СОКРОВЕННЫЕ
СМЫСЛЫ
СЛОВО. ТЕКСТ. КУЛЬТУРА
СБОРНИК СТАТЕЙ В ЧЕСТЬ
Н. Д. АРУТЮНОВОЙ
СОКРОВЕННЫЕ
СМЫСЛЫ
СЛОВО. ТЕКСТ. КУЛЬТУРА
СБОРНИК СТАТЕЙ В ЧЕСТЬ
Н. Д. АРУТЮНОВОЙ
Ответственный редактор
Ю.Д. Апресян
ЯЗЫКИ СЛАВЯНСКОЙ КУЛЬТУРЫ
МОСКВА 2004
ББК 81.031
С 59
Издание осуществлено при поддержке
Российского гуманитарного научного фонда
(РГНФ)
проект № 03-04-16144
Редакционная коллегия:
Ю. Д. Апресян, Г И. Кустова, В. А. Плунгян,
Н. Ф. Спиридонова
С 59	Сокровенные смыслы: Слово. Текст. Культура: Сб. статей в честь
Н. Д. Арутюновой / Отв. ред. Ю. Д. Апресян. — М.: Языки славян-
ской культуры, 2004. — 880 с. — (Язык. Семиотика. Культура).
ISSN 1727-1630
ISBN 5-94457-168-3
Сборник статей «Сокровенные смыслы: Слово. Текст. Культура» подго-
товлен в честь чл.-корр. РАН Нины Давидовны Арутюновой, многолетняя
научная и организационная деятельность которой способствовала возникно-
вению целого направления современной лингвистики, известного под назва-
нием «логический анализ языка». Тематика сборника отражает обширный
круг интересов Н. Д. Арутюновой. Центральными проблемами сборника яв-
ляются проблемы лексической и грамматической семантики различных язы-
ков и этноспецифики языковых картин мира
Сборник состоит из трех больших разделов: 1) Типы языковых значе-
ний; 2) Текст; 3) Культурные концепты и языки культуры. В первый раздел
входят работы по лексической и грамматической семантике (преимущест-
венно русского языка), во второй раздел — работы по структуре и коммуни-
кативной организации текста, в третий раздел — исследования культурных
концептов (в том числе и в исторической перспективе), а также работы, ана-
лизирующие религиозный и философский дискурс разных эпох и традиций.
В сборнике участвует свыше 70 авторов из России, США, Австра-
лии, Франции, Италии, Германии и других стран, в том числе такие все-
мирно известные исследователи, как Анджей Богуславский, Анна Веж-
бицка, Г фон Вригт, А. А. Зализняк, Вяч. Вс. Иванов, И. А. Мельчук,
Ю. С. Степанов, В. Н. Топоров и др.
ББК 81.031
Outside Russia, apart from the Publishing House itself (fax: 095 246-20-20 c/o Ml53, E-mail:
koshelev.ad@mtu-net.ru), the Danish bookseller G*E*C GAD (fax: 45 86 20 9102, E-mail:
slavic@gad.dk) has exclusive rights for sales of this book.
Право на продажу этой книги за пределами России, кроме издательства «Языки славянской культу-
ры», имеет только датская книготорговая фирма G*E-C GAD.
ISBN 5-94457-168-3
11111И|П1№|
9785944 l57 1687ll>
© Авторы, 2004
© Языки славянской культуры, 2004
СОДЕРЖАНИЕ
Об этом сборнике.....	9
ТИПЫ ЯЗЫКОВЫХ ЗНАЧЕНИЙ
Лексическая семантика
Ю.Д. Апресян. Акциональность и стативность как сокровенные смыслы
(охота на оказывать)	13
0. Ю. Богуславская. Причина, повод, предлог	34
И. М. Богуславский. Целое — Часть —• Признак	44
Маргерит Гпро-Вебер, Ирина Микаэлян. В защиту глагола иметь	54
М. Я. Гловинская. Скрытая гипербола как проявление и оправдание
речевой агрессии	69
Д. 0. Добровольский. Регулярная многозначность в сфере идиоматики	77
Анна А. Зализняк. Семантика сожаления 20 лет спустя	89
Вячеслав Вс. Иванов. К семантической типологии производных
от числительного два .	101
Lidija lordanskaja & Igor Mel’cuk. The Meaning and Cooccurrence
of Russian NEMNOGO ‘a little’	112
Г. Крейдлин, А. Летучий. Языковая концептуализация частей тела
в русском языке (на примере плеч)	128
М. А. Кронгауз. Норма: семантический и прагматический аспекты	137
Т. В. Крылова. Метафора «веревки» в словах, характеризующих
поведение человека в обществе	142
Е. С. Кубрякова. О нетривиальной семантике в сочетаемости
прилагательных с существительными	.	148
Г. И. Кустова. Вид, видимость, сущность (о семантическом потенциале
слов со значением зрительного восприятия)	155
И. И. Макеева, Е. В. Рахилина. Семантика русского плыть — плавать:
синхрония и диахрония .	176
Е. В. Падучева. Метафора и ее родственники	187
Denis Paillard. A propos de играть: variation et identite	204
H. H. Перцова. Об аналоге лексических функций в XVII веке	214
Р. И. Розина. Глаголы с объектом ‘человек’	223
Н. Ф. Спиридонова. Плоский, прямой и ровный, или Как трудно описать
форму предмета	235
Н. Ю. Шведова. Три заметки о смысловых пересечениях.....................242
6
Содержание
Семантика грамматических и дискурсивных единиц
В. Ю. Апресян. Уступительность: языковые связи	255
Розанна Бенаккио. Глагольный вид в императиве в южнославянских языках .	267
А.	В. Бондарко. К вопросу о перцептивности	276
Д. Вайс. Смысловой потенциал посессивного отношения и его
текстуальная обусловленность в современном русском языке	283
Ю. П. Князев. Форма и значение конструкций с частицей было
в русском языке	296
И. Б. Левонтина. Ишь.	305
В.	А. Плунгян. Предлоги как ключ к поэтическому миру:
над и под у Ахматовой .	319
В. М. Труб. Особенности интерпретации высказываний с заполненными
темпоральными валентностями частиц ЕЩЕ и УЖЕ	333
Франческа Фичи. О некоторых атипичных употреблениях презенса СВ
в русском языке	344
В. С. Храковский. Таксис в простом предложении
(конструкции с предлогами после и do).	355
И. Б. Шатуновский. Общефактический НСВ: коммуникативные функции
и референция.	368
Laura A. Janda. Border Zones in the Russian Case System ..	378
ТЕКСТ
Предложение и его смысл
Андрей Богуславский. Метаэпистемические высказывания
и их дифференциация	401
Georg Henrik von Wright. Remarks on Wittgenstein’s Use of the Terms
“Sinn”, “sinnlos”, “unsinnig”, “wahr”, and “Gedanke” in Tractatus	412
Л. Л. Иомдин. Идея и цель: об одном типе русских связочных предложений .	418
О. Б. Йокояма. Сокровенный субъект: прагмасемантика японского текста	426
Ханс Роберт Мел иг. Оппозиция «есть vs. нулевая форма» в русских
бытийных предложениях при отнесенности к конкретно-предметным
референтам: Сопоставление с соответствующей конструкцией
с глаголом haben в немецком языке.	...... 437
Н. К. Рябцева. Субъектные компоненты речи (к постановке проблемы)	451
| Е. Н. Ширяев. | Глаголы речи, восприятия и мысли
в роли разговорных модальных средств..	459
Коммуникативная организация текста
С. В. Кодзасов. Из просодических заметок на полях книги Н. Д. Арутюновой
«Язык и мир человека»	467
Т. Е. Янко. К типологии иллокутивных актов	478
Структура текста
В. Г. Гак. Отображение сокровенного смысла...........................489
Содержание
7
Т М. Николаева. Поразительные совпадения двух текстов: загадка или нет?.......497
Ю. С. Степанов. О красоте текста (Нине Давидовне Арутюновой)	509
В. Н. Топоров. О двух уровнях понимания русской сказки о репке
(семантика и этимология).	513
КУЛЬТУРНЫЕ КОНЦЕПТЫ И ЯЗЫКИ КУЛЬТУРЫ
Религия. Этика. Язык
Анна Вежбицкая. Еврейские культурные скрипты и понимание Евангелия 533
Е М. Верещагин. Давиде, что ти клятся Бог?	548
Рената Гжегорчикова. О раскаянии, покаянии и других актах,
связанных с чувством вины	556
К. Г Красухин. «Золотое правило» этики: от Конфуция до Канта	564
Нина Б. Мечковская. Лавина семиозиса, частично фиксируемая языком
(по данным анализа символики креста и мотивированных им знаков)....	575
В. И. Постовалова. Сокровенные смыслы в православной духовной традиции:
мистический и символический мир Дионисия Ареопагита	588
Культурные концепты и национальные картины мира
В. 3. Демъянков. Значение и употребление лексем класса красота	601
М. А. Дмитровская. Совместная встречаемость имен Георгий и Семен
в произведениях А. Платонова	610
С. Е. Никитина. О жизни человека и людей в устной народной поэзии..	620
Т. В. Радзиевская. Представления о труде по данным украинского языка,
или О концептах «праця» и «робота»	632
Ренате Ратмайр. Процесс «маркетизации» дискурса (на примере
становления концепта «качество жизни»)	640
Тильманн Ройтер. ВСЕЛЕННАЯ, КОСМОС, НЕБО, УНИВЕРСУМ
и их немецкие эквиваленты .......................................... 654
Tan Aoshuang. The Chinese Concept of Love in the Light of Western Linguistics.664
В. H. Телия. Фактор культуры и воспроизводимость фразеологизмов —
знаков-микротекстов.	674
С. М. Толстая. «Человек живет, как трава растет»: вегетативная метафора
человеческой жизни .	685
Е. В. Урысон. Еще раз о СВОБОДЕ и ВОЛЕ	694
А.	Д. Шмелев. Дружба в русской языковой картине мира	704
Г М. Яворская. О концепте ‘ДОМ’ в украинском языке.	716
История языка — история культуры
Е. Э. Бабаева. О грамоте и грамотеях (Ф. Поликарпов и А. Кантемир:
опыт сопоставительного анализа некоторых ключевых
понятий филологии)	729
В.	М. Живов. Заметки о времени и досуге	744
А. А. Зализняк. Запись дружинника Дмитра	755
Е. А. Земская. Частные письма конца XIX в. как материал для истории
русского литературного языка.........................................764
8
Содержание
М. А. Косарик. У истоков современных воззрений на язык:
Амару де Робореду, полузабытый португальский грамматист XVII века 773
Т. А. Михайлова. Какого цвета глаза были у святого Колума Килле
(к проблеме скрытой семантики древнеирландского glass)................ 785
А. Б. Пеньковский. Загадки пушкинского текста и словаря:
«...В хронологической пыли / Бытописания земли»
(«Евгений Онегин», I, VI, 10—11)	796
Т. В. Топорова. Принципы описания эпического слова в «Старшей Эдде»:
др.-исл. fjall ‘гора’	812
Е. С. Яковлева. Жизнь в терминах времени: эпоха, дни, век, времена.	825
С.	А. Крылов. О научном творчестве Н. Д. Арутюновой	837
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой (cocm. С. А. Крылов)..........846
ОБ ЭТОМ СБОРНИКЕ
Почему «Сокровенные смыслы»?
Как кажется, это название лучше всего выражает лейтмотив творчества
Нины Давидовны Арутюновой. В основе его - поиск сближений, никогда не
лежащих на поверхности.
Конечно, Нину Давидовну интересует все или почти все из того, что интере-
совало лингвистов двадцатого, а теперь уже двадцать первого столетия: снача-
ла— словообразование и морфология, потом — семантика слов, грамматичес-
ких конструкций и предложений, потом — принципы построения и понимания
текстов, категории прагматики — и, наконец, философские проблемы, затраги-
вающие сущность человеческого языка, культуры, восприятия мира и художе-
ственного творчества: движение, пространство и время; вера и знание; судьба и
воля; истина, добро и красота. «Собеседниками» Нины Давидовны в этих раз-
мышлениях были Якобсон и Витгенштейн, Соссюр и Блаженный Августин, До-
стоевский и Хайдеггер.
Список трудов Нины Давидовны читатель найдет в приложении к этому
изданию. Но ни впечатляющий объем, ни широта этих исследований (без ссы-
лок на которые сейчас трудно представить себе работу по современной русской
семантике или лексикографии) все-таки не являются главной причиной появ-
ления книги, которая находится перед вами. Главной — и истинной — причи-
ной этого являются постоянные и поразительные по своей продуктивности
усилия Нины Давидовны по созданию научной среды, по собиранию самых
разных людей, которым интересно то же, что и Нине Давидовне, и которые
сами интересны Нине Давидовне. Таких людей очень много, и с каждым го-
дом их становится все больше. Далеко не все сумели попасть в этот сборник.
В начале 80-х гг. (не самое лучшее время в жизни нашей страны и нашей
лингвистики) в московском Институте языкознания Нина Давидовна создала
небольшую проблемную группу «Логический анализ языка». Очень скоро ока-
залось, что деятельность этой группы выходит далеко за рамки ее скромного на-
звания. Семинары группы (каждый месяц, по пятницам, в три часа дня, вот уже
почти двадцать лет) стали одним из немногих в те годы очагов по-настоящему
свободной и живой лингвистической мысли — и продолжают оставаться тако-
выми и до сих пор. Через несколько лет из этих семинаров как-то естественно и
сами собой возникли конференции — вначале очень камерные, но оттого имев-
шие особый успех, а из конференций — сборники статей. Все помнят эти знаме-
нитые сборники серии «Логический анализ языка» — и ротапринтного набора,
10
Предисловие
и в мягких обложках издательства «Наука», и в красивых переплетах издательств
«Индрик» и «Языки славянской культуры»... Фактически, эти сборники оказа-
лись нашим лучшим лингвистическим журналом — если не по охвату пробле-
матики, то, безусловно, по уровню статей и количеству представленных в них
авторов. Трудно поверить, что вся эта лингвистическая библиотека была заду-
мана, подготовлена и издана одним человеком, пусть даже в сотрудничестве
с учениками и помощниками, в которых у Нины Давидовны нет недостатка.
Все помнят и созданную Ниной Давидовной неповторимую атмосферу де-
мократичной доброжелательности и аристократической изысканности, кото-
рая царит на ее семинарах и конференциях. Они открыты для всех — но не пе-
рестают от этого быть немного похожими на светские приемы, где ни в коем
случае нельзя забывать о хороших манерах. Нина Давидовна любит повторять,
что ее главный принцип — непартийность. «Двух станов не боец, но только
гость случайный», она всегда умеет оценить человека по тому, что собой пред-
ставляет он сам, а не по тому, из какого он лагеря, школы, города или стра-
ны, — замечательное качество, которого в нашей жизни, увы, никогда не было
в избытке. Может быть, единственный критерий, соблюдения которого Нина
Давидовна требует бескомпромиссно, — эстетический. Чтобы заслужить одоб-
рение Нины Давидовны, лингвистическая работа должна быть красивой. А уж
вслед за красотой обязательно придут истина и знание, предложения и их смыс-
лы, оценки и факты.
Пожелаем Нине Давидовне продолжать делать то, что она делает, — и так,
как она делает. Окруженная людьми, которые ее любят и восхищаются ею,
Нина Давидовна в качестве своего главного credo, наверное, могла бы повто-
рить, вслед за поэтом русского Серебряного века:
Люблю из рода в род мне данный
Мой человеческий язык:
Его суровую свободу,
Его извилистый закон...
Нина Давидовна делает очень много для того, чтобы «сокровенные смыс-
лы» законов языка стали для нас яснее, а его свобода осталась неприкосновен-
ной. И этот сборник — дань уважения, восхищения и признательности от всех,
кто, в меру сил и таланта, тоже пытается познать извилистые законы языка,
сохраняя верность суровой свободе научного поиска.
ТИПЫ ЯЗЫКОВЫХ ЗНАЧЕНИИ
ЛЕКСИЧЕСКАЯ СЕМАНТИКА
Ю.Д. Апресян (Москва)
АКЦИОНАЛЬНОСТЬ И СТАТИВНОСТЬ
КАК СОКРОВЕННЫЕ СМЫСЛЫ (ОХОТА НА ОКАЗЫВАТЬ?
Я все люблю в ней: нрав ее сангвиний,
Суждений блеск и благородство линий,
В дому открытом — дружеский триклиний,
И свет нездешний на ее челе...
Я знаю: Арутюнова — богиня,
Живущая средь смертных на земле.
(Шекспир — Маршак — Апресян,
1609—1949—2002)
Эта работа объединяет несколько разнородных сюжетов, связанных темой
взаимодействия значений. Правила семантического взаимодействия, правда,
в рамках другой концептуальной системы, не раз были «в предмете» у Н. Д. Ару-
тюновой; вспомним, например, ее рассуждения об источниках неоднозначнос-
ти словосочетания хорошо говорить, где хорошо описывает либо действие (без
запинок, образно и т. п.), либо оценку (ср. хорошо говорить о ком-нибудь), см.
[Арутюнова 1988: 222—223].
Работа началась с очень конкретного вопроса - о лексическом значении
глагола оказывать и правилах семантического согласования для него. Две су-
ществующие трактовки этого глагола описаны в разделе 1; обе они не вполне
удовлетворительны. Чтобы понять его секрет, потребовалось провести два
независимых исследования (разделы 2 и 3), которые позволили сделать более
широкие обобщения (раздел 4).
1. Немного о глаголе оказывать
Вопрос о том, что значит глагол оказывать (оказать), мучил меня давно.
Этот глагол обладает тем почти уникальным свойством, что в современном
русском языке у него не сохранилось никаких свободных значений. Все его
живые употребления представлены полусвободными, лексически связанными
словосочетаниями с отглагольными существительными: оказывают благодея-
ние, влияние, внимание, воздействие, гостеприимство, давление, действие, доверие,
1 Данная работа была поддержана грантом РФФИ №02-06-80106, грантами РГНФ
№ 02-04-00306а и 03-04-00046а, а также осуществлена при финансовой поддержке Про-
граммы фундаментальных исследований ОИФН РАН «История, языки и литературы
славянских народов в мировом социокультурном контексте, разд. 4.15 и гранта Пре-
зидента РФ № НШ-1576.2003.6.
14
Ю. Д. Апресян
знаки внимания, милости, нажим, поддержку, покровительство, помощь, почес-
ти, предпочтение, какой-то {теплый и пр.) прием, противодействие, содействие,
сопротивление, уважение, услугу, честь и вряд ли что-нибудь еще сверх этого
списка. При этом многие такие словосочетания являются перифразами исходно-
го глагола; ср. оказывать влияние (воздействие, давление, действие, нажим} на
кого-л. = влиять (воздействовать, давить, действовать, нажимать} на кого-л.,
оказывать поддержку (предпочтение, какой-л. прием} кому-л. — поддерживать
(предпочитать, принимать как-л.} кого-л., оказывать покровительство (помощь,
противодействие, содействие, сопротивление} кому-л. — покровительствовать
(помогать, противодействапгь, содействовать, сопротивляться} кому-л.
В нашей лексикографии сложилось два основных способа описания значе-
ния глагола оказывать, реализуемого в таких словосочетаниях.
Первый представлен в БАСе, который выделяет у оказывать следующие два
значения (формально — значение и «оттенок значения»): 1) ‘Проявлять, показы-
вать в какой-либо форме свое отношение к кому-, чему-либо’ с примерами ока-
зывать внимание, уважение, честь, доверие, покровительство; 2) ‘Производить,
осуществлять что-либо по отношению к кому-, чему-либо’ с примерами оказы-
вать влияние, воздействие, действие, помощь, поддержку, услугу, сопротивление.
Оба толкования, с теми же примерами, почти дословно воспроизведены в БТСе.
Второй способ семантического описания глагола оказывать представлен
в словаре Ушакова, а также в МАСе и у Ожегова-Шведовой. Я процитирую толь-
ко толкование из Ушакова, поскольку толкования МАСа и Ожегова-Шведовой
производны от него: ‘С существительными, преимущественно означающими
действие, образует сочетание со значением того или иного действия, в зависи-
мости от значения существительного’; примеры: оказать услугу {услужить},
оказать влияние на кого-н. {повлиять}, оказать помощь {помочь}, оказать действие
{подействовать}, оказать доверие {довериться}, оказать предпочтение {предпо-
честь}, оказать внимание {внимательно отнестись}.
В сущности, тот же подход к описанию глагола оказывать принят и в моде-
ли «Смысл <=> Текст» И. А. Мельчука. Этот глагол рассматривается как значе-
ние лексической функции OPER1 (от латинского орегап ‘заниматься чем-л.’) от
ряда существительных (примеры см. выше). Сама же эта функция в одном из пос-
ледних изложений теории лексических функций и теории перифразирования оп-
ределяется следующим образом: «семантически пустой глагол, принимающий...
имя первого актанта ключевого слова в качестве грамматического подлежаще-
го и само ключевое слово в качестве главного дополнения» [Mel’cuk et al. 1999:
77]. В предшествующем томе того же словаря дается более осторожная форму-
лировка: «семантически пустой глагол (или глагол, пустой в контексте своего
ключевого слова), который принимает ключевое слово в качестве... главного
дополнения...; а первый актант глубинно-синтаксической структуры ключевого
слова— в качестве грамматического подлежащего» [Mel’cuk et al. 1992: 32].
БАСовский способ описания семантики оказывать привлекателен тем, что
различает два разных значения этого глагола. В первом из них речь идет о де-
монстрации определенного отношения (внимания, уважения и т. п.) к кому-то,
а во втором — о выполнении каких-то действий (помощи, сопротивления и т. п.).
Акционалъностъ и стативность как сокровенные смыслы...
15
Это различие между 'проявлять’ и ‘производить’ можно формально выразить на
языке лексических функций: оказывать (внимание), [т. е. ‘проявлять’] = MANIF
(внимание), а оказывать (поддержку), [т. е. ‘производить’] = OPER1 (поддержка).
Правда, в БАСе это различие проведено недостаточно четко; очевидно, напри-
мер, что примеры типа оказывать покровительство, в которых усматривается
значение ‘проявлять’, на самом деле ближе к словосочетаниям типа оказывать
поддержку, чем к словосочетаниям типа оказывать внимание. Кроме того, оста-
ется неясным, почему производить и осуществлять, семантически приравненные
к глаголу оказывать как его синонимы, с таким трудом подставляются или вов-
се не подставляются* в примеры, которыми иллюстрируется соответствующее
значение этого глагола. Нельзя, в частности, сказать * производить влияние на
кого-л., ^производить поддержку (помощь, сопротивление, услугу) кому-л., * осу-
ществлять помощь (покровительство, предпочтение, прием, сопротивление) ко-
му-л. Конечно, все перечисленные словосочетания с глаголом оказывать в той
или иной мере фразеологизованы, но вряд ли степень фразеологизации настоль-
ко велика, что препятствует любым синонимическим заменам. Скорее, следует
допустить, что приведенное толкование содержит неточность, т. е. что значение
оказывать не равно ‘производить’ и ‘осуществлять’.
Второй способ описания оказывать привлекателен тем, что фиксирует от-
ношения синонимии между глагольно-именным словосочетанием и исходным
глаголом. Однако он сводит роль оказывать к простой функции оглаголивания
существительного, в сочетании с которым он образует перифразу исходного
глагола. На долю оказывать не остается, таким образом, никакой собственной
семантики. Между тем интуитивно мы ясно ощущаем его семантический вклад
в высказывание — хотя бы на основании различия между оказывать внимание
и оказывать влияние.
Не придя ни к каким положительным выводам относительно толкования
лексического значения глагола оказывать, я на время его оставил. Работа над
«Новым объяснительным словарем синонимов русского языка» (НОСС), ко-
торая в течение последнего десятилетия была моим главным занятием, посто-
янно приводила к постановке более общих вопросов. Важнейший из них, не-
избежно возникающий при попытке дать интегральное описание языка, т. е.
согласованное описание его словаря и грамматики, — это вопрос о взаимодей-
ствии лексических и грамматических значений.
2. О взаимодействии лексических и грамматических значений
Я рассмотрю этот вопрос на материале грамматических категорий глагола.
Для лексикографа особый интерес представляют те грамматические кате-
гории, которые подвержены лексикализации. В этом отношении интересны все
семь категорий русского глагола — вид, залог, наклонение, время, лицо, чис-
ло и, возможно, даже род2, — потому что все они лексикализуются. Очевидно,
2 Ср. фраземы типа Была не была!, как ни в чем не бывало. Любопытно, что последняя
фразема в первой трети XIX в. еще согласовывалась в роде с подлежащим того глагола,
16
Ю. Д. А пресян
однако, что семантически содержательные грамматические категории (первые
четыре) должны представлять больший лексикографический интерес, чем ка-
тегории синтаксически обусловленные, или согласовательные (последние три).
Именно на семантически содержательных категориях я и сосредоточусь в даль-
нейшем, впрочем, за вычетом категории времени, поскольку она лексикализу-
ется реже других и, как кажется, менее системно3 * * * * В.
Первый же взгляд на материал позволяет выделить два полярных класса
явлений, разделенных широкой полосой промежуточных случаев: полностью
лексикализованные, семантически совершенно не мотивированные явления,
с одной стороны, и явления, семантически в большей или меньшей мере моти-
вированные, с другой. Приведу по два примера на каждый из этих случаев.
1) Семантически немотивированные явления. В [Апресян 2002: 14] был опи-
сан глагол заставлять, который в своем основном модальном значении не
имеет никаких форм СТРАД и, следовательно, не употребляется в пассивной
конструкции. Нельзя, например, сказать * Лошадь заставлялась всадником пе-
рейти на галоп, *Лошадь была заставлена всадником перейти на галоп или *Ло-
шадь, заставляемая всадником перейти на галоп, стала засекаться. Этот запрет
нельзя объяснить семантически, поскольку синонимичные заставлять глаго-
лы принуждать, вынуждать и понуждать имеют по крайней мере некоторые
формы СТРАД; ср. Вынуждаемый {принуждаемый, понуждаемый) к отказу от
сотрудничества со своим учителем, он решил вообще уйти с работы. Он тем
более удивителен, что присущ доминанте синонимического ряда: доминанты,
при прочих равных условиях, обычно обладают более полной грамматической
парадигмой, чем другие синонимы.
Аналогичная картина обнаруживается в ряду приказывать, предписывать
и т. п. У приказывать нет формы СТРАД НЕСОВ НАСТ на -ся; ср. неправиль-
ность фразы *Вам приказывается начать форсирование Днепра ровно в 6:00.
от которого она синтаксически зависела; ср. следующий пример из Лермонтова, при-
водимый в книге [Виноградов 1947: 23]: За моею тележкою четверка быков тащила дру-
гую, как ни в чем не бывала, несмотря на то, что она была доверху накладена.
3 Приведу несколько разрозненных примеров лексикализации времени в русском язы-
ке: а) глаголы смотреть и глядеть в «эвиденциальном» значении ‘неожиданно для себя
становиться наблюдателем какого-то интересного факта’, стоящие, по существу, на пути
превращения в нарративные вводные частицы, используются исключительно в форме
НАСТ; ср. (на примере смотреть) Вышел {вышли} на опушку, смотрю {смотрит, смот-
рим, смотрят), заяц бежит; б) глагол бежать в значении ‘неожиданно и тайно от охра-
ны покинуть место своего заключения’, представленном в примерах типа Пленный ночью
бежал, Заложники бежали, Заключенные обезоружили охрану и бежали из тюрьмы, счи-
тается двувидовым, но на самом деле употребляется почти исключительно в форме СОВ.
В форме НЕСОВ он возможен лишь в настоящем, но не в прошедшем и не в будущем
времени, и притом ровно в одном значении формы НАСТ — настоящем историческом:
В 1905 году он в очередной раз бежит из ссылки и направляется в столицу, в) глагол сто-
ить, имеющий значение временного союза в безличной инфинитивной конструкции с да-
тельным субъекта, используется в формах ПРОШ и НАСТ, но не в форме БУД; ср. Стоит
ему войти, как все затихают1, Стоило ему войти, как все затихали.
Акциональность и стативностъ как сокровенные смыслы...
17
Запрет, как и в предыдущем случае, семантически не мотивирован, потому
что у синонимичного глагола предписывать форма СТРАД есть; ср. Вам пред-
писывается начать форсирование Днепра ровно в 6:00. Есть она и у антонимов
приказывать, т. е. глаголов запрещать и воспрещать, а также у близких к нему
по значению глаголов разрешения; ср. В водохранилище запрещается {вос-
прещается, не разрешается} купаться4.
2) Семантически мотивированные явления. Рассмотрим теперь синонимы
наказывать и карать. Для обоих глаголов важен знаковый аспект того, что мы
делаем: часто конкретное действие приобретает статус наказания или кары
только при условии, что мы придаем ему такое символическое значение. Если,
например, один человек перестает разговаривать с другим человеком, то это
может быть названо наказанием или карой только в том случае, когда субъект
вкладывает в свой акт соответствующий смысл; ср. бойкот как форму наказа-
ния. В этом отношении оба глагола являются интерпретационными5.
Известно, что интерпретационносгь является препятствием для употребления
глагола в актуально-длительном значении6. Глагол карать полностью подчиня- 4 5 6
4 На первый взгляд кажется, что возможность формы СТРАД для предписывать и
ее невозможность для приказывать объясняется формально: предписывать управля-
ет винительным падежом (ср. предписать отдых), а приказывать — нет. Это объяс-
нение не проходит по трем причинам, а) Вплоть до середины XIX в. приказывать мог
управлять формой ВИН: К утру великий приступ приказал король (А. К. Толстой,
БАС). Однако и в это время форма СТРАД НЕСОВ НАСТ от приказывать была не-
возможна. Любопытно, что форма СТРАД НЕСОВ ПРОШ до сих пор представля-
ется приемлемой; ср. А из Троицы стали прибывать гонцы — с грамотами, где прика-
зывалось полковникам и урядникам, не мешкая, ехать к царю Петру (А. Н. Толстой.
Петр Первый), б) Существуют глагольные лексемы, управляющие и формой И НФ, и
формой ВИН, у которых форма СТРАД НЕСОВ на -ся тем не менее отсутствует; ср.
неправильность *Ему обещается помощь {помочь) при допустимости Ему была обеща-
на помощь {было обещано помочь), в) Существуют глагольные лексемы, управляющие
только формой ИНФ, у которых формы СТРАД НЕСОВ НАСТ на -ся тем не менее
есть; ср. Всем посетителям предлагается немедленно покинуть помещение.
5 Понятие интерпретационного значения было введено в [Гловинская 1989: 113—114],
где оно рассматривалось как одно из значений формы НЕСОВ и толковалось следу-
ющим образом: «Говорящий, имея в виду прошлое действие Р, в момент речи интерпре-
тирует Р как тип поведения R». Принимая в целом это толкование интерпретационно-
сти, я в своих работах пытался показать, что она является компонентом лексического,
а не видового значения глагола; см. в особенности [Апресян 1999: 309—317]. Напомню,
что интерпретационными я предложил называть глаголы типа выручать, грешить, кри-
вить душой, нарушать (правило), ошибаться, подводить и т. п. Такие глаголы сами по
себе не обозначают никакого конкретного действия, а служат лишь для оценочной ин-
терпретации другого, вполне конкретного действия, представляемого как уже совер-
шенное кем-то и образующего пресуппозицию данного глагола [Апресян 1997: XX]. Зна-
чение прототипических интерпретационных глаголов перфективно, даже когда они
употребляются с референцией к моменту речи; например, сказать Вы ошибаетесь можно
только тогда, когда ошибка уже сделана.
6 Заметным исключением являются глаголы физического, внешне наблюдаемого по-
ведения типа баловаться, безобразничать, бесчинствовать, буянить, гримасничать,
2 - 3595
18
Ю. Д. Апресян
ется этому запрету, а глагол наказывать — нет. Объясняется это меньшей интер-
претационностью наказывать. Этот глагол, в отличие от карать, может обозна-
чать любые типы физических, в том числе телесных наказаний, ср. наказывать
розгами {плетьми, батогами). В таких употреблениях он обозначает конкретное
и физически наблюдаемое действие. Наблюдаемость действия создает возмож-
ность употребления глагола наказывать в актуально-длительном значении; ср.
А учитель все бил и бил, приговаривая: «Не смей этого делать! Это грех! Ты будешь
наказан!». Будто он не наказывал, а всего лишь бил (А. Битов). Таким образом, и
запрет на употребление карать в актуально-длительном значении, и ослабле-
ние этого запрета в случае наказывать оказываются семантическими мотиви-
рованными.
Похожим образом объясняется возможность актуально-длительного значе-
ния для заставлять и невозможность такого употребления для его ближайше-
го синонима вынуждать. Объектом вынуждать, в отличие от заставлять, все-
гда является исключительно воля человека, а не его тело. Вынуждение носит,
как правило, нефизический и, следовательно, не наблюдаемый характер. Мож-
но видеть, например, как один человек заставляет другого сесть, давя ему на
плечи руками, но нельзя видеть, как один вынуждает другого что-то сделать.
Физическая ненаблюдаемость вынуждать объясняет затрудненность или не-
возможность его употребления в актуально-длительном значении НЕСОВ; ср.
сомнительность Смотри, он вынуждает собаку служить при вполне допус-
тимом Смотри, он заставляет собаку служить.
Даже эти беглые иллюстрации семантически немотивированных и семанти-
чески мотивированных явлений позволяют заключить, что второй класс лин-
гвистически более интересен, чем первый. Он тем интереснее, чем универсаль-
нее те семантические признаки лексических значений, которые объясняют
способы их взаимодействия со значениями грамматических категорий.
В задачу данной статьи не входит рассмотреть все такие признаки — хотя
бы потому, что их слишком много7 Я буду говорить преимущественно о двух
признаках —стативности и акциональности — и их фундаментальной роли для
всей системы грамматических категорий русского глагола.
дебоширить, дурачиться, дурить, жеманиться, капризничать, кривляться, обезьянни-
чать, озорничать, паясничать, привередничать, проказничать, ребячиться, скандалить,
скоморошничать, сумасбродить, фиглярствовать, хулиганить, чудить, шалить и т. п.
Они, подобно другим глаголам со значением внешне наблюдаемого действия, свобод-
но употребляются в актуально-длительном значении. О корреляции между наблюда-
емостью действия и возможностью употребления соответствующего глагола в актуаль-
но-длительном значении см. [Золотова 1973: 346].
7 Большой грамматический интерес представляют, например, все классы той фундамен-
тальной классификации предикатов, основы которой были заложены Ю. С. Масловым
и 3. Вендлером и которая в последующие годы развивалась в работах Дж. Миллера,
Т. В. Булыгиной, О. Н. Селиверстовой, М. Гиро-Вебер, М. Я. Гловинской, Н. Д. Ару-
тюновой, Ю. П. Князева, Е. В. Падучевой и других авторов. Я тоже занимался ею,
особенно в связи с работой над НОССом; см. термины «действие», «деятельность»,
«процесс», «состояние», «свойство», «отношение», «оценка», «интерпретация» и т. п.
Акциональность и стативность как сокровенные смыслы...
19
Понятие, выражаемое термином «стативность», — классический семанти-
ческий кварк, по крайней мере, применительно к русскому языку8. Оно не мо-
жет быть выражено ни одной лексемой, реально используемой в русском язы-
ке. В частности, понятие стативности семантически неэквивалентно значению
ближайшего к нему слова состояние в следующем смысле: существуют статив-
ные глаголы, в толкование которых семантический компонент ‘состояние’
никак не может быть включен. Таковы, например, стативные глаголы хотеть,
знать, считать и чувствовать, каждый из которых является семантическим
примитивом и уже в силу этого не может быть истолкован через семантичес-
кий компонент ‘состояние’. При этом все стативные глаголы, включая и семан-
тически гораздо более сложные (ср. намереваться, собираться, понимать, по-
мнить, ревновать, гордиться, стыдиться, завидовать, сомневаться, колебаться
и т. п.), обладают рядом общих морфологических, синтаксических, сочетаемо-
стных и других свойств (см. ниже), объяснить которые можно только предпо-
ложением, что они мотивируются каким-то общим смыслом, меньшим, чем
смысл любой нормальной лексемы русского языка.
На первый взгляд кажется, что понятие акциональности в этом отношении
устроено иначе. В самом деле, основным классом акциональных предикатов
являются глаголы, обозначающие действия, а прототипическое действие — это
в [Апресян 1997] и последующих выпусках этого словаря. В своем нынешнем виде моя
версия классификации, еще очень далекая от завершения, насчитывает 16 классов верх-
него уровня, для каждого из которых можно указать интересные грамматические реф-
лексы: действия {писать, идти), деятельности {торговать, воевать), занятия {играть, гу-
лять), воздействия {размывать, прогревать), события {встретить, найти', происходить,
случаться), процессы {расти, падать, гореть), проявления {светить, звучать, пахнуть),
положения {стоять, сидеть), состояния {знать, хотеть), свойства {заикаться, виться),
способности {говорить по-русски, ездить верхом), параметры {вмещать, насчитывать),
существования {бывать, водиться), отношения {равняться, соответствовать), оценки
{превосходить, уступать), интерпретации {ошибаться, подводить). Существенно, что
определения перечисленных классов строятся чисто семантически. Поэтому по объему
наши классы не всегда совпадают с одноименными разрядами других классификаций.
8 Напомню, что семантическим кварком я предложил называть настолько мелкий ку-
сочек смысла, что он не вербализуется ни одной лексемой данного языка, хотя вполне
реально в нем существует. Примером кварка может служить пересекающаяся часть
значений глаголов хотеть и желать, у каждого из которых, помимо этой общей час-
ти, есть и специфические семантические компоненты. Поскольку хотеть — бесспор-
ный семантический примитив, простейшее, далее не разложимое значение, та частич-
ка смысла, которая является общей для него и для его неточного синонима желать, не
может быть выражена никаким словом русского языка. Это и есть семантический кварк.
Другой пример семантических кварков — нетривиальные семантические признаки слов,
скажем, признак фасадности для существительных, признак предельности для прила-
гательных, признак моментальности для глаголов. Подчеркну, что понятие семанти-
ческого кварка шире, чем понятие нетривиального семантического признака, потому
что кварками являются и пересекающиеся части значений неточных синонимов, при
условии, что один из них имеет статус семантического примитива. Подробнее о разных
типах семантических кварков см. [Апресян 1994: 36—39].
2*
20
Ю. Д. Апресян
предикат, у которого в вершине ассертивной части толкования на последней
ступени семантической редукции обнаруживается семантический примитив
‘делать’ Возникает вопрос, нельзя ли приравнять понятие акциональности к
значению глагола делать? Если можно, то акциональность — не семантический
кварк, а терминологический дублет этого семантического примитива (а также
понятий «агенса» и «действия»)9; если нельзя, то акциональность следует при-
знать самостоятельным семантическим кварком.
Здесь надо обратить внимание на то, что через примитив ‘делать’ толкуют-
ся глаголы, у которых первым актантом является агенс, или каузатор10. Это
существо, наделенное свободной волей и целенаправленно изменяющее мир,
т. е. формы, положения, состояния и свойства различных объектов, включая
и его самого. Из сказанного следует, что вполне корректно толковать через ‘де-
лать’ только такие глаголы, первым актантом которых является человек или
похожие на него существа, например, боги, ангелы, демоны, животные, пти-
цы, насекомые и т. п. Все они в языковой картине мира в той или иной степе-
ни наделены свободной волей — хотя бы потому, что они могут создавать раз-
ные вещи, перемещаться по своему выбору и т. п.
Однако имеются объекты, которые выполняют некоторые чисто человечес-
кие операции (копают, дезактивируют, перевозят, считают, переводят и т. п.),
но при этом функционируют не самостоятельно, а только по воле человека и
в соответствии с его целями и планами. Таковы, например, автономно рабо-
тающие механизмы, в частности автоматические транспортные средства. Тол-
ковать через ‘делать’ применимые к ним предикаты, например, глагол ходить
во фразах типа Туда дважды в день ходит прогулочный катер, было бы некор-
ректно. Тем не менее такие предикаты обнаруживают много свойств, характер-
ных для классических акциональных глаголов, например, способность упо-
требляться в контексте целевых слов и выражений; ср. Катер дважды в день
ходит на остров за отставшими пассажирами (забрать отставших пассажи-
ров}, Автобусы везут детей на отдых.
Есть еще один класс предикатов, которые имеют характерные свойства ак-
циональных глаголов, но не допускают толкований через примитив ‘делать’
Их уместно называть воздействиями. Это предикаты типа выбрасывать, раз-
рушать, прогревать, размывать,разъедать, смывать и т. п. в применении к при-
родным объектам и процессам. Ср. Во время извержения вулкан выбрасывает
на склоны горы тонны пепла; Селевые потоки дважды разрушали дорогу; Солн-
це прогревает верхний слой воды до 20 градусов; Дожди размывают полотно;
Ржавчина разъедает металл; Наводнение смывало целые деревни и т. д. Первые
актанты таких предикатов, т. е. вулканы, реки, солнце, дожди, ржавчина,
9 ‘Делать’, ‘действие’ и ‘агенс’ в языке лингвистики связаны теми же семантическими
отношениями, какими связаны, скажем, строить — строительство — строитель, пре-
подавать — преподавание — преподаватель или лечить — лечение — врач в естествен-
ном языке.
10 Ср. иное понимание каузатора в [Падучева 1996: 141—142], где этот термин исполь-
зуется для обозначения первого актанта глаголов типа бушевать, гореть, кипеть, мо-
росить и т. п.
Акциональность и стативность как сокровенные смыслы...
21
наводнения и т. п., не выполняют никаких действий в точном смысле слова, т. е.
не являются агенсами (каузаторами). Они могут быть лишь причинами опре-
деленных процессов, состояний и положений вещей. Не случайно соответству-
ющие глаголы не встречаются в контексте обстоятельств цели.
С классическими акциональными глаголами типа переписывать, обстрели-
вать, осматривать и т. п. их объединяет другое критическое свойство: они
образуют синтетическую форму НЕСОВ СТРАД и трехчленную пассивную
конструкцию, в которой их первый актант (причина) в форме ТВОР ведет себя
в точности как агентивное дополнение прототипических глаголов действия. Ср.
Во время извержения тонны пепла выбрасываются вулканом на склоны горы',
Дорога дважды разрушалась селевыми потоками', Верхний слой воды прогревает-
ся солнцем до 20 градусов; Полотно размывается дождями; Металл разъедается
ржавчиной; Наводнением смывались целые деревни.
Выражение «первый актант в форме ТВОР ведет себя в точности как аген-
тивное дополнение прототипических глаголов действия» значит следующее:
в современном русском языке прототипические глаголы действия типа перепи-
сывать, обстреливать, осматривать и т. п. допускают преобразование в трех-
членную пассивную конструкцию с формой СТРАД на -ся только в форме
НЕСОВ. Ср. Вся работа переписывалась им дважды; Форт интенсивно обстре-
ливался противником; Больные осматривались опытнейшими специалистами, но
не * Письмо переписалось им дважды ; *Форт интенсивно обстрелялся против-
ником; * Больные осмотрелись опытнейшими специалистами. Этот тест на акци-
ональность легко проходят и все глаголы упомянутого выше класса; ср. непра-
вильность *Во время извержения тонны пепла выбросились вулканом на склоны
горы; *Дорога дважды разрушилась селевыми потоками; * Верхний слой воды
прогрелся солнцем до 20 градусов; * Полотно размылось дождями; * Металл разъ-
елся ржавчиной; * Наводнением смылись целые деревни.
Важно подчеркнуть, что невозможна именно прототипическая пассивная
конструкция, неотъемлемым элементом которой является существительное
в форме ТВОР со значением какой-то активной силы. Как только такое суще-
ствительное убирается, появляется возможность осмысления глагола как дру-
гой, медиальной лексемы, при которой фраза приобретает грамматическую
правильность. Ср. Верхний слой воды прогрелся до 20 градусов; Дорога разруши-
лась; Полотно размылось.
На основании сказанного можно заключить, что понятие «акциональнос-
ти» беднее (шире), чем значение русского слова делать или соответствующего
ему существительного действие. Нет в русском языке и других слов, с помощью
которых оно могло бы быть вербализовано. Таким образом, акциональность
оказывается семантическим кварком в том же самом смысле, что и стативность.
Оба смысла являются частичками лексических (а не грамматических) зна-
чений. Эффект их присутствия в составе какого-то значения поразителен: не-
смотря на свою малость, они предопределяют самые фундаментальные черты
грамматического поведения соответствующих языковых единиц. В этом отно-
шении они ведут себя как системообразующие, или (по терминологии, более
близкой сердцу и дискурсу Н. Д. Арутюновой) сокровенные, смыслы.
22
Ю. Д. Апресян
Здесь нужно сделать одну оговорку — о мере, в которой принадлежность
данного глагола к классу акциональных или стативных предикатов предопре-
деляет его языковое поведение. Предлагаемые ниже формулировки следует
понимать не как правила, не знающие исключений, а как фиксации определен-
ных тенденций. Они справедливы относительно прототипов, но могут в боль-
шей или меньшей мере утрачивать силу при переходе к периферии данного
класса. При этом центр и периферия данного класса предикатов могут быть
представлены в виде достаточно четких подклассов. Поясню это на примере
стативных глаголов, которые разбиваются на следующие подклассы: а) мен-
тальное состояние (знать, считать и т. п.); б) физическое восприятие (видеть,
слышать и т. п.); в) волевое состояние (хотеть, желать и т. п.); г) эмоциональ-
ное состояние (радоваться, завидовать и т. п.); д) физическое состояние (болеть,
зудеть и т. п.) и еще некоторые. Прототип стативности — ментальные состо-
яния. Эмоциональные состояния, казалось бы, наиболее к ним близкие, по
некоторым признакам ближе к физическим состояниям и вместе с ними при-
мыкают к процессам; так, и те и другие допускают употребление в актуально-
длительном значении. Ср. Чего ты так радуешься?; Палец зудит все больше.
Теперь можно перейти к тому, как проявляют себя семантические кварки
акциональности и стативности в области вида, залога и наклонения русского
глагола. Приводимый ниже материал отчасти уже упоминался в моих работах.
Важно, однако, что здесь он будет рассмотрен с единой точки зрения и почти
всегда с уточнениями.
Вид. Самое общее правило состоит в том, что акциональные глаголы име-
ют чистовидовые формы СОВ (надевать —надеть, делать —сделать, решать —
решить и т. п.), а стативные, как правило, их не имеют; ср. одновидовые стати-
вы типа жаждать, знать, нуждаться и т. п. Если номинально у данного статив-
ного глагола есть соотносимая с НЕСОВ форма СОВ, она никогда не является
ее чистовидовым коррелятом. Так, например, обстоит дело в парах болеть —
заболеть, хотеть — захотеть, считать — счесть, радоваться — обрадовать-
ся и т. п., близких к начинательному способу действия. Детальный анализ всего
семантического класса стативных глаголов и перечень возможных отличий пар
типа хотеть — захотеть от классических чистовидовых пар, представленных
акциональными глаголами, см. в работах [Гловинская 1982] и [Гловинская 2001].
С другой стороны, только акциональные глаголы обладают полным набо-
ром видо-временных значений (полной «семантической парадигмой») в фор-
мах НЕСОВ и СОВ; для формы НЕСОВ это, например, такие значения, как
актуально-длительное, узуальное, настоящее предстоящее (профетическое), по-
тенциальное, общефактическое, настоящее историческое, непосредственно
предшествующего действия и т. п. Прототипические стативы характеризуют-
ся дефектностью семантической парадигмы — не используются в актуально-дли-
тельном, настоящем предстоящем и потенциальном значениях формы НЕСОВ.
Ср. невозможность или сомнительность фраз типа ’Когда пробило 11, я знал, что
надо пойти погулять с собакой; *3автра я знаю, что экзамен не состоится
и невозможность осмысления каких-либо фраз с глаголом знать в значении
‘X может знать’. Следует подчеркнуть, что запрет на сочетаемость стативов
Акциональность и стативностъ как сокровенные смыслы...
23
с перечисленными тремя значениями НЕСОВ имеет единую и весьма глубокую
семантическую мотивацию: во все три значения в той или иной форме входит
семантический компонент ‘цель’, несовместимый с идеей состояния.
Оппозиция акциональности и стативности интересно проявляет себя в раз-
личиях наборов видовых значений НЕСОВ у глаголов зрительного и слухового
восприятия. Я уже обращал внимание на то, что стативные глаголы видеть и
слышать во фразах типа Я видел его новую книгу {картину)’, Ты видел новый
фильм Гринуэя {матч на первенство мира по боксу}?’, Я слышал его доклад о ге-
номе человека {его новую симфонию) имеют особое информационное значение,
словарями, к сожалению, не выделяемое. Его можно истолковать так: ‘воспри-
нимая нечто (зрением или слухом), получать в процессе восприятия новое зна-
ние или удовольствие’.
Принципиальное отличие этого информационного значения от значения
чисто физического восприятия доказывается фактом неоднозначности фраз
типа Я видел его книгу, Я слышал их разговор. Ср. продолжения Я видел его кни-
гу на столе в кухне’, Я слышал их тихий разговор за дверью {видеть 1, слышать 1,
физическое восприятие) VS. Я видел его книгу, ничего интересного; Я слышал их
разговор, они ссорились {видеть 2, слышать 2, ментальное восприятие, воспри-
ятие содержания).
Точно такие же информационные значения имеют и акциональные глаголы
смотреть и слушать. Ср. Я смотрел его новую книгу {новый фильм Гринуэя) {смо-
треть 2), Вчера я слушал его новую симфонию {слушать 2). Иными словами, ин-
формационные видеть 2 и смотреть 2, слышать 2 и слушать 2, в отличие от чисто
физических видеть I и смотреть I, слышать 1 и слушать 1, образуют пары по-
чти точных лексических синонимов. Однако аспектуально видеть 2 и смот-
реть 2, слышать 2 и слушать 2 разительно отличаются друг от друга.
У глаголов смотреть 2 и слушать 2 есть относительно полный набор видо-
вых значений НЕСОВ; ср. — Что вы сейчас делаете?— Смотрим матч между
сборными России и Франции {слушаем седьмую симфонию Шостаковича) (актуаль-
но-длительное); Вчера мы с пяти до семи часов вечера смотрели матч между сбор-
ными России и Франции {слушали седьмую симфонию Шостаковича) (процессное);
Дети каждый день смотрят соревнования по фигурному катанию {слушают ка-
кую-нибудь оперу) (узуальное); Завтра мы смотрим новый фильм Гринуэя {слушаем
седьмую симфонию) (настоящее предстоящее); Вы уже смотрели новый фильм
Гринуэя {слушали новую симфонию Шнитке)? (общефактическое результативное).
Глаголы видеть 2 и слышать 2 из всего этого набора значений НЕСОВ реали-
зуют только одно — общефактическое результативное (см. примеры выше).
Невозможны, в частности, ни актуально-длительное значение (ср. неправиль-
ность — Что вы сейчас делаете?— * Видим матч между сборными России и Фран-
ции {слышим седьмую симфонию)), ни настоящее предстоящее (ср. неправильность
^Завтра мы видим новый фильм Германа {слышим седьмую симфонию)).
Асимметричность в распределении аспектуальных значений НЕСОВ в парах
видеть 2 — смотреть 2 и слышать 2 — слушать 2 объясняется тем, что видеть
и слышать в основных значениях являются стативами, а прототипические ста-
тивы не имеют актуально-длительных и профетических значений. Это свойство
24
Ю. Д. А пресян
основных значений «прорастает» и в информационные значения. Между тем
смотреть 1 и слушать 1 — глаголы акциональные и в качестве таковых имеют
более полный набор аспектуальных значений НЕСОВ11.
Залог. В современном русском языке идеальным материалом для образо-
вания формы СТРАД и соответствующей пассивной конструкции, особенно
синтетического пассива с глаголом на -ся, являются акциональные глаголы
в определенном выше смысле. Язык чутко реагирует на малейшие различия
в степени акциональности и накладывает более или менее строгие запреты на
использование в форме’ СТРАД НЕСОВ глаголов, которые до нужного уров-
ня акциональности не «дотягивают». Фраза Мы ежедневно получаем сигналы
со станции «Мир» с трудом преобразуется (или, может быть, вовсе не преоб-
разуется) в пассивную конструкцию, между тем как синонимичная фраза с гла-
голом принимать легко допускает такое преобразование; ср. Сигналы со стан-
ции «Мир» принимаются нами ежедневно при сомнительности ^Сигналы со
станции «Мир» получаются нами ежедневно. Объясняется это тем, что получе-
ние требует от субъекта меньших усилий, чем прием12.
Прототипические стативы в русском языке не имеют ни форм СТРАД на
-ся, ни, естественно, соответствующей пассивной конструкции; ср. неправиль-
ность фраз типа *Картина виделась им-, *Им считалось, что семье без него
придется трудно. Замечу, что в правильных фразах типа Считается, что ком-
пьютер лучше совсем не выключать, представлена не лексема считать в фор-
ме СТРАД, а самостоятельная лексема считаться. Она отличается от считать
тем, что всегда обозначает мнение коллективного субъекта, т. е. своего рода
общественное мнение.
Наклонение. Известно, что прототипически форма ПОВЕЛ образуется от
акциональных глаголов; ср. Садись {сядь) на место-, Пиши {напиши) мне непремен-
но-, Смотри {посмотри} внимательней', Работай и т. п. Неакциональным глаголам,
в частности стативам, форма ПОВЕЛ, вообще говоря, противопоказана; ср.
11 Отчасти объяснимо и то, почему видеть 2 и слышать 2 невозможны в узуальном и про-
цессном значениях, в то время как стативные глаголы физического восприятия видеть 1
и слышать 1 легко с ними сочетаются; ср. Каждый день вижу эту гнусную рожу {слышу
эти истошные крики}, Мы еще долго видели парус на горизонте {слышали музыку в саду}.
Главным в семантике видеть 2 и слышать 2 является ментальный компонент, а именно
идея восприятия информации, хотя, разумеется, в них сохраняется представление о фи-
зическом (зрительном или звуковом) канале ее поступления в сознание субъекта. А мен-
тальные состояния отличаются от физических тем, что с большим трудом членятся на
отдельные (повторяющиеся) порции, имеют гораздо менее четкие временные границы и
совершенно ненаблюдаемы. Недаром такие классические ментальные стативы, как знать
(что) и понимать (что) невозможны в процессном и узуальном значениях; ср. сомнитель-
ность или неправильность фраз типа *Я долго {с декабря по март} знал {понимал}, что
у этого брака нет перспектив, *Я каждый день знал {понимал}, что у этого брака нет пер-
спектив.
12 В [Грамматике 80: 615—616] цитируется пример из Чехова, на первый взгляд опро-
вергающий эту тенденцию: Все лучшее в мире было к ее услугам и получалось ею совер-
шенно даром. Однако такие примеры вряд ли могут быть признаны вполне норматив-
ными в современном русском языке.
Акционалъностъ и стативность как сокровенные смыслы...
25
ненормативность фраз типа *Хоти уехать; *Видъ картину; * Слышь музыку;
* Полагай, что кризис уже позади.
Казалось бы, сказанному противоречит факт существования неакциональ-
ных глаголов, от которых форма ПОВЕЛ может быть образована. Таковы,
в частности, некоторые стативные глаголы со значением ментальных состоя-
ний и эмоций, например знать, считать, думать, понимать, бояться, стыдить-
ся, гордиться и ряд других. Ср. Знай, что она тебя любит; Считай, что тебе
повезло; Думай, что хочешь; Понимай, как знаешь; Бойся данайцев и дары при-
носящих; Гордись: таков и ты, поэт / И для тебя условий нет (Пушкин).
Однако такие глаголы в форме ПОВЕЛ имеют не прототипическое для нее
значение чистого побуждения, а более богатые значения, осложненные обыч-
но модальностями долженствования или возможности. Ср. Бойся данайцев
с модальностью долженствования (‘ты должен бояться’) и Понимай, как знаешь
с модальностью возможности на фоне некоторого безразличия говорящего по
поводу ментальной позиции адресата: ‘Ты можешь понимать это, как хочешь;
мне безразлично, как именно ты это понимаешь’.
Итак, вид, залог и наклонение очень тонко и последовательно реагируют
на присутствие в лексическом значении глагола смыслов акциональности и
стативности.
Естественно было бы предположить, что такие устойчивые и универсаль-
ные системообразующие смыслы должны проявляться и за пределами грамма-
тической семантики. Уже в этой точке исследования можно было бы перебро-
сить мостик от грамматики к широкому кругу явлений лексической семантики,
ведущий и к решению вопроса о лексическом значении глагола оказывать.
Однако мне для этого понадобился еще один промежуточный этап — экспери-
менты по перифразированию на компьютере.
3.	Эксперименты по перифразированию на компьютере
В Лаборатории компьютерной лингвистики ИППИ РАН мы занимались,
среди прочего, формализацией системы перифразирования, идеология которой
была предложена И. А. Мельчуком. Разработанная нами формальная модель
была реализована на компьютере, и с ней в течение последних пяти лет была
проведена большая серия экспериментов; см. [Апресян, Цинман 2002].
Лингвистическое экспериментирование на компьютере — чрезвычайно ув-
лекательное занятие. Оно создает уникальный полигон для проверки правиль-
ности теоретического описания языка, положенного в основу соответствующей
формальной модели. Компьютер никогда не ошибается так, как ошибается
человек. Поэтому исследование ошибок, допущенных компьютером, часто
создает кратчайший путь к корректировке соответствующих фрагментов лин-
гвистического описания, а иногда и к получению принципиально нового зна-
ния о языке; подробнее об этом см. [Апресян 1985], [Иомдин 2002].
Среди сотен правильных кустов перифраз, полученных нами на компьюте-
ре, было несколько десятков кустов, содержавших ошибки, в том числе грубые.
Один из них выглядел особенно нелепо:
26
Ю. Д. Апресян
Толстой повлиял на Фадеева, Толстой на Фадеева был влиятелен, Толстой на
Фадеева имел влияние, Толстой на Фадеева воспользовался влиянием, Толстой на
Фадеева оказал влияние.
Не стану подробно разбирать ошибки — они очевидны13. Достаточно бу-
дет сосредоточиться на тех полезных уроках, которые можно извлечь из из-
учения неправильных перифраз.
Первый и самый очевидный урок состоит в том, что слово влияние надо
было разделить на две разные лексемы, тем более что такое разбиение на зна-
чения принято во всех толковых словарях русского языка14: влияние 1 (имя дей-
ствия по глаголу влиять, акциональное существительное) и влияние 2 (имя свой-
ства, неакциональное существительное)15.
Ниже дается контрастная характеристика этих двух лексем.
Синонимы: влияние 1 — воздействие, действие, эффект', влияние 2 — вес,
авторитет, влиятельность, престиж.
Словообразовательные свойства: влияние 1 — производное существительное
от глагола влиять (на кого-л.); у влияние 2 нет соответствующего производяще-
го глагола. В свою очередь, от влияния 2 можно по смыслу образовать при-
лагательное влиятельный и синонимичную ему предложно-именную группу
с влиянием; ср. Это человек влиятельный — Это человек с влиянием. От лексе-
мы влияние 1 невозможно образовать ни такое прилагательное, ни такую пред-
ложно-именную группу.
Грамматическая парадигма: у влияния 1 есть форма МН, ср. разнообразные
влияния, которым он подвергался в Петербурге; у влияния 2 формы МН нет.
Управление: влияние 1 — на кого-л., ср. влияние на Фадеева (как воздействие
(действие) на кого-л.); влияние 2 — среди кого-л., в какой-л. среде, в каких-л. кру-
13 Например, очевидна несинонимичность словосочетаний быть влиятельным — ока-
зать влияние, повлиять — воспользоваться влиянием и т. д.
14 Поясню, почему мы не сделали этого с самого начала. Некоторые наши решения
принимались под давлением устаревших компьютерных технологий и носили тактичес-
кий характер. В частности, при ограниченном объеме оперативной памяти и неболь-
шом быстродействии прежних компьютеров нужно было всеми средствами избегать
«комбинаторного взрыва» — порождения такого количества альтернатив анализа, с об-
работкой которого компьютер не справляется. Одним из источников многократного
роста альтернатив являются возможности ветвления, создаваемые полисемией слов.
Чтобы избежать неконтролируемого комбинаторного взрыва, приходилось максималь-
но укрупнять лексические значения. Появление современных компьютеров, с много-
кратно возросшими объемами оперативной памяти и на порядки возросшим быстро-
действием, позволило нам отказаться от этой устаревшей тактики и перейти к более (но
все еще недостаточно) принципиальному описанию многозначных слов.
15 Строго говоря, лексемы типа влияние 2, авторитет 1 и вес 3, обозначают не только
свойство, но и параметр. Свойство они обозначают по умолчанию, ср. Он пользуется
влиянием (авторитетом) в театральных кругах. Однако указание на большую степень
в их толкованиях — слабый смысл, легко подавляемый прилагательными типа неболь-
шой, незначительный и т. п., в контексте которых они и превращаются в обозначения
параметров.
Акциональность и стативность как сокровенные смыслы...	27
гах, ср. влияние среди ученых (в театральной среде, в военных кругах} (как ав-
торитет среди ученых {в театральной среде, в военных кругах}).
Сочетаемость: сильное (слабое, большое} влияние 1, как сильное (слабое, боль-
шое} воздействие, но только большое влияние 2, как большой авторитет', благо-
творное (хорошее, положительное, тлетворное, дурное, пагубное, вредное, плохое,
отрицательное} влияние 1, при полной невозможности соответствующих адъек-
тивных словосочетаний с влиянием 2. Однако самые показательные различия
между двумя существительными обнаруживаются в области глагольной сочета-
емости. Акциональное влияние 1 сочетается с глаголом оказывать в роли лекси-
ческой функции OPER1, а имя свойства влияние 2 — с глаголами иметь и пользо-
ваться 2 в той же роли16 17, причем у последнего глагола характерным образом нет
формы СОВ воспользоваться; ср. Он пользуется большим влиянием в театраль-
ной среде, но не *Он воспользовался большим влиянием в театральной среде11. Кро-
ме того, влияние 1, подобно другим акциональным существительным этого класса
(атака, давление, контроль, обстрел и т. п.), легко сочетается с глаголами семей-
ства OPER2, при которых роль подлежащего выполняет не субъект, а объект
воздействия; ср. испытывать влияние, подвергаться влиянию, находиться под вли-
янием, попадать под влияние, оказываться под влиянием, выходить из-под влияния.
Все такие словосочетания категорически исключены для влияния 2. В свою оче-
редь, влияние 2, подобно другим существительным со значением свойства, лег-
ко сочетается с глаголами приобретения и утраты свойства, ср. приобретать
влияние, терять влияние. Такие сочетания невозможны для влияния 1.
Оказывается, таким образом, что оппозиция акциональности (влияние 7) и
неакциональности (влияние 2) удивительно последовательно проявляется в лек-
сических мирах этих лексем: различия между двумя значениями слова влияние
четко маркируются в области синонимии, словообразования, морфологии,
синтаксического управления и сочетаемости.
Расщепление слова влияние на две разные лексемы вызвало цепную реакцию
изменений во многих других компонентах формального лингвистического
описания русского языка и имело далеко идущие последствия. В частности,
16 Примеры типа Эта книга имела всегда сильное на него влияние (А. С. Пушкин), где
влияние 1 сочетается с глаголом иметь в качестве OPER1, в современном языке явным
образом устарели.
17 Не следует путать неакциональный глагол пользоваться 2, не имеющий формы СОВ,
с акциональным глаголом пользоваться 3, у которого форма СОВ воспользоваться есть;
ср. Он воспользовался своим влиянием в военных кругах и добился принятия нужного ему
решения. Глагол пользоваться 2 является значением лексической функции OPER1 (влия-
ние 2), а глагол пользоваться 3 — это значение лексической функции R.EAL1 -М (влияние 2).
Синонимом пользоваться 2 является глагол иметь, а синонимами пользоваться 3 — гла-
голы использовать и употребить; ср., помимо приведенных примеров, еще пользоваться
авторитетом, иметь авторитет (как пользоваться влиянием, иметь влияние) VS. восполь-
зоваться (своим) авторитетом, использовать (свой) авторитет (как воспользоваться
(своии) влиянием, использовать (свое) влияние, употребить (свое) влияние). Ср. также пользо-
ваться 3 (воспользоваться} как REAL1-M от существительных возможность, доверчи-
вость, метод, момент, опыт, прием, право, слабость, случай, совет, услуги.
28
Ю. Д. Апресян
прояснилось значение глагола оказывать. Из того, что он сочетается преиму-
щественно с акциональными существительными влияние 1, воздействие, давле-
ние, действие, нажим, помощь, поддержка, сопротивление и т. п., естественно
предположить, с учетом правил семантического согласования, что он и сам
является акциональным18. Его акциональность подтверждается наличием чи-
стовидовой формы оказать, возможностью пассивизации (Давление на прави-
тельство, которое оказывается сейчас администрацией президента, является
беспрецедентным), возможностью употребления в актуально-длительном зна-
чении (см. предшествующий пример), наличием формы ПОВЕЛ с прототипи-
ческим побудительным значением (Окажи мне услугу) и рядом других крити-
ческих для акциональных глаголов свойств (см. раздел 2).
Впрочем, то, что оказывать — акциональный глагол, следует даже из фор-
мулировок БАСа, где его значение приравнивается к значениям бесспорно ак-
циональных глаголов производить и осуществлять. Поэтому, если мы остано-
вимся на констатации его акциональности, мы мало продвинемся в понимании
его природы. Следует выяснить, чем он отличается от глаголов производить и
осуществлять.
Не надо обладать большой проницательностью, чтобы понять, что оказы-
вать гораздо беднее их по смыслу. Более того, он беднее, чем даже семанти-
ческий примитив делать. Это следует хотя бы из того, что глагол оказывать
в рассматриваемом лексическом значении употребляется не только с настоя-
щим агенсом в роли подлежащего, но и с названиями причин — сил, процес-
сов, артефактов, которые сами никаких действий не производят. В сочетании
с отглагольным существительным в роли прямого дополнения оказывать в кон-
тексте такого подлежащего обозначает не действие, а воздействие; ср. Газ ока-
зывает большое давление на стенки сосуда; Эта болезнь оказывает заметное воз-
действие на умственные способности человека; Лекарство оказывает действие
через пять-десять минут после приема; Погода оказывает прямое влияние на
самочувствие больных и т. п.
Иными словами, акциональность в определенном выше смысле — не часть
лексического значения оказывать, она исчерпывает его значение. Таким
образом, секрет оказывать в конечном счете оказался прост и одновременно
поразителен — это глагол, лексическим значением которого является кварк
акциональности.
Здесь можно предвидеть следующее возражение: коль скоро найдена лексе-
ма, выражающая значение акциональности, или, что то же самое, коль скоро
смысл акциональности вербализуется лексемой оказывать, мы должны признать,
что акциональность — не семантический кварк, а семантический примитив.
Это возражение в конечном счете несостоятельно, потому что оно входит в
противоречие с устоявшимися представлениями о семантических примитивах.
18 Он акционален и в сочетании с неакциональными существительными типа внимание,
уважение, честь и т. п., но, как было сказано в разделе 1, в таких словосочетаниях он
имеет другое лексическое значение — 'проявлять’, или, на языке лексических функций,
MANIF.
Акциональность и стативность как сокровенные смыслы...
29
Семантические примитивы — это слова первого плана, системообразующие
смыслы, участвующие в толкованиях сотен и тысяч значений других слов и ис-
пользуемые в правилах семантического взаимодействия лексических и грамма-
тических значений. Очевидно, что в перечисленных выше грамматических и лек-
сико-семантических правилах, ссылающихся на нетривиальный семантический
признак акциональности, его нельзя заменить глаголом оказывать.
Однако формально указанное возражение полезно, потому что позволя-
ет уточнить определение семантического кварка: семантическими кварками
являются смыслы, настолько мелкие, что они не вербализуются ни одной «нор-
мальной» лексемой данного языка. При этом «нормальными» считаются лек-
семы первого плана — достаточно частотные, возможные в свободном упо-
треблении и не являющиеся лингвистическими терминами.
4.	Некоторые следствия и обобщения
4.1.	Рассмотренный материал неминуемо приводит к ревизии представле-
ний о природе лексических значений. До сих пор считалось, что лексическое
значение слова являет собою либо семантический примитив, т. е. сводится к
значению какого-то реально существующего слова данного языка, пусть пре-
дельно простого семантически, либо определенную конфигурацию семанти-
ческих примитивов. Оказывается, что оно может быть равно семантическому
кварку, причем это не случайный каприз языка, а системное явление. В част-
ности, правдоподобно выглядит предположение, что таково же значение мно-
гих других глаголов, являющихся значениями лексической функции OPER1 от
акциональных существительных.
4.2.	По-видимому, назрела еще одна ревизия, на этот раз касающаяся по-
нятия синтагматических лексических функций, особенно функций семейства
OPER-FUNC. Я хотел бы обсудить две идеи, которые, как мне кажется, уточ-
няют существующие определения лексических функций этого семейства: а) все
глаголы, являющиеся значениями лексических функций типа OPER-FUNC,
имеют самостоятельное лексическое значение; б) выбор того или иного глагола
на роль значения определенной лексической функции от данного слова-аргу-
мента семантически мотивирован, хотя и не полностью19. Мои дальнейшие
замечания относятся ко всему этому семейству и даже ко всем синтагматиче-
ским лексическим функциям, но иллюстрации, ввиду огромности материала,
будут ограничены только функцией OPER1.
4.2.1.	При анализе массового лексического материала бросаются в глаза
семантические различия между глаголами типа OPER1, обслуживающими раз-
ные семантические классы предикатных существительных. Я рассмотрю четыре
больших класса субстантивных предикатов, выступающих в качестве аргумен-
тов OPER1: действия, деятельности, состояния и свойства.
19 Отдельные наблюдения на этот счет в литературе уже делались; ср., например, упо-
минавшееся выше высказывание из словаря [Mel’cuk et al. 1992: 32], а также [Падучева
1991], [Апресян 1992: 151—152], [Reuther 1996].
30
Ю.Д. Апресян
В распоряжении существительных, обозначающих действия, наибольший
набор глаголов, выступающих в значении OPER1: брать (интервью), бросать
(взгляд), выдвигать (предложение), давать (гарантию), делать (вывод), издавать
(крик), наводить (критику), наносить (удар), оказывать (влияние), останавли-
вать (свои выбор), осуществлять (запуск), отдавать (приказ), отпускать (шут-
ку), предъявлять (требование), предпринимать (действие), представлять (от-
чет), принимать (решение), приносить (извинения), проводить (инспекцию),
производить (атаку), совершать (убийство), читать (лекцию). Все эти глаголы
очевидным образом акциональны. Не случайно в число OPER1 от действий не
входит глагол иметь, управляющий исключительно именами свойств.
Деятельности чаще всего сочетаются с глаголом вести в качестве OPER1:
вести агитацию (беседу, борьбу, войну, дебаты, боевые действия, дела, предвы-
борную деятельность, жизнь, записи, двойную игру, кампанию, дозиметрический
контроль, летопись, тайное наблюдение, осаду, переговоры, переписку, перестрел-
ку, подкоп, поиски, полемику, прием посетителей, пропаганду, судебный процесс,
саперные работы, разведку, расследование, репортаж, счета, торговлю, учет,
хозяйство, хронику текущих событий). Деятельности — сложные предикаты.
Они складываются из многих разнородных действий, направленных к единой
цели, и этой семантике идеально соответствует глагол вести, который в своем
первом значении создает образ сложного пути к цели. Ср. также такие его про-
изводные, как ведущий, проводник и т. п.
OPER1 от состояний в подавляющем большинстве случаев выражается гла-
голом испытывать - ‘пребывать, находиться в каком-либо душевном, физи-
ческом и т. д. состоянии’ (МАС): испытывать антипатию (беспокойство, боль,
влечение к кому-л., вожделение, возмущение, восторг, восхищение, гнев, голово-
кружение, голод, гордость, горечь поражения, досаду, дурноту, жажду, жа-
лость, желание, зависть, замешательство, затруднения, зуд, интерес, искуше-
ние, колебания, колотье, лишения, любовь, мучения, недомогание, недостаток,
неловкость, ненависть, необходимость, неприязнь, неудобство, нехватку, нужду,
омерзение, опасения, отвращение, побуждение, подъем, потребность, предубеж-
дение, презрение, раздражение, разочарование, раскаяние, расположение, рев-
ность, симпатию, слабость, смущение, сожаление, сомнения, стеснение, страда-
ния, страх, стыд, тошноту, тревогу, трепет, трудности, уважение, угрызения
совести, (нежные) чувства, ярость). Как следует из толкования, предлагаемо-
го МАСом, испытывать в рассматриваемом значении является классическим
стативным глаголом и, таким образом, семантически он идеально согласован
со стативными существительными. Корреляция между испытывать в качестве
OPER1 и стативными существительными настолько велика, что можно полу-
чить почти исчерпывающее представление обо всех семантических подклассах
состояний, выбрав их из словаря по признаку сочетаемости с этой лексемой.
Наконец, OPER1 от имен свойств в подавляющем большинстве случаев
выражается глаголом иметь (ср. иметь влияние, иметь мужество) и, более
интересно, уже упоминавшимся глаголом пользоваться 2, который я проиллю-
стрирую подробнее: пользоваться авторитетом (влиянием, бесплатным досту-
пом, известностью, дипломатическим иммунитетом, льготами, популярностью,
Акциональность и стативность как сокровенные смыслы...
31
правом вето, преимуществами, престижем, привилегиями, признанием, хорошей
репутацией, свободой выбора, доброй славой, шумным успехом). В словарях это
значение пользоваться толкуется через глагол иметь, причем почти всегда воз-
можна замена более идиоматичного, но менее употребительного пользовать-
ся на иметь, а этот глагол в качестве OPER1 всегда вводит идею свойства.
4.2.2.	Семантическую мотивированность выбора глагола на роль лексичес-
кой функции OPER1 можно проследить и на гораздо более глубоком уровне.
Если внимательно присмотреться к самым ходовым глаголам, используемым
в этой роли в произвольно выбранном классе предикатов, то окажется, что
каждый из них имеет определенную семантическую специфику. В этом разде-
ле я рассмотрю следующие акциональные OPER-ы: делать, оказывать, произ-
водить и совершать.
Делать предпочитается как OPER1 от следующих семантических классов
акциональных существительных: а) одноактных, часто моментальных дей-
ствий, ср. делать бросок {вдох, взнос, впрыскивание, вставку, выбор, выдох, вы-
пад, выстрел, движение, зарубку, засечку, круг, надпись, надрез, остановку, ошиб-
ку, перенос, перерыв, поворот, прививку, приписку, прокол, прыжок, разрез, рывок,
скидку, снимок, трюк, ударение, укол, ход, шаг)’, сюда же относятся ментальные
акты делать вывод {допущение, заключение) и конативные акты делать попыт-
ку (усилие)’, б) речевых актов, ср. делать выговор {доклад, замечание, заявление,
комплимент, объявление, предложение, предупреждение, признание). Ср. также
менее регулярные ряды делать анализ (разбор), делать массаж (операцию), де-
лать перекличку {проверку, ревизию).
Глагол оказывать, с которым мы уже имели дело, предпочитается в качестве
OPER1 от двух классов акциональных субстантивов: а) интерпретационных су-
ществительных (производных от интерпретационных глаголов); ср. оказывать
благодеяние, поддержку, покровительство, помощь, предпочтение, противодей-
ствие, содействие, сопротивление кому-л., оказывать влияние, воздействие, дав-
ление, нажим на кого-л.; б) существительных со значением воздействий, ср. Газ
оказывает большое давление на стенки сосуда20, Лекарство оказывает действие
через пять-десять минут после приема и тому подобные примеры, см. выше.
Производить, ближайший синоним делать, заменимый на него во многих
контекстах, предпочитается ему в контексте акциональных существительных
со значением изменения существующего или ранее установленного положения
вещей. Во многих случаях такие существительные имеют в своем составе пре-
фикс пере-, одним из значений которого является как раз значение изменения.
Тем самым семантическое согласование глагола и существительного становит-
ся неоспоримым: производить переадресовку {переаттестацию, перебазирование,
20 Заслуживает внимания омонимия словосочетаний типа оказывать давление’, если пер-
вый актант такого словосочетания — агенс, то давление — акциональное интерпретаци-
онное существительное, причем глагол оказывать закономерно не сочетается с актуаль-
но-длительным значением НЕСОВ. Если же первый актант такого словосочетания —
причина, то давление реализует свое основное значение физического процесса, и глагол
оказывать приобретает способность употребляться в актуально-длительном значении.
32
Ю. Д. Апресян
перевооружение, переворот, перевыборы, перегонку, перегрузку, перегруппировку,
передислокацию, переизбрание, переименование, переквалификацию, переклейку,
переключение, перекройку, перелицовку, перемены, перемотку, переоборудование,
переосвидетельствование, переоценку, перепечатку, перепланировку, переработ-
ку, перераспределение, перерасчет, перерегистрацию, пересмотр, пересортиров-
ку, перестановку, перестройку, пересчет, перетасовку, перетряску, переустрой-
ство общества, переучет, переэкзаменовку}. Добавлю, что производить —
стандартный (неспецифичный, нейтральный) OPER1 от самых разнообразных
действий (анализ, атака, вербовка, взрыв, вскрытие, выбор, выгрузка, вырубка,
выстрел, вычеты из зарплаты и т. п.), число которых настолько велико, что
представить сколько-нибудь полный их список невозможно.
Совершать, как и производить, тоже используется в качестве нейтрального
OPER1 от самых разнообразных существительных, ср. совершать вылазку (на-
бег, сложные операции с ценными бумагами, побег, посадку, прыжок над водой,
сделку}. Однако и он явным образом предпочитается другим OPERl-ам в кон-
тексте следующих семантических классов акциональных существительных:
а) существительных со значением отрицательно оцениваемых действий, ср. со-
вершать агрессию (адюльтер, грех, злодеяние, кражу, ограбление, ошибку, пла-
гиат, подлог, потраву, правонарушение, прегрешение, предательство, преступ-
ление, промах, проступок, убийство}', ср. редкое исключение — совершать
подвиг-, б) существительных со значением перемещений на значительные рас-
стояния, в частности путешествий, ср. совершать виток вокруг Земли (восхож-
дение, полный кругооборот, круиз, марш через всю Европу, обход, объезд, палом-
ничество, перелет, переход, кругосветное плавание, поездку по стране, полет,
прогулку, путешествие, челночные рейсы, турне, хадж, экскурсию}', в) существи-
тельных со значением обрядовых и ритуальных действий, ср. совершать бого-
служение (возлияние, жертвоприношение, обрезание, обряд, омовение, ритуал,
службу, туалет, церемонию}.
4.3.	Различия между акциональностью и стативностью проявляют себя да-
леко не только в области грамматической семантики и лексико-семантической
сочетаемости. Они, например, удивительно интересно отражаются в области
синтаксического управления, словообразования и лексической многозначно-
сти. Однако последние три темы я здесь сумею только назвать. Полная инвен-
таризация системных проявлений акциональности и стативности — задача не
на один год, потому что секреты этих сокровенных смыслов неисчерпаемы.
Литература
Апресян 1992 — В. Ю. Апресян. «Природные процессы» в сфере человека//Логичес-
кий анализ языка: Модели действия. М., 1992.
Апресян 1985 — Ю. Д. Апресян. Экспериментальная, прикладная и теоретическая лин-
гвистика: обратные связи И Семиотические аспекты формализации интеллектуальной
деятельности. Школа-семинар «Кутаиси-1985»: Тез. докладов и сообщений. М., 1985.
Апресян 1994 — Ю. Д. Апресян. О языке толкований и семантических примитивах //
Изв. РАН. Сер. лит. и яз. 1994. № 4.
Акциональность и стативность как сокровенные смыслы...
33
Апресян 1997 — Ю. Д. Апресян. Лингвистическая терминология словаря // Ю. Д. Апре-
сян, О. Ю. Богуславская, И. Б. Левонтина иЪр. Новый объяснительный словарь синони-
мов русского языка. Вып. 1 / Под общим рук. акад. Ю. Д. Апресяна. М., 1997.
Апресян 1999 — Ю. Д. Анресян. Интерпретационные глаголы — группа ошибать-
ся И W zwierciadle jqzyka i kultury / Pod rcdakcja Jana Adamowskiego, Stanislawy Niebr-
zegowskiej. Lublin, 1999.
Апресян 2002 — Ю. Д. Апресян. Взаимодействие лексики и грамматики: лексико-
графический аспект// Русский язык в научном освещении. 2002. № 1 (3).
Апресян, Цинман 2002 — Ю. Д. Апресян, Л. Л. Цинман. Формальная модель пери-
фразирования предложений для систем переработки текстов на естественных языках //
Русский язык в научном освещении. 2002. № 2 (4).
Арутюнова 1988 — Н. Д. Арутюнова. Типы языковых значений: Оценка, событие,
факт. М., 1988.
Виноградов 1947 — В. В. Виноградов. Русский язык: Грамматическое учение о сло-
ве. М.; Л., 1947.
Гловинская 1982 —М. Я. Гловинская. Семантические типы видовых противопостав-
лений русского глагола. М., 1982.
Гловинская 1989— М. Я. Гловинская. Семантика, прагматика и стилистика видо-
временных форм // Грамматические исследования: Функционально-стилистический
аспект/Отв. ред. акад. Д. Н. Шмелев. М., 1989.
Гловинская 2001 — М. Я. Гловинская. Многозначность и синонимия в видо-времен-
ной системе русского глагола. М., 2001.
Грамматика 80 — Русская грамматика. Т. I: Фонетика, фонология, ударение, инто-
нация, словообразование, морфология. М., 1980.
Золотова 1973 — ГА. Золотова. Очерк функционального синтаксиса русского язы-
ка. М., 1973.
Иомдин 2002 — Л. Л. Иомдин. Уроки русско-английского: (Из опыта работы сис-
темы машинного перевода) // Диалог-2002. Т. 2. М., 2002.
Падучева 1991 — Е. В. Падучева. Предикатные имена в лексикографическом аспек-
те//НТИ. Сер. 2. 1991. №5.
Падучева 1996 — Е. В. Падучева. Семантические исследования. Семантика вида и
времени в русском языке. Семантика нарратива. М., 1996.
Mel’duk et al. 1992 — Igor Mel’cuk avec Nadia Arbatchewsky-Jumarie, Lidija lordan-
skaja et Suzanne Mantha. Dictionnaire explicatif et combinatoire du fran^ais contemporain:
Recherches lexico-semantiques III. Montreal, 1992.
Mel’cuk et al. 1999 — Igor Mel’cuk avec Nadia Arbatchewsky-Jumarie, Lidija lordanskaja,
Suzanne Mantha et Alain Polguere. Dictionnaire explicatif et combinatoire du fran^ais con-
temporain: Recherches lexico-semantiques IV Montreal, 1999.
Reuther 1996 — Tilniann Reuther. On Dictionary Entries for Support Verbs: the Case of
Russian VESTI, PROVODIT’ and PROIZVODIT’ // Wanner L. (ed.). Lexical Functions in
Lexicography and Natural Language Processing. Amsterdam; Philadelphia, 1996.
3 - 3595
О. Ю. Богуславская (Москва)
ПРИЧИНА, ПОВОД, ПРЕДЛОГ
0. Причинно-следственные отношения — один из основных инструмен-
тов, с помощью которых человек описывает окружающий мир и самого
себя. Эта работа — часть исследования, посвященного одному из ключевых
концептов лексического поля причинно-следственной лексики — концепту
‘ПРИЧИНА’1.
Лексические манифестации концепта ‘причина’ в русском языке разнооб-
разны и многозначны. Помимо существительных причина, предпосылка, повод,
предлог, основание, мотив, отговорка и др. и многочисленных глаголов кауза-
ции вызывать, причинять и др., в русском языке имеется большое количество
причинных союзов (потому что, так как, ибо и др.) и особенно причинных
предлогов (из-за, из, от, по, с, за, благодаря, по причине, вследствие, в резуль-
тате, ввиду, в силу).
Особое место в этом ряду занимает существительное причина.
Н. Д. Арутюнова, сопоставляя причину и цель, пишет в работе [Арутюнова
1992: 14]: «Так же как для природы характерна категория причины, для челове-
ка характерна категория цели, но с тем различием, что причина ассоциируется
с ненормативными явлениями и отрицательной оценкой, а цели — с положитель-
ными событиями и позитивной оценкой».
Действительно, настоящая объективная причина описывает в первую оче-
редь природные явления, а человека — лишь как часть природы. Но слово при-
чина в русском языке многозначно.
Причина 1 представлена в следующих примерах.
(1)	Вы знаете, если установить причины циклонов и антициклонов, которые
возникают в Арктике, — тогда можно сказать, что вопрос о предсказании
погоды почти решен (Б. Пильняк. Заволочье).
1 В работе используются результаты работы автора над синонимическими рядами при-
чина 2, основание 5, резон! и предлог, повод для третьего выпуска «Нового объяснитель-
ного словаря синонимов русского языка»; см. [НОСС 1997 и НОСС 2000]. Эти словарные
описания обсуждались на рабочих семинарах Отдела теоретической семантики Института
русского языка РАН под руководством Ю. Д. Апресяна. Автор благодарит руководителя
семинара и всех его участников за ценные замечания, высказанные при обсуждении.
Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ, грант № 02-04-00306а, РФФИ,
грант № 00-15-98866, а также Программы фундаментальных исследований ОИФН РАН
«История, языки и литературы славянских народов в мировом социокультурном кон-
тексте», разд. 4.15, гранта Президента РФ НШ-1576.2003.6.
Причина, повод, предлог
35
(2)	По той же причине — сильный жар и головная боль — я плохо помню, что
я делал на Сухаревке (В. Каверин. Два капитана).
(3)	Причина войны — стремление метрополии сохранить свои колонии.
Причина 1 указывает на то, что производная ситуация реализуется всегда,
когда имеет место исходная ситуация, в этом смысле она фактивна. Причина 1
не может быть оценена как достаточная или недостаточная. Если некоторая
исходная ситуация сама по себе не порождает производной ситуации, след-
ствия, то мы употребляем слово предпосылка. Если несколько исходных ситу-
аций в совокупности порождают производную ситуацию, то мы употребляем
форму множественного числа, ср. Одна из причин.
Лексема причина 1, указывающая на прямую связь между двумя ситуаци-
ями, имеет две валентности, валентность исходной ситуации и валентность
производной ситуации. Валентность производной ситуации выражается су-
ществительным в родительном падеже (причина смерти, причина землетря-
сения).
Лексема причина 2 представлена в следующей группе примеров:
(4)	У него была причина обидеться и уйти, но он решил этого не делать.
(5)	У них могли быть какие-то свои причины для убийства Вонифатьевых
(Б. Акунин. Пелагия и белый бульдог).
(6)	И тут же я подивился: какая пустяковая, ничтожная причина может
иногда заставить женщину солгать (А. Аверченко. Ложь).
Лексема причина 2 указывает на то, что производная ситуация реализуется
не всегда, когда имеет место исходная ситуация, а в зависимости от воли субъ-
екта производной ситуации. Исходная ситуация воздействует на субъекта та-
ким образом, что для него естественно сделать что-то, оказаться в некотором
состоянии или испытать определенную эмоцию, но субъект сам принимает ре-
шение. Субъект может хотя бы теоретически отказаться от действия, преодо-
леть навязываемое ему извне внутренне состояние, не поддаваться эмоции.
В этом смысле причина 2 нефактивна и субъективна.
В качестве производной ситуации при лексеме причина 1 могут выступать
целенаправленные действия субъекта или же некоторые состояния. Она совме-
стима лишь с обозначениями таких состояний, в которых достаточно велика
роль воли и разума. Страх, беспокойство человек в какой-то степени конт-
ролирует, а ужас и страсть, над которыми человек не властен, неуместны
в контексте этой лексемы, во всяком случае, тогда, когда эти слова высту-
пают в своих основных, не ослабленных употреблениях. Поэтому прием-
лемы примеры типа У него есть причины для гордости (ревности, уважения),
но хуже ??У него есть причины для ярости (страсти)2.
Субъективность лексемы причина 2 по сравнению с причина 1 проявляется
в составе ее валентностей. Улексемы причина 2 — три валентности, валентности
исходной и производной ситуаций и валентность субъекта.
2 Проблеме многозначности слова причина посвящена статья [Богуславская 2003].
В этой работе подробно рассмотрены семантические и формальные различия между
лексемами причина 1 и причина 2.
У
36
О. Ю. Богуславская
Валентность субъекта при этом слове не может быть выражена непосред-
ственным синтаксическим зависимым, но может выражаться предложно-имен-
ной группой у + РОД, подчиненной лексико-функциональному глаголу, кото-
рому подчиняется и слово причина', ср.
(7)	У домашних тоже были причины —у каждого своя, относиться к новорож-
денному более внимательно, чем к его двухлетнему брату Дмитрию (М. Горь-
кий. Жизнь Клима Самгина).
Валентность производной ситуации при лексеме причина 2 может быть вы-
ражена несколькими способами. Во-первых, как и в случае лексемы причина 1,
валентность производной ситуации может быть выражена существительным
в родительном падеже. Это — основной способ выражения этой валентности.
(8)	Я совершенно не понимаю--причин такого резкого обращения со мной
(М. Булгаков. Мастер и Маргарита).
Кроме того, валентность производной ситуации при лексеме причина 2 мо-
жет быть выражена инфинитивом, придаточным предложением, вводимым
союзом чтобы, а также предложно-именными группами для + РОД и к + ДАТ.
Эти способы выражения валентности возможны только тогда, когда причина 2
подчинена лексико-функциональным глаголам типа быть (в экзистенциальном
значении или в функции связки), иметь, давать, видеть, послужить, найти,
найтись.
(9)	У меня особые причины любить эту гнусность (Вен. Ерофеев. Москва —
Петушки).
(10)	Прямо скажу, я не вижу причины отказываться от выгод моего стран-
ного жребия, после того как я испил до дна чашу его невыгод (А. Твардовский.
Рабочие тетради 60-х годов).
(11)	Она распущенна и ленива — вот причина, чтобы избегать ее.
(12)	Это еще не причина для разговоров о смерти и тому подобном (А. и Б. Стру-
гацкие. Улитка на склоне).
(13)	«Теркина на том свете» помещу в «Приложении» к т. III Сочинений, что,
признаться, было одной из побудительных причин к написанию этой заметки —
мечталось, чтобы и т. III у меня был с автокомментариями (А. Твардовский.
Рабочие тетради 60-х годов).
Кроме того, эта валентность может выражаться предложно-именными груп-
пами для + РОД, к + ДАТ, на + ВИН (где позицию имени занимают анафори-
ческие местоимения это или то или же кванторное слово), подчиненными лек-
сико-функциональным глаголам.
(14)	Впрочем, для этого помутнения есть и другая причина: в разгар встреч
мы слишком много играли на струнах разлуки (В. Набоков. Другие берега).
(15)	Она этого хотела, стало быть, имела к тому причины (А. Грин. Бегу-
щая по волнам).
(16)	На все есть свои причины.
(17)	На это есть причины.
Во всех этих конструкциях лексема причина 1, указывающая на объективную
причину возникновения ситуации безотносительно к какому бы то ни было
субъекту, невозможна.
Причина, повод, предлог
37
Лексема причина 2, субъективная причина, описывает не природные явле-
ния, а человека. Важно подчеркнуть, что противопоставление объективной и
субъективной причины — не плод философских размышлений о природе при-
чинно-следственных связей, а факт языка. Это доказывается многочисленны-
ми конструктивными и сочетаемостными различиями между разными лексема-
ми слова причина.
Субъективная причина сближается с существительными повод и предлог,
обозначающими ситуацию, которую субъект выдает за причину (субъектив-
ную!) своих действий. Лексикографическим портретам этих двух слов посвя-
щена настоящая статья.
1.	Предлог
Для Х-а Р — предлог, чтобы сделать Q = ‘желая сделать Q, которое, по мне-
нию Х-а или говорящего, нарушает нормы поведения, субъект X использует
ситуацию Р, чтобы сделать Q, считая, что наличие Р оправдывает Q’
Существительное предлог обозначает ситуацию, которую субъект выдает за
причину своих действий или сознательного отказа от действия.
(18)	Борьба с организованной преступностью для Праги, скорее всего, явля-
ется предлогом, чтобы покрепче закрыть восточную границу (ИТАР-ТАСС
Экспресс, 1996, вып. 20).
(19)	Решимости самому пойти к ней у него не было, и был предлог не ходить —
Лидия объявила, что она нездорова (М. Горький. Жизнь Клима Самгина).
Истинный мотив своих действий субъект хочет при этом скрыть. Желание
субъекта скрыть свои мотивы может быть вызвано разными причинами. Час-
то субъект считает, что его действия нарушают нормы этики или этикета.
(20)	Ванька каждый раз под всякими предлогами выпрашивал у матери почти
всю ее пенсию (Ю. Гончаров. По своей воле).
(21)	Давин отсылал его под любым предлогом и поплотнее усаживался за стол,
спеша — успеть разогреть перо (А. Битов. Преподаватель симметрии).
В других случаях субъект не видит ничего предосудительного в своих дей-
ствиях и мотивах своих действий, но не хочет, чтобы истинные мотивы стали
кому-то известны. Поэтому он сознательно вводит собеседника в заблуждение.
(22)	Предлог для задержки звучал идиотически: потеряли ключ [от ворот] или
что-то в этом роде (Н. Мандельштам. Воспоминания).
Называя выдвигаемый кем-то мотив предлогом, говорящий обвиняет авто-
ра высказывания в неискренности.
(23)	Значит, письма [на которые ссылался звонивший] были, скорее всего, лишь
предлогом (Н. Горланова. Нельзя. Можно. Нельзя).
Обычно предлог — это не только ситуация, которую субъект использует для
маскировки истинного мотива, но и высказывание: субъект, как правило, явно
формулирует вымышленную причину.
(24)	Высохшие в сушилке пеленки Антона тотчас бросали в помойное вед-
ро под тем предлогом, что нужны веревки (Н. Горланова. Нельзя. Можно.
Нельзя).
38
О. Ю. Богуславская
(25)	Вера Лазаревна жила недалеко, через два дома, и приходила к Лене почти
ежедневно под предлогом «помочь Наташеньке» и «облегчить Ленусе», а на
самом деле с единственной целью — беспардонно вмешиваться в чужую жизнь
(Ю. Трифонов. Обмен).
Лишь в том случае, когда некоторая ситуация часто служит естественной
причиной определенных действий, наличие предлога не подразумевает выска-
зывания.
(26)	Мак-Кинли роняет перчатку, чтобы иметь предлог, не вызывая подозре-
ний со стороны возможного наблюдателя, нагнуться за роковым ключом (Л. Ле-
онов. Бегство Мистера Мак-Кинли).
Ситуация, которую обозначает существительное предлог, может действи-
тельно иметь место или же быть полностью вымышленной. Ср. (27) и (28):
(27)	Предлогом для внезапного отъезда было письмо матери, извещавшей его,
что она нездорова (М. Горький. Жизнь Клима Самгина).
(28)	При всяком удобном случае я старался уйти со службы под предлогом
болезни (М. Булгаков. Театральный роман).
Предлог можно или найти, или выдумать. В первом случае ситуация может
быть реальной или вымышленной, во втором — только вымышленной.
(29)	Он был уверен, что Майя найдет предлог задержаться в гримерке (Д. Трус-
киновская. Жонглер и Мадонна).
(30)	Пойду к ней, и все. А предлог можно выдумать. Скажу, что мне Иван
Иванович понадобился (А. П. Чехов. Жена).
(31)	Но что он скажет портье? Конечно, можно было бы придумать какой-
нибудь предлог, что-нибудь соврать (Д. Рагозин. Дочь гипнотизера).
Существительное предлог трехвалентно: оно имеет валентности субъекта
действия, вымышленной причины действия (Р) и самого этого действия (Q).
Валентность действия может выражаться придаточным предложением, вво-
димым союзом чтобы', предложно-именной группой для + РОД.
(32)	Вообрази меня, скрывающего безумное горе под дрожащей подобо-
страстной улыбкой и придумывающего предлог, чтобы с притворной не-
брежностью перелистать гостиничную книгу (В. Набоков. Лолита).
(33)	Разве война не дает предлога для сосредоточения американской военно-
морской мощи в Персидском заливе? (Уппсальский корпус).
Если существительное предлог подчинено лексико-функциональным глаго-
лам, то эта валентность может быть выражена также инфинитивом.
(34)	Иосиф Виссарионович---продиктовал президиуму Верховного Сове-
та отмену смертной казни в мирное время (с заменою на новый срок —
25 лет. Хороший предлог ввести четвертную) (А. Солженицын. Архипе-
лаг ГУЛАГ).
(35)	Самгины не нашли предлога отказаться, но в душной комнате гостини-
цы поделились унылыми мыслями (М. Горький. Жизнь Клима Самгина).
(36)	Мать знает, что он просто ищет предлог задержать ее (Б. Спок. Ре-
бенок и уход за ним, пер. с англ.).
Существительное предлог часто употребляется в предложной конструкции
под предлогом.
Причина, повод, предлог
39
(37)	Он был уверен, что отец Андрей под каким-нибудь предлогом откажет,
но тот, наоборот, даже обрадовался (Ю. Домбровский. Факультет ненуж-
ных вещей).
В этой конструкции он приобретает способность управлять формой РОД,
а также придаточными предложениями, вводимыми союзом что, для выраже-
ния валентности вымышленной причины.
(38)	Поэтому англичане сперва предложили казакам сдать оружие под пред-
логом его унификации (А. Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ).
(39)	Ольга Михайловнб, под предлогом, что ей нужно поскорее распорядиться
насчет ужина, попросила позволения отстать от общества и ехать домой
в экипаже (А. П. Чехов. Именины).
Существительное предлог сочетается с прилагательными типа правдоподоб-
ный, благовидный, сомнительный и т. д., указывающими на степень удачности
маскировки.
(40)	Дабы снабдить тайную цель правдоподобным предлогом, я объявил док-
тору А йвору Куильти, что в надежде облегчить лицевую невралгию я решил
удалить все зубы (В. Набоков. Лолита).
(41)	Он рассказывал, — что получил от хозяев тайное предложение — спро-
воцировать в лагере национальную резню и тем дать благовидный предлог для
вступления войск в лагерь (А. Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ).
Существительное предлог сочетается также с прилагательными, указыва-
ющими на то, что обозначаемая им ситуация реально не существует.
(42)	И ваш визит ко мне под явно надуманным, вымышленным предлогом я не
могу расценить иначе как дурацкую шутку с пока неясной мне подоплекой
(А. Маринина. Мужские игры).
2.	Повод
Существительное повод имеет два режима употребления3. В первом, основ-
ном, режиме употребления этого существительного действия, для совершения
которых говорящий считает необходимым иметь повод, являются целенаправ-
ленными, или же речь идет о преднамеренном уклонении от действия.
(43)	Бессонница — великое средство пытки и совершенно не оставляющее
видимых следов, ни даже повода для жалоб (А. Солженицын. Архипелаг
ГУЛАГ).
(44)	Он простудился и обрадовался, что есть хороший повод не пойти в школу.
Повод является синонимом существительного предлог именно в этом режи-
ме употребления. Слово предлог возможно только в таких контекстах.
Во втором, ослабленном, режиме употребления существительное повод вы-
ступает в контексте непреднамеренных действий или состояний. В этом случае
происходит модификация значения существительного повод: оно становится
синонимом существительных причина 2 и основание.
3 О противопоставлении значения и употребления (регулярного, но незначительного
изменения словарного значения лексемы в определенном контексте) см. [Апресян 2001].
40
О. Ю. Богуславская
(45)	Синяк на ее тонко заштрихованном пушком запястье давал повод к ужас-
ным догадкам (В. Набоков. Другие берега).
(46)	И чего мне унывать в самом деле? — думал Мечик, и ему действитель-
но казалось теперь, что нет никаких поводов к унынию (А. Фадеев. Разгром).
Существительное предлог в подобных контекстах невозможно.
Существительное повод в первом, основном, режиме употребления, наряду
с предлог, может использоваться в случаях, когда субъект хочет скрыть истин-
ные мотивы своих действий или сознательного отказа от действия, потому что
стыдится их.
(47)	И практически в каждой книге Лимонов находит повод упомянуть о сво-
ей высочайшей собранности и организованности (Н. Работнов. Колдун Еро-
фей и переросток Савенко).
(48)	Или надоел, другого завести успела? А меня, значит — побоку и в зону,
благо и повод подвернулся? (М. Веллер. Легенды Невского проспекта).
Если субъект считает, что некоторое действие можно, не нарушая норм эти-
кета или этики, совершить, не ссылаясь на особую ситуацию, существительное
повод не употребляется.
Однако, в отличие от существительного предлог, существительное повод
уместно и тогда, когда скрывать истинные мотивы субъекту не нужно. В этом
случае повод указывает на ситуацию, которая служит непосредственной при-
чиной для того, чтобы что-то сделать, хотя субъект хотел сделать это и до воз-
никновения этой ситуации.
(49)	— Пойдем навестим всех-всех-всех, — сказал Пух. — Пятачок сказал, что
для того, чтобы навестить всех-всех-всех, нужен серьезный повод (А. Милн.
Винни Пух и Все-Все-Все, пересказ Б. Заходера).
Таким же образом существительное повод употребляется в контексте мен-
тальных глаголов типа подумать, порассуждать, коснуться и т. п., где оно
указывает на непосредственную и частную причину, вызывающую желание
обсудить более широкий круг вопросов.
(50)	Этот пример дает нам повод обсудить еще одну проблему, выходящую
за рамки заявленной темы.
(51)	В данном случае работа И. А. Есаулова — лишь повод для того, чтобы
подумать о некоторых особенностях литературного «неотрадиционализма»
(М. Чудакова. Заметки о поколениях в советской России).
Во всех этих случаях повод нужен не для маскировки мотива, как это было
в случае существительного предлог, а для оправдания действия с какой-то
точки зрения — с точки зрения этикета, как в примере (49), с точки зрения ком-
позиции, как в примере (50) и т. п. Существительное предлог во всех подобных
случаях неуместно.
Существительное повод всегда обозначает ситуацию, которая реально имеет
место, независимо от желания субъекта совершить какие-либо действия.
(52)	Все на дороге знали о забастовке, и требовался только внешний повод,
чтобы она началась самочинно (Б. Пастернак. Доктор Живаго).
Характерны ситуации, когда повод ищут, находят или же что-то использу-
ют в качестве повода.
Причина, повод, предлог
41
(53)	Ты же из тех женщин, которые сперва обижаются, а потом заду-
мываются над поводом к обиде и его подыскивают (А. Морозов. Прежние
слова).
(54)	Вот эта самая опухоль, — какой бы удар она была на воле, сколько пе-
реживаний, слезы близких. А здесь, когда головы так легко отлетают от ту-
ловищ, эта же самая опухоль — только повод полежать, я о ней и думаю мало
(А. Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ).
Говоря придумай предлог, мы призываем выдумать ситуацию, которая ре-
ально не существует, говоря придумай повод, мы призываем вспомнить обсто-
ятельства, которые делают Естественным или оправданным совершение жела-
емого действия.
Это не исключает, впрочем, возможности сознательно организовать ситу-
ацию, которая послужит поводом.
(55)	Юрий Трифонов, отправляясь в 1976 году во Франкфурт-на-Майне на
книжную ярмарку и зная, что там будет Фриш, — попросил у меня номер
журнала и письмо, чтобы иметь повод познакомиться с ним (Е. Кацева. Мой
личный военный трофей).
В отличие от предлога, который может быть выдуман субъектом действия,
повод может быть (скорее, невольно) создан лицом, против которого направ-
лено действие; в таком случае мы говорим, что кто-то сам дал повод или, если
речь идет о действиях такого лица, это дало повод.
(56)	Не стоять здесь прыщеватым посмешищем, не давать повода Арине и
Никите торжествовать (С. Гандлевский. (НРЗБ)).
(57)	Что такое мир, что такое наша жизнь в нем —мимо этих вопросов фу-
туризм проходит не оборачиваясь. Этих вопросов для футуризма не суще-
ствует, что и дает повод многим не без основания называть футуризм ниги-
лизмом (В. Ходасевич. Игорь Северянин и футуризм).
Существительное повод также имеет три валентности: валентность субъек-
та действия, валентность вымышленной причины действия и самого этого
действия.
Валентность действия при существительном повод может выражаться при-
даточным предложением, вводимым союзом чтобы, предложно-именной груп-
пой для + РОД или инфинитивом.
(58)	Мы поговорим обыкновенными голосами и разойдемся, и у меня не будет
даже повода, чтобы позвонить ей снова (В. Каверин. Два капитана).
(59)	Еще вчера парня тятенька за волосы драл, а сегодня парень считает не-
брежный ответ или косой взгляд профессора поводом для дуэли (М. Горький.
Жизнь Клима Самгина).
(60)	Ох, как не любили его здесь! Верно, опасались и потому радовались лю-
бому поводу позлословить (И. Сергиевская. Флейтист).
Существительное повод во втором режиме употребления, наряду этими сред-
ствами выражения валентности действия, может управлять также предложно-
именной группой к + ДАТ.
(61)	Это еще не повод, чтобы так раскисать.
(62)	Нет повода унывать (для уныния, к унынию).
42
О. Ю. Богуславская
Существительное повод, в отличие от предлог, может употребляться в кон-
струкции с отрицанием.
(63)	Это не повод для зависти (В. Каверин. Двухчасовая прогулка).
(64)	Но это не повод, чтобы ставить под сомнение перестройку (Уппсаль-
ский корпус).
Только синоним повод в силу своей семантики сочетается с глаголами пред-
ставиться, подвернуться, указывающими на то, что ситуация Р, которую субъект
может использовать для оправдания своих действий, возникла сама по себе.
(65)	Подвернулся повод познакомиться с соседями.
(66)	Повод напомнить ему о себе мне представился лишь в 1965 году: я реши-
лась послать ему подготовленный мною большой том «Иоганнес Р. Бехер.
О литературе и искусстве» (Е. Кацева. Мой личный военный трофей).
Существительное повод, в отличие от предлог, сочетается с каузативными
глаголами дать, подать.
(67)	Хромов знал, как ревнива Роза, и, разумеется, ему нравилось будить в ней
ревность, давать повод к подозрениям, особенно в тех случаях, когда подозре-
ния были ни на чем не основаны (Д. Рагозин. Дочь гипнотизера).
(68)	Весь день Орозкул искал, к чему бы придраться, а теперь Момун сам да-
вал ему повод (Ч. Айтматов. После сказки (белый пароход)).
(69)	Если я подал повод для такого ответа, может быть, я веду себя действи-
тельно двусмысленно (Б. Пастернак. Доктор Живаго).
Таким образом, действия человека описываются с помощью особого плас-
та причинной лексики. В этой работе было показано, что «человеческая» при-
чина субъективна.
Другое важное свойство причинной лексики, описывающей действия чело-
века, — ее глубокая связь с целью. Эта связь проявляется в компонентах тол-
кования лексем этого круга, содержащих указания на желания или намерения
субъекта (ср., например, приводимые здесь толкования слов повод и предлог).
Кроме того, эти слова сочетаются в первую очередь с преднамеренными дей-
ствиями и контролируемыми состояниями. Наконец, у некоторых слов этого
круга развиваются особые типы целевых употреблений, а у таких единиц, как
причинные предлоги, — многозначность типа причина/цель4.
Литература
Апресян 2001 — Ю. Д. Апресян. Значение и употребление // Вопр. языкозн. 2001.
№ 4. С. 3—22.
Арутюнова 1992 — Н. Д. Арутюнова. Язык цели И Логический анализ языка: Мо-
дели действия. М., 1992.
Богуславская 2003 — О. Ю. Богуславская. Структура значения существительного
причина И Материалы межд. конференции «Русистика на пороге XXI века: проблемы
и перспективы». М., 2003.
4 См. об этом подробнее в [Богуславская 2003] и [Богуславская, Левонтина, в печати].
Причина, повод, предлог	43
Богуславская, Левонтина 2001 -— О. Ю. Богуславская, И. Б. Левонтина. Задумаем-
ся о последствиях // Тр. Межд. семинара Диалог-2001 по компьютерной лингвистике и
ее приложениям. Аксакове. 2001. Т. 1. С. 21—27.
Богуславская, Левонтина, в печати — О. Ю. Богуславская, И. Б. Левонтина. Смыс-
лы ‘причина’ и ‘цель’ в естественном языке.
НОСС 1997 — Ю. Д. Апресян, О. Ю. Богуславская, И. Б. Левонтина, Е. В. Урысон,
М. Я. Гловинская, Т. В. Крылова. Новый объяснительный словарь синонимов русского
языка. Вып. 1 / Под общим рук. акад. Ю. Д. Апресяна. М., 1997.
НОСС 2000 — Ю. Д. Апресян, О. Ю. Богуславская и др. Новый объяснительный
словарь синонимов русского языка. Вып. 2 / Под общим рук. акад. Ю. Д. Апресяна.
М., 2000.
И. М. Богуславский (Москва)
ЦЕЛОЕ — ЧАСТЬ — ПРИЗНАК
Нине Давидовне — с восхищением и любовью
1.	Материал
Наблюдения, которые мы хотели бы высказать в данной работе, мыслятся
в рамках общей задачи — исследование механизмов соединения значений слов
в предложении. Эту задачу можно сформулировать так. Пусть дано предложе-
ние, для которого известны значения всех входящих в его состав слов и то,
каковы синтаксические связи между ними. Требуется определить семантичес-
кую структуру всего предложения. Подробнее об этом подходе см. [Богуслав-
ский 1996].
Активные валентности (особенно глагольные) хорошо приспособлены для
того, чтобы обеспечивать соединение значений слов. Это проявляется прежде
всего в том, что, как правило, существует взаимно-однозначная связь между
валентностью и способом ее выражения. На эту связь можно посмотреть с двух
сторон. Глядя со стороны валентностей, можно утверждать, что каждая вален-
тность однозначно характеризуется некоторым набором средств ее выражения.
Если у слова несколько валентностей, то способы их выражения, как правило,
хорошо противопоставлены: разные валентности маркируются разными сред-
ствами — падежами, предлогами, союзами. Впрочем, это происходит не все-
гда. Иногда можно встретить и тождественные средства выражения разных
валентностей при одном и том же предикате. Самый распространенный при-
мер — субъектный и объектный генитив у существительных — amor patris, при-
глашение писателя. Сюда примыкают параметрические существительные типа
высота, длина, глубина, вес, мощность и т. п. Более редкий пример: чтобы Q,
достаточно, чтобы Р: Чтобы все взлетело на воздух, достаточно, чтобы кто-
нибудь поднес спичку. Впрочем, в этом случае тождество союза компенсирует-
ся различием в порядке слов: *Чтобы кто-нибудь поднес спичку, достаточно,
чтобы все взлетело на воздух.
Если взглянуть на соотношение «валентность — средства выражения» со
стороны последних, то можно сказать, что синтаксическая структура1 полно
и однозначно маркирует заполнение валентностей. Для определения актантов
предикатных слов не требуется никакой информации, не представленной
1 Я имею в виду синтаксическую структуру, в которой синтаксические функции слов
различены с достаточной степенью подробности и, в частности, различаются подле-
жащие и разные типы дополнений. Такие синтаксические структуры используются,
в частности, в теории «Смысл <=> Текст» и в основанном на ней лингвистическом про-
цессоре ЭТАП ([Мельчук 1974, Апресян и др. 1992]).
Целое — Часть — Признак
45
в синтаксической структуре предложения. Если, например, некоторая валент-
ность глагола в принципе реализуется первым дополнением и в конкретном
предложении у этого глагола первое дополнение имеется, то можно с уверен-
ностью утверждать, что валентность заполнена. Если валентность не выраже-
на, то и синтаксическая позиция, соответствующая этой валентности, остает-
ся незаполненной. Трудно себе представить, чтобы могло быть иначе. Даже
пассивные валентности, как правило, таковы: если прилагательное служит оп-
ределением к существительному, то это существительное наверняка будет за-
полнять валентность этого прилагательного. В случае неоднозначности «ак-
тант» vs. «сирконстант» должна быть и разная синтаксическая структура. Ср.
известный пример Ю. Д. Апресяна хорошо охарактеризовал: осмысление ‘дал
положительную характеристику’ соответствует комплетивной синтаксической
связи между глаголом и наречием, а осмысление ‘хорошо справился с делом’
соответствует обстоятельственной связи.
Мы рассмотрим валентные свойства некоторых кванторных слов, включа-
ющих в свое значение комбинацию целое — часть — признак. Конкретнее гово-
ря, речь пойдет о словах, вводящих представление о некоторой совокупности
объектов, из которой выделяется подкласс по признаку обладания некоторым
свойством. Например, в предложении Некоторые дети любят лазить по деревь-
ям слово некоторый выделяет в классе детей подкласс по признаку «любить ла-
зить по деревьям». В предельных случаях подкласс совпадает с объемлющим
классом (все дети) или вообще оказывается пустым (никакие дети). Однако меж-
ду этими полюсами имеется целая гамма промежуточных ситуаций, таких как
большинство (меньшинство), большая (меньшая) часть, многие (немногие),редкий 2
(Редкая птица долетит до середины Днепра), мало кто (что, какой, куда, когда),
единственный, только. Эти слова представляют большой интерес с точки зрения
того, как компоненты «целое — часть — признак» реализуются в предложении.
Особенно поразительна та изобретательность, с которой эти компоненты мас-
кируются друг под друга. В настоящей работе мы ограничимся словами большин-
ство и меньшинство.
2.	Кванторные слова
Интересующие нас слова относятся к классу кванторных (подробнее об этом
см. [Богуславский 1996: 168—169]). Специфику кванторных слов удобно про-
демонстрировать на примере близких по смыслу прилагательных многие и мно-
гочисленный. Оба прилагательных сообщают о том, что нечто имеется в боль-
шом количестве, и в силу этого могли бы восприниматься как синонимы. Однако
они совершенно не взаимозаменимы:
(1)	Депутат ответил на многочисленные письма своих избирателей.
(2)	Депутат ответил на многие письма своих избирателей.
Разница между этими предложениями заключается не в характере количе-
ственной оценки, а в том, какие именно объекты ей подвергаются. В предло-
жении (1) оценка приписывается письмам избирателей в целом, а в (2) — тем
из них, на которые депутат ответил. Поэтому именная группа многочисленные
46
И. М. Богуславский
письма избирателей понятна сама по себе, самодостаточна (= ‘избиратели напи-
сали много писем’), в то время как группа многие письма избирателей без контек-
ста семантически неполна: вне глагольной группы непонятно, каких объектов
много. Иначе говоря, слово многие требует для своей интерпретации указания
не только множества, из которого черпаются количественно оцениваемые объек-
ты, но и признака, на основании которого происходит их выделение. Это же
можно сказать и про остальные слова рассматриваемого класса.
Слова, обозначающие количественную оценку, одна из валентностей кото-
рых обозначает признак, которому удовлетворяют количественно оцениваемые
объекты, и прототипически заполняется группой сказуемого, мы и называем
кванторными. Именно это свойство они разделяют с классическими квантора-
ми — все и некоторые.
3.	Значение слов «большинство» и «меньшинство»
Семантика слов большинство и меньшинство вполне прозрачна. Употреб-
ляя слово большинство, мы имеем в виду, что существует некоторое целое, в
котором по некоторому признаку выделяется определенная часть, и эта часть
превышает остальную часть целого. Слово меньшинство отличается лишь тем,
что выделенная часть меньше остатка. Так, предложение (3) сообщает, что та
часть избирателей, которая проголосовала за партию зеленых, больше той
части, которая не проголосовала за эту партию. Аналогично в (4) говорится,
что лиц, втянутых в дележ государственного имущества, меньше, чем тех, ко-
торые оказались вне этого процесса.
(3)	Большинство избирателей проголосовало за партию зеленых.
(4)	В дележ государственного имущества втянуто лишь меньшинство насе-
ления.
Слова большинство и меньшинство синонимичны выражениям большая
часть и меньшая часть. Однако между этими парами выражений имеются и
некоторые различия. Прежде всего, слова большинство и меньшинство обна-
руживают явную тенденцию к обозначению людей, а не предметов. Однако это
лишь тенденция. Употребление слова большинство в контексте предметных
существительных не запрещено (см. ниже), но такие случаи представлены до-
вольно скупо, а для слова меньшинство ни одного примера в нашем материа-
ле не встретилось: Самцы большинства прямокрылых способны стрекотать,
тогда как самки лишены этой способности (Вен. Ерофеев. Вальпургиева ночь,
или шаги Командора); Ныне же большинство загадок, ранее казавшихся не-
постижимыми, благополучно разрешены наукой (Б. Акунин. Алтын-Толобас);
Большинство выявленных и невыявленных конфликтов довлатовских историй —
в этом пограничном регионе (А. Арьев. Предисловие к повести С. Довлатова
«Заповедник»), Выражения большая часть и меньшая часть этим ограничени-
ем не связаны.
Второе отличие состоит в том, что в качестве целого при словах большин-
ство и меньшинство могут выступать обозначения только дискретных классов,
то есть таких, элементы которых можно перечислять. В противном случае
Целое — Часть — Признак
47
допустимы только выражения большая часть и меньшая часть: ^Большинство
(меньшинство) молока было закуплено в частных хозяйствах. — Большая (мень-
шая) часть молока была закуплена в частных хозяйствах.
Это различие не сводится к противопоставлению исчисляемых и неисчис-
ляемых существительных. С одной стороны, неисчисляемые (собирательные)
существительные хорошо сочетаются со словами большинство и меньшинство:
Громадное большинство той интеллигенции, какую я знаю, ничего не ищет, ни-
чего не делает и к труду пока не способно (А. П. Чехов. Вишневый сад);.. .люди,
которые будут так думать ю моих главных действующих лицах, все-таки еще
составляют меньшинство публики (Н. Г Чернышевский. Что делать?); Вполне
вероятная победа Бориса Ельцина, даже с большим отрывом от Геннадия Зю-
ганова, тем не менее будет означать, что Президент России продолжит прав-
ление от имени меньшинства населения страны (ИТАР-ТАСС Экспресс, 1996,
вып. 20).
С другой стороны, исчисляемые существительные в их контексте недопу-
стимы, когда используются для обозначения недискретного класса: Все же
Пашинцев несколько засовестился и надел кольчугу и лобовое забрало, оставив
большинство тела наружи (А. Платонов. Чевенгур).
Близкородственные выражения — многие (немногие), мало кто (что, какой,
куда, когда), большая часть, редкий 2. Эти выражения тоже вводят представле-
ние о целом, части и признаке, есть количественная оценка выделенной части,
но нет сравнения этой части с остальной частью. Так, в предложении (2) гово-
рится, что писем избирателей, на которые ответил депутат, много, но эта часть
писем никак не сопоставляется с письмами, оставшимися без ответа.
Толкование слова большинство можно сформулировать так: большинство
R-ов Р = ‘часть Q множества R-ов, которая состоит из элементов, обладающих
признаком Р, больше, чем та часть R-ов, которые не обладают этим призна-
ком’ Слово меньшинство толкуется аналогично.
Рассмотрим, как слова большинство и меньшинство вступают в семантичес-
кие связи с другими словами предложения. Семантические связи между словами
в предложении реализуются через активные точки в толкованиях этих слов, в
первую очередь через вершину толкования и через переменные, соответству-
ющие семантическим валентностям. Для слов большинство и меньшинство обе
эти возможности представляют значительный интерес. В настоящей работе мы
остановимся на второй из них и рассмотрим сферу действия слов большинство
и меньшинство или, иначе говоря, вопрос о том, как выражаются в предложе-
нии валентности объемлющего множества (R), его части (Q) и признака (Р).
Семантические свойства вершины толкования — предиката ‘больше’ — и, в ча-
стности, вопрос о наследовании словами большинство и меньшинство его ва-
лентностей мы рассмотрим в специальной работе.
4.	СД слов «большинство» и «меньшинство»
4.1.	Валентность объемлющего множества (R). Для этой ва-
лентности характерны три способа выражения.
48
И. М. Богуславский
1)	Существительное в родительном падеже:
Большинство людей считает неразрешимыми те проблемы, решение которых
мало их устраивает (С. Довлатов. Чемодан); Консистория! Слово, теперь не-
понятное для большинства читателей (В. Гиляровский. Москва и москвичи);
Печерск есть, но домов в Печерске на большинстве улиц нету (М. Булгаков. Ки-
ев-город).
2)	Группа предлога из'.
Большинство из суждений Учителя стало за последние годы достоянием об-
щества (И. Эренбург. Необычайные похождения Хулио Хуренито); Большин-
ство из всех встреченных мною в жизни американцев воспитаны, деликатны,
скромно, но опрятно одеты и очень приветливы (В. Войнович. Москва 2042);
...От попутчиков, большинство из которых путешествовали по России не впер-
вые, удалось получить немало ценных сведений о таинственной, полусказочной
стране, в которой капитану, согласно подписанному договору, предстояло про-
жить целых четыре года (Б. Акунин. Алтын-Толобас).
Употребление предлога из обязательно в случае личных местоимений: «Речь
об экспонатах музея, — перебил я, — большинство из них (*большинство их}
комментируется в методичке уклончиво: „Посуда, обнаруженная на террито-
рии имения”» (С. Довлатов. Заповедник); Ведь и до смерти большинство из нас
(*большинство нас} не живет, а только, притаившись, чего-то ждет и суще-
ствует ото дня к ночи (Н. Мандельштам. Воспоминания).
3)	Придаточное относительное:
Большинство, кого я знаю, по той же причине за Ленинград цепляются (М. Вел-
лер. Приключения майора Звягина) (= большинство из тех, кого я знаю}.
4.2.	Валентность признака (Р). Эта валентность также имеет не-
сколько способов выражения.
1)	Сказуемое (в прототипических предложениях)— см. примеры выше,
а также:
Есть нужно уметь, а представьте себе — большинство людей вовсе есть не
умеют (М. Булгаков. Собачье сердце) —> ‘людей, которые вовсе не умеют есть,
больше, чем остальных’; Меньшинство пьет открыто, как я, а большинство
тайно (А. П. Чехов. Чайка) —» ‘людей, которые пьют открыто, меньше, чем
остальных; людей, которые пьют тайно, больше, чем остальных’
2)	Существительное — вершина свернутой пропозиции:
Странное молчание большинства социал-демократов (В. Аксенов. Ожог) —>
‘большинство социал-демократов молчали’
3)	Прилагательное, служащее определением к словам большинство/меньшин-
ство:
В праздничные дни, когда мужское большинство уходило от семей развлекаться
по трактирам и пивным, мальчики-ученики играли в огромном дворе, — а дома ос-
тавались женщины, молодежь собиралась то в одной квартире, то в другой, пили
чай, грызли орехи, дешевые пряники, а то подсолнухи (В. Гиляровский. Москва и
москвичи) —> ‘часть людей, являющихся мужчинами, больше, чем остальная
часть людей’; «ДР» в лице своего президента Ельцина и министра иностранных дел
Целое — Часть — Признак
49
Козырева в бешеном темпе признавала государственную независимость бывших
советских республик, не оговаривая ни проблему прав русскоязычного меньшинства,
ни проблему границ (Архив «Независимой газеты») —> ‘часть людей, являющих-
ся русскоязычными, меньше, чем остальная часть людей’
Отметим, что наличие адъективного варианта заполнения этой валентнос-
ти — явление довольно любопытное. Обычно, если валентность существитель-
ного и способна заполняться прилагательным, то в качестве варианта к более
каноническому субстантивному или предложно-падежному заполнению. Ср.
предложение Индии — индийское предложение, обозреватель «Известий» по во-
просам внешней политики — внешнеполитический обозреватель «Известий».
Для валентностей, канонически заполняемых сказуемым, адъективный вари-
ант заполнения нам до сих пор не встречался. Тем не менее для слов большин-
ство и меньшинство адъективное заполнение имеется именно у валентности
признака, в то время как валентность объемлющего множества, канонически
выражаемая родительным падежом существительного, такого варианта не до-
пускает: мужское большинство в примере, приведенном выше, не может озна-
чать ‘большинство из мужчин’
Прежде чем продолжать, рассмотрим пару:
(5)	Мы были {оказались) в большинстве.
(6)	Нас было {оказалось) большинство.
Кажется, что эти предложения очень похожи по смыслу. Однако между ними
есть существенное различие.
Разница в том, что в предложении (5) не сообщается, по какому признаку
множество людей делится на большую и меньшую часть. А в предложении (6)
это известно: группа, состоявшая из нас, больше, чем группа, состоявшая из
других людей. Это различие отчетливее видно в паре:
(7)	Дураки, как всегда, в большинстве.
(8)	Дураков, как всегда, большинство.
В случае (8) совершенно ясно, по какому признаку противопоставлены
большая и меньшая часть — по признаку ума. В случае (7) этот признак не спе-
цифицирован и определяется исключительно из контекста. Возможно, как и в
случае (8), речь идет о том, что дураков больше, чем людей, таковыми не яв-
ляющихся. Но это совершенно не обязательно. Вполне вероятно, например, что
признак, делящий целое на большую и меньшую часть, определяется резуль-
татами голосования, как в следующих примерах: Как бы эти легионеры в пар-
ламенте ни пересаживались, но результат обычно будет тот же самый — они
будут в большинстве (Г. Климов. Протоколы советских мудрецов); Количество
посланников от каждого из округов при дворе было непропорционально размерам
населения, которое они представляли, оно зависело от числа округов, из чего сле-
дует, что хазары, составляющие большинство населения страны, оказывались
при дворе в меньшинстве (М. Павич. Хазарский словарь (мужская версия)).
Таким образом, в предложениях типа (8) мы столкнулись с еще одним спо-
собом заполнения валентности признака Р:
4)	Подлежащее в родительном падеже при связке, предикативом при кото-
рой служат слова большинство!меньшинство.
4 - 3595
50
И. М. Богуславский
Отметим нестандартное соотношение элементов именной группы и связоч-
ной конструкции. В обычном случае, если именная группа разрывается связ-
кой, то характер семантической связи между элементами именной группы ос-
тается неизменным: тысяча французов — французов была тысяча. Именные
группы, в вершине которых стоят слова большинство и меньшинство, устрое-
ны принципиально иначе: при переходе от генитивной именной группы к свя-
зочной конструкции связь между вершиной и зависимым членом существенно
переосмысляется. Валентность объемлющего множества превращается в вален-
тность признака: большинство французов — французов было большинство.
5)	Элемент обособленных конструкций, представляющих собой свернутый
вариант связочной конструкции:
Мы вот — большинство — не знаем даже, если ветер норд-ост, то куда он,
собственно, дует: с северо-востока или на северо-восток, нам на все наплевать
(Вен. Ерофеев. Вальпургиева ночь, или шаги Командора) —» ‘нас большинство’;
В результате одни (большинство) хвалили Алданова, другие порицали, но и те, и
другие — как раз за то, в чем он был неповинен (В. Ходасевич. По поводу «Клю-
ча»); Другие, большинство, не любили князя Андрея, считали его надутым, хо-
лодным и неприятным человеком (Л. Н. Толстой. Война и мир).
6)	Наконец, эту же роль генитивная именная группа может играть и не в свя-
зочной конструкции (как в случаях типа (8)), а напрямую:
На протяжении года и четырех месяцев война в Чечне раскалывает россий-
ское общество на большинство ее противников и меньшинство сторонников
(ИТАР-ТАСС Экспресс, 1996, вып. 14); Но однопалатный законодательный
орган может создать серьезную напряженность, позволяя, например, меньшин-
ству сельских жителей доминировать над большинством городских (Архив
«Независимой газеты»).
Словосочетание большинство противников войны в первом из этих примеров
обозначает не некоторую (большую) часть противников войны, а всех ее против-
ников, которые составляют большинство российского общества. Аналогично во
втором примере говорится, что сельских жителей больше, чем городских.
Заканчивая обзор способов заполнения валентности признака у слов боль-
шинство и меньшинство, отметим следующее обстоятельство: именная группа
в родительном падеже может играть относительно этих слов две принципиаль-
но разные семантические роли — объемлющего множества и признака. Это
явление не уникально. Существуют и другие кванторные слова, которые офор-
мляют свои разные валентности одним и тем же способом, например, прила-
гательное единственный (см. [Богуславский 1996: 202—216]). В отличие от уп-
равляющих слов (в первую очередь, глаголов), которые легко находят разные
лексико-синтаксические средства для выражения разных валентностей, у не-
управляющих слов эта свобода гораздо меньше. Поэтому естественно, что одно
и то же слово может использовать для разных валентностей одно и то же сред-
ство, особенно прототипическое.
4.3.	Валентность части (Q). Эта валентность практически не выра-
жается с помощью синтаксического зависимого непосредственно при словах
Целое — Часть — Признак
51
большинство и меньшинство. В качестве кандидата на такую роль можно при-
вести разве что выражения типа в две трети: Для решения такого вопроса тре-
буется большинство в две трети —> ‘часть целого, равная двум третям’.
Как это нередко бывает с первыми валентностями существительных, эта
валентность естественнее всего заполняется выражениями, присоединяемыми
к существительному через лексико-функциональный глагол поддержки типа
Oper-Func: В скором будущем мусульмане могут составить значительное боль-
шинство населения Европы (из газет); С той минуты, как он поднялся с места, всем
стало ясно, что у него много сторонников в зале, правда, составляющих меньшин-
ство аудитории (А. Конан-Дойль. Затерянный мир, пер. Н. Волжиной).
5.	Кванторность слов «большинство» и « меньшинство»: валентность Р
Выше мы демонстрировали разные способы заполнения валентности при-
знака Р у слов большинство и меньшинство. В типовых случаях она выража-
ется сказуемым. Бывают и другие варианты реализации этой валентности.
Особого внимания заслуживает тот факт, что эта валентность не является син-
таксически обязательной. Сравним предложения (9) и (10).
(9)	Большинство кричало.
В самом естественном осмыслении это предложение означает, что кричав-
ших было больше, чем не кричавших, и, следовательно, сказуемое заполняет
валентность признака Р.
(10)	— Сколько можно давать слово меньшинству! — кричит большинство
и не берет слова (М. Жванецкий. Как это делается).
В этом предложении сказуемое кричит не играет относительно слова боль-
шинство роли того признака Р, по которому целое делится на большую и мень-
шую часть, как это было в (9). Этот признак остался неназванным и восстанав-
ливается из контекста. Это же справедливо для слова меньшинство.
Приведем еще несколько примеров такого употребления слов большинство!
меньшинство: Не надо всегда идти за большинством = ‘не надо всегда идти за
той частью (людей), которая по какому-то признаку численно больше, чем
остальная часть’; В гармоническом обществе необходимо и большинство, и мень-
шинство, как в социальном, так и в биологическом аспектах (В. Аксенов. Ост-
ров Крым); И никто-то их не укорял более, никто-то доброго гласа не подымал,
что было даже и чудно, ибо преданных усопшему старцу было в монастыре все
же большинство; но уж, видно, сам Господь допустил, чтобы на сей раз мень-
шинство временно одержало верх (Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы).
В последнем предложении из первой части ясно, что монастырская братия
делится на большинство и меньшинство по признаку преданности усопшему
старцу. Употребление слова меньшинство во второй части предложения, оче-
видно, ориентируется именно на это деление и не имеет собственной сферы
действия по валентности признака.
В таких употреблениях, как правило, не выражена и валентность объемлю-
щего множества. Однако в принципе ее заполнение не запрещено: Если разре-
шить участвовать в выборах только мужчинам в возрасте старше 25 лет, то
4*
52
И. М. Богуславский
окажется, что президент будет управлять от имени меньшинства населения
страны. В этом предложении меньшинство выделяется по признаку пола и
возраста, а не по признаку, выраженному сказуемым.
Способность слов большинство и меньшинство оставлять валентность при-
знака невыраженной резко отличает их от других кванторных слов. Ср. соче-
тания ^некоторые факты, *все дети, ^только Иван, которые без указания при-
знака просто непонятны. Однако главный интерес материала, приведенного
в данном разделе, состоит не в том, что валентность признака у слов большин-
ство и меньшинство оказывается факультативной. Эти факты весьма приме-
чательны с точки зрения общих представлений о валентностях и их свойствах.
В начале мы упоминали о взаимно-однозначном соответствии между валент-
ностями и средствами их выражения. В частности, речь шла о том, что синтак-
сическая структура предложения содержит достаточно информации, чтобы
однозначно определить, у каких слов валентности заполнены и чем именно.
Известно, что пассивные валентности не маркируются синтаксической
структурой с такой же определенностью, как активные. Синтаксическая
структура недоопределена относительно пассивных валентностей в двух от-
ношениях. Прежде всего, синтаксическая структура может предоставлять
несколько возможностей для заполнения одной и той же валентности. Так,
предложение (11)
(II)	Я позволю себе сослаться только на классическую работу 1974 года
имеет две интерпретации при одной и той же синтаксической структуре: (а) ‘я
не позволю себе сослаться ни на что другое’, (б) ‘я позволю себе сослаться на
эту работу и не ссылаться ни на что другое’. Эти осмысления различаются тем,
каким фрагментом предложения заполнена валентность признака слова толь-
ко'. в случае (а) это сказуемое позволю себе (прототипический вариант), а в слу-
чае (б) — инфинитивное дополнение сослаться (подробнее об этом см. [Богус-
лавский 1996: 223]).
В примерах, рассмотренных выше, недоопределенность синтаксической
структуры еще больше. В структуре имеется элемент, прототипически запол-
няющий валентность признака при словах большинство и меньшинство, —
сказуемое. Однако фактически сказуемое не выступает в этой роли. Это про-
исходит не потому, что валентность заполнена другим, непрототипическим
образом, как в осмыслении (11 б), а потому, что она не заполнена вообще. Эта
ситуация, насколько нам известно, не имеет аналога в области активных ва-
лентностей. Трудно себе представить, чтобы в предложении одновременно
выполнялась, например, следующая совокупность условий: (а) глагол имеет
факультативную валентность, прототипически заполняемую прямым допол-
нением, (б) прямое дополнение у глагола имеется, (в) данная валентность
остается незаполненной.
Итак, рассмотренный в настоящей работе материал заставляет более осто-
рожно отнестись к некоторым кажущимся самоочевидными представлениям об
актантном поведении существительных. В частности, существительные боль-
шинство и меньшинство несколько выходят за рамки традиционных взаимно-
Целое — Часть — Признак
53
однозначных отношений между валентностями и способами их выражения: они
прибегают к одним и тем же средствам для маркировки разных валентностей
и допускают неполную маркировку актантных отношений в синтаксической
структуре.
Литература
Апресян и др. 1992 — Ю. Д. Апресян, И. М. Богуславский, Л. Л. Иомдин и др. Линг-
вистический процессор для сложных информационных систем М.: Наука, 1992.
Богуславский 1996— И. М. Богуславский. Сфера действия лексических единиц. М.:
Школа «Языки русской культуры», 1996.
Мельчук 1974 — И. А. Мельчук. Опыт теории лингвистических моделей «Смысл <=>
Текст». М.: Наука, 1974.
Маргерит Гиро-Вебер, Ирина Микаэлян
(Экс-ан-Прованс}
В ЗАЩИТУ ГЛАГОЛА ИМЕТЬ
1.	Способам выражения посессивности в языках разных типов посвящена
обширная литература. Исследователи отмечали соотнесенность экзистенциаль-
ных, локативных и посессивных предложений как внутри одного языка, так и
в типологическом аспекте. К универсальным способам выражения посессивно-
сти были отнесены глаголы быть и иметь [Benveniste 1966; Hagege 1982]. Так
как русский язык отдает явное предпочтение посессивной конструкции с гла-
голом быть, А. В. Исаченко причислил его к бь/диь-языкам, см. [Isacenko 1974].
Поэтому естественно, что русский глагол быть в целом и, в частности, бытий-
ный тип предложений, включающий посессивную модель, оказался в центре
внимания многих исследователей. В таких работах, как [Арутюнова 1976; Ару-
тюнова, Ширяев 1983; Babby 1980; Paillard 1984; Селиверстова 1973, 1990;
Chvany 1975; Шатуновский 1996; Янко 2000] и многих других, были изучены
не только структура и семантика этих предложений, но также их прагматика,
референциальная отнесенность и коммуникативные свойства.
Наиболее распространенная точка зрения на русский глагол иметь, восходя-
щая к уже упомянутой работе Исаченко, сводится к тому, что иметь не только
занимает маргинальное место, но и в целом чужд русскому языку и представля-
ет в нем как бы инородное тело1. Авторитетность этой позиции привела к тому,
что многие замечательные особенности функционирования этого глагола ус-
кользнули от внимания лингвистов. Цель настоящей статьи — выявить реаль-
ное соотношение иметь с базовой посессивной конструкцией с глаголом быть
и показать, что его роль в языке не столь маргинальна, как это принято считать.
2.	Глагол иметь засвидетельствован во многих памятниках старославян-
ской и древнерусской письменности, хотя отсутствует в некоторых диалектах.
По мнению Исаченко, общеславянский вообще не знал глагола ‘иметь’, а в ста-
рославянском imeti использовался исключительно в составе калек с греческо-
го [Isacenko 1974]. Однако в [Dingley 1995] приводятся достаточно убедительные
доводы в пользу того, что глагол иметь унаследован восточнославянским язы-
ком и, следовательно, русским из позднего общеславянского. Нельзя также не
учитывать тот факт, что, каким бы ни было положение глаголов ‘иметь’ в раз-
ных славянских языках (как известно, он занимает доминантное положение во
1 Маргинальность глагола иметь отмечается практически во всех работах, см., напри-
мер, [Молошная 1987: 96; Чинчлей 1996: 101].
В защиту глагола иметь
55
всех славянских языках, кроме восточнославянских), с этимологической точ-
ки зрения это одна и та же лексема (и.-е. *еш, см. [ЭССЯ 1979: 71]).
Как бы то ни было, разумно предполагать, что даже для калек с греческо-
го этот глагол должен был находиться в словарном распоряжении старосла-
вянского языка, причем в достаточно абстрактном значении. Глаголы со зна-
чением ‘иметь’ в языках разных типов регулярно развивают свое абстрактное
(посессивное) значение из более конкретного (‘брать’, ‘хватать’, ‘держать’ и
т. п.) в ходе грамматикализации2. Не исключение здесь и славянское ЬпёН, ко-
торое находится в деривационных отношениях с глаголами imati и j^ti, обла-
дающими общим значением’ ‘брать, хватать’
Что касается истории русского языка, то, как следует из [Dingley 1995], а так-
же из материалов «Словаря древнерусского языка XI—XIV вв.» [СДРЯ 1991:
150—152], в литературных памятниках раннего периода этот глагол выражал
широкий спектр посессивных отношений, в том числе и в тех случаях, когда кон-
текст (в широком смысле) носит явные восточнославянские черты. Непрелож-
ным фактом является вытеснение иметь в грамматической функции вспомога-
тельного глагола в составе сложных форм будущего времени, а также утрата им
модального значения. Однако целый ряд его употреблений оказывается чрезвы-
чайно устойчивым и продуктивным, в том числе и в современном русском язы-
ке. Этому способствовало и способствует, конечно, постоянное влияние, кото-
рое русский язык испытывал и испытывает сегодня со стороны иметь-языков.
Тем не менее нельзя недооценивать давление синтаксических факторов, действу-
ющих исключительно на русской почве.
Дальнейшее изложение, как мы надеемся, продемонстрирует, что иметь яв-
ляется необходимым структурным элементом в русском языке и что, несколько
огрубляя картину, можно утверждать, что глаголы иметь и быть находятся в до-
полнительном распределении3, обусловленном семантическими, стилистически-
ми, лексическими и синтаксическими факторами. Все эти факторы часто действу-
ют одновременно в одном или в противоположных направлениях.
3.	В существующих описаниях семантическому и стилистическому аспекту
уделялось до сих пор наибольшее внимание, потому что именно на этих уров-
нях имеются явные ограничения, которые накладываются на употребление
иметь. Наиболее общим семантическим ограничением является отсутствие
у глагола иметь возможности описывать актуальные ситуации, ср.:
*	Он имеет портфель (<? руке) vs. У него портфель (в руке);
*	Он имеет грипп vs. У него грипп;
-	Ты имеешь спички, чтобы зажечь газ? vs. У тебя есть спички, чтобы за-
жечь газ?
Стилистические ограничения разного типа отмечаются во всех исследо-
ваниях. Эти ограничения в известной степени связаны с семантикой. В рам-
2 См. об этом, например, [Creissels 1996; Heine 1997].
3 О дополнительном распределении предикативных конструкций с иметь и быть упо-
минается в работе [Weiss, Rakhilina 2002].
56
Маргерит Гиро-Вебер, Ирина Микаэлян
ках данной статьи мы не сможем проанализировать подробно ни семанти-
ческие, ни стилистические механизмы, которые сдерживают употребление
иметь, а уделим прежде всего внимание тем механизмам, которые действу-
ют в противоположном направлении. При этом мы сосредоточимся в пер-
вую очередь на описании синтаксических факторов, которые, с нашей точ-
ки зрения, не получили достаточно глубокого осмысления в существующих
описаниях.
Прежде чем перейти к собственно синтаксическому уровню, необходимо
сказать несколько слов про лексико-синтаксические факторы, способству-
ющие употреблению глагола иметь.
4. История глагола иметь неотделима от истории русского литературного
языка, формировавшегося в XVIII — начале XIX в. В эту эпоху развиваются
новые типы и формы языка, приспособленные для таких сфер, как научный,
философский, дидактический, социально-политический и светский дискурс.
Именно в этих сферах происходит массовое заимствование лексики из европей-
ский языков, начавшееся еще в XVII в. При этом особо важная роль принад-
лежала французскому языку, что связано с мощным влиянием французской
культуры эпохи Просвещения (как в области быта, так и в области идей) на
всем европейском пространстве. Роль французского проявляется, между про-
чим, в том, что многие заимствования, в том числе кальки, проникшие в рус-
ский из разных языков (в частности, польского или немецкого), в языке-источ-
нике сами являются галлицизмами4.
Наиболее интересными со структурной точки зрения являются заимствова-
ния абстрактных слов, поскольку они, в отличие от конкретно-бытовой лек-
сики (панталоны, фрак, жилет), неотделимы от общих процессов, связанных
с формированием русского литературного синтаксиса.
Глагол иметь рассматривается лингвистами как синтаксический оператор,
позволяющий ввести в объектную позицию абстрактное имя, обладающее сво-
ими валентностями. Такое имя является, по сути дела, предикатом в именной
упаковке. Подлежащее глагола соответствует чаще всего субъектной валент-
ности такого предиката5, ср.: иметь влияние на ~ влиять на.
В словаре [Дерибас 1975] приводится более девяноста таких выражений, из
которых самыми частотными являются иметь в виду, иметь значение, иметь
право, иметь отношение (к), иметь смысл, иметь влияние, иметь возможность,
иметь доступ, иметь место, иметь намерение, иметь основание, иметь понятие,
иметь свойство, иметь связь.
Многочисленные лексические заимствования и кальки активизировали
употребление глагола иметь в этой функции (иметь представление о чем-либо,
иметь претензии к кому-либо и т. п.), хотя эта функция имелась в распоряже-
нии языка с древних времен, каким бы ни был ее источник. Словосочетания
4 Об этом подробнее см. [Hiittl-Worth 1956; 1963].
5 Что соответствует лексической функции Оре^ по [Мельчук 1974]. Возможны и дру-
гие семантические соотношения.
В защиту глагола иметь
57
печаль имети, любовь имети, имети смирение, кротость, желание встречаются
в древнерусских текстах [СДРЯ 1991].
Тем не менее лишь немногие «новые» конструкции с глаголом иметь мож-
но отнести к галлицизмам в чистом виде. Такие конструкции неразложимы,
фразеологически спаяны и обладают специфическим управлением, как если бы
они представляли простой предикат, например:
Иметь дело с (фр. avoir affaire а):
Я никогда не имела дела с этим человеком — * У меня никогда не было дела
с этим человеком, ср.:
У меня есть!я имею к вам’дело.
Иметь в виду что-либо (avoir еп vue quelque chose)'.
Что вы имеете в виду — *Что у вас есть в виду! Ср.:
Он имеет!у него есть на вас виды.
В ряде случаев в идиоматической конструкции задействовано лишь одно из
значений абстрактного слова:
Я не имею к этому никакого отношения = я к этому непричастен, ср.:
У меня нет!я не имею с ним никаких отношений и т. п.
Специфически французской моделью можно считать сочетание иметь с име-
нами отрицательного качества типа: дерзость, наглость, неосторожность, глу-
пость, подлость, бестактность, бесстыдство, вводящими инфинитив. Такие
сочетания явно противоречат видовой семантике глагола иметь — типичного
представителя imperfectiva tantum — поскольку они обозначают одноактные за-
конченные действия, ср:
Она имела дерзость сказать это своему научному руководителю.
Абстрактное имя дерзость характеризует при этом субъект не вообще,
а в данной ситуации. Базовая посессивная конструкция не может описывать по-
добные ситуации. Близкой по смыслу можно считать фразу, построенную по
бытийной модели: У нее хватило дерзости сказать это, с глаголом совершен-
ного вида (хватить) в качестве функционального эквивалента глагола быть.
В большинстве случаев активизация глагола иметь в контексте абстрактных
имен связана с типом дискурса, в котором такие имена выступают. Это преж-
де всего язык, ориентированный на книжную, письменную речь, которая яв-
ляется, как неоднократно отмечалось, наиболее благоприятной «средой» для
употребления иметь. Все исследователи подчеркивают, что глагол иметь бо-
лее свободно сочетается с неодушевленным посессором. Эта тенденция связа-
на именно с тем, что в подавляющем большинстве случаев в качестве обла-
даемого при неодушевленном посессоре выступает абстрактное имя. В то же
время в письменном нехудожественном тексте обычная иерархия «лицо - не
лицо» регулярно нарушается: имя неодушевленного объекта, находящегося
в центре тематики таких текстов, обладает высоким грамматическим и комму-
никативным статусом.
Мы не будем подробнее останавливаться на конструкциях с отвлеченными
именами, нам важно только отметить, что расширение употребления глагола
иметь в эпоху становления русского литературного языка и закрепление его
в функции синтаксического оператора обусловлено одновременно наличием
58	Маргерит Гиро-Вебер, Ирина Микаэлян
этой модели в русском языке и влиянием щиеть-языков. Данная функция изу-
чаемого глагола остается очень продуктивной в современном языке6.
5. С формальной точки зрения можно рассматривать глагол иметь как син-
таксический конверсив экзистенциального быть в посессивной конструкции.
Эта мысль была высказана Бенвенистом в его классической статье о глаголах
«быть» и «иметь»: .) avoir n’est rien d’autre qu’un etre a inverse: mihi est pecunia
se retourne en habeo pecuniam” [Benveniste 1966: 197]. Точка зрения Бенвениста
получила широкое распространение в работах разных направлений.
Отличие иметь от экзистенциально-посессивного быть можно рассматри-
вать как поверхностно-синтаксическое. На глубинном уровне актант, выражен-
ный подлежащим глагола иметь, может быть отождествлен с посессором,
оформленным в русском языке предложной группой [У + генитив]. При этом
прямой объект глагола иметь соответствует подлежащему экзистенциально-
посессивной конструкции. Формальное сходство двух конструкций поддержи-
вается линейным расположением значимых элементов:
У него есть дача — Он имеет дачу.
Идентичны и референциальные свойства актантов. Характерно, что при
отрицании в обеих конструкциях обладаемое оформляется исключительно
родительным падежом:
У него нет дачи — Он не имеет дачи.
При этом важно отметить, что «нормальный» переходный глагол под от-
рицанием в современном русском языке управляет либо родительным, либо
винительным падежом. Их распределение определяется различными фактора-
ми; при этом наблюдается постоянная тенденция ко все большему преоблада-
нию винительного падежа7
Таким образом, глагол иметь обладает особым статусом среди формаль-
но переходных глаголов. На то, что глаголы ‘иметь’ в языках разных систем
формально отличаются от классических переходных глаголов, обратил вни-
мание уже Бенвенист. Он называл глагол ‘иметь’ псевдопереходным и под-
черкивал, что его следует считать глаголом состояния, а не действия, см.
[Benveniste 1966: 194]. Главным аргументом Бенвениста было отсутствие пас-
сивизации: в таком типичном гшегаь-языке, как французский, глагол avoir не
образует пассива.
Русский глагол иметь является типичным адинамичным глаголом неакту-
ального состояния, что проявляется, в частности, в отсутствии у него видово-
го коррелята. Следует отметить, что, в отличие от avoir и to have, иметь обла-
дает «нормальным интранзитивным дериватом» (иметься') [Chvany 1996: 313],
который, однако, не может быть квалифицирован как пассив. Несмотря на
то, что, как и в случае пассивного залога, при переходе от иметь к иметься
6 Список конструкций с иметь в словаре [Дерибас 1975] может быть существенным
образом пополнен.
7 Из последних наблюдений за этой динамикой см. замечания М. Я. Гловинской [Язык
рус. заруб. 2001: 357—361].
В защиту глагола иметь
59
формальный ранг первого актанта понижается8, бывший первый актант при
глаголе иметься оформляется не творительным падежом, как у глаголов дей-
ствия, а посессивной неагентивной формой [У + генитив]: У него имеются вес-
кие аргументы. При этом данный актант продолжает оставаться обязательным
и сохраняет свой приоритетный коммуникативный статус.
6. Несмотря на сходство посессивных конструкций с иметь и с быть между
собой, быть не является посессивным глаголом. Конструкция с быть приобре-
тает посессивное значение лишь в сочетании с синтагмой [У 4- генитив], которая
эксплицитно указывает на посессора. Основным аргументом для различения
собственно посессивного и экзистенциального быть является потенциальная
омонимия предложной группы во фразе типа У Пети есть самовар. На основа-
нии этого К. Чвани, статья которой носит симптоматичное название “When Byt’
means Have''', постулирует для этой фразы две глубинные структуры: структуру
с экзистенциальным предикатом [3] для прочтения There is a samovar at Petja’s и
структуру с собственно посессивной лексемой IMEJ- для прочтения Petja has а
samovar [Chvany 1996: 29—42]. Такое описание позволяет отразить универсаль-
ность концепта посессивности независимо от форм его поверхностного оформ-
ления. Тем не менее оно затушевывает принципиальное различие между соб-
ственно глагольным и неглагольным выражением посессивности9.
Если посессивная модель в европейских гшеть-языках является результатом
грамматикализации прототипически активной модели, то базовая посессивная
конструкция в русском языке восходит к модели локативной, изначально инак-
тивной. В ходе грамматикализации синтагма [У + генитив] практически пре-
вратилась в «посессивный падеж» [Garde 1983], который обозначает посессора
не только в собственно посессивной предикативной конструкции, но и в при-
глагольной позиции — там, где обладание или не обладание объектом не вхо-
дит в ассерцию. В частности, эта синтагма выполняет роль внешнего посессо-
ра во всех случаях, когда обладаемое соответствует подлежащему, — там, где
многие другие иметь-языки прибегают к прототипически адресатной (датив-
ной) форме: У него дрожат руки — Les mains lui tremblent или, как во француз-
ском языке, к неассертивной посессивной конструкции с глаголом avoir’. Il a les
mains qui tremblent. При этом на значение посессора накладывается значение
экспериенцера10.
Синтагма [У 4- генитив] занимает в русском языке статистически доминан-
тную позицию во всех случаях, когда посессор синтаксически оформляется как
непосредственный участник ситуации, будь то собственно посессивная или
другая предикативная конструкция. Как справедливо отмечается в [Weiss,
8 Ср.: «(...) главное для пассива — это лишение подлежащего статуса участника с наи-
более высоким рангом (...)» [Плунгян 2000: 202].
9 Посессивное значение у глагола быть выделяется, в частности, в [Апресян 1995]. Та-
кое решение представляется оправданным в рамках лексикографического описания
употреблений этого глагола.
10 О конструкциях с внешним посессором и их семантической интерпретации см. по-
дробнее [Кибрик 2000; Weiss, Rakhilina 2002].
60
Маргерит Гиро-Вебер, Ирина Микаэлян
Rakhilina 2002: 192], “Russian has achieved a unified expression of non-attributive
possession”11 12. При этом значение этой синтагмы в случае, если управляемое
предлогом имя обозначает лицо, варьируется от локативно-посессивного (у Пе-
ти - у Пети дома) до квазиагентивного (он учился у Нейгауза)п.
Итак, базовая экзистенциально-посессивная конструкция У X есть Y содер-
жит, с одной стороны, посессивную синтагму [У + генитив], а с другой — гла-
гол быть в его экзистенциальном значении, который осуществляет предикацию.
Глагол быть не является посессивным глаголом. Глагол же иметь является соб-
ственно посессивной глагольной лексемой именно потому, что посессор при
нем — подлежащее.
Иметь входит в ряд других глагольных посессивных лексем русского язы-
ка, таких как обладать, владеть, располагать и др. При этом только глаголу
иметь присуща прямопереходная модель управления и только этот глагол не
вносит добавочных смысловых элементов. Из всех посессивных глаголов иметь
является наиболее нейтральным и частотным. Более того, по свидетельству
частотных словарей, он принадлежит к числу наиболее употребительных гла-
гольных лексем русского языка.
7. Структурные свойства посессивных конструкций с иметь и быть в зна-
чительной степени определяют их синтаксическую дистрибуцию. Иметь рез-
ко расширяет свою сферу употребления там, где возникают синтаксические
условия, требующие именно глагольного выражения посессивности. Это каса-
ется в разной степени как финитных, так и нефинитных форм этого глагола.
Начиная с работы [Safarewiczowa 1964], все исследователи упоминают о рас-
ширении употребления глагола иметь в императиве и в нефинитных формах в
контексте модального глагола, не объясняя общей закономерности этого явле-
ния. Для нас важно подчеркнуть, что иметь регулярно заменяет конструкцию с
быть в формах, которые у последней по определению отсутствуют. Эти употреб-
ления подчиняются единому принципу: причастия, деепричастия, инфинитив и
императив — это глагольные формы с невыраженным первым актантом. В слу-
чае нефинитных форм он вычисляется из контекста по правилам синтаксичес-
кого контроля; в случае императива он соответствует адресату речи13.
7.1.	Деепричастие (настоящего времени) выражает разные типы логических
отношений с главным глаголом (причинные, следственные, условные и т. п.),
в том числе и простую одновременность. Форма имея появляется в неактуаль-
ных ситуациях, ср.:
(1)	Порой не имея денег, он просто заходил поглазеть на нее (...) (Искандер).
11 Несколько иначе эта мысль сформулирована Полем Гардом [Garde 1987].
12 О конкуренции синтагмы [У + генитив] и датива в посессивном значении см. [Mi-
kaelian, Roudet 1999; Roudet 1999; Weiss, Rakhilina 2002]. Подробнее о синкретичном
выражении синтагмой [У + генитив] посессивного и экспериенциального, а также ква-
зиагентивного значения см. [Вайс 1999].
13 О разных типах невыраженных актантов см. в [Падучева 1985: 180—186; Тестелец
2001: 269—316].
В защиту глагола иметь
61
(2)	Ходить по этому саду мог один человек и то имея ноги не больше 34-го
размера (Гранин).
(3)	Летом батрачила, зиму проводила безвылазно на печи, не имея ни валенок,
ни штанов (Войнович).
7.2.	Причастные формы дают возможность не вводить сложноподчиненные
конструкции с относительным предложением. Более того, зачастую замена
причастия относительным предложением невозможна без полной перестрой-
ки текста. Если верно в целом, что причастия маркированы как принадлежа-
щие к книжному стилю, то верно также и то, что относительные предложения
утяжеляют текст, делают его громоздким. Таким образом, употребление при-
частий отвечает требованиям сжатого синтаксиса связного текста, прибега-
ющего к свернутой предикации. Примеров такого употребления очень много.
Приведем только два из них:
(4)	Права лечить душу не может быть ни у кого, кроме любящих и имеющих
душу, — писал он (...) (Битов).
(5)	Одинокий старик, потерявший жену и сына, блестяще образованный и не
имеющий ни ученого звания, ни пристойной, подобающей его уровню истори-
ка пенсии, доживал свой век (...) (Моск. коме.).
7.3.	Инфинитив является стилистически самой нейтральной из всех нефи-
нитных форм глагола. Хотя употребление инфинитива иметь после модальных
предикатов (надо, можно, хотеть) отмечается во всех работах по данной теме,
удельный вес конструкций с инфинитивом в русском синтаксисе недооценен.
Инфинитив иметь постоянно встречается в модальных конструкциях в широ-
ком смысле этого слова, т. е. в контексте практически всех модальных или оце-
ночных лексем, вводящих инфинитив, а также в подчинительных модально-
целевых предложениях. Сферой действия модальности/оценки оказывается
действие или состояние одушевленного субъекта (как правило, лица), которо-
му кореферентен первый актант инфинитива. Форма иметь выступает здесь в
разных синтаксических функциях и подчиняется общим правилам употребле-
ния инфинитива в русском языке. Перечислим имеющиеся в нашем корпусе
лексемы, создающие модальный контекст: можно, надо, нужно, важно, инте-
ресно, полезно, приятно, хорошо, модно, удобно, достаточно, трудно, лучше,
охота, положено, запрещено, должен, может, полагается, разрешается, тре-
буется, хотеть, мечтать, бояться, любить, помогать,разрешать, советовать,
желание, нежелание, требование, мысль, шанс, задача, способ. Этот список мо-
жет быть продолжен. Приведем несколько разнотипных примеров:
(6)	Ей надо б иметь одно такое платье (из диалога).
(7)	Когда дамам было супермодно иметь маленькую ножку, девочкам одева-
ли (sic!) несъемные деревянные башмаки (...) (Моск. коме.).
(8)	Конечно, это очень удобно — иметь среди знакомых члена Верховного
совета (...) (Моск. коме.).
(9)	Вообще я немножко боюсь даже иметь только профессию актрисы (из
диалога).
(10)	Даме полагается иметь шкатулку для драгоценностей (Рыбаков).
(11)	Переезды помогают мне не иметь вещей (из диалога).
62
Маргерит Гиро-Вебер, Ирина Микаэлян
(12)	Уверяю вас, единственный способ избавиться от драконов — это иметь
своего собственного (Шварц).
(13)	В Европе просто не возникает ни у кого мысль выходить замуж в 18, 20 лет,
тем более иметь детей: надо работать, надо учиться (...) (Лит. газета).
(14)	Так ведь надо быть идиотом, чтобы иметь правительство, которое до-
вело армию до подобного положения (Моск. коме.).
Возможно также независимое употребление инфинитива в оптативном зна-
чении, ср.:
(15)	Ах, иметь бы лак*ея, который в шею бы выставлял непрошенных гостей!
(Хармс).
Насколько здесь возможна конкуренция с базовой конструкцией с быть!
Отметим сразу, что инфинитив быть у является в определенном смысле лекси-
кографической фикцией. Реально он встречается только в контексте модаль-
ных предикатов должен и может, допускающих как одушевленное, так и нео-
душевленное подлежащее: У него должна/может быть машина.
В примерах (6)—(14) теоретически возможна конструкция только с финит-
ной формой глагола быть в составе сложноподчиненного предложения. Одна-
ко практически она неприемлема по чисто формальным причинам (которые мы
не имеем возможности здесь детально анализировать) в примерах (7), (8), (9),
(11), (12).
Во всех модальных и оценочных контекстах посессивная ситуация предстоит
как виртуальная. В ряде случаев возникает дополнительное значение контро-
лируемости ситуации субъектом, представление ее как зависящей от его воли
и усилий. Такая возможность обеспечивается, с одной стороны, тем, что гла-
гол иметь обладает активной моделью управления, а с другой — модальным
контекстом. При этом речь должна идти об объекте отторжимой принадлеж-
ности. Однако признак [4- контроль] не может быть приписан лексеме иметь.
Ряд собственно модальных предикатов могут управлять как инфинитивом,
так и предложением цели. В первом случае невыраженный первый актант ин-
финитива кореферентен субъекту модальности, во втором — субъект модаль-
ности и первый актант подчиненного предиката некореферентны. При этом
подчиненный инфинитив может обозначать как контролируемую, так и не
контролируемую ситуацию. В случае глагола иметь возможны оба прочтения,
которые определяются тем, какой тип модальности имеется в виду14. Так, выс-
казывание Тебе надо иметь с собой побольше теплых вещей может быть поня-
то как Надо, чтобы у тебя было с собой побольше теплых вещей или как Тебе
надо взять с собой побольше теплых вещей, в последнем случае предполагается
действие посессора. Поскольку инфинитивная конструкция с модальным гла-
голом выражает оба этих значения, выбор глагола иметь определяется преж-
де всего принципом экономии: конструкция с иметь более экономична, чем
конструкция с быть, и в реальной практике превалирует.
В группе лексем, создающих оценочный контекст, выделяются глаголы,
которые в конструкции с инфинитивом всегда имплицируют контролируемое
14 О разных типах модальности в русском языке см., например, [Шатуновский 1996].
В защиту глагола иметь
63
действие, ср: любить, бояться (делать что-либо), решить. Так, фраза Она ре-
шила не иметь семьи имплицирует Она решила не выходить замуж. Именно
такую, активную, интерпретацию получает глагол иметь и во фразе: Думайте
сами, решайте сами — иметь или не иметь. Тот же глагол с придаточным до-
полнительным допускает два различных прочтения. Так, высказывание Она
решила, что у нее не будет семьи может быть понято как: 1) Решила не иметь
семьи; 2) ‘на основании каких-то данных заключила, что у нее не будет семьи’.
Таким образом, сам по себе глагол иметь нейтрален в отношении призна-
ка контроля, который контекстно обусловлен. Главным условием употребле-
ния иметь в данном случае является виртуальность ситуации, попадающей в
сферу действия модальности. При этом ситуация обладания может рассматри-
ваться как цель (ср.: Чтобы иметь много денег, надо много работать) или как
средство достижения другой цели (Чтобы купить виллу в Ницце, надо иметь
много денег). В первом случае глагол иметь может вводить только объекты
контролируемого обладания (т. е. обладание которыми может быть объектом
целеполагания). Во втором случае это может быть и объект, обладание кото-
рым контролю не подлежит15, т. е., например, часть тела, ср.: Чтобы ему по-
нравиться, достаточно иметь длинные ноги. В таком случае высказывание по-
нимается как относящееся не к конкретному посессору, а к виртуальному (ср.
Ему нравятся женщины с длинными ногами). Отметим, что данное употребле-
ние иметь противоречит общей тенденции, согласно которой финитная фор-
ма этого глагола неохотно сочетается с такими типичными объектами неоттор-
жимой принадлежности, как части тела человека.
7.4.	Что касается императива, то он сам по себе содержит сему контроля, и
употребление этой формы глагола иметь в своем исходном значении хотя и
возможно, но все же ограничено. Все исследователи, которые обращали вни-
мание на то, что глагол иметь расширяет свое употребление в императиве,
приводят одни и те же контексты: имей совесть!мужество (сознаться); всегда
имей при себе документы; не имей сто рублей, а имей сто друзей и т. д. В нашем
корпусе самым частотным является выражение имейте в виду.
Все реальные употребления императива имей связаны с неактуальными си-
туациями, ср. приведенные выше контексты, а также следующие примеры:
(16)	Создай себе позу и имей характер ее выдержать (Хармс).
(17)	И уж если вы хотите на 100 процентов застраховаться от прослуши-
вания — лучше вообще не имейте телефона (АиФ).
Теоретически возможно употребление формы имей(те) в условном значе-
нии, хотя в нашем, довольно обширном, корпусе такие примеры не встрети-
лись, ср., однако, примеры, приведенные в [Арутюнова, Ширяев 1983: 181]:
Имей мальчик родителей, он бы лучше учился; Не имей он бороды, он выглядел бы
моложе.
7.5.	Употребление иметь в финитных формах обусловлено разнообразны-
ми синтаксическими факторами, среди которых наиболее важными являются
15 Контролируемое и неконтролируемое обладание можно рассматривать как семантиче-
ский коррелят грамматического понятия отторжимой и неотторжимой принадлежности.
64
Маргерит Гиро-Вебер, Ирина Микаэлян
следующие: сложность конструкции, длина предложения, длина группы под-
лежащего, невыраженность подлежащего при глаголе в обобщенно-личном
значении и ряд других. Иногда в рамках одного контекста можно выявить дей-
ствие двух или более факторов.
Мы проиллюстрируем это несколькими наиболее типичными и бесспорны-
ми примерами.
Иметь чередуется с однородными глагольными или именными конструкция-
ми, объединенными одним подлежащим. При этом чем длиннее цепочка однород-
ных предикатов, тем вероятнее выбор конструкции с иметь. Здесь действует
принцип сочинительного сокращения, который может выходить за рамки одного
предложения, ср.:
(18)	Лично я молода, но имею взрослого сына (из диалога).
(19)	Так и Нил Лаврентьевич: побывал на приисках, вернулся, женился, имел
хозяйство — тесть коров (Рыбаков).
(20)	Как же ты жил? — спросила она тихо. (...) — Так и жил, представь
себе, не так уж плохо. Имел товарищей, писал стихи (...) (Домбровский).
Любопытен следующий пример, где глагол иметь подчиняет в одном пред-
ложении имена объектов отторжимой и неотторжимой принадлежности. Имен-
но поэтому, в частности, невозможно его заменить на более естественный
в контексте названий одежды неактуальный глагол носить.
(21)	Начальник отдела контрразведки генерал КГБ Сергей Рубенович Абла-
сов походил на того, кем был: на армянина и контрразведчика, только не рус-
ского, а французского. (...) как все французы, которым перевалило за полвека,
курил трубку, набитую голландским табаком, и имел двубортный английский
пиджак, перстень с зеленым камнем и глаза, выдающие поединок либо с гаст-
ритом, либо с венерической болезнью (Н. Джин).
В отличие от посессора, выраженного предложной группой, подлежащее при
глаголе иметь является нормальным и нормативным контролером деепричастия16:
(22)	Занимая неприметную, низкооплачиваемую должность колхозного кла-
довщика, Гладышев зато имел много свободного времени для пополнения зна-
ний (...) (Войнович).
Трансформацию конструкции с иметь в конструкцию с быть может затруд-
нять длина и сложность группы подлежащего (в связи с тяжестью генитивных
цепочек), ср.:
(23)	Самый низкорослый человек в Англии Майк Хенбори Баллан (рост 94 см,
вес 35 кг) имеет брата-близнеца Малькома ростом 175 см и весом 73 кг
(Моск. коме.).
(24)	Чистяков, единственный из холостяков управления, имел свою комнату
(АиФ).
16 Посессивная предложная группа [У + генитив] обладает высоким семантическим и
коммуникативным статусом и в реальной языковой практике может контролировать
деепричастие в случае, если на посессивное значение накладывается экспериенциаль-
ное, ср.: Думая об этом, у меня сжимается сердце. О ненормативных контролерах де-
епричастия см. [Yokoyama 1983].
В защиту глагола иметь
65
Сложная группа подлежащего особенно часто встречается, если посессор —
неодушевленный объект. Это еще один из факторов, который влияет на час-
тотность иметь с неодушевленным посессором, ср.:
(25)	И весь сюжет, построенный вокруг отношений молодого милиционера и
семи красавиц в монастыре, имеет совсем иную, тайную подоплеку (Нов. мир).
Глагол иметь регулярно встречается в форме второго лица в обобщенно-
личном значении с нулевым подлежащим.
(26)	Очень трудно быть президентом. Особенно первым. Особенно в бедной
стране. Особенно если не имеешь команды друзей-единомышленников (...)
(Моск. коме.).
(27)	Хочется чего-то. А на халяву теперь никак! Перестройка. Раньше тро-
як имеешь — все твое. Червонец — и ты король (Моск. коме.).
Кроме того, по нашим наблюдениям, определенную роль для повышения
вероятности употребления иметь играют следующие факторы: актуальное
членение, местоименное оформление обладаемого, наличие при глаголе иметь
отрицания, а также зависимых элементов. Можно упомянуть и тенденцию к
параллелизму конструкций в связном тексте.
8.	Подведем итоги. Мы рассмотрели ряд механизмов, действие которых
закрепляет за конструкцией с глаголом иметь статус продуктивной модели и
позволяет считать ее неотъемлемой частью сферы выражения категории посес-
сивности.
Глагол иметь является в высшей степени абстрактной лексемой, что дает
ему возможность выражать самый широкий спектр посессивных отношений.
Единственным сильным семантическим ограничением его употребления явля-
ется отсутствие у него актуального значения.
Его употребление в нефинитных формах в большинстве случаев неизбеж-
но, поскольку оно определяется дефектностью морфо-синтаксической парадиг-
мы базовой посессивной конструкции с глаголом быть.
Использование финитных форм иметь сдерживается стилистическими
факторами, которые связаны с действием нормативных установок. Стилисти-
ческие ограничения проявляются прежде всего там, где речь идет о прототипи-
ческих для категории посессивности отношениях, т. е. таких, в которых посес-
сор — лицо, а обладаемое — конкретный предмет, часть тела или член семьи
данного лица. Тем не менее и здесь срабатывают синтаксические механизмы,
расширяющие сферу употребления иметь, в первую очередь обусловленные
возможностями этого глагола сочетаться с другими элементами в связном тек-
сте. Эти механизмы действуют преимущественно — но не исключительно —
в письменном языке.
По известным причинам частотность появления этого глагола в языке средств
массовой информации и в официально-деловой речи резко увеличилась в пос-
леднее десятилетие. Чтобы в этом убедиться, достаточно заглянуть в Интернет.
Все это, безусловно, влияет и на речевое поведение носителя языка. Конечно,
степень приемлемости этих употреблений с точки зрения нормы весьма различна.
Многие из них можно отбросить как варваризмы, однако создается впечатление,
5 - 3595
66
Маргерит Гиро-Вебер, Ирина Микаэлян
что носитель языка находит в конструкции с иметь удобный способ выражения
своих мыслей.
В истории русского языка было несколько периодов, когда нормативные
установки пытались сдержать напор воздействия так называемых иностранных
моделей. Однако русский язык каждый раз усваивал те из них, которые нахо-
дили в нем благоприятную почву.
С этой точки зрения несколько парадоксально звучит следующее утвержде-
ние Е. А. Земской: «Наиболее сильное влияние оказывают конструкции с гла-
голами to have, hahen и avoir, ибо известно, что русский язык противостоит
названным выше [западноевропейским] языкам как такой, в котором конструк-
ции принадлежности (типа у меня... у меня есть...) широко употребительны,
тогда как конструкции обладания (типая имею...) ему чужды» [Язык рус. заруб.
2001: 97].
Справедливое наблюдение Земской о подверженности русского языка ино-
странному влиянию в данной области заставляет как раз сомневаться: а так ли
чужды ему на самом деле эти конструкции?
Авторы выражают благодарность Анне А. Зализняк и М. А. Бобрик, кото-
рые высказали ряд ценных замечаний в процессе подготовки статьи к печати.
Литература
АН СССР 1979 — Словарь русского языка XI—ХУП вв. М., 1979.
Апресян 1995 — Ю. Д. Апресян. Лексикографические портреты (на примере глаго-
ла БЫТЬ) И Ю. Д. Апресян. Избр. тр. Т. II: Интегральное описание языка и системная
лексикография. М., 1995. С. 503—534.
Арутюнова 1976— Н.Д. Арутюнова. Предложение и его смысл. М., 1976.
Арутюнова, Ширяев 1983 — Н.Д. Арутюнова, Е. Н. Ширяев. Русское предложение:
Бытийный тип. М., 1983.
Вайс 1999 —Д. Вайс. Об одном предлоге, сделавшем блестящую карьеру: (вопрос
о возможном агентивном значении модели «у + имя ») // Типология и теория языка:
К 60-летию А. Е. Кибрика. М., 1999. С. 173—186.
Дерибас 1975 — В. М. Дерибас. Устойчивые глагольно-именные словосочетания рус-
ского языка. М., 1975.
Кибрик 2000 — А. Е. Кибрик. Внешний посессор как результат расщепления валент-
ностей // Слово в тексте и в словаре: Сб. статей к 70-летию акад. Ю. Д. Апресяна. М.,
2000. С. 434—446.
Мельчук 1974 — И. А. Мельчук. Опыт теории лингвистических моделей «Смысл <=>
Текст». М., 1974.
Микаэлян, Руде 1999 — И. Микаэлян, Р. Руде. Русский датив: от адресата к субъек-
ту И Russian Linguistics. Т. 23. № 1. 1999. Р. 11—40.
Молошная 1987 — Т. Н. Молошная. Глагольные конструкции со значением облада-
ния и посессивный перфект в славянских языках И Советское славяноведение. № 4. М.,
1987. С. 91—104.
Падучева 1985 — Е. В. Падучева. Высказывание и его соотнесенность с действитель-
ностью. М., 1985.
В защиту глагола иметь
67
Плунгян 2000— В. А. Плунгян. Общая морфология: введение в проблематику. М.,
2000.
СДРЯ 1991 — Словарь древнерусского языка (XI—XTV вв.) / Под ред. Р. И. Аване-
сова. Т. 4. М., 1991.
Селиверстова 1973 — О. Н. Селиверстова. Семантический анализ конструкций с гла-
голом быть И Вопр. языкозн. 1973. № 5. С. 95—105.
Селиверстова 1975 — О. Н. Селиверстова. Компонентный анализ многозначных слов.
М., 1975.
Селиверстова 1990 — О. Н. Селиверстова. Контрастивная синтаксическая семанти-
ка: (Опыт описания). 1990.
Тестелец 2001 —Я. Г Тестелец. Введение в общий синтаксис. М., 2001.
Чинчлей 1996 — К. Г Чинчлей. Поле посессивности и посессивные ситуации И Тео-
рия функциональной грамматики: Локативность. Бытийность. Посессивность. Обу-
словленность / Под ред. А. В. Бондарко. СПб., 1996. С. 100—118.
Шатуновский 1996 — И. Б. Шатуновский. Семантика предложения и нереферент-
ные слова. М., 1996.
ЭССЯ 1979 — Этимологический словарь славянских языков / Под ред. О. Н. Тру-
бачева. Вып. 6. М., 1979.
Язык рус. заруб. 2001 — Язык русского зарубежья / Под ред. Е. А. Земской. М.;
Вена, 2001.
Янко 2000 — Т. Е. Янко. Бытование и обладание: конструкции с глаголом быть И
Логический анализ языка: Языки пространств. М., 2000. С. 198—211.
Babby 1980 — L. Н. Babby. Existential sentences and negation in Russian. Ann Arbor, 1980.
Benveniste 1966 (1960) — E. Benveniste. “Etre” et “avoir” dans leurs fonctions linguisti-
ques// E. Benveniste. Problemes de linguistique generale. 1. Gallimard, 1966. P. 187—207.
Chvany 1975— С. V Chvany. On the syntaxe of BE-sentences in Russian. Cambridge
Mass., 1975.
Chvany 1996 — Selected Essays of Catherine V. Chvany / Yokoyama О. T., Klenin E. (ed.).
Slavica, 1996.
Creissels 1996 — D. Creissels. Remarque sur 1’emergence des verbes avoir au cours de
1’histoire des langues// La relation d’appartenance. Faits de langues. № 7. OPHRYS, 1996.
P. 149—158.
Dingley 1995 — J. Dingley. 1МЁТ1 in the Laurentian Redaction of the Primary Chronicle //
The Language and Verse of Russia. In Honor of Dean S. Worth. On his sixty-fifth birthday.
M., 1995. P. 80—87.
Garde 1983 — P. Garde. Les cas russes: approche nominocentrique // Bulletin de la Societe
linguistique de Paris. 78/1, 1983. P. 337—374.
Garde 1987 — P. Garde. “Avoir” en russe. Remarques typologiques // Revue des Etudes
slaves. LIX/3. 1987. P. 557—564.
Isaccnko 1974 — A. Isacenko. On ‘Have’ and ‘Be’ Languages // Slavic Forum/ M. S. Flier (ed.).
The Hague, 1974. P. 43—77.
Hagege 1982— C. Hagege. La structure des langues. Paris, 1982.
Heine 1997 — B. Heine. Possession: Cognitive sources, forces, and grammaticalization.
Cambridge University Press, 1997.
Hiittl-Worth 1956 — G. Hiittl- Worth. Bereicherung das russischen Wortschatzes im XVIII
Jahrhundert. Wien, 1956.
Hiittl-Worth 1963 — G. Hiittl-Worth. Foreign Words in Russian. A Historical Sketch,
1550—1800. Berkeley; Los Angeles, 1963.
5*
68	Маргерит Гиро-Вебер, Ирина Микаэлян
Safarewiczowa 1964 — Н. Safarewiczowa. Obocznosc ja imeju i и menja est’ w jQzyku ro-
syjskim dzis i dawniej. Krakow, 1964.
Paillard 1984— D. Paillard. Enonciation et determination en russe contemporain. Paris,
1984. P. 16—123.
Roudet 1999 — R. Roudet. Formes concurrentes, compldmentaires ou independantes en
russe : le cas de D et U + G // Revue des etudes slaves. LXXI/2. 1999. P. 423—435.
Weiss, Rakhilina 2002 — D. Weiss, E. Rakhilina. Forgetting one’s roots: Slavic and Non-
Slavic elements in possessive constructions of modern Russian // STUF. Berlin 55. 2002.
P. 173—205.
Yokoyama 1983 — O. Yokoyama. В защиту запретных деепричастий //American con-
tribution to the ninth International Congress of Slavists. Kiev, September 1983 / M. S. Flier (ed.).
Slavica, 1983. P. 373—381.
М. Я. Гловинская (Москва)
СКРЫТАЯ ГИПЕРБОЛА КАК ПРОЯВЛЕНИЕ И ОПРАВДАНИЕ
РЕЧЕВОЙ АГРЕССИИ1
В повседневном речевом общении носителей литературного языка нередко
встречаются формулы следующего типа: Не таскай с собой такую тяжесть’,
Куда ты тащишь стул?’, Натащили грязи’, Не путайся под ногами’, Вечно он
трется среди взрослых’, Кто навалил здесь свои вещи?’, Куда загнали мой рюкзак?’,
Чья книга валяется на столе?’, Куда ты засунул мой паспорт?’, Не хватай горя-
чее’, Наверное, желатину в рыбу набухала?’, Что ты таскаешь меня все время по
магазинам?’, Вы вообще влезли без очереди и т. д.
Легко видеть, что вместо выделенных слов могли бы быть употреблены впол-
не нейтральные выражения, ср.: Не носи с собой такую тяжесть’, Куда ты не-
сешь стул?’, Наносили грязи’, Не мешай’, Вечно он проводит время среди взрослых’,
Кто положил здесь свои вещи?’, Куда положили мой рюкзак?; Чья книга лежит на
столе?; Куда ты положил мой паспорт?; Не ешь горячее; Наверное, желатину
в рыбу много положила?; Что ты все время водишь меня по магазинам?; Вы вста-
ли без очереди.
Употребление же подобных слов создает особую раздраженно-грубоватую
тональность общения. Отдельные слова такого рода привлекали внимание иссле-
дователей как знаки невежливости при диалогическом общении [Земская 1997],
однако их смысловой анализ не проводился, и их языковые отличия от других
невежливых выражений, таких, например, как Ты дурак, остаются невыясненными.
Обращает на себя внимание, что в своих основных значениях такие глаголы
указывают на численную или параметрическую характеристику ситуации, в част-
ности, характеризуют действие по интенсивности. В них содержатся компонен-
ты типа ‘много’ (т. е. большое число или высокая степень), ‘с трудом’ (прилагая
много усилий), ‘с размаху’, ‘беспорядочно’, ‘далеко’ и т. п. Наличие таких смыс-
лов позволяет использовать соответствующие слова гиперболически2, что и со-
здает их обидность для адресата. Рассмотрим это подробнее.
В принципе слова с подобными компонентами можно разбить на три группы.
1 Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ (гранты № 00-15-98866 и
№ 01-06-80234), РГНФ (грант № 02-04-00306а), а также Программы фундаментальных
исследований ОИФН РАН «История, языки и литературы славянских народов в ми-
ровом социокультурном контексте», разд. 5.16.
- Мы имеем здесь дело со скрытой, имплицитной гиперболой. В принципе гипербола
как прием выразительности и иллокутивный усилитель весьма характерна для разго-
ворной речи. См. об этом и об эксплицитных средствах гиперболизации, используемых
в РР, в [Крысин 1988].
70
М. Я. Гловинская
К первой группе относятся лексемы, которые вообще не могут использо-
ваться как грубые и обидные дескрипции, так как точно и объективно описы-
вают ситуацию по ее количественным или параметрическим показателям и не
содержат никакой оценки со стороны говорящего. Приведу примеры таких
глаголов из некоторых словообразовательных классов, содержащих в толко-
вании компонент ‘много’:
‘создать некоторую совокупность из большого количества объектов’ — на-
готовить (еды), наварить, накупить (ср., однако, ниже глагол натаскать)-,
‘охватить действием многие или все объекты’ -— перестирать, исписать, из-
рисовать', ср. А ты знаешь, сколько она за свою жизнь белья перестирала?',
‘полностью покрыть какую-то поверхность многими объектами’ — увешать,
усыпать.
Сюда же относятся глаголы напрягаться, силиться, содержащие компонент
‘прилагая много усилий, с трудом’, ср. Тщетно он силился подняться.
Ко второй группе относятся глаголы, вообще никогда не употребляющие-
ся нейтрально; они всегда воспринимаются как грубые. Таковы, например,
глаголы набухать, пялиться, вырядиться. Характерно, что в БАСе названные
глаголы имеют помету «просторечное». Ср. Нечего на меня пялиться!', Что ты
вырядилась как на праздник? Подробнее они будут проанализированы ниже.
Наконец, к третьей группе относятся глаголы, которые в своих основных
значениях служат точными, объективными дескрипциями, но для которых в то
же время типичны и оценочные значения и употребления. Именно к этой группе
и относится большинство «грубых» предикатов. В качестве примера можно при-
вести глагол навалить. Навалить означает ‘бросая или кладя с размаху много
каких-то объектов, создать в результате из них беспорядочную кучу’; ср. Мы
выкопали ему яму, и он потребовал навалить возле нее пустые консервные банки и
мокрые газеты и бросить бутылку из-под водки (В. Аксенов. Пора, мой друг,
пора). Ср. в то же время достаточно грубое: Что ты навалила мне столько салату?
Остановимся на причинах, порождающих восприятие таких слов как гру-
бых и обидных. Для выяснения этого необходимо построить их толкования.
Начнем со слов второй группы, в значение которых всегда впаян оценоч-
ный компонент.
Вырядиться значит ‘одеться так, что одежда человека бросается в глаза [ас-
серция]; говорящий считает его одежду неуместной в данной ситуации; гово-
рящий представляет его действие так, как будто человек специально хотел
выделиться и привлечь к себе внимание своей одеждой; говорящий дает выход
своему раздражению или отрицательному отношению к данному лицу [модаль-
ная рамка]’ Ср. — Видали, как вырядился? Чистый индюк! Свататься пошел
(Л. Леонов. Бегство Мистера Мак-Кинли); Вы — еще и вырядились, как фифа
какая, видать, хотите, чтобы раздел кто-нибудь из местной шпаны или дезер-
тиров (А. Кабаков. Последний герой); Ей запомнилось сердитое: «Что вы та-
ким водолазом вырядились?» — в Ленинграде шли дожди и она приехала в бо-
тиках и резиновом плаще с капюшоном, а в Москве солнце пекло во всю силу
(Н. Мандельштам. Воспоминания). Обидность для адресата при диалогичес-
ком употреблении создают два последних компонента модальной рамки.
Скрытая гипербола как проявление и оправдание...
71
Пялиться означает ‘пристально смотреть на кого-то или на что-то в тече-
ние долгого времени [ассерция]; говорящий представляет это действие как чрез-
мерное, назойливое и неуместное; говорящий дает выход своему раздражению
или отрицательному отношению к субъекту [модальная рамка]’ Ср. Что ты
пялишься на эту парочку, перестань!', Маша ощущала, что в своем городском
платье она выглядит глупо, зато наряд Тыймы, на который весь день с недоуме-
нием пялились встречные, в прыгающем свете костра стал казаться самой удоб-
ной и естественной для человека одеждой (В. Пелевин. Бубен верхнего мира).
Набухать имеет следующий ассертивный компонент: ‘положить слишком
много какого-то вещества в'некую емкость или субстанцию, имеющую объем’
Оценочный компонент связывает этот глагол с глаголом бухнуть, имеющим
близкое значение ‘сразу, с размаху, не меряя, резко бросить много какого-то
вещества в некую емкость или субстанцию, имеющую объем’ Модальная рам-
ка: ‘Говорящий отрицательно оценивает действие субъекта, преувеличивает
количество положенного вещества и для этого изображает дело так, как буд-
то субъект не просто положил, а бухнул это вещество; говорящий изображает
это таким образом, чтобы дать выход своему раздражению’ Ср. Ты набухала
столько сахару, что пить невозможно.
Отвечая на реплики с этими словами, адресат может отреагировать как на
ассерцию, так и на модальную рамку. На вопрос Что это ты как вырядился?
возможны, например, ответы: А что особенного?, Я всегда это ношу, У меня нет
ничего другого [на ассерцию — отрицается необычность]; Там все так будут
одеты; В этот клуб в другой одежде не пропускают; Сейчас это модно [на мо-
дальную рамку —• отрицается неуместность]; Не злись [на модальную рамку —
реакция на раздражение говорящего]; Почему вырядился? Просто надел [отри-
цается правильность выбора номинации в целом]. На фразу Не пялься на меня
возможны ответы: А я вообще не на тебя смотрю [на ассерцию — отрицается
сам взгляд на данный объект] или Я смотрел буквально секунду [на ассерцию —
отрицается пристальность и длительность взгляда]; А я и не пялюсь, я просто
смотрю [на модальную рамку — отрицается неуместность, чрезмерность, на-
зойливость] и т. д.
Итак, в модальной рамке всех этих глаголов, во-первых, отражается гипер-
болизация со стороны говорящего той количественной или параметрической
характеристики, которая названа в ассерции; во-вторых, в качестве средства
создания этой гиперболизации говорящий представляет действие как более
интенсивное или неблаговидное, чем на самом деле; в-третьих, отражается не
только отрицательная оценка самого действия, но и наличие отрицательных
эмоций у говорящего. Общим психологическим фоном для выбора подобной
лексики может служить отрицательное отношение к субъекту в принципе.
Рассмотрим теперь несколько глаголов третьей группы. Для их описания
необходимо истолковать не только «грубое», но и основное значение, посколь-
ку они связаны между собой.
Начнем с глаголов перемещения какого-то объекта в пространстве.
Загнать. В двух значениях, имеющих отношение к интересующему нас упо-
треблению, загнать можно истолковать следующим образом.
72
М. Я. Гловинская
Загнать 2 означает ‘заставить кого-то переместиться, часто вопреки его воле,
в другое место, далекое или неудобное, откуда может быть трудно возвратить-
ся’3. Ср. загнать на край света; загнать на кулички; Так ведь вас Советская власть
в Сибирь загнала (А. Рыбаков. Дети Арбата); Шваба (...) обвинили в шпионаже и
загнали на пять лет в уголовный лагерь под Воронежем (Н. Мандельштам. Вос-
поминания); Он тогда только вернулся из Турции, куда многих абхазцев загнали,
кого силком, кого обманом (Ф. Искандер. Сандро из Чегема).
Загнать 4 означает ‘сильно ударяя или толкая, поместить некоторый объект
внутрь другого объекта’. Ср. загнать патрон в ствол пистолета; Надо будет
пробурить сто четыре шурфа, загнать в них на хорошем цементе анкерные бол-
ты (Ю. Визбор. Альтернатива вершины Ключ).
Теперь обратимся к «грубым» употреблениям этого глагола в диалоге. Ср.
Загнали зачем-то мою сумку в багажник. Говорящий недоволен тем, что сум-
ка будет недоступна во время поездки, т. е. актуализует оценочные компонен-
ты ‘далеко’ (положили) и ‘трудно’ (достать) из загнать 2. Истолковать значе-
ние можно следующим образом: ‘положить что-то куда-то; говорящий считает,
что предмет положен слишком далеко, так что его будет трудно достать, что-
бы воспользоваться им; говорящий испытывает отрицательные эмоции по это-
му поводу’ Адресат отвечает, реагируя именно на оценочный компонент: Ну
почему же загнали, ведь не навсегда, сейчас достанем.
Модальная рамка может видоизменяться, апеллируя к разным основным
значениям слова, сохраняя, однако, всегда отрицательную оценку и гипербо-
лу. Ср. следующий пример. Жена спрашивает мужа: Зачем ты загнал в холодиль-
ник огурцы вместе с яблоками? Здесь речь идет только о том, что огурцы и яб-
локи должны лежать по отдельности, поскольку вместе они быстро портятся.
Однако загнать навязывает еще и представление о том, что овощи заталкива-
лись в холодильник с силой (ср. соответствующий компонент у загнать 4). Это
преувеличение усиливает общую оценку данного действия как неправильного,
неуместного; с помощью гиперболы говорящий обосновывает свое раздраже-
ние по поводу данного действия.
Громоздитъ-нагромоздить в основном употреблении имеет значение ‘беспо-
рядочно помещать какие-то предметы один на другой или близко друг к другу,
так что в целом их совокупность является громоздкой’ Ср. Время от времени
в связи с какой-нибудь датой ЖЭК срочно проводил «косметический ремонт» —
громоздил доски, леса, ведра, кое-как замазывал цементом щербины и щели — не-
надолго, лишь бы как-нибудь (И. Грекова. Кафедра); Когда же они нагромоздили
достаточно материала, чтобы мне напортить, эти абсурдные строители прерва-
ли работу и никогда не появились опять (В. Набоков. Лолита).
Слово громоздкий, в свою очередь, означает ‘такой, который занимает слиш-
ком много места, который тяжело перемещать и который мешает свободно
перемещаться около него’; ср. громоздкая мебель.
Глагол громоздить в разговорной речи может, кроме этого, соотноситься
и с глаголом загромождать-загромоздить, который означает ‘разместить на
3 Нумерация значений дается по МАСу.
Скрытая гипербола как проявление и оправдание...
73
каком-то пространстве слишком много объектов, так что этим пространством
становится неудобно пользоваться’ Ср. следующий пример. Жена говорит
мужу (с фразовым ударением на последнем слове): Зачем ты громоздишь кни-
ги на стол? Между тем муж складывает книги на столе аккуратными стопоч-
ками. Суть замечания состоит в том, что, по мнению жены, стол нужно оставить
свободным, а книги складывать в другом месте. Однако выбор этого глагола
втягивает и указание на беспорядочность размещения и тем самым громозд-
кость целого, свойственное громоздить в главном значении, а также компонент
‘слишком много объектов’, свойственный загромоздить. Тем самым опять с по-
мощью гиперболы «возводится напраслина» на адресата, которая оправдывает
и усиливает отрицательную оценку данного действия как неуместного, непра-
вильного.
Аналогичный механизм гиперболизации представлен и в других глаго-
лах. Ср.:
Вы влезли без очереди. Адресат подошел и встал не на свое место, однако
влезть указывает не только на нарушение им правил поведения, но и навязы-
вает представление о том, что он как бы протискивался на это место с усили-
ем, расталкивая стоящих и преодолевая их сопротивление.
Не хватай горячее. Говорящий представляет действие как быстрое, резкое,
поспешное, при котором субъект, торопясь, без разбору, берет еду, а затем
отправляет ее сразу в рот.
Жена: Зачем было поднимать панику, что надо покупать крем для бритья, его
еще много [Муж один раз сказал, что надо купить крем].
Жена: Оторви зад от кресла, или ты имел в виду прилепиться задом на весь
день?
Жена: Зачем ты законопатил окно на верхнюю задвижку? Ведь скоро опять
откроем. Законопатить означает плотно заткнуть щели или дыры в построй-
ке. Говорящий, чтобы подчеркнуть неуместность действия, представляет дело
так, что адресат специально закрыл окно настолько плотно, что в результате
в нем не осталось ни щелочки и трудно будет открывать.
[Оперный певец на сцене шипит своей партнерше, когда она поет] Опять
чесноку нажрались? [Она съела дома одну дольку]. Ср. жрать, нажираться
‘есть грубо, некрасиво, вульгарно, чавкая’
Что ты прешь с собой столько? [Жена, заботящаяся о том, чтобы муж не
носил тяжестей]. Переть 6 означает ‘нести с трудом что-л. тяжелое, громозд-
кое’. Муж без всякого труда несет свой портфель, он для него не тяжел, но жена
изображает дело именно так, чтобы оправдать свое недовольство и резкость.
[После перестройки, когда эмигранты впервые получили возможность по-
сещать Россию, приехавший эмигрант собрал своих знакомых. Одна из при-
шедших рассказала о том, что она колебалась — идти на встречу с ним или нет].
Он — в ответ: Чего ж ты приперлась? Корень пер- в современном языке в раз-
ных глаголах и значениях относится к действию, осуществляемому с трудом,
с препятствиями, без приглашения или даже вопреки запрещению и потому
нежелательному и неуместному; ср. Куда прешь? Стой!\ Приперся нотации тут
читать (В. Шукшин. Любавины); Зачем они сюда приперлись, эти тетки?
74
М. Я. Гловинская
Ненавижу баб, из-за них всегда что-нибудь не так (А. и Б. Стругацкие. Улитка
на склоне).
Отцепись от сумки [вместо Отпусти сумку. Один из супругов хочет помочь
другому нести сумку, но тот не отдает]. Адресат представлен не просто как
держащий сумку, но как вцепившийся в нее с силой.
Что ты нацепила синтетику, такая жара. Нейтральное нацепить означа-
ет надеть что-то одним простым движением; ср. нацепить очки (пенсне, маску,
галстук). Если речь идет об одежде, то типичны сочетания быстро, кое-как,
небрежно, как попало', речь может идти также о чем-то простом, неприхотли-
вом, первом попавшемся под руку. Ср. На даче они разделись, растерлись по-
лотенцами, нацепили на себя какое-то сухое чистое тряпье (М. Веллер. При-
ключения майора Звягина). В оценочном употреблении сохраняется ощущение
небрежности, «коекакства» и возникает идея неуместности, несоответствия
одежды ситуации или самому субъекту. Ср. — Вы что ж, — ответила Анна
Дмитриевна, — вообще, кажется, становитесь светским человеком? Фрак бы
еще на вас нацепить да вывести на бал (Б. Зайцев. Голубая звезда).
Что, обгадился? [Хозяйка дома участливо гостю, старому знакомому, про-
лившему сок на рубашку]. Обычно этот глагол используется как эвфемизм,
когда человек пачкается при непроизвольной дефекации.
От некоторых корней все производные могут развивать такие гиперболи-
ческие значения. Таков, например, корень -ляп-, указывающий на грубое, не-
брежное действие, результатом которого является нечто плохо выполненное
(сляпать, наляпать) или нежелательное положение дел (заляпать, обляпаться,
вляпаться). Ср. Когда ты наконец диплом сляпаешь?', Кто скатерть заляпал?
Примеры можно множить, но суть дела в них одинакова. Во всех подобных
случаях говорящий с помощью гиперболы создает ложную действительность,
чтобы ссылкой на нее оправдать свое недовольство и привлечь внимание к
этому факту. Именно разрыв между реальностью и тем, как представляет дей-
ствие говорящий, наносит обиду адресату. Пристрастность говорящего на-
столько очевидна, что ее замечают даже дети. Ср. вопрос маленькой девочки:
«Мама, почему твоя кофта лежит, а Ритина (сестры} валяется?»
Не случайно такие слова часто появляются в контексте других единиц с
гиперболическим значением, например, в контексте так называемого гипербо-
лического множественного [Арбатский 1972], которое имеет сходные прагма-
тические функции, «выражая недоумение, раздражение, и другие, обычно от-
рицательные эмоции», см. [Апресян 1988/1995: 142]. Ср. примеры из [указ, соч.]:
А они тут чаи-кофеи распивают! Книги повсюду разбросаны [не на месте лежит
всего одна книга]. Ср. также: «Преувеличение часто скрывает (или обнажает)
недовольство, упрек, неприязненное, отчужденное отношение к факту, пред-
мету, лицу, но иногда это шутливое «поддевание» . Ср.: Кто это кошельки рас-
кидывает? (лежит один кошелек)» [Красильникова 1990: 85].
А. А. Потебня называл эту форму множественным «несправедливого при-
страстия» [Потебня 1886], и это название применимо и к описываемой здесь
лексике.
Скрытая гипербола как проявление и оправдание...
75
Благопрятным синтаксическим контекстом для употребления таких слов
являются конструкции с вопросительными словами почему и зачем.
Полемический характер иочел/у-реплик и вообще причинных вопросов в ка-
честве ответа показан в [Арутюнова 1970]. О зачем-репликах как приеме линг-
вистической демагогии, нарушающем принцип вежливости, см. [Земская 1997:
286—287]. К ним можно добавить и 47710-реплики. Эти вопросительные слова и
гиперболическая лексика усиливают друг друга при оценке действия как неуме-
стного. Вопросы типа Что {почему, зачем) ты пялишься по сторонам? Иди ско-
рее', Что {почему, зачем) ты накромсал столько хлеба? и т. д. не только представ-
ляют действие адресата как неуместное, неправильное, нелепо выполняемое, но
и как выполняемое таким образом сознательно, целенаправленно, и тем самым
позволяют еще больше осудить субъекта.
Такого рода общение очень характерно для просторечия, притом и для
мужчин, и для женщин. Среди носителей литературного языка им пользуются
преимущественно женщины. Почти все примеры, записанные нами, принадле-
жат женщинам. В отличие от просторечников, у литературно говорящих такие
знаки общения позволяются среди «своих», обычно в семейном интерьере.
Сравним теперь невежливые выражения данного типа и фразы типа Ты ду-
рак. Можно назвать три различия между ними. 1) В случае Ты дурак оценка
входит в ассерцию, а в словах данного типа — в модальную рамку. 2) Ты ду-
рак не обязательно является гиперболой. И если в рассматриваемых словах
обидность для адресата создается преувеличением, то в выражении Ты дурак
обидным может оказаться как раз отсутствие преувеличения, истинность но-
минации. 3) Самое главное различие обусловлено контрастом между глаголом
и существительным. Прототипически глагол называет конкретное единичное
действие, а имя существительное — постоянное свойство человека, и в этом
смысле выражения типа Ты дурак намного страшнее. Ср. высказывание А. И. Гер-
цена: «Названия — страшная вещь. Жан Поль Рихтер говорит с чрезвычайной
верностью: если дитя солжет, испугайте его дурным действием, скажите, что
солгал, но не говорите, что он —лгун... „Это —убийца”, — говорят нам, и нам
тотчас кажется спрятанный кинжал, зверское выражение, черные замыслы,
точно будто убивать постоянное занятие, ремесло человека, которому случи-
лось раз в жизни кого-то убить» (цит. по [Виноградов 1947: 49]).
Литература
Апресян 1988/1995 — Ю. Д. Апресян. Прагматическая информация для толкового
словаря И Ю. Д. Апресян. Избр. тр. Т. 2: Интегральное описание языка и системная лек-
сикография. М., 1995. С. 135—155.
Арбатский 1972—Д. И. Арбатский. Множественное число гиперболическое// Рус-
ский язык в школе. 1972. № 5.
Арутюнова 1970 — Н. Д. Арутюнова. Некоторые типы диалогических реакций и
«почему»-реплики в русском языке И Филологические науки. 1970. № 3 (57). С. 44—58.
76	М. Я. Гповинская
Земская 1997 —Е. А. Земская. Категория вежливости: общие вопросы — националь-
но-культурная специфика русского языка И Zeitschrift fur slavische Philologie. Bd. LVI.
1997. Heidelberg. S. 272—301.
Красильникова 1990 — E. В. Красильникова. Имя существительное в русской разго-
ворной речи: Функциональный аспект. М., 1990.
Крысин 1988 — Л. 77. Крысий. Гипербола в русской разговорной речи И Проблемы
структурной лингвистики. М., 1988. С. 95—111.
Потебня 1886 — А. А. Потебня. Значение множественного числа в русском языке//
Филологические записки. 1885—1886. Воронеж, 1886.
Д. О. Добровольский (Москва)
РЕГУЛЯРНАЯ МНОГОЗНАЧНОСТЬ В СФЕРЕ ИДИОМАТИКИ
0. Задача данной работы состоит в обсуждении регулярной многозначно-
сти на материале русских идиом. Эта задача представляется интересной по сле-
дующим причинам:
—	тщательное семантическое описание идиом только начинается, поэтому
любые данные о системной организации идиоматики, о действии в этой обла-
сти неких общих для всей лексической системы регулярных механизмов будут
способствовать развитию этой линии исследований;
—	изучение регулярной полисемии позволит ответить на вопрос, насколь-
ко системно организована идиоматика; известно, что на этот счет существуют
достаточно разные точки зрения;
—	обращение к вопросам регулярной многозначности поможет в какой-то
степени решить традиционную для фразеологических исследований проблему
специфических особенностей идиоматики относительно лексики: в чем идио-
матика похожа на лексику, а в чем ее специфические отличия?
—	с точки зрения когнитивной лингвистики интересно проследить, на-
сколько регулярно реализуются в языке определенные модели семантической
деривации;
— наконец, если окажется, что возможности регулярной семантической де-
ривации, заложенные в концептуальной основе идиом соответствующего се-
мантического класса, реализуются весьма избирательно, любопытно задаться
вопросом о действии специфических факторов, которые объясняли бы эти осо-
бенности; одним из важнейших вопросов теории фразеологии является поиск
адекватных объяснений путей и способов метафорической переинтерпретации:
возможны ли здесь описания в терминах «грамматики лексикона» или умест-
нее говорить о «причудах узуса».
В первой части статьи мы остановимся на некоторых общих аспектах регу-
лярной многозначности. Во второй части на примере отдельных семантичес-
ких классов русских идиом мы обсудим особенности семантической деривации,
основанной на метафоре, степень ее регулярности и предсказуемости, а также
факторы, влияющие на образование и узуализацию производных значений
в сфере идиоматики.
1.	Регулярная полисемия — «такая комбинация значений многозначного
слова, которая повторяется во многих или во всех словах определенного семан-
78
Д. О. Добровольский
тического класса» [Апресян 1993: 10]1, — представляется явлением, анализ ко-
торого весьма значим как с теоретической, так и с практической точки зрения.
1.1.	В теоретическом отношении изучение регулярной многозначности уг-
лубляет наши представления о принципах организации лексикона, путях его
расширения и развития, о соотношении системного и несистемного, закономер-
ного и случайного в семантике естественного языка. Регулярная многознач-
ность явно имеет когнитивную природу: в случае метонимического сдвига от-
дельные значения представляют собой разные стороны одного концепта, а в
случае метафорической переинтерпретации используются некие продуктивные
схемы отображения одной концептуальной области в другую, ср. [Lakoff 1993].
Исходя из этого, разумно предположить, что и типы регулярной полисемии,
и семантические классы, для которых она характерна, встречаются в разных
языках. На фоне этого допущения любые межъязыковые различия в области
регулярной многозначности требуют внимательного изучения и выяснения
причин нереализации той или иной модели многозначности, ср. [Dobrovol’skij
2002]. Априори можно ожидать, что слова одного и того же семантического
класса, для которого характерна регулярная многозначность, должны обнару-
живать практически аналогичный набор значений в самых разных языках.
Поскольку часто это не так, очевидно, что наряду с общими закономерностя-
ми семантической деривации действуют какие-то другие факторы, которые в
свою очередь могут носить системный характер.
Существенный теоретический интерес представляет также проблема разгра-
ничения режимов употребления слова, выводимых на основе речевых имплика-
тур, и его различных значений, основанных на регулярных метонимических сдви-
гах или метафорических переинтерпретациях. Ср. трактовку семантической
структуры слов типа школа (как учреждение, как здание, как люди, находящие-
ся в этом здании и пр.) в работах М. Бирвиша и Ф. Кифера [Bierwisch 1983; Kiefer
1990]: подобные слова рассматриваются авторами как обладающие одним зна-
чением, которое претерпевает ситуативно обусловленные модификации. В це-
лом, подобный подход характерен для лингвистических теорий с максимально
редуцированной лексической семантикой. В рамках таких теорий регулярная
многозначность практически полностью переводится из сферы компетенции
семантики в сферу компетенции прагматики. В этом случае вопрос «полисемия
vs. речевая импликатура» решается в пользу последней. Однако для подходов к
изучению лексической системы, основанных на «богатой» семантике, данный
вопрос остается весьма актуальным. Для последовательного разграничения этих
двух явлений требуются операциональные критерии.
Изучение регулярной полисемии позволяет с известной долей осторожности
строить прогнозы относительно дальнейшего семантического развития слов
определенных классов. Ср. высказанную Мак-Винни идею «протаптывания тро-
пинки» [MacWhinney 1989: 229—230]. Чем больше слов используют определенную
«тропинку» (pathway) для семантической деривации, тем шире эта «тропинка»
1 Ср. также более формальные определения регулярной и продуктивной полисемии
в [Апресян 1974: 189].
Регулярная многозначность в сфере идиоматики
79
становится и тем больше слов могут ею воспользоваться. Отсюда следует прин-
ципиальная возможность предсказания некоторых тенденций дальнейшего разви-
тия. Близкие идеи высказывались и Дж. Пустеёвским (например, [Pustejovsky 1993:
74]). Предположение о наличии зависимости предпочтительных способов семан-
тической деривации от количества слов, уже воспользовавшихся этим способом,
представляется вполне правдопободным, так как принцип аналогии — один из
сильнейших механизмов, действующих в естественном языке. С другой стороны,
понятно, что подобные прогнозы могут носить лишь эвристический характер.
1.2.	Отсюда вытекает известная ограниченность возможностей практичес-
кого использования обобщений, полученных на основе наблюдений за регуляр-
ной полисемией. Предсказать заранее — не на уровне тенденций, а на уровне
реального, узаконенного в узусе словоупотребления, — какое конкретное слово
(даже внутри крайне склонного к регулярной многозначности семантическо-
го класса типа «сосуд-содержимое») разовьет то или иное конкретное значение,
невозможно, ср. [Апресян 1993: 10]. Еще одна проблема состоит в том, что ча-
сто за кажущимся параллелизмом скрываются существенные семантические
различия. Это можно показать на примере прилагательных, обозначающих
эмоции. Многие слова этого семантического класса могут сочетаться не толь-
ко с существительными, обозначающими людей {грустная девушка), но и с обо-
значениями некоторых продуктов творческой деятельности. Однако семанти-
ческий результат такого переноса не вполне регулярен. Так, грустный роман —
это ‘=роман, от чтения которого читателю становится грустно’, а гневный ро-
ман — это ‘=роман, проникнутый гневом его автора’.
Для лексикографии это означает необходимость эксплицитно фиксировать
все значения каждой лексической единицы. Построение так называемой «грам-
матики лексикона», к сфере которой относится регулярная многозначность,
способствует системному описанию лексики, но не дает возможности «разгру-
зить словарь». Видимо, единственная область, в которой разные значения од-
ного слова можно не задавать списком, а выводить по правилам, воздейст-
вующим на определенные части семантической структуры, это характерная
прежде всего для английского языка синтаксически обусловленная квазимно-
гозначность (обсуждаемая в работах Ч. Филлмора, А. Гольдберг и Дж. Пусте-
ёвского). Ср., например, «нормальные» употребления глагола help vs. его упо-
требления в конструкциях типа Sam helped him into the car, а также диатетические
сдвиги различных видов, например: John opened the door vs. The door opened или
The book sells well. Но даже и в этих случаях словарь должен дублировать со-
ответствующую информацию.
С другой стороны, поиск неких регулярных тенденций, образующих «грам-
матику лексикона», — задача вполне разумная, так как знание о существова-
нии подобных тенденций имеет эвристическую ценность, а также объясняет,
с помощью каких когнитивных операций осуществляется понимание оккази-
ональных метафорических и метонимических словоупотреблений.
2.	Семантические классы, для которых характерна регулярная многознач-
ность, достаточно хорошо описаны на материале русского языка (ср. работы
80
Д. О. Добровольский
Ю. Д. Апресяна, Е. В. Падучевой, Р. И. Розиной, Г И. Кустовой и др.). Основ-
ные выводы, полученные в этих исследованиях, можно кратко сформулиро-
вать следующим образом. Слова одного семантического класса дают сходную
многозначность — наборы значений, в принципе допустимые для любого
слова данного класса. Эти наборы значений представляют своего рода пара-
дигмы, т. е. отдельные значения выводимы друг из друга по определенным
семантическим правилам. Причем для некоторых классов лексических еди-
ниц (например, для слов с экспериенциальной семантикой, исследуемых в
работах Г И. Кустовой) выводимость одних значений из других обладает
«почти грамматической регулярностью», см. [Кустова 2002: 34]. Если какое-
то слово не имеет всех потенциально возможных значений, этому можно най-
ти объяснения в индивидуальной семантике этого слова, т. е. отклонения от
общей схемы описываются в терминах ограничений на действие общих пра-
вил (см. [Падучева 1988; Падучева, Розина 1993]). Например, по мнению
Р. И. Розиной [Розина 1999: 162], глаголы движения вниз сойти, сбежать, сле-
теть и др. развивают значения ‘прекратить функционировать’ и ‘перестать
существовать’. Но относящийся к этому семантическому классу глагол спрыг-
нуть не имеет этих значений, поскольку его семантика содержит указание на
конкретный способ движения, всегда предполагающий наличие одушевлен-
ного актанта.
Интересно посмотреть, насколько эти выводы универсальны, т. е. могут ли
они быть распространены на любые подсистемы лексикона. Главная особен-
ность идиоматики как специфической области лексической системы состоит
в том, что в основе семантики идиом, как правило, лежит конвенциональная
метафора и лишь в редких случаях метонимия. Эта особенность в известной
степени предопределяет пути дальнейшего семантического развития идиом: раз-
витие новых значений идиом чаще всего происходит на основе вторичной
метафоризации, а не метонимического сдвига. Поскольку с точки зрения регу-
лярности исследовалась в основном метонимически мотивированная многознач-
ность, изначально нет никакой уверенности в том, что соответствующие выво-
ды будут распространяться и на области лексикона, для которых характерна
многозначность, основанная на метафоре. Можно ли вообще говорить о том, что
метафорически мотивированная многозначность регулярна хотя бы в какой-то
степени? Этот вопрос серьезно еще не обсуждался; единственная известная нам
работа, посвященная этой проблеме, — это статья Р. И. Розиной [Розина 2002].
С этой точки зрения материал идиом представляется особенно многообеща-
ющим, так как некоторые семантические поля идиом (такие как «истинное-лож-
ное», «эмоциональные/психические состояния, чувства», «знание-незнание»,
«общественное положение, репутация, статус», «работа-отдых», «проблемы-
отсутствие проблем», «успех-неудача» и др.)2 обладают весьма существенным
2 При анализе материала использовался готовящийся к печати «Тезаурус русской иди-
оматики», подготовленный в Отделе экспериментальной лексикографии Института
русского языка РАН под ред. А. Н. Баранова и Д. О. Добровольского, а также тексто-
вые корпусы Отдела.
Регулярная многозначность в сфере идиоматики
81
объемом, достаточным, чтобы определить, насколько случайными или же, на-
против, регулярными являются те или иные семантические процессы.
В дальнейшем мы рассмотрим два таких семантических поля: «физическое
воздействие, физическое насилие» и «смерть».
2.1.	Первое, что бросается в глаза при обращении к полю «физическое воз-
действие, физическое насилие» (как оно описано в «Тезаурусе русской идиома-
тики»), — это преобладание в нем многозначных идиом. Идиом, не попавших
хотя бы в еще один таксон (это такие выражения, как бить смертным боем,
намять бока, всыпать горячих, выпустить кишки, пустить кровь, пересчитать
ребра, попортить фотографию), оказывается меньше, чем идиом, отнесенных
одновременно к двум и более таксонам. Поскольку решение включить ту или
иную идиому данного поля более чем в один таксон принималось только в слу-
чае наличия аутентичных контекстов, однозначно требовавших интерпретации
соответствующей идиомы как полисемантичной, можно исходить из того, что
такие идиомы обладают более чем одним значением3. Рассмотрим некоторые
из них.
Отдельные идиомы обнаруживают т. наз. уникальную многозначность. На-
пример, идиома взять под микитки (кого-л.), помимо значения физического воз-
действия, имеет еще значение «арестовать»; ср. (1).
(1)	Подавляющее большинство российских обывателей с чувством глубоко-
го удовлетворения восприняли весть о доблестных действиях американской
службы иммиграции и натурализации, взявшей под микитки бывшего кремлев-
ского завхоза, некогда входившего в десятку самых влиятельных людей нашей
славной страны (Корпус публицистических текстов).
Этот случай семантической деривации может быть объяснен при обращении
к образной составляющей плана содержания идиомы. Очевидно, что в основе
образа лежит идея ограничения свободы движения, хорошо согласующаяся
с актуальным значением ареста (о роли образной составляющей в семантике иди-
ом см. [Добровольский 1996; Баранов, Добровольский 1998]). Идиома сделать
котлету (из кого-л.), помимо идеи ‘физического насилия’, выражает еще и идею
‘победы, превосходства’4; ср. (2).
(2)	Мощная, даже могучая представительница США [теннисистка Линдсей
Девенпорт] способна сделать котлету из любой соперницы (...) (gazeta.ru).
3 В целом, включение той или иной идиомы в несколько таксонов одновременно нео-
бязательно означает, что данная идиома многозначна. В подобных случаях речь может
идти о наличии в структуре ее значения нескольких выделенных семантических призна-
ков. Например, идиома ободрать как липку (кого-л.) попадает и в таксон НЕВЕРБАЛЬ-
НЫЙ ОБМАН, и в таксон СДЕЛАТЬ БЕДНЫМ, ЛИШИТЬ РЕСУРСА, так как ее
значение может быть приблизительно описано как «лишить кого-л. (денежных) ресур-
сов, как правило, путем обмана».
4 Рассмотрение употреблений типа (1) и (2) в качестве самостоятельных значений (а
не в качестве контекстуально обусловленных модификаций базового значения) пред-
ставляется целесообразным по двум причинам. Во-первых, такие употребления доста-
точно частотны и не могут быть отнесены в разряд окказиональных семантических мо-
дификаций, а во-вторых, они характеризуются достаточно значительной перестройкой
6 - 3595
82
Д. О. Добровольский
С точки зрения поставленных задач интереснее такие идиомы, как драть как
Сидорову козу, дать по соплям, размазать по стенке, всыпать по первое число,
дать по шее/шеям, драть три шкуры1(последнюю) шкуру. Все эти идиомы
обнаруживают производное значение ‘нефизическое наказание, порицание,
критика’ Подобный путь семантической деривации вполне естественен для
идиом данного таксона, поскольку физическое насилие в принципе может ин-
терпретироваться как телесное наказание, а телесное наказание в свою очередь
может — в соответствующих контекстных условиях — переосмысляться как
наказание нефизическое, вербальное. Естественно ожидать, что те идиомы из
таксона «физическое воздействие, физическое насилие», которые (в соответ-
ствии с зафиксированным в их лексической структуре образом) узуально упо-
требляются в значении телесного наказания, особенно легко развивают мно-
гозначность данного типа.
Действительно, идиомы драть как Сидорову козу и всыпать по первое число
употребляются в своем базовом значении прежде всего для выражения идеи
телесного наказания (а не просто как «бить»), а в производном значении — для
выражения идеи интенсивного вербального порицания. Иными словами, по-
тенциально возможная для всего семантического класса* 5 речевая импликату-
ра «физическое воздействие физическое воздействие с целью наказать» слу-
жит связующим звеном между базовым и интересующим нас производным
значением идиомы. Там, где эта импликатура лексикализирована, т. е. входит
в базовое значение как один из семантических компонентов, переход к произ-
водному значению осуществляется с максимальной легкостью.
В пользу этого допущения говорит и тот факт, что идиомы, которые в силу
специфики своей образной составляющей в нормальном случае не могут ос-
мысляться как выражения, обозначающие наказание, не получают дальней-
шего семантического развития «физическое нефизическое». Ср. пересчи-
тать ребра, попортить фотографию. Конкретный характер физического
воздействия, зафиксированный в образе, не позволяет интерпретировать со-
ответствущие действия как наказание, поэтому ограничения на образование
производного значения «нефизическое наказание» воспринимаются как впол-
не естественные.
Сложнее объяснить, почему идиомы типа датъ!надавать по соплям, разма-
зать по стенке, дать!надаватъ по шее!шеям, не употреблящиеся в нормальном
случае в значении телесного наказания и не обнаруживающие в своей лекси-
ческой структуре соответствующих элементов (ср. глаголы драть и всыпать,
которые и сами по себе имеют значение телесного наказания как оно институ-
ционализировано в социуме, с одной стороны, и дать!надавать и размазать —
с другой), тем не менее получают значение резкого порицания, уничтожающей
семантической структуры, при которой зачеркивается центральный для базового зна-
чения компонент «физическое воздействие», что приводит к изменению парадигмати-
ческих связей данных идиом в лексической системе.
5 На отдельных исключениях, связанных со спецификой образной составляющей, мы
остановимся чуть ниже.
Регулярная многозначность в сфере идиоматики
83
критики6. Очевидно, что лексикализация речевой импликатуры «физическое
воздействие как наказание» не является обязательным условием для отображе-
ния идеи физического воздействия в концептуальную область нефизического
наказания и появления у соответствующего выражения дополнительного зна-
чения. Семантическая деривация «от физического к нефизическому» может
осуществляться и без помощи этого семантического мостика.
Более того, наличие такого семантического мостика не всегда имеет своим
следствием соответствующую семантическую деривацию. Так, встречаются
идиомы, которые вполне могут осмысляться как средства выражения идеи те-
лесного наказания, однако не развивают производного значения порицания.
Ср. бить смертным боем, всыпать/влепить горячих, надрать уши и др. По край-
ней мере, в проанализированных корпусах не нашлось примеров, реализующих
это значение.
Итак, можно сделать вывод, что способность той или иной идиомы семан-
тического поля «физическое воздействие, физическое насилие» получать в со-
ответствующих контекстах интерпретацию ‘телесное наказание’ не является
фактором, однозначно способствующим развитию производного значения ‘не-
физическое наказание, порицание’. Это производное значение может образовы-
ваться непосредственно от общего базового значения физического воздействия,
минуя промежуточное звено связующей оба значения речевой импликатуры.
Важнее здесь оказывается, по-видимому, сама возможность соответствующего
семантического развития, потенциально заложенная в базовом значении идиом
данного поля. Как она конкретно реализуется — это скорее дело узуса. Также и
специфика образной составляющей плана содержания представляется лишь по-
тенциальным фактором, не обладающим жесткой объяснительной силой, а про-
являющимся скорее как общая тенденция. Существенную роль играет здесь так-
же степень конвенциональности, стертости образа, ср. [Арутюнова 1988]. Чем
ярче, необычнее образ, чем менее привычна на слух соответствующая идиома
(ср., например, попортить фотографию}, тем сильнее вмешивается образная
составляющая в семантическое поведение идиомы.
2.2.	Перейдем к рассмотрению идиом семантического поля «смерти». Этот
материал позволяет проследить, как реализуются потенции дальнейшей семан-
тической переинтерпретации, заложенные в базовом значении лексической
единицы. Поскольку метафора персонификации универсальна и вездесуща
6 Идиома драть три шкурыЦпоследнюю) шкуру заслуживает отдельного рассмотрения,
поскольку ее основные (по крайне мере, с точки зрения современного словоупотребле-
ния) значения — это ‘нещадная эксплуатация’ и ‘финансовый обман’ Ср. Она держа-
ла в своих руках промышленность, сельское хозяйство, торговлю и продолжала драть
шкуру с румынского народа и жить в роскошных домах и дачах... (Корпус публицисти-
ческих текстов). Достаточно часто встречаются, однако, и контексты, в которых реа-
лизуется значение как физического насилия, так и нефизического наказания. Ср. а. Пе-
реметнуться задумал? — прошипел он. — Рано! Поймаю — шкуру сдеру!.. (А. Больных.
Золотые крылья дракона); б. (...) о нарушениях в лечебных учреждениях города, где с нас
стали драть последнюю шкуру даже за производство медицинских анализов (...) (газета
«Дуэль»).
6*
84
Д. О. Добровольский
[Арутюнова 1990], потенциально любая лексическая единица (как слово, так к
идиома) может быть переинтерпретирована в смысле ‘прекратить функциони-
ровать и/или перестать существовать’ и употреблена применительно к любым
неодушевленным сущностям. Действительно, практически любое выражение
данного семантического поля допускает — узуально или окказионально —
такие употребления. Ср. вполне узуальные выражения компьютер сдох!дышип
на ладан', отделение славистики дышит на ладан и явно неузуальное, но допус-
тимое в эмоциональной речи и, безусловно, понятное выражение ''отделение
славистики сдохло. Это «законные, хотя и не предусмотренные словарным опи-
санием возможности употребления слов» [Апресян 1991: 9].
Исходя из особенностей материала этого семантического поля, интереснс
обсудить следующие вопросы. Какие идиомы этого поля узуально употребляются
в производном значении ‘прекратить функционировать и/или перестать суще
ствовать’? Почему именно эти? Можно ли выделить факторы, способствующие
или препятствующие узуализации производного значения? Чем мотивироваш
избирательность по отношению к разным семантическим классам, т. е. почему
например, одна идиома может употребляться по отношению к артефактам i
означать прекращение их функционирования, а другая — по отношению к орга
низациям и учреждениям и фокусировать идею прекращения существования?
Обратимся к материалу. Анализ корпусов текстов показал, что, например
идиомы испустить дух, приказать долго жить, почить в бозе, уйти в небытш
стабильно и узуально употребляются в значении «перестать существовать (of
учреждениях, организациях, государственных образованиях, политически:
системах, проектах, изданиях и пр.)»7. Ср. (3)—(6).
(3)	а. Но ЗИЛу нужен двигатель, а не «Двигатель». Нужен качественны!
мотор, неважно где и кем изготовленный, а не ярцевский завод с его дрян
ной продукцией. Завод, который нельзя закрыть только потому, что горое
без него совсем испустит дух (Известия); б. С выходом третьего фильме
эпопеи напрашивается обновленный перевод его названия «Трудно помереть»
Действительно, столь успешному кинопроекту испустить дух нелегко: все
гда найдутся желающие вдохнуть новую жизнь в старый сюжет (Москов
ский комсомолец).
(4)	а. С 1 марта «Юбилейный» закрывается на реконструкцию. Тренеры i
спортсмены подыскивают себе места для работы за границей, школа парно
го катания, скорее всего, прикажет долго жить (Известия); б. Хотя ракетъ
давно перенацелены, «холодная война» приказала долго жить, а наши генера
лы стали своими людьми в штаб-квартире НА ТО, отношения между россий
скими и японскими оборонными ведомствами трудно назвать особенно тес
ными (Московские новости).
(5)	а. Своим содержанием «Славянский набат» напоминает выходившие в Мин
ске, но почившие в бозе «Славянские ведомости», в которых пропагандировали^
7 Интересно, что в этом производном значении идиома уйти в небытие употребляет
ся также и в форме кануть в небытие, в то время как в базовом значении вариант с ка
нуть невозможен.
Регулярная многозначность в сфере идиоматики
85
идеи Славянского собора «Белая Русь» (Общая газета); б. Мы поносили суб-
ботники последними словами, а в душе относились к ним, как к традиционно-
му народному празднику (читай: гулянью). Великий почин почил в базе тихо и
незаметно. И мы перестали дружно раз в году белить деревья и мести ули-
цы, бесплатно раз в году точить болванки и шить трусы. А для того чтобы
неформально собраться после работы и выпить с начальником, стали нахо-
дить иные поводы (Итоги).
(6)	а. В августе 1991 года крах большевистско-советского режима произо-
шел почти с такой же легкостью, с какой в 17-м году ушли в небытие монар-
хия и демократическое Временное правительство (Московские новости);
б. МХА Т СССР им. М. Горького ушел в небытие вместе с той страной, от
имени которой он представительствовал (Известия)8.
В контекстах со сходными характеристиками встречается и идиома отбро-
сить коньки (7); эти контексты представляются, однако, не вполне стандартны-
ми. По-видимому, ощущение некоторой нестандартности связано с тем, что это
выражение жаргонное, т. е. в известном смысле менее конвенциональное, чем,
например, испустить дух; следовательно, и лежащий в его основе образ все еще
воспринимается как достаточно живой и необычный. Характерно, что в кон-
текст (7) вводится дополнительный маркер персонификации старина.
(7)	По мнению инициативной группы, необходимость в организации Союза
возникла давно — аж со времен развала ВЛКСМ. С тех пор как старина ком-
сомол отбросил коньки, ни одного органа, реально объединяющего всех россий-
ских студентов, так и не появилось (Московский комсомолец).
На вопрос, почему именно эти идиомы получили данное производное зна-
чение, а другие идиомы семантического поля «смерти» — нет, очень трудно
дать ответ в терминах причинно-следственных связей. По-видимому, правиль-
нее говорить о наличии принципиальной возможности переосмысления для
всех лексических единиц данного поля. То, что эта возможность реализуется
избирательно (вернее: то, что процесс лексикализации соответствующих упо-
треблений проходит не параллельно для всех единиц поля), должно быть
списано на «капризы узуса». Также и вопрос, почему обсуждаемые идиомы упо-
требляются в своем производном значении в сочетании с обозначениями уч-
реждений, организаций, государственных образований, политических систем
и пр., а не в сочетании, например, с обозначениями артефактов, должен, види-
мо, обсуждаться в терминах узуальных предпочтений. Вообще, по-видимому,
вполне можно сказать что-то вроде телевизор приказал долго жить, хотя по-
добные употребления и не зафиксированы в проанализированных корпусах.
Интересно, что на идиому испустить дух нашлось одно употребление, в кото-
ром она относится к обозначению механизма (8).
8 Сопоставление этих контекстов ясно показывает семантическую уникальность каж-
дой идиомы. Взаимная подстановка идиом в контекстах (3)—(6) часто дает несколько
иной — а иногда и едва приемлемый — семантический результат. Эти индивидуальные
семантические различия и их причины должны стать предметом отдельного рассмот-
рения.
86
Д. О. Добровольский
(8)	[...] наша страна противопоказана логичному профессиональному мышле-
нию и четким профессиональным действиям. Для умного заморского механиз-
ма в нашей действительности всегда найдется железный лом и злорадное
«A-а, блин!..», когда нездешняя штучка испустит дух. Такова практическая
изнанка красивой теории о «загадочной русской душе»: неуправляемость, раз-
гильдяйство, дикость (Новая газета).
Хотя контекст (8) имеет явно нестандартный, игровой характер, он показы-
вает, что заложенная в значении идиом этого семантического класса потенция
к дальнейшей переинтерпретации принципиально реализуема. В этом смысле
обсуждаемый здесь тип полисемии действительно является регулярным. На-
сколько та или иная реализация этой семантической потенции отвечает требо-
ваниям хорошего вкуса — вопрос узуса. В доказательство этого положения
могут быть приведены аргументы двух типов: «сопоставительные» и «истори-
ческие».
Что касается «сопоставительных» аргументов, достаточно обратиться к
материалу немецкого языка. Немецкая идиома den Geist aufgeben, совпадающая
с русским выражением испустить дух и по лексической структуре и по базо-
вому значению (для немецкой идиомы, правда, уже несколько устаревшему),
также развила вторичное производное значение, являющееся сегодня наибо-
лее частотным. Это значение реализуется, однако, исключительно в сочетании
с обозначениями приборов и механизмов и фокусирует идею прекращения
нормального функционирования, ср. (9).
(9)	Sollte der Scheibenwischer einmal seinen Geist aufgeben, hilft der Apfel-Trick:
Man schneidet einen Apfel in der Mitte durch und reibt mit den Hdlften uber die
Scheibe (Mannheimer Morgen, 31.05.1995).
Таким образом, в немецком языке «дух испускают» не организации и про-
екты, а стеклоочистители, компьютеры и телевизоры. Если бы сочетаемость и,
соответственно, семантическое профилирование переинтерпретированного
выражения зависели, например, от специфики образа, такого не могло бы про-
изойти, поскольку образная составляющая для испустить дух и den Geist auf-
geben абсолютна идентична.
Что касается «исторических» аргументов, то их роль мы усматриваем в под-
держке идеи подвижности семантической структуры обсуждаемых идиом,
а следовательно, и непредсказуемости (на уровне конкретных языковых еди-
ниц) соответствующих семантических изменений. Покажем это на примере иди-
омы испустить дух. При обращении к текстам XIX и первой половины XX в.
мы не нашли ни одного контекста, иллюстрирующего производное значение
этой идиомы; ср. (10)—(13). Это, конечно, строго говоря, ничего не доказыва-
ет, но позволяет считать осмысленным предположение, что производное зна-
чение, относящееся к неодушевленным сущностям, развилось относительно не-
давно. А если это так, есть основания считать, что в дальнейшем и у этой и
у других идиом данного семантического класса могут добавиться какие-то но-
вые, пока еще не санкционированные узусом значения. Единственное, что мо-
жет предсказать семантическая теория, — это те рамки, в которых может про-
текать регулярная семантическая деривация для единиц каждого класса.
Регулярная многозначность в сфере идиоматики
87
(10)	Наконец бедный Акакий Акакиевич испустил дух (Н. В. Гоголь. Шинель).
(11)	Замечу, что едва лишь Степан Трофимович потерял сознание (в то же
утро), как Варвара Петровна немедленно опять устранила Софью Матвеев-
ну, совсем вон из избы, и ухаживала за больным сама, одна до конца; а толь-
ко лишь он испустил дух, немедленно позвала ее (Ф. М. Достоевский. Бесы).
(12)	Но Иван Андреевич уже ничего не слыхал. Ему удалось поймать собач-
ку, и в припадке самосохранения он сдавил ей горло. Собачонка взвизгнула и ис-
пустила дух (Ф. М. Достоевский. Чужая жена и муж под кроватью).
(13)	Несчастный был уже при последнем издыхании. Он не договорил, вскрик-
нул и испустил дух. Как-то все сразу это поняли, стали снимать шапки, кре-
ститься (Б. Л. Пастернак. Доктор Живаго).
3.	В заключение отметим, что идиоматика в целом организована по тем же
принципам, что и лексика. Так же как и в лексике, в идиоматике реализуются
определенные предсказуемые модели регулярной многозначности. Так же как
и в лексике, регулярная многозначность основывается на потенциальной воз-
можности дальнейшего семантического развития. Конкретный набор значений
той или иной идиомы определяется узусом. Особенность идиом (как и прочих
конвенциональных метафор) состоит в том, что на образование производных
значений может влиять дополнительный фактор — образная составляющая.
Причем степень влияния образной составляющей колеблется от идиомы к иди-
оме и зависит от яркости и необычности vs. стертости и конвенциональное™
образа.
В наиболее общем виде основные результаты рассмотрения данной пробле-
мы могут быть сведены к следующим выводам. Регулярная многозначность свой-
ственна идиоматике в довольно значительной степени. Это, однако, не означает,
что направление семантического развития может быть предсказано для каждой
конкретной идиомы. Как и в лексике, речь здесь идет скорее об определенных
потенциях развития новых, вторичных значений для идиом соответствующего
семантического класса. В этом смысле можно говорить о «грамматике лексико-
на», распространяющейся и на сферу идиоматики. Поскольку эти семантичес-
кие потенции реализуются довольно избирательно, применительно к конкрет-
ным идиомам скорее уместно описание, следующее словарным принципам.
Иными словами, идиомы были и остаются «штучным товаром».
Литература
Апресян 1974 — Ю.Д. Апресян. Лексическая семантика. М.: Наука, 1974.
Апресян 1991 — Ю. Д. Апресян. Об интегральном словаре русского языка И Семи-
отика и информатика. Вып. 32. 1991.
Апресян 1993 — Ю.Д. Апресян. Лексикографическая концепция Нового Большого
англо-русского словаря // Новый Большой англо-русский словарь: В 3 т. М.: Рус. яз.,
1993. С. 6—17.
Арутюнова 1988 — Н. Д. Арутюнова. От образа к знаку // Мышление. Когнитивные
науки. Искусственный интеллект. М.: АН СССР, 1988. С. 147—162.
88
Д. О. Добровольский
Арутюнова 1990 — Н. Д. Арутюнова. Метафора и дискурс // Теория метафоры. М.:
Наука, 1990. С. 5—32.
Баранов, Добровольский 1998 — А. Н. Баранов, Д. О. Добровольский. Внутренняя
форма и проблема толкования // Изв. РАН. Сер. лит. и яз. Т. 57. № 1. 1998.
Добровольский 1996 — Д. О. Добровольский. Образная составляющая в семантике
идиом // Вопр. языкозн. 1996. № 1.
Кустова 2002 — Г И. Кустова. О типах производных значений слов с экспериенци-
альной семантикой // Вопр. языкозн. 2002. № 2. С. 16—34.
Падучева 1988 — Е. В. Падучева. О парадигме регулярной многозначности: (на при-
мере глаголов звука) // Научно-техническая информация. Сер. 2. 1988. № 4.
Падучева, Розина 1993 — Е. В. Падучева, Р. И. Розина. Семантический класс глаго-
лов полного охвата: толкование и лексико-синтаксические свойства // Вопр. языкозн.
1993. №6.
Розина 1999 — Р. И. Розина. Концептуальные структуры и языковые правила порож-
дения значений: глаголы движения вниз // Язык, культура, гуманитарное знание: Науч-
ное наследие Г. О. Винокура и современность. М.: Научный мир, 1999. С. 161—173.
Розина 2002 — Р. И. Розина. Категориальный сдвиг актантов в семантической де-
ривации // Вопр. языкозн. 2002. № 2. С. 3—15.
Bierwisch 1983 — М. Bierwisch. Psychologische Aspekte der Semantik natiirlicher Spra-
chen// Richtungen der modernen Semantikforschung. Berlin: Akademie-Verlag, 1983.
S. 15—34.
Dobrovol’skij 2002— D. Dobrovol’skij. Polysemie aus kontrastiver Sicht // Das Wort in
Text und Worterbuch. Stuttgart/Leipzig: Hirzel, 2002. S. 49—61.
Kiefer 1990 — F. Kiefer. Linguistic, conceptual and encyclopedic knowledge: some impli-
cations for lexicography // BudaLEX ’88 Proceedings. Budapest: Akademiai Kiado, 1990.
P. 1—10.
Lakoff 1993 — G. Lakoff The contemporary theory of metaphor // Metaphor and Thought.
2nd ed. Cambridge etc.: Cambridge University Press, 1993. P. 202—251.
MacWhinney 1989 — B. Mac Whintie у. Competition and lexical categorization // Linguistic
Categorization. Amsterdam: John Benjamins, 1989. P. 196—241.
Pustejovsky 1993 — J. Pustejovsky. Type coercion and lexical selection // Semantics and
the Lexicon. Dordrecht; Boston; London: Kluwer Academic Publishers, 1993. P. 73—94.
Анна А. Зализняк (Москва)
СЕМАНТИКА СОЖАЛЕНИЯ 20 ЛЕТ СПУСТЯ
Дорогой Нине Давидовне с любовью
1. О совмещении значений
В одном из первых выпусков основанной Н. Д. Арутюновой серии «Логи-
ческий анализ языка» была опубликована моя статья «О семантике сожаления»
[Зализняк 1988] *, явившаяся итогом размышлений о природе сожаления как
внутреннего состояния, включающего элементы эмоционального и ментально-
го, с одной стороны, и способах представления многозначности определенно-
го типа предикатных слов — с другой [Зализняк 1985; 1986]. За те без малого
20 лет, которые прошли с тех пор, многое изменилось — как вообще в мире,
так и в наших представлениях об устройстве многозначности. В соответствии
с духом времени пафос упомянутых работ о семантике сожаления состоял в раз-
граничении двух не различаемых словарями значений русского глагола сожа-
леть — «сожалеть о плохом» (о сделанной ошибке: ‘сожалеть 1 ’) и «сожалеть
о хорошем» (о годах юности: ‘сожалеть 2’). В данной статье я хочу, в духе уже
нынешнего времени, продемонстрировать недискретный характер оп-
позиции этих двух значений (которая при этом реально вполне вписывается в
рамки предложенной мною ранее модели, но не была замечена в силу иных ис-
ходных установок) и, с другой стороны, существование столь же градуальной
связи между ‘сожалением’ и ‘жалостью’ (которая в рамках старой дискретной
модели вовсе отвергалась). Кроме того, в статье приводятся материалы для
лексикографического описания русского глагола сожалеть.
Заметим, что в отличие от русского сожалеть, у французского глагола
regretter лексикографическая традиция различает значения, соответствующие
‘сожалеть 1’ и ‘сожалеть 2’1 2. Дискретная противопоставленность двух значе-
ний глагола regretter может быть проиллюстрирована следующим примером
языковой игры
(1) Nous avons refait, sans nous etre consultes, dans le meme ordre, a travers la foret
et les temples, la meme promenade que le premier jour. Je le Jis remarquer a Maxence.
1 «Семантика сожаления» - метаязыковой конструкт, материалом для которого слу-
жит значение различных языковых единиц, в первую очередь русских слов сожалеть,
сожаление и определенного класса употреблений слов жалеть, жалко, жаль и жа-
лость.
2 Так, в словаре [Dubois et al. 1971] у глагола regretter различаются, в частности, зна-
чения: соответствующее нашему ‘сожалеть 2’ (regretter sa jeunesse) и два варианта ‘со-
жалеть Г — в контексте ситуации, контролируемой субъектом (Je regrette de не pas etre
venu) и неконтролируемой (Je regrette d'etre trop vieux pour apprendre la musiquej, ср. на-
бор значений глагола regretter в [Зализняк 1992: 1 17—125].
90
Анна А. Зализняк
а.	— Deux mois, bient dt, murmura-t-elle, deux mois deja! Vous не les regretterez
jamais, n 'est-ce pas?
b.	— Maxence, dites que je les regret!crai toujours (P. Benoit).
Русский перевод с использованием глагола сожалеть (и сохранением игры
слов) вполне возможен:
(Г) Мы проделали, не сговариваясь, тот же путь через лес и замки, что ив -
первый день. Я обратил на это внимание Максанс.
а.	—Два месяца, — сказала она, — прошло уже два месяца! Вы никогда не бу-
дете о них сожалеть (= ‘считать, что это было напрасно потраченное или
неправильно использованное время’, т. е. ‘сожалеть 1’), правда?
Ь.	— Скажите лучше, что я буду о них сожалеть (= ‘считать, что это было
прекрасное время’, т. е. ‘сожалеть 2’) всю жизнь (П. Бенуа).
Эффект здесь, очевидно, основан на том, что два возможных понимания
глагола ‘сожалеть’ несут в себе противоположные смыслы: одна и та же ситу-
ация действительности в одном случае оценивается как плохая, в другом — как
хорошая. Объяснение этому феномену было предложено мною в упомянутых
выше работах; в двух словах оно состоит в том, что при инвариантной для се-
мантики сожаления оценке ситуации, отсутствующей в актуальном мире,
как лучшей по сравнению с той, которая имеет место, противополож-
ность знака оценки пропозитивного объекта обусловлена выбором того или
другого термина этого сравнения в качестве актанта предиката. В приведен-
ном выше примере противоположность смыслов достигается за счет того, что
в случае (а) в пропозициональное содержание вопроса входит оценка име-
ющей место ситуации (‘тот факт, что герой провел два месяца с героиней’)
как худшей по сравнению с ситуацией отсутствия этого факта. Во фра-
зе (Ь) выражение два месяца указывает на ситуацию, которая имела место в про-
шлом и прекратилась (‘герой проводит время вместе с героиней’); соответствен-
но, она оценивается положительно. Все дело, тем самым, в выражении два
месяца, которое в одном случае (‘сожалеть 2’) метонимически обозначает
ситуацию, имевшую место в течение этого времени, а во втором, еще более
того — тот факт, что она вообще имела место3. (И действительно, с точки зре-
ния семантической деривации значение ‘сожалеть 1 ’ является производным от
‘сожалеть 2’, которое, в свою очередь, производно от ‘жалости’ — см. ниже.)
Интересный опыт разработки семантики ‘сожаления 2’ содержится в следу-
ющем фрагменте из повести Г. Газданова «Вечер у Клэр»:
(2)	И, может быть, то, что я всегда недолго жалел о людях и странах, ко-
торые покидал, — может быть, это чувство лишь кратковременного
сожаления было таким призрачным потому, что все, что я видел и любил, —
солдаты, офицеры, женщины, снег и война, — все это уже никогда не
оставит меня — до тех пор, пока не наступит время моего последнего,
смертельного путешествия, медленного падения в черную глубину, в миллион раз
более длительного, чем мое земное существование, такого долгого, что, пока я
3 Т. е. в ‘сожалеть 2’ объектом оценки является ситуация, а в ‘сожалеть 1 ’ — факт [Ару-
тюнова 1985].
Семантика сожаления 20 лет спустя
91
буду падать, я буду забывать это все, что видел, и помнил, и чувствовал, и
любил; и, когда я забуду все, что я любил, тогда я умру (Г. Газданов).
‘Сожаление 2’ — это переживание безвозвратной утраты чего-то прекрас-
ного. При том специфическом типе реакции на мир, который здесь описан, —
когда все бывшее с человеком как бы продолжает с ним быть, — не остается
места сожалению этого типа. Заметим, что описанный здесь способ сохране-
ния прошлого в некотором смысле противоположен воспоминанию (которое
обычно соседствует с ‘сожалением 2’).
Однако оппозиция двух типов сожаления далеко не всегда носит столь от-
четливый характер. Рассмотрим следующий пример:
(3)	Но — может быть, ты будешь сожалеть
Об участи, отвергнутой тобою.
(Пушкин. Борис Годунов)
Эти слова Димитрия, обращенные к Марине Мнишек, звучат вполне совре-
менно. Между тем эта фраза не может быть отнесена ни к одному из назван-
ных значений (но и никакого третьего значения здесь тоже, очевидно, усмот-
реть нельзя). Действительно, если вдуматься, сожаление об отвергнутой участи
совмещает в себе «сожаление о сделанной ошибке» (‘сожалею, что отверг’, т. е.
‘сожалеть 1 ’) и «сожаление о счастливой молодости» (‘представляя себе отвер-
гнутую участь, думаю: она хороша’, т. е. ‘сожалеть 2’), не выражая при этом в
буквальном смысле ни того, ни другого значения. По-видимому, точнее всего
было бы сказать, что фраза (3) выражает непосредственно общее значе-
ние сожаления: то чего нет, но что могло бы быть, лучше, чем то, что есть.
При этом, как показывает анализ большого корпуса примеров, употребле-
ний типа (3) — т. е. выражающих так или иначе значения ‘сожалеть Г и ‘сожа-
леть 2’ синкретично — в реальности оказывается весьма значительная часть.
Так, в примере (4) формально выражено значение ‘сожалеть Г (утрата — это
плохо), но очевидно, что описываемое здесь чувство питается грустью о пре-
красном утраченном (что соответствует значению ‘сожалеть 2’).
(4)	На пасмурном моем закате,
Среди пустынной темноты,
Так сожалел я об утрате
Обманов милыя мечты.
(Пушкин)
Ср. также:
(5)	На третий день он крепко заснул после завтрака и, проснувшись, вдруг
взглянул на все свое жалкое и постыдное поведение трезво и твердо. Он по-
требовал к себе в комнату чаю и стал убирать из гардероба вещи в чемода-
ны, стараясь больше не думать о ней и не жалеть о своей бессмысленной, ис-
порченной поездке (Бунин. Генрих).
В (5), очевидно, одновременно выражено ‘сожаление Г — о том, что по-
ехал (так как поездка оказалась бессмысленной, испорченной), — но также
и ‘сожаление 2’, т. е. мысли о несостоявшейся положительной альтернативе
92
Анна А. Зализняк
(о том, какой могла бы быть эта поездка, — ср. отвергнутую участь в при-
мере (3)).
В связи с проблемой совмещения значений интересен также следующий
пример:
(6)	И как я грустил о богатствах, которых у меня не было, (ii) так раньше я
жалел о К л эр, принадлежавшей другим; и так же теперь, лежа
на ее кровати, в ее квартире в Париже, в светло-синих облаках ее комнаты,
которые я до этого вечера счел бы несбыточными и несуществующими, [...]
(iii) так же теперь я жалел о том, что я уже не могу больше мечтать о
Клэр, как я мечтал всегда; и что пройдет еще много времени, пока я создам
себе иной ее образ и он опять станет в ином смысле столь же недостижи-
мым для меня, сколь недостижимым было до сих пор это тело, эти волосы,
эти светло-синие облака (Г Газданов. Вечер у Клэр).
Структура этого текста такова, что фрагменты (i), (ii) и (iii) воспроизводят
один и тот же смысл, в общем виде сформулированный в (i): «грустил о богат-
ствах, которых у меня не было», — что, очевидно, очень близко к общей фор-
муле сожаления. Приглядимся теперь внимательнее к двум «реализациям» этой
формулы, соответствующим фрагментам (ii) и (iii): хотя оба они и находятся
строго в рамках нормы употребления глагола жалеть, ни тот ни другой не
могут быть с определенностью подведены под одно из выделенных в преды-
дущих разделах частных значений. Так, (ii) можно было бы отнести к значению
‘сожалеть Г — но лишь при условии, если пренебречь разницей между букваль-
но сказанным в этом фрагменте и фразой ...жалел о том, что Клэр принад-
лежит другим (а разница здесь весьма существенна, см. ниже); фрагмент (iii)
формально выражает значение ‘сожалеть Г, но включает, очевидно, одновре-
менно и значение ‘сожалеть 2’, объектом которого является «утраченное пре-
красное». Ср. также (7):
(7)	Писатель жалел о многом, чего он не мог сделать в своей жизни, —
о том, что «плечи были широки, а ноша-то оказалась велика» (Е. Папко-
ва. Предисловие к «Дневникам» Вс. Иванова).
При переходе от именного дополнения с предлогом о к изъяснительному
придаточному (ср. сожалеть об отвергнутой участи — о том, что отверг
участы, сожалеть об испорченной поездке — о том, что поездка испорчена и
т. п.) происходит перенос фокуса внимания с объекта на факт, что сопровож-
дается определенным сдвигом в семантике глагола, общим для всех глаголов
такого типа (см. подробнее [Арутюнова 1998: 441—452; Wierzbicka 1988: 312;
Зализняк 1992: 34—41]). Ср. (8) и (8’):
(8)	Но я-то знала — как он [Пастернак] жалеет о потерянных пись-
мах Цветаевой (О. Ивинская. Годы с Борисом Пастернаком).
(8') Он жалеет о том, что письма были потеряны.
В первом предложении утраченные письма служат объектом чув-
ства; во втором — факт их утраты является объектом оценки.
Одновременное выражение значений ‘сожалеть 1 ’ и ‘сожалеть 2’ во француз-
ском глаголе regretter может быть проиллюстрировано следующим примером
из Ронсара:
Семантика сожаления 20 лет спустя
93
(9)	Vous serez аи foyer ипе vieille accroupie regrettant mon amour et votrefier dedain
‘Вы будете согбенной старухой сожалеть о моей любви и своем надменном
отказе’.
Здесь глагол regretter использован одновременно в двух разных значениях:
с дополнением топ amour — в значении ‘сожалеть 2’ («вспоминать об утрачен-
ном благе») и с сочиненным дополнением votre fier dedain — в значении ‘сожа-
леть Г (сожалеет о своем отказе = ‘считает, что отказывать не следовало’). При
этом замечательно, что реально имеется в виду, вообще говоря, некая единая
ситуация-объект, а выражение regretter топ amour et votre fier dedain описыва-
ет единое чувство.
Обсуждаемое совмещение значений характерно для существительного со-
жаление, особенно — при отсутствии выраженных актантов:
(10)	Поверь, мой друг, она придет,
Пора унылых сожалений,
Холодной истины забот
И бесполезных размышлений...
(Пушкин)
(11)	Была поздняя осень, и в холодном воздухе чувствовались печаль и сожа-
ление, характерные для всякого отъезда (Г. Газданов).
Совмещение значений особенно характерно для контекста отрицания, ср.:
(12) Но зато Варенька, одинокая, без родных, без друзей, с грустным разоча-
рованием, ничего не желавшая, ничего не жалевшая, была тем самым совер-
шенством, о котором только позволяла себе мечтать Кити (Л. Толстой).
Здесь обращает на себя внимание аллитерация не желавшая — не жалевшая,
которая подчеркивает семантический параллелизм этих слов: ничто — ни в бу-
дущем (желание), ни в прошлом (сожаление обоих типов) — не вызывало у нее
живого чувства. Как и желание, сожаление — это обращение к виртуальной
реальности.
2. Сожаление и жалость
Рядом с ‘сожалением’ в современном русском языке имеется концепт ‘жа-
лости’ (который, по мнению А. Вежбицкой, относится к числу «ключевых» для
русской культуры, см. [Wierzbicka 1992]). При этом ‘сожаление’ является про-
изводным от ‘жалости’ Я имею в виду чисто семантическую производность,
т. е. логику построения концепта; однако то же верно и для реальной семанти-
ческой эволюции практически всех обсуждаемых слов — ср., с одной стороны,
Пожалел (жалко) бездомную собаку и Пожалел (жалко), что не взял зонтик; вы-
ражения сожаления типа Какая жалость! — и, наоборот, значение ‘жалость’
для слова сожаление — устаревшее, но еще выделяемое, например в МАСе.
Таким образом, «переход» от ‘жалости’ к ‘сожалению’ продолжает воспроиз-
водиться на наших глазах.
Жалость кратко можно определить как душевную боль, вызываемую зре-
лищем чужого страдания (подробнее см. [Wierzbicka 1992: 168; Левонтина
94
Анна А. Зализняк
1997]). Значение ‘жалость’ по-русски могут выражать, помимо соответству-
ющего существительного, глагол жалеть, а также предикативы жалко и жаль
с дополнением в винит, падеже: жалею (жалко, жаль) птичку, собаку, сироту
и т. д.4 Предикативы жалко и жаль, помимо винительного, могут управлять
также родит, падежом — но в другом значении. Рассмотрим выражения жал-
ко собаку и жалко собаки. В первом случае описывается чувство жалости (вы-
званное плачевным положением собаки), во втором — сожаления: фраза жалко
собаки уместна в ситуации, когда у говорящего была собака, а теперь нет, а го-
ворящий считает, что лууше бы она продолжала у него быть. Очевидно, что
это другое значение: вместо ущерба объекту имеет место его утрата субъектом
и одновременно центр внимания переносится на состояние субъекта по этому
поводу: когда мы говорим жалко собаку, мы сообщаем, в том числе, нечто о по-
ложении собаки, между тем фразой жалко собаки говорящий сообщает лишь
о собственных ощущениях (последняя фраза вполне уместна и в том случае,
когда собаке у новых хозяев, может быть, даже лучше, чем было у говоряще-
го)5. В первом случае слово собака указывает на само это животное, во вто-
ром — служит свернутым обозначением ситуации6.
В контексте неодушевленного объекта это противопоставление в принципе
сохраняется; однако, поскольку чувство жалости обращено на живое суще-
ство (которому человек может сострадать), распространяться на неживые
объекты оно может лишь метафорически. Поэтому различие между фразами
типа жалко чашку (разбившуюся) и жалко чашки (разбившейся) аналогично
описанному выше: в первом случае это как бы жалость, сострадание, во вто-
ром — просто сожаление об утрате. Но в контексте неодушевленного объекта
это различие едва ощутимо, поскольку ущерб в таких случаях всегда бывает
такого рода, что он означает уничтожение объекта в функционально значи-
мрм отношении. Жалко чашку можно сказать, в том числе, если у нее отби-
лась ручка или даже откололся едва заметный кусочек: в любом случае это
будет не сострадание чашке, а оплакивание себя, лишившегося чашки в том
виде, в котором человек хотел бы продолжать ею обладать. Хотя, конечно,
здесь может присутствовать также элемент метафорического уподобления
(чашки — живому существу) и, соответственно, элемент «настоящей» жалости,
4 При этом предикативы жалко и жаль обозначают актуальное чувство, а глагол
жалеть — установку. Глагол сов. вида пожалеть в сфере ‘жалости’ может обозначать
лишь ‘совершить какой-то поступок, продиктованный чувством жалости’ (в частном
случае — выразить это чувство словами).
5 Возможность описанного семантического сдвига заложена в значении слова жалость.
Как справедливо замечено в [Левонтина 1997: 109], жалость, в отличие от своих сино-
нимов сочувствие и сострадание, указывает на самостоятельное чувство, независимое от
чувств другого человека; поэтому возможна, например, жалость к умершему или к самому
себе. Жалость к умершему дорогому человеку — по-видимому, еще один «мост» от ‘жа-
лости’ к ‘сожалению’ (от боли, вызванной чужим страданием к боли утраты).
6 Обращает на себя внимание, что аналогичная семантика противопоставления ви-
нит. и родит, падежа дополнения имеется в контексте слова бояться — см. [Зализняк
1992а: 34].
Семантика сожаления 20 лет спустя
95
так что здесь возможен весь спектр промежуточных случаев, ср. жалко берез-
ку (сломанную), жалко сад (вырубаемый) и т. д. Но в любом случае степень
расхождения, в том или ином конкретном употреблении, значений ‘жалость’
и ‘сожаление’ непосредственно отражается в степени смыслового расхож-
дения между аккузативной и генитивной конструкцией (жалко березку VS.
березки).
В данной связи интересны следующие известные строки:
(13)	Не жаль мне лет, растраченных напрасно,
Не ждль души сиреневую цветы
(Есенин)
Здесь в первой фразе использована конструкция с генитивом, выражающая
значение ‘сожаление’7, во второй — конструкция с аккузативом, выражающая
значение ‘жалость’ При этом значение предикатива жаль, как кажется, в обе-
их фразах одно и то же (грусть о безвозвратно ушедшем благе, т. е. ближе все-
го к ‘сожалеть 2’). Однако при более внимательном взгляде можно усмотреть
различие, соответствующее противопоставлению сожаления и жалости. Дей-
ствительно, и в том и в другом случае объект не относится к категории живых
существ, но души сиреневая цветь, будучи метонимическим обозначением для
души, — сущность менее «абстрактная», более антропоморфная, чем растра-
ченные напрасно годы, и поэтому по отношению к ней более уместно чувство,
похожее на жалость. Тем самым распределение родительного и винительного
падежа здесь тоже не случайно.
Особо следует отметить употребления типа (14):
(14)	Ты не читал «Трех мушкетеров»? Мне тебя жаль.
Фраза мне тебя жаль означает что-то вроде ‘Я считаю, что ты лишен чего-
то хорошего, о чем ты сам, возможно, не подозреваешь’. Эта фраза-клише за-
ключает в себе прием «лингвистической демагогии» [Николаева 1988]: утверж-
дение, реально являющееся здесь основным — ‘Я считаю, что с тобой происходит
нечто плохое’, подается в форме презумпции (так как слово жаль в конструкции
с винит, падежом выражает значение ‘жалость’, включающее указанный смыс-
ловой компонент в форме презумпции). Одновременно — за счет этой демаго-
гической подмены — происходит переход от ‘жалости’ к ‘сожалению’, а именно
значению ‘сожалеть 1 ’, где компонент ‘Р плохо’ является ассертивным8. Получив-
шееся значение близко к осуждению, ср. также:
(15)	Он посмотрел на меня с сожалением.
Значение осуждения возникает здесь за счет идеи ответственности, импли-
цируемой словом сожаление. Наоборот, жалость предполагает, что человек
7 Постпозиция причастного оборота создает стереоскопический эффект «наложения»
двух типов сожаления, см. подробнее [Зализняк 1988].
8 Похожий механизм используется, например, в немецком выражении Es tut mir leid
(букв. ‘Я сожалею’), представляющем собой стандартную форму вежливого отказа:
здесь также основное содержание высказывания (утверждение о невозможности сделать
то, что нужно адресату) маскируется под презумпцию.
96
Ани а А. Зализняк
«не виноват» в своем плачевном положении, отсюда другая клишированная
формула — его можно только пожалеть9, ср. (16):
(16)	Разве ты хотела бы быть на месте этой женщины? Мы годами уже не
слышим друг друга. И конечно, ее можно только пожалеть — она всю жизнь
была глухою (О. Ивинская. Годы с Борисом Пастернаком).
Ср. также пример (17), где жалели и осуждали, по-видимому, разные обы-
ватели (так как установка осуждать, наоборот, возлагает на человека вину):
(17)	В то время как я чувствовала себя счастливой избранницей, обыватели
жалели и осуждали, и это было досадно (О. Ивинская. Годы с Борисом Па-
стернаком).»
Итак, восстанавливается следующий путь семантической деривации от жа-
лости к сожалению: от (i) прототипической ‘жалости’ как сострадания чужо-
му горю или боли к (ii) ‘жалости-сожалению’ как собственному страданию от
утраты кого-то или чего-то дорогого (сожаление об умершем; о пропавших
письмах и т. п.), далее — (iii) ‘сожалеть 2’ — уже не страдание, а просто грусть
о безвозвратно утраченном прекрасном. Финалом этой эволюции является (iv)
‘сожалеть 1’, где от чувства уже ничего не осталось, оно полностью трансфор-
мировалось в оценку (‘не-Р лучше, чем Р’), которая может быть чисто рацио-
нальной и не сопровождаться никакой эмоцией.
3.	Глагол сожалеть в лексикографическом аспекте
Сказанное выше относительно принципиальной нерасчленимости, в неко-
торых случаях, разных значений слова сожалеть нисколько не отменяет того
факта, что эти значения необходимо расчленять и описывать как отдельные
сущности (наиболее бесспорным аргументом здесь является возможность ка-
ламбура — ср. пример (Г)). По-видимому, оптимальным способом представ-
ления семантики слова во всей совокупности его значений является на сегод-
ня лексикографический портрет [Апресян 1995]. Описание многозначности
глагола сожалеть, предлагаемое в данной статье, ориентировано на эту схе-
му, хотя и не полностью следует ей.
В целом можно сказать, что глагол сожалеть является для современного
русского языка уходящим. Он существенно сузил круг своего употребления по
сравнению с пушкинской эпохой; в значительном числе контекстов в современ-
ной речи он постепенно вытесняется глаголом жалеть, в других просто пере-
стал употребляться. Существительное сожаление — за пределами устойчиво-
го выражения к сожалению — также малоупотребительно.
У глагола сожалеть в современном русском языке могут быть выделены
следующие релевантные классы употребления (первые три из них соотносятся
с упоминавшимся выше значением ‘сожалеть Г, четвертый — с ‘сожалеть 2’)
I.	X сожалеет, что Р (о Р) [Я сожалею, что уехал из Москвы, Теперь он
сожалел о своем отказе] = ‘X считает, что если бы можно было «вернуться на-
зад», то он не сделал бы Р’. Это значение реализуется только в контексте под-
9 Ср. другой идиоматический способ выразить эту же мысль: Это его не вина, а беда.
Семантика сожаления 20 лет спустя
97
чиненной предикации, описывающей контролируемое действие субъек-
та X (о контроле см. [Булыгина 1982: 68—82; Зализняк 1992: 64—69]). Точным
синонимом для глагола сожалеть в этом значении является глагол жалеть
(сов. вид пожалеть), который реально вытесняет собою сожалеть (ср. приме-
ры (18), (19), где можно было бы также употребить глагол сожалеть)^.
(18)	Он сожалел уже, что связался с Мечиком (Фадеев, МАС).
(19)	-А знаете, — сказал доктор, поглядев кругом, —я жалел потом, что,
так сказать, спас ее. [...] А зачем, позвольте спросить, я вмешивался! Не все
ли равно, чем и как счастлив человек! (Бунин. Речной трактир).
(20)	— Все-таки уезжаешь, негодяй, — безразлично сказала она, беря его под
руку и спеша вместе с ним своими высокими серыми ботиками вслед за носиль-
щиком. — Погоди, пожалеешь, другой такой не наживешь, останешься со сво-
ей дурочкой поэтессой (Бунин. Генрих).
Заметим, что в отличие от сожалеть и жалеть, слова жалко и жаль, выра-
жая близкий смысл, не содержат идеи ошибочности принятого ранее решения,
ср. Я жалею, что не поехал с вами и Жалко, что я не поехал с вами. В первом слу-
чае человек признает, что совершил ошибку: если бы можно было «вернуться
назад», он принял бы другое решение; во втором предложении такого сильного
утверждения не содержится: человек лишь признает некоторые положительные
стороны у альтернативного решения, — наличие которых, однако, вовсе не обя-
зательно означает, что оно в целом представляется ему лучше того, которое было
принято и осуществлено. Т. е. для жалко и жаль признак контроля нерелеван-
тен. С другой стороны, в отличие от жалко, указывающего на наличие абсолют-
ной положительной оценки несостоявшейся альтернативы, жалеть содержит
лишь сравнительную оценку. Глагол жалеть (сожалеть) в этом типе употреб-
ления включает в себя значение слова лучше, которое «не имплицирует с необ-
ходимостью положительной оценки избираемой ситуации» [Арутюнова 1998:
229], и сближается с одним из значений наречия напрасно, ср.: Я (со)жалею, что
отказался ~ Я напрасно отказался = ‘считаю, что лучше было согласиться’ [За-
лизняк 1992: 154—157].
Глагол сов. вида пожалеть может соотноситься как с сожалеть (ср. (20)),
так и с жалко (ср. (22)). Соответственно, в примере (21) может идти речь как
о легкомысленном решении не брать зонтик, так и просто о забывчивости.
(21)	В этот момент я пожалел, что не взял зонтик.
(22)	Он пожалел, что теперь осень и холодно, что он в сапогах, в свитере,
а то найти бы уголок на этом или на другом острове, где скалы, и песочек, и
прозрачная вода, лежать бы на солнце и ни о чем не думать (Ю. Казаков).
П. X сожалеет, что Р [Вчера заходил Иван и сожалел, что не застал тебя дома]
- ‘имеет место Р; могло бы быть не Р; лучше бы было не Р; X огорчен тем, что Р’
Этот тип употреблений охватывает довольно широкий класс случаев, объединя-
емых тем обстоятельством, что ситуация Р является неконтролируемой
10 Т. о., глагол жалеть проходит тот же путь семантической эволюции (от чувства со-
страдания чужому горю к осознанию ошибочности сделанного выбора), что и глагол
сожалеть.
7 - 3595
98
Анна А, Зализняк
для субъекта X, т. е. либо вообще от него никак не зависит, либо не является пред-
полагаемым результатом его намеренных действий (хотя довольно часто быва-
ет их побочным, непредвиденным результатом: я очень сожалею, что так по-
лучилось’, ср. также пример (27) с глаголом жалеть). В современном языке для
глагола сожалеть этот тип употребления является исчезающим. Приведем при-
меры из языка пушкинской поры; все они выглядят в той или иной мере уста-
ревшими.
(23)	Сожалею только, что ты ничего не сказал мне предварительно о своем
намерении, ни мне, ни Вяземскому, и даже весьма тебе за это пеняю (В. А. Жу-
ковский — Пушкину, 3 июля 1834 г.).
(24)	В 1831 году он женился на Гончаровой. Все думали, что он влюблен в Уша-
кову; но он ездил, как после сам говорил, всякий день к сей последней, чтоб два
раза в день проезжать мимо окон первой. Женитьба была его несчастье, и все
близкие друзья его сожалели, что он женился (Н. М. Смирнов. Из памятных
записок).
(25)	Потом Пушкин начал рассказывать о плане Дмитрия Самозванца, о па-
лаче, который шутит с чернью, стоя у плахи на Красной площади в ожида-
нии Шуйского, о Марине Мнишек с самозванцем, сцену, которую написал он,
гуляя верхом, и потом позабыл вполовину, о чем глубоко сожалел (М. П. По-
годин. Воспоминания о С. П. Шевыреве).
(26)	Но узнав, что Нарумов не инженер, а конногвардеец, она сожалела, что
нескромным вопросом высказала свою тайну ветреному Томскому (Пушкин.
Пиковая дама).
Глагол сожалеть тяготеет к кореферентности субъектов главной и подчи-
ненной пропозиции. Как можно видеть по приведенным выше примерам, рань-
ше этого ограничения не было; соответственно, примеры (25) и (26) звучат не-
сколько более современно, чем (23) и (24). Однако современный язык и в этом
случае предпочитает глагол жалеть. Ср. следующий пример (речь идет о не-
контролируемых последствиях действий героя):
(27)	У Тани был сын Алик и муж, носивший странную фамилию Товт. Дмит-
риев никогда его не видел. Знал, что муж сильно любил Таню, простил ей все,
но после того лета, три года назад, она больше не могла с ним жить, и они
расстались. Дмитриев очень жалел, что так получилось, что муж сделался
несчастным, человеком, бросил работу, уехал из Москвы, и Таня тоже ста-
ла несчастным человеком, но ничего поделать было нельзя (Ю. Трифонов.
Обмен).
III. Сожалею (что Р) [Сожалею, что заставил вас ждать] (квазиперформа-
тивное, только в 1 л. или в несобственно-прямой речи в 3 л.) = ‘сообщаю тебе:
я сожалею, что Р’
(28)	Сожалею о том, что мой уход из дома доставит тебе огорчение, пожа-
луйста, прости меня за это (Л. Толстой. Записные книжки. 1910 г.).
(29)	Я сейчас уезжаю в Царское Село и искренне сожалею, что не могу про-
вести у вас вечер (Пушкин. Записка к Е. М. Хитрово).
(30)	Вронский подошел к Кити, напоминая ей о первой кадрили и сожалея, что
все это время не имел удовольствия ее видеть (Л. Толстой. Анна Каренина).
Семантика сожаления 20 лет спустя
99
(31)	Все ваши, знакомые весьма сожалеют, что лишены удовольствия вас ви-
деть и что вероятно место пребывание ваше не может вам дать местного
развлечения (С. Г Волконский — Пушкину, 18 октября 1824 г.).
(32)	— Значит, здесь меня вспомнить некому?
(а)	— Сожалею, — сказала она с привычной интонацией его покойной жены.
(б)	Сожалела она и о том, что поскольку он не может сказать, какую из ком-
нат третьего этажа он занимал, она в свой черед не может его туда поселить,
да и этаж к тому же заполнен (В. Набоков. Прозрачные вещи, пер. С. Ильина).
Слово сожалею при этом может выражать настоящее чувство (ср. (28)), а мо-
жет использоваться как клишированная формула речевого акта сожаления
(в этом последнем случае часто добавляются наречие искренне, ср. (29)). Такое
сожалею может быть переведено в косвенную речь (ср. (30), (326)), и в этом
случае сожалеет или сожалел является производным от вышеупомянутого
квазиперформативного употребления и должно быть истолковано как ‘сказал
«сожалею»’ Собственно, только в форме не-первого лица этот тип употребле-
ния (квазиперформативный, т. е. включающий компонент ‘сообщил’) и может
быть идентифицирован и ясно противопоставлен дескриптивному сожалеет,
описывающему внутреннее состояние (неважно, свое или чужое), — по-
скольку в высказывании от 1-го лица компонент сообщения всегда присутству-
ет, а степень искренности выражаемого чувства никак не может быть установ-
лена и, вообще говоря, не играет роли. Соответственно, примеры (28) и (29) не
могут быть однозначно отнесены к обсуждаемому типу употребления. Одна-
ко и в 3-м лице наличие компонента ‘сообщил’ не всегда можно с определен-
ностью установить, ср. пример (31).
Пример (32) требует особого комментария. Эта фраза из русского перевода
английского романа Набокова “Transparent things” демонстрирует очень важ-
ное свойство русского глагола сожалеть, а именно то, что этот глагол не мо-
жет вводить новую информацию. Сообщая человеку неприятную или горест-
ную новость, которая при этом нас тоже огорчает, по-русски мы не можем
употребить глагол сожалеть (и этим сожалеть отличается, с одной стороны,
от англ, regret, а с другой — от выражения к сожалению, которое, наоборот,
вводит непременно новую информацию). Так, по-русски нельзя сделать сооб-
щение, сказав Я сожалею, что ваш доклад не включен в программу конференции.
Надо сказать К сожалению... или: Мне очень жаль, но... В примере (32) это
правило оба раза нарушено: в реплике (а) слово сожалею сопровождает опу-
щенный утвердительный ответ на вопрос; в (6), т. е. в той части речи консьер-
жки, которая передана от 3-го лица, она сообщает герою новую информацию
(что не сможет поселить его в гостинице), облекая ее в форму придаточного
предложения, подчиненного глаголу сожалеть. Как кажется, именно это на-
рушение создает несколько иронический эффект этой фразы.
IV. X сожалеет о Р \об ушедшей молодости, о пропавших письмах, об умер-
шем человеке} ‘горевать об утрате, вспоминать с грустью’ Употребление пери-
ферийное, уходящее.
(33) Если к тому времени, как я умру, Вы меня еще не забудете, [...] помните,
что я поместил Вас в первом ряду моих лучших друзей и дал Вам право сожа-
7*
100
Анна А. Зализняк
леть обо мне и думать, как очень близкому человеку (Б. Пастернак. Письмо
Чукуртме Гудиашвили, 8 марта 1959 г.).
(34) Он почитал и себя обязанным трудиться у собственного станка и ста-
рался как можно менее сожалеть об увеселениях парижской жизни (Пушкин.
Арап Петра Великого).
Обращает на себя внимание сходство примера (34) с фразой из романа Б. Кон-
стана «Адольф» (хорошо известного Пушкину): Je ne regrettais point, aupres
d’Ellenore, ces plaisirs de la vie sociale ‘Возле Элеоноры я не сожалел об увеселе-
ниях светской жизни’..Есть и другие основания полагать, что значение ‘сожа-
леть 2’ у русского глагола сожалеть является семантической калькой с фр. ге-
gretter (в частности, Л. Толстой использует глагол сожалеть в этом значении
только при передаче французской речи).
Итак, у глагола сожалеть в современном русском языке различается четы-
ре типа употребления, и при этом все они — в той или иной степени уходящие
или периферийные. Весьма тонко разработанная в русском языке «семантика
сожаления» постепенно переходит в распоряжение других языковых средств.
Литература
Апресян 1995 — Ю. Д. Апресян. Лексикографические портреты: (на примере глаго-
ла быть) И Ю. Д. Апресян. Избр. тр. Т. 2. М., 1995. С. 503—536.
Арутюнова 1985 — Н. Д. Арутюнова. Об объекте общей оценки И Вопр. языкозн.
1985. №3.
Арутюнова 1998 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. М., 1998.
Булыгина 1982— Т. В. Булыгина. К построению типологии предикатов в русском
языке // Семантические типы предикатов. М.: Наука, 1982. С. 7—85.
Зализняк 1985 —Анна А. Зализняк. Функциональная семантика предикатов внутрен-
него состояния: Автореф. дне. канд. филол. наук. М., 1985.
Зализняк 1986 — Анна А. Зализняк. К проблеме общего значения многозначного сло-
ва И Анализ знаковых систем. История логики и методологии науки: Тез. докладов
IX Всесоюзного совещания. Харьков, 1986.
Зализняк 1988 — Анна А. Зализняк. О семантике сожаления И Прагматика и пробле-
мы интенсиональное™. М., 1988. С. 189—213.
Зализняк 1992 — Анна А. Зализняк. Исследования по семантике предикатов внутрен-
него состояния // Slavistische Beitrage, Bd. 298. Munchen: Otto Sagner Verlag, 1992.
Левонтина 1997 — И. Б. Левонтина. Жалость, сочувствие, сострадание, участие И
Новый объяснительный словарь синонимов русского языка / Под общим рук. акад.
Ю. Д. Апресяна. Вып. 1. М., 1997. С. 107—112.
Николаева 1988— Т. М. Николаева. Лингвистическая демагогия И Прагматика и
проблемы интенсиональное™. М., 1988. С. 154—165.
Dubois et al. 1971 — J. Dubois et al. Dictionnaire du fran^ais contemporain. P., 1971.
Wierzbicka 1988— A. Wierzbicka. The Semantics of Grammar. Amsterdam: John Ben-
jamins, 1988.
Wierzbicka 1992 — A. Wierzbicka. Semantics, Culture, and Cognition. Universal Human
Concepts in Culture-Specific Configurations. N. Y.; Oxford, Oxford Univ. Press, 1992.
Вячеслав Вс. Иванов (Москва)
К СЕМАНТИЧЕСКОЙ ТИПОЛОГИИ
ПРОИЗВОДНЫХ ОТ ЧИСЛИТЕЛЬНОГО ДВА
Ставшее достаточно традиционным в лингвистике, начиная с 20-х гг. про-
шлого века, исследование языковедческих проблем по числительным особенно
много может дать для выявления их широких семантических связей1. Пред-
метом настоящего сообщения будет типология некоторых из образных упо-
треблений производных от числительного «два». Синонимические связи такого
слова, как рус. два, изучены достаточно детально, ср. [Апресян (рук.) 1997: 66—
70] (статья Е. В. Урысон). Ниже приводятся некоторые из возможных его кон-
текстуальных значений в поэтическом языке и типологических параллелей к пе-
реносным значениям слов, образованных от этого числительного.
В христианской лексике, описывающей и клеймящей человеческие пороки,
в частности древнерусской преимущественно церковнославянского происхож-
дения, видное место принадлежит сложным словам (часто калькам древнегре-
ческих), первой частью которых является одна из форм основы изучаемого
числительного. Сложные прилагательные этого типа обозначают противоес-
тественное и/или безнравственное соединение в одном лице разных эмоций и
жизненных установок. Пушкин мастерски использует в этом смысле заимство-
ванное из древнерусского (или из русского извода церковнославянского) при-
лагательное двуязычный ‘лукавый’ (засвидетельствовано уже в «Изборнике»
Святослава 1076 г., л. 136: грешный и дъвогазычныи; ср. в том же тексте про-
изводные существительные (там же, л. 135): гр'йшникъ.иь и дъногдзычникщ.ик;
последнее встречается и в Пандектах Антиоха по списку XI в., 73, см. [Срезнев-
ский 1893: 647]). Оба слова в русской форме двуязычный, двуязычник с произ-
водными двуязычностъ, двуязычество, двуязычие сохранялись в языке XVIII в.,
где известна и предикативная форма двуязычен точно в той же функции, что
1 См. [Марр 1927а: VIII]. При большом числе фантазий в статьях самого Марра и его
учеников и последователей, напечатанных в этом сборнике, нельзя не заметить и мно-
гих интересных предвидений. В частности, замечания о роли пальцевого счета [Марр
19276: 84—86] подтверждаются не только многочисленными данными разных языко-
вых и литературных традиций начиная с древнеегипетской [Sethe 1918; Иванов 1998:
463—465 с библиографией], но и сведениями о передаче числительных преимущественно
посредством жестов, например у американских индейцев в позапрошлом столетии (ср.
недавно изданные материалы великого этнолога, овладевшего «ручными понятиями»,
к которым можно отнести и жесты, обозначающие числа: [Cushing 1990; 1892; Иванов
1998: 496]). Новая литература о соотношении языковых и несловесных обозначений
чисел дается в статье [Spelke, Tsivkin 2001: 86—88].
102
Вячеслав Вс. Иванов
позднее у Пушкина и Вяземского: Он двуязычен, на его слова положиться не-
можно, ср. [Сорокин 1991: 62] (статья А. А. Алексеева). В пушкинской эпиграм-
ме «К бюсту завоевателя» [Пушкин. Соч., III: 206] сохраняется или оживает
исходная внутренняя форма слова, в которой существенно присутствие двух
противоположных начал:
Напрасно видишь тут ошибку:
Рука искусства навела
На мрамор этих уст улыбку
И гнев на хладный лоск чела.
Недаром лик сей двуязычен.
Таков и был сей властелин:
К противочувствиям привычен,
В лице и в жизни арлекин.
Восходящее к древнерусскому основное значение «лукавый» у этого прила-
гательного в характеристике Александра I поддерживается сравнением со стро-
кой «Властитель слабый и лукавый» в 10-й главе «Евгения Онегина», ср. [Лот-
ман 1995: 748; Кока 1958; Эйдельман 1987: 53].
Кроме сложных прилагательных этого типа, к которым кроме приведенно-
го принадлежат еще и такие, как двоедушный (др.-рус. дводушъныи, Поучения
Ефрема Сирина 1377 г., л. 35, ср. синоним с другим суффиксом дводушикыи, Пан-
декты Антиоха по списку XI в., 181, и производное существительное дводушик,
там же; в языке XVIII в. двоедушный, двоедушие, двоедушник, см. [Сорокин 1991:
49]), двуличный2 3 (др.-рус. дво(к)лич/ш(ь)ныи, Палея XIV в., Завет Асиров, 133,
и позднейшие тексты, в языке XVIII в. двуличный, двулишневый2), к словам, име-
ющим значение подобной отрицательной нравственной характеристики принад-
лежит и прилагательное двойной в таких сочетаниях, как с двойным дном. Сход-
2 Эти слова особенно часто использовались в обвинительных статьях времени сталин-
ского террора по отношению к его жертвам. В той же функции в «Кратком курсе...» и
других публикациях Сталина употреблялось и переосмысленное по ассоциации с ними
в 1930-х гг., но первоначально заимствованное из жаргона нищих двурушник < *дву-
руч-ьник ‘нищий, ухитрявшийся протянуть обе руки при выпрашивании милости на цер-
ковной паперти’ [Сороколетов 1972: 308 (там же о диалектном значении ‘сватающий-
ся к двум невестам’) и 289 (форма двоерушник)', Черных 1993, т. 1: 234], см. также
о двоерушный в языке XVIII в.: [Сорокин 1991: 57]; к фонетическому развитию ср.
дво(к)лиш(ь)ныи. Помимо явления, обозначенного Поливановым как «славянский
язык революции», на этом словоупотреблении мог сказаться и плебейский характер
социального диалекта городских деклассированных низов, из которых (как и Гитлер)
происходил недоучившийся в церковной семинарии Сталин, ко времени введения
в широкий обиход этого слова получивший неограниченную личную власть. В офици-
альных и официозных текстах он мог изменить значение слова двурушник из-за недо-
статочного знания им русского языка.
3 См. [Сорокин 1991: 59]. К тому же семантическому полю принадлежит двоеумие [Со-
рокин 1991: 51].
К семантической типологии производных от числительного два
103
ным образом в древнерусском двойным в сочетании типа срдць.иь дъвоины.иь
(Изборник 1076 г., л. 184) служит синонимом прилагательных дводушъныи4 и
дво.иысливыи5; у Петра I и позднейших авторов XVIII в. одним из значений
рус. двойной было ‘двузначный, двусмысленный’: ср. «под двойною и лживою вы-
вескою»6. В философском словаре лирики Тютчева, как позднее у символистов,
двойной относится к противоречивости мироздания: к душе-«жилице двух ми-
ров»7 8 поэт в стихотворении «О вещая душа моя» обращается со словами:
О как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия.
У символистов (например, в заглавии стихотворения Мережковского «Двой-
ная бездна», в тексте которого под влиянием Достоевского соединяются «верх-
няя» и «нижняя» бездны) это прилагательное относится к сочетанию двух поляр-
ных принципов.
Уже в философском трактате Радищева двойственная природа человека
характеризуется посредством сложных прилагательных церковнославянского
типа двусущественный, двуестественньиР.
Вместе со словом двойной архаические сложные прилагательные двужалый,
двугласный (встречается уже у Державина), двустолпный, двусветлый, формаль-
но построенные по тому же типу, что и рассмотренные выше, но означающие
слитность и нераздельность, применены в «Венке сонетов» Вячеслава И. Ивано-
ва9 Основная его тема — единство двух любящих. Она раскрывается посред-
ством повторов числительного два (и его синонимов оба и чета) в комбинациях
с разными существительными — как (редко) абстрактными (две силы), так и кон-
кретными, обозначающими два лица по их занятиям (два трубача, два толма-
ча, два посла) и два их образа (две тени), двух животных (два орла, два ворона, два
коня, два скакуна, два вола), две парные части тела (два ока, два бельма, два кры-
ла, две руки, два плеча), два предмета (два кольца, два ствола, два листа, два пла-
мени, два светоча, два метеора, два знамени, две дуги, два ветрила) или два знака
(два знаменья). Идея единства передается сочетанием слов, обозначающих пар-
ность или двойственность, с символами цельности и объединенное™:
Так двум была работой красота
Единая, как медь двойного сота...10
4 [Срезневский 1912, Дополнения: 86].
5 [Срезневский 1893, т. I: 641].
6 [Сорокин 1991: 52]. О сходном значении двоякий [Там же: 57].
7 Выражение «два мира» становится позднее общеупотребительным и, став переосмыс-
ленным, в советское время часто встречается (в частности, в философском и политичес-
ком смыслах) в публицистике, деловой и художественной прозе, ср., например, [Грос-
сман 1998: 48].
8 Ср. [Сорокин 1991: 61, 58].
9 [Иванов 1995, кн. 1: 354—361, стихотворения № 315—329].
10 [Там же: 358].
Единая двух коней колет шпора;
В нас волит, нас единый гонит дух,
Как свист бича, безумит жадный слух
Немая весть двойного приговора11.
...Мы, рдяных врат двустолпная опора...12
Одной судьбы двужалая стрела13.
Двусветлый дар струит, чтоб темь пила...14
Единых тайн двугласные уста15.
0
В любовной лирике одним из самых частых производных от рассматрива-
емого числительного оказывается по отношению к двум любящим, в том чис-
ле и при их окончательном расставании, слово двое:
...это двое любящих.
(Цветаева. Поэма конца)
У той же Цветаевой в ранних стихах («Дикая воля») это же слово выступа-
ет в предельно широком философском значении, выходящем за рамки обще-
языкового16:
Чтобы в мире было двое:
Я и мир!
Сходные два употребления в поэтической речи русского Серебряного века
можно видеть и у наречия вдвоем, которое может субстантивироваться в сво-
ем значении свидания любящих наедине друг с другом:
За три месяца
Первое вдвоем...
(Цветаева. Поэма конца; в этих строках обыгрываются про-
изводные от названий первых трех целых положительных
чисел)
Это наречие завершает любовное стихотворение Ахматовой 1922 г.:
И на пышных парадных снегах
Лыжный след, словно память о том,
Что в каких-то далеких веках
Здесь с тобою прошли мы вдвоем...17
11 [Там же: 357].
12 [Там же: 355].
13 [Там же: 356].
14 [Там же].
15 [Там же: 360].
16 О последнем, относящемся к двум людям, ср. [Апресян 1997: 69—70].
17 [Ахматова 1990: 150].
Единая двух коней колет шпора;
В нас волит, нас единый гонит дух,
Как свист бича, безумит жадный слух
Немая весть двойного приговора11.
...Мы, рдяных врат двустолпная опора...12
Одной судьбы двужалая стрела13.
Двусветлый дар струит, чтоб темь пила...14
Единых тайн двугласные уста15.
В любовной лирике одним из самых частых производных от рассматрива-
емого числительного оказывается по отношению к двум любящим, в том чис-
ле и при их окончательном расставании, слово двое:
...это двое любящих.
(Цветаева. Поэма конца)
У той же Цветаевой в ранних стихах («Дикая воля») это же слово выступа-
ет в предельно широком философском значении, выходящем за рамки обще-
языкового16:
Чтобы в мире было двое:
Я и мир!
Сходные два употребления в поэтической речи русского Серебряного века
можно видеть и у наречия вдвоем, которое может субстантивироваться в сво-
ем значении свидания любящих наедине друг с другом:
За три месяца
Первое вдвоем...
(Цветаева. Поэма конца; в этих строках обыгрываются про-
изводные от названий первых трех целых положительных
чисел)
Это наречие завершает любовное стихотворение Ахматовой 1922 г.:
И на пышных парадных снегах
Лыжный след, словно память о том,
Что в каких-то далеких веках
Здесь с тобою прошли мы вдвоем...17
11 [Там же: 357].
12 [Там же: 355].
13 [Там же: 356].
14 [Там же].
15 [Там же: 360].
16 О последнем, относящемся к двум людям, ср. [Апресян 1997: 69 -70].
17 [Ахматова 1990: 150].
К семантической типологии производных от числительного два
105
Для исследования возможных интертекстуальных связей важно, что в том
же трехсложном размере, в сходных синтаксических конструкциях с временным
уточнением «в веках» и с предлогом с, за 10 лет до этого, в 1912 г., это же на-
речие как заключительное в строфе и в стихотворении было применено по от-
ношению к Богу в стихах Кузьминой-Караваевой — будущей матери Марии:
Недоступна чужому народу
Степь, где с Богом в веках мы вдвоем18.
Такое переносное употребление наречия вдвоем у Блока засвидетельствова-
но начиная со второго тома:
И у светлого дома, тревожно,
Я остался вдвоем с темнотой...
(Я неверную встретил у входа...)
Это словоупотребление с существительным женского рода, которое для
поэта-мужчины как бы служит эквивалентом женщины, в постсимволистский
период было использовано (в сочетании, которое теперь может быть воспри-
нято как почти пародийное) Пастернаком в одном из тех стихотворений трид-
цатых годов, где была сделана попытка воспользоваться лирическим словарем
для «одомашнивания» общественной темы:
Революция, ты — чудо.
Наконец-то мы вдвоем...
Для русской эмоциональной лексики, в особенности в поэтической речи,
начиная с символистов, существенны такие вторичные значения образованных
от числительного два слов, как глагол двоиться в стихотворении Иннокентия
Анненского «Тоска миража»:
Но ты-то зачем так глубоко
Двоишься, о сердце мое?19
По отношению к одному человеку и его непарным частям (как сердце) по-
нятие раздвоенности представляет собой отступление от стандарта (в роман-
тической поэзии и ее продолжениях) или от нормы (отсюда и патология рас-
щепленной или раздвоенной личности шизофренического типа, которую
с использованием этих слов могут описывать не только произведения худо-
жественной литературы, но и научные сочинения, например психиатрические
и социологические). Говоря о «мучительной раздвоенности сознания»20 у того
же Анненского, исследователи отмечают значимость для него темы «двойни-
ка» (и, добавим, функционально сходной с ним «тени» или «куклы» в его
трагедиях на античные темы). В оригинальном стихотворении Анненского
с таким названием возникающий двойник
18 [Гаспаров, Корецкая 1993: 477].
19 [Анненский 1992: 124].
20 [Федоров 1990: 27, курсив мой. — В. И.].
106
Вячеслав Вс. Иванов
волновал
Обманом вторых очертаний21.
Эта тема двойника и тени, начиная с романтиков, говорила об удвоении
героя (от Шамиссо и Достоевского до Шварца) или его непарных частей тела
(Нос у Гоголя). Производные от числительного два и их синонимы в таком
контексте приобретают тревожное или отрицательное значение.
Блок, которому эта тема была близка в его собственном творчестве (ср. «Быть
может, себя самого Я встретил на глади зеркальной», стихотворение 1909 г.
«Двойник»), и Анненский переводили стихотворение Гейне «Двойник» (Doppel-
ganger; первая часть немецкого сложного слова представляет собой заимствова-
ние XVII в. из французского22). Андрей Белый посвящает теме «Двойников» и
«двух я» у Блока заключительное эссе своей книги воспоминаний о Блоке23.
При описании интеллектуальных операций двойственное отношение, иногда
связанное с двусмысленностью или двояким смыслом, предполагает затруднен-
ность или даже неосуществимость выбора из двух возможностей. Такого рода
семантическое развитие производных от данного числительного находит па-
раллели в значительном числе индоевропейских и афразийских языков. Наи-
более известным примером представляется нем. Zweifel ‘сомнение’, zweifeln ‘со-
мневаться’ и родственные слова древних западногерманских языков (др.-в.-нем.
zwival ‘сомнение’, zwlvelen ‘заставить усомниться’, др.-сакс. twiflian) и готского
(tweifl), происходящие из и.-е. *dewy-plo- > лат. du-plus, умбр, tuple г, tupla к24.
21 [Анненский 1992: 56]. Кажется возможным сопоставить это употребление слова вто-
рой с его философским значением в монологе бога Гермеса в лирической трагедии
Анненского «Лаодамия»:
Нам интересен пестрый
И шумный мир. Он ноты нам дает
Для музыки и краски для картины:
В нем атомы второго бытия.
(Там же. С. 452)
Ср. переносное эстетическое значение фр. double ‘двойник’ в эссе Арто о театре [Artaud
1938]. Детальный анализ темы двойника в европейских литературах от Гофмана до На-
бокова дан в книге [Troubetzkoy 1996]. Хотя в русском литературном языке XVIII в. слово
двойник существовало, оно имело другие значения (‘ссученные вдвое нитки’, ‘сусальное
золото с одной стороной из серебра’, ‘один из будущих работников-кормильцев семьи,
отдаваемых в рекруты’, ‘один из близнецов’ [Сорокин 1991: 51]): теперешнее значение
появилось под влиянием европейского романтизма.
22 [Seebold 1999:190]. В американском английском это немецкое сложное слово возника-
ет в монологах героев пьесы Теннесси Уильямса. Из сложных слов этого семантическо-
го круга в немецкой поэзии времени (пост)символизма можно отметить Doppelbereich
у Рильке в «Сонетах Орфею», где много раз возникает тема двойственности.
23 [Белый 1995: 416—437].
24 [Lehmann 1986, т. 42: 351; Seebold 1999: 918; Гамкрелидзе, Иванов 1984, II: 706;
Emout, Meillet 1994: 188]. О других словах германских языков со сходным семантичес-
ким развитием ср. [Gvozdanovic 1992; Blazek 1999].
К семантической типологии производных от числительного два
107
Под вероятным немецким влиянием такое же семантическое развитие произ-
водных от балто-славянского числительного «два» осуществилось в западной
части южной (балканской) славянской языковой области ' в сербохорват-
ском и словенском языках, а также в древнепрусском языке25. В древнепрусском,
кроме того, обнаруживается семантическая ассоциация dvi-gubbus ‘двойной’;
dvi-gubbut ‘сомневаться’; durai ‘страшный’ Параллельным германскому семан-
тическому развитию можно считать и отраженное в лат. dubius, dubio\ dud. Пря-
мое смысловое соответствие древнепрусскому обнаруживается в словах этого
корня в романских языках, составляющих наряду с семантикой и прагматикой
основную сферу интересов Н. Д. Арутюновой, которой посвящается эта статья.
Связанное по происхождению с основой лат. dubius, dubit-5(-are) (уже в вуль-
гарной латыни получающего наряду с исходным значением ‘сомневаться’ вто-
ричное ‘бояться’) ст.-фр. douter вплоть до начала XVII в. наряду с первона-
чальным значением ‘сомневаться’ имело и значение ‘бояться’, которое стало
основным в производном фр. redouter ‘опасаться’, redoutable ‘угрожающий’
Оба значения (‘сомневаться’ и ‘бояться’) представлены в ст.-провансальск. dop-
lar и в некоторых современных галло-романских диалектах26 27. В настоящее вре-
мя семантические аналогии для древнепрусской и (галло-)романской эволюции
значения ‘страшный, опасный’ в производных от «два» (‘двойственный, сомни-
тельный’) из древних индоевропейских диалектов можно указать также в древ-
неармянском и греческом (т. е. в греческо-армянской части восточноин-
доевропейской диалектной области) и в южноанатолийском (лувийском).
В. Пизани высказал предположение, по которому др.-арм. erkncim ‘боюсь’ яв-
ляется производным от erku ‘два’, как нем. zweifeln от zwei, и так же как 8ei8co
(*3е-3и’оу-а) содержит основу *dwi-, отраженную в Sig" и т. п. (ср. Зснд ‘сомне-
ние’: 8016(7 ‘двойной’, лат. dubius'. duo)21. По отношению к греческим словам (ev
Solti ‘сомнение’ и 8e18l|j.ev ‘мы боимся’) подтверждение такой этимологии Бен-
венист28 нашел в гомеровских строках («Илиада», IX, 229): Xvqv цЕуа лдца...
EioopocovTEg' 8e18i|j.ev; ev 8oit| 8e ocxcooejiev т| алоХвсгвон уд ад"— «Горе боль-
шое... мы в страхе предвидим. Ибо сомнительным стало, удастся ль суда от-
стоять нам» (пер. Минского). Аналогичное подтверждение в архаическом
поэтическом тексте этимологических связей между словами, первоначально
связанными с индоевропейским числительным «два», можно было бы видеть
в первой строке древнеармянского гимна Вахагну, переданного Моисеем Хо-
ренским: егкпёг erkin, егкпёг erkir (вариант егкпёг erkin ew erkir)', «В муках рож-
дения находилось небо, в муках рождения находилась земля»29.
25 [Топоров 1975; Иванов 1983 (с дальнейшими деталями); 1996: 711—712].
26 Ср., например, [Bloch 1932, Г. 231].
27 [Pisani 1938: 222, п.1; Иванов 1983; 1996].
28 [Бенвенист 1974].
29 Перевод по [Абегян 1948: 31]. О песне о Вахагне и древнеиранских параллелях к ней
(в частности, в Яште XIV) ср. [Dumezil 1985:195 ff.; Russell 1982; Watkins 1995:167,253—
254; Иванов 1983]. Хотя текст обнаруживает сильное древнеиранское влияние, в неко-
торых из поэтических формул, подобных разбираемой, могли сказаться более ранние
особенности древнего мифопоэтического языка.
108
Вячеслав Вс. Иванов
Если принять часто высказываемую в словарях древнеармянского языка
гипотезу, по которой др.-арм. erk-n-el ‘мучиться родовыми муками’, егк-п ‘му-
чение при родах, страдание’ связаны с др.-арм. erkncim ‘боюсь, ожидаю в глу-
бокой печали‘, ср. также греч. зол. диал. ESuva ‘мучение, боль’, др.-ирл. idu30,
то возникает возможность предположить в приведенной строке след древней
figura etymologica. Одно из возможных объяснений древнеармянских назва-
ний «земли» (erkir) и «неба» (erkiri) заключается в предположении, что они об-
разованы от индоевропейского (и древнеармянского) числительного «два»
с помощью соотносительных суффиксов *-г и *-и, относившихся соответ-
ственно к «пассивной (женской)» или «активной (мужской)» половине31. В та-
ком случае можно попытаться восстановить исходную восточноиндоевропей-
скую диалектную схему структуры первой строки гимна (ниже приводится
схема для сочетаний согласных фонем как относительно более простая и на-
глядная): *dw-tr... *dw~n... *dw-r... *dw-r...
Если приведенные выше этимологии верны, в тексте первоначально была
представлена этимологическая фигура, формально сходная с древнегреческой
(в противном случае речь может идти об анаграмме, связавшей неродственные,
но созвучные корни).
Открытия последних лет подтвердили наличие развития значений по тому же
типу, что и в романском, древнепрусском и греческо-армянском, также и в юж-
ноанатолийском (лувийско-ликийском). От числительного «два», представлен-
ного в иероглифич. лув. tuw-, лик. Б (милийск.) tbi, лик. A kbi (с развитием *dw- >
*kw-, отмечаемым и в южноанатолийской форме индоевропейского названия
«дочери»), образовано лув. иероглифич. и клинописи, kuwaya- ‘бояться’32 (кли-
нописная лувийская форма засвидетельствована в качестве заимствования,
помеченного «глоссовым клином» в хеттских текстах Нового царства). Из лувий-
ских производных от этой основы наибольший интерес представляет существи-
тельное ku-wa-ya-ta ‘страх’ (форма с глоссовым клином), точно совпадающее
с авест. dvaeO а ‘угроза’ (yehya та aid is dvaeO а — “cuius me = mihi pemicies mina-
tio”). Это последнее соответствие дает основание предположить существование
производного *dw(e)y-(o)t- ‘страх’ еще в предыстории хотя бы этих двух индоев-
ропейских диалектов33. Поэтому предполагаемое семантическое развитие мож-
но отнести к раннему периоду развития всей этой семьи языков.
Из неиндоевропейских языков (предположительно отдаленно родственных
индоевропейским) наиболее отчетливо связь числительного «два» с обозначени-
ем сомнения и страха обнаруживается в афразийском. Все три значения представ-
лены в древнеегипетских и коптских производных от этого числительного34.
30 В недавнее время для этих слов была предложена другая этимология [Schindler 1975],
но приводимые семантические параллели скорее говорят в пользу сближения всех этих
слов с числительным «четыре».
31 [Pisani 1951: 6]; обзор других теорий см. [Knobloch 1961].
32 [Hawkins 2000: 63, 293, 469; Ivanov 2002: 11].
33 В северноанатолийском хет. nahsar-att- ‘страх’ содержит тот же суффикс в сочетании
с другим корнем.
34 [Cerny 1976: 156].
К семантической типологии производных от числительного два
109
Если и нет еще оснований считать такое развитие универсальным, все же оно
встречается достаточно часто.
Литература
Абегян 1948— М. Абегян. История древнеармянской литературы. Ереван, 1948.
Анненский 1990-— И. Ф. Анненский. Стихотворения и трагедии. 3-е изд. Л.: Сов.
писатель. Лен. отд-ние, 1990. (Б-ка поэта).
Анненский 1992 — И. Ф. Анненский. Кипарисовый ларец / Сост., автор вступит, ста-
тьи и примеч. Н. А. Богомолов. М.: A/О «Книга и бизнес», 1992.
Апресян (рук.) 1997 —Ю. Д. Апресян, О. Ю. Богуславская, И. Б. Левонтина, Е. В. Уры-
сон, М. Я. Гловинская, Т. В. Крылова. Новый объяснительный словарь синонимов русско-
го языка. Вып. 1 / Под общим рук. акад. Ю. Д. Апресяна. М.: Школа «Языки русской
культуры», 1997.
Ахматова 1990 — А. А. Ахматова. Сочинения. Т. 1: Стихотворения и поэмы. М.:
Панорама, 1990.
Белый 1995 — Андрей Белый. Воспоминания о Блоке И А Белый. Собр. соч. М.: Рес-
публика, 1995.
Бенвенист 1974 — Э. Бенвенист. Проблемы общей лингвистики. М.: Прогресс, 1974.
Гамкрелидзе, Иванов 1984— Т. В. Гамкрелидзе, Вяч. Вс. Иванов. Индоевропейский
язык и индоевропейцы. Т. II. Тбилиси: Изд-во Тбилисск. ун-та, 1984.
Гаспаров, Корецкая 1993 — М. Л. Гаспаров, И. В. Корецкая (отв. ред.). Русская по-
эзия Серебряного века. 1890-—1917: Антология. М.: Наука, 1993.
Гроссман 1998 — Василий Гроссман. За правое дело: Роман // В. Гроссман. Собр. соч.
Т. 1. М.: Вагриус: Аграф, 1998.
Иванов 1967 — Вяч. Вс. Иванов. Заметки по сравнительно-исторической индоевро-
пейской поэтике // То Honor Roman Jakobson. Essays on the Occasion of his Seventieth
Birthday. The Hague; Paris: Mouton, 1967. P. 977—988.
Иванов 1983 — Вяч. Вс. Иванов. Выделение разных хронологических слоев в древ-
неармянском и проблема первоначальной структуры текста гимна Вахагну И Истори-
ко-филол. журн. 1983. № 4 (103). С. 23—43.
Иванов 1996 — Вяч. Вс. Иванов. Из заметок о праславянских и индоевропейских чис-
лительных // Русистика. Славистика. Индоевропеистика: Сб. к 60-летию А. А. Зализня-
ка. 1996. С. 704—726.
Иванов 1998— Вяч. Вс. Иванов. Избр. тр. по семиотике и истории культуры. Т. 1.
М.: Языки русской культуры, 1998.
Иванов 1995—- Вяч. И. Иванов. Стихотворения. Поэмы. Трагедия. Кн. 1—2. (Новая
Б-ка поэта). СПб.: Гуманит. агентство «Академический проект», 1995.
Кока 1958 — ГМ. Кока. Стихотворение «К бюсту завоевателя» // Пушкин: Иссле-
дования и материалы. II. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1958. С. 324—333.
Лотман 1995 — Ю. М. Лотман. Пушкин. Биография писателя: Статьи и заметки
1960—1990. «Евгений Онегин»: Комментарий. СПб.: Искусство-СП Б, 1995.
Марр 1927а — Н. Я. Марр. Предисловие // [Марр (ред.)] 1927. С. V—XIII.
Марр 19276 — Н. Я. Марр. О числительных: (К постановке генетического вопроса) //
[Марр (ред.)] 1927. С. 1—96.
Марр 1927 — И. Я. Марр, [(ред.) — на титульной странице не обозначен] Языковед-
ные проблемы по числительным: Сб. статей. Л.: Изд-во Ин-та литератур Запада и Вос-
тока при Ленингр. гос. ун-те, 1927.
110
Вячеслав Вс. Иванов
Пушкин. Соч. —А. С. Пушкин. Поли. собр. соч. Т. I—XVII. М.; Л.: Изд-во АН СССР,
1937—1959.
Сорокин 1991 — Ю. С. Сорокин (ред.). Словарь русского языка XVIII в. Вып. 6
(Грызться—Древный). Л.: Наука. Лен. отд-ние, 1991.
Сорколетов 1972— Ф. Ф. Сорколетов (ред.). Словарь русских народных говоров.
Вып. 7 (Гока—Депеть). Л.: Наука. Лен. отд-ние, 1972.
Срезневский 1893—1912 — И. И. Срезневский. Материалы для словаря древне-рус-
ского языка по письменным памятникам. Т. I—- III и Дополнения (в фотомеханическом
переиздании 1958 г. включены в т. III при сохранении особой пагинации). СПб.: Типо-
графия Императорской Академии наук, 1893—1912 (переизд.: М.: Изд-во иностранных
словарей, 1958).
Топоров 1975 — В. Н. Топоров. Прусский язык: Словарь. А—D. М.: Наука, 1975.
Федоров 1990— А. В. Федоров. Иннокентий Анненский — лирик и драматург //
Анненский. 1990. С. 5—50.
Черных 1993 — П. Я. Черных. Историко-этимологический словарь современного
русского языка. Т. 1—2. М.: Русский язык, 1993.
Эйдельман 1987 — Н. Я. Эйдельман. Пушкин: Из биографии и творчества. М.: Худож.
лит., 1987.
Artaud 1938 — A. Artaud. Le theatre et son double. Paris: Gallimard, 1938.
Blazek 1999— V Blazek. Numerals. Comparative-etymological analysis and their im-
plications. Opera Universitatis Masarikianae Brunensia Facultas Philosophica. Brno: Ma-
sarykova Universita, 1999.
Bloch 1932 — O. Bloch. Dictionnaire etymologique de la langue franchise. T. I—II. Paris:
Presses universitaires de France, 1932.
Chantraine 1990— P. Chantraine. Dictionnaire dtymologique de la langue grecque. His-
toire des mots. T. 1—2. Paris: Klincksieck, 1990. P. 256.
Cushing 1892 — F. Cushing. Manual Concepts: A Study of the Influence of Hand-Usage
on Culture Growth // American Anthropologist. 1892. Vol. 5. № 1. P. 289—317.
Cushing 1990— F. H. Cushing. The Correspondence and Journals 1879—1884. Cushing
at Zuni I Ed. Jesse Green. Albuquerque: University of New Mexico Press, 1990.
Cerny 1976 — J. Cerny. A Coptic Etymological Dictionary. London, 1976.
Dumezil 1985 — G. Dumezil. Heur et malheur du guerrier. Paris: Champs/ Flammarion,
1985.
Eichner 1992 — H. Eichner. Anatolian // Gvozdanovic 1992. P. 29—96.
Ernout, Meillet 1994— A. Ernout, A. Meillet. Dictionnaire etymologique de la langue
latine. Histoire des mots. Retirage de la 4 ed. Paris: ed. Klincksieck, 1994.
Gvozdanovic 1992 — J. Gvozdanovic (ed.). Indo-European Numerals. Trends in Linguistics.
Studies and Monographs / Ed. W. Winter. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1992.
Hawkins 2000 — J. D. Hawkins. Corpus of Hieroglyphic Luwian Inscriptions. Vol. 1:
Inscriptions of the Iron Age. Parts 1,2, 3. Studies in Indo-European Languages and Cultures,
New Series, 8.1 / Eds. R. Gusmani, A. Morpurgo-Davies, K. Strunk, C. Watkins. Berlin; New
York: Walter de Gruyter, 2000.
Ivanov 2002 — Vyacheslav V. Ivanov. Notes on the Corpus of Hieroglyphic Luwian. Review
Article of Hawkins 2000 // Indo-European Studies Bulletin. Vol.10. № 1. February-March 2002.
P. 1—17
Knobloch 1961 — J. Knobloch. Zu armenisch erkin ‘Himmel’, erkir ‘Erde’ // Handes Amsoria
(Wien), 1961, № 10—12. S. 541—554.
К семантической типологии производных от числительного два	111
Lehmann 1986— W. Lehmann. A Gothic Etymological Dictionary. Leiden: E. J. Brill,
1986.
Russell 1982— J. R. Russell. Zoroastrian Problems in Armenia: Mihr and Vahagn //
Classical Armenian Culture / Ed. Th. J. Samuelian, 1982.
Pisani 1951 — V. Pisani. Uxor. Ricerche di morfologiabindo-europea // Miscellanea Gio-
vanni Galbiati. III. Milano, 1951.
Schindler 1975 — J. Schindler. Armenisch erkn, Griechisch oSvva, Irisch idu II Zeitschrift
fur vergleichende Sprachwissenschaft. Bd. 89. 1975.
Seebold 1999 — E. Seebold. (bearb.) Kluge, Etymologisches Worterbuch der deutsche
Sprache. 1999. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 1999.
Sethe 1918— K. Sethe. Ein altagyptischer Fingerzahlreim // Zeitschrift fur agyptische
Sprache. Bd. 54. 1918. S. 16—39.
Spelke, Tsivkin 2001 — E. S. Spelke, S. Tsivkin. Language and Number: a training Study //
Cognition, 78 (2001). P. 45—88.
Watkins 1995 — C. Watkins. How to kill a Dragon. Oxford: Oxford University Press,
1995.
Lidija lordanskaja & Igor Mel’cuk
(Observatory of Meaning-Text Linguistics, University of Montreal)
THE MEANING AND COOCCURRENCE OF RUSSIAN
NEMNOGO ‘A LITTLE’
Нине Давидовне от ее далеких старых поклонников
The Russian adverb NEMNOGO /n’imnoga/ ‘a little’ knows two major sets of uses.
• First, it functions as a quantitative adverb that has two senses:
1)	‘Small quantity of...’: nemnogo knig, lit. ‘а-few of-books’, nemnogosoli, lit. ‘a-little
of-salt’
2)	‘Small distance/duration’: Do doma ostavalos’ nemnogo, lit. ‘Till home it-remained
a-little’, Segodnja my proexali nemnogo, lit. ‘Today we covered a-little’ = ‘.. .a small dis-
tance’; On nemnogopocital, lit. ‘He read a-little [= a while]’, Podozdi nemnogo!, lit. ‘Wait
a-little [= for a while]!’
• Second, it appears as a degree adverb: Segodnja nemnogo teplee ‘Today [it is] a lit-
tle warmer’; On nemnogo ustal ‘He [is] a little tired’; Listja nemnogopozelteli, lit. ‘Leaves
became-yellow a little’; Dver’ nemnogo skripit ‘The-door creaks a little’ This NEM-
NOGO refers to the degree of a gradable property, state or process, that is, to its INTEN-
SITY; it means that the intensity of ‘L’ is small.
In the present paper, only the degree adverb NEMNOGO is considered1.
1.	The Uses of the Degree Adverb NEMNOGO
Most naturally, the degree adverb NEMNOGO appears with a comparative: nemnogo
veselee ‘a little more \oyi\iVInemnogo grustnee ‘a little sadder’ or nemnogo tjazelee ‘a lit-
tle heavier'/nemnogo legce ‘a little lighter’, etc. In this construction, NEMNOGO indicates
that the intensity—or size—of the difference between two elements X and Y compared under
the aspect P is small: “X is a little more P than Y” = “X is more P than Y [but] not by much.”
Thus, the meaning of NEMNOGO bears on the semanteme ‘bolee’ = ‘more’, which is the
dominant element of the meaning of any comparative, so that we have:
| nemnogo bolee ‘a little more’ = ‘intensity of more is small’; in other words, ‘a little
more’ says that the difference implied by ‘more’ is small.
•
Comments
1.	The ungrammaticality of the English expression * intensity of more should not
shock: it is in fact an expression of our semantic metalanguage, not of English. With
recourse to the formalism of semantic networks, the representation looks less offensive:
1 The adverb NEMNOGO possesses interesting communicative and rhetorical properties:
when stressed, it participates in a statement of the existence of a quantified set or of a quantified
manifestation of a property (in contrast to MALO ‘little’, which presupposes the existence and
asserts only the quantification); it can be used to ‘attenuate’ a statement, etc. (see, e. g., Ducrot
The Meaning and Cooccurrence of Russian NEMNOGO ‘a little’
113
‘intensity’s 1 -> ‘more’. We prefer, nevertheless, verbal formulations, no matter how-
ever clumsy, in order to facilitate the reading.
2.	Whatever we say here about ‘more’ applies, mutatis mutandis, to its conversive
‘less’.
3.	The semanteme ‘small’ is used here and below only as an indicator of a small,
or low, value on a scale, in particular—as an indicator of low intensity. All other senses
of SMALL (as in ‘small book’ = ‘book of small size’, ‘small child’ = ‘child of small
age’, ‘small accident’ = ‘accident of small importance’, etc.) are ignored.
The use of NEMNOGO ip the construction with comparatives is not at all constrained:
NEMNOGO combines with any comparative, linking semantically to the same semante-
me ‘more’. But in other constructions things are different: some combinations of NEM-
NOGO, for instance, with adjectives in the positive degree are quite natural, while some
others are impossible. Cf.:
(D
nemnogo pozdorovevsij	~*nemnogo vyzdorovevsij, lit.
‘who became a little healthier’	‘who became a little completely-recovered
[from an illness]’
nemnogo serdit ‘[He is] a little angry’	- *nemnogo raz'jaren ‘[He is] a little furious’
nemnogo grustnyj ‘a little sad’	~ *nemnogo veselyj ‘a little joyful’
(but nemnogo veselee)
*nemnogo legkij ‘a little light’	- * nemnogo tjazdlyj ‘a little heavy’
(but nemnogo legce/tjazelee ‘a little lighter/
heavier’)
The same happens in the combinations of NEMNOGO with verbs and nouns: some
phrases are OK, some are not. Therefore, we have to specify the conditions under which
the degree adverb NEMNOGO can or cannot be used with a lexical unit L.
The analysis of various types of phrases with NEMNOGO shows that the problem of
combinability of NEMNOGO with an L is reducible to the meaning of L: it is possible to
specify this combinability by referring to some properties of ‘L’. More specifically, ‘L’
must satisfy simultaneously the following two conditions:
1. GRADA.BILITY OF ‘L’. ‘L’ must be gradable: it is possible to say something like
morelless L (although not necessarily in a literal manner) or, in other words, to use L
comparatively; namely, two instances of L can be distinguished such that one is “more/
less L” than the other. This means, in particular, that ‘L’ includes a semantic compo-
nent which accepts the scale of intensity2. The violation of this condition in a phrase
1970 and Bulygina & Shme^v 1997: 200—207). The present paper completely ignores these
aspects of NEMNOGO.
2 Gradability as applied to linguistic meanings has been under the scrutiny for quite some time,
beginning with classical work by Sapir (1944); the literature is huge and cannot be reviewed
here. N. D. Arutjunova (1988: 231—233, 245—251) has also paid a tribute to this topic,
discussing the concept of gradable vs. punctual meanings. Without entering into theoretical
problems of gradability, we will limit ourselves to the following remark that is directly relevant
to our exposition.
How can one formally establish the fact that a given semanteme accepts a particular scale?
8 - 3595
114
Lidija lordanskaja & Igor Mel cuk
«NEMNOGO + L» leads to logical absurdity. Thus, *nemnogo vyzdorovevsij
‘who became a little completely-recovered [from an illness]’ is absurd, since vyzdor-
ovevsij is not gradable: vyzdorovevsij, which is a participle of the perfective aspect,
means ‘who became recovered COMPLETELY’
This condition is necessary, but not sufficient. Thus, the adjectives SERDIT ‘[He is]
angry’ and RAZ/’JARLN ‘[He is] furious’ are both gradable (the corresponding scale is
‘intensity of emotion’): someone can be boleehnenee serdit or boleehnenee raz"jaren\ but
nemnogo serdit is quite normal, while *nemnogo raz'jaren is bad. The reason is that in
the meaning of RAZ"JAREN the intensity of the emotion is characterized as ‘very big’,
which clashes with the meaning ‘[the intensity of... being] small’ of NEMNOGO.
To account for such cases, we introduce the second necessary condition:
2. QUANTITATIVE NEUTRALITY OF ‘L’. ‘L’ must not include a quantitative char-
acterization of its intensity: the intensity must not be specified in ‘L’ as ‘big’ or ‘small’,
that is, it should not be quantitatively bound. The violation of this condition leads either
to logical contradiction or to logical tautology. This is the case of * nemnogo raz»jaren ‘a
little furious’
A few examples will substantiate the relevance of the two conditions.
Condition 1: Gradability of ‘L’
Consider sentences Masa i Vanja soglasny (drug s drugom) ‘Masha and Vanya agree
(with each other)’ and Masa i Vanja ne soglasny (drug s drugom) ‘Masha and Vanya dis-
agree (with each other)’; the first one does not accept NEMNOGO, while the second one
does:
(2) a. *Masa i Vanja nemnogo soglasny (drug s drugom). vs. b. Masa i Vanja nem-
nogo ne soglasny (drug s drugom).
This contrast can be explained by the semantic structure of SOGLASNY ‘[to] agree’:
X i Y soglasny (drug s drugom) ‘X and Y agree (with each other)’ = ‘X and Y have the
same opinion [on something], being aware of this’ The meaning ‘the same’ is a seman-
tic primitive (cf. Goddard & Wierzbicka 1994: 41), and it is not gradable. As a result,
in (2a) NEMNOGO is impossible — in conformity with Condition 1. On the other hand,
The proposed answer is as follows:
The semantic description of the name of a scale must include along with the corresponding
semanteme, a semantic constraint on its semantic actant 1, that is, on the entity or fact cha-
racterized by this scale.
For instance:
‘size (physical object X ; Y)’
‘duration (process or activity X ; Y)’
‘intensity (physical phenomenon, psychological/physiological state,
property, parameter or difference X ; Y)’
The semantic constraints are underlined. Thus, the Sem-actant 1 of ‘size’ must be a se-
manteme whose dominant element is ‘physical object’, etc. Let it be emphasized that the
semantic constraint given here for the SemA 1 [= X] of ‘intensity’ is approximate (not all
physical phenomena, psychological/physiological states or properties are characterized by
intensity); sharpening them constitutes a special task.
For more on semantic constraints, see Section 5, p. 121—124.
The Meaning and Cooccurrence of Russian NEMNOGO ‘a Hide’
115
the meaning of the phrase NE SOGLASNY contains ‘not the same’, that is, ‘different’3:
X i Y ne soglasny (drug s drugom) = ‘X and Y disagree (with each other)’ = ‘X and Y
have different opinions, being aware of this’. And ‘different’ is gradable: the intensity of
the difference between two things can be bigger or smaller. That is why (2b) accepts
NEMNOGO.
The same holds about the sentence (2c):
c. Mnenija Masi i Vani rasxodjatsja ‘Masha’s and Vanya’s opinions diverge’,
which is quasi-synonymous with Masa i Vanja ne soglasny (drug s drugom); (2c) also
readily admits NEMNOGO (since mnenija X-a i Y-a rasxodjatsja = ‘X’s and Y’s opin-
ions are different’):
d. Mnenija Masi i Vani nemnogo rasxodjatsja.
Now, a slightly different example:
(3) a. Eto emu nemnogo pomoglo zakoneit’ rabotu ‘This helped him a little to finish
[his] work’, vs. b. *Eto emu nemnogopozvolilo zakoneit’ rabotu ‘This allowed him a
little to finish [his] work’
The meaning of POMOC’ ‘[to] help’ includes ‘[to] facilitate’ as the dominant semante-
me, which in turn means ‘[to] make easier’, and the comparative ‘easier’ brings in the
gradable semanteme ‘more’. As for POZVOLIT’ ‘[to] enable’ = ‘make possible’, this verb
does not imply a scale: ‘possible’ is not gradable, and (3b) is semantically ill-formed,
which again corresponds to Condition 1.
A similar contrast is found in the following pairs, where NEMNOGO is licensed by a
comparative:
nemnogo OPOZDAT’ ‘[to] be a little late’
[= ‘[to] be a little later than expected’]
nemnogo NEZDOROV ‘[He] is a little
not well’ ‘[His] state of health is a little
lower than the norm4’]
The bad cooccurrence in all the examples
-	* nemnogo USPET’ ‘[to] be a little on
time’;
-	*nemnogo ZDOROV ‘[He] is a little
healthy’ *‘[His] state of health
corresponds a little to the norm’].
above illustrates logical absurdity.
Condition 2: Quantitative Neutrality of ‘L’
(4)	a. On nemnogo donzuan ‘He [is] a bit of a Don Juan’ vs. b. *On nemnogo raz-
vratnik ‘He [is] a bit of a lecher’
The explanation of this contrast is straightforward: both DONZUAN and RAZVRAT-
NIK are gradable, but a DONZUAN’s womanizing is simply ‘bigger than the average’,
while for RAZVRATNIK it is ‘VERY MUCH bigger than the average’; therefore, the
intensity of ‘bigger’ in ‘lecher’ cannot be characterized as ‘small’. Similarly, one can say
nemnogo zulik ‘a bit of a crook’, but not * nemnogo podlec ‘a bit of a scoundrel’: that is
3 There is an interesting technical problem: how to link the configuration ‘not’ —> ‘the same’
to the equivalent semanteme ‘different’. (Thanks to E. Savvina for drawing our attention to it.)
4 In accordance with the current viewpoint (e.g., Arutjunova 1988: 234—243, Apresjan 2000:
XXXI), the semanteme ‘norm’ is interpreted as ‘value corresponding to the average’ (roughly
speaking, physical norms) or as ‘value corresponding to the idealized model’ (= ‘as it should
be’; ethical, pragmatic, esthetic, etc. — that is, axiological — norms). To these interpretations,
we add a third one: as ‘value corresponding to the neutral state’ (e.g., emotional tone norm).
8»
116
Lidija lordanskaja & Igor Mel’cuk
because a ZULIK’s moral level is ‘lower than the norm’, and for a PODLEC it is ‘MUCH
lower than the norm’. (4b) thus illustrates logical contradiction. (Both RAZVRATNIK and
PODLEC include a semantic component ~ ‘strong condemnation by the speaker’, which
does not, however, seem relevant in our context.)
2.	“Threshold” Lexical Units
Conditions 1 and 2 preclude logically ill-formed combinations of semantemes; they
do not, however, reject bad combinations of lexical units which are semantically admis-
sible, i.e., which express logically well-formed combinations of semantemes. Thus, con-
sider the cooccurrence of NEMNOGO with adjectives in the positive degree. Far from
all such adjectives combine with NEMNOGO.
Let us first considerpositivelnegative state adjectives.
(5)	* nemnogo veselyj ‘a little joyful’ vs. nemnogo grustnyj ‘a little sad’; *nemnogo
energicnyj ‘a little energetic’ vs. nemnogo vjalyj ‘a little listless’; *nemnogo vnima-
tel’nyj ‘a little attentive’ vs. nemnogo rassejannyj ‘a little absentminded’
The contrast presented in (5) cannot be explained by Conditions 1 and 2, since both
are satisfied: the adjectives denoting “positive”/“negative” psychological/physiological
states are gradable, and none of adjectives in (5) implies ‘big’ intensity; from the purely
semantic viewpoint all phrases in (5) are well-formed. Therefore, the problem here is
LEXICAL COOCCURRENCE: there must be something in NEMNOGO and in the “pos-
itive” member of the pair that prevents them from cooccurring. Here is our explanation.
The meaning of the “negative” state adjectives (in the right-hand column of (5)) can
be described, roughly speaking, as ‘the intensity of the state is smaller than the norm’,
the norm being the neutral state. The “positive” state, however, must be described as ‘the
intensity of the state is SUFFICIENTLY bigger than the norm’ There is no “distance”
between the norm and the negative state: a bit lower than the norm is already negative.
But the norm and the positive state are separated by a distance—for a psychological/phys-
iological state to be positive, its intensity must be SUFFICIENTLY bigger than the norm.
In other words, the positive state begins not simply immediately after the norm, but only
after a particular “threshold;” cf. Fig. 1:
norm
‘threshold’
negative
-----positive
Fig. 1
The negative emotional/physiological states have a comparative in their definition, and
this comparative is relative to the norm (‘smaller than the norm’), which is thus the point
of reference: for GRUSTNYJ ‘sad’/VJALYJ ‘listless’, the emotional/physiological tone
of the person is lower than the norm, for RASSEJANNYJ ‘absentminded’, the level of
attention is lower than the norm, etc. The left-hand column adjectives also have a com-
The Meaning and Cooccurrence of Russian NEMNOGO a little’
117
parative in their meaning; however, here the point of reference is not the norm, but a con-
ventional “threshold”—an imaginary point in its positive part of the scale starting from
which a speaker is ready to apply the “positive” adjective, such as veselyj ‘joyful’, ener-
gicnyj ‘energetic’ and vnimatel’nyj ‘attentive’ Thus, VESELYJ ‘joyful’ = ‘the intensity
of the emotional tone is SUFFICIENTLY bigger than the norm’ = ‘the intensity of the
emotional tone is not smaller than the threshold which is bigger than the norm).5
The presence of ‘sufficiently’ in the meanings of “positive state” lexical units [= LUs]
clashes with the semanteme ‘small’ of NEMNOGO. Note that there is no logical contra-
diction:
•	‘sufficiently’ bears on the intensity of the difference between the given state and
the norm;
•	‘small’ bears on the intensity of the difference between the given state and the
“threshold.”
Yet there is a psychological clash: it is difficult for a speaker to say that the intensity
of a difference is ‘sufficiently big’ and ‘small’ at the same time, even if, in actual fact,
these characteristics bear on two different differences6. (We return to this situation in Sec-
tion 3, p. 119.)
A similar contrast is found in the following verbal pairs:
(6)	a. *On mne nemnogo nravitsja ‘I like him a little’, vs. On mne nemnogo neprijat-
en ‘I dislike him a little’; b. *Eto menja nemnogo raduet ‘This makes me a little joy-
ful’ vs. Eto menja nemnogo ogorcaet ‘This makes me a little sad’; c. *Ona ego nem-
nogo uvazaet ‘She respects him a little’, vs. Ona ego nemnogo preziraet ‘She despises
him a little’
Again, the “positive” states/attitudes refuse NEMNOGO, while the “negative” ones
admit it. The explanation is the same: the presence of ‘sufficiently’ in the definitions of
the “positive” verbs. Thus, ‘X respects Y’ = ‘X believes that Y’s value is SUFFICIENT-
LY bigger than the norm’, and ‘X despises Y’ = ‘X believes that Y’s value is lower than
the norm’.
Given that similar restrictions on the cooccurrence of the LUs with the meaning ‘a little’
existin many (if not all) languages, we can think that they correspond to an important
feature of human psychology:
People tend to perceive as negative anything that is at least a bit lower than the norm;
while to perceive something as positive, they need this something to be noticeably big-
ger than the norm.
Consider now another type of “threshold” adjectives: parametric adjectives.
5 The idea of a threshold is implicitly present in the lexicographic definitions proposed in
Uryson 2000: 250 (vysokij ‘tall [man]’ = ‘whose height is MUCH bigger than the average’).
6 Cf. the remark by Ju. Apresjan (1974: 86) that the combination *nemnogo xorosij ‘a little
good’ is bad because xorosij implies the “completeness of the property,” while NEMNOGO
affirms the “incompleteness.” We think that the component ‘sufficiently’ reflects formally what
Apresjan meant by “completeness of the property.” This component is decomposable itself:
‘sufficiently higher/lower’ = ‘higher/lower such that the difference is equal or higher than a
threshold...’ In other words, we look here at a “threshold” over/below the norm that must
be crossed for the corresponding adjective to be applicable.
118
Lidija lordanskaja & Igor Mel’cuk
(7)	* nemnogo tjazdlyj ‘a little heavy’ vs. *nemnogo legkij ‘a little light’; * nemnogo
sirokij ‘a little broad’ vs. * nemnogo uzkij ‘a little narrow’; * nemnogo vysokij ‘a little
high’ vs. '-'nemnogo nizkij ‘a little low’7.
Contrary to (5)—(6), in (7) neither member of an antonymous pair accepts NEM-
NOGO. That is because both members of an antonymous pair of parametric adjectives
involve a SUFFICIENT distance up and down from the norm, that is, both parametric
antonyms are “threshold” adjectives. Thus:
‘heavy X’ ’ = ‘X whose weight is sufficiently bigger than the norm for Xs’
‘light X’ = ‘X whose weight is sufficiently smaller than the norm for Xs’
This state of affairs can be represented in Fig. 2:
norm
‘threshold’ ‘threshold’
◄------‘small’----	------‘big’-----
Fig. 2
(here “big” stands for the “bigger” member of an antonymous pair, while “small” stands
for the “smaller” one). Since the meaning of NEMNOGO psychologically clashes with
‘sufficiently’, parametric adjectives do not admit it.
This result requires sharpening the lexicographic definitions of parametric adjec-
tives. Such adjectives are currently defined via the components ‘bigger than the norm’
and ‘smaller than the norm’ The incompatibility with NEMNOGO shows that a more
subtle formulation is needed: ‘sufficiently bigger/smaller than the norm’ (cf. Uryson
2000).
There is still another problem: after all, one can use NEMNOGO with a parametric
adjective if the latter is in the short form, i.e., in the predicative role; cf.:
(8)	a. Zdes’ nemnogo gluboko ‘Here it is a little too deep’ vs. Zdes. nemnogo melko
‘Here, it is a little too shallow’; b. Sofa nemnogo siroka ‘The sofa is a little too broad’,
vs. Sofa nemnogo uzka ‘The sofa is a little too narrow’
As the glosses show, here the adjective A has the meaning ‘too A’; this is corroborat-
ed by the possibility to include an additional actant (expressed as Ndat or DLJA ‘for’ Ngen),
which is brought about by the semanteme ‘too’):
c.	Zdes. dlja nas nemnogo gluboko/melko ‘Here, it is a little too deep/too shallow for
us’; Sofa mne nemnogo sirokaluzka ‘The sofa is a little too broad/too narrow for me’
SLISKOM implies a gradable difference, i.e., a comparative: ‘too P for X to do Y’ =
‘more P than necessary for X to do Y’ Therefore, NEMNOGO combines with SLISKOM
‘too’ (Eto nemnogo sliskom gromko ‘This is a bit too loud’), and as a consequence, it
combines with any adjective whose meaning includes ‘too’
7 All these expressions are grammatical if used with a different meaning: ‘a little TOO heavy’;
etc.; see below, the discussion of (8).
The Meaning and Cooccurrence of Russian NEMNOGO ‘a little’
119
Note that Russian admits the use of NEMNOGO with the long form of the adjective—
of course still with the meaning ‘too A’:
d.	Sofa nemnogo sirokaja/uzkaja (dlja nas) ‘The sofa is a little too broad/too narrow
(for us)’; e. Oni kupili sofu, nemnogo sirokuju/uzkuju dlja nas ‘They bought a sofa
which was a little too broad/too narrow for us’
3.	The Semanteme ‘a little’ with “Threshold” Lexical Unit
As was shown, the adverb NEMNOGO does not combine with “threshold” LUs, il-
lustrated in (5)-(7). We have sketched a formal description of this fact: for such LUs, the
difference between the actual value of the state/parameter and the norm is ‘sufficiently
big’, and what is ‘small’ is the difference between the actual value of the state/parameter
and the “threshold.” Now we will elaborate on this explanation.
All “threshold” LUs are gradable: a joyful person can be less or more joyful, and a
heavy suitcase can be less or more heavy; therefore, a ready-made expression for big in-
tensity and another one for small intensity of the corresponding state/parameter should
be available in the language. Yet this is not the case: there is a standard expression for
big intensity—OCEN’ ‘very’, but no such standard expression for small intensity of a
“threshold” property; as we have seen, NEMNOGO, the first candidate for such a role,
cannot be used with a positive or big “threshold” LU. Why?
Let us consider again the schematic representation of the meaning of a “threshold” LU
L, where we have additionally indicated the zone in which the low degree of ‘L’ obtains,
i.e., the “a little” zone beginning at the “threshold”:
norm
‘threshold’
| ‘a.little’
◄-------‘small’--------
‘threshold’
‘a.little’ ।
--------‘big’--------►
Fig. 3
Suppose we want to characterize a “threshold” LU by the semanteme ‘a little’, that
is, we want to express the semantic configuration ‘a little’ —> ‘L’. Here, the semanteme
‘a little’ has to indicate that what is small is the intensity of the difference between the
actual value of the property ‘L’ and the “threshold,” starting from which the property can
be designated as L. But to express such a semantic configuration is rather problematic for
a “naive” speaker, for at least three following reasons:
•	The semanteme ‘threshold’ stands for a fairly involved meaning.
•	The semantic configuration ‘a little’ —> ‘L’ is very complex, which becomes evident
if we decompose the meaning of any “threshold” LU. Let us illustrate with the adjective
TJAZELYJ ‘heavy’
(9) X tjazelyj ‘X is heavy’ = ‘the weight of X is sufficiently bigger than the norm [of
the weight for the class of Xs]’ = ‘the weight of X is bigger than the norm, being equal
to or bigger than a threshold that is bigger than the norm).
120
Lidija lordanskaja & Igor Mel'cuk
Diagrammatically:
(threshold)
Fig. 4
Semantic Decomposition of ‘tjazelyj [X]’ = ‘heavy [X]’
In this decomposition, the semanteme ‘bigger’ occurs three times. The occurrence of
‘bigger’ which has to accept the semanteme ‘a little’ and which thus is the contact point
between ‘heavy [X]’ and ‘a little’ is boldfaced and the corresponding node is blackened.
As is easily seen, this semanteme is, so to speak, blocked by two other ‘bigger’: one un-
derlined, which is communicatively dominant in the definition, and the ‘bigger’ that re-
lates ‘norm’ with ‘threshold’ To express the meaning ‘small intensity of heaviness’ the
semanteme ‘a little’ must be linked to this ‘bigger’ of difficult access. Theoretically, this
operation is possible, since the semantic configuration ‘small intensity of heaviness’ is
well-formed. However, it is, as indicated above, very complex, which impedes the exist-
ence of some standard expressions for it.
• It is psychologically unnatural to speak of the semanteme ‘small’ whose scope is
inside the semantic component ‘sufficiently big’ This combination of ‘small’ and ‘big’
is, as we have seen, only seemingly contradictory; yet it requires the use of such detrac-
tors as NO ‘but’ and XOTJA ‘although’ (On veselyj, no ne ocen’, lit. ‘He is joyful, but
not very’; Cemodan tjazelyj/ldgkij, xotja i ne ocen’, lit. ‘The suitcase is light/heavy, al-
though not very’), which demonstrates psychological unnaturalness of this combination.
We believe that it is these three factors that explain why language does not have a stan-
dard way to express such semantic configurations as ‘small intensity of heaviness’
4. The Semanteme ‘a little’ and the Lexical Function AntiMagn
To sum up: the semantic combinability of ‘nemnogo’ = ‘a little’ is much freer than
lexico-syntactic combinability of the corresponding LUs. When examining this fact, it is
important to indicate that the meaning ‘a little’ itself is very special: it corresponds to the
lexical function [= LF] AntiMagn, so that the difficulties with its expressions have to be
expected—as is typical for all LF-related meanings. Generally speaking, the cooccurrence
of such “desintensifiers” is covered by the listing of AntiMagn’s corresponding value
elements under the lexical units involved:
AntiMagn (dosada) = legkaja AntiMagn (ranen) = legko
annoyance light	wounded lightly
The Meaning and Cooccurrence of Russian NEMNOGO ‘a little’	121
AntiMagn (raznica) ~ nebol’shaja AntiMagn (pobedit’) = s neboTs imperevesom
difference small	[to] win
AntiMagn (spat’) = cutko AntiMagn (vina)
[to] sleep	lightly	guilt
with little edge
= prostiteTnaja
pardonable
We could simply list NEMNOGO as an element of the value of AntiMagn in the en-
tries of the LUs
Ц that accept it. However, we prefer to capture a useful generalization and avoid re-
peating NEMNOGO in thousands of lexical entries, since its cooccurrence can be stated
in general semantic terms: as \ve have shown, it is sufficient to describe the meaning of
NEMNOGO and that of all possible Li, and then NEMNOGO will be admitted or reject-
ed by simple rules of free lexical combinatorics. Therefore, we propose that NEMNOGO
is one of standard expressions of AntiMagn, which should not be listed in the lexical
entries of the arguments: it will be chosen by rules that we have presented above. Name-
ly, NEMNOGO cannot be combined with “threshold” LUs.
However, some value elements of AntiMagn can idiomatically express the difficult
meaning ‘a little’ with “threshold” LUs. Thus, ‘a little’ —> ‘[to] sleep’ cannot be expressed
as *nemnogo spat’ ‘[to] sleep a little’ [meaning ‘not very’], since SPAT’ is a “threshold”
LU (‘X is sleeping’ ?‘X is resting with a SUFFICIENTLY BIG switching off of X’s con-
science’). However, Russian has a phraseologically bound expression for this semantic
configuration: CUTKO ‘lightly’; this is an element of the value of AntiMagn. The same
is true about many similar LUs:
‘a little’—>’[to] desire’
*nemnogo zelat',
‘a little’—>’[to] win’
*nemnogo pobedit',
*nemnogo ranit',
*nemnogo zelf-yf,
but umerennoe zelanie ‘moderate
wish’
but pobedit' s nebol 'sim perevesom
‘[to] win with little edge’
but legko ranit' ‘[to] wound lightly’
but zelt+ovaf -yf ‘yellow-ish’
‘a little’—>’[to] wound’
‘a little’—/yellow’
In all these cases, the incompatibility of NEMNOGO with L is explained by the fact
that L has the semanteme ‘threshold’ in its meaning, that is, ‘...sufficiently bigger than
the neutral state...’, ..., and ‘...sufficiently close to the color of sun...’
5. The Meaning of the Degree Adverb NEMNOGO and Semantic
Constraints vs. Semantic Restrictions
We can now propose a lexicographic definition of the degree adverb NEMNOGO in
any construction NEMNOGO7L. It is actually the definition given at the beginning of the
paper (for NEMNOGO with a comparative adjective) plus an additional condition need-
ed to exclude the combinations with “threshold” LUs.
NEMNOGO, degree adverb (nemnogo L) = ‘the intensity of L is small’ | ‘L’ does not
include the semanteme (threshold)8.
8 Note that when combined with the adverb XOTJA BY/ХОТ’ ‘at least’, NEMNOGO is
admitted even by the threshold lexemes: — Bud’ xot ’ nemnogo vnimatelen ‘Be at least a little
attentive’.
122
Lidija lordanskaja & Igor Mel’cuk
The first part of the definition (to the left of the vertical bar “|”) is the meaning of
NEMNOGO, i. e., its meaning in the strict sense of the term: the semanteme ‘nemnogo’
Formally: ‘nemnogo’ — 1 —> ‘L’ = ‘small’ <— 2— ‘intensity’ — 1 —> ‘L’.
The structure of the semanteme ‘nemnogo’ controls its semantic cooccurrence: it is
combinable with such semantemes that are allowed to be the 1st Sem-Actant of ‘intensi-
ty’ (i. e., with gradable semantemes) and whose intensity is not quantitatively specified
(i. e., is not characterized as ‘big’ or ‘small’).
The second part of the definition (to the right of the vertical bar “]”) is a semantic re-
striction, imposed on the meaning of the Deep-Syntactic governor of NEMNOGO. This
restriction controls the cooccurrence of the lexeme NEMNOGO, namely it bars its com-
binations with a “threshold” LUs.
Since the concept of semantic restriction is very important and, at the same time, far
from clear, it seems necessary to say a few words concerning it.
At least two types of semantic restrictions have to be distinguished: semantic con-
straints and semantic conditions.
1) A semantic constraint on a Sem-actant ‘L’ of the semanteme in question ‘Lo’ is a
requirement imposed on the semanteme which fills in the SemA ‘L’ of ‘Lo’; this require-
ment is part of the semanteme ‘Lo’ itself •— it belongs to the signified of the correspond-
ing sign Lo. Thus, the Russian adjective RUSYJ /rusyj/ ‘light brown [of hair]’ can be
applied only to nouns referring to hair: RUSAJA golova ‘head’ < seveljura ‘head of hair’,
prjad’ ‘strand’, kosa ‘braid’, boroda ‘beard’, etc.. Therefore, we have for RUSYJ the
following definition:
(10) ‘rusyj L’ = ‘light brown hair L’.
In (10), the semanteme ‘hair’ is a semantic constraint on ‘L’ (this is shown by smaller
type). On the one hand, ‘hair’ is part of the meaning of RUSYJ: when you say or hear
RUSYJ, even in isolation, you know that it is about hair. On the other hand, however, the
semanteme ‘hair’ does not behave as all “genuine” components of a meaning do: when
‘rusyj’ is introduced into a SemS, ‘hair’ does not go there — it simply controls the se-
mantic “filling” of ‘L’ (that is, only a meaning with the dominant node ‘hair’ or the mean-
ing ‘hair’ itself is allowed to instantiate the variable ‘L’). Thus, rusaja kosa ‘light brown
braid’ is represented in the SemS as ‘light brown’ — 1 —» ‘braid’: the semantic constraint
‘hair’ allows ‘kosa’ = ‘braid’ as an instantiation of ‘L’, but does not appear itself in the
SemS. Similarly, the verb [to] DRINK has a semantic constraint on its SemA 2: ‘liquid’
(what you drink is necessarily a liquid); the semanteme ‘liquid’ also belongs to the meaning
‘drink’, but it is not brought by it into the corresponding SemS.
Semantic constraints can thus be checked at the level of Semantic Structure—although
they are not present there: to verify whether they are satisfied the dictionary must be used.
The violation of a semantic constraint represents a semantic anomaly: the resulting mean-
ing — e. g., *‘rusye glaza’, *‘the intensity of a leg’, etc. — is ill-formed and should be
discarded before lexicalization. (These two semantic anomalies illustrate two different
types of anomaly: linguistic and logical, see below.) Semantic constraints have to be dis-
tinguished from other types of semantic “restrictors,” which do not entail semantic ill-
formedness. Consider, for instance, the semantic component ‘X having power over Y and
assuming that Y will do what X asks Y to do’ in the definition of [to] ORDER [as in “Stop
immediately! — he ordered"]. Crucially, it is not a semantic constraint: it reflects a specific
The Meaning and Cooccurrence of Russian NEMNOGO ‘a little'
123
situation, indicating particular relations between the SemAs X and Y. If instead of he or-
dered I say—in the same circumstances—he implored, the resulting meaning is perfect-
ly well-formed, but wrong.
2) A semantic condition on a DSynt-actantlon the DSynt-governor is a requirement
imposed on the meaning of the LU L which is a DSynt-actant or the DSynt-govemor of
Lo; this requirement belongs to the syntactics of Lo. Since a semantic condition is not in-
cluded into the semanteme ‘Lo’, it is not accessible at the semantic level.
Semantic constraints control SEMANTIC cooccurrence: the semanteme configurations
*‘rusye glaza’ = ‘light brown eyes’ or *‘rusyj sviter’ = ‘light brown sweater’ are in-
formed. A semantic constraint refers to the dominant, or generic, semanteme in the mean-
ing that fills in the SemA variable ‘L’ or to this meaning as a whole.
Semantic conditions control LEXICAL cooccurrence: the semanteme configuration
‘nemnogo veselyj’ = ‘a little joyful’ is well-formed, but its lexical expression * nemnogo
veselyj is ungrammatical. A semantic condition refers to a semanteme which is (deeply)
embedded in the concerned meaning — as, for instance, the semanteme ‘threshold’ (men-
tioned in the semantic condition of NEMNOGO) is in the meaning ‘L’; cf. Fig. 4, p. 120.
Under our approach, then, the semantic configuration ‘nemnogo’ —> ‘L’ is well-formed,
even if ‘L’ is a “threshold” meaning, while a phrase *NEMNOGO <— L where L is
a “threshold” LU is not (fnemnogo veselyj): producing such a phrase is a linguistic mistake.
In this way, we account for the important distinction drawn by Ju. Apresjan (1978 [1995:
598—621] and 1990) between a LOGICAL and a LINGUISTIC anomaly. (Cf. his exam-
ple of well-formed semantic configuration ‘vsegda’ —> ‘ne’= ‘always’ —> ‘not’, which cor-
responds, in most cases, to an ungrammatical lexical configuration *VSEGDA NE + V [cor-
rect expression: NIKOGDA NE + V ‘never not V’]: Apresjan 1978 [1995: 602].) More
specifically, following Apresjan, we propose to distinguish LANGUAGE-RELATED, or
SEMANTIC, LOGICAL mistakes vs. (PURELY) LINGUISTIC mistakes.
Semantic logical mistakes involve ill-formed SemSs and consist in one of
logical anomalies. More precisely, a semantic logical mistake can be:
•	either an absurdity, as in *‘nemnogo’ — 1 —> ‘mertvyj’ = *‘a little dead’, *‘intensi-
ty’ — 1 —> ‘leg’, *‘green’—1 —> ‘ideas’, etc.;
•	or a contradiction, as in *‘nemnogo ’— 1 —> ‘raz»jaren; = *‘a little furious’, *‘ex-
ceedingly’ — 1 —> ‘warm [tea]’, etc.
Formally, a semantic logical mistake is produced by violating a semantic constraint
of a GENERAL NATURE—when the forbidden configuration is described in terms of
broad semantic classes, i.e., by using “semantic labels,” or universal taxonomic semante-
mes, such as ‘physical object’, ‘state’, ‘property’, ‘event’, etc.
Semantic logical mistakes are a subclass of extralinguistic mistakes, which characterize
ill-formed SemSs and include mistakes due to poor arithmetic (*‘five of three girls’), poor
use of real world knowledge (*‘John crawled into the bottle’), poor interpretation of cog-
nitive postulates (*‘The door was close to the shoes’), etc.
Linguistic mistakes can involve a representation of any level; they are subdivided
according to the level at which the mistake can be pinpointed (semantic mistakes: in-
formed Sem-Representations; lexico-syntactic mistakes: ill-formed Synt-Representations;
morphological mistakes: ill-formed Morph-Representations; etc.). Here only the seman-
tic and syntactic level linguistic mistakes are mentioned; we do not touch, either, upon
124
Lidija lordanskaja <£ Igor Mel’cuk
the important distinction between relative and absolute linguistic mistakes, established in
Apresjan 1978 [1995: 601].
•	A SEMANTIC linguistic mistake may involve an ill-formed semanteme configu-
ration due to a violation of a semantic constraint that does not produce a logical anoma-
ly: for instance, *‘rusye glaza’ = ‘light-brown eyes’ or *‘karie volosy’ = ‘brown hair’ [the
adjective KARIJ means ‘brown [eyes]’ and cooccurs only with the noun GLAZA ‘eyes’].
This happens when the semantic constraint is stated in QUITE SPECIFIC TERMS—a
rather narrow semantic subclass. (Note the difference in perception: *‘the intensity of his
leg’ is an absurdity, which U impossible to interpret naturally; while *‘rusyj sviter’ is not
absurd: it means ‘light brown sweater’, but is bad because the meaning ‘rusyj’ can char-
acterize only meanings whose dominant semanteme is ‘hair’.) There are of course other
varieties of semantic linguistic mistakes as well.
•	A LEXICO-S YNTACTIC linguistic mistake may involve an ill-formed phrase (more
precisely, an ill-formed syntactic structure) that expresses a well-formed semanteme con-
figuration. In turn, it can be due to a violation of a semantic condition (*NEMNOGO «-
VESELYJ) or to a violation of a cooccurrence restriction (*SVETLO-KORlCNEVYE «-
VOLOSY ‘light brown hair’ [correct expression: RUS YE <— VOLOSY]). These two sub-
types of lexico-syntactic mistakes can be called, respectively,
SEMANTICALLY CONDITIONED mistakes and COOCCURRENCE-CONDI-
TIONED mistakes.
Note that treating the semanteme configurations *‘rusye glaza’ vs. ‘nemnogo veselyj’
in two different ways corresponds to Apresjan’s idea (1990: 60, 1995: 624): the deeper
the semantic element responsible for anomaly is embedded, the “more linguistic” this
anomaly seems to be. In *‘rusye glaza; the semantic element creating the anomaly —
‘eyes’ — is, so to speak, immediately visible: it corresponds to the whole meaning of the
Sem-actant of ‘rusyj’. In contrast, in ‘nemnogo veselyj’ such an element — ‘threshold’ —
is deeply embedded in the meaning of ‘veselyj’ and thus much less visible. Correspond-
ingly, *rusye glaza represents a semantic linguistic mistake, while *nemnogo veselyj is a
semantically-conditioned lexico-syntactic linguistic mistake; it is closer to the surface and
in this sense it is more linguistic.
6.	A Few Case Studies
To illustrate the applicability of our description, we will add several non-trivial ex-
amples.
(11)	Kotlety nemnogo podgoreli ‘The patties got a little burnt’
PODGORET. ‘[to] get burnt [food]’ = ‘food X becomes damaged in the process of
cooking such that X’s surface becomes charred’ ; ([to be] damaged) is of course gradable,
and the degree of damage is not characterized in PODGORET' quantitatively; moreover,
PODGORET' is not a “threshold” LU, because even the smallest charring of X’s surface
allows for the use of PODGORET' Therefore, its combination with the degree adverb
NEMNOGO is possible. Thus, in the meaning of PODGORET’ we have the gradable
semanteme ‘different’, and this ‘difference’ is not characterized quantitatively; moreover,
PODGORET’ is not a “threshold” LU. Therefore, the combination with the degree ad-
verb NEMNOGO is possible.
The Meaning and Cooccurrence of Russian NEMNOGO ‘a little'
125
(12)	Kran nemnogo tecet ‘The faucet is leaking a little’. = ‘The faucet lets pass a lit-
tle water’
Is this a case of the quantitative NEMNOGO? We do not think so: the quantity of wa-
ter that a leaky faucet lets pass characterizes the intensity of the leak (cf. sil’no tecet, lit.
‘leaks strongly’). The same case is represented in Ot okna nemnogo duet, lit. ‘From the
window, it is drafting a little’ (small quantity of air), Razvaliny nemnogo dymilis’ ‘The
ruins smoked a little’ (small quantity of smoke), etc.: in all such sentences, NEMNOGO
signals ‘small intensity’ (of the draft, of smoking, etc.).
In sentence (13):
(13)	Eta setka nemnogo zasciscaet ot komarov ‘This net protects a little against mos-
quitoes’. = ‘This net stops a few mosquitoes’. — the small quantity (of mosquitoes turned
away by the net) corresponds again to ‘small intensity’ (of protection), as well as in On
nemnogo posedel ‘He became a little gray’, s ‘He got a few gray hairs’, On nemnogo
zaikaetsja ‘He stutters a little’, etc.
Sentence (14):
(14)	On nemnogo kartavit ‘He pronounces his r’s closer to /%/ a little). — illustrates the
same case: ‘nemnogo’ bears on the intensity of a comparative: (closer to /%/ than normal).
In (15) we see again the degree adverb NEMNOGO:
(15)	On nemnogo otstal ot naslOn nemnogo vperedi nas ‘He fell a little behind us’/
‘He is a little ahead of us’
X is behind!ahead ofY-. ‘There is a difference between the locations of X and Y such
that...’; ‘nemnogo’ bears on the intensity of this difference.
Finally, we consider two more complex cases involving adjectives.
(16)	Rubaska nemnogo grjaznaja (fcistaja) ‘[The] shirt [is] a little dirty (*clean)’
Grjaznyj = ‘which contains more dirt than the norm’, and cistyj = ‘which contains suf-
ficiently less dirt than the norm’ Consequently, nemnogo grjaznyj means ‘which contains
a little more dirt than the norm’ (= ‘which contains small amount of dirt’). The combina-
tion of NEMNOGO with cistyj is precluded by the threshold character of the latter (re-
flected by the component ‘sufficiently’).
(17)	Rubaska nemnogo vlaznaja (fmokraja, *suxajaj ‘[The] shirt [is] a little wet (lit.
*quite wet, *dry)’
Vlaznyj = ‘which has on itself more liquid than the norm — such that the liquid can
be still absorbed’,
mokryj = ‘which has on itself sufficiently more liquid than the norm — such that the
liquid cannot be absorbed’, and suxoj = ‘which does not have liquid on itself’
The phrase nemnogo vlaznyj then means ‘which contains on itself a little liquid more
than the norm—such that the liquid can be still absorbed’; *nemnogo mokryj is excluded
by the threshold character of mokryj', *nemnogo suxoj is semantically ill-formed, since suxoj
is not gradable (cf. *ocen' suxaja rubaska ‘*very dry shirt’, while ocen ’ vlaznaja rubaska
‘very wet shirt’ and ocen’ mokraja rubaska ‘very-very wet shirt’ are both possible)9.
9 As indicated by L. lomdin, one can say Palatka byla nemnogo mokraja “The tent was a
little quite wet”; this means, however, that the tent was quite wet but in some places only —•
not an important part of its surface was covered by liquid (cf. *Nosovojplatok byl nemnogo
mokryj “The handkerchief was a little quite wet”, because the surface of a handkerchief is
126
Lidija lordanskaja <£ Igor Mel’cuk
7.	Conclusions
Five general lessons can be drawn from this study:
1.	Semantic components in a lexicographic definition are of different nature: some
correspond to the meaning proper and some are semantic restrictions on actants or gov-
ernors (known also as selectional restrictions). This division has been well known for quite
a while; what is a relative novelty is the distinction of two major types of semantic re-
strictions:
•	A semantic constraint of a LU L targets the DOMINANT semanteme in the mean-
ing of a Sem-actant of L and thus controls semanteme cooccurrence; it is part of the sig-
nified of L.
•	A semantic condition of a LU L targets a semanteme (DEEPLY) EMBEDDED in
the meaning of a DSynt-actant or the governor of L and thus controls lexeme cooccur-
rence; it is part of the syntactics of L.
2.	The ill-formedness of a semanteme configuration can be not only formal (unsatur-
ated actant slots, etc.), encyclopedic (in the broadest sense) or logical (absurd or contra-
dictory), but also language-dependent: incompatibility of particular semantemes, which
is reflected by their semantic constraints.
3.	The compatibility of a LU L with NEMNOGO is a reliable test for establishing
components of the lexicographic definition of L. Namely, the possibility of the phrase
NEMNOGO <— L indicates the gradability of ‘L’; it pushes one to look for the presence
of a scale-admitting component, which often (although not always) is a comparative, since
the comparative is the prototypical target for NEMNOGO. On the other hand, the incom-
patibility of a gradable L with NEMNOGO suggests the existence in the meaning of L
either of a quantitative characterization (which leads to a contradiction) or of a “thresh-
old;” both must be reflected in the definition of L.
4.	The members of an antonymous pair of positive/negative state adjectives are asym-
metric with respect to the presence of ‘threshold’ in their definitions: the “negative” ad-
jective does not have it, while the “positive” one does. At the same time, parametric ad-
jectives show symmetry in this respect: both antonyms include the semanteme ‘threshold’
5.	The notion of ‘threshold’ turns out to be relevant to many lexical meanings. For
instance, a parametric adjective can be used to name the corresponding property only if
the property reaches a certain threshold. At the same time, this semantic component is
not easily detectable: it seems to be a “sokrovennyj smysl” (roughly, “hidden meaning”),
to which the present volume is dedicated.
Acknowledgments
The manuscript of this paper has been read and commented upon by Ju. Apresjan,
L. lomdin, S. Kahane, N. Pertsov, A. Polguere, and E. Savvina; we thank all these col-
leagues for their remarks and suggestions that have allowed us to improve the presen-
tation.
rather small). In a possible combination of NEMNOGO with MOKRYJ the adverb bears
semantically on the “quantity” of the surface affected, not on the quantity of liquid.
The Meaning and Cooccurrence of Russian NEMNOGO ‘a little'
127
References
Apresjan 1974 — Ю. Д. Апресян. Лексическая семантика. Синонимические средства
языка. М..‘ Наука, 1974.
Apresjan 1978 — Ю. Д. Апресян. Языковая аномалия и логическое противоречие //
М. Mayenowa (red.). Tekst, jqzyk, poetyka. Wroclaw; Warszawa: Ossolineum. P. 129—152.
Apresjan 1990 — Ю. Д. Апресян. Языковые аномалии: типы и функции И Res Philo-
logica. М.; Л.: Наука, 1990. С. 50—71.
Apresjan 1995 — Ю. Д. Апресян. Избр. тр.: В 2 т. Т. 2: Интегральное описание язы-
ка и системная лексикография. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995.
Apresjan 2000 — Ю. Д. Апресян. Лингвистическая терминология словаря // Ю. Д. Апре-
сян и др. Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. Вып. 2. М.: Языки
русской культуры, 2000. С. XVIII—XLV.
Arutjunova 1988 — Н. Д. Арутюнова. Типы языковых значений: Оценка. Событие.
Факт. М.: Наука, 1988.
Bulygina & Shmelev 1988— Т. В. Булыгина, А.Д. Шмелев. Механизмы квантификации
в естественном языке и семантика количественной оценки И Т. В. Булыгина, А.Д. Шме-
лев. Языковая концептуализация мира: (на материале русской грамматики). М.: Школа
«Языки русской культуры», 1988. С. 193—207.
Uryson 2000 — Е. В. Урысон. Понятие нормы в метаязыке современной семанти-
ки (параметры человеческого тела с точки зрения русского языка) И Слово в тексте и
в словаре: Сб. ст. к 70-летию акад. Ю. Д. Апресяна. М.: Языки русской культуры, 2000.
С. 243—252.
Ducrot 1972 — О. Ducrot. “Peu” et “Un реи” // О. Ducrot. Dire et ne pas dire. Principes
desemantique linguistique. Paris: Hermann, 1972. P. 191—220.
Goddard & Wierzbicka 1994 — C. Goddard, A. Wierzbicka. Semantic and Lexical Uni-
versals. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamin, 1994.
Sapir 1944 — E. Sapir. Grading: A Study in Semantics // D. G. Mandelbaum (ed.). Se-
lected Writings of E. Sapir. Berkeley etc.: University of California Press, 1985. P. 122—149.
Г. Крейдлин, А. Летучий (Москва)
ЯЗЫКОВАЯ КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИЯ ЧАСТЕЙ ТЕЛА
В РУССКОМ ЯЗЫКЕ (НА ПРИМЕРЕ ПЛЕЧ)
§ 1. Постановка задачи
За последнее время лингвистика значительно расширила круг изучаемых
объектов и явлений, и одним из таких объектов стало человеческое тело.
В лингвистике изучается не только языковая концептуализация человеческо-
го тела в целом, но также его частей, органов и действий, совершаемых ими
и над ними. Были проведены языковые классификации частей тела по самым
разным признакам, определены значения этих признаков и способы их коди-
рования в разных языках. Эти классификации показали, в частности, что
части тела могут быть противопоставлены по самым разным признакам и что
тело человека устроено несимметрично не только с точки зрения анатомии
и физиологии, но и с точки зрения языка и культуры.
В основе новых, еще до конца не завершенных, языковых классификаций
лежит деление языковых органов и частей человеческого тела (то есть органов
и частей тела, освоенных языковым сознанием) на реальные и «наивные» (ср.
работу [Урысон 1994] о наивном органе «душа»). Среди реальных органов и
частей тела различают «основные» и «неосновные». Основные органы отвечают
за жизнь человека и важнейшие формы и функции его деятельности: физическую,
интеллектуальную и психическую; к ним относятся, прежде всего, «сердце» и «го-
лова». Неосновные органы — это те, которыми управляют основные органы,
определяя их функционирование. Действие неосновных органов во многом за-
висит от деятельности основных, поскольку неосновные органы получают от
основных «приказы» и реагируют на них должным образом. Как обычно, язык
отмечает здесь аномалии, отклонения от нормального функционирования орга-
на, ср.: Все болезни у вас от сердца; ноги не слушаются (в противоположность
неправильному *ноги слушаются); Дурная голова ногам покоя не дает.
Важным свойством ряда неосновных языковых органов является их пар-
ность. Сразу же подчеркнем, что парность, которую мы имеем в виду, не сле-
дует смешивать с другим признаком — бинарностью. Под бинарностью под-
разумевается просто, что у человека есть две руки, две ноги, две щеки и т. д.,
то есть что многих органов у человека по два (такие органы можно назвать би-
нарными). С точки зрения языка, впрочем, бинарными являются только зри-
тельно воспринимаемые органы. Хотя нам известно, что бинарными по своей
структуре являются мозг, сердце, селезенка, и мы можем говорить, например,
о полушариях мозга или долях селезенки, мы этих частей не видим, а потому
сам факт их существования относится скорее к энциклопедическим сведениям,
чем к языковым.
Языковая концептуализация частей тела в русском языке...
129
Парность же означает нечто совсем иное; наличие парных органов относит-
ся к фактам языка, а не науки. Для некоторых неосновных органов существу-
ют парные к ним, которые образуют с ними языковые биномы. Для рук — это
ноги, для глаз — уши, для языка — зубы, возможно, существует также бином
грудь/живот — спина/зад. О наличии таких биномов в языке говорит, во-пер-
вых, образование двучленных сочетаний типа руки-ноги (ср. руки-ноги обломаю,
Я «за» руками и ногами, связан по рукам и ногам, ср. также объединяющее руки
и ноги название конечности), глаза и уши {Он был мои глаза и уши), а во-вторых
(а может быть, и во-первых), дополнительность их функций (во многих дей-
ствиях человека одни органы дополняют другие: ср. лежать на животе — ле-
жать на спине, носить на груди — носить на спине) или сходство строения и,
что еще важнее, функций: глаза и уши — это основные органы восприятия ин-
формации, язык и зубы участвуют в процессе говорения и приема пищи, а руки
и ноги имеют пальцы и могут держать предметы. Парные органы — это, в ос-
новном, трудовые органы, они служат инструментами действий, и в предложе-
нии часто выступают именно в этой роли. Поэтому их можно было бы назвать
«органами действий» — в противоположность «органам отношений», служа-
щим для скрепления других органов друг с другом (так, шея скрепляет голову
и корпус, а одна из функций челюсти — удерживать во рту зубы). Это деление
чем-то напоминает деление предикатов на предикаты действия и отношения.
Существуют, однако, органы человеческого тела, не имеющие пар или, точ-
нее, не осознающиеся языком как парные. Это, прежде всего, некоторые час-
ти лица и головы, такие как нос, подбородок, лоб и щеки; сюда же относятся
шея и плечи. Именно плечи и их концептуализация в языке составляют пред-
мет данной работы.
* * *
Слово плечи как обозначение части человеческого тела интересно для линг-
вистов по очень многим причинам. Назовем лишь две из них. Во-первых, в рус-
ском языке есть очень много свободных, полусвободных и несвободных соче-
таний со словом плечи, которые являются семантически и/или прагматически
нестандартными, осмысляемыми не в соответствии с обычными правилами се-
мантики и синтаксиса. Во-вторых, плечи как орган нарушают симметричность
классификации частей тела и занимают в известной мере промежуточное поло-
жение между органами отношений и органами действий, фактически играя роль
итого и другого. Так, в качестве органа отношения плечи являются связующим
звеном между головой и шеей, с одной стороны, и туловищем — с другой, а в ка-
честве органа действия они являются тем устройством, которое выполняет две
важнейшие для жизнедеятельности человека функции: держать на себе различ-
ные предметы (функция места) и переносить предметы из одной точки в другую
(функция транспортировки). Такая «двойная» роль плеч чрезвычайно широко
отражается в языке, ср., например, предложения (1) Голова казалось легкой, опус-
тевшей, как бы чужой на плечах коробкой... (М. Булгаков) и (2) Голову он держал
втянутой в плечи и не мог держать ее иначе, потому что жирные плечи его нава-
лились на загривок, отчего голова пригнулась и как бы лишилась шеи, и глазам раз
9- 3595
130
Г Крейдлин, А. Летучий
и навсегда определено было смотреть исподлобья (Ю. Олеша) с предложениями
(3) Тут кузнец присел к огромным мешкам, перевязал их крепче и готовился взва-
лить себе на плечи (Н. Гоголь) и (4) (Словно наяву, я вижу, как во двор входит
Илико.) Он тащит на плече мешок с кукурузой (Н. Думбадзе).
Таким образом, получается, что плечи — один из немногих трудовых ор-
ганов, не имеющих пары, то есть они относятся к непарным органам. Однако
плечи бинарны, есть правое и левое плечо, которые симметричны относитель-
но вертикальной оси человеческого тела (ср. с другими языковыми выражени-
ями бинарности, такйми как верхняя и нижняя губы, челюсти, верхние и ниж-
ние зубы, передняя и задняя стенки сердца). Иногда языком подчеркивается
только один из членов оппозиции бинарности, и обычно это бывает в случаях
нарушения симметрии, ср. фразы (5) (А на Земле-mo уж Кармадон и подавно
должен был бы смотреться человеком.) Он и имел теперь в основном человечес-
кое тело, на правом плече даже с татуировкой-девизом «Ничто не слишком»
(Вл. Орлов), (6) Турбин (...) правой рукой потряс левое плечо, сквозь зубы ска-
зал: — Слава бо... цела кость... (М. Булгаков), (7) — Тебе лучше знать, батюш-
ка, — заныла у меня на левом плече бабка искусственным голосом, и я ее сразу
возненавидел (М. Булгаков), а также выражения одной левой, он — моя правая
рука, а в некоторых случаях сам контекст свидетельствует о несимметричнос-
ти органов: ср. У него отвисла челюсть (разумеется, нижняя), Ты что, встала
не с той ноги сегодня? (имеется в виду, конечно, что встала с левой), На параде
солдаты шли строем плечом к плечу (подразумеваются, что касаются левое и
правое плечо двух солдат, рядом идущих в одной шеренге).
§ 2.	Плечи и языковая концептуализация их физического строения
В этом разделе мы рассмотрим, как в русском языке описывается и оценива-
ется анатомическое строение плеч. Мы остановимся на отдельных физических
параметрах плеч и в первую очередь на тех, которые определяют описание
внешнего облика человека и особенности его поведения, в том числе комму-
никативного.
Первый признак, в соответствии с которым могут быть охарактеризованы
плечи, — это величина. Можно различать абсолютную и относительную вели-
чину плеч; в последнем случае имеется в виду величина относительно некоего
пространственного измерения. Стандартным обозначением абсолютной вели-
чины для плеч являются слово плечистый, ср. (7) — Вот это дело! — сказал
плечистый и дородный парубок, считавшийся первым гулякой и повесой на селе
(Н. Гоголь), фразеологизм косая сажень в плечах, сочетания большие, крупные,
полные плечи (последнее сочетание относится к женщине), ср. (8) Соседка была
высокая, тощая, а Валерия Константиновна — среднего роста, плотная, с пол-
ными плечами (...) (Вас. Аксенов), а также маленькие плечи, плечики. Кроме того,
эти обозначения могут сочетаться с дополнительной оценкой: (9) Три фигуры
в темных куртках (...) закрыли своими внушительными плечами море (Вас. Ак-
сенов), (10) — Значит, уезжаете, Глеб Иванович, —говорит Сима, (...) посылая
военному моряку улыбчивые взгляды из-за пышных плеч (Вас. Аксенов).
Языковая концептуализация частей тела в русском языке...
131
Что касается относительной величины, то здесь выделяются два наиболее
частых измерения: горизонтальная ось — ось, параллельная земле, — и сагит-
тальная ось — ось «вперед-назад». Плечи мыслятся как горизонтально распо-
ложенные по обе стороны от центральной оси тела, образуя с ней фигуру, на-
поминающую своей формой крест. Для квалификации плеч по их размеру в
горизонтальном измерении используются слова широкоплечий и узкоплечий, вы-
ражения широкий в плечах и узкий в плечах, сочетание широкие и узкие плечи, а
в сагиттальном измерении — худые плечи и полные плечи.
Величина плеч тесно связана с другими характеристиками человека, преж-
де всего с его полом и возрастом. Плечи мужчин определяются как большие или
широкие, мужчину можно также назвать узкоплечим, между тем прилагатель-
ное полные характеризует только плечи женщин, а сочетание широкие плечи,
будучи употребленным применительно к женщине, подчеркивает ее сходство
с мужчиной, например, что она выполняет мужскую работу. Если же о жен-
щине говорят, что у нее маленькие плечи, то это в русской культуре стереотип-
но согласуется с представлением о ней как о миниатюрной и хрупкой.
О плечах детей говорят, во-первых, значительно реже, а во-вторых, иначе,
чем о плечах взрослых. Упоминание о размере плеч у ребенка свидетельству-
ет либо об общем аномальном строении его тела, либо о такой величине плеч,
которая отклоняется от нормальной (для соответствующего возраста) величи-
ны. В отношении детей не используется сочетание узкие плечи, сомнительно
выглядит и характеристика "'широкие плечи. Впрочем, о ребенке (о мальчике)
вполне возможно сказать, что Он широкий в плечах, однако тут подчеркивает-
ся не столько размер, столько физическая сила ребенка или недостатки фигу-
ры, связанные главным образом с подбором для него одежды.
Характеристика плеч по величине сопряжена с эстетической и утилитарной
оценкой тела человека (о типах оценок и способах их языкового выражения
очень много писала Н. Д. Арутюнова, см., например, [Арутюнова 1988]). Так,
если о мужчине говорят узкоплечий, то едва ли такой мужчина может воспри-
ниматься как красивый или как сильный. Напротив, широкие плечи, соразмер-
ные со всей фигурой мужчины, подчеркивают в нем именно мужское начало —
его силу и мужественность.
Второй признак, на котором мы остановимся, — это форма. Языковые ха-
рактеристики формы плеч еще в большей степени, чем размер, связаны с эсте-
тической оценкой (на что обращает внимание и словарь [Иорданская, Паперно
1996]). Описывая форму плеч, мы называем их округлые, покатые, квадратные,
угловатые. Все эти прилагательные, обозначающие форму, указывают на зри-
тельно воспринимаемую кривизну поверхности плеч, точнее, на наличие или
отсутствие в их форме углов. Округлые плечи — это женские плечи, внешний вид
и форма которых напоминают круг, а в определенном смысле противополож-
ное ему сочетание квадратные плечи подчеркивает и саму квадратную форму
плеч (как правило, мужских), и, как следствие, наличие в ней углов. Говоря о
человеке, что у него угловатые плечи, мы отмечаем этим, что они имеют угол,
а их форма, в том месте, где от плеч отходят руки, зрительно как бы резко об-
рывается, образуя нечто вроде острия.
9*
Эстетическая оценка формы плеч, однако, не зависит непосредственно от
наличия или отсутствия углов. Так, говоря о женщине, что у нее округлые пле-
чи, мы переносим на плечи обычную оценку круга как геометрической фигу-
ры правильной и красивой формы и оцениваем их как красивые, ср. (11) А ка-
ково было мечтательному в ту пору Данилову с его нетерпеливой натурой видеть
в мыслях мягкие округлые плечи Химеко (...) томительный танец ее тонких, гиб-
ких рук (Вл. Орлов). Между тем выражение покатые плечи, хотя и свидетель-
ствует об отсутствии в форме плеч углов, связано с положительной эстетиче-
ской оценкой в гораздо меньшей степени, ср. (12) (...) Он и в самом деле был
смешной человек, и внешность у него была смешная. Он был высокого роста, имел
мягкие покатые плечи, а главное, на его бледном лбу лежал совершенно детский,
ну прямо как у меня, Оваловидный чубчик (Ф. Искандер) и (13) (...) Он стал рас-
хаживать по кабинету, по толстой, глушащей шаги дорожке; левая, согнутая
в локте, негибкая его рука была выставлена слегка вперед, перед животом, уз-
кие покатые плечи немного ссутулены (Ю. Бондарев).
Третий признак, на котором мы остановимся, относится к внутреннему
строению плеч. Русский язык указывает на то, что плечи мыслятся нами как
состоящие из двух частей: твердой, которую образуют кости, и мягкой, фор-
мируемой мышцами. Есть сочетание костлявые плечи, которое означает, что в
плечах костей намного больше, чем мякоти, что эти кости бросаются в глаза
и/или сразу ощущаются при прикосновении к плечу, ср. (14) Я вижу сверху его
волосы, разделенные сбоку ниточкой пробора, очки, фестивальный платок на шее
и костлявые плечи, обтянутые джемпером (Вас. Аксенов). Существуют мягкие
плечи, подчеркивающее преобладание мышц, мягкого, воспринимаемого ско-
рее на ощупь. Костлявые плечи больше свойственны мужчинам, а мягкие —
женщинам.
Любопытно, что внутреннее строение плеч стереотипно связывается с их
формой. Так, мягкость соотносится с круглой формой, а жесткость — с нали-
чием углов; иными словами, языковое описание плеч как мягких и (одновре-
менно) округлых или покатых более привычно и частотно, чем их характери-
стика как мягких и квадратных, см. выше пример (12).
§ 3.	Функциональные и эстетические характеристики плеч
В § 1 мы уже говорили о том, что к основным функциям плеч относятся фун-
кция ношения и функция опоры. Это настолько важные функции, что, напри-
мер, на плечах носят не только конкретные предметы, но и абстрактные сущ-
ности (заботы, горе, трудности). Чтобы что-то тяжелое носить на плечах, плечи
должны быть сильными; на слабых плечах носить можно только относитель-
но легкие предметы, немного или недолго, и потому сочетание слабые плечи
говорит, может быть, не столько о плечах, плохих с утилитарной точки зрения,
сколько отрицательно характеризует их хозяина: (15) Марлен Михайлович со
стаканом виски в левой руке приблизился и ухватил Игнатьева за плечо. Плечо
оказалось на удивление слабым и податливым (Вас. Аксенов). Напротив, сильные
плечи представляют собой прочную опору, поэтому мы говорим, в частности,
Языковая концептуализация частей тела в русском языке...
133
опираться на сильные плечи. Сильные плечи — это в норме характеристика муж-
чин и стереотипно приписываемой им деятельности, а потому, если говорят
о сильных плечах женщины, подразумевают выполнение ею мужской работы
или силу ее духа, характера. Не случайно в литературе встречаются примеры
типа На своих сильных плечах она несла два ведра воды, На своих плечах она
тащила весь дом (подразумевается «на своих сильных плечах»).
Эстетические оценки плеч могут быть самые разнообразные. Помимо упо-
мянутых эстетических оценок форм, встречаются общеэстетические оценки
(красивые, некрасивые плечи или, например, роскошные плечи — так говорят
о плечах применительно к женщине) или характеристики плеч с точки зрения
цвета и его восприятия, смешанные с эстетическими, как правило положитель-
ными, оценками (мраморные, белые, смуглые, бронзовые, загорелые и под. пле-
чи}. Эстетические оценки женских плеч могут быть связаны с мерой их откры-
тости, что, по-видимому, культурно обусловлено (например, обнаженные плечи
связаны не только с доступностью и открытостью, но и с эстетическим воспри-
ятием плеч как красивых, ср. важную роль женских плеч в эстетике женского
тела в средневековье).
§ 4.	Значение слова плечи
Дадим теперь толкование слова плечи и прокомментируем его.
Плечи — это ‘горизонтальные плоские части человеческого тела, располо-
женные симметрично слева и справа относительно вертикальной оси симмет-
рии тела, начинающиеся от того места, где заканчивается шея, и заканчи-
вающиеся в том месте, где начинаются руки. Основные функции плеч —
(1) держать голову вместе с шеей, (2) быть местоположением для тяжелых гру-
зов и носить эти грузы’
Комментарии к толкованию:
1	(о «входе»). На вход толкования мы сознательно подаем слово плечи во
множественном числе, а не слово плечо. Это связано и с большей употребитель-
ностью формы плечи по сравнению с формой единственного числа, и с ее боль-
шей функциональной нагрузкой (см. ниже).
2	(о «местонахождении»). Предложенное толкование включает в себя семан-
тический признак «местонахождение» (плеч) (относительно туловища, головы,
шеи и рук). Положение плеч определяется относительно соседних, смежных
с ним частей тела. Это связано не только с топологией плеч в структуре тела,
но и с тем (а может быть, главным образом с тем), что плечи являются органа-
ми отношения (см. выше, § 1). Местонахождение фиксируется в толковании по-
средством указания границы органа, а также его расположения вдоль верти-
кальной оси симметрии.
Указание на вертикальную ось симметрии в семантике слова плечи нам пред-
ставляется важным не только для определения местонахождения плеч: бинар-
ные органы обычно симметричны относительно именно этой оси.
3	(о «форме»). По сравнению с толкованиями, принятыми в традиционных
словарях (БАС, МАС, словарь Ожегова и Шведовой), кроме указания на ось
134
Г Крейдлин, А. Летучий
симметрии, наше толкование содержит также признак «форма плеч». Плечи ха-
рактеризуются как горизонтальные и плоские. Наличие этого семантического
компонента в толковании объясняется рядом причин. Во-первых, он отража-
ет восприятие контура и формы органа, во-вторых, введение его в толкование
позволяет объяснить грамматическую правильность и семантическую (или
прагматическую) освоенность целого ряда языковых сочетаний, например,
сочетаний с предлогом на типа на плечах, взвалить на плечо, повесить на плечо,
положить голову на плечо, стоять на плечах, подчеркивающих плоскую фор-
му и горизонтальное расположение плеч.
4	(о «функции»). В современной лингвистической семантике давно уже было
показано, что функция органа является неотъемлемым компонентом толкова-
ния обозначающего его слова (см. работы [Апресян 1995, II: 348—388; Рахи-
лина 2000; Урысон 1995]). Следуя этой традиции, мы указываем основные фун-
кции плеч (то есть те, которые в максимальной степени концептуализуются
в языке) непосредственно в толковании. Многие «скрытые» смысловые призна-
ки плеч выводятся из функций плеч и потому в толкование нами не включа-
ются — эти признаки являются выводимыми из толкования. Речь, в частности,
идет о признаках, описывающих внутреннее строение плеч («твердость/мяг-
кость», «устойчивость» — ср. удерживать на плечах), а также о признаке «на-
личие у плеч передней и задней частей» (ср. носить рюкзак за плечами).
Скажем несколько слов о сочетаемости слова плечи. Отметим два типа со-
четаемости этого слова: активную (с прилагательными) и пассивную (с глаго-
лами). Прилагательные, характеризующие слово плечи, могут семантически
присоединяться к разным компонентам его значения. Так, в сочетании широ-
кие плечи подчеркивается большая величина расстояния от конца шеи до на-
чала рук, в сочетании угловатые плечи отмечается внутреннее строение плеч —
то, что, как уже отмечалось ранее, плечи имеют угол, а также то, что этот угол
образуется костями, а не мякотью. Таким образом, значение сочетания угло-
ватые плечи устроено сложнее, чем значение сочетания широкие плечи, а имен-
но, прилагательное угловатый семантически присоединяется к признакам внут-
реннего строения, выводимым из толкования.
Пассивная сочетаемость слова плечи раскрывает функциональные характе-
ристики этой части тела. Как уже говорилось, основных функций плеч — две,
а именно соединять некоторые другие части тела и держать и носить грузы.
На эти функции указывают прежде всего синтаксические сочетания глаголов со
словом плечи. Можно втянуть голову в плечи, вжать голову в плечи, снести го-
лову с плеч — все эти выражения раскрывают роль плеч как органа отношения.
В приводимых сочетаниях отражается одно любопытное свойство плеч: они
скрепляют подвижный орган — голову — с корпусом, который подается здесь
как неподвижная часть тела. Поэтому семантическим объектом во всех этих со-
четаниях является голова, а плечи выполняют семантическую роль места.
Вторая функция плеч в собранных нами материалах представлена более
широко: существует много разнообразных контекстов с глаголами, подчерки-
вающими роль плеч как местоположения груза. Это тащить (нести, держать,
взвалить, поставить, положить, снять, опустить, давить и под.) на плечах/на
Языковая концептуализация частей тела в русском языке...
135
плечи/с плеч и др. Твердость и горизонтальность плеч позволяют им служить
удобной и надежной «подставкой» для ношения тяжелых грузов, а потому
в конструкции X тащит У на плечах объект Y должен интерпретироваться не
просто как «груз», а как «тяжелый груз». Тем самым между сочетаниями та-
щить в руках и тащить на плечах есть смысловая разница.
И еще одно: поскольку плечи находятся достаточно высоко относительно
поверхности земли, грузы взваливают и поднимают на плечи, снимают и стас-
кивают с плеч.
В сочетаниях со словом длечи часто подчеркивается их расположение в на-
правлении «впереди-сзади», то есть в сагиттальной плоскости. Однако с точ-
ки зрения выполнения плечами их основных функций два полюса этой оси
несимметричны. Так, мы говорим за плечами, но не *перед плечами. Это обу-
словлено тесной связью плеч со спиной, причем как в пространственном, так
и в функциональном смысле: рюкзак за плечами — это, с точки зрения референ-
ции, все равно что рюкзак на спине, а выглядывать из-за спины — все равно что
выглядывать из-за плеча. Спина тоже концептуализуется как орган, использу-
емый человеком для выполнения физической работы, ср. нести на спине, гнуть
спину, (работать) не разгибая спины. Плечи отделяют переднее пространство
от заднего, поэтому за плечами или за плечом, как и за спиной, можно быть (на-
ходиться), стоять, прятаться и под.
§ 5.	Заключение
Есть органы человеческого тела, которые давно привлекают к себе вни-
мание лингвистов: это, конечно, прежде всего лицо и его части (глаза, нос,
рот и др.), руки, сердце и наивные органы человека (душа, ум и др.). Другие
органы — не менее важные и не менее интересные для исследователей — ос-
тавались, однако, вне сферы внимания. Это уши, горло, рот, лоб, кожа, ноги,
спина, сюда же следует отнести и плечи. Именно им и была посвящена насто-
ящая работа. Нас интересовала языковая концептуализация плеч, то есть то,
как представлены плечи в русском языке. Были выделены важнейшие парамет-
ры плеч, определены их функции и связанная с ними деятельность. Выделен-
ные семантические признаки и функции были положены в основу построенного
толкования слова плечи. Охарактеризована активная и пассивная сочетаемость
этого слова.
Фактически, однако, вопреки реально существующей картине, слово плечи
нами рассматривалось в работе как моносемантическая, а не полисемантичес-
кая единица. Иными словами, хотя слово плечи имеет несколько значений, мы
сознательно остановились здесь только на одном из них, основном, или исход-
ном, рассматривая плечи как орган человеческого тела. Тем самым за преде-
лами работы остались:
(а)	другие — переносные — значения слова плечи и значения его словооб-
разовательных производных (ср. плечики). Это плечи как обозначение челове-
ка (ср. с барского плеча, с чужого плеча, верное плечо), плечи как элемент одеж-
ды (ср. плечи пиджака), технические значения слова (ср. плечо рычага, плечо
136
Г Крейдлин, А. Летучий
конвейера), плечо как обозначение части предмета или природного объекта,
например части горы (ср. плечо Эльбруса)',
(б)	некоторые полусвободные употребления слова плечо и связанные с этим
словом устойчивые сочетания и фразеологизмы, ср. за плечами, по плечу, на
плечо; с плеч долой, лежать на плечах, гора с плеч, плечом к плечу, иметь голову
на плечах и др.
Наконец, за рамками работы осталась:
(в)	невербальная концептуализация плеч, а именно невербальные знаки —
жесты, в производстве которых участвуют плечи (ср. такие жесты, как пожать
плечами, похлопать по плечу), физиологические движения плеч (расправить
плечи, повести плечом, поднять плечи, опустить плечи) и связанные с ними дру-
гие единицы и комплексы невербального поведения человека — мимика, позы,
манеры и т. д.
Перечисленный разнообразный языковой и невербальный материал, связан-
ный со словом плечи, мы надеемся проанализировать в отдельной работе.
Литература
Апресян 1995, II — Ю. Д. Апресян. Образ человека по данным языка: попытка сис-
темного описания И Ю. Д. Апресян. Избр. тр. Т. 2: Интегральное описание языка и си-
стемная лексикография. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. С. 348—388.
Арутюнова 1988 — Н. Д. Арутюнова. Типы языковых значений: Оценка, событие,
факт. М.: Наука, 1988.
Иорданская, Паперно 1996— L. lordanskaja, S. Paperno. A Russian-English collo-
cational dictionary of the human body (ed. by R. L. Leed). Columbus, Ohio: Slavica Pub-
lishers, Inc., 1996.
Рахилина 2000 —- E. В. Рахилина. Когнитивный анализ предметных имен: семанти-
ка и сочетаемость. М.: Русские словари, 2000.
Урысон 1994— Е. В. Урысон. Душа, сердце и ум в языковой картине мира И Путь:
Межд. философский журн. 1994. № 6.
Урысон 1995 — Е. В. Урысон. Фундаментальные способности человека и наивная
«анатомия» И Вопр. языкозн. 1995. № 3. С. 3—16.
М. А. Кронгауз (Москва)
НОРМА: СЕМАНТИЧЕСКИЙ И ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ
Норма и ее виды
‘Норма’ является одной из важнейших единиц метаязыка семантики. Она
используется в качестве элемента толкования синтаксических конструкций, от-
дельных слов, классов слов и грамматических категорий. В лингвистический
обиход это понятие было введено в работе Э. Сэпира, опубликованной в 1944 г.
(см. [Сэпир 1985]). В дальнейшем оно становится одним из ключевых в иссле-
дованиях по семантике союзов, частиц, прилагательных (в том числе сравнитель-
ных форм) и др. слов (см., например, [Арутюнова 1988; Николаева 1985; Санни-
ков 1989]).
В толковании слов ‘норма’ присутствует как переменная, которая заполня-
ется в зависимости от различных обстоятельств, прежде всего контекста. На-
пример, для параметрических прилагательных основным критерием может
стать семантика определяемого ими существительного. Так, прилагательное
длинный всегда имеет значение ‘длиннее нормы’, однако сама норма меняется
в зависимости от соответствующего существительного. В случае словосочета-
ний длинный огурец и длинная палка эти нормы, выраженные в абсолютных ве-
личинах, значительно различаются.
Н. Д. Арутюнова вслед за Э. Лайзи [Leisi 1953] разбирает в своей книге
[Арутюнова 1988: 238—240] различные виды «норм», представленные в семан-
тике прилагательных: видовая норма, норма пропорции, норма ожидания,
ситуативная норма. Наиболее стандартизованной является видовая норма.
Именно ее и рассматривал Э. Сэпир. Для многих видов объектов, существу-
ющих в мире, имеются определенные параметрические стандарты: нормаль-
ный размер, вес, длина, рост и т. д. Так, большой огурец — это такой огурец,
который больше некоторой определенной, хотя и не вполне четкой, нормы
размера огурцов. Маленький слон все равно оказывается больше большой мы-
ши, поскольку выбор прилагательных маленький и большой обусловлен раз-
ными нормами размера, соответственно — слона и мыши, а не какой-либо
единой нормой размера, например, животных. Таким образом, большая мышь
все равно остается маленьким животным. В принципе, подобная информация
может быть задана в словарном виде, поскольку зависит только от самого
типа объектов. В словарных статьях об огурце, слоне, мыши и других суще-
ствительных должна присутствовать информация об их стандартных па-
раметрах. ‘Норма’ же в толковании прилагательных является переменной,
которая заполняется в конкретных словосочетаниях информацией о соответ-
ствующем параметре.
138
М. А. Кронгауз
Норма пропорции связана с соотношением пропорций пространства и пред-
метов. Так, словосочетание узкая комната говорит не об особом значении па-
раметра «ширины» комнат, а о нарушении привычных для комнат пропорций
(см. [Арутюнова 1988; Чейф 1975]). В принципе норма пропорции также до-
статочно строго характеризует некоторые виды объектов и также должна ре-
ализоваться в качестве словарной информации.
Несколько иначе устроены норма ожидания и ситуативная норма.
Как пишет Н. Д. Арутюнова [Арутюнова 1988: 239], «Норма ожидания про-
является тогда, когда сравнивают действительное с ожидавшимся или привыч-
ным. Например, встретив ребенка, которого давно не видели, обычно воскли-
цают: «Какой большой!»
Ситуативная норма становится актуальной тогда, когда в конкретной си-
туации к параметрам объекта предъявляются определенные требования: Эти
сапоги мне велики или Этот лифт мал, чтобы вместить всех нас.
Для определения, или фиксации, этих двух последних видов норм очевид-
ным образом недостаточно чисто языковых знаний, они определяются в речи
в зависимости от различных обстоятельств, прежде всего, от описываемой си-
туации, но, возможно, не только от нее.
Так, в понятии нормы ожидания основными оказываются, по-видимому, не
языковые критерии. Едва ли можно и нужно фиксировать единую для всех
носителей языка норму ожидания, поскольку сами ожидания в большей степени
зависят от конкретного человека, чем от языка и каких-то общих установок.
В одной и той же ситуации разные носители языка по-разному оценят умест-
ность подобного употребления параметрического прилагательного. Таким
образом, в дело вступают уже не семантические, а прагматические критерии.
В связи со сказанным встает естественный вопрос — какова вообще роль
прагматики в определении нормы. В частности, необходимо понять, актуаль-
ны ли прагматические критерии только для нормы ожидания или также в дру-
гих случаях.
Прагматика нормы
Индивидуальный жизненный опыт и индивидуальные характеристики, бе-
зусловно, влияют на использование языка. В той или иной степени это касает-
ся всего лексикона. Конечно, колебания в употреблении оценочных прилага-
тельных типа хороший и плохой, вкусный и невкусный более значительны, чем
колебания в употреблении прилагательных цвета типа красный, синий и жел-
тый. Однако и для последних колебания все же имеют место, по крайней мере
в переходных областях. Тем не менее необходимо признать, что в количествен-
ном, да и в качественном отношении эти колебания различны.
Под колебаниями в употреблении имеется в виду следующее. Один и тот же
пищевой продукт разные носители языка могут оценивать и как вкусный, и как
невкусный в зависимости от их собственного более или менее постоянного
вкуса, от жизненного опыта и даже от состояния в момент речи. Так, больно-
му человеку часто кажутся невкусными «вкусные в другое время» продукты.
Норма: семантический и прагматический аспекты
139
Так же оценка человека как хорошего или плохого в значительной степени за-
висит от различных постоянных и временных характеристик самого говоряще-
го (от его этической системы и т. п.). Оценка по своей природе субъективна, то
есть семантика оценочных слов включает некий субъективный (или прагмати-
ческий компонент): ‘по мнению говорящего’
Состояние или определенные характеристики человека могут влиять и на
употребление прилагательных цвета. Однако, если, например, дальтоник на-
зывает красный цвет зеленым, такое употребление оценивается как неправиль-
ное. Колебания в употреблении, которые не оценивались бы как неправильные,
возможны лишь в переходных случаях, когда мы находимся между синим и
зеленым, желтым и красным цветами. В случае цвета мы имеем дело с доста-
точно «объективным» значением. Колебания в употреблении либо оценивают-
ся как неправильные, либо ограничиваются небольшой «промежуточной» об-
ластью. Таким образом, можно говорить о разделении лексических значений
прилагательных (и не только прилагательных) на субъективные и объективные.
Параметрические прилагательные на первый взгляд относятся к «объектив-
ным» словам. Очевидно, что в языке и в коллективном опыте присутствуют
различные параметрические нормы. Однако, с другой стороны, эти нормы в
сильной степени зависят от жизненного опыта носителей языка и достаточно
изменчивы. Точнее говоря, постоянные видовые нормы (и нормы пропорции)
существуют только для ограниченного круга объектов. Так, видимо, понятие
короткого карандаша достаточно неизменно и может быть выражено в абсо-
лютных единицах, понятие короткой юбки значительно изменилось вместе
с развитием моды (ср. также длинные ноги), а понятие большого дома сильно за-
висит от жизненного опыта говорящего, речевой ситуации и других трудно
учитываемых параметров. Значительно различаются нормы размера домов
в деревне, провинциальном или столичном городе и т. п. Иначе говоря, нор-
мы размера у дома без уточнения ряда характеристик как самого дома, так и
говорящего не существует.
Среди подобного прагматического разнообразия особый интерес представ-
ляет достаточно четко выделяющий критерий установления нормы, который
сочетает в себе максимальные субъективность и объективность одновременно.
Он субъективен, поскольку характеризует особым образом каждого конкрет-
ного участника коммуникации, и объективен, поскольку для фиксированного
участника коммуникации он вычисляется однозначным способом. Речь идет
о принятии в качестве нормы параметров самого участника коммуникации.
Такой, как я
Естественно прежде всего рассмотреть параметрические прилагательные,
которые характеризуют человека, например, рост, возраст, вес, силу и некото-
рые другие. Совершенно очевидно, что в качестве нормы говорящий часто
предлагает не некий среднестатистический параметр — например, возраст:
тридцать-сорок лет, рост: метр семьдесят-метр семьдесят пять (для мужчины)
и т. п., — а собственные возраст, рост, вес и т. д.
140
М. А. Кронгауз
— А Наташа что-нибудь конкретное говорила о кавалере?
— Что именно?
— Возраст, например.
— Нет, упомянула только, что старый, ну вот, как вы, например.
Тяжелый вздох вырвался из моей груди. Светочке небось только-только ис-
полнилось восемнадцать, и я, справивший сорокалетие, должен казаться ей Ма-
фусаилом (Д. Донцова).
Представленное в этом абзаце употребление слова старый ни в коем случае
нельзя считать неправильным (ср. выше пример дальтонизма и под.), хотя ав-
тор вместе со своим сорокалетним героем и иронизирует по этому поводу.
Но это как раз и показывает существование различных способов фиксации нор-
мы. Иронический же эффект возникает, поскольку автор в качестве нормы
предлагает возраст героя (сорок лет). Очевидно, что, во-первых, автор не мо-
ложе своего героя, а во-вторых, он рассчитывает на читателя также старше
этого возраста, что, по-видимому, верно для читателя «иронических детекти-
вов». Едва ли такой абзац возможен в прозе действительно молодого автора,
обращенной к молодым читателям.
Такого рода употребления совершенно нормальны (то есть обычны, есте-
ственны и понятны), причем имеют место и более сильные сдвиги. Например,
старым могут назвать и девятнадцатилетнего юношу, если его обсуждают две
пятнадцатилетние школьницы, хотя в соответствии со среднестатистической
нормой он должен быть признан молодым. Возможны и обратные сдвиги. Так,
для девяностолетнего мужчины естественно считать и называть восьмидесяти-
летнего человека молодым. Для баскетболиста ростом за два с лишним метра
естественно считать мужчину ростом метр девяносто невысоким и т. д.
Все приведенные примеры характеризуют прежде всего позицию говоряще-
го. Параметры адресата в данных ситуациях менее важны. Так, девятнадцати-
летнего юношу школьница, в принципе, может назвать старым и в разговоре
со своими родителями. Таким образом, мы можем говорить о норме говоря-
щего. Другое дело, что принятие (или непринятие) этой нормы адресатом и,
соответственно, отношение ко всему высказыванию зависит от собственных
параметров адресата.
Наряду с нормой говорящего следует ввести и норму адресата, которая опи-
рается на прагматический постулат вежливости. Многие из параметрических
прилагательных, будучи применены по отношению к человеку, становятся
оценочными. Несмотря на относительность такой оценки можно сделать сле-
дующие утверждения. В современной европейской культуре на шкале возрас-
та положительная оценка скорее приписывается молодости, на шкале роста —
росту высокому, на шкале толщины — худобе и т. д. Это означает, в частно-
сти, что невежливо называть человека старым, низким, толстым, слабым. Кста-
ти, в приведенном выше диалоге, где сорокалетний герой назван старым, по-
стулат вежливости как раз нарушается.
Более того, невежливо так называть и людей, совпадающих с адресатом или
близких к нему по возрасту, росту и толщине. Фактически говорящий в соответ-
ствии с постулатом вежливости настраивает норму по параметрам адресата
Норма: семантический и прагматический аспекты
141
Такая настройка может производить не только эффект вежливости, но и подо-
бострастности. Так, в частности, происходит, если адресат высок, молод и си-
лен, а третье лицо сравнивают с ним. Например, боксеру говорят о его против-
нике, что он невысок, стар и слаб, что верно только в сравнении с адресатом.
Параметрических прилагательных, которые характеризуют человека, не так
много. Однако они ни в коем случае не относятся к языковой периферии, напро-
тив, чрезвычайно важны для языка и частотны в речи. Более того, приведенны-
ми примерами дело не ограничивается. Речь идет не только о параметрических
прилагательных, характеризующих человека в целом, но и о характеристиках его
отдельных частей: длинные ноги, длинные пальцы, длинный нос, короткие руки,
короткие пальцы, толстые ноги и т. д.
Кроме того, прагматические критерии оказываются важными при употреб-
лении прилагательных, для которых норма определяется относительно чело-
веческих параметров. Так, по-видимому, определяются понятия высокий забор'.
‘забор выше человеческого роста’; толстое дерево', ‘дерево, которое нельзя
обхватить руками’ и под. Соответственно, значительно различаются нормы
высоты забора или толщины дерева для взрослого и ребенка. Отсюда проис-
текает и понятный не только психологически, но и лингвистически эффект,
когда большие, высокие и т. д. по детским воспоминаниям предметы и суще-
ства оказываются по прошествии многих лет маленькими и низкими.
В этом смысле прагматическая норма сближается с ситуативной нормой.
Ситуативная норма определяется не видом, а ситуацией. Так же и прагмати-
ческая норма определяется ситуацией речи, а точнее, параметрами говоряще-
го или адресата. Нормы возраста, длины, высоты — семантические перемен-
ные — заменяются переменными прагматическими: ‘молод по сравнению со
мной/для меня’, ‘высок по сравнению со мной/для меня’, ‘тяжел по сравнению
со мной/для меня’ и т. д.
Литература
Арутюнова 1988 — Н. Д. Арутюнова. Типы языковых значений: Оценка. Событие.
Факт. М., 1988.
Николаева 1985— Т М. Николаева. Функции частиц в высказывании. М., 1985.
Санников 1989 — В. 3. Санников. Русские сочинительные конструкции. М., 1989.
Сэпир 1985 — Э. Сэпир. Градуирование//Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 15.
Лингвистическая прагматика. М., 1985. С. 43—78.
Чейф 1975— У. Л. Чейф. Значение и структура языка. М., 1975.
Leisi 1953 — Е. Leisi. Der Wortinhalt: Seine Struktur im Deutschen und Englischen.
Heidelberg, 1953.
Т. В. Крылова (Москва)
МЕТАФОРА «ВЕРЕВКИ1» В СЛОВАХ, ХАРАКТЕРИЗУЮЩИХ
ПОВЕДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА В ОБЩЕСТВЕ2
Одним из важных разделов наивной этики является наивный этикет, под
которым мы понимаем комплекс представлений о правилах поведения чело-
века в обществе, находящих отражение в языке. В свою очередь, одной из ос-
новополагающих проблем наивного этикета является проблема установления
границ свободы поведения человека в обществе. Обсуждению этой темы и
посвящена данная статья.
Даже при беглом взгляде на слова и выражения, характеризующие степень
свободы поведения человека в обществе, нельзя не обратить внимания на то,
что большинство их (прилагательные раскрепощенный, раскованный 2, развяз-
ный, разболтанный 2 (разболтанный юноша), разболтанный 3 (разболтанный
коллектив), разболтанный 4 (разболтанная походка), развинченный 3 (развинчен-
ная походка), расхлябанный 2 (человек), расхлябанный 3 (движения), разнуздан-
ный 3, отвязанный [сленг.], подтянутый 3, скованный 2, зажатый 2, наречия
раскрепощенно, раскованно, скованно, зажато, глаголы распуститься 4, распу-
стить 3, подтянуть 5, разболтаться 3, подтянуться 4 (Бойцы подтянулись,
стали суровее, строже. И. Эренбург. Трудный путь), раскрепоститься и фра-
зема закрутить гайки, существительное распустеха [прост, уходящ.]) облада-
ют сходной внутренней формой.
1 Метафора «веревки» — условное наименование для большого класса образов, в основе
которых лежит представление о наличии некоего начала, ограничивающего свободу
движения объекта или же фиксирующего его в определенном положении. При этом, го-
воря о метафоре веревки, мы можем иметь в виду либо этимологическое значение, либо
все еще живое значение корня, либо основное значение в семантической структуре дан-
ного слова. Так, в случае разболтаться 3 и распуститься 4 образ сдерживающего нача-
ла (точнее, его отсутствия) возникает в связи с тем, что эти глаголы являются производ-
ными от разболтаться 2, распуститься 2, которые «Малый академический словарь»
толкует следующим образом: разболтаться 2 = ‘ослабнуть, расшататься (о чем-то за-
крепленном)’, распуститься 2 — ‘развязаться, стать менее натянутым, ослабеть’
2 Данная работа базируется на материале рядов, подготовленных для третьего вы-
пуска «Нового объяснительного словаря синонимов русского языка» под редакцией
Ю. Д. Апресяна.
Работа выполнена при поддержке РФФИ, грант № 00-15-98866, РГНФ, грант
№ 02-04-00306а, а также Программы фундаментальных исследований ОИФН РАН
«История, языки и литературы славянских народов в мировом социокультурном кон-
тексте», разд. 4.15 и гранта Президента РФ НШ-1576.2003.6.
Метафора «веревки» в словах, характеризующих поведение...
143
В ее основе лежит образ физического действия или процесса, приводяще-
го к ограничению свободы движений объекта [подтянуть 5, подтянуться 4,
закрутить гайки, подтянутый 3, скованный 2, зажатый) или, наоборот, к воз-
вращению объекту свободы движений, которая была чем-л. ограничена (рас-
кованный, раскрепощенный, развязный, распущенный 2, отвязанный, разболтан-
ный 2, разболтанный 3 (разболтанная походка), развинченный 3 (развинченная
походка), расхлябанный, разнузданный 2, распустить 2, разболтаться 3, распу-
стеха [прост, уходящ.]).
В связи с этим во внутренней форме описываемых слов чаще всего возникает
образ предмета, который что-л. удерживает, делает неподвижным, — пояса,
веревок или аналогичных Предметов (распоясаться, распуститься, распустить,
подтянуть, развязный, отвязанный), узды (разнузданный), оков (раскованный,
скованный), винтов или гаек (развинченный, закрутить гайки).
Эта особенность внутренней формы слов ярко противопоставляет данные
слова, характеризующие правила поведения и внешние проявления субъекта,
словам, характеризующим соблюдение нравственных норм (сфера этики), где
основным является образ пути (ср. беспутный,развратиться и пр., хотя и в этом
случае возможен образ «веревки» — ср. распущенный, распутный).
При этом с характером образа, лежащего в основе внутренней формы, тесно
связано значение указанных слов, а также характер и интенсивность оценки.
Сравним прилагательные развязный и разнузданный: они оба содержат во
внутренней форме указание на отсутствие «сдерживающей силы» и обозначают
чрезмерную свободу поведения, с чем согласуется отрицательная оценка, кото-
рую несут они оба. При этом смысловые различия между этими словами, как и
различия в интенсивности оценки, во многом связаны с характером внутренней
формы. Так, образ лошади, несущейся без узды, определяет применимость раз-
нузданный прежде всего в тех ситуациях, когда речь идет о действиях и поступ-
ках субъекта, а не о еро манере держаться (как в случае развязный). Кроме того,
тот же самый образ предопределяет и характер действий субъекта в случае раз-
нузданный: разнузданный, в отличие от развязный, указывает на то, что субъект
дает волю своим животным инстинктам, перестав соблюдать элементарные пра-
вила цивилизованного поведения и утратив всякую сдержанность. Это хорошо
иллюстрирует следующий пример: Тебе, может быть, интересно узнать, что
Серафим, сопровождаемый разнузданными толпами озверевшего народа, пересек
кольцевую дорогу и теперь движется в сторону центра по шоссе имени Страте-
гических Замыслов Гениалиссимуса (В. Войнович. Москва 2042).
Из этих различий вытекает также более резкая оценка, которую несет при-
лагательное разнузданный, в отличие от развязный.
Другой случай, когда различие во внутренней форме определяет различия
в семантике и, в конечном счете, в интенсивности оценки — синонимы распу-
ститься, разболтаться и распоясаться.
Во внутренней форме распоясаться, в отличие от распуститься, разбол-
таться содержится указание на активность субъекта. С этим связан ряд раз-
личий между этими синонимами и именно этим объясняется более резкая от-
рицательная оценка распоясаться по сравнению с распуститься, разболтаться.
144
Т. В. Крылова
1)	Распоясаться предполагает большую степень ответственности субъекта за
свои действия по сравнению с распуститься, разболтаться. Так, распуститься
часто используется в ситуации, когда основная причина нежелательного пове-
дения субъекта — излишняя мягкость и нетребовательность того, кому подчи-
няется субъект, приводящая к отсутствию у субъекта страха наказания. Ср.
С этим новым начальником вы совсем распустились (разболтались). Для распо-
ясаться такое употребление менее характерно.
2)	Распуститься, обозначая прекращение соблюдения дисциплины, может
описывать два типа ситуаций: когда субъект не выполняет то, что ему предпи-
сано, и когда он совершает недозволенные действия; ср. Все разленились, рас-
пустились без тяжелой руки папаши (В. Суворов. Аквариум) VS. — Как ты сме-
ешь грубить отцу! Совсем распустились! Разболтаться, который тоже указывает
на несоблюдение дисциплины, может использоваться только в ситуациях пер-
вого типа, когда идет речь о том, что субъект перестал выполнять свои обязан-
ности. Ср. И противовоздушная оборона в отряде хромала... Люди разболтались,
перестали маскироваться во время стоянок (Вершигора, МАС).
Напротив, распоясаться в связи с указанием на активность субъекта, при-
сутствующим в его внутренней форме, не используется, когда речь идет о не-
выполнении субъектом своих обязанностей. Ср. сомнительное ''Они совсем рас-
поясались, ничего не делают. Распоясаться всегда предполагает, что субъект
совершает нечто недозволенное, ведет себя нагло, часто — нанося ущерб дру-
гим людям.
Прежде всего, распоясаться указывает на то, что субъект перестал соблю-
дать приличия, ведет себя несдержанно, нередко — нарушает общественный
порядок и даже закон. Ср. В гастрономе на главной улице он распоясался: вы-
таскивал зеленые полусотенные бумажки, хохоча, запихивал в карманы бутыл-
ки, сгребал в охапку банки консервов (В. Аксенов. На полпути к луне); Варенуха
сообщил, что Степа распоясался до того, что пытался оказать сопротивление
тем, кто приехал за ним, чтобы вернуть его в Москву (М. Булгаков. Мастер и
Маргарита); Присуждение архиепископу Христодулу степени доктора медицин-
ских наук сорвано распоясавшимися студентами. Незадолго до начала церемонии
десятки молодых людей---демонстративно вломились в аудиторию, где должно
было происходить торжество (Ресурсы Интернета); Террористы распоясались
(заголовок статьи); Война, которую террористы и связанные с ними группировки
ведут против США, —усилилась (ИТАР-ТАСС Экспресс, 1996, вып. 31); В ночь
с понедельника на вторник амстердамская полиция провела необычную акцию,
направленную против распоясавшихся воришек мобильных телефонов (Ресурсы
Интернета).
В других случаях, когда речь о нарушении порядка или закона не идет, рас-
поясаться указывает на то, что субъект позволяет себе поведение и поступки,
на которые, с точки зрения говорящего, не имеет права, в частности, задевает
достоинство других людей или ведет себя дерзко и непочтительно с тем, кто
имеет более высокий статус; ср. Совсем распоясались (заголовок статьи); Ино-
го слова-то не подберешь, чтобы охарактеризовать поведение депутатов ду-
мы, осмелившихся поднять вопрос об увеличении налога на валютную прибыль!
Метафора «веревки» в словах, характеризующих поведение...
145
(Новости Петербурга, № 48); Они издевались теперь не только над Кеесом Пур-
стампером, — нои над самой Марией и ее привычками. И так распоясались, что
не знали удержу (В. Вестдейк. Пастораль сорок третьего года, пер. И. Волевич
и Л. Шечковой); \Демин\ видел и распоясавшихся юнцов, не признающих ничьих
авторитетов, с ухмылочкой заявляющих учителям: — Вы нас перевоспитайте
(Изюмский, БАС).
3)	Распоясаться по сравнению с распуститься предполагает большую сте-
пень выхода за рамки дозволенного (с этим связана, в частности, большая не-
обходимость интенсификаторов в случае распоясаться, по сравнению с распу-
ститься, разболтаться — так {совсем, окончательно) распоясались).
Со всеми указанными отличиями связана более резкая отрицательная оцен-
ка действий субъекта со стороны говорящего в случае распоясаться, по срав-
нению с распуститься. Ср. более естественное Мы последнее время совсем рас-
пустились, приходим на час позже, вместо того чтобы работать, целыми днями
кроссворды решаем при менее естественном Мы совсем распоясались.
До этого шла речь о связи между внутренней формой и интенсивностью
оценки. Связь между внутренней формой и характером оценки можно проил-
люстрировать на примере антонимичных пар разболтанный и подтянутый,
распустить и подтянуть, распуститься и подтянуться', противоположная
внутренняя форма (отсутствие — наличие «сдерживающей силы») предопреде-
ляет в этих случаях противоположную оценку. Однако можно привести при-
мер, когда различие в характере оценки связано не с антонимичностью внут-
ренних форм, а с различием в характере образа. Рассмотрим пары раскованный
и развязный, а также скованный и подтянутый: несмотря на то что оба слова
в первой паре указывают на отсутствие «сдерживающей силы», а оба слова во
второй паре — на ее наличие, оценка слов в парах не совпадает: раскованный
оценивается положительно, а развязный — отрицательно, скованный — отри-
цательно, подтянутый — положительно. Такое различие в оценках между сло-
вами раскованный и развязный, а также между словами скованный и подтянутый
связано с тем, что образ оков воспринимается как негативный (поскольку они
ограничивают свободу движений человека), в отличие от образа веревки, пред-
назначенной в первую очередь для скрепления частей предмета (или разных
предметов) в целях выполнения ими определенных функций. Если же отдель-
но рассматривать прилагательное подтянутый, то его положительная оценка
(равно как и оценка глагола подтянуть) связана с тем, что в основе его внут-
ренней формы лежит образ действия, направленного на то, чтобы воспрепят-
ствовать хаотическим движениям частей предмета друг относительно друга
(подтянуть пояс {веревку, подпругу)).
Подводя итог рассмотрению слов, характеризующих степень свободы по-
ведения в обществе, мы позволим себе высказать гипотезу относительно содер-
жания наивно-языковых представлений о норме в области свободы внешних
проявлений. В зависимости от сферы внешних проявлений субъекта наличие
и отсутствие ограничения свободы может оцениваться в языке по-разному.
1)	Отсутствие или ослабление «сдерживающего начала» оценивается
в языке однозначно отрицательно (а его усиление — положительно), когда
10-3595
146
Т. В. Крылова
речь идет об аспектах поведения, которые не связаны напрямую с ситуацией об-
щения: о позе, осанке, движениях (это подтверждает отрицательная
оценка слов развинченный, разболтанный 3, расхлябанный 3 (расхлябанные движе-
ния) и положительная оценка подтянутый), о манере одеваться (это подтвер-
ждает отрицательно оцениваемое распустеха, расхлябанный 2 (расхлябанный мо-
лодой человек) и положительно оцениваемое подтянутый, подобранный). В этом
отношении интересно сравнить антонимичные прилагательные подтянутый и
расхлябанный 2, которые используются как для характеристики манеры одевать-
ся, так и для характеристики осанки и движений субъекта (при этом подтянутый
чаще характеризует осанку, расхлябанный — движения). Рассматриваемые при-
лагательные отличаются противоположной внутренней формой и, соответствен-
но, противоположной оценкой. Ср. Он был по-военному подтянут, на пиджаке —
ни складки, спина прямая, движения четкие; К счастью, закона никакого нет —
все зыбко, все от случая, и напрасно старался тот расхлябанный и брюзгливый
буржуа в клетчатых штанах времен Виктории, написавший темный труд «Ка-
питал» (В. Набоков. Соглядатай); Трудно было узнать этого сильного человека
в расхлябанном пациенте одной из палат кремлевки, куда его доставили на сверх-
звуковом истребителе (Ю. Алешковский. Рука (Повествование палача)).
2)	В тех случаях, когда речь идет о действиях субъекта, в частности —
о соблюдении им тех или иных норм дисциплины, языковая оценка менее
однозначна: ослабление «сдерживающего начала» оценивается отрицательно
(пример — отрицательная оценка в случае распуститься, распустить, разбол-
таться, разнузданный, распоясаться), тогда как ограничение свободы и усиле-
ние «сдерживающего начала» не обязательно оценивается положительно: так,
слова подтянуть, подтянуться несут положительную оценку, однако выраже-
ние закрутить гайки несет отрицательную оценку.
3)	Наконец, в тех случаях, когда речь идет о манере держаться в ходе об-
щения (под этим понимается в том числе речевая манера), «сдерживающее
начало» часто предстает в виде оков или тисков, и, соответственно, его от-
сутствие оценивается положительно (раскованный, раскрепощенный,
раскрепоститься), а наличие — отрицательно (скованный, зажатый, зажать-
ся). Исключение составляет прилагательное развязный (и соответствующее на-
речие), которые содержат в своей внутренней форме указание на ослабление
«сдерживающего начала» и при этом в отличие от раскованный, раскрепощен-
ный (и соответствующих наречий) несут отрицательную оценку, указывая на
чрезмерную свободу поведения. Различие в оценках между развязный, с одной
стороны, и раскованный, раскрепощенный, с другой стороны, можно объяснить
следующим образом.
В случае раскованный и раскрепощенный в качестве «сдерживающего нача-
ла», на отсутствие которого указывают эти слова, выступают отрицательные
эмоции или состояния, которые парализуют человека, мешают ему вести себя
свободно, делать то, что он хочет, — страх, неловкость, смущение. Напротив,
в случае развязный, развязно в качестве «сдерживающего начала», которое пре-
одолел субъект, выступают этикетные правила. Развязный и развязно могут
указывать на нарушение двух типов правил.
Метафора «веревки» в словах, характеризующих поведение...
147
1) Во-первых, развязный и развязно могут указывать на нарушение прави-
ла сдержанности и скромности, предполагая: а) излишнюю интенсивность
внешних проявлений (слишком громкий голос, чрезмерная многословность,
размашистые движения); б) чрезмерную легкомысленность, шутливость, отсут-
ствие серьезности; в) своеобразную физическую «развинченность», отсутствие
четкости и собранности во всем теле (небрежные движения и поза, «разболтан-
ная» походка). Ср. Он держался на редкость развязно, сидел, покачивая ногой,
что-то вполголоса напевал.
2) Кроме того, развязный и развязно могут указывать на нарушение субъек-
том дистанции, существующей между ним и его партнером по общению. Это
может выражаться в том, что субъект: а) превышает степень близости между
ним и партнером по общению {Он держался развязно, называл всех подряд «ста-
рина», хотя почти ни с кем до этого не был знаком); б) игнорирует более высо-
кий статус адресата в социальной или возрастной иерархии, ведя себя с ним как
с равным {Разведчик вел себя с генералом на редкость развязно).
Следует отметить, что среди лексики, описывающей манеру держаться в хо-
де общения, слова, которые указывали бы на ограничение свободы и оцени-
вались бы положительно (подобно подтянутый, подтянуть), отсутствуют.
Итак, что касается внешних проявлений субъекта, не связанных непосред-
ственно с ситуацией общения (движения, осанка и пр.), а также его действий и
поступков, то в этой сфере норма состоит прежде всего в наличии «сдержива-
ющего начала» и ограничении свободы. Что же касается манеры держаться
в ходе общения с другими людьми, то в этой области ограничение свободы ме-
нее актуально, и норма, скорее, состоит в отсутствии ограничения свободы и
в отсутствии «сдерживающего начала».
ю*
Е. С. Кубрякова (Москва)
О НЕТРИВИАЛЬНОЙ СЕМАНТИКЕ В СОЧЕТАЕМОСТИ
ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ С СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫМИ
Конструкции прилагательных с существительными, рассматриваемые с тра-
диционной точки зрения, достаточно просты по своей семантике: значения
таких конструкций по правилу Г. Фреге должны определяться как складыва-
ющиеся из значений составляющих их частей и отношений между ними. Фак-
тически, однако, композиционная семантика указанных конструкций не под-
чиняется правилу Фреге и не сводится к сумме значений ее частей. Притом
отклонения такого рода характеризуют как самые простые случаи сочетаемо-
сти прилагательных с существительными (так, красный флаг, действительно,
представляет собой сумму значений обозначенного цвета и того объекта, к ко-
торому он отнесен; но красный арбуз следует интерпретировать как «арбуз
с красной мякотью», а красный карандаш может означать и «карандаш красного
цвета», и «карандаш с красным грифелем»), так и более сложные случаи, о свой-
ствах которых немало интересного сказала Н. Д. Арутюнова еще в 70-е гг. и
к анализу которых мы вернемся и в настоящей, посвящаемой ей статье.
Конструкции прилагательных с существительными обнаруживают также,
как было отмечено еще в генеративной грамматике, различия в их трансфор-
мационных возможностях: в то время как сочетания типа красная машина и
красный карандаш могут быть легко перефразированы оборотами эта маши-
на — красная и этот карандаш — красный, сочетания типа круглый дурак или
абсолютная истина подобному перефразированию не подлежат (ср. *этот
дурак — круглый или *эта истина — абсолютная). Нельзя не выделить при ана-
лизе соотношения атрибутивного и предикативного употребления прилага-
тельных и таких случаев, когда трансформация одного оборота в другой не
столько невозможна или сомнительна, сколько приводит к нетождественнос-
ти семантики сравниваемых конструкций. Ср., например, англ, the late vicar
‘покойный священник’ и the vicar is late ‘священник опаздывает’ Русский обо-
рот мой старый друг, как и англ, ту old friend двусмысленны, поскольку, как
отметил еще 3. Вендлер [Вендлер 1981], они могут значить «пожилой», «пре-
клонного возраста», «давний», ср. также [Taylor 1992] и [Арутюнова 1976: 354].
Но из предложений Мой друг — старый или Му friend is old следует все же толь-
ко то, что характеризуется возраст друга, т. е. известная асимметрия атрибу-
тивного и предикативного употребления прилагательного наблюдается и здесь.
Эти и некоторые другие особенности семантики прилагательных при их со-
четании с существительными стали предметом целого ряда современных зару-
бежных работ, рассматривающих само понятие композиционной семантики как
О нетривиальной семантике в сочетаемости прилагательных...
149
не учитывающей реального положения дел, наблюдаемого в указанных кон-
струкциях, и не предусматривающей того, что их реальная интерпретация мо-
жет оказаться не тождественной из-за разных импликаций подобных конструк-
ций и различий тех выводов (entailments), которые на их основаниях могут/не
могут быть сделаны. Так, например, если мы сталкиваемся с двумя утверж-
дениями типа Мэри — известный бельгийский хирург и Мэри — очаровательная
женщина, то правильно и утверждение Мэри — очаровательная бельгийка. Но
если мы встречаем утверждения типа Мэри — известный бельгийский хирург и
Мэри— неплохой водитель^ мы не можем заключить ни того, что Мэри —
известный водитель, ни того, что Мэри — неплохой бельгийский хирург, ср.
[Kamp, Partee 1995].
Все случаи такого рода мы считаем ситуациями нетривиальной семантики,
и в настоящей статье хотим выделить несколько разных типов прилагательных
в зависимости от того, какой тип связи с определяемым ими объектом они ус-
танавливают и на какую именно характеристику объекта они ориентируются.
Думается, что такое рассмотрение поможет внести известное уточнение в пра-
вило Г. Фреге и тем самым поддержать его мысль о том, что значение любого
комплексного (составного) знака может быть описано как функция значений
его составляющих и отношений между ними при условии правильного опреде-
ления самих этих отношений.
Хотелось бы также подчеркнуть, что предпринимаемый нами анализ бази-
руется на идее Н. Д. Арутюновой о том, что «характер номинации, ее семан-
тический тип, объем заключаемой в нее информации об объекте непосредствен-
но связаны с ее предназначением», см. [Арутюнова 1977: 304]. Еще раньше Нина
Давидовна указала на то, что «семантическое содержание слова формируется
под влиянием его роли в сообщении» и что это и составляет суть коммуника-
тивного подхода к анализу значения единиц, см. [Арутюнова 1976: 326]. Тог-
да же она блестяще описала правила синтаксической сочетаемости идентифи-
цируемых имен в отличие от предикатных, т. е. выделила две разных группы
самих имен. Возвращаясь к этим идеям, хочется подчеркнуть, что по сути дела
Н. Д. Арутюнова продемонстрировала зависимость правила Фреге от того
типа отношений, которые характеризуют коммуникативный уровень высказы-
вания (уровень выше слова). Мы же хотим обратить внимание исследователей
и на уровень ниже слова, когда, рассматривая сочетание прилагательного с су-
ществительным, следует учесть их взаимодействие на когнитивном уровне и об-
ратился для интерпретации сочетания в целом к концептуальным структурам
сочетающихся слов.
В качестве нетривиальной семантики, характеризующей обороты «прила-
гательное + существительное», сама Нина Давидовна описала группу «размер-
ных» прилагательных, которые в положении перед предикатным именем утра-
чивают свое «физическое» значение: при трансформации «они не могут занять
место предиката по отношению к определяемому им существительному». «Так,
невозможно, — писала Н. Д. Арутюнова, — *Этот невежа большой', Наш без-
дельник абсолютный» [Арутюнова 1976: 351]. По ее мнению, «прилагательное
при идентифицирующей дескрипции дополняет, распространяет признаки,
150
Е. С. Кубрякова
служащие ключом к отождествлению предмета», тогда как «прилагательное
при предикате модифицирует ассертивное значение этого последнего» [Там же:
355]. С этих позиций она комментировала и знаменитый пример 3. Вендлера
с beautiful dancer ‘прекрасной танцовщицей’, который в высказывании She is
a beautiful dancer интерпретируется как «она превосходная (прекрасная) тан-
цовщица», но в высказывании 77;е beautiful dancer got out of the car получает иное
прочтение — «прекрасная (красивая) танцовщица вышла из машины» [Там же:
354]. Но Вендлер стремился обратить внимание на тот факт, что и в одной и
той же синтаксической позиции (предиката) указанный оборот двусмыслен,
ибо может быть понятым и как «она прекрасно танцует», и как «она — краси-
вая танцовщица», ср. также [Вендлер 1981: 531—532; Vendler 1967: 177]. Но ка-
кое объяснение могут получить приведенные примеры с когнитивной точки
зрения?
Обратимся к примерам типа абсолютный!круглый!полный дурак или же боль-
шой! крайний!полный невежа и рассмотрим, к чему отнесен признак, обозначен-
ный прилагательным, в предикатном имени дурак ‘глупый человек’ и невежа
‘грубый, невоспитанный человек’ Все такие прилагательные (и не только раз-
мерные) могут сохранить свое параметрическое значение только в том случае,
если они оценивают признак, составляющий часть семантической структуры
существительного, т. е. определенный концепт, соответствующий этой части
(здесь —концепт «глупости», «невежества» и т. п.). Поскольку признаком при-
знака обычно является наречие, Н. Д. Арутюнова справедливо говорит в этой
связи о том, что таким наречием здесь является градуальное (указывающее на
степень признака): Он — круглый дурак ~ он очень глуп. Ср. аналогичное упо-
требление таких оценочных прилагательных, как совершенный!совершеннейший
или настоящий в сочетании со словами дитя или ребенок (при невозможном
*Это дитя совершенное!настоящее), в котором признак относится к концепту
«невзрослости» и потому «незрелости». Таким образом, далеко не все случаи
простого, казалось бы, объединения знаков выливаются в простую комбина-
цию их лексических значений (ср. [Janssen, Redeker 1999: 4]). Это, собственно,
и побудило многих исследователей весьма критически оценивать формулу Фре-
ге и все положение о композиционности семантики сочетающихся знаков, ср.,
например, [Sinha 1999: 223] или же [Murphy 1990].
Правильнее, однако, считать, что не формула Фреге неточна, а что ею, во-
обще говоря, предусматриваются разные «композиции» и разные случаи согла-
сования между собой сочетающихся знаков. Возьмем, например, случаи, когда
некий готовый знак сам состоит из каких-то знаков, т. е. являет собой образец
производного слова, и вернемся с этой точки зрения к примеру 3. Вендлера
о прекрасной танцовщице. Обычный словообразовательный (и тем более кон-
цептуальный) анализ легко обнаружит здесь, что слово танцовщица состоит из
концептов «тот, кто» — «танцевать» — «женщина». Уточнение этой структу-
ры признаком может принять разные формы, ибо он может быть отнесенным
либо к концепту танцевать (прекрасно танцует), либо к концепту женщина
(прекрасная женщина). Правила композиционной семантики здесь удовлетво-
рены, хотя сами результаты семантически нетождественны.
О нетривиальной семантике в сочетаемости прилагательных...
151
В другой известной работе 3. Вендлера («О слове good», 1967), где он под-
нимает вопрос о том, «какими способами прилагательное может быть связа-
но по существу с существительными» (см. [Вендлер 1981: 531—-532], он сравни-
вает между собой обороты красное яблоко и удобное кресло и замечает, что
атрибут красноты составляет непосредственную характеристику всего яблока,
тогда как свойство «быть удобным» относится лишь к тому действию, в кото-
ром кресло принимает участие. На самом деле, и красное яблоко может ин-
терпретироваться неоднозначно, а оба примера могут получить надлежащее
объяснение только в случае признания концептуальной членимости слов. Так,
красное яблоко — «это красный шаровидный плод яблони», а прилагательное
может быть отнесено как к внешнему, так и к внутреннему цвету плода. Точно
так же предмет мебели, предназначенный для сидения, может быть охаракте-
ризован как в целом (кресло Людовика XIV, деревянный стул), так и при отнесе-
нии признака к концепту внутри его семантической структуры (мягкое кресло,
удобный стул = с удобными/мягкими сиденьями).
Ссылки на механизм метонимии здесь уместны, но недостаточны без ука-
зания на то, что слово хранится в сознании человека двояко: то как особая
целостная когнитивная структура (гештальт), то в виде структуры знаний и
концептов (фрейм). В речи признак, уточняющий описываемый объект, может
быть направлен на характеристику любого из «слотов» (концептов) внутри
данного фрейма, что, конечно, свидетельствует о «проницаемости» концепту-
альных структур и известной автономности каждой из их составляющих.
Особенно очевидна такая структурированность семантики слова в случае с де-
риватами (см. [Кубрякова 2002]). В сочетаниях типа желанная или возможная
встреча признак отнесен к событию в целом (ср. желанное!возможное событие),
но в сочетаниях типа неожиданная или случайная встреча признак, по сути дела,
характеризует действие (они встретились случайно, неожиданно, но не *желан-
но1возможно). Ср. также молодой изобретатель vs. изобретатель парового кот-
ла vs. талантливый изобретатель. Или дорожное/уличное происшествие (про-
изошло на дороге/на улице) и чрезвычайное!забавное происшествие (= событие);
вследствие чего англ, expert repair в отличие от motorway передаются на фр. как
reparation experte ‘помощь эксперта’ (= квалифицированная помощь) и как re-
paration sur 1’autoroute ‘помощь на дороге’ (ср. [Murphy 1990: 259 и след.]).
Приведенные примеры показывают, что целые группы атрибутов могут
быть отнесены либо к слову (объекту) в целом, либо к разным частям его де-
ривационной и семантической структуры. Ср., например, прилагательные,
обозначающие субстанции, из которых сделан объект: в оборотах кирпичная
кладка и кирпичная стена речь идет о сооружениях из кирпича в целом, но в
кирпичном доме из кирпича складывают только стены. Прилагательные рас-
смотренного типа интересны и тем, что они нередко маркируют переход суще-
ствительного из одного класса в другой: плюшевый медведь или пластмассовый
заяц — это «игрушки», точно так же как гипсовый Вольтер или каменный лев —
это «скульптуры», а деревянная лошадка может быть и тем и другим.
Ин?ересна также группа прилагательных, обозначающих цвета объектов:
обычно они, конечно, характеризуют их внешний облик. Но ср. оборот типа
'152
Е. С. Кубрякова
красный карандаш, где цвет может указывать на грифель или стержень объек-
та. Ср. также красный арбуз, где прилагательное описывает цвет мякоти пло-
да и т. п.
Отнесение прилагательного этого типа ко всему объекту в целом нередко
приводит к тому, что оборот с ним приобретает характер лексикализованно-
го, идиоматичного, фразеологического названия (белый гриб, красная волчан-
ка, синий цвет): этим оборотом именуется тогда, собственно говоря, новый
концепт (ср. белая горячка, белые ночи, белая гвардия).
Но, пожалуй, наиболее интересны прилагательные, присоединение которых
к обозначениям объектов приводит к отрицанию самого объекта. Выше мы уже
упоминали о деревянных лошадках, к которым здесь следует присоединить ис-
кусственные цветы — пластиковые, пластмассовые, но также мраморные и ка-
менные (ср. [Pitt, Katz 2000]). Последние сочетания называются Дж. Катцем и
его соавтором «композиционными идиомами», поскольку оборот типа резино-
вый цыпленок, stuffed animals (‘чучела зверей’, букв, ‘набитые звери’) и пластико-
вые цветы, с одной стороны, явно идиоматичны, но с другой — оксюморонны.
Они одновременно и не сводимы к значениям своих частей, и все же каким-то
образом составлены из них и зависимы от значений их составляющих. Они
также продуктивны и воспроизводимы по одной и той же модели (ср. пласти-
ковые1шелковые1пластмассовые тюльпаны!гвоздики!розы и т. д.). Как отмечают
указанные авторы, экстенсиональная семантика не может их объяснить, как,
впрочем, падежная семантика или другие ее виды (ср. обычное big fly = big for
a fly, но не plastic flower = Aplastic for a flower). Зато представление об их семан-
тике дает следующая схема: imitation X made of Y, т. e. «объект из Y — это ими-
тация X». Но это не объясняет семантики blue moon или blue movie ([Pitt, Katz
2000: 414 и след.]). Немного перефразируя этих авторов, можно было бы ска-
зать, что композиционная семантика оборачивается здесь как декомпозицион-
ная, ибо требует декомпозиции семантических структур, да и «работает» на
уровне ниже лексического. Таким образом, чтобы объяснить многие сложные
случаи интерпретации сочетаний прилагательных с существительными, необ-
ходимо установить стоящие за ними когнитивные структуры. Ср. сочетание
типа визовый режим, демонстрирующее согласование концептов порядка —
разрешения на въезд и выезд из страны и, наконец, выдачи такого разрешения
и его подтверждения (в виде отметки) в документе (паспорте).
Возвращаясь к прилагательным, которые как бы аннулируют свой объект
(деревянная лошадь — это уже не лошадь, искусственные цветы — все же не цве-
ты, фальшивые деньги — все-таки не деньги), можно выделить здесь еще две
группы. Одна из них — темпоральные прилагательные бывший, покойный, пре-
жний. Так, бывший муж — уже не муж, а прежний друг не является другом
в настоящее время, ср. также экс-президент или прежнее правительство. Если
учесть, что предикатное имя муж характеризует мужчину по отношению к жен-
щине, с которой он состоит в браке, то ясно, что концепт отрицания в прила-
гательном оказывается связанным именно с отрицанием этого состояния (т. е.
концептом внутри опорного для всего сочетания слова).
О нетривиальной семантике в сочетаемости прилагательных...
153
Другая группа прилагательных — и тоже имеющих в своем составе концепт
отрицания — это все единицы, описывающие не столько имитацию объекта,
сколько его фальсификацию, подделку, т. е. нечто, связанное с нарочитым об-
маном. Это такие единицы, как фальшивый, поддельный, иногда искусственный
(искусственная улыбка); ср. фальшивые деньги, поддельные картины/документы.
Разъяснению противоречивой семантики некоторых аналогичных прилага-
тельных в других языках (например, семантики английского прилагательного
fake) в настоящее время уже посвящено несколько когнитивных работ (ср.
[Taylor 1992; Sweetser 1999] и др.), по-разному подходящие к их объяснению.
Для нас же очевидно и ясно одно: подобно тому как производное слово выс-
тупает в сознании человека то как целостное обозначение объекта, то как обо-
значение, в котором четко выделяются отсылочные и формирующие его части,
обычные лексемы обладают способностью репрезентироваться у нас в голове
то как семантические целостности, в принципе равные одному-единственному
концепту, то, напротив, как сложные концептуальные/когнитивные структу-
ры — структуры знаний, в которых четко выделимы отдельные аспекты этих
знаний (особенно релевантные для операций с обозначенным объектом и обу-
словленные его формой, частями, а главное, функциями). Признак, ориентиро-
ванный на уточнение, или раскрытие, или детализацию любой из таких частей,
создает при его присоединении к обозначению объекта нетривиальную семан-
тику. Говорящий может и не замечать ее: для него все рассмотренные нами
сочетания вполне естественны. Однако лингвист, их изучающий, не может не
обратить внимание на то, какой причудливой и своеобразной оказывается за-
частую композиционная семантика комплексных единиц и к каким интересным
результатам о строении, организации и функционировании этих единиц она
приводит в теоретическом отношении.
Литература
Арутюнова 1976 — Н. Д. Арутюнова. Предложение и его смысл. М.: Наука, 1976.
Арутюнова 1977 — Н. Д. Арутюнова. Номинация и текст И Языковая номинация.
Виды наименований. М.: Наука, 1977. С. 304—357.
Вендлер 1981 — 3. Вендлер. О слове good II Новое в зарубежной лингвистике. Вып. X.
М.: Прогресс, 1981.
Кубрякова 2002 — Е. С. Кубрякова. Когнитивная лингвистика и проблемы ком-
позиционной семантики в сфере словообразования И Изв. РАН. Сер. лит. и яз. 2002.
Т. 61. № 1. С. 13—24.
Кубрякова 2002 — Е. С. Кубрякова. Об особенностях композиционной семантики
у производных слов И Slavische Wortbildung: Semantik and Kombinatorik / Hrsg. von
Mengel; Munster; Hamburg; London: LIT Verlag, 2002. S. 55—71.
Janssen, Redeker 1999— 77?. Janssen, G. Redeker. Introduction // Cognitive Linguistics:
Foundation, Scope and Methodology. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1999. P. 1—12.
Kamp, Partee 1995— H. Kamp, B. Partee. Prototype theory and compositionality //
Cognition. 1995. Vol. 57.
154	Е. С. Кубрякова
Murphy 1990 — G. L. Murphy. Noun phrase interpretation and conceptual combination II
Journal of Memory and Language, 1990. Vol. 29. P. 259—288.
Pitt, Katz 2000 — D. Pitt, J. J. Katz. Compositional Idioms // Language, 200. Vol. 76.
№ 2. P. 409—432.
Sinha 1999 — Chris Sinha. Grounding, Mapping and Acts of Meaning // Cognitive Lin-
guistics: Foundation, Scope and Methodology. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1999.
P. 223—248.
Sweetser 1999— E. Sweetser. Compositionality and Blending: semantic composition in
a cognitively realistic framework // Cognitive Linguistics: Foundation, Scope and Metho-
dology. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1999. P. 129—162.
Taylor 1992 — J. R. Taylor. Old Problems: Adjectives in Cognitive Grammar // Cognitive
Linguistics. 1992. Vol. 3. № 1.
Vendler 1967 — Z. Vendler. Linguistics in Philosophy. Ithaca; New York, 1967.
Г И. Кустова (Москва)
ВИД, ВИДИМОСТЬ, СУЩНОСТЬ
(о семантическом потенциале слов
со значением зрительного восприятия)1
Континуальность мира берет верх над
попытками представить его дискретно.
(Н.Д. Арутюнова. Типы языковых
значений: Оценка. Событие. Факт)
Годы труда и десятки работ Нина Давидовна Арутюнова посвятила иссле-
дованию проблем истинности и ложности, видимости и кажимости, субъектив-
ности оценки и субъективности восприятия мира человеком — как они отра-
жаются в языке. Настоящая статья является скромным вкладом автора в эту -—
не по видимости, а поистине — неисчерпаемую тему и данью уважения и ис-
креннего, неподдельного восхищения той глубиной проникновения в суть про-
блем, оригинальностью подходов и изяществом изложения результатов, кото-
рые свойственны работам Нины Давидовны.
В статье будут рассматриваться основные значения (в терминах Москов-
ской семантической школы — лексемы) слова вид (нумерация значений при-
водится по [МАС]; формулировки значений даются в сокращенном виде),
а именно:
ВИД 1, в рамках которого МАС выделяет 3 подзначения:
ВИД 1.1 ‘внешний облик кого-чего-л.’ — Вид водопада постоянно менялся;
ВИД 1.2 (с определением) ‘внешний облик как проявление внутреннего со-
стояния человека, его характера’ (больной!лукавый!важный!суровый вид);
ВИД 1.3 (с определением, обычно с предлогом в) ‘состояние, характер кого-
чего-л.’ (в пьяном виде; в готовом виде);
ВИД 2, также с подзначениями:
ВИД 2.1 ‘то, что открывается взгляду’ (вид из окна);
ВИД 2.2 ‘изображение картины природы; пейзаж’ (На картинах — были
виды Крыма);
ВИД 3 (реализуемое главным образом в наречных оборотах на виду, из виду,
при виде и под.).
Кроме того, слово вид участвует в большом количестве устойчивых сочета-
ний и конструкций — на вид, с виду, по виду, под видом, сделал вид, принял вид,
напустил (на себя) вид, (сделал Р) с каким видом и под. В рамках настоящей
работы мы сможем бегло коснуться лишь некоторых из них.
Мы будем исходить из того, что семантический потенциал слова вид (т. е.
возможности его семантического «расширения», распространения на разные
типы объектов и ситуаций, ср. [Кустова 2000]), типы производных значений,
направление и характер семантических сдвигов, семантические свойства и
1 Работа выполнена при поддержке РГНФ. проекты № 02-04-00295а и 02-04-00294а.
156
Г И. Кустова
поведение его лексем во многом определяются особенностями исходной про-
тотипической СИТУАЦИИ ЗРИТЕЛЬНОГО ВОСПРИЯТИЯ.
В статье будут развиваться две основных «сюжетных линии».
1) Связь с семантической парадигмой зрительного восприятия и те «следы»,
рефлексы, в которых обнаруживается эта связь у разных лексем слова вид (т. е.
реализация семантического потенциала этого слова).
Прежде всего, вид очевидным образом связан с видеть. И хотя свойства слов
вид и видеть (а также виден и под., см. ниже), разумеется, не совпадают (такое
дублирование противоречило бы принципу экономии), тем не менее вид насле-
дует от видеть ряд важных свойств, которые обусловлены прежде всего самим
семантическим компонентом ‘зрительное восприятие’
Как отмечает Н. Д. Арутюнова, «зрительному восприятию сопутствуют» та-
кие ментальные операции, как таксономия, идентификация, интерпретация,
выявление импликаций (основанное «на знании каузальных, следственных свя-
зей»), [Арутюнова 1988: 114—115]. Естественно поэтому, что предикат видеть
способен к «переключению» в когнитивный план, переходу от перцептивного
модуса к ментальному, см. [Арутюнова 1988: 118—119]; ср. также [Вежбицкая
1986: 358—361; Апресян 1995: 365; Апресян 1997]), ср.:
— Он врет! — Я вижу (= ‘я понимаю’) (а не *Я слышу)
(о семантических связях и семантических переходах в сфере перцептивной лек-
сики ср. также [Шведова 2004]; о категории перцептивности в грамматике и тек-
сте ср. [Бондарко 1983; 2002; 2004]).
Эту способность к «повышению в ранге», к продвижению от простого вос-
приятия к оценке, интерпретации и далее — к еще более сложным ментальным
операциям типа вывода, умозаключения, догадки и т. п. — наследует и суще-
ствительное вид.
Кроме того, вид, будучи связанным с видеть по способу восприятия инфор-
мации, в своем основном значении вид 1 семантически близок к выглядеть, а во
многих случаях практически синонимичен выглядеть'. У него был усталый вид —
Он выглядел усталым (в работе [Апресян 2000] оборот иметь вид приводится
в качестве фразеологического синонима глаголов выглядеть, казаться 7). Пре-
дикат выглядеть, в свою очередь, также связан с ментальными операциями (так,
А. Вежбицкая, анализируя глагол выглядеть {to look) и говоря о связи «описа-
тельных и выводимых компонентов», приходит к следующей формулировке:
«...Внешний вид используется как исходный пункт для гипотетического суж-
дения» [1986: 358]).
Система значений слова вид, реализующая весь спектр указанных возмож-
ностей — от прямого наблюдения и непосредственного восприятия до гипоте-
тического суждения, является прекрасной иллюстрацией отмеченных особен-
ностей предикатов зрительного восприятия.
Вид связан с видеть и на уровне семантических валентностей. У видеть —
две основных валентности: Субъекта восприятия (кто видит) и Содержания
восприятия (что он видит; это два основных участника любой ситуации вос-
приятия, не только зрительного, ср. [Апресян 1995: 357]). Валентности раз-
ных лексем слова вид, конечно, не наследуются в неизменном виде от видеть,
Вид, видимость, сущность
157
а модифицируются; тем не менее в этой сфере у вид и видеть обнаруживаются
достаточно ясные связи и корреляции.
Замечание. Субъект восприятия будет в данной статье для краткости называть-
ся Наблюдателем. В принципе понятие НАБЛЮДАТЕЛЬ будет использоваться
в нестрогом, нетерминологическом смысле — ‘тот, кто видит или может увидеть
Р’ Однако для большинства лексем слова вид наблюдатель еще и синтаксически
невыразим, т. е. является наблюдателем в том специальном смысле, в каком он опи-
сан для глаголов типа показаться в работе [Апресян 1986: 19—25].
2) Редукция и компенсация.
Вид — это не-исходная, производная единица. Любая производность, вторич-
ность связана с утратой некоторых свойств и возможностей исходной единицы —
с их редукцией, деформацией и даже «деградацией» (ср. [Апресян 2002: 7—8]).
Однако в языке редукция очень редко сводится просто к «вырождению», чаще
она сопровождается определенной «компенсацией», т. е. возникновением новых,
полезных для говорящих свойств и возможностей, которых не было у исходной
единицы и ради которых, собственно, производные единицы и «производятся».
Поскольку мы будем рассматривать значения слова вид в рамках единого
процесса «смещения», удаления от ядра исходной прототипической ситуации —
и основная идея состоит в том, чтобы проследить, что при таком смещении те-
ряется и что приобретается, — эти значения придется рассматривать не в словар-
ном порядке.
«Глагольное» значение вид 3
Хотя в словарях значение вид 3 не первое (поскольку оно не имеет полно-
ценной грамматической парадигмы), именно оно ближе всего к исходной си-
туации восприятия (это и есть редукция предиката восприятия). Поэтому дан-
ное значение можно назвать «глагольным» {вид 3 — это тот факт, что вы что-то
видите/не видите/увидели). Вид 3 представляет интерес именно и прежде всего
с точки зрения способов (и вариантов) понижения грамматического статуса
исходного предиката и превращения его в полуслужебные, грамматически не-
полноценные формы.
Значение вид 3 является, пользуясь термином В. В. Виноградова [Виногра-
дов 1977], конструктивно обусловленным и реализуется, в основном, наречны-
ми конструкциями ПРИ ВИДЕ, НА ВИДУ, ИЗ ВИДУ «Субстантивные» упо-
требления:
Не доезжая слободки, я повернул направо по ущелью. Вид человека был бы мне
тягостен: я хотел быть один (Лермонтов) — ‘даже видеть тяжело’; Один вид
Сидорова приводит его в ярость — ‘если увидит, приходит в ярость’ —
для данного значения периферийны. Это объясняется, по-видимому, тем, что
в субстантивной конструкции возникает конкуренция с другими значениями
вида, ср.:
Вид этих мест всегда навевает на него уныние — ‘когда видит эти места...’
(вид 3) vs. ‘то, как выглядят эти места...’ (вид 7).
158
Г И. Кустова
при виде
Оборот при виде наиболее близок к исходному предикату видеть и почти
синонимичен другим его редуцированным формам и статусам
— как семантически, что подтверждается возможностью перифразирования
с помощью деепричастных оборотов и придаточных времени/условия, ср.:
При виде начальника Сидоров задрожал от страха', Увидев начальника, Си-
доров задрожал от страха', Когда/если Сидоров видит начальника, он начи-
нает дрожать от страха',
— так и синтаксически:
субъект восприятия, как и в деепричастном обороте, здесь синтаксически не
выражается (*при виде Сидоровым начальника), но при этом совпадает с основ-
ным субъектом предложения;
объект восприятия синтаксически подчинен обороту при виде, ср. у глаголь-
ных форм: увидев начальника.
на виду
Эта конструкция является «обратной» (своего рода конверсивом) к конст-
рукции при виде.
ПРИ ВИДЕ: Субъект восприятия совпадает с субъектом основного преди-
ката предложения, т. е. ОН САМ что-то видит;
НА ВИДУ: Ты не стой тут на виду у милиции, еще документы проверят —
субъект X основного предиката предложения (кто на виду) является Объектом
восприятия — т. е. ЕГО кто-то видит. Субъект же восприятия (у кого на виду)
синтаксически подчиняется обороту на виду, однако может и не выражаться,
особенно если он совпадает с говорящим, ср.:
— Стой здесь, чтоб ты все время был на виду!
Эта конструкция имеет разные семантические варианты, ни один из кото-
рых не сводится к «чистому» восприятию, а получает дополнительные «при-
ращения». Соответственно основные составляющие исходной ситуации вос-
приятия — Субъект, поле зрения — выступают в модифицированном виде.
Даже в наиболее близком к чистому восприятию варианте оборот на виду
не перифразируется с помощью предикатов видеть и тем более виден-.
— Где Петя? — Все время был на виду, а тут вдруг куда-то исчез',
— Где Петя? — 2Я его все время видел, а потом он куда-то исчез',
— Где Петя?— *Был все время виден, а потом куда-то исчез.
Ср. также:
*	Корабль некоторое время был на виду (—> виден), а потом скрылся в тумане;
*	Корабль еще на виду —> Корабль еще виден;
★	Этот дом стоит на виду, с краю, а остальные скрыты за деревьями;
Эту папку всегда нужно держать на виду. Она может потребоваться в лю-
бой момент (= держать на видном месте) - *Эта папка должна быть вид-
на (так сказать можно, но не в смысле, коррелирующем с на виду).
Конструкция на виду, разумеется, включает смысл ‘находиться в поле зре-
ния’, однако предполагает не просто наблюдаемость объекта X, но и другой
важный компонент, которого нет у видеть и виден.
Вид, видимость, сущность
159
Виден обозначает сам факт нахождения в поле зрения Наблюдателя, при-
чем обычно (хотя и не всегда) предполагает наблюдение с БОЛЬШОГО рас-
стояния (или другие затрудненные условия восприятия). На виду же пред-
полагает не просто нахождение в поле зрения и не просто на НЕбольшом
(относительно близком) расстоянии — эта конструкция предполагает своего
рода контроль над Объектом восприятия X: ДОСТУПНОСТЬ Х-а и возмож-
ность установления КОНТАКТА с ним (речевого или подобного, если X —
лицо) или доступность и возможность использования Х-а (если X — предмет,
ср. держать под рукой). f
Другая семантическая модификация оборота на виду может быть проиллю-
стрирована примерами вида:
Преступники совершенно открыто, на виду у охранников, вынесли мешки с ва-
лютой; Поцеловал соседку1подпгянул штаны на виду у всего дома.
Здесь сохраняются идеи ‘находиться в поле зрения’ и ‘быть доступным для
контакта’, однако теряются некоторые существенные характеристики исходной
ситуации восприятия: ‘видеть’ не просто редуцируется до ‘находиться в поле
зрения Наблюдателя’ — по существу, здесь утрачивается импликация ‘Наблю-
датель видит Х-а’ Например, предложение X вынес мешок с валютой на виду
у охранников имплицирует только то, что X не прятался и охранники МОГЛИ
его видеть, однако не содержит импликации ‘охранники его ВИДЕЛИ’: X б ы л
в поле зрения охранников, но они могли не обратить на него внимания.
Акцент переносится с Наблюдателя на Объект наблюдения, а сам оборот на
виду у кого приобретает смысл ‘не скрываясь, не прячась, открыто’ и превра-
щается в характеристику поведения Х-а.
В таких предложениях описываются ситуации морально предосудительные,
юридически сомнительные и вообще отрицательные с точки зрения общества.
Субъект-Наблюдатель здесь не просто лицо и не любое лицо (ср.: ''Поцеловал
соседку на виду у ее собачки;7Вынес мешок с валютой на виду у Иван Иваныча) —
это своего рода «общественный контролер», который может фиксировать
(а иногда и пресекать) нарушение моральных и юридических норм.
Наконец, еще один семантический вариант рассматриваемой конструкции:
Все время вертится на виду у начальства; Ему нравится быть на виду! Такие
люди всегда на виду —
предполагает, что X находится не просто в зоне внимания какой-то группы
наблюдателей, но, в каком-то смысле, в центре внимания, т. е. занимает (или
пытается занять) в этой зоне выделенное («видное») место.
из виду
Сильной редукции подвергается семантика восприятия и в обороте из виду,
который в значительной степени фразеологизировался и выступает в составе
устойчивых сочетаний скрыться!пропасть!исчезнуть из виду. Свойства этих
сочетаний определяются свойствами глагола, который, впрочем, и сам явля-
ется конверсным («обратным») глаголом восприятия:
Корабль скрылся из виду — ‘X перестал быть виден в результате
движения самого Х-а или Наблюдателя’.
160
Г И. Кустова
Зрительный компонент оборота из виду становится избыточным, т. к. дуб-
лирует соответствующий компонент глагола — ‘перестал быть виден’
Таким образом, оборот из виду в сочетании с глаголами группы скрыться
обозначает просто границы сферы наблюдения и выступает, по существу, в
функции обстоятельства места, ср.:
Корабль скрылся в тумане/за горизонтом.
При этом, однако, из виду не «отрывается» от парадигмы вида, поскольку
смещение от ядра (наблюдение) к периферии (границы поля зрения) происхо-
дит в рамках той же самой ситуации восприятия.
Семантика и функционирование предложно-падежных — по существу нареч-
ных, адвербиальных — оборотов со словом вид является показательной иллюс-
трацией к теме «редукция-компенсация». «Адвербиальные» редуцированные
формы предикатов — как деепричастия, так и предложно-падежные обороты —
имеют, в широком смысле, обстоятельственную семантику и выступают в каче-
стве модификаторов других, полноценных предикатов. При этом список обсто-
ятельственных значений деепричастных оборотов невелик (образ действия, вре-
мя, условие и т. п.) и вряд ли имеет перспективы расширения. Семантические
возможности предложно-падежных адвербиалов, конечно, тоже не безгранич-
ны (они ограничены, в частности, семантикой предлогов), но все-таки они суще-
ственно шире, чем у деепричастных оборотов. Во всяком случае, они не ограни-
чены «обстоятельственным списком», и это позволяет говорящим выражать
более тонкие и разнообразные отношения между основной пропозицией и ее
пропозициональным модификатором.
«Именные» значения: соотношение с семантикой исходного предиката
и валентности лексем слова вид
Видеть — это предикат восприятия, т. е. предикат человека. Распростране-
ние этого корня (в нашем случае — «в виде» существительного) на внешние по
отношению к человеку ситуации и объекты является результатом МЕТОНИ-
МИЧЕСКОГО смещения, «переноса».
В принципе метонимическое смещение может происходить на основании
любой смежности (ср.: Вся школа вышла на субботник). Но наибольший линг-
вистический интерес представляет смещение в рамках одной и той же ситуации
(ср. [Падучева 1998; 1999; 2000: 402—403]). В нашем случае, оставаясь в рамках
ситуации восприятия, мы должны в первую очередь рассмотреть возможнос-
ти смещения на участников этой ситуации.
Актантные значения отглагольных существительных хорошо известны.
Представительный список частных семантических моделей метонимического
сдвига «Ситуация —> Участник ситуации» приводится в работе [Апресян 1974:
193—200], ср.: свисток (звук) -— свисток (предмет-инструмент); остановка (си-
туация) — остановка (предмет-место) и т. п. Поскольку вид способен обозна-
чать ситуацию (вид 3), он мог бы распространяться и на один из ее актантов —
скорее, на Объект, потому что для названия Субъекта восприятия (Наблюда-
теля) вид довольно плохо подходит морфологически.
Вид, видимость, сущность
161
Однако видеть, будучи стативом, не является полноценным, парадигмати-
ческим глаголом (мы вообще предпочитаем говорить не о глаголе, а о преди-
кате — слове, имеющем валентности и выражающем некоторое отношение),
соответственно вид не является парадигматическим отглагольным существи-
тельным. Его ситуативное значение реализуется (в отличие от соответствующих
значений других существительных с перцептивным компонентом типа стук,
слух, осмотр) лишь в определенных конструкциях, а «чистых» актантных зна-
чений вид не имеет вовсе.
Вид не обозначает
— ни воспринимаемый объект (Увидел кошку. *Вид был соседский — в смыс-
ле ‘увидел соседскую кошку’) — т. е. никогда не приобретает «предметного»
актантного значения (такого как свисток, наклейка и т. п.);
— ни воспринимаемую ситуацию (Он видел, как Петя переходил улицу на
красный свет, и этот *вид его обеспокоил — ср. субстантивированное причас-
тие увиденное).
Таким образом, и в своих «именных» значениях вид остается (если исполь-
зовать терминологию Н. Д. Арутюновой [1976; 1979]) предикатным, признако-
вым словом.
ВИД — это ХАРАКТЕРИСТИКА объекта с точки зрения Субъекта воспри-
ятия и В РАМКАХ СИТУАЦИИ ВОСПРИЯТИЯ, это возможность предста-
вить объект глазами Наблюдателя.
ВИД обозначает либо перцептивно ориентированный параметр Объекта (со-
вокупность зрительно воспринимаемых признаков как целое — «облик», вне-
шний вид) — вид 1.1 (Вид гостиницы после ремонта существенно изменился), либо
перцептивно обусловленную характеристику Объекта — вид 1.2 (У привокзальной
гостиницы был такой отпугивающий вид, что он не рискнул даже приблизиться к
ней). Впрочем, вид 1.2 — это тоже своего рода параметр, просто значениями этого
параметра являются субъективные характеристики, приписываемые Объекту
Наблюдателем (см. ниже).
Однако если у «обычных» параметрических слов типа высота — две вален-
тности (носителя признака — «высота чего» и (количественного) содержания
признака — «высота какая»), то у слова вид в его основном значении характе-
ристики объекта (вид 1) — три валентности:
1)	носителя признака — «чей вид/вид чего» (соответствует валентности Объек-
та восприятия исходного предиката);
2)	содержания, т. е. самого признака — «какой вид, в чем он состоит» (кор-
релирует с валентностью содержания предиката видеть — «что видит Наблю-
датель», но не полностью ей соответствует);
3)	Субъекта восприятия (в ранге синтаксически невыразимого Наблюдателя).
По валентности носителя признака вид 1 не может быть характеристикой
ситуации (имеет предметно-личную сочетаемость) — т. е. у ситуаций и собы-
тий не может быть вида, ср.: вид собравшихся — *вид собрания', вид водопада —
*вид бури и т. п. Например, о собрании можно сказать: Нет, ну ты видишь,
что тут творится?! — но нельзя сказать: *Ну и вид у этого собрания (в ме-
тонимическом смысле, т. е. о собравшихся, так сказать можно). Что же касается
11 - 3595
162
Г И. Кустова
валентности содержания/характеристики (в чем состоит вид), то у вид 1.2, как
и у других параметрических слов (и вообще металексики) типа ширина, высо-
та, рост, вес, цель, причина, условие и под., она выражается обязательно, ср.:
*(9н был роста —» высокого роста', *Он не пришел по причине —> по уважитель-
ной причине', *У него был вид странный!грустный! обиженный вид, а у вид 1.1
содержание восприятия выразить практически нельзя, а можно лишь косвен-
но его охарактеризовать.
Bild 7.7: объективное, но невыразимое
Лексема вид 1.1 {Вид водопада постоянно менялся', Купальня сохраняет вид,
какой имела при Толстых. Федин, МАС) обозначает особого рода ПАРАМЕТР
объекта, предусмотренный в русской языковой картине мира, а именно — вне-
шнюю характеристику объекта, образуемую его видимыми, зрительно воспри-
нимаемыми признаками. Этот параметр очень важен для человека, потому что
любые объекты, попадающие в поле зрения человека, предстают прежде все-
го с внешней, «наружной» стороны.
Вид 1.1 — достаточно «объективная» характеристика предмета, но харак-
теристика «общая», комплексная, неаспектизированная — объект воспринима-
ется и характеризуется весь, «целиком». Поэтому эксплицировать этот «объек-
тивный вид» очень трудно — для этого потребовался бы целый текст (такие
тексты обычно создаются с какими-то специальными целями — художествен-
ное описание, милицейский протокол и т. п.).
Вид 1.1, в силу своей глобальности и недифференцированности, использует-
ся обычно не для характеристики объекта, а для его ИДЕНТИФИКАЦИИ и
сопоставляется с некоторым эталоном — видом того же предмета в другое вре-
мя (вид городских улиц сильно изменился/нисколько не изменился', X сохраняет пре-
жний вид', знакомый вид) или видом другого предмета (вид, как у хомяка).
Таким образом, вид 1.1 — это наиболее близкое к наблюдаемым признакам
значение. Этот полный и объективный вид является источником видимых при-
знаков для более специальных характеристик объекта или операций говоряще-
го, и эта «специализация» дает множество разнообразных рефлексов в разных
семантических и денотативных направлениях:
— по «объективной» линии — вид 1.3: форма, состояние: сооружение име-
ет вид шара в виде шара; браслет в виде змейки. Это значение подробно рас-
сматриваться не будет. Заметим только, что ВИД-ФОРМА образуется через
ступень сравнения: ‘как шар; внешне похож на змейку/формой напоминает
змейку’ (для толкования этого значения Наблюдатель уже не требуется — од-
нако следы его остаются в виде «зрительного» предиката ‘похож’). Контексты
ВИДА-СОСТОЯНИЯ в готовом! сокращенном! охлажденном!запечатанном!пья-
ном виде («конструктивно» восходящие к «форме», так как они формируются
предлогом в) семантически следовало бы отделить от ВИДА-ФОРМЫ, по-
скольку ВИД из категории «наблюдаемая характеристика» переходит здесь
в более общую категорию «характеристика-состояние», уже не связанную
прямо с наблюдаемыми признаками. Тем не менее связь с «внешним видом»
Вид, видимость, сущность
163
прослеживается и здесь. ВИД как наблюдаемая характеристика вариативен и
альтернативен (может меняться). ВИД как состояние также вариативен и аль-
тернативен — это некоторый вариант способа существования объекта. То есть
ВИД-СОСТОЯНИЕ, как и собственно СОСТОЯНИЕ, — это некоторая пара-
дигма возможных и меняющихся (сменяющих друг друга во времени) вариан-
тов, откуда уже один шаг до ВИДА-КЛАССА, ВИДА-ТИПА (разновидности,
разряда, ср. вид животных, вид спорта), который в словарях дается как омо-
ним ВИДА-ВНЕШНОСТИ, но по существу (неявно, невидимо, сокровенно),
конечно, связан с «видом-вцешностью» через ступень «состояния», хотя и на
уровне очень абстрактных категориальных признаков.
Другие возможности модификации исходного значения, заложенные в про-
тотипической ситуации восприятия (которые будут рассмотрены ниже):
— по «субъективной» (оценочной) линии — вид 1.2: характеристика-впечат-
ление (интерпретация, оценка);
— по «интеллектуальной» линии — по виду, на вид, с виду: предположение,
вывод, умозаключение, констатация несоответствия.
Вид 1.2: выразимое, но необъективное
Если вид 1.1 {вид водопада) — значение «объективное», и Наблюдатель здесь
хотя и присутствует, но, кроме самого факта присутствия, ничем себя «не вы-
дает», то значение вид 1.2 {бодрый!унылый!обиженный вид) сдвинуто в сторону
интерпретации и оценки, и Субъект восприятия здесь совмещает две роли —
собственно Наблюдателя и Субъекта оценки.
Вид 1.2 имеет в толковании МАС референциальное ограничение ‘человек’
(‘внешний облик как проявление внутреннего состояния человека, его харак-
тера’). В силу такого ограничения в значение 1.2 не попадают многочисленные
контексты типа У туфель модный вид, которые, с другой стороны, не «вписы-
ваются» и в значение 1.1 (‘внешний облик; внешность, наружность’) — из-за
явного субъективно-оценочного компонента.
Чтобы учесть «предметную» сочетаемость вида, нужно либо расширить
сферу приложимости вид 1.2 (человек/предмет) и, соответственно, модифици-
ровать толкование {модный вид — это уже не проявление внутреннего во внеш-
нем), — либо ввести еще одно значение. Мы принимаем первое решение,
в пользу которого, на наш взгляд, говорит следующее.
1)	Предметный и личный варианты всегда требуют определения — посколь-
ку имеют одну и ту же валентность характеристики, которая стандартно вы-
ражается прилагательным {модный вид/бодрый вид).
Даже в тех редких случаях, когда валентность характеристики (т. е. сам вос-
принимаемый признак) эксплицитно не выражается, ср.:
Ну и вид у тебя! (непосредственный контакт с «носителем» вида делает из-
быточной экспликацию признака);
Вид привокзальной гостиницы не привел его в восторг (характеристика выво-
дится с достаточной определенностью) —
п*
164
Г И. Кустова
реконструируется именно характеризующее определение, а не идентифициру-
ющее (как у вид 7.7).
2)	Предметный и личный варианты употребляются в одних и тех же конст-
рукциях: У Х-а был {какой) вид!Х имел {какой) вид, — хотя у личного варианта
конструктивные возможности шире:
У Пети был торжествующий вид — Петя вошел с торжествующим видом;
У коробки был подозрительный вид — * Коробка лежала с подозрительным
видом.
3)	Решающим аргументом является то, что вид 1.2 как проявление внутрен-
него состояния или характера человека — лишь одна из возможностей, другая,
не менее распространенная, — оценка:
Какой у него важный вид — прямо как у министра!
Вид 1.2 — это не вся и не любая информация о «внешней стороне» объек-
та, а особая, специальная характеристика объекта, которая соответствует осо-
бому коммуникативному замыслу говорящего и/или его особой позиции.
В самом деле, если бы сочетания со словом вид обозначали просто то, что вы
видите, то, в силу принципа экономии, само это слово было бы избыточным:
например, говоря Вошла девушка в красном платье, человек и так сообщает
о том, что он видит. Поэтому использование слова вид при описании воспри-
нимаемых объектов и ситуаций (как и использование любых других «избы-
точных» слов типа «я говорю», «я думаю» и под. — в соответствии с одним
из постулатов Грайса — постулатом Количества: «Не сообщай больше ин-
формации, чем требуется», см. [Грайс 1985: 229]) — это специальный сиг-
нал для слушающего, а именно — это сообщение не просто о том, какими
признаками обладает объект, но прежде всего о том, как выглядит, «смотрит-
ся» объект, каким он предстает В ГЛАЗАХ Наблюдателя. Это способ описать
объект или ситуацию со своей точки зрения, сообщить о своем восприятии
или своей оценке объекта и при этом подчеркнуть свое присутствие в ситуа-
ции восприятия и свое участие в оценке.
Однако мотивы использования слова вид при характеристике предмета и
при характеристике человека все-таки различны. У человека вид, в зависимо-
сти от изменения внутреннего состояния, может меняться. Поэтому большин-
ство контекстов (определений) вида {мрачный, испуганный, ликующий и под.)
имеют актуальный смысл, т. е. относятся к тому виду, который имеет человек
в момент наблюдения. У предмета вид обычно не меняется (во всяком случае,
не так быстро и кардинально, как у человека). Поэтому, используя слово вид,
говорящий подчеркивает, что данный признак предмету приписывает именно
он, что такое впечатление предмет произвел именно на него (естественно по-
этому, что и сам признак должен быть «необъективным», неочевидным, не
таким, который все наблюдатели определят одинаково).
Т. е. в первом случае {испуганный вид) говорящий сообщает, в каком виде он
застал «объект наблюдения» в определенный момент (поскольку в другой мо-
мент у него может быть другой вид), а во втором {модный вид) он сообщает, что
он думает об объекте наблюдения, как он его оценивает (поскольку другие
наблюдатели могут думать по-другому).
Вид, видимость, сущность
165
СХЕМА ТОЛКОВАНИЯ
Наблюдая предмет X и его внешние признаки Q, Наблюдатель дает ему
характеристику или оценку Р или сообщает о своем впечатлении Р.
КОНСТРУКЦИИ
У Х-а был А-тый вид — основная конструкция;
X имел А-тый вид;
У Х-а был вид, как у...;
У Х-а был (такой) вид, как будто...:
У гостиницы был весьма современный вид’,
У комнаты был нежилой!холостяцкий!запущенный вид’,
Ее [дорожной коляски] легкий ход, удобное устройство и щегольской вид име-
ли какой-то заграничный отпечаток (Лермонтов).
СЕМАНТИЧЕСКИЕ ОГРАНИЧЕНИЯ
Поскольку вид 1.2 — это оценка, интерпретация, квалификация того, что вы
видите, данная лексема практически не допускает в свой контекст по-настоя-
щему «видимые», зрительно воспринимаемые признаки — и соответствующие
прилагательные — а допускает либо прилагательные собственно оценочные
(в широком смысле, ср. [Арутюнова 1988: 75—77] — приличный, модный, нор-
мальный и под.), либо прилагательные исходно не оценочные, но в данном кон-
тексте обозначающие признаки, «отодвинутые» от эмпирической реальности,
смещенные в сторону интерпретации и оценки.
Так, качественные прилагательные, обозначающие такие зрительно воспри-
нимаемые характеристики предмета, которые любой человек определит более
или менее однозначно, образуют с видом неправильные (или, по меньшей мере,
странные) сочетания:
*большой!широкий!желтый/полосатый!новый!старый вид.
Однако при переводе таких слов в оценочный модус (т. е. если речь идет
о квалификации объекта на основе наблюдаемых признаков), ограничения сни-
маются, ср.:
?У костюма новый вид — У этого костюма еще довольно-таки новый вид’,
У этого замка какой-то подозрительно новый вид, — а ведь в путеводителе
сказано, что он построен 600 лет назад',
У этих брюк какой-то уж слишком полосатый вид’,
?Уобоев грязный вид!* Обои имели грязный вид — Обои теперь, после того как
сняты фотографии — с пятнами невыгоревшего цвета, — приобрели какой-
то грязноватый и голый вид (Трифонов).
То же относится к относительным прилагательным. В обычном значении
они не допускаются в контекст вида, поскольку обозначают «объективный»
(однозначно определяемый), а не интерпретационный признак:
* У дома был деревянный вид,
— однако в оценочном (качественном) значении относительные прилагатель-
ные возможны:
Улицы поселка имели вполне городской вид’,
Я знаю, что это драгоценные камни, но вид у них какой-то «стеклянный», как
у бижутерии;
166
Г И. Кустова
Хотя галстук турецкого производства, вид у него совершенно итальянский.
Такое употребление коррелирует со сравнительной конструкцией и очень
близко к глаголу выглядеть', вид, как у городских улиц', вид, как у стекляшек', вид,
как у итальянского.
Кроме того, не допускаются качественные прилагательные, обозначающие
такие признаки, которые устанавливаются не зрительно, а при непосредствен-
ном взаимодействии с предметом или при его использовании (ср. [Кустова 2002;
Рахилина 2000: 109—116]):
*У чая горячий вид I *У чемодана тяжелый вид / *У мебели удобный (проч-
ный) вид
(ср. аналогичные ограничения для глагола выглядеть, [Апресян 2000]; многие
из них снимаются в конструкции на вид, см. ниже).
с каким видом
Эта конструкция, благодаря предлогу «совместности» с, имеет «сопроводи-
тельную» семантику:
С важным видом принимал посетителей', С решительным видом (с видом чело-
века, который твердо решился на что-то) направился в кабинет директора.
Конструкция С каким видом!с видом кого обозначает вид, который сопровож-
дает ДАННОЕ действие. Этот вид — не просто проявление вовне внутреннего
состояния; этот вид выражает (отражает) АКТУАЛЬНУЮ СВЯЗЬ данного внут-
реннего состояния Х-а (проявляющегося во внешних признаках) с ТЕКУЩЕЙ
СИТУАЦИЕЙ, в которой X участвует, с текущим положением дел. Однако этот
вид не обязательно является реакцией на само текущее действие, хотя такие слу-
чаи встречаются, ср.: Дети с блаженным видом ели мороженое. Чаще «сопрово-
дительный» вид является реакцией на другую, неназванную ситуацию, ср.:
С довольным видом вышел из кабинета начальника.
Однако характеристика вида должна быть достаточной, чтобы восстановить
ту неназванную ситуацию, с которой связан вид и которой он обусловлен, ср.:
Сидоров с видом провинившегося школьника пошел в кабинет директора",
но: ^Сидоров с видом 10-летнего мальчика пошел в кабинет директора.
В С-конструкции вид может подчинять не только прилагательное, но и суще-
ствительное — «с видом кого» (для основной конструкции это тоже возможно,
но не характерно, ср.: У студента был вид профессора — лучше вид, как у про-
фессора). Причем если управляемое существительное само по себе обозначает
«классификационный» признак, в контексте вида оно выступает в качественном
(по существу — оценочном) значении (т. е. с существительными происходит тот
же семантический процесс, что и с прилагательными) и приобретает родовой
статус:
с видом начальника отдавал распоряжения — *с видом начальника 2-го отдела',
студент стоял у доски и с видом профессора доказывал теорему — *с видом
профессора кафедры матанализа',
вышел из кабинета с видом победителя — ?с видом полководца’,
но: вышел из кабинета с видом полководца, выигравшего самое главное сраже-
ние в своей жизни (т. е. с видом победителя).
Вид, видимость, сущность
167
Это качественное значение существительного развивается благодаря скры-
тому сравнению: вид, как у профессора/как у победителя.
Итак, лексема вид 1.2 в отличие от вид 1.1 — это не общая характеристика
объекта, а лишь один определенный признак (редукция); зато возможности
Субъекта восприятия-оценки расширяются (компенсация) — в том смысле, что
он может не ограничиваться констатацией «очевидного», а приписывать объек-
ту субъективные признаки-оценки. Однако между «общим», «идентифициру-
ющим» видом и «частным», «дифференцирующим» не всегда можно провести
строгую границу, напротив, между ними, безусловно, существует переходная
зона, ср.: знакомый — обычный — необычный — странный вид.
По виду, на вид, с виду', увидеть, чтобы понять
Основная семантическая коллизия, определяющая свойства разных лексем
вида и устойчивых сочетаний по виду, на вид, с виду, связана с понятием ВНЕ-
ШНИЙ. Вид - это внешние, «наружные», зрительно воспринимаемые призна-
ки объекта, а внешнее, как известно, может находиться в разных соотношени-
ях с внутренним:
— внешнее может СООТВЕТСТВОВАТЬ внутреннему, т. е. правильно,
адекватно характеризовать объект, показывать что-то, свидетельствовать
о чем-то и даже выдавать скрытое,
— а может, напротив, НЕ СООТВЕТСТВОВАТЬ внутреннему, скрывать
что-то и даже вводить в заблуждение («видимость»), ср.: сделал вид', для виду,
под видом ревизора.
Предикат видеть в последнем случае (несоответствия) не употребляется. Он
может вводить как наблюдаемое, так и умопостигаемое положение дел (ср.: Я
вижу, что он лжет), но только истинное, ср.:
*Я видел, что он говорил правду, но потом выяснилось, что он лгал Мне
казалось, что... / Его сообщение выглядело правдоподобно.
Сообщение о (возможном) несоответствии видимого и действительного
берут на себя другие глаголы парадигмы восприятия — выглядеть и казаться.
Вид же обслуживает обе функции: и установление ненаблюдаемой истины
по внешним признакам, и выражение «видимости», мнимости, несоответствия
наблюдаемых признаков «настоящим» свойствам объекта.
В семантическом представлении у предложений с оборотами по виду, на вид
и с виду две роли — Наблюдателя и Говорящего (которые в каких-то случаях
могут принадлежать одному и тому же референту, но все равно различаются).
Конструкции по виду, на вид и с виду моделируют операции 1) Наблюда-
теля, который по видимым, наблюдаемым признакам ДЕЛАЕТ ПРЕДПОЛО-
ЖЕНИЕ, ВЫВОД, ЗАКЛЮЧЕНИЕ о других, ненаблюдаемых признаках или
свойствах объекта (по виду) — или 2) Говорящего, который констатирует НЕ-
ДОСТАТОЧНОСТЬ наблюдаемых признаков для достоверного вывода о не-
наблюдаемых свойствах Х-а (на вид) или указывает на НЕСООТВЕТСТВИЕ
видимых признаков действительным свойствам Х-а (на вид и с виду).
168
Г И. Кустова
по виду
Оборот по виду используется в ситуации установления ненаблюдаемых
свойств и положений дел по внешним, наблюдаемым признакам:
по виду врач; по виду главный; По виду это хомяк; Он очень болен. — А по виду
не скажешь; По ее расстроенному виду он сразу догадался, что ей отказали.
СХЕМА ТОЛКОВАНИЯ
Наблюдатель не знал, является ли X Р (имеет ли X характеристику Р);
Наблюдатель хочет определить характеристику Х-а;
Наблюдатель воспринимает признаки Q;
Q — это объективные, типичные, характерные признаки, в которых прояв-
ляется Р и которые соответствуют характеристике Р у других Х-ов (или у
этого Х-а в другие моменты);
Наблюдатель делает вывод, что X — Р (что Р имеет место).
(Как видно из примеров, Р может быть не только признаком в собственном
смысле, но и связанной с Х-ом ситуацией.)
Конструкция по виду является наиболее «процедурной» из трех рассматрива-
емых. Суть описываемой процедуры — в переходе Наблюдателя от состояния
незнания к состоянию своего рода знания (или, скорее, понимания). Исходное
информационное состояние Наблюдателя — НЕ ЗНАЛ, конечное — ПОНЯЛ,
УСТАНОВИЛ, ОПРЕДЕЛИЛ, а сам этот переход описывается соответству-
ющими глаголами определить, понять, догадаться и под., которые уже в силу
своей семантики предполагают, что вывод, к которому пришел человек, пра-
вильный, ср.:
По ее виду он понял!догадался, что она никуда не ходила.
Правильность вывода гарантирует говорящий, который знает, что Р (X) дей-
ствительно имеет место. Если же он не знает истины или хочет дистанцировать-
ся от Наблюдателя, режим употребления глаголов соответственно меняется:
По виду нельзя было определить, это настоящая бомба или муляж;
Хороший врач по одному виду больного может поставить диагноз.
По виду указывает на характер данных, на источник информации, которую
использовал Наблюдатель и на которой основывается его вывод. Ср. анало-
гичные выражения по голосу определил, что Р; узнал по походке; По глазам вижу,
что врешь; По отпечаткам пальцев можно установить личность преступника
и т. д., которые тоже предполагают установление истины.
Даже в «редуцированном», эллиптическом варианте конструкции (без фак-
тивного глагола), ср. по виду главный, По виду это хомяк и даже По виду вроде
хомяк, когда вывод Наблюдателя, вообще говоря, может оказаться неправиль-
ным, акцент все равно остается процедурным, а не истинностным, т. е. сооб-
щается не о том, правилен ли вывод, а о том, как Наблюдатель пришел к та-
кому выводу, что он понял про Х-а.
У конструкции по виду есть и другой режим употребления — не умозаклю-
чение, а описание. При этом говорящий знает, что X не является Р; соответ-
ственно значение оборота по виду меняется, о чем свидетельствует возможность
синонимических замен, ср.:
Вид, видимость, сущность
169
Этот зверек по виду похож на хомяка, а повадками напоминает белку —
с виду похож на хомяка/своим видом напоминает хомяка, а своими повад-
ками — белку.
В ситуации описания-характеристики нет Наблюдателя, отличного от го-
ворящего, и нет процедуры вывода, а оборот по виду обозначает аспект, в ко-
тором описывается объект.
Таким образом, интерпретация оборота по виду может меняться в зависи-
мости от семантики основного предиката предложения, модификатором кото-
рого этот оборот является.
на вид и с виду
По сравнению с конструкцией по виду в конструкции на вид акцент делает-
ся на том, что приписываемый Х-у признак Р приблизительный, определяется
«на глазок»:
На вид ему тридцать лет (ср. эксплицитно приблизительное: На вид ему лет
тридцать).
Располагая в качестве Наблюдателя неполной и неполноценной, с точки
зрения определения Р, информацией, говорящий отдает себе отчет, что данные,
которыми он располагает, — это ТОЛЬКО вид, ВСЕГО ЛИШЬ вид, поэтому
приписываемый объекту наблюдения признак Р может и не соответствовать
действительности; т. е., приписав Х-у признак Р, говорящий по-прежнему НЕ
ЗНАЕТ, Р или не-Р.
Конструкция на вид употребляется также в тех случаях, когда говорящий,
наоборот, обладает истинной информацией, т. е. ЗНАЕТ, каков X на самом
деле, — и хочет подчеркнуть, что впечатление, производимое Х-ом, обманчи-
во, или хочет представить (описать) ситуацию как бы со стороны, глазами того,
кто не знает, — тем самым говорящий противопоставляет себя некоему вооб-
ражаемому Наблюдателю, который не знает, каков X в действительности, ср.:
— Ему [Грушницкому] на вид можно дать 25 лет, хотя ему едва ли 21 год
(Лермонтов);
Эта хрупкая и на вид чрезвычайно слабая, хворая Юлия Михайловна — была,
надо сказать, необыкновенно упряма (Трифонов).
Значение оборота на вид в таких случаях не меняется, поскольку X на вид
Р—это ГИПОТЕЗА, а гипотеза может быть как правильной, так и неправиль-
ной. Просто добавляется информация (контролируемая говорящим), что ги-
потеза Наблюдателя неправильная. Причем дело вовсе не в том, что вообра-
жаемый Наблюдатель неправильно квалифицирует вид Х-а. У Грушницкого
на самом деле вид как у двадцатипятилетнего, а Юлия Михайловна действи-
тельно выглядит слабой и хворой. Однако Наблюдателя интересует не вид,
а «сущность», и в данном случае вид неадекватно отражает сущность и не дает
возможности установить истину.
Если гипотеза, формулируемая с помощью оборота на вид, может быть как
правильной, так и неправильной, то в семантике оборота с виду с самого на-
чала заложена только одна возможность: гипотеза, которую можно сформу-
170
Г И. Кустова
лировать на основе внешних данных, неправильна, впечатление, производимое
Х-ом, не соответствует его действительным качествам:
Это он только с виду такой простак',
С виду-mo он простак, а на самом деле...',
С виду-mo он маленький, а войдешь...',
Не обращай внимания, это он только с виду такой грозный!суровый, а на са-
мом деле — добрейшей души человек.
О действительном положении дел обычно сообщается в этом же предложе-
нии с помощью противопоставления или специальных показателей вроде толь-
ко, на самом деле и под.
Таким образом, в конструкции по виду акцент на соответствии: по внешним
признакам МОЖНО установить истину. В конструкциях на вид и с виду акцент
на несоответствии: видимые признаки ненадежны, и НЕЛЬЗЯ быть уверенным
в правильности вывода.
СЕМАНТИЧЕСКИЕ ОГРАНИЧЕНИЯ
В рассматриваемые конструкции допускаются такие характеристики объек-
та, которые могут быть результатом умозаключения, — это признаки либо во-
обще ненаблюдаемые (типа прочный), либо по каким-то причинам неочевидные:
На вид мебель прочная! Эта мебель только с виду прочная, ср.: * У мебели проч-
ный вид',
На вид костюм еще (почти) новый, ср.: *У этого костюма новый вид.
Ни в одну из этих конструкций не «вставляются» признаки, характерные для
контекстов вид 1.2, т. е. эмоциональная и оценочная лексика, ср.:
*По виду он был расстроен-,
* На вид он был расстроен!* На вид он чем-то встревожен',
*С виду он был расстроен (ср., впрочем: Он только делает вид, что рас-
строен)',
У комнаты неуютный вид — ?На вид комната неуютная',
У этого костюма вполне приличный вид —7На вид костюм вполне приличный',
У мебели модный вид — На вид мебель модная.
Относительные прилагательные, ставшие качественно-оценочными в кон-
тексте вид 1.2, возвращают свое относительное значение в сфере действия обо-
рота на вид'.
Вид у этого (турецкого) галстука совершенно итальянский vs. На вид галстук
итальянский.
Для краткости будем называть атрибутивную конструкцию У Х-а какой вид
оценочной, а конструкцию X на вид какой — гипотетической.
Из сравнения этих конструкций возникает следующий вопрос: если гипоте-
тическая конструкция требует «незрительных» признаков, почему в нее не до-
пускаются прилагательные из оценочной конструкции? Ведь признаки типа
модный, приличный, неуютный вовсе не являются в строгом смысле «зрительны-
ми» — их приписывание является результатом интерпретации, «обработки»
чего-то видимого, а бесспорно зрительные признаки типа синий в оценочную
конструкцию, так же как и в гипотетическую, как раз не допускаются (*У ко-
стюма синий!полосатый вид —» Костюм синий!полосатый).
Вид, видимость, сущность
171
Раз те и другие характеристики непосредственно ненаблюдаемы и предпо-
лагают определенную подготовительную операцию говорящего, но, с другой
стороны, эти характеристики жестко распределены по разным конструкциям,
значит, сами эти операции различны и несовместимы.
Конструкции У Х-а какой вид и X на вид какой отличаются принципиально
разными когнитивными позициями говорящего.
Устанавливая «незрительный» признак по внешним данным в гипотетичес-
кой конструкции, Наблюдатель не знает, какой X на самом деле, и может оши-
баться — но он всегда может узнать истину из другого источника. Важно, что
эта истина существует.
Формируя оценку Х-а в оценочной конструкции, говорящий вовсе не пы-
тается определить, какой X на самом деле, даже если он сообщает о проявле-
нии во внешних признаках внутреннего состояния Х-а, ср. расстроенный вид.
Говорящий сообщает, какое впечатление производит на него X, каким пред-
стает X в его глазах, что он думает об Х-е, какова его оценка Х-а. И эта оцен-
ка может быть спорной, но не ошибочной, — она не верифицируется.
Что касается впечатления, оно, вообще говоря, может быть неправильным
(У него какой-то расстроенный вид. —Да нет, просто устал!болен}, но это не
существенно, потому что впечатление — это не то, что на самом деле, а то, что
вам кажется.
При сравнении гипотетической и оценочной конструкций обнаруживается
аналогия с противопоставлением мнения-предположения, ср. Я думаю, что
фильм интересный (не видел; предположение может оказаться ошибочным), и
мнения-оценки, ср. Я считаю, что фильм интересный (видел; другие люди мо-
гут считать иначе), описанное в работах [Дмитровская 1988; Зализняк 1991].
Таким образом, предположение и оценка — это разные модальные планы
и разные когнитивные позиции говорящего, и их различие выражается не толь-
ко глаголами пропозиционального отношения, но и другими, не-глагольны-
ми единицами, а также конструкциями.
Вид 2: эстетическое
Наконец, несколько замечаний о «ландшафтном» значении вид 2 (вид из
окна). Оно является результатом действия двух процессов — метонимии и спе-
циализации.
Вид 2 — это то, что вы видите из окна или из какой-то специально выбран-
ной точки пространства (С крепостного вала открывался чудесный вид). Но это
нечто такое, чем, вообще говоря, можно любоваться. (Конечно, вид из окна не
всегда удовлетворяет этому условию, тем не менее человеку все равно нравит-
ся смотреть в окно, и он часто делает это не для того, чтобы получить полез-
ную информацию, а «просто так».)
Вид 2 — это нечто достаточно «обширное», то, что «открывается» взгляду,
ито, что открывает панораму, обзор, перспективы (ср. между прочим: виды на
будущее, виды на урожай). То, что вы видите, идя по улице или гуляя в лесу, не
называется видом, даже если этим можно любоваться, — там нет обзора.
172
Г И. Кустова
Вид из окна — это не что угодно, «видимое» из окна. Если вы видите из окна,
как во дворе играют дети, это не называется видом из окна. Вид 2.1 — это не-
которая ПОСТОЯННАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА того МЕСТА, которое вы ви-
дите (или можете увидеть, заняв определенную пространственную позицию), —
характеристика, которая не меняется в течение достаточно длительного вре-
мени и не зависит от Наблюдателя. Впрочем, вид может меняться в результа-
те изменения самого места, ср.:
Какой был вид из окна — а теперь понастроили коробок;
или в результате движения Наблюдателя:
В окне поезда мелькали виды Швейцарии.
(В скобках заметим, что конструкция вид на что имеет еще более специаль-
ную семантику, чем вид с/из. Во-первых, наблюдатель видит не панораму, а кон-
кретный объект, причем стационарный, ср.: После полудня он сидел у следова-
теля в комнате с окном во двор и видом на поленницу березовых дров (Горький,
МАС), но: ?Комната с окном во двор и видом на грузовик; во-вторых, оборот
с видом на что применяется только к помещениям (естественно, с окнами), ср.
^поляна с видом на горы.)
Дальнейшим (метонимическим же) развитием «ландшафтного» значения
является «живописное» значение {открытки с видами Крыма).
Итоги: что вы хотите сказать, употребляя слово вид!
Таким образом, значения слова вид образуют целую шкалу переходов, «ша-
гов», моделирующих «движение» (смещение) Наблюдателя от непосредственно
воспринимаемой данности в сторону сравнения или умозаключения. Соответ-
ственно такому «удалению от реальности» происходит и смещение характерис-
тики объекта от «наглядных», наблюдаемых и объективных признаков к субъек-
тивным (оценочным) и/или не-наблюдаемым (не-зрительным, сущностным).
Исходная позиция говорящего-Наблюдателя, из которой «извлекаются»
разные значения слова вид, такова:
— Объект X находится в поле зрения Наблюдателя — Наблюдатель вос-
принимает (зрением) объект X {на виду/из виду/при виде);
— вследствие этого Наблюдатель получает/имеет информацию Q об объек-
те Х/месте L;
— информация Q является ВНЕШНЕЙ.
Из этой исходной позиции «извлекаются» разные возможности семантичес-
ких модификаций слова вид, а именно — используя эту информацию Q, Наблю-
датель может:
а)	охарактеризовать общий и «объективный» вид объекта, который может
увидеть любой другой Наблюдатель {вид 1.1):
Вид водопада постоянно менялся; Купальня сохраняла прежний вид;
б)	охарактеризовать объект X на основании его внешних признаков Q, при-
писав ему признак Р, или интерпретировать признаки Q как внешнее проявле-
ние внутреннего состояния или особенностей характера, душевного склада Х-а
(если X — человек) {вид 1.2):
Вид, видимость, сущность
173
У туфель модный вид', У него сегодня совсем больной вид',
Вышел от начальника с огорченным видом',
в)	используя информацию Q, но не обладая полным и/или достоверным
знанием об объекте X, сделать вывод, заключение о каких-то более существен-
ных и ненаблюдаемых признаках Х-а — приписать Х-у признак Р:
по виду — главный', на вид — лет 30;
г)	наконец, возможен еще один мотив использования слова вид: Наблюда-
тель-говорящий, обладая полным и ДОСТОВЕРНЫМ знанием об Х-е, хочет
привлечь внимание адресата, полным знанием не обладающего, к несоответ-
ствию внешнего и «внутреннего» (истинного), сообщить о несоответствии ви-
димых признаков действительности:
Он только с виду такой скромный!заботливый. Это все сплошное лицемерие
(ср.: Он только кажется скромным!заботливым).
Таковы основные мотивы использования слова вид и возможности постро-
ения высказываний на основе ВНЕШНЕЙ информации.
В итоге получается следующая
СЕМАНТИЧЕСКАЯ СЕТЬ СЛОВА ВИД
(в нашем случае она отражает не все значения, а лишь те,
о которых шла речь в данной работе):
скрылся из виду
при виде начальства
на виду у соседей
Сб видит
(воспринимает
зрением)
объект X с его
внешними
признаками Q
Вид водопада
менялся
> характеризует
форму
в виде
шара
место L
вид из окна
вид на море
приписывает
Х-у признак Р
модный вид
бодрый вид
характеризует
состояние
в готовом!
теплом виде
на основании Q:
изображение
места L
открытки
с видами Крыма
обиженный вид
выводит
признак Х-а Р
на вид — лет 30
по виду — хомяк
зная Р,
констатирует несоответствие
внешнего Q и истинного Р
с виду
для виду
под видом
сделал вид
Основные стратегии семантического развития в рамках исходной ситуации
восприятия ВИДЕТЬ:
174
Г И. Кустова
—	понижение в ранге исходного полноценного предиката видеть {не ви-
деть/увидеть} до наречных оборотов на виду, из виду, при виде (с соответству-
ющей редукцией свойств);
—	метонимический перенос предиката человека на зрительно воспринима-
емые признаки (характеристики) объектов и локусов:
вид местности/купальни Толстых не изменился’, вид из окна’,
— «проекции» в разные денотативные сферы:
форма (в виде шара};
состояние (в готовом виде};
— и разные когнитивные состояния Наблюдателя:
сообщение о впечатлении от предмета/человека (праздничный/современ-
ный/болъной вид; обиженный вид};
констатация соответствия видимого Q некоторым «нормативным» пред-
ставлениям Р (по виду — хомяк};
констатация несоответствия видимого Q истинному Р (только с виду
суровый}.
Наконец, последнее наблюдение, связанное с закономерностями семантичес-
кого развития абстрактной лексики.
В системе значений слова вид нет ни одного метафорического. Это показатель-
но и не случайно. Абстрактные предикаты, обозначающие ненаблюдаемые внут-
ренние процессы и состояния, подобные видеть и производным от него, плохо
приспособлены для того, чтобы участвовать в переносах по сходству. Помимо
метонимических смещений характерным для таких слов является «повышение»:
от перцептивного к ментальному, от наблюдаемого к оценочному и т. п.
Литература
Апресян 1974— Ю. Д. Апресян. Лексическая семантика. Синонимические средства
языка. М.: Наука, 1974.
Апресян 1986 — Ю. Д. Апресян. Дейксис в лексике и грамматике и наивная модель
мира // Семиотика и информатика. Вып. 28. М., 1986.
Апресян 1995 — Ю. Д. Апресян. Образ человека по данным языка: попытка систем-
ного описания // Ю. Д. Апресян. Избр. тр.: В 2 т. Т. 2: Интегральное описание языка и
системная лексикография. М., 1995.
Апресян 1997 — Ю. Д. Апресян. Синонимический ряд ВИДЕТЬ 1.1, ЗАМЕЧАТЬ 1,
ВИДАТЬ 1, ЛИЦЕЗРЕТЬ, ЗРЕТЬ И Ю. Д. Апресян, О. Ю. Богуславская, И. Б. Левонти-
на, Е. В. Урысон и др. Новый объяснительный словарь синонимов русского языка / Под
общим рук. акад. Ю. Д. Апресяна. Вып. 1. М., 1997.
Апресян 2000 — Ю. Д. Апресян. Синонимический ряд ВЫГЛЯДЕТЬ, КАЗАТЬ-
СЯ 1 // Ю. Д. Апресян, О. Ю. Богуславская, Т. В. Крылова, И. Б. Левонтина, Е. В. Уры-
сон и др. Новый объяснительный словарь синонимов русского языка / Под общим рук.
акад. Ю. Д. Апресяна. Вып. 2. М., 2000.
Апресян 2002 — Ю. Д. Апресян. Об одной закономерности устройства семантичес-
ких систем // Проблемы семантического анализа лексики: Тез. докл. межд. конферен-
ции. Пятые Шмелевские чтения, 23—25 февраля 2002 г. М., 2002.
Арутюнова 1976— Н. Д. Арутюнова. Предложение и его смысл. М.: Наука, 1976.
Вид, видимость, сущность
175
Арутюнова 1979 — Н. Д. Арутюнова. Языковая метафора: (синтаксис и лексика) //
Лингвистика и поэтика. М.: Наука, 1979.
Арутюнова 1988 — Н. Д. Арутюнова. Типы языковых значений: Оценка. Событие.
Факт. М.: Наука, 1988.
Бондарко 1983 — А. В. Бондарко. Принципы функциональной грамматики и вопро-
сы аспектологии. Л., 1983 (2-е изд., стереот. М., 2001).
Бондарко 2002 — А. В. Бондарко. Теория значения в системе функциональной грам-
матики: На материале русского языка. М., 2002.
Бондарко 2004 — А. В. Бондарко. К вопросу о перцептивности И Наст. сб. С. 276—282.
Вежбицкая 1986 — А. Вез/сбицкая. Восприятие: семантика абстрактного словаря //
Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVIII. М.: Прогресс, 1986.
Виноградов 1977 — В. В. Виноградов. Основные типы лексических значений слова //
В. В. Виноградов. Лексикология и лексикография: Избр. тр. М., 1977.
Грайс 1985 — Г П. Грайе. Логика и речевое общение // Новое в зарубежной линг-
вистике. Вып. XVI. М.: Прогресс, 1985.
Дмитровская 1988 — М. А. Дмитровская. Знание и мнение: образ мира, образ чело-
века И Логический анализ языка: Знание и мнение. М.: Наука, 1988.
Зализняк 1991 — Анна А. Зализняк. Считать и думать: два вида мнения // Логичес-
кий анализ языка: Культурные концепты. М.: Наука, 1991.
Кустова 2000 — Г И. Кустова. Когнитивные модели в семантической деривации и
система производных значений И Вопр. языкозн. 2000. № 4. С. 85—109.
Кустова 2002 — Г И. Кустова. Экспериенциальная сфера и концепт тяжести в рус-
ском языке И Семиотика и информатика. Вып. 37. М., 2002.
МАС — Словарь русского языка: В 4 т. М.: Русский язык, 1981—1984.
Падучева 1998 — Е. В. Падучева. Коммуникативное выделение на уровне синтаксиса
и семантики И Семиотика и информатика. Вып. 36. М., 1998.
Падучева 1999 — Е. В. Падучева. О роли метонимии в концептуальных структурах И
Тр. Межд. семинара Диалог-99. Т. 1. Таруса, 1999.
Падучева 2000— Е. В. Падучева. О семантической деривации: слово как парадиг-
ма лексем И Русский язык сегодня. Вып. 1. М., 2000.
Рахилина 2000 — Е. В. Рахилина. Когнитивный анализ предметных имен: семанти-
ка и сочетаемость. М., 2000.
Шведова 2004 — Н. Ю. Шведова. Три заметки о смысловых пересечениях И Наст. сб.
С. 242—254.
И. И. Макеева, Е. В. Рахилина {Москва)
СЕМАНТИКА РУССКОГО ПЛЫТЬ — ПЛАВАТЬ'.
СИНХРОНИЯ И ДИАХРОНИЯ1
Введение
Пришло время, когда синхронические и диахронические описания языко-
вых явлений, прежде строго противопоставленные, стали естественным обра-
зом дополнять и обогащать друг друга. В первую очередь мода на «объединен-
ный» подход такого рода коснулась грамматических значений — мы имеем
в виду целый поток работ последнего времени по так называемой проблема-
тике грамматикализации, т. е. возникновению грамматических категорий (ср.
прежде всего [Bybee 1994; Heine et al. 1991]). В данной работе нас будут инте-
ресовать, скорее, проблемы становления лексических значений, и мы тоже хо-
тели бы пойти по пути объединения исторического и синхронного подходов.
Эта статья не была бы возможна, если бы не Нина Давидовна Арутюнова:
авторы узнали друг о друге на конференции «Динамика мира в разных куль-
турах и языках». Объединение подходов, объединение целых исследователь-
ских направлений, наконец, объединение людей — это искусство под силу не
каждому, но им в совершенстве владеет Нина Давидовна.
1.	Синхрония: плыть
Русское плыть-плавать соединяет в себе значения, которые в других, в том
числе европейских, языках обычно хорошо противопоставлены лексически —
эта ситуация специально отмечалась во многих лингвистических работах, см.,
например, [Гак 1988; Апресян 1980/1995: 17—18; Guiraud-Weber 1992], а также
[Гак 1998: 291]. Даже в таком знаменитом своей бедностью на способы движе-
ния языке, как французский, имеется по меньшей мере три глагола с основным
значением /горизонтальное) движение в воде’: nager ‘плыть — прежде всего,
о живых существах’, flotter ‘держаться на воде, плыть по течению — о предме-
тах’, naviguer ‘плыть — о судах’ (ср. аналогичную ситуацию в английском, где
соответствующие смыслы выражают глаголы swim, float и sail).
В русском все эти смыслы лексически «склеены» в одной паре плыть-плавать.
Поэтому, например, в словаре Ожегова-Шведовой первое значение плыть пред-
ставляется, так сказать, «нерасчлененно» — как ‘передвигаться по поверхности
воды или в воде’, применимое и к лодке, и к человеку с аквалангом, и к бревну.
Между тем в русском эти смыслы оказываются противопоставлены синтаксичес-
ки (подробнее см. [Рахилина 2002]). Прежде всего, противопоставлено движение
1 Работа выполнена при частичной поддержке РГНФ (грант № 02-04-00303а).
Семантика русского плыть — плавать: синхрония и диахрония
177
живых существ и предметов (т. е. значение французского nager и flotter и, соот-
ветственно, английского swim и float)', неживое, с точки зрения русской языко-
вой картины мира, движется по поверхности воды, поэтому глагол плыть в та-
ких употреблениях имеет сильную валентность траектории, которая обычно
выражается конструкцией с по, ср. По воде плыл, покачиваясь, желтый лист. На-
против, эта валентность крайне редко выражается при описании движения в воде
(живого) человека, ср.: -Спортсмен плыл по воде/реке/морю.
С другой стороны, для живых существ чрезвычайно важны две другие вален-
тности плыть (стандартные для бесприставочных глаголов движения) — вален-
тность начального и конечного пункта, или цели, ср. плыл к берегу /от берега!к хо-
зяину/за палкой; ср. также: две большие рыбины плывут прямо в сеть и др.
Движение неживых предметов полностью подчинено движению воды — это
вода их перемещает, поэтому оно не имеет цели и исходного пункта: тут важен
только сам процесс перемещения и его траектория. Во всех случаях, когда тем
не менее конечная точка или цель в подобной ситуации выражается, речь идет
об одушевлении говорящим движущегося объекта, так что предложения типа
стул плыл к берегу в этом отношении сходны с такими, как, например, стул
направился к берегу.
Таким образом, можно было бы говорить о двух группах употреблений гла-
гола плыть, причем каждой из них свойственна своя валентная структура, или,
следуя традициям Московской семантической школы, о плыть { (так сказать,
«одушевленном» и, следовательно, близком французскому nager или англий-
скому swim) и плыть^ («неодушевленном», которое можно было бы сближать
с французским flotter или английским float).
В некотором смысле промежуточный случай представляют в русском язы-
ке управляемые плавательные средства — корабли, лодки и т. п. С одной сто-
роны, обычно они движутся, имея определенную цель — поэтому для них
характерны контексты с поверхностно выраженной начальной и конечной точ-
кой, а с другой — они, в точности как прототипические предметы, движутся
по поверхности воды, отсюда характерные в таких контекстах конструкции
с по, ср.: Теплоход шел по Волге до Казани. Так же в синтаксическом отношении
ведут себя — в результате метонимического переноса — те употребления плыть,
которые описывают пассажиров, матросов и др., передвигающихся на кораб-
лях и лодках: им тоже свойственна полная, каноническая для бесприставочных
глаголов способа движения валентная структура — субъект, начальная и ко-
нечная точка и траектория движения (X плывет из Y в Z по W)h плюс к этому
валентность на средство передвижения {плывет на/в лодке). Эту группу упо-
треблений можно было бы назвать плыть3 — они коррелируют с французским
naviguer или английским sail2.
2 В действительности, дело, конечно, обстоит не так просто: sail подразумевает преж-
де всего парусные суда. В остальных случаях употребляется глагол go; ср. также рус-
ское идет корабль, однако в русском выбор между плыть и идти зависит не от вида
транспортного средства, а от характера ситуации движения. Об этом противопостав-
лении см. подробнее ниже, раздел 6.
12 — 3595
178
И. И. Макеева, Е. В. Рахилина
2.	Синхрония: плавать
Итак, синхронно имеется: плыть плыть-, и плыть3 и в дополнение к это-
му переносные употребления, т. е. такие, где плыть не обозначает горизон-
тального движения в воде (ср. плыла музыка, плыли облака и под.) — о них
мы поговорим позже. Важно, что эта картина противопоставлений сохра-
няется для плавать', «с той лишь разницей, — как пишет МАС, — что пла-
вать обозначает действие повторяющееся...» Это замечание МАС бесспор-
но для плыть v ср.:
он плыл на короткую дистанцию!к другому берегу —
он (каждый день) плавал на короткую дистанцию!к другому берегу.
Однако такое итеративное плавать в основном встречается в «транспорт-
ных» контекстах, когда человек передвигается на корабле или лодке, например:
Капитан плавал в Бразилию трижды', Несколько раз мы плавали в Астрахань по
Волге и под. (как мы помним, это — в нашей классификации — употребление
типа плытъ3 с метонимическим переносом). Не так естественно оно в контек-
сте, описывающем движение самих плавающих средств3 4 (’корабль плавал в Бра-
зилию триждыРплавал в Астрахань по Волге) — т. е. для собственно плытьу
Что же касается плавать-,, то оно не составляет тривиальной пары к плыть2
и имеет собственную семантику: плавать о предмете означает что-то вроде ‘дер-
жаться на поверхности воды’, оно служит антонимом к тонуть и, в строгом
смысле, является позиционным глаголом (“stance verb”), а не глаголом спосо-
ба движения, как плыть2. Ср. непараллельность в семантическом отношении
сочетаний типа по реке плыли черные тяжелые бревна (= ‘двигались’) — по реке
плавали черные тяжелые бревна (= ‘находились на поверхности’), а также: в ра-
ковине плавали макароны — *в раковине плыли макароньА.
Таким образом, круг употреблений итеративного плавать довольно узок.
Однако у плаватьv кроме итеративного, есть и другие, причем значительно бо-
лее частотные значения — это прежде всего разнонаправленное движение, как
в дети плавали у берега, и потенциальное, как в я не плаваю брассом!в холодной
воде. Соответствующие им поверхностные конструкции не выражают исходный/
конечный пункт движения или его цель, а, как и в случае с плавать2, требуют
указания на среду или место. Эти употребления становятся тем самым синтак-
сически так похожими на позиционные, что и семантическая граница между
3 Обратим внимание, что итеративное плавать практически исключено для рыб (★ры-
бина плавала в сеть два раза) — и это вполне естественно, потому что, хотя рыбы и жи-
вые, управляемость и целенаправленность их движения ограничена. Косвенным аргу-
ментом здесь может служить то, что единственным «правильным» способом выразить
эту ситуацию по-русски будет употребление совсем уж неконтролируемого глагола
попадаться)'. Рыба два раза попадалась) в сеть (, и оба раза счастливый случай помог ей
избежать сковородки).
4 Как мы уже говорили, транспортные средства, перемещающиеся по воде, с точки зре-
ния русского языка как бы являются одновременно живыми и неживыми, поэтому с ни-
ми возможно и позиционное плаватъу. (брошенная) лодка плавала по озеру.
Семантика русского плыть — плавать: синхрония и диахрония
179
ними, кажется, стирается (этот эффект обсуждался в [Рахилина 2002]), ср. следу-
ющий пример:
...и вода в бассейне, в котором плавал крокодил, вышла из краев (Ю. Домб-
ровский),
для которого трудно выбрать однозначную интерпретацию: неясно, плавал
ли крокодил в бассейне в самом деле — т. е. беспорядочно перемещался в нем,
помогая себе лапами (в таком случае это было бы плаватьх разнонаправлен-
ное, а крокодил был похож на детей в бассейне), или просто находился, «ва-
лялся» там (тогда это «неодушевленное» позиционное плавать^, и крокодил вел
себя, как макароны в раковине).
3.	Синхрония: плыть vs. плавать
Выше мы в общем виде представили синхронную ситуацию взаимодействия
значений плыть и плавать: есть однонаправленные плытьх (о существах) и
плыть2 (о транспортных средствах и — метонимически — их пассажирах), и
они имеют итеративные корреляты плаватьх и плавать^ (употребляется, ско-
рее, применительно к пассажирам, чем к самим судам). А еще плавать{ — о су-
ществах — может употребляться потенциально (следовало бы этот класс упо-
треблений тоже специально назвать — скажем, плавать^ и разнонаправленно
(плавать w).
Особняком стоят плыть,, (о неодушевленных объектах) и плавать2 (позици-
онное): они не образуют семантически стандартной пары. Зато разнонаправ-
ленное плаватьоказывается и семантически, и синтаксически очень близко
к плавать?
Главный интерес для нас представляет распределение статусов между эти-
ми группами употреблений плыть и те исторические изменения, которые оно
претерпело.
С синхронной точки зрения, бесспорно, семантика слов плыть и плавать в
целом связана прежде всего с активным движением в воде (плыть ^). Кажется,
что представление о плавании ассоциируется с этим глаголом в современном
русском языке в наибольшей степени — и кстати, это обстоятельство отраже-
но, например, в МАС: там значением 1 (а) плыть признается «передвигаться по
поверхности воды... с помощью определенных движений тела (о человеке и
животных)», как в следующем примере:
Он плыл не к пароходу, а от парохода, изо всех сил работая руками и ногами
(Катаев, МАС).
Статистически число примеров на такой тип употреблений, попадающих-
ся в корпусе, значительно больше остальных — правда, в зоне плавать, а не
плыть: ситуация плавания — о человеке — чаще связана с ненаправленным
движением, ср.:
Люди не плавали, люди лежали на воде как на пляже (Стругацкие).
Наоборот, наиболее частотны (если не принимать во внимание переносных
употреблений) для направленного плыть контексты, описывающие движение
судов и их пассажиров: движение судов как раз обычно однонаправленно, ср.:
12*
180
И. И. Макеева, Е. В. Рахилина
... и плыл в Карибском море под его командой бриг под черным гробовым фла-
гом с адамовой головой (Булгаков);
...никаких Карибскихморей нет на свете, и не плывут!*плавают в них отча-
янные флибустьеры... (Булгаков);
...когда проснулся, узнал, что плывет!*плавает в лодке по жаркой реке...
(Булгаков).
Таким образом, с некоторой долей условности можно было бы предложить
в качестве первого, основного типа употреблений ‘движение одушевленного
существа в воде’ для плавать и ‘движение судна по воде’ для плыть. Обратим
внимание, что в обоих случаях речь идет о контролируемой ситуации (речь ведь
идет о плавать х и плыть^ в нашей классификации), неконтролируемые плавать^
и плыты, тем самым составляют периферию (правда, несколько более сильную
для позиционного плавать^).
4.	Синхрония: метафоры плыть — плавать
Такое решение вполне оправданно — и одновременно неожиданно, потому
что все переносные значения плыть-плавать, как показано в [Рахилина 2002], свя-
заны именно с этим, как оказывается, периферийным типом употреблений. Дей-
ствительно, метафоры типа облака плывут-, туман!дым плывет, а также толпа
плывет', прекрасная женщина, скользя, плывет по паркету, пары плыли в медлен-
ном вальсе мотивированы небыстрым спокойным движением, незаметным гла-
зу, при котором движущийся предмет сливается с поверхностью-опорой так, как
будто движение происходит за счет самой опорной поверхности. Этому образу
очень хорошо соответствует движение дыма, тумана, облаков — но не, напри-
мер, мяча, брошенного высоко через сетку, ракеты или птицы и под., которые
являются, напротив, признанными эталонами высокой скорости (ср. ?л/яч плыл
над волейбольной площадкой). То же верно для толпы, видимой как бы сверху,
когда не видно ног идущих людей и танцующих медленный танец пар, — но
только когда дамы одеты в длинные платья, скрывающие движения (ср. *пары
плыли в чарльстоне). Издалека, как бы сливаясь с окружающей средой, плывут
негромкие и нерезкие звуки — музыка, звон колокола и под. (ср. *из-за леса плы-
вет свисток паровоза). Еще одна метафора плыть связана со зрительным эффек-
том, при котором происходит смещение поверхностей изображения друг отно-
сительно друга, ср.: узор на обоях поплыл и устал, читать не могу совсем, все
плывет перед глазами, которое можно представлять так, что фон изображения
движется и «уносит» с собой отдельные его фрагменты.
Легко видеть, что все эти случаи семантически связаны с плыть2, которое
описывает непроизвольное, неконтролируемое движение неживого объекта в
воде — уносимого течением.
Точно так же метафорические употребления плавать таинственным обра-
зом восходят именно к плавать^. Как мы говорили, плавать^ противопостав-
лен другим употреблениям как позиционный — тем не менее объект, который
он описывает, находится только в относительном покое — он все равно немнож-
ко движется, в разные стороны (пусть даже в целом «оставаясь на месте») —
Семантика русского плыть — плавать: синхрония и диахрония
181
поскольку движется водная поверхность. Отсюда метафоры типа плавающий
курс рубля, который подразумевает обязательные, но незначительные измене-
ния как в ту, так и в другую сторону, наследуя это «колебательное движение»
от исходного для себя позиционного значения плавать^. Тот же «путь» легко
проследить в: ...перед глазами плавали красные пятна (Стругацкие); в каюте
плавал дым американских сигарет (Довлатов), а также плавать на экзаменах
в значении ‘неуверенно, нетвердо отвечать на вопросы’ (оставаясь тем не ме-
нее «на плаву», ср. провалиться на экзамене).
5.	Диахрония: плоути — плавати vs. крести
Итак, загадка плыть, которая привлекла наше внимание, состоит в том, что
периферийные с синхронной точки зрения употребления, связанные не с кон-
тролируемым движением, а с перемещением воды или течения, оказываются
единственным источником мотивации языковых метафор для этого слова.
Разгадка, на наш взгляд, кроется в истории этого глагола. Действительно,
структура его значений в древнерусском языке была совершенно иной и пре-
терпела значительные изменения.
Дело в том, что в памятниках письменности XI—XIV вв., по-видимому, не
фиксируются употребления глаголов плоути и плавати, связанные с активным
движением в воде, зато есть примеры, когда такая ситуация передавалась гла-
голом Брести:
измсташа (а въ море, otrLwb же вродлще въ мор’й и начаша въпитн гл(а)-
сомъ великымъ (Ч. Николы, 30, XI в., сп. XIV в.).
Ср. также: р(ч)е кназк ли с.и(е)рть пов^дакши © коды, оум^ющю
врод1ти посреди kia (ПКП, 153в, 1406 г.).
На долю плавати оставалось «колебательное» движение на поверхности, а
также движение судна и человека на судне.
Показательным примером для первого — легкого колебания на поверхно-
сти жидкости является следующий:
И КГДА ВЪС\0тк ЛИГАТИ ВЪ КАНДИЛО МАСЛО ТО. И С€ ВИД’Ь МЫШЬ ВЪПАДЪШЮ
ВЪ НК мьрътвоу ПЛАВАЮЩОу въ нкмь (ЖФП, 536, XII в.).
На его фоне интересно рассматривать более поздние употребления плава-
ти, ср. примеры: единъ же С5 ни^ъ не оум’Ьгаше на вод’Ь плавати. да сего рлди
скоро потопе (Сб. Тр., 199, XIV/XV вв.); кокчегъ плавашс на вод'Ь (JIJI, 30 (986 г.),
сп. 1377 г.), которые также не описывают ситуацию перемещения и могут пе-
реводиться либо как ‘держаться на воде’ (ср. плавать^), либо как (разнонаправ-
ленное) плавать (ср. плавать j р) — вспомним, что эти смыслы и в современном
русском языке достаточно часто сливаются в контексте.
В этом отношении показателен приведенный выше пример р(ч)е кназь мн'Ь
ли см(е)рть пов^дакши С5 коды, оум'Ьющю вродт1 посреди kia (ПКП, 153в,
1406 г.), где для контекста, делающего акцент на движении в воде, выбран гла-
гол бродити, а не плавати, а также следующие примеры, в которых в одном и
том же контексте употребляются глаголы бродити и плавати-. кл’Ьзоша в воду
и ста га ху швы до шие. а друзии до Персии, младин же © Берега, друз и и же млади
182
И. И. Макеева, Е. В. Рахилина
дсржлщс. свершении же вродАХу (ЛЛ, 40 об. (988 г.), сп. 1377 г.); снидоша мд
почдноу р’Ькоу все множьство моужь и женъ. и д'Ьтии. свершении же стогахоу
ВЪ ВОД’Ь ДО ПО1ДСД. А ИНИН до выга. а дроузии ПДАВАХОу (Пр., 1136, 1383 г.).
Заметим, что обозначение самостоятельного движения человека в воде гла-
голами плыти и плавати в русской письменности зафиксировано достаточно
поздно: в памятнике XIV в. в списке XVI в. для плути и в XIV в. для плавати
(см. приведенный выше пример из Пролога 1383 г.):
дръзноу [человек оный] внити [в реку] и прсити, и ABic вза erw выстринд и
пдшвАдше посреди (7JC Вас. Нов., 339, XIV в., сп. XVI в.); есть ли тдкис у
посланника люди, которые въ ум’йли плавать и нырять (Спафарий, Китай,
198, 1687 г.).
6.	Диахрония: плоути — плавати vs. ити — х°Лити
Рассмотрим теперь контексты плоути — плавати, в которых описывается
движение судов и людей на них — они составляют основную массу употреб-
лений в XI—XIV вв. Однако в этой семантической зоне глагол плоути — пла-
вати конкурировал с ити — х°Аи,ги (СР- [Макеева 1999]). Очень любопытно рас-
пределение этих глаголов по типам обозначаемых ими ситуаций.
В тех случаях, когда эксплицитно указывается цель или направление дви-
жения судна, выбор делается в пользу ити-ходити, ср.:
МН (о) ГО троу ДИХОМСА, грсвоущс ВНИЗЪ. А Л0ДИГА ГОр’Ь ИДА АШЕ ВЪЗВОДОу
(ПКП, 1396, 1406 г.); и ддсть г(с)ь в'Ьтръ С5 запада, и ижрдтн кордвль и
идашс с’Ьмо и швдмо (Сб. Тр., 168, XIV/XV вв.); слышав же вслнкын. идеть
кордвль. и при ст алт, полнъ пшсннцн (ПНЧ, 150 б, XIV в.).
В том же ряду следует, видимо, рассматривать и сочетание ити на дъно ‘идти
на дно’, хотя здесь имела место ориентация на греческий оригинальный текст;
Ср.: АВИН кордвлнць Н’Й ДО ПАТИШЬДЫ оврьт’квъ са. стрьмо дьноу ИДС [в Греч.
opOofhjQoq anf]A.0Ev] к погрлзс (Патерик Син., 50 об., XI в.).
Плоути — плавати выбирается прежде всего тогда, когда нет поверхнос-
тно выраженного направления движения, а акцент делается на движении как
таковом:
гдко пловоущю корлвлю (Патерик Син., 121, XI в.); вез вреда пловащи ко-
рлвль (Клим. Смол., 163, XV в.);
или среде, в которой это движение происходит, ср. следующие примеры:
привсржену сущю НА НАСЪ КОрДБЛЮ. С6И ОуЖС ПЛОВуЩН пучин’й ЗН1ДЮЩИ (ФСт,
182г, XIV—XV вв.); ее подовенъ ксть кордвлю, по вод'Ъ плдвдющю (Пчела,
61 об., XIV—XV вв.).
Замечание. Такое распределение не случайно — в целом оно до сих пор «ра-
ботает» в русском языке в виде более общего правила: целенаправленное дви-
жение по фиксированному маршруту передается глаголом идти, тогда как гла-
голы конкретного способа движения (плыть, ехать, падать и др.) выбираются
в прочих, менее детерминированных ситуациях, ср. паром идет!*плывыет в Лон-
дон, поезд не идет!*не едет в Казань и под. и: плыла-качалась1*шла-качаласъ ло-
дочка, когда не хватает бензина, машина не может ехать!*идти и др. Это правило
Семантика русского плыть — плавать: синхрония и диахрония
183
особенно действенно как раз в «транспортных» контекстах, которые предпола-
гают заданность маршрута — так что в современном русском при описании дви-
жения маршрутного транспорта (за исключением самолетов) предпочитается
идти. Подробное описание см. в [Рахилина 2000а и 2000Ь].
Показательны примеры, где описывается перемещение людей на судах —
они, как кажется, сохраняют это распределение, — ср., с одной стороны:
всакъ плдкдган въ корлклнхъ (Апокал., 82 об., XIII в.); н гакоже к^хъ оунъ.
и СС лфрикига. пловахомъ на поучин’й (Патерик Син., 51 об., XI в.); стрл-
ньствоугеации. клико, же по земли худать. и клико же морЕ плаваикть (Там
же, 56); и гако вышл рлвьно пловоущЕ начашд скакати зълии они въ ло-
дию кго (Ск. БГ, 13 г, XII в.);
и, с другой стороны:
одиноьж ндоуомъ [перевод греч. oorfiXOopEv] въ оухрннлвь на онъ полъ чрь-
мьнаго морА (Патерик Син., 85, XI в.); идоущЕмъ налгь по морю. вънезапоу
тоучл и в'Ьтръ великъ придЕ (Чуд. Н, 68г, XII в.).
Ср. также примеры:
ити
и-злморыа шли. в*ь .г. лодыах’Ь (ЛН, 22 об.—23, (1142 г.), сп. XIII—XIV вв.);
се иде русь бе-щисла корлвль (ПИ, 10 об., (944 г.), сп. 1377 г.);
плути
ти же... первый створишА корлвль на вод'Ь и плавати рдзоулгкшА (ХГА, 57,
XI В., СП. XIII—XIV ВВ.); САЛГЬ ЖЕ СЪ. отрокы В КОрАВЛЕЦИ ПОСрЕД’й Р’йкы пловы
(Чт. БГ, 100в-г, XI в., сп. XIV в.); инии же по морю плавающи. по земли го-
стьбы д’Ьюще (Пр., 1326, 1383 г.).
Очень интересно в этом отношении употребление плыти в следующем кон-
тексте:
СЬ ДВ'ЬмА рАБ1ЧИЩеМА БЕЖАВШИ. И ВЪ КОрАБЛЬ ВЪСЕДШИ ПЛЫ ВЪ АЛЕКСАНДРИЮ
(ПрЛ, 135в, XIII в.).
Цель движения здесь обозначена, но рассказ построен так, что это цель дви-
жения корабля, НЕЗАВИСИМАЯ от субъекта: субъект взошел на корабль,
который уже направлялся в Александрию — и поэтому поплыл, а не пошел на
нем, как бы повинуясь не своей воле, ср. аналогичный пример:
вл’йз'ь в корлвль и плоу во асколонъ (Сб. Тр., 167, XIV/XV вв.).
В современном русском языке в таком случае, по-видимому, скорее, упот-
ребили бы глагол поехал.
В древнерусском языке для обозначения движения человека на судне и са-
мого судна глагол ити использовался значительно чаще, чем плоути и плава-
ти в тот же период и чем глагол идти сейчас. Ср. приведенный выше пример
идоущЕмъ налгь по морю, где в настоящее время надо было бы употребить дру-
гой глагол, поскольку нельзя сказать «идущим через море».
7.	Диахрония: семантика плоути — плавати
Таким образом, если говорить о периоде XI—XIV вв. в целом, то за счет
отсутствия контекстов агентивного движения в воде человека семантическая
184
И. И. Макеева, Е. В. Рахилина
доминанта плытъ-плавать существенно смещена в зону непроизвольного дви-
жения, по сравнению с современным состоянием. И даже транспортные кон-
тексты, которые сегодня «смотрятся» как агентивные (корабль плывет явно в
представлении современного носителя русского языка уподоблен плывущему
человеку), в древнерусском должны были иначе концептуализоваться, потому
что главной идеей плыть-плавать тогда было как раз перемещение объекта
водой по поверхности. Развитие этой идеи — в рамках метонимического пере-
хода — можно видеть в XVI—XVIII вв. в примерах типа:
по плещн.иа н по персоли» дожду плыти (ВМЧ, ноябрь 13—15, 1104, XV в.,
сп. XVI в.); поллцъ кылъ создана» нлдъ лхоремъ, такт» что кода .иорскдя под
него плыла (Рим. д., 183, 1688 г.),
где сама поверхность воды оказывается субъектом неконтролируемого движе-
ния относительно какой-то поверхности (то, что сейчас бы назвали течь, сте-
кать) или относительно своей толщи. В любом случае это пассивное, неконт-
ролируемое движение. К современному состоянию языка этот метонимический
путь развития значения был утрачен — и очень возможно, ввиду усиления аген-
тивной составляющей плыть.
Если то, о чем было сказано здесь, верно, это значит, что не просто струк-
тура значения глагола плытъ-плавать в прошлом была иной, но и сам образ
движения, который этот глагол обозначал, отличался от современного: в от-
личие от нынешнего, то, древнее плыть обозначало непроизвольное движение
объекта по поверхности воды — и как раз этот образ, как мы видели, лежит
в основе современной метафоры и словообразования.
Заключение
В современной лингвистике метафора — с легкой руки Дж. Лакова (и зна-
менитой книги Лакова и Джонсона “Metaphors we live by”, вышедшей в 1980 г. —
на 4 года позже, чем книга Н. Д. Арутюновой «Предложение и его смысл»,
в которой предлагались сходные подходы к применению метафор в линг-
вистическом описании) — стала главным инструментом для лексикологов-
синхронистов при реконструкции языковой картины мира, мотивирующей
слова и их сочетания. Она используется наряду с обычными словосочетани-
ями, а стандартные метафоры даже шире — ввиду своей яркости и общеупо-
требительности .
Между тем метафора как фразеологизм, «застывший сколок» языка может
отражать вовсе не синхронный, а предыдущий образ слова — и это лег-
ко не заметить, потому что исторические изменения в лексике зафиксирова-
ны плохо, да и традиция обращения к историческим словарям при синхрон-
ном описании в значительной степени утрачена. Тем не менее. Такое может
случиться — и случается; примером может служить синхронно-диахронный
анализ семантики русских глаголов плыть и плавать, предложенный в насто-
ящей работе.
Семантика русского плыть — плавать: синхрония и диахрония
185
Литература
Апресян 1980/1995 —Ю. Д. Апресян. Типы информации для поверхностно-семанти-
ческого компонента модели «Смысл <=> Текст» И Ю. Д. Апресян. Избр. тр. Т. 2. М.: Язы-
ки русской культуры, 1995. С. 8—101.
Арутюнова 1976 — Н. Д. Арутюнова. Предложение и его смысл. М.: Наука, 1976.
Гак 1988 — В. Г Гак. Русский язык в сопоставлении с французским. М.: Просве-
щение, 1988.
Гак 1998 —В. Г Гак. Языковые преобразования. М.: Языки русской культуры, 1998.
Макеева 1999 — И. И. Макеева. Семантические константы глаголов движения в ис-
тории русского языка И Логический анализ языка: Языки динамического мира. Дуб-
на, 1999. С. 67—77.
Рахилина 2000а — Е. В. Рахилина. Когнитивный анализ предметных имен: семанти-
ка и сочетаемость. М.: Русские словари, 2000.
Рахилина 2000b— Е. В. Рахилина. Стой, кто идет? // Л. Л. Иомдин, Л. П. Крысин
(ред.). Семантические исследования: К 70-летию акад. Ю. Д. Апресяна. М.: Языки рус-
ской культуры, 2000.
Рахилина 2002 — Е. В. Рахилина. Плыть и плавать', семантика грамматических
форм // К 70-летию В. С. Храковского. 2002.
Bybee 1994 — J. Bybee. The evolution of grammar. Chicago: Chicago U. Press, 1994.
Guiraud-Weber 1992— M. Guiraud-Weber. Les verbes de mouvement russes et leurs
equivalents fran^ais // M. Guiraud-Weber, Ch. Zaremba (eds.). Linguistique et slavistique:
Melanges offerts a Paul Garde. P.: 1ES, 1992. P. 225—237.
Heine, Claudi, Hiinnemeyer 1991 — B. Heine, U. Claudi, F. Hiinnemeyer. Grammatica-
lization: a conceptual framework. Chicago: Chicago Univ. Press, 1991.
Lakoff, Johnson 1980 — G. Lakoff, M. Johnson. Metaphors we live by. Chicago: Chicago
Univ. Press, 1980.
Источники
Апокал. — Апокалипсис с толкованиями Андрея Кесарийского. Ркп. БАН, собр.
Ник., № 1.
ВМЧ — Великие Минеи-Четии, собранные всероссийским митрополитом Макари-
ем. Ноябрь, дни 13—15. СПб., 1899.
Ж. Вас. Нов. — С. Г Вилинский. Житие св. Василия Нового в русской литературе.
Ч. 2. Тексты жития. Одесса, 1911.
ЖФП — Житие Феодосия Печерского по Успенскому сборнику XII—XIII вв.
Ркп. ГИМ, Усп., № 4-п, л. 26а—67в; см. также: Успенский сборник XII—XIII вв. / Изд.
подгот. О. А. Князевская, В. Г. Демьянов, М. В. Ляпон. М.: Наука, 1971. С. 71—135.
Клим. Смол. — Е. К. Никольский. О литературных трудах митрополита Климента
Смолятича, писателя XII в. СПб., 1892.
ЛЛ -— Лаврентьевская летопись И Полное собрание русских летописей. Т. 1. Л.,
1926—1927. Вып. 1—2.
ЛН — Новгородская (первая) летопись по Синодальному списку И 1 Новгородская
летопись по Синодальному харатейному списку. СПб., 1875.
Патерик Син. — Патерик Синайский. Ркп. ГИМ, Син., № 551; см. также: Синай-
ский патерик. М.: Наука, 1967.
186
И. И. Макеева, Е. В. Рахилина
ПКП — Киево-Печерский патерик (Арсениевская редакция). Ркп. ГПБ, Q, л. 1, 31.
ПНЧ — Пандекты Никона Черногорца. Ркп. ГИМ, Чуд., № 16.
Пр. — Пролог мартовской половины года. Ркп. РГАДА. Ф. 381. № 172.
ПрЛ — Пролог «Лобковский» сентябрьской половины года. Ркп. ГИМ, Хлуд. № 187.
Пчела — Пчела. Ркп. ГПБ, F. П. 1, 44; см. также: Семенов В. Древнерусская Пчела
по пергаменному списку. СПб., 1893.
Рим. д. — Римские деяния (Gesta Romanorum). СПб., 1878. Вып. 1—2 / Пер. с польск.
XVII в.
Сб. Тр. — Сборник (Иоанна Златоуста и других поучения). Ркп. РГБ, Тр.-Серг. № 9.
Ск. БГ — Сказание о Борисе и Глебе по Успенскому сборнику XII—XIII вв. Ркп. ГИМ,
Усп., № 4-п, л. 86—26а; сл. также: Успенский сборник XII—XIII вв. / Изд. подгот.
О. А. Князевская, В. Г. Демьянов, М. В. Ляпон. М.: Наука, 1971. С. 42—71.
Спафарий, Китай — Статейный список посольства Н. Спафария в Китай // Вести,
археологии и истории. СПб., 1906. Вып. 17.
ФСт — Огласительные поучения Феодора Студита. Ркп. РГБ, МДА. Ф. 172 (I). № 52.
ХГА — Хроника Георгия Амартола, славяно-русский перевод XI в. в списке XIII—
XIV вв. Ркп. РГБ, Фунд. № 100; см. также: Истории В. М. Хроника Георгия Амартола
в древнем славяно-русском переводе. Пг., 1920. Т. 1.
Ч. Николы— Посмертные чудеса святителя Николая архиеп. Мир-Ликийского чу-
дотворца: (По пергаменной ркп. исхода XIV в. биб-ки Тр.-Серг. лавры. № 9) // Памят-
ники древней письменности и искусства. СПб., 1888. № 72.
Чт. БГ — Чтение о Борисе и Глебе по Сильвестровскому сборнику XIV в. Ркп. РГАДА.
Ф. 381. № 53; см. также: И. И. Срезневский. Сказания о святых Борисе и Глебе. СПб., 1860.
Чуд. Н — Чудеса Николая Чудотворца, по Златострую и отрывку Торжественника
XII в. Ркп. ГПБ, F. П. 1, 46, л. 66а—766.
Е. В. Падучева (Москва)
МЕТАФОРА И ЕЕ РОДСТВЕННИКИ1
Дорогой Нине с любовью
Интерес к метафоре2 оживился в последние годы в связи с исследованием
природы многозначности: в сущности, основная часть моделей семантической
деривации относится к одному из двух крупных классов — метафорические пе-
реносы и метонимические сдвиги. И хотя данная работа посвящена метафоре,
начать следует с метонимии.
1.	Семантическая структура как концепт
В работах по семантике последних лет наряду с термином «семантическая
структура» (высказывания, предложения, текста) появляется термин «концеп-
туальная структура», см., например, [Traugott 1997]. Концептуальную струк-
туру естественно считать результатом языковой концептуализации ре-
альности (т. е. какого-то ее фрагмента), см. о концептуализации [Wierzbicka
1996: 55 и след.].
В поисках различия между семантической и концептуальной структурой
обратимся к основам семиотики — к так называемому треугольнику Фреге.
Одна и та же сущность является, по Фреге, смыслом в ее отношении к тексту
(высказыванию, слову — т. е. форме) и концептом по отношению к денотату,
см. схему (1).
(1)	о текст (высказывание, слово)
смысл/концепт ° <	> ° денотат
Начиная с Соссюра и вплоть до самых последних лет, в лингвистике всерьез
принималось во внимание только соотношение между формой и смыслом. От-
ношение высказывания к действительности изучалось (в частности, в лингвис-
тической теории референции), но в известной степени независимо от лексичес-
кой семантики или семантики синтаксиса. Так что основная лингвистическая
парадигма соответствовала схеме (2) (ср с0, с3 —- это разные смыслы одного
1 Работа выполнена при поддержке РГНФ, грант № 02-04-00294а.
Метафоре Н. Д. Арутюнова всегда уделяла большое внимание, см. [Арутюнова 1990;
1999] и мн. др.
188
Е. В. Падучева
высказывания) — она оставляла третью вершину треугольника, по существу,
в стороне:
(2)
высказывание
ситуация как фрагмент действительности
Нынешнюю парадигму задает схема (3), где кр к3— это разные концеп-
ты (или концептуальные структуры), соответствующие одной и той же ситуа-
ции действительности, а ф — смысловое соответствие между ними:
О
В одном и том же внеязыковом контексте могут быть сделаны самые раз-
ные высказывания; например, по одному и тому же поводу один скажет (1а),
а другой — (16):
(1)	а. Иван полюбил Марию', б. Моя дочь связалась с негодяем.
Фразы (1а) и (16) дают разные концептуализации одного и того же фрагмен-
та действительности. И если изучение отношения между концептом и денота-
том, реальностью, практически невозможно (реальность не существует как
формальный объект), то описание соотношения, отнюдь не синонимического,
между разными концептами одного фрагмента реальности — это вполне лин-
гвистически осмысленная задача. Каждой концептуализации соответствует
свое высказывание. Объектом изучения можно сделать отношение между эти-
ми высказываниями.
Дело в том, что очень большая часть различий между концептуализациями
одной ситуации определяется всего двумя параметрами — оценка и фокус вни-
мания. Так, в (1а) фокус внимания — Иван, а в (16) — моя дочь, которую зо-
вут Мария. Этот последний параметр — смена фокуса внимания — и будет нас
интересовать. А именно, мы будем рассматривать такие концептуализации од-
ной и той же ситуации, которые отличаются друг от друга смещением фокуса
Метафора и ее родственники
189
внимания. Так что стрелка ф в схеме (3) будет обозначать связь между такими
концептами, сопоставленными одной ситуации, которые различаются только
(или почти только) фокусировкой внимания.
Пока ситуация не концептуализована хоть каким-то высказыванием, она
не существует; задать какую-то концептуализацию и значит, в определен-
ном смысле, создать саму ситуацию (ситуация и фрагмент действительности —
это не одно и то же). Начать естественно с концептуализации, равной смыслу
некоторого высказывания, в каком-то отношении «ближайшего» к структуре
ситуации. А дальше — рассматривать концептуальные структуры, связанные
с первой теми или иными языковыми соотношениями. В сущности, отношение
структур кр к3 и т. д. к реальной ситуации отходит при этом на второй план,
а сдвиг фокуса внимания можно изучать как соотношение между концептуаль-
ными структурами.
Одна из продуктивных идей, связанных с концептуализацией, — это проти-
вопоставление «фигура — фон» [Talmy 1985]. Оно иллюстрируется в [Jackendoff
1996: 553] следующим примером:
(2)	Котка сидит на ковре.
В предложении (2) упоминаются два объекта, но отношение между именны-
ми группами синтаксически не симметрично: кошка занимает центральную
позицию, а ковер на периферии. И в смысловом отношении эти объекты не
одинаковы. Кошка — центральная фигура, а ковер концептуализуется как уча-
сток пространства, нужный лишь для указания местоположения фигуры. Воз-
вращаясь к терминам, которые мы использовали ранее, можно сказать, что
данная концептуализация в фокус внимания ставит кошку. Если обернуть син-
таксическое отношение, получится странное предложение Ковер лежит под
кошкой — хотя «физическая ситуация» останется та же самая. Очевидно, дело
в том, что в некоторых случаях фокусировка внимания предписана отношени-
ями в реальной жизни (или узусом ее восприятия) и сдвигов не предусматри-
вается. Иначе говоря, среди разных концептуализаций одни естественны, а дру-
гие практически исключены.
Нельзя при этом забывать, что арсенал допустимых концептуализаций в су-
щественной степени зависит от языка. В статье [Ikegami 1993] разбирается пер-
вая фраза романа японского писателя Ясунари Кавабата «Снежная страна»
(Нобелевская премия за 1968 год), для которой перевод, максимально близкий
к буквальному, выглядит так: «Пройдя через длинный туннель на границе,
была снежная страна». Грамматически правильный перевод этой фразы на
европейские языки требует, как минимум, указания субъекта: кто прошел че-
рез туннель? В дальнейшем описании фигурирует поезд; однако поезд не на-
ходится в фокусе внимания, и японский синтаксис не требует его включения
в концепт ситуации — при том, что, скажем, для русского или английского язы-
ка это обязательно.
На санскрите можно было сказать нечто, что пословно переводится на рус-
ский язык как «Я родил себе сына в Савитри». А по-русски эту ситуацию
нельзя концептуализовать такими словами. И подобных примеров неисчис-
лимое множество.
190
Е. В. Падучева
Подчеркнем, что употребляя термин концептуальная структура, мы не име-
ем в виду, что это структура, обязательно отличная от семантической. Речь идет
только о том, что эта структура соотносится с фрагментом реальности; что
реальная ситуация принимается в рассмотрение; что мы можем описывать не-
синонимические связи между структурами, возникающие в силу того, что они
описывают одну и ту же внеязыковую реальность. Аспекты ситуации, затуше-
ванные в данной концептуализации, имплицитно присутствуют в контексте
сделанного высказывания: затушеванные аспекты связаны с актуализирован-
ными отношениями типа дасть-целое, параметр-значение, причина-следствие
и т. п. И что важно — обращение к концептуальным структурам позволяет по-
строить лингвистически целесообразное определение понятия метонимии.
2.	Метонимия как сдвиг фокуса внимания
Метонимию обычно определяют как «перенос по смежности». Понятие
концептуальной структуры позволяет определить метонимический сдвиг ина-
че — как сдвиг фокуса внимания при концептуализации реальной ситуации;
иначе говоря, как изменение соотношения между фигурой и фоном. Такое оп-
ределение позволяет, например, отнести к разряду метонимических переносов
мену диатезы. Так, в (1а) листья на периферии внимания говорящего, а в (16)
они перешли в центр:
(1)	а. Ветер шелестит листьями в аллее; б. Листья шелестят в аллее.
Аналогично для (2):
(2)	а. Тонкий лед затянул лужи; б. Мороз затянул лужи тонким льдом.
Другой пример сдвига фокуса внимания. Семантический компонент мо-
жет иметь в исходном употреблении слова статус тривиального (логическо-
го) следствия, а в производном стать центральным. Пример. Большое число
глаголов предполагает существование своего Субъекта в качестве тривиаль-
ного следствия:
(3)	а. Соловьи поют; б. Соловьи существуют.
В то же время глагол может допускать, в качестве производного, бытийное
употребление, когда, в определенной коммуникативной позиции, существо-
вание Субъекта становится центральным компонентом смысла глагола:
(4)	а. Голос ее звенел [обычное значение]; б. Вдали звенели голоса [бытийное
значение: голоса были звенящие].
Теперь обратимся к метафоре.
3.	Метафора как категориальный сдвиг
Метафору определяют обычно как перенос по сходству, и это определение
никуда не ведет. В [Якобсон 1987: 331], однако, о метафоре говорится иначе:
«Когда в какой-то поэтической системе метафорическая функция сильно акцен-
тирована, традиционные классификации рушатся и предметы вовлекаются
в новые классификации, подчиняются новым классификационным призна-
кам». Якобсон подчеркивает здесь именно тот аспект поэтической метафоры,
Метафора и ее родственники
191
который представляет интерес для лексической семантики: метафора замеча-
тельна тем, что выявляет в значении слова его «классификационные призна-
ки», т. е. его таксономическую категорию. Это позволяет охарактеризовать ме-
тафорический перенос как категориальный сдвиг.
В широком смысле слова можно назвать любой категориальный сдвиг, т. е.
изменение таксономического класса участника, метафорой. Так, в (1) темно-
та категоризуется как масса:
(1)	Шарканье прохожих как бы месило сгущавшуюся темноту (Набоков. Дар).
Мена таксономического класса участника-Субъекта приводит к изменению
таксономической категории глагола — глагол действия становится глаголом
происшествия:
(2)	а. Маша закрыла дверь; б. Ваша шляпа закрыла мне экран.
Таксономическая спецификация участника может менять и тематический
класс глагола. Так, глаголы звука в исходном значении обозначают нецелена-
правленный процесс. Но если Каузатор специфицирован как целеполагаюший
субъект, то глагол может обозначать действие этого субъекта, при котором
звук используется для достижения определенной цели. В случае глаголов зву-
ка это, как правило, семиотическая цель: Агенс производит звук с целью по-
дачи сигнала или для передачи кому-то своего сообщения. Производная лек-
сема попадает в класс семиотических глаголов:
(3)	а. Дождь стучит по крыше; б. Кто-то стучит в дверь, откройте!
Категориальные сдвиги соединяют значения слова в единое иерархически
устроенное целое. Например, у глагола тонуть значение корневой лексемы —
‘погружаться в воду’ (укреплял поплавки, чтобы сеть не тонула); участник Среда
ограничен таксономическим классом жидкость. При иной спецификации (так-
сономическом расширении) участника Среда возникает значение ‘вязнуть’ (лы-
жи глубоко тонули в рыхлом снегу). Еще одна спецификация участника Субъек-
та (таксономическое сужение: Субъект — живое существо) дает для тонуть
значение ‘гибнуть’ — тот же процесс теперь имеет пределом прекращение су-
ществования. Далее на базе компонента ‘прекращение существования’ возни-
кает значение ‘быть невидимым/неслышимым’ (окрестности тонули в туман-
ном сумраке; хлопки выстрелов тонули в свисте ветра) — в силу общей связи
(не)существования с (не)восприятием.
Глагол растаять в исходном значении может иметь Субъектом только
обозначения субстанций, которые переходят в жидкое состояние под действи-
ем тепла; а в переносном (вообще говоря, метафорическом) он применим
к субъектам других категорий, ср. толпа растаяла; капитал растаял; раста-
ял от удовольствия.
В работе [Левин 1965] различается три типа метафор: метафора-сравнение
(колоннада рощи); метафора-загадка (били копыта по клавишам мерзлым); мета-
фора-замещение (жизнь сгорела). Метафора, которая нас интересует, — это,
прежде всего, метафора последнего типа. Именно здесь «рушатся классифика-
ции»: исходная категория имени противоречит входящей в семантику преди-
ката предпосылке о том, какой эта категория должна быть; возникает, как го-
ворят логики, категориальная ошибка.
192
Е. В. Падучева
Механизм метафоры и процессы, задействованные в метафорическом упо-
треблении слова, лингвистически проницательно описаны в [Black 1962/1990].
Возьмем пример. Во фразе
(4)	Долина спит
глагол спать употреблен метафорически: нормальное подлежащее этого гла-
гола должно обозначать живое существо, а сам глагол — физиологический
процесс. В контексте (4), где подлежащее обозначает пространственный объект,
спит значит (впрочем, не столько значит, сколько позволяет представить), что
долина — и прилегающие горы — спокойны, по-особому неподвижны, бес-
шумны и проч.; возможно, мы также заключим, что дело происходит ночью.
Описывая механизм интерпретации метафорического выражения, Блэк раз-
личает следующие сущности:
—	фокус метафоры, главный предикат, т. е. слово, которое не может
иметь в данном контексте своего буквального смысла; в (4) это глагол спит',
—	главный субъект; это слово, связанное с главным предикатом — как
его подлежащее (в (4) это долина) или, возможно, дополнение (Я проглотил свои
слова)’,
—	вспомогательный субъект; это таксономическая категория, входя-
щая в смысл главного предиката в качестве категориальной предпосылки от-
носительно одного из участников; в (4) это ЖИВОЕ СУЩЕСТВО.
На основе этих понятий можно сформулировать два правила интерпрета-
ции, которые вместе описывают значение метафорического выражения, тако-
го как (4).
Правило I. Главный предикат, слово спать, обозначая в своем основном
словарном значении физиологический процесс, несет с собой целый ряд ассо-
циаций или коннотаций2, нормально связанных с этим процессом, — след-
ствий, обстоятельств и проч., которые, может быть, и не входят в смысл сло-
ва, но возникают или могут возникать в сознании при его употреблении — Блэк
называет их импликациями. Категориальный диссонанс блокирует ос-
новной компонент значения спать, и эти импликации остаются единственны-
ми признаками, которые предицируются субъекту; в контексте примера (4) это
будет, в частности, спокойствие, особая неподвижность, бесшумность; возмож-
но, темнота.
Правило II (обратное влияние предиката на имя). Главному субъекту при-
писывается сходство со вспомогательным; так, (4) создает образ — застав-
ляет нас представить себе, что долина (и окружающие горы) похожа на живое
существо.
В результате смысл фразы (4) может быть описан примерно так:
—	‘долина спокойна, неподвижна, бесшумна’ (в силу Правила I);
—	‘долина похожа на живое существо’ (в силу Правила II).
В [Searle 1991] сопоставляются два подхода к метафоре — традиция, идущая
от Аристотеля, согласно которой метафора выражает сходство, и концепция
Блэка, который описывает семантическое взаимодействие между метафоричес-
2 См. о коннотациях в [Иорданская, Мельчук 1980].
Метафора и ее родственники
193
ки употребленным словом и его контекстом. Очевидно, эти два подхода опи-
сывают разные стороны одного явления.
Итак, чтобы понять живую метафору, слушающий должен мыслить объект
(в нашем случае — долина) сразу в двух категориях. Одна — это его собствен-
ная (долина — ПРОСТРАНСТВЕННЫЙ ОБЪЕКТ); она удаляет из значения
главного, метафорически употребленного предиката все несогласованные с ней
компоненты, оставляя одни ассоциации и коннотации. Другая — та, которая
предсказывается категориальной предпосылкой главного предиката в его ис-
ходном, неметафорическом употреблении (долина — ЖИВОЕ СУЩЕСТВО).
Категориальная несогласованность свойственна, разумеется, только живой
метафоре. Если значение слова изменилось и оно допускает конвенцио-
нальное употребление в контексте слова новой категории, метафора умира-
ет, ср. разбитые надежды, раскол в либеральном движении и проч. Соответственно
выпадает компонент, порождаемый в значении метафорического выражения
Правилом II: оставшаяся часть значения главного предиката уже не содержит
прежних категориальных предпосылок и не порождает прежнего образа.
Живые метафоры отличаются от стершихся, мертвых, тем, что обычно пе-
реводимы на другие языки. Так, фраза (4) не вызовет трудностей у переводчи-
ка. Между тем англ. They shoot down in the polls надо перевести как «их рейтинг
резко упал», а не «прострелил вниз»: английская метафора мертва и потому
непереводима.
Граница между мертвой и живой метафорой, однако, зыбкая, ср. отрывок
из рассказа Л. Улицкой «Счастливые» (вести, привести — мертвая метафора
для дорога, а провести и оставить скорее живая, хотя дорога одна и та же):
Дорога (...) приводила их к кирпичной ограде, проводила под аркой и оставля-
ла на опрятной, грустной тропинке.
Оживление мертвой метафоры — вещь обычная. Так, в строчках Окуджавы:
Ну как дойти до цели, когда ботинки жмут! —
мертвая метафора дойти до цели оживает, поскольку ботинки уместны только
в контексте буквального значения глагола дойти. Или у Бродского:
Память о тебе удаляется, / как разжалованная прислуга.
В [Nunberg 1978: 150—151] предлагается считать выражение метафорой, если
(а) говорящий использует, в контексте С, для соотнесения с объектом А выра-
жение е вместо того, чтобы употребить е', которое, по собственному мне-
нию говорящего, адресат счел бы более уместным. Иными словами, Нанберг
полагает, что метафорическое выражение употребляется всегда вместо ка-
кого-то буквального. С этим утверждением трудно согласиться. Анализ Блэ-
ка гораздо тоньше: из него следует, что метафорически употребленный преди-
кат не может иметь синонима, для которого это был бы его буквальный смысл.
Дело в том, что в метафорическом выражении все его смысловые компоненты,
т. е. активизированные инференции, связанные с главным предикатом, — неас-
сертивны3; они и после выпадения главных компонентов остаются, в составе
3 О несводимое™ значения метафорического выражения ни к какому буквальному см.,
например, [Stern 2000: 193].
13 - 3595
194
Е. В. Падучева
значения метафорически употребленного предиката, в статусе инференций, т. е.
неоднозначных, неопределенных и необязательных ассоциаций — вообще го-
воря, для каждого адресата своих, ср. принципиальную неоднозначность выс-
казываний Он ребенок, Он машина и даже Он свинья.
Как справедливо отмечается в [Stem 2000: 23], понятие «буквальная интерпре-
тация» находится, с теоретической точки зрения, в худшем состоянии, чем по-
нятие «метафорическая интерпретация». Гипотеза о композиционности пред-
ставляет буквальный смысл предложения как такой, который получается, шаг
за шагом, в результате композиции буквальных значений его составляющих. При
этом, однако, соединение часто предполагает модификацию исходных смыслов,
весьма сходную с той, которой требует осмысление метафоры. Так, исходное
значение слова плыть реализуется в контексте человек плывет', в контексте брев-
но плывет (по воде) отпадает компонент целеполагания и все, что связано со
специфическими действиями плывущего; в контексте облака плывут (по небу)
отпадает категориальная предпосылка о том, что среда перемещения — это вода.
Так что Правило I, которое описывает смысловое взаимодействие категориально
несогласованных слов, работает не только в поэтической метафоре, но и в обы-
денной речи. Между тем Правило И, которое приписывает главному субъекту
сходство со вспомогательным, не работает. Это и отличает поэтическую мета-
фору от обычного категориального сдвига: второе значение слова плыть порож-
дено категориальным сдвигом (от живого к неживому, т. е. Правилом I); но плы-
вущему бревну не приписывается сходство с человеком или животным: Правило
II в случае стертой метафоры не работает.
Создавая семантический диссонанс, живая метафора выставляет напоказ,
обнажает наличие категорий у имен и категориальных предпосылок у предика-
тов: в обычных употреблениях слов, где категории и предпосылки согласованы,
категориальное согласование принимается как должное и проходит незамечен-
ным. Так что метафора своим существованием доказывает, что и категории имен,
и категориальные предпосылки предикатов являются важным аспектом семан-
тики слов.
Метафора часто возникает как следствие метонимии: метонимия чревата
метафорой, поскольку при переносе фокуса внимания на смежный объект на
месте согласованной категории оказывается несогласованная, например:
(5)	а. Левой рукой он сжимал хрустящую бумажку, б. Левая рука его сжи-
мала хрустящую бумажку.
В (5а), где Субъект — лицо, допустимо понимание глагола в значении дей-
ствия, а в (56) такое понимание исключено. Переход от (а) к (б) можно интер-
претировать двояко:
1) как диатетический, т. е. метонимический сдвиг: периферийный участник
Часть тела — рукой — переходит в позицию Субъекта; глагол тем самым ут-
рачивает валентность на Инструмент, поскольку соответствующий участник
ушел вместе со своей позицией (как сотрудник со ставкой);
2) как категориальный сдвиг: Субъект-лицо замещается Субъектом-частью
тела, а утрата валентности на Инструмент объясняется общим правилом о том,
что Инструмент возможен только при наличии Агенса.
Метафора и ее родственники
195
Обе интерпретации имеют право на существование. С одной стороны,
ЧАСТЬ ТЕЛА, в какой бы синтаксической позиции ни находился этот участ-
ник, остается орудием в руках своего Посессора (аргумент в пользу метони-
мии); с другой стороны, позиция Субъекта подчеркивает способность этого
участника действовать самостоятельно, по принципу «чего моя левая нога за-
хочет» (аргумент в пользу метафоры).
Трехлетняя девочка берет сухую веточку и, водя ею по цементным плиткам
садовой дорожки, говорит: «Сейчас я их пощекочу». Можно воспринять это
употребление как метафору: пли!ки переводятся в категорию одушевленных
существ. Но на самом деле здесь существен прежде всего сдвиг фокуса внима-
ния: в фокусе действие щекочущего (легкое прикосновение); а необходимость
реакции объекта, который должен быть одушевленным существом, чтобы ис-
пытывать соответствующие ощущения, просто не принимается во внимание.
5. Неожиданный родственник
Строго говоря, то, что имеет в виду метафора, — это не столько категория,
сколько набор стандартных ассоциаций, которые связаны с данной сущностью
в сознании данного языкового коллектива. Метафора актуализует одну из них.
Возьмем пример (из [Levinson 2000: 118]): Джон — это машина. Набор ассоци-
аций, вытекающих из причисления Джона к данной категории, не однозна-
чен — Джон может быть эффективным или холодным, не творческим и т. д.
Какая из ассоциаций оказывается в данном высказывании существенной, за-
висит от говорящего, а адресат выявляет по контексту — более или менее ус-
пешно — среди возможных ассоциаций ту, которая имелась в виду.
Термин «импликация», который используется в этой связи в статье [Black
1962/1990], не вполне удачен, поскольку имеет другое общепринятое значение,
см. [Karttunen 1973]. Другой термин, который используется в подобных кон-
текстах, — импликатура (по Грайсу). Однако в последние годы получило рас-
пространение следующее терминологическое разграничение (см., например,
[Brown, Yule 1983: 33; Wilson, Sperber 1986]): носителем импликатуры является
говорящий; он, создавая сообщение, подразумевает (implicates) нечто. А интер-
[ претация сообщения — это задача для адресата: адресат делает заключе-
ния (inferences) с целью понять, что говорящий имел в виду.
Англ, слово inference ‘заключение’, ‘вывод’, ‘информация, извлеченная из
| сообщения, но прямо в нем не выраженная’, не имеет хорошего соответствия
I в русском языке, и мы используем транслитерацию «инференция». Ср. термин
L invited inference, букв, «приглашенная» инференция (введенный в работе [Geis,
Zwicky 1971]), который отражает взаимодействие говорящего и адресата в ин-
терпретации высказывания.
Замечание. Полезно различить потенциальные инференции, т. е. такие,
которые в принципе можно было бы сделать на основе буквального смысла вы-
сказывания, и такие, которые соответствуют реальным импликатурам говоря-
щего. Дело в том, что в своем поиске импликатур адресат может ошибиться.
I В [Падучева 1982] приводится следующий диалог:
13*
196
Е. В. Падучева
— Где здесь мебельный магазин?
-— Мебельный магазин закрыт.
Говорящий потерпел коммуникативную неудачу: магазин нужен был ему как
географический ориентир; между тем адресат реагировал в соответствии с по-
тенциальной инференцией ‘в мебельном магазине покупают мебель’, которая не
была в данном случае импликатурой говорящего.
Ниже мы покажем, что тот принцип актуализации инференций, который вы-
явился при анализе метафоры, работает также при интерпретации тавтологий
вида «X есть X». Тавтологии этого типа — это одна из указанных в [Grice 1975]
областей применения «радикально прагматического» подхода к семантике.
В последние годы «радикально прагматический» подход Грайса, при кото-
ром большая часть значения высказывания передается в компетенцию прагма-
тики, неоднократно подвергался критике, см., например, [Davis 1998]. Альтер-
нативный Грайсу анализ тавтологий предлагается в блестящем эссе Анны
Вежбицкой [Wierzbicka 1991: 391—452]. Если значение тавтологии может быть
предсказано на базе универсальных принципов, независимых от языка, то оно
должно быть во всех языках одинаково. Между тем, говорит Вежбицкая, кон-
струкции вида «X есть X», формально совпадающие в разных языках, имеют
разное значение — конвенциональное и, следовательно, лингвоспецифичное,
т. е. не выводимое из общих принципов. И наоборот, один язык может иметь
разные тавтологические конструкции с разным смыслом. Например, Boys аге
boys не то же, что Boys will be boys.
Вежбицкая усматривает для конструкции “X is X” в англ, языке несколько
разных моделей, в частности:
(а)	Реалистическое отношение к событиям жизни: War is war ‘Война есть
война’; Business is business ‘Бизнес есть бизнес’.
(б)	Терпимость к человеческой природе: Boys are boys ‘Дети есть дети’; Wo-
man is woman ‘Женщина есть женщина’
(в)	Терпимость к тем или иным видам человеческой деятельности: A picnic is
a picnic ‘Пикник есть пикник’; A holiday is a holiday ‘Праздник есть праздник’.
В английском языке модели (а) — (в) различаются формально -— числом и ар-
тиклем. Между тем русские переводы по форме везде одинаковы, и мы попытаемся
показать, что русская конструкция «X есть X» всегда имеет одно и то же значение.
Существенный аспект семантики конструкций этого типа отмечен в толкова-
нии, предлагаемом в [Levinson 1983: 125] для высказывания Boys are boys: оно
анализируется как содержащее импликатуру ‘that’s the kind of unruly behavior you
would expect from boys’ ‘вот неправильное поведение, которого, однако, от маль-
чика следовало ожидать!’ В этой формулировке существенно то, что, хотя выс-
казывание носит общий характер, делается оно по поводу конкретного поступ-
ка или события, который находится в зоне внимания говорящих. В этой связи
важно замечание Вежбицкой о том, что на французский язык, где конструкция
«X есть X» непродуктивна, фраза Война есть война будет переведена как C’est
la guerre, так что это конкретное явление обозначено — дейктическим се ‘это’
Конструкции «X есть X» можно дать следующее толкование. (В толковании
фигурирует, помимо участника X, участник х — конкретный объект или явление,
Метафора и ее родственники
197
по поводу которого делается высказывание; синтаксис оставляет его за кадром,
т. е. в число синтаксических составляющих конструкции он не входит.)
X есть X (например, Дети есть дети) —
—	имело место событие, касающееся х-а;
—	х относится к категории X;
—	все объекты категории X обладают определенным свойством/требуют от
человека определенного поведения по отношению к ним (и вызывают соответ-
ственную реакцию);
темсам ы м	•
—	х обладает этим свойством/требует от человека данного поведения по от-
ношению к нему (и вызывает эту реакцию)
—	так что этого следовало ожидать/это следует принять как должное4.
Сложность смысла высказываний с конструкцией «X есть X» обусловлена тем,
что содержательно главный компонент ее значения — £х относится к категории
X’ — присутствует в ее толковании в статусе «За кадром»: участник х, по поводу
которого делается высказывание, в поверхностной структуре не отражен. Пока
компонентам не приписаны коммуникативные статусы, это толкование больше
годится для французской конструкции, представленной выше примером C’est la
guerre, где участник х выражен (дейктически) и категоризация конкретного явле-
ния составляет ассерцию. Между тем русская конструкция выносит категоризацию
х-а за кадр. Более того, то свойство, вытекающее из принадлежности х-а к кате-
гории X, которое интересует говорящего, составляет импликатуру и в пределах
самой конструкции тоже не выражается. Чтобы понять высказывание, нужно по-
нять, какое свойство объектов категории X имеется в виду. Например, для Дети
есть дети это может быть склонность к шалостям. Возьмем высказывание
(1) Мать есть мать.
Оно могло быть сделано, например, в ситуации, когда женщина пожертво-
вала чем-то ради своего ребенка и заслуживает восхищения; когда она защи-
щает его неблаговидный поступок, но достойна снисхождения; когда она бес-
помощна и необходимо проявление заботы с нашей стороны; и еще во многих
других ситуациях. В любом случае имеется в виду какая-то ассоциация (или
коннотация, ср. [Иорданская, Мельчук 1980]), которая в данном контексте
выходит на передний план.
Конкретного проявления, т. е. участника х, может ни в тексте, ни в контек-
сте не быть; тогда смысл конструкции состоит просто в том, чтобы обратить
внимание на какое-то из свойств самой категории X, заключенное в имплика-
туре. Импликатурой может, в частности, быть сам факт существования данной
категории явлений: признавая существование явления, мы должны принять как
должное все его аспекты, в частности — отрицательные. Фраза Терроризм есть
терроризм, которая звучит странно (поскольку призывает как бы к примирению
4 Ср. момент ожидания, отмеченный в семантике этой конструкции Левинсоном.
В русской фразе Это же война!, которая очень близка по смыслу к Война есть война!,
говорящий, как справедливо отмечает Вежбицкая, апеллирует к выражаемой частицей
же очевидности (всего, что имеется в виду) для адресата.
198
Е. В. Падучева
с терроризмом), не аномальна, а скорее ложна в нашей культуре, поскольку мы
не склонны признавать терроризм — в отличие даже от войны — законно су-
ществующим в нашем мире. В то же время для высказывания Террорист есть
террорист вполне можно найти подходящий контекст: например, его выпус-
тили на свободу, а он совершил новый теракт, и этого следовало ожидать.
В [Wierzbicka 1991: 411—-412] приводится список «отношений и ожиданий»
(attitudes and expectations), связанных с разными категориями, и отмечается, что
он не полон. Но этот список и не может быть полным, поскольку речь идет об
импликатурах, которые,не перечислимы в рамках семантики. Взять хотя бы ее
пример со с. 411, когда высказывание Мужчина есть мужчина имеет подтекст
‘от него можно ожидать чего угодно’ (причем речь идет о мертвеце, обнаружен-
ном в гардеробе). Ассоциация фиксирована только для тех оборотов, которые
стали фразеологизмами; а в свободно образуемых сочетаниях любая инферен-
ция — любая ассоциация, связанная с категорией X, — может стать имплика-
турой, нужной говорящему.
Естественно, что конструкция «X есть X» не принимает на роль Х-а те кате-
гории, с которыми не связано определенных ассоциаций. Так, фраза Вторник есть
вторник хуже, чем Суббота есть суббота, поскольку у обычного дня недели нет
специальных признаков. Но как только в каком-то контексте возникает характер-
ная ассоциация (например, если во вторник у говорящего важный семинар), тав-
тологическая конструкция Вторник есть вторник сразу становится осмысленной.
Свойство объектов класса X, составляющее импликатуру, может быть как
отрицательным, так и положительным. По-видимому, высказывания с поло-
жительной оценкой встречаются реже, чем с отрицательной, и, возможно, они
слегка отличаются интонационно5. Например, фраза Мать есть мать может
выражать чувство законной гордости; фраза Праздник есть праздник — выра-
жать положительное отношение к приготовлениям.
Импликатура, которую имеет в виду тавтология, чаще всего формулирует-
ся в контексте в явном виде, как в строчках Окуджавы Работа есть работа:
работа есть всегда. Другие примеры:
Уступите им ту комнату, а сами с бабкой поночуете. Не молоденькие,
не покраснеете. Мать есть мать, раньше с ней и то в одной комнате
жили (Л. Петрушевская);
Мать постаралась, давно готовила она его морскую одежду. И тор-
баса и верхняя одежда порасшиты по краям. На море-то к чему это? Но мать
есть мать (Ч. Айтматов);
Война есть война, это всегда испытание мужества риском, и без потерь
на войне не обойтись (В. Пикуль);
Война есть война, может, и не каждому удастся вернуться
(В. Войнович);
5 В [Булыгина, Шмелев 1997] вводится в рассмотрение конструкция «X — это X»,
с помощью которой говорящий выражает скорее положительное отношение, ср. Жен-
щина есть женщина и В то время женщины — это были женщины. Ср. однако Ерофе-
ев [Виктор] — это литературный Чубайс.
Метафора и ее родственники
199
(...) когда он уезжал в долгие, часто на полгода, экспедиции, расстава-
лись они де лов о: работа есть работа (Уппсальский корпус);
(...) бывало тоже и холодно, и голодно, и тяжело —война
есть война (Уппсальский корпус);
— По моему, война есть война. Меня учили воевать, а не приветствовать
с воздуха врага, окруженного бабами (Е. Кукаркин);
«Женщина есть женщина, — сказал желчный Парал. — Женщине все-
гда мало одного мужчины, это лежит в ее биологической природе»
(Стругацкие);	9
Женщина, она есть женщина. Часто они плачут, женщины. (...)
Да, конечно, женщины есть женщины. Жалеют они всех и потому плачут
(Ч. Айтматов);
Не сердись, милая моя. Шутка есть шутка (Стругацкие. Улитка на
склоне);
Вы хоть и понятые и я не имею права использовать вас для оперативной ра-
боты, но дело есть дело. Если кто-то заявится сюда раньше милиции, будем
брать втроем (Ф. Незнанский);
Я не хотел ехать к вам. Но приказ есть приказ (Рыбаков. Дети Арбата);
— Распять его! — приказал царь. Я удивился такому приказу. (...) Но при-
каз есть приказ. Тут же откуда-то взялся огромный, грубо сколоченный
крест, и четыре симита стали приколачивать несчастного отца Звездония
к кресту большими ржавыми гвоздями (В. Войнович).
Итак, мы вправе заключить, что конструкция «X есть X» не может быть
описана на чисто семантическом уровне: ее толкование обращено не к смыслу
слова X, а к связанной с ним импликатуре, которая целиком на совести гово-
рящего и, в принципе, может быть для любого X каждый раз своей.
Единственное значение, которое можно приписать конструкции как цело-
му, а не ее компонентам, — это ожидаемость, очевидность (для говорящего)
наличия некоторого свойства у явления, вытекающего из его принадлежнос-
ти к категории. В [Булыгина, Шмелев 1997] в значении конструкции «X есть
X» усматривается компонент уступительности. Можно думать, однако, что ус-
тупительность вытекает из компонента «ожидание»: хорошие проявления х-а,
если они представляются как очевидные, тем самым принижаются, а плохие
оправдываются.
Итак, тавтологии вида «X есть X» оказываются сродни метафоре — в обоих
случаях понимание основано на инференциях, с помощью которых слушающий
должен разгадать туманный замысел говорящего.
6.	Метафоры, по которым мы живем
Н. Д. Арутюнова высказала в книге 1976 года идею о том, что сочетаемость
глаголов и прилагательных с абстрактными именами основана на ассоциаци-
ях имен с конкретными предметами, см. [Арутюнова 1976: 95 и след.]. Впослед-
ствии эта идея, несколько раз возникая заново в разных местах, совершила
победное шествие по всему миру.
200
Е. В. Падучева
Книга “Metaphors we live by” [Lakoff, Johnson 1980 (далее — L&J)] начина-
ется с примера, показывающего, что метафоры функционируют в языке не по-
одиночке, а как бы семьями: разные выражения с одним и тем же или близкими
по смыслу словами оказываются неслучайным образом связаны между собой.
Естественно предположить, что все эти выражения, взятые в своей совокупно-
сти, вытекают из принадлежности их общего слова к некоторой категории,
причем не совпадающей с той, которую ему можно было бы приписать на базе
его собственного смысла6, — потому авторы называют эти сочетания метафо-
рическими. Так, целый ряд метафорических, согласно L&J, выражений пост-
роен на тождестве ВРЕМЯ — ДЕНЬГИ (из которого далее выводятся тожде-
ства ВРЕМЯ — РЕСУРС и ВРЕМЯ — ЦЕННОСТЬ). Приводим те примеры,
которые допускают пословный перевод на русский язык:
(1)	Ты зря тратишь свое!мое время', Эта штука сэкономит тебе массу вре-
мени’, Я на этом выгадал время', У меня нет на это времени', Я не смогу сей-
час уделить [однако не дать\\ тебе времени', Осталось ли у тебя время?', Ты
не эффективно используешь время.
Такие сочетания под держивают одновременно друг друга и ту «несобствен-
ную» категорию, к которой их общее слово приписано — фактически, на ос-
нове своей сочетаемости. Надо сказать, что англ, сочетания слова time с гла-
голами, которые применимы строго к деньгам [invest, cost, budget), как правило,
не переводятся на русский язык: нельзя инвестировать время (англ. I’ve invested
a lot of time in her); слово время не связывается со словом бюджет (ср. англ. You
need to budget your time); нельзя отложить время на что-то в том смысле, в ка-
ком откладывают деньги (Put aside time for ping-pong). Англ, spend и русск. тра-
тить не являются эквивалентами, поскольку русское тратить значит, по
умолчанию, ‘тратить напрасно’; поэтому
(2)	How do you spend your time these days = Как ты проводишь [не тратишь^)}
время?
Если сочетание временного слова с сугубо денежными глаголами типа сто-
ить или брать взаймы все-таки возникает в русском дискурсе, оно восприни-
мается как живая метафора:
(3)	Эта спустившая шина стоила мне двух часов времени; Я живу на вре-
мя, взятое взаймы.
В результате оказывается, что если сочетаемость англ, слова time действи-
тельно предопределена тождеством ВРЕМЯ — ДЕНЬГИ, то русские сочетания
со словом время основаны, скорее, на тождестве ВРЕМЯ — РЕСУРС, а проще
говоря — на причислении слова время к категории РЕСУРС, причем эта кате-
гория не является для него очевидным образом несобственной7.
Но в таком случае пример про время относится к области фразеологии, а вовсе
не метафоры: речь идет об устойчивых сочетаниях, т. е. о том, что устойчивые
сочетания со словом time можно описать более систематически, приписав слову
6 Похожая мысль была высказана в [Успенский 1986].
7 Другое дело, что метафорической является для слова время в этих примерах катего-
рия масса, см. [Падучева 1999].
Метафора и ее родственники
201
time псевдокатегорию «деньги»; причем ее нужно приписать именно англий-
скому слову — русская фразеология со словом время описывается на базе ка-
тегории ресурс.
В L&J приводится обширный материал, демонстрирующий пользу несоб-
ственных категорий для систематизации фразеологии, ср. такие тождества, как
СУБСТАНЦИЯ — ВМЕСТИЛИЩЕ; ИДЕЯ — ПИЩА и др. Тем не менее глав-
ный пафос книги — это все-таки всеобъемлющий характер метафоры. Цель ав-
торов — доказать, что метафора относится к сфере мышления, а не языка:
от тождества ВРЕМЯ — ДЕНЬГИ делается прямой переход к тому, что денеж-
ные отношения влияют на восприятие времени: “We аге using our everyday expe-
riences with money, limited resources and valuable commodities to conceptualize time”
[Lakoff, Johnson 1980: 8]. Далее метафора определяется, в общем виде, как от-
ображение одного семантического поля, поля-источника, в другое поле,
поле-мишень, — и это отображение служит для концептуализации объектов и си-
туаций из поля-мишени.
Отвлекаясь от примера со словом время, который, видимо, не совсем уда-
чен, поскольку допускает более простую трактовку, можно сказать, что L&J
поднимают важную проблему. Как известно, многие семантические поля в язы-
ке (такие как восприятие, познавательная деятельность, эмоции) концептуали-
зуются в существенной степени с помощью «языка пространства», т. е. через
обращение к физическим объектам и их перемещениям: столкнуться может
быть глаголом восприятия; колебаться — ментальным, потрясти — глаголом
эмоции и т. д. Категории объектов и актантные связи между объектами более
абстрактных семантических сфер — таких как время, обладание, существова-
ние — уподобляются объектам и актантным связям, которые имеют свой пря-
мой смысл в физическом пространстве.
В самом деле, мы говорим о событиях и состояниях как об объектах физи-
ческого мира, и самые разные события сводим к перемещениям: пришел май как
пришел невод-, Страна вышла из кризиса как Маша вышла из комнаты. При этом,
однако, лишь некоторые концептуализации воспринимаются как метафоры, ср.
появился на свет в значении ‘родился’; ушел в значении ‘умер’ Лаков и Джон-
сон утверждают между тем, что вся категоризация в языке имеет метафори-
ческую природу, и если бы это было верно, то определение метафоры, кото-
рое основано на категориальном несоответствии и, следовательно, принимает
категории как данное, сошло бы на нет. К счастью, это не так, см. критику кон-
цепции L&J в [Jackendoff 1996: 557 и след.; Stern 2000: 176 и след.].
Что следует иметь в виду — это что метафорическое выражение (а именно
для них категориальное рассогласование — неотъемлемое свойство) — не то
же, что концептуальная метафора — метафорическая концептуализация
реальной ситуации. В случае концептуальной метафоры рассогласованность
переходит с языкового уровня на уровень соответствия между внеязыковой си-
туацией и ее концептом, ср. фразу
(4)	Я стоял на перепутье,
которая, при наличии у нее «прямого» денотата, может быть также концеп-
туальной метафорой для ситуации выбора жизненного пути: выбор решения
202
Е. В. Падучева
о действии представлен (осмыслен, концептуализован) как предпочтение, ко-
торое должен отдать идущий одной из дорог.
Есть другой известный пример L&J, тождество ЛЮБОВЬ — ПУТЕШЕ-
СТВИЕ; он демонстрирует именно концептуальную метафору — без рассогла-
сований на языковом уровне в тех случаях, когда слово любовь или его сино-
нимы отсутствуют:
(5)	Мы на перепутье', Посмотри, как далеко мы зашли', Мы теперь уже не
можем повернуть назад', Мы сошли с пути и т. д.
О «метафорической»,концептуализации ситуации можно говорить, однако,
лишь в том случае, если она противопоставлена какой-то иной концептуали-
зации той же ситуации, которую можно было бы признать за неметафоричес-
кую. Между тем язык пространства чаще всего используется там, где язык ни-
какой другой концептуализации не предлагает. Тогда то, что мы имеем, — это
катахреза, заполнение лексического пробела: то, что происходит, когда в
существующем словаре нет буквального выражения для некоторого понятия
или свойства. В самом деле, оперируя с абстрактными понятиями мы то и дело
обращаемся к языку перемещений в пространстве:
(6)	время идет', отдать лучшие годы жизни', оставить разногласия позади',
отложить переговоры', вложить много лишних эмоций', унести память с со-
бой и т. д.
И тут мы снова обнаруживаем, что находимся не за пиршественным столом
метафоры (где побывали великие умы человечества — от Аристотеля до Ортеги-
и-Гассета), а у разбитого корыта фразеологии. Тождества Лакова — Джонсона
хоть и позволяют в какой-то степени систематизировать фразеологию, но пред-
сказательной силой не обладают (почему, например, в английском языке рейтинг
может «простреливать вниз», а в русском — нет?). Фразеология — бедная род-
ственница метафоры и вынуждена довольствоваться лишь мелкими подачками.
Литература
Арутюнова 1976— Н. Д. Арутюнова. Предложение и его смысл. М.: Наука, 1976.
Арутюнова 1990 — Н. Д. Арутюнова. Метафора и дискурс // Теория метафоры. М.:
Прогресс, 1990.
Арутюнова 1999 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. 2-е изд. М.: Школа «Языки
русской культуры», 1999.
Булыгина, Шмелев 1997 — Т. В. Булыгина, А. Д. Шмелев. Языковая концептуализация
мира: (на материале русской грамматики). М.: Школа «Языки русской культуры», 1997.
Иорданская, Мельчук 1980 — Л. Н. Иорданская, И. А. Мельчук. Коннотации в лин-
гвистической семантике И Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 6. 1980. С. 191—210.
Левин 1965 — Ю. И. Левин. Структура русской метафоры // Тр. по знаковым систе-
мам. Т. II. Тарту, 1965.
Падучева 1982 — Е. В. Падучева. Прагматические аспекты связности диалога//Изв.
АН СССР. Отд-ние лит. и яз. Т. 41, № 4. 1982.
Падучева 1999— Е. В. Падучева. К семантике слова время', метафора, метонимия,
метафизика И Поэтика. История литературы. Лингвистика: Сб. к 70-летию Вяч. Вс. Ива-
нова. М., 1999.
Метафора и ее родственники
203
Успенский 1979 — В. А. Успенский. О вещных коннотациях абстрактных существи-
тельных: Семиотика и информатика. Вып. 11. 1979. С. 142—148.
Якобсон 1987 — Р. О. Якобсон. Заметки о прозе поэта Пастернака // Р. О. Якобсон.
Работы по поэтике. М.: Прогресс, 1987.
Black 1962/1990 — М. Black. Metaphor// М. Black. Models and Metaphor. Ithaca; Lon-
don, Cornell University Press, 1962 [русск. пер.: M. Блэк. Метафора И Теория метафоры.
М.: Прогресс, 1990].
Brown, Yule 1983 — G. Brown, G. Yule. Discourse analysis. Cambridge University
press, 1983.
Davis 1998 — W. A. Davis. Implicature: intention, convention, and principle in the failure
of Gricean theory. Cambridge: Cambridge UP, 1998.
Geis, Zwicky 1971 — M. L. Geis, A. M. Zwicky. On invited inferences // Linguistic Inquiry.
Vol. 11, 1971. P. 561—566.
Green 1996 — G. Green. Pragmatics and natural language understanding. Mahwah, New
Jersey: Lawrence Erlbaum associates, 1996.
Grice 1975 — H. P. Grice. Logic and conversation // Syntax and semantics. Vol. 3. N. Y.,
Academic Press, 1975.
Ikegami 1993 — Y. Ikegami. What does it mean for a language to have no singular-plural
distinction? Noun-verb homology and its typological implication // Geiger, Richard A. &
Rudzka-Ostyn, Brigita (eds.). Conceptualizations and Mental Processing in Language. Ber-
lin; N. Y.: Mouton de Gruyter, 1993. P. 801—814.
Jackendoff 1996 — R. Jackendoff. Semantics and cognition И Sh. Lappin (ed.) The hand-
book of contemporary semantic theory. Oxford UK: Blackwell, 1996. P. 539—560.
Karttunen 1973— L. Karttunen. La logique des constructions anglaises a complement
predicatif // Langages. 1973. №. 30. P. 56—80.
Lakoff, Johnson 1980— G. Lakoff, M. Johnson. Metaphors We Live by. Chicago: Uni-
versity of Chicago Press, 1980.
Levinson 1983 — St. Levinson. Pragmatics. London; N. Y.: Cambridge University Press,
1983.
Levinson 2000 — S'. D. Levinson. Presumptive meanings. The theory of generalized impli-
cature. Cambridge, Mass.; London UK: MIT Press, 2000.
Nunberg 1978 — Geoffrey Nunberg. Poetic and prosaic metaphor. In Association with
Computing Machinery (Ed.), Theoretical issues in natural language processing, 3. Las Cruces,
NM: New Mexico State University, 1978. P. 177—180.
Searle 1991 — J. R. Searle. Metaphor // S. Davis (ed.). Pragmatics. A reader. N. Y.;
Oxford: Oxford UP, 1991. P. 519—539.
Stern 2000 — J. Stern. Metaphor in context. Cambridge, Mass.; London: MIT Press, 2000.
Talmy 1985 — L. Talmy. Lexicalization patterns: semantic structure of lexical forms //
T. Shopen (ed.) Language, typology and syntactic description. Vol. 3. Cambridge UP, 1985.
Traugott 1997 — E. C. Traugott. Semantic change: An overview // Glott international,
Vol. 2, №9—10, 1997. P. 3—6.
Wierzbicka 1991 — A. Wierzbicka. Cross-cultural pragmatics: The semantics of human
interaction. Berlin; N. Y.: Mouton de Gruyter, 1991.
Wierzbicka 1996— A. Wierzbicka. Semantics. Primes and universals. Oxford; N. Y.:
Oxford UP, 1996.
Wilson, Sperber 1986 — D. Wilson, D. Sperber. Inference and implicature // C. Travis (ed.)
Meaning and interpretation. Blackwell, 1986. P. 45—75.
Denis Paillard (Laboratoire de linguistique
formelle Universite Denis Diderot — Paris 7)
A PROPOS DE ИГРАТЬ-. VARIATION ET IDENTITE
I.	Inventaite raisonne des emplois et valeurs de играть
Играть est un verbe polysemique, comine le montre la consultation de plusieurs dic-
tionnaires. Le dictionnaire d’Ozegov [1963] lui associe six valeurs, le Dictionnaire en
4 volumes [1957] huit, et le Dictionnaire en 17 volumes sept. Lamajorite des valeurs mises
en evidence sont subdivisees en une serie de sous-valeurs. Enfin, on notera que le Dic-
tionnaire en 17 volumes donne, a la fin de Г article consacre а играть, une serie de va-
leurs idiomatiques nees de la combinaison de играть avec un N particulier (de играть
в бирюльки а играть словами). Cette polysemie de играть n’est pas purement interne
au verbe mais le produit de sa combinaison avec d’autres constituants de Гёпопсё (en
premier lieu ses arguments). On notera ёgalement que selon les valeurs играть presente
des constructions syntaxiques differentes: construction transitive, construction avec un
Njnst, construction avec des N introduits par differentes prepositions: в, с, на, etc...
C^dessous nous ddcrivons les principales valeurs assocides а играть d’un double point
de vue. D’un cotd, il s’agit de rendre compte de la singularitd de chaque valeur, de 1’autre,
il s’agit de ddgager ce qui se retrouve d’une valeur a 1’autre, afin d’arriver a mettre en
dvidence “1’identite sdmantique” de играть.
Nous avons reparti les valeurs et emplois играть en deux groupes: dans le premier
(groupe A) figurent les sdquences contenant un N qui, de faqon directe ou indirecte, a a
voir avec la notion de “jeu” (nous ne chercherons pas a definir pour 1’instant ce que re-
couvre cette notion); dans le second (groupe B) se trouvent les sdquences oil la notion de
“jeu” repose apparemment sur la seule presence de играть1 2. Les emplois et valeurs de
играть analysds ci-dessous sont identifids par une construction syntaxique.
1.1.	Groupe A
— Co играть в С7
Exemples.
Dans tous ces exemples, Co correspond a un N /humain/.
(1)	играть в карты
(2)	играть в прятки
(3)	играть в бадминтон
(4)	играть в индейцев
1 Dans un premier temps, nous ne discuterons pas des emplois “intransitifs” de играть (de la
forme дети играют). Ces emplois seront analyses a la fin de cette partie.
2 Co, Cp etc... designent les differents complements de играть Co designe un N sujet, Cj un
N objet, C2 un N it 1’instrumental el C; un N introduit par une preposition.
A propos de играть: variation et identite
205
(5)	играть в революцию
Dans les exemples (I)—(6) le N introduit par la preposition в designe de faqon direc-
teou indirecte un “jeu”, qu’il s’agisse d’un jeu de societe (cf (1)), d’unjeu d’enfants (2),
d’un jeu de “roles” (cf. (4), (5)) ou encore un jeu sportif (cf. (3))3. Les “jeux” designes
par les N introduits par в se presentent comme un ensemble de regies ou de prescriptions
(cf. 1’expression правила игры} plus ou moins explicites et plus ou moins complexes4.
Играть marque I’actualisation par un ou plusieurs sujets (correspondant au N en posi-
tion de Co) de cet ensemble de regies (de facjon generale, le sujet actualisateur n’a rien a
voir avec la formulation de ces regies: elles relevent d’une convention). Le mot “actuali-
sation” designe une succession de gestes, actions, operations ou paroles accomplis par le
sujet. Ces gestes, actions, operations ou paroles sont apprehendes non pas pour eux-memes
dans le cadre d’une visee du sujet, mais du point de vue des regies et prescriptions qui
les regissent. D’ailleurs, lorsque dans une succession, une action du sujet est non confor-
me a une regie, cette action (si elle est identifiee comme telle) est susceptible d’etre
sanctionnee.
Dans la sequence Co играть в C a cote des N designant des jeux (cf. (1)—(5)), on
trouve en position de Ц le N игра le plus souvent qualifie par un adjectif:
(6)	играть в опасную игру
(7)	играть в открытую (игру)
(8)	играть вслепую (игру)
Le N игра, tout comme les N ci-dessus, designe un ensemble de regies, mais игра etant
un terme generique renvoyant a la classe des “jeux”, il ne correspond a aucun ensemble
particulier de regies. Des suites comme (6)—(8) sont considerees par les dictionnaires
comme des expressions idiomatiques qui qualifient un comportement, une attitude ou une
demarche du sujet en position de Co, en 1’assimilant a un “jeu” dont les regies ne sont pas
formulees (la seule indication les concemant est foumie par 1’adjectif qui qualifie игра).
Ces exemples mettent en lumiere un point essentiel concemant la semantique de иг-
рать'. Г activite du sujet se presentant comme I’actualisation d’un ensemble de regies, cette
activite est subordonnee a un principe ou une finalite qui est inscrite dans ces regies et
prescriptions. De ce point de vue, le sujet n’est pas maitre de son activite: il n’a aucune
garantie que la situation dans laquelle il est implique se developpe conformement a ses
objectifs propres. Ainsi dans (7) le sujet subordonne ses actions et paroles au principe “ne
rien dissimuler” quel que soit le prix qu’il risque de payer pour cette sincerite.
Ce risque que prend le sujet (individuel ou collectif) s’applique aussi aux jeux dont
les regies sont explicites. C’est ici qu’intervient 1’altemative “perdre”/“gagner” presente
dans beaucoup de jeux5. Cette alternative signifie qu’un “jeu” se caracterise par une finalite
interne qui peut etre aussi bien positive (“gagner”) que negative (“perdre”) pour le sujet.
Cette finalite interne est ce qui oppose le “jeu” au “travail”: si le “jeu” a pour seule finalite
3 Cette liste ne pretend pas etre exhaustive.
4 Avec un N comme карты il s’agit de plusieurs varietes de jeux, chaque varidte dtant definie
par un ensemble de regies.
5 Cela vaut en premier lieu lorsque differents sujets sont impliques dans le “jeu” qui se presente
alors comme une competition. Par ailleurs, on notera que les verbes exprimant les notions de “per-
dre” et “gagner” sont des verbes dont la base est precisement играть проиграть et выиграть.
206
Denis Paillard
celle que definissent ses regies, le “travail” releve d’une finalite exteme: “gagner sa vie”,
“nourrir sa famille”, etc...
En resume, dans les sequences de la forme играть в С? играть signifie qu’un sujet
actualise (a travers une succession de gestes, actions, operations et paroles) un ensemble
de regies (ou prescriptions) definies independamment de lui. Dans le cadre de cette ac-
tualisation, le sujet subordonne ses actes (son activite) a une finalite interne aux regies
(ou prescriptions).
— sequences de la forme Co играть Ср
Exemples:
Ici encore le N en position de Co est regulierement un N /humain/ (il peut s’agir d’un
sujet individuel ou collectif).
(9)	играть симфонию Бетховена
(10)	играть пьесу Чехова
(11)	играть роль Хлестакова
Dans les sequences (9)—(10) le N en position de Cj designe une oeuvre artistique:
morceau de musique, piece de theatre, personnage d’une piece ou d’un film. Une oeuvre
artistique a un mode d’existence “permanent”: une oeuvre musicale se presente sous la
forme d’une partition (en simplifiant a I’extreme, un suite de notes), une piece de theatre
sous la forme d’un texte evoquant un enchainement de paroles, de gestes et d’actions.
Enfin, un role (dans une piece de theatre ou un film) est un sous-ensemble de 1’enchaine-
ment de paroles, gestes et actions correspondant a la piece ou au film. La fonction du ter-
me en position de Co (qu’il s’agisse d’un sujet individuel ou collectif) consiste a actuali-
ser ce qui “sur le papier” correspond a 1’ceuvre (ou a une partie de cette oeuvre).
Dans cette valeur de играть, le sujet (musicien ou acteur) et 1’oeuvre artistique sont,
pour ce qui est de la semantique de играть, comparables a aux elements que nous avons
degages pour la premiere valeur: la suite de notes que constitue la symphonic aussi bien
que 1’enchainement de paroles, de gestes et d’actions qui correspond a une piece (ou a
un role dans une piece) sont assimilables a un ensemble de prescriptions — indications,
et le musicien (ou 1’acteur) au sujet “actualisateur” L’activite de ce sujet consiste a in-
camer dans une succession de sons ou de paroles — gestes — actions ce qui est fixe sur
le papier sous la forme de notes ou de mots (paroles et indications sceniques). Cela est
particulierement clair dans le cas de 1’acteur jouant un role dans une piece: les paroles
qu’il prononce, les gestes qu’il fait, les actions qu’il accomplit ne sont pas les siens en
tant qu’individu, mais ceux d’un autre (“le personnage”). Comme dans la premiere va-
leur, le sujet — actualisateur subordonne son activite a la finalite que fonde le N en posi-
tion de Cp donner corps a ce qui existe de fagon desincamee sur le papier et qui, pre-
cisement parce que desincame, a pour finalite d’etre incame.
Le fait qu’avec cette seconde valeur играть releve d’une construction transitive (et
non d’une construction prepositionnelle) s’explique, selon nous, par un rapport “serre”
entre 1’oeuvre et son actualisation par le sujet: 1’actualisation de 1’oeuvre prend la forme
d’une oeuvre — evenement, qui est dans un rapport de plus ou moins grande conformite
(ou fidelite) a 1’oeuvre telle qu’elle a ete fixee par son auteur (le sujet actualisateur en tant
que tel tend a passer a I’arriere plan). Au contraire, la construction en в Ci maintient une
distance entre le sujet et le jeu qu’il actualise.
A propos de играть,- variation et identite
207
La parente entre ces deux premieres valeurs de играть est encore renforcee par Г exis-
tence de sequences comme (12) et (13):
(12)	играть матч
(13)	играть опасную игру
Syntaxiquement, la sequence (12) est sur le meme plan que les sequences (9)—(11),
alors que, semantiquement, elle releve de la premiere valeur. En effet, матч designe une
actualisation type d’un “jeu” sportif, qui peut etre specifie par un N au genitif ou par un
adjectif. La construction transitive, dans le prolongement de ce qui a ete dit ci-dessus,
signifie que 1’actualisation dy jeu prend la forme d’un jeu-evenement, occurrence de jeu
consideree dans sa globalite.
Quant a (13) il ne se distingue de (6) que par la construction syntaxique. Sur le plan
interpretatif les deux exemples sont tres proches: la difference reside dans le fait qu’avec
la construction transitive la responsabilite du sujet dans le cours (risque) des evenements
est plus marquee qu’avec la construction prepositionnelle: dans (6) опасная игра tend a
s’interpreter comme un type de jeu, alors que dans (13) il s’interprete comme le jeu que
le sujet joue.
Parmi les sequences avec la construction transitive, il faut mentionner egalement des
exemples comme (14)—(15), proches des exemples (6)—(8) analyses ci-dessus:
(14)	играть комедию
(15)	играть важную роль
En position de Cj on a en (14) un N qui, en 1’absence d’un Ngen nommant 1’auteur,
designe un type d’oeuvre theatrale (комедию^. Comme dans (6)—(8) la presence d’un N
“generique” signifie qu’aucun ensemble de prescriptions — indications correspondant a une
oeuvre particuliere n’est specifie et (14) qualifie le comportement du sujet dans une situa-
tion donnee: (14) peut etre glose de la maniere suivante: “il se comporte comme un acteur:
ses paroles, gestes, actions ne sont pas les siens mais 1’actualisation des paroles, gestes,
actions d’un personnage non identifie ; ils ne sauraient done etre pris au serieux”. Dans (15)
on retrouve un mecanisme analogue. Toutefois, la semantique de роль appelle quelques
commentaires supplementaires. A priori роль renvoie a un sous-ensemble de prescriptions —
indications dans un ensemble plus large de prescriptions — indications (piece ou film). La
non specification de cet ensemble large mais aussi du sous — ensemble correspondant а роль
fait que le terme en position de Co6 7 est presente comme remplissant une certaine fonction
dans une situation assimilee a une piece ou les “ roles ” sont definis de faqon interne, indepen-
damment de leur actualisation. devaluation de la pertinence de la fonction (cf. 1’adjectif
важную) se fait du point de vue de la coherence de la situation en tant que definissant a
priori un certain nombre de fonctions. Cela permet de comprendre la possibilite d’avoir:
(16)	эта форма не играет никакой роли
Cet exemple signifie que du point de vue de la situation, le terme en position de Co
n’actualise aucune des fonctions postulees par la situation.
La discussion des exemples correspondant a la seconde valeur a permis de montrer que
la semantique de играть repose ici aussi sur les deux elements identifies dans la premiere
6 A ce sujet, on notera que (14) peut signifier: “en tant qu’acteur il est spdcialise dans les roles
comiques”.
7 Le terme en position de CQ n’est pas necessairement un N /humain/.
208
Denis Paillard
valeur: le premier est assimilable a un “dispositif’8, le second a un sujet qui actualise ce
dispositif. Enfin, il apparait que pour ces deux valeurs I’actualisation du dispositif ressortit
a une finalite interne au dispositif: cette finalite du dispositif est d’etre actualise.
— Co играть на С
Exemples.
(16)	Играть на скрипке
(17)	Играть на рояле
Dans (16) et (17) la preposition на introduit un N designant un instrument de musi-
que. Un instrument de musique est un objet technique fabrique en vue de la production
d’un ensemble de sons et a ce titre il peut etre assimile a un dispositif associant un poten-
tiel sonore a une technique precise. De fait, son “utilisation” (en vue de produire une sui-
te de sons) exige une technique qui passe par un apprentissage et une pratique (plus ou
moins) reguliere. Lorsqu’il utilise un instrument, le musicien actualise (avec la produc-
tion de sons musicaux) ce potentiel sonore que peut produire Г instrument. Les sons pro-
duits sont certes ceux du musicien, mais aussi, et avant tout, ceux que 1’instrument peut
produire. Tout en etant un dispositif dont I’actualisation produit de la musique, un instru-
ment de musique reste un instrument entre les mains d’un sujet. Cela correspond a la pr-
esence de la preposition на dont 1’emploi ici nous parait proche de celui que 1’on a dans
les suites ехать на машине, кататься на лыжах9.
1.2.	Groupe В
Dans la discussion des emplois et valeurs de играть du groupe В nous chercherons a
justifier la pertinence des notions de sujet actualisateur et de dispositif mis en evidence
pour le groupe A.
— Co играть C2 (N^)
Exemples.
(18)	Играть кистями
(19)	Играть карандашом
(20)	Играть пальцами
(21)	Играть глазами
(22)	Играть словами
Le N а Г instrumental dans (18)—(22) designe soit des objets qui ont une dimension
instrumentale (ou fonctionnelle), soit des parties du corps qui, elles aussi, ont une dimen-
sion fonctionnelle (cette fonctionnalite se retrouve dans слова', a priori les mots servent a
communiquer): ces N lorsqu’ils sont employes a 1’instrumental avec un verbe autre que
играть designent effectivement des instruments mis au service d’un objectif que se fixe le
sujet, agent du proces (cf. писать письмо карандашом). Dans les sequences (18)—(22)
ces N a 1’instrumental conservent leur statut d’instruments, mais ce sont des instruments qui
8 Par ce terme nous designons aussi bien Г ensemble de regies — prescriptions qui correspond a
un “jeu” (premiere valeur) que Г oeuvre artistique (deuxieme valeur). L’introduction d’un terme com-
mun vise a mettre en dvidence ce que les differentes valeurs ont en commun.
9 Nous considdrons que Г expression idiomatique играть на нервах peut etre rattachde a cette
troisieme valeur: les nerfs sont assimiles a un instrument — dispositif qu’un sujet actualise pour pro-
duire certaines reactions (la production de telles reactions exige a priori un certain savoir faire...).
A propos de играть: variation et identic
209
ont un statut tres particulier: ils sont etroitement lies a 1’actualisation d’un dispositif. En
d’autres termes, les N a 1’instrumental dans (18)—(22) sont assimilcs a des “jouets”, c’est-
a-dire a des objets-instruments associes a un dispositif, dont ils servent la finalite interne.
Ce dispositif n’est pas present en tant que tel, mais inferable a partir du “jouet” qui en est le
ressort principal. C’est 1’utilisation par le sujet d’un instrument — jouet qui donne acces a
ce dispositif qui n’a d’existence que dans les limites de son actualisation par le sujet. D’une
certaine fagon, on peut dire il n’y a jeu que pour autant qu’il у a jouet.
Il est possible d’associer une glose aux exemples (18)—(22) qui explicite le mecanisme
decrit. Ainsi, (18) a pour glose: “le sujet manipule un crayon et cette manipulation cons-
titue une fin en soi (il ne s’agit ni d’ecrire ni de tracer un trait)”, et (22): “le sujet pronon-
ce des mots dont le sens et/ou la forme resonnent pour eux-memes (1’objectif n’est pas
d’employer ces mots pour dire quelque chose)”. Il n’y a pas d’autre finalite que 1’actua-
lisation du dispositif grace a I’instrument-jouet.
Dans cette construction de играть on trouve des N qui, du point de vue de leur
semantique, ne sont pas des termes a priori interpretables comme des “instruments”
cf. notamment:
(23)	играть жизнью
(24)	играть людьми1®
Dans (23) et (24), жизнь et люди, du fait de leur statut syntaxique de complement a
1’instrumental, sont ramenes a des “jouets” indissociables d’un dispositif (non explicite)
qu’actualise le sujet. Cela renvoie directement aux definitions proposees par les diction-
naires. (23) signifie “se conduire de faqon irresponsable, risquer sa vie” et (24) “se con-
duce avec les gens comme si c’etaient des jouets” (cf. он играл людьми как шахмат-
ными фигурками). La dimension negative que possedent ces deux sequences reposent
sur un presuppose: “la vie est quelque chose de trop serieux pour en faire un jouet” en
(23), “les personnes en tant qu’humains ne sont pas des jouets”. Le “jeu” se met en place
sur la base d’un detoumement.
— Co играть c C
Le N introduit par la preposition c est compatible avec une double interpretation. C peut
introduire un sujet qui du point de vue dela semantique de играть est sur le meme plan
que le sujet actualisateur (c.a.d. le N en position de Co) comme dans (26):
(26)	он играет с детьми в карты
Cette premiere interpretation ne souleve pas de problemes particuliers. Dans (26) дети
s’interprete comme co-actualisateur du “jeu” Et la valeur de играть correspond a la
premiere valeur du groupe A, comme le confirme la mention du “jeu” (карты) introduit
pare.
Nous nous interesserons ici a la seconde interpretation, illustree par (27)—(29):
(27)	играть с людьми
(28)	играть с огнем10 11
(29)	кошка играет с мышью
10 Cj-dessous, nous reviendrons sur 1’existence de играть с людьми, a cote de играть людьми.
11 L’exemple suivant est intdressant dans la mesure oil la seconde partie apparait comme une sorte
de commentaire de ce que signifie играть с: никогда не играть с восстанием а, начиная его,
знать твердо, что надо идти до конца.
14 * 3595
210
Denis Paillard
Dans ces exemples le N introduit par la preposition c correspond au dispositif dont
играть marque I’actualisation. Cela s’applique de la fagon la plus immediate a (28) du
fait des proprietes du N: огонь designe un phenomene physique qui possede une dyna-
mique qui lui est propre (positive ou negative ). En actualisant огонь assimile a un dis-
positif autonome, le sujet se soumet a la finalite interne au dispositif et de ce fait meme
prend le risque de sa dangerosite. Cela explique pourquoi играть с огнем prend souvent
une valeur figuree: “se conduire d’une maniere qui risque de mal finir pour le sujet”
Dans (27) le N люди, de fagon analogue a ce que nous avons vu a propos de (24), est
detoume de son statut de sujet /humain/ pour etre assimile a un dispositif actualise par le
sujet en position de Co (eh (24) ce detoumement prend la forme d’une assimilation de люди
a un jouet). Dans les deux cas, ce detoumement revient a priver люди de son humanite.
La dissymetrie entre le sujet en position de Co et le dispositif en position de Cj (alors meme
qu’a priori ils partagent la propriete de designer des humains) renvoie a un rapport de forces
en faveur du sujet en position de Co: c’est lui qui transforme люди en dispositif. En (29),
le mecanisme est tout a fait comparable, modulo le fait qu’a priori entre кошка et мышь
on a une relation primitive du predation (le chat mange la souris)12.
— Co играть на С;
Exemples.
(30)	Солнце играет на волнах
(31)	Ее хрустальное ожерелье играет на солнце
(32)	Улыбка играет на его губах
Dans le groupe A nous avons rencontre une premiere classe d’exemples ou играть a
un complement introduit par la preposition на (cf. les exemples (16)—(17)). La differ-
ence entre ces deux groupes d’exemples se situe au niveau des N instanciant les positions
de Co et Cp pour (16)—(17), le Co est un N /humain/ et le Cx un N designant un instru-
ment de musique. Dans (30)—(32) on observe une grande diversite de N tant en position
de Co que de Cr De plus, dans (30)—(32) на marque une relation de localisation entre le
N — C et le N — C , ou C est le terme localise et C le terme localisateur13. Cette rela-
tion de localisation a pour corollaire une interaction entre les deux termes: le N en posi-
tion de CQ se presente comme actualisant un dispositif correspondant au N qui le locali-
se. En meme temps, des N comme волны et солнце ne sont pas a priori interpretables
comme designant des dispositifs: c’est leur statut de complement de играть qui leu
confere ce statut (comme le montre la comparaison de (30) et (31) ou le N солнце est
actualisateur dans un cas (ex. (30)), dispositif dans le second (ex 31)).
Dans cette construction la spatialisation de la relation entre le sujet actualisateur et le
dispositif entraine des effets de sens paticuliers. Ainsi, dans (30), les vagues ne sont
assimilees a un dispositif que dans la mesure ou elles localisent le soleil en tant que ac-
tualisateur et le soleil source de lumiere n’est pris en compte que dans les limites du dis-
positif que sont les vagues. Autrement dit, cette actualisation “solaire” du dispositif “va-
12 Dans les textes on trouve souvent des suites combinant (27) et (29): он играет с ним, как
кошка с мышью.
13 Dans certains cas on trouve la preposition в: ветер ласково ударял его в лицо, играл в его
волосах и бороде. L’analyse que nous proposons pour (30)—(32) peut etre etendue aux exemples
avec e N.OC3UC
A propos de играть: variation et identite	211
goes” se donne comme des reflets mouvants. L’expression “reflets mouvants” traduit bien
cette localisation — interaction entre le soleil et les vagues: le mouvement des vagues est
un dispositif que la lumiere du soleil actualise en s’y refletant. De facjon comparable, dans
(32) le sourire n’existe qu’a travers le mouvement des levres qu’il actualise.
En resume, les valeurs que prend играть dans les exemples regroupes en В peuvent
etre decrites en utilisant les elements degages pour A: d’un cote on a un dispositif, de
1’autre un sujet actualisateur de ce dispositif. La difference essentielle entre les groupes
A et В tient au fait que dans В le N assimile a un dispositif n’est pas intrinsequement un
dispositif: il n’acquiert ce statut qu’en tant qu’il est associe а играть.
Dans les dictionnaires et les differents corpus consultes on trouve un grand nombre
de sequences ou le verbe играть entre dans une construction transitive: le seul comple-
ment est le terme en position de Co. Les N qui dans ces sequences apparaissent en posi-
tion de CQ sont tres divers. C^-dessous nous donnons quelques exemples (sans pretendre
foumir un inventaire exhaustif):
(33)	Дети играют
(34)	Скрипка играет
(35)	Вино играет
(36)	Волны играют
(37)	Солнце играет
Dans ces exemples, un des elements constitutifs de la semantique de играть n’est pas
realise par un item lexical. De fagon reguliere, il s’agit de ce que nos avons appele le “dis-
positif’14. Cette non realisation du dispositif par un complement renvoie a des facteurs
divers, dont le principal est la semantique du N en position de Co defini comme le sujet —
actualisateur. Le dispositif, bien que non lexicalise, est toujours recupdrable, en premier
lieu a partir du sujet actualisateur (nous allons revenir sur ce point), mais son mode de
presence par defaut entraine des effets de sens particuliers.
Dans (33) le N дети entretient des rapports privilegies avec играты. activite “pour
elle-meme” (cf. la notion de finalite interne introduite ci-dessus) играть s’oppose а ра-
ботать en tant qu’activite ay ant une finalite exteme: dans la plupart des societes con-
temporaines les enfants sont consideres comme appartenant a une classe d’age dont les
activites excluent a priori le travail15, ce qui fait du “jeu” une activite principale. Quant
au dispositif “par defaut”, il est de 1’ordre de ceux decrits en A (premiere valeur).
Dans (34) le N en position de Co designe un instrument de musique. Rappelons qu’en
A ce type de N apparaissait en position de Cl (et avait le statut de dispositif). Un exemple
comme (34) apparait essentiellement dans des contextes de “perception a distance”: cf.
где-то играла гармошка. La musique etant perdue a distance, celui qui joue de J’ins-
trument n’est pas identifiable ou identifie, il ne reste que la perception d’une melodie
14 Ceci semble etre caractdristique du russe. Avec le verbe jouer en frangais, dont Г identity seman-
tique est relativement proche de celle de играть (cf. sur ce point M. C. Romero Lopes [2002}) on
trouve en position de Co non seulement des N correspondant а Гactualisateur, mais aussi des N
correspondants au dispositif.
15 Que des dizaines de millions d’enfants soient aujourd’hui forces de travailler ne contredit pas
ce point: il s’agit d’une activite illegale selon la legislation d’un grand nombre de pays et selon le
droit international.
14*
212
Denis Paillard
produite par un instrument: 1’instrument de musique est un actualisateur (par defaut de
sujet humain identifie), quant au dispositif non explicite il est recupere comme correspon-
dant aussi а Г instrument.
Dans le cas de (35), a cote de вино on trouve un N comme шампанское. Par ailleurs,
a cote de la construction intransitive illustree par (35) on trouve avec вино et шампан-
ское en position de Co une construction avec un complement a 1’instrumental:
(35a) шампанское играет пеной
(35b) вино играет искрами^
Les N possibles comme complement a 1’instrumental sont extrement limites: il s’agit
presque exclusivement-de ceux qui figurent en (35a) et (35b). De ce point de vue, leur
non explicitation tient au fait qu fait qu’ils sont automatiquement recuperables. Quant au
dispositif dont le N en position de Co est Гactualisateur, on peut 1’assimiler a une reaction
chimique au sens large, dont les N a 1’instrumental sont la manifestation.
Dans (36) le dispositif en jeu est “recuperable” comme le mouvement des vagues con-
si der e comme ayant sa propre finalite. Enfin, (37) doit etre considere en relation avec (30)
ou Гоп a egalement солнце en position de Co: le statut d’actualisateur de солнце renvoie
dans les deux exemples au fait qu’il est source de lumiere et que cette lumiere interagit
avec un dispositif. En (30) il s’agit de vagues en mouvement. En (37), le dispositif est
recupere, situationnellement ou contextuellement, comme etant une surface ou n espace
comparable a celui que constitue les vagues.
Cette discussion de quelques exemples ou играть entre dans une construction intran-
sitive, a permis d’etendre a ces cas notre hypothese concemant la semantique de ce ver-
be. Elie a permis aussi de mettre en lumiere un point important: dans tous ses emplois,
играть convoque tous les elements qui caracterisent sa semantique, que ces elements
soient ou non lexicalises. Dans la partie qui suit, nous allons stabiliser 1’identite semantique
de играть, compte tenu des elements degages ci-dessus.
П. Identite semantique de играть
L’identite semantique de играть proposee ci-dessous n’est pas un invariant obtenu
par “decontextualisation” du verbe играть, mais au contraire une fagon de penser la va-
riation dans laquelle ce verbe est pris, d’une construction a 1’autre, d’une valeur a 1’autre.
De notre point de vue, les valeurs de играть sont le produit de deux semantiques”.
D’un cote, une semantique abstraite qui repose sur les deux elements longuement evoques
ci-dessus, de 1’autre, une semantique qui est celle des N qui lexicalisent ces elements dans
une suite donnee16 17. L’interaction entre ces deux semantiques se fait dans les deux sens:
1. Играть confere aux deux N qui entrent dans la relation predicative les statuts de sujet
actualisateur et de dispositif (a ce titre il leur attribue des proprietes supplementaires)18;
16 Nous ne discuterons pas ici du statut precis du N а Г instrumental.
17 Cette semantique lexicale est etroitement liee au statut syntaxique des N. Si le sujet actualisateur
est regulierement Co, le N correspondant au dispositif a des statuts syntaxiques variables: Cp C2, C.
18 Comme nous 1’avons souligne ci-dessus, cette semantique de играть fondee sur le sujet ac-
tualisateur et le dispositif est toujours mobilisee, у compris dans les cas ou I’element “dispositif’
n’est pas lexicalise.
A propos de играть: variation et identite
213
2. Les N, en tant que lexicalisant les elements abstraits, conferent a ces demiers une
identite particuliere, fondee sur les proprietes des N.
L’identite scmantique de играть est done donnee par une “forme schematique” Le
terme de forme schematique, introduit par A. Culioli, reflete cette interaction double: en
tant que schema, играть structure le co-texte, plus exactement certains termes du co-texte
en leur attribuant le statut de sujet actualisateur et de dispositif, en retour, ces deux elements
abstraits (formels) re^oivent leur substance des N qui les lexicalisent.
La forme schematique de играть est done la suivante: “un element S est le sujet ac-
tualisateur d’un dispositifD dont le fonctionnement est def ini independamment de toute
actualisation. Ce dispositif 'contient sa propre finalite: cette finalite interne au dispo-
sitif est son actualisation, et Гactivite de S, actualisateur de D, est soumise a cette
finalite interne”.
Bibliographic
Словарь русского языка: В 4 т. М.: Изд-во иностран. и национ. словарей, 1957.
Словарь русского языка / Под ред. С. И. Ожегова. М.: Изд-во иностран. и национ.
словарей, 1963.
Словарь современного русского литературного языка: В 17 т. М.; Л.: Изд-во АН
СССР, 1948—1965.
De Vogue, Sarah, Paillard, Denis (1997) “Identitd lexicale et hdtdrogeneite de la variation co-
textuelle: le cas de suivre”, in: Cr Guimier cd, Co-texte et calcul du sens. Presses Universitaires de
Caen. P. 41—62.
Paillard, Denis (2000) “A propos des verbes polysemiques”, Syntaxe et semantique 2. Presses
universitaires de Caen. P. 99—120.
Romero Lopes, Maria, (2002) “Identite et variation du verbe jouer”, Langue frangaise 133.
P. 63—73.
Н. Н. Перцова {Москва)
ОБ АНАЛОГЕ ЛЕКСИЧЕСКИХ ФУНКЦИЙ В XVII ВЕКЕ1
Структурная и прикладная лингвистика, сформировавшаяся в XX в., ча-
сто не замечает достижений науки предшествующих эпох, в связи с чем она
порой в той или иной мере повторяет результаты, которые были получены
ранее. Существует своего рода перекличка между веками; так, лингвистичес-
кому структурализму близки по духу некоторые идеи западноевропейской фи-
лософии XVII в.
В настоящей работе речь пойдет о теории «трансцендентных частиц» (Trans-
cendental Particles) английского ученого Джона Уилкинса (1614—1672), кото-
рая предвосхищает ряд лингвистических открытий XX в., в частности идею лек-
сических функций (см., например, [Мельчук, Жолковский 1984]).
Лингвистические проблемы привлекали западноевропейских философов
XVII в., прежде всего, в связи с задачей создания универсального языка — еди-
ного искусственного языка, призванного объединить человечество. К XVII в.
уже практически произошло падение латыни как языка науки и религии; тог-
да же философы стали вглядываться в такие особенности естественных языков,
как синонимия, неоднозначность, разного рода непоследовательности, считая
эти особенности недостатками (практически во всех философских трактатах
того времени имеются разделы «о несовершенстве слов»). Более совершенный
язык пытались построить на основе неевропейских языков (так, Ф. Бэкон пред-
лагал использовать иероглифы типа китайских) или на основе неязыковых
систем (числа, ноты и т. п.). До нашего времени дошли десятки подобных язы-
ков, отличающихся как степенью разработанности, так и степенью сохранно-
сти. Первые универсальные языки, предложенные в 1620-х гг., представляли
собой неупорядоченные списки искусственных слов с переводами на какой-
либо европейский язык; однако уже в 1629 г. Р. Декарт выдвинул в частном
письме идею построения языка на философском основании, а именно на базе
строгого анализа и классификации идей. Это позволило бы установить «упо-
рядоченность всех человеческих мыслей», подобную упорядоченности чисел.
Сложные идеи предлагалось раскладывать на простые, ясные элементы, отно-
шения между которыми должны быть строго заданы. Результатом должен был
явиться философский язык, «достаточно мощный для того, чтобы его легко
было выучить и на нем легко было говорить и писать и чтобы он служил ос-
нованием для суждений, представляя вещи столь отчетливо, что станет почти
1 Работа выполнена при поддержке РГНФ, проект № 02-04-00023а.
Об аналоге лексических функций в XVII веке
215
невозможным заблуждаться на их счет». Так возникло понятие философского
языка — такого универсального языка, в котором изначально задана научная
классификация мира.
Практическая работа по созданию универсальных языков велась как в кон-
тинентальной Европе, где объединяющим центром был французский матема-
тик Марэн Мерсенн (именно ему было адресовано письмо Декарта, цитата из
которого приведена выше), так и в Англии, где первенство принадлежало Джо-
ну Уилкинсу.
В первой работе Уилкинса “The Discovery of a World in the Moon” (1638)
излагаются основы новых научных взглядов. В следующей его книге “Mercury”
(1641) проблемы универсальных языков рассматриваются более подробно, при
этом в качестве подобного языка предлагается использовать нотную запись,
последовательность точек и тире (ср. предложенную значительно позже азбу-
ку Морзе), геометрические фигуры, а также иврит. В конце 1640-х гг. Уилкинс
приезжает в Оксфорд, где встречает единомышленников, также увлеченных
идеей философского языка. Один из таких языков разрабатывает Джордж Дал-
гарно (George Dalgarno, “Ars Sinnorum”, 1661), и Уилкинс помогает ему в раз-
работке классификационных таблиц, составляя таблицу для «природных тел».
Однако Далгарно отверг ее как слишком громоздкую, и тогда Уилкинс начал
работать над собственным языком. Огромный фолиант [Wilkins 1668] представ-
ляет собой лишь часть описания этого языка. Отметим, что книга эта, представ-
ленная на заседании Лондонского королевского общества, имела огромный
успех, и было даже решено в будущем ввести преподавание языка Уилкинса в
школе: запоминая слова «философского языка», дети одновременно изучали
бы научную классификацию понятий.
Основное место в книге Уилкинса занимают классификационные таблицы.
В таблицах все объекты и идеи разделены на 40 родовых групп (элементарных
категорий) с дальнейшим подразделением. Поскольку универсальный язык
должен был существовать как в письменной, так и в устной форме, соответству-
ющим строкам таблицы приписаны, наряду с особого рода графическими знач-
ками, и слоги. Корневые слова (Radical Characters) складываются из соответ-
ствующих слогов по единому принципу — так, названия животных начинаются
с Z: рыбы — с Za, птицы — с Ze, звери — с Zi. Дальнейшее строительство слов
подчинено дополнительным правилам. Внутри каждого рода имеется своя под-
классификация. Так, среди камней (Di) выделяются камни обыкновенные (Di-
ba) и т. д. Тем самым каждое слово философского языка имеет ровно одно
определенное значение, которое задается его местом и соотношением с други-
ми словами в таблице, и по виду слова можно определить его значение.
Построив исходное множество корневых слов, Уилкинс ставит перед собой
следующую задачу: он ищет средства, позволяющие изменять и варьировать
значение каждого слова, в то же время не делая его неоднозначным. С этой
целью в философский язык вводятся трансцендентные частицы (ТЧ) — свое-
го рода операторы, модифицирующие значения исходных слов.
Надо отметить, что подобные операторы использовались в целом ряде про-
ектов универсальных языков, хотя назывались они по-разному — частицами
216
Н. Н. Перцова
у Лодовика [Lodowyck 1647], префиксами у Я. А. Коменского [Comenius 1966].
Так, последний предлагал (в 1666 г.) использовать в универсальных языках ряд
модификационных значений, выражаемых префиксами (А ‘отсутствие’, Е ‘не-
большой дефект’, I ‘малая степень’, U ‘высокая степень’ и т. п.); присоединя-
ясь к «корневым» словам, префиксы изменяли бы их значения (lus ‘свет’ — alus
‘темнота’ — elus ‘неполная освещенность’ — ilus ‘затененность’ — ulus ‘слепя-
щий свет’ и т. п.). Однако набор, предложенный Уилкинсом, отличается боль-
шей продуманностью и разнообразием. Описанию ТЧ в книге [Wilkins 1668]
отведено сравнительно немного места — главы VI (“On Transcendental Particles
(...)”) и VII (“Examples of Transcendental Particles”) части III книги. Эта часть
(озаглавленная “Concerning Natural Grammar”) посвящена проблемам, общим
как для естественных, так и для искусственных языков, и потому для иллюст-
рации автор приводит примеры английских слов. Ниже будет приведен пол-
ный набор ТЧ. Уилкинс разбил их на восемь понятийных классов (обозначен-
ных римскими цифрами) с дальнейшим подразделением. При перечислении
нами принят следующий порядок: номер ТЧ; название ТЧ; в неочевидных слу-
чаях — авторские пояснения; примеры пар «исходное слово — результат при-
менения соответствующей частицы» (в примерах сохранены прописные буквы
оригинала). Отметим, что в ряде случаев Уилкинс не приводит исходные сло-
ва для ТЧ, считая их очевидными.
LI. METAPHORICAL ‘метафорический’; LIKE ‘подобный’.
METAPHORICAL: Thin — Subtle ‘тонкий — утонченный’, Light — Evident,
Plain ‘легкий — очевидный, простой’; Dark — Mystical, Obscure ‘темный — ми-
стический, смутный’, Way — Means ‘путь — средства’.
LIKE. Внутри оператора подобия выделяются 5 следующих подклассов в за-
висимости от того, каково основание для сравнения:
1)	соотнесение субстанции с качеством или склонностью: Devil — Devilish
‘дьявол — дьявольский’, Brute — Brutish ‘зверь — звероподобный’;
2)	по цвету: Blood — Crimson ‘кровь — малиновый’, Milk — Milky ‘моло-
ко — молочный’;
3)	по результату: Flame — to Inflame ‘пламя — воспламенять(ся)’, Cloud —
to Cloud ‘облако — покрыться облаками’;
4)	по способу поведения: Infant - Infant-like ‘ребенок - ребячливый’;
5)	по форме и местоположению: Foot — Pedestal ‘нога — подножие’, Mo-
ney — Medal, Counter ‘деньги — медаль, фишка’
1.2. KIND ‘разновидность, семейство’; MANNER ‘род, сорт, способ’.
KIND применяется для обозначения множества или родового понятия: Pe-
ople — Folk ‘люди — народ’, Guns — Artillery ‘орудия — артиллерия’
MANNER. Feeding — Diet ‘питание —- диета’, Sound — Топе ‘звук — тон’
1.3. THING ‘вещь’; PERSON ‘лицо’
ТЧ THING может применяться (1) к «нейтральным» прилагательным,
(2) к активным и (3) пассивным причастиям:
1)	Seeming— Semblance ‘кажущийся — видимость’;
2)	Medicating — Medicament, Medicine ‘лечащий — лекарство’;
Об аналоге лексических функций в X VII веке
217
3)	Created — Creature ‘сотворенный — творение’, Acted — Fact ‘сделанное —
событие’.
ТЧ PERSON может (1) задавать носителя качества или отношения, (2) агенса
или (3) пациенса ситуации:
1)	Military — Soldier ‘военный — солдат’, Art — Artist ‘изобразительное ис-
кусство — художник’;
2)	Acting — Actor ‘деятельность — деятель’, Giving — Donor ‘давание —
дающий’, Travelling — Traveller, Passenger ‘путешествие — путешественник,
пассажир’;
3)	Send — Messenger ‘посылать — адресат’
П.1. PLACE ‘место’; TIME ‘время’
PLACE: эта ТЧ, задающая распространение, сферу, пределы, может добав-
ляться к трем группам базисных слов: наименования (1) «вещей», (2) видов
деятельности и (3) отношений:
1)	Metal — Mine ‘металл — рудник’, Trees — Wood ‘дерево — лес’, Flowers —-
Garden ‘цветок — сад’, Deer — Park ‘олень — парк’;
2)	Sacrificing — Altar ‘жертвоприношение — алтарь’, Washing — Bath ‘мы-
тье — ванна’, Ship-making — Dock ‘изготовление кораблей — док’;
3)	King’s Authority — Kingdom, Realm ‘королевская власть — королевство’,
Academical - Academy, University ‘академический — академия, университет’
ТЧ TIME может комбинироваться с (1) числительными (twenty times ‘двад-
цать раз’), (2) местоимениями (Now ‘сейчас’, Then ‘тогда’, Always ‘всегда’) и (3)
наименованиями целого (Paschal — Easter ‘пасхальный — пасха’).
П.2. CAUSE ‘причина’; SIGN ‘знак’.
CAUSE: слова с префиксом be- (например Fool — Befool ‘дурак — одура-
чивать’), Know — Acquaint, Advertise ‘знать — познакомить, рекламировать’,
Healthy — Cure, Heal ‘здоровый — вылечить, лечить’, Die — Kill, Slay, Mortal
‘умереть — убить, сразить, смертный’, Fall — Fell, Throw down, ‘упасть — ру-
бить, валить’, Slave — Enslave ‘раб — взять в рабство’, Child — Adopt ‘ребе-
нок — усыновить’.
SIGN: Foot — Footstep ‘нога — след’, Wound — Scar ‘рана — шрам’, Wind —
Weathercock, Fan ‘ветер — флюгер, веер’, Praise — Applaud ‘восхищаться — ап-
лодировать’
П.З. AGGREGATE ‘совокупность’; SEGREGATE ‘отделение’
AGGREGATE: Assessors — Bench ‘юристы — судьи, суд’, Travelling Mer-
chants— Caravan ‘странствующие купцы— караван’, Ships — Navy, Fleet
‘судно — эскадра, флот’, Sheep, — Flock ‘овцы — стадо’, Bees — Swarm ‘пче-
лы — рой’, Trees — Wood ‘деревья — лес’, Feathers — Plume ‘перья — плю-
маж’, Cards — Pack ‘карты — колода’
SEGREGATE: One by one, man by man ‘один за другим’, word by word ‘по-
словно’, Hourly ‘ежечасно’, Annually ‘ежегодно’, Selling — Retailing ‘продажа —
розничная продажа’
III.l. LAMINA ‘пластина’; PIN ‘булавка’
LAMINA: эта ТЧ означает «фигуру вещей», форму, в которой предстают те
или иные субстанции: Wood — Board, Plank ‘дерево — доска, планка’, Paper —
218
Н. Н. Перцова
Leave, Sheet ‘бумага — лист’, Metal — Plate ‘металл — лист’, Snow — Flake
‘снег — снежинка’, Bread — Sippet, Toast, Wafer ‘хлеб — кусок, ломоть, вафля’
PIN означает приспособление для той или иной вещи: Wood — Peg ‘дере-
во — колышек, гвоздь’, Vest — Pin ‘одеяние— булавка’.
IIL2. INSTRUMENT ‘инструмент’; VESSEL ‘сосуд’.
INSTRUMENT: Digging— Spade, Shovel ‘копание — лопата’, Weighting —
Balance ‘взвешивание — весы’, Shaving — Razor ‘бритье — бритва’, Sawing —
Saw ‘пиление — пила’, Writing — Реп ‘писание — перо’, Combing — Comb ‘при-
чесывание — гребень’
VESSEL. Внутрй этого подкласса «контейнеров» выделяются три случая
в зависимости от типа аргумента, который может быть: (1) «вещью», для хра-
нения которой предназначен контейнер; (2) действием, при котором контейнер
применяется; (3) материалом, из которого контейнер сделан, или характерной
для него формой:
(1)	Ink — Ink-horn ‘чернила — чернильница из рога’;
(2)	Frying — Frying-pan ‘жарение — сковорода’;
(3)	Earthen — Pot ‘глиняный -— горшок’, Glassy — Vial ‘стеклянный — пу-
зырек, бутылочка’
III	.3. JUGAMENT; MACHINE ‘машина’.
ТЧ JUGAMENT означает приспособление, «составленное из нескольких
частей и являющееся более сложным, чем инструмент, но более простым, чем
машина»: Ploughing — Plough ‘пахать — плуг’, Weaving — Loom ‘ткать — ткац-
кий станок’, Rolling — Roller ‘вращение — вал’.
ТЧ MACHINE применяется для обозначения более сложных приспособле-
ний, предназначенных для движения: Grinding — Mill ‘размалывание — мель-
ница’, Up-pulling — Crane ‘поднятие тяжестей — кран’
IV	.l. SEPIMENT; ARMAMENT ‘снаряжение’
ТЧ SEPIMENT (ср. septum ‘перегородка’) означает разного рода загражде-
ния. Примеры, приводимые Уилкинсом, подразделяются на два (не отмеченных
им) типа: ‘предмет — способ его использования в качестве ограждения’ (Staff or
Beam — Rail ‘палка или брус — перила’, Shrub — Hedge ‘кустарник — живая
изгородь’) и ‘ограждаемое — вид ограждения’ (Sheep — Sheep fold ‘овцы — за-
гон для овец’, Military — Line, Outwork ‘военные — линия (обороны), внешние
укрепления’).
ARMAMENT: Horse— Bridle, (Back)— Saddle, (Foot)— Horseshoe ‘ло-
шадь — уздечка, (спина) — седло, (копыто) — подкова’, Rider’s foot — Stirrup
‘ступня всадника — стремя’.
IV	.2. VEST ‘одеяние’; ARMOUR ‘доспехи’
VEST: Head — Сар ‘голова — шапка’, Face -— Mask ‘лицо — маска’, Arm —
Sleeve ‘рука — рукав’, Hand — Glove ‘кисть руки — перчатка’; Foot — Shoe,
(Loose) — Slipper, (Inner) — Sock ‘ступня — туфля, (свободное) — комнатная
туфля, (внутреннее) — носок’
ARMOUR: Head — Helmet ‘голова — шлем’.
I	V.3. HOUSE ‘дом’; ROOM ‘комната’.
Об аналоге лексических функций в XVII веке
219
HOUSE: Dogs — Kennel ‘собаки — конура’, Bees — Hive ‘пчелы — улей’, Li-
ons or Bears — Den ‘львы или медведи — берлога’, Water — Conduit ‘вода —
трубопровод’, Sale of Wine — Tavern ‘продажа вина — таверна’, Votaries —
Abbey ‘монах — монастырь’
ROOM: Eating — Dining room ‘еда — столовая’, Discourse — Parlour ‘разго-
воры — гостиная’, Books — Library ‘книги — библиотека’; Meat: (Preparing) —
Kitchen, (Keeping) — Larder, (Selling) — Shop ‘мясо: (приготовление) — кухня,
(хранение) — кладовая, (продажа) — магазин’
V.	l. HABIT, ART ‘навык, умение, область’: Quantity — Mathematics ‘коли-
чество -— математика’, Star motions — Astronomy ‘движение звезд — астроно-
мия’, Land — Geography ‘земля — география’.
V.2	. OFFICER ‘должностное лицо’; ARTIST ‘(здесь) специалист’
OFFICER: Abbey — Abbot, Prior ‘аббатство — аббат, настоятель’, Book —
Librarian ‘книга — библиотекарь’, Drinks — Butler ‘напитки — дворецкий’,
Navy — Admiral ‘флот — адмирал’
ARTIST: Quantity — Mathematician ‘количество — математик’, Stars — Astro-
nomer ‘звезды — астроном’
V.3.	MECHANIC ‘ремесленник’; MERCHANT ‘торговец’.
MECHANIC: Stone — Mason ‘камень — каменщик’, Wood — Carpenter ‘де-
рево— плотник’, Metal — Smith ‘металл— кузнец’, Music— Minstrel ‘музы-
ка — менестрель’, Book — Bookbinder ‘книга — переплетчик’
MERCHANT: Spice — Grocer ‘специи — бакалейщик’, Wine — Vintner
‘вино — виноторговец’
VI	.l. POWER or Ability ‘сила или способность’; APTITUDE ‘склонность’.
Недостаточную распространенность слов с соответствующим смыслом Уил-
кинс считает дефектом естественных языков. Внутри этих подклассов проис-
ходит деление по признаку «активное/пассивное».
POWER or Ability. Активное: Sensitive ‘чувствительный’ / Пассивное: Sensible,
Visible ‘чуткий, видимый.’
APTITUDE. Активное: Amorous ‘любящий’ / Пассивное: Amiable ‘люби-
мый’. Дальнейшие примеры: Motion — Agile ‘движение — проворный’, Fear —
Terrible ‘страх — внушающий страх’, Play — Wanton, Gamesome ‘игра — измен-
чивый, игривый’, Trouble — Troublesome Торе — мучительный’
V	I.2. INCEPTIVE ‘начальный’; FREQUENTATIVE ‘многократный’
INCEPTIVE обозначает начало действия или возникновение вещи: Fire —
Kindle, Light ‘огонь — зажигать, загораться’, Work — Set to work ‘работать —-
приступать к работе’
FREQUENTATIVE: Drink — Tipple ‘пить — пьянствовать’, Talk — Babble
‘говорить — болтать’, Bite — Gnaw ‘откусывать — грызть’
VL3. ENDEAVOUR ‘приложение усилий, стремление’; IMPETUS ‘прояв-
ление, толчок, импульс’.
ENDEAVOUR: Hear — Listen, Attend, Give Ear ‘слышать — слушать, вни-
мать’, See — Pry, Peep ‘видеть — подглядывать, заглядывать’, Lift — Heave
‘поднимать — поднимать тяжести’.
220
Н. Н. Перцова
IMPETUS: Exclamation — Shout, Squeak, Squeal ‘восклицание — крик, писк,
визг’, Rain — Storm ‘дождь — гроза’, Disease — Fit, Paroxysm ‘болезнь — при-
падок, пароксизм’
VI	I. 1 AUGMENTATIVE ‘увеличительный’; DIMINUTIVE ‘уменьши-
тельный’
AUGMENTATIVE: Wave — Billow ‘волна — вал’. При присоединении к ка-
чествам и действиям эта ТЧ означает «интенсивность или степень, будучи эк-
вивалентной таким словам, как very ‘очень’, much ‘сильно’, hard ‘усердный’, sore
‘крайне’, stark ‘абсолютно’, sound ‘тщательный’, greatly ‘в большой степени’»
и т. п.: Anger — Rage, Wrath, Fury, Rave ‘злость — ярость’, Past — Antique ‘ста-
рый — древний’, Pain — Torment, Torture ‘боль — мучение, терзание’
DIMINUTIVE: House — Cottage ‘дом — хижина’, Chamber — Cell, Cabin
‘комната — келья, каюта’, Hot — Tepid, Lukewarm ‘горячий — тепловатый’,
Handsome —• Pretty ‘красивый — миловидный’, Bite — Nibble ‘откусывать —
есть мелкими кусочками’
VII	.2. EXCESSIVE ‘чрезмерный’; DEFECTIVE ‘дефектный’
EXCESSIVE: Faith — Credulity ‘доверие — легковерие’, Great — Over-grown
‘большой — переросший’
DEFECTIVE: Diligence — Idleness ‘прилежание — праздность’ Baked — Un-
der-baked ‘печеный — недопеченный’
VII.	3. PERFECTIVE ‘совершенный’; CORRUPTIVE ‘испорченный’.
PERFECTIVE: Prove — Demonstrate ‘доказывать — наглядно демонстриро-
вать’, Time — Opportunity, Season, Good time ‘время — должное, удачное вре-
мя’.
CORRUPTIVE: Colour — Discolour ‘красить — обесцвечивать, изменять
цвет’, Opinion — Mistake ‘мнение — заблуждение’, Name — Miscall, Nickname
‘называть — неверно называть, давать прозвище’, Timely — Unseasonable,
Untimely ‘своевременный — неуместный, несвоевременный’, Horse — Jade
‘лошадь — кляча’
VII	I.l. VOICE ‘издаваемый звук’; LANGUAGE ‘язык’
Lion — Roaring ‘лев — рев’, Hen — Cackle ‘курица — кудахтанье’, Chicken —
Peep ‘цыпленок — писк’, Grief — Wail Торе — вопль’, Mourn — Moan ‘опла-
кивание — стон’
VIII.2. MALE ‘мужской’ — FEMALE ‘женский’
Внутри этой группы выделяются соотношения в мире животных (Lion — Lio-
ness ‘лев — львица’, Bull — Cow ‘бык — корова’) и в мире людей (Brother —- Sister
‘брат — сестра’, Uncle — Aunt ‘дядя — тетя’, King — Queen ‘король — королева’).
VIIL3. YOUNG ‘детский’; PART ‘часть’
YOUNG: Horse — Colt ‘лошадь — жеребенок’, Cow — Calf ‘корова — теле-
нок’, Sheep — Lamb ‘овца — ягненок’.
PART. Выделяются четыре следующих подкласса.
1)	ТЧ, задающие разные по расположению части предметов. Например,
у корабля: Fore — Prow, Beak ‘передняя часть судна — нос судна, выступ на
носу старинного корабля’
2)	Пропорции: A tenth — Tithe ‘десятая часть’.
Об аналоге лексических функций в XVII веке
221
3)	ТЧ, задающие части предметов, отличающиеся по цвету. Например, у яй-
ца: White — White ‘белый — белок’, Yellow — Yolk ‘желтый — желток’.
4)	Способ использования — наименование части предмета, выполняющей
эту функцию: Covering — Lid ‘покрывание — крышка’.
Уилкинс не считал свою систему ТЧ законченной и приводил примеры дру-
гих ТЧ: Continuing — Discontinuing ‘продолжающееся — непродолжающееся’,
Permitted — Hindering ‘дозволенное — недозволенное’, Facility — Difficulty
‘благоприятные условия — трудности’, Flower ‘цветок’, Fruit ‘плод’.
Нетрудно заметить, чтсгсистема ТЧ, предложенная Уилкинсом, переклика-
ется с некоторыми открытиями лингвистики второй половины XX в. В этой
системе предвосхищены «глубинные падежи» Ч. Филлмора (агенс, пациенс,
инструмент) и «фреймовый» подход к описанию структуры знаний в рамках
искусственного интеллекта (ср. работы М. Минского, Т. Винограда, Ю. Чар-
няка и др.). Особенно же созвучна теория ТЧ теории лексических функций (ЛФ)
модели «Смысл — Текст» (МСТ). Сравнение ТЧ и ЛФ позволяет выделить три
типа соотношений между ними: 1) единицы, близкие по смыслу; 2) единицы,
выделяемые в МСТ, но не выделяемые Уилкинсом; 3) единицы, выделяемые
Уилкинсом, но не выделяемые в МСТ.
1)	Многие ЛФ повторяют ТЧ или близки к ним, например:
ТЧ Дж. Уилкинса CAUSE AGGREGATE INSTRUMENT POWER or Ability AUGMENTATIVE PERFECTIVE	ЛФ в МСТ Caus Mult, Equip s instr Able Magn Ver
Встречаются и частичные совпадения; так, если ТЧ PLACE может применять-
ся к наименованиям «вещей», видов деятельности и отношений, то близкая к ней
ЛФ S]oc — только к случаю видов деятельности: ‘действие — место действия’.
2)	Целый ряд ЛФ не имеет соответствий в системе ТЧ. Это, прежде всего,
операторы, не влияющие на смысл слов: ЛФ Syn (синоним) и группа ЛФ, ме-
няющих часть речи без изменения смысла (ЛФ с нулевыми индексами, ср. «син-
таксические дериваты» Е. Куриловича). Уилкинса интересуют лишь парадиг-
матические соотношения слов (по терминологии МСТ, «замены»), поэтому все
синтагматические ЛФ (называемые в МСТ «параметрами», например Орег?
FunCj и т. п.) не имеют аналогов среди ТЧ.
3)	У многих ТЧ не обнаруживается соответствий среди ЛФ, например META-
PHORICAL, LIKE, SIGN и др. Подобные ТЧ можно подразделить на два типа.
К первому относятся достаточно элементарные модифицирующие ТЧ, которые
легко было бы ввести в систему ЛФ: MALE — FEMALE, YOUNG и т. п. Ко вто-
рому относятся ТЧ с более сложными и разнородными значениями, которым
в принципе трудно найти место в системе ЛФ, например, ТЧ, соотносящие пред-
меты с их физическим окружением (ТЧ класса IV), или ТЧ, соотносящие неко-
торую сферу с лицом, к ней относящимся (ТЧ класса V).
Об аналоге лексических функций в XVII веке
221
3) ТЧ, задающие части предметов, отличающиеся по цвету. Например, у яй-
ца: White — White ‘белый — белок’, Yellow — Yolk ‘желтый — желток’
4) Способ использования — наименование части предмета, выполняющей
эту функцию: Covering — Lid ‘покрывание — крышка’.
Уилкинс не считал свою систему ТЧ законченной и приводил примеры дру-
гих ТЧ: Continuing — Discontinuing ‘продолжающееся — непродолжающееся’,
Permitted — Hindering ‘дозволенное — недозволенное’, Facility — Difficulty
‘благоприятные условия — трудности’, Flower ‘цветок’, Fruit ‘плод’.
Нетрудно заметить, что'система ТЧ, предложенная Уилкинсом, переклика-
ется с некоторыми открытиями лингвистики второй половины XX в. В этой
системе предвосхищены «глубинные падежи» Ч. Филлмора (агенс, пациенс,
инструмент) и «фреймовый» подход к описанию структуры знаний в рамках
искусственного интеллекта (ср. работы М. Минского, Т. Винограда, Ю. Чар-
няка и др.). Особенно же созвучна теория ТЧ теории лексических функций (ЛФ)
модели «Смысл — Текст» (МСТ). Сравнение ТЧ и ЛФ позволяет выделить три
типа соотношений между ними: 1) единицы, близкие по смыслу; 2) единицы,
выделяемые в МСТ, но не выделяемые Уилкинсом; 3) единицы, выделяемые
Уилкинсом, но не выделяемые в МСТ.
1)	Многие ЛФ повторяют ТЧ или близки к ним, например:
ТЧ Дж. Уилкинса CAUSE AGGREGATE INSTRUMENT POWER or Ability AUGMENTATIVE PERFECTIVE	ЛФ в МСТ Caus Mult, Equip s instr Able Magn Ver
Встречаются и частичные совпадения; так, если ТЧ PLACE может применять-
ся к наименованиям «вещей», видов деятельности и отношений, то близкая к ней
ЛФ S]oc — только к случаю видов деятельности: ‘действие — место действия’.
2)	Целый ряд ЛФ не имеет соответствий в системе ТЧ. Это, прежде всего,
операторы, не влияющие на смысл слов: ЛФ Syn (синоним) и группа ЛФ, ме-
няющих часть речи без изменения смысла (ЛФ с нулевыми индексами, ср. «син-
таксические дериваты» Е. Куриловича). Уилкинса интересуют лишь парадиг-
матические соотношения слов (по терминологии МСТ, «замены»), поэтому все
синтагматические ЛФ (называемые в МСТ «параметрами», например Орег?
FunCj и т. п.) не имеют аналогов среди ТЧ.
3)	У многих ТЧ не обнаруживается соответствий среди ЛФ, например META-
PHORICAL, LIKE, SIGN и др. Подобные ТЧ можно подразделить на два типа.
К первому относятся достаточно элементарные модифицирующие ТЧ, которые
легко было бы ввести в систему ЛФ: MALE — FEMALE, YOUNG и т. п. Ко вто-
рому относятся ТЧ с более сложными и разнородными значениями, которым
в принципе трудно найти место в системе ЛФ, например, ТЧ, соотносящие пред-
меты с их физическим окружением (ТЧ класса IV), или ТЧ, соотносящие неко-
торую сферу с лицом, к ней относящимся (ТЧ класса V).
Об аналоге лексических функций в XVII веке
221
3)	ТЧ, задающие части предметов, отличающиеся по цвету. Например, у яй-
ца: White — White ‘белый — белок’, Yellow — Yolk ‘желтый — желток’
4)	Способ использования — наименование части предмета, выполняющей
эту функцию: Covering — Lid ‘покрывание — крышка’.
Уилкинс не считал свою систему ТЧ законченной и приводил примеры дру-
гих ТЧ: Continuing — Discontinuing ‘продолжающееся — непродолжающееся’,
Permitted — Hindering ‘дозволенное — недозволенное’, Facility — Difficulty
‘благоприятные условия — трудности’, Flower ‘цветок’, Fruit ‘плод’.
Нетрудно заметить, что'система ТЧ, предложенная Уилкинсом, переклика-
ется с некоторыми открытиями лингвистики второй половины XX в. В этой
системе предвосхищены «глубинные падежи» Ч. Филлмора (агенс, пациенс,
инструмент) и «фреймовый» подход к описанию структуры знаний в рамках
искусственного интеллекта (ср. работы М. Минского, Т. Винограда, Ю. Чар-
няка и др.). Особенно же созвучна теория ТЧ теории лексических функций (ЛФ)
модели «Смысл — Текст» (МСТ). Сравнение ТЧ и ЛФ позволяет выделить три
типа соотношений между ними: 1) единицы, близкие по смыслу; 2) единицы,
выделяемые в МСТ, но не выделяемые Уилкинсом; 3) единицы, выделяемые
Уилкинсом, но не выделяемые в МСТ.
1)	Многие ЛФ повторяют ТЧ или близки к ним, например:
ТЧ Дж. Уилкинса CAUSE AGGREGATE INSTRUMENT POWER or Ability AUGMENTATIVE PERFECTIVE	ЛФ в МСТ Caus Mult, Equip Sinstr Able Magn Ver
Встречаются и частичные совпадения; так, если ТЧ PLACE может применять-
ся к наименованиям «вещей», видов деятельности и отношений, то близкая к ней
ЛФ Sloc — только к случаю видов деятельности: ‘действие — место действия’.
2)	Целый ряд ЛФ не имеет соответствий в системе ТЧ. Это, прежде всего,
операторы, не влияющие на смысл слов: ЛФ Syn (синоним) и группа ЛФ, ме-
няющих часть речи без изменения смысла (ЛФ с нулевыми индексами, ср. «син-
таксические дериваты» Е. Куриловича). Уилкинса интересуют лишь парадиг-
матические соотношения слов (по терминологии МСТ, «замены»), поэтому все
синтагматические ЛФ (называемые в МСТ «параметрами», например Орегр
FunCj и т. п.) не имеют аналогов среди ТЧ.
3)	У многих ТЧ не обнаруживается соответствий среди ЛФ, например META-
PHORICAL, LIKE, SIGN и др. Подобные ТЧ можно подразделить на два типа.
К первому относятся достаточно элементарные модифицирующие ТЧ, которые
легко было бы ввести в систему ЛФ: MALE — FEMALE, YOUNG и т. п. Ко вто-
рому относятся ТЧ с более сложными и разнородными значениями, которым
в принципе трудно найти место в системе ЛФ, например, ТЧ, соотносящие пред-
меты с их физическим окружением (ТЧ класса IV), или ТЧ, соотносящие неко-
торую сферу с лицом, к ней относящимся (ТЧ класса V).
222
Н. Н. Перцова
Обобщая подобные различия, можно сказать, что философа XVII в. в боль-
шей мере интересовали соотношения наименований «вещей», а современная
лингвистика больше занята проблемами выражения предикативности. Теория
ТЧ в целом кажется интересным опытом систематического описания широкого
спектра регулярных смысловых соотношений между словами. Как представля-
ется, она не только предвосхищает некоторые результаты современной лингви-
стики, но и может оказаться полезной для будущих исследований.
Литература
Мельчук, Жолковский 1984 —- И. А. Мельчук, А. К. Жолковский. Толково-комбина-
торный словарь русского языка. Вена, 1984. (Wiener Slawistischer Almanach. Sdrbd. 14).
Comenius 1966 — J. A. Comenius. Panglottia ll J. A. Comenius. De rerum humanarum
emendatione consultatio catholica. Prague, 1966. II. P. 147—204.
Lodowyck 1647 — Frances Lodowyck. “A Common Writing”, 1647 // English Linguistics
1500—1800 (A Collection of Facsimile Reprints) / Selected and ed. by R.C. Alston. № 147.
Menston, England: The Scholar Press Limited, 1969.
Wilkins 1668 — John Wilkins. “An Essay towards a Real Character, and a Philosophical
Language”, 1668 // English Linguistics 1500—1800: (A Collection of Facsimile Reprints) /
Selected and ed. by R. C. Alston. № 119. Menston, England: The Scholar Press Limited, 1968.
Р. И. Розина (Москва)
ГЛАГОЛЫ С ОБЪЕКТОМ ‘ЧЕЛОВЕК’1
1.,	Постановка задачи
Данная статья имеет непосредственное отношение к двум темам, централь-
ным для творчества Нины Давидовны Арутюновой, — метафоре, которой по-
священы многие статьи Нины Давидовны, включая вступление к составленно-
му ею сборнику «Теория метафоры» [Арутюнова 1990], и человеку, интерес к
миру которого определяет проблематику всех ее работ.
В статье ставится задача уточнить представление о том, как образуются
метафорические значения слов, в частности метафорические значения глаго-
лов. Нас интересует, существуют ли какие-либо закономерности их образова-
ния или же оно полностью произвольно.
В литературе неоднократно высказывалось мнение о том, что метафора, так
же как и язык в целом, антропоцентрична. Иными словами, считается, что при
образовании метафорических значений слов перенос происходит главным обра-
зом в направлении от человека на внешний мир, а не наоборот. Применитель-
но к глаголу это значит, что хотя бы один из его актантов должен изменить свой
таксономический класс2 — перестать быть человеком. В примере (1) свой так-
сономический класс меняет Субъект глагола, а в примере (2) — Объект:
(1)	а. Я слышал... что на вашу крепость собираются напасть башкирцы
(Пушкин); б. Он и говорить ничего не мог больше — икота на него напала (Ко-
нецкий).
(2)	а. Лучше сознавайтесь, озорной народ, что в чулане мою голубую чашку
разбили! (Гайдар); б. По проекту Балаганова весь Союз Республик следовало
разбить на тридцать четыре эксплуатационных участка, по числу собрав-
шихся (Ильф и Петров).
Нас интересует вопрос о том, всегда ли возможна замена таксономическо-
го класса ЧЕЛОВЕК на какой-либо другой таксономический класс, а если нет,
то существуют ли какие-то регулярные семантические признаки, запрещающие
или, наоборот, разрешающие замену.
В качестве материала исследования в данной статье выбраны глаголы, у ко-
торых в их основном значении есть Объект-человек. Мы попытаемся ответить
на вопрос о том, в каких случаях у этих глаголов возникает антропоцентриче-
1 Данная статья написана в рамках проекта № 02-04-00294а, получающего поддерж-
ку РГНФ.
2 О том, как метафорический перенос затрагивает актанты многоместных предикатов,
см. [Розина 2002].
224
Р И. Розина
ски ориентированное метафорическое значение, т. е. в каких случаях возмож-
но изменение таксономического класса их Объекта.
Данная статья опирается на ряд принципов описания семантики глагола,
использующихся в семантическом словаре русского языка в форме базы дан-
ных «Лексикограф»3. Исходным при анализе значения глагола является пред-
ставление о том, что глагол описывает реальную ситуацию, выделяя в ней од-
ного или нескольких участников. Каждый участник характеризуется в словаре
по четырем параметрам — форма выражения, семантическая роль, коммуни-
кативный ранг и таксономический класс [Падучева 1998]. Термин Объект ха-
рактеризует форму выражения участника ситуации, описываемой глаголом, —
это участник, выраженный прямым дополнением. При этом семантические
роли Объекта могут быть различными — например, Пациенс, как в (3), или
Образ, как в (4):
(3)	Он [Рубахин] подхватил юношу на руки, нес через ручей (Маканин).
(4)	Солдйты-старогодки, они вспоминали тех, кто демобилизовался (Ма-
канин).
Наряду с Субъектом, Объект— участник, имеющий центральный комму-
никативный ранг. Остальные участники могут иметь ранг Периферия и За кад-
ром. Участники ситуации, не являющиеся переменными, могут быть инкор-
порированными, как, например, рука в ситуации, описываемой глаголом ударить.
Таксономический класс ЧЕЛОВЕК понимается в данной статье широко —
в него включается не только собственно человек, но и части тела человека, т. е.
в число рассматриваемых глаголов входят не только такие, как ранить и убе-
дить, но и такие глаголы, как ампутировать (ногу) и запрокинуть (голову).
2.	Тематические классы глаголов с Объектом ЧЕЛОВЕК
Объект-человек встречается у глаголов, описывающих самые различные дей-
ствия, — речевые (убедить преподавателя), социальные (уволить сотрудника),
изображение (пародировать известного певца), каузацию существования (родить
сына), лишение жизни (убить противника), воздействие на поверхность тела или
лица (поцеловать дочь, приласкать ребенка). Глаголы некоторых тематических
классов требуют, чтобы их Объект был только человеком4. У глаголов других
тематических классов Объект может быть как человеком, так и принадлежать
какому-нибудь другому таксономическому классу. Кроме того, существуют та-
кие тематические классы глаголов, для которых Объект-человек исключен.
В число глаголов, Объект основного значения которых может быть толь-
ко человеком, входят глаголы речевого обращения (величать майора подпол-
ковником, выкликать учеников по фамилиям, именовать избранниц нимфетками,
3 База данных создается коллективом, в который входит автор, под руководством
Е. В. Падучевой. См. [Кустова, Падучева 1994].
4 Речь идет только об основных значениях этих глаголов. Вопрос о том, остается ли
неизменным таксономический класс Объекта в их производных значениях, рассматри-
вается в следующей части статьи.
Глаголы с объектом человек’
225
приветствовать победителей)5 и глагол речевого выражения эмоций (отбла-
годарить хозяев). В эту группу входят также глаголы, описывающие социаль-
ное взаимодействие, — нечестное поведение (дурачить покупателей, моро-
чить людей, обмануть родителей), лишение (бесчестить писателя, грабить
прохожих, обокрасть пассажира, лишить себя удовольствий), помощь (кон-
сультировать студентов, опекать сына). Сюда же относятся глаголы приве-
дения Объекта в эмоциональное состояние (бесить родителей своим упрям-
ством, вдохновить поэта). Легко заметить, что все перечисленные глаголы
описывают такие действия, для осуществления которых нужно, чтобы Объект
обладал специфически человеческими способностями — мог бы восприни-
мать речь, испытывать эмоции, участвовать в социальном взаимодействии,
владеть собственностью6.
Способность подчиняться командам человек разделяет с высшими живот-
ными, поэтому в тематическом классе глаголов принуждения глаголы с Объек-
том-человеком (будить сына, вызвать приятеля из дома, заставить дочь помыть
посуду, послать сына за покупками) встречаются наряду с глаголами, у которых
Объект — животное (натравить собак на медведя, погонять лошадей), а такие
глаголы этого класса, как гнать и прогнать, вообще безразличны к тому, яв-
ляется их Объект животным или человеком, ср.:
(5)	а. В один жаркий июльский день, под вечер, когда по улице гнали город-
ское стадо и весь двор наполнился облаками пыли, вдруг кто-то постучал
в калитку (Чехов); б. Я его годов шестьдесят знаю, с той поры, как царя
Александра, что француза гнал, из Таганрога на подводах в Москву везли
(Чехов).
(6)	а. ...из дому выбежал мужик в шубе и прогнал их [собак] кнутом (Че-
хов); б. .. .русские войска остановились и после борьбы не только удержали
поле сражения, но прогнали французов (Толстой).
Вместе с животными и живыми существами вообще человек может быть
Объектом большой группы глаголов лишения жизни (добить волка!противни-
ка выстрелом в голову, задушить змею!заключенного, заколоть индейку!врага,
зарезать корову!сторожа, убить медведя!часового и т. д.).
Тематических классов глаголов, Объект основного значения которых не мо-
жет быть человеком, относительно мало. Очевидно, что это глаголы, описы-
вающие действия, которые — в силу каких-то особенностей человека — не
могут быть произведены по отношению к нему. Как бы ни менялся человек на
протяжении своей жизни, ткани, из которых состоит его тело, не меняют сво-
его качества, и поэтому к нему неприменимы действия, в результате которых
Пациенс переходит из одного агрегатного состояния в другое, в частности дей-
ствия по приготовлению пищи (варить картошку, жарить мясо, квасить
5 В данной статье использован материал словаря «Лексико-семантические группы рус-
ских глаголов» [1988].
6 Типы действий, которые вообще может выполнять человек, свойственные ему состо-
яния и реакции, и системы, управляющие этими действиями, состояниями и реакциями,
рассматриваются в [Апресян 1995: 348—388].
15 — 3595
226
Р. И. Розина
капусту, печь пирог)1. Человек не может быть Объектом глаголов разрушения
(развалить кучу кирпичей, разрушить дом, разбомбить город, истереть мел в по-
рошок). Деструктивное физическое воздействие на все тело человека или лю-
бого другого живого существа отличается от деструктивного воздействия на
предмет: при таком воздействии на человеческое тело возникает следствие —
смерть, а это описывается специальным классом глаголов лишения жизни,
приведенным выше.
По определению, Объекта-человека не может быть у глаголов со специали-
зированным Объектом, т. е. у глаголов, не допускающих варьирования таксо-
номического класса Объекта. В их число входят глаголы произнесения (их
Объект — отрезок звучащего текста, ср. бормотать стихотворение, диктовать
цифры, выкрикнуть лозунг, скандировать имя), глаголы воспроизведения, ср.
декламировать стихотворение, плясать гопак, сыграть пьесу (их Объект —
только произведение), глаголы графической передачи информации (выписать
пример, записать номер телефона, конспектировать лекцию и др.), глаголы по-
нимания (выяснить подробности, осмыслить сказанное и др.) и глаголы мыш-
ления (вспомнить сюжет, припомнить разговор, продумать доклад), Объект ко-
торых — информация (Объектом глаголов последнего класса может быть
также образ, ср. Я вспомнил Вас), и глаголы проявления физиологических дей-
ствий (у них Объект инкорпорирован — это субстанция, которая выделяется
во время действия, например слюна у сплюнуть). Объекта-человека не бывает
у глаголов показа (афишировать отношения, выразить благодарность, предста-
вить улики, предъявить паспорт), у глаголов противодействия (задержать про-
тивника, штурмовать крепость), у абстрактных глаголов осуществления (ис-
полнить желание, перевыполнить план, повторить поступок, урегулировать
отношения) и завершения действия (докончить фразу, завершить исследование,
закончить книгу, окончить роман). Последняя группа глаголов предполагает
доведение до конца действия либо по созданию Объекта, либо по его типич-
ному использованию, ср. закончить книгу ‘закончить писать книгу ’ или ‘закон-
чить читать книгу’, ни то ни другое из которых неприменимо к человеку.
Остальные тематические классы глаголов имеют смешанный характер, т. е.
в них входят и такие глаголы, у которых Объект — предмет или абстрактная
сущность, и такие, у которых Объект — человек. Среди смешанных классов —
многие тематические классы глаголов, описывающих физическое воздействие на
Пациенс. С одной стороны, способ воздействия на тело человека может быть
таким же, как способ воздействия на предмет, и поэтому глаголы, описывающие
воздействие на предмет и воздействие на человека, могут попасть в один и тот
же тематический класс. Более того, у некоторых глаголов таких классов Объек-
том одного и того же значения может быть как предмет, так и человек. С другой
стороны, результат физического воздействия на человеческое тело отличается
существенными признаками от результата воздействия на предмет: человек ре-
агирует на физическое воздействие — он может испытывать боль или, наоборот,
7 Хотя словосочетание жарить человека на костре и допустимо, оно описывает действие,
ненормативное для русской культуры, и поэтому в данной статье не рассматривается.
Глаголы с объектом человек ’	227
удовольствие8; при нарушении внешних покровов его тела у него идет кровь, и
поэтому воздействие на человеческое тело часто получает специальное лексичес-
кое оформление. Так, в класс глаголов отделения, наряду с глаголами отделения
части предмета (оборвать лепестки., отколоть кусок льда, отмотать нитку от
катушки и т. п.), входит глагол отделить, Объектом одного и того же значения
которого может быть как часть целого, так и люди, ср.:
(7)	а. Мальчик еле отделил прилипший к кипе сырой листок, сунул его докто-
ру в руки и канул в метель так же мгновенно, как из нее вынырнул (Пастер-
нак); б. На товарном дворе в Иванове отделили троих: Сабурова, Власова и
из чужой группы, а остальных увели сразу (Солженицын).
В то же время в этом же классе есть специальный глагол отделения части
человеческого тела ампутировать. В тематическом классе давления глаголы
нажать (кнопку) и сжать (пружину) в своих основных значениях описывают
только воздействие на предмет, в то время как давление на человеческое тело
описывается специальными глаголами — массировать (ногу), сдавить (горло),
тискать (ребенка), щипать (соседа справа). Яркий пример смешанного класса
представляют глаголы деформации: в нем глаголы повреждения тела, напри-
мер выколоть (глаза), вывихнуть (руку), изувечить, искалечить, контузить (сол-
дата), поранить (ногу), порезать (палец), составляют отдельную большую груп-
пу, отличную от глаголов повреждения неодушевленного Объекта, например
вытоптать (газон), изрыть (лужайку), обломать (куст сирени).
Смешанный характер имеют и глаголы речи, за исключением упомянутого
выше подкласса глаголов речевого обращения. Так, у глаголов речевого обще-
ния Объектом может быть либо адресат речи, либо ее содержание, ср. поздравить
(приятеля), предупредить (собравшихся), пригласить (гостей), посвятить (друга
в тайну), но обсудить (происшествие), переспросить (число), просить (денег)9.
То же справедливо и в отношении глаголов речевого воздействия, ср. допросить
(пленного), журить (сына), молить (короля), оклеветать (конкурента), но выпро-
сить (подарок), изругать (пьесу), раскритиковать (фильм), хвалить (пирог).
В следующей части работы мы рассмотрим, глаголы каких тематических
классов в ходе семантической деривации способны изменять таксономический
класс своего Объекта с человека на какой-то другой.
3. Модели перехода Объекта ЧЕЛОВЕК
в другой таксономический класс
Только часть перечисленных глаголов, Объект которых в их основном зна-
чении — человек, способна изменять таксономический класс Объекта при
8 Различие семантики глаголов физического воздействия на предмет и на человека,
заключающееся в том, что глаголы с одушевленным Объектом описывают ощущение
Объекта, было отмечено в [Кустова 1998: 24—28].
9 Для части глаголов речи характерно диатетическое чередование темы речи и ее ад-
ресата, ср. попросить денег у матери!попросить мать прислать денег, переспросить но-
мер задачи у учителя!переспросить учителя.
15*
228
Р. И. Розина
образовании нового значения10. В их число входит ряд глаголов лишения жиз-
ни, например убить (надежду), задушить (свободу), задавить (чувство), при-
нуждения, например, гнать (мальчишек — тоску), вызвать (врача — радость),
глагол речевого обращения приветствовать (собравшихся — победу). Изменя-
ют таксономический класс своего Объекта при образовании нового значения
также некоторые глаголы из класса одевания, например нарядить (девочку —
елку), одеть (ребенка — лес золотыми листьями [об осени]), опоясать (рубаху
ремешком — гору [об огнях, о лесе]), глаголы изменения положения прикреп-
ленного Объекта, например запрокинуть (голову — стакан), наклонить (голо-
ву — дерево), отдернуть (руку — занавеску), глаголы прикосновения, например
обнять (подругу — стул), чесать (голову — шерсть), глагол давления щипать
(соседку по парте — ус), глагол очищения умыть (лицо — рощу [о дожде]), гла-
гол движения настичь (врага — лодку [о буре]) и ряд глаголов повреждения
тела, например изуродовать (солдата — землю взрывами), исколоть (пальцы
иглой — карту флажками), обварить (руку — лимон кипятком), искалечить (сол-
дата — дерево). Меняет таксономический класс Объекта с человека на какой-
то другой при образовании нового значения также глагол восприятия встре-
тить (друга — слово в тексте), глагол профессионально-трудовой деятельности
обслуживать (покупателей — компьютер), глагол приведения в физиологичес-
кое состояние истощить (рабочего —землю), глагол прекращения контакта изо-
лировать (хулигана от общества — проволоку), глагол избавления высвободить
(руку — время), глаголы преодоления, например осилить (врага — переход), пе-
ребороть (противника — усталость), победить (врага — болезнь), глаголы ка-
узации движения разогнать (толпу — тучи), послать (сына за доктором — мяч
в сетку), глаголы разрешения перемещения, например допустить (посетителя
к начальнику — ошибку в диктанте), отпустить (вора — волосы), распустить
(школьников на каникулы — свитер).
В семантической деривации, включающей как шаг изменение принадлеж-
ности Объекта таксономическому классу ЧЕЛОВЕК, не участвуют, таким об-
разом, некоторые тематические классы глаголов, а в рамках тематических клас-
сов, участвующих в ней, — отдельные глаголы. Среди тематических классов
глаголов, Объект которых не изменяет своей принадлежности к тематическому
классу ЧЕЛОВЕК, — глаголы изменения качественного признака, например
воодушевить (собравшихся), переродить (себя), переубедить (слушателей), рас-
шевелить (аудиторию), глаголы приведения в эмоциональное состояние, напри-
мер бесить (соседей), вдохновить (поэта), веселить (собеседников), глаголы
нечестного поведения, например дурачить, морочить, обмануть, глаголы полу-
чения в свое распоряжение, например вербовать (солдат), удочерить (девочку),
усыновить (ребенка), глаголы передачи, например наградить (бойца), обделить
(крестьян), обсчитать (покупателя), глаголы межличностных отношений, на-
пример боготворить (учителя), нежить (детей), беспокоить (родителей). Лег-
ко заметить, что все эти глаголы описывают действия, которые неприменимы
10 О роли изменения таксономического класса участника в семантической деривации
см. [Падучева 2000].
Глаголы с объектом ‘человек’
229
к неодушевленным физическим или абстрактным сущностям из-за отсутствия
у них признаков, необходимых для того, чтобы действие было осуществлено.
Так, глаголы изменения качественного признака предполагают наличие у Объ-
екта таких присущих только человеку признаков, как способность испытывать
затруднения (обременить), душевный подъем (воодушевить), способность внут-
ренне изменяться (переродить), иметь убеждения и изменять их (переубедить),
способность действовать (расшевелить).
Следствие невозможности изменения таксономического класса Объекта
этих глаголов с человека на предмет — либо отсутствие у них производных зна-
чений вообще, как, например, у бесить, вербовать, воодушевить, переродить,
усыновить, либо образование производных значений за счет изменения таксо-
номических классов других участников — например, периферийного участника
с семантической ролью Средство у наградить. Со Средством-ценностью или
наградой этот глагол имеет значение ‘дать награду’, как в примере (7а), а если
Средство — способность (например ум, талант) или характеристика (напри-
мер красота), глагол приобретает значение ‘наделить характеристикой’, ср.:
(8)	а. ...богато наградив отличившихся генералов, офицеров и солдат день-
гами, орденами, повышением в чинах, некоторых через два, три чина сразу,
он [Наполеон] выехал из Вены в Париж (Тарле); б. Шостакович наградил
героиню оперы всеми чертами, которые хотел видеть в любимой женщине
(Вишневская).
Изменение же таксономического класса Объекта у этих глаголов может быть
направлено только от предмета к человеку, но не наоборот; так, обременить с
Объектом-человеком — значение, исторически производное от отсутствующе-
го в современном русском языке значения с Объектом-предметом ‘отяжелить’
(в МАС приводятся только примеры устаревшего употребления глагола обреме-
нить в этом значении в форме страдательного причастия прошедшего времени:
яблони, обремененные всеми возможными породами спелых и поспевающих яблок
(Аксаков); руки, обремененные запястьями и кольцами (Тургенев) и др.).
Такое же объяснение можно предложить и в отношении отдельных глаго-
лов, неспособных изменять таксономический класс своего Объекта по модели
человек — нечеловек’ в рамках какого-либо тематического класса, при том что
лругие глаголы того же тематического класса участвуют в семантической де-
ривации по этой модели. Примеры таких глаголов — вывихнуть (руку), ужа-
лить (продавца), занозить (ногу), изранить (руки), искусать (хозяина), истерзать
(мальчика), исхлестать (заключенного), контузить (солдата), обморозить (нос),
отморозить (ноги), поранить (руку), порезать (палец), расцарапать (щеку), уко-
лоть (палец), ушибить (колено), ущипнуть (Машу) из класса глаголов повреж-
дения человеческого тела, в котором другие глаголы допускают переход Объек-
та из таксономического класса ‘человек’ в таксономический класс ‘предмет’, ср.
изувечить (сыщика ~~ пьесу), изуродовать (солдата — землю взрывами), искале-
чить (собаку — город боями), исколоть (руку — лист бумаги иголкой), поцара-
пать (руку — стол), щипать (соседку по парте — струны гитары). Глаголы по-
вреждения человеческого тела, неспособные менять таксономический класс
своего Объекта, описывают действия, предполагающие наличие у Объекта
Глаголы с объектом человек ’
229
к неодушевленным физическим или абстрактным сущностям из-за отсутствия
у них признаков, необходимых для того, чтобы действие было осуществлено.
Так, глаголы изменения качественного признака предполагают наличие у Объ-
екта таких присущих только человеку признаков, как способность испытывать
затруднения (обременить), душевный подъем (воодушевить), способность внут-
ренне изменяться (переродить), иметь убеждения и изменять их (переубедить),
способность действовать (расшевелить).
Следствие невозможности изменения таксономического класса Объекта
этих глаголов с человека на предмет — либо отсутствие у них производных зна-
чений вообще, как, например, у бесить, вербовать, воодушевить, переродить,
усыновить, либо образование производных значений за счет изменения таксо-
номических классов других участников — например, периферийного участника
с семантической ролью Средство у наградить. Со Средством-ценностью или
наградой этот глагол имеет значение ‘дать награду’, как в примере (7а), а если
Средство — способность (например ум, талант) или характеристика (напри-
мер красота), глагол приобретает значение ‘наделить характеристикой’, ср.:
(8)	а. ...богато наградив отличившихся генералов, офицеров и солдат день-
гами, орденами, повышением в чинах, некоторых через два, три чина сразу,
он [Наполеон] выехал из Вены в Париж (Тарле); б. Шостакович наградил
героиню оперы всеми чертами, которые хотел видеть в любимой женщине
(Вишневская).
Изменение же таксономического класса Объекта у этих глаголов может быть
направлено только от предмета к человеку, но не наоборот; так, обременить с
Объектом-человеком — значение, исторически производное от отсутствующе-
го в современном русском языке значения с Объектом-предметом ‘отяжелить’
(в МАС приводятся только примеры устаревшего употребления глагола обреме-
нить в этом значении в форме страдательного причастия прошедшего времени:
яблони, обремененные всеми возможными породами спелых и поспевающих яблок
(Аксаков); руки, обремененные запястьями и кольцами (Тургенев) и др.).
Такое же объяснение можно предложить и в отношении отдельных глаго-
лов, неспособных изменять таксономический класс своего Объекта по модели
‘человек —нечеловек’ в рамках какого-либо тематического класса, при том что
лругие глаголы того же тематического класса участвуют в семантической де-
ривации по этой модели. Примеры таких глаголов — вывихнуть (руку), ужа-
лить (продавца), занозить (ногу), изранить (руки), искусать (хозяина), истерзать
(мальчика), исхлестать (заключенного), контузить (солдата), обморозить (нос),
отморозить (ноги), поранить (руку), порезать (палец), расцарапать (щеку), уко-
лоть (палец), ушибить (колено), ущипнуть (Машу) из класса глаголов повреж-
дения человеческого тела, в котором другие глаголы допускают переход Объек-
та из таксономического класса ‘человек’ в таксономический класс ‘предмет’, ср.
изувечить (сыщика — пьесу), изуродовать (солдата —землю взрывами), искале-
чить (собаку — город боями), исколоть (руку — лист бумаги иголкой), поцара-
пать (ргку — стол), щипать (соседку по парте — струны гитары). Глаголы по-
вреждения человеческого тела, неспособные менять таксономический класс
своего Объекта, описывают действия, предполагающие наличие у Объекта
230
Р. И. Розина
особых признаков, присущих только человеку или, иногда, человеку и тепло-
кровным животным. Так, вывихнуть предполагает наличие сустава, в котором
крепится часть человеческого тела, и поэтому можно вывихнуть руку или ногу,
но не ручку двери, ножку стула или ветку, хотя внешне они напоминают эти
части тела человека. Контузить можно только того, у кого есть способность
слышать, истерзать и ушибить — того, кто способен испытывать боль, обмо-
розить и отморозить предполагает наличие кровеносных сосудов. Ужалить,
занозить, расцарапать и поранить можно только человека, потому что эти гла-
голы предполагают наличие поверхностного слоя, под которым находится
другой, особый слой тканей, проникновение в который причиняет боль и во
многих случаях вызывает появление крови. Именно поэтому, хотя поверхнос-
тный проницаемый слой, под которым находится мягкий внутренний, есть и
у некоторых предметов (мягкой мебели и подушек, у хлеба), по отношению ним
невозможно выполнить эти действия: оса скорее вонзает свое жало в подуш-
ку, чем жалит ее, а обивку дивана можно нечаянно разрезать, но не порезать.
Напротив, глаголы, способные изменять таксономический класс своего
Объекта, описывают воздействие либо на поверхность тела человека {иско-
лоть, поцарапать, обварить, щипать), либо на его форму {изувечить, изуро-
довать, искалечить), а это — признаки, которые есть и у предметов.
Интересное подтверждение этого предположения дает глагол ущипнуть.
Это глагол, описывающий воздействие на поверхность тела человека, но в со-
временном русском литературном языке у него нет производного значения с
Объектом другого таксономического класса, в отличие от щипать, у которого
есть производные значения отделения (9а) и обработки (96):
(9)	а. Конь при дороге траву щипал, / Ночь наступила — и конь пропал...
(Н. Матвеева); б. На кухне щипали птицу, чистили зелень и растирали гор-
чицу на прованском масле для соусов и салатов (Пастернак).
Однако в некодифицированной — разговорной — сфере производное зна-
чение отделения с Объектом-массой есть и у ущипнуть, ср.:
ущипнуть 2. разг. Оторвать щипком небольшое количество, кусочек чего-л.,
отщипнуть. «. ..Прежде ел много и вино пил, теперь — чуть ущипнет хлеба —
и сыт» (МАС).
Отсутствие у ущипнуть в литературном языке значения ‘отделить’ объяс-
няется скорее тем, что значение отделения регулярно выражается глаголами
с приставкой от-, ср. отрезать, отделить, отставить и т. п., чем сопротивле-
нием семантики мотивирующего значения.
Возникает вопрос, как быть с глаголом ушибить. Этот глагол описывает
воздействие на часть тела человека, причиняющее ему боль, и должен так же,
как остальные глаголы с такой же семантикой, иметь производное значение
с Объектом-предметом, ср. обварить {руку — лимон), оцарапать {колено —
шкаф). Тем не менее такого значения у него нет, ср. * ушибить ручку вазы,
*ушибить ножку стола. Как кажется, причина в том, что в результате ситу-
ации, которую описывает глагол ушибить, возникает не поверхностное по-
вреждение кожи, а глубокое повреждение внутренних, мягких тканей тела че-
ловека, ушиб, чего не бывает с предметом, ср.:
Глаголы с объектом ‘человек ’
231
(10)	Впрочем, папа говорил, что у него сильный ушиб и простуда, а больше ни-
чего (Лесков).
Еще одно интересное подтверждение идеи о том, что условие изменения
таксономического класса Объекта с человека на нечеловека — сопоставимость
свойств человека и Объекта производного значения, предоставляют глаголы
напитать и насытить. Оба они принадлежат тематическому классу глаголов
кормления, в который входят также такие глаголы, как кормить (ребенка ка-
шей), накормить (гостей), просторен, окормить (соседа ухой) и устар, питать
больных. Глаголы кормления, в отличие от глаголов поения (поить гостей чаем,
напоить путника), в принципе не должны изменять таксономический класс
своего Объекта, потому что предполагают у него способность поглощать твер-
дую пищу, которая есть только у человека, в то время как способность погло-
щать жидкость (пропитываться ею), сопоставимая со способностью человека
пить, есть у многих предметов и веществ. Тем не менее у глаголов напитать и
насытить есть производные значения с Объектом-нечеловеком. Причина, по
которой возможна деривация этих значений, состоит в том, что в производном
значении меняется таксономический класс не только их Объекта, но и Сред-
ства — оно становится жидкостью, и глагол таким образом переходит в класс
поения, ср.:
напитать 2. Пропитать какой-то жидкостью, сделать влажным. А князь тем
ядом напитал свои послушливые стрелы (Пушкин, МАС).
насытить 2. Пропитать одно вещество другим (...) Был туман; насыщенный
водою снег таял на дорогах, и со всех крыш капало (Л. Толстой, МАС).
Добавим к этому, что глагол напитать в значении ‘накормить’в современ-
ном русском языке не употребляется (МАС приводит его с пометами ‘устар.’
и ‘разг.’), так что его производное значение оторвано от исходного со Сред-
ством-пищей, а глагол насытить с Объектом-веществом употребляется в форме
причастия прошедшего времени, ср. туман, насыщенный водой (Толстой, МАС),
что говорит о некоторой вымученности производного значения.
Существует, однако, группа глаголов, поведение которых полностью опро-
вергает все сказанное выше. Это глаголы лишения жизни. Несмотря на то что
способность жить и умирать есть только у человека и других живых существ,
эти глаголы разрешают деривацию значений с Объектом-неодушевленной сущ-
ностью, ср. убить (человека — надежду), добить (противника — работу), зару-
бить (всадника — пьесу), задушить (врага — свободу), задавить (пешехода —
гласность). Можно ли найти этому какое-то объяснение и согласуется ли оно
с другими наблюдениями и предположениями, сделанными в статье?
Обращает на себя внимание то, что у этих глаголов Объект всегда перехо-
дит в класс абстрактных сущностей, и таким образом в приведенных в статье
примерах представлена не одна, а две модели изменения таксономического
класса Объекта глагола: переход ‘человек — физическая сущность’, например
г<рядить (девочку — елку), распустить (учеников — волосы), и переход ‘чело-
век — абстрактная сущность’, например убить (врага — надежду). По первой
модели образуют производные значения глаголы каузации движения (распус-
тить, разогнать), глаголы контакта с поверхностью тела человека (обнять,
232
Р И. Розина
охватить) или приведения предмета в контакт с ней (одеть, опоясать), глаго-
лы воздействия на поверхность тела человека (исколоть, обварить, одеть, щи-
пать). По второй — глаголы лишения жизни (убить, отравить, задушить, раз-
давить), глаголы разрешения (допустить, пропустить) и абстрактные глаголы
победы (осилить задачу, побороть усталость, пересилить досаду).
4.	Модели деривации значений глаголов с Объектом-человеком
Рассмотрим более подробно деривацию значений, образованных по первой
и второй модели, приведя их огрубленные толкования11.
А) гладить (кого-то — белье)
гладить 1 ‘ласкать’
Я тихо гладил ее по волосам, и мы тихо целовались (Набоков).
X гладил Y-a по Z-y S-ом.
Участники: X — Субъект (лицо); Y — Объект (человек); Z — периферийный
участник, Место (часть тела Y-a), S — инкорпорированный участник, Ин-
струмент (рука Х-а).
X действовал с целью сделать так, чтобы Y-y было хорошо: перемещал S
по Z-y.
Это вызывало —» Y чувствовал: S перемещается по Z-y.
гладить 2
Или спокойная и менее разгоряченная, [Лариса] гладила и чинила свое, его и
Катенькино белье (Пастернак).
X гладил Y-a Z-om.
Участники: X — Субъект (лицо); Y — Объект (предмет); Z — инкорпориро-
ванный участник, Инструмент (утюг).
X действовал с целью сделать поверхность Y-a гладкой: перемещал Z по
поверхности Y-a.
Это вызывало —» поверхность Y-a становилась гладкой.
Б) убить (противника — любовь)
убить 1 ‘лишить жизни’
Киров? — растерянно повторил Саша. — Кто его убил? (Рыбаков).
X убил Y-a.
Участники: X — Субъект (лицо); Y — Объект (лицо).
Y был живым (презумпция).
X совершил действие: воздействовал на Y-a неспецифицированным спо-
собом.
Это вызвало —> Y не живой (Y мертвый).
убить 2 ‘уничтожить’
Он убил ее любовь.
11 Здесь приводятся только важные для целей данной статьи компоненты, таким обра-
зом, это не толкования, а схемы толкований (см. об этом [Кустова, Падучева 1994]).
Глаголы с объектом ‘человек ’
233
Хубил Y-a.
Участники: X — Субъект (лицо), Y — Объект (абстрактный).
Y существовал (презумпция).
X совершил действие: сделал нечто по отношению к Y-y.
Это вызвало —> Y не существует.
Говорящий представляет себе, что Y — живое существо и что X как бы
убил 1 Y-a.
Таким образом, такие абстрактные сущности, как свобода, надежда, болезнь
и т. п. предстают живыми существами, т. е. олицетворяются, и поэтому могут
быть участниками ситуации лишения жизни, которые описываются глагола-
ми убить, задушить, задавить и т. д. То, что эти референты этих слов наделя-
ются свойствами живых существ, подтверждает сочетаемость этих слов с дру-
гими глаголами. Так, все они могут быть Субъектами глаголов движения, ср.
свобода пришла неожиданно, болезнь подкралась незаметно, надежда вернулась.
Глаголы с Объектом ‘человек’ участвуют в двух разных процессах деривации.
При переходе Объекта из таксономического класса ‘человек ’ в класс физических
сущностей уходят и заменяются другими компоненты, которые связаны с тем,
что Объект глагола — человек, но сохраняются компоненты, характеризующие
деятельность Субъекта. Так, при образовании производного значения глагола
гладить изменяется цель Субъекта: вместо ‘доставить Y-y удовольствие’ целью
становится ‘сделать поверхность Y-a гладкой’ Компонент следствия ‘Y чувст-
вует’ заменяется компонентом ‘поверхность Y-a становится гладкой’, и глагол
гладить переходит в тематический класс обработки. Таким же образом при пе-
реходе Объекта из таксономического класса ЧЕЛОВЕК в какой-то другой из-
меняются компоненты толкования и у некоторых других глаголов, например
щипать (соседку — струны гитары}. В мотивирующем значении Объект (Y) гла-
гола щипать — человек. Желая причинить Y-y боль, Субъект (X) воздействует
на Y-a, оттягивая кожу с поверхности тела Y-a пальцами. Следствие этого — то,
что Y чувствует боль. В производном значении Объект Х-а — струны гитары (Y).
Цель Х-а — извлечь звук. X воздействует на Y-a (струны гитары), оттягивая их
пальцами с целью извлечь звук. Следствие этого — то, что Y звучит.
При переходе Объекта из таксономического класса ‘человек’ в класс абст-
рактных сущностей мотивирующее и производное значения связаны только
компонентом ‘как бы’12.
5.	Выводы
За термином «антропоцентрическая метафора» скрываются два различных
по своей сути явления — метафора в узком смысле, или поэтическая метафо-
ра, приписывающая абстрактной сущности свойства человека или живого су-
щества вообще, и метафора в широком смысле — категориальный сдвиг при
12 Впервые в лексикографической практике компонент ‘как бы’ был использован
в «Толково-комбинаторном словаре» [Мельчук, Жолковский 1984].
234
Р И. Розина
котором из толкования мотивирующего значения удаляются семантические
признаки, связанные с участником-человеком, в данном случае с Объектом.
Способность слов участвовать в образовании антропоцентрической метафо-
ры зависит от таксономических категорий участников ситуации, которую опи-
сывает глагол в мотивирующем значении. Возможность перехода Объекта гла-
гола из таксономического класса ‘человек’ в какой-то другой класс и выбор
модели деривации метафорического значения определяется сопоставимостью
свойств человека и какой-то другой, физической или абстрактной сущности.
Литература
Апресян 1995 — Ю. Д. Апресян. Образ человека по данным языка И Ю. Д. Апресян.
Избр. тр. Т. 2: Интегральное описание языка и системная лексикография. М., 1995.
Арутюнова 1990— Н. Д. Арутюнова. Метафора и дискурс // Теория метафоры /
Вступит, статья и сост. Н. Д. Арутюновой. М.: Прогресс, 1990.
Кустова 1998 — Г И. Кустова. Производные значения с экспериенциальной состав-
ляющей И Семиотика и информатика. Вып. 36. М., 1998.
Мельчук, Жолковский 1984 — И. А. Мельчук, А. К. Жолковский. Толково-комбина-
торный словарь. Вена, 1984.
Лексико-семантические группы русских глаголов: Учебный словарь-справочник /
Под общ. ред. Т. В. Матвеевой. Свердловск: Изд-во Уральск, ун-та, 1988.
МАС — Словарь русского языка: В 4 т. 2-е изд. испр. и доп. М.: Русский язык,
19811984.
Падучева 1998 — Е. В. Падучева. Парадигма регулярной многозначности глаголов
звука // Вопр. языкозн. 1998. № 5.
Падучева 2000 — Е. В. Падучева. О семантической деривации: слово как парадиг-
ма лексем И Русский язык сегодня. Вып. 1. М., 2000.
Розина 2002 — Р. И. Розина. Категориальный сдвиг в семантической деривации //
Вопр. языкозн. 2002. № 2.
Н. Ф. Спиридонова (Москва)
ПЛОСКИЙ, ПРЯМОЙ И РОВНЫЙ, ИЛИ КАК ТРУДНО
ОПИСАТЬ ФОРМУ ПРЕДМЕТА
Дорогой Нине Давидовне посвящается
Известно, что метафора всегда была центральной темой творчества Нины
Давидовны. Именно она первой заговорила об этом особом языковом меха-
низме, позволяющем моделировать внутренний мир человека по образцу внеш-
него, материального, см. [Арутюнова 1976] и [Арутюнова 1979]. В настоящей
работе речь пойдет об именах прилагательных. Этот класс слов интересен тем,
что совмещает в себе собственно языковое значение (обозначает признак) и
способ восприятия этого признака, т. е. ориентирован на наблюдателя. Кро-
ме того, прилагательные обладают достаточно широкой сочетаемостью, в ос-
новном с непредметной лексикой. Очевидно, в абстрактных понятиях носитель
языка находит некий параметр, который можно охарактеризовать физическим
признаком: острый нож — острый конфликт', крепкая веревка — крепкие нервы’,
яркое солнце — яркая личность. Другими словами, прилагательные развивают
богатую метафору.
Процесс метафоризации предикатного (признакового) значения согласно
Н.Д. Арутюновой [Арутюнова 1998: 361] состоит в «присвоении объекту „чу-
жих” признаков, т. е. признаков, свойств и состояний, выявляемых в другом
классе предметов, или относящихся к другому параметру данного класса». И все
же подобное «расширение» области употребления прилагательного не бесконеч-
но и не произвольно (и тому существует подтверждение в виде многочисленных
языковых запретов). Следовательно, и семантические изменения подчиняются
некоторым правилам. Ответ на вопрос, как и почему возникает то или иное зна-
чение слова, пытается дать когнитивная семантика. В рамках этого направления
(равно как и в отечественной семантике) активно эксплуатируется понятие ме-
тафоры, которая, с точки зрения когнитивистов, является естественным языко-
вым механизмом, структурирующим наше восприятие мира, см. классическую
работу [Lakoff, Johnson 1980].
Ниже мы рассмотрим прилагательные плоский, прямой и ровный, традици-
онно относимые к классу прилагательных со значением формы предмета. По-
дробно анализируя сочетаемость этих признаковых слов в прямом и перенос-
i ном значении, мы сможем выявить общую семантическую идею, стоящую за
[ каждым признаковым словом, а также некоторые нетривиальные компонен-
I ты смысла в семантике прилагательных наряду с обозначением физических
[ параметров предметов.
236
Н. Ф. Спиридонова
Как показано в работе [Рахилина 2000: 152], в русском языке и во многих
других практически не существует прилагательных, описывающих собственно
форму: либо она выражается склеенно с другими семантическими характерис-
тиками (в частности, с размером), либо прилагательное описывает изменения
формы объекта, вследствие которых объект (с некоторой долей приближения)
становится похожим на определенную геометрическую фигуру. Так, круглая
пуговица или пятно напоминают круг, круглая аллея — кольцо, круглые щеки и
колени — шар или сферу, квадратные плечи похожи на квадрат, острый шпиль —
дает в проекции острый угол, а плоская ступня — плоскость и под. Интерес-
ным в этом смысле становится исследование переносных значений данных при-
лагательных, поскольку каждое из них выбирает свое направление семантичес-
кой деривации.
Плоский значит ‘простой’
Начнем с прилагательного плоский. В прямом употреблении оно описыва-
ет такое изменение канонической формы объекта, в результате которого (час-
тично или полностью) исчезают впадины и выпуклости в его строении — пред-
мет уподобляется плоскости: В этих плоских краях то и хранит от фальши И
сердце, что скрыться негде и видно дальше (И. А. Бродский).
Трехмерные объекты стремятся превратиться в двумерные:
— объемные становятся ниже по высоте — плоская грудь, подошва, крыша,
пуговица, шляпа, тарелка, блюдо, корыто, земля, плоский живот, утес, затылок,
экран, холм, берег',
— пластины уменьшаются в толщине — плоский диск, блин, грядка, лицо',
— стержни также уменьшаются в толщине и становятся шире (в сечении
вместо круга дают эллипс, стремящийся к нулю) — плоский стебель, тюбик,
катушка, плоское горлышко.
Очевидно, плоский не сочетается с названиями предметов, имеющих плос-
кую поверхность в качестве постоянной составной части (★плоский стол, ★плос-
кая скамья), с топологическим типом ‘линии’ (в который входят практически
одномерные объекты): *плоский волос, ★плоская нить, а также с именами объек-
тов, имеющих только два измерения типа аллея, полоса, ср.: ★плоская дорога,
плоский квадрат, лист бумаги. Исключение из этого случая составляют пред-
меты плоские, но, возможно, имеющие выпуклость или слом, например, дно,
мост или крыша. Сочетаемость с плоский показывает, что объект в проекции
дает прямую линию.
Важно отметить, что указанная деформация затрагивает весь объект в це-
лом, а не только его поверхность, в отличие от прилагательного гладкий, ср.
разницу между гладкое дно (= ‘без водорослей и ракушек’) и плоское дно (~ ‘без
впадин и выпуклостей’), аналогичное противопоставление между гладкая ла-
донь (= ‘безволосая’ или ‘нешершавая’) и плоская ладонь (= ‘неизогнутая’).
Предельный случай подобного изменения формы объекта сводится к тому,
что все точки его поверхности лежат в одной плоскости. Плоский предмет не
имеет ни объема, куда можно заключить некоторое содержание, ни перспективы,
Плоский, прямой и ровный, или Как трудно описать форму предмета
237
поскольку со всех сторон выглядит одинаково. Плоские объекты по сравнению
со своими «объемными» коррелятами устроены проще. Таким образом мож-
но интерпретировать метафорические употребления прилагательного: плоский
юмор, шутка = ‘без глубокого смысла, примитивный’; плоский рисунок, чертеж
= ‘одноплановый, без перспективы’: Присматриваясь, щурясь, я убедился, в том,
что это картинка, и более того, что картинка эта не плоская, а трехмерная
(М. А. Булгаков).
Прямой значит ‘правильный’
Теперь рассмотрим прилагательное прямой. Видно, что сочетаемость это-
го слова довольно широка, поскольку оно описывает совершенно разные по
форме объекты: прямая ветка, стена, юбка, линия, прямой нос, пробор, прямые
ноги, волосы, пальцы и т. д. Чем объединены все эти употребления? Аккуратно
проанализировать сочетаемость помогает разбиение всего множества объек-
тов на топологические типы в зависимости от набора различных простран-
ственных характеристик, выраженных в языке.
Прежде всего прямой сочетается с именами ‘линий’ и ‘полос’ и обозначает
отсутствие изогнутых участков — прямая линия, лыжня, тропинка, улица, доска,
прямой шов располагаются по прямой, прямые волосы, усы не вьются и поэто-
му также напоминают прямую линию. Аналогичное значение принимает при-
лагательное в сочетании с топологическим типом ‘стержни’ — прямой гвоздь,
столб, ствол дерева, прямой стебель, хвост, прямые руки, ноги. Все перечислен-
ные предметы не имеют изгибов, т. е. соответствуют прямой линии. Очевид-
но, однако, что в сочетаниях прямой с именами природных объектов эта линия
будет не совсем прямая, поскольку природные формы плохо подчиняются точ-
ной геометрии, при этом искусственно созданные объекты, артефакты, будут
вполне ей соответствовать.
У некоторых объектов, типа ствол, мачта, эта линия (или проекция) мо-
жет идти не вертикально, а под углом — такие предметы со смещенной осью
описываются прилагательным косой (косые столбы, струи дождя). Значит,
для объектов такого типа, а именно для вертикально расположенных стерж-
ней, характеристика прямоты связана с двумя параметрами формы — отсут-
ствие кривизны и смещения относительно оси (об этом подробнее см. [Рахи-
лина 2000: 163 и след.]).
У плоских объектов типа ‘пластины’ возможна деформация поверхности —
появление неровностей и искривлений, но прямой описывает не характеристику
поверхности (как гладкий или ровный), а указывает на соответствие расположе-
ния объекта направлению его оси. Поэтому прямая стена, спина, прямой забор,
ворот, нос значат ‘прямо стоящий, не наклоненный вбок’.
Поскольку ось объекта есть некоторая линия, относительно которой он
ориентируется, можно сказать, что все прямые предметы так или иначе связа-
ны с прямой линией, которая является прототипическим прямым объектом:
некоторые сами представляют собой такую линию, для других линия являет-
ся проекцией, третьи включают ее в качестве оси, вертикальной (как у столбов
238
Н. Ф. Спиридонова
и мачт) или горизонтальной (для улиц и коридоров). Пересечение этих осей
образуют прямой угол. Отсюда можно предположить, почему прямой не соче-
тается с названиями объемных предметов — ^прямой живот, ^прямая подуш-
ка, голова, — они имеют несколько осей.
Таким образом, сочетаемость существительного с прилагательным прямой
демонстрирует, что обозначенный объект не искривлен, не наклонен в сторо-
ну или вбок, а значит, соответствует своей канонической форме.
Метафорические употребления. Первое значение имеет две основных им-
пликации, лежащие в основе всей сети переносных употреблений: ‘объект не
изменен’ и ‘соответствует прямой линии’ Как известно, прямая линия связы-
вает две точки и является кратчайшим расстоянием между ними. Первое на-
правление метафорического переноса развивает идею связи двух точек как
движение между ними без промежуточных этапов, ср.: прямой автобус, марш-
рут, рейс, прямой телефон, прямая связь, линия метро, прямой путь к преступ-
лению, иметь прямое отношение к чему-либо. Сюда же относится прямой выст-
рел, непосредственно «связывающий» дуло и мишень.
Второй случай тесно связан с первым. Из двух точек на линии выбирается
одна, конечная, и прилагательное прямой описывает процесс движения к этой
точке: прямая выгода, польза, прямой смысл, расчет. Важно отметить, что это
движение также не имеет промежуточных этапов, а потому конечная точка яв-
ляется ближайшей к началу. Этот семантический эффект возникает в сочета-
ниях прилагательного с именами людей, предполагающих наличие контраген-
та: прямой потомок — прямой предшественник, прямой начальник — прямой
подчиненный, прямой наследник.
Две ближайшие точки оказываются непосредственно связанными друг
с другом, ср. подобный компонент смысла в следующих примерах: прямой
смысл слова — непосредственно вытекает из его формы; прямые выборы — вы-
боры без посредников, когда выбирается непосредственно человек, который
будет представлять чьи-то интересы (в противоположность многоступенчатым
выборам); чья-то прямая обязанность — некоторая сфера деятельности, кото-
рую непосредственно выполняет и за которую отвечает данный человек, ср.:
Надавать администратору по морде, или выставить дядю из дому, или подстре-
лить кого-нибудь, или какой-нибудь пустяк в этом роде, это моя прямая специ-
альность... (М. А. Булгаков).
Следующий тип семантической деривации вытекает из смыслового компо-
нента ‘объект не изменен’ К нему относятся прямой человек, характер, взгляд,
прямой вопрос, ответ и под. Каждый из перечисленных объектов подразуме-
вает как бы две стороны, две ипостаси: вопрос предполагает ответ и наоборот,
человек сочетает в себе внутренние мысли и чувства и внешнее их проявление
и т. д. Прилагательное прямой указывает на то, что между этими двумя «точ-
ками» нет существенной разницы, все содержимое из одной переносится в дру-
гую без изменений: прямой человек считается искренним и честным, потому что
он говорит то, что на самом деле думает; задать прямой вопрос это значит спро-
сить ровно то, о чем хочешь спросить, и задать вопрос так, чтобы его форма
Плоский, прямой и ровный, ши Как трудно описать форму предмета
239
точно отражала задуманное, ответ на вопрос считается прямым, если его фор-
ма точно отражает существо вопроса. В эту же группу попадает и прямая речь,
т. е. чужая речь, которая передается без изменения от лица говорящего.
И наконец, последний случай метафорического переноса — прямой обман,
вызов, заговор, прямая измена, улики, при котором описываемое явление срав-
нивается с неким эталоном, т. е. с обычным проявлением ситуации, и делается
вывод, что они принципиально ничем не отличаются. В этом смысле прилага-
тельное прямой близко по значению к настоящий, ср.: Мало того, что он по-
зволил себе прямые призывы к мятежу, но он еще убил стража при попытках
брать его (= ‘нескрываемые, открытые призывы’), ср. также сочетаемость пря-
мой с именами, описывающими характеристики людей: Дурачина ты, прямой
простофиля (А. С. Пушкин) (= ‘ведешь себя так же, как настоящий простофи-
ля, и не скрываешь этого’).
Итак, прямой описывает отсутствие искривлений и изгибов в форме пред-
мета, а также отклонений от основной оси. Вообще говоря, можно считать, что
такой объект соответствует своей канонической форме, а следовательно, уст-
роен правильно. Эти компоненты значения согласно словарю Даля присутство-
вали в др.-русск. ПрАЛГЪ.
Ровный значит ‘одинаковый’
Теперь обратимся к прилагательному ровный и рассмотрим его сочетаемость
с именами объектов различных типов. Начнем с одномерных объектов типа ‘ли-
нии’, у которых имеется единственное измерение — их длина, ср.: ровная линия,
ровный пробор, шов. Прилагательное указывает, что подобные объекты вытяну-
ты по прямой и не имеют искривлений, в этом смысле ровный синонимичен пря-
мой. Заметим, что ровный не сочетается с именами «мягких» линий, не имеющих
фиксированной вытянутой формы, типа бровный волос, бровная нить.
Помимо одномерных объектов в область определения прилагательного ров-
ный попадают двумерные (плоские) объекты, в частности ‘полосы’ и ‘круги’ Так,
ровные лыжня, тропинка, доска, улица, прямоугольник будут по всей длине иметь
одинаковое значение ширины, и в этом смысле ровная лыжня, улица денотатив-
но соответствует прямой лыжне, улице. Однако эти ‘полосы’ могут быть изогну-
ты, в таком случае замена на синонимичное прилагательное невозможна, ср.:
Ощипанные по краям в ниточку пинцетом брови сгустились и черными ровными
(*прямыми) дугами легли над зазеленевшими глазами (М. А. Булгаков).
У круглых плоских объектов ровный выделяет параметр радиуса, поэтому
ровный круг, отверстие, колесо имеют постоянное значение радиуса по длине
всей окружности.
В отличие от прямой, прилагательное ровный может сочетаться и с имена-
ми объемных объектов, преимущественно ‘пластин’, обладающих большей или
меньшей толщиной (иногда высотой). Именно этот параметр выделяется в ка-
честве основания для сравнения у объектов данного типа: ровная доска, ровный
фундамент, пол, ровная насыпь, поверхность, а также ровный газон, клумба, ров-
ное футбольное поле. Может показаться, что это прилагательное описывает
240
Н. Ф. Спиридонова
свойства поверхности и синонимично гладкий. Но в данном случае мы смотрим
на объекты как бы сбоку и поэтому оцениваем высоту или толщину пластины,
т. е. расстояние между точками «верхней» и «нижней» плоскости. Нижняя
в этом случае принимается в качестве «плоскости отсчета», иногда в этом ка-
честве используется поверхность земли. Видимая неровность поверхности со-
здается разницей в этих значениях. Причем в некоторых случаях мы измеряем
толщину или высоту самого объекта (ровный стол, ровная доска, ровная насыпь),
а в других речь идет, например, об одинаковой «высоте» травы, растущей на
футбольном поле и на газоне, или о высоте цветов на клумбе (ср., ровная клумба,
лужайка, ровный газон).
Ровный может описывать и объекты, состоящие из многих частей, у кото-
рых сравниваются разные параметры: у ровного забора все доски имеют оди-
наковую высоту (точнее, длину, поскольку расположены они вертикально);
ровные кусты подстрижены на одном уровне; ровные волосы и ровные ногти оди-
наковы по длине, а ровные зубы — по высоте.
Видно, что сочетаемость с ровный создает ситуацию сравнения: у одного и
того же физического объекта мы измеряем один и тот же параметр (ширину,
высоту, радиус) и сопоставляем результаты. Однако прилагательное, расши-
ряя сферу своего употребления, может сочетаться не только с предметными
именами, а например, с названиями периодических явлений, волновых процес-
сов, с именами, описывающими поведение человека и пр. В любом случае ров-
ный предполагает у объекта наличие основания для сравнения. Например, ров-
ный шаг, пульс, ровное дыхание наблюдаются через одинаковые промежутки
времени; буквы, записанные ровным почерком, выглядят одинаково; ровный
голос (гудение, шум, гул) и ровный свет описывают явления, которые характе-
ризуются одинаковой частотой звуковой и световой волны. Прилагательное
применимо и к названиям цветов — в этом случае основанием для сравнения
служит параметр интенсивности: ровный загар, румянец проявляются с одина-
ковой силой на всей поверхности тела или щек. Ср. также пример, в котором
речь идет не о цвете, но о температуре одинаковой интенсивности, ощущаемой
во всех частях тела: Вместо боли по всему телу разливался ровный приторный
жар (М. А. Булгаков).
Метафорический перенос в сферу человека и его качеств сохраняет основ-
ную идею сравнения. Так, в сочетаниях ровный человек, ровный характер, ровное
поведение и под. подразумевается сопоставление разных ситуаций, в которых
этот человек ведет себя одинаково (одинаково общается с разными людьми,
одинаково проявляет себя в разные моменты жизни) и в этом смысле предска-
зуем. Сюда же можно отнести сочетание ровный ученик = ‘одинаково успеваю-
щий (или неуспевающий) либо по всем предметам, либо по одному конкрет-
ному предмету’
Прилагательные, описывающие поверхность предметов, в переносном упо-
треблении часто характеризуют текст, ср.: гладкий камешек — гладкая речь.
В «Театральном романе» Булгакова мы обнаружили следующий пример, в ко-
тором ровный характеризует письменный текст: .. .но что бы я ни делал, из-под
руки Торопецкой шла почти без подчисток идеально ровная страница пьесы, без
Плоский, прямой и ровный, или Как трудно описать форму предмета
241
единой грамматической ошибки —хоть сейчас отдавай в типографию. Какую ха-
рактеристику имеет в виду автор, что может быть «одинаковым» в этой страни-
це текста: стиль, лексическое наполнение и грамматические конструкции? Оказы-
вается, речь идет о напечатанной странице пьесы (см. в начале абзаца: Торопецкая
идеально владела искусством писать на машинке). И таким образом, ровный обо-
значает одинаковую ширину напечатанного текста по всей странице.
Три рассмотренные нами лексические единицы действительно имеют отно-
шение к физическому параметру формы. Но в каждом случае эта характерис-
тика измеряется по-разному: прилагательные прямой и плоский сравнивают
описываемый объект с некоторым эталоном. В первом случае объект ему со-
ответствует (что правильно и хорошо), а во втором наблюдаются отклонения
(поэтому плоский чаще имеет в языке отрицательную оценку). Прилагательное
ровный требует, чтобы объект многократно измерили (причем в каждой «по-
пытке» определяется один и тот же его параметр), а затем сравнили получен-
ные результаты. Во всех трех случаях налицо ситуация сравнения, вне которой
человек, очевидно, не может воспринять и описать форму предмета, какой бы
правильной и простой она ему ни казалась.
Литература
Арутюнова 1976 — Н. Д. Арутюнова. Предложение и его смысл. М., 1976.
Арутюнова 1979— Н. Д. Арутюнова. Языковая метафора (синтаксис и лексика) И
Лингвистика и поэтика. М., 1979.
Арутюнова 1998 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. М., 1998.
Рахилина 2000 — Е. В. Рахилина. Когнитивный анализ предметных имен: семанти-
ка и сочетаемость. М., 2000.
Lakoff, Johnson 1980— G. Lakoff, M. Johnson. Metaphors we live by. Chicago, 1980.
[рус. перевод в: Теория метафоры / Н. Д. Арутюнова (ред.). М., 1990].
16-3595
Н. Ю. Шведова (Москва)
ТРИ ЗАМЕТКИ О СМЫСЛОВЫХ ПЕРЕСЕЧЕНИЯХ
В многочисленных исследованиях, посвященных описанию лексических клас-
сов слов, всегда — прямо или косвенно — поднимается вопрос о пересечении
лексических классов: исследователи напоминают себе и друг другу, что эти клас-
сы не отделены четко один от другого, что значения слов «переливаются» одно
в другое и что поэтому любая классификация лексики оказывается нестрогой и
в каком-то смысле навязывается языку лексикологом. В то же время признает-
ся, что лексические классы существуют, что их можно описать и исчислить. В дей-
ствительности вопрос о пересечении лексических классов сводится к вопросу
о пересечении значений. Большие словари показывают тенденции таких пересе-
чений средствами разнообразных значков, долженствующих сообщать о том, что
описываемое значение размыто, что границы его условны, что семантическая и
синтаксическая сочетаемость, а часто и ограничения в парадигме разрушают
цельность значения, открывают в нем возможности сочетать в себе признаки
других значений многозначного слова. В то же время нельзя отрицать, что от-
дельное значение слова как его содержательная сторона существует и имеет свои
формальные характеристики; к этим характеристикам относятся система форм
(парадигма, очень часто ведущая себя избирательно по отношению к тому или
иному значению), обязательность или регулярность той или иной синтаксичес-
кой и семантической сочетаемости, собственная способность к словопроизвод-
ству. Этот комплекс характеристик принадлежит отдельному, определенному
значению и утверждает собою его данность как самостоятельной семанти-
ческой единицы. Отдельные значения многозначного слова полностью, всем
комплексом своих характеристик не пересекаются: возможно лишь совпадение
отдельных составляющих этого комплекса.
Но чем же тогда, если не пересечением значений, их стремлением друг к дру-
гу многозначное слово спаивается в единую лексему и что является реальным
основанием того, что нам предлагается считать пересечением значений? Таким
основанием является тот общий смысл, который присутствует в каждом из
значений многозначного слова и вокруг которого выстраиваются все компо-
ненты лексического значения. Так, например, у гл. идти словари показывают
более двадцати значений; все они (кроме кальки ‘подходить, быть к лицу’) за-
ключают в себе смысл неубыстренного плавного движения; напротив, все зна-
чения гл. бежать объединены смыслом убыстренного движения; все значения
гл. прыгать сочленены смыслом неровного, скачкообразного движения; раз-
ные значения гл. жить (и сущ. жизнь) связаны смыслом продолжающегося
Три заметки о смысловых пересечениях
243
существования и т. д. Такая смысловая общность и есть то, что нам предлага-
ется называть пересечением значений. Но дело не в названии. Смысловая об-
щность как то, что скрепляет разные языковые единицы, принадлежит не толь-
ко лексике: она присутствует и в сфере собственно сообщений, обеспечивает
нерасторжимость смыслов в тех или иных типах сообщения. Смысловой строй
языка, представленный системой его дейктических единиц, открыт для взаи-
модействия смыслов; этим взаимодействием создаются сложные смысловые
целостности уже на уровне сообщения, в сфере собственно коммуникации.
Ниже предлагаются три заметки, иллюстрирующие, с одной стороны, смыс-
ловые слияния собственно в слове и, с другой стороны, такие слияния в одном
определенном типе сообщения. Эти заметки опираются на теоретические по-
ложения, изложенные в наших работах: «Местоимение и смысл» (М., 1998);
«Еще раз о глаголе быть» (Вопр. языкозн. 2001. № 2); «Опыт описания типов
сообщения в опоре на дейктические единицы языка» (Русский язык в научном
освещении. № 2. 2001); «Русская дейктическая форма сделано и означаемый ею
тип сообщения» (Слово в тексте и в словаре: Сборник статей к семидесятиле-
тию академика Ю. Д. Апресяна. М., 2000).
Воспринимать — понимать — быть
Глаголы, называющие физическое восприятие, достаточно полно описаны
в нескольких статьях и диссертационных исследованиях (см. библиографию).
Задача этой заметки состоит не в том, чтобы дополнить или углубить это опи-
сание или критически проанализировать отдельные исследования. Здесь будут
рассмотрены взаимодействия языковых смыслов, способных быть означенны-
ми дейктическими глаголами и глагольными фразеологизмами, и те условия,
при которых благодаря таким взаимодействиям формируются собственные
значения глагола.
Языковые смыслы, означаемые дейктическими глаголами, во многих слу-
чаях пересекаются и переходят один в другой. Именно такое пересечение на-
блюдается в сфере означения чувственного восприятия, состояния, порожда-
емого таким восприятием, и существования, наличия того, что воспринимается,
ощущается чувственно.
Глагол воспринять (восприятъ) еще в XVIII — начале XIX в. демонстрирует ту
смысловую нерасчлененность, которая принадлежала ему издревле. В «Словаре
русского языка XVIII века» (вып. 4) в качестве отдельных значений представле-
на вся та смысловая гамма этого глагола, которая в современном языке расчле-
нилась на значения благодаря расхождению и обособлению возможностей се-
мантической и синтаксической сочетаемости слова. В языке XVIII в. еще видим
очень широкую, почти свободную семантическую сочетаемость этого глагола —
t от означения конкретного физического действия (‘брать’, ‘принимать’) до озна-
^чения волевого акта (‘решиться’, ‘согласиться’) и до полной утраты собственно
номинативной функции: восприятъ яд в уста; воспринять полные стаканы; вос-
принять лиру в руки; восприятъ письмо от кого; океан воспринял воды; могила вос-
приняла кого; восприятъ в гости кого; восприятъ в супружество, в жену; восприятъ
244
Н. Ю. Шведова
под свое покровительство', восприятъ награду', восприятъ в рассуждение, во вни-
мание', восприятъ кого за чужеземца; восприятъ побег; восприятъ начало, рост;
восприятъ участие, сочувствие; восприятъ что-н. в привычку, в обыкновение. В со-
временном языке эта смысловая широта глаголом воспринять утрачена: следы
ее сохранились в устойчивых сочетаниях (восприятъ схиму, восприятъ младенца
от купели).
Смысл ‘принять к себе, в себя’ у глагола воспринять — воспринимать при-
сутствует в означениях ощущения телесного (воспринимать боль, тепло, холод),
чувственного (воспринимать зрительно, на слух, осязать, обонять, ощущать на
вкус), а также в означении обнаружения, уяснения, понимания, осознания вос-
принимаемого: ‘воспринять умственно или эмоционально’ (воспринять чъи-н.
слова всерьез, увидеть в чъем-н. поведении недоброжелательство, услышать
в чъих-н. словах намек и под.); тем же смысловым потенциалом обладают гла-
голы с -ся'. восприниматься, ощущаться, чувствоваться, видеться, слышаться,
замечаться и некот. др.
К глаголам, заключающим в себе смысл ‘воспринимать чувственно, физи-
чески или внутренне — умственно, эмоционально’ относятся: воспринять!вос-
принимать, видеть!увидеть, встречать!встретить, заметить!замечать, знать!
узнать, испытать/испытывать, ловить/уловить, найти/находить, ощущать/
ощутить, различать/различить, разобрать/разбирать, распознать/распозна-
вать, слышать/услышать, чувствовать/почувствоватъ (далее условно будем
приводить лишь один из членов видовой пары). Из этих глаголов одни способ-
ны обозначать телесные ощущения, все виды восприятия органами чувств,
а также состояние психологическое (1), другие реализуют такой смысловой по-
тенциал выборочно, не полностью (2).
1) воспринимать, находить и, с наращением компонента неполноты, слабо-
сти, случайности или, напротив, затрудненности, — заметить, различить, рас-
познать, разобрать; 2) видеть (из собственно чувственных восприятий означает
только восприятие зрением), встретить (не означает восприятия на вкус), ис-
пытать (означает телесное ощущение, но не восприятие органами чувств),
ловить!уловить (означает восприятие зрением, на слух, на вкус), ощущать (не
означает восприятия зрением или слухом), слышать (не означает восприятия
зрением), чувствовать (не означает восприятия зрением или слухом). Таким
образом, функции обозначения телесных состояний и чувственных восприятий
распределены между разными глаголами, и лишь некоторые из них способны
обозначать весь спектр таких ощущений и чувств.
Рассмотрим основные единицы из всего состава данного множества с точ-
ки зрения принадлежащего им семантического потенциала.
Глагол НАЙТИ!НАХОДИТЬ способен обозначать как телесное ощущение,
так и восприятие каждым из органов чувств: ощутить телесно, увидеть, услы-
шать, воспринять осязанием, обонянием, на вкус, напр.: Войдя в комнату, он
нашел там приятное тепло; Вглядевшись, он нашел в саду неясные очертания
человеческой фигуры; Прислушавшись, он нашел вдалеке отзвуки голосов; Рука
нашла подо мхом что-то твердое; В сарае он нашел запах гари; В вине он нашел
странный привкус. Во всех таких случаях сообщение об ощущении, восприятии
Три заметки о смысловых пересечениях
245
неотделимо от обнаружения, ср.: Сорвав печать, он нашел свое письмо и ответ
Лизаветы Ивановны (Пушк.). Такая нерасчлененность особенно очевидна тог-
да, когда сообщается об узнавании, о впечатлении умственном или эмоцио-
нальном: [Чацкий] .. .спешу к вам, голову сломя, И как вас нахожу? в каком-
то строгом чине! (Гриб.); [г. N] Как его нашли по возвращенъи? [София] Он
не в своем уме (Гриб.); Что в сердце вашем я нашла? Какой ответ? Одну су-
ровость (Пушк.). Через ступень обнаружения глагол найти свободно входит
в сферу означения восприятия умственного или эмоционального, уяснения, ос-
мысления: Я нахожу, что ты цеправ; Он нашел, что все его усилия были напрас-
ны', Не нахожу в моих словах ничего обидного и под.
Следующая ступень смыслового осложнения — обозначение глаголом най-
ти!находитъ наличия, присутствия (‘быть’). Это имеет место в сообщениях об
узуальном, обычном состоянии, при обобщенном субъекте и обычно при ло-
кальной детерминации; напр.: Тут [в альбоме] непременно вы найдете Два сер-
дца, факел и цветы, Тут верно клятвы вы прочтете В любви до гробовой доски
(Пушк.). Ср. в записях устной речи: У животных мы никогда не находим наме-
ренной жестокости', В городе не найдешь тишины', В лесах на севере еще нахо-
дим необжитые места. Отсюда, через ступень образований с -ся, шаг к омо-
нимии: находиться ‘быть’, ‘иметься’, ‘иметь место’
Глагол ВИДЕТЬ и однокоренные слова: видать (видал, видали), видывать,
видеться, завидетъся, неизм. видать (не видать ‘не видно’), виден, видно, вида-
но (не видано) имеют широкий семантический смысловой спектр, который
в словарях представляется как множественность значений и их «оттенков».
Здесь мы сосредоточим внимание не на семантическом разбиении, а, напротив,
на том, что скрепляет все эти значения, какой общий смысл присутствует в каж-
дом из значений в отдельности и во всей «малой системе» в целом, т. е. во всем
перечисленном здесь словесном множестве, превращая его в замкнутый круг
взаимодействующих лексических единиц. Далее будет видно, что таким смыс-
лом является ‘восприятие’ — собственно восприятие или в нерасчленяемом
соединении со смыслом ‘обнаружения’.
Значение собственно чувственного (зрительного) восприятия в таких словах
присутствует тогда, когда в сообщении заключен субъект, физически воспри-
нимающий какой-н. предмет, причем тот, кто видит, обозначен либо подлежа-
щим, либо дательным субъекта. При этом только собственно глагол видеть
семантически не осложнен; в видно, видеться присутствует компонент отдален-
ности видимого предмета, в видеть, не видеть, виден, видно — компонент воз-
можности или невозможности, в виднеться — отдаленности и неясности:
[Григорий] С высоты мне виделась Москва, что муравейник (Пушк.); Мне
отсюда ничего не видно!не видать', В темноте нам ничего не видно', Вдалеке что-
то виднеется. Для видел, видно осложнение значения собственно восприятия
смыслом возможности отмечается и при необозначенности воспринимающе-
го субъекта: Каково! Слышно и видно как трава растет (Л. Толст.); Отсюда
далеко видно; Из окна виден лес; Следа не видно.
Далее возникают смысловые наращения и осложнения, опирающиеся на
смысловой синкретизм дейктического глагола воспринять!воспринимать.
246
Н. Ю. Шведова
1)	В развернутом тексте видеть осложняется смыслом обнаружения, воспри-
ятия нового или неожиданного: Мать и сын теперь на воле. Видят: холм в ши-
роком поле, Море синее кругом, Дуб зеленый над холмом (Пушк.); Воротился он
к синему морю', Видит: море слегка разыгралось (Пушк.); Видно, на море не тихо:
Смотрит — видит: дело лихо (Пушк.); Глядит она тихонько в щелку И что же
видит? за столом Сидят чудовища кругом (Пушк.).
2)	В гл. видеть, видать, виден, видно на основе смысла обнаружения форми-
руется значение осмысления, понимания, уразумения: Видно было, что тако-
вые вопросы ему неприятнъ} (Пушк.); Вижу, о чем ты думаешь', Видно, что у тебя
на уме', Видно было, что он хочет что-то сказать; ср.: [Загорецкий] Безум-
ный по всему. [Графиня-внучка] Я видела из глаз (Гриб.). Значение уяс-
нения закрепилось во вводном слове видно: Ты, видно, меня не понял', Я, видно,
не туда попал.
3)	В видеть значение уяснения, понимания может осложняться компонентом
собственно мысли, знания, оценивания, субъективного отношения, усмотрения:
Не вижу в этом ничего плохого значит: ‘не усматриваю, не думаю что...’; Не
вижу для этого никаких препятствий', Он не видит смысла в споре/в том, что-
бы спорить', Не вижу причины отказываться (‘не нахожу’, ‘не думаю, что есть
причины’).
4)	В видел, видал формируется значение приобретенного знания, опыта: Он
видел жизнь, людей', Видел в жизни всякое', За свою долгую жизнь видел и добро
и предательство.
5)	К значению опыта, знания у видел может присоединяться компонент
‘иметь, получать в результате постоянного контакта, длительного общения’:
видеть от кого, у кого: Много ли я от него добра видел?', Ничего я у него!от него
не видел, кроме упреков', Видел ли я от него хоть какой-нибудь подарок?
Редки, но чрезвычайно показательны функции употребления гл. видеть в
знач. ‘собственно чувствовать, ощущать всем своим существом, вместе физи-
чески и в сознании’; ср. у Л. Толстого: Так пролежал Василий Андреевич час,
другой, третий, но он не видел, как проходило время (Хозяин и работник).
Так открывается широкий семантический потенциал гл. видеть и его одно-
коренного окружения. Встает вопрос: есть ли в языке иные средства предста-
вить собственно чувственное восприятие так, чтобы это средство было свобод-
но от смысловых наращений, однозначно и определенно? Такая возможность
реализуется в тексте, во-первых, сочетаниями перед кем, перед глазами, перед
взором (а) (с сохранением пространственной семантики предлога), во-вторых,
построением с собственно указующим вот (б).
а) Что за страшная картина! Перед ним его два сына Без шеломов и без лат
Оба мертвые лежат, Меч вонзивши друг во друга (Пушк.); Вид ужасный! Все
перед ним завалено, Что сброшено, Что сметено (Пушк.); Долго у моря ждал он
ответа, Не дождался, к старухе воротился — Глядь: опять перед ним землян-
ка, На пороге сидит его старуха, А перед нею разбитое корыто (Пушк.). То же
с устарелым в глазах кого: Все теперь идут в палаты', У ворот блистают латы,
И стоят в глазах царя Тридцать три богатыря (Пушк.); [Фамусов] Не на-
добно другого образца, Когда в глазах пример отца (Гриб.).
Три заметки о смысловых пересечениях
247
Косвенно смысл непосредственного чувственного восприятия в тексте может
передаваться очень по-разному, напр.: С тех пор, как вечный Судия Мне дал все-
веденье пророка, В очах людей читаю я страницы злобы и порока (Лерм.); — Пе-
чорин! Давно ли здесь? Оглядываюсь: Грушницкий! (Лерм.); В эту минуту он под-
нял глаза — я стоял в дверях против него (Лерм.); Окошко поднялось, старуха
показалась (Пушк.); Князь подвел гостей к окну, и им открылся прекрасный вид
(Пушк.); Германн был свидетелем отвратительных таинств ее туалета (Пушк.).
б)	В сообщениях с вот смысл собственно восприятия сочленен с косвенным
указанием на точное местонахождение того, что кто-н. видит как непосредствен-
но предстающее перед глазами: Еще страшней, еще чуднее: Вот рак верхом на
пауке, Вот череп на гусиной шее Вертится в красном колпаке (Пушк.); [Курб-
ский] Вот, вот она! Вот русская граница! (Пушк.); Он приложил лицо к стеклу.
Лампадка отсвечивала и светилась везде в стекле. Он приставил ладони к обеим
сторонам лица и вгляделся. Туман, мгла, дерево, а вот направо — она. Да, женщина
в шубе с белой длинной шерстью, в шапке, с милым, милым, добрым испуганным ли-
цом, тут, в двух вершках от его лица, приткнувшись к нему (Л. Толст.).
Во всех приведенных случаях в разных своих обнаружениях присутствует
смысл восприятия, ‘принятия в себя’.
Глагол СЛЫША ТЬ и однокоренные слова слышаться, слышен, слышно, слы-
хать (просторечн.), в отличие от видеть, способен обозначать все восприятия
органами чувств, кроме зрительного. См. у Даля: «Слышать — иногда вообще
чувствовать, особенно обонять, говорится о четырех чувствах, кроме зрения»;
примеры в его словаре: Я нигде почти угара не слышу, Язык не лопатка, слышит,
что горько, что сладко; У кого-то нос слышит ярмарку; У слепых осязание быва-
ет так тонко, что они пальцами слышат, где очко на карте; Перец слышен на язы-
ке; Слышен запах дегтя. Применительно к обонянию такое употребление нор-
мально в литературном языке: И как они могут не только хохотать, но жить
тут, -— думал Ростов, все слыша еще запах мертвого тела, которого он набрал-
ся в солдатском госпитале (Л. Толст.); От него слышался запах водки (С.-Щ.).
У Л. Толстого находим слышать в значении ‘осязать’: И еще большее чувство жа-
лости, нежности и любви охватило Пьера. Он слышал, как под очками его текли
слезы и надеялся, что их не заметят (Война и мир, II).
В слышно, слышен, слыхать (неизм. просторечн.), как и в видеть, видно, ви-
дать, присутствует компонент возможности восприятия: Отсюда хорошо слыш-
но/ничего не слышно; А зори здесь тихие, далеко слыхать (Б. Васильев).
Обозначение умственного или эмоционального восприятия у слышать, слы-
шен — менее регулярно, чем у видеть, однако оно нормально, ср. у Даля: Душа
видит, сердце слышит; Сердце слышит горе; в живой речи: В его словах слышу/
слышен упрек, слышится недоверие. Нормально также наращение смыслового
компонента знания, осведомленности: Он рыбачил тридцать лет и три года И
не слыхивал, чтобы рыба говорила (Пушк.); О нем давно ничего не слышно. Без
негации — о неуверенном, неточном знании: Слышно/слышали, что/будто бы
он приезжает.
В тексте смысловая двойственность, как и для видеть, снимается сочетани-
ем в ушах (стоит, звучит, раздается, звенит): В ушах стоит шум, грохот,
248
Н. Ю. Шведова
В ушах звенят птичьи трели, а также построениями с вот или без него, но с
изображением непосредственного восприятия: Через пять минут — колоколь-
чик!.. и фельдъегерь бросает ему на стол свою подорожную (Пушк.); Чу... снег
скрипит: прохожий (Пушк.); Вдруг топот!., кровь ее застыла (Пушк.).
Как и другие слова, называющие чувственное восприятие, слышать и одно-
коренные слова обращены к обозначению бытия — присутствия, наличия вос-
принимаемого.
Рассмотрим кратко явления реализации этого смыслового потенциала у
слов, относящихся к данному лексическому множеству.
Глаголы и однокоренные слова: видеться, слышаться, замечаться, ощу-
щаться, виден, слышен, заметен, видно, слышно, заметно, видать (неизм.), слы-
хать (неизм.), слыхано, видано способны -— при определенных условиях — вхо-
дить в круг «бытия», т. е. обозначать существование (наличие, присутствие
кого-чего-н.) сквозь призму чувственного восприятия. Обязательным услови-
ем такого смыслового расширения является отсутствие в сообщении прямого
указания на субъект воспринимающий, а также, в большинстве случаев, нали-
чие локализующего квалификатора, создающего картину пространства, на
котором находится воспринимаемый предмет. Здесь можно назвать несколь-
ко видов таких сообщений.
1)	Сообщения с гл. видеться, слышаться, представляющие воспринимаемое
как отдаленное, неясное или — реже — как доминирующее в пространстве:
Стою печален на кладбище, Кой-где чуть видятся кусты (Пушк.); Не виделось
кругом никаких знаков человеческой жизни (Ф. Бородин); Но беглый след горя-
щего камина На потолке расписанном дрожал И на стене, где виделась карти-
на (А. К. Толст.); В комнате слышался слегка запах росного ладану (Даль); Силь-
ный дух рома слышался по всей комнате (Пушк.); В кабинете слышался сильный
запах табаку и собак (Л. Толст.) (первые три цитаты — из Большого академи-
ческого семнадцатитомного словаря).
2)	Аналогичен смысловой потенциал у сообщений с виден, слышен, заметен:
Остров малый На взморье виден (Пушк.); Там виден камень гробовой В тени двух
сосен устарелых (Пушк.); Повсюду стали слышны речи: «Пора добраться до
картечи!» (Лерм.).
3)	Сообщения с предикативами видно, слышно, заметно, заключающими
смысл собственно наличия: Что слышно нового? (Даль); Не хвались еще за-
ране! — молвил старый Шат. — Вон на севере в тумане Что-то видно, брат!
(Лерм.). Такие сообщения обычны с отрицанием — прямым или скрытым:
[Дон Гуан] Где ж видно тут обдуманность, коварство? (Пушк.); С тропин-
ки сбилась я: в глуши Не слышно было ни души (Пушк.); Но в них не видно пере-
мены: Все в них на старый образец (Пушк.); Река течет так смирно, хоть и пыш-
но, На ней стоят большие города, И никогда за ней таких проказ не слышно
(Крыл.); В лесу было почти жарко, Ветру не слышно было (Л. Толст.). См. ха-
рактерное толкование у Даля: «Его тут и не слышно (он тихо, скромно живет)».
Тот же смысл в сообщениях с неизм. видать (не видать), слыхать (не слы-
хать): Но он ехал, ехал, а Жадрина было не видать (Пушк.); В лесу никого не
слыхать.
Три заметки о смысловых пересечениях
249
5) Стилистически окрашенные сообщения с слыхано, видано (не слыхано, не
видано), отрицающие саму возможность присутствия, существования чего-н. и
одновременно утверждающие, что подобного никогда не бывало: Где это слы-
хано?-, Где это видано?; Слыхано ли/видано ли это?; [Пушкин] Ну, слыхано ль
хоть при царе Иване такое зло? (Пушк.). Сюда же: не слыхивали, не видывали,
слыхивали ли?, видывали ли?
6) В развернутом тексте при подлежащем с обобщенным значением, а так-
же при неопределенноличности (мы встречали, нередко видали кого-что, нахо-
дим, видим) в сообщениях с глаголами восприятия заключен смысл ‘быть’, ‘бы-
вать’: На свете много мы таких людей найдем, Которым все, кроме себя, постыло
(Крыл.); Но не о всех волках ведь злые толки. Видали и таких волков, и много
крат, Примеры эти не забыты, Которые ходили близко стад смирнехонько —
Когда бывали сыты (Крыл.).
Во всех этих случаях в сообщении присутствует смысл наличия, существо-
вания, сопряженный со смыслом восприятия — чувственного или внутренне-
го, ментального.
Рассмотренный материал иллюстрирует один из существующих видов смыс-
ловых схождений и контаминаций. Именно через ступень таких смысловых
наращений образуются лексические значения слов — со своими собственны-
ми формальными, сочетаемостными свойствами и со своими собственными
синонимическими отношениями.
Стоить — удостоиться — пользоваться — обладать
Среди модальных слов с общим значением следования, долженствования
особое место занимает группа единиц, возглавляемая предикативом досто-
ин: достоин (кто чего), заслуживает (кто чего), заслужил (кто что), подоба-
ет (что кому), полагается (что кому), следует (что кому), сподобился (кто
чего), стоит (кто чего), удостоен (кто чего), удостоить (кого, чем), удосто-
ился (кто чего). Общий смысл следования (‘следует’, ‘нужно’, ‘должно’) здесь,
как и в других модальных глаголах, осложнен смыслом обусловленности
предшествующим, наличием того, из чего делается вывод, но при этом этот
вывод обязательно сочетается с оценкой, заключением. Внеязыковая ситуа-
ция здесь предстает как «поступок, требующий воздаяния (возмездия или
поощрения)», причем такой поступок (или состояние, свойство, качество)
может быть связан с определенным субъектом или представлен обобщенно,
ср.: храбрость достойна уважения и за свою храбрость он достоин (стоит,
заслуживает) уважения; Храбрецу подобает (следует, полагается) награда
и под. Во всех случаях здесь присутствует отношение извне, со стороны, вы-
вод, заключение того, кто осведомлен о ситуации и так или иначе ее оцени-
вает, имеет о ней сложившееся представление.
С точки зрения заключенного в них смысла эти слова делятся на три группы:
1) «стоит, достоин кто чего», 2) «удостоить кого чем» и 3) «удостоился кто чего».
В первую группу входят слова: достоин (кто чего), заслуживает (кто чего),
следует (что кому), стоит (кто чего), полагается (что кому), подобает (что
250
Н. Ю. Шведова
кому), причитается (что кому). В них заключен смысл собственно следования,
вывод о том, что должно, предопределено чем-то предшествующим, а субъект,
которому нечто полагается, который стоит чего-либо, является пассивным уча-
стником ситуации, предметом рассмотрения, вывода, оценки: он предопределяет
создание такой ситуации невольно, самим своим действием или состоянием.
Вторую группу составляют слова: удостоить (кого чем}, воздать (что кому), спо-
добить (кого чем; устар.); здесь заключен смысл собственно воздаяния и т. о.
отступает субъект воздающий, а субъект заслуживающий, достойный чего-н.
является одновременно субъектом воспринимающим. Третью группу составляют
слова: удостоиться (чего), сподобиться (чему; устар.), заслужить (что); субъект,
достойный чего-н., оказывается здесь одновременно субъектом, получающим то,
чего он достоин, что ему следует. По направлению к третьей группе идет усиле-
ние компонента смысла субъекта получающего, воспринимающего, пользующе-
гося; соответственно ослабляется смысловой компонент субъекта воздающего,
приходящего к заключению, выводу, оценке.
Смысл ‘заслужить’, ‘удостоиться’ (‘удостоен’) предполагает обладание; имен-
но от этого смысла делается следующий шаг — к ‘получить’, ‘иметь’, ‘пользовать-
ся’, ср.: достоин уважения кто — удостоить уважением кого — заслуживает
уважения кто — пользуется уважением кто; заслуживает (достоин, стоит...)
доверия кто —удостоен доверия —удостоился доверия — имеет доверие кого-н.;
достоин (стоит) славы кто — удостоен славы — заслужил славу, удостоился
славы — пользуется, обладает славой; достоин (стоит) любви кто — заслужил
любовь — пользуется любовью (чьей, кого); достоин награды кто — удостоен на-
грады — имеет награду и под.
Смысл ‘обладать’, ‘пользоваться чем-н.’ применительно к восприятию от-
ношения, оценки, воздаяния извне, осложняясь смыслом постоянства, реали-
зуется в словах и устойчивых сочетаниях, называющих репутацию, закрепив-
шееся среди многих знание о ком-то, приписываемые ему черты и качества.
Здесь, в силу человеческого свойства охотно судить о других, в языке присут-
ствует целая гамма единиц — от нейтральных по отношению к оценке до осуж-
дающих: 1) Слывет кто как кто!кем, известен кто чем!как кто, известно что
о ком, славится кто как кто!кем, прославился кто как кто/чем, идет слава о ком
какая, пользуется славой кто какой/кого, вошел в славу кто как кто, имеет ре-
путацию кто какую/кого, славят кого кем/как кого (устар.), почитается кто кем/
как кто/за кого, вошел в славу кто как кто; 2) Идет слава на кого какая.
В употреблении с квалифицирующим именем взаимодействуют смыслы
нейтрального отношения и одобрения, и границы между ними часто оказыва-
ются размытыми. Вот несколько примеров из классической литературы: [Фа-
мусов] ...свободен, вдов, себе я господин, Монашеским известен поведеньем
(Гриб.); Молва приписывала ей любовников, но по снисходительному уложению
света она пользовалась добрым именем... (Пушк.); Наталья Гавриловна славилась
на ассамблеях лучшею танцовщицей (Пушк.); Он славился во всей округе госте-
приимством и радушием (Пушк.); Грушницкий слывет отличным храбрецом
(Лерм.). В «Баснях» Крылова: «Я знаю, — говорит она, — худую славу, Кото-
рая у вас, людей, Идет про Змей Что все они презлого нраву; Из древности гласит
Три заметки о смысловых пересечениях
251
молва, Что благодарности они не знают...» (Крестьянин и Змея); Обилием и
чистотою вод И пользу приношу, и в честь вхожу и славу (Пруд и Река); Какой-
то Муравей был силы непомерной, Какой не слыхано ни в древни времена; Он,
даже (говорит его историк верный), Мог поднимать ячменных два зерна! При-
том и в храбрости за чудо почитался: Где б ни завидел червяка, Тотчас в него
впивался, И даже хаживал один на паука (Муравей); о нем молва была, Что он
во всем большой порядок любит...; И, словом, слава шла, Что Крот великий зверь
на малые дела (Воспитание Льва).
Смысл ‘пользоваться известностью’, ‘слыть кем’, ‘быть известным’ сливается
со смыслом сообщения, исходящего от всех, многих; это слияние реализуется
в сообщениях с неопределенно-личным предикатом: говорят о ком что, зовут,
называют кого как/кем или в сочетаниях молва идет о ком, толки идут о ком,
только и речей (разговоров, толков), что о ком (1) и, далее, при той же неопре-
деленноличности, с компонёнтом оценки: любят, уважают, ценят, бранят,
хвалят и под. кого (2).
1) — Что говорят обо мне в Оренбурге? — Да говорят, что с тобою сладить
трудновато: нечего сказать, дал ты себя знать (Пушк.); В журналах звали его
поэтом, а в лакейских сочинителем (Пушк.); [София] Вот так же обо мне по-
том заговорят (Гриб.); Но не о всех Волках ведь злые толки (Крыл. Волки и
Овцы); А тем вошел в такую славу Он в муравейнике своем, Что только и речей
там было, что о нем (Крыл. Муравей); Не минуло и году, Как все узнали кто Осел:
Осел мой глупостью в пословицу вошел. И на Осле уж возят воду (Крыл. Осел).
2) Над ним смеялись как над шарлатаном (Пушк.); Но долго ль был Мешок
в чести и слыл с умом, И долго ли его ласкали? (Крыл. Мешок); ... ведь в ремесле
твоем Ни на волос добра не видно, Не говоря уже, что красть и грех, и стыдно,
И что бранит тебя весь свет (Крыл. Крестьянин и Лисица); От всех за соты я
любовь себе сыскала От поселян и до вельмож (Крыл. Пчела и Мухи).
В этой заметке мы попытались проиллюстрировать один из путей пересе-
чения, сочетания и слияния языковых смыслов: от смысла воздаяния к воспри-
ятию заслуженного и, далее, от такого восприятия — к обладанию отношени-
ем к себе и к всеобщей оценке, к ее закреплению в повторяющихся сообщениях
и в сложившихся социальных характеристиках.
Находиться в окказиональном положении — где, когда
Среди глагольных дейктических единиц особое место занимает фразеоло-
гизм находиться в каком-н. положении. Смысл этого фразеологизма складыва-
ется из четырех составляющих: он означает 1) единичность положения, его от-
дельность; 2) сосредоточенность этого положения на ком-то одном, на себе
самом; 3) окказиональность такого положения, т. е. возникновение его на фоне
какой-н. длящейся ситуации (Большой академический словарь определяет это
как «состояние, обусловленное какими-н. обстоятельствами»1); 4) отнесенность
1 Словарь современного русского литературного языка: В 17 т. М.; Л., 1961. Т. 10.
С. 1042.
252
Н. Ю. Шведова
к определенному месту или моменту, сосредоточенность на определенном мо-
менте, кратком отрезке времени.
Этот фразеологизм по смыслу тесно связан с дейктическим фразеологизмом
попасть в какое-п. положение, оказаться (очутиться) в каком-н. положении,
в котором сосредоточен смысл случайности, неожиданности, ср.: попасть в глу-
пое, смешное, странное, неприятное положение, оказаться в глупом, смешном
положении.
Окказиональное положение может быть нейтральным с точки зрения отно-
шения к нему, его оценки, но, при необъясненности, оно всегда представляется
как нежелательное; ср. в «Войне и мире» после неудавшегося похищения Ната-
ши: — Ah, Pierre, — сказала графиня, подходя к мужу. — Ты не знаешь, в каком
положении наш Анатоль... — Она остановилась, увидав в опущенной голове, в лице
мужа, в его блестящих глазах, в его решительной походке то страшное выраже-
ние бешенства и силы, которое она знала и испытала на себе после дуэли с До-
лоховым (П, 378). Там же в другом месте, в рассказе о необходимости для Элен
выбирать между двумя покровителями: Элен, возвратившись с двором из Вильны
в Петербург, находилась в затруднительном положении (III, 231).
Названные выше смысловые компоненты в сообщении могут быть сочле-
нены таким образом, что ни один из них специально не выделяется (1), либо
так, что смысл окказиональности сосредоточивается на одном из них: на по-
ложении во времени, в каком-н. месте, на внешнем, физическом положении, на
состоянии обладания чем-н., на данном, единичном положении относительно
к другому, к другим (2).
1) В первом случае положение субъекта представлено как его общее состо-
яние в данный, настоящий момент: (Корсаков) ...потребовал шляпу и перчат-
ки, раз десять перевернулся перед зеркалом и объявил Ибрагиму, что он готов
(Пушк.); [Чацкий] Чуть свет, уж на ногах, И я у ваших ног (Гриб.); [Р е ле-
ти л о в] Поедем-ка сейчас, мы оба на ходу (Гриб.). Расчленение общего смысла
окказионального положения в таких случаях оказывается искусственным.
2) Смысл «находиться в каком-н. окказиональном положении» может быть
конкретизирован: а) как отношение к моменту времени; б) как пребывание
где-н. либо с кем-н. или без кого-н.; в) как обладание чем-н. в данный, опреде-
ленный момент; г) как внешний вид, состояние тела, поза (следует иметь в виду,
что это — самые общие наблюдения, а далеко не исчерпывающее описание).
а)	Сюда относятся сообщения типа я занят, мне сейчас не до того, не до тебя,
мне сейчас недосуг, у меня сейчас нет времени, некогда, ему сейчас не до шуток,
не до смеха, не до разговоров, до того ли мне сейчас?, я спешу, тороплюсь, опаз-
дываю и под. Молчи, устал я слушать. Досуг мне разбирать вины твои, щенок!
(Крыл. Волк и Ягненок); [Р е п е т и л о в] Не место объяснять теперь и недо-
суг, Но государственное дело (Гриб.); Вижу, что тебе теперь не до меня; в дру-
гое время наговоримся досыта (Пушк.); [Рисположенский] Толкнулся было
к Самсону Силычу, да занят, вижу... (Остр.).
б)	[1] Он дома? — Его дома нет; Он у себя; Все на месте, на своих местах.
[Лакей] В карете барыня, и гневаться изволят (Гриб.); [2] Послушай, мы те-
перь вдвоем. Я правду всю скажу (Крыл.); [Фамусов] Бывало, я с дражайшей
Три заметки о смысловых пересечениях
253
половиной Чуть врозь, Уж где-нибудь с мужчиной (Гриб.); [Ф а м у с о в] Да вме-
сте вы зачем? Нельзя, чтобы случайно (Гриб.); [Фамусов] А ты, сударыня,
чуть из постели прыг, С мужчиной, с молодым! (Гриб.); С этими словами он
повернул домой, Швабрин и я остались наедине (Пушк.); Я не с товарищем. ..я...
с дамою. — С дамою! Где ты ее подцепил? (Пушк.); Он был со стражей? — Нет,
один (Пушк.); Убийца был один, Изранен, безоружен (Пушк.).
в)	Осмеливаюсь тебя обеспокоить просьбою за молодого человека, мне незна-
комого, но который находится в обстоятельствах, требующих немедленной
помощи. Господин Хмельницкий на днях приехал из Малороссии. Он здесь без де-
нег и без покровителей (Пушк., письмо А. А. Жандру, июль—август 1836 г.).
Сравним со смыслом «оказаться (очутиться) в каком-н. положении»: Тут чем
бы вора подстеречь, И наказать его, а правых поберечь, Хозяин мой велел всех ко-
шек пересечь. Услышав приговор такой замысловатый, И правый тут, и винова-
тый Скорей с двора долой. Без кошек стал Купчина мой (Крыл. Хозяин и Мыши);
А, понадеясъ на тебя, Ия теперь не вовремя без шубы (Крыл. Мот и Ласточка).
г)	[1] [Фамусов] Петрушка, вечно ты с обновкой, с разодранным локтем
(Гриб.); Она была в белом утреннем платье, в ночном чепчике и в душегрейке
(Пушк.); Много их в Петербурге, молоденьких дур, сегодня в атласе и бархате,
а завтра, поглядишь, метут улицу вместе с голью кабацкою (Пушк.); Германн
стоял в одном сюртуке, не чувствуя ни ветра, ни снега (Пушк.); И платье нуж-
но мне. Последний раз все рыцари сидели тут в атласе Да бархате. Я в латах
был один за герцогским столом (Пушк.); Из гроба тогда император, Очнувшись,
является вдруг; На нем треугольная шляпа И серый походный сюртук (Лерм.);
[2] Всегда окказиональны поза, данное положение тела: он сидит, стоит, ле-
жит (но не сел и сидит, лег и лежит, встал и стоит!)', он по шею в воде, по пояс
в сугробе, по грудь в песку, по щиколотку в грязи. При означении позы в речи
характерно сочетание с глаголом, называющим действие или состояние, при-
чем такое сочетание осуществляется или интонационно (без паузы) или с со-
юзом и: сидит и думает, сидит пригорюнился, стоит смотрит, сидит плачет,
лежит задумался, сидит рисует, стоит не шелохнется и под. И решила молодая:
Этот посвист не к добру! И стоит она рыдает На порхающем ветру (И. Ут-
кин). О таких сочетаниях см. подробно в нашей книге «Очерки по синтаксису
русской разговорной речи» (М., 1960. С. 61—62 и 86—87).
Сообщения, означаемые дейктическим фразеологизмом находиться в ка-
ком-н. окказиональном положении, показывают убедительную картину сочета-
ния языковых смыслов, каждый из которых имеет в языке собственное озна-
чение посредством местоимения или дейктического глагола.
Пересечение и сочетание общих языковых смыслов, означаемых дейктичес-
кими единицами языка, образующими особую и целостную систему, присут-
ствует на всех уровнях языка и охватывает его систему в целом.
Литература
Л. М. Васильев. Семантика русского глагола. М., 1981. С. 52—68.
Л. М. Васильев. Семантические типы предикатов. М., 1982. С. 68—82.
254
Н. Ю. Шведова
Т. И. Ерофеева. Функционирование лексико-семантической группы глаголов зри-
тельного восприятия в современной речи // Живое слово в русской речи Прикамья.
Пермь, 1992. С. 83—89.
В. А. Кириллова, М. В. Примакова. Структурно-семантические особенности предло-
жений, репрезентирующих ситуации слухового и зрительного восприятия // Идеогра-
фические аспекты русской грамматики. М., 1988. С. 116—125.
И. В. Крымова, Т. И. Ходыкина. Особенности синтаксической характеристики лек-
сико-семантической группы глаголов зрительного восприятия испанского языка в срав-
нении с русским языком // Воронеж, гос. ун-т им. Ленинского комсомола. Воронеж,
1986. Рукопись деп. в ИНИОН АН СССР № 27613 от 10.12.1986.
Н. В. Моисеева. Глаголы восприятия в русском языке И Вести. Моск, ун-та. Сер. 9,
Филология. М., 1998. № 6. С. 82—92.
Л. С. Назаренко. Структурно-семантический анализ способов выражения предика-
тивного детерминанта в объектных конструкциях при глаголах восприятия: (На мате-
риале исп. и рус. яз. в плане контрастной грамматики): Автореф. дис. канд. филол.
наук. М.: Ун-т дружбы народов им. П. Лумумбы, 1987.
Л. М. Попкова. О смысловых коррелятах глаголов восприятия в художественном
тексте// Актуальные проблемы функциональной лексикологии. СПб., 1997. С. 178—181.
Л. М. Попкова. К вопросу о внутрисловных текстовых парадигмах И Русистика:
лингвистическая парадигма конца XX века. СПб., 1999. С. 109—ИЗ.
В. В. Сватко. Лексико-семантическая группа глаголов чувственного восприятия //
Русское языкознание. Киев, 1986. Вып. 13. С. 84—90.
В. В. Сватко. Лексико-семантическая группа глаголов чувственного восприятия как
объект изучения в прагматическом аспекте // Вести. Киев, ун-та. Методика обучения
студентов-иностранцев. 1987. Вып. И. С. 94—98.
СЕМАНТИКА ГРАММАТИЧЕСКИХ
И ДИСКУРСИВНЫХ ЕДИНИЦ
В. Ю. Апресян (Москва)
УСТУПИТЕЛЬНОСТЬ: ЯЗЫКОВЫЕ СВЯЗИ1
Нине Давидовне Арутюновой
0. Введение
Смысловые отношения уступительности неоднократно привлекали к себе
внимание исследователей, особенно тех, кто работает в области синтаксиса,
теоретической семантики и типологии (см. [Konig 1986; Ляпон 1986; Konig 1991;
Rudolph 1996; Morel 1996; Храковский 1998]). Не имея возможности в преде-
лах данной статьи ни входить в историю вопроса, ни подробно рассматривать
современную литературу по уступительности, ограничимся очень кратким из-
ложением основных точек зрения на уступительность.
Чаще всего предметом анализа становятся «классические» уступительные
лексемы — такие как хотя и несмотря на то что в русском, though, although,
even though, despite в английском, obwohl, obgleich в немецком, bien que, neanmoins
во французском и пр.
В данной работе мы сосредоточимся именно на центральных уступительных
лексемах русского языка — хотя 1 и несмотря на то что', ср. Хотя (несмотря
на то что) шел дождь, мы пошли гулять.
Современный взгляд на смысловые отношения уступительности начал скла-
дываться в лингвистической литературе в XIX в., однако и до этого уступитель-
ные выражения неоднократно становились объектом языкового анализа, как
правило, с точки зрения их риторической функции. Так, энциклопедия
Дидро, обобщая традицию, восходящую к латинским грамматикам, дает следу-
ющее определение уступительности “Concession: Figure de rhetorique par laquelle
1’orateur, sur de la bonte de sa cause, semble accorder quelque chose a son adversaire,
mais pour en tirer soi-meme avantage, ou pour prevenir les incidents inutiles par les-
quels on pourrait I’arreter” (Encyclopedic de Diderot, 1753, цит. no [Morel 1996]).
1 Данная работа выполнена при финансовой поддержке фондов РГНФ (грант № 0204-
ОО-ЗОба), РФФИ (грант № 00-15-98866), а также Программы фундаментальных иссле-
дований ОИФН РАН «История, языки и литературы славянских народов в мировом
социокультурном контексте» (разд. 4.15) и гранта Президента РФ НШ-1576.2003.6. Пер-
воначальная версия работы была обсуждена на семинаре по теоретической семантике под
руководством Ю. Д. Апресяна в Институте проблем передачи информации. Всем участ-
никам семинара автор выражает благодарность. Автор приносит свою особую благодар-
ность Ю. Д. Апресяну за многочисленные ценные замечания на разных этапах работы.
256
В. Ю. Апресян
К XX в. риторическое понимание уступительное™ в целом сменяется логи-
ческим, и Grammaire Frangaise [1967] отражает эту новую концепцию уступитель-
ных отношений, определяя их как оппозицию, конфликт, который “consiste а
rapprocher deux faits qui, normalement, devraient s’exclure” (цит. no [Morel 1996]).
В современных лингвистических работах представлены оба подхода к усту-
пительное™ — преимущественно риторический, в котором уступительные слова
рассматриваются в первую очередь в связи с их ролью в построении диалога и в
полемике ([Wierzbicka 1987; Арутюнова 1988; Паршин 1988; Булыгина, Шмелев
1997]), и преимущественно логический, в котором уступительные слова анали-
зируются как производные от смыслов ‘отрицание’ и ‘условие’ ([Konig 1986; Хра-
ковский 1998]) или ‘отрицание’ и ‘причина’ ([Ляпон 1986; Теремова 1987; Konig
1991; Урысон 2002]). Ср. определение союзов although и even though в [Konig 1986]:
although, even though p, not q
a. p & not q
b. if p, normally q (presupposition)
Ср. также похожее определение французского союза bien que в работе [Morel
1996]:
Bien que A, BIB, bien que A
Bien qu’ilpleuve, il sort
A est normalement associe a В1 et В = non В1
В работе [Konig 1991] дается определение although через причинный союз
because и отрицание. Точнее, устанавливается смысловое соответствие между
because под отрицанием, имеющим широкую сферу действия, и although под
отрицанием, имеющим узкую сферу действия:
not (q because р) = (not-q) although p
В качестве лингвистического примера такого соответствия Konig приводит
следующие близкие по смыслу перифразы с because и although: This house is no
less comfortable because it dispenses with air-conditioning - This house is no less com-
fortable although it dispenses with air-conditioning.
Семантическая связь уступительности с условием и причиной устанавлива-
ется не только как результат семантического анализа отдельных лексем. В ра-
ботах [Konig 1986; 1991] приводятся данные разных языков, демонстрирующие
историческое развитие некоторых уступительных союзов из условных и при-
чинных, а также синхронную полисемию такого рода.
В данной работе ставятся следующие задачи:
а)	определить, какое из двух распространенных в лингвистике описаний
уступительности является предпочтительным — через смысл ‘причина’ или че-
рез смысл ‘условие’,
б)	установить связи уступительности с некоторыми другими центральными
языковыми смыслами,
в)	выявить условия употребления основных уступительных единиц русско-
го языка — хотя 1 и несмотря на то что2 — и
2 Между хотя 1 и несмотря на то что имеются некоторые семантические различия,
которые будут частично обсуждены ниже. Об этих различиях см. также [В. Апресян 2003].
Уступителъность: языковые связи
257
г)	предложить, на основе проведенного исследования, их толкование.
1. Уступителъность и причина
В работе [Konig 1991] предлагается, как было сказано выше, считать значе-
ние уступительности некоторой комбинацией отрицания и причины. Постро-
им пару примеров, аналогичных приведенным выше примерам из [Konig 1991].
(la) Иван не расстроился [Q] из-за того, что проиграл много денег в рулет-
ку [Р].
(16) Иван не расстроился [Q], хотя {несмотря на то что} проиграл много
денег в рулетку [Р].
На первый взгляд фразы (1а) и (16) синонимичны. Обе они сообщают о том,
что имеет место ситуация Р (проигрыш), и о том, что она не привела к ситуа-
ции не-Q (Иван расстроился), т. е. имеет место ситуация Q (Иван не расстроился).
Однако если фраза (1а) сообщает только об этом конкретном эпизоде дей-
ствительности и ни о чем больше, то фраза (16) вводит помимо этого указание
на некоторую закономерность. А именно, во фразе (16) говорящий счи-
тает, что ситуации типа Р в норме приводят к ситуациям ти-
па н е - Q, и, таким образом, оценивает имеющую место в данном случае ситу-
ацию Q как нарушение нормы.
В работе [Konig 1991] подобное указание на апелляцию к стандартным за-
конам устройства мира усматривается также во фразах с причинными слова-
ми типа (1а). Однако это представляется неверным. Ср. контрастную пару
(2а) Глупо {не надо, не стоит} расстраиваться из-за того, что ты проиграл
в рулетку.
(26) * Глупо {не надо, не стоит} расстраиваться, хотя [несмотря на то что]
ты проиграл в рулетку.
Фраза (2а) является правильной и выражает мнение говорящего, что про-
игрыш в рулетку не может быть достаточной причиной3 для того, чтобы рас-
страиваться. Во фразе (2а) связь между проигрышем и отрицательными пере-
живаниями адресата подается говорящим как чисто ситуативная.
Фраза (25) аномальна. Согласно сформулированным в работе [Апресян 1995]
правилам взаимодействия смыслов в высказывании, противоречие ассерции и
пресуппозиции приводит к аномалии (с. 619). Во фразе (26) имеет место именно
такое противоречие; ср.:
ассерция = ‘говорящий считает, что проигрыш в рулетку не может быть
достаточным основанием для того, чтобы расстраиваться’ (вводится оценоч-
ными и модальными предикатами глупо, не надо, не стоит),
пресуппозиция = ‘говорящий считает, что в норме, когда люди проигрыва-
ют в рулетку, они расстраиваются’ (вводится уступительными лексемами хотя
и несмотря на то что).
3 В данном случае для нас нерелевантно различие между причиной ] (собственно ‘при-
чиной’) и причиной 2 (‘основанием’), проводимое всеми толковыми словарями русско-
го языка. Подробнее обоснование этого различия см. в [Богуславская 2003].
17 _ "кос
258
В. Ю. Апресян
Во фразе (26) связь между проигрышем и отрицательными переживаниями
подается говорящим как некий стандарт.
Таким образом, значение уступительности отличается от значения причи-
ны не только компонентом отрицания, но и указанием на норму, апелляцией
к стандартным законам устройства мира4.
В работах [Konig 1986] и [Morel 1996] (см. выше) отмечается, что уступи-
тельные лексемы вводят указание на существование общей закономерности,
согласно которой ситуация Р обычно ассоциируется с не-Q. Однако нам пред-
ставляется существенным,.что наличие такой связи является нормой именно
сточки зрения говорящего. Если бы уступительные лексемы вводи-
ли представление о некоторой объективной норме, фразы типа (26) не
были бы аномальными, т. к. вполне возможна ситуация, при которой говоря-
щий считает существующую норму неверной и выражает несогласие с ней.
Фразы типа (26) аномальны именно потому, что в них сталкиваются два про-
тивоположных мнения говорящего.
Анализ значения уступительности, предложенный в работе [Урысон 2002]
и также опирающийся на значение причины, преодолевает, казалось бы, все эти
проблемы; ср. следующее детальное толкование союза хотя 1 в этой работе
(жирным выделены те компоненты толкования, которые выражают причинно-
следственное значение):
(3) Хотя Р, Q [Хотя было сыро (Р), Ваню повели гулять (Q)] =
‘[а] имеет место ситуация Р; имеет место ситуация Q;
[б, пресуппозиция] обычно или по мнению говорящего или слушающего:
(i) ситуация из класса Р' влияет на имеющееся положение дел; в резуль-
тате если имеет место ситуация из класса Р', то не имеет место ситуация из
класса Q';
или
(ii) если имеет место ситуация из класса Р', то не имеет место ситуация
из класса Q', потому что существует какая-то другая ситуация, которая вли-
яет на имеющееся положение дел и благодаря которой существует ситуация
из класса Р' и не существует ситуация из класса Q'’
Представляется, однако, что есть примеры, которые невозможно интерпре-
тировать при помощи данного толкования. Попробуем применить его к сле-
дующим фразам.
(4а) Хотя его фамилия Иванов [Р], он китаец [Q],
(46) Хотя Петя клянется, что не видел этих денег [Р], украл их именно он [Q],
Попытка применить данное толкование к фразам (4а) и (46) порождает не-
верные интерпретации. Фраза (4а), если следовать толкованию в (3), содержит
пресуппозицию, что фамилия человека обычно влияет на его национальность.
Фраза (46) по этому толкованию значила бы, что слова человека влияют на уже
совершенные им поступки.
4 Такое же различие существует между уступительным значением и значением усло-
вия — прототипическое условие не предполагает никаких обобщений и апелляции к об-
щим законам устройства мира.
Уступительность: языковые связи
259
Правильная интерпретация фраз (4а) и (46) содержит указание не на при-
чину, а на условие: обычно, если фамилия человека Иванов, то он рус-
ский; обычно, если человек что-то утверждает, то это соответствует действи-
тельности.
Можно было бы думать, что во фразах (4а) и (46) представлено другое зна-
чение слова хотя, а именно — противительное хотя, близкое по значению со-
юзу но, представленное во фразах типа
(5) Он актер [Q], хотя и плохой [Р].
На самом деле это не так. Во фразах с противительным хотя этот союз не
может быть заменен на несмотря на то что, в то время как во фразах с усту-
пительным хотя такая замена в большинстве случаев возможна. Во фразах (4а)
и (46) хотя можно заменить на несмотря на то что', ср.
(6а) Он китаец, несмотря на то что его фамилия Иванов.
(66) Несмотря на то что Петя клянется, что не видел этих денег, украл их
именно он.
Следовательно, в (4а) и (46) хотя уступительное. Между тем во фразе (5)
хотя не заменяется на несмотря на то что', ср. неправильность
(6в) *Он актер, несмотря на то что плохой.
Значит, в (5) представлено противительное хотя.
Кроме того, синонимичная хотя 1 лексема несмотря на то что также встре-
чается во фразах, подобных (4а) и (46), где невозможно интерпретировать ус-
тупительность как некое производное от причины. Ср.
(7) Понятно было, что в квартире кто-то есть [Q], несмотря на то что все
лица, которым так или иначе надлежало ведать вопросами о прибывающих
в Москву иностранных артистах, решительно и категорически утверждали,
что никакого черного мага Воланда в Москве нет и быть не может [Р] (М. Бул-
гаков. Мастер и Маргарита).
Невозможно понять фразу (7) следующим образом: обычно ситуации типа
Р (кто-то утверждает, что некоторого человека нет в каком-то месте) приво-
дят к ситуациям типа не-Q (этого человека действительно нет в этом месте).
Правильная интерпретация этой фразы включает опять-таки указание на
условие: обычно, если кто-то утверждает, что некоторого человека нет в
каком-то месте, то этого человека действительно нет в этом месте (максима
искренности, согласно которой утверждения обычно соответствуют действи-
тельности).
Итак, как было показано, толкование основных уступительных лексем хотя 1
и несмотря на то что должно опираться не на смысл ‘причина’, т. к. этот смысл
является чересчур узким и не покрывает всех случаев употребления данных лек-
сем, а на более широкий смысл ‘условие’.
Таким образом, ядром, прототипом уступительного значения является сле-
дующий смысл:
(8) хотя {несмотря на то что} Р, Q = ‘имеет место Р; говорящий считает,
что в норме если Р, то не-Q; в данном случае имеет место Q’
17*
260
В. Ю. Апресян
2.	Уступительность и противительность
Полученное толкование основных уступительных лексем хотя 1 и несмот-
ря на то что очень сильно пересекается с толкованием союза но в одном из его
употреблений («но ненормального следствия»), предложенным В. 3. Саннико-
вым [Санников 1989: 156]:
(9)	X, но Y (Он пошел за хлебом, но не купил его) = ‘X;
при нормальном ходе событий X привел бы к чему-то противоположно-
му Y-y;
имеет место ненормальное Y;
решающим для описываемой ситуации является Y’
Это пересечение станет еще более явным, если в толковании но причинный
компонент ‘при нормальном ходе событий X привел бы к чему-то противопо-
ложному Y-y’ заменить на условный ‘при нормальном ходе событий, если X,
то не-Y’ Эта замена представляется правомерной, т. к. «но ненормального
следствия», подобно уступительным лексемам хотя 1 и несмотря на то что,
употребляется во фразах типа (4а) и (46), которые невозможно верно интерпре-
тировать при помощи толкования, опирающегося на смысл ‘причина’ Ср.
(10)	Он утверждает, что в доме кто-то есть [X], но там никого нет [Y].
Эта фраза не предполагает, что при нормальном ходе событий утверждения
(X) могут приводить к фактам (Y); корректная интерпретация данной фра-
зы указывает на зависимость другого рода: обычно, если нечто утверждает-
ся, это соответствует действительности.
Таким образом, толкование (9) можно уточнить, заменив причину на условие:
(И) X, но Г=‘Х;
при нормальном ходе событий, если X, то не-Y;
имеет место ненормальное Y;
решающим для описываемой ситуации является Y’
Полученное толкование практически полностью (за исключением последне-
го компонента в толковании но и указания на говорящего в толковании хотя 1
и несмотря на то что) совпадает с толкованием, предложенным нами для ос-
новных уступительных лексем. Однако если эти лексемы имеют столь сильно
пересекающиеся толкования, то они должны быть взаимозаменимы в подав-
ляющем большинстве контекстов. И действительно, хотя 1 и несмотря на то
что практически всегда могут быть заменены на «но ненормального следствия»
(с применением конверсии). Ср.
(12)	Мне захотелось пройтись пешком, хотя до гостиницы было далеко
(В. Каверин. Два капитана) = До гостиницы было далеко, но мне захотелось
пройтись пешком.
(13)	Несмотря на то что Борменталь и Шариков спали в одной комнате
приемной, они не разговаривали друг с другом (М. Булгаков. Собачье сердце) ~
Борменталь и Шариков спали в одной комнате приемной, но не разговарива-
ли друг с другом.
Однако обратная замена возможна не всегда. Ср. правильность замены во
фразе (14) и ее необоснованность во фразе (15а):
Уступительность: языковые связи
261
(14)	Он ее любил, но не женился на ней = Хотя {несмотря на то что) он ее
любил, он на ней не женился.
(15а) Коля пошел на охоту, но вернулся ни с чем5 -
(156)	-Хотя (несмотря на то что) Коля пошел на охоту, он вернулся ни с чем.
Отмеченные выше различия в толкованиях этих лексем (наличие компонен-
та ‘решающим для описываемой ситуации является Y’ для но и ‘говорящий
считает’ для хотя 1 и несмотря на то что) не объясняют проиллюстрирован-
ных нами различий в их употреблении. Тот факт, что замена хотя 1 и несмот-
ря на то что на но возможна всегда, а обратная замена возможна только в не-
которых случаях, заставляет предположить, что значение но шире, чем значение
уступительных лексем. Возникает вопрос, какое из толкований требуется мо-
дифицировать — толкование но или толкование хотя 1 и несмотря на то что?
Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо понять, в чем имен-
но состоит неестественность фразы (156). Представляется, что фраза (156) яв-
ляется чересчур категоричной: она предполагает, что в норме, если че-
ловек идет на охоту, он возвращается с добычей, в то время как согласно нашим
знаниям о мире такой исход является лишь одним из возможных вариантов.
Таким образом, семантическое различие между «но ненормального след-
ствия», с одной стороны, и хотя 1 и несмотря на то что — с другой, может
быть сформулировано следующим образом. «Но ненормального следствия»
указывает на то, что при наличии некоторой ситуации Р ситуация не-Q явля-
ется одним из нескольких возможных вариантов развития событий — са-
мым естественным, с точки зрения говорящего. Хотя 1 и несмотря на то что
предполагают, что при наличии Рне-Q является единственным нормаль-
ным вариантом развития событий. Связь между Р и не-Q, которая задается лек-
семами хотя 1 и несмотря на то что, сильнее, чем та, которую предполагает
но. Поэтому союз но возможен в большем числе контекстов — он не налагает
столь сильных ограничений на Р и Q, как хотя 1 и несмотря на то что.
Компонент ‘говорящий считает, что в норме, если Р, то не-Q’ в толковании
хотя 1 и несмотря на то что отражает эту жесткую связь, существующую, по
мнению говорящего, между Р и не-Q. С другой стороны, толкование но, как
представляется, можно уточнить, заменив компонент ‘при нормальном ходе
[событий, если X, то не-Y’ на более мягкое ограничение ‘при нормальном ходе
событий, если X, то более естественно не-Y’ Уточненное толкование «Но не-
нормального следствия» формулируется следующим образом:
(16)ХноУ=‘Х;
при нормальном ходе событий, если X, то более естественно не-Y;
имеет место Y;
решающим для описываемой ситуации является Y*
Приведем еще один пример, иллюстрирующий данное различие между но
и хотя 1, несмотря на то что. Ср.
(17а) Он немного поискал квартиру [X], но ничего не нашел [Y],
при аномальности
5 Пример из [Санников 1989: 155].
262
В. Ю. Апресян
(176)	*Хотя {несмотря на то что} он немного поискал квартиру [Р], он ни-
чего не нашел [Q].
Употребление в контекстах, подобных (176), где Р оценивается как не-
большое препятствие для Q, исключено для хотя 1 и несмотря на то что,
но возможно для но.
3.	«Общие принципы» как фактор в употреблении хотя 1,
несмотря на то что и но
Употребление лексемы но связано с некоторыми «общими принципами, от-
ражающими мироощущение человека» [Санников 1989: 156]. То же верно и
в отношении лексем хотя 1 и несмотря на то что [Урысон 2002]. Все эти лек-
семы употребляются тогда, когда, с точки зрения говорящего, некоторые
общие принципы устройства мира были нарушены. В предложенных нами тол-
кованиях данных лексем эта апелляция к общим законам устройства мира от-
ражена смысловым компонентом ‘в норме’. Как было показано выше, лексе-
мы хотя 1 и несмотря на то что предполагают нарушение некоторых более
жестких норм, нежели союз но, точнее, для но возможны как более, так и менее
жесткие нормы. В связи с этим возникает предположение, что существующие
в сознании говорящих нормы, или «общие принципы, отражающие мироощу-
щение человека», или «аксиомы действительности» [Мартемьянов, Дорофеев
1983], неоднородны. А именно, некоторые из них являются более сильными,
чем другие, и употребление хотя 1 и несмотря на то что регулируется имен-
но этими более сильными, более жесткими принципами, в то время как круг
принципов, связанных с употреблением но, гораздо шире.
Классификация «общих принципов» по их жесткости и, соответственно,
возможности или невозможности употребления уступительных лексем в ситу-
ациях их нарушения, является отдельной большой задачей, выходящей за рам-
ки данной работы. Однако мы хотели бы высказать некоторые предваритель-
ные соображения по этому поводу.
Во-первых, между хотя 1 и несмотря на то что также есть различия, каса-
ющиеся степени жесткости нарушаемой нормы. Несмотря на то что употреб-
ляется тогда, когда речь идет о нарушении более обязательных норм, нежели
те, на которые указывает хотя 1. Ср. естественность фразы (18а):
(18а) Хотя силы монголов не превосходили мусульманских — шах не сумел
добиться победы (В. Ян. Чингиз-хан).
При замене хотя 1 на несмотря на то что фраза станет прагматически не-
сколько странной, т. к. будет предполагать, что в норме отсутствие перевеса
у вражеской стороны с абсолютной неизбежностью ведет к победе. Ср.
(186)	9Несмотря на то что силы монголов не превосходили мусульманских,
шах не сумел добиться победы.
Ср. также естественность примера (19), где ситуация Р оценивается как
очень существенное препятствие для Q:
(19)	Несмотря на то что красные эфиопы десятикратно превосходили
своим числом белых и разноцветных мавров, вся полнота власти на ост-
Уступительность: языковые связи
263
рове была в руках исключительно этих последних (М. Булгаков. Багровый
остров).
Таким образом, толкование несмотря на то что можно уточнить по срав-
нению с толкованием хотя 1 следующим образом:
(19)	несмотря на то что Р, Q - ‘имеет место Р; говорящий считает, что
в норме если Р, то неизбежно не-Q; в данном случае имеет место Q’
Таким образом, шкала жесткости норм выстраивается от но (наименьшие
ограничения на характер нарушаемых норм) к несмотря на то что (предпола-
гает нарушение самых жестких норм).
Попробуем рассмотреть некоторые из выделяемых В. 3. Санниковым [Сан-
ников 1989: 162—164] «общих принципов» с точки зрения их применимости
к ситуациям, описываемым хотя 1 и несмотря на то что.
1) Принцип статичности.
Рассмотрим некоторые примеры с но, иллюстрирующие принцип статично-
сти (исчезновение чего-то или появление чего-то нового — ненормальность).
(20)	Разговор прекратился было, но вскоре заговорили снова (В. Каверин. Де-
вять десятых судьбы).
(21)	— Ушел?— Ушел, но вернется, обещал скоро вернуться (Л. Петрушев-
ская. Вставай, Анчутка).
Попробуем теперь подставить в эти примеры хотя 1 и несмотря на то что.
(22а) '’Хотя разговор было прекратился, вскоре заговорили снова.
(226) ^Несмотря на то что разговор было прекратился, вскоре заговорили
снова.
(23а) — Ушел? — -Хотя ушел, вернется.
(236) Ушел? — ^Несмотря на то что ушел, вернется.
Как видно из примеров, принцип статичности не является жестким и поэто-
му в ситуациях его нарушения употребление хотя 7 и в особенности несмотря
на то что не очень уместно.
2)	Если наметилось какое-то отклонение, т б нормально
движение в том же направлении6.
(24)	Он заболел, но скоро выздоровел.
(25)	С утра больному стало лучше, но вечером он умер.
Ср. подстановку в эти примеры хотя 1 и несмотря на то что:
(26а) гХотя он заболел, он скоро выздоровел.
(266)	^Несмотря на то что он заболел, он скоро выздоровел.
(27а) Хотя с утра больному стало лучше, вечером он умер.
[	(276) Несмотря на то что с утра больному стало лучше, вечером он умер.
I Данный принцип представляется более жестким и, соответственно, более
применимым к хотя 1 и несмотря на то что.
3)	принцип гармоничности (нормально, когда признаки того или
иного предмета или явления относятся к одному полюсу).
(28) Она красивая, но глупая.
6 Для иллюстрации этого и следующего принципов мы используем примеры из [Сан-
ников 1989].
264
В. Ю. Апресян
(29а) -Хотя Катя красива, она глупа.
(296) * Несмотря на то что Катя красива, она глупа.
Принцип гармоничности, по-видимому, является достаточно слабым прин-
ципом, и поэтому ситуации его нарушения не описываются лексемами хотя 1
и несмотря на то что.
4)Нормально,когда утверждения оказываются правдой, а на-
мерения, обещания, угрозы, побуждения, ожидания осуще-
ствляются в действительности. Ср. утверждения:
(30а) Он уверяет, что не брал мою ручку, но я видел ее у него на столе.
(306) Хотя он уверяеп!, что не брал мою ручку, я видел ее у него на столе.
(ЗОв) - Несмотря на то что он уверяет, что не брал мою ручку, я видел ее у
него на столе.
Хотя 1 и несмотря на то что различаются в отношении принципа «утвер-
ждения оказываются правдой»: для употребления несмотря на то что этот
принцип недостаточно силен (ср., впрочем, естественный пример (7), где лек-
сема несмотря на то что употреблена в сходном контексте).
Ср. мнения и ожидания:
(31 а) Он думал, что она приедет, но она не приехала.
(31 б) * Хотя он думал, что она приедет, она не приехала.
(31 в) * Несмотря на то что он думал, что она приедет, она не приехала.
Принцип «мнения и ожидания оказываются правдой» чересчур слаб и для
употребления хотя 7, и для употребления несмотря на то что.
Ср. принцип «намерения, обещания, угрозы, побуждения осуществляются
в действительности»:
(32а) Он собирался {обещал, грозился} прийти, но не пришел.
(326) Хотя он собирался {обещал, грозился} прийти, он не пришел.
(32в) Несмотря на то что он собирался {обещал, грозился} прийти, он не
пришел.
(33а) Она просила его помочь, но он ничего не сделал.
(336) Хотя она просила его помочь, он ничего не сделал.
(ЗЗв) Несмотря на то что она просила его помочь, он ничего не сделал.
Принцип «намерения, обещания, угрозы, побуждения осуществляются в
действительности» оказывается достаточно силен для употребления всех трех
лексем.
Рассмотрим еще один принцип — принцип активности7 (имея жела-
ние или цель, человек стремится их осуществить или узнать средства для этого).
(34а) Он очень хотел купить машину, но так и не собрался это сделать.
(346) Хотя он очень хотел купить машину, он так и не собрался это сделать.
(34в) Несмотря на то что он очень хотел купить машину, он так и не собрал-
ся это сделать.
Принцип активности — еще один сильный принцип, нарушение ко-
торого может маркироваться употреблением всех трех лексем — но, хотя 1, не-
смотря на то что.
1 [Мартемьянов, Дорофеев 1983].
Уступителъность: языковые связи
265
Очевидно, что во многих случаях употребление хотя 1 и несмотря на то что
обусловлено не какими-то общими принципами, а очень конкретными обсто-
ятельствами, возможно — точкой зрения говорящего.
(35)	Хотя эта девушка очень красивая, она мне нравится (фраза возможна,
если говорящему в принципе не нравятся красивые девушки).
(36)	Хотя сияло солнце, он все-таки пошел гулять (фраза возможна, если
субъекту вредно находиться на солнце или он больше любит дождливую по-
году).
(37)	Несмотря на то что былд лишь два часа дня, Катерина была уже как сле-
дует поддавши — и лыка не вязала (Г. Вишневская. Галина. История жизни).
(38)	Собрание было людное, несмотря на то что сегодня в тресте выдавали
зарплату (В. Аксенов. Апельсины из Марокко).
Высказанные нами замечания о типах принципов, регулирующих употреб-
ление основных уступительных лексем, носят, как было сказано, очень пред-
варительный характер. Мы надеемся, однако, что как материал к постановке
проблемы они имеют некоторую ценность.
Литература
Апресян 1995 — Ю. Д. Апресян. Интегральное описание языка и системная лекси-
кография. М., 1995.
Апресян 1999 — В. Ю. Апресян. Уступительность в языке и слова со значением ус-
тупки // Вопр. языкозн. 1999. № 5. С. 24—44.
Апресян 2003 — В. Ю. Апресян. Синонимический ряд ХОТЯ 1, ХОТЬ 1, НЕСМОТ-
РЯ НА ТО ЧТО, НЕВЗИРАЯ НА ТО ЧТО И Ю. Д. Апресян, О. Ю. Богуславская,
И. Б. Левонтина, Е. В. Урысон, М. Я. Гковинская, Т. В. Крылова. Новый объясни-
тельный словарь синонимов русского языка / Под общим рук. акад. Ю. Д. Апресяна.
Вып. 3. М., 2003.
Арутюнова 1988 — Н. Д. Арутюнова. Типы языковых значений: Оценка. Событие.
Факт. М., 1988.
Богуславская 2003 — О. Ю. Богуславская. Синонимический ряд ПРИЧИНА 2, ОСНО-
ВАНИЕ 5, РЕЗОН 1 // Ю. Д. Апресян, О. Ю. Богуславская, И. Б. Левонтина, Е. В. Урысон,
М. Я. Гловинская, Т. В. Крылова. Новый объяснительный словарь синонимов русского
языка / Под общим рук. акад. Ю. Д. Апресяна. Вып. 3. М., 2003.
Булыгина, Шмелев 1997 — ТВ. Булыгина, А. Д. Шмелев. Языковая концептуализа-
ция мира: (на материале русской грамматики). М., 1997.
Ляпон 1986 — М. В. Ляпон. Смысловая структура сложного предложения и текст:
К типологии внутритекстовых отношений. М., 1986.
Мартемьянов, Дорофеев 1983 — Ю. С. Мартемьянов, Г В. Дорофеев. Опыт терми-
нологизации общелитературной лексики: О мире тщеславия по Ф. Де Ларошфуко //
Вопр. кибернетики: Логика рассуждений и ее моделирование. М., 1983. С. 38—103.
Паршин 1988 — П. Б. Паршин. Уступка и антиуступка в деонтическом диалоге: (функ-
ционирование лексемы хоть) И Логический анализ языка: Референция и проблемы тек-
стообразования. М., 1988. С. 146—168.
Санников 1989 — В. 3. Санников. Русские сочинительные конструкции: Семантика.
Прагматика. Синтаксис. М., 1989.
266
В. Ю. Апресян
Теремова 1987 — Р. М. Теремова. К вопросу о субкатегоризации уступительных си-
туаций в современном русском языке И Грамматическая семантика слова и предложе-
ния. Тарту, 1987. (Учен. зап. Тарт, ун-та. Тр. по русской и славянской филологии).
Урысон 2002 — Е. В. Урысон. Союз ХОТЯ сквозь призму семантических примити-
вов // Вопр. языкозн. 2002. № 6.
Храковский 1998 — В. С. Храковский. Теоретический анализ условных конструкций:
(семантика, исчисление, типология) // Типология условных конструкций / Отв. ред.
В. С. Храковский. СПб., 1998.
Konig 1986 — Ekkehard Konig. Conditionals, Concessive Conditionals and Concessives:
areas of contrast, overlap and neutralization // On Conditionals. Ed. by E. G. Traugott,
A. ter Meulen, J. S. Reilly, C. A. Ferguson. Cambridge; London; New York; New Rochelle;
Melbourne; Sydney: Cambridge University Press, 1986.
Konig 1991 — Ekkehard Konig. Concessive Relations as the Dual of Causal Relations //
Semantic Universals & Universal Semantics. D. Zafferer (ed.) Foris Publications. Berlin; New
York, 1991. P. 190—209.
Morel 1996 — Marie-Annick Morel. La Concession en Fran^ais. Paris: Editions Ophrys,
1996.
Rudolph 1996 — Elizabeth Rudolph. Contrast. Adversative and Concessive Relations and
their Expressions in English, German, Spanish, Portuguese on Sentence and Text Level. Berlin;
New York: Walter de Gruyter, 1996.
Wierbicka 1987 — Anna Wierbicka. English Speech Act Verbs. A semantic dictionary.
Sydney; Orlando; San Diego; New York; Austin; London; Montreal; Tokyo; Toronto: Aca-
demic Press: Harcourt Brace Jovanovich Publishers, 1987.
Розанна Бенаккио {Падуя}
ГЛАГОЛЬНЫЙ ВИД В ИМПЕРАТИВЕ
В ЮЖНОСЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКАХ
В одной из предыдущих работ [Benacchio 2002] мы проанализировали упо-
требление глагольного вида в утвердительных формах императива в русском
языке. Наше внимание было сосредоточено больше всего на прагматических
значениях, касающихся категории вежливости, связанных с выбором глаголь-
ного вида.
Мы видели, что в русском языке СВ, в соответствии с его основным чисто
видовым значением, употребляется тогда, когда иллокутивная сила сфокуси-
рована на конечной фазе действия, т. е. на достижении предела и на начале
нового, результативного состояния. Так, фразой «Откройте дверь!»1 говоря-
щий выражает пожелание, чтобы дверь перешла из одного состояния в другое,
т. е. чтобы она, будучи закрытой в момент высказывания, стала открытой. Все,
что может касаться предшествующих фаз действия (например, само конкрет-
ное осуществление, внутренняя установка исполнителя и т. д.), не принимает-
ся во внимание. <7р.: «Передайте мне, пожалуйста, соль!», «Пройдите вперед!
Там свободные места».
Мы видели также, что, поскольку каждый побудительный речевой акт — по
крайней мере относительно предельных глаголов — по определению является
побуждением к изменению, переходу из одного состояния в другое и поскольку
СВ указывает именно на такой переход, более естественной (и более частотной)
формой для императива является именно СВ, особенно если действие, к которому
побуждается собеседник, появляется в речевой ситуации впервые (см. по этому
поводу [Шатуновский 1996: 348—349; Culioli, Paillard 1987: 530] и др.).
Что касается НСВ, мы заметили, что кроме значения многократности и узу-
альности («Каждый день принимайте лекарство по таблетке!», «Зимой одевай-
тесь теплее!») НСВ употребляется в повелительном наклонении в том случае,
когда иллокутивная сила высказывания фокусируется не на конечной фазе дей-
ствия, а на предшествующих ей фазах, т. е. на срединной или на начальной2.
Другими словами, императивная форма может дать сигнал к продолжению уже
1 Уточним сразу, что при отсутствии иного указания приводимые примеры касаются
обращений «на Вы» к одному лицу. Кроме того, необходимо уточнить, что они имеют
нейтральное интонационное оформление (см. подробнее [Benacchio 2002: 151]).
2 При употреблении НСВ также подразумевается, что действие дойдет до своего ес-
тественного предела; однако это значение остается на уровне импликатур, см. [Паду-
чева 1996: 69].
268
Розанна Бенаккио
начатого (и затем прерванного) действия. Например, «Что же вы остановились?
Пишите!», «Простите, что я вас перебил. Говорите, говорите!».
Кроме того, она может указывать на то, каким образом должно совершаться
само действие. Например: «Открывайте дверь осторожно! Ведь она скрипит,
и дети могут проснуться», «Входите осторожно! Пол мокрый».
Чаще всего НСВ употребляется в императиве, когда иллокутивная сила фо-
кусируется на начальном моменте действия и императивная форма обознача-
ет побуждение немедленно приступить к действию3. Например: «Запишите мой
адрес... Записывайте, пожалуйста, я очень тороплюсь», «Хватит проветривать,
закрывайте окно!». В отличие от СВ, который в основном побуждает к действи-
ям, называемым впервые, НСВ обычно появляется тогда, когда требуемое дей-
ствие уже присутствует в коммуникативной ситуации либо эксплицитно, либо
имплицитно, а приказание только дает сигнал к его завершению (или про-
должению). Показателен следующий пример из [Рассудова 1982]: «Включайте
телевизор, уже семь часов. Передача начинается» и «Включите телевизор, се-
годня интересная передача».
Мы видели также, что эти первичные значения видового характера связа-
ны с целым рядом вторичных (производных) прагматических функций. Так,
выбор того или иного вида по-разному действует на интерперсональную дис-
танцию между участниками речевого акта и, следовательно, на языковую ка-
тегорию вежливости. СВ, фокусирующий иллокутивную силу побуждения пря-
мо на результате, абстрагируется от конкретного осуществления действия и,
что еще более важно, от внутренней диспозиции исполнителя к требуемому
действию. Именно поэтому СВ является формальной, дистанцированной и в
этом специфическом смысле вежливой, корректной формой. НСВ, наоборот,
предполагает более тесный контакт между требующим и исполнителем, кото-
рому могут быть продиктованы способ совершения действия и/или непосред-
ственность его реализации4.
Наконец, мы заметили, что императивные формы НСВ в разных ситуаци-
ях могут выступать то как формы чрезвычайно вежливые, то как подчеркну-
то грубые. Это зависит от того, соответствует ли требуемое действие желаниям
исполнителя или нет5. И в самом деле, если требующий обращается к испол-
нителю, непосредственно побуждая его немедленно приступить к совершению
3 На это, безусловно, основное значение формы НСВ императива («приступ к дей-
ствию», по определению О. П. Рассудовой) обращали внимание многие исследователи,
см. [Падучева 1996; Шмелев 1959:14; Рассудова 1982:132; Forsyth 1970: 208—212; Culioli,
Paillard 1987: 530; Храковский 1988: 277] и др.
4 Для более подробного толкования данного вопроса см. [Benacchio 2002: 158—160].
Напоминаем здесь, что разработанная нами идея о различии между дистанцирующей
и недистанцирующей функцией глагольного вида в императиве опирается на известную
работу Брауна-Левинсона о вежливости и, в частности, о различении между негатив-
ной и позитивной вежливостью [Brown, Levinson 1987].
5 Или, употребляя термины Г Лича, приносит ли действие его исполнителю «выго-
ду» или содержит для него некие «затраты», см. [ Leech 1983: 123]. См. подробнее [Benac-
chio 2002: 161—162].
Глагольный вид в императиве в южнославянских языках
269
действия, которое считается соответствующим желаниям последнего, то и само
побуждение получит подчеркнуто вежливую окраску. Это вежливость иного
рода по сравнению с той, которая выражается путем СВ и о которой говори-
лось выше. Ее можно назвать не формальной, а реальной, не дистанцированной,
а солидарной или, ссылаясь опять-таки на Брауна-Левинсона, не «негативной»,
а «позитивной» (positive politeness). В отличие от негативной вежливости, ко-
торая основана на дистанции, позитивная вежливость выражается путем стра-
тегий «сближения» и контакта.
Таким образом, т. е. благодаря коннотациям позитивной, солидарной веж-
ливости, потенциально заложенным в формах НСВ, можно объяснить предпо-
чтение НСВ для речевых актов разрешения в русском языке. Например, в ответ
на вопрос «Можно открыть окно?» принято отвечать «Конечно, открывайте!»,
а на вопрос «Можно взять книгу?» — «Берите-берите!»6.
Подобным образом объясняется, по нашему мнению, присутствие в русском
языке многочисленных вежливых обращений (ставших уже почти устойчивы-
ми формулами), употребляемых особенно в ситуациях «в гостях». Например:
«Входите, раздевайтесь, садитесь!», «Снимайте пальто!», «Располагайтесь!»,
а также «Берите!», «Наливайте чай сами!», «Приходите к нам в гости!», «При-
езжайте!», «Оставайтесь еще!» и т. д.
Совершенно другая ситуация отмечается при употреблении НСВ в случа-
ях, когда требуемое действие приносит исполнителю не выгоду, а затраты и,
следовательно, не оказывается «желательным» для него. В данных случаях
непосредственное (т. е. выраженное без адекватной дистанции) побуждение
приступить к действию порождает нарушение правил этикета, в том числе и
языкового: повелительная форма становится неуместно настойчивой и появ-
ляется т. н. «эффект грубости» (см. подробнее об этом [Benacchio 2002: 169]).
Приведем в качестве примера ситуацию «у врача»: «Откройте (пожалуйста)
рот!», «Покажите (пожалуйста) язык!» и «Открывайте рот!», «Показывайте
язык!» Первая пара, с СВ, содержит формально вежливые обращения, в то
время как вторая звучит грубо и не сочетается со словом пожалуйста.
* * *
•
Ситуация в других славянских языках отличается от того, что мы видели
в русском. Сравнивая примеры из южнославянских языков с материалом, при-
веденным ранее, мы увидим, что наряду с некоторыми аналогиями с русским
языком существуют и заметные различия7.
Аналогии касаются прежде всего употребления СВ. Как в русском языке, так
и в южнославянских языках, императив СВ употребляется тогда, когда илло-
кутивная сила побудительного речевого акта фокусируется прямо на резуль-
6 Вопрос конкуренции НСВ и СВ в речевых актах разрешения является более слож-
ным и затрагивает т. н. «эффект безразличия». Об этой проблеме см. подробнее [Benac-
chio 2002: 164—165].
7 В основе этого анализа лежат прежде всего данные, полученные от информантов,
которым была роздана анкета.
270
Розанна Бенаккио
тате действия. Следовательно, и здесь для императива СВ характерны обраще-
ния нейтрального или вежливого (в формальном смысле) тона, т. е. обращения
«корректные».
Например, такой типично нейтральной просьбе в русском языке, выражен-
ной СВ, как «Откройте, пожалуйста, дверь!», в южнославянских языках соот-
ветствуют: болг. «Отворете вратата, моля», мак. «Отворете ja вратата, мо-
лам», с.-хорв. «Отворите врата, молим»8, словенск. “Odprite vrata, prosim”
Такого рода повелительные предложения с СВ — это самые распространенные,
нейтрально-вежливые формы императива во всех южнославянских языках.
Также относительно*НСВ существует некоторое сходство с русским языком.
Мы имеем в виду прежде всего значение многократности (и узуальности), ко-
торое, как и в русском, по правилу требует НСВ. Так, русскому предложению
«Каждый день открывайте это окно!» соответствуют по правилу: болг. «От-
воряйте всеки ден този прозорец!», мак. «Секо) ден omeopajme го прозорецот!»,
с.-хорв. «Omeapajme сваки дан ова) прозор!», словенск. “Odpirajte vsak dan to
okno!” Надо, однако, заметить, что македонский, сербохорватский и в еще
большей степени словенский язык в данных случаях (т. е. для повторяющих-
ся действий) могут употреблять также СВ. Ср. соответственно: «Секо) ден от-
ворете го прозорецот!», «Отворите сваки дан ова) прозор!», “Odprite vsak dan
to okno!”9
Кроме того, НСВ употребляется, как в русском, так и в южнославянских язы-
ках при помещении фокуса в срединную фазу осуществления действия. Итак,
приводимому выше русскому примеру «Открывайте дверь осторожно, ведь она
скрипит, а дети могут проснуться» соответствуют: болг. «Отворяйте вратата
внимателно, защото скърца. Децата могат да се събудят», мак. «Omeopajme ja
вратата внимателно, защо крцка. Децата можат да се разбудат», с.-хорв. «Om-
eapajme полако ова врата, зато што шкрипе. Деца се могу пробудити», словенск.
“Odpirtijte vrata pocasi, ker skripajo; otroci bi se zbudili” Правда, некоторые ин-
форманты, особенно носители сербохорватского и в еще большей степени сло-
венского языков, предпочитали формы СВ. Например: с.-хорв. «Отворите по-
лако ова врата, зато што шкрипе. Деца се могу пробудити», словенск. “Odprite
vrata podasi, ker skripajo; otroci bi se zbudili” Возможность употребления СВ
в подобных контекстах (в отличие от русского) указывает, по нашему мне-
нию, на общую для этих языков тенденцию предпочтения совершенного вида
8 Для данной работы я выбрала для примеров сербский вариант.
9 В словенском языке, например, для того чтобы НСВ был единственным допустимым
вариантом (подобно русскому языку), нужен был бы такой контекст, как “Prosim, vsak
dan zapirajte окна!”, где объект действия — во множественном числе. Видимо, итера-
тивный характер действия определяется не просто регулярной повторяемостью единич-
ного действия во времени, но как бы суммой некоторых единичных действий в крат-
ком промежутке времени, их мультипликацией. Эта весьма интересная особенность
употребления НСВ требует дальнейщего анализа. По всей вероятности, эта проблема
не совсем чужда и болгарскому языку. См. замечания В. Станкова по поводу «Эд-кон-
струкций [Станков 1976: 112].
Глагольный вид в императиве в южнославянских языках
271
несовершенному. Интересно, что в следующих примерах, соответствущих уже
приводимому русскому примеру «Входите осторожно: пол мокрый», формы
НСВ считались всеми информантами предпочтительными или даже норматив-
ными. Ср.: болт. «Влизайте внимателно, защото подът е мокър и хлъзгав!», мак.
«Влегува]те полека, зашто подот е мокар», с.-хорв. «Улазите пажл>иво, пошто
je под мокар и клизав», словенск. “ Vstopajte podasi, ker je pod moker in se drsa”
Видимо, здесь подчеркнуто длительный характер действия не способствует по-
явлению СВ, как бы «защищая» НСВ от тенденции к вытеснению.
Подобным же образом НСВ^употребляется во всех южнославянских языках,
когда иллокутивная сила фокусируется на начальной фазе действия. Можно
добавить, что в этих языках, так же как и в русском, это значение («приступ
к действию») является основным значением формы НСВ в императиве.
Как в русском, так и в южнославянских языках в тех случаях, когда требуе-
мое действие является «нежелаемым» для слушающего, это значение порождает
оттенок невежливого, настоятельного обращения.
Любопытен тот факт, что в то время как русский язык считает такие выра-
жения вполне нормальными, хотя и грубыми, в южнославянских языках они
занимают периферийное место в языковой системе и считаются большинством
информантов очень грубыми, почти неупотребяемыми формами, вообще чуж-
дыми стандартному языку. Такая тенденция к вытеснению НСВ на периферию
языковой системы не проявляется в одинаковой степени во всех южнославян-
ских языках. Можно сказать, что позицию близкую к русскому занимает бол-
гарский язык, в то время как словенский больше всех удаляется от него: подав-
ляющее большинство словенских информантов исключает употребление НСВ,
считая его и грубым и неупотребительным.
Так, русскому предложению «Открывайте дверь! Вы что, не слышите?»
соответствует в болгарском языке «Отворяйте прозореца! Не ме ли чувате?»
рядом с более корректным (и предпочтительным) вариантом в СВ «Отворете
прозореца! Не ме ли чувате?»10. То же самое можно сказать о македонском
и о сербохорватском11. Ср.: мак. «Omeopajme го прозорецот, еднаш век’е!» и
с.-хорв. «Omeapajme Taj прозор веч )едном!» наряду с предпочтительными ва-
риантами в СВ: «Отворете го прозорецот, еднаш век’е!» и, соответственно,
«Отворите Taj прозор веч )едном!» В словенском же языке употребляется прак-
тически только СВ: “Odprite (^Odpirajte) okno vendar!”
Показательно, что если речь идет не об обращении «на Вы» (о чем мы гово-
рили до сих пор), jio об обращении «на ты», формы НСВ, выражающие настой-
чивое, невежливое побуждение к действию, становятся вполне допустимыми: при
ответах на вопросы анкеты, все информанты считали их даже более естествен-
ными вариантами. Разумеется, формы СВ остаются и в данном случае более ней-
тральными и корректными. Так, русское предложение «Открывай {Открой)
дверь! Ты что, не слышишь?» соответствуют: болг. «Отваряй {Отвори) де про-
зореца! Не ме ли чуваш?», мак. «Omeopaj {Отвори) го прозорецот! Нели век’е ти
10 См. [Станков 1976: 87—98], а также [Андрейчин 1944: 304].
11 По поводу сербохорватского языка см. [Thomas, Ан^елковиЬ 1998: 143].
272
Розанна Бенаккио
реков!», с.-хорв. «Omeopaj (Отвори) Taj прозор! Вей сам ти рекао!» Видимо, фа-
мильярный характер обращения лучше сочетается с НСВ. Исключение представ-
ляет еще раз словенский язык, в котором и в данном случае НСВ считается по-
чти неупотребительным: “Odpri (^Odpiraj) vrata, vendar!”
Различие между русским языком, с одной стороны, и южнославянскими язы-
ками — с другой, становится особенно заметным в следующих примерах, где
императив «приступа к действию» не является категоричным. В южнославянских
языках в этом контексте НСВ просто не употребляется, уступая место СВ.
Сравним уже приводимый русский пример «Включайте телевизор! Уже семь
часов. Передача начинается» и «Включите телевизор. Сегодня интересная пере-
дача» с соответствующими примерами в южнославянских языках. В то время как
в русском языке НСВ, не передавая никакого оттенка настоятельности (или гру-
бости), просто сообщает, что пора приступить к дейстивю, то в южнославянских
языках употребление НСВ придало бы предложению подчеркнуто настоятель-
ный, грубый тон: как в первом, так и во втором предложении нормативно упо-
требляется СВ. Ср. болг. «Включете телевизора! Днес има интересно предаване»
и «Вече е седем часа. Предаването започва. Включете телевизора». НСВ можно
встретить только в предложении, содержащем невежливое (или фамильярное)
обращение типа: «Включвайте тоя телевизор! Чувате ли?»
Подобным образом в македонском языке СВ — единственная возможная
форма не только в предложении типа «Вклучете го телевизорот! Денеска има
добар филм», но также и в предложении «Вклучете го телевизорот! Филмот
почнува. Седум часот е век’е». НСВ встречается исключительно в таких сти-
листически маркированных предложениях, как: «Вклучува)те го телевизорот!
Вие реков век’е» или «Вклучувщте го Toj проклет телевизорот!»
То же самое можно сказать о сербохорватском, где СВ является единствен-
но возможной формой как в предложении «Уклучите телевизор! Данае Йе
бити добра емисща», так и в предложении «Седам je сати. Укл учите телеви-
зор! Емиси)а почише». НСВ можно встретить только в предложениях типа:
«Ха)де, уклучурпе телевизор! Вей сам Вам рекла» или «Ха)де, уклучурпе Taj
проклети телевизор!»
Подобным образом в словенском языке: “Prizgite televizor, prosim, danes je
lep film” и “Ura ie sedem. Film se zacenja. Prizgite televizor!” Показательно, что
еще раз в словенском языке даже в ситуации настоятельного побуждения НСВ
не допускается (или допускается с трудом). Ср. “Prizgite televizor! No, prizgite
(Pprizigajte) vendar!”
Еще раз заметим, что при обращении «на ты» форма НСВ считается до-
пустимой во всех южнославянских языках. Это касается не только ситуаций
настоятельного, грубого побуждения (где НСВ даже считается более есте-
ственным вариантом), но также и тех ситуаций «приступа к действию», где
императив не является категоричным. При «фамильярных» обращениях (на
«ты») употребление НСВ в данных ситуациях возможно. Ср.: болг. «Вече е
седем часа. Предаването започва. Включвай телевизора!», мак. «Вклучува) го
телевизорот! Филмот почнува. Седум часот е век’е», с.-хорв. «Седам je сати.
Ук/ьучу] телевизор! Емисща почин>е». Только в словенском языке в подобных
Глагольный вид в императиве в южнославянских языках
273
предложениях НСВ допускается с трудом. Ср.: ‘^Prizgaj televizor! Ura ie sedem.
Film se zacenja”
To же самое можно сказать по поводу речевых актов разрешения. В отли-
чие от русского языка, где чаще употребляется форма НСВ (которая придает
предложению подчеркнуто вежливый тон не дистанцированного, а солидар-
ного типа), в южнославянских языках нормативно употребляется СВ12. Напри-
мер, в болгарском языке на вопрос «Мога ли да отворя прозореца?» принято
отвечать, употребляя СВ: «Да, отворете го». Подобным образом в ответ на
вопрос: «Мога ли да взема книгдта?» можно сказать «Вземете я». То же самое
наблюдается в македонском языке. На вопрос «Можам ли да го отворам про-
зорецот?» принято отвечать «Отворете го слободно!», а на вопрос: «Можам ли
да ja земам оваа книгата?» — «Земств ja слободно!» Также в сербохорватском
языке при разрешениях принято употреблять только СВ. На вопрос: «Могу ли
да отворим прозор?» нормативный ответ «Отворите слободно!» (или «Само
га Ви отворите\»), а на вопрос «Могу ли да узмем ову кн>игу?» — «Само Ви
узмите\» (или «Узмите, узмите!»). То же самое происходит в словенском язы-
ке. Ср. “Seveda, odprite prosim!” в ответ на “Lahko odprem okno, prosim?” и
“Vzemite, vzemite prosim!” в ответ на “Lahko vzamem to knjigo?”
Общую тенденцию южнославянских языков к употреблению императив-
ных форм в основном в СВ (если исключить, естественно, значения много-
кратности и процессуальности), можно проследить и в следующих примерах,
где речь идет не о разрешениях, а скорее о «вежливых поощрениях», «одоб-
рениях» уже начатого действия. В русском языке в данных ституациях упо-
требляется скорее НСВ. Более того, тот факт, что исполняемое действие яв-
ляется в данных ситуациях несомненно «выгодным» для исполнителя, НСВ
придает побуждению чрезвычайно вежливый тон (не формального, а фами-
льярного, солидарного типа). Например: «Пожалуйста, открывайте окно,
если хотите, мне это не мешает». В отличие от русского в южнославянских
языках в данных ситуациях нормативная форма — СВ. Ср. например: болг.
«Отворете (*Отворяйте) прозореца, моля Ви, ако искате. Няма да ми пре-
чи», мак. «Отворете (* Omeopajme) го прозорецот, ако сакате. Вие молам.
Менетоа не ми пречи», с.-хорв. «Отворите (*Omeopajme) прозор, молим Вас,
ако желите. Мени то не смета», словенск. “Ne bojte se, odprite (*odpirajte) okno,
ёе Vam je vroce. Ne moti me”
Особенно интересен для наблюдения различий в употреблении глагольно-
го вида в южнославянском императиве анализ форм тех вежливых побуждений,
которые являются типичными для ситуации «в гостях». Как мы видели, в рус-
ском языке принято употреблять НСВ, обращаясь к гостю с такими вежливы-
ми приглашениями, как: «Проходите, раздевайтесь, садитесь!» Форма СВ не
исключена, но она имеет более формальный характер и звучит скорее как при-
каз (см. подробнее [Benacchio 2002: 166]).
12 Правда, иногда информанты допускают возможность употребления НСВ (особен-
но в болгарском, а также, хотя реже, в македонском языке), но это редкие случаи, пред-
ставляющие собой исключение, а не норму.
274
Розанна Бенаккио
Иная ситуация встречается в болгарском языке. Здесь как в обращении к го-
стям, так и в более формальных ситуациях употребляется форма СВ: «Влезте,
съблечете се и седнете, моля Ви». Однако в первом случае (в гостях), можно
услышать, хотя не так регулярно, как в русском, предложения с НСВ: «Влизай-
те, събличайте се и сядайте, моля Ви». Подобные употребления эмоциональ-
но маркированы или просто фамильярны13. В связи с этим, они употребляют-
ся чаще женщинами, чем мужчинами14. Более того, такое употребление скорее
распространено в маленьких городах или в деревнях, чем в столице15. Короче
говоря, форма НСВ в императиве в данных контекстах, не будучи признаком
неграмотности, некультурности, все-таки находится на периферии стандарт-
ного, литературного языка, в сфере эмоционально маркированных лингвисти-
ческих явлений.
Похожая ситуация представлена и в македонском языке: хозяин обычно
обращается к своему гостю, употребляя СВ: «Повелете, влезете, седнетеУ»
Однако, хотя и с некоторыми колебаниями со стороны информантов и с неко-
торыми ограничениями16 допускается также употребление НСВ в качестве сти-
листически окрашенной формы: «Повелете влегуварпе, ceduyeajmel»
В сербохорватском языке, а также в словенском в этом контексте возмож-
но только употребление СВ. Ср.: с.-хорв. «Изволите, yfyume, скините се и седи-
те\ (*Изволите, улазите, CKudajme се и cedajmety>, словенск. “Izvolite, prosim,
vstopite, slecite plasd, sedite\ (*Izvolite, prosim, vstopajte, slacite plasc, sedajte\y’
Употребление НСВ в фамильярно-вежливых предложениях в этих языках нам
не встретилось.
Итак, сравнительный анализ русского языка с южнославянскими показал
нам некоторые интересные явления.
Первое — это меньшая степень распространенности в последних употреб-
ления НСВ. Даже в таких типичных видовых значениях, как многократность
и процессуальность, информанты (особенно носители сербохорватского и
в еще большей степени словенского языков) иногда допускают (или даже пред-
почитают) употребление СВ, что невозможно в русском языке.
Меньшая степень распространенности употребления НСВ в южнославян-
ских языках еще более очевидна в других видовых значениях, как, например,
«приступ к действию». В данных случаях в этих языках употребление НСВ
ограничено ситуациями грубого, настоятельного (или просто «фамильярного»)
побуждения. Поэтому оно остается как бы на периферии языковой системы.
Характерное для русского языка употребление НСВ в значении вежливого
побуждения к желаемому собеседником действию (т. е. в значении вежливо-
сти солидарной, «позитивной») в южнославянских языках не встречается.
13 См. [Станков 1976: 99—101].
14 Устное замечание В. Станкова.
15 Выражаю благодарность Веселине Николовой за это ценное замечание.
16 Например, форма «влегуваре» считается более допустимой, чем «седнува]те», види-
мо, из-за более сильного компонента длительности в семантике первого глагола.
Глагольный вид в императиве в южнославянских языках
275
Отсутствие дистанции, характерной для НСВ, имеет здесь только отрицатель-
ный смысл и воспринимается как выражение агрессии. Вежливыми, коррект-
ными формами в южнославянских языках могут быть только формы СВ.
Литература
Андрейчин 1944—Л. Андрейчин. Основна българска граматика. София: Хемус, 1944.
Benacchio 2002 — R. Benacchio. Конкуренция видов, вежливость и этикет в русском
императиве И Russian Linguistics. 2002. № 26. С. 149—178.
Падучева 1996 — Е. В. Падучева. Семантика и прагматика несовершенного вида им-
ператива И Е. В. Падучева. Семантические исследования. М.: Школа «Языки русской
культуры», 1996. С. 66—83.
Рассудова 1982 — О. П. Рассудова. Употребление видов глагола в современном рус-
ском языке. М.: Русский язык, 1982.
Станков 1976— В. Станков. Конкуренция на глаголните видове в българския кни-
жовен език. София: Изд. на българската академия на науките, 1976.
Thomas, Ан1)елковиЬ 1998 — Р. L. Thomas, С. Ан1)елковиЬ. О категории глаголског
вида у српском ]езику И Научни Састнанак Слависта у Вукове Дане. Београд, Нови Сад
15—20.9.1998. С. 141—147.
Храковский 1988 — В. С. Храковский. Императивные формы НСВ и СВ в русском
языке и их употребление И Russian Linguistics. 1988. № 12. С. 269—292.
Шатуновский 1996 — И. Б. Шатуновский. Семантика предложения и нереферент-
ные слова. М., 1996.
Шмелев 1959 —Д. И. Шмелев. О значении вида в повелительном наклонении // Рус-
ский язык в школе. 1959. № 20. С. 13—17.
Brown, Levinson 1987 — Р. Brown, S. С. Levinson. Politeness. Some universals in lan-
guage usage. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.
Culioli, Paillard 1987 — A. Culioli, D. Paillard. A propos de 1’alternance imperfectif/
perfectif dans les enonces imperatifs H Revue des etudes slaves. LIX, 1987. P. 527—534.
Forsyth 1970 — J. Forsyth. A grammar of aspect, usage and meaning in Russian. Cam-
bridge University Press, 1970.
Leech 1983 — G. N. Leech. Principles of Pragmatics. London; New York: Longman, 1983.
i 18*
А. В. Бондарко {Санкт-Петербург)
К ВОПРОСУ О ПЕРЦЕПТИВНОСТИ
Языковая интерпретация восприятия мира — одна из сторон широкой про-
блематики «язык и мир человека», освещаемой в трудах Нины Давидовны Ару-
тюновой. В ее концепции органично сочетаются собственно лингвистические,
философские, психологические и когнитивные аспекты теории восприятия. Рас-
сматривается комплекс взаимосвязанных вопросов: перцептивные и менталь-
ные компоненты зрительного восприятия, эпистемические значения перцептив-
ных глаголов, семантические разновидности объектов восприятия и способы
их выражения, ментальные операции, сопутствующие зрительному восприя-
тию, соотношение перцептивной и эпистемической пропозиции. Изучаемая
семантика вводится в общую систему связей между функцией идентификации
обозначаемых предметов и функцией предикации. Идентификация в ее языко-
вом выражении связывается с идентификацией в восприятии окружающего
мира человеком. Общие принципы установления тождества и их отношение
к формирующемуся в речи идентифицирующему значению раскрываются в ана-
лизе художественного текста [Арутюнова 1999: 1—-2, 11—15, 413—428].
Проблема отражения в языке восприятия мира человеком привлекает к се-
бе внимание ученых, представляющих различные направления лингвисти-
ческих исследований. В теории Ю. Д. Апресяна понятия «наблюдаемость» и
«наблюдатель» включаются в истолкование наивной модели мира. Наблю-
даемость связывается с понятием личной сферы говорящего. Раскрывается со-
отношение понятий «говорящий» и «наблюдатель». Выявляется соотношение
понятий «пространство говорящего» и «место наблюдателя», определяется
роль дейктического понятия наблюдателя в составе лексических и граммати-
ческих значений. Наблюдаемость рассматривается в системе относительной
и абсолютной ориентации предметов в связи с соотношением дейктической и
недейктической стратегии понимания высказываний [1986: 5—33; 1995: 629—
650]. В работах Е. В. Падучевой [1998: 23—28; 2000: 185—201; 2001: 23—44]
особое внимание уделяется понятию экспериента (воспринимающего субъек-
та) и позиции «за кадром» (имеются в виду высказывания, в которых субъект
восприятия не имеет специального синтаксического выражения). Г И. Кус-
това анализирует связанные с перцептивностью аспекты ситуаций и соответ-
ствующие разновидности предикатов. Понятия субъекта и объекта восприя-
тия рассматриваются в связи с соотношением локативного и перцептивного
компонентов обозначаемых ситуаций, в частности речь идет о локативе
как импликации восприятия. Выявляются связи предикатов, обозначающих
К вопросу о перцептивности	277
перцептивные события, с семантикой существования и контакта [1999: 229—
238]. Ю. А. Пупынин рассматривает понятие перцептора в его отношении к
функционированию категорий вида, залога и времени. Речь идет, в частно-
сти, о значениях начинательности/завершительности, об аспектуальных функ-
циях глаголов перемещения в пространстве, о дейктических аспектах семантики
вида и времени [2000: 36—51]. Для анализа семантики перцептивности как
одной из возможных характеристик текста существенно выделяемое Г. А. Зо-
лотовой в системе коммуникативных типов (регистров) речи понятие репро-
дуктивного регистра. Рассматриваемая система включает пять коммуника-
тивных типов речи, обнаруживающих в интенции говорящего разные виды
его отношения к внеязыковой действительности, в том числе к адресату, парт-
неру по речевому акту: репродуктивный, информативный, генеритивный,
волюнтивный и реактивный. Коммуникативная интенция говорящего в ре-
продукивном регистре заключается в том, чтобы «воспроизвести в речи на-
блюдаемое», см. [Золотова, Онипенко, Сидорова 1998: 33].
Перехожу к изложению предлагаемой интерпретации семантики восприятия.
В работе [Бондарко 1983: 118—129, 132—135] перцептивность рассматривается
как одна из семантических категорий в сфере функциональной грамматики.
Выявляется роль признака перцептивности в структуре процессных ситуаций,
выражаемых в высказываниях с формами несовершенного вида. В последующих
публикациях [2001: 145—166; 2002: 273—285] вопрос о языковой интерпретации
наблюдаемости и других типов восприятия связывается с общей проблематикой
инвариантов и прототипов.
В этой статье продолжается рассмотрение перцептивности как элемента
семантики высказывания (передаваемого речевого смысла в его языковой се-
мантической интерпретации). Вместе с тем затрагивается вопрос об отноше-
нии перцептивности к семантике глагольного вида.
Могут быть выделены два типа высказываний по отношении к анализируе-
мому признаку: а) перцептивные высказывания, семантическое со-
держание которых включает признак перцептивности — языковую и речевую ин-
терпретацию наблюдаемости или других разновидностей восприятия человеком
окружающего мира, например: — Идут, — сказал Кудрин... (В. Солоухин. Капля
росы) и б) неперцептивные высказывания, не обладающие данным
признаком, например: Моему отцу, благодаря связям, удалось выхлопотать улуч-
шение его положения в Сибири. Но это не помогло (Н. Бердяев. Самопознание);
Рукописи «Путешествия в Арзрум» распадаются на две группы: к 1820 г. отно-
сится текст, который условно можно назвать «Путевыми записками» (Ю. Ты-
нянов. О «Путешествии в Арзрум»); Вы преувеличиваете', Его оправдали', Ты оши-
баешься1, ср. перформативные высказывания: Прошу к столу, Клянусь и т. п.
Прототип перцептивных высказываний наиболее четко представлен в тех
случаях, когда выражается непосредственное восприятие окружающих явлений
в момент речи (в ситуации «сейчас — здесь — это»). Например: — Бежит кто-
то!— сказал Евстафий, выглядывая в открытое окно (В. Белов. Час шестый).
Семантика восприятия может актуализироваться элементами типа вон, посмот-
ри (Вон бежит собака и т. п.).
278
А. В. Бондарко
В ближайшем окружении «центра прототипичности» находятся высказыва-
ния, в которых выражается восприятие, воспроизводимое по памяти. Напри-
мер: Л. Н. позвал меня. Сидел на диване, устроив из него себе кресло, и читал
(Д. Маковицкий. Яснополянские записки). Реже встречается выражение вооб-
ражаемого восприятия, отнесенного к будущему, например: Я знал, что через
минуту увижу его: он будет идти по переулку, и до тех пор, пока не перейдет
на другую сторону мостовой, я буду видеть его (В. Амлинский. Тучи над горо-
дом встали).
Актуализация перцептивности может осуществляться в результате взаимо-
действия средств выражения пространственного дейксиса, фиксирующего точ-
ку зрения перцептора при обозначении наблюдаемых процессов, состояний и
предметов. Например: Далее, на мокрой террасе кофейни официант вытирал
столики, с ним беседовал, опершись с моей стороны на перила, безнадежно уса-
тый продавец сложных, с лунным отливом, сластей в безнадежно полной корзи-
не (В. Набоков. Весна в Фиальте).
В связи с рассмотрением перцептивности в художественных текстах умест-
но привести суждение Ю. С. Маслова, относящееся к характеристике художе-
ственного повествования: «Автор как бы всеведущ: он незримо присутствует
при всех событиях, видит своих героев „насквозь” и так же „насквозь”, с их
сокровенными помыслами, показывает их читателю. Вместе с тем он нигде,
никак и ни в чем не обнаруживает себя и как бы вообще не существует, — дей-
ствие происходит „само собою”, без его участия» [Маслов 1984: 183].
«Литературная перцептивность» может выступать в неактуализированных
вариантах: описываются доступные наблюдению ситуации с точки зрения «все-
ведущего автора», причем наблюдаемость не подчеркивается, она относятся не
к семантическому центру высказывания, а к тому, что называют «фоном». На-
пример: Трактирный слуга бережно взял Славянова под мышки и повлек к выхо-
ду. Славянов не сопротивлялся, но и не переставал браниться. Когда же его про-
совывали в двери, он разбил кулаком оконное стекло и окровянил себе руку
(А. Куприн. На покое).
Перцептивность может приобретать статус содержательной характеристи-
ки текста как целого или, по крайней мере, значительных фрагментов текста.
Примером может служить первый из «Севастопольских рассказов» Л. Н. Тол-
стого: Вы подходите к пристани — особенный запах каменного угля, навоза, сы-
рости и говядины поражает вас... Автор ставит читателя в позицию участни-
ка и вместе с тем свидетеля того, что происходит. Создается образ совместного
восприятия.
Далее следует фрагмент анализа перцептивности (в сочетании с семантикой
настоящего времени) в стихотворных текстах А. С. Пушкина. Имеются в виду
ситуации образно-поэтического актуального настоящего следующего типа: «я»
(образ поэта-перцептора) — «сейчас» (образ момента восприятия и представ-
ления зримого мира) — «это» (воспринимаемая и представляемая картина).
Например: Кавказ подо мною. Один в вышине / Стою над снегами у края стрем-
нины; / Орел, с отдаленной поднявшись вершины, / Парит неподвижно со мной
наравне. / Отселе я вижу потоков рожденье / И первое грозных обвалов движенье
К вопросу о перцептивности
279
(Кавказ); На холмах Грузии лежит ночная мгла; / Шумит Арагва предо мною /
Мне грустно и легко, печаль моя светла; / Печаль моя полна тобою... (На хол-
мах Грузии лежит ночная мгла...); Дробясь о мрачные скалы, / Шумят и пенят-
ся валы, / И надо мной кричат орлы, / И ропщет бор, / И блещут средь волнис-
той мглы / Вершины гор (Обвал); Блеща средь полей широких, / Вон он льется!..
Здравствуй, Дон! (Дон); Надо мной в лазури ясной / Светит звездочка одна, /
Справа — запад темно-красный, / Слева — бледная луна (Отрывки).
Одним из компонентов анализируемых текстов является «образно-поэтичес-
кая перцептивность». Перед.нами вариант, в котором все элементы наблюда-
емости характеризуются образной конкретностью: а) перцептор — поэтическое
«я»; б) наблюдаемость, конкретизированная с точки зрения пространственного
дейксиса (ср. элемены типа подо мною, в вышине, над снегами у края стремнины,
отселе я вижу, предо мною, надо мной, средь волнистой мглы, средь полей широ-
ких, вон он льется, справа, слева); в) предикаты, представленные глаголами, обо-
значающими воспринимаемые (видимые или слышимые) процессы и состояния,
а также позицию поэтического «я» как перцептора: парит, лежит, шумит, шу-
мят, пенятся, кричат, ропщет, блещут, льется, светит; стою, вижу.
Образно-поэтическое настоящее раскрывается как «остановившееся мгно-
вение». Изображаемая картина представлена как открывшийся взору автора
образ зримого мира. Поэтический текст имплицирует потенциальную воспро-
изводимость этого образа в каждом акте прочтения данного произведения.
Таким образом, представление поэтического образа распространяется и на
потенциальное восприятие со стороны адресата (читателя).
Приведенные примеры наглядно демонстрируют тесную связь образно-поэти-
ческой перцептивности с образно-поэтической разновидностью актуального
настоящего. Поэтическое представление «переживания времени» оказывается
вместе с тем представлением восприятия природы в единстве с поэтическим
выражением связанных с этим чувств и мыслей. Перцептивность, отражающая
взаимосвязи времени, пространства и точки зрения наблюдателя, в стихотвор-
ных текстах оказывается связанной с поэтическим временем, поэтическим про-
странством и поэтическим «я» (образом перцептора).
Могут быть выделены варианты образно-поэтической перцептивности
с различными оттенками представления перцептора. Один из вариантов —
включение в сферу перцептивности не только поэтического «я», но и «ты»
в контексте произведения: Мороз и солнце, день чудесный! / Еще ты дремлешь,
друг прелестный — / Пора, красавица, проснись... / Вечор, ты помнишь, вьюга зли-
лась, I На мутном небе мгла носилась... / А нынче... погляди в окно: / Под голу-
быми небесами / Великолепными коврами, / Блестя на солнце, снег лежит; / Про-
зрачный лес один чернеет, / И ель сквозь иней зеленеет, / И речка подо льдом
блестит. / Вся комната янтарным блеском / Озарена. Веселым треском / Тре-
щит затопленная печь (Зимнее утро) (подробнее о вариантах перцептивности
в стихотворных текстах А. С. Пушкина см. [Бондарко 2002: 277—285]).
Обратимся теперь к рассмотрению перцептивности в ее отношении к катего-
рии вида. В ряде определений и общих характеристик глагольного вида четко
выступает идея «взгляда на действие». Ю. С. Маслов, говоря о виде как субъек-
280
А. В. Бондарко
тивно-объективной категории, подчеркивает, что такие категории устанавлива-
ют «тот угол зрения, под которым рассматривается в формах языка объектив-
ная внеязыковая действительность» [1984: 6]. Б. Комри формулирует общее оп-
ределение вида, согласно которому “aspects are different ways of viewing the internal
temporal constituency of a situation” [Comrie 1976: 3]. «Ориентационный подход»
к семантике глагольного вида опирается на лингвистическую традицию и нахо-
дит отражение в различных направлениях аспектологии. Ср., в частности, поня-
тие «соотносительный момент» (Bezugsmoment) в интерпретации М. А. Шелякина
и Г Шлегеля [Scheljakin цпб Schlegel 1970: 65—70]; ср. также теории, базирую-
щиеся на таких понятиях, как «видовой ориентир» [Тимберлейк 1985: 266—267,
284—285], «точка отсчета» [Падучева 1986: 413—424]. Разделяемая мною интер-
претация видовых значений включается в общий круг ориентационных подхо-
дов к аспектуальной семантике. При этом оказывается необходимым уточнить
отношение «взгляда на действие» как представления, существующего в сфере
аспектологии, и признака перцептивности в семантике высказывания.
Возникает вопрос о том, как совместить, с одной стороны, мысль о том, что
категория глагольного вида передает «взгляд на действие», «угол зрения, под
которым рассматривается в формах языка объективная языковая действитель-
носсть» (формулировка Ю. С. Маслова), а с другой — тот факт, что перцептив-
ность представлена не во всех высказываниях. Необходимо ввести следующее
разъяснение. Когда речь идет о «взгляде на действие» как характеристике грам-
матической категории вида, предметом анализа является отношение к внутрен-
ней темпоральной структуре действия, заключенное в категориальных грам-
матических значениях форм совершенного (СВ) и несовершенного вида (НСВ).
Эти значения могут быть связаны с перцептивностью как элементом смысла
высказывания, с «перцептивной ситуацией» (см. ниже анализ конкретно-про-
цессного значения НСВ), но такая связь не является обязательной. «Взгляд на
действие», представленный в видовых значениях, охватывает и те глаголы,
которые обозначают действия, не являющиеся предметом конкретного наблю-
дения или акустического восприятия (ср. глаголы типа заблуждаться, обоб-
щать, обозначать, отрицать, реализовать и т. п.). Когда же речь идет о пер-
цептивных высказываниях, имеется в виду языковая интерпретация восприятия
явлений внешнего мира, реализующаяся как один из элементов передаваемо-
го смысла. В условиях облигаторности грамматической категории вида есте-
ственно, что грамматическое значение, базирующееся на взгляде на действие,
далеко не всегда включается в актуальный смысл высказывания. Итак, следу-
ет различать ориентационные элементы грамматических значений видовых
форм и перцептивность как семантический признак высказывания. Взаимосвя-
зи возможны в определенных типах употребления видов, но они не являются
всеобщими и постоянными.
Конкретно-процессное значение НСВ предполагает выделение в обознача-
емом действии срединного фиксируемого периода. Речь может идти о признаке
«срединности». Например: Однажды я видел, как в порт вползал заржавевший
до красноты, высокий грузовой пароход (К. Паустовский. Бросок на юг). В по-
нятии «фиксируемый период» заключены два элемента: а) срединная фаза
К вопросу о перцептивности
281
в протекании действия; б) период восприятия данной фазы протекания дей-
ствия наблюдателем (воспринимающим субъектом). Эти элементы тесно свя-
заны друг с другом: в протекании процесса выделяется именно тот период,
который охватывается наблюдением. При обозначении развивающихся про-
цессов в рамках фиксируемого периода выявляется элемент динахмичности.
Передается динамика переходов от одного состояния в протекании действия
к другому, более позднему; моменты t-1, t-2, t-З и т. д. соответствуют разным
состояниям (этапам) развертывания процесса.
Не все частные значения НСВ связаны с перцептивностью как элементом
содержания высказывания/Обобщенно-фактическое значение НСВ сопряже-
но не с описательно-изобразительной функцией высказывания, а с функцией
общеинформативной. Поэтому отсутствует выделение фиксируемого периода.
Напри.мер: Он к нам уже обращался', Об этом уже писали', Прислал книги, ко-
торые недавно брал у меня’, Ты читал эту книгу?; Вы будете обедать? и т. п.
Налицо обобщенное указание на самый факт осуществления действия. Не свя-
зано с перцептивностью реляционное значение НСВ, например: Эти вопросы
относятся к проблематике, охватывающей разные типы системности.
Сохранение элементов процессности и связанной с ней перцептивности воз-
можно при выражении неограниченно-кратного значения НСВ. Например:
Каждый день он медленно поднимался по лестнице. Однако неограниченно-крат-
ное значение НСВ воз.можно при употреблении всех глаголов, обозначающих
дискретное действие, способное повторяться, причем нередко проявляется от-
сутствие перцептивности: Его часто обижали; Мы нередко задумывались над
этим и т. п.
В действии, выраженном формой СВ, срединный период не выделяется, дей-
ствие не может быть представлено в процессе его протекания как уже начав-
шееся, но еще не законченное. При употреблении СВ период (момент), о кото-
ром идет речь, не застает действие в его актуальном осуществлении: в этот
момент действие предстает либо как уже осуществившийся факт, либо как факт,
который осуществится, наступит. Ср.: Посмотри, он уже проснулся; ...скоро
проснется. Налицо взгляд на действие, исключающий признак срединности.
Основной вывод, касающийся отношения видовых значений к признаку
перцептивности как элементу семантики высказывания, сводится к следующе-
му: НСВ способен к употреблению, при которо.м в протекании действия выде-
ляется фиксируемый (наблюдаемый) срединный период, тогда как СВ не может
передавать такой взгляд на действие, он не способен к выражению значений,
в которых выявляется «внутренняя темпоральная структура ситуации» (исполь-
зую выражение Б. Комри). Эта неспособность СВ к выделению в действии сре-
динного фиксируемого периода представляет собой основу признака целост-
t ности действия в категориальном значении СВ. Глаголы обоих видов могут
! выступать как в перцептивных, так и в неперцептивных высказываниях, одна-
ко «грамматикализация перцептивности» ограничивается указанным отноше-
нием: НСВ — возможность выделения фиксируемого срединного периода в
протекании действия и тем самым представления внутренней темпоральной
структуры ситуации, СВ — отсутствие такой способности.
282
А. В. Бондарко
Сказанное выше имеет непосредственное отношение к проблеме стратифика-
ции семантики, к вопросу о разграничении и соотнесении ее уровней и аспектов.
Перцептивность на уровне семантики высказывания может взаимодействовать
с «взглядом на действие» в структуре значений видовых форм. При сопоставле-
нии этих предметов анализа выявляются существенные различия между типами
и аспектами языковой и речевой интерпретации восприятия мира человеком.
Литература
Апресян 1986 — Ю. Д. Апресян. Дейксис в лексике и грамматике и наивная модель
мира // Семиотика и информатика. 1986. Вып. 28.
Апресян 1995 — Ю. Д. Апресян. Избр. тр. Т. П: Интегральное описание языка и сис-
темная лексикография. М., 1995.
Арутюнова 1999 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. 2-е изд., испр. М., 1999.
Бондарко 1983 — А. В. Бондарко. Принципы функциональной грамматики и вопро-
сы аспектологии. Л., 1983 (2-е изд., стереот. М., 2001).
Бондарко 2001 — А. В. Бондарко. Инварианты и прототипы в сфере грамматической
семантики: (на материале текстов А. С. Пушкина) // Gerhard Ressel (Hrsg.). A. S. PuSkin
und die kulturelle Identitat Russlands / Heidelberger Publikationen zur Slavistik. A. Ling-
uistische Reihe. Bd. 13. Frankfurt/M u. a., 2001.
Бондарко 2002 — А. В. Бондарко. Теория значения в системе функциональной грам-
матики: На материале русского языка. М., 2002.
Золотова, Онипенко, Сидорова 1998 -ГА Золотова, Н. К. Онипенко, М. Ю. Си-
дорова. Коммуникативная грамматика русского языка. М., 1998.
Кустова 1999 — Г И. Кустова. Перцептивные события: участники, наблюдатели,
локусы // Логический анализ языка: Образ человека в культуре и языке. М., 1999.
Маслов 1984 — Ю. С. Маслов. Очерки по аспектологии. Л., 1984.
Падучева 1986 -— Е. В. Падучева. Семантика вида и точка отсчета: (В поисках ин-
варианта видового значения) // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1986. Т. 45. № 5.
Падучева 1998 — Е. В. Падучева. Наблюдатель и его коммуникативные ранги: (о се-
мантике глаголов появиться и показаться) И Научно-техническая информация. Сер. 2,
Информационные процессы и системы. 1998. № 12.
Падучева 2000 — Е. В. Падучева. Наблюдатель как Экспериент «за кадром» // Слово
в тексте и в словаре: Сб. статей к 70-летию акад. Ю. Д. Апресяна. М., 2000.
Падучева 2001 — Е. В. Падучева. К структуре семантического поля «восприятие»:
(на материале глаголов восприятия в русском языке) // Вопр. языкозн. 2001. № 4.
Пупынин 2000 — Ю. А. Пупынин. О роли перцептора в функционировании грамма-
тических категорий вида, залога и времени в русском языке // Проблемы функциональ-
ной грамматики: Категории морфологии и синтаксиса в высказывании. СПб., 2000.
Тимберлейк 1985 — Л. Тимберлейк. Инвариантность и синтаксические свойства вида
в русском языке // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XV. М., 1985.
Comrie 1976 — В. Comrie. Aspect. Ап introduction to the study of verbal aspect and
related problems. Cambridge, 1976.
Scheljakin u. Schlegel 1970 — M. A. Scheljakin и. H. Schlegel. Der Gebrauch des rus-
sischen Verbalaspekts. Teil 1. Theoretische Grundlagen. Lehrbrief fur das Fernstudium der
Lehrer. Potsdam, 1970.
Д. Вайс (Цюрих}
СМЫСЛОВОЙ ПОТЕНЦИАЛ ПОСЕССИВНОГО ОТНОШЕНИЯ
И ЕГО ТЕКСТУАЛЬНАЯ ОБУСЛОВЛЕННОСТЬ
В СОВРЕМЕННОМ РУССКОМ ЯЗЫКЕ
Настоящая работа представляет собой продолжение предыдущих статей
[Weiss, Rakhilina 2002] и [Вайс 2003]. В ее основе лежит такой же «целостный»
подход, как и у ее предшественников: делается попытка охватить совокуп-
ность всех синтаксических форматов, способных выражать посессивное от-
ношение (в дальнейшем: ПО). В ней будет обсуждаться один малоизученный
аспект семантики: речь пойдет о диапазоне возможных интерпретаций ПО,
точнее, о его соотнесенности с синтаксическим и лексическим оформлением
и коммуникативным членением данного ПО. Это позволит сослаться на ра-
боты Нины Давидовны Арутюновой [Арутюнова 1976; Арутюнова, Ширя-
ев 1983], одна из заслуг которых заключается именно в выделении и упоря-
дочении тех факторов, которые прямым или косвенным образом влияют на
выбор нужной интерпретации ПО. Цель настоящих соображений весьма
скромна: состоит она в попытке дальнейшей систематизации этих факторов
и иерархизации различных интерпретаций по критерию их обусловленности
данными факторами.
Прежде чем перейти собственно к предмету наших соображений, не лишним
будет сделать одну терминологическую оговорку. Ярлыки «посессивный», «по-
сессор», несомненно, неудобны в том смысле, что вызывают ошибочные пред-
ставления о семантике тех конструкций, которые имеются в виду: их этимоло-
гическая связь с латинским глаголом “possidere’’ придает идее собственности
или материального обладания слишком большой вес, напрасно выделяя ее из
числа остальных возможных интерпретаций. На самом деле, семантический
потенциал того отношения, которое в научной литературе принято называть
посессивным, настолько широк, что очень часто не удается даже определить
данное прочтение иначе чем в самых общих чертах. В частности, в качестве
посессора может выступать существо или предмет, служащий лишь ориенти-
ром («точкой отсчета» по Лангакеру [1995], «полярнор! звездой» по Е. Рахи-
линой, см. [Рахилина 2001]) для лучшей идентификации искомого референта
в актуальном дискурсе, ср. такие примеры, как «твой докладчик = докладчик,
о котором ты говорил/которого ты имеешь в виду». Ввиду этих соображений
куда более пригодным представляется термин «отношение принадлежности»,
который иногда встречается в русскоязычной литературе. Если в дальнейшем
все-таки будем придерживаться традиционной терминологии, то это про-
диктовано, во-первых, верностью международному терминологическому
стандарту, а во-вторых, тем обстоятельством, что от выражения «принад-
284
Д. Вайс
лежность» нет производных слов, соответствующих понятиям «посессор» и
«посессум»1 2.
На мысль об иерархической организации разных интерпретаций ПО натал-
кивают различные наблюдения. Так, в сообщении одной немецкоязычной газе-
ты о встрече корреспондентов, работающих для этой газеты в разных странах,
писалось о том, что каждый из них рассказывал о «своей» стране. Смысл кавы-
чек сводился, видимо, к тому, что желаемая интерпретация ПО не совпадала
с самой естественной: имелась в виду та страна, в которой данный корреспондент
в данный момент работал, тогда как сочетания типа моя1твоя1своя страна обыч-
но прочитываются скорее как «страна, где посессор постоянно живет или из
которой он происходит». Предпочтительность именно этой последней интер-
претации, однако, в данном случае на первый взгляд довольно неожиданна,
поскольку место работы входит в набор актантов слова корреспондент (кто? чей?
где?; ср. «корреспондент „Московских новостей” в Берлине»), между тем как
место постоянного жительства сюда не относится. Предварительное объяснение
такого поведения нашей конструкции можно сформулировать так: при употреб-
лении генитивной модели типа ‘X Y-a’ либо его эквивалента с притяжательным
прилагательным ‘Y-ин X’ предпочтение отдается вневременному или, по край-
ней мере, длительному пониманию ПО, а референция к актуальному, ограничен-
ному отрезку времени требует особой маркировки. Подобное ограничение было
сформулировано в [Рахилина 2001: 202—204] по поводу недопустимости таких
сочетаний, как *вор старушки или * слушатели Петровича1, где нарушено условие
устойчивости отношения между посессором и коррелятом. Интересно отметить,
что прикрепленность к неактуальному временному плану вновь появляется при
глаголе иметь3 4. Кроме того, как было показано в [Янко 2001: 306—326] (вслед
за [Апресян 1995: 523]), оппозиция ‘виртуальность vs. актуальность’ является од-
ним из основных факторов, определяющих выбор есть или нулевой формы в пре-
зенте глагола быть*.
Другим аргументом в пользу идеи об иерархии различных интерпретаций мы
обязаны работе Н. Д. Арутюновой [Арутюнова 1976: 239], в которой отмечается
сужение семантического потенциала при перестановке коммуникативных ролей:
если предложение У меня деньги воспринимается в посессивном значении ‘в дан-
1 В отличие от посессора последнее выражение почему-то до сих пор не привилось
в русской литературе, здесь ему предпочитаются более громоздкие термины, вроде «об-
ладаемый объект».
2 По всей видимости, это ограничение характерно не только для русского языка, но
и для целого ряда других европейских языков. Недаром значение длительности ПО под-
черкивается также Тейлором [Taylor 1989: 202—203].
3 Об этом см. [Гиро-Вебер, Микаэлян 2004: 54—68]. Отметим, однако, что с помощью
показателя при себе многие употребления гл. иметь можно отнести к актуальному вре-
менному плану, ср. имея при себе паспорт, имей при себе паспорт, она имела при себе
паспорт и т. п. Для его неточного конверсива иметься актуальное прочтение получа-
ется даже без такой подпоры, см. ниже.
4 При этом временное ограничение накладывается не только на посессивное употреб-
ление конструкции с есть, но и на чисто бытийное.
Смысловой потенциал посессивного отношения...
285
ный момент я при деньгах и могу ими воспользоваться’, то инвертированный
порядок Деньги [тема] у меня [рема] с нейтральной интонацией (т. е. с фразовым
ударением на конечной именной группе) допускает лишь чисто локативную
интерпретацию ‘деньги находятся у меня’ В других случаях эффект инверсии
проявляется еще четче: так, пример У Миши был компьютер, обсуждаемый в
[Weiss, Rakhilina 2002: 185], по крайней мере двузначен в том смысле, что ком-
пьютер не обязательно принадлежит Мише, а тот может им пользоваться вре-
менно или регулярно (например, на работе).
Таким образом, оказывается, что необходимо отличать «сильную», или «по-
длинную» посессивность (посессор = владелец предмета) от «слабой посессив-
ности (посессор имеет контроль над предметом). При перестановке же {Ком-
пьютер у Миши) «сильное» посессивное значение опять исчезает, и получается,
что данный компьютер временно или постоянно находится у Миши, который
может на нем работать. Для восстановления «сильной» интерпретации мы вы-
нуждены прибегнуть к другим средствам вроде Компьютер был Мишин!принад-
лежал Мише или перестроить всю фразу по приименной модели ПО, ср. Это был
компьютер Миши!Мишин компьютер. Картина также не меняется, если включить
элемент, указывающий на возможную смену посессора, ср. Компьютер теперь
у Миши Ф Компьютер принадлежит теперь Мише.
Легко убедиться в том, что смена темо-рематической организации в при-
веденных примерах также влечет за собой сдвиг в референциальном статусе
именной группы, обозначающей обладаемый предмет (посессум): в ремати-
ческой позиции у нее особый референциальный статус, смежный с неопреде-
ленной дескрипцией, а в тематической она функционирует как определенная
дескрипция. Как было указано в [Арутюнова, Ширяев 1983: 66 и след.], под-
ходящая контекстуальная подготовка способна изменить эту ситуацию: отве-
чая на вопросы типа У кого есть сапоги?', У кого нет теплой куртки?, говоря-
щий может употребить инвертированный вариант Сапоги есть у Петрова',
Куртки нет у меня, где первое имя совмещает тематический статус и неопре-
деленную референцию. Но тем не менее остается верным, что «подлинно по-
сессивная» интерпретация вне соответствующего контекста появляется толь-
ко при таком актуальном членении, где посессор занимает позицию темы; ее
следует поэтому считать основной темо-рематической позицией посессивных
предложений. Сказанное подтверждается паралелльным поведением глагола
иметь: вариант Миша имеет компьютер осмысляется как предложение о Ми-
шиной собственности, а инверсия Компьютер имеет Миша — вряд ли суще-
ствует без предварительного вопроса.
Остается выяснить смысловой потенциал варианта с рематизацией бытийно-
го глагола (показателя ПО). Вариант Компьютер БЫЛ у Миши допускает про-
должения вроде .. .но он собирался его продавать, но также .. .но он пользовался им
редко; следовательно, этот вариант позволяет актуализировать как «сильную»,
так и «слабую» интерпретацию ПО. В обоих случаях имя компьютер функцио-
нирует как неопределенная дескрипция; если ему придать определенную референ-
цию, то все высказывание приобретает иную семантику, так как подчеркивается
только факт местонахождения компьютера в личной сфере Миши.
286
Д. Вайс
Можно возразить, что капризное поведение «подлинно» посессивной интер-
претации, т. е. смысла ‘иметь своей собственностью’, в коммуникативном пла-
не обусловлено тем, что для ее передачи предназначены специальные лексические
средства, а именно глаголы обладать и его конверсив принадлежать5, между тем
как, например, у смысла ‘иметь под контролем’ нет своего собственного пока-
зателя6. Но оба эти обстоятельства свидетельствуют лишь о том, что «соб-
ственнической» интерпретации следует приписать особый, как бы привилегиро-
ванный статус: она, по-видимому, психологически важнее7, чем, скажем, смысл
временного контроля .над вещью, поскольку требует либо выбора специали-
зированных лексических единиц, либо проявляется лишь в определенных ком-
муникативных вариантах посессивного предложения.
Для полного охвата интересующих нас явлений необходимо ввести еще одну
переменную: синтаксическое оформление ПО. Как будет показано ниже, это как
раз решающий фактор, определяющий смысловой потенциал данной реализа-
ции ПО. Предлагаемая здесь синтаксическая классификация строится по крите-
рию типа хозяин, от которого зависит показатель посессивного отношения. Это
приводит к следующим трем синтаксическим форматам: 1) приименной (актан-
тный или атрибутивный)8, 2) глагольный (здесь показатель ПО сам является
5 При этом гл. обладать оформляет также другую интерпретацию ПО, ибо его вторую
валентность могут заполнить имена качеств; для принадлежать это не верно, ср. Она
обладает большой силой, но *Ей принадлежит большая сила. Зато для принадлежать
характерно «авторское» значение, которое отсутствует у обладить: ср. Эта идея при-
надлежала Виктору, но: *Этой идеей обладал Виктор.
6 Лучше всех для этой роли годится при, ср. Он был при револьвере1, Она имела при себе
все нужные документы1, При нем была огромная шляпа. Но этот предлог, в отличие от
предлога у, не потерял свое локативное значение и поэтому всегда предполагает физи-
ческое наличие посессора и посессума в том же самом пространстве; кроме того, очевид-
но, посессум должен быть такого размера, что посессор его может носить, ср. странность
таких сочетаний, как *Нина — при грузовике (приемлемо как высказывание о местона-
хождении референта, а не в том смысле, как Нина при шляпе); *При Гзле был танк. Оба
эти ограничения отпадают в случае таких фраз, как У Саши был грузовик!танк!компью-
тер/лодка и т. п. Добавим, что посессивный показатель при еще примечателен тем, что
является своим собственным конверсивом; на этот счет см. [Вайс 2003, сн. 11].
7 В еще большей степени это верно для правового языка. Так, законодательство многих
стран четко различает термины ‘собственность’, с одной стороны, и ‘распоряжение’, ‘кон-
троль’, ‘возможность использования’, с другой стороны, ср. англ, ownership ~ ‘property
by right’ Ф in possession ‘in actual occupancy, holding’ и фр. propriete (Le Petit Robert 1993:
“Droit d’user, de jouir et de disposer d’une chose d’une maniere exclusive et absolue sous les
restrictions etablies par la loi”) possession (“faculte d’user d’un bien dont on dispose”). Та-
ким же образом функционируют пары нем. Eigentum Besitz, польск. wlasnosc posiadanie.
В русской терминологии, видимо, подобная понятийная пара отсутствует; в частности,
владеть или владелец не исключают интерпретации ‘иметь собственностью’ Можно по-
лагать, что в этом отражается наследие социалистического строя.
8 В таких случаях, как Галин посетитель, Отец Варвары, памятник Сталину, посессор
заполняет валентность управляющего им имени. Иначе обстоит дело с «эфемерным»
посессором, порожденным в актуальном дискурсе: «Надин докладчик = докладчик,
Смысловой потенциал посессивного отношения...
287
хозяином), 3) приглагольный (актантный)9. В случае 2 мы имеем дело с посес-
сивными предложениями, в третьем — с так называемым внешним посессором10.
Для большей наглядности проиллюстрируем эти три формата их наиболее ха-
рактерными показателями: для приименного формата это родительный падеж,
дательный падеж11, притяжательные прилагательные типа папин, Мишин и ну-
левая маркировка посессора12, для глагольного — быть с посессором, оформ-
ляемым предложной группой с у + род., иметь, иметься, обладать и принадле-
жать, а для приглагольного — лишь дательный и предложная группа су + род. п.
(ср. Ему отрезали руку,’У Маши вырвался вздох облегчения).
Судя по наблюдениям, приводимым выше, выражение посессивности в со-
временном русском языке мало чем отличается от общеевропейского стан-
дарта13. В частности, это касается асимметричного поведения посессивных
предложений в зависимости от их коммуникативного членения и предпочтения
для длительных или виртуальных отношений между посессором и посессумом.
Самое яркое отклонение от этого стандарта можно усмотреть в широкой упо-
требительности локативно-предложной модели су: эта черта связывает русский
язык с финно-угорскими языками (там сходное адессивно-посессивное отноше-
ние обычно выражается не с помощью предлога, а окончанием названия по-
сессора) и остальными языками европейского Севера. При этом обращает на
себя внимание распространение показателя у: выступает он в двух, а при бли-
жайшем рассмотрении даже во всех трех синтаксических форматах. Это не зна-
чит, что мы предлагаем трактовать примеры вроде тело у меня (мертвое) или
трупик у тебя (с богатым прошлым', пример из Марининой) как целостные
именные группы: они все по-прежнему функционируют как предложения
о приписывании свойств (термин из [Янко 2001]), т. е. как подтип посессивных
о котором говорит Надя»: из-за эллиптической структуры его следует на поверхностном
уровне трактовать как атрибут.
9 Как будет видно из нижеследующих примеров, специфика такого актанта заключается
в том, что он не заполняет заранее заданной глагольной валентности, а приобретает этот
статус вторично в результате т. н. подъема посессора; о семантических и синктаксичес-
ких ограничениях этой операции см. [Мельчук 1995: 135—167], [Кибрик 2000] и [Weiss,
Rakhilina 2002: 186—193] (в последней работе указываются случаи, не допускающие та-
кого объяснения). В [Мельчук 1995: 139] отстаивается точка зрения, что в примерах типа
Гпаза у Маши распухли предложная группа у Маши — не актант, а сирконстант.
10 Термин заимствован из работы [Konig, Haspelmath 1999]; по своему экстенсионалу
он совпадает с понятием «расщепление актантов», введенным в работе [Апресян 1974].
11 Аргументы в пользу того, что в примерах типа Вам телеграмма, памятник Стали-
ну, подарок собаке и т. п. дательный посессора зависит от имени, а не от глагола быть,
приводятся в статье [Микаэлян, Руде 1999].
12 Последний вариант в основном ограничивается названиями частей тела, одежды
родственников и нескольких других реляционных имен вроде сосед, начальник.
13 Об этом понятии ср. [Konig, Haspelmath 1999], о его применении к выражению внеш-
него посессора ср. [Konig, Haspelmath 1998], об историческом отдалении русского аре-
ала от общеевропейского стандарта по критерию выражения ПО [Weiss, Rakhilina 2002:
201—203].
288
Д. Вайс
предложений, и тем самым их компоненты относятся к различным глагольным
актантам (тело = посессум, у меня = посессор)14. Сказанное становится еще бо-
лее очевидмым, если рассмотреть примеры вроде: Мама, почему ты у меня та-
кая маленькая? (С. Алексиевич. Цинковые мальчики, 111): именная группа *ты
у меня не имеет права на существование, поскольку нарушает синтаксическую
сочетаемость личного местоимения ты. Подобным образом в таких предло-
жениях, как глаза у него смотрели утомленно не представлена целостная имен-
ная группа глаза у него, поскольку у него функционирует как выражение внеш-
него посессора15. С другой стороны, нельзя отрицать, что при номинализации
предложения с внешним посессором бывший глагольный актант-посессор пре-
вращается в приименной актант, ср.:
(1) Иногда кулаки вследствие отсутствия бдительности у партийных и со-
ветских работников проникали в колхозы и в своем районе (Краткий курс
истории ВКП, 301).
(2) ... развитие столь широкой многозначности у предлога, что он приобрета-
ет чересчур общую функцию, сходную с падежной [Гловинская 1996: 300].
(Ср. исходные предикации: «у партийных работников отсутствовала бди-
тельность», «у этого предлога развилась широкая многозначность».) Следо-
вательно, оформление посессора предлогом у возможно также и в приименном
формате.
Такую карьеру предлог у мог совершить только путем постепенной десе-
мантизации (в связи с утратой первичного адессивного значения) и поступа-
тельной грамматикализации в качестве маркера посессивности16. В результа-
те возникла ситуация, которая в общеевропейском стандарте не имеет себе
равных: один и тот же показатель локативного происхождения начинает «обслу-
живать» все возможные синтаксические форматы ПО17. С другой стороны, было
бы преждевременно утверждать, что в современном русском языке усиливается
тенденция к унификации средств для выражения ПО: наоборот, возникают и
14 Такая трактовка находится в полном соответствии с подходом И. Мельчука [Мель-
чук 1995: 139], который также отвергает именные группы типа * глаза у Маши.
15 Бывают и мнимые контрпримеры, которые на самом деле требуют другого объяс-
нения, ср. «Юра на глазах у всех все так же неизменно выходил в коридор на минутку»
(Петрушевская. Повести и рассказы, 19): здесь у всех зависит от глазах на правах ак-
танта, а не в результате подъема посессора, ср. недопустимость генетива *на глазах всех;
кроме того, отсутствует элемент ‘затронутости’ или ‘заинтересованности’ (роль экспе-
риента), столь характерный для внешних посессоров. Добавим, что в современном узусе
попадаются неправильно построенные примеры с посессором в приименной конструк-
ции вроде «Я говорю о голове у куклы», см. [Гловинская 1996: 241].
16 О дальнейшем этапе этой грамматикализации (усиление семантики экспериента) ср.
[Вайс 1999] и [Weiss, Rakhilina 2001: 199 и след.].
17 Подчеркнем, что речь здесь идет именно о грамматикализации данного средства, а не
об отдельных его употреблениях. Этот последний случай представлен у адессивных
предлогов bei и и в немецком и польском языках, которые в определенных условиях так
же могут служить как маркеры ПО в высказываниях о приписывании свойств и при
внешних посессорах: на эту тему см. [Вайс 2003].
Смысловой потенциал посессивного отношения...
289
новые показатели, например, предлог по, заменяющий генитив в таких соче-
таниях, как план по выпуску изделий широкого потребления, работы по озелене-
нию, учебник по математике (наряду с генитивом учебник математики)1^. Кро-
ме того, как уже не раз отмечалось в новейшей литературе по нашему предмету,
глагол иметь, который в истории русского языка был частично вытеснен бы-
тийной моделью ‘у Х-а + быть + Y’, начинает под влиянием западных языков
вновь распространяться, теряя свой книжный характер и соперничая с бытий-
ной моделью посессивных предложений.
После этих предварительных соображений перейдем к обзору факторов,
влияющих на интерпретацию ПО. Итак, диапазон возможных прочтений по-
сессивного отношения зависит от следующих факторов:
I) синтаксический формат;
П) коммуникативная структура (темо-рематическое членение, референци-
альный статус именных групп) данного предложения;
III) выбор лексического/грамматического показателя ПО;
IV) другие.
Логический порядок этих факторов очевидным образом предопределен их
иерархическими отношениями: так, коммуникативная структура значима лишь
в одном синтаксическом формате (посессивные предложения), а набор показа-
телей зависит одновременно от а) и б) (относительно влияния коммуникативного
фактора напомним лишь, что притяжательные прилагательные образуются толь-
ко от посессоров со статусом определенной дескрипции и что конверсив принад-
лежать в первую очередь призван выражать ПО с рематическим посессором и
тематическом посессумом). Соответствующие иерархии принимают следующий
вид (знак > отделяет тип с большим числом интерпретаций ПО от типа с мень-
шим семантическим диапазоном, а сочетание >< маркирует случаи с трудно
уловимым соотношением семантических потенциалов):
I) приименной » глагольный > приглагольный формат
П) основной вариант (посессор = тема) + рематизация глагола > инверти-
рованный вариант (посессор = рема)
III) приименной формат: род. п. » притяжат. прилагательное » по +
дат. п. > нулевая маркировка > от + род. п. > дат. п. > у + род. п.18 19 20
глагольный ф.: быть у {Х-а) > иметь >< иметься > обладать >< принад-
лежать
приглагольный ф.: у + род. п. > дат. п.
IV) нефинитные > финитные формы (только при гл. иметь)2®
Множества допустимых интерпретаций двух сопоставляемых типов оформ-
ления ПО могут в принципе входить либо в отношение взаимного пересечения,
18 О распространении этого средства в современной речи и его семантических ограни-
чениях см. [Гловинская 1996: 248—250].
19 О конструкциях типа ключ от шкафа, мачта от корабля см. [Рахилина 2000: 42—45],
о приименном употреблении предлога у см. ниже. Мы здесь отвлекаемся от других
показателей ПО, как, например, с + твор. п., так как их включение в предлагаемую здесь
иерархию семантических потенциалов потребовало бы особого рассмотрения.
20 См. [Гиро-Вебер, Микаэлян, наст, сборник: 54—68].
19 -3595
290
Д. Вайс
либо включения. Первый случай представлен, например, парой лексем обла-
дать!принадлежать (см. примем. 5). Подобным образом выглядит пара иметь!
иметься’, с одной стороны, иметься семантически беднее, чем иметь, поскольку
у него отсутствует смысл ‘иметь собственностью’, но, с другой стороны, оно
способно выражать как виртуальные, так и актуальные отношения, ср. сле-
дующую пару предложений:
(3)	Разместить Брежнева было нетрудно: у всякого городского начальст-
ва имелся особняк для высоких гостей (В. М. Суходрев. Язык мой — друг
мой, 321).
(4)	Единственный текст, который имелся у него, а соответственно и у меня,
был текст ответного тоста (Там же, 335 — описывается встреча Брежне-
ва с американцами).
В случае глагола иметь, как упоминалось в начале этой работы, соотне-
сенность с актуальным планом без добавления маркера при себе исключается.
Ситуация включения множества интерпретаций одного типа ПО в множест-
во другого представлена у пары быть + у/иметь’, у последнего глагола семан-
тический диапазон по критерию темпоральной интерпретации (только неакту-
альные отношения) уже, чем у бытийного глагола, поскольку отпадает ситуация
временного контроля над предметом (ср. *Она имеет газету в руке) или вре-
менного заболевания (*Он имеет грипп)’, с другой стороны, иметь не оформ-
ляет ни одной интерпретации ПО, которая была бы закрытой для бытийной
модели, если не учитывать фразеологизированных выражений (ЛФ Орег), та-
ких как иметь дело с кем, иметь смысл (на этот счет см. [Гиро-Вебер, Микаэлян,
наст, сборник: 54—68]).
Включение семантических потенциалов ПО представлено также в паре
род. п.: дат. п. в приименном формате. В этой связи достаточно указать на ра-
боту [Рахилина 2001: 204 и след.], где сравниваются варианты подарок бабушки
и подарок бабушке’, датив посессора однозначен, так как допускает только про-
чтение «подарок, предназначенный для бабушки», в то время как генитив мо-
жет обозначать либо предназначение, либо актуальную принадлежность21. Зна-
чение притяжательного прилагательного совпадает со значением генитива, ср.
бабушкин подарок. Этот случай напоминает ситуацию со смыслом ‘иметь соб-
ственностью’: как и он, смысл предназначения оказывается предпочтительным,
поскольку обладает наряду с более общими показателями, обслуживающими
и другие смыслы, своим специализированным показателем. Одновременно
число возможных посессумов, годящихся для этих смыслов, весьма ограничен-
но: не все предметы могут быть собственностью (особенно при политическом
строе, который в частной собственности усматривает источник всего общест-
венного зла), и далеко не все предметы предназначены для кого-нибудь, ср.
невозможность таких сочетаний, как *парк Лужкову, ^броневик Ленину, ^ста-
тья американским читателям и т. п. Такие типы ПО можно множить: сюда
относятся, например, бытийные предложения с предлогом за типа За ней пусть
21 Представляет интерес тот факт, что в жестовом языке русских глухонемых смыслы
актуальной принадлежности и предназначения строго различаются.
Смысловой потенциал посессивного отношения...
291
будет дом, Очередь за вами, в которых посессивный смысл осложняется указа-
нием на смену посессора22 23.
Вернемся к выше постулированным иерархиям. Влияние коммуникативой
организации на смысловой потенциал ПО (фактор II) обсуждалось уже в на-
чале этой работы. Для обоснования иерархии синтаксических форматов (фак-
тор I) сошлемся на работу [Вайс 2003]. Во-первых, легко убедиться в том, что
есть целый ряд интерпретаций, возможных в приименной генитивной модели,
но отсутствующих в посессивных предложениях, к примеру:
посессор = целое, в которое вводит часть (посессум)
(5)	рабочие этой бригады *у этой бригады (есть) рабочие/*Эта бри-
гада имеет рабочих
(6)	ряд деревьев	*у деревьев есть ряд, ^деревья имеют ряд
посессум = название размера предмета
(7)	вес/величина этого камня	*у этого камня есть вес/величина
посессум = порция вещества-посессора
(8)	кусок сыра, литр молока
посессор = пациенс события
(9)	смерть солдата
посессор = агенс события
(10)	приезд ревизора
У сыра есть кусок/*у молока есть литр
у солдата была смерть21,
у ревизора был приезд
Объяснение всех этих асимметрий не входит в задачи данной статьи. Удо-
влетворимся поэтому указанием на возможные причины для некоторых из них.
Причина недопустимости предикативного варианта в примере 5 очевидна: дан-
ное ПО не подходит для предикации, поскольку противоречит инклюзивной
семантике, присущей экстенциальным предложениям24 (рабочая бригада обык-
новенно состоит исключительно из рабочих). Кроме того, если уж выразить
мысль, что среди членов какой-то бригады имеются и рабочие, то для этого луч-
ше годится чисто локативная модель, ср. В этой бригаде есть (и) рабочие. Здесь
действует общеизвестное ограничение, характерное для отношения ‘неотторжи-
мая часть — целое’: соответствующее посессивное высказывание без дополни-
тельного определения коммуникативно не насыщено, ср. *У Оли были щеки.
То же правило распространяется и на (столь же неотчуждаемое) отношение ‘раз-
мер — предмет’, отсюда недопустимость примера 8. В случае отношения ‘пор-
ция — вещество’ (пр. 8) посессивное высказывание вовсе немыслимо.
Как известно, посессивное высказывание о неотторжимом посессуме мож-
но «спасти», добавляя подходящее определение и тем самым перестраивая его
в высказывание о приписывании свойства, ср. У Оли были забавные щеки. По-
добным образом ведут себя некоторые примеры с названиями размера, ср.:
Этот камень имеет совсем необычный вес. Отметим, однако, что подобная
перестройка примера 5 вряд ли улучшает его: даже вариант ?У этой бригады
22 Подробнее об этом [Weiss, Rakhilina 2002: 186] и [Руде 2001].
23 В этом, как и в последующем примере вариант с иметь невозможен из-за актуаль-
ности события.
24 Подробнее об этом: [Шатуновский 1996: 155 и след., 168 и след.]
19*
292
Д. Вайс
есть замечательные рабочие воспринимается, скорее всего, как спонтанное от-
клонение от нормы, а предпочтительной оказывается опять локативная модель
В этой бригаде... С другой стороны, данный прием работает иногда даже
с отторжимой принадлежностью: пример (9) тоже станет приемлемым, если до-
бавить подходящее определение, ср.: У солдата была легкая смерть/Смерть
у солдата была легкая. К примеру 10, однако, по-видимому, нельзя прибавить
такого определения, ср. *У ревизора был неожиданный/неудачный/приятный и
т. п. приезд либо * Приезд у ревизора был неожиданный и т. п.
Сопоставление глагольного и приглагольного форматов не обнаруживает
столь резких различий, как переход от приименной к глагольной модели. Оно
и понятно, поскольку шаг от одной модели к другой во многих случаях неве-
лик; ср. следующие пары, где посессивное предложение сообщает о существо-
вании данного посессума, а предложение с внешним посессором — о его воз-
никновении либо исчезновении:
(П) а).. .у ее мужа родился еще один ребенок, на стороне (АиФ, 29/2001);
б) У ее мужа -— внебрачный ребенок.
(12) а) У Свердлова умер отец; б) У Смирнова еще есть отец.
(13) а) У Юры удалили гланды; б) У Маши еще есть гланды.
Приглагольный формат ПО также оказывается возможным при пропози-
циональных посессумах, ср. У нас собрание/экзамен, а также У нас/Нам испор-
тили/прервали все собрание/весъ экзамен, подобным образом У меня просьба/
у меня возникла просьба. Благодаря глаголам возникновения, даже конструкция
с имплицитным модальным значением типа У нее есть с кем оставить детей
допускает перестройку в модель с внешним посессором, ср. У нее не нашлось
с кем оставить детей. Осложнения появляются при названиях предметов: если
верно, что в отличие от «общестандартных» европейских языков модель с вне-
шним посессором в русском языке открыта и для неодушевленных посессоров,
то все-таки здесь действуют весьма сильные (но слабо изученные) ограничения,
ср. У этого стула сломалась ножка/отпилили ножку, но *У музея разрушили
задний вход или * У этого плана обнаружили недостатки при возможности У му-
зея есть задний вход; У этого плана есть недостатки. Скорее всего, неодушев-
ленный референт допустим в качестве внешнего посессора только тогда, ког-
да данное ПО относится к типу ‘часть — целое’ (а не, например, ‘свойство —
носитель’). Этому способствует также аблативная семантика глаголов, таких
как отпилить, отрезать, отбить, которая как будто актуализирует аблатив-
ный потенциал предлога у.
Наконец, влияние выбора показателя (фактор III) на интерпретацию ПО
рассматривался уже на примере всех глагольных пар и генитивной и дативной
приименной модели. Здесь остается выяснить эффект альтернативного оформ-
ления внешнего посессора с помощью дательного п. или предлога у25 на смы-
словой диапазон ПО. Выше предложенная шкала отводит предлогу первое место.
25 О распределении этих показателей ПО при внешних посессорах имеется уже обшир-
ная литература, см. [Pete 1979; Рахилина 1982; Кибрик 2000; Weiss, Rakhilina 2002; Hent-
schel, Menzel 2002].
Смысловой потенциал посессивного отношения...
193
Это объясняется тем, что в отличие от датива предложная модель способна
«обслуживать» и неодушевленных посессоров; тем самым она покрывает боль-
шую долю отношения ‘часть — целое’, чем датив, который реализует лишь его
подвид ‘часть тела — носитель’. При этом следует сделать одну оговорку: если
прототипический, т. е. одушевленный внешний посессор характеризуется нало-
жением роли экспериента (= заинтересованного/«затронутого» лица) на роль
посессора, то в случае неодушевленного посессора-целого по определению та-
кое наложение исключено. Достаточно сопоставить такие примеры, как, скажем,
У меня терпение лопнуло или У цего по телу пробежала дрожь, с одной стороны,
и Он сломал замок у двери ниш Да у новой рубахи горловину пробиваю, с другой
стороны: ни двери, ни рубахе нельзя приписать роль хотя бы метафорического
экспериента. Этот факт влечет за собой нежелательные последствия: ввиду от-
сутствия указанного добавочного смыслового компонента, в случае неодушев-
ленных посессоров и без того зыбкая граница между посессивной и чисто лока-
тивной интерпретацией предлога у может совсем стереться.
Итак, удалось выявить и наметить иерархию целого ряда факторов, пред-
определяющих выбор подходящей интерпретации при восприятии данного
ПО. Не подлежит сомнению, что несмотря на их действие в данном контексте
семантическая диффузность ПО часто не снимается полностью. Так часто про-
исходит с оппозицией {собственность vs. длительный контроль над вещью),
причем такая неопределенность обычно не приводит к коммуникативной не-
удаче, тем более что при желании избежать диффузности говорящий всегда
может прибегнуть к соответствующим однозначным средствам, например,
иметь собственностью, принадлежать и т. п.; в них искомый смысл уже зако-
дирован как отдельное, устойчивое значение.
Наконец, напомним для полноты картины, что выбор подходящей интерпре-
тации ПО может также зависеть от внеязыковых условий: так, если понимание
именной группы Петин дом в русском языке — это «дом, в котором живет/име-
ет право или возможность жить Петя» [Рахилина 2001: 198], то мыслимо и такое
общество, где частная недвижимость настолько распространена, что данная
именная группа по умолчанию интерпретируется как «дом, который принад-
лежит Пете». Более тривиален следующий пример: «Мой папа работал на заво-
де в Ленинграде. [...] После блокады папин завод перевели в Муром» (Л Г, 30/2002,
из интервью с дирижером В. Федосеевым): здесь и без предыдущего контекста
(«работал на заводе») понятно, что интерпретация посессора как владельца за-
вода полностью исключена, между тем как, скажем, в подобном рассказе о ка-
ком-то заводе в США или в дореволюционной России папин завод без соответст-
вующей текстуальной подготовки допускал бы и такое прочтение.
Литература
Апресян 1974 — Ю. Д. Апресян. Лексическая семантика. Синонимические средства
языка. М.: Наука, 1974.
Апресян 1995 — Ю. Д. Апресян. Интегральное описание языка и системная лекси-
кография // Избр. тр. Т. 2. М.: Языки русской культуры, 1995.
294
Д. Вайс
< Арутюнова 1976 — Н. Д. Арутюнова. Предложение и его смысл. М.: Наука, 1976.
ч Арутюнова, Ширяев 1983 — Н. Д. Арутюнова, Е. Н. Ширяев. Русское предложение:
Бытийный тип. М.: Наука, 1983.
Вайс 1999 —Д. Вайс Об одном предлоге, сделавшем блестящую карьеру: (вопрос о
возможном агентивном значении модели «у + имя ») И Е. В. Рахилина, Я. Г Тестелец
(ред.). Типология и теория языка: От описания к объяснению: (К 60-летию А. Е. Киб-
рика). М.: Языки русской культуры, 1999. С. 173—186.
Вайс 2003 —Д. Вайс. Евразийский облик посессора в современном русском языке И
Языковые элементы и синтаксические структуры. СПб., 2003.
Гиро-Вебер, Микаэлян 2004 — М. Гиро-Вебер, И. Микаэлян. В защиту глагола иметь И
Наст. сб. С. 54—68.
Гловинская 1996— М. Я. Гловинская. Активные процессы в грамматике: (на мате-
риале инноваций и массовых языковых ошибок) И Е. А. Земская (ред.). Русский язык
конца XX столетия. М., 1996. С. 237—-304.
Кибрик 2000 — А. Е. Кибрик. Внешний поссессор как результат расщепления ва-
лентностей // Л. Л. Иомдин, Л. П. Крысин (ред.). Слово в тексте и в словаре: Сб. статей
к 70-летию акад. Ю. Д. Апресяна. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 434—446.
Иванов Вяч. Вс. 1989— Вяч. Вс. Иванов (ред.). Категория посессивности в славян-
ских и балканских языках. М.: Наука, 1989.
Мельчук 1995 — И. А. Мельчук. Русский язык в модели «Смысл <=> Текст». М.; Вена:
Языки русской культуры, 1995. [Chapter 6 (written together with lordanskaja Lida): * Глаза
Маши голубые vs. Глаза у Маши голубые: Choosing between Two Russian Constructions
in the Domain of Body Parts].
Микаэлян 2001 — И. Микаэлян. Русский предлог у и его аналоги во французском
языке: к проблеме генезиса посессивного отношения // М. Гиро-Вебер, И. Б. Шату-
новский (отв. ред.). Русский язык: пересекая границы. Дубна: Межд. ун-т природы,
общества и человека, 2001. С. 117—134.
Микаэлян, Руде 1999 -— И. Микаэлян, Р. Руде. Русский датив: от адресата к субъ-
екту// Russian Linguistics 23. 1999. Р. 11—40.
Pete 1979 — I. Pete. Дательный притяжательный в русском языке и его синонимы И
Die Welt der Slaven 24. 1979. P 418—429.
Рахилина 1982 — E. В. Рахилина. Отношение принадлежности и способы его выра-
жения в русском языке (дательный посессивный) // Научно-техническая информация.
Сер. 2. 1982. № 2. С. 24—30.
Рахилина 2000 — Е. В. Рахилина. Когнитивный анализ предметных имен: семантика
и сочетаемость. М.: Русские словари, 2000.
Рахилина 2001 — Е. В. Рахичина. Показатели посессивности и их функции в русском
языке // Исследования по языкознанию: К 70-летию чл.-корр. РАН А. В. Бондарко.
СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 2001. С. 197—209.
Руде 2001 — Р. Руде. Синтагма за + те. как конструктивный элемент предложения //
М. Гиро-Вебер, И. Б. Шатуновский (отв. ред.). Русский язык: пересекая границы. Дубна:
Межд. ун-т природы, общества и человека, 2001. С. 178—188.
Селиверстова 1973 — О. Н. Селиверстова. Семантический анализ предикативных
притяжательных конструкций с глаголом быть И Вопр. языкозн. 1973. № 5. С. 95—105.
Чинчлей 1996— К. Г Чинчлей. Типология категории посесессивности. Кишинев:
Штиинца, 1996.
Чинчлей 1998 — К. Г Чинчлей. Общая характеристика функционального поля посес-
сивности // А. В. Бондарко (ред.). Теория функциональной грамматики: Локативность.
Бытийность. Посессивность. Обусловленность. М.: Наука, 1998. С. НО—118.
Смысловой потенциал посессивного отношения...
295
Шатуновский 1996— И. Б. Шатуновский. Семантика предложения и нереферент-
ные слова: Значение, коммуникативная перспектива, прагматика. М., 1996.
Янко 2001 — Т. Е. Янко. Коммуникативные стратегии русского языка. М.: Языки
русской культуры, 2001.
Hentschel, Menzel 2002 — G. Hentschel, Th. Menzel. Zum Audruck des unverauBerlichen
Besitzes im Russischen: dativische oder prapositionale Markierung des Possessors // Philologie,
Typologie und Sprachstruktur. Festschrift fur Winfried Boeder zum 65 Geburtstag. Frankfurt;
Berlin; Bern: Lang Verlang, 2002.
Konig, Haspelmath 1998— E. Konig, M. Haspelmath. Les constructions a possesseur
externe dans les langues d’Europe // J. Feuillet (ed.). Actance et Valence dans les langues de
[’Europe. Berlin; New York: Mouton de Gruyter, 1998. P. 525—606.
Konig, Haspelmath 1999 — E. Konig, M. Haspelmath. Die europaische Sprachbund //
Reuter, Norbert (eds.). Eurolinguistic. Ein Schritt in die Zukufunt. Wiesbaden: Harrassowitz,
1999. P. 111—127.
Langacker 1995 — Ronald W. Langacker. Possession and possessive constructions // John
R. Taylor, R. E. MacLaury (eds.). Language and the cognitive construal of the world. Berlin;
New York: Mouton-de-Gruyter, 1995. P. 51—79.
Levine 1984 — J. S. Levine. On the dative of possession in contemporary Russian // Slavic
and East European Journal 28, 1984. P. 493—501.
Levine 1986 — J. S. Levine. Remarks on the pragmatics of the (inalienable dative) in
Russian // R. D. Brecht, J. S. Levine (eds.). Case in Slavic. Colunbus/OH: Slavica, 1986.
P. 437—451.
Weiss, Rakhilina 2002 — D. Weiss, E. Rakhilina. Forgetting one’s roots: Slavic and Non-
Slavic elements in possessive constructions of modern Russian // Language Typology and
Universals 55, Issue 2: Th. Stolz (ed.). Possession. Focus on the languages of Europe. Special
Issue of Language Typology and Universals, 2002. P. 173—205.
Ю. П. Князев (Великий Новгород)
ФОРМА И ЗНАЧЕНИЕ КОНСТРУКЦИЙ С ЧАСТИЦЕЙ БЫЛО
В РУССКОМ ЯЗЫКЕ1
1. Вступительные замечания
Одной из особенностей русского языка является устойчивая тенденция к ре-
дукции видо-временных противопоставлений в сфере прошедшего времени
[Гаспаров 1977: 34—37; Князев 2001: 34]. На этом фоне обращают на себя вни-
мание конструкции с частицей было типа хотел было, пошел было, заснул было
и т. п., использование которых не сокращается, а возможно, даже и возраста-
ет. Об этом свидетельствует, в частности, наблюдающийся в последнее время
рост интереса к этим конструкциям.
По мнению Н. Д. Арутюновой, конструкции с частицей было входят в число
средств выражения «неуправляемых» (или не полностью управляемых) действий,
многообразие и широкая употребительность которых составляет — наряду с не-
определенностью — «яркую типологическую характеристику русского языка»
[Арутюнова 1996: 82]. С другой стороны, их относят к семантической зоне «ан-
тирезультативности», объединяющей значения недостигнутого и аннулирован-
ного результата [Плунгян 2001: 72—74]2.
2. Формальные разновидности конструкций с частицей было
В соответствии с морфологическим строением и претерительной временной
отнесенностью древнерусского плюсквамперфекта, который практически еди-
нодушно считается источником этих конструкций (ср., однако, [Сичинава 2001:
103]), частица было в них, как правило, выступает в сочетании с формами про-
шедшего времени, причем преимущественно совершенного вида (СВ):
(1)	А она бросилась на кровать в нетопленой зале, плакала, металась головой
по мокрой подушке. Даня было прикрикнул на нее — не помогло. Накапал ва-
лерьянки — оттолкнула (М. Рощин);
(2)	Главлит, которому я уже сделал было кое-какие уступки, пропустил даже
то, что я согласился выбросить (К. Чуковский);
(3)	Маша уже пошла было к двери, когда Шмелев остановил ее (К. Симонов).
Структурное многообразие рассматриваемых конструкций ими, однако, не
исчерпывается. В качестве знаменательного слова в их составе могут выступать
также следующие предикативные единицы:
1 Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ (проект № 01-04-85002).
2 Ниже в сходном, как представляется, смысле используется термины «дорезультатив-
ный» и «пострезультативный».
Форма и значение конструкций с частицей было...
297
а)	причастия и деепричастия СВ:
(4)	Назначенное было на конец марта заседание глав государств Содруже-
ства неожиданно перенесено на 19 февраля (Известия, 30.1.1998);
(5)	Губернатор соседнего Алтайского края Александр Суриков, поддержав-
ший было кандидатуру Михаила Лапшина, позже передумал и решил поддер-
жать министра внутренних дел Республики Алтай (Власть, 11.12.2001);
(6)	— Слушай, Ваня, — сказал Серпилин, принявшись было за чай, но отодви-
нул от себя стакан (К. Симонов);
(7)	Известно, что, изменив было отечественному продукту, переметнувшись
к «иноземцам», сегодня наш потребитель возвращается в родные пенаты (Из-
вестия, 12.9.2001).
б)	«нулевые» предикаты со значением речи и движения, которые Б. М. Гас-
паров относил к числу синтаксических конструкций, имеющих «гиперперфек-
тивное» аспектуальное значение, воплощающееся в «элиминировании тече-
ния процесса и исключительной ориентированности на результат» [Гаспаров
1978: 87]:
(8)	Акакий Акакиевич еще было насчет починки, но Петрович не дослышал
(Н. Гоголь);
(9)	Они еще было слово; но тут уж я рассвирепел да как заскриплю зубами
(Н. Лесков);
(10)	Я было — кПисееву, президенту федерации, а он лишь усмехается. Сло-
вом, плюнул я и ушел (Известия, 15.1.1995).
в)	некоторые прилагательные:
(И) Комнату он тоже не узнал. В ней, такой было пустой, поместилось не-
лепое количество новых предметов (А. Битов)3.
Что же касается глаголов несовершенного вида (НСВ), то они употребля-
ются в конструкциях с частицей было только в тех случаях, когда они в той или
иной мере сближаются по значению с глаголами СВ. Они распределяются на
две основные группы, в каждой из которых могут выступать и личные, и не-
личные формы.
К одной из них относятся глаголы желания и другие близкие по смыслу
глаголы, способные — в отличие от других глаголов НСВ — включаться в по-
следовательность действий в качестве отдельного этапа повествования [Мас-
лов 1984: 195; Шатуновский 1996: 302]:
(12)	Солдаты хотели было приподнять Кирджали, но он встал сам (А. Пуш-
кин. Кирджали);
(13)	Соня собиралась было пойти, но читательская конференция совпала
с днем рождения отца (И. Эренбург);
(14)	Акциями протеста завершилась 16 марта намечавшаяся было торже-
ственная церемония закладки первого камня Российского международного цен-
тра науки, информатики и технологии в Москве (Известия, 18.3.1992).
3 В. И. Чернов [1970:260] приводит также несколько примеров сочетаний частицы было
с прилагательным готовый из газетных текстов типа: Ныне байкальские волны размы-
вают совсем уже было готовый котлован.
298
Ю. П. Князев
Другую группу составляют формы глаголов НСВ, представляющие собой,
по выражению М. Я. Гловинской, «смысловой аналог совершенного вида»
[Гловинская 1982: 34]: в повествовательном настоящем историческом, ср. (15);
в прошедшем многократном, ср. (16); в общефактическом значении, ср. (17);
в «пересказывательной» метатекстовой функции, ср. (18):
(15)	Да разве я знал, что у него... — резко начинает было Зинченко. Но я пе-
ребиваю его (А. Адамов);
(16)	С детских лет автор имел глубокий и даже исключительный интерес
к медицине и даже одно время пробовал было лечить своих менее ценных род-
ственников разными домашними химическими средствами (М. Зощенко);
(17)	Однако достигавшаяся было разрядка всякий раз тут же оказывалась
сорванной из-за жесткого противодействия Дудаева (Известия, 9.2.1995);
(18)	Этот насыщенный мыслью и целеустремленный эпизод сменяется дру-
гим, состоящим из реплик «по поводу», не продолжающих ни одну из прежних
тем и не начинающих тем новых. Даже появляющийся было Епиходов не при-
гождается для последующего — он куда-то уходит (А. Чудаков).
3. Конструкции с частицей было и достижение результата
Согласно преобладающей точке зрения семантика этих конструкций связана
с идеей незаконченности или неосуществленности действия — обозначением
«начатого или задуманного, но не осуществленного действия» [Чернов 1970:
261], или действия, которое «началось, но не было закончено в силу каких-то
причин, непредвиденных условий, помешавших осуществиться этому дейст-
вию», см. [Галкина-Федорук 1960: 646]. Такая их семантическая интерпретация
соответствует предлагавшемуся Шахматовым истолкованию конструкций
с частицей было как форм «недействительного наклонения», посредством ко-
торых говорящий показывает, что связь субъекта с предикатом «не осуществи-
лась, хотя и могла осуществиться» [Шахматов 1941: 485]. Несколько иначе, но
в сходном ключе формулирует общее значений этих конструкций и Н. А. Лу-
ценко; по его мнению, они обозначают действие, которое «воспринимается как
пробное, начальное, непродолжительное, случайное, неконтролируемое, пред-
варительное» [Луценко 1989: 88].
Между тем фаза ситуации, обозначаемая смысловым глаголом в составе рас-
сматриваемых конструкций практически всегда достигается. Тот, кто хотел было
что-то сделать, — испытывал такое желание; тот, кто пробовал было лечить, —
предпринимал такие попытки; появлявшийся было Епиходов — появлялся, а на-
значенное было заседание назначалось. Таким образом, в приведенных выше
примерах, как и вообще в подавляющем большинстве употреблений, конструк-
ции с частицей было имеют пострезультативную интерпретацию. Чем же тогда
отличается хотел было от хотел, пошел было от пошел, а сделал было от сделал!
В [Князев 1993: 15; 1997: 39] было предложено использовать в качестве идеи,
которая объединяет различные употребления конструкций с частицей было и в то
же время отличает их от форм без этой частицы, представление о нарушении
«нормального хода событий», использованное при описании значения противи-
Форма и значение конструкций с частицей было...
299
тельных союзов в [Санников 1989: 161—165]. Под «нормальным» в этом случае
понимается такое развитие ситуации (точнее — «макроситуации»), при котором
за желанием следует намерение, за намерением — начало действий по осуществ-
лению желаемого, выполняемое действие доводится до конца, его результат со-
храняется, а конечная цель действия, ради которой предпринимались все эти
усилия, достигается. Употребление же конструкций с частицей было служит по-
казателем того, что на каком-то этапе подобное развитие событий было наруше-
но; ср. сходный подход в [Шошитайшвили 1998: 59—78].
Учитывая, что конструкции с частицей было, как правило, характеризуют-
ся экспрессивностью, к ним можно отнести формулировку, используемую в не-
сколько иной связи Н. Д. Арутюновой [1996: 77], — «принцип обманутого
ожидания». Показательно, что А. Барентсен, также считающий, что употреб-
ление частицы было сигнализирует или подчеркивает «нарушение естественно-
го хода событий» (“a disturbance of the natural flow of the events”), т. e. контраст
между ожидаемым и действительным ходом событий, в качестве источника
этой формулы называет предлагавшееся Ч. Эбелингом толкование русского
«драматического императива» в предложениях типа А тут еще, как нарочно,
подвернись другой знакомый наш гимназист и начни хвастаться новыми часами
[Ebeling 1956: 86].
В соответствии с этапом, после достижения которого нормальный ход со-
бытий нарушается, конструкции с частицей было можно подразделить на не-
сколько подтипов —
1) Субъект имел намерение или пытался совершить действие, но передумал или
не добился успеха:
(19)	В первую минуту он решил было преследовать и настичь их, но, взглянув
на часы, удержался (В. Богомолов);
(20)	Стихийные офицерские собрания попытались было заступиться за Гу-
ринова, но тщетно (Власть, 11.12.2001);
(21)	Щемящее чувство к родному гибнущему человеку душит меня слезами.
Хотел было отвлечь ее от мучительных мыслей — и стал читать ей руко-
пись «Бибигона» — и все боялся, что прорвутся рыдания (К. Чуковский).
2) Действие (динамическая фаза «макроситуации») начинает осуществляться,
но либо прерывается другим действием, ср. (22), либо продолжается, но с дру-
гими параметрами, ср. (23):
(22)	Скажите вашей маме, — начал было инспектор. Сережа перебил его
(Ф. Сологуб);
(23)	Он ударил по лошади: бедное животное пошло было рысью, но скоро ста-
ло приставать и через четверть часа пошло шагом (А. Пушкин).
3)	Действие осуществляется от начала до конца (пройдены все последовательные
стадии «макроситуации»), но его непосредственный результат не сохраняется:
(24)	Я подумал было: сегодня в Сарове в предпринимательство идет тот, кто
не шибко успешен по ученой части. Посылка оказалась неточной (Известия,
27.1.1998);
(25)	Обломов поднялся было с кресла, но не попал сразу ногой в туфлю и сел
опять (И. Гончаров);
300
Ю. П. Князев
(26)	Он прекратил было икать, увидев поданный счет, но, проверив его и рас-
платившись, снова принялся за свое (М. Зощенко).
4)	Действие осуществилось, но не достигло конечной цели, что особенно харак-
терно для конструкций с глаголами, обозначающими перемещение, ср. (27),
(28), и речевые действия, ср. (29), однако в этой функции могут использовать-
ся и конструкции с глаголами других семантических классов, когда осуществ-
ление обозначаемого ими действия не дает ожидавшегося эффекта: в приме-
ре (30) завод построен и действует, но его продукция оказывается недоступной:
(27)	Мама съездила было с Анисьей в собес в Призерское, но собес был уже
навеки и безнадежно закрыт (Л. Петрушевская);
(28)	Не сплю много ночей — из-за съезда. Заехал было за Пастернаком — он
не едет: «Кланяйтесь Анне Андреевне», вот и все его отношение к съезду
(К. Чуковский);
(29)	Я предложил было своих денег, но Зухин, как будто не слыхав меня, об-
ратился к Оперову, и Оперов, достав бисерный кошелек, дал ему требуемую
сумму (Л. Толстой);
(30)	Построили было первый в Союзе завод бутилированной артезианской
воды. (...) Но он волею политических судеб оказался в суверенной Туркмении
(Известия, 22.6.1993).
5)	Наконец, совершенно особую разновидность конструкций с частицей было,
отличающуюся от всех рассматривавшихся выше, представляет собой прогноз;
в подобных случаях действие осуществляется и результат его сохраняется, но,
как ожидается, ситуация может измениться:
(31)	Многие специалисты предсказывают скорый и неизбежный крах россий-
ской банковской системы. Что будет с нашими деньгами? В воздухе витают
самые мрачные прогнозы. Некоторые специалисты считают, что окрепший
было российский рубль ожидает неизбежное падение (Аргументы и факты,
1997, №51).
Что же касается нерезультативной (дорезультативной) интерпретации кон-
струкций с было, то она характерна прежде всего для видовых пар типа заснуть!
засыпать, догнать!догонять, заболеть!заболевать, победитъ!побеждатъ, в ко-
торых глагол НСВ относится (в классификации таксономических категорий
глагола Е. В. Падучевой) к «тенденциям». В подобных парах глагол НСВ обо-
значает «наличие доступных наблюдателю признаков нового состояния», по-
зволяющее ему «прогнозировать дальнейший ход вещей как ведущий к неко-
торому событию (к наступлению нового состояния), выражаемому парным
глаголом СВ», см. [Падучева 1996: ИЗ]:
(32)	И я было заснул, но они заговорили снова (Г Владимов);
(33)	Под конец итальянцы совсем уже было нас догнали, и перед завтрашней
встречей со сборной США было как-то тревожно (Известия, 25.7.1990).
В (33) дорезультативному пониманию сочетания с было способствует и при-
сутствие интенсифицирующего наречия совсем. По не вполне ясной причине
совсем было и особенно уже совсем было часто, хотя и не обязательно, сближа-
ется по смыслу с почти совсем (см. обсуждение подобных примеров в [Barentsen
1986: 32—34]); ср. также следующий пример:
Форма и значение конструкций с частицей было...
301
(34)	Татарская кухня, совсем было дискредитированная советским общепи-
том, завоевывает все новые сердца и желудки (Итоги, 25.8.1998).
Тем не менее и в этих случаях пострезультативная интерпретация конструк-
ции с частицей было не исключается. А. Барентсен [Barentsen 1986: 59] заметил,
что А. В. Исаченко в разное время предлагал два различных перевода предло-
жения Он разбудил заснувшего было товарища. В одном из них отражается пост-
результативное понимание конструкции: “...who had been sleeping for a little
while”, т. e. ‘который ненадолго уснул’, [Isacenko 1940: 195], а в другом — до-
результативное: “...der beinahe schon eingeschlaffen war”, т. e. ‘который почти
уснул’ [Isacenko 1968: 606].
Как видно из приведенных выше примеров, этап, на котором нарушилась
реализация «макроситуации», определяется прежде всего значением преди-
ката, к которому примыкает частица было, что, однако, не всегда обеспечи-
вает однозначную интерпретацию конструкции. Так, без учета последующих
событий поймал было рыбку в (35) допускает двоякое понимание: а) «ловил,
но не поймал» (прерванная тенденция) и б) «поймал, но отпустил» (несохра-
нение результата); то же относится к конструкциям с глаголами речевой ка-
узации типа велел было мостить гать в (36), где прерывание естественного
хода событий, касающееся в данном случае различных этапов каузируемой
ситуации, могло произойти идо начала, и в процессе, и после завершения мо-
щения гати (правильность последнего предположения вытекает только из
дальнейшего изложения):
(35)	Я сегодня поймал было рыбку, Золотую рыбку, не простую (А. Пушкин);
(36)	Принявший командование талантливый казацкий полковник Иван Богун
попытался вывести своих через болото и велел было мостить гать. Но поля-
ки успели подвести артиллерию — гать была быстро разрушена пушечными
ядрами, и большинство казаков погибло (Л. Гумилев).
4. Отношение к линии повествования
Как следует из предшествующего изложения, конструкции с частицей было
обозначают двойной переход — возникновение новой ситуации и ее последу-
ющее аннулирование (прерывание). Прерывание ее естественного развития, по
всей видимости, всегда включено в линию повествования в качестве очередного
этапа в последовательности описываемых событий4. Различия же касаются ме-
стоположения момента возникновения этой ситуации.
В одних случаях весь двойной переход целиком включается в линию пове-
ствования в качестве единого звена или эпизода в последовательном развер-
тывании событий, при этом, как показывают приводимые ниже примеры (37)—
(40), его реальная продолжительность несущественна:
(37)	Лаврецкий упомянул было о своих обстоятельствах, но Михалевич пе-
L ребил его, поспешно пробормотав: «Слышал, брат, слышал» (И. Тургенев);
4 Исключение составляют упоминавшиеся выше «прогнозные» употребления конст-
рукций с частицей было типа (31).
302
Ю. П. Князев
(38)	Кто-то из журналистов, побывав в гостинице, пытался даже сделать
карьеру на пропаганде «Салютского эксперимента», но, видно, переборщил в
эпитетах, и начатая было в областной газете кампания быстро сошла на нет
(И. Грекова);
(39)	Настасья Петровна обрадовалась и собралась было ставить самовар, но
Иван Иваныч, очень спешивший, махнул рукой и сказал: «Некогда нам с чая-
ми и сахарами! Мы сейчас уйдем» (А. Чехов);
(40)	Римка, Нюра и Капа оглядели Людмилу Ивановну от кепочки до колечек
на пальцах и было осудили, но потом Людмила Ивановна сняла очки, стала по-
могать Степанычу, со всеми познакомилась, пришла к Нюре за чаем, у Римки
узнала, где можно постирать, погладить, и ее приняли как свою (М. Рощин).
В других случаях в линию повествования включается только второй этап —
аннулирование ситуации, а момент ее возникновения отнесен в более или ме-
нее отдаленное прошлое. Этот момент при желании может быть обозначен с
любой необходимой степенью точности, как в следующих примерах:
(41)	А Василий Николаевич из-за потери документов никак не выберется
в родной Стерлитамак. Так девять лет и мается на чужбине. В 1991 году
совсем уж было собрался, да вышел приказ: без паспортов железнодорожные
билеты не продавать (Известия, 31.12.1996);
(42)	Все помнят, как в начале этого года Ельцин, с которым тогда
все тоже уже было распрощались, вдруг молниеносным движением выдер-
нул из-под Черномырдина ковровую дорожку, ведущую в Кремль (Известия,
24.11.1998);
(43)	Заглушенный было в последнее время голос народа снова зазвучал
(Известия, 30.12.1994),
но чаще всего остается неопределенным:
(44)	Занятый своим делом, я было совсем позабыл о Любе, но, увидев ее слу-
чайно на улице вскоре после своего поступления в университет, я тотчас же
ее вспомнил и очень ей обрадовался (Н. Лесков);
(45)	Рост доходов формирующегося среднего класса россиян возрождает
утраченный было интерес к здоровому образу жизни, занятиям спортом, от-
сюда — потребность в тренерах по оздоровлению (Известия, 21.2.1998);
(46)	— Вы журналистка? — Нет, с чего вы взяли?— удивилась Настя. — Я
не журналистка. — А я было подумала, что вы собрались писать о нас кри-
тическую статью. Разве нет? (А. Маринина).
Представляется, что именно во втором типе употреблений конструкций
с частицей было, особенно при их использовании в прямой речи, как в (46),
обнаруживается «семантический мост» между прототипическими функциями
славянского плюсквамперфекта как перфекта, перенесенного в прошлое, и зна-
чением прерванного действия, выражаемого русскими конструкциями с части-
цей было. Как писал Ю. С. Маслов, в аналогичных (периферийных) употреб-
лениях болгарского плюсквамперфекта вне повествования, в контексте форм
настоящего времени, эта форма «указывает на актуальность последствий дей-
ствия для прошедшего временного плана; но актуальность для прошедшего
времени по контрасту означает отсутствие актуальности для настоящего, для
Форма и значение конструкций с частицей было...
303
момента речи [Маслов 1959: 281]. По его мнению, именно на базе такого рода
употреблений плюсквамперфекта сформировались русские конструкции с ча-
стицей было.
В этой связи нужно заметить, что в других славянских языках аналитичес-
кие формы, восходящие к праславянскому плюсквамперфекту, и сейчас (неза-
висимо от того, сохраняют ли соответствующие формы перфекта свою перфек-
тную специфику или же превратились в общее прошедшее) сохраняют свои
первичные темпорально-таксисные функции [Horak 1964: 286—298; Бойтюк
1981: 31—37; Молошная 1996: 564—573]. Семантического сдвига к обозначе-
нию прерванного действия, которое, как предполагается, претерпел древнерус-
ский плюсквамперфект, у них не наблюдается.
Что же касается степени грамматикализации русских конструкций с части-
цей было, то в сочетании с личными формами глагола употребление частицы,
как правило, факультативно; ср. типичный в этом отношении пример:
(47)	Президент наш создал было Совет по русскому языку, сам его возглавил,
а потом сам же и упразднил (Известия, 11.7.1998) = создал Совет по русско-
му языку.
Между тем в сочетании с причастиями и деепричастиями употребление час-
тицы было в большинстве случаев обязательно, поскольку ее опущение ведет
к изменению соотношения действий в полипредикативной конструкции:
(48)	В «Горе от ума» появилась приобщившаяся к церкви и отказавшаяся было
от театра звезда, замечательная Екатерина Васильева (Известия, 22.12.2001) Ф
отказавшаяся от театра',
(49)	Юбилей Москвы резко обозначил забытую было границу между народом
и властной элитой (Итоги, 16.9.1997) * забытую границу;
(50)	Дело в том, что достигший пенсионного возраста нынешний посол Рос-
сии в Париже Юрий Рыжов, дав было согласие на свою замену, вдруг переду-
мал и отозвал его (Власть, 1998. № 10) Ф дав согласие на свою замену.
Литература
Арутюнова 1996— Н. Д. Арутюнова. Стиль Достоевского в рамке русской карти-
ны мира // Поэтика. Стилистика. Язык и культура: Памяти Т. Г. Винокур. М., 1996.
С. 61—90.
Бойтюк 1981 — А. Бойтюк. Наблюдения върху употребата на плуквамперфекта
вбългарския, украинския и полския език И Съпоставително езикознание. 1981. № 1.
С. 31—37.
Галкина-Федорук 1960 - Е. М. Галкина-Федорук. Частицы И Грамматика русского
языка. Т. 1: Фонетика и морфология. М., 1960. С. 637—649.
Гаспаров 1977 — Б. М. Гаспаров. Введение в социограмматику И Проблемы языко-
вой системы и ее функционирования. (Учен. зап. Тарт, ун-та. Вып. 425). Тарту, 1977.
С. 24-45.
Гаспаров 1978 — Б. М. Гаспаров. Аспектуальные значения неопределенно-предици-
руемых предложений в русском языке И Вопр. русской аспектологии. Вып. 3. (Учен. зап.
| Тарт, ун-та. Вып. 439). Тарту, 1978. С. 64—88.
304
Ю. П. Князев
Гловинская 1982 — М. Я. Гловинская. Семантические типы видовых противопостав-
лений русского глагола. М., 1982.
Князев 1993 — Ю. П. Князев. Конструкции с частицей было в русском языке И Про-
блемы преподавания русского языка и литературы на интенсивных курсах для иност-
ранцев. СПб., 1993. С. 14-15.
Князев 1997 — Ю. П. Князев. Фазы действия и частица «было» в русском языке И Раз-
ноуровневые характеристики лексических единиц. Ч. 3. Смоленск, 1997. С. 35—40.
Князев 2001 — Ю. П. Князев. Направление эволюции русского языка // Язык и об-
разование. Великий Новгород, 2001. С. 32—37.
Луценко 1989 — Н. А. Луценко. Семантика и употребление приглагольной частицы
«было» // Русский язык в школе. 1989. № 4. С. 87—89.
Маслов 1959 — Ю. С. Маслов. Глагольный вид в современном болгарском языке //
Вопр. грамматики болгарского литературного языка. М., 1959.
Молошная 1996— Т. Н. Молошная. Плюсквамперфект в системе грамматических
форм глагола в современных славянских языках И Русистика. Славистика. Индоевро-
пеистика: Сб. к 60-летию А. А. Зализняка. М., 1996. С. 564—573.
Падучева 1996— Е. В. Падучева. Семантические исследования: (Семантика време-
ни и вида в русском языке; Семантика нарратива). М., 1996.
Плунгян 2001 — В. А. Плунгян. Антирезультатив: до и после результата И Исследо-
вания по теории грамматики. Вып. 1. Глагольные категории. М., 2001. С. 50—88.
Санников 1989 — В. 3. Санников. Русские сочинительные конструкции: Семантика.
Прагматика. Синтаксис. М., 1989.
Сичинава2001 —Д. В. Сичинава. Плюсквамперфект и ретроспективный сдвиг в язы-
ке сантали // Исследования по теории грамматики. Вып. 1. Глагольные категории. М.,
2001. С. 89—114.
Чернов 1970 — В. И. Чернов. О приглагольных частицах было и бывало И Учен. зап.
Смоленск, гос. пед. ин-та. Вып. 24. 1970. С. 258—264.
Шахматов 1941 — А. А. Шахматов. Синтаксис русского языка. Л., 1941.
Шошитайшвили 1998— И. А. Шошитайшвили. Русское «было»: путь грамматика-
лизации // Русистика сегодня. 1998. № 3—4. С. 59—78.
Barentsen 1986 — A. Barentsen. The use of the particle было in modem Russian 11 Dutch
studies in Russian linguistics. Amsterdam, 1986. P. 1—68.
Ebeling 1956 — C. L. Ebeling. On the verbal predicate in Russian // For Roman Jakobson.
The Hague, 1956. P. 83—90.
Horakl964— E. Horak. Predminuly cas v slovencine И Slovenska rec. 1964. № 5.
S. 286—298.
Isacenko 1940 — A. V. Isacenko. Tenses and auxiliary verbs with special reference to Slavic
languages // Language. Vol. 16, 3. 1940. P. 189—198.
Isacenko 1968 —- A. V. Isacenko. Die Russische Sprache der Gegenwart. Teil 1. Formenlehre.
Halle (Saale), 1968.
И. Б. Левонтина (Москва)
ИШЬ'
Нине Давидовне Арутюновой с восхищением
•
Ишъ — замечательное и необычное русское слово. Задорное, легкое, но не-
вероятно сложное, оно переполнено эмоциями и смыслами. Попытку описания
именно такого слова мне хотелось подарить Нине Давидовне.
Известно, что диалогические частицы и подобные «мелкие слова» (термин
Л. В. Щербы) описывать чрезвычайно трудно. Все эти ну, да, а, аж, ишъ, уж, ах
и им подобные так зависят от интонации, мимики, их почти невозможно вы-
членить из контекста. Бесконечное разнообразие вариаций, оттенков и прагма-
тических эффектов часто доводит исследователя просто до отчаяния. «Мелкие
слова», несмотря на большой интерес к ним, изучены пока еще относительно
слабо, навыки их научного описания не выработаны. Желательно все-таки со
временем научиться четко отделять собственную семантику слова от контекста
и объяснять, как из взаимодействия толкования и элементов контекста получа-
ются разные вариации и эффекты.
Однако не говоря уже о том, что построить толкование для такого словечка
намного труднее, чем для «нормального» полнозначного слова, с толкованием
возникает еще одна проблема. Даже если мы его построили, оно не обладает не-
посредственно ощутимым смысловым тождеством с самим словом. Оно на него
не похоже. Такое несходство не случайно. Во-первых, оно объясняется особо тес-
ной связью «мелких слов» с контекстом. Во-вторых, использование мелких слов
говорящим, по-видимому, вообще гораздо менее осознано и отрефлектировано.
Построение научных толкований для «нормальных» слов имеет прототип в
естественном языке, в языковой деятельности. Например, ребенок спрашивает,
что это, и взрослый объясняет — строит «прототолкование». С частицами это-
го нет, человек, скорее всего, приведет пример или скажет, что, мол, ну так, про-
сто, ничего не значит. Поэтому деятельность по построению этих толкований не
имеет основы в языковом сознании. У самого носителя языка нет ощущения, что,
произнося «мелкие слова», он передает смысл. Гоголевский Акакий Акакиевич
имел обыкновение изъясняться «такими частицами, которые решительно не име-
ют никакого значения».
1 Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ, грант № 00-15-98866, РГНФ,
грант № 02-04-00306а, а также Программы фундаментальных исследований ОИФН РАН
«История, языки и литературы славянских народов в мировом социокультурном контекс-
те», разд. 4.15 и гранта Президента РФ НШ-1576.2003.6. Первый вариант этой работы
был доложен на семинаре Ю. Д. Апресяна в ИППИ. Я благодарю участников обсужде-
ния за ценные замечания.
20 - 3595
306
И. Б. Левонтина
И наконец, если толкование построено, зачастую возникает фрустрирующее
чувство от несоответствия, грубо говоря, размеров. Какое-нибудь а? — оно та-
кое маленькое, легкое, еле заметное, его как бы почти и нет, а толкование длин-
ное (а у подобных слов обычно как раз длинные толкования), тяжелое.
Можно привести такое сравнение: «Грифельная ода» Мандельштама — в ка-
ком смысле семантический комментарий ей равен? Все смыслы комментарий вы-
таскивает из самого текста и в этом отношении должен быть равен. Но теряется
(помимо красоты) выразительность, способность воздействовать, а кроме того,
передавать смыслы нелинейно (как сказал бы Ю. Тынянов, не сукцессивно, а си-
мультанно) и исподволь. Человек воспринимает смысл, но не понимает, как и
откуда, а толкование по необходимости линейно и эксплицитно. Поэтические текс-
ты, особенно тексты, скажем, Мандельштама, обладают очень высокой сугге-
стивностью. Можно сказать, что этим свойством обладают и некоторые слова.
Похожие соображения мы высказывали в совместной работе с Анной А. За-
лизняк: «То, что слово не равно сумме содержащихся в нем смыслов, можно
проиллюстрировать следующим отрывком из „Анны Карениной”:
Степан Аркадьич помолчал. Потом добрая и несколько жалкая улыбка по-
казалась на его красивом лице.
— А? Матвей? — сказал он, покачивая головой. — Ничего, сударь, образу-
ется, — сказал Матвей. — Образуется? — Так точно-с.
(...) Степан Аркадьич мог быть спокоен, когда он думал о жене, мог наде-
яться, что все образуется, по выражению Матвея, и мог спокойно читать
газету и пить кофе...
(...) „А может быть, и образуется! Хорошо словечко: образуется, — по-
думал он. — Это надо рассказать ”
Если бы Стиве просто кто-то сказал, что все будет хорошо и что это произой-
дет в результате естественного хода вещей, постепенно и незаметно (что есть
своего рода экспликация слова образуется'), то он вряд ли бы поверил. Силой
убеждения здесь обладает само слово образуется (ср. „хорошо словечко”) —
благодаря тому, что в нем все эти элементы смысла выражены одновременно и
нерасчлененно. Это, с одной стороны, дает человеку уже готовую, апробирован-
ную опытом других людей (закрепленную в слове) и тем самым вызывающую
определенное доверие концептуальную конфигурацию; с другой стороны, из-за
того, что элементы смысла здесь столь тесно спаяны друг с другом и столь не-
отчетливы сами по себе, что человеку трудно „ухватить” какой-либо один из них,
чтобы подвергнуть его сомнению» [Зализняк, Левонтина 1996: 261—262].
Значит ли это, что метод построения толкований к таким словам неприме-
ним? Наоборот! Иначе никак невозможно объяснить функционирование этих
слов, смоделировать их поведение. Мы утонем в море вариаций и модифика-
ций. Но просто надо держать в уме, так сказать, коэффициент суггестивности.
Считать мы его пока не умеем. Когда-нибудь — как знать, возможно, лингви-
сты решат эту проблему, но это дело будущего.
В качестве практического вывода из сказанного можно допустить, что для
некоторых слов в дополнение к толкованию может быть полезен вполне им-
прессионистический комментарий по поводу их окраски, характера и т. п.
Ишь
307
Этими размышлениями я хотела предварить рассмотрение слова ишъ, кото-
рое мне кажется одним из самых трудных, а с другой стороны, выразительных
слов русского языка. При этом оно в высокой степени лингвоспецифично.
Сначала посмотрим, что пишут по поводу ишъ словари, и прокомменти-
руем это.
Помета
МАС дает для ишъ пометы обл. или прост., Ушаков — прост. Словари [Шим-
чук, Щур 1999] и [Морковкин 1997] снабжают ишъ, как кажется, более адекват-
ной пометой разг.
Стилистические пометы «разговорное» и «просторечное» часто восприни-
маются как более слабое и более сильное проявление одного и того же призна-
ка. На самом деле это разные признаки: имеются две шкалы — разговорность
и образованность («прост.» указывает на принадлежность речи людей, не вла-
деющих литературным языком). Их смешение — проблема не только лексико-
графии, но и языкового сознания. Обычно человек не говорит, как пишет, но
гораздо лучше знает, как он пишет, и думает, что говорит он примерно так же.
Сугубо разговорное, не письменное не осознается. Известно, что, когда дела-
ются записи устной речи, многие люди не верят, что они могли сказать ту или
иную фразу. Про многие частицы люди абсолютно не знают, что употребля-
ют их. Человек, непринужденно употребляющий в спонтанной речи, например,
частицу аж1, может уверенно назвать ее просторечной и удивиться, узнав, что
сам ее использует.
Часть речи
МАС, а также словари Шимчук и Морковкина характеризуют ишъ как ча-
стицу2 3, Ушаков — как междометие.
Действительно, с частицами связаны в этом отношении определенные про-
блемы. Одна из них — это проблема границы между частицей и союзом (и, аж,
даже; см. о ней [Левонтина 1999]), и есть проблема разграничения частицы и
междометия (ну, а, ах, ишь)4.
2 См. о ней [Левонтина 1999].
3 В словаре [Шимчук, Щур 1999] ишь охарактеризовано как модальная частица. Кста-
ти, отметим, что в этом словаре они имеет помету у д а р н., что неточно. В некоторых
контекстах, в частности, когда за ишь следует вопросительное слово, она не обязательно
ударна; ср. Ишь какой ^хитрый!
4 Обратимся к описанию ну, например, в МАСе. Там, как, впрочем, и в других слова-
рях, различаются ну — междометие и ну — частица. Однако это разделение не всегда
проводится на основании ясных критериев. Скажем, ну, которое «употребляется как от-
клик на обращение или сообщение о чем-л. в значении что?, что дальше?, да?, я слушаю!»
(приводится пример: «Илья Ильич! — Ну? — откликнулся он»), почему-то считается во-
просительной частицей, в то время как в грамматиках слова, образующие самостоятель-
ную реплику, как раз относятся к междометиям. При этом русская лексикографическая
20*
308
И. Б. Левонтина
Конечно, как и в предыдущем случае, это вопрос в первую очередь термино-
логический. Но что касается ишь, тут на самом деле есть проблема. Она не в том,
как назвать ишь — частицей или междометием, а в том, являются ли ишь без
паузы, с паузой и изолированное одной и той же единицей или разными. Но это
мы сможем обсудить, только когда немного проясним вопрос со значением.
Границы
Словари обычно нб рассматривают как две разные лексемы ишь и ишь ты* 5.
Между тем вопрос о том, как соотносятся эти две единицы, стоит рассмотреть
отдельно, что мы и сделаем ниже.
Как это часто бывает с «мелкими» словами (ср. ну-ну, да-да), применитель-
но к ишь возникает вопрос о редупликации. Ишь с повтором — не отдель-
ная ли единица? Действительно, ишь не всегда допускает удвоение: можно ска-
зать Ишь, ишь побежал!6, но нельзя — *Ишъ, ишь, как вымахал!
Однако удвоение во фразе Ишь, ишь побежал!, видимо, связано не со свой-
ствами самой частицы; ср. также возможное Ишь, побежал, побежал. Здесь
имеет место иконическая синтаксическая конструкция — повтор при описании
повторяющегося или длящегося действия. Таким образом, подобные фразы не
дают оснований говорить об отдельной единице ишь-ишь.
Значение
Вернемся к словарям. МАС выделяет два значения ишь.
1. Употребляется, чтобы обратить внимание, указать: вот, гляди, смотри, слу-
шай. Для того чтобы подтвердить это значение, нужен пример типа: Ишь
красная крыша, вот нам туда. Однако на современный слух он звучит очень
неестественно. В основном даже в словарях на это значение приводятся при-
меры по меньшей мере промежуточные: Ишь, ломается’, Ишь, собаки на даче
заливаются.
2. Употребляется для выражения удивления, неудовольствия, негодования.
У Даля — укор, изумление, недоумение.
У Ушакова вслед за ним укоризна, изумление, недоумение.
У них, кстати, выделяется только одно значение ишь.
традиция находится в явном противоречии с правилами русской пунктуации. Так,
в «Справочнике по пунктуации» Д. Э. Розенталя (см. [Розенталь 1984: 130—131]) чита-
ем: «Следует различать междометия и одинаково звучащие частицы (после первых за-
пятая ставится, после вторых нет) (...) Ну, давай плясать! (А. Н. Островский). — Ну как
не порадеть родному человечку (Грибоедов)». Ср. также приводимый далее пример на
частицу ну: Ну скажи! В словарях же в качестве примеров на частицу ну постоянно
приводятся примеры, в которых после нее стоит запятая, а на междометие — без запя-
той (например Ну бал! Ну Фамусов!).
5 Исключение, впрочем, составляет словарь [Морковкин 1997].
6 — Ишь! ишь! — насмешливо говорил он на ходу, прислушиваясь к вокализам (И. Бунин.
Деревня).
Ишь
309
В ряду упомянутых чувств обращает на себя внимание укор (укоризна). Как
раз это, по меньшей мере, нехарактерно для ишъ: странно Ишь, опять ты меня
обманул; Ишь, посуда грязная!
В словаре [Шимчук, Щур 1999] перечислены следующие чувства: удивление,
недоверие, недоумение, неодобрение, восхищение. Пожалуй, фразы с ишь, дей-
ствительно, могут все это выражать. Однако этот список представляется не-
сколько произвольным и открытым, а спектр чувств —непредсказуемым. Дей-
ствительно, ишъ совместимо с самыми разными чувствами; ср.:
Все вместе это было не отработанными приемами кокетки, а женской му-
зыкой тела, требующего внимания и восхищения. Немолодой тридцатилет-
ний милиционер Чурилин — тряс головой ей вслед и бормотал:
— Ишъ ты... ммм...
И непонятно было, что в этом мычании — отврагцение или восторг
(Л. Улицкая. Сонечка).
На первый взгляд кажется, что ишъ просто представляет собой контейнер,
который говорящий (при помощи интонации и т. п.) наполняет любыми чув-
ствами. Таких слов много, и они сначала все кажутся неотличимыми. Ср. Ишь
ты!! Ну и ну!!{Ну) надо жеИВот так разИВот тебе и разИВот так даН Вот это
да! и т. д. Если начать всматриваться, то можно заметить, что эмоциональная
окраска у всех слов разная. Хотя описать эти различия трудно, поскольку по-
чти всегда они могут быть нейтрализованы при помощи интонации. Но в ти-
пичном естественном случае Ишъ ты и Ну надо же звучат все же по-разному.
Если взять немеждометные употребления, то здесь разница между слова-
ми даже более заметна; ср. ишъ {Ишъ вырядилась)!вот или даже во {Во дурак!)!
ну и {Ну и рожа). Можно сказать Во дурак!, Ну и трус! Ишъ здесь употребить
нельзя.
Само по себе это не удивительно. Тяготение подобных слов к разным час-
тям эмоционального спектра известно. Цветаева в свое время писала: Ох!, когда
трудно, и ах!, когда чудно, / А не дается — эх! А задолго до Цветаевой Бене-
диктов написал стихотворение, суть которого состоит в том, что его герой
смотрит на женщину и думает: Боже мой, как хороша!, но через мгновение —
Черт возьми, как хороша!
Дело, однако, не только в этом. Стоит посмотреть чуть повнимательней —
и любое из этих слов обнаруживает свои нетривиальные особенности поведе-
ния. Вот классическая фраза: Ну бал! Ну Фамусов! Казалось бы, ну в ней дол-
жно абсолютно свободно заменяться на ну и. Ну и бал! — действительно, можно
сказать, но ?ну и Фамусов — гораздо хуже. Оказывается — ну и требует преди-
катных лексем или имен классов, а это уже значит, его значение устроено ина-
че, чем значение ну, и толкование будет другим.
Ишъ, напротив, гораздо легче употребить во фразе Ишъ Фамусов!, в то вре-
мя как *Ишъ бал! звучит плохо. Хотя есть пример из Салтыкова-Щедрина Ишъ
ты спина!, но это редкость.
Поэтому возьмем для начала элементарную фразу с ишь и посмотрим на
сочетаемость этой частицы. Она весьма избирательна, чтобы не сказать при-
чудлива.
310
И. Б. Левонтина
Во-первых, чаще всего речь идет о людях, их деятельности и ее результатах.
Конечно, можно сказать: Ишь как за ночь намело1, но в подавляющем большин-
стве случаев это все-таки о людях.
Во-вторых, хорошо сказать Ишь красотка! и плохо ‘’Ишь милая. Красотка
при этом даже лучше красавицы.
Ишь мчится, но не *Ишъ тащится', Ишь как быстро?, но не *Ишь как мед-
ленно. Говорят Ишь разжирел, вымахал, крепкий, ядреный. А *Ишъ хилый, хи-
ляк, задохлик, чахлый — сказать плохо.
При этом нормально Ишь какая маленькая собачка! (это редкость, кунштюк);
Ишь как отощала! (интенсивный процесс) и т. п.
Говорят Ишь как быстро соображает’, Ишь умник (молодец, хитренький, что
выдумал, додумался). Не говорят *Ишь тупица {кретин, дурак, пень, тормоз,
наивный (только иронически)). Говорят Ишь ловкач {прыткий, бойкий, орел) и
не говорят *Ишь рохля {клуша, недотепа, фефела, зануда, мямля).
Итак, почему же Ишь орел, но не ишь курица!
Дело в том, что ишь подразумевает, что человек, о котором идет речь, ак-
тивный, успешный, но не вялый, квелый, неуспешный. Ишь указывает, что
имеет место избыток, а не недостаток7 8. Дело не в оценке — оценка может быть
разной. Очень характерна для ишь сочетаемость с глаголами раз ся (ср. Ишь
7 Едкая роса, ишь как железо за ночь законопатилось (В. Солоухин. Не жди у моря
погоды); — Ишь льет-поливает! рожь только что зацвела, а он знай поливает! Полови-
ну сена уж сгноили, а он прыскает да попрыскивает! Головлева далеко ли? кровопивец давно
с поля убрался, а мы сиди-посиди! Придется скотину зимой гнилым сеном кормить!
(М. Е. Салтыков-Щедрин. Господа Головлевы); Помор сказал: «Приехали, — ишь, ка-
кие гремянные воды в сегодушнем лете», — пришвартовались, вышли на берег (Б. Пиль-
няк. Заволочье); И охота в такую погоду провожать. Оставалась бы дома. Ишь ведь
дождь какой! (А. П. Чехов. Невеста); Ишь лезут! — и махнули рукой на леса (Л. Лео-
нов. Барсуки); Гпядит Аржаной на штык — ишь ты, солнце-то на нем как играет — гля-
дит и думает: «Вот ежели бы да, например, из эстого штыка — да лемех сковать»
(Е. Замятин. На куличках).
8 Ишь какой окунище (В. Белов. Привычное дело); Он весело, в каждой избе, выкиды-
вал трешники и козырем ходил по деревне, а бабы с восхищением ругали его: «Принес леший
в самый-то сенокос, ишь харю-mo отъел» (В. Белов. Привычное дело); Заведующий го-
ворит: — Ишь какая бойкая! Хочешь, я тебя на место устрою? (Д. Хармс. Рассказы и
повести); Ишь умный: он о душе задумался, а другие по его милости страдай заново
(М. Веллер. Колечко); Ишь какие языкатые, а то мы и укоротить их можем (В. Соло-
ухин. Не жди у моря погоды); Во, во, ишь [иф\, как наяривает (В. Солоухин. Не жди у мо-
ря погоды); Ишь как чешешь, истосковался, поди, по дому (В. Солоухин. Не жди у моря
погоды); Ишь, какие орлы у тебя вымахали, Иван Емельянович (В. Аксенов. Пора, мой
друг, пора); «Пусть ее играют молодые! — Ишь ты как ловко!» — воскликнул Бомбар-
дов и сделал сатанинское лицо (М. Булгаков. Театральный роман); Мурзик прыгнул в от-
крытую форточку и очутился в комнате. Мама хотела схватить его, но он, видно,
догадался, что его хотят наказать, и шмыгнул под стол: «Ишь ты, хитрец какой! —- ска-
зала мама. — Чувствует, что виноват» (Н. Носов. Фантазеры); «Ишь чего только не
выдумают!» — говорила она (Н. Носов. Фантазеры^; «Ишь какой напористый», —пых-
тела она, отпихивая Сеню боком (Л. Леонов. Барсуки).
Ишь
311
разлегся {расселся, разболтался, расхвастался)9). При этом характер действия
уже не так важен, важна его предельность или наглость самого человека, по-
зволившего себе это действие.
Интересно, что Ишь лентяй {лодырь, лоботряс, бездельник) — удачные фра-
зы. Это связано с тем, что концепт лени в русском языке связывается в первую
очередь не с вялостью, а с умением отлынивать. Не то чтобы человек рукой
пошевелить не смог, а умудрился или набрался наглости — и не сделал.
Хорошо сказать Ишъ въедливый {аккуратный) — и плохо ?Ишь бардак {бес-
порядок)'. ишъ прекрасно сочетается с указанием на организованность и несов-
местимо с идеей распада.
Очень хорошо Ишъ нахал {наглец, барин, барыня, цаца), поскольку речь идет
о том, что кто-то слишком много себе позволяет или что у кого-то слишком
много претензий.
Вообще для ишъ как очень эмоционального слова весьма показательна со-
четаемость с ругательствами.
Хорошо: Ишъ гад {стервец, мерзавец, подлец)10. При этом здесь нет фразео-
логизации, это сочетаемость чисто семантическая: скажем, о новом слове от-
морозок сразу можно сказать, что оно может сочетаться с ишь.
Плохо сочетаются с ишъ все ругательства, выражающие пренебрежение,
указывающие на упадок, отсутствие ценности или активности. Неправильно
*Ишъ трус {ничтожество, лох, фраер, дерьмо)11. Здесь опять-таки можно от-
метить, что ограничение на сочетаемость имеет чисто семантический характер,
что сочетаемость эта не лексикализована. Например, очевидно, что популяр-
9 — Шпана! Личности! Индивидуумы! — Ишь ты, как раскричался, — насмешливо го-
ворит Димка (В. Аксенов. Звездный билет); Ишь, как размахался! — Возмущается, —
сказал кто-то (М. Горький. Жизнь Клима Самгина).
10 Ишь ты, мерзавец: «Такие, как мы с тобой». Я не хочу и рядом с тобой стоять!
(В. Аксенов. Звездный билет); — Романов? Кто такой Романов? — Ишъ, гад, Романова
не знает, — вмешался дневальный (В. Шаламов. Колымские рассказы); Ишь, что вы-
думали, сволочи! Вальку моего монтировками по голове? Ну, гады, держитесь! (В. Ак-
сенов. Пора, мой друг, пора); Зачем он ходит? Я ему сказала, а он все равно. Пускай
за другой девочкой ходит. — Вот паразит! — громко засмеялся Кузьма. — Ходит, го-
воришь?— Ну. Меня дразнят, а я не виновата. — Вот он придет, я ему шею накосты-
ляю! Ходит, ишъ гусь! (В. Распутин. Деньги для Марии); Ишъ, стервец, завел шарман-
ку (А. Блок. Двенадцать); Стали посмеиваться над Ильей люди, говорили: — Шиь ты,
ба-рин! Подольстился к барину — бока належивает, морду себе нагуливает, марькизь
вшивый! (И. Шмелев. Неупиваемая чаша); — Ишь, гады, мало что хозяйничают, еще
хаить нас! Анна покорно переоделась, настроение тетки в какой-то мере передалось и
ей (В. Солоухин. Не жди у моря погоды); — Ишь ты, поганка, марш за мной! — По-
кричи, председатель, на кого-нибудь другого, — не поворачиваясь, бросил жидкоборо-
дый и, утопая выше колена в снегу, побрел в лес (В. Солоухин. Не жди у моря погоды);
Ух, как она на меня взвилась! —Да вы что издеваетесъ-то надо мной! Да у нас дети
молока не видят, а вам вынь да положь! Ишь, барыня какая (Г. Вишневская. Галина.
История жизни).
11 Наконец, эта частица совсем не сочетается с русским матерным словом, выража-
ющим чрезвычайное презрение к мужчине.
312
И. Б. Левонтина
ное в современном молодежном сленге слово отстой нельзя употребить в со-
четании с ишь.
Очень трудно охарактеризовать одним словом это замечательное свойство
ишь. Активность? Интенсивность? Успешность? Выразительность? В общем,
что-то на тему «слишком», а не «недо-».
Вообще при описании частиц иногда встречается эта проблема: они взаи-
модействуют с каким-то смыслом, запрятанным в ситуации, а не выраженным
прямо. Например, в значение прилагательного целый (целых десять штук) и
частицы аж (аж десять штук) входит смысл «много». Однако у целый компо-
нент «много» всегда относится непосредственно к количеству. Между тем аж
иногда указывает не на то, что Р велико, а на то, что Р намного отличается от
нормы или ожиданий, каковы бы они ни были. Поэтому аж возможно при
описании процессов минимизации, когда само Р как раз очень мало, а велика
лишь разница между Р и нашими ожиданиями. Ср. Торгуйтесь до посинения, —
не бойтесь снижать цену с трех тысяч аж до пятисот (Итоги, 03.08.1999) [Ле-
вонтина 2000а].
В-третьих, ишъ всегда вводит немедленную реакцию на что-то новое и нео-
жиданное. Отсюда его антинарративность. Практически невозможно употре-
бить ишъ в повествовании.
Очень важно при описании разговорных частиц различить два признака:
повышенную диалогичность как энергичную апелляцию к собеседнику и «ан-
тинарративность» как немедленную реакцию на приходящую извне информа-
цию. Первое характерно для финального а? (отчасти для аж); см. [Левонтина
1999; 20006].
Ишь как раз возможно в монологическом режиме. Например, человек смот-
рит фигурное катание по телевизору, в одиночестве, он обращается к самому
себе, даже не особенно имитируя диалог: Ишь как они ловко! Ишь ты!
Правда, ишь может повторяться. Что-то человека, например, возмутило или,
наоборот, восхитило, и он все повторяет: Ишь, цаца... Ишъ ты! Это значит,
информация для него все еще новая, он все никак не освоит ее: — Ишъ ведь, что
сделал! — разжигала она себя, — робенка отнял! словно щенка в омуте утопил!
Мало-помалу, мысль эта овладела ею всецело (М. Е. Салтыков-Щедрин. Господа
Головлевы).
Здесь уместно вернуться к словарным толкованиям (ср., например, приведен-
ное выше толкование из МАСа). Служит ли ишь для привлечения внимания?
Если это так, то естественно ожидать от него тяготения к теме, к подлежащему.
В действительности же ишъ обычно фигурирует либо в нерасчлененных выска-
зываниях (тогда все предложение представляет собою рему), либо в эллиптичес-
ких предложениях, где подлежащее пропущено (Ишь вырядился). Между прочим
такая структура типична для внутренней речи. И правда, ишь часто бормочут про
себя, как в последнем примере из Салтыкова-Щедрина. Ср. также: — Фрукты, —
сказал он. — Их надо сразу распаковать. — С кем ты их покупал! — спикировала
жена. — Как с кем?.. — обиделся Монахов. — Ссора набухала в кухоньке, запол-
няя немногие пустые закутки на шести квадратных метрах, — нависала. (...)
«С кем... — неслышно бубнил он под нос. — Ишъ ты, с кем!..» (А. Битов. Лес);
Ишь
313
Вышел тот — кто-то осветил его вздувшейся папироской, — поглядел с винова-
тостью, вскинул глаза на зарницу, сказал как бы про себя: — Ишь... летают ка-
кие!.. (Л. Леонов. Барсуки).
Идея, что ишь служит для привлечения внимания, появилось либо из-за эти-
мологии, либо из-за другого устаревшего значения. Но этимология нам тут
вряд ли поможет. Среди дискурсных слов много таких, которые восходят к идее
видеть (от по-видимому до ишь), и значения у них самые разные. Достаточно
посмотреть, как разошлись ишь и вишь.
В-четвертых, обращает на себя внимание характерное свойство ишъ — при-
сущие ему бодрость, вызов, иногда даже конфронтационность. Для сравне-
ния — Надо же! выражает обескураженность, готовность сдаться, человек в
этом случае разводит руками. А с ишъ он как бы встряхивается, говоря: меня
не запутаешь и не смутишь, не собьешь и не обманешь12.
Именно этим можно объяснить тот набор чувств, с которыми может про-
износиться фраза с ишъ. Это негодование, возмущение, зависть, насмешка,
ирония13, но не укор, не разочарование, не презрение.
Это может быть и восхищение, но особого рода: едва ли чистое, не смешан-
ное ни с какими другими чувствами, незамутненное и бескорыстное.
Например, если вспомнить цветаевские строки: Как перед вспыхнувшей Сула-
мифью / Ахнувший Соломон, — ясно, что он, конечно, ахнул, а ишь было бы не-
уместно. Аналогично в песне Галича Ахмет-Али-Паша перед Леночкой Пота-
повой (там, кстати, тоже все прямо так и ахнули), не должен был бы сказать Ишь!
Еще один известный пример ситуации, когда ишъ неуместно, — Чичиков перед
губернаторской дочкой.
Восхищение при ишь обычно либо ревнивое, либо слегка завистливое (хотя
бы абстрактно), ироничное, недоверчивое, вообще как-то приглушенное. Иног-
да подвох в этом восхищении легко просматривается: Ишъ, какая у них мебель
роскошная! — так и просится продолжение Интересно, откуда такие деньги?
Часто же комбинация чувств оказывается более сложной: в частности, ишъ
очень типично для ситуации, когда к восхищению добавляется поощрительно-
12 Сочетание двух идей: активности и несколько настороженного к ней отношения
сближает ишъ со словом прыть — и недаром ишъ легко с ним сочетается.
13 Не разыгрывай, пожалуйста, из себя хэмингуэевскую героиню, — тихо сказал Кяну-
кук. — Чпго-о? — возмутилась она. — Ишь ты как заговорил! (В. Аксенов. Пора, мой
друг, пора); Иван, хоть и решил с женщиной не разговаривать, не удержался и, видя, как
вода хлещет в ванну широкой струей из сияющего крана, сказал с иронией: — Ишь ты!
Как в «Метрополе»! (М. Булгаков. Мастер и Маргарита); — Ишъ ты! — завистливо
шепнул Иван (М. Булгаков. Мастер и Маргарита); — Ишь какой ты! — Емельян Спи-
ридоныч смерил длинного Кузьму ненавистным взглядом {он в эту секунду подумал: по-
чему ни один из его сыновей не стукнул где-нибудь этого паскудного парня?) (В. Шук-
шин. Любавины); — Ишь ты, ишь ты! — насмешливо кивал в ее сторону дядя Сандро,
а сам слушал (Ф. Искандер. Сандро из Чегема); — Ишь ты! — удивился Махаз (Ф. Ис-
кандер. Сандро из Чегема); Собрание там намечается на следующей неделе. Приходи!
А то небось забудешь. — Ишъ ты! — возмутился отец. — Тоже указчик выискался!..
(В. Солоухин. Не жди у моря погоды).
314
И. Б. Левонтина
покровительственный оттенок. Ср. Вдруг из зала выглядывает Никандр Серге-
евич Ханаев: — Где девушка, которая сейчас Аиду пела? — Вон там сидит. Под-
бежал ко мне: — Молодец, ну, молодец! Ишь ты, перец какой!.. И с восхищени-
ем смотрит на меня! (Г Вишневская. Галина. История жизни). Ясно, что если
бы, наоборот, начинающая певица хотела выразить свое восхищение мэтром,
ишь было бы совершенно неуместно.
Особенно интересно употребление ишь со словами типа красавица и кра-
сотка. Казалось бы, какой тут может быть подвох? {Ишь, какая красавица!}
Но в таких фразах всё-таки есть какое-то второе дно. Этим они отличаются,
например, от фраз с ах. Ах, какая красавица! означает, так сказать, полное ра-
зоружение перед красотой. А Ишь красавица! или тем более Ишь, красотка —
это нечто совсем иное.
В простейшем случае в такой фразе может присутствовать зависть, ирония
или недоброжелательство. Однако без всяких злых чувств тут есть следующее:
если это говорит мужчина, то во фразе Ишь красавица! слышится какой-то
challenge, хотя бы вчуже, теоретически, говорящий как бы приосанивается и
подкручивает ус. Если же такую фразу произносит женщина, то это значит: ну
мы тоже не лыком шиты, я могу себе позволить похвалить, возможно даже
слегка покровительственно. Я восхищаюсь, но это не значит, что она кинозвез-
да, а я замарашка-поклонница. И в обоих случаях эта красота задевает гово-
рящего лично.
Понятно и то, почему красотка лучше гармонирует с ишь, чем красавица.
Красотка, с одной стороны, не так бесспорно красива, и потому эта оценка
может произноситься немного свысока, а с другой — это слово звучит более
задорно и соблазнительно. Недаром герой «Варшавской мелодии» Л. Зорина
говорит: Красавиц не любят, любят красоток!
Часто, конечно, трудно бывает ухватить, в чем тут подвох, во многих фра-
зах с ишь он почти неощутим, особенно когда речь идет не о людях (Ишь, как
за ночь намело}. Однако это естественно, поскольку в таких контекстах упо-
требление ишь ослабленное.
Не случайно ишь часто встречается в уже упоминавшихся «Господах Го-
ловлевых» М. Е. Салтыкова-Щедрина. Герои там — взаимно подозритель-
ные, настороженные, мнительные. Ср. — Ишь ведь как пишет! Ишь как язы-
ком-то вертит! — восклицала она, — недаром Степка-балбес Иудушкой его
прозвал! Ни одного-то ведь слова верного нет! все-то он лжет! и «милый дру-
жок маменька», и про тягости-то мои, и про крест-то мой', Помнится, что
он в мешочек колбасу и три французских хлеба положил! Небось икорки по-
жалел купить! Ишь ведь как спит, какие песни носом выводит! Чай, и про-
визию-то под себя сгреб!’, Он выслушал маменькину волю и только заметил: —
Ишь ведь, старая! Пронюхала, что Жуков два рубля, а Фалер рубль девянос-
то стоит — и тут десять копеечек ассигнациями в месяц утянула! Верно,
нищему на мой счет подать собиралась!', — Ишь пропасть какая деньжищ! —
восклицал он, — и все-то к ней в хайло уйдут! нет того, чтоб сыну пачечку
уделить! на, мол, сын мой, в горести находягцийся!', Ах ты, гнилушка старая!
Ишь ведь как обошел!', Вы говорите, да не заговаривайтесь! Ишь ты! из
Ишь
315
интересу я служу! а позвольте спросить, какой такой интерес я у вас нашла?
Окромя квасу да огурцов; И чаю мне вашего не надо! ничего не надо! Ишъ что
вздумали —- куском попрекать начали! Уйду я отсюда! вот те Христос, уйду!;
«Ишь ты ведь! даже не спросилась — ушла!» — думалось ему^.
Как мы видим, ишь часто употребляется в контексте слов небось и подоб-
ных, что не случайно. Идея «меня не проведешь» хорошо сочетается с той «жиз-
ненной установкой», которая, как показал А. Д. Шмелев, запечатлена в рус-
ском небось; ср. А что это вы, небось перепили вчера? Небось голова болит?
[Шмелев 1996].
Ранний В. Аксенов —другой автор, у которого часто встречается ишь (чаще
всего ишъ ты). Но тут причина другая: герои Аксенова не угрюмо-насторожен-
ные, как у Салтыкова-Щедрина, а бодрые, задорные, насмешливые, иронич-
ные. Ср. Ишь ты, профессор, что выдумал! Мало ему писем и телеграмм, так
он еще вот что придумал — телефонный разговор (Апельсины из Марокко);
Ишь ты, шагают, орлы! Экипаж коммунистического труда (Апельсины из Ма-
рокко); Костюмчик-то импорт? По блату достал небось, да? Вырядился, ишь
ты! Знаю я тебя (Пора, мой друг, пора); Ишъ ты, что вообразил, шут горохо-
вый! (Пора, мой друг, пора); «Ишъ ты, заговорила голосом своего муженька», —
подумал Олег (Пора, мой друг, пора); «Ишь ты, обарахлился», — казалось, го-
ворила его усмешка (Катапульта); Ишь ты, уставился на Альку этот тип! Жел-
ваки на скулах катаются (Звездный билет); Ишь ты что придумал: учеником то-
каря! (Звездный билет); Ишъ ты, сидит, размечталась! Актриса! Сидит и будто
не видит этих типчиков, что перебрались к ней поближе со своим мячом (Звезд-
ный билет); В дверях появились трое парней. — Ишъ ты, напыжились! — засме-
ялся Юрка. — А как же!—усмехнулся Димка. —Смотрите, смотрите, мы идем
в элегантных вечерних костюмах. Все трое в черных костюмах. —Дешевые пи-
жоны, — сказал Алик (Звездный билет).
Кстати, в репертуар упомянутого в начале статьи Акакия Акакиевича, не-
смотря на всю его любовь к частицам, ишь не входит. Это совершенно есте-
ственно: гоголевскому герою не свойственны ни задор и насмешливость, ни
угрюмая подозрительность.
Итак, мы рассмотрели несколько важных смысловых особенностей ишь.
Теперь можно попробовать их обобщить, составив эскиз толкования. Одна-
ко, во-первых, как уже говорилось в начале, заведомо ясно, что будет некая
несоразмерность между маленьким, легким и незаметным ишь и тяжелым тол-
кованием. Правда, пока в него включены, возможно, некоторые избыточные
компоненты, которые, вероятно, можно сократить, сделав толкование более
компактным.
Однако прежде чем перейти к толкованию, сделаем одну оговорку. В тол-
ковании будут использоваться понятия пресуппозиции и ассерции. Конечно,
их использование применительно к подобным частицам более чем проблема-
тично. В частности, поскольку эти частицы вообще не могут находиться под
14 На Салтыкова-Щедрина из современных авторов в этом отношении очень похожа
Л. Петрушевская.
316
И. Б. Левонтина
отрицанием, невозможен и тест на отрицание при отделении пресуппозиции от
ассерции15. Однако в значении модальных частиц, как кажется, ясно выделя-
ются два уровня смыслов — смысл, непосредственно выраженный, и смысл, ос-
тающийся за кадром, молчаливо подразумеваемый. Поэтому мы и считаем
возможным, по аналогии с «полнозначными» словами, использовать для опи-
сания частиц понятия пресуппозиции и ассерции.
Толкование
Ишь (ты) (,) (как) Р —
‘ПРЕСУППОЗИЦИИ:
1. Произошло или обнаружилось (Р -) нечто новое и неожиданное
(а именно —
что кто-то развил активную деятельность,
достиг успехов
или проявляет очень ярко какое-то свойство)16.
2. Я вижу в этом нечто, затрагивающее, а возможно, и
ущемляющее меня лично,
или усматриваю в этом вызов по отношению ко мне.
АССЕРЦИЯ:
Я принимаю вызов —
я заметил данное явление,
могу его оценить, а если надо и противостоять ему’
Последняя часть толкования показывает, почему столь часто фразам с ишь
присуща конфронтационность. В некоторых словарях у ишь и ишь ты даже
выделяется отдельное значение отказа [Морковкин 1997]. Ср. Я ведь только и
слышала от друзей и знакомых: «Не надейся, что кто-нибудь поможет (...) Ни-
кто не прочтет твоего письма — не надейся... Никто не пожмет руку — не
надейся... Никто не поклонится при встрече — не надейся... Ишь чего вздума-
ла!..» (Н. Мандельштам. Воспоминания); Ишь, партизан казахский выискался!
И только попробуй сейчас вякнуть мне про «копыта коней моих предков»! (В. Ку-
нин. Русские на Мариенплац); — Ишъ ты, чемпион какой нашелся! — Ничего
смешного, человеку обидно (Л. Лагин. Старик Хоттабыч); — Ишъ, чего захо-
тел!— услышал он ее голос (Ф. Искандер. Сандро из Чегема); А если спросит
полпорции за тридцать копеек или закажет вина или селянку — разговоры кон-
чены: — Ишь ты, какой роскошный! Уходи вон, таким транжирам денег не даю
(В. Гиляровский. Москва и москвичи).
Теперь можно вернуться к некоторым вопросам, которые были поставле-
ны в начале статьи. Один из вопросов состоит в следующем: ишъ с паузой, без
паузы и самостоятельное — это одна и та же единица или разные? Ср. Ишь вы-
15 Впрочем, эта проблема возникает и с некоторыми другими словами.
16 В общем, можно сказать, «много на себя берет» — в хорошем или плохом смысле.
Следует отметить, что фрагмент, заключенный в скобки, скорее всего, не может быть
включен в собственно толкование.
Ишь
317
рядился! II Ишь, вырядился! И Ну и вырядился! Ишь! Аналогичная проблема воз-
никает с частицами ну, да, а и др. Она каждый раз решается отдельно.
В приведенной фразе разница между тремя вариантами ишь минимальна.
Ср., однако, следующие примеры, в которых ишь без паузы было бы невоз-
можно: Ишь, на дачу уехал!' —Я уже совершеннолетний! — Ишь! Совершеннолет-
ний! Почему неправильны фразы * Ишь на дачу уехал! и ^Ишъ совершеннолетний!
Дело, по-видимому, в том, что ишь без паузы имеет более узкую сферу действия,
в которую попадает только указание на тот или иной признак (или действие),
причем они должны быть градуируемыми, поскольку ишь в этом случае будет
указывать на высокую степень. Именно поэтому для ишь без паузы так типично
употребление в контексте слов какой и как (Ишь какой хитрый', Ишь как он заго-
ворил). Когда же после ишь имеется пауза, в сферу его действия попадает скорее
более широкий круг смыслов. В случае Ишь, на дачу уехал! почему-то сам этот
факт возмущает, восхищает и т. п. говорящего. В случае — Я уже совершенно-
летний! — Ишь! Совершеннолетний! имеет место цитата, говорящий передразни-
вает другого человека, который утверждает, что он совершеннолетний. Ишь
выражает оценку этого высказывания, отношение к нему говорящего.
Более того, на самом деле и фразы Ишь вырядился! и Ишь, вырядился! име-
ют не вполне тождественный смысл. Фраза без паузы акцентирует внимание
на том, как именно вырядился человек, фраза же с паузой оценивает именно
сам тот факт, что человек счел нужным так вырядиться. Здесь, таким образом,
тоже проявляется различие в сферах действия ишь.
Как кажется, семантически это одно и то же ишь, разница в сферах действия
очень часто встречается в рамках одной лексемы. Об узкой и широкой сферах
действия см. [Богуславский 1996]. Важно, однако, что для описания функцио-
нирования этой частицы в дополнение к толкованию необходимы правила
выбора сферы действия — впрочем, как мы видим, относительно несложные.
Соотношение ишь и ишь ты — это проблема гораздо более сложная.
В словаре [Морковкин 1997] присутствуют две отдельные вокабулы ишь и
ишь ты — с одинаковыми свойствами (част., разг.) и почти параллельным на-
бором лексем. У ишь выделяется значения: 1) привлечение внимания, 2) под-
черкивание удивления, восхищения, недовольства и т. п., 3) подчеркивание
отказа, несогласия (Ишь чего захотела!). У ишь ты — выделяются два значе-
ния, совпадающие со значениями 2 и 3 у ишь. Однако, как мы видели, значе-
ние привлечения внимания, по крайней мере в современном языке, и у ишь
более чем сомнительно. Тогда непонятно, какие остаются основания считать
ишь и ишь ты отдельными единицами, а не вариантами одной единицы. Меж-
ду тем некоторые основания для этого есть.
Ишь как частица (без паузы), как кажется, действительно совершенно анало-
гична ишь ты (Ишь (ты) вырядился!). Выбор между ними диктуется, скорее всего,
просодическими, ритмическими причинами, просто вкусовыми предпочтения-
ми. Однако различия между ишь и ишь ты довольно сильны при изолированном
употреблении. Изолированное ишь! акцентирует все те смысловые особенности,
о которых шла речь. Изолированное ишь ты! их, напротив, смазывает. Ишь ты!
может выражать истое восхищение, без подвоха, или растерянность.
318
И. Б. Левонтина
Вообще изолированное употребление может развивать свои особенности,
а часто ослабленное значение или даже значение, противоположное исходно-
му. Ср. рассуждение об употреблении частицы неужели в ответных репликах
у Т. В. Булыгиной и А. Д. Шмелева: «Значение вопросительных предложений
с частицей неужели в качестве реакции на сообщение до такой степени отве-
чает принципу вежливости, что их употребление в этой функции стало почти
конвенционализованным и может не предполагать искренней заинтересован-
ности, а только преследовать цель поддержания контакта, ср.: Блондинка снис-
ходительно смотрела на его сытое лицо и равнодушно спрашивала: „Неужели?”
(А. Чехов)» [Булыгина, Шмелев 1997: 274—275].
Надо ли выделять ишь ты! как восклицание в качестве отдельной единицы
на том основании, что именно в этой позиции у него можно усмотреть некото-
рые смысловые отличия от ишъ! Ответ на этот вопрос зависит от установок и
предпочтений конкретного лексикографа. Скорее, однако, учитывая тот факт,
что изолированное употребление дискурсных слов в любом случае нуждается
в комментарии, различия между ишь и ишъ ты лучше описать в рамках такого
комментария.
Литература
Богуславский 1996—- И. М. Богуславский. Сфера действия лексических единиц.
М„ 1996.
Булыгина, Шмелев 1997 — Т. В. Булыгина, А.Д. Шмелев. Вопросительные предло-
жения в диалоге И Языковая концептуализация мира: (на материале русской грамма-
тики). М., 1997.
Зализняк, Левонтина 1996 — Анна А. Зализняк, И. Б. Левонтина. Отражение наци-
онального характера в лексике русского языка: (размышления по поводу книги: Anna
Wierzbicka. Semantics, Culture, and Cognition. N. Y.; Oxford, Oxford Univ. Press, 1992) //
Russian Linguistics. 1996. № 20.
Левонтина 1999 — И. Б. Левонтина. Русское аж: полисемия и синонимия // Lin-
guistische Beitrage zur Slawistik aus Deutschland und Osterreich. VII Jungslawistlnnen-
Treffen. Tubingen-Blaubeuren 1998. Munchen: Verlag Otto Sagner, 1999.
Левонтина 2000a— И. Б. Левонтина. Целых, аж И Новый объяснительный словарь
синонимов русского языка / Под общим рук. акад. Ю. Д. Апресяна. Вып. 2. М.: Языки
русской культуры, 2000.
Левонтина 20006 — И. Б. Левонтина. Русское финальное а?: Портрет невидимки II
Слово в тексте и в словаре: Сб. статей к 70-летию акад. Ю. Д. Апресяна. М., 2000.
МАС— Словарь русского языка. Т. 1—4. М., 1957—1961.
Морковкин 1997 — В. В. Морковкин (ред.). Словарь структурных слов русского
языка. М., 1997.
Розенталь 1984—Д. Э. Розенталь. Справочник по пунктуации. М., 1984.
Ушаков Д. Н. — Толковый словарь русского языка. Т. 1—4. М., 1935—1940.
Шимчук, Щур 1999 — Э. Шимчук, М. Щур. Словарь русских частиц. Berlin, 1999.
Шмелев 1996 — А.Д. Шмелев. Жизненные установки и дискурсные слова//Aspekteja
(Slavica Tamperensia. V). Tampere, 1996.
В. А. Плунгян (Москва)
ПРЕДЛОГИ КАК КЛЮЧ К ПОЭТИЧЕСКОМУ МИРУ:
НАД И ПОД У АХМАТОВОЙ
— Скажи, Ло, что ты думаешь по поводу текстов, кото-
рые я тебе дал?
— Понятно немного, Ди. Оба письма составил прекрас-
но образованный человек, а ты знаешь, насколько строги
правила нашего литературного стиля. Для каждого мысли-
мого и немыслимого случая, для выражения любого намере-
ния и описания любого действия существуют соответству-
ющие стереотипы, и всякий образованный человек всегда
употребляет надлежащую фразу в надлежащем месте. Если
бы письмо сочинил невежда, тогда было бы легко выловить
одинаковые обороты речи или одинаковые ошибки. Здесь же
можно заметить только сходство в употреблении некоторых
предлогов, и это дает основания лишь предположить, что
письма сочинены одним и тем же лицом.
(Роберт ван Гулик. Поэты и убийцы)
Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой...
(М. Ю. Лермонтов. Парус)
Наблюдения, которыми я хотел бы поделиться в этих заметках, являются
косвенным — и неожиданным (по крайней мере, для меня самого) — резуль-
татом довольно длительных занятий семантикой русских пространственных
предлогов. Подбирая примеры в русских художественных текстах на предло-
ги над и под, я был поражен частотностью этой пары (особенно предлога над)
в стихах Анны Ахматовой. Последующая выборочная проверка как будто бы
подтвердила это случайное наблюдение — и вместе с тем вызвала множество
новых вопросов. Возможно, все эти разрозненные факты никогда не сложились
бы в нечто связное, если бы Нина Давидовна однажды не предложила мне рас-
сказать о предварительных результатах моего исследования на своем семина-
ре. Без искреннего интереса и благородной поддержки Нины Давидовны этой
работы не было бы — как не было бы, позволю себе добавить, и многих дру-
гих работ многих других лингвистов.
Не на все возникшие у меня тогда вопросы я и сейчас готов предложить
окончательные ответы, поэтому изложение будет носить, может быть, несколь-
ко более импрессионистический характер, чем требовали бы каноны научной
статьи. Надеюсь, что это не помешает увидеть основную проблему — связи
320
В. А. Плунгян
статистических отклонений в употреблении служебных слов (в нашем случае —
предлогов) с понятием авторской индивидуальности.
Вначале мы кратко остановимся на основных особенностях семантики пред-
логов над и под', затем перейдем к употреблению этих предлогов у Ахматовой
и попытаемся наметить некоторые более общие проблемы, которые вытекают
из представленного материала.
1.	Семантическая структура предлогов над и под
1.1.	Вначале — некоторые общие соображения о семантике пространствен-
ных предлогов, необходимые для дальнейшего анализа1.
С типологической точки зрения, основная функция пространственных пред-
логов того типа, который представлен в русском (и во многих других язы-
ках) — указание на местонахождение объекта посредством привязки его к
некоторому ориентиру, положение которого предполагается известным2.
Точнее, всякий пространственный предлог выделяет определенную часть про-
странства внутри ориентира, на его поверхности или в его окрестности — так
называемую локализацию, или топологическую зону. В частности, в первом при-
ближении можно сказать, что предлог над указывает на положение объекта в
топологической зоне выше ориентира (и без контакта с ним), а предлог под —
на положение объекта ниже ориентира (наличие контакта при этом не являет-
ся релевантным).
В терминах локализаций можно описать определенную часть семантики
предлогов; такой аппарат особенно удобен при межъязыковом сравнении.
Однако в действительности использование предлогов в естественных языках
подчиняется гораздо более сложным правилам, и рассуждение о простран-
ственных предлогах в чисто пространственных терминах в конечном итоге
оказывается сильным упрощением. Дело в том, что практически все простран-
ственные предлоги (в том числе, безусловно, и интересующие нас) полисемич-
ны; среди их значений встречаются как явным образом связанные с простран-
ственными контекстами (дом над озером), так и явным образом не связанные
(работа над ошибками). Разумеется, можно механически вычленить из этого
множества значений какую-то группу, объявить ее пространственной и игно-
рировать прочие значения. Но такое описание будет неполным и неадекват-
ным. В частности, оно не способно объяснить, почему некоторые — с формаль-
1 Излагаемое ниже в значительной степени опирается на наши предшествующие ис-
следования — в особенности [Пайар, Плунгян 2000] и [Плунгян, Рахилина 2000] (по
поводу под см. также Плунгян [2001а]; по поводу предлогов в целом — также [Плунгян
2001b]).
2 В другой терминологии эта пара называется «референт» и «релятум» (см., например,
[Маляр, Селиверстова 1998]); так, в конструкции буду (...) отдыхать под крышей кабака
(Блок) предлог под связывает объект (или референт) я с ориентиром (или релятумом)
крыша. Объект и ориентир, кроме того, связаны тем, что оба являются аргументами не-
которого предиката (в данном примере отдыхать). При описании моделей полисемии
предлога наиболее существенна лексическая семантика предиката и/или ориентира.
Предлоги как ключ к поэтическому миру: над и под у Ахматовой 321
ной точки зрения подходящие — пространственные конфигурации не могут
быть описаны соответствующими предлогами (так, можно сказать мячик под
столом, но почему-то нельзя — *стол над мячиком). Объяснения требует так-
же и тот факт, что полисемия пространственных и непространственных значе-
ний имеет систематический характер и постоянно воспроизводится в языках
(причем часто по сходным моделям). Кроме того, при прочих равных услови-
ях, привлекательнее то описание, которое оперирует целостной совокупностью
данных, а не отдельными фрагментами (тем более что границу между простран-
ственными и непространственными употреблениями на самом деле, как мы
увидим ниже, провести не так просто). Поэтому в качестве объекта описания
полезнее избрать всю совокупность значений предлога. Между отдельными
значениями внутри этой совокупности усматриваются связи; в частности,
некоторые значения считаются исходными — в том смысле, что другие зна-
чения могут быть из них получены путем применения некоторых преобразо-
ваний из небольшого разрешенного набора (такие значения называются про-
изводными).
Таким образом, значения многозначного предлога образуют структуру,
обычно называемую семантической сетью3. Пространственные значения внут-
ри этой сети играют хотя и важную, но все же не самую важную роль. Соглас-
но нашей гипотезе (более подробно развиваемой в упомянутых выше работах)
ведущая роль в семантической сети многозначного предлога принадлежит
функциональному компоненту. Наличие функционального компонента означа-
ет, что предлог понимается прежде всего как показатель некоторого отноше-
ния, связывающего объект и ориентир; это отношение усматривается не толь-
ко в абстрактных контекстах (типа победа над врагом), но и во многих (если не
во всех) пространственных контекстах. Так, сочетание под крышей означает не
только и не столько ‘в пространстве ниже крыши’, сколько ‘в пространстве,
которое защищено крышей’, ‘в пространстве, находящемся в пределах функ-
ционального воздействия крыши’ (такое пространство иногда называется
«функциональной окрестностью»). Апелляция к функциональным возможно-
стям ориентира здесь представляется принципиально важной. Если бы значе-
ние предлога в пространственных контекстах действительно сводилось толь-
ко к описанию определенной геометрической конфигурации, то очень многие
запрещенные в языке предложные конструкции были бы разрешены, а разре-
шенные— запрещены. Так, например, сочетание под потолком применимо не
вообще ко всем объектам, находящимся ниже потолка, а именно к тем, кото-
рые составляют с потолком как бы единое с функциональной точки зрения
целое, находятся в зоне его «функционального притяжения», — ср. естественные
Данное понятие заимствовано из аппарата когнитивной лингвистики, многие пред-
ставители которой относятся к проблемам полисемии с повышенным вниманием. Се-
мантическая сеть предлога была впервые описана в известной работе [Lakoff, Brugman
1988]; см. также [Vandeloise 1986; Janda 1988] и мн. др. Подробнее о методологических
проблемах описания многозначных единиц (в том числе предлогов) см. также [Фили-
пенко 2000] и [Рахилина 2000: 346—378].
21 - 3595
322
В. А. Плунгян
лампочка под потолком и даже муха под потолком, но странные *стол под по-
толком или *гость под потолком4. Это доказывает, что даже в пространствен-
ных контекстах поведением предлогов управляют правила, предписывающие
видеть в предлоге прежде всего показатель функционального отношения из
определенного и, как можно полагать, ограниченного универсального набо-
ра (типа ‘опора’, ‘подчинение’, ‘включение’, ‘воздействие’ и т. п.).
Гипотеза «функциональной доминанты» в значении предлога позволяет
лучше объяснить и полисемию предлога. В этом случае переход от простран-
ственных значений к нецространственным можно представлять как градуаль-
ный процесс ослабления пространственного компонента и усиления функци-
онального; существенно при этом, что функциональный компонент изначально
присутствует уже и в пространственных употреблениях, так что связь между
различными значениями оказывается естественной и тесной. Более того, по-
скольку «выветривание» пространственной семантики происходит постепен-
но, существование многочисленных промежуточных локативно-функциональ-
ных контекстов также получает естественное объяснение. Так, если в укрыться
под деревом пространственный компонент доминирует (но и функциональный
присутствует: дерево не просто находится выше объекта, но и обеспечивает
защиту), а в оказаться под покровительством остается только функциональный
компонент, то сочетания типа попасть под дождь, родиться под счастливой
звездой, блестеть под солнцем или даже пить чай под розовым абажуром!под
луной совмещают (в разных пропорциях) оба компонента: ориентир во всех
случаях пространственно действительно находится выше объекта, но главным
в семантике этих сочетаний оказывается уже все-таки функциональная харак-
теристика ориентира, которую в приведенных контекстах можно обобщенно
обозначить как ‘воздействие на объект’ или ‘влияние на объект’ Ср. также: И
ничему не возродиться И ни под серпом, ни под орлом!.. (Г Иванов).
Таким образом, функциональная доминанта предлога оказывается, поми-
мо всего прочего, неким обобщенным представителем семантики предлога, т. е.
тем компонентом, который передает в каком-то смысле «самое главное» в этом
предлоге. Это утверждение существенно для последующего изложения, по-
скольку объяснять частотные аномалии в употреблении предлогов у того или
иного автора естественно именно с опорой на функциональную доминанту.
Логика здесь очень простая: если автор особенно привержен, например, пред-
логу над, то это означает, что он (сознательно или бессознательно) испытыва-
ет повышенную потребность в выражении некоего смысла, который связан для
него со всеми (или большинством) употреблений данного предлога. А таким
4 Аналогичные английские и французские примеры широко обсуждались уже в рабо-
тах [Herskovits 1986] и [Vandeloise 1986] соответственно; ср. также [Cadiot, Visetti 2001], где
используется (как и в других работах П. Кадьо) понятие «мотива», содержательно весь-
ма близкое нашей «функциональной доминанте» предлога. Заметим, что функциональ-
ная модель полисемии противостоит более распространенной в современной когнитив-
ной лингвистике «локалистской» модели, согласно которой именно пространственные
значения в чистом виде являются исходными для всех остальных типов значений.
Предлоги как ключ к поэтическому миру: над и под у Ахматовой
323
смыслом как раз и является, согласно нашей гипотезе, функциональная доми-
нанта предлога — единственное, что остается неизменным в самых разнород-
ных контекстах его употребления.
1.2.	Кратко рассмотрим теперь основные особенности семантики предло-
гов над и под.
Несмотря на кажущееся сходство пространственных употреблений (опира-
ющихся на понятия «выше» и «ниже»), в семантическом отношении эти предло-
ги в целом далеки от параллелизма. Объясняется это как заметным различием
их функциональной доминанты, так и различными механизмами построения
их семантической сети. У предлога над основным механизмом семантической
вариативности является смена семантического класса предиката (ср. нависать
над книгой ~ склоняться над книгой ~ дрожать над книгой), тогда как у предло-
га под наиболее существенным является смена семантического класса ориен-
тира (ср. находиться под столом ~ находиться под Москвой ~ находиться под
давлением/под угрозой и т. п.). Поэтому ниже классификация значений этих
предлогов будет строиться по разным основаниям.
Предлог над связан с двумя основными классами контекстов. Первый (бо-
лее периферийный) организован вокруг функциональной доминанты, которую
можно определить как ‘отсутствие связи между объектом и ориентиром’: в та-
ких употреблениях функциональную интерпретацию получает прежде всего
компонент ‘отсутствие контакта’. В этот класс попадают в основном конструк-
ции с предикатом, описывающим направленное движение, проходящее через
верхнюю топологическую зону ориентира (типа пролетая над гнездом кукуш-
ки). Это движение начинается и заканчивается вне локализации, контакта
с ориентиром не предусматривает — неудивительно, что функциональным со-
держанием таких контекстов оказывается именно отсутствие каких бы то ни
было специальных отношений между объектом и ориентиром. В отчетливо не-
пространственных контекстах типа оставаться над схваткой этот компонент
проявляется в наибольшей степени, но он хорошо заметен и в смешанных ло-
кативно-функциональных употреблениях типа возноситься духом над бренной
землей (заметим, что характерные для таких контекстов предикаты типа воз-
носиться, воспарять, взмывать и т. п. описывают движение, ведущее к ослаб-
лению взаимодействия с ориентиром в силу удаления от него).
Второй, основной класс контекстов употребления предлога над описывает
некоторую стабильную конфигурацию объекта и ориентира. Функциональным
содержанием этой конфигурации является ‘внешнее воздействие’ ориентира на
объект. Предполагается, что изначально объект и ориентир связаны слабо (или
вовсе не связаны), но ориентир занимает доминирующую позицию и в силу
этого ограничивает функционирование объекта или навязывает объекту какие-
либо характеристики. В подобных контекстах эксплуатируются обе топологи-
ческие особенности предлога над — отсутствие контакта (и, следовательно, сла-
бая связь) между объектом и ориентиром и положение ориентира выше объекта
(функционально интерпретируемое как доминация).
Для пространственных контекстов данного класса характерно использование
стативных предикатов (висеть, нависать, возвышаться,располагаться, стоять...
21*
324
В. А. Плунгян
над')5, предикатов ненаправленного движения внутри замкнутого пространства
(кружиться, сновать, мельтешить, реять, парить... над), а также предикатов,
обозначающих любую другую деятельность, предполагающую либо неподвиж-
ное расположение объекта, либо его ненаправленное движение (например, си-
ять, шелестеть, петь над и мн. др.). Непространственные контексты содержат
небольшой список предикатов, обозначающих господство, направленное эмо-
циональное или ментальное воздействие и некоторые другие типы отноше-
ний (ср. господствовать/властвовать над, издеваться/глумиться над, сжалиться
над, работатъ/размышлятъ над и т. п.; полный список и подробное обсуждение
см. в [Пайар, Плунгян 2000]). Здесь, как и в других случаях, интересны смешанные
контексты, совмещающие локативный и функциональный компоненты; наибо-
лее яркими их представителями являются конструкции вида плакать/причитать
над, дрожать над, колдовать/ворожить над, но границы здесь по понятным при-
чинам более зыбкие (см. некоторые примеры ниже).
Таким образом, предлог над описывает в основном статичный мир, части
которого, будучи изначально слабо связанными друг с другом, находятся в от-
ношении своеобразного притяжения, приводящего к их функциональной «по-
ляризации». Функциональная поляризация во многом параллельна про-
странственной и является концептуализацией вертикального измерения.
Что касается предлога под, то, поскольку он интересует нас в несколько
меньшей степени, мы дадим ему более беглую характеристику. Семантическая
сеть предлога под является более разветвленной за счет большего количества
непространственных употреблений (и в целом большей грамматикализации
этого предлога). В пространственной зоне интересен набор допустимых ори-
ентиров — это в первую очередь горизонтально ориентированные поверхно-
сти, предполагающие как отсутствие контакта (купола, своды, арки, а также
небо), так и наличие контакта («давящие» слои вещества, пластины, листы,
плиты), а также неориентированные покрытия (прежде всего одежда). Вторую
группу составляют ориентиры, задающие расположение объекта не ниже, а внизу
рядом или просто рядом, т. е. функционально являющиеся не «покрытиями»,
а «центрами окрестности»; в этой окрестности объект и располагается (ср. под
деревом, под забором, под окном; под Москвой и т. п.). Как можно видеть, даже
и в этих пространственных контекстах роль функционального компонента
весьма значительна: положение объекта так или иначе определяется как зави-
сящее от ориентира, детерминированное им в широком диапазоне — от укры-
тия и защиты (ср. под сенью, под эгидой) до скрытия, «сведения на нет» и унич-
тожения. Число локативно-функциональных употреблений предлога под очень
велико: в качестве ориентиров в этом случае чаще всего выступают падающие,
давящие или режущие объекты, приспособления или инструменты, которые
5 В их числе, конечно, и предикат быть, а также крайне частотные конструкции с ну-
левым предикатом разнообразной и не всегда точно восстановимой семантики (типа
надо мною — только небо или в нефинитной позиции небо надо мною почернело); под-
робнее о семантических и синтаксических аспектах этой проблемы см. [Пайар, Плун-
гян 2000: 88—89].
Предлоги как ключ к поэтическому миру: над и под у Ахматовой
325
тем или иным способом воздействуют на объект (ограничивая его функциони-
рование, деформируя, изменяя или уничтожая его и т. п.), ср. под дождем, под
пулями, под колесами, под ножом, под ярмом и мн. др. Отсюда возникает естест-
венный переход к чисто функциональным контекстам (типа под защитой, под
влиянием, под наркозом, под впечатлением), которые, как уже было сказано,
более или менее описываются понятием ‘воздействие’6 7.
В принципе, с функциональной точки зрения оба предлога описывают не-
равноправные отношения. Но, благодаря тому что для предлога над крайне
существенна идея отсутствия контакта, природа этих отношений различна.
Можно сказать, что над описывает гораздо более опосредованное и слабое
взаимодействие (напоминающее воздействие наблюдательной вышки на при-
легающую местность), тогда как под описывает гораздо более сильное и непо-
средственное взаимодействие, имеющее более явные внешние проявления (его
можно сравнить с воздействием резца скульптора на мрамор). Не случайно
отношения, выражаемые предлогами под и над, почти никогда не бывают об-
ратимы, даже в ситуации отсутствия контакта; а в тех редких случаях, когда
обратимость возможна, функциональное наполнение сочетаний достаточно
отчетливо различается, как в парах типа луна над озером (статичный пейзаж,
объект и ориентир образуют «рамку») ~ озеро под луной (речь идет о каком-то
воздействии ориентира на объект — от необычного освещения до более силь-
ных эффектов). Существенно, что луна над озером — это «обычная» луна и
«обычное» озеро, тогда как озеро под луной — это особое, отмеченное воздей-
ствием луны состояние озера.
1.3.	Среди свойств, не совпадающих у двух предлогов, одним из наиболее
интересных (и важных для дальнейшего) является различная частотность их
употребления в тексте. Предлог под (в силу его несколько большей грамматика-
лизованности и большего количества производных значений) в обычных совре-
менных прозаических текстах встречается в среднем в 2,5—3 раза чаще, чем пред-
лог над-, в отдельных случаях различие еще больше (так, например, в тексте
«Хаджи-Мурата» Л. Н. Толстого предлог под встречается в 3,5 раза чаще, чем
над)1. Однако существует небольшая группа текстов, в которых это соотноше-
ние иное — частотность предлога над равна частотности предлога под или даже
значительно (в те же 2—3 раза) превышает ее. Группа эта состоит из поэтичес-
ких текстов — однако вопреки тому, что можно было бы предположить, поэти-
6 К этому следует добавить еще один синтаксический класс контекстов (почти не со-
держащий пространственных употреблений), в которых предлог под управляет толь-
ко винительным падежом существительного-ориентира. Эти контексты имеют главным
образом темпоральное значение (прийти под вечер) или значение сопровождения (петь
под гитару)-, подробнее о месте таких употреблений в семантической сети предлога под
см. [Плунгян, Рахилина 2000].
7 В "слом, по нашим данным, наиболее употребительные русские предлоги можно раз-
бить на шесть следующих групп по убыванию частотности, так что в одну группу по-
падают предлоги с близкой или равной частотностью: (1) в; (2) на, с, по, для; (3) о!об, к,
при, из. за, от; (4) у, до, под, без, через; (5) про, перед, над, кроме, около. Как можно ви-
деть. над— один из наименее частотных первообразных предлогов.
326
В. А. Плунгян
ческих текстов отнюдь не любых авторов. Существенное превышение частотно-
сти над по сравнению с под характерно прежде всего для Анны Ахматовой, Анд-
рея Белого, Георгия Иванова и Н. Заболоцкого; приблизительно равна частот-
ность этих предлогов (обычно с некоторым перевесом над) у многих других
поэтов (по нашим данным, в эту группу входят по крайней мере Тютчев, Блок,
Анненский, Гумилев и Ходасевич). Вместе с тем у ряда поэтов соотношение ча-
стотности над и под существенно ближе к среднему прозаическому: так, в стихот-
ворных текстах у Пушкина над встречается приблизительно в 1,4 раза реже, чем
под (в прозе — более чем в 2,5 раза), у Пастернака — приблизительно в 2 раза
реже (в прозе — более чем в 3 раза’). Как можно видеть, разгадка «частотной ано-
малии» над не так проста: ее нельзя отнести просто на счет поэтического жанра
как такового, а также определенной эпохи или стиля. По-видимому, в каждом
случае требуется индивидуальный подход. Ниже мы рассмотрим подробнее толь-
ко одного поэта из группы приверженцев предлога над, а именно Ахматову.
Такой выбор не случаен: у Ахматовой частотность над действительно заметно
превышает среднюю цифру, это в полном смысле слова ее любимый предлог —
тогда как и у Белого, и у Г. Иванова, и у Заболоцкого, пожалуй, не столько по-
вышена частотность над, сколько понижена частотность под по сравнению с про-
заической (это проявляется между прочим и в том, что спектр значений предло-
га над у этих авторов существенно более бедный, чем у Ахматовой). Предлогом
под Ахматова также активно пользуется, причем во многих случаях эти два пред-
лога сталкиваются в тексте и их антонимический потенциал обыгрывается. Та-
ким образом, именно Ахматова демонстрирует феномен «аномального над» с на-
ибольшей последовательностью и в наиболее чистом виде; вместе с тем этот
феномен (пусть и не в таком сильном проявлении), безусловно, характерен и для
многих других авторов.
2.	Предлог над у Ахматовой
Особая приверженность предлогу над характерна для всего творчества Ах-
матовой, начиная с самых ранних стихотворений (уже в 1909 г. — надо мною
блуждающий вечер) и вплоть до самых последних (например, в 1959 г. — но
месяц алмазной фелукой И вдруг выплыл над встречей-разлукой). Это — одна из
констант ее стиля. Предлог над встречается у Ахматовой во всех значениях,
но наиболее многочисленными (и наиболее интересными) являются, как и сле-
довало ожидать, локативно-функциональные контексты, в которых скрытую
семантическую нагрузку предлога над удается проследить максимально от-
четливо.
Первая группа контекстов (нестабильные динамические конфигурации),
вообще довольно редкая даже у поэтов, встречается у Ахматовой с обраща-
ющим на себя внимание постоянством. Эта группа контекстов, напомним, соот-
ветствует ситуации кратковременной встречи объекта и ориентира «в полете»,
в горизонтальном движении, начало и конец которого находятся за предела-
ми пространства ориентира. Приводимые цитаты отражают либо точку зре-
ния наблюдателя, провожающего удаляющийся объект взглядом снизу, с земли,
Предлоги как ключ к поэтическому миру: над и под у Ахматовой
327
либо точку зрения самого участника полета, бросающего взгляд вниз; так или
иначе, перед нами попытка построить зрительную вертикаль — хотя в данном
случае достаточно эфемерную. Ср. (предлог и предикат, если он не нулевой,
здесь и далее всюду выделены разрядкой):
Взгляд снизу
...И не бабочек брачный полет И над грядой белоснежных нарциссов.
И опять тот голос знакомый, И будто эхо горного грома, И наша слава и
торжество. И Он сердца наполняет дрожью Ни несется по бездорожью //
над страной, вскормившей его.
Пусты теперь Дионисовы чаши, И заплаканы взоры любви... И Это прохо-
дят над городом нашим И страшные сестры твои.
Ты милый и верный, мы будем друзьями... // Гулять, целоваться, стареть... II
И легкие месяцы будут над нами, И как снежные звезды, лететь.
Течет над пустыней высокая ночь, И роняет прохладные росы.
Но летит, улыбаясь мнимо, Инад Мариинской сценой prima.
Взгляд вниз, «в полете»
Ия, больная, слышу зов, И шум крыльев золотых И из плотных низких облаков И
и зарослей густых: И «Пора лететь, пора лететь И над полем и рекой, И
ведь ты уже не можешь петь И и слезы со гцеки стереть И ослабнувшей рукой».
Там, где наши проносятся тени Инад Невой, над Невой, над Невой.
Эти повторяющиеся контексты «остановленного полета» — одни из наи-
более «ахматовских»; такого рода конфигурации практически не встречаются
у других авторов (в том числе у Анненского, Блока, Г. Иванова и др.)8.
Естественно, контексты второй группы (статической конфигурации) у Ахма-
товой также невероятно многочисленны. Хотя и здесь встречаются цитаты, пред-
ставляющие обе возможные точки зрения — как «снизу вверх», так и «сверху
вниз» — первые, бесспорно, преобладают. Гораздо чаще наблюдатель обращает
взгляд поверх предметов — к небу, к деталям пейзажа или интерьера, составля-
ющим как бы верхнюю часть обрамления, но иногда и вниз, чтобы отметить свое
положение «над бездной», в пустоте без опоры. Ср.:
Взгляд вверх
(а)	направленный от самого говорящего
Хорони, хорони меня, ветер! И Родные мои не пришли, И надо мною блуж-
дающий вечер И и дыханье тихой земли.
8 Г Иванов вообще предпочитает эксплуатировать только статический потенциал
семантики над (ср. хотя бы такие крайне характерные строки, содержащие практичес-
ки весь набор его излюбленных приемов, как: Только звезды. Только синий воздух, И
сииий, вечный, ледяной. II Синий, грозный, сине-звездный II над тобой и надо мной). Что
касается Анненского и особенно Блока, то эти поэты как раз чрезвычайно интенсивно
использовали идею движения, но только движения не направленного, а хаотического —
бесконечного и бесцельного экстатического танца или кружения на месте; в конструк-
ции с предлогом над они тоже предпочитают статические конфигурации (самая знаме-
нитая из которых, наверное — по вечерам над ресторанами II горячий воздух дик и глух;
«Незнакомка» Блока в целом отмечена очень высокой частотностью и семантической
нзгруженностью предлога над).
328
В. А. Плунгян
Жарко веет ветер душный, И солнце руки обожгло, И надо мною свод воз-
душный, И словно синее стекло.
Будет камень вместо хлеба И мне наградой злой. // Надо мною только не-
бо, И а со мною голос твой.
Как площади эти обширны, // как гулки и круты мосты! И Тяжелый, беззвез-
дный и мирный Инад нами покров темноты.
И тополя, как сдвинутые чаши, Инад нами сразу зазвенят сильней, И как
будто пьют за ликованье наше И на брачном пире тысячи гостей.
(б)	направленный от детали пейзажа или от пейзажа в целом
Рассветает. Инад кузницей И поднимается дымок.
Журавль у ветхого колодца, И над ним, как кипень, облака...
И голос вечности зовет И с неодолимостью нездешней, Ии над цветущею че-
решней сиянье тусклый месяц льет.
Над засохшей повиликою И мягко плавает пчела; И у пруда русалку кли-
каю, И а русалка умерла.
Мы кофе пьем и черное вино, И мы музыкою бредим... Все равно... ИИ за-
цветает ветка над стеною.
Не придут ко мне с находкой! И Далеко над быстрой лодкой И заалели небе-
са, забелели паруса.
Над городом древним алмазные русские ночи, И и серп поднебесный желтее,
чем липовый мед.
...И хода крестного торжественное пенье И над Волховом, синеющим
светло.
Гулом полны алтари и склепы, И и за Днепр широкий звон летит. И Так тя-
желый колокол Мазепы И над Софийской площадью гудит.
Вижу выцветший флаг над таможней Ии над городом желтую муть.
(в)	направленный от детали интерьера
И комната, где окна слишком узки, И хранит любовь и помнит старину, И
а над кроватью надпись по-французски И гласит: Seigneur, ayez pitie de nous.
Утомительный гул разговоров, И желтой люстры безжизненный зной, И и
мельканье искусных проборов Инад приподнятой легкой рукой.
Да, я любила их, те сборища ночные, И — на маленьком столе стаканы ледя-
ные, Инад черным кофеем пахучий тонкий пар...
Ты куришь черную трубку, И так странен дымок над ней.
Взгляд вниз, «над бездной»
Какое нам в сущности дело, И что все превращается в прах, Инад скольки-
ми безднами пела Пив скольких жила зеркалах.
Непоправимые слова И я слушала в тот вечер звездный, Ии закружилась
голова, И как над пылающею бездной.
Тем же воздухом, так же над бездной Ия дышала когда-то в ночи.
Сами участники грозного пира, И лучше мы Гамлета, Цезаря, Лира И будем
читать над свинцовой рекой.
Количество таких примеров можно многократно умножить. Обратим лишь
особое внимание на несколько наиболее характерных случаев смещения ин-
терпретации от пространственной к функциональной, когда на первый план
Предлоги как ключ к поэтическому миру: над и под у Ахматовой
329
выступает не физическая иерархия вертикального расположения, а функци-
ональная связь. Ср.:
Сплю — она одна надо мною, И — ту, что люди зовут весною, И одиноче-
ством я зову.
«Онегина» воздушная громада // как облако стояла надо мной.
Была над нами, как звезда над морем, И ища лучом девятый смертный вал, И
ты называл ее бедой и горем, И а радостью ни разу не назвал.
Так молюсь за Твоей литургией И после стольких томительных дней, И что-
бы туча над темной Роесией И стала облаком в славе лучей.
А вы, мои друзья последнего призыва! II Чтоб вас оплакивать, мне жизнь со-
хранена. И Н ад вашей памятью не с т ы т ъ плакучей ивой, И а крикнуть на
весь мир все ваши имена!
На Галерной чернела арка, И в Летнем тонко пела флюгарка, И и серебряный
месяц ярко Инад серебряным веком стыл.
Ушла к другим бессонница-сиделка, И я не томлюсь над серою золой...
Ни розою, ни былинкою // не буду в садах Отца. НЯ дрожу над каждой
соринкою, Инад каждым словом глупца.
Следует заметить, что предлог под особенно часто используется Ахматовой
как антитеза предлогу над', среди всего многообразия контекстов, характерных
для под, Ахматовой предпочитаются ситуации бесконтактного покрытия (типа
под сводами), которые обладают наибольшим количеством признаков, сближа-
ющих их с ситуациями употребления предлога над. Как можно видеть из ма-
териала, представленного в предыдущем разделе, это на самом деле лишь один
частный (и не самый типичный) случай употребления предлога под. Такое сбли-
жение предлогов над и под — тоже очень характерная черта ахматовских тек-
стов. Фактически ахматовское под — это то же «измерение взглядом» вообра-
жаемой вертикали, но только в другом направлении, не от объекта к ориентиру
{небо над нами), а от ориентира к объекту {мы под небом)-, при этом различия
между над и под, о которых говорилось выше, оказываются максимально сгла-
женными и приглушенными, ср.:
Взгляд вверх
1 И всюду клевета сопутствовала мне. И Ее ползучий шаг я слышала во сне И и
в мертвом городе под беспощадным небом.
Но разве я к тебе вернуться смею? И Под бледным небом родины моей И я
только петь и вспоминать умею, И а ты меня и вспоминать не смей.
И мнится мне, что уцелела И под этим небом я одна, II за то, что первая
хотела И испить смертельного вина.
И мы проходили сквозь город чужой, И сквозь дымную песнь и полуночный
зной, — II одни под созвездием Змея, И взглянуть друг на друга не смея.
А вокруг старый город Питер {...),// — в гривах, в сбруях, в мучных обозах, И
в размалеванных чайных розах Ии под тучей вороньих крыл.
Сердце бьется ровно, мерно. И Что мне долгие года! И Ведь под аркой на Га-
лерной И наши тени навсегда.
И совершенно естественным в свете сказанного выглядит один из излюблен-
ных ахматовских приемов — одновременное употребление предлогов над и под
330
В. А. Плунгян
для задания своеобразной рамки, между которой заключается все пространство
стихотворения. Собственно, эта риторическая фигура не является изобретением
Ахматовой (ср. хотя бы знаменитую лермонтовскую цитату, приведенную в ка-
честве эпиграфа), однако частота ее применения, безусловно, выделяет Ахма-
тову из общего ряда. Вот несколько наиболее характерных примеров:
Уже красуется на книжной полке И твоя благополучная сестра, II а над то-
бою звездных стай осколки, II а под тобою угольки костра.
Ты свободен, я свободна, II завтра лучше, чем вчера, — II над Невою темно-
водной, И по д улыбкою холодной II императора Петра.
Звезды смерти стояли над нами, И и безвинная корчилась Русь И по д кро-
вавыми сапогами Ни под шинами черных «Марусь».
К этим примерам можно добавить и другие, тоже нередкие, в которых над
встраивается в своеобразный «парад предлогов», задающих панораму взгля-
да, охватывающего всю сцену: не обязательно вверх и вниз, но также вокруг,
в стороны и т. п. Ср.:
И город весь стоит оледенелый. И Как под стеклом деревья, стены, снег. И
П о хрусталям я прохожу несмело. И Узорных санок так неверен бег. НА над
Петром воронежским — вороны, Н да тополя, и свод светло-зеленый, И раз-
мытый, мутный, в солнечной пыли (...)
До смешного близка развязка; Н из-за ширм Петрушкина маска, Н вкруг
костров кучерская пляска, Инад дворцом черно-желтый стяг.
Справа раскинулись пустыри (...) И Слева, как виселица, фонари (...) //
А надо всем еще галочий крик Н и помертвелого месяца лик.
Каким выводом можно завершить этот беглый обзор? Чем можно объяснить
эту поразительную одержимость предлогом над, этот взгляд, постоянно обра-
щенный вверх, стремящийся остановиться только у самой верхней границы,
пространственной рамки наблюдаемой сцены? Как представляется, ответ сле-
дует искать в тех особенностях поэтического мира Ахматовой, которые созвуч-
ны семантической доминанте предлога.
Многие проницательные критики (начиная с современников, прежде всего
Н. В. Недоброво) отмечали две особенности мировосприятия Ахматовой, ко-
торые имеют непосредственное отношение к гипертрофии предлога над', это
ощущение трагической разъединенности мира и невозможности «контакта»
(есть в близости людей заветная черта) — наряду с постоянным стремлением
снова и снова переживать эту разъединенность (подробнее см., например, [Щег-
лов 1996]). Дополняя и модифицируя эти наблюдения, мир Ахматовой можно
определить как поэтику «трагической статики»: это мир, в центре которого
находится неподвижный наблюдатель, отъединенный от всего, что происходит
вокруг него, — желающий и в то же время не способный слиться с окружа-
ющим, осознав себя его частью9 Это мироощущение находит, вообще говоря,
9 В этом смысле полной противоположностью Ахматовой выступает Пастернак, посто-
янным переживанием которого, как известно (ср., в частности, [Жолковский 1980]), яв-
ляется именно слияние с миром вплоть до полного растворения в нем (нас самих во всех
других). То, что лирическому герою Пастернака дается как бы само собой, лирическому
Предлоги как ключ к поэтическому миру: над и под у Ахматовой
331
отражение и в других особенностях поэтической грамматики Ахматовой —
в числе наиболее характерных я бы назвал тяготение к страдательным прича-
стиям (или прилагательным), описывающим продленное -— и продлеваемое —
состояние, часто в сочетании с еще, все или все еще. Ахматова предпочитает
описать ситуацию через результирующее состояние, а не через действие, ср.:
И всегда, всегда распахнут И ворот куртки голубой (...)
Как мой китайский зонтик красен, // н а т е р т ы мелом башмачки!
Грудь предчувствием боли не сжата, II если хочешь, в глаза погляди.
Навсегда забиты окошки: И что там, изморозь или гроза?
Но все мне памятна до боли И тверская скудная земля.
Но звезды синеют, но иней пушист, II и каждая встреча чудесней, — Пав Биб-
лии красный кленовый лист И заложен на Песни Песней.
Все расхищено, предано, продано (...)
Здесь столько лир повешено на ветки, И но и моей как будто место есть.
Обостренное внимание к предлогу над у Ахматовой — это обостренное же-
лание соединить несоединимое, задать внешнюю, пространственную рамку или
навязать некоторые отношения сущностям изначально несвязанным и изоли-
рованным. Каждая вещь у Ахматовой — воистину «вещь в себе», и все, что мо-
жет с ней сделать автор, — это обозначить внешние пределы ее бытия. В «душу
вещей» проникнуть в таком мире оказывается невозможно.
Таким образом, приведенные факты могут наглядно свидетельствовать о том,
что предлоги (а возможно, и другие служебные слова), несмотря на свою кажущу-
юся незаметность, могут служить голосом «авторского подсознания», возникая
в качестве выразителей любимых идей того или иного автора. Ярким примером
такого анализа является недавнее исследование Н. Д. Арутюновой «языковых
фаворитов» Достоевского, к числу которых, как показано в этой работе, отно-
сятся показатели раздвоенного и мятущегося сознания как бы и было, гиперчас-
тотность показателей неопределенности и другие (см. подробнее [Арутюнова
1998]). Вообще, исследование «индивидуальной грамматики» говорящего пред-
ставляется перспективным во многих отношениях. Не случайно в последнее вре-
мя интерес к особенностям использования грамматических средств возрос и сре-
ди специалистов по определению авторства: так, согласно ряду гипотез именно
предлоги — наряду с другими служебными словами — могут оказаться наибо-
лее эффективным инструментом атрибуции текста (см., например, [Хмелев 2000]
и указанную там литературу). Впрочем, как показывает первый эпиграф к нашей
статье, это свойство предлогов было известно всегда.
Литература
Арутюнова 1998 — Н. Д. Арутюнова. Стиль Достоевского в рамке русской карти-
; нымира// Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. М.: Языки русской культуры, 1998.
С. 846—873.
герою Ахматовой оказывается недоступно в принципе. Напомним, что частотность пред-
лога над у Пастернака — одна из самых низких. (Зато, например, особенности употреб-
ления им предлога сквозь явно заслуживают внимания.)
332
В. А. Плунгян
Жолковский 1980 — А. К. Жолковский. Инварианты и структура поэтического тек-
ста: Пастернак // А. К. Жолковский, Ю. К. Щеглов. Поэтика выразительности: Сб. ста-
тей. Wien, 1980. S. 205—243. (Wiener Slawistischer Almanach. Sdrbd. 2).
Маляр, Селиверстова 1998 — T. Н. Маляр, О. Н. Селиверстова. Пространствен-
но-дистанционные предлоги и наречия в русском и английском языках. Munchen:
Sagner, 1998.
Пайар, Плунгян 2000 —Д. Пайар, В. А. Плунгян. Предлог над', факты и интерпрета-
ции // Исследования по семантике предлогов. М.: Русские словари, 2000. С. 83—114.
Плунгян 2001а — В. А. Плунгян. Приставка под- в русском языке: к описанию семан-
тической сети // Московский лингвистический журнал. Т. 5. № 1: Тематический выпуск
«Глагольные префиксы и префиксальные глаголы». 2001. С. 95—124.
Плунгян 2001b — В. А. Плунгян. Русское через — французское a travers: опыт со-
поставления И Русский язык: пересекая границы. Дубна: Межд. ун-т «Дубна», 2001.
С. 154—170.
Плунгян, Рахилина 2000 — В. А. Плунгян, Е. В. Рахилина. По поводу «локалистской»
концепции значения: предлог под И Исследования по семантике предлогов. М.: Русские
словари, 2000. С. 115—133.
Рахилина 2000 — Е. В. Рахилина. Когнитивный анализ предметных имен: семанти-
ка и сочетаемость. М.: Русские словари, 2000.
Филипенко 2000 — М. В. Филипенко. Проблемы описания предлогов в современных
лингвистических теориях: (обзор) И Исследования по семантике предлогов. М.: Русские
словари, 2000. С. 12—54.
Хмелев 2000 — Д. В. Хмелев. Распознавание автора текста с использованием цепей
А. А. Маркова И Вести. Моск, ун-та. Сер. 9, Филология. 2000. № 2. С. 115—126.
Щеглов 1996 — Ю. К. Щеглов. Черты поэтического мира Ахматовой // А. К. Жол-
ковский, Ю. К. Щеглов. Работы по поэтике выразительности: инварианты — тема —
приемы — текст. М.: Прогресс-Универс, 1996. С. 261—289.
Cadiot, Visetti 2001 —Р. Cadiot, Y.-M. Visetti. Pour une thdorie des formes semantiques:
Motifs, profils, themes. P.: PUF, 2001.
Herskovits 1986 — A. Herskovits. Language and spatial cognition: an interdisciplinary
study of the prepositions in English. Cambridge: CUP, 1986.
Janda 1988 — L. Janda. The mapping of elements of cognitive space into grammatical
relations: an example from Russian verbal prefixation // B. Rudzka-Ostyn (ed.). Topics in
cognitive linguistics. Amsterdam: Benjamins, 1988. P. 327—343.
Lakoff, Brugman 1988— G. Lakoff, C. Brugman. Cognitive topology and lexical net-
works // G. W. Cottrell et al. (eds.). Lexical ambiguity resolution: perspectives from psycho-
linguistics, neuropsychology and artificial intelligence. San Mateo (CA): Kaufman, 1988.
P. 477—508.
Vandeloise 1986 — C. Vandeloise. L’espace en fran^ais: semantique des prepositions spati-
ales. P.: Seuil, 1986.
332
В. А. Плунгян
Жолковский 1980 — А. К. Жолковский. Инварианты и структура поэтического тек-
ста: Пастернак ПА. К. Жолковский, Ю. К. Щеглов. Поэтика выразительности: Сб. ста-
тей. Wien, 1980. S. 205—243. (Wiener Slawistischer Almanach. Sdrbd. 2).
Маляр, Селиверстова 1998 — T. Н. Маляр, О. Н. Селиверстова. Пространствен-
но-дистанционные предлоги и наречия в русском и английском языках. Munchen:
Sagner, 1998.
Пайар, Плунгян 2000 —Д. Пайар, В. А. Плунгян. Предлог над', факты и интерпрета-
ции И Исследования по семантике предлогов. М.: Русские словари, 2000. С. 83—114.
Плунгян 2001а — В. А. Плунгян. Приставка под- в русском языке: к описанию семан-
тической сети // Московский лингвистический журнал. Т. 5. № 1: Тематический выпуск
«Глагольные префиксы и префиксальные глаголы». 2001. С. 95—124.
Плунгян 2001b — В. А. Плунгян. Русское через — французское a travers'. опыт со-
поставления // Русский язык: пересекая границы. Дубна: Межд. ун-т «Дубна», 2001.
С. 154—170.
Плунгян, Рахилина 2000 — В. А. Плунгян, Е. В. Рахилина. По поводу «локалистской»
концепции значения: предлог nod // Исследования по семантике предлогов. М.: Русские
словари, 2000. С. 115—133.
Рахилина 2000 — Е. В. Рахилина. Когнитивный анализ предметных имен: семанти-
ка и сочетаемость. М.: Русские словари, 2000.
Филипенко 2000 — М. В. Филипенко. Проблемы описания предлогов в современных
лингвистических теориях: (обзор) И Исследования по семантике предлогов. М.: Русские
словари, 2000. С. 12—54.
Хмелев 2000 — Д. В. Хмелев. Распознавание автора текста с использованием цепей
А. А. Маркова // Вести. Моск, ун-та. Сер. 9, Филология. 2000. № 2. С. 115—126.
Щеглов 1996 — Ю. К. Щеглов. Черты поэтического мира Ахматовой // А. К. Жол-
ковский, Ю. К. Щеглов. Работы по поэтике выразительности: инварианты — тема —
приемы — текст. М.: Прогресс-Универс, 1996. С. 261—289.
Cadiot, Visetti 2001 —Р. Cadiot, Y.-M. Visetti. Pour une thdorie des formes semantiques:
Motifs, profils, themes. P.: PUF, 2001.
Herskovits 1986 — A. Herskovits. Language and spatial cognition: an interdisciplinary
study of the prepositions in English. Cambridge: CUP, 1986.
Janda 1988 — L. Janda. The mapping of elements of cognitive space into grammatical
relations: an example from Russian verbal prefixation // B. Rudzka-Ostyn (ed.). Topics in
cognitive linguistics. Amsterdam: Benjamins, 1988. P. 327—343.
Lakoff, Brugman 1988— G. Lakoff, C. Brugman. Cognitive topology and lexical net-
works // G. W. Cottrell et al. (eds.). Lexical ambiguity resolution: perspectives from psycho-
linguistics, neuropsychology and artificial intelligence. San Mateo (CA): Kaufman, 1988.
P. 477—508.
Vandeloise 1986 — C. Vandeloise. L’espace en frangais: se'mantique des prepositions spati-
ales. P.: Seuil, 1986.
В. М. Труб (Киев)
ОСОБЕННОСТИ ИНТЕРПРЕТАЦИИ ВЫСКАЗЫВАНИЙ
С ЗАПОЛНЕННЫМИ ТЕМПОРАЛЬНЫМИ ВАЛЕНТНОСТЯМИ
ЧАСТИЦ ЕЩЕ И УЖЕ
Дорогой Нине Давидовне с любовью,
благодарностью и неизменным восхищением
Внутри проблематики семантической интерпретации предложений с темпо-
ральными частицами еще и уже особый интерес представляют случаи реали-
зации их темпоральных валентностей (ТВ) — ср. [Апресян 1986], а также де-
тальный и всесторонний анализ подобных употреблений частиц, проделанный
в [Богуславский 1996]. При этом фраза приобретает общую структуру вида Р
еще в ТВ или Р уже в ТВ. В большинстве употреблений ТВ соотносится с точ-
кой или интервалом на временной оси, указывающим на «временную коорди-
нату» ситуации Р.
При отражении с помощью частиц еще и уже разных этапов развития од-
ной и той же ситуации обычно используется два типа соотнесенных конструк-
ций. Выражение исходной ситуации посредством конструкции еще Р предпо-
лагает, что конечная ситуация будет выражена конструкцией уже не Р (т. е. еще
Р -ь уже не Р). И наоборот, противоположный способ описания чередования
ситуаций предусматривает другое соотношение: еще не Р уже Р.
Назовем такие конструкции каноническими. В канонической конструкции
в сфере действия частицы оказываются обозначения предшествующего (ср. еще
Р1еще не Р) или последующего (уже Р1уже не Р) состояния именно той ситуа-
ции, этап эволюции которой описывается данной частицей.
Конструкции еще Р1еще не Р обозначают текущую стадию развития рассмат-
риваемой ситуации, которая нормативно должна претерпеть изменение (Р дол-
жно перейти в «не Р», а «не Р» -— в Р). Тем самым имеется в виду, что данное
изменение является закономерным, ожидаемым.
Конструкции уже P/уже не Р указывают на новое положение вещей, рас-
сматриваемое в связи с тем, что ему предшествовало. При этом новое положе-
ние может восприниматься и как закономерное изменение прежнего, и как та-
кое, которое ранее не прогнозировалось, т. е. констатируется, что текущий срез
исходной ситуации уже не такой, как раньше, — подробнее см. [Труб 2002].
В простейших случаях семантической интерпретации поверхностные струк-
туры еще Р, еще не Р, уже Р, уже не Р совпадают с одноименной канонической
конструкцией. Однако такое идеальное соответствие поверхностных и канони-
ческих структур реально встречается не так уж часто. Это несоответствие и яв-
ляется источником многочисленных несовпадений между поверхностной и глу-
бинной структурой предложения. В подобных случаях задача семантического
анализа состоит в том, чтобы показать, как соотносится поверхностная фраза
с ее глубинной структурой. В глубинных структурах лексемы еще, уже могут
334
В. М. Труб
фигурировать только в составе канонических конструкций. Тем самым обеспе-
чивается указание реального соотношения между элементами поверхностной
структуры и ее глубинной основой. Ср. фразу Уже 10 часов, которая на глубин-
ном уровне описывается как ‘Уже не то время, которого можно было ожидать,
а существенно большее — 10 часов’ Как видим, здесь поверхностная структура
уже Р в действительности соотносится с канонической конструкцией уже не Р,
причем элемент 10 часов соответствует компоненту противопоставительной ча-
сти данной конструкции (уже не Р, a Q). Часто оказывается, что глубинная струк-
тура фразы с темпоральной частицей в действительности содержит более одной
канонической конструкции, которые маркируют два типа взаимосвязанных ста-
диальных процессов:
а)	эволюцию некоторой динамической ситуации (в статусе ассерции или
презумпции);
б)	чередование/нечередование временных интервалов, внутри которых раз-
ворачивается данная эволюция. Временные интервалы могут быть сориенти-
рованы относительно точек отсчета различных типов [Богуславский 1996].
Подобный подход в целом согласуется с проводимым в [Мустайоки 1988]
разграничением глубинных развернутых и поверхностных концентрированных
структур. При этом глубинная развернутая структура может содержать две ча-
стицы, тогда как в соотносящейся с нею поверхностной концентрированной
структуре та или иная частица встречается только один раз. Как представляет-
ся, последовательное проведение таких принципов семантического анализа бу-
дет содействовать большей эксплицитности и убедительности многих положе-
ний, содержащихся в [Богуславский 1996: 227—254], сделает более наглядным
реальное соотношение между глубинными и поверхностными структурами.
При нереализации ТВ, а также при отсутствии во фразе с частицами обсто-
ятельства времени имеется в виду, что соответствующее положение дел, ука-
зывающее на осуществление или неосуществление перехода из исходной ситу-
ации в новую, соотносится с временем речевого акта и тем самым — с временем
говорящего (ВГ), см. [Апресян 1986]. Если же анализируемая фраза описыва-
ется общей структурой вида Р еще (уже) в ТВ, то речь может идти об эволю-
ционном процессе как сколь угодно отдаленном от ВГ (в прошлом или буду-
щем), так и входящем в ВГ (ср. пример из [Апресян 1986]: Уже сейчас ясно, что
он проиграет, где имеется в виду, что момент, когда отсутствие однозначного
мнения об исходе игры (уже) сменилось определенностью, входит в ВГ).
Случаи, когда глубинная структура содержит как минимум две каноничес-
кие конструкции, более характерны для интерпретации таких поверхностных
фраз с частицами, в которых реализована ТВ. В то же время аналогичные
«развернутые» глубинные перифразы могут быть поставлены в соответствие
и предложениям с оборотами вида еще долго до Р (еще не скоро Р), уже недолго
до Р (уже скоро Р) и другим подобным, описывающим состояние дел, входя-
щее в ВГ
Так, еще долго до Р (еще не скоро Р) = ‘Презумпция: ожидается наступление
Р (т. е. еще не Р). Ассерция: Временной интервал Т, отделяющий момент речи
от Р, еще велик’;
Особенности интерпретации высказываний...
335
уже недолго до Р (уже скоро Р) = ‘Презумпция: ожидается наступление Р
(т. е. еще не Р). Ассерция: временной интервал Т, отделяющий момент речи от
Р, уже невелик’;
до Р еще далеко = ‘Презумпция: Говорящий перемещается в Р (т. е. еще не
достиг Р). Ассерция: Расстояние, отделяющее в момент речи говорящего от Р,
еще велико’;
до Р уже недалеко = ‘Презумпция: Говорящий перемещается в Р (т. е. еще не
достиг Р). Ассерция: Расстояние, отделяющее в момент речи говорящего от Р,
уже невелико’;	,
от Р еще недалеко = ‘Презумпция: Говорящий перемещается из Р (т. е. уже
покинул Р). Ассерция: Расстояние, отделяющее в момент речи говорящего от
Р, еще невелико’;
от Р уже далеко = ‘Презумпция: Говорящий перемещается из Р (т. е. уже
покинул Р). Ассерция: Расстояние, отделяющее в момент речи говорящего от
Р, уже велико’.
На основе подобных оборотов (или по аналогии с ними) образованы дру-
гие темпоральные показатели, в которых аналогичные временные соотноше-
ния вынесены за пределы ВГ (в прошлое или будущее). Ср.: еще долго до Р
(еще) задолго до Р\ уже недолго до Р —ь (уже) незадолго до Р\ от Р еще недале-
ко —> (уже) вскоре после Р. В последнем случае (вскоре после Р) можно усмот-
реть метафорический перенос: незначительная временная удаленность между
двумя событиями, одно из которых служит точкой отсчета, уподобляется про-
странственному перемещению — удалению от определенного пункта. Рассмот-
рим детальнее семантическую структуру темпоральных показателей второго
типа. Их специфика состоит в том, что время некоторой ситуации (Р) устанав-
ливается путем его соотнесения со временем другой ситуации (Q). Проследим
эту зависимость на примере глубинной перифразы структуры Р задолго до Q:
Р задолго до Q = ‘Презумпция: В Т} имело место (или предстоит) Q. Т\ не вхо-
дит в ВГ. Ассерция: Р имело место (или предстоит) в Т. Т\ не входит в ВГ. Tj
раньше Т? Временной интервал Т, отделяющий Tj от Tj, достаточно велик’.
Обратим внимание, что в подобных глубинных перифразах, в отличие от
рассмотренных ранее, отсутствуют канонические конструкции с темпоральны-
ми частицами. В сочетаниях с частицами типа Р еще задолго до Q, Р уже неза-
долго до Q, Р уже вскоре после Q подразумевается более сложное соотношение.
Имеется в виду не только то, что время осуществления Q служит ориентиром,
относительно которого устанавливается время осуществления Р, но также и то,
что Р и Q определенным образом изначально взаимосвязаны. Так, мера вре-
менной близости или отдаленности Р от Q может определять степень своевре-
менности Р, оценивая его как раннее или как позднее.
Специфика же структур типа Р еще в ТВ, Р уже в ТВ состоит в том, что
в них указывается временная координата ситуации Р (валентность ТВ запол-
няется конкретным текстовым элементом — еще вчера, уже в прошлом году,
еще в 18-м веке...), но не эксплицируется временной ориентир, с которым эта
координата сопоставлена. В качестве такого ориентира могут выступать им-
плицитные точки отсчета различных типов, в том числе и ВГ.
336
В. М. Труб
Как показано в [Богуславский 1996], ТВ, находящаяся в непосредственной
синтаксической зависимости от частицы, часто привносит в предложение до-
полнительные импликатуры «рано» или «поздно».
Рассмотрим две группы примеров:
(1)	Он пришел уже в 10 часов',
(1а) В 10 часов он уже пришел',
(16) Он пришел еще в 10 часов',
(1в) Он пришел, когда было еще 10 часов',
(1г) Он пришел, когда было только 10 часов',
(1д) ‘Он уже пришел, когда был еще не предполагаемый срок его прихода,
а (намного) более ранний — 10 часов’.
(2)	Он пришел уже в 10 часов',
(2а) Он пришел только в 10 часов',
(26)	Он пришел, когда было уже 10 часов',
(2в) ‘Он уже пришел, когда был уже не предполагавшийся срок его прихо-
да, а (намного) более поздний — 10 часов’
Прежде всего обратим внимание на то, что в данных примерах ТВ частиц
еще, уже реализуются по крайней мере тремя разными способами. В (1), (2) и
(16) ТВ заполняет соответствующие валентности самих частиц. В (1а) ТВ запол-
няется обстоятельством времени при группе сказуемого, оформляющем ва-
лентность ситуации Р. А в (1в) и (26) ТВ заполняется группой сказуемого (т. е.
нормативным средством заполнения ситуации Р; ср. [Богуславский 1996]) вре-
менного придаточного, тогда как ситуация Р обозначается группой сказуемо-
го главного предложения. Действительно, валентность динамической (переход-
ной) ситуации Р может быть реализована только предикативными средствами.
Поэтому, поскольку во временных придаточных в (1в), (26) предикат сказу-
емого уже «занят» выражением ТВ, валентность Р может быть выражена (ввиду
невозможности одновременной реализации двух предикаций в рамках просто-
го предложения) в другой, соседней предикации — в главном предложении как
в (1 в), (1г), (26) или во временном придаточном; ср. Когда он пришел, было еще
10 часов', Когда он пришел, было уже 10 часов [Богуславский 1996].
В (1) и (2) синкретично выражены: а) осуществление ожидаемого чередова-
ния (здесь — от его отсутствия к его присутствию); б) указание на то, что этот
переход был осуществлен раньше (1) или позже ожидаемого срока (2). В (1) и
(2), где ТВ находится в непосредственной синтаксической зависимости от уже,
неясно, входит ли в сферу ассерции частицы сама ситуация Р или же ТВ. Имен-
но поэтому (1) и (2) могут быть сопоставлены разные группы перифраз, в ко-
торых по-разному эксплицируются эти соотношения.
В первом случае уже соотносится с осуществлением перехода, что видно хотя
бы из более эксплицитной перифразы (1а) В 10 часов он уже пришел с предпоч-
тительной препозицией ТВ в функции временного обстоятельства. Указание же
на то, что его приход в 10 часов оценивается как ранний, в (1а) выражен всей
конструкцией ТВ + уже Р. Подобное осмысление является прерогативой таких
конструкций ТВ + уже Р, в которых Р — событийный предикат [Булыгина 1982]
(об этом подробнее — ниже). Более эксплицитно эти идеи выражены в (16)—(1г).
Особенности интерпретации высказываний...
337
Как видим, в (1) уже одновременно маркирует осуществление ситуативного
перехода вида ‘еще не Р —> уже Р’, а также то, что это произошло тогда, когда
(еще) не наступил намеченный срок, а (существенно) более ранний — 10 часов;
ср. перифразы (1в)—(1г). Таким образом, в (1) на поверхность вынесено уже,
указывающее на осуществление ситуативного чередования: ‘уже пришел’.
Обратим внимание, что перифразы с еще (в отличие от только) являются
контекстно зависимыми, т. е., строго говоря, не всегда синонимичны (1). Не-
зависимое употребление подобных предложений допускает неоднозначную
интерпретацию, поскольку они-могут не обязательно опираться на презумпцию
ожидания Р (здесь — его прихода). Если такая презумпция имеет место, то (1)—
(1г) являются аналогом положительного ответа на общий вопрос: Пришел ли
он? Помимо утвердительного ответа в (1)—(1г) дополнительно указывается на
то, что он пришел раньше ожидаемого срока. Кроме того, (16)—(1в) содержат
дополнительное (презумптивное) указание на удаленность осуществленного че-
редования от ВГ. В то же время независимое употребление (16)—(1в) может
быть не связано с предварительным ожиданием его прихода и опираться на
фактивную презумпцию о том, что он пришел. Тогда (16)—(1в) служат анало-
гом ответа на частный вопрос Когда он пришел?, содержа дополнительное ука-
зание о том, как давно (по отношению к моменту речевого акта) это произош-
ло. При такой интерпретации (16)—(1в) соотносятся только с одной глубинной
канонической конструкцией, эксплицирующей давность его прихода: ‘Он при-
шел в 10 часов, т. е. еще задолго до наступления ВГ’
Во втором случае (см. (2)—(2в)) уже маркирует чередование не ситуаций,
а временных интервалов, что видно, например, из перифразы (126) Он пришел,
когда было уже 10 часов. Само же осуществление перехода (от его отсутствия —
к присутствию) описывается группой сказуемого главного предложения [Бо-
гуславский 1996].
Таким образом, в (2) поверхностному уже в действительности соответству-
ют два глубинных «уже»: «уже», указывающее на осуществление ситуативно-
го перехода, и «уже», свидетельствующее, что этот переход произошел тогда,
когда был уже не намеченный срок, а (существенно) более поздний — 10 часов.
Тем самым в (2) на поверхность вынесено уже, которое соотносится с осуще-
ствлением данного темпорального чередования (‘уже не в Тр а в 10 часов’).
Важно подчеркнуть, что в конструкциях типа (1)—(2) омонимия, связанная
с оценкой «рано/поздно» возникает только тогда, когда для выражения ситуа-
ции Р используются событийные или процессуальные предикаты. Аналогичные
фразы, в которых ситуация Р обозначается предикатами устойчивых состояний
[Булыгина 1982], однозначно указывают, что тот или иной осуществленный пе-
реход оценивается как ранний:
(3) Об этом знали уже в средние века - (4) Об этом знали еще в средние
века - ‘Об этом уже знали, когда был еще не предполагаемый момент узна-
вания, а (намного) более ранний — средние века (т. е. еще задолго до наступ-
ления предполагаемого момента)’
Таким образом, в (3) на поверхность вынесено уже, маркирующее осуще-
, ствление ситуативного чередования — переход от неточного знания к точному.
I 22- 3595
338
В. М. Труб
А в квазисинонимичном ему (4) на поверхность вынесено еще, которое марки-
рует нечередование временных интервалов. Этим, кстати, объясняется источ-
ник ложной синонимии еще и уже, которая часто усматривается в подобных
высказываниях в силу тождественности ситуаций, эволюция которых марки-
руется данными частицами.
Обратим внимание на очевидный параллелизм приведенного ряда с первой
группой перифраз для (1). Если же в (3) заменить сказуемое соответствующим
каузативом (т. е. событием), ср.
(5) Об этом узнали уже в средние века,
то фраза сразу же становится омонимичной, допуская как «раннюю», так и «по-
зднюю» интерпретации. То же верно, естественно, и для аналогичного проти-
вопоставления конверсивных сказуемых: Это было известно уже в средние века
(однозначность)/Это стало известно уже в средние века (омонимичность).
Как было отмечено, синонимия (1) и (1а), которая сохраняется при разных
способах оформления ТВ, возможна только для Р — событийных предикатов.
Применение аналогичного преобразования к (3) не приводит к получению си-
нонимичного предложения:
(3)	(6) В средние века об этом уже знали.
В последнем примере временное обстоятельство выполняет роль «чистой»
темпоральной кулисы, указывающей на временной интервал, в котором был
осуществлен переход к соответствующему знанию, и не содержится каких-либо
оценок своевременности этого перехода.
В рассмотренных примерах речь шла о ситуациях, которые либо заранее
ожидаются (ср. (1)—(2)), либо представление о них так или иначе актуализи-
ровано в общем поле зрения коммуникантов (3)—(4). Проанализируем теперь
представленный в [Богуславский 1996] пример другого плана, в котором рет-
роспективно описывается ранее не прогнозированное изменение:
(7)	Мой прадед начинал с 10 центами в кармане, а уже мой дед имел в банке
100 тысяч.
Семантическое описание подобных высказываний связано еще и с необхо-
димостью нахождения такого обобщенного понятия, которое позволило бы
эксплицировать единство ситуации, разные стадии развития которой зафикси-
рованы в (7). В качестве такой интегрирующей ситуации естественно рассмат-
ривать финансовое положение рода (или династии), к которому принадлежит
говорящий. Тогда на глубинном уровне новый этап соответствующей эволю-
ции может быть в первом приближении представлен посредством как минимум
двух канонических структур вида ‘уже не Р’:
‘...во время уже не моего прадеда, а деда (т. е. через небольшой временной
интервал) уровень финансового положения нашего рода измерялся уже не 10 цен-
тами, а 100 тысячами $ в банке’.
Чередование разных средств выражения ТВ в (1) и (1а), где фигурирует уже,
невозможно для фраз с событийными сказуемыми, которые находятся в сфере
действия еще. Такая замена не просто не способна сохранить синонимию, хуже
того, она приводит к получению аномального предложения
(8)	*В 10 часов он еще пришел
Особенности интерпретации высказываний...
339
либо, как минимум, «вынуждает» к «аддитивной» интерпретации еще (с праг-
матической презумпцией «раньше он тоже приходил») [Апресян 1990]. Причина
аномальности (8) — в запрете на сочетаемость еще с Р событ. прош. (еще ука-
зывает на сохранение первоначального положения дел, тогда как событийный
предикат вводит в коммуникативный фокус наступление нового — см. [Труб
1997]). Для фраз же с несобытийным сказуемым такая (пусть и несинонимич-
ная) замена вполне возможна:
(4)	—» (9) В средние века об этом еще знали,
где временное обстоятельство обозначает интервал, в котором (еще) не произо-
шел переход от знания к его утрате.
Таким образом, если при реализации ТВ как временной координаты уже
всегда маркирует осуществление перехода (раннего или позднего), то для еще
это возможно, если оно непосредственно управляет ТВ. В то же время после-
днее условие является необходимым, но не достаточным.
Примеры типа (4) обычно отражают ту или иную стадию развития некото-
рой концепции, системы взглядов, технологий и т. д., становление которых про-
ходит постепенно, часто с преодолением заблуждений. В (4) сказуемое знали со-
относится с устойчивым ментальным состоянием и указывает на то, что речь идет
об окончательно установленной истине. Тем самым имеется в виду, что уже осу-
ществлен переход от некоторой неоднозначной концепции к однозначной.
Если же в высказывании фигурируют пропозициональные предикаты, от-
ражающие мнение, которое не является полностью однозначным, оставляя
хотя бы малейшую лазейку для допущения противоположной альтернативы,
то тогда предложение становится по крайней мере омонимичным, допуская ин-
терпретации как осуществленного (как в (4)), так и неосуществленного пере-
хода. Ср. пример
(10)	Так думали (полагали, считали) еще в средние века,
который в рамках первой альтернативы может рассматриваться и как квази-
синонимичный фразе Так думали (полагали, считали) уже в средние века. Дру-
гая трактовка (10) рассматривает соответствующее мнение как такое, которое
впоследствии было пересмотрено. В этом случае Так в (10) указывает на пре-
жнюю ситуацию.
Заметим, что если в аналогичной фразе пропозициональный актант думать
анафорически соотнесен не с существом мнения, как в (10), а с наименованием
«темы», к которой оно относится (в этом случае думать обозначает не менталь-
ное состояние, а ментальный процесс), то речь идет об осуществленном пере-
ходе. Ср.:
(II)	Об этом думали еще в средние века',
(12)	Об этом думали уже в средние века,
где при любой интерпретации («ранней» или «поздней») имеется в виду, что
раньше средних веков об этом не думали.
В рамках же второй трактовки (10), в свою очередь, различаются по край-
ней мере два осмысления — (10а) и (106):
(10а) = Это мнение ошибочно’, т. е. в ассертивную часть (10а) входит нега-
тивная оценка истинности, указывающая на несоответствие данного мнения
22*
340
В. М. Труб
действительности. Обоснованием истинностной оценки служит указание на то,
как давно бытовало это мнение: еще задолго до ВГ — в средние века. Тем самым
оно оценивается как заблуждение, которое было пересмотрено — теперь дума-
ют иначе. Важно подчеркнуть, что при таком понимании (10а) в нем отражено
не два эволюционных процесса, а только один — ситуативный, поскольку не
уточняется, когда именно на смену прежней концепции пришла новая.
(106), напротив, исходит из презумпции, что для слушающего очевидна
абсурдность мнения, на которое указывает местоимение так. В подобных слу-
чаях в высказывании появляется дополнительная импликатура о том, как долго
сохранялось прежнее заблуждение. Таким образом, в (106) поверхностное еще
маркирует неосуществление ситуативного чередования, тогда как осуществле-
нию темпорального чередования на глубинном уровне должно соответствовать
«уже»: «переход от неадекватной концепции к более адекватной еще не был
осуществлен и тогда, когда был уже не временной интервал, по мнению участ-
ников речевого акта наиболее естественный для данного чередования, а (на-
много) более поздний — в средние века». В этом случае говорящий рассмат-
ривает средние века как совсем недавние - период, который еще входит (со
стороны прошлого) в ВГ
Ср. также (13)—(14), где адекватная трактовка описываемой ситуации как
предшествующей последующему ее развитию требует активизации соответству-
ющих энциклопедических сведений слушающего (в области стоматологии для
(13) и в области правоведения — для (14)):
(13)	Еще в XVIII веке для лечения зубной боли повсеместно применяли плас-
тырь с цветами ромашки’,
(14)	Еще во времена Екатерины II законом в России было слово государево
(дворяне не имели гражданских прав).
В конструкциях же типа ТВ + уже Р, ТВ + еще Р, где ТВ реализуется как про-
стое обстоятельство времени, а Р — несобытийный предикат, частица маркирует
только одну эволюцию — ситуативную, указывая на осуществление или неосу-
ществление определенного чередования. При этом говорящий ограничивается
чистой констатацией фактов, воздерживаясь от оценок степени своевременности
чередования или его отсутствия (задержки) — ср. (6), (9), а также:
(15)	В XVIII веке для лечения зубной боли еще повсеместно применяли плас-
тырь с цветами ромашки = ‘То, что предшествовало в XVIII веке нынешне-
му состоянию в области терапевтической стоматологии, имело вид: для ле-
чения зубной боли повсеместно применяли пластырь с цветами ромашки’;
(16)	Во времена Екатерины II законом в России еще было слово государево =
‘То, что предшествовало во времена Екатерины II последующему более про-
грессивному состоянию законодательства России, имело вид: законом в Рос-
сии было слово государево’
Проанализируем теперь рассмотренный в другой связи в [Апресян 1986]
пример (17), в котором ситуация Р также оценивается как совсем недавняя:
(17)	Еще вчера я с ним разговаривал, а сегодня его нет в живых = ‘То, что он
еще жив, неверно, хотя в период, еще принадлежащий ВГ, а именно — вче-
ра, я с ним разговаривал (т. е. он был еще жив)’.
Особенности интерпретации высказываний...
341
Здесь еще, во-первых, указывает на временной интервал, еще не ушедший
из ВГ, и, во-вторых, соотносится с первоначальным состоянием («я с ним раз-
говаривал») последующего чередования, т. е. беседа говорящего с ним служит
показательным проявлением того, что он был еще жив. Как видим, (17) ин-
терпретируется как ассертивная констатация осуществления чередования вида
‘еще жив —» уже не жив’. При этом указывается как исходное состояние, так и
результат чередования, выраженный «открытым текстом» во втором сочинен-
ном предложении, в которое вполне может быть введено уже. То, что предше-
ствующее чередованию исходное состояние имело место в период «вчера»,
который говорящий рассматривает как (еще) входящий в ВГ (относящийся
к ВГ) «со стороны» прошлого, акцентирует, как недавно имел место исходный
этап осуществленного перехода, и тем самым указывает на неожиданность про-
исшедшего для говорящего. Таким образом, в (17) констатируется как ситуа-
тивное чередование, так и нечередование временных интервалов.
Ср. также функционально похожий пример из [Богуславский 1996]:
(18)	Здесь я встретил Нину Михайловну. Еще во вторник ее жизнь висела на
волоске,
где только из второго предложения становится понятно, что ситуация, описан-
ная в первом из них, рассматривается как второй этап (новое положение дел)
в эволюции типа «жизнь Нины Михайловны была в опасности -» жизнь Нины
Михайловны уже не в опасности». При этом компонент еще во вторник под-
черкивает, как недавно имел место первый этап эволюции: ‘во вторник, т. е.
в период, который еще входит (со стороны прошлого) в ВГ, ее жизнь была
в большой опасности’.
Итак, конструкции типа Р уже в ТВ, где ТВ реализуется как валентность
самой частицы, могут обозначать осуществление раннего или позднего чере-
дования — ср. (1)—(2) и (3). При этом компонент Р всегда обозначает новое
положение дел.
Синтаксически параллельные им конструкции типа Р еще в ТВ могут обо-
значать либо раннее чередование (4), либо позднее, долго затянувшееся нече-
редование (ср. (106), (13)—(14), где Р указывает на прежнее положение дел).
В связи с этим следует подчеркнуть, что оборот еще ТВ сам по себе изначаль-
но задает определенное соотношение между временем существования ситуации
Р и моментом речи (шире — ВГ). В одних случаях ситуация Р оценивается го-
ворящим как давняя, в других — как близкая, входящая в ВГ. Попробуем уточ-
нить факторы, определяющие это соотношение.
Если структура Р еще в Тсама по себе оказывается стандартным «достаточ-
ным» обозначением ситуативного перехода вида «не Р» -» Р, информация о
котором входит в ассертивную часть сообщения, то Р нормативно соотносит-
ся с новым положением дел, переход рассматривается как ранний, «досроч-
ный», а время, к которому он относится, — как давнее.
В то же время возможны и такие высказывания с данной структурой, в ко-
торых выражение ситуативного перехода обеспечивается другими средствами.
Так, в (106), (13)—(14) указание об осуществлении перехода от прежнего по-
ложения к новому входит в состав прагматической презумпции предложения.
342
В. М. Труб
В примерах (17), (18) указание о соответствующем чередовании получает отдель-
ное, самостоятельное выражение. Во всех подобных случаях компонент Р обо-
значает прежнее, исходное состояние. При этом в (106), (13)—(14) сам переход
‘Р -э «не Р»’ оценивается как поздний, а время осуществления этого перехода оце-
нивается как недавнее, еще принадлежащее ВГ, — средние века, 18-й век, время
правления Екатерины II рассматриваются как сравнительно недавнее прошлое.
Это же относится к вчерашнему дню и вторнику в примерах (17)—(18). В то же
время к (17)—(18) оценка своевременности описываемого чередования в прин-
ципе неприменима ведь в них речь идет об изменениях неожиданных, непрог-
нозируемых, неконтролируемых или слабо контролируемых. Помимо отражения
осуществления ситуативных чередований типа ‘еще жив —э уже не жив’, ‘жизнь
в опасности —» жизнь уже не в опасности’, в них дополнительно акцентируется
быстрота, стремительность соответствующих изменений. Это достигается по-
средством указания на то, как недавно (относительно момента речи) имело мес-
то предшествующее состояние, которое, с точки зрения говорящего, еще входит
в ВГ Таким образом, в одних случаях близость происшедшего изменения к мо-
менту речи (его вхождение в В Г) может служить основанием для интерпретации
данного изменения как позднего. В других случаях оно обосновывает быстро-
ту, стремительность этого изменения.
Бывает, однако, и так, что ожидаемое чередование не наступает и после ре-
чевого акта. В подобных случаях для обозначения Р используются глагольные
формы НСВ будущего времени. Ср. в связи с этим интерпретацию еще одного
примера из [Богуславский 1996], где имеется в виду, что «затянувшееся» перво-
начальное состояние будет сохраняться и в достаточно отдаленном будущем:
(19)	Врач сказал, что последствия операции я буду ощущать еще осенью =
‘Можно было полагать, что последствия операции перестанут (уже не бу-
дут) ощущаться в момент Т? отделенный от времени операции (и речевого
акта) небольшим временным интервалом. ...Врач сказал, что последствия
операции не перестанут (т. е. еще будут) ощущаться и тогда, когда будет уже
не Т? а существенно более позднее время — осень’
Как видим, в (19) имеет место отрицание чередования вида ‘еще Р —» уже не
Р’ (последствия еще ощущаются —» последствия уже не ощущаются). При этом
на поверхность вынесено еще, маркирующее неизменность текущей ситуации.
Наконец, в структурах Р еще в Т речь может идти и о такой ситуации Р, су-
ществование которой не связывается с ожиданием какого-либо перехода, с его
прежним или новым этапом, а рассматривается само по себе. Показательно, что
в примерах типа
(20)	Дом старый, его строил еще мой дед’,
(21)	Об этом говорил еще Фреге
отражена только одна, темпоральная, эволюция. Она характеризует описыва-
емую ситуацию не как раннюю или позднюю (соотносимую с каким-либо эта-
лонным сроком), а просто как давнюю, возникшую еще задолго до ВГ. Подобная
трактовка (20)—(21) объясняется тем, что строительство дома, формулирование
концепции Фреге рассматриваются сами по себе, вне связи с тем, что им пред-
шествовало или ожидается после.
Особенности интерпретации высказываний...
343
Разумеется, намеченные здесь принципы семантического анализа не исчер-
пывают всей сложности исследования функционирования «двух загадочных и
неуловимых фразовых частиц» [Перцов 2002].
Литература
Апресян 1986 — Ю. Д. Апресян. Дейксис в лексике и грамматике и наивная модель
мира // Семиотика и информатика. Вып. 28. М., 1986. С. 5—33.
Апресян 1990 — Ю. Д. Апресян. Типы лексикографической информации об означа-
ющем лексемы И Типология и грамматика. М., 1990.
Богуславский 1996 — И. М. Богуславский. Сфера действия лексических единиц. М.:
Школа «Языки русской культуры», 1996.
Булыгина 1982— Т. В. Булыгина. К построению типологии предикатов в русском
языке // Семантические типы предикатов. М., 1982.
Мустайоки 1988 — А. Мустайоки. О семантике русского темпорального «ЕЩЕ» //
Доклады финской делегации на X съезде славистов / Под ред. А. Мустайоки и др. (Stu-
dia Slavica Finlandensia. T. V). 1988. P. 99—141.
Перцов 2002 — H. В. Перцов. О возможном семантическом инварианте русских фра-
зовых частиц уже и еще И Логический анализ языка: Семантика начала и конца. М.,
2002. С. 137—144.
Труб 1997 — В. М. Труб. О семантической интерпретации высказываний с частица-
ми еще, пока, уже И Логический анализ языка: Язык и время. М., 1997. С. 218—228.
Труб 2002 — В. М. Труб. Темпоральные частицы как знаки начала и конца ситуа-
ции // Логический анализ языка: Семантика начала и конца. М., 2002. С. 334—347.
Франческа Фичи (Флорентийский университет, Италия)
О НЕКОТОРЫХ АТИПИЧНЫХ УПОТРЕБЛЕНИЯХ
ПРЕЗЕНСА СВ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ
Сообщая о том, что значит слово, мы не только
соединяем звук со смыслом, но как бы приравни-
ваем значение слова к его толкованию при помо-
щи других слов.
(Н. Д. Арутюнова. Предложение и его смысл.
М., 1976)
0. Цель настоящей работы — показать, на материале русского языка, каким
образом проявляется аспектуальное соотношение глагольного вида с компо-
нентами предложения. Исходный пункт моих рассуждений — общая теория
аспектуальности, которая предполагает, что каждый компонент предложения
(включая дополнения, неопределенные местоимения и наречия) выступает как
видовой фактор (aspectual role). Помимо лексических компонентов грамма-
тическую роль играет и порядок слов.
В статье затронуты, в частности, случаи употребления глаголов совершен-
ного вида (СВ) в форме презенса (непрошедшего времени). В параграфе 1 пред-
ставлены четыре параметра для определения глагольного вида в русском языке,
в параграфе 2 приведены главные значения СВ в форме непрошедшего времени,
которые позволяют выявить общий признак этой формы и этим определить их
инвариант, вслед за этим (параграф 3) вводится проблематика итеративных
конструкций. Параграф 4 посвящен маркированным высказываниям с глаго-
лом СВ в форме непрошедшего времени со значением итеративности. Данные
формы анализируются в свете общей теории аспектуальности.
1.	Четыре параметра глагольного вида в русском языке
В русском языке вид глагола определяется на основе нескольких парамет-
ров. Первый из них, лексический параметр, наиболее универсальный. Он свя-
зан с семантикой глагола, который может иметь длительное или пунктуальное
значение1. Второй параметр— грамматический. Он представляет собой ре-
зультат соотношения семантики глагола с другими компонентами предложе-
ния2. Грамматический вид касается всех славянских языков. Например, глагол
любить, лексически стативный, выступает в форме несовершенного вида (НСВ)
в контексте длительности: а) Маша любила Сашу. Но если предложение допол-
няется пунктуальным наречием, как, например, с первого взгляда, форма совер-
шенного вида (СВ) обязательна: б) Маша полюбила Сашу с первого взгляда.
1 Длительное и пунктуальное значения соответствуют стативному и деятельному, и
терминативному и кульминативному значениям в классификации Вендлера.
- Предложение относится к любому уровню информации внутри высказывания.
О некоторых атипичных употреблениях презенса СВ...
345
Наоборот, глагол с пунктуальным значением, как, например, встать, при наре-
чии со значением длительности или итеративности принимает форму НСВ. Ср.
а) с б) и в): а) Он встал (СВ) в восемь часов, б) Он вставал (НСВ) всегда в восемь
часов, в) Он долго вставал (НСВ).
К этим двум параметрам, играющим решающую роль внутри предложения,
нужно добавить еще два. Первый — текстовый. Он проявляется в основном
в нарративе и выделяет фоновую информацию (включая авторские соображения)
по отношению к событийной. Второй параметр, прагматический, касается вы-
сказывания3 любого типа, так как помогает различать разные уровни информа-
ции, в первую очередь в дискурсе (когда нет нарративного контекста, который
мог бы помочь понять употребление одного или другого вида). Это так назы-
ваемая иллокутивная сила. Различие между третьим и четвертым параметром
определяется типологией высказывания. Нарратив строится посредством чере-
дования элементов, позволяющих развивать повествование на фоне лежащих
в его основе информационных компонентов, ср. [Chvany 1990]. Иллокутивная
сила касается, в частности, информационного потока, выражаемого через гла-
гольный вид, т. е. НСВ и СВ являются показателями смягчения или усиления ил-
локутивной силы высказывания (или речевого акта), см. [Хонг 2001].
На основе перечисленных четырех параметров основывается анализ интере-
сующих нас глагольных форм.
2.	О значениях СВ в форме непрошедшего времени (презенса)
Значения СВ и НСВ в русском языке асимметричны по отношению к вре-
менным формам. В формах прошедшего времени глаголы обоих видов отно-
сятся в большинстве случаев к событиям, имевшим место до момента речи.
В формах непрошедшего времени значения видов сильно различаются. Обще-
принято утверждение, что глаголы НСВ выражают настоящее время, глаголы
СВ — будущее время. Мы уже сказали, что видовые формы русского глагола —
результат сложного соотношения целого ряда функций, семантических, грам-
матических, текстовых и прагматических. Под таким углом следует смотреть,
в частности, на формы СВ непрошедшего времени.
Употребление видо-временных форм мы рассматриваем исходя из понятия
высказывания. Высказывание состоит по крайней мере из одного предложения,
т. е. из одного предиката. Например, высказывание Завтра он сдаст (СВ) экза-
мен включает два предложения, одно из которых относится к времени, дру-
гое— к событию. Формой СВ глагола говорящий хочет подчеркнуть назван-
ное событие, т. е. выделить («усилить», по Хонгу [Хонг 2001]) событие с точки
зрения его результата. Наречие завтра информирует о времени названного
события. С точки зрения прагматической функции вида, иллокутивная сила
может быть выражена глаголом СВ, но может содержаться и в глаголе в форме
прошедшего времени. Время события в последнем случае могло бы передать
Под высказыванием (ёпопсё) понимается функциональная единица, содержащая
одно или несколько предложений.
346
Франческа Фичи
наречие типа вчера\ Вчера он сдал экзамен. Различие между двумя высказыва-
ниями возникает только на лексическом уровне, так как неличное окончание
-л сочетается с наречием вчера, а личное окончание сочетается с глаголом СВ
и с наречием завтра. При глаголе НСВ (Вчера он сдавал жкзамен) иллокутив-
ная сила, заключенная в глаголе, смягчается. Говорящий информирует о собы-
тии, но предпочитает не сообщать о результате. То же самое можно сказать о
составной форме глагола (так называемом будущем НСВ), где лексический
компонент «смягчается» глаголом НСВ в форме инфинитива и названное
событие видится как не связанное с моментом речи. Иллокутивная сила, пере-
дающая информацию о событии с разных точек зрения, не нейтральна по отно-
шению к порядку слов, т. е. к распределению слов в высказывании и к присут-
ствию/отсутствию модальных единиц. Например, отрицательная частица в
зависимости от места, которое она занимает внутри высказывания, может соче-
таться с глаголом как НСВ, так и СВ. Например, высказывание Он поднимает
(НСВ) чемодан, составленное из одного предложения, информирует об актуаль-
ности действия. Но высказывание Ты этот чемодан не поднимешь (СВ) состав-
лено из нескольких предложений: одно относится к действию поднять чемодан,
где глагол СВ выделяет единичность названного события, второе — относится
к отрицанию. Кроме того, объект, который остается внешним по отношению
к глаголу, расположен в тематической позиции, т. е. на шкале информации он
предшествует глаголу.
В своей аспектуальной теории Тенни [Теппу 1994] предлагает разные пози-
ции компонентов высказывания, зависящих от глагола, расположение которых
подчиняется иерархическому принципу (ср. понятие функциональных вершин
в [Cinque 1999]). Первые позиции в иерархии занимают модусы, лексикали-
зованные в частицах (вопросительных, отрицательных), за ними следуют наре-
чия, которые могут модифицировать отдельные слова внутри высказывания
или модифицировать целое высказывание. От наречий с функцией модуса за-
висят другие позиции высказывания, которые могут быть различными в разных
языках (“Adverbs provide direct evidence for the availability of the entire hierarchy
in each language” [Cinque 1999]). Отрицательная частица не может выступать
на уровне предложения или целого высказывания. Ср.: а) Он не может подни-
мать (НСВ) тяжелые вещи и б) Он и эту корзину не поднимет (СВ). В примере
а), где отрицание касается всего высказывания, иллокутивная сила глагола
НСВ смягченная. В примере б) отрицание в более низкой позиции концентри-
рует иллокутивную силу в глаголе СВ. Этим и объясняется, почему в подобных
случаях при глаголе НСВ говорят о запрещении и при глаголе СВ о субъек-
тивной невозможности [Рассудова 1968]. Он не может поднимать тяжелые
вещи означает, что ‘ему запрещено поднимать тяжести вообще’ В данном слу-
чае отрицательная частица находится в довольно высокой позиции. Более низ-
кой является позиция частицы не в высказывании Он встать не может, в ко-
тором названо действие не обобщенное и СВ глагола способствует выделению
единичного события.
Проанализируем другое высказывание, содержащее элемент единичности и
кратности: Он вообще не поднимает тяжелые вещи. Здесь наречие со значением
О некоторых атипичных употреблениях презенса СВ...
347
общности занимает высокую позицию и этим определяет вид глагола. Из это-
го вытекает, что более высокая позиция способствует определению глагольно-
го вида. Иными словами, если говорящий хочет выделить событие, усиливая
информативную роль глагола, он ставит глагол в соответствующую позицию,
смягчая информативную роль наречия. Ср.: Каждое воскресенье он обедает у
родителей и Пообедай почаще у родителей и поймешь, почему я стал обжорой.
Оба высказывания содержат итеративные наречия. В первом итеративность
выражена наречием, грамматически определяющим глагол НСВ. С этой точ-
ки зрения высказывание и предложение одно и то же. Во втором высказыва-
нии глагол СВ не зависит от наречия, по отношению к которому он занимает
разные позиции. Второе высказывание показывает, что в определенных кон-
текстах выбор глагольного вида и порядок слов тесно взаимосвязаны. Вопрос
об отношении между иерархией компонентов высказывания и формой глаголь-
ного вида является темой следующего параграфа, посвященного итеративным
(кратным) конструкциям.
3.	Об итеративных конструкциях4
Итеративность — сложная категория, которая может относиться к акту-
альным (осуществившимся) или к неактуальным (потенциальным) событиям.
В большинстве случаев она охарактеризована наличием квантора, указыва-
ющего, сколько раз данное событие повторяется или может повториться. На-
пример: а) Маша часто решала (решает) трудные задачи, б) Один раз в неделю
она звонила (звонит) родителям. Высказывания а) и б) относятся к узуальным
событиям нелокализованного типа, которые имели место в прошлом или про-
должают иметь место в настоящем, см. [Гловинская 2001: 201]. В этих при-
мерах кратность проявляется на лексическом уровне (часто) и на грам-
матическом, так как кратное наречие и глагол НСВ связаны друг с другом.
Узуальность может быть двух видов: узуальность как повторение (как крат-
ность) или как свойство. Первая дополняется кратными наречиями типа
сколько раз'. Она звонила нам часто!два раза. Наречие кратности может на-
ходиться в начале или в конце высказывания (Часто!два раза нам звонила
Анна). Тем не менее независимо от положения оно соответствует интонаци-
онному пику, т. е. пику информации. Узуальность как свойство описывает,
как происходит действие. Узуальность этого типа обозначается наречиями
типа всегда или быстро!медленно независимо от времени действия, при ко-
торых глагольный вид выступает как смягченный, т. е. в форме НСВ. Перед
сном он всегда читает газету. Он (всегда) читает газету очень медленно. Она
(всегда) приезжала на машине.
В русском языке эти два варианта итеративности обычно не различаются
с грамматической точки зрения, так как и наречия кратности, и наречия свой-
ства грамматически связаны с глаголом НСВ. В некоторых языках эти два типа
4 В работах русских лингвистов (Бондарко, Гловинской, Петрухиной) эта категория
определяется как узуальная.
348
Франческа Фичи
итеративности проявляются в глагольных формах иначе. В итальянском, на-
пример, такие кратные наречия, как два раза, часто, которые указывают,
сколько раз действие имело (имеет) место в течение определенного времени,
обычно сочетаются с глаголом в форме перфекта, см. [Lenci, Bertinetto 2000]:
Quest ’anno Maria e andata (*andava) spesso a Londra ‘В этом году Маша часто
ездила (букв, поехала, *ездила) в Лондон’, Oggi ho letto (*leggevo) due volte il
giomale 'Сегодня я читала (букв, прочитала, *читала) газету два раза’ Оче-
видно, лексема итеративности не входит прямо в высказывание, а выступает
как отдельный компонент, как отдельное предложение. Тем не менее, если
итеративность понимается вообще как не ограниченная определенным отрез-
ком времени, форма имперфекта возможна: Da giovane andavo/sono andato
spesso agli spettacoli di baletto5 ‘В молодости я часто ходил (*пошел) на балет’
Иными словами, в итальянском языке говорящий имеет перед собой альтер-
нативу: выражение единичности события глаголом в форме перфекта или
выражение свойства субъекта, которое обычно является следствием повто-
ряющихся действий, посредством формы глагола имперфекта. Ср.: Quest ’anno
sono andato spesso a Londra in treno ‘В этом году я часто ездил в Лондон поез-
дом’ и Andavo sempre a Londra in treno ‘Я всегда ездил в Лондон поездом’ Мы
можем заключить, что в итальянском языке разные типы узуальности выра-
жаются на разных уровнях: грамматическом (при помощи формы глагола) и
лексическом (при помощи наречия). В русском языке и свойство, и кратность
выражаются лексически. При этом наречия определяют грамматическую фор-
му глагола.
В других славянских языках формы узуальности могут быть двух типов,
в зависимости от уровня, на котором возникают соответствующие формы.
Чешский язык, как и словацкий и сербохорватский, предполагает возможность
выбора между узуальностью как совокупностью кратных событий посредством
глагола НСВ и узуальностью одного выделенного события посредством фор-
мы СВ, см. [Петрухина 2000; Войводич 1998; Kresin 2000]. Например, в чешском
языке:
Z tohoto pole sklizeji (HCty/sklide (CB) brambory kazdy rok az naposled ‘Карто-
фель с этого поля каждый год убирают (НСВ)/*уберут (СВ) в последнюю оче-
редь’; То prvni, со vyrustd (¥\CH)lvyroste (СВ) v kvetinaci, je vzdycky plevel ‘Первое,
что вырастает (НСВ)/*вырастет (СВ) в цветочном горшке, бывает всегда сорня-
ком’; Navstevuje (JACTtynavstivi (СВ) nds pravidelne v sobotu ‘Она нас регулярно
навещает (НСВ)/*навестит (СВ) по субботам’; Nadanik hudbe se casto projevi (СВ)/
projevuje (НСВ) uz v utlem mlddi ‘Способность к музыке часто проявляется (НСВ)/
*проявится (СВ) уже в раннем детстве’ (примеры взяты из [Петрухина 2000]).
В чешском языке формы СВ выделяют каждое из названных событий как еди-
ничное и этим усиливают иллокутивную силу глагола. Формы НСВ, наоборот,
5 Тем не менее переход от кратности к свойству, выражаемый наречием sempre (‘все-
гда’), может не допускать форму перфекта или переносить высказывание в другой план.
Например, Maria andava a Londra due volte Гаппо (‘Маша ездила в Лондон два раза в год’)
может обозначать, что сейчас она ездит в Лондон реже.
О некоторых атипичных употреблениях презенса СВ...	349
выражают событие как совокупность и этим смягчают иллокутивную силу
глагола6.
Будучи в рамках общей теории аспектуальности и учитывая позицию аспек-
туальных компонентов высказывания на иерархической шкале, можно считать,
что в чешском языке наречия узуальности занимают внешнюю позицию по
отношению к грамматической (видовой) форме глагола (т. е. не входят в scope
глагола). Русский язык по сравнению с чешским и с другими, в этом плане
сходными с ним языками, проявляет большую грамматикализованность вида,
так как не допускает употребления глагола СВ даже при наличии семантичес-
ких условий [Петрухина 2000: 64].
4.	Употребление СВ в контексте кратности
Тем не менее бывают случаи, когда и в русском языке нейтральность по
отношению к виду глагола стирается и в контексте кратности глагол может
(или даже должен) выступать в форме СВ непрошедшего времени. Такие слу-
чаи возможны лишь в определенных контекстах, которые можно определить
как маркированные.
Маркированными являются некоторые высказывания со значением ите-
ративности, где глагол СВ выступает в форме непрошедшего времени. В таких
случаях форма глагола не имеет временного значения (в частности, не выражает
будущего времени), глагол атемпорален [Войводич 1998] и является семан-
тически и грамматически независимым от показателя кратности. Высказыва-
ния данного типа отличаются особым порядком компонентов, то есть аспек-
туальная иерархия проявляет себя в непрототипическом виде. Приведем
несколько примеров:
Поставит ему Иван Семенович какой-нибудь вопрос по русской истории... тот
и начнет вилять (А. Ремизов); Иногда он придет домой, сядет на скамейку под
вешалкой и сам снять сапоги не может (Т. Горбушина) (оба примера взяты из
[Гловинская 1989: 123]). Первое высказывание маркировано по сравнению, на-
пример, с немаркированным: Когда И. С. ставит ему вопрос по русской истории,
тот (он) начинает беспокоиться. В маркированном варианте подлежащее сле-
дует за глаголом несмотря на то, что имеется определенный субъект. Глаголу вто-
рого предложения (начнет) предшествует союз и, который не выступает в функ-
ции соединителя. Сам глагол вилять явно разговорный и является еще одним
элементом маркирования. Другими словами, высказывания данного типа обна-
руживают сильную эмоциональую окраску [Золотова и др. 1998].
Сравним следующие два высказывания: Она поет и играет на гитаре, хоро-
шо танцует и Она и на гитаре сыграет, и споет, и станцует [Бондарко 1990:
112]. Первое высказывание — немаркированное — выражает свойство субъекта
независимо от реального проявления данных свойств. Оно соответствует выс-
казыванию, содержащему наречие кратности, как, например: Она часто поет
6 О соотношении понятия единичности, выделения и аспектуальной формы см. также
[Kresin 2000].
350
Франческа Фичи
и играет на гитаре. В маркированном высказывании отдельно представлены
разные проявления действия как качества. Глагольные формы споет, сыграет
более конкретные и благодаря этому более экспрессивные, чем формы НСВ
поет, играет.
Маркированный вариант с глаголом СВ, выражающим усиление каждого
единичного повторения действия, встречается чаще всего в непосредственном
общении, при этом конструкция сопровождается соответствующей интонацией.
Например, в высказывании Он всегда И выпьет кофе и пойдет на работу ярко
выраженная интонационная пауза после слова всегда не только «создает впе-
чатление интонационного тире» [Гловинская 2001: 209], но и фактически раз-
деляет высказывание на две части, каждая из которых выполняет отдельную
функцию. В частности, функцию усиления и смягчения могут играть не только
глагольные формы, но и наречия. В данном примере квантор всегда можно счи-
тать смягченной частью высказывания, чья функция соответствует прагмати-
ческой функции глаголов НСВ. В аналогичных высказываниях глагол СВ вы-
деляет события, каждое из которых дано в его единичности, т. е. СВ способствует
выделению единичного акта (фрагмента события) из повторяющихся действий.
Таким образом, глагол СВ в непрошедшей форме дает наглядное представление
о других подобных актах, см. [Гловинская 2001: 208]. Квантором со значением
фона события может выступать и частица бывало: Бывало, придешь к нему, а сы-
нишка его говорит: «Батя на сеновал мыслить отправился» (Вс. Иванов) (пример
взят из [Гловинская 2001: 203]). Квантором может быть и целое предложение,
которое выступает при этом и как признак кратности, благодаря глаголу НСВ,
и как фон высказывания. Например: Мяса почти не ест (НСВ), то, что Катя
принесет (СВ), тоже раздаст (СВ); Ничем не занимается (НСВ), и дома не уберет
(СВ), не постирает (СВ) вовремя (примеры из [Гловинская 2001:206]). В подобных
конструкциях выбор глагола СВ возникает на фоне многократности, благода-
ря возможности выделить единичное действие.
Сходным в этом плане является маркированное употребление глагольного
вида с функциями неопределенных местоимений-кванторов, как, например, ка-
кой-нибудь и любой. И тот и другой в единственном числе призваны выразить
возможность выбора внутри недифференцированного класса предметов, см.
[Фичи Джусти 1985]. Например: Отец всегда приносит какой-нибудь подарок и
Принеси отец какой-нибудь подарок. В первом высказывании кратность рас-
сматривается с точки зрения повторения, во втором, благодаря форме импе-
ратива глагола СВ, с точки зрения отдельного случая.
Единичность на фоне множественности вводит и квантор любой, который
сочетается только с глаголами СВ и совместим с понятием кратности (см. [Кге-
sin 2000: 405—406]), если кратность и единичность принадлежат к разным пред-
ложениям. Например, Дай только ему деньги, и он купит себе любую дрянь.
Действительно, квантор любой возникает на фоне множественности (т. е. имен-
ного варианта кратности) и выполняет, с этой точки зрения, функцию, анало-
гичную наречиям с кратным значением.
Остановимся подробнее на трех примерах, взятых из художественной лите-
ратуры, где употребление глагола СВ в форме непрошедшего времени марки-
О некоторых атипичных употреблениях презенса СВ...
351
ровано, т. е. глагол СВ с личными окончаниями нейтрален с точки зрения вре-
мени (атемпоральный, [Войводич 1998]). В анализируемых контекстах глагол
относится к потенциальным или реальным событиям, при этом отношение
говорящего к этим событиям явно эмоциональное. Первый пример взят из
монолога Осипа во втором действии «Ревизора», второй и третий примеры из
произведений современной литературы. Во всех случаях авторы явно воспро-
изводят в тексте стиль устной речи (несобственно-прямую речь). Интересно
именно то, что с точки зрения признаков маркированности и экспрессивной
окраски, структура этих конструкций довольно своеобразна, но в тоже время
соответствует одной и той же модели. Они в большей или меньшей мере вос-
производят устную речь настоящего или фиктивного собеседника.
(1)	.. .компании захотел — ступай в лавочку. Там тебе кавалер расскажет
про лагери и объявит, что всякая звезда значит на небе... Невежливого слова
никогда не услышишь: всякий тебе говорит вы. Наскучило идти — берешь из-
возчика и сидишь себе как барин (Н. В. Гоголь. Ревизор).
(2)	На семи холмах лежит городок Федор-Кузъмичск, а вокруг городка — поля
необозримые, земли неведомые. На севере — дремучие леса... В тех лесах,
старые люди сказывают, живет кысъ. Сидит она на темных ветвях и кри-
чит так дико... и видеть ее никто не может. Пойдет человек так вот в лес,
а она ему на шею-mo сзади... а когтем главную-mo жилочку нащупает и пере-
рвет, и весь разум из человека и выйдет. Вернется такой назад, а он уж не
тот (Т. Толстая. Кысь).
(3)	Друзья слегка смущены, поскольку Катерина всегда выступает в их узком
кругу как пример благодарной самоотверженности, ночь-полночь, приходи
кто хочешь, накормит и положит спать. Не жена, а чудо (Л. Петрушевская.
Невинные глаза).
В монологе Осипа все глагольные формы — атемпоральные. Префикс за-,
который преобразует глагол НСВ в глагол СВ, дает стативному глаголу хо-
теть ингрессивно-делимитативное значение, так как позволяет слушателю
выделить одно из многих повторяющихся событий. Кроме того, маркирован-
ный порядок слов тесно связан со структурой следующего предложения (ком-
пании захотел вместо захотел компании). Глагольная форма в прошедшем
времени атемпоральна и заменима формой непрошедшего времени (захотел,
захочешь) — она подразумевает конструкцию с если, которая выделяет событие
как единичное — на это указывает глагол СВ (ср. [Kresin 2000: 408]). Данное
высказывание можно преобразовать следующим образом/ Если ты захотел!
захочешь компании, можешь пойти в лавочку. Но в этом случае эмоциональный
компонент стирается.
В следующих предложениях, несмотря на отсутствие кратных наречий, выри-
совывается картина потенциальных, кратных событий. Глагол СВ сочетается
с неопределенным субъектом (здесь кавалер употребляется в смысле ‘человек’),
а потом ассоцируется с фиктивным собеседником, определяемым вторым лицом
глагола. События, выраженные глаголом, описываются как возможные в любой
момент времени, но описаны они с точки зрения опыта (опыт = кратность) гово-
рящего. Интересно, что при глаголе в форме прошедшего времени употребление
352
Франческа Фичи
СВ аграмматично (о несовместимости данных употреблений глагола СВ с про-
шедшим временем см. [Гловинская 1989]): Ты никогда не слышал (^услышал) не-
вежливого слова. Тем не менее глагол НСВ в форме прошедшего времени отно-
сится к кратным событиям, но снимает признак единичности и выделения.
Во втором примере интересующие нас глагольные формы явно воспроиз-
водят чужую речь (ср.: старые люди сказывают). Предложения с глаголом СВ
охарактеризованы структурой, сходной со структурой проанализированного
выше монолога Осипа: глагол СВ выступает на первом месте, неопределенно-
личное подлежащее — на втором, после глагола (пойдет человек), т. е. в мар-
кированной позиции. Как и в примере из «Ревизора», здесь временные формы
глагола атемпоральны, т. е. описывают события, которые могли происходить
в прошлом или могут иметь место в будущем. Тем не менее в отсутствие крат-
ного наречия можно предположить, что акцент высказывания скорее направ-
лен на потенциальное значение (как единичное) данной словоформы, чем на
кратность действия. В повествовании та же самая конструкция повторяется
часто, с тем чтобы подчеркнуть чрезвычайность и фантастичность описыва-
емых событий. Напротив, при кратном наречии потенциальность стирается,
как видно из следующих высказываний из той же самой повести «Кысь» (4).
Сначала выделяется однократность действия, благодаря маркированному по-
рядку слов (Зажмет кто-нибудь — Если кто-нибудь зажмет), затем приводят-
ся кратные действия: глагол многократного события бывает и глагол НСВ для
обозначения фонового действия:
(4)	Зажмет кто-нибудь в кулаке четыре палочки: три длинные, одну корот-
кую. Кто короткую вытянет — тому щелбан. Но бывает, и в окошко погля-
дывают. Если завидят чеченцев, велено кричать: Чеченцы! Чеченцы!, тогда
народ со всех слобод сбежится, палками в горшки бить начнет, чеченцев стра-
щать. Те и шуганутся подальше.
В третьем примере интересующие нас словоформы относятся к кратным дей-
ствиям (ср.: всегда выступает), описываемым сложной глагольной формой
неадресованного императива (приходи кто хочешь), где второе лицо явно услов-
ное. Такое псевдодополнение в форме бессоюзного сочинения в данном кон-
тексте обозначает многократность (повторяемость) события, и из этого ряда
всегда можно выбрать одно. Поэтому данное сочинение (приходи кто хочешь)
выступает как квантор с дискретно-временным значением [Падучева 1985: 229],
подобно тому как всегда выполняет функцию «ограниченного квантора общно-
сти по моментам времени» (Там же). Однако квантор сочинения определяется в
его связи с другими предложениями, т. е. выступает как квантор любой, который,
как мы уже сказали, характеризует единичность при повторяющихся событиях:
приходи кто хочешь; накормит, положит («она накормит, положит») любого
человека, приходящего к ним в гости. В данном случае, как отмечает Кресин [Кге-
sin 2000], в русском языке, как и в чешском, квантор любой сочетается с глаго-
лом СВ в форме непрошедшего времени, так как имеется в виду единичность
события. Ср.: Вы, наверно, готовы жениться на любой, которая сюда приедет
(перевод с чешского: Myslfm, ze — ze byste si vzal kazdou, ktera sem prijede, Capek;
цит. no [Kresin 2000]).
О некоторых атипичных употреблениях презенса СВ...
353
Анализ примеров позволяет нам заключить, что кратные события, выра-
женные глаголом СВ в форме непрошедшего времени, выступают всегда в мар-
кированных высказываниях. Маркирование проявляется и в порядке слов, и в
паратаксисе, и в нереферентном употреблении как второго или третьего лица
глагола, так и безличного субъекта (типа человек, кавалер}. Маркированная
структура с кванторами кратности может придать этим глагольным формам
и модальное значение (потенциальность как единичность).
5.	Аспектуальность как модулярная категория высказывания
Аспектуальность является модулярной категорией, влияющей на все ком-
поненты высказывания, от форм глагольного вида до грамматических и семан-
тических признаков именных и наречных компонентов. Поэтому всякая глаголь-
ная форма может нести в себе информацию, соответствующую грамматической
функции глагола, или определяться относительно других компонентов высказы-
вания, или же возникать как результат более сложного процесса, в котором уча-
ствуют не только отдельные составляющие (как, в нашем случае, многократные
наречия), но и интеркатегориальные, т. е. прагматические факторы.
В ряде лингвистических работ последних лет (см., в частности, [Тейпу 1994;
Junghans 1995; Cinque 1999]) была выдвинута гипотеза о существовании опре-
деленного количества аспектуальных ролей, связанных с лексическим компо-
нентом глагола (вид как функциональная категория). Взятые вместе, эти роли
определяют структуру высказывания и позволяют выявить функцию каждого
грамматического компонента. С другой стороны, грамматические формы вы-
ступают в высказывании на основе определенной структуры, управляемой ил-
локутивной силой, т. е. прагматическим фактором. Только прагматическия
фактор позволяет уточнить уровень знания, т. е. в конечном итоге организовать
речевые акты [Арутюнова 1988: 32]. Прагматический фактор можно иденти-
фицировать с показателем усиления/смягчения иллокутивной силы, то есть
с наречиями узуальности, такими как обычно, всегда, или с наречиями кратно-
сти типа иногда, часто, несколько раз.
Кратные высказывания с глаголом СВ могут быть представлены в двух ра-
зновидностях: а) говорящий выделяет названное действие глаголом СВ, кото-
рый занимает первое место в высказывании, в данном случае внимание направ-
лено на единичность, а многократность предполагается; б) глагол выступает
не на первом месте, а кратное наречие создает фон, на котором выделяется
единичное действие.
6.	Заключение
На основе проанализированного материала мы хотели показать, что в рус-
ском языке, где кратные высказывания предполагают употребление глагола
НСВ, возможны отклонения от этой нормы, в частности в маркированных
высказываниях, т. е. там, где нейтральный порядок слов уступает место по-
рядку эмоционально окрашенному. В маркировании порядка слов, как и
23- 3595
354
Франческа Фичи
в маркировании глагольной формы, решающую роль играет прагматический
фактор, которому именно поэтому принадлежит важное место в аспекту-
альной иерархии.
Литература
Арутюнова 1976 — Н. Д. Арутюнова. Предложение и его смысл. М.: Наука, 1976.
Арутюнова 1988 — Н. Д. Арутюнова. Типы языковых значений: Оценка. Событие.
Факт. М.: Наука, 1988.
Бондарко 1990 — А. В. Бондарко. Темпоральность. Модальность. Л.: Наука, 1990.
Войводич 1998—Д. Войводич. Русский и сербохорватский перфективный презенс
в сопоставительном контексте И Зборник Матице Српске за Славистику. 1998. 54—55.
С. 119—147.
Гловинская 1989 — М. Я. Гловинская. Семантика, прагматика и стилистика видо-
временных форм // Грамматические исследования / Отв. ред. Д. Н. Шмелев. М.: Наука,
1989. С. 74—146.
Гловинская 2001 — А/. Я. Гловинская. Многозначность и синонимия в видо-времен-
ной системе русского глагола. М.: Азбуковник; Русские словари, 2001.
Золотова и др. 1998 — Г А. Золотова, Н. К. Онипенко, М. Ю. Сидорова. Коммуни-
кативная грамматика русского языка. М.: Изд-во МГУ, 1998.
Падучева 1985 — Е. В. Падучева. Высказывание и его сотнесенность с действитель-
ностью. М.: Наука, 1985.
Петрухина 2000 — Е. В. Петрухина. Аспектуальные категории глагола в русском
языке. М.: Изд-во МГУ, 2000.
Рассудова 1968 — О. П. Рассудова. Употребление видов глагола в русском языке. М.:
МГУ, 1968.
Фичи Джусти 1985 — Ф. Фичи Джусти. Нереферентные показатели имени нарица-
тельного И Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XV / Сост. Т. В. Булыгина и А. Е. Киб-
рик. М.: Прогресс, 1985. С. 498—511.
Хонг 2001 — Т.-Г Хонг. Об информационном подходе к описанию русского гла-
гольного вида // Исследования по теории грамматики. Вып.1. Глагольные категории /
Ред. В. А. Плунгян. М.: Русские словари, 2001. С. 136—163.
Chvany 1990— С. Chvany. Verbal Aspect, Discourse Saliency, and so called ‘Perfact
Result’ // Nils B. Thelin (ed.). Verbal Aspect in Discourse. Amsterdam: John Benjamins, 1990.
P. 213—235.
Cinque 1999 — G. Cinque. Adverbs and Functional Heads: a crosslinguistic perspective.
New York; Oxford: Oxford University Press, 1999.
Junghanns 1995 — U. Junghanns. Funktionale Kategorien in Russischen Satz // Wiener
Slawistischer Almanach. Sdrbd. 37. 1995.
Kresin 2000 — S. C. Kresin. Aspect, Singularization, and Pluralization in Czech and
Russian // Slavic and East European Journal. 44 (3). 2000. P. 393—412.
Lenci, Bertinetto 2000 — A. Lend, P. M. Bertinetto. Aspect, Adverbs, and Events //J. Hig-
ginbotham, F. Pianesi, A. Varzi (eds.). Habituality vs. Perfectivity in Speaking of Events. New
York; Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 245—287.
Tenny 1994— C. Tenny. Aspectual roles and the syntax-semantics interface. Dortrecht:
Kluwer, 1994.
В. С. Хракоеский {Санкт-Петербург}
ТАКСИС В ПРОСТОМ ПРЕДЛОЖЕНИИ
(КОНСТРУКЦИИ С ПРЕДЛОГАМИ ПОСЛЕ И ДО}
Концепты, моделирующие кванты происхо-
дящего, формируются на перекрестке именных
и глагольных категорий.
{Н. Д. Арутюнова)
Термин таксис — относительно новый в языкознании. Его в 1957 г. впервые
ввел в научный оборот Р. О. Якобсон в своей ставшей классической работе
“Shifters, Verbal Categories and the Russian Verb” [Jakobson 1957], которая чет-
верть века спустя появилась и в русском переводе [Якобсон 1972]. Новый тер-
мин предлагалось использовать вместо традиционного термина «относитель-
ное время». Эта терминологическая замена позволила подвести под понятие,
обозначаемое термином «таксис», не только традиционно учитывавшиеся фи-
нитные глагольные формы относительного времени, но и многочисленные и
разнообразные нефинитные глагольные формы, имеющие то же самое значе-
ние, но остававшиеся вне поля зрения исследователей, изучавших соответству-
ющую проблематику.
Если говорить об определении таксисных конструкций, то, очевидно, вряд
ли вызовет серьезные возражения определение, в соответствии с которым к так-
сисным относятся бипредикативные (и, шире, полипредикативные) конструк-
ции, где грамматическими средствами маркируется временная локализация
(одновременность/неодновременность: предшествование, следование) одной
таксисной ситуации Pj относительно другой опорной ситуации Р9, чья времен-
ная локализация прототипически характеризуется относительно времени речи,
т. е. независимо от какой-либо еще ситуации Р Если конкретные таксисные
значения маркируются с помощью тех или иных специализированных глаголь-
ных форм, называющих ситуацию Рр то в этом и только в этом случае можно
говорить о таксисе как о нешифтерной грамматической категории глагола, ср.
[Jakobson 1957; Якобсон 1972; Маслов 1983; 1984; Бондарко 1987; 1998; 1999;
Мельчук 1998; Храковский 1999: 12; 2001а].
Специфическая особенность таксисных форм заключается в том, что они:
1) указывают на хронологическое соотношение, а также 2) являются синтак-
сически зависимыми и обозначают «второстепенную» ситуацию. Существен-
но учитывать и то обстоятельство, что таксисные формы могут иметь различ-
ный категориальный статус, поскольку таксисные значения одновременности,
предшествования и следования в принципе могут выражаться и с помощью
специализированных нефинитных и финитных глагольных форм, и с помощью
союзов в совокупности с неспециализированными финитными глагольными
формами, и с помощью предлогов/послелогов в совокупности с неспециализи-
рованными глагольными формами, отглагольными именами, а также с неот-
глагольными предикатными именами, иначе — именами ситуаций.
23*
356
В. С. Храковский
Однако при, казалось бы, господствующем в теории понимании того, что
таксисные формы могут иметь различный категориальный и формальный ста-
тус, на практике в сферу внимания исследователей попадают в основном только
прототипические таксисные конструкции, а именно сложноподчиненные вре-
менные предложения и предложения, осложненные деепричастным, причаст-
ным и инфинитивным оборотом, т. е. конструкции, которые прежде всего пред-
назначены для выражения бипропозитивных семантических конструкций, ср.
[Козинцева 2001]. Что касается формально простых предложений, в которых
тем не менее выражаются различные таксисные значения, то они, если я не
ошибаюсь, не учитываются при анализе таксисных конструкций. Если судить
по доступной мне литературе, именно так обстоит дело с изучением таксиса в
русском языке, где с разной степенью детализации рассмотрены предложения
с деепричастным и инфинитивным оборотом, а также сложноподчиненные
предложения, см. [Акимова 1987; Акимова, Козинцева 1987; Барентсен 1973;
1979; 1980; Барентсен, Пупынин 1999; Барентсен, Хиндрикс 1988; Годизова
1991; Козинцева 2001; Хализева 1969; Ченева 1968; Barentsen 1999; Weiss 1995].
В связи с изложенным я в этих сугубо предварительных заметках хочу рас-
смотреть, с одной стороны, такие формально простые предложения, в которых
значение таксиса предшествования выражается предикатным (часто отглаголь-
ным) именем в род. падеже, вводимым предлогом после, а с другой стороны,
такие формально простые предложения, в которых значение таксиса следова-
ния выражается предикатным (часто отглагольным) именем в род. падеже,
вводимым предлогом до.
Анализ таксисной конструкции с именной группой, вводимой предлогом
после, естественно начать с характеристики самого предлога. В последней ака-
демической грамматике [Русская грамматика 1980] отмечается, что этот пред-
лог относится к числу т. н. непервообразных наречных предлогов, которые
мотивируются наречием, входящим с предлогом в одну вокабулу. Как и
у большинства других наречных предлогов, у этого предлога ровно одно зна-
чение, которое, не претендуя на точность, можно описать следующим обра-
зом: таксисная ситуация Рр обозначаемая предикатным именем, вводимым
предлогом после, предшествует опорной ситуации Р9, обозначаемой финит-
ным глаголом, к которому примыкает группа: предлог после + предикатное
имя в род. падеже.
(1)	Еврейка подняла от лохани свое налитое кровью лицо, мельком взглянула
на мальчика и пошла из кухни тем трудным шагом, какой бывает у кавале-
риста, когда он после долгого перехода ставит (НСВ) на землю затекшие ноги
(И. Бабель).
Значение конструкции не меняется и тогда, когда предлог после вводит не
предикатное, а какое-либо другое имя:
(2)	Остался (СВ) князь после родителей еще малым ребенком (Ф. Досто-
евский).
(3)	Князь Георгий Всеволодович вечером за ужином, после жареного гуся
с кислой капустой закусил (СВ) еще парой моченых яблок и прилег на лежанке,
крытой бараньими шкурами (В. Ян).
Таксис в простом предложении...
357
В подобных случаях имеет место пропуск предикатного имени, очевидно-
го из контекста, и можно говорить о переподчинении имени лица, зависящего
от предикатного имени, непосредственно предлогу после. Важно обратить вни-
мание на то, что пропущенное имя может быть как реальным, так и виртуаль-
ным. Так в примере (2) речь идет о смерти родителей, тогда как в примере (3)
речь идет о том, что князь действительно ел жареного гуся, но конкретного
предикатного имени, которое пропущено в данном случае, назвать нельзя.
Из сказанного следует, что конструкция с предикатным именем, вводимым
предлогом после, специально (!) предназначенная для выражения таксисного
значения предшествования, странным образом осталась вне поля зрения спе-
циалистов, изучающих таксисные отношения, хотя конструкция с союзом после
того как, возникшим на базе предлога после, относится к числу относительно
хорошо описанных таксисных конструкций:
(4)	Но после того как он провел (СВ) в камере смертников сорок семь суток,
каждую ночь ожидая вызова на расстрел и обмирая от ужаса при звуке ша-
гов в коридоре, ему объявили (СВ), что он помилован, а «высшую меру» заме-
нили десятью годами (В. Фрид).
Хотя в работах по таксису параметры предшествования, одновременности и
следования стандартно рассматриваются как далее неделимые семантические
сущности, которые необходимы и достаточны для адекватной характеристики
таксиса, см., например, [Бондарко 1987], недавно было показано [Мальчуков
2001; Храковский 2002], что эти параметры допускают дальнейшее разложение.
В частности, параметр предшествования принимает три значения: I. опорная си-
туация Р9 следует за таксисной ситуацией Рр прерывая ее (прерываемое предше-
ствование); II. опорная ситуация Р9 следует непосредственно за таксисной си-
туацией Pt после ее естественного завершения (контактное предшествование);
III. опорная ситуация Р2 следует за таксисной ситуацией Р, через какой-то интер-
вал после ее естественного завершения (дистантное предшествование).
Что касается таксисной конструкции с предлогом после, то в ней заведо-
мо не выражается прерываемое предшествование. Вместе с тем в ней экспли-
цитно не дана информация о том, является ли выражаемое предшествование
контактным или дистантным, хотя контекст и знание действительности в ряде
случаев позволяют понять, идет ли речь о дистантном или контактном пред-
шествовании. Скажем, в примере (5), можно думать, выражается дистантное
предшествование, тогда как в примере (6) — контактное:
(5)	С обеими этими девочками он, после расстрела военачальников-отцов по-
пал (СВ) в специальный детский дом (В. Фрид).
(6)	Еще когда возвращался (СВ) после перевязки из медпункта, я увидел в ко-
ридоре женский этап (В. Фрид).
Однако конкретная информация о дистантном и контактном предшествова-
нии может быть факультативно выражена с помощью специальных лексических
средств. Так, приблизительный или точный интервал между таксисной и опор-
ной ситуацией в случае дистантного предшествования эксплицитно выражает-
ся при наличии в конструкции лексических показателей типа вскоре, через месяц,
на третий день, немного дней спустя".
358
В. С. Храковский
(7)	Вскоре после завершения постройки маяка Александр открыто, не таясь
от карфагенян, начал (СВ) собирать войско и строить флот (Плутарх).
(8)	Недели через две после драки с Васькой в камеру вернулся (СВ) из карцера
Никола Сибиряк (В. Фрид).
(9)	На второй день после приезда Перикла Артемидор повел (СВ) своих гос-
тей в миртовую рощу, примыкавшую к его роскошной даче (Т. Алешкин).
Что касается контактного предшествования, то оно маркируется с помощью
лексических показателей типа тотчас, сразу, непосредственно'.
(10)	Тотчас после окончания церемонии был отдан (СВ) приказ воинам са-
диться на корабли (Плутарх).
(11)	Сразу после сражения Александр повел (СВ) войско к Роме (Плутарх).
Существенно обратить внимание на то, что простые предложения с таксис-
ными формами предшествования по своим свойствам, с одной стороны, похо-
жи на сложноподчиненные таксисные предложения, а с другой стороны, похо-
жи на таксисные предложения с деепричастным и инфинитивным оборотом.
Со сложноподчиненными предложениями их сближает то, что они могут быть
как однореферентными, см (11а)—(12), так и разнореферентными, см. (13)—(18):
(11а) Вскоре после моего возвращения с сенокоса мне опять пришлось (СВ)
принять участие в следствии (В. Фрид).
(12)	В первый же день после приезда он обратил (СВ) внимание на шустрого
не очень молодого человека, который торопился сообщить всем минлаговским
начальникам, что он кинорежиссер (В. Фрид).
(13)	Красавцем я не был никогда, но молод был — а кроме того, успеху помо-
гал отцовский китель: его после смерти отца прислала (СВ) мама (В. Фрид).
(14)	Утром на другой день после этого посещения Периклом Перилампа, Гип-
поникос неожиданно вошел (СВ) в комнату красавицы, пользовавшейся его
гостеприимством (Т. Алешкин).
(15)	Ей действительно сделали новый паспорт; но уже через несколько меся-
цев после нашего ареста она бросила (СВ) институт и удрала из Москвы в Ка-
лининград, бывший Кенигсберг (В. Фрид).
(16)	Уже после Ириного освобождения (срок ей дали божеский, пять лет), ее
любовник Марк Антошевский отозвал (СВ) меня в сторонку и сообщил...
(В. Фрид).
(17)	Встречные речки раздулись (СВ) после снежной зимы (В. Ян).
(18)	Брали главным образом тех, кто после войны вернулся (СВ) из лагерей
(В. Фрид).
Важно подчеркнуть, что в случае однореферентности наличие притяжа-
тельного местоимения (или притяжательной формы собственного имени) при
предикатном имени является факультативным. Оно может быть, как в приме-
ре (1 1а), но его может и не быть, как в примере (12). В последнем случае пред-
ложение по умолчанию прочитывается как бипропозитивная однореферентная
конструкция. Если же предложение представляет собой бипропозитивную раз-
нореферентную конструкцию, то выражение субъекта и/или объекта ситуации,
обозначаемой предикатным именем в стандартных случаях обязательно. Вы-
ражается субъект именем в род. падеже, зависящим от предикатного имени или
Таксис в простом предложении...
359
соответствующим притяжательным местоимением, или притяжательной фор-
мой собственного имени, если предикатное имя восходит к непереходному
глаголу, см. (13). Если же предикатное имя восходит к переходному глаголу,
то имя в род. падеже и соответствующее притяжательное местоимение, а так-
же притяжательная форма собственного имени обозначает объект ситуации,
см. (14)—(16), а субъект ситуации, выражение которого в этом случае факуль-
тативно, обозначается именем или местоимением в твор. падеже, см. (14). Ра-
зумеется, эти участники ситуации не выражаются в предложении, если их у си-
туации нет, см. (17), или они прагматически не значимы, см. (18).
Говоря о том, что простые таксисные предложения похожи на таксисные
предложения с деепричастным или инфинитивным оборотом, мы имеем в виду
то обстоятельство, что предикатное имя, так же как деепричастие и инфини-
тив, может употребляться вместе с финитным глаголом в любой видо-времен-
ной форме прош., см. (19)—(20), наст., см. (21), и буд., см. (22), времени:
(19)	Прошло уже довольно много времени с тех пор, как Перикл и Аспазия воз-
вратились (СВ) в Афины после путешествия в Элладу (Т. Алешкин).
(20)	А когда после конца войны военнопленных возвращали (НСВ) на родину,
вместе с Александровым советским властям передали и его заявление — то
ли по равнодушию, то ли по пакостности (В. Фрид).
(21)	Не знаю, стал ли бы я писать эту трагедию, но теперь после твоих слов
и увидав твой сверкающий взгляд, которым ты сопровождал свои слова, я чув-
ствую (НСВ) себя воодушевленным и вдохновленным (Т. Алешкин).
(22)	Вместе с двумя или тремя приятелями Володя поступил на факультет
международных отношений МГУ. Советская действительность ребятам не
нравилась, и они надеялись, что после учебы их пошлют (СВ) на дипломати-
ческую работу за границу, а там они сбегут (В. Фрид).
Финитный глагол в простых таксисных предложениях чаще всего употреб-
ляется в форме актива, но может выступать и в форме пассива:
(23)	Он видел, как после водворившейся тишины была принесена (СВ) очисти-
тельная жертва богам и как ее кровью было окроплено все место и скамейки
(Т. Алешкин).
(24)	К такому ответу Гуюк-хана побуждало еще то, что его тумен был
сильно потрепан (СВ) после боя с урусутами (В. Ян).
Выше мы говорили о том, что опорная ситуация Рэ прототипически соот-
носится с временем речи и соответствено стандартно обозначается финитным
глаголом. Однако в полипредикативных конструкциях, где таксисными отно-
шениями связаны не две, а три ситуации, одна ситуация одновременно служит
опорной по отношению к одной таксисной ситуации и таксисной по отноше-
нию к другой опорной. Полифункциональная ситуация, будучи и опорной и
таксисной, не соотносится с временем речи и выражается нефинитной формой
глагола:
(25)	Поправившись (СВ) после болезни, Александр вернулся (СВ) к государ-
ственным делам (Т. Алешкин).
(26)	Вместо туши мы использовали (СВ) оставшуюся (СВ) после изготовле-
ния карт черную краску (В. Фрид).
360
В. С. Храковский
В (25) опорной для таксисной ситуации, выраженной предложной группой
после болезни, служит ситуация, выраженная деепричастием СВ поправившись,
однако последняя ситуация одновременно является таксисной для опорной
ситуации, обозначаемой глаголом СВ вернулся. В (26) для таксисной ситуации,
выраженной предложной группой после изготовления, в качестве опорной вы-
ступает ситуация, обозначаемая причастием СВ оставшуюся, которая, в свою
очередь, служит таксисной для опорной ситуации, обозначаемой финитным
глаголом СВ использовали.
Говоря о линейной’структуре рассматриваемых таксисных предложений,
следует обратить внимание на то, что предложная группа, обозначающая так-
сисную ситуацию, может выступать либо в препозиции, либо в постпозиции,
либо в интерпозиции по отношению к имени-подлежащему и глаголу-сказу-
емому:
(27)	Сразу после вовлечения в число заговорщиков Пифон и Леоннат отпра-
вились (СВ) к Эксатру и выдали ему все, что Птолемей доверил им знать
(Т. Алешкин).
(28)	В Африку Рябчевский бежал (НСВ) после поражения немцев (В. Фрид).
(29)	Впрочем адреса детдома матерям давали; некоторые после освобожде-
ния разыскивали (НСВ) своих детей и забирали (В. Фрид).
Говоря о том, что мы рассматриваем выражение таксисных значений в про-
стом предложении, мы несколько упростили реальное положение вещей в том
отношении, что во многих случаях в тексте т. н. простое предложение реаль-
но выступает как часть сложного синтаксического целого:
(30)	Клеопатра не знала, правда ли, что цари рождаются волей богов и вос-
ходят (СВ) после смерти на небо, но она знала наверно, чем цари отличают-
ся от других людей (Т. Алешкин).
(31)	В то время как карфагеняне, хорошо зная, чего от них ждут солдаты,
обещали наемникам награды и имущество врагов после победы, Александр за-
вел речь о доблести, славе и памяти потомков, при этом он ни разу не упомя-
нул об ожидающем воинов вознаграждении (Плутарх).
При анализе простых предложений, в которых таксисная ситуация предше-
ствования вводится предлогом после, непроизвольно возникает желание парал-
лельно рассмотреть простые предложения, в которых таксисная ситуация сле-
дования вводится предлогом до, т. е. предложения типа:
(32)	Я поспешил к И., поняв, что он остановился в том же домике, где жил
до отъезда (К. Антарова).
Такое желание объясняется тем, что предлог до в предложениях типа (32)
интуитивно воспринимается как точный антоним однозначного предлога пос-
ле. Об этом свидетельствует и употребление этих предлогов в паре, где они
выступают именно как точные антонимы:
(33)	Смех смехом, а никогда в жизни — ни до ни после — я не чувствовал себя
таким сильным, как в пору занятий с Пантюковым (В. Фрид).
(34)	Рассказывая о ней, она никогда не говорила «Ковалева» или «Ольга Кова-
лева», а только полностью, с придыханием: «Оль-Васильна-Ковалева». И пела
все песни из ее репертуара — ина концертах, и до, и после (В. Фрид).
Таксис в простом предложении...
361
Рассмотрение простых предложений, в которых таксисная ситуация следо-
вания Р, выражается именной группой, вводимой предлогом до, а опорная си-
туация Р2, грубо говоря, остальной частью предложения, естественно начать
с характеристики предлога до. Этот предлог в отличие от предлога после от-
носится к числу непроизводных, т. н. первообразных предлогов, которые обыч-
но являются многозначными. Среди 6 значений, присущих этому предлогу и
выделяемых в различных словарях, есть и то значение, которое представлено
в примере (32) и которое, не претендуя на точность, можно описать следу-
ющим образом: таксисная ситуация Рр обозначаемая предикатным именем,
вводимым предлогом до, следует за опорной ситуации Р9, обозначаемой фи-
нитным глаголом, к которому примыкает группа: предлог до + предикатное
имя в род. падеже. Легко заметить, что это толкование один к одному совпадает
с данным выше на с. 349 толкованием предлога после при наличии только од-
ного отличия: главные предикаты обоих толкований антонимичны. Имеется
в виду предикат следует в толковании предлога до и предикат предшествует
в толковании предлога после.
Простые предложения с предлогом до в указанном значении, насколько мы
можем судить, не учитываются в работах по таксису, в то время как сложно-
подчиненные предложения с союзом до того как, сформировавшимся на базе
предлога до и имеющим то же таксисное значение, не ускользнули от внима-
ния исследователей:
(35)	Надо полагать, что до обнаружения нами объект в течение относитель-
но немалого времени находился {НСВ} в воздухе, и, возможно, до того как мы
его «засекли» (СВ), его ориентация была такой же (В. Ажажа).
Как и в случае таксиса предшествования, в случае таксиса следования су-
ществуют три логические возможности темпорального соотношения таксис-
ной ситуации Pj и опорной ситуации Рэ. Первая возможность: ситуация Pj
следует за ситуацией Р2, прерывая ее (прерывающее следование). Иначе го-
воря, ситуация Рэ перестает иметь место под воздействием ситуации Рр а не
прекращается естественным образом. Вторая возможность: ситуация Pj сле-
дует непосредственно за ситуацией Р2 после ее естественного завершения (кон-
тактное следование). Третья возможность: ситуация Р, следует за ситуацией
Р2 через какой-то интервал после ее естественного завершения (дистантное
следование).
В свете этих данных обратимся к анализу таксисной конструкции с предло-
гом до. Прежде всего отметим, что в этой конструкции финитный глагол мо-
жет выступать как в форме НСВ, так и в форме СВ, причем принадлежность
глагола к тому или другому виду обычно влияет на таксисную интерпретацию
конструкции. Скажем, когда глагол выступает в форме НСВ, то тогда прото-
типически опорная ситуация Ро, выражаемая финитным глаголом, перестает
иметь место (не дойдя до естественного предела в случае, если она предельная)
в момент осуществления таксисной ситуации Рр выражаемой предикатным
именем, вводимым предлогом до. Видимо, правомерно говорить о том, что
ситуация Pj прерывает ситуацию Р9, т. е. рассматриваемой конструкции при-
суще значение прерывающего следования:
362
В. С. Храковский
(36)	Я отомщу тебе так, что до смерти помнить будешь {НСВ) (К. Ан-
тарова).
Существуют лексические показатели (наречие вплоть, определительное мес-
тоимение самый), которые порознь или в совокупности друг с другом подчерки-
вают то обстоятельство, что таксисная ситуация Рг следует за опорной ситуацией
Ро без какого-либо временного интервала, фактически прерывая ее:
(37)	Вплоть до самого окончания трапезы я не имел {НСВ) ни минуты поду-
мать о нашем быстром отъезде (К. Антарова).
Вместе с тем существуют случаи, когда рассматриваемая конструкция до-
пускает две интерпретации: одну прототипическую, т. е. прерывающее следо-
вание, и другую маргинальную (дистантное следование). Скажем, два прочте-
ния как будто бы допускает конструкция типа:
(38)	Петя поливал {НСВ) цветы до Машиного прихода.
Возможность первого прочтения подтверждается допустимостью введения
в конструкцию лексических показателей вплоть и самый.
(39)	Петя поливал {НСВ) цветы вплоть до самого Машиного прихода.
Что касается второго прочтения, то оно как будто бы выходит на первый
план в вопросо-ответном диалоге типа
(40)	Когда Петя поливал {НСВ) цветы? {Петя поливал {НСВ) цветы) до Ма-
шиного прихода.
Существуют также случаи, когда рассматриваемая конструкция допус-
кает только маргинальное прочтение (дистантное следование). Такое про-
чтение возможно тогда, когда глагол НСВ обозначает такую ситуацию Р2,
которая занимает небольшой промежуток времени и имеет аннулируемый
результат:
(41)	Петя открывал {НСВ) окно до Машиного прихода.
В данном случае возможно введение в конструкцию лексических показате-
лей вплоть и самый, но при этом в конструкции будет выражаться попытка
совершить ситуацию Р2, которая прерывается наступлением ситуации Pt:
(42)	Петя открывал {НСВ) окно вплоть до самого Машиного прихода.
Вместе с тем значение дистантного следования становится единственным
при наличии в конструкции лексических показателей типа задолго!незадолго,
за полчаса, за несколько лет и частицы еще. Обозначаемый интервал может быть
сколь угодно большим и сколь угодно маленьким, однако на практике преиму-
щественно маркируются интервалы, которые характеризуются как относитель-
но небольшие:
(43)	Незадолго до отлета с земли он видел {НСВ) снимки подобных масок,
открытых недавно среди развалин гигантских городов по берегам Нигера
(А. Толстой).
(44)	Но за восемь часов до запуска многие жители Петрозаводска засыпали
{НСВ) в каком-то мрачном предчувствии (В. Ажажа).
(45)	Еще до перехода Наполеона через Березину и, следовательно, до перспек-
тивы его появления в Париже и организации новой армии Барклай уже не скры-
вал {НСВ) перед Александром, что русская армия не будет в состоянии в на-
стоящем своем виде продолжать войну (К. Антарова).
Таксис в простом предложении...
363
Если в рассматриваемой конструкции финитный глагол выступает в фор-
ме СВ, то в этом случае таксисная ситуация Р, следует за опорной ситуацией
Р2, которая завершается независимо от ситуации Рр и между обеими ситуаци-
ями по умолчанию существует какой-либо временной интервал:
(46)	Петя пропитал (СВ) книгу до прихода Маши.
(47)	Мы с Вронским простились с Франциском и расстались (СВ), разойдясь
по своим комнатам, до нового скорого свидания (К. Антарова).
На наличие временного интервала, в частности, указывает то обстоятель-
ство, что лексические показатели (наречие вплоть, определительное местоиме-
ние самый), которые порознь или в совокупности друг с другом подчеркива-
ют то, что ситуация Pj следует за ситуацией Р2 без какого-либо временного
интервала, в данной конструкции не употребляются, ср. (46) и (48):
(48)	*Петя прочитал (СВ) книгу вплоть до самого прихода Маши.
Данному правилу не подчиняются глаголы СВ делимитативного СД типа
посидеть, поговорить, полежать и пердуративного СД типа прождать, прора-
ботать, просидеть, которые ведут себя как глаголы НСВ, т. е. при их употреб-
лении таксисная ситуация Pj фактически прерывает опорную ситуацию Р2:
(49)	Послушайте лучше вот что: вы засиделись дома, пойдите (СВ) погуляй-
те (СВ) до ужина, а потом я посижу с вами в саду (И. Бунин).
(50)	В ту же ночь я уехал в Ярославскую губернию, в деревню к одному из моих
лицейских товарищей, прожил (СВ) у него до осени (И. Бунин).
На отсутствие временного интервала между ситуациями в данном случае
указывает то обстоятельство, что наречие вплоть и определительное местоиме-
ние самый вполне могут употребляться в подобных примерах. Ср. (50) и (51):
(51)	В ту же ночь я уехал в Ярославскую губернию, в деревню к одному из моих
лицейских товарищей, прожил (СВ) у него вплоть до самой осени.
Временной интервал между ситуациями в принципе может быть обозначен
с помощью лексических показателей типа задолго!незадолго, за полчаса, за не-
сколько лет, а также частиц типа уже и еще. Такой интервал может быть сколь
угодно большим и сколь угодно маленьким, однако на практике преимуще-
ственно маркируются интервалы, которые прагматически оцениваются как
относительно небольшие:
(52)	Незадолго до своей кончины Зинаида Михайловна передала (СВ) мне на
хранение 21 журнал и 64 тетради рукописей на теософические темы (К. Ан-
тарова).
(53)	Задолго до рассвета властный голос И. разбудил (СВ) меня (К. Ан-
тарова).
(54)	За день до отплытия прибыл (СВ) последний перед началом навигации
караван из Таиса (Э. Петров).
(55)	Я уже до прихода к Вам объяснил (СВ) Наталье Владимировне, что Вас
надо очень закалить для того, чтобы общение с нею, с ее бурными силами не
истощало Вас (К. Антарова). См. также (63).
Существенно обратить внимание на то, что простые предложения с таксис-
ными формами следования, так же как и простые предложения с таксисными
формами предшествования, по своим свойствам, с одной стороны, похожи на
364
В. С. Храковский
сложноподчиненные таксисные предложения, а с другой стороны, похожи на
таксисные предложения с деепричастным и инфинитивным оборотом. Со слож-
ноподчиненными предложениями их сближает то, что они могут быть как од-
нореферентными, см. (56)—(57), так и разнореферентными, см. (58), а на пред-
ложения с деепричастным или инфинитивным оборотом они похожи тем, что
предикатное имя, так же как деепричастие и инфинитив, может употребляться
вместе с финитным глаголом в любой видо-временной форме прош., см. (56)—
(57), наст., см. (59)—(60) и буд., см. (61)—(62), времени:
(56)	Было страшно интересно: целовалась (НСВ) она с Левицким до своей
влюбленности в Титова или нет? (И. Бунин).
(57)	Каждый из вас знает сам, как тяжело он страдал (НСВ) до момента
встречи со мной (К. Антарова).
(58)	Не следует звонить в милицию на глазах «зреющей драки», до ее приезда
у вас могут (НСВ) быть не очень приятные минуты (Смена).
(59)	Затем, отпустив по известному порядку вызванных духов, уничтожа-
ют круг и уходят (НСВ) еще до восхода солнца (Агриппа).
(60)	Прыщи на лице появляются (НСВ) где-то за час до свидания (Афоризмы).
(61)	Он ведь до смерти едва три буквы выучит (СВ) (К. Антарова).
(62)	Затем второй такой сигнал будет (НСВ) за четверть часа до ужина
(К. Антарова).
Хотя в простых таксисных предложениях со значением следования, так же
как и со значением предшествования, финитный глагол чаще всего употребля-
ется в форме актива, но может выступать и в форме пассива:
(63)	Так и в Риме, еще до упразднения так называемой царской власти, был
разрушен (СВ) древний общественный строй (Ф. Энгельс).
В полипредикативных конструкциях, где таксисными отношениями следо-
вания связаны не две, а три ситуации, одна из них является полифункциональ-
ной, т. е. является опорной для одной ситуации и таксисной для другой. Поли-
функциональная ситуация выражается нефинитной формой глагола:
(64)	И входя (НСВ) однажды вечером в партер в Мариинском театре за не-
сколько минут до поднятия занавеса, вдруг увидал (СВ) и его и ее (И. Бунин).
(65) Древнеуэльские законы, записанные (СВ) за много столетий до англий-
ского завоевания, самое позднее в XI веке, свидетельствуют (НСВ) еще о на-
личии совместной обработки земли целыми селами (Ф. Энгельс).
В (64) опорной для таксисной ситуации, выраженной предложной группой
до поднятия занавеса, служит ситуация, выраженная деепричастием НСВ вхо-
дя, однако последняя ситуация одновременно является таксисной для опорной
ситуации, обозначаемой глаголом СВ увидал. В (65) для таксисной ситуации,
выраженной предложной группой до английского завоевания, в качестве опор-
ной выступает ситуация, обозначаемая пассивным причастием СВ записанные,
которая, в свою очередь, служит таксисной для опорной ситуации, обознача-
емой финитным глаголом НСВ свидетельствуют.
Что касается линейного синтаксиса рассматриваемых предложений, то
в них предложная группа, обозначающая таксисную ситуацию следования,
может выступать либо в препозиции, см. (66), либо в постпозиции, см. (67),
Таксис в простом предложении...
365
либо в интерпозиции, см. (68), относительно имени-подлежащего и глагола-
сказуемого:
(66)	Но за три часа до запуска к пассажирскому самолету рейса «Киев — Ле-
нинград «сел (СВ) на хвост» НЛО (В. Ажажа).
(67)	Потом мы уходили на берег, всегда совсем пустой, купались и лежали
{НСВ) на солнце до самого завтрака (И. Бунин).
(68)	— Ну, милый, я тебя покидаю, — сказала тетя, вставая и крестясь. —
Развлекайся, как можешь, а меня и дядю уж извини по нашим немощам, мы
до чаю сидим {НСВ) по своим углам (И. Бунин).
При рассмотрении этих предложений, равно как и предложений с предло-
гом после, мы несколько упростили реальное положение вещей в том отноше-
нии, что во многих случаях в тексте т. н. простое предложение реально высту-
пает как часть сложного синтаксического целого:
(69)	Не подлежит сомнению, что германцы вплоть до переселения народов
были организованы {СВ) в роды (Ф. Энгельс).
(70)	И тот же великий, неразгаданный, все обогащающий при встрече с со-
бой И, возвращал ее миру раскрепощенной, энергичной, с огромным внутрен-
ним богатством по сравнению с той нищетой духа, в которой она жила до
встречи с ним (К. Антарова).
Если говорить о семантике финитных глаголов НСВ и СВ, выражающих
опорную ситуацию Р2, и предикатных, в том числе и отглагольных имен, вы-
ражающих таксисную ситуацию Рр то, по нашим предварительным наблюде-
ниям, каких-либо принципиальных семантических запретов или ограничений
как будто бы нет. В то же время показательно то обстоятельство, что в текстах
чаще других употребляются предикатные имена с семантикой движения {при-
ход,уход, приезд, отъезд, переход, встреча), с фазовой семантикой {начало, окон-
чание), с семантикой частей суток {рассвет, утро, вечер), с семантикой приемов
пищи, обычно приуроченных к определенному времени суток {завтрак, обед,
ужин, чай), с семантикой ключевых событий в жизни человека {рождение,
свадьба, развод, смерть, арест), с семантикой ключевых событий в жизни об-
щества {революция, война).
Настало время подвести итоги. Первый принципиальный вывод заключает-
ся в том, что неучет простых предложений, выражающих значения предшество-
вания и следования при рассмотрении категории таксиса влечет за собой обед-
ненное представление об этой категории. Следующий вывод состоит в том, что
предложения с именной группой, вводимой предлогами после и до, по очень
многим формальным параметрам практически не отличаются друг от друга.
Вместе с тем предлоги после и до, будучи, казалось бы, точными антонимами,
интересным образом отличаются друг от друга. Основное отличие сводится к
тому, что употребление финитного глагола НСВ или СВ в конструкции с пред-
логом после в принципе никак не сказывается на интерпретации значения пред-
шествования, тогда как употребление глагола НСВ в конструкции с предлогом
до дает одну интерпретацию значения следования, а употребление глагола СВ —
другую, причем глаголы СВ делимитативного и пердуративного СД дают ту же
интерпретацию, что и глаголы НСВ, ср. в этой связи [Храковский 20016]. Еще
366
В. С. Храковский
одно отличие заключается в том, что у таксисного предлога после нет синони-
мичных предлогов, тогда как у предлога до в таксисном значении есть синони-
мичные предлоги перед и накануне, однако рассмотрение синонимического ряда
предлогов ДО, ПЕРЕД, НАКАНУНЕ остается за рамками этой работы.
Литература
Акимова 1987 —- Т. Г Акимова. Аспектуально-таксисные ситуации (локализованные
во времени) в сложноподчиненных предложениях И Теория функциональной граммати-
ки: Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис. Л.: Наука, 1987.
Акимова, Козинцева 1987 — Т. Г Акимова, Н. А. Козинцева. Аспектуально-таксис-
ные ситуации без элементов семантики обусловленности // Теория функциональной
грамматики: Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис. Л.:
Наука, 1987.
Барентсен 1973 —А. А. Барентсен. ‘Вид’ и ‘Время’ в предложениях, содержащих сло-
во пока II Dutch Contributions to the Seventh International Congress of Slavists. The Hague;
Paris: Mouton, 1973.
Барентсен 1979— А. А. Барентсен. Наблюдения над функционированием союза
пока И Dutch Contributions to the Eight International Congress of Slavists. Lisse. Peter de
Ridder Press, 1979.
Барентсен 1980 — А. А. Барентсен. Об особенностях употребления союза пока при
глаголах ожидания // Studies in Slavic and General Linguistics 1. Amsterdam. Rodopi, 1980.
Барентсен, Пупынин 1999 — А. Барентсен, Ю. Пупынин. О союзах предшествова-
ния в русском и английском языках // Semantyka a konfrontacija j^zykowa, 2, SOW.
Warszawa, 1999.
Барентсен, Хиндрикс 1988 -— А. А. Барентсен, Й. X. Хиндрикс. Деепричастие и совер-
шенный вид в современном русском языке// Dutch Contributions to the Tenth International
Congress of Slavists (=Studies in Slavic and General Linguistics 11). Amsterdam, 1988.
Бондарко 1987 — А. В. Бондарко. Общая характеристика семантики и структуры
поля таксиса//Теория функциональной грамматики: Введение. Аспектуальность. Вре-
менная локализованность. Таксис. Л.: Наука, 1987.
Бондарко 1998 — А. В. Бондарко. Категориальное представление идеи времени И
Jazykovedne Aktuality, roc. XXXY — 1998, Zvlastni cislo.
Бондарко 1999 — А. В. Бондарко. Основы функциональной грамматики. СПб.:
Изд-во СПб. ун-та, 1999.
Годизова 1991 —3. И. Годизова. Видо-временные значения причастий совершенного
вида: Автореф. дисс. канд. филол. наук. СПб., 1991.
Козинцева 2001 — Н. А. Козинцева. Таксисные конструкции в русском языке: одно-
временность // Studies on the Syntax and Semantics of Slavonic Languages. Oldenburg, 2001.
Мальчуков 2001 — А. Л. Мальчуков. Опыт исчисления таксисных значений: (на ма-
териале тунгусских языков) // Исследования по языкознанию. СПб., 2001.
Маслов 1983 — Ю. С. Маслов. Результатив, перфект и глагольный вид //Типология
результативных конструкций. Л., 1983.
Маслов 1984— Ю. С. Маслов. Очерки по аспектологии. Л.: Изд-во Ленингр.
ун-та, 1984.
Мельчук 1980— И. А. Мельчук. Курс общей морфологии. Т. II. М.; Вена: Языки
русской культуры, 1998. (Wiener Slawistischer Almanach. Sdrbd. 38/2).
Русская грамматика — Русская грамматика. I. М., 1980.
Таксис в простом предложении...
367
Хализева 1969 — В. С. Хализева. Семантический анализ союзов предшествования И
Русский язык за рубежом. 1969. № 2.
Храковский 1999 — В. С. Храковский. Параметры таксиса И Система языка и струк-
тура высказывания: Материалы чтений, посвященных 90-летию со дня рожд. В. Г Адмо-
ни (1909—1993). СПб., 1999.
Храковский 2001а — В. С. Храковский. Таксис: (история вопроса, определение и ти-
пология форм) И Functional Grammar: Aspect and Aspectuality. Tense and Temporality:
Essays in honour of Alexandr Bondarko. Munchen, 2001.
Храковский 20016 — В. С. Храковский. Семантика основных значений СВ и НСВ в
русском языке И Studies on the Syntax and Semantics of Slavonic Languages. Oldenburg, 2001.
Храковский 2002 — В. С. Храковский. Таксис// Третья зимняя типологическая шко-
ла. М., 2002.
Ченева 1978 —• В. Ченева. К структурно-семантической характеристике русских и
болгарских темпоральных сложноподчиненных предложений со значением предшество-
вания И Болгарская русистика. 1978. № 3.
Якобсон 1972 — Р. О. Якобсон. Шифтеры, глагольные категории и русский глагол //
Принципы типологического анализа языков различного строя. М.: Наука, 1972.
Barentsen 1999 — A. Barentsen. Over conjuncties van anterioriteit in het Nederlands en
het Russisch // Язык и культура: Материалы конференции «Бельгия — Нидерланды —
Россия». Вып. 2. М.: Наука, 1999.
Jakobson 1957 — R. Jakobson. Shifters, Verbal Categories and the Russian Verb. Harvard
University, 1957.
Weiss 1995 — D. Weiss. Russian converbs: A typological outline // Converbs in cross-
linguistic perspective: structure and meaning of adverbial verb forms — adverbial participles,
gerunds. New York, 1995.
И. Б. Шатуновский (Дубна)
ОБЩЕФАКТИЧЕСКИЙ НСВ:
КОММУНИКАТИВНЫЕ ФУНКЦИИ И РЕФЕРЕНЦИЯ
1.	Одной из важнейших проблем, введенных в нашем языкознании в обо-
рот Н. Д. Арутюновой, была проблема типов значения и референции имен и
именных групп (ИГ). В настоящей статье будут рассмотрены проблемы рефе-
ренции и коммуникативных функций глагольных групп (ГГ) в связи с проти-
вопоставлением видов. Путеводной нитью нам будут служить типы и функции
ИГ, описанные в работах Н. Д. Арутюновой [1976; 1979; 1980; 1998].
Как и любое явление в языке, НСВ в общефактическом (обобщенно-факти-
ческом) значении (далее сокращенно ОФ) характеризуется пучком взаимосвя-
занных особенностей, относящихся к разным сторонам его существования и
функционирования в языке: референцией, семантикой и коммуникативными
функциями.
Первичный, центральный с точки зрения коммуникативно-синтаксической
деривации класс предложений, относимых к общефактическим, — это предло-
жения, говорящие о существовании ситуации в каком-либо фрагменте
мира (общефактическое экзистенциальное, [Падучева 1996]). В коммуникатив-
ном фокусе компонент ‘имеет место’, содержащийся в глаголе, вместе с описани-
ем ситуации Р. В таких предложениях ситуация, обозначаемая глаголом с зави-
симыми словами, является неопределенной по количеству (‘по крайней мере,
один раз’) и времени осуществления (= Р имеет экзистенциальную неопреде-
ленную референцию). Но неопределенным может быть только то, что входит
в какое-то реальное или потенциальное множество однотипных элементов.
Для ситуаций множественность создается повторяемостью. Поэтому ОФ НСВ
с семантической точки зрения обозначает такую ситуацию, которая может по-
вторяться (квант потенциально повторяющейся ситуации), см. [Mehlig 1979; Ме-
лиг 1998: 293], и именно в таком виде, в котором она может повторяться. По-
скольку каждая из повторяющихся ситуаций сама по себе является уникальной
ситуацией, со множеством неповторимых признаков и особенностей, в экзистен-
циальное высказывание такая ситуация входит только тем своим аспектом, ко-
торый повторяется. Иными словами, ГГ с ОФ НСВ обозначает то общее, что
имеет место во всех повторениях. А это значит, что ГГ с ОФ НСВ обозначает
тип [Forsyth 1970; Мелиг 1998]: = ‘Имела место ситуация типа Р’
Поскольку для того чтобы повторяться, ситуация должна начинаться и кон-
чаться (прерываться), квант повторяющегося действия представляет собой
отрезок типа ‘не С — С — не С’ (С — ситуация). Это общее инвариантное зна-
чение ОФ НСВ расщепляется на контекстуальные и ситуативные варианты,
Общефактический НСВ: коммуникативные функции и референция
369
выводимые участниками коммуникации и для многих глаголов, уже частично
зафиксированные в языке. Принцип вывода весьма прост: глагол обозначает
такой квант, который реально может повторяться. Поэтому одни глаголы в ОФ
дают результативное значение (действие может повторяться, только достигая
результата): Я его на Фонтанку подвозил1; нерезультативное (Я объяснял ему эту
теорему; Я уговаривал его остаться), неопределенное в отношении достижения
результата, поскольку действие может повторяться как с достижением резуль-
тата, так и без (Ты сегодня сдавал экзамен?), реверсивное (двунаправленное): Ты
поднимался на Килиманджаро?!открывал окно? и т. д. (подробнее см. [Шатунов-
ский 1996: 321—333]).
ОФ НСВ размежевывается и вступает в конкуренцию с СВ. Сразу отметим,
что когда обозначается последовательность связанных друг с другом событий,
то СВ «вне конкуренции» (с ОФ, но не с другими типами НСВ), поскольку ОФ
обозначает неопределенную (по количеству и времени) и тем самым отвлечен-
ную от потока событий ситуацию. Однако СВ также может употребляться для
обозначения отдельного факта: Ты поднялся на Килиманджаро?; Я ведь взял ключи!
Где же они? и т. п. В таком значении (конкретно-фактическом; на наш взгляд,
имеет смысл зарезервировать этот термин за собственно «фактическим» употреб-
лением, исключив из его сферы событийное, или аористическое, значение СВ)
СВ обозначает конкретный единичный факт и сближается с ОФ НСВ. В экзис-
тенциальных высказываниях (в фокусе ‘имеет место’) СВ и ОФ резко и четко
противопоставлены, и именно по референциальному признаку: ГГ ОФ обозна-
чает неопределенный с точки зрения времени и количества квант, СВ — единич-
ное, конкретное, определенное (а это значит, запланированное на определенный
момент или время, ожидавшееся или даже фактически начавшееся, и т. п.) дей-
ствие. Семантическое различие здесь — автоматическое следствие неопределен-
ности: Ты открыл окно? - ‘Осуществилось ли намеченное тобою, ожидавше-
еся мною или начатое тобою конкретное единичное действие открывания тобою
окна?’ и Ты открывал окно? = ‘Когда-нибудь, хотя бы один раз, а может быть
и больше, имело место действие типа открывание тобой этого окна?’ То, что
окно закрыто, автоматическое следствие потенциальной повторяемости (крат-
ности): если окно не закрыть, его нельзя будет снова открыть.
2.	Глаголы ОФ НСВ могут употребляться и для обозначения конкретного,
единичного Р: Вода! Я пил ее однажды!; Должна быть моя карточка. Я запи-
сывался; Этот дворец строил Растрелли; Я убирал комнату вчера и т. п. Эти
случаи гораздо более интересны в отношении конкуренции ОФ НСВ и СВ.
Здесь в действие могут вступать и становиться определяющими семантические
различия, если они есть. Ср.: К тебе приходила какая-то блондинка — если она
1 Здесь и далее среди прочих приводятся и обсуждаются примеры из перечисленных
в списке литературы аспектологических работ; в целях экономии места конкретные
источники не оговариваются, тем более что многие из этих примеров представляют
собой циркулирующий по работам «общий фонд», на материале которого удобно со-
поставлять различные подходы и трактовки.
24 - 3595
370
И. Б. Шатуновский
пришла и ушла; К тебе пришла какая-то блондинка — если она пришла и не
ушла, сидит дожидается; Куда тебя Татьяна послала? — если X находится
в процессе исполнения задания, действие не завершено, и Куда тебя утром Та-
тъяна-то посылала?— поручение выполнено, квант завершен и может снова
повторяться; Кто вчера исполнял роль Джульетты? — речь идет именно о дан-
ном кванте повторяющегося действия, противопоставленного другим квантам,
совершенным в другое время другими исполнителями. Однако во многих слу-
чаях нет и семантических различий, поскольку данное единичное действие
может быть обозначено и СВ, с точно таким же объективным значением. СВ
и НСВ в таких употреблениях оказываются наиболее близки. Ср.: Я купил!
покупал эти часы давно; Я записывался!записался в библиотеку; Зимний дворец
строил/построил Растрелли; Кто купил!покупал кофе? и т. д. И все-таки раз-
личия, весьма существенные, здесь есть — различия в характере референции и
вытекающие из них вторичные семантические различия и различия в ком-
муникативных функциях. СВ имеет определенную референцию, обозначая
единичный, определенный факт, уникальное событие. НСВ и здесь отсылает
к обобщенному типу, он сообщает, что данное единичное действие относится
к обобщенному типу Р. В референциальных терминах это значит, что глагольная
группа (ГГ) имеет здесь неопределенную конкретную референцию. Заметим,
что в этом случае, в отличие от экзистенциального употребления, изменяется
характер повторения. Если в экзистенциальном употреблении повторение ка-
сается всей ситуации в целом, со всеми актантами и сирконстантами, то при
конкретной неопределенной референции один или несколько актантов или
сирконстантов ситуации являются фиксированными и не участвуют в повто-
рении; повторяющейся и тем самым обобщенной, типизированной является
только та часть ситуации, которая остается за вычетом фиксированного эле-
мента; в семантическом представлении этой неопределенной ГГ на месте этих
фиксированных элементов переменные. Например: Петя убирал комнату вче-
ра — единичное конкретное событие, имеющее в качестве фиксированных ком-
понентов Петю и вчера, относится к множеству повторяющихся с разными
актантами и в разные дни событий ‘уборка комнаты’. Аналогично: Вода! Я пил
ее однажды, где сообщается о том, что однажды со мной имело место типовое,
обобщенное, повторяющееся с разными актантами событие ‘питье воды’, как
противопоставленное питью вина, пива и т. д. Заметим, что если повторения —
на том или ином уровне — нет, то ОФ невозможен: ^Освальд убивал Кеннеди и
т. п. — невозможно, потому что не только это событие в целом неповторимо,
но и убивал Кеннеди — тоже неповторимо! Нет повторения — нет типа, нет
обобщенно-фактического значения.
3.	Можно выделить два основных типа употребления неопределенного кон-
кретного ОФ: таксономическое [Мелиг 1998: 290] и атрибутивное.
Таксономическое употребление ОФ подобно таксономической (классифи-
цирующей) предикации в области имен: Что это?— Это — дом (сад, яблоня,
снег, кот, грабли и т. д.), см. [Арутюнова 1980: 167—169, 198—201; 1998: 30—33].
Таксономический ОФ играет роль таксономического глагольного предиката,
Общефактический НСВ: коммуникативные функции и референция
371
относя какое-то известное из текста или ситуации событие к типу событий: Что
вы делали после обеда? — Я спал', После обеда врач принимал больных', [Коммен-
татор объясняет, что именно делал защитник, мешая нападающему пробить]
Он допустил ошибку, потом он ее исправлял (Телерепортаж).
По сути, разновидностью таксономического употребления являются упо-
требления ОФ НСВ для идентификации составных частей «объединенного
проекта» (joint project), см. [Рассудова 1968: 43; Israeli 1996: 39—43]. В этом слу-
чае из контекста и/или ситуации известно, что несколько участников осуще-
ствили некоторый «совместный проект» — поставили спектакль, подготови-
ли стенгазету, написали книгу и т. п.; предложения с ОФ указывают, какое
именно действие (какого типа) совершил какой из участников: Петя рисовал,
Миша писал заголовки, Маша сочиняла текст, Вася осуществлял общее руковод-
ство... «Распределенность» действий между участниками как таковая никак не
отмечается и не выражается ОФ и является исключительно продуктом общего
контекста. Совместного проекта может и не быть, каждый из персонажей мо-
жет действовать сам по себе, однако и в этом случае будет употребляться так-
сономический ОФ: [Кто из ребят что делал вечером?] Петя пел, Борис молчал,
Николай ногой качал... (А. Барто). При инвертированном употреблении подоб-
ных предложений, когда известны не участники, а действия, в фокусе (в во-
просах и ответах на них) оказывается актант (идентификация актанта): А кто
рисовал картинки? — Картинки рисовал Петя.
В случае атрибутивного употребления общая функция ОФ состоит в том,
чтобы вынести в вершину не само событие как таковое, а его (типовую) харак-
теристику, так сказать, не событийный денотат, а, используя термины, введен-
ные в оборот Н. Д. Арутюновой, событийный сигнификат. Другими словами,
здесь важно не то, что имело место такое-то событие, а важно, что имело мес-
то такое событие, событие такого типа, относящееся к такому-то множеству
однородных событий. В семантической вершине ОФ ГГ находится характери-
стика события, его сигнификат, а не само денотативное событие, как в случае
СВ. Вынесение в вершину сигнификата ГГ обеспечивает установление смыс-
ловых связей между данной ГГ и другими смыслами в тексте. Аналогичные ме-
ханизмы, описанные Н. Д. Арутюновой [1976: 371—375 и др.], действуют в об-
ласти имен существительных, прилагательных и причастий, смысл которых
может выступать в роли второстепенного предиката, вступающего в те или
иные смысловые связи с другими смыслами в предложении: Этот разиня за-
был выключить газ = Наш сосед разиня. Поэтому он забыл выключить газ [Ару-
тюнова 1976: 375]. Как отмечалось, значение ОФ может входить в логические
связи с другими смыслами в тексте [Бондарко 1971: 85; Падучева 1996: 63—64].
При этом во многих случаях ОФ должен быть включен в такие связи, в против-
ном случае его употребление окажется ничем не мотивированным и поэтому
аномальным. Такая необходимость возникает тогда, когда во всех иных от-
ношениях ОФ эквивалентен СВ (обозначает единичное Р и семантически, де-
нотативно также = СВ). Подчеркнем, что для установления логических свя-
зей важно то, что данная ГГ представляет тип, множество (повторяющихся)
Р Из уникального Р логически ничего не следует! Все логические выводы
24*
372
И. Б. Шатуновский
основываются на общих суждениях в качестве большей посылки силлогизма.
В обычном дискурсе такие силлогизмы никогда не формулируются полностью,
но в массовом порядке подразумеваются, основываясь на обобщенном харак-
тере каких-то компонентов. Например, Сократ человек, следовательно, он смер-
тен. Сократ — это один человек, он единичен, но для умозаключения важно
то, что он один из людей, такой же, как и другие. Только это позволяет сделать
вывод: ‘Сократ является одним из людей, а все люди смертны, поэтому..Ана-
логичным образом и(ОФ, скрывая за собой тип, обозначая один квант из мно-
жества и именно как относящийся к данному множеству событий (действий),
обеспечивает базу для логического вывода: Должна быть у вас моя карточка,
я записывался - ‘Всегда, когда люди записываются, на них заводят карточку; я
записывался, поэтому у вас должна быть моя карточка’
Атрибутивное употребление характерно для ОФ всех синтаксических типов,
в частности, как для утвердительных предложений, так и для вопросительных
предложений. Однако в утвердительных высказываниях ситуация более про-
зрачна, в то время как в вопросительных высказываниях это употребление
приобретает более сложный вид. Поэтому они будут рассмотрены отдельно.
4.	Утвердительные высказывания. Отметим прежде всего, что в случае ат-
рибутивного ОФ, вследствие его дискурсивной несамодостаточности, необхо-
димо говорить не об отдельных высказываниях, а о единых дискурсивных бло-
ках, в которые входит высказывание с ОФ. Такие блоки отличаются друг от
друга с точки зрения эксплицитности-имплицитности выражения различных
их компонентов.
А. Все компоненты дискурсивного блока, включая логические связи, могут
быть выражены эксплицитно (имплицитной — но это дискурсивная норма —
остается только очевидная большая посылка силлогизма, выражающая общее
суждение): Время будет прибавлено, потому что была оказана помощь Дъюфу
и были другие остановки (Футбольный телерепортаж) — очевидно лучше было
бы НСВ: ...потому что оказывалась помощь...; следовательно, это заняло ка-
кое-то время; Вы все это сами видели, поэтому нет необходимости все это вам
подробно объяснять... (Футбольный телерепортаж), ср. *... увидели, поэтому...;
В Израиле на русском языке говорит такой большой процент населения, что
в правительстве серьезно обсуждался вопрос о присвоении русскому языку ста-
туса государственного... (Хроника И Изв. АН. Сер. лит. и яз.).
Б. Показатели логической связи могут уходить с синтаксической поверхно-
сти. Характер связей определяется в таких блоках исключительно смысловы-
ми отношениями между эксплицитными компонентами. Например: Должна
быть у вас моя карточка, я записывался; Вода! Я пил ее однажды. Она не уто-
ляет жажды — имело место одно событие, но поскольку оно рассматривает-
ся как один квант из однородного множества, то вывод делается общий, ко
всему множеству вообще; ср. с СВ: *Я выпил однажды стакан воды, она не уто-
ляет...; надо: ...не утолила жажду.
В. Особняком стоит группа употреблений, которую можно назвать (сме-
шанным) экзистенциально-атрибутивным типом. Это примеры типа Что я
Общефактический НСВ: коммуникативные функции и референция
373
только не пережил в своей жизни! Я поднимался на Эверест, опускался на мор-
ское дно, горел в танке под Прохоровкой...', Куда я только ни обращался, что я
только ни делал! Я звонил... я встречался... я обращался к шаманам..., Я в весен-
нем лесу пил березовый сок, с сероглазой певуньей в стогу ночевал...; Ко мне при-
менялись чрезвычайные меры. Через три дня после выборов [меня] арестовывали,
хотя ничего не произошло за это время... (Андрей Климентьев. НТВ. Свобода
слова); В 41 Жуков отражал наступление немцев под Москвой, организовывал
оборону Ленинграда... А в 45 подписывал договор о капитуляции и принимал па-
рад Победы (РТР. Вести).'В этих высказываниях сообщается о том, что в жиз-
ни такого-то человека были такие-то события (такого-то типа), причем смысл
этих обозначений не входит в логические связи с другими компонентами дис-
курса и поэтому конкретный их смысл для дискурса безразличен. (Как в во-
просе Вы поднимались на Эверест? и в ответе на него, который может быть спро-
шен и «отвечен» без каких-то дальнейших целей, «просто так».) В то же время
для дискурса не безразличен их более обобщенный квалификативно-оценоч-
ный смысл, поскольку все они входят в более общее множество «грандиозных
событий», «страшных, ужасных событий», «выдающихся достижений», «пре-
красных, трогательных событий» и т. п. Характерно, что такие обозначения
обязательно образуют ряд, произвольный в смысле включения в него тех или
иных конкретных событий (могут быть добавлены одни события и исключе-
ны другие; очень характерным пунктуационным знаком для такого ряда явля-
ется показывающее его принципиальную незавершенность многоточие), но не-
произвольный в том отношении, что все они являются однотипными в смысле
какой-то более общей характеристики. И эта их характеристика важна, по-
скольку характеризуется жизнь человека (или какой-то ее отрезок), но не пря-
мо, а путем приведения «примеров-иллюстраций», из которых должен быть
выведен общий признаковый вывод (зачастую он делается эксплицитно, см.
примеры выше): Вот какие ужасные/прекрасные! грандиозные! опасные и т. д.
и т. п. события были в жизни X!
Г. Наконец, с поверхности может уходить не только показатель логической
связи, но и пропозиция (шире, речевой акт), с которым коммуникативно-логи-
чески связано высказывание с ОФ НСВ. Наличие ОФ НСВ (особенно такого,
который не может интерпретироваться иначе, чем атрибутивно, т. е. во всех иных
отношениях = СВ) является своего рода «ключом», заставляющим адресата вы-
вести это необходимое звено в качестве коммуникативной импликатуры, по-
скольку в противном случае ОФ оказывается немотивированным. Тем самым
ОФ мотивирует, активизирует «косвенную коммуникацию» [Хонг 2002: 28].
Замечание. Необходимо различать два принципиально разных типа «косвен-
ных коммуникаций». 1) Собственно косвенные речевые акты (КРА), представ-
ляющие собой, так сказать, РА в «переносном значении». В таких случаях «пря-
мое», исходное значение данного РА лишь мотивирует переносное и как таковое
в дискурсе отсутствует: Ты почему до сих пор не спишь? = ‘иди немедленно спать’;
собственно вопроса здесь нет, и вполне можно было просто сказать (хотя и с из-
менением коннотаций): Иди немедленно спать! 2) Компрессированные речевые
акты (КомпРА), возникающие в тех случаях, когда какое-то высказывание,
374
И. Б. Шатуновский
полностью сохраняя свое значение в данном дискурсе, «запускает» коммуника-
тивно-логический вывод некоторого имплицитного РА, возникающего в данном
пункте дискурса: Пойдем в кино! — У меня завтра экзамен. Конечно, здесь есть
имплицитный отказ пойти в кино, но сообщение о том, что X должен готовить-
ся к экзамену, сохраняет все свое значение и релевантность, выражая причину
отказа: У меня завтра экзамен —» ‘поэтому я должен готовиться к экзамену, по-
этому я не могу пойти в кино, поэтому я отказываюсь’
Итак, высказывание с ОФ может служить опорной точкой для восстанов-
ления (в мысли) компрессированного звена по принципу: раз есть несамосто-
ятельный ОФ, то должно быть нечто с ним логически связанное. При этом
главным в блоке, тем, ради чего все это говорится, является именно имплици-
руемое звено. Например: Хотите борща? — Спасибо, я уже обедал — кос-
венный, компрессированный отказ: ‘я отказываюсь, потому что я уже обедал’
(с подразумевающимся общим суждением: люди обедают один раз в день); Го-
лова разламывается. Я даже аспирин принимала = ‘голова болит настолько силь-
но, что я даже аспирин принимала’; Нина, сходи в магазин. — Я убирала квар-
тиру —» ‘поэтому в магазин пусть сходит кто-то другой’ Очень часто такими
выводными компрессированными компонентами оказываются оценочные суж-
дения, возникающие и «висящие» в дискурсе в пункте ОФ. Ср.: Чубайс взял
деньги у американского правительства — голый факт, и (ОРТ. С. Доренко,
в контексте общего осуждения Чубайса) Чубайс брал деньги у американского
правительства - ‘Брать деньги у американского правительства плохо; Чубайс
брал деньги у американского правительства; поэтому Чубайс нехороший че-
ловек (я его осуждаю)’; Он играл с самим Каспаровым! — выводная высокая
оценка уровня его шахматной игры, и т. п.
Д. Выводные компоненты в ОФ ГГ могут в меньшей или большей степени
конвенционализоваться, закрепляться за данным сочетанием. Происходит сво-
его рода «обогащение» собственно языкового значения ГГ объективными и
субъективно-оценочными признаками, устойчиво ассоциирующимися с дан-
ным множеством действий, событий и т. п., опять-таки, как это бывает и в име-
нах [Арутюнова 1976: 337; Шатуновский 1983: 76—77]. В таких случаях возмож-
но уже и изолированное употребление высказываний с ОФ, сообщающим уже
не только о факте, но и о связанных с ним комплексах объективных признаков
и/или оценок. Так, я могу указать гостю нашего города на здание и произнес-
ти: Этот дворец строил/проектировал Растрелли! — и ничего больше не добав-
лять. В отличие от СВ ...построил, сообщающем о голом факте — кто созда-
тель дворца, НСВ, включая данное Р в множество проектов, осуществленных
Растрелли, «возбуждает» коннотации, устойчиво связанные с этим множе-
ством: это и обладание стилем, свойственным созданиям Растрелли, и высокие
эстетические достоинства, и оценка (говорится обычно с гордостью): = ‘Вот
какие здания есть у нас в городе!’ Характерно, что так могут употребляться толь-
ко такие ГГ, которые действительно имплицируют наличие каких-то особых
признаков во всех осуществлениях этого Р. Направление вывода в дискурсе мо-
жет быть обратным: в примерах типа Эту записку писал ребенок/ненормальный
человек вывод делается от наличных признаков (посылка, не эксплицируемая
Общефактический НСВ: коммуникативные функции и референция
375
в дискурсе) к атрибутивному, обобщенному Р, являющемуся неопределенным
представителем того множества событий, для которых типично наличие таких
признаков. Разумеется, основания для вывода могут быть и эксплицированы:
Эту записку писал ребенок. Смотрите, какие буквы корявые!
5.	Вопросительные высказывания. ОФ-вопросы также могут пониматься
атрибутивно. Возможность или необходимость атрибутивного прочтения во-
просов обусловлена теми же факторами, что и в утвердительных предложени-
ях: экзистенциальные (общие) вогТросы могут пониматься как атрибутивно, так
и неатрибутивно; если ОФ семантически отличается от СВ, то атрибутивное
прочтение возможно в частичных диктальных (специальных) и частичных
модальных вопросах наряду с чисто вопросительным значением (Куда тебя
Татьяна-то утром посылала? — чисто вопросительное значение); наконец, если
ОФ = семантически СВ, то атрибутивное, сигнификативное прочтение специ-
альных и частичных модальных вопросов практически обязательно, со всеми
вытекающими последствиями. Отличие от утвердительных высказываний в
том, что в ОФ-вопросах ситуация сдвигается на один шаг, и выводная цепоч-
ка оказывается более длинной. Раз употреблен ОФ, то Р, обозначенное им,
должно войти в какое-то смысловое соединение с другим (другими) компонен-
том (компонентами) дискурса Q, эксплицитными или имплицитными, а следо-
вательно, и вопрос о том, совершено ли это действие, кто является его агентом,
какова причина этого действия Рит. п., так или иначе, через данное Р, должен
войти в смысловую связь с этим последующим Q. Общая схема таких вопро-
сов: Я хочу узнать это не просто так (как с СВ), а для того чтобы (потому что...).
Отсюда и вытекают все эти обычно присутствующие (или иногда просто под-
разумевающиеся) в контексте таких вопросов «предшествующие» или «после-
дующие» дискурсивные компоненты [Israeli 1998: 69]: вопросы, сообщения,
побуждения, предложения, разъяснения и т. д., как раз и выражающие этот не-
обходимый (по природе ОФ) дискурсивный смысл. Например: Вы по к у па-
л и творог на рынке?! В ы покупали творог на рынке?!Кто покупал творог на рын-
ке? = ‘Тот, кто покупает творог, знает, сколько он стоит, где он продается и
т. д.: поэтому тот, кто в данном случае купил творог, знает...; я хочу узнать,
покупали ли вы/кто покупал творог на рынке, для того чтобы узнать у вас/у не-
го ...Сколько он стоит?’; аналогично: Таня, это ты разбирала книжные полки?
Тебе не попадался 8-й том Горького?; Кто открывал окно? На подоконнике ле-
жали мои бумаги - ‘Для того чтобы открыть окно, необходимо убрать вещи
с подоконника, которые мешают это сделать, поэтому тот, кто открывал окно,
знает, куда делись вещи, которые мешали открывать окно; я хочу узнать Кто
открывал окно?, потому что На подоконнике лежали мои бумаги, и я хочу узнать
от него, куда он дел мои бумаги’. Более непосредственный вывод, более корот-
кая цепочка в примере: Где вы покупали апельсины? ~ ‘я хочу узнать это не про-
сто так, а для определенной цели; из ситуации и обычного сценария следует,
что эта цель — самому купить там апельсины’; Вы заказали такси? (просто
вопрос, по крайней мере, может быть понят как просто вопрос, например, празд-
но любопытствующего знакомого) и Вы заказывали такси?!Такси заказывали? —
376
И. Б. Шатуновский
нормально в устах диспетчера - ‘я спрашиваю это для того, чтобы, в том слу-
чае если вы заказывали такси, сообщить вам Такси выехало. Выходите’; Я тебя
перебил?—-просто вопрос, Я тебя перебивал?— смысл ОФ служит основой для
выводной цепочки, состоящей из КРА и КомпРА, - ‘(Ведь) Я тебя не переби-
вал (КРА), поэтому и ты не перебивай меня! (КомпРА)’
В случаях выше дискурсивно связанными были, так сказать, прагматичес-
кие компоненты (желание узнать, купить, побудить и т. д.). Однако таким ком-
понентом может быть менее практичное желание «воздать должное» автору
данного действия, т. р. осудить или похвалить его за совершенное им действие
(в зависимости от его результатов), выразить эмоциональную оценку (резуль-
татов) этого действия. Общая схема таких дискурсивных блоков: ‘Я хочу уз-
нать, кто сделал данное Р, для того чтобы осудить/одобрить его, и я осуждаю/
одобряю его действия’ Собственно осуждение или одобрение обычно остает-
ся имплицитным, является КомпРА. Например: Какие у нас неудобные места!
Кто покупал их?; Вы не знаете, кто писал эту статью? Там есть интересные
мысли! Отличие от Кто разбирал полки!открывал окно? в том, что здесь не видно
другого непосредственного мотива, для чего это спрашивается, кроме осужде-
ния, выражения эмоциональной отрицательной оценки, при том что основа-
ния для осуждения, возмущения, одобрения, восхищения есть, и они выраже-
ны в дискурсе (Какие места неудобные! и т. п.). Значение собственно вопроса
может (в большей или меньшей степени) редуцироваться или вообще исчезать,
тогда такой вопрос окончательно превращается в КРА выражения осуждения,
возмущения и т. п. (вопрос становится риторическим). Так, говоря Ты!Кто
чай заваривал? Там везде налито!, человек может знать ответ или понимать, что
собеседник не знает ответа, и получается: ‘Я знаю, что это сделал ты, и это
возмутительно/Кто бы ни сделал это, это — возмутительно!’ Аналогично: Кто
тебя просил делать это? = ‘Никто тебя не просил делать это, а ты сделал это,
я осуждаю тебя за это, возмущен этим’, ср.: Кто тебя попросил сделать это? —
просто вопрос. Практически полностью конвенционализовались в русском
языке ОФ-вопросы о цели (причине) действия. Если СВ, который также может
выражать осуждение, может быть и просто вопросом о цели-причине (Зачем
ты купил эту книгу?), то в ОФ уже нет вопроса и это уже просто КРА осужде-
ния/возмущения [Israeli 1998: 74—-75]: Зачем ты покупал эту книгу? — ‘Глупо
с твоей стороны было покупать эту книгу’, при этом имплицитно подразуме-
вается или эксплицитно выражается «меньшая посылка» такого вывода: Ведь
у тебя уже есть такаяНЭто неинтересная книга, я ее читал, надо было меня
спросить, прежде чем покупать и т. п.
Литература
Арутюнова 1976— Н. Д. Арутюнова. Предложение и его смысл. М.: Наука, 1976.
Арутюнова 1979— Н. Д. Арутюнова. Семантическая структура и функции субъек-
та // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1979. Т. 38. № 4. С. 323—324.
Арутюнова 1980 — Н. Д. Арутюнова. К проблеме функциональных типов лексичес-
кого значения И Аспекты семантических исследований. М.: Наука, 1980. С. 156—249.
Общефактический НСВ: коммуникативные функции и референция
377
Арутюнова 1998 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. М.: Языки русской куль-
туры, 1998.
Бондарко 1971 — А. В. Бондарко. Вид и время русского глагола. М.: Просвеще-
ние, 1971.
Гловинская 1982 — М. Я. Гловинская. Семантические типы видовых противопостав-
лений русского глагола. ML: Наука, 1982.
Мелиг 1988 — X. Р Мели г. Вид, отрицание и референциальный статус глагольной
предикации в тексте И Типология вида. М., 1988. С. 289—304.
Падучева 1996— Е. В. Падучева. Семантические исследования: Семантика време-
ни и вида в русском языке. Семантика нарратива. М.: Школа «Языки русской куль-
туры», 1996.
Рассудова 1968 — О. П. Рассудова. Употребление видов глагола в русском языке. М.:
Изд-во Моск, ун-та, 1968.
Хонг Тэк Гю 2002 — Хонг Тэк Гю. Глагольный вид в системе средств выражения
иллокутивных функций: (на материале разноструктурных языков): Автореф. дисс.
докт. филол. наук. М., 2002.
Шатуновский 1983 — И. Б. Шатуновский. Синтаксически обусловленная много-
значность: («имя номинального класса —> имя естественного класса») И Вопр. языкозн.
1983. № 2.
Шатуновский 1996 — И. Б. Шатуновский. Семантика предложения и нереферент-
ные слова. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996.
Forsyth — J. Forsyth. A grammar of aspect: Usage and meaning in the Russian verb.
Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1970.
Israeli 1996 — A. Israeli. Discourse analysis of Russian aspect: Accent on creativity //
Journal of Slavic Linguistics. 1996. 4 (1).
Israeli 1998 — A. Israeli. Speakers’ attitudes, goals and aspectual choices in WH-ques-
tions // Le langage et 1'homme. 1998. Vol. 33. № 1.
Leinonen 1982 — M. Leinonen. Russian aspect, “temporal’naja lokalizacija” and definit-
ness/indefinitness. Helsinki, 1982.
Mehlig 1978 — H. R. Mehlig. Uberlegungen zur Function und Determinierung der Aspecte
irn Russischen // Slavistische Linguistik 1978 (= Slavistische Beitrage 133).,Miinchen, 1979.
Laura A. Janda (UNC-CH)
BORDER ZONES IN THE RUSSIAN CASE SYSTEM
The six grammatical cases of Russian are not discrete semantic islands. The cases in-
teract with each other, variously dividing up and sharing meanings and syntactic roles,
and thus drawing the whole of the case system into an interconnected, interdependent
entity. The border zones that hold this system together are the places where speakers are
empowered to choose among alternative expressive strategies.
The framework of cognitive linguistics (foundational works include [Langacker 1987;
1991; Lakoff 1987 and Johnson 1987] for an overview and bibliographies, see [Janda 2000])
provides Slavists in particular with an opportunity to continue the Jakobsonian pursuit of
the form-meaning relationship. According to this framework, meaning is grounded in hu-
man perceptual and conceptual experience, and grammar is an essential part of the symbolic
structure of language (for a discussion of the relationship between perceptual and concep-
tual experience and its impact on linguistic form, see [Talmy 1996]). The metaphorical and
metonymical extension of grounded meaning contribute to the evolution of grammar by
providing an abstract architecture that facilitates the joining of lexemes in complex sym-
bolic units. In other words, a given concrete experience (for example, the juxtaposition of
an object and its location) can be extended via metaphor (where this relationship of loca-
tion can be applied to various domains other than space, such as time or psychological states)
and via metonymy (where location can be understood as the endpoint of a trajectory, thus
linking the concepts of arrival and location). These extensions join concepts in powerful,
pliable semantic networks that form the backbone of grammar. As Turner [1996] points out,
grammar uses an abstract process closely linked to literary parable to recognize and deploy
“small physical stories”, such as the flow of energy from subject to object in a transitive
construction (a parallel to physical movement to a destination). In a very real sense, the re-
peated concrete experience of agents bringing forces to bear on patients motivates the ex-
istence of transitive verb constructions, as well as their extension to novel situations.
Cognitive linguistics takes the form-meaning relationship very seriously. All linguistic
forms and structures bear meaning, and a given linguistic entity always bears its meaning,
never being negated or entirely devoid of content. Linguistic systems abound with polyse-
my, created largely by metaphorical and metonymical extension. Polysemy makes room for
ambiguity and enables a given linguistic form to be variously nuanced in different surround-
ings. Polysemy is never a random aggregate of meanings, but rather always has an internal
logic linking submeanings to a semantic network. Strictly speaking, absolute synonymy
(identity of meaning across two or more linguistic forms) is rare, due to the fact that differ-
ence in linguistic form is usually capitalized on as opportunity for difference in expression
of meaning. Near synonymy (close, but not identical meanings across linguistic forms) is,
Border Zones in the Russian Case System
379
however, common, and it almost invariably relies on slightly different construals and/or
different aggregates of polysemous concepts. This article will explore instances of near
synonymy in the Russian case system. Each case is conceptually founded on certain con-
crete physical perceptual experiences, abstracted by parable into grammatical “stories: and
embroidered into richly textured coherent polysemous semantic networks by the forces of
metaphor and metonymy. The cases lay the cornerstones for Russian syntax, determining
the contours of grammatical constructions. Together, the semantic networks of the Russian
cases provide a rich expressive system, often allowing speakers to choose among two or
more grammatical means to describe/the same” perception of reality. These points of am-
biguity and overlap are the cognitive “border zones” that will be the focus of this article.
An overview of the Russian case system
Russian’s six cases form an austere and efficient system, enabling speakers to describe
all possible relationships of entities, both to each other and to events. Each case can be
used to express concrete physical relationships, and can be metaphorically extended to
express relationships in other domains, such as time, purpose, emotion, states of being,
scalar values, etc. Like any other instance of polysemy, the various meanings of a given
case constitute a coherent semantic network, where all uses are clearly related to one an-
other, not just an unmotivated random list. Although much of case usage is associated with
various trigger words (usually prepositions or verbs, though nouns, adjectives, and even
adverbs can participate), these collocations are best understood as well-motivated semantic
associations. Cases never appear as automatic or semantically empty units, as arbitrary
accidents of grammatical structure, but always access at least some portion of their se-
mantic network. Case meaning is always present, and a given trigger word is associated
with a given case precisely because the meanings of the trigger word and of the case are
compatible. Case meaning is therefore most appropriately treated as a significant seman-
tic force in all grammatical constructions.
The following is an overview of the gross structure of the Russian case system, list-
ing the major submeanings of each case, with indications of their usage. This interpreta-
tion of the Russian case system has evolved in the course of over fifteen years of empir-
ical research on the semantics of case in Russian and other Slavic languages, arrived at
through analysis of large databases of authentic language, and through integration of the-
oretical achievements of previous scholars (particularly [Jakobson 1936/1971; van Schoo-
neveld 1978 and Chvany 1986]). The results presented here on the language internal
interactions of Russian, as well as results presented elsewhere on cross-linguistic com-
parisons, cf. [Janda in press a; Janda forthcoming; Janda in press b; Janda and Clancy
forthcoming] confirm the structure of this case system, since the behaviors we observe
are not random, but are clearly motivated within such a system.
•	Nominative: a name (naming, subject); an identity (predicate nominative)
•	Instrumental: a means (means, instrument, path, agent); a label (predicate instru-
mental); an adjunct (preposition s); a landmark (prepositions of location)
•	Accusative: a destination (movement, direct object, points in time); a dimension
(durations, distances, amounts, comparisons); an endpoint (places and times a given dis-
tance away)
380
Laura A. Janda
•	Dative: a receiver (indirect object); an experiencer (benefit, harm, and modal uses);
a competitor (matching forces, submission)
•	Genitive: a source (withdrawal); a goal (approach); a whole (possession/‘of ’, quan-
tification); a reference (lack, comparison, near)
•	Locative: a place (location in space, time, and other domains)
This is not a static system constraining meaning to unique expression. The case sys-
tem is sufficiently rich and pliable to empower speakers to make choices in how they use
it. As an individual subsystem, each case is underdetermined, representing an aggregate
of abstract, flexible meanings that can be extended via metaphor and metonymy. The
dynamic nature of case networks gives speakers the agility they need to negotiate all sit-
uations, including novel ones (such as when an entirely new word or concept enters a
language, requiring integration into grammatical constructions). Collectively, however,
the case system as a whole is overdetermined, presenting a system with expressive means
beyond the bare minimum for communication. Perceptual/conceptual experiences that are
“the same” (or very nearly so) can be expressed using more than one grammatical con-
struction, entailing a choice among cases. The system thus supports overlapping and con-
tiguous semantic expressions, and acknowledges the existence of ambiguity. We will
examine these variations on the theme of near synonymy in the analysis below.
The cognitive “border zones”
There are numerous instances where the Russian case system presents speakers with
alternative case constructions for nearly synonymous expressive goals. As it turns out,
these alternatives are not scattered at random across the case system, but are relatively
restricted and systematic, constituting entrenched relationships among cases motivated
by semantic similarities. These systematic relationships target semantically significant
junctures in the grammatical landscape of case, namely the places where potential ambi-
guity resides. These are the border zones, where there is either no one-to-one mapping of
perceptual input and case use, or the perceptual/conceptual experience is itself ambigu-
ous. The ambiguities characteristic of the border zones involve basic concepts, such as
location, trajectory, reference, control, agency, means, categorization, and causation. The
case system acknowledges the fact that a given experience may be cognitively manipu-
lated in multiple ways by providing alternative strategies in terms of case constructions.
Ultimately the vast majority of alternatives are not entirely synonymous; any case con-
struction emphasizes some meanings while suppressing others, and indeed no linguistic
expression captures the totality of a perceptual/conceptual experience. Such experiences
are too richly textured to be fully comprehended and processed. Choices must always be
made. Different speakers may use different constructions to describe “the same” realia,
and indeed, the same speaker may use multiple means to describe “the same” realia too.
The system supports enough variety to leave room for alternative construals, a fact of lin-
guistic expression that has been well-established [Langacker 1987; 1991].
Three parameters have been used to construct a typology of inter-case relationships:
1) the number of cases involved, 2) the type of semantic relationship (contiguous, over-
lapping, virtually synonymous), and 3) the factors contributing to the semantic relation-
ship (various kinds of construal, metonymy, abstract similar meaning, same/similar lexical
Border Zones in the Russian Case System
381
trigger). While we will use all three parameters in this study, we will focus primarily on
the semantic relationships, the factors that contribute to them, and what these semantic
relationships mean for human cognitive systems.
Typological parameter 1) number of cases
In reference to the number of cases engaged in a semantic relationship, the most com-
mon relationship involves a 1 x 1 contrast, where one case is used in one construction,
but another one is used in another construction, for example: stradat’ bessonnicej [suf-
fer insomnia-INST] vs. stradat’ ot bessonnicy [suffer from insomnia-GEN], both of
which mean ‘suffer from insomnia’ contrast the use of the instrumental and the genitive
to label the cause of suffering. There also exist Ixlxl contrasts, involving three simi-
lar constructions, each using a different case. For example, compare:On byl soldat [He-
NOM was soldier-NOM] vs. On byl/stal soldatom [He-NOM was/became soldier-INST]
vs. On postupil v soldaty [He-NOM entered in soldiers-ACC], all of which mean ‘He was/
became a soldier’ showing overlapping uses of the nominative, instrumental, and accu-
sative (albeit in an archaic guise) to describe the state that has been achieved. More com-
plex contrasts are observed in sets of constructions where two similar roles are expressed
using different cases. A familiar 2x2 contrast is found in these phrases: ucif kogo сети
[teach who-ACC what-DAT] vs. prepodavat’ komu cto [teach who-DAT what-ACC]
‘teach someone something’, where both the learner and the subject matter are contrast-
ed. Russian also displays a few 2x2x2 contrasts, as in: U nego ogromnye sredstva [At
him-GEN enormous means-NOM] vs. On raspolagaet ogromnymi sredstvami [He-
NOM has-at-disposal enormous means-INST] vs. On imeet ogromnye sredstva [He-
NOM possesses enormous means-ACC], all of which mean ‘He has enormous means/
great wealth’ In this last set of examples, both the possessor and the possessed are al-
ternatively expressed by three different pairs of cases. This article will examine all four
types of contrasts, specially identifying those that are complex (2x2 and 2x2x2). The
complex contrasts are necessarily less crisp, and will force some perturbations in the or-
der of presentation of contrasts.
Typological parameter 2) semantic relationship
As mentioned above, synonymy is almost never absolute. Synonymy is also not a
uniform phenomenon. Although synonymy plays a role in all of the contrasts examined
below, the semantic relationship between constructions varies, and we can distinguish three
types of synonymy: contiguous, overlapping, and virtual synonymy. This is not an exhaus-
tive inventory of types of synonymy, nor are the types themselves discrete. In some situ-
ations we encounter meanings that are contiguous or parallel, yet are distributed comple-
mentarity. Contiguous meanings amount to a division of labor — these meanings may
touch, but do not actually overlap. For example, the prepositions v and na can be used
with the accusative case to designate the destination of movement, and the preposition к
can also be used with the dative case for the same purpose; the meaning of all three prep-
osition + case constructions is very similar, and the distribution of these preposition + case
constructions is determined primarily by animacy: animate destinations (usually people)
382
Laura A. Janda
require к + DAT, whereas inanimate destinations (usually places) use v or na + ACC.
Although there is a strong parallelism between the two constructions, they are not entire-
ly synonymous, since going ‘to’ a person is a qualitatively different experience (it does
not involve physically encroaching upon the person’s body), from going ‘to’ a place (which
does involve physical encroachment). These similar meanings, all understandable as ‘to’
a destination, can be thought of as instances of contiguous synonymy. Like complemen-
tary distribution in phonology, this differentiation is symptomatic of a greater unity. In
addition to contiguous synonymy, there is also overlapping synonymy, where the situa-
tion described might seem tp be “the same”, using the same lexemes, but we get slightly
different overlapping meanings from two different cases. Overlapping meanings provide
choices for speakers, since they share at least some portion of meaning and syntactic func-
tion, although usually one option will be preferred. An example of overlapping synony-
my is the use of the accusative vs. genitive cases with a group of verbs denoting waiting
and wanting. For example, we can say both Boris zdet avtobus [Boris-NOM waits bus-
ACC] and Boris zdet avtobusa [Boris-NOM waits bus-GEN] to describe a scene where
Boris is waiting for a bus. However, if we use the accusative case, we imply that Boris is
waiting for a specific bus, whereas the genitive suggests that Boris just wants to get away
and will take any bus that comes. There is plenty of semantic overlap between the two
constructions, which differ only in the degree of specificity ascribed to Boris’s intentions.
Only rarely is the overlap so extensive that the resulting expressions are virtually synony-
mous, a situation where it is difficult to establish any semantic difference between two
case constructions. The adverbs zal’/zalko ‘pity, sorry’ can be used with either the accu-
sative or the genitive case to say ‘It’s too bad about X’, with no discernable difference in
meaning. Similarly, the distinction between izucat’ + ACC vs. ucit’sja + DAT, both of
which mean ‘study’, is minimal.
Typological parameter 3) factors contributing to semantic relationship
The role of construal in the competition between alternative case constructions can-
not be underestimated. A speaker can choose to foreground, background, imply blame,
etc. by imposing various case roles on the noun phrases in an utterance. Although Jaxocu
spaf[I-NOM want sleep] ‘I want to sleep’ and Mne xocetsja spat’ [Me-DAT wants-self
sleep] ‘I feel like sleeping’ can describe the same objective reality, the speaker is assign-
ing a volitional role to the nominative subject in the first construction, but claiming that
the corresponding dative in the second construction is but a victim of circumstance. Sim-
ilarly, Ivan razbil masinu otca [Ivan-NOM crashed car-ACC father-GEN] ‘Ivan crashed
his father’s car’ makes a relatively neutral statement, whereas Ivan razbil otcu masinu
[Ivan-NOM crashed father-DAT car-ACC], though it has “the same” meaning, focuses
on the father’s distress, cf. [Levine 1984; 1986; Wierzbicka 1986]. Although the objec-
tive reality may be the same (or nearly so), the speaker’s construal ultimately shapes every
utterance. Using what is known about the semantic structure of the Russian case system,
it is possible for us to examine the construals motivating various case constructions in a
coherent and systematic way.
One common source of case contrasts is endpoint-trajectory metonymy, the relation-
ship between a path and its endpoint. Often it is possible to refer only to the final location
Border Zones in the Russian Case System
383
of a path; in such instances, the endpoint stands metonymically for the whole path. This
type of metonymy is evident when we contrast English uses of over., for example, as in
Bill went over the hill and Sally lives over the hill, where Sally’s location is merely the
endpoint of a movement whose entire trajectory is traversed by Bill. Metonymy relates
the destinational (trajectory) meaning marked with the accusative of prepositions such as
v ‘to’, na ‘onto’, о ‘against’, za ‘beyond’,pod ‘under’ with their corresponding (and con-
tiguous) locational (endpoint) meanings marked with the locative case for v, na, and o,
and with the instrumental case for za and pod.
Often a number of means (including various cases) are used to express what is more
or less a single concept. For example, Russian has many ways to express direction of
purpose, roughly equivalent to English for, among them the prepositions v, na, pro, and
za with the accusative case, do, dlja, radi with the genitive case, as well as the bare da-
tive case (as in Vot pis’mo emu [Here letter-NOM him-DAT] ‘Here’s a letter for him’).
Sometimes different case uses are triggered by the same or similar lexical items, such as
verit' ‘believe’, which can combine with both the bare dative case and the preposition v
with the accusative case; likewise, the verb napolnit’ ‘fill’ uses the instrumental case to
mark the substance doing the filling, but the related adjective polon ‘full’ uses the geni-
tive case for the filling substance. These examples parallel the complementary distribu-
tion discussed above, again betraying reference to a greater unity.
Contrasts involving the nominative
The following tables illustrate how nominative: a name contrasts with dative: an ex-
periencer, genitive: a reference, instrumental: a means, and accusative: a destination.
1. ‘I want to sleep’	
N: name Ja xocu spat ’ [I-NOM want sleep]	D: exp Mne xocetsja spat ’ [Me-DAT wants-self sleep]
Nominative: a name vs. dative: an experiencer
The nominative subject of a verb, also interpretable here as the agent, is always de facto
an experiencer of the action of the verb. Conversely, the distinguishing feature of the da-
tive case is its potential subjecthood [Janda 1993; Janda in press b; Janda & Clancy forth-
coming; Bachman 1980; Smith 1992], a fact which links the dative and nominative cas-
es. The nominative case assigns a volitional role to the subject, whereas the dative case
portrays the sleepy speaker as merely a passive experiencer of circumstance.
2. ‘I need money’	
N: name, L:place Ja nuzdajus ’ v den’gax [I-NOM need in money-LOC]	D: exp, N: name Den ’gi mne nuzny [Money-NOM me-DAT needed-NOM]
This 2x2 contrast likewise compares an active agent (the person who needs the money)
with a more passive experiencer. The use of dative constructions is of course the norm
for modal expressions in Russian, where circumlocutions using modal verbs with nomi-
native agents are less common. In addition, this example set illustrates a contrast between
384
Laura A. Janda
locative: a place and nominative: a name, understood as a contrast between a location (the
domain of the person’s need, specifically that of money) and the mere naming of the need.
3. ‘I like/enjoy poetry’		
N: name, A: dest Ja ljublju poeziju [I-NOM love poctry-ACC]	D: exp, N: name Mne nravit’sja poezija [Me-DAT likes poetry-NOM]	N: name, I: means Ja naslazdajus'poeziej [I-NOM enjoy poetry-INST]
This 2x2x2 contrast expands even futher on the theme of the active agent as opposed
to the passive experiencer (here, the person experiencing pleasure). In addition, the role
played by poetry in this complex set of contrasts compares an accusative destination (di-
rect object) with an agent (subject causing pleasure) with a means (instrument for achiev-
ing pleasure). Odd as this 2x2x2 constellation may seem at first glance, it is well estab-
lished for both likes and dislikes, and represents a systematic source of alternative cognitive
strategies in Russian (cf., for example a similar set that could be constructed using nenavi-
det\ gnusat’sja, and prenebregat’, all of which denote hatred). The difference between Ja
ljublju poeziju and Ja naslazdajus’ poeziej of course parallels the differences in case mark-
ings between active and passive constructions, which will be discussed below.
4. ‘She is smarter than her brother'	
N: name Ona umnee, cem brat [She-NOM smarter, than brothcr-NOM]	G: ref Ona umnee brata [She-NOM smarter brother-GEN]
5. ‘I won’t be there’	
N: name Ja ne budu tam [I-NOM not be there]	G: ref Menja tam ne budet [Me-GEN there not be]
Nominative: a name vs. genitive: a reference
The subject of a sentence always has special salience, for it is a point of reference both
for naming items and for predicates. The genitive case is also used to identify reference
points. In the instance of the comparison, the nominative case simply names the brother,
implying a parallel between the girl’s intelligence and his. The genitive case, however,
sets up the brother as a reference point on a scale of intelligence. Negation can either be
treated exactly like a positive assertion by assigning the nominative case, or a speaker can
emphasize the negation as separation from a reference point, as with the genitive case.
The use of the genitive with negation carries an additional connotation of lack of access;
whereas the nominative is a neutral statement, the genitive implies that T will simply not
be available and the speaker does not intend to provide any further information.
6. ‘He has enormous means’		
N: name, I: means On raspolagaet ogromnymi sredstvami [He-NOM enjoys enormous means- INST]	N: name, A: dest On imeel ogromnye sredstva [He-NOM has enormous means-ACC]	G: ref, N: name U nego ogromnye sredstva\/\\ him- GEN enormous means- NOM]
Border Zones in the Russian Case System
385
This 2x2x2 contrast shows how ‘have’ can be expressed either as a transitive verb
with a nominative subject (he), or as existence at the possessor (him), which is a genitive
reference point; because Russian is primarily a BE language, the latter construction is
preferred. The possessed item (enormous means) can be the nominative subject of exist-
ence at the possessor or the accusative destination of ‘having’, and the possession can
further be understood as the means by which ‘having’ is experienced, using the instru-
mental case. The use of the instrumental case is really only appropriate when the posses-
sion is abundant, and this construction carries with it the nuance that the possessor is rich
in something, making him a person of means.
The following table illustrates how nominative: an identity (predicate nominative)
contrasts with instrumental: a label and accusative: a destination.
7. ‘He was/became a soldier’		
N: id On byl soldat [He- NOM was soldier-NOM]	I: label On byllstal soldatom [He-NOM was/became soldier-INST]	A: dest On postupil v soldaty [He-NOM entered in soIdiers-ACC]
Nominative: an identity vs. instrumental: a label vs. accusative: a destination
Whereas nominative: an identity sets up a simple equation X = Y, naming both X and
Y on either side of the copular verb, instrumental: a label describes the category (Y, ‘sol-
dier’) through which an item is manifested. The instrumental case emphasizes the une-
qual status of X and Y: X is a specific instance, but Y is the name of a category that X
belongs in. The use of the accusative: a destination depends upon an understanding of
states of being as locations which can be entered; stepping into the ranks of soldiers is
metonymically understood as a reference to the entire act of becoming a soldier, and this
construction emphasizes the fact that ‘he’ has joined a profession.
8. ‘Who operated on the patient’		
N: name, A: dest Kt о bol'nogo operiroval [Who- NOM patient-ACC operated]	I: means, N: name Bol’noj byl operirovan kem [Patient- NOM was operated who- JNST]	G: ref, N: name Bol’noj operirovalsja и kogo [Patient- NOM operated-self at who- GEN]
This 2x2x2 contrast involves both nominative: a name vs. instrumental: a means
vs. genitive: a reference and accusative: a destination vs. nominative: a name. An agent
(‘who’) can be expressed as the nominative subject of an active verb. For passive verbs
there are two options: the agent can be either an instrumental means for achieving the
verbal activity, or the agent can be a genitive point of reference, the location at which the
activity takes place (similar to versions of ‘have’ above). With each case, the construal is
slightly different. The nominative subject and instrumental agent bear a relationship typ-
ical for transitive vs. passive constructions, and the -sja passive (which perhaps more re-
sembles middle voice) is interpreted rather as a causative, cf. [Toops 1987], suggesting
that the patient had the operation done by a designated professional. As in any contrast
between active and passive, the item that undergoes a process (here, the patient) will be
25- 3595
386
Laura A. Janda
and accusative object in active voice constructions, but will appear as a nominative ob-
ject in passive and causative constructions.
Contrasts involving the instrumental
The following tables illustrate how instrumental: a means contrasts with accusative:
a destination, accusative: a dimension, genitive: a source, and genitive: a whole.
9. ‘throw stones’	,	
I: means brosat ’sja kamnjami	A: dest brosat ’ kamni
[throw stones-INST]	[throw stones-ACC]
Instrumental: a means vs. accusative: a destination
One can either achieve an action by means of an item, using the item as a resource or
instrument to cany out the action, or one can think of the activity as transitively affect-
ing the item. The special construal of the instrumental amounts to a meaning like ‘use
stones as projectiles; engage in the act of throwing using stones’
10. ‘give someone something’	
A: dest, I: means odarit ’ kogo cem [give-present who-ACC what-INST]	D: rec, A:dest podarit ’ komu cto [give- present who-DAT what-ACC] ‘give someone something’
This 2x2 contrast enlarges the discussion of an instrument as something to use in an
action as opposed to the accusative as the destination of the action by adding a contrast
between accusative: a destination and dative: a receiver to the mix. This latter contrast
involves the person receiving the gift, who is either merely a destination for the gift, or a
participant in a transaction (the use of the dative adds the implication that the gift will be
appreciated in some way).
11. ‘live an interesting life, walk across a field; living life isn’t walking across a field’	
I: means ill' interesnoj zizn'ju, idtipolem [live interesting lifc-INST, walk field-INST]	A: dim zizn’prozit’ nepoleperejti [life- ACC live-through not field-ACC walk- across]
Instrumental: a means vs. accusative: a dimension
One can move through time or space using an expanse of either domain, such as a field
or a life, as a path, a means to go (instrumental), or one can simply traverse an expanse
(accusative). Again the instrumental requires the more marked construal, this time high-
lighting the fact that movement passes through some sort of conduit.
12. ‘suffer from insomnia’	
I: means stradat' bessonnicej [suffer insomnia-INST]	G: source stradat ’ ot bessonnicy [suffer from insomnia-GEN]
Border Zones in the Russian Case System
387
Instrumental: a means vs. genitive: a source
Here the means by which suffering is manifested is understood as the cause of suffering,
but there is another metaphor for causation, which involves understanding the cause as a source.
13. ‘fill a glass with water; a glass full of water’	
I: means napolnit’stakan vodoj [fill glass-ACC water-INST]	G: whole stakan polon vody [glass-NOM full-NOM water-GEN]
Instrumental: a means vs. genjtive: a whole
Manipulation of a substance can be understood as a manipulation for which the sub-
stance is the means by which the manipulation takes place; manipulation of a substance
can alternatively focus on the amount manipulated, in which case we view that amount
as a part of the whole, some of the substance.
The following table illustrates how instrumental: an adjunct contrasts with locative: a place.
14. ‘He has money with him’	
I: adjunct U nego den 'gi s soboj [At him- GEN money-NOM with self-lNST]	L: place U nego den 'gi pri sebe [At him- GEN money-NOM at self-LOC]
Instrumental: an adjunct vs. locative: a place
The presence of the money in a person’s possession can be understood either as a re-
lationship of togetherness between the money and the person, or as a relationship of prox-
imal location.
The following table illustrates how instrumental: a landmark contrasts with genitive:
a goal.
15. ‘before we left’	
I: landm pered tern, как my uexali [in- front-of that-INST, how we-NOM left]	G: goal do logo, как my uexali [to that-GEN, how we-NOM left]
Instrumental: a landmark vs. genitive: a goal
Prior existence can be interpreted either as a static temporal location in front of an item,
or as a movement toward the item, an example of endpoint-trajectory metonymy. This
relationship is partially motivated by the fact that time can be conceived of both as a stat-
ic space that we move through and as something that moves along as we stand still.
Other contrasts discussed above:
3, 6. [instrumental: a means vs. nominative: a name vs. accusative: a destination]
7. [instrumental: a label vs. nominative: an identity vs. accusative: a destination]
8. [instrumental: a means vs. nominative: a name vs. genitive: a reference]
Contrasts involving the accusative
The following tables illustrate how accusative: a destination contrasts with dative: a
competitor, dative: a receiver, genitive: a goal, and genitive: a reference
25*
388
Laura A. Janda
16. ‘go to someplace’	
A: dest idti v, na fro (+ non-humans) [go (in)to, (on)to what-ACC]	D: comp idti к коти (+ humans) [go to who-DAT]
17. ‘believe (in) someone, something’	
A: dest verit ’ v kogo, vo fro [believe in who-ACC, in what-ACC]	D: comp verit' коти, сети [believe who-DAT, what-DAT]
18. ‘study math’	
A: dest izucat ’ matematiku [study math-ACC]	D: comp ucit’sja maternal ike [teach-self math-DAT]
Accusative: a destination vs. dative: a competitor
In all instances, we have a contrast between movement to a destination (including the
metaphorical understanding of a transitive action as being transferred from the subject to
the object — accusative) and submission to an item that exerts some kind of control, rather
than being a mere destination (dative). The sense of directionality is strong (here meta-
phorically extended to express the focus of mental activity) for both the accusative and
the dative, but the dative additionally emphasizes the fact that the destination has a force
of its own.
19. ‘teach someone something’	
A: dest, D: comp ucit ’ kogo frmu [teach who-ACC what-DAT]	D: rec, A: destprepodavat’ komu cto [teach who-DAT what-ACC]
This 2x2 contrast highlights the fact that teaching can be understood in various ways.
According to the first model, teaching is akin to training someone to submit themselves
to a body of knowledge (in which case the trainee is the accusative object of the action,
and the knowledge is marked dative: a competitor). The second model is related to the
notion of giving, where the knowledge is understood as an object passed to the learner in
a transaction (motivating the use of accusative: a destination for the subject matter and
dative: a receiver for the learner).
20. ‘Boris waits for the/а bus’	
A: dest Boris zdet avtobus [Boris-NOM waits bus-ACC]	G: goal Boris zdet avtobusa [Boris-NOM waits bus-GEN]
21. ‘it’s too bad about the money’	
A: dest zaHzalko den'gi [pity money-ACC]	G: goal zaHzalko deneg [pity money-GEN]
Accusative: a destination vs. genitive: a goal
Here we see the near equivalence of the direct object as the destination of an action
(accusative) and the same item as the goal of an action (genitive). Goals and destinations
are cognitively very similar concepts.
Border Zones in the Russian Case System
389
22. ‘I don’t see the/а car’	
A: dest Ja ne vizu masinu [I-NOM not see car-ACC]	G: ref Ja ne vizu masiny [I-NOM not see car-GEN]
Accusative: a destination vs. genitive: a reference
This distinction plays on the difference between a tangible, actual referent which is
the direct object (accusative), and something referred to but not actually accessed, as a
genitive reference point perceptually separated from the speaker (genitive). In other words,
both expressions can be used to describe not seeing a car, but when the accusative is used,
a specific car is referenced, and presumed to exist. The use of the genitive signals an ab-
solute negation, used when there is no car at all in sight, specified or unspecified.
23. ‘take away someone’s inheritance’	
A: dest, G: ref lisit’ kogo nasledstva [deprive who-ACC inheritance-GEN]	G: ref, A: dest vzjat’ и kogo nasledstvo [take by who-GEN inheritance-ACCJ
This 2x2 contrast plays the interaction between accusative: a destination and geni-
tive: a reference in both directions. The person is the target of deprivation when marked
with the accusative, but merely the locus of this action when marked with the genitive
(note that the use of the genitive parallels what we have observed for expressions of ‘have’,
where the possessor can be construed as the location of a possesssion). The lost posses-
sion can be understood either as something that the possessor is separated from (in which
case it becomes an unattainable reference point), or as a mere destination for the action
of taking.
24. ‘for it/him; a letter for him’		
A: dest v, na, za, pro nego [for it/him-ACC]	G: goal do, dlja, radi nego', pis 'mo dlja nego [for it/him- GEN; letter-NOM for him- GEN]	D: rec pis ’mo emu [letter-NOM him-DAT]
Accusative: a destination vs. genitive: a goal vs. dative: a receiver
In all instances we are dealing with the target of purpose, and all of these expressions
share a sense of directedness toward an item. This is another example of how these three
cases express directed movement: in a fairly neutral way with the accusative, emphasiz-
ing the salience of a goal (rather than just the whole path to the target) with the genitive,
and highlighting the potential subjecthood of a receiver (who will presumably read the
letter) with the dative.
The following table illustrates a contrast between accusative: a destination and loca-
tive: a place.
25. ‘understand linguistics’	
A: dest ponimat ’ lingvistiku [understand linguistics-ACC]	L: place razbirat ’sja v lingvistike [understand in linguistics-LOC]
390
Laura A. Janda
Accusative: a destination vs. locative: a place
The direct object (target of conceptual focus, thus motivating the use of accusative: a
destination) is here contrasted with a place where an activity (that of making sense of
something) is engaged. The act of understanding can be understood either as aimed at or
located at something. The connection between direction and location observed in this
example is motivated by endpoint-trajectory metonymy.
The following tables illustrate how accusative: a dimension contrasts with dative: a
competitor and locative: a place
26. ‘similar to, equal to someone/something’	
A: dim poxoze na kogo/cto, rostom s(o) kogo/cto [similar onto who/what-ACC, size approximately who/what-ACC]	D: comp podobnyj, raven komu/cemu [similar, equal who/what-DAT]
27. ‘sell mimosa for two rubles a kilo; for one ruble a kilo’	
A: dim mimozu prodat’po dva rublja za odin kilogramm [mimosa-ACC sell for two rubles-ACC for one kilogram-ACC]	D: comp mimozuprodat’po odnomu rublju za odin kilogramm [mimosa-ACC sell for one ruble-DAT for one kilogram-ACC]
Accusative: a dimension vs. dative: a competitor
Here we compare engagement of a dimension of an item (accusative) with submis-
sion to an item (dative). Involvement can be viewed as a mere transitive action or as an
action that signals yielding to something. The contiguous synonymy observed here dif-
ferentiates these expressions according to the numeral present (dative for ‘one’, but ac-
cusative for higher numerals).
28. ‘talk about oneself	
A: dim govorit’ pro sebja [talk about self-ACC]	L: place govorit ’ о sebe [talk about self-LOC]
Accusative: a dimension vs. locative: a place
Activity (talking) can be understood either as being transferred to a given dimension
or as existing at a location, another example of endpoint-trajectory metonymy correlat-
ing movement and location, very similar to the example of understanding above.
Other contrasts discussed above:
3, 6. [accusative: a destination vs. instrumental: a means vs. nominative: a name]
7.	[accusative: a destination vs. instrumental: a label vs. nominative: an identity]
8.	[accusative: a destination vs. nominative: a name]
9,	10. [accusative: a destination vs. instrumental: a means]
11. [accusative: a dimension vs. instrumental: a means]
390
Laura A. Janda
Accusative: a destination vs. locative: a place
The direct object (target of conceptual focus, thus motivating the use of accusative: a
destination) is here contrasted with a place where an activity (that of making sense of
something) is engaged. The act of understanding can be understood either as aimed at or
located at something. The connection between direction and location observed in this
example is motivated by endpoint-trajectory metonymy.
The following tables illustrate how accusative: a dimension contrasts with dative: a
competitor and locative: a place
26. ‘similar to, equal to someone/something’	
A: dim poxoze na kogo/cto, rostom s(o) kogo/cto [similar onto who/what-ACC, size approximately who/what-ACC]	D: comp podobnyj, roven komu/ceniu [similar, equal who/what-DAT]
27. ‘sell mimosa for two rubles a kilo; for one ruble a kilo’	
A: dim mimozu prodat ’po dva rublja za odin kilogramm [mimosa-ACC sell for two rubles-ACC for one kilogram-ACC]	D: comp mimozuprodat’po odnomu rublju za odin kilogramm [mimosa-ACC sell for one ruble-DAT for one kilogram-ACC]
Accusative: a dimension vs. dative: a competitor
Here we compare engagement of a dimension of an item (accusative) with submis-
sion to an item (dative). Involvement can be viewed as a mere transitive action or as an
action that signals yielding to something. The contiguous synonymy observed here dif-
ferentiates these expressions according to the numeral present (dative for ‘one’, but ac-
cusative for higher numerals).
28. ‘talk about oneself	
A: dim govorit’pro sebja [talk about self-ACC]	L: place govorit' о sebe [talk about self-LOC]
Accusative: a dimension vs. locative: a place
Activity (talking) can be understood either as being transferred to a given dimension
or as existing at a location, another example of endpoint-trajectory metonymy correlat-
ing movement and location, very similar to the example of understanding above.
Other contrasts discussed above:
3, 6. [accusative: a destination vs. instrumental: a means vs. nominative: a name]
7.	[accusative: a destination vs. instrumental: a label vs. nominative: an identity]
8.	[accusative: a destination vs. nominative: a name]
9,	10. [accusative: a destination vs. instrumental: a means]
11.	[accusative: a dimension vs. instrumental: a means]
Border Zones in the Russian Case System
391
Contrasts involving the dative
The following table illustrates how dative: an experiencer contrasts with genitive:
a whole.
29. ‘He smashed his father’s car’	
D: exp On razbil otcu masinu [He-NOM smashed father-DAT car-A£C]	G: whole On razbil masinu otca [He-NOM smashed car-ACC father-GEN]
30. ‘the end of something’	
D: exp копес сети [end-NOM what-DAT]	G: whole konec cego [end-NOM what-GEN]
Dative: an experiencer vs. genitive: a whole
Possession can be understood either as an experience (dative) or as a part-whole rela-
tionship (genitive). When the dative case is used, there is an implication that the posses-
sor is having some kind of experience (often a negatively evaluated one, such as suffer-
ing or damage), whereas the use of the genitive is relatively neutral.
Other contrasts discussed above:
10,	19. [dative: a receiver vs. accusative: a destination]
24. [dative: a receiver vs. accusative: a destination vs. genitive: a goal]
1, 2, 3. [dative: an experiencer vs. nominative: a name]
16, 17, 18, 19. [dative: a competitor vs. accusative: a destination]
26, 27. [dative: a competitor vs. accusative: a dimension]
Contrasts involving the genitive
The following table illustrates how genitive: a whole contrasts with locative: a place.
31. ‘assist during an operation’	
G: whole assistirovat ’ vo vremja operacii [assist in time-ACC operation-GEN]	L: place assistirovat’pri operacii [assist at operation-LOC]
32. ‘a branch of a tree, the fingers of the left hand’	
G: whole vetka dereva, pal'cy levoj ruki [branch-NOM tree-GEN, fingers-NOM left hand-GEN]	L: place vetka na dereve, pal’cy na levoj ruke [branch-NOM on tree-LOC, fingers-NOM on left hand-LOC]
И Genitive: a whole vs. locative: a place
 In both instances we are dealing with something that can be construed either as a part-
ewhole relationship or as a location. The time elapsed during an operation can be under-
stood as a feature of the operation, or the operation can be viewed as a temporal location
for the activity of assisting. Items that are parts of physical objects can also be understood
^as being located on the larger entities that they belong to.
392
Laura A. Janda
The following table illustrates how genitive: a reference contrasts with locative: a place.
33. ‘be at someone’s place; in, at someplace’	
G: ref byt’ и kogo (+humans) [be at who-GEN]	L: place byt ’ v, na cem (+ non-humans) [be in, on what-LOC]
34. ‘stand by the road’	
G: ref stojat' и dorogi [stand at road-GEN] ,	L: place stojat’ pri doroge [stand at road-LOC]
35. ‘receive salary after the completion of work’	
G: refpolucit’zarplatuposle okoncanija raboty [receive salary-ACC after ending- GEN work-GEN]	L: place polucit’ zarplatupo okonianii raboty [receive salary-ACC after ending- LOC work-GEN]
Genitive: a reference vs. locative: a place
All three contrasts involve the use of one item (marked either as genitive: a reference
or locative: a place) to specify the position of another item. These contrasts are motivat-
ed by the fact that the use of a reference point vs. a positional landmark are both good
strategies for describing location.
Other contrasts discussed above:
12.	[genitive: a source vs. instrumental: a means]
13.	[genitive: a whole vs. instrumental: a means]
15.	[genitive: a goal vs. instrumental: a landmark]
20, 21. [genitive: a goal vs. accusative: a destination]
4, 5, 6. [genitive: a reference vs. nominative: a name]
8. [genitive: a reference vs. nominative: a name vs. instrumental: a means]
22, 23. [genitive: a reference vs. accusative: a destination]
24. [genitive: a goal accusative: a destination vs. dative: a receiver]
29, 30. [genitive: a whole vs. dative: an experiencer]
Contrasts involving the locative
All these contrasts have already been discussed above:
2. [locative: a place vs. nominative: a name]
14. [locative: a place vs. instrumental: an adjunct]
25. [locative; a place vs. accusative: a destination]
28. [locative: a place vs. accusative: a dimension]
31, 32. [locative: a place vs. genitive: a whole]
33, 34, 35. [locative: a place vs. genitive: a reference]
The following table summarizes the data presented above. Note, however, that all
contrasts are presented multiple times in this table so that they can be seen from the per-
spective of each case (i. e. nominative: a name vs. dative: an experiencer as well as da-
tive: an experiencer vs. nominative: a name).
Border Zones in the Russian Case System
393
	Contrast	Conceptual domains involved
1,2,3.	N: a name vs. D: an experiencer	personal vs. impersonal; modality
4, 5, 6.	N: a name vs. G: a reference	comparatives, negation, possessor
3.	N: a name vs. I: a means vs. A: a destination	(dis)liking, possession
8.	N: a name vs. A: a destination	passive & causative/middle vs. active
8.	N: a name vs. I: a means vs. G: a reference *	active vs. passive vs. causative/ middle
2.	N: a name vs. L: a place	need, modality
7.	N: an identity vs. I: a label vs. A: a destination	states of being
5.	I: a means vs. N: a name vs. A: a destination	possession
8.	I: a means vs. N: a name vs. G: a reference	passive vs. active vs. causative/ middle
9, 10.	I: a means vs. A: a destination	resource vs. direct object, giving
3, 6.	I: a means vs. A: a destination vs. N: a name	(dis)liking, possession
11.	I: a means vs. A: a dimension	paths in space and time
12.	I: a means vs. G: a source	causation
13.	I: a means vs. G: a whole	fill with (resource) vs. full of (quantity)
7.	I: a label vs. N: an identity vs. A: a destination	states of being
14.	I: an adjunct vs. L: a place	with vs. location
15.	I: a landmark vs. G: a goal	prior temporal location
8.	A: destination vs. N: a name	active vs. passive/causative
3,6.	A: a destination vs. N: a name vs. I: a means	(dis)liking, possession
7.	A: a destination vs. N: an identity vs. I: a label	states of being
9, 10.	A: destination vs. I: a means	resource vs. direct object, giving
10, 19.	A: destination vs. D: receiver	giving, teaching
)	16,17, 18, 19.	A: a destination vs. D: a competitor	destinations, believing, studying (mental yielding)
1 20,21.	A: a destination vs. G: a goal	intentional goals
! 22,23.	A: a destination vs. G: a reference	negation, taking
24. 		A: a destination vs. G: a goal vs. D: a receiver	intentional goals/purpose
394
Laura A. Janda
( Continued)
	Contrast	Conceptual domains involved
25.	A: a destination vs. L: a place	locus of mental activity
11.	A: a dimension vs. I: a means	paths in space and time
26, 27.	A: a dimension vs. D: a competitor	similarity, distributed amounts
28.	A: a dimension vs. L: a place	locus of verbal/mental activity
19.	D: a receiver vs. A: a destination	teaching
24.	D: a receiver vs. A: a destination vs. G: a goal	intentional goals/purpose
1, 2, 3.	D: an experiencer vs. N: a name	personal vs. impersonal, modality
29, 30.	D: an experiencer vs. G: a whole	possession
16, 17, 18, 19.	D: a competitor vs. A: a destination	destinations, believing, studying (mental yielding)
26, 27.	D: a competitor vs. A: a dimension	similarity, distributed amounts
12.	G: a source vs. I: a means	causation
15.	G: a goal vs. I: a landmark	prior temporal location
20, 21.	G: a goal vs. A: a destination	intentional goals
24.	G: a goal vs. A: a destination vs. D: a receiver	intentional goals/purpose
13.	G: a whole vs. I: a means	full of (quantity) vs. fill with (resource)
29, 30.	G: a whole vs. D: an experiencer	possession
31, 32.	G: a whole vs. L: a place	simultaneity, possession/part-whole
4, 5, 6.	G: a reference vs. N: a name	comparatives, negation, possession
8.	G: a reference vs. N: a name vs. I: a means	causative/middle vs. active vs. passive
22, 23.	G: a reference vs. A: a destination	negation, taking
33, 34, 35.	G: a reference vs. L: a place	location, time after
14.	L: a place vs. I: an adjunct	location vs. with
25.	L: a place vs. A: a destination	locus of mental activity
28.	L: a place vs. A: a dimension	locus of verbal/mental activity
31, 32.	L: a place vs. G: a whole	simultaneity, possession/part-whole
33, 34, 35.	L: a place vs. G: a reference	location, time after
The thirty sets of case contrasts presented in the tables are probably not an exhaustive
inventory of this phenomenon, but they are highly representative of the behavior of case in
Russian, and it is believed that they include all major systematic contrasts. Given the over-
Border Zones in the Russian Case System	395
all number of case meanings and possible combinations, the number of case contrasts found
here is only a small fraction of those that might theoretically exist. Further examples are
unlikely to significantly alter this picture. We should also note that the majority of case con-
trasts are not merely isolated phenomena, but are instead endemic to Russian grammar, serving-
multiple purposes (see, for example, sets 4,5, and 6, where a contrast of nominative: a name
vs. genitive: a reference provides alternative construals for comparison, negation, and the
role of possessor). What we have is therefore a highly constrained phenomenon, one that is
neither random nor arbitrary. As suggested above, it appears that case contrasts target cog-
nitively significant junctures in the Interpretation of perceptual input. We can now turn to a
discussion of these junctures, which involve the following issues: the telling of grammati-
cal stories, possession, control, purpose, time, and other domains (both spatial and abstract).
Ultimately all of these issues emerge from human perceptual experience, as argued below.
Grammatical stories
1, 2, 3. personal vs. impersonal, modality
8. active vs. passive vs. causative/middle
9. resource vs. direct object
5, 22. negation
12. causation
13. fill with (resource) vs. full of (quantity)
This group of contrasts manipulates syntactic roles to produce alternative grammati-
cal stories to describe similar perceptual input. Contrasts 1, 2, and 3 provide alternative
stories for situations involving an undergoer and an event, interpreting the undergoer ei-
ther as an active agent that produces the event, or as a passive experiencer of the event.
Contrast 8 provides three alternative stories for situations involving an agent, an event,
and a patient, interpreting the event either as a product of the agent, something produced
by means of the agent, or something that happens at the location of the agent. Human
perceptual experience abounds with both intransitive and transitive events, and the alter-
native grammatical stories allow these events to be viewed from various perspectives.
Contrast 9 is very similar, interpreting an item used in an action either as an instrument
forbringing about the action or as the patient of the action. The involvement of items in
actions either as instruments or patients is another pervasive experience. Contrast 13 in-
terprets a substance either as the means for filling or as the whole from which a part is
used when something is full; manipulation and measurement of substances is likewise a
basic human experience. Causation, the issue of contrast 12, interprets an item (the cause)
either as a means or a source, reflecting the ambiguous human experience of causes.
Contrasts 5 and 22 present negation either as parallel to positive assertion (nominative or
accusative) or as distinct from it (genitive). When negation is distinct, this distinction is
predicated upon the lack of perceptual access the speaker has to the item negated, rather
than the actual existence or non-existence of the item.
Possession
6. possessor, possession
29, 30. possession
396
Laura A. Janda
32. possession/part-whole
10,23. giving and taking
The relationship of possession can be interpreted in various ways. The possessor (pro-
totypically human) can be either the agent of possession or a landmark for the location
of a possessed item (6). The possessed item can be alternatively construed as the means
by which the experience of possession is realized (cf. the use of the instrumental in 6).
Another possibility is to view the possessor as the whole of which the possessed item is
apart (cf. the use of the genitive in 29, 30, and 32). This interpretation contrasts with others
that involve the construal of the possessor as an experiencer (strongly emphasizing the
role of the human being in this relationship) or as merely a location. Possession is an ab-
stract relationship, partly derived from and partly projected onto reality. The establish-
ment of this relationship is a hallmark feature of human experience, brought about by
experiences of giving and taking (10, 23).
Pleasure Icontrollpurpose
3. (dis)liking
16, 17, 18, 19. destinations, believing, studying (mental yielding)
20, 21. intentional goals
24. intentional goals/purpose
Interactions of enjoyment and intent rank nearly as high as possession in terms of both
their significance for the human experience and their prominence in motivating case con-
trasts. All of these contrasts involve action (be it actual physical movement or abstract
intention) directed toward targets, differentiated according to the control exerted by the
target and/or the intent of the agent.
Time
11. paths in space and time
15. prior temporal location
31. simultaneity
35. time after
Time is a ubiquitous feature of human experience, and indeed our ability to mentally
manipulate time (remembering the past, imagining the future) is one of the capacities that
sets us apart as humans. We have no direct perceptual access to time, a mental construct
deduced from changes perceived in ourselves and our environment. Languages tend to
use space as a metaphor for time [Haspelmath 1997], but because the features of space
and time do not match very well (space is three-dimensional, time is at best one-dimen-
sional, and defective at that; all points in space are equally accessible and we can travel
through space, only one point in time is accessible, and we cannot travel at will; etc.), there
are varying mental models of time, even within single languages. Sometimes we imag-
ine time as if it were a two-dimensional space, and other times as it if were a one-dimen-
sional timeline. Within the model of the timeline, we can either imagine ourselves as static,
with time moving past, or as travelers moving along the timeline. The case contrasts in-
volving time provide various construals for expanses of time, duration, and times prior
to and following. Contrast 11 allows us to view a stretch of time either as a two-dimen-
sional space (accusative) or as a conduit through which activity passes (instrumental).
Border Zones in the Russian Case System
397
Contrast 15 construes a prior time either as a fixed point in a timeline (instrumental; mean-
ing that a prior event is before, or literally in front of an event that takes place later), or
as motion toward a reference point (genitive). Contrast 31 allows us to understand dura-
tion either as a part of a process (genitive) or as a (temporal) location alongside an activ-
ity. Contrast 35 presents alternative construals for a point in time that is later than another,
viewed either as a static reference point (genitive) or as a point perceived with front-back
orientation, so that following implies a later time.
Other domains
4. comparatives
7. states of being
14. with vs. location
26, 27. similarity, distributed amounts
25, 28. locus of verbal/mental activity
33, 34. location
The remaining contrasts deal with a variety of physical and abstract domains. Con-
trasts 14, 33, and 34 prove that even concrete location is open to interpretation. For con-
trast 14, co-location can be interpreted either as accompaniment (possible because the
referent is human) or proximal position. The human factor plays a deciding role in con-
trast 33, since the use of a locative preposition is not possible when one human being is
located at another one (requiring the second person to be a reference point marked with
the genitive), physical encroachment on or in a place is possible only for either non-hu-
man locations or non-human referents at a location (such as clothes or glasses). Contrast
34 involves no human factors, but simply interprets ‘near’ as a separation from a refer-
ence point (genitive) or a location at a place (locative). The other contrasts in this group
variously interpret abstract domains in terms of spatial dimensions. As we have seen with
time above, spatial metaphors of this type involve imperfect and ambiguous mappings.
Comparatives (contrast 4) and distributed amounts (contrast 27) both involve amounts
which can be alternatively construed as points along a scale (genitive) and points of con-
trol (dative), or treated as mere objects (nominative and accusative). States of being, sim-
ilarity, and topics of conversation or thought are all conceivable as various kinds of men-
tal spaces which human beings can understand and manipulate in multiple ways.
Conclusions: The lessons of semantic relationships among cases
The case contrasts observed in Russian grammar are a limited, non-random, well-moti-
vated phenomenon. These contrasts demonstrate the powerful, meaningful connections that
hold the case system together. These contrasts are also indicative of the relationship between
perception and linguistic expression, and the centrality of specifically human subjective
experience in the symbolic repertoire of language. This is a compelling story of human ability
to ground complex meaning in perceptual and conceptual experiences, extend and aggre-
gate those meanings into structured systems, and manipulate those meanings at will.
Note: The author would like to thank David J. Birnbaum for his comments on an ear-
lier version of this article.
398
Laura A. Janda
Works cited
Bachman, Ronald David. 1980. The subject potential of the dative case in modem Russian.
Unpublished PhD Dissertation, Ohio State U. (Columbus, OH, 1980).
Chvany, Catherine. 1986. “Jakobson’s fourth and fifth dimensions”, in: Richard D. Brecht and
James S. Levine (eds.), Case in Slavic. Columbus: Slavica, 107—129.
Haspelmath, Martin. 1997. From Space to Time: Temporal Adverbials in the World's Languages.
Munich: LINCOM EUROPA.
Jakobson, Roman 0.1936/1971. “Beitrag zur allgemeinen Kasuslehre: Gesamtbedeutungen der
russischen Kasus”, Travauxdu Cercle linguistique de Prague VI, 240-288. Reprinted in: Sleeted
Writings, Vol. 2 (second edition). The Hague: Mouton, 23—71.
Janda, Laura A. 1993. A Geography of Case Semantics: The Czech Dative and the Russian
Instrumental. Berlin/New York: Mouton de Gruyter.
Janda, Laura A. 2000. “Cognitive Linguistics”, http://www.indiana.edu/~slavconf/SLING2K.
Janda, Laura A. in press a. “Cases in Collision, Cases in Collusion: The Semantic Space of Case
in Czech and Russian”, to appear in: Laura A. Janda, Steven Franks, and Ronald Feldstein, eds.
Where One’s Tongue Rules Well: a festschrift for Charles E. Townsend. Columbus, OH: Slavica.
Janda, Laura A. in press b. The Case Book for Russian. Columbus, OH: Slavica.
Janda, Laura A. forthcoming. “The Case for Competing Conceptual Systems”, to appear in:
Barbara Lewndowska-Tomaszczyk, ed. Cognitive Linguistics Today.
Janda, Laura A. and Steven J. Clancy, forthcoming. The Case Book for Czech.
Johnson, Mark. 1987. The Body in the Mind. Chicago/London: U of Chicago Press.
Lakoff, George. 1987. Women, Fire, and Dangerous Things. Chicago/London: U of Chica-
go Press.
Langacker, Ronald W. 1987. Foundations of Cognitive Grammar. Vol. I. Theoretical Prereq-
uisites. Stanford: Stanford U Press.
Langacker, Ronald W. 1991. Foundations of Cognitive Grammar. Vol. II. Descriptive Appli-
cation. Stanford: Stanford U Press.
Levine, James S. 1984. “On the dative of possession in contemporary Russian”, Slavic and East
European Journal 28: 493—501.
Levine, James S. 1986. “Remarks on the pragmatics of the ‘inalienable dative’ in Russian”, in:
Richard D. Brecht and James S. Levine (eds.), Case in Slavic. Columbus: Slavica, 437—451.
Schooneveld, Cornelius H. van. 1978. Semantic transmutations: Prolegomena to a calculus of
meaning. Vol. 1: The cardinal semantic structure of prepositions, cases, and paratactic conjunc-
tions in contemporary standard Russian. Bloomington: Physsardt.
Smith, Michael B. 1992. “The role of image schemas in German grammar”, Leuvense Bijdra-
gen 81 (1992): 385^410.
Talmy, Leonard. 1996. “Fictive Motion in Language and ‘Ception’”, in: Paul Bloom etal., eds.
Language and Space. Cambridge/London: МГТ Press, 307—384.
Toops, Gary H. 1987. “Russian contextual causatives”, Slavic and East European Journal 31
(1987): 595—611.
Turner, Mark. The Literary Mind. (New York/Oxford, 1996).
Wierzbicka, Anna. 1986. “The meaning of a case: A study of the Polish dative”, in: Richard
D. Brecht and James S. Levine (eds.), Case in Slavic. Columbus: Slavica, 386—426.
ТЕКСТ
ПРЕДЛОЖЕНИЕ И ЕГО СМЫСЛ
Андрей Богуславский {Варшавский университет)
МЕТАЭПИСТЕМИЧЕСКИЕ ВЫСКАЗЫВАНИЯ
И ИХ ДИФФЕРЕНЦИАЦИЯ
То, что я хотел бы обсудить в настоящей статье, без сомнения, является не-
отъемлемой частью одной из главных областей языка и дискурса, которыми
творчески и с неповторимым изяществом занимается Нина Давидовна: это
область выражений, относящихся к знанию и, в частности, к знанию о знании
(см. среди многочисленных других трудов ее пространные и углубленные рас-
суждения о категориях ‘модуса’, ‘факта’ и ‘события’ в книге [Арутюнова 1988:
101—199]).
Высказывания, в которых тем или иным способом изображается такое зна-
ние (или предполагаемое знание), что предметом его является опять-таки знание,
я буду называть метаэпистемическими. При такой общей характеристике, безус-
ловно, самым элементарным воплощением «знания о знании» являются высказы-
вания, в которых говорится прямо о чьем-либо знании, т. е. в которых кому-то
приписывается либо знание того, что определенное положение дел реализова-
но, либо незнание, реализовано ли то или другое положение дел, либо еще какое-
нибудь ментальное состояние, как-то соотносящееся со знанием.
Но есть и другие, более тонкие, случаи высказываний, имеющих дело со зна-
нием о знании. Нина Давидовна обращает внимание на интересную категорию
предложений, в которых говорится об обнаружении знания или об осо-
знании какой-то ситуации. В таких случаях знание, так сказать, предстает взо-
ру говорящих субъектов как «явствующее», «открываемое». Вот некоторые при-
меры Нины Давидовны: Дама в малиновом берете оказалась Татьяной Лариной',
В клоуне он узнал своего сослуживца [Арутюнова 1976: 325].
Со своей стороны я хочу сделать некоторые наблюдения, касающиеся одной
специальной категории высказываний, которую я тоже считаю метаэпистеми-
ческой несмотря на тот факт, что их метаэпистемичность отнюдь не проявляет-
ся в виде каких-то легко уловимых, очевидных внешних признаков. Напротив:
их преимущественное восприятие грамматистами таково, что они сближаются
со связочными предложениями, попросту приписывающими объектам те или
другие признаки, т. е. с предложениями, представляющими (возможное) знание,
но не знание о знании, ср.:
(1)	Иван Сергеевич — отец Петра!является отцом Петра.
Я имею в виду высказывания, которые можно проиллюстрировать такими
примерами, как:
26- 3595
402
Андрей Богуславский
(2)	Иван Сергеевич — это был отец Петра.
(3)	Праязык — это язык, результатами изменения которого являются те или
другие языки, существующие в более позднее время1.
Таким предложениям уделила очень много внимания Нина Давидовна (ср.,
например, [Арутюнова 1976; 1988]; вторая из названных книг ее содержит весь-
ма обширный анализ разных понятий «связки», см. главу «Связка»), Я занял-
ся ими довольно подробно в статье [Boguslawski 2002]. В этой статье я рассмат-
ривал польские предложения, основанные на функторе to jest/to, затрагивая
также отчасти немецкце предложения с das ist и русские с это!это был... Раз-
личия между польским и русским языками в интересующем нас отношении ма-
лосущественны (тривиальное различие состоит, конечно, в отсутствии морфо-
логической формы глагола быть в настоящем времени русского функтора [если
не считать эмфатических выражений это и есть, не есть}).
В ходе этого рассмотрения я пришел к выводу, что темой монономинатив-
ных и биноминативных высказываний с to (jest)/это является не просто то, что
обозначается тематической именной группой, или — когда такой (тематичес-
кой) группы вообще нет, — то, на что лишь намекают непосредственно с по-
мощью самого функтора, ср.:
(4)	Это мой брат,
но и знание, касающееся соответствующего объекта. Ремой же является соот-
ношение этого знания и знания, связанного с рематической именной группой.
Это соотношение в том случае, когда говорится об одном объекте, состоит,
конечно, в тождестве «репертуара» знания; он лишь связан с двумя выражени-
ями (или с двумя вхождениями одного выражения), ср.:
(5)	Нина это Нина.
В других же случаях указанное соотношение представляет собой включение
части «тематического» знания в знание, связанное с рематической именной
группой, ср.:
(6)	Тот сарай, который вы видите издалека, — это моя ферма.
(7)	Магазин, который вы ищете, это площадь Кутузова./*Магазин, который
вы ищете, площадь Кутузова/является площадью Кутузова.
Весьма существенным аргументом в пользу предположения о том, что выска-
зывания, основанные на вышеуказанных функторах, имеют дело с установлени-
ем соотношений между множествами «порций» знания, является следующий факт.
Когда в одном предложении приписывают те или иные признаки «обычно-
му» предмету, в частности лицу, последовательность этих признаков можно
в принципе развертывать без каких бы то ни было ограничений, «нанизывая»
их по-разному на предшествующие звенья. Ситуация резко меняется, когда мы
переходим к несомненным логическим соотношениям, т. е. именно к соотно-
шениям, касающимся знания. В этом случае конструкции имеют четко очерчен-
ные границы. Возьмем пример:
1 Необходимо обратить внимание на то, что Hentschel [2001] в какой-то степени от-
межевался от моей интерпретации: он считает лишь часть интересующих нас предло-
жений с это «метаэпистемическими».
Метаэпистемические высказывания и их дифференциация
403
(8)	Характеристика объекта в виде «живое существо» влечет за собой следу-
ющую характеристику того же объекта: «знает что-то и не знает чего-то».
К реме в таком предложении, в нашем случае к реме влечет за собой следу-
ющую характеристику, недопустимо добавлять очередные характеристики, ср.,
например:
(9)	* Характеристика объекта в виде «живое существо» влечет за собой сле-
дующую характеристику того же объекта: «знает что-то и не знает чего-
то» и стала предметом интенсивного обсуждения на симпозиуме в Палермо.
(Ядвига Вайщук сказала бы тут, чтоддесь не хватает «общего аспекта», который
требуется союзом и, ср. [Wajszczuk 1997]; я полностью согласен, но в том-то и дело,
что «метаэпистемические» характеристики обычно стоят «особняком».)
И вот вполне сходные ограничения можно наблюдать, когда обращаешься
к нашим высказываниям с это. На такие ограничения я делал упор в статьях
[Boguslawski 1988; 2002]. Меткое замечание по этому поводу сформулировала
намного раньше Падучева [1982: 81]: «...что это в БП не есть просто подлежа-
щее, подтверждается тем, что второй компонент такого БП не есть просто ска-
зуемое: он не может быть сочинен ни с каким сказуемым другого морфологи-
ческого вида (хотя в других случаях сочинение морфологически различных
сказуемых ничем не ограничено); так, у Тургенева фраза Это артист в душе и
сочиняет премило не вполне корректна»2. Добавлю, в связи с замечанием Па-
дучевой по поводу «подлежащего» и «сказуемого», что, с моей точки зрения,
это — просто главный функтор предложения, если угодно, главная часть ремы,
если угодно, сказуемое; именные же группы — аргументы этого функтора.
В случае одной именной группы, естественно, имеется один лишь синтаксичес-
кий аргумент, семантически же необходимый «первый» аргумент дан энтиме-
матически в самом одноместном (отличном от двухместного) функторе, кото-
рый, с этим надо примириться, выполняет роль заодно показателя того, что
именно (действительно или предположительно) знают, и того, о чем, о каком
лице, предмете, событии это (действительно или предположительно) знают.
Детальное описание биноминативного и монономинативного функторов,
как они введены в статье [Boguslawski 2002], я не воспроизвожу.
Что меня волнует сейчас, так это следующий вопрос: может ли считаться
достигнутым полноценное обобщение, если оставлены в стороне многочислен-
ные случаи употребления слова это, которые заведомо не являются употреб-
лениями формы ср. рода ед. числа местоимения этот и заведомо не являются
реализацией указанных специальных синтаксических функторов? В частности,
я имею в виду предложения, весьма характерными иллюстрациями которых
могут служить следующие тексты из «Словаря современного русского литера-
турного языка»:
2 Дело, впрочем, отнюдь не сводится к морфологическим обстоятельствам, хотя они
в самом деле весьма существенны и показательны. Даже если рема при это состоит из
нескольких сочиненных членов, она заранее дана в таком виде как замкнутая конструк-
ция и прибавлять к ней свободно очередные конъюнкты, зависимые члены, пояснения
и т. д. нельзя.
26*
404
Андрей Богуславский
(10)	В окнах [...] блеснул яркий свет, потом покойный зеленый — это лампу
накрыли абажуром.
(11)	За оградой был слышен мерный плеск воды [...] Это шумел ручей [...]
Соответствующие высказывания в гораздо меньшей степени, чем классичес-
кие номинативные предложения, безусловно, имеющие подавляющий статис-
тический перевес, привлекали внимание языковедов. Это касается также род-
ственных русским высказываний в других языках, напр. в польском языке.
Интересно отметить, что в#«Словаре польского языка» под ред. Витольда До-
рошевского не указан (в огромном иллюстративном материале, касающемся
вокабул ten и to) ни один пример контекстов типа
(12)	Ktos trzasnql drzwiami. То wszedl Stefan.
А ведь, может быть, эти как будто маргинальные случаи употребления на
самом деле требуют коренного пересмотра наших взглядов на «внеместоимен-
ное» это/to (jest) как таковое?
В последующем изложении я попытаюсь рассмотреть подробнее именно
предложения, которые можно проиллюстрировать случаями употребления
jmolto вроде (10)—(12). Я напрасно оставил их без должного внимания в сво-
их статьях о метаэпистемических высказываниях; зорко усмотрел в них суще-
ственную проблему Hentschel [1998].
Сначала, однако, необходимо отметить существование нескольких разря-
дов употреблений слова это, соотношение которых с монономинативным и
биноминативным это также требует тщательного анализа, но которые отли-
чаются довольно яркими синтаксическими признаками.
Во-первых, надо обратить внимание на слово это, сопровождающее любой
неглагольный член с фразовым ударением, ср.:
(13)	Это Иван убил Степана.
(14)	Это вчера он заболел.
Семантика такого это, по-видимому, крайне близка биноминативному это,
ср., в связи с (14), «время (день), когда он заболел, это вчерашний день».
Отдельно надо рассматривать те случаи употребления это, в которых нельзя
установить такую двучленность, как в примерах (10)—(11), ср.:
(15)	Он в унылом настроении. Это потому, что начальник обругал его вчера.
Такие случаи напоминают монономинативные предложения, ср.:
(16)	Это следствие того, что начальник обругал его вчера.
Нельзя исключить возможность, что перед нами просто несколько разные
применения одной семантико-синтаксической единицы.
Зато вполне очевидна двучленность конструкций с вопросительными сло-
вами в роли опоры дескрипции, ср.:
(17)	Откуда пошла эта традиция, это от жителей Кавказа.
Их определенная самостоятельность имеет, скорее всего, синтаксический
характер: мы имеем здесь дело со слиянием того, что свойственно биномина-
тивному функтору это, и операции создания дескрипции (причем самым обыч-
ным ходом является ее тематизация, но рематическое употребление ее вполне
допустимо, ср.:
(18)	Клюево — это где он провел свои лучшие годы).
Метаэпистемические высказывания и их дифференциация
405
Непосредственно с тем способом функционирования, который представлен
примерами (10)—(11), соотносится употребление это в сочетании с вопроси-
тельными словами, которые, однако, на этот раз выступают в своей обычной
роли, т. е. не в качестве опоры дескрипции, ср.:
(19)	Когда это он заболел?
Такие вопросы как будто бы «подготавливают почву» под метаэпистеми-
ческие ответы. Интересно, что на самом деле ответы чаще всего не бывают
метаэпистемическими по форме, т. е. не содержат слова это. Надо, однако,
обратить внимание на тот факт, что уже сами вопросы как таковые имеют
метаэпистемическую природу. Можно догадываться, что такое это при во-
просительных словах во многом играет роль «избыточного усилителя»; стоит
помнить о том, что оно иногда встречается и в косвенных вопросах, ср.:
(20)	Он мне рассказал, как это он добился расположения начальства,
в которых соответствие возможной ремы по природе вещей не раскрыто (в слу-
чае прямых вопросов оно может раскрываться отвечающим). Весь этот круг
употреблений требует особого, углубленного изучения.
Перейдем сейчас к теме, которая нас особенно интересует: к предложени-
ям, таким как в примерах (10)—(12).
Первой чертой этих предложений, на которую необходимо обратить вни-
мание, является тот факт, что они чужды какой бы то ни было двучленное™.
Примеры вроде (10) не должны вводить в заблуждение: тире здесь не более чем
внешний, орфографический прием. Если бы оба сочетающихся предложения
действительно играли по отношению друг к другу такую же роль, как именные
группы в биноминативном предложении, следовало бы ожидать, что первое
предложение можно было бы преобразовать в подходящую номинализацию,
сохраняя при этом второе предложение. Но это как раз недопустимо, ср.:
(21)	*То, что был слышен плеск воды, это шумел ручей.
Приемлемы исключительно нормальные биноминативные предложения, ср.:
(22)	Тот плеск воды это был шум ручья.
Таким образом, «адсентенциальное» это, как можно назвать ныне рассмат-
риваемый функтор, сродни только монономинативному это.
Это близкое родство обоих функторов подтверждается дополнительно сле-
дующим наблюдением. Если предложение вводится монономинативным это,
это был, это будет и т. д., то предпослать ему адсентенциальное это невозмож-
но, несмотря на то что оно создано, так сказать, именно для обслуживания
целых предложений, предложений в их полном составе. Итак, наряду с пред-
ложением
(23)	Слышны были раздраженные голоса. Это Анатолий и Сидор горячо спо-
рили друг с другом
можно себе представить описание той же ситуации, воплощенное в выска-
зывании
(24)	Слышны были раздраженные голоса. Это был горячий спор Анатолия и
Сидора.
Но совмещение обоих это в одном предложении немыслимо:
406
Андрей Богуславский
(25)	Слышны были раздраженные голоса. *Это это был горячий спор Анато-
лия и Сидора.
Несомненно, причиной этого факта является то, что это и это был конку-
рируют здесь друг с другом как показатели в основном того же. Это тем более
очевидно, что в другой обстановке повторение слова это — с разными функ-
циями — явление вполне нормальное, ср.:
(26)	Это — это часы Сергея,
где первое это является обычным местоимением, обозначающим неодушевлен-
ный предмет (нельзя сказать: *Это — это Сергеи), второе же это — (биноми-
нативный) метаэпистемический функтор это!это был, относящийся к лицам
в той же степени, что и к любым другим объектам.
Укажем еще на одно обстоятельство, состоящее опять-таки в том, что ад-
сентенциальное это ведет себя так же, как его приименной партнер. Притом
дело касается как раз той существенной характеристики «замкнутости» мета-
эпистемических высказываний, о которой выше говорилось. В обоих случаях
свободное распространение текста практически исключается. Итак, наряду с
приводимым Падучевой «неуклюжим» предложением Тургенева, следует, по-
видимому, «забраковать» следующие тексты:
(27)	Вдруг раздался перезвон колоколов. ?Это во всех церквах отмечали важ-
ное событие, приводя (таким образом) Ивана Сергеевича в исступление.
(28)	Вдруг раздался перезвон колоколов. Это во всех церквах отмечали важ-
ное событие и приводили (таким образом) Ивана Сергеевича в исступление.
В то же время текст
(29)	Вдруг раздался перезвон колоколов. Это во всех церквах отмечали важ-
ное событие. Иван Сергеевич приходил от этого в исступление!Это приводило
Ивана Сергеевича в исступление,
а также текст
(30)	Вдруг раздался перезвон колоколов. Во всех церквах отмечали важное
событие, приводя (таким образом) Ивана Сергеевича в исступление
вполне корректны (даже если материальное повторение слова это в (29) рав-
носильно определенному стилистическому изъяну). Интересно при этом, что
все то, что мы здесь наблюдаем, имеет явную параллель в биноминативных
предложениях интересующего нас типа, ср.:
(31)	Тот перезвон колоколов — это было чествование важного события.
(32)	* Тот перезвон колоколов — это было чествование важного события,
приводящее Ивана Сергеевича в исступление.
В результате всех этих рассуждений возникает мысль о том, что резкое про-
тивопоставление (мнимой) «частицы» это в предложениях типа (29) «связке»
это в предложениях с именными группами не имеет под собой достаточного
основания. Позволительно думать, что соответствующие разновидности вхож-
дений слова это отличаются друг от друга, скорее всего, синтаксически. Можно
было бы, быть может, говорить о функторе (или функторах) это с каноничес-
кими пополнениями в виде именных групп и о функторе это с неканонически-
ми пополнениями, в частности, в виде целых предложений. В обоих случаях мы
бы имели дело, так или иначе, с «главным функтором» предложения. С этим
Метаэпистемические высказывания и их дифференциация	407
перекликается, как будто, высказывание Падучевой [1982: 83] о «главном ком-
поненте предложения идентификации». Ее добавка: «который не диагностиру-
ется как подлежащее или сказуемое» отражает, правда, некоторую уклончивость
в отношении однозначного решения вопроса о статусе адсентенциального это.
Однако заслуживает одобрения отказ автора использовать здесь, несомненно,
весьма распространенное в данном применении название «частица», которое
влечет за собой идею какой-то дополнительной, возможно, метатекстовой роли
нашего слова (что, конечно, прямо противоречит его весьма ощутимой функции
«руководящего» введения «полного состава нормальной аргументно-предикат-
ной структуры, практически без остатка заполняющей рамки предложения).
И все-таки приходится признать, что существуют серьезные функциональ-
ные различия между монономинативным и адсентенциальным это.
Как на одно из более мелких обстоятельств, касающихся функционирова-
ния наших величин, можно указать на следующее свойство. В то время как
монономинативное это не может, в основном, опускаться, адсентенциальное
это, хотя в тесном смысле и незаменимо в отношении своей семантической
нагрузки, не так уж нужно в качестве указания на пояснительную роль второ-
го предложения: она в большинстве случаев самоочевидна. Быть может, имен-
но поэтому на такие употребления это обращали мало внимания.
Гораздо существеннее в смысле того, что определяет статус адсентенциаль-
ного это, природа фактов, с которыми оно имеет дело. Адсентенциальное это
делает темой данного предложения вполне определенное (возможное) знание,
воплощенное в (непосредственно) предшествующем контексте (так что можно
прямо указать на то, ч т о знают), в то время как монономинативное это со-
относится анафорически с некоторым объектом и тем или иным знанием
о нем, как оно дано говорящему и слушающему, во многом независимо от того,
что изображалось в предваряющем употребление монономинативного это сло-
весном контексте.
Очередной феномен, который надо упомянуть, состоит в том, что адсен-
тенциальное это одновременно включает только что указанное контекстное
знание в знание, часть которого прямо представлена в предложении, возглав-
ляемом нашим это, причем данная часть квалифицируется как то, чего (нетри-
виальным) необходимым условием является содержание, знание которого вы-
ражается в упомянутом предшествующем контексте.
Таким образом, в отличие от приименного это, речь идет уже не о соотно-
шении «порций» какого-то словесно нераскрытого знания о предмете
(лице или вещи), названном именной группой (например, в случае предложе-
ния Иван это Виктор, имплицитного знания, что лицо, обозначаемое данными
двумя именами, единственный друг говорящего, опознаваемый слушающим
в основном как «Виктор»), а о соотношении самих непосредственно указан-
ных «порций» знания (знания просто).
С этим, в свою очередь, связано следующее важное различие.
В случае «номинативных» конструкций переход от одного выражения, обо-
значающего тот или другой предмет с приписанной ему совокупностью зна-
ний, к другому, даже всячески отличающемуся от первого, выражению с той
408
Андрей Богуславский
же денотацией и с той же приписанной совокупностью знаний — явление аб-
солютно повсеместное. То же самое наблюдается и при разных вхождениях од-
ного и того же выражения, ср. (5). Такая, как в (5), процедура имеет смысл,
когда можно ожидать, что эти разные вхождения связаны с разными совокуп-
ностями знаний, т. е. с нетождеством объекта. Совершенно очевидно, что с со-
ответствующим типом ситуации каждый сталкивается очень и очень часто,
хотя, естественно, не столь же часто, что с разными обозначениями того же
предмета.
Совсем другое дело — разные обозначения той же ситуации. Если говорить
о полном тождестве, то это, вообще говоря, редкое явление. Несколько чаще
тождество положения дел встречается там, где налицо какие-то добавочные
нюансы информации, ср. случай конверсивов (скажем, Иван убил Степана —
Степан убит Иваном). В огромном же большинстве случаев различия выраже-
ний показывают неизгладимые расхождения ситуаций по их признакам. При-
том именно такие переплетения ситуаций как раз представляют интерес для
общающихся.
Наоборот, в основном все знают прекрасно (и это им, соответственно, мало-
интересно), как можно варьировать выражения, обозначающие ситуации, так
чтобы сохранить при этом (или, по крайней мере, в большинстве элементов со-
хранить) соответствующее содержание. Поэтому пояснение какого-то описания,
например путем употребления синонимического описания, в корне неинформа-
тивно. Если же слушающий в каком-то особом случае не знает данный синоним,
необходимо прибегнуть к биноминативному метаэпистемическому и метаязы-
ковому высказыванию (в котором «номинативами» являются соответствующие
процитированные выражения, напр. Ерунда —это чепуха). Пояснение в виде си-
нонимической замены было бы как раз противопоказано: слушающий прочиты-
вал бы в ней какое-то (более или менее явное) различие по значению, а говоря-
щий своим ходом только поддерживал бы как будто правильность неправильной
интерпретации высказывания со стороны слушающего.
Все изображенное таким образом соотношение монономинативного это и
адсентенциального это четко отображает фундаментальное фрегевское разли-
чие «предмета» и «функции», которое соответствует, в наших терминах, а так-
же в применении к нашему материалу, различию «знания о» и «знания просто».
Как мы уже раньше указывали, тождество ситуации игнорируется адсентен-
циальным это полностью, причем независимо от того, имеем ли мы дело с
тождественным выражением или с нетождественными выражениями, ср.:
(33)	Иван затюкал Степана. *Это Иван затюкал Степана.
(34)	Иван затюкал Степана. *Это Иван убил Степана3.
3 Конечно, вполне возможны предложения вроде «Иван затюкал Степана» — это
«Иван затюкал Степана», «Иван затюкал Степана» — это «Иван убил Степана».
Но это обычные биноминативные предложения идентификации или включения — с тем
лишь отличием, что роль имен играют в них выражения in suppositione materiali.
Стоит еще отметить, что не нарушают условий, налагаемых на адсентенциальное
это (если то, что я буду говорить в дальнейшем, верно), предложения, которые можно
проиллюстрировать следующим примером:
Метаэпистемические высказывания и их дифференциация
409
Но этим дело не исчерпывается. Адсентенциальное это не принимает в ка-
честве наполнения своего единственного валентного места предложений, роль
которых состояла бы лишь в расширении информации по сравнению с предше-
ствующим контекстом, причем соотношение «нового» и «старого» имело бы
характер сопоставления параллельных структур с теми же в основном топиками,
структур, которые по существу явно образовали бы обычный сочинительный
ряд. Итак, следующие тексты, например, приходится считать некорректными:
(35)	Он был весь день расстроен. ?Это позавчера он поссорился с женой.
(36)	Иван получил ценней подарок. ’’Это дочь подарила ему часы4 * *.
(37)	Сергею стало лучше. 7Это он принял аспирин.
(38)	Витя все приносит мне разные вещи. ?Это он хочет меня подкупить.
(Интересно сравнить (38) со следующим, вполне нормативным текстом:
(39)	Мне все приносят разные вещи. Это Витя хочет меня подкупить.)
(40)	Хулигана за грубое слово оштрафовали. ’’Это там каждого за грубые
слова штрафуют.
[Примечание. В (40) предтекст не выражает необходимого условия содержа-
ния предложения с это, см. ниже.]
Можно сказать, что адсентенциальное это сочетается с предложениями, ко-
торые представляют собой своеобразный противоположный полюс по сравне-
нию с тем, что является самым типичным в пределах тех метаэпистемических
высказываний (в их широком круге), которыми мы здесь занимаемся, т. е. по
сравнению с идентификацией. Чем неожиданнее с точки зрения предшеству-
ющего контекста то, что говорится в предложении, сопровождаемом словом это,
чем в нем меньше очевидных пересечений с тем, что дано в контексте, тем удач-
нее и безупречнее в чисто языковом отношении употребление нашего слова; со-
всем другое дело — вопрос о том, имеет ли вещественные основания включение
данного содержания в один комплекс с тем, что представлено в «антецеденте».
В качестве «провокационных» примеров можно привести следующие тексты:
(41)	Саша неожиданно съел наконец-то свою кашу. Это упал метеорит.
(42)	Андрей сдал экзамен. Это упал метеорит.
(i) Сообщают, что Иван убил Степана. Это Сергей убил Игоря.
Дело в том, что второе предложение в (i) не осуществляет простого расширения ин-
формации, содержащейся в первом предложении. Первое предложение изображает чье-
то сообщение, а не факт смерти, о котором заявляет говорящий. В такой обстановке
допустима даже ситуация, в которой «Сергей» является другим именем «Ивана» или
«Степана», а «Игорь» — «Степана» или «Ивана». Можно себе представить, в конце кон-
цов, и последовательность
(п) Иван убил Степана. Это Сергей убил Игоря
при условии, что первое предложение представляет собой цитату, а второе — коммен-
тарий говорящего по поводу воспринимаемого чужого сообщения.
4 Заметим, что второе предложение вполне нормально, если речь идет об идентифи-
кации «подарившего лица» как раз с «дочерью Ивана», чье обозначение выделено
фразовым ударением. Но это другой случай, чем ныне рассматриваемый, см. выше при-
меры (13)—(14).
410
Андрей Богуславский
(43)	Ломов дал приказ идти в атаку. Это упал метеорит.
Слово это «сидит» в них как нельзя лучше, несмотря на всю замысловатость
подборки остального материала.
Все сказанное заставляет сделать следующее заключение: адсентенциальное
это приходится считать хотя и близким по значению самым обычным функ-
торам с этим словом, но все же самостоятельным функтором, имеющим свои
неповторимые семантические черты.
Я попытаюсь ниже описать их в рамках единого (пожалуй, лишь предвари-
тельного) представления, «названием которого будет: (аде. это). Вот представ-
ление, которое мне ныне кажется достаточно адекватным:
(аде. это)
кто-то знает о
[Т] ‘кто-то знает что-то F [ты знаешь, о чем я говорю]
о ком-то/чем-TOj [ты знаешь, о ком/чем я говорю]’
что
[R] кто-то знает о ком-ток/чем-то]
другом, чем кто-то/что-TOj,
что-то G;
кто-то знает о ком-то5/чем-то{ [ты знаешь, о ком/чем я говорю],
что-то Н [ты знаешь, о чем я говорю]
так, что (i) р ar, (ii) q car, (iii) ~ 0 q л ~ p, (iv) ~ (p < q)
Объяснение. 1. p символизирует содержание, основанное на F, т. е. данное в
предшествующем контексте; q — содержание, основанное на G, т. е. выраженное
в предложении с это-, г — содержание, охватывающее р и q (ср. (i), (ii)). 2. По-
следнее содержание (г) включает тот факт, что р является необходимым услови-
ем q (ср. (iii)), причем р не предшествует q по времени (ср. (iv)); иными словами,
q влечет за собой р. 3. Эпистемичсские объекты символизируются обобщенно,
т. е. i,j, £ и т. д. указывают на любые наборы предметов, лиц и т. д., пригодные
для данного текста. 4. Аналогичное замечание действительно и для понятийно-
го содержания F, G, Н. 5. В квадратных скобках даны вставочные (парентети-
ческие) клаузулы, которые отражают тот факт, что говорящий рассчитывает на
правильное отождествление слушающим соответствующих эпистемических
объектов и аскрипций (иных, чем даные непосредственно в предложении).
6. Символы Т и R маркируют тему и рему.
Отдельной иллюстрации требует клаузула (iv) в (аде. это). Она исключает
выполнение со стороны q, т. е. со стороны предложения при это, роли след-
ствия р (р, данного в предшествующем контексте). Вот подходящий пример:
(44)	Иван взбесился и стал буянить. Это его любимый стаканчик разлетел-
ся вдребезги.
В (44) предложение с это может обозначать лишь причину, никоим обра-
зом не следствие, того, что описано в первом предложении. По-видимому, та-
кое ограничение отражает общую закономерность, о которой уже говорилось:
Метаэпистемические высказывания и их дифференциация
411
следствие представляет собой предмет некоторой дополнительной информации
по отношению к предшествующему контексту, информации, которая легко
встраивается в сочинительный ряд, идущий от левого предтекста. Однако еще
значимее тот раньше уже разъясненный факт, что это по своей природе объ-
единяет две порции знания, которое либо оказывается одним-единственным
знанием, либо действительно двойственно, но охватывает какую-то область
пересечения; в случае адсентенциального это налицо, конечно, только вторая
возможность. Следствие же того или другого факта, рассматриваемое с точки
зрения последнего, не образует с ним одного комплекса знания, поскольку оно
позже факта, являющегося объектом того, более раннего, знания, и по отно-
шению к моменту, когда появляется последнее, играет роль того, чего еще
именно не знают.
Литература
Арутюнова 1976 — Н. Д. Арутюнова. Предложение и его смысл: Логико-семантиче-
ские проблемы. М., 1976.
Арутюнова 1988 — Н. Д. Арутюнова. Типы языковых значений: Оценка. Событие.
Факт. М., 1988.
Падучева 1982 — Е. В. Падучева. Значение и синтаксические функции слова это И
Проблемы структурной лингвистики 1980. М., 1982. С. 76—91.
Boguslawski 1988 — A. Boguslawski. То jest И Rozprawy Komisji J^zykowej Lodzkiego
Towarzystwa Naukowego XXXIV. S. 30—35.
Boguslawski 2002 — A. Boguslawski. To jest/‘das ist’ unteilbare Spracheinheiten? Doch! H
Die Welt der Slaven XLVII. 1. S. 131—154; 2. S. 251—274.
Hentschel 1998 — G. Hentschel. Zu Status und Funktion von to (jest) im Polnischen (I) И
H. Rothe, P. Thiergen (hrsg.). Polen unter Nachbarn. Polonistische und komparatistische
Beitragezu Literatur und Sprache. XII. Intemationaler SlavistenkongreB in Krakau 1998. Koln;
Weimar, Wien, 1998. S. 1—27.
Hentschel 2001 — G. Hentschel. On the perspectivisation of noun phrases in copula sen-
tences, mainly in Polish: ( Y) to (jest) X and similar phenomena // V. Chrakovskij, M. Gro-
chowski, G. Hentschel (ed.). Studies on the Syntax and Semantics of Slavonic Languages.
Oldenburg, 2001. P. 161—213.
Wajszczuk 1997 —J. Wajszczuk. System znaczen w obszarze spojnikow polskich. Wpro-
wadzenie do opisu. Warszawa, 1997.
Georg Henrik von Wright
REMARKS ON WITTGENSTEIN’S USE OF THE TERMS
“SINN”, “SINNLOS”, “UNSINNIG”, “WAHR”, AND “GEDANKE”
IN TRACTATUS
When discussing the above terms in English one must take utmost care with their trans-
lation. I am here following Ogden.
Sense and Contingency
In TLP 5.525 Wittgenstein makes a tripartite distinction: “Certainty, possibility or
impossibility of a state of affairs are not expressed by a proposition (“Saiz”) but by the
fact that an expression (‘sondem dadurch dass ein Ausdruck’) is a tautology, a signifi-
cant (‘sinnvoll’) proposition or a contradiction”
In 4.461 Wittgenstein says: “die Wahrheit der Tautologie ist gewiss, des Satzes mog-
lich, der Kontradiktion unmbglich” Ogden: “The truth of tautology is certain, of propo-
sitions possible, of contradiction impossible”. I think we can here for “certain” (“gewiss”)
substitute “necessary” (“notwendig”).
I shall throughout use “Satz” or “sentence” where Ogden uses “proposition” — and
“sinnvoller Satz” or, in English, “meaningful sentence” for Ogden’s term “significant
proposition”.Of tautologies Wittgenstein says that they are senseless (“sinnlos”), but not
nonsensical (“unsinnig”). “they are part of the symbolism”, he says in 4.4611, “in the same
way (‘ahnlich wie’) that ‘0’ is part of the symbolism of arithmetic” They are a sort of
extreme cases in the operation with otherwise meaningful sentences. Wittgenstein does
not make a corresponding statement about contradictions — but I think we have the right
to infer that they too are senseless though not nonsensical.
Since a meaningful sentence is neither necessary nor contradictory, it is contingent.
This means that it and its negation arc both possible. Or: the negation of a meaningful
(“sinnvoll”) sentence is also a meaningful (“sinnvoll”) sentence.
It is important to note that, on the Tractatus view, meaningful sentences are contingent.
I am afraid that this is something which commentators have not always clearly observed.
Sense and Truth-Value
A meaningful (“sinnvoll”) sentence has what may be called a bi-polar relation to truth-
value. It can be true and it can be false.
Tautologies and contradictions have what I shall call a uni-polar relation to truth. The
tautology is true — Wittgenstein says (4.461) “bedingungslos wahr” (“unconditionally
true”) — and cannot be not-true, and the contradiction is false and cannot be true.
Remarks on Wittgenstein’s Use of the Terms...
413
There are also sentences which have what I shall call a zero-polar relation to truth.
These arc sentences which are neither true nor false (void of truth-value). For example
moral, aesthetic, religious and other valuations, and also norm-giving (‘deontic’) sentences
like commands, permissions, and prohibitions.
Senseless Truths?
If a sentence has an uni-polar relation to truth it is senseless (meaningless) but also
true if it is a tautology, and false, jf it is a contradiction.
To admit that a sentence can be both true and void of sense may seem awkward but is
consistent with Wittgenstein’s position in Tractatus. And his argument is no muddle.
In order to remove the impression of awkwardness here one might take the view that
tautologies and contradictions are not “real” sentences. This possibility too Wittgenstein
seems to have considered. In the Remarks on the Foundations of Mathematics (3rd ed.,
p. 167) he says of the tautology рэ p that he sees in it a “degenerate proposition which
is on the side of truth”. (“Ich sehe in ihm einen degenerierten Satz, der auf der Seite der
Wahrheit ist.”) (I assume that any other tautology of propositional logic would also do.)
Similarly, one could then call a contradiction a degenerate sentence “on the side of false-
hood”. One can defend these locutions by reference to the way the taulologous and con-
tradictory nature of a sentence (in propositional logic) emerges from a truth-table. This
fits Wittgenstein’s idea that tautologies (contradictions) although they are senseless are
not nonsensical (“unsinnig”).
Thoughts
In 3.4 Wittgenstein says: “Der Gedanke ist der sinnvolle Satz”. Ogden: “The thought
is the significant proposition”
In 3.3: “Nur der Satz hat Sinn” Ogden: “Only the proposition has sense”
And in 3.12: Wittgenstein says: “Das Zeichen, durch welches wir den Gedanken aus-
driicken, nenne ich das Satzzeichen. Und der Satz ist das Satzzeichen in seiner projektiv-
en Beziehung zur Welt” Ogden: “The sign through which we express the thought I call
the prepositional sign. And the proposition is the propositional sign in its projective rela-
tion to the world”
3.5: “Das angewandte, gedachte, Satzzeichen ist der Gedanke”. Ogden: “The applied,
thought, propositional sign is the thought”
Wittgenstein’s distinction between “Satzzeichen” and “Satz” recalls the distinction
between sentence and proposition which for example Moore was keen to observe. The
“Satzzeichen” is a physical phenomenon which is given a “Sinn” by being applied or
thought in a projective relation to the world.
If thoughts are meaningful sentences and meaningful sentences arc contingently true
or false), then thoughts are contingent. In the last paragraph of the Preface to the book
, Wittgenstein says that the truth of the thoughts which his book communicates seems to
I him “unassailable and definitive” (“unantastbar und definitiv”). Which thoughts? This is
I not clear to me. Is Tractatus a collection of contingent sentences? Certainly not. Is it even
414
Georg Henrik von Wright
true that Tractatus communicates thoughts (“Gedanken”)? I am not clear in which sense
the book can claim to communicate unassailable and definitive truths or thoughts.
Here seems to be some kind of muddle or, maybe, inconsistency — and the question
is how we shall deal with il. It has struck me that Wittgenstein could have left out the trou-
blesome sentence in the Preface without loss to the message of his book. The rest of the
paragraph where it occurs can stand by itself.
“Legitimately constructed proposition”
In 5.4733 Wittgenstein, with a reference to Frege, uses the term “legitimately construct-
ed proposition” — in German “rechtmassig gebildeter Satz”. Every such sentence, he says,
must have a sense, “and if it has no sense this can only be (‘nur daran liegen’) because
we have given no meaning (Bedeutung) to some of its constituent parts”
Here several critical questions arise. In which sense of “must” must every legitimate-
ly constructed proposition have a sense? Must it have a bi-polar relation to truth, in which
case it is contingent? Maybe a uni-polar relation will suffice, in which case it is either
necessarily true or necessarily false, i.e. contradictory? Or can it even have a zero-polar
relation to truth, i.e. be neither true nor false?
If the relation to truth is uni-polar, the sentence is senseless (“sinnlos”) but at the same
time true or false and not nonsensical (“unsinnig”). (Above, p. 2 and 3.)
How shall we understand Wittgenstein’s words that if a sentence has no sense, this can
only (my italics) be because we have given no meaning to one of its constituent parts?
As an example he mentions “Socrates is identical”. It has no sense — here = “is nonsen-
sical” — because “we have given no meaning to the word ‘identical’ as adjective (L.W.’s
italics)” This is easy to understand. But does the same hold for all nonsensical sentenc-
es, viz. that they have a constituent part without “Bedeutung”? Moreover, are all sentences
which are neither true nor false, nonsensical — for example “Bach is a greater composer
than Vivaldi” or “you must not smoke here”? And if they are, does it mean that they con-
tain some constituent part without meaning?
“Socrates is identical” is a clear example of a sentence which has no sense (is “Sinn-
los”) because of the fact that it has a part, viz- the word “identical” which, in the context
of the sentence, has (been given) no meaning. If we substitute for it, say, the word “Chi-
nese” we get a meaningful contingent sentence (which happens to be false).
The sentence “Socrates is identical”, moreover, is not only senseless (“sinnlos”) but
also nonsensical (“unsinnig”).
The question may be raised: Why is this sentence-monster not only senseless but is
this in the stronger sense of being nonsensical? An answer— not given by Wittgenstein,
however — is thai the sentence is ungrammatical, not a correctly formed sentence of the
English language. In this it differs from other types of sentence with what I called a zero-
polar relation to truth, for example value-judgements and norm-formulations. “I like this
picture” is, as an expression of a valuation, neither true nor false — and so is “smoking
prohibited” as norm-formulation. But the two last-mentioned sentences are grammatically
well-formed. We understand them — they have a use in our language. “Socrates is iden-
tical” is unintelligible and useless.
Remarks on Wittgenstein’s Use of the Terms...
415
Sentences which are neither true nor false but are well-formed and have an established
use in language are, although senseless according to Tractatus not nonsensical (accord-
ing to the view I am taking here).
So much for the notion of a “rechtmassig gebildeter Satz.”
Nonsensical Tractatus
In the famous penultimate remark (6.54) of the book Wittgenstein tells us that one who
understands him will recognize kjis sentences as nonsensical (“unsinnig”). The sentences are
like a ladder which he has to climb — “durch sie — auf ihnen — fiber sie” (Ogden: “through
them, on them, over them”). “Er muss diese Satze iiberwinden, dann sieht er die Welt rich-
tig”. (Ogden: “He must surmount these propositions; then he sees the world rightly.”)
One is struck by the word “world” here. The opening sentence of the Tractatus is the
familiar “the world is everything that is the case”, i.e. all contingent truths. Is the world which
we are supposed to see clearly, the world of contingent facts, the “so-sein”? of which Witt-
genstein says in 6.41: “...alles Geschehen und So-Sein ist zufallig” (Ogden: “...all hap-
pening and being-so is accidental”.) Is not what we “see” when we have surmounted the
sentences — their nonsensicality? But one could also say that having thrown away the lad-
der, we see the world of contingent truths, i.e. the world of sense, so to say undiluted by the
philosopher’s nonsense. That would agree with 4.114: “Sic (sc. die Philosophic) soil das
Denkbare abgrenzen and damit das Undenkbare. Sie soli das Undenkbare von innen durch
das Denkbare begrenzen.” And 4.115: “Sie wird das Unsagbare bedeuten, indem sie das
Sagbare klar darstellt.” This does not mean that philosophy (or Tractatus) will make us see
which sentences are true and which ones are false. To determine this is the task of what
Wittgenstein calls the “Naturwissenschaften”, i.e. the empirical sciences. The task of phi-
losophy is to elucidate the sentences and separate what belongs to the world of sense or to
“das bestreitbare Gebiet der Naturwissenschaft” (4.113). (Ogden: “the disputable sphere of
natural science”) from that which makes no sense (is nonsensical).
I think this is how we have to understand the idea that “surmounting” the sentences
of the Tractatus we come to see the world, i.e. that which is the case, clearly. But the
question remains how we shall understand the nonsensicality of the tractarian sentences.
Are the sentences then not “legitimately constructed”? And if they are not, is this be-
cause they contain constituent parts without meaning (“Bedeutung”)? It is hard to see that
this were the case. The sentences of the Tractatus, unlike Wittgenstein’s sample sentence
“Socrates is identical”, are grammatically well-formed and in that sense “legitimately
constructed” (“rechtmassig gebildet”). The reason why they are nonsensical must lie else-
where. I think we should look for it in the context of what Wittgenstein says about the
pictorial nature of language and correspondence between the picture and the pictured. The
sentences of the Tractatus are obviously not pictures of a language-independent reality.
Nor are their ultimate constituent parts “einfache Gegenstande” (“simple objects”) which
“hang on one another like members of a chain” The sentences of Tractatus do not de-
I scribe states of affairs. (4.023.) Therefore they do not say anything.
l I assume that, on the Tractatus view, norm-formulations and value-judgements do not
I say anything either. For some time — in the heyday for logical positivism — it was a
’ fashion to say that such sentences were “a-logical” or “a-theoretical”. This was another
416
Georg Henrik von Wright
way of saying that they are senseless or nonsensical (“sinnlos” or “unsinnig”). (One did
not always observe the distinction.) From the point qf view of ordinary language this was
an unnatural faqon de parler.
It would make good sense to say that norm-formulations and value-judgements have
no factual meaning. But surely they “say” something in an ordinary and familiar sense
of “saying”. If this were not so, we could not understand them and use them the way we
do. It would be natural to say that such sentences have a normative and an evaluative
meaning, and that therefore, although senseless, they are not nonsensical1.
Sentences with factual meaning say that something or other is the case — and invite us
to compare what they say with the way things are (reality). Things are different with the
sentences of the Tractatus. They have no place in this realm of sentence-meanings (factual,
evaluative, normative; this is not meant to be an exhaustive enumeration). They are sense-
less in the stronger sense of nonsensical. This is so because they are not sentences in the
Tractatus-m&anmg of the term. They are attempts to say something which cannot be said,
attempts to transgress the limits of language as marked by the picture theory. Although gram-
matically well-formed and in some sense “intelligible”, they have no established use in or-
dinary discourse (unlike valuations and normative sentences). They are just “plain nonsense”
But fighting one’s way through them will show us something by taking us to a platform from
where we “see the world of so-sein, of contingent fact, rightly”
This, I would say, is the sense moral of Wittgenstein’s book. But is this not a very
meagre achievement? So it seems —but Wittgenstein says himself that a merit of his work
is that it makes us see how little has been achieved when all the problems of philosophy
have been solved. This is not an expression of modesty— but of insight.
Wittgenstein on Philosophy
Wittgenstein of the Tractatus thought that he had solved or rather: done away with,
all problems of philosophy once and for all. He says in the Preface “Ich bin also der
Meinung, die Probleme im Wesentlichen endgiiltig gelbst zu haben.” (Ogden: “I am there-
fore of the opinion that the problems have in essentials been finally solved”.) The prob-
lems have their origin in attempts to transcend the boundaries of the “sayable”, i.e. the
contingently true or false. Their solution is to see the futility of the attempt.
Wittgenstein of the Untersuchungen took a somewhat different view of philosophy.
Its problems are linguistic confusions which cannot once and for all be put right but will
again and again puzzle the reflective mind. Their “solution” is to free us, temporarily, from
the mental discomfort they cause.
Perhaps one can say that Wittgenstein of the Tractatus took an “absolutist”, Wittgen-
stein of the Untersuchungen a “relativistic” view of the philosophical enterprise. But the
difference is hardly fundamental.
1 In this context also belongs the observation that normative and evaluative sentences have a
characteristic ambiguity. They can be used to express a subject’s will or its approval (disapproval)
of something or to state that something is willed or valued. In the second case the sentence has
factual meaning, says something which is true or false. On this ambiguity rests the possibility of
logical relations between norms and also between valuations.
Remarks on Wittgenstein's Use of the Terms...
417
Another difference between the “two Wittgensteins” has to do with the philosopher’s
language. In Uiitersuchungen 120 Wittgenstein writes “wenn ich liber Sprache (Wort, Satz,
etc.) rede, muss ich die Sprache des Alltags reden”. But the language of Tractatus is an-
ything but “the language of every day” In the Untersuchungen 108 he says “Die Philo-
sophic der Logik redet in keinem anderen Sinn von Satzen und Wbrtern, als wir es im
gewonlichen Phanomen der Sprache; nicht von einem unraumlichen and unzeitlichen
Unding” I think we must understand this (also) as a statement of self-criticism.
Concluding Remarks
Finally, some remarks about my own inclinations when thinking about these matters.
I would agree to the idea that meaningful sentences (“sinnvolle Satze”) are contingent
and that necessary and impossible propositions are senseless (void of sense) but not non-
sensical (“unsinnig”). Therefore I would avoid the locutions “necessarily true” and “nec-
essarily false” and consistently say “necessary” and “impossible”. My reason for doing
this is that — in my opinion — the sense in which necessary sentences are true and con-
tradictory sentences false is very different from the sense in which contingent sentences
are true or false. We attribute truth-value to the latter on the basis of a comparison be-
tween a linguistic picture and reality. Contingent truth is agreement, falsehood disagree-
ment between what is said and what is the case. But necessary sentences are not true be-
cause they agreed with something external to language; nor are contradictory sentences
false because of their disagreement with facts.
2.222: “In der Ubereinstimmung Oder Nichtiibereinstimmung seines Sinnes mit der
Wirklichkeit, besteht seine Wahrheit oder Falschheit.”
2.223: “Um zu erkennen, ob des Bild wahr oder falsch ist, miissen wir es mit der Wirk-
lichkeit vergleichen.”
4.05: “Die Wirklichkeit wird mit dem Saiz verglichen.”
6.121: “Die Satze der Logik demonstrieren die logischen Eigenschaften der Satze,
indem sie sie zu nichts-sagenden Satzen verbinden.”
Because of these differences between the contingent and the not-contingent, I think it
clarifying to drop the terms “true” and “false” altogether as attributes of that which is (log-
ically) necessary and impossible. The last two terms cover, I think, a great many differ-
ent and distinguishable cases. But I shall not go into this topic here.
By a “thought” I would understand — with Wittgenstein — the sense of a contingently
true or false sentence.
27 - 3595
Л. Л. Иомдин {Москва)
ИДЕЯ И ЦЕЛЬ: ОБ ОДНОМ ТИПЕ РУССКИХ
СВЯЗОЧНЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЙ1
Нине Давидовне Арутюновой, с любовью
Толчком к написанию этой статьи послужили массовые эксперименты ав-
тора с системой автоматического перевода ЭТАП-3, разрабатываемой при
его активном участии в Лаборатории компьютерной лингвистики ИППИ
РАН (см. об этой системе, в частности, [Апресян и др. 1989, 1992]). В недав-
ней статье, подготовленной по результатам этих экспериментов [Иомдин
2002], автор имел возможность показать, что продукция системы автомати-
ческого перевода содержит уникальный и исключительно ценный отрица-
тельный языковой материал, на основе которого удается обнаружить дос-
таточно нетривиальные лингвистические факты. Один из этих фактов мне
и хотелось бы обсудить.
В ходе опытной эксплуатации системы ЭТАП-3 в режиме русско-англий-
ского перевода ей предлагалось переводить разнообразные короткие тексты,
в частности, материалы новостных лент, публикуемых в Интернете, — таких,
например, как лента ИТАР-ТАСС. Эта лента представляет собой непрерывно
обновляемый поток кратких заголовков новостей политики, экономики и куль-
туры, как правило, укладывающихся в одно-два предложения и изложенных
в нейтральном журналистском стиле. Тем самым с точки зрения разработки
системы автоматического перевода и ее тестирования такая лента оказывает-
ся идеальным экспериментальным источником — при всем лексическом и син-
таксическом разнообразии составляющих ее текстов последние тем не менее не
выходят за рамки современной литературной нормы, практически не исполь-
зуют экзотических или громоздких синтаксических конструкций и в целом
могут считаться текстами умеренной сложности. Тем удивительнее оказывают-
ся ситуации, когда в процессе обработки подобных текстов экспериментатор
сталкивается с явлениями, не получившими адекватного описания в грамма-
тике языка и/или его словаре.
Весной этого года в числе прочих сообщений на ленте ИТАР-ТАСС появи-
лась следующая несколько необычная новость:
(1) Главная цель Великого поста, который начался для православных, — нрав-
ственно возвысить человека.
К удивлению автора, перевод этого несложного предложения на английский
язык, выполненный системой ЭТАП-3, оказался явно неадекватным:
1 Автор выражает искреннюю признательность РФФИ за поддержку этой работы
(гранты № 01-06-80453-а и 02-06-80106-а).
Идея и цель: об одном типе русских связочных предложений
419
(la) *77;е main purpose of the Lent that has begun for the Orthodox — it is moral
to elevate a person.
Предложение (la) означает примерно то же, что и
(16) * Главная цель Великого поста, который начался для православных, — воз-
вышение человека является нравственным.
Разумеется, как английское предложение (1а), так и его вольный русский
перевод (16) равным образом грамматически неправильны. Каков же источник
этой неправильности? Решение этого вопроса, который представляется нам
весьма интересным и нетривиальным, и будет составлять основное содержание
данной статьи.
Прежде всего мы постараемся установить, в чем заключалась причина
ошибки перевода. Эта причина, в общем, достаточно очевидна: наша систе-
ма восприняла синтаксически неоднозначную правую часть связочного иден-
тифицирующего2 предложения (1), а именно
(1к) нравственно возвысить человека,
не как инфинитивный оборот, а как двусоставное предложение с нулевой связ-
кой. Действительно, синтаксическая структура (СинтС) предложения (1), сфор-
мированная системой, имела следующий вид3:
О')
 Sentence: Глаеная цель Великого поста, который начался для православных, - нравственно возвысить человека	fsf ® ЕД i
поста, • - - •
который -
1К4ШСЯ--
1-КОМЛЛ
Главная | ГЛАВНЫЙ"] А ИМ ЕД ЖЕН САР
цель - - - О-Н НЕЛЬ | 5ИМЕДЖЕННЕ0Д
Великого  • - -	- - • jXonpen>»[ В£ЛИКИЙ~| А РОД ЕД МУЖ САРП САР
поста ) S РОД ЕД МУЖ НЕОД
V........-^/лрёдик>»| КОТОРЫЙ"] S ИМ ЕД МУЖ
-Урелят^] НАЧИНАТЬСЯ I V ПРОШ ЕД ЛИЧ ИЗЪЯВ МУЖ СОВ
........-?!Чобсг>»|	ДЛЯ I PR
....---------- -Ту~предл>»[ ПРАВОСЛАВНЫЙ? ! S РО Д МН МУЖ О Д
НРАВСТВЕННЫЙ | А ЕД КР СРЕД ЗЕРО
\предик>»[ В03ВЫН1АТЬ~] УИНФ СОВ
-Ч1-компл>»| ЧЕЛОВЕК"] S ВИН ЕД МУЖ ОД
.....
!’православных, • -
нравственно - • - - а.прение
возвысить
: человека  
По существу в этой СинтС содержатся даже две нулевые связки: Главная цель
Великого поста 0быть ...нравственно 0бьгть возвысить человека (тот факт, что
нулевые связки не отражаются в (Г), носит чисто технический характер и свя-
зан с особенностями алгоритма синтаксического анализа системы ЭТАП-3,
обсуждать его здесь нет необходимости).
Мы придерживаемся здесь трактовки связочных предложений указанного типа, ис-
пользуемой Н. Д. Арутюновой [Арутюнова 1999: 458—459].
5 Здесь и далее используются древесные синтаксические структуры предложения в том
виде, как они понимаются в лингвистической теории И. А. Мельчука «Смысл <=> Текст»
[Мельчук 1974]: именно на этой теории в значительной мере базируется система ЭТАП-3.
27*
420
Л. Л. Иомдин
Интересно, что такая синтаксическая неоднозначность текстового фрагмен-
та, а именно возможность его трактовки либо как инфинитивного оборота, либо
как двусоставного предложения, обусловлена взаимодействием целого ряда лек-
сико-синтаксических факторов и по сути дела может считаться счастливым сте-
чением обстоятельств: в отсутствие омонимичной словоформы нравственно (ка-
чественное наречие vs. краткое прилагательное— предикатив), как в
(2)	Главная цель Великого поста, который начался для православных, — воз-
высить человека,
или даже при замене еб на близкий синоним, как в
(3)	Главная цель Великого поста, который начался для православных, — мо-
рально (духовно) возвысить человека,
правая часть предложения (после тире) утратила бы неоднозначность, ее сен-
тенциальная интерпретация оказалась бы невозможной, и автор лишился бы
предмета настоящего исследования.
Почему же, однако, в предложениях типа (1) вторая часть типа (1к) не мо-
жет интерпретироваться сентенциально? Может быть, связочные предложения
вообще не могут содержать двусоставных предложений в качестве составной
части? Разумеется, это не так. Более того, даже оставаясь почти в рамках при-
веденного материала, можно построить вполне правильное связочное предло-
жение, вторая часть которого является двусоставным предложением; достаточ-
но заменить в (1) слово цель на слово идея:
(4)	Главная идея Великого поста, который начался для православных, — нрав-
ственно возвысить человека.
В отличие от недвусмысленного (1) предложение (4) является синтаксичес-
ки неоднозначным и допускает как сентенциальную, так и инфинитивную ин-
терпретацию правой части. Соответствующая же замена слова цель на слово
идея в (16) сделает это предложение вполне приемлемым4 (вопрос о его истин-
ности мы предпочли бы оставить в стороне):
(26) Главная идея Великого поста, который начался для православных, — воз-
вышение человека является нравственным.
Мы видим тем самым, что СинтС типа (Г) неверна не сама по себе, а толь-
ко для ее конкретного лексического наполнения. Внимательное исследование
позволяет нам определить, какое именно лексическое наполнение в (Г) допус-
тимо, а какое нет.
В частности, в случае, если первая часть связочного предложения (как пра-
вило, его сказуемое) формируется предикатными существительными типа цель,
назначение, предназначение, намерение, стремление, призвание, желание, страсть,
задача, проблема, соответствующая конструкция останется неверной. Второй
частью такого предложения (как правило, его подлежащим) может быть ин-
финитивный оборот, именная группа (чаще всего она формируется предикат-
4 Аналогичная замена слова purpose ‘цель’ на слово idea ‘идея’ сделает более приемле-
мым и английское предложение (la): 77?е main idea of the Lent that has begun for the Ortho-
dox — it is moral to elevate a person. Мы, однако, не будем далее углубляться в проблемы
английской грамматики и сосредоточимся исключительно на русском материале.
Идея и цель: об одном типе русских связочных предложений
421
ным существительным), наконец, придаточное предложение с союзом чтобы,
но никак не самостоятельное предложение. Ср.:
(5)	Наша цель — установить истину (установление истины),
но не *Наша цель — истина должна быть установлена",
(6)	Великим князьям и не нужно теперь иметь в Новгороде приверженную
к себе сторону; их цель — рано или поздно уничтожить самостоятельность
Новгорода (С. М. Соловьев),
но не *.. .их цель — рано или поздно нужно уничтожить самостоятельность
Новгорода;
(7)	Основною моей целью было все-таки отвлечь Ахиллеса от разговора о Ха-
роне (А. и Б. Стругацкие),
но не * Основною моей целью было: Ахиллес должен отвлечься от разговора
о Хароне;
(8)	Главная цель — чтоб соседи не видели (В. Аксенов),
но не * ...Главная цель — соседи не увидят;
(9)	Их не утомляли ни строевые занятия, ни марш-броски, ни стрельбы, и
главным их желанием было побольше пожить в тишине (В. Солоухин),
но не * ...их желанием было: они должны побольше пожить в тишине;
(10)	Мое желание — чтоб вы повиновались тому из них, который окажется
справедливее другого и доблестнее при защите родной земли (С. М. Соловьев),
но не *Мое желание — вы будете повиноваться тому из них, который ока-
жется справедливее другого;
(11)	Но главное его призвание и страсть — дразнить дворовых девок, тре-
пать их, делать им всякие штуки (И. А. Гончаров)
ИТ. д.
В то же время достаточно широкий класс существительных — такие как
идея, мысль, смысл, пафос, посылка, тезис, положение, принцип, постулат, ут-
верждение, высказывание, лозунг, девиз, результат, итог, урок и т. д. — делают
связочную конструкцию с сентенциальной второй частью безупречной. Ср.:
(12)	Основная идея конкурса — пусть победит сильнейший;
(13)	Первая мысль — вы забыли, о чем вы разговаривали (А. Солженицын);
(14)	Чудный результат — пятно тает, тает и исчезает (М. Булгаков);
(15)	Популярным лозунгом брежневских времен было — экономика должна
быть экономной;
(16)	Важный урок стихотворения Пастернака — быть знаменитым некрасиво
, ит.д.
L Что же отличает класс слов первого типа от класса слов второго типа?
На наш взгляд, различия между этими двумя классами слов (назовем их, соот-
। ветственно, классом «цель» и классом «идея») не сводимы к семантическим —
I их смысловые представления имеют много общего. Нетрудно убедиться, в част-
| ности, в том, что все слова обоих классов обладают валентностью содержа-
£ ния, которая в приведенных выше связочных предложениях выражается именно
L второй частью— несентенциальной в (5)—(11) и сентенциальной в (12)—(16).
^Всякий раз фрагмент текста, реализующий эту валентность, характеризует
^)пределенную ситуацию.
422
Л. Л. Иомдин
Нам представляется, что дело здесь в чисто синтаксических особенностях
приведенных слов. Как можно заметить, все слова лексического класса «цель»
обладают синтаксическим признаком «прединф» — этот популярный в тео-
рии «Смысл Текст» признак5, напомним, приписывается словам, как бы уп-
равляющим инфинитивом через (реальную или нулевую) связку, — и консти-
туирует конструкции типа Дозвониться на Кавказ стало целой проблемой
[=прединф], Нелегкая это работа [=прединф] — из болота тащить бегемота
(К. Чуковский), Любить иных — тяжелый крест [=прединф] (Б. Пастернак).
Подчеркнем, что во всех этих примерах инфинитивный оборот также реали-
зует валентность содержания соответствующих существительных. Посколь-
ку признаком «прединф» обладает и слово цель, синтаксический разбор пред-
ложения (1) в виде
(1'9,
’ Sentence: Главная цель Великого поста, который начался для православных, - нравственно возвысить человека
Главная ----^Хопр<эд>»[ ГЛАВНЫЙ | А ИМ ЕД ЖЕН САР
Цель - - - - О»| ЦЕЛЬ~-| S ИМ ЕД ЖЕН НЕОД
Великого	| ВЕЛИКИЙ ~| А РОД ЕД МУЖ CAPIT САР
пост»,
? который
начался
нравственно —
возвысить
православных, - I
;обсг>»| ДЛЯ~~| PR
I КОТОРЫЙ-] S ИМ ЕД МУЖ
5Г] V ПРОШ ЕД ЛИЧ ИЗЪЯВ МУЖ сов
»ля
человека
S РОД МН МУЖ од
| НРАВСТВЕННО [АРУ
ТЬ [ УИНФ СОВ
1-коь«тл>»[~ ЧЕЛОВЕК | S ВИН ЕД МУЖ ОД
где вторая часть интерпретируется как инфинитивный оборот, абсолютно пра-
вилен.
Для того же, чтобы была возможной структура типа (Г) — т. е. связочное
предложение с сентенциальной правой частью, существительное в первой ча-
сти предложения должно обладать другим синтаксическим признаком, содер-
жание которого можно приблизительно сформулировать как способность уп-
равлять через (реальную или нулевую) связку целым предложением. Такого
признака — по аналогии с «прединф» его удобно назвать «предпредл» —до сих
пор ни в теории «Смысл Текст», ни в основанных на ней прикладных сис-
темах не было. Не были, соответственно, зафиксированы и ограничения на
устройство идентифицирующего предложения со связкой, вторая часть кото-
рого представляет собой простое двусоставное предложение, что и обуслови-
ло свободу построения СинтС (Г) для предложения (1).
5 Признак «прединф» и другие признаки серии «пред» впервые были введены в [Иом-
дин и др. 1975] и с тех пор широко используются в теоретических и прикладных рабо-
тах, выполняемых в рамках модели «Смысл <=> Текст».
Идея ii цель: об одном типе русских связочных предложений
423
Приписав признак «предпредл» словам класса «идея» и введя соответству-
ющие указания в анализирующие синтаксические правила (синтагмы), мы лег-
ко обеспечим построение правильных синтаксических структур для предложе-
ний типа (12)—(16). С другой стороны, поскольку признак «предпредл» не
будет приписан целевым словам, мы заблокируем появление СинтС типа (Г),
а также сумеем легко объяснить неправильность фраз типа (16) или фраз типа
^Назначение этой пасты — она хорошо очищает зубы, которые, к сожалению,
нередко встречаются в малограмотной устной и письменной речи. Last but not
least, обеспечив для (1) построецие СинтС (Г'), сможем добиться для него
и более адекватного перевода в нашей системе:
(1в) The main purpose of the Lent which has begun for the Orthodox — to elevate
a person morally.
В отличие от признака «прединф», который приписывается не только суще-
ствительным, но и огромному числу прилагательных (в частности, таким как
нравственный, — именно благодаря этому признаку предложение (1к) допуска-
ет сентенциальную интерпретацию), признак «предпредл» в русском языке, по-
видимому, характерен лишь для существительных. Любопытно, что в англий-
ском языке подобным свойством обладают и прилагательные, ср. It is interesting
they didn’t say anything about this ‘Интересно, что они ничего об этом не сказали’,
букв. ‘Интересно они ничего об этом не сказали’; It is funny you mention that ‘Смеш-
но, что ты об этом упоминаешь’, букв. ‘Смешно ты об этом упоминаешь’ и т. п.
Подчеркнем, что синтаксические признаки «прединф» и «предпредл» не
являются взаимоисключающими. Хотя все слова класса «цель» обладают толь-
ко первым из них, а вторым не обладают, многие слова класса «идея», поми-
мо признака «предпредл», должны быть снабжены и признаком «прединф».
Это такие слова, как идея (ср. заманчивая идея — добиться управляемой термо-
ядерной реакции}, принцип, лозунг, девиз и др.
Обратим теперь внимание на то, что связочные идентифицирующие пред-
ложения с сентенциальной частью — это один из типов несобственного
управления предложением со стороны лексических еди-
ниц. Ведь, по сути дела, способность существительных класса «идея» присо-
единять полные предложения через связку, т. е. иметь признак «предпредл», так
же относится к способности существительных непосредственно управлять пред-
ложением (как в выражениях типа
(17)	Тезис «бытие определяет сознание» отражает рациональную сторону
j восприятия человеком внешнего мира),
। как способность слов с признаком «прединф» присоединять через связку инфи-
нитивные обороты к непосредственному инфинитивному управлению (ср. Его
план — добиться перевода в столицу и Его план добиться перевода в столицу так
I и не был осуществлен). Правда, корреляция между наличием у некоторого сло-
| ва признака «предпредл» и его способностью управлять предложением гораздо
 слабее, чем между наличием у слова признака «прединф» и его способностью
I непосредственно управлять инфинитивом. Последняя корреляция, хотя и явля-
I ется далеко не стопроцентной (в русском словаре системы ЭТАП из 100 суще-
ствительных, обладающих признаком «прединф», синтаксическую валентность
424
Л. Л. Иомдин
на инфинитив имеют 45), все же не вызывает сомнений. В то же время русских
слов, непосредственно управляющих (невопросительным6) двусоставным пред-
ложением, очень немного и, по-видимому, все они, подобно (17), требуют гра-
фического выделения управляемого предложения. В любом случае явления соб-
ственного и несобственного управления слов следует описывать в грамматике
и словаре независимо друг от друга.
Завершая наше небольшое исследование, заметим, что случаи несобственного
управления существительных отнюдь не исчерпываются связочными идентифи-
цирующими предложениями. Еще чаще такие управляющие свойства можно
наблюдать в различных предложениях с уточнением. Важным подклассом таких
предложений являются детально исследованные Н. Д. Арутюновой [Арутюно-
ва 1976] бытийные предложения с пропозициональными элементами. Например,
несобственное управление инфинитивом наблюдается в таких конструкциях, как
(18)	Главная цель у обоих обществ одна — возродить могущество земной ци-
вилизации (А. и Б. Стругацкие);
(19)	У нее была какая-то страсть — ловить всех на слове, уличать в проти-
воречии, придираться к фразе (А. П. Чехов).
Другим типом уточняющих предложений, типичных с точки зрения несоб-
ственного управления инфинитивом, являются предложения с интродуктивным
вот, ср.
(20)	Все гениальное просто — вот принцип многих ученых'.
по существу первая часть (20) представляет собой предложение, опосредован-
но управляемое существительным принцип.
Что же касается несобственного управления двусоставным предложением,
то оно характерно как для бытийных предложений с уточнением, ср.:
(21)	У Б. Шоу есть замечательная мысль: свобода означает ответствен-
ность, поэтому многие ее так боятся,
так и для предложений с вот:
(22)	Деньги, запланированные на карандаши, не могут быть потрачены на
ластики — вот главный принцип этих государственных мужей (Независимая
газета).
Любопытно, что в таких случаях существительные, опосредованно управ-
ляющие предложением, ведут себя еще более либерально. Так, ни слово цель,
ни слово страсть, как мы видели, не обладают признаком «предпредл», если
его определять исходя из прототипических связочных ситуаций. Тем не менее
в уточняющих предложениях они приобретают и такие управляющие свойства:
(23)	У Конрада Оттовича появилась новая страсть — он обшаривает ста-
рые сараи, склады, гаражи, предназначенные на снос (И. Сергиевская);
6 Управление вопросительным предложением со стороны лексической единицы -— как
собственное (Меня интересовал вопрос, не опаздывает ли поезд), так и несобственное
(Куда идет король — большой секрет) — это отдельное явление, которое никак не за-
висит от наличия или отсутствия у данной единицы способности управлять простым
двусоставным предложением. Это явление было подробно описано в теории «Смысл <->
Текст» ранее.
Идея и цель: об одном типе русских связочных предложений
425
(24)	У всех наших научно-популярных журналов одна, но пламенная страсть —
они пропагандируют науку и соединяют ее с жизнью (Б. Штерн);
(25)	Кооперация добывает материальные средства и перерабатывает их
в культурные ценности — вот цель этой серой лавочки (М. Пришвин).
Из сказанного со всей определенностью вытекает, что исследование, описа-
ние и объяснение сложных синтаксических конструкций, в которых проявляются
нетривиальные управляющие свойства лексических единиц, нельзя считать за-
вершенным. Нам удалось лишь немного прояснить некоторые особенности та-
ких конструкций. Дальнейшее их изучение автору еще предстоит.
Литература
Апресян и др. 1989 — Ю. Д. Апресян, И. М. Богуславский, Л. Л. Иомдин, А. В. Лазур-
ский, Н. В. Перцов, В. 3. Санников, Л. Л. Цинман. Лингвистическое обеспечение систе-
мы ЭТАП-2. М.: Наука, 1989.
Апресян и др. 1992 — Ю. Д. Апресян, И. М. Богуславский, Л. Л. Иомдин, А. В. Лазур-
ский, Н. В. Перцов, Л. Г Мипгюшин, В. 3. Санников, Л. Л. Цинман. Лингвистический про-
цессор для сложных информационных систем. М.: Наука, 1992.
Арутюнова 1976— Н. Д. Арутюнова. Предложение и его смысл. М.: Наука, 1976.
Арутюнова 1999 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. 2-е изд. М.: Языки рус-
ской культуры, 1999.
Иомдин и др. 1975 — Л. Л. Иомдин, И. А. Мельчук, Н. В. Перцов. Фрагмент модели
русского поверхностного синтаксиса. I. Предикативные синтагмы // Научно-техничес-
кая информация. Сер. 2. 1975. № 7. С. 30—43.
Иомдин 2002 — Л. Л. Иомдин. Уроки русско-английского: (из опыта работы систе-
мы машинного перевода) // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные техноло-
гии. М.: Наука, 2002 (Тр. Межд. семинара Диалог-2002. Протвино). Т. 2. С. 234—245.
Мельчук 1974 — И. А. Мельчук. Опыт теории лингвистических моделей «Смысл <=>
Текст». М.: Наука, 1974.
О. Б. Йокояма {Калифорнийский университет,
Лос-А нджелес)
СОКРОВЕННЫЙ СУБЪЕКТ: ПРАГМАСЕМАНТИКА
ЯПОНСКОГО ТЕКСТА
0. Языкознание по своей природе двойственно. Отражая сущность своего
объекта, оно колеблется между двумя полюсами — абстракцией когнитивных
универсалий и конкретностью человека, привязанного к своей среде. В рабо-
тах Нины Давидовны Арутюновой интерес к общим свойствам языка всегда
сопрягается с интересом к специфическим чертам языков, к особенностям на-
ционального языкового сознания и к идиолекту, вплоть до стилевых особен-
ностей отдельных авторов. Настоящая работа является откликом на ее инте-
рес к языкам вообще и к японской культуре в частности. Рассматриваемый в
ней вопрос невыраженного, скрытого субъекта касается многих универсальных
тем, затрагиваемых Ниной Давидовной, одновременно иллюстрируя специфи-
ческие средства японского языка и подтверждая ее тезис о специфичности
самих логических оснований языков1. В работе рассматриваются некоторые
структурные особенности, в которых ярко выражена осложненность семанти-
ки основных лексических и синтаксических категорий прагматическими фак-
торами. В разделе 1 приводится краткое описание самых существенных для
определения скрытого субъекта явлений, характеризуемых вовлечением праг-
матики в синтаксис и семантику японского языка. В разделе 2 будет проведен
анализ, показывающий функционирование прагмасемантических факторов
в тексте. Языковые факты, данные в первом разделе, хорошо известны специ-
алистам. Здесь они рассматриваются в свете общеязыковых проблем, обсуж-
даемых Ниной Давидовной. Кроме того, они служат введением в анализ кон-
кретного текста, предпринятый во втором разделе.
1.0. В этом разделе мы предлагаем рабочее определение пресловутого япон-
ского субъекта в сопоставлении с русским детерминантом (1.1), затем рассмат-
риваем прагматическую семантику номинаций (1.2) и предикаций (1.3) и, на-
конец, касаемся языкового выражения некоторых культурных норм языкового
поведения (1.4).
1.1. Когда в 70-е гг. XX в. генеративисты стали все чаще обращаться к дан-
ным языков разной структуры, они столкнулись с дилеммой грамматическо-
го подлежащего в японском языке [Kuno 1973]. Отсутствие в нем рода, числа,
падежа и согласования приводит к отсутствию морфо-синтаксических показа-
телей субъекта. Наиболее близкие (семантически) субъекту элементы могут
1 См. [Арутюнова 1976а; 1999, ч. X].
Сокровенный субъект: прагмасемантика японского текста
427
сочетаться с постпозитивными частицами wa, ga и то, которые, однако, могут
также следовать и за другими членами предложения. Особое затруднение пред-
ставляют случаи вроде (1) и (2)2:
(1)	Zoo wa hana ga nagai.
elephant ptcl3 trunk ptcl long
‘У слона хобот длинный’ (букв, ‘слон — хобот длинный’).
(2)	Sakana wa tai ga umai.
fish ptcl ptcl tasty
‘Из рыбы самая вкусная — тай’ (букв, ‘рыба — тай вкусный’).
Построения такого типа способствовали становлению понятия темы (то-
пика) в генеративной грамматике, дающего возможность в предложениях
(1) и (2) считать zoo ‘слон’ и sakana ‘рыба’ темой, a hana ‘хобот’ и tai (назва-
ние рыбы) подлежащим4; частицу же wa называют, соответственно, темати-
ческой5.
Как видно из примеров (3)—(5), в японском тема (подлежащее-субъект) до-
статочно близка детерминанту [АГ 1980]:
(3)	Воки wa samuilnodo ga kawaitalisya da.
I6 theme cold throat ptcl dried doctor am
‘Мне холодно/хочется пить/(я)7 — врач’
(4)	Taro wa benkyoo ga taikutu datta.
T. theme study ptcl boring was
‘Таро не любил учиться’ (букв. ‘Таро — ученье было скучным’).
(5)	Watasi wa titi по tenkin ga totemo kanasikatta.
I theme father’s transfer ptcl very sad-was
‘Мне было очень грустно, что отца перевели’ (букв, ‘я — перевод отца
был очень грустным’).
Такое сходство само по себе уже заслуживает внимания в теоретическом от-
I ношении, но нам оно пригодится при разборе текста в разделе 2, где в отли-
чие от (1)—(5) субъект-детерминант в поверхностной структуре предложения
2 Японские примеры даются нами в латинской лингвистической транслитерации, пос-
ле каждой строки транслитерированного японского следует дословный подстрочный
перевод, в котором релевантная грамматическая информация вводится заглавными
буквами после слова, к которому она относится. В самом конце примера дается свобод-
ный перевод на русский язык.
3 Пометой “ptcl” (particle) обозначаются частицы; некоторые из них далее будут пе-
реведены более конкретно.
4 Существование эксплицитно посессивной конструкции Zoo по hana wa nagai ‘Хобот
слона —длинный’ исключает возможность считать wa в (1) притяжательной частицей.
Впрочем, такая замена тематической конструкции на посессивную проходит с трудом,
как и в соответствующих русских предложениях. Ср. [Арутюнова 19766]. В примере (2)
посессивный вариант невозможен.
5 Далее мы будем обозначать тематическое wa как ‘theme’.
6 Это местоимение 1 л. ед. ч. м. р.; о гетеронимии японских местоимений см. сноску 8.
7 В японском тексте разницы между мне и я нет: во всех случаях субъект-детерминант
представлен словом Ьоки ‘я’ и тематической частицей wa.
428
О. Б. Йокояма
отсутствует, хотя при интерпретации предложения читающим/адресатом он
почти во всех случаях восстанавливается вполне однозначно.
1.2. Выбор имени для номинации всегда связан с прагматическими факто-
рами. В японском языке значение референтных имен систематически ослож-
няется показателями социальных отношений. Референционно синонимичные
местоимения и местоименные выражения различаются по социальным при-
знакам отношения между собеседниками, пола и статуса говорящего, рече-
вого регистра8. Кроме местоименной гетеронимии в японском языке раз-
вита пре-/суффиксация морфем, выражающих разные степени почтения: ср.
приставка о-, персональные суффиксы -kun, -san, -sama (в порядке возраста-
ющей почтительности). Отсутствие пре-/суффиксации в референтной сфере
адресата или 3-го л. свидетельствует о более низком статусе референта по
отношению к говорящему или о безразличии говорящего к его статусу; по-
следнее является нормой в научных и других текстах обезличенного харак-
тера. С другой стороны, любая гонорификация в референтной сфере говоря-
щего запрещается: *boku по o-telo-tyawanlo-kaa-sanlsyatyoo-san ‘моя (м.) рука/
чашка/мать/мой директор/мои руки/чашки’, но anata по o-telo-tyawanlo-kaa-
sanlsyatyoo-san ‘ваша рука/чашка/мать/ваш директор/ваши руки/чашки’9.
Примечательно, что в японском языке прагматикой определяется форма даже
нереферентных, предикативных имен: Апо kata wa o-isya-san desu ‘Этот гос-
подин — врач’, но Watasi wa isya desu ‘Я — врач’, где пре-/суффиксация пре-
дикативного врач в первом случае, вызванная почтением к субъекту, ярко
противостоит обязательному отсутствию таковой у предиката во втором
предложении10.
1.3. Выбор предиката в японском языке опять-таки осложняется — притом
систематически — социальными факторами. Включение в семантику предиката
показателя вхождения его в сферу лица, с которым говорящий находится в от-
ношениях старшинства или, наоборот, подчинения, осуществляется в некото-
рых частотных глаголах синонимами, различающимися одной семой гонори-
фикации. Так, из трех синонимов глагола идти почтительное по отношению
к его субъекту irassyaru не может сочетаться с субъектом, входящим в сферу 1 л.,
почтительное по отношению к цели движения mairu не может сочетаться с субъ-
ектом, входящим в сферу 2 или 3 л. (если только его референт не входит в сфе-
ру говорящего), а среднее iku может сочетаться с субъектом, входящим в сферу
8 Ср. «я»: Ьоки —- говорящий м. пола равному, (w)atasi — говорящая ж. пола близкому
и watakusi — говорящие обоих полов, но сверхпочтительно в устах мужчины и просто
почтительно в устах женщины. В рассматриваемом нами во втором разделе источни-
ке мы отметили не менее семи разных местоименных выражений 1 л. и не менее десяти
местоименных выражений 3 л.
9 Здесь и в следующем примере гонорификационные морфемы выделены жирным
шрифтом.
10 Следы морфологического проявления статуса есть и в русском языке, ср. заискива-
ющие уменьшительные суффиксы в речи горничной: «Чемоданчик ваш вот тут» — или:
«Ручку/плечико пожалуйте» в речи крепостных.
Сокровенный субъект: прагмасемантика японского текста
429
2 или 3 л., только если говорящий не проявляет по отношению к его референ-
ту уважения из-за его более низкого положения или если жанровая норма до-
пускает безразличие.
Гонорификация предиката осуществляется также при помощи морфо-син-
таксической системы агглютинации с предикатом пре-/суффиксов почтитель-
ности. По форме предиката можно, таким образом, определить, идет ли речь
о субъекте вышестоящем, или, наоборот, направленное на вышестоящее лицо
действие совершается говорящим или лицом, входящим в его сферу. Морфо-
синтаксическая гонорификация находит очень широкое применение благода-
ря сочетаемости практически со всеми глаголами в языке.
Не менее важен в японских предикатах показатель еще одного прагматичес-
кого параметра. При помощи вспомогательных глаголов предикация действий,
связанных с интересом лиц, входящих в сферу говорящего, делится на две груп-
пы по направленности приносимого действием блага. Так, если «хождение»
совершается 2-м или 3-м л. «во благо» говорящему (в его интересах), корень
глагола идти сочетается со вспомогательным глаголом kureru, букв, ‘снизой-
ти’, порождая сложную форму itte-kureru. Если же хождение совершается 1-м л.
«во благо» 2-му или 3-му лицу, корень глагола идти сочетается со вспомога-
тельным глаголом уаги, порождая itte-yaru. Вспомогательные глаголы этого
типа обладают высокой морфонологической сочетаемостью; они имеют про-
стой и почтительный варианты.
1.4.	Кроме описанных выше лексически, морфологически и синтаксически
кодируемых прагматических значений, культурная норма японского языкового
поведения предписывает еще и использование менее системных в языковом
отношении способов выражения скромности и самоуничижения. Говоря о на-
писанном им самим тексте, достойный — а следовательно, и проявляющий свое
достоинство самоумалением — автор называет свой текст плохим, слабым,
скучным, а рассказывая о своих прогулках по незнакомому городу, автор од-
ного из наших текстов говорит, снижая регистр, что он «ничего не смысля, ша-
тался по улицам», представляя себя бестолково беспомощным, каким он, по
всей вероятности, не был11.
Более фразеологизированными являются формулы вежливости (напр.,
труднопереводимая фраза sekkaku desu ga, предваряющая почтительное от-
клонение любезности с благодарностью), а также некоторые сложные преди-
катные формации вроде sasete-itadakimasu (букв, ‘с почтением принимаю то,
что вы понуждаете меня сделать’), добавляемое к глаголу, обозначающему во-
литивное действие говорящего, предпринятое по его собственному желанию;
этим интересным оборотом сглаживается уже по определению непочтитель-
ное проявление собственной воли и создается языковая иллюзия снятия от-
ветственности за проявление независимости.
11 Поведенческие нормы и в русском языке иногда кодируются морфологически: вспом-
ним русские умаляющие себя статейка, идейка, мыслишка. Примером менее формализо-
ванного, но все же предписываемого культурой речевого поведения может служить ти-
пичный русский ответ на комплимент: Ну, оно (платье) такое простенькое!
430
О. Б. Йокояма
2.0.	Обратимся теперь к вопросу идентификации скрытого субъекта в япон-
ских текстах. В качестве материала нами было использовано 300 стр. воспоми-
наний о Харбине, написанных членами Киотского общества бывших харбин-
цев в 1973 г.12 Авторы — японцы, мужчины, большей частью родившиеся в
начале прошлого века, со средним или высшим образованием, в какой-то мере
(чаще в очень малой) объясняющиеся еще и на русском и китайском языках;
диалектных черт в тексте не наблюдалось13.
2.1.	Предложения следующего типа были весьма частотны в наших текстах14:
(6)	Taisyoo go пеп zyuu-iti gatu gezyun 0 kita Mansyuu
T. 5 year 11 * month second-half 0 north Manchuria
Harupin ni tyokkoo-simasita (c. 91).
Harbin to went-directly
‘В ноябре пятого года Тайсе (1916 г.) (я) направился прямо в северную
Маньчжурию в Харбин’
(7)	Syoowa sanzyuu-iti пеп roku gatu nizyuu-iti niti, 0 Simizu Sanzoo
S.	31 year 6 month 21 day 0 S. S.
sensei seikyo no denpoo ni sessita (с. Y35).
professor decease ‘s telegram to exposed
’21 июня 31 г. Сева (1956) (я) получил телеграмму о кончине проф. С. С.’
В предложениях (6) и (7), которыми авторы начинают свои очерки, не вы-
ражены главные актанты предиката. Так как в глаголе содержится указание
лишь на время, то в принципе субъектом/подлежащим этих предложений мо-
жет быть любое из трех лиц и обоих чисел. Неопределенность, однако, тут толь-
ко кажущаяся, т. к. носитель языка однозначно восстанавливает в этих пред-
ложениях субъект 1 л. ед. числа и не затруднится указать то место, куда можно
было бы его вставить (в (6) и (7) оно отмечено знаком 0). Из того, что сама по
себе структура этих предложений допускает выраженный субъект, следует, что
опущение субъекта носит не синтаксический, а дискурсивный характер. У дис-
курсивно обусловленного эллипсиса есть одно необходимое условие: восста-
новимость. Там, где адресат не может восстановить для себя опущенный гово-
рящим элемент, эллипсис невозможен. Так, в (8) все субъекты-детерминанты
выражены и не могли бы быть опущены15:
(8)	Rosiya teikoku ga kakwnei de hookai-sita по-de, пап	о
Russian empire ptcl revolution by collapsed since hardship acc16
12 Goto Harukiti (ed.). 1973. Harubin no omoide (Харбинские воспоминания). Kyoto:
Kyoto Harubin Kai.
13 Небольшой объем статьи (который предпринятое мной для сборника в честь
Н. Д. Арутюновой исследование значительно превышает) вынуждает меня ограни-
читься лишь самыми яркими примерами.
14 В конце цитаты дается ее страница по источнику. В переводе на русский язык в скоб-
ках добавляется не выраженная в оригинале информация. В часто встречающихся в
воспоминаниях датах год, как принято, дается по японскому стилю, отсчитывая от даты
восшествия на престол царствующего императора, в наших текстах это Тайсе (1912—
1925) или Сева (1926—1989).
15 Субъекты выделены в примере (8) жирным шрифтом.
Сокровенный субъект: прагмасемантика японского текста
431
nogarete, Harupin ni kita minsyuu wa hyaku-man to mo iwareta
escaping Harbin to came people theme million that even was-said
tasuu ni nobotta. [...] Toozi no Toosin	tetudoo kurabu
multitude to rose then ‘s Eastem-Ch’ing railroad club
de wa, opera dan ga honkakutekina geki о
at theme16 17 opera group ptcl real	production acc
misete-ita (c. 118).
showed
‘Так как Российская империя рухнула, в Харбин прибыло, говорят, чуть
ли не до миллиона беженцев. [...] В клубе Восточно-Цинской железной
дороги, как она тогда называлась, оперные труппы давали поставлен-
ные по всем правилам представления’
Эллипсис субъекта 1 л. ед. ч., вообще наиболее восстановимого и потому
наиболее часто опускаемого, соблазнительно объяснить в примерах (6) и (7)
абсолютной восстановимостью 1 л. в жанре реминисценций: среди воспомина-
ний встретился даже анкетного типа зачин, перешедший затем в повествова-
ние на четырех страницах, в которых субъект 1 л. ед. ч. ни разу не проявился:
(9)	Iti-zi	Taisyoo go пеп hati gatu	ikkagetu	zaiha.
First	T. 5 year 8	month	one-month Harbin-residence
Ni-zi	Taisyoo hati nen si	gatu	ikkagetu	zaiha.
Second	T. 8 year 4	month	one-month	Harbin-residence
[•••]
Kimmusaki Kaneda syookoo	(Sekitoodoo gai Zidan gai
employer K. trading-company S.	street Z. street
kadd).
corner
Iti-zi, hazimete no toman,	harubin ni kite, miru mono subete
first first ’s trip-to-Manchuria Harbin to came see things all
ga mezurasiku[...](c.T2X).
ptcl extraordinary
‘Первое:	в августе 5 г. Тайсё, пребывал в Харбине один месяц.
Второе:	в апреле 8 г. Тайсё, пребывал в Харбине один месяц.
[...]
Место службы: торговое дело Канэда (на углу Мостовой и Участ-
ковой).
В (мой) первый приезд в Манчжурию (я) приехал в Харбин и все (мне)
казалось необыкновенным [...]’
16 Знаком ACC (accusative) обозначается постпозитивная частица, маркирующая пря-
мое дополнение.
17 Во втором предложении кроме агентивного подлежащего оперная труппа, сопровож-
даемого нетематической частицей ga, имеется еще обстоятельство места в клубе, поме-
ченное тематической частицей wa. Это та же конструкция, что в примерах (1), (2), (4) и
(5), т. е. в этом предложении за т. н. темой следует т. н. подлежащее. И тему и подле-
жащее мы выделили жирным шрифтом, т. к. мы в рабочем порядке объединяем их в од-
ну категорию субъекта-детерминанта.
432
О. Б. Йокоя.ма
Такое простое объяснение, однако, опровергается по крайней мере двумя
фактами, к которым мы переходим ниже.
2.2.	Во-первых, как видно из следующего примера, в рассмотренных нами
текстах субъекты 1 л. ед. ч. отсутствуют не всегда:
(10)	Watasiwa Taisyoo zyu пеп roku gatu tooka ni Harubin ni sono
I theme T. 10 year 6 month 10th on Harbin in the
dai-ippo о sirusita (c. 10).
first-step acc marked
‘Я сделал свои первые шаги в Харбине 10 июня 10 г. Тайсё’.
Поскольку нас тут интересует вопрос декодирования скрытого субъекта,
а не установление точных условий сохранения субъекта в поверхностной струк-
туре предложения, в связи с этим примером отметим лишь то, что в наших
реминисценциях субъекты 1 л. ед. ч. появляются лишь тогда, когда в предше-
ствующем контексте речь шла о других референтах (предложением (10), в част-
ности, начинается абзац, следующий за открывающими данный очерк тремя
абзацами описания Харбина и связанных с ним лиц, среди которых сам автор
не упоминается).
Во-вторых, опускаются субъекты не только 1 л. ед. ч. Примеры такого типа
заслуживают особого внимания, т. к. тут как раз проблема расшифровки скры-
того субъекта наиболее актуальна. В примере (11), хотя речь идет о несколь-
ких действующих лицах, субъекты-детерминанты опущены в семи местах, при-
чем эти субъекты относятся к разным референтам: 0j и 02 восстанавливаются
как я, 03 — как начальство, 04 — как Антонов, 05 и 06 — как мы, а 07 — как
я. В абзаце, предшествующем примеру (11), говорится о том, что автор, буду-
чи студентом, работал переводчиком во время переговоров о продаже Китай-
ско-Восточной железной дороги советским представительством властям Мань-
чжоу-го.
(11)	Soren zinzi katyoo wa Antoonofu to iu sanzyussai-no
Soviet personnel section-chief theme Antonov as called 30-year-old
seinen katyoo de-atta ga syokuin zen-in ga doodoo-to-site
young section-chief was but employees all ptcl dignified
warubireru tokoro naku, musiro kioidatta nihonjin ni senryoo koku
be-cowed fact not rather conceited Japanese with victorious country
zin no yoona ogori ga atta yooni omou. Katyoo kara
people’s like arrogance ptcl was that 0j think section-chief from
taisyoku-kin no sookyuu siharai	no yooboo ga atta node 02
retirement-money’s urgent payment’s request ptcl was since 02
toritugu to igaini	hayaku 03 tetuzuki-site-kure, 04 sono
conveyed when surprisingly quickly 03 handled-BENEFiciAL 04 that
orei ni to Mantetu	syokuin to watasi to о
thanks as for Manchurian-railroad employee and I	and acc
zitaku	de syootaisite-kureta. Kuroi hitomi de kaminoke mo
self s-residence at invited-beneficial black eyes were hair also
kuroi kireina fuzin ga akusyu-site mukae, soren gawa syokuin mo
black pretty lady ptcl shook-hands greeted Soviet side employee also
Сокровенный субъект: прагмасемантика японского текста
433
ni-san nin kite-ite 05 uokka ya iroiro-no yoosyu	no
2-3 people came-were 05 vodka and various European-liquor’s
kampai о sita. 06 Ooini danzita	ga, katyoo	wa	imani
toast acc did 06 much conversed but section-chief theme soon
Hiti-Doku-I	ga doomei о musubi sekai о aite-ni
Japan-Germany-Italy ptcl alliance acc forge world acc against
sensoo-suru yooni naru to yogen-sita. Hataserukana masasiku sono
fight that become that prophesized after-all actually that
toori to natte-simatta ga, sono takken to rekisi no haguruma no
way as came-to-be but that foresight and history ’s wheel ’s
mawari ni 0^ kanmuryoo de-aru (c. 180).
turning at 07 speechless am/is/are
‘Заведующим советским отделом кадров был тридцатилетний молодой
заведующий по фамилии Антонов. Все служащие вели себя с достоин-
ством, спокойно, и, думается, скорее японцы проявляли заносчивость
и высокомерие как представители оккупации. Заведующий высказал
просьбу об ускоренной выплате выходного пособия, и, когда (я) пере-
дал ее, она была выполнена на удивление быстро. В благодарность меня
со служащим(и) Маньчжурской железной дороги (заведующий) пригла-
сил к себе в гости. (Нас) встретила рукопожатием его красивая черно-
глазая жена брюнетка, сидели (другие гости) советские служащие, (мы)
чокались — (пили) водку и разные европейские спиртные напитки. (Мы)
много разговаривали, а заведующий предсказал, что вот-вот Япония,
Германия и Италия вступят в союз и начнут войну со всем миром. И дей-
ствительно, случилось именно так, и (я) поражаюсь его дальновиднос-
ти и вращению колеса истории’.
Рассмотрим теперь опущенные в (11) субъекты несколько подробнее. Из семи
предикатов, соответствующих скрытым субъектам, у двух налицо формальные
показатели прагматических отношений: вспомогательный глагол (букв, ‘снизой-
ти’), обозначающий то, что действие совершилось во благо говорящему, в его
интересах. Подлежащие этих двух глаголов — оформить и пригласить в гости,
угощать — не могут, следовательно, быть 1 л. ед. ч. Этим исключается самый
сильный претендент на роль подлежащего. Далее читателю остается руковод-
ствоваться вероятностью, вытекающей из контекста и семантики. Самым тема-
тичным в предыдущем контексте является заведующий Антонов: им начинают-
ся первые два предложения. По смыслу Антонов тоже вполне подходит на роль
субъекта глагола пригласил, тем более что приглашенным, т. е. получившим в
каком-то смысле благо, лицом является, как явствует из глагола kureru, сам ав-
тор. Итак, заключаем, что для определения 04 как Антонов прагматических
оснований достаточно. В то же время Антонов не может встать на место 03: из
предыдущего контекста ясно, что просьбу ускорить выдачу денег не может удов-
летворить подающая в отставку сторона. Знание ситуации и мира, вместе с ис-
ключением Антонова и самого автора-переводчика, который, передав просьбу
начальству, воспринимает ее выполнение как сделанное и ему благо, приводит
к единственно возможной интерпретации: 03 = начальство.
28 - 3595
434
О. Б. Йокояма
Знания мира и предыдущего контекста, по-видимому, достаточно, чтобы
расшифровать 02, 05 и 06. Предикат передать позволяет из возможных ана-
форичных антецедентов — автора-переводчика, Антонова, советских служа-
щих и японцев — в качестве 02 остановиться на авторе: передавать подобные
просьбы начальству — его дело, как дело Антонова — их высказывать. Семан-
тически множественные неопределенные референты, как служащие и японцы,
вообще мало конкурентны в качестве скрытых субъектов. Интерпретация субъ-
ектов 05 и 06 как мы тогда однозначно вытекает из контекста, где перечисля-
ются присутствующие, а также из языкового знания предикатов чокаться и
разговаривать, предполагающих множественность актантов.
Остается объяснить, почему 0j и 07 восстанавливаются как 1 л. ед. ч. Тут —
а таких случаев в наших данных было особенно много — решающую роль иг-
рают концепты субъекта знания, мнения, оценки, восприятия, чувства, наме-
рения. В немаркированных случаях таким субъектом является говорящий18 и
интерпретация скрытых субъектов опирается на это очень часто. Скрытые
субъекты 0] и 07 как раз являются такими субъектами: 0t — субъектом мне-
ния, а 07 — субъектом чувства/оценки.
Заключим наш разбор еще одним развернутым примером; (12) появляется
в самом начале очерка19:
(12)	0t Fukuoka-ken tyuusin по harupin kai kaiin nomeibo о,
0j F.-prefecture center ’s Harbin society members’s directory acc
Gotoo-san ni okkuttara, harupin no omoide о kake to-iu-koto
G.-honor to sent Harbin’s reminiscences acc write that
de-atta. 02 Harupin bozyoo о tookuno mina-san	to
was 02 Harbin fondness acc distant everybody-HONOR with
tomoni-suru kooki de-aru to omoi, 10 mai bakarino genkoo
share chance is that thinking 10 pages only manuscript
naranu sokoo о kaite mita. Sikasinagara, 03 ni nen mae kara
not-even rough-draft acc write tried however 03 2 year before since
pen ni toozakatta ue [...}0^yooinipen ga susumanai. Sono-uchi
pen from distanced also [...] 04 easily pen ptcl progress-not eventually
kizitu mo nakunatta node, sekkaku nagara 05 o-kotowari-suru
time also disappeared since kindly despite 05 HONOR-decline-HONOR
koto ni sita.
fact to decided
[...]
06 Susumanu pen о kasuru-koto mo tabitabi datta si, tyuusi
06 non-progressing pen acc scolding also frequently was and quitting
о kangaeta-koto mo atta. Yonaka no yo-zi made kaki tuzuke,
acc thinking also was night ’s 4-o’clock until write keep
asa wa yo-zi кого okita-koto mo nan-kai-ka atta.
morning ptcl 4-o’clock about getting-up also several-times was
18 Ср. [Арутюнова 1988].
19 Гонорификационные морфемы выделены в этом примере жирным шрифтом.
Сокровенный субъект: прагмасемантика японского текста	435
Mazui bun de tobsii naiyoo, 07 moosiwake nai ga, dooyara-kooyara
lousy style is poor content 07 excuse none but somehow
matometa mono ga, mina-san	no о-me ni kakerareru-koto
organized thing ptcl everybody-HONOR’s honor-eye to exposing
no yorokobi de ippai de-aru (c. 97—98).
of joy with full am/is/are
‘Послав господину Гото список членов Общества бывших харбинцев,
проживающих в префектуре Фукуока, (я) получил приглашение напи-
сать воспоминания о Харбине. Подумав, что это будет случай поделить-
ся (своими) теплыми чувствами со всеми теми, кто живет далеко, (я)
написал было страниц десять рукописи, необработанного текста. Одна-
ко так как (я) уже два года не брал пера в руки, [...] оно двигалось мед-
ленно. Потом подошел срок, и мне с благодарностью пришлось отка-
заться от приглашения.
[...повторное приглашение...]
Не раз подгоняя медлящее перо, случалось, что (я) думал и бросить. Слу-
чалось и писать до четырех утра, и вставать часа в четыре.’
Прошу извинить за скверный стиль и бедное содержание, но (я) кое-как
все-таки написал и полон радости, что могу предложить написанное
вниманию всех уважаемых читателей’
В этом примере все пустые места от 0} до 0720 восстанавливаются как я, хотя
действующих лиц в нем больше и любое их них могло бы в принципе быть
субъектом. Жанровые соображения, конечно, остаются в силе, но есть и фор-
мальные показатели, в значительной мере способствующие «отсеву конкурен-
тов». Прежде всего, это гонорификационные морфемы в составе референтных
имен 3. л.: Gotoo Тото (фамилия)’-san, mina ‘ъсе’-san, о-me ‘глаза’; выражаемое
с их помощью почтение к референтам дополнений однозначно указывает нам,
что референтом субъекта в предложениях, где выступают эти дополнения, дол-
жен быть говорящий. Глагольная пре-/суффиксация o-kotowari ‘отказаться’
-suru тоже однозначно определяет субъект как 1 л. ед. ч., им высказывается по-
чтение по адресу получающего отказ. Формулой вежливого отказа sekkaku
nagara21 и вежливым синонимом глагола показать, о-me ni kakerareru (букв,
‘представить уважаемым глазам’) достигается то же. Восстановлению субъекта
1 л. ед. ч. способствует также общее умаление своих сил и способностей (не го-
воря уже об однозначной интерпретации субъекта знания, мнения, оценки и
т. д.). Отрывок (12) — пример того, как скрытые субъекты восстанавливают-
ся посредством гонорификации.
3.0. Мы попытались на материале типологически далекого от индоевропей-
ских японского языка продемонстрировать, насколько глубоко проникает праг-
20 Пустых мест тут больше, чем семь. Эллипсис в границах одного сложного предло-
жения нами не отмечается, т. к. восстановление субъекта в таких позициях не вызыва-
ет трудностей.
21 См. выше раздел 1.4.
28*
436
О. Б. Йокояма
матика в номинацию и предикацию, деривацию, синтаксис и семантику, а так-
же показать ее роль в структуре связного текста и его интерпретации22. Там, где
бессилен синтаксис, где очертания грамматического подлежащего размыты, на
первый план выступают прагматика и семантика.
Часть рассмотренных нами явлений явно универсальна. Таковы факты, оп-
ределяемые концептами субъекта знания, мнения, оценки, восприятия, чувства,
намерения, разработанными на материале европейских языков, но совершенно
необходимыми при определении скрытого японского субъекта-детерминанта.
Другие, как гонорификация, представляются обусловленными историей и жиз-
нью данного общества; и то, что и в русских уменьшительных, пусть менее сис-
тематически, прослеживаются намеки на такие структурно мощные в японском
языке семы, как ‘самоумаление’, скорее говорит лишь о параллелях в истории
двух культур. Универсален, впрочем, сам факт структурного потенциала праг-
матической семантики: язык как целое стремится предоставить его носителю все
средства для достижения коммуникативной цели.
Литература
АГ 1980— Русская грамматика. Т. II. М., 1980.
Арутюнова 1976а — Н. Д. Арутюнова. Предложение и его смысл. М., 1976.
Арутюнова 19766 — Н. Д. Арутюнова. Бытийные предложения в русском языке //
Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1976. № 3.
Арутюнова 1988— Н. Д. Арутюнова. Типы языковых значений: Оценка. Событие.
Факт. М., 1988.
Арутюнова 1999 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. 2-е изд. М., 1999.
Kuno 1973 — Susuinu Kuno. The structure of the Japanese language. Cambridge, MA;
London, 1973.
22 Ср.: «Употребление высказываний в определенных жизненных ситуациях составля-
ет мощный фактор формирования синтаксических структур» [Арутюнова 1999: 224].
Ханс Роберт Мелиг (Christian-Albrechts-Universitat, Kiel)
ОППОЗИЦИЯ «ЕСТЬ VS. НУЛЕВАЯ ФОРМА» В РУССКИХ
БЫТИЙНЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЯХ ПРИ ОТНЕСЕННОСТИ
К КОНКРЕТНО-ПРЕДМЕТНЫМ РЕФЕРЕНТАМ:
СОПОСТАВЛЕНИЕ С СООТВЕТСТВУЮЩЕЙ КОНСТРУКЦИЕЙ
С ГЛАГОЛОМ HABEN В НЕМЕЦКОМ ЯЗЫКЕ
В русском языке отсутствует возможность выразить грамматическими сред-
ствами референциально-семантическое различие между определенностью и
неопределенностью в той степени, в которой оно может быть выражено с по-
мощью определенного и неопределенного артикля в немецком языке. В статье
исследуется, в какой мере оппозиция между формой есть и нулевой формой
глагола быть в бытийных предложениях при отнесенности к конкретно-пред-
метным референтам может взять на себя функции артиклей.
В немецком языке так называемое отношение посессивности, т. е. информа-
ция о наличии какого-то объекта обладания (Y) у посессора (X), выражается
глаголом habern
(1)	Ich (X) habe eine Einladungskarte fur zwei Personen (Y).
Когда, как в этом примере, Y обозначает референт первого порядка, т. е.
относится к конкретно-предметному референту, соответствующее высказыва-
ние допускает две различные интерпретации. С одной стороны, оно может
служить для введения нового референта в мир дискурса. С другой стороны, оно
может иметь предикативную функцию и характеризовать уже введенный в мир
дискурса референт. В этой второй интерпретации наш пример информирует о
том, что уже известный адресату билет действителен на двоих.
В русском языке соответствующий немецкому глаголу haben глагол иметь
подлежит ряду лексических ограничений. В отличие от немецкого русский язык
считается «бь/диь-языком» (“be”-language) [Isacenko 1974], и поэтому наш при-
мер может быть переведен на русский язык только бытийным предложением.
При этом в настоящем времени указанные выше интерпретации различаются.
В случае введения нового референта в мир дискурса бытийный глагол реали-
зуется в форме есть. Когда же высказывание имеет предикативную функцию
и служит для характеризации уже введенного в дискурс референта, употребля-
ется так называемая нулевая форма глагола быть. Это можно продемонстри-
ровать следующим диалогом:
(2)	— Тебе дали билет на студенческий вечер в МГУ?
-Да.
— Можно мне пойти с тобой?
— Конечно, ведь у меня билет на ^двоих.
При замене в данном диалоге нулевой формы глагола быть на есть инфор-
мация «действителен на двоих» уже не относится к введенному в предтексте
билету, в дискурс вводится другой билет с такими же свойствами. Таким
438
Ханс Роберт Мелиг
образом, становится ясно, что высказывания с есть, если они относятся, как
в нашем примере, к конкретно-предметному референту, имеют двойную функ-
цию. Они вводят в мир дискурса новый референт и одновременно дают опи-
сание этого референта. Тем самым они объединяют экзистенциальное и пре-
дикативное значение [Арутюнова 1999: 786]. Высказывания с есть могут при
этом иметь катафорическую, т. е. в узком смысле интродуктивную функцию.
Она проявляется тогда, когда введение референта осуществляется с целью пе-
редачи дальнейшей информации о нем в последующем дискурсе. Введение ре-
ферента с помощью конструкции с есть может, однако, иметь и автономную,
напр., экспликативную функцию, как в следующем примере, где введение ре-
ферента служит обоснованием ранее названной в предтексте ситуации и не
требует продолжения дискурса:
(3)	— Она боится оставаться дома одна.
— Странно. У нее ведь есть ^собака.
В отличие от конструкции с есть конструкция с нулевой формой оказыва-
ется зависимой от контекста. Она может употребляться при обозначении кон-
кретно-предметного референта только тогда, когда его существование предпо-
лагается [Kantorczyk 1993: 143], т. е. когда говорящий может исходить из того,
что адресат знает, к каким реальным или фиктивным референтам относится
высказывание. Такая однозначная соотнесенность может, как в примере (2),
осуществляться эндофорически, т. е. через языковой контекст. Однако конст-
рукция с нулевой формой может относиться и к неязыковому знанию адреса-
та, т. е. она может быть употреблена и экзофорически. При этом возможна,
с одной стороны, дейктическая экзофора, т. е. отнесенность к референтам, при-
сутствующим в ситуации общения. При дейктической экзофоре конструкция
с нулевой формой всегда выражает значение актуального обладания и отли-
чается таким образом от соответствующей конструкции с есть, которая в слу-
чае отчуждаемых референтов может выражать и значение эссенциального об-
ладания, обладания «вообще» [Апресян 1995: 523]:
(4)	У меня (есть) русско-латышский словарь.
Однозначная соотнесенность возможна и при недейктической экзофоре, т. е.
тогда, когда налицо неязыковое знание, которое говорящий и адресат имеют
в силу их принадлежности к единому языковому и культурному коллективу и
в силу общего опыта:
(5)	У нас демократическое правительство.
Однозначная соотнесенность, наконец, может быть задана и ассоциативно
[С. Lyons 1998: 158]. Это происходит, когда конструкция с нулевой формой
относится к референту, который связан с X фреймовыми отношениями:
(6)	У этого дома большие окна.
Семантическое различие между конструкцией с есть и конструкцией с ну-
левой формой можно обобщить посредством перевода вопроса
(7)	Hast du einen Kugelschreiber oder einen Bleistift?
Этот вопрос можно перевести на русский язык как с нулевой формой, так и
с есть. При переводе с нулевой формой вопрос относится к одному и только
одному референту, присутствующему в ситуации общения и поэтому известному
Оппозиция «есть vs. нулевая форма» в русских бытийных предложениях,.. 439
адресату. Союз или имеет эксклюзивную функцию. Поэтому вопрос не допус-
кает да-нет-ответв, т. е. мы имеем дело с так называемым альтернативным воп-
росом. В ответе главное фразовое ударение падает как в немецком, так и в рус-
ском языке на Y.
(7а) (У тебя ручка или ^карандаш?)	У меня ^ручка.
Ich habe einen ^Kugelschreiber.
Если данный вопрос переводится с есть, тогда говорящий не знает, есть ли
вообще у адресата референт, который обозначается как «ручка» или «каран-
даш». Союз или в этом случае имеет инклюзивную функцию. И поэтому воп-
рос допускает да-нет-ответ.
(76) (У тебя ^естъ ручка или карандаш?) Да, ^есть.
Ja, ЧгаЬе ich.
Налицо общеверификативный вопрос, для которого в бытийном предложе-
нии употребление есть обязательно. Главное фразовое ударение падает на
есть, в немецкой конструкции соответственно на глагол haben.
Оппозиция «есть vs. нулевая форма»
при употреблении именной группы Y в реме
Описание референциального статуса именной группы Y, обозначающей
объект обладания в русских бытийных предложениях, и сопоставление с за-
кономерностями употребления артиклей в соответствующих конструкциях
с глаголом haben обязательно предполагают учет коммуникативной структу-
ры высказывания. При рематическом употреблении языкового выражения Y
в конструкции с есть, если Y относится к конкретно-предметному объекту,
в соответствующей немецкой конструкции Y вводится с неопределенным ар-
тиклем или нулевым артиклем, формой неопределенного артикля во множе-
ственном числе. Неопределенный артикль в данном случае имеет эксклюзив-
ную функцию [Hawkins 1978: 199]. Он показывает, что с введением в дискурс
одного или нескольких референтов одновременно исключаются другие рефе-
ренты этого же рода, т. е. при употреблении конструкции с есть и, соответ-
ственно, при введении Y с неопределенным артиклем, предполагается, если
использовать формулировку И. Б. Шатуновского [1996: 158], «что тот объект,
о существовании которого сообщается, не является уникальным, единствен-
ным в своем роде, но что имеются, существуют (в других фрагментах) дру-
гие объекты того же рода». Из этого предполагаемого множества один или
несколько референтов вводятся как существующие в мир дискурса. Соответ-
ствующее высказывание с формой есть относится, таким образом, к референ-
там, которые известны говорящему, но, по предположению говорящего, еще
не известны адресату. Тем самым налицо так называемая специфическая, или
конкретная, неопределенность. Специфическая неопределенность допускает
отсылку к введенному референту в дальнейшем тексте через определенную
дескрипцию:
(8)	Что ты ищешь? Русско-латышский словарь? Я точно знаю, что у Вик-
тора ^есть. Возьми у него. Словарь стоит у него в ^кабинете.
440
Ханс Роберт Мелиг
Was such st du, ein russisch-lettisches^ Worterbuch? I ch weiss genau, dass Viktor
eins lhat. Nimm ^seins. Das Worterbuch steht bei ihm im ^Arbeitszimmer.
Именная группа Y, относящаяся к конкретно-предметному референту и упо-
требляющаяся в реме, в бытийном предложении с формой есть допускает рефе-
ренциальный статус не только специфической неопределенности, но и неспеци-
фической неопределенности. С неспецифической неопределенностью мы имеем
дело тогда, когда Y относится к референту, существование которого говорящий
только предполагает, как в следующем примере:
(9)	Почему они никуда не уезжают? У них есть маленькие ''дети? Не на кого
^оставить?
Этот вопрос имеет экспликативную функцию. Запрашивается причина вве-
денной ранее в текст ситуации. В данном случае обозначаемый референт име-
ет только потенциальное существование. При положительном ответе на этот
вопрос происходит переход от неспецифической неопределенности к специ-
фической. Неспецифическая неопределенность налицо всегда и в тех случаях,
когда наличие какого-то референта запрашивается при помощи общеверифи-
кативного вопроса:
(10)	У тебя ^есть гаечный ключ?
Hast du einen Schraubenschlussel?
И в этом случае при положительном ответе неспецифическая неопределен-
ность сменяется на специфическую. В немецком языке Y и при неспецифической
неопределенности вводится с неопределенным артиклем, т. е. немецкий язык, как
многие артиклевые языки, не имеет возможности с помощью артикля различить
специфическую и неспецифическую неопределенность. Однако это разграниче-
ние оказывается релевантным для продолжения текста. Специфическая неопре-
деленная именная группа вводит в дискурс существующий референт, в связи
с этим в дальнейшем дискурсе она допускает употребление с определенным ар-
тиклем, который в данном случае выражает специфическую определенность, см.
пример (8). В отличие от этого именная группа, имеющая статус неспецифичес-
кой неопределенности, допускает анафорическую отсылку в дальнейшем контек-
сте с определенным артиклем только тогда, когда неспецифическая референция
сохраняется, как, напр., в модальном или гипотетическом контексте:
(11)	У тебя ^есть гаечный ключ? Мне надо отвинтить маленькую гайку, так
что ключ должен быть не очень большой.
Hast du einen Schraubenschlussel? Ich muss eine kleine Schraube losen, deshalb
darf der Schraubenschlussel aber nicht sehr gross sein.
В этом случае введенная с определенным артиклем именная группа имеет
референциальный статус неспецифической определенности.
В отличие от конструкции с есть конструкция с нулевой формой при рема-
тическом употреблении именной группы Y, соотносящаяся с конкретно-пред-
метным референтом, обозначает объект, о существовании которого в данном
дискурсе адресат, по предположению говорящего, уже знает, т. е. когда гово-
рящий может исходить из того, что адресат знает, к каким реальным или фик-
тивным референтам относится высказывание. При этом конструкция с нулевой
формой может иметь и предикативную и идентифицирующую функцию.
Оппозиция «есть vs. нулевая форма» в русских бытийных предложениях... 441
С предикативной функцией мы имеем дело тогда, когда известный, по предпо-
ложению говорящего,‘референт адресатОхМ классифицируется (12) или же уже
классифицированному референту приписываются еще какие-то свойства (13):
(12)	Вот здесь у меня ^конверт. Возьми.
Ich habe hier einen ^Briefumschlag. Nimm ihn.
(13)	Вот здесь у меня конверт марками. Возьми.
Ich habe hier einen Briefumschlag mit 1 Briefmarken. Nimm ihn.
В обоих случаях языковое выражение Y в немецком языке вводится с нео-
пределенным артиклем, который при предикативном употреблении является
обязательным.
Высказывания с нулевой формой, в которых Y употребляется в реме, могут
иметь и идентифицирующую функцию. В этом случае Y референтен. При этом
Y, с одной стороны, может относиться к одному или всем референтам в целом,
известным адресату
(14)	Вот здесь у меня ^конверты, которые ты мне когда-то подарил. Возьми,
если тебе надо.
Ich habe hier die Briefumschlage, die du mir mal geschenkt hast. Nimm sie,
wenn du sie brauchst.
В этом случае референты являются идентифицируемыми, соответственно
языковое выражение Y вводится в немецком языке с определенным артиклем.
С другой стороны, Y может относиться только к части идентифицируемого
адресатом множества референтов, как в следующем примере:
(15)	Вот здесь у меня один/некоторые из ^конвертов, которые ты мне ког-
да-то подарил. Возьми, если тебе надо.
Ich habe hier einen/einige der Briefumschlage, die du mir mal geschenkt hast.
Nimm sie, wenn du sie brauchst.
В данном случае именная группа Y требует введения квантора, который
интерпретируется как неопределенный, т. к. адресат не в состоянии идентифи-
цировать имеющиеся в виду референты из этого определенного множества. Мы
имеем дело с типом референции, который в германистике обозначают как «ча-
стичную определенность» [Vater 1984: 334], в русистике как «скрытую опреде-
ленность» [Падучева 1985: 106]. Именная группа в таких случаях относится к
неопределенным, т. е. неиндентифицируемым элементам из определенного, т. е.
идентифицируемого множества.
Оппозиция «есть vs. нулевая форма»
при употреблении именной группы Y в теме
И в предложениях с формой есть, и в предложениях с нулевой формой язы-
ковое выражение Y, которое обозначает объект обладания, может уже быть
активированным в предтексте и таким образом иметь тематическую функцию.
Высказывания с нулевой формой в таком случае имеют локативное значение:
(16)	— Где же мой русско-латышский словарь, который лежал здесь?
— Прости, совсем забыл тебе сказать. Словарь (он) у \меня, стоит
в кабинете. Он мне был нужен, и я взял его, когда тебя не было.
442
Ханс Роберт Мелиг
При употреблении нулевой формы Y соотносится с референтом, введенным
уже в предтексте. Между именной группой словарь в вопросе и в ответе в та-
ком случае установлена кореферентность. Поэтому в соответствующей немец-
кой конструкции с глаголом haben именная группа Y вводится с определенным
артиклем, т. к. Y относится к уже введенному в предтексте и таким образом
идентифицируемому референту: Das Worterbuch habe 4ch. Однако пример (16)
допускает продолжение текста и с конструкцией с формой есть:
(16а) — Где же мой русско-латышский словарь, который лежал здесь?Я ищу
его уже со вчеращнего дня.
— У меня, кажется, ^естъ русско-латышский словарь. Хочешь, возьми
у меня.
Когда к введенному в предтексте языковому выражению Y делается отсылка
посредством бытийного предложения с есть, референциальная отнесенность
к введенному в предтексте референту теряется. В дискурс вводится другой эк-
земпляр словаря. Идентичные языковые выражения Y в вопросе и в ответе
обозначают в данном случае разные референты, общность которых состоит
только в том, что они являются элементами одного и того же класса, обозна-
чаемого русско-латышский словарь. Фразовое ударение падает на есть, т. к.
при отсылке к введенному в вопросе конкретному референту одновремен-
но активируется и концепт, категория обозначаемого объекта [Lambrecht
1994: 106—107]. В соответствующей конструкции с глаголом haben Y вводится
с неопределенным артиклем, т. к. конструкция с есть вводит в мир дискурса
новый референт, который адресат не в состоянии идентифицировать: Ich Чш-
be e in russisch-lettisches Worterbuch. Приведенные примеры показывают, что
русский язык при отсылке к уже введенному референту имеет возможность
выразить различие между референциальной идентичностью и идентичностью
класса посредством оппозиции между конструкцией с нулевой формой и
с формой есть. Отсылка с помощью нулевой формы обозначает тождество
референтов, отсылка с помощью формы есть — разные референты того же
класса. В немецком языке, как показывают переводы, идентичность референ-
тов и идентичность класса различаются определенным и неопределенным
артиклями.
Однако наблюдаемое соответствие между нулевой формой и формой есть
в русском языке и выборОхМ артикля в немецком языке имеет место не всегда.
Это очевидно, когда активированное в предтексте языковое выражение Y от-
носится не к одному, а к нескольким референтам. В этом случае мы имеем дело
с двумя возможностями. С одной стороны, имеется возможность отсылки к со-
вокупности введенных референтов. Если отсылка осуществляется конструкцией
с нулевой формой, тогда опять возникает кореферентность, которая в немец-
ком языке требует введения Y с определенным артиклем:
(17)	— Где же мои книги, которые лежали здесь?
— Не ищи их больше. Книги (они) у ~меня. Ты сам мне их дал.
4ch habe die Bucher (sie).
Если же отсылка осуществляется посредством бытийного предложения с есть,
тогда мы имеем дело с введением нового множества. Поэтому в соответствующей
Оппозиция «есть vj. нулевая форма» в русских бытийных предложениях...	443
конструкции с haben Y употребляется без артикля, т. е. с так называемым нуле-
вым артиклем, множественной формой неопределенного артикля:
(17а) У меня ^есть твои книги, но я не знаю, те ли, которые ты ищешь.
Ich 4iabe 0 Bucher von dir, aber ich weiss nicht, ob es die sind, die du suchst.
С другой стороны, тематически употребленное языковое выражение Y мо-
жет относиться и только к части введенных в предтексте референтов. При упо-
треблении нулевой формы налицо частичная кореферентносты
(18)	— Где же мои книги, которые лежали здесь?
— Одна книга!некоторые (книги) у ^меня, а где остальные — не ^знаю.
Именная группа Y в этом случае относится к одному или нескольким не-
идентифицируемым референтам идентифицируемого множества и потому
в обоих языках требует введения неопределенного квантора. В таком случае
имеет место уже упомянутый тип референции, который обозначают как «час-
тичная определенность» или как «скрытая определенность». В соответству-
ющей же конструкции с есть Y опять относится не к введенному в предтексте
множеству, а вводит в мир дискурса новое множество, не идентичное введен-
ному ранее, из которого посредством неопределенного квантора выделяется не-
которое подмножество:
(18а) — Где же мои книги, которые лежали здесь?
— У меня ^естъ одна!некоторые из твоих книг, но я не знаю, та ли!те
ли, которые ты ищешь.
В этом случае мы имеем дело со специфической неопределенностью, так как
языковое выражение Y относится к подмножеству, которое вводится в текст
как новое. В немецком языке отсутствует возможность различить с помощью
артиклей частичную кореферентность (отсылка к Y посредством конструкции
с нулевой формой) и введение подмножества (отсылка к Y посредством кон-
струкции с есть), т. к. в обоих случаях обозначаемые Y референты являются
неидентифицируемыми, т. е. различным русским высказываниям с есть или с
нулевой формой соответствует одно немецкое предложение Ein Buchleinige Bu-
cher habe ich. В немецком языке референциальная идентичность и идентичность
класса различаются только местом фразового ударения. Данное средство ис-
пользуется и в русском языке, но в качестве дополнительного средства:
Тождество референтов (нулевая форма):
Ein Buchleinige Bucher von dir habe 4ch.
Тождество класса (есть):
Ein Buchleinige Bucher von dir 4iabe ich.
Как мы видели, анафорическая отсылка именной группы посредством кон-
струкции с нулевой формой или конструкции с есть зависит от того, имеет ли
эта группа статус специфической референции или статус неспецифической ре-
ференции. Как известно, в контексте глаголов пропозициональной установки,
а также в контексте интенсиональных глаголов второй аргумент в принципе
допускает как специфическое, так и неспецифическое прочтение, что показы-
вает следующий пример:
(19)	Ich suche einen Schraubenschlilssel.
Я ищу гаечный ключ.
444
Ханс Роберт Мелиг
Без дальнейшего контекста в обоих языках остается неясным, вводится ли
языковым выражением гаечный ключ в дискурс некоторый новый референт как
существующий (специфическая неопределенность), или это выражение обозна-
чает потенциальный референт, т. е. любой референт, который определяется
только принадлежностью к классу, названному гаечный ключ (неспецифичес-
кая неопределенность). Поэтому в примере (19) именная группа гаечный ключ
допускает анафорическую отсылку как посредством конструкции с нулевой
формой, так и с формой есть. Когда анафорическая отсылка осуществляется
посредством конструкции с нулевой формой, языковое выражение в предтек-
сте получает специфическую интерпретацию: Ключ (он) у ^меня. В немецком
языке в соответствующей конструкции с глаголом haben языковое выражение
Y вводится с определенным артиклем, который в этой специфической интер-
претации относится к существующему референту, введенному в предтексте и
таким образом идентифицируемому: Den Schraubenschlussel habe ^ich.filch habe
ihn. Когда же анафорическая отсыпка производится посредством конструкции
с есть, языковое выражение в предтексте получает неспецифическую интерпре-
тацию: У меня ^естъ гаечный ключ/один. Конструкция с есть вводит в дискурс
референт как существоющий, и таким образом происходит переход от неспе-
цифической неопределенности к специфической. В немецком языке в соответ-
ствующей конструкции с глаголом haben Y вводится с неопределенным артик-
лем: Ich ^habe einen Schraubenschlussel!'einen. Как мы уже видели, в немецком языке,
как и в других артиклевых языках, вполне возможна отсылка к именной груп-
пе, имеющей статус неспецифической неопределенности, и с определенным ар-
тиклем, как показывает перевод на немецкий язык следующего примера:
(19а) Я ищу гаечный ^ключ. Только ключ (он) должен быть не очень болыиым.
Ich suche einen ^Schraubenschlussel. Aber der Schraubenschlussel (er) darf
nicht sehr gross sein.
Отсыпка к неспецифической именной группе с определенным артиклем до-
пускается, однако, только в контексте так называемой «снятой реальности»,
т. е. тогда, когда, как в этом примере, неспецифическая референция сохраня-
ется. Введенный в предтексте неспецифический референт для адресата не явля-
ется новым и таким образом допускает идентификацию, однако в данном дис-
курсе определенная дескрипция не вводит этот референт как существующий.
Таким образом, мы имеем дело с неспецифической определенностью опреде-
ленного артикля. То есть становится ясно, что идентифицируемость и связан-
ное с ней употребление определенного артикля не предполагает, что обозна-
чаемый референт имеет статус существующего. Возможность идентификации
имеется и в «возможных», не идентичных заданному дискурсом мирах.
Специфическая или неспецифическая референция именных групп в контексте
глаголов пропозициональной установки и интенсиональных глаголов может
быть однозначно задана относительным предложением. В таком примере, как
(20)	Я ищу студента, который вчера выступал с ^докладом,
придаточное относительное имеет идентифицирующую функцию, потому что
предикат придаточного предложения обозначает актуальную, т. е. дискрет-
но локализованную ситуацию. Тем самым предикат дает временную точку
Оппозиция «есть vs. нулевая форма» в русских бытийных предложениях... 445
отсчета, к которой относится референт языкового выражения Y. В данном слу-
чае отсылка к референту возможна только с определенной дескрипцией или
с определенным местоимением: Этот студент, по-моему, сейчас у директора.
В отличие от этого, в контексте примера (21) Y получает неспецифическую ин-
терпретацию, поскольку с употреблением сослагательного наклонения в прида-
точном относительном введенный в рассмотрение референт однозначно опре-
деляется как еще не существующий в мире дискурса:
(21)	Я ищу студента, который говорил бы ^по-латышски.
Анафорическая ссылка на Y ti о этому возможна только посредством конст-
рукции с есть, имеющей функцию введения референта в мир дискурса:
(21а) Такой студент у нас ^естъ. Я могу тебе помочь связаться с ним.
Однако в примерах типа
(22)	Я ищу студента, который умеет говорить ^по-латышски
второй аргумент допускает как специфическую, так и неспецифическую интер-
претацию, поскольку придаточное относительное оставляет открытой возмож-
ность двоякой интерпретации. Относительное предложение само по себе не
может иметь функции введения референта в дискурс, поскольку оно обозначает
эссенциальную, т. е. недискретно локализованную ситуацию, которая не может
дать пространственно-временную точку отсчета, соотносимую с обозначаемым
референтом. Специфическая интерпретация второго аргумента поэтому воз-
можна только тогда, когда он относится к референту, который адресат, по
предположению говорящего, уже идентифицировал ранее, т. е. когда имеется
специфическая определенность. Обе эти возможные интерпретации — неспе-
цифическая неопределенность и специфическая определенность — в немецком
языке различаются употреблением артикля. Когда именная группа относится
к референту, который может быть идентифицирован адресатом, она вводится
с определенным артиклем:
(23)	Ich suche den Studenten, der ^Lettisch sprechen kann.
Здесь мы имеем дело со специфической определенностью, так как относи-
тельное придаточное употребляется в выделительно-определительной функ-
ции. Когда же именная группа студент относится к любому студенту и тем
самым выражает неспецифическую неопределенность, она в немецком языке
вводится с неопределенным артиклем:
(24)	Ich suche einen Studenten, der ^Lettisch sprechen kann.
Здесь определительное придаточное имеет качественно-выделительную
функцию.
В русском языке обе эти интерпретации релевантны для употребления кон-
струкции с есть или с нулевой формой в дальнейшем тексте. В случае специфи-
ческой определенности имеются в принципе две возможности анафорической
отсылки. Отсылка к именной группе может быть произведена либо через опре-
деленную дескрипцию, либо через бытийное предложение с есть. При отсылке
с помощью определенной дескрипции мы имеем дело с кореферентностью:
(23а) Этот студент (он), по-моему, сейчас у ^директора.
Это высказывание относится в таком случае к студенту, которого адресат,
по предположению говорящего, знает. Однако т. к. в этом примере в отличие
446
Ханс Роберт Мелиг
от (20) придаточное относительное обозначает эссенциальную ситуацию и в
связи с этим не может иметь функции введения референта в дискурс, то допус-
кается отсылка и через конструкцию с есть'.
(236) Такой студент у нас в институте ^естъ, но я не знаю, его ли ты ищешь.
В таком случае говорящий вводит в дискурс второй референт с теми же свой-
ствами, который, по его мнению, может быть не идентичным с искомым. Тем
самым конструкция с есть отсылает к содержанию придаточного относитель-
ного, а не к специфическому, в предтексте введенному референту. В этом случае
существительное и придаточное относительное образуют вместе одно понятие.
Напротив, если второй аргумент, как в примере (24), получает неспецифи-
ческую интерпретацию, т. е. именная группа студент относится к любому го-
ворящему по-латышски студенту и в связи с этим в немецком языке вводится с
неопределенным артиклем, анафорическая отсылка к Y допустима только по-
средством бытийного предложения с есть, отсылка посредством конструкций
с нулевой формой исключена. В соответствующей конструкции с haben Y вво-
дится с неопределенным артиклем. В обоих языках мы имеем дело с переходом
от неспецифической неопределенности к специфической.
Приведенные нами примеры показывают, что языковое выражение Y в рус-
ских бытийных предложениях с формой есть, которое относится к конкретно-
предметному референту, в соответствующих немецких конструкциях с haben
всегда вводится с неопределенным артиклем, и это независимо от того, имеем
ли мы дело со специфической неопределенностью или с неспецифической нео-
пределенностью, а также независимо от того, употребляется Y в теме или в ре-
ме. Тем не менее это правило не всегда имеет силу, как показывает следующий
пример:
(25)	— Купи эту книгу!
— Зачем? Эта книга (она) у меня уже ^есть.
В этом диалоге отсылка к введенному в предтексте референту конструкцией
с нулевой формой невозможна, т. к. отсылка посредством нулевой формы обо-
значала бы кореферентность. Сущности первого порядка, т. е. конкретно-пред-
метные объекты, однако, характеризуются тем, что один и тот же объект не
может находиться одновременно в двух различных пространствах. Поэтому от-
сылка к введенному в предтексте референту допускается только посредством
конструкции с есть, с помощью которой в дискурс вводится другой экземпляр,
который имеет такое же название. В соответствующей конструкции с haben в не-
мецком языке языковое выражение Y, несмотря на то что вводится новый ре-
ферент — это показывает употребление конструкции с есть, — не допускает
введения с неопределенным артиклем. Здесь допустима только определенная дес-
крипция: Das Buch ЧгаЬе ich schon. И в русском языке местоимение эта в примере
(25) употребляется как определенное местоимение. Такая возможность введения
второго аргумента в конструкции с глаголом haben с определенным артиклем,
вводящая в дискурс новый референт, имеется только тогда, когда мы имеем дело
с сущностями, идентифицируемыми и как «материальные», и как «идеальные»
объекты [Арутюнова 1983: 23]. Однако в немецком языке субстанциональную
идентификацию и идентификацию по содержанию нельзя различить употребле-
Оппозиция «есть vj. нулевая форма» в русских бытийных предложениях... 447
нием артикля. В обоих случаях языковое выражение вводится с определенным
артиклем. Поэтому в немецком языке такое предложение, как
(26)	Das Buch, von dem die Rede war, habe ich,
допускает две различные интерпретации. Оба этих возможных прочтения —
кореферентность или введение нового референта — в немецком языке разли-
чаются только местом фразового ударения. В русском же языке они дополни-
тельно различаются употреблением нулевой формы или конструкции с есть.
При тождестве референтов, т. е. при референции к одному и тому же экземп-
ляру, употребляется нулевая форма, при референции к различным экземплярам
одной книги — конструкция с есть'.
(26а) Книга, о которой шла речь, у ^меня.
Das Buch, von dem die Rede war, habe 4ch.
(266) Книга, о которой шла речь, у меня ^есть.
Das Buch, von dem die Rede war, 4iabe ich.
Аналогично немецкое предложение Dein Lehrbuch habe ich допускает тоже
две интерпретации. Когда притяжательное местоимение соответствует genitivus
possessivus, языковое выражение твоя книга имеет только один референт и
поэтому предложение может быть переведено на русский язык только конст-
рукцией с нулевой формой: Твой учебник у ^меня. Однако притяжательное ме-
стоимение может соответствовать и genitivus auctoris. В этой второй интерпре-
тации языковое выражение твоя книга имеет не один, а несколько референтов.
Поэтому наш пример переводится в этом случае с есть: Твоя книга у меня ^естъ.
Фразовое ударение падает на есть и соответственно в немецком языке на haben.
Употребление в русском языке конструкций с есть для перевода немецких кон-
струкций с haben, в которых Y обозначает конкретно-предметный объект и
вводится с определенным артиклем, предполагает, что языковое выражение Y
допускает «видовую референцию» [Рахилина 2000: 69], т. е. употребление кон-
струкций с есть возможно только с теми существительными, которые могут
употребляться и как обозначение экземпляра (token), и как обозначение типа
(type), как, например, анкета, перевод, картина, программа или лекарство.
Различие между референтами, которые можно идентифицировать только
как материальные объекты, и такими, которые можно идентифицировать как
материальные и как «идеальные», т. е. по содержанию, оказывается в опреде-
ленных контекстах релевантным и для употребления конструкции с нулевой
формой. В отличие от такого высказывания, как Письмо, которое ты написал,
у {меня, высказывание Книга, которую ты написал, у {меня не вполне прием-
лемо, нормальным было бы в этом контексте употребление конструкции с есть:
Книга, которую ты написал, у меня ^естъ. Очевидно, глагол писать в сочета-
нии с существительными, обозначающими конкретно-предметные объекты, ко-
торые можно идентифицировать и как token, и как type, интерпретируется ина-
че, чем в сочетании с существительными, обозначающими референты, которые
идентифицируется только как token, т. е. субстанционально. В сочетании с су-
ществительным письмо глагол писать в придаточном определительном обозна-
чает, как правило, актуальный, наблюдаемый процесс писания, который ло-
кализует обозначаемый референт в пространственно-временном отношении и
448
Ханс Роберт Мелиг
тем самым делает возможным его идентификацию. В отличие от этого в со-
четании с такими существительными, как книга, которые допускают интер-
претацию и как token, и как type, глагол писать обозначает не конкретно
наблюдаемый процесс писания, а абстрактный ненаблюдаемый процесс, под
которым подразумевается не только конкретное писание, но и сбор матери-
алов, исследование источников и т. п. В этой абстрактной интерпретации
глагол писать может идентифицировать только type, т. е. «идеальный» объ-
ект, но не token, т. е. конкретный экземпляр. А референция к type требует, как
мы видели, при отнесенности к конкретно-предметным объектам употребле-
ния конструкции с есть.
Мы ограничили наше рассмотрение соответствий между есть и нулевой
формой в русском языке и употреблением артиклей в немецком языке так на-
зываемыми существительными первого порядка, т. е. существительными, обо-
значающими дискретные физические объекты. Однако в русских бытийных
предложениях употребляются и существительные второго порядка, т. е. суще-
ствительные, которые обозначают временные сущности, такие как события,
процессы, состояния (встреча, занятие, горе). Чтобы сущности этого типа были
уместны в бытийных предложениях с формой есть, они должны допускать
индивидуализацию. Сущности второго порядка представляют собой перцеп-
туальные и концептуальные конструкты и поэтому характеризуются тем, что
у них отсутствует однозначное разграничение между тождеством и подобием
[J. Lyons 1977: 442—446; Арутюнова 1983: 23], и в связи с этим противопостав-
ление между такой как местоимением подобия и этот как местоимением тож-
дества нейтрализуется [Богуславская 1991: 46]: — У меня подозрение, что он не
придет. — Это/такое подозрение есть и у меня. Для существительных перво-
го порядка, допускающих идентификацию в качестве материальных и в каче-
стве «идеальных» объектов, такая взаимозаменимость не имеет места, как по-
казывает обсуждавшийся ранее пример (25):
(25) — Купи эту книгу!	.
— Зачем? Эта книга (она) у меня уже ^есть.
Если употребить в данном примере вместо местоимения эта местоимение
такая, то информация будет, скорее всего, относиться не ко второму экземп-
ляру названной книги, а к другой книге, которая с названной книгой совпада-
ет только по своим основным свойствам.
Выводы
Наши размышления показали, что оппозиция между формой есть и нулевой
формой глагола быть в бытийных предложениях при отнесенности к конкрет-
но-предметным референтам может взять на себя функции артиклей. Как мы ви-
дели, в соответствующей конструкции с глаголом haben эта оппозиция имеет
влияние на выбор артикля именной группы, которая обозначает объект обла-
дания (Y). Однако, как можно было ожидать, прямого соответствия между упо-
треблением конструкции с есть и введением Y с неопределенным артиклем, с од-
ной стороны, и употреблением нулевой формы и введением Y с определенным
Оппозиция «есть vs. нулевая форма» в русских бытийных предложениях... 449
артиклем, с другой стороны, не наблюдается. Для выбора артикля в соответ-
ствующей конструкции с глаголом haben релевантным оказывается не только
коммуникативная функция, которую имеет именная группа, обозначающая
объект обладания. Описание функции артикля, которую может взять на себя
оппозиция между формой есть и нулевой формой глагола быть, предполага-
ет также и семантический анализ различных функций, которые определенный
и неопределенный артикли имеют в немецком языке. При этом оказалось, что
для описания правил выбора артикля для именной группы, обозначающей
объект обладания, в соответствующей немецкой конструкции с глаголом haben
следует учитывать по меньшей мере три параметра, а именно специфичность,
определенность и различие между экземпляром (token) и типом (type). Признак
специфичность/неспецифичность относится к существованию обозначаемого
референта в мире дискурса, а признак определенность/неопределенность к иден-
тифицируемости для адресата обозначаемого референта. Признаки специ-
фичность/неспецифичность и определенность/неопределенность не находятся
в иерархическом отношении друг к другу, их отношение представляет собой
перекрестную классификацию. Как было показано, и неспецифически употреб-
ляемая именная группа может иметь в отношении к признаку определенности
положительную характеристику, и в этом случае в таком артиклевом языке, как
немецкий, вводится с определенным артиклем, другими словами, неспецифич-
ность и определенность не исключают друг друга. Вместе с тем мы выяснили,
что в определенных случаях немецкий язык не располагает возможностью вы-
разить оппозицию между формой есть и нулевой формой при помощи артик-
ля. Это имеет место при референции к частным множествам в случае их упо-
требления в теме, а также у употребляемых в теме именных групп, которые
обозначают сущности первого порядка и помимо того характеризуются тем,
что они могут употребляться и как обозначение экземпляра (token), и как обо-
значение типа (type). Поэтому в таком примере, как Das Buch, das du suchst, habe
ich, возможные интерпретации определенной дескрипции das Buch ‘книга’ как
token или type в немецком языке различаются только фразовым ударением,
а в русском языке имеет место дополнительная дифференциация через употреб-
ление нулевой формы или глагольной формы есть.
Литература
Апресян 1995 — Ю.Д. Апресян. Лексикографические портреты: (на примере глагола
быть) ИЮ. Д. Апресян. Избр. тр. Т. 2. М.: Языки русской культуры, 1995. С. 503—534.
Арутюнова 1999 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. 2-е изд. М.: Языки рус-
ской культуры, 1999.
Арутюнова, Ширяев 1983 — Н. Д. Арутюнова, Е. Н. Ширяев. Русское предложение.
Бытийный тип. М.: Русский язык, 1983.
Богуславская 1991 — О. Ю. Богуславская. Словарная статья местоимения такой И
Семиотика и информатика. Вып. 32. М.: ВИНИТИ, 1991.
Падучева 1985 — Е. В. Падучева. Высказывание и его соотнесенность с действитель-
ностью. М.: Наука, 1985.
29 - 3595
450
Ханс Роберт Мелиг
Рахилина 2000 — Е. В. Рахилина. Когнитивный анализ предметных имен: семанти-
ка и сочетаемость, М.: Русские словари, 2000.
Шатуновский 1996— И. Б. Шатуновский. Семантика предложения и нереферент-
ные слова. М.: Языки русской культуры, 1996.
Isacenko 1974 — А. V Isacenko. On “have” and “be” languages // Flier M. S. (ed.) Slavic
Forum. Essays in linguistics and literature. The Hague: Mouton, 1974. P. 43—77.
Hawkins 1978 — J. Hawkins. Definiteness and Indefiniteness. London: Croom Helm, 1978.
Lambrecht 1994 — K. Lambrecht. Information structure and sentence form: topic, focus,
and the mental representation of discourse referents. Cambridge: University Press, 1994.
Kantorczyk 1993 — U. Kantorczyk. Der Satztyp Vgorode (est') universitetlU Igorja
(est 9 masina in der russischen Sprache der Gegenwart // Slavistische Beitrage 300. Munchen:
Sagner, 1993.
Lyons 1998— C. Lyons. Definiteness. Cambridge: University Press, 1998.
Lyons 1977 — J. Lyons. Semantics. Vol. II. Cambridge: University Press, 1977.
Vater 1984 — H. Vater. Referenz und Determination im Text // Lunder germanistische
Forschungen 53. Stockholm: Almqvist, 1984. S. 323—356.
Н. К. Рябцева (Москва)
СУБЪЕКТНЫЕ КОМПОНЕНТЫ РЕЧИ
(К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ)
•
«Речевые действия выполняют роль посредника между
ментальной и реальной деятельностью человека, образуя
вместе с ними единый комплекс».
«Высказывания, входящие в контекст жизни, интонаци-
онно маркированы».
«Частицы же и уж в сочетании с лучше употребляются
в разных диалогических позициях: лучше же — убеждает и
настаивает, лучше уж упорствует и выдвигает контрпредло-
жения».
«Прагматика, если не ограничивать ее задачу изучением
механизмов коммуникации, направлена на исследование язы-
ка в контексте смежных с ним феноменов...»
(Я. Д. Арутюнова)
Проблема антропоцентричности языка — одна из наиболее актуальных в
современной лингвистике. В речи, дискурсе она становится проблемой «субъ-
ектно-ориентированных», «субъектных» компонентов речи. Субъектные ком-
поненты речи (СКР), по определению, — это компоненты высказывания (текс-
та), соотносимые с породившим его субъектом. Субъект высказывания может
присутствовать в высказывании (одновременно) в качестве наблюдателя/субъ-
екта восприятия, говорящего/субъекта речи, субъекта сознания и мышления
(отношения, реакции), а также в качестве субъекта (речевого) действия/пове-
дения (и, кроме того, объекта).
К субъектным компонентам речи относятся, в первую очередь, дейксис
(это, вот, вон, здесь, сначала, тогда, какой-то, артикль и т. п.), модус/субъ-
ективная модальность (я считаю/думаю, кажется, желательно и мн. др.),
оценка (хорошо, плохо, важно, прекрасно и пр.), метатекст/метаречь (как осо-
бый вид дейксиса, ср. перформативы и др.), (экспрессивная, «выделительная»)
интонация (эмфаза, акцент, просодия, выделение голосом/специальными
конструкциями, структура высказывания/порядок слов) и стиль (регистр,
жанр, режим общения и пр., ср. намек, насмешка, иносказание и др.). Каждому
из этих явлений посвящена огромная лингвистическая литература (К. Бюлер,
Ш. Балли, В. В. Виноградов, Н. Д. Арутюнова, Ю. Д. Апресян, А. Вежбицкая,
Т. М. Николаева, Е. В. Падучева и мн. др.). На данном этапе развития линг-
вистики мы видим проблему изучения этих явлений как единого комплекса:
соотнесение их друг с другом и со стоящим за ними субъектом, и особенно
29*
452
Н. К. Рябцева
с его ментальными состояниями — наиболее «сокрытыми» от наблюдения и
потому «сокровенными» и составляющими особый интерес, в частности, для
прикладной лингвистики.
Субъект высказывания — его ментальные состояния, «внутренний мир»
(который, как известно, во многом определяется о-со-знанием и о-смысл-ени-
ем происходящего) — может присутствовать в высказывании прямо или кос-
венно и явно или неявно: лексически, морфологически, синтаксически, про-
содически, «организационно», ср. порядок слов, выделительные конструкции,
грамматические наклонения, структурные типы предложения, уменьшитель-
но-ласкательные и др. суффиксы, интенсификаторы (очень, ужасно, прекрас-
но и мн. др.), фразеологизмы, аллюзии, штампы (Т. М. Николаева), стилис-
тически маркированная лексика и мн. др. В наиболее «сокрытом» виде —
косвенно и неявно, — субъект присутствует в пресуппозициях, коннотациях и
импликациях, причем наиболее насыщенными подобным «субъектным» смыс-
лом оказываются самые «малые» и предельно грамматикализованные едини-
цы языка — частицы, союзы и др. «дискурсивные слова». Именно поэтому их
толкование и интерпретация их речевого поведения является, как известно,
одной из самых сложных задач современной семантики. При этом они тесней-
шим образом связаны со всеми СКР, и особенно — с интонацией, в частно-
сти, задают акцентно-просодическую организацию текста. Причем сама по
себе интонация способна изменить значение высказывания ровно на про-
тивоположное, ср. ирония, сарказм и т. п.
Особая роль субъекта и потому субъектных компонентов в речи — в том,
что ими предопределяется и формируется иллокутивная сила (ИС) высказы-
вания — его коммуникативное задание, прагматический смысл, «внутренняя
форма», «оформляющая и завершающая» его содержание модальная рамка, —
то, что имеет решающее значение в его порождении и понимании. При этом
СКР не сводятся к модусу высказывания. Так, «субъектный» компонент мо-
жет присутствовать в значении любой единицы языка, входящей в диктум, ср.
дескриптивное описание ситуации и ее интерпретацию: залезть в шкаф vs.
спрятаться (которое включает неочевидный, интерпретативный, модальный,
телеологический смысл ‘чтобы не было видно’, ср. в этой связи проблемы ка-
тегоризации и концептуализации в языке и языковой картине мира); ср. так-
же стилистически маркированные (отношением субъекта к объекту) лик/ли-
чико vs. физиономия.
Субъектные компоненты речи, во-первых, противостоят «объектным» (пред-
мету речи, ср. лик!личико/физиономия vs. лицо), во-вторых, они не обязательно
«субъективны», в-третьих, присутствуют не во всяком высказывании, в-четвер-
тых, влияют на его истинностную оценку и, в-пятых, тесно связаны между со-
бой и с коммуникативным намерением говорящего (и потому — с целым кру-
гом лингвистических проблем). Связь СКР друг с другом и с коммуникативным
намерением говорящего (ИС) можно показать на простом примере. Высказы-
вание «Не надо туда идти» выражает предостережение — коммуникативное на-
мерение говорящего — при помощи модального оборота (и наклонения), вы-
сказывание «Плохо, если ты туда пойдешь/Лучше не ходи туда» — при помощи
Субъектные компоненты речи (к постановке проблемы)
453
грамматической модальности и оценки, а высказывание «Не советую туда
идти» — при помощи метатекста/перформатива. Ср. также: «Толкование сло-
ва даже пересекается с толкованием эмфазы» [Янко 2001: 66]; «Основу модаль-
ности как языковой категории составляет категория оценки» [Беляева 1988: 7];
о связи, в частности, операции гиперболизации с проблемой логических ос-
нований стиля и ее воплощении в «расщепленных» (cleft) предложениях, ор-
ганизующим центром которых являются указательные местоимения, см. [Ару-
тюнова 1999: 291—293], ср. Петя именно тот человек, который тебе нужен.
При этом не всякое высказывание «субъектно», тогда как «объектные» вы-
сказывания объективны — это, в первую очередь, констатация факта (сообще-
ние, извещение, объявление, информация), диктум/пропозициональное содер-
жание в чистом виде, ср. Новости передают каждые два часа vs. Каждые два
часа новости передают! Тем не менее субъектный не значит субъективный. Так,
оценка/мнение/(эмоциональное) отношение/реакция/модальность — действи-
тельно могут быть субъективными, но дейксис, интонацию или стиль субъек-
тивными не называют. При этом мнение всегда «субъектно» — имеет своего но-
сителя, но даже и оно не обязательно субъективно — предвзято, односторонне,
ошибочно, ср. мнение большинства/широко распространенное/компетентное/
аргументированное. Так, «один из самых существенных признаков частиц —
свойство передавать скрытую, но общепонятную для всех носителей языка объ-
ективную семантику» [Николаева 1985: 80]. Тем не менее ясно, что чем больше
в высказывании субъектно маркированных компонентов, тем менее оно под-
дается истинностной оценке (и тем более оно отстоит от констатации факта),
су. разведчик vs. шпион, диверсант’, Известно, что Р vs. Жаль, что Р.
В результате можно построить некоторую систему соответствий объек-
тивного и «субъектно-ориентированного»: наблюдаемое (ситуация) — осоз-
наваемое (идентификация), событие — интерпретация (квалификация, пони-
маемое), факт — оценка/реакция, знание — мнение, объективная модальность
(алетическая) — субъективная модальность (эпистемическая, деонтическая и
др.), имя (места, предмета) — дейксис, время — таксис, индикатив — «экс-
прессив», текст — метатекст, нейтральная интонация/прямой порядок слов —
эмфаза/инверсия/экспрессивная/выделительная/«усилительная» интонация,
«нейтральный»/«неэкспрессивный», «беспристрастный» стиль — сниженная/
«возвышенная»/официальная («дистантная»)/непринужденная («контактная»)
и пр. форма общения и т. п.
СКР не просто участвуют в формировании ИС высказывания, они ее оп-
ределяют, задают, создают. И это не отдельные, самостоятельные, незави-
симые или автономные элементы текста — операторы, предикаты, «корре-
ляты», маркеры, «показатели», речевые формулы, «сигналы», эгоцентрики и
т. п., как иногда по отдельности называют способы их вербализации, а еди-
ная система коммуникативно значимых средств, тесно друг с другом связан-
ных: дополняющих и предопределяющих друг друга, взаимодействующих и
взаимозаменимых — связанных между собой синонимическими (в широком
смысле) отношениями, ср. «модальный жест» Вон отсюда!, императив Иди!,
перформатив Прошу вас выйти!, косвенную просьбу Нельзя ли освободить
454
Н. К. Рябцева
помещение? Их объединяет способность соотносить высказывание с текущей
ситуацией общения, с субъектом сознания, речи и поведения, передавать/вы-
ражать/воплощать/актуализировать его намерения и отношение к адресату,
а также устанавливать контакт с ним — задавать его участие в ситуации. Вза-
имодействуя в порождении высказывания, они придают ему мотивирован-
ность, осмысленность, уместность, определенность, связность, целостность,
операциональность и «действенность». При этом способ выражения СКР за-
дает дистанцию и стиль общения и показывает отношение говорящего к ад-
ресату и предмету речи. Всем этим свойствам СКР обязаны своей связью с ди-
алогическим режимом общения — своей «конситуативностью».
СКР прототипически конситуативны и потому в речи первичны, несмотря
на то что в языке названия соответствующих ментальных состояний появились
значительно позднее, ср. вряд ли vs. сомнение, дай Бог vs. надежда, хоть бы vs.
упование. Конситуативность и первичность СКР проявляется в их грамматика-
лизации, а также в прямой связи с жестами и (экспрессивными) междометиями,
для которых они в некотором смысле являются экспликаторами, ср. фу! —
отвратительно (ср. отпрянуть), ой! — жаль (ср. развести руками), о! — удиви-
тельно (ср. всплеснуть руками) и т. п., и которые, в свою очередь, неотделимы
от дейктических, «указательных» элементов — актуализаторов текущей си-
туации. В частности, особо показательна здесь роль дейксиса в образовании
безграничного многообразия экспрессивных фразем-высказываний — име-
ющих, соответственно, специфическую интонацию — «эмфатическую» состав-
ляющую, а также насыщенных междометиями и разного рода частицами: Ух,
ты какая!, Вот это да!, Как же это так?, Еще чего?, То-то и оно, Это что-то!
и мн. др. (О модальных значениях в дейксисе см., например, одну из последних
работ [Лазуткина 2002].)
При этом дейксис не только способен нести выделительную, экспрессив-
ную, «интенсифицирующую» нагрузку в высказывании. Он имеет прямое
отношение к логической организации речи и рассуждения, ср. фокус внима-
ния, предмет речи в: Здесь я промолчу, Тут ты не прав’, «Вот, граждане, мы
с вами видели сейчас случай так называемого массового гипноза» (Булгаков).
И тем самым непосредственно примыкает к метатексту и логическому устрой-
ству текста, которое, в свою очередь, основывается на фигурах сопоставле-
ния, сравнения, противопоставления и отождествления (Н. Д. Арутюнова).
Так, выделительная, эмфатическая интонация и соответствующая ей инвер-
тированная структура высказывания подразумевают оценку соответствующего
компонента речи как особо важного, как образующего предмет, тему, фокус
внимания и потому высказывания, как указание на него как на организующий
центр, как метатекстовое средство его проспективной референции и пр., ср.
«Ну, знаете, что касается покоя, не знаю, как у вас в Житомире, а здесь, в Го-
роде, пожалуй, вы его не найдете...» (Булгаков).
Таким образом, иллокутивная сила высказывания, выраженное в нем «внут-
реннее», ментальное намерение говорящего, его «неречевой», предметный смысл,
который, правда, называют еще и коммуникативным, —складывается благода-
ря присутствию и взаимодействию в нем СКР — связывающих воедино участ-
Субъектные компоненты речи (к постановке проблемы)
455
ников общения с текущей ситуацией. Этим задается операциональность вы-
сказывания, его «перформативность» и акциональность — способность преоб-
разовывать речь в действие. Первичность СКР объясняет их грамматикализа-
цию и потому — обязательное в некотором смысле присутствие в прямой речи.
Связь с ИС высказывания — способность ее формировать и задавать объясняет
и суперсегментность СКР: их соотнесенность с высказыванием в целом и пото-
му их «проспективность» — способность задавать организацию высказывания,
его целостность, развертывание и связность: рекурсию — линейную упорядо-
ченность, и прогрессию — вертикальное структурное развертывание в ситуации.
Поэтому не случайно, что самую большую «субъектную» нагрузку в речи
несут его самые «малые» элементы — разного рода частицы, союзы, предло-
ги и пр. «дискурсивные слова». Это предельно свернутые грамматические
выразители присутствия субъекта, его текущих ментальных/внутренних со-
стояний и его отношения к предмету речи, ее адресату, ситуации и пр. При-
чем они способны выражать самые разнообразные — эмоциональные, раци-
ональные, логические, речевые, межсубъектные и пр. состояния и отношения
одновременно, синкретично. Так что в речи «дискурсивные слова», как ни-
какие другие, нагружены «недискурсивным» — «ментальным» и операцио-
нальным —• смыслом, выражаемым ими имплицитно, свернуто, в виде пресуп-
позиций, и, что наиболее существенно, — кодируемым в них «автоматически»,
«подсознательно», грамматически, минуя рефлексию. И точно так же автома-
тически, на подсознательном уровне они «прочитываются», расшифровыва-
ются, понимаются, постигаются адресатом. Частицы способны присоединять-
ся ко всем остальным субъектным компонентам речи, заменять их, усиливать,
выделять, связывать их и пр., ср. Этого я уж никогда не забуду!, Уж этот
никогда своего не упустит!
Дискурсивные слова свидетельствуют, что 1) мыслительные процессы про-
текают в основном на подсознательном уровне, «сокровенно». Они слабо/по-
чти не осознаются говорящим, но тем не менее выражаются, причем грам-
матически; 2) присутствие и проявление мыслительных процессов в речи
можно отследить и «раскрыть». Для этого нужны толкования дискурсивных
элементов, что, как известно, составляет особую проблему. Частицам и дру-
гим дискурсивным словам посвящена огромная литература, и интерес к ним
постоянно растет (А. Н. Васильева [1964], Т. М. Николаева, Н. Д. Арутюно-
ва, И. М. Кобозева, А. Н. Баранов, В. 3. Санников, И. Б. Левонтина, В. Ю. Ап-
ресян, Е. В. Урысон и мн. др.). Одна из перспектив их изучения — их рассмо-
трение в контексте субъектных компонентов речи как грамматических средств
выражения ментальных состояний, ср., например, соотнесенность предлога
из-за с грамматикализованными оборотами в силу, в результате, благодаря,
ввиду, вследствие и др. в [Апресян и др. 1997: 144]; а также выражение неопре-
деленности, обобщенности и экспрессивности во фразе Какая-то она вся не-
ухоженная! Так что дискурсивные слова показывают, с одной стороны, обя-
зательное наличие ментальных состояний и различных логических операций
в речи, а с другой, их в высшей степени «идиоматичный» способ выражения:
I ведь те же частицы — это своеобразная «грамматическая идиоматизация» их
456
Н. К. Рябцева
выражения, не требующая сознательной рефлексии и потому позволяющая
«автоматически» связывать высказывания с ситуацией общения и ее составля-
ющими и также автоматически «вычитывать» их из текста, ср. также понятие
«фокусные частицы» (focus particles); логический оператор (тем более, вовсе не,
все-таки и мн. др.); уступительное хотя', экспрессивное совсем и мн. др.
В целом способы выражения СКР зависят от режима использования языка:
первичного — конситуативного, прямого, диалогического, «перформативно-
го», благодаря которому они грамматикализуются, и «вторичного» —- опосре-
дованного, косвенного; монологического, «дескриптивного» (или «речевого»
и нарративного, по Е. В. Падучевой [1991: 164], эмпрактического и синсеман-
тического, по К. Бюлеру), под действием которого они «лексикализуются».
Более того, они способны не только их различать, но и маркировать их взаи-
мопроникновение. Например, «классический» перформатив Я обещаю/запре-
щаю!поздравляю — всего лишь один из многих способов выполнения соответ-
ствующего речевого действия, причем «дистантный», «письменный» — он
является самоописанием и потому проникновением в речь нарративного ре-
жима, вызванного, в частности, социальными нормами общения, ср. Я обещаю
прийти vs. Приду (подробнее см. [Montefiore 1989; Riabtseva 1995]).
Кроме того, связь интонации, дейксиса, метатекста и всех других СКР
с субъектом речи, его ментальными состояниями и режимом общения про-
является, в частности, в их тесной взаимосвязи — синонимичности в широ-
ком смысле — с разнообразными формальными средствами изложения. Так,
шрифтовое выделение, например разрядка, означает метатекстовое (и
«ментальное») «Я (говорящий) подчеркиваю/выделяю», двоеточие — «Я пере-
числяю», нумерация —- «Я упорядочиваю», а высказывание в скобках или
в сноске — «Я добавляю». Все это как бы и «авторская интонация на бума-
ге», и выделение, указание, «дейксис», и связывание мыслей в единое целое,
ср. также кавычки, тире, петит, многоточие и т. п. И что самое главное — вза-
имодействие с адресатом, диалог с ним, проникновение диалогической речи
в монологическую, актуализация изложения и одновременно проявление ав-
торского стиля. Ср. логическое ударение (эмфатическую интонацию) и ее лек-
сическое «описание» —- обороты следует!важно подчеркнуть!выделить!осо-
бо отметить!обратить внимание (на тот факт что Р) и т. п.
Показательно, что способы языкового воплощения СКР различаются в раз-
ных языках, часто носят культурно-специфический характер (А. Вежбицкая,
А. Бургхардт и мн. др.) и потому составляют отдельный объект исследования
и предмет преподавания, см., например, [Рябцева 1999; Емельянова 2001: 76].
Таким образом, субъектные компоненты речи — это целостная, хорошо
структурированная, глубоко взаимосвязанная система «субъектно-ориентиро-
ванных» средств выражения коммуникативного (неречевого) намерения гово-
рящего, способная соотносить высказывание с субъектом речи как субъектом
наблюдения (познания), мышления, поведения (и культуры), придавать выска-
зыванию определенность, связывать его с действительностью, задавать роль
адресата в ней и др. Их главное предназначение — передавать дополнительную,
прагматическую, телеологическую, имплицитную информацию, воплощать
Субъектные компоненты речи (к постановке проблемы)
457
«неречевой» смысл общения, ср.: «Основная функция суперсегментного языко-
вого слоя — создать дополнительные смыслы, семантическую ауру вокруг со-
общаемого сегментными средствами» [Николаева 1999: 259]. Неявно выражен-
ная информация делает коммуникацию и социальное взаимодействие более
действенными, результативными и эффективными. Так, в высказывании Это
не хирург, а мясник оценочный смысл «некомпетентность» и основанный на нем
упрек (осуждение и т. п.) переданы не прямо, явно и словесно, а косвенно, не-
явно, имплицитно: они выводятся в результате «концептуальной интеграции»
представлений о том, как должен работать хирург и как работает мясник, и
того, что, судя по интонации, структуре высказывания и ситуации общения,
имеет в виду говорящий, сравнивания их.
Неречевой смысл общения может, с одной стороны, «лежать на поверхно-
сти» высказывания (ср. тривиальные намек, косвенная просьба, эвфемизм,
связанные с этикой общения), а с другой — быть глубоко запрятанным в нем
и тем самым придавать ему глубину — подтекст, который всегда оригинален
(ср. иносказание) и потому имеет эстетическое измерение, ср. изящная шут-
ка. Причем подтекст, это самое замечательное свойство речи и текста, их ис-
тинный, неречевой смысл, порождается именно субъектными компонентами
речи, ср. констатацию факта vs. интерпретацию событий: Она поехала за ним
в Сибирь и там стала врачом!его женой vs. Она поехала за ним в Сибирь и ис-
портила ему всю каторгу (из анекдота).
Наиболее ярко субъектные компоненты речи представлены, с одной сто-
роны— в «прототипическом», прямом, непринужденном, бытовом общении,
главной характеристикой которого выступает (кон)ситуативность, операци-
ональность, «перформативность», повышенная эмоциональность и роль меж-
личностных отношений (этика), а с другой стороны — в художественном
творчестве, и в первую очередь —- в поэзии, главными свойствами которой
выступают «бытийность» и «надситуативность» общения, интерпретатив-
ность, особая экспрессивность и эстетически значимая (стилистически отто-
ченная) форма выражения содержания и особенно — подтекста: того, что
автор, субъект речи, хотел сказать на самом деле. Кроме того, особую значи-
мость приобретает подтекст также в таких интеллектуально насыщенных и
эстетически выделенных формах словесного творчества, как фольклор (ср.
пословицы и др.), юмор (шутки, остроты, анекдоты), философия (афоризмы,
парадоксы, максимы, сентенции и т. п.). Чрезвычайно важны СКР в орга-
низации и объективации рассуждения и потому в разного рода рекомендаци-
ях, рецензиях, комментариях, обзорах и особенно в научном тексте, где они
выступают главным средством его логического упорядочения. В социально-
связанном общении — в идеологии, политике, рекламе СКР используются как
средство манипулирования языком и сознанием адресата и потому тщательно
«маскируются» и вуалируются — в пресуппозиции, коннотации, импликации
| с тем, чтобы скрыть истинные намерения говорящего, который сам при этом
старается остаться в тени. Так, «автор» рекламы принципиально безличен.
Ср. анекдот-антирекламу: Люди, вас обманывают! Бульонные кубики на самом
I деле — бульонные параллелепипеды!
458
Н. К. Рябцева
Таким образом, проблема субъектных компонентов речи состоит в уточ-
нении и изучении их состава, их взаимосвязи и взаимодействия в речи, их
связи с внутренними (ментальными) состояниями субъекта речи и их значения
в различных видах коммуникации, и особенно — в их взаимосвязанном тол-
ковании. Важность изучения проблемы СКР определяется тем, что они состав-
ляют не только «свободную грамматику речи» [Арутюнова 1999: 794], но еще
и «обязательную грамматику мысли», точнее, осмысления предмета речи —
его понимания, которое может быть индивидуальным («субъективным», пред-
взятым и т. п.), социально-связанным (конъюнктурным, манипулятивным,
«корыстным» и т. п.) и культурно-значимым — практически, эстетически и
философски ценным — чему яркий пример труды и труд Н. Д. Арутюновой.
Литература
Апресян и др. 1997 — Ю. Д. Апресян, О. Ю. Богуславская, И. Б. Левонтина, Е. В. Уры-
сон, М. Я. Гловинская, Т. В. Крылова. Новый объяснительный словарь синонимов рус-
ского языка. Вып. 1 / Под общим рук. акад. Ю. Д. Апресяна. М.: Языки русской куль-
туры, 1997.
Арутюнова 1999 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. 2-е изд. М.: Языки рус-
ской культуры, 1999.
Беляева 1988 — Е. И. Беляева. Модальность и прагматические аспекты директивных
речевых актов в современном английском языке: Автореф. дисс. докт. филол. наук.
М., 1988.
Васильева 1964 — А. Н. Васильева. Частицы разговорной речи. М., 1964.
Емельянова 2001 — Н. А. Емельянова. Дискурсивные слова как средство организа-
ции устного общения в английском языке // ФН. 2001. № 5.
Лазуткина 2002 — Е. М. Лазуткина. Семантико-синтаксическое исследование сома-
тических речений: (дейксис и языковая картина мира) // Компьютерная лингвистика и
интеллектуальные технологии. М.: Наука, 2002. (Тр. Межд. семинара Диалог-2002. Т. 1:
Теоретические проблемы / Отв. ред. А. С. Нариньяни).
Николаева 1985 — Т. М. Николаева. Функции частиц в высказывании. М.: На-
ука, 1985.
Николаева 1999 — Т. М. Николаева. О параллелизме в функционировании речевых
клише и некоторых суперсегментных просодических моделей // Фразеология в контексте
культуры / Отв. ред. В. Н. Телия. М.: Языки русской культуры, 1999.
Падучева 1991 —Е. В. Падучева. Говорящий: субъект речи и субъект сознания//Логи-
ческий анализ языка: Культурные концепты / Отв. ред. Н. Д. Арутюнова. М.: Наука, 1991.
Рябцева 1999 — Н. К. Рябцева. Научная речь на английском языке: Новый словарь-
справочник активного типа. М.: Флинта-Наука, 1999.
Янко 2001 — Т. Е. Янко. Коммуникативные стратегии русской речи. М.: Языки сла-
вянской культуры, 2001.
Montefiore 1989 — A. Montefiore. Reflexivity and responsibility // Phenomenology and
beyond: The self and its language. Dordrecht, 1989.
Riabtseva 1995 — N. K. Riabtseva. Performative vs. descriptive speech in a cognitive per-
spective // Cognitive processes in oral and written communication: Theories and applications.
International Conference CPC-95. Proceedins. Ukraine, Simferopol, 1995.
| E. H. Ширяев'(Москва) |
ГЛАГОЛЫ РЕЧИ, ВОСПРИЯТИЯ и мысли
В РОЛИ РАЗГОВОРНЫХ МОДАЛЬНЫХ СРЕДСТВ
Извольте говорить, я слушаю.
(А. Н. Островский. Таланты и поклонники)
Изучение модального смысла предложения имеет давнюю большую тради-
цию, но долгое время основное внимание уделялось только такой граммати-
ческой модальности, которая базируется на морфологических категориях на-
клонения глагола. И лишь после широко известной работы Ш. Балли [Балли
1955] в поле зрения лингвистики попали специальные модальные конструкции
типа Я утверждаю... Я спрашиваю и под. Дальнейшее развитие учение о мо-
дальности получило в работах английских логиков. В модальности были вы-
делены три ее составляющие: локуция (говорение), иллокуция (зачем что-то
говорится) и перлокуция (речевоздействие). Кроме того, подлинным открыти-
ем, честь которого принадлежит Д. Остину, было выделение особого класса
перформативных глаголов, употребление которых в первом лице настоящего
времени изъявительного наклонения означает не просто говорение, а опреде-
ленное действие [Остин 1986], ср. Я обещаю... и, следовательно, я с этого мо-
мента связываю себя обещанием. Одной из первых, кто познакомил русскую
лингвистику с этими идеями, была Н. Д. Арутюнова. Она не только привлек-
ла внимание к ним, но и показала на основе собственных оригинальных иссле-
дований их большую ценность для лингвистики [Арутюнова 1998]. Далее будет
предпринята попытка, основанная на современных представлениях о модаль-
ности, обнаружить такие способы ее выражения в разговорной речи, которые,
как кажется, еще не привлекали внимание исследователей.
Принимается то определение разговорной речи, которое было предложено
М. В. Пановым и развито в многочисленных работах его последователей. Раз-
говорная речь выделяется как особая функциональная разновидность литератур-
ного языка на основе трех следующих экстралингвистических условий: спонтан-
ность речи, неофициальный характер ее протекания и непосредственное участие
в речевом процессе партнеров коммуникации. Было показано, что разговорная
речь по своему устройству настолько отлична от других функциональных раз-
новидностей, что возможна гипотеза о том, что в основе разговорной речи ле-
жит особая система и поэтому можно говорить не о разговорной речи, а о раз-
говорном языке [РРР-73: 9—И]. В литературном языке именно в разговорной
речи — и нигде больше — активно используются высказывания с пропозиция-
ми, вводимыми конструкциями типа Я говорю, Слушай, Ты знаешь, ср.:
А. И что мы будем делать с этой работой? Б. Я говорю вот / это очень сы-
рая работа / не может быть и речи пока И (не может быть пока и речи, что-
бы рекомендовать ее в качестве диссертации) (1)
460
Е. Н. Ширяев
А. Слушай / может по чашечке кофе И Б. Давай / только не очень крепкий /
ложечку И (ложку растворимого кофе) (2)
(по телефону) А. Петя? привет И Б. А / Юра / здравствуй И А. Люду позови //
Б. Ты знаешь / она уже ушла И (3)
Кажется очевидным, что глаголы говорить, слушать, знать употребляют-
ся в приведенных высказываниях не в своих обычных прямых значениях. То,
что в (1) Б. говорит в данный момент А., и так совершенно ясно. В (2) А. также
нисколько не сомневается, что Б. его будет слушать без всякого особого при-
зыва к этому. В (3) А. как раз не знает, что Люда ушла, и только после репли-
ки Б. будет знать об этом. Следовательно, надо ответить на вопрос, какую же
функцию выполняют конструкции с названными глаголами. Есть все осно-
вания думать, что эти конструкции непосредственно связаны с выражением
модальности. Они занимают ту позицию, которая характерна для модальных
компонентов, в том числе и перформативов. Если модальный компонент
располагается не в начале высказывания, а после пропозиции, то Н. Д. Арутю-
нова с полным на то основанием говорит об инверсии модуса и пропозиции
[Арутюнова 1998: 411—440]. Главное же доказательство модального характера
данных конструкций в том, что все высказывания с ними легко трансформи-
ровать (можно даже сказать, интерпретировать) с помощью подлинных пер-
формативов, ср.: Я заявляю (утверждаю), что это очень сырая работа', Я пред-
лагаю тебе выпить по чашечке кофе, Я уведомляю тебя, что Люда уже ушла.
Откуда берется определенный перформативный смысл? Вероятно, он обнару-
живает себя на основе конкретного значения пропозиции. Роль же глаголов
говорить, слушать и знать состоит в том, чтобы, во-первых, подчеркнуть, что
высказывание в целом задумано для выражения определенного модального
смысла и, во-вторых, отослать партнера коммуникации к поиску нужного мо-
дального смысла в конкретном содержании пропозиции и, шире, в тех праг-
матических условиях, расположенных на оси говорящий — ситуация — слуша-
ющий, которые сопровождают данную коммуникацию. Глаголы в модальной
части высказывания, не называя конкретной модальности, тем не менее требу-
ют от слушающего обнаружить эту конкретную модальность в пропозици-
ональном содержании, из которого задуманная модальность следует естествен-
ным образом1. Роль же прагматики для обнаружения нужного модального
смысла хорошо видна на следующих примерах:
А. (о начале заседания сектора) Так / и теперь когда И Значит я говорю /
в одиннадцать / не опаздывать давайте И А. — руководитель сектора, по-
этому его высказывание воспринимается как окончательное решение-рас-
поряжение.
1 В свое время я пытался показать, что во многом аналогичный механизм обнаружения
смысла лежит в основе совсем другого языкового устройства — бессоюзного сложного
предложения, в котором интонационная незавершенность непоследней предикативной
конструкции является синтаксическим средством, требующим от слушающего вывести
задуманные говорящим смысловые отношения из конкретного содержания соединяемых
предикативных конструкций, ср.: Бери зонт / дождь обещали И (бери зонт, потому что,
если верить переданному прогнозу погоды, может быть дождь) [Ширяев 1986].
Глаголы речи, восприятия и мысли в роли разговорных модальных средств 461
А. (о сроке подачи курсовых работ студентами) Я говорю / все / пятнадцато-
го последний срок И А. — профессор, научный руководитель курсовых ра-
бот, и, следовательно, его высказывание воспринимается как требование2.
Модальная конструкция Я говорю чрезвычайно активна в разговорной речи.
Она может употребляться практически во всех тех случаях, когда на ее месте
мог бы быть употреблен перфомативный глагол с любым из известных значе-
ний. Воспользуемся классификацией перформативов Ю. Д. Апресяна [Апресян
1986], чтобы показать это. Выделяются:
1.	сообщения и утверждения:
А. Значит я говорю I сектора (заседания сектора) в четверг не будет I я не
могу / дирекция какая-то срочная назначена (А. должен быть на заседании ди-
рекции) И — я объявляю, что сектора в четверг не будет.
А. Так / все здесь? Все / да? Я говорю вот / завтра / завтра / только завтра
надо всем получить зарплату / очень бухгалтерия просила И — я объявляю,
что завтра надо всем получить зарплату.
А. А я говорю / гроза вечером будет / парит ужасно И — я утверждаю, что
гроза будет.
А. Я был там (на месте урагана) И я говорю / это страшно И (страшная кар-
тина разрушений) — я свидетельствую, что это страшно.
А. Говорят там (на конференции) какие-то страсти разыгрались И Б. Я был
на этом заседании II И я говорю / никакого скандала там не было / хотя ко-
нечно так уже спорили на повышенных тонах / это даН — я свидетельствую,
что никакого скандала там не было.
А. Тебе надо сходить к разным врачам И Просто послушать И Я говорю / к раз-
ным / именно к разным И — я подчеркиваю, что сходить надо именно к раз-
ным врачам.
2.	признания:
А. Слушай / надо же звонить / если ты так поздно приходишь. Б. Да / не позво-
нил И Я говорю I надо было позвонить И Только там телефон я не знал где И —
я каюсь, что не позвонил, хотя надо было позвонить.
А. (о простуде Б.) Саш / это всё твои мороз без головы (хождение по морозу
без головного убора) Б. Да I даН Я уж и сам думаю И Я всё И Я говорю / ко-
нечно И — я сознаюсь, что, конечно, не надо было ходить без шапки.
А. Нет / ну нельзя же оставлять окно (нельзя оставлять открытым окно, ког-
да все уходят из дома) Б. Да / да И Я говорю / виноват И Я не буду И — я со-
знаюсь, что я виноват.
3.	обещания:
А. Завтра надо / лучше даже сегодня / послать заявку (на конференцию) И
Б. Ладно И Я говорю пошлю И — я обещаю, что пошлю заявку.
А. Надо окна заклеивать / дует II Б. Ладно I ладно II Ну вот я говорю / завт-
ра И — я обещаю, что завтра заклею окна.
2 Ср. широко известный пример Дж. Р. Серля: «Если генерал просит рядового убрать-
ся в комнате— это, конечно, команда или приказ. Если же рядовой просит генерала
убраться в комнате, то это может быть советом, предложением или просьбой — но не
приказом или командой» [Серль 1986].
462
Е. Н. Ширяев
А. Опять ты опоздал / и намного И Б. Всё / больше не буду И У меня кончились
эти лекции / из-за них я И Я говорю / всё И — я обещаю, что все, больше опаз-
дывать не буду.
А. Ты хотел там у себя зайти посмотреть эти стулья вертящиеся II Б. Я го-
ворю / зайду / зайду непременно И — я обещаю, что зайду посмотреть стулья.
4.	просьбы:
А. Я пошла (в магазин) // Б. Я говорю I дискету мне там зайди II — я прошу,
чтобы ты купила мне дискету.
А. Я говорю / телефон обязательно сегодня (надо оплатить счет за теле-
фон) / отключат И — я прошу, чтобы ты заплатила за телефон, иначе мо-
гут отключить.
5.	предложения и советы:
А. Я говорю / надо поговорить тебе с хирургом И — я советую тебе погово-
рить с хирургом.
А. Я говорю / тебе надо уходить с одной работы I здоровье дороже И — я со-
ветую уйти с одной работы.
А. Я говорю / может пешком пройдем (несколько остановок на трамвае) // —
я предлагаю пройти пешком.
А. Я говорю / погуляем после обеда И — я предлагаю погулять после обеда.
А. Я говорю / пообедаем пораньше И — я предлагаю пообедать пораньше.
6.	предупреждения и предсказания:
А. Какая погода стоит / я такой даже не помню И Б. Да вот и я говорю / рань-
ше наверно в этом году у нас огурцы начнутся (начнут созревать огурцы) // —
я предполагаю, что раньше в этом году огурцы созреют.
А. (о представленной на обсуждение диссертации) У меня нет уверенности /
что это хорошая работа И Надо всем читать очень так въедливо И Я гово-
рю совсем не знаю / что она написала И И никто не знает И — я предупреж-
даю, что не знаю, что она написала.
А. Я говорю / раньше надо билеты (покупать билеты на поезд) / может и не
быть И — я предупреждаю, что раньше надо покупать билеты на поезд.
А. (о кворуме на заседании) Иванов точно будет И А Петров? Вот я говорю /
Петров может и не прийти И — я предупреждаю, что Петров может не прийти.
А. Я говорю / меня точно во вторник не будет И — я предупреждаю, что меня
во вторник не будет.
А. А как одеваться (в командировку) Б. Я говорю / пальто надо И Сейчас там
как у нас (тепло) / но ведь это север / в любой момент (может измениться по-
года) // — я предупреждаю, что в дорогу надо брать пальто.
7.	требования и приказы:
А. Я говорю / все / абсолютно все должны дать статьи в этот сборник по
конференции / это для отчета / необходимо И — я требую, чтобы все пода-
ли статьи в сборник.
А. Я только что с дирекции И И вот я значит говорю I все должны оформить
отпуск до последнего дня И Уж как реально будем / это наше дело И — я, ру-
ководитель сектора, приказываю всем оформить отпуск.
8.	запреты и разрешения:
Глаголы речи, восприятия и мысли в роли разговорных модальных средств 463
А. (о диссертации) Ну что нам делать? Пропустим? Б. Я говорю / в таком
виде нельзя / как минимум нужно убрать внутренние несоответствия И — я
запрещаю рекомендовать диссертацию в таком виде к защите.
А. Саш I ну я кресло покупаю? Б. Я говорю вот за две (тысячи рублей) / мне по-
нравилось И — я в роли распорядителя денег в семье разрешаю купить кресло.
9.	согласия и возражения:
А. (на обсуждении отзыва на диссертацию) Ну так утверждаем! Б. Я гово-
рю / хорошая работа I да И — я согласен.
А. (на обсуждении диссертации) Ну вот / вы всё слышали И И мой вывод / мо-
жет быть вам не стоит торопиться (с защитой)? Б. Я говорю / я поработаю
еще / конечно И — я согласен не торопиться с защитой, чтобы еще иметь
время поработать.
А. (о счетах за пользование междугородним телефоном) Надо эти между-
городние оплатить побыстрей И Б. И я говорю / а то отключат чего добро-
го И — я согласен, что надо оплатить счета за телефон.
А. Очень дорогой этот магазин у нас стал II Б. И я говорю I нечего туда хо-
дить И — я согласен с тем, что магазин стал дорогой, и поэтому туда не надо
ходить за покупками.
А. Пойдем погуляем? Б. Я говорю / работать мне надо И — я возражаю про-
тив прогулки, потому что должен работать.
А. Окно распакуем (уберем зимнее утепление)? Б. Я говорю / рано / еще точ-
но морозы (будут) // — я возражаю против «распаковки» окна.
А. (о диссертации) Ну так надо решать / будем рекомендовать? Б. А я гово-
рю / ему бы еще стоило материал подсобрать И — я возражаю против немед-
ленной рекомендации, потому что надо собрать новый материал.
10.	одобрения:
А. С молоком тебе (о кофе) Б. Я говорю / я теперь только с молоком II — я
«одобряю» теперь кофе с молоком.
11.	осуждения:
А. Нет / я говорю / это простить невозможно И — я осуждаю это (опреде-
ленный поступок).
А. А я говорю / я просто не понимаю как можно так себя вести И — я осуж-
даю ее поведение.
12.	прощения:
А. Нет / ну сорвался я конечно / надо было просто промолчать / и всё И Б. Лег-
ко сказать промолчать И Нет! я говорю / тут каждый сорвется / не пережи-
вай II—я прощаю тебе твой срыв.
13.	речевые ритуалы:
А. (тост на дне рождения Ани) Ну вот / я говорю I Аня неотразима всегда /
сегодня особенно И Я говорю / её работы / сама ясность и четкость мысли И
Одним словом я говорю / за Аню! — я провозглашаю тост.
14.	специализированные акты передачи, отчуждения, отказа и т. п.:
А. Вы знаете I я не хотел включать в план эту работу И Ну вот / я гово-
рю I я был неправ / такие работы теперь очень актуальны / так что рабо-
таем И — я беру назад свое слово об оценке работы.
464
Е. Н. Ширяев
15.	называния и назначения:
А. (шутливо) Итак я отбываю в отпуск И И торжественно говорю / с это-
го момента Анна Петровна ваш начальник со всеми вытекающими отсюда по-
следствиями / извольте любить и слушаться И — я, руководитель сектора, на-
значаю Анну Петровну вашим начальником.
Те высказывния с перформативными глаголами, которые приведены в кон-
це каждого примера, не следует рассматривать как реальные для разговорной
речи. Это не более чем смысловые интерпретации разговорных высказываний.
Более того, в разговорной речи многие перформативные глаголы или вообще не
употребляются, или употребляются крайне редко. К ним, в частности, относят-
ся такие, как докладывать, доносить, заявлять, свидетельствовать, гарантиро-
вать, давать обет, предрекать, накладывать вето, санкционировать, порицать,
приговаривать, завещать, отрицать и многие другие. Не в последнюю очередь
это объясняется, вероятно, тем, что разговорная речь избегает той точности,
строгости и категоричности, которое несет в себе действие, обозначенное в дан-
ных глаголах. Глагол же говорить, акцентируя внимание на необходимости об-
наружить модус, строго не детерминирует его. Интересно отметить, что даже
такие, казалось бы, относительно стилистически нейтральные глаголы, как
утверждать, предсказывать, предупреждать, для разговорной речи нехарактер-
ны, хотя смысл, передаваемый ими, бывает нужным выразить и в разговорной
речи. В этом случае разговорная речь охотно использует также глагол говорить
с такими обстоятельствами, как точно, ясно и прямо. Конструкция Я точно го-
ворю в позиции модуса означает не точность языкового оформления мысли,
а имеет модальный смысл, который можно приблизительно сформулировать так:
гарантирую, что последующая пропозиция истинна, и поэтому модальные кон-
струкции с названными обстоятельственными словами оказываются максималь-
но близки к конструкциям с перформативными глаголами, ср.:
А. Я точно говорю / тезисы они печатать будут И — я утверждаю, что те-
зисы они печатать будут.
А. Я точно говорю / саратовцы все приедут (на конференцию) И — я утвер-
ждаю, что саратовцы все приедут.
А. Я точно говорю / будет дождь И — я предсказываю, что будет дождь.
А. А я тебе точно говорю / в июне воды (горячей) не будет / всегда не быва-
ет // — я предсказываю, что в июне горячей воды не будет.
А. (о ребенке) Я точно говорю / он заболеет / босиком по паркету бегал // —
я предсказываю, что он заболеет.
А. А ты приедешь? Иначе ведь защита сорвется И Б. Нет / я точно говорю /
я приеду И — я обещаю приехать.
А. Я прямо говорю / нельзя эту диссертацию пропускать И — я запрещаю про-
пускать эту диссертацию на защиту.
А. (руководитель сектора сотруднику) Я прямо говорю / ты поедешь к ним
(на конференцию) // — я приказываю тебе ехать на конференцию.
А. Я ясно говорю / в июле меня в Москве не будет И — я уведомляю, что
в июле меня в Москве не будет.
Глаголы речи, восприятия и мысли в роли разговорных модальных средств 465
Кроме конструкций с глаголом говорить в роли активизаторов модально-
го смысла в разговорной речи активно используются конструкции с глагола-
ми слушать — Слушай и знать — Ты знаешь.
Конструкция Слушай по сравнению с конструкцией Я говорю может, веро-
ятно, рассматриваться как более сильный сигнал к поиску нужной модально-
сти слушающим. Надо отметить, что эта конструкция может совмещаться в од-
ном высказывании с конструкцией Я говорю. Характерно, что конструкция со
слушать всегда предшествует конструкции с говорить. Хотя в реальности го-
ворение все же предшествует слушанию в том плане, что без говорения ни-
какого слушания быть не может. Противоположный порядок конструкций
невозможен, ср.: Слушай I я говорю кондиционер нам все-таки очень нужен ле-
том И, но не *Я говорю / слушай кондиционер нам нужен //.
К числу наиболее регулярно передаваемых модальных смыслов в конструк-
циях со Слушай относятся сообщения утверждения, предложения, предупреж-
дения, обещания и признания, ср.:
А. Слушай I опять он звонил / очень обижается что мы к ним совсем не захо-
дим И — я сообщаю, что он звонил.
А. Слушай / опять он (ребенок) утром дико ревел / в сад идти (не хотел идти
в детсад) //.
А. Слушай / разоримся на баночку красной (икры) // — я предлагаю купить
банку красной икры.
А. Слушай / может закроем форточку / совсем ведь нежарко И — я предла-
гаю закрыть форточку.
А. Слушай / зайдем в кафе / хоть чашку кофе выпьем что ли И — я предла-
гаю зайти в кафе выпить кофе.
А. Слушай / теплей надо одевать его (ребенка) / ветер И — я предупреждаю,
что теплей надо одевать ребенка.
А. Слушай / я раньше пяти не приду никак И — я предупреждаю, что раньше
пяти не приду.
А. Надо окна затыкать / дует страшно И Б. Да // Ну слушай / завтра точ-
но II — я обещаю завтра заткнуть окна.
А. Слушай / я вазу разбила И — я признаюсь, что разбила вазу.
А. Слушай / а хлеб-mo я забыл И — я признаюсь, что забыл купить хлеб.
Употребление конструкции Ты знаешь в роли модальной связано с осмыс-
лением пропозиции. Эта конструкция употребляется тогда, когда для слуша-
теля сообщение, по мнению говорящего, является либо неожиданным, либо не
слишком ожидаемым, ср.: (телефонный разговор) А. Люду позови пожалуйста //
Б. Ты знаешь / Люда уже ушла // — Б. предполагает, что А. исходил из того, что
Люда дома. Совершенно невозможно употребить Ты знаешь при ответах типа
*Ты знаешь / сейчас позову И. Такой характер пропозиции при конструкции Ты
знаешь определяет семантику тех модальных смыслов, которые обнаруживаются
при данной конструкции. Это предупреждения, предостережения, которые по
сути своей для слушающего не являются очевидными, ожидаемыми, иначе
о них не следовало бы предупреждать и предостерегать:
30 - 3595
466
Е. Н. Ширяев
А. Значит в два сектор завтра И Б. Вы знаете / я в два не могу И — я преду-
преждаю, что в два часа я не могут быть на секторе.
А. Ты на совете (ученом) будешь завтра? Б. Ты знаешь / его отменили / пе-
ренесли то есть И — я предупреждаю, что совет перенесли.
А. (обычно по утрам пьет кофе, к Б.) Кофе готов! Б. Ты знаешь / кофе тебе
сейчас не надо бы II — я предупреждаю, что тебе после болезни не следова-
ло бы пить кофе.
А. (явно не ждет возражения на свое сообщение) Я пойду выкупаюсь И Б. Ты
знаешь / там очень грязная вода сегодня / я проходила И — я предостерегаю,
что сегодня купаться нежелательно.
А. Можно он (ребенок) погладит (кота)? Б. Ты знаешь / он может и цап-
нуть И — я предостерегаю, что кот может оцарапать.
А. Я не буду мясо в морозилку (класть в морозилку холодильника) // Б. Ты
знаешь два дня (надо хранить мясо) / может и протухнуть И — я предос-
терегаю, что мясо может протухнуть.
Возможна конструкция Ты знаешь и при разного рода неожиданных сооб-
щениях, признаниях и в других подобных случаях:
А. Кто завтра будет в секторе? Б. Ты знаешь / никого наверное И — А. явно
предполагал, что кто-то в секторе будет.
А. А вы знаете / я завтра не приду / у меня запись (на радио) // — все полага-
ли, что А. завтра придет.
А. По-моему /утюг испорчен И А. Ты знаешь /я его уронила И — я признаюсь,
что уронила утюг.
А. Петь / ты знаешь / я кошелек потеряла / или вытащили И — я признаюсь,
что потеряла кошелек.
А. А кто водку выпил / в холодильнике стояла? Б. Ты знаешь / это я I ко мне
Андрей приходил / ну и... — я признаюсь, что водку выпил я.
Итак, разговорная речь обладает своим набором конструкций, которые, не
выражая прямо модального смысла, являются для слушателя сигналом к тому,
чтобы обнаружить этот смысл в конкретном содержании высказывания.
Литература
Апресян 1986 — Ю. Д. Апресян. Перформативы в грамматике и словаре И Изв. АН
СССР. Сер. лит и яз. 1986. № 3.
Арутюнова 1998 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. Ч. V: Предложение и
производные от него значения. Ч. VII: Проблемы коммуникации. М., 1998.
Балли 1955 — Ш. Балли. Общая лингвистика и вопросы француского языка / Пер.
с фр. М., 1955.
Остин 1986 —Дж. Л. Остин. Слово как действие / Пер. с англ. // Новое в зарубеж-
ной лингвистике. Вып. XVII. Теория речевых актов. М., 1986.
РРР-73 — Русская разговорная речь. М., 1973.
Серль 1986 —Дж. Р Серль. Классификация иллокутивных актов / Пер. с англ. И Но-
вое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII: Теория речевых актов. М., 1986.
Ширяев 1986 — Е. Н. Ширяев. Бессоюзное сложное предложение в современном рус-
ском языке. М., 1986.
КОММУНИКАТИВНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ТЕКСТА
С. В. Кодзасов (Москва)
ИЗ ПРОСОДИЧЕСКИХ ЗАМЕТОК НА ПОЛЯХ КНИГИ
Н. Д. АРУТЮНОВОЙ «ЯЗЫК И МИР ЧЕЛОВЕКА»
0. Вступление
Чтение книги Н. Д. Арутюновой не может оставить равнодушным исследо-
вателя русской фразовой просодии. Правда, в большинстве разделов мы не
найдем обсуждения просодической проблематики, однако заинтересованный
в ней читатель нередко сам обнаруживает интонационное подтверждение ав-
торских интерпретаций. Мы рассмотрим здесь несколько случаев, которые
кажутся нам особенно показательными.
Поскольку общепризнанной системы описания русской фразовой просодии,
отвечающей современным потребностям, не существует, нам придется по ходу
изложения давать некоторые разъяснения по поводу используемых дескриптив-
ных средств. Здесь мы укажем лишь на основные особенности нашего подхо-
да к описанию интонации (см. подробнее [Кодзасов 1999]).
Мы исходим из того, что просодическая характеристика предложения скла-
дывается из многих компонентов (акцентного, тонального, фонационного,
количественного и др.). Говоря «просодия фразы» или «интонация», мы име-
ем в виду все несегментные фонетические средства, используемые при оформ-
лении предложения.
Интонационные огласовки фраз очень разнообразны ввиду многочисленно-
сти комбинаций тех смыслов, которые выражаются просодически. В качестве
базовой единицы интонации мы принимаем «просодему» — аналог граммати-
ческой морфемы. Интонационные конструкции (типа ИК Е. А. Брызгуновой) —
это комбинации просодем. Ниже мы будем иметь дело не с ИК, а с просодема-
ми, которые их составляют, поскольку рассматриваемые в книге Н. Д. Арутю-
новой логико-семантические категории выражаются именно просодемами.
Другой особенностью нашей интонационной модели является различение
сфер действия просодем: они могут относиться к любой грамматической со-
ставляющей: предложению, синтагме, слову, морфеме. При этом каждое про-
содическое средство может использоваться двумя способами: локально (как
характеристика акцентной вершины составляющей) и интегрально (как харак-
теристика, охватывающая составляющую целиком). Сравните, например, раз-
личие тонального перелома как локального акцентного компонента и высоко-
го уровня тона как общего признака синтагмы или фразы.
Мы не пытались дать комментарии для всех интонационно релевантных
категорий, обсуждаемых в книге, — в рамках статьи это невозможно. Мы не
468
С. В. Кодзасов
следуем также порядку авторского текста, а строим изложение, исходя из зна-
чимости обсуждаемых смысловых характеристик для интонации.
1.	Событие и факт
Различение категорий «событие» и «факт» играет важнейшую роль в поня-
тийной системе Н. Д. Арутюновой. Первая категория указывает на онтологи-
ческий план представления непредметных сущностей в тексте: отражение яв-
лений (событий, действий, состояний, свойств и т. д.) как они есть. Вторая
категория определяет эпистемический (пропозитивный) план текста: отраже-
ние интерпретации явлений в ментальной сфере — в системе знаний и оценок.
Различие между онтологической и эпистемической ипостасями явления мо-
жет быть достаточно тонким, однако выявить его позволяют некоторые диаг-
ностические текстовые показатели. Сравним два предложения:
(1)	Взрыв на шахте произошел поздно вечером.
(2)	Взрыв на шахте никого не удивил.
В первом предложении взрыв на шахте представлен говорящим как наблю-
даемое в действительности событие, и в высказывании сообщается его неко-
торая объективная характеристика. Во втором предложении он выступает как
факт, с которым связана эпистемическая оценка. В последнем случае возмож-
ны перифразы вида:
(3)	То, что на шахте произошел взрыв, никого не удивило.
(4)	Тот факт, что на шахте произошел взрыв, никого не удивил.
В первом случае подобные перифразы невозможны.
Событийный (онтологический) и фактовый (эпистемический) регистры тек-
ста вербально проявляются, прежде всего, в характере фразовой акцентуации,
о чем и пойдет далее речь. Однако прежде необходимы некоторые фонетичес-
кие пояснения.
Обращение к акцентным данным стало за последние десятилетия нормой
в работах, посвященных лингвистической семантике (см., например, работы
И. И. Ковтуновой, Т. М. Николаевой, И. М. Богуславского, Е. В. Падучевой,
Т. Е. Янко и др.). Акцент рассматривается обычно как тональный маркер вер-
шины коммуникативной группы (тематической или рематической). Импли-
цитно принимается легкость и однозначность отождествления места фразо-
вого акцента носителем языка.
Мы ограничимся здесь минимально необходимыми уточнениями этих пред-
ставлений. Во-первых, мы предлагаем отличать тональные акценты (они имеют
иллокутивно-фазовые функции -— см. [Кодзасов 2002а]) от динамических (ды-
хательных) акцентов, имеющих «выделительные» функции [Николаева 1982;
Кодзасов 1996]. Эти две функции часто совмещены в пределах одного комплек-
сного акцента, но это не обязательно: возможны чисто тональные и чисто ди-
намические акценты. В пределах данного параграфа мы будем говорить лишь
о «выделительном» плане акцентуации.
Нам уже приходилось писать об акцентном различии событийного и фак-
тового представления явлений [Кодзасов 1996]. В первом случае выделительной
Из просодических заметок на полях книги Н. Д. Арутюновой...
469
акцентуации подвергаются все полнозначные слова соответствующей группы,
тогда как во втором случае групповой выделительный акцент (он совпадает с
тональным) по синтаксическим правилам помещается на одно из слов. Вос-
пользуемся для иллюстрации примерами Н. Д. Арутюновой:
(5)	[*Арест *преступника] [*происходил при *свидетелях].
(6)	(Арест *преступника) (всех *обрадовал).
Выделительный акцент здесь и далее помечается звездочкой, а обсуждаемая
группа заключается в скобки: квадратные в случае событийной установки и
круглые в случае препозитивной.
Н. Д. Арутюнова указывает на тесную связь категорий «событие» и «факт»
с модусами: для первой категории характерен сенсорный модус (чаще всего его
зрительный вариант), тогда как для второй — ментальный (чаще с эпистеми-
ческой установкой). Нетрудно обнаружить близость этих противопоставлений
к эвиденциальным категориям типа «приглазность»/«заглазность», которые
привлекают в последнее время все большее внимание лингвистов. Это сближе-
ние особенно заметно при анализе литературных текстов, в которых происхо-
дят изменения регистра изложения. Такие семантические переходы сопровож-
даются немедленным изменением типа акцентуации текста.
Рассмотрим несколько примеров из произведений Достоевского, одного из
любимых авторов Н. Д. Арутюновой. Начнем с фрагментов из «Преступления
и наказания», в которых рассказчик чередует событийную и пропозитивную
вербализацию. Предупредим, что в круглые скобки мы помещаем фрагменты
пропозитивного плана, а в квадратные — событийного.
(7)	(★Идти ему было *немного; он даже *знал, сколько шагов от ворот его
*дома: ровно семьсот *тридцать).
(8)	[С ★замиранием *сердца и ★нервною *дрожъю ★подошел он к ★преогромней-
шему *Э<9му...]
(9)	[* Старуха * стояла перед ★ним * молча и * вопросительно на *него * гля-
дела. Это была ^крошечная, *сухая ★старушонка (лет * шестидесяти),
с ★вострыми и ★злыми ★глазками, с ★маленьким ★вострым *носом и ★просто-
волосая].
(10)	(*Должно быть, молодой ★человек взглянул на нее каким-нибудь ★особен-
ным взглядом, потому что в ее ★глазах мелькнула вдруг * опять прежняя ★не-
доверчивость).
(11)	[*Небольшая *комната\, (в которую прошел молодой ★человек), [с ★жел-
тыми *обоями, ★геранями и ★кисейными ★занавесками на ★окнах], [*была в эту
★минуту *ярко ★освещена *заходящим ★солнцем].
Эти примеры ясно обнаруживают акцентные индикаторы двух сфер верба-
лизации: чувственного, наблюдаемого образа мира и знания мира как резуль-
тата обработки первичной информации. В первом случае отсутствует членение
на семантические составляющие, то есть на когнитивные блоки, выступающие
как цельные ментальные единицы. Каждая полнозначная лексема акцентиру-
ется как самостоятельная сущность, не подвергшаяся «упаковке» в составе мен-
тального комплекса, которому вербально соответствует синтаксическая груп-
па. Во втором случае в качестве когнитивной единицы выступает комплексный
470
С. В. Кодзасов
семантический блок, несущий в тексте единый акцент, расстановка которого
в группе определяется синтаксическими правилами (основные из них были
описаны И. И. Ковтуновой — см. [Ковтунова 1976]).
Рассмотрим еще два примера из произведений Достоевского, в которых
выдержаны разные регистры изложения. Сначала фрагмент знаменитой сце-
ны пощечины Шатова Ставрогину из романа «Бесы»:
(12)	[Он *уходил *тихо, как-то *особенно *неуклюже ★приподняв ★сзади ★пле-
чи, ★понурив *голову и как бы *рассуждая о *чем-то *сам с * собой. * Кажет-
ся, он *что-то *шептал. До *двери *дотел ^осторожно, ни за *что не ★за-
цепив и ★ничего не ★опрокинув, * дверь же ★притворил на ★маленькую ★щелочку,
так что ★пролез в *отверстие *почти *боком].
Фигура участвующего в событиях рассказчика (ее функции были разъясне-
ны в свое время М. М. Бахтиным) позволяет сделать «приглазное» изложение
событий наиболее естественным. Обратим внимание на то, что текущая интер-
претация наблюдаемого — она вводится словами как-то, как бы, кажется, так
что — не переводит текста в эпистемическую сферу и не меняет характера ак-
центуации. Дело в том, что она направлена на идентификацию денотативной
природы наблюдаемого и фиксацию его объективной каузальности, а не на его
сигнификативную интерпретацию. Установление же денотативной отнесенно-
сти референта происходит в пределах онтологического плана текста.
Примером текста, ориентированного на изложение фактов, может служить
вводная глава «Братьев Карамазовых». Приведем небольшой фрагмент из нее:
(13)	(Федор ★Павлович), (спровадив с рук четырехлетнего *Митю), (очень
скоро после *того) (женился во второй ★раз). (Второй ★брак этот) (продол-
жался лет *восемъ).
Как видим, характер акцентуации четко отражает отличие когнитивной
структуры фактографического текста от текста событийного. Информация
скомпонована здесь в блоки, просодически реализуемые как цельные ритми-
ческие группы, объединенные вершинными акцентами.
2.	Предложения идентификации
Семантическая операция идентификации и ее вербальное воплощение за-
нимают достаточно скромное место в книге Н. Д. Арутюновой. Однако эта
проблематика примыкает к предыдущему обсуждению соотношения онтоло-
гической и пропозитивной сфер текста, и мы считаем естественным ее здесь
затронуть. Внимание привлекает здесь специфическая тональная огласовка
предложений идентификации — как вопросительных, так и утвердительных.
Функция предложений идентификации — установление соответствия меж-
ду двумя ипостасями явлений и объектов: онтологической и пропозитивной.
При этом возможны оба направления движения: от референта или денотата к
сигнификату и наоборот. Рассмотрим сначала первое направление операции —
оно гораздо частотнее в текстах.
В своей книге Н. Д. Арутюнова анализирует вопросы Онегина, встретивше-
го на балу Татьяну. Для наших целей удобно перифразировать эти вопросы и
Из просодических заметок на полях книги Н. Д. Арутюновой...
471
ответы на них. Приведем сначала прозаическую перифразу первого вопроса и
ответа на него:
(14)	(Ты не * знаешь) (НТР) -—[*кто эта *женщина в *малиновом *берете] (В)?
(* Видно, что ты долго * отсутствовал. Это ведь моя *жена) (НТР).
Характерной чертой идентифицирующего вопроса является маркирован-
ный (высокий — В) регистр тона группы, содержащей онтологическую харак-
теристику объекта, в ответе при этом используется нейтральный регистр (НТР).
Характер выделительной акцентуации соответствует описанным в предыдущем
параграфе закономерностям: йочти пословная акцентуация при онтологичес-
кой ориентации текста и групповые акценты при пропозитивной ориентации.
Что касается тональных акцентов, то их конфигурации не специфичны, и мы
опускаем их обсуждение.
Примечательно, что последующий перифразированный вопрос имеет иную
огласовку, чем начальный:
(15)	(А *кто она *такая) (НТР)?
(Татьяна * Ларина) (НТР).
Здесь используется нейтральный регистр тона (НТР) как в ответе, так и в во-
просе, поскольку обе реплики принадлежат уже пропозитивному плану.
Нетрудно продемонстрировать аналогичное различие огласовок иденти-
фицирующих и обычных вопросов в ситуации бытового информационного
диалога:
(16)	(Ты не * знаешь) (НТР) — \*что там все * время *шумит] (В)?
(Это ^водопад) (НТР).
(17)	(*Что он тебе *подарил на день рождения) (НТР)?
(Картину * водопада) (НТР).
В примерах (14) и (16) мы имели дело с задачей нахождения сигнификата для
некоторого сенсорно воспринятого референта. Рассмотрим теперь другое на-
правление операции идентификации: поиск референта, отвечающего некото-
рому пропозитивному описанию:
(18)	(Мне нужна некая Татьяна ^Ларина) (НТР). (Ты ее здесь не *видишь)
(НТР)?
(Да *вон она стоит) (НТР). (В *малиновом * берете) (В).
Как видим, сенсорная идентификация референта в ответе также сопровож-
дается маркированным регистром тона.
Примечательно, что аналогичным образом огласуется идентифицирующая
характеристика не только сенсорного референта, но и денотата:
(19)	(Нам нужен *человек, способный сделать это *быстро) (НТР).
(Иван * Иванович) (В) годится.
(20)	Угадай, что это такое — (не *лает, а в дом не ^пускает) (НТР)?
(*3амок на *двери) (В).
Это означает, что в ситуации связывания онтологического и препозитивно-
го планов высокий регистр тона используется как идентификатор онтологичес-
кого объекта независимо от его референтивной или денотативной природы.
Использование высокого регистра тона в предложениях идентификации
объединяет их с некоторыми другими типами предложений. К ним относятся,
472
С. В. Кодзасов
в частности, так называемые «вопросы с неингерентной темой» [Баранов, Ко-
бозева 1983], то есть реплики типа:
(21)	Мне нужны свежие дистрибутивы.
Ты что — (*купил *новый * компьютер) (В)?
В данном случае автор вопроса нуждается в подтверждении виртуального
события покупки нового компьютера, которое превратило бы его в факт. Пос-
ле этого ситуация соответствует фрагменту системы знаний, в котором появле-
ние такого компьютера имплицирует необходимость в адекватном программном
обеспечении. Таким образом, мы снова имеем дело с ситуацией установления
соответствия между явлениями онтологического и пропозитивного планов.
Еще один класс предложений с маркированными тональными регистрами
образуют удивленные и недоуменные вопросы типа:
(22)	(*Неужели она*приехала?) (В) Странно.
(23)	{* Почему он не *пришел?) (В) Мы его так ждали!
(24)	{*Как это случилось?..) (Н) Не могу понять.
(25)	{*Куда я ее положил?..) (Н) Ума не приложу.
Высокий тон реплик удивления указывает на затруднения с интерпретаци-
ей полученной информации. Она как бы остается в буферной зоне памяти, не
получая статуса факта, включаемого в область знаний.
Рефлексивные вопросы типа (24) и (25) произносятся в другом маркирован-
ном регистре тона — низком (Н). Он указывает на «слабую» позицию говоря-
щего: он сам несет ответственность за трудности получения и адаптации инфор-
мации. Отметим, что на интонационную специфику таких вопросов указывал
Ю. Д. Апресян [Апресян 1990].
Как представляется, общим для всех случаев использования маркированных
тональных регистров является наличие некоторого разрыва онтологического
и пропозитивного планов когнитивной картины мира. Такой разрыв может
вызывать потребность в операции связывания референтивной (или денотатив-
ной) и сигнификативной ипостасей объекта либо во введении новой информа-
ции о состоянии мира, меняющей структуру знаний и ожиданий в некотором
фрагменте когнитивной системы в целом. Подчеркнем, что наличие разрыва
двух планов не тождественно информационному дефициту, который вызыва-
ет обычный вопрос. Отсутствие заполнения позиции в системе знаний (слота
некоторого фрейма или эпизода сценария) не ведет к нарушению когнитивной
структуры как таковой. Это нарушение возникает при отсутствии координа-
ции двух базовых когнитивных сфер — онтологической и эпистемической.
Оно-то и сопровождается особой тональной маркировкой.
3.	Оценочная неопределенность
Как показывает Н. Д. Арутюнова в последнем разделе своей книги, обилие
неопределенных местоимений {какой-то, что-то, почему-то и др.) — одна из
характерных особенностей русских текстов, отражающая специфику нацио-
нальной картины мира. Особый интерес представляют здесь случаи, когда
местоимение этого типа относится к именной группе с определением. Они
Из просодических заметок на полях книги И. Д. Арутюновой...
473
делятся на два подкласса: местоимение выполняет референциальную функцию
и относится ко всей группе (У него какая-то новая подруга. Я ее еще не видел)
или же оно выполняет сигнификативную функцию и относится к атрибуту или
адвербу (У него какая-то склочная подруга. Вечно со всеми ссорится; Он как-то
странно на меня посмотрел). Отметим попутно, что в обоих случаях трудно-
сти точного отождествления имеют место в пределах одного из планов (онто-
логического или эпистемического) и не касаются их соотношения. Поэтому
здесь мы не встречаем маркированных тональных регистров.
Используемый в предложениях второго типа оценочный атрибут указыва-
ет на некоторое отклонение от нормы (странный, неприятный, назойливый, бес-
покойный, кривой, грязный и т. п.), а неопределенное местоимение — на трудно-
сти объяснения девиативной оценки в рамках обычной системы интерпретации.
Обратим внимание не то, что выделительный акцент получают все члены вво-
димой местоимением группы:
(26)	Какой-то у него (★назойливый ★интерес к *чужим * бедам).
Очевидно, в этом случае содержание заключенного в скобки фрагмента рас-
сматривается как факт, как данность, подлежащая объяснению в силу своего
отклонения от нормы. Анализ этого факта приводит к своеобразному раздвое-
нию планов уже внутри пропозициональной сферы, и акцентуация внутренне
наблюдаемого становится идентичной акцентуации сенсорно наблюдаемого.
Особого внимания заслуживают два способа произнесения обсуждаемых
конструкций, обусловленные различием в дискурсивных установках говоряще-
го. До сих пор мы приводили примеры, когда он выступает скорее в роли дис-
танцированного наблюдателя, констатирующего объективное положение дел.
В этом случае оценка носит дескриптивный характер — произведена ранее, а
не совершается как актуальное речевое действие. В нарративных текстах она
нередко принадлежит всевидящему автору, а не рассказчику, участвующему в
событиях. Воспользуемся для иллюстрации примером из Достоевского, при-
водимым Арутюновой:
(27)	... с каким-то особенно озабоченным и таинственным видом начала вдруг
Грушенька.
В то же время оценка может производиться и как субъективное речевое дей-
ствие, принадлежащее говорящему. В этом случае она, как правило, носит экс-
прессивный характер и сопровождается просодическими огласовками и жес-
тами, отвечающими типу эмоции. Типичный пример дает такая фраза:
(28)	Не нравится мне эта картина: какой-то (Р) ★грязный *фон, что-
то (Р) ★раздражающее в *к ом позиции, почему-то (Р) ★искаже-
ны *фиг уры...
Знаками раздражения являются: низкий тон, скрипучая фонация, жесты вы-
движения вперед нижней челюсти и растягивания губ. Эти характеристики от-
носятся к подчеркнутым компонентам предложения.
Специфическую огласовку (она обозначена буквой Р в скобках) имеют и не-
определенные местоимения. Однако она отражает не экспрессивную иконику,
а особую модификацию речевой позы — сужение верхней глотки (известный
в общей фонетике признак Constricted Pharynx). Его наличие ведет к недоарти-
474
С. В. Кодзасов
кулированности (редукции) гласных и ослаблению артикуляции согласных, см.
[Кодзасов 1995]. Редукция такого типа используется в русском языке как сред-
ство маркировки абстрактной категории «свой», имеющей многочисленные кон-
кретные воплощения [Кодзасов 20026]. В частности, она отражает субъективный
характер оценочных операций. Поэтому многие «модальные» слова выступают
в двух фонетических вариантах: полном (объективное употребление) и редуци-
рованном (субъективное употребление). Сравним, например, полную и редуци-
рованную форму реализации дискурсивного слова правда".
(29)	Он и правда Mife помогал. Правда (Р), небескорыстно.
Приведем аналогичный пример разной реализации слова как-то — в фун-
кции референциального местоимения и в функции местоимения субъективной
оценки:
(30)	Я у него как-то был на днях. И как-то (Р) он мне не понравился.
Субъективизация оценки в предложениях с неопределенными местоимени-
ями выражается не только просодически: возможно также использования ме-
стоимения такой и экспрессивных форм прилагательных:
(31)	(Какой-то он такой) (Р) ма-аленький, жа-алкенъкий...
В таких случаях редукции подвергается вся местоименная группа, а прила-
гательные произносятся с педалированием экспрессивной просодии и удлине-
нием ударного гласного.
Подобные предложения не могут подвергаться вставлению, то есть невоз-
можны фразы типа * Она говорит, что он какой-то такой маленький. Это огра-
ничение, как известно, касается всех высказываний с семантикой субъективной
модальности (см. [Падучева 1990]).
4.	Предложения операционального предпочтения
Раздел книги Н. Д. Арутюновой, посвященный предложениям операцио-
нального предпочтения (лучме-предложения) содержит небольшие интонаци-
онные комментарии. Однако этот текст возник в конце 80-х гг. (впервые опуб-
ликован в [Арутюнова 1988]) и нуждается в некоторых уточнениях. Дело в том,
что за прошедший период существенно расширились возможности наблюде-
ния просодических параметров речи и были вскрыты характеристики, которые
ранее не учитывались. В частности, в обиход интонологов вошел признак «тай-
мирование», который описывает тонкую локализацию тональных акцентов
внутри слога. Было обнаружено, что тональное движение может как охваты-
вать консонантную инициаль и вокалическое ядро слога, так и осуществлять-
ся лишь на гласном либо лишь на начальном согласном [Ode 1989; Fougeron
1989; Кодзасов 1996]. Мы используем для нисходящих тонов с разным тайми-
рованием знаки \СГ (или просто \), \Г и \С соответственно.
Различие таймирования тона отражает структуру пространства возможнос-
тей, в котором производится выбор при заполнении данной семантической по-
зиции. Нейтральный нисходящий (\) используется в случае отождествления терма
в нефиксированном пространстве. Нисходящий типа \Г обнаруживается при
выборе в условиях конкурирующих альтернатив (accent exclusive, в терминах
Из просодических заметок на полях книги Н. Д. Арутюновой...
475
И. Фужерон), в частности, он характерен для «модальной» ремы, предполага-
ющей Эл/иет-противопоставление. Наконец, нисходящий тон вида \С использу-
ется как знак предопределенности (внешней заданности) выбора. Приведем про-
стые примеры:
(32)	А. Куда ты едешь на этот раз? Б. Всего лишь в Одессу (\).
(33)	А. Ты согласился поехать в Одессу? Б. Согласился (\Г).
(34)	А. Ты поедешь в Одессу? Б. Придется (\С).
Поясним, что здесь подчеркнуты те сегменты слова, на которых происхо-
дит нисходящий тональный перелом.
Н. Д. Арутюнова указывает на «актуальную», «волевую» интонацию лучше-
предложений (она обозначается в ее тексте двойным знаком грависа) в отличие
от предложений с хорошо бы (здесь используется один гравис). Сравним инто-
нацию этих двух типов предложений (в модифицированной транскрипции):
(35)	Хорошо бы тебе уйти (\).
(36)	Лучше бы тебе уйти (\Г).
Отметим, что в (36) падение тона может начинаться еще на предударном
слоге, то есть акцент в целом сглажен. В то же время предложение Лучше бы
тебе уйти допускает и иную огласовку, чем приведенная выше: тон может
падать на согласном, причем такому акценту часто предшествует некоторый
подъем на предударном слоге. Этот вариант особенно соответствует эпитету
«волевая», которым Арутюнова наделяет интонацию таких предложений.
Различие двух маркированных вариантов падающего акцента в лучше-пред-
ложениях имеет достаточно прозрачную мотивацию: предложения с консонант-
ной локализацией тона имеют прескриптивный характер, тогда как вокальная
ориентация тона указывает на общеоценочную семантику. Сравним еще два
предложения:
(37)	Лучше пирог (\С), чем хлеб.
(38)	Лучше ложь (\Г), чем правда.
Ясно, что первая фраза рассчитана на прямой прагматический эффект, тогда
как вторая его, скорее, не предполагает.
Оба типа лучи/е-предложений могут иметь экспрессивные варианты, созда-
ваемые путем «модуляции» тона. Таким термином в книге обозначается уси-
лительная редупликация акцента: тональная схема приобретает в этом случае
вид «нисходящий-ровный-нисходящий». Способ реализация этой фигуры в
слове зависит от наличия/отсутствия заударных слогов. Если они есть, то по-
вторное падение происходит на гласном конечного слога. Если заударный слог
отсутствует, то при варианте \С ударный гласный становится двуморовым и
падение тона повторяется на второй море, а при варианте \Г гласный стано-
вится трехморовым и падение тона повторяется на третьей море. Примеры
(подчеркнуты сегменты, на которых происходят падения тона):
(39)	Лучше в субботу (\-\).
(40)	Лучше пиролог (\—\).
(41)	Лучше пирр-о-рг (\-\).
До сих пор мы рассматривали ситуацию выбора среди актуализованных
альтернатив. Однако лучи/е-предложения могут вводить и альтернативу, которая
476
С. В. Кодзасов
в поле зрения до этого отсутствовала. Такое расширение пространства выбо-
ра интонировано особым образом:
(42)	Он предлагает поехать во вторник или в среду.
А по-моему лучше в суббо-оту(\С).
Как видно из транскрипции, ударный гласный слова, вводящего новую аль-
тернативу, приобретает долготу, которая символизирует удаленность объекта
от прежнего фокуса зрения [Кодзасов 2000], а падающий акцент помещается на
заударный слог. Если заударного слога нет, то тональный акцент помещается
на вторую мору ударного гласного:
(43)	Лучше в четве-ерг (\Г).
Заключение
Пафос научного творчества Н. Д. Арутюновой состоит в исследовании язы-
ка как средства категориальной интерпретации мира человеком, и ею описа-
ны важнейшие концепты, лежащие в основе языковой деятельности. На не-
скольких примерах мы попытались показать, что категории, обсуждаемые
в книге «Язык и мир человека», могут иметь прямое отражение в просодии фра-
зы. Детального просодического исследования ожидают и другие текстовые
явления, рассматриваемые или упоминаемые в книге, в первую очередь — раз-
новидности диалогов и типы диалогических реплик. Мы убеждены в необхо-
димости семантической ориентации будущих исследований интонации и их
важном потенциальном вкладе в лучшее понимание логико-семантических
проблем, связанных с языком.
Литература
Апресян 1990 — Ю. Д. Апресян. Типы лексикографической информации об означа-
ющем лексемы И Типология и грамматика. М., 1990.
Арутюнова 1988 — Н. Д. Арутюнова. Типы языковых значений: Оценка. Событие.
Факт. М., 1988.
Арутюнова 1998— Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. М., 1998.
Баранов, Кобозева 1983 — А. Н. Баранов, И. М. Кобозева. Семантика общих вопро-
сов в русском языке: (категория установки) И Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1983. № 3.
Ковтунова 1976 — И. И. Ковтунова. Порядок слов и актуальное членение предло-
жения. М., 1976.
Кодзасов 1995 — С. В. Кодзасов. О редуцированных словах в русском языке // Про-
блемы фонетики. 2. М., 1995.
Кодзасов 1996— С. В. Кодзасов. Законы фразовой акцентуации И Просодический
строй русской речи. М., 1996.
Кодзасов 1999— С. В. Кодзасов. Уровни, единицы и процессы в интонации // Про-
блемы фонетики. 3. М., 1999.
Кодзасов 2000 — С. В. Кодзасов. Фонетическая символика пространства: (семантика
долготы и краткости) // Логический анализ языка: Языки пространств. М., 2000.
Кодзасов 2002а — С. В. Кодзасов. Фазовая символика тона И Логический анализ
языка: Семантика начала и конца. М., 2002.
Из просодических заметок на полях книги Н. Д. Арутюновой...	477
Кодзасов 20026 — С. В. Кодзасов. Категория «свой/чужой»: семантика и фонети-
ка // Проблемы семантического анализа лексики: Тез. докладов межд. конференции.
М., 2002.
Николаева 1982— Т. М. Николаева. Семантика акцентного выделения. М., 1982.
Падучева 1990— Е. В. Падучева. Между предложением и высказыванием: субъек-
тивная модальность и синтаксическая неподчинимость // Revue des etudes slaves. Paris.
LX1I/1—2. 1990.
Fougeron 1989 — I. Fougeron. Prosody et organisation du message. Paris, 1989.
Ode 1989— C. Ode. Russian intonation. A perceptual analisys. Amsterdam, 1989.
Т. Е. Янко (Москва)
К ТИПОЛОГИИ ИЛЛОКУТИВНЫХ АКТОВ1
При анализе иллокутивных сил речевых актов на первый план выходит спо-
соб выражения иллокутивного намерения говорящего. Это связано с тем, что
иллокуция остается иллокуцией только при имплицитном способе выражения:
от любой экспликации иллокуция становится локуцией, что немедленно пре-
вращает ее в мысль о самой себе. Так, при экспликации иллокутивной силы
вопроса речевой акт вопроса (Кто?..) перестает быть вопросом и становится
сообщением (‘Я не знаю, кто...’) или императивом (‘Сделай так, чтобы я знал,
кто...’)2. Разговор о соотношении иллокутивного и локутивного акта в приме-
нении к функциональному анализу рем возник у автора в частной беседе с Ни-
ной Давидовной Арутюновой. Данная статья — это попытка письменно отве-
тить на некоторые вопросы, которые возникли в ходе этого разговора.
В данной работе обсуждаются проблемы типологии иллокутивных значе-
ний в отношении к средствам выражения. Способы имплицитного выражения
типа речевого акта, или иллокутивного значения, весьма разнообразны. В рус-
ском языке важнейшую роль при выражении иллокутивных значений играет
интонация. Так, два типа речевых актов, составляющих основу коммуника-
ции, — сообщение и один из типов вопросов — да-нет-вопрос — в русском
языке различаются только интонационно, ср.: Вася пришел vs. Вася пришел?Это
хорошо известный факт.
Задача данной работы - предложить классификацию типов речевых актов
и, в частности, выделить при этом системные средства выражения иллокутив-
ных значений и уникальные — словарные, разграничить языковые интонаци-
онные средства выражения иллокутивных значений и неязыковые и, наконец,
отделить интонационные средства выражения иллокутивных значений от не-
интонационных.
Ниже мы рассмотрим иллокутивные акты трех типов. Первый тип — это ил-
локутивные акты, которые образованы на основе регулярных системных средств
(раздел 1). Пример такого типа иллокутивные актов — это сообщение и вопрос
в русском языке. Второй тип — это уникальные, или словарные, речевые акты,
1 Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ (грант № 02-04-00065а), а также
Программы фундаментальных исследований ОИФН РАН «История, языки и литерату-
ры славянских народов в мировом социокультурном контексте» (разд. 4.15).
2 Об экспликации - толковании — иллокутивных сил вопросительных предложений при
перифрастическом анализе см. [Падучева 1985: 241—243], и там же литература по теме.
К типологии иллокутивных актов
479
ср. Кис-кис, Три-четыре! (раздел 2). И наконец, третий тип — это иллокутивные
акты, которые образованы на основе неязыковых интонационных средств. Когда
вступают в действие неязыковые интонационные средства, такие как слезы или
дрожь в голосе, сообщения, вопросы и императивы становятся жалобами или
мольбой, а металл в голосе превращает сообщения в угрозы. Своей первичной
иллокутивной функции сообщения и вопросы при этом не теряют (раздел 3). В за-
ключительном разделе 4 суммируются признаки типов иллокутивных актов и
делаются некоторые выводы относительно возможных методов исследования.
1.	Иллокутивная грамматика
Начнем с системных средств, или с иллокутивной грамматики. К систем-
ным — основным — типам иллокуций мы относим сообщение, Эа-нели-вопрос,
вопрос с вопросительным словом и императив. Свойства системных типов ре-
чевых актов, по которым их можно противопоставить уникальным — не-сис-
темным — типам иллокутивных актов, состоят в следующем.
Важнейшее свойство системных речевых актов состоит в том, что они не
атомарны. Системные иллокутивные акты имеют внутреннюю структуру, ко-
торая включает в себя собственно иллокутивный — конституирующий речевой
акт — компонент и несобственно иллокутивный компонент, который в рече-
вом акте может отсутствовать и роль которого в том, чтобы создавать разгон
для старта речевого акта. В повествовательном предложении — сообщении —
собственно иллокутивным компонентом служит рема. Если в предложении есть
рема, значит, говорящий хочет сообщить нечто для сведения слушающего.
Рема — это сообщаемое речевого акта сообщения. Или, иначе, рема — это кон-
ституирующий компонент речевого акта сообщения, а средства, которые сиг-
нализируют о том, что в предложении есть рема, имплицитно указывают на
иллокутивное намерение говорящего. Таким образом, можно заключить, что
рема — это основа иллокуции сообщения3. Рема, если ее понимать как комму-
никативный компонент речевого акта, т. е. рема, противопоставленная теме и
коммуникативным компонентам других типов речевых актов, составляет ос-
нову именно иллокутивного (а не локутивного) акта, потому она не содержит
никакого эксплицитного указания на то, что она играет роль сообщаемого,
а не, скажем, неизвестного вопроса, ср.: Это Вася пришел — Это Вася пришел?
Несобственно иллокутивным компонентом повествовательного предложе-
ния служит тема. В вопросах и императивах тоже есть или может быть такой —
несобственно вопросительный и несобственно императивный — компонент.
Так, в императиве Завтрак съешь сам именная группа завтрак — это несоб-
ственно императивный, а съешь сам — собственно императивный компонент.
В принципе — если рассуждать логически — несобственно иллокутивного
3 Противопоставление иллокуций и локуций — это часть общей более крупной про-
блемы эксплицитного и имплицитного в языке, которая уже служила предметом раз-
мышления лингвистов, ср. [Bally 1942] об экспликации модальных значений; а также
[Балли 1955: 46—50, 61; Арутюнова 1992: 59; 1998: 408^411].
480
Т. Е. Янко
компонента могло бы и не быть, потому что не он создает речевой акт как ре-
чевой акт определенного типа. Но такой компонент есть. И речевые акты в язы-
ках мира устроены так, что большинство из них представляют собой единство
собственно иллокутивного и несобственно иллокутивного компонента.
Итак, речевой акт может быть не элементарен. Это свойство сообщений,
вопросов и императивов отражено в таблице 1, которая имеет две основные
строки по числу компонентов речевого акта.
Таблица 1
	Суперсегментные средства выражения (в рус. языке)		Сегментные средства выражения (в рус. языке)	
	сообщение	да-нет- вопрос	вопрос с вопроситель- ным словом (вопроситель- ное слово)	императив (наклонение)
конституиру- ющий компо- нент	рема	собственно вопросительный компонент (Где {Вадик познакомился с Марусей}?)		собственно императивный компонент ({Завтрак} — съешь сам)
не-конституиру- ющий компо- нент	тема	несобственно вопросительный компонент {{Где} Вадик познакомился с Марусей?)		несобственно императивный компонент (Завтрак — {съешь сам})
Далее. Мы предполагаем, что набор основных типов иллокутивных актов и их
коммуникативных компонентов универсален в языках мира, т. е. повествователь-
ные предложения и дя-не/и-вопросы имеются во всех языках, и в повествователь-
ных предложениях ремы, как правило, бывают прикрыты темами. Для сравне-
ния, забегая несколько вперед, заметим, что уникальные (частные) иллокутивные
акты (ср. Спасибо!; Кис-кис; Была не была!), которые служат предметом иллоку-
тивной лексикографии в противоположность иллокутивной грамматике, во-пер-
вых, не универсальны, во-вторых, по преимуществу неделимы на коммуникатив-
ные составляющие, подобные темам и ремам.
Следующее важное свойство системных типов речевых актов состоит в том,
что они подвержены «синтаксическим» трансформациям. Коль скоро у рече-
вого акта компонентов два, компоненты могут меняться местами, несобственно
иллокутивный компонент может опускаться (ср. предложение без темы При-
шла весна), рема может расщепляться на две части, пропуская тему в образо-
вавшуюся при разрыве ремы нишу (ср. предложение Посадил дед репку, у ко-
торого тема дед располагается между частями расщепленной ремы посадил
репку, а также предложение из анекдота Выходит Анка замуж с темой Анка и
расщепленной ремой выходит замуж), см. также ниже о рецессии темы.
К типологии иллокутивных актов
481
Итак, системные типы речевых актов подвержены синтаксическим транс-
формациям. Это важное свойство отражено в таблице 2.
Таблица 2
Некоторые типы синтаксических трансформаций	Базовые коммуникативные структуры	Производные коммуникативные структуры
инверсия конституирующего и не-конституиру- ющего компонентов	Студенты у меня хорошие •	рема	Хорошие у меня студенты рема
рецессия темы	Дед посадил репку тема	Посадил дед репку тема
опущение не-конституиру- ющего компонента	В тот год стоял мороз тема	0 Стоял мороз тема
другие трансфор- мации Ж		
Далее. Коль скоро основные иллокуции подвержены трансформациям, име-
ет смысл выделять базовые последовательности собственно иллокутивных и
несобственно иллокутивных компонетов и производные. Поэтому в таблице 2
два основных столбца: для базовых структур и для производных. Тема-ремати-
ческие трансформации впервые фактически были описаны в работах И. И. Ков-
туновой, которая ввела в лингвистический обиход понятия коммуникативной
парадигмы [Ковтунова 1976], и развиты в дальнейшем в работах Е. В. Падуче-
вой, которая описала некоторые линейно-акцентные преобразования, сопро-
вождающие переход от нейтральных (базовых) структур к производным, и
ввела понятие вклада коммуникативной структуры в семантическую [Падуче-
ва 1984]. У базовых структур вклад коммуникативной структуры в семантичес-
кую минимальный.
Для того чтобы проиллюстрировать понятие синтаксической трансформа-
ции в применении к коммуникативным (тема-рематическим для повествова-
тельного предложения) структурам и вклад коммуникативной структуры в
семантическую, приведем в пример наиболее эффектную трансформацию, ко-
торая состоит в расщеплении ремы на две части и помещении темы в образо-
вавшуюся при разрыве ремы нишу. Тема тогда оказывается в наиболее невы-
годной для себя позиции между началом и концом предложения — в позиции
Ваккернагеля. Такую трансформацию мы называем рецессией темы.
Пример рецессии можно видеть на таблице 2. Базовое предложение —Дед
посадил репку с темой дед и ремой посадил репку. При рецессии рема расщеп-
ляется на посадил и репку и пропускает тему дед на второе место.
31 - 3595
482
Т. Е. Янко
Эта трансформация была впервые описана И. И. Ковтуновой [1976: 121] под
именем дислокации ремы. Впоследствии оказалось, что расщепление ремы
имеет цель подавить тему — убрать ее с заглавной ортотонической позиции на
задворки коммуникативной структуры в позицию Ваккернагеля — и что дис-
локацию можно подвести под общий тип трансформаций, которые связаны с
отходом темы в ваккернагелевские тылы [Янко 2001: 207].
Как показать, что начальный глагол в предложении Посадил дед репку — не
тема, а компонент расщепленной ремы? Доказательство этому — интонацион-
ное. На глаголе не может фиксироваться типичный акцент темы — подъем тона
с последующим падением на заударных слогах (ИК-3 по Е. А. Брызгуновой),
во всяком случае, при условии сохранения тех семантических свойств, которы-
ми обладает начальное предложение русской народной сказки. На глаголе
фиксируется другой тип подъема, который характеризуется ровным тоном на
заударных слогах (ИК-6 по Е. А. Брызгуновой). Этот тон — показатель того,
что рема еще не кончилась. Об интонационных контурах восходящего типа
ИК-3 и ИК-6 (по Е. А. Брызгуновой) см. [Русская грамматика 1980: 97—122].
У рецессии темы есть весомый семантический эффект. Если ортотонической
темы в предложении нет и начало оголено, говорящий погружается сразу в
гущу событий. И в предложениях Посадил дед репку или Возвращается Петь-
ка из разведки создается впечатление, что событие, которое разворачивалось
вне восприятия говорящего и слушающего, происходит как будто у них перед
глазами. Между тем, если событие действительно происходит перед глазами
коммуникантов, эта структура неприменима. Мы говорим Выходит на площад-
ку нападающий Иванов, только если действие происходило вчера и говорящий
вспоминает о том, как это было. А в комментарии о футбольном матче, т. е.
в жанре репортажа, можно только сказать На площадку выходит нападающий
Иванов с начальной ортотонической темой на площадку.
Далее. Основные типы речевых актов подвержены не только синтаксичес-
ким трансформациям, но и трансформациям, которые состоят в соединении
собственно иллокутивных и несобственно иллокутивных коммуникативных
значений с контрастом и эмфазой4. Такие трансформации мы называем семан-
4 Поясним, что семантика контраста состоит в соотнесении выделенного элемента
с известным множеством, из которого делается выбор. Когда мы говорим воскресную про-
гулку с акцентом повышенной интенсивности на словоформе воскресную — это значит,
что прогулок как минимум две. (При этом сейчас несущественно, какой акцент — вос-
ходящий или нисходящий — приобретает признак повышенной интенсивности, ибо
в случае восходящего акцента речь идет о контрастной теме, а в случае нисходящего ак-
цента — о контрастной реме.) Кроме того, при контрасте возникает идея о соотнесении
текущего речевого акта с некоторым высказанным ранее положением, с которым гово-
рящий либо солидаризуется (Да-да, это Вася), либо не соглашается (Это Вася, а не Петя).
Что касается эмфазы, то ее семантика состоит в выражении говорящим сильных чувств
по поводу ненормативных явлений жизни. Недостаток места не позволяет нам остано-
виться здесь — даже коротко — на средствах выражения эмфазы. Однако, как кажется,
в контексте данной работы без этого можно обойтись. Достаточно иметь в виду, что с вы-
ражением эмфазы связан один из различительных интонационных признаков.
К типологии иллокутивных актов
483
тическими. Семантические трансформации в применении к повествовательно-
му предложению мы — несколько упрощенно — изображаем на таблице 3. За-
метим здесь, что с компонентами вопроса и императива контраст и эмфаза
также (с некоторыми ограничениями) сочетаются.
Таблица 3
	Контраст	Эмфаза
собственно иллокутивный компонент	Это Вася, {а не Петя} (контрастная рема)	Сто крон я за нее отдала! (эмфатическая рема)
несобственно иллокутивный компонент	Его новая книга нравится мне больше, чем старая (контрастная тема)	Такую огромную котлету мне ни за что не съесть! (эмфатическая тема)
Контраст и эмфаза соединяются с компонентами речевых актов с образо-
ванием контрастных и эмфатических компонентов. Причем контрастные темы
и контрастные ремы образуются одна независимо от другой, т. е. в предложе-
нии может быть, скажем, контрастная тема и простая рема, контрастная рема
и простая — не-контрастная —- тема, а также и тема и рема контрастные. Та-
кая независимость сочетаний тем и рем, а также компонентов других речевых
актов — вопросов и императивов — с контрастом и эмфазой служит дополни-
тельным свидетельством в пользу того, что системные типы речевых актов дву-
компонентны, т. е. представляют собой единство собственно иллокутивного и
несобственно иллокутивного компонента.
Для системных типов речевых актов существенно также и то, что они пред-
ставляют собой своего рода иллокутивный минимум — на рему могут накла-
дываться дополнительные значения контраста, сожаления, угрозы и кокетства,
но мы не можем сообщить меньше, чем рема.
В заключение по системным типам иллокутивных актов остановимся на
двух моментах. Исследование компонентов сообщения — это традиционная
область лингвистики. Коммуникативные компоненты с успехом исследовались
под именем теорий актуального членения, коммуникативной структуры или
фокус-структуры, но с теорией речевых актов связывались не всегда, а весьма
часто — с описанием состояний сознания говорящего в момент совершения ре-
чевого акта (ср. понятия активации и известности). В исследование коммуни-
кативных компонентов иногда втягивались и коммуникативные компоненты
вопросительных предложений, а также, правда редко, императивов. Как кажет-
ся, есть возможность анализировать разные типы речевых актов на основе ги-
потезы о членении иллокутивного акта на два компонента, один из который —
собственно иллокутивный (такой как рема) — и делает произведение речи
речевым актом определенного типа с определенным коммуникативным зада-
нием. Итак, существенно, что, скажем, рема выполняет только иллокутивную
функцию и никакую другую. А то, что рема часто, хотя и не всегда, соот-
ветствует неактивированной или новой информации, служит в предикации
31*
484
Т. Е. Янко
предикатом или соответствует ассерции в пресуппозициональной структуре
предложения — это существенные, но не конституциональные признаки ремы5.
Этот факт не всегда в полной мере осознается в работах по коммуникативно-
му синтаксису.
И второе. Особенность русского языка в том, что, как мы уже говорили
выше, два основных типа речевых актов — сообщение и da-нет-вопрос — в рус-
ском языке различаются только интонационно. Сообщение характеризуется
последовательностью акцентов «подъем-падение» (А Вася пришел}, а да-непг-
вопрос — последовательностью «падение-подъем» (А Вася пришел?). В боль-
шинстве западноевропейских языков иллокутивные значения имеют не инто-
национные средства выражения — иллокутивные показатели, вспомогательные
глаголы, порядок слов, структурные схемы предложений. Интонация тогда
имеет только делимитативную функцию, т. е. принципиально иную, чем в рус-
ских сообщениях и дд-нети-вопросах. Она только отделяет один речевой акт от
другого и один коммуникативный компонент от другого, а выражением илло-
кутивного значения служит не интонация. Существенная задача — анализ ин-
тонации в предложениях с сегментным и суперсегментным выражением илло-
кутивных значений6.
Итак, подводя итог по системным типам речевых актов, заключим: систем-
ные типы речевых актов бинарны, универсальны, в некотором смысле мини-
5 Для описания состояний сознания коммуникантов (информационной структуры
предложения и текста) используются противопоставления данного и нового, известного
и неизвестного, активированного и неактивированного, см. [Dryer 1996] и там литера-
туру по теме. Информационные категории часто рассматриваются как план содержа-
ния для тем и рем и при анализе гласно или негласно подменяют последние. Нетрудно,
однако, показать, что и активированное может быть ремой. Так, в предложении Пом-
пей не имеет равных в любви к самому себе словоформа себе принадлежит реме и даже
служит ее акцентоносителем, хотя и обозначает Помпея, имя которого служит в этом
предложении темой. Ср. также рему второго предложения текста, которая целиком
заимствована из первого предложения: Мне предложили пальто и шубу. Я купила шубу.
Рема-активированное в последнем примере, безусловно, служит ремой не в стандарт-
ном контексте, а в ситуации выбора, однако приведенных примеров, видимо, достаточ-
но для того, чтобы показать, что рема и активированное — это не взаимоисключающие
понятия, и считать, что рема всегда соответствует неактивированному, нельзя.
6 В связи с различением сегментных и суперсегментных средств выражения иллокутив-
ных значений выделим также и комплексный — сегментный плюс суперсегментный —
способ формирования речевых актов, при котором для перехода к другому типу рече-
вого акта нужно изменить либо лексему, либо акцент, либо и то и другое. Этот способ
характеризует, например, русские альтернативные вопросы, которые сформированы
лексемой или плюс типичная интонация. Для сравнения поясним, что примером рече-
вого акта с той же интонацией, что и у альтернативного вопроса служит повествова-
тельное предложение с союзом а... не-. Это Вася или Петя? vs. Это не Вася, а Петя.
А примером речевого акта, у которого может быть та же лексико-синтаксическая струк-
тура, что и у альтернативного вопроса, но другая интонация, служит повествовательное
предложение с или: а) Он дома или на работе vs. b) Он дома или на работе? Различие меж-
ду предложениями а) и Ь) весьма тонкое: в альтернативном вопросе Ь) падение тона
К типологии иллокутивных актов
485
мальны, подвержены трансформациям и с точки зрения метаязыка описания
представимы в виде стройного исчисления, т. е. в виде таблиц со всеми запол-
ненными клетками по типу таблиц 1, 2 и 3. Значит, можно заключить, что си-
стемные типы речевых актов могут быть описаны операционально в отличие
от других типов речевых актов, к которым следует применять инвентаризаци-
онные методы описания. Уникальные типы иллокутивных актов обсуждают-
ся в следующем разделе.
2.	Иллокутивная лексикография
Уникальные типы иллокутивных актов мы также называем их частными
иллокуциями. Уникальные иллокутивные акты имеют три основных способа
выражения. Первый тип — это огромное количество интонационных изысков,
в частности, интонаций ответных реплик, все многообразие которых рассмот-
рено в работах С. В. Кодзасова [1999], см. также [Кодзасов, Кривнова 2001: 384,
396]. Примеры: безапелляционный ответ Ну, Вася, конечно', неуверенное пред-
положение Брови что ль выщипала?', рекламная реплика: Это очень устойчивый
тональный крем! С. В. Кодзасов мастерски выделяет большое количество част-
ных иллокуций, указывая при этом на отсутствие полноты в системе интона-
ционных конструкций Е. А. Брызгуновой [Кодзасов, Кривнова 2001: 388].
Между тем при выделении типов речевых актов, которые мы здесь называ-
ем частными (не системными) иллокуциями, средства выражения последних от
средств, которые формируют системные типы речевых актов, отграничиваются
далеко не всегда (ср. [Кодзасов 1999; Кодзасов, Кривнова 2001: 384, 396]). Таким
образом, системные типы речевых актов оказываются представленными в од-
ном ряду с речевыми актами, которые не складываются в систему, а задаются
открытым списком, т. е. все типы речевых актов рассматриваются на единых
основаниях. Заслуга же Е. А. Брызгуновой, состоит, в частности, в том, что она
выделила, хотя и не декларируя принципа, интонационные средства, которые
формируют системные иллокуции, либо базовые, либо достижимые из них пу-
тем стандартных трансформаций. Видимо, поэтому система интонационных
конструкций Е. А. Брызгуновой оказалось столь удобной в практике препода-
вания русского языка иностранцам и столь устойчивой к критике. Справедли-
вости ради заметим, что и среди интонационных конструкций Е. А. Брыз-
гуновой есть как минимум одна — ИК-7 {Какая там у них квартира.{Так.
Комната в общежитии)), которую, как кажется, следует отнести к средствам
формирования частных иллокуций.
К не-интонационным средствам выражения частных иллокуций мы отно-
сим фразеологические и фразеологизованные структурные схемы уникальных
на втором дизъюнктивном члене в единицу времени изменяется более существенно, чем
в повествовательном предложении а). Таким образом, можно сказать, что вопрос харак-
теризуется большой «крутизной» падения: падение в повествовательном предложении
более «плавное». Кроме того, второй дизъюнктивный член в вопросе отмечен повышен-
ной интенсивностью звучания. Об И К-2 (по Е. А. Брызгуновой) в альтернативных во-
просах см. [Русская грамматика: 111].
486
Т. Е. Янко
типов речевых актов. Так, Раз-два, взяли — это особый тип речевого акта с ему
одному присущей иллокутивной силой. Сравним также: Три-четыре! Многие
типы частных иллокуций плохо переводимы с языка на язык.
Типы частных иллокуций представлены в таблице 4.
Таблица 4
Интонация:
безапелляционное утверждение [Ну, Вася, конечно);
неуверенное предположение [Брови что ли выщипала?);
рекламные восклицания
Фразеологизованные структурные схемы предложений:
[Кутить так кутить)
Фразеологические иллокутивные акты:
[Раз-два, взяли! On-ля! Спасибо)
Итак, заключим. Частные иллокуции идиоматичны. Они, как правило, атомар-
ны, т. е. неделимы на компоненты и, соответственно, не подвержены синтаксичес-
ким трансформациям. Частные иллокуции не совместимы ни с контрастом, ни
с эмфазой. Частные иллокуции лингвоспецифичны. Они служат объектом иллоку-
тивной лексикографии, т. е. их следует изучать инвентаризационными методами.
3.	Вторичные иллокуции
Обратимся, наконец, к такому типу иллокуций, которые выше мы назвали
вторичными. Вторичные иллокуции представлены в таблице 5.
Таблица 5
«Тона»	менторский, просительный, приказной, угрожающий тон
«Г олоса»	умоляющий, металлический, грозный голос
Вторичные иллокуции формируют такие речевые акты, как мольба, угроза,
жалоба и пр. Они как бы накладываются на основные иллокутивные акты и
выражаются в композиции с последними. Сообщения и вопросы могут приоб-
ретать угрожающий, жалобный, умоляющий тон, но они не перестают при этом
быть сообщениями и вопросами. Нетерминологически такая интонационная
окраска называется тоном (требовательным, просительным, издевательским) или
голосом (металлическим, плачущим). Тону и голосу посвящены исследования
Светозаровой [1982: 55] и Крейдлина [2000], а фонациям, которые определяют
качество голоса при выражении эмоций, — исследования С. В. Кодзасова и
О. Ф. Кривновой [1977: 209].
Вторичные иллокуции отличаются от модифицирующих значений — кон-
траста и эмфазы, которые тоже выражаются композиционно с основными
К типологии иллокутивных актов
487
иллокуциями. Различие состоит в следующем. Контраст и эмфаза комбини-
руются последовательно с отдельными компонентами речевых актов, а тона
и голоса аморфно накладываются на целые фрагменты текста, которые мо-
гут быть больше предложения: Ну дедушка, ну миленький, ну дай, пожалуй-
ста. Бывают контрастные и эмфатические темы и ремы, но жалобных и умо-
ляющих тем и рем не бывает.
К вторичным иллокуциям примыкают и неязыковые модификации речевых
актов, которые выражают не коммуникативные интенции, а другие значения,
например состояние говорящего (усталый, веселый, изнемогающий тон) или
отношение к слушающему (ласковый тон). Об оппозиции языковое vs. неязы-
ковое в применении к интонации см. [Светозарова 1982: 9—24], и там же лите-
ратура по теме.
4.	Заключение
Мы надеялись показать, что между рассмотренными тремя типами илло-
кутивных актов существуют следующие принципиальные различия.
1) Иллокутивные акты, образованные на основе системных средств вы-
ражения — сообщение, вопрос и императив, характеризуются следующими
свойствами:
—	они не атомарны (имеют бинарную структуру);
—	подвержены синтаксическим трансформациям;
—	подвержены семантическим трансформациям (сочетаются с контрастом
и эмфазой);
—	универсальны в языках мира (?);
— с точки зрения метаязыка описания представимы в виде набора таблиц
с заполненными клетками.
2) Частные иллокутивные акты характеризуются следующими свойствами:
— они не подвержены синтаксическим трансформациям;
—	они не сочетаются с модифицирующими значениями;
—	атомарны;
—	лингвоспецифичны;
— представимы в виде открытого списка.
3)	И наконец, для вторичных — несобственно языковых — средств выраже-
ния иллокутивных намерений говорящего существенно то, что они связаны не
с отдельными речевыми актами, а с более крупными компонентами текста.
В заключение заметим, что в живой речи мы практически не слышим ниче-
го, кроме частных иллокуций, «тонов», «голосов», одесского акцента, повы-
шения голоса при сильной ажитации. Это создает впечатление, что интонаци-
онные и иллокутивные возможности языка безграничны. И это действительно
так. Зафиксировать эти возможности можно не иначе как в словаре. Однако
это не значит, что интонационной иллокутивной грамматики не существует.
Она составляет костяк, некий минимум, без которого нельзя обойтись и кото-
рый достаточен для того, чтобы сделать сообщение и задать вопрос. В прин-
ципе это можно сделать и не уснащая речь обертонами, фонациями, выражением
488
Т. Е. Янко
сожаления, угрозы, изнеможения или кокетства. Однако нельзя не признать,
что, используя одни только подъемы и падения, которые фактически и форми-
руют основные системные типы речевых актов, практически никто не говорит:
системные средства в живой речи заслонены массой возмущающих явлений.
С другой стороны, системный минимум существует, он составляет основу для
реализации коммуникативной функции языка, и нашей целью было «выта-
щить» его из моря «тонов», «голосов» и частных иллокуций.
Кроме того, мы надеялись показать, что рассмотренные типы выражения
иллокутивных значений требуют двух принципиально различных методов опи-
сания: операциональный метод, который применим к основным системным ти-
пам речевых актов, и инвентаризационный, или словарный, который применя-
ется к описанию частных иллокутивных актов.
Литература
Арутюнова 1992 — Н. Д. Арутюнова. Диалогическая модальность и явление цита-
ции И Человеческий фактор в языке: Коммуникация. Модальность. Дейксис. М.: На-
ука, 1992.
Арутюнова 1998 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. М.: Языки русской куль-
туры, 1998.
Балли 1955 —Ш. Балли. Общая лингвистика и вопросы французского языка. М., 1955.
Ковтунова 1976 — И. И. Ковтунова. Современный русский язык: Порядок слов и
актуальное членение предложения. М.: Просвещение, 1976.
Кодзасов 1999— С. В. Кодзасов. Уровни, процессы и единицы в интонации // Про-
блемы фонетики. III. М.: Наука, 1999. С. 196—216.
Кодзасов, Кривнова 1977 — С. В. Кодзасов, О. Ф. Кривнова. Фонетические возмож-
ности гортани и их использование в русской речи И Проблемы теоретической и экспе-
риментальной лингвистики. М., 1977. С. 180—209.
Кодзасов, Кривнова 2001 — С. В. Кодзасов, О. Ф. Кривнова. Общая фонетика. М.:
Изд-во РГГУ, 2001. С. 380—403.
Крейдлин 2000 — ГЕ. Крейдлин. Голос и тон в языке и речи И Язык о языке. М.:
Языки русской культуры, 2000. С. 453—501.
Падучева 1984— Е. В. Падучева. Коммуникативная структура предложения и поня-
тие коммуникативной парадигмы // Научно-техническая информация. Сер. 2.1984. № 10.
Падучева 1985 — Е. В. Падучева. Высказывание и его соотнесенность с действитель-
ностью. М.: Наука, 1985.
Русская грамматика— Русская грамматика. Т. 1. М.: Наука, 1980.
Светозарова 1982 — Н. Д. Светозарова. Интонационная система русского языка. Л.:
Изд-во Ленингр. ун-та, 1982.
Янко 2001 — Т. Е. Янко. Коммуникативные стратегии русской речи. М.: Языки сла-
вянской культуры, 2001.
Bally 1942 — Ch. Bally. Syntaxe de la modalite explicite H Cahiers F. de Saussure. 1942. № 2.
Dryer 1996 — M. S. Dryer. Focus, pragmatic presupposition, and activated propositions //
Journal of Pragmatics. 26, 1996. P. 475—523.
СТРУКТУРА ТЕКСТА
В. Г Гак (Москва)
ОТОБРАЖЕНИЕ СОКРОВЕННОГО СМЫСЛА
Так я молчу, не зная, что сказать,
Не оттого, что сердце охладело,
Нет, на мои уста кладет печать
Моя любовь, которой нет предела.
(У. Шекспир. Сонет 23.
Пер. С. Маршака)
В речевой практике нередко обнаруживается асимметричное отношение
между семантикой (прямым значением) высказывания и коммуникативным
заданием, которое имел в виду говорящий, формируя это высказывание. Наи-
более частое явление такого рода — так называемые косвенные высказывания,
которые употребляются во всех языках и достаточно хорошо изучены. Конвен-
циональные косвенные высказывания, принятые в данном языке и интерпре-
тируемые в их несобственном смысле, становятся готовыми формулами язы-
ка, и их несобственное значение подобно несобственному значению лексических
тропов (метафор, метонимий, гипербол и т. п.) и фразеологических единиц. Мы
рассмотрим в данной статье особый тип фразовой асимметрии, при которой
речевое поведение говорящего не соответствует его речевой интенции в силу
охватывающих его в данный момент чувств и переживаний, так что смысл,
который он хотел выразить, остается невыраженным прямым способом и ока-
зывается сокровенным смыслом. Диапазон таких высказываний весьма широк —
от сокращенных форм высказывания до полного красноречивого молчания.
В них можно видеть особый тип косвенных высказываний, с той разницей, что
обычные косвенные высказывания несут более или менее явную прагматичес-
кую функцию, имея целью воздействовать на собеседника, тогда как в нашем
случае высказывание (или «невысказывание» — молчание) выступает как сред-
ство экстериоризации переживаний субъекта.
Большим мастером в использовании подобных языковых средств был Че-
хов, который в своих произведениях проявляет себя как тонкий знаток психо-
логии людей. Именно из его произведений мы взяли почти все приводимые
ниже примеры. С помощью таких косвенных высказываний Чехов передает
чувства своих персонажей, чувства недовысказанные, неопределенные, и упо-
требление таких высказываний придает изображению этих чувств глубину и
остроту. Говорящий словно боится высказать свое переживание прямо, то ли
потому, что у него «не хватает слов», то ли потому, что испытывает чувство
робости. Поэтому выражение этих чувств или отсутствует, или оно неадекватно.
490
В. Г Гак
В первой половине XIX в. во французской литературе стала распространять-
ся несобственно-прямая речь (le style indirect libre), которая утвердила себя как
важное стилистическое средство, расширившее возможности художественной
литературы. Чехов был одним из пионеров широкого использования нового
художественного средства — косвенных высказываний, в том числе и рассмат-
риваемых нами приемов. Это позволило углубить психологическую разработку
персонажей, тоньше передавать тональность и полутоны. Может быть, в этом
одна из причин современной мировой популярности Чехова.
Рассматриваемые нами случаи относятся по существу к фактам нулевой
номинации на уровне высказывания, поскольку содержание не получает адек-
ватного выражения или не получает его совсем. В зависимости от степени не-
выраженное™ смысла (прямым способом) можно выделить ряд ступеней в этом
процессе: неполнота выражения, неадекватность выражения, нечленораздель-
ное выражение и отсутствие выражения (молчание).
Неполнота выражения имеет место, когда вполне адекватная ситуации
фраза обрывается под влиянием эмоции, порой превращаясь во фразеореф-
лекс — устойчивую форму вербальной реакции на определенную ситуацию.
В последнем случае выражение даже не нуждается в продолжении, которое
можно восстановить только благодаря догадке или этимологии. Классичес-
ким примером может служить известное латинское выражение Quos ego! ‘Я
вас!’, которым Нептун пытается утихомирить разбушевавшиеся ветры. Ср.
в «Энеиде» Вергилия:
Без моего изволенья вы землю мешать с небесами,
Ветры, решились и вод воздымать такие громады?
Я вас!
Пер. В. Брюсова
Подобные выражения нередко являются формой угрозы, предостережения:
Я тебе! Я тебя! Смотри, тебе достанется, ты получишь! В первых репликах
элидируется, по-видимому, глагол, в последних — подлежащее, затем — допол-
нение. Они уже выступают как конвенциональные косвенные высказывания,
самодовлеющие, не нуждающиеся в дополнении.
Другой прием заключается в употреблении эмотивов, избыточных в данной
ситуации. Говорящий не в состоянии выразить свои чувства, вызванные дан-
ной ситуацией, и он экстериоризирует свое эмоциональное состояние с помо-
щью междометий или обращений.
В чеховском рассказе «Невеста» бабушка и мать радостно встречают при-
ехавшую после долгого отсутствия Надю.
Бабушка, совсем уже старая, по-прежнему полная и некрасивая, охватила ее
руками и долго плакала, прижавшись лицом к ее плечу и не могла оторвать-
ся. Нина Ивановна тоже сильно постарела (...).
— Милая моя! — говорила она, дрожа всем телом, — Милая моя!
Чувства обеих женщин были настолько сильны, что бабушка не находила
слов («нулевое означающее»), а мать все свои переживания вкладывала в опре-
деление-обращение, что явилось косвенным способом выражения ее радости.
Отображение сокровенного смысла
491
Такое эмоционально окрашенное обращение нередко повторяется (Эх, Петя,
Петя!); большую роль в подобных случаях играет интонация.
Обращение может выполнять эмоциональную функцию, когда его первич-
ная функция — указание на адресат — не реализуется в силу ясности последне-
го. В такой функции обращение нередко выступает в конце высказывания,
когда уже адресат известен:
— Ах, боже мой, — заволновалась Надя, — отчего вы не лечитесь, не бере-
жете своего здоровья? Дорогой мой милый Саша, — проговорила она и слезы
брызнули у нее из глаз (Чехов. Невеста).
Неадекватность выражения — самый частотный из рассматриваемых случа-
ев. Здесь используются самые разнообразные средства, которые можно свести
в несколько групп. Чаще всего говорящий, желая скрыть свои переживания,
начинает говорить «ни с того ни с сего» о погоде, о том, что он видит вокруг
(деревья, животные и т. п.), о том, что случайно привлекло его внимание.
В третьем действии «Дяди Вани» происходит объяснение между Астровым
и Еленой Андреевной, и в эту минуту входит с букетом цветов Войницкий, тоже
влюбленный в Елену Андреевну, которая, увидев его, вырывается из объятий
Астрова.
Войницкий (кладет букет на стул; волнуясь, вытирает платком лицо и
за воротником). Ничего... Да... Ничего.
Астров (будируя). Сегодня, многоуважаемый Иван Петрович, погода не-
дурна. Утром было пасмурно, словно как бы на дождь, а теперь солнце. Го-
воря по совести, осень выдалась прекрасная, и озими ничего себе (...). Вот
только что: дни коротки стали... (Уходит.)
Все фигуранты взволнованы, тем более что Войницкий тоже увлечен Еле-
ной Андреевной. Свое волнение он «погашает» репликой «Ничего», которой
он как бы отстраняет то, что он увидел, в то время как Астров, которого пре-
рвали в решающий момент объяснения, недовольным тоном начинает вдруг
говорить о погоде.
Еще пример о погоде, из рассказа Чехова «Серьезный шаг». Решается судьба
дочери двух пожилых людей. Дочь со знакомым молодым человеком вышла в
сад. Возможно, в этот момент она выслушивает предложение от жениха.
Алексей Борисыч с кряхтеньем поднимается и начинает шагать по комна-
те (...). Старуха следит за его движениями и с замиранием сердца ждет, ког-
да он начнет говорить.
— Какая все эти дни странная погода стоит... —- выговаривает старик. —
Ночью холод, днем жара нестерпимая.
Старуха «с замиранием сердца» ждет, что скажет муж. А тот, сам перепол-
ненный чувствами, не может сказать ничего другого, как банальную фразу о
погоде. Но это неадекватное высказывание передает переживание старика ре-
льефнее, чем какое-нибудь эмоциональное предложение по существу дела.
Не спится и старикам, которые шепчутся до самого рассвета.
— Не дают мухи спать! — ворчит Алексей Борисыч.
Но виноваты не мухи, а счастье.
492
В. Г Гак
Это — концовка рассказа. Все окончилось счастливо. Жених сделал доче-
ри предложение. Но свое счастье старик выражает опять-таки пустой фразой
о мухах. Впрочем, и сам автор в последнем предложении подчеркивает разрыв
между ситуацией (чувствами стариков) и формой выражения. Семантически
неадекватные высказывания могут использоваться при сильных эмоциях как
отрицательного, так и положительного характера. Вот еще пример, на этот раз
из «Чайки», в котором внешняя, «академическая» бесстрастность реплик от-
ображает глубокие чувства, переполняющие человеческое существо. Нина и
Треплев в парке в имении Сорина.
Нина. Отец и его жена не пускают меня сюда, (...) А меня тянет сюда
к озеру, как чайку... Мое сердце полно вами. (Оглядывается.)
Треплев. Мы одни.
Нина. Кажется, кто-то там...
Треплев. Никого. (Поцелуй.)
Нина. Это какое дерево?
Треплев. Вяз.
Нина. Отчего оно такое темное?
Треплев. Уже вечер, темнеют все предметы. Не уезжайте рано, умоляю вас.
После поцелуя — разговоры о дереве. Как будто не было перед этим ни слов
Треплева: Я счастлив безумно; Волшебница моя!.., ни слов Нины: Мое сердце
полно вами. Но может быть, сухой «энциклопедический» разговор о дереве и
является в данной ситуации крайней степенью выражения чувств.
Все окружающее может дать повод для косвенного выражения эмоций. Нину
привлекло дерево. Маша, уставшая от бесконечных разговоров о смысле жиз-
ни да еще от дурного климата, обеспокоенная отсутствием Вершинина, которого
она ждет, обращает внимание на птиц:
Когда придет Вершинин, скажите мне... (Идет по аллее.) А уже летят пе-
релетные птицы... (Глядит вверх.) Лебеди или гуси... Милые мои, счастли-
вые мои. (Сама она чувствует себя несчастной, хотела бы уехать куда-ни-
будь.) (Три сестры).
«Неадекватные» высказывания появляются нередко для смягчения чувства
неловкости поссорившихся или обиженных людей. Они используются как за-
полнители молчания, поскольку отсутствие языкового общения между людь-
ми выступает (в нашей цивилизации) как признак незнакомства или полной
ссоры, нежелания общаться (ср. бытовое: Я с ним не разговариваю). В таких
случаях собеседники заводят разговор о видимых природных явлениях или
каких-нибудь незначительных повседневных делах.
В рассказе Чехова «Усадьба» бестактный хозяин задел своего гостя. Про-
исходит разрыв, по-видимому, навсегда. Гость уезжает.
Оба стояли на крыльце в потемках и ждали, когда подадут лошадей. Было
прохладно.
— Звезда упала... — проговорил Мейер, кутаясь в пальто.
— В августе их много падает.
В глубине души оба сожалеют о происшедшем недоразумении.
Отображение сокровенного смысла
493
Но чувства их обрели свое выражение в самых банальных репликах. Харак-
терно, что и здесь, подобно Нине и Треплеву в «Чайке», говорящие обраща-
ются к «энциклопедическим» сведениям.
Заключительная сцена «Дяди Вани» полна внутреннего трагизма: уезжает
надолго (может быть, навсегда) доктор Астров, любящая его Соня теряет вся-
кую надежду на изменение своей жизни, Войницкий и Астров в размолвке.
Но последние слова Астрова нарочито нейтральны:
Астров (после паузы). Моя пристяжная что-то захромала. Вчера еще за-
метил, когда Петрушка водил поить.
Войницкий. Перековать надо.
Астров. Придется в Рождественском заехать к кузнецу. Не миновать.
(Подходит к карте Африки и смотрит на нее.) А должно быть в этой самой
Африке теперь жарища — страшное дело!
Войницкий. Да, вероятно.
Астров экстериоризирует свои чувства банальными репликами о мелких
бытовых делах, а потом вдруг совершенно неуместной с семантической точки
зрения знаменитой репликой о жаре в Африке. Войницкий, занятый своими
подсчетами, реагирует на его слова формальными репликами, назначение ко-
торых — создать видимость общения.
Особый тип «неадекватных» речевых реакций представляют собой повто-
ры чужих или своих слов, необязательных в данной ситуации, и цитаты. На-
пример, Маша, огорченная внезапным уходом Вершинина, который, однако,
уходя, ей сказал ласковые слова, задумчиво танцует одна, приговаривая:
Барон пьян, барон пьян, барон пьян! (Чехов. Три сестры).
Действительно, Тузенбах немного выпил, он находится тут же, но Маша
повторяет эти фразы не для констатации факта (все присутствующие видят
барона, да и он сам говорил, что хочет напиться), но как бы в ответ на свои
собственные мысли и переживания.
В тех же «Трех сестрах» врач Чебутыкин постоянно читает газету, сообщая
окружающим разные факты.
Чебутыкин (читая газету). Бальзак венчался в Бердичеве. (Ирина напевает
тихо.) Даже запишу себе это в книжку. (Записывает.) Бальзак венчался в Бер-
дичеве. (Читает газету.)
Ирина (раскладывает пасьянс, задумчиво). Бальзак венчался в Бердичеве.
Ирина все время думала о своем будущем, о том, следует ли ей связывать
свою судьбу с Тузенбахом. Может быть, она и в этот момент взялась за кар-
ты, чтобы узнать по ним свою судьбу. Но мысли ее находят косвенное выра-
жение и в механическом повторении чужой услышанной фразы.
Персонажи «Трех сестер» часто цитируют русских авторов: Пушкина, Го-
голя, Лермонтова, Крылова, а также пословицы и поговорки. Иногда эти ци-
таты вполне к месту: они характеризуют ситуацию или персонаж. Но нередко
они используются вне своего прямого значения, как средство выражения пси-
хологического состояния говорящего. Классический пример такой цитаты мы
находим в конце пьесы. Вершинин пришел проститься с сестрами. Маша ры-
дает. Входит Кулыгин, ее муж, он успокаивает ее, прощает ей все.
494
В. Г Гак
Маша (сдерживая рыдания). У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе
том... златая цепь на дубе том. ..Яс ума схожу... У лукоморья... дуб зеле-
ный. .. (...) У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том... Кот зеленый...
дуб зеленый... Я путаю... (Пьет воду.) Неудачная жизнь... Ничего мне теперь
не нужно... Я сейчас успокоюсь (...) Что значит у лукоморья? Почему это
слово у меня в голове? Путаются мысли.
Повтор знакомой с детства фразы служит и средством успокоения. Пока-
зательно, что и здесь используется «энциклопедический» вопрос (что значит?
почему?).	’
Глоссолалия. Если в предыдущих случаях высказывания, будучи использо-
ваны не «по прямому своему значению», тем не менее сохраняли собственное
значение и были вполне осмысленными, то в данном случае речь идет о бес-
смысленном наборе слов или звуков, которые тем не менее имеют внешние
признаки нормальной речи (темп, произношение, нередко рифму и пр.).
Уже последний пример приближается к глоссолалии, когда страдающая
Маша сбивается, путает слова. Человек, полный раздумий или переживаний,
начинает произносить бессвязные слова, объединяемые порой только рифмой.
Доктор Чебутыкин в «Трех сестрах», взирающий на окружающий мир по
принципу «Все равно!» (или «Не все ли равно?») в моменты раздумья произ-
носит бесмысленную фразу Та-ра-ра бумбия... сижу на тумбе я. Чехов варьи-
рует даже орфографию первой ее части, быть может, желая подчеркнуть ее
условность. Она рефреном проходит в речи врача. Ею же завершается пьеса
(это — предпоследняя реплика перед опущением занавеса):
Чебутыкин (тихо напевает). Тара... ра... бумбия... сижу на тумбе я...
(Читает газету.) Все равно! Все равно!
Художник Рябовский в «Попрыгунье» был смущен неожиданным появле-
нием Ольги Ивановны с ее натюрмортом в тот момент, когда у него в мастер-
ской была другая женщина.
Художник взял в руки этюд и, рассматривая его, как бы машинально прошел
в другую комнату.
Ольга Ивановна покорно шла за ним.
— Nature morte... первый сорт, — бормотал он, подбирая рифму, — курорт...
черт... порт...
Художник признается, что он «устал» и советует Ольге Ивановне бросить
живопись. За этим следует их разрыв.
Ольга Ивановна проводит последнюю ночь перед смертью Дымова. Она
думает о его болезни, вспоминает фамилию врача Шрека, и — подсознатель-
но — свою последнюю встречу с художником Рябовским:
Ольга Ивановна лежала одетая в неубранной с утра постели дремала. (...)
Очнувшись, она вспомнила (...) болезнь Дымова.
«Nature morte, порт... — думала она, опять впадая в забытье, — спорт...
курорт... А как Шрек?Шрек, грек, врек... крек. А где-то теперь мои друзья?
Знают ли они, что у нас горе? Господи, спаси... избави. Шрек, грек...»
Крайний способ выражения чувств и переживаний — молчание. Недаром
выражение красноречивое молчание является привычным оксюмороном. Нередко
Отображение сокровенного смысла
495
молчание лучше, чем любые слова, отражает чувства человека. Оно, конечно,
не описывает этих чувств, но свидетельствует об их силе и глубине. Может •
быть, первым оставшимся в истории литературы опытом изображения влюб-
ленности через молчание было знаменитое стихотворение Сафо, вдохновившее
Катулла на не менее известное стихотворение «К Лесбии» («Кажется мне тот
богоравным...»). В дальнейшем многие поэты в разных странах эксплуатиро-
вали этот прием.
Молчание от избытка чувств описывает Чехов в рассказе «О любви».
Мы беседовали подолгу и подолгу молчали, думая каждый о своем, или же она
играла мне на рояле. (...)
Мы подолгу говорили, молчали, но мы не признавались друг другу в нашей любви
и скрывали ее долго, ревниво. Мы боялись всего, что могло бы открыть нашу
тайну нам же самим. Я любил нежно, глубоко (...).
Я и Анна Алексеевна ходили вместе в театр, всякий раз пешком; мы сидели в
креслах рядом, плечи наши касались, я молча брал из ее рук бинокль и в это
время чувствовал, что она близка мне, что она моя, что нам нельзя друг без
друга. (...)
Мы молчали, и все молчали, а при посторонних она испытывала какое-то
странное раздражение против меня; о чем бы я ни говорил, она не соглаша-
лась со мной...
Герои рассказа молчали, боясь признаться друг другу в своих чувствах,
поскольку, как повествует рассказчик, осуществление их романа неизбежно
привело бы к потрясениям в семейной жизни их обоих, а этого он опасался. Он
признался ей открыто в своей любви и они впервые поцеловались в вагоне
поезда, когда они уже расставались навсегда. Вместе с тем, как тонкий психо-
лог, Чехов показывает, что вербальное поведение, неадекватное чувству, в
данном случае отсутствие его ожидаемого выражения, может вызывать раздра-
жение, любовь может переродиться в свою противоположность.
Итак, можно выделить ряд степеней «нулевого выражения»: неполнота
высказывания (в разных вариантах), неадекватность выражения (с использо-
ванием разнообразных средств), глоссолалия (лишенный собственного смыс-
ла речевой поток), «красноречивое молчание». Отсутствие означающего, на-
личие выражающего, а не описывающего означающего отнюдь не означает
отсутствие означаемого, напротив, это может свидетельствовать о том, что
означаемое настолько значимо, что для него не находится адекватного описы-
вающего означаемого. Жизненные ситуации разнообразны и не всегда покры-
ваются адекватно средствами языка. Отсутствие описывающих расчлененных
означающих компенсируется употреблением выражающих нерасчлененных
означающих. К последним можно отнести междометия и другие элементы язы-
ка, которые нерасчлененно отображают ситуацию. Фраза Мне больно! описы-
вает ситуацию расчлененное выделяется субъект, обозначающий носителя пе-
реживания, предикат, обозначающий само переживание. Это описывающее
(дескриптивное) означающее. В междометии Ай!, произнесенном в той же си-
туации и выражающем в целом то же значение, элементы ситуации не вычле-
няются, субъект и предикат выражаются глобально. Это выражающее (экс-
496
В. Г Гак
прессивное) означающее. После поцелуя с Треплевым Нина могла бы выразить
свои чувства расчлененно, например «Я счастлива, что он поцеловал меня» или
«Что будет теперь дальше?» и т. п., но вместо этого она спрашивает ровным
голосом: «Это какое дерево?» Подобный вопрос ослабляет волнение и вместе
с тем позволяет экстериоризировать переживание. Сколь бы парадоксально это
ни прозвучало, рассмотренные выше явления можно интерпретировать как
своеобразные речевые междометия на уровне предложения.
Т. М. Николаева (Москва)
ПОРАЗИТЕЛЬНЫЕ СОВПАДЕНИЯ ДВУХ ТЕКСТОВ:
ЗАГАДКА ИЛИ НЕТ?1
1.’ Непосредственные данные
Если обращаться к совпадениям чисто лингвистическим, то значимыми,
релевантными для возможных далеких выводов являются те совпадения, кото-
рые никак нельзя считать «мотивированными»: они не объясняются диахрони-
ческими и синхронными универсалиями, не могут считаться результатом заим-
ствования или ареальным схождением.
При рассмотрении же совпадений двух или более текстов художественной
литературы в их «немотивированной» части важным считается исключение
возможности прямого влияния и влияния в диахронии. Конвергентные фено-
мены обычно изучаются на более «высоком уровне»: жанра, литературного
направления, национальной литературной традиции.
Ниже мы предлагаем читателю ряд совпадений, не во всем обусловленных
указанными причинами. Речь будет идти о двух текстах, известных и изучен-
ных, — это «Тамань» М. Ю. Лермонтова и «Кармен» П. Мериме2.
Несомненно, что «Тамань» написана раньше. Считается как будто бы до-
казанным, что П. Мериме в период написания «Кармен» не был ни в какой
степени знаком с творчеством М. Ю. Лермонтова. Обе новеллы разделяет
примерно 6—7 лет («Кармен» опубликована в 1845 г. и написана незадолго
перед этим, а дату создания «Тамани» определяют по-разному: 1837, 1839 или
даже 1840 г.).
Сначала представим читателю отмеченные нами и как будто бы «немоти-
вированные» совпадения, не претендуя на их интерпретацию и пока воздержи-
ваясь от какого-либо комментария.
Совпадения отмечены в трех плоскостях: типа самого текста, сюжета и обра-
за основных героев и способа их авторского изображения. (Авторская нумера-
ция перед курсивным заголовком представляет порядковый номер «совпаде-
ний».) Под буквой А говорится о тексте «Тамани»; все, относящееся к «Кармен»,
описывается под литерой Б.
I. Тип текста
1.	Рассказ в рассказе
Обе новеллы построены по принципу «матрешки».
1 Настоящее исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ (грант
№01-06-80447).
2 Пользуюсь случаем поблагодарить А. Д. Михайлова за ценные советы и консультации.
32- 3595
498
Т. М. Николаева
А.3 Рассказчик в «Герое нашего времени» знакомится с пожилым и просто-
душным штабс-капитаном Максимом Максимычем. Тот рассказывает ему о
некоем Печорине. Печорин появляется и, на гйазах рассказчика, уезжает, рав-
нодушно простившись с Максимом Максимычем, который оставляет рассказ-
чику «Записки» Печорина, переданные ему ранее.
— Максим Максимыч, — сказал я, подошедиш к нему, — а что это за бума-
ги оставил Печорин?
— А бог его знает! какие-то записки...
— Что вы из них сделаете?
— Что? Я велю наделать патронов.
— Отдайте их лучше мне.
Рассказчик сообщает читателю, что он решил опубликовать эти записки.
«Тамань»— это уже записки самого Печорина, который в свою очередь вы-
ступает в роли рассказчика, однако уже в большей степени акционально задей-
ствованного. Таким образом, мы имеем Рассказчика 1 и Рассказчика 2. Важ-
но отметить, что Рассказчик 1 успевает увидеть Рассказчика 2, над которым уже
нависает близкая смерть. Имя Рассказчика 1 неизвестно, имя Рассказчика 2 —
Григорий Печорин.
Б.4 Рассказчик 1 в «Кармен» — географ-археолог, он путешествует в поис-
ках сведений о древней Мунде. В пути он встречает Рассказчика 2. Вскоре он
встречает его второй раз уже приговоренным к смерти. Второй рассказ — это
рассказ Рассказчика 2. Имя Рассказчика 1 неизвестно, имя Рассказчика 2 —дон
Хосе Лисаррабенгоа (прозвище — Хосе Наварро).
В обеих новеллах Рассказчик 1 — носитель пассивного действия. Рассказ-
чик 2 оказывается вовлеченным в основную фабулу, но есть разница: в «Тама-
ни» фигурирует и второй мужской персонаж помимо Рассказчика 2, и он и есть
тот герой, вокруг которого вертится действие. В «Кармен» Рассказчик 2 во-
влечен в действие гораздо более активно и, пожалуй, именно его и можно счи-
тать основным мужским персонажем.
Рассказчики 2 в обеих новеллах — происхождения достаточно знатного,
принадлежат к хорошему дворянскому роду. Оба они офицеры (правда, Хосе
Наварро еще готовится стать офицером).
2.	Два языка героев
А. Основные действующие персонажи «Тамани» говорят на двух языках —
русском и украинском, причем свободно переходят с одного на другой, имея
при этом определенную коммуникативную стратегию.
Рассказчик 2 ищет квартиру:
Наконец из сеней выполз мальчик лет четырнадцати.
— Где хозяин?
— Нема.
3 Текст «Тамани» анализируется по изданию: М. Ю. Лермонтов. Поли. собр. соч. М.;
Л.: Academia, 1937. С. 229—240.
4 Текст «Кармен» анализируется по изданию: Проспер Мериме. Собр. соч. Т. И. М.;
Л.: Academia, 1933. С. 325^108.
Поразительные совпадения двух текстов: загадка или нет?
499
— Как? совсем нету?
— Совсим.
— А хозяйка?
— Побигла в слободку.
Но этой же ночью он слышит у моря разговор мальчика и девушки
(...) меня однако поразило одно: слепой говорил со мной малороссийским наре-
чием, а теперь изъяснялся чисто по-русски.
— Видишь, я прав, — сказал опять слепой, ударив в ладоши: —Янко не боится
ни ветров, ни тумана, ни береговых сторожей; прислушайся-ка: это не вода
плегцет, меня не обманешь, — это его длинные весла.
Несомненно, что язык «малороссийский», как бы диалект людей темных и
малообразованных, — это маска мальчика, прикидывающегося более диким
и безответным.
Б. Действующие персонажи «Кармен» — Кармен и Хосе — также говорят
на двух языках: на испанском и на баскском. Дон Хосе — баск, и акцент его
вполне различим.
Кармен довольно хорошо говорила по-баскски.
— Laguna ene bihotsarena, товарищ моего сердца, — обратилась она ко мне
вдруг, — мы земляки?
Наша речь так прекрасна, что, когда мы ее слышим в чужих краях, нас бе-
рет трепет... (...)
— Товарищ, друг мой, неужели вы ничего не сделаете для землячки?
— Она лгала, сеньор, она всегда лгала. Я не знаю, сказала ли эта женщина
хоть раз в жизни слово правды; но когда она говорила, я ей верил; это было
сильнее меня. Она коверкала баскские слова, и я думал, что она наваррка; а уже
одни ее глаза, и рот, и цвет кожи говорили, что она цыганка.
Хотя в повести момент двуязычия дублируется (Кармен говорит с мальчи-
ком по-цыгански, а с Рассказчиком 1 — по-испански:
Мы остановились у дома, отнюдь не похожего на дворец. Нам отворил маль-
чик. Цыганка сказала ему что-то на незнакомом мне языке; впоследствии я
узнал, что это «роммани», или «чипе калъи», наречие хитанов),
но в общении с Рассказчиком 2 коммуникативная стратегия двуязычия Кармен
очевидна.
II.	Сюжет: интродукция
3.	Поиск квартиры
А. Сюжетная линия у Лермонтова начинается с того, что Рассказчик 2 в «Та-
мани» ищет временную квартиру.
Я им объяснил, что я офицер, еду в действующий отряд по казенной надобно-
сти, и стал требовать казенную квартиру. Десятник нас повел по городу.
К которой избе ни подъедем — занято. Было холодно, я три ночи не спал, из-
мучился и начинал сердиться. — Веди меня куда-нибудь, разбойник! хоть к чер-
ту, только к месту, — закричал я.
Б. «Кармен» начинается с того, что Рассказчик 1 едет, наняв проводника,
из Кордовы в окрестности Монтильи. По дороге он встречает Рассказчика 2.
32»
500
Т. М. Николаева
Я велел проводнику взнуздать лошадей и собирался проститься с моим новым
приятелем, как вдруг тот меня спросил, где я думаю провести ночь.
4.	Предлагающуюся квартиру не рекомендуют
А. После настойчивых просьб Рассказчика 2 ему квартиру находят:
— Есть еще одна фатера, отвечал десятник, почесывая затылок, — только
вашему благородию там не понравится; там нечисто!— Не поняв точного
значения последнего слова, я велел ему идти вперед, и после долгого странство-
вания по грязным переулкам, где по сторонам я видел одни только ветхие за-
боры, мы подъехали к небольшой хате, на самом берегу моря.
Б. Рассказчику 1 в «Кармен» также не рекомендуют некую квартиру, куда
он направляется с дороги.
Я ответил, что направляюсь в Воронью венту.
— Скверный ночлег для такого человека, как вы, сеньор... Я тоже туда еду,
и если вы мне позволите вас проводить, мы поедем вместе.
<->
Мы подъехали к венте. Она оказалась именно такой, как он мне ее описал, то
есть одной из самых жалких, какие я когда-либо встречал.
5.	Старуха и ребенок-подросток — обитатели хижины
А. Слепой мальчик лет четырнадцати из «Тамани» уже упоминался. Он го-
ворит, что живет с хозяйкой, у которой детей нет.
— А у хозяйки есть дети?
— Ни; была дочь, да утикла за море с татарином.
Казак, денщик Рассказчика 2, называет ее «старухой».
— Да что же? по крайней мере, показалась ли хозяйка?
— Сегодня без вас пришла старуха и с ней дочь.
— Какая дочь? у нее нет дочери.
Б. В жалкой хижине, куда попадает Рассказчик 1 из «Кармен»,
не было живых существ, по крайней мере в ту минуту, кроме старухи и девочки
лет десяти-двенадцати, черных, как сажа, и одетых в ужасные лохмотья.
6.	Рассказчик обращает внимание на неожиданно хороший
стол
А. Рассказчик 2 из «Тамани».
Я вошел в лачужку. Печь была жарко натоплена, и в ней варился обед доволь-
но роскошный для бедняков.
Б. Рассказчик 1 из «Кармен».
Ужин был лучше, нежели я ожидал. Нам подали, на маленьком столике, не
выше фута, старого вареного петуха с рисом и множеством перца, потом
перец на постном масле, наконец, «гаспачо», нечто вроде салата из перца.
7.	У Рассказчика крадут вещи, достаточно ценные
А. Рассказчик 2 в «Тамани» неожиданно обокраден, хотя он как будто бы
доверял обитателям хижины.
Я возвратился домой. В сенях трещала догоревшая свеча в деревянной тарел-
ке, и казак мой, вопреки приказанию, спал крепким сном, держа ружье обеими
руками. Я его оставил в покое, взял свечу и пошел в хату. Увы! моя шкатулка,
Поразительные совпадения двух текстов: загадка или нет?	501
шашка с серебряной оправой, дагестанский кинжал — подарок приятеля — все
исчезло.
Б. Рассказчик 1 из «Кармен» обокраден этой обольстительной цыганкой.
У него украли красивые золотые часы.
Я поставил свои часы на бой, и этот звон очень ее удивил.
(...) Она легко согласилась, но захотела еще раз справиться со временем и сно-
ва попросила меня поставить часы на бой.
— Они действительно золотые? — сказала она, глядя на них внимательно.
(...)
Я возвратился в гостиницу немного сконфуженный и в довольно дурном рас-
положении духа. Хуже всего было то, что, раздеваясь, я обнаружил исчез-
новение моих часов.
III.	Герои — носители активного действия
8.	Они — контрабандист ы
А. Активные герои «Тамани» — Янко, девушка-«ундина», слепой мальчик —
все занимаются контрабандой. И Рассказчик 2 это быстро понимает.
Мне стало грустно. И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг чест-
ных контрабандистов? Как камень, брошенный в гладкий источник, я встре-
вожил их спокойствие, и как камень едва сам не пошел ко дну.
Б. Рассказчик 2 в «Кармен» — Хосе Наварро — действительно «идет ко
дну». Он приговорен к смертной казни и на его совести немало убийств. Кар-
мен толкает его на это.
Ты ловок и силен; если ты человек смелый, поезжай к морю и становись кон-
трабандистом.
(...) Она меня уговорила без особого труда. Мне казалось, что эта беспокой-
ная и мятежная жизнь теснее нас свяжет. (...) Жизнь контрабандиста нра-
вилась мне больше, чем солдатская жизнь.
9.	Центр сюжетной интриги — Женщина
В обеих новеллах вся ткань сюжета безусловно связана с Женщиной. Это —
безымянная девушка-«ундина» в «Тамани» и сама Кармен у Мериме.
Поэтому их облик и поведение имеет смысл разобрать более подробно, да
и авторы (и Рассказчики) говорят в основном о них и только о них.
9.1.	Женщина появляется внезапно
10.	Первое появление героини связано с водой
Прекрасная «ундина» возникает для Рассказчика 2 в «Тамани» на берегу
моря, ночью, когда он слышит ее голос, а Рассказчик 1 в «Кармен» видит Кар-
мен впервые после купанья в реке, в час, когда ничего уже не видно.
11.	Свою красоту она являет уже потом
А. Рассказчик 2 вдруг видит ее на крыше хаты, где, как он думал, живут
только старуха и слепой. Ее появление внезапно и ослепляюще:
Вдруг что-то похожее на песню поразило мой слух. Точно, это была песня, и
женский свежий голосок, — но откуда?.. Прислушиваюсь — напев странный,
то протяжный и печальный, то быстрый и живой. Оглядываюсь — никого
502
Т. М. Николаева
нет кругом; прислушиваюсь снова — звуки как будто падают с неба. Я поднял
глаза: на крыше хаты моей стояла девушка в полосатом платье, с распущен-
ными косами, настоящая русалка.
Б. Кармен появляется также неожиданно. Об этом пишет Рассказчик 1.
Я курил, облокотись на перила набережной, и в это время какая-то женщи-
на, поднявшись по лестнице от реки, села рядом со мной. (...) Подходя ко мне,
моя купальщица уронила на плечи мантилью, покрывавшую ей голову, «и в све-
те сумрачном, струящемся от звезд», я увидел, что она невысока ростом,
молода, хорошо*сложена и что у нее огромные глаза.
12.	Ее появление влечет за собой отступление — рассужде-
ние о женской «породе»
А. Увидев героиню, Рассказчик 2 в «Тамани» вдруг начинает обсуждать ее
внешность несколько теоретически, вводя понятие «породы» и разъясняя его.
Решительно, я никогда подобной женщины не видывал. Она была далеко не
красавица, но я имею свои предубеждения также и насчет красоты. В ней
было много породы... порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело; это
открытие принадлежит юной Франции. Она, т. е. порода, а не юная Франция,
большей частью изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно нос очень
много значит. Правильный нос в России реже маленькой ножки.
Общая оценка: все это было для меня обворожительно.
Б. Приведя Кармен в неверию и рассматривая ее, Рассказчик 1 начинает
рассуждать:
Чтобы женщина была красива, надо, говорят испанцы, чтобы она совмеща-
ла тридцать «если», или, если угодно, чтобы ее можно было определить при
помощи десяти прилагательных, применимых каждое к трем частям ее осо-
бы. Так, три вещи у нее должны быть черные: глаза, веки и брови; три —
тонкие: пальцы, губы, волосы и т. д.
Общая оценка: она была бесконечно красивее всех ее соплеменниц, которых
я когда-либо встречал.
Именно на этом совпадении хотелось бы все-таки остановиться. Несомнен-
но, что оба писателя обращаются к эталонам женской красоты, данным фран-
цузским писателем Пьером де Бурдеем сьером де Брантомом (1540—1614) в его
очень известной книге «Галантные дамы» (“Les dames galantes”). Брантом пи-
шет5, что красивая женщина должна совмещать тридцать признаков красоты:
...испанцы уверяют, что совершенная по красоте женщина должна иметь
тридцать к сему признаков. Одна дама из Толедо — а город тот славится
красивыми и изящными женщинами, многопытными в любви, — назвала и пе-
речислила их мне. Вот они:
« Три вещи белых: кожа, зубы и руки;
Три вещи черных: глаза, брови и ресницы;
Три розовых: уста, щеки и ногти;
Три длинных: талия, волосы и руки» и т. д.
5 Описание женской красоты цитируется по изданию: Пьер де Бурдей сьер де Брантом.
Галантные дамы И Эстетика Ренессанса. Т.1. 1981. С. 481.
Поразительные совпадения двух текстов: загадка или нет?
503
Очевидно, что П. Мериме прямо обращается к описанию Брантома. Но к не-
му восходит и текст Лермонтова, говорящего о «юной Франции», классифи-
цировавшей женскую «породу».
Особенности внешности
13.	Цвет кожи
А. ...особенное, ей только свойственное наклонение головы, длинные русые
волосы, какой-то золотистый отлив ее слегка загорелой кожи на шее и на
плечах...
Это героиня «Тамани»;
Б. Ее кожа, правда, безукоризненно ровная, цветом близко напоминала медь.
Это Кармен.
14.	«Дикость» героини
А. ...в ее косвенных взглядах я читал что-то дикое и подозрительное («Та-
мань»).
Б. То была странная и дикая красота («Кармен»).
15.	Глаза героини, ее взгляд
А. Она села против меня тихо и безмолвно и устремила на меня глаза свои, и,
не знаю почему, но этот взгляд показался мне чудно-нежен; он мне напомнил
один из тех взглядов, которые в старые годы так самовластно играли моею
жизнью («Тамань»).
Б. В особенности у ее глаз было какое-то чувственное и в то же время суро-
вое выражение, какого я с тех пор не встречал ни в одном человеческом взгляде
(«Кармен»).
16.	Необыкновенная и обращающая на себя внимание под-
вижность героини
А. Героиня «Тамани» как будто бы находится все время в каком-то стран-
ном и непрерывном движении.
...целый день она вертелась около моей квартиры: пеньё и прыганье не прекра-
щались ни на минуту. (...) Она вдруг прыгнула, запела и скрылась, как птич-
ка, выпугнутая из кустарника. (...) В сенях она опрокинула чайник и свечу,
стоявшую на полу. «Экой бес-девка!» — закричал казак.
Б. Столь же подвижна и Кармен.
Она тут же берет единственную старухину тарелку, ломает ее на куски и
отплясывает ромалис, щелкая фаянсовыми осколками не хуже, чем если это
были кастаньеты из черного дерева или слоновой кости. С этой женщиной
нельзя было соскучиться, ручаюсь вам.
17.	У обеих героинь несколько необычная привычка внезап-
но смеяться и хохотать
А. Старуха сердилась, она громко хохотала. (...).. .она захохотала во все горло.
Б. Как только мы остались одни, она принялась танцевать и хохотать, как
сумасшедшая. (...) Когда я ей говорил об этом, она от хохота хваталась за
бока. (...) Она снова разразилась хохотом, от которого я вздрогнул.
18.	Героиня соблазняет и предает
История Кармен хорошо известна: она соблазняет Хосе, обещает быть его
«роми» и предает, предает, пока не находит смерть от его руки.
504
Т М. Николаева
Но такая же соблазнительница-предательница, влекущая к смерти, и геро-
иня «Тамани»: . ..как вдруг она вскочила, обвила руками мою шею, и влажный, ог-
ненный поцелуй прозвучал на губах моих. Поздно вечером она зовет его к морю
и, даже не объясняя, просит войти в лодку. «Что это значит?» — сказал я сер-
дито. «Это значит, — отвечала она, сажая меня на скамью и обвив мой стан
руками, — это значит, что я тебя люблю...» После этого она пытается утопить
рассказчика, предварительно выбросив за борт его пистолет.
Но не умеющему плавать герою — Рассказчику 2 — удается спастись. Рас-
сказчику 2 из «Кармен» — нет!
2. Попытка некоторого комментария
Часть перечисленных выше «совпадений» объяснить все-таки можно. На-
пример, контрабандисты вынуждены скрывать свой заработок, поэтому их
хижина может быть нищей, а ужин — роскошным. Их подруги не сидят дома,
а потому их загорелая кожа может иметь золотистый (или «медный») оттенок.
С чужими их подруги и коварны, и вороваты. И для «общего дела» они долж-
ны быть загадочными и обольстительными. Контрабандисты бывают в разных
странах и потому могут быть многоязычны.
Наконец, в эту эпоху фигуры контрабандистов, часто и вполне романтизи-
рованные, бывают персонажами (или героями) повестей и романов. За ними
стоит все тот же «призрак свободы», который искал герой Пушкина.
И однако вся сюжетная последовательность развивающихся сюбытий уже
не кажется столь предсказуемой.
На обсуждении этой работы, представленной в виде доклада на конферен-
ции “La Russia verso Oriente: il crocevia den Caucaso. Venerdi, 22 febbraio, 2002.
Venezia”, итальянский коллега А. Литворня заметил, что обе новеллы могут
иметь в качестве некоего общего прототекста книгу известного писателя и
путешественника Яна Потоцкого «Рукопись, найденная в Сарагосе». Действи-
тельно, писатель-аристократ Ян Потоцкий был очень знаменитым человеком,
и книга эта, первая часть которой была издана в Петербурге в 1804 г., была
также очень известна6. Об этом можно судить хотя бы по длинному стихотвор-
ному наброску Пушкина:
Альфонс садится на коня;
Ему хозяин держит стремя...
где пересказывается начало романа Потоцкого.
Действительно, начало «Рукописи...» как будто бы полностью это подтверж-
дает. Рассказывает французский офицер (Рассказчик 1) о том, как ему удалось
найти в разгромленной французами Сарагосе большой текст-рукопись, принад-
лежащий перу Рассказчика 2. Дальнейшее изложение событий идет от лица имен-
но Рассказчика 2, испанского офицера. Герой, Альфонс Ван Ворден, пускается
6 Роман Я. Потоцкого анализируется по изданию: Я. Потоцкий. Рукопись, найденная
в Сарагосе. М., 1968.
Поразительные совпадения двух текстов: загадка или нет?
505
в Мадрид кратчайшим путем, рассчитывая по пути остановиться в каком-либо
приличном трактире или гостинице. Хозяин его начального пристанища ему
останавливаться там не советует, мотивируя свои наставления опасностью ки-
шащих всюду контрабандистов или злых призраков, поселившихся в придорож-
ных домах. Однако Ван Ворден смело пускается в путь и останавливается, на-
конец, в зловещем и запущенном пустом трактире.
И тут всякое сходство с нашими двумя новеллами кончается. И начинают-
ся его длинные и необыкновенные приключения, которые никак нельзя соот-
нести ни с «Таманью», ни с «Кармен». И разумеется, нет никаких намеков на
текст Брантома, который в наших двух новеллах возникает в одном и том же
звене в целом совпадающей сюжетной цепи.
Естественно обратиться к возможным связям Лермонтова и Мериме.
О «русофильстве» Проспера Мериме писали много, и прежде всего — он
сам. Регулярно заниматься русским языком он начал с Варварой Ивановной
Лагренэ-Дубенской с 1846 г. Однако известно его более раннее письмо к ней
на русском языке, которое, по ряду предположений, может быть датировано
и 1840 г. Возможно, что он имел и другого, профессионального, преподавате-
ля русского. Во всяком случае, он пишет ей в 1846 г., имея в виду именно сти-
хи М. Ю. Лермонтова: «Я уже наизусть знаю те стихи, которые Вы мне дали,
и если Вы мне разрешите, я буду сам их читать по-русски в субботу»7. В 1852 г.
он пишет А. Соболевскому в связи со смертью Н. В. Гоголя: «Мне кажется, что
над вашими лучшими гениями всегда нависает страшная судьба»8; предпола-
гается, что он имеет в виду Пушкина, Лермонтова и Гоголя. В 1864 г. Мериме
вместе с И. С. Тургеневым переводит «Мцыри».
Итак, Мериме, конечно, многое о Лермонтове знал, но непосредственных
сведений о «Тамани» мы не находим.
Лермонтов, по многим свидетельствам, знал французскую литературу
прекрасно. В моей статье подробно анализируется упоминание бальзаков-
ских героев и аллюзий, обращенных к бальзаковским текстам, в текстах
Лермонтова9. Несомненно, что физический образ безобразного горбуна
Вадима — героя одноименного романа Лермонтова — почти полностью
повторяет (кроме лица) облик Квазимодо. Существуют и другие переклич-
ки с текстами В. Гюго. Что касается непосредственного влияния на роман
«Герой нашего времени», то принято говорить о «Адольфе» Б. Констана,
«Исповеди сына века» А. Мюссе, о «Неволе и величии солдата» А. де Ви-
ньи, «Рене» Шатобриана.
Б. В. Томашевский, наиболее подробно исследовавший тексты Лермон-
това в свете современной ему западноевропейской литературы, выдвигает
на первый план среди источников «Героя нашего времени» роман «Жерфо»
7 Цитируется по книге: А. К. Виноградов. Мериме в письмах Соболевскому. М., 1928.
С. 78.
8 Там же. С. 141.
9 Т. М. Николаева. О возможном влиянии одного текста Бальзака на судьбу Пушки-
на и Лермонтова // Изв. РАН. (Сер. лит. и яз.). 2000. Т. 59. № 3.
506
Т. М. Николаева
малоизвестного у нас писателя бальзаковской школы Шарля де Бернара
(1804—1850); сюжеты двух романов им тщательно сравниваются10.
Б. В. Томашевским высказывалось также предположение, что в тексте «Ва-
дима» есть маленькая вставная новелла — рассказ о мертвом женихе, пришед-
шем в брачную постель своей невесты и изгнанном потом из дома с больши-
ми усилиями. Возможно, как пишет Б. В. Томашевский, здесь можно говорить
о влиянии новеллы Мериме «Венера Илльская» (1837 г.). Однако она опуб-
ликована позднее того периода, когда Лермонтов писал «Вадима», — 1832—
1834 гг.; кроме того, «сюжет о мертвом женихе» всегда был очень распрост-
ранен в славянском фольклоре.
Более убедительным можно считать мнение Н. К. Пиксанова о том, что
в «Вадиме» — романе о крестьянском восстании в «пугачевщину» — во мно-
гом нашла свое отражение «Жакерия» П. Мериме11.
Однако все это говорит только о том, что Лермонтов следил за новинками
французской литературы, читал внимательно, и о том, что творчество Мери-
ме было ему известно — во все этом трудно и сомневаться!
В 2000 г. вышла моя статья о возможном влиянии одного романа О. Баль-
зака на судьбу Пушкина и Лермонтова12. Я услышала много откликов на эту
статью13 и, прежде всего, хочу сказать, что многие из читавших ее предполага-
ют, что Бальзак знал о семейной жизни Пушкина гораздо больше, чем это при-
нято считать. Указывать на это может и имя героини — Natalie, а не Nathalie,
как это принято во французской традиции.
Несомненно, что так интересовавшийся Россией Мериме очень многое знал
о ней именно из устных разговоров и пересказывать новинки литературы могли
ему вовсе не обязательно по-русски. Да и публикаций русских текстов было
много. Вот, например, в 1829 г. А. Соболевский пишет Шевыреву: «...Париж,
брат, чудо. Всего хорошего много, даже русских журналов у Ferussac и Julien;
правда, что за 1827 год»14.
Исследования литературных контактов и влияний, согласно давней и заслу-
женной традиции, обычно базируются на зафиксированных, то есть письменных
фактах. Однако устные беседы, о которых часто, увы! узнать невозможно, вво-
дят в обиход огромное количество разнообразных сведений. Человеком таких
контактов и близким знакомым Мериме был и сам А. Соболевский. Вот как
10 Б. Томашевский. Проза Лермонтова и западноевропейская литературная традиция И
Литературное наследство. 43—44. М. Ю. Лермонтов. Т. 1. М., 1941.
11 Н. К. Никсонов. Крестьянское восстание в «Вадиме» Лермонтова. Саратов, 1967.
12 Т. М. Николаева. О возможном влиянии одного текста Бальзака на судьбу Пушки-
на и Лермонтова // Изв. РАН. (Сер. лит. и яз.). 2000. Т. 59. № 3.
13 Хочу в первую очередь поблагодарить Э. Г Герштейн, приславшую — неожиданно
для меня — свою новую книгу, в которой ряд приведенных фактов, на первый взгляд
мелких, укрепил для меня высказанную в этой статье гипотезу (Э. Г Герштейн. Память
писателя. СПб., 2001).
14 Цитируется по книге: А. К. Виноградов. Мериме в письмах к Соболевскому. М.,
1928. С. 20.
Поразительные совпадения двух текстов: загадка или нет?
507
характеризует его А. К. Виноградов: «Он был подобен тем режиссерам, которые,
раздарив свой талант актерам, сами не выступают на сцене. Он был организа-
тором тех соприкосновений, контактов разнообразных литературных школ (кур-
сив А. К. Виноградова. — Т. Н.), направлений и течений в Европе, которые за-
частую без посредства не могли бы соприкоснуться. Он с любопытством следил
за теми искрами, которые получались в результате этих контактов, и вот одним
из таких контактов явился пушкинизм Проспера Мериме (курсив А. К. Виногра-
дова. — Т Я.)»15.
По всей вероятности, Мериме знал о повести Лермонтова именно из таких,
незафиксированных, устных контактов.
Итак, первая гипотеза: Мериме знал что-то о романе Лермонтова из неза-
фиксированных и, возможно, навсегда нам недоступных устных или эпистоляр-
ных источников.
Но возможна и другая гипотеза. Тот же Н. К. Пиксанов, в свою очередь, ука-
зывает на столь же удивительные текстуальные и сюжетные совпадения «Ва-
дима» Лермонтова и «Капитанской дочки» Пушкина. Например, сходным и
ужасным образом растерзаны восставшими крестьянами старые и достойные
жены: жена капитана Миронова и жена помещика Палицына, а судьба их му-
жей отлична друг от друга. А между тем Лермонтов писал «Вадима» на не-
сколько лет раньше Пушкина, работавшего над «Капитанской дочкой», кото-
рая была опубликована в 1836 г., когда Лермонтов уже отошел от «Вадима»,
не закончив его, а опубликован был «Вадим» только в 1873 г.
Таким образом, можно предположить, что существуют — на уровне сюжет-
ного построения и реальной текстовой ткани — некие обязательные связи и им-
пликации, еще не изученные литературоведами. То есть: если говорится о том-
то, то сюжет будет таким-то, и в нем обязательна судьба таких-то героев, и
будут такие-то и такие-то литературные отступления, и даже вставные эпизо-
ды уже будут предопределены.
В заключение можно сказать следующее. Несомненно, что текстовые (то
есть прочтение зафиксированных публикаций) и личные контакты и отноше-
ния вначале определяют текстуальные совпадения. Позднее же эти особенно-
сти текста и сюжета становятся некими единицами литературы вообще. Напри-
мер, в своей работе о взаимосвязи стихотворений Н. С. Гумилева «Охота» и
А. А. Ахматовой «Сероглазый король» 16 я старалась показать, что несомнен-
ные связи текстов Гумилева и Ахматовой, обусловленные глубокими и разно-
образными корреляциями — как личными, так и литературными, — образуют
в конце концов общий фрагмент гипертекста, который становится чисто ли-
тературным образцом, возникшим вокруг темы «Смерть властелина на охоте».
В качестве примера было приведено стихотворение Г Иванова 1916 г.: Мы ску-
чали зимой, влюблялись весною, Играли мы в теннис жарким летом... явно не
связанное с отношениями Гумилева и Ахматовой.
15 А. К. Виноградов. Мериме в письмах к Соболевскому. М., 1928. С. 8.
16 Т. М. Николаева. «Смерть властелина на охоте» («Охота» Н. С. Гумилева и «Серо-
глазый король» А. А. Ахматовой) И Russian literature. 1992.
508
Т. М. Николаева
И в данном случае также, несомненно, возникало -некоторое литературное
общее место, почти стереотип. Так, например, роман Пьера Бенуа «Атланти-
да» 17, повествующий о событиях 1903 года, начинается с рассказа-письма офи-
цера Ферьерра (Рассказчик 1), который в свою очередь передает подробную
исповедь поручика Сент-Ави (Рассказчик 2). Конечно, Рассказчик 2, офицер из
хорошей семьи, пустившийся в далекий и опасный путь по неизведанной аф-
риканской пустыне, под влиянием Женщины — прекрасной и губительной, как
и Хосе Наварро, идет на убийство товарища. Рассказчик 1 видит его в послед-
ний раз уходящим насмерть. Как видно, этот текст близок всем трем разо-
бранным выше, но, конечно, ближе к новелле Мериме и началу «Рукописи, най-
денной в Сарагосе». Как можно предположить, это уже не непосредственое
влияние, а выбор литературного образца.
17 Пьер Бенуа. Атлантида // Пьер Бенуа. Соч.: В 3 т. Т. 1. М., 1997.
Ю. С. Степанов (Москва)
О КРАСОТЕ ТЕКСТА
(НИНЕ ДАВИДОВНЕ АРУТЮНОВОЙ)
Природа познается извне, культура — изнутри.
...Нужно проанализировать... прежде всего ее
ключевые термины, такие как «истина» и «твор-
чество»... «красота» и «свобода».
Н.Д. Арутюнова. От редактора (создан-
ного ею сборника «Логический анализ языка»
[Арутюнова 1991: 3])
0.
—	«Прекрасный язык — это, н<.„,ример, тот, которым говорят старушки у
камелька» (Antonio Nebrija. Ane de la Gramatica Castellana, 1492);
—	Avoir les gestes rapproches du corps ‘Жесты, приближенные к телу’ (Andre
Gide о хорошей французской позе и фразе);
—	Дело под вечер, зимой, / И морозец знатный. / По дороге столбовой / Едет па-
рень молодой, / Ямщичок обратный. / Не спешит, трусит слегка — / Лошади не
слабы, / Да дорога не гладка — / Рытвины, ухабы... (Н. А. Некрасов. Генерал
Топтыгин. [«Читайте это вполголоса, с растяжкой, как бы вкрадчиво», —
учили в Театральном училище им. М. С. Щепкина при Малом театре.]).
Было бы легко продолжить этот ряд красивых примеров и сделать некото-
рое обобщение о национальной красоте текста. Но мы предпочли поискать
нечто более глубинное и устойчивое и нашли это в соотношении двух парамет-
ров фразы (и текста вообще) — абстрактного строя и конкретного исполнения.
Более всего подошли для этого английские термины competence и performance.
Они утвердились, как известно, с генеративной грамматикой, но соответству-
ющие понятия, как мы тотчас увидим, возникли гораздо раньше, примерно за
две тысячи лет до этого, в риторике Древней Греции. На соотношении этих
двух понятий, непреходящем, хотя и изменчивом в разные исторические эпо-
хи, можно основать некоторую типологию представлений о красоте текста.
Но прежде определим их более подробно (для чего «генеративных» опре-
делений далеко не достаточно).
Competence мы определим как «грамотность» производителя текста, его зна-
ния о правильном построении текста (или отдельной фразы). Performance мы
определим как совершившийся речевой акт, как «исполнение», включая прежде
всего фразировку и ритм, но в некоторой степени и тесситуру голоса. Конечно,
«исполнение» должно быть до некоторой степени регламентированным, т. е.
типизированным. Вся эта область, performance, еще плохо изучена (для любого
языка, скажем, «среднеевропейского стандарта»), и можно даже постулировать
ее возникновение как особой «лингвистики performance». Но для нашей цели
здесь сказанного достаточно, мы можем перейти к исторической типологии
представлений о красоте фразы и текста.
510
Ю. С. Степанов
1.	«Красота есть гармония замысла и исполнения —
competence и performance»
Это классический античный период. Имеются два соответствующих прила-
гательных или субстантивированных существительных — так, например, у
Аристотеля в «Никомаховой этике» (Arist. / EN 1180в. 20):
OecopriTiKog, букв, ‘теоретический’, ‘способный охватывать умом объекты, не-
доступные органам чувств’,
TEXviKog ‘искусный’, в англ. пер. “artistic, skillful, workmanlike, practical”
Первое слово в нашем современном понимании соответствовало бы понятию
competence, а второе performance. 'О rexviKog как имя существительное значило
«искусный ритор» или «грамматист». Почему для этого обозначения профессии
использовалось слово, обозначающее «ловкий в обращении с вещами», т. е. в
нашем определении — «хороший исполнитель» (а не «теоретик»), понятно, если
учесть, что теории слова не существовало; во всяком случае, риторика была на-
укой о хорошем словесном исполнительстве. Тем не менее ясно, что по суще-
ству — если использовать для характеристики этого «исполнительства» наши
термины competence и performance, — то они применимы к нему оба. Оба пара-
метра в этом словесном «исполнительстве» находятся в гармонии; риторика даже
начинается с учения о гармоничном построении текста.
2.	Красота есть красота замысла (виртуального, символа, идеи) —
competence
«Классический» период, говоря в крупных параметрах, продолжается вклю-
чительно до периода модерна и символизма, с постепенным сдвигом в сторо-
ну абстрактного. Теперь красота текста заключена в competence — в его стро-
ении, исключающем случайности индивидуального исполнения.
Основа красоты текста — «спокойные аналогии», наиболее яркое проявле-
ние которых — «Соответствия» (“Correspondances”) Бодлера, знаменитый со-
нет 1861 г.
Соответствия влекут представление о символе. Но символ не воплощается
в индивидуальном предмете или его образе — символ существует в ненаблю-
даемом, виртуальном мире. Сравним у Александра Блока:
Сотри случайные черты,
И ты увидишь: мир прекрасен.
(Пролог к поэме «Возмездие»)
Построение текста может при этом быть гармоничным еще в старом смыс-
ле слова, но теперь это гармония напряженная. Само понятие гармонии опре-
деляется в эту эпоху так: «Гармония, комбинацией созвучий и диссонансов,
выражает согласие и конфликт», — утверждает Анри Делакруа в своей «Пси-
хологии искусства».
Постепенно поляризуется отношение авторов — художников слова — к текс-
ту, что особенно ясно проступает в текстах для театра — в драматургии. Если
О красоте текста
511
у Бернарда Шоу (и в значительной степени у Ибсена) драма — это столкнове-
ние идей, зачастую весьма абстрактных, — область competence, то у противо-
положного направления, например у Скриба, это столкновение характеров и
ситуаций, зачастую основанных на случайности. Пьесы Скриба требуют (и в
своем коммерческом успехе всегда получают это) блестящего исполнительства,
блестящего performance. Английский театр вокруг Шоу третирует произведе-
ния Скриба и его круга как “well-made play” («ловко сделанная пьеса»).
Двигаясь в двух разных направлениях («поляризованная» драматургия «Шоу
против Скриба» лишь однр из проявлений этого), европейское искусство в це-
лом приходит к двум радикальным следствиям в понимании красоты текста:
— красота есть performance — Случайность динамики исполнения; и
— красота есть Абстракция — Абстракция есть красота.
3.	Красота — в динамике и случайностях исполнения — performance
и — реакция против «исполнительства» вообще
Если на предыдущем этапе поэзия — это, скорее, сфера прекрасных симво-
лов, “1’universelle Analogic”, «всемирная библиотека аналогий» — соответствий
(“correspondances”), то в конце XIX в. внезапно все меняется. Вся словесность, и
прежде всего поэзия и сама деятельность поэта, уподобляется «всемирному репор-
тажу», “1’universel Reportage”. Новый термин введен Стефаном Малларме (в его
предисловии к трактату Рене Гиля “Traite du Verbe” 1885 г.). Центральной «кра-
сивой сущностью» нового поэтического мира вместо статичных «спокойных»
аналогий становится динамичная и нервная поэтическая строка. (Не случайно
«строка» становится позже единицей газетного текста: «Этому журналисту за-
казали 50 строк о юбилее Малларме».)
Ее материальная форма — последовательность слов и самое главное —
ритм. Случайность в строке — ее необходимое качество. Малларме создает
свой знаменитый («эпохальный») текст — «Как бы ни выпали игральные кос-
ти, случая никогда не избежать». Полем, на котором развертывается этот текст
(поэма), является чистое пространство из нескольких страниц, его единица —
страница — «большой пробел», в нем размещаются слова, пробелы между сло-
вами и буквы слов, все это теперь новый материал искусства поэзии. Он несет
свою внутреннюю закономерность — «случайность встречи элементов в стро-
ке». На первых порах она представляется Малларме не менее сильной, чем
«неслучайность символа» у более ранних символистов. Малларме создает свою
знаменитую строчку (по мере заполнения пробела — страницы): случайность,
слово за словом, побеждена — “le hazard, mot a mot est vaincu”. Но также по мере
заполнения пространства — а вся поэма это одна «неправильная» строка —
поэт приходит к другому выводу, который и становится заголовком поэмы:
Jamais un coup de des n’abolira le hazard.
Если это так, то, казалось бы, исполнительство, акты performance, должны
стать постоянной практикой и «центром красоты» новой поэзии. Однако это
не так. И вопрос об этом возник очень остро.
512
Ю. С. Степанов
В 1920 г. в Париже у нескольких любителей поэзии возникла идея исполнить
поэму Малларме с эстрады, распределив ее текст между несколькими испол-
нителями-чтецами. Вдохновляло инициаторов то, что ранее другой текст Мал-
ларме “Apres-midi d’un Faune” («Послеполуденный отдых Фавна») был поло-
жен на музыку Дебюсси и исполнен в виде балета Нижинским. Поль Валери
выступил с резким протестом против новой абсурдной идеи, и она не была до-
пущена к попыткам осуществления. Таким образом, «исполнительство» как
материальный речевой акт такого рода текстов было — по-видимому навсег-
да— отвергнуто. Красота таких текстов осталась навсегда виртуальной.
Но эта победа над материальным привела к прорыву в «исполнительство»
с другой стороны — виртуальность оказалась связанной с Абстракцией.
4.	Красота есть Абстракция. Абстракция есть красота
Василий Кандинский в первые десятилетия XX в., идя от живописи, начал
создавать свой музей абстрактных форм, — в них он видел основные сущно-
сти подлинно духовного искусства (его знаменитая книга — «О духовном
в искусстве»).
Этот «музей» сопоставим с «всемирной библиотекой аналогий» у символи-
стов эпохи модерна. Но «сущности» здесь иные — круг, квадрат, ромб и т. д.
в отделе форм и новые восприятия цветов в отделе цвета. Апогей — «Черный
квадрат» Казимира Малевича (1915).
В словесном тексте этот подход торжествует у Андрея Белого в России,
у Гертруды Стайн в США и у многих других знаменитых творцов и теорети-
ков — в большинстве случаев это каждый раз одна и та же творческая личность.
Ее материал — слово, графика, типографская графика (шрифт, расположение
букв — зачастую вовсе не в линейную строку), компьютерная графика и т. д.
Живые актуальные, «еще теплые» образцы можно найти в русскоязычном
журнале «Черновик» (Нью-Йорк). Из российских вещей приведем — для за-
ключения — только один, может быть, и не самый «красивый» пример — Та-
тьяна Толстая, рассказ «Сюжет» (фрагмент):
«.И музыка, музыка, музыка вплетается в пенье мое. И назовет меня всяк су-
щий в ней язык. Еду ли ночью по улице темной, то в кибитке, то в карете, то
в вагоне из-под устриц, шер ыеукиу, — не тот это город, и полночь не та.
Много разбойники пролили крови честных христиан! Конь, голубчик, послушай
меня... Р, О, С, — нет, я букв не различаю... И понял вдруг, что я в аду» (при-
мер цитирован у Н. А. Фатеевой [2000: 261]).
Следующим этапом красоты текста будет, я думаю, — 5. Красота абсурда.
Литература
Арутюнова 1991 — Н. Д. Арутюнова (ред.) Логический анализ языка: Культурные
концепты. М., 1991.
Фатеева 2000— Н. А. Фатеева. Контрапункт интертекстуальности, или интертекст
в мире текстов. М., 2000.
В. Н. Топоров (Москва)
О ДВУХ УРОВНЯХ ПОНИМАНИЯ РУССКОЙ СКАЗКИ О РЕПКЕ
(СЕМАНТИКА И ЭТИМОЛОГИЯ)
Эта сказка широко известна и записана во многих вариантах в разных мес-
тах России. Вообще различаются краткий (так сказать, «ядерный» вариант) и
пространные варианты, в которых общее ядро, представленное слегка разли-
чающимися версиями, обрастает другими мотивами, входит в разного рода
контаминации. Простота сюжета сказки в ее каноническом «кратком» вариан-
те, повторяемость с минимальными (на один шаг) изменениями одного и того
же действия с последовательным появлением нового субъекта этого же дей-
ствия, более чем ограниченный, можно сказать, элементарный словарь и лег-
кая предсказуемость развития действия кроме финального результата — все это
обеспечивает легкую усваиваемость сказки ребенком двух-трех лет. Поэтому
сказка обычно считается детской в силу ее элементарности и, действительно,
среди детей младшего возраста она пользуется популярностью, успехом и легко
заучивается наизусть; более того, известна детская игра «в репку». В городской
среде обычно используется краткий вариант сказки, излагаемый литературным
языком и входящий в многочисленные издания сказок.
Ниже приводится именно такой вариант сказки «Репка» с таким расчлене-
нием ее на текстовые фрагменты, которое делает прозрачной ее кумулятивно-
циклическую структуру и унифицирует ритмическую структуру текста. Вот ти-
пичный пример сказки о репке.
Репка
Посадил дед репку и говорит:	I
— Расти, расти, репка сладка.
Расти, расти, репка крепка.
Выросла репка сладка, крепка, большая-пребольшая.
Пошел дед репку рвать: тянет-потянет, вытянуть не может.
Позвал дед бабку.	II
Бабка за дедку,
Дедка за репку —-
Тянут-потянут, вытянуть не могут.
Позвала бабка внучку.
Внучка за бабку,
Бабка за дедку,
Дедка за репку —
Тянут-потянут, вытянуть не могут.
33 - 3595
514
В. Н. Топоров
Позвала внучка Жучку.	III
Жучка за внучку,
Внучка за бабку,
Бабка за дедку,
Дедка за репку —
Тянут-потянут, вытянуть не могут.
Позвала Жучка кошку.	IV
Кошка за Жучку,
Жучка за внучку,
Внучка за бабку,
Бабка за дедку,
Дедка за репку —
Тянут-потянут, вытянуть не могут.
Позвала кошка мышку.	V
Мышка за кошку,
Жучка за внучку,
Внучка за бабку,
Бабка за дедку,
Дедка за репку —
Тянут-потянут — и вытянули репку1.
Максимум информации содержится в двух последних словах (V, 8) — вытя-
нули репку. Слушатель сказки или ее читатель, завороженный монотонностью
структур фрагментов II—V (исключая два последних слова), испытывает эф-
фект неожиданного обрыва, преждевременного конца, обманутого ожидания,
и именно в этом вытянули (а что именно репку, к этому уже привыкли) pointe
текста, «разрушающий» ставшее привычным вытянуть не могут.
Степень монотонности (однородности) весьма велика. При очень малом
объеме текста, особенно сказочного жанра, основной массив того, что неодно-
кратно повторяется, непропорционально обширен и оправдывается исключи-
тельно тем приемом, который определяет основное задание сказки. Достаточно
привести следующие данные: слово репка повторяется 11 раз, дед — 12, бабка —
11, внучка — 8, Жучка — 6, кошка — 3, мышка — 2. В этой цепочке наблюда-
ется закономерность, согласно которой чем ближе член этой цепочки к репке,
тем чаще употребляется его наименование и тем длиннее с каждым очередным
фрагментом становится «стиховая» часть (самая короткая): I — 2 строки, II —
3, III — 4, IV — 5, V — 6. Из слов, не входящих в «репную» цепочку, повторя-
ются (не считая двух прилагательных, определяющих репку, — сладка и крепка,
каждое из которых повторяется дважды) глаголы — тянет-потянет — 1, тя-
нут-потянут — 5, расти (Imper.) и, кроме того, позвал — 1, позвала — 4, вырос-
ла — 1, рвать — 1, может — 1, [могут — 1, посадил — 1, говорит — 1, пошел —
1]. Иначе говоря, повторение знаменательных слов охватывает 71 случай;
1 Вариант — А. Н. Толстой. Русские народные сказки И Собр. соч.: В 10 т. Т. 8. М.,
1960.
О двух уровнях понимания русской сказки о репке...
515
предлог за повторяется 19 раз и является в этом тексте единственным предло-
гом при двукратном повторении союза и. Конечно, нельзя забывать, что эти
статистические данные относятся к литературно обработанному тексту, однако
mutatis mutandi такая же картина или близкая к ней отмечается в полевых за-
писях текстов сказки о репке, зафиксированных в том же объеме.
Следует обратить внимание на отчетливо, более того, нарочито, подчерк-
нуто выраженную ритмическую и фоническую характеристику текста сказки,
особенно отчетливо проявляющуюся в «стиховых» частях, но с очевидностью
присутствующую и в прозаических. И в первых и во вторых слово тесно, плот-
но примыкает к соседнему или по горизонтали, или по вертикали. Текст пред-
почитает дважды повторять одно слово и полностью избегает местоимений он
и она, которые, может быть, были бы в этом случае уместнее, но разрушали бы
эту сцепленность, спаянность, «тесную» соединенность как конкретный эмпи-
рический прием и как принцип.
Тон этой внутренней «сцепленности» задается уже началом текста — Поса-
дил дед репку и говорит: — Расти, расти, репка сладка. Расти, расти, репка
крепка. Выросла репка сладка, крепка, болыиая-преболыиая. Пошел дед репку
рвать [...]. Семь (девять) ударных ё, шесть ударных и (т. е. 13—15 ударных глас-
ных переднего ряда), 15 р, из которых 10 р начинают слово, предельная слиян-
ность двух соседних слов, находящихся в непосредственном и нерасторжимом
соседстве, составленных из одних и тех же букв и в одном и том же порядке
(кроме одного случая) репка крепка (но и репка сладка, крепка), семь конечных
-ка плюс рёпку (э репка) — вот те звуковые сгустки, предельно уплотняющие
этот начальный фрагмент текста и выступающие в функции камертона, в су-
щественной степени настраивающего читателя, особенно же слушателя, и в ос-
тальной, большей части текста сказки, ср. пятикратно повторяющийся фраг-
мент [бабка] за дедку, | Дедка за рёпку, где Дедка и репка своего рода неточная
рифма («рифмоид»), существенная тем более, что она включает в себя слово
репка, которое замыкает весь текст сказки (.. .вытянулирёпку), как часто и от-
крывает его, ср. заглавие типа «Репа», «Репка», но и «О реп(к)е» и т. п. (не
говоря уже о введении темы репки в первой же фразе сказки — Посадил дед
репку...). Все это свидетельствует об особой отмеченности самого образа ре-
пы-репки, существенно отличающейся от тыквы, брюквы, свеклы, моркови, редь-
ки, редиски, хрена, петрушки, упоминаемых в сказках, загадках, песнях и т. п.,
но несравненно реже, во-первых, и без глубоко идущих коннотаций, во-вторых.
Уже на этом этапе (сравнение) можно предполагать, что с репой в фольклорно-
мифологическом пространстве связывалось нечто особое, большее.
Возвращаясь к вопросу ритмико-фонической организации основной (не-
начальной) части текста сказки, ее «стихового» пространства, уместно заме-
тить, что все участники кампании по вытаскиванию репки в этой части сказ-
ки обозначаются исключительно двусложными словами с ударением на
начальном слоге независимо от того, стоит это слово в именительном или
в винительном падеже, ср.: дёдка (при трехкратном дед в начальном «не-сти-
ховом» фрагменте — Посадил дед репку...', Пошел дед репку рвать...', Позвал
i дед бабку...) — дёдку & бабка — бабку & внучка — внучку & Жучка — Жучку
I 33*
516
В. Н. Топоров
& кошка — кошку & мышка — мышку. Учитывая, что все эти слова (кроме обо-
значения мышки, на которой обрывается цепочка вытаскивания репки) нара-
щивается crescendo в каждом следующем цикле сказки, происходит последова-
тельно проводимая унификация по числу слогов (два) и по месту ударения
(начальное), что исключает возможность каких бы то ни было вариаций и в
порядке слов, и в ритмическом рисунке стиховой части текста2.
Зато метрически текст богат вариациями. Полной монотонности —
однообразию стиховой части сказки во фрагментах, где описывается форми-
рование цепочки участников вытаскивания репки (—-------- — Бабка за
дедку и т. д.), противостоит как начальная «прозаическая» часть, так и форму-
ла, четырежды точно воспроизводящаяся (—   ---------------~ — : Тя-
нут-потянут, вытянуть не могут), а однажды совпадающая с первой по-
ловиной заключительной фразы (—------------) при отличной от полной
формулы второй части (-------------------------и вытянули репку), ср. также че-
тырежды воспроизведенную схему------- —--------Позвала бабка внучку.
«Прозаическая» часть как бы подстраивается к «стиховой» (насколько мож-
но) по числу слогов, но не по распределению ударных слогов. Что касается
числа слогов в словах в «прозаической» части, то наибольшей частотностью
обладают двусложные (репка!репку — 5 раз, расти — 4, сладка — 2, крепка —
2, пошел — 1, тянет — 1, позвал — 1, может — 1, бабку — 1, всего 18 слово-
употреблений), хотя есть и трижды отмеченное односложное слово дед (в «сти-
ховой» части только дедка!дедку) и однократный союз и (всего 4 словоупотреб-
ления). Из трехсложных слов (в «прозаической» части их всего 6 и столько же
словоупотреблений) отмечены по одному разу посадил, говорит, выросла, боль-
шая, потянет, вытянуть. Таким образом, двусложных слов в прозаической
части без малого в два раза больше, чем одно- и трехсложных слов. Отмечено
и одно четырехсложное слово — пребольшая.
Примерно такое же соотношение разносложных слов и в «стиховой» части,
где двусложных слов — 9 (дедка!дедку — 10, бабка!бабку — 11, внучка!внучку —
8, Жучка!Жучку — 6, кошка!кошку — 4, мышка/мышку — 2, репка!репку — 6,
тянут — 5, могут — 4, т. е. всего 56 словоупотреблений), трехсложных — 3
(вытянуть — 4, потянут — 4, позвала — 4, т. е. всего 12 словоупотреблений),
четырехсложных — одно слово и одно словоупотребление, но в отмеченной
последней строке, где, собственно, и подводится результат — вытянули репку.
Иначе говоря, соотношение двусложных слов и трех- и четырехсложных —
69 : 13. Если учесть односложные слова — за (20 раз, ключевой элемент текста,
описывающего создание цепочки участников операции по извлечению репки),
не (4 раза), и (1), всего — 25, то соотношение двусложных слов ко всем иным
составляет 69 : 25, т. е. количественное преимущество двусложных слов над все-
ми остальными без малого в т р и раза.
2 Эти обстоятельства позволяют редуцировать текст стиховой части сказки до фор-
мулы, легко развертывающейся в реально засвидетельствованный текст. Переменны-
ми являются лишь участники вытаскивания репки, полный список которых представ-
лен во фрагменте V.
О двух уровнях понимания русской сказки о репке...
517
Что же касается распределения ударных слогов в «прозаической» началь-
ной части сказки, то оно существенно отличается от «стиховой» части наличием
серий с тремя и даже пятью ударными слогами подряд, ср. соответственно По-
садил дед репку (----- — — — ), Пошёл дед репку и (с пропуском безударно-
го у) далее рвать’, тянет, чего нельзя встретить в «стиховой» части.
Что касается рифм и «рифмоидов» в «стиховой» части, прежде всего следует
отметить трехкратно отмеченную пару по вертикали, осложненную соседством
членов этой пары по горизонтали, — Позвала внучка Жучку. | Жучка за внучку, |
Внучка... К «рифмоидам» принадлежит пятикратно отмеченный подобный при-
ем: .. .за дедку, | Дедка за репку. Смысловая и ситуационная связь кошки и мыш-
ки (ср. игру в «кошки-мышки» и соответствующие речения) позволяет несколь-
ко иначе взглянуть на соседство двух соседствующих слов как по вертикали, так
и по горизонтали, ср.: Позвала кошка мышку. | Мышка за кошку, | Кошка... в кон-
тексте, где вертикальное соседство мышку — кошку позволяет говорить о чем-
то приближающемся к рифме, во всяком случае, отмеченном и по своему конеч-
ному положению в стихе, и по наличию в обоих словах финального -шку. Если
взглянуть шире, учитывая и эксперименты в области рифмы в авангардистской
поэзии XX в., то в «стиховом» фрагменте 25 раз повторяющееся окончание -ку
(бабку, дедку, репку, внучку, Жучку, кошку, мышку) так же актуализирует выде-
ленность конца «стиховых» строк, как и рифма. К тому же и во всех этих случаях,
как уже в отмеченных до сих пор, вертикальное соседство соотносится с гори-
зонтальным их соседством, и оба типа этого соседства в их единстве произво-
дят эффект, сопоставимый с рифмой, которая в разных традициях, разных эпо-
хах, разных поэтических канонах может пониматься по-разному и тем более
компенсироваться другими средствами.
Но «прозрачность» сказки «Репка», ее эмпирического состава обычно пре-
допределяет ее понимание в существенно облегченном варианте как некоей
шутливой сказки, не лишенной элемента парадоксальности, которая, говоря
в общем, состоит в том, что самый малый, слабый и ничтожный элемент це-
почки тех, кто бьется над тем, чтобы вытянуть репку из земли, оказывается
главным героем, без участия которого репка не была бы вытянута. Простодуш-
ный вывод из сказки состоит в том, что успех был достигнут благодаря учас-
тию мышки, самого мелкого животного из млекопитающих, как бы мини-
мального кванта жизненной силы в этом разряде животных; мышка уступает
в силе многократно всем остальным участникам цепочки3. В этом можно видеть
3 Следует, однако, помнить, что участников вытаскивания репки может быть и боль-
ше, и меньше, и они могут быть в несколько ином составе, чем в рассмотренной сказ-
( ке-эталоне. Ср., например, сказку «Репка» (А. Н. Афанасьев. Народные русские сказки.
Т. 1. № 89, из Архангельской губ.):
Посеял дедка репку; пошел репку рвать, захватился за репку: тянет-потянет, вы-
тянуть не может! Созвал дедка бабку; бабка за дедку, дедка за репку, тянут-потянут,
вытянуть не можут! Пришла внучка; внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за реп-
ку, тянут-потянут, вытянуть не можут! Пришла сучка; сучка за внучку, внучка за
бабку, бабка за дедку, дедка за репку, тянут-потянут, вытянуть не можут! Пришла
518
В. Н. Топоров
проявление своего рода остроумия, ироничности, парадоксальности (во всяком
случае, полной неожиданности успеха), усматриваемых нередко в этой сказке,
комический эффект, который, по существу, сходен или близок к бурлеску «ан-
тискарроновского» толка, к «герои-комической» поэме, дршедшей до нас от
античности, — «Война мышей и лягушек». Комизм сказки о репке основан —
с соответствующими ограничениями — на том же принципе, который лежал в ос-
нове “Le Lutrin” («Налой») Буало, — на возвышении низкого: ни мышка, ни
репка, строго говоря, не могут считаться принадлежностью «высокого», но слу-
чившееся в сюжете сказки дает возможность и вытаскивание из земли репки ос-
мыслить как подвиг, и мышку как субъекта (во всяком случае, основно-
го) этого подвига. Но вообще нужно помнить, что от великого до малого,
даже смешного — один шаг, что древняя пословица о горе, рождающей мышь,
т. е. о великом, производящем на свет малое, предполагает и обратное движе-
ние — от малого и ничтожного к большому и значительному4.
Но, конечно, можно взглянуть на эту забавную сказку более серьезно, по-
ставив перед собой вопрос о ее морали (в басенном смысле), о глубинном
н 6га (?). Нога за сучку, сучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за
репку, тянут-потянут, вытянуть не можут! Пришла друга нога; друга нога за
ногу, нога за сучку, сучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за реп-
ку, тянут-потянут, вытянуть не можут (и так до пятой ноги). Пришла пята нога. Пять
ног за четыре, четыре ноги за три, три ноги за две, две ноги за ногу, нбга за сучку,
сучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку, тянут-потянут:
вытянули репку!
В варианте сказки, записанной в Вологодской губ., но не до конца, существен фраг-
мент— «бежит Ножка по дорожке. „Ножка пособи репку рвать” Рвали, рвали, не
Могли вырвать»; к неясной теме «ноги» ср. сказку «Липова(я) нога» (см. Великорусские
сказки Пермской губернии: Сб. Д. К. Зеленина. Пг., 1914. № 80. С. 404—405); здесь, как
и в других вариантах этой сказки, медведь повадился воровать репку, посеянную ста-
риком и старухой. Старик караулил ночью поле с репой. Явился медведь: «и рвет репу-
ту. Нарвал береме да и поташшил за огород [...]. Старик’от набежал, бросил топором
да и отсек лапу медведю-ту, но медведь сделал себе липову(ю) ногу и снова пришел за
репой». Старик решил договориться с медведем-«липовой ногой», а по сути дела, обма-
нуть его: «„Медведушко-братанушко! Ты возьми верх’от репки-то, а мне отдай исподь-
от!” — „Ладна!” Медвидь’от говорит: он не знает толку-то в репе, не понимает ничо.
Старик стаскал домой репу-ту, а медвидю оставил одну истину».
Возможно, что нбга из сказки Афанасьева (№ 89) как-то связана с медведем-Липо-
вой н о г о й», приходящим воровать-вырывать репку из земли (ср. вырывание репки,
но своей — дедкой, бабкой, внучкой и т. п.), и в этом случае «пять ног», составляющих
последовательный фрагмент цепочки, могли бы пониматься как пятикратная попыт-
ка обладателя «липовой ноги» вырвать репку. Но при любом истолковании едва ли
можно избежать предположения о контаминации.
Разумеется, существуют и другие варианты состава «цепочки». Так, в сказке № 105
(Северные сказки: Сб. Н. Е. Ончукова. СПб., 1908) цепочка состоит из дедки, бабки,
внука и внучки. Фигурирует в этой связи и мышка, но ее роль самостоятельна, см. выше.
4 К парадоксу соотношения большого и малого уже было сказано поэтом — Большая
вселенная в люльке у маленькой вечности спит.
О двух уровнях понимания русской сказки о репке...
519
смысле, который может из нее извлечь человек со здравым умом, любознатель-
ный и склонный к анализу. Прежде всего, естественно предположить, что репа,
благодаря все увеличивающимся с каждым циклом усилиям вытянуть ее, уже
была подготовлена к тому, чтобы быть вырванной и микроскопически ма-
лыми сравнении с дедкой, бабкой, внучкой и т. д. усилием мышки, хотя из-
вестен и такой вариант концовки сказки «Репка» (Ончуков, № 105), в котором
у мышки вполне самостоятельная роль. Так, после последнего «тянут, потянут,
вытянуть не могут» непосредственно следует — «мышка пришла, мышка реп-
ку съела, вырвала». Стрего говоря, оказывается, что в помощи других мышка
не нуждалась. Разумеется, это редкий вариант, и в прямом смысле он марги-
нален: «здравый ум» может пройти мимо него. Но поскольку известно, что
конечный результат предпринятых усилий был успешным («...и вытянули
репку»), возникает вопрос, благодаря кому и чему этот результат был до-
стигнут. А достигнут он был благодаря дедке, бабке, внучке, Жучке, кошке и
мышке5, благодаря их солидарности-«сцепленности» в общей работе,
преследующей общую для них всех цель (само слово сцепляться, как и цепь!
цепочка, нередко встречается в описаниях игр, соотносимых во всем основном
достаточно точно с текстом сказки о репке). «Мораль» сказки, как и ряда игр,
в которых предусмотрены «цепные построения» («плетень», «улица», «ого-
род», «хмель» и т. п.), вытянутые в линию (но не в круг, как при играх типа
«каравай», «мак» и др.) и как бы суммирующие потенции каждого учас-
тника в единую коллективную «силу», направленную прямо на некий
объект, как раз и состоит в соединении отдельных участников игры или
персонажей сказки в коллектив, обретающий общую силу, большую, чем сум-
ма всех участников, взятых порознь. Иначе говоря, соединение-объеди-
5 В других традициях соответствующий обряд предполагает совсем иной состав уча-
стников вытаскивания репы. Ср.: «У латышей игра называется „Репу копать” Игра-
ющие садятся в кружок, один — поодаль. Его спрашивают: „Кто ты?” Он отвечает:
Я есмь пан паклебан,
Моя супруга — Роза,
Мой сын — Соколовский,
Моя дочь — Маковка.
- Когда я ехал через зеленую рощу,
Встретил я пеструю суку,
Укусила ножку.
Не имеешь ли хоть одну р е п у ш к у.
Один из играющих отвечает: «Чуть только с одним листом». — «Не можешь ли ото-
рвать?» (Вопрос повторяется три раза.) Игра продолжается [речь идет о вырывании
репушки; если кто этого сделать не может, призывают на помощь другого, кто уже смог
вырвать раньше, соответственно вырывают из ряда следующего из играющих. — В. Т.],
см. Э. А. Вольтер. Материалы для этнографии латышских племен Витебской губернии И
Записки Императорского Русского Географического Общества по отделу этнографии.
Т. XV. Вып. 1,ч. 1. С. 122; Игры народов СССР. М.; Л., 1933. С. 118 , ср. Там же. С. 114—
118, описание целого ряда игр обрядового характера и тем более происхождения, свя-
занных с репой, редькой и т. п.
520
В. Н. Топоров
нение-спл очение ради решения поставленной задачи как раз и является
смыслом и одновременно «моралью» соответствующих текстов. Более того,
проницательный слушатель или читатель может отдавать себе отчет и в том,
что описанный процесс собирания разного и розного в единое и солидарное и
есть та лучшая стратагема, которая может быть использована в ситуации разъ-
единения, распада, торжествующего хаоса. При этом по идее соединение-объ-
единение, синтез тем прочнее и надежнее, чем больше разного и даже проти-
воположного охватывается этим собиранием воедино6 * В.
6 Идея связи коллективности и достижения успеха в решении задачи противостоит
идее связи «индивидуального», обособленно-изолированного действия, неизбежно вле-
кущего за собою поражение. Сказка о репке реализует первую идею, и сила слабейшей
из слабых мышки способна помочь решению сложной задачи. И история, рассказан-
ная в этой сказке и исполненная положительного смысла, противоположна другой
истории, отраженной в русской народной эпической традиции и излагающей отрица-
тельный вариант. Пространство между этими полюсами обеспечивает действенность
и надежность той идеи, которой следует руководствоваться для достижения успеха.
Предполагается двоякое знание — и того, что правильно, хорошо и как надо
поступать в соответствующей ситуации, и того, что неправильно, плохо и чего
не надо делать. Сказка о репке рассказывает о выборе правильной стратегии, при-
водящей к успеху. Противоположный пример засвидетельствован существенной частью
былинных текстов о Святогоре, сила которого была, казалось, безмерной (самого Илью
Муромца с его конем он легко запрятывает к себе в карман); тем не менее эта сила не
только не привела его к успеху, но и стала причиной его гибели из-за того, что он дей-
ствовал неправильно. И гибель эта была отнюдь не случайна: в былинах Свято-
гор всегда выступает как обреченный на смерть герой. А несостоявшийся подвиг
Святогора неминуемо должен был привести и в конце концов привел его к гибели.
В этом контексте он самый трагический герой русского былинного эпоса. А деяние Свя-
тогора, обернувшееся поражением, поразительно напоминает историю, рассказанную
в сказке о репке, исключая финал. Как известно, странствуя, Святогор наезжает на су-
мочку переметную и пытается оторвать ее от земли, вытянуть ее. Он тоже, как и дедка
из сказки о репке, «тянет-потянет, вытянуть не может». Но в отличие от плана коали-
ции, выбранного в сказке, гордыня Святогора не позволила ему обратиться к другим
за помощью, хотя буквально «под рукой» был и другой богатырь, Илья Муромец. Гор-
дыня же Святогора проявилась и в похвальбе, что, если бы был столб и в столбе коль-
цо, он повернул бы землю (ср. вариант того же мотива в сказке «Богатырь Осип Пре-
красный»: «Силен, говорит, я теперича: был бы в небе, в земле столп, было бы в столпе
кольцо, — за ето кольцо поворотил бы всю землю, кажется» [Зеленин. Вятск., № 99]).
На фоне этого бессмысленного и гибельного желания задача «вытаскивателей» репы
была разумна и реальна. Поэтому-то они и вы- тянули репку, а Святогор, напротив,
был в - т я н у т в землю, ушел в нее, погиб, как, например, и другие персонажи «титани-
ческого» круга в архаичной греческой мифологии. Святогор интересуется узнать у свое-
го спутника, что находится в сумочке переметной. Микула Селянинович, персонифициро-
ванный и маскулинизированный образ Земли-земли, в таких случаях отвечал по-разному,
но имеющему один и тот же смысл: «В сумочке у меня тяга земная» или «В этой су-
мочке ношу тягость от матушки сырой земли» (Рыбников, № 51); «На ней подписана вся
земная тягота» (Гильфердинг, № 119); «В ней весь земной груз сложен» (Гильфердинг,
№ 185); «Погружена вся тяжесть во эти во сумочки» (Рыбников, № 1) и др.
О двух уровнях понимания русской сказки о репке...
521
В самом деле, «компания», извлекающая репку из земли, очень пестра, и во
многом объединяет как бы противоположное; но положительное решение про-
блемы только тогда и возможно, когда удается объединить, казалось бы, несо-
единимое. Дед не может вытянуть репки, и он зовет себе в помощь, очевидно,
более слабую бабку. И когда у них, объединенных общей целью, общим возраст-
ным классом («старшие»), общей семьей, ядром которой они и являются (муж —
жена), и вместе с тем разъединенных полом и силой, опять-таки ничего не полу-
чается, бабка («слабый» пол) призывает внучку, старая — молодую и, видимо,
более опытная и сильная — менее опытную и менее сильную. Этими тремя уча-
стниками вытягивания репки исчерпывается триединый, но такой разный по
своему составу «человеческий» круг. Но задача остается нерешенной, цель не
достигнутой. И тогда «человеческое» вступает, как бы выходя из своего круга,
в контакт с животными, представленными тремя особями, казалось бы, несов-
местимыми друг с другом, — Жучка и кошка & кошка и мышка. Дух единения,
присутствующий в сказке, как бы преодолевает те противоречия, которые суще-
ствуют внутри этого «животного» круга, и соединяет их всех в решении общей
задачи — «и вытянули репку». Но мифопоэтическое сознание, конкретно-фоль-
клорное и — еще уже — «сказочное», наряду с этим удачным опытом соедине-
ния-объединения знает в изобилии и неудачные — как из-за внутренних проти-
воречий, так и из-за внешних причин, приводящих к хаотической тесноте, выход
из которой в полном распаде, ср. сказку «Теремок» (в ней, кстати, участвует и
мышка-норушка), где весь этот «интернационал» животных рассыпался в прах,
стоило только «оппортунисту» Мишке-всех давишке появиться у теремка.
Такое понимание сказки о репке (и родственных фольклорных текстов, где
в той же функции, что и репа, выступают другие «плотные» корнеплоды —
редиска, редька, свекла, брюква, морковь, иногда и хрен, но никогда петруш-
ка) не требует ничего, кроме знания текста, желания понять его и здравого
смысла. Но есть и другой уровень понимания, предполагающий выход за пре-
делы текста сказки и умение реконструировать более древнее состояние, чем
то, которое отражено в сказке, с помощью, между прочим, самой сказки, но и,
конечно, данных, черпаемых из мифа, ритуала, истории, языка и многих дру-
гих источников.
В известной степени Святогор хочет повторить то, что, по преданию, было сказа-
но Архимедом, — «Дайте мне опору, и я переверну мир». Но Земля-земля оказалась для
Святогора ненадежной и, более того, коварной опорой: вместо помощи она обернулась
его гибелью.
В этой перспективе, имея, в частности, в виду плотность плода репы, существенно
не только то, что локус репы — земля (что очевидно), но и то, что сама репа — образ
сжатой земли, как бы образ особого состояния сверхплотности, которое содержит
в себе все то, что будет феноменолизировано в акте творения. Естественно напраши-
вается аналогия с творением мироздания в современной физике, в частности в астро-
физике, — сверхплотное состояние первоначальной материи до «взрыва», который и
обозначал начало творения. — Об образе «сжатой земли» в балканской модели мира
ср. Т. В. Цивьян. Движение и цель в балканской модели мира. Исследования по струк-
туре текста. М., 1999. С. 29—51.
522
В. Н. Топоров
Прежде всего нужно отметить, что сказка о репке принадлежит к числу ку-
мулятивных текстов, всегда предполагающих совокупность (часто
разнохарактерных) элементов, особенно персонажного типа, и их упорядо-
чение в соответствии с теми или иными критериями. Эти два фактора суще-
ственны и для сказки о репке. Стоит отметить, что это собирание многого и
разного воедино и организация его принадлежит к числу ситуаций, часто име-
ющих место в жизни. Встречаются обычно два варианта: первый, когда од-
ной упорядоченной совокупности противостоит другая и обе они реализуют
оппозитивный принцип, а исход борьбы, конкуренции, соревнования опреде-
ляется по принципу «или-или» — или победа, или поражение; второй, ко-
гда упорядоченная совокупность имеет своей целью выполнить какое-либо
сложное, с трудом поддающееся решению задание. Ситуация, представленная
в сказке о репке, именно такого рода: оппозитивные отношения отсутствуют,
но репка борется за сохранение своего status quo — остаться в земле, где ей и
так хорошо, где она растет, зреет, уплотняется. Репка не агрессивна, но упор-
на, и инициатива-активность принадлежит не ей, а упорядоченной совокуп-
ности, чья сила направлена на репку как свой объект. Репка самодостаточна,
а «цепочка» участников вытягивания репки из земли несамодостаточна — ей
нужна репка, и получение ее — это как раз то, во имя чего весь этот состав уча-
стников собирается и организуется. В этом смысле происходит разыгрывание
противопоставления активного и пассивного. Существенно, что эти две идеи —
оппозитивности-агрессивности и персеверативности — не раз встречаются
в мифах творения, на разных его этапах.
В этом контексте особый интерес приобретают игры, называемые «репой»,
«в репу» и т. п. и, несомненно, обнаруживающие свое ритуальное прошлое.
В этом отношении любопытно описание одной игры, безусловно отсылающей
к обряду, ритуалу, «разыгрывающему» идею обмена, столь существенную
для архаичных коллективов, как было показано в трудах французских иссле-
дователей Дюркгейма, Мосса, Юбера, Леви-Стросса и др., и сохраняющуюся
до сих пор как в играх, хранящих древнее наследие и практикуемых детьми, так
и иногда еще в «театрализованных» обрядах. Вот один из примеров.
У белорусов игра называется «У репу». Двое или трое покупающих садятся
на палки, будто бы на лошадей, и, подъезжая к матке, спрашивают: «Ти пара
рвать рэп у?» — «Не, ище тольки узарали», — отвечает матка. Во второй
раз она отвечает: «Не, ище тольки пыскародили»; в третий — «Не, тольки гра-
ды наделали», и наконец: «Выросла. А за вошта будити куплять?» — «За ко-
ний». Покупающие слезают с лошадей и отдают их, а сами тянут репки за
руки, пока не вытянут7.
Две особенности этого описания заслуживают особого внимания. Во-пер-
вых, диалог между маткой и «покупающими», т. е. обмен словами, смысла-
ми, информацией, поскольку и этот обмен только часть универсального обме-
на — вещами, ценностями, скотом, женщинами и т. п. Во-вторых, оправданно
7 См. М. Онуфриев. Детские игры у белорусов села Хоново Быховского уезда И Мо-
гилевская Старина, 1903. Вып. 3. С. 93—94; Игры... С. 115.
О двух уровнях понимания русской сказки о репке...
523
предположение, что в этом тексте речевая партия матки, отвечающей на во-
просы покупающих, некогда была партией самой репы или репок, «вивифици-
рованных» и очеловеченных (ср: «Покупающие слезают с лошадей и отдают
их, а сами тянут репки за руки, пока не вытянут»), более того, включающихся
в диалог* 8. Высказанное выше предположение подтверждается описанием игры
«редька», принадлежащей к тому же классу, что и игра «репка». Вот ее описа-
ние, из которого видно, что редьки персонифицируются играющими:
Играющие садятся на лугу друг другу на колени, сцепляясь [см. выше
о цепочке, пытающейся вытянуть репку. — В. Г.] в виде длинной гряды.
Первый называется бабушкой, а все остальные — редьки.
Является купец и говорит:
Купец: Бабушка, продай редечки.
Бабушка: Купи, батюшка!
Купец осматривает редьку, пробует ее и старается выдернуть.
Купец: Бабушка, нет ли щуплевой редьки?
Бабушка: Что ты , батюшка. Вся молодая, одна к одной, выдерни себе
любую на пробу!
8 Образ очеловеченной репки и даже персонифицированной встречается в сказке
«Медведко, Усыня, Горыня и Дубыня богатыри» (Афанасьев, № 141):
[...] Говорит раз старик: «Старуха, поди купи репку — за обедом съедим». Ста-
руха пошла, купила две репки; одну кое-как изгрызли, а другую в печь положили,
чтобы распарилась. Погодя немного слышат — что-то в печи кричит: «Бабушка,
откутай; тут жарко!» Старуха открыла заслонку, а в печи лежит живая девочка. «Что
там такое?» — спрашивает старик. «Ах, старик! Господь дал нам девочку». И ста-
рик и старуха крепко обрадовались и назвали эту девочку Репкою.
Вот Репка росла, росла и выросла большая.
Однажды, пойдя с подругами в лес за ягодами («такой дремучий лес, что зги не ви-
дать»), она очутилась в избушке у медведя, который, отпустив всех подруг, оставил
у себя Репку.
Вот так-то прожил медведь с нею близко года; Репка забрюхатела и думает: как
бы выискать случай да уйти домой. Раз медведь пошел на добычу, а ее в избушке
оставил и заклал дверь дубовыми пнями. Репка давай выдираться, силилась, си-
лилась, кое-как выдралась [ср. выше действие вырывания, вытягивания репки. —
В. Г.] и убежала домой. Старик со старухой обрадовались, что она нашлась; живут
они месяц, другой и третий; а на четвертый Репка родила сына — половина че-
ловечья, половина медвежья; окрестили его и дали имя Ивашко-Медведко [...],
ср. также (Афанасьев, № 142); к связи медвежьей темы с репой см. сказки «Липовая
нога» (Зеленин. Пермск. С. 404—405); «Нехай так будет» (Д. К. Зеленин. Великорусские
сказки Вятской губернии. Пг., 1915. С. 87—91), «Мужик, медведь и лиса» (Афанасьев,
№ 23—25) и т. п. Медведи действительно относятся к репе как к лакомству.
Особо надо отметить мотив распределения частей репы между мужиком и медведем.
Когда репа созрела, медведь явился к мужику, копающему репу. Медведю он предла-
гает вершки как якобы лучшее, а себе берет корешки (т. е. сам плод) как худшее. По-
пробовав вершки, медведь обнаружил обман и разозлился на мужика. Чтобы успоко-
ить медведя, мужик обещает медведю дать корешки пшеницы, а себе берет вершки (т. е.
зерно) и опять-таки обманывает медведя по существу, хотя и соблюдает свое обещание
дать ему корешки.
524
В. Н. Топоров
Купец начинает выдергивать, но не может выдернуть.
Купец: Бабушка, твою редьку не выдернуть по доброй воле — урос-
ла. Дай-ка, касатик, я выдернус корнем.
Бабушка: Что ты, свет мой, позоришь мою гряду? Потряси и выплы-
вет словно из воды.
Купец начинает трясти игроков, кого за голову, кого за руки и т. д.
'Выдернув кого-либо, начинает встряхивать о землю (будто вы-
трясая землю). И когда какая-нибудь пара зазевается, то снова вы-
рывает одного из играющих и т. д.9
Несколько слов о репе как реальном растении, а не об ее образе в сказках и
других фольклорных жанрах (прежде всего в загадках, отчасти и в песнях сель-
скохозяйственного цикла, относящихся к посевным работам). Реально же репа
(Brassica rapa rapifera, название значащее, о чем см. далее) — двулетнее куль-
турное растение из семейства крестоцветных с сильно утолщенным съедобным
корнем, цветки желтые, ботва («вершки») зеленая, довольно густая, с достаточ-
но крепкими стеблями. Плоть корнеплода жесткая и весьма твердая, плотная,
хрустящая при жевании («Репа та хрущка!я была». Зеленин. Пермск. № 80.
С. 404). Она по зубам медведю и отчасти подросткам и детям с крепкими зу-
бами. Едят репу они как бы развлечения ради, а не чтобы насытиться. Вкус
репы резковатый, с легкой горчинкой. Обычно же как пищу (а в России в дав-
нее время, отчасти и сейчас) репу употребляют в вареном, пареном и тушеном
виде, в пирогах (ср.: [Пироги] с рЪпою из грибы, и с рыжики. Дм. 86, XVI в.
Сл. р. яз. XI—XVII вв. Вып. 22. 1997. С. 144), изготовляют из репы кашу, на-
зываемую рЪпня', ср.: В посные дни шти... иногда горох, иногда сущ{ъ}, иногда
pin ня. Дм. 55, XVI в.; Во Египетском патерике офиру именует зелияницу —
кашицу pinny ю и морковную (Алф.1, 161 об., XVII в. Там же. Вып. 22, 146,
и под.). «Хлебное» (в частности, и каши) и «репное» были существенной час-
тью русского меню в старину, впрочем, и в настоящее время, особенно в дере-
венской России.
Плотность плода репы, так сказать, предельная сжатость ее материи в бо-
лее широком мифопоэтическом контексте сопоставимы с той же прочной сцеп-
ленностью друг с другом участников вытягивания репы из земли: плотность,
сжатость, сцепленность искомого предполагает наличие подобных же качеств
и у ищущих. Отсутствие этих качеств у последних грозит неудачей в достиже-
нии своей цели. Два десятка примеров предлога за в тексте сказки о репке, соб-
ственно, и подчеркивают идею сцепленности-соединенности и жесткой по-
следовательности членов в цепочке тех, кто трудится, чтобы вытянуть репку.
9 См. Е. Р. Романов. Белорусский сборник. Вып. VIII — IX. Вильна. С. 582; П. Иванов.
Игры крестьянских детей Харьковской губернии Купянского уезда. Харьков, 1890. С. 67;
Г. К. Завойко. Игры детей Владимирской губернии // Этнографической обозрение 1914.
№ 3—4. С. 183— 184; Он же. Колыбельные и детские песни и детские игры у крестьян Вла-
димирской губернии //Там же. 1915. № 1—2. С. 119—133; Ю. Крачковский. Очерки быта
западно-русского крестьянина И Виленский сб. 1869. С. 193—194; А. Терещенко. Быт рус-
ского народа. Спб., 1848. Ч. IV. С. 97— 98; Игры... С. 114—115 и др.
О двух уровнях понимания русской сказки о репке...
525
В этой цепочке шесть (а иногда и семь) звеньев, седьмое главное и реша-
ющее все звено — сама репка. Эта семерка как бы включает в себя мир, его со-
став и цель-смысл его, достичь и усвоить которые стремится «мир» (люди и
животные, составляющие цепочку), и познание главного в нем (репа). Сама
семичленность цепочки и итога действий участников ее едва ли случайна, если
вспомнить о «магическом числе» семь, интерпретируемом разными способа-
ми, начиная от координат «мирового» пространства (трехчленность по верти-
кали и четырехчленность по горизонтали) и до глубины человеческой памяти
(семь плюс-минус два), не говфря уж о многом другом10 11.
Репа сама (плод) и в реальности и в сказках находится в земле, цепочка же
людей и — надо понимать — животных, хватающихся друг за друга и пыта-
ющихся вытянуть репку, на поверхности земли. Самая клишированная деталь,
характеризующая репу, это то, что она «большая-пребольшая», она же и самая
частая. Вообще сказочные характеристики репы существенно отличаются пре-
увеличенностью в духе Гоголя — «Была репа важная, дивилась старуха каж-
ная; одним днем кругом не обойдешь; у той репы половину мы с семьей целую
неделю ели, а другую половину другую неделю; корку навалили да кобылу
надсадили и телегу обломили. Вот какая была мудрость утресь!» (Афанасьев,
№546)и.
Впрочем, репа действительно привлекательна и для медведя (во многих сказ-
ках), и для мужика, которые ее вырывают из земли, хватают и стараются
поскорее убежать: зряшнее не воруют, а вот репу как раз воруют, и мотив во-
ровства репы из числа распространенных, и эта связь репы с воровством
ее далека, видимо, от случайности, о чем см. ниже.
Есть намеки на то, что помимо бесспорно доминирующей горизонтальной
цепочки существует и отчасти актуализируется и вертикальное измере-
ние. Отчасти об этом можно судить по описанию в сказке о соприродной репе
редьке:
Жил-был старик да старуха. У них росла редька; росла да росла — до неба
доросла. Старик стал лисницу ладить; ладил да ладил — три годы прола-
дил. Полез на эту лесницу-ту, срезал ретечки и стал спушшаться; спушшал-
ся да спушшался — три годы проспушшался.
10 Из многочисленных работ о числе семь здесь придется ограничиться лишь некоторы-
ми. Ср.: Е von Andrian-. Die Siebenzahl in Geistesleben der Volker // Korrespondenz-Blatt der
Deutschen Gesellschaft fur Anthropologic, Ethnologic und Urgeschichte. Bd. 31. Munchen,
1901; Дж. А. Миллер. Магическое число 7 плюс или минус два. О некоторых пределах
нашей способности перерабатывать информацию И Инженерная психология. М., 1964;
Б. А. Фролов. Представление о числе 7 у народов Сибири и Дальнего Востока И Бронзо-
вый и железный век Сибири. Новосибирск, 1974; В. Н. Топоров. О числовых моделях в ар-
хаичных текстах // Структура текста. М., 1980; Е. F. Edinger. Trinity and Quatemity // Der
Archetyp. Verhandlungen des 2. Internationalen Kongress fur analytische Psyhologie. Basel;
New York, 1964, и др., не говоря о классической работе В. Ингве.
11 Да и сама репа от скромности не помрет и при случае не прочь поговорить о себе —
«Однажды говорила о себе репа: „Я, репа, с медом хороша!” — „Поди прочь, хвасту-
нья! — отвечал ей мед. — Я и без тебя хорош”» (Афанасьев, № 545).
526
В. Н. Топоров
Пошол к старухе да и сказал: «Поди, старуха, кверху-ту полизь!» —
Старуха-та и пошла; полезла с мешком, нарезала редьки полон мешок;
спустилась взад-ту до половины да и пала, — у старухи все косточки роз-
литились. Старик’от пошол, собрал косточки-те да и склад на хлеб.
Позвал с у сид ей выдергивать эту ретечку. На ту пору дожжик задож-
жал — старик’от с лисницы-то и пал [...] (Зеленин, Пермск. № 81. С. 405).
Соседняя сказка (№ 82. С. 406) из того же собрания называется уже не «Редь-
ка», но «Репка», хотя, по сути дела, это вариант сказки №81:
Жил-был старик со старухой. И с ь-то у них было нечево. Вот старик и за-
думал: «Посием-ко, старуха, р е п к и!» — Вот оне и посиели репки.
Вот выросла репка [...]. Старик сходил по репку и съили эту репку. — «Ну,
теперь, старуха, ты иди — я ходил!»
А старуха-то была худа, худа, хвора: — «Не полизти, — говорит: мне, ста-
рик!» — «Ну, садись в мешок — я тебя подыму!» Поднял ие старик так-да-
сяк на баню-ту. Нарезала она репки да и говорит: «Ну, старик, т о ж н о
миня спушшай!»
Старик посадил ие в мешок да и зачал спушшать. Спушшал ие да и уронил.
Вот он уронил ие, спустился с бани-то, поглядел в мешок-от: а старуха-то и
душеньку отдала, до смерти убилась [...].
Наконец, в ряде сказок, в частности, в цитируемой выше «Репке», немало
деталей, которые отсылают к описаниям творения и его символам, к сфере
чудесного, ср.: «Пошли трое и увидели чудо — богатырь дубье верстает [речь
идет об одном из трех богатырей Дубынюшке. — В. Т.]: который дуб высок,
тот в землю пихает, а который низок, из земли тянет»12, или — «Вдруг закутило-
ся-замутилося, в глаза зелень выступила — становится земля пупом, из-под
земли камень, из-под камня баба-яга костяная нога» (этот фрагмент повторя-
ется трижды), или о странствовании Ивашка-Медведка на том свете, змеебор-
стве и возвращении на этот свет.
Учитывая наличие, хотя и в сильно ослабленной степени, присутствия вер-
тикальной оси в сказочных и «загадочных» текстах (и сам начальный призыв
в сказке о репке Расти, расти, репка сладка. | Расти, расти, репка
крепка, и то, что репка вняла этому призыву, — предполагает обозначенное™
связи низа с верхом, без которой творение не может считаться завершенным),
эта вертикаль, впрочем, достаточно дефектная, все-таки напоминает о класси-
ческих образцах этой связи типа Siitratme в Древней Индии или Catena Аигеа
в Древнем Риме13. Призывы к росту-поднятию, усилению, плодоносности из-
вестны и в других ведийских текстах, в частности, в «Атхарваведе», ср. заго-
12 Тема дуба постоянно возникает в загадках о репе, ср.: Шибу шибком, вырастет дуб-
ком, заолешничком; Под дубком, дубком свернулося, клубом стало с хвостич-
ком; — Под дубком, под карандышком ни клубком, ни камушком и т. п., см. Загад-
ки / Подг. В. В. Митрофанова. Л., 1968. С. 87.
13 См. М. Eliade. Spiritual Thread, Sutratman, Catena Aurea // Festgabe fur Herman Lommel
zur Vollendung seines 75. Lebensjahres am 7. Juli 1960 von Freunden, Kollegen und Schiilem in
Verehrung gewidmet. Wiesbaden, 1960. P. 47—56.
О двух уровнях понимания русской сказки о репке...	527
вор на рост ячменя (AV VI, 142)— й с с hr ay a bahur bhava svena mdhasa yava \
[...] || asynvantam yavam devdm yatra tvachavadamasi | tad ucchrayasva dydur iva
(lab—2abc) ‘Поднимись, стань обильным своей мощью, о ячмень | [...] |[ Где
мы призываем тебя, внемлющего бога-ячменя, | Поднимись там, как
небо!’
В русских загадках с ответом — Репа — немало перекличек с деталями
описания этого корнеплода в сказках. Ср., например, загадку Сверху зеле-
но, посередине толсто, к концу востро (Митрофанова 1968, № 2623), опи-
сывающую три зоны по вертикали и особенность каждой из них. Целый пласт
загадок описывает особенности, общие с особенностями репы, других объек-
тов, репой не являющихся. Ср.: Кругла, а не месяц. Зелена, а не дубра-
ва...', — Кругла, а не месяц, желта, а не масло-, —Кругла, а не лу-
на...', — Кругла, а не девка...', —Желта, как мед, а вкус не тот ит. п.
То, что репа в загадке кодируется «отрицательно», со знаком минус (не), как
луна, месяц, дуб/дубок (см. ниже) и др., и «положительно», со знаком плюс, как
круглая, желтая, зеленая, белая, красная и т. п., что в ней различаются три
части — сверху (к небу), посередке (на грани верхнего слоя земли), к концу
(в земле), как бы соответствующие трем космическим зонам, трем мирам, дает
известные основания видеть в «загадочных» текстах о репе описание некоего
символа центра, сниженный его эквивалент, хотя бы отчасти «космизиру-
ющий» репу, а в усилиях вытянуть репу из земли (ср. этот мотив и в сказках) —
некоторую аналогию былинному Святогору, не сумевшему превозмочь «тягу
земную», заключенную в «суме переметной», в отличие от сказки, в которой
коллективные усилия сцепленных друг с другом участников вытягивания реп-
ки привели в конце концов к успеху.
Но, конечно, наиболее перспективным в плане реконструкции архаичного
источника образа репы в русском фольклоре нужно считать загадки, в кото-
рых, как и в сказке о репе (в разных ее вариантах), выступает м ы ш ь, пред-
ставительница нижнего мира, хтонического царства, как бы подключившая
к усилиям остальных участников цепочки еще и «земную противо-тягу» (ср. тя-
нуть вытянуть). И при таком взгляде роль мышки могла бы получить свое
дополнительное и, может быть, наиболее сильное подтверждение. И еще одно
наблюдение — из 48 загадок о репе в собрании Митрофановой (№№ 2592—
2634) почти половина (23) упоминает мышь и ее хвост14 одновременно или
14 В другой работе пишущего эти строки говорилось об одной из версий творения мира
в связи с золотым яйцом — м ы ш к а бежала, хвостиком махнула, яичко разбилось,
дав начало элементам «космического», без которых творение было бы невозможно.
Таким образом хвост оказывается своего рода орудием — вольно или невольно —
сотворения мира и его зон-сфер, а хвостик мыши — субъектом демиургического дей-
ствия, конкретно — творцом неба (верхняя острая половина яйца) и земли (нижняя
тупая половина яйца).
В заговоре № 279 из собрания Л. Н. Майкова репа, земля и мышиный хвостик не
случайно встречаются вместе: «Репа медиа, земля жёлезна, родится мышиный хво-
стик». Репа, чтобы осуществить себя, стать сотворенным миром, как бы имплициру-
ет мышиный хвостик как своего рода орудие демиурга.
52В
В. Н. Топоров
хвост (явно принадлежащий мыши, кроме загадки № 2603, где упоминается
крысиный хвост). Лишь несколько примеров (при напоминании, что хвостик
мыши в заданном контексте неотделим от хвостика репы, от того корня, ко-
торый передает земную тягу [тяга тянуть] самому корнеплоду) — [...] Есть
хвост, да не м ы ш и (№№ 2609; 2614; 2624);—[...] с хвостиком, а не
мышь (№№ 2610; 2611; 2616);—Xвостовато, дане мышь (№2612); —
А хвост, как у мыши (№ 2615); •— С хвостом, да не мышь (№№ 2617,
2619, 2621,2622, 2623).
Слово хвост в определенном смысле можно считать ключевым в двух от-
ношениях. Во-первых, потому что участники вытягивания репки, их цепоч-
ка или череда-очередь не что иное как хвост, прицепившийся к репке, а хво-
статая мышка в таком случае представляется «хвостом хвоста», и хвост этот
принадлежит мышке, присоединение которой к цепочке и обеспечило успех
всего общего дела. Во-вторых, этимологические связи русск. хвост (< пра-
слав. *xvostb) и хватать (< *xvatati), диал. хитатъ (< *xytati!s^), о чем см.
[ЭССЯ 8, 1981, 123, 134, 160]15. В этом контексте особенно важно и этимологи-
ческое родство этих слов и их семантические связи, и тоже — и по существу и
15 Слову хвост родственна и целая совокупность слов, расширяющих контекст этого
слова и уточняющих семантику источника их. Так, естественно, с хвост связано слово
хвощ ‘Equisetum arvense’ (< *xvoscb), в частности, обозначающее полип, животноросль
Jsis, коленчатый хвощ, споровое многолетнее растение с зелеными стеблями и очень
мелкими чешуйчатыми листьями, сросшимися («сцепленными») в кольцо (ср. [ЭССЯ
8,1981, 134—135]), ср. хвощак и т. п.; внутренняя форма этих слов имеет в своей основе
ту же идею сцепления-соединенности, которая определяет смысл и цепочки участников,
пытающихся вытянуть репку, причем каждый последующий участник захват ы в а -
е т (хватает з а) предыдущего. И само слово хватать обозначает действие хватания,
ловли, похищения, цапания, ограбления, достижения удачи, но и спешки, тороп-
ления, суечения. Примерно тот же круг значений и продолжений праслав. *xvatiti ($£),
ср. [ЭССЯ 8, 1981, 123—124]; существенно сочетание, казалось бы, противоположных
смыслов в слове хватить ‘ударить’ (хвать его по морде) и ‘хватить’, ‘быть достаточным’
(усилия мышки в сказке о репке хватило, чтобы добиться успеха). Эта последняя идея
лежит и в основе слов хитрый, хитрость, хитрить и т. п., от праслав. корня *xytr-, обо-
значающего хитрость, ловкость, проворность, изобретательность, сообразительность
(подробнее см. [ЭССЯ 8, 1981,161—164]), ср. *xytiti, *xyteti ‘хватать’, ‘похищать’, ‘красть’,
‘грабить’ [Там же, 160—161]. Но со словом хвост связаны особенно тесно слова, про-
должающие праслав. *xvoslati ‘бить’, ‘хлестать’ (хвостом, веником, палкой, плетью, пру-
том, кнутом и т. п., ср. [ЭССЯ 8, 1981, 132—133]). A *xvostati объясняет и, казалось бы,
не связанные по смыслу рефлексы праслав. *xvastb, *xvastunb, *xvastati (5^) ‘хвастать’,
‘хвалиться’; ‘болтать’ Тем не менее слова с корнем *xvost- и *xvast- несомненно связа-
ны: вторые закономерно представляют результат продления корневого гласного; кро-
ме того, присутствует и смысловая связь — «‘хлестать (языком)’, resp. ‘колотить себя в
грудь’ > ‘похваляться’» [ЭССЯ 8, 1981, 122], ср. типологически точную параллель в нем.
prallen ‘ударять’ и prahlen ‘хвастать’ Очевидна и связь глагола хвастать с хватать!
хватить, ср., например, ситуацию, когда на чрезмерное хвастовство некоего субъекта
реагируют фразой типа Ну уж здесь ты хватил слишком, т. е. нарушил некоторую
черту в самооценке, и т. п.
О двух уровнях понимания русской сказки о репке...
529
по их актуализации в тексте сказки о репке, ср. «цепочку»-хвост, образованную
путем сцепления-з ахваты вания сзади стоящим стоящего перед ним, нако-
нец, и по-х и щ е н и е (: *xytiti), по-русски просто воровство, факт которого не-
однократно отражен в сказках о репке, нередко насильственного, грубого,
сродни ограблению. И тут нельзя не вспомнить о звуковой идентичности
двух групп слов с корнем rap- в латинских обозначениях репы — тара, rapum,
(ср. rapina ‘поле, засаженное репой’, а у Катона и сама репа), действия хвата-
ния, выхватывания, вырывания, но и похищения, ограбления, захвата силою
и т. п. и субъекта этого действия (ср. rapio, rapto, raptito raptio, raptus, raptum,
raptor и др.), наконец, характеристики этого действия и субъекта его (ср. гара-
citas ‘хищность’ [: xumumu, похитить], ‘жадность’, ‘алчность’, гарах ‘алчный’,
‘жадный’, ‘грабительский’, ‘хищный’; ‘порывистый’, ‘стремительный’, raptum
‘сразу же’, ‘поспешно’, ‘опрометью’; rapinator ‘вор’, ‘грабитель’, rapina ‘грабеж’,
‘ограбление’; ‘награбленное’ и т. п.).
Разумеется, современные этимологические словари и латинского и других
индоевропейских языков16 не говорят ни слова о возможной связи обозначе-
ний репы и действия вырывания, вытягивания, выхватывания и т. п. В этом
случае, вероятно, проявляется не только небрежение к звуковому сходству слов
для обозначения репы и названных действий, но и известная осторожность в за-
ключениях семантического характера, приобретающая нередко чрезмерный
характер. Поскольку слова индоевропейских языков, обозначающие репу, бес-
спорно предполагают два варианта корня *гар- и * гёр-, что подтверждается
многими примерами разного рода, и едва ли есть сомнение в том, что лат. rapio,
как и рр.-греч. ратзд, роирод, др.-в.-нем. raba, ruoba и под. восходят к и.-евр. *гёр-/
*гар~, поскольку в ближайше родственных языках отмечены формы с разным
корневым вокализмом (ср. лит. reptes ‘щипцы’, ‘клещи’ при прусск. raples, обо-
значающие инструмент, в частности и для захватывания и последующего вы-
тягивания, вырывания чего-либо из плотной среды)17, поскольку, наконец,
Есть еще один представитель фауны, хвостик которого весьма подвижен и потому от-
мечен. Речь идет о коноплянке (Sylvia rubecola), иначе называемой реполов или рёпел в на-
родной этимологии связываемой с названием репы. Однако элемент реп в этом случае
восходит к прислав. * rqp- (el-!ol-), ср. польск. rzqp ‘кончик’, ‘хвостик’ из прислав. *г%ръ
*г$ръ-, ср., кстати, русскую фамилию Ряполовскый (Софийск. Летоп., под 1469 г. — ПСРЛ.
Т. 5,1851. С. 275 и др.), в которой первый гласный восходит к прислав. *<?. См. О. Н. Тру-
бачев. Славянские этимологии 41—47 И Этимология 1964. М., 1965. С. 6—9.
16 См. Walde, Hofmann. Bd. 2, 5-te Aufl., 417—418; Pokorny I, 852, 865.
17 Балтийские данные с особой очевидностью свидетельствуют о наличии двух ва-
риантов вокализма единого корня *гёр-\ *гар- и дают основание думать, что этот дей-
ствительно «древний странствующий культурный термин» в применении к репе не «не-
известного происхождения», как думает Фасмер [III, 471], не заимствование из субстрата,
а древнее индоевропейское наследие. Ср. лит. горе ‘репа’, ‘коленная чашка’ (ср. польск.
rzepa, zrepka ‘репа’, ‘репка’, но и ‘коленная чашка’), гора ‘ползун’, ropineti ‘ползать’, ropoti
‘ползти’, ropstis ‘с трудом вылезать’ [ср. мотив трудного извлечения репки из земли],
‘в(з)лезать’, ‘карабкаться’ (с актуализацией идеи движения по вертикали), roptis, то же,
и т. п. с корнем гор- из и.-евр. *гар~, ср. соответственно лтш. racenis ‘репа’ (очевидно,
34 - 3595
530
В. Н. Топоров
древние латиняне, как и русские крестьяне, знали репу и, по-видимому, ее лю-
били и, следовательно, должны были не только вырывать, вытягивать, извле-
кать ее из земли, но и выражать на своем языке эту операцию (самым естествен-
ным образом было бы обозначать ее как rapam [rapum] rapio ‘я вырываю репу’),
естественно было бы и поставить вопрос, даже не предрешая его ответ,
о таком «странном» совпадении и в звуковой форме и в значении-смысле пред-
ставленных здесь сопоставлений. Сама постановка такого вопроса сразу же от-
крывает окно, из которого начинают видеться и другие факты — и славянские
обозначения репья, восходящие, в частности, к праслав. *гёрь-]ъ (: *гёра, ср.
репица ‘хвост’, репник "репа’, ‘весь куст’), обозначающему растение (или колю-
чую цепкую головку его),главное свойство которого — цепляться за одеж-
ду (ср. лит. repti, ap-repti ‘цепляться’, ‘хватать’, ‘схватывать’), ср. выше о цепочке
участников вырывания-вытягивания репы из земли, когда первый (дедка) цеп-
ляется за ботву репы, второй (бабка) — за дедку, третий (внучка) — за баб-
ку и т. д.
Естественно, точку в обсуждаемом здесь вопросе ставить рано, но уж если
этот вопрос поставлен, он, как репейник, «цепляется» за исследователя и не дает
ему успокоиться. Кажется, все-таки, что тексты русских сказок о репе дают ему
некий дополнительный шанс.
из исходного *rapenis), представляющего собою результат контаминации *rapenis и гла-
гола rakt ‘рыть’, ‘копать’ (ср. rakt lauka ‘вырывать’, ‘выкапывать’ [в реконструкции
rakl & rapenis > rakt & raceni (или даже *rakt & raputrapi) ‘вырывать реп у’]); ‘за-
рывать’, ‘закапывать’ (rakt raceni гетё ‘зарывать репу в землю’). Вокализм корня ё пред-
ставлен в лит. repti и repti, ap-repti ‘о (б) х в а т и т ь’, ‘обнять’, ‘осилить’, repsdti ‘торчать’,
‘неуклюже стоять’, ‘валяться’, replioti ‘ползти (на четвереньках)’, ‘пресмыкаться’, replineti
‘ползать’ (ср. также repukas ‘брюква’, rapukas, то же при ropute ‘картошка’) и т. п., лтш.
r^pudt ‘ползать’; rept ‘zur Heilung bewachsen, einen Kallus ansetzen’ (о вздутии, желваке,
мозоли, утолщении, затвердении и т. п., ср. лат. callus, calluni), repel, то же, repet ‘запар-
шиветь’, ‘покрыться коростой’ и т. п. (см. [LKZ XI, 1978, 178—179, 468—474; МйЫеп-
bachs-Endzelins 111, 1927—1929, 496-^98, 512—513, 520—521; Fraenkel II, 1965, 698—699,
722—72?; Karulis II, 1992, 96—97, 104]. Вокализм e представлен и в др.-греч. ’ерётгсоцац
алб. rjep ‘сдирать’, русск. репеть ‘роптать’ (т. е. ощетиниваться) и т. п.
КУЛЬТУРНЫЕ КОНЦЕПТЫ
И ЯЗЫКИ КУЛЬТУРЫ
РЕЛИГИЯ. ЭТИКА. ЯЗЫК
Анна Вежбицкая {Австралийский
Национальный университет)
ЕВРЕЙСКИЕ КУЛЬТУРНЫЕ СКРИПТЫ
И ПОНИМАНИЕ ЕВАНГЕЛИЯ
1.	Введение
В любом обществе существуют не только некоторые правила грамматики,
но и определенные «правила речи», которые можно назвать «культурными
скриптами»* 1 11. Обычно родители или другие близкие взрослые передают такие
правила детям. Например, в Польше детей учат (по-разному), что нельзя об-
ращаться к взрослым вне семьи со словом ty («ты»). Аналогичные правила су-
ществуют, разумеется, в большинстве других европейских языков. Употребляя
язык простых универсальных понятий2, это правило можно сформулировать
приблизительно так:
1 «Культурные скрипты» — это формулы, выраженные очень простыми словами, кото-
рые пытаются моделировать на основании лингвистических доводов культурные правила
данного общества (см., например, [Wierzbicka 1994; 1996а; 1996b; 1998; 2002; Goddard 1997;
2000]). Насколько это возможно (по практическим соображениям), культурные скрипты
формулируются в универсальных понятиях (см. примем. 2).
- Список универсальных человеческих понятий, которые были обнаружены в течение
многих лет эмпирических исследований, предпринятых автором и коллегами, может
быть представлен.в виде следующей таблицы (см. [Wierzbicka 1996с; Goddard 1998]).
Таблица универсальных понятий (не все варианты указаны)
1. я, ты, кто-то, что-то (вещь), ЛЮДИ, ТЕЛО
2. ЭТОТ, ТОТ ЖЕ САМЫЙ, ДРУГОЙ
3. ОДИН, ДВА, НЕКОТОРЫЕ, МНОГО, ВСЕ
4. ХОРОШИЙ, ПЛОХОЙ, БОЛЬШОЙ, МАЛЕНЬКИЙ
5. ДУМАТЬ, ЗНАТЬ, ХОТЕТЬ, ЧУВСТВОВАТЬ, ВИДЕТЬ, СЛЫШАТЬ
6. СКАЗАТЬ (ГОВОРИТЬ), СЛОВО, ПРАВДА
7. ДЕЛАТЬ, СЛУЧИТЬСЯ, ДВИГАТЬСЯ
8. СУЩЕСТВОВАТЬ, ИМЕТЬ
9. ЖИТЬ, УМЕРЕТЬ
10. НЕТ, МОЖЕТ БЫТЬ, МОЧЬ, ИЗ-ЗА (ПОТОМУ ЧТО), ЕСЛИ
11. КОГДА, ТЕПЕРЬ, ПОСЛЕ, ДО, ДОЛГО, КОРОТКО, НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ, МОМЕНТ
12. ГДЕ, ЗДЕСЬ, НАД, ДАЛЕКО, БЛИЗКО, СТОРОНА, ВНУТРИ, КАСАТЬСЯ
13. ОЧЕНЬ, БОЛЬШЕ
14. РОД, ЧАСТЬ
15. КАК (похожий)
534
Анна Вежбицкая
есть два рода людей
люди одного рода — дети
люди второго рода — взрослые (не дети)
ты не можешь сказать слово “ty”,
когда ты хочешь сказать что-то
кому-то этого второго рода,
если ты не знаешь его хорошо
Наряду с этим первым, «запретным» скриптом, существует соответству-
ющий положительный скрипт:
есть два рода взрослых людей
люди одного рода — мужчины
когда ты хочешь что-то сказать кому-то этого рода,
если ты его хорошо не знаешь,
ты должен сказать слово “Pan ”
люди второго рода — женщины
когда ты хочешь что-то сказать кому-то этого второго рода,
если ты хорошо ее не знаешь,
ты должен сказать слово “Pani”
Очевидно, эти правила обычно не передают детям в такой форме, в какой
они сформулированы здесь. Но форма, в какой они сформулированы здесь,
не произвольна — она представляет собой гипотезу об оптимальном спосо-
бе отражения смысла этих правил. Когда я говорю «оптимальный способ»,
я имею в виду, во-первых, соответствие между предложенными формулами
и настоящим употреблением языка (речевым узусом) и, во-вторых, простоту
и универсальность языка, на котором они сформулированы. Формулировки,
предложенные здесь, составлены почти исключительно из универсальных че-
ловеческих понятий (то есть понятий, которые можно найти в виде отдель-
ных слов или тому подобных элементов во всех языках) и в соответствии
с правилами универсальной грамматики. Формулировки, предложенные
здесь, могут оказаться после дальнейших исследований не вполне оптималь-
ными; но даже если их можно в каких-то отношениях усовершенствовать, я
утверждаю, что они, в основном, не просто продукты самого анализа и что
они обладают психологической, культурной реальностью. «Оптимальная
формулировка» — это формулировка, которая лучше всего отражает соответ-
ствующую действительность.
В качестве моего второго предварительного примера культурного скрипта,
обладающего психологической и социальной реальностью, я приведу табу
против употребления имени недавно умершего человека, распространенное
в туземных языках Австралии. Сперва приведем конвенциональное описание
этого табу [Hargrave 1992: 38—39]:
Широко распространен запрет против употребления имени умершего че-
ловека в течение какого-либо периода после его смерти. Это табу распро-
страняется также на употребление того же имени по отношению к другим
людям и даже на другие слова, похожие по звучанию на данное имя. Чем зна-
чительнее данное лицо, тем дольше длится этот период запрета. Употреб-
Еврейские культурные скрипты и понимание Евангелия
535
ление упомянутых слов в данный период очень оскорбительно. У многих групп
существует отдельное слово, которое употребляется вместо имени умерше-
го человека. Если несколько людей умерло в данной группе людей, это слово
употребляется очень часто. Ты тоже должен его выучить. Ты будешь знать,
что табу уже кончилось, когда услышишь, что другие, наиболее близкие род-
ственники умершего человека, употребляют снова это имя.
Какой был бы оптимальный способ сформулировать это правило точно,
ясно и просто, который отражал бы одновременно точку зрения австралий-
ского ребенка (принадлежащего данной группе) и постороннего человека? Опи-
раясь на описание С. Харгрейв (Hargrave) и другие тому подобные источники,
я предлагаю следующий скрипт:
если я знаю, что кто-то недавно умер,
я не могу говорить имя этого человека некоторое время
я знаю: люди не хотят слышать имя этого человека в течение этого времени
в то же время люди не хотят слышать другие слова,
если они похожи на это имя,
если люди слышат такие слова, они могут чувствовать что-то плохое, по-
этому я не могу говорить эти слова в это время
Правила, о которых шла речь до сих пор, были сформулированы с точки
зрения говорящего. Однако часто важно сформулировать культурные правила
с точки зрения слушающего. Примером может здесь послужить «классическое»
приветствие австралийских мужчин (говорящих друг с другом на английском
языке): “G’day, you old bastard” (примерно, «Привет, ты старый негодяй!»).
Известный словарь англо-австралийской разговорной речи [Wilkes 1996] при-
водит в этой связи следующий отрывок из мемуаров [Tritton 1964]:
Мужчина с короткой шеей, с грудью как бочка, с руками до колен, растал-
кивая толпу, пробился вперед, протянул руку и сказал: “Frank, you bloody bas-
tard! ” Они все крепко жали ему руку, ударяли его по спине, дружно ругались,
а потом заняли весь бар, чтобы вместе выпить.
Культурный скрипт, отраженный в этом отрывке, характерен для англо-
австралийской культуры и, конечно, не универсален. Он даже не действует во
всех англоязычных странах, как показывает следующее замечание в том же
словаре [Wilkes 1996]:
Когда ты хочешь вести себя дружелюбно по отношению к американцам,
не обращайся к ним со словами вроде “you old bastard”. Американцы не привык-
ли к тому, чтобы их оскорбляли в знак дружбы.
С точки зрения австралийских иммигрантов, может быть не нужно или даже
нежелательно учиться обращаться к людям таким образом; но нет сомнения, что
важно знать, что такое обращение означает, и понимать культурный скрипт,
отраженный в такой речи (см. [Wierzbicka 2002]). Как правило для интерпрета-
ции можно сформулировать этот скрипт так:
когда люди говорят кому-то что-то такое:
«я думаю что-то плохое о тебе»,
они могут хотеть сказать этими словами что-то такое:
«я думаю, что я могу это тебе сказать, потому что ты кто-то, как я
536
Анна Вежбицкая
я думаю что-то хорошее о тебе
я чувствую что-то хорошее, когда я говорю это тебе»
2.	Некоторые культурные скрипты, связанные с языком идиш
Рассмотрим следующий отрывок из введения переводчика к английскому
изданию тома рассказов еврейского писателя, писавшего на языке идиш, Ше-
лома Алейхема:
Есть столько различных видов проклятий, сколько проклинающих людей,
но труднее всего объяснить случай матери, проклинающей своего ребенка.
Ребенок плачет, может быть, потому, что он голоден. Мать начинает кри-
чать: «Есть! Есть! Есть! Ты все время хочешь есть! Пусть тебя черви съе-
дят. Пусть земля откроется и проглотит тебя живого!» Эта мать любит
своего ребенка, она только изливает горечь, которая накопилась в ее сердце,
единственным известным ей способом. Но в переводе она производит впечат-
ление урода.
Как показывают замечания этого переводчика, чтение литературы может
являться межкультурной встречей, требующей межкультурного понимания, и
может вести к очень серьезным недоразумениям. Если на основании речевой
практики, отраженной в ряде литературных произведений, мы можем сформу-
лировать некоторые правила для интерпретации, это может помочь уменьшить
недоразумения и строить межкультурные мосты между читателями и писате-
лями. В случае еврейской культуры, орудием которой был идиш, мы можем
предложить, между прочим, следующее правило для интерпретации:
когда люди говорят кому-то что-то такое:
«я хочу, чтобы с тобой случилось что-то очень плохое»,
они могут хотеть сказать этими словами что-то такое:
«когда я о тебе теперь думаю, я чувствую что-то очень плохое»
Если сформулировать это правило с точки зрения говорящего, оно будет
выглядеть так:
если я чувствую что-то очень плохое,
когда я о ком-то думаю,
я могу сказать этому человеку что-то такое:
«я хочу, чтобы с тобой случилось что-то очень плохое»
Как наглядно показывает материал, собранный в книге Дж. Матисоффа [Ма-
tisoff 2000], «плохое пожелание», выражающее «плохое чувство», может тоже
быть направленным на третье лицо, вроде «у моей тещи, пусть с ней случится
большая беда, очень злой язык». Чтобы принять во внимание такие «пожелания
для третьего лица», мы можем выразить этот скрипт в более общей форме:
если я чувствую что-то очень плохое, когда я о ком-то думаю
я могу сказать что-то такое:
«я хочу, чтобы с этим человеком случилось что-то очень плохое»
Когда мы читаем тексты, принадлежащие другим эпохам, странам и тради-
циям, нам необходимо знать что-то о культурных скриптах, которые сформи-
ровали способы мышления и словесного выражения, отраженные в этих текстах.
Еврейские культурные скрипты и понимание Евангелия
537
Чтобы эти культурные скрипты были нам понятны, они должны быть сфор-
мулированы в терминах, общих для обеих культур: той далекой от нас,
к которой они принадлежат, и нашей собственной.
Несколько десятков простых и универсальных понятий, обнаруженных в язы-
ках мира в последние десятилетия посредством эмпирических лингвистических
исследований (см., например, [Wierzbicka 1996с; Goddard 1998]), могут быть по-
лезными для этой цели как некая универсальная концептуальная лингва франка.
3.	Некоторые скрипты Священной Книги Евреев3
Межкультурные недоразумения, связанные с непониманием текстов, исхо-
дящих из далеких и чуждых культур, могут иметь особенно серьезные послед-
ствия в области религии. Если читатель рассказов Шолома Алейхема прини-
мает бедную еврейскую мать за «урода», это, конечно, печально, но это не
обязательно дело большой важности. Однако если читатель Ветхого Завета
принимает Бога, представленного древнееврейскими пророками, за урода, это
совсем другое дело. Но для современного западного читателя Яхве, представ-
ленный в Библии, может показаться удивительно мстительным и жестоким.
Например, в Книге пророка Осии Бог говорит об Израиле так (13: 7—8):
И Я буду для них как лев,
как скимен буду подстерегать при дороге.
Буду нападать на них, как лишенная детей медведица,
и раздирать вместилище сердца их и поедать их там, как львица; полевые
звери будут терзать их.
Не говоря уже об образах, которые могут быть трудными и даже отталки-
вающими для современной чувствительности, Яхве как будто говорит здесь
что-то вроде: «я буду (или: я хочу) сделать этим людям что-то очень нехоро-
шее». Но это ли в самом деле Яхве имеет в виду? Если мы прочтем предыду-
щие высказывания Яхве (11: 1—4), мы поймем, что это, наверное, не так, по-
тому что в этих предыдущих высказываниях мы найдем огромное излияние
любви к Израилю («Эфрейму»):
(...) Когда Израиль был юн,
Я любил его и из Египта вызвал сына моего. (...)
Я сам приучал Ефрема ходить, носил его на руках Своих, (...)
узами человеческими влек Я их, узами любви, (...)
и ласково подкладывал пищу им.
Однако после этого излияния любви наступают слова разочарования и гнева
(11:5-7):
Не возвратится он в Египет;
но Ассур — он будет царем его,
потому что они не захотели обратиться ко Мне.
И падет меч на города его,
3 В данной работе выражение Священная Книга Евреев употребляется в качестве
эквивалента английского выражения “the Hebrew Bible”.
538
Анна Вежбицкая
и истребит затворы его, и пожрет их за умыслы их.
Народ Мой закоснел в отпадении от Меня,
и хотя призывают его к горнему,
он не возвышается единодушно.
Гнев Яхве велик, и его последствия представлены в апокалиптических тер-
минах (например, «падет меч на города его, и истребит затворы его, и пожрет
их за умыслы их»). Но сразу после этих зловещих образов наступает новое из-
лияние любви (11: 8—9), которое перечеркивает все угрозы:
Как поступлю с тобою, Ефрем?
Как предам тебя, Израиль?
Поступлю ли с тобою, как с Адамом,
сделаю ли тебе, что Севоиму?
Повернулось во Мне сердце Мое,
возгорелась вся жалость Моя!
Не сделаю по ярости гнева Моего,
не истреблю Ефрема,
ибо Я — Бог, а не человек;
среди тебя — Святый;
Я не войду в город.
И все-таки после этого нового излияния любви, Яхве снова думает о зло-
действах Израиля (12: 1):
Ефрем пасет ветер и гоняется за восточным ветром,
каждый день умножает ложь и разорение;
заключают они союз с Ассуром,
и в Египет отвозится елей.
Итак, немного спустя мы опять слышим о гневе Яхве и видим образ Яхве
как яростного зверя («Я буду для них как лев...»).
И все же это не последнее слово Яхве. Несколько строк спустя (14: 2—3) Яхве
как будто забыл свой собственный гнев, и он опять умоляет Израиль вернуть-
ся к нему:
Обратись, Израиль, к Господу Богу твоему;
ибо ты упал от нечестия твоего.
Возьмите с собою молитвенные слова и обратитесь к Господу...
После этой мольбы Яхве рисует новые картины будущего — картины пол-
ного излечения и блаженства:
Уврачую отпадение их, возлюблю их по благоволению;
ибо гнев Мой отвратился от них.
Я буду росою для Израиля;
он расцветет, как лилия, и пустит корни свои, как Ливан.
Расширятся ветви его и будет красота его, как маслины,
и благоухание от него, как от Ливана.
Кто же на самом деле этот Бог? С современной, по крайней мере англосак-
сонской точки зрения, он кажется если не уродом мстительности, то, по край-
ней мере, уродом непоследовательности и противоречий. Однако это только
так кажется читателю, не понимающему данного жанра речи: на самом деле
Еврейские культурные скрипты и понимание Евангелия
539
Яхве не противоречит самому себе, потому что он не делает никаких утверж-
дений о том, что будет. Его «иллокутивное намерение» [Austin 1962] — это при-
зыв («О Израиль, вернись к Господу твоему Богу»). Как правило для интерпре-
тации, отраженный здесь культурный скрипт можно сформулировать так:
если кто-то говорит что-то такое кому-то другому:
«ты делаешь что-то очень плохое
что-то очень плохое с тобой случится из-за этого
я хочу [или: Бог хочет] чтобы это случилось»,
он может хотеть сказать этими словами что-то такое:
«ты делаешь что-то очень плохое
это очень плохо для тебя
когда я об этом думаю, я чувствую что-то очень плохое
я хочу, чтобы ты сказал себе теперь:
«я не буду больше так делать»
В контексте Книги пророка Осии как целого становится ясно, что Яхве
именно это имеет в виду: он не угрожает и не сообщает, что будет, а драма-
тически, с чувством призывает и побуждает.
Очевидно, что Книга пророка Осии не обособленный случай; напротив —
это очень характерное проявление скриптов, управляющих речью пророков
Священной Книги Евреев (ср. [Heschel 1962]). Комментарий о Книге Осии в се-
рии The Anchor Bible [Andersen and Freedman 1980: 51—52] так описы-
вает отношение Бога к Израилю:
Воля Бога наказывать и его воля прощать не нейтрализуют друг друга. Они
выражены вместе, категорическим образом, в словах одновременно свирепых
и нежных. Это придает речам Бога большое напряжение, кажущуюся несвяз-
ность, в которой мы приходим к пределу языка для выражения представле-
ний о доброте и суровости Бога.
Тем не менее в следующих строках комментаторы приходят к выводу, что
в конце концов воля Бога прощать перечеркивает его «волю наказывать».
«В конце концов все, кто был отчужден, будет примирен, и новая эра начнется
так же, как старая, великим всеобщим хором восхваления и радости покоя»
(2: 18—23). И в самом деле, в строках 2: 18—23 «воля Бога прощать» очевид-
но побеждает:
И заключу в то время для них союз с полевыми зверями
и с птицами небесными и с пресмыкающимися по земле;
и лук, и меч, и войну истреблю от земли той,
и дам им жить в безопасности.
И обручу тебя Мне навек (2: 18—19).
Однако, на мой взгляд, незачем сваливать вину за кажущиеся противоречия
в речи Яхве (в Книге пророка Осии) на «пределы языка». Если мы представим
«иллокутивную силу» (см. [Austin 1962]) согласно культурным скриптам древ-
нееврейской пророческой речи, все «противоречия» исчезают.
Лучший комментарий для предполагаемых противоречий в высказывани-
ях Яхве можно найти в метафоре, взятой из жизни самого Осии. Когда невер-
ная жена Осии Гомерь родила дочь, Бог сказал Осии (1: 6):
540
Анна Вежбицкая
Нареки ей имя Лорухама [«Непомилованная»];
Ибо Я уже не буду более миловать дома Израилева,
чтобы прощать им.
Когда через некоторое время родился сын, Яхве сказал Осии (1: 9):
Нареки ему имя Лоамми {«Не Мой народ»],
Потому что вы — не Мой народ,
И Я не буду вашим {Богом).
Однако после всех этих угроз и проклятий приходят слова любви и обеща-
ния (2:23):	,
И помилую Непомилованную,
и скажу не Моему народу: «ты — Мой народ»,
а он скажет: «Ты —мой Бог!»
В книге «Язык и образы Библии» Г. Кэрд (G. В. Caird) называет это явле-
ние «пророческой гиперболой». Он замечает: «Пророческая речь пользуется
чаще всего абсолютными формулировками. Пророки не делают осторожных,
квалифицированных предсказаний с оговорками о том, что Израелиты погиб-
нут, если они не будут раскаиваться. Они бросают ничем не смягченные преду-
преждения о гибели и одновременно призывают, также категорически, к рас-
каянию... То, что кажется безусловным приговором, оказывается, скрывает
в себе невыраженное условное предложение» [Caird 1980: 112].
Еврейский теолог Авраам Хешель (Abraham Heschel) говорит о том же яв-
лении в терминах «таинственного парадокса древнееврейской веры»: «Всемуд-
рый и Всемогущий может переменить провозглашенное им слово... Гнев Гос-
пода же является его целью, он гипотетический, условный и подчиненный его
воле... Послание этого гнева включает в себя призыв к возврату и спасению.
Зов этого гнева — это зов к тому, чтобы вычеркнуть этот гнев... Его цель и ис-
полнение— это его собственное исчезновение» [Heschel 1962: 286].
Несмотря на то что один описывает данное явление как парадокс древне-
еврейского стиля, а второй — как парадокс древнееврейской веры, Хешель и
Кэрд сходятся в своей интерпретации этой черты пророческой речи. Лично я
предпочитаю говорить здесь о «культурных скриптах», так как я думаю, что
этот подход позволяет нам обсуждать данное явление с большей ясностью и
точностью.
4.	От Осии до Иисуса
Как я пыталась показать в своей книге «Что хотел сказать Иисус?» [Wierz-
bicka 2001], понимание культурных скриптов древнееврейской пророческой
речи необходимо, в частности, для понимания речи Иисуса, сохраненной
в Евангелиях. Как подчеркивает, например, еврейский теолог Пинчас Лапиде
(Pinchas Lapide), Иисус говорил во многих отношениях в манере древнееврей-
ских пророков, с речью которых он жил с детства. По словам Лапиде, он го-
ворил «в точности так, как говорили пророки до него» [Lapide 1985: 97]. Прав-
да, мы не находим в Евангелиях угрожающих речей, похожих на речи Яхве
в главе 13 у Осии («Я буду для них как лев...»); но основной принцип рисовать
Еврейские культурные скрипты и понимание Евангелия
541
картины будущего с целью призывать к чему-то в настоящем явно налицо.
Более точно, этот общий принцип древнееврейской пророческой речи можно^
сформулировать так (с соответствующим отрицательным вариантом):
когда я хочу сказать кому-то о чем-то что-то такое:
«если ты это делаешь, это для тебя очень плохо
когда я об этом думаю, я чувствую что-то очень плохое
Бог хочет, чтобы ты этого не делал»
я могу сказать этому человеку что-то такое:
«если ты это сделаешь, с тобой случится что-то очень плохое»
Как правило для интерпретации мы можем перефразировать этот скрипт
следующим образом:
когда кто-то говорит кому-то о чем-то что-то такое:
«если ты это сделаешь, с тобой случится из-за этого что-то плохое»
он может хотеть сказать этими словами что-то такое:
«если ты это делаешь, это для тебя очень плохо
когда я об этом думаю, я чувствую из-за этого что-то очень плохое
Бог хочет, чтобы ты этого не делал»
Например, когда Иисус говорит в Евангелии от Матфея (5: 22), что тот, кто
скажет своему брату «безумный», подлежит геенне огненной, было бы межкуль-
турным недоразумением толковать Его слова как предсказание того, что в са-
мом деле случится, или как угрожающие утверждения от имени Бога. В свете
стратегий речи древнееврейских пророков слова Иисуса следует толковать так:
если ты это делаешь (говоришь твоему брату что-то вроде «безумный!»),
это очень плохо для тебя
когда я об этом думаю, я чувствую что-то очень плохое
Итак, любые слова о грехах, которые якобы не будут отпущены, должны
толковаться не как предсказания о том, что случится с грешниками, но как
обращенные к людям эмоциональные призывы не совершать таких грехов.
Например, когда Иисус говорит (Мф 6: 14—15):
Ибо если вы будете прощать людям согрешения их,
то простит и вам Отец ваш Небесный;
а если не будете прощать людям согрешения их,
то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших.
смысл его слов таков: «всегда прощай всем все; Бог хочет, чтобы ты так делал».
То же самое относится к известному отрывку о грехе против Святого Духа
в Евангелии от Матфея (12: 31—33). В этом месте Иисус говорит:
Посему говорю вам: всякий грех и хула простятся человекам (...)
Если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто
скажет на Духа Святого,
не простится ему ни в сем веке, ни в будущем.
Было много споров о том, каков именно смысл этих слов (а также о том,
говорил ли их Иисус в самом деле); но в любом случае, этот отрывок не мо-
жет значить, что какие-то грехи Бог не может простить: Иисус учил, что для
прощения Бога нет никаких пределов и что люди должны подражать Богу
в этом. Например, когда у Матфея (18: 21—22) мы читаем:
542
Анна Вежбицкая
Тогда Петр приступил к нему и сказал:
Господи! сколько раз прощать брату моему,
согрешающему против меня? до семи ли раз?
Иисус говорит ему: не говорю тебе: «до семи»,
но до седмижды семидесяти раз.
Очевидно, что «семь» значит здесь «много раз», а «седмижды семьдесят» — это
символический способ сказать «всегда». Значит, согласно учению Иисуса, че-
ловек должен прощать другим всегда, следуя в этом беспредельному прощению
и милосердию Бога.
Но если Божье прощение в представлении Иисуса беспредельно, тогда как
быть с «непростительным грехом против Святого Духа»? И как быть с цити-
рованным раньше высказыванием Иисуса у Матфея (6: 14—15)?
На поверхности, высказывания Иисуса о Боге так же непоследовательны и
противоречивы, как изображение Яхве в Книге пророка Осии. В действитель-
ности, однако, все эти мнимые противоречия возникают только в представлении
читателя, не понимающего культурных скриптов речи древнееврейских проро-
ков. Учение Иисуса о беспредельности прощения Божьего и человеческого вы-
ражено крайне ясно в его притче о непрощающем рабе (Мф 18: 21—22).
Конечно, на поверхности эта притча о царе сперва помиловавшего раба сво-
его, но потом взявшего это помилование обратно, тоже как будто противоречит
сама себе: притча как будто говорит, что прощение царя беспредельно, но что
оно не распространяется на тех, кто сам не прощает других. Но значит ли это,
что согласно Иисусу НЕ все можно простить? Разумеется, смысл притчи не
в этом: говорить, что все может быть прощено кроме отказа простить, — это па-
радоксальный, яркий, драматический способ сказать, что всех всегда нужно
прощать. (Слова Иисуса на кресте: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают»
являются здесь живым комментарием к его учению.)
Итак, спорить о том, какие грехи согласно Иисусу непростительны, это все
равно что спорить о том, может ли Бог простить семьдесят восемь грехов («не
сказал ли Иисус „семьдесят семь”?»; «не сказал ли Он, что хула на Духа не про-
стится человекам?»). Интерпретировать призывы и заповеди как предсказания
и сообщения — значит не понимать «иллокутивную силу» данных высказыва-
ний и притч.
Интересно отметить, что Бертран Рассел избрал слова Иисуса о «грехе про-
тив Святого Духа» предметом особого внимания в своей статье «Почему я не
христианин», в которой он сделал следующие замечания [Russell 1957: 112]:
Этот текст стал причиной неописуемой массы несчастий в мире, так как
разные люди вообразили себе, что они совершили грех против Святого Духа,
и думали, что нет прощения ни в этом, ни в будущем мире. Я не думаю, что
кто-то с надлежащей мерой благосклонности к людям в своей природе мог рас-
пускать в мире такого рода страхи и доносы.
Когда Рассел описывает Иисуса как кого-то, кому не хватало «надлежащей
благосклонности», он на самом деле показывает, что ему самому не хватало
надлежащей меры межкультурного понимания. Есть особая ирония в том, что
призыв Иисуса к тому, чтобы верить в Бога и доверяться Богу, выраженный
Еврейские культурные скрипты и понимание Евангелия
543
согласно древнееврейским культурным сриптам, был принят Расселом как при-
зыв к страху и отчаянию.
Подобным образом слова Иисуса о том, что если кто-то не кормил голод-
ных, не одевал нагих, не навещал больных и узников, он пойдет «в огонь веч-
ный, уготовленный дьяволу и ангелам его» (Мф 25: 31—46), нужно понимать
на фоне конвенций древнееврейской пророческой речи — не как предсказание
или угрозу, но как призыв:
если ты этого не делаешь, это очень плохо для тебя,
когда я об этом думаю, я чувствую что-то очень плохое
Бог хочет, чтобы ты это делал
Бог Иисуса — это Бог Осии, культура Иисуса (несмотря на все перемены,
которые произошли в течение восьми столетий между Осией и Иисусом) — это
культура Осии и других древнееврейских пророков, и культурные скрипты,
отраженные в речи Иисуса, — это в значительной мере те же скрипты, на ко-
торые опиралась речь древнееврейских пророков; и, несмотря на прошедшие
столетия, даже тысячелетия, мы все еще можем расслышать эхо этих скриптов
в речи персонажей в рассказах восточноевропейских еврейских писателей, та-
ких как Шолом Алейхем или Исаак Бошевич Зингер.
В случае еврейской матери «плохое чувство» («я чувствую что-то очень пло-
хое, когда я теперь о тебе думаю») может быть выражено как плохое желание («я
хочу, чтобы с тобой случилось что-то очень плохое»). В случае древнееврейских
пророков «плохое чувство» может быть выражено как плохое (мстительное)
намерение («я [или: Бог] хочу сделать тебе поэтому что-то очень плохое»). В слу-
чае Евангелия «плохое чувство» может быть связано с объявлением о грядущей
катастрофе, дозволенной Богом («что-то очень плохое случится с тобой из-за
этого», может быть даже «Бог хочет, чтобы это случилось»). Детали всех этих
речевых актов различаются, конечно, но очевидно, что есть тоже некие общие
элементы. Прежде всего, во всех этих случаях иллокутивная сила высказывания
отличается от того, что предсказывает его поверхность; и во всех этих случаях,
чтобы понять смысл данного высказывания, посторонний читатель нуждается
в какой-то информации о неизвестных ему культурных скриптах.
Когда Иисус учит посредством своей притчи о немилосердном рабе, что «от-
каз прощать непростителен», он не говорит, что некоторые вещи (например,
отказ прощать) не могут быть прощены. На самом деле он говорит — гипербо-
лическим и парадоксальным образом, — что люди должны всегда прощать все,
так как Бог всегда все прощает. В частности, когда Иисус говорит (в Евангелии
от Матфея), что говорить против Святого Духа непростительно, он не говорит,
что некоторые вещи (например, «хула против Святого Духа») не могут быть
прощены. На самом деле он говорит — таким же гиперболическим и парадок-
сальным образом, — что люди не должны говорить против Святого Духа.
Святой Дух, который согласно Книге Бытия (1: 1—2) «носился над водою»,
когда Бог создавал мир, символизирует силу любви Бога, ту силу, которую
Иисус обещал дать своим последователям («но вы примете силу, когда сойдет
навас Дух Святой», Деян 1: 8), и ту любовь, которая (по словам святого Павла,
Рим 5: 5) «излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам». По-видимому,
544
Анна Вежбицкая
говорить против Святого Духа — значит (в частности) налагать пределы на
силу любви и милосердия Бога. Накладывать на милосердие Бога такие гра-
ницы может быть «непростительно» только в том смысле, что это не имеет
смысла.
Когда Иисус говорит, что «если вы будете прощать людям согрешения их, то
простит и вам Отец ваш Небесный; а если не будете прощать людям согрешения
их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших», он говорит, по сути дела,
«прощайте всегда, всё, всем». Все кажущиеся сообщения о будущем —- о том, что
Бог простит и не простит, — могут быть плохо поняты читателем, если они не
воспринимаются на фоне их культурного контекста, то есть на фоне речи древ-
нееврейских пророков. Так же как Осия, Иисус говорит гиперболически и дра-
матически о пределах Божьего прощения. В обоих случаях картины грядущих
катастроф должны толковаться как призывы и поощрения, относящиеся к на-
стоящему времени. «Обратись Израиль, к Господу Богу твоему», — умоляет
Осия (14:2), только что уверивший Израиль, что время для возвращения уже про-
шло. Иисус учит о беспредельном милосердии Бога посредством своей образцо-
вой молитвы «Отче Наш» («И прости нам согрешения наши, как и мы прощаем
должникам нашим»), посредством своих притч и посредством своей собствен-
ной жизни, когда он молился перед смертью: «Отче! прости им, ибо не знают,
что делают». Думать, что слова о «непростительном грехе» (Мф 12: 31—32) про-
тиворечат учению о беспредельном милосердии и прощении Бога, значит не
понимать древнееврейские культурные скрипты.
Христианская традиция признала прощение грехов как существенную часть
христианства, в апостольском символе веры: «верю в отпущение грехов». Тем
не менее противоречия на поверхности Священного Писания часто сбивают
с толку христианских комментаторов и приводят их к противоречивым утвер-
ждениям в их собственных комментариях, например к утверждениям, что, с од-
ной стороны, милосердие Бога беспредельно и что, с другой стороны, у него
есть те или иные пределы. Если мы будем лучше понимать древнееврейские
культурные скрипты и, в частности, скрипты речи древнееврейских пророков,
это может привести нас к разрешению проблем, которые долгое время затем-
няли некоторые из самых основных аспектов учения Иисуса.
Говоря о своеобразии стиля Иисуса и, в частности, о его известных словах,
что «удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти
в Царствие Божие» (Мк 10: 25), Г Кэрд [Caird 1980: 1933] заметил:
В этом (...) случае педанты выдумали, что это название низких ворот, как,
например, ворота к Храму Рождества Христова в Вифлееме, и что верб-
люд — это, наверное, род веревки. Но семитская фантазия речи Иисуса не
поддается такого рода попыткам усмирить ее.
Слова «семитская фантазия речи Иисуса» выражают важную мысль, что
даже своеобразный личный стиль Иисуса нужно рассматривать на фоне его
культурного контекста. Можно сказать, что Иисус употреблял скрипты своей
культуры творческим и оригинальным образом; но чтобы понимать, что он
имел в виду, необходимо видеть его собственную манеру говорить на фоне
скриптов его культуры.
Еврейские культурные скрипты и понимание Евангелия
545
Как я пыталась показать в моей книге «Что хотел сказать Иисус?» [Wierz-
bicka 2001], Иисус учил, что «Бог может делать хорошие вещи для всех людей»
и что «люди могут жить с Богом, если они хотят делать хорошие веши для всех
людей, так как Бог хочет делать хорошие вещи для всех людей». Значит, по
существу, Иисус побуждал людей, чтобы они действовали так, как Бог, и иногда
он говорил это прямо (ср. Мф 5: 48). Но часто он выражал то же самое учение
парадоксальным и даже юмористическим образом, говоря как будто, что если
люди не будут подражать Богу в его доброте, тогда Бог будет подражать лю-
дям в их злости, — предостережение, напоминающее своим чудным юмором
наставление «предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф 8: 22).
Например, если люди не будут подражать Богу и быть всегда готовыми про-
щать всё всем, тогда Бог будет подражать людям и тоже не будет готов про-
щать всегда всё всем.
Совершенно ясно, что люди не могли бы подражать Богу в его готовности
прощать всё всем, если бы Бог не был сам на самом деле готов прощать всё
всем. Несовместимость этих двух идей — это не противоречие в содержании
учения Иисуса; напротив, это просто пример парадоксального стиля его про-
поведования, в некоторых отношениях индивидуального, но в других опира-
ющегося на культурные скрипты, которые формировали также речь Осии и
других великих древнееврейских пророков.
Когда древнееврейский пророк говорит, что Бог «сделает людям что-то
очень плохое», если они будут жить каким-то образом, это значит, что он при-
зывает людей от имени Бога не жить так. «Бог сделает тебе что-то очень пло-
хое, если ты будешь так жить» означает, по существу, что «Бог хочет, чтобы
ты жил не так», что «очень плохо для тебя так жить», что «хорошо для тебя
жить с Богом», что «Бог хочет, чтобы ты жил с Богом» и что «Бог чувствует
что-то из-за этого».
Когда еврейская мать кричит на своего ребенка и ругает его словами, зна-
чащими что-то вроде «я хочу, чтобы с тобой случилось что-то очень плохое»,
было бы большой этноцентрической ошибкой понимать это буквально. Точ-
но так же, когда древнееврейский пророк говорит своему народу что-то вро-
де «Бог хочет, чтобы с тобой случилось что-то очень плохое» или «Бог хочет
сделать тебе что-то очень плохое», было бы большой этноцентрической ошиб-
кой понимать это буквально. Употребляя слова переводчицы рассказов Шо-
лома Алейхема, цитированные раньше, можно сказать, что в переводе — и без
межкультурного комментария — не только еврейская мать, но и еврейский Бог
«может произвести впечатление урода».
5.	Выводы
Как писал Бахтин, «...мы отливаем нашу речь по определенным жанровым
формам... Эти речевые жанры даны нам почти так же, как нам дан родной
язык» [Бахтин 1979, 257]. Это значит, что, чтобы мы могли понимать манеры
словесного выражения, принадлежащие к далекой от нас культуре, нам нужно
«услышать» их в их собственном культурном контексте и зная что-то о готовых
35 - 3595
546
Анна Вежбицкая
речевых жанрах данной культуры. Это относится ко всем областям межкуль-
турной коммуникации и ко всем межкультурным границам. Может быть, в не-
котором смысле особенно опасно переходить границу между англосаксонским
культурным миром и другими мирами, во-первых, из-за первостепенной роли
англосаксонской культуры в современном мире и, во-вторых, из-за широко
распространенной тенденции считать эту культуру образцом того, что есть
«человеческое», «рациональное» и «нормальное».
Англосаксонская культура с ее традициями рационализма и эмпиризма и с ее
традиционным почтенйем к науке и научному языку ценит последовательность,
точность, логические формулировки, отсутствие противоречий (на всех уровнях
речи), отсутствие преувеличений, отсутствие «эмоций», холодные рассуждения
и так далее. Эти ценности — это не ценности культуры Осии или культуры Иису-
са и не ценности культуры, отраженной в рассказах Шолома Алейхема или Иса-
ака Бошевича Зингера. Для современного западного (и особенно англосаксон-
ского) читателя Библии межкультурный комментарий просто необходим, так же
как межкультурный путеводитель необходим для успешного общения между
«белыми» (white fellows) и аборигенами или между англо-австралийцами и
иммигрантами в Австралии. Я думаю, что модель культурных скриптов может
быть полезным орудием для межкультурного понимания — в личном общении,
в общественной жизни, в мире бизнеса, в политике, в литературе, а также в ре-
лигии. В частности, она может быть полезна для интерпретации Библии — как
литературы и (для верующих) — как слова Божия.
Литература
Бахтин 1979 — М. Бахтин. Проблема речевых жанров И Эстетика словесного твор-
чества. / Сост. С. Г. Бочаров. М.: Искусство, 1979.
Библия 1990— Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета.
Mikkeli: Lansi-Savo Оу / St Michel Print. 1990.
Вежбицкая [в печати] — Анна Вежбицкая. Русские культурные скрипты и их отра-
жение в языке // Русский язык в научном освещении. (В печати).
Ameka 1994 — Felix Ameka. Areal conversational routines and cross-cultural commu-
nication in multilingual society // Heiner Piirschel (ed.). Intercultural Communication. Bern:
Peter Lang, 1994. P. 441—469.
Ameka 1999 — Felix Ameka. ‘Partir, c’est mourir un peu’. Universal and culture-specific
features of leave-taking // Rask 9/10. E pluribus una — the one in the many I Ed. by Jacob
Mey. 1999. P. 257—283.
Andersen and Freedman 1980 — Francis Andersen and David Noel Freedman. Introduction //
Hosea. The Anchor Bible. Vol. 24. Garden City, New York: Doubleday, 1980. P. 29—111.
Austin 1962 —J. L. Austin. How to Do Things with Words. Oxford: Clarendon Press, 1962.
Butwin 1958 — Frances Butwin. Translator’s introduction to Sholom Aleichem [Rabi-
nowitz], The Old Country. London: Andre Deutsch, 1958.
Caird 1980— G. B. Caird. The Language and Imagery of the Bible. London: Duck-
worth, 1980.
Еврейские культурные скрипты и понимание Евангелия
547
Fitzmyer 1981 —J. A. Fitzmyer. The Anchor Bible. Vol. 28. The Gospel according to Luke
I—IX. New York: Doubleday, 1981.
Goddard 1997 — Cliff Goddard. Cultural values and ‘cultural scripts’ of Malay (Bahasa
Melayu) // Journal of Pragmatics 27(2). 1997. P. 183—201.
Goddard 1998— Cliff Goddard. Semantic Analysis: A practical introduction. Oxford:
Oxford University Press, 1998.
Goddard 2000 — Cliff Goddard. Communicative style and cultural values — cultural
scripts of Malay (Bahasa Melayu) // Anthropological Linguistics. 42 (1). 2000. P. 81—106.
Goddard 2001 — Cliff Goddard. Lexico-semantic universals: a critical overview // Lin-
guistic Typology. 5 (1). 2002. P. 1—6(j.
Goddard, in press — Cliff Goddard. An ethnopragmatic perspective on ‘active’ metaphors.
Journal of Pragmatics. Special issue of metaphor, ed. by Gerald Steen, [in press].
Goddard and Wierzbicka 1997 — Cliff Goddard and Anna Wierzbicka. Discourse and
culture// Teun A. van Dijk (ed.). Discourse as Social Interaction. London: Sage Publications,
1997. P. 231—259.
Hargrave 1992 — Susanne Hargrave. Whitefella Culture. Darwin: Summer Institute of
Linguistics, 1992.
Heschel 1962 — Abraham Heschel. The Prophets. New York: Jewish Publication Society
of America, 1962.
Lapide 1985 — Pinchas Lapide. A Jewish perspective 11 Pinchas Lapide and Ulrich Luz.
Jesus in Two Perspectives: A Jewish-Christian dialogue / Transl. Lawrence Denef. Minneapo-
lis: Augsburg, 1985. P. 9—119.
Matisoff 2000 —James A. Matisoff. Blessings, Curses, Hopes and Fears: Psycho-ostensive
expressions in Yiddish. Stanford CA: Stanford University Press, 2000.
New King James Bible. 1982. Thomas Nelson.
Russell 1957 - Bertrand Russell. Why I am not a Christian and other essays on religion
and related subjects. London: Allen & Unwin, 1957.
Wierzbicka 1994 — Anna Wierzbicka. ‘Cultural scripts’: A new approach to the study of
cross-cultural communication // M. Piltz (ed.). Language Contact and Language Conflict.
Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins, 1994. P. 69—87
Wierzbicka 1996a — Anna Wierzbicka. Japanese cultural scripts: cultural psychology and
‘cultural grammar’ // Ethos. 24 (3). 1996a. P. 527—555.
Wierzbicka 1996b —Anna Wierzbicka. Sociolinguistics and the theory of‘cultural scripts’:
Chinese vs English // M. Hellinger and U. Ammon (eds.). Contrastive Sociolinguistics. Berlin:
Mouton de Gruyter, 1996b. P. 313—344.
Wierzbicka 1996c — Anna Wierzbicka. Semantics: Primes and Universals. Oxford: Oxford
University Press, 1996c.
Wierzbicka 1998 — Anna Wierzbicka. German cultural scripts: public signs as a key to
social attitudes and cultural values 11 Discourse and Society. 9 (2). 1998. P. 241—282.
Wierzbicka 2001 — Anna Wierzbicka. What Did Jesus Mean? Explaining the Sermon on
the Mount and the parables in simple and universal human concepts. New York: Oxford
University Press, 2001.
Wierzbicka 2002 — Anna Wierzbicka. Australian cultural scripts — bloody revisited //
Journal of Pragmatics, 2002.
Wilkes 1996 — G. A. Wilkes. Oxford Dictionary of Australian Colloquialisms. Melbourne:
Oxford University Press, 1996.
35'
Е. М. Верещагин (Москва)
ДАВИДЕ, ЧТО ТИ КЛЯТСЯ БОГ?1
Нине Давидовне Арутюновой — многая и благая лета!
Внешним толчком для нижеследующих небольших разысканий послужил
патроним Нины Давидовны.
Внутреннее побуждение явилось по прочтении недавно опубликованной
виртуозной работы Н. Д. Арутюновой2, в которой она исследовала сокровен-
ные смыслы этического концепта стыда, в том числе и на архаичном этапе его
бытования.
Немного спустя мы обратимся к концепту стыда, но сейчас начнем с дру-
гого архаичного этического представления, а именно с клятвы-обетования,
которую (в Ветхом Завете) способен, вопреки современным религиозным взгля-
дам, дать человеку — Бог. В частности, мы имеем в виду клятву, которую Эло-
гим дал царепророку Давиду.
В Ильиной книге3, — замечательном лингвистическом источнике, значение
которого невозможно переоценить, — наше внимание привлекли к себе два пес-
нопения, содержащие упомянутую предикацию и к тому же сопряженные стру-
ктурно-смысловым параллелизмом. Оба песнопения — рождественские. Пер-
вое (97г II-—19)— это стихира 8-го гласа из богослужебного последования
Недели по Рождестве Христовом, т. е. как раз дня памяти, наряду с Иосифом
Обручником и Иаковом (братом Господним по плоти), Давида царя; стихира
представляет собой окличку именно псалмопевца. Второе песнопение (7Г 16—
20, 7V 1—5) — седален 4-го гласа из последования на Рождество Богородицы
(под 8-м сентября). Для стихиры греч. оригинал пока не отыскан, а для седальна
греч. соответствие отыскалось, и ниже оно напечатано4:
1 Исследование выполнено в рамках проекта «Текстология и язык древнейших сла-
вяно-русских переводных источников. На материале гимнографии», поддержанного
РГНФ (грант № 02-04-00356а).
2 Н. Д. Арутюнова. О стыде и совести И Логический анализ языка: Языки этики / Отв.
ред.: Н. Д. Арутюнова, Т. Е. Янко, Н. К. Рябцева. М., 2000.
3 Имеется в виду рукопись РГАДА [Ф. 381, № 131], называемая Ильиной книгой по
имени писца (сокр.: Ил), ныне Ил содержит только минейные последования; триодная
часть анонсирована, но изъята. Книга, в отличие от других миней и триодей, не под-
верглась правке по Студийско-Алексеевскому уставу. Источник подробно обсуждает-
ся в кн.: Е. М. Верещагин. Церковная книжность на Руси. Лингвотекстологические ра-
зыскания. М., 2001. С. 251—418.
4 Оба слав.-рус. текста публикуются впервые. Следуем эдиционным правилам, при-
нятым в Российско-германском коллективе, осуществляющем издание Декабрьской
Давиде, что ти клятся Бог?
549
1)	(1) «Издрьци, деде, къпига lAE’fc
(2)	ЧТО ТИ | КЛАТЪ СА пр’Ьжс ГЛА гк»
(3)	«кже кла|тъ aui са» рече «ськоньчл са дньсь |
(4)	плодъ лш ддстк стрлшь.«ъ
(5)	С^СТИ НА np’fcCTOA’fc мокли»
(6)	кмжже | придж ВЛЪСБИ ПОКЛОНИТЬ СА5
(7)	а|нТли еъпи1ЖТь: «въ кишьни)^ [ слава
(9)	и на ^е.или лшръ въ члвцтй|хть блгоеолсник6» |
9
2)	(1) ’AvaPoTjcrov, AaviS, т( wjiooe cot о ©год;
«Еъ^ъпни, двде, что тн клатъ са | бъ»
(2)	"A |ioi йцоое (рца1 Kai ekketiZtipcokev 18от>
«КЖ€ МИ КЛАТЪ СА СЪКОНЬЧА | СА ОуЖ€
(3)	ек той карпов Tfjg KOikiag ров ЗоЪд ттр napOfcvov
и-ч-р’йвл МИ ДЕЦЮ дает» |
(4)	е^ дд о пХаотовруо^ Хриттод 6 vfcog ’АЗац
ИЖ И СТА же роди СА ХСЪ НОВЪ(И дедъ7 ||
(5)	£Т£%ТЕ Paoik£()g ЕП1 ТОВ 0p6vOB ров
црк НА np’fcCTOA’fc МОКМЬ
(6)	каг PacnX,£B£i of|p£pov
И | Црствоукть ЕЪ В’Ьк’Ы
(7)	о £%cov Tf]V Paoik£iav aoa?i£BTOv.
HM’fcjraH цркство недвижимо» |
служебной минеи по древнейшим рукописям (см.: Служебная минея за декабрь в цер-
ковнославянском переводе по русским рукописям XII—XIII вв. Наборное издание.
Последования дней декабря с 1-го по 8-й / Подг. и комм.: Е. М. Верещагин, А. Г Кра-
вецкий, Д. Кристиане, Л. П. Медведева, Г Ротэ и Н. Трунте; Под редакцией Е. М. Ве-
рещагина и Ганса Ротэ И Abhandlungen der Nordrhein-Westfalischen Akademie der Wis-
senschaften. Bd. 98. Opladen, 1996). Ил здесь и повсюду далее воспроизводится буква
в букву. Пунктуация и диакритика рукописи опущены; анахронистически вносим от
себя только опоясывающие запятые (чтобы выделить обращения), а также двоеточия
и кавычки для показа прямой речи. Словоделение сплошного текста Ил и стихомет-
рия (счет стихов), с учетом греч. оригинала, привнесены нами (они отражают интер-
претацию текста публикатором). Конец строки в рукописи обозначается одной верти-
кальной чертой (|), конец страницы — двумя (||), а сторона листа — поднятыми лат.
литерами (лицевая —г и оборотная — v). Для одного из песнопений приисканы греч.
соответствия (по изданию: Mrivaia той оХоо EviccuToft. 'Ev 'Рбцт], 1888—1901). Из синтак-
сически непоследовательной пунктуации греч. источника удерживаем только точку;
от себя вносим выделения вокативов в запятых. По отношению к седальну 2) публи-
кация осуществлена на двух языках в согласии с билинеарно-спатическим эдицион-
ным методом; об этом методе см. подробнее: Е. М. Верещагин. Церковнославянская
книжность... С. 56—77.
5 О поклонении волхвов см. Мф 2: 1—12.
6 Ангельский гимн «Слава в вышних Богу» см. Лк 2: 12—14.
Погрешность, скорее всего, бытования текста; должно быть: дддлгъ.
550
Е. М. Верещагин
(8)	'Н oxeipa TiKTEi tt]v Oeotokov
неплоды8 роди бцю
(9)	Kai xpotpov Trig ^cofjt; тщшу.
и питате|льницю жи^ни нашей* I
Что касается рождественской стихиры [т. е. песнопения 1)], то стоящие за
ней аллюзии легко распознаются. Стихира перекликается с известным месси-
анским псалмом 131/132.
Сначала в этом псалме говорится о клятве Давида-царя — Богу (ст. 2-—5;
цитируем по известному изданию Синайской псалтыри): Ъко кльлтт» сь-х гю:
Ок’Ьшта сьл воу Гековлю: Аште вьнидж вь село долхоу моего: Ли кьзл^зж на
одръ постельх лхоеьх: Аште ДАМБ СОНЪ ОЧИ. XX А moY.ua: Г В АКОМА .U0Y.UA ДР^МАНИЕ:
V покоТ крАТАфомл9 <uoY.ua: ДоГждеже оврьхштж м'Ьсто гю: Село воу "гЬкоклю.
Как видим, здесь напоминается о клятвенном обетовании царя построить Храм
для Ковчега Завета.
Затем во второй половине псалма, построенной симметрично, речь снова
идет о клятве, но на сей раз о клятве зеркальной, — Бога человеку! Ср. ст. 10—
12: Кльхтт» сьх гь длдоу вь р'кснотж: Т не отъвръжЕтт» сь-х его: Отъ плода чр^йвА
твоего: Посаждж на пр'йстол’й твоемь: Аште съхрань-хтт» снве tboY^ab^tt» moY:
И С’ьв'Ьд'Ьни’й мок си ьиъже ндоучж ьх: Т chore Y\b до в’йкд сьхдж'гь на пр’йсто-
лФ тво’Ьм’ь. Псалом поэтически воспроизводит события, которые в иной биб-
лейской книге (именно: 2 Цар 7: 8—16) изложены нарративно10.
8 По преданию прав. Анна, мать Богородицы, и ее отец, прав. Иоаким, до глубокой
старости не имели детей. Они провели жизнь в постоянном поношении (= стыде и уко-
ре), потому что «во время оно» бесчадие считалось позором. Дело дошло до того, что
однажды первосвященник не принял от Иоакима жертвенные дары, считая, что тот
наказан бездетностью за тайные пороки. Обоим по молитве на склоне лет была даро-
вана дочь — Дева Мария. В аналогичной ситуации Елисавета, мать Иоанна Предте-
чи, которая тоже до старости не имела детей, по зачатии похваляла Бога не за что-либо
иное, а именно за снятие поношения: зачать gamcabetk... i тд±ше са д мсцт» гаыхшти.
±К0 ТАКО сътвори MbH'fc ГДЬ. ВЬ ДЬНН ВЬ НАЖ6 ПрМЗЬр'Ъ. ОТЫАТИ ПОНОШЕНИЕ МОЕ В*Ь
члвц’Ьхт» (Лк 1: 24—25; цитируем по Мариинскому евангелию). Память «святых пра-
ведных Богоотец Иоакима и Анны», родителей Девы Марии, приходится на следующий
день по Рождестве Богородицы, т. е. на 9 сентября. Для дальнейшего скажем: по пре-
данию, Иоаким, сын Варпафира, был потомком царя Давида; Анна, дочь Матфана
(Мф 1: 15), по отцу происходила из колена Левиина, а по матери — из колена Иудина,
так что и она происходила из дома Давидова.
9 В масоретской версии Псалтири и в зависящей от нее синодальной Псалтири на рус-
ском языке этого места нет; в Септуагинте и в синодальной славянской Псалтири со-
ответственно — avanauaiv xoig кротокрохд рои и покой скрднГдмА моймд (= вискам).
10 Пророк Нафан, исполняя поручение, дал Давиду обетование от имени Бога: «Ког-
да же исполняться дни твои, и ты почиешь с отцами твоими, то Я восставлю после тебя
семя твое, которое произойдет из чресл твоих, и упрочу царство его. [...] И будет не-
поколебим дом твой и царство твое на веки пред лицем Моим, и престол твой устоит
во веки» (2 Цар 7: 12, 16).
Давиде, что ти клятся Бог?
551
Наконец, стих 17-й того же псалма допускает, особенно с христианской
точки зрения, преобразовательное прочтение: Toy възврдштж рогь давг
оуготовдхъ ск'Ьтидьникъ \оу моемоу11. Хркстосъ —это %ритт6$ (апеллятив
«помазанник», от %pico ‘мазать маслом’, в специальном смысле: ‘поставлять на
царство посредством ритуала помазания’); греч. хриттбд в переводческой прак-
тике Септуагинты всегда соответствует ивр. П"|Е7О (машиаИ, совр. рус. Мессия',
от глагола FWO ‘помазывать’). Конечно, стих 17-й имеет в виду потомка царя
Давида, который — видимо, по завершении периода упадка или, точнее, па-
дения дома Давидова — восстановит цепь «помазанников», т. е. царей из это-
го дома, но последователи Иисуса из Назарета (Священным Писанием кото-
рых хотя и был ивр. Танах, но в редакции текста, отразившейся в Септуагинте)
объявили пророчество осуществившимся. Для христиан Мессия уже пришел и
воцарился, причем под «уготованным светильником» богословы патристичес-
кого периода разумеют Иоанна Предтечу12.
Соответственно в стихире 1) царь-пророк, по воле автора песнопения, го-
ворит об исполнении обетования: иже клятъ дли са (Бог) съконьча са дньсь:
плодъ л\и дасть стрАшьн’ъ с'Ьсти на пр'Ьстол'Ь мокдль. Родился Иисус, и тем
самым совершилось то, что было обещано с клятвою.
Что касается седальна 2), то здесь речь идет о Богородице. Казалось бы,
обетование царя, который воссядет на престоле Давида, не имеет к ней отно-
шения. Тем не менее в христианстве искони были внимательны к генеалогии
Девы Марии; легитимность Иисуса как Мессии зависела не только от генеа-
логии Иосифа, но и от того, принадлежит ли Мария к Davididae, ибо происхож-
дение Иисуса от Давида «по плоти» возможно только через Марию. Соответ-
ственно, как полагает составитель седальна, для Давида исполнение Божией
клятвы началось с рождения Девы Марии, и составитель гимна поручает ему
сказать об этом, причем с немедленным упоминанием, что от Девы родится
Мессия: иже л\и клатъ са съконьча са оуже: н-ч-р’йвА л\и двцю давъ мж не гаже
роди са хст». Иными словами, в седальне 2) речь идет об исполнении того же
обетования, что и в стихире 1). Богосыновство Иисуса и одновременно его про-
исхождение из дома Давида засвидетельствованы словами Ангела в момент
благовещения: сь бждетъ келин. i снъ втышънгЬаго наречетт» са. i дасть е.иоу
гк бъ пр'Ьстолъ давда отца его (Лк 1: 32). Ясно, что в данном случае имеется
в виду принадлежность к дому царя-псалмопевца именно через Деву Марию.
Настал момент, когда пора обратиться к концепту стыда, с блеском ис-
следованному, как упоминалось, Н. Д. Арутюновой. «Стыд (чувство стыда)
предполагает взгляд извне. Он возникает в условиях „наружного наблюде-
11 Примечательно, что в масоретской версии Псалтири в данном стихе упоминания
о Мессии нет; ср.: ’’Ь ”13	]”1р	□$. Септуагинта, однако, такое упо-
минание содержит: ekei Ё^ауатсХсо керад тф ДашЗ цтощаоа Xvxvov тф хрютф цоо; со-
ответственно данный стих для христиан принадлежит к числу мессианских.
12 Сводку соответствующих предикаций см.: A Patristic Greek Lexicon / Ed. by
G. W. H. Lampe. Oxford, 1976. P. 817. Иоанн как «(бытовой) светильник» (Xvxvog) про-
тивополагался Иисусу Христу как «солнцу» (цкюд) и «(яркому) свету» (qkog).
552
Е. М. Верещагин
ния” — реального или воображаемого». «В Ветхом Завете слово ‘стыд’ (греч.
aiSdx;) — это, прежде всего, позор, то есть ‘внешний стыд’, покрывающий
человека в глазах других людей, ущемляющий его достоинство»13. Суждения
точные, но все же что именно считается позорным, что ущемляет достоинство
человека?
Кроме того, какая связь между клятвою Давиду и стыдом? Связь эту мы и
хотели бы показать.
Как ни непривычно это для современного сознания, но стыд, если посмотреть
на него ветхозаветными глазами, покрывает человека, когда тот полагается на
Бога и даже получает от него (например, через пророка) твердое (= клятвенное)
обетование, а Бог на протяжении (в человеческих понятиях) длительного времени
не исполняет того, что ожидается. Если Бог дал обетование народу или кому-
либо из избранных своих, и тем более дал с клятвою, а затем промедлил, то весь
народ или пророк (или царь) покрываются стыдом. Тогда злопыхатели и при-
ступают к поношению14.
Панорамная картина дана в псалме 43 (10, 14—17): Нъшс же отъринж по-
срами нъг. Т не И31Д€Ш1 еже въ ала^ъ нашихъ15: [...] Положилъ нъ1 eci поно-
шснь16 смгкдомъ ндшимъ: Подражанье i поржганъс сжщшмъ окръстъ ндсъ:
положилъ нъ« gci въ притьчи; въ 1АЗЪ1ЦгЬхъ: Покъ1ванье главъ! въ люд’Ьхъ:
Весь денъ срдмъ мо< пр'Ьдъ длнжнк есть: Т стоудъ лща моего кръ< мыс Отъ
гласа поносьхщдго и оклеветавАжщаго: Отъ лща вражий изгонььщаго. «Меха-
низм» поношения вследствие обманутого упования на Господа описан в псалме
21 (7—9): Лзъ ж-с-смъ чръвъ i нс члкъ: поношенье члкомъ: Т оуннъженъс
людемъ: Въс< В1дьхште1 mia noporauiiA mi cia: И глашьх оустъ! cboimh покъ1-
канпА главами Оупъва на rfc да i3kabito-i: И спето-i turn хоштетъ емоу. Из
данного текста видно: злопыхатели отмечают, что «чужой» Бог медлит с по-
мощью, отчего уповающие на него — покрываются позором. Поношенье —
это, собственно, вербальная или (в более общих случаях) жестовая номинация
различных видов стыда. Точно так же ситуация стыда описана в псалмах 30:
12, 118: 22, 118: 38—39 и т. д.
Эксплицитная формулировка, по которой, собственно, как ни страшно ска-
зать, источником стыда является сам медлящий Бог, представлена в 68: 7—8: Да
не постъ1Д1Атъ cia о мьн'к тръшАштС! tia ri ri алъ: Hi посралъгйиегъ же cia
о мьн'к 1скжште1 тене вже ’Гилвъ: Ъко тсбс рад! прпАСъ поношение: покръ> сра-
мота лще мое. Соответственно псалмопевец, покрытый стыдом «Бога ради»,
Бога и призывает поскорее исполнить свои обеты (защитить, рассеять врагов и
т. д.), чтобы стыд сошел с молящегося и перешел на обидчиков. Ср. 69: 3—4:
13 Н. Д. Арутюнова. Указ. соч. С. 58 и след.
14 Отсюда, в частности, в псалмах часты призывы к Богу не откладывать помощи (даже
если и не угрожает скорая погибель), ускорить и поспешить: ri не оудал! помошт! твоеьл
отъ мене (21: 20); оуььдр! измт mia (30: 3); еже moi не здммдн (39:18); п нс здликд| (69: 6);
1Адро влрьктъ нъ1 MiAOCTi твоьл ri (78: 8) и т. д.
15 Т. е. «не выходишь с войсками нашими».
16 В источнике не дописано; должно быть: поношенье.
Давиде, что ти клятся Бог?
553
AiaXTJv0EiT|oav Kai Evipaneirioav oi ^t|tovvte<; pot) tt]v yv%T|v,
Да посттлдь-хтъ сьл i посрА<илгЬст;тъ сьх i с км шт е i дина .иосьх:
аяоотрсх(рЕ1.т|оау etg та бтшзсо ка1 KaTaio^Dv0EiT|<jav oi |3ouk6pEvoi, pot кака
Да ВЪЗКрАТЬЛТЪ СА ВЬСП!АТЬ Т ПОСТ’ЫДГАТ’Ъ CJA ХОТЬЛШТС! моеллоу зълоу:
алоотрафЕирау параитАка aiaxwojiEvoi oi Xeyovtei; pot coyE ev/e.
Да ВЪЗВрАТЬЛТЪ CIA AEIE СТТ.1ДАШт'( CIA I’XtAUllTEI A\nt БЛАГО же БЛАГО же.
Будь в нашем распоряжении больше места, мы воспроизвели бы межъязы-
ковой анализ, но сейчас ограничимся лишь тем, что прямо назовем итог: все
четыре греч. глагола стыда и поношения, употребленные в выписанном фраг-
менте (aioxvvco, EVTpEKEO, алоотрЕцко, катанзх'оусо), равно как все четыре ивр.
глагола-соответствия (Е71Э, "1ВП, ЗЮ, о5э), будучи, вообще говоря, многознач-
ными, реально выражают смысл: подвергаться стыду-поношению-насмешкам,
потому что «твой Бог» не пришел тебе на помощь вовремя или потому что он
медлит выполнить свое обетование. Реальность выражения этого смысла под-
тверждается контекстами.
Если встать на христианскую точку зрения, то в свете сказанного легко по-
нять, почему, согласно стихире и седальну, царь Давид «радуется и веселится»
рождению Девы Марии и тем более Иисуса Мессии. Конечно, «радость и ве-
селие» наполняют христианского Давида, поскольку Спаситель пришел в мир.
Но есть и иной аспект: тысяча лет ожидания — это, в свете сказанного выше,
срок стыда и поношения (со стороны язычников); наконец-то, он подошел к
концу. Стало быть, царь радуется, что с него снято поношение «Бога ради», —
чувство стыда не по своей вине, которое тем не менее псалмопевцу, как свиде-
тельствуют его ламентации, пришлось испытать неоднократно.
Вот на этот смысловой оттенок — стыд из-за невмешательства или промед-
ления Божества — мы и хотели бы указать в дополнение к исчерпывающему
анализу Нины Давидовны. Пусть стыд такого рода, поскольку он налагается
извне и к тому же непреложной силой, так и называется — наложенным, или
импозит ивным17.
Заметим в сторону, что, казалось бы, импозитивный стыд в наши дни со-
вершенно утрачен. Но разве и сейчас, например, бедолага, не совладавший
с коварным злопыхателем (и тем более отказавшийся от борьбы), не испыты-
вает наложенного на него стыда, и разве хотя бы часть окружающих не счита-
ет жертву, совершенно ни в чем не виноватую, «потерявшей лицо»? Во всяком
случае, как прекрасно показал Р. Бультман, даже в Новом Завете aioxnvco со
своими производными все еще в отдельных случаях сохраняет ветхозаветную
семантику18.
Но в целом Новый Завет действительно радикально изменил ее. Симушка
из «Доктора Живаго», в развернутой лекции сопоставившая этические систе-
мы двух заветов, не удержалась от восклицания: «Какого огромного значения
17 Лат. impositus ‘наложенный’ от impono ‘накладывать, придавать, навязывать’.
18 R. Bultmann. aiaxuvco, £naiax^v<0’ KaTaiax^vto, aioxvvri, aioxpo^, ойохрбщ; П Theo-
logisches Worterbuch zum Neuen Testament. Hrgb. von G. Kittel. 1. Bd. Stuttgart, 1933.
S. 188—190.
554
Е. М. Верещагин
перемена!» Христиане стали гордиться («хвалиться»19) испытаниями, пресле-
дованиями, бедами и несчастьями, выпадавшими на их долю (казалось бы,
из-за невмешательства Бога); о стыде в случае «не(до)получения обещанного»
больше не могло быть и речи. Приведем в подтверждение этого классические
слова из Апостола (по Чудовскому Новому Завету 1354 г.): (первохристиане)
етери же роугАньи и рднА.ии искоушек пригаша. еще же оузАми. и темигцАми. i
кАменькмь поБьени бъгша. г претрени бъгша. искоушени бъшГ оувкиствомь ,иечА
Оу.ирОША. ХДИША в .иидште в коз к га кожа аишакааи. скорвжще 03А0БААК.ИИ. и^же
не в’Ь ^остоинъ мирт», в поустинА ЗАБлоуждАЮфе в горл и пещера. и пропасте
земнъ!. и ти вен послоушствовАни в'кръг ради, не прнгаша об'Ьщага воу о на.
лоуче что прозр’йвшю. да не кролгк нГсв'ЬршдтсА (Евр 11: 36—40; почеркнуто
мною. — Е. В.). За перестройкой семантики стыда и поношения проследил
Р. Бультман с статье, указанной в сн. 18.
Чувство же внутреннего стыда согласно христианским этическим нормам
настолько императивно, что его наличие метафорически стали приписывать
даже неодушевленным предметам. Одушевляясь желанием вводить в научный
оборот все новые и новые тексты Ил, ниже мы впервые публикуем два в этом
отношении показательных тропаря по драгоценному источнику.
Первый тропарь (74v 6—9; по общему счету публикаций из Ил в настоящей
статье — третий) взят из канона Недели пред Рождеством Христовым; в нем
чувство стыда приписано всепожирающему огню. Второй (9V 16—20, 10г 1—3;
по общему счету — четвертый) выписан из канона Крестовоздвижению (под
14-м сентября); в нем то же чувство «испытывает» огненное оружие, обороня-
ющее рай.
Оба тропаря парадоксальны семантически: имплицируется, что стыд застав-
ляет воздержаться от действий, которые сами по себе не только не предосуди-
тельны, но прямо свойственны предмету (или человеку) по природе, т. е. по акту
Божественного творения.
3)	(1) Tf|v kt'loiv блёта^Е vov f] л'юти; тоге; лаки
ТвдрЬ ВЬСЮ покори НЪ1Н± B^fcpA д’Ьтьлиь |
(2) тт| ЗсорЕф тоб ПуЕоратог;
ДАрО.ИЬ СЪТВОрЬШАГО
(3)	то уар лор то лацграуоу ка1 avaiSse;
ОГНЬ БО ВЬСЕ’кдКЦЬ | И Б€-С-Т0уДЬНЪ
(4)	т|8ео0т| тоб<; oePovtok;
оустъгд'Ь СА ЧЬТЖЦШХЪ | ТА
(5)	тоб лорде; tov £pyaTT|v ’Iriooov tov XpiOTOv.
ОГНА СЪД'ЬтбЛАГО 3F ХСА" |
4)	(1) Ее то aoiStpov ^oXov ev ф ЁтаОц Хрютбг;
Та ело в л; гц ей др’йво на не.иже | распатъ са гь
19 Ср. характерное речение (по тексту Чудовского Нового Завета): хвали же вра елгк-
ренъги въ въгсотЬ скоки (Иак 1: 9).
Давиде, что ти клятся Бог?
555
(2)	xf|v ’Е8е|1 (рикаттоиоа
едс.иа пак*ы | хрднАщек
(3)	<TrpE(po|iEvr| pop.(paia, 1тосир£, т]8ео0г|
ОкрДфДКМО оружии кртд ОуСТЪЦуЬ СА
(4)	то (ppiKTdv 8е XEpouPip еЦе
стрдЦшьнъ же херовиллъ остжпити |
(5)	тф ooi TtayEVTi Хрютф
рДСПАТОумЖ хоу
(6)	тш KapE%ovTi тт]\* Eipr|VTiv таТс; yoxaic; Tipcov
ПОДАЮфОу.Ифу | лшръ ДШАЛГЬ НАШКМЪ* |
Рената Гжегорчикова {Варшава)
О РАСКАЯНИИ, ПОКАЯНИИ И ДРУГИХ АКТАХ,
СВЯЗАННЫХ С ЧУВСТВОМ ВИНЫ
1.	Место акта раскаяния и покаяния среди иных видов
поведения человека, связанных с чувством вины
Слова раскаяние, покаяние (польские skrucha, pokuta) входят в широкий круг
названий, описывающих человеческое поведепие, связанное с чувством вины.
Среди этих видов поведения можно выделить целый ряд актов, которые язык
оформляет по-разному. Сюда относятся:
1°. Сам акт вины, сущностью которого является причинение зла одним
человеком — другому (имеется в виду индивидуум или группа индивидуумов).
В этой статье не принимается во внимание вина как нарушение закона или ка-
ких-либо правил, ибо такая вина в меньшей степени является прототипом, она
не приводит к последующим актам, таким как просьба о прощении или про-
щение, так как в этих случаях отсутствует конкретное ‘лицо, которому причи-
нено зло’ Я не буду анализировать понятие ‘вины’, хотя оно и не является
вполне четким. С этим понятием связан ряд проблем, самыми важными из ко-
торых представляются две. А именно: предполагается ли, что вина заключает
в себе осознание и преднамеренность действия (это серьезнейший вопрос — об
ответственности за непреднамеренные поступки, ср. [Austin 1967]), а также —
каково участие пострадавшего, иначе говоря, необходимо ли для акта вины
ощущение причиненного зла, испытываемое человеком, которому было при-
чинено зло, то есть имеем ли мы дело с виной, если зло причинено кому-то, кто
совершенно не осознает, что ему причинено зло. На этот первый вопрос фи-
лософы и этики дают разные ответы. Что касается второй проблемы — чув-
ство этики подсказывает нам, что констатация вины не зависит от того, ощу-
щает ли причиненное ему зло лицо, которое это зло постигло.
2°. Акт констатации вины и признания себя виновным.
Констатация вины является ментальным актом, проявлением (скорее, пережи-
ванием) убеждения, что совершенный поступок есть зло. Констатация вины
заключает в себе два компонента: 1° констатация ‘я причинил зло’ и 2° конста-
тация ‘данный поступок равноценен злу’ Оба эти компонента в психологичес-
ком аспекте подвергаются различным воздействиям, направленным на попыт-
ки его ослабления.
Механизм ослабления первого компонента — это ‘перенесение своей вины
на других’: «Это не я, это он!», «Это он меня подговорил!», «Ведь все поступа-
ют так же!», «Даже люди достойные подражания, так поступают!»
Механизм ослабления второго компонента заключается в приведении ар-
гументов, оправдывающих совершенный поступок: «Невозможно было доль-
ше это переносить!», «Этого бы и святой не выдержал!» и т. п.
О раскаянии, покаянии и других актах, связанных с чувством вины
557
Признание своей вины — это выражение убежденности в своей вине, то есть
произнесение вслух мнения, подтверждающего, что говорящий совершил зло,
в присутствии пострадавшего или лиц, имеющих право знать этот факт (напри-
мер, в суде). Констатации своей вины и признанию ее не обязательно сопутству-
ет сожаление о совершенном поступке, и, следовательно, с моральной точки
зрения одного совершения этих актов виноватым недостаточно — от него ожи-
дают большего. А именно — акта сожаления о своей вине и акта раскаяния.
И этот акт (а может быть, два особых акта) — это очередной элемент поведе-
ния, связанного с виной. Таким образом, это:
3°. Акт раскаяния и покаяния. Эти понятия я постараюсь проана-
лизировать ниже. Они связаны с понятием ‘наказания’ и переживанием ‘стыда’.
Состояние раскаяния и покаяния ведет к очередному акту, который можно
описать как:
4°. Акт просьбы о прощении. Последний акт касается уже только
потерпевшего — это его ментально-волитивное действие, то есть:
5°. Акт прощения. Выделенные здесь нами элементы по-разному офор-
мляются в различных языках, однако, по моему мнению, они всегда присутству-
ют— в различных комбинациях — в значениях выражений, входящих в рас-
смативаемое нами семантическое поле. Ниже я хотела бы сосредоточиться на
выражениях, описывающих акт 3°, который, как мы увидим ниже, охватывает
целый комплекс видов поведения. В заключение же будут приведены некото-
рые замечания относительно актов просьбы о прощении и прощения.
2.	Акты сожаления, раскаяния и покаяния
Психическое состояние, описываемое в польском языке при помощи выра-
жений zal za grzechy (winy) ‘сожаление о своих грехах (о своей вине)’, skrucha
‘раскаяние’ и pokuta ‘покаяние’, а в русском -— раскаяние и покаяние, является
очень сложным. Можно выделить в нем несколько оттенков интеллектуально-
эмоциональных видов поведения, и, как мы видим, это состояние по-разному
описывается в обоих языках. Польский язык четко различает ‘раскаяние’ (skru-
cha) и ‘покаяние’ (pokuta), в сознании же носителей русского языка эти поня-
тия оказываются более сближенными в силу того, что обозначаются одноко-
ренными словами. Так же понятие ‘наказание’ (kara) в польском совершенно
обособленно, а в русском это понятие ближе к ‘покаянию’ (ср. название рома-
на Ф. Достоевского Преступление и наказание).
Начнем с выделения составных элементов описываемого состояния и их
анализа, а затем постараемся найти соответствующие им польские и русские
названия.
В чем состоит психологический феномен актов сожаления о своем поступ-
ке и раскаяния, сказать трудно. Язык упрощает образ внутренней сущности
человека. В описываемых психических состояниях важную роль играет эмоци-
ональный компонент — но он не является единственным и важнейшим, хотя
слово zal ‘сожаление’ могло бы производить такое впечатление. Прежде все-
го, здесь существенно осознание зла, причиненного потерпевшему, — это
558
Рената Гжегорчикова
сознание сопровождается переживанием сочувствия к потерпевшему (взаимо-
пониманием). Иногда можно сказать даже больше: важно совместное пережи-
вание всех последствий состояния, вызванного причиненным злом. В осозна-
нии этого огромную роль играет воображение (присущее только человеку),
иначе говоря, способность создавать в сознании образы, не существующие в ре-
альной действительности (которые существовали бы, если бы не совершенный
мною проступок), а также способность представить себе состояние и пережи-
вания потерпевшего. Если бы люди чаще использовали силу своего воображе-
ния, может быть, было бу меньше зла и людей, от него страдающих. Еще Януш
Корчак говорил, что доброта — это вопрос воображения: «Я представляю себе,
что чувствует другой человек».
Этот элемент познавательного процесса является существенной составля-
ющей переживания сожаления о совершенном дурном поступке. Ему часто со-
путствует нереальное желание изменить ход событий («если бы это не произош-
ло!»). Если мы имеем дело с закоренелым грешником, налицо противоположный
элемент — «хорошо, что случилось именно так, пусть и дальше так будет». Это
сигнал, что истинное сожаление о совершенном проступке не имеет места.
Переживание сожаления о своей вине следует отличать от переживания ‘рас-
каяния’, которое является актом самооценки в контексте своей вины. Это не
только сожаление, что мною было кому-то причинено зло или что я нарушил
моральный порядок вещей, но и признание своей слабости, своей незначитель-
ности. Этимологически польское слово skrucha ‘раскаяние’ (прежде — skru-
szenie) связано со словами kruszenie ‘дробление, размячение’ и kruchosc ‘хруп-
кость, ломкость’, переноси, ‘слабость’, значения которых противопоставлены
‘твердости, силе’ Признаться, что причиненное нами зло делает нас незначи-
тельнее, ничтожнее, нелегко в наше время, когда чувство собственного досто-
инства, высокая самооценка считаются состоянием оптимальным, когда люди
вырабатывают в себе ассертивность как поведение, гарантирующее счастье.
Раскаяние, иначе говоря, чувство уменьшения своего достоинства вследствие
причиненного кому-то зла, ведет к смирению (чувству собственной слабости
и ограниченности собственных возможностей) и может иногда порождать
‘стыд’ — переживание очень сложное, причиной которого является не столько
чувство вины, сколько чувство, что мой проступок может получить отрица-
тельную оценку в глазах окружающих. Стыд, таким образом, это не ощуще-
ние — в чистом виде — сожаления о совершенном дурном поступке: это ощу-
щение окрашено эгоизмом — ведь окружающие оценят меня отрицательно.
О присутствии элемента оценки со стороны окружающих при переживании
стыда писала Н. Д. Арутюнова [1997; 2000].
В заключение рассмотрим связь между понятиями ‘раскаяние’ и ‘покаяние’.
Последнее означает ‘добровольное принятие страдания’ (как бы наказание
самого себя), что должно «компенсировать» причиненное зло. В настоящее
время понятие ‘покаяния’ сопровождается негативными коннотациями и по-
нимается как «формальное покаяние», которое назначается после исповеди.
Акт покаяния воспринимается как анахронизм. Проявляется это также в том,
что исповедь в католической церкви называется теперь не ‘таинство покаяния’,
О раскаянии, покаянии и других актах, связанных с чувством вины
559
а ‘таинство единения’, и, таким образом, первоначальный смысл покаяния не
выявляется — как если бы этого надо было в наши дни стыдиться.
Между тем покаяние имеет свое глубокое метафизическое и духовное зна-
чение. Оно связано с убеждением, что совершенное зло нарушает определен-
ный моральный и духовный строй, существующий в нашем мире, и — если зло
нельзя аннулировать — его последствия должны быть как бы компенсирова-
ны иным образом: путем добровольного принятия страдания и усилий, чтобы
исправить зло. Страдание становится символическим актом возмещения зла.
Такой смысл имело возникшее в Германии после Второй мировой войны дви-
жение, называвшееся «Знаки покаяния» (Siihnezeicheri), участники которого
осознавали, что после преступлений, совершенных нацистами, обыкновенно-
го «простите!» недостаточно, что нужно как-то иначе, более глубоко выразить
свое сожаление и раскаяние, а наиболее соответствует такому ощущению
стремление собственными руками, не жалея усилий, смиренно постараться хотя
бы в малой части восстановить то, что уничтожили их соотечественники.
В чувстве покаяния заключается убеждение, что в мире существует опреде-
ленный моральный и духовный строй, нарушение которого должно быть как-
то возмещено, что поступок отдельно взятого человека не безразличен миру:
добрые дела обогащают мир, а зло наносит ему ущерб: «Кто спасает одну
жизнь, спасает весь мир. Кто уничтожает одну жизнь, уничтожает весь мир».
То, что в наши дни покаяние считается пережитком, является, вероятно, след-
ствием распространения арелигиозного мировоззрения. Стоит отметить, что
также народной культуре свойственно глубокое убеждение, что зло должно
быть наказано (ср. [Толстая 2000]).
Вернемся, однако, к языковым средствам, выражающим анализируемые
нами переживания и виды поведения. Эти средства различны в польском и
русском языках.
В польском языке названия описываемых состояний четко разделены: ин-
теллектуально-эмоциональное состояние сожаления о совершенном зле (вместе
с элементом упомянутого выше нереального желания аннулировать совершен-
ный поступок) описывает выражение zal za winy (grzechy) ‘сожаление о своей
вине (своих грехах)’ Между тем skrucha ‘раскаяние’ — это переживание ума-
ляющее, уничижающее, приводящее к ‘смирению’ (pokora) — к чувству соб-
ственной ничтожности вследствие причиненного зла. Serce skruszone, czlowiek
skruszony ‘раскаявшееся сердце, раскаявшийся человек’ противопоставляется
выражению serce harde (czlowiek hardy, pyszny) ‘высокомерное сердце (высоко-
мерный, надменный человек)’
И наконец, pokuta ‘покаяние’ В польском языке это понятие четко отде-
ляется от понятия наказания (kara), «неприятности», причиняемой прови-
нившемуся органами правосудия. Покаяние добровольно совершает чело-
век, который переживает ‘раскаяние’ (skrucha). Необходимо отметить, что
первоначально слово pokuta означало ‘наказание’, и это двойное значение
(и ‘наказание’, и ‘покаяние’) сохраняется в чешском слове pokuta, заимство-
ванном польским языком. Такое же двойное значение характерно для латин-
ского слова poena (см. ниже).
560
Рената Гжегорчикова
Несколько иначе, как мне кажется, это выглядит в русском языке. Здесь
переживание сожаления, самооценки и принятия добровольного страдания
(‘покаяние’) не так четко различаются. Раскаяние и покаяние имеют общую
этимологию: они восходят к глаголу каяться. В словарях значения этих слов
различаются нечетко. Во многих контекстах они выступают как синонимы.
В религиозной лексике различие между ними более выразительно: покаяние —
это ‘таинство покаяния’ (исповедь), например предсмертное покаяние (в этом
значении невозможно употребление слова раскаяние), но также и ‘покаяние’ как
церковное наказание (епитимья) и назначенное человеком самому себе или
уготованное судьбою (в этом случае ‘покаяние’ приближается по значению
к слову наказание). Покаяние означает также ‘публичное признание своих оши-
бок и заблуждений’ — в этом смысле слово это употреблялось (может быть,
иронически) по отношению к самокритике в сталинскую эпоху, ср. «[...] в не-
скольких развернутых выражениях принес покаяние» (Б. Пастернак. Доктор
Живаго). В этом значении слово раскаяние, скорее, не употреблялось.
Значения обоих слов нередко сближаются, так как они могут употреблять-
ся в идентичных контекстах, ср. искреннее покаяние!раскаяние, чистосердеч-
ное покаяние!раскаяние, слезы покаяния!раскаяния. Однако слово раскаяние от-
носится, скорее, к психическому состоянию, тогда как покаяние обозначает
поведение и поступки, вызванные этим состоянием, иначе говоря — покаян-
ное поведение.
Для того чтобы выразить состояние ‘раскаяния’, употребляется прилага-
тельное покаянный, ср. покаянное письмо, покаянная речь, покаянный вид. При-
лагательное *раскаянный в русских словарях мною не обнаружено. Таким об-
разом, раскаяние, как уже было сказано выше, относится скорее к психическому
состоянию и более близко по значению к польскому слову skrucha, в то время
как покаяние описывает определенный вид поведения, действия, выражающие
‘раскаяние’ (т. е. польск. pokuta).
В итоге можно сказать, что выражения, относящиеся к анализируемому
здесь психическому состоянию человека, испытывающего чувство вины, рас-
членяются несколько иначе в обоих языках. В польском языке эмоциональный
элемент и самооценка поделены между zal za grzechy (winy) ‘сожаление о своих
грехах (вине)’ и skrucha ‘раскаяние’, между тем как покаянное поведение (ког-
да человек выражает раскаяние и добровольно принимает страдание, возме-
щающее причиненное им зло) определяется как pokuta ‘раскаяние’ и в совре-
менном польском языке резко обособлено от понятия ‘наказание извне’. Между
тем в русском языке ‘раскаяние’ не резко отличается от ‘покаяния’, принятия
последствий причиненого зла в виде наказания. Сближение понятия ‘наказа-
ние’ и ‘покаяние’ видно также в латинским слове poena — но тут имеется еще
дополнительное значение ‘месть’, иначе говоря, наказание, совершаемое потер-
певшим и сопровождающееся сильным чувством ненависти и жаждой возмез-
дия. Из сказанного следует, что процесс дифференциации этих понятий и все
более точного их понимания происходит постепенно.
В заключение проанализируем еще два акта, завершающие диапазон видов
поведения, связанных с чувством ‘вины’.
О раскаянии, покаянии и других актах, связанных с чувством вины
561
3.	Акт просьбы о прощении: признание своей вины
или ‘просьба простить’?
Акт речи, определяемый как ‘просьба о прощении’, не имеет ясной струк-
туры. Я не принимаю здесь во внимание просьбы о прощении «из вежливос-
ти», произносимые в разных ситуациях: при отсутствии какой-либо вины
(Przepraszam, ktora godzina?‘Простите, который час?’) или когда провинность
ничтожна, например Przepraszam! ‘Простите’’, если человек нечаянно толк-
нул кого-то. В английском языке в первом случае употребляется Excuse me!,
во втором же — Sorry!
Если провинность более серьезна, просьба о прощении состоит из двух
главных компонентов, которые по-разному акцентируются в разных языках.
С одной стороны, это признание своей вины и выражение сожаления и рас-
каяния (что преобладает, например, в литургическом Confiteor), с другой
же — просьба о прощении. В большинстве языков доминирует второй ком-
понент, ср. во французском: Je demande pardon, Pardonnez moi! Также польское
przepraszac первоначально означало ‘умолить, задобрить кого-нибудь, скло-
нить на свою сторону’ Но во многих языках находят свое выражение оба
вида поведения, например, в английском наряду с to beg pardon имеется to
apologize (это последнее может производить впечатление не столько просьбы
о прощении, сколько попытки объясниться, оправдаться — о чем говорит и
этимология). Также и в русском языке наряду с Прошу прощения употребляет-
ся Извиняюсь, которое появилось сравнительно недавно, по А. Толстому, под
влянием польского языка: «Москва в ту осень [речь идет о 1914 г. — Примеч.
авт.} была полна беженцами из Польши. [...] повсюду было слышно новорож-
денное словечко: „извиняюсь”» (А. Н. Толстой. Хождение по мукам)1. Как
видно, когда человек просит прощения, — появляется некий дополнительный
элемент, вполне понятный с психологической точки зрения, а именно жела-
ние оправдать свой поступок.
Анализ ситуации вины показывает, что, если речь идет о более серьезных
проступках, человеку скорее свойственно не просить прощения, а признать
свою вину и проявлять сожаление и раскаяние. Этого в действительности ждут
от провинившегося. Если он слишком легко просит прощения, в особенности,
если его вина велика, это воспринимается как нечто неуместное. Лишь от по-
терпевшего зависит, решится он простить или нет.
Акт просьбы о прощении в обоих случаях (мы не говорим здесь об элемен-
тах ‘самооправдения’, которые ослабляют выразительность этого акта) явля-
ется неприятным для провинившегося. Всякое признание своего ничтожества
и слабости оскорбляет чувство собственного достоинства и хорошее самочув-
ствие, тем более когда человек выступает в роли просителя по отношению к ли-
цу, которому он причинил зло. Здесь лежит причина того, что слова Прости
меня! так трудно произнести.
1 Этим и некоторыми другими ценными наблюденииями я обязана д-ру Н. Перчин-
ской. — Р. Г
36 - 3595
562
Рената Гжегорчикова
4.	Прощение и изглаживание из памяти чужой вины
И наконец, последний акт — из описываемых нами форм поведения — акт
прощения со стороны потерпевшего, акт ментальный, духовный, требующий
подчас самоотверженности и великодушия. Рассмотрения требуют две пробле-
мы, с ним связанные.
Во-первых, нередко принято считать, что прощение обусловлено проявле-
нием раскаяния со стороны провинившегося: «Почему я должен простить, если
тот, кто причинил мне зло, ведет себя по-прежнему и не просит прощения?»
Такие голоса часто раздаются даже среди лиц духовного звания. И здесь на-
лицо глубокое недоразумение. Не могу сказать, как это выглядит в арелиги-
озной этике, но христианин обязан простить виновного независимо от того, как
последний себя ведет. Такой пример дал нам Иисус Христос на распятии, про-
стив своих преследователей, хотя они не признавали своей вины перед ним и
не просили прощения. Этому Он учил, завещая нам молитву Отче Наш, в сло-
вах которой обязанность прощать не сопровождается никакими условиями
прощения, а также тогда, когда Он завещал прощать ближнему семьдесят семь
раз, то есть — всегда.
В чем же заключается — с психологической и духовной точки зрения — со-
стояние, которое мы определяем как ‘прощение’? Я думаю, что здесь накопи-
лось много недоразумений. Часто можно услышать: «Я не могу простить, я все
время помню, не в состоянии забыть». Связь прощения с изглаживанием из
памяти чужой вины ощущается очень глубоко. В польском языке эту связь
подкрепляет этимология: przebaczyc — этимологически ‘перестать видеть, пе-
рестать замечать’ (ср. baczyc па cos ‘обращать на что-либо внимание, следить
за чем-либо’, устар, zabaczyc ‘забыть’).
Однако процесс забывания не зависит от человека, не в его власти забыть
о чем-либо — между тем некоторыми чувствами можно овладеть. Итак, про-
стить — это значит избавиться от ненависти, от желания возмездия и мести, от
желания зла тому, кто причинил нам зло. Сожаление же, боль и страдания
вследствие причиненного зла могут продолжаться, человек не властен изба-
виться от них.
Мне кажется, что в том, чтобы пережить чувство прощения причинившему
нам зло, может помочь сила воображения, которая позволяет понять этого
человека. Она дает возможность взглянуть на другого человека — также и на
того, кто причинил нам зло, — с сочувствием, с состраданием, как на того, кто
совершил свой проступок вследствие непонимания его сути, бессознательно,
с отчаяния, вследствие внутренней несобранности. Сила воображения позво-
ляет нам понять, что при всей своей злобе и гневе человек этот в сущности глу-
боко несчастен («как тот великан, который напился допьяна, а когда встанет,
то поймет», — как пишет К. К. Бачинский). Такой подход к человеку, причи-
нившему нам зло, уже сам по себе вызывает в нас чувство облегчения, освобож-
дения от «непрощения».
Перевела Нина Нерчинская
О раскаянии, покаянии и других актах, связанных с чувством вины
563
Литература
Арутюнова 1997 — Н. Д. Арутюнова. О стыде и стуже И Вопр. языкозн. 1997. № 2.
Арутюнова 2000 — Н. Д. Арутюнова. О стыде и совести И Логический анализ язы-
ка: Языки этики. М., 2000.
Даль — В. И. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1—4. М., 1956.
Толстая 2000 — С. М. Толстая. Преступление и наказание в свете мифологии И Ло-
гический анализ языка: Языки этики. М., 2000.
Словарь русского языка: В 4 т. Т. 1—4. М., 1957—1961.
Словарь современного русского литературного языка АН СССР. Т. 1—17. М.; Л.,
1950—1963.
Austin 1977 — J. L. Austin. Jestem niewinny // Znak. 1977. № 276.
Lewicki 2002 — R. Lewicki. Христянство: Русско-польский словарь. Варшава, 2002.
Slownik jQzyka polskiego S. B. Lindego. T. 1—4. Lwow, 1854—1860.
36'
К. Г Красухин (Москва)
«ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО» ЭТИКИ: ОТ КОНФУЦИЯ ДО КАНТА
Проблемы этики всегда интересовали Нину Давидовну. В ее монографии
«Типы языковых значений: Оценка. Событие. Факт» большой раздел посвя-
щен проблемам этической оценки в различных философских доктринах — от
Аристотеля до Канта, Локка и Бентама. Н. Д. Арутюнова [1988/1998] блестя-
ще показывает, что оценка как таковая связана с самой сутью учения назван-
ных мыслителей. Это и понятно: философы всего мира придавали первосте-
пенное значение этике, оценка же, оперирующая понятиями «хорошо/плохо,
должно/недолжно» — главный инструмент этики. А в 1998 г. состоялась орга-
низованная Ниной Давидовной конференция «Языки этики», на которой она
прочла доклад «О стыде и совести», где противопоставила эмоциональный
стыд рассудочной совести.
Изданный по результатам конференции сборник «Языки этики» [2000] ока-
зался очень содержательным; в нем приняли участие филологи, философы и
логики, рассмотревшие этические проблемы с разных сторон. Но в нем не ока-
залось работ, посвященных главным основаниям этики. А их формулировка
представляется необходимой, ибо всякая наука может считаться подлинной
наукой, если она аксиоматизирована. Представляется, что к таким наукам от-
носится и этика. Нахождение же основных этических принципов, из которых
можно вывести все учение о нравственности, важно не только с теоретической
точки зрения. В последнее время все чаще приходится слышать утверждение
о том, что этические нормы могут быть основаны только на религиозном, хри-
стианском или — уже — православном основании. Чтобы разобраться с этим
вопросом, следует прежде всего обратиться к тем заповедям, которые лежат
в основе христианской морали. Несомненно, самое прямое отношение к этике
имеют Десять заповедей (Декалог), которые Господь, по представлениям иуде-
ев, сообщил Моисею. Христиански ориентированные философы считают, что
в Декалоге содержится все необходимое и достаточное, чтобы построить уче-
ние о нравственности, подчеркивают его первостепенную важность как для
монотеистической религии, так и для этики: «Главной особенностью Декало-
га является его учение о Боге и служении Ему... Если в Египте мы находим
нравственные заповеди, подобные Моисеевым, то они теряются в массе маги-
ческих правил, заклинаний, в стремлении обмануть богов. В Декалоге единый
Бог, творящий историю, требует от верных прежде всего соблюдения основ-
ных нравственных принципов» [Мень 2000: 214].
«Золотое правило» этики: от Конфуция до Канта
565
Обратимся к тексту заповедей: «Я — Господь Бог твой, Который вывел тебя
из земли Египетской, из дома рабства; Да не будет у тебя других богов пред ли-
цем Моим. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе ввер-
ху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; Не поклоняйся им и не служи
им, ибо Я, Господь Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину от-
цов до третьего и четвертого рода ненавидящих Меня и творящий милость до
тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои. Не произноси
имени Господа Бога твоего напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того,
кто произносит имя Его напрасно. Помни день субботний, чтобы святить его;
шесть дней работай и делай всякие дела твои, А день седьмой — Суббота Гос-
поду Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь
твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришлец, который в жили-
щах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них,
а в седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его.
Почитай отца и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Гос-
подь Бог твой дает тебе. Не убивай. Не прелюбодействуй. Не кради. Не произ-
носи ложного свидетельства на ближнего твоего. Не желай дома ближнего тво-
его; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его,
ни осла его, ничего, что есть у ближнего твоего» (Исх 20: 2—-17).
Бросается в глаза неоднородность этих заповедей. Первой из них является
требование почитать именно Бога иудеев, Бога Ветхого Завета, сопряженное
с суровыми угрозами в адрес иноверцев. Это обстоятельство заставляет усом-
ниться в общечеловеческом характере такого требования. Ведь по-настояще-
му общечеловеческой может быть только та заповедь, которая преодолевает
межконфессиональные ограничения1. Утверждать, что ни один человек, не
исповедующий иудаизм, не может быть по-настоящему нравственным, едва ли
решится в наше время самый большой ортодокс. Но и остальные заповеди
трудно оценивать однозначно. М. И. Шапир с полной справедливостью заме-
тил недавно, что в Десяти заповедях причудливо смешаны действительно «веч-
ные» предписания («Не убий», «Не укради») и запрет на работу в субботний
день, на произнесение имени Божества вслух, на изображение Божества («Не
сотвори себе кумира»; кстати сказать, последний послужил основой для дви-
жения иконоборцев, заклейменного всеми христианскими конфессиями как
злонамеренная ересь), см. [Шапир 2001]. Добавим к этому, что и 10-я заповедь
(«Не пожелай жены ближнего, ни раба, ни рабыни его, ни вола его, ни осла
его») не выглядит соответствующей нынешним представлениям о морали и
этике, ибо представляет жену как собственность мужа, не имеющую своей воли.
Угроза кары за нарушение заповедей тоже не согласуется с нашими представ-
лениями о природе нравственности (тем более — наказание потомков за вину
1 Хорошо известно, что конфликт между ортодоксальными иудеями и иудео-христи-
анами возник именно в силу того, что первые не приняли учение о божественной при-
роде Иисуса именно на основании первой заповеди. В христианстве же сформировалось
учение о единосущности Иисуса и ветхозаветного Бога (Бога Сына и Бога Отца), что
нашло воплощение в Никейском Символе веры.
566
К. Г Красухин
предков). Вообще, при этической оценке Библии не следует забывать справед-
ливого замечания В. В. Налимова [1993: 123] о том, что великое вневременное
христианское учение включено в текст, несущий печать своего времени, чрезвы-
чайно чуждого по духу человеку XX и, добавим мы, XXI века. Поэтому многие
библейские и евангельские высказывания выглядят с точки зрения нашей этики
неприемлемыми. Десять заповедей, таким образом, обосновывают не столько
общечеловеческую нравственность, сколько каноны иудейского вероисповеда-
ния. И только в этом смысле они могут быть названы основополагающими.
Однако нравственные заповеди тонут в бытовых и узкоконфессиональных не
меньше, чем в египетской Книге мертвых, на которую ссылался А. Мень.
Нахождение главных этических законов, из которых можно было бы вывес-
ти прочие, в том числе и библейские, представляется важнейшей задачей этики.
Следует отметить, что уже евангелисты ощущали и неуниверсальность ряда вет-
хозаветных заповедей, и необходимость их обоснования: «Если же хочешь вой-
ти в жизнь вечную, соблюди заповеди. Говорит Ему: какие? Иисус же сказал: не
убивай; не прелюбодействуй; не кради; не лжесвидетельствуй; Почитай отца и
мать; и: люби ближнего твоего, как самого себя» (Мф 19: 17—19; в греческом
оригинале: on cpovEnoEu;, on poi/EnoEig, on кХёх^ек;, on ^Епбор.артпр'цоЕк;, тща
tov rcaxEpa Kai tt|v рдтЁра ка1 ауалроЕи; tov rcXriaiov con (bt; GEanTov). Послед-
нее правило (которого нет в Книге Исход), бесспорно, является основополага-
ющим для всех остальных заповедей. Об этом прямо говорит апостол Павел,
почти дословно цитируя Иисуса: «Ибо заповеди: „не прелюбодействуй”, „не уби-
вай”, „не кради”, „не лжесвидетельствуй”, „не пожелай чужого” и все другие
заключаются в сем слове: „люби ближнего твоего, как самого себя”» (Рим 13: 9;
то yap on poixEnaEu;, on cpovEnoEiq, on kXex^ek;, on ЁтпвпцдоЕк; Kai ei th; ЁтЁра
evtoXt], ev топтсо тф koyco avaKEcpaXonvxai, ev тф, ауалроЕн; tov tcXtioIov (be,
GEanTOv). Завет же «люби ближнего твоего, как самого себя» пришел из Ветхо-
го Завета (Лев 19: 18). Однако в этом тексте он не связывается прямо с 10 запо-
ведями. Впрочем, и то и другое высказывание представляет собой часть перио-
дов с вводными словами «И сказал Бог все Свои слова сии» (Исх 20:1); «И сказал
Господь Моисею» (Лев 19: 1). Таким образом, для иудея все нравственные пред-
писания мыслятся только как исходящие от Бога. Однако в 10 заповедях, как мы
отметили, смешаны вечные истины и требования, значимые только для иудаиз-
ма, а в Книге Левит причудливо соединяются этические предписания и хозяй-
ственные советы, которые также освящены именем Божьим. Задачей евангели-
стов явилось выделение из 10 заповедей собственно этических норм.
Необходимо сказать несколько слов о языковой форме этих предписаний.
Ю. С. Степанов [1998: 741—743] рассматривает (вслед за К. X. Шмидтом
[Schmidt 1969]) два типа запретительных императивов: ингибитив (запрет
продолжать начатое действие) и превентив (запрет, отнесенный к буду-
щему, т. е. запрет начинать действие). В латыни первое наклонение выража-
ется архаическим ne fac ‘не делай’ (отрицание со стандартным императивом)
или классическим noli facere; второй — сочетанием той же частицы с древним
футурумом, замененным впоследствии перфектом конъюнктива: ne faxis (ар-
хаическая конструкция)/пе feceris (классическая). Библейские предписания
«Золотое правило» этики: от Конфуция до Канта
567
Ю. С. Степанов считает яркими превентивами. Но почти все предписания в про-
цитированных фрагментах из Евангелия выражены стандартным будущим вре-
менем, а отрицания — немодальной частицей он (тогда как при императивах
употребляется модальная цц). Настоящие превентивы в греческом могут быть
выражены с помощью императива аориста или конъюнктива с той же частицей
|1Т|, а здесь перед нами — футурумы. Представляется, что это придает речам Иису-
са совершенно особый оттенок. Он не столько предписывает собеседнику ис-
полнение основных заповедей, сколько предполагает, что тот будет воздер-
живаться от запрещенных им действий и в этом случае обретет жизнь вечную.
Примечательна разница выражений zipa tov катера ка! xf|v ццтёра ‘чти отца и
мать’ и ауалцоЕн; tov nkowiov оои ‘возлюби ближнего своего’ В первом слу-
чае перед нами презентный императив, предполагающий, что субъект уже вы-
полняет предписанные ему действия, во втором — футурум, постулирующий
совершение соответствующего действия в будущем. Таким образом, основные
заповеди в евангельской интерпретации — не столько приказ, сколько конста-
тация объективного закона («если не будешь убивать, красть, лжесвидетельство-
вать... будешь любить ближнего своего — обретешь жизнь вечную»).
Итак, в основу своей нравственной программы Евангелие ставит любовь.
Очевидно, что это — совершенно необходимое, но все же недостаточное начало
этики, так как предписание или запрет действий должны базироваться на ана-
логичном же предписании. Главный этический закон должен нормировать не
только чувства, но и действия (или запрет). Собственно говоря, такой закон
был найден давно, упомянут он и в Евангелии (о чем ниже); в средние века он
получил название Золотого правила. Наша же задача — показать, как имен-
но это правило встроено в систему любой этики.
Первым по времени, кто высказал это правило, был, очевидно, Кун Цзы (Кон-
фуций, 551—479 гг. до н. э.). Он так определял человечность: «Это когда ведут
себя на людях так, словно вышли встречать важную персону, руководят наро-
дом так, словно совершают важный жертвенный обряд; не делают другим того,
чего не хотят себе, не вызывают ропота в стране, не вызывают ропота в семей-
стве»2. Одному из этих правил Конфуций придавал особое значение. Существу-
ет предание о его беседе с одним из учеников — Цзыгуном, которое можно пе-
редать так:
Цзыгун, Конфуция увидев,
С надеждой у него спросил:
— Найдется ли такое слово,
Чтоб следовать ему всю жизнь?
— Найдется, — отвечал Учитель,
С улыбкой глядя на него. —
Чего себе не пожелаешь,
Того не делай и другим3.
2 Конфуций. Изречения / Пер. И. Семененко. М.: АСТ-Фолио, 2000. С. 65.
3 Там же. С. 91—92. Стихотворное переложение принадлежит автору статьи.
568
К. Г Красухин
В этом поучении Конфуция важно не только само правило, но и та реши-
тельность, с которой китайский мудрец объявил его основным жизненным
принципом. Конфуций показал, что главное правило этики должно быть сфор-
мулировано человеком для себя, с учетом собственных ощущений, интересов
и представлений о жизни. В основе этой этической догмы — признание чело-
веком Другого равным себе самому. Таким образом, уже Конфуций понимал,
что вечным правилом человеческих взаимоотношений может быть не абстрак-
тное требование или запрет, но только то предписание, которое обращено к
человеку и предоставляет"ему свободный выбор. И, ориентируясь на это пра-
вило, Конфуций оценивал людей и явления. О Конфуции иногда говорят как
о стороннике патерналистского взгляда на мир, требующего от человека пол-
ного подчинения властям предержащим. Это не совсем так: согласно китай-
скому первоучителю, власть только тогда может быть авторитетной, когда она
сама является образцом следования закону и этическим нормам4. А на первое
место он ставил именно Золотое правило.
Это правило действительно лежит в основе человеческого общежития. По-
этому его в различных формах высказывали и другие философы, явно не зна-
комые с учением Конфуция. Например, афинский оратор Исократ (436—338)
говорил: «Не делай другому того, что, будучи причиненным тебе, вызовет у те-
бя неприятное чувство и раздражение». В том же духе высказывался и выдаю-
щийся философ-стоик Эпиктет. А в библейской Книге Товит находим: «Что
ненавистно тебе, не делай того и другому» (Тов. 4: 15). Книга Товит- от-
носительно поздний библейский текст, появившийся лет на сто раньше той
эпохи, когда в иудаизме возник серьезный конфликт различных направлений.
Согласно одному из них, поддержанному саддукеями и частью фарисеев, под-
линно благочестивым иудей может быть только тогда, когда строго соблюда-
ет все накопившиеся за несколько столетий предписания, касающиеся вовсе не
только собственно религиозной жизни, но и быта (по преданию, таких правил
было более трехсот). Это направление возглавлял раввин Шаммай. Такому
мировоззрению решительно противостоял первосвященник Синедриона Хил-
лел — один из самых великих иудейских мыслителей, которому принадлежит
значительная часть текстов Талмуда. Хиллел утверждал примат этических тре-
бований над догматическими, обличал законников за то, что они пытаются
подменить веру в Бога Живого рабским исполнением человеческих предписа-
ний. И о законе Хиллел высказался кратко и точно: «Не делай другому того,
что отвратительно тебе самому, — вот в этом и заключается вся Тора. Все ос-
тальное —- лишь толкования»5 (Шаббат 31а). Иными словами, Хиллел с пора-
зительной силой и смелостью свел все огромное Пятикнижие к этой короткой
формуле, осознав и решительно утвердив ее основополагающую суть. Ведь и
те библейские заповеди, которые мы можем признать универсальными, легко
4 Там же. С. 13—14, изречения 19 и 21.
5 Как гласит талмудический трактат «Шаббат», к Хиллелу пришел язычник и спро-
сил его: «Можно ли произнести всю Тору, стоя на одной ноге?» Хиллел ответил ему
этим замечательным высказыванием.
«Золотое правило» этики: от Конфуция до Канта
569
выводятся из этого предписания. Человек не хочет быть ни убитым, ни обокра-
денным, ни оклеветанным — поэтому не должен делать этого и сам.
Итак, в высказывании Хиллела блестяще сформулирован этический запрет.
Но этика должна не только запрещать, но и предписывать. Положительный
этический императив высказал Иисус: «Итак, во всем поступайте с людьми так,
как и вы хотите, чтобы поступали с вами. Ибо в этом закон и пророки» (Мф
7: 12). Синодальный перевод не вполне точен; приведем оригинал с собствен-
ным переводом: ndvxa onv боа av 0eXt|te, iva Jtotaknv i)ptv ot avOpcorcoi, outco
Kai ujiEig koielte anzoig- ошо^ yap eoti 6 vopog ка1 ot тсросрртаг ‘Все, что вы бы
хотели, чтобы люди вам делали, то и вы делайте им; ибо таков закон и проро-
ки’. Здесь важна апелляция к выбору человека: желая себе какое-либо действие,
он обязан совершить его и для другого. Ссылка на закон и пророков — это
почти прямая цитата из Хиллела; но примечателен акцент, сделанный Иису-
сом: не запрет, а предписание нравственно необходимого действия. Разница эта
довольно существенна. Человек может не делать никому ничего дурного, но,
если он равнодушно проходит мимо чужой беды, отказывает в помощи нуж-
дающимся, он формально выполняет этический запрет, однако не может быть
назван по-настоящему нравственным человеком. Таким образом, именно
в этом месте Евангелия от Матфея указывается не только как не должно, но и
как должно поступать. По справедливому замечанию Г П. Чистякова, «...это
очень важно, так как здесь речь идет не о пассивном неделании зла, а об актив-
ном доброделании, которое есть христианство» [Чистяков 2000: 126]. Таким
образом, в интерпретации Христа Золотое правило превратилось из запрета
в руководство к действию. Иначе говоря, Хиллел сформулировал слабый ва-
риант Золотого правила, а Иисус — сильный вариант.
Однако оставался важный вопрос: почему надо поступать именно так. Ре-
шение его связано с трудами Иммануила Канта. В поисках категорического
императива Кант не мог пройти мимо Золотого правила. Формулировка глав-
ного этического требования по Канту такова: «Поступай только согласно та-
кой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, что-
бы она стала всеобщим законом»6; иначе: «поступай так, как если бы максима
твоего поступка посредством твоей воли должна была бы стать всеобщим за-
коном природы»7. Далее Кант провозглашает практическое следствие из это-
го закона (иначе — практический императив): «Поступай так, чтобы ты все-
гда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так же,
как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству».
А в «Критике практического разума» говорится: «Основной закон чистого
практического разума: Поступай так, чтобы максима твоей воли могла в то же
время иметь силу принципа всеобщего законодательства»8. Таким образом,
6 И. Кант. Основы метафизики нравственности // И. Кант. Основы метафизики нрав-
ственности. М.: Мысль, 1999. С. 196 (в дальнейшем— Метафизика).
7 Там же. С. 197.
8 И. Кант. Критика практического разума. Ч. 1: Критика чистого практического ра-
зума о началах И Метафизика. С. 283.
570
К. Г Красухин
Кант эксплицитно объявил этот принцип главным законом человечества, по
значимости и непреложности сопоставимый с законом природы. Определения
Канта выглядит более сложно, чем высказывания Конфуция, Хиллела и Иисуса
(и чаще в силу этого истолковывались ошибочно). Наша задача — попытать-
ся установить то новое, что привнес Кант в Золотое правило. Для этого сле-
дует попытаться определить базовые понятия философии Канта.
Как хорошо известно, все категории мышления Кант делит на априорные и
апостериорные. Категорический императив — априорное суждение, поэтому он
и отнесен к сфере чистого практического разума. Основное понятие в филосо-
фии Канта, определяющее всякое живое существо (в отличие от неживого), —
воля. Согласно Канту «воля каждого человека носит эмпирический характер,
представляющий собой некоторую причинность его разума...»9 И далее: «Мы
не будем придираться к естественному разуму, когда он... заключает, что такая
же причинность, а именно рассудок и воля, лежит в основе природы (которая
единственно и делает возможным все искусство и, быть может, самый разум)
также из некоторого другого умения, хотя бы даже и сверхчеловеческого...»10.
Таким образом, воля для Канта — это основополагающая черта человека и мира,
заключающаяся в устремлении к чему-либо. Человек способен действовать или
прекращать действия благодаря наличию у него воли. Воля не подчиняется за-
конам, но это не значит, что она беззаконна и произвольна. Напротив, одно из
важнейших свойств воли — установление собственного закона. Этот закон, для
того чтобы быть принятым в мир, должен соответствовать общему закону мира.
Это обусловлено не какими-то практическими соображениями, но самим харак-
тером воли. Эта точка зрения Канта противостоит утилитарным представлени-
ям о морали и нравственности, согласно которым нравственность есть средство
достижения чего-либо. Но соображения типа «надо делать хорошие поступки
для того, чтобы получить выгоду или благодарность», не имеют отношения
к нравственности, так как подразумевают не свободную волю действующего,
а обусловленность. Свободная воля не может подчиняться практическим со-
ображениям.
И если мы определяем нравственность как всеобщий закон, мы должны
утверждать следующее: нравственность начинается там, где кончается целесооб-
разность, которая фактом своего существования ограничивает свободу. Свобода
же, определяемая как свойство воли всех разумных существ, имеет две ипостаси:
отрицательную (независимость от чего-либо) и положительную. Положительная
же сторона свободы — это способность действовать, не подчиняясь никаким
внешним законам, но устанавливая их своими действиями. Из этого следует, что
каждый поступок подлинно свободного существа должен иметь силу всеобщего
закона. Таким образом, свобода по Канту — это прежде всего величайшая от-
ветственность, основанная на осознании того, что свободно действующий субъ-
ект окружен другими разумными существами, наделенными свободой воли.
9 И. Кант. Критика чистого разума. М.: Мысль, 1994. С. 336 (В дальнейшем —
Критика).
10 Критика. С. 377.
«Золотое правило» этики: от Конфуция до Канта	571
Понимание этого, как представляется, и дает ключ к пониманию категори-
ческого и практического императива Канта. Но прежде чем перейти к собствен-
но истолкованию, нужно уточнить, что Кант понимает под этими терминами.
Все императивы он подразделяет на гипотетические и категорические. Первые
предписывают действие сообразно какому-либо результату и подразделяются
на проблематические и ассерторические (касающиеся соответственно возмож-
ной или действительной цели)11. Категорический же императив актуален без
всякой цели, поэтому он «имеет силу аподиктически-практического принци-
па»12. Иными словами, категорический императив требует безусловного вы-
полнения. А коли это так, то он сам по себе становится целью. И поэтому
человек как носитель свободной воли должен быть целью для действия, дик-
туемого свободной волей.
При характеристике категорического императива Канта может возникнуть
(и возникает!) следующий вопрос. Понятие общего закона, которое ставится
философом во главу этики, выглядит субъективным и расплывчатым, ибо раз-
ные носители свободной воли могут возводить разные принципы в ранг общего
закона. Всегда поступая согласно им же установленному общему закону, они
будут последовательны, но в любом ли случае их можно считать нравственны-
ми? Ведь любой нарушитель этических и юридических законов может объ-
явить, что именно такого рода деятельность он готов возвести в общий закон.
Но Кант предвидел такого рода возражения и достаточно ясно разъяснил свою
позицию. В «Основах метафизики нравственности» (с. 197—200) он разъяснил
на четырех примерах, что общий закон невозможен на аморальной основе. Так,
самоубийца не может требовать, чтобы его поступок был возведен во всеоб-
щий закон, ибо в таком случае субъект законодательства, т. е. род человечес-
кий, исчез бы с лица Земли13. Человек, занимающий деньги без намерения их
отдать, никак не может возвести такое правило в общий закон, ибо в случае
установления такого закона люди бы перестали давать деньги взаймы и наш
11 Вопрос о форме императивов и синтаксисе образуемых им конструкций очень акту-
ален. Мы уже отмечали точку зрения К. X. Шмидта на ингибитив и превентив. Импе-
ратив, который Кант назвал проблематически-практическим, часто входит в особые
конструкции, обозначающие деонтическое (долженствовательное) следствие из гипо-
тетического положения дел. Такие конструкции, как правило, встречаются в древних
законодательных текстах и заклятиях. Они выражают логическую операцию, которая
в работах [Красухин 2000а; 20006] была названа дебитивной импликацией (от лат. debeo
‘долженствовать’).
12 И. Кант. Основы метафизики нравственности И Основы. С. 189.
13 Вопрос о самоубийстве представляется более сложным. Такие философы, как гре-
ческие стоики, Эпикур, Д. Юм, Дж. Донн, допускали возможность и даже необходи-
мость самоубийства для человека в безвыходных обстоятельствах, а противник само-
убийства Н. А. Бердяев считал его этически возможным для человека, мучительно и
безнадежно больного. Самоубийство — это совершенно особая проблема. Отсылаю
читателя к выдающейся работе [Чхартишвили 2000], где она рассмотрена с исчерпы-
вающей полнотой в философском, социологическом и историческом аспекте и, глав-
ное, как факт литературной жизни.
572
К. Г Красухин
законодатель просто не получил бы желаемого. Человек, небрежно относящий-
ся к собственным способностям, тоже должен понять, что все человечество
может существовать только благодаря максимальному проявлению своих та-
лантов; следовательно, его отношение к себе нельзя возвести в общий закон.
Наконец, человек, отказывающий в помощи другим, может сам попасть в си-
туацию, когда ему необходима помощь. Таким образом, категорический им-
ператив Канта основан на признании того, что все законодатели равны друг
другу. Воля каждого из них воздействует на весь мир и других субъектов воли.
Кроме того, когда мы говорим об общем законе, то мы подразумеваем его
действительную всеобщность. Иными словами, общий закон прежде всего реф-
лексивен, т. е. обращен и к самому законодателю (что и вытекает из четверто-
го примера Канта). Установив свою максиму в качестве всеобщего закона, сво-
бодный волеизъявитель должен быть готов к тому, что закон должен быть
применен прежде всего к нему самому. Иными словами, вор, если он хочет
придерживаться кантианской доктрины, должен быть готов к тому, чтобы
быть обокраденным или даже сам раздать все свое имущество, убийца — кон-
чить жизнь самоубийством. Признание рефлексивности всеобщего закона по-
могает понять, почему, вопреки Ницше, невозможно создать «этику зла». Как
известно, этот соотечественник Канта полагал, что зло безнравственно лишь
постольку, поскольку пытается замаскироваться под добро. Если же зло осо-
знает себя именно как зло, то на этом основании оно и может стать по-своему
нравственным. Но, как следует из Кантовой системы доказательств, зло, осознав
себя как зло и тем самым возводя себя в общий закон, неминуемо будет стремить-
ся к самоуничтожению. Этика же — это наука о жизни, а не о смерти.
Итак, мы можем подвести некоторые итоги. Этическое учение Канта легко
представить в виде следующих положений. 1. Человек разумен. 2. Главное свой-
ство разумного существа — воля. 3. Главная характеристика воли — свобода.
4. Свобода неразрывно связана с ответственностью за принятое решение. 5. Су-
щество, наделенное волей и свободой, инкорпорировано в мир, населенный
другими разумными существами, и живет по его законам. 6. В силу этого вы-
бор, который осуществляет разумное существо, руководствуясь своей волей и
свободой, должен соответствовать устройству мира, то есть носить характер
всеобщего закона. 7. Всеобщий закон рефлексивен, то есть касается и самого
законодателя. Роль свободы и ответственности в философии Канта прекрас-
но понял М. К. Мамардашвили: «Он [имеется в виду человек, отступивший от
закона. — К. А".] плохо воспитан, жизнь сложилась так — весь этот предметный
ряд, — но в момент, когда он лгал, он полностью сам являлся источником сво-
его поступка и несет поэтому за него полную ответственность, которая нераз-
делима по всем звеньям, перечисленным в этих рядах» [Мамардашвили 1992:
152]. Выбор той или иной модели поведения — следствие свободы, наступив-
ший за ним момент — предмет ответственности.
Достижения Канта в этике поразительны. Он превратил Золотое правило
из прескриптивного (предписывающего) закона в дескриптивный (описы-
вающий), показал, что оно связано с глубочайшими основами человеческой
«Золотое правило» этики: от Конфуция до Канта
573
Вселенной, чем и объясняется универсальность Золотого правила. Поэтому не
совсем точно утверждение Ю. С. Степанова: «В этике Кант — философ проте-
стантизма (и номинализма)» [Степанов 1998: 749]. В том, что этика Канта но-
миналистична, не приходится сомневаться. Как мы убедились, нравственный
закон Канта является следствием не какой-то внеположной человеку силы,
а вытекает из основных принципов человеческого бытия. Но считать это мо-
ральное учение только протестантским, на наш взгляд, нет оснований. Как ве-
ликая общечеловеческая теория она обобщила доктрины и основателя кон-
фуцианства, и античных мыслителей, и правоверного иудея, и Иисуса. Кант
ответил на вопрос не только «как», но и «почему».
Вернемся еще раз к библейским заповедям, именно к тем, непреложность
которых подтверждена Евангелием. При здравом размышлении можно прий-
ти к выводу, что и они не полностью универсальны: можно представить себе
экстремальные ситуации, когда соблюдение их невозможно. Вряд ли кто-ни-
будь может осудить убийство, совершенное ради защиты собственной жиз-
ни и жизни своих близких; отношение детей и родителей тоже не всегда ук-
ладываются в стандартную форму почитания. Этическая оценка действия
свободного индивида в таких ситуациях блестяще регулируется, на наш
взгляд, практическим императивом Канта: и к себе самому, и к другому че-
ловеку не следует относиться как к средству, но только как к цели. И если цель
человека — осуществление своего свободного выбора, то он имеет право
сопротивляться всем препятствиям и всем препятствующим. Это говорит
о том, что этические истины, не учитывающие фактор человека (т. е. претен-
дующие на абсолютность), на самом деле относительны. Абсолютна лишь
доктрина, учитывающая человеческий фактор, т. е. несущая элемент относи-
тельности. Этика может быть мотивирована не конкретными ситуациями, но
только сущностью человека и человечества. Таков урок, преподанный чело-
вечеству кенигсбергским мудрецом.
Литература
Арутюнова 1988/1998 — Н. Д. Арутюнова. Оценка в механизмах жизни и языка И
Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. М., 1998. Впервые напечатано в: Н. Д. Арутю-
нова. Типы языковых значений: Оценка. Событие. Факт. М., 1988.
Арутюнова 2000 — Н. Д. Арутюнова. О стыде и совести И Логический анализ язы-
ка: Языки этики. М., 2000.
Красухин 2000а — К. Г Красухин. Языковое выражение долженствования в древ-
нейших законодательных текстах // Логический анализ языка: Языки этики. М.,
2000.
Красухин 20006 — К. Г Красухин. Греческие инфинитивы в императивной функ-
ции II Colloquia classica et Indo-Europea. СПб., 2000.
Мамардашвили 1992 — М. К. Мамардашвили. Кантианские вариации//Квинтэссен-
ция: Философский альманах 1991. М., 1992.
Мень 2000 — А. Мень, протоиерей. Исагогика. М., 2000.
| Налимов 1993 — В. В. Налимов. В поисках иных смыслов. М., 1993.
574
К. Г Красухин
Степанов 1998— Ю. С. Степанов. «Категорический императив» Канта: (Против
«Моральной необходимости» Лейбница) // Ю. С. Степанов. Язык и метод. М., 1998.
Чистяков 2000— Г. П. Чистяков. Размышления о Евангелии. М., 2000.
Чхартишвили 2000 — Г. Ш. Чхартишвили. Писатель и самоубийство. М., 2000.
Шапир 2001 — М. И. Шапир. Язык этики или этика языка? К деонтологии науки И
Язык и культура: Факты и ценности. М., 2001.
Schmidt 1969— К. Н. Schmidt. Probleme des Prohibitivsatzes H Studia Linguistica et
orientalia Antonio Pagliaro oblata. Roma, 1969. T. 3.
Нина Б. Мечковская (Минск)
ЛАВИНА СЕМИОЗИСА, ЧАСТИЧНО ФИКСИРУЕМАЯ ЯЗЫКОМ
(ПО ДАННЫМ АНАЛИЗА СИМВОЛИКИ КРЕСТА
И МОТИВИРОВАННЫХ ИМ ЗНАКОВ)1
0. В семантико-семиологических исследованиях Н. Д. Арутюновой чрезвы-
чайно важно внимание к происхождению и эволюции семиотических феноменов,
включая перерастание (или, может быть, иногда деградацию) одних семиотичес-
ких форм и категорий в другие. Внимание к динамике в онтологии знаков по-
зволяет не только преодолевать ограниченность дефинитивно-классифициру-
ющей семиологии, но и понять мир знаков и знаковых систем как семиотический
континуум.
Один семиотический феномен способен индуцировать новые. Например,
в системе знаковых средств языка есть «предложение» (предикация) и есть
«производные от него значения» [Арутюнова 1998: 403 и след.]. Одни из пред-
ложенческих производных значений обусловлены онтологически — разно-
образием тех реальных связей и отношений вещей, которые отображаются
(с разной степенью субъективности) в актах предикации (это «события»,
«процессы», «действия», «поступки», «признаки», «свойства», «качества» и
т. п.). Другие значения («суждения», «мнения», «утверждения», «сообщения»,
«советы», «запреты», «просьбы» и мн. др.) обусловлены разнообразием мен-
тальных и модальных условий предикации.
Семиотические формы могут быть разной степени сложности и находиться
на разных ступенях семиозиса. В ряду «общесемиотических классификато-
ров» (термин Н. Д. Арутюновой) —таких как образы, метафоры, метонимии,
символы, эмблемы, знаки, сигналы, знамения и др., — образ находится «в на-
чале семиотического пути», он еще не конвенционален (и в этом смысле не
вполне семиотичен). В нем еще «не обособились потенциальные стороны зна-
кового отношения и естественно не выделилась связка» [Арутюнова 1998:
315]. Феномен образа является исходным для целой группы семиотических
форм. Конкретные образы могут эволюционировать в разных направлениях.
«Семантический путь ведет образ к метафоре, путь семиотический — к сим-
волу и знаку. Но есть еще и третий путь, идя по которому, образ получает
идентифицирующую функцию и становится эмблемой или гербом [Арутюно-
ва 1998: 346].
Толчками или целями сдвигов могут быть как инновации в «смыслах»
(включая потерю каких-то концептов), так и те или иные «формальные» про-
1 Работа выполнена при финансовой поддержке Белорусского республиканского
фонда фундаментальных исследований (грант № Г-99/НО).
576
Нина Б. Мечковская
цессы (обобщение или, напротив, расподобление семиотических конструк-
ций, эллипсис и др.).
1.	Кросс-семиотический и многоканальный процесс семиозиса. Знакообра-
зование (семиозис) представляет собой эксплицитную составляющую процес-
сов приращения и накопления информации. Его эксплицитность обусловле-
на материальной (чувственно воспринимаемой) природой плана выражения
знаков. В семиотическом континууме знаковых систем количество производ-
ных знаков многократно превышает количество непроизводных (простых, ис-
ходных, элементарных) знаков, подобно тому как масса слов в языке в ты-
сячи раз превышает количество корневых морфем и непроизводных слов.
Однако аналогии между деривацией слов (морфемной и семантической)
в языке и деривацией знаков в общем семиотическом континууме быстро ис-
черпываются, поскольку магистральные линии знакообразования проходят
не внутри отдельных семиотик, но между ними, т. е. носят кросс-семиотичес-
кий (межсемиотический) характер. Например, ритуальный жестовый знак
(или цепочка знаков) начинает воспроизводиться или отображаться в более
или менее редуцированном виде в за пределами семиотики ритуала — в дру-
гих семиотиках (в искусствах, в поведении, в языке). При этом используют-
ся разные сенсорные модальности: некоторый жест (визуальный динамичес-
кий знак) может оказаться стимулом для появления визуального статического
знака (например, рисунка, отображающего жест), далее, для слышимого зна-
ка (допустим, музыкального сопровождения данного жеста в ритуале), затем
вербального знака (обозначения данного жеста словом или сочетанием слов),
затем вновь обнаружиться в жестовой форме, но уже в других семиотиках —
не в ритуале, а, допустим, в этикете и/или театре. Указанные общие законо-
мерности семиозиса (его межсемиотический и многоканальный характер), как
и некоторые более частные черты, будут показаны на примере знаков, свя-
занных с концептом «крест».
2.	Семантическая амбивалентность креста. Крест как артефакт (пересека-
ющиеся палки, бревна и т. п.) и как геометрическая фигура по определению яв-
ляются «составленными», т. е. не элементарными феноменами. Крест как ми-
фолого-религиозный знак представляет собой высокую абстракцию и крупное
обобщение, поэтому его древнейшие изображения (эпохи неолита) не относятся
к самым ранним из дошедших визуальных семиотических феноменов. В мифо-
логии многих народов (в том числе в Австралии и доколумбовой Америке)
крест представляет собой высший и многозначный символ: он означал солн-
це (пересечение линий передавало лучи и движение «солнечного колеса», мель-
кание его спиц); крест был символом человека (с распростертыми руками)2,
символом мирового древа и др. (подробно см. [Топоров 1992]).
Помимо позитивных («созидающих») значений («солнце», «человек», «древо
жизни» и т. п.), семиотика креста связана с идеей пересечения, чреватой конф-
2 Ср. у Даля: лежать крестом — растянувшись на полу и разведя руки [Даль, II: 190].
Лавина семиозиса, частично фиксируемая языком...
577
ликтом разнонаправленных сил и переменами. В. Н. Топоров отмечает связь
символики креста с «выбором между счастьем и несчастьем, жизнью и смер-
тью, процветанием и упадком» [Топоров 1992: 13], а также с символикой пе-
рекрестка, отображенной в эмблеме греческой богини ночных видений и ча-
родейства Гекаты (ее представляли в виде трехголовой женской фигуры, иногда
шестирукой). Римляне отождествляли Гекату со своей богиней Тривией («бо-
гиней трех дорог»), чье изображение, в виде трех смотрящих в разные сторо-
ны женских фигур, они ставили.на распутьях и перекрестках и где ей обычно
приносили жертвы [Тахо-Годи 1992]3.
Амбивалентность концепта «крест» сохраняется и в современном сознании.
Христианская символика креста обусловила исходную положительную праг-
матику многих знаков, однако, с другой стороны, ситуации пересечения, тре-
вог перекрестка, конфликта пересекающихся сторон обусловили отрицатель-
ные семы в прагматике ряда производных концептов и знаков.
3.	Следствия из различий в этимологии и истории некоторых индоевропей-
ских обозначений креста. Лат. crux ‘крест’, как и франц, croix, англ, cross, нем.
Kreuz, восходят к и.-е. *kreu-k- ‘кривить, гнуть’ У римлян слово crux, помимо
бытовых артефактов ‘поперечина, крестовина, дышло’, еще в дохристианские
времена обозначало орудие казни (артефакт «крест») и одновременно визуаль-
ный знак позора и мучения; была даже идиома pascere in cruce corvos ‘кормить
на кресте воронье’, т. е. ‘быть распятым’ Кроме того, crux развило еще два
производных значения: а) ‘мучение, беда, горе’ и б) ‘(бранное) напасть, висель-
ник, душегуб, разбойник’ [Дворецкий 1976: 274].
В греческом и славянских языках и.-е. *kreu-k- не сохранилось. В греческом
Новом Завете орудие казни Иисуса Христа обозначено словом отаорбс; (род-
ственно сиатбс; ‘стоящий, стоячий’), что, строго говоря, было семантическим
неологизмом, поскольку первоначально отсгирбд — это ‘кол’, во мн. ч. также
и ‘частокол’. В славянских языках лексема *kn>stb (ст.-слав. крьстъ в соответ-
ствии с греч. отссирбд и Хрютбд) была изначально «христианским» словом: это
германское заимствование докирилломефодиевской поры, вначале как имя
Христа; затем появилось значение ‘распятие’, из которого развилось значение
‘крест’ [Фасмер, II: 374; ЭССЯ, XIII: 76; Старославянский словарь 1994: 297].
Чешек, kriz, польск. krzyz, словенск. kriz связаны с романскими источниками
или с романским посредством при заимствовании в VII—VIII вв., см. [Bruckner
[1927] 1970: 276; Snoj 1997: 275].
В германских языках, где удержался индоевропейский корень *kreu-k- ‘кри-
вить, гнуть’, в кругу его дериватов численно (хотя и не по значимости в язы-
ковой картине мира) преобладают значения, не связанные с христианством, —
такие как нем. Kreuz ‘крестец, поясница, круп’ (и его образный дериват j-n aufs
Kreuz legen ‘положить кого-л. на лопатки’); Kreuzung ‘перекресток; скрещива-
ние’, Kreuzband ‘бандероль’ и т. п.; англ, cross-bar ‘поперечина, перекладина,
3 Идея «трех дорог» в предельно геометризированном виде и в соединении с колесом
отобразилась в товарном знаке компании «Мерседес-Бенц».
37 - 3595
578
Нина Б. Мечковская
распорка’, cross-beam ‘поперечная балка, коромысло’, cross-stich ‘вышивка кре-
стиками’, нем. in die Kreuz und in die Quere ‘во всех направлениях, вдоль и по-
перек’ и т. п. В кругу этих английских и немецких слов и фразеологизмов
относительно широко представлены отрицательные семы, связанные с идеей
пересечения-столкновения (в немецком также и с уязвимостью спины, зада)4.
В русском языке «нерелигиозные» дериваты с корнем крест- (крестец, кре-
стовина, крест-накрест, паук-крестовик и т. п.) тоже имеются; есть также про-
изводные от них слова и обороты с отрицательными и деструктивными сема-
ми (поставить/ставить крест (на чем-л., ком-л.)5, скрестить взгляды (или взоры)
‘посмотреть друг другу в глаза (обычно с вызовом, злобно и т. п.)’, скреститься
‘столкнуться, переплестись’ [MAC, IV: 121], скрестить шпаги), однако удель-
ный вес «нерелигиозных», в том числе связанных с ними отрицательных дери-
ватов, в общем списке производных с корнем крест- существенно меньший, чем
в германских языках6.
Таким образом, в германских языках «христианские» значения в рефлексах
и.-е. *kreu-k- являются относительно поздними семантическими дериватами,
которые только отчасти потеснили разнообразные и по-прежнему продуктив-
ные нерелигиозные значения, связанные с пространственно-физическим пред-
ставлением о кресте как о пересечении. Между тем в русском языке, где, как и
в других славянских языках, слово крест изначально было связано с понятия-
ми и образами христианства, это слово и его семантические, словообразова-
тельные и фразеологические дериваты связаны прежде всего с разнообразны-
ми христианскими значениями.
4 Англ, cross [одно из значений] ‘неблагоприятный, раздраженный, злой, сердитый’,
to cross [одно из значений] ‘противодействовать, противоречить, препятствовать’, ‘скре-
щивать шпаги, оружие и т. п.’, crossly ‘раздраженно, сердито, сварливо’, crossness ‘раз-
дражительность, сварливость’, cross-patch ‘сварливый человек’ (дословно ‘поперечная
заплата’), cross purpose ‘противоположное намерение’, ‘недоразумение’, to be at cross
purpose ‘спорить, действовать наперекор друг другу’, cross bones ‘изображение двух скре-
щенных костей, эмблема смерти’; cross wind ‘встречный, противный ветер’; cross-grained
‘упрямый, несговорчивый’; to cross somebody’s path ‘стать поперек дороги, противодей-
ствовать кому-л.’; cross swords ‘скрестить мечи, сойтись с кем-л. в споре, выступить про-
тив кого-л.’, cross the line ‘вести себя неприемлемо с точки зрения морали или закона,
выходить за рамки приличий’; нем. ein Kreuz ilber etw. machen (schlagen) ‘поставить крест
(на чем-л.)’, mit j-tn Ubers Kreuz stehen ‘быть с кем-л. на ножах; находиться в натянутых
отношениях’,у-« aufs Kreuz legen ‘победить’ (дословно ‘положить кого-л. на спину’); aufs
Kreuz fallen ‘крайне удивиться; потерпеть неудачу’ (дословно ‘упасть на спину’); er hat
wohl einen Ladenstock im Kreuz (дословно ‘у него будто шомпол в спине’ — о человеке,
который держится неестественно прямо).
5 Оборот мотивирован действием перечеркивания на бумаге ненужного (см. [Шанс-
кий и др. 1987: 113; Бирих и др. 1998: 315]).
6 В русском языке некоторые из значений указанного плана выражаются дериватами
от других основ, ср. перечить (и другие родственные слова: соперничать, вопреки, пре-
кословить), похерить, перебежать/перейти дорогу, пересечение интересов, противоре-
чить, раздор, раздрай и т. п.
Лавина семиозиса, частично фиксируемая языком...
579
4.	Древнейшие изображения креста (дорисуночные и рисованные); распро-
странение христианских форм креста и его новых значений. С точки зрения
типологии семиотических процессов, выразительные телодвижения (жест и
танец) — это стартовые точки семиотического филогенеза в истории челове-
ка7. Выразительные движения тела (смена поз, движение конечностей и го-
ловы), создавая визуальные динамические отображения фрагментов мира,
образуют семиотический феномен жеста и танца. Древняя пляска — хорово-
ды вбкруг огня, убитого зверя, дерева (связанные с универсальным культом
мирового древа), круговыё танцы-обереги (согласно даже поздним этногра-
фическим данным — при первом выгоне скота в поле, во время мора, засухи
и т. п.) — была прежде всего магией. Племя объединялось пляской как идео-
логией и как общим ритмизованным действом, требующим слаженности.
В плясках образно представлялись тотемические животные и те животные,
птицы, рыбы, на которых охотилось племя; значимые события в жизни пле-
мени и человека (сватовство, брак, рождение ребенка; полевые и хозяйствен-
ные работы и т. д.); природные стихии (древнеегипетские жрецы, например,
танцем изображали движение планет).
4.1.	Можно допустить, что в подобных, только значительно более ранних
действах, имелось и отображение солнца (в виде некоторого кругового движе-
ния). Типологически его следует рассматривать как древнейший знак солнца.
4.2.	Наиболее распространенные плоскостные изображения солнца со-
держат круг, связанный с мотивом солнечного колеса или колесницы, также
с представлениями о солнце как огненном лике божества или его глазе. Круг
или диск солнца часто дополнялся «лучами», иногда исходящими из центра,
иногда в виде пересекающихся диаметров. К такого рода солярным знакам (со-
единениям круга и пересечений) восходят древнейшие графические изображе-
ния крестов (V тысячелетие до н. э.).
4.3.	Вид христианского креста обусловлен формой того исторического ору-
дия казни (Т-образного несимметричного по вертикали высокого «латинского»
креста), на котором был распят Иисус. Христианский крест оттеснил другие
виды креста и изображений пересекающихся лучей — «квадратный» греческий
7 При обсуждении филогенеза ритуала и слитого с ним протоискусства нередко в ка-
честве их древнейших проявлений называют феномены изобразительного искусства.
Это происходит потому, что, в силу эфемерности произведений танца и музыки, древ-
нейшие сохранившиеся следы первобытного искусства принадлежат изображениям,
запечатленным в объемах, линиях и красках. Однако это не начало искусства: данные
археологии, этологии и этнографии позволяют утверждать, что в филогенезе ритуаль-
ные движения были первыми семиотическим феноменами; первобытная скульптура,
наскальные рисунки или маски появились на тысячелетия позже, чем танец и протому-
зыка. Относительная хронология феноменов протоискусств такова: ритуальные тело-
движения, танец, протомузыка, скульптурные, рельефные, еще позже — наскальные
изображения. Протоискусства принадлежат раннему палеолиту (150—40 тыс. лет на-
зад), времени неандертальцев (непрямых предшественников вида homo sapiens), у ко-
торых еще не было словесного языка. Современный человек и его звуковой язык по-
являются на рубеже палеолита и мезолита, примерно 40 тыс. лет назад.
37*
580
Нина Б. Меч к веская
крест (симметричный по всем направлениям), трехлучевой римский «тривиум»,
пяти- и шестилучевые символы солнца и звезд.
Христианская символика креста, аккумулировав в анамнезе древнейшие
позитивные смыслы (мировое древо, солнце, человек), вобрала в себя дохри-
стианские значения, как материально-конкретные (связанные с артефактом
«крест» как орудием казни), так и образно-расширительные — 'мучения, му-
ченическая смерть’, 'позор, позорная казнь’ Более того, представления о фи-
зических муках были расширены мотивом «несения креста» (что запечатлено
в иконографии, в произведениях разных искусств, а также в идиомах рус. не-
сти свой крест, англ, berry one’s cross, нем. sein Kreuz tragen и т. д.). Однако
значения безнадежности и отчаяния (связанные с римским орудием казни) ока-
зались преодоленными: Христос, смертью смерть поправ (по патристическо-
му выражению), воскрес. Смерть на кресте перестала осознаваться как «позор»
и «конец». Крест стал главным священным предметом и главным символом
христианства, а Евангелие, «Слово о кресте», по апостолу Павлу: «...для нас
спасаемых — сила Божия» (1 Кор. 1: 18).
5.	Цепная реакция знакообразования: мотив креста в базовых ссмиотиках
(ритуальные жесты, изобразительные артефакты, поведение, язык). Последова-
тельность, в которой будут перечислены знаки, мотивированные христианским
концептом «крест», типологически соответствует относительной хронологии
появления разных (отдельных) семиотических систем в филогенезе коммуни-
кации и познания и вместе с тем учитывает историю появления тех или иных
знаков, связанных с крестом, в христианской культуре. Примеры вербальных
знаков (в основном из русской лексики и фразеологии) призваны, с одной сто-
роны, подтвердить достаточную известность конкретного языкового знака,
а с другой — показать неполноту закрепления элементов опыта в языке. В круг
«базовых семиотик» не включены искусства (с чем, разумеется, легко не согла-
ситься); причина ограничения состоит в необозримости материала. Цитаты из
литературных текстов фигурируют только как языковые свидетельства.
5.1.	Жестовый ритуальный знак — изображение движением руки формы
креста (крестное знамение) известен с апостольских времен. Форма крестного
знамения могла быть четким разделительным и опознавательным вероисповед-
ным знаком (ср. «двуперстие» старообрядцев; различие между православным
и католическим крестом и др.)8.
5.2.	Будучи по происхождению элементарным знаком религиозной семи-
отики, крестное знамение по-разному функционирует в семиотике церкви и
8 Ср. у Гоголя в «Тарасе Бульбе» сцену принятия в Сечь нового козака: «Пришедший
являлся только к кошевому, который обыкновенно говорил: — Здравствуй! Что, во
Христа веруешь? — Верую, — отвечал приходивший. — Ив Троицу святую веруешь? —
Верую! — Ив церковь ходишь? — Хожу! — А ну, перекрестись! Пришедший крестил-
ся. — Ну, хорошо, — отвечал кошевой, — ступай же в который сам знаешь курень».
Гоголь подчеркивает простоту процедуры (являлся только к кошевому, в сцене не воз-
никает даже имя пришедшего), но ее кульминация (А ну, перекрестись?) — это совсем
не малость.
Лавина семиозиса, частично фиксируемая языком...
581
в повседневной жизни (в поведенческой семиотике). В русском православном
быту в определенных ситуациях (при входе и выходе из церкви, а также в из-
вестные моменты церковной службы; утром и вечером, перед едой, при входе
в помещение с иконой и др.) предписывалось креститься, т. е. ритуальный жест
оказался включенным в правила поведения (ср. у Даля: Сидя не крестятся’, ср.
также осуждающие поговорки о тех, кто не крестится или мало крестится: Хлеб
ест, а креститься не умеет’, Он лба не перекрестит}. Вместе с тем в ряде рече-
ний отмечена обрядовость, возможная бессодержательность жеста: Всяк крес-
тится, да не всяк молится’, Божится и крестится, а врет [Даль, II: 191].
В простонародном быту, в отличие от церковного, знак крестного знамения
мог иметь магические (т. е. по сути нехристианские) функции. Как жест-оберег,
он успокаивал, отрезвлял, отгонял нечистую силу, помогал: ср. устойчивые
речения: Перекрестись!! Окстись! (‘успокойся’); Если (кому) кажется, крес-
титься надо (поговорка); ср. у Пушкина: И няня девушку с мольбой / Крестила
дряхлою рукой. Ср. также поздний вербальный дериват от крестного знамения
в указанной функции: глагол открещиваться ‘всякими способами уклоняться,
отказываться, отделываться от кого-либо, чего-либо’
5.3.	Кресты как материальные знаки-артефакты (нательный, или тельный
крест; наперсный, или иерейский крест; архиерейский крест, напрестольный
крест ‘полагаемый в церкви на престоле рядом с Евангелием’, кресты, венча-
ющие храмы и часовни, кресты на могиле, при дороге и т. п.) являются икони-
ческим напоминанием о распятии Христа и необходимым компонентом ряда
ритуальных установлений (церковных и внецерковных служб, крещения, мо-
литв и т. п.), в том числе такого личностного и отнюдь не календарного риту-
ала, как обмен нательными крестами. Ср. приводимые у Даля соответствующие
устойчивые обозначения и толкования: «крестовый брат, крестовая сестра или
просто крестовый, крестовая — названный побратим и пбсестра; братаются,
меняясь тельными крестами, при зароке вечной дружбы, крестятся и обнима-
ются» [Даль, И: 191]9
Вообще крест и связанные с ним ритуалы в русском сознании в XIX в. отож-
дествлялись с другими проявлениями православной обрядности. Ср. приводи-
мое Далем оценочное народное речение Перейти крест, грех на душу, т. е.,
поясняет Даль, ‘пройти впереди молящегося [— это грех]’; в вологодской гу-
бернии кресты означало ‘иконы, передний угол в избе’; крестовая — ‘молель-
ня в доме’; выражение держать/править кресты было известно в значении ‘от-
правлять службу в домовой или архиерейской церкви’ и т. д.
5.4.	Изображения креста (рисованные, писанные красками, рельефные) в
храмах и жилищах; воспроизведение креста в самой планировке (вертикальной
и горизонтальной) христианских храмов (ср. термин из истории архитектуры
крестово-купольные храмы в Византии и у православных славян); воспроизве-
дение креста в виде скульптурных распятий; на иконах; на поверхности арте-
фактов, основное назначение которых состоит в выполнении семиотических
9 Ср. известную сцену в «Идиоте» Достоевского: [Рогожин, обращаясь к Мышкину:]
«Поменяться крестами, хочешь? — Изволь... коли так, я рад; побратаемся!».
582
Нина Б. Мечковская
функций (знамена, флаги, штандарты, вымпелы, гербы, ордена, медали, нагруд-
ные знаки и значки, эмблемы; монеты, печати и т. п.), а также на артефактах
утилитарного назначения: одежда духовенства, в прошлом также и одежда
крестоносцев10; головные уборы; оружие (включая не только визуальные зна-
ки, но и визуально-тактильные, — рукояти мечей, кинжалов в форме креста);
средства транспорта, паруса и т. п.11 Ордена или медали в форме креста (в том
числе в светских государствах) в качестве знаков отличия порождали свою се-
миотику и вслед за ней фразеологию, вполне мирскую: Или грудь в крестах или
голова в кустах (поговорка), Как станешь представлять к крестишку иль к ме-
стечку [...] (А. Грибоедов).
5.5.	Сложные и многоканальные ритуальные знаки, которые включают в
свой состав крестное знамение, артефект и/или изображение креста, а также
ритуальные словесные формулы, связанные с символикой креста: обряд креще-
ния (см. подробно 5.7); крестный ход (ритуально-молитвенное церковное ше-
ствие духовенства и верующих с крестами, иконами, которое частью верующих,
по-видимому, осознается как магическое); широко распространенный на Руси
ритуал клятвы на кресте (с целованием креста12, крестным знамением и вер-
бальной клятвой). Ср. прямые лексические дериваты, связанные с последним
из названных ритуалов: целовать крест (на чем-нибудь, в чем-нибудь), кресто-
целование, а также опосредованные дериваты: целовальник (‘на Руси в XV—
XVII вв. сборщик податей или лицо с судебно-полицейскими функциями’; поз-
же также ‘торговец в винной лавке, кабатчик’)13, целовальница, целовалъничиха,
ковш целовальничий (артефакт).
5.6.	Клятва, присяга, а затем и просто обещание, подкрепляемое крестным
знамением и словами (Святой истинный крест!, Вот те крест!, Ей-Богу! и т. п.,
10 И метонимически связанные концепты — «орден крестоносцев», далее, концепт «кре-
стовые походы» (и соответствующий фразеологизм), который, в свою очередь, в разных
культурах стал средством метафорического осмысления общественных явлений совсем
иного времени. Ср. переносное значение русского фразеологизма крестовый поход: ‘пре-
следования, агрессивные идеологические выступления’ и примеры из ССРЛЯ (V, 1640):
[...] будто бы он брал с раскольников взятки, а между тем проповедовал чуть ли не крес-
товый поход против них (А. Никитенко); Так был организован антисоветский «крестовый
поход» во главе с папой римским (Вяч. Молотов); ср. также характеристику «Молодой
гвардии» (молодежного подполья в Краснодоне): крестовый поход детей (в публицистике
Василя Быкова).
11 При этом кресты (знаки-артефакты и их изображения), по мере их распростране-
ния и укоренения в христианских культурах, стали широко варьироваться. А. А. По-
хлебкин приводит изображения и названия 17 видов национальных крестов, 12 видов
иерархических, религиозных и именных крестов, 11 видов свастик. Крест доминиро-
вал в средневековой геральдике, в том числе государственной. В современном мире
крест используется в гербах 11 государств и ряда международных организаций [По-
хлебкин 1995: 218—221].
12 Таким образом, здесь к семиотике креста подключается сила древнейшего тактиль-
но-зрительного знака — поцелуя.
13 Вступавшие в соответствующие должности обязаны были приносить присягу с це-
лованием креста.
Лавина семиозиса, частично фиксируемая языком...
583
а также такие метасемиотические дериваты, как божиться, божба, Побожись!,
А ну, забожисъ! и т. п.). Частая божба (осуждаемая церковью и в народе)14 пре-
вращает ритуальную формулу в междометие (Т’крест! Крест даю! и т. п.)15 16.
5.7.	Разнообразные по физической оболочке и строению знаки, связанные с
идеей креста, присутствуют/участвуют во всех проявлениях церковно-религиоз-
ной жизни, обусловливая существование ряда серий (или гнезд, семей) производ-
ных знаков, в том числе и за пределами собственно Церкви. Представляется, что
связи символики креста и крещения более многочисленны и разнообразны, чем
семиотические связи креста с другими христианскими таинствами, при этом
в русском сознании указанные связи, как представляется, проявляются сильнее,
чем в западноевропейской ментальности. Этому есть объяснение
Основное ритуальное содержание чина крещения, первого по значимости
христианского таинства, состоит, собственно, в троекратном погружении мла-
денца в воду (в крестильную купель) с произнесением крещальной молитвы
(в католическом обряде погружение в воду позже было заменено поливанием
водой головы крещаемого)}6. Вместе с тем в чине крещения важное место зани-
мает символика креста (крестные знамения, в том числе в тактильной оболочке
в ритуале елеопомазания; в знак приобщения к Церкви крещаемый получает
нательный крестик и др.). При этом связь крещения с крестом эксплицирова-
на в разных языках в разной мере. В старославянском языке ритуал обозначен
кирилло-мефодиевским неологизмом кркщснй, образованным от красть (в от-
личие от греч. Раттера, лат. baptisma, фр. bapteme, англ, baptism, нем. die Taufe
(родственно tauen ‘таять, покрываться влагой’, der Таи ‘влага, роса’), внутрен-
няя форма которых означает ‘погружение в воду, омовение’). Таким образом,
в русском языке, как и в других народных славянских языках, название первого
таинства связано с названием главного христианского символа. Родство язы-
ковых оболочек названий креста и крещения сближает их в сознании говоря-
щих в большей мере, чем это имеет место, если крест и крещение названы вза-
имно далекими словами (ср. нем. das Kreuz и die Taufe).
Церковный обряд крещения, доктринально и семиотически сложный, мно-
гокомпонентный и многоканальный, обладает разнообразными и широкими
связями с поведенческой церковной и бытовой семиотикой.
5.7.1.	Крещение Иисуса Христа в реке Иордан Иоанном Крестителем осо-
знается в христианстве как важнейший событие священной истории. В эпизоде
14 Ср.: Не божись, кровь носом пойдет (поверье); Не божись: и без божбы грехов за пле-
чами в кошеле не снесешь', Москва божбе не верит (и без божбы не верит); Лучше бож-
бы: ей-ей, ни-ни и т. п. [Даль, 1: 107].
15 Любопытно, что в немецком языке восклицание «божбы» Kreuz! (‘Крест!’) стало вы-
ражением резкого негодования, несогласия, отказа; в дериватах kreuz выступает как ин-
тенсификатор именно негативной оценки: kreuzdumm ‘очень глупый, глупейший’, kreuz-
krumm ‘кривобокий’, междометие Kreuzdonnerwetter усиливает Donnerwetter ‘Черт возьми!’.
16 Поэтому в Московской Руси католиков, в особенности выходцев из Литовской Руси,
называли обливанцами и, случалось, принудительно перекрещивали. У Даля приводятся
соответствующие два официальных термина: обливательное крещенье и наше погружа-
тельное [Даль, 11: 596].
584
Нина Б. Мечковская
крещения, кроме Иисуса и собственно факта крещения, который затем стал
отмечаться как церковный праздник17 и воспроизводиться в таинстве креще-
ния нового члена Церкви, значим ряд обстоятельств, которые позже получили
символическое осмысление и закрепление в серии концептов и разнообразных
знаков. Во-первых, это сошествие на Иисуса во время крещения Св. Духа в виде
голубя (отсюда, с одной стороны, трактовка крещения как очищения и приня-
тия даров Св. Духа, а с другой — особое отношение к голубю, впрочем, осно-
ванное еще на ветхозаветном рассказе о том, что именно голубь с оливковой
веточкой в клюве принес Ною весть о конце потопа). Во-вторых, это фигура
Иоанна Крестителя (или Иоанна Предтечи), с которым связаны такие высоко
семиотические мотивы, как неуслышанность вестника (глас вопиющего в пусты-
не); неузнанность Мессии18; необходимость Предтечи как приготовления лю-
дей к принятию будущего высшего крещения («Я не знал Его; но для того при-
шел крестить в воде, чтобы Он явлен был Израилю», Ин 1: 31); далее, слова
Иоанна об агнце Божием (образ, который в искусствах, а также во фразеоло-
гии стал символом невинной жертвы)19; убийство Иоанна в тюрьме по науче-
нию Иродиады и приказу Ирода (что в православной церковно-бытовой семи-
отике отразилось в празднике Усекновения главы Иоанна Крестителя и двух
праздниках Обретения его главы); наконец, рассказ евангелиста о том, как был
обезглавлен Иоанн и как во время пира принесли на блюде его отрубленную
голову (Мк 6: 27—28), — рассказ, который в средневековой иконографии вы-
звал многочисленные изображения Иоанна Крестителя с блюдом в руках и
с собственной головой на блюде и который, после «Иродиады» Г Флобера,
стал, по словам С. С. Аверинцева, безудержно эксплуатироваться литературой
и искусством декаданса [Аверинцев 199Г. 553].
5.7.2.	В русском быту, особенно до 1917 г., крещение ребенка было важным
обрядово-регулятивным событием в жизни семьи, в ее внешних связях. Ср.
длинный ряд лексем, закреплявших эту поведенческую семиотику: крестины
(в том числе ‘угощение, празднество после церковного обряда’), крестные ро-
дители, крестный отец, крестная мать (и субстантивированные адъективы кре-
стный, крестная), крестник (и деминутив крестничек), крестница, крестный
сын, крестная дочь, кум, кума, крестные брат, сестра (‘принятые от купели
одним и тем же лицом’), крестовушка ‘крестовая сестра’ [Даль, II: 191], крес-
тильная купель, крестильная рубашка20, крестинный обед, крестинный каравай
и т. д. О важности для человеческих взаимоотношений факта участия в крещении
17 Запечатлен не только в церковном календаре как Крещенье, но и в русской народ-
ной метеорологии — в обороте крещенские морозы!холода.
18 «Я крещу в воде; но стоит среди вас Некто, Которого вы не знаете: Он-то Идущий
за мною, но Который стал впереди меня. Я недостоин развязать ремень у обуви Его»
(Ин 1: 26—27).
19 Впрочем, фразеологизмы агнец Божий, агнец непорочный по мере устаревания при-
обретают иронический оттенок (ср. [Бирих и др. 1998: 19]).
20 Ср. в «Капитанской дочке» Пушкина: Матушка отыскала мой паспорт, хранившийся
в ее шкатулке вместе с сорочкою, в которой меня крестили.
Лавийа семиозиса, частично фиксируемая языком...
585
говорит оборот (кому с кем) не детей крестить ‘нет и не предвидится близких
отношений с кем-л.’, ‘нечего церемониться с кем-л.’ [ССРЛЯ, V: 1636; МАС, И:
127], а также наличие у глагола крестить значения ‘быть крестным отцом или
матерью’21 (невозможного у англ, baptize или нем. taufen, где при необходимо-
сти используются громоздкие обороты stand godfather to smb’s child, ein Kind uber
die Taufe halten и под.). Оборот крестный отец в значении ‘быть создателем,
стоять у истоков чего-л.’, конфликтный по отношению к церковно-бытовым
значениям слов крестить ‘быть крестным отцом’, крестный, известен в совре-
менном русском языке (прежде’всего, по одноименному фильму), но еще не
вошел в словари.
5.7.3.	Внеобрядовый смысл крещения (приобщение человека к новой —
христианской — жизни) стал источником образно-расширительного осмысле-
ния ритуала — в качестве всякого важного начала, а также первого ответствен-
ного испытания на каком-либо поприще. Ср. одно из узуальных значений гла-
гола крестить ‘подвергнуть первым тяжелым испытаниям’; существительного
крещение ‘первое решительное испытание в каком-л. деле, на каком-л. по-
прище’; фразеологизмы боевое (фронтовое) крещение, крестить огнем', ср. из
мемуаров актера: произошло мое крещение в роли Чацкого [ССРЛЯ, V: 1644],
у О. Берггольц: [...] ведь это мы, крещенные блокадой! [МАС, И: 127].
5.7.4.	Поскольку в крещении есть компонент наречения имени, то развилось
еще одно переносно-образное осмысление крещения, закрепленное в таких
метаязыковых значениях слова крестить, как ‘давать имя, кличку, прозвание
чему-л., кому-л.’, а также ‘отрицательно определять, характеризовать что-л.,
бранить’. Ср. примеры (приводимые в МАС) из послевоенных русских текстов:
Молодежь по-своему крестила его [города] районы, слободки, улицы. Отстроят
новые бараки — это место и назовут: «Новые бараки» (Фадеев. Молодая гвар-
дия); А что тебя мерзавцем и предателем крестят, думаете, легко пережить?
(Симонов. Солдатами не рождаются).
5.7.5.	Безусловно позитивная у христиан символика креста получает в рус-
ском сознании дополнительные эмоционально-оценочное положительные обер-
тоны — благодаря близости креста к крещению и особенно к бытовой тепло-
те крестин. В языковой семиотике это отражено в обороте креста на ком-л. нет
‘немилосердный, жестокий, бессовестный’; в слове нехристь ‘жестокий, бессо-
вестный человек’; в окачествлении и субстантивации причастия крещеные для
обозначения народа, крестьян: Крещеные уже отсеялись [Даль, II: 191]; в ней-
трально-позитивном обращении русского к русским Крещеные!, бытовавшем
еще в XIX — начале XX в.22; в наименовании некогда основной массы народа
(земледельцев) по связи с крещением23.
21 Ср. выразительный упрек, приведенный в ССРЛЯ: [Анна Андреевна:] Я у вас крестила
вашего Ванечку и Лизаньку, а вы вот как со мною поступили! (Гоголь. Ревизор).
22 Ср. пример из М. Пришвина (приводимый в [ССРЛЯ, V: 1645]): И опять журчит сказ-
ка... Кто-то, слышно, спит. Пробегает серая мышь. — Да вы спите, крещеные?— ос-
танавливается рассказчик.
23 В других славянских и неславянских языках Европы соответствующее обозначение
мотивировано иначе: бел. селянш, укр., болг. селянин связано с прислав. *sed- ‘сидеть*;
586
Нина Б. Мечковская
6. Заключение. При разветвленных цепных реакциях (например, воспламе-
нении) в их каждом акте образуются активные частицы, которые вызывают
появление кратного числа новых одноименных активных частиц, т. е. проис-
ходит расширенная регенерация исходного вещества. В цепной реакции семи-
озиса такой реакционноспособной возобновляемой частицей является десиг-
нат знака — тот смысловой инвариант, который не зависит от физической
природы и внутренней формы знака. В истории христианской символики кре-
ста таким инвариантом было знание (весть, значение, память) о смерти на кре-
сте, принятой Богом ради людей, и о его воскрешении. Беглый перечень основ-
ных направлений в развитии семиотики креста и возникающих новых знаков
позволяет представить общую картину одного из самых интенсивных процес-
сов в реальной истории знакообразования. Можно думать, что сама интенсив-
ность процесса позволяет выделить его наиболее значимые черты. Выше
(в п. 1.) были названы такие черты семиозиса, как его кросс-семиотический и
многоканальный характер; вследствие этого сообщающиеся каналы сенсорных
модальностей приводят к взаимодействию и гибридизации семиотик. К назван-
ным закономерностям может быть добавлено следующее.
1)	Семиотическое пространство, в котором протекают процессы общения
и познания, с изобретением письма, книгопечатания, средств телекоммуника-
ции, уплотняется. В исторической перспективе знаки не столько сменяют друг
друга, сколько аккумулируются. Разумеется, какие-то знаки уходят, однако
в целом плотность (насыщенность) семиотического континуума возрастает.
2)	Знаковая система языка терминологизирует и тем закрепляет в коллек-
тивном сознании границы и объемы (но не содержание) тех концептов, кото-
рые формируются в других семиотиках. Воспроизводимые знаки языка (сло-
ва и фразеологизмы) численно и содержательно беднее концептов сознания,
формируемых в практике жизни (в ритуале, поведении, в ремеслах и техноло-
гиях, науках и искусствах). Слова и фразеологизмы всего лишь инвентари-
зируют наиболее заметные черты плана выражения и плана содержания тех
знаков, которые созданы в других семиотиках. В межсемиотических информа-
ционных процессах языковые знаки выполняют посреднические (переводчес-
кие и интерпретаторские) функции; при этом используемые средства выходят
за пределы номенклатуры, относящейся к данной семиотике. Например, для
вербальной идентификации старообрядческого, православного и католическо-
го крестных знамений недостаточно специальной лексики (крестное знамение,
двуперстие, троеперстие, перстосложение и т. п.): указанные знаки описыва-
ют в развернутых высказываниях (...совершается прикосновением сложенными
чешек, rolnik от role ‘пашня, нива’; польск. chlop от праслав. *хо!ръ ‘парень, мужик’;
словенск., сербск., хорватск. kmet восходит к лат. comes, comitis ‘спутник, попутчик, то-
варищ’; нем. Bauer от Ьаиеп ‘возделывать, обрабатывать (поле), разводить, выращивать^;
англ, peasant связано с лат. pagus ‘село, деревня’ Аналогично из всех славянских язы-
ков только в русском название седьмого дня недели мотивировано христианской сим-
воликой (воскресение); в остальных языках это день, свободный от дела (бел. нядзеля,
укр. нед1чя и т. д.).
Лавина семиозиса, частично фиксируемая языком...
587
пальцами последовательно ко лбу, животу, правому и левому плечам и т. д.), а в
учебном пособии, кроме того, их сопровождают рисунком.
3)	Знак становится символом при следующих условиях: а) высокая употре-
бительность (воспроизводимость); б) наличие коррелятов в семиотиках разных
сенсорных модальностей24; в) семантическая насыщенность плана содержания;
г) вхождение в узкую (малочисленную) группу высокопопулярных знаков.
Литература
Аверинцев 1991 — С. С. Аверинцев. Иоанн Креститель // Мифы народов мира: Эн-
циклопедия: В 2 т. Т. I. М., 1991. С. 551—553.
Арутюнова 1998 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. М., 1998.
Бирих и др. 1998 —А. К. Бирих, В. М. Мокиенко, Л. И. Степанова. Словарь русской
фразеологии: Историко-этимологический справочник. СПб., 1998.
Даль —Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1—4. М.,
1978 [факсимиле издания 1880—1882 гг.].
Дворецкий 1976 — И. X. Дворецкий. Латинско-русский словарь. М., 1976.
МАС — Словарь русского языка: В 4 т. 2-е изд., испр. и доп. М.: Русский язык,
1981—1984.
Похлебкин 1995 — В. В. Похлебкин. Словарь международной символики и эмбле-
матики. М., 1995.
ССРЛЯ — Словарь современного русского литературного языка: В 17 т. М.; Л.:
Изд-во АН СССР, 1950—1965.
Старославянский словарь (по рукописям X—XI веков) / Под ред. Р. М. Цейтлин,
Р. Вечерки и Э. Благовой. М., 1994.
Тахо-Годи 1991 — А. А. Тахо-Годи. Геката И Мифы народов мира: Энциклопедия:
В2т.Т. I. М., 1991. С. 269—270.
Топоров 1992 — В. Н. Топоров. Крест // Мифы народов мира: Энциклопедия: В 2 т.
Т. II. М., 1992. С. 12—14.
Фасмер — Фасмер М. Этимологический словарь русского языка / Пер. с нем. и доп.
0. Н. Трубачева. Т. 1—4. М., 1964—1973.
Шанский и др. 1987 — Н. М. Шанский, В. И. Зимин, А. В. Филиппов. Опыт этимоло-
гического словаря русской фразеологии. М., 1987.
ЭССЯ — Этимологический словарь славянских языков: Праславянский лексичес-
кий фонд. Вып. 1—27. М., 1974—.
Briickner — A. Bruckner. Slownik etymologiczny j^zyka polskiego. Warszawa, [1927] 1970.
Snoj 1997 — M. Snoj. Slovenski etimoloski slovar. Ljubljana, 1997.
24 Некоторые авторы вообще связывают генезис символа с художественным образом,
т. е. постулируют его существование как минимум в двух семиотиках — в том или ином
искусстве и в обыденном сознании. Однако, как показывает история семиотики, не
только искусство может быть источником символов (ср. такие символы, как «голубь
мира», «Спасская башня», «Петр I», «Ф. И. Шаляпин», «крейсер „Варяг”», «Уолл
Стрит», «Берлинская стена» и др.).
В. И. Постовалова (Москва)
СОКРОВЕННЫЕ СМЫСЛЫ В ПРАВОСЛАВНОЙ ДУХОВНОЙ
ТРАДИЦИИ: МИСТИЧЕСКИЙ И СИМВОЛИЧЕСКИЙ МИР
ДИОНИСИЯ АРЕОПАГИТА
Ибо нет ничего тайного, что не сделалось
бы явным, ни сокровенного, что не сделалось
бы известным и не обнаружилось бы.
Лк 8:17
Но они ничего из этого не поняли; слова сии
были для них сокровенны, и они не разумели
сказанного.
Лк 18: 34
1.	Знак, символ, миф в пространстве лингвистической реальности
Отношения между действительностью и
теми или иными формами ее воспроизведе-
ния развиваются по шкале, идущей от подо-
бия к истинности (...) Язык мирится с правдо-
подобием, но не допускает подобия истине
(...) истина уходит в мир вечной Истины, ос-
тавляя человеку правду.
(Н. Д. Арутюнова. Язык и мир
человека. С. 632)
В реалистической философии языка, в направлении к которой развивается
современная лингвистическая мысль, специфика языка как «живой стихии че-
ловеческого, т. е. осмысленно-жизненного общения», выражается с помощью
трех категорий — знака, символа и мифа, отображающих три степени «смыс-
ловой насыщенности языка» и именующих соответственно три плана существо-
вания лингвистической реальности [Лосев 1982: 4].
Как замечал в 1982 г. А. Ф. Лосев в своей книге «Знак, символ, миф», все эти
три языковые категории, несмотря на колоссальные усилия современного язы-
кознания, «все еще остаются на первоначальной ступени своего развития» и
«все еще нуждаются в капитальной работе будущих исследователей» [Там же].
За последние два десятилетия положение в науке о языке в этом отношении
значительно изменилось. Символический и мифологический планы языка,
наряду с собственно знаковым, стали активно изучаться в исследованиях по
языковой концептуализации мира в этнолингвистике, лингвокультурологии,
а также исследованиях по логическому анализу языка.
Неоценимый вклад в осмысление категорий знака, символа и мифа в их
соотношении друг с другом и, прежде всего, категорий знака и символа вно-
сят работы Н. Д. Арутюновой. Характерно, что понятие символа, наряду с тра-
диционным понятием знака, было введено Н. Д. в само определение природы
Сокровенные смыслы в православной духовной традиции...
589
языка. В понимании Н. Д., природа языка принципиально двойственна. Язык,
в ее представлении, есть в одно и то же время и «система знаков, замещающих
предметы речи (реальные и идеальные)», и «система символов, за которыми
стоит духовная жизнь людей» [Арутюнова 1997: 657]. Символический момент
в языке закрепляется в языковом значении и, прежде всего, в значении слова,
которое имеет много уровней глубины. Слова в языке, который по Н. Д. и есть
«совокупность значений, сосредоточивших в себе духовный опыт людей (на-
ции, человечества) — практический, нравственный, эстетический и мифоло-
гический», при своей актуализации способны раскрывать разные стороны и
«глубины» своего значения в зависимости от внутреннего мира говорящего и
целенаправленности дискурса [Там же].
Акцентирование внимания лингвистической мысли на символическом плане
имеет своим следствием расширение методологии лингвистических исследова-
ний. Если изучение языка как системы знаков способствует, по словам Н. Д.,
развитию структурных (формальных) методов (см. [Апресян 1966]), то изуче-
ние языка как «системы символов, за которыми стоит духовная жизнь людей»,
предполагает разработку «методов интерпретации текста (экзегезы, критики
текста, анализа поэтической речи, герменевтики)» [Арутюнова 1997: 658].
Одним из новых методов, где язык изучается в неразрывной связи с духовным
миром человека, стал концептуальный анализ и, прежде всего, анализ концептов
духовной культуры человека. Исследования Н. Д. в области изучения семиоти-
ческих концептов (образ, метафора, символ, знак) показывают, что содержание
семиотических понятий знака и символа, принятых в семиотике и теоретической
лингвистике, не совпадает с их истолкованием в естественном языке.
Различие знака и символа в наивном языковом сознании по Н. Д. идет не
по линии разграничения формального и интерпретативного моментов, как это
наблюдается в научном самосознании (см. приведенные выше рассуждения
Н. Д. о природе языка), но проходит по едва уловимой грани разграничения
понятий понимания и интерпретации, а также мышления и общения. По афори-
стическому выражению Н. Д., «знаки требуют понимания, символы и знаме-
ния — интерпретации», см. [Арутюнова 1998: 342]. Если знаки «ближе» к об-
щению, то «символы и даже образ ближе к мышлению — художественному,
мифическому, религиозному» [Там же: 344]. И это понятно. Символ по Н. Д.
«стремится обозначить вечное и ускользающее, то, что в учениях с мистичес-
кими тенденциями (например, в даосизме) считается подлинной реальностью,
не поддающейся концептуализации...» [Там же: 339]. В нем содержатся «неот-
четливые», «трансцендентные» смыслы. Наконец, в символе есть, по словам ан-
глийского философа-символиста Томаса Карлейля, цитируемого Н. Д., — «со-
крытие и откровение», «молчание и речь» [Там же].
В настоящей работе будет рассмотрено учение о символе в православно-
христианском дискурсе, развиваемое в трудах Дионисия Ареопагита — таин-
ственного автора мистико-философских трактатов, составивших знаменитый
«Ареопагитский корпус» (“Corpus Areopagiticum”), оказавший глубокое вли-
яние на духовную жизнь и культуру христианского мира. Специфика данного
учения в аспекте понимания символа состоит в том, что символ рассматривается
590
В. И. Постовалова
здесь не только как момент мышления — восточнохристианского миросозерца-
ния, но и как момент общения. Православие как вероучение в своей мисти-
ко-символической основе — это не только духовное знание («мышление»), но,
прежде всего, Богообщение — общение с Богом как Абсолютной Личностью.
2.	Дионисий Ареопагит: личность и творчество
.. .мне ведь достаточно — и дай-то Бог! — преж-
де самому уведать истину, а потом, зная ее, по-
добающим образом о ней говорить.
(Дионисий Ареопагит. Послание
Поликарпу иерарху)
Как это считается установленным в современной науке, под именем Диони-
сия Ареопагита, принадлежащим по преданию первому афинскому епископу,
обращенному в христианство проповедью апостола Павла (Деян. 17: 34), скры-
вается христианский мыслитель-неоплатоник V или начала VI в., осуществив-
ший рефлексию догматического и литургического Предания восточнохристи-
анской Церкви на основе идей неоплатонической философии.
В современных работах автора «Ареопагитик» именуют Псевдо-Диониси-
ем, мнимым Дионисием или же Дионисием Псевдо-Ареопагитом. В данной
работе мы вслед за последним переводчиком «Ареопагитик» с греческого языка
на русский Г. М. Прохоровым будем называть их автора, которого восточно-
христианская традиция поставила «в один ряд с великими Отцами Церкви»
[Иларион 2002: 118], Дионисием Ареопагитом, так, как он и именовался вплоть
до XV в., когда подлинность авторства «Ареопагитик» не была окончательно
подвергнута сомнению.
«Ареопагитский корпус» содержит четыре дошедших до нас трактата,
а также десять писем («Посланий») на догматические темы. Это трактаты:
1) «О небесной иерархии», где приводится описание горнего, ангельского
мира; 2) «О церковной иерархии», где содержится мистико-символическое ис-
толкование «церковного священнослужения» и богослужения; 3) «О Боже-
ственных именах», или трактат о свойствах Божиих и именованиях Божества,
выражающих отношение Бога к миру; и 4) «Мистическое богословие», посвя-
щенное рассмотрению неизреченности и непознаваемости существа Божия.
Среди недошедших трактатов Дионисия Ареопагита, упоминаемых им на
страницах «Ареопагитского корпуса», наибольшее значение имеют «Начерта-
ние богословия», в котором излагается учение о Пресвятой Троице и о вопло-
щении второго Лица Св. Троицы, а также «Символическое богословие», в ко-
тором рассматриваются и интерпретируются различные виды применяемой
к Богу «символической священнообразности» [Дионисий Ареопагит 2001: 251]
или, другими словами, метафорические выражения и образы, используемые
в Священном Писании при описании и представлении Божественной реально-
сти («дом» Премудрости, семь столпов, твердая пища, растворение вина и др.,
см. [Там же: 273]). Согласно замыслу Дионисия Ареопагита такие метафори-
ческие выражения и символы Священного Писания в ходе своей интерпретации
Сокровенные смыслы в православной духовной традиции...
591
должны быть сведены к прямым наименованиям и разъяснены, по мере возмож-
ности, с помощью метафизического анализа.
При всем богословском и философском богатстве идей и представлений
«Ареопагитики» по стилю своего повествования это отнюдь не богословие и
философия в их классическом понимании, но — гимны, или «воспевание», что
создает значительные трудности для рациональной экспликации ареопагитского
учения о символе и мистико-философской концепции Дионисия Ареопагита в це-
лом. Выражаясь более точно, «Ареопагитики» — это мистические гимны Богу
как Абсолютной Личности, в отличие, например, от античных гимнов богу как
Первоединому. Поясняя данное положение, А. Ф. Лосев пишет: «...несомненно,
это воспевание относится только к личности — правда, абсолютно-трансценден-
тальной и ни с чем не сравнимой, но обязательно к личности. Вся эта необычайно
напряженная мистика гимнов возможна только перед каким-то лицом, перед
Ликом, пусть неведомым и недостижимым, но обязательно Ликом, который
может быть увиден глазами и почувствован сердцем, который может быть пред-
метом человеческого общения и который может коснуться человеческой лично-
сти своим интимным и жгучим прикосновением» [Лосев 1994: 365].
В отличие от неоплатонической философии Прокла Ареопагит, по выраже-
нию А. Ф. Лосева, это «очень молодая, сильная и смелая мысль, которая (...)
забывает себя в музыке неожиданных откровений» [Там же: 366]. И эта музы-
ка - музыка апофатического отрицания, которой особенно глубоко прониза-
ны его трактаты «О Божественных именах» и «Мистическое богословие», есть
«как бы упоение благодатью, исходящей от этой неведомой, но интимно-близ-
кой Личности, когда человек испытывает жажду вечно ее воспевать и восхва-
лять, не будучи в состоянии насытить себя никакими гимнами и никакой
молитвой» [Там же: 365]. Такое сознание, продолжает А. Ф. Лосев, уже не нуж-
дается в отвлеченной философии. Обладая «колоссальной мощью антиноми-
ко-синтетических устремлений, оно нисколько не интересуется своими катего-
риями, а просто воспевает высшее бытие со всеми его антиномиями и синтезами
в такой непосредственной форме, как будто бы здесь и не было никаких анти-
номий. Это не риторика, но какая-то мистическая музыка, где уже не слышно
отдельных слов, но только слышен прибой и отбой некоего необъятного моря
трансцендентности» [Там же].
Неувядаемыми образцами такого апофатического воспевания Бога как
Причины сущего преисполнены страницы «Мистического богословия». Вот
один из таких классических образцов: «Итак, мы утверждаем, что Причина
всего, будучи выше всего (...) не душа, не ум (...) Она не есть ни слово, ни мысль
(...) Она и не число, и не порядок (...) не равенство и неравенство, не подобие
и не отличие (...) Она не живет и не жизнь; Она не есть ни сущность, ни век, ни
время (...) Она не знание, не царство, не премудрость; Она не единое и не един-
ство, не божественность или благость; Она не есть дух (...) не сыновство, не
отцовство (...) Ей не свойственны ни слово, ни имя, ни знание; Она не тьма и
не свет, не заблуждение и не истина; к Ней совершенно неприменимы ни утвер-
ждение, ни отрицание; и когда мы прилагаем к Ней или отнимаем от Нее что-то
из того, что за Ее пределами, мы и не прилагаем, и не и не отнимаем, поскольку
592
В. И. Постовалова
выше всякого утверждения совершенная и единая Причина всего, и выше вся-
кого отрицания превосходство Ее, как совершенно для всего запредельной»
[Дионисий Ареопагит 1995: 363—367].
Неповторимый мир музыкального пространства «Ареопагитик» создается за
счет употребления массы слов с одним и тем же отрицанием, указывающим на
свойства и предикаты, которые нельзя приписать Богу, и употребления массы
слов с приставкой сверх (илер), варьирующих идею сверхсущего единства (см.
начало трактата «Мистическое богословие», открывающееся словами: «Тро-
ица сверхъестественная, сверхбожественная и сверхблагая наставница христиан-
ского богомудрия...» (в переводе А. Ф. Лосева, см. [Лосев 1997: 458]). При этом
важно отметить, что в «Ареопагитиках» эти не и сверх употребляются в тождест-
венном значении. Отрицание не здесь равнозначно сверх и означает не ограни-
чение или исключение, но возвышение, превосходство и несоизмеримость [Фло-
ровский 1997: XVI].
3.	Мистическая реальность и символы:
апофатическое и катафатическое богословие
А религия всегда будет требовать языка
символов. «Идея символа и идея тайны остают-
ся соотносительными. Тот, кто говорит «сим-
вол», неизбежно говорит и «таинственное» и
«откровение».
{Архимандрит Киприан {Керн),
Август Сабатье)
Дионисий Ареопагит относится к числу величайших мистических мысли-
телей христианства, тех мыслителей, миросозерцание которых, проникнутое
стремлением к таинственному, непостижимому, «мистическому» (цпоикод), ос-
новывается на духовном опыте Богообщения, превышающем всякое логичес-
кое понимание. Бог, «непостижимый и таинственный в Своей сокровенности»,
и ведущая к Нему «иерархическая лестница таинственных очищений и озаре-
ний, проходящая все чины разумных существ», — вот предметы его «проник-
новенных созерцаний» [Епифанович 1996: 38—39].
В мистическом опыте «Ареопагитик» представлены два способа богопозна-
ния. Первый способ — соборно-литургический — осуществляется на пути цер-
ковных тайнодействий. Второй — мистико-аскетический — осуществляется
соответственно на путях индивидуальной духовной практики богопознания.
В «Ареопагитиках» центральное внимание уделяется второму способу, при том
что Дионисий Ареопагит считается основателем богослужебной мистики во-
сточного христианства и родоначальником богослужебной символики. Из-
вестно, что первое апагогическое истолкование Литургии, т. е. истолкование,
направленное на выявление ее эсхатологического смысла, было осуществлено
именно Дионисием Ареопагитом в трактате «О церковной иерархии», где Ли-
тургия понимается как «процесс восхождения людей к Богу» и «преображения
Сокровенные смыслы в православной духовной традиции...
593
индивидуального человеческого существования в бытие, сопричастное Богу»
[Дронов 2001а: 29; Дронов 20016: 208].
Согласно учению Ареопагита идеалом духовной жизни человека является
обджение (Oecoaig), понимаемое им как максимально возможное для человека
единение его с Богом, возвращение в состояние первоначального единства
с Ним, совершающееся на пути мистического богопознания.
Процесс мистического восхождения к Богу подвижника по Дионисию со-
держит три стадии. Первая стадия — KaQapoig, или очищение, состоит в ос-
вобождении человеческого духа, от чувственного бытия. Вторая стадия — Фсо-
тюцбд, или просвещение духовным ведением, заключается в озарении души
Божественным светом, возводящим человека на вершины созерцания жизни.
И наконец, третья стадия — ТеХе'шюк;, или конечное (у)совершение, есть выс-
шее состояние богопознания — мистический экстаз (исступление), при кото-
ром человеческий ум, достигнув вершины созерцания, таинственно приоб-
щается Божеству, вступая в таинственный Мрак, где пребывает Сам Бог.
«Божественный мрак есть тот свет неприступный, в котором по Писанию оби-
тает Бог, — пишет Дионисий Ареопагит в Послании Дорофею литургу (пе-
ревод С. С. Аверинцева), — свет же оный незрим по причине чрезмерной яс-
ности и недосягаем по причине преизбытка сверхсущностного светолития, и
во мрак сей вступает всякий, кто сподобился познать и лицезреть Бога именно
через не-видение и не-познавание, и воистину возвышается над видением и
познаванием, одно то зная, что Бог — во всем чувственном и во всем мыслен-
ном, и возглашая вместе с Псалмопевцем: „Дивно для меня ведение Твое, вы-
соко, и не могу постигнуть его”» (цит. по: [Аверинцев 1997: 145]).
Установки апофатического богословия «Ареопагитик» передавать пред-
ставления о существовании сверхсущего Света, который есть Мрак выше вся-
кого ума и слова, и при погружении в который мы обретаем уже не «кратко-
словие», но полную бессловесность, ставили перед их автором сверхсложную
задачу достичь эффекта словесной бессловесности путем использования слова
и эффекта многоречивого молчания путем отказа от слова. Дионисий Ареопагит,
по наблюдению С. С. Аверинцева, так же «мало доверяет каждому отдельно-
му слову нести в себе адекватный смысл», как поэт «не склонен предназначать
каждой отдельной метафоре выразить собой адекватный образ» [Аверинцев
1997:146]. Только «оспаривающие друг друга слова», только «противоборству-
ющие друг другу метафоры» создают у него то «силовое поле», которое и по-
рождает необходимый смысл или образ [Там же].
Для православного христианства оба пути — и соборно-литургический и ми-
стико-аскетический — при всем их внешнем различии глубинно-тождественны,
что характерно и для учения Дионисия Ареопагита. В «Ареопагитиках» дается
утонченно-философское толкование церковных таинств и обрядов на языке,
общем с описанием индивидуального пути мистического восхождения подвиж-
ника, и, в частности, раскрываются разные проявления силы Божества в бого-
служении — ее «очищения», «просвещения» и «(^совершения» (см. выше о трех эта-
пах духовно-аскетического восхождения подвижника).
38 - 3595
594
В. И. Постовалова
Дионисий Ареопагит является представителем созерцательного, или фило-
софско-спекулятивного направления мистики в христианстве (мистики ума и
отвлеченных созерцаний). Особенность данного направления мистики (Евагрий,
Григорий Нисский), в отличие от другого мистического направления в хрис-
тианстве — нравственно-практического, или мистики сердца (Макарий Египет-
ский, Симеон Новый Богослов), — заключается в том, что в аскетическую
практику богопознания вносится элемент упорядочивающей деятельности ин-
теллекта. Так для Дионисия KdQapoiq — это не столько очищение от страстей,
сколько освобождение qj всего чувственного; Фсотюцб^ — есть «просвещение
абстрактными озарениями», значимость которых состоит в «совершенном от-
решении ума от всяких чувственных представлений», a TeXeicooiq есть экстаз
ума, вступление его во «мрак (yvocpoq) божественного молчания», в состояние
«полного без-мыслия (avoricna)» [Епифанович 1996: 39].
Дионисий Ареопагит различает два основных метода в богословии. Первый
метод — катафатический (положительный), идущий путем утверждений и при-
водящий к положительному знанию о Боге как Открывающемуся в Своем тво-
рении. Второй метод — апофатический (отрицательный), идущий путем отри-
цаний и приводящий к совершенному незнанию по отношению к Тому, Что за
пределами всего сущего, а затем через посредство такого полного незнания как
высшего знания и — к соединению с Богом. Резюмируя содержание данных бо-
гословских методов, В. Н. Лосский пишет: «Всякое познание относится к су-
щему и им ограничивается. Бог, превышающий всякую сущность, не есть су-
щее, и, следовательно, не может быть познан (...) мы можем познавать
(yiyvoxjKEiv) Бога в творениях, поскольку они суть образы и подобия, являющие
Его идеи, и восходить (avEipi) к Нему как запредельной причине сущего» [Лос-
ский 2000: 54].
Путь богопознания по Ареопагиту начинается с созерцаний и размышлений
о совершенствах Божества, насколько они отразились в творении. Не удовлет-
ворившись даже самыми высокими катафатическими утверждениями, мысль
возносится все выше и выше, находя, что Божество воистину превыше всего,
что только можно помыслить о Нем. Последними своими усилиями она пыта-
ется, наконец, возвыситься над всяким мыслимым совершенством и над всяким
положительным утверждением о Боге и, все больше постигая превосходство
Божества, отрицает в Нем то, что раньше утверждала, восходя, таким образом,
на вершины «апофатического богословия», где ум удостаивается мистическо-
го озарения и непосредственного познания Божества.
Катафатический и апофатический пути в богословии по Ареопагиту нераз-
рывно связаны, будучи разнонаправленными по своему предмету созерцания.
Катафатический путь отвечает нисхождению Божества в Своих Силах и явле-
нию миру через Иисуса Христа (Geocpaveia), апофатический — соответствует
восхождению творений к оббжению (Gecocnq) или восхищению их в экстазе, со-
вершаемому, как и Gecoaiq, силою Святого Духа [Там же: 65], причем «открове-
ние Св. Троицы, будучи вершиной катафатического богословия, принадлежит
Сокровенные смыслы в православной духовной традиции...	595
в равной мере и апофатическому» [Там же: 49]. При всей важности данных ти-
пов богопознания, в мистическом богословии Дионисия Ареопагита они не
считаются равноценными. Предпочтение отдается отрицательному пути бого-
познания как более совершенному.
Богословское учение по Дионисию Ареопагиту двояко. Одно, выражаясь
его словами, — «неизреченно и таинственно», другое — «явленно и постижи-
мо»; одно — «символическое и ведущее к таинствам», другое «философское и
аподиктическое; так что в слове сплетено невыразимое с выразимым». Одно
«убеждает» и делает истину говоримого связной, другое же «действует и утвер-
ждает в Боге ненаучимыми тайноводствами» [Дионисий Ареопагит 2001: 256—
257]. «Неизреченное и таинственное», «символическое и ведущее к таинствам»,
«действующее и утверждающее в Боге ненаучимыми тайноводствами» образу-
ют по Ареопагиту символическую компоненту богословского учения, задача ко-
торого состоит в том, чтобы посредством мистических, или символических,
загадок, т. е. не с помощью словесных объяснений, но «молчанием и открове-
нием осияний Божиих», просветить ум для восприятия и осознания «неизречен-
ных таинств» богопознания. «Явленное же и постижимое», «философское и
аподиктическое», «убеждающее и делающее истину говоримого связной» об-
разуют по Ареопагиту философскую компоненту богословского учения, каса-
ющуюся теоретического истолкования того, что говорится в Священном Пи-
сании о Боге и творении.
Дионисий Ареопагит развивает в своем учении концепцию символического
реализма, по которой символ имеет онтологический характер и укоренен в ду-
ховной реальности. В интерпретации С. Л. Епифановича, символы — внешние
знаки таинственных энергийных божественных озарений. Развивая эту мысль,
он пишет: «Смысл жизни всех существ — стремиться к единению с Богом, по-
лучая высокие таинственные озарения от Него. Потоки этих озарений вечно
изливаются в мир (...) нисходя от высших ступеней бытия к низшим. В мире
чувственном (...) они изливаются всегда под внешними знаками (символами). Все
разумное бытие в своем устремлении к Богу образует иерархию земную и не-
бесную (...) В ней Ареопагит созерцает целую иерархически построенную лес-
тницу озарений, по которой (...) исходит просвещающая энергия Божества»
[Епифанович 1996: 35].
Мистика и символика для Дионисия Ареопагита неотделимы. «Итак, при-
звав Иисуса, Отчий Свет, — восклицает Дионисий, — (...) обратимся, насколь-
ко возможно, ввысь к озарениям священных Речений, переданных нам отцами,
и, по мере наших сил, будем созерцать символически и мистически ими для нас
открытые иерархии небесных умов и, восприняв невещественными и недрожа-
щими очами разума начальное и преначальное светодаяние богоначального
I Отца, которое в запечатленных символах открывает нам блаженнейшие иерар-
хии ангелов, от него вновь устремимся к простому его лучу» [Дионисий Арео-
пагит 1997: 3—5].
38»
596
В. И. Постовалова
4.	Учение Дионисия Ареопагита о символе:
сходные и несходные подобия
Теория религиозного познания заканчива-
ется в теории символа и символизма (...) Это
неизбежно по той причине, что самое религи-
озное ведение символично (...) В основе этого
лежит соприкосновение Бесконечного и Неска-
занного ограниченным разумом и немощным
словом человека. Трагический конфликт двух
богословских принципов — апофатики и ката-
фатики, порождает символизм в богословии.
Архимандрит Киприан {Керн)
Символ (греч. o()|j,poXov — знак, примета) по современному энциклопеди-
ческому определению есть «идейная, образная или идейно-образная структу-
ра, содержащая в себе указание на те или иные, отличные от нее предметы,
для которых она является обобщением и неразвернутым знаком» [Лосев 1970:
10]. В расширительном понимании символ определяется как «образ, взятый
в аспекте своей знаковости» и характеризуется как «знак, наделенный всей
органичностью мифа и неисчерпаемой многозначностью образа» [Аверинцев
2001: 156].
Как идеальная конструкция вещи символ часто отождествлялся в истории
культуры с такими сходными по структуре и функциям образованиями, как
знак, олицетворение, аллегория, метафора, эмблема и даже миф. Аналогично и
у Дионисия Ареопагита, в мистико-богословском учении которого символ
выступает как наиболее общая философская категория, включающая в себя
такие понятия, как образ, знак, изображение, имя, прекрасное и др., а также пред-
меты и явления реальной жизни и богослужения как свои проявления в опре-
деленной сфере (см. [Бычков 1991: 84]). Сам Дионисий Ареопагит разграниче-
ний символа от близких по значению сходных понятий не производил и, говоря
о символе и его проявлениях, при интерпретации символической реальности
христианства, использует эти понятия недифференцированно. Ареопагитский
«символ», таким образом, это и метафора, и чувственный, видимый знак, и
образ, и имя.
В реконструкции В. В. Бычкова символ у Дионисия Ареопагита предстает
как особого рода носитель информации, которая может содержаться в нем
в трех видах. Во-первых, в знаковой форме, когда смысл ее бывает доступным
только посвященным. Во-вторых, в образной форме, доступной для понимания
всем людям определенной культуры. И наконец, в своем непосредственном
виде, когда символ не только обозначает, но и «„реально” являет собой обо-
значаемое» [Бычков 1991: 87]. Этот третий аспект, только намеченный у Дио-
нисия, в последующем в христианстве был развит наиболее полно в связи с ли-
тургической символикой.
Основные положения учения о богословских символах Дионисия Ареопа-
гита — «священных условных знаках боговыражения» — были изложены им
Сокровенные смыслы в православной духовной традиции...
597
в трактатах о небесной и церковной иерархиях, а также в Послании к Титу, где
приводится краткое изложение содержания утраченного трактата «Символи-
ческое богословие». По мысли Дионисия Ареопагита, в отличие от высших
ангельских чинов, которые, будучи бесплотными умами по своей природе,
постигают надмирные Божественные таинства непосредственно («...сокровен-
ные и превосходящие ум благоуханные красоты Божьи неприкосновенны и
умопостигаемо являются лишь существам умственным» [Дионисий Ареопагит
2001: 95]), люди возводятся к божественным умозрениям и воспринимают Бо-
жественные таинства благодаря чувственным символам. В видении Ареопаги-
та, такие символы представляют собой «приращенные» к Божественным таин-
ствам и «доступные чувствам», видимые условные знаки, прикрывающие собой
«неизреченное» и «невидимое» для многих знание.
«Чувственные» символы имеют по Ареопагиту [Там же, 249, 255, 261], двой-
ную функцию. Они призваны способствовать тому, чтобы 1) «всесвятое» не стало
доступным для «непосвященных», а открывалось бы только «истинным привер-
женцам благочестия», способным, благодаря «простоте» ума и свойствам умо-
зрительной силы, восходить к простой, сверхъестественной, пребывающей выше
символов истине, и чтобы 2) человеческая жизнь в единстве и раздельности ее
сторон «осиявалась» божественными знаниями. Причем «бесстрастная» часть
души — осиявалась бы при непосредственном созерцании «простых» и «глубочай-
ших» видений, а «страстная» часть души возводилась бы к божественному по-
знанию, опираясь на символические образы.
Символическая форма богопознания и познания ангельского мира по Аре-
опагиту не является для человека вечной и будет превзойдена в «будущем веке».
Если ныне, говоря о божественном, мы, по выражению Ареопагита, пользуемся
доступными нам символами, устремляясь от них по мере сил к простой и еди-
ной истине умственных созерцаний, а после осмысления боговидений прекра-
щаем всякую умственную деятельность, достигая, по мере возможности, «сверх-
существенного света», в котором неизреченно предсуществуют пределы «всех
разумов», то, когда же станем «нетленными и бессмертными» и «сподобимся
блаженнейшего, свойственного Христу покоя», тогда будем исполняться уже
видимого богоявления в «пречистых видениях, озаряющих нас светлейшим
сиянием», как учеников во время Преображения, и, причащаясь «бесстраст-
ным» и «нематериальным» умом Его «умственного светодаяния», «неведомым
и блаженным образом» — в «божественнейшем подражании сверхнебесным
умам», — окажемся достижимы для «пресветлых лучей». Ибо, как говорит ис-
тина Речений, — цитирует Дионисий Ареопагит Евангелие от Луки, — мы
будем «равны ангелам» и «сынами Божиими, будучи сынами воскресения»
(Лк 20: 36)1, см. [Дионисий Ареопагит 1995: 27—29].
1 В приведенном высказывании Дионисия Ареопагита цитируются заключительные
слова фрагмента Евангелия от Луки (20: 34—36), где говорится: «34- Иисус сказал им в
ответ: чада века сего женятся и выходят замуж; 35- А сподобившиеся достигнуть того
века и воскресения из мертвых ни женятся, ни замуж не выходят, 36- и умереть уже не
могут; ибо они равны Ангелам и суть сыны Божии, будучи сынами воскресения».
598
В. И. Постовалова
Священные символы, являются по Ареопагиту «следами», «оттисками» и
«явными образами» невыразимых и поразительных божественных видений
[Дионисиий Ареопагит 2001: 263]. Но «видения» эти относятся к разным со-
бытиям и предполагают различную трактовку в метафизическом плане, о чем
нельзя забывать при истолковании священых символов, которые не подобает
смешивать. Нужно войти «вовнутрь» таких символов, подчеркивает Ареопагит,
и раскрывать их содержание соответственно причинам, образам бытия, силам,
чинам или достоинствам, проявлениям которых они служат. Так, хотя образ огня
может применяться и по отношению к Самому Богу, и к Его словам (Речениям,
словесам), и к ангелам, содержание этого образа во всех этих случаях будет раз-
личным. В смысле причины (источника) образ огня относится к Речениям Господа
(в Священном Писании умопостигаемые Божии «словеса» именуются «огненны-
ми»), в смысле бытия, т. е. сущности, самой по себе сущей, — к Самому Богу (в
Священном Писании сверхсущественный Бог называется «огнем»), а в смысле
причастности, т. е. наличия бытия, происходящего от Бога, относится к ангелам
(в Священном Писании «боговидные» чины умопостигаемых и разумных анге-
лов изображаются часто в огненных убранствах).
Божество по Дионисию Ареопагиту может воспеваться двумя различными
путями: 1) как подобное всему, поскольку все в Нем содержится, и 2) как непо-
добное ничему, поскольку Оно не является ничем из всего сущего. Первый путь
основывается на катафатическом методе богословствования. Первый путь
заключается в том, чтобы запечатлевать и выявлять невидимые духовные сущ-
ности в идеальных образах и понятиях тварного мира, в высшей степени зна-
чимых для человека. Бог именуется в этом плане с помощью таких Божест-
венных имен, раскрывающих умозрительные свойства Божии, как Слово, Ум,
Сущность, Свет, Жизнь, Красота, Добро, Любовь, Премудрость, Истина, Сила,
Спасение [Дионисий Ареопагит 1995: 17 и др.]. Отметим, что по Дионисию
Ареопагиту имена, употребляемые в Священном Писании применительно к
Богу, это не обычные знаки, но «таинственные „символы”, возводящие чело-
века к тому божественному свету, который невозможно ни осмыслить, ни адек-
ватно описать» [Иларион 2002: 122]. Мистическое созерцание по Дионисию
Ареопагиту неотделимо от постижения Откровения в Священном Писании и
предполагает его, будучи завершительной высшей ступенью богопознания.
Однако все такие изображения и именования, несмотря на всю их возвышен-
ность и идеальность, тем не менее далеки от сходства с Божеством, которое
превыше всякого существа и жизни и не может быть выражено никаким сло-
вом. Применительно к Богу даже такие наиболее почитаемые у людей возвы-
шенные свойства являются для Ареопагита лишь «недостойными изображени-
ями». Более же уместными по отношению к Богу, в представлении Дионисия
Ареопагита, являются отрицательные определения, такие как Невидимый, Бес-
конечный, Беспредельный и др. Поэтому, полагает Ареопагит, если «отрицания
по отношению к божественному истинны, а утверждения не согласуются с со-
кровенностью невыразимого, для невидимого более подобает разъяснение
через неподобные изображения», поскольку, по его мысли, «из подобий ско-
рее неправдоподобные возвышают наш ум» [Дионисий Ареопагит 1997: 19, 21].
Сокровенные смыслы в православной духовной традиции...
599
Второй путь изображения трансцендентальной реальности, основывающий-
ся на использовании неподобных изображений, соотносится в учении Диони-
сия Ареопагита с апофатическим методом богословствования. В неподобных
(несходных) изображениях — «неправдоподобных подобиях» по Ареопаги-
ту — должны отсутствовать образы, воспринимаемые людьми как высокие,
красивые, гармоничные, световидные, благородные и т. д., с тем чтобы человек,
созерцая такие образы, не останавливал на них своего взора и не представлял
себе первообраза (архетипа) подобным таким формам. Например, не представ-
лял бы себе ангельский чин в виде неких «златоподобных небесных сущностей»
и «световидных мужей», «блистающих как молния», «прекрасных собой», «об-
лаченных в светлую одежду» и «сияющих безвредным огнем», как это изобра-
жено в богословии [Там же: 21]. Напротив, предпочтительнее заимствовать
образы от предметов «низких» таких как животные, растения, камни и даже
черви, когда даже самому грубому взору становится очевидной невероятность
и недопустимость таких уподоблений.
В этом плане все чувственные явления применительно к духовным суще-
ствам нужно понимать в совершенно другом и чаще всего противоположном
смысле, чем это принято мыслить по отношению к предметам чувственно-по-
стигаемого мира. Так, гневное начало применительно к умопостигаемым су-
ществам следует понимать по Ареопагиту как «мужественную разумность»,
а вожделение — как «божественную любовь к превышающей слово и разум
невещественности» и «неуклонную, непрекращающуюся устремленность
к пресущественно непорочному бесстрастному созерцанию» и к «поистине
вечному умственному приобщению к этому чистому и высшему великолепию
и благоточивой незримой красоте» [Там же: 23].
При осмыслении мистико-символического учения Дионисия Ареопагита
возникает вопрос о пределах познания и символической интерпретируемости
событий духовной реальности. В самом общем виде Дионисий Ареопагит дает
такой ответ на этот вопрос: «Многое же и от высочайших сущностей сокрыто
и в точности ведомо одному только всемудрому и мудротворящему Богонача-
лию» [Дионисий Ареопагит 2001: 179]. Наиболее трудным для понимания яв-
ляется вопрос о том, все ли сокровенное как явленное может стать понятным
для человека. Это касается, прежде всего, события Боговоплощения Иисуса
Христа. По Ареопагиту ответ на этот вопрос может быть только отрицатель-
ным. В Послании Дионисия Ареопагита Гаию говорится: «Но Он— Сокры-
тый и после явления, или — чтобы более божественно сказать — ив явленно-
сти. Ведь и это свойство Иисуса сокрыто: и никаким словом и умом не изъяснить
связанное с Ним таинство: даже говоримое, оно пребывает неизреченным, и ура-
зумеваемое — неведомым» [Дионисий Ареопагит 2001: 193].
Мы рассмотрели в самом предварительном виде некоторые самые общие
черты религиозно-мистического учения о символе Дионисия Ареопагита. Об-
ращение к мистическому и символическому миру Дионисия Ареопагита с его
реалистическим учением о Божественных именах и учением о символах расши-
ряет наши представления о границах лингвистической реальности и о возмож-
ностях и пределах ее собственно научного постижения. В заключение отметим,
600
В. И. Постовалова
что творчество Дионисия Ареопагита в современной отечественной культуре
переживает новое возрождение, о чем свидетельствует, в частности, недавнее
издание корпуса его текстов, а также появление работ, непосредственно опи-
рающихся на идеи «Ареопагитик» в области реалистической философии име-
ни, образа и символа, изучающих и развивающих их в широком контексте со-
временной лингвистической, философской и богословской мысли [Вендина
2002; Иларион 2002; Колесов 2002].
Литература
Аверинцев 1997 — С. С. Аверинцев. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1997.
Аверинцев 2001 — С. С. Аверинцев. София — Логос: Словарь. Киев, 2001.
Апресян 1966 — Ю. Д. Апресян. Идеи и методы современной структурной лингвис-
тики: (Краткий очерк). М., 1966.
Арутюнова 1997 — Н. Д. Арутюнова. Язык // Русский язык: Энциклопедия. М., 1997.
Арутюнова 1998 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. М., 1998.
Бычков 1991 — В. В. Бычков. Малая история византийской эстетики. Киев, 1991.
Вендина 2002 — Т. И. Вендина. Средневековый человек в зеркале старославянско-
го языка. М., 2002.
Дионисий Ареопагит 1995 —Дионисий Ареопагит. О божественных именах. СПб., 1995.
Дионисий Ареопагит 1997 —Дионисий Ареопагит. О небесной иерархии. СПб., 1997.
Дионисий Ареопагит 2001 —Дионисий Ареопагит. О церковной иерархии: Посла-
ния. СПб., 2001.
Дронов 2001а — М. Дронов, прот. Аллегорическое толкование И Православная эн-
циклопедия. Т. 2. М., 2001. С. 28—29.
Дронов 20016 — М. Дронов, прот. Анагогическое толкование // Православная эн-
циклопедия. Т. 2. М. 2001. С. 208.
Епифанович 1996 — С. Л. Епифанович. Преподобный Максим Исповедник и визан-
тийское богословие. М., 1996.
Иларион 2002 — Иларион (Алфеев), епископ. Священная тайна Церкви: Введение
в историю и проблематику имяславских споров. Т. 1. СПб., 2002.
Киприан 1996— Киприан (Керн), архимандрит. Антропология св. Григория Пала-
мы. М., 1996.
Колесов 2002 — В. В. Колесов. Философия русского слова. СПб., 2002.
Лосев 1970 — А. Ф. Лосев. Символ И Философская энциклопедия. Т. 5. М., 1970.
Лосев 1982 — А. Ф. Лосев. Знак, символ, миф. М., 1982.
Лосев 1994 — А. Ф. Лосев. Миф. Число. Сущность. М., 1994.
Лосев 1995 — А. Ф. Лосев. Проблема символа и реалистическое искусство. М., 1995.
Лосев 1997 — А. Ф. Лосев. Имя: Сочинения и переводы. СПб., 1997.
Лосский 2000 — В. Н. Лосский. Отрицательное богословие в учении Дионисия Аре-
опагита И В. Н. Лосский. Богословие и боговидение: Сб. статей. М., 2000.
Флоровский 1997 -ГВ. Флоровский. Corpus Areopagiticum И Дионисий Ареопагит.
О небесной иерархии. СПб., 1997.
КУЛЬТУРНЫЕ КОНЦЕПТЫ
И НАЦИОНАЛЬНЫЕ КАРТИНЫ МИРА
В. 3. Демьянков (Москва)
ЗНАЧЕНИЕ И УПОТРЕБЛЕНИЕ ЛЕКСЕМ КЛАССА КРАСОТА
В отличие от философа, стремящегося выяснить сущность прекрасного,
филолог более или менее профессионально может исследовать только речь
о красоте1. Задача же лингвиста еще более скромна. Наблюдения над употреб-
лением единиц разных языков — их лексем и конструкций — позволяют дать
всего лишь очень приблизительное представление об общечеловеческих эсте-
тических стандартах.
Накопленный материал различных языков подтверждает ту мысль, что сема
«красота» есть во всех языках, но реализуется в каждом по-своему. Со своей
стороны, антропологи и философы показали, что эстетическая оценка варьи-
руется от культуры к культуре.
Возникает вопрос: говоря о красоте на разных языках, имеем ли мы в виду
одну и ту же «платоновскую» универсальную идею красоты, или мы говорим
о разных вещах, по-русски — об одном (о русской «красоте»), по-английски —
о другом, по-немецки — о третьем?
Чтобы ответить на подобные вопросы, следует хотя бы приблизительно
оценить возможности межъязыковых расхождений.
1.	Существуют типовые межъязыковые соответствия между лексемами эс-
тетической оценки. Однако сочетаемость этих лексем в разных языках различ-
на. Например, русскому красивый часто «соответствует»2 английское beautiful,
немецкое schon и т. п.; именно эти соответствия приняты в двуязычных слова-
рях в качестве типовых, ср.3: beautiful face \poem, painting] — прекрасное лицо [-ые
1 Прекрасное исключение составляет Н. Д. Арутюнова, в своих исследованиях совме-
щающая глубокий филологический анализ с проникновением в мировоззренческие
основы буквально всех занимающих ее проблем.
2 Но что значит соответствовать в таких высказываниях — каковы критерии «пере-
водимости»,— для абстрактных терминов сказать еще труднее, чем для имен предметов.
В качестве рабочего критерия примем практику литературного перевода, при котором
учитывается не только допустимость выражений на целевом языке, но и приблизитель-
ная эквивалентность (в том числе логической и/или эстетической) оценок высказыва-
ний на языке-оригинале и на целевом языке.
3 Опора на авторитетные, по возможности полные двуязычные словари, такие как
«Большой англо-русский словарь» под ред. Ю. Д. Апресяна, весьма полезны, примеры
англо-русских соответствий мы приводим из него.
602
В. 3. Демъянков
стихи, -ая картина]; beautiful women [roses, clothes] — красивые женщины [розы,
-ая одежда].
В то же время нередко английское beautiful (или немецкое schon и т. п.) нельзя
передать по-русски как красивый', beautiful weather (нем. schones Wetter, литов.
grazus oras) — прекрасная погода; beautiful ride — приятная прогулка; beautiful soup
[dinner, wine] — превосходный суп [обед, -oe вино]; beautiful patience — отменное
терпение; beautiful organization — безукоризненная!отличная организация.
Аналогично дело обстоит с лексемами типа красота. Английское beauty в
типовом случае передается как красота', spiritual beauty — духовная красота;
beauty of form [voice, melody, verse, feeling] — красота формы [голоса, мелодии,
стиха, чувств]; beauties of nature — красоты природы; beauty contest— конкурс
красоты. Но много случаев, когда по-русски употребляется другой термин: beau-
ty preparations — косметика; средства ухода за кожей и т. п.; beauty doctor —
косметолог, косметичка (странно звучало бы: врач красоты); beauty culture —•
косметика, массаж, парикмахерское дело и т. п.
2.	Различна дробность категорий красивого в разных языках. Так. в англий-
ском находим различия, отсутствующие во многих других культурах и представ-
ляющиеся экзотичными носителям других языков, ср.: beautiful, lovely, handsome,
pretty, comely и т. д.4 В немецком разграничиваются schon и hhbsch5'. hubsch боль-
ше связано с идеей зрительно воспринимаемой красоты, чем schon, но встреча-
ется в литературных (не публицистических) текстах примерно в 14 раз реже его.
В русских же текстах разграничения проходят по иным линиям.
3.	О красоте говорят (возможно, и думают) в соответствии с жанром речи,
в смысле М. М. Бахтина: что в одной «пьесе» — языковой игре — по жанру до-
пустимо, в другой избегается и т. п.
Различна поэтому допустимость соответствующих типовых лексем в рамках
клише и в высказываниях, «реквизитных» (ожидаемых в качестве стандартных)
4 В словаре Webster’s New World College Dictionary указывается: beautiful is applied to
that which gives the highest degree of pleasure to the senses or to the mind and suggests that
the object of delight approximates one’s conception of an ideal; lovely refers to that which
delights by inspiring affection or warm admiration; handsome implies attractiveness by reason
of pleasing proportions, symmetry, elegance, etc. and carries connotations of masculinity,
dignity, or impressiveness; pretty implies a dainty, delicate, or graceful quality in that which
pleases and carries connotations of femininity or diminutiveness; comely applies to persons
only and suggests a wholesome attractiveness of form and features rather than a high degree
of beauty; fair suggests beauty that is fresh, bright, or flawless and, when applied to persons,
is used esp. of complexion and features; good-looking is closely equivalent to handsome or
pretty, suggesting a pleasing appearance but not expressing the fine distinctions of either word;
beauteous, equivalent to beautiful in poetry and lofty prose, is now often used in humorously
disparaging references to beauty —ANT. ugly.
5 На русский язык трудно лаконично перевести следующую фразу: Sie war nicht hiibsch,
aber sehr schon (Th. Mann, Krull 441) ‘Она не была красивой [внешне], но очень краси-
вой [в целом]’.
Значение и употребление лексем класса красота
603
в разных ситуациях, ср., например: (Какая) красота!красотища! и нем. Wie
schonl; большое спасибо (без упоминания красоты) — danke schon, венг. koszonom
szepen, польск. dziqkujq slicznie.
По-английски хможно сказать her smile was one of her beauties, но по-русски
прямой перевод звучал бы неудачно, обычно говорят: улыбка была одним из ее
украшений (а не *одной из ее красот). Другие расхождения между английским
и русским узусами: the роет contains a thousand beauties — в поэме тысячи пре-
красных мест', I can’t say that I see the beauty of it — Я не вижу в этом ничего
смешного или интересного', his black eye was a beauty — синяк у него был — про-
сто прелесть', you are a beauty, I must say — хорош же ты, нечего сказать.
Когда кому-нибудь сделают пластическую операцию, и он приходит на ра-
боту с прямым носом или с не оттопыренными ушами и т. п., вряд ли он услы-
шит: «Какой вы сегодня красивый». Но именно эта фраза реквизитна по-рус-
ски, когда тот же человек придет в новом костюме или галстуке.
Речь о красоте по-русски предполагает торжественность, возвышенность,
чего нет по природе и что создается только человеком. Форма ушей или носа
внеположны категории торжественности, а галстук и костюм рукотворны, а по-
тому могут быть, при случае, атрибутом праздника. В профанном контексте
упоминание красоты по-русски гораздо менее допустимо, чем в торжественных
случаях. Не случайно, что в русском молодежном жаргоне, чурающемся по
природе своей выспренности, вряд ли мы найдем именование, в точности со-
ответствующее общелитературному красота.
Наблюдения над большим корпусом текстов показывают, что в англоязыч-
ной художественной литературе beautiful, beauty встречаются примерно в два
раза чаще, чем pretty, prettiness. Однако наблюдения над устной речью созда-
ют впечатление большей естественности, «типичности» именно prettiness как
среднестатистического типа красоты.
4.	Термином более общим, чем красота, относимым ко всем модусам пер-
цепции, является приятность — категория, приписываемая, в первую очередь,
материальным предметам (ср. приятный запах, звук, цвет, приятная поверх-
ность) и лишь в результате переноса — чувствам, ср.: приятное чувство!ощу-
щение. Чтобы быть красивым, нужно прежде быть приятным6.
Как и в других языках, по-русски о красоте говорят, прежде всего, имея в виду
нечто зрительно воспринимаемое. Возможно, допустимость эпитета красивый
оценивается по шкале зрительной воспринимаемости. Так, можно сказать кра-
сивое лицо, но не * красивый запах. Употребление эпитета красивый применитель-
но к предметам, не воспринимаемым зрительно, вторично. Об этом свидетель-
ствует история употребления этого термина в русском языке, начиная с первых
памятников. Многочисленные пословицы и поговорки также на это указыва-
ют: На красивого глядеть хорошо, а с умным жить легко; Жена-красавица —
6 В некоторых философских концепциях красота связывается с любовью (в широком
смысле слова); предполагается, что красота так же относится к аффективной чувствен-
ности, как добро к деятельности и истина к разуму.
604
В. 3. Демъянков
безочному радость^ В рожу (на рожу, с рожи) счастлив, красавчик} Белобрыса
крыса, а чернава красава} ясноликая, яснолицая красавица (В. И. Даль). Когда
парфюмер говорит: «Какие сегодня на вас красивые духи», он трактует запах
так же, как одежду, оправдывая этим эпитет, вообще говоря, неуместный.
Указывают на первичность зрительной красоты и данные словообразова-
ния. Так, среди лексем, в качестве синонима для которых в словаре В. И. Даля
указывается прилагательное красивый, подавляющее большинство составляют
те, внутренняя форма которых указывает на зрительное восприятие.
В этой области выделяются классы предметов, на которые приятно смотреть
или которые приятно видеть: благовидный, благообразный, видный; благозрач-
ный; вгляный (моек.-вер.: взглядная вещь — видная, казистая, красивая); взо-
ристый; взрачный (ср.: взрачить товар — подкрашивать, подцвечать, казать
лицом); доброзрачие, ср. доброзрачность: церк. ‘красота, благобразие, благовид-
ность’; доброзрачный ‘благовидный, красивый зраком, лицом, пригожий’; за-
гляденье, ср. красивая, дивная вещь, предмет, на который заглядываются; ка-
зистый (например Мужичок не казист, да в плечах харчист)} ненаглядный;
оказистая (вещь), сев. ‘казистая, видная, красивая’; подзористая изба — с бо-
гатой, обильной, красивой резьбой; позорный (южн., зап. ‘видный, приятный
на взгляд, красивый’: Девка позорная)} приглядная девушка — казистая, видная,
красивая; узористый; чудозрачные виды (= дивно красивые).
Среди прочего выделяются люди, обладающие (красивыми/некрасивыми)
чертами лица: благоличие, доброличие, доброличный, доброликий (красивый
лицом, пригожий), красноличный, красивый, пригожий лицо^м; красноликий —
и то и другое; красноличие, ср. красота лица; лицевитый, личманный, личма-
нистый, личмяный (ряз., калужск., тамб., яросл. ‘видный, взрачный, казистый,
красивый, отборный; белый, чистый лицом’); личье и личьё (природная баса,
краса, пригожесть, каков кто собой, лицом: Не взяла личъем!не дал Бог личья,
не возьмешь умывом, протираньем)} немилорожий (олон. ‘некрасивый лицом, не
красавец, не нравный собой’); нерожистый ‘неказистый лицом, не красавец’.
О красоте кого-либо или чего-либо как о зрительно воспринимаемом каче-
стве говорят, указывая:
а)	на цвет или оттенок поверхности. В результате семантического пере-
носа, «изменить цвет» также может означать «стать красивее», ср. (также
у В. И. Даля): покрасеть (стать краше и лучше, пригожее, красивее), прикра-
шивать или прикрашать, прикрасить, прикрашиваться, ср.: прикрасчивый
рассказчик} цвести (о человеке): быть молодым, красивым, румяным и здо-
ровым: цвести здоровьем, красотою}
б)	на форму: фасонистая вещь, красивого покроя, стати.
в)	на расположение в пространстве: Такой поставный парень, что хоть куда!}
статный (хороших, красивых статей, доброй стати, стройный, складный по
росту и сложенью, сановитый, стройного стана и осанки) и др. Внутренняя фор-
ма церковнославянизма изящный ‘изъятый, исключительный’, то есть выделен-
ный из числа остальных сходных предметов;
г)	на наличие других зрительно воспринимаемых дополнительных атрибу-
тов красоты, например нарядный}
Значение и употребление лексем класса красота
605
д)	на зрительное сходство с яркими прототипами красоты: с королевой,
щеглом, петухом, павлином и т. п.: щеголеватый (наряд), краля, пава («спеси-
вая красавица»).
Гораздо меньше число именований, указывающих на высокое качество от
природы, по рождению (семантический переход: от рождения хорош > красив).
В переносном значении они приобретают коннотацию большой величины или
даже тучности, а в современном языке утратили сему «красота»: доброродный
(церк. ‘красивый, взрачный, изящный’), дородливый, например Порато дород-
но (арх. ‘очень хорошо, прекрасно’).
5. Констатация красоты vs. мера красоты: краса и красота. Красота и кра-
са исходно обозначали разные вещи: краса — (красивый) предмет, красота —-
«свойство красы». В этом красота не отличается от других производных с суф-
фиксом -ота (с ударением на о или на флексии), ср. широта, длиннота, крас-
нота, долгота, острота. Ср.: его же ум человечь не вмести красоты его и доб-
роты (Житие протопопа Аввакума); По конец-де стола древо кудряво повевает
и красотами разными украшено (Там же).
Но с течением времени имя качества начинает употребляться значительно
чаще имени предмета: слово красота употребляется сегодня значительно чаще,
чем краса. Чаще всего краса сегодня употребляется в значении «непосредствен-
но зримая красота», что видно:
—	из сочетания с предикатами, например: И лебедь, как прежде, плывет
сквозь века, / Любуясь красой своего двойника (А. А. Ахматова. Бег времени,
1963); Краса мурашек серебрит мне спину (Б. Ахмадулина. Сборник стихов);
зажмурившись от собственной красы (В. П. Астафьев. Царь-рыба);
—	из сочетания с обстоятельствами: В то время как Наташа, хохоча от ра-
дости, упивалась перед зеркалом своею волшебною красой, дверь открылась, и пе-
ред Наташей явился Николай Иванович (М. А. Булгаков. Мастер и Маргарита);
—	из сочетания с эпитетами: Прибегут в наглаженной красе / С теплотой
и ласковым приветом (Э. Асадов. Судьбы и сердца);
—	по эпитетам тех объектов, которым приписывается имя «краса»: Черные
блестящие и слегка дымящиеся волосы — ее краса — текли рекой по подушкам,
образуя пороги и извитые заводи, обтекая белые острова (В. Дудинцев. Белые
одежды).
Наблюдения над узусом XIX—XX вв. показывают, что слово краса употреб-
ляется все реже, у некоторых авторов это слово очень редко или не встречается
вовсе (напр., у А. Алексина, И. Бабеля, П. Бажова, А. Бека, В. Белова, А. Бито-
ва, Ю. Бондарева, С. Черного, К. Федина, В. Катаева, В. Некрасова, А. Плато-
нова, В. Шукшина, В. Войновича и многих других). У очень многих авторов
нашего времени краса если и употребляется, то только в одном из трех кон-
текстов:
а)	В выражениях типа во всей (своей) красе: Только на маленькой паспортной
фотокарточке, матерью теперь хранимой, уцелел он во всей своей довоенной кра-
се (Г. Я. Бакланов. Навеки девятнадцатилетние); Мрак, света старший брат, во
всей своей красе / Тщедушный свет изгнал на небеса (И. Бродский. Остановка
606
В. 3. Демъянков
в пустыне); Вот только что сидел он на подоконнике во всей своей, ежели можно
так выразиться, красе (Дм. Старков. Отдаленное настоящее).
В поэтическом тексте краса может получить атрибут: А ты все та ж, моя
страна, / В красе заплаканной и древней (А. Блок. Родина); Прекрасная мать
в лучезарной красе / Нас крепко к груди прижимает (А. Блок. Стихотворения,
не вошедшие в основное собрание).
Любопытное употребление встречаем у Б. Ахмадулиной (которая одна из
немногих, кажется, питает слабость к этой лексеме): Неужели / во мне иль в ком-
то, в неживом ущелье / Гортани, погруженной в темноту, / была такая чисто-
та проема, / чтоб уместить во всей красе объема / всезнающего слова полноту?
(Б. Ахмадулина. Сборник стихов). Здесь во всей красе получает, среди проче-
го, толкование «емкость».
б)	Значительно реже (а у современных писателей — главным образом старше-
го поколения) — в биномах типа: краса и гордость, краса и сила, гордость и краса'.
Народ— венец земного цвета, / Краса и радость всем цветам: / Не миновать гос-
подня лета I Благоприятного— и нам (А. Блок. Ямбы); Татьяна Бойко, статно-гор-
деливая, / Краса и гордость институтских стен / Твоя теперь— покорная, счаст-
ливая / И ничего не ждущая взамен (Э. Асадов. Судьбы и сердца); Хотя ведь могла
при своей молодости и красе быть второй или третьей женой какого-нибудь нойо-
на! (Ч. Айтматов. Белое облако Чингисхана); На сцену приглашается наша краса
и гордость— бывший господин Илья Петрович Косов! (А. Бушков. Волчья стая);
краса и память незабвенных лет войны (В. П. Астафьев. Жизнь прожить); краса и
радость лесостепных земель (В. П. Астафьев. Прокляты и убиты).
в)	В обороте для красы (в просторечии, со значением «чтобы было краси-
во»): Это так они — притворяются для красы (М. Горький. Фома Гордеев);
Он им муштру производил, а для красы и порядка было у них четыре знамени
(Вяч. Як. Шишков. Емельян Пугачев); Утюжок пойду поставлю: / Хоть и гла-
женый, а надоть / Для красы провесть маненько (М. Цветаева. Собр. соч.:
В 7 т. Т. 3); В скобках надобно, пожалуй, / Здесь отметить, что усы, / Если
есть у генерала, / То они не для красы (А. Т. Твардовский. Василий Теркин);
Тигр расправил для красы /Африканские усы, / Встал во весь звериный рост / И
раскручивает хвост (Ю. Домбровский. Поэт и муза).
Иногда в этом обороте вместо слова красы встречаем прикрасы’. ...а песок
пока ссыпан в кучи и находится тут для прикрасы тракта (Ф. М. Решетников.
Очерки обозной жизни). Похожий оборот — ради красы — встречается совсем
редко: ...кладет двенадцать подпруг с подпругою— не ради красы, а ради крепо-
сти (А. Н. Толстой. Сказки); наложил двенадцать подпруг с подпругою — не
ради красы, ради славушки молодецкой (Там же).
Как и другие производные от прилагательных меры и качества, красота
допускает «конструкцию меры»: человек + прилагательное величины или ко-
личества + красоты, например: ...глаза большие, черные, светлые, красоты не-
сказанной, особенно, когда блистали в них слезы умиления и жалости (Н. М. Ка-
рамзин. История государства Российского. Т. И).
Иногда прилагательное величины или количества только подразумевается,
как бы «инкорпорируется» в состав существительного красота в таких контекс-
Значение и употребление лексем класса красота	607
тах: Там, там за синей далью / Твой ангел, дева красоты, / Одна с своей печалью, /
Грустит, о друге слезы льет (Г Р. Державин. Гимн лиро-эпический на прогна-
ние французов из Отечества); ...не с нами обитает / Гений чистой красоты
(В. А. Жуковский. 1819—1822: Лалла Рук)7. То есть красота = большая красо-
та'. ‘малой красоты’ не бывает. Поэтому сочетание такой красоты синонимич-
но сочетанию такой большой красоты'. Находил он во садах царских, королев-
ских и султановых много аленьких цветочков такой красоты, что ни в сказке
сказать, ни пером написать (С. Т. Аксаков. Аленький цветочек).
В этом заключается и причина неоднозначности, например, следующих пред-
ложений: Будешь в золоте ходить; / Будешь чудо красоты (В. А. Жуковский.
Спящая царевна); Лишь бы любовью красоты / И славой чистою душа в нас пла-
менела (В. А. Жуковский. К князю Вяземскому, 1813—1814). А именно: 1) чуд-
ная красота vs. чудо большой красоты; 2) красота любит vs. любовь обладает
большой красотой; 3) любовь к красоте, когда любят красоту.
Из рассмотрения сочетаний типа дева!девушка!девица (существо женского
пола) + эпитет + красоты можно установить прототипические свойства жен-
ской красоты. А именно, такие сочетания встречаются — на протяжении двух
веков — более или менее устойчиво со следующими эпитетами (самый частый
из которых — неописанной): ангельской (Л. Соловьев. Повесть о Ходже На-
среддине); дивной (В. Пелевин. Generation «П»), замечательной (А. П. Чехов.
Человек), небывалой (Вал. Пикуль. Фаворит), невиданной (Вас. Головачев;
П. П. Бажов), неземной (Н. Макеева), немецкой (П. П. Бажов), необыкновенной
(А. Погорельский. Двойник), неописанной (Д. Н. Мамин-Сибиряк. Сказка про
славного царя Гороха, два раза; Рус. нар. сказки; П. П. Бажов), несказанной
(А. Н. Толстой. Сказки; Всевол. Серг. Соловьев), неслыханной (П. П. Бажов.
Собр. соч.: В 3 т. Т. 1), ослепительной (Б. Густяков), очаровательной (И. И. Ла-
жечников. Басурман), писаной (Рус. нар. сказки), поразительной (И. С. Турге-
нев. Вешние воды; Ю. Семенов), редкой (Н. А. Дурова. Кавалерист-девица;
И. Мельников-Печерский. На горах: Кн. 1, ч. 2; Ю. Латынина. Вейнская импе-
рия), удивительной (Вал. Пикуль. Нечистая сила), чудесной (А. С. Пушкин. Рус-
лан и Людмила; Вал. Пикуль. Слово и дело. Кн. 2).
Все эти эпитеты говорят о женской красоте «не отсюда», не из этого мира.
Красота прекрасной дамы — недостижимый экстремум. Сказать последнее
предложение со словом краса вместо красота неправильно. Почему?
Слово краса в подобных неоднозначных конструкциях, характеризующих
прекрасных дам, встречается всего несколько раз — во всем моем многогига-
байтном корпусе русской художественной литературы. Следующие цитаты
исчерпывают несомненные примеры из текстов XVIII—XIX вв.: И лик красы
7 В русской литературе XVIII—XX вв. находим не меньше 12 раз словосочетание дева
красоты без эпитета при слове красоты у таких разных авторов, как Г Р. Державин
(«Гимн лиро-эпический на прогнание французов из Отечества»), В. А. Жуковский («Ру-
стем и Зораб» и «Элевзинский праздник»), Е. Баратынский, М. Ю. Лермонтов («Гость»
н «Вадим»), А. С. Пушкин («Евгений Онегин»), Н. А. Бердяев («Смысл творчества»),
Ю. Тынянов («Смерть Вазир-Мухтара»), А. Блок. Во всех этих контекстах слышны ро-
мантические нотки.
608
В. 3. Демъянков
небесной / И кротость благостных очей / Рождали упованье (В. А. Жуковский.
Двенадцать спящих дев); Лицо красы пленительной и дивной, / в ночи стоит она\
(В. К. Кюхельбекер. Кассандра); Морозный, тусклый день рисует предо мной /
Картину зимнюю красы необычайной; / Покрытый инеем, недвижен сад немой
(А. М. Жемчужников. Пауза). Большинство подобных словосочетаний трак-
туются вполне однозначно, например: Природы властелин, / Парящий посреди
безбрежного пучин, / Красы верховной созерцатель / И в чудном мире сем чудес-
ного создатель} (В. А. Жуковский. К князю Вяземскому). Другое словосоче-
тание — красы беда аналог сочетания дева красоты — обладает обычной
посессивной структурой: И мне явилась / Красы беда (Н. М. Языков. Мечта).
Видимо, следует признать посессивное значение и у следующего словосочета-
ния: Мраморный, девственный образ чистейшей красы (Л. А. Мей. Галатея).
Но гораздо чаще такие конструкции меры с лексемой краса встречаются
в поздних стилизациях XX—XXI вв., скажем в «фантастике о прошлом», напри-
мер: За фонтаном поднимался березового цвета, дышащий трон; на котором си-
дела дева, такой красы да чистоты ключевой, что ни в сказке сказать, ни пером
описать (Д. Щербинин. Светолия); Он еще раз со злостью вспомнил дивного ры-
царя писаной красы на сером в яблоках жеребце (В. Третьяков. Игра в Грааль).
На этом фоне небезынтересно рассмотреть подобные конструкции в запад-
ноевропейских языках.
В немецком такие конструкции, возможно, даже более редки, чем в русском:
Einen so vorzuglichen Mann sich anzueignen, war der erste Minister bedacht; er verheir-
atete ihm seine Tochter, ein Frauenzimmer von der heitersten Schonheit und gewandt
in alien hoheren geselligen Tugenden (J. W. Goethe. Wilhelm Meisters Wanderjahre);
Damit offnete Meister Abraham die Тйге, undauf der Strohmatte zusammengekrummt,
schlafend, lag ein Kater, der wirklich in seiner Art ein Wunder von Schonheit zu nennen
(E. T. A. Hoffmann. Lebensansichten des Katers Murr).
Наиболее часто упоминаемым носителем красоты является Wunder ‘чудо
красоты’, напр.: Dies Madchen, dies Wunder von Schonheit willsich einem Roten an
den Hals werfenl (K. May. Satan und Ischariot. Bd. II). При этом подразумевает-
ся обычно существо женского пола; только один раз встретилось упоминание
мужской красоты — у Ницше: Hoffentlich wird der Winter entsprechend wie der
Herbst gewesen ist: wenigstens hier war er ein wahres Wunder von Schonheit und Licht-
fulle— ein Claude Lorrain in Permanenz (F. Nietzsche. Briefe). Конструкции c von
превалируют, хотя возможны и генитивные конструкции: Oder ware das Lied von
der Leidenschaft, an der die jubelnden Herzen Romeos und Julias verbluten mufiten,
nicht ein Lied der reinsten Schonheit? (L. Ganghofer. Waldrausch).
Значительно чаще употребляется эта конструкция в английском, из глубины
веков— вплоть до XIX—XX вв.; в таких предложениях говорится опять-таки
чаще всего о красоте женщин: She was a woman in her freshest age, Of wondrous
beauty, and of bountie rare... (E. Spenser. The Faerie Queene, 1596); A damsel of sur-
passing beauty! (W. Irving. The Alhambra, 1832). Довольно часты и выражения типа
русского дева красоты, т. е. без эпитета у слова красота, напр.: Princesse of beauty
for whose only sake I Иге raines of Loue I loue, though neuer slake, I And ioy therein,
though nations count it shame (Ph. Sidney. Astrophel and Stella, 1591).
Значение и употребление лексем класса красота
609
В то время как по-немецки Schonheit в таких оборотах употребляется с опре-
деленным артиклем или без артикля, по-английски допустимы только безартик-
левые конструкции с beauty. А во французском — почти исключительно конст-
рукции с неопределенным артиклем при beaute: Une jeune dame nominee Catalina,
de bonne famille et d’une beaute ravissante [...] (A. R. Lesage. Gil Blas de Santillane);
Lucile etait grande et d’une beaute remarquable, mais serieuse (F.-A. Chateaubriand.
Memories d’Outre-tombe). Если же употреблен определенный артикль — значит,
речь идет об олицетворенной красоте, то есть о самой красавице: Eclore tout a coup
sous les pas de mon Dieu, / Ou brUlef sur le front de la beaute supreme, I Comme un pale
fleuron de son saint diademe? (A. de Lamartine, Nouvelles meditations poetiques); Par
moments, le trepas, comme le fruit d’un arbre, I Tombait du front pensif de la pale beaute;
I Le meme eclair de meurtre et de ferocite I Passait de I’oeil du tigre au regard de la vierge
(V. Hugo. Legende des siecles, 1859).
Заключение
Итак, национальные стандарты речи о красоте различаются:
1.	Прагматикой — уместностью самой речи о красоте: можно различать
культуры с высокими требованиями, предъявляемыми к речи о красоте, иног-
да даже с табу на упоминание красоты в определенных обстоятельствах речи
(русская молодежная культура и многие клише), и с большей свободой речи о
красоте.
Для целых жанров речи речь о красоте является реквизитом: в европейских
культурах — это баллады и лирика, где обязательно упоминается красота жен-
щин. Объяснение в любви к женщине без фразы со значением Ты так краси-
ва / Вы так красивы также нарушает правила жанра, ср. такое предложение
руки и сердца: «Тебе так хорошо удаются котлеты по-киевски, поэтому я тебя
люблю, выходи за меня замуж». Восполняет подобное упущение фантазия ад-
ресата, который полагает, что говорящий просто не хочет быть банальным и
говорить то, что и так ясно (своеобразная реализация грайсовской максимы ко-
личества).
2.	Семантикой — в том, что относится к концептуализации красоты: раз-
личной степенью дробности, различным количеством концептов, обладающих
своим именованием.
3.	Синтактикой, как показывает краткое сопоставление конструкций меры
в русском, английском, немецком и французском.
39 - 3 5 95
М. А. Дмитровская {Калининград)
СОВМЕСТНАЯ ВСТРЕЧАЕМОСТЬ ИМЕН ГЕОРГИЙ И СЕМЕН
В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ А. ПЛАТОНОВА
Рассматривается совместная встречаемость имен Георгий и Семен в пяти
произведениях Платонова, анализируются мифо-фольклорные представле-
ния, формирующие семантический ареол этих имен у писателя, и связь дан-
ных имен с идейно-тематическим пластом и сюжетом произведений.
В произведениях А. Платонова встречаются 22 персонажа, носящих имя
Георгий и производные от него, включая отчества {Егор, Егорка, Егорыч, Гри-
горий, Гриша)х. В употреблении этих имен в переосмысленном виде отразились
представления о св. Георгии/Егории Храбром, характерные для христианских
представлений, славянской народной традиции и русской государственности
в целом. Они включают в себя представления о св. Георгии как храбром вои-
не, змееборце и хранителе русской земли.
Обращает на себя внимание, что имя Георгий в пяти произведениях А. Пла-
тонова употребляется совместно с именем Семен. Это достаточно высокий по-
казатель, чтобы пройти мимо этого факта. Он требует своей интерпретации.
В этих пяти произведениях имя Георгий, помимо своих героических конно-
таций (представленных в разном объеме — иногда вплоть до полной своей
травестии), актуализирует также свою земледельческую семантику, связанную
с этимологией имени и соответствующими представлениями в крестьянской
среде. На Руси Георгий (Юрий, Егорий) считался покровителем земледелия.
Имя Георгий производно от греч. слова yeopyiot; со значением ‘земледелец’
Состояние природы, погодные условия в Юрьев день подсказывали крестья-
нину порядок проведения земледельческих работ, давали возможность делать
прогнозы. По мнению крестьян считалось, что весна начинается с Юрьева
дня. В русских деревнях говорили: «Юрий начинает полевые работы (23 ап-
реля), Юрий и оканчивает (26 ноября — осенний его праздник)» [Бондарен-
ко 1993: 705].
Актуализация земледельческой семантики в имени Георгий связывается
у Платонова с вегетативной семантикой имени Семен, связанного в народном
сознании по принципу народной этимологии «с семенем-семенами и, следо-
вательно, с сеянием как зачинателем новой жизни» [Топоров 2001: 73]. Именно
в этом значении имя Семен актуализировано во многих произведениях Пла-
тонова, см. [Кретинин 2000: 47—48; Дмитровская 2000: 364—365; Топоров
2001: 90].
1 Подробне см. [Дмитровская 2003].
Совместная встречаемость имен Георгий и Семен...	611
Близость семантического ареола имен Георгий и Семен объясняет их со-
вместную встречаемость у А. Платонова и их встроенность в идейно-темати-
ческое и сюжетное пространство произведений.
Первой, еще не очень ярко выраженной попыткой синтеза двух имен яв-
ляется рассказ А. Платонова «Как зажглась лампа Ильича» (1926)2. В нем
повествование ведется от лица Фрола Ефимыча Дерьменко, который органи-
зовал в своей родной деревне Рогачевке артель, которая взяла в аренду сад,
вырастила там большой урожай яблок, а на вырученные деньги построила
в деревне электростанцию, том от которой шел на освещение деревни и на ра-
боту электрической мельницы. Это лишило работы местных мельников, ко-
торые работали прежним способом, в итоге они и сожгли электростанцию.
Ближайшим сподвижником Фрола Ефимыча выступает его брат Семен. Име-
на братьев имеют мифо-фольклорные коннотации: свв. Фрол и Лавр счита-
лись на Руси покровителями скотоводства, имя Семен, как было отмечено,
имело ярко ощущаемую вегетативную семантику. У Платонова братья Фрол
и Семен выступают как крестьяне новой формации, в которых любовь к земле
соединяется с любовью к технике.
Имя Егор появляется в рассказе всего один раз в реплике, обращенной к
одному из крестьян, которые развешивают на столбах провода: «Егорка., да-
вай голую магистраль, сними валенки, чего ноги паришь!» [Платонов 1983:
262]. Крестьянин, «земледел» Егорка вместе с Фролом, Семеном и другими
мужиками совершенствует деревенскую жизнь. О брате рассказчика Семене
упоминается задолго до Егорки, однако его имя появляется ближе к концу
рассказа, через две страницы после имени Егорка:
«— Прокофий, — обращаюсь, — Семен (это мой брат), глядите, ежели что —
стыд и страм: кувалдой запущу. (...) Ты, Семен, следи за молотилками, мель-
ницей и всем прочим, поставь надежных мужиков» [Платонов 1983: 262].
Столь позднее упоминание Фролом имени брата делает это имя особо
выделенным. В данной реплике Семен напрямую связан с молотьбой зерна
и — ретроспективно — с возделыванием сада, что актуализирует народную
этимологию имени Семен как «семени».
В повести А. Платонова «Котлован» (1929—1930) есть на первый взгляд
«проходной» персонаж, не привлекавший до настоящего времени внимания
исследователей. Его зовут Егор Семеныч3. Он появляется в сцене взаимного
целования крестьян перед грядущим обобществлением и раскулачиванием.
Крестьяне прощаются друг с другом, как перед смертью:
«Сказав последние слова, мужик обнял соседа, поцеловал его трижды и по-
прощался с ним.
2 Это название было дано Платоновым для публикации рассказа в «Журнале кресть-
янской молодежи». О творческой истории рассказа и поиске Платоновым названия см.
[Malygina 2002: 55].
3 Это имя даже не упоминается в содержательной работе А. Харитонова [Харитонов:
1995]. В другой работе отмечено только, что в повести «Котлован» крестьянская Рос-
сия представлена традиционными именами, см. [Хижняк 2001: 179].
39*
612
М. А. Дмитровская
— Прощай, Егор Семеныч!
— Не в чем, Никанор Петрович, ты меня тоже прости. (...)
— Ну, давай, Степан, побратаемся.
— Прощай, Егор, — жили мы люто, а кончаемся по совести.
После целованья люди поклонились в землю — каждый всем — и встали на
ноги, свободные и пустые сердцем.
— Теперь мы, товарищ актив, готовы — пиши нас в одну графу (...)» [Пла-
тонов 20006: 87].
Повторение дважды Имени Егор в анализируемой сцене является средством
подчеркивания его значимости (остальные крестьяне названы по одному ра-
зу). Егор Семеныч вкупе с остальными переступает символическую границу
смерти («кончается»), понимая свою обреченность и даже не пытаясь как-то
противостоять ей. Судьба Егора Семеныча в повести «Котлован» служит
знаком того, что будущее народа гибельно и безнадежно. Народная среда
в условиях тотального огосударствливания уже не может поставлять Егори-
ев Храбрых — бывшие герои становятся пассивными жертвами. Кроме того,
в имени-отчестве Егора Семеныча подчеркнута его принадлежность к крес-
тьянской среде (в повести «Котлован» есть также «старый пахарь Иван Се-
менович Крестинин» с тем же отчеством). Трагедия крестьянина Егора Семе-
ныча — это одновременно трагедия всего русского крестьянства, обреченного
на уничтожение. Скоро Егор Семеныч в числе других крестьян придет на кот-
лован, чтобы пополнить ряды рабочих. В записных книжках Платонова вре-
мени работы над «Котлованом» есть запись: «Мертвецы в котловане — семя
будущего в отверстии земли» [Платонов 2000а: 43]. Но смогут ли на самом
деле Егор Семенович и другие стать этим семенем? Отрицательный ответ на
это прочитывается в судьбе девочки Насти, чья смерть символизирует у Пла-
тонова невозможность построения коммунистического общества. При этом
семантика имени девочки (Анастасия в переводе с др.-греч. означает ‘воскрес-
шая’), связанная у Платонова с мифологическими коннотациями (смерть как
необходимое условие последующего рождения)4, при социально-историчес-
ком прочтении романа служит средством подчеркивания трагичности исто-
рической ситуации, когда никакое воскрешение зерна невозможно.
Чрезвычайный интерес представляет рассказ А. Платонова «Свежая вода из
колодца», к сожалению, редко публикующийся. Время написания рассказа ори-
ентировочно устанавливается как 1937—1939 гг., однако есть некоторые при-
знаки (упоминание о войне и рассуждения главного героя о своей связи с на-
родом), которые роднят это произведение с военными рассказами Платонова,
например с рассказом «Афродита» (1943). Возможно, писатель в военные годы
возвращался к рассказу «Свежая вода из колодца» и дорабатывал его.
Для называния главного героя в рассказе используются следующие номи-
нации (они перечислены в порядке появления в тексте и даны с частотами):
Альвин (многократно), Георгий (1 раз), Егор Альвин (3 раза), Егор Егорыч
(1 раз), Георгий Альвин (2 раза). Это единственный персонаж георгиевского
4 См. в этой связи работы [Кретинин 2000; Дмитровская 2000].
Совместная встречаемость имен Георгий и Семен...
613
ряда у писателя, у которого одинаковые имя и отчество: он, можно сказать,
дважды Георгий, или дважды Егор. Но отчество героя мы узнаем не сразу,
а лишь с постепенным развитием действия. Дублирование имени отчеством
усиливает семантику имени. Это понадобилось Платонову, возможно, пото-
му, что деятельность Альвина обнаруживает тесную связь с двумя стихиями,
свойственными св. Георгию/Егорию как змееборцу и покровителю полевых
работ: с водой и землей.
Альвин работает в бригаде землекопов, перед которой ставят задачу ук-
репить плотными глинами дно пруда, чтобы вниз не уходила вода (задача,
обратная той, которую решают в «Епифанских шлюзах» на Иван-озере: не
бурение ложа водоема, а укрепление его). Бригаду из восьми землекопов де-
лят на четыре, напарником Егора Альвина становится Семен Сазонов (заме-
тим пока в скобках, что здесь Егор Семеныч из повести «Котлован» как бы
раздваивается на два персонажа). Альвин работает, перевыполняя норму в
несколько раз, чем задает загадку своим напарникам. Разгадка коренится в
особой любви Альвина к труду и земле: «В работе у него было на лице посто-
янно доброе выражение, словно он хотел улыбнуться, и вся его худая фигура
означала во время работы внимание к земле, будто он видел в ней образ ми-
лого ему человека» [Платонов 1987:413]5. В восприятии самого Георгия Аль-
вина его труд землекопа тождественен труду крестьянина: «Более всякой дру-
гой работы Альвину нравился простой труд с лопатой', он верил и знал, что
этот труд оживляет землю, подобно пахоте крестьянина, равно и плуг крес-
тьянина и лопата землекопа обращают омертвевший грунт в источник жизни
для хлебной нивы или сада и через них в конце концов в питание и в дух чело-
века, — и высший долг однажды рожденного человека был ясен ему. Поэто-
му Альвин с увлечением копал землю, словно рождая каждый перевернутый
пласт для осмысленного существования, и внимательно разглядывал его, про-
вожая в будущую, бессмертную жизнь» (416). Таким образом, здесь у Плато-
нова опять обнажается исходный смысл имени Георгий ‘земледелец’. Более
5 Далее рассказ цитируется по этому изданию с указанием номера страницы в круг-
лых скобках в тексте статьи.
Другой показательный пример: «Альвин работал все лучше и лучше. Он выбирал
в карьере самую хорошую, увлажненную, прохладную глину, выкапывая ее из глуби-
ны разреза, грузил ее на тачку и привозил к месту работы. Такая глина способнее уми-
налась и трамбовалась, она хороша была в деле и давала прочное срастание с грунтом.
Альвин любил земное вещество', хороня глину в углубление, укладывая ее на песчаную
постель, он думал о ней и говорил ей про себя: „Покойся. Тебе там лучше будет, ты
будешь цела и полезна, тебя не размоет вода, не иссушит и не выкрошит ветер”, — точно
он хотел объяснить глиняному грунту его положение и просил его перетерпеть времен-
ную боль, причиняемую работой человека. Разбивая трамбовкой глиняные комья, он
успевал с сожалением посмотреть на каждый из них и запомнить их в отдельности, на
что тот был похож. „Нельзя тебе быть таким, как нечеловек, ты будешь другим, — ре-
шал Альвин и глядел затем на Семена Сазонова или вспоминал другого, близкого и
дорогого человека. — Это ради них тревожу глиняную землю, потому что я их люблю
больше, но глина тоже добрая, и мы все вместе живем”» (415).
614
М. А. Дмитровская
того, как представляется, фамилия Альвин представляет собой анаграмму
слова «нива» (прочитанного слева направо) с добавлением мягкого «л». «Зем-
ледельческий» смысл имени таким образом уже утраивается: сначала от-
чеством, затем скрытой семантикой фамилии. В своем труде Альвин, без-
условно, настоящий герой своего времени. Имя Альвина Георгий полностью
соответствует той характеристике, которую дает этому имени Павел Флорен-
ский: «Георгий вынуждает, вымогает из недр творческой природы то, что хо-
чет. Он воистину есть „земледел”, ибо он, натужившись, вспахивает почву
действительности...» [Флоренский 1993: 275].
Дальнейшее развитие сюжета рассказа, как и начало, тоже оказывается
связанным с водой. Сначала начинает мучиться животом напарник Альвина
Семен Сазонов («вода у него неважная» — 414), потом «в бригаде от плохой
воды заболели двое людей — Зенин и Тиунов» (417). Бригадир решает, что
нужно рыть колодец и ставит на эту работу Семена Сазонова и Киреева.
В символическом плане разъединению Георгия и Семена соответствует разъ-
единение «земледельца» и «семени». Однако раздельно существовать они не
могут. Уже через сутки на заре к Альвину прибегает человек и сообщает, что
«Семен Сазонов задохнулся в колодезной шахте почвенным газом, Киреев его
вытащил, но Сазонов лежит на земле плохой и дышит тяжко, отдышится или
нет — никто не знает, он может умереть» (420).
Альвин бежит на место происшествия и принимает деятельное участие в
оживлении своего напарника. Сначала он зовет его: «Семен, Семен, ты дыши
глубже, ты очнись... Что ты, Семен! Зачем же я тогда без тебя?..» (421). Се-
мен явно умирает: «Молодое белое лицо обращено было к Георгию Альви-
ну, безмолвны были теперь открытые, постоянно вопрошавшие уста Сазоно-
ва, и черты его медленно превращались из юных в детские и в младенческие,
приобретая первоначальный, кроткий и важный образ, исполненный покоя
и достоинства» (421). Кроме того, Семен прямо назван «умирающим» и дрем-
лющим «в предсмертном сне» (421). Однако после того как Альвин начинает
«дышать его дыханием», Семен неожиданно оживает и говорит знаменатель-
ные слова: «Это что — смерть была?» (422).
Эта сцена трактуется Е. Г. Мущенко «согласно традициям классической
русской литературы, всегда основывающейся на гуманистическом пафо-
се и личностной значимости человека» [Мущенко 2001: 21]. При всем до-
пустимости этого толкования отметим, что анализируемая сцена имеет
мощный мифологический подтекст. Здесь происходит мистерия смерти
семени (Семена) и его последующего рождения. Деятельную помощь при
этом оказывает земледелец (Георгий). Показательно, что смерть Семена-
семени наступает тогда, когда он не может самостоятельно добраться до
воды и задыхается. Георгий-земледелец обеспечивает к семени доступ воз-
духа и легко добирается до воды в колодце: «Альвин опустился в колодез-
ную шахту, чтобы проверить ее. Шахта уже освежилась от газа, в ней мож-
но было работать, и Альвин остался в ней; к вечеру вместе с Киреевым он
закончил ее углубление до грунтовой воды и там напился первым прохлад-
ной, чистой влаги...» (422).
Совместная встречаемость имен Георгий и Семен...
615
В пользу мифопоэтической интерпретации сцены оживления Семена Са-
зонова говорят еще несколько фактов. Действие в рассказе происходит в пе-
риод созревания хлебов, накануне осени6. Здесь необходимо отметить, что на
1 сентября по ст. ст. (14 сентября по н. ст.) приходится Семенов день — день
преподобного Симеона Столпника. Этот день замыкал лето — его называли
в народе «Семен-летопроводец», отсюда присловье: «Семен лето провожает,
осень встречает» [Даль 1994: стлб. 123]. Этот день в народном календаре был
связан с уборкой урожая. В Словаре В. Даля говорится: «Конец уборки ржи»;
«На Семен-день семена выплывают из колосьев» [Там же]. Одновременно
Семен-день четко связывался с посевом озимых: «Коли рожь убрана к Ильи-
ну, кончай посев к Флору, а поспеет позже — кончай к Симеону» [Бондарен-
ко 1993: 279]. В. Даль отмечает: «Последний посев ржи; севалка с плеч; поз-
же сеять грешно. Семен-день, и семена долой. (...) На Семен-день до обеда
паши, а после обеда на пахаря вальком маши» [Даль 1994: стлб. 123]. В рас-
сказе Платонова Георгий Альвин, работая с Семеном Сазоновым на укреп-
лении ложа пруда, изначально думает о том, что их работа будет способство-
вать плодородию земли: «.. .Здесь наполнится озеро, земля станет рожать от
влаги, тогда для всех хватит пропитания» (415). Смерть Семена и его ожив-
ление — это мифологическая иллюстрация наступления осени, когда зерно
созрело и готово умереть, чтобы потом возродиться к жизни в земле, ороша-
емой водой. Фамилия Семена — Сазонов тоже символична: она производна
от имени Созон/Сазон, которое, в свою очередь, произошло от Созонт (2о-
tpvrog), что в переводе с др.-греч. значит ‘спасающий’ [Унбегаун 1995:45; Пет-
ровский 1996: 275]. Таким образом, функция спасения, которую осуществляет
Георгий, приписывается здесь Семену. На самом деле два персонажа нераз-
рывно связаны. Отметим, что, как и имя Георгия Альвина, имя его напарни-
ка вводится постепенно: сначала он назван по фамилии — Сазонов, потом
с добавлением имени — Семен Сазонов, а потом и просто по имени — Семен.
Таким образом, имена Георгий и Семен и связанные с ними смыслы вводят-
ся и раскрываются в рассказе постепенно.
Рассказ «Свежая вода из колодца» не должен рассматриваться просто как
текст, противоположный «Котловану» по своему социальному замыслу и оцен-
кам. Такой трактовке препятствует мифопоэтическое содержание рассказа.
Далее наше внимание будет обращено на два военных рассказа Платонова.
Рассказ 1944 г. «Прорыв на Запад» начинается описанием действий нашей
артиллерии: «Красно-черное пламя взрывов рвало в прах землю и выноси-
ло прочь таящегося в ней врага» [Платонов 1986: 292]. Здесь враг наделен
6 Ср.: «Бурлаков задумался, он думал, что невозможно сделать такую работу в восемь
рук, и понимал, что нужно ее сделать. Но его уже тянуло к семейству, он обещал жене
вернуться к уборке урожая, а теперь, выходит, он будет дома лишь по первому снегу» (412);
«Стоя во впадине земли, они чувствовали запах созревших хлебов и степных трав, при-
носимый к ним волнами теплого воздуха...» (417); «Скоро осень, а у нас тихий ход...»
(419); «День этот прошел, и мы его забыли. Время склонилось к осени» (422); «Осенью и
самый слабый или равнодушный человек в нашей бригаде стал работать лучше...» (422).
616
М. А. Дмитровская
хтоническими признаками, он уничтожается огнем, а военная операция в це-
лом описывается как борьба добра со злом: «Здесь снова началась битва доб-
ра со злом. И добро было вооружено сильнее. Смерть злу!» [Там же]. Зло здесь
никак не персонифицируется, однако нелишним будет указать на созвучие
слов змей и зло (злей), недаром в былинах встречается номинация «Змеищо да
зло Горынищо» [Пропп 1955: 182]. Вторая часть рассказа посвящена объяс-
нению взаимодействия различных «родов оружия» и выражению уверенности
в победе наших войск. Соответствующие рассуждения вложены в уста «ранен-
ного в руку сержанта» Георгия Семеновича Афанасьева. Обратим внимание
на то, что, хотя «прорыв на Запад» осуществлен, окончательная победа над
врагом еще не достигнута. В символическом плане об этом свидетельствует
раненая рука сержанта. Хотя прямо не сказано, в какую руку он ранен — пра-
вую или левую, можно предположить, что эта правая рука Георгия Победо-
носца, в которой он держит копье, поражающее Змея.
Имя сержанта Георгий Семенович совпадает с именем крестьянина в по-
вести «Котлован» Егора Семеныча. Но если в «Котловане» выражалась
мысль, что Егорию Храброму нет места в современной действительности, то
в рассказе «Прорыв на Запад» образ сержанта, безусловно, вписывается в ге-
роическую парадигму, хотя его подвиг и не описан. Сержант Георгий Семе-
нович является олицетворением всего русского воинства. Отчество Семено-
вич подспудно работает на усиление связи войны и земледельческих актов,
неоднократно подчеркиваемой в военных рассказах Платонова (см. [Дмит-
ровская 2000: 364]). В контексте творчества писателя значимой оказывается
также фамилия сержанта Афанасьев, совпадающая с фамилией фольклорис-
та А. Н. Афанасьева, книгу которого «Поэтические воззрения славян на при-
роду» Платонов знал и в которой немалое место отведено мифу о поединке
Громовержца со Змеем и культу св. Егория на Руси. Здесь фамилия Афана-
сьев составляет игровую пару с фамилией другого фольклориста, Кирпични-
кова, которую Платонов отдал герою своей ранней повести «Эфирный тракт»
Егору Кирпичникову.
Особый интерес для нас представляет редко публикующийся рассказ «Заб-
вение разума» (1945 — ?)7. Этот рассказ образует явную пару с рассказом
«Свежая вода из колодца». В нем уже на военном материале Платонов снова
обращается к теме взаимоотношений «земледельца» и «семени». В обоих про-
изведениях тема раскрывается не только на уровне сюжета, но и посредством
имен персонажей. Кроме того, в рассказе «Забвение разума» вполне вероят-
на перекличка мотивов с рассказом «Девушка Роза», написанного в том же
1945 г. В начале рассказа «Девушка Роза» перечисляются надписи, оставлен-
ные на стенах рославльской тюрьмы обреченными на гибель заключенными.
Первой названа надпись, оставленная заключенным Семеновым: «17 авгус-
та день именин. Сижу в одиночке, голодный, 200 граммов хлеба и 1 литр ба-
ланды, вот тебе и пир богатый. 1927 года рождения. Семенов» (331). Как по-
казал А. Кретинин, вегетативный ряд задан здесь не только фамилией героя
7 Датировка принадлежит Н. Корниенко.
Совместная встречаемость имен Георгий и Семен...
617
Семенов, но и усилен его именем, ибо на 17 августа приходятся «именины
Дионисия — Дениса, получившего это имя от бога плодоносящих сил земли,
растительности, виноградарства, виноделия» [Кретинин 2000: 49—50]. Обра-
тим также внимание на то, что семантика семени в фамилии Семенов усиле-
на употреблением дважды числительных с цифрой семь: 17 августа 1927 года8.
В рассказе «Забвение разума» главным героем является капитан Федот
Федотович Семыкин. Фамилия Семыкин/Семикин производна от имени Се-
мен или от народной формы числительного семой [Унбегаун 1995: 62—63].
Семантика фамилии усилена несколькими способами: капитан Семыкин одер-
живает победу в бою под Семеновкой, где «потерял лишь семерых бойцов»
[Платонов 1991: 279]9. Семыкин также высказывает желание после войны
жениться на свояченице генерала, которой «двадцать седьмой год» (280). Ка-
питан Семыкин отличается страстью к употреблению спиртного. Это приво-
дит к не вполне удачным военным действиям в районе села Благодатного,
гибели людей и разжалованию капитана. Однако это лишь внешняя сюжет-
ная схема, которая требует другого уровня интерпретации.
Обратим внимание на то, что Платонов сообщает о довоенной профессии
своего героя: «Семыкин не был кадровым офицером; до войны он работал
районным гидротехником в Саратовской области и любил свой тихий труд,
орошающий влагой засушливые поля Поволжья» (278). Таким образом, гидро-
техник с говорящей фамилией Семыкин своей работой способствовал произ-
растанию зерна (семени) на полях. Страсть Семыкина (семени) к спиртному
по духу близка дионисийству: в лице этого героя соединяется культ плодоро-
дия и виноградарства. Генерал не случайно в своей критике Семыкина апел-
лирует к древнегреческой традиции: «Скажите, капитан, в чем смысл вашей
склонности к вину? (...) Что вы чувствуете, — ну, гм, античный оргазм, что
ли, или этакое экстатическое состояние, — объясните...»(280). Обратим вни-
мание, что речь идет о вине, хотя на самом деле Семыкин пьет водку, — это
семантически важная подмена. Такое же состояние дионисийского экстаза
(при полной трезвости) Семыкин испытывает в бою под Семеновкой, где он
чувствует себя «наиболее целостным существом» (279). Жизненные ощуще-
ния героя описываются в растительном коде, что еще больше сближает его
с Дионисием: «...Все обычное в нем вдруг стало возвышенным и совершен-
ным, словно из его души, как из серой земли, выросли светлые растения...» (279).
Языческая божественная природа Семыкина подчеркнута и удвоена в его
имени-отчестве Федот Федотович, где Федот имеет греческое происхождение
и означает ‘данный богами’
В результате не вполне продуманных действий под селом с говорящим
названием Благодатное (продолжающим линию Семеновкй) подразделение,
8 В рассказе А. Платонова «Семен» (1936) семантика имени тоже усилена числом семь
(возраст мальчика) и словом семья. Все три слова Семен — семь — семья связаны на
основе паронимической аттракции и/или народной этимологии.
9 Далее рассказ «Забвение разума» цитируется по этому изданию с указанием номе-
ров страниц в тексте статьи.
618
М. А. Дмитровская
которым командует капитан Семыкин, несет неоправданные жертвы. Но на-
званы только двое погибших с именами и фамилиями, причем создается впе-
чатление, что больше погибших нет: «Он увидел почти без усилия воображения,
но с точностью воспоминания, как лежат в холодном зимнем саду на околице
Благодатного его два бойца, два мертвых человека, которые могли быть сегод-
ня живыми, —Дмитрий Косых и Георгий Фомин, — он видел их вчера, а сегод-
ня их предали земле и они окоченели в ней» (281). Два погибших бойца явля-
ются на самом деле героями-двойниками. Об этом говорят их имена — Георгий,
означающее ‘земледелец’*, и Дмитрий, производное от слова ЗгцЕтргос; ‘относя-
щийся к Деметре’, древнегреческой богине плодородия и земледелия. Фамилия
Косых корреспондирует с фамилией Григория Хромова из рассказа Платоно-
ва «Великий человек» и имеет ту же семантику хтоничности, а фамилия Фомин
производна от имени Фома, происходящего от др.-евр. слова со значением
‘близнец’. В погибших и похороненных в земле «земледельцах» Дмитрии и
Георгии отражен близнечный культ, тоже имеющий отношение к плодородию
[Иванов 1991: 176]. Смерть Георгия и Дмитрия, к которой оказывается прича-
стен капитан Семыкин, на первый взгляд воспринимается как ситуация, обрат-
ная той, которая обрисована в рассказе «Свежая вода из колодца», где Геор-
гий Альвин спасает от смерти Семена. На самом же деле в рассказе «Забвение
разума» речь идет о временной смерти земли зимой (именно зимой погибают
Дмитрий Косых и Георгий Фомин, причем именно в «в холодном зимнем са-
ду»)10. Семыкин, «ошибившись правильно сообразить своей нетрезвой головой,
помог им умереть» (281), однако продолжающаяся жизнь Семыкина (семени)
и его профессия гидротехника служат залогом оживления земли весной и бу-
дущего цветения сада у села Благодатное.
Итак, во всех пяти проанализированных выше произведениях А. Плато-
нова совместное употребление имен Георгий и Семен основывается на мифо-
фольклорных представлениях и нигде не является случайным. Рассмотрение
имен под этим углом зрения позволяет задать новое прочтение произведений.
Литература
Афанасьев 1994 — А. Н. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу:
В 3 т. Т. 1. М.: Индрик, 1994.
Бондаренко 1993 — Э. О. Бондаренко. Праздники христианской Руси. Калининград:
Калининградское кн. изд-во, 1993.
Даль 1994— В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М.:
Прогресс: Универе, 1994.
Дмитровская 1998— М. А. Дмитровская. Макрокосм и микрокосм в художествен-
ном мире А. Платонова. Калининград, 1998.
Дмитровская 2000 — М. Дмитровская. Архаичная семантика зерна (семени) у А. Пла-
тонова И «Страна философов» Андрея Платонова. Вып. 4. Юбилейный. М.: Наследие,
2000. С. 364—365.
10 Более подробно о мифопоэтических представлениях, связанных со смертью или сном
земли зимой у А. Платонова, см.: [Дмитровская 1998: 42].
Совместная встречаемость имен Георгий и Семен...
619
Дмитровская 2003 — М. А. Дмитровская. Персонажи георгиевского ряда у А. Пла-
тонова И Творчество Андрея Платонова. Кн. 3. СПб.: Наука, 2003. (В печати).
Иванов 1991 — Вяч. Вс. Иванов. Близнечные мифы // Мифы народов мира: Энцик-
лопедия: В 2 т. Т. 1. М.: Сов. энцикл., 1991.
Кретинин 2000 — А. А. Кретинин. Мифологический знаковый комплекс в военных
рассказах Андрея Платонова // Творчество Андрея Платонова: Исследования и мате-
риалы. Кн. 2. СПб.: Наука, 2000. С. 47—48.
Мущенко 2001 —Е. Г Мущенко. Философия «дела» у А. Платонова // Осуществлен-
ная возможность: А. Платонов и XX век: Материалы III Межд. Платоновских чтений.
Воронеж: Полиграф, 2001.
Петровский 1996— И. А. Петровский. Словарь русских личных имен. М., 1996.
Платонов 1983 —А. П. Платонов. Избранное. М.: Правда, 1983.
Платонов 1986 — А. 77. Платонов. Одухотворенные люди: Рассказы о войне. М.:
Правда, 1986.
Платонов 1987 —А. Платонов. Свежая вода из колодца: Рассказы. М.: Сов. Россия,
1987.
Платонов 1991 — А. Платонов. Вся жизнь. М.: Патриот, 1991.
Платонов 2000а — А. Платонов. Записные книжки: Материалы к биографии. М.:
Наследие, 2000.
Платонов 20006 — А. Платонов. Котлован: Текст. История творческой истории.
СПб.: Наука, 2000.
Пропп 1955 — В. Я. Пропп. Русский героический эпос. Л.: Наука, 1955.
Топоров 2001 — В. Н. Топоров. Две заметки из области ономатологии. П. О ми-
фопоэтическом образе Семена и Семеновны в русской традиции // Имя: внутренняя
структура, семантическая аура, контекст: Тез. межд. научн. конференции 30 января —
2 февраля 2001 г.: В 2 ч. Ч. 1. М.: Ин-т славяноведения РАН, 2001.
Унбегаун 1995 — Б.-О. Унбегаун. Русские фамилии. М.: Изд. группа «Прогресс», 1995.
Флоренский 1993 — Павел Флоренский, свящ. Имена // Малое собр. соч. Вып. 1. [Б. м.]:
Купина, 1993.
Харитонов 1995 — А. Харитонов. Система имен персонажей в поэтике повести «Кот-
лован»// «Страна философов» Андрея Платонова. Вып. 2. М.: Наследие, 1995.
Хижняк 2001 —Л. Г Хижняк. Имя персонажа как образ видения России в романе
XX века: на материале романа А. Платонова «Котлован» // Русский роман XX века:
Духовный мир и поэтика жанра. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2001.
Malygina 2002 — N. Malygina. Creative history of the story ‘The Extinguished Lamp of
Il’ich’ // Essays in Poetics. The Journal of the British Neo-Formalist Circle. Platonov Special
Issue in Two Volumes. Vol. II. Keele, 2002.
С. Е. Никитина
О ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА И ЛЮДЕЙ В УСТНОЙ
НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ1
Видимо, нет другого концепта, который обладал бы такой способностью
проникать во все поры языка, как концепт человека: «Почти в каждом слове
можно обнаружить следы человека» [Арутюнова 1999: 3]. Это уникальное
свойство означенного концепта - очевидное, если исходить из общих сооб-
ражений об антропоморфности языка, и одновременно сокровенное, посколь-
ку требует для своей экспликации глубокого изучения языковой семантики,
рассмотрено в разнообразных своих проявлениях в [Арутюнова 1998] и в се-
рии книг «Логический анализ языка», выходящих под ее редакцией, в том
числе [Образ человека... 1999].
Слово человек, представляющее самую общую номинацию этого концепта
в русском языке, кажется, не блещет семантическим богатством, однако в со-
поставлениями с другими обозначениями того же денотата — личность, фигу-
ра, лицо, особа и др. («человек в тексте разноименен», замечает Н. Д. Арутю-
нова) —- обнаруживает свои особенности, см. [Виноградов 1994; Розина 1990;
Арутюнова 1995; Вайс 1999]. Концептуальная пара человек-люди подвергнута
историко-этимологическому анализу в [Степанов 1997]. Эта же супплетивная
пара станет предметом моего рассмотрения на материале разных жанров рус-
ского фольклора.
Слова человек и люди во многих жанрах не являются частотными и, на пер-
вый взгляд, не самые интересные, поскольку лишены ярко выраженных и спе-
цифических для фольклора символических значений. Так, если слово кали-
на в русских свадебных текстах, сохраняя свое непосредственное значение,
служит символом девственности невесты, то что может значить слово люди
в разных жанрах фольклора дополнительно к тому, что отражено в толкова-
нии В. Даля: «человеки, род человеческий; народ, мир, общество, все и всяк»,
см. [Даль II, 1979,284]? Фольклорный человек также вполне укладывается в его
толкование: «каждый из людей; высшее из земных созданий, одаренное разу-
мом, свободной волей и словесной речью» [Даль IV, 1980, 588]. Оба слова, упот-
ребительные как в древнерусских и церковнославянских, так и в современных
текстах — литературных и диалектных, разговорных и специальных, имеют
в фольклорных текстах любопытную статистику относительно друг друга
(даже при учете сомнительной надежности статистики в фольклоре). В светских
жанрах люди частотнее человека во много раз: так, по данным опубликованных
1 Работа проводится при финансовой поддержке РГНФ, грант № 00-04-00204а.
О жизни человека и людей в устной народной поэзии
621
группой курских исследователей алфавитных и частотных словарей [Фольклор-
ная лексикография 1994—1998] в словнике песен Курской губернии на 26378 сло-
воупотреблений (с/у) встретилось: люди — 46, человек — 10, т. е. людей в четыре
с лишним раза больше; в «Великорусских народных песнях» Соболевского на
20897 с/у люди — 61, человек — 6; в лирических песнях, собранных Киреевским,
на 14815 с/у люди — 33, человек — 2; в песнях черноморских казаков — соответ-
ственно 77 и 8; в словнике свадебных песен на 18936 с/у люди — 53, человек — 5,
т. е. слово люди встречается чаще слова человек почти или более чем в 10 раз.
Для представленного далее сопоставительного анализа были взяты тексты
свадебных причитаний, православных духовных стихов (оба корпуса около
115000 с/у) и молоканских духовных песен (около 78000 с/у). Оказалось, что
в свадебных причитаниях слово люди встретилось 250 раз, тогда как слово че-
ловек — всего 10 раз, т. е. частота слова люди в 25 раз больше частоты слова че-
ловек. (Большой разрыв по частоте между этими словами и в нашем словаре
северных похоронных причитаний из сборника Е. Барсова: люди встречаются
в 12 чаще, чем человек.)
При переходе к текстам духовных стихов положение дел меняется. Резко
возрастает частота слова человек (262), она перекрывает частоту слова люди
(192). В текстах молоканских песен соотношение слов снова меняется: людей
больше в три с половиной раза (175 и 50).
В чем тут дело? Вряд ли такие частотные соотношения случайны. Попробу-
ем найти объяснение в различиях жанровых проекций соответствующих моде-
лей мира — различиях в ценностных установках, семиотических оппозициях и
наборах ситуаций, реализуемых в этих текстах.
Начнем с текстов северных свадебных причитаний, за которыми стоит мифо-
поэтическая фольклорная модель мира. Она уходит своими корнями в русское
общинное сознание, в концепт мира-общины, представленного в свадебном
фольклоре добрыми людьми. Вместе с семьей невесты и ее подружками добрые
люди являются персонажем, без которого свадьба не может состояться.
Кроме того, модель свадебного ритуала и свадебных текстов основана на
драматическом противостоянии «своего» и «чужого». Люди свадьбы разделе-
ны на своих и чужих, причем добрыми людьми иногда называются и те и дру-
гие. В некоторых текстах добрые люди вбирают в себя всех, кроме невесты.
«Свои» люди добрые (синонимы — народ, цесны гости) — прежде всего со-
седи спорядовые, что находит отражение в клише:
И вы расстроньтесь-ко, народ да люди добрый,
И на две стороны, суседи спорядовыи!
Именно «свои» добрые люди составляют мир (второе значение слова люди
по В. Далю), мир, которому, кроме родительской воли, должна подчиняться
невеста. Добрым людям надо низко кланяться и их мнением надо дорожить.
В системе ценностей мир -— следующий по значимости после родного дома
и подружек невесты, он стоит с ними в одном ряду (а для соответствующих
слов — в ассоциативном ряду):
КП
С. Е. Никитина
Пособи-ко нам, господи,
Нам поизбыть-то, спецяловать,
Пустодомку-то из дому,
Да пустокорма-то из миру.
(Балашов 36)
Почти все предикаты, субъектом которых является словосочетание добры(е)
люди, указывают на основную роль этих персонажей — быть людским судом.
Добры люди наблюдают:
Ходят-издят добры люди,
Постоят да послушают,
(Балашов 210)
оценивают и судят поведение невесты и ее родителей. Поэтому невеста просит
добрых людей:
Не осудите, добры люди,
Не о дивите, цестны гости,
Вы на мои дары малые...
(Балашов 210)
Именно добры люди оповещают о предстоящих событиях:
Шумят лесы те темные,
Да говорят люди добрые,
Што скоро свету преставленьице,
Да мне житье переменьице.
(Балашов 56)
Добры люди, народ — и прокурор, и адвокат, и судья:
Осуд/ят-то добр/ы люди,
Одивятце цесн/ы гости;
Скажут-молвят добр/ы люди:
«Ека вольная вольниця,
Самовольна безгрозниця.
Не боитьце-то батюшки»,
(Балашов 230)
и советчик одновременно:
У добрых людей спросимсе,
Уж мы ладно ли делаем?
(Балашов 237)
Добрые люди окружают невесту, контролируют каждый ее шаг. Ей надо про-
сить у них пути-дороженьки:
Дак росступитесь, добры люди,
Посторонитесь, цестны гости,
О жизни человека и людей в устной народной поэзии
623
Дак уберите-ко ноженьки,
Дак дайте мне тут дороженьку.
(PC 142)
Итак, словосочетание добры люди имеет четко определенную смысловую
жанровую нагруженность. Заметим, что функция добрых людей как людско-
го суда — общефольклорная функция, однако в причитаниях она становится
особенно очевидной. Не случайно более половины употребления этого слово-
сочетания — в форме обращения, а речевые акты невесты — просьбы.
«Чужие люди» — это родня жениха — чужа-чуж/анина. Они приезжают с чу-
жой стороны, люди конные да и вершные, вершные-запряженные. Они могут
причинить зло, поэтому от них нужна заступушка, однако
От дождя-то нету затулы,
От чужих людей нету да заступы!
(Лирика... 216)
Если «свои» добры люди воплощают в основном справедливое мнение и суд,
то «чужи» люди — злодии, на них нет славы доброй'.
Как заходят злы-чужи люди,
Закричат-то по-звериному,
Зашипят-то по-змеиному.
(Чистов 365)
Это гостишечки нелюбимые, людишечки некорыстные'.
И недостойны бы ведь этыи людишечка,
И как сидить да за моим столом дубовыим!
(Барсов 284)
Тем не менее и свои, и чужие добрые люди разлучают невесту с семьей:
Нас розлуцят добры люди,
Розвезут вороны кони.
(Балашов 343)
Заметим, что люди обычно не характеризуются никакими внешними призна-
ками, как бы не имеют телесного облика (если не считать, что могут приехать
на конях).
В свадебных причитаниях все роли распределены, все персонажи поимено-
ваны в соответствии со своими функциями, и за редкими исключениями нет
надобности в слове человек.
Слово человек! целовек появляется как именование представителя «чужого»
мира: прежде всего, это жених, который называется чужим незнаемым челове-
ком. Человек — это тот, кого не могут поименовать, потому что не сразу узна-
ют; кого пугаются именно потому, что он чужой: это сват:
Как сейцяс да топереци
Дак я ево испугаласе,
624
С. Е. Никитина
Целовека хрешчоново,
Да в избе свата лесливово.
(Балашов 128)
Это покойные батюшка или мамушка, пришедшие из чужого, загробного мира:
Что за стинь-то шатаитце,
Да целовеком-то кажитце,
Да идет-то шатаитце,
Да батожком подпираитце,
Сюды все подвигаитце.
(Балашов 64)
Перейдем теперь к текстам духовных стихов. Стихи духовные уже по свое-
му названию указывают на религиозный характер текстов, в которых главной
темой являются отношения человека/людей и Бога. Главной оппозицией ста-
новится не «свои — чужие», а «добро — зло» или «грех — праведность», люд-
ской же суд уступает место Божьему суду. Люди, мир, народ перестают быть
вершителями судеб.
В большом количестве контекстов семантика слово люди не отличается от
обычных современных употреблений: люди — род человеческий: «Родилися
люди от Адама», «Христос пролил кровь за людей»; мн. число от слова чело-
век'. «многие люди тогда соблазнятся пролить неповинную кровь»; семантичес-
ки опустошенное слово люди с эпитетами-характеристиками социальных групп:
нищие люди, бедные люди, сильные, пребогатые, почестные люди'.
Восплацитсе меньшая братья,
Нишшие люди убоги...
(Варенцов 63)
или люди оные из «Стиха о числах»:
Вы люди оные,
Рабы поученые,
Над школами выбраны!
Поведайте, что есть Един?
(Ляцкий 17)
Люди в значении ‘мир’ (ходить по миру = ходить по людям) неоднозначны.
К добрым людям — миру, держателям житейской мудрости, обращается осту-
пившийся молодец в «Повести о горе-Злочастии» — произведении литератур-
ном, но помещаемым иногда в сборники духовных стихов:
Государи вы, люди добрые,
Скажите и научите, как мне в мире жить...
(Ляцкий 171)
Добрые люди как мир, социум, по отношению к которому должны быть вы-
полнены обязательства, действуют в текстах так называемых поминальных
О жизни человека и людей в устной народной поэзии
625
стихов — особого жанра внутри огромной области стихов духовных. На по-
минках предназначают
Первый блюда — Господу Богу,
Другой блюда — Божей Матери,
Третий блюда - Исусу Христу,
Остальной все — добрым людюшкым,
(Смол. 122)
а добрых людей благодарят:
А вам спасибо, люди добраи,
Спасибо вам за пуминания.
(Смол. 109)
В основном же люди духовных стихов — люди грешные, беззаконные, неда-
ром мать-сыра земля жалуется Господу:
Тяжело-то мне, Господи, под людьми стоять,
Тяжелей того — людей держать,
Людей грешныих беззаконныих,
Кои творят грехи тяжкие...
(Ляцкий 134)
В старообрядческих стихах люди-грешники составляют мир, но это злой
прелестный мир'.
Стали люди наглы, люты,
Хулят Бога и креста,
Табаком все наполняют
Свои мерзкие уста...
Ныне люди только знают
Посмеяться старине.
Звезды на небе считают,
Царство видят на луне.
(ЭМА)
Итак, слово люди и в свадебных причитаниях, и в духовных стихах имеют
своим синонимом слово мир, однако мир в первом случае является судьей и
советчиком, во втором — источником соблазна и греха.
Люди многогрешные (или души многогрешные: души — заместители людей,
см. [Никитина 1999]) противопоставлены людям праведным, избранным, что
становится особенно значимым во времена прихода антихриста:
Это люди избранны,
Кои в вере и в житии постоянны,
Кои в мятеж мирский не прельстились
И Антихристу не поклонились.
(ЭМА)
40 - 3595
626
С. Е. Никитина
Главным персонажем большинства духовных стихов становится каждый
отдельный человек, «всякий из людей», которому дана свобода выбора меж-
ду добром и злом и который носит в себе образ и подобие Божие. Слово чело-
век весьма частотно и имеет ряд употреблений. Так, оно входит составной ча-
стью в собственное имя — Алексей человек Божий, млад человек Федор Тирин,
т. е. в номинации праведных, избранных людей:
Выходило его чадо милое,
Млад человек Федор Тиринов.
•	(Ляцкий 79)
Свет ты, мое любезное чадо,
Святый Олексий человек Божий!
Для чего ты отцу мне не сказался.
(Ляцкий 92)
В других употреблениях рядом с именами собственными, наименованиями
по родству или профессии слово человек приобретает прочти местоименное
значение при прилагательном, относящим персонаж к определенному разря-
ду (ср. то же самое со словом люди: богатые люди, почестные люди):
Один из них брат был богатый человек,
Другой-от брат был убогий человек.
(ЭМА)
Местоименное значение становится особенно очевидным в одном ряду с отри-
цательным местоимением:
По той земле заповеданной
Пеш человек не прохаживал,
На коню никто не проезживал.
(Ляцкий 112)
Многие стихи нравоучительны: в них описываются ситуации, которые мо-
гут относиться к любому человеку, поэтому при этом слове часто употребля-
ется квантор всеобщности:
Всяк человек да на земле живет,
Он яко трава в поле растет.
(ЭМА)
Земля, земля, мати сырая!
Всякому человеку земля — отец и мать.
(Ляцкий 165)
Человек — раб Божий, эти две номинации могут употребляться как сино-
нимы:
В темном аде тартар сделан. Божий рабе, помни!
Превечный огнь, страх и печаль.
В чистом небе все праведнии. Человече, помни!
В темном аде вси грешнии. Божий рабе, помни!
О жизни человека и людей в устной народной поэзии
627
В чистом небе всегда радость. Человече, помни!
В темном аде вечная горесть. Божий рабе, помни!
(Ляцкий 206)
В поминальных стихах человек предстает при смерти или уже покойником, при
этом обнаруживается «телесность» человека, отсутствующая у людей:
Заболела в человека буйная головка,
Подломились в человека ходючие ноги,
Опустились в человека рабочия руки...
(Смол. 207)
Над покойником производят ритуальные действия:
Зазвонили человеку в звоны-в колоколы,
Загорелись человеку да яркаи свечи,
Зачитали человеку все святыи книги.
(Смол. 207)
Человек как существо, имеющее свободу выбора между добром и злом и чаще
всего выбирающее зло и совершающее грех, становится главным героем лири-
ческих духовных стихов. Именно к человеку как «каждому из людей» (Даль),
человеку грешному, обращены призывы покаяться, напоминания о грехах, смер-
ти и муке вечной, бесконечной, ожидающей после Страшного Божьего Суда.
Между человеком и людьми в духовных стихах, особенно в старообрядчес-
ких, совсем не те отношения, что в свадебных причитаниях и — шире — в свет-
ском фольклоре. Человек, жаждущий спасения, должен бежать от людей, т. е.
от мира:
Кто бы кто бы мне состроил
В лесу малую хижину,
Где бы люди не ходили,
Где бы птицы не летали.
(ЭМА)
Оставил мир прелестный
И буду, аки зверь дикий,
Ин в пустыни бегати.
(ЭМА)
Более трети всех употреблений слова человек — в форме звательного паде-
жа — человече. Если в свадебных причитаниях главный персонаж и повество-
ватель — невеста — обращается к добрым людям, то в стихах повествователь
как глас сверху обращается к каждому человеку:
О, доколь ты, человече, не покаешься?
Пойми, человече, жития суету.
(ЭМА)
Скидавай-ко ты, человече, ризы-те цветныя, алелуея.
Надевай-ко ты, человече, ризы-те черныя, алелуея.
40*
628
С. Е. Никитина
Да возьми-ко ты, человече, образа чуднаго, алелуея.
Да пойди-ко ты, человече, во пустыню дальнюю, алелуея.
Призови-ко ты, человече, Бога на помощь себе, алелуея.
(ЭМА)
Если мы обратимся к духовным песням молокан-прыгунов — разновидно-
сти русского народного протестантизма, то увидим там другое и статистичес-
кое, и смысловое отношение между анализируемыми словами.
С одной стороны, проблемы греха, покаяния, предания себя Богу («Кто на
Бога уповает, / Тот счастливый человек!») связаны с каждым отдельным чело-
веком, а потому нравственные вопросы обращены к личности, как и в духовных
стихах, и эпитеты человека — те же: тленный, грешный, праведный, беззаконный'.
Сам Он создал человека тленного,
Судьбу каждому определил...
(СП 442)
и те же кванторы: каждый, всякий:
И так всякий человек в жизни должен понять,
За что Бог хочет его в царство принять.
(СП 534)
В молоканских песнях особое место занимает Святой Дух, который может
действовать в человеке:
Кто познает Дух Святой,
Тот премудрый человек,
Никакая трудность в жизни
Не смутит его вовек.
(СП 461)
Довольно употребительно мн. ч. от человек — человеки — в нем нет множе-
ственности, уничтожающей личность. Такая форма взята из русского перево-
да Библии, например:
Се скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними...
(СП 228)
Благ Господь к нам вовек,
А мы Его человеки...
(СП 557)
Слово люди более частотно, чем человек, и имеет специфическую смысловую
нагруженность. Люди делятся на своих и чужих, но это деление иное, чем в
традиционном фольклоре. Свои — это люди Бога, т. е. избранные:
Господь будет жить там вечно
Посреди людей Своих...
(СП 275)
О жизни человека и людей в устной народной поэзии
629
Идет идет Господь людей Своих брать,
Свой Сион набирать.
(СП 15)
Это люди верные, т. е. люди веры, неученые и смиренные'.
Вы Апостолы люди простые,
Вы святые преблагия неученый.
Святым Духом наученные.
(СП 429)
Главное в «своих людях» — вера и любовь к Богу:
Люди с верой приступают,
В любве Бога прославляют.
(СП 127)
Свои люди, люди Бога, избранный народ, члены Сиона — все это употребля-
ется как синонимы. Им предназначен особый путь, они должны слышать звук
последней трубы и устремиться в тысячелетнее царство (молокане-прыгуны —
милленаристы), где
Господь будет жить там вечно
Посреди людей Своих.
(СП 275)
Чужие люди — неверные, прегордые и лютые!злые, неправедные — в последние
времена будут истреблены, тогда как люди Бога — избранный народ придет
На назначенное место Новый Иерусалим,
Всем святым людям убежище.
Это не значит, что такая счастливая участь ожидает всех молокан. Грешные
люди есть всюду, а тысячелетнее царство — только святым людям собрание,
притом «свои люди» — не только молокане, а все: любящие Бога и исполняю-
щие Его заповеди.
Отметим, что люди в духовных песнях также практически бестелесны: упо-
минается только сердце — средоточие любви к Богу.
Характерно здесь употребление прилагательного людской со словом пусты-
ня'. пустыня — это не палата лесовольная, безгрешное место духовных стихов;
людская пустыня для молокан — мир чужих людей.
Стоит заметить, что местоимение мы в молоканских песнях, вместе с суппле-
тивными формами нас, нам, нами составляющее 1620 словоупотреблений, по-
чти везде кореферентно слову люди с определениями верные, избранные, любя-
щие и т. п. или указательными местоимениями твои, свои, а также синонимам
избранный!твой (по отношению к Богу) народ, истинный Сион, что эксплици-
руется в предложениях идентификации: «Мы все люди твои», «мы им (Богом)
избранный народ», «мы — истинный Сион». Если прибавить к этому многие
сотни форм глагола первого лица мн. числа с нулевым местоимением, то кон-
цепт «своих людей» — избранного народа, героя молоканских песен, окажется
630
С. Е. Никитина
явлен с помощью множества предикатов, среди которых преобладают глаго-
лы с семой «звучать» (культура молокан — культура, ориентирующаяся не на
зрительное, а на слуховое восприятие); прежде всего, это говорение, в том числе
глас свыше, а также пение:
Нову песню воспеваем,
Хвалу Богу воздаваем,
(СП 81)
и глаголы движения с абсолютным преобладанием глагола идти и его произ-
водных
Нову песню мы поем,
Путем истинным пойдем.
(СП 81)
Такая однозначная кореферентность мы исключительна: у я в молоканских
текстах несколько референтов: чаще всего это одна из ипостасей Троицы и
реже — человек. Что же касается других рассмотренных здесь жанров, то в ду-
ховных стихах довольно часто кореферентны слово человек, местоимения ты
или я, особенно во многочисленных диалогах:
Восстань, человече, Богу помолися...
Назавтра я восстану, Богу помолюся.
(ЭМА)
Ср. также употребление слова человек и местоимения я в двух текстах на
одну тему:
По вечеру человече во беседе сидел,
А поутру человече переставился...
(ЭМА)
и
С другом я вчера сидел,
Ныне смерти зрю предел.
Этого нельзя сказать о слове люди и местоимении мы в духовных стихах;
люди — это всегда они. В свадебных причитаниях добры люди также почти не
говорят от своего лица и кореферентны местоимению они.
Тем самым распределение эмпатии становится признаком жанра.
Итак, можно сказать, что статистика и поведение слов человек и люди ока-
зывается связанным с особенностями соответствующих моделей мира: в тек-
стах свадебных причитаний, организованных вокруг стержневой оппозиции
«свои-чужие», невеста, которую всегда против воли выдают замуж, находит-
ся в своеобразной «ступенчатой» конфликтной оппозиции: я, молодешенъка —
семья (прежде всего, отец) — свои добрые люди — чужие люди; редкий чело-
век находится за пределами «своих» людей', в духовных стихах, где царствует
оппозиция «добро-зло», человек и люди противопоставлены как грешное, но
О жизни человека и людей в устной народной поэзии
631
жаждущее спасения существо и лежащий во зле мир; в молоканских песнях
стержневой становится оппозиция «избранные/неизбранные», которая разде-
ляет людей, выделяя идущих к спасению и поющих «новую» песнь Богу; тлен-
ный человек появляется в контексте размышлений о Божьей премудрости и че-
ловеческой вере.
Литература
Арутюнова 1999 — Н. Д. Арутюнова. Введение И Логический анализ языка: Образ
человека в культуре и языке. М., 1999.
Арутюнова 1995 — Н. Д. Арутюнова. Человек и фигура: (анализ концептов) И Фи-
лологический сб.: (К 100-летию со дня рожд. акад. В. В. Виноградова). М., 1995.
Арутюнова 1998 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. М., 1998.
Вайс 1999—Д. Вайс. Человек, лицо, личность и особа: четыре неравных соперни-
ка// Логический анализ языка: Образ человека в культуре и языке. М., 1999.
Виноградов 1994 — В. В. Виноградов. Личность // Виноградов В. В. Из истории слов.
М., 1994.
Даль 1978—1980 — В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. I—
IV. М., 1978—1980.
Образ человека... — Логический анализ языка: Образ человека в культуре и язы-
ке. М., 1999.
Никитина 1999 — С. Е. Никитина. Сердце и душа фольклорного человека И Логи-
ческий анализ языка: Образ человека в культуре и языке. М., 1999.
Розина 1991 — Р. И. Розина. Человек и личность в языке И Логический анализ язы-
ка: Культурные концепты. М., 1991.
Степанов 1997 — Ю. С. Степанов. Человек, личность И Ю. С. Степанов. Констан-
ты: Словарь русской культуры. М., 1997.
Фольклорная лексикография 1994—1998 — Фольклорная лексикография. № 1—16.
Курск, 1994—1998.
Источники
Балашов — Д. М. Балашов, Ю. И. Марченко, Н. И. Калмыкова. Русская свадьба.
Свадебный обряд на Верхней и Средней Кокшеньге и на Уфтюге. М., 1985.
Барсов — Причитанья Северного края, собранные Е. В. Барсовым. Т. 2. СПб., 1997.
Варенцов— В. Варенцов. Сборник духовных стихов. М., 1860.
Лирика — Лирика русской свадьбы. Л., 1977.
Ляцкий— Е. Ляцкий. Стихи духовные. СПб., 1912.
Смол. — Духовные стихи Смоленщины из архива Музыкальной академии им. Гне-
синых.
СП — Сионский песенник столетняго периода христианской религии Молокан Ду-
ховных прыгунов в Америке. Лос-Анджелес, Калифорния, США, 1964.
Чистов— Причитания / Ред. К. В. Чистов. М.; Л., 1960.
ЭМА — Экспедиционный материал автора.
Т. В. Радзиевская (Киев)
ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ТРУДЕ ПО ДАННЫМ УКРАИНСКОГО
ЯЗЫКА, ИЛИ О КОНЦЕПТАХ «ПРАЦЯ» И «РОБОТА»
Дорогой Нине Давидовне с любовью
Украинцы считаются нацией работящих (трудолюбивых) людей. Это мне-
ние входит и в национальную рефлексию. И хотя не говорят работящий, как
украинец (ср. вежливый, как японец; темпераментный, как грузин; хитрый, как
еврей), можно думать, что представление о трудолюбии и работоспособности
украинцев относится к числу живучих этнических стереотипов как внутри ук-
раинской культуры, так и в других славянских культурах. В украинском язы-
ке немало слов, которые так или иначе представляют идею труда (працездат-
ний, працелюб, працьовитий, працевлаштування, працедавець, пращвник, трудар,
mpydieHUK, трудом1сткий, трудяга, трудящий, робйпник, робйпництво, робппни-
чий, рабочий, роботодавець, роботящий и мн. др.) и связаны с тремя основны-
ми лексемами, отражающими специфику концептуализации трудовой деятель-
ности, — «праця», «робота» и «труд». Из них в данной статье мы рассмотрим
первые два. Представляется, что они с достаточной полнотой отражают осо-
бенности «украинской точки зрения» на трудовую деятельность.
* * *
Укр. праця понимается как процесс, который является необходимой состав-
ляющей жизни человека, его естественным состоянием. Определения, характе-
ризуйте протекание процесса, чаще всего выделяют его планомерность, мето-
дичность, рутинность, координацию с временными циклами: одноманйпна,
тривала, коттка, щоденна, тиха, повйгъна. Его «итеративный» характер под-
черкивается параметрами «темп», «ритм»; как протекающий во времени про-
цесс праця описывается благодаря параметрам «атмосфера» и «умови». Ср.
Кулъбака не вгдгукуетъся, вш весь у ритмах пращ (О. Гончар); ...до щоденног
KonimKo'i пращ наип романтичт dyuii погано пристосоват (газ.).
Ив аспекте прохождения жизненного пути, и как часть дня (суточного цик-
ла) праця выступает необходимым компонентом жизни человека. Она необхо-
дима для выживания как противодействие небытию и по сути выступает в ка-
честве глубинного условия существования человека, константой человеческой
жизни, сопровождающей и наполняющей ее. Наивно-языковую трактовку это-
го условия отражают пословицы: Без пращ не будуть калаче, Праця чоловйш
годус, а лшь марнус.
Как константа жизнедеятельности праця становится духовной ценностью,
что также отражено в пословицах (Слова — полова, а праця — диво; Чесна пра-
ця — наше богатство), в словосочетаниях с определениями положительного
Представления о труде по данным украинского языка...	633
ряда (чесна, сумлтна, серйозна, щира, самов!ддана) — при несочетаемости с от-
рицательными оценками нещира, несумлЫна, нечесна. Праця может быть пред-
метом устремлений человека, она же — залог уважения в обществе и может
противопоставляться силам зла. Ср.: 1).. .прийшла пора здшснити свогмри, знай-
ти ту живу, розумну працю (Коцюбинский); 2)...mi, хто чесною працею заслу-
жив co6i право на увагу сустлъства (О. Гончар); 3) Bin показус йому eci засоби
темно!'сили, що воюс з семплом та чесною працею (Коцюбинский). Определения
типа сумлтна, содержащие этическую оценку и выражающие отношение субъ-
екта к труду, подчеркивают включенность духовного начала в деятельность;
ср. также *мехашчна праця при мехашчна робота. При том что праця может
быть марудною (т. е. нудной вследствие рутинности), она тем не менее не теря-
ет своей ценности. Это сочетание как будто противоречащих друг другу семан-
тических черт составляет одну из особенностей семантики слова.
Н. Д. Арутюнова писала о том, что «понятие нормы относится практически
ко всем (или почти ко всем) аспектам картины мира» [Арутюнова 1988: 238].
Относится она и к понятиям праця и робота, однако, как мы увидим далее, по-
разному. Праця отражает норму жизни как таковую, некий глубинный стандарт
поведения, имеющий своим следствием представление о том, что ребенка с дет-
ства следует приучать к труду (привчати до прац!), что формирует нормального
члена общества: А коли ж до прац! привчатися, як не змолоду? (О. Гончар); Швен-
дяння змалку по дворах, простягання Христа ради руки по тдвтонню привчили
д1вчинку не до працц а до бнганини (П. Мирный). Заметим, что, по-видимому, от-
ношение к труду как норме жизни и ценности является одним из ключевых па-
раметров, отличающих естественно-языковое сознание от криминального.
Слово праця, соединяя характеристики идентифицирующего и предикатно-
го значения, редко используется в функции классифицирующего предиката и, как
правило, требует при этом дополнительных прагматических средств. Ср. Читан-
ня (малювання, виховання дитини, написания листа) — це те ж праця, где речь
идет о тех видах деятельности, которые не ассоциируются с идеей труда, а ско-
рее — отдыха, не требуют особых профессиональных, физических, умственных
усилий. Такие суждения выражают индивидуальную точку зрения говорящего
и легко могут быть дополнены модальным оператором мнения я считаю.
Одной из характеристик идентифицирующего значения, выделенных
Н. Д. Арутюновой, является его производность от референции имени [Ару-
тюнова 1980: 202], и слово праця служит убедительным тому подтверждени-
ем. Сфера референции укр. праця традиционно покрывает различные виды де-
ятельности в сельском хозяйстве, требующие значительных физических
усилий. Это хорошо иллюстрируют многочисленные контексты из произведе-
ний украинских писателей XIX в., посвященных описанию крестьянской жиз-
ни. Иными словами, в «прототипической» ситуации укр. праця — это труд хле-
бороба. В современном украинском языке эта связь, естественно, ослабляется,
но тем не менее слово сохраняет на себе, по выражению М. М. Бахтина, груз
тех контекстов, в которых оно встречалось ранее. Так, если нормально сказать
праця на город!, в саду, в пол!, а также в других «локусах», где требуются зна-
чительные физические усилия, — на виробництв!, на завод!, на фабриц!, на
634
Т В. Радзиевская
буд!вництв1, у майстерн! и т. п., то сочетания праця в meampi, в канцелярй, оф!Н,
утвермазц кюску, бухгалтеру если и возможны, то практически не употреби-
тельны (они уместны главным образом, если речь идет о работнике физичес-
кого труда).
С этой особенностью связано широкое развитие у слова праця сочетаемос-
ти с определениями, квалифицирующими работу по параметру интенсивнос-
ти: важка, тяжка, нелегка, каторжна, непосильна, надлюдська, напружена,
копйпка, неполйрна, невсипуча, г!рка, кривава, трудна, кипуча, невтомна, тита-
тчна, виснажлива. Ср.: Щирая праця мозолъованая. Словосочетания с этими
определениями широко представлены в произведениях украинских писателей-
классиков— И. Нечуя-Левицкого, М. Вовчок, П. Мирного, М. Коцюбинско-
го и др.; их ключевой инвариант соответствует стереотипному словосочетанию
тяжка селянська праця.
Определения типа важка указывают на значительное (часто — максималь-
ное) превышение затрачиваемых усилий по отношению к физическим возмож-
ностям субъекта: критерием оценки здесь выступает соотношение между вло-
женными усилиями и физическим ресурсом лица. Семантика значительности
вложенных усилий относится к устойчивым характеристикам слова: она соот-
ветствует как стереотипу деятельности, так и стереотипу ее вербального отра-
жения: Вона поклала стельки сили, спйлъки пращ в цей клаптик зелий (Коцю-
бинский); I ск1льки там нашо'1 пращ вкладено! Наших радоирв! Нашого серця!
(О. Гончар); Працюс як чорний вы (поел.); А що воно — життя селянське? Вгчна
до темен! в голов! праця... (М. Стельмах). Примечательно, что сочетания с оп-
ределениями противоположной оценки (легка, неважка, приемна), которые
отражали бы незначительность затрачиваемых усилий, практически не встре-
чаются. Это тем более показательно, если учесть, что такие сочетания не яв-
ляються аномальними.
Вместе с тем сочетание с определением временной семантики щоденна пра-
ця «ежедневная работа» практически всегда прочитывается как ‘нелегкая ра-
бота’. Интересно отметить, что в стереотип деятельности, охватываемый кон-
цептом праця, входит представление о том, что следствием пращ оказывается
истощенность, усталость, упадок сил, изнеможение: Для виснаженого важкою
працею организму небогато бракувало до занепаду (Коцюбинский). Эта связь
достаточно прочна и способна порождать обратные импликации: если ты не
устал, то и не работал (працював) как следует. Таким образом, обусловленность
сигнификата имени характером референции (Н. Д. Арутюнова) имеет явно вы-
раженную этнокультурную специфичность: концепт аккумулирует информа-
цию об этнокультурном стереотипе трудовой деятельности, в основе которого
лежит узуальность значительного превышения усилий относительно физичес-
кого ресурса лица.
Развитие родо-видовых отношений у слова праця наблюдается по парамет-
рам времени (лйпня, денна), пространственной сферы (господарсъка, сыъсъко-
господарсъка, домашня, службова, фабрична, державна), субъекта деятельнос-
ти (хл!боробська, жшоча, гуртова), способа/инструмента реализации (ручна,
ф!зична, творча, розумова), причем как бы ни сужался объем понятия в этих
Представления о труде по данным украинского языка...
635
случаях, словосочетание сохраняет смысл того, что обозначаемая деятельность
необходима для поддержания, сохранения жизни в целом. Кроме того, к чис-
лу важных таксономических свойств концепта праця относится достаточно
четкая определенность класса конкретных видов деятельности, которые могут
быть классифицированы как «праця» и как «не-праця» (напр., сбор урожая,
строительство дома, изучение научной литературы, но не игра в футбол, выс-
тупление в концерте, чтение стихов, продажа газет в киоске). Когда возника-
ет необходимость ввести в этот класс новый компонент, т. е. сформировать
высказывание об отнесенности конкретного вида деятельности к понятию пра-
ця, пропозиция, как правило, сопровождается значительной «прагматической
поддержкой». Ср.: Мистецтво — важка, мов у каторжанина, праця, яка вис-
нажус, знесилюс, спалюс нерви, але не стае осоружною (Слабошпицкий), где,
с одной стороны, присутствует семантика категоричности, а с другой — в ка-
честве косвенного аргумента, объясняющего нестандартность классифициру-
ющей предикации, вводятся основные характеристики и следствия прац1 {вис-
нажус, знесилюс, спалюс нерви, важка, мов у каторжанина).
Слово робота, напротив, практически не имеет ограничений по корреляции
с именами конкретных видов деятельности: Моя робота — це читання книжок,
заняття плаваниям, гра у шахи и др. И при формировании высказываний, ко-
торые отражают связь конкретных видов деятельности с общим понятием,
слово робота имеет значительно больший потенциал, который реализуется
различными синтаксическими конструкциями, в том числе анафорическими.
Ср.: В краезнавчу роботу може бути включене: збирання матер1ал1в з iemopi'i
громадянсько( i Великое В1тчизняно'( воен {записи nodiii з1 сл1в учасшиав i очевидщв,
фотографування) (М. Погребецький).
Вместе с тем робота образует подклассы по сфере деятельности, чаще все-
го — профессиональной {акторська, педагог1чна, коректорська, канцелярська,
виховна, лйпературна, хатня, комсомолъська), по социальной иерархии {панен-
ка, мужицъка), по легализованное™ в обществе {легальна, тдтльна), по гендер-
ному параметру {жшоча, dienaua, чоловгча) и др. Ср.: Kampi спершу подобалосъ
городсъке життя: хатня робота не важка, зайвого часу нимало i дива всякого
богато (П. Мирный); Ти вартий кращо‘1 роботи, шж коректорська (Л. Украин-
ка); Роман, уже доходжалий парубок, береться за dienany роботу (Нечуй-Ле-
вицкий). Если сравнить этот «набор» подклассов деятельности с тем, который
имеет концепт праця, то становится достаточно очевидным, что для пращ ха-
рактерна «природная» ориентация, в то время как для роботи — социальная.
Действительно, праця — это деятельность, реализующаяся в плоскости «че-
ловек и природа», в то время как робота находится в плоскости существова-
ния человека в обществе. Выше приводились примеры, показывающие, что
естественные для пращ сферы реализации (праця на виробництй, майстерш,
фабрищ) идентичны сфере сельскохозяйственного труда по параметру преоб-
ладания в них физической активности, которая приводит к получению вполне
конкретного жизненно необходимого продукта. Важно отметить, что праця как
деятельность, смысл которой в выживании, всегда мыслится как деятельность
для себя, на пользу себе, как бы узко или широко ни понималась сфера
636
Г. В. Радзиевская
субъекта {праця на себе, на сш ’ю, а также на державу — в контексте советского
новояза), праця на другого рассматривается как аномалия, унижение личности,
серьезный жизненный негатив: Життя твое — щоденна праця на чужих людей,
на чужих dimeu (П. Мирный);.. .з1в’яне на чужш пращ, як й'мати (Коцюбинский).
Соответственно, характеристики субъекта пращ имеют ряд особенностей: он не
является ее инициатором, субъектом целеполагания, организатором, идеологом,
критиком и т. д.— это лишь агенс, действующий по необходимости, преимуще-
ственно по определенному сценарию, т. е. выполняющий предопределенную
извне работу, которая должна принести ему пользу. Его активность — это преж-
де всего активность исполнителя и бенефицианта. Независимость пращ по отно-
шению к воле субъекта способна имплицировать ее подобие природным ци-
клическим явлениям. Так, во фрагменте из поэтического текста Л. Дмитерко
Скшчився ранок. Праця настас ‘Закончилось утро. Наступает работа’ праця упо-
добляется временному циклическому периоду, наступление котрого не зависит
от желаний, намерений, волеизъявления субъекта.
В отличие от концепта праця, концепт робота аккумулирует в себе тракто-
ву деятельности как средства заработка, который приобретает вид жесткой
связи между понятиями работы и платы за нее как необходимого социально-
го следствия: От фабрика, то еже щось шше. Не страшна mo6i ат посуха, ат
дойр. Робота чиста, plena. Прийде термш — бери гроий (Коцюбинский); Може,
не вгоджу nanoei, modi пропали i грошц iробота? (Квитка-Основьяненко). Эта
связь зафиксирована и паремиями; ср.: Гей, воли, до болота, яка плата, така й
робота. Идея связи между деятельностью и платой за нее выступает в концеп-
те робота на первый план, что и отличает его от концепта праця. И хотя в сло-
варной статье в [СУМ 1976: 522—523] в качестве третьего значения лексемы
праця дается ее толкование как средства заработка («Определенный вид опла-
чиваемой трудовой деятельности; работа, служба по найму как средство суще-
ствования, источник заработка»), приведенный в той же статье иллюстратив-
ный материал показывает, что основным фактором номинативного выбора
лексемы праця во всех приведенных примерах было стремление к варьирова-
нию синонимических средств. Вследствие этого праця появляется в контекстах,
типичных для слова робота, и сближается с ним. Неестественость корреляции
между працею и грошима хорошо показывает следующий фрагмент: Отже поки
ще люди не обвикли переводити свою працю на epotui, то без них не обшшлося
(П. Мирный). Небезынтересно отметить в этой связи, что в пословицах зафик-
сировано представление о том, что компенсацией за трату сил в процессе тру-
да {праця) должно стать некое благо, ниспосланное свыше: Бог за працю мае
щось дати.
«Социальность» роботи выражается и в ее структурации. Кроме вхождения
в наивно-экономическую диаду «работа — деньги», робота характеризуется
временными рамками, мыслится и описывается благодаря временным отрез-
кам; говорят: nepiod {термш, м1сяць,р1к, день) роботи при ''термш пращ, ^nepiod
пращ (при возможности nepiod пращ над фыъмом). Робота начинается и за-
канчивается, имеет начальный, конечный, промежуточный этапы {початок,
кшець роботи при початок *пращ; робота, но не праця скшчиласъ,р означалась).
Представления о труде по данным украинского языка...
637
Роботу, но не працю можно довести до ктця. Можно сказать: нагалъна, стшна,
незактчена робота (но не праця).
Робота предполагает существование определенной нормы вложенных
усилий. Ее несоблюдение (невыполнение или превышение) может влечь за со-
бой негативные оценки; ср. фрагмент из письма П. Мирного: «I я работою ка-
зенною обкладений так, що кожного вечора до niBHO4i доводиться над нею си-
д!ти». Поэтому закономерно, что дискретная, менее процессуальная семантика
роботы способствует включенности слова в высказывания о количественном
аспекте затрачиваемых усилий; У мене зараз багато (мало) роботы (*пращ),
а также: ...маю роботу, тепер быыие, н1ж коли (Л. Украинка); ...роботы було
сила (Коцюбинский); В не!роботы до само! суботи (Старицкий); Роботы для по-
левода Гука було по зав’язку... (Бердник). Таким образом, количественная ква-
лификация роботы производится относительно бытующих представлений
о норме затраченных усилий, в то время как аналогичная квалификация прац!
имеет характер интенсификации смысла значительности затраченных усилий,
присутствующем в концепте (тяжка, непом1рна, непосильна и пр.).
Одним из проявлений структурированности роботы служит ее связь с поня-
тиями результата и цели; говорят результатом ц!с!роботы став...', мета мос!
роботы полягасу... Праця, напротив — в силу «природной» ориентации и па-
раметризации субъекта как исполнителя — характеризуется отсутствием свя-
зи с понятиями результативности и целеполагания. Об итогах прац! говорят не
результат пращ, но плоди працг, в этом сочетании материализуется семантика
естественного «природного» протекания процесса, не зависящего от воли субъ-
екта. Не говорят также *мета пращ', праця з *метою. Не характеризуясь по
параметру результата, праця интерпретируется благодаря приписыванию ей
смысла: осмысленность тут выступает в виде компенсации отсутствия резуль-
тативности. Причем осмысленность пращ означает возможность (уверенность,
надежду, ожидание и т. п.), что в будущем данная деятельность принесет пользу
ее исполнителю. Так, говоря Це разумна (йолопська) праця, говорящий выра-
жает (отрицает) надежду, что работа принесет пользу, т. е. выражает мнение
о том, что работа принесет (соответственно — не принесет) плоды. Говоря Це
змютовна праця, доел. ‘Это содержательный труд’, говорящий выражает уве-
ренность (не предположение!), что работа принесет серьезные положительные
плоды в силу присутствия разумного начала. Отсутствие связи с результатив-
ностью и целеполаганием проецируется в выработке разных способов оформ-
ления мнения о материализованных и предполагаемых итогах деятельности —
с использованием сочетаний марна праця и даремна праця. Высказыванием Це
була даремна праця говорящий констатирует нулевой (или близкий к нулево-
му) результат вложенных усилий, в то время как высказывание То марна пра-
ця прогнозирует нулевой результат.
Итак, основные различия между концептами праця и робота могут быть опи-
саны следующим образом. К числу характеристик концепта праця относятся:
1) семантика стереотипа значительного превышения затрачиваемых физических
усилий относительно физического ресурса лица; 2) природная ориентация, кото-
рая означает непосредственную связь с идеей выживания, неструктурирован-
638
Т. В. Радзиевская
ность, отсутствие связи с результативностью и целеполаганием, недискрет-
ность; 3) относительно четкая таксономическая определенность, базирующаяся
на стереотипном представлении о конкретных видах деятельности, которые
предполагают значительные физические усилия; 4) осмысление как жизненной
ценности. Концепт робота характеризуется следующими чертами: 1) связь с по-
нятием нормы затрачиваемых в процессе деятельности усилий; 2) социальная
ориентация, означающая выдвижение на первый план идеи заработка, струк-
турированность, т. е. связь с понятиями цели и результата, логическая и вре-
менная дискретность, конечность; 3) отсутствие жесткой таксономической де-
терминированности.
Небезынтересно отметить, что, по всей видимости, семантика ценности у кон-
цепта праця наряду с другими семантическими составляющими, особенно с от-
сутствием трактовки деятельности как источника заработка, стала решающим
фактором в выборе слова праця из триады праця — робота — труд и его эксп-
луатацию в идеологизированных контекстах советского периода — лозунгах,
публицистике, художественных текстах. Ср.: 1) Людину звеличус праця (название
газетной статьи); 2) Хай живе комушстична праця! Зустршемо п’ятир1чку удар-
ною працею!', 3) Праця — мш бог, и люблю (слова героя романа «Тронка» О. Гон-
чара); 4) Оксана, слухаючи Тритузного, була згодна з ним: так, вся мудрють лю-
дини - - в пращ (О. Гончар) и т. д. Подмена понятия робота понятием праця,
подчеркивание ценности пращ, ее особой важности и красоты стало средством
для утверждения идеи бесплатного (тяжелого) труда в качестве нормы жизни, что
полностью отвечало идеологическим установкам того периода.
Нет сомнения также и в том, что концептуальные особенности слова пра-
ця, в первую очередь его прототипическая соотнесенность со всеми видами де-
ятельности в сельском хозяйстве, сыграли не последнюю роль в специфической
актуализации темы соотношения физического и умственного труда в совет-
ский период. Развернутое и полемически заостренное обсуждение в публицис-
тике и художественной литературе советского периода (например, в произве-
дениях Г. Тютюнника) проблемы различия физического и умственного труда
и их представителей, связанное со стойким недоверием к представителям ин-
теллектуальных профессий и неуважения к ним, оказалось достаточно есте-
ственной для контекста украинской культуры того времени импликацией осо-
бенностей наивной картины мира.
В заключение отметим, что учет семантических особенностей рассмотрен-
ных концептов делает абсолютно понятным и объяснимым факты, касающиеся
их функционирования в последнее десятилетие и позволяющие говорить о за-
метной трансформации наивно-экономической картины мира, отражаемой
языком. По нашим наблюдениям, концепт робота «укрепляет» семантику ис-
точника заработка, а концепт праця, отходя на функциональную периферию,
все реже встречается как в публицистическом дискурсе, так и в художествен-
ных произведениях, т. е. текстах, обслуживающих наиболее широкую аудито-
рию носителей языка. Место пращ занимают такие обозначения конкретных
Представления о труде по данным украинского языка...
639
видов деятельности как бизнес, тдприсмницька дгялънгстъ, розкрутка, халтура,
оргатзащя (напр., акционерного товариства).
Литература
Арутюнова 1980 — Н. Д. Арутюнова. К проблеме функциональных типов лексичес-
кого значения И Аспекты семантических исследований. М.: Наука, 1980. С. 156—249.
Арутюнова 1988 — Н. Д. Арутюнова. Типы языковых значений: Оценка. Событие.
Факт. М.: Наука, 1988.	*
СУМ 1976— Словник украшсько!' мови. Т. 7. Ки’1в: Наукова думка, 1976.
Ренате Ратмайр (Вена)
ПРОЦЕСС «МАРКЕТИЗАЦИИ» ДИСКУРСА
(НА ПРИМЕРЕ СТАНОВЛЕНИЯ КОНЦЕПТА
«КАЧЕСТВО ЖИЗНИ»)
1.	Введение
Трансформационные процессы, начавшиеся в странах Центральной и Восточ-
ной Европы после крушения коммунистических идей, можно наблюдать как при
ускоренной съемке. Главным двигателем происходящих перемен является гло-
бализация, которая в первую очередь касается экономики. На кафедре Славян-
ских языков Венского Экономического университета исследовательская группа
в рамках научного проекта1 изучает распространение ключевых понятий рыноч-
ной экономики в русском и чешском языках и культурах. При этом мы исходим
из модели, представленной на рисунке 1:
«Запад»		«Восток»
Экономический дискурс	ф	Экономический дискурс
		Я
Дискурс СМИ	=>	Дискурс СМИ
0		Я
Частный	?	Частный
(персональный)		(персональный)
дискурс		дискурс
Рис. 1. Процесс диффузии (распространения) ключевых понятий рыночной
экономики с «Запада» на «Восток» (ср. [Doleschal, Hoffmann, в печати])
Системы ценностей и фундаментальные представления о функционирова-
нии рыночной экономики сводятся к ключевым понятиям. Сначала они появ-
ляются в специальных дискурсах экономики и близких наук, оттуда переходят
в дискурс СМИ, через СМИ распространяются в более широких слоях обще-
ства и, на конечной стадии, попадают в повседневный язык.
Не вдаваясь в подробности определения понятия «концепт» (см. [Hoffmann,
в печати]), мы вслед за Степановым [1997: 40 и след.] исходим из того, что ос-
новные составляющие культуры представлены в концептах, которые опреде-
ляют индивидуальное мышление как индивидуальную деятельность в рамках
культурного сообщества2. Они актуализируются как в общественном, так и
1 В проекте кроме меня участвуют U. Doleschal, Е. Hoffmann, В. Mueller, J. Petters.
Проект финансируется Австрийским национальным банком.
2 «Концепт — это как бы сгусток культуры в сознании человека, то, в виде чего куль-
тура входит в ментальный мир человека. И с другой стороны, концепт — это то,
Процесс «маркетизации» дискурса...
641
в частном дискурсе и там же изменяются. На основании анализа дискурса мож-
но сделать выводы о концептах. Социально-экономические преобразования
в России, а также в странах Центральной и Восточной Европы вводят в оби-
ход рыночные концепты. Принимаемые концепты обозначаются лексемами,
которые во время ввода в оборот новых концептов особенно частотны. Про-
цесс распространения (диффузии) можно считать завершенным, когда новый
концепт охватывает и личную сферу повседневной жизни. Концепты, которые
репрезентируются такими, казалось бы, терминологически точными словами,
как прибыль, выгода, рынок, клиент, качество, претерпевают изменения при их
освоении разными слоями общества и отдельным индивидуумом.
Целью данной статьи является описание возникновения и развития концеп-
та «качество жизни» (КЖ) на материале корпуса естественных русских устных
и письменных текстов, то есть на базе дискурса. Анализ предваряется краткой
справкой об истории возникновения в начале XX в. в западной экономике кон-
цепта КЖ. Затем кратко характеризуется корпус исследуемых текстов и метод
анализа. В основной части работы анализируются высказывания респонден-
тов о качестве их жизни. В распоряжении автора нет сравнительного матери-
ала в виде интервью, относящегося к 2000—2001 гг., поэтому для анализа си-
туации в настоящее время были изучены тексты СМИ.
2.	Концепт «качество жизни»
При определения КЖ применительно к немецкому языку мы опираемся на
«Энциклопедию Брокгауза» [Brockhaus Enzyklopadie 19-е изд., 1990. Т. 13: 180
и след.], которая отражает закрепленный у говорящих общепринятый концепт* 3.
Само понятие КЖ возникло в начале XX в. в противовес одностороннему учету
только количественных данных об экономическом росте. В отличие от количе-
ственного, «качественный» подход фокусируется на человеке. Основные состав-
ляющие КЖ — это объективные данные об условиях жизни (трудовые и жилищ-
ные условия, здоровье, образование, участие в политической жизни, социальные
отношения, окружающая среда), их субъективная оценка и вызванное ими само-
ощущение. Несмотря на многочисленные попытки измерить КЖ, пока не выра-
ботано общепринятой системы его измерения. И это не случайно, так как инди-
каторы КЖ далеко не такие бесспорные, как индикаторы валового социального
продукта. В конце словарной статьи КЖ сопоставляется с лексемой Lebensstan-
dard (уровень жизни), т. е. неким (высоким) уровнем экономического развития
общества, предполагающим развитую бездефицитную систему потребления.
Сочетание «качество жизни» с первого взгляда удивляет тем, что понятие
«жизнь» сочетается с экономическим понятием, и «жизнь» оказывается в одном
посредством чего человек — рядовой, обычный человек, не „творец культурных цен-
ностей” — сам входит в культуру, а в некоторых случаях и влияет на нее»; «Концепт —
основная ячейка культуры в ментальном мире человека», см. [Степанов 1997: 40, 41].
3 Имеются в виду адресаты энциклопедии, то есть представители средних, образован-
ных слоев.
41 - 3595
642
Ренате Ратмайр
ряду с товарами, качество которых можно менять, ср. качество товаров, ус-
луг и т. п. Сочетание «качество жизни» содержит имплицитное указание на
человека и выступает в качестве родового оценочного понятия, охватываю-
щего разные стороны жизни человека. В немецком сочетание КЖ тоже воз-
никло относительно недавно. [Duden] 1983 года приводит Lebensqualitat (КЖ)
как кальку с английского. А уже в 1990 г. в «Энциклопедии Брокгауза» КЖ
фигурирует как одно из 240 ключевых понятий немецкого языка с широкой
сферой употребления как в общественном дискурсе, так и в частном (хотя го-
раздо реже).
Словосочетание КЖ в русских словарях до 1998 г. просто отсутствовало
(хотя представления о «хорошей жизни», конечно, всегда существовали), а по-
нятие «качество» в официальном дискурсе советских времен, как известно,
соотносилось со сферой производства (ср. «10-я пятилетка качества»), а не
личной сферой человека. Поэтому в обыденном сознании людей — как и в их
дискурсе — понятие качества не актуализировалось практически до 1990 г.
В рекламном дискурсе в 90-х гг. у слова качество стало формироваться новое
значение: «качество — это товар, который можно купить/покупать»4. Сфера
употребления лексемы качество расширилась, ср., например, название книги
«Качество населения Санкт-Петербурга» [Фирсов 1996]. КЖ впервые включено
в «Толковый словарь русского языка конца XX века. Языковые изменения»
(СПб., [1998: 291, 230]), где появились два новых значения слова качество-, «со-
вокупность свойств товара, продукции, определяющих степень их пригодно-
сти. ..» и «качество жизни» — это значение толкуется через «синоним»: уровень
жизни. Поскольку в русских текстах начала 90-х гг. словосочетание КЖ прак-
тически отсутствует, первые признаки данного концепта нужно искать «под
другими терминами».
3.	Корпус текстов и метод анализа
Эмпирической базой проводимого исследования является корпус устных
интервью, записанных в начале 90-х гг. в Санкт-Петербурге. Социологи уни-
верситета финского города Тампере выступили инициаторами проекта5, а про-
вели интервью российские социологи. Финские социологи сформулировали
следующую цель этих интервью: создание полной картины повседневной жизни
4 Это разновидность концептуальной метафоры: «качество — это имущество» (ср.
другие концептуальные метафоры, разработанные на материале Уппсальского корпу-
са, включающего тексты до 1989 г.: 1) К. — это субстанция, которая изменяется; 2) К. —
это изменяющееся и субъективно оцениваемое состояние; 3) К. — это имущество (Gut);
4) К. — это услуга, которую можно потребовать (ср. [Hoffmann, Doleschal, в печати]).
5 Социологический проект “Structural Change and Survival Strategies: Adaptation to Mar-
ket Relations in Russia” был проведен под руководством профессора Jussi Simpura. Ин-
тервью проводились в 1993—1996 гг. в 100 семьях в Санкт-Петербурге, притом 20 семей
были интервьюированы второй раз через 2—2,5 г. после первого интервью. Выборка
респондентов соответствует требованиям репрезентативности (ср. [Piirainen 1997: 46]).
Процесс «маркетизации» дискурса...
643
100 проинтервьюированных семей и описание выбранных ими стратегий вы-
живания в кризисной ситуации начала 90-х гг. (ср. [Piirainen 1997: 42—46]). Тема
«качество жизни» не была целью социологического исследования. Однако ма-
териалы записей позволили выделить ее и сделать предметом анализа в моей
работе. Интервью не были жестко структурированы, общение протекало чаще
всего в форме свободной беседы, не стесненной жесткими временными рамка-
ми. В университете г. Тампере под руководством Марии Лейнонен носителя-
ми русского языка было расшифровано и переведено в письменную форму пока
16 интервью 1993 г. Они й послужили базой предпринятого исследования. Вы-
борка, таким образом, еще не репрезентативная, однако в ней представлены
возрастные группы от 30 до 70 лет, в основном это лица с высшим, реже сред-
ним, образованием. Подобные интервью, проведенные в русской провинции,
дали бы без сомнения другой результат, так что анализ отражает ситуацию
1993 г. только в Санкт-Петербурге, а также, возможно, и других крупных го-
родах России.
Говоря об условиях в российском обществе в 1993 г., следует напомнить о ко-
лоссальной инфляции 1992 г.: в оптовой торговле цены повысились на 2000%,
в розничной на 2500%. Реальный доход семьи за месяц уменьшился вдвое, так
что 50% (у пенсионеров 90%) семейного бюджета стало уходить на питание.
На этом фоне в октябре 1992 г. началась ваучеризация.
«Критический анализ дискурса» изучает коммуникацию в историческом и
социальном контексте его проведения, подчеркивая при этом диалектическую
связь между языком и социальными условиями (ср. [Wodak 1995; Van Dijk 1998;
Fairclough 1989; 1995; Fairclough, Wodak 1997]). Знания, мнения, установки
через дискурс и другие социальные практики превращаются в общие для оп-
ределенной группы предпосылки и убеждения. Они, с одной стороны, приоб-
ретаются через дискурс, а с другой — влияют на дискурсы, господствующие
в обществе. Благодаря взаимосвязанности этих процессов, путем анализа дис-
курса возможно сделать выводы о существующих и конкурирующих в опреде-
ленное время в обществе убеждениях, знаниях и установках.
В корпусе интервью отмечено 27 употреблений слова качество и качествен-
ный, качество жизни встречается всего 4 раза. При этом никто из опрошенных
не употреблял это словосочетание. Оно присутствовало в речи трех интервью-
еров, что указывает на возможность существования разных концептов у соци-
ологов и респондентов. Таким образом, несколько обобщая, можно сказать,
что концепт КЖ в описываемый период еще не существовал, а термин упо-
треблялся лишь в речи специалистов и, скорее всего, под влиянием финских
коллег или западной социологии вообще. С целью установления первых при-
знаков появления концепта в речи русских участников интервью я исходила из
вышеприведенного определения КЖ в «Энциклопедии Брокгауза» (см. раз-
дел 2), где отражено общеизвестное понятие, присутствующее в сознании обыч-
ных (т. е. без специального социологического образования) людей, говорящих
на немецком языке: хороший уровень жизни (как предпосылка КЖ), хорошее
самочувствие, межличностные отношения, образование, здоровье, окружаю-
щая среда, условия работы, условия жилья, участие в политической жизни.
41*
644
Ренате Ратмайр
Для анализа русских текстов6 пришлось расширить круг лексем, покрыва-
ющих тематику КЖ. В интервью были отмечены все реплики, в которых упо-
треблялись такие ключевые слова, как жизнь, будущее, жить, хуже, лучше, из-
меняться, стать и некоторые другие, встречавшиеся в вопросах и ответах о
жизненной ситуации и ее изменениях вообще. Эти отрывки были проанализи-
рованы методом дискурсивного анализа, что выявило большие различия по-
нятия КЖ у людей из немецкоговорящей среды.
Была установлена следующая частота повторяемости исследуемых слов сре-
ди 151047 словоформ (tokens) и 14578 отдельных слов (types). Существитель-
ные: качество жизни (4 раза), уровень жизни (4 раза), качество (27 раз), жизнь
(187 раз), уровень (74 раза), жизнь в будущем: будущее (45 раз); глаголы: жить
(296 раз), измениться (58 раз), стать (303 раза); аксиологические оценки:
хорошо (145 раз), нормально (53 раза), плохо (82 раз), тяжело (40 раз), лучше
(114 раз), хуже (62 раза), лучший (28 раз), худший (8 раз), [хороший (106 раз) и
плохой (36 раз) употреблены без отношения к КЖ].
В текстах дифференцировались ассертивные и дезитеративные высказыва-
ния, при этом ассертивные акты, как правило, сообщают о плохом КЖ, а дез-
итеративные описывают желаемую, лучшую ситуацию. Затем исследовались
тематические аспекты, анализировались риторические и прагматические при-
емы, такие как метафоры, смягчение и завуалирование, прямые или косвенные
оценки и суждения и т. п. На последнем этапе исследования необходимо учи-
тывать образ мышления, предпосылки, пресуппозиции, общие убеждения ис-
следуемой аудитории с тем, чтобы выявить именно тот смысл, который скрыт
в тексте. Материал анализируется в соответствии с тематическими составля-
ющими КЖ, приведенными в «Энциклопедии Брокгауза».
4.	Высказывания об актуальной жизненной ситуации в интервью 1993 г.
4.1.	Отождествление качества и уровня жизни. Большинство опрошенных
говорит не о качестве жизни, а об уровне жизни, который является матери-
альной предпосылкой для образования концепта КЖ. В речи российских со-
циологов, проводивших интервью, «уровень жизни» и КЖ употребляются как
синонимы (ср.: скажите пожалуйста а вот Вы можете так I х-м оценить уро-
вень Вашей жизни / качество жизни резко с-с упало или / по сравнению с про-
шлым периодом, скажем, с годом тому назад / Р 3: 6—7)7, а опрошенные, как
правило, на вопрос о качестве их жизни отвечают перечислением проблем ма-
териального характера (ср.: связываю [свои трудности] с тем что денег нету /
Р 39: 8—9). Отсутствие материальных средств, то есть денег, единогласно ин-
терпретируется как основная причина плохой жизни, низкого ее уровня и
качества.
6 Более подробно анализ примеров проводится в статье “Reden uber die Qualitat des Le-
bens. Zur Entstehung bzw. zum Wandel eines Konzepts im Russischen” [Rathmayr, в печати].
7 Примеры цитируются с указанием номера интервью и страницы расшифровки, ко-
роткие прямо в тексте, более длинные выделяются в отдельный абзац.
Процесс «маркетизации» дискурса...
645
Реальный мир материального неблагополучия и социальной нестабильно-
сти противопоставляется двум контрастным мирам, где в изображении опро-
шенных «все так, как должно быть». Это, с одной стороны, только что распав-
шийся СССР (оппозиция «прошлое+ vs. настоящее-»), а с другой — Западная
Европа и, в меньшей степени, США (оппозиция «свое+ vs. чужое-»).
Первый контрастный мир — это СССР, где было лучше, потому что сред-
ства позволяли купить не только еду, но и потребительские товары. Только
благодаря накопленным тогда запасам, можно выжить в новых условиях (ср.:
(Ж) .. .мы же тряпки (А) вот в смысле I да и не хватает денег / (Ж) совсем не
покупаем / ни одежду ни обувь / ведь /(А) м-м-м-м-м I да I (Ж) все старыми запа-
сами живем-mo еще I (Р 39: 5). В следующем примере указывается на новые труд-
ности: (А) угу / если раньше их было не достать, ту же колбасу хорошую / (А)
угу I копченую / то теперь она лежит / на нее смотришь и все равно отходишь И
еще хуже стало / (Р 39: 3). Здесь актуализируется проблема, пришедшая на смену
проблеме тотального дефицита, — проблема всеобщего обнищания. Предложе-
ние продуктов питания в новые времена обогатилось за счет импортного шоко-
лада, который не нужен, меньше стало сортов сыра и детского питания, а при-
ятное появление апельсинового сока огорчает тем, что он такой дорогой, что его
купить можно лишь к праздникам: (Ж) ...то есть конечно такого разнообразия
как раньше было, такого нет /... (М) вот / этот импортный шоколад / э-ээ рань-
ше никогда и н-не в-видели / (Ж) но зато наш ели / и ничем не хуже / (Р 4а: 10—11).
Из чтения интервью может создаться впечатление, что СССР был раем для по-
требителей. Тем не менее одна семья указывает на то, что и тогда были пробле-
мы: (М) ну правда, и в то время было тяжело в общем-то И (А) угу / (Ж) ну мож-
но было / на эти деньги можно было хоть накормить семью / (Р 35аЬ: 15).
Синхронные сравнения проводятся со «всеми нормальными/цивилизо-
ванными/западными странами» и с конкретными странами, в данном случае
СССР и Китаем: Китай, / который / был голодный / они сейчас тушенкой нас
кормят / у них все нормально На у нас вот / не знаю / вот спустили вот
так все I я не знаю / какой-то бардак идет везде / (Р35аЬ: 58). Западу как поло-
жительному контрастному миру приписываются все положительные качества:
«у нас-» vs. «у них+». Гипертрофированно негативное отношение к своей стра-
не было типичной приметой того времени, ср.:
(М) это там у них служба главного инженера / она / наверно / нужна И (А)
угу / вообще во всех цивилизованных странах такие службы есть
как техника безопасности / (А) угу / она нужна по идее И но у нас же / во-
обще / как / в структурах коммерческих такие вещи как / техника безопас-
ности там это / сейчас давно ушли от этого / (Р 35аЬ: 26).
По отношению и к Западу, и к Китаю употребляются общие квантифика-
торы везде, всегда, все. Вся совокупность проблематики актуализируется в сле-
дующем примере, который отражает человеческие чувства обиды, стыда, уни-
жения и т. п.:
(А)	...ну я не знаю вот должно быть что-то такое, что не все уж
у нас плохо / все-таки что-то у нас было и хорошее и может быть /
как-то надо было это хорошее I именно наше брать и на этом воспитывать
646
Ренате Ратмайр
а то что мы сейчас полностью повернулись вот так на доброго дядюшку Сэма /
с той же этой гуманитарной помощью со всем / я не знаю / мне уни-
зительно / мне вот стыдно делается / я вот / сейчас смотрю я вот бы-
вает вижу иностранцы я чувствую что мне становится стыдно / как они вот
себя ведут я не знаю /мне обидно стыдно и обидно /ужасно обидно //.
(В)	они себя ведут как мы в Африке себя ведем (нрзбр.) //.
[(А) все-таки у нас / я не знаю / я считаю, что у нас не такая
страна и мне кажется, что народ в с е -т аки у нас ну я не знаю / я
вот училась / говорю / я общалась с иностранцами / они не такие как мы I мне
кажется, что все равно у нас люди как-то они добрее и более какие-то они /
я не знаю I более широкие душой / более щедрые душой мы намного вот / не
знаю, мы лучше / мне кажется И (Р 8: 28—29).
В этом примере, однако, бросаются в глаза стратегии смягчения и завуали-
рования. Опрошенная — это 32-летняя женщина с высшим техническим обра-
зованием, а не старый коммунист — в ситуации интервью, может быть, считает,
что приведенное ею мнение не понравится интервьюеру и, может быть, поэто-
му выбирает такие формы некатегоричной речи. Во всяком случае, она с нос-
тальгией вспоминает об утраченном чувстве гордости за свою страну: раньше
я очень гордилась, что я живу в Советском Союзе (Р 8: 28).
Почти во всех интервью был поставлен вопрос о том, какая сумма денег
нужна, чтобы «жить нормально», «жить свободно». Опрошенные, как прави-
ло, затрудняются назвать конкретную сумму, тем не менее многие сформули-
ровали представление о нормальной жизни, например: (Ж) в отпуск поехать И
(М) наверное / не на дачу / а куда-то там / (А) апельсиновый сок не на праздни-
ки / не на Новый год / а каждый день / (Р 4: 13—14).
Основные компоненты нормальной жизни — финансовый достаток, поез-
дки в отпуск, апельсиновый сок каждый день — как один из символов новой
хорошей жизни. Вот как выглядит «нормальная жизнь»: (X) нормально жить /
покупать там И (В) не паниковать вот так нормально / (Р 8: 42).
Черты идеализации жизни в Советском Союзе можно видеть и в идеализа-
ции положения пенсионеров в советский период, тем более что реальное по-
ложение дел дает для этого все основания: (Ж) да / сейчас мне нужно пенсию,
чтоб жить (Ж) нормально, как бы я мечтала / как в то время я мечтала, / (А)
угу угу / я мечтала, что я поеду за границу //(Р 39: 8—9).
Все опрошенные единодушны в том, что хорошей жизни им самим не дож-
даться и все надежды «на светлое будущее» они связывают с детьми: (С).. .мне,
наверное, уже не дожить // (М) (смеется), но по сути дела э-э что-то надо де-
лать, чтоб хотя бы дочь пожила (Р 1а: 44). Это один из вечных мотивов рос-
сийского дискурса о будущем: «Жаль только жить в эту пору прекрасную уж
не придется ни мне, ни тебе».
4.2.	Эмоциональное состояние. Об эмоциональном состоянии в интервью
говорят гораздо реже, чем о денежных проблемах, хотя многие соглашают-
ся с тем, что раньше, при советской власти: ну настроение лучше было / рань-
ше / (Р 6Ь: 22). Одна семья (муж и жена с высшим образованием, 32 и 33 года,
Процесс «маркетизации» дискурса...
647
1 ребенок) жалуется на появившееся чувство неполноценности, вызванное не-
достатком денег:
(С) ну мне кажется / что именно / лю-лю- / хоть и мы подсознательно и гово-
рим / что не от этого / но мне кажется вот именно что от этого от нехват-
ки средств / и прочее потому что когда нехватка средств / чувствуешь себя /
ну-у / человеком второго сорта И ну а-а кто может признаться так откро-
венно / что ты человек второго сорта И ты конечно не хочешь в этом при-
знаваться и начинаешь себя заводить изнутри / а это все выплескивается на
э-э близких И (Р 1а: 3—^4).
На вопрос о том, в чем сказывается ухудшение жизни — хуже ли они пита-
ются, хуже ли отдыхают, хуже ли лечатся, в ответах постоянно звучит тема
отсутствия уверенности в будущем, нестабильности ситуации:
(М) ну что нужно вообще-то человеку / уверенность в завтрашнем дне / это
самое главное / которое всегда нас успокаивало / понимаете // (А) угу / вот мы
все были / более уверены / (нрзбр.) при коммунизме / когда у нас была / вот уве-
ренность в завтрашнем дне / что завтра / ты обязательно у тебя будут /
деньги там на сапоги / через десять лет ты получишь квартиру И ну какая-
то уверенность / понимаете / в чем-то И (Р 35аЬ: 15).
И здесь актуализируются типичные сюжеты социалистического дискурса:
социальная защищенность, бесплатное медицинское обслуживание и образова-
ние, гарантированное место работы, характер человеческих отношений. Все это
объявляется «нормальным», соответствующим так называемой «желательной
норме». Неуверенность к тому же разрушила и чувство гордости за страну, ста-
ло унизительно, стыдно, обидно (см. выше), пропала любовь к Родине: Вы знае-
те что вот / обидно что вот / чувство любви к Родине э-ээ стало / [(А) исчезать /
[(Ж) постыдным / (Р 54: 61). Миф о родине — это один из определяющих моти-
вов советского дискурса (ср. [Сандомирская 2001]). Именно на обращении к ут-
раченной системе ценностей во многом была построена избирательная кампа-
ния В. Путина, который говорил о том, что его главной целью является в течение
трех-четырех лет дать возможность каждому россиянину почувствовать улучше-
ние материального положения, ощутить безопасность и улучшение качества
жизни, «чтобы испытывать гордость за свою страну» (см. раздел 5).
4.3.	Межличностные отношения. Хорошие отношения между людьми — не-
обходимый компонент западного концепта «КЖ». В Советском Союзе межлич-
ностные отношения были еще важнее. Деготь [2001: 267] даже говорит об их
фетишизации: «В мире без частной собственности оказались гипертрофирова-
ны частные связи, частная психология, эмоции и аффекты. Именно они стали
„священной коровой” социализма и оберегались (...) так бережно, как частная
собственность в мире капитала...» В новых социальных условиях претерпева-
ют изменения и межличностные, в том числе внутрисемейные, отношения. При-
чина внутрисемейных напряженных ситуаций нередко кроется в безденежье,
а проявляется в отношениях между супругами или между родителями и деть-
ми. Одна из подобных типичных ситуаций возникает тогда, когда детям при-
ходится отказывать в выполнении их желаний, например:
648
Ренате Ратмайр
[(В) ну что ребенок просит мы раньше ни в чем не отказывали / а сейчас
[(А) а сейчас (нрзбр.) И
(В) ребенок попросит вот а вот мы когда были / купи «сникерс» купи «сникерс»
ну ладно можно купить /
[(А) из-за этого начинает психовать И
(В) два — три «сникерса» можно купить в месяц / ну пять «сникерсов»
в месяц
[(X) начинаешь кричать на него И
(В) но не каждый же день а он хочет каждый день / а что И
[(X) а понимает же (нрзбр.) И
(А) и сам дома раздражаешься когда вот я / как говорится если честно гово-
рить вот я прихо приходишь с работы чувствуешь что там денег нет чего-
то не купить / и вот приходишь и конечно я начинаю давить на мужа / вот
другие зарабатывают это вот / это есть / это очень чувствуется раньше
такого не было // (Р 8: 19).
Вызванное этим напряжение иногда доходит до того, что супруги обви-
няют друг друга. В этом примере также интересен переход от личной к без-
личной и обобщенно-личной форме выражения (можно купить, начинаешь
кричать и т. п.).
4.4.	Физическое и психическое здоровье. Все опрошенные единодушны в том,
что экономическая «шоковая терапия» оказывает отрицательное влияние и на
здоровье: изменения / они как раз сыграли вот такую отрицательную роль даже
на здоровье (Р 35). В одном интервью супруги с высшим экономическим обра-
зованием эксплицируют новый, рыночный подход к здоровью, который вызы-
вает огромную психическую напряженность, ибо болеть нельзя:
(М) .. .сейчас видимо / больше настрой такой что болеть / нельзя / надо что-
то делать для здоровья для улучшения своего здоровья / больше может рабо-
тать на открытом воздухе
(Н) здоровье становится понятием экономическим / то есть болеть невыгод-
но / становится (...) здесь есть и плюсы и минусы потому что в общем-то
входя в такое понятие здоровья как / понятие экономическое... второе что
меня в общем-то здесь явно беспокоит / (X) кхм / по поводу / может быть фи-
зическое состояние здоровья-то и ничего / психическое очень сильно наруша-
ется сейчас / потому что все время стрессы (Р 7Ь: 2—3)
Это явный пример отражения «маркетизации» в индивидуальном, частном
дискурсе, и неудивительно, что он встречается именно в речи экономистов.
До перестройки никому бы не пришло в голову, что здоровье — это понятие
экономическое. А сейчас тема «болеть нельзя» имеет даже еще второй эконо-
мический аспект, потому что квалифицированная медицинская помощь стала
недоступной по материальным причинам.
4.5.	Образование. Вопрос о будущем детей у всех опрошенных связывается
с получением хорошего образования. Детям нужно «качественное», «конвер-
тируемое образование» (пример 34). Таким образом, отношение к образованию,
Процесс «маркетизации» дискурса...
649
которое было характерно и для советского времени, сохраняется и сейчас, но
его оценка в исследуемый период сменилась на отрицательную:
(А) а / такой интересный вопрос / как вы / х-хотели бы видеть будущее ваше-
го ребенка / каким И
(Ж) хотели бы / во-первых чтобы он конечно получил хорошее / (М) г-мм /
образование / и потом чтобы действительно / если в нашей стране он жил /
то жил бы конечно I в нормальном действительно цивилизованном обществе /
чтобы он действительно э-ээ нормально жил И
(А) что значит хорошее образование И
(М) но это скажем так / наверно / образование достаточно качественное /
близкое к тому что / что э-ээ сейчас называют конвертируемым образовани-
ем / (Р 04аЬ: 28—29).
Правда, в настоящее время наблюдается обратный процесс. Это подтвер-
ждает опыт русских эмигрантов в США, которые в последние годы стали от-
правлять своих детей учиться в Россию, не только потому что там дешевле, но
и потому, что они не довольны качеством американского образования. Дети
должны жить в «нормальном цивилизованном обществе». Эта формулировка
скрывает пресуппозицию, что Россия пока не цивилизованная и не нормаль-
ная страна.
4.6.	Окружающая среда. Окружающая среда — не первая проблема опро-
шенных, ее касаются весьма редко, только в связи с маленькими детьми:
(Д) а вот я выведу {ребенка} даже на улицу / у нас здесь когда я была малень-
кая / вот какой двор был И (Ж) ой сад какой был / здесь были деревья / вот я с
бабушкой гуляла / и чего только не было / и вот эти /
[(Ж) эти / как их называются / клумбы / (нрзбр.) / и ш-
[(Д) и-ии слоники и ежики и какие-то пирамидки / и машин не было никогда /
правда директор детского сада у нас была замечательный человек / а-а теперь
что тут / тут машины (нрзбр.) стоят И (А) угу / и кусты (нрзбр.) / а где
дети гуляют вот я лично не знаю И (Р 54: 56).
В этом интервью даже говорится о том, что подруга интревьюированной
женщины: сказала что я не могу сейчас родить ребенка только потому что /
я не смогу ему обеспечить лучшую жизнь И я не смогу ему ничего дать сейчас.
Окружающая среда кроме этого связывается со здоровьем: пребывание на
природе как источник поддержания здоровья, см. пример, приведенный в раз-
деле 4.4. и его прямое продолжение: (М) ...надо... стремиться к чистоте воз-
духа вот лично я часто выезжаю на дачу / и я там себя прекрасно чувствую
(Р 7Ь: 2—3).
4.7.	Другие компоненты: условия работы, жилищные условия и участие в по-
литической жизни. Такие компоненты КЖ, как условия работы, жилищные
условия и участие в политической жизни в связи с общей жизненной ситуаци-
ей практически не упоминаются в интервью. Только когда эксплицитно спра-
шивают о квартире, о работе, респонденты отвечают, называя детали. А учас-
тие в политической жизни ни в вопросах, ни в ответах не упоминается вообще.
650
Ренате Ратмайр
5.	Употребление словосочетания «качество жизни» в российских
средствах массовой информации 2000 и 2001 гг.
Как было показано выше, мы исходим из того, что диффузионный процесс
идет от языка специальности через язык СМИ в повседневный частный дис-
курс. В 1993 г. сочетание КЖ в речи людей отсутствовало, в речи же специа-
листов, хотя и редко, употреблялось. 7—8 лет спустя сочетание КЖ активно
употребляется как в СМИ, так и в политическом дискурсе и определяется в
русле приведенного определения из «Брокгауза»:
Понятие «качество жизни» давно вошло в обиход социологов и постепенно
стало общепринятым и общепризнанным термином, обозначающим совокуп-
ность черт и свойств личности и общества, условий их жизни, здоровья, рабо-
ты, проживания, питания, отдыха, состояния внешней среды. Таким образом,
понятие «качество жизни» имеет две стороны — внутреннюю, зависимую от
самой личности человека, и внешнюю, обусловленную степенью развития обще-
ства, государства. ... Таким образом, эстетика зубов, улыбки является одним
из важных показателей качества жизни общества (Leont’ev 2001).
В повседневной разговорной речи оно, однако, и в настоящее время воспри-
нимается как «цитата» из книжной, специальной речи. Поисковые программы
дают богатый материал, в особенности тексты из области медицины, где КЖ
описывается в рекламных целях в связи с побочным действием медикаментов
или как в последнем примере, где красивые зубы отождествляются с высоким
качеством жизни. Политические деятели тоже обещают повышение КЖ, напри-
мер Путин:
«Паис» выделяет слова В. Путина, в частности, о том, что его главной це-
лью является в течение трех-четырех лет дать возможность каждому рос-
сиянину почувствовать улучшение материального положения, ощутить бе-
зопасность и улучшение качества жизни, чтобы испытывать гордость за
свою страну (Interfax News Agency (Russian Language), Daily News Bulletin
(Russian Language) 19.07.2001).
В других текстах говорится о необходимости увеличения бюджета для улуч-
шения КЖ, в третьих рекламируются дома за городом, где КЖ лучше, потому
что дома низкие, природа рядом и т. д. Даже представители коммунистичес-
кой партии указывают на то, что Советское государство было среди 10 лучших
стран мира в отношении КЖ: «В то же время В. Купцов подчеркнул, что „с
именем Компартии значительная часть россиян сегодня соотносит историю
советского государства, которое входило в первую десятку стран мира по
важнейшим показателям качества жизни”» (Interfax News Agency (Russian Lan-
guage), Daily News Bulletin (Russian Language) 19.07.2001). Существует журнал
«Технологии качества жизни», издаваемый Лесотехнической академией в Ека-
теринбурге. Пока вышли три номера (выпуск 2000, выпуск 2001—1—1 и вы-
пуск 2001—1—2), в которых понятие КЖ охватывает много областей: менедж-
мент качества (управление качеством продукции), охрану окружающей среды,
туризм, образование. Под заголовком «Гуманитарные аспекты качества жизни»
Процесс «маркетизации» дискурса...
651
в статье «Качество жизни и региональное развитие» говорится о необходимо-
сти радикального изменения менталитета:
Излюбленные вопросы русских граждан: «Кто виноват?» и «Что делать?»,
по-видимому, так и не будут решены, если не заменить их на другие два: «Что
делать?» и «Как делать?» Попытаемся ответить на последние, тогда, мо-
жет быть, станет ясно, что вина не является целью жизни, которую надо
искать столетиями. С этой целью предлагается разрабатывать технологии
качества жизни, которые станут инструментарием развития общества и
улучшения качества жизни людей (Технологии качества жизни 2001—1—1).
6.	Выводы
Подводя итоги, можно сказать, что словосочетание КЖ в первой полови-
не 90-х гг. еще не употреблялось как устойчивое. Как правило, респонденты
рассуждают о КЖ как о жизни в «нормальной, цивилизованной» западной
стране. Конкретно названные признаки этого идеального КЖ, однако, в боль-
шой степени корреспондируют с идеальным миром советских времен. Шкала
ценностей, принятая в советские времена, очевидно, до сих пор оказывает ре-
шающее влияние на представление о «качественной жизни». И это верно да-
леко не только для сторонников коммунистической идеологии. Многие опро-
шенные надеются на лучшую жизнь «как на Западе», описывают этот идеал,
однако, в основном, опираясь на свои идеализированные воспоминания о жиз-
ни при советской власти. Все отрицательные черты советского строя, все, от
чего люди страдали, отошло на задний план. Время высвечивает лишь поло-
жительные образы прошлого: гарантированное бесплатное здравоохранение
и образование, уверенность в завтрашнем дне, социальная стабильность, доб-
рые отношения между людьми и т. п. Идеализация Запада как второго контра-
стного мира менее распространена.
Таким образом следы советского дискурса превалируют, что в 1993 г. и не
могло быть иначе, так как тогда экономические реформы только что начались.
Единственный присутствующий во всех интервью элемент рыночной идеоло-
гии — это доминирующая роль денег, их отсутствия, осознание их огромного
значения в новой экономической ситуации. Частотность лексемы деньги в раз-
ных грамматических формах подтверждает это наблюдение: деньги — самое
частотное существительное, употребленное 356 раз. Очевидно, люди очень
быстро вынуждены были освоить смену ценностной парадигмы: от деклари-
руемого минимального значения денег при социализме к функции денег, от-
крывающей человеку весь мир потребления при капитализме.
Анализ интервью подтверждает гипотезу о технологизации и «маркетиза-
ции» дискурса о качестве жизни. Можно сделать вывод, что концепт, находив-
шийся в 1993 г. только на стадии становления (употребление словосочетания
и применение концепта только специалистами), в 2000—2001 гг. широко рас-
пространяется — можно сказать, рекламируется — СМИ. Термин из языка
специальности (в данном случае из специального языка социологов) диффун-
дировал в язык СМИ, где он в настоящий момент активно пропагандируется.
652
Ренате Ратмайр
Весьма показательно, что словосочетание КЖ употребляется в медицинском,
техническом, экономическом и политическом дискурсах, но не в дискурсе со-
циальных или философских наук. Очевидно, концепт КЖ должен имплемен-
тироваться путем технократизации, «маркетизации», отражающих доминан-
тность техники и экономики в глобализованном мире (ср. [Fairclough 1995:
102—166]). Эта гипотеза подтверждается и типами СМИ, в которых словосо-
четание КЖ употребляется, например, журнал «Технологии качества жизни»,
который учредил веб-сайт для дискуссии о компонентах КЖ.
Исходное для данного анализа определение КЖ, данное в «Энциклопедии
Брокгауза», исключает духовные аспекты из официально принятого концеп-
та. Для проверки того, какое значение придавалось в то время духовным ас-
пектам жизни, в поиски лексем были включены такие слова, как кино (20),
театр (36), культура (13), книга (18), свобода (8). Приведенные в скобках
цифры дают относительно низкую частотность употребления данных лексем
в текстах. Это определяется, прежде всего, тематикой бесед: основные вопро-
сы интервьюеров касались в первую очередь материально-экономических
аспектов жизни семьи. Однако подобная «асимметрия духовного и матери-
ального» в анализируемых текстах, возможно, не случайна и является свое-
образным подтверждением предположения ряда исследователей о том, что
процесс глобализации экономики сопровождается перемещением фокуса
общественного интереса в сторону экономических аспектов жизни. В то же
время невысокая встречаемость слов, относящихся к «духовной сфере», и до-
минантные контексты вроде бы подтверждают и другой известный тезис: по-
требность в духовной жизни появляется у членов социума тогда, когда созда-
на хотя бы минимальная материальная база для реализации их духовных
запросов. Ср. показательные фрагменты интервью: в кино мы почти не ходим /
да совсем не ходим / в театры мы не ходим / все это страшно дорого / совсем
не ходим просто-напросто // (Р 55); вот все эти рыночные отношения в облас-
ти культуры это ужасно И это ужасно И fP 54).
Тем не менее многие авторы отмечали, что для русского национального
сознания характерно противопоставление понятий «духовное» vs. «материаль-
ное». Из русской истории мы знаем, что как раз наиболее переломные для страны
периоды, когда русский народ переживал особенно трудные в экономическом
отношении времена, бывали отмечены наибольшим подъемом национально-
го самосознания, вершинными творческими достижениями многих ярких пред-
ставителей русской культуры. В связи с этим хочу отметить, что и в настоящее,
непростое для России, время, несмотря на многие материальные проблемы,
труды и многогранная научная деятельность адресата данного сборника Нины
Давидовны Арутюновой раскрывают для нас богатство русского языка как
компонента национальной культуры, его незаурядный духовный потенциал и
являются обнадеживающим гарантом того, что полной «маркетизации» рус-
ской культуры не надо бояться.
Процесс «маркетизации» дискурса...
653
Литература
Деготь 2001 — Е. Деготь. От товара к товарищу: К эстетике нерыночного предме-
та // W. Weitlaner (ed.). Kultur. Sprache. Okonomie. Beitrage zur gleichnamigen Tagung an
der Wirtschaftsuniversitat Wien. 3—5.12. 1999 (= Wiener Slawistischer Almanach. Sdrbd. 54).
Wien, 2001. S. 259—270.
Фирсов 1996 — В. M. Фирсов (отв. ред.). Качество населения Санкт-Петребурга. II.
СПб. 1996.
Сандомирская 2001 — И. Сандомирская. Книга о родине: Опыт анализа дискурсив-
ных практик (=Wiener Slawistischer Almanach. Sdrbd. 50). Wien, 2001.
Степанов 1997 — Ю. С. Степанов. Константы. Словарь русской культуры: Опыт
исследования. М., 1997.
Технологии качества жизни. 2000/01. Журнал, изд. Лесотехнической академией
в Екатеринбурге. Вып. 2000, вып. 2001—1—1 и вып. 2001—1—2.
Толковый словарь русского языка конца XX века. Языковые изменения / РАН. Ин-т
лингвистических исследований. СПб., 1998.
Brockhaus Enzyklopadie in 24 Banden. Miinchen, 1990.
Doleschal, Hoffmann, в печати — Doleschal U., Hoffmann E. Qualitat. Zur Diffusion
eines globalen marktwirtschaftlichen Konzeptes im Russischen. R. Hammel, L. Geist (eds.),
Jungslavistlnnentreffen Berlin 2001. Miinchen.
Duden 1989 — Deutsches Universalworterbuch A—Z, 2. Auflage. Mannheim et al., 1989.
Fairclough 1989 — Fairclough N. Language and Power. New York, 1989.
Fairclough 1995 — Fairclough N. Critical Discourse Analysis. The Critical Study of Lan-
guage. Harlow, 1995.
Fairclough, Wodak 1997 — Fairclough N., Wodak R. Critical discourse analysis // T. Van
Dijk (ed.). Discourse and Interaction. Sage, 1997. P. 258—284.
Hoffmann, в печати — Hoffmann E. Weltbilder — Kulturstandards — Schliisselkonzepte
und Werbediskurs // B. Hansen (ed.). Linguistische Beitrage zur Slavistik aus Deutschland und
Osterreich. XL Jungslavistlnnen-Treffen Cambridge 2002. Munchen.
Hoffmann, Doleschal, в печати — Hoffmann E., Doleschal U. Qualitat. Marktwirtschaft-
liche Schliisselkonzepte zwischen Globalisierung und Diffusion. Dargestellt am Beispiel des
Russischen // Journal of Cross-Cultural Competence and Management, 3rd vol.
Piirainen 1997— Piirainen T. Towards a New Social Order in Russia. Transforming
Structures and Everyday Life. Dartmouth et al., 1997.
Rathmayr 1993 — Rathmayr R. Cto u nas normaFno? — Was ist bei uns normal? Wand-
lungen in der Perestroikalexik H A. Ertelt-Vieht (ed.): Sprache, Kultur, Identitat. Selbst- und
Fremdwahrnehmungen in Ost- und Westeuropa. Frankfurt/M. et al., 1993. S. 31—54.
Rathmayr, в печати — Rathmayr R. Reden iiber die Qualitat des Lebens. Zur Entstehung
bzw. zum Wandel eines Konzepts im Russischen // Slavistische Linguistik 2001 / Hgg. von
G. Freidhof. Miinchen.
Van Dijk 1998 — Van Dijk T. Ideology. A Multidisciplinary Approach. London et al., 1998.
Wodak R. 1994 — Wodak R. Critical linguistics and critical discourse analysis // J. Versch-
ueren, J.-O. Ostmann, J. Blommaert (eds.). Handbook of Pragmatics. Amsterdam; Phila-
delphia, 1994. S. 204—210.
Тильманн Ройтер {Клагенфурт, Австрия)
ВСЕЛЕННАЯ, КОСМОС, НЕБО, УНИВЕРСУМ
И ИХ НЕМЕЦКИЕ ЭКВИВАЛЕНТЫ1
Начнем с того, что большинство рассматриваемых русских слов ВСЕЛЕН-
НАЯ, КОСМОС, НЕБО, УНИВЕРСУМ и их немецкие эквиваленты ALL,
HIMMEL, KOSMOS, UNIVERSUM, WELTALL, WELTRAUM многознач-
ны. Основным семантическим рубежом является принадлежность соответ-
ствующих лексем к физическим vs. абстрактным типам (ср. concrete concepts
vs. abstract concepts, [Wierzbicka 1996]). На этом основании получаем следу-
ющее распределение лексем:
—	пространственно-физические значения: ВСЕЛЕННАЯ 1, КОСМОС 1,
НЕБО 1, НЕБО 2, УНИВЕРСУМ 1; ALL, HIMMEL 1, HIMMEL 2, KOSMOS 1,
UNIVERSUM 1, WELTALL, WELTRAUM;
—	абстрактное значение: ВСЕЛЕННАЯ 2, КОСМОС 2, УНИВЕРСУМ 2;
KOSMOS 2, UNIVERSUM 2.
Предваряя результаты дальнейшего семантического анализа, можно обзор-
но представить значения этих лексем и эквивалентность между русским и не-
мецким языками следующим образом.
Физические значения связаны с семантическими примитивами ‘место’, ‘что-
то/объект’, ‘кто-то/человек’, ‘видеть’, ‘существовать’, ‘над’, ‘все’ и смыслами
‘земля’, ‘вокруг’ Наблюдаются следующие соответствия между русскими и
немецкими лексемами:
НЕБО 1 и HIMMEL 1 — это ‘видимое пространство над землей’;
НЕБО 2 и HIMMEL 2 — это ‘местонахождение Бога (богов)’;
КОСМОС 1 и WELTRAUM — это ‘пространство вокруг Земли’;
KOSMOS 1, ALL, WELTALL— это ‘пространство (вокруг Земли) и все
в нем существующее’;
ВСЕЛЕННАЯ 1, УНИВЕРСУМ 1 и UNIVERSUM 1 — это ‘все существу-
ющее (вокруг человека)’
Выражения в скобках обозначают активизируемые в разных контекстах
смысловые элементы.
Отметим сразу, что лексема УНИВЕРСУМ 1 прочно вошла в русский
язык недавно. Ее нет в словарях Ушакова, БАС, МАС. Ср., однако, следу-
ющие примеры:
1 Доклад на данную тему был прочитан на организованной Н. Д. Арутюновой кон-
ференции «Логический анализ языка: хаос и космос», Москва-2001. Статью посвящаю
Нине Давидовне с поклоном, уважением и любовью.
ВСЕЛЕННАЯ, КОСМОС, НЕБО, УНИВЕРСУМ...
655
Истоки традиции, на мой взгляд, уходят к искусству европейского барокко
XVI—XVII веков, а для этого искусства характерна попытка объять мир
в целом, полный универсум: небо и землю, все формы существующей на земле
жизни — органической, неорганической, искусственной, все дальнее и близкое,
макрокосм и микрокосм (Огонек 1988/27).
Независимость, фундаментальный элемент датского национального сознания,
определяет как самые притягательные, так и самые отталкивающие сторо-
ны датского менталитета. «Мы-живем-на-островах»: эта «островность»,
«островитянистость» (црмножко границы с Германией, а больше ни с кем)
есть то, что «мы» ценим в себе. Но эта же «островность-островитянис-
пгость» создает дистанцию между «нами» и остальным... между «нами» и
универсумом. И с этой дистанции универсум не всегда обозрим, а иногда и
вовсе пропадает из виду (Огонек 2000/37).
В области абстрактного значения наблюдается соответствие между русски-
ми и немецкими лексемами КОСМОС 2 и KOSMOS 2, а также ВСЕЛЕННАЯ 2,
УНИВЕРСУМ 2 и UNIVERSUM 2 — это ‘разнообразная и сложная система
Х-ов’ Ср. космос {вселенная, универсум) его мыслей-, der Kosmos {das Universum)
seiner Gedanken, а также следующие примеры:
...в этом году впервые был выдвинут рок-музыкант — Боб Дилан. Дилан, го-
ворится в обосновании номинации, инициатор которой — видный американ-
ский профессор, создал в словах и музыке целую вселенную и заметно повлиял
на историю мира (Огонек 1996/42).
Ср.: Dylan... schuf in Worten und Musik ein ganzes Universum...
Сад Скромного Администратора все больше, все сильнее, все глубже произ-
водил на меня впечатление миниатюрного космоса. Замечательнее всего было
то, что в его растительности, в россыпи скал и камней не были уничтоже-
ны черты райской, сказал бы я, свободы и первозданного хаоса (Стругацкие.
Миллиард лет до конца света).
Ср.: Der Garten... machte auf mich immer mehr... den Eindruck eines Kosmos in
Miniatur.
Но разве не было и чего-то австрийского в этой упорной устремленности к че-
ловеческому универсуму... (Затонский).
Ср.: Aber lag nicht auch etwas Osterreichisches in dieser beharrlichen Ausrichtung
auf das menschliche Universum...
Перейдем теперь к более подробному рассмотрению данных лексем.
В морфологическом плане только некоторые слова обладают устоявшейся
способностью образовывать множественное число — это русские слова ВСЕ-
ЛЕННАЯ, НЕБО и немецкие слова KOSMOS, UNIVERSUM: вселенные, небе-
са, Kosmen, Universen; малоупотребительны формы космосы, универсумы, А Не,
Weltalle, IVellraume. Приведем несколько примеров:
Вот тут и возникает один из величайших парадоксов современной науки —
равенство ненаучной гипотезы Бога и научной гипотезы множественности
Вселенных (^космосов. — Т. Р.). Равенство состоит в том, что обе они —
принципиально непроверяемы. Есть в астрофизике красивый термин — «го-
ризонт событий». Так называется граница пространства-времени, из-за
656
Тилъманн Ройтер
которой мы принципиально не можем получить информацию: не доходит ни-
какой сигнал. Так вот, все иные вселенные (?космосы — Т. Р.) лежат для нас
за горизонтом событий. Мы не только не можем узнать, что в них проис-
ходит, но и не можем даже проверить, существуют ли они! Ведь все эти все-
ленные лежат вне нашего времени и пространства, ибо время, пространство
и движущаяся в них материя и есть Вселенная. А другие вселенные отделе-
ны от нас бездной несуществования. Именно поэтому Тамман считает идею
«Бога-Творца» столь же приемлемой, как и все другие гипотезы сотворения
мира (Огонек 1999/21).
Ср.: ... — die Gleichwertigkeit der nichtwissenschaftlichen Hypothese von Gott und
der wissenschaftlichen Hypothesen von einer Vielzahl von Universen {Kosmen, -Allen,
Welt alien, Weltraumen. — T. P.)...
Упомянем в качестве примера гипотезу академика Моисея Маркова о макро-
микросимметрии нашего мира, согласно которой могут существовать дру-
гие вселенные (^космосы. — Т. Р.), воспринимаемые внешним наблюдателем как
микрочастицы {фридмоны) (Лесков).
Ср.: A Is Beispiel erwdhnen wir die Hypothese von Moisej Markov uber die Makro-
Mikrosymmetrie unserer Welt, nach der andere Universen {Kosmen. — T. P.) bestehen
konnen, die...
...sind nicht dann auch jede Menge Universen denkbar, die auf einer Physik ohne
unsere Quantenphysik aufbauen? — Diverse Theorien (...) raumen die Moglichkeit
bis zu unendlich vielen Kosmen ein (Eigenschaften anderer Kosmen, http://home.
arcor.de/universum4u/faq.html).
Wir konnen keine A tome und keine Weltalle konstruieren, aber wir кцппеп sie dank
dem Universalitatsprinzip als konstruiert begreifen (http://www. hyperkommu-
nikation.ch/lexikon/formalisierung.htm).
A ber It. SPIEGEL soil der “verbesserte Nachfolger des Cobe-Satelliten, der im Jahre
2006 in Betrieb gehen soli, ganz am Rande unseres Kosmos vielleicht auch Hinweise
auf andere Weltraume finden” (http://home.t-online.de/home/weber.E-K-H/
Nichts05.htm).
Ср. также редкий пример с мн. ч. лексемы КОСМОС 2:
В свете своих занятий «космосами национальных миров» перечитал книгу
Тойнби «Постижение истории». Я задумал сравнение трех национальных ти-
пов культурологии: английской {Тойнби), немецкой {Шпенглер) и русской {Да-
нилевский и Лев Гумилев) (Огонек 1997/41).
Ср.: Im Licht meiner Beschaftigung mit den “Kosmen nationaler Welten’’
В словообразовательном плане примечательно, что в немецком языке толь-
ко лексема WELTRAUM обладает способностью образовывать сложные су-
ществительные, причем часто в сокращенной форме Raum-, ср.: Weltraumfahr
(Raumfahrt), Weltraumflug {Raumflug), Raumfahrer, Raumkapsel, Raumschiff Raum-
station и др. В русском языке этому соответствуют либо словосочетания со сло-
вом космос {полет в космос) или с прилагательным космический {космическая
станция), либо производные слова {космонавтика, космонавт).
Перейдем теперь к вопросам семантики.
ВСЕЛЕННАЯ, КОСМОС, НЕБО, УНИВЕРСУМ...
657
1.	Земля, небо и космос
Очевидное разграничение между землей и небом (= пространством над зем-
лей) сохраняется также для Земли и космоса (= пространства вокруг Земли), для
Erde и Weltraum. Ср. примеры:
Ведь в космосе происходят процессы, которые на Земле смоделировать или
очень сложно, или невозможно совсем (Огонек 2000/13).
Ср.: Denn im Weltraum laufen Prozesse ab, die man auf der Erde nur sehr schwer
oder uberhaupt nicht modelljeren kann.
...имеющие кардинальное значение для прекращения гонки вооружений на
Земле и предотвращения ее в космосе... (Развернутая программа, Правда
26.10.1987).
И все-таки без новшеств не обошлось — правда, не в космосе, а уже на Зем-
ле. Обычно экипажи длительных экспедиций с места посадки везли на космод-
ром Байконур... (Путешествие без приключений, Известия 27.04.1989).
Более четкое разграничение проводится еще между атмосферой и космосом,
Atmosphare и Weltraum, ср.:
...представители СССР и США сели за стол и подписали договор, запретив-
ший ядерные испытания в атмосфере, космосе и под водой (Огонек 1998/4).
Ср.: ...unterzeichneten einen Vertrag, der Atomversuche in der Atmosphare, im
Weltraum und unter Wasser untersagte.
Разница между небом и космосом состоит, в частности, в том, что небо ‘над’
землей, а космос ‘вокруг’ Земли. Правда, в КОСМОС 1 взлетают, поднимаются
(движение вверх), но туда и просто летят, между тем как в немецком языке
сохраняется некоторое различие между WELTAUM, с одной стороны, и WELT-
ALL, ALL, с другой, ср.: in den Weltraum fliegen (лететь), hinausfliegen (вылететь),
hinauffliegen (взлететь); ins Weltall (All) fliegen, hinausfliegen, ^hinauffliegen. Отме-
тим в связи с этим еще и то, что немецкая лексема KOSMOS 1 малоупотреби-
тельна в текстах по космонавтике.
Есть, однако, еще одно обстоятельство: НЕБО 1 — это то пространство, ко-
торое человек ‘видит’ глазом, а КОСМОС 1 — это самое большое простран-
ство, которое человек себе ‘представляет’, ср.:
Понимаешь, — объяснял он мне, — вот яблоко. Написать его — это реализм,
да? А написать космос? Это что — небо, звезды, луна? Разве это космос?
Есть поверхностный реализм — то, что мы видим глазом. И есть духовный
реализм, который может передать глубокое человеческое сознание (Огонек
1997/16).
Дополнительным элементом значения лексем КОСМОС 1, WELTRAUM,
WELTALL, ALL является и то, что это не просто пространство, а такое про-
странство, которое человек ‘хочет исследовать’ и ‘сделать своим’ Ср. выраже-
ния освоение (покорение) космоса, проникать в космос, die Erforschung (Ersch-
liefiung. Eroberung) des Weltraums (Weltalls, Alls), in den Weltraum (das Weltall, das
All) vor st often.
42 - 3 595
658
Тильманн Poumep
2.	«Регионы» космоса
Космос как объект научно-технического познания делится на ближний и
дальний, ср.:
.. .отечественная космонавтика! Она впитала в себя величайшие достижения
фундаментальной и прикладной науки, принося все большую пользу человече-
ству. Не только в познании ближнего и дальнего космоса, но ив изучении по-
верхности Земли (Сагдеев).
Ведь длительное вре^я основным полигоном исследований в дальнем космосе
у нас была Венера (Скворень).
Есть еще и терминологические словосочетания околоземный космос (нем. der
erdnahe Raum {Weltraum}) и открытый космос (т. е. пространство вне борта
космического корабля, нем. der offene Raum {Weltraum}), ср.:
Только в наши дни, когда околоземный космос бороздят спутники, снабжен-
ные магнитометрами, мы полностью убедились... (Силкин).
Экипаж осуществил три выхода в открытый космос общей продолжитель-
ностью 13 часов 46минут... (Космическая эстафета, Правда 19.01.1989).
Для словосочетания выход в открытый космос существует немецкий терми-
нологический эквивалент Weltraumspaziergang. Неупотребительны словосоче-
тания ""околоземная вселенная, ""открытая вселенная, ""das erdnahe Weltall {All,
Universum}, ""das offene Weltall {All, Universum}.
3.	‘Пространство’ или ‘пространство и все в нем существующее’
Интересен вопрос о том, насколько КОСМОС 1 — это не только простран-
ство, но и все в нем существующее. Начнем с того, что НЕБО 1 — это только
пространство, ср. толкование в [Урысон 1997: 214]:
НЕБО — воздушное пространство, высоко над землей или представля-
ющийся глазу купол, который как бы ограничивает это пространство, на-
крывая землю, и зрительно воспринимается как местонахождение светил,
выше которого ничего нет.
То же самое верно для немецкого эквивалента HIMMEL 1 и английского
SKY, ср. толкования в [LGDaF] и [Wierzbicka 1996]:
HIMMEL 1: der Luftraum fiber der Erde
sky — something very big
people can see it
people can think like this about this something:
it is a place
it is above all other places
it is far from people
Аналогичным образом КОСМОС 1 и WELTRAUM, в отличие от ВСЕЛЕН-
НАЯ 1 и ALL, WELTALL, UNIVERSUM 1, обозначают также только про-
странство, ср. примеры:
...вам никогда не приходило в голову, что Шура Семенов стер бортжурнал
не на планете, а еще в космосе {*во вселенной. — Т. Р.); не потому, что увидел
ВСЕЛЕННАЯ, КОСМОС, НЕБО, УНИВЕРСУМ...
659
разумных чудовищ, а потому что еще в космосе подвергся нападению... (Стру-
гацкие. Малыш).
Ср: ...Semenov loschte das Bordbuch nicht erst auf dem Planeten, sondein bereits
im Weltraum (*Weltall, *All, *Universum)...
Он падал спиной в бездонную глубь, прочь от крыс. Он все еще был пристег-
нут к креслу, но проваливался сквозь пол, сквозь стены здания, сквозь землю,
сквозь океаны, сквозь атмосферу, в космос, в межзвездные бездны — все даль-
ше, прочь, прочь, прочь от крыс (G. Orwell. 1984).
Ср. также толкование в [LGDaF]:
WELTRAUM: der unendliche Raum auBerhalb der Erdatmosphare.
Сочетание смыслов ‘пространство’ и ‘все в нем существующее’ входит в зна-
чение ‘все существующее (вокруг человека)’ лексемы ВСЕЛЕННАЯ 1. Это под-
тверждается и тем, что вселенная характеризуется свойствами, типичными для
веществ, например температурой и структурой:
...когда Вселенная представляла собой «кипящий суп» из различных типов
элементарных частиц (Барашенков).
Ср. сомнительность употребления в этом контексте слова космос'.
...когда ° космос представлял собой «кипящий суп»...
В это время у Вселенной появилась зернистая структура, и она вступила в по-
ру юности, длившуюся около миллиона лет (Барашенков).
Ср.: ...укосмоса появилась зернистая структура...
Сочетание смыслов ‘пространство’ и ‘все в нем существующее’ характери-
зует и немецкие лексемы ALL, WELTALL, UNIVERSUM 1, ср. толкования
в [LGDaF]:
WELTALL: der ganze Weltraum mit alien Himmelskurpern;
UNIVERSUM = Welt(all);
ALL ~ Kosmos, Universum.
Ср. немецкие переводы приведенных выше русских примеров:
...als das Universum {All, Weltall) eine “brodelnde Suppe” war...
In dieser Zeit bekam das Universum {All, Weltall) eine kornige Struktur, und es trat
in die Zeit seiner Jugend ein, welche ungefahr eine Million Jahre dauerte.
Ср. также следующее предложение:
Ungefahr 300 000 Jahre nach dem Urknall war das Universum {All, Weltall. —
T. P.) etwa 3000 Grad heifl (Breidenich).
Следует еще отметить, что современный носитель языка ассоциирует с лексе-
мами КОСМОС 1 и WELTRAUM представление о холодном пространстве. Меж-
ду тем ВСЕЛЕННАЯ 1 и UNIVERSUM 1 ассоциируются с живой природой.
4.	История вселенной
Важной чертой вселенной является то, что она имеет свою историю, свой
возраст. В таких контекстах неудачно употребление слова космос. Ср. следу-
ющие примеры:
Это излучение и называют реликтовым, поскольку оно несет информацию
о давнем прошлом Вселенной fo давнем прошлом космоса. — Т. Р.) (Львов).
42»
660
Тильманн Ройтер
Поскольку первичные неоднородности могли возникнуть лишь в первые мгно-
вения после Большого Взрыва, когда температура достигала невероятной
величины 10е28 К, информация о них чрезвычайно важна для физики элемен-
тарных частиц и понимания процессов в ранней Вселенной fe раннем космо-
се. — Т. Р.) (Львов).
В немецком языке, когда речь идет о структуре или истории вселенной, лек-
семы KOSMOS 1, ALL, WELTALL и UNIVERSUM 1 употребляются как пол-
ные синонимы. Ср. переводы приведенных выше русских примеров:
Diese Strahlung nenrtt man Reliktstrahlung, da sie Informationen uber die weit
zuriickliegende Vergangenheit des Universums {Alls, Weltalls, Kosmos} enhalt.
...die Information daruber 1st fur die Elementarteilchenphysik und das Verstandnis
der Prozesse im jungen Universum {All, Weltall, Kosmos} aufierordentlich w ich tig.
Ср. также отрывки из немецких текстов в оригинале:
Das Weltall ist nicht unendlich alt, sondern begann mit dem Urknall. Seither dehnt
es sich mit all seiner Materie im Inneren aus, mit hoher, aber nicht unendlich hoher
Geschwindigkeit. Und deswegen ist der Rand des Universums auch noch nicht unend-
lich weit gekommen (Breidenich).
Andere Kosmen konnen vollig anders beschaffen sein a Is unser Universum, sie konn-
ten beispielsweise ohne jede Materie sein, oder aus Antimaterie bestehen oder 5 und
mehr Dimensionen haben. So wie bei jeder Fluktuation einem "Auf” auch ein "Ab"
folgen mufi, konnte ein solches fur uns vollig fremdartiges All eine Art Gegenpol zu
unserem Kosmos darstellen. In jedem Fall waren derartige Kosmen, so sie nicht wie
unser eigner beschaffen sind, absolut lebensfeindlich. Wir hat ten keine Chance, ein
Allaus Antimaterie zu betreten, weilsich Materie mit Antimaterie sofort vernichtet,
annihiliert. Und auch ein 5- dimensionaler Weltraum ist nicht der richtige Ort fur
uns, weil hier die Gesetze der elektrischen und gravitativen Anziehung nicht gelten
undsich daher sofort jedes Atom auflosen wiirde (Das online-Lexikon der Astro-
nomic).
5.	Метафорическое употребление лексем КОСМОС 1 и KOSMOS 1
Отметим еще возможность метафорического употребления лексем КОС-
МОС 1 и KOSMOS 1: Космос — это сила, которая может повлиять на жизнь и
даже уничтожить жизнь. Ср. примеры:
Шутка сказать — человек потратил на нас двадцать лет: уж так ему хо-
телось узнать, как влияет на нас космос. А он почему-то не влияет... (Стру-
гацкие. Далекая радуга).
Ср: ...wie der Kosmos auf uns wirkt...
Да, нет, я просто поражен и у меня впечатление, что кто-то диктует — мо-
жет, Бог, может, космос, я не знаю, кто (Эхо Москвы 18.10.1997, интервью).
Ср: ...dafi irgendjemand diktiert — vielleicht Gott, vielleicht der Kosmos...
...звездное небо навевает мысли о вечном покое и незыблемости, впечатление
это обманчивое. Вселенная изобилует катастрофами. Опасность грозит нам
отовсюду, из каждой ее точки. В любой момент космос готов уничтожить
жизнь, им же и порожденную (Огонек 2000/18).
ВСЕЛЕННАЯ, КОСМОС, НЕБО, УНИВЕРСУМ
661
Ср: ...Der Kosmos ist jederzeit bereit Leben zu vernichten, das er selbst hervor-
gebracht hat.
6.	Абстрактное значение
Приведем, наконец, еще несколько примеров употребления лексем КОС-
МОС 2, ВСЕЛЕННАЯ 2, УНИВЕРСУМ 2, а также KOSMOS 2, UNIVERSUM
2 с абстрактным значением. При этом в скобках сразу укажем альтернативные
возможности.
Проект оказался для нас огромным человеческим опытом: дауны помогли на-
шей группе как будто впервые увидеть, какой космос (какую вселенную, какой
универсум. — Т. Р.) в себе заключает каждый человек, сколько в каждом че-
ловеке всего и всякого намешано (Огонек 1998/36).
Ср.: .. .erstmals zu sehen, welchen Kosmos (welches Universum}jeder Mensch in sich
tragt...
Творчество Бэкона исследователи называют «анатомией ужаса», «истори-
ей болезни человечества», «шоковой терапией в красках», «вселенной отчая-
ния» («космосом отчаяния», «универсумом отчаяния». — Т. Р.) (Беспалова).
Ср.: Das Werk Bacons пеппеп die Wissenschaftler... “Universum (Kosmos} der
Verzweiflung ”
И очень скоро европейская либо же американская цивилизация смогут пост-
роить «вселенную высокой виртуальности» («космос высокой виртуальнос-
ти», «универсум высокой виртуальности». — Т. Р.), пребывая внутри кото-
рой нельзя будет никаким экспериментом определить — находишься ли ты в
реальном мире или же в виртуальности (Огонек 2000/12).
Ср.: Und sehr bald werden die europaische oder die amerikanische Zivilisation in
der Lage sein, ein “Universum (einen Kosmos} hoher Virlualitat’’ zu schaffen...
Из раза в раз срабатывает закон вечно расширяющейся административной
вселенной (расширяющегося административного космоса, административно-
го универсума. — Т. Р.), когда любая перемена во властных структурах в пер-
вую очередь оборачивается лишь одним — расползанием штата управленцев
(Огонек 1996/30).
Ср.: .. .funktioniert das Gesetz dessich ewig ausdehnenden adminstrativen (Kosmos}...
«Его космос не мир, а только человек» (Затонский).
Ср.: Sein Kosmos ist nicht die Welt, sondern der Mensch.
Die Quellen von Brossas dramatischem Universum (Kosmos. — T. P.) sind der kata-
lanische, speziell barceloninische Arbeiter- und Handwerkeralltag und zugleich die
Kritik an der Kirche, Militar und Bourgeoisie (Kindler Literaturlexikon).
Употребление лексем КОСМОС 2, KOSMOS 2 становится менее удачным,
когда слишком близко нежелательное, чисто пространственное значение, ср.:
Поскольку сверхдержавы непобедимы, каждая представляет собой отдель-
ную вселенную ^отдельный космос. — Т. Р.), где можно предаваться почти
любому умственному извращению (G. Orwell. 1984).
Ср.: Da die Supermdchte unbesiegbar sind, stellt jede von ihnen ein eigenes Uni-
versum Qeinen eigenen Kosmos} dar...
662
Тилъманн Ройтпер
В этой московской вселенной (?этом московском космосе. — Т. Р.) сочетают-
ся великие шедевры архитектуры и мрачноватые жилые постройки брежнев-
ской эпохи (Огонек 1997/16).
Ср/. In diesem Moskauer Universum (^Moskauer Kosmos) verbinden sich grofie
Meisterwerke der Architektur mit...
В заключение отметим, что мы здесь сознательно не рассматривали ис-
пользование слов в философских и эзотерических текстах или в историческом
плане, а ограничивались примерами из современной (научно-популярной)
публицистики и беллетристики. Примечательным представляется то, что при
разграничении значений следует обратить внимание на их жанрово-темати-
ческую соотнесенность.
Литература
БАС — Словарь современного русского литературного языка. Т. 16. М., 1964.
МАС — Словарь русского языка. Т. 4. М., 1984.
Урысон 1997— Е. В. Урысон. Синонимический ряд НЕБО 1, НЕБЕСА 2, НЕБО-
СВОД, НЕБОСКЛОН, ПОДНЕБЕСЬЕ // Ю. Д. Апресян, О. Ю. Богуславская, И. Б. Ле-
вонтина, Е. В. Урысон, М. Я. Гловинская, Т. В. Крылова. Новый объяснительный словарь
синонимов русского языка / Под общим рук. акад. Ю. Д. Апресяна. Вып. 1. М., 1997.
Ушаков — Толковый словарь русского языка. Т. 4. М., 1940.
LGDaF — Langenscheidts GroBworterbuch Deutsch als Fremdsprache. Berlin; Munchen,
1996.
Wierzbicka 1996 — A. Wierzbicka. Semantics: Primes and Universals. Oxford; New
York, 1996.
Источники
a)	Tiibinger Russische Korpora: http://www.sfb441.uni-tuebingen.de/bl/
В. Барашенков. Когда рвутся космические струны И Знание — сила. 1989/11.
Е. Беспалова. Фрэнсис Бэкон в Москве// Огонек. 1989/12.
Л. Лесков. Индустриализация космоса: ближайшее тысячелетие// Спутник. 1986/4.
Г. Львов. На пороге открытия // Наука и жизнь. 1987/5.
Р. Сагдеев. Космическая технология на службе земной И Техника и наука. 1986/3.
Б. Силкин. Полюса меняются местами // Знание— сила. 1986/08.
Р. Скворень. Стартуем к Марсу И Наука и жизнь. 1988/05.
Известия, 27.04.1989.
Огонек, 1988 — 2000.
Правда, 26.10.1987, 19.01.1989.
Стругацкие. Далекая радуга; Миллиард лет до конца света.
G. Orwell. 1984.
б)	Другие источники:
Д. Затонский. Предисловие И С. Цвейг. Вчерашний мир (пер. с нем.). М., 1991.
ВСЕЛЕННАЯ, КОСМОС, НЕБО. УНИВЕРСУМ...	663
М. Breidenich. Warum ist der Himmel nachts so dunkel? Frankfurter Allgemeine Zeitung,
17.5.2002.
Das online-Lexikon der Astronomic, http://astronomie.info/
Eigenschaften anderer Kosmen, http://home.arcor.de/universum4u/faq.html
http://www.hyperkommunikation.ch/lexikon/formalisierung.htm
http://home.t-online.de/home/weber.E-K-H/Nichts05.htm
Kindler Literaturlexikon
Tan Aoshuang
THE CHINESE CONCEPT OF LOVE IN THE LIGHT
OF WESTERN LINGUISTICS
By day I’d love to be her shadow 'Tween the twin pillars, I’d love to be the candle-light
To move with her in unison.	To feast my eyes on her face of jade.
Alas, umbrageous are the lofty trees, Alas, the sun would look in all too soon
Too often we would be parted. And drown me in its glory. (1)
I. The Chinese Concept of Love
The concept of love varies from one culture to another. Nonetheless, there are features
all have in common, i.e. universal characteristics that can be traced in the vocabulary and
established idioms present in the various literary genres of different times and nations.
This being the case, my paper centres on words and expressions related to love in the
Chinese language and literature. Before reconstructing the Chinese concept of love, I shall
dwell for a moment on the word love itself as used in the Chinese language.
A bilingual dictionary would readily indicate that the relevant word for the English
love is AIQING in Chinese, a term that came into use as late as the twenties of the last
century, together with the appearance of European literature in Chinese translation and
the birth of Chinese literature in BAIHUA a a (the modem vernacular) some eighty years
ago. Come to think of it, what are eighty years in a civilization that stretches back sever-
al millennia! Each of the two characters which compound into the term AIQING, love,
is an independent word in its own right and of ancient origin, as is borne out by the great
number of its collocations, sufficient to generate a semantic field of its own. Both com-
ponents, Al and QING, are productive and, in combination with other related characters,
bring forth their own microfield in displaying the various connotations of love in Chinese.
A cursory glance at the semantic field of love will reveal that the characters in the semantic
field (44 in all) are collocated with either one of the basic characters (Al or QING), ei-
ther in a direct manner or indirectly. The arrows indicate the order of the two-character
pairs as displayed in the Comprehensive Dictionary of the Chinese Language (2).
The designation or code of each microfield from left to right can be regarded as com-
ponents of the notion of love in Chinese. Accordingly, related to the pivotal character Al
(love) are the words denoting respect, worship, yearning, and pity whereas the words
denoting friendship, sexuality, sickness and offence (or regret) are grouped within the
sphere of the character QING, feelings.
It must be borne in mind that the two basic characters Al and QING are nowhere iden-
tical in terms of usage. The character QING (feelings), which suggests sentiments of
varying intensity and a variety of stronger emotions, is a much more productive word.
In The Dream of the Red Chamber (a magnificent 18th century novel by Cao Xue-
qin), 35 of the 120 couplets heading each chapter of the book contain the word QING
(feelings) whereas the word Al (love) figures merely in a single couplet. It is quite obvi-
ous that most of the foregoing notions illustrated by the Diagram (being abstract entities
like the notion of love itself) defy any exclusive and clear-cut definition. As for the notion
The Chinese Concept of Love in the Light of Western Linguistics
665
of love, it suggests an emotion involving both body and mind. ‘7b be in love’ is a verbal
phrase, but the verb ‘to love’ can be either an action or a state of being. It may appear
strange that the expressions, ‘I am in love’ and ‘I love you’, are, until recently, virtually
non-existent in Chinese classical literature — prose as well as poetry. In the Russian trans-
lation of The Dream of the Red Chamber by Panasiuk, BAO YU (lit. Cherished Jade) the
principle male character of the story, is nowhere quoted as saying ‘I love you’ to DAI YU
(lit. Black Jade), his beloved cousin. As for DAI YU (Black Jade), it would greatly sur-
pass her power of imagination to conceive that there could be such a thing as ‘I am in
love’ or 7 love you, BAO YU.’ Nonetheless, there is no doubt whatsoever in the reader’s
mind that the two young lovers are indeed deeply fond of each other and that they would,
as people in love usually do, wish to stick to each other as lifelong companions ‘until there
were silver threads in their hair’ (BAI TOU XIE LAO), as the set phrase goes.
One would ask why it was so hard for the two to unbosom themselves to each other
by uttering the plain and simple words ‘I love you’. It is because no such expression ex-
isted in Chinese in those days. In other words, the answer is to be found in the extraordi-
nary diversity of human cultures.
Similarly, Shakespeare’s great tragedy, Romeo and Juliet (‘For never was a story of
more woe / Than this of Juliet and her Romeo’), could have ended happily had it not been
for the twist of events that cut short the lives of the two lovers. The dismal ending, more-
over, could well have been avoided in Renaissance Europe. The love story between BAO
YU and DAI YU, however, (its much later appearance on the literary scene notwithstand-
ing) was predetermined to end in a tragedy. DAI YU ’s love was doomed from the very
outset, destined, as she was, to die a premature death. BAO YU, on his part, was like-
wise fated to end up a cloistered monk. In solitude, DAI YU breathes her last as the cut-
ting blare of the wedding band penetrates the bamboo grove from the other end of the
garden. In strict accordance with time-honoured rituals, BAO YU lifts the veil of his
would-be bride only to perceive, to his abject dismay, that she was not DAI YU but BAO
CHAI (another cousin of his) instead, even though she may be the very embodiment of
female virtues and the ultimate choice of his grandmother, the dowager.
Actually, the story was, as the author put it, meant to be an empty dream, a mystical
notion of clearing a terrible debt incurred in the previous life. In the author’s view, love
is, in the final analysis, an ambrosial illusion. Nevertheless, love is real; it does exist, not
merely as a notion, but also as a craving and an emotion. This seems to be the cruel par-
adox manifested in the novel. A casual glance at the semantic field will bring home the
huge space the microfield of ‘regret’ takes up, and not without reason. Both ‘regret’ and
‘offence’ in this context suggest feelings that result from unrequited love. Sex, more of-
ten seen as a desire and an impulse, is nonetheless a spectacular feeling to be considered
in due course.
Without courtship and the verbal means of making one’s feelings unmistakably clear,
how is the message of love to reach the awareness of the beloved? The author of The
Dream of the Red Chamber has no doubt dedicated many a beautiful chapter to describ-
ing the profound devotion between BAO YU and DAI YU. He has, as a matter of fact,
woven the plot so masterly that, despite the genuine pleasure BAO YU took in being sur-
rounded by pretty girls, no reader would ever question the perfect sincerity of his love
for DAI YU. Alas, for want of the expression 7 love you’, he was hopelessly disabled
666
Tan Aoshuang
from communicating his deep love to DAI YU. A reasonable substitute for love could, in
those days, be the word heart XIN.
In the semantic field of love (see Diagram) this key word, heart, located between the
characters Al (love) and QING (feelings), tops the sheet. In old China, love was name-
less, as it were, envisaged as an emotion flowing from the heart — the seat of the seven
emotions and desire. To this word the author refers on a few rare occasions only. In chapter
27, BAO YU irons out the misunderstanding that caused such sore distress to DAI YU.
Here he uses the word heart, protesting, T am in my own like you. I should have thought
our hearts are the same (meaning that they love each other), but my heart has been long-
ing for you in vain. I try and try, but it gets me nowhere and nobody knows or can...’
In chapter 82, the issue of heart surfaces dramatically in DAI YU’s nightmare. She
is terribly disturbed by the gossips going around in the extended family about BAO YU
’s affection for her. She vaguely feels that without the grandmother’s blessing, her fond
hopes would come to grief. DAI Yu sinks in despair. In her dream she sees herself forced
to leave the family and marry a widower. Neither BAO YU nor the grandmother, i.e. the
dowager, are willing to come to her assistance. Brutally forsaken, she cries out in her sleep,
reproving BAO YU for being heartless and devoid of all sense of righteousness WU QING
WU YI. In this same dream, she watches BAO YU vindicating himself by cutting out his
heart and showing her his bleeding love.
The author, moreover, makes frequent use of the term XIN SHI (concerns of the heart),
when he adverts to love.
In chapter 97, on being told that DAI YU had consigned to the flames the poems she
addressed to BAO YU, BAO YU’s grandmother, the dowager, dismissed the state of be-
ing in love as a sickness of the heart, XIN BING that could not be healed and needed not
be heeded.
As she looked in on the dying girl, the dowager was angry with her for having been re-
miss in her duties and negligent of her role in the family ( BU SHOU BEN FEN). To her
mind there could not and must not be such a thing as love. Accordingly, she refused to put
up with such a sickly relationship between a young girl and a young man. She herself had
never in her life experienced a relationship remotely similar to it— an emotional associa-
tion that bespoke a sickly state of mind —, let alone her female forebears.
To her matrimony was something that ought to be embarked on as a result of the match-
maker’s arrangement and parental orders, MEI SHUO ZHI YAN, FU MU ZHI MING, in
view of the fact that the rules of propriety in China in former times prescribed that a wom-
an must obey her father before marriage, her husband in wedlock, and her sons in widow-
hood, traditionally known as the Three Obediences and Four Virtues SAN CONG SI DE.
Neither the male nor the female concerned had any say in the choice of his or her prospec-
tive connubial partner. And as it was a wife’s natural duty to comply with her husband’s every
whim, she would meekly and in good grace resign herself to her husband’s concubinage.
More often than not, a man would willingly embrace this privilege accorded to all men from
emperor to plebeian. Sterility on the woman’s part would make it imperative on the hus-
band to take a concubine willy-nilly, were it for no other reason than the continuation of
the family line. This is a practice as old as the male-oriented Chinese civilization itself.
Following in the steps of The Dream of the Red Chamber, there appeared the 18th cen-
tury biographical novel, Six Chapters of a Drifting Life, by Shen Fu (English translation
The Chinese Concept of Love in the Light of Western Linguistics	667
by Lin Yutang (4)) that tells the heart-rending story of a woman’s self-renouncing love. In his
introduction to the book, Lin Yutang writes, ‘I cannot help wondering what this common-
place scholar [the author] must have been like to inspire such a pure and loyal love in his
wife, and to be able to appreciate it so much as to write for us one of the tenderest accounts
of wedded love we have ever come across in literature. Peace be to his soul!’
What strikes one as inconceivable is the saintly abnegation of his beloved wife Yun.
Splendidly endowed by nature and well educated, she was brought up in sensitive aware-
ness of her womanly duty. Not only did she urge upon her husband the sagacity of taking
a concubine, but also made sure thgt the young woman was appealing and educated, qual-
ities she believed to be evident in the person of a sing-song girl she had taken a fancy to.
Unduly provoked, fortune must have worked against her by marrying the woman of her
choice to a man of affluence, thereby freeing her husband from a well-meant imposition.
What then can be inferred from this self-sacrificial attempt on the woman’s part? Female
virtue and wisdom? The tortured and distorted soul of a Chinese woman? Deficient ap-
preciation of conjugal love that must not be shared with another woman? Or should it be
interpreted as the expression of the old Chinese concept of love?
With reference to The Dream of the Red Chamber, the contemporaneous Chinese
writer, Wang Meng observes: Tn classical Chinese literature one rarely finds a work like
The Dream of the Red Chamber in which the theme of love is so freely, fully, and with
such unalloyed delight pursued and glorified’(5). Wherever freedom of love was con-
cerned, there was sure to be a yawning abyss that gaped between man and woman NAN
NU ZHI DA FANG, the formidable barrier keeping both sexes apart, resulting from the
Confucian ethics institutionalized by a feudal state. In conformity with the Five Ethical
Principles, WU LUN, proclaimed by Confucianism, the relation between husband and wife
was not one of mutual love, but one of mutual respect (JING), as is exemplified by the
expression XIANG JING RU BIN: showing each other the kind of respect due to a wor-
thy guest, (see Diagram, semantic field, upper left, by the centre).
In modem Chinese, the word denoting love is Al. Hence, 7 love you’ is pronounced
WO Al NI. In fact, the word Al is far more often used as a verb than as a noun. Besides,
WO Al NI 7 love you ’ is by no means an entirely modem usage in that its appearance in
old erotic literature is far from being infrequent. In chapter three of The Adventures of
the Before Midnight Scholar (ROU PU TUAN) by the famous playwright Li Yu (1611—
cl 679) (6), when the scholar, Wei Yangsheng (Casanova’s Chinese opposite number),
initiates his beautiful bride Yu Xiang into the art of love-making, he explains, “this busi-
ness of love-making consists solely in 7 love you’ and ‘you love me’. Without it, no one
ever achieves orgasm.” As is apparent in this specific context, 7 love you’ and ‘you love
me’ relates to sex pure and simple in that such utterances have nothing to do with one’s
inner feelings. It can, therefore, be safely assumed that the usage 7 love you’ lay well
beyond the reach of a BAO YU or a DAI YU in The Dream of the Red Chamber.
IL Symbols, Metaphors and Allegories
in the Chinese Association Field of Love
The fact that there were no definite terms with which the idea of love could be made
articulate does not imply that the notion of love was in any way alien to the Chinese or
668
Tan Aoshuang
the Chinese culture of former times. Image-tropes abundantly made up for the absence
of relevant verbal expressions. Love was consequently signified by imagery imbedded
in idiomatic expressions such as (1) PO JING CHONG YUAN: ‘the shattered mirror
turned whole again’( implying conjugal reconciliation and reunion); (2) QUE YUE
CHONG YUAN: ‘the dying moon back to its luminous fullness once again; (3) FEN
CHAI DUAN DAI: ‘the hairpin apart and the girdle severed’ *This last set phrase is pre-
sumably derived from The Dream of the Red Chamber:
That the word CHAI (hairpin, in example 3) happens to be the second component of
BAO CHAI’s name (i.e. the name of the hero’s other cousin — the third party in the tri-
angular love relationship — designated, though undeclared, by his grandmother as his
bride- to-be) and that the word DAI (girdle), a homonym of the word DAI (black), is the
initial component of DAI YU’s first name (Black Jade) appear to be no mere coincidence.
As for the negative connotation of the idiom (featuring the words ‘apart’ and ‘severed’),
it seems to forebode the misfortune waiting to befall the two girls.
Apart from the idea of ‘wholeness’ (with reference to the full moon) and ‘severance’
or ‘rupture’ (in respect of the severed belt) rooted in these derivatives of inanimate ob-
jects, there is a group of idioms related to the world of plants and animals, such as soles
(BI MU YU) and spoonbills (BI YI NIAO), both words alluding to a couple enraptured
in love. (YUANYANG): Mandarin ducks, the male and female of which stick to each
other in pairs, and (LIAN LI ZHI) ‘interlocked branches' are idioms serving as meta-
phors for lifelong love.
These expressions occur in Po Chii-I’s ballad Everlasting Remorse’.
‘In the skies, would that we could turn into spoonbills, I On earth, into entwined
branches. Long as they may abide, there is an end to earth and heaven; / Our gnaw-
ing remorse, however, will linger on and on. ’
Other expressions suggest matrimonial harmony, such as ‘a romance performed on
a pair of plucked instruments’(QIN SE ZHI HAO) in antithesis to ‘a pair of plucked in-
struments playing out of tune’ (QIN SE BU TIAO), suggesting marital discord.
LU AN FENG HE MING: ‘A pair of fabulous birds engaged in a melodious duet’,
implies conjugal bliss. FU CHANG FU SUI: ‘The husband sings and the wife joins in’,
suggests concordance between a married couple, whereas BAI TOU XIE LAO ‘hold-
ing together to old age’, conveys a wish customarily enclosed in congratulations to a new-
ly-wed couple. OU DUAN SI LIAN: Literally, ‘even though the lotus root were broken
in two, the fibers remain joined’, implying that the threads of a battered romance have
not altogether snapped.
It is amazing that words like jealousy are so conspicuously absent from the Chinese
semantic field of love. However, in the association field of love, one may run into the less
formal expression ZHENG FENG CHI CU, meaning to turn green with envy in rivalry
for the affection of a man or woman (with the acid taste of vinegar CU in the mouth).
The words sexuality (XING), prurience (SE), lust (YU), lechery (YIN), promiscuity and
incest (LUAN) form their own microfield on the upper right of the semantic field, remark-
able for its rich content. Romantic love and courtship having been placed under taboo over
the ages, the void resulting from their suppression provided ample room for premarital and,
especially, extramarital sexuality in which love and courtship were uninvolved, a circum-
stance that gave rise to a great number of figures of speech related to sexual activities.

670
Tan Aoshuang
Traditionally, the sexual act was obliquely referred to as the ‘activation of rain and
clouds’ (YUN YU ZHI SHI or WU SHAN YUN YU), based on the legend of Prince Gao
Tang who fell asleep from exertion at one of the three Yangtzu Gorges after a hard chase.
In his dream, he perceived a fairy (a succubus in Western cultures) making love to him.
Mornings she would appear as a cloud that melted into rain in the evenings: hence the
metaphor.
Among other four-character idioms springing from this legend there are (ZHAO YUN
MU YU): ‘morning clouds and evening rain’; (YUN YU GAOTANG): ‘Gao Tang in rain
and clouds’; (XIE YUN WO YU): ‘in the rapturous embrace of rain and clouds’; (FENG
QING YUE ZHAI): ‘wallowing in fleshly indulgence.’ QING TIAN NIE HAI connotes
‘insatiable lust and submersion under a sea of sins’ The character QING (for feelings}
includes the states of mind from the minutest change of mood to the most passionate
emotion, and is possessed of the potential for collocation with a huge variety of other
words. It is therefore classified as one of the basic components of the Chinese ‘love field’
The term NIE HAI is of Buddhist origin and denotes a sea of sins. NIE features in the
microfield of fate (see Diagram).
There remain two more figures of speech to complete this series of metaphors.
In Chinese, the trope suggesting a fickle or promiscuous woman is SHUI XING YANG
HUA, which compares her inconstancy to flowing water and her lightness to drifting pop-
lar blossoms. The set phrase ‘teasing the grass and picking flowers’(RE CAO NIAN HUA)
describes the prurient male fooling around with members of the opposite sex.
All the above metaphors point to the fact that, since endearing love between man and
woman languished in the fetters of Confucian ethics, unable to declare itself loudly and
clearly, it had to resort to imagery and allegories, a circumstance that accounts for the
exceedingly rich classical legacy of mostly four-character set phrases.
III. Whether or not Love in Classical Chinese Literature
is Presented as a Reciprocal Emotion
This topic is directly linked to the ‘subject of consciousness’ in lyric poetry, and the
‘lyric hero’ in literary criticism.
In the twenties of last century, the renowned Russian scholar Bakhtin devoted him-
self to the structural study of narrative. In view of the peculiarities of this genre, he lik-
ened it to a polyphonic chorus conducted by the author himself. Bakhtin’s ideas were
advanced and elaborated upon by subsequent generations of Russian linguists engaged
in the field of discourse grammar. As can be expected, the topic aroused considerable
interest and much discussion.
In contradistinction to a discourse (a dialogue) in which the subject of conscious-
ness can be either the speaker or the hearer, in narrative writing, the subject of conscious-
ness is variable in that it can be the narrator, an observer or one of the characters.
By words exhibiting coordination of time and space as well as by the speaker’s distinc-
tive (egocentric) diction, one can unmistakably identify the subject of consciousness
in a specified passage of a text. In poetry, the so-called ‘story-teller’ (the narrator) is
invariably the lyrical hero present throughout the poem. In him one cannot fail to re-
cognize the poet himself.
The Chinese Concept of Love in the Light of Western Linguistics
671
Browsing through the classical Chinese love poems entered in the Classified Ency-
clopedic Dictionary of Quotations (BAI KE FEN LEI CI DIAN) (7) in the section of Love,
one is confronted by this singular phenomenon: In 291 out of a total of 315 poetic quota-
tions — an absolute majority — the poet (a male usually) cannot be identified as the lyr-
ic hero, i.e. the ‘subject of consciousness’ The reason for this is that the ‘focus of empa-
thy’ (a psychological term first applied to linguistics by the American scholar Kuno) in
these citations is not a man (not the author) but a woman, the poet’s real or imagined wife
in most cases. (Wallace Chafe has it that the focus of empathy is the ability to look at the
world from the point of view of another person (8)). Only in 24 out of 315 poems does
the author empathize with the lyrical hero.
This reflects a very important feature of the Chinese concept of love and betokens the
Chinese traditional way of thinking. Accordingly, to be loved and pampered is a privi-
lege the man enjoys as he stands at the receiving end of the love relationship. It follows
that love is no mutual relationship, as is manifested in the expression NAN HUAN NU
Al: The male is concerned with sensual pleasure, the female, with endearing love.
It could hardly have been the other way round.
In the 291 poems by male poets, the subject of consciousness is indicated by such
words as (JUN) ‘my lord’ in addressing the husband, and by such self-demeaning ap-
pellations as (QIE) ‘your concubine’ or (NU) ‘your slave’ with reference to herself.
The husband could also be addressed as (LANG JUN) ‘my young lord’, or (ZHENG REN)
‘my wayfarer’ or ‘my warrior’ (in the case of the husband’s being a conscript serving in
distant borderlands). GONG is used as a respectful salutation and corresponds to ‘the
revered so and so’ in English.
Incidentally, JUN is also employed as a polite form of address in the second person
among men, used especially on more formal occasions. The following lines in verse could
serve to exemplify poetry in which the focus of empathy is a woman. The quotation is
from The Song of Lament (YUAN GE XING) by the much celebrated Wei dynasty poet
Cao Zhi (A. D. 192—232):
Would that I could be the northerly east wind
And fondle your bosom lovingly!
Or, this quotation from Longing in Spring by Li Bai (Li Po or Li T’ai-po), the great
Tang dynasty poet:
By the time my lord thinks of returning, ,
Heartbroken would be your humble slave.
Naughty spring breeze, you total stranger,
How dare you enter my silk-curtained four-poster!
The next and last example is a couplet by the Tang dynasty poet Zhang Jiuling:
Pining for my lord, I feel like a full-orbed moon,,
Whose splendour grows fainter with each passing night.
The character SI (to yearn or pine for someone) on the far left of the semantic field,
together with the character XIANG (reciprocity), constitute the compound XIANG SI
672
Tan Aoshuang
(mutual longing). Possible derivatives of this term are XIANG SI BING (lovesickness)
or DAN XIANG SI (unrequited love).
The love poem Without a Title by the prominent Tang poet LI SHANGYIN (9), be-
gins with the line:
Hard it was to see each other — harder still to part.
and closes at the end of seven lines with:
Helpful blue bird, bring me the news of her.
The English translation by Innes Herdan is irreproachable except for her misappre-
hension of the poems’ subject of consciousness, whom she regards as a male. In the eight-
line poem, the only available clue by which this can be unmistakably determined lies in
the fifth line, in which the subject of consciousness expresses her misgivings about looking
into the mirror mornings to find her cloud-like hair changed (turning white). As the term
YUN BIN describes a woman’s hair-do, the subject of consciousness is irrefutably a fe-
male longing for her husband and appealing to the blue bird to bring her news of him.
This appears to be one of many similar traps even an unguarded native speaker of Chi-
nese could fall into.
However, not all these poems were written behind the persona of a woman. The final
quotation to follow is cited from one of the 24 poems not composed behind the mask of
a woman. It is extracted from the poem Passion Checked, rich in striking metaphors, by
the distinguished Eastern Jin poet Tao Yuanming (A. D. 372—427):
By day I’d love to be her shadow,
To move with her in unison.
‘Tween the twin pillars, I'd love to be a candle light,
To feast my eyes on her face of jade.
As bamboo I’d love to be her fan,
Cool and airy in her tender hand. (1)
In her work Language, Culture, and Cognition, the prominent Polish-Australian lin-
guist, Anna Wierzbicka, noted for her fruitful research in the field of cross-cultural prag-
matics, maintains that ‘the systems of languages and cultures differ in a large measure.
But there are semantic universals which show that human language, human thought and
culture are based upon common ideas’ One may add that the desire for love is equally
a universal craving, considering that Love is the tie binding together man and woman.
However, for historical, cultural and other reasons the concept of love varies of necessi-
ty with time and space.
References
1.	The Complete Works of Tao Yuanming, transl. and annot. by Tan Shilin, Joint Publishing
(H. K.) CO., LTD, 1992.
2.	The Comprehensive Chinese Dictionary. Shanghai, 1997.
3.	Цао Сюэ-цинь. Сон в красном тереме / Пер. В. А. Панасюка. М., 1958.
The Chinese Concept of Love in the Light of Western Linguistics
673
4.	Shen Fu. Six Chapters of a Floating Life, contained in The Wisdom of China and India /
Ed. by Lin Yutang. N.-Y., 1942.
5.	Wang Meng. Beijing, 1996.
6.	Li Yu. The Before Midnight Scholar, transl. by F. Kuhn, Zurich, 1959.
7.	The Classified Encyclopedic Dictionary of Usages, C1C1, 1990.
8.	Chafe W. Giveness, Contractiveness, Definiteness, Subjects, Topics and Points of View,
contained in Subjects and Topics, ed. by Ch. N. Li, N.-Y, 1976.
9	Beijing, 1988.
* * *
Here I would like express my gratitude to my dear brother Tan Shilin for editing this
paper in a high English style.
43 - 3595
В. Н. Телия (Москва)
ФАКТОР КУЛЬТУРЫ И ВОСПРОИЗВОДИМОСТЬ
ФРАЗЕОЛОГИЗМОВ — ЗНАКОВ-МИКРОТЕКСТОВ
Взаимодействие языка и культуры — одна из тех тем, которые выходят на
авансцену базовых методологических проблем лингвистики всякий раз, когда
она обращается к способности языковых знаков и дискурсов различных типов
и различных эпох и направлений хранить в себе память о «порядке культуры
(по Р. Барту), о его культурных кодах и несомых ими культурных же установ-
ках, или прескрипциях, опознаваемых (или бессознательно-рефлексивно вос-
принимаемых) лингвокультурным сообществом. Этот «порядок» проявляет
себя в форме культурных коннотаций языковых сущностей, представляющих
собой результаты рефлексивно-культурной интроспекции носителей языка над
этим порядком. Что и создает семиологический эффект погружения дискурсив-
ных языковых практик в культуры.
Н. Д. Арутюнова, одна из первых в отечественной лингвистике, указала
с присущей ей афористичностью на онтологическую природу такого погруже-
ния языка в концептосферу культуры: «Человек живет в контексте культуры.
Она является для него „второй реальностью” Он создал ее, и она стала для него
объектом познания. Природа познается извне, культура — изнутри. Ее позна-
ние рефлексивно». Концепты культуры «живут (по словам автора) в контекс-
тах разных типов сознания — обыденном, художественном и научном. Это де-
лает их предметом изучения культурологов, историков религий, антропологов,
философов и социологов», см. [Арутюнова 1991: 3].
Цель данной работы — привлечь внимание к тому, как знаки «языка» куль-
туры, инкорпорированные в языковые знаки-идиомы, награждают последние
в обыденном сознании культурно маркированной семиотической значимостью.
При такой инкорпорации знаки «языка» культуры, не будучи подчиненными
закономерностям исключительно языковой их комбинации не только по смыс-
лу, но обычно и по форме, как бы «схватывают», фиксируют свое комбинатор-
ное лексико-семантическое окружение, подчиняя его своим культурным смыс-
лам. Именно это семиотически инородное языку воплощение знаков «языка»
культуры в языковые выражения ограничивает свободу выбора и сочетаемости
слов со словами, смысловая «вершина» которых вычерпывает содержание из
концептосферы культуры, из той или иной ее ментально-структурной презен-
тации. Следствием такого рода процессов и является свойство воспроизводи-
мости, варьирующей только в тех пределах, в которых культурно-доминантное
слово (или ряд слов) сохраняют свою культурно-семиотическую «родослов-
ную», осознаваемую в явной или неявной форме носителями языка. Поэтому
Фактор культуры и воспроизводимость фразеологизмов...
675
в языке и существуют различного рода комбинаторные аномалии, к которым,
в частности, и относится большинство устойчиво воспроизводимых сочетаний
фразеологического типа.
А это значит, что лингвистика может и должна обращаться к исследованию
способности концептуального содержания языковых сущностей свидетельство-
вать о культурной компетенции и самих носителей языка. Верификацией этой
компетенции является сама способность говорящего совершать осознанный
(или бессознательный) коммуникативно осмысленный выбор языковых сущ-
ностей в порождении текстов, особенно если в намерение субъекта речи, со-
здающего некий текст, входит сообщение культурно значимой информации,
важной, с точки зрения говорящего/пишущего, для восприятия адресатом ав-
торской рече-мыслительной интенции.
И всякий раз, когда лингвистика «сталкивается» с актором такого рода ин-
тенции, проблема взаимодействия языка и культуры vs. культуры и языка,
оказывается тем недостающим звеном, без прояснения роли которого захо-
дят в тупик, если не рушатся, многие теоретические «замыслы, вначале обе-
щавшие успех».
Все дальнейшее содержание данной статьи будет посвящено обоснованию
гипотезы, согласно которой воспроизводимость сочетаний фразеологическо-
го типа, образно-мотивированное основание которых так или иначе соотно-
сится с предметной областью культуры, есть следствие бытия в них семиоти-
чески иноприродных языку, а потому ускользающих от внутренних для него
законов развития как значения, так и формы компонентов, смысловое содер-
жание которых вычерпывается из концептосферы культуры. Это обоснование
целесообразно начать с истоков, приведших к современному лингвокультуро-
логическому анализу, начальная задача которого так сконструировать объект
описания, чтобы в нем был выделен путь к тому, как культура воплощается
в языковые сущности, и чтобы, следуя по этому пути, выявить в них, как куль-
тура говорит с нами.
Как известно, мысли о том, что языки различаются не только системно-
структурной их организацией, но и способностью отображать своеобразие
культуры носителей языка, были впервые в явной форме высказаны в трудах
Гердера-Гумбольдта, посвященных соотнесению «духа народа» и его языка,
свершаемого во внутренней его форме, представляющей тот мир, который ле-
жит между миром внешних явлений и внутренним миром человека, принадле-
жащего определенному культурно-этническому единству. Тем самым внутрен-
няя форма языка предстает и как «животворное начало» всех семиологических
процессов, в том числе— процессов, протекающих в сфере взаимодействия
двух разных семиотических систем — концептосфер культуры и языка. В этих
трудах и был заложен фундамент активно формирующейся в настоящее время
во всех науках гуманитарного цикла антропологической парадигмы научно-
го знания, в центре внимания которой — бытие языка в человеке как актора
коммуникативных процессов (см. подробнее [Постовалова 1986]). Общеизвест-
но также, что идеи о взаимоотношении языка и культуры, возникшие (скорее
всего, независимо от европейского языкознания) при столкновении с экзоти-
43*
676
В. Н. Телия
ческими языками, породили американскую этнолингвистику, родоначальни-
ками которой были Ф. Боас, Э. Сепир, Б. Ли Уорф и др., для которых стало
очевидным, что без проникновения в ментальность североамериканских индей-
ских племен (а «системообразушей» доминантой ментальности является и куль-
турно-этническое «присвоение» мира) невозможно описать сам строй языков
этих племен.
В этих направлениях не возникал такой узкоспецифический для этих обще-
теоретических построений вопрос — как культура воплощается в отдельной
языковой сущности, ни, тем более — в чем причина воспроизводимости сло-
воподобных лексико-грамматических комбинаций.
Под прямым воздействием идей Гердера-Гумбольдта в трудах отечествен-
ных языковедов Потебни, Срезневского, Покровского, а также Шпета и Проп-
па сложилось убеждение в том, что культурно-историческая память живет не
только в языковых знаках и текстах, но и в мировосприятии народа, который
выстраивает в соответствии с ним своеобычный языковой образ мира как про-
цесс и результат не только надличностного, но и личностного его осознания.
В наше время гумбольдтианская линия в ее антропологическом осмыслении
все более явственно проступает в концепции А. Вежбицкой, ядром которой
является постулат о том, что каждый язык и каждый порождаемый им дис-
курс — это плод не только истории его носителей, но и продукт индивидуаль-
но-личностной культурной компетенции.
В прямой связи с тем, в какой мере вводится в конструирование объекта
лингвокультурологического анализа культурно-языковая компетенция носи-
телей языка, наметился разлом в историко-этимологическом или синхронном
аспектах этого анализа — его материала и принципов самой деконструкции
процессов и языковых фактов, являющихся продуктом интеракции языка и
культуры.
Так, школа Н. И. и С. М. Толстых ориентируется на историко-этимологи-
ческий анализ «славянских древностей» и уже исходя от него — на описание
культурно-этнического своеобразия славянской ментальности. В русле этой
школы исследуется и культурно-национальное содержание фразеологизмов
в работах В. М. Мокиенко и его коллег.
Н. Д. Арутюнова и адепты развиваемого ею направления «настроены» на
изучение терминов культуры, или культурных концептов, — ментальных сущ-
ностей, отображающих в языковой форме «язык» культуры. Исследования
ведутся как в историческом, так и в синхронном их бытии. Индивидуально-
личностное в концептах культуры вскрывается через анализ художественно-
литературных, а надличностное — на основе синхронных или исторических
системно-языковых данных, за которыми обычно стоит метафорическая их
презентация. Лингвокультурологические исследования самой Н. Д. Арутюно-
вой охватывают оба диапазона бытия культурных терминов, см., например:
[1991; 1999 и др.].
Заметим, кстати, что стремление связать метафорическое описание с соб-
ственно концептуально-смысловым, характерное для концепции интегрально-
го описания языка, развиваемого Ю. Д. Апресяном и его школой, вплотную
Фактор культуры и воспроизводимость фразеологизмов...
677
приблизилось к лингвокультурологическому анализу, о чем свидетельствует
введение в структуру толкования (в частности — толкования эмоций) такого,
например, концепта культуры, как «душа» (см. подробнее [Апресян В. Ю., Апре-
сян Ю. Д. 1993: 34]).
Подход акад. В. Н. Топорова, направленный на «проблемы мифологичес-
кого, символического, архетипического как высшего класса универсальных мо-
дусов бытия в знаке», на то, как в текстах художественной литературы форми-
руются и «разыгрываются» мифологическое и символическое и как эти тексты
«открывают архетипическому путь из темных глубин подсознания к свету со-
знания» [1995: 4], а также на то, как «мир вещей подключается к сфере духов-
ного и человеческого как особый язык и симболарий» [Указ, соч.: 29], — это
по существу универсальный внесинхронный лингвосемиотический анализ с по-
следующим синтезом, культурно-языковой интеракции.
Для концепции акад. Ю. С. Степанова, наиболее близкой нам по семиоти-
ческому аспекту, характерно особое внимание к константам культуры, т. е.
«концептам, существующим постоянно или, по крайней мере, очень долгое
время» (отсюда — пристальное внимание к первоосновам этих концептов, ко-
торые в языке раскрываются через этимолого-исторический их анализ). Кон-
станты презентируют «некий постоянный принцип культуры», распространя-
ющийся на семиотически разные ее манифестации. Для нас особенно важно
подчеркнуть, что Ю. С. Степанов, стремясь найти тот «язык-посредник», ко-
торый мог бы служить средством перекодирования данных одной семиотичес-
кой области (например, архитектуры, живописи и под.) в другую, и в особен-
ности — в знаковую систему языка, выделяет в языке и культуре общие для них
«сферы концептуализации», над которыми как бы «парят» сами концепты,
создавая области концептуализации и в языке, в том числе — их фразеологи-
ческие слои. И только в рамках такого рода областей концептуализации воз-
можно описание полного объема культурного концепта, в который автором
включается его этимолого-историческое и синхронное бытие. Материал фра-
зеологии обретает в этом свете обращенность как к естественному языку, так
и к «языку» предметной области культуры [Степанов 1997: 67—78].
Современные подходы к проблеме лингвокультурологической деконструк-
ции при всем их своеобразии и служат своего рода гармонизирующим факто-
ром применительно к лингвокультурологическому анализу материала фразе-
ологии, разрабатываемому в Проблемной группе «Общая фразеология. Язык
и культура». Основной задачей этого по существу лингвосоциокультурологиче-
ского направления является конструирование такого объекта описания, который
обеспечивает анализ фразеологизмов разных типов как знаков-микротекстов
«языка» культуры. Избрание фразеологизмов в качестве объекта исследования
не случайный факт: фразеологизмы всегда богаче по образно-мотивационно-
му основанию, чем слова, они являют собой своего рода микротексты, обыч-
но содержащие в себе имплицитно или эксплицитно все виды модальности, ха-
рактерные для пропозициональных знаков, и потому выступающие как текст
в тексте, а кроме того — они, как общее правило, имеют референцию к пред-
метной области культуры.
678
В. Н. Телия
Все фразеологизмы различных типов изначально прошли тот или иной тро-
пеический путь. Этот путь может уже терять свою первоначальную функцио-
нальность, как римские Via militaris, проложенные во всех областях их влады-
чества, — стираться в активной памяти носителей языка или еще «жить» в ней,
сохраняя во внутренних формах фразеологизмов как формах их содержания
(в смысле Г Шпета) не только этимологическую и историческую память, но и
ту память, которая активируется в глубинах языкового сознания и обеспечи-
вает рефлексивную соотнесенность с кодами культуры, а также с древнейши-
ми для культуры формами осознания мира-хаоса и преобразования его в мир-
космос, антропометричный, т. е. соизмеримый человеку. Этот мир сохраняет
в памяти Homo cimbolikus древнейшие формы его окультуренного освоения в
архетипических оппозициях, в мифологиях и в порожденных ими симболари-
ем культуры — в символах, мифологемах, ритуальных акциях, эталонах как
образцах меры признака, в стереотипных представлениях о человеке и мире
и т. п. Эти формы всплывают в номинативной компетенции носителей языка
и в их дискурсивных практиках, а также обнаруживают себя, в частности, в той
роли, которую говорящий играет как субъект эмотивного, культурно-ценност-
ного отношения (в диапазоне одобрения/неодобрения) к тому, что обозначе-
но словом, фразеологизмом или текстом [Телия 1996: 176—213].
Характеризуя доминанту современного состояния наук о человеке, в том
числе — лингвистику, Р. М. Фрумкина определила ее девизом «Вперед к Гум-
больдту!», см. [Фрумкина 1995: 105]. Именно этот девиз эпистемологически от-
ражает суть лингвосоциокультурологического исследования корпуса фразео-
логии, в частности — феномена воспроизводимости его единиц.
В связи с изложенным, казалось бы естественным, что акад. В. В. Виногра-
дов, безусловно, тяготеющий к идеям Гердера-Гумбольдта, при обсуждении
проблем фразеологии непосредственно затронет проблему влияния культурно-
образного содержания фразеологизмов на их специфику как особых знаков
языка. Однако эта тема получила в его трудах по фразеологии лишь эпизоди-
ческое освещение.
Как известно, В. В. Виноградов, определяя основные понятия русской фра-
зеологии, исходил из того, что «необходимо запастись точными знаниями об
управляющих механизмом фразообразования основных типах фразеологи-
ческих единиц, свойственных общей языковой системе, об основных катего-
риях в языке» [Виноградов 1977: 121]. В решении этих задач Виноградов отда-
вал приоритет внутренним законам развития языка. В них он усматривал и
общие закономерности формирования таких основных признаков фразеоло-
гичности, как устойчивость и воспроизводимость сочетаний слов «в готовом
виде», отличающие эти языковые сущности от сочетаний слов, производимых
по «регулярным» (для того или иного синхронного среза языка) номинатив-
но-коммуникативным правилам отбора и комбинации слов {подчеркнуто вез-
де нами. — В. Т.).
То, что фразеологизмы различных типов в своем основном большинстве
сохраняют когнитивно-интерпретативную связь с предметной областью куль-
туры (осознаваемой носителями языка или же кроящейся в бессознательных
Фактор культуры и воспроизводимость фразеологизмов...
679
сферах окультуренного осознания мира) и что является результатом взаимодей-
ствия концептосферы культуры с естественным языком как одним из наиболее
универсальных средств не только презентации ее концептов, но и самого кон-
цептообразования, рассматривался В. В. Виноградовым только на отдельных
примерах и только в связи с образно-мотивированным содержанием слов-ком-
понентов фразеологизмов.
Например, по поводу «фразеологических сочетаний» типа облить (обдать)
презрением при *облить (обдать) гневом, восхищением, любовью, ревностью,
негодованием, отвращением qh писал: «...эти образные выражения являются
ответвлением широкого фразеологического потока русской речи, связанного
с представлением психических состояний в символах воды, жидкости», где свя-
занные значения глаголов презентируют метафорический смысл: «‘проявление
отрицательного, сильного чувства, как бы охватывающего, облекающего не-
приятный объект со всех сторон’» [Указ, соч.: 136].
Итак, акад. Виноградов применительно к устойчивости и воспроизводимо-
сти фразеологизмов различных типов решал «почему-вопрос», обращенный
к диахронии. «Как-вопрос», т. е. вопрос о синхронно действующих основани-
ях устойчивости и воспроизводимости сочетаний слов «в готовом виде», им не
рассматривался.
Ответ на «как-вопрос» требует постановки ряда гипотез. Ограничимся ос-
новной, а именно: культурно-семиологический фон является одним из наибо-
лее весомых факторов устойчивой воспроизводимости фразеологизированных
языковых выражений как знаков-микротекстов. Для постановки этой гипоте-
зы и ее верификации существенными представляются следующие базовые по-
стулаты:
(1)	Язык — это средство коммуникации, способное по своей знаковой при-
роде отображать в рече-мыслительной деятельности любую мыслимую чело-
веком картину мира. Предметная область языка — это именно такая систем-
но-структурная его организация, для которой подвластны способы и средства
презентации любой ментальной структуры сознания, в том числе — и окуль-
туренного мировосприятия и мироосознания.
(2)	Культура — это результат (и бесконечный процесс) самопознания и са-
мосознания человека, осознающего себя личностью в макро- и микрокосме,
в социальной и духовной сферах личностного и надличностного бытия. В ходе
этих рефлексий над материальным, социальным и духовным бытием человек
выступает как творец совокупности создаваемых им окультуренных представ-
лений, дополняющих собой природно-биологическое его бытие.
Мотивация этих представлений имеет ценностно-установочный характер:
прескрипции культуры, не исключающие преференций, или предпочтений,
личности в выборе ценностных для нее ориентиров бытия — биологическо-
го, социального и духовного, которые зависят от самоосознания своего «Я»
по отношению к «Ты-Он» (в смысле, близком к тому, который изложен в [Бу-
бер 1995]).
Для носителя культуры эти ориентиры, когда они имеют характер социаль-
но-моральных установок — по преимуществу, сближаются с понятием нормы,
680
В. Н. Телия
охраняемой межпоколенной традицией, обычно размытой во времени и про-
странстве действием преференций субъекта культуры в выборе ценностей.
По отношению к духовно-нравственным ценностям эти ориентиры имеют
характер нравственных установок (которые в метаязыковой форме можно
представить как предикаты) — «достойно/недостойно» личности. Эти нрав-
ственные каноны также межпоколенно, хотя и исторически сменяя друг дру-
га, воспроизводятся по традиции, сложившейся в том или ином нравственном
климате семьи или среди людей, близких по идеально-нравственным установ-
кам, наконец — в народе или нации как совокупности идентичной по этничес-
кому или геополитическому мировосприятию общности людей.
Культура как семиотически бытующая в человеке в виде ментальных струк-
тур осознания мира «символическая Вселенная» (по Э. Кассиреру), заимству-
ющая для презентации своих ментальных структур знаковые «тела», играющие
роль кодов культуры и принадлежащих как таковые природным объектам или
воплощаемых в артефактах и ментофактах других семиотических систем (типа
соматического, пространственного... гастрономического, или кулинарного, и
т. п., архитектурного, музыкального, литературно-художественного и под.),
а также знаки естественного языка, представляющие собой семиотически на-
иболее универсальные способы концептуализации и означивания.
Окультуренное самопознание, начало которого, по свидетельству истори-
ческой антропологии, относится к ориньякскому (т. е. наиболее раннему) пе-
риоду палеолита, когда биологические факторы в освоении мира стали об-
ретать социальную и духовную мотивацию и интерпретацию [Столяр 1972],
«выстроились» (более или менее системно) и из них складывался концепту-
альный «алфавит» мировосприятия в различных его формах.
Эти формы проявляют себя в архетипических моделях мира (в смысле
Вяч. Вс. Иванова и В. Н. Топорова [1965]), организующих на основе проти-
вопоставлений хаос в упорядочиваемый человеком сначала «окрестно-мате-
ральный» его космос, а затем — уже в мифологических способах и средствах
сознания — ив космос мыслимый, не лишенный психологического паралле-
лизма между миром действительным и миром умозрительно как бы реальным
(см. подробнее [Мелетинский 1972: 149—159]) (а также— в ритуале, магии,
анимизме, олицетворении, фетишизме и т. п.), а вместе с тем и «язык» этой
интерпретации, образующий «симболарий» (в смысле В. Н. Топорова) куль-
туры. Последовательность возникновения этих форм культуры, равно как и
ее симболария имела, скорее всего, параллельный характер (Э. Тайлор, Л. Ле-
ви-Брюль, см. также сб. «Ранние формы искусства»),
(3.) Языковые знаки (и не только фразеологизмы) способны выступать в
роли знаков «языка» культуры. В этом случае они становятся языковым «те-
лом» (означающим) для содержания (означаемого), принадлежащего предмет-
ной области культуры.
При этом меняются системно-языковые параметры структуры языкового зна-
ка: служа знаками естественного языка, эти языковые сущности имеют референ-
цию к миру «Действительное» и к миру «Идеальное» (по А. Вежбицкой), т. е.
обладают языковым значением — отнесенностью к классу обозначаемых,
Фактор культуры и воспроизводимость фразеологизмов...
681
с одной стороны, а с другой — поскольку в их план выражения инкорпориру-
ются — частично или полностью знаки «языка» культуры — такие сущности, со-
держание которых несет смысл концептов культуры, характерных для нее сим-
волов, мифологем, эталонов (т. е. меры чего-л.), ритуально значимых реалий или
акций и т. п., отображающих значимые именно для культуры и для ее социаль-
но-моральных и/или духовно-нравственных установок прескрипции.
Нам уже приходилось писать, что культурная коннотация это способ и ре-
зультат отражения взаимоотношения концептосферы культуры и языка, про-
текающего и форирующегося’за счет когнитивных процедур, соотносящих
ментальное содержание языковых сущностей с той или иной частью концеп-
та культуры, образующей в культуре ее собственный «язык» [Телия 1993].
Между этими двумя предметными областями — культурой и языкам, соглас-
но мнению акад. Ю. С. Степанова, нет одно-однозначного соответствия (цит.
по [Степанов, Проскурин 1993: 15]).
Этот результат проявляется по крайней мере в двух фактах: (1) хотя бы один
из компонентов фразеологизма воспринимается как знак «языка» культуры,
обретая не собственное знаково-языковое значение, а именно — воспринимается
как архетип, мифологема, символ, эталон и под. (как известно, языковые значе-
ния указывают на класс обозначаемых, а не на их роль в «языке» культуры, о чем
свидетельствует хотя бы отсутствие репертуара этого «языка» в «Лингвистиче-
ской энциклопедии»); (2) культурная интерпретация оставляет свой косвенный
след в виде модуса ‘достойно/недостойно личности’, который в лингвистической
традиции принято определять как эмотивность, или эмоционально-оценочное
«созначение» (в лексикографической практике это созначение описывается в виде
спектра помет типа одобр., неодобр., презрит., пренебр. и т. п.; подробнее о под-
линном содержании эмотивности и — соответственно — этих помет см. [Лукь-
янова 1986; Телия 1986; 1996; Шаховский 1987]).
Для пояснения сказанного приведем пример, показывающий обычно не-
простое «врастание» «языка» культуры в языковую сущность — непростое,
потому что естественный язык «давит» своей структурно-системной органи-
зацией на языковое выражение в целом, стремясь приспособить его к своим
ассоциативно-семантическим сетям, с одной стороны, а с другой — культур-
но-маркированные знаки отторгают это давление, стремясь сохранить свой
культурный смысл.
В «зонах» такого давления обычно возникает бифуркация, или взаимопе-
ресечение, смыслов культурных и языковых, в результате чего оказывается
возможной семиотическая гетеросинонимия языковых значений и культур-
ных смыслов, порождающая во фразеологизмах культурно-языковую вари-
антность. Эта вариантность имеет, как общее правило, идеографическое ос-
нование, «контролируемое» областью концептуализации, допустимой для
«языка» культуры.
Так, фразеологизм обливать!облить (поливать) грязью (помоями) ‘порочить,
незаслуженно позорить’ ограничен в вариантном ряде (* обдать, окатить не-
чистотами). Если ограничения на выбор глагольных вариантов можно объяс-
нить семантически (значение ‘порочить’ не имеет здесь смысла однократности,
682
В. Н. Телия
характерного для глаголов обдать, окатить), то ограничение на выбор имен-
ных слов-компонентов собственно семантико-идеографически немотивирова-
но. Слово грязь, восходящее в сфере культуры к архетипическому противопо-
ставлению «чистый — грязный», а сам референт этого слова издавна к тому же
служивший в ритуально-обрядовых обычаях средством зримого очернения и
позора, — это слово замещает в концептосфере культуры один из (по выраже-
нию Ю. С. Степанова) «слоев области концептуализации культурной констан-
ты», которая в нашем случае представляет собой концепт «нравственная и/или
моральная нечистота (кого-л.)» (более подробно о концептуальной сфере, ча-
стью которой является эта константа, см. словарные статьи «Совесть, нрав-
ственный закон, мораль» в [Степанов 1996: 634—660], а также [Арутюнова
1997]). Слово грязь выступает в приведенном фразеологизме в роли символа,
т. е. как знак «языка» культуры (ср. также фразеологизм втаптывать!втоп-
тать в грязь и символическое значение производных этого слова в сочетани-
ях типа грязная клевета, совесть, политика’, грязный поступок и под.).
Приведенный выше фразеологизм имеет эмотивную модальность ‘говорится
с неодобрением или осуждением’ Эта модельность и презентирует результат
интерпретации языкового значения слова грязь в сфере «языка» культуры,
а именно — в области концептуализации и символизации морально-нравствен-
ной нечистоты.
В составе же фразеологизма именно это инкорпорирование символа куль-
туры в языковое окружение фиксирует все выражение, поскольку не всякая
синонимическая расшифровка способна обладать символьным значением.
Слово-компонент помои ‘грязная вода после мытья чего-л.’, семантически и
идеографически пересекается со значением слова грязь, и именно по причи-
не идеографической близости оно способно выражать тот же символический
смысл, поскольку в составе образного основания фразеологизма активиру-
ется наличие грязи в такой воде.
В приведенном выше примере мы стремились показать, что слово-компо-
нент, инкорпорированный из предметной области культуры, не теряет своего
языкового значения: последнее продолжает выполнять в составе фразеологиз-
ма как целостного микротекста функцию референции к миру, а по сути —
к тому миру, который явлен в образно мотивирующий фразеологизм внутрен-
ней его форме, которая лишь тропеически указывает на источник переосмыс-
ления сочетания. Собственно семантическая нагрузка, приходящаяся на сло-
ва-компоненты фразеологизма после переосмысления их образного основания,
обычно «растворяется» в составе целого.
Следовательно, ни один из составляющих фразеологизм языковой смысл его
компонентов не может служить «опорным» для «схватывания» и воспроизве-
дения сочетания в целом.
Итак, воздействие фактора культуры на воспроизводимость лексико-ком-
бинаторных структур — одна из наименее исследованных проблем — и не толь-
ко фразеологии, но лексикологии в целом.
Решение этой проблемы нуждается в эпистемическом обосновании такой
модели объекта, которая открывает перспективы изучения роли символов,
Фактор культуры и воспроизводимость фразеологизмов...
683
эталонов, мифологем и др. знаков «языка» культуры в ограничениях свободы
комбинаторно-лексического выбора, в том числе — в «несвободной» воспро-
изводимости фразеологизированных выражений.
В соответствии с приведенной выше гипотезой предполагается уточнить
различие в закономерностях воспроизводимости лексико-синтаксических
структур как следствие внутренних для языка процессов его исторического
развития (В. В. Виноградов) типа оказать помощь, коварная судьба, но *ковар-
ная доля, участь, и их воспроизводимости, обусловленной эксплицитной или
имплицитной концептуальной связью с вкрапленными в языковые выраже-
ния знаками «языка» социальной и духовной культуры типа держать в ру-
ках, где рука — символ политической власти или власти имущественной, под
носом, под рукой, ни на шаг, где сочетания в целом выступают как эталоны
пространства, река забвения, где прослеживается аллюзия к мифологическо-
му представлению о смерти как переправе через реку Стикс и т. п.
Носители языка эксплицитно или имплицитно (на уровне бессознательно-
го) способны осуществлять когнитивные процедуры, соотносящие знаки есте-
ственного языка с «языком» предметной области культуры. Исследователь этих
процессов — тот же носитель языка, владеющий «тренированной интроспек-
цией» (А. Вежбицкая), не исключающей, а предполагающей его знание исто-
рико-диахронических языковых процессов и археологии культуры.
Исследование, проводимое с целью изучить действие «языка в человеке»
вписывается в антропологическую парадигму, изучающую языковые процес-
сы как антропометричные — соответствующие языковой (и культурной) ком-
петенции носителей языка как акторов рече-мыслительных процедур.
Дальнейшие перспективы лингвокультурологического анализа фразеологиз-
мов, которые мы рассматриваем не как контрадикторные концепции В. В. Ви-
ноградова, но как находящиеся к ней в отношении дополнительности, мы видим
в комплексе решения проблем, главными из которых являются: 1) как культура
воплощается в языковые сущности; 2) какие языковые способы и средства ис-
пользуются для этого воплощения; 3) как ведут себя инкорпорированные из
семиотической области культуры ее знаки, «одетые» в языковую оболочку;
4) в чем состоит не только суть «культурной семантики» (в терминологии Н. И.
и С. М. Толстых), но и ее функциональная роль в предметной области естествен-
ного языка, в частности — во фразеологии; 5) показать, что фразеологизирован-
ные структуры, сохраняющие благодаря образной их составляющей, часто до-
носящей из глубины веков скрытые культурные смыслы, способны выполнять
роль знаков «языка» культуры, составляя фразеологические слои культурных
концептов и тем самым, расширяя их ментальную структуру, увеличивать объем
культурно маркированного содержание этих концептов.
Обоснование этой модели, ее метаязык и способы верификации (которые
отчасти были продемонстрированы выше) — это уже предмет другого иссле-
дования.
Думается, что изложенное выше проблемное поле и пути его исследования
и являются той перспективой, которая открывает новые аспекты в разгадке
684
В. Н. Телия
феномена устойчивости и воспроизводимости культурно маркированных фра-
зеологизмов различных типов.
Литература
Апресян В. Ю., Апресян Ю. Д. 1993 — В. Ю. Апресян, Ю. Д. Апресян. Метафора в се-
мантическом представлении эмоций И Вопр. языкозн. 1993. № 3.
Арутюнова 1991 — Н. Д. Арутюнова. От редактора // Логический анализ языка:
Культурные концепты. М', 1991.
Арутюнова 1999 — Н. Д. Арутюнова. Понятие стыда и совести в текстах Достоев-
ского И Образ человека в культуре и языке. М., 1999.
Бубер 1995 — М. Бубер. Два образа веры. М., 1995.
Виноградов 1977 — В. В. Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография.
М., 1977.
Иванов, Топоров 1965— Вяч. Вс. Иванов, В. Н. Топоров. Славянские языковые мо-
делирующие семиотические системы. М., 1965.
Лукьянова 1986— Н. А. Лукьянова. Экспрессивная лексика разговорного употреб-
ления. Новосибирск, 1986.
Мелетинский 1972 — Е. М. Мелетинский. Первобытные истоки словесного искус-
ства // Ранние формы искусства. М., 1972.
Постовалова 1986 — В. И. Постовалова. Мировоззренческое значение понятия «язы-
ковая картина мира» И Анализ знаковых систем: История логики и методологии науки.
Киев, 1986.
Степанов 1993 — Ю. С. Степанов, С. Г Проскурин. Константы мировой культуры:
Алфавиты и алфавитные тексты в период двоеверия. М., 1993.
Степанов 1997 — Ю. С. Степанов. Константы: Словарь русской культуры. М., 1997.
Столяр 1972— А.Д. Столяр. О генезисе изобразительной деятельности и ее роли
в становлении сознания: (К постановке проблемы) И Ранние формы искусства. М., 1972.
Телия 1986 — В. Н. Телия. Коннотативный аспект семантики номинативных единиц.
М., 1986.
Телия 1993 — В. Н. Телия. Культурно-национальные коннотации фразеологизмов//
Славянское языкознание. М., 1993.
Телия 1996— В. Н. Телия. Русская фразеология. М., 1996.
Фрумкина 1995 — Р. М. Фрумкина. Есть ли у современной лингвистики своя эпис-
темология? // Язык и наука конца XX века. М., 1995.
Шаховский 1987 — В. И. Шаховский. Категоризация эмоций в лексико-семантичес-
кой системе языка. Воронеж, 1987.
С. М. Толстая (Москва)
«ЧЕЛОВЕК ЖИВЕТ, КАК ТРАВА РАСТЕТ»:
ВЕГЕТАТИВНАЯ МЕТАФОРА ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ
Универсальной чертой языкового сознания и языковой картины мира при-
нято считать антропоцентризм. Но человек может выступать не только как
мера всех вещей, не только как код, используемый для обозначения других
предметов, явлений и отношений, существующих в мире, — он может и сам
быть объектом восприятия, номинации и дескрипции средствами других кодов,
среди которых наиболее продуктивными оказываются растительный и живот-
ный. Характерное для всех языков и культур осмысление человека в категориях
растительного и животного мира, основанное на представлении о единстве
человека со всей живой природой, находит проявление в самых разных языко-
вых и культурных формах, текстах, жанрах. Оно может лежать на поверхнос-
ти, а может быть вскрыто лишь посредством глубокой семантической рекон-
струкции, но даже и тривиальные выражения, метафоры, сравнения и т. п. (ср.
цветущий вид, зрелые годы, увядшая красота и т. п.) нередко скрывают в себе
неочевидные смыслы и оказываются продуктом архаических представлений и
утративших актуальность семантических моделей. Хотя существуют понятия,
формы и категории, относящиеся в равной мере к человеку, животному и рас-
тению (ср. расти, родить, плод и т. п.), между растительными и животными
образами человека наблюдается определенное разграничение сфер: так, было
замечено, что в сфере славянской экспрессивной (ритуальной) антропонимии
животные образы чаще связаны с отрицательными оценками и выступают как
основа пейоративных номинаций и сопоставлений [Сикимий 1998: 46—47],
тогда как растительные образы, напротив, чаще используются в положитель-
ном смысле. С другой стороны, можно заметить некоторую специализацию по
признаку «мужской-женский»: женские имена чаще используют растительный
код, а мужские — зоонимический. В диалектах окрестностей Сврлига (Восточ-
ная Сербия), по свидетельству Н. Богдановича, субъектом действия, обознача-
емого глаголом родити, может быть женщина или растение (метафорически
этот глагол применим также к небесным телам), но ни в коем случае не живот-
ное: по отношению к животным употребляются только специальные глаголы:
крава тели, овца]агтье, свин>а прасе и т. д. [Богдановий 1995: 251].
В настоящих заметках речь пойдет только о растительных образах человека
и человеческой жизни в славянской народной традиции. Но и эта тема необъят-
на и неисчерпаема, особенно если иметь в виду не только языковой материал,
но и культурные тексты и представления. Можно было бы, вероятно, составить
обширный словарь растительных номинаций и метафорических обозначений
686
С. М. Толстая
человека в его разных ипостасях (биологической, духовной, социальной) и про-
явлениях (субстанциональных, атрибутивных, акциональных); можно было бы
собрать еще большую коллекцию текстовых (разговорных, литературных, фоль-
клорных) подтверждений растительной трактовки человека и человеческой жиз-
ни; можно, наконец, систематизировать имеющийся огромный материал по на-
родным обрядам и верованиям, в основе которых лежит растительная символика
человека: таковы, например, гадания о жизни и смерти, об исходе болезни по
растениям (распускаются ли они или вянут), верования о деревьях как двойни-
ках человека (отсюда запрет срубать некоторые виды деревьев), использование
растений в качестве апотропеев и лечебного средства и т. п. Все это слишком
большие задачи, каждая из которых требует подбора и обобщения очень боль-
шого корпуса фактов. Мы ограничимся поэтому лишь общим обзором тех
языковых и культурных явлений и контекстов, в которых использование расти-
тельного кода применительно к человеку носит относительно регулярный, си-
стематический характер, и несколько более подробным рассмотрением некото-
рых из них. Заметим при этом, что для общей оценки растительных коннотаций
человека одинаково показательны как те элементы растительного кода (всегда
избирательные), которые привлекаются для его характеристики (например, оп-
ределенные деревья, цветы, плоды, части растений), так и те стороны образа
человека (тоже избирательные), для обозначения или воссоздания которых язык
и культура прибегают к растительному коду.
Приведенное в заглавии выражение принадлежит популярному русскому
духовному стиху и является, по всей вероятности, репликой библейского тек-
ста Псалтыри: «Человек — как трава его дни, как цвет полевой, так он цве-
тет» (Пс 102: 15), «Ты как наводнением уносишь их; они как сон, как трава,
которая утром вырастает, утром цветет и зеленеет, вечером подсекается и за-
сыхает» (Пс 89: 6); ср. также «Всякая плоть — трава, и вся красота ее, как цвет
полевой» (Ис 40: 6); «Засыхает трава, увядает цвет, когда дунет на него ду-
новение Господа: так и народ — трава» (Ис 40: 7). В ветхозаветной поэти-
ческой традиции уподобление человека (народа) растению относится к наи-
более устойчивым элементам символического языка. Исследовавший этот
вопрос И. Г Франк-Каменецкий привел подтверждающий материал из раз-
ных книг Ветхого Завета и показал, что, во-первых, «параллелизм между
жизнью человека и растения» составляет органическую часть более общих
библейских представлений о матери-сырой земле и ее антропогонических
силах, а во-вторых, в этой традиции образ растения относится не к «челове-
честву вообще», а именно к судьбе иудейского народа, и только впоследствии,
уже в эллинистическую эпоху, он распространился на народ вообще [Франк-
Каменецкий 1932]. Чаще всего народ называется виноградной лозой (этот
образ сохранит свое значение в славянской средневековой и дальнейшей пись-
менной и устной традиции, ср. серб, лоза ‘род, племя, линия родства, степень
родства’), но также «зеленеющей маслиной, прекрасной и плодоносной»,
смоковницей, лилией, реже хлебным злаком и др.; потомство обозначается
«термином, означающим растительное семя», гибель народа «изображается
в символах, заимствованных из земледельческого быта» (как жатва, молотьба)
«Человек живет, как трава растет»: вегетативная метафора...
687
и т. п., или как превращение плодоносной страны в пустыню; спасение — как
«возвещенный расцвет растительности». Эти представления уже у греков ста-
ли универсальными (относящимися к каждому народу и к каждому челове-
ческому существу) и получили отражение во множестве литературных тек-
стов, ср. в «Илиаде» (цитирую по работе И. Г Франка-Каменецкого):
Так же как листья в лесу, нарождаются смертные люди:
Ветер на землю срывает одни, между тем как другие
Лес, зеленея, приносит, едва лишь весна возвратится.
Так поколенья людей; эти живы, а те исчезают.
(Ил. 6: 146—149)
В славянской книжности подобные представления также нашли отражение
(об этом здесь нет возможности говорить); что же касается устной традиции,
то здесь мы встречаемся с комплексом растительных представлений и симво-
лов, относящихся как раз к индивидуальному человеку, к его телесной стороне,
к его физиологии (в первую очередь к репродуктивной сфере), к его возраст-
ным (отчасти также и социальным) ролям и семейно-родовым связям. Неко-
торые из этих представлений уже были в той или иной степени предметом вни-
мания исследователей (см. ниже литературу).
К наиболее «прямым» и универсальным проявлениям растительной трак-
товки человека относится известный всем народам обычай наделения людей
растительными именами, сохраняющими отчетливую мотивационную связь со
своими денотатами. У славян такое именование, исторически связанное с за-
щитной и продуцирующей магией имени (см. [Толстые 1998]), особенно распро-
странено на Балканах. В сербском именнике можно найти мужские и женские
имена, мотивированные названиями деревьев и кустарников: Врбена, Фаблан,
Ja6jiaua, Забланка, JaeopKO, JaeopKa, JaceH, JaceHKa, Зелица, Грана (ветка) и др.;
цветов: Гороцвет, Jocmuh, Засмина, Невен (ноготок), Невенка, Рузмарин, Руз-
маринка, Смшъан (сми/ъ, смшъе ‘бессмертник’), Смшьанка, Лала (тюльпан), Ру-
жа; Lfeeja, Цветан, Цвета, Цветана, Цветанка и т. п.; плодов и ягод: Босшь,
Босшъка (босшъак ‘базилик’), Вишкьа, Дукьа (айва), Ja6yKa, Jaeoda, Kajcuja (аб-
рикос), Купина (ежевика), Малина, Наранца (апельсин), Гроздан (грозд ‘гроздь,
кисть’, грож!)е ‘виноград’), Грозда, Гроздана, Грозданица и т. п. [Вел,ковиН
1997]. Автор цитированной работы считает необходимым специально подчер-
кнуть, что среди популярных «растительных» имен женских вдвое больше, чем
мужских, что, на мой взгляд, объясняется не только стиранием исконной ма-
гической защитной семантики «растительных» антропонимов и их позднейшим
эстетическим восприятием в связи с категорией телесной красоты (в первую
очередь женской), но и изначальной трактовкой растительной (и особенно
«цветочной») темы как преимущественно женской (об этом ниже).
В восточнославянской традиции такие имена используются главным обра-
зом в качестве средства окказиональной номинации (прежде всего, в функции
обращений), обычно с эмоциональной окраской и в положительном регистре.
В разговорном языке хорошо известны ласкательные обращения типа цветик
мой, ягодка и т. п., их репертуар в диалектном языке значительно шире, ср. рус.
688
С. М. Толстая
диал. зерник мой, зерно, зерновинка, зёрнушко ты моё! [СРНГ 11: 267], семячко-
дитятко («ласкательное название, даваемое старушками детям» [Даль 4: 693]),
Томск, роза (и розить ‘нежить кого-либо, ухаживать за кем-нибудь’): «Милый
роза, милый роза, не я тебя розила, не я тебя полюбила» (частушка [СРНГ 35:
161]), белорус, формулы: «Бярозухна ты мая белая!», «Мае ты гарбузянётка
маленькае!», «.Малпйнька мая!», «Матка мая, кветка, чаго ты плачаш?», «Сы-
ночак-явярочяк мой!», «Яблычак мой салодзеньк!», «Ягадка, ягадзшка мой!» и
т. п. [ПП 1: 188—192]. В языке фольклора такими номинациями изобилуют
свадебные песни и похоронные причитания и оплакивания, в которых неред-
ко «растительные» обращения входят в более сложные образные конструкции
(например, в свадебной поэзии не только невеста сопоставляется с цветком или
плодовым деревом, но и ее родительский дом соответственно уподобляется
саду, ее ожидание жениха — гулянию по саду, ее прощание с девичеством —
срыванию цветов или их увяданию и т. д.). Иначе говоря, если в случае про-
стых обращений мы имеем дело с индивидуальными номинациями, то здесь вы-
ступают системные метафоры или кодирование растительными знаками целой
ситуации.
Вне прямого обращения, в «дескриптивной» функции «растительные» обо-
значения человека уже не столь однозначно положительны. Правда, часто
в нарративный регистр переходят те же обращения с сохранением «ласкатель-
ной» стилистики, ср. новгор. цветок, цветочек ‘милый, любимый’: «Напишу
письмо цветку, напишу желанному. Без тебя, мой дорогой, невесело гуляние»;
«В каждой песне про цветочка вспомяну» [НОС 12: 30]. Ср. подобное употреб-
ление kwiatek в древнепольском (по отношению к ребенку): kwyathek roszkoszny
vrodzyla [она родила роскошный цветок] [SSP 111/6(19): 477] и в современном
польском: Ladny z ciebe kwiatek [NKPP 2: 264]. Аналогичный статус (полу-апел-
лятивный, полу-ономастический) имеют особые именования невестой (моло-
дой женой) родственников мужа, принятые в народной традиции южных славян;
среди них первое место занимают именно «растительные имена», употребляемые
одновременно и при обращении, и в «нарративном» контексте: по отношению
к молодым родственникам жениха (мужа) мужского пола — невен, милоцмшье и
т. п., по отношению к лицам женского пола — босшька, дреььиница (дрен ‘кизил’),
/агодица, yeujehe, коношьица, ружа и т. п. [Б]елетиЬ 1996: 97].
В функции характеризующих номинаций человека фитонимы безразличны
к оценке: среди их вторичных, метафорических значений представлены как
положительные (например, серб. диал. дрен ‘кизил’ и ‘здоровый, крепкий, силь-
ный, твердый человек’, гроз ‘здоровый ребенок мужского пола’), так и нега-
тивные (дрвенка ‘сорт яблок’ и ‘своенравная, капризная женщина’, грмотрн
‘стальник’ и ‘человек с тяжелым характером, несговорчивый’ и т. п.) , а также
значения, лишенные оценки (ср. серб, семка ‘происхождение человека, его род,
предки’), однако в своей «антропонимической» функции они всегда стилисти-
чески окрашены (большой материал такого рода собран в работе [Вукадино-
виЬ 1996]). В русском языковом узусе сербским примерам соответствует такие
общеупотребительные просторечные стилистически окрашенные номинации-
характеристики человека, как дуб, пень ‘тупой, упрямый человек’, жердь ‘длин-
«Человек живет, как трава растет»: вегетативная метафора...
689
ный, сухощавый человек’, былинка, тростинка ‘тоненькая, субтильная девуш-
ка (девочка)’ и т. п. Эти вторичные значения оказываются в большей мере по-
казательными для семантики самих фитонимов, чем для образа человека.
Обращает на себя внимание частое использование растительных коннота-
ций при метафорическом обозначении частей тела (ср. серб. диал. тиква ‘го-
лова’ и ‘тупой человек’) и особенно гениталий — женских (перуника, праскова,
пупурък, цвет, цветък) и мужских (краставица, конпири, липа, тепавци) (приме-
ры взяты из указ, работы [ВукадиновиЬ 1996]), что, безусловно, связано с та-
буированием их «прямых» номинаций, однако в общем контексте вегетатив-
ной трактовки производительной сферы человека (о чем ниже) этот способ
обозначения может получать и другие интерпретации. Растительные образы
(виноград, перец, капуста, огурец, кукуруза, орех и др.) с этими же значения-
ми широко используются и сербских в загадках (см. [СикимиЬ 1996]).
Вегетативная метафора жизненного пути человека находит выражение в
лексике, обозначающей возраст, главные этапы жизни: молодость, полноту и
расцвет производительных сил, зрелость и увядание. Во всех славянских язы-
ках цвет и цвести, наряду с другими, имеют значения, относящиеся к молодо-
сти (ср. рус. во цвете лет), или прямо обозначают молодой возраст: ср. рус.
арханг. холмогор. цвет ‘ранняя молодость’ [Грандилевский: 295], кашуб, kv’et
‘молодой возраст’: Mojasostra umarlamlodo, v samimkvice; okvitnqc ‘состариться’
(букв, ‘отцвести’) [Sychta 2: 315—316], а также физическое здоровье (ср. цвету-
щий вид): рус. донск. цветный ‘цветущий’: Мать была цветная, здоровая [СДГ
3: 185], арханг. выцвести ‘похудеть, стать изможденным, потерять силы’: До
тово человек-от выцветет, Йеле на ногах стоит [АОС 8: 282], укр. на цвйпу при-
бытий ‘о недоразвитом, неполноценном человеке’ [ФСУМ 2: 689]. Метафорой
возраста может быть и другая стадия вегетации, обозначаемая глаголами
зреть, созревать и спеть, поспевать, ср. рус. поспелый: Умирает не старый, а
поспелый', поспелка ‘девушка в поре’ [Даль 3: 888]. На Черниговщине в честь
совершеннолетия девушку возили по селу в корыте с криками: «Поспела! По-
спела!» ([Богуславский 1855:164], цит. по [Кабакова 2001: 143]). В польском на-
родном соннике видеть во сне созревшие хлеба (zboze dojrzale) означает брак
(malzenstwo), а уборку хлеба (zboze kosic) — смерть [Niebrzegowska 2000: 31]. Ср.
библейскую символику уборки хлеба (жатвы и молотьбы) — «гибель, истреб-
ление (народа)».
Народные обозначения сексуальных отношений используют самые разно-
образные образы и средства кодирования, в том числе, и не в последнюю оче-
редь — вегетативные. В польском эротическом фольклоре coitus изображает-
ся как пахота поля (ср. “Plakala w izdebce, plakala w stodole, bo jej przeorali pod
fartuszkiem pole” [Плакала в избушке, плакала в стодоле — ей перепахали под
фартушком поле]), сев (“Na piecu oral, zyto sial, ona plakala, on si? smial” [На печи
пахал, жито сеял, она плакала, он смеялся], косьба (“Oja, oja! Panno moja, Nies-
koszona Iqczka twoja. Przystan? ja za kosiarza, B?d? kosic raz wedle raza. — Trzeba by
mi takowego Kosiarza do boku mego” [Ой же, Ой же, милая моя, Не скошена лу-
жайка твоя. Буду тебе я за косца, Буду косить ее раз за разом. — Вот бы мне
такого косца под бочок]), сгребание сена (“U nasy Malgosi Maciek l^czk? kosi,
44 - 3595
690
С. М. Толстая
Wojtek siano grabi, Niech ich porw^ drabi” [У нашей Малгоси Мачек сено косит,
Войтек сено сгребает...]), молотьба злаков (“Kazali mi cepem mlocic na kosmatem
gumnie, a ja im si$ tez wymawial kiepskie серу u mnie” [Мне велели молотить на
косматом гумне, а я им сказал, что у меня цепы плохие]) (см. [W^zowicz-Ziyl-
kowska 1991: 150—151]). Ср. рус. арханг. «Меня батюшка засеял, Родна мать
родила» [СРНГ 11: 23], кашуб, kv’atepodlevac, kv’atesadzec [цветы поливать, цве-
ты сажать] ‘coire’ [Sychta 2: 314]. В фольклорных текстах эти значения выража-
ются также мотивами «ломания калины, рябины, розы, заламывания капусты»
[Гура 1999: 527].
Растительный код используется во фразеологии славянских языков и для обо-
значения зачатия и внебрачных половых связей: рус. покушать горошку, гороху
объесться ‘забеременеть’, пол. grochu siq objadta ‘забеременела’ [Плотникова
1996], укр. у горох скакнула, л/зти у капусту, скакати у гречку, ходити на други
грушки, чеш. lezt do hrachu, lezt do копорн пёкоти, словац. chodit do cudzej kapusty,
chodit do cudzeho таки, рус. ходить no зеленям и т. п. (см. [1вченко 1996: 125]).
Самая «разработанная» растительная метафора в языке народной культу-
ры связана с образом и концептом цветов и цветения и используется преиму-
щественно применительно к девушке (вторично, «метонимически» также и к
женщине вообще), обозначая ее готовность и способность к «плодоношению».
На языковом уровне эта метафора проявляет себя чрезвычайно активно: лек-
сика и фразеология с корнем цвет- (и синонимичным ему в большинстве зна-
чений корнем крас-) обслуживает основные денотативные области женской
репродуктивной сферы и используется для наименования детородных органов,
месячных очищений, совокупления и зачатия, а также реалий и символов сва-
дебного обряда (подробнее см. [Толстая 2003]). Как цветение растений (злаков,
плодовых деревьев) предвещает урожай и плоды, так и «цветение» девушки —
залог плодородия и продолжения жизни. Постоянным эпитетом девушки (осо-
бенно в ее ритуальной ипостаси невесты) в фольклоре является «краса» или
«цветок» (ср. пол. kwiatek, panienski kwiatek ‘девичество’, [SJPD 3: 1352]); столь
же устойчивы сравнения девушки с цветами (ср. пол. “Oj rosia se Zosienka jak
roza w ogrodzie, ach u tesciowej b^dzie jak bodak przy drodze” [Ой, да росла Зосень-
ка, как роза в саду, а у свекрови будет, как сорняк при дороге], [Niebrzegowska
2000: 53]), чему в свадебном ритуале соответствует украшение цветами самой
невесты и других участников обряда, а также дома, каравая, свадебного дерев-
ца, посуды, упряжи коней, везущих молодых, и др. Цветы и зелень (в разных
видах — венок, украшенная елочка, сосенка, ветки, живые и бумажные цветы
и т. п.), символизирующие девственность и готовность к браку, составляют са-
мостоятельный код свадебной темы (в обряде и фольклоре), который полно-
стью воспроизводит и наиболее концентрированно представляет драмати-
ческую коллизию и сюжет свадьбы: символ девичества в его растительном
воплощении сначала ритуально создается (ср. в вост.-слав. свадьбе украшение
свадебного деревца), затем оплакивается и «устраняется, отделяется от девуш-
ки» — уничтожается, «продается» жениху или передается другим «цветущим»
девушкам, ср. названия обряда «расставания с красотой» в Подмосковье: ве-
нок наряжать, выкупать цвет, куст выкупать/рядить, ёлку/ёлочку окупать/
«Человек живет, как трава растет»: вегетативная метафора...
691
откупать/выкупать/пропивать/рядить/ставить, красу отдавать и т. п. [Вой-
тенко 2001: 187]. Окончательное расставание девушки со своим «цветом» про-
исходит в брачную ночь и ритуально оформляется специальным обрядом
демонстрации сорочки с пятнами крови; такая рубаха могла называться цве-
тошчатой (рус. урал. [Востриков 2000: 162, 166]: «Рубаху всем-от и трясут цве-
тошчату»). В случае, если невеста оказывалась «нечестной», с нее снимали цве-
ты, вешали их на собаку, разрывали, топтали и т. п. [Там же: 161, 163, 169].
Еще одним растительным символом девственности в славянской народной
традиции (фольклорной и обрядовой) была калина (ветки и ягоды). Языковые
контексты калины обнаруживают ее почти полный параллелизм (в данном кру-
ге значений) с цветом и его дериватами (в части значений также с венком), ср.
рус. курск. калина ‘в свадебном обряде окрашенная кровью рубашка новобрач-
ной, свидетельствующая о ее невинности’ [СРНГ 12: 356]; орл. калинка ‘о цело-
мудренности невесты’: За калинку выпивали, если молодая честна, а то... и так
расходились, если не было следов, то не пили за калинку [ССЛО: 125], Оренбург.
калинка ‘пирушка на второй день свадьбы, когда присутствующим показыва-
ют свадебную сорочку новобрачной, а родителей новобрачной угощают кали-
новой настойкой’ [Там же], дон. нести калину ‘часть свадебного обряда’: Несуть
после свадьбы родителям невесты, за её девственность. Второй день свадьбы
носили калину, показывали простыню (из примеров видно, что калина означает
‘рубаху со следами дефлорации’) [СРДГ 1: 345]. В белорусских свадебных пес-
нях калинкой называется девственность невесты: «Да ни дам калинки никому,
Повезу калинку с собою Ды у свекоркову комору, Кину калинку у пяринку, Тут
табе, калинка, разьвицьца, А мне, молодзе, разжицьца. Тут табе, калинка, пра-
падаць, А мне, молодзе, век вжоваць» [Шейн 1873: 617]; «Дайце нам подняць
перинку Да поглядзець на калинку, Ци хорошо развилася, По кошуле разли-
лася» [Носович 1873: 173]. В украинском словаре калина определяется как ‘дев-
ство, а также кровавый знак на сорочке после первого совокупления’ «Темного
лугу калина, доброго батька дитина: хоть вона по ночах ходила, та калину при
co6i носила: купували купщ — не продала, прохали хлопщ — вона не дала,
шовком шженьки зв’язала, за ecix тому 1ванку держала»; калину ламати ‘в свад.
песнях: терять девство’, калину стратити ‘потерять девственность’ [Гринчен-
ко 2: 210]. В болгарском калиной именовала свою золовку (сестру мужа) моло-
дая жена, причем в некоторых случаях — только если золовка еще девушка
[Геров 2: 339]. Любопытное значение этого слова отмечено в кашубском: ка1ёпа
‘неприступная девушка’ [Sychta 2: 120]. Подробнее о символике калины см.
[Усачева 1999].
Цветочный код «обслуживает» также и сферу смерти: по распространенным
верованиям, души умерших «процветают» на земле, цветы и зелень оказыва-
ются одним из их земных воплощений. Ср. в рус. костром, причитании: «Что
отколе тебя ждать-глядеть, со которой со сторонушки? ...на конях-то ли вы-
едешь, на травах-то ли вырастешь, на цветах-то ли выцветешь?» (цит. по [Ви-
ноградова 1995: 250]). По наблюдениям Л. Н. Виноградовой (см. указ, работу),
в текстах похоронных причитаний и плачей значительная часть образов чело-
века, использующих растительный код, относится к умершим молодым людям
44*
692
С. М. Толстая
и детям (т. е. тем, кто при жизни «не расстался со своим цветом»). Эти же
мотивы присутствуют в народных представлениях о русалках — девушках,
умерших до брака, не утративших своего «цвета», которые не только имеют
«цветочное» имя, не только собирают цветы и украшают себя ими, но и сами
способствуют цветению злаков (полес. «красуют жито»), и в этом цветении
«красуется» душа русалок (см. [Виноградова 1995]). Это означает, что, скорее
всего, исконно именно к этой категории умерших, не изживших свой век, от-
носились образы цветения, следовательно, семантика девственности сохраня-
ется у «цветения» и в контексте смерти.
Приведенный материал, лишь в малой степени раскрывающий тему «рас-
тительного человека», все же, по-видимому, дает представление о широте и
многообразии контекстов вегетативной метафоры человеческой жизни и ее
укорененности в языковом и культурном сознании. Метафора, сближающая
человека с растительным миром, не может удержаться в границах языка и на-
ходит продолжение и развитие в фольклорных образах, магических действи-
ях, обрядовой символике.
Литература и сокращения
АОС — Архангельский областной словарь / Под ред. О. Г Гецовой. М., 1980—.
Вып. 1—.
Б]елетиЙ 1996 — М. Ejenemuh. Од девет брата крв (фитоними и термини сродства) //
Кодови словенских култура. Београд, 1996. Бр. 1. Бшьке. С. 89—101.
БогдановиЙ 1995 — Н. Богдановик. Лексика пло^ен>а у говорима Сврл>ишког Kpaja //
Етно-културолошки зборник. Сврл>иг, 1995. Кн>. 1. С. 249—254.
Богуславский 1855 — Б. Богуславский. Село Юриновка Новгород-Северского уезда
Черниговской губернии в историческом и этнографическом отношении // Черниговские
губернские ведомости. 1855. № 19—21.
Вел>ковий 1997 —Д. Веуъковик. Природа у именослову И Етно-културолошки збор-
ник. Сврл>иг, 1997. Кн>. III. С. 79—84.
Виноградова 1995 — Л. Н. Виноградова. Цветочное имя русалки И Этноязыковая и
этнокультурная история Восточной Европы. М., 1995. С. 231—259.
Войтенко 2001 — А. Ф. Войтенко. Общее и различное в изучении московской и орлов-
ской лексики // Сельская Россия: прошлое и настоящее. Вып. 2. М., 2001. С. 185—187.
Востриков 2000— О. В. Востриков. Традиционная культура Урала. Этноидеогра-
фический словарь русских говоров Свердловской области. Вып. 2. Народная свадьба.
Екатеринбург, 2000.
Вукадиновий 1996 — В. Вукадиновик. Секундарна значеша фитонима у Сврл>ишком
Kpajy // Прилози из фитолингвистике. Ниш, 1996. С. 77—86.
Геров— Н. Герое. Речник на българския език. Пловдив, 1985—1904. Ч. 1—5.
Грандилевский — А. Грандилевский. Родина М. В. Ломоносова. Областной кресть-
янский говор. СПб., 1907.
Гринченко — Б. Д. Гринченко. Словарь украинского языка. Киев, 1907—1909. Т. 1—4.
Гура 1999 — А. В. Гура. Коитус//Славянские древности. Этнолингвистический сло-
варь. М., 1999. С. 524—527.
Даль — В. Даль. Словарь живого великорусского языка. СПб., 1903—1909. Т. 1—4.
3-е изд.
«Человек живет, как трава растет»: вегетативная метафора...
693
1вченко 1996—А. 1вченко. Украшська народна фразеолопя: ареали, етимолопя.
Харк1в, 1996.
Кабакова 2001 — Г И. Кабакова. Антропология женского тела в славянской народ-
ной традиции. М., 2001.
Плотникова 1996 — А. А. Плотникова. Бобы, фасоль и горох в символике рождения
и смерти // Кодови словенских култура. Београд, 1996. Бр. 1. Бил>ке. С. 47—55.
ПП — Прыказю i прымаукй Мшск, 1976. Кн. 1, 2.
НОС— Новгородский областной словарь. (Великий) Новгород, 1992—2000.
Вып. 1—13.
Носович 1873 — Белорусские песни,'собранные И. И. Носовичем // Записки РГО по
отд. этнографии. СПб., 1873. Т. 5.
СДГ — Словарь русских донских говоров: В 3 т. Ростов-на-Дону, 1975—1976.
Сикимий 1996 — Б. СикимиЬ. Еротске конотацще фитонима у народним загонетка-
ма// Кодови словенских култура. Београд, 1996. Бр. 1. Бшьке. С. 57—67.
Сикимий 1998 — Б. СикимиЬ. Невестинска имена: од хипокористика до пе]оратива //
Српски )език. Београд, 1998. Год. III. Бр. 3/1—2. С. 29—54.
СРДГ — Словарь русских донских говоров. 2-е изд. Ростов-на-Дону, 1991. Т. 1.
СРНГ — Словарь русских народных говоров. Л., 1965—. Вып. 1—.
ССЛО — М. В. Костромичева. Словарь свадебной лексики Орловщины. Орел, 1998.
Толстая 2003 — С. М. Толстая. Семантическая реконструкция и проблема сино-
нимии в праславянской лексике // Славянское языкознание: Доклады рос. делегации
к XIII Межд. съезду славистов. М., 2003.
Толстые 1998 — Н. И. Толстой, С. М. Толстая. Имя в контексте народной культу-
ры // Проблемы славянского языкознания: Три доклада к XII Межд. съезду славистов.
М„ 1998. С. 88—125.
Усачева 1999 — В. В. Усачева. Калина И Славянские древности: Этнолингвистичес-
кий словарь. М., 1999. Т. 2. С. 446—448.
Франк-Каменецкий 1932 —И. Г Франк-Каменецкий. Отголоски представления о ма-
тери-земле в библейской поэзии И Язык и литература. Л., 1932. Т. VIII. С. 121—136.
ФСУМ — Фразеолопчний словник украшсько!' мови. Ки!в, 1993. Кн. 1—2.
Шейн 1873 — Белорусские песни, собранные П. В. Шейном // Записки РГО по отд.
этнографии. СПб., 1873. Т. 5.
Niebrzegowska 2000 — S. Niebrzegowska. Przcstrach od przestrachu. Rosliny w ludowych
przekazach ustnycK Lublin, 2002.
NKPP — Nowa ksi^ga przyslow i wyraz6w przyslowiowych polskich I Red. J. Krzyzanowski.
Warszawa, 1969—1978. T. 1—4.
SJPD — Slownik j^zyka polskiego / Red. W. Doroszewski.Warszawa, 1958—1969. T. 1—11.
SSP — Slownik staropolski. Warszawa; Krakow, 1953—-1997. Z. 1—71.
Sychta — B. Sychta. Slownik gwar kaszubskich na tie kultury ludowej. Wroclaw; Warszawa;
Krakow; Gdansk, 1967—1976. № 1—7.
W^zowicz-Ziolkowska 1991 — D. Wqzowicz-Ziolkowska. Milosc ludowa. Wzory milosci
wiesniaczej wpolskiej piesni ludowej XVIII—XX wieku. Wroclaw, 1991.
Е. В. Урысон (Москва)
ЕЩЕ РАЗ О СВОБОДЕ И ВОЛЕ1
Нине Давидовне к юбилею
Свобода и воля относятся к тем словам, которые отражают важные культур-
ные понятия. Благодаря этому они уже привлекали к себе внимание исследова-
телей, см. [Вежбицкая 2001; Шмелев 2002]2. Казалось бы, описана уже не только
семантика этих слов как таковая, но и связанные с ней культурные и историчес-
кие представления, выходящие за рамки собственно языка. Тем не менее неко-
торые существенные особенности данных слов остались невыделенными. Мы
постараемся верифицировать и, может быть, уточнить имеющиеся описания.
Слова свобода и воля многозначны. Центральное значение слова свобода
представлено в контекстах типа Летом детям предоставлялась полная свобо-
да — никаких уроков, никаких обязанностей. Данной лексеме3 слова свобода си-
нонимична лексема воля, представленная в контекстах типа Повзрослевшие дети
рвались на волю. Мы рассмотрим эти лексемы-синонимы, а кроме того, охарак-
теризуем структуру многозначности выбранных слов.
Может показаться, что лексикографическое описание, ориентированное на
выявление сходств и различий между значениями (и лексемами) многозначного
слова, слишко технично, мало интересно, когда речь идет о столь богатых куль-
турных концептах. Но это не так. Выделяя разные значения многозначного слова
и устанавливая структуру его полисемии, исследователь фиксирует семанти-
ческие компоненты, повторяющиеся в разных лексемах данного слова («семан-
тические мосты» между значениями). Как правило, эти компоненты весьма
1 Предлагаемая работа представляет собой переработанный вариант словарной ста-
тьи, написанной автором для третьего выпуска «Нового объяснительного словаря
синонимов русского языка» и обсуждавшейся на рабочем семинаре Сектора теорети-
ческой семантики Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН. Автор бла-
годарит всех участников семинара за ценные критические замечания. Особую благо-
дарность автор приносит Ю. Д. Апресяну.
Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ (проект № 02-04-00-306а),
РФФИ (проект № 00-15-98866), а также Программы фундаментальных исследований
ОИФН РАН «История, языки и литературы славянских народов в мировом социокуль-
турном контексте» (разд. 4.15) и гранта Президента РФ № НШ-1576.2003.6.
2 См. также небольшую работу [Кошелев 1990], в которой обсуждается, что же пред-
ставляет собой свобода для субъекта с той или иной социальной ролью, т. е. какой
фрагмент действительности мы готовы охарактеризовать данным словом.
3 В соответствии с терминологией Московской семантической школы мы называем
лексемой слово в одном из его значений.
Еще раз о СВОБОДЕ и ВОЛЕ
695
богаты — иногда даже говорят об идеях, выражаемых тем или иным словом. По-
этому можно думать, что, описывая структуру полисемии слова, исследователь
выявляет, в частности, идеи, наиболее значимые для данного концепта.
Прежде всего, попытаемся истолковать центральное значение слова свобода.
Интуитивно ясно, что свобода — это «когда можно делать то, что хочешь».
Ср.: Я полагаю, — что в Америке полная свобода, каждый может делать, что
ему интересно (Л. Лагин. Старик Хоттабыч); Идти куда хочешь — вот что
такое свобода (С. Довлатов. Чемодан). Быть может, свобода ~ ‘возможность
делать то, что хочешь’? Разумеется, для того чтобы данное выражение можно
было считать толкованием, требуется эксплицировать семантику неопределен-
но-личного предложения что хочешь с идиоматичной формой 2 лица глагола.
Эта задача выполнима. Однако, на наш взгляд, соответствующее толкование
будет неудовлетворительно и в исправленном виде. Причина в том, что слово
возможность не вполне подходит на роль genus proximum слова свобода. Дей-
ствительно, и слово возможность, и слово свобода обозначают «временное
состояние», однако предполагают как минимум разное время существования
данной ситуации. Это ясно видно из сравнения следующих примеров: У меня
каждый день в течение хотя бы получаса есть возможность делать то, что я
хочу — * У меня каждый день в течение хотя бы получаса есть свобода. Ср. так-
же следующие примеры: Мне редко предоставляется возможность делать то,
что я хочу — Мне редко предоставляется свобода. Второе высказывание неси-
нонимично первому. Между тем, если бы слово свобода действительно толко-
валось обсуждаемым образом, то данные примеры описывали бы одну ту же
ситуацию.
На наш взгляд, свобода мыслится как нечто гораздо более длительное и ста-
бильное, нежели возможность. (Мы не останавливаемся сейчас на многознач-
ности слова возможность, которая хотя и может сниматься контекстом, но тем
не менее тоже препятствует выбору данного слова в качестве вершины толко-
вания слова свобода.)
Обратим внимание на то, что свобода предполагает определенные взаимоот-
ношения между людьми: в прототипическом случае субъект может делать то, что
хочет, потому что его никто не ограничивает, потому что он ни от кого не зави-
сит. («Социальный» компонент свободы отмечается всеми имеющимися описа-
ниями, в том числе — словарями.) Кроме того, в этой прототипической ситуа-
ции субъект обычно испытывает особое в высшей степени приятное чувство.
(«Эмоциональный» компонент слова свобода выделен А. Вежбицкой.) Ср.: Не
хотелось мне идти на пробу ни в Ленинградский театр оперетты, ни в Ленинград-
ский театр эстрады — я уже почувствовала прелесть свободы, независимости:
никто не стоял надо мной с палкой, заставляя делать то, что мне делать не хо-
чется (Г Вишневская. Галина. История жизни). Учитывая эти смысловые ком-
поненты, мы предлагаем следующее толкование центрального значения4 слова
свобода'.
Нумерация значений и, в частности, объединение их в блоки будет обсуждаться
ниже.
696
Е. В. Урысон
Свобода (словарное толкование) = ‘положение дел, при котором человек
может делать то, что хочет, потому что никто его не ограничивает, благодаря
чему субъект обычно испытывает очень приятное чувство’
Genus proximum данной лексемы — ‘положение дел’ — предикат с максималь-
но абстрактной семантикой. Толкование с этим вершинным компонентом, как
кажется, удовлетворяет интуиции. Оно сохраняет в слегка модифицированном
виде компонент ‘возможность делать то, что хочет субъект’ и при этом хорошо
обслуживает приведенные высказывания со словом свобода, а также многие дру-
гие примеры. Ср.: Муж на фронт, ей — полная свобода (В. Войнович. Жизнь и
необычайные приключения солдата Ивана Чонкина); Свобода вылилась бы во
всеобщую резню, а народ требует порядка (А. Рыбаков. Дети Арбата); Четверо
на полу резались в дурака, пятый ждал очереди, двое спали — восьмой сидел на лавке
и тоскливо смотрел в окно, за которым были речка, лес и свобода (В. Войнович.
Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина). ‘Положение дел’
в данном толковании — это выражение естественного (русского) языка. Оно
сближается с русским словом ситуация, представленным в контекстах типа Вот
такая сложилась ситуация', Не знаю, что предпринять в этой ситуации и т. п.
(Заметим, что в метаязыке семантики слово ситуация (и — отчасти — выраже-
ние положение дел) употребляется как термин, смысл которого не совпадает со
значением соответствующего русского слова.)
Однако в некоторых контекстах слово свобода предстает не как обозначе-
ние определенного положения дел, а как обозначение чувства, испытываемо-
го субъектом. Ср.: Мы мчались по Тверскому, и я наслаждался чувством свобо-
ды и торжеством победы (Ю. Буркин. Рок-н-ролл мертв), [ср. чувство страха
{любви, печали)]. В следующих примерах слово свобода также указывает на внут-
реннее состояние субъекта: Ведь была и у меня духовная жизнь, высшие стрем-
ления — свобода была! Чувство, что жизнь принадлежит тебе (М. Веллер.
Приключения майора Звягина); Кругом была свобода, и внутри Широколобого
была свобода, и от этого ему было хорошо, хорошо (Ф. Искандер. Сандро из
Чегема). На наш взгляд, мы имеем здесь дело не с отдельным значением слова
свобода, а всего лишь с модификацией основного его значения, истолкованного
выше. Эта модификация заключается в сдвиге семантического акцента внут-
ри значения лексемы.
Употребляя лексему свобода, говорящий может фокусировать внимание на
компоненте ‘положение дел’, и тогда именно этот компонент выделяется се-
мантическим акцентом и становится вершинным. Ср. примеры типа Летом
детям предоставляется полная свобода. В этом случае перед нами основной
(словарный) вид значения лексемы. Однако говорящий может фокусировать
внимание на компоненте ‘чувство’, и тогда значение лексемы модифициру-
ется: оно перестраивается так, что вершинным становится компонент ‘чув-
ство’ Эта модификация значения лексемы имеет следующий вид:
Свобода (модификация словарного толкования; ср. чувство свободы) ~
‘очень приятное чувство, которое обычно испытывает субъект, когда он мо-
жет делать то, что хочет, потому что никто его не ограничивает’.
Еще раз о СВОБОДЕ и ВОЛЕ
697
Заметим, что компонент ‘положение дел’, который как будто отсутствует в
модификации толкования, на самом деле не элиминирован: он заключен в зна-
чение союза ‘когда’ и выявляется при его смысловом разложении.
Данная модификация значения сводится к перекомпоновке крупных блоков
словарного толкования. И хотя в результате этой перекомпоновки меняется
genus proximum лексемы, все ее семантические компоненты остаются неизмен-
ными — ни один из них не удаляется из толкования, и ни один компонент не
добавляется в него. Именно поэтому применительно к данному случаю есте-
ственно говорить не о новом значении, а о модификации имеющегося, т. е. не
о новой лексеме, а всего лишь об особом круге ее употреблений5.
Сравним теперь синонимичные лексемы свобода и воля — это позволит вы-
явить семантическую специфику обеих.
Прежде всего заметим, что лексема воля обозначает положение дел и вряд
ли может служить обозначением чувства. Нормально: Меня охватило чувство
свободы, но как минимум нестандартно -Меня охватило чувство воли. Ср. так-
же следующий пример, в котором невозможно заменить слово свобода на сло-
во воля: Карлик шел, вдыхая теплый запах бензина, запах листвы, — и вертел
тросточкой, надувал губы, словно собираясь свистеть — такое было в нем чув-
ство свободы и легкости (В. Набоков. Картофельный Эльф), [плохо: * такое
в нем было чувство воли и легкости]. Тем самым лексема воля синонимична лишь
основному употреблению лексемы свобода.
При этом свобода и воля могут выступать как полные синонимы, однако
слово воля воспринимается как устаревшее — в современном языке в соответ-
ствующих случаях было бы употреблено слово свобода. Оба слова могут упо-
требляться, когда речь идет о возможности беспрепятственных действий и кон-
кретного человека, и человека вообще, причем в последнем случае они могу!
служить обозначением родового понятия. Ср.: Дайте же мне свободу! Я еще мо-
лода, я жить хочу, а вы из меня старуху сделали! (А. П. Чехов. Невеста); Ты не
рожден для дикой доли, / Ты для себя лишь хочешь воли (А. С. Пушкин. Цыга-
ны), [речь идет о конкретном субъекте]; [Фраерман] — передает читателям свою
глубочайшую веру в то, что свобода и любовь к человеку — это главное, к чему
мы должны всегда стремиться (К. Паустовский. Рувим Фраерман); На свете
счастья нет, а есть покой и воля (А. С. Пушкин. Пора, мой друг, пора! покоя
сердце просит...), [речь идет о человеке вообще, синонимы обозначают родо-
вое понятие].
И в случае свободы, и в случае воли ограничения, препятствующие действи-
ям субъекта, могут устанавливаться как отдельным человеком, так и обществом
в целом. Ср.: Именно в присутствии отца закурить «грасс» — вот она, свобода.
5 Подробнее о явлении сдвига семантического акцента внутри лексического значение
см. [Урысон 1998]. О разграничении значения и употребления см. [Апресян 2001]. За
метим, что сдвиг семантического акцента внутри значения лексемы часто сопровожда
ется разными другими изменениями ее семантики, которые и приводят к образовании
новой лексемы. См. работы Е. В. Падучевой и сотрудников группы «Лексикограф)
о многозначности глаголов, в частности — [Падучева 2001].
698
Е. В. Урысон
Неужели он думал когда-нибудь, что я его буду угнетать, давить, ханжески
ограничивать? (В. Аксенов. Остров Крым); Ну, что ж, если хотите жить на
свободе, идите, я дам вам волю (А. П. Чехов. Жена), [субъект ограничений —
конкретный человек]; Главное при капитализме — свобода (С. Довлатов. Чемо-
дан); Где это в законе написано, чтоб народу волю давать? (А. П. Чехов. Унтер
Пришибеев), [субъект ограничений — общество]. В последнем случае синони-
мы указывают на определенные социальные отношения в обществе. Ср.: Сво-
бода, равенство и братство (популярный лозунг); За землю, за волю, за лучшую
долю / Готовы на смертный бой! (Л. Дзержинский, [МАС]).
При этом действия субъекта часто ограничиваются не непосредственно
человеком или обществом, а традициями, моралью, недостатком материальных
средств, житейскими обстоятельствами и т. п. Ср.: Народ хочет свободы, не той,
которую ему сулят политики, а — свободы страшно и всячески согрешить, чтобы
испугаться и — присмиреть на триста лет (М. Горький. Жизнь Клима Самги-
на); Наш век — торгаш; в сей век железный / Без денег и свободы нет (А. С. Пуш-
кин. Разговор книгопродавца с поэтом); Начальству нужны статьи, жене —
шуба и машина, детям — штаны и велосипеды, потом — карманные деньги и сво-
бода, потом высшее образование, потом мужья и жены (М. Веллер. Хочу быть
дворником); Но вскоре, верный обожатель / Забав и лени золотой, / Держася мо-
его совета / И волю всей душой любя, / Оставишь круг большого света / И жить
решишься для себя (А. С. Пушкин. Всеволожскому). Кроме того, субъект может
считать, что его действия ограничивает некая неподвластная ему сила. Ср.: А раз-
ве мы вообще любим по своей воле, сказал я, разве любовь — это свобода, не делай
вид, что ты меня свободно выбрала, нас что-то взяло и притянуло друг к другу
(А. Кабаков. Последний герой). В связи с этим подлинная свобода часто пред-
ставляется невозможной. Ср.: Раб дождался свободы чаянной, / И вот надела на
него судьба / Вместо ошейника с именем хозяина / Ошейник с собственным име-
нем раба (М. Гаспаров. Записи и выписки).
Свобода и воля предстают как высшая ценность, ради которой человек го-
тов жертвовать даже жизнью. Ср.: Мы берем в свои руки оружие, и горе тому,
кто ради удовлетворения личной власти покусится на революцию и свободу! Сво-
бода стоит дорого (В. Каверин. Два капитана). См. также примеры выше.
Субъектом свободы и воли может быть не только человек, но и любое жи-
вое существо, которое мыслится как наделенное желаниями, например, высшее
животное или птица. Ср.: Чайка почувствовала свободу, расправила крылья и
улетела’, В первый раз выгнали скотину... Бурый бык ревел, радуясь свободе, и рыл
передними ногами землю (А. П. Чехов, [МАС]), [в этих контекстах допустимо и
слово воля].
В современном русском языке слово свобода имеет более общее значение,
нежели воля.
Прежде всего, синонимы различаются указанием на степень отсутствия ог-
раничений и — в связи с этим — на большую или меньшую возможность субъ-
екта реализовать свои желания.
Свобода совместима с определенными, обычно разумными ограничениями,
которым субъект подчиняется. Поэтому свобода может быть относительной.
Еще раз о СВОБОДЕ и ВОЛЕ
699
Ср.: Старшим воспитанникам предоставлялась уже определенная свобода', Это
была хоть какая-то, хоть маленькая, но все-таки свобода', То время, те двад-
цать пять лет были не сравнимыми ни с каким другим в истории нашей страны
временем свободы: то большей, то несколько ущемленной, но уникальной для нас
свободы, которую — сегодня невозможно представить даже приблизительно
(Е. Козловский. Водовозов & сын). В частности, свобода совместима с самоог-
раничением; ср. Дай ему свободу — он сам установит себе режим, который бу-
дет выполнять. По той же причине свобода может касаться лишь отдельных
аспектов существования человека; ср. Как это ни парадоксально, но в лагере он
обрел внутреннюю свободу. Воля, напротив, исключает какие-либо ограничения
и может быть только абсолютной; невозможно * относительная воля, *хотъ
маленькая, но все-таки воля. В частности, воля несовместима ни с каким, даже
разумным самоограничением; ср. Дай ему волю — он всю ночь за компьютером
просидит {он нас всех со свету сживет).
Свобода и воля различаются также «эмоциональным» компонентом. Дело
в том, что свобода — это, вообще говоря, нормальное положение дел. Подоб-
но любой нормальной ситуации, она может восприниматься субъектом как
нечто само собой разумеющееся и поэтому не замечаться им, не вызывать в
нем эмоциональной реакции (как не замечается, например, хорошее здоро-
вье). Поэтому слово свобода не предполагает, что субъект всегда испытыва-
ет определенное чувство, ср. компонент ‘обычно’ в толковании свободы. Воля,
напротив, всегда предполагает особое внутреннее состояние субъекта, его
полную раскованность или окрыленность. (Заметим, что несмотря на это сво-
бода бывает обозначением чувства, а воля — нет. Это свидетельствует меж-
ду прочим о том, что сдвиг семантического акцента в значении лексемы оп-
ределяется исключительно структурой ее значения, а не тем, что именно она
обозначает.)
Остальные различия между синонимами менее существенны.
Свобода не предполагает никакой специфики желаний субъекта - они мо-
гут быть и умеренными, и неумеренными, причем как самыми простыми, даже
примитивными, так и очень сложными, связанными с реализацией высших
творческих способностей человека. Ср.: Ноне свобода, кого хоть, того и лижи
(Вс. Иванов. Бронепоезд № 14-69); Не грамотность нужна, а свобода для ши-
рокого проявления духовных способностей (А. П. Чехов. Дом с мезонином). Воля
предполагает самые простые, часто неумеренные желания человека, реализа-
ция которых часто связана с физическим действием. В связи с этим воля ассо-
циируется с представлением об удали, даже бесшабашном разгуле, вплоть до
выражения низменных сторон человеческой личности, когда субъект руковод-
ствуется исключительно своими желаниями, не считаясь с окружающими людь-
ми. Ср.: Теперь нам воля — пей, гуляй, круши все вокруг!', А что? Теперь воля —
все вокруг общее, бери что понравилось.
Интуиция подсказывает, что семантика лексемы воля этим не исчерпывается:
слово воля как будто содержит указание на пространство, в котором субъект
беспрепятственно перемещается куда хочет. По крайней мере, для слова воля
типичны соответствующие контексты. Ср.: Как раз в эти золотые светлые
700
Е. В. Урысон
сентябрьские дни, на воле, о которой столько пишут и мечтают на лавочках,
глядя в синюю даль, на этой настоящей воле был осенний перелет птиц с севера
на юг над реками быстрой Сосной и тихим Доном через теплые моря на берега
Малой Азии (М. Пришвин. Кощеева цепь); Эта мертвая пустыня, / Эта дрем-
лющая тишь! / Отчего ж, душа-рабыня, / Ты на волю не летишь, / К буйным вол-
нам океана, / К шумным стогнам городов, / На размах аэроплана, / В громыха-
нье поездов (Ф. Сологуб. Снова саваны надели...).
При этом в некоторых случаях слово воля обозначает не положение дел как
таковое, а то пространство, в котором оно имеет место. Ср.: И вот нашли боль-
шое поле: / Есть разгуляться где на воле! / Построили редут (М. Ю. Лермонтов.
Бородино); слово свобода в таком контексте было бы неуместно. Ср. также:
Девочка росла на свободе (В. Ходасевич. Жизнь Василия Травникова), [речь идет
об отсутствии ограничений, препятствующих реализации желаний субъекта]
VS. Девочка росла на воле, Дети резвились на воле, [скорее всего, речь идет о про-
сторе вне города, где ничто не стесняет перемещений субъекта]. Такая воля,
предполагая открытый воздух, может противопоставляться жилому по?леще-
нию. Ср.: И та же смесь огня и жути / На воле и в жилом уюте, / И всюду воз-
дух сам не свой (Б. Пастернак. Земля).
На наш взгляд, представление о перемещении, а значит, и о пространстве
входит в семантику слова воля во всех рассматриваемых контекстах. При этом
в большинстве случаев в значении лексемы воля семантическим акцентом вы-
деляется компонент ‘положение дел’, который и является вершинным. При
таком положении семантического акцента лексема воля синонимична лексе-
ме свобода. Однако говорящий может фокусировать внимание на компонен-
те ‘пространство’, и тогда вершинным становится он, и он же выполняет роль
genus proximum лексемы.
Приведем толкование слова воля ~ ‘положение дел’
Воля - ‘положение дел, при котором человек может двигаться и перемещать-
ся, как хочет, и делать все остальное, что он хочет, потому что никто его не
ограничивает, благодаря чему субъект испытывает очень приятное чувство’.
Компонент ‘пространство’ в данном толковании содержится внутри компо-
нента ‘перемещаться’
Перейдем теперь к слову воля ~ ‘пространство’
Прежде всего заметим, что когда слово воля обозначает пространство, то
субъектом ограничений может быть не только человек, но и стихийные силы.
Ср/. Наконец вырвались из снежного завала на волю, [препятствие действиям
субъекта создано природой] VS. Наконец вырвались из снежного завала на сво-
боду [препятствие создано другим человеком или людьми].
Это семантическое «приращение» как будто достаточно велико, и можно
думать, что перед нами — особое значение (особая лексема) слова воля. Суще-
ственно, однако, что слово воля выступает как обозначение пространства лишь
в сочетаниях на волю, на воле. Это — аргумент против выделения в слове воля
данной особой лексемы. Возможно, мы имеем здесь дело с промежуточным
случаем, и принятие того или иного решения зависит исключительно от при-
нятых критериев деления слова на значения. Не располагая полным набором
Еще раз о СВОБОДЕ и ВОЛЕ
701
таких критериев, будем считать, что перед нами — модификация значения лек-
семы воля, истолкованной выше. Эта модификация имеет следующий вид.
Воля (модификация словарного толкования) = ‘пространство, в котором че-
ловек может двигаться и перемещаться, как хочет, и делать все остальное, что
он хочет, потому что никто и ничто его не ограничивает, благодаря чему субъект
испытывает очень приятное чувство’
Заметим, что идеи свободы и большого пространства связаны воедино не
только в лексеме воля, но и в некоторых других словах, см. [Шмелев 2002]. Оста-
новимся здесь на словах приволье.п раздолье. Оба они предполагают открытое
пространство, в котором субъект может беспрепятственно делать то, что он хо-
чет. При этом приволье обычно употребляется, если речь идет о незначительных
приятных занятиях, обычно — детей, например, об играх, движении на воздухе
и т. п. Ср.: Ребятам здесь приволье. Это слово употребляется применительно
к птицам и небольшим животным, предполагая изобилие корма; ср.: Ласточкам
{зайцам} тут приволье. Слово раздолье предполагает большое пространство и
полную свободу положительно оцениваемых действий для человека или груп-
пы людей, но не общества в целом. Ср.: Опять поля, опять лес! Земли-mo, земли-
то! то-то раздолье тут земледельцу! (Салтыков-Щедрин, [МАС]).
Кратко охарактеризуем структуру многозначности слов свобода и воля6.
Все лексемы слова свобода выражают идею отсутствия какого-то неприят-
ного фактора и тесно связанную с ней идею возможности делать то, что хочет
субъект.
При этом целый ряд лексем слова свобода имеет более узкое и специальное
значение, обозначая юридически оформленное положение дел в обществе. Две
из этих лексем максимально близки описанной выше и объединяются с ней в
один блок. Приведем их приблизительные толкования.
Свобода 7.2 = ‘правовые условия, предоставленные члену общества, при
которых он может реализовать свои желания, не подчиняясь ограничениям,
определяющим социальный статус других людей, возможно, живущих в том же
обществе’. Ср.: Суд приговорил его к лишению свободы сроком на три года’, Не-
которым рабам (заключенным} была предоставлена свобода’, Его отец был кре-
постным, но работал в городе, сумел скопить некоторую сумму денег и купил себе
свободу.
Свобода 1.3 ~ ‘правовая независимость какой-либо страны или народа от
другого государства’ Ср.: Страны Африки много лет боролись за свободу и не-
зависимость.
Лексема свобода 1.1 может сливаться с лексемой свобода 1.2, ср.: Мы все были
тогда рабами и мечтали о свободе. В некоторых контекстах сливаются лексе-
мы свобода 7.7 и свобода 1.3; ср.: Всем народам, даже самым малым, будет пре-
доставлена свобода распоряжаться своей судьбой (И. Эренбург. Необычайные
похождения Хулио Хуренито).
6 Мы отвлекаемся от персонифицированного употребления слова свобода, ср.: Оковы
тяжкие падут, / Темницы рухнут — и свобода / Вас примет радостно у входа (А. С. Пуш-
кин. Во глубине сибирских руд...).
702	Е. В. Урысон
Следующая «юридическая» лексема слова свобода в самом первом прибли-
жении может быть истолкована так:
Свобода 2 ~ ‘отсутствие правовых ограничений в какой-либо области деятель-
ности’ Ср.: свобода торговли (печати, передвижения); Купцам предоставлялся
целый ряд свобод; Интеллигенции гарантирована свобода творчества (Ю. Алеш-
ковский. Рука (Повествование палача)). Данная лексема, в отличие от других
лексем слова свобода, имеет форму МН, ср. основные права и свободы граждан.
Она отличается от рассмотренных выше лексем еще и тем, что имеет валентность
на содержание деятельности субъекта, заполняемую существительным в форме
РОД. В некоторых контекстах лексема свобода 2 сливается с основной лексемой
слова свобода. Ср.: Жил когда-то в России, чувствовал ее своей, имел полную сво-
боду разъезжать куда угодно (И. Бунин. Поздний час). При таком употреблении
слово свобода тоже имеет валентность на содержание действия, но она может
заполняться глаголом в форме ИНФ, как в приведенном примере.
Все перечисленные лексемы описывают некоторое положение дел. Соответ-
ствующий компонент значения входит в семантику слова право и, следователь-
но — в компонент ‘правовой’, через который толкуются данные лексемы.
Следующая лексема сближается с лексемой свобода 2, однако не имеет от-
ношения к праву и указывает не на деятельность, а на конкретное действие
(действия) субъекта:
Свобода 3 = ‘положение дел, при котором отсутствуют затруднения при со-
вершении субъектом некоторого действия’ Ср.: свобода маневра. Эта лексема,
подобно свободе 2, имеет валентность на содержание действия субъекта. Воз-
можно промежуточное употребление лексем свобода 2 и свобода 3. Ср.: В лаге-
ре ему дали свободу передвижения по зоне.
Следующая лексема обозначает, скорее, состояние субъекта.
Свобода 4 ~ ‘отсутствие затруднений, непринужденность в общении с дру-
гими людьми’ Ср.: Ее свобода еще более подчеркивала мою русскую стеснитель-
ность (А. Куприн. Колесо времени).
Наконец, еще одна лексема слова свобода не только содержит указание на
неблагоприятный для субъекта фактор, но и имеет соответствующую валент-
ность:
Свобода 5 = ‘отсутствие какого-либо фактора, ограничивающего действия
субъекта’ Ср.: свобода от опеки.
Слово воля обладает менее развитой многозначностью, причем в структуре
его полисемии лексема, которая находится в центре нашего внимания, занима-
ет периферийное положение7. Однако воля, подобно слову свобода, имеет бли-
жайшую к рассмотренной «юридическую» лексему. Эта лексема синонимична
лексеме свобода 1.2. Ср.: В лагере первое время думал о воле, потом перестал. Дан-
ная лексема воля, в отличие от свободы 1.2, обычна в языке тех, кто лишен сво-
боды, кто находится в заключении, и может поэтому выражать эмпатию к та-
кому человеку (см. описание данного слова в [Вежбицкая 2001]).
7 Отметим, что в «Словаре языка Пушкина» рассмотренная нами лексема воля и ос-
новное значение этого слова (ср. усилие воли) подаются как омонимы.
Еще раз о СВОБОДЕ и ВОЛЕ
703
Основные лексемы слова воля таковы.
Воля 1 ~ ‘способность человека реализовать свои желания’ Ср.: сила воли,
усилие воли', Он напряг всю свою волю, но так и не смог подняться.
Воля 2 = ‘желание человека’ Данная лексема реализуется, в основном, в со-
четаниях сделать по своей воле, исполнить чью-л. волю, последняя воля кого-л.
Воля 3 (устар.) ~ ‘власть человека, подчиняющего себе других людей для
реализации его желаний’ Данная лексема реализуется в сочетаниях воля ваша
{твоя, (не) моя}, в вашей воле и т. п. Ср.: Теперь, я знаю, в Вашей воле / Меня пре-
зреньем наказать (А. С. Пушкин» Евгений Онегин).
Описанная нами лексема — это воля 4.1. Ближайшая к ней «юридическая»
лексема воля 4.2 синонимична лексеме свобода 1.2.
В выражении будь моя {твоя, его и т. п.) воля сливаются лексема воля 3 и
рассмотренная лексема воля 4.1. Ср.: Эх, будь моя воля -— полоснул бы я по все-
му этому базару из пулемета (А. и Б. Стругацкие. Парень из преисподней).
Как видим, «мостом» между разными значениями слова воля является ком-
понент ‘реализовать свои желания’ Семантический переход от центральной
лексемы воля 1 к нашей лексеме воля 4.1 пока представляется нам уникальным:
нам неизвестно другое русское слово с подобной структурой многозначности.
(Подчеркнем, что мы имеем в виду исключительно логику развития значения,
которая может и не совпадать с реальной историей слова.) Именно этому уни-
кальному семантическому переходу и обязан своим существованием синони-
мический ряд свобода — воля.
Литература
Апресян 2001 — Ю. Д. Апресян. Значение и употребление // Вопр. языкозн. 2001. № 4.
Вежбицкая 2001 — А. Вежбицкая. Понимание культур через посредство ключевых
слов. М., 2001.
Кошелев 1990 — А. Д. Кошелев. К эксплицитному описанию концепта СВОБОДА //
Концептуальный анализ: методы, результаты, перспективы: Тез. конференции. АН
СССР. Ин-т языкознания. Проблемная группа «Логический анализ языка». М., 1990.
МАС — Толковый словарь русского языка. Т. 1—4. М. 1985—1990.
Падучева 2001 — Е. В. Падучева. К структуре семантического поля «восприятие»:
(на материале глаголов восприятия в русском языке) // Вопр. языкозн. 2001. № 4.
Словарь языка Пушкина — Словарь языка А. С. Пушкина: В 4 т. М., 2000.
Урысон 1998 — Е. В. Урысон. «Несостоявшаяся полисемия» и некоторые ее типы //
Семиотика и информатика. Вып. 36. М., 1998.
Шмелев 2002 — А. Д. Шмелев. Русская языковая модель мира. М., 2002.
А. Д. Шмелев (Москва)
ДРУЖБА В РУССКОЙ ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЕ МИРА
Нине Давидовне Арутюновой с любовью
Говоря об отличии синтаксических свойств имен лиц и имен предметов,
Н. Д. Арутюнова [1976: 347] отмечала: «. ..человек получает в языке множество
различных обозначений. Он может быть назван по своим общественным фун-
кциям, взглядам, моральному облику, нравственным склонностям и вкусам, по
своим поступкам и поведению, семейному статусу, родственным связям, внеш-
нему виду, участию в тех или иных событиях и происшествиях, отношению к
нему говорящего и многому другому». А учитывая особый интерес к сфере
отношений между людьми, проявляемый в русской культуре, можно не удив-
ляться обилию русских слов, обозначающих различные виды дружеских отно-
шений (А. Вежбицкая [Вежбицкая 1999: 344] даже сравнивает его с обилием
слов, обозначающих ‘рис’ в языке хануноо): в качестве переводного эквивален-
та английского friend в русском языке могут использоваться слова друг, подруга,
товарищ, приятель(-ница) и знакомый!-ая', выбор между ними зависит от того,
какая из разновидностей «дружеских» отношений имеет место в рассматрива-
емом случае. Приведя следующий пример из С. Довлатова:
Я, допустим, был армянином — по матери. Мой друг, Арий Хаимович Лер-
нер — в русские пробился. ...Мой приятель художник Шер говорил:
— Я наполовину русский, наполовину — украинец, наполовину — поляк и на-
половину — еврей.
...Затем началась эмиграция. И повалил народ обратно, в евреи. ...Мой зна-
комый Пономарев специально в Гомель ездил, тетку нанимать, —
А. Вежбицкая заметила, что слова друг, приятель и знакомый, которые Довла-
тов тщательно различает, в английском переводе, скорее всего, будут замене-
ны всеобъемлющим словом friend [Вежбицкая 1999: 345].
При этом существенно, что говорящий по-русски обязан сделать выбор
между указанными обозначениями. В ситуации, когда носитель английского
языка может описать кого-либо просто как a friend of mine, носитель русского
языка должен подвергнуть отношение специальному анализу (разумеется, это
делается подсознательно) и решить, какой из русских «терминов дружбы» опи-
сывает это отношение наиболее адекватно.
Лингвистическое описание русского «языка дружбы» предполагает внима-
ние к системным связям каждого из указанных слов. Наряду с соотношения-
ми внутри рассматриваемой группы слов (парадигматическими связями) и их
сочетаемостью (синтагматическими связями), следует обратить внимание на
Дружба в русской языковой картине мира
705
«эпидигматические» связи [Шмелев 1971]: производные значения этих слов и
образованные от них слова.
Но прежде следует сделать общее замечание, касающееся рассматриваемой
лексико-семантической группы. В ней велика роль индивидуальных представ-
лений разных носителей языка, причем расхождения могут быть достаточно
существенны. Скажем, некоторые носители языка (особенно — представители
молодого поколения, а также люди, в течение какого-то времени жившие за
границей)1, свободно употребляют словосочетание друг Х-а (где X — лицо жен-
ского пола) в соответствии с английским словом boyfriend. Но другие носите-
ли языка (чаще старшего поколения) отвергают такое словоупотребление,
а если они знакомы с иностранными языками, воспринимают его как неуклю-
жую семантическую кальку французского ami или немецкого Freund.
В связи с этим здесь опасно полагаться на эксплицитные суждения носите-
лей языка (напр., о том, какие требования предъявляются к другу, чем дружба
отличается от «просто приятельских» отношений, как правильно употреблять
слово подруга и т. п.). Более того, ненадежным может быть наблюдение за ре-
альным употреблением интересующих нас слов в речи, поскольку нет никакой
гарантии, что смысл, вкладываемый в них говорящим, является общим досто-
янием всех носителей языка. Приведем в этой связи диалог Астрова и Войниц-
кого из пьесы Чехова «Дядя Ваня»:
Что ты сегодня такой печальный? Профессора жаль, что ли? (...) А то, мо-
жет быть, в профессоршу влюблен? — Она мой друг. — Уже? —- Что значит
это «уже»? — Женщина может быть другом мужчины лишь в такой после-
довательности: сначала приятель, потом любовница, а затем уж друг.
Циническое представление о жизни (или об особенностях семантики слова
друг), сделавшее возможным вопрос Астрова «Уже?», вовсе не казалось само-
очевидным Войницкому; поэтому вопрос вызвал у него недоумение, так что
Астрову пришлось данное представление эксплицировать. Характерно, что
Войницкий и после этого не принял его, назвав «пошляческой философией».
Заметим, что существительные друг, подруга, товарищ и приятель были под-
вергнуты подробному анализу в уже упомянутой книге А. Вежбицкой, в кото-
рой «моделям „дружбы"’ в русской культуре» был посвящен специальный раз-
дел [Вежбицкая 1999: 340—375]. В соответствии с проведенным там анализом,
друзья образуют важную социальную категорию: это люди, на которых мож-
но положиться, когда надо найти поддержку. Видеть своих друзей, беседовать
с ними, проводить с ними много времени — это одна из наиболее важных
1 Ср. чрезвычайно характерный диалог из повести В. Белоусовой «Прощаю тебе мою
смерть»: «А в Америку графиня приехала почти сразу же после войны, уже без родите-
лей, зато с двумя детьми... — А муж? — Не слышно. И, кажется, не было. Во всяком
случае в Америке. „Друзья” были, а мужа — нет, не было». Характерно, что автор (пе-
реехавший из Москвы в США относительно недавно) ставит слово друзья в кавычки.
Ср. также высказывание, сделанное эмигранткой из России (из той же повести), в ко-
торой друг уже уверенно приравнивается к «бой-френду»: «Младшее поколение не при-
водит своих бой- и герлфрендов. Наталья, конечно, — дело другое. Я думаю, если бы
она привела своего друга, графиня бы не возражала».
45 - 3595
706
Алексей Шмелев
составляющих русской жизни; сюда же входит помощь друзьям, когда они в ней
нуждаются. Таким образом, для слова друг ключевыми оказываются потреб-
ность в интенсивном и задушевном личном общении и помощь другу в случае
необходимости.
Ни слово подруга, ни слово приятель этого не предполагают. Слово подруга
по А. Вежбицкой указывает на особый тип «межженских» отношений: с по-
другами происходят сходные вещи, и они по этому поводу чувствует прибли-
зительно одно и то же. Слово приятель подразумевает хорошее знакомство
с другим человеком и удовольствие, получаемое от общения с ним; но в отли-
чие от слова друг оно не предполагает желания поверять другому свои пере-
живания, открывать ему душу, «делить с ним радость и горе», а также всегда
рассчитывать на помощь и поддержку с его стороны. Наконец, слово товарищ
в прототипическом случае указывает на мужскую солидарность, основанную
на совместном участии в одних и тех же событиях групп мужчин, которых судь-
ба собрала вместе.
Тонкие наблюдения А. Вежбицкой могут быть в ряде моментов уточнены
и дополнены. Начнем со слова знакомый, которое А. Вежбицкая специально не
рассматривает (впрочем, в сноске она приводит примеры употребления русско-
го слова знакомые в воспоминаниях о Есенине и замечает, что, если перевести
это слово как acquaintances, а не как friends, предложения вообще не будут иметь
смысла, см. [Вежбицкая 1999: 477]).
По-видимому, слово знакомый имеет из всех указанных слов максимально
широкий диапазон значения. Будучи семантически производным от симметрич-
ного предиката быть знакомым, оно указывает лишь на факт знакомства, никак
не детализируя возникшее на базе этого знакомства отношение2. Поскольку
ничего определенного про тип отношения, кодируемый словом знакомый, ска-
зать нельзя, от него не образуются прилагательные и наречия со значением ‘как
это бывает при данном типе отношений’ (ср. дружеский, приятельский, по-то-
варищески). Однако в контексте русской бытовой культуры и в лексической си-
стеме русского языка слово знакомый семантически обогащается.
Вследствие общих законов прагматики использование семантически неопре-
деленного и слабого обозначения знакомый предполагает, что у говорящего от-
сутствуют основания использовать более определенное и сильное обозначение —
такое как друг или приятель. Иными словами, слово знакомый чаще всего упо-
требляется по отношению к не очень близкому знакомому; друг или приятель,
которого назвали знакомым, имеет основания обидеться. Хотя компонент ‘X не
очень близко знает этого человека’ не является ингерентной частью семантики
слова знакомый, соответствующая импликатура возникает достаточно устойчи-
во. Именно это позволяет использовать обозначение знакомый в качестве эвфе-
мизма при желании скрыть более близкие отношения — ср.: У него в Москве есть
законная, / И еще одна есть — знакомая (А. Галич).
2 Разумеется, возможна детализация при помощи прилагательного (точно так же как
прилагательные могут детализировать отношение, обозначаемое английским friend, —
ср., например, close friend)', знакомство может быть и близким, и шапочным.
Дружба в русской языковой картине мира
707
С другой стороны, существенно, что в русской языковой картине мира сам
факт знакомства делает человека «своим», отделяет его из множества «чужих».
Во многих культурах личные отношения и связи используются для получения
чего-то, что в противном случае могло бы остаться недоступным. Для русской
бытовой культуры характерно, что для обозначения такой ситуации исполь-
зуется выражение по знакомству (ср. достать по знакомству). Знакомства как
бы уже достаточно, более тесные отношения не требуются. Это свидетельствует
о том, что русское знакомство — нечто большее, нежели английское acquain-
tance или французское connatssance', оно ближе английскому friendship. Поэто-
му не только русское слово знакомый в большинстве случаев следует перево-
дить как friend, но и для слова friend адекватным переводом часто оказывается
именно знакомый (так, в переводе повести А. Милна «Винни Пух» Б. Заходер
использовал для передачи английского Rabbit’s Friends and Relations выраже-
ние Родные и Знакомые Кролика).
Перейдем к слову приятель. Подобно слову знакомый оно обозначает симмет-
ричное отношение и имеет аналог для обозначения лица женского пола {при-
ятельница). Существенно, что на современное понимание слова приятель оказы-
вает влияние народная этимология, связавшая его со словом приятный^. Уже
в словаре Даля [1980] слово приятель (и этимологически родственное ему приязнь)
уверенно включалось в словарную статью, возглавляемую прилагательным при-
ятный'. «ПРИЯТНЫЙ (от приять), что охотно принимают; угодный, нравный,
в чем находишь удовольствие, усладу, наслажденье; что ублажает, тешит, льстит
чувствам или утешает дух, пробуждает в нем приязнь. (...) Приятство, приязнь,
приязненное, приятельское расположенье, дружба либо покровительство, церк.
приятельство. (...) Приятель м. -ница ж. приязненный кому человек, доброжела-
тель, милостивец, друг; близкий, свой человек, коротко знакомый и дружный;
с кем сошелся по мыслям и знаешься»3 4. Е. В. Урысон [2000: 108] также выделяет
в семантике слова приятель компонент ‘приятно’ и дает его в своем описании
в разрядку: «Приятелей объединяет совместное проведение времени, общие
вкусы, благодаря чему им приятно быть в компании друг друга», — поэто-
му приятель оценивается «с точки зрения его близости и приятности его компа-
нии». О том, что приятельские отношения ассоциируются у носителей языка
с чем-то приятным {приятель — тот, с кем приятно проводить время), свидетель-
3 На самом деле оно восходит к глаголу приять, прияю ‘относиться благожелательно’
(не приять, приемлю!) и этимологически родственно английскому friend.
4 В этой связи можно упомянуть рассуждение о. Павла Флоренского в «Столпе и ут-
верждении истины»: «Друг воспринимается в Я любящего, оказывается прият-
ным ему, т. е. приемлемым им». И далее: «Любимый, в изначальном смысле сло-
ва, — приятель». В примечании о. Павел «во избежание недоразумений» признает, что
это рассуждение основано на народной этимологии, на смешении глаголов приять, при-
емлю ‘принять’ и приять, прияю ‘любить’ В связи с этим он подчеркивает, что позволяет
себе пользоваться сомнительными или даже прямо неверными этимологиями подобно
тому, как метафорическая речь может опираться на устарелые естественнонаучные тер-
мины и теории. (Попутно он указывает, что сближение приятель и приять, приемлю «не
чуждо, по-видимому, богослужебным книгам, — хотя бы в виде игры слов».)
45*
708
Алексей Шмелев
ствует целый ряд высказываний носителей языка — ср.: мне, как твоему прияте-
лю, приятно проводить время с тобою (Н. Г Чернышевский. Что делать). Итак,
на первый план в идее приятеля вышло не хорошее отношение {приязнь), а удо-
вольствие, получаемое от общения с ним. Кроме того, очень важно, что приятели
общаются в неформальной атмосфере, на равных.
Поскольку отношение, на которое указывает слово, здесь более определен-
ное, чем для знакомых, существует прилагательное приятельский (напр., при-
ятельские отношения-, приятельский разговор). Оно соответствует значению
мотивирующего слова, означая приблизительно ‘такой, какой обычно бывает
между приятелями’, и имеет коннотации отсутствия формальностей и равенства.
Семантика слова приятель создает базу для использования его с некоторым
сдвигом. Еще в словаре В. И. Даля указывались две возможности такого сдви-
га. С одной стороны, как пишет Даль, «зовут приятелем и чужого, встречного,
заговаривая с ним: Эй, приятель, далече ли до села?». В этом случае говорящий
хочет сразу же задать неформальную, дружескую атмосферу общения. Такое
употребление в современном языке воспринимается многими носителями язы-
ка как до некоторой степени устарелое или стилизованное5. С другой стороны,
возможно и «эвфемистическое» употребление слова приятель. Даль замечает:
«Иногда приятель, -ница, заключает в себе намек на близкие связи людей разно-
го пола». Такое употребление современным языковым сознанием также воспри-
нимается как устаревшее. Следы его, однако, сохраняются, в частности, в том,
что, как отметила Анна Зализняк, почтенная дама вполне может сказать, что
ходила в театр со своей приятельницей, но, если она скажет, что ходила в театр
со своим приятелем, это будет звучать игриво или легкомысленно.
История слова товарищ рассматривалась в книге Л. Борового [1960: 521—
530], а его семантика в современном языке, как уже говорилось, была описана
А. Вежбицкой [1999: 359—368]. Описания, данные в указанных работах, объяс-
няют, какие семантические механизмы привели к появлению у слова товарищ
специфического «советского» значения, которое дало возможность использовать
его в качестве универсального обращения, объединяющего, по слову Маяков-
ского, «мужчин и женщин»6.
Как уже говорилось, прототипическим для этого слова является обозначе-
ние людей, объединенных на основе «мужской солидарности», обусловленной
5 Впрочем, оно не исключено и в современной речи — ср. пример, приводимый
Е. В. Урысон [2000: 108]: Эй, приятель, где тут пиво продают?
6 Использование слова товарищ (особенно в форме множественно числа товарищи) в
качестве обращения могло быть не чуждо и людям несоветского воспитания. Бенедикт
Сарнов в книге «Наш советский новояз» пишет, что к середине 1930-х гг. это обраще-
ние «уже совсем утратило свою былую „партийную” окраску и даже в сознание людей
старшего поколения окончательно вошло как синоним дореволюционного „господа”».
По его мнению, «разве только эмигрант, осевший где-нибудь в Париже или Лондоне,
мог расслышать в таком обращении привкус чего-то чужеродного. В подтверждение
этого он приводит рассказ из воспоминаний Аркадия Райкина о том, как Анна Ахма-
това, оказавшись в Лондоне в середине 1960-х гг., встретилась с множеством поклон-
ников и друзей молодости, специально приехавших туда из Парижа. Райкин пишет:
Дружба в русской языковой картине мира
709
«боевым товариществом» или совместным участием в одном деле. По свиде-
тельству Дениса Давыдова, генерал Ермолов применял по отношению к сол-
датам обращение товарищи «даже в приказах»* 7. Часто, особенно в народных
песнях, говорят о лиояа/щи/ах-разбойниках. Эта ассоциация создает почву для
переносных употреблений данного слова по отношению к боевому коню или
даже к неодушевленным предметам: топору или ножу. У Пушкина в «Песни о
вещем Олеге» князь обращается к коню: «Прощай, мой товарищ, мой верный
слуга». В народной песне «Не шуми, мати зеленая дубровушка» царь спраши-
вает пойманного разбойника: «Ты скажи, скажи, детинушка, крестьянский сын,
уж как с кем ты воровал, с кем разбой держал? Еще много ль с тобой было то-
варищей?» — и получает ответ: «Я скажу тебе, надежда, православный царь,
всю правду скажу тебе, всю истину, что товарищей у меня было четверо: уж как
первый товарищ — темная ночь, а второй мой товарищ — булатный нож, а как
третий товарищ мой — добрый конь. А четвертый мой товарищ — тугой лук»
(цитируется по хрестоматии [Сиповский 1913: 96])8.
Для некоторых носителей языка связь с «боевым товариществом» просве-
чивает сквозь использование слова товарищ совсем в иных значениях. Так,
процитировав эпизод из «Повести о Фроле Скобееве» («История о российском
дворянине Фроле Скобееве», памятник русской литературы XVII в.), когда
Аннушка «легла со Фролом Скобеевым» и сказала, что никого лучше «не из-
брала себе спать в товарищи», — «и веселилась чрез всю ночь телесными заба-
вами», Л. Боровой [1960: 521] замечает: «несомненно, что она избрала боево-
го, а не какого-нибудь иного, товарища для телесных забав». А приведя пример
из пьесы Я. Княжнина «Сбитенщик», когда сластолюбивый старик купец Бол-
дырев говорит о юной Паше: «Я ее очень люблю и уверен, что буду женат без
товарищей», — тот же автор пишет: «Конечно, он останется в дураках, его ме-
сто займет настоящий, боевой „товарищ”» [Боровой 1960: 522].
«Когда же Анна Андреевна по привычке обратилась к присутствующим: „До свиданья,
товарищи!” — возникла напряженная пауза». Он продолжает: «Прощаясь с нами, Анна
Андреевна сказала: „Они забыли, что товарищ значит друг. Но мы-то это помним, не
так ли?”» Приведем комментарий Бенедикта Сарнова: «Совершенно очевидно, что этой
последней своей репликой Анна Андреевна хотела сгладить возникшую неловкость.
Сделала, что называется, bonne mine au mauvais jeu... He может быть никаких сомне-
ний в том, что, кинув прощальную реплику „До свиданья, товарищи!”, она имела в виду
отнюдь не старое русское, а именно советское, новоязовское значение сакраменталь-
ного для эмигрантов, но вполне привычного, естественно вошедшего в ее обиход сло-
ва». Правда, далее Сарнов отмечает, что примерно в это же время (к концу 1960-х гг.)
«слово „товарищи” на слух молодого, подрастающего поколения уже опять стало зву-
чать как чужеродное, отчасти даже враждебное».
7 Но, разумеется, оно не использовалось по отношению к вышестоящим чинам. Со-
ветские обращения товарищ полковник, товарищ генерал для традиционного языково-
го сознания звучат диковато (так же странно, как звучало бы товарищ поручик).
8 Ср. у Тараса Шевченко: «Ой, наточу товарища — да за голенище» (пер. Г Петни-
кова) — использование слова товарищ даже не требует дополнительных пояснений
(в украинском оригинале — Ой вигострю товарища).
710
Алексей Шмелев
Связь с прототипическим, мужским «товариществом» приводит к тому,
что слово товарищ — в отличие от слов знакомый и приятель — не имеет со-
относительного существительного женского рода9. Но в современном языке
оно применимо и по отношению к женщинам (в тех случаях, когда на первый
план выходит солидарность членов одного коллектива): товарищи — это
люди, объединенные общей судьбой, общей целью и общими интересами.
Можно еще добавить, что, как заметила Е. В. Урысон [2000: 107], слово
товарищ предполагает равенство и обязанность друг другу помогать, «но,
в отличие от друзей, не вследствие внутренней близости, а потому что так по-
лагается с точки зрения норм поведения в обществе, в коллективе». Заметим,
что это представление выходит на первый план в производном наречии по-
товарищески, т. е. ‘в соответствии с принятыми в коллективе нормами пове-
дения по отношению к товарищу’
Для русского концепта друга ключевой, по-видимому, является готовность
помочь в случае необходимости. Она составляет ядро клишированного выра-
жения Будь другом (при странности Дудь приятелем', ?Будъ товарищем) и со-
храняется даже в таких «выветренных» употреблениях, как Да у Андрея друзья
по всему миру — смысл этого высказывания, может, например, заключаться
в том, что, в какой бы город Андрей ни приехал, ему будет где остановиться,
и вообще он нигде не пропадет. Напротив того, интенсивное задушевное об-
щение, как кажется, не является необходимым условием для того, чтобы чело-
века назвать другом (хотя в типичном случае при встрече друзья говорят обо
всем на свете, раскрывают друг другу душу и не могут наговориться). Так, мож-
но считать своим другом человека, с которым не виделся уже много лет, но про
которого сохраняешь уверенность: если понадобится — он не подведет.
Правда, возможны и употребления, при которых на первый план как раз
выходит идея дружеского общения (например, во время застолья), тогда как
готовность друга помочь в явном виде отрицается, как, например, в посло-
вице: Как при пире, при беседе —много друзей; как при горе, при кручине — нет
никого [Даль 1957: 777]. Но представляется, что значение слова друзья в та-
ких употреблениях несколько сдвинуто — говорящий и хочет сказать, что это
не настоящие друзья.
Нередко делается утверждение, что приятелей у человека может быть мно-
го, а (настоящий) друг — только один (или, по крайней мере, не больше двух-
трех) — ср. пример Приятель — что! Их много бывает. А друг — один (С. Ми-
халков), приводимый в словаре [Евгеньева 1970] и цитируемый А. Вежбицкой
[1999: 358]. Такого рода утверждения делаются и лингвистами, описывающи-
ми особенности значения слова друг, отличающие друга от приятеля, — на-
пример, Е. В. Урысон [2000: 107] пишет, что как к другу человек может отно-
ситься «к очень небольшому количеству людей, обычно — не больше,
чем к двум-трем».
Мне все же представляется, что идея о количественном ограничении на мно-
жество людей, которые могут считаться чьими-то друзьями, не является общим
9 Слово товарка в современном литературном языке неупотребительно.
Дружба в русской языковой картине мира
711
достоянием носителей русского языка. Не имей сто рублей, а имей сто дру-
зей — говорит пословица. Заметим, что при таком употреблении сохраняет-
ся представление, что друзья — это те, кто придет на помощь в случае нуж-
ды, на кого можно положиться; именно поэтому хорошо иметь много друзей.
Ср. слышанное мною высказывание: Мне ее жалко: у нее почти нет друзей.
Слово почти указывает на то, что друзья все-таки есть, но мало — вероятно,
один-два. Но если бы такое количество друзей считалось общепризнанной
нормой, высказывание потеряло бы смысл. Заметим также, что, по-видимо-
му, почти каждый из товарищей Пушкина по Царскосельскому Лицею может
быть назван лицейский друг Пушкина, — а Пушкин был принят в Лицей в чис-
ле 30 воспитанников.
Более того, возможны (по крайней мере, в идиолектах некоторых носите-
лей языка) и ослабленные употребления слова друг, при которых друг почти не
отличается от приятеля, напр.: У него полно друзей, но по-настоящему близок он
только с Петей™. В таком ослабленном употреблении оно сходно с англий-
ским словом friend. Говоря об изменении в значении английского слова friend,
А. Вежбицкая [2000: 331] замечает, что если раньше говорили true friend ‘истин-
ный друг’, то для современного языка характерно сочетание close friend ‘близ-
кий друг’ Первое сочетание предполагает высокие требования, предъявляемые
к другу (так что подлинным другом может быть только тот, кто полностью им
удовлетворяет); второе — содержит представление о достаточно большом кру-
ге «просто друзей», из которых выделяется более узкий круг близких друзей.
Но интересно, что по-русски можно сказать и настоящий друг, и близкий друг',
тем самым можно полагать, что слово друг в разных ситуациях и, вероятно,
в разных идиолектах может указывать как на близкого человека, на которого
можно положиться, так и на человека, являющегося членом более широкого
«дружеского круга»10 11.
А. Вежбицкая указывает также на возможность сказать a friend of mine —
при странности ?а son of mine [Вежбицкая 2000: 325]. Поскольку значение кон-
струкции можно сформулировать приблизительно так: ‘не играет роли, сколько
их, не играет роли, который из них’, — это также может свидетельствовать
о том, что в современном английском языке friend рассматривается не как ин-
дивид, связанный со мною особыми узами, а как один из членов моего «дру-
жеского круга». Но показательно, что и русское друг может использоваться
в конструкции, имеющей сходное значение: один мой друг (при аномальности
10 О возможности ослабленного употребления пишет Е. В. Урысон [2000: 108] приме-
нительно к форме множественного числа друзья. Но (по крайней мере, в идиолекте не-
которых носителей языка) оно возможно и для формы единственного числа — ср.: Кто
это был?— Это какой-то Петин друг.
11 Носители языка отдают себе отчет в некоторой «подвижности» семантики слова друг
в русском языке. Когда в рассказе Солженицына «На краях» политрук задает Георгию
Жукову вопросы: «Среди арестованных — нет ли ваших родственников?.. А среди дру-
зей?», — тот колеблется: «„Друг" —- это не такое четкое определение, как „родственник ”.
С кем знаком был, встречался — это „друг"? не друг? Как отвечать?».
712
Алексей Шмелев
*один Петин брат', *один мой сын)*2, — и, значит, может функционировать
в ослабленном режиме, сближаясь по значению с английским friend.
Все сказанное не означает, что предложенное А. Вежбицкой описание русско-
го слова друг не соответствует его реальному семантическому содержанию. Не-
сомненно, в нем выражен взгляд на дружбу, свойственный многим носителям
языка и находящий отражение в их речи; но распространен и менее требователь-
ный взгляд на тот же предмет, и он отражается в ослабленном употреблении
слова друг, из которого «выветриваются» определенные семантические компо-
ненты. На базе этого ослабленного употребления возникают и почти полностью
семантически опустошенные типы употребления слова друг', при обращении,
о чем упоминает Е. В. Урысон [2000: 108] (Эй, друг, закурить не найдется?)12 13, и
в качестве «прономинального» имени [Шмелев 1996: 219].
В норме друг указывает на симметричное отношение14. Но в «сдвинутых»
и переносных употреблениях свойство симметричности может утрачиваться:
друг детей; лучший друг физкультурников; зеленый друг; Собака — друг челове-
ка. Ср. также рассуждение Писателя, разговаривающего с Критиком, в рассказе
Солженицына «Абрикосовое варенье»: Критик — должен быть другом писа-
теля. Когда пишешь — важно знать, что такой друг у тебя есть (очевидно, что
из этого рассуждения не вытекает, что писатель должен быть другом критика).
Слово друг может использоваться не только по отношению к мужчине, но и
по отношению к женщине, когда на первый план выходит возможность поло-
житься на помощь и поддержку. Однако в русском языке есть и соотноситель-
ное слово женского рода (подруга), которое, однако, не означает просто ‘друг
женского пола’ А. Вежбицкая подчеркивает, что в существительном подруга
выражено представление о «внутриженских» отношениях [Вежбицкая 1999: 352—
357]. По А. Вежбицкой «подруга — это человек, дающий женщине или девочке
весьма необходимое и чрезвычайно ценное общество „кого-то, подобного ей са-
мой”»15. Доказывая, что у лиц мужского пола не может быть подруг (в рассмат-
12 См. об этом [Шмелев 1996а: 216—217]. Впрочем, замечу, что некоторым носителям
русского языка, отвергающим возможность ослабленного употребления слова друг,
конструкция один мой друг также кажется несколько странной.
13 Впрочем, дело не только в семантической «опустошенности». Обращения друг и
приятель примыкают к таким обращениям к незнакомым людям, как отец, папаша,
мать, мамаша, сынок, дочка, сестренка, браток, брат, братцы, тетка, дядя, дед, бабуш-
ка, бабуля, внучка и т. д. [Левонтина 1997]. Как уже говорилось, человек, использующий
такие обращения, как бы назначает адресата своим родственником или другом, всту-
пает с ним в «дружеские» отношения и ожидает от него соответствующих чувств.
14 Иными словами, ты можешь относиться к человеку как к другу, но считать
его своим другом можно только при условии, что ты уверен во взаимности. Характерно
высказывание главы компании «Боско ди Чильеджи» Михаила Куснировича, сделан-
ное в интервью газете «Известия» (31.03.2003). Куснирович сказал, что его любимое за-
нятие вне работы — «общаться с людьми», и на уточняющий вопрос корреспондента:
«С друзьями?» — пояснил: «Был бы счастлив назвать их друзьями. Дружба понятие обо-
юдное. Я ко многим отношусь как к друзьям».
15 Помимо рассматриваемого значения, у слова подруга есть еще три значения, кото-
рые А. Вежбицкая упоминает [1999: 352—353], но не рассматривает: во-первых, слово
Дружба в русской языковой картине мира
713
риваемом смысле), А. Вежбицкая обращает внимание на то, что высказывание
’’Он пошел гулять с подругами звучит странно [Вежбицкая 1999: 354].
Но если принять тезис о специфическом «внутриженском» характере отно-
шений, закодированных в слове подруга, непонятно, почему такие выражения,
как подруга детства и школьная подруга, не обязательно указывают только на
отношения между девочками, а вполне могут относиться к подругам детства
или школьным подругам мальчиков. Приведу также ряд высказываний, сделан-
ных участниками интернетовской дискуссии на тему «Возможна ли дружба
между мужчиной и женщиной без „задних мыслей”?» (авторы приведенных
высказываний — лица мужского пола)* 16:
•	(...) я не знаю литературы по данному вопросу, но, думается, на основе лич-
ного опыта могу сказать. То, что дружба между мужчиной и женщиной
возможна, — это очевидно. У меня лично подруг даже больше, чем друзей.
•	У меня всегда было немало подруг. Была какая-то невидимая грань, табу,
даже неосознанное. Эта женщина друг и все. И никаких «задних мыслей».
•	А лично мне общаться с женщиной приятно, всегда приятно, подруга она
мне или не только...
В то же время справедливо утверждение о том, что для женщин более ти-
пично иметь подруг, нежели для мужчин. Некоторые замужние женщины, го-
воря о женщинах, с которыми дружат как они сами, так и их мужья, предпо-
читают говорить моя подруга, а не наша подруга (тогда как другие не видят
в том, чтобы сказать наша подруга ничего странного).
Можно, конечно, допустить, что дело здесь в различии идиолектов разных
носителей языка, но, по-видимому, есть и еще один важный момент. В осно-
ве отношений, закодированных в слове подруга, лежит представление об от-
носительно давнем знакомстве и о постоянном общении, состоящем не в эк-
зистенциальном разговоре «о самом главном» (что более характерно для друга),
а в том, чтобы делиться Друг с другом своими переживаниями и сплетничать.
Отдельный факт состоит в том, что в русской культуре такой тип общения
поощряется скорее для женщин, чем для мужчин. Наличие у мужчины подруг
(в рассматриваемом смысле), т. е. женщин, с которыми он постоянно делит-
ся переживаниями и занимается сплетнями, может вызывать удивление с точ-
ки зрения стереотипных представлений о гендерных ролях, но не является
полной аномалией.
В целом можно сказать, что место всех рассмотренных слов в русской лек-
сической системе и, в частности, их деривационный потенциал определяется
подруга может иметь значение, близкое английскому girlfriend', во-вторых, в выражении
подруга жизни оно относится к жене; в-третьих, подруга может использоваться в мета-
форическом значении «любимый товарищ» — не только по отношению к женщине, но
также по отношению к конкретному объекту или абстрактному понятию, когда соот-
ветствующие слова относятся к женскому роду.
16 Высказывания приводятся в том виде, в каком они помещены в Интернет их авто-
рами (только исправлены очевидные орфографические и пунктуационные ошибки и
выделено встречающееся в них слово подруга).
714
Алексей Шмелев
особенностями закодированных в них концептов. В дополнение к уже сказан-
ному заметим, что знакомый и друг — это особый статус, который человек при-
обретает, входя в число знакомых или друзей другого человека. Поэтому суще-
ствуют глаголы познакомиться и подружиться, указывающие на то, что люди
приобрели этот статус друг по отношению к другу. Приятель и товарищ ука-
зывают на отношения, сложившиеся фактически (стихийно или в силу обсто-
ятельств), поэтому от них не образуются глаголы со значением ‘стать прияте-
лем’ или ‘стать товарищем’
Но разумеется, производные слова могут приобретать идиосинкретичные
особенности, которые не могут быть предсказаны на основе семантики произ-
водящего слова. Коснемся в этой связи глагола дружить. Подобно большин-
ству рассмотренных слов, он обозначает симметричные отношения (если X
дружит с Y-ом, то в норме Y дружит с Х-ом). Но по-видимому, в отличие от
слова друг глагол дружить предполагает, что люди общаются между собою и
получают удовольствие от общения. Человека, с которым мы давно не виде-
лись и не разговаривали, я могу назвать своим другом (если считаю, что могу
на него положиться), но не могу сказать, что мы дружим''1. Возможно, соче-
тание друг по переписке, но нельзя * дружить по переписке. В целом глагол дру-
жить предполагает отношения, в чем-то близкие к тем, которые закодирова-
ны в английском слове friend (в современном понимании)17 18. Упомянутый выше
«начинательный» глагол подружиться ‘завязать отношения, описываемые гла-
голом дружить’ непосредственно связан именно с этим глаголом.
В словообразовательном гнезде с вершиной друг есть также прилагательное
дружеский и наречие дружески. Они относятся в первую очередь к внешним
проявлениям благорасположения: дружеский тон; дружеская улыбка; дружес-
кий разговор; дружески похлопать по плечу. Взаимность здесь не обязательна:
17 Именно указанный аспект (общение, приятные беседы) того типа отношений, кото-
рый обозначается в русском языке посредством глагола дружить, отражен в замеча-
ниях одной из участниц интернетовской дискуссии на тему «Возможна ли дружба между
мужчиной и женщиной без „задних мыслей”?»: «К глубокому сожалению, практика
показывает, что дружба между мужчиной и женщиной действительно возможна. Жен-
щина думает: „ Что-то он странно ухаживает. Говорит, говорит... Замуж не зовет.
И даже не соблазняет. Уж не больной ли он (...)” А он, оказывается, дружит с нею».
Заметим, что данный пример не опровергает утверждения о симметричности предика-
та дружить. Просто участники ситуации по-разному концептуализовали их отноше-
ния, и лишь один из них был склонен с самого начала использовать глагол дружить
для их описания. Отметим также, что симметричность предиката дружить утрачива-
ется в переносных употреблениях — ср. заголовок рекламного объявления: Для тех,
кто дружит с паяльником.
18 Анна Зализняк заметила (устно), что предикат дружить особенно уместен, когда
речь идет о детях, которые любят вместе играть, разговаривать и т. п. В подтвержде-
ние мысли, что в глаголе дружить есть нечто «детское», можно привести следующий
диалог из современного детективного романа: «„Кто со мной стал бы... дружить" —
„ Кать, — сказала Инна, вы же не детсадовский ребенок! А говорите, словно вам пять
лет!”» (Татьяна Устинова. Первое правило королевы).
Дружба в русской языковой картине мира
715
можно испытывать дружеские чувства (и проявлять их) по отношению к чело-
веку, который их по отношению к тебе вовсе не испытывает.
Кроме того, слова дружеский и дружески не являются симметричными в си-
лу статусных ограничений на их употребление (в какой-то степени это касает-
ся и слова дружба, а также ряда других рассмотренных слов). Нина Давидов-
на Арутюнова дарила мне свои книги с трогательными надписями: с дружеской
симпатией; с давней дружбой. Я польщен и тронут тем, что Нина Давидовна
дарит меня своей дружбой; но сам я так надписать ей книгу не решился бы.
Скорее, я должен присоединиться к Ю. Д. Апресяну, заметившему в одном из
своих докладов на семинаре по «Логическому анализу языка», что наши чув-
ства к Нине Давидовне точнее всего описываются предикатом любить 1.2.
Литература
Арутюнова 1976— Н. Д. Арутюнова. Предложение и его смысл. М.: Наука, 1976.
Боровой 1960 — Л. Я. Боровой. Путь слова. Очерки о старом и новом в языке совет-
ской литературы. М.: Сов. писатель, 1960.
Вежбицкая 1999 — А. Вежбицкая. Семантические универсалии и описание языков.
М.: Языки русской культуры, 1999.
Даль 1957 — В. И. Даль. Пословицы русского народа. М.: Гос. изд-во худож.
лит., 1957.
Даль 1980 — В. И. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка: Т. 3. М.:
Русский язык, 1980.
Евгеньева 1970 — А. П. Евгеньева (ред.). Словарь синонимов русского языка: В 2 т.
Т. 1. А—Н. М.: Наука, 1970.
Левонтина 1997 — И. Б. Левонтина. Милый, дорогой, любимый И Русская речь.
1997. №5.
Сиповский 1913 — В. В. Сиповский (сост.). Историческая хрестоматия по истории
русской словесности. Т. I, вып. 1: Народная словесность. СПб.: Я. Башмаков и К°, 1913.
Урысон 2000 — Е. В. Урысон. Друг 1 И Новый объяснительный словарь синонимов
русского языка. Вып. 2. М., 2000.
Шмелев 1996—А.Д. Шмелев. Референциальные механизмы русского языка. Tampere,
1996. (Slavica Tamperensia IV).
Шмелев 1971 —Д. Н. Шмелев. О третьем измерении лексики // Русский язык в шко-
ле. 1971. №2.
Г. М. Яворская (Киев)
О КОНЦЕПТЕ ‘ДОМ’ В УКРАИНСКОМ ЯЗЫКЕ
Вот почему архитектор должен быть хо-
рошим домоседом (...) Строить — зна-
чит бороться с пустотой.
(О. Мандельштам)
Вступительные замечания. Обозначения ‘дома2’ в индоевропейских языках
принадлежат к наиболее исследованным как в плане происхождения, так и в от-
ношении семантики, что лишний раз подтверждает особую роль соответствую-
щего концепта для мысли о человеке и мире. Вместе с тем изучение различных
способов концептуализации идеи дома далеко не исчерпано. И дело здесь не
только в появлении все новых архитектурных форм, и соответствующих назва-
ний «видов дома» (хотя и в этом тоже, ведь разница между хижиной и небоскре-
бом не исчерпывается денотативными отличиями — за ними стоит принципиаль-
но разное понимание обжитого пространства и роли в нем человека), но и в том,
что новые обозначения, вступая в довольно сложные семантические отношения
с уже имеющимися названиями, могут привести к изменениям содержания куль-
турного концепта. Именно так произошло в украинском языке, в котором три
основных соответствия к русск. дом — будинок, хата, д1м — особым образом
представляют соответствующую концептуальную сферу.
Названные украинские лексемы принадлежат к предметной и понятийной
сфере ДОМ, что предполагает наличие в их значениях ряда обязательных се-
мантических признаков. Это, во-первых, указание на место, а точнее, вмести-
лище как на особый топологический тип, во-вторых, на специальную функцию
этого вместилища — оно предназначено для того, чтобы в нем жили люди, и,
в-третьих, на его искусственный, «сделанный» характер. Причем последний
признак в нашем случае специфицирован — речь идет о строениях, то есть
предметах, стоящих «выше» на лестнице артефактов, чем, скажем, шалаш или
землянка.
Таким образом, ДОМ находится на пересечении трех измерений — это фи-
зическое пространство, культура и человеческая жизнь, взятая в онтологическом
аспекте бытия - обитания — быта. И одновременно дом фокусирует простран-
ство, культуру и быт в их проекции на отдельное человеческое существование,
в результате чего в сферу данного концепта вводится еще одно — экзистенци-
альное —- измерение. Ситуации, описываемые как покинуть дом — вернуться
в дом, прилагательные бездомный, бесприютный и, в особенности, сочетания
с обозначениями наиболее значимых частей дома, такими как дверь, порог1 (двери
1 Названия этих частей дома очень прочно объединены с идеей дома в целом. Дверь
обнаруживает этимологическую и семантическую связь с двором. Что касается порога,
то так же как укр. nopie, это слово способно метонимически замещать дом в целом
О концепте ДОМ' в украинском языке
717
в новую жизнь, на пороге новой жизни), — все это говорит о том, что человечес-
кое существование в некоторых весьма важных аспектах осмысливается в тер-
минах, связанных с домом. Иногда вся человеческая жизнь ретроспективно
описывается как «(короткий) проход через дом» — в одни двери войти, а в дру-
гие выйти.
Следует подчеркнуть, что при подобном ракурсе рассмотрения связь че-
ловека и дома предстает не как антропоморфизм дома (и домашней утвари),
достаточно подробно описанный в этнографических, этнолингвистических и
семасиологических исследованиях, но как бы в обратном виде, когда чело-
век и его жизнь «измеряется» домом (см.: [Арутюнова 2001]). В этом случае
в фокусе анализа языковых данных оказывается не дом как таковой, но дом
как средство устроения человеческой жизни, как способ организации и об-
живания пространства.
История дифференциации концептуальной сферы ДОМ в украинском языке.
Обозначенный выше семантический комплекс («вместилище», «строение», «че-
ловеческое жилье») в современном русском языке связан в первую очередь со
словом дом. Слав, бопгь (русск. дом, укр. д1м) восходит к и.-е. *dom-, *dem-
(др.-инд. dama- ‘дом’, ‘жилище’, ‘жилье’, арм. tun, гр. бород, лат. domus), кото-
рое, по-видимому, уже на индоевропейском уровне обнаруживает все интере-
сующие нас составляющие, к тому же организованные определенным образом
вокруг социальной (семейной) семантической доминанты. По мнению иссле-
дователей, в индоевропейском праязыке эта общеиндоевропейская лексема
«в значении ‘дом’, ‘строение’ обозначает элементарную социальную единицу
индоевропейских племен, которая предполагает объединение и совместное про-
живание людей, связанных определенными родственными узами» [Иванов,
Гамкрелидзе 1984: 741].
Таким образом, русский язык сохранил и продолжил заданные в индоевро-
пейском и праславянском тенденции, в частности, связь дома с семейным кру-
гом и порождаемые ею коннотации интимности и тепла (эти коннотации для
русск. дом 2 отмечает И. Б. Левонтина, см. [Левонтина 1995]).
В то же время в современном украинском языке наблюдается другая кар-
тина. Несмотря на наличие слова diM, прежний концепт в его целостности
здесь не сохранился. Дело в данном случае облегчается тем, что имеющиеся
исторические данные позволяют достаточно точно зафиксировать время рас-
пада прежнего концепта и, соответственно, момент зарождения и путь фор-
мирования нового. Это время приходится на XVII—XVIII вв., когда унасле-
дованная из праславянского лексема diM, бывшая до того времени, по мнению
исследователей, основным обозначением ‘дома’ во всех его значениях, была
значительно потеснена в своем функционировании лексемами хата и буди-
нок, что повлекло за собой, в свою очередь, изменения в концептуализации
данной смысловой области.
(русск. ты вернешься к родному порогу; укр. батыавсъкий пор1г ‘родной (родитель-
ский) дом’).
718
Г М. Яворская
Слово будинок фиксируется в украинском языке с 1599 г. в форме будинкомъ
и представляет собой, очевидно, заимствование из польского2 3. В истории это-
го слова отмечается постепенный переход от называния жилых строений во-
обще к обозначению «жилищных блоков господской усадьбы» (XVIII в.), от-
куда возникает значение «богатое строение городского типа — дом, крытый
тесом или железом» [Icropia... 1983: 407]. На протяжении довольно длительного
времени будинок функционирует наряду со словом домъ, однако в конце кон-
цов значительно ограничивает употребление последнего, в особенности ког-
да речь идет о городских, жилых зданиях (и зданиях с другим, преимуществен-
но официальным назначением). Таким образом, за словом будинок постепенно
закрепляется значение городского дома.
Практически в то же время, на рубеже XVI—XVII вв., наряду со словом
домъ, спорадически и в одинаковых с ним контекстах начинает фигурировать
слово хата2". Миколаеви хата згорела зо всимъ спрятомъ домовымъ, которая
коштовала полтораста золотыхъ полскихъ... У Опихана домъ со всимъ спря-
томъ домовымъ згорелъ... Евтухови домъ со всимъ домовствомъ згорелъ [АЮЗР
1618 1/3: 240]. А где-то с середины XVII в. слово хата уже «широко употреб-
ляется для обозначения жилых построек безотносительно к их величине и пр.:
2 Польское budynek связано с с.-в.-н. biiden, buwen ‘строить’, boude ‘шалаш, построй-
ка’. Последнее считается родственным др.-исл. Ьйа ‘жить’, а также др.-инд. bnuti ‘бы-
тие’, прасл. byti ‘быть’, см. [ЕСУМ 1: 277—278].
3 Хата считается иранским заимствованием — прямым [ЭССЯ 8: 21—22] или же с по-
мощью венгерского посредства [Фасмер IV: 226]. В то же время в дописьменной исто-
рии этого слова, осуществившем в украинском литературном языке в XIX в. стреми-
тельный взлет, остается много неясного. Если обратиться к истории самой реалии, то
некоторые археологи считают, что данный (степной) тип жилища (каркасно-турлуч-
ный) был заимствован у предков осетин — аланов и получил широкое распростране-
ние, скорее всего, в эпоху позднего средневековья как следствие широкого расселения
украинцев в степях Северного Причерноморья (что соответствовало бы времени пись-
менной фиксации этого слова в украинском) или же в скифо-сарматскую эпоху, см. [Бу-
бенок 1997: 159—163]. С другой стороны, реконструируемое О. Н. Трубачевым в соот-
ветствии с предполагаемым иранским этимоном первоначальное значение для хата
‘выкопанное (в земле)’ не имеет достаточно сильных подтверждений, несмотря на ут-
верждение о существовании разнообразных «земляных коннотаций» украинской хаты,
на которые ссылается исследователь [Трубачев 1991]. Ведь нельзя не заметить, что все
коннотации такого рода имеют выраженный негативный характер. Если о хате гово-
рят, что она вросла в землю, то это значит, что речь идет об ущербном — очень старом
и очень бедном жилище. Хата, напоминающая землянку, по-видимому, не считалась
«настоящим», то есть вполне отвечающим своему назначению домом. Ср.: Чи ж у нього
була хата? Ся у землю вкопана нора з голими спинами? (Ю. Опольский). Таким образом,
складывается впечатление, что хата осознается скорее как отрицание землянки, а не как
ее продолжение. Большего внимания заслуживает, на наш взгляд, факт поздней пись-
менной фиксации данного слова в украинском, а также его первоначальное окказио-
нальное употребление в одинаковых со словом дом клишированных контекстах, что
выглядит именно как начальная фаза вхождения слова в систему языка. Представля-
ется, что в случае, если бы речь шла о давно освоенном слове, картина была бы иной.
О концепте ДОМ’ в украинском языке
719
Мужицких хатъ чотырнадцат, а боярских тры спалыл (1649 г.), см. [Icropin...
1983: 406]. Однако на протяжении XVIII в. хата, по-видимому, сперва обозна-
чавшая ‘жилой дом’ вообще, начинает постепенно перемещаться в круг сельс-
кой, крестьянской жизни, вначале с помощью специальных указаний на такую
принадлежность: хати людскД npocmic строит [Там же]4.
Таким образом, к началу XIX в. — времени возникновения нового украин-
ского литературного языка, наряду с континуантом праславянского domb —
укр. diM (продолжающим сужать свое функционирование и остающимся вне
конкуренции только в адвербиальном употреблении — додому, вдома, впрочем
очень существенном для представления о доме), в украинском языке достаточно
активно функционируют две другие лексемы: будинок и хата, связанные с дву-
мя мало пересекающимися и даже конкурирующими типами культурного и
социального пространства — городом и селом, в каждом из которых, в свою
очередь, строится отдельная модель взаимного отношения природы и культу-
ры. Дом, жилище в обоих случаях являются центрами, организующими данные
типы пространств, но их роль не является симметричной. В силу различных
причин именно сельское жилище оказывается культурно и лингвистически
отмеченным.
На границе природы и культуры. Дом в пейзаже. Одной из главных особен-
ностей дома как пространственного объекта является двойной ракурс его
представления в языковой картине мира — извне (на доме) и изнутри (в доме).
Этим двум «точкам зрения» на дом в некоторым смысле соответствует нали-
чие в системе значений слов, обозначающих человеческое жилище, двух зна-
чений, которые традиционно рассматриваются отдельно. Это дом как «по-
стройка, строение, здание» и дом как собственно жилище — «помещение,
в котором человек живет». Факт их объединения в пределах одной лексемы
представлен настолько широко, что это вынуждало некоторых авторов уже
очень давно говорить в данном случае о «взаимном наложении» (overlapping),
см. [Buck 1949: 459]. Однако сегодня мы можем посмотреть на эту проблему
несколько иначе. Действительно, в языке дом предстает то как объект, вос-
принимаемый снаружи (высокий дом, на доме висит лозунг), то как объект, взя-
тый изнутри (В доме было тихо. Или: Как у вас в доме хорошо - большие
окна и потолки высокие!). Оба эти способа восприятия дома оказываются, так
сказать, попеременными. В этом смысле дом, а точнее, его “image scheme”
напоминает получивший известность в когнитивных работах последнего де-
сятилетия куб Некера [Gandelman 1988], представляющий собой так назы-
ваемый «катастрофический гештальт», при восприятии которого любая из
граней может выйти на передний план. Соответственно он допускает два рав-
ноправных способа визуального прочтения: со стороны наружной или, на-
против, внутренней поверхности.
4 В этот же период в украинском языке начинает функционировать и слово оселя ‘жи-
лище’, которое, со своей стороны, тоже способствует сужению употребления diM.
720
Г М. Яворская
	
	
Следует сказать, что одним из первых на сугубую важность противопостав-
ления «извне» — «изнутри» (правда, в семиотическом, а не в когнитивно-пер-
цептивном аспекте) для данного круга терминов обратил внимание Э. Бенве-
нист, рассматривая семантику индоевропейских обозначений дома [Бенвенист
1995: 196]. При этом доминатной, по его мнению, оказывалась точка «изнут-
ри». Очевидно, еще и поэтому он посчитал вторичными (развившимися на ос-
нове значения ‘дом-семья’) значения ‘строить, постройка’, которые регулярно
фиксируются в обозначениях, восходящих к индоевропейскому корню *dem-.
Между тем, как полагают другие авторы, связь социальной составляющей,
семьи (то есть, по сути, того, что находится «внутри» дома) со значением
‘постройка’ может рассматриваться для соответствующей индоевропейской еди-
ницы как изначальная, см. [Иванов, Гамкрелидзе 1984: 74; Трубачев 1991] (что
избавляет, в частности, от необходимости различать корень *dem- со значением
‘строить’ от dem- ‘дом’, как это предлагает Бенвенист)5. Данное этимологичес-
кое решение, не разделяющее двух этих аспектов языкового представления
дома, как представляется, может получить в настоящее время дополнительное
подтверждение, поскольку к нему оказывается применимой и когнитивно-пер-
цептивная интерпретация.
Таким образом, в своем дальнейшем изложении мы будем исходить из «рав-
ноправности» данных двух ракурсов для раскрытия содержания соответству-
ющего концепта. И начнем с «внешнего», поскольку именно как воспринима-
емое снаружи строение, как архитектурная единица дом входит в природное
пространство, в результате чего он оказывается связан с ландшафтом (как ча-
стью природы) и пейзажем (как особым культурным конструктом)6.
Названия дома оказываются «вписанными в пространство» с помощью
предикатов, обозначающих местоположение. В этой функции с украинскими
словами хата, дш и будинок, помимо универсальных для обозначения место-
5 Впрочем, в других случаях утверждение о доминировании «внутренней» точки ка-
жется вполне оправданным — как, например, в случае с дверью/двором как внешним
(воспринимаемого изнутри) по отношению к дому пространством [Бенвенист 1995].
6 Пейзаж представляет собой картину природы. Даже в том случае, когда он отсыла-
ет не к изображенной художником, а к «настоящей» природе, то есть, иначе говоря,
когда денотатом данного слова является некоторая совокупность природных объектов,
а не ее изображение на полотне, все же исходным для него является именно картина.
Именно поэтому пейзаж в отличие от ландшафта предполагает прежде всего эстети-
ческую оценку (красивый пейзаж, но не ландшафт). Об образе пейзажа как культурном
символе см. [Яворська 1999].
О концепте 'ДОМ' в украинском языке
721
пребывания бути ‘быть’ и знаходитися ‘находиться’7 (которое имеет оттенок
официальности и педантизма — Будинок знаходитъся на posi Хрещатика i Про-
pi3Ho'i ‘Дом находится на углу Крещатика и Прорезной’), регулярно употреб-
ляется глагол стояти'. В кшщ вулищ спюипъ будинок. В то время как знаходи-
тися указывает на «объективное» местопребывание (которое именно в силу
своей объективности может быть использовано как указание, например, в пу-
теводителе), то глагол стоять по отношению к дому помимо всего прочего
предполагает, что говорящий видит этот дом или видел его ранее, побывав
в данном месте. Высказывания типа: vHa Андривсъкому узвоз1 стойпъ будинок,
але я його не банив выглядят странно, но вполне возможно: На Андривсъкому
узвоз1 знаходитъся (с) старовинний diM, який мет nid час перебування в Kucei так
i не довелося побачити.
Связь дом стоит с визуальным восприятием подтверждают дейктические
контексты с глаголом видеть (укр. бачити) при указании дороги — Ось там,
бачите, праворуч, будинок стогтъ. В других случаях глагол стояти с названия-
ми diM, будинок, хата создает особый нарративный регистр — «визуальный»,
когда объект воспринимается с внешней точки зрения и оказывается стоящим
перед мысленным взором говорящего. Именно поэтому сочетание diM (хата, бу-
динок) стойпъ (стояв, стояла) оказываются обычными в художественных текс-
тах при развернутых описаниях-изображениях места действия. Напр.: Смерка-
лося. Пансъкий diM стояв похмуро. 3 його вйсон падало матове свйпло, i лшиво
розпростирався довжезний сад за ним. Притикав до толоки, по якш бОла л^том
вузъка дорога (О. Кобыдянская). Такие же сочетания используются и в обыден-
ных «изобразительных» описаниях. Ср., например, фрагмент текста из размещен-
ного в Интернете интервью с кинооператором Ю. Гармашом: Шсля цйл карти-
ни мет piK не давали працювати... Був там, зокрема, етзод: син iiuoe до Mamepi й
uic в руках букет полъових волошок. А я знайшов мДце, де стояла стара хата,
а бит нанимала поляна, де цвгв жовтий коровяк, ср. [Кобозева 2000]8.
Отдельный интерес представляют сочетания данных слов с глаголами, обо-
значающими отклонение их позиции от вертикального положения. В литера-
турных текстах, особенно XIX в., часто встречается почти клишированное со-
четание — хата похилилася (букв, ‘наклонилась, склонилась’) и похила хата
Напр.: Уата була третя од ктця й стояла край вишневого садочка. Вона була
мала, стара, аж похилилась uaoiK (И. Нечуй-Левицкий). В то же время будинок
7 Русск. находиться в украинском языке соответствуют два глагола — знаходитися
(по отношению к неодушевленным объектам) и перебувати (для обозначения место-
нахождения человека — Bin перебувас за кордоном ‘Он находится за границей’, его со-
стояний — Bin перебувас на меж1 первого зриву и пр.; за это уточнение я благодарна
В. М. Трубу).
8 Разумеется, семантика сочетаний типа дом стоит этим не исчерпывается. Так, воз-
можной в данном случае является и «функциональная интепретация», предложенная
Е. Рахилиной для стоять, см. [Рахилина 2000: 288—295]. Ср. ниже примеры с глаголом
похилитися, в которых наклонное положение дома можно трактовать как «функцио-
нально недостаточное».
46 - 3595
722
Г М. Яворская
с трудом можно представить себе в таком положении, если только речь не идет
о сносе, взрыве и т. п., то есть ситуацией непосредственно перед падением.
Показательно, что украинский язык выбирает для описания положения хаты
глагол, применяемый в данном значении по отношению к деревьям, горам,
садам, то есть природным объектам. Ср.: верба похилилася над водою. Или: Гора
похила до р1чки [Гршч., III: 386]. Таким образом, хата оказывается как бы при-
равненной к природным объектам, а не артефактам (ср. русск. покосившийся
домик с иной, «геометрической» мотивацией глагола) (о роли геометризиро-
ванных форм в городской цивилизации см. [Арутюнова 2001]).
Нужно отметить также, что похилитися содержит в своем значении признак
‘старый’. Ср. прилагательное похилий в предикативной позиции по отношению
к человеку ‘сутулый, согнувшийся (под беременем лет)’, а также атрибутивное
похилий в1к ‘преклонный возраст’ Таким образом, сочетания хата похилила-
ся, похила хата (но не *похилий будинок) оказываются связанными не только
с положением в пространстве, но и с изменениями во времени. Не случайно они
часто оказывается в одних контекстах со стара хата. То есть признак «воз-
раст» входит в семантику обозначений дома.
В связи с этим имеет смысл сказать несколько слов о семантической интер-
претации сочетаний стара хата, с одной стороны, и старий будинок, старий
diM — с другой. Если использовать предложенные Е. В. Рахилиной семантичес-
кие интерпретации употребления прилагательного старый с именами вещей
вкупе с ее идеей, что описание семантики прилагательных прямо связано с по-
строением семантической классификации существительных [Рахилина 2000], то
оказывается, что хата и будинок принадлежат по этому признаку к разным
классам имен. Если сочетание старий будинок отсылает к завершающей фазе
«срока жизни» дома, в которой изменения, связанные с течением времени, вос-
принимаются как ухудшение, то стара хата в этом смысле оказывается боль-
ше похожей на старое дерево или старое вино (о которых пишет автор — [Там
же: 197]) — с течением времени она приобретает некоторые дополнительные
признаки и совсем не обязательно становится хуже. Недаром стара хата во
многих контекстах отсылает к понятию «родина» и синонимизируется с pidua
хата, батыавська хата (‘родительский дом’). Примечательно, что стара хата
в отличие от старий будинок, по-видимому, не допускает интерпретации ‘ста-
ринная’ Это подтверждается сомнительностью сочетания ™старовинна хата
при полной естественности старовинний будинок. Отсутствие связи с миром
истории лишний раз подчеркивает связь хаты с миром природы.
Еще один глагол, использующийся для определения местоположения дома, —
притулятися ‘прижиматься, прислоняться (к чему); приютиться (где)’ с конно-
тацией «в поисках защиты» (Ср. притулок ‘пристанище, убежище, приют’).
В таких случаях названия дома почти обязательно выступают с уменьшительны-
ми суффиксами: На зеленому горбочку, у вишневому садочку И Притулилася ха-
тинка (Л. Украинка). Так несколько парадоксальным образом оказывается, что
жилище, выполняющее функцию защиты человека, само нуждается в защите.
Дом, так же как и человек, уязвим. И функцию «приюта», места, где может «спря-
таться» дом, берет на себя в этом случае природный объект — сад или лес.
О концепте ДОМ' в украинском языке
723
Городское пространство оказывается в этом смысле менее «милосердным»9.
В нем дом (будинок) может спрятаться или, скорее, затеряться среди других до-
мов, но не получить приют.
Существует предположение, согласно которому различия в устройстве город-
ского и сельского пространства, в частности, те, что касаются концепта дома,
могут быть следствием изначального — индоевропейского — различия между
городом, связанным с идеей ограждения, и селением, где эта идея отсутствовала.
Особенно интересно, что в индоевропейских языках в роли названий села вы-
ступают иногда продолжения и.-е; *ueik- (праслав. *vbsb), «сливающиеся с по-
нятием ‘дом, жилье’, но никогда не смешивающиеся с понятием ‘город’» [Тру-
бачев 1991: 197]10. Если это так, то в индоевропейской традиции понятие дома
не только как строения, но как места, где человек находится «у себя», оказыва-
ется связанным более прочными связями с селом, и эти связи могут воспроизво-
дится позднее уже как типологические, а не генетические в других по происхож-
дению лексемах. Украинский материал как будто бы это подтверждает.
В соответствии с принадлежностью дома к городскому или сельскому про-
странству в украинском языке выстраивается граница внешнего и внутреннего
пространства дома, «своего» и «чужого». При этом хата, уподобляясь в не-
которых отношениях природному объекту, оказывается вследствие этого спо-
собной распространить сферу действия домашнего, «своего» пространства на
гораздо большее расстояние, чем будинок, в котором это пространство в луч-
шем случае ограничено его стенами, а то и стенами еще более узкого простран-
ства внутри него - отдельного помешкання ‘квартиры’
Итак, хата в украинском языке воспринимается как часть некоего большего
пространства, которое складывается, в свою очередь, из разнообразных отдель-
ных членений как «природно-культурного» — садок, город, так и хозяйствен-
ного свойства— deip, nodeip’n, клуня и т. д. Показательно, что очень употре-
бительное вийти з хати и парное к нему зайти до хати, указывают не на выход
за пределы «своего пространства», но на перемещение в его границах, анало-
гично тому как заходя в комнату и выходя из нее мы остаемся в пределах своей
квартиры. Следует, кроме того, принять во внимание, что хата имеет также
значение ‘комната; жилая часть внутреннего помещения дома’ (ср. русск. сниж.
хата ‘квартира’), а разнонаправленные глаголы вийти и зайти фиксируют одну
и ту же, в одном случае начальную, а в другом конечную, точку внутри этого
помещения.
Если сравнить эти употребления с аналогичным на первый взгляд вийти
з дому, то последнее способно приобретать совсем иной смысл, связанный
9 О предоставления приюта как акте милосердия см. [Левонтина 1995а].
10 В качестве подтверждения данной семантической связи можно было бы привести
также типологически сходные германские данные, где понятия «дома», «жилья» (но
также «родины» и «селения») оказываются представленными в рефлексах и.-е. *kei-
'лежать’: др.-в.-н., ср.-в.-н. heim ‘родина’, др.-англ, ham, англ, home, готск. haims ‘се-
ление’, др.-фризск. hem, ham ‘дом, селение’, см. [Klein 459]. Сюда же относится и слав,
semja — русск. семья.
46*
724
Г М. Яворская
с долгой дорогой-путешествием. Например: Розказував йце dcuii Кранъцовсъкий,
що теперииня вандр!вка одна 13 слабших {...) Давтшш вандр1вки були лтиа. Пе-
pedmopiK, пригадус co6i, що на однш вандргвщ та вийшов i3 дому в таку пору, що
жито ще зеленело та й стояло на пне Як же вернув, то воно еже пожовкло та
й гетъ виляглои (Л. Мартович). Заменить в данном случае вийшов 1з дому на
вийшов 1з хати не удается. При вийшов з хати наиболее естественными явля-
ются указания на время в пределах суток, что одновременно ограничивает и
период отсутствия. Действительно, если говорят, что человек ушел из дому
утром, то это, скорее всего, значит, что самое позднее к ночи он вернется.
И в таких контекстах хата и дом в принципе взамозаменимы. Но если сказа-
но, что он ушел весной, то это то же самое, что сказать он отправился в долгий
путь, поскольку ушел весной задает возвращение в пределах не дневного, а се-
зонного цикла. В этом случае в украинском языке возможно только слово diM.
Обращает на себя внимание, что перемещения, связанные с хатой, описываются
главным образом в связи с временными обозначениями, отражающими цик-
лическую модель времени, а не линейную, что коррелирует с «круговой» про-
странственной моделью вокруг хаты.
Хата и те объекты, которые с ней связаны, включая такие отдаленные, как
поле, левада, ставок и даже р1чка, входят в обжитое пространство, напоминающее
все шире расходящиеся круги. В этом пространстве могут действовать как цен-
тростремительные, так и центробежные силы, что проявляется на уровне текста
при реализации различных повествовательных стратегий. В первом случае опи-
сание строится в направлении от периферии, постепенно сужаясь к центру —
дому и человеку: ХИж горами там долина И В тш долит с хатина IIВ xamuui dieuu-
нонька II Д1вчинонька-голубонька (С. Руданський). Во втором, наоборот, мир как
бы расширяется в глазах человека, выходящего из дома. Как представляется, укр.
хата более естественно вписывается в первый тип описания, который условно
можно определить как «(мысленное) возвращение домой». Это допущение нуж-
дается в дополнительных подтверждениях, но нельзя не заметить, что оно согла-
суется с преимущественно ностальгической модальностью современных контекс-
тов, связанных с упоминаниями о родном доме, где фигурирует своя,р1дна, стара,
батыавсъка, мамина хата. Во втором типе описания — центробежном — ситу-
ация «выхода из дома» часто подается глазами ребенка, открывающего мир.
Несмотря на всю широту охвата, такое пространство оказывается в принципе
замкнутым (в пределе — линией горизонта). Даль (npocmip, далечшъ) манит, но
скорее полюбоваться собой, чем пуститься в путь.
В связи с этим кажется закономерным отсутствие концептуальных связей
хаты с дорогой или путем. Вокруг хаты мы обнаружим, скорее всего, стежки —
снова-таки природные объекты, перепутанные и хорошо вписывающиеся в этот
закругленный ландшафт, но при этом практически не предусматривающие, в от-
личие от дороги и пути, метафорического выхода в экзистенциальное или мен-
тальное пространства [Арутюнова 1999]. Интересно, что хата, стоящая край
11 То есть «вышел (ушел) из дому, когда жито только зазеленело, а вернулся, когда оно
уже пожелтело».
О концепте ДОМ’ в украинском языке
725
дороги, является объектом ущербным, маргинальным во всех смыслах — она или
заброшена, или принадлежит бедняку: Хата шевця Омеляна Шкути... стояла на
самому копр посаду — друга од краю, при битш дороз1. (...) Господарство в шев-
ця — нужденне, як i сам швецъ. Стара хата з перекошенный вшонницями, пов/тка,
плетений хлгв — увесь Шкутин статок (Ю. Мушкетик). Это особенно показа-
тельно при сравнении с русск. дом у дороги, которое, наоборот, отсылает к «про-
тотипическому» дому. В связи с этим можно предположить, что дорога оказы-
вается границей обжитого сельского пространства и одновременно пределом
сферы действия хаты12.
Обжитое пространство vs. пустота. Хата-пустка. Чему же противопоставлено
такое обжитое пространство? Здесь можно обратиться к соображениям Э. Бен-
вениста, по мнению которого дом в индоевропейских языках изначально был
противопоставлен пустому, необжитому пространству, в частности необработан-
ному полю, о чем свидетельствует между прочим такой пример, как греческое
прилагательное, производное от dypoq ‘поле’ — dypiot;, которое означает ‘дикий’
и «в некотором смысле является противоположностью того, что по латыни име-
нуется domesticus ‘домашний’ и тем самым связывается с domus», см. [Бенвенист
1995: 208]. В украинском языке понятие необжитого, противопоставленного
дому-хате пространства наиболее интенсивное выражение находит в слове пуст-
ка, производном от пустий ‘пустой; бесполезный’. По данным «Словаря» Грин-
ченко пустка означает: 1) нежилой, опустевший дом и 2) участок земли, принад-
лежащий лицу, выбывшему из сельского общества [Гршч., III: 501] (ср. также
форму хата-пустка). В современном языке слово пустка употребляется и в аб-
страктном значении ‘пустота; опустошенность’, связанном также с эмоциональ-
ными состояниями (пустка в душг).
Таким образом, мы имеем дело с нетривиальной ситуацией, когда рассмат-
риваемая оппозиция реализуется на уровне одного и того же денотата, взятого
в различных модусах своего существования, иначе говоря, и в том и в другом
случае отсылает к дому. То есть одно и тоже физическое пространство может
выступать и как средоточие покоя и порядка, и как вместилище сил разрушения
и смерти (ср. значение ‘могила’, зафиксированное для укр. хата, а также домо-
вина ‘гроб’). Недаром в литературных текстах предметом описания в таких слу-
чаях может становиться один и тот же дом. Ср: (1) Ильки дiждaв Чтка тепла,
зараз накупив дерева, найняв Maucmpie i заложив над самим шляхом не хату, а щлий
невеличкий будинок. Поки люди налагодилисъ з жнивами, то на його deopi, зам1сть
похилог хатини, стояв веселий будинок i гордо позирав на вулицю великими вина-
ми з зеленими втоницями; (2) Чтчину хату опечатали, забили. У н1й odui соей та
сичг плодилися та собаки товклися по городу, що увесь заргс бур 'яном, як лДом.
Через piK — веселе колись м1сце опустилося, зглухло. Облупана пустка стояла ще
страшнииа, н1ж та, котру купив Хрущ (П. Мирний).
12 Ср. работу Т. В. Радзиевской, посвященную украинскому концепту шлях, где сделан
вывод о том, что шлях, являясь частью обжитого пространства, одновременно выво-
дит человека за его пределы, в пространство новое и опасное [Радзиевская 1997].
726
Г М. Яворская
В приведенных примерах изменение модуса существования дома сопровож-
дается варьированием обозначений. Поднимаясь вверх «по лестнице культу-
ры» хата (похила хатина) становится будинком, тогда как «спускаясь», возвра-
щаясь в царство природы, с заглохшим огородом и одичавшими животными,
она выглядит снова как хата, а затем уже пустка. Заброшенный дом оказы-
вается как бы «выставленным» за пределы социального пространства — хозяй-
ственного и коммуникативного (связанного в следующем примере «сетью тро-
пинок»): По сел1 6uii вузенъки стежки eci хати докупи пов’язали, лише Федорова
хата стояла поза сйцею стежок, як пустка (В. Стефаник).
Следует подчеркнуть, что пустка в смысле противоположности обжитому
пространству описывает некоторое «вторичное» состояние, нарушение преж-
де бывшего «нормального» положения вещей. В этом смысле хата-пустка ве-
дет себя подобно одичавшему саду или заброшенному полю и отсылает к си-
туации, когда упорядоченное культурное пространство по вине оставившего
его человека оказывается брошенным на произвол хаотизирующего воздей-
ствия природы. Одновременно и в связи с этим возрастает роль человека как
хозяина дома, его ответственность перед домом.
Именно близостью хаты к природным объектам и связанной с этим опасно-
стью превращения ее в пустку можно объяснить некоторые стереотипы поведе-
ния в украинской культуре, где очень большое значение придается поддержанию
дома и связанного с ним хозяйственного комплекса в порядке. На языковом
уровне очень показательным в этом смысле является глагол поратися (не име-
ющий лексического соответствия в русском языке), который специально предна-
значен для обозначения такого рода деятельности. Он охватывает совокупность
ежедневных и обязательных хлопот по хозяйству в пределах дома (поратися в ха-
mi) и подворья, включая приготовление пищи (поратися бйгя печ1), уход за ма-
ленькими детьми и домашними животными, приведение в порядок дома (мы-
тье, чистка, подметание), работу на огороде, заготовление дров и проч. При этом
поратися означает выполнять все эти действия тщательно и умело. Связь пора-
тися со «своим», домашним, пространством подтверждается между прочим тем,
что работа на огороде обозначается как поратися на городу а работа в поле так
никогда не называется — *поратися в полк
Той же необходимостью поддержания хаты в порядке объясняется, по всей
видимости, и пристальное внимание к ее экстерьеру, что проявляется в припи-
сывании «правильной» хате таких эстетических признаков, как бига, чепурна
(«аккуратная, прихорошившаяся»), весела.
Что касается хозяина и хозяйки хаты, то их роль сводится прежде всего
к управлению домом (ср. в семантическом плане мотивировку в гр. 8djiap ‘су-
пруга’, в котором выделяют элементы Зар,- ‘дом’ и ар- из корня арарюхо
‘приводить в порядок’, см. [Бенвенист 1995: 198]) и не предусматривает ника-
кого своеволия (ср., с одной стороны, синонимы хазяйнувати, господарюва-
ти ‘вести хозяйство’, а с другой — панувати).
В заключение следует заметить, что если центральной для концепта ДОМ
считать идею «своего» пространства, то в украинском языке эта идея наиболее
О концепте "ДОМ’ в украинском языке
727
тесным образом оказалась связанной с хатой. И поэтому даже в современных
городских домах, которые в украинском обозначаются как будинки, внутреннее,
«свое» пространство, свои квартиры продолжают называть хатой. Заходъте до
хати — говорит хозяйка такой квартиры гостю, поднявшемуся перед этим в лиф-
те на 16-й этаж. И, заходя, гость произносит — Добры eeuip вам у хату.
Литератур а
Арутюнова 1999 — Н. Д. Арутюнова. Путь по дороге и бездорожью И Логический
анализ языка: Языки динамического мира. Дубна, 1999.
Арутюнова 2001 — Н. Д. Арутюнова. Символика уединения и единения в текстах До-
стоевского И Язык и культура: Факты и ценности: К 70-летию Ю. С. Степанова. М., 2001.
Бенвенист 1995 — Э. Бенвенист. Словарь индоевропейских социальных терминов /
Пер. с фр. М., 1995.
Бубенок 1997 — О. Б. Бубенок. Ясы и бродники в степях Восточной Европы (VI —
начало XIII вв.). Киев, 1997.
Иванов, Гамкрелидзе 1984— В. В. Иванов, Т. В. Гамкрелидзе. Индоевропейский
язык и индоевропейцы. Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и
протокультуры. Тбилиси, 1984.
IcTopifl... 1983 — Icmopix украшсько! Л1тературно‘1 мови. Лексика i фразеолопя.
Кшв, 1983.
Кобозева 2000 —И. М. Кобозева. Грамматика описания пространства И Логический
анализ языка: Языки пространств. М., 2000.
Левонтина 1995 — И. Б. Левонтина. Дом 2, жилище, жилье, жилплощадь, резиден-
ция // Новый объяснительный словарь синонимов русского языка: Проспект / Под об-
щим рук. акад. Ю. Д. Апресяна. М., 1995.
Левонтина 1995а —И. Б. Левонтина. Пристанище, приют 1, угол 3, обиталище, оби-
тель 2, кров, крыша над головой И Новый объяснительный словарь синонимов русского
языка: Проспект / Под общим рук. акад. Ю. Д. Апресяна. М., 1995.
Радзювська 1997 — Т. В. Радзювська. Концепт шляху в украшсьюй мовё посднан-
ня ще! простору i руху // Мовознавство. 1997. № 4—5.
Рахилина 2000 — Е. В. Рахилина. Когнитивный анализ предметных имен: семанти-
ка и сочетаемость. М., 2000.
Трубачев 1991 — О. Н. Трубачев. Этногенез и культура древнейших славян. Линг-
вистические исследования. М., 1991.
Яворська 1999 — ГМ. Яворська. Мовш концепти кольору. До проблеми категори-
зацп // Мовознавство. 1999. № 2—3.
Buck 1949 — Е. D. Buck. A Dictionary of Selected Synonyms in the Principal Indo-Euro-
pean Languages. A Contribution to the History of Ideas. Chicago, 1949.
Gandelman 1988 — C. Gandelman. The Semiotic square as a “catastrophe” // Semiotica.
1988. Vol. 70, 1/2.
Список сокращений
АЮЗР— Архив Юго-Западной России. Т.1, ч. 3. Киев, 1863.
ЕСУМ — Етимолопчний словник украшсько! мови: В 7 т. / Пщ ред. О. С. Мельни-
чука. Ки!в, 1982. Т. 1.
728
Г М. Яворская
Гршч. — Гршченко Б. Д. Словарь укра'ГнськоУ мови. Т. 1—4. Кшв, 1907—1909 (пере-
видано фотоспособом. Кшв, 1997).
Фасмер — Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: В 4 т. Т. 4. М., 1987.
ЭССЯ — Этимологический словарь славянских языков: Праславянский лексичес-
кий фонд / Под ред. О. Н. Трубачева. Вып. 8. М., 1981.
Klein — Klein Е. A. A Comprehensive Etymological Dictionary of the English Language.
In 2 vol. Amsterdam etc., 1966. Vol. 1.
ИСТОРИЯ ЯЗЫКА — ИСТОРИЯ КУЛЬТУРЫ
Е. Э. Бабаева (Москва)
О ГРАМОТЕ И ГРАМОТЕЯХ (Ф. ПОЛИКАРПОВ И
А. КАНТЕМИР: ОПЫТ СОПОСТАВИТЕЛЬНОГО АНАЛИЗА
НЕКОТОРЫХ КЛЮЧЕВЫХ ПОНЯТИЙ ФИЛОЛОГИИ)
Филологические взгляды Федора Поликарпова (ок. 1670 г.— 12 января
1731 г.), директора московского Печатного двора, филолога и переводчика,
автора славяно-греко-латинского Букваря (1701), Треязычного лексикона
(1704) и грамматики, оставшейся в рукописи1, и Антиоха Кантемира (10 сен-
тября 1709 г. — 31 марта 1744 г.), дипломата и поэта, объединяет тот факт, что
отправным пунктом развития этих взглядов являлась культурно-языковая по-
литика Петра I. Ф. Поликарпов был одним из последних «традиционалистов»,
он искал компромисс между своими взглядами на книжность, сформировавши-
мися в конце XVII в., и требованиями к культурно престижному тексту, сфор-
мулированными Петром I2; А. Кантемир стал одним из первых «новаторов»,
стремившихся соотнести русскую культуру с европейской.
В исторической перспективе может показаться, что наследие Ф. Поликар-
пова не перешагнуло границ петровской эпохи и что его труды были незначи-
мыми для дальнейшей истории лингвистической мысли в России. Но именно
сочинения Ф. Поликарпова во многом определили направление и суть линг-
вистических разработок и споров XVIII в. В частности, А. Кантемир, работая
в 30—40-е гг. над составлением русско-французского словаря3, с большим до-
верием отнесся к словнику Треязычного лексикона, позаимствовав из него 84%
единиц4. Однако перенесение того или иного понятия из одного словника в дру-
гой часто сопровождалось его переосмыслением.
Ф. Поликарпов впервые в восточнославянской традиции глубоко и всесто-
ронне осмыслил церковнославянскую норму послениконовского периода и дал
ее полное описание. По мнению Ф. Поликарпова, «славенский» язык, послу-
1 См. [Поликарпов 2000].
2 См. подробнее [Живов 1996: 84—86].
3 Трехтомная рукопись русско-французского словаря хранится в отделе рукописей
РГБ в собрании Н. П. Дурова (Ф. 96. № 43,1—3); в настоящее время автором статьи ру-
копись подготовлена к печати. В настоящей статье при цитировании данной рукопи-
си указывается автор и том (например, [Кантемир. I]).
4 Лексикон Ф. Поликарпова значительно уступает словарю А. Кантемира по объему:
он насчитывает 19712 словарных статей, тогда как в словаре Кантемира их более 47000.
В целом доля единиц в словаре Кантемира, восходящих к лексикону Ф. Поликарпова,
составляет 35%.
730
Е. Э. Бабаева
живший «источником» для других языков (польского, чешского, сербского,
болгарского, литовского, малороссийского и «иных множайших»)5, был свя-
зан отношениями преемственности с греческим как с языком «премудрости»,
от которой произошла православная вера: «Благочестивейший наши россий-
стии царие, яко воистинну суще благочестия и престола греческаго преемни-
цы, — писал он, — тако и премудрости оных явишася ревнители и хранители»6.
В Треязычном лексиконе слово премудрость толкуется через отсылку к слову
мудрость', ср. толкование прилагательного премудрый через греч. <)ЛЕроофО(;
оосрод и лат. vehementefr sapiens7 Существительное мудрость толкуется через
греч. ооф'ш, обфшца и лат. sapientia; ср. мудрец — оофютт|с;, sapiens8.
Кроме того, «славенский» язык согласно Ф. Поликарпову являлся преемни-
ком греческого как носителя собственно «знания» в области «свободных наук
и всяких художеств»9; ср. соотнесение слова знание с греч. ёяиггтщц, yvcbou; и
лат. cognitio, scientia, ‘знатель’ — с греч. ёякзтцооу и лат. cognitor10.
Центральным понятием для Ф. Поликарпова являлась, безусловно, «премуд-
рость»; говоря о «похвальностях многоучения», он отмечал, что главным его
следствием является «прозерцателство божия премудрости и богоявления»11.
Греческому языку и его преемнику «славенскому» языку Ф. Поликарпов
противопоставляет латинский, использующийся в «гражданских и школьных
делах»12, т. е. имеющий сугубо светские функции13.
Книжный язык, принявший на себя функции передачи «премудрости» и
«знания», обладал, по мысли Ф. Поликарпова, несколькими регистрами.
Ф. Поликарпов признавал наличие в «славенском» языке устаревших, неупо-
требительных категорий и форм (к таковым он относил, например, двойствен-
ное число, форму родит, падежа множеств, числа от кратких прилагательных,
формы связочного перфекта и некоторые другие)14. В черновом предисловии
к переводу «Географии генеральной» Варения (1716) Ф. Поликарпов называ-
ет язык своего перевода «общенародным российским», противопоставляя его
«славенскому», в котором следует «хранити по возможному регулы чина грам-
матическаго»15. Анализ языка перевода показал, что отказ от церковнославян-
ского языка реально выразился в устранении именно таких, сугубо книжных
форм16. Выбор данного варианта книжного языка обоснован коммуникативной
5 См. [Поликарпов 1704, л. 2].
6 См. [Поликарпов 1704, л. 6 об.].
7 [Поликарпов 1704, 2-я паг., л. 42].
8 [Поликарпов 1704, л. 175].
9 [Поликарпов 1704, л. 6].
10 [Поликарпов 1704, л. 125 об.].
11 [Поликарпов 2000: 139].
12 [Поликарпов 1704, л. 6 об.].
13 См. [Живов 1996: 84—86].
14 См. подробнее [Поликарпов 2000: 105—106].
15 См. [Поликарпов 2000: 336]. В печатном варианте предисловия язык перевода назван
«гражданским посредственным наречием» [Варений 1718, л. 17 об.].
16 См. [Живов 1986; 1996: 91—95, 99—100].
О грамоте и грамотеях...
731
задачей: тем, что книга адресовалась «юновозрастным студентам науки сея»17.
В данном случае можно говорить о том, что «чистый» «славенский» язык со-
относится с «премудростью», а его упрощенный вариант — со «знанием».
Вместе с тем Ф. Поликарпов противопоставлял «славенский» язык некниж-
ному «великорусскому», не являвшемуся частью той культуры, которую он
защищал.
А. Кантемир также различает «премудрость», «мудрость» и «знания». «Пре-
мудрость» или «высшую (небесную, истинную) мудрость» он соотносит с бо-
жественным началом; ср. в комментариях к Сатирам I и III: «Мудрость всебла-
гая. То есть Бог, понеже он не только мудр, но самая Премудрость, к тому ж и
всеблаг»18; «Высшей мудрости. Небесной, божественной мудрости»19, а также
к переводу писем Горация: «Древние философы, как мы, уверены были, что
истинная мудрость от Бога с небес приходит»20.
Одновременно А. Кантемир сближает понятия «мудрость» и «знание». Так,
в русско-французском словаре А. Кантемира мудрость (sagesse, savoir) и зна-
ние (savoir, science, connoissance)21 имеют общий франц, эквивалент — суще-
ствительное savoir, употреблявшееся как для передачи представлений о «муд-
рости», так и для обозначения знаний, приобретенных в процессе обучения22.
Как показывают другие контексты, «мудрость», по мысли А. Кантемира, имела
общую со «знанием» область компетенции — науки и художества23, а также
оказывалась связанной с особой сферой — учением о морали; ср. примечание
к Песни IV («В похвалу наук»): «Именем мудрости разумеет [стихотворец] все
науки и художества, наипаче же нравоучение»24.
Упоминание этики в связи с «мудростью» объясняет еще одну особенность
восприятия А. Кантемиром данного понятия. Согласно традиции «наставле-
ние» является прерогативой поэтов25. Слово мудрец А. Кантемир переводит как
17 [Поликарпов 2000: 336].
18 [Кантемир. Сочинения, I: 31].
19 [Кантемир. Сочинения, I: 76].
20 [Кантемир. Сочинения, I: 418].
21 [Кантемир. I. л. 499; 11, л. 158]. Ср. толкование слов ‘знатель’ и ‘знаток’ через франц,
connoisseur [II, л. 499].
22 См. [Исторический словарь французского языка, III: 3404].
23 В Сатире I А. Кантемир упоминает Минерву: «Минерва, у древних, богиня мудрос-
ти и всех художеств» [Кантемир. Сочинения, I: 201]. Кантемир отождествляет эту бо-
гиню с Афиной; ср. изложение истории ее рождения: «Рожденна она из мозгу Юпите-
ра без матери. Бог бо сей, заставя Вулкана ударить себя в лоб молотком, по ударе
произошла богиня сия» [Там же].
24 [Кантемир. Сочинения, 1: 316]. Ср. соотнесение: нравоучение — la morale [Кантемир.
II, л. 249].
25 Ср. изложение этой точки зрения в “De arte poetica” Ф. Прокоповича, текст которой
был, по всей видимости, известен А. Кантемиру: «Поэты прививают добродетели
душе, искореняют пороки и делают людей, раз они избавлены от вожделений, достой-
ными всяческого почета и хвалы. И они делают это тем легче и успешнее, что стихи
их в силу наслаждения, порождаемого размером и стройностью, охотнее слушаются
732
Е. Э. Бабаева
sage26; заметим, что франц, sage, начиная с XVI в., могло использоваться в ка-
честве синонима существительного philosophe27. С другой стороны, в античной
традиции греч. скхрш могло употребляться по отношению к поэзии (например,
у Пиндара в «Олимпийских одах» и Ксенофонта Афинского в «Анабасисе»).
Соположение понятий мудрец-философ-стихотворец отразилось в примечании
А. Кантемира к его переводу 53-й песни Анакреонта («О шипке»), где он пи-
шет: «Мудрецами греки стихотворцев называли, для того что все бывали почти
философы»28.
Область «премудрости», понимаемой как воплощение божественного нача-
ла, А. Кантемир соотносит со «славянским» языком — языком православия. В
одном из комментариев к книге Локателли «Московские письма»29 он пишет:
«Для богослужения, церковных дел и других высоких духовных вещей исполь-
зуется древний славянский язык»30.
Однако, обращаясь к традиции, А. Кантемир апеллирует к древним не как
к носителям «премудрости», а в первую очередь как к носителям знаний.
В предисловии к переводу истории Юстина (1729—1742) он пишет, что науки
«из Египта в Грецию, от Греков к Римлянам, от Римлян в Италию, в Англию,
в Германию, и во Францию перенеслись»31. В комментариях к книге Локателли
«Московские письма» А. Кантемир особенно выделяет Италию как страну-
посредника европейской рецепции знаний, идущих от античности32. В при-
мечании к Песне IV излагается та же мысль: «Когда в Италии науки уже за-
велися, то по малу и в прочих европейских народах, во Францию, Германию,
Англию, даже и до северных краев распространились»33.
Распространение знаний, по мысли А. Кантемира, неотделимо от процесса
обогащения языка. Обращаясь к европейскому опыту в предисловии к переводу
истории Юстина, А. Кантемир пишет: «Все те народы один другого книги пе-
реводили от чего не толко знание наук и художеств размножилось, но и язык
их обогащен многими новыми словами»34.
с большим удовольствием прочитываются, легче заучиваются, глубоко западая в души»
[Прокопович 1961: 344]. О представлениях о мудрости поэтов и архаических корнях этих
представлений см. [Н. П. Гринцер, П. А. Гринцер 2000, гл. I—II].
26 [Кантемир. II, л. 158]; ср. у Поликарпова: CKxpiorrig, sapiens [1704, л. 175].
27 См. [Исторический словарь французского языка, III: 3353].
28 [Кантемир. Сочинения, I: 381].
29 Книга Локателли, содержащая описание его пребывания в России, без упоминания
имени автора вышла на французском языке в 1736 г. В 1738 г. она была переиздана в
немецком переводе; к этому изданию были приложены пространные комментарии
А. Кантемира.
30 “In ihrem [Russischen Nation] Gottesdienst, Kirchen-Sachen und andern hohen geislichen
Dingen die alte Slavonische Sprache eingefiihret” [Локателли 1738: 460].
31 Ркп. РНБ, Q. IV 382, л. 2 об.
32 См. [Локателли 1738: 236].
33 [Кантемир. Сочинения, I: 319].
34 Ркп. РНБ, Q. IV. 382, л. 2 об. Заметим, что А. Кантемир выступает за введение в обо-
рот только таких заимствований, которые служат распространению новых знаний. Не-
обоснованное обращение к заимствованием им осуждалось. Так, например, А. Кантемир
О грамоте и грамотеях...

Таким образом, концепция А. Кантемира, подобно концепции Ф. Поли-
карпова, подразумевала наличие образцовых текстов, сформированных в
процессе переводческой деятельности. Но если концепция Ф. Поликарпова
была ориентирована на текст Писания, воплощавшего «премудрость», то для
А. Кантемира важно было перенесение на русскую почву европейского опы-
та, лежавшего в области «знания». Эта идея лежит в основе его переводчес-
кой практики* 35.
Смена ориентации находит выражение и в том, что основной языковой си-
стемой А. Кантемир признает русский язык, связанный со «славянским» гене-
тически. В уже цитировавшемся комментарии к книге Локателли А. Кантемир
пишет: «Регулярный и принятый в обычной жизни русский язык является до-
черью славянского... Этот язык очень богат словами и используется сегодня
самым активным образом»36. Характерно обращение А. Кантемира к критерии
богатства языка; как известно, данная категория являлась, наряду с категори-
ей свободного/фиксированного порядка слов в предложении, центральной в ев-
ропейской дискуссии конца XVII — начала XVIII в. о совершенной структуре
языка37. Можно предположить, что для А. Кантемира являлась актуальной
именно проблема обоснования совершенства русского языка, проявляющего-
ся в его структурном потенциале, тогда как Ф. Поликарпов отстаивал досто-
инство традиционного книжного языка, апеллируя к его преемственности по
отношению к сакральным языкам.
В основу филологической концепции Ф. Поликарпова было положено по-
нятие «писмя», поскольку именно с буквы как с простейшей строевой едини-
цы начинается формирование и разрушение смысла текста (причем последнее
ведет к такому важному следствию, как отклонение от «премудрости» или
считает, что чрезмерное обращение к иностранным словам является характерной чертой
«придворного стиля», содержащего множество «темных» мест (“Der hoff-Stylus hat zwar
die gewohnliche Sprache zum Grunde, dabei aber viel dunkles in sich und bedienet sich fast aller
Kunstworter der AuBlander” [Локателли 1738: 460]).
35 Ср., например, замечания в предисловии к переводу Песен Анакреонта: «...многие
переводы сих песен на разных языках сочинены. Такое общее о Анакреонте доброе
мнение побудило меня сообщить его и нашему народу» [Сочинения, I: 341]; Посланий
Горация: «...творения его не только в его временах Августу кесарю и знатнейшим рим-
лянам были любезны, но и через слишком семнадцать веков при всех ученых людях во
всех почти народах заслужили себе многое почтение. Для того и я желая дать на нашем
языке опыт перевода латинских стихотворцев, чаял, что не мог бы сыскать лучшаго»
[Сочинения, I: 385] или истории Юстина: «...мое предприятие может быть подаст ис-
куснейшим повод обогатить народ наш переводами древних списателей греческих и
латинских, которые всего лучше могут взбудить в нас охоту к наукам» (Ркп. РЫБ, Q. IV
382, л. 2 об.).
36 “Die ordentliche und durchgehends im gemeinem Leben ubliche RuBische Sprache ist eine
Tochter der Sclavonischen... Zelbige [RuBische Sprache] ist sehr Wortreich une wird heut zu
Tage mit grossen Fleifi excoliret” [Локателли 1738: 460].
37 Ср. апологию свободного порядка слова в предложении в русском языке в знамени-
том Письме Харитона Микентина к приятелю о сложении стихов русских [Кантемир.
Сочинения, II: 2—3].
734
Е. Э. Бабаева
православия). Можно говорить о том, что Ф. Поликарпов придает закончен-
ный вид средневековой концепции, согласно которой орфография непосред-
ственно связана с ортодоксией. В связи с этим грамматике как учению, ко-
торое объясняет, как «добре глаголати и право писати», и само название
которого этимологически связано с понятием «буква», придавался статус ба-
зовой области знания38.
В Треязычном лексиконе Ф. Поликарпов кодифицирует слова грамматей и
грамотный в качестве синонимов. Она толкуются через греч. ураццатеис;, лат.
literatus, litterator, eruditus. Однако многозначность греческого и латинских эк-
вивалентов снимается специальным пояснительным толкованием-перифразой:
«искусный писанию»39 Таким образом, основным свойством «грамматея» и
«грамотного» признается активное владение графико-орфографической систе-
мой; ср. также соотнесение слова грамота с лат. litera40.
В словаре А. Кантемира оба слова кодифицируются в двух значениях. Сло-
во грамотный в первом значении обозначает ‘того, кто умеет читать и пи-
сать’41. Во втором значении оно синонимизируется со словом грамматей: они
оба соотносятся с франц, homme de lettre, savant42. Наконец, слову грамма-
тей А. Кантемир приписывает значение ‘писатель’43. Кодификация данных
значений связана, вероятно, с соположением понятий «грамота» и “lettres”44 45.
Форма множественного числа франц, lettre, как известно, легла в основу та-
ких, например, ключевых понятий, как belles-lettres и republiques des lettres.
Таким образом, две данные номинации (грамматей и грамотный)^ покры-
вают три типа деятельности человека: чтение и письмо, ученые занятия и
литературные труды. Интересно, что ориентация на европейский круг поня-
тий, объясняющаяся необходимостью соположить русскую и французскую
языковую картину мира, приводит к актуализации представлений об учено-
сти и литературной деятельности, которые реализовывались также в форме
множественного числа лат. litera.
Введение в русский контекст представления о профессиональной литератур-
ной деятельности отразилось также на толковании А. Кантемиром слова творец.
В Треязычном лексиконе Ф. Поликарпова слово творец соотносится с греч.
KOvqTfy; и лат. creator, т. е. сохраняет свою связь с глаголом со значением ‘де-
лать’ (ср. творю — греч. логи, лат. creo, facio)46. В качестве синонима к этому
38 См. [Поликарпов 2000: 23 и след.].
39 [Поликарпов 1704, л. 78]. Ср. ‘писание’ — урасрц, ЁтиотоХд, scriptura, scriptio [2-я паг.,
л. 6 об.].
40 [Поликарпов 1704, л. 78].
41 “Qui sail lire et ecrire” [Кантемир. I, л. 271].
42 [Кантемир. 1, л. 270, 271].
43 [Кантемир. I, л. 270].
44 [Кантемир. I, л. 270].
45 Заметим, что А. Кантемир кодифицирует также слово ‘грамматейка’: Femme de
lettres. Savante [I, л. 270].
46 [Поликарпов 1704, 2-я паг., л. 127 об.].
О грамоте и грамотеях...
735
слову Ф. Поликарпов кодифицирует существительное поста; ср. «Поета, тво-
рец логцтту^, роё1а, conditor, author [sic!]»47. Слово сочинитель имеет другой ряд
эквивалентов: греч. ouvGacpeuc;, лат. constructor, compositor48.
В комментариях к Сатирам А. Кантемир соотносит слово творец с рядом
синонимов: сочинитель, автор, издатель книги; ср. «Творец — то ж, что сочи-
нитель или издатель книги, с латинского — автор»; «Творца имя тутъ значить
издателя книги. Авторъ, латинское имя, тоже знаменуетъ»; «Родословные пис-
цы служат доказывать древность его рода, а творцы, т. е. сочинители книг или
стихотворцы — чтоб прославляли его ум, искусство, доброту, тщивость, вы-
хваляя то, что в нем не находят»49. Он не упоминает слово поста5® и не включает
его в словник своего словаря, куда вошли существительные автор, издатель51,
творец, писатель, писательница и сочинитель, сочинительница52. Очевидно, что
центральным в данной группе синонимов являлось слово автор, «потеснившее»
слово творец. В русско-французском словаре А. Кантемир кодифицирует три
значения слова автор (‘тот, кто является первопричиной чего-либо’53, ‘тот, кто
придумал что-либо’, ‘тот, кто написал книгу’)54, причем значение, синонимич-
ное значению слова сочинитель, указано первым.
Ф. Поликарпов, кодифицируя книжный язык, полагал, что предметом
грамматики55 является произносное слово, реализующееся в текстах разно-
го типа56.
Ф. Поликарпов кодифицирует слово речь (греч. Xoyot;, рцца, лат. sermo,
dictio, verbum, eloquium, loquela). О том, что данное слово понималось им не
только в традиционном для восточнославянской книжности значении ‘слово’57,
говорит то, что Ф. Поликарпов особо выделяет такую категорию речи, как вы-
сокость (то pETEtopov тцд sublimitas elocutionis). Кроме того, он соотно-
сит речь с категориями легкости и изящества; ср. словарную статью речь чистая,
речистость (отсор.'иХ'ш, ЕиуХсоттга, ерёлецх, EPtppaSia, Ёт)рццотг|УТ1, facundia, elo-
47 [Поликарпов 1704, 2-я паг., л. 17].
48 [Поликарпов 1704, 2-я паг., л. 111].
49 [Кантемир. Сочинения, 1: 25, 195, 82].
50 Ср. рассуждение Ф. Прокоповича, касающееся слова поэт: «Слово поэт, поэма и
поэзия произведено от греческого слова poiein, что означает „творить” или „сочинять”,
отсюда и поэта, если бы это было в обычае, правильно можно было бы назвать „твор-
цом”, „сочинителем” или „подражателем”» [Прокопович 1961: 346].
51 Это слово имеет два франц, эквивалента: editeur и auteur [Кантемир. II, л. 521].
52 Слова писатель, писательница, сочинитель, сочинительница и творец находятся в той
части третьего тома, которая содержит лишь словник без указания французских экви-
валентов.
53 Ср. комментарий к Сатире V, ст. 701, где слово творец толкуется как Бог [Кантемир.
Сочинения, I: 137].
54 “Qui a compose un livre. Auteur; § (celui qui est la premiere cause de quelleque chose)
Auteur. § (:Inventeur de quelleque chose) Auteur” [I, л. 5].
55 Ф. Поликарпов пользовался терминами материя или подлежащее грамматики.
56 [Поликарпов 2000: 29—30].
57 Ср. термин речение.
736
Е. Э. Бабаева
quentia, elocutio)58. Предметом риторики как специальной дисциплины Ф. По-
ликарпов считал «все вещества, еже бы о них прилично глаголати»59.
Ф. Поликарпов различает разглаголство, диалог, разговор (SiaZoyog, dialogus,
diuerbium) и разглаголствие, т. е. беседу чинную или прение (SiaZoyiopot;, StaZoyn,
SiocZeCjU;, disputario, disceptario, sermocinatio, reputatio)60, видимо, противопостав-
ляя свободный обмен репликами диалогу, организованному специальными за-
дачами. Хорошо известно, что античная традиция противопоставляла «свобод-
ную» речь, не связанную'ритмически (oratio soluta, sermo solutis), поэтическому
тексту (carmen, versus). Представление о «свободной» речи могло, в частности,
связываться с диалогом, беседой (ср. греч. Zoyot;, лат. sermocinatio).
Древнее противопоставление прозаической и поэтической речи отражает-
ся в Треязычном лексиконе Ф. Поликарпова в кодификации, с одной стороны,
слов словописец, словописание, словопишу и, с другой стороны, номинаций стих,
стихотворение, стихотворец, стихотворный, стихотворство, стихотворю,
вирша, виршеписание, виршеписец, поэтика.
Глагол словопишу синонимизируется с глагольными словосочетаниями сла-
гаю словеса, книги издаю и соотносится с греч. ХоуоурафЁсо и лат. scribo orationes,
scribo historiam, libros condo. Существительное словописание толкуется через
словосочетание издание книжное и эквиваленты: греч. Хоуоураф1а и лат. scriptio
orationum, а словописец — через словосочетание слагатель книжный и эквива-
ленты: греч. Хоуоурбсфо^, Хоуояо1Е<;, лат. logographus, sermonum scripter61. Как
следует из данных словарных статей, славянские кальки служат для передачи
понятий, связанных с повествованием в прозе.
Ф. Поликарпов включает в словник своего лексикона синонимы поведатель-
ный и повествовательный, соотносимые с греч. SvqyTiToq, Striyoupai и лат. пагга-
bilis62. К области повествования в традиционном смысле относятся кодифици-
рованные Ф. Поликарповым понятия история («повесть, ц urtopta, historia»; ср.
историописец: «6 (оторюурбсфод, historiographus, historicus»)63 и краснословие
(греч. Ёифра51а, рцторЁш, лат. facundia, eloquentia; ср. краснослов'. XoyoSiaSaZoi;,
pvfuop, Ёифрабщоу, rhetor, orator, eloquens)64, риторство, риторичество, ветий-
ство (греч. рт|торЕ'ш, лат-orandi ratio, eloquentia rhetorica, ср. ритор, речеточец,
краснословец, ветиа'. рцтсор, rhetor, orator)65.
В словник Ф. Поликарпова вошли также слова, передающие разработанную
в античности категорию «сладостности» речи; ср. сладкоглаголание, сладкосло-
вие (греч. цбиХоуга, лат. suauis locutio, suauiloquentia; ср. сладкогласный". уХики-
58 [Поликарпов 1704, 2-я паг., л. 86].
59 [Поликарпов 2000: 29].
60 [Поликарпов 1704, 2-я паг., л. 68, 73, 73 об].
61 [Поликарпов 1704, 2-я паг., л. 100].
62 [Поликарпов 1704, 2-я паг., л. 10].
63 [Поликарпов 1704, л. 140].
64 [Поликарпов 1704, л. 155 об.].
65 [Поликарпов 1704, 2-я паг., л. 82 об.].
О грамоте и грамотеях...
1YJ
(pcovot;, voce iucundus, suauiter sonans, сладко глаголивый, сладкословесный'. т|8г)-
Xoyot;, evoiiiZoi;, цбРЕЛт^, цЕХлкрид, suauiloquus, dulciloquus)66.
Ф. Поликарпов противопоставляет простую виршу творческой. Под про-
стой виршей он понимает, видимо, любое высказывание, изречение, не пре-
вышающее строку; ср. греч. стт1%о^, лат. carmen, versus67. Словосочетание же
творческая вирша используется для обозначения ритмической речи; ср. греч.
gEtpov, яо'пща, OTt%oq, лат. carmen praecularum, роёта, poesis, metrum, versi-
culus, epigramma; а также словарную статью стих: <m%oc;, ело<;, pe-cpov, car-
men, versus68.
Кодифицируя значение глагола стихотворю {стихи сочиняю), Ф. Поликар-
пов соотносит его, в частности, с такими эквивалентами, как греч. рауобЁш
и лат. carmina modulor69, что отчасти сближает его с глаголами пою и песнос-
повлю. Слово песнь имеет довольно большой ряд греческих и латинских эк-
вивалентов: фбц, аоца, цеА.О(;, цоклт], vaZpot; pEknScbv, canticum, cantillena,
cantus, cantio70. Можно предположить, что для Ф. Поликарпова главной яв-
лялась корреляция песнь — \|гаХцб(;, что объясняет отнесение им устаревших
с его точки зрения грамматических категорий и форм книжного языка к «по-
этизмам»71.
В славянской традиции учение о поэтической организации текста могло
включаться в грамматику и образовывать ее особый раздел - «стихотворную
просодию»72. Ф. Поликарпов, вводя термин просодия, уточняет, что ее предме-
том является лишь «гласа ударение» и «духов положение»73. При этом он ко-
дифицирует особые номинации для учения, имеющего объектом поэтический
текст, — поэтика! пиитика, стихотворная наука (tioititikt), poetica), стихотво-
рение, стихотворство (от1%олойа, Ёлолойа, versificatio, versificandi actus) и вир-
шеписание (ло1цт1кг1, versificatio poetica)74. В 20-е гг., работая над собственным
грамматическим трактатом, Ф. Поликарпов еще раз обращает внимание на то,
что поэтический текст изучается не просодией, но пиитикой, которая определя-
ется им как учение «мерно стихи слагати»75. Вместе с тем в том же сочинении
66 [Поликарпов 1704, 2-я паг., л. 98].
67 [Поликарпов 1704, л. 56 об.].
68 [Поликарпов 1704, л. 56 об., 2-я паг., л. 117].
69 [Поликарпов 1704, 2-я паг., л. 117 об.].
70 [Поликарпов 1704, 2-я паг., л. 70].
71 См, подробнее [Поликарпов 2000: 104—105].
72 См. [Смотрицкий 1619, л. Ъ/4]. Этот раздел грамматики М. Смотрицкого был позже
осмеян В. Тредиаковским, писавшим: «И так автор славенской грамматики, которая обще
называется большая и Максимовская, желая наше сложение стихов подобным учинить
греческому и латинскому, так свою просодию количественную смешно написал, что,
сколько раз за оную не примешься, никогда не можешь удержаться, чтоб не быть, смот-
ря на оную, смеющимся Демокритом непрестанно» [Тредиаковский 1963: 366].
13 [Поликарпов 1704, 2-я паг., л. 73 об.].
'4 [Поликарпов 1704, л. 56 об., 2-я паг., л. 17, 117].
5 [Поликарпов 2000: 164].
7-3595
738
Е. Э. Бабаева
он приходит к отрицанию значимости «мерного» текста для великорусской
книжности, замечая, что славянский стих «болше по подобию родов и подо-
боконечно приводится, а мера их не хранится»76, в связи с этим он также ис-
ключил из грамматики все те сведения, которые традиционно связывались
с учением о стихотворной речи, например классификацию гласных по признаку
долготы/краткости77
В целом А. Кантемир не отказывается от понятий, связанных с древними
представлениями о «свободной» речи, отразившимися в лексиконе Ф. Поли-
карпова, хотя и вносит* отдельные изменения в свой словник. Так, например,
он не фиксирует глагол словопишу, однако не устраняет кальки словописание,
словописец и даже вводит в словник прилагательное словописный. А. Канте-
мир расширяет группу слов, связанных с историей как повествованием о про-
шлом, в частности, заменив слово историописец на историограф, вводит си-
ноним историк (ср. синонимию historiographe, historien)78. С франц, eloquence
он соотносит слова красноглаголание, краснословие, краснословство, витий-
ство. В отдельных комментариях к своим произведениям А. Кантемир ис-
пользует также для обозначения ораторского искусства слово сладкоречив.
Так, комментируя фразу из перевода Письма II Горация («К Лоллию»): «удив-
ляешь ты Рим сладкоречием», А. Кантемир поясняет: «Cum tu declamas Ro-
тае. Declamare латинское слово значит говорить какую речь. Тут употреб-
лено вместо говорить речь пред судьями, в изъяснение какой либо тяжбы, или
дела государственного»79; ср. его замечание в связи с именем Цицерона, за-
слугу которого он видит в том, что тот «в такое совершенство привел латин-
ское сладкоречие, что отцем витийства латинского назван»80, а также следу-
ющие примеры: «Лукуллус был благородием, сладкоречием и богатством
знатный воевода»81, «Тимагенес был вития Александрийский... сладкоречив
и многозабавен»82. Включает А. Кантемир в словник и существительное слад-
кословие, однако отсутствие французского эквивалента не позволяет опреде-
лить, являлось ли оно синонимом слова сладкоречие или же обладало более
широким значением.
А. Кантемир вводит в словник слово беседа, не представленное у Ф. Поли-
карпова в виде отдельной статьи, соотнося его с такими базовыми номинаци-
ями, как discours, sermon83.
76 [Поликарпов 2000: 145]. Позиция Ф. Поликарпова совпадает с трактовкой славянс-
кого поэтического текста, данной в Грамматике Ф. Максимова (1723), который писал:
«Стихи (равносложне и подобокончателне славяны употребляемыя) содержат роды
пиитическия, а мера в них веема не хранится» (л. 6).
77 См. подробнее: [Поликарпов 2000: 31—32].
78 [Кантемир. I, л. 563; II, л. 4].
79 [Кантемир. Сочинения, I: 407].
80 [Кантемир. Сочинения, I: 198].
81 [Кантемир. Сочинения, I: 432].
82 [Кантемир. Сочинения, I: 508].
83 [Кантемир. II, л. 70].
О грамоте и грамотеях...	739
В комментариях к своим произведениям А. Кантемир часто пользуется сло-
вом разговор^. В соответствии с традицией, зафиксированной в лексиконе Ф. По-
ликарпова, под разговором понимается диалогическая форма дискурса; ср. «Что
ж сатира сия разговором писана, то учинено с образца третьей сатиры Боало-
вой, в которой он смешной пир описывает»; «Основа сей песни в начале занята
из Лукианова разговору под именем Беглецы, в котором Аполлон, Юпитер и
Любомудрие собеседуют»84 85. Эта же номинация наряду со словосочетаниями
простой разговор, простое речение црпользуется А. Кантемиром, когда он обра-
щается к практике устной речи, ассоциировавшейся, видимо, с диалогом; так,
говоря о возможности использовать слово лента вместо орден, он пишет, что
подобная замена возможна «наипаче в разговорах... Наприклад, когда кто ска-
жет, что такой-то господин имеет голубую ленту или красную, то разумеется
(в России), что он почтен орденом св. Андрея или св. Александра»86, ср. еще: «Го-
ворят в разговорах: во весь стол сказки сказывал, вместо во весь обед или во весь
ужин»87; «Часто так глаголы в простом разговоре оставляются, как, например:
Я лишь на двор, а он с двора долой»88, «Прощай вместо прощайте, часто и мно-
гим говоря, в простом речении употребительно»89.
Беседа, разговор и речь соотносятся А. Кантемиром с Сатирами и Послани-
ями Горация, написанными гексаметром; так, в комментарии к Сатире VII он
пишет: «Почти все Горациевы сатиры и письма таким образом составлены, что
обыкновенно случается в разговоре, и для того он те сочинения назвал Ser-
mones — разговоры, беседы»90; ср. комментарии к переводу Посланий Гора-
ция: «Гораций называет речьми sermones, свои письма и сатиры»91, «В латин-
ском стоит: sermones repentes per humum, речи по земле ползающия; сатиры
речьми называет»92.
А. Кантемир перевел гексаметр Горация безрифменным стихом. В преди-
словии к переводу, комментируя свой выбор, он пишет: «Перевел я те Письма
на стихи без рифм, чтобы по близку держаться первоначалного... Ведаю, что
такие стихи иным стихами, за тем недостатком рифмы, не покажутся» и ссы-
лается в свое оправдание на опыт итальянских авторов и на поэму «Потерян-
ный рай» Мильтона93. Той же причиной объясняет А. Кантемир и использо-
вание безрифменного стиха для перевода песен Анакреонта: «стихи без рифм
84 В словник русско-французского словаря включены также слова разглаголствие, раз-
глаголство, речь, речистость, прение, однако судить о том, какой смысл вкладывал
А.. Кантемир в эти номинации, затруднительно (см. сноску 49).
85 [Кантемир. Сочинения, I: 214, 317].
86 [Кантемир. Сочинения, I: 215].
87 [Кантемир. Сочинения, I: 243].
88 [Кантемир. Сочинения, 1: 78].
89 [Кантемир. Сочинения, 1: 343].
90 [Кантемир. Сочинения, Г. 167].
91 [Кантемир. Сочинения, I: 419].
92 [Кантемир. Сочинения, I: 541].
93 [Кантемир. Сочинения, I: 386].
47*
740
Е. Э. Бабаева
употребил, чтоб можно было ближе оригинала держаться»94. Защита безриф-
менных «свободных» стихов, «состоящих из некого определенного количества
слогов, хранящих некую определенную же меру в ударении голоса», принятых
у итальянцев, содержится и в «Письме о сложении стихов русских»95; ср. так-
же комментарий к Письму II («К стихам своим»): «Я чаю, что можно стихам
быть не некрасивым и без рифм»96.
Признавая за своими переводами статус стихотворной речи, А. Кантемир
не отрицает близость безрифменного стиха прозаической речи. Указав, что
Гораций называет сатиры «речьми», А. Кантемир объясняет это тем, что сати-
ры «низким и почти простым слогом написаны»97; ср. еще употребление при-
лагательного простой для характеристики языка сатиры: «В сочинениях его
[Горация] делу слог соответствует, забавен и прост в сатирах и письмах своих,
высок и приятен в своих песнях»98, «слог ея [сатиры], будучи прост и веселый,
читается охотнее»99, «Подлинно автор всегда писал простым и народным по-
чти стилем, в чем мне мнится, последовал он стихотворному правилу, которое
велит чтоб сатиры были просты»100.
Имея в виду общий филологический контекст, в котором появляется слово
простой, можно предположить, что А. Кантемир использовал его как номина-
цию для обозначения особого типа повествования, максимально приближен-
ного к обыденной речи101. Эта обыденная речь ассоциировалась, прежде все-
го, с диалогом.
Кроме того, обыденная речь оказывалась противопоставленной поэтичес-
кой; ср. контексты, в которых слово простой напрямую соотносится с понятием
проза: «Наш язык... изрядно от славенского занимает отменные слова, чтоб
отдалиться в стихотворстве от обыкновенного простого слога», [о Феофрасте
и Лабрюйере]: «Первый из них писал по гречески, другой (будучи француз) по
французски. Оба писали простым слогом, а не стихами»102, «Как в простом
речении, так и на стихах врать свободно»103.
Описывая стихотворное наречие, противопоставленное простому, А. Канте-
мир считает его особенностью то, что оно допускает сугубо книжные элементы,
94 [Кантемир. Сочинения, I: 342].
95 [Кантемир. Сочинения, II: 2].
96 [Кантемир. Сочинения, I: 326].
97 [Кантемир. Сочинения, I: 541].
98 [Кантемир. Сочинения, I: 385].
99 [Кантемир. Сочинения, I: 8].
100 [Кантемир. Сочинения, I: 307]. Возможно, А. Кантемир имеет в виду правило, сфор-
мулированное Ф. Прокоповичем, который, отметив, что сатиры пишутся гекзаметром,
учил: «Слог не должен быть возвышенным, а похожим на обыденную речь и легко по-
нятным» (“locutio non sublimis, familiari sermoni similis et captu facilis”; см. [Прокопович
1961: 318, 439].
101 См. об этом в книге: [Успенский 1985: 100].
102 [Кантемир. Сочинения, I: 237].
103 [Кантемир. Сочинения, I: 247].
О грамоте и грамотеях...
741
тогда как вне его широко используется стихией устной речи104. Так, например,
А. Кантемир в «Письме о сложении стихов русских» кодифицировал «полное»
и «сокращенное» окончание творительного падежа единственного числа су-
ществительных женского рода -ою!-ой, признав за «славянским» окончанием
(-ою) статус поэтической «вольности», т. е. разрешив использование этой формы
в стихах105. С другой стороны, в комментарии к переводу десятого Послания
Горация А. Кантемир соотносит окончание -ой, свойственное, как это следует
из теории «вольностей», нестихотворной (т. е. простои) речи, с разговорной
практикой: «ою часто в простбм языке переменяется на ой, так обыкновенно
говорим: махнуть рукой вместо рукою»106.
А. Кантемир вводит в словник слова вирила (вирши), виршетворение, вирше-
творный, виршетворец, стих, стихотворение, стихотворство, стихотворец, сти-
хотворчица, стихотворный, стихотворческий, стихотворчески, стихотворю.
В отличие от Ф. Поликарпова А. Кантемир признает возможность сочине-
ния русских стихов «на подобие греческих и латинских стопами без рифм». Со-
гласившись с тем, что «тот род стихов никто из наших стихотворцев не упо-
треблял», он замечает «однакож я не вижу, для чего б они не могли иметь место
в русском стихотворстве». Выступая в защиту данного «рода стихов», А. Кан-
темир также реабилитирует учение о поэтической просодии М. Смотрицкого:
«Различие русскаго языка с греческим в составе граматическом не столь вели-
ко, — пишет он, — чтоб то было поводом смеяться Максимовской количе-
ственной просодии»107.
А. Кантемир обосновывает связь поэтической речи с пением. «Древние сти-
хотворцы, —- объясняет он, — имели обыкновение петь стихи свои пред наро-
дом, приигрывая голос на лире, которая была отчасти лютне подобна; оттого
похвальные стихи и песни высокого слога названы лирическим стихотвор-
ством»108. А. Кантемир обращает также особое внимание на то, что у греков
и латинян «слово сказывать в высоком слоге за пение... употребляется»109; ср.
также: «Обыкновенно латинские и греческие стихотворцы употребляют сло-
во сказывать вместо петь»110.
Слово песнь А. Кантемир соотносит с греч. фбц, но отказывается вводить
в русский язык «чужое» слово (грецизм), апеллируя к сложившейся традиции:
«в церковных книгах уже греческое ode переведена по-русски песнь»111.
Программа создания стихотворного наречия, намеченная, прежде всего,
в «Письме о сложении стихов русских», предполагала наличие особых сти-
104 Об установке на usus loquendi в истории нового русского литературного языка см.
[Успенский 1985: 70 и след.; Живов 1996: 177 и след.].
105[Кантемир. Сочинения, II: 19].
106[Кантемир. Сочинения, II: 453].
107[Кантемир. Сочинения, II: 2].
108[Кантемир. Сочинения, I: 6].
109 [Кантемир. Сочинения, I: 343].
110[Кантемир. Сочинения, I: 390].
111 [Кантемир. Сочинения, I: 314].
742
Е. Э. Бабаева
хотворных речений', ср. пример, использованный А. Кантемиром в коммен-
тарии к переводу Письма XVI Горация: «Стихотворный речения суть: наво-
дить ночь и наводить облак на что нибудь вместо прикрыть, укрыть, засло-
нить»112. В русско-французском словаре А. Кантемир снабжает пометой
«поэтически» (Poetiquement) слово дерево, употребленное в значении ‘ко-
рабль’113. А. Кантемир обращается также к опыту античных авторов для обо-
снования необходимости использования в стихотворном наречии устаревших
и новых слов; ср.: «Гораций советует стихотворцу возобновлять употребле-
ние старинных забытых речей. Цицерон и Квинтилиан того же мнения; но
должно беречься, чтоб те речи не искать в гораздо отдаленной древности.
Можно возобновлять в стихах речи, которыя народ забывать начинает, а не
те, которыя совсем позабыты, и то, когда те речи многу силу в себе имеют и
других подобных не находим»114; «Не только стихотворец должен многосиль-
ныя древния речи воскрешать, но и новыя присвоять; однакожь те новыя речи
такия быть имеют, которыя народ произвел, которыя народу могут быть
вразумительны»115.
Ф. Поликарпов находился в эпицентре споров между традиционалистами
и реформаторами. Апелляция прежде всего к «премудрости» позволяла ему
отграничить сферу сакрального, что было неотделимо от задачи сохранения
языка традиционной книжности.
А. Кантемиру был хорошо известен спор «древних» и «новых». Встав на по-
зиции итальянистов116, он строит поэтический язык, во многом ориентируясь
на античных авторов117. Вместе с тем он не обходит вниманием и «новейших»
писателей, признавая, что почитает их не меньше старых, поскольку «в фи-
лософических и математических делах от сих больше научиться можно»118.
Можно сказать, что А. Кантемир синтезирует «древнюю» и «новую» куль-
туры, подражание которым находит глубинное оправдание в необходимости
приобщения к «знаниям» (в частности, к «знанию» поэтики)119. Приобщение
к «знаниям» оказывалось непосредственно связанным с задачей создания рус-
ского литературного языка нового типа.
112 [Кантемир. Сочинения, I: 483].
113 [Кантемир. I, л. 294]. Любопытно, что Квинтилиан, говоря об использовании синек-
дохи в прозе и поэзии, относит к чисто поэтическому перенос корма — корабль [Ан-
тичные теории языка и стиля: 235].
114Это правило, видимо, соотносится с введением славянизмов в поэтический язык,
обоснованным в «Письме о сложении стихов русских».
115 [Кантемир. Сочинения, I: 552—553].
116О связи взглядов А. Кантемира с итальянистами см. [Живов 1996: 240; Маиелла-
ро 1998].
117 Ссылки на практику древних «стихотворцев» содержатся во многих автокоммента-
риях А. Кантемира.
118 [Кантемир. Сочинения, I: 143].
119 О синтезирующем подходе к спору «древних» и «новых» у Тредиаковского см. [Жи-
вов 1996: 174—176].
О грамоте и грамотеях...
743
Литература
Античные теории языка и стиля / Под ред. О. М. Фрейденберг. СПб., 1996.
Варений 1718 — [Б1. Варений}. География генеральная. М., 1718.
Н. П. Гринцер, П. А. Гринцер2000— Н. П. Гринцер, П. А. Гринцер. Становление ли-
тературной теории в древней Греции и Индии. М., 2000.
Живов 1986— В. М. Живов. Новые материалы для истории перевода «Географии
генеральной» Б. Варения И Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. Т. 45, № 3. 1986.
Живов 1996— В. М. Живов. Язык и культура в России XVIII века. М., 1996.
Исторический словарь французского языка I—III — Dictionnaire historique de la
langue fran^aise I Sous la direction de Alain Rey. Paris, 1998. I—III.
Кантемир. Сочинения, I—II — Сочинения, письма и избранные переводы князя Ан-
тиоха Дмитриевича Кантемира. Т. I—И. СПб., 1867—1868.
Локателли 1738 — [Fr. Locatelli}. Die so genannte Moscowitiche Brieffe oder die wider
die lobliche Russiche Nation. Franctfurth und Leipzig, 1738.
Маиелларо 1998 — Л. Маиелларо. Концепция «поэтического языка» А. Кантемира
и ее итальянские источники: Дис. канд. филол. наук. М., 1998.
Максимов 1721 — [Ф. Максимов}. Грамматика Славенская в кратце собранная в Гре-
кославенской школе яже в великом Нове граде при доме Архиерейском. СПб., 1723.
Поликарпов 1704 — [Ф. Поликарпов}. Лексикон треязычный. Сиречь речений славен-
ских, еллиногреческих и латинских сокровище. М., 1704.
Поликарпов 2000 — Ф. Поликарпов. Технология. Искусство грамматики / Изд. и ис-
следование Е. Бабаевой. СПб., 2000.
Прокопович 1961 — Феофан Прокопович. Сочинения. М.; Л., 1961.
Смотрицкий 1619 - Грамматики славенския правилное синтагма. Потщанием...
Мелетия Смотрицкого. В Евю, 1619.
Тредиаковский 1963 — В. К. Тредиаковский. Избранные произведения. М.; Л., 1963.
Успенский 1985 — Б. А. Успенский. Из истории русского литературного языка
XVIII — начала XIX века. М., 1985.
В. М. Живов (Москва)
ЗАМЕТКИ О ВРЕМЕНИ И ДОСУГЕ
Из всех тех ориентиров нового, о которых проницательно писала Н. Д. Ару-
тюнова, говоря о временном позиционировании и о новом человеке, novarum
rerum cupidus [Арутюнова 1998: 691 и след.], самым чистым и бессмысленным,
т. е. лишенным постороннего содержания, является понятие Нового времени
(modernity). Оно в своей внутренней форме не утверждает ничего, кроме разде-
ления времени на старое и новое, лишь в качестве пресуппозиции вводя представ-
ление о вытянутой в бесконечность временной оси. На ней поставлена жирная
точка нового начала, но нет места ни для какого конца — в полном соответствии
с секулярной идеей непрестанного прогресса человечества.
Философические неудобства этой концептуализации времени были замече-
ны очень давно. Присущее «хронологической модели» целеполагание [Там же,
695] отправляет человека в забег, у которого финишная прямая отодвигается
вдаль по мере движения. Как писал А. И. Герцен, «[е]сли прогресс — цель, то
для кого мы работаем? кто этот Молох, который, по мере приближения к нему
тружеников, вместо награды, пятится (...) Утомленные падают на дороге, дру-
гие со свежими силами принимаются за веревки, а дороги (...) остается столько
же, как при начале, потому что прогресс бесконечен. Это одно должно было
насторожить людей; цель, бесконечно далекая, — не цель, а, если хотите, улов-
ка» [Герцен, VI: 34].
Лингвистические неприятности незадачливой концептуализации вырисовы-
ваются постепенно, вместе с появлением таких слов, как пост-индустриалъная
эпоха, пост-структурализм и — главное — пост-модернизм. Утверждая наступ-
ление нового эона, наш современник не располагает для этого ничем, кроме
оксюморона. Новое (постмодернизм) объявляется новым, потому что новое (мо-
дернизм) объявляется старым, что и выражается в префиксе пост. Новое время
как бы закладывается в капсулу, отбрасываемую в прошлое, что должно было
бы обозначать конец мира, но обозначить его не может. Во-первых, потому что
конец мира пока не случился, а во-вторых, потому что в «хронологической мо-
дели» нет лингвистических ресурсов для его обозначения. Мы могли бы скон-
струировать какое-нибудь пост-временъе, но временное значение префикса пост-
превратит его еще в худший оксюморон, чем те, которыми мы пользуемся.
Парадоксы нашей темпоральности основаны на том, что «хронологическое
время» как бы лишено фактуры, оно все состоит из секунд, минут, веков и про-
чих неотличимых друг от друга бессодержательных единиц, которые сами по
себе ни старыми, ни новыми быть не могут. Такое отвлеченное время существует,
Заметки о времени и досуге	745
конечно, в картине мира современного человека (человека эпохи modernity),
но оно существует в скандальном сожительстве со временем, обладающим раз-
нообразными содержательными качествами (ср. тяжелое время, счастливое
время, О tempora, о mores! и т. п.). Новое время ново не потому, что оно начи-
нается с новой точки, а потому что у него новая фактура, оно ново, как нова
модернистская квартира в сравнении с традиционной избой.
Новизна модерной темпоральности, заведшейся в Европе где-то в XVII в.,
нуждалась в новом категориальном аппарате для конструирования адекватного
дискурса. Картина мира сделалась иной, и для нее нужны были новые слова.
Семантические сдвиги происходят в темпоральной лексике во всех европейских
языках этой эпохи, в том числе и в русском. В Россию Новое время приходит
почти тогда же, когда и в другие страны Европы, однако у этого процесса есть
свои характерные моменты, обусловленные спецификой модернизации на про-
сторах третьего Рима. Прежде, однако, чем добраться до этой специфики, мы
должны будем остановиться на том, в чем состояла модерная темпоральность,
как она попадает в Россию и к каким семантическим процессам приводит.
Понятно, что заметки на досуге — это не тот жанр, в котором все эти большие
темы могут быть рассмотрены систематически. Я ограничусь скромными эс-
кизами в надежде на то, что воображение читателя дорисует картину —
в соответствии с его или ее индивидуальными вкусами.
Основная черта нового времени (т. е. фактуры времени в эпоху Нового вре-
мени) — это его калькулируемое^. Время постоянно считают, его экономят, а
распоряжение им регламентируют. Понятно, что это исчисляемое «буржуазное»
время лишь постепенно становится доминирующим, в средние века оно сосуще-
ствует с традиционным аграрным временем и с сакральным временем Церкви
(см.: [Ле Гофф 1963; 1977]). Экспансия исчисляемого времени представляет собой
одну из составляющих утверждения счетной парадигмы как основы городской
культуры, развивающейся в культуру Нового времени. Модернизация может
рассматриваться как прогресс счетности, причем основными элементами счета
являются время и деньги. Именно они образуют костяк счетной парадигмы, и
именно их счет лежит в основе модернизации и рационализации Нового време-
ни. Известная пословица «время — деньги» просто сопрягает два фундаменталь-
ных параметра новой культурной парадигмы, поясняя тем самым экзистенциаль-
ную глубину бухгалтерского учета.
Экспансия связана с конкуренцией. В отличие от сакрального времени Цер-
кви, которое принадлежит Богу, и натурального времени аграрного хозяйства,
являющего элементом космического порядка и тем самым также принадлежа-
щего Богу, время часов апроприируется собственником измерительного меха-
низма. В силу этого начинается спор о том, кто должен мерить время, и в За-
падной Европе верх в этом споре одерживает буржуазия, делающая ставку на
интериоризацию временной бухгалтерии. Эта интериоризация представляет
собою важнейшую часть той «протестантской» или буржуазной этики, с кото-
рой веберианская социология связывает расцвет капитализма.
В России XVII в. городская культура как автономная парадигма отсутству-
ет, и поэтому утверждение нового калькулируемого времени (как и модерниза-
746
В. М. Живов
ция в целом) становится заботой государства. Парадоксы русской модернизации
как раз и обусловлены тем, что продуцированием буржуазного дискурса зани-
мается абсолютистская монархия, опирающаяся на служилый класс (дворян-
ство). Хотя спор о том, кто станет собственником калькулируемого времени
начинается еще при Алексее Михайловиче, решительный шаг в его апроприа-
ции делает Петр Великий. Он делает его, изменяя, в частности, самый порядок
калькуляции. В конце декабря 7208 г. Петр распоряжается с 1 января начинать
новый год, 1700-й, украв, как говорят его недоброжелатели, восемь месяцев
у Господа Бога1. Манипуляции Петра со временем этим не ограничиваются.
С 9 декабря 1706 г. Петр, следуя европейскому образцу, вводит суточный счет ча-
сов, т. е. отменяет традиционный раздельный счет дневных и ночных часов [Пи-
пуныров и Чернягин 1977: 38]. Таким образом, Петр во всеуслышание объявля-
ет себя владельцем времени, и тут же показывает, что это значит. Государство
апроприирует время в форме службы, и Петровское государство захватывает
в свои руки все время своих подданных, оставляя их в покое лишь тогда, когда
по старости или нездоровью взять с человека оказывается нечего.
Таковы во всяком случае интенции Петровского государства, выразивши-
еся, например, в указах о пострижении в монашество: заняться спасением соб-
ственной души человек мог лишь тогда, когда ни к чему другому он был не-
способен (согласно регламенту 1722 г. для поступления в монахи надо было
достичь определенного возраста и освободиться от любых обязательств в от-
ношении государства, помещика или любого другого начальника — см. [Ду-
ховный регламент 1904: 117—118]). Тем не менее у царственного реформатора
были слишком короткие руки, чтобы осуществить свои намерения на деле. Не-
элитарные социальные группы воспринимают новый дискурс как тарабарское
наречие, а служилая элита находит средства для компромисса между цивили-
зационным гнетом «регулярного» государства и собственными интересами.
Государство навязывает обществу модернизацию, однако его бюрократичес-
кие возможности ограничены, распоряжения издаются, но не действуют. В из-
данном Петром Генеральном Регламенте оговариваются часы государственной
службы, но едва ли не в течение всего XVIII в. чиновники успешно этот закон
саботируют; поведение чиновников показательно, поскольку они на виду у го-
сударства, остальное население саботирует, видимо, государственную бухгал-
терию еще более рьяно. В 1738 г., например, издается указ о сенаторах и сенат-
ских служащих: «Також в Сенат приезжают поздно и не дела слушают, но едят
сухие снятки, крендели и рябчики и указных часов не высиживают», см. [СРИО,
CIV: 484; CXXIV: 477].
Неверно было бы думать, что общество вообще не воспринимает новый
государственный дискурс и тем самым модернизация его не затрагивает. Элита
поступает с государственной регламентацией времени, как и с другими момен-
тами социального дисциплинирования. Часто на период от Петра до Екатерины
1 Поскольку, как сказано в указе от 20 декабря 1699 г. «известно Ему Великому Госу-
дарю (...) что во многихъ Европейскихъ христ!анскихъ странахъ (...) лЪта свои счис-
ляють отъ Рождества Христова» [ПСЗ, III, № 1736: 681].
Заметки о времени и досуге
747
смотрят как на темное время, когда ничего принципиального не происходит.
Однако именно в эти годы элита адаптируется к новому порядку или, говоря
точнее, адаптирует новый порядок к своим интересам и потребностям. В ре-
зультате этой адаптации появляется среди прочего важнейшая для модерниза-
ционного дискурса категория праздного времени (leisure, otium). В истоках этой
категории лежит дихотомия деловых занятий и отдыха, праздное время — это
то время, которое не деньги, и в этом просматривается связь этой категории
с протобуржуазной урбанистической культурой.
Для придворной (аристократической) культуры (культуры ancien regime)
понятие досуга было чужим, поскольку бал или охота ничем принципиально
не отличались от приема послов или участия в религиозной церемонии: все эти
занятия были подчинены этикету и в силу этого оказывались не свободным вре-
мяпрепровождением, а длящимся ритуалом распределения власти (см. [Эли-
ас 1981: 120—176]). Досугу как автономному разделу времени аристократию
учит буржуазия, знающая цену времени, такие деятели бюргерской культуры,
как Христиан Вайзе, в конце XVII в. вводящий в Германии понятие Neben-
stunde в концепцию политического человека [Фрюзорге 1974]. С теми или ины-
ми различиями в характере социальной медиации и в порядке взаимодействия
дворянских и буржуазных элит аналогичные процессы происходят и в других
странах модернизирующейся Европы. Именно в результате этих процессов по-
степенно формируется единое общество, состоящее из лиц, располагающих
«свободным временем», тот социум, который Торстен Веблен определил как
the leisure class, см. [Веблен 1991]. Повсеместно эти процессы приводят к раз-
витию лексических средств, обеспечивающих дискурсивные практики этого
«праздного» общества.
Подобное развитие имеет место и в послепетровской России — с той, однако
же, существенной особенностью, что функцию обучающей модернизационно-
му дискурсу буржуазии берут на себя агенты государства: буржуазии нет, по-
этому нет и буржуазной системы ценностей, и модерная темпоральность вну-
шается обществу не в силу взаимодействия разных элит, а как «европейское»
заведение, необходимое для граждан Российских Европий, т. е. все тех же слу-
жащих государству дворян. В 1725 г. во исполнение планов почившего импе-
ратора основывается Российская Академия наук, и на первых порах именно она
приписывает себе роль буржуазного наставника. Публикуя время от времени
ученые труды, которые никто в России не читает, она в то же время начинает
с 1728 г. издавать своего рода научно-популярный журнал «Примечания к ве-
домостям». В этом журнале европеизирующейся публике (не слишком много-
численной культурной элите) сообщаются разнообразные сведения о европей-
ских происшествиях и достижениях: о морском праве и асбестовой нити, о
генеалогии европейских княжеских домов, географических открытиях, свадь-
бах и мезальянсах, военных действиях и ученых изобретениях.
Первые выпуски этого издания за 1731 г. (с начала года до середины фев-
раля — ч. I—XI) посвящены проблемам времени и его измерения. Здесь расска-
зывается о различных инструментах для измерения времени, изобретенных
человечеством от древности до последних новинок, о знаменитых часовых
748
В. М. Живов
мастерах, о том, как проверять карманные и так называемые «Королевские пер-
пендикулные» часы по звездам (говорится о том, что «такихъ часовъ у насъ здЬсь
skno много имеется» и что они отличаются большой неточностью — несмотря
на изобретенный Гюйгенсом [Гугением] маятниковый механизм) [Примечания
1731: 27—28]. Объясняются различные системы счета времени: с восхода солн-
ца, с захода, с полдня - и указывается, что «Е\'ропГиск1’е часы называются тЬ,
которые на нашихъ часахъ показываются, и съ полуночи считаются» [Там же,
20], т. е. принятая в России система (совсем недавно введенная Петром и полу-
чившая лишь ограниченное распространение) определяется как «европейская»;
счет времени оказывается, таким образом, символическим европейским атрибу-
том, отличающим модернизирующихся россиян от таких, сохраняющих варвар-
ские манеры народов, как «Ггшпанцы и ХинЪицы».
В конце этого раздела, в XI выпуске помещена статья «О полезномъ упо-
треблеши времени, переведено изъ Аглинскои книги спектаторъ именуемой,
изъ второй части четвертый разговоръ». Статья представляет собой перевод
эссе Р. Стиля из 2-го тома (London, 1711, № 93, Saturday, June 16), сделанный,
впрочем, не с английского оригинала, а с французского или немецкого пере-
вода [Левин 1990: 19]2. Речь в этом эссе идет именно о достойных занятиях во
время досуга: дружеской беседе, чтении книг, любительских занятиях музыкой,
живописью, архитектурой, садоводством и т. д.; они противопоставлены заня-
тиям недостойным, хотя и невинным (безнравственных развлечений Стиль
даже не упоминает), таким как игра в карты. Развлечения должны быть раци-
ональны. “I must confess, — пишет Стиль, — I think it is below reasonable crea-
tures to be altogether conversant in such diversions as are merely innocent, and have
nothing else to recommend them, but that there is no hurt in them” (1711, 54). Пред-
писания Стиля, таким образом, содержат буржуазную рационализацию струк-
туры досуга, основанную на чуждых аристократической культуре моральных
категориях. Вместе с тем адресатом Стиля является образованное общество в
целом, т. е. формирующийся leisure class, и именно его Стиль обучает правиль-
ному (рациональному и нравственному) обращению со свободным временем.
Русский перевод вполне послушно следует за оригиналом, однако при всей
его относительной точности в нем происходят определенные дискурсивные
сдвиги. Характерно, например, что при переводе только что цитировавшего-
ся пассажа утерянным оказывается моральный элемент. Последние слова этого
2 О том, что французский текст был посредствующим звеном для русского перевода,
свидетельствует следующее сопоставление:
The Spectator, р. 53—54	Le Spectateur, p. 24	Примечания, c. 43
There is another kind of virtue that may find employment for those retired hours in which we are altogether left to ourselves, and destitute of company and conversation.	Il у a une autre espece de Vertu qui peut remplir le vuide ou Гоп se trouve lorsqu’on est seul dans son Cabinet, loin du tumulte & de 1’embarras des Affaires.	Сверхъ сего есть еще иная добродетель, которою празд- ное время препровождать мож- но, хотя кто и одинъ въ сво- емъ покое отъ всякаго шума и мТрскихъ дКлъ освобожденъ пребываль.
Заметки о времени и досуге
749
пассажа во французском переводе читаются как “dont tout le bien consiste en ce
qu’il n’y a point de mal” (1746, 25), и mal несет в себе ту отсылку к нравствен-
ным категориям, которая важна для Стиля. По-русски здесь находим : «кото-
рые неболЪе добраго въ себЪ содержать, какъ то, что оные однакожъ не непри-
стойны» (1731, 43). На месте этики оказывается этикет, и это трудно не связать
с изменившимся адресатом текста — служилой элитой, мыслящей и чувству-
ющей в системе ценностей придворного общества.
Не менее показателен следующий пассаж:
The Spectator, р. 55	Le Spectateur, p. 26—27	Примечания, c. 44
The florist, the planter, the gardener, the husbandman, when they are only as ac- complishments to the man of fortune, are great reliefs to a country life...	L’Art de cultiver les Fleurs & de planter les Arbres, le Jardinage & 1’Agriculture, lorsque ces connoissances ne servent que d’accessoire a un Homme riche, sont d’un grand secours a la Campagne...	Возращеше изряднихъ цвЪтовъ, сажаше деревъ, садовничество и пахор- ство, ежели сш искусства богатый человЪкъ яко междудЪлТе употребляеть, подаютъ въ деревняхъ великую помощь...
Идея accomplishments как личных и неслужебных достижений человека ока-
зывается вполне чуждой русской дискурсивной практике (в первой половине
XVIII в. точно так же, как и в настоящее время), и переводчику приходится вос-
пользоваться неологизмом междудЪлге, отсылающего к отсутствию дела, к пу-
стому разрыву в деятельности, а не к занятиям, заполняющим эту пустоту. Дело
концептуализируется здесь как регулярный труд (служба), предписываемая го-
сударством, а не как трудовая часть country life. Вне службы вообще делать не-
чего, и поэтому вместо country life, русский эквивалент для которой также от-
сутствует, появляется въ деревняхъ как обозначение внеслужебной праздности:
служащий человек живет в городе и английские accomplishments ему не нужны.
Это позволяет понять и то, как в русских условиях концептуализируется до-
суг. В английском оригинале для этого понятия употребляются разные выраже-
ния (retired hours, vacant hours, empty spaces [of life], dead unactive hours3 — [1711:
53, 55, 56]); характерно, что устоявшегося слова еще нет, хотя в принципе в анг-
лийском выражения leisure time или leisure hours появляются в конце XVII в.,
[OED, VIII: 816]. Во французском дискурс досуга кажется более сформировав-
шимся, и в соответствии с приведенными английскими выражениями мы нахо-
дим loisir (дважды), vide, heures perdues [1746:24,26, 27]. В русском переводе дваж-
ды обнаруживается праздное время [1731: 43, 44], один раз скучное время [Там же,
43] и один раз время, которое наипаче скучно бываетъ [Там же, 44]. Дискурс ка-
жется неустоявшимся и апеллирующим к разным исходным концептам: празд-
ное время к отсутствию дел, а скучное время к чувствам, которые может (или
3 В издании 1711 г. стоит for the employment of our dead unactive bodies, [1711: 56]; это,
видимо, описка, и в последующих перепечатках она исправлена на dead unactive hours
(см., например: [1757: 71]).
750
В. М. Живов
должен) испытывать незанятой человек, но которые прямо с досугом не связа-
ны (поскольку скучает, по словам Пушкина, иной от лени, тот от дел).
Слово досуг в значении ‘свободное, не занятое трудом время’ появляется в рус-
ском языке несколько позднее, в самой середине XVIII в. и является, видимо,
семантической калькой с фр. loisir, англ, leisure или нем. МиВе. Основанием для
сближения слова досуг с данными лексемами было общее для них значение ‘воз-
можность, способность’. Именно это значение досуга оставалось основным в рус-
ском языке вплоть до середины XVIII в. и присутствовало в семантической струк-
туре соответствующих европейских языков по крайней мере в качестве исходного
(фр. loisir от лат. licere, с сохраняющимся вплоть до XVIII в. значением ‘possibilite’;
англ, leisure из фр. с первоначальным значением ‘opportunity’, нем. МиВе от пра-
герм. *mdtan со значением ‘Moglichkeit, angemessene Gelegenheit zu etwas’ — [Ро-
бер, VI: 442; OED, VIII: 815; Клюге 1975: 496]). Данное значение представлено
у существительных досугъ, просугъ и досужьство в восточнославянских средне-
вековых памятниках, ср. в Житии Стефана Пермского Епифания Премудрого:
«Отефлн же вжиею влгдтию и сконмъ досужсткомъ BC’fcx4* cnjfb препирлше»
[СРЯ XI—XVII, IV: 341]; в «Ином сказании» (повести о Смутном времени): «ВидЪ
(...) пришествие двинскихъ стр'Ьлцовъ въ градъ и слыша (...) см’Ьльство и досугъ
ихъ, — и зкио устрашися» [Там же].
Замечу сразу же, что некоторые лексикографы фиксируют значение свобод-
ного времени у слова досуг и производных от него уже в средневековых тек-
стах, однако их примеры неубедительны. Они вчитывают в средневековый
текст ту привычную им семантику, для которой там нет никакого места. Так,
составители «Словаря русского языка XI—XVII вв.» приводят пример на слово
досуг в значении ‘свободное или удобное время’ из Докончания великого кня-
зя тверского Бориса Александровича с королем польским Казимиром 1449 г.:
«А будетъ ему досугъ, и ему самому поити», см. [СРЯ XI—XVII, IV: 341]. Ко-
нечно, сразу же кажется странным, что в межгосударственном соглашении речь
идет об использовании свободного времени. Обратившись к тексту памятни-
ка, обнаруживаем, что речь идет о взаимных обязательствах в случае военно-
го конфликта. Стороны обязуются взаимной помощью, и оговариваются те ус-
ловия, при которых неоказание помощи не нарушает договорных обязательств.
Для русской стороны: «А только жъ некоторыми делы видеть нлмъ недосугь
ПОМОЧЬ! ПОСЛАТИ К Т0В€ НА НСМ'ЬЦЫ, ЗАНуЖЪ 3 С ИЛ ГА ДАЛСЧС, ТО НАМЪ НС В-ЫЗМ€Ну».
Для польской стороны оговариваются сходные условия: «А вудеть мне его
САМОГО НАД06С, А В^ДСТЬ €Му ДОСУГЪ, И ему САМОМу ПОИТИ. А ТОЛЬКО 6Му НСШТО
Заидсть, сдмъ не вт^зможеть поити, и ему ко мне послати помочь по силе, вез
хитрости. А С НАМИ ТИ СТ01АТИ зашдно противу ВСИХ сторонъ, никого не выи-
муючы, хто вы коли немиренъ выл» [ДДГ, № 54: 163]. Совершенно очевидно,
что в Докончании говорится никак не о свободном или удобном времени,
а о возможности (досугъ} или невозможности (недосугъ} оказать помощь4.
4 Только это значение фигурирует и в начале XVIII в., например, во фразе из распо-
ряжения Петра Г. «Естли Галанским плотникам досуг, велеть здЪлать два или три га-
лиота, которые во флотЬ зФло нужны» [СРЯ XVIII, VI: 239]; естественный перевод «если
Заметки о времени и досуге
751
Ясные примеры значения свободного времени появляются у слова досуг
лишь во второй половине XVIII в. В «Словаре русского языка XVIII века» в ка-
честве наиболее раннего текста с интересующей нас семантикой у слова досуг
цитируется «Тилемахида» Тредиаковского:
На воспрТят’Ге дЬльныхъ НамЪренш, разуму долгъ быть
И свободну весьма, притомъ емужъ и-спокойну.
Надобно мыслить о-томъ въ удобное время досуга,
И увольнену всЬхъ отъ дЬлъ узловатыхъ и-трудныхъ.
*	(Тредиаковский 1766, II: 176)
Вполне очевидно, что для Тредиаковского досуг означает в данном случае
время свободное от дел, т. е. то же самое, что loisir во французском или otium в
античной традиции, которую воссоздает Тредиаковский в «Тилемахиде»5. Более
ранний, но менее яркий пример обнаруживается в письме М. В. Ломоносова
В. Н. Татищеву от 27 января 1749 г. Ломоносов пишет в нем о своем желании
сделать стихотворное переложение Псалтыри и указывает на две причины,
которые этому препятствуют: «Первое — недосуги; ибо главное мое дело есть
горная наука, для которой я был нарочно в Саксонию посылай, также химия
и физика много времени требуют» [Ломоносов, VIII: 96]6. Речь здесь опреде-
ленно идет о времени, а не о способности, однако не ясно, до какой степени
потребное Ломоносову для переложения время рассматривается как loisir. По-
скольку общество явно нуждалось в подходящем обозначении для нового
концепта, эта инновация получает в Екатерининскую эпоху заметное распро-
странение. Ср., например, в Слове Ивана Третьякова 1768 г.: «[Люди] любопыт-
ствовать о вещах начинают, когда онЪ, снискав все нужное к прохладнейше-
му житию, надосугЬ пребывают» [СРЯ XVIII, VI: 239] или в журнале «Смесь»
1769 г.: «Напишу волшебную сказку, сии сказочки часто и знатные и ученые
люди изволят читать надосугЬ» [Там же]. Понятно, впрочем, что появление
слова досуг в интересующем нас значении не означает исчезновения других
средств выражения понятия остающегося от труда времени. В частности, про-
должает употребляться выражение праздное время (ср. название известного
у них есть' возможность», а не «если у них есть свободное время» (как анахронистичес-
ки предполагают составители словаря): loisir плотников Петра, понятным образом, не
интересовал.
5 Временное значение выражено здесь плеонастически: время досуга — это и есть до-
суг. Во французском оригинале у Фенелона временная семантика вообще эксплицит-
но не выражена, досугу соответствует aise, ср.: “Pour former de grands desseins il faut avoir
1’esprit libre & repose, il faut penser a son aise dans un entier degagement de toutes les expe-
ditions d’affaires epineuses” [Фенелон 1699, V: 125]. Впрочем, в более широком контек-
сте временная семантика присутствует, в предшествующей фразе говорится о “les details
mediocres qui consume le temps & la liberte d’esprit necessaire pour les grandes choses” [Там
же]; у Тредиаковского этому соответствует: «Для Подробностей, тратящихъ время и-
разума Вольность, Нужную толь на велйкТе Вещи и-важные с<1мы» [Тредиаковский 1766,
II: 176].
6 Я благодарен Г. Кайперту, указавшему мне на этот пример.
752
В. М. Живов
журнала «Праздное время в пользу употребленное», издававшегося студента-
ми Кадетского корпуса с 1759 по 1760 г.), и к нему добавляется свободное вре-
мя, возможно, калька с аналогичных немецких или французских выражений.
Появление досуга ‘otium’ как семантической кальки рассматривавшихся
выше лексем западноевропейских языков отнюдь не свидетельствует о семан-
тическом тождестве русского новообразования с его европейскими прототи-
пами. Калькирование может сопровождаться семантическим сдвигом, обуслов-
ленным в конечном счете тем, что калькированный смысл попадает в новый
историко-культурный контекст. Как уже говорилось, русский досуг оказыва-
ется составляющей не модерной буржуазной культуры, а элитарного дворян-
ского обихода. Он концептуализируется как привилегия дворянства, данная
ему собственником времени — государством. С точки зрения неэлитарных
культур, досугом обладают те, кто ничего не делает. Досуг — это своего рода
разврат (напомню, например, рассуждения Толстого о спорте и мужике, кото-
рому спорт не нужен). Парадоксальным образом русский досуг существует ав-
тономно, освободившись от породившей его буржуазной дихотомии времени,
отданного приобретению денег, и времени, высвобожденного от этой заботы.
Вместе с тем в дворянском обиходе временная бухгалтерия остается не ин-
териоризованной, она воспринимается как заданный извне порядок, а не как
внутреннее упорядочение жизни, предполагающее разделение времени на за-
нятую делами и не занятую делами части. Дворянство занято не делами, а служ-
бой, и поэтому досуг — это время, свободное от службы, не оккупированное
государством. Поскольку буржуазная культура в России так и не успевает сло-
житься, дворянский досуг, не претерпев особых семантических трансформаций,
превращается в советский досуг: организаторы пролетарской культуры эксп-
роприируют эту дискурсивную категорию вместе с дворянскими усадьбами,
оперными театрами и спортом. Собственником времени остается государство,
а досуг— временем, свободным от службы, только служит теперь не дворян-
ство, а все население. Поэтому по-русски и сейчас можно сказать «на досуге
(в свободное время) он подрабатывает извозом (переводами, уроками, самого-
новарением и т. д.)», что не переводится на другие языки без коннотативных
сдвигов. Досуг — это время, свободное от навязанной извне регламентации,
а не время, не занятое трудом.
Досуг — лишь один из элементов структурирования времени, однако весь-
ма показательный, поскольку в русском случае он по существу прочерчивает
границу между экстериоризированным (навязанным извне) и интериоризиро-
ванным временем. Тот европейский счет времени от полуночи, который ввел
Петр и которым так гордились составители «Примечаний», так и остался ат-
рибутом внешней временной калькуляции. Служба кончается в 18.00, но досуг
начинается в шесть часов вечера. Дихотомия «официально-юридического» и
«бытового» времени (я пользуюсь здесь обозначениями А. А. Зализняк и
А. Д. Шмелева — [1997: 236]) вряд ли является исключительной спецификой рус-
ского языка, однако у русских эти два времени особенно сильно различаются
своей фактурой и вступают в особенно непримиримый конфликт. Лишь офи-
циально-юридическое время вполне подчиняется модернистской калькуляции,
Заметки о времени и досуге
753
тогда как бытовое время остается в значительной степени добуржуазным, воль-
ным и индивидуальным7, и именно этим несчитанным временем определяется
свобода a la russe.
Литература
Арутюнова 1998 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. М.: Языки русской куль-
туры, 1998.
Веблен 1991 — 77г Vebten. The Theory of the Leisure Class / With the addition of a review
by W. D. Howells. Fairfield, NJ: A. M. Kelley, 1991.
Герцен, I—XXX — А. И. Герцен. Собр. соч.: В 30 т. М.: Изд-во АН СССР, 1954—1965.
ДДГ — Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв. /
Подгот. к печати Л. В. Черепнин. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950.
Духовный Регламент 1904 — Духовный Регламент Всепресветлейшего, державней-
шего государя Петра Первого, императора и самодержца всероссийского. М., 1904.
Зализняк и Шмелев 1997 — Анна А. Запизняк, А. Д. Шмелев. Время суток и виды
деятельности // Логический анализ языка: Язык и время / Под ред. Н. Д. Арутюновой
и Т. Е. Янко. М.: Индрик, 1997. С. 229—240.
Клюге 1975 — Fr. Kluge. Etymologisches Worterbuch der deutschen Sprache. Berlin; New
York: Walter de Gruyter, 1975.
Левин 1990 — Ю. Д. Левин. Восприятие английской литературы в России: Исследо-
вания и материалы. Л.: Наука, 1990.
Ле Гофф 1963 — J. Le Goff. Le temps du travail dans la “crise” du XIVе siecle : du temps
medi£val au temps moderne // Le Moyen Age. Revue d’histoire et de philologie, LXIX,
597—613.
Ле Гофф 1977 — J. Le Goff. Au Moyen Age: Temps de I’Eglise et temps du marchand //
J. Le Goff. Pour un autre Moyen Age. Paris: Gallimar, 1977. P. 46—65.
Ломоносов, I—VIII — M. В. Ломоносов. Сочинения. T. I—VIII. СПб./Л.; M., 1891—
1948.
OED, I—XX — The Oxford English Dictionary. 2nd ed. / Prep, by J. A. Simpson and
E. S. C. Weiner. Vol. I—XX. Oxford: Claredon Press, 1989.
Пипуныров и Чернягин 1977 — В. И. Пипуныров, Б. М. Чернягин. Развитие хроно-
метрии в России. М.: Наука, 1977.
Примечания 1728—1741 —Месячные исторические, генеалогические и географичес-
кие Примечания в ведомостях. СПб., 1728—1741.
ПСЗ, I—XLV— Полное собрание законов Российской империи [Собрание 1-е].
Т. 1—45. СПб., 1830.
7 Как отмечают А. А. Зализняк и А. Д. Шмелев, интервалы этого времени «релятиви-
зованы относительно человеческой деятельности» [1997: 240] и в силу этого калькули-
руются неточно и в зависимости от индивидуальных вкусов, ср. неопределенность гра-
ницы между вечером и ночью (одиннадцать часов вечера/ночи), ночью и утром (три
часа ночи/утра), первой и второй «половинами» дня и т. д. Я бы не стал говорить о по-
добных особенностях как элементах «наивной картины мира». Как можно видеть на
рассмотренном примере, «картины мира» отнюдь не реализуют какие-либо нацио-
нальные архетипы (выдуманные романтиками), а возникают и преобразуются в дискур-
сивной практике разных социальных групп в результате вполне умопостигаемых соци-
альных и культурных процессов.
48 - 3595
754
В. М. Живов
Робер, I—IX — Р. Robert. Dictionnaire alphabetique et analogique de la langue fran^aise
[Le Grand Robert de la langue fran^aise], 2ётс ed. T. 1—IX. Paris: Le Robert, 1990—1991.
Spectateur 1746 — Le spectateur, ou le Socrate moderne, oil Гоп voit un Portrait naif des
Moeurs de ce Siecle. Traduit de 1’Anglois. T. II. Amsterdam et Leipzig: Arkstee & Merkus, 1746.
Spectator 1711 — The Spectator. Vol. IL London: J. and R. Tonson and S. Draper, 1711.
Spectator 1757 — The Spectator. Vol. II. London: Tonson, 1757.
СРИО, I—CXLVIII — Сборник Русского исторического общества. Т. I—CXLVIII.
СПб./Пг., 1867—1916.
СРЯ XI—XVII, I—XXIV — Словарь русского языка XI—XVII вв. Вып. 1—24. М.:
Наука, 1975—1999.
СРЯ XVIII, I—XI — Словарь русского языка XVIII века. Вып. 1—11. Л./СПб.: На-
ука, 1984—2000.
Тредиаковский 1766 — Тилемахида, или Странствование Тилемаха сына Одисеева
описанное в составе ироическия пиимы Василием Тредиаковским... Т. I—II. СПб., 1766.
Фенелон 1699 — Fr. de Salignac de la Motte Fenelon. Les Avantures de Telemaque fils
d’Ulysse, ou suite du quartrieme livre de 1’Odyssee d’Homere. Derniere Edition corrigee &
augmentee. T. I—V. Brusselles, Chew Pierre Foppens, 1699.
Фрюзорге 1974— G. Fruhsorge. Der politische Korper. Zum Begriff des Politischen im
17. Jahrhundert und in den Romanen Christian Weises. Stuttgart: Metzler, 1974.
Элиас 1981 — TV. Elias. Die hofische Gesellschaft: Untersuchungen zur Soziologie des
Konintums und der hofischen Aristokratie mit einer Einleitung: Soziologie und Geschicht-
swissenschaft. Darmstadt; Neuwied: Luchterhand, 1981 [Soziologische Texte, 54].
А. А. Зализняк (Москва)
ЗАПИСЬ ДРУЖИННИКА ДМИТРА
Одна из ценнейших точно датированных древнерусских настенных надпи-
сей XI в. — запись о погребении великого князя Всеволода Ярославина 14 апре-
ля 1093 г., сделанная его дружинником Дмитром сразу же после самого собы-
тия на стене киевского Софийского собора.
Она опубликована в книге [Высоцкий 1966, № 4: 18—24, фотография на
табл. V и прорись на табл. VI] и в брошюре [Высоцкий 1968: 11—13, фотогра-
фия на с. 30 и прорись на с. 31]1.
В [Высоцкий 1966: 18] текст надписи транскрибирован так2 (воспроизводим
его с разделением на слова):
въ
въ велик'ыи уетвьрг
[р]дкл положена высть
-т- лнъдрбд роусъскыи
КЪНАЗЬ ВЛАГЪШ А ДЪМИ
тръ флъ отроуькА его л\ца
Април[л] въТд а ее се
врлъ п ове
1 Здесь необходимо предупредить читателя, что методика, использованная С. А. Вы-
соцким, допускает некоторое вмешательство исследователя в непосредственный про-
дукт фотосъемки. Как показывает внимательное изучение фотографий в его публи-
кациях (в частности, сравнение фотографий одного и того же документа в разных
изданиях), по крайней мере часть этих фотографий несет на себе следы ретуши. Рету-
шер добавлял к светлому штриху, принадлежащему букве, тонкую черную полоску,
изображающую тень; благодаря этому буква кажется выпуклой и отчетливо выступа-
ет из фона. (Что это не подлинные тени, видно из того, что для разных штрихов поло-
жение предполагаемого источника света оказывается разным.) В результате фотогра-
фия выглядит гораздо лучше, но, конечно, весьма дорогой ценой: из-за риска ошибки
ретушера она становится, подобно прориси, субъективным документом. Таким обра-
зом, вероятно, в каких-то случаях исследователям все-таки придется вновь обращать-
ся к оригиналам надписей (для настоящей работы этого, к счастью, не потребовалось).
2 Буквы, читающиеся неоднозначно (из-за повреждений или плохой видимости), дают-
ся в квадратных скобках. Чистые конъектуры (т. е. полностью отсутствующие буквы)
даются в круглых скобках. При цитировании авторов, использующих другую систему
обозначений, мы переводим их обозначения в нашу систему.
48*
756
А. А. Зализняк
Издатель дает следующий перевод надписи (сам он называет его «чтением»):
«В великий четверг рака положена была... Андрея русьского князя благого, а
Дмитр писал, отрочька его, месяца апреля в 14». Смысл дальнейшего, по его
словам, не удается уловить.
В [Высоцкий 1968: 11] в конце строки 2 дано четвьргъ, в начале строки 4
вместо -т- дано [а] то, строка 8 целиком снята. Перевод здесь таков («Напис
читаеться так»): «В великий четвер раку покладено було. (А то) Андр1я русь-
кого князя благов!рного, а Дмитр писав строчка його, мюяця кв!тня в 14».
Для дальнейшего необходимо учитывать, что С. А. Высоцкий не был лин-
гвистом и придавал очень мало значения лингвистической стороне этой и
прочих надписей, часто удовлетворяясь объяснениями совершенно непрофес-
сионального уровня. Для него было существенно в первую очередь основное
содержание надписи и ее возможное соотнесение со свидетельствами летопи-
си и других исторических источников. И следует признать, что в этом отно-
шении он достиг в анализе данного документа большого успеха.
Он вполне надежно установил, что отраженное в надписи событие — это
положение в киевском Софийском соборе 14 апреля 1093 г. раки (саркофага)
с телом умершего накануне великого князя киевского Всеволода Ярославича
(в крещении Андрея), сына Ярослава Мудрого и отца Владимира Мономаха.
В «Повести временных лет» об этом событии сказано так (приводим по Лав-
рентьевской летописи [Лавр.: 215], цифры заменяем арабскими): «В л*Ь 6601
[1093] индикта 1 л’йто. ПрестдкиСА великыи кназь Всеволодъ снъ ТАросллвль
ВНуКЪ ВоЛОДИМЕрЬ лГцД АПрИЛА ВЪ 13 ДНЬ, А ПОГрЕБЕНЪ Sb? 14 ДНЬ. НЕДЕЛИ С\'ЩИ
ТОГДА СТрТН’Ьи И ДНИ сущю ЧЕТВЕрТКу, ВОНЬ ЖЕ ПОЛОЖЕНЪ БЫ ВЪ грОБЪ В БЕЛИЦЕЙ
црькви СТЫ1А ООгОгЫА».
В настоящей статье содержатся некоторые лингвистические наблюдения над
этим важным древним документом и предлагается реконструкция его утрачен-
ных звеньев.
С лингвистической точки зрения этот текст интересен прежде всего совер-
шенно особым поведением букв Ъ и Ь.
В транскрипции С. А. Высоцкого распределение букв Ъ и Ь лишь в очень
немногих случаях отклоняется от того, которое ожидалось бы для обычного
древнерусского текста. Но эта причесанная картина получена лишь за счет
прямого насилия над реальными начертаниями. Например, нет решитель-
но никакой разницы в начертании буквы для редуцированного после и
после отроч; между тем С. А. Высоцкий записывает первое через Ъ, а вто-
рое через Ь.
В действительности картина здесь весьма необычна и заслуживает специаль-
ного анализа. Как видно на фотографии (и на прориси), в соответствии с ожи-
даемыми Ъ и Ь в данной надписи встречаются следующие типы начертаний.
1. Недвусмысленный Ъ: при верхе мачты имеется горизонтальный штрих,
на левом конце которого имеется вертикальная засечка. Представлено два ва-
рианта:
а)	горизонтальный штрих отходит от верха мачты строго влево;
б)	горизонтальный штрих выступает как влево, так и вправо от верха мачты.
Запись дружинника Дмитра
757
2.	Двусмысленное начертание: при верхе мачты имеется горизонтальный
штрих, но засечки при нем нет. Представлены такие же два варианта, как
в типе 1:
а)	горизонтальный штрих отходит от верха мачты строго влево;
б)	горизонтальный штрих выступает как влево, так и вправо от верха мачты.
3.	Недвусмысленный Ь: при верхе мачты никаких дополнительных штри-
хов нет.
В разных типах изредка встречаются примеры, где штрих при верхе мач-
ты — не строго горизонтальный, а слегка наклонный (левый конец ниже пра-
вого).
Распределение этих типов начертаний таково (приводим словоформы уже не
в записи С. А. Высоцкого, а в их каноническом древнерусском виде; в список
включена также словоформа (оу).иьрлъ, о которой см. в комментариях ниже).
Тип начертания		Этимологический т»	Этимологический ь
1. Недвусмыс- ленный т»	а	въ (Зх), къназь (слог къ-); + в составе *ы: влагии	
	6	Дъмнтръ (слог дъ-)	русьскик (слог съ-)
2. Двусмыслен- ное начертание	а	(оу)мьрлъ (слог лт»); + в составе и: велнкъш	ЧбТ’ВЬрг, БТ»1СТЪ (слог сть), Анкдрек, къньзь (слог зь), отрочьк-
	б	Дъмнтръ (слог ръ)	(оу).иьрлъ (слог <ш»р-)
3. Недвусмысленный ь		в составе tj: б'ыстк, риекский	
Продемонстрируем также для полной наглядности и сами эти начертания.
Ниже они воспроизведены с фотографии в [Высоцкий 1966]. Они расположе-
ны в том же порядке, что в данной выше таблице (не приведены только буквы
из слов четвърг и въ [перед 14\, поскольку они видны неудовлетворительно и,
возможно, частично искажены ретушью).
Этимологический Ъ
Этимологический Ь
758
А. А. Зализняк
Из приведенных таблиц непосредственно видно, что различие типов начер-
таний здесь не соответствует противопоставлению этимологических Ъ и Ь.
А не может ли это несоответствие определяться тем, что в каких-то из пред-
ставленных здесь словоформ отражен фонетический переход /ь/ в /ъ/ (или на-
оборот)? Но достаточно одних только слов бллгыи, великии и русьскии, где
Ъ в составе Ъ1 представлен тремя разными типами начертаний, чтобы понять,
что искать объяснение на этом пути бессмысленно.
В приведенном материале этимология и типы начертания столь мало скор-
релированы, что неясно даже, какому типу начертаний можно было бы наде-
яться приписать роль знака для /ь/. Начертания типа 3, которые должны были
бы подходить для этого лучше всего, в этой роли вообще не встретились.
Общий вывод: невозможно каким-либо обоснованным способом разделить
эти типы начертаний на такие, которые воплощают графему ч>, и такие, кото-
рые воплощают графему ь. (о понимании термина «графема» см. [Зализняк 1979]).
Как же все-таки можно объяснить эту хаотическую картину?
На первый взгляд, мы имеем здесь дело с ситуацией безразличного (т. е. бес-
порядочного) употребления двух разных букв — Ъ и Ь, подобно ситуации
с буквами И и I или Ф и G в некоторой части древнерусских памятников или,
например, с буквами Ъ и О во многих берестяных грамотах и других докумен-
тах бытового письма.
Однако более внимательный анализ показывает, что сходство здесь непол-
ное. Безразличное употребление двух графем, скажем, И и I, предполагает все
же, что в каждом конкретном случае буква идентифицируется однозначно
(и без труда) как И или как I. Никаких промежуточных начертаний между И
и I не существует. Между тем в нашем случае между максимально разнящимися
начертаниями имеется несколько промежуточных, и неизвестно даже, на сколь-
ко графем следовало бы подразделить совокупность рассматриваемых напи-
саний: на две? на три? более чем на три?
В действительности такая ситуация означает, что графема во всех этих слу-
чаях одна, т. е. писец относился к начертаниям Ъ и Ь, равно как к промежуточ-
ным между ними, не как к самостоятельным буквам, а лишь как к свободным
вариациям одной и той же буквы — он мог даже просто не замечать разницы
между ними.
Тем самым перед нами не что иное, как особая разновидность одноеровой
системы письма. Эта разновидность (которую позволительно обозначить как
«систему дружинника Дмитра») отличается от образцовых разновидностей
одноеровой системы (когда употребляется только Ъ или, напротив, только Ь)
тем, что графема, передающая обе редуцированные фонемы, может безраз-
лично воплощаться любым из приведенного выше спектра начертаний (ср. [За-
лизняк 1999: 564]).
«Система дружинника Дмитра» явно представляет собой продукт сосущество-
вания двух разных графических систем: одноеровой и двуеровой. Следует пола-
гать, что дружинник Дмитр учился писать по одноеровой системе. Конечно, ему
многократно приходилось сталкиваться также и с текстами, написанными по
двуеровой системе. Но, встречая при чтении букву Ь, он должен был относиться
Запись дружинника Дмитра
759
к ней всего лишь как к еще одному возможному способу написания той един-
ственной графемы для редуцированных, которой он был обучен.
Этот особый случай одноерового письма представляет собой непростую
задачу для издателя: с помощью каких букв все-таки следует воспроизводить
знаки для редуцированных в таком тексте? Например, решение, которое мы
видим у С. А. Высоцкого, — это произвольное лавирование между зрительной
и этимологической оценкой таких знаков.
С лингвистической точки зрения, безусловно, правильно передавать единую
графему оригинала единым знаком, иначе говоря, передавать все перечисленные
выше начертания одинаково. Но какой именно знак следует для этого избрать,
не столь очевидно. Практически имеют смысл лишь два основных решения:
1) использовать для этого букву Ъ (как немаркированную в паре Ъ—Ь);
2) ввести для этого особый символ; заметим, что в качестве такого симво-
ла в некоторых изданиях документов XVI—XVII вв. уже применяется литера
«перевернутое Ч» (правда, точный смысл этого символа там несколько иной,
чем в случае одноеровых систем, но в символике такого рода различия допус-
тимы).
Ниже мы применяем первое из этих решений (как требующее менее ради-
кальных изменений традиционной практики).
Перейдем к комментариям по тексту надписи.
В строке 1 стоят только буквы въ; очевидно, едва начав писать, автор над-
писи Дмитр по какой-то причине решил, что надпись лучше поместить стро-
кой ниже.
В строке 2 после четвърг на фотографии действительно усматриваются сла-
бые следы буквы ъ, которая добавлена в [Высоцкий 1968]; это начертание типа
2а или 1а. В этом же слове буква после в на фотографии в [Высоцкий 1966] вы-
глядит довольно странно и похожа на «провалившееся ниже строки» е. Одна-
ко, судя по фотографии в [Высоцкий 1968], это отчасти эффект ретуши и перед
нами все же знак для редуцированного в начертании типа 2а (верхняя часть
которого, правда, едва просматривается).
В строке 3 в слове рака буква р практически надежна (т. е. скобки не нужны).
Сложный вопрос составляет отрезок длиной в три буквы (- т -) в начале 4-й
строки. Над первыми двумя буквами расположена горизонтальная черта, очень
похожая на титло. Но единственное мыслимое чтение с титлом — [с] т- ‘свят-’ —
не дает никакой приемлемой по синтаксису и по смыслу фразы. Поэтому при-
ходится признать, что над строкой здесь либо случайная царапина, либо титло,
написанное по ошибке. Буква перед т — о или с (но не а, вопреки [Борковский
1966: 123], [Нимчук 1967: 89] и [Высоцкий 1968: И]). Буква после т — судя по
следам, возможно, о. Отсюда наиболее вероятная реконструкция: [о]т[о] ‘вот’,
‘это’; ср., например, в ПВЛ под 1097 г.: и ре имъ Отополкъ: илго Двдъ ‘и сказал
им Святополк: это Давыд [подразумевается: задумал]’ [Лавр.: 260].
Словоформу Лнъдрел С. А. Высоцкий явно понимает как родительный па-
деж («рака положена была... Андрея русьского князя благого»), не смущаясь
тем, что в подлиннике сочетание русъскъ1и къназъ благъ1И стоит в именитель-
ном падеже. Как это ни печально, эту ошибку повторяет В. И. Борковский
760
А. А. Зализняк
[1966: 123], с тем лишь отличием, что он приписывает всему этому пассажу «рва-
ный» синтаксис (совершенно неуместный в документе такого содержания и
стиля), а именно, переводит так: «В великий четверг рака положена была. А то
(рака) Андрея. Русский князь благой».
В действительности ЛнъдрсА это, конечно, именительный падеж, и вся фра-
за построена по простейшей модели, т. е. не содержит никаких синтаксических
чудес. Древнее соответствие для греч. ’AvSpeat; имело именно вид Ан(ь)дред (на-
ряду с Ан(ь)др±д); ср. хотя бы в Остромировом Евангелии (л. 66): б’Ь же Андрей
врдтъ Симона Петра...«В данной надписи это имя выступает уже с адаптацией
исхода основы к нормам славянского склонения: Анъдреж (= Аньдрегд).
Итак, получаем: [о]т[о] Анъдрел русъск*ын къназъ блдгыи ‘это Андрей,
русский князь благой’
В строке 6 С. А. Высоцкий читает отрочъка (именительный падеж). Но слово
отрочька в качестве уменьшительного к отрокъ с морфологической точки зре-
ния абсолютно неправдоподобно: в древнерусском языке, как и в современном
русском, по общему правилу уменьшительное должно сохранять род исходного
слова. Нужны совершенно недвусмысленные и неоспоримые аргументы, что-
бы признать наличие в древнем тексте подобного морфологического монстра.
Между тем в действительности в оригинале соответствующее место (после
отрочък) повреждено, и прочтение его как а совершенно ненадежно (в [Ним-
чук 1967: 89] предложено чтение отрочъко). К фотографии в [Высоцкий 1966]
в данном пункте следует относиться с большой осторожностью. На фотогра-
фии в [Высоцкий 1968] видна лишь наклонная черта и верхняя горизонталь, что
не исключает буквы ъ (правда, несколько круче наклоненной, чем обычно; но
примерно таков же наклон у буквы ъ в слове ЛнъдрбА). В этой ситуации наи-
более оправданным представляется простейшее чтение отрочьк[ъ].
Отроки князя — это члены его младшей дружины. Слово отрокъ в этом
значении в большинстве случаев сопровождается указанием, чей, например:
штроци Св’Ьньлъжи [ПВЛ под 945 г.], отроци свои и т. п. Такая же конструк-
ция представлена и в данном тексте. Автор надписи Дмитр был отроком (дру-
жинником) Всеволода. Но в этой надписи он проявил христианское смирение
и самоуничижение — обозначил себя уменьшительным отрочъкъ (‘дружинни-
чек’). Такое сочетание воинского ремесла и христианского самоуничижения,
несомненно, возникало крайне редко, только в какие-то особые моменты.
Возможно, именно поэтому ни в каких других текстах это уменьшительное
не встретилось. Это вообще могло быть окказиональное слово, которое сло-
жилось в уме Дмитра просто под влиянием исключительности момента. Ведь
он писал в самый день похорон и в том самом месте, где они происходили; а хо-
ронили его патрона.
В конце строки 6, как видно на обеих фотографиях, вместо мца следует чи-
тать мцд.
В строке 7 в слове дпридА последнюю букву можно считать надежной (т. е.
скобки здесь не нужны). Напротив, в следующем слове (въ) последняя буква
ненадежна: она больше похожа на зеркальное зело (т. е. цифру ‘6’), чем на ъ.
Запись дружинника Дмитра
761
Но скорее всего, это все же не более чем иллюзия, связанная с плохой сохран-
ностью данного места.
Оставив временно конец строки 7, перейдем к последней строке. Чтение
С. А. Высоцкого: Брлт>п оке — здесь явно неверно, поскольку содержит невоз-
можное сочетание букв брл. Но отрезок рлъп читается очень отчетливо, следо-
вательно, под сомнением оказывается б. В самом деле, дополнительное обсле-
дование показывает, что это не б, а знак для редуцированного (начертание типа
26): у буквы б в этой надписи петля всегда угловатая и обычно на правом кон-
це верхней горизонтали имеется засечка, а у данной буквы петля круглая (как
у большинства знаков для редуцированного, см. таблицу выше) и правой за-
сечки нет.
Сохранилась также часть предыдущей буквы. На прориси она очень похожа
на а, но последовательность ак невозможна. Поиски другого решения приво-
дят к установлению того, что это не а, а фрагмент буквы «и. Итак, здесь читает-
ся ...[м]ърлъ. Учитывая общее содержание грамоты, можно с уверенностью
утверждать, что это конец словоформы оу.иърлъ.
После этого уже нетрудно разгадать последующий отрезок, который
С. А. Высоцкий передает как п- оке. Прежде всего видно, что в нем следует
исправить с на [’Ь]. А все в целом восстанавливается как п(о) об[тЬ] (д^)
‘после обеда’ Отрезок д’Ь, вероятно, был перенесен на следующую, 9-ю стро-
ку; но возможно также, что он стоял в конце строки 8 и просто не сохранил-
ся. В древнерусском языке, как и в современном, словами «после обеда»
могла обозначаться послеполуденная часть светлого времени дня.
Итак, в надписи сообщалось, что Всеволод умер пополудни. Не исключено,
что надпись продолжалась и дальше; но более вероятно, судя по структуре тек-
ста, что эта фраза была последней.
Возвратимся к концу 7-й строки. Во-первых, 6 после б следует исправить на
[’t]: основной сохранившийся штрих здесь совершенно прямой и вертикальный,
тогда как у всех с в этой надписи верх дугообразный и наклонный. Получаем
а б[тЬ] се. Но напрашивающееся истолкование ‘а было это’ представляется со-
мнительным: непонятно, что здесь должно значит ‘это’ и как связать это со сле-
дующей строкой. Гораздо вероятнее, что перед нами плюсквамперфект s^fc...
оулгЬрлъ, разделенный каким-то словом или словами. (В [Нимчук 1967: 89] была
предложена также совершенно иная конъектура: л Вьсб|(володъ); но ее никак
нельзя признать удачной —- прежде всего потому, что фраза, начинающаяся
с ‘а Всеволод’, в данном контексте совершенно невероятна.)
Строка 7 начата со значительным отступом вправо по сравнению с преды-
дущими строками. Следует полагать, что строка 8 начиналась не левее, чем
строка 7, вероятнее всего —- там же, где строка 7. Если это так, то нам недостает
только отрезка, находившегося под буквами дпри (из слова дприлА), т. е. всего
четырех букв. И тогда последняя фраза текста предстает в следующем виде:
a et'fc] се|— (оу)[м]'Ьрл»ь п(о) об[±](д±).
Поиск подходящих слов, начинающихся с се, приводит нас к единственному
убедительному решению: в тексте стояла словоформа ссред’Ь ‘в среду’ С точки
зрения содержания ничто не может быть более верно и уместно: как мы знаем
762
А. А. Зализняк
из «Повести временных лет», Всеволод умер 13 апреля, т. е. в среду (накануне дня
погребения— Страстного четверга 14 апреля). Само же указание дня во фразе,
где имеется слово ‘пополудни’, конечно, совершенно естественно.
Однако необходим также контроль с точки зрения формы. Как известно,
обычное церковное название среды было среда, в отличие от народного середа.
Дружинник Дмитр мог, конечно, просто использовать слово живого языка. Но
вариант середа был распространен очень широко и проникал также и в литера-
турный и церковный узус; например: днь же б4; тогда СЕрЕдл [Ипат., под 1161 г.].
Следующий вопрос: способно ли вообще слово середа ‘среда’ выступать
в беспредложном местном падеже? Ни одного примера словоформы СЕрЕд^
в значении ‘в среду’ словари не знают. Но тут нам приходит на помощь най-
денная в 1998 г. новгородская берестяная грамота XII века № 842: в ней стоит
а СЕрЕД'к ‘а в среду’ (следует перечисление продуктов, посланных в среду). До-
полнительным, более косвенным подтверждением реальности данного сло-
воупотребления служит то, что древние памятники знают беспредложный ло-
катив сЕрЕд4; в значении ‘в середине’, ‘посреди’, например: нзрАДнША полковъ
6 — Игорсвъ полкъ сЕрЕд4», а по прдвоу врдтд его Всеволожь... [Ипат., под
1185 г.]. Заметим, что эта одинаковость синтаксического поведения слова се-
реда в разных значениях неудивительна: значения ‘середина’ (вообще) и ‘сере-
дина недели’ (т. е. ‘среда’) были, конечно, с древнерусской точки зрения очень
близкими.
Что касается порядка слов во фразе а б4; СЕрЕд^Ь оумърлъ по ов'Ьд'Ь (где со-
ставные части плюсквамперфекта разорваны поясняющим словом), то он впол-
не соответствует древнерусским нормам; ср., например: ктк бо пр'кже того дне
былъ оу нкго (Житие Феодосия— [Усп. сб., л. 64в]); да... испЕкоутъ въ моущЬ
тон ига же б4; пр4;жЕ рЕклъ не н.иамъ ‘пусть испекут в той муке, [о] которой он
прежде сказал «у меня ее нет»’ [Там же, л. 52г].
Приводим итоговый текст надписи:
въ
въ веднкъ1и уетв[ъ]ргъ
РАКА ПОЛОЖЕНА БЪЮТЪ
[о]т[о] АНЪДрЕА роуСЪСКЪШ
КЪНАЗЪ БЛАГЪШ А ДЪЛШ-
ТрЪ \[ГЛЪ ОТрОУЪк[ъ] ЕГО ЛАЦА
АПрИЛА в[ъ]Яд А БЕ СЕ-
(р±ДЕ оу)[.и]ърлъ п(о) об[Ч]-
(д’Ь)
Перевод: «В великий четверг была положена рака. Это Андрей, русский
князь благой. А писал Дмитр, дружинничек его, месяца апреля в 14[-й день].
А умер в среду пополудни».
Ценность этого документа для лингвиста, помимо того, что он относится
к древнейшему периоду русской письменности и при этом точно датирован,
определяется тем, что по своему характеру он заметно отличается от боль-
Запись дружинника Дмитра
763
шинства надписей. Как известно, подавляющая часть граффити — это либо
краткие записи по стандартному формуляру, либо записи, сделанные церков-
ными людьми (либо и то и другое сразу). И в том и в другом случае особен-
ности живой речи в этих текстах отражаются очень слабо (или даже не отра-
жаются совсем).
В данном же случае перед нами запись, сделанная не церковным человеком,
а дружинником, т. е. воином, не следующая какому-либо жесткому формуля-
ру и при этом не слишком краткая (26 слов, т. е. близко к средней длине бере-
стяной грамоты). И мы находим в ней черты живого народного синтаксиса.
Так, из трех непервых фраз текста две начинаются с союза а, одна — с место-
имения ото. И тот и другой тип начала фразы свойствен именно живой речи.
Показательна также свобода в построении текста: автор уже назвал себя, так
сказать, поставил свою подпись, после чего решил еще кое-что дописать и с ес-
тественностью живой речи начал дополнительную фразу с а. Все эти черты
отчетливо сближают данный документ с берестяными грамотами.
А если учесть, что в Киеве берестяных грамот пока не найдено, становится
ясно, насколько ценен для изучения древнерусского языка этот документ.
Литература
Борковский 1966 — В. И. Борковский. [Рец.] С. А. Высоцкий. Древнерусские надписи
Софии Киевской XI—XIV вв. Киев, 1966 И Вопр. языкозн. 1966. № 5. С. 121—123.
Высоцкий 1966— С. А. Высоцкий. Древнерусские надписи Софии Киевской XI—
XIV вв. Вып. I. Киев, 1966.
Высоцкий 1968— С. О. Висоцький. Давньорусью написи Софи Кшвсько! XI—XIX ст.
Ки!в, 1968.
Зализняк 1979 — А. А. Зализняк. О понятии графемы И Balcanica. Лингвистические
исследования. М., 1979. С. 134—152. Перепечатано в кн.: А. А. Зализняк. Русское имен-
ное словоизменение: С прилож. избр. работ по современному русскому языку и обще-
му языкознанию. М., 2002. С. 559—576.
Зализняк 1999 — А. А. Зализняк. О древнейших кириллических абецедариях И По-
этика. История литературы. Лингвистика: Сб. к 70-летию Вяч. Вс. Иванова. М., 1999.
С. 543—576.
Ипат. — Полное собрание русских летописей. Т. 2: Ипатьевская летопись. М., 1962.
Лавр. — Полное собрание русских летописей. Т. 1: Лаврентьевская летопись.
Вып. 1—3. Л., 1926—1928.
Нимчук 1967 — В. Ншчук. [Рец.] С. А. Высоцкий. Древнерусские надписи Софии Ки-
евской XI—XIV вв. Киев, 1966 И Мовознавство. 1967. № 2. С. 86—91.
ПВЛ— Повесть временных лет (цитируется, если не оговорено иное, по Лавр.).
Усп. сб. — Успенский сборник XII—XIII вв. М., 1971.
Е. А. Земская (Москва)
ЧАСТНЫЕ ПИСЬМА КОНЦА XIX в. КАК МАТЕРИАЛ
ДЛЯ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА
1.	Сфера научных интересов Н. Д. Арутюновой может быть охарактеризова-
на словами, давшими название ее книге 1998 года, •— «Язык и мир человека». По-
нятия «язык и человек» должны быть дополнены понятием время, ибо пробле-
ма «язык и время» входит в число постоянных изысканий Нины Давидовны.
В этой статье я поставила перед собой скромную задачу: рассмотреть неко-
торые изменения, происшедшие в языке за такой небольшой период для исто-
рии языка, как столетие. Одни из этих изменений отмечены в литературе, иные
остались незамеченными.
Меня интересовало такое отражение жизни языка, которое передает рече-
вое поведение обычного человека, не стесненного властью редактора или из-
дателя, а также образом неизвестного читателя. Поэтому я избрала в качестве
материала частную переписку. Этот жанр письменности недостаточно изучен
и интересен тем, что он представляет собой вид неофициального, непринуж-
денного общения, дружеского или семейного. Это разговорный язык ушедшего
времени, который для нас сохранила письменность.
Материалом для работы послужили письма, хранящиеся в архиве семьи
Булгаковых, который собирала сестра писателя Н. А. Булгакова-Земская. Ос-
новную часть данных составляет переписка будущих родителей М. Булгакова.
Сообщаю сведения об авторах писем.
Варвара Михайловна Покровская (1869—1922) — дочь Михаила Василье-
вича и Анфисы Ивановны Покровских. Ее отец был протоиереем церкви Ка-
занской Божьей Матери Карачева, маленького городка, расположенного не-
подалеку от Орла. В семье было девять человек детей. В. М. окончила в г. Орле
женскую гимназию с программой мужских гимназий. Сразу после этого до
замужества два года преподавала в прогимназии: первый год — в Орле, вто-
рой год - в Карачеве.
Афанасий Иванович Булгаков (1859—1907) — старший сын Орловского
священника Ивана Авраамовича и Олимпиады Ферапонтовны Булгаковых,
у которых было 10 детей. Как А. И. пишет в письмах, он учился до 26 лет. На-
чал свою деятельность преподавателем греческого языка в Новочеркасском
училище, а потом перешел в Киевскую Духовную академию. А. И. был хоро-
шо образован, знал много языков. Сохранившиеся письма дают свидетель-
ства о расцвете его жизни — 30—31 год. А. И. был специалистом по истории
западных вероисповеданий. Основные темы его изысканий — масонство и ан-
гликанство.
Частные письма конца XIX в. как материал для истории...
765
Я анализирую письма В. М. и А. И. в период, когда они были женихом и
невестой (1890 г.). Из обширной предсвадебной переписки А. И. Булгакова и
В. М. Покровской от писем В. М. до нас дошло только одиннадцать, тогда как
писем А.И. — двадцать шесть. Можно думать, что А. И. писал чаще, чем В. М.,
но, однако, не настолько. Вероятно, часть писем В. М. не уцелела.
Сохраняю в примерах пунктуацию подлинника. Устраняю буквы ять, ер,
фита, и десятиричное (i), а также те особенности старой орфографии, которые
никак не связаны с произношением, например, написание в приставках буквы
з перед глухими (разсказатъ).
Изучаемые письма отделены от нас более чем сотней лет. Какие отличия от
современного языка находим мы в них? Для изучения были выбраны факты,
отражающие изменения в семантике слов и грамматических категорий.
2.	Синтаксис. Рассмотрим устарелые явления из области функционирова-
ния падежных форм.
Формы творительного падежа как беспредложные, так и предложные, име-
ли в конце XIX в. более широкий круг значений.
Твор. падеж без предлога в конце XIX в. мог выражать значение способа
действия. Это значение в литературном языке XX в. сохраняется лишь у огра-
ниченного числа существительных (плавать кролем, петь басом и нек. др.).
В языке рубежа XIX—XX вв. круг существительных, выражающих такое зна-
чение, был шире. В одном из писем А. И. находим: затруднялся присылкою. Та-
кое употребление в современном языке является, несомненно, устарелым.
В. М., рассказывая о загородной прогулке, пишет: Наше обгцество неожи-
данно увеличилось приездом в рощу других знакомых.
Как видим, в этих случаях используется отглагольное (процессуальное) су-
ществительное, однако, употребляются и слова другой семантики, в значении
которых процессуальность отсутствует. В переписке начала XX в. встречаем:
«Я ела чернику компотом. Сырую никогда не ела». В этом употреблении, на
мой взгляд, говорящий изображает компот как особый способ поедания ягод
(ягоды сырые — ягоды в виде компота). Ср. в романе Н. Горлановой «Его горь-
кий, крепкий мёд» (1999): «Их (яблоки) сушили, варили, закрывали компотом
на зиму».
Русские эмигранты первой волны, сохранившие словоупотребление рубежа
XIX—XX вв., говорят в конце XX в. ездить туризмом (см. [Земская 2001: 90—
91]). Эмигрантка, родившаяся и живущая всю жизнь в Германии, вспоминает,
что «в Берлине [во время войны] русские переговаривались чижиком», [т. е. на-
свистывая «чижик-пыжик»]; запись 1996 г.
Творительный предложный. Установлено (см. [Очерки 1964: 43—45]), что из
литературного языка XX в. уходит твор. падеж с предлогом за со значением
причины. В письмах А. И. находим: за разговором не успел написать письма;
(...) я отстал как-то от знакомств за делами. Словарь Ушакова отмечает это зна-
чение у предлога за как «10. с твор. пад. Употр. при обозначении причины».
Словарь оценивает подобные конструкции как канц. и дает такие примеры: За
молодостью лет. За отсутствием улик. За истечением срока. За ненадобностью.
766
Е. А. Земская
Я бы добавила к оценке и устар. Подчеркну, что если в словаре Ушакова при-
меры называют типично канцелярские, официально-деловые причины, то А. И.
использует эту конструкцию, говоря об обычных житейских обстоятельствах
(разговор, дела).
Родительный количественный. Эта форма со своим специфическим значени-
ем к концу XX в. сохранилась в узком семантически ограниченном кругу веще-
ственной лексики. А. И. образует формы родительного количественного от более
широкого круга лексики. Он употребляет их в тех случаях, когда в современном
языке функционирует только вин. пад.: (...) вечером хотелось почитать тех га-
зет, из которых я знакомлюсь с заграничною религиозною жизнью; изредка есть
возможность послушать хорошего пения и хорошей музыки.
Мы видим, что идет процесс угасания свободного, лексически не ограничен-
ного употребления некоторых значений творительного и родительного падежей.
В наши дни сочетание твор. падежа с предлогом за со значением причины, ви-
димо, исчисляется единицами: за отсутствием, за неимением, за ненадобностью.
И только в канцелярском слоге!
3.	Лексика. Материалы писем позволяют изучать такие процессы в сфере
лексической семантики, как уход из языка слова и перераспределение в связи
с этим значений в семантике других слов; утрата метафорического значения у
слова или словосочетания; вытеснение одним словом другого.
Артельщик. В одном из писем А. И. объясняет невесте, что он писал на вок-
зале, не успевал сам опустить письмо в ящик и дал его артельщику. Нашему
современнику не вполне ясно, кого называли артельщиками.
Даль и Ушаков мало помогают в понимании этого слова. Словарь Даля
дает: «артельщик— участник, товарищ по артели; хозяин, расходчик ее; род
десятника, для присмотра за артельными работами». Словарь Ушакова толкует
это слово сходным образом: «Член, участник артели. // Член артели ответствен-
ного труда». Более информативным оказывается БАС, который как второе и
устар, значение помещает: «носильщик на станциях железных дорог, пароход-
ных пристанях». И дает иллюстрацию из Чехова: «Поезд стоял. Артельщики в
белых фартуках и с бляхами суетились возле пассажиров и хватали их чемода-
ны» (Чехов. Тиф).
Слово артельщик в данном значении было вытеснено словом носильщик,
которое первоначально обозначало лиц, занимающихся переноскою людей и
предметов (не на вокзалах и пристанях). Были носильщики дров, солдаты-носиль-
щики и проч. Когда носильщик победил артельщика! Словари дают разные сви-
детельства. Словарь Ушакова указывает современное значение слова носильщик
как первое и основное: «Лицо, занимающееся переноскою багажа пассажиров
на вокзалах». И дает лишь за // «То же, что носчик (напр., в экспедициях)». БАС
поступает по-другому. Он в качестве первого значения помещает «рабочий по
переноске чего-н.» и указывает современное вокзальное значение за знаком //
«Рабочий по переноске багажа на вокзалах, пристанях и т. п.».
Почему же носильщик вытеснил артельщика! Можно высказать предполо-
жение, что причин было три: 1) Ясная внутренняя форма у слова носильщик
Частные письма конца XIX в. как материал для истории...
767
(тот, кто носит); 2) Словообразовательная связь слова артельгцик с артелью
(в современном значении этого слова) не способствовала выражению значения
‘переносчик багажа’; 3) Слово артель в современном языке обросло социаль-
но-политическими коннотациями, мешающими ему функционировать в обы-
денной жизни (вокзал, пристань). Ср. толкование в [Ожегов, Шведова 1993]:
Артель «1. Объединение крестьян для ведения коллективного хозяйства.
2. Объединение лиц некоторых профессий (связанных с физическим трудом)
для совместной работы, с участием в общих доходах и общей ответственнос-
тью». Слово артельщик в словареЮжегова-Шведовой толкуется так: «(устар.)
Член артели во 2 знач.».
Юс, юс-юсыч. В современном языке слово юс обозначает тридцать шестую
букву церковнославянского алфавита. В переносном значении эта номинация
вышла из современного употребления. В письме от 1 февраля 1890 г. А. И. пи-
шет: «Я сильно скучаю теперь в часы досуга от оффициальных занятий. Меня
уже не интересует то, что прежде интересовало, т. е. мелкие факты из жизни на-
шего общества, обсуждением которых мы занимались и ради которых сходи-
лись в часы досуга (я разумею таких же холостых бездомовных юсов-юсычей как
и я сам)».
Очевидно, это наименование выражает самоиронию. А. И. шутит над собой
и себе подобными.
Можно предположить, что переносное значение развилось у слова юс во
второй половине XIX в. Во всяком случае, это значение не зарегистрировано
в [САР-1], [САР-2], [Словарь 1847] и словаре Даля. Его отражают два словаря
XX в. Словарь Ушакова дает как 2-е значение слова юс. «законник; крючок,
знаток судебно-полицейской процедуры (устар, шутл. бран.)», но не помеща-
ет примеров. БАС указывает также 2-е значение: «юс. Устар, простор. Шутл.
Законник, судейский крючкотвор». Иллюстрация одна: «Это его этот мошен-
ник, этот в-вор, этот поганый юс подбил» (Герцен. Былое и думы).
Очевидно, что крайне узкая сфера употребления слова юс в прямом значе-
нии, уход его из активного словаря XX в. благоприятствовали выпадению из
языка и переносного значения.
Как родилось это переносное значение? Н. Д. Арутюнова пишет: «Чем диф-
фузнее и дескриптивнее значение слова, тем легче оно метафоризируется. Спон-
танное зарождение смыслов в естественном языке часто происходит внутри
интуитивных представлений. Смысловые нюансы извлекаются из мутной се-
мантической среды.
Метафора — это прежде всего способ уловить индивидуальность конкретно-
го значения предмета или явления, передать его неповторимость. (...) Индиви-
дуализирующих возможностей больше у конкретной лексики, чем у предикатов.
Метафора индивидуализирует предмет, относя его к классу, к которому он не
принадлежит. Она работает на категориальной ошибке» [Арутюнова 1998: 348].
Перед нами субстантивная метафора, преобразующая неодушевленное суще-
ствительное в имя лица, наделенного рядом отрицательных признаков, базиру-
ющихся на коннотациях, свойственных наименованию редкой, малоизвестной
буквы, употребляемой в непонятных, скучных, старинных книгах. В человеке эти
768
Е. А. Земская
признаки могут трансформироваться в признаки — занудство, вредность, зна-
ток чего-то непонятного, старинного. Усиливает выразительность этого перено-
са и образование отчества (юсыч), подчеркивающего персонификацию (дескать
и сын Юс и отец у него Юс).
Небольшой опрос, проведенный мною в 2002 г. среди высокообразованные
носителей литературного языка (преимущественно филологов), свидетельству-
ет о незнании подавляющим большинством из них переносного значения сло-
ва юс и выражения юс юсыч.
Высматривать — выглядеть кем или как. А. И. пишет: (...) [портной] при-
несет мне фрачную пару (...) Посмотрю, как это буду я в ней высматривать {..
В современном языке значение ‘иметь какой-нибудь вид, производить ка-
кое-нибудь впечатление’ выражает только глагол выглядеть (неперех.), не име-
ющей пары выглядывать. Этот глагол — калька немецкого aussehen. Истори>
глагола выглядеть подробно изучена В. В. Виноградовым. Принято считать
что этот германизм появляется в 30-х гг. XIX в. в языке петербургских немце!
(см. [Виноградов 1994: 118]). Долгое время этот глагол раздражал грамматис
тов, хотя он уже употреблялся многими писателями, в том числе Н. Г Помя-
ловским и А. П. Чеховым. Я. К. Грот писал об употреблении глагола выглядеть
что оно противно как духу русского языка, так и грамматике» (Словарь Гро
та-Шахматова, т. 1, вып. 2: 606; цитирую по [Виноградов 1994: 118]). По нор
мам грамматики это употребление должен был выражать глагол несовершен
ного вида, тогда как глагол выглядеть является формой совершенного вида
В современном языке этот глагол укоренился и не вызывает негодования пу
ристов. Примечательно, что А. И. употребляет не глагол выглядеть, а слове
синонимичного корня— высматривать, причем по нормам русского язык!
в форме несов. вида.
Словарь Ушакова у глагола высматривать этого значения не указывает
а БАС помещает при глаголе высматривать за ромбом: «Неперех. Устар. Выс
матривать кем — иметь вид кого-либо». Пример из Гоголя: Высматриваеп
орлом, выступает плавно, мерно (Мертвые души).
По-видимому, глагол aussehen породил кальки от двух глаголов — глядет\
и смотреть в формах разных видов, которые сосуществовали некоторое вре
мя, но укрепилось в русском языке производное от глагола глядеть.
Ватерпруф. Это английское заимствование (от англ, water-proof ‘водонс
проницаемый’), имеющее значения «непромокаемое женское пальто» и «лег
кое женское пальто», по всей вероятности, недолго жило в русском языке. Он(
впервые зафиксировано в словаре Академии 1891 г. и стало уже устарелым в на
чале XX в. Видимо, это слово не было широкоупотребительным.
Словарь Даля помещает 8 слов с первой частью ватер-, но слова eamepnpyq
в нем нет. В [Рогожникова 1997] также отсутствует. Это слово встречаете:
в «Воскресении» Л. Толстого: «[Аграфена Петровна] в шляпе и ватерпруфе (...
издалека конфузливо поклонилась Нехлюдову».
В. М. употребляет это слово как привычное бытовое наименование. В пись
ме от 3 мая 1890 г. она рассказывает жениху о нарушающем семейные плань
неожиданном приглашении на прогулку: «(...) когда мы объявили мамочке (...)
Частные письма конца XIX в. как материал для истории...
769
что получили приглашение в рощу и намерены принять его, она от изумления
не могла выговорить слова, а когда хотела образумить меня, я уже в ватер-
пруфе и шляпе направлялась мимо нея к двери (...)».
Л. М. Грановская помещает слово ватерпруф среди английских заимство-
ваний, ставших достояниехМ европейского интернационального словаря, таких
как бар, кодак, линолеум, лифт, стенд, трест [Грановская 1981: 214]. Однако
это слово — в отличие от выше поименованных, не прижилось в русском язы-
ке. Словарь Ушакова и БАС оценивают его как устарелое.
Предполагаю, что уход из»языка слова ватерпруф повлиял на изменение
семантики слова плащ. Это слово, зафиксированное уже у Срезневского, дол-
гое время обозначало накидку без рукавов. Даль дает: «плащ — широкая вер-
хняя накидка; круглая безрукавная епанча». Показательно, что не только
словарь Ушакова, но и БАС в качестве первого значения слова плащ указы-
вают именно это: «Верхняя одежда без рукавов, надеваемая в накидку» (БАС).
Вспомним Пушкина: Накинув плащ, с гитарой под полою...
В современном языке у слова плащ первое значение не ‘накидка’, а ‘легкое
пальто из непромокаемой ткани — и мужское, и женское’ Несомненно, что в
изменении значения слова плащ играл роль и прагматический фактор: мода.
Накидки стали носить гораздо реже, чем пальто.
Интересно отметить, что эмигрантам первой волны, живущим в разных
странах (США, Германия, Франция), слово плащ известно именно как наиме-
нование накидки без рукавов, т. е. в их языке это слово живет в старом значе-
нии (см. [Земская 2001]).
Можно предположить, почему слово ватерпруф ушло из языка. Оказало
влияние: его длина, резко ощущаемая иноязычность, неспособность давать
производные.
Припадок!приступ. Материалы переписки помогают нам уточнить историю
этих слов, проследить процесс их размежевания. В языке конца XIX в. слово
припадок могло употребляться в том значении, которое теперь выражает сло-
во приступ (сердечный припадок). Это слово имело более широкое значение и
сочетаемость, чем в современном языке.
В письмах В. М. слово припадок встречается несколько раз. Она его упо-
требляет, говоря о такой болезни, как астма: «(...) Можно было бы сказать, что
мы отлично провели масленницу, если бы в последний день не заболел Папа.
Дело в том, что в субботу вечером с ним сделался припадок астмы. Я ни разу
не видела ничего подобного этому ужасному состоянию, когда человеку за-
хватывает дыхание, когда он почти близок к смерти. Мы были ужасно испу-
ганы и пережили ужасные минуты в этот вечер.
Часов в десять или в одиннадцать Папа почувствовал себя нехорошо, ему
было тяжело в груди. Он хотел лечь в постель. Но как только лег, то почувство-
вал себя еще хуже, так как ему становилось все тяжелее дышать. (...) К счас-
тью скоро приехал доктор, который и помог ему. Но только к часу ночи Папе
сделалось лучше: припадок стал проходить, хотя дыхание было не совсем сво-
бодно» (14 февр. 1890 г.). В письме от 28 апр. 1890 г.: (...) «с Папой опять по-
вторился припадок астмы, хотя и не в такой сильной степени, как в первый раз».
49- 3595
770
Е. А. Земская
Такое словоупотребление в конце XX в. не принято. Мы бы сказали при-
ступ, а не припадок астмы. Однако оно было обычным в языке XIX в., сохра-
няется в речи эмигрантов. В конце XX в. они говорят сердечный припадок, при-
падок грудной жабы. САР-2 так толкует припадок: «1) Легкая болезнь. У него
частые бывают припадки. 2) Symptoma. Ощутительное действие, силою насто-
ящей болезни непосредственно движимое. Головная боль означает иногда при-
падок расслабленного желудка. 3) Падучая болезнь. Ему вдруг сделался припа-
док» (V, 383).
В этом толковании нас удивляет первое значение (легкая болезнь) и связан-
ное с ним второе (симптома какой-то другой болезни). Третье значение — наи-
менование эпилепсии (падучей) представляется мне естественным. И в наше вре-
мя на реплику У него припадок обыкновенно бывает реакция: Что? Эпилепсия?
Внутренняя форма слова припадок непосредственно связана с русским на-
званием эпилепсии — падучая, которое было употребительно до конца XIX в.
(часто встречается у Достоевского, Чехова, Куприна). Словарь Ушакова харак-
теризует это слово как разг., а БАС как устар.
В языке XIX в. в слове припадок происходит перераспределение значений.
Значение «легкая болезнь» (1-е по САР), по-видимому, уходит. Во всяком слу-
чае, по мнению В. В. Виноградова, «в живом русском языке у слова припадок
были значения: 1) Сильный приступ какой-нибудь болезни. Лихорадочный при-
падок. 2) Действие, проявление падучей болезни. Ему вдруг сделался припадок.
3) Обнаружение душевного волнения. В припадке гнева. Ярость его доходит до
припадка бешенства» [Виноградов 1994: 365]. Показательно также толкование
этого слова в «Словаре языка Пушкина»: «Внезапный бурный болезненный при-
ступ». Примеры: припадки сумасшествия, истерические припадки.
В середине XX в. в семантике слова припадок компоненты ‘внезапность’ и
‘бурное проявление болезненного состояния’ становятся обязательными. Оно
употребляется по отношению к таким болезням, как эпилепсия, истерия, свя-
занным с судорогами, криками и т. п.
Слово приступ в языке первой половины XIX в. не имело значения, связан-
ного с болезнями. Как производное от глагола приступить—приступать оно
первоначально значило: 1) атака, штурм; 2) начало. Именно так толкует это
слово [Словарь 1847], ср. также: САР-1 и САР-2.
Если мы возвратимся к толкованию слова припадок в «Словаре языка Пуш-
кина», то заметим одну показательную деталь.
В своем толковании авторы дают слово приступ, танцуя от него, как не со-
держащего признаков внезапности и бурного проявления, хотя слова приступ
(в данном значении) Пушкин не употребляет.
Можно предположить, что составители — носители языка середины XX в. —
невольно основывались на своем словоупотреблении.
Значение ‘обострение болезненного состояния’ возникло у слова приступ,
вероятно, не ранее середины XIX в. Это значение не зафиксировано ни в [Даль
1903], ни в [Сорокин 1965]. Примечательно, что в письмах В. М. и А. И. это сло-
во не встречается. БАС иллюстрирует это значение слова приступ лишь одним
примером из языка XIX в. (из позднего Тургенева — «Накануне»). Это суще-
Частные письма конца XIXв. как материал для истории...
771
ствительное в отличие от слова припадок, обозначая усиление болезненного со-
стояния, не содержит указания на внезапность и бурное проявление. Именно
так, как видно из приведенных выше цитат, проходило течение болезни отца
В. М. Поэтому мы бы теперь и сказали не припадок, а приступ астмы. Я по-
лагаю, что слово припадок — в отличие от слова приступ — включает еще один
компонент: ‘душевное нездоровье’
Заканчивая сопоставление этих слов, сошлюсь на мнение специалиста — док-
тора медицинских наук Н. Г Шумского, который дал такое разъяснение (2002 г.):
«Припадок как молния. Может быть припадок эпилепсии, но приступ сердечной
боли, астмы, мигрени». Закреплению именно этих значений за словами могла
способствовать их внутренняя форма. Припадок — ср. падать, в припадке чело-
век нередко падает, откуда название эпилепсии падучая', приступ — ср. присту-
пить ‘начать что-л. делать’; приступ — начальный момент усиления болезни.
4.	Сердце и душа. Изучению концептов естественного языка посвящены
многие труды Н. Д. Арутюновой и участников руководимой ею проблемной
группы «Логический анализ естественного языка». Назову одну из последних
публикаций [Арутюнова 2000].
Закончу эту статью этюдом «сердце и душа», который показывает нам, как
в конце XIX в. обыкновенные люди производили концептуальный анализ в
«обыденных» жанрах письменности.
Переписка В. М. и А. И. строится как диалог. Жених и невеста постоянно
предлагают вопросы друг другу (сочетание: задать вопрос не встретилось ни
разу) и отвечают на них. Варенька склонна к размышлениям на общие темы:
о смысле жизни, о чувстве долга, о любви, об отношениях между людьми и т. п.
Не используя никаких специальных терминов, В. М. высказывает жениху свои
соображения о семантике слов душа и сердце, условиях их функционирования
и особенностях сочетаемости: «Вчера получила твое письмо, мой милый. По-
стараюсь дать ответ на те вопросы, которые ты предлагаешь мне. Что я разу-
мею под сердцем и душою? Мне кажется, то же, что и все. Попробую объяс-
нить, если сумею. Душою я называю весь внутренний мир человека, все то, что
составляет его духовную жизнь; а сердце составляет только часть души, толь-
ко известную сторону этого внутреннего мира. Я не отделяю сердца от души,
я не дроблю ея, как ты выразился, сердце входит в состав души, я только ду-
маю, что одни сердечные ощущения не составляют всей внутренней жизни че-
ловека, что есть еще другие духовные силы кроме сердца, так напр. та высшая
сила, которая может взять верх над движениями сердца. Перейду теперь и к то-
му, что я хотела сказать, когда произнесла известные тебе слова. Думаю я и
сама, что любит человек главным образом сердцем. Но все таки я различаю —
любить только сердцем и любить всею душою. Любить сердцем, мне кажется,
можно человека и сам не знаешь, за что, человека, с которым не согласен во
взглядах, человека, которого иногда убеждения не нравятся, у которого видишь
даже недостатки, а все таки тянет к нему. Любить человека всей душой значит
находить в нем то, что хотел бы видеть в человеке, находить поддержку сво-
им взглядам; только к этому человеку и пойдешь в тяжелыя минуты, у него и
49'
772
Е. А. Земская
будешь искать душевной пищи, когда внутри станет ощущаться какая-то ду-
шевная пустота. Человек, которого любишь всей душою, будет казаться род-
ным по духу, у него будешь находить отголоски своего внутреннего я, сам пой-
мешь каждое движение его души и будешь надеяться, что и твои душевныя
движения будут поняты. А любить только сердцем можно человека и не срод-
ного по духу. Сердцем можно влюбиться, увлечься, а душой — полюбить, при-
вязаться. Любовь всею душой заключает в себе и любовь сердечную, но она
еще сильнее и глубже ея, наполняет всю духовную жизнь. Не знаю, может быть,
такой любви в жизни и не встречается, ведь я рассуждаю „теоретически” Ка-
жется, ответила на твой вопрос» (15 апр. 1890 г.).
Это рассуждение может быть примером концептуального анализа, сделанно-
го в конце XIX в., донесенного до нас в тексте обыденного письма и показыва-
ющего проницательность молоденькой девушки (ей еще не исполнилось и 21 го-
да), дочери священника маленького провинциального городка юга России.
Литература
Арутюнова 1998 — Н. Д. Арутюнова. Язык и мир человека. М.: Языки русской куль-
туры, 1998.
Арутюнова 2000 -— И. Д. Арутюнова (отв. ред.). Язык о языке. М.: Языки русской
культуры, 2000.
Виноградов 1994 — В. В. Виноградов. История слов. М., 1994.
Грановская 1981 —Л. М. Грановская. Развитие лексики русского литературного
языка в 70-е годы XIX в. — начале XX в. (1917) // Лексика русского литературного языка
XIX. — начала XX века / Отв. ред. Ф. П. Филин. М.: Наука, 1981.
Земская 2001 — Е. А. Земская Общие языковые процессы и индивидуальные рече-
вые портреты // Язык русского зарубежья: общие процессы и речевые портреты. М.:
Языки русской культуры, 2001.
Ожегов, Шведова 1993 — С. И. Ожегов, Н. Ю. Шведова. Толковый словарь русско-
го языка. М., 1993.
Очерки 1964 — Очерки по исторической грамматике русского литературного языка
XIX в.: Изменения в системе словосочетаний / Под ред. В. В. Виноградова и Н. Ю. Шве-
довой. М.: Наука, 1964.
Рогожникова 1997 — Р. П. Рогожникова. Редкие слова в произведениях авторов
XIX в.: Словарь-справочник / Отв. ред. Р. П. Рогожникова. М.: Русские словари, 1997.
САР-1 — Словарь Академии Российской. Ч. I—VI. СПб., 1789—1794.
САР-2 — Словарь Академии Российской по азбучному порядку расположенный.
Ч. I—VI. СПб., 1806—1822.
Словарь 1847 — Словарь церковно-славянского и русского языка, составленный
Вторым отделением Императорской Академии Наук. Т. 1—4. СПб., 1847.
Даль 1903 — Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля.
3-е изд., испр. и дол. / Под ред. И. А. Бодуэна-де-Куртене. Т. 1—4. СПб.; М., 1903.
Ушаков 1934 — Толковый словарь русского языка / Под ред. Д. Н. Ушакова. Т. 1—
4. М„ 1934—1940.
Словарь языка Пушкина 1956 — Словарь языка Пушкина. Т. I—IV М., 1956—1961.
Сорокин 1965 — Ю. С. Сорокин. Развитие словарного состава русского литератур-
ного языка. 30—90-е гг. XIX века. М.; Л.: Наука, 1965.
М. А. Косарик
У ИСТОКОВ СОВРЕМЕННЫХ ВОЗЗРЕНИЙ НА ЯЗЫК:
АМАРУ ДЕ РОБОРЕДУ, ПОЛУЗАБЫТЫЙ ПОРТУГАЛЬСКИЙ
ГРАММАТИСТ XVII ВЕКА
Вопрос о логической основе языка остается актуальным на протяжении всех
этапов истории языкознания начиная с античных его истоков и до наших дней —
нет нужды напоминать читателю о важнейшем вкладе в разработку этой темы
Н. Д. Арутюновой. Лингвистика эпохи, предшествующей Пор-Роялю, вопреки
достаточно распространенному мнению об отходе ренессансных филологов от
этой проблематики после массированной разработки ее средневековыми логи-
ками и грамматиками (в частности, в трактатах модистов), отнюдь не отказалась
от этих идей [History 1976; Малявина 1985]. Изучение португальских памятни-
ков приводит к мысли, что филологи XVI—XVII вв., сохраняя внимание к ра-
циональной основе языка, ведущей к утверждению идей универсальной грамма-
тики, лишь существенно расширяют по сравнению со средневековой традицией
область лингвистического описания.
Один из интереснейших грамматистов рассматриваемого периода, Амару
де Робореду, долгое время незаслуженно пребывал в забвении. Недавно этот
пробел был восполнен. В 2002 г. старейшее издательство Португалии опубли-
ковало факсимиле главный лингвистический труд этого автора — «Граммати-
ческий метод для всех языков»1. Уже само название этого сочинения, впервые
изданного в 1619 г.2, т. е. более чем за 40 лет до грамматики Пор-Рояля, не
может не привлечь внимание историка языкознания.
Книга открывается подробным оглавлением, за которым следует предисло-
вие, являющееся изложением лингвистической и педагогической доктрины
автора. Сочинение состоит из трех частей. Первая часть, “Grammatica exem-
plificada na Portuguesa & Latina” (Грамматика, проиллюстрированная приме-
рами на португальском и латыни), содержит три книги, разделенные на главы.
1 A. de Roboredo. Method© Grammatical para todas as Lihguas. Edigao de Marina A. Kos-
sarik. Lisboa, Imprensa Nacional-Casa da Moeda, 2002. Автору настоящей статьи посчаст-
ливилось не только принять участие в подготовке этого переиздания, но и написать к нему
предисловие: М. A. Kossarik. A obra de Amaro de Roboredo. Questoes de historiografia lin-
guistica portuguesa, cm. [Roboredo 2002: 7—63].
2 A. de Roboredo. Methodo grammatical para todas as lihguas. Lisboa, рог Pedro Graes-
beeck, 1619. Сохранилось всего три экземпляра этого издания, один — в Британском
музее, другой — в библиотеке Коимбрского университета, третий — в Национальной
библиотеке в Лиссабоне (ошибка в указании шифров привела к тому, что этот экземп-
ляр оказался практически потерян и был обнаружен нами не без труда).
774
М. А. Косарик
Она посвящена одновременному сопоставительному описанию грамматической
системы двух языков, португальского и латыни. Вторая часть, “Copia de palavras
exemplificada nas Latinas, artificio experimentado para entender Latim em poucos
meses” (Богатство слов, проиллюстрированное примерами на латыни, позволя-
ющее за несколько месяцев [научиться] понимать латынь), содержит 1200 сентен-
ций, которые должны использоваться как система упражнений, для чего автор
снабжает эти микротексты подробным грамматическим комментарием. После-
дняя часть памятника, “Frase exemplificada па Latina, em que se exercitam as syn-
taxes ordinarias, & collocagao rhetorica” (Фраза, проиллюстрированная примера-
ми на латыни, [служащая для] тренировки в синтаксисе и риторике), представляет
латинский синтаксис в сопоставлении с португальским. В этой части содержит-
ся 240 сентенций, здесь же дается комментарий к ним и их перевод на португаль-
ский. Завершается эта часть списком риторических фигур, сведениями о латин-
ской метрике, а также списком прилагательных и глаголов.
При жизни Робореду был опубликован еще ряд сочинений, представляющих
целый комплекс связанных между собой трудов. Среди них созданный по об-
разцу многоязычного словаря итальянца Калепино латинско-португальско-
испанский словарь, который португальский автор предваряет трактатом по
словообразованию, первым памятником такого рода в пиренейской, а может
быть, и вообще в романской лингвистической традиции [Roboredo 1621 ]3; мно-
гоязычное (латинско-португальско-испанское) собрание сентенций [Roboredo
1623]; грамматика латинского языка [Roboredo 1625]. Некоторые сочинения
Робореду были утрачены, другие, например орфографический трактат, под-
верглись значительной переработке в XVIII в. и потому не анализируются нами
в ряду сочинений автора XVII в., хотя примечательно внимание к творчеству
Робореду в период всеобщего распространения идей Пор-Рояля.
Судьба научного наследия португальского филолога4 оказалась весьма не-
простой. Труды Робореду, привлекшие внимание его современников, особен-
3 Название словаря Робореду также представляется весьма интересным. Возможно, его
следует переводить буквально — «Корни латинского языка», особенно если принять во
внимание, что Робореду в трактате по словообразованию пишет о «корневых буквах»,
остающихся неизменными при деривации и вычленяемых после отделения приставок
и флексий. Статьи словаря строятся как словообразовательные гнезда, корни выделя-
ются особым шрифтом. Отметим, что уже в предшествующей португальской ренес-
сансной грамматической традиции, в описаниях португальского, древнееврейского и
«экзотических» языков явственно прослеживается тенденция к выделению не только
словообразовательных и словоизменительных, но и корневых морфем.
4 Сведения о его жизни весьма скупы. Противоречивы сведения о месте рождения,
годы жизни неизвестны. Мы знаем лишь, что вскоре после 1610 г. Робореду был назна-
чен секретарем епископа Эворы, позже стал священником кафедрального собора в Эво-
ре, капелланом и учителем в семье графа Каштелу Бранку (членам этой семьи Роборе-
ду посвящает свои сочинения). Заметим, что лишь положение частного преподавателя
давало свободу в выборе предмета и методов обучения, в то время как официальная
школа и, в частности, преподавание языка находились в Португалии XVII в. под пол-
ным контролем иезуитов.
У истоков современных воззрений на язык: Амару де Робореду... 775
но высоко были оценены в XVIII — начале XIX в., но затем практически вы-
пали из поля зрения исследователей. Хотя они упоминаются в библиографиях
[Machado 1965; Silva 1858; Universidade do Porto 1994] и им посвящены несколь-
ко статей в общих обзорах истории португальской филологической мысли
[Favero 1996; Woll 1994; Schafer 1990], специального анализа лингвистической
доктрины этого автора не было предпринято ни португальскими, ни бразиль-
скими историографами5.
Разумеется, сочинения Робореду следует рассматривать на широком фоне
предшествующей традиции. В Португалии и ее колониях или португальскими
авторами за пределами страны в эпоху, предшествующую созданию грамма-
тики Пор-Рояля, были опубликованы описания различных языков: латыни,
португальского, древнееврейского и языков новооткрытых территорий, в дан-
ном случае Бразилии и Индии6.
Предмет и принципы описания португальских филологических памятников,
их жанровое и тематическое разнообразие объяснялось особенностями социо-
культурной и социолингвистической ситуации, сложившейся в Португалии и,
шире, на Пиренейском полуострове. Португалия этого времени представляет
собой своеобразное сочетание новаторских, ренессансных явлений с чертами,
характерными для средневековья. С одной стороны, в Португалии XVI в. на-
растают гуманистические тенденции, расширяются контакты с европейскими
культурными центрами. Особое значение для страны имели Великие географи-
ческие открытия, знакомство с совершенно новыми природными, социальными
явлениями и, что особенно важно для нас, языками. Это дало мощный импульс
науке, особенно прикладным ее областям (эмпиризм — характерная черта пор-
тугальской науки этой эпохи). С другой стороны, Пиренейский полуостров
становится главным оплотом инквизиции, что привело к очень быстрому упад-
ку ренессансных тенденций. В то же время именно утверждение на полуостро-
ве охранительных тенденций католицизма, направленных против Реформации,
способствовало консервации средневековых явлений в культурной жизни стра-
ны, в частности расцвету схоластики. В XVI—XVII вв. в Португалии склады-
вается один из ведущих центров схоластической философии — Коимбрская
школа [Fonseca 1564; Fonseca 1591; Commentarii 1592—1597], значительное вли-
яние которой испытали Спиноза, Декарт и Лейбниц. Характерной чертой пи-
ренейской схоластики было сохранение идей средневековой философии в мак-
симально широком объеме. В отношении Португалии и, шире, Пиренейского
5 Насколько прочно этот автор был забыт у себя на родине, свидетельствуют тот факт,
что основные сочинения А. де Робореду даже не упоминаются в исследовании, посвя-
щенном раннему этапу португальской грамматики и лексикографии, см. [Verdelho 1995].
6 Нельзя сказать, что португальская лингвистическая традиция рассматриваемой эпо-
хи не привлекала внимание исследователей [Вольф 1988; Вольф 1996; Buescu 1983; Bues-
cu 1983а; Coseriu 2000; Favero, op. cit.; Schafer, op. cit.; Verdelho, op. cit.; Woll, op. cit.],
однако значительная часть филологического наследия этой пиренейской страны либо
вообще не описывалась, либо представлена недостаточно полно. Попытка комплекс-
ного анализа португальской лингвистической мысли XVI—XVII вв. предпринята в [Ко-
сарик 1991—2000].
776
М. А. Косарик
полуострова отнюдь не приходится говорить ни об окончательном разгроме
номинализма в философии, ни о полном забвении идей модистов (чему есть
текстуальные подтверждения в сочинениях португальских грамматистов XVI—
XVII вв.). Расцвет Второй схоластики позволяет предположить, что пире-
нейская, в частности португальская, традиция XVI—XVII вв. послужила свое-
образным мостом между философскими и лингвистическими воззрениями
средневековья и нового времени.
На формирование португальской доктрины о языке влияла также социолин-
гвистическая ситуация’Португалии XVI—XVII вв. Участниками ее, наряду с
португальским, сложившимся к этому времени как национальный литератур-
ный язык, были латынь и кастильский, влияние которого, возраставшее на
протяжении XVI в., особенно усилилось с утратой Португалией независимос-
ти (1580—1640). Особенность языковой ситуации состояла также в том, что в
результате Великих географических открытий португальский выходит за пре-
делы полуострова. Перед Португалией встает двоякая задача: с одной сторо-
ны, насаждение на новых землях своего языка, а значит, обучение ему жителей
этих территорий, а с другой стороны — изучения местных языков и, следова-
тельно, их описания.
Третьим фактором, определявшим характер португальских сочинений о язы-
ке, было состояние лингвистической мысли эпохи, влияние на нее предшеству-
ющей традиции. Португальские грамматисты были хорошо знакомы с трудами
античных филологов, которых они многократно цитируют, с ренессансными
сочинениями о языке (в исследуемых памятниках, в зависимости от времени со-
здания, есть ссылки на Валлу, Небриху, Линакра, Санчеса, Скалигера и др.).
Кроме того, как уже отмечалось, португальские лингвистические тексты свиде-
тельствуют о знакомстве их авторов со схоластической традицией.
Разнообразные по жанрам, предмету, принципам и целям описания памятни-
ки, свидетельствующие о формировании в Португалии весьма интересной шко-
лы, представляют весь круг тем, характеризующих ключевой этап в становлении
современной науки о языке. В этот период значительно расширяется по сравне-
нию со средневековой доктриной область исследования (возрастает число опи-
сываемых языков, рассматриваются разные аспекты языка, лингвистические
сочинения представляют все уровни языковой системы); возникает новая про-
блематика, отражающая внимание к функционированию языка в обществе (во-
просы апологии национального языка, нормы), в пространстве (соотношение
нормы и территориальных диалектов, национальный язык за пределами наци-
онального государства, его роль в освоении новых территорий), во времени (во-
просы истории языка); разрабатываются принципы описания всего разнообразия
языков на основе единого канона; появляются существенные модификации ранее
единого грамматического канона, связанные с наметившимся формированием
разных типов грамматик (универсальных, частных, или нормативных, сравни-
тельных, исторических, учебных/школьных). Структуризация лингвистическо-
го знания отражает начало формирования различных лингвистических дисцип-
лин. Все это подтверждает особое значение периода, предшествующего созданию
грамматики Пор-Рояля, как важнейшего этапа в формировании лингвистики как
У истоков современных воззрений на язык: Амару де Робореду... 777
науки, со своим особым предметом и принципами описания языка. А. де Робо-
реду вносит в этот процесс немалую лепту.
Как и у других португальских филологов, отправной точкой лингвистичес-
кий доктрины Робореду явилась апология родного языка, однако этот автор
расширяет проблематику, представленную в сочинениях XVI в. Он пишет о не-
обходимости теоретического изучения португальского языка, об организации
соответствующей университетской кафедры, о сопоставительном изучения ла-
тыни и португальского [Roboredo 1619: a3v—а4]. Создание им латинской грам-
матики на родном языке отражает изменившееся соотношение в функциониро-
вании латыни и португальского как языка науки. Концепция Робореду — одно
из первых свидетельств разрушения иерархического видения языков. Полностью
отказавшись от утверждений о превосходстве своего языка над другими, автор
пишет не о защите конкретного языка, португальского, а о самом принципе за-
щиты родного языка вообще, прибегая, как правило, не к названию конкретно-
го языка, а к обозначению “lingua Matema”. Развитие ренессансной идеи аполо-
гии национального языка приводит к универсализации идеи защиты.
В грамматическом описании при представлении разных уровней языка Ро-
бореду исходит из идей универсальной грамматики. Семантику и синтаксичес-
кие характеристики он рассматривает как основание для уяснения частеречной
отнесенности слова. В основе его рекомендаций ученику исходить из значения
слова родного языка при определении латинского имени и глагола лежит пред-
ставление об универсальных категориальных значениях грамматических клас-
сов слов: «новичок определит субстантив по значению в народном языке и по
артиклю, адъектив — по значению и прибавив слово ‘вещь’, предлог, глагол
и наречие— по значению» [Roboredo 1623: 25]. В «Грамматическом методе»
мы находим два понимания падежа — и как грамматической категории, вы-
ражаемой флексиями имени, и как универсальной логико-семантической кате-
гории, которая может выражаться разными средствами в различных языках
[Roboredo 1619: 2, 48—49, 65—66].
Сочинения Робореду представляют собой комплекс учебных пособий, а из-
ложенная им концепция преподавания языка находит удивительные паралле-
ли с современными теоретическими и практическими представлениями о прин-
ципах и методах обучения, вплоть до выработанной программы чтения текстов
и прохождения грамматических тем, подготовки разных упражнений, исполь-
зования различных видов перевода и т. п. В качестве основы метода обучения
языку выдвигается сочетание теоретического осмысления и опыта. Робореду
пишет о роли индукции и дедукции в обучении, которые должны учитывать-
ся в объяснениях учителя с целью формирования знаний ученика, о различиях
между процессами объяснения материала учителем и усвоения этого материа-
ла учеником. Эти положения находят параллели в теории познания, разраба-
тывавшейся в португальской схоластике. Робореду пишет о необходимости
разных грамматик, адресованных преподавателю и ученику, ставя задачу чет-
кого разделения школьной и теоретической грамматики. Рационализм мето-
да обучения языку вытекает из понимания Робореду рациональной основы
самой грамматики, причем проблематика универсального языка представлена
778
М. А. Косарик
у Робореду в учебной грамматике. Стоит подчеркнуть важное отличие линг-
водидактики средних веков и рассматриваемого периода. В средневековой
традиции идея универсального языка представлена не в учебных грамматиках
(которые остаются вполне традиционными — Вилла Деи, Пастрана), а в грам-
матиках теоретических (сочинения модистов не были учебниками латыни).
Робореду же на идеях универсального языка основывает именно учебники для
начинающих, что свидетельствует об утверждения этих идей к началу XVII в.
(напомним, что грамматика Пор-Рояля была позднее написана именно в ка-
честве школьного учебника).
Остановимся подробнее на некоторых аспектах развития идей универсаль-
ного и частного языка в сочинениях португальского автора, выдвинувшего
принцип единого грамматического метода для всех языков.
Труд Робореду — один из первых примеров универсальной грамматики,
которая провозглашается как таковая. Об этом красноречиво свидетельству-
ет название как всего сочинения, “Methodo grammatical para todas as Imguas”,
так и первой его части: “Grammatica exemplificada na Portuguesa e Latina” —
грамматика предстает здесь как универсальная абстракция, которая может
быть проиллюстрирована примерами из разных конкретных языков, в данном
случае португальского и латинского.
Продолжая идеи Франсиско Санчеса [Sanchez 1587], оказавшего на него, по
признанию португальского грамматиста, значительное влияние, Робореду пи-
шет о необходимости различать в языке два уровня, универсальный и частный;
оба уровня являются объектами грамматического описания. Универсальный
уровень по Робореду является общим для разных языков7 Основу универсаль-
ного языка Робореду видит в ratio, которое должно быть выявлено граммати-
ческим описанием. В соответствии с рационалистической концепцией языка Ро-
бореду осуществляет описание языка в направлении от значения к формам
конкретных языков, используя в качестве метаязыка португальский. Этот прин-
цип он не только осуществляет на практике, но и эксплицирует его, заявляя,
что выработанные им правила основаны на значениях по природе и примени-
мы даже к тем языкам, которых он не знает (в этом высказывании явственно
прослеживается влияние средневековых схоластов, Оккама).
Робореду различает понятия ога^ао и frase, посвящая им разные разделы
«Грамматического метода». Фразу он относит к частному, конкретному язы-
ку, ога^ао же является объектом и целью грамматики, которая по Робореду
представляет рациональный, универсальный уровень языка. Навыки успешно-
го построения фразы Робореду связывает со знанием конкретного языка его
носителем, в то время как грамматика постигается в результате теоретическо-
го изучения. Сравнивая знания латинского языка Санчесом, с одной стороны,
и Цицероном и Барроном, с другой, автор пишет, что Санчес «лучше знал грам-
матику, а они — латынь, так как грамматика зависит от разума, который при-
рода со временем открывает талантам, которые ее изучают; и поскольку язык
7 acho grande confusao nas artes, ou Syntaxes, que teem misturado, о que he particular de
hua lingua, com о que he commum a muitas, ou a todas [Roboredo 1619, bv—Ь2].
У истоков современных воззрений на язык: Амару де Робореду...
779
состоит из грамматики, словаря и фразы», то Санчес лучше знал грамматику,
а Цицерон и Варрон — словарь и фразу, потому что они «пользовались род-
ным языком с колыбели». Примечательно при этом противопоставление раци-
ональной, универсальной грамматики и латыни как частного языка.
Фраза по Робореду определяется свойствами конкретных, частных языков
(он отмечает, что во многих случаях фраза не может быть буквально, «слово
за словом», переведена с одного языка на другой), особенностями их фоне-
тической, грамматической, лексической системы: основными и переносными
значениями слов, их синонимией и полисемией; характерными для конкретных
языков фигурами эллипсиса, выражением субъектных и объектных отношений,
употреблением прилагательных, наречий, союзов, предлогов. Как видим, Ро-
бореду связывает фразу с фонетикой, морфологией, синтаксисом и лексикой,
значительное внимание уделяет семантике. Таким образом, можно говорить
о понимании автором начала XVII в. существования универсальных, отража-
ющих представление о мире языковых структур, принадлежащих к универсаль-
ной грамматике и их реализаций во фразах конкретных языков.
Различия понятий ога^ао и frase прослеживается в решении португальским
грамматистом вопроса о порядке слов, о прямых и переносных значениях слов:
«естественный, природный» порядок слов и прямые значения, применяемые
грамматиками, относятся к ога?ао, изменения же порядка слов, структуры пред-
ложения и метафоры, применяемые риторами из стилистических соображений,
относятся к frase.
С пониманием существования универсального и частного уровней в языке
связано рассмотрение эллипсиса, представляющего проблематику глубинных
и поверхностных структур8. Робореду отмечает, что конструкции эллипсиса
различаются в конкретных языках, во многих случаях не совпадая в латыни,
португальском, испанском9.
Со времени становления античного грамматического канона проблемы язы-
ка рассматривались преимущественно в рамках двух дисциплин — граммати-
ки и логики. Предметом грамматики являлся, в основном, уровень слова (кон-
струкции понимались как сочетание слов), при этом описывались языковые
формы и их грамматические значения. Высказывание же являлось объектом
логики. Важным этапом на пути утверждения идей универсальной граммати-
ки стало объединение области исследования грамматики и логики. Процесс их
сближения начался в средние века и особенно заметен у модистов, включивших
проблематику предложения в грамматику. Изучение ранних португальских
лингвистических памятников показывает, что эта тенденция не прерывается
8 Отметим, что эта проблематика, подробно разрабатывавшаяся Санчесом [Sanchez
1587], привлекала внимание и более ранних грамматистов, в частности португальских,
см. [Sousa 1535; Barros 1540; Alvares 1572].
9 Muitas figuras Ellipses desta maneira, que admitte a Latina, nao admitte a Portuguesa,
nem a Castelhana: por tanto, com as palavras, que se hao de supprir, se descobrem defronte
as figuras. E per esta via notaras de passagem a differenga da frase destas tres linguas
[Roboredo 1923: 28].
780
М. А. Косарик
и в XVI—XVII вв. Португальские авторы уделили существенное внимание во-
просам синтаксиса предложения, хотя и описывали его преимущественно в тер-
минах морфологии (правда, изредка они прибегают и к терминам логики —
категорема, синкатегорема, apellatio, suppositio). Робореду прямо указывает на
предложение как на центральную единицу языка, основную цель грамматичес-
кого описания10. И все-таки даже у этого автора мы не находим анализа логи-
ческой структуры предложения как целостной языковой единицы, а значит, не
приходится говорить о сложившейся концепции предложения. Робореду не
делает важнейшего шага, который совершили авторы Пор-Рояля, — соедине-
ния грамматики и логики. Сочинения Робореду — один из этапов развития
представлений о предложении как об особом уровне языка, отразивший пере-
ходное состояние грамматической мысли. Тенденция к объединению области
логики и грамматики закрепляется в концепции Пор-Рояля, сочетавшей иссле-
дование проблематики предложения, высказывания, с характерными для пред-
шествующей грамматической традиции вопросами частей речи. Именно это, а не
отдельные положения, присутствующие уже в более ранних лингвистических
сочинениях (например, тенденция к различению существительных и прилагатель-
ных как особых грамматических классов и т. д.), составляет важнейшую харак-
теристику грамматики Пор-Рояля, ее роль как парадигмообразующеего сочине-
ния, в котором выкристаллизовались и сложились в стройную теорию отдельные
положения, формировавшиеся в предшествующей традиции.
Внимание историографов, занимавшихся проблемой развития идей универ-
сальной грамматики, привлекал, в основном, факт выдвижения средневековы-
ми авторами (Р. Бэконом, Р. Килвордби, Сигером Брабантским, Боэцием Да-
сийским) идеи единой рациональной основы всех языков и сохранения этой
идеи в лингвистической традиции нового времени. Несомненно, это было важ-
ным, но все же, как кажется, не единственным условием утверждения идей все-
общей грамматики. Предпосылкой их распространения явилось, на наш взгляд,
сочетание нескольких факторов. Наряду с унаследованной от античности и
развитой схоластикой идеей ratio, intellectus как основы языка, следует учиты-
вать актуальность, в условиях новой социолингвистической ситуации, задачи
описания множества языков, а также существование разработанного в антич-
ности грамматического канона, приложимого к различным языкам и дающего
модель этого описания. Предшествующая традиция предоставляла лингвисти-
ке XVI—XVII вв. готовую систему универсальных грамматических значений —
в качестве таковой выступил античный канон, рассматриваемый уже не толь-
ко как собственно латинская грамматика. Понятый первоначально как обра-
зец для описания национальных языков, античный канон был переосмыслен
как модель описания любого языка. Перенесение на народные языки, а затем
на языки неиндоевропейские черт латинского языка, зачастую квалифицируемое
10 Grammatica he arte de fallar, que tem por fim a oragao bem concertada: a qual he hua
coherente disposigao de palavras, de que consta, сото de partes. Procedese para a Oragao
per Letras, Syllabas, & Dicgoes, ou Palavras [Roboredo 1619: 64]. de Oragoes se faz a Prattica
[Ibid.: 65].
У истоков современных воззрений на язык: Амару де Робореду...	781
в историографии лингвистики как недостаток «переводных» грамматик, на
деле способствовало становлению идей универсальной грамматики. Возмож-
ность приложения канона ко множеству самых различных языков приводит
к его «отделению» от латыни, к восприятию его как абстрактной системы уни-
версальных категорий. Можно наметить следующие этапы ее формирования:
от античного канона, представляющего грамматическую систему единствен-
ного языка, подлежащего грамматическому описанию (латыни)11, через при-
ложение его ко множеству разнообразных языков, зачастую совершенно отлич-
ных от латыни, к понималию канона как универсальной системы категорий,
универсального языка, ЯЗЫКА вообще, лежащего в основе всего множества
языков, к которым и приложим канон. Из грамматической системы одного
языка канон превращается в принципы описания любого языка, в универсаль-
ную схему, которая может быть конкретизирована в фактах любого языка,
даже и совсем ему незнакомого, как пишет Робореду в «Грамматическом ме-
тоде для всех языков». Практика описания множества языков на основе еди-
ного грамматического канона сыграла, наряду с умозрительной идеей рацио-
нальной основы языка, важную роль в утверждении понятия универсального
языка. Вклад португальской и, шире, пиренейской филологической традиции
в этом практическом аспекте становления идей универсальной грамматики был
весьма значительным. И совсем не случайным представляется тот факт, что
между временем выдвижения средневековыми авторами умозрительной идеи
универсального языка и созданием грамматики Пор-Рояля лежит эпоха, ког-
да мысль о существовании единой грамматической основы всех языков была
подтверждена практикой описания множества конкретных языков различно-
го строя.
Португальские филологические тексты дают обширный материал для ил-
люстрации зарождения сравнительного описания языков, идей типологии.
При этом прослеживается развитие от приложения античного грамматичес-
кого канона к описанию других языков, когда сопоставление, будучи необ-
ходимым условием грамматического описания, еще не является его целью, к
осознанному, эксплицированному и последовательному сопоставлению грам-
матической системы двух языков в одном сочинении — в «Грамматическом
методе» Робореду. Первое в португальской филологической традиции сочи-
нение, в котором мы сталкиваемся с элементами сопоставительного описа-
ния двух языков, латинского и португальского, — «Комментарий к спряже-
нию глагола» Резенде [Resende 1540]. Однако Резенде, как позднее и Алвареш,
сопоставление латыни и португальского распространяет лишь на глагольную
систему и не дает последовательного сопоставления всей глагольной парадиг-
мы. Элементы сопоставительного описания языка мы находим в граммати-
ке Таворы [Tavora 1566], который при описании древнееврейского артикля
обращается к сравнению с французским языком, использование же латыни
в качестве метаязыка приводит к сопоставлению трех языков. Сравнение ока-
11 Заметим, что первым шагом на этом пути явилось применение еще в античности
греческого канона к описанию латинского языка.
782
М. А. Косарик
зывается средством выявления значений и особенностей их выражения в опи-
сываемом языке. Завершается грамматика Таворы параллельным (на древне-
еврейском и на португальском языках) текстом из Ветхого Завета. Частое
сопоставление разных уровней языковой системы описываемых языков с пор-
тугальским, реже с латынью, в отдельных случаях и с греческим содержится
в миссионерских грамматиках. И все же португальские или латинские фор-
мы служат в них пока только средством передачи значения форм и конструк-
ций описываемого языка.
Со следующей ступенью развития идей типологии мы сталкиваемся в «Грам-
матическом методе» Робореду, когда сопоставление становится специальным
предметом лингвистического описания. Сопоставительное описание языков у
Робореду вытекает, во-первых, из задачи обучения иностранному языку на
основе родного, а во-вторых, из понимания универсального характера грам-
матических значений, которые в разных языках выражаются различными сред-
ствами. В результате сочинения Робореду приобретают характер сопоста-
вительного описания двух языков — португальского и латыни (спорадически
привлекаются факты других языков — греческого, древнееврейского). Роборе-
ду делает важный шаг в развитии идей типологии: он распространяет сопо-
ставление на все части речи и проводит последовательное сопоставление всей
парадигмы латинских и португальских форм. Таким образом, формы одного
языка служат не для передачи значений форм другого, а являются объектом
собственно сопоставительного описания.
Сопоставление латыни и португальского у Робореду не ограничивается
морфологией. Особая глава «Грамматического метода» посвящена обзору
синтаксических соответствий в двух языках: сопоставлению отрицания, уп-
равления, эксплицитности и имплицитное™ субъекта и объекта, порядка
слов, корреляции релатива и антецедента, употреблению союзов. Робореду
рассматривает сравнение языков как метод обучения, который может быть
распространен на все языки12. Сопоставляя португальский с латынью, Робо-
реду, в отличие от авторов описаний народного языка, не останавливается
на структурной близости, обусловленной генетическим родством латыни и
португальского, что приближает автора «Грамматического метода для всех
языков» к принципам лингвистической типологии. Важно отметить, что идеи
сопоставительного описания Робореду нашли продолжение в дальнейшей
португальской традиции, см. [Faria 1624; Pereira 1643].
Подводя итог обзору сочинения португальского грамматиста начала XVII в.,
стоит подчеркнуть уже высказывавшуюся нами мысль о том, что только знание
лингвистической традиции во всей ее полноте дает возможность проследить эта-
пы зарождения, утверждения и филиации научных идей.
12 О Mestre que quiser meter em outra linguas о Discipulo, que aprendeo algua per este
Methodo, сото na Italiana, Francesa, Grega, Hebrea, etc. Ensine nella a declinar & conjugar
..). E em lugar dos exemplos Latinos no 3. livro, meta, сото flea dito, os da lingua que quer
ensinar. E a frase particular dessa lingua laniard a outra parte, para seu tempo, aa imita^ao
da Latina [Roboredo 1619: c2v—сЗ].
У истоков современных воззрений на язык: Амару де Робореду...
783
Литература
Вольф 1996 — Е. М. Вольф. Нормализация и кодификация: первые трактаты и грам-
матики по иберо-романским языкам И Языковая норма: Типология нормализационных
процессов. М., 1996. С. 105—127.
Вольф 1988 — Е. М. Вольф. Родригеш Лобу и его трактат «Двор в деревне и зимние
вечера» И Сервантесовские чтения. М., 1988. С. 182—191.
Косарик 1995 — М. А. Косарик. К проблеме традиции и инновации в истории язы-
кознания: Ренессансная и современная лингвистические парадигмы — связь эпох //
Вести. МГУ, Филология. № 5. 1995. С. 104—116.
Косарик 2000— М. А. Косарик. Описание языка в эпоху становления лингвистики
Нового времени — роль португальской традиции И Res Philologica — II: Филологичес-
кие исследования: Сб. статей памяти акад. Г В. Степанова. К 80-летию со дня рожд.
(1919—1999). СПб.: Петрополис, 2000. С. 155—193.
Косарик 1991 — М. А. Косарик. Ранние португальские грамматики и трактаты о язы-
ке: (К истории лингвистических учений): Дис. канд. филол. наук. М.: МГУ, 1991.
Косарик 1998 — М. А. Косарик. Теория и практика описания языка (на материале
лингвистических сочинений Португалии XVI—XVII вв.): Дис.... докт. филол. наук. М.:
МГУ, 1998.
Малявина 1985 —Л. А. Малявина. У истоков языкознания Нового времени. М., 1985.
Alvares 1572 — М. Alvares. Emmanuelis Alvari (...) grammatica libri tres. Olyssipone, 1572.
Barros 1540 — J. de Barros. Grammatica da lingua portuguesa. Dialogo em louvor da
nossa linguagem. Olyssipone, 1540.
Buescu 1983 — M. L. Carvalhao Buescu. Babel ou a ruptura do signo. A gramatica e os
gramaticos do seculo XVI. Lisboa, 1983.
Buescu 1983a— M. L. Carvalhao Buescu. О estudo das Imguas exoticas no s6culo XVI.
Lisboa, 1983.
Cavaleiro 1516 — E. Cavaleiro. Nova grammaticae Marie Matris Dei Virginis ars. Lisboa,
1516.
Commentarii 1592—1597 — Commentarii Collegii Conimbricensis Societatis Jesu, Coimbi a,
1592—1597.
Coseriu 2000 — E. Coseriu. “Lingua e funcionalidade em Femao de Oliveira”, Fernao de
Oliveira. Gramatica da linguagem portuguesa (1536) (edi^ao crftica, semidiplomatica e ana-
statica, org. e intr. de Amadeu Torres e Carlos Assungao), Lisboa: Academia das Ciencias de
Lisboa, 2000. P. 27—60.
Faria 1624 — M. Severim de Faria. Discursos varies politicos (...). Discurso II Das partes
que ha de haver na lingoagem para ser perfeita, сото a Portuguesa as tern todas, & alguas
com eminencia de outras lingoas. Evora, 1624.
Favero 1996 — L. Lopes Favero. As concep0es lingufsticas no seculo XVIII: a gramatica
portuguesa. Campinas, SP., 1996. P. 40—51.
Fonseca 1564 — P. da Fonseca. Institutionum Dialecticarum libri octo. Olyssipone, 1564.
Fonseca 1591 — P da Fonseca. Isagoge philosophica. Olissipone, 1591.
History 1976 — History of Linguistic Thought and Contemporary Linguistics. Berlin; New
York, 1976.
Kossarik 2002 — M. A. Kossarik. A obra de Amaro de Roboredo. Questoes de histo-
riografia linguistica portuguesa // [Roboredo 2002. P. 7—63].
Machado 1965— D. Barbosa Machado. Biblioteca lusitana. Tomo I. Coimbra, 1965.
P. 127—128.
784
Л/. А. Косарик
Pereira 1643 — F. Pereira. Arte de grammatica latina (...). Lisboa, 1643.
Resende 1540— A. de L. Resende. Andreae Resendii de verboru(m) coniugatione com-
mentarius. Olissipone, 1540.
Roboredo 1625 —A. de Roboredo. Grammatica latina de Amaro de Roboredo mais breve
e facil que as publicadas ate agora {...}. Lisboa, 1625.
Roboredo 2002 — A. de Roboredo. Methodo Grammatical para todas as Linguas I Ediijao
de Marina A. Kossarik. Lisboa: Imprensa Nacional-Casa da Moeda, 2002.
Roboredo 1619 — A. de Roboredo. Methodo grammatical para todas as lihguas. Lisboa,
por Pedro Graesbeeck, 1619.
Roboredo 1623 — A. de Roboredo. Porta de linguas (...). Lisboa, 1623.
Roboredo 1621 —A. de Roboredo. Raizes da lingua latina [...]. Lisboa, 1621.
Sanchez 1587 — F. Sanchez, [de las Brozas]. Francisci Sanctii Brocensis (...) Minerva: seu
de causis linguae latinae. Salamanticae, 1587.
Schafer 1990— B. Schafer. Amaro de Roboredos Methodo grammatical para todas as
linguas (1619) // Zur Wissenschaftsgeschichte der deutschsprachigen Lusitanistik. Acten des I.
gemeinsamen Kolloquiums der deutschsprachigen Lusitanistik und Katalanistik (Berlin, 20—
23. September 1990) lusitanistischer Teil; Bd. I / Hrsg. A. Schonberger, M. Scotti-Rosin.
Frankfurt am Main, 1990. P. 55—72.
Silva 1858 — I. F. da Silva. Dicionario bibliographico portuguez. Tomo 1. Lisboa, 1858.
P. 54—55.
Sousa 1535 — M. de Sousa. Instituitiones turn lucide, turn compendiose, latinarum litera-
rum, tradite dialogo, candidis ac vere pijs Cenobitis Sancte Crucis (...). Coimbra, 1535.
Tavora 1566— F. de Tavora. Grammatica hebraea novissime edita (...). Conimbricae,
1566.
Universidade 1994— Universidade do Porto, Faculdade de Letras. Historiografia gra-
matical: 1500—4920: lingua portuguesa— autores portugueses. Compila^ao e organiza^ao
de Simao Cardoso. Porto, 1994.
Verdelho 1995 — T. Verdelho. As origens da gramaticografia e lexicografia latino-por-
tuguesas. Aveiro, 1995.
Woll 1994— D. [Foil. Portugiesisch: grammatikographie И Lexikon der romanistischen
Linguistik (LRL) I Hrsg. von Gunter Holtus, Michael Metzeltin, Christian Schmitt. Tubingen,
1994. S. 654—655.
Т. А. Михайлова (Москва)
КАКОГО ЦВЕТА ГЛАЗА БЫЛИ У СВЯТОГО КОЛУМА КИЛЛЕ
(К ПРОБЛЕМЕ СКРЫТОЙ СЕМАНТИКИ
ДРЕВНЕИРЛАНДСКОГО GLASS)
Обращение к тексту, отдаленному от нас в пространстве и во времени (а по-
следнее, как нам кажется, важнее), — это всегда диалог, участники которого
как бы разговаривают на разных языках и поэтому далеко не всегда понима-
ют друг друга. Иными словами, пытаясь понять текст, написанный когда-то
давно, мы невольно проецируем на него наши ментальные установки и куль-
турные категории, с одной стороны, и более позднее семантическое наполне-
ние конкретных лексем, с другой. Наверное, теоретически то, что культура
средневековья во многом отлична от культуры нового времени и что в диа-
хронии семантика слова может измениться, — это понимают все. Но на прак-
тике, если речь не заходит о каких-то специфических понятиях-концептах типа
«выкуп за честь», «временная жена» или «пророчество», в нашем сознании
обычно происходит невольный сдвиг семантики «малозначительных» слов
в сторону их современного значения, что, может быть, иногда приводит к очень
серьезным ошибкам в понимании самого текста и стоящего за ним нарратив-
ного интеционала. Иными словами, если, обращаясь уже к языку ирландско-
му, мы можем с уверенностью сказать, что все, например, понимают, что древ-
неирландское file ‘поэт, сказитель, прорицатель, член особого почитаемого
сословия’ не равнозначно современному file ‘поэт, тот, кто пишет стихи’, то
аналогичная семантическая «неравнозначность» таких пар, как, например,
сепп > сеапп ‘голова-Г и ‘голова-2’ и lam > lamh ‘рука-Г и ‘рука-2’, ощущается
уже гораздо меньше. На наш взгляд, такие, казалось бы, простые и «вечные»
лексико-семантические группы, как «части тела», «животные», «термины род-
ства», таят в себе едва ли не больше подводных рифов, на которые может на-
пороться корабль исследователя, чем возвышающиеся над водой обозначения
специфических историко-культурных реалий. Как мы попытаемся показать на
примере одной лишь строки, а точнее — одного слова в этой строке, особую
сложность в данном случае могут составить и цветообозначения.
Приводимое ниже среднеирландское четверостишие относится к числу наи-
более известных и часто цитируемых, причем — не только в современных тру-
дах, посвященных поэзии и культуре средневековой Ирландии, но и в самих
оригинальных текстах, относящихся к традиции святого Колума Килле. Впер-
вые оно встречается в рукописи, датируемой 1100 г., «Книге Бурой коровы»,
(Lebor na hUidre, LU) в качестве одной из многочисленных пространных глосс
к поэме Чудо Колума Килле (Amra Choluim Chille), приписываемой филиду
Даллану Форгалу. Согласно традиции, изложенной в прозаической преамбуле,
50 - 3595
786
Т. А. Михайлова
предваряющей собственно текст поэмы, эти слова якобы были произнесены
святым, когда он отправлялся в 563 г. в свое добровольное изгнание на остров
Иона после битвы при Кул Древне, или «битвы из-за книги», происшедшей
в результате так называемого «неправого приговора», вынесенного Колуму
Килле верховным королем Ирландии Диармайдом Мак Кербаллом. Как было
принято считать в среднеирландской «колумбианской» традиции, Колум Килле
тайно скопировал Псалтырь, принадлежавшую св. Финниану, за что тот по-
дал на него в суд и обвинил его в воровстве (видимо, как мы понимаем это те-
перь, Финниан был прав). Диармайд сын Кербалла, который в тот момент был
верховным королем Ирландии, решил, что копия Псалтыри также должна при-
надлежать Финниану, что вызывало у Колума Килле обиду. Он обратился за
поддержкой к своим родичам — северным У и Нейллам, а именно — к Айнми-
ре, сыну Сетны, который Колуму Килле приходился двоюродным братом (Сет-
на и Федельмид, отец Колума Килле, были сыновьями Фергуса Длинная-голо-
ва из так наз. «рода Коналла», см. схемы № 11 и № 17 в [Mac Niocaill 1972]).
В результате началась мини-война между Диармайдом и Айнмире, причем по-
степенно в этот конфликт были втянуты правители других регионов, так что
в битве при Кул Древне против верховного короля выступало уже четыре ко-
роля. Диармайд был разбит и смещен, а четыре года спустя, в 565 г., погиб,
пытаясь вернуть себе остатки прежней власти. Но, как принято считать, не
исход сражения потряс Колума Килле: он пришел в ужас, увидев, сколько лю-
дей погибло из-за него, и поклялся обратить в истинную веру столько человек,
сколько погибло в битве. Естественно, наилучшим полигоном для миссионер-
ской деятельности в тот момент была Северная Британия, а точнее — уже от-
части ирландизированные королевства пиктов, и поэтому именно туда решил
он отправиться «в изгнание» (см. об этом подробнее в [Михайлова 1997]). Уез-
жая, Колум Килле якобы произнес некие прощальные слова, которые затем
были превращены в известную строфу.
Сам текст четверостишия, естественно, лишь приписываемый святому Колу-
му Килле, датируется примерно концом X в. и, таким образом, содержит в се-
бе своего рода позднюю среднеирландскую интерпретацию того настроения,
с каким он отправлялся в свое добровольное изгнание-паломничество на ост-
ров Иона. Варианты этого четверостишия находятся в корпусе других памят-
ников, описывающих эту же историю, — в более поздней рукописи поэмы Чудо
Колума-Килле (так наз. «Бодлеанская рукопись» XII в., см. [Stokes 1899]) и в ряде
других рукописей, восходящих предположительно к тому же источнику. Содер-
жится оно и в поздних ирландских житиях Колума Килле: например, в аноним-
ном Житии XV в. в рук. 1513 г., составленной Китруадом Мак Финдгаллом
(см. подробнее об этой рукописи в [Herbert 1996: 212, 245], где также помещен
текст данного фрагмента), и в его самом полном ирландском Житии Мануса
О’Доналла 1532 г. (Betha Colaim Chille) среди других стихов, приписываемых
святому. Кроме того, как указывает Р. Мерфи, это же четверостишие, ввиду его
метрической оригинальности, цитируется в нескольких поэтических трактатах
[Murphy 1977: 201—202]. Разные редакции этого небольшого текста в основ-
ном отличаются формами глаголов «смотреть» и «видеть» (fegbas — fegas —
Какого цвета глаза были у святого Колума Килле...
787
fhechus и noco n-aceba — nocon fhaiccbe — ni faicfe), первая же строка, которая
в данном случае находится в центре нашего внимания, всегда остается прак-
тически неизменной. Уточнение семантики слова glas, которое мы считаем
в данном случае «ключевым», что подтверждается и его метрической позици-
ей, как нам кажется, может помочь прояснить то, как именно в период уже го-
раздо более поздний расценивался отъезд Колума Килле из Ирландии и каки-
ми причинами внутреннего характера он, по мнению глоссаторов, был вызван.
Как справедливо пишет об этом Б. Ласи, «мы должны скептически относить-
ся к широкому собранию^ ирландских стихов, которые приписываются свято-
му. В них часто имитируется особенно любовное чувство Колума Килле к тому
или иному монастырю или ему приписываются мысли, с которыми он поки-
дал Ирландию. Все это — результат позднейшей литературной обработки (...)
и во многом является результатом пропаганды» [Lacey 1997, 36]. Сказанное, без-
условно, верно, однако понять, что именно хотел сказать глоссатор или автор
позднего, приписываемого святому стихотворения, тоже не всегда просто. Дей-
ствительно, среднеирландский глоссатор или составитель Жития мог припи-
сать Колуму Килле некие мысли и чувства, которых тот не испытывал, но и мы
сами можем неверно интерпретировать текст глоссатора, от которого нас, кста-
ти, уже отделяет не четыреста или пятьсот лет (как того — от Колума Килле),
а — тысяча. Какие же именно цели «на самом деле» при этом преследовал ре-
альный Колум Килле во второй половине VI в. и с каким настроением он от-
правлялся на остров Иона — все это уже выходит за пределы нашей компетен-
ции и, как мы полагаем, реконструировано надежно вообще быть не может.
Приводим текст четверостишия из рук. LU с его предварительным услов-
ным переводом (по изданию — [Murphy 1977, 64]):
Fil suit nglais
fegbas Erinn dar a hais.
Noco n-aceba iarmo-tha
firu Erann nach a mna.
Есть ?синий глаз
который будет смотреть на Ирландию назад,
Никогда больше не увидит он вновь
мужей Ирландии и ее жен.
Прилагательное glass в кельтских языках обладает необычайно широкой
семантикой и в качестве цветообозначения может описывать как зеленые, так
и серые тона. В современных языках происходит частичная спецификация се-
мантики за счет развития близких значений у других основ, а также — привле-
чения заимствований, с одной стороны, и семантического сдвига в сторону
«сине-серо-зеленой гаммы» у исконных цветообозначений, с другой. Так, уже
в средневаллийском заимствуется латинское прилагательное viridis (virdis — из
народной латыни), которое в форме gwyrdd становится затем основным обозна-
чением зеленого тона, тогда как семантика glas сдвигается в «синюю область»,
хотя отчасти значения ‘зеленый’ и ‘серый’ у него остаются (см. [Geiriadur... 1968:
1401—1402]). В бретонском языке glass сохраняет изначальную размытую семан-
тику. В древнеирландском glass обладает необычайно широкой семантикой —
‘зеленый, синий, серый’ (а также ряд других значений, на которых мы остано-
вимся ниже), отчасти конкурируя со словом uaine ‘зеленый’, покрывающим более
узкое семантическое поле «природной зелени». В среднеирландский период,
50*
788
Т. А. Михайлова
когда происходит семантический сдвиг у слова gorm — от ‘темно-красного’ и
‘черного’ к ‘синему’, — область употребления glass отчасти сужается, а также,
видимо, распределяется по диалектам. Так, по данным словарей, в настоящее
время оно выступает в качестве основного цветообозначения зеленого тона
в ирландском, но серого — в шотландском.
Из сказанного очевидно, что употребленное по отношению к глазам святого
Колума Килле слово glass может быть переведено и как ‘синий’, и как ‘серый’,
и как ‘зеленый’, поскольку все три цвета действительно могут фигурировать
в описании радужной оболочки глаза человека, причем часто четкая граница
между ними проведена быть не может. Действительно, сравнивая существу-
ющие многочисленные английские переводы данного четверостишия, мы ви-
дим, что слово glas переводится и как blue ‘синий’, и как grey ‘серый’ или grey-
green ‘серо-зеленый’ (просто «зеленый» нами почему-то встречен не был).
Обозначение глаз человека как glas встречается в ирландской традиции очень
часто, причем, как нам кажется, семантика данной лексемы именно как цвето-
обозначения может в значительной степени варьировать в контекстах, что вы-
является при помощи традиционных сравнений, используемых при описании
глаз данного цвета. Так, в традиции саговой часто встречается сравнение глаз
данного цвета с неким цветком buga, предположительно — колокольчиком, ги-
ацинтом, фиалкой или даже цветком льна, т. е. — синего (и лиловатого) цвета
(этимология слова не ясна — см. [LEIA-B: 112]). Строго говоря, значение слова
buga как некоего «синего цветка» [DIL-B: 232] выводится из его регулярного со-
поставления именно с цветом глаз, что предполагает значение ‘синий’ (а не ‘зе-
леный’ или ‘серый’, поскольку цветок зеленым или серым быть не может, с од-
ной стороны, a glas не может значить ни ‘красный’, ни ‘желтый’ и проч., с другой).
Кроме того, по данным «Словаря ирландского языка» (DIL) с данным цветком
могут сравниваться глаза, характеризуемые как gorm ‘синие’ и даже ban ‘белые’
(видимо, «светлые»). Однако, повторяем, наиболее частым употреблением в дан-
ном случае может быть названо именно цветообозначение glas, как, например,
при описании красавицы Этайн в саге Разрушение Дома Да Дерга — ...badar
glasithir buga па di shuil [TBDD 1963: 1] — «были синими (?) как гиацинт (коло-
кольчик?) два ее глаза».
С другой стороны, в традиции балладной (т. е. — более поздней, относящей-
ся к периоду, когда семантическую нишу «синего» с относительной надежнос-
тью начинает занимать gorm) можно встретить примеры, метафорика которых
ясно показывает, что слово glas, употребленное по отношению к глазам, мо-
жет означать и ‘зеленый’ Ср., например, is glaise siiil ё па fear is drucht air —
«зеленее (?) глаза эти, чем трава, когда на ней роса» или пример еще более
яркий —
Bhi a reamhar-rosg reidh
mar chriostal na mbraon
ar sheamhar ghlais fheir
roimh ghrein go moch
Были ее блестящие глаза подобны
кристаллам капель
на зеленых стеблях травы
перед ранним солнцем (т. е. перед восходом).
Оба примера взяты из издания [O’Suillivan 1981].
Какого цвета глаза были у святого Колума Килле...
789
Однако обращает на себя внимание и употребление слова glas с перфектив-
ной частицей го-, в сочетании с прилагательным (иногда — с существительным)
образующей особую описательную «перфективную» степень сравнения прила-
гательного, — когда указанный признак выражен у объекта максимально. Так,
данное употребление нами было регулярно отмечено при описании внешнос-
ти ирландских героев. Ср., например, из эпизода «парада» уладских воинов в
саге Похищение быка из Куалънге (LL, цит. по [ТВС 1970], перевод glass как ‘си-
ний’ всюду дается условно):
rose ro-glass ro-chain оса — У них очень-синие очень-красивые глаза
rose ro-glass gossarda — глаза очень-синие пронзительные
rose ro-glass lainnerda — глаза очень-синие сверкающие
rose ro-glass gossarda is ё caindelda — глаза очень-синие пронзительные и
блестящие (букв, ‘светильниковые’).
Применительно к чистому цветообозначению употребление «перфективной»
степени выглядит несколько странно, хотя в какой-то степени, наверное, в по-
добных случаях возможен перевод как «ярко-синие», т. е. лишенные примесей
«карего» тона. Однако мы полагаем, что во всех приведенных примерах, кроме
указания на цвет, присутствует семантика «блеска» (как и в примере с зелеными
стеблями травы, на которых застыли капли росы). Более того, по данным «Сло-
варя ирландского языка», в отдельных случаях слово glass может просто иметь
значение ‘блестящий’, как, например, в приведенном там контексте из саги Бе-
зумие Суибне — Glass mo gruad — «Блестят мои щеки» (оттого, что я провел ночь
на дереве в мороз), ср. там же — madain ghlaisreodha — «утро, блестящее от мо-
роза» (букв, ‘блестяще-морозное’ [O’Keeffe 1975: 49]). Мы полагаем также, что
именно значение ‘блестящий’, а не ‘серый’ имеет слово glass и в многочисленных
случаях описания металлических предметов — наконечника копья, меча, метал-
лической посуды и проч., что не исключает наличия у него и значения ‘серый’,
реализующегося в других контекстах, как, например, в описании масти лошадей
или оперения кукушки (hi mbrott glass ‘в сером плаще’).
Аналогичное значение «блестящий», как мы полагаем, можно отметить и
в среднеирландском описании жизни в лесу Энгуса, автора известного календа-
ря (Felire). Так, в рукописи «Пестрая книга» (Lebar Brecc, XIV в.) составитель
поздних глосс говорит: после того как Энгус семь лет провел в одиночестве
в лесу, — Fochan fyglas trena folt, что издатель текста В. Стоукс переводит как
Greenish cornblades (grew) through the hair of his head ‘зеленые стебли (вырос-
ли) среди волос его головы’ [Stokes 1905: XXV], видимо, предполагая, что глос-
сатор считал, что от жизни в лесу на коже головы отшельника могут прорас-
ти семена трав. Мы полагаем, что перевод слова glas как «блестящий» сделает
всю картину более реалистичной: от долгой жизни в лесу у Энгуса в волосах
появились «блестящие пряди», т. е. он начал седеть.
Значение «блестящий» отмечается в словарях и у валлийского glas, при-
чем — на современном уровне.
Семантика glas именно как «блестящего» поддерживается и этимологией.
Оно является продолжением общекельтского *glasto- (корнск. glas, валл. glas,
брет. glaz ‘сине-серо-зеленый’, ср. также галло-лат. Glastum ‘вайда’ [Billy 1993:
790
Т. А. Михайлова
83]), которое восходит к и.-е. *ghel-, *ghla- ‘блестеть, сверкать’ [IEW: 432; Fali-
leyev 2000: 61]. (Ностратические параллели, а также корреляции с непалата-
лизованным и.-е. *ghle- ‘гладкий, блестящий’ см. [Иллич-Свитыч 1971: 230]).
В. Н. Топоров также вводит ирландское glas(s) в обширную группу лексем с об-
щим исходным значением ‘блестящий предмет’, куда он относит и др.-в.-нем.
glas ‘янтарь’, ‘стекло’, норв. диал. glosa ‘пылать, сиять, сверкать’, польск. glaz
‘смесь серебра с золотом’ и проч, (в статье к прусск. gles(um) ‘янтарь’, проис-
хождение самого слова, обозначающего явно заимствованную в северобалтий-
ском регионе реалию при этом остается не совсем ясным, см. [Топоров 1979:
262]). Напрашивающееся родство с русским глаз отвергается Фасмером [Фас-
мер 1996: 410], хотя славистами традиционно поддерживается германское про-
исхождение этого слова именно из группы основ с указанной семантикой (см.
[Черных 1994, 1: 190]).
Возвращаясь к интересующей нас строке, мы должны отметить и некоторые
особенности ее синтаксиса. Первое слово fil представляет собой втянутый в па-
радигму глагола существования императив отчасти утраченного глагола с об-
щим значением ‘видеть, смотреть’ (ср. валл. gwelet), т. е. буквально означает
‘смотри!’ Исходная семантика у данной глагольной формы отчасти сохраня-
ется, что особенно отчетливо видно в ранних контекстах с начальной позици-
ей •— ср. пример, который приводит в своей грамматике Р. Турнейзен — fil-us
daneu tre cenele martre logmara — «есть же еще три рода мученичества (кото-
рые) драгоценны» [Thurneysen 1975: 479], или, как лучше по-русски была бы
передана данная семантика, «вот еще три рода мученичества...». Ср. также
довольно близкое семантически употребление в описании внешности Кухули-
на: его дает пророчица Федельм, которая внутренним взором видит то, что
ожидает войско королевы Медб и, в частности, героя, который его почти пол-
ностью истребит, — Fail secht ngemma lath ngaile I ar lar a da imcaisne [TBC 1970:
7] — «Есть семь гемм (точек? блесток?) героических / посреди двух его зениц».
Перевод f(a)il как «смотри» или «вот» здесь вполне уместен.
Не наращивая список однотипных контекстов, скажем, что, по крайней мере
для примеров относительно ранних, помещение формы глагола бытия fil в аб-
солютное начало фразы всегда является показателем введения нового объек-
та, к которому говорящий хочет привлечь внимание адресата. Иными слова-
ми, субъектом fil обычно бывает не тема, а рема, т. е. — нечто сообщаемое
впервые. И действительно, возвращаясь вновь к первой строке нашего четве-
ростишия, мы, наверное, согласимся с тем, что именно перевод определения
глаза святого Колума Килле как «блестящий» (единственное число suil оправ-
дано применимостью к парным объектам, что для древнеирландского являет-
ся нормой) оказывается логичным и с точки зрения синтаксической: зачем че-
ловеку сообщать, какого цвета глазами он будет смотреть на оставляемую им
Ирландию?
Но если наш новый перевод строки в целом будет выглядеть примерно как
«вот блестящие глаза», то это, естественно, предполагает и интерпретацию
причины блеска как на поверхностном, так и на глубинном уровне. Первой
мыслью в данном случае оказывается: глаза блестят от слез, являющихся
Какого цвета глаза были у святого Колума Килле...
791
выражением горя Колума Килле, которое он испытывает, покидая родину.
И в данном случае, как могли мы убедиться, мы не являемся первооткрывателя-
ми: так, в переводе данной строки в книге Бр. Ласи глаза Колума Килле харак-
теризуются как — sad is my grey-green eye [Lacey 1997: 37] — «печален мой серо-
зеленый глаз», причем несомненная для Ласи тоска святого в момент отъезда
подчеркивается и тем, что в последнюю строку он добавил слово «красивые» («не
увижу я больше / мужей Ирландии и ее красивых жен»), что в устах святого, из-
вестного своим аскетизмом, с нашей точки зрения, выглядит неуместно.
В русском переводе анонимного Жития Колума Килле, выполненного
С. Лопуховой, также содержится данная интерпретация, к которой она пришла,
как мы понимаем, совершенно интуитивно:
Грустен тот взгляд,
что обращен к Ирландии.
И не увидят отныне эти глаза
ни мужей Ирландии, ни жен ее.
[ИзЖития... 1997: 203]
Но так ли это «на самом деле»? Или, говоря иначе, можем ли мы быть уве-
рены, что среднеирландский интерпретатор жизнеописания святого, написав-
ший эти строки, говоря «блестящий», имел в виду — «грустный»?
Вновь обратимся к этимологии, исходной семантике основы, а также ее
коррелятам в других языках. Понятие «блестящий» синонимично — «сверка-
ющий, сияющий». Для языка русского сочетание «глаза блестят» может быть
интерпретировано как выражение горя (блестят от слез), но, строго говоря,
синонимичное словосочетание «глаза сверкают (сияют)» имеет уже совершен-
но иное узуальное значение: глаза блестят от горя, но сияют — от радости. Об-
ратим внимание также на продолжение нашей же и.-е. основы в ряде герман-
ских языков: > *ghle- исл. glasir ‘блестящий’ (также название «райской» рощи
в Асгарде), gladr ‘радостный, веселый, блестящий’, швед., дат. glad ‘ясный, си-
яющий, радостный’, др.-англ, gloed ‘то же’, др.-сакс, gladmod ‘радостный’ и пр.
Не с аналогичным ли словоупотреблением мы имеем дело в нашем случае и не
имеем ли мы право перевести первую строку четверостишия как «мои глаза
сияют»?
Как мы уже отмечали, мы не можем говорить о том, что в данных словах
как-то содержится указание на истинные чувства святого Колума Килле, ко-
торые он испытывал в 563 г., когда, как он думал — навсегда, покидал берега
Ирландии. Об этом мы ничего не знаем, но все же можем предположить, что
столь привычное и очевидное для нас понятие «Родины» не только для носи-
теля сознания второй половины VI в., но и для интерпретатора XI в. было не-
сколько иным. Для Ирландии раннего средневековья при отсутствии идеи го-
сударственности понятие Родины (Vaterland) реализовывалось, скорее, как идея
«малой родины» (Heimat, подробнее о данном противопоставлении см. [Сан-
домирская 2001, 17]), что действительно встречается в поздних стихах, которые
приписываются Колуму Килле (Потому люблю я Дерри... или Есть три мес-
та, что дороги мне в этом суетном мире...). Но нельзя забывать и о том, что
792
Т. А. Михайлова
для позднего глоссатора святой представал уже в первую очередь как послан-
ник Бога, для которого важнее его миссионерская деятельность. В его глазах,
Колум Килле уезжал не в изгнание, но скорее — в добровольное и в чем-то
радостное паломничество в качестве, как называет его Адамнан, автор перво-
го Жития святого, написанного уже в начале VIII в., peregrinus pro Christo,
а именно он своей Vita Columbae заложил основу всей последующей традиции
жизнеописаний Колума Килле. Более того, как полагает М. Херберт, именно
Адамнан первым вообще связал вместе два события — битву при Кул Древне,
561 г., и отъезд Колума Килле на Иону, предположительно 563 г., что на самом
деле «является спекуляцией по поводу причинной связи двух эпизодов, свя-
занных лишь хронологически» [Herbert 1996: 27]. Более того, как отмечает
Т. Чарльз-Эдвардс, для деятелей христианской церкви того периода паломни-
чество за море представало как воплощение долга и в его исполнении они
видели наилучший способ воплощения своих «аскетических устремлений»
[Charles-Edwards 1976: 54].
Предположение, что поздний глоссатор мог описывать отъезд Колума Кил-
ле на остров Иона именно как радостное для него событие, как исполнение
миссионерского долга и, одновременно — избавление от конфликтов и про-
блем, в которые он оказался втянутым, поддерживается и прозаическим тек-
стом, который обычно выступает в качестве «преамбулы» к нашему четверо-
стишию. Так, в «Книге Бурой коровы» говорится, что когда политические
обстоятельства все же вынудили Колума Килле приехать в Ирландию на
собор в Друм Кете, он прикрыл себе глаза плащом, потому что не хотел видеть
«мужей и жен Ирландии»: “...7 is ed atberat посо п-асса Colum Cille Ёппп in tan
sin ar no bid breit dara suilib 7 is edfotera sein ar ro gell remi sein ic dul taris na fegbad
Erind о sein immach” [LU, 1970, 11].
Практически в тех же выражениях, за исключением более поздних глаголь-
ных форм и упоминания о том, чем именно были прикрыты глаза Колума Кил-
ле, этот же текст содержится и в Бодлеанской версии глосс к поэме Чудо Колума
Килле (предположительно, имеющих версию «Книги Бурой коровы» в качестве
источника):
Ocus iss ed atberat nocon fhacca Colum cille Herinn intan-sin, ar no bid anart ciartha
dara suilib, ocus is ed fotera sin, ar ro gell remi ic dul taris nad fhaiccbeth Herind о
shain immach... [Stokes 1899: 38] — «И поэтому они говорят, что не увидел
Колум Килле Ирландию тогда, потому что был темный капюшон (LU —
повязка из ткани) на его глазах, и это потому было, что он обещал перед
отъездом, что не увидит Ирландию после этого...»
Употребленный компилятором глагол gelaid имеет довольно развернутую,
но в общем ясную семантику ‘ручаться, обещать, давать зарок, давать залож-
ников, обязаться и проч.’ То есть, как мы видим, составитель прозаического
«комментария» к тексту поэмы Чудо Колума Килле полагал, что, произнося сло-
ва «я никогда больше не увижу мужей и жен Ирландии», Колум Килле не
с грустью констатировал факт расставания с родными и близкими, но публич-
но клялся, что глаза его больше их не увидят. Тема «давания зарока» разво-
рачивается с трогательной буквальностью и в описании темного капюшона,
Какого цвета глаза были у святого Колума Килле...
793
которым он якобы прикрыл лицо, чтобы во время собора в Друм Кете не уви-
деть ирландцев и тем самым — не нарушить своей клятвы.
В таком случае употребленный в третьей строке футурум, Noco n-aceba —
«Никогда не увижу», следует интерпретировать скорее как оптатив. Ср. рус-
ский фразеологизм, довольно близкий по значению, в котором также, кстати,
употребляется единственное число по отношению к парным объектам — час-
тям тела: «Ноги моей здесь больше не будет!»
Еще интереснее с данной точки зрения прозаический комментарий, сопро-
вождающий это же четверостишие в анонимном Житии Колума Килле XIV в.:
Is amlaid immoro tanic Colum Cille anoir 7 breit ciartha tara shuilib 7 a culpait tairis
anuass 7 a at in cochall tairiside sis ar ddig nach faicfedJiru Erenn nach a mna. Uair
ro tairngir reme in tan do-cuaid a nAlbain ar tits 7 adubairt in rann... (цит. no
[Herbert 1996: 244]) — «И таким образом же пришел Колум Килле с восто-
ка, что надел капюшон поверх своих глаз и накидку сверху, и пола его пла-
ща была поверх этого, чтобы не мог он увидеть мужей Ирландии и ее жен.
Ибо предрек он ранее, когда уезжал в Альбан в начале и сказал строфу...»
В данном случае составитель Жития употребляет глагол do-airngir ‘предре-
кает, обещает, провозвещает’, являющийся многоприставочным образовани-
ем *to-air-in-gair- к основе gair- с общим значением ‘выкликать, возвещать’ (от-
части — с оттенком магического заклятия), что в целом соотносится с темой
принципиального неразличения «предречения» и «заклятия», или — распозна-
вания и/или моделирования будущего в средневековой ирландской традиции
(см. об этом в нашей работе [Михайлова 2001]). То есть Колум Килле в интер-
претации составителя его позднего Жития сознательно давал зарок не видеть
мужей и жен Ирландии, нарушить который он боялся, видимо, полагая, что это
может принести ему несчастье (отсюда — тема тройного закрывания глаз, от-
сутствующая в других текстах). Видимо, в данном случае мы имеем дело от-
части с характерной для раннехристианской ирландской культуры тенденци-
ей проецировать на новый образ мышления старую модель. Мы имеем в виду
традицию «гейса» — табу и одновременно некоего зарока, который в ряде слу-
чаев человек может наложить на себя сам. Ср., например, слова королевы Медб,
«Я клянусь, что не наемся досыта и не высплюсь, пока не увижу схватку двух
быков», которые послужили сюжетным толчком к саге Похищение быка из Ку-
алънге. Как пишет Т. Шёблом, «культурная традиция предстает в данном слу-
чае как своего рода суперорганизм, контролирующий ментальный процесс»
[Sjoblom 2000: 191].
Прежде чем дать наш вариант перевода четверостишия, остановимся крат-
ко на последней его строке — firu Erenn nach a mna. Во-первых, отметим, что
сочетание fir Erenn, букв, ‘мужи Ирландии’ не является в данном случае ок-
казиональным поэтизмом, но довольно рано установилось как устойчивый
фразеологизм, имеющий простое значение ‘ирландцы’ Во-вторых, притяжа-
тельное прилагательное “а” в данной конкретной морфо-фонологической по-
зиции может иметь два значения: не только ‘ее’, но и ‘их’ (т- в анлауте следу-
ющего за ним слова «жен» просто не даст увидеть возможную назализацию
после а < *eion ‘их’ и окажется омонимичным сочетанию притяжательного
794
Т. А. Михайлова
прилагательного “а” < *eios ‘ее’ с существительным, что не требует начальных
мутаций).
Итак, наш предполагаемый перевод строфы:
Сияют мои глаза,
Когда я смотрю на Ирландию:
Клянусь, не увижу я больше
Ирландцев, а также их жен.
Литература
Из Жития... 1997 — Из Жития Святого Колума Килле / Пер. С. Лопуховой // Ат-
лантика. Вып. 3, 1997.
Иллич-Свитыч 1971 — В. М. Иллич-Свитыч. Опыт сравнения ностратических язы-
ков. М., 1971.
Михайлова 1997 — Т. А. Михайлова. Личность и символ: святой Колум Килле Ир-
ландский // Атлантика. Вып. 3. 1997.
Михайлова 2001 — Т. А. Михайлова. Судьба и доля: к проблеме лексического офор-
мления детерминистских представлений в раннеирландской традиции // Вопр. языкозн.
2001. №6.
Сандомирская 2001 — И. Сандомирская. Книга о родине. Опыт анализа дискурсив-
ных практик И Wiener Slawistischer Almanach. Sdrbd. 50. Wien, 2001.
Топоров 1979—- В. H. Топоров. Прусский язык: словарь: Е—Н. М., 1979.
Фасмер 1996 — М. Фасмер. Этимологический словарь русского языка: В 4 т. Изд.
стереот. (М., 1986, 1996).
Черных 1994— П. Я. Черных. Историко-этимологический словарь современного
русского языка. Т. 1—2. М., 1994.
Billy 1993 •— Р. Н. Billy. Thesaurus Lingae Gallicae. Hildesheim; Zurich; New York, 1993.
Charles-Edwards 1976 - T. M. Charles-Edwards. The Social Background to Irish Pere-
grinatio H Celtaca. 11. 1976.
DIL— Dictionary of the Irish Language. Dublin, RIA, 1913—.
Falileyev 2000 — A. Falileyev. Etymological Glassary of Old Welsh. Tubingen, 2000.
Geiriadur... 1968 — Geiriadur prifysgol Cymru. Rhan 22, G — I, Caerdydd, 1968.
Herbert 1996 -— M. Herbert. Iona, Kells and Derry. The History and Hagiography of the
Monastic Familia of Columba. Dublin, 1996 (1988).
1EW — J. Pokorny. Indogermanishes etymologisches Worterbuch. Bde I—II. Bern; Miin-
chen, 1959.
Lacey 1997 — Br. Lacey. Colum Cille and the Columban Tradition. Dublin, 1997.
LEIA — Lexique etymologique de 1’irlandais ancien de J. Vendryes, В—E. Paris: Bachel-
lery et P. Y. Lambert, 1981.
LU 1970 — Lebor na hUidre I Ed. R. 1. Best, O. Bergin. Dublin, 1970 (1929).
Mac Niocaill 1972— G. Mac Niocaill. Ireland before the Vikings. Dublin, 1972.
Murphy 1977 — G. Murphy. Early Irish Lyrics: Ed. with transl., notes and glossary. Ox-
ford, 1977 (1956).
O’Keeffe 1975 — Buile Shuibhne / Ed. J. G. O’Keeffe. Dublin, 1975 (1931).
O’Suillivan 1981 —Songs of the Irish/Ed. D. O’Suillivan, Dublin and Cork, 1981 (1960).
Какого цвета глаза были у святого Колума Килле...	795
Sjoblom 2000 — Т. Sjoblom. Early Irish Taboos. A Study in Cognitive History. Dub-
lin, 2000.
Stokes 1899 — The Bodleian Amra Choluimb Chille / Ed. W. Stokes // Revue celtique.
20. 1899.
Stokes 1905 — Felire Oengusso celi De, The Martyrology of oengus the Culdee / Ed.
W. Stokes. London, 1905.
TBC 1970 — Tain by Cualnge from the Book of Leinster/Ed. C. O’Rahilly. Dublin, 1970.
TBDD 1963 — Togail Bruidne Da Derga / Ed. E. Knott. Dublin, 1963.
Thurneysen 1975 — R. Thurneysen. A Grammar of Old Irish. Dublin, 1975 (1946).
А. Б. Пеньковский {Владимир)
ЗАГАДКИ ПУШКИНСКОГО ТЕКСТА И СЛОВАРЯ
«...В хронологической пыли / Бытописания земли»
(«Евгений Онегин», 1, VI, 10—II)1
Двустишие, вынесенное в подзаголовок этой заметки, образует центр тре-
тьего катрена строфы, которая начинается запоминающейся со школьной ска-
мьи и на всю жизнь фразой: «Латынь из моды вышла ныне». Вот ее полный текст:
Латынь из моды вышла ныне:
Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыне,
Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать о Ювенале,
В конце письма поставить vale,
Да помнил, хоть не без греха,
Из Энеиды два стиха.
Он рыться не имел охоты
В хронологической пыли
Бытописания земли:
Но дней минувших анекдоты
От Ромула до наших дней
Хранил он в памяти своей.
Комментаторы, каждый по-своему оценивая интересы своей читатель-
ской аудитории — русскоязычных учителей и школьников (Н. Л. Бродский
и Ю. М. Лотман), с одной стороны, или англоязычных читателей (В. В. На-
боков), с другой, и нередко существенно расходясь в своих объяснениях,
предлагают им энциклопедические справки о Ювенале и его сатирах, об «Эне-
иде» и ее авторе Виргилии [Бродский 1950: 47—48, 57; Лотман 1983: 132; На-
боков 1999: 54, 55], о Ромуле и основанном им Риме, о месте латыни в систе-
ме образования в России на рубеже веков [Лотман 1983: 131]2, о значении
1 Работа выполнена при поддержке РГНФ (гранты № 01-04-00-132а и 01-04-00-201а).
2 Ю. М. Лотман, объяснив, что «знание латыни, обычное в среде воспитанников духов-
ных семинарий, не входило в круг светского дворянского образования», тем не менее
побивает Онегина высокими именами тех представителей дворянства, которые «стреми-
лись к серьезному образованию» (А. Н. Радищев, А. С. Кайсаров и, конечно, декабрис-
ты). Развенчание Онегина, «учившегося под руководством аббата-католика» и не ис-
пользовавшего этой возможности, довершает его сравнение с императором Николаем,
который плохо знал латынь [Лотман 1983: 130—131]. Представляется, однако, что
более корректным было бы сравнение Онегина не с декабристами, с одной стороны, и
Николаем, с другой, а с кем-либо из пушкинского окружения, также прошедшим через
Загадки пушкинского текста и словаря
797
терминов анекдот и эпиграф [Бродский 1950: 46—47, 57; Лотман 1983: 131—
132]3, о нарушающем современную орфографическую норму написании наре-
чия «по-латыне» и латинском слове “vale” как этикетном штампе завершения
письма [Набоков 1999: 55]4, — обо всем, кроме интересующего нас двустишия
католическую выучку. Например, с князем П. А. Вяземским, выпускником иезуит-
ского пансиона, который, не будучи заинтересованным ни в том, чтобы оправдать Оне-
гина, ни в том, чтобы оправдать себя, писал:«.. .в разные времена первой молодости моей
изучал я Латинский язык и Римскую литературу, особенно Овидия и Горация. В старых
бумагах моих отыскиваю целые страницы, исписанные мною на Латинском языке.
Но латынь не давалась мне, не укрепилась за мною, как вообще не укрепляется она за
нами, Русскими. У нас нет ни исторической, ни народной почвы для латынства. В нас на
севере нет ничего латынского, ничего того, что людям прирожден© на западе и на юге.
Разумеется, не протестую против изучения классических языков; хочу только примером
своим отметить, что, за весьма редкими исключениями, учение это легко испаряется из
нас, потому что оно мало применимо к действительности» (И. А. Вяземский. Автобио-
графическое введение // ПСС. Т. I. СПб., 1878. С. LIX).
3 Вопреки Бродскому, который понимает термин «эпиграф» в его современном обще-
употребительном смысле («одно слово или изречение, в прозе или стихах, взятое из
какого-либо известного писателя, которое помещают авторы в начале своих сочине-
ний...») [Бродский 1950: 46—47], Лотман усматривает здесь иное, известное лишь
специалистам значение: «античные надписи на памятниках, зданиях и гробницах, вклю-
чавшиеся в популярные французские хрестоматии и входившие в начальный курс древ-
них языков» [Лотман 1983: 131—132]. Можно полагать, однако, что для чтения такого
рода текстов нужен был все-таки более высокий уровень знания латыни, чем тот, ко-
торый, по характеристике Пушкина, имел Онегин, не говоря уже об отсутствии у него
каких бы то ни было стимулов обращения к таким «эпиграфам» по окончании учения
в годы его первой молодости. Замечу также, что «потолковать о Ювенале» можно было,
опираясь преимущественно на его общедоступные французские переводы, а для того
чтобы «помнить», «хоть не без греха, из Энеиды два стиха», было достаточно иметь
молодую память при самом поверхностном знании латыни. От прямых — серьезных! —
указаний на то, чего «не мог» Онегин, которые мы находим в черновой рукописи («Не
мог он Тацита (читать)», «не мог он tabula спрягать» [Пушкин 1937/1995: 6, 219]) и ко-
торым иногда приписывают «иронический характер» [Лотман 1983: 131], Пушкин
отказался, заменив такие профессиональные — «учительские» —- «отрицательные» ха-
рактеристики шутливо-ироническими «положительными» данными. Вершиной пуш-
кинской мягкой иронии в этом перечислительном ряду онегинских умений по части ла-
тыни, является, конечно, способность Онегина «в конце письма поставить valе», для
чего, несомненно, вообще никакого знания латыни не требовалось.
4 Как объяснил Набоков, использование латинского vale в указанной выше функции
объясняется следованием французской эпистолярной моде. Это очень важно, но не
менее важно и то, что онегинское vale в конце письма — от Пушкина. Это завершение
часто встречается в ранних его письмах, пока не передается Онегину. После этого оно
исчезает до 1825 г., а позднее используется только 3 раза: в 1825, 1827, 1828 гг. [Хода-
севич 1924: 90—91]. Отсюда — поскольку такое vale не могло использоваться ни в пись-
мах к женщинам, ни в письмах к малознакомым людям, ни в деловых письмах в раз-
личные инстанции — следует немаловажный для понимания духовного облика Онегина
вывод, что он вел дружескую переписку.
798
А. Б. Пеньковский
и составляющих его элементов. Его обходят молчанием и Бродский, и Набо-
ков, и Лотман. Между тем обороты «хронологическая пыль» и «бытописание
земли» лишь кажутся общепонятными. Их словарные значения и текстовые
смыслы отнюдь не лежат на поверхности. И даже относительно подготовлен-
ному современному читателю добраться до них совсем не просто.
Начнем со второго и задумаемся над неизвестным современному русскому
литературному языку словом бытописание, которое не привлекает к себе вни-
мание ни читателей, ни комментаторов вследствие очевидной прозрачности его
состава. Однако прозрачность эта обманчива: бытописание в пушкинскую эпо-
ху— это не описание быта, не «этнография», как иногда ошибочно
думают (ср. именно такое понимание в работе [Листов 2000: 83]), а «описание
истории», «историческое описание», «писаная история». Ср.: «Когда ж смерть
отнимет вас у отечества, когда все современное вам поколение превратится в
глыбы земли, когда уже некому будет ни краснеть, ни заступаться за вас (...),
тогда новые, ни лестью, ни порицанием не ослепленные люди, развернув та-
инственный свиток, заключающий все малейшие оттенки добродетелей и по-
роков ваших, узнают то, чего не ведали мы, и тогда только каждому из вас
назначится приличное и никогда уже не изменное (sic!) место в бытописаниях
времен» (Ф. Н. Глинка. О необходимости иметь историю отечественной войны
1812 года, 1815-—1816// «Их вечен с вольностью союз...». М., 1983. С. 321); «Сии
справки и показания войдут в состав материалов, коими новый Квинт-Курций
воспользуется для бытописания нового завоевателя» (Наполеона) (П. А. Вязем-
ский. О разборе трех статей (...) написанном Денисом Давыдовым, 1825 //
Поли. собр. соч. Т. I. СПб., 1878. С. 195); «В стране мы дышим знаменитой, /
Мы ей гордимся, покажи / В листах чужих бытописаний / Ряд благородней-
ших деяний!..» (Н. М. Языков. К Вульфу, Тютчеву и Шепелеву, 1826); «Рассмат-
ривая бытописания народов, друг человечества невольно останавливается на тех
странных явлениях, которых не объясняет ни одна история: с беспокойством
вопрошает он, каким образом в течение веков являются народы, процветают,
наполняют всю землю своею славою и гибнут без возврата» (В. Ф. Одоевский.
Русские ночи, или О необходимости новой науки и нового искусства, 1830-е гг. //
В. Ф. Одоевский. Русские ночи. Л.: Наука, 1975. С. 192); «Вскоре по прибытии
в Россию он выучился русскому языку и впоследствии написал книгу: Краткое
введение в бытописание Всероссийской Империи» [СПб., 1785] (Записки Нико-
лая Ивановича Греча 1849 //Русский архив. 1873. Кн. 1. Вып. 3—4. С. 244); «Тай-
ное общество принадлежит истории. Правительство сказало правду, что „дело
его было делом всей России, что оно располагало судьбою народов и прави-
тельств” Общество озаряет наши летописи, как союз Рюнимедский бытопи-
сания Великобритании» (М. С. Лунин. Взгляд на русское тайное общество с 1816
до 1826 года (Авторизованный русский перевод с французского) // «Их вечен
с вольностью союз...». М., 1983. С. 200).
В словарях это слово справедливо квалифицируется как «книжн. устар.»
[Уш.: 1, 214] или «устар.» [MAC: I, 130] и иллюстрируется как раз пушкинской
фразой из «Онегина». БАС же неудачно смешивает указанные выше два зна-
чения: «историческое описание быта, история» [1, 125], но дает ту же Пушкин-
Загадки пушкинского текста и словаря
799
скую иллюстрацию, что, как будет показано ниже, едва ли справедливо. Од-
нако «историческое описание быта» —• не что иное, как «историческая этно-
графия», — наука в пушкинское время вообще еще не существовавшая5. Ср.
у Даля: «Вытопись, ж. бытописание, бытословие ср. рассказ о былом; описа-
ние событий, деепись, история» [Даль 1955: I, 148].
И если бытописание — это «история»6 = ‘описание истории’, то отмеченное
только Далем бытописательный (ср.: «Посылаю тебе, почтеннейший друг Алек-
сандр Сергеевич, Историю господина Пугачева, тобою написанную с особен-
ным искусством; очень сожалительно для меня, что не успел я прочитать сего
бытописательного отрывка, делающего честь твоему таланту» — В. А. Жуков-
ский — А. С. Пушкину, 29 января 1834 г.) и зафиксированное только в [НМСП
1982: 32] бытописательский (в черновой рукописи 1-й главы «Евгения Онеги-
на»: «Он рыться не имел охоты / В бытописательской пыли...» [Пушкин 1937/
1995: 6, 219, 8а]) — ‘исторический’. Соответственно «Бытописатель, бытописец,
бытописчик, бытослов м. дееписатель, историк» [Даль, там же]. Историк,
«дееписатель»7, а не этнограф и не «писатель, описывающий повседневную
жизнь, быт», как определено значение слова бытописец составителями новей-
шего словаря «Редких слов» в цитате из Ф. Глинки: «Как многого за дань
похвал, / В его полуденные лета, / От бытописца и поэта / Еще край русский
ожидал! / Но рок его подстерегал...»(Воспоминание о поэтической жизни Пуш-
кина, 1837) [PC 1997: 80]. Показательно, что неизвестный автор сатирической
«Галлоруссии» (1813) называет этим именем древнерусских «историков»-—
летописцев: «Представить ли и вас, о бедны черноризцы! / Иоахим, Нестор и
Сильвестр — бытописцы!..» [Поэты 1790—1810-х годов. Л.: СП, 1971. С. 750]8.
Это значит, что корень -быт- в составе всех этих сложных слов входит в них
не с привычным для нас значением ‘быт (народа)’, а со значением ‘бытие/
5 Ср. размышления Фауста, главного героя «Русских ночей» В. Ф. Одоевского, об
«аналитической этнографии» — «прекрасной науке», которую можно было бы «обра-
зовать» для углубления «исторических исследований» (Л.: Наука, 1975. С. 175).
6 Ср. также: «Перифрастическое выражение бытописание земли значит „история”» [Шан-
ский 1999: 208], что справедливо, но недостаточно и — ввиду многозначности толку-
ющего слова — требует уточнения.
7 Ср.: «Вот уже скоро год, как не стало Карамзина, и никто не напомнил русским, чем
он был для них. Журналисты наши, исчислив кратко, впрочем не безошибочно, труды
его и лета жизни, возвестив России, что наставника, дееписапгеля, мудреца ее не стало,
исполнили долг современных некрологов...» (А. И. Тургенев. Иностранная переписка,
1827 И А. И. Тургенев. Хроника русского. Дневники 1825—1826 гг. М.; Л., 1964. С. 22).
8 Отсюда — с понятным взаимодействием планов выражения и содержания — обра-
зование и регулярное функционирование своего рода «супплетивных» пар типа бы-
тописание ‘история’ — историк ‘бытописатель’ и бытописатель ‘историк’ — история
‘бытописание’ Ср.: «Всякий у нас воображает, что может, когда захочет, сделаться
бытописателем, не зная того, что к истории, как к эпической поэме, можно с успе-
хом приноровить следующее изречение Буало...» (Л/. Н. Муравьев. Рассуждение о
жизнеописаниях Суворова, 1816// «Их вечен с вечностью союз: Литературная критика
и публицистика декабристов. М., 1983. С. 261).
800
А. Б. Пеньковский
жизнь/существование (народа)’, а точнее — ‘историческое бытие/историчес-
кая жизнь народа’ Ср. пропущенное составителями «Новых материалов для
словаря Пушкина» слово быт именно в этом значении в беловой рукописи
«Евгения Онегина» (8, V): «И свет ее с улыбкой встретил / Успех нас первый
окрылил / Старик Державин нас заметил /Ив гроб сходя благословил / И
Дмитрев (sic!) не был наш хулитель / И быта русского хранитель / Скрижаль
оставя, нам внимал / И Музу робкую ласкал...» [Пушкин 1937/1995, 6: 621]).
«Быта русского хранитель» — это, несомненно, Н. М. Карамзин, «историо-
граф» (отсюда и «скрирюалъ»\), названный в вариантах такими перифразами,
как «старых дней провозвестителъ»9 и «старых дней благовеститель» [Там же:
4а, 46]. То же в «Разговоре о критике» (1830): «...Если б я сам был автор, то
почел бы за малодушие не отвечать на нападение — какого бы оно роду ни
было. (...) Но мы и в литературе и в общественном быту слишком чопорны,
слишком дамоподобны» [Пушкин 1949/1996: 11, 91]10.
В том же значении слово быт находим у Кюхельбекера и А. И. Тургенева:
«Тысячелетия разделяют меня с Гомером, а не могу не любить его, хотя он и
всегда за сценою, не могу не восхищаться свежестью картин его, верностию,
истиною каждой малейшей даже черты, которою он рисует мне быт древних
героев, которою вызывает их из гроба и живых ставит перед глаза мои» (Днев-
ник, 17 декабря 1831 г. // В. К. Кюхельбекер. Сочинения. Л., 1989. С. 448); «Я
четвертый раз в Англии, и в каждый мой приезд совершалась какая-нибудь
великая перемена в государственном быту Англии: в 1825 году — test act, пер-
вый шаг к последующим общественным изменениям, в 1828 — эмансипация ка-
толиков; в 1831 — реформа, в 1835 — corporations-act. Это, конечно, не фран-
9 Эта пушкинская формула — «Старых дней провозвеститель» — восходит, вероят-
но, к французскому поговорочному “Le prophete de pa.s.se", откуда также сходное геге-
левское определение историка. Ср. в передаче Б. Пастернака: «Тяжелый строй, ты сто-
ишь Трои, / Что будет, то давно в былом. / Но тут и там идут герои / По партитуре,
напролом. / Однажды Гегель ненароком / И, вероятно, наугад / Назвал историка проро-
ком, / Предсказывающим назад» («Высокая болезнь», 1924, первоначальная редакция //
Б. Пастернак. Избранное. В 2 т. М., 1985. Т. 1. С. 494). Однако, по данным словаря ци-
тат, высказывание это принадлежит не Гегелю, а Фр. Шлегелю: «Историк — это вспять
обращенный пророк» (1798) [Душенко1997: 286]. Указанием на этот источник, откуда
почерпнуты приведенные выше факты, как и целым рядом уточнений и примеров, я
обязан И. А. Пильщикову, которому, пользуясь случаем, приношу искреннюю бла-
годарность.
10 Составители «Словаря языка Пушкина» подводят это словоупотребление под зна-
чение, которое определяется как «общий уклад жизни», и объединяют его с примером
из «Путешествия из Москвы в Петербург» (1834): «Очевидно, что Радищев начертал
карикатуру; но он упоминает о бане и квасе, как о необходимом строении в крестьян-
ском быту» [СП 1956: 1, 201]. Едва ли такое понимание справедливо. Замечу также, что
последняя цитата здесь загадочно искажена. В тексте беловой рукописи читается не
«о необходимом строении в крестьянском быту» (мог ли Пушкин назвать квас... «стро-
ением»?!), а «о необходимостях русского быта» [Пушкин 1949/1996: 11, 256; Пушкин
1958: VII, 289]. Нет такого варианта и в ранних редакциях.
Загадки пушкинского текста и словаря
801
цузские революции, но английские эволюции, одна из другой необходимо воз-
никающие...» (Отрывки из заграничной переписки, 1836 И А. И. Тургенев.
Хроника русского. Дневники 1825 —1826 гг. М.; Л., 1964. С. 65); «...вообще
я весьма мало важности или существенного влияния на настоящее общество
приписываю (...) социальным или коммунистским проявлениям, не отказы-
вая впрочем социализму в будущем влиянии на европейский общественный
быт...» (Хроника русского в Париже, 1845 И Там же. С. 244). Ср. здесь упо-
требления этого слова с прямой связи с историей'. «.. .Фориель (...) нынешнюю
Испанию в ее политическом, литературном и религиозном быту объясняет ее
историей...» (Хроника русского в Париже, 1838 // Там же. С. 144); «Я возвра-
щусь в Россию с богатыми приобретениями, с сокровищами старой России
о недавно и давно прошедшем быте ее. (...) я могу обогатить ими нашу словес-
ность, могу дополнить {les lacunes) недостающее в нашей новейшей истории»
(А. И. Тургенев. Дневники, 14 марта 1836 НА. Тургенев. Политическая проза.
М., 1989. С. 276).
Ср. также сохранение (или, может быть, возвращение как проявление
«неосознанной стилизации»11) слова быт в утраченном нами значении ‘бы-
тие’ позднее у П. В. Анненкова: «...он (Пушкин) переходил постепенно (...)
к объективности, к историческому и критическому созерцанию, а наконец,
и к задачам, которые представляют для творчества и для анализирующей
мысли русский старый и новый быт» {JT. В. Анненков. Пушкин в Александров-
скую эпоху. Минск, 1998. С. 228). И далее: «...еще сильнее томился он мучи-
тельною страстью осмыслить современный ему быт, открыть законные при-
чины его явлений, уверовать в его необходимость и разумность, и, наконец,
11 Сущность явления «неосознанной стилизации» заключается в том, что тот, кто по тем
или иным причинам, с теми или иными целями сколько-нибудь основательно погружа-
ется в жизнь, культуру и язык пушкинской эпохи, постепенно проникает в них и посте-
пенно же проникается ими, а это создает условия для более или менее значительной,
происходящей помимо сознания или допускаемой намеренно, инфильтрации языковых
особенностей этого времени в письменную (реже — в устную) речь пушкинистов, неза-
висимо от той или иной их специализации в этой широкой сфере. Проблема эта представ-
ляет несомненный научный интерес и заслуживает специального глубокого изучения. Вот
несколько показательных примеров: «Онегинский текст устроен так, что действие и по-
вествование продвигаются, словно раздвигая и оставляя в стороне варианты. В извест-
ных местах возникновения ситуаций раскрывается веер возможностей, намечаются
варианты, среди которых прокладывает себе дорогу действие. (...) В современной пуш-
кинистике есть тенденция понимать повсеместную и принципиальную вариативность
текста как основную авторскую установку „на внефабульное построение «Онегина»”...»
{С. Г Бочаров. О реальном и возможном сюжете И Динамическая поэтика: От замысла
к воплощению. М.: Наука, 1990. С. 27); «Второе стихотворение (В. Г Теплякова) помес-
тил у себя издатель „Благонамеренного” А. Е. Измайлов, который испытывал недоста-
ток в стихах; полного имени своего под ним Тепляков не выставил» {В. 3. Вацуро. Пуш-
кинская пора. СПб., 2000. С. 367); «...занятия естественной историей не препятствовали
ему (М. А. Максимовичу), однако, писать стихи, участвовать в московских альманахах
и журналах и собирать фольклорные тексты...» (Там же. С. 388).
51 -3595
802
А. Б. Пеньковский
угадать смысл самой русской истории, как лучшего оправдания народа и
страны» (Там же. С. 229)12.
12 То же применительно к индивидуальной жизни всего живого — от растения до от-
дельного человека: «Взглянем на лилию в поле; она впивает в себя воздух, свет, все сти-
хии — и соединяет их с существом своим, для того чтобы расти, накопить жизненного
соку и расцвесть; цветет и потом исчезает. Всю силу, любовь и жизнь свою истощила
она на то, чтобы сделаться матерью, оставить по себе образы свои и размножить свое
бытие...» (Н. М. Карамзин. Письма русского путешественника, 20 июля 1789); «Я сбро-
сил ее (змею) с ноги, прежде нежели она могла влить в нее яд свой. „Злобная тварь! —
думал я, смотря, как она ползла от меня по желтому песку. — Злобная тварь! Жизнь
твоя теперь в моих руках, но если натура терпит тебя в своем царстве, то я не хочу пре-
кращать бедного бытия твоего — пресмыкайся!”» (Там же, 2 октября 1789); «Ко мне
ходят Строев, Беер, Красов, Почека и чаще Ефремов. Вот весь очерк моей жизни! Вот
compendium бытия моего, Hauptdata моей деятельности, канва моего существования»
(Н. В. Станкевич — Я. М. Неверову, 18 мая 1833 // Избранные сочинения. М., 1982.
С. 88); «Годы безвозвратно погасили для меня все мои мечты, все мои надежды; но,
смотря на вас, полного жизнью и надеждами, могу ли не думать о том, как грустно, как
страшно кончить их ничтожным физическим бытием» (Н. А. Полевой. Живописец,
1833); «Мать моя, обязанная бытием своим бригадиру Дмитрию Александровичу Но-
восильцеву, была возведена, в младенчестве, в дворянское достоинство с фамилией
Васильцовской» (С. М. Загоскин. Воспоминания, 1890-е гг. // М. Н. Загоскин. Избран-
ное. М., 1988. С. 405). Ср. у Баратынского: (1) «Мой дар убог и голос мой негромок, /
Но я живу, и на земли мое / Кому-нибудь любезно бытие: / Его найдет далекий мой по-
томок / В моих стихах...» (Е. Баратынский. «Мой дар убог...», 1829), где бытие —
‘жизнь, существование (в мире, на земле, во вселенной)’; (2) «Есть бытие; но именем
каким / Его назвать? Ни сон оно, ни бденье; / Меж них оно, и в человеке им / С безуми-
ем граничит разуменье. / Он в полноте понятья своего, / А между тем как волны на него /
Одни других мятежней, своенравней, / Видения бегут со всех сторон...» (Е. Баратын-
ский. Последняя смерть, 1828), где бытие — ‘временное состояние духовной жизни’ и
(3) «Я твой, родимая дуброва! / Но от насильственных судьбин / Молить хранительно-
го крова / К тебе пришел я не один. / Привел под сень твою святую / Я соучастницу в
мольбах: / Мою супругу молодую / С младенцем тихим на руках. / Пускай, пускай в глуши
смиренной, / С ней, милой, быт мой утая, / Других урочищей вселенной / Не буду помнить
бытия» (Е. Баратынский. Стансы, 1828), где бытие и быт — поэтические эквиваленты,
выражающие то же значение, что бытие в (1). Ср. в современном языке словесно-по-
нятийный, концептуальный ряд: бытие ‘жизнь, существование в мире’ — житьё-бытьё
‘повседневная жизнь’ — быт ‘уклад повседневной жизни’ В высокой поэзии пушкин-
ской эпохи эта повседневная земная жизнь, ограниченная земным, низменным, пре-
ходящим, оценивалась как «мир мелочей» (Е. Баратынский. А. А. Фуксовой, 1832), как
«мир юдольный» (Е. Баратынский. «На что вы дни!...», 1840) и «дольный» (Е. Баратын-
ский. На смерть Гете, 1833). Подлинное же, «прямое» бытие мыслилось в отрыве от
земного и в разрыве с земным. Ср.: «Напевы грустные протяжных песен Финна / Не
долго, помню я, в печальной стороне / Печаль холодную вливали в душу мне. / Я по-
бедил ее, я не убит неволей. / Еще я бытия владею лучшей долей, / Я мыслю, чувствую,
для духа нет оков...» (Е. Баратынский. Н. И. Гнедичу, 1823); «Духи высшие, не я, / По-
стигают тайны мира, / Мне лишь чувство бытия / Средь пустых полей эфира...» (Е. Ба-
ратынский. Недоносок, 1835 — Первая печатная редакция И ПСС. Л., 1936. Т. 2. С. 136).
Загадки пушкинского текста и словаря
803
От бытописания как описания истории народа остается лишь один
шаг вверх к писаной истории вообще, к истории чего бы то ни было.
Например, к истории поэзии: «Бог весть, что в мире ожидает / Мои сти-
хи, что буду я / На темном поле бытия, / Куда неопытность моя / Меня зачем-то
порывает; / Но будь что будет — не боюсь: / В бытописаньи русских муз / Меня
твое благоволенье / Предаст в другое поколенье, / И сталь плешивого косца, /
Всему ужасная, не скосит / Тобой хранимого певца» (Н. М. Языков — А. С. Пуш-
кину, 1824/1825). Или даже к истории души: «Он (критик) элегии Пушки-
на называет прелестными игрушками. Новое противоречие, новый non-sens!
Если они игрушки, то уже не прелестны). Элегия тогда только и хороша, когда
поэт в ней не шутит, а говорит за правду. Элегия — бытописание души или
холодная, скучная сказка. Элегии Пушкина не прелестные игрушки, но горячий
выпечаток ощущения души, минутного вдохновения уныния — и вот чем они
прелестны!..» (77. А. Вяземский. Жуковский. — Пушкин. - О новой пиитике ба-
сен, 1825 И Пушкин в прижизненной критике. 1820—1827 / Под общей ред.
В. Э. Вацуро, С. А. Фомичева. СПб., 1996. С. 253. — курсив П. А. Вяземского,
п/ж — мой. — А. 77.)* 13
Дальнейшее развитие естественно приводит к тому, что бытописание, с по-
гашенным значением второго корня, повторяя судьбу своего синонима-тол-
кователя (лат. historia < др.-гр. ioxopia ‘повествование о ходе событий’ -ь
‘повествование об исследовании хода событий’ —>...) получает значение
«история» — ‘последовательное развитие чего-либо’, будь то история
Европы или история языка. Ср. «В предисловии автор (Mignet), по-
лагая, что после французской революции английская есть величайшее проис-
шествие в бытописаниях Европы, доказывает сходство оных и тождество на-
чал, из коих проистекли сии революции» (А. И. Тургенев. Дневник, 30 сентября
Особо следует отметить такие употребления этого слова, где его значение «уплоща-
ется», сдвигаясь от идеи ‘существования’ к простой констатации ‘наличия’: «Декарт (...)
всегда велик и своею метафизикою, своим нравоучением возвеличивает сан человека,
убедительно доказывая бытие творца...» (7/. М. Карамзин. Письма русского путеше-
ственника, май 1790). Или у Н. А. Полевого: «И люди говорят о ничтожности и бесчув-
ствии мира, если (...) мир украшен бытием создания, которое может заменить мне все
вдохновения исчезнувшего века художеств...» (Живописец, 1833). Соответственно не-
бытие преобразует значение ‘уничтожение бытия — несуществование — смерть’ в про-
стую констатацию ‘отсутствия’: «Похваливши факультет точных и физических наук, я
доказывал почти совершенное небытие других факультетов, исключая юридического,
также весьма неполного» (А. И. Тургенев. Хроника русского в Париже, 1837 И А. И. Тур-
генев. Хроника русского. Дневники 1825—1826 гг. М.; Л., 1964. С. 139. — выделено
автором).
13 Ср. «Не всякому первое воспитание позволило свободно развить все добрые нача-
ла, данные ему матерью-природою; иногда они погибают без возврата. (...) Чтоб нам
лучше понимать друг друга, я расскажу тебе в немногих словах историю моей души,
исключив из нее все, что относится к домашнему быту моей души — это дело посторон-
нее...» (Н. В. Станкевич — Т. Н. Грановскому, 29 сентября 1836// Н. В. Станкевич. Из-
бранное. М., 1982. С. 148).
51*
804
А. Б. Пеньковский
1826 г. //Хроника русского. Дневники 1825—1826 гг. С. 431); «До XII века (...)
мы не находим письменных памятников русской поэзии: все прочее сокры-
вается в тумане преданий и гаданий. Бытописания нашего языка еще невнят-
нее народных: вероятно, что варяго-россы (норманны, пришлецы скандинав-
ские) слили воедино с родом славянским язык и племена свои и от сего-то
смешения произошел язык собственно русский; но когда и каким образом отде-
лился он от своего родоначальника, никто определить не может...» (А. А. Бес-
тужев. Взгляд на старую и новую словесность в России, 1824 // А. Бестужев-
Марлинский. Собрание сочинений. М., 1948. С. 151).
К концу третьей четверти XIX в. все эти слова с корнем -быт- еще сохраня-
лись, но с измененной семантикой. Забыл их старые значения, например, и пи-
савший на склоне лет свои воспоминания граф М. Д. Бутурлин. Для него, как
и для всего нового поколения его современников, быт уже только «современ-
ный уклад жизни» (жизни, понимаемой как «мышья беготня»), бытописание —
‘описание быта’, а бытописатель или бытописец — ‘автор физиологических
очерков’14. Ср.: «Как этнограф и бытописец не могу не посвятить нескольких
слов тогдашним дамским модам» (Записки графа М. Д. Бутурлина, VIII. 1834—
1836 И Русский архив. 1897. Кн. 2, вып. 8. С. 544). Ср. также у более позднего
автора: «Но стоит Г оголю обратиться к изображению окружающей его среды,
к бытописанию современного ему общества — и мгновенно (...) искажаются
прекрасные черты великого художника» (К. Зайцев. В сумерках культуры, 1921 И
Заветы Пушкина: Из наследия первой эмиграции. М., 1998. С. 22). Именно
в этом новом, вторичном значении использовал это слово и В. Э. Вацуро, го-
воря о том, что «изображение современного быта принадлежит к числу тех про-
блем, которые, быть может, в наибольшей степени волновали Пушкина-про-
заика на протяжении последнего десятилетия его жизни. Следы этого интереса
мы находим и в набросках прозаических повестей начала 1830-х годов, и в по-
метах на полях книги Вяземского о Фонвизине (1832), и в „Путешествии из Мос-
квы в Петербург” (1833—1834), и в „Русском Пеламе” (1835), и даже в неосуще-
ствившемся замысле альманаха „Тройчатка”, предвосхищавшего „физиологии”
1840-х гг. с их характерными „разрезами по вертикали” петербургской социаль-
ной жизни. Вместе с тем Пушкин никогда не был бытописателем в точном смыс-
ле этого слова; современный быт для него (...) лишь одна из форм исторического
бытия общества, интересовавшего его по преимуществу» [Вацуро 1969: 150. —
курсив мой. — А. П.]. Но, как должно быть понятно из сказанного выше, на са-
мом деле, если исходить из семантической нормы пушкинского времени, все
было как раз наоборот: Пушкин был бытописателем именно «в точном
смысле этого слова» и именно потому, что его преимущественно интересо-
вало историческое бытие общества, а не преходящие формы его быта.
«Бытописание земли» в онегинском двустишии, следовательно, это писа-
ная история земли, т. е. вся писаная мировая история, ив ее
14 Ср. также не имеющее словарных фиксаций новое бытописъ: «Сильной и яркой бы-
тописью, овеянной на этот раз мягким юмором, отмечены „Сказки о кладах”» (Н. Пет-
рунина. Орест Сомов и его проза // О. М. Сомов. Были и небылицы. М., 1984. С. 17).
Загадки пушкинского текста и словаря
805
составе, несомненно, также и история России. «Хронологическая» же «пыль»
этой мировой (и, в частности, русской) истории — бесконечная цепь подобных
пыли мельчайших исторических событий, следующих друг за другом в исто-
рическом времени15. Именно в этой «пыли» и «не имел охоты» «рыться» Оне-
гин. И потому противопоставление «хронологической пыли» и «дней минувших
анекдотов, от Ромула до наших дней», глубже, чем это могло бы показаться на
первый взгляд.
При этом следует уточнить значение слова анекдот в пушкинскую эпоху. Так
же как эпиграмма — не только «короткое острое сатирическое стихотворение»
(ср. [Ож. 1975: 835]) — «Оконченная летунья, / Эпиграмма хохотунья, / Эпиграм-
ма егоза» (Е. Баратынский. Эпиграмма, 1827), но и вообще «колкое остроумное
замечание, насмешка, острота» [СП, 1965: 1007]16; как стихотворение — не «не-
15 Неизвестная современному общеупотребительному литературному языку и не отме-
чаемая нашими толковыми словарями, эта метафорическая пыль (не смешивать с «пы-
лью веков», «отряхаемой» от «хартий») широко использовалась в языке русской поэзии
от Пушкина до символистов (ср.: [Приходько 1994: 133; 1999]). Это значение, иллюс-
трируемое как раз цитатой из «Онегина», фиксирует «Словарь языка Пушкина» [СП
1959, III: 897]. Находим мы его — в различных поворотах и оттенках — и у других по-
этов этого времени. Ср. у Баратынского: «Когда в задумчивом совете / С самим собой,
из-за угла / Гляжу на свет, и видя в свете / Свободу глупости и зла, / Добра и разума
прижимку, 7 Насильем сверженный закон, / Я слабым сердцем возмущен; / Проворно
шапку-невидимку / На шар земной набросит он (покровительствующий автору бесе-
нок), / Или, в мгновение зеницы, / Чудесный коврик-самолет / Он подо мною развер-
нет / И коврик тот в сады жар-птицы, / В чертоги дивной царь-девицы / Меня по воз-
духу несет. / Прощай владенье грустной были, 1 Меня смущавшее досель: / Я от твоей
бездушной пыли I Уже за тридевять земель» (Е. Баратынский. Бесенок, 1829). То же и
у производных: пыльный, пыльно, пылить и др. Ср.: «За что так на меня озлились / Мои
нежданные враги, / Которых я люблю, как душу? / К чему с плеча и от ноги / Вы через
влагу, через сушу, — / Чрез влагу пресных эпиграмм, / Чрез сушу прозы вашей пыльной, /
Несетесь по моим следам / Ордой задорной и бессильной?..» (77. А. Вяземский. К жур-
нальным благоприятелям, 1831); «Жаль, что Борис (...) держится этой офицерской
жизни, в которой, конечно, мало прока и которая должна обленить и запылить чело-
века...» (П. А. Вяземский — жене, 20 июня 1832); «Все блага — прочь! С тобой лишь
в жизни радость! / Мой путь — к одной мете! / Блюди ж меня, блюди! Да не погибнет
младость / В пыли мирской, в бесплодной суете!» (Н. В. Станкевич. Желание славы, 1830);
«О чернь! пади! страшися осквернять! Твоею пылью эти стены: / На них горит бессмер-
тия печать, / Они веками освященны! (Н. В. Станкевич. Кремль, 1831) и др. под. Тема
эта заслуживает специального углубленного исследования.
16 Ср.: «(в комедии французской) разговор живостию, остроумием, кипячею сшибкою
возражений и эпиграмм заменяет несколько отсутствие действия» (77. А. Вяземский.
Фон-Визин, VII, 18 3 3 // 77. А. Вяземский. Эстетика и литературная критика. М., 1984.
С. 201); «Он был простосердечен, доверчив до легковерности, но вместе с тем знал
людей и свет, судил их строго, остроумно, и часто приговоры его были колкие эпи-
граммы» (П. А. Вяземский. Князь Петр Борисович Козловский, 1840—1841 И Там же.
С. 159); «Я вам отплачу комплиментом за комплимент, monsieur Печорин... вы также
переменились к лучшему. — Как быть? время всесильно... даже наши одежды, подоб-
но нам самим, подвержены чудным изменениям — вы теперь носите блондовый чепчик,
806
А. Б. Пеньковский
большое стихотворное произведение» (ср.: [Ож 1975: 706]), а любое стихотвор-
ное произведение, независимо от объема, начиная с двустишия и до романа в
стихах* 17, так и анекдот тогда — не совсем то, что мы обозначаем этим словом
сегодня. «Дней минувших анекдоты», которые «хранил» «в памяти своей» Онегин,
поскольку эти «дни», как мы выяснили, охватывают всю мировую историю —
«от Ромула до наших дней», невозможно низвести до уровня «описаний пикант-
ных происшествий из жизни двора» [Лотман 1983: 132]. Как и в некоторых дру-
гих случаях, идеологизированному, настоянному на декабризме, комментарию
Ю. М. Лотмана следует предпочесть спокойное, чисто смысловое, хотя и не пол-
ное и требующее уточнений разъяснение Н. Л. Бродского: «Во времена Пушки-
на анекдот был особым литературным жанром. Это была краткая „прозаичес-
кая повесть” о малоизвестном историческом явлении, сообщающая какую-либо
характерную, своеобразную черту исторического деятеля» [Бродский 1950: 57].
Кроме того, как справедливо указывает «Словарь языка Пушкина», анекдот —
это и «небольшой занимательный рассказ», и «происшествие, случай» [СП 1965:
I, 41]18. И ни в одном из этих значений анекдот никак специально не связан ни
я вместо фрака московского недоросля или студентского сертука ношу мундир с эполе-
тами... Вероятно, от этого я имею счастие вам нравиться больше, чем прежде... вы те-
перь так привыкли к блеску! — Княгиня хотела отмстить за эпиграмму...» (М. Ю. Лер-
монтов. Княгиня Лиговская, IV // Собрание сочинений: В 4 т. М., 1958. Т. 4. С. 317). Так
же следует понимать, конечно, поскольку Онегин, как мы знаем, со стихами был не в ладу
(1, VII, 1—4; 8, XXXVIII, 3—10), и его «нежданные эпиграммы», «огонь» которых «воз-
буждал» «улыбку дам» (1, V, 13—14), ср. [Лотман 1983: 130; Пеньковский 1999]. Отсюда,
кстати, в текстах пушкинской поры и определение-прилагательное эпиграмматический
‘колкий, язвительный’, связанное не с общеупотребительным эпиграмма', а с устаревшим
эпиграмма1: «NN судит о книгах и людях, об умах и характерах с видом необыкновен-
ного простодушия. В его замечаниях нет ничего эпиграмматического, а часто они ужаса-
ют своею точностию...» (Д. Н. Блудов. Украденная записная книжка, 1823 // «Арзамас».
Сборник в двух книгах. М., 1994. Кн. 2. С. 127); «Эпиграмматические же разборы его (Вя-
земского) могут казаться обидными самолюбию авторскому...»(А. С. Пушкин (О статьях
князя Вяземского), 1830).
17 Ср.: «Маленькая поэма „Оскар и Альтос” г-на Олина и перевод Воспоминаний Ле-
гуве г-на Глебова были единственными отдельными стихотворениями» (А. А. Бесту-
жев. Взгляд на русскую словесность в течение 1823 года); «Я сейчас прочел поэму вашу
„Чернец” и хотя не имею чести вас знать, но решился писать к вам и благодарить за не-
изъяснимое удовольствие, которое доставило мне сие стихотворение, исполненное ис-
тинной поэзии» (М. Н. Загоскин — И. И. Козлову, 29 апреля 1825 И М. Н. Загоскин.
Сочинения: В 2 т. Т. 2. М., 1987. С. 716); «В 1824 г. статский советник Ольдекоп без мо-
его согласия и ведома перепечатал стихотворение мое Кавказский пленник и тем ли-
шил меня невозвратно выгод второго издания» (А. С. Пушкин — А. X. Бенкендорфу,
20 июля 1827 г.); «Стихотворение Пушкина „Борис Годунов” переведено уже на немец-
кий язык русским и немецким поэтом бароном Е. Ф. Розеном» (СПб. Вестник, 1831. Т. 4.
№ 42. С. 69). В этом, как и в случае с бытом и бытием, проявляется характерная для
культурно-языкового сознания пушкинской эпохи неразвитость семантической
«Категории Масштаба» (ср.: [Пеньковский 2002]).
18 Вот, в дополнение к приведенным Бродским книжным иллюстрациям и для уточ-
нения значения этого слова, примеры его живого употребления, развеивающие все
Загадки пушкинского текста и словаря
807
с «происшествиями из жизни двора», ни тем более «с пикантностью». И у нас нет
никаких оснований принижать Онегина таким образом. Онегин, следовательно,
«хранил в памяти» множество рассказов о выдающихся исторических личностях
и связанных с ними событиях мировой истории, не отягощая и не обременяя свое
сознание всяческими мелочами.
подозрения по части «двора» и «пикантности»: «Твоя статья о нем (Баратынском) мне
нравится. Но надобно подробностей -— изложения его мнений — анекдотов, разбора его
стихов...»(А. С. Пушкин — П. А. Плетневу, 16 февраля 1831 г.); «Вот тебе анекдот о моем
Сашке. Ему запрещают (...) просить, чего ему хочется. На днях говорит он своей тетке:
Азя! дай мне чаю: я просить не буду» (А. С. Пушкин — П. А. Плетневу, 27 мая 1836 г.);
«А все тебе надо благодарить Государя, столь щедрого и милостивого. Мы все были
тронуты анекдотами о Государе. Как не быть благословению Божиему над ним? Глядя
на него, станешь и мать уважать, и жену любить, и бедным помогать!» (А. Я. Булгаков —
К. Я. Булгакову, 30 марта 1828 г. И Русский архив, 1901. Кн. 3, вып. 10. С. 138); «Лафон-
теновский характер Дезожье (в посвященной ему пьесе) изображен в анекдотах его жиз-
ни и в песнях его...» (А. И. Тургенев. Париж. Хроника русского, 1836 И А. И. Тургенев.
Хроника русского. Дневники 1825—1826. М., 1964. С. 75). Ср. также возможность пре-
дицирования этому имени в значении ‘происшествие’ глагола случиться'. «С ним (Крис-
тином) случился тогда презабавный анекдот...» (Ф. Ф. Вигель. Записки, VI. М., 2000.
С. 482). Отсюда не замеченное нашими словарями анекдотический в значении ‘связанный
с мелкими событиями, незначительными происшествиями частной жизни’: «Как ни ин-
тересна каждая заметка о домашней жизни человека столь много сделавшего для русской
словесности, мы не увлечемся анекдотической стороной биографии, имея в виду другую
цель, ясно определенную» (А. В. Дружинин. А. С. Пушкин и последнее издание его сочи-
нений, 5, 1865 И А. В. Дружинин. Литературная критика. М., 1965. С. 44).
Следует подчеркнуть, что анекдот в языке пушкинской эпохи — это происшествие
вообще — всякое, а не только забавное или смешное. Ср.: «Я узнал из сей
книги много подробностей и важных анекдотов из жизни Шлецера...» (А. И. Тургенев.
Хроника русского в Париже, 1845 // А. И. Тургенев. Хроника русского. Дневники 1825—
1826 гг. М.; Л., 1964. С. 228). Широкое употребление этого слова в таком обобщенном
значении объясняется тем, что слово происшествие использовалось обычно в значении
‘событие’. Ср.: «Но чтоб судить о современных происшествиях, нравах и вероятных их
последствиях, должно мысленно перенестись в другое время. (...) В „Европейских пись-
мах” мы предполагаем, рассматривая события, законы, страсти и обыкновения веков
минувших, быстрым взглядом окинуть и наш век...» (В. К. Кюхельбекер. Европейские
письма. Предуведомление, 1820 // В. К. Кюхельбекер. Сочинения. Л., 1989. С. 302); «Но
оставим исчисление происшествий. Ни одна (другая) земля не претерпела столько пере-
воротов, и ужасных, и занимательных для историка...» (В. К. Кюхельбекер. Европейские
письма. Письмо XII, 1820 //Там же. С. 321); «Согласимся с Бентамом и при всяком проис-
шествии будем спрашивать самих себя, на что оно может быть полезно, но в следующем
порядке: 1-е, человечеству, 2-е, родине, 3-е, кругу друзей или семейству, 4-е, самим себе.
Начинать эту прогрессию на изворот есть источник всех зол, которые окружают че-
ловека с колыбели» (В. Ф. Одоевский. Психологические заметки, 1820—-1830-е гг. //
В. Ф. Одоевский. О литературе и искусстве. М., 1982. С. 95); «Разговор наш, хотя и от-
носился до ужасных происшествий сего дня, был сух и холоден. Все трое были незна-
комы друг другу, недоверчивость связывала каждому язык, принуждение каждого све-
тилось сквозь учтивость» (Я. А. Бестужев. 14 декабря 1825 года И Н. А. Бестужев.
808
А. Б. Пеньковский
В этой связи невозможно пройти мимо удивительного своим сходством
с пушкинским и проясняющим его развернутым высказыванием Батюшкова:
«Нет, невозможно читать русской истории хладнокровно, т. е. с рассуждени-
ем. - Я сто раз принимался: все напрасно. Она делается интересною только
со времен Петра Великого. Подивись, подивимся мелким людям, которые роются
в этой пыли. Читай римскую, читай греческую историю, и сердце чувствует, и
разум находит пищу...» И далее сочувственно цитирует Руссо: «Не давайте
обмануть себя тем, кто утверждает, что историей, наиболее интересной для
каждого, является история его страны. Это не верно. Есть страны, историю
которых немыслимо даже читать, не будучи дураком» (письмо Н. И. Гнедичу,
1 ноября 1809 г. И К. Н. Батюшков. Избранные сочинения. М., 1986. С. 340—
341). При этом нужно иметь в виду, что отношение Онегина к событиям рус-
ской истории как к «хронологической пыли» было, как свидетельствуют мно-
гочисленные источники (и, в частности, цитированное письмо Батюшкова)
общим для большей части русского образованного общества этой эпохи. Оно
складывалось еще в докарамзинский период русской исторической на-
уки и могло кардинально измениться лишь с выходом первых восьми томов
«Истории государства Российского» (2 февраля 1818 г.). Но историческое об-
разование Онегина было завершено задолго до этого дня19. И вот почему он
Избранная проза. М., 1983. С. 106—107); «Великие события времен Наполеона само со-
бою врезывались в память, и простой рассказ о нем мог быть уже достаточно занима-
телен. Но после него наступили времена иные; первые годы после его падения не были
столько обильны происшествиями, зато показывали гораздо более движения в умах...»
(Ф. Ф. Вигель. Записки, IV, 350); «...сохраняя живо в памяти последние годы царство-
вания императора Александра I и последовавшие затем происшествия, (...) считаю дол-
гом писать мои записки» (А. И. Кошелев. Мои записки. 1812—1883. М., 1991. С. 44);
«Предполагая существование свободной воли человека вполне неоспоримым и смот-
ря на все исторические происшествия как на следствия хотения самого человечества, (...)
мы вправе обратить наш вопрос в следующий...» (В. Ф. Одоевский. Русские ночи, или
о необходимости новой науки и нового искусства, середина 1830-х гг.); «...в каземате
(я) высидел не два месяца, а четыре, потому, вероятно, что при тогдашних важных по-
литических происшествиях меня забыли» (Н. И. Лорер. Записки моего времени, II И
Мемуары декабристов. М., 1988. С. 334). Ср. также: «Геродот любопытен, но его дет-
ская болтливость несносна. Он рассказывает событие, и в него вплетает историю всех
мест и народов, участвующих в событии, что развлекает внимание, интерес и чувство,
единством которого хотел бы я обнимать каждое событие. Между тем вставки эти иног-
да важны сами по себе, а их, право, не возьмешься упомнить, ища главной нити в опи-
сываемом происшествии» (Н. В. Станкевич — Я. М. Неверову, 16 октября 1834 И
Н. В. Станкевич. Избранное. М., 1982. С. 111); «...покойный брат мой, в Константино-
поле, начал уже не только собирать официальные и другие материалы для войны ос-
вобождения, но (...) на досуге составил уже обозрение всех главных происшествий и
частию описал их» (А. И. Тургенев. Хроника русского в Париже, 1839 // А. И. Тургенев.
Хроника русского. Дневники 1825—1826 гг. М.; Л., 1964. С. 181).
19 Ср. высказывание Жуковского (за два года до этого культурного события): «Недавно
провел я у него (Карамзина) самый приятный вечер. Он читал нам описание взятия
Казани. Какое совершенство! И какая эпоха для русского появления этой истории!
Загадки пушкинского текста и словаря
809
думает об истории высоким, но уже устаревающим, а для него уже безусловно
устаревшим словом бытописание. Бытописание здесь — знак иронии
и отчуждения, и именно поэтому принятое в наших словарях (в том чис-
ле и в «Словаре языка Пушкина») в качестве лексикографического стандарта
применение обсуждаемой онегинской фразы как авторитетной иллюстрации
его употребления — при отсутствии соответствующей квалифицирующей по-
меты — должно быть признано неудачным. Но даже и при наличии таковой
эта фраза в словарной статье на бытописание не может быть подана ни как
единственная, ни как основная. Ей должны предшествовать примеры прямо-
го, не осложненного оценочными коннотациями использования этого слова.
Некоторые из них, извлеченные из текстов писателей и поэтов, тяготеющих к
высокой архаике, были приведены выше.
За онегинским переживанием слова бытописание таится, несомненно, его
пушкинская оценка, открытое выражение которой мы находим в «Отрывке из
литературных летописей» (1830). Иронизируя над объявленной Каченовским
программой «Вестника Европы», издателем которого он стал, Пушкин цити-
рует его слова о намерении «пуститься в неизмеримую область бытописания, по
которой Карамзин, как известно, проложил тропинку, теряющуюся в тундрах
бесплодных», а затем издевательски повторяет их: «Светильник исторической
его критики озарит вышепомянутые тундры области бытописаний, а законы
словесности, умолкшие при звуках журнальной полемики, заговорят устами
ученого редактора» (Пушкин 1949/1996: 11, 77. — курсив Пушкина. — А. 77.].
Ирония Пушкина направлена здесь не только на общую «стилистическую ма-
неру» его литературного противника, не только «на бедность мысли в этом
игривом потоке слов, на логическую и грамматическую невразумительность
пышных перифраз», о чем в свое время писал В. В. Виноградов [1935: 298], но
и на слово бытописание, чуждое Пушкину (не случайно мы не находим его
в других пушкинских текстах, помимо трех цитированных случаев). Оно не вы-
держало конкурентной борьбы с заимствованным греко-латинским эквивален-
том, ибо не удовлетворяло тем требованиям, которые предъявляло ему языко-
Какое сокровище для языка, для поэзии, не говорю уже о той деятельности, которая
должна будет родиться в умах. Эту историю можно назвать воскресителем прошедших
веков бытия нашего народа. По сию пору они были для нас только мертвыми мумиями, и
все истории русского народа, доселе известные, можно назвать только гробами, в кото-
рых мы видели лежащими эти безобразные мумии. Теперь все оживятся, подымутся и
получат величественный, привлекательный образ. Счастливы дарования, теперь созрева-
ющие! Они начнут свое поприще вооруженные с ног до головы...» (письмо И. И. Дмит-
риеву, 18 февраля 1816 г.). И о том же у М. Н. Муравьева: «Долго мы были лишены
бытописателей, имея только Щербатова и Татищева. Наконец, Н. М. Карамзин, рев-
нуя к отечественной славе, посвятил 12 лет постоянным, утомительным изысканиям и
привел сказания простодушных летописцев наших в ясную и стройную систему. Не-
оцененное благодеяние! С скромностью истинного дарования говорит нам историк, что
в труде сем ободряла его надежда сделать российскую историю известнее...» (Мысли
об «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина, 1818 // «Их вечен с вольно-
стью союз...»: Литературная критика и публицистика декабристов. М., 1983. С. 278).
810
А. Б. Пеньковский
вое и художественное сознание Пушкина, опередившего в этом отношении свое
время20.
Литература
Арзамас 1994— «Арзамас». Сборник в двух книгах. М., 1994.
БАС 1950— Словарь современного русского литературного языка: В 17 т. М.; Л.:
ИАН, 1950—1965.
Бродский 1952 — Н. Л. Бродский. Евгений Онегин: Роман А. С. Пушкина. М., 1950.
Вацуро 1969 — Э. В. Вацуро. Пушкин и проблемы бытописания в начале 30-х годов И
Пушкин: Исследования и материалы: Реализм Пушкина и литература его времени.
Т. VI. Л., 1969.
Виноградов 1935 — В. В. Виноградов. Язык Пушкина: Пушкин и история русского
литературного языка. М.; Л., 1935.
Даль 1955 — В. И. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1.
М., 1955.
Душенко 1997 — К. В. Душенко. Словарь современных цитат: 4 300 ходячих цитат
и выражений XX века, их источники, авторы, датировка. М., 1997.
Листов 2000 — В. С. Листов. Новое о Пушкине: История, литература, зодчество и
другие искусства в творчестве поэта. М.: Стройиздат, 2000.
Лотман 1983 — Ю. М. Лотман. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Коммен-
тарий: Пособие для учителей. 2-е изд. Л.: Просвещение, 1983.
МАС 1986 — Словарь русского языка: В 4 т. М.: Русский язык, 1986.
Набоков 1998 — В. В. Набоков. Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений
Онегин». СПб.: Искусство-СПБ., 1998.
НМСП 1982— Новые материалы к словарю А. С. Пушкина. М.: Наука, 1982.
Пеньковский 1999 — А. Б. Пеньковский. Об «антипоэтическом характере» Онегина,
или Как читать Пушкина И Вести. Рос. гуманит. научн. фонда. 1999. № 1. С. 214—229.
Пеньковский 2002 — А. Б. Пеньковский. О развитии скрытых семантических ка-
тегорий русского языка (от Пушкина до наших дней): 1. Категория масштаба //
Аванесовские чтения: Межд. научн. конференция 14—15 февраля 2002 г.: Тез. до-
кладов. М., 2002.
Пеньковский 2002а — А. Б. Пеньковский. «Загадки пушкинского текста и словаря:
«Нет ни балов, ни стихов» («Евгений Онегин», 1, LIV, 11) И Коммуникативно-смысло-
вые параметры грамматики и текста. М., 2002.
Приходько 1994 — И. С. Приходько. Мифопоэтика А. Блока: (историко-культурный
и мифологический комментарий к драмам и поэмам). Владимир, 1994.
Приходько 1999 — И. С. Приходько. Слово пыль в символистском контексте: (Ма-
териалы к словарю) И Константин Бальмонт, Марина Цветаева и художественные ис-
кания XX века: Межвуз. сб. научн. тр. Вып. 4. Иваново, 1999.
20 Ср. поразительное по глубине, точности и тонкости свидетельство Кюхельбекера:
«„Ижорский” весь основан на юморе; автор смотрит и на героя своего, и на событие,
которое изображает, и на самые средства, которыми оное изображает (чего никак не
вобьешь в премудрые головы наших Аристархов), как на игру, и только смысл игры сей
для него истинно важен» (Дневник, 8 февраля 1832 г. // В. К. Кюхельбекер. Сочинения.
Л., 1989. С. 45. — выделено автором. — А. П.).
Загадки пушкинского текста и словаря	811
Пушкин 1937—1949/1995—1996 — А. С. Пушкин. Поли. собр. соч.: В 17 т. М.; Л.,
1937—1949. Репринтн. изд. СПб., 1995—1996.
PC 1997 — Редкие слова в произведениях авторов XIX века: Словарь-справочник /
Отв. ред. Р. П. Рогожникова. М., 1997.
СП 1956—1961 — Словарь языка Пушкина: В 4 т. М., 1956—1961.
Уш. 1935—1940 — Толковый словарь русского языка / Под ред. Д. Н. Ушакова.
В 4 т. М., 1940.
Ходасевич 1924— Владислав Ходасевич. Поэтическое хозяйство Пушкина. М.:
Мысль, 1924.
Шанский 1999— Н. М. Шанский. По следам «Евгения Онегина»: Краткий лингви-
стический комментарий. М., 1999.
Т В. Топорова
ПРИНЦИПЫ ОПИСАНИЯ ЭПИЧЕСКОГО СЛОВА
В «СТАРШЕЙ ЭДДЕ»: ДР.-ИСЛ. FJALL ТОРА’
В исследованиях самой Нины Давидовны Арутюновой, а также в сборнике
статей под ее общим руководством и редакцией анализируются «образы язы-
ка, запечатленные в самом языке», (...) то, что можно назвать «естественной
(наивной) лингвистикой», «народным языкознанием» или, наконец, «наивной
картиной языка» [Язык о языке 2000: 7]. Как известно, языковая модель мира
реализуется в различных вариантах, обусловленных социальной, конфессио-
нальной, диалектной, стилистической дифференциацией языка; ее можно ре-
конструировать на основании определенных типов текстов, то есть уместно
говорить и о языковой модели мира, воплощаемой в том или ином жанре.
В настоящей заметке нам хотелось бы предложить вниманию читателей
схему описания значения эпического слова из древнеисландского поэти-
ческого произведения — «Старшей Эдды», дошедшей до наших дней в соста-
ве нескольких рукописей1 и включающей песни мифологического и героичес-
кого содержания, в течение длительного периода функционирующие в устной
традиции. К числу наиболее дискуссионных проблем скандинавистики отно-
сятся как датировка «Старшей Эдды», варьирующая от V до XII в., так и ее ло-
кализация (либо в южной Германии, либо в Норвегии или Исландии). Для ил-
люстрации значения эпического слова подошла бы любая лексическая единица,
однако наш выбор остановился на одном из элементов семантического поля
«гора — скала — камень», а именно на др.-исл. berg ‘гора’, потому что в древ-
неисландской мифопоэтической модели мира и в значительной степени отра-
жающем ее памятнике — «Старшей Эдде» гора рассматривается не только как
элемент ландшафта наряду с реками, долинами, лесами и пр., но и занимает
важное место в древнескандинавских космогонических представлениях (ср.
образ мировой горы в скандинавском мифе творения).
Проблема описания эпического слова не могла не появиться на стыке лин-
гвистики и текстологии, а также современной компьютерной обработки мате-
риала. В частности, она возникла при составлении автоматических словарей
словоформ, полученных на текстах духовных стихов и причитаний2 и была
успешно решена С. Е. Никитиной в процессе тезаурусного описания фольклор-
ного слова [Никитина 1997]. Предложенное С. Е. Никитиной описание фольк-
1 Ср. Codex Regius, вторая половина XIII в.; AM 748, начало XIV в.; Hauksbok, нача-
ло XIV в.
2 База данных находится в Машинном фонде ИРЯ РАН [Никитина 1997: 361].
Принципы описания эпического слова в «Старшей Эдде»...
813
лорного слова легло в основу анализа эпического слова в «Старшей Эдде», хотя
и подверглось значительным модификациям, необходимость которых дикту-
ется эддическим материалом. В частности, следует ввести противопоставление
мифологических и героических песен, соответственно отражающих два типа
мировоззрения, хотя и взаимопроницаемых. Поскольку «Старшая Эдда» пред-
ставляет собой поэтический памятник, следует ввести блок, имеющий отноше-
ние к сфере поэтики. Включение в словарную статью этимологических данных,
как нам кажется, также оправданно, так как в рамках мифопоэтической моде-
ли мира слово обладает прозрачной внутренней формой, хорошо доступной
восприятию и постоянно актуализирующейся. Еще одно наше отступление от
схемы тезаурусного описания фольклорного слова С.Е. Никитиной заключа-
ется в большом удельном весе словосложения, столь продуктивного в языке
«Старшей Эдды».
Задачей этой статьи является описание одного из обозначений горы —
др.-исл. fjall— в «Старшей Эдде» по определенной схеме, которая, на наш
взгляд, позволяет с максимальной полнотой учесть различную информацию
об интересующем нас слове.
Ниже приведем схему описания этого эпического слова.
1)	Заголовочное слово: FJALL.
2)	Фонетические/морфологические варианты: fjal-, fjpll.
3)	Контексты:
За) в мифологических песнях: Falla fbrsar, flygr 6m у fir, // sa er a Jjalli fiska veidir
(Vsp. 59) — «падают воды, орел над ними пролетает, // который на горе ловит
рыб»; Matar ok vada er manni porf, // peim er hefir um fjall farit (Hav. 3) — «В еде и
одежде нуждается странник, И который в горах ходит»; a jjalli еда firdi, ef ]?ik fara
tfdir, // fastu at virdi vel (Hav. 116) — «в горах ли ты едешь или по фьордам, И еды
бери вдоволь»; Myrkt er uti, mal kved ek okkr fara // urig fjoll yfir, // pursa pjdd у fir
(Skm. 10) — «Сумрак настал, нам ехать пора // по влажным горам // к племени
турсов»; Fjoll oil skjalfa; hygg ek a for vera // heiman Hlorrida (Ls. 55) — «Горы все
дрожат, то едет, я думаю, И домой Хлорриди»; Reid hann meir padan myrkvan vid, //
helugjjd//, unz at hollo kom (R£. 37) — «Потом через темный лес он поскакал от-
туда // по священным горам к палатам»;
36) в героических песнях: Gull var ]эаг eigi a Grana leido, И fjarri hugda ek vart
land fjollom Rinar (Vkv. 14) — «Грани поклажи золота здесь ты не встретишь, И
Рейна горы отселе далеко»; En er peir komu upp a fjall, ok sa a Svafaland lanzbruna
ok joreyki stdra. Reid konungr tiffjallinu fram f landit ok tok nattbol vid a eina (HHv. 5
проз.) — «А когда они поднялись на гору, то увидели повсюду в Сваваланде по-
жары и большие клубы пыли от скачущих коней. Конунг спустился с горы и ос-
тановился у одной речки»; Par fell Helgi en Dagr reid til fjalla ok sagdi Sigrunu tfdindi
(HHv. 24 проз.) — «Хельги пал, а Даг поехал в горы и рассказал Сигрун, что про-
изошло»; sem fyr ulfi odar rynni // geitr af jjalli, geiskafullar (HHv. 37) — «как козы
бегут с горы, страхом гонимы, И спасаясь от волка»; Sefr a Jjalli fylkis dottir // bjort
i brynjo eftir bana Helga (Grp. 15) — «Спит на горе конунга дочь, И блестящая,
в кольчуге по смерти Хельги»; Рй vf rett, er ek rfda skyldak // helug fjoll hinig
(Fm. 26) — «Виновен ты в том, что сюда я приехал // по священным горам»',
814
Т. В. Топорова
Sigurdr reid upp a Hindarfjall ok stefndi sudr til Frakklands. Afjallino sa hann Ijos mikit,
sva sem eldr brynni, ok Ijomadi af til himins (Sd. 1 проз.) — «Сигурд поднялся на
Гору препятствий и направился на юг в Страну франков. На горе он увидел
яркий свет, как будто горел огонь, и зарево стояло до самого неба»; For ek af
fjalli fimm deegr tai id, П unz ek holl Halfs hava pekdak (Gdr. II13) — «Пять дней я спус-
калась с горы, И пока не увидела Хальва палаты»; Fetom leto frsknir um fjoll at
pyrja // marina melgreypo, Myrkvid inn okunna (Akv. 13) — «Рысью пустили резвых
коней по горам мчаться // через Темный лес»; Gengo or gardi gorvir at eiskra, // lido
pa yfir, ungir, urig fjoll // morom hunlenzkom mords at hefna (Hm. 11) — «Из дому выш-
ли, фыркая в ярости, И двинулись в путь через влажные горы И на гуннских
конях, к мести готовые»; Koemi-a Grotti or gria fjalli, // ne sa inn hardi hallr or jordo,
// пё maHi sva тгег bergrisa, // ef vissi vit vaetr til hennar (Grt. 10) — «Грогги не выш-
ла б из серой горы, И камень бы твердый земли не покинул, И так не мололли
бы великанов девы, // если б не знали мы ничего о ней»; Рапп gel ek per inn sjaunda,
// ef pik saekja kemr frost a fjalli hau (Gr. 12) — «Слушай седьмое — // не сможет вре-
дить тебе мороз на горе высокой».
4)	Количество словоупотреблений:
4а) в мифологических песнях: 6;
46)	в героических песнях: 13 (4 проз., 9 поэт.).
5)	Толкование: “Berg, Hochland” [Kuhn 1968, 54]; “mountain(s), highland”
[La Farge, Tucker 1992, 58]; “a fell, mountain”.. .in endless instances;.. .the pl. is used
of a mountain with many peaks; .. .the pl. is also used of a chain of mountains; .. .fjall
is also used as a pr. noun, of the Alps [Cleasby 1957, 156]; гора, высокогорье, скала.
6)	Денотат: гора в обновленной после эсхатологической катастрофы вселен-
ной (Vsp. 59); место обитания великанов (Skm. 10) и Тора (Ls. 55); локус в мифо-
поэтической модели мира, располагающийся за Темным лесом (др.-исл. Myrkvid}
на границе между миром великанов и миром людей (Rp. 37; Akv. 13); сакраль-
ный объект, не ассоциирующийся с каким-либо определенным божеством (Rp.
37; Fm. 26); элемент ландшафта; конкретный географический объект — Рейнские
горы (Vkv. 14); скала (Grt. 10).
7)	Грамматическая информация:
—	тип основы: -а-основа;
—	род: средний род;
—	число: ед. ч.; см. ниже dat. sing. (Vsp. 59, Hav. 116, Grp. 15, Sd. 1 проз., Hhv. 5
проз., Hhv. 37, Gdr. II 13, Grt. 10), accus. sing. (Hav. 3);
мн. ч.; см. ниже nom. plur. (Ls. 55), gen. plur. (Hhv. 24 проз.), dat. plur. (Vkv. 14),
accus. plur. (Rp. 37, Fm. 26, Akv. 13, Skm. 10);
—	падеж (+ модель управления):
nom. sing, отсутствует;
gen. sing, отсутствует;
accus. sing.: um fjall farit (Hav. 3) — «в гору едет (букв, ‘вокруг горы’)»;
dat. sing.: a fjalli fiska veidir (Vsp. 59) — «на горе рыб ловит»; a fjalli eda firdi, ef
pik fara tidir (Hav. 116) — «на гору или во фьорд если тебе захочется поехать»; Sefr
a fjalli fylkis dottir (Grp. 15) — «Спит на горе дочь правителя»; A fjallino sa hann...
(Sd. 1 проз.) — «На горе он увидел...»; Reid konungr affjallinu (Hhv. 5 проз.) —
Принципы описания эпического слова в «Старшей Эдде»...
815
«Поскакал конунг с горы»; rynni geitr af fjalli (Hhv. 37) — «если помчится коза
с горы»; For ek af fjalli (Gdr. II13) — «Ехал я с горы»; Kcemi-a Grotti or griaj^a/Zi (Git.
10) — «Не произошла бы Гротти (волшебная мельница) из серой скалы»;
nom. plur.: Fjpll qII skjalfa (Ls. 55) — «Горы все дрожат»;
gen. plur.: reid til fjalla (HHv. 24 проз.) — «поскакал к горам»;
dat. plur.: fjarri... fjpllom Rinar (Vkv. 14) — «далеко от... гор Рейна»;
accus. plur.: Reid hann... // helugj^pZZ (R£. 37)— «Поскакал он... // в священ-
ные горы»; ek rida skyldak // helug pZZ hinig (Fm. 26) — «я должен был приска-
кать сюда // в священные горы»; ит fjpll at фупа (Akv. 13) — «через горы мчать-
ся»; lido фа yfir, ungir, urig fjpll (Hm. 11) — «ехали, юные, через влажные горы»;
fara И urig fjpll yfir (Skm. 10) — «ехать И через влажные горы».
8)	Этимология: др.-исл. fjall ‘скала, гора’, др.-сакс, felis, ср.-нидерл. vels,
др.-верх.-нем. felis, felisa; др.-ирл. all (< и.-е. *pfso) ‘утес, камень’, галл. Alesia
(топоним); возможно из доиндоевропейского словаpala ‘гора’; др.-греч. леХХа
‘камень’, др.-инд. pasya, pasana ‘камень’ (< и.-е. *(5)p(/z)eZ- [Vries 1977: 123]).
9)	Словообразование: отсутствует.
10)	Словосложение в мифологических песнях:
10а) в качестве первого элемента композита: отсутствуют;
106) в качестве второго элемента композита:
HA-FJALL ‘высокая гора’ < др.-исл. har ‘высокий’ (< прасканд. *hauhaR),
готск. hauhs, др.-англ. heah, др.-фриз. hach, др.-сакс, hoh, ср.-нидерл. ho, hooch,
др.-верх.-нем. hdh < и.-е. *keu- ‘сгибать; горб’, др.-инд. kucati ‘сгибаться’, лит.
kaukas ‘шишка’, kaukaras ‘холм’, лтш. kukurs ‘горб’, др.-ирл. сйаг ‘кривой’, тох. В
каис ‘высокий’ [Vries 1977: 210] & др.-исл. fjall ‘скала, гора’ (см. 8);
Dro djarfliga dadrakkr Рбгг И orm eitrfan upp at bordi; // hamri knidi hafjall skarar. //
ofljott, ofan ulfs hnitbrodur (Hym. 23) — «Тор победитель к борту ладьи // выта-
щил смело пестрого змея, // молотом бить стал он по мерзкой // высокой горе
волос [голове] родича Волка [мирового змея]».
РА-FJALL ‘тающая гора’ < др.-исл. фа ‘оттаявшее поле’ (< прасканд. фамю),
к др.-исл. феу]а ‘таять’ [Vries 1977: 605] & др.-исл. fjall ‘скала, гора’ (см. 8);
eda i byr odom beiti stjomlauso, // eda skyli haltr henda hrein f frafjalli (Hav. 90) —
«иль в бурю корабль без кормила вести, // иль хромцу за оленем на тающей горе
гнаться».
NIDA-FJQLL ‘низа горы’ или ‘темные горы’ < др.-исл. nidr ‘вниз’, др.-англ.
nider, др.-фриз. nither, neder, др.-сакс. nithar, nidar, др.-верх.-нем. nidar < сравни-
тельная степень от и.-е. *ni, ср. др.-инд. ni ‘вниз’, авест. nitoma ‘нижний’, ст.-слав.
«изъ, арм. ni ‘вниз’ или др.-исл. nid ‘время перед рожденьем новой луны’, то есть
‘темное время’ [Vries 1977: 408, 605] & др.-исл. fjall ‘скала, гора’ (см. 8);
Par kemr inn dimmi dreki fljugandi, // nadr frann, nedan fra Nidafjollonr, // berr ser (
fjodrom, — flygr voll yfir, — H Nidhoggr nai — nu mun hon sokkvaz (Vsp. 66) — «Вот
прилетает черный дракон, // сверкающий змей с Нижних гор; // Нидхёгг несет,
над полем летя, И под крыльями трупы — пора ей [вёльве] исчезнуть».
11а) отсутствуют;
116) 3.
12)	Словосложение в героических песнях:
816
Т. В. Топорова
12а) композиты в героических песнях с первым компонентом fjal-: отсут-
ствуют;
126) композиты в героических песнях со вторым компонентом fjal-:
HINDAR-FJALL ‘оленей гора’ < др.-исл. hind ‘самка оленя’, др.-англ., др.-сакс.
hind, ср.-ниж.-нем. hinde, др.-верх.-нем. hinta; др.-греч. кЕцад ‘косуля, олененок’,
др.-инд. sama- ‘безрогий’ и др. [Vries 1977: 228] & др.-исл. fjall ‘скала, гора’ (см. 8);
Sigurdr reid upp a Hindarfiall ok stefndi sudr til Frakklands (Sd. 1 проз.) — «Си-
гурд поднялся на Гору препятствий и направился на юг в Страну франков».
HIMIN-FJQLL ‘неба горы’ < др.-исл. himinn ‘небо’ (см. HIMIN-BJQRG ‘неба
горы’) & др.-исл. fjall ‘скала, гора’ (см. 8);
Ar var alda, |?at er arar gullo, // hnigo heilog votn af Himinfjollom', // [>a hafdi Helga
inn hugumstora // Borghildr borit i Bralundi (НН. I 1) — «В давние дни орлы клеко-
тали, И падали воды священные с Небесных гор', И Хельги тогда, духом вели-
кий, // Боргхильд сын родился в Бралюнде».
JASSAR- FJQLL ‘Ясеневые горы’ < др.-исл. jassar- < слав. Jesenik, ср. чешек.
jasen,jesen ‘ясень’ [Vries 1977, 295] & др.-исл. fjall ‘скала, гора’ (см. 8);
Kenndu at Dilgjo ok a Dianheidi, // ok a peim ollom Jassarfidllonr, I I par oft Gotar gunni
hado // ok fagran sigr fraegir vago (Hunn. 26) — «К Дюльгье зови их, на Дунахейд
зови, И зови их во все Ясеневые горы! // Там готов дружины в битвах нередко //
победу и славу себе добывали»; Вуд ek удг at Dilgjo ok a Dunheidi // orrosto, undir
Jassarfiollom (Hunn. 28) — «Зову я вас к Дюльгье, на битву сзываю на Дуна-
хейд, 11 в те Ясеневые горы!»
LOGA-FJQLL ‘пламени гора’ < др.-исл. logi ‘пламя’, др.-фриз. loga, ср.-верх.-нем.
lohe; лат. lucere ‘светить’, lux ‘свет’, др.-греч. Xeukoi; ‘белый, светлый’, др.-инд.
rocate ‘светить’, русск. луч, др.-ирл. luach (< *1еико-) ‘белый’ [Vries 1977: 364] &
др.-исл. fjall ‘скала, гора’ (см. 8);
Fara hildingar hjorstefno til, // peirar er logdo at Logafjollom (HH. 113) — «Спешат
бойцы на схватку мечей, // быть ей решили у Пламени гор»;
Ра bra Ijoma af Logafjollom, H en af Jjeim Ijomom leiptrir qvomo, 11 |>a var und hjalmom
a Himinvanga. // Brynjor varu [>eira blodi stoknar, enn af geirom geislar stodu (НН. I
15) — «Вдруг свет блеснул у Пламени гор, // и из того света возникли молнии, //
тогда появились под шлемом валькирии на Небесных лугах. // Кольчуги их
были обрызганы кровью, а от копий лучи сияли»; Helgi var [за at Logafjollom ok
hafdi barizt vid Hundings sono (НН. II 13 проз.) — «Хельги был тогда на Пламе-
ни горах и сражался с сыновьями Хундинга».
MEGIN-FJALL ‘силы гора’ < др.-исл. megin ‘сила, мощь’, др.-англ. mcegen,
др.-сакс. megin, др.-верх.-нем. megin, magan, к др.-исл. mega ‘мочь’ [Vries 1977:
381] & др.-исл. fjall ‘скала, гора’ (см. 8);
Hofom erfidi ok ekki orindi, // шага [>raut ora a meginfjalli, H urdom sipan Seemom
vada (HHv. 5) — «Наши старанья даром пропали: И кони погибли в высоких го-
рах, И перебирались мы вброд через Семорн»;
ROSMO-FJQLL ‘красные горы’ < др.-исл. rosmo- < *wormazfelf>o ‘область во-
круг Вормса’ или заимствование из нижненемецкого песенного источника; обо-
значение Рейнских гор (ср. Rosomonorum gens у Иордана) красноватого цвета,
Принципы описания эпического слова в «Старшей Эдде»...
817
к др.-исл. rosm-hvalr ‘морж’, др.-верх.-нем. rosama ‘краснота, ржавчина’ [Vries
1977: 451] & др.-исл. fjall ‘скала, гора’ (см. 8);
Seinat er nu, systir, at samna Niflungum, // langt er at leita lyda sinnis til, // of rosmofjdll
Rinar rekka oneissa (Akv. 17)— «Не успеть мне, сестра, Нифлунгов кликнуть, И
далеко искать удалую дружину, И с Красных гор Рейна воинов храбрых!»;
RQDULS-FJQLL ‘светила горы’ < др.-исл. rpdull ‘светило’, др.-англ, rador,
др.-сакс. rador, rodor; возможно ‘круглый диск, колесо’, к др.-верх.-нем. rad; ср.
др.-инд. ratha- ‘повозка’, лат. rota, др.-ирл. roth ‘колесо’ [Vries 1977: 457] &
др.-исл. fjall ‘скала, гора’ (см. 8);
Куsto mik, Svafa, kem ek eigi adr // Rogheims a vit ne Rddulsfjalla (HHv. 43) — «По-
целуй меня, Свава! He суждено мне // ни в Мир вернуться, ни в Светила горы»;
SEVA-FJQLL ‘моря горы’ < др.-исл. seer, sjor, sjar ‘озеро, море’, готск. sa-
iws ‘озеро, болотистая местность’, др.-англ, see-, sa-, др.-фриз, se, др.-сакс.,
др.-верх.-нем. яёи, зёо ‘море’ (букв, ‘внутреннее море, стоячая вода’); лит.
syvas ‘сок’, лтш. .vfu'.s’ ‘навозная жижа’, др.-греч. diovdco (и.-е. *saiwo) [Vries
1977: 575] & др.-исл. fjall ‘скала, гора’ (см. 8);
Mun-a ]эёг Sigrun fra Sefafjollom И Hodbroddr konungr, hniga at armi (HHv. 25) —
«Не будет у Сигрун, девы с Моря гор И Хёдбродд конунг в объятьях покоить-
ся!»; Sitk-a ek sva sael at Sefafjollom, // ar ne um naetr at ek una lift, // nema at lidi lofdungs
Ijoma bregdi (HHv. 36) — «Как ни хорошо живу я в Моря горах, И жизни не рада
ни утром, ни ночью, И жду, не блеснет ли войско князя»; Ut gakk [ш, Sigrun fra
Sefafjollom, H ef pik folks jadar finna lystir (HHv. 42) — «Сигрун, скорей с Моря гор
выйди, // если ты конунга хочешь встретить!»; Ein veldr рй, Sigrun fra Sefafjollom, И
er Helgi er harmdogg sleginn (НН. II. 45) — «Ты в том повинна, Сигрун с Моря
гор, И что Хельги обрызган горя росою [кровью]»; Nu kved ek enskis orveent vera //
sid ne snimma at Sefafjollom // er pd a armi olifdom sefr (HHv. 48) — «Ныне нет ни-
чего, // ни поздно, ни рано, в Моря горах, // что невозможным было б, // если
в объятьях мертвого спишь».
SOL- FJQLL ‘солнца горы’ < др.-исл. sol ‘солнце’, готск. sauil; лат. sol,
др.-прусск. saule, кимр. haul, ср. ст.-слав, слъньце, др.-инд. sUra-, svar- ‘солнце’
и др. [Vries 1977: 529] & др.-исл. fjall ‘скала, гора’ (см. 8);
Gaf hann Helga nafn ok Hringstadi, // Solfjoll, Snce fjoll ok Sigarsvollo, // Hringstod,
Hatun ok Himinvanga (НН. I. 8) — «Имя дал Хельги и земли: Места колец, // Сол-
нца горы, Снега горы и Долины победы, И Высокую ограду и Небесные поля».
SN/E-FJQLL ‘снега горы’ (см. SOL- FJQLL) < др.-исл. sneer, snjor, snjar ‘снег’,
готск. snaiws, др.-англ. snaw, др.-фриз. sne, др.-сакс., др.-верх.-нем. зпёо, ср.-нидерл.
snee, sneeu (< и.-е. *snoig^hos), лит. sniegas ‘снег’, др.-ирл. snige ‘капля, дождь’ и
др.; формы без s: др.-греч. v'upa, лат. nix [Vries 1977: 527] & др.-исл. fjall ‘скала,
гора’ (см. 8).
13)	Количество словоупотреблений в героических песнях:
13а) в качестве первого элемента композита: отсутствуют;
136) в качестве второго элемента композита: 17.
14)	Грамматика сложных слов с berg в качестве второго компонента:
14а) в мифологических песнях:
52 - 3595
818
Т. В. Топорова
единственное число; см. dat. sing. (Hav. 90, HHv. 5); accus. sing. (Hym. 23,
Sd. 1 проз.);
множественное число; см. gen. plur. (HHv. 43); dat. plur. (Vsp. 66, HH. 11,13;
15; НН. II 13 проз.; HHv. 25; 36; 42; 48; НН. II. 45, Hunn. 26, 28); accus. plur.
(Akv. 17, НН. I. 8 дважды);
146) в героических песнях:
nom. sing.: отсутствует;
gen. sing.: отсутствует;
dat. sing.: eda skyli haltr henda hrein i (Hav. 90) — «иль хромцу за оленем
на тающей горе гнаться»; тага Jiraut ora a meginfjalli (HHv. 5) — «кони наши по-
гибли на высокой горе»*;
accus. sing.: hamri knfdi hafiall skarar (Hym. 23) — «молотом бить стал он по вы-
сокой горе волос [голове мирового змея]»; Sigurdr reid upp a Hindarfiall (Sd. 1
проз.) — «Сигурд поскакал вверх на Гору оленей»;
nom. plur.: отсутствует;
gen. plur.: kem ek eigi adr // Rogheims a vit ne Rodulsfialla (HHv. 43) — «не суж-
дено мне // ни в Мир раздора вернуться, ни в Светила горы»;
dat. plur.: Par kemr inn dimmi dreki fljiigandi, // nadr frann, nedan fra Nidafidllom
(Vsp. 66) — «Вот прилетает черный дракон, И сверкающий змей снизу, с Ниж-
них гор»*; hnigo heilog votn af Himinfjdllom (НН. Il) — «падали воды священные
с Небесных гор»; Kenndu... // ...a [?eim ollom Jassarfjollom (Hunn. 26) — «Зови
их... // ...и во все Ясеневые горы\»; Byd ek ydr... // orrosto, undir Jassarfjdllom
(Hunn. 28) — «Зову я вас... // на битву в те Ясеневые горы\»;.. .hjorstefno til, // Jjeirar
er logdo at Logafjollom HH. 113) — «.. .на схватку мечей, // быть ей решили у Пла-
мени гор»; Ра bra Ijoma af Logafjollom (HH. 115) — «Вдруг свет блеснул у Пламе-
ни гор»; Helgi var ]эа at Logajjdllom (НН. II13 проз.) — «Хельги был тогда на Пла-
мени горах»; Sigrun fra Sefafjollom (HHv. 25; HHv. 42; HH. II. 45) -— «Сигрун с Моря
гор»*; Sitk-a ek sva sael at Sefafjollom (HHv. 36) — «Как ни хорошо живу я в Моря
горах»; Nu kved ek enskis orvaent vera // sid ne snimma at Sefafjollom (HHv. 48) —
«Ныне нет ничего, // ни поздно, ни рано, в Моря горах»;
accus. plur.: langt er at leita lyda sinnis til, // of rosmofidll Rinar rekka oneissa
(Akv. 17) — «далеко искать удалую дружину, // с Красных гор Рейна воинов
храбрых!»; Gaf hann Helga nafn ok Hringstadi, // Sdlfjoll, Sncefjoll ok Sigarsvollo...
(HH. I. 8) — «Имя дал Хельги и земли: Места колец, И Солнца горы, Снега горы
и Победы долины...».
15)	морфологические модели композитов с berg:
15а) в мифологических песнях: отсутствуют;
156) в героических песнях:
детерминативные композиты:3
1)	композиты с управлением (tatpurusa):
Subst. + fjall (fjpll): fra-fjall (Hav. 90) ‘оттаявшей земли гора’, Himin- fjpll
(HH. 11) ‘неба горы’, Seva- fjpll (HHv. 25; 36; 42; 48; HH. II45) ‘моря горы’, Loga-
3 Jassar-fjpll и Rosmo- fjpll не рассматриваются, поскольку они представляют собой
заимствования, см. [Vries 1977: 295; 451].
Принципы описания эпического слова в «Старшей Эдде»...
819
fjpll (НН. I 13; 15; НН. II 13 проз.) ‘пламени горы’, Sol- fjpll (НН. I 8), Rpduls-
fjpll (HHv. 43) ‘солнца горы’ (НН. I 8), Snae- fjpll (НН. I 8) ‘снега горы’, megin-
fjall (HHv. 5) ‘силы гора’; Hindar-fjall (Sd. 1 проз.) ‘оленя гора’;
2)	дескриптивные композиты (karmadharaya):
adj. + fjall (fjpll): ha-fjall (Hym. 23) ‘высокая гора’, Nida-fjpll (Vsp. 66) ‘ниж-
няя (/темная) гора’.
16)	Семантика композитов:
16а) в мифологических песнях:
‘высокий’ + ‘гора’: ha-fjall (Hym. 23);
‘оттаявшая земля’ + ‘гора’: j5a-fjall (Hav. 90);
‘низкий’ (/‘темный’) + ‘гора’: Nida-fjpll (Vsp. 66);
166) в героических песнях:
‘олень + гора’: Hindar-fjall (Sd. 1 проз.);
‘небо’ + ‘гора’: Himin- fjpll (НН. I 1):
‘море’ + ‘гора’: Seva- fjpll (HHv. 25; 36; 42; 48; НН. II 45);
‘пламя’ + ‘гора’: Loga- fjpll (НН. I 13; 15; НН. II 13 проз.);
‘солнце’ + ‘гора’: Sol- fjpll (НН. I 8), Rpduls- fjpll (HHv. 43);
‘снег’ + ‘гора’: Snae- fjpll (НН. I 8);
‘сила’ + ‘гора’: megin-fjall (HHv. 5).
17)	Синонимы: hallr ‘камень’ (Koemi-a Grotti 6r gria fjalli, // ne sa inn hardi hallr
or jordo (Grt. 10) — «Гротти не вышла б из серой горы, // ни из камня твердого
из земли»).
18)	Антонимы: vpll ‘долина’ (nadr frann, nedan fra Nidafjollom: // berr ser f fjod-
rom, — flygr voll yfir, — // Nfdhoggr nai — nu mun hon sokkvaz (Vsp. 66) — «сверка-
ющий змей снизу с Нижних гор И несет у себя под крыльями — он летит над
долиной — И Нидхёгг мертвецов...»; Gaf hann Helga nafn ok Hringstadi, И Solfjdll.
Snee fjoll ok Sigarsvo/Zfl... (НН. I. 8) — «Имя дал Хельги и земли: Места колец, //
Солнца горы, Снега горы и Победы долины...»).
19)	Гиперонимы: fjall обладает наименее специализированным значением,
поэтому выступает в качестве гиперонима по отношению к другим обозначе-
ниям горы в «Старшей Эдде».
20)	Гипонимы: см. 19.
21)	Ассоциативный комплекс: гора —лес (Reid hann meirpadan myrkvan vid, I I
hclug fjdll, unz at hollo kom (Rfc. 37) — «Потом через темный лес он поскакал от-
туда И по священным горам к палатам»; Fetom leto fraeknir um fjdll at pyrja // marina
melgreypo, Myrkvid inn okunna (Akv. 13) — «Рысью пустили резвых коней по го-
рам мчаться // через Темный лес»); гора — фьорд (a fjalli eda firdi, ef f>ik fara tidir
(Hav. 116) — «на гору или во фьорд, если тебе захочется поехать»); гора — вода
(Falla/orsar, flygr от yfir, // sa er a fjalli fiska veidir (Vsp. 59) — «падают воды, орел
над ними пролетает, // который на горе ловит рыб»; Ar var alda, frat er arar gullo, //
hnigo heilog votn af Himinfjdllom (НН. Il) — «В давние дни орлы клекотали, // па-
дали воды священные с Небесных гор; ср. также drig fjpll (Skm. 10; Hm. 11)и £a-
fjall (Hav. 90) ‘оттаявшей земли гора’).
22)	Гора — субъект (что? — подлежащее): см. ниже предикаты горы как
субъекта.
52*
820
Т. В. Топорова
23)	Гора - объект ((кого?) что? - дополнение): см. ниже предикаты горы
как объекта.
24)	Обладатели (посессоры) горы (чья гора?):
дева: Sefr a fjalli fylkis dottir // bjort i brynjo eftir bana Helga (Grp. 15) — «Спит
на горе конунга дочь, И блестящая, в кольчуге по смерти Хельги»;
конь: Fetom leto freeknir um fjoll at pyrja // marina melgreypo, Myrkvid inn
dkunna (Akv. 13) — «Рысью пустили резвых коней по горам мчаться // через Тем-
ный лес»; Gengo or gardi gorvir at eiskra, // lido pa yfir, ungir, urig fjoll // morom hiln-
lenzkom mords at hefna (Hm. 11) — «Из дому вышли, фыркая в ярости, И двину-
лись в путь через влажные горы И на гуннских конях, к мести готовые»;
коза: sem fyr ulfi odar rynni // geitr affjalli, geiskafullar (HHv. 37) — «как козы
бегут с горы, страхом гонимы, // спасаясь от волка»;
орел: Falla forsar, flygr от yfir, // sa er & fjalli fiska veidir (Vsp. 59) — «пада-
ют воды, орел над ними пролетает, // который на горе ловит рыб»;
рыба: (см. орел);
мороз: ef pik saekja kemr frost a fjalli hau (Gr. 12) — «если тебя придет искать
мороз на горе высокой»*;
мельница Гротти: Koemi-a Grotti 6т gria fjalli (Grt. 10) — «Гротти не выш-
ла б из серой горы».
25)	Гора.— локус (где? — обстоятельство места): см. предикаты горы как
локуса.
26)	Гора — направление, цель (куда?): см. предикаты горы как направле-
ния, цели.
27)	Гора — орудие, инструмент (чем?): отсутствует.
28)	Атрибуты:
высокий: ef pik saekja kemr frost a fjalli hau (Gr. 12) — «не сможет вредить
тебе мороз на горе высокой»; см. также /id-fjall (Нут. 23) ‘высокая гора’;
влажный: lido pa yfir, ungir, urig fjoll (Нт. 11) — «двинулись в путь через
влажные горы»; mal kved ek okkr fara // urig fjoll yfir (Skm. 10) — «нам ехать пора И
по влажным горам»;
серый: Koemi-a Grotti dr gria fjalli (Grt. 10) — «Гротти не вышла б из серой
горы»;
священный: Reid hann... // halug fjpll (Rp. 37) — «Поскакал он... И в свя-
щенные горы»; ek rfda skyldak // helug fjpll hinig (Fm. 26) — «я должен был при-
скакать сюда // в священные горы».
29)	Предикаты горы:
предикаты горы как субъекта:
дрожать: Fjpll pll skjalfa (Ls. 55) — «Горы все дрожат»;
предикаты горы как объекта: отсутствуют;
предикаты посессора горы:
приходить: ef pik seekja kemr frost a fjalli hau (Gr. 12) — «если тебя придет
искать мороз на горе высокой»*;
спать: Sefr a fjalli fylkis dottir (Grp. 15) — «Спит на горе конунга дочь»;
охотиться: ...flygr dm yfir, И sa er a.fjalli fiska veidir (Vsp. 59) — «...орел над
ними пролетает, // который на горе охотится на рыб»;
Принципы описания эпического слова в «Старшей Эдде»...
821
предикаты горы как локуса:
видеть: A fjallino sa hann... (Sd. 1 проз.) — «На горе он увидел...»; см. так-
же предикаты посессора горы;
предикаты горы как направления, цели:
совершать движение (ехать, скакать): um fjall/onr (Hav. 3) — «в гору едет»;
a fjalli еда firdi, ef f)ik fara tidir (Hav. 116) — «на гору или во фьорд если тебе захо-
чется поехать»', fara И urig fjpll yfir (Skm. 10) — «ехать И через влажные горы»;
For ek af fjalli (Gdr. II13) — «Ехал я с горы»; Reid hann... // helug fjpll (R|j. 37) — «По-
скакал он... // в священные горы»; ek rida skyldak // helug fjpll hinig (Fm. 26) — «я
должен был прискакать сюда // в священные горы»; reid til fj all a (HHv. 24 проз.) —
«поскакал к горам»; Reid konungr af fjallinu... (HHv. 5 проз.) — «Конунг поскакал
с горы...»; En er peir kornu ирр a fjall... (HHv. 5 проз.) — «А когда они взошли на
гору...»; Koemi-a. Grotti or gria fjalli (Grt. 10) — «Не вышла бы Гротти (волшебная
мельница) из серой скалы»; um fjpll at pyria (Akv. 13) — «через горы мчаться»', lido
f>a yfir, ungir, urig fjpll (Hm. 11) — «ехали, юные, через влажные горы»', sem fyr ulfi
odar rynni H geitr af fjalli, geiskafullar (HHv. 37) — «как козы бегут с горы, страхом
гонимы, // спасаясь от волка»;
предикаты горы как инструмента: отсутствуют.
30)	Сравнение, параллелизм: отсутствует.
31)	Поэтика:
аллитерация: a fjalli еда firdi, ef f>ik fara tidir (Hav. 116) — «на гору или во фьорд,
если тебе захочется поехать»; Fetom leto fraeknir um fjoll at pyrja (Akv. 13) —
«Рысью пустили резвых коней по горам мчаться»;
звуковые повторы:
fj: Дат... ДрПот (Vkv. 14) — «далеко... от гор»;
f-1: Falla forsar, flygr от yfir, // sa er a fjalli fiska veidir (Vsp. 59) — «падают
воды, орел над ними пролетает, И который на горе ловит рыб»; Sefr a fjaHi fylkis
dottir (Grp. 15) — «Спит на горе конунга дочь»;
pll: Reid hann... // helug fjoll,unz at hollo kom (R]j. 37) — «Потом он поска-
кал... // по священным горам к палатам»;
анаграмма: Fjpll pll skjalfa (Ls. 55) — «Горы все дрожат»;
звуковые повторы в композитах:
1: Sol-fjpU. (НН. 18) ‘солнца горы’, Loga-fjpll_(HH. 113 и др.) ‘пламени горы’;
р-1: Rpjiuls- fjpll (HHv. 43) ‘светила горы’;
звуковая игра между компонентами композитов и контекстом: ...hjorstefno
til, // peirar er logdo at Loeafjollom (HH. I 13) — «...на схватку мечей, // быть ей
решили у Пламени гор»; Kenndu... // ...a peim dllom Jassarfjdllom (Hunn. 26) —
«Зови их... // ...и во все Ясеневые горы\»;
мотивировка одного из компонентов композита, сопровождаемая ана-
граммированием обозначения горы: nadr frann, nedan fra Nidafiollom; II berr ser
f fjodrom, — flygr voll yfir (Vsp. 66) — «сверкающий змей снизу с Нижних гор»;
Sdlfioll, Sncefjoll ok Sigarsvollo. (HH. I. 8) — «Солнца горы, Снега горы и Доли-
ны победы»;
анаграмма: hnigo heijpg votn af Himinfjdllom (HH. Il) — «падали воды священ-
ные с Небесных гор».
822
Т. В. Топорова
* * *
Подведем итоги комплексного анализа др.-исл. fjall ‘гора’ в «Старшей Эдде».
Интересующая нас лексема встречается в мифологических песнях 6 раз, а в ге-
роических — 13 (из них 4 в прозаическом тексте); в составе сложных слов она
зафиксирована трижды в мифологическом цикле фа-fjall (Hav. 90) ‘оттаявшей
земли гора’, ha-fjall (Нут. 23) ‘высокая гора’, NiSa-fjpll (Vsp. 66) ‘нижняя (/тем-
ная) гора’) и 17 раз в героическом исключительно в качестве второго ком-
понента. На основании эддических данных можно констатировать, что др.-исл.
fjall ‘гора’ тяготеет к героическому циклу, что особенно заметно в отношении
композитов (в героических песнях их засвидетельствовано почти в шесть раз
больше, чем в мифологических).
В словарях древнеисландского языка отмечается очень широкий спектр зна-
чений др.-исл. fjall ‘гора’, выступающего как гипероним по отношению к ос-
тальным обозначениям горы. Нельзя упускать из виду отмечаемое Клисби ис-
пользование этого слова как имени собственного при номинации Альп [Cleasby
1957: 156]. Аналогичное явление, когда др.-исл. fjall ‘гора’ функционирует как
ороним, встречается и в «Старшей Эдде», ср. соотнесение этой лексемы с кон-
кретным географическим объектом — Рейнскими горами, например в Vkv. 14.
В эддических песнях — как мифологических, так и героических — гора (др.-исл.
fjall ‘гора’) воспринимается как топос мифопоэтический модели мира, локали-
зуемый за Темным лесом (др.-исл. Myrc-vidr) на границе мира людей (др.-исл.
mid-gardr) и «Внешнего мира», населенного враждебными великанами (др.-исл.
Ut- gardr; в R£. 37 и Akv. 13), и считается сакральным объектом (ср. упомина-
ние «священных гор» в R|>. 37 и Fm. 26). Вместе с тем наблюдается отчетливая
дифференциация значений др.-исл. fjall ‘гора’ в зависимости от мифологичес-
кого или героического циклов: в первом др.-исл. fjall ‘гора’ ассоциируется
с великанами (ср. Skm. 10) или фигурирует при описании возрожденной после
«гибели богов» вселенной (ср. Vsp. 59), а во втором — с сюжетом о Нибелун-
гах (ср. мотивы золота в связи с Рейнскими горами в Vkv. 14, спящей на Горе
оленей (др.-исл. Hindar-fjall; Sd. 1 проз.) и разбуженной Сигурдом девы-вои-
тельницы, еще не отождествляемой с Брюнхильд, как это произошло в более
поздней скандинавской версии сказания о Нибелунгах, а также описание скач-
ки Гьюкунгов через горы и Темный лес к чертогу Атли в Akv. 13).
Обратимся к анализу падежной парадигмы др.-исл. fjall ‘гора’. Эта лексема
практически одинаково употребительна и в единственном (9 раз) и во множе-
ственном числе (8 раз), хотя ее распределение по падежам и имеет определен-
ные различия, заключающиеся, во-первых, в том, что в sing, отсутствуют два
падежа — пот. и gen., в то время как в plur. зафиксированы все падежи, и, во-
вторых, в том, что наиболее употребительным падежом в sing, является dat.
(8 раз), а в plur. accus. (5 раз), впрочем, это различие скорее носит формальный
характер, поскольку в sing. dat. в своем собственном значении выступает лишь
трижды (в Vsp. 59, Grp. 15, Sd. 1 проз.), а пять раз он замещает accus. Следо-
вательно, accus. можно считать наиболее хорошо представленным падежом
в единственном и множественном числе. Если обратиться к изучению компо-
зитов с -fjall, то обнаруживается четырехкратное превышение форм множест-
Принципы описания эпического слова в «Старшей Эдде»...
823
венного числа (16 раз) по сравнению с единственным числом (4 раза), отсут-
ствие пот. в sing, и plur. (в sing, не представлен и gen.) и явное доминирование
dat. plur. (13 раз) по сравнению с другими граммемами падежа. Эти факты ука-
зывают на существенное отличие между парадигмой сложных слов с преобла-
данием форм дательного падежа и др.-исл. fjall в качестве самостоятельной
лексемы с наиболее частотным винительным падежом. Иными словами, в сво-
бодном употреблении др.-исл. fjall трактовалось прежде всего как направ-
ление, цель, ав составе сложных слов — как локус.
Специфика др.-исл. fjall ‘гора’ с точки зрения этимологии состоит в том, что
происхождение этого слова может быть отнесено к доиндоевропейской эпохе и его
гипотетическое возведение к и.-е. *(s)p(h)el- отнюдь не очевидно [Vries 1977: 123].
Что касается сложных слов, в составе которых зафиксировано др.-исл. fjall
‘гора’, то следует остановиться на некоторых моментах: функционировании
этой лексемы только в качестве второго компонента композитов, в малочис-
ленности композитов с -fjall (ср. ha-fjall ‘высокая гора’, |?a-fjall ‘оттаявшей зем-
ли гора’, Nida-fjpll ‘нижняя гора/тьмы гора’) в мифологических песнях на фоне
их продуктивности в героических песнях (17 раз) и в наличии заимствований
(ср. Jassar-fjpll, Rosmo-fjpll), а также неоднократном упоминании сложных слов
в эддических песнях; ср. Seva-fjpll ‘моря горы’ (5), Loga-fjpll ‘Пламени горы’ (3),
Jassar- fjpll ‘ясеня горы’ (2).
Др.-исл. fjall отождествляется с камнем (др.-исл. hallr), противопоставля-
ется долине (vpll ‘долина’; см. 18) и ассоциируется с другими элементами
ландшафта — лесом (др.-исл. vidr; см. п. 21), фьордом (ср. Hav. 116: a fjalli
еда firdi, ef |?ik fara tidir — «на гору или во фьорд, если тебе захочется поехать»)
и водой (др.-исл. fors, vatn; см. п. 21).
В сфере семантики и синтаксиса складывается следующая картина: субъ-
ектом горы могут быть как одушевленные (^eea-валькирия, животные: конь,
коза, орел, рыба), так и неодушевленные объекты — явления природы {мороз)
или сакральные предметы (волшебная мельница Гротти). В сложных словах со
вторым компонентом -fjall в качестве первых компонентов доминируют обо-
значения элементов ландшафта или явлений природы {оттаявшая земля, небо,
море, солнце, огонь, снег), а также наименования животных {олень). А т р и б у -
т ы горы (др.-исл. fjall) эксплицируют основные параметры объекта {‘высокий’),
ассоциации с другими элементами ландшафта (ср. дважды встречающееся при-
лагательное ‘влажный’), дают его колористические {‘серый’) и аксиологические
{‘священный’, дважды) характеристики. В композитах с -fjall репрезентирована
бинарная оппозиция ‘высокий’ (др.-исл. ha-fjall) — ‘низкий’ (др.-исл. Nida-fjpll).
Предикаты горы как субъекта представлены глаголом ‘дрожать’, име-
ющим эсхатологические коннотации4, как локуса — глаголом ‘видеть’5, как
направления — многочисленной группой глаголов движения, в которой
4 В Ls. 55 приход Тора в разгар перебранки Локи с богами уподобляется концу света
для зачинщика раздора, когда горы теряют свое основное свойство — устойчивость и
дрожат.
s К этому разряду относятся также глаголы, обозначающие действия посессоров
горы — приходить, спать, охотиться.
SZ4
1. Б. lonopoea
имеются и синонимы (др.-исл. fara, Ида ‘идти, ехать’, пба ‘скакать’, кота ‘при-
ходить, приезжать’, £yrja, renna ‘мчаться’), весьма продуктивной и в композитах
с -fjall. Предикаты горы как объекта отсутствуют.
В сфере поэтики реализуются различные поэтические приемы (аллитерация,
рифма, звуковые повторы), а также многочисленные варианты поэтической
организации текста (от анаграммирования самого обозначения горы (др.-исл.
fjall) до обыгрывания -fjall в качестве второго компонента композитов). Осо-
бого упоминания заслуживает то обстоятельство, что в «Старшей Эдде» зафик-
сированы синонимичные композиты со вторым компонентом -fjall, которые с
полным основанием можно рассматривать как элементы поэтического языка,
ср. др.-исл. Sol-fjpll ‘солнца горы’ и RQduls-fjpll ‘светила горы’ (др.-исл. rpdull
‘светило’, хейти (поэтический синоним) солнца).
Источники
Тексты цитируются по следующим изданиям:
Edda. Die Lieder des Codex Regius nebst verwandten Denkmalern / Hrsg. von Gustav
Neckel. I. Text. 4 umgearbeitete Aufl. von Hans Kuhn. Heidelberg, 1962.
Переводы текстов цитируются по следующим изданиям:
Старшая Эдда: Древнеисландские песни о богах и героях / Пер. А. И. Корсуна; Ред.,
вступит, статья и коммент. М. И. Стеблин-Каменского. М.; Л., 1963.
Словари
Cleasby 1957 — R. Cleasby, G. Vigfusson. An Icelandic-English Dictionary / Initiated by
R. Cleasby; Revised, enlarged and completed by G. Vigfusson. 2nd ed. with a supplement by
Sir W. A. Craigie. Oxford, 1957.
Edda. Die Lieder des Codex Regius nebst verwandten Denkmalern / Hrsg. von Gustav
Neckel. II. Kurzes Worterbuch von H. Kuhn. 3 umgearbeitete Aufl. des kommentierenden
Glossars. Heidelberg, 1968.
La Farge, Tucker 1992 — B. La Farge, J. Tucker. Glossary to the Poetic Edda. Based on
Hans Kuhn’s Kurzes Worterbuch I Skandinavistische Arbeiten hrsg. von K. von See. Bd. 15.
Heidelberg, 1992.
IEW = Pokorny 1959 —J. Pokorny. Indogermanisches etymologisches Worterbuch. Bern;
Munchen, 1959. Bd. I—II.
Vries 1977 — J. de Fries. Altnordisches etymologisches Worterbuch. 2. Aufl. Leiden, 1977.
Литература
Никитина 1997 — С. E. Никитина. О многозначности, диффузии значений и сино-
нимии в тезаурусе языка фольклора // Облик слова: Сб. статей памяти Д. Н. Шмелева.
М„ 1997. С. 360—373.
Язык о языке 2000 — Язык о языке: Сб. статей / Под общим рук. и ред. Н. Д. Ару-
тюновой. М.: Языки русской культуры, 2000. (Studia Philologica).
Е. С. Яковлева
ЖИЗНЬ В ТЕРМИНАХ ВРЕМЕНИ: ЭПОХА, ДНИ, ВЕК, ВРЕМЕНА
Вводные замечания
Как известно, в языковой картине мира время понимается скорее как вмес-
тилище событий (т. е. пространственно), чем как безликая числовая ось: время
проходит под знаком событий, которые и определяют его «качество», значи-
мость с точки зрения говорящего. Манифестантами же этого качества высту-
пают слова-названия времени. Ср. у Н. Мандельштам: [Последние] полспго-
летия — это просто один растянутый и страшный миг и, с другой стороны,
у Вл. Соловьева (из статьи о Пушкине) И совершилось ли в нем самом что-ни-
будь подобное в эпоху, когда был написан «Пророк»? Миг и эпоха в данном слу-
чае не несут никакой объективной количественной информации, можно даже
сказать, что они действуют вопреки тому «количеству», которое им предписано
в толковом словаре русского языка.
Замечание. Такое переосмысление времени, или описание событий в терми-
нах времени, основано на типичном для многих языков метонимическом пере-
носе «временной отрезок —> событие, на нем происходящее». Е. В. Падучева
уделяет особое внимание этому, как она выражается, «пространству в обличии
времени» при изучении типологии метонимических переносов: «В романских
языках это изменение значения слова отмечается словообразовательным аф-
фиксом... В русском такого аффикса нет, и практически все слова, обознача-
ющие отрезок времени, могут обозначать также и события, которые разверты-
ваются на этом отрезке» [Падучева 2000: 239]. Как кажется, русский язык в
указанном отношении интересен весьма богатой, разработанной и освоенной
системой лексических средств, позволяющих носителям языка говорить о жиз-
ни в терминах времени.
Анализ употребления темпоральных показателей позволяет утверждать, что
в зависимости от своей семантики они задают две принципиально разные про-
екции описания жизни. Час, а также мгновение, минута, миг проецируют собы-
тия на внутренний мир: душевный, духовный, представляемый; в системе
временных показателей именно они предназначены для описания ментально-
го плана жизни (подробнее о них см. в [Яковлева 1994] и в [Яковлева 1995а]).
Дни, времена, век, эпоха, годы, лета описывают мир внешний: социальный,
возрастной, культурно-исторический; члены этого последнего ряда являются
выразителями некоего «вещного» плана жизни1, они и находятся в фокусе вни-
мания настоящей работы.
1 О дне и часе как манифестантах разных мировоззрений см. в [Яковлева 19956].
826
Е. С. Яковлева
Все рассматриваемые нами слова называют некий период времени, отре-
зок, а не точку на временной оси. Подтверждает этот тезис невозможность упо-
требления данных слов при обозначении «сроков» (которые являются именно по-
воротными «точками»), ср. соответствующие конструкции: с инфинитивом
Настало время прощаться/осознать происходящее/платить по счетам... (нельзя
★времена), с союзами До того времени, пока не будет решена проблема власти
(★времен); Наступило время, когда молчать было бессмысленно и под. В этом плане
числовая характеристика темпорального показателя играет не последнюю роль:
в ед. числе день и час способны к описанию «срочного» времени (Настал час
осознать происходящее; Пришел день отвечать за содеянное...), а во мн. числе —
нет (★Настали часы осознать... * Настали дни отвечать...).
Замечание. Из рассмотрения, естественно, исключаются случаи употребле-
ния слова дни в точном количественном значении — дни каникул, выходные дни.
Слово времена рассматривается в одной из своих разновидностей, а именно —
«собирательной». Сказанное нуждается в пояснении, поскольку ни толковые сло-
вари, ни (по-видимому) обыденное языковое сознание не фиксируют этого семан-
тического нюанса — возможности к двум типам употребления у этого слова: «ди-
стрибутивному», «дискретному», и «собирательному». Приведем соответствующие
примеры.
А. Времена, понимаемые дискретно. Заметьте, что человеческий ум во все вре-
мена принимал некоторые истины как предметы веры, как истины априорные, без
которых нельзя представить себе ни одного акта разума (П. Чаадаев); Образ
Иерусалима в Откровении относится к разным временам и разным состоя-
ниям (о. С. Булгаков). Очевидно, что здесь времена называют совокупность,
некоторое множество (в полном соответствии со своей грамматической фор-
мой!) периодов времени, ср. возможные смысловые соответствия: во все эпохи,
в разные периоды (жизни людей) и под. Дискретно, как совокупность временных
планов, времена прочитываются и в следующих метафорических контекстах:
Заранее над смертью торжествуя /I И цепь времен любовью одолев... (Вл. Соло-
вьев); Стоят времена, исчезая за краешком //мгновенья... (Б. Пастернак); Так.
Неизменно все, как было. И Я в старом ласковом бреду. // Ты для меня останови-
ла // Времен живую череду (А. Блок).
Б. Времена, понимаемые собирательно. Но времена для брутов слишком кру-
ты... (Д. Самойлов); В те... времена тульское НКВД довольствовалось случай-
ным помещением — архиерейским подворьем (О. Волков). Здесь времена называ-
ют какой-то один период времени, вступая в видимое противоречие со своей
числовой характеристикой2.
О том, что в сознании носителя языка времена существуют скорее нераздель-
но, как одно слово (не обязательно специфицируясь на А и Б), свидетельствуют
2 Вопрос о семантике мн. числа слова времена в связи с «некоторыми общими свой-
ствами грамматической категории числа в русском языке» рассматривается в [Плунгян
1997]. Автор данной работы выделяет у слова времена количественное (на все времена,
по временам) и качественное употребление. В последнем случае проводится связь меж-
ду мн. числом и качественной неоднородностью периода, называемого словом време-
на: «...это эпоха, в течение которой происходят слишком разные события, чтобы на-
зывать ее просто временем» [Плунгян 1997: 165].
Жизнь в терминах времени: эпоха, дни, век, времена
827
примеры, в которых одновременно актуализованы обе характеристики, и про-
чтение возможно как по линии А, так и по линии Б: Когда я уйду на покой от
времен, И Уйду от хулы и похвал, И Ты вспомни ту нежность, тот ласковый сон, //
Которым я цвел и дышал (А. Блок); О временах простых и грубых И Копыта кон-
ские твердят, И И дворники в тяжелых шубах И На деревянных лавках спят
(О. Мандельштам); ...и звонкий стих в себе вмещает // Времен грядущих семена
(А. Хомяков); На западе, рдея от холода, И Солнце — как медный шлем воина,
обращенного ликом печальным,!! К иным временам... (А. Блок).
В собирательном употреблении времена соотносимы с остальными, вынесен-
ными в название статьи словами: все они способны к описанию «времени вооб-
ще»... (Именно так толкуется в БАСе слово дни, ср. «дни — о времени вообще»
[БАС, III: 701]).
В применении ко «времени вообще» рассматриваемые слова подразумевают,
как мы уже сказали, «вещный» аспект человеческого бытия и образуют своего
рода семантический спектр: если времена служат названием событийного фона,
именно пространства жизни (вспомним: Я застал еще те времена...; За-
всегдатай елизаветинских времен...}, то дни и век синонимизируются с самой
жизнью в ее, так сказать, биологическом существе, ср. примеры, взятые нами из
[БАС, ИГ. 701]: Смерть пресекла дни Пушкина в эпоху сильной его поэтической
деятельности (Н. Чернышевский); из «Словаря языка Пушкина» [I: 226]: Я сле-
зы лью, я трачу век напрасно...; Черкесы грозные дивились, II Щадили век его мла-
дой, ср. выражения коротать/доживать свой век, на своем веку и под.
Итак, все анализируемые нами слова называют период времени, но каждое
из них интерпретирует его по-своему. Условно в этих интерпретациях можно
выделить три линии: «биологическую», «социально-историческую» и «культур-
но-историческую» (эстетическую и под.).
Дни
Дни могут применяться как к жизни отдельного человека, так и к жизни
социума, ср.: Безумец! На закате дней И Он вздумал быть ее супругом (Пушкин);
Простите, вяну в утро дней (Боратынский) и Этот ужас [перед демонами
природы] в последние дни существования древнего мира... достиг высочайших
размеров (Н. Бердяев). Только в первом случае возможно осмысление жизни по
аналогии с фазами солнца (восход — зенит — закат), относительно же суще-
ствования общества дни понимаются опосредствованно — через «фазы» жиз-
ни отдельного человека, через идеи начала и конца.
Нетрудно догадаться, что первый тип употребления восходит к языку по-
эзии, а второй — к языку Библии, ср. (из апостольских Посланий): В последние
дни настанут времена тяжкие...; В последние дни явятся наглые ругатели... Дни
здесь — это время космологическое, время существования мира. Ср. употреб-
ление дней по библейскому образцу у Аввакума: А человек, суете которой упо-
добится, дние его, яко сень, преходят и Вся сия збылось во дни наша...
Вообще говоря, ни тот ни другой тип употребления не представлен в повсе-
дневной речевой практике, и как ни странно слово дни — в значении «времени
828
Е. С. Яковлева
вообще» — мы используем довольно редко. Сравним бунинские «Окаянные
дни» — действительно странички из дневника, — которые и соотносились, по
мысли автора, с «последними днями» в библейском понимании, и, скажем, наш
рассказ о недалеком прошлом (10—20-летней давности): В те дни все так
жили... В устах современного носителя языка слово дни и будет отправлять
к «дням» (скажем, август 91-го или октябрь 93-го...). Как кажется, выражения
в наши дни, в те дни (вместо сейчас, тогда) с точки зрения современного рече-
вого узуса звучат излишне эпично и потому напыщенно — дни поднимают рас-
сказчика над обыденностью и придают значимость предмету речи. Можно
сказать и так: сейчас и тогда нейтральны и универсальны в своем употребле-
нии, а выражения в наши/в те дни ассоциируются в сознании говорящих с язы-
ком литературы; быть может, именно поэтому время (= событие), ими опи-
сываемое, мыслится в исторической перспективе. В рамках такого описания
выражение в наши дни является оптимальным средством для передачи идеи
«обобщающего настоящего», ср.: Уже в наши дни в речевой обиход вошли слова
«крутой», «тусовка»... Дни, кроме того, позволяют описывать предмет с близ-
кого расстояния: уменьшение временного масштаба способствует этому «при-
ближению», оно же, в свою очередь, позволяет в деталях «рассмотреть» и пред-
ставить описываемое, ср. неуместность использования в последнем примере
выражения в наши времена.
Век
Век мыслится в перспективе смены поколений и часто выступает как сино-
ним человеческой жизни, ср.: Я знаю: век уж мой измерен... (Пушкин); Одно-
этажные дома, // Где однодумы-генералы II Свой коротают век усталый,!I Чи-
тая «Ниву» и Дюма (О. Мандельштам); Гляжу ль на дуб уединенный, И Я мыслю:
патриарх лесов И Переживет мой век забвенный, И Как пережил он век отцов
(Пушкин). На основе ассоциативно-семантической связи века с «жизнью» по-
является возможность использования этого слова в значении ‘поколение’ (пер-
вый пример), ‘возраст’ (второй пример), ср.: Баратынского подошвы И Изуми-
ли прах веков... (О. Мандельштам) и Я в сердце века — путь неясен (Он же).
В первом случае прах веков — это ‘предки’, ушедшие поколения, а во втором
сердце века — это условная середина жизни ‘средний возраст’
Соответствующее прочтение слова век также восходит к библейскому кон-
тексту, где время — вместилище жизни — тварно и имеет свой возраст, ср.
(3 Езд. 14: 10) Ибо век потерял свою юность, и времена приближаются к ста-
рости или (Евр. 1: 1—2) Бог, многократно и многообразно говоривший издревле
отцам в пророках, В последние дни сии говорил нам в Сыне, Которого поставил
наследником всего, через Которого и веки сотворил. Ясно, что при таком пони-
мании у слова век легко развиваются два значения (или два типа употребления):
а) век = ‘люди’, ‘поколения’ и б) век = априорный, данный независимо от че-
ловека ‘хронотоп’, некое пространство-время существования или, быть мо-
жет, лучше — предсуществования. Примеры: (а) ...это и есть время, в кото-
рое начнет Всевышний посещать век, Им созданный (3 Езд. 9: 2); И обратится
Жизнь в терминах времени: эпоха, дни, век, времена
829
век в древнее молчание на семь дней... После семи дней восстанет век усыплен-
ный, и умрет поврежденный (3 Езд. 7: 30—31) (говоря о посещении века, «про-
поведник» имеет в виду, конечно, не места, а людей, их души; таким обра-
зом, именно человек, его жизнь, является и в этом случае точкой пересечения
осей пространства и времени); (б) В самом деле, сколько времени Всевышний про-
являл долготерпение к тем, кто населяет век... (3 Езд. 7: 74). Здесь век — пред-
уготованное для жизни пространство-время, именно априорное, не зависящее
от человека.
В современном языке это, сугубо «пространственное», значение (объекта,
который населяют) утрачено, и век понимается как период времени, определен-
ный (‘столетие’) или неопределенный. Связь века с точной количественной ха-
рактеристикой мешает свободному применению выражений вроде в наш век
относительно современного нам периода времени. Более нейтральным и
естественным в таких случаях является сочетание в наши времена. Как кажет-
ся, это черта именно современного словоупотребления, и она связана, во-пер-
вых, с невозможностью отрешиться от идеи количества, с тесной смысловой ас-
социацией век = ‘столетие’, а во-вторых, с неспособностью свести в единый
темпоральный (= жизненный) контекст события XX века. В языке же «насель-
ников» века XIX мы легко встретим соответствующее словоупотребление, ср.:
В наш век стихи живут два-три мгновенья... (Ф. Тютчев).
Можно предположить с некоторой долей осторожности, что на наших гла-
зах произошла перегруппировка семантических составляющих века', темпо-
ральность усилилась, а идея века как жизни3, синонима поколения угасает.
В разговорной практике (спонтанном употреблении) это значение реализует-
ся в идиомах типа на мой век, век живи, отслужить свой век; в остальном же
принадлежит языку литературы (и шире — книги). Можно гадать, почему это
происходит... С одной стороны, время уплотнилось, и однородные периоды
в жизни общества, скорее, сопоставимы с «днями», чем с «веком». С другой сто-
роны, наш современник при описании каких-либо событий в перспективе ис-
торической личности скорее употребит слово времена, например, времена хру-
щевской оттепели, дефолта...
Для сравнения приведем пример из почти современного нам автора, кото-
рый, оглядываясь в чуть более отдаленное прошлое и различая за сменой идей
смену поколений, говорит о приходящих и уходящих веках: То был путь пи-
етического гуманизма, которым шел Гоголь. И в этом он принадлежит
к Александровскому веку (Г Флоровский). Заметим, принадлежать можно веку
именно как поколению. Еще пример: [о В. Соловьеве] Все его делание было дей-
ственным и подлинным откликом на религиозное томление и тревогу века, на весь
этот религиозный ропот и сомнение...; Мелер принадлежал к тому поколению
немецких католических богословов, которые ведут в те годы внутреннюю борьбу
с веком Просвещения, с духом «иозефинизма». Итак, мы видим, что во всех на-
ших примерах за веком стоит человеческое содержание, и принадлежность к то-
му или иному веку (= поколению = мировоззрению...) устанавливается по
3 Мотивированная происхождением века от слов со значением «жизненная сила».
830
Е. С. Яковлева
каким-либо «знаковым» фигурам, идеям и др. характеристикам описываемо-
го временного периода, например век всеобщего скептицизма, век екатеринин-
ских вельмож, или о недавних 60—70-х: Век цепей и раскованности, И удивитель-
ный век... (Р. Ипатова).
Замечание. Нужно сказать, что набор функциональных возможностей сло-
ва век как синонима поколения, значимого периода жизни общества, столетия...
отражает эволюцию самих представлений человека об истории и ее хронологии,
ср.: «Деление истории на периоды, ее „фрагментация” изначально базирова-
лась на отборе значимых событий, отделявших один период от другого. Следу-
ющий этап развития историографии как науки был связан с представлением об
«исторических эпохах», прежде всего древней, средней и новой истории... Объек-
тивная потребность в еще более дробных единицах исторического времени при-
вела к выделению соответствующих исторических периодов, характеризующихся
определенной целостностью. Одним из первых и наиболее широко используемых
в историографии временных отрезков такого типа является век» [Савельева,
Полетаев 1997: 228—229].
В свете нашей темы весьма любопытна отмеченная авторами тенденция к рас-
ширительному пониманию слов с точной количественной семантикой: «...сло-
во „столетие” может использоваться в расширительном смысле, не связанном с
периодом в сто лет, особенно во французском языке, — например, le Grand Siecle —
век Людовика XIV, depuis des siecles — испокон веков... современное историчес-
кое сознание не принимает жесткости, заданной веком-столетием, и в Новое вре-
мя хронологические границы столетий также начинают размываться» (Там же,
231). Фактор событийной мотивации неизменно сказывается и при периодизации
истории в терминах века-столетия, ср.: «Поскольку содержание века-столетия не
подчиняется жесткой хронологии, то, как бы ни разнились оценки века, как бы
велики ни были расхождения по поводу его духа, мало кто найдет начало века
в первом году столетия или его конец в девяносто девятом» (Там же, 239).
Эпоха
Из всех рассматриваемых нами слов этот синоним естественнее употребить,
если речь идет о продуктах человеческой деятельности, либо об артефак-
тах, ср.: Такой тип застроек типичен для эпохи (не *века) Александра', борьбу
можно вести именно с веком (= ‘людьми’), а не с эпохой Просвещения.
Если в употреблении слов дни и век просматривается — в большей или мень-
шей степени — указание на некоторый жизненный цикл человека/поколения,
на «возраст», то у слов эпоха и времена такой «психофизиологической» семан-
тики усмотреть нельзя, они не синонимичны «жизни». «Век» естественным
образом слагается из «дней» (ср.: дни века сего}, а «времена» и «эпоха» — нет;
их конституентами являются события.
Времена — это фон, условие, именно пространство жизни (ср. библей-
ское предупреждение .. .готовься преселиться от времен сих), а эпоха — это уже
оценка качества жизни, ее значимости. Из всех анализируемых слов только
эпоха способна к употреблению в позиции оценочного предиката, ср.: Год —
это целая эпоха (В. Набоков).
Жизнь в терминах времени: эпоха, дни, век, времена
831
БАС [17, 1904—1905] для этого слова выделяет особый, можно сказать не
временной, а именно «качественный» тип употребления — «быть эпохой»,
«составить эпоху», ср. из Пушкина («Барышня-крестьянка»): Для [уездной] ба-
рышни звон колокольчика есть уже приключение, поездка в ближайший город по-
лагается эпохою в жизни; Приезд богатого соседа есть важная эпоха для де-
ревенских жителей. Ср. также примеры: (из А. Герцена) Моцартова музыка
сделала эпоху, переворот в умах и (из Д. Каринского) ...в истории европейской
цивилизации крестовые походы создали эпоху. Вариантами этой же модели, как
кажется, являются и следующие примеры: [А" Бальмонту у нас особое чувство.
Бальмонт был наш поэт, поэт нашего поколения.] Он — наша эпоха (Н. Тэффи);
(об И. Анненском) Он — выразитель целой эпохи (С. Маковский). Все приведен-
ные случаи иллюстрируют важные отличительные черты эпохи — целостность,
законченность, самодостаточность. Именно они оказываются существенными
при освоении этого слова языком поэзии (и шире — литературы). Но об этом —
чуть ниже. Парадоксально, но именно в подобных случаях эпоха наиболее
близка к своему греческому этимону (елохц), имеющему значение «задержка,
остановка в счете времени, значительный момент» (цит. по [Фасмер, IV: 520]).
Эпоха — это нечто искусственно выделенное по признаку скорее не коли-
чественной (временной) протяженности периода, а качественной значимости
событий, которые конституируют этот период. Поэтому эпохой можно назвать
и отрезок времени, когда был написан «Пророк» (как это сделал Вл. Соловь-
ев), и период неолита. Ср. весьма характерный пример на тему периодизации:
В пережитой истории русской философии можно выделить три основных мо-
мента — три эпохи (Г. Флоровский). Эпоха не обязательно поляризуется на ось
человеческой жизни; в контексте научного исследования в применении к арте-
факту из всех рассматриваемых синонимов мы встретим только слово эпоха,
ср.: .. .такое различие в стилистической окраске речи... зависит... от общей сти-
листической системы, присущей определенной эпохе, или определенной литератур-
ной школе (Б. Томашевский); Барокко в целом есть именно упадочная и нетворчес-
кая эпоха... (Г. Флоровский).
Итак, эпохи практически лишены темпоральной семантики, но зато спая-
ны культурным (общезначимым в системе ценностей языкового коллектива)
содержанием. Можно сказать, в отношении эпохи идея времени «додумывает-
ся» нами на том основании, что время является условием существования лю-
бого объекта и, как следствие, универсальным понятийным заменителем самой
идеи существования. Если век это синоним жизни, то эпоха это синоним собы-
тия со знаком ‘важность’, ср. эпитет эпохальный. Эпохи могут быть историчес-
кими, эстетическими, научными, биологическими, космическими... — по ин-
тересующему говорящего содержанию.
Называние периода жизни какого-либо исторического персонажа эпохой
возможно в том случае, если этот персонаж занимается приоритетной для со-
циума, к которому принадлежит говорящий, деятельностью. Как кажется, та-
ковой является творчество: писателя, художника, исследователя. Поэто-
му в жизни Микеланджело естественно выделить эпоху создания Сикстинской
капеллы, а в жизни Суворова эпохи взятия Очакова выделить нельзя. Хотя, как
832
Е. С. Яковлева
мы знаем, можно говорить о временах Очаковских и покоренья Крыма. Впрочем,
при другой прагматической подоплеке, скажем, в лекции специалиста по во-
енному искусству, при обсуждении эволюции военно-тактических представле-
ний и под., соответствующий период в жизни Суворова, быть может, и коррек-
тно назвать эпохой. Но такое название придаст творческое осмысление этому
периоду.
Эпоха, в отличие от времен, подразумевает и некую динамику (развитие или
упадок), т. е. описывает предмет в его становлении. Вообще, эпоха неизменно
сохраняет, пусть иногда и в латентном состоянии, семантику ‘элемента перио-
дизации’ и в этом смысле является идеальным кандидатом для разного рода
биографических или исторических описаний. Весьма характерна периодизация
жизни и, творчества Пушкина — у разных авторов — в терминах эпох, ср.:
(у С. Бонди) В эту переломную эпоху (1823—1824) Пушкин написал много мрач-
ных, злых, раздраженных стихов...; (у Вл. Соловьева) Прямо подражал Пушкин
только одной из священных книг, именно «Песни Песней», но несомненно, что в ту
же эпоху он много читал и другие части Библии, особенно пророческие; (у В. Хо-
дасевича) Когда же мы подходим к последней эпохе его жизни, к истории жена-
того Пушкина, то мы наблюдаем несомненное зарождение еще какого-то нового
периода в его творчестве. Естественным продолжением такой «периодизации»
являются понятия до- и послепушкинской эпох, ср. у М. Волошина: русские поэты
послепушкинской эпохи.
Времена
В отличие от других рассмотренных нами слов, времена свободно исполь-
зуются в повседневной разговорной практике, прилагаясь к широкому кругу
объектов, называя и историческое, и социально-бытовое. Времена могут «при-
сваиваться», квалифицироваться как наши, независимо от исторической зна-
чимости предмета речи, ср. два круга примеров: 1) Сторонника феодальной
аристократии в нашу эпоху нужно было бы признать сумасшедшим (Н. Бердя-
ев); Тяготение нашей эпохи к гуманизму... (О. Мандельштам); В наш век, вы зна-
ете, и слезы преступленье... (Пушкин) и 2) Теперь мы можем справедливо И Ска-
зать, что в наши времена И Супругу верная жена, И Друзья мои, совсем не диво
(Пушкин).
Коль скоро речь зашла о «присвоении» временного отрезка, пунктирно, не
вдаваясь в детали, отметим разницу между словами времена и время в этом во-
просе; это сопоставление призвано высветить специфику слова времена. О вре-
мени с большей легкостью, чем обо всех остальных синонимах, можно говорить
как о моем, твоем, его... при описании какого-либо аспекта жизни частного
лица. Время может определяться через самые разные события: время соревнова-
ний, экзаменов, встреч, приема пищи... Времена же требуют от событийного опре-
делителя хоть какой-либо общезначимости, например: Времена КВН-ов и школь-
ных олимпиад прошли. Времена всегда прилагаются к жизни социума или же
к жизни частного лица на фоне жизни социума, ср.: ...в те времена в наших кра-
ях в женской красоте больше всего ценилась бровастость, глазастость и длинно-
Жизнь в терминах времени: эпоха, дни, век, времена
833
косость (Ф. Искандер). Свое прошлое человек — как частное лицо — может опи-
сывать и в терминах времени, и в терминах времен, но выбор того или другого
«термина» будет определятся предметом речи, ср.: В те времена!в то время у меня
еще не было компьютера. Времена задают некоторую соотнесенность с общим
контекстом жизни: «все тогда жили небогато»; «компьютеров вообще было ма-
ло» и под. О сугубо «личном» предмете в терминах времен говорить менее есте-
ственно, ср.: В то время я познакомился с одним человеком!был влюблен в подругу
моей сестры... Времена в таком контексте придавали бы рассказу «историч-
ность», большую значимость и отстояние во времени от момента речи4.
В отличие от эпохи, период, называемый словом времена, в принципе, мо-
жет и не иметь какого-либо событийного наполнения (того, что в отношении
эпохи называлось культурно-историческим содержанием), ср. выражение с не-
запамятных времен. В подобных случаях можно усмотреть связь времен со вре-
менем априорным, онтологическим (библейскими временами), ср. у Н. Бердя-
ева: Последнюю свободу узнают лишь последние времена.
Вместо заключения
(слова-названия времени и механизмы метафоризации)
Итак, мы наметили — пусть и весьма эскизно — тот смысловой спектр, ко-
торый задают слова дни, эпоха, век, времена при описании жизни в терминах
времени. Сам этот переход на язык времени при разговоре о жизни свидетель-
ствует и о некоем ее постижении, о своего рода наивной философии, занятие
которой в меньшей степени присуще нашей повседневной разговорной (= «ути-
литарной») практике и в гораздо большей степени характеризует язык ли-
тературы, язык поэзии, в конечном счете — язык книги. Именно в этом языке
метафора, прежде всего авторская, расширяет возможности употребления слов-
названий времени. Являясь, по выражению И. Бродского, «орудием языка», поэт
в подобных случаях опирается на какие-то скрытые от обыденного взгляда се-
мантические (= языковые) возможности данных слов. Остановимся на этом во-
просе и начнем издалека — с метафоры, так сказать, «общеязыковой», как пра-
вило стершейся, потерявшей живую связь с образным прототипом.
Из всех наших слов наименьшей идиоматичностью обладает эпоха, посколь-
ку — в силу более позднего вхождения в язык и сугубо книжного источника
заимствования — ее значение совсем не связано с мифопоэтическими моделями
времени. Любопытно, что этот фактор повлиял и на выбор предиката к эпо-
хе'. о временах, веке, днях можно сказать: пришли, прошли, ушли5; об эпохе же
4 В. А. Плунгян отмечает «интересную корреляцию между близостью к моменту речи
(«эпохе говорящего») и единственным числом: в русском языке равно возможно в те
времена (если речь идет о детальной характеристике некоторой отдаленной эпохи) и
в то время (если говорящий просто противопоставляет один отдаленный временной пе-
риод другому...), но показатели ближнего дейксиса сочетаются только с единственным
числом: в это время, но не *в эти времена...», см. [Плунгян 1997: 116].
5 Оговоримся, выбор того или иного предиката при слове дни (дни прошли/ушли/кончи-
лись...) определяет разное их прочтение: кончились — количественное, точное (Кончились
53 - 3595
834
Е. С. Яковлева
следует говорить кончилась. Даже в известных строчках из песни (Шевчука)
Последним костром догорает эпоха речь идет о времени, которое кончается
(иссякает), а не уходит.
В поэтическом языке, с его авторскими метафорами, эпоха обладает ярким
потенциалом персонификации и часто выступает как метонимический аналог
человека (общества), например: Я говорю с эпохою, И Но разве душа у ней пень-
ковая (О. Мандельштам); Когда погребают эпоху, И Надгробный псалом не зву-
чит, И Крапиве и чертополоху!I Украсить ее предстоит (А. Ахматова); Верно,
что то была очень впечатлительная эпоха (Г Флоровский); Розанов разошелся
с эпохой первой русской революции, и эпоха не приняла его (А. Николюкин); ср.
такие выражения, как грех, настроение, заблуждение эпохи', эпоха отучила/на-
учила...; сопереживание эпохе.
Освоение слова эпоха языком поэзии весьма ярко демонстрируют широко
известные примеры из А. Ахматовой: ... Тебе улыбнется презрительно Блок — И
Трагический тенор эпохи и Меня, как реку, жестокая эпоха повернула, И И я сво-
их не знала берегов. В последнем случае за эпохой скрывается не просто актив-
ная сила, но то, что вышло из-под контроля людей, хоть и является продуктом
их деятельности.
На возможность персонификации — кроме прочего — влияет и формаль-
ная числовая характеристика слова. Так, несмотря на связь с мифопоэтической
моделью мира, слово времена в современном языке не употребляется персони-
фицировано. Здесь ему на смену приходит время, числовая характеристика
которого с большей легкостью поддается метафорическому переосмыслению
в духе персонификации, ср. с приведенными ранее библейскими примерами
живых активно действующих времен такие: [Пастернак о Рильке] Время его не
заказывало, а вызывало; [из К. Рылеева] Старайтесь разгадать цель жизни че-
ловека, // Постичь дух времени и назначенье века. Ср. также выражения: идти
в ногу со временем; зов1вызов времени; конфликт со своим временем и под.
Век по указанным возможностям сближается с эпохой и временем и проти-
вопоставлен временам и дням, например: Это была болезнь века, революционное
помешательство эпохи (Б. Пастернак); И я не имею претензий И Ни к веку, ни
к тем, кто вокруг (А. Ахматова).
Литература
БАС — Словарь современного русского языка АН СССР: В 17 т. М.; Л., 1950— 1965.
Падучева 2000 — Е. В. Падучева. Пространство в обличии времени и наоборот:
(к типологии метонимических переносов) // Логический анализ языка: Языки про-
странств. М., 2000.
дни экзаменов), прошли — обобщенное {Мои дни прошли; Прошли дни испытаний), ср.
(из Пушкина): ...а кажется, прошли И Дни мрачных бурь, дни горьких искушений. Впро-
чем, в данном случае мы имеем дело скорее с тенденцией к интерпретации, чем с пра-
вилом. Ср. у В. Розанова: Скоро кончатся дни мои (слово дни здесь синоним жизни и
используется с тем же предикатом, что и жизнь) и Мои дни прошли (в этом случае
Жизнь в терминах времени: эпоха, дни, век, времена
835
Плунгян 1997 — В. А. Плунгян. Время и времена: к вопросу о категории числа // Ло-
гический анализ языка: Язык и время. М., 1997.
Савельева, Полетаев 1997— И. М. Савельева, А. В. Полетаев. История и время.
В поисках утраченного. М., 1997.
Словарь языка Пушкина. М., 1959—1961. Т. I—IV.
Фасмер 1964—1973 — М. Фасмер. Этимологический словарь русского языка. Т. 1—
IV. М„ 1964—1973.
Яковлева 1994 — Е. С. Яковлева. Фрагменты русской языковой картины мира: (мо-
дели пространства, времени и восприятия). М., 1994.
Яковлева 1995 — Е. С. Яковлева. Час в русской языковой картине времени // Вопр.
языкозн. 1995. № 6.
Яковлева 1995а — Е. С. Яковлева. День и час: время Ветхого и Нового Завета // Со-
творение мира и начало истории в апокрифической и фольклорной традиции: (на ма-
териале славянских и еврейских текстов): Сб. тезисов. М., 1995.
дни — синоним слова время в значении названия периода активной деятельности, вре-
менного отрезка, благоприятного для субъекта, именно времени жизни, а не прозябания).
И в том и в другом случае дни понимаются обобщенно, а выбор предиката (кончатся!
прошли) связан с более тонкими смысловыми нюансами.
53*
О НАУЧНОМ ТВОРЧЕСТВЕ Н. Д. АРУТЮНОВОЙ
Научная деятельность крупнейшего языковеда-теоретика нашей страны
Нины Давидовны Арутюновой длится уже полвека (если отсчитывать срок
этой деятельности как минимум с защиты кандидатской диссертации в 1953 г.).
Попытаемся же хотя бы в общих чертах обозначить контуры всего сделанно-
го Ниной Давидовной за эти полвека1. А сделано ею чрезвычайно много и при-
том сделано на высочайшем уровне проникновения в суть дела — на таком
уровне, который для абсолютного большинства коллег представляет собой не-
досягаемый образец.
На первом этапе своего творчества (1950—1960-е гг.) Н. Д. А. уделяет специ-
альное внимание проблемам испанского словообразования (в частности, слово-
сложению, понятию системы в словообразовании, обратному словообразованию,
несобственной деривации, понятию основы), морфологии основ в испанском
языке, испанско-русской лексикографии, обратным словарям иберо-романских
языков и общей теории обратных словарей, теории словообразовательной про-
дуктивности, грамматической парадигматике испанского глагола и имени.
Интерес к испанскому языку продолжается и в работах Н. Д. А. последу-
ющих лет: это и практическое пособие, посвященное трудностям перевода с ис-
панского языка на русский, и ряд кратких очерков испанского языкового строя
для изданий энциклопедического характера, и описание многих аспектов ис-
панской грамматики: рода и числа существительных, спряжения глагола, сис-
темы глагольных времен, синтаксической эмфазы, «непрямых отношений
в синтаксисе» (т. е. косвенной предикации в копредикативной позиции) и
«синтаксического стяжения», испанского модального диалога, семантическо-
го согласования между членами предложения, вторичных предикатов и др.
Н. Д. А. обосновала разграничение задач морфемного анализа основ и сло-
вообразовательного анализа. В результате в отечественную дериватологию
фактически был введен принцип анализа по непосредственным составляющим.
Идеи Н. Д. А. давно стали классикой отечественной дериватологии, повлияв
на разработку проблем словообразования в отечественной лингвистике.
Специальные работы Н. Д. А. посвящены таким фундаментальным пробле-
мам общей морфологии, как критерии выделения аналитических форм.
1 См. отдельный библиографический обзор трудов Н. Д. А., публикуемый в составе
настоящего сборника на с. 846—879. С целью компактности в тексте настоящего ана-
литического обзора прямых библиографических ссылок не делается.
838
С. А. Крылов
В 1960-е гг. Н. Д. А. интенсивно занимается историей лингвистического
структурализма, сосредоточивая свое внимание на структуралистских теори-
ях грамматики, разработанных европейскими и американскими учеными в се-
редине XX в., и рецензируя некоторые книги, в которых были разработаны
оригинальные концепции языковой структуры (А. Жюийян, Л. Прието и др.).
Особое внимание было при этом уделено истории грамматических концепций
американского дескриптивизма и раннего трансформационализма, а также
стратификационной модели С. Лэма. Очерки Н. Д. А. не просто обозревают ра-
боты отдельных авторов, но ориентированы на вскрытие динамики развития
самих идей: тщательно прослеживается эволюция самого концептуального ап-
парата общей теории грамматики. Обобщающая картина структурного под-
хода к грамматике в отличие от работ доструктуралистского этапа представ-
лена в работах 1963 г. (о структурных и традиционных методах в грамматике),
1964 г. (об истории американского структурализма), 1967 г. (об истории струк-
турной лингвистики в СССР) и 1973 г. (обобщающий обзор методов структур-
ного анализа).
Один из наиболее поучительных сюжетов этих исследований — история
структуралистских попыток разработать теорию простейших значимых единиц
языка и постепенное осознание того, насколько существенное место в языке за-
нимает феномен «асимметрии знака» (в синхронном аспекте), прямо вытека-
ющий из основных закономерностей языковой эволюции — закона «деформа-
ции знака», «разобщения сторон знака», «смещения» (в диахронном аспекте).
Тем самым ученые разных направлений, пытавшиеся создать теорию мини-
мальных знаков на основе идеи двусторонности знака, в результате попыток
учесть асимметрию знака парадоксальным образом так или иначе были обре-
чены на фактический отход от первоначального стремления к соблюдению
принципа двусторонности знака.
Не ограничиваясь анализом идейной эволюции лингвистики, Н. Д. А. по-
строила свою оригинальную общую концепцию языковых (в частности, грам-
матических) единиц и отношений.
Интерес к критериям выделения морфемы, нацеливший внимание Н. Д. А.
на общие проблемы деформации и эволюции языкового знака, естественным
образом перерос в интерес к более общему вопросу о специфике языкового зна-
ка по сравнению со знаками искусственных знаковых систем, обеспечивающей
естественному языку его уникальное место среди систем человеческого обще-
ния. Эти черты, не диктуемые прямо семиотической функцией языка как тако-
вой, являются постоянными и неизбежными свойствами языков естественных
в отличие от языков искусственных. Именно присутствие этих черт требует
применения в лингвистике таких структурных методов, которые оказывают-
ся излишними при анализе исусственных систем сигнализации.
Интерес Н. Д. А. к синтаксической проблематике проходит сквозь все эта-
пы ее научной деятельности, развиваясь, как видно из нижеследующего переч-
ня, в сторону постепенного усложнения и восхождения от синтаксиса простей-
значимых единиц к синтаксису все более и более сложных единиц речи:
О научном творчестве Н. Д. Арутюновой
839
(а)	от попутного обращения к синтаксической проблематике в связи с ме-
ханизмами образования испанских композитов в работах 1953—1961 гг. (мож-
но сказать, что на этом этапе в центре внимания стоял как бы «синтаксис»
корневых морфем в составе сложного слова) Н. Д. А. постепенно переходит
к изучению
(б)	синтаксиса частей речи (в работах 1961—1962 гг. о сочетаниях типа el
pajaro mosca, о синтаксической сочетаемости слов в испанском языке), а от
него — к изучению
(в)	синтаксиса членов предложения, в том числе
(в') синтаксиса членов предложения (начиная с работы 1963 г. о сопостави-
тельном синтаксисе романских языков) и
(в") синтаксиса членов эмфатических конструкций (начиная с работы 1966 г.
о синтаксической эмфазе в испанском),
(г)	синтаксиса компонентов связного текста (= «дискурса»),
(г') синтаксиса компонентов прозаического монологического текста (начи-
ная с работ 1969—1972 гг. о синтаксических типах художественной прозы),
(г") синтаксиса реплик диалогической речи (начиная с работ 1970 - 1972 гг.
о диалогических репликах-реакциях на диалогические реплики-стимулы), на-
конец, к
(д)	оригинальной обобщающей (интегральной) теории синтаксиса, вопло-
тившейся в ряде фундаментальных трудов 1969—1983 гг.
Труды Н. Д. А. по общей теории синтаксиса (1969—1983) имеют основопо-
лагающее значение для осмысления синтаксических проблем в нашей теорети-
ческой лингвистике. Они ознаменовали наступление новой эпохи в теории син-
таксиса.
Примечательной чертой исследований Н. Д. А., посвященных общей теории
синтаксиса, являются следующие.
1)	Обосновано различение номинативного и коммуникативного аспектов
предложения и убедительно показана несводимость содержательного аспекта
предложения к его номинативной стороне.
2)	Показана специфика пропозитивной номинации в отличие от предметной.
3)	Показано, что сама семантическая структура знаменательных слов на-
сквозь пропитана ориентацией на выполнение разных логико-коммуникатив-
ных ролей в составе высказывания.
В связи с этим Н. Д. А. выдвинула тезис, оказавшийся исключительно важ-
ным для современной семантики: само речевое значение слова зависит от его
коммуникативной функции в высказывании. Несколько упрощая формулиров-
ку ради ясности, можно выразить эту общую тенденцию следующим образом.
Элементы предложения, имеющие в нем идентифицирующую функцию (т. е.
выступающие в роли темы сообщения, а в коммуникативно нейтральных пред-
ложениях это будут обыкновенно подлежащие), реализуют в предложении свое
денотативное значение, т. е. выступают в качестве знакового заместителя пред-
мета. Элементы же, выполняющие в предложении предикатную роль (т. е. ремы
сообщения, а в коммуникативно нейтральных типах это будут обыкновенно
840
С. А. Крылов
сказуемые), реализуют в предложении свое сигнификативное значение, т. е. не
служат знаковым субститутом предмета.
Именно идентифицирующим характером темы (и коммуникативно немар-
кированного подлежащего) объясняется тот факт, что в тех случаях, когда это
разрешено языковой нормой, тема может быть опущена или заменена прямым
указанием на предмет (дейксисом). «Речевое значение» (т. е. референцию) иден-
тифицирующих слов можно сблизить со значением имени собственого — т. е.
с указанием на единичный предмет (с той разницей, что у имен собственных это
свойство пронизывает почти все случаи их употребления в речи).
Сигнификативным характером значения ремы (и коммуникативно немар-
кированного сказуемого) объясняется то, что употребляемое в этой позиции
существительное не заключает в себе конкретных сведений о денотате, а вы-
деляет у него какой-то один признак.
Из рассмотренных примеров Н. Д. А. делает следующий вывод. Номинатив-
ная специфика предложения (и, по определению, его номинативных эквивален-
тов) состоит в непредметности (абстрактности) их значения. Этот признак про-
тивополагает пропозитивную номинацию существительным предметного
значения и образованным на их основе словосочетаниям, составляющим ядро
лексической номинации.
Уровень значения слова согласно Н. Д. А. зависит от его коммуникатив-
ной роли в высказывании. Идентифицирующая функция предполагает обога-
щение значения конкретными признаками денотата, а предикативная функция,
напротив, выявляет сигнификативное (классифицирующее) значение слова. Эта
мысль впоследствии будет развита в работах Н. Д. А. (1973, 1976, 1980 и др.)
по лексической семантике. Здесь, как и в других сферах, можно с уверенностью
говорить об открытии целой области для научных исследований, так как ра-
нее эта сфера фактически не затрагивалась.
Примечательными особенностями работ Н. Д. А. по теоретическому синтак-
сису (в отличие от многих других направлений исследований) являются такие
черты:
(а)	постоянное органическое единство формального и содержательного ас-
пекта исследования (в сочетании с умением при необходимости провести между
ними четкое различие) (в отличие от некоторых направлений исследований,
порой грешащих отрывом этих сторон друг от друга);
(б)	понимание неразрывной связи между проблемой классификации т. н.
«членов предложения» и феноменом т. н. «актуального членения», выразивше-
еся в подведении той и другой области под единое понятие «коммуникативного
аспекта предложения» (выдвинутое еще в 1971 г.) (в отличие от весьма многих
направлений синтаксической мысли, неправомерно отрывающих эти два аспек-
та друг от друга или пытающихся даже объявить «собственно синтаксисом»,
«настоящим синтаксисом» лишь синтаксис в отвлечении от коммуникативной
нагрузки);
(в)	осознание ключевой роли, которую играет тип лексического значения
слова для возможности заполнения этим словом той или иной синтаксической
(и одновременно логико-коммуникативной) позиции;
О научном творчестве Н. Д. Арутюновой
841
(г)	повышенное внимание к простейшим типам предложений (а именно
к однословным и двусловным), проливающим свет на самую суть феномена
предложения, которое проявилось в двух тенденциях, а именно:
(г') Н. Д. А. поняла принципиальную важность однословных высказываний
для постижения сути референциального (номинативного) аспекта предложения
(в отличие от распространенного заблуждения некоторых теоретиков, сводя-
щих сущность синтаксических явлений к синтагматической, т. е. сочетаемост-
ной деятельности — т. е. к комбинированию слов);
(г") при изучении синтагматического (комбинаторного, сочетаемостного)
аспекта синтаксиса в центре внимания Н. Д. А. оказались простейшие (ядер-
ные, элементарные, а именно бинарные) сочетания слов, образующие ядро
предложения — в полном соответствии с традициями «логического подхода»
(субъект + предикат суждения) и «психологического подхода» (опорное пред-
ставление + новое представление), проливающие свет на центральное (важ-
нейшее) синтаксическое отношение, без познания которого едва ли возможно
понять сущность синтаксических отношений вообще (в отличие от тех направ-
лений синтаксической теории, в которых многообразие изучаемых синтакси-
ческих отношений между членами словосочетаний порой заслоняет воистину
ядерную часть синтаксиса);
(д)	Н. Д. А. привлекает для изучения синтаксиса логический (а также пси-
хологический и философский) понятийный аппарат весьма активно, но никогда
не придает ему самодовлеющей ценности; в частности:
(д') в готовом виде используются те и только те элементы логических кон-
цепций, которые позволяют лучше понять именно специфику содержательной
стороны естественноязыковых единиц (иначе говоря, использование тех или
иных формализмов допускается только при условии, что они не сковывают
исследование, а помогают ему);
(д") смело и широко используются элементы разных логико-философских
подходов при условии их нацеленности на вскрытие специфики обыденного
языка (иначе говоря, не делается априорного ограничения на то множество
формальных теорий, к которым допустимо обращаться).
В работе «Синтаксис» (1972) показана тесная взаимосвязь четырех основ-
ных компонентов синтаксического механизма языка. Это номинация события,
актуализация высказывания, выражение логико-коммуникативной направлен-
ности мыслительного акта и выражение коммуникативной цели высказывания.
В книге «Предложение и его смысл» (1976) выявлены важнейшие логико-
синтаксические отношения, лежащие в основе главных логико-синтаксических
типов предложений. Это отношение экзистенции, лежащее в основе бытийных
предложений (анализу которых была посвящена также специальная моногра-
фия), отношение характеризации, отношение наименования и отношение тож-
дества (лежащее в основе предложений тождества). Фундаментальная логичес-
кая роль именно этих типов предложений обусловлена тем, что они отражают
отношения между основными компонентами знаковой ситуации: действитель-
ностью (миром предметов), мышлением (миром понятий) и языком (миром
имен). Бытийные высказывания связывают понятие с действительностью,
«42
С. А. Крылов
характеризующие подводят предметы действительности под те или иные по-
нятия, именующие приписывают предметам имена, идентифицирующие выра-
жают тождество предмета самому себе.
Этот новаторский подход произвел подлинную научную революцию в об-
ласти сентенциальной семантики.
Один из самых существенных тезисов работы Н. Д. А. 1976 г. — это вывод
о том, что изменение коммуникативного фокуса высказывания влечет за собой
коренное преобразование его логической природы. Так, Петя разбил окно —
характеризующее суждение, а Окно разбил Петя — суждение о тождестве; Яб-
лони растут в саду — суждение о локализации, а В саду растут яблони —
бытийное суждение. Поэтому, в частности, биноминативные суждения могут
выражать экспликацию (дефиницию), если отправной точкой служит объясня-
емое имя (Гардероб — это платяной шкаф', Ромб есть равносторонний четы-
рехугольник. ..), а могут и, наоборот, выражать «именование» («номинацию»),
если отправной точкой является описание предмета, а ремой служит его имя
(Платяной шкаф [называется//есть] гардероб', Равносторонний четырехугольник
[есть//называется] ромб). Из этого, в частности, следует, что логический ана-
лиз предложения в отвлечении от его коммуникативной перспективы может
существенно исказить его смысл.
В трудах Н. Д. А. второй половины 1970-х гг. разработана функциональная
типология лексических значений. Эта типология базируется на той различной
роли, которую лексические значения слов играют в логико-коммуникативном
акте (т. е. в структуре суждения). В первую очередь выделяется два важнейших
типа значений — идентифицирующие значения (связывающие слово с действи-
тельным миром) и предикатные значения (связывающие слово с человеческим
мышлением о мире). Внутри этих типов выделяются более тонкие подтипы
(таксономические и функциональные, реляционные и характеризующие значе-
ния). Такой подход к лексическим значениям знаменательных слов, при кото-
ром в основу кладется логико-коммуникативная функция слова в предложении,
имел революционное значение для всей лексической семантики как научной
дисциплины.
В книге «Типы языковых значений. Оценка. Событие. Факт» (1988) Н. Д. А.
напрямую обратилась к тем проблемам, которые встают перед исследователем
при попытке понять и систематизировать препозитивные значения — то
есть значения, связанные с предложением и его номинативными производны-
ми (отпредикатными именами с так называемым абстрактным значением).
Такое направление исследования потребовало обратиться к широкому кругу
вопросов, традиционно воспринимавшихся как экстралингвистические, —
а именно к вопросам, касающимся самой природы человека: его эмоциям и
менталитету, этическому и эстетическому началам, системам ценностей, про-
цессам восприятия и познания мира.
Дальнейшее движение научной мысли Н. Д. А. (воплотившееся в ее моно-
графии «Язык и мир человека» 1998 г.) охватывает все более разнообразный
круг проблем, связывающих язык с природой человека. Общая идея соотне-
сения языковых явлений с человеческой способностью осмысления мира и
О научном творчестве Н. Д. Арутюновой
843
рассуждения о мире, с общей системой человеческих ценностей и норм, позво-
лила, в частности, систематически описать типы тропов (метафора, сравнение,
метонимия), а также осветить закономерности формирования таких общесеми-
отических понятий, как образ, символ и знак. Тщательный логико-философский
анализ семантики логической связки составляет основу для постижения таких
центральных понятий, как истинностная оценка суждений, а также — более ши-
роко — для понимания специфики философских понятий истины и правды.
В целом подход Н. Д. к семантике, получивший название концептуального
анализа, позволил не только ставить и решать собственно лингвистические
задачи. Он имеет и гораздо более далеко идущие последствия для нескольких
наук, лежащих за рамками узко понимаемой лингвистики: речь идет о решении
ряда важных задач философии. Перед нами — образец не просто удачной по-
становки задач, решаемых дисциплинами логико-философского круга (логи-
ки, психологии, этики, эстетики, герменевтики) (такая постановка задач была
в общем плане намечена философами Оксфордской школы, в первую очередь
Дж. Остином), но и успешной реализации самой этой программы. Иначе го-
воря, можно сказать, что философские задачи здесь не только ставятся, но и
успешно решаются. Это касается не только книг и статей Нины Давидовны, но
и ее неутомимой деятельности как организатора рабочей группы «Логический
анализ языка», которая вот уже семнадцать лет (с 1986 г.) ежегодно штурмует
казавшиеся ранее неприступными философские бастионы.
Обращение к логическим основаниям языка означало не только выявление
единой и неизменной системы закономерностей человеческого мышления, до-
ступ к которой возможен только через анализ естественного языка. В процессе
такого исследования оказалось необходимым обратиться к тому, как в языке
отражается все духовное содержание и опыт человека, включая его эмоцио-
нальные состояния, этические принципы поведения, процессы чувственного и
эстетического восприятия мира. Одновременно было развернуто тщательное
изучение прагматического аспекта языка, в первую очередь коммуникативных
целей высказываний. Включив в свою орбиту изучение «житейской логики» и
логики практического рассуждения, психологических механизмов, непосред-
ственных коммуникативных ситуаций, логический анализ языка существенно
раздвинул свои рамки, все больше и больше «погружаясь в жизнь».
Внимание именно к живой речи, к специфике обыденного языкового обще-
ния, к «естественной логике» выгодно отличает подход к логическому анали-
зу, разработанный Ниной Давидовной, от тех предшествующих традиций ло-
гического анализа, в центре которых находились либо формулы некоторого
заранее заданного искусственного логического метаязыка, либо — в лучшем
случае — правила соотнесения формул этого искусственного метаязыка с выс-
казываниями на естественном языке. Не отрицая актуальности и необходимо-
сти исследований в рамках «искусственно-логического» (априорного) подхо-
да (этот подход отнюдь не исчерпал своих богатых возможностей), следует
обратить внимание на то, что одностороннее преобладание «искусственно-
логического» подхода во многих семантических работах (1960—1970-х гг.)
постепенно (примерно во второй половине 1970-х гг.) стало ощущаться как
844
С. А. Крылов
фактор, сковывающий возможности семантических исследований. Поэтому «ес-
тественно-логический» (условно говоря, апостериорный) подход Н. Д. А. к за-
дачам логико-семантического анализа, разработанный ею за последние тридцать
лет, означает наступление воистину новой эпохи в современной семантике.
Основные достижения Н. Д. А. в период деятельности ее семинара охва-
тывают:
1)	логико-прагматическое изучение пропозициональных установок — мен-
тальных {знать, думать, считать, полагать), перцептивных или сенсорных {ви-
деть, слышать), волитивных, прескриптивных и т. п. в работах 1986—1989 гг.;
2)	анализ культурных концептов, определяющих практическую философию
человека {истина, правда, ложь, свобода, судьба, зло, добро, закон, порядок, бес-
порядок, долг, грех, вина, добродетель, красота и т. п.) в работах 1990—1991 гг.;
3)	исследование антропоцентрической языковой категоризации основных
типов целесообразной деятельности (а именно реальных действий, ментальных
действий и речевых действий) в работах 1991—1993 гг.;
4)	изучение проблемы истинности и истины, а также естественноязыковых
средств уклонения от истинности (приблизительности, обобщенности, модаль-
ной и количественной неопределенности) в работах 1994 г.;
5)	анализ языковых концептуализаций времени в лексике и грамматике раз-
ных языков, в частности, концептуализации движения в физическом, социаль-
ном и ментальном пространстве (в работах 1997—1998 гг.);
6)	исследование слов пространственной семантики {высокий, низкий, широ-
кий, узкий, длинный, короткий, прямой, кривой) и их метафорических возможно-
стей {путь, левый, правый, передний, задний, верхний, нижний...) в работах вто-
рой половины 1990-х гг.;
7)	выявление закономерностей языковой концептуализации образа челове-
ка, в первую очередь его внутреннего мира {душа, дух, сердце, стыд, совесть,
ум, рассудок...) в работах 1996—1997 гг.;
8)	систематизацию моральных и этических концептов {добро, зло, справед-
ливость, долг, грех, позор, порок, добродетель, чистота...), рассуждений о нрав-
ственности, деонтической логики, типов этических оценок, деонтических норм
и ценностных суждений в работах 1998 г.;
9)	описание концептов начала и конца, старого и нового, первого и после-
днего с их разнообразными коннотациями в работах 2000 г.;
10)	реконструкцию моделей мира, формируемых понятиями космоса (поряд-
ка) {норма, закон, правило, гармония, организованность, аккуратность...) и ха-
оса (беспорядка) {аномалия, девиация, отклонение, нарушение, суета, бедлам,
безалаберность, случайность, дисгармония...);
11)	систематизацию средств эстетической оценки, как положительной {кра-
сота), так и отрицательной {безобразие) в работах 2002 г.;
12)	описание сферы количественных значений в работах 2003 г.
Понять и эксплицировать методологические основания «естественно-логи-
ческого» подхода к семантике — задача пока еще не решенная и даже, види-
мо, почти не поставленная. В порядке предварительного замечания обратим
внимание на то, что особенностями этого подхода являются:
О научном творчестве Н. Д. Арутюновой
845
внимание к различиям в коммуникативной роли слова в высказывании;
внимание к изучению вещных коннотаций слов абстрактной семантики, вы-
являемых при анализе их несвободной сочетаемости (особенно в текстах, пост-
роенных с использованием выразительного приема развернутой метафоры);
внимание к высказываниям философов, писателей, поэтов о семантике слов
обыденного языка, в которых авторы выказывают не просто языковую инту-
ицию, но и повышенную способность к языковой рефлексии.
Последняя особенность «естественно-логического» подхода приводит к тому,
что Н. Д. А. активно привлекает в качестве источника идей о языке не только
традиционные виды источников (к которым относятся (а) иллюстративные ци-
таты из художественной литературы и из обыденной речи и (б) наблюдения дру-
гих лингвистов над языком), как это делается и в других научных направлени-
ях, но также и нетрадиционный вид источников: «н е и л л ю с т р а т и в н ы е»
цитаты из философов и писателей, в которых делается попытка эксплицировать
смысл естественноязыковых единиц.
Стиль Нины Давидовны характеризуется постоянными органичными пере-
ходами от общего к частному и обратно: от глобальных проблем лингвистики
и философии к анализу конкретных слов, грамматических конструкций и интер-
претации художественных текстов. Это происходит неизменно с поразительным
изяществом и искрометным остроумием. В ее работах постоянно используется
техника метафор и персонификаций, выступающая в качестве важного познава-
тельного средства в тех областях знания, в которых Н. Д. А. прокладывает но-
вые пути. А такое прокладывание новых путей для творчества Нины Давидов-
ны в высшей степени характерно.
Нина Давидовна — не просто блистательный ученый, но и удивительная
личность. В ней гармонично соединяются глубокая поглощенность любимым
делом и исключительно доброжелательное отношение к окружающим, пре-
дельная скромность и неизменное собственное достоинство, чувство юмора и
глубина философского проникновения в суть дела. Она, как никто другой,
умеет абстрагироваться от всего суетного и второстепенного (в языке, в науке,
в жизни), концентрирует внимание на сущностных аспектах и при этом никогда
не теряет из виду зримую поверхность живого языка.
Сегодня Нина Давидовна находится в расцвете реализации своего творчес-
кого дара. Друзья, ученики и коллеги желают ей доброго здоровья и новых
блистательных успехов на ниве лингвистики и смежных с ней философских
дисциплин.
С. А. Крылов
БИБЛИОГРАФИЯ НАУЧНЫХ РАБОТ Н. Д. АРУТЮНОВОЙ
0. Предварительные замечания
При составлении настоящего указателя был существенно использован «Библиогра-
фический список работ Н. Д. Арутюновой», опубликованный в составе книги «Язык
и мир человека» (с. 874—881). Этот список был взят за основу, несколько исправлен,
дополнен и преобразован композиционно.
В основную часть (I) включены книги, учебные пособия, статьи, разделы коллектив-
ных монографий, обзоры, биографические очерки, рецензии, хроникальные заметки.
Далее (в частях II и III) дан список переводческих и редакторских работ.
Работы перечислены в хронологическом порядке, с использованием сквозной нуме-
рации. Внутри одного года работы упорядочены по жанрам в следующем порядке:
научные монографии, учебные пособия, научные статьи, главы в составе коллективных
монографий, энциклопедические статьи, обзоры, биографические очерки, воспомина-
ния, рецензии, хроникальные заметки, тезисы докладов, переводы работ на иностран-
ные языки, переиздания работ прошлых лет.
При составлении библиографии учтены не только первоначальные издания работ,
но и их переиздания (как переработанные, так и репринтные). При нумерации реприн-
тов использован принцип дополнительной нумерации публикаций. Свой дополнитель-
ный номер приписывается каждому переизданию публикации, причем его цифровая
часть совпадает с цифровым номером первоначальной публикации, а дополнительный
буквенный индекс «а» означает репринт. Начиная с первого репринта нумерация ста-
новится двойной и пишется через косую черту: перед косой чертой идет нумерация
публикаций, не являющихся репринтами, а после косой черты — сквозная нумерация
всех публикаций, включая репринты.
При библиографическом описании книг и наиболее крупных статей помимо стан-
дартного описания дается краткая аннотация-оглавление, описывающая содержание
глав, разделов и подразделов данной работы. Она набирается петитом, идет вслед за
астериском после номера соответствующей публикации и не подлежит самостоятель-
ной нумерации.
В тексте настоящей библиографии использованы следующие сокращения:
БСЭ-8 - - Большая Советская энциклопедия. Т. 8: Дебеторы — Евкалипт / Под ред.
А. М. Прохорова. М.: Советская энциклопедия, 1972.
БСЭ-9 — Большая Советская энциклопедия. Т. 9: Евклид — Ибсен / Под ред. А. М . Про-
хорова. М.: Советская энциклопедия, 1972.
БСЭ-10 — Большая Советская энциклопедия. Т. 10: Ива — Италики / Под ред. А. М. Про-
хорова. М.: Советская энциклопедия, 1972.
БСЭ-23 - Большая Советская энциклопедия. Т. 23: Сафлор — Соан / Под ред. А. М. Про-
хорова. М.: Советская энциклопедия, 1976.
БСЭ-25 — Большая Советская энциклопедия. Т. 25: Струнино — Тихорецк / Под ред.
А.	М. Прохорова. М.: Советская энциклопедия, 1976.
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой
847
БСЭ-29 — Большая Советская энциклопедия. Т. 29: Чаган — Экс-Ле-Бен / Под ред.
А. М. Прохорова. М.: Советская энциклопедия, 1978.
БСЭ-30 — Большая Советская энциклопедия. Т. 30: Экслибрис — Яя / Под ред. А. М. Про-
хорова. М.: Советская энциклопедия, 1978.
ВЯ — Вопросы языкознания.
ИАН СЛЯ — Известия АН СССР. Серия лит. и языка.
Изв. РАН СЛЯ — Известия РАН. Серия литературы и языка.
ИРС — Испанско-русский словарь. 70 000 слов / Под ред. Б. П. Нарумова. М.: Русский
язык, 1988. 830 с.
ЛАЯ: — Логический анализ йзыка / Под ред. Н. Д. Арутюновой.
ЛАЯ-И: — Логический анализ языка. Избранное / Под ред. Н. Д. Арутюновой и Н. Ф. Спи-
ридоновой, М.: Индрик, 2003. 695 с.
ЛЭС-1990— Лингвистический энциклопедический словарь / Под ред. В. Н. Ярцевой.
М.: Советская энциклопедия, 1990. 685 с.: ил.
ЛЭС-2002 — Лингвистический энциклопедический словарь. 2-е изд., доп. / Под ред.
В.	Н. Ярцевой. М.: Большая Российская энциклопедия, 2002. 709 с.: ил.
НДВШ. ФН — Научные доклады высшей школы. Филологические науки.
НТИ-2 — Научно-техническая информация. Серия 2.
МП-61 — Рамон Менендес Пидалъ. Избранные произведения. Испанская литература
эпохи средних веков и Возрождения / Под ред. К. В. Цуринова и Ф. В. Кельина. М.:
Изд-во иностр, лит, 1961. 771 с.
РЯЭ-79 — Русский язык. Энциклопедия / Под ред. Ф. П. Филина. М.: Советская энцик-
лопедия, 1979. 432 с.: ил.
РЯЭ-97 — Русский язык. Энциклопедия. 2-е изд., перераб. и доп. / Под ред. Ю. Н. Ка-
раулова. М.: Большая Российская энциклопедия: Дрофа, 1997. 703 с., 16 с. вкл.
ЯБЭС-98 — Языкознание. Большой энциклопедический словарь. 2-е (репринт-
ное) изд. / Под ред. В. Н. Ярцевой. М.: Большая Российская энциклопедия, 1998.
685 с.: ил.
DER — В. Narumov, G. Turover. Diccionario Espanol-Ruso. Comprende 70.000 vocables.
2a edition corrigida. Rubinos-1860; Russki yazik, 1994, 831 p.
SGI — Studi di Grammatica Italiana.
I. Основная часть: научные работы
(книги, разделы коллективных монографий, научные статьи,
обзоры, энциклопедические статьи, биографические очерки,
воспоминания, рецензии, хроникальные заметки)
1953
1.	Сложные имена существительные и способы их образования в современном ис-
панском языке. Автореф. дис. канд. филол. наук. М, 1953. 16 с.
1956
2.	Сложные имена существительные типа el guardahosque в современном испан-
ском языке И Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР. № 10 / Под
ред. В. В. Виноградова. М.: Изд-во АН СССР, 1956. С. 156—179.
848
С. А. Крылов
3.	[Рец. на кн.:]. Испанско-русский словарь / Под ред. Ф. В. Кельина. М.: Гос.
изд-во иностранных и национальных словарей, 1953—1954. 944 с. И ВЯ. №4. 1956.
С. 134—138.
1958
4.	Некоторые вопросы образования и морфологии основ слова И НДВШ. ФН. № 1.
1958. С. 125—137.
1959
5.	(в соавторстве с Д. Н. Шмелевым) Введение в языкознание. Контрольная рабо-
та: Для студентов-заочников I курса фак. рус. яз. и лит. педагогических ин-тов. М.:
Учпедгиз, 1959. 46 с.
6.	Статьи Г Марчанда по теории синхронного словообразования И ВЯ. № 2. 1959.
С. 127—131.
1960
7.	О понятии системы словообразования: (На материале испанского языка) И
НДВШ. ФН. № 2. 1960. С. 24—31.
8.	Обратное словообразование и вопросы несобственной деривации: (На материа-
ле испанского языка) И ВЯ. № 2. 1960. С. 71—79.
1961
9.	Очерки по словообразованию в современном испанском языке. М.: Изд-во АН
СССР, 1961. 150 с.
№ 009*(1). Вопросы образования и морфологии основ слова И № 009. С. 3—21.
№ 009*(2). Синхронное изучение словообразования и морфология основ И № 009.
С. 22—68.
№ 009*(3). Об основе слова И № 009. С. 69—87.
№ 009*(4). О функциях суффиксов И № 009. С. 88—112.
№ 009*(5). Обратное словообразование и вопросы несобственной деривации //
№009. С. 113—141.
№009*(6). Смешанные типы словообразования// №009. С. 142—150.
10.	Вопросы морфологии и функционирования имен в испанском языке// Иссле-
дования в области латинского и романского языкознания / Под ред. Р. А. Будагова
и Н. Г Корлэтяну. Кишинев: изд-во Штиинца, 1961. С. 139—173.
11.	Некоторые вопросы морфологии в связи с построением описательной грамма-
тики (на материале испанского языка) // Принципы составления описательных грамма-
тик / Под ред. С. Г Бархударова, Н. А. Баскакова и А. А. Реформатского. М.: Изд-во
АН СССР, 1961. С. 140—152. (АН СССР. ИЯз.).
12.	(в соавторстве с Е. С. Кубряковой) Проблемы морфологии в трудах американ-
ских дескриптивистов И Вопросы теории языка в современной зарубежной лингвисти-
ке/ Под ред. М. М. Гухман. М.: Изд-во АН СССР, 1961. С. 191—238.
13.	Сочетания типа elpajaro mosca в современном испанском языке// Сб. статей по
языкознанию: Памяти заслуженного деятеля науки, проф. М. В. Сергиевского. М.: Изд-во
МГУ, 1961. С. 51—59.
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой
849
14.	[Рец. на кн.:] W Bull. Time, tense, and the verb. A study in theoretical and applied
linguistics, with particular attention to Spanish. Berkeley, Los Angeles: University of Cali-
fornia press, 1960. 120 p. // ВЯ. № 6. 1961. C. 122—127.
1962
15.	О синтаксической сочетаемости слов в испанском языке И НДВШ. ФН. № 2.1962.
С. 31-40.
1963
16.	(в соавторстве с Е. М. Вольф, Ю. А. Карулиным, Л. И. Лухт) О сопоставительном
синтаксисе романских языков И Вопросы романского языкознания: Материалы I Всесо-
юзного совещания по романскому языкознанию / Под ред. М. С. Гурычевой, Н. Г Кор-
лэтяну, Ю. А. Карулина и Н. Д. Арутюновой. Кишинев: Картя Молдовеняска, 1963.
С. 17—26.
17.	О структурных и традиционных методах в грамматике // НДВШ. ФН. № 4. 1963.
С. 164—175.
1964
18.	[раздел в составе соавторской статьи «Американский структурализм» — в соав-
торстве с Г. А. Климовым и Е. С. Кубряковой] Американский структурализм [раздел:
«Грамматика» написан Н. Д. Арутюновой] И Основные направления структурализма /
Под ред. М. М. Гухман и В. Н. Ярцевой. М.: Наука, 1964. С. 177—306 [раздел: «Грам-
матика». С. 239—306].
19.	[Рец. на кн.:] A. Juilland. Outline of a general theory of structural relations. ’s-Graven-
hage, 1961. 58 p. И ВЯ. № 1. 1964. C. 138—142.
20.	0 некоторых принципах составления «дифференциальных» грамматик // Актуаль-
ные вопросы современного языкознания и лингвистическое наследие Е. Д. Поливанова:
Материалы конференции. Т. 1: Тезисы докладов и сообщений межвузовской научной
конференции 9—15 сентября 1964 г., Самарканд: Самаркандский гос. ун-т, 1964. С. 74.
1965
21.	Трудности перевода с испанского языка на русский. М.: Наука, 1965. 122 с.
22.	Испанский язык И Романские языки / Под ред. М. С. Гурычевой и Н. А. Катаго-
щиной. М.: Наука, 1965. С. 61—90.
23.	О критерии выделения аналитических форм И Аналитические конструкции в язы-
ках различных типов / Под ред. В. М. Жирмунского и О. П. Суника. М.; Л.: Наука, 1965.
С. 89—93. (АН СССР. ИЯз.).
1966
24.	Синтаксическая эмфаза в испанском языке в сравнении с другими романскими
языками И Методы сравнительно-сопоставительного изучения современных романских
языков / Под ред. М. А. Бородиной и М. С. Гурычевой. М.: Наука, 1966. С. 3—23.
25.	[Реи. на кн.:] L. Prieto. Principes de noologie. The Hague: Mouton, 1964. 130 p. // ВЯ.
№3. 1966. C. 121—124.
54 - 3595
850
С. А. Крылов
26.	Новые зарубежные лингвистические журналы и монографии // НДВШ. ФН. № 3.
1966. С. 196—199.
27.	О новом лингвистическом журнале (“La Linguistique”) // НДВШ. ФН. № 6.
1966. С. 181.
1967
28.	О значимых единицах языка И Единицы разных уровней грамматического строя
языка и их взаимодействие: Советско-чехословацкий симпозиум (18—22 апреля 1967 г.).
Доклады советских учёных. М, 1967. С. 55—77. (АН СССР. ИЯз. ИРЯ).
29.	О простейших значимых единицах языка И Проблемы языкознания: X Между-
народный конгресс лингвистов (Бухарест. 28/VIII—2/IX 1967). Доклады советских уче-
ных / Под ред. Ф. П. Филина. М.: Наука, 1967. С. 57—62. (АН СССР. Советский коми-
тет по подготовке к X Международному конгрессу лингвистов. ИЯз).
30.	(в соавторстве с Е. М. Вольф, О. А. Максимовой, Б. П. Нарумовым) Обратные
словари испанского и португальского языков И НТИ-2. № 12. 1967. С. 45—50, с табл.
31.	Закономерности развития языка и единство лингвистического знака: (На мате-
риале испанского языка) И Проблемы диахронии в изучении романских языков: Тези-
сы докладов. 21—24 июня 1967 г. Минск, 1967. С. 6—8. (Минск. ПИИЯ).
32.	О простейших значимых единицах языка И Actes du X Congres international des
linguistes. Bucarest, 28 A out — 2 Septembre 1967, I, Bucarest: Editions de Г Academic de la
Rdpublique Socialiste de Roumanie, 1967. C. 381—382.
33.	(в соавторстве с E. M. Вольф) [Рец. на кн.:] Actes du X Congrfcs international
de linguistique et philologie romanes. Vol. I—III. Paris. 1965. 1400 p. // ВЯ. № 6. 1967.
C. 134—140.
1968
34.	О значимых единицах языка И Исследования по общей теории грамматики / Под
ред. В. Н. Ярцевой. М.: Наука, 1968. С. 58—116.
35.	(в соавторстве с О. А. Максимовой) Размышления о пользе обратных словарей И
НДВШ. ФН. № 6. 1968. С. 21—33, с табл.
36.	Стратификационная модель языка// НДВШ. ФН. № 1. 1968. С. 104—109.
37.	(в соавторстве с Г. А. Климовым) Структурная лингвистика // Теоретические
проблемы советского языкознания, М.: Наука, 1968. С. 154—170. Библ.: С. 169—170.
38.	[Хроникальная заметка:] Конференция «Язык как знаковая система особого
рода» (Москва, 26—29 сентября 1967 г.) // ВЯ. № 3. 1968. С. 155—157.
1969
39.	Вариации на тему предложения И Инвариантные синтаксические значения и
структура предложения: Доклады на конференции по теоретическим проблемам син-
таксиса / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: Наука, 1969. С. 38—48.
40.	О минимальной единице грамматической системы // Единицы разных уровней
грамматического строя языка и их взаимодействие / Под ред. В. Н. Ярцевой и Н. Ю. Шве-
довой. М.: Наука, 1969. С. 27—45.
41.	Об иерархии лингвистических единиц // Единицы разных уровней грамматичес-
кого строя языка и их взаимодействие / Под ред. В. Н. Ярцевой и Н. Ю. Шведовой. М.:
Наука, 1969. С. 291—299.
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой
851
42.	[Рец. на кн.:] Е. Lorenzo. El Espanol de hoy. Lengua en ebullicidn. Madrid, 1966.
177 p. // ВЯ. № 4. 1969. С. 130—134.
43.	О синтаксических типах художественной прозы // Проблемы лингвистичес-
кой стилистики: Научная конференция (26—28 марта 1969 г.): Тезисы докладов. М.:
МГПИИЯ, 1969. С. 17—20.
1970
44.	Морфологические категории и структура слова в испанском языке: существи-
тельное и глагол // Морфологическая структура слова в индоевропейских языках / Под
ред. В. М. Жирмунского и Н. Д. Арутюновой, М.: Наука, 1970. С. 222—302.
44*(0) [введение] И 44. С. 222—228.
44*(I) I. Имя существительное // 44. С. 228—266.
44*(1.0) [Имя существительное]. Его грамматические категории //44. С. 228—231.
44*(1.1) Категория числа// 44. С. 231—241.
44*(1.1.1) [Категория числа]. Формы ее выражения// 44. С. 231—232.
44*(1.1.2) Функции категории числа // 44. С. 232—234.
44*(1.1.3) Взаимодействие различных аспектов категории числа// 44.
С. 234—235.
44*(1.1.4) Нейтрализация оппозиции по числу // 44. С. 235—238.
44*(1.1.5) Тенденции развития категории числа // 44. С. 239—241.
44*(1.2) Категория рода // 44. С. 241—264.
4*(1.2.1) [Категория рода]. Ее функциональная нагрузка //44. С. 241—247.
44*(1.2.2) Формальное выражение категории рода среди имен не-лица //
44. С. 247—251.
44*(1.2.3) Формальное выражение оппозиции по полу // 44. С. 251—253.
44*(1.2.4) Взаимодействие различных аспектов категории рода// 44.
С. 253—255.
44*(1.2.5) Нейтрализация оппозиции по роду//44. С. 255—259.
44*(1.2.6) Морфема рода// 44. С. 259—264.
44*(1.3) Парадигматическая организация существительных И 44. С. 264.
44*(1.4) Синтагматические модели существительных // 44. С. 264—265.
44*(1.5) [о прилагательных] *** // 44. С. 266.
44*(II) II. Глагол// 44. С. 266—302.
44*(П.0) Семантическая структура глагола // 44. С. 26&—267.
44*(П.1) Тематическая гласная // 44. С. 267—270.
44*(П.2) Категория времени и наклонения И 44. С. 271—284.
44*(П.З) Категория лица и числа// 44. С. 284—287.
44*(П.4) Ударение // 44. С. 287—290.
44*(П.5) Морфологические модели испанского глагола // 44. С. 290—294.
44*(П.6) Типы нестандартных парадигм // 44. С. 294—301.
44*(П.7) Различия в структуре глагола и имени // 44. С. 301—302.
45.	Специфика языкового знака (в связи с закономерностями развития языка) И Об-
щее языкознание. Формы существования, функции, история языка / Под ред. Б. А. Сереб-
ренникова. М.: Наука, 1970. С. 170—196.
45*(0) [вступ. слова]// 45. С. 170—171.
45*(1) Наличие в языке промежуточных образований// 45. С. 171—173.
45*(2) Необязательность соответствия формально-грамматической структуры
единиц языка их функциональному типу И 45. С. 173—175.
54*
852
С. А. Крылов
45*(3) Отсутствие постоянного соответствия между типом означающего и типом
означаемого И 45. С. 176—179.
45*(4) Автономность плана содержания и плана выражения. Знак и функцио-
нальные единицы языка И 45. С. 179—183.
45*(5) Асимметрия сегментного состава языковых планов // 45. С. 184—186.
45*(6) Тенденция к нарушению тождества единиц языка // 45. С. 186—189.
45*(7) Недостаточность знаковой сигнализации. Включение смыслового и ситу-
ативного контекста в дистинктивный аппарат языка И 45. С. 189—190.
45*(8) Излишняя сигнализация. Отсутствие прямой связи между единицами язы-
ковых планов // 45. С. 191—192.
45*(9) Тенденция групп знаков к сидиоматизации. Многоплановость означа-
емых// 45. С. 193—195.
45*(Р) [резюме] // 45. С. 195—196.
46.	Некоторые типы диалогических реакций и моче.м^-реплики в русском языке //
НДВШ. ФН. № 3. 1970. С. 44—58.
47.	Из наблюдений над романской морфонологией // Проблемы диахронии и син-
хронии в изучении романских языков: Материалы III Всесоюзного совещания по ро-
манским языкам (Минск 21—24 июня 1967 г.). Ч. 1 / Под ред. М. С. Гурычевой, В. В. Ма-
карова и М. А. Бородиной. Минск: Изд-во БГУ, 1970. С. 98—109.
48.	[Хроникальная заметка:] Теоретические проблемы синтаксиса. Конференция
(Москва, июнь 1969 г.)// ВЯ. № 1. 1970. С. 165—167.
49.	Las relaciones indirectas en la sintaxis espanola // Actele celui de al ХП-lea Congres
international de linguistics §i filologie romanica, Bucure§ti: Editura Academiei Republicii
Socialiste Romania, 1970. P. 731—734.
1971
50.	К проблеме связности прозаического текста // Памяти акад. В. В. Виноградова /
Под ред. В. Г Костомарова. М.: Изд-во Московского ун-та, 1971. С. 22—30.
51.	О номинативном аспекте предложения И ВЯ. № 6. 1971. С. 63—73.
52.	О системе времен в испанском языке // Грамматика, фонетика и стилистика ро-
манских языков. Л.: Учен. зап. ЛГПИ, 1971. С. 24—33.
53.	О фонетической организации языка и иерархии его грамматических единиц //
Фонетика, фонология, грамматика: К 70-летию А. А. Реформатского / Под ред. Ф. П. Фи-
лина. М.: Наука, 1971. С. 26—33.
54.	О взаимодействии номинативного и коммуникативного аспектов предложения И
Теоретические проблемы синтаксиса современнных индоевропейских языков: Тезисы
докладов / Под ред. В. Г. Адмони. Л, 1971. С. 4—6.
55.	(совм. с Ю. С. Степановым) Профессору Р. А. Будагову — 60 лет И Вестник МГУ.
Филология. № 1. 1971. С. 87—94.
1972
56.	Основная единица морфологического анализа // Общее языкознание. Внутрен-
няя структура языка / Под ред. Б. А. Серебренникова. М.: Наука, 1972. С. 233—256;
библ.: С. 256—258.
57.	Синтаксис // Общее языкознание. Внутренняя структура языка / Под ред. Б. А. Се-
ребренникова. М.: Наука, 1972. С. 259—343.
57*(1) Предмет синтаксиса// 57. С. 259—270.
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой
853
57*(2) Логический анализ синтагматических отношений И 57. С. 270—277.
57*(3) Синтагматические значения и способы их выражения И 57. С. 277—288.
57*(4) Формальная функция синтагматических показателей И 57. С. 288—290.
57*(5) Семантическая функция синтагматических показателей. Номинативный
аспект предложения // 57. С. 290—297.
57*(6) Препозитивная номинация и структура денотата // 57. С. 297—302.
57*(7) Две функции синтагматической организации предложения: номинация со-
бытия и выражение коммуникативного задания И 57. С. 302—304.
57*(8) Взаимодействие номинативного и коммуникативного аспектов предложе-
ния И 57. С. 304—307.
57*(9) Специфика пропозитивной номинации// 57. С. 307—314.
57*( 10) Взаимодействие лексических и препозитивных значений // 57. С. 314—316.
57*(11) Номинативный аспект предложения и синтаксические отношения И 57.
С. 316—318.
57*(12) Номинация события и актуализация высказывания// 57. С. 318—320.
57*(13) Предложение и высказывание// 57. С. 320—328.
57*(14) Отношения между членами ядерной структуры предложения// 57.
С. 328—333.
57*(15) Грамматические категории и формы предложения // 57. С. 333—336.
57*(16) Парадигматические отношения в синтаксисе // 57. С. 336—339.
58.	О номинативной и коммуникативной моделях предложения // ИАН СЛЯ. Т. 31,
№ 1. 1972. С. 41—49.
59.	О синтаксических типах художественной прозы // Общее и романское языкозна-
ние: К 60-летию проф. Р. А. Будагова / Под ред. Ю. С. Степанова. М.: Изд-во Москов-
ского ун-та, 1972. С. 189—199.
60.	Глубинные структуры и неоднозначность предложения // Глубинные и поверх-
ностные структуры, М.: МГПИИЯ, 1972. С. 3—7.
61.	(в соавторстве с М. Омаровой) Диалог// БСЭ-8. С. 236—237.
62.	Знак языковой // БСЭ-9. С. 548.
63.	Испания, [раздел:] Языкознание// БСЭ-10. С. 516.
64.	Испанский язык// БСЭ-10. С. 534—535.
65.	(в соавторстве с В. Н. Ярцевой) [Рец. на кн.:] Грамматика современного русско-
го литературного языка. М, 1970// Вестник АН СССР. №4. 1972. С. 144—147.
66.	О номинативном аспекте предложения // Proceedings of the Eleventh International
Congress of Linguists. Bologna; Florence, Aug. 28 — Sept. 2,1972/ Ed. by L. Heilmann. 1972,
P. 5—9.
67.	О типах диалогического стимулирования // Теория и практика лингвистического
описания разговорной речи. 1. Теория и практика лингвистического описания иноязыч-
ной разговорной речи / Под ред. Ю. М. Скребнева. Горький, 1972. С. 3—5. [= УЗ Горьк.
ПИИЯ. Вып. 49].
1973
68.	(в соавторстве с Т. В. Булыгиной) Основные принципы и методы структур-
ного анализа // Общее языкознание. Методы лингвистических исследований / Под
ред. Б. А. Серебренникова. М.: Наука, 1973. С. 168—223.
68*(1) Структурный подход к языку// 68. С. 168—197.
68*(1.0) [введение]// 68. С. 168—171.
854
С. А. Крылов
68*(1.1) Существенные признаки звуковой и семантической субстанции и
способы их выявления // 68. С. 171—182.
68*(1.2) Определение границ между структурными единицами языка// 68.
С. 182—192.
68*(1.3) Функциональная классификация единиц языка// 68. С. 192—197.
68*(2) Иерархические отношения и методы их определения // 68. С. 197—211.
68*(3) Выбор исходной формы при деривации морфологических единиц языка //
68. С. 211—215.
68*(4) [заключение] // 68. С. 216—220.
69.	Коммуникативная функция и значение слова // НДВШ. ФН. № 3. 1973. С. 42—54.
70.	О синтаксических разновидностях прозы // МГПИИЯ. Сборник научных трудов.
Вып. 73 / Под ред. И. Р. Гальперина. М.: МГПИИЯ им. М. Тореза, 1973. С. 189—199.
71.	Понятие пресуппозиции в лингвистике// ИАН СЛЯ. Т. 32. № 1. 1973. С. 84—89.
72.	Проблемы синтаксиса и семантики в работах Ч. Филлмора// ВЯ. № 1. 1973.
С. 117—124.
1974
73.	Из наблюдений над испанским модальным диалогом // Вопросы испанской фило-
логии. Problemos de philologfa espanola: Материалы I Всесоюзной научной конференции
по испанской филологии / Под ред. А. А. Касаткина. Л.: Изд-во ЛГУ, 1974. С. 59—67.
74.	Семантическое согласование слов и интерпретация предложения // Граммати-
ческое описание славянских языков / Под ред. Н. Ю. Шведовой. М.: Наука, 1974.
С. 158—171.
75.	Из наблюдений над испанским модальным диалогом И Вопросы испанской фи-
лологии: [тезисы докладов на конференции]. Л.: Изд-во ЛГУ, 1974. С. 10—11.
76.	К семантической характеристике подлежащего и сказуемого предложения // Все-
союзная конференция по теоретическим вопросам языкознания: Тезисы докладов сек-
ционных заседаний / Под ред. В. Н. Ярцевой. М.: ИЯ АН СССР, 1974. С. 62—66.
77.	On the nominative aspect of the sentence// Linguistics. Vol. 135. 1974. P. 5—24.
1975
78.	Предложение и его смысл (логико-семантические проблемы). Автореф. дис.
докт. филол. наук. М., 1975. 47 с. (АН СССР. ИЯз.).
79.	Положение имен лица в русском синтаксисе// ИАН СЛЯ. Т. 34. № 2. 1975.
С. 341—350.
80.	Сочетаемость имен со значением элементов психической жизни в испанском язы-
ке// Актуальные проблемы советской романистики: Тезисы... Л., 1975. С. 10—11.
81.	La congruencia semdntica en la oracidn simple espanola // XIV Congresso di linguistica
e filologia romanza. Napoli, 1975. [...].
82.	Problems of syntax and semantics in the works of Ch.Fillmore // Linguistics. Vol. 150.
1975. C. 5—14.
1976
83.	Предложение и его смысл. Логико-семантические проблемы. М.: Наука, 1976.
383 с. Предм. указ.: С. 379—381. (АН СССР. ИЯз.).
Библиография научных работ Н.Д. Арутюновой
855
83*(Введ.).
83*(1). Глава I. Пропозиция и глаголы пропозиционального отношения // 83.
С. 21—80.
83*(1.1). Понятие пропозиции в логике// 83. С. 21—38.
83*(1.2). «Инструментальные» концепции языка // 83. С. 39—45.
83*(1.3). Логико-философские теории речевого акта// 83. С. 45—56.
83*(1.4). Глаголы пропозиционального отношения и интенсиональность // 83.
С. 56—62.
83*(1.5). Взаимодействие пропозиции и предикатов пропозиционального от-
ношения // 83. С. 62—70.
83*(1.6). Специфика и типы пропозитивного значения // 83. С. 70—80.
83*(П). Глава II. Закономерности формирования семантической структуры пред-
ложения//83. С. 81—178.
83*(П.1). Лексические и лексико-семантические ограничения на сочетаемость
слов//83. С. 81—93.
83*(П.2). Специфика несвободной сочетаемости имен чувств // 83. С. 93—111.
83*(11.3). Семантические ограничения на сочетаемость слов // 83. С. 111—121.
83*(П.4). Соответствие значения слова его синтаксической функции // 83.
С. 122—124.
83*(П.5). Семантические отношения между глаголом и его объектом// 83.
С. 125—139.
83*(П.6). Семантические отношения между подлежащим и сказуемым // 83.
С. 139—142.
83*(П.7). Контекстуальная эквивалентность предметных и препозитивных
значений// 83. С. 142—147.
83*(П.8). Синтаксический статус имен лица// 83. С. 147—167.
83*(П.9). Типы каузативных глаголов// 83. С. 167—178.
83*(Ш). Глава III. Элементы теории референции // 83. С. 179—204.
83*(Ш.1). Референция и проблема существования// 83. С. 179—200.
83*(Ш.2). Референция и проблема тождества // 83. С. 200—204.
83*(IV). Глава IV. Отношения экзистенции // 83. С. 205—283.
83*(IV.l). Логический анализ предложений о существовании // 83. С. 205—
209.
83*(IV.2). Общие принципы лингвистического анализа бытийных предложе-
ний//83. С. 210—228.
83*(IV.3). Бытийные предложения в современном русском языке // 83.
С. 229—283.
83*(V). Глава V. Отношения идентификации И 83. С. 284—325.
83*(V.l). Принципы формирования идентифицирующего значения // 83.
С. 284—291.
83*(V.2). Типы ситуаций идентификации// 83. С. 291—300.
83*(V.3). Предложения тождества// 83. С. 300—325.
83*(VI). Глава VI. Коммуникативная функция и значение слова И 83. С. 326—356.
83*(VI.l). Типы идентифицирующих и предикатных слов // 83. С. 326—329.
83*(VI.2). Семантическая структура идентифицирующих и предикатных
слов// 83. С. 330—343.
83*(VI.3). Семантическая специфика имен лица и имен предметов// 83.
С. 343—348.
856
С. А. Крылов
83*(VI.4). Синтаксическая специфика идентифицирующих и предикатных су-
ществительных // 83. С. 348—356.
83*(3). Заключение// 83. С. 357—378.
83*(3.1). Логико-синтаксические отношения и структура текста// 83.
С. 357—366.
83*(3.2). Референция имени и структура предложения// 83. С. 366—371.
83*(3.3). Семантические свойства составов конкретного предложения // 83.
С. 371—378.
84.	Бытийные предложения в русском языке // ИАН СЛЯ. Т. 35. № 3. 1976. С. 229—238.
85.	Логические теории значения // Принципы и методы семантических исследова-
ний / Под ред. В. Н. Ярцевой. М.: Наука, 1976. С. 92—118.
86.	Понятие пропозиции в логике и лингвистике // ИАН СЛЯ. Т. 35. № 1. 1976.
С. 46—54.
87.	Референция имени и структура предложения // ВЯ. № 2. 1976. С. 24—35.
88.	Теоретические проблемы языкознания в лингвистических воззрениях Т. П. Лом-
тева// Т. П. Ломтев. Общее и русское языкознание. Избранные работы. М.: Наука,
1976. С. 10—11.
89.	Синтаксис// БСЭ-23. С. 428-429.
90.	Сказуемое // БСЭ-23. С. 490.
91.	Субъект [в языкознании] // БСЭ-25. С. 24.
1977
92.	Номинация, референция, значение И Языковая номинация. Общие вопросы / Под
ред. Б. А. Серебренникова и А. А. Уфимцевой. М.: Наука, 1977. С. 188—206.
93.	Номинация и текст // Языковая номинация. Виды наименований / Под ред. Б. А. Се-
ребренникова и А. А. Уфимцевой. М.: Наука, 1977. С. 304—357.
94.	Теория значения и семантическая специфика единиц языка // Теория значения
в современной лингвистике. [...]. Тбилиси: [...], 1977. С. 8—11.
1978
95.	Синтаксические функции метафоры // ИАН СЛЯ. Т. 37. № 3. 1978. С. 251—262.
96.	Функциональные типы языковой метафоры // ИАН СЛЯ. Т. 37. № 4. 1978.
С. 333—343.
97.	Вторичные предикаты в испанском языке // Современные проблемы романисти-
ки: Тезисы. Ч. 1. Калинин, 1978. С. 33—34.
98.	Члены предложения // БСЭ-29. С. 228—229.
99.	(в соавторстве с Б. А. Серебренниковым, А. Г Спиркиным и Г. В. Степановым)
Язык И БСЭ-30. С. 464 -467.
1979
100.	Языковая метафора: синтаксис и лексика // Лингвистика и поэтика / Под ред.
В. П. Григорьева. М.: Наука, 1979. С. 147—173.
101.	Семантическая структура и функции субъекта // ИАН СЛЯ. Т. 38. № 4. 1979.
С. 323—334.
102.	Метафора// РЯЭ-79. С. 140—141.
103.	Метонимия // РЯЭ-79. С. 142—144.
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой
857
104.	Речь // РЯЭ-79. С. 255—258.
105.	Функции языка // РЯЭ-79. С. 385—386.
106.	Язык// РЯЭ-79. С. 410—412.
107.	Funzioni sintattiche della metafora// SGI. Vol. VIII. Academia della Crusca —
Firenze, 1979. P. 181—187.
1980
108.	К проблеме функциональных типов лексического значения // Аспекты семан-
тических исследований / Под ред. Н. Д. Арутюновой и А. А. Уфимцевой. М.: Наука,
1980. С. 156—249.
108*(Т) Типологический подход к лексике // 108. С. 156—172.
108*(1) Значение и мир// 108. С. 172—213.
108*(1.0) [вступ. слова]// 108. С. 172.
108*(1.1) Идентифицирующее значение// 108. С. 172—202.
108*(1.2) Функциональное значение// 108. С. 203—213.
108*(П) Значение и человек// 108. С. 214—249.
108*(11.0) [вступ. слова] // 108. С. 214—215.
108*(П.1) Признаковые и оценочные значения// 108. С. 215—233.
108*(П.2) Реляционное значение// 108. С. 233—249.
109.	Сокровенная связка (К проблеме предикативного отношения) И ИАН СЛЯ.
Т. 39. № 4. 1980. С. 347—358.
110.	Metafora j^zykowa (skladnia i leksyka). Przelozyl: Jerzy Faryno. (I) // Teksty. № 6 (54).
Warszawa, 1980. P. 158—170.
1981
Ill.	Фактор адресата// ИАН СЛЯ. Т. 40. №4. 1981. С. 356—367.
112.	Funzione comunicativa е significato della parola // SGI. Vol. X. 1981. P. [...].
113.	Les fonctions syntaxiques de la metaph ore // Linguistique et poetique, choix et preface
par V. Grigoriev. Moscou: Edition du Progres, 1981. P. 305—232.
114.	Metafora j^zykowa (skladnia i leksyka). Przelozyl: Jerzy Faryno. (II) //Teksty. № 6 (55).
Warszawa, 1981. P. 138—158.
1982
115.	Лингвистические проблемы референции // Новое в зарубежной лингвистике.
Вып. 13. Логика и лингвистика / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: Радуга, 1982. С. 5—40.
116.	Функции определений в бытийных предложениях// Русский язык. Текст как
целое и компоненты текста: Виноградовские чтения XI / Под ред. Н. Ю. Шведовой. М.:
Наука, 1982. С. 29—45.
1983
117.	(в соавторстве с Е. Н. Ширяевым) Русское предложение. Бытийный тип (струк-
тура и значение). М.: Русский язык, 1983. 198 с.
117*(0). От авторов (совм. с Е. Н. Ширяевым)// № 117. С. 5—13.
117*( 1). Введение. Логико-семантический аспект синтаксиса (автор — Н. Д. Ару-
тюнова) И № 117. С. 5—13.
858
С. А. Крылов
117*(2). Глава вторая. Коммуникативные формы бытийных предложений (ав-
тор — Н. Д. Арутюнова) // № 117. С. 53—93.
117*(2.1). Актуальное членение простых бытийных предложений// № 117.
С. 53—69.
117*(2.1.0.). [введение] // № 117. С. 53.
117*(2.1.1). Нейтральный тип // № 117. С. 53—58.
117*(2.1.2). Актуализация бытийного глагола//№ 117. С. 58—61.
117*(2.1.3). Актуализация имени бытующегопредмета//№ 117. С. 62—64.
117*(2.1.4). Актуализация локализатора // № 117. С. 64—69.
117*(2.2). Функции определений и их актуализация в бытийном предложе-
нии//№ 117. С. 69—83.
117*(2.2.1). Определения в предложениях с актуализованным именным
словосочетанием// № 117. С. 69—74.
117*(2.2.2). Определения в нейтральных бытийных предложениях //№117.
С. 74—79.
117*(2.2.3). Определения в интродуктивных предложениях// № 117.
С. 79—81.
117*(2.2.4). Определения в предложениях с актуализованным бытийным
глаголом II № 117. С. 81—83.
117*(2.3). Употребление глагольного компонента есть И № 117. С. 83—91.
117*(2.3.1). Предварительные замечания//№ 117. С. 83—84.
117*(2.3.2). Правила употребления есть в предложениях с актуализован-
ным глаголом бытия // № 117. С. 84—85.
117*(2.3.3). Употребление есть в предложениях нейтрального типа//
№ 117. С. 85—86.
117*(2.3.4). Опущение глагольного компонента есть И № 117. С. 87.
117*(2.3.5). Употребление есть в предложениях с выделительным опреде-
лением // № 117. С. 88.
117*(2.3.6). Смыслоразличительная функция глагольного компонента//
№ 117. С. 88—89.
117*(2.3.7). Глагольный компонент есть в интродуктивных предложени-
ях//№ 117. С. 89—91.
117*(2.4). Употребление отрицания нет И № 117. С. 91—93.
117*(3). Глава четвертая. Бытийные предложения личной и абстрактной сфер (ав-
тор — Н. Д. Арутюнова) // № 117. С. 142—194.
117*(3.1). Бытийные предложения личной сферы // № 117. С. 142—186.
117*(ЗЛ .0). [введение] // № 117. С. 142—143.
117*(3.1.1). Область бытия — внешний микромир человека // № 117.
С. 143—162.
117*(3.1.1.1). Высказывания о владении, обладании предметом или
о том, что предмет находится в распоряжении некоторого лица //№117.
С. 143—146.
117*(3.1.1.2). Высказывания о ближайшей предметной сфере человека //
№ 117. С. 146—151.
117*(3.1.1.3). Высказывания о «личном составе» микромира человека //
№ 117. С. 151—156.
117*(3.1.1.4). Высказывания о наличии внешних обстоятельств и собы-
тий в жизни человека // № 117. С. 156—162.
117*(3.1.2). Область бытия — личность человека// № 117. С. 162—186.
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой
859
117*(3.1.2.1). Высказывания о физических свойствах и облике челове-
ка//№ 117. С. 162—165.
117*(3.1.2.2). Высказывания о физическом состоянии человека //№ 117.
С. 165—166.
117*(3.1.2.3). Высказывания о внутреннем мире человека// № 117.
С. 167—181.
117*(3.1.2.3.1). Характеристика имени бытующего объекта //№117.
С. 167—171.
111*(3.1.2.3.2). Характеристика локализатора //№ 117. С. 171—176.
117*(3.1.2.3.3). Бытийный глагол и его эквиваленты// № 117.
С. 176—181.
117*(3.1.3). Некоторые особенности бытийных предложений «личной
сферы» И № 117. С. 181—186.
117*(3.2). Бытийные предложения с абстрактным локализатором// № 117.
С. 187—194.
118.	Сравнительная оценка ситуаций // ИАН СЛЯ. Т. 42. № 4. 1983. С. 330—341.
119.	Тождество или подобие? // Проблемы структурной лингвистики 1981 / Под ред.
В. П. Григорьева. М.: Наука, 1983. С. 3—22.
120.	Стратегия и тактика речевого поведения// Прагматические аспекты изучения
предложения / Под ред. Г Г. Почепцова, Киев: КГПИИЯ, 1983. С. [...].
1984
121.	Аксиология в механизмах жизни и языка // Проблемы структурной лингвисти-
ки 1982 / Под ред. В. П. Григорьева. М.: Наука, 1984. С. 5—23.
1985
122.	(в соавторстве с Е. В. Падучевой) Истоки / Проблемы и категории прагмати-
ки И Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 16. Лингвистическая прагматика, М.: Про-
гресс, 1985. С. 3—12.
123.	Об объекте общей оценки // ВЯ. № 3. 1985. С. 13—24.
124.	Что мы предпочитаем? (семантическая структура народных суждений о пред-
почтительности) // Восточные славяне: Язык. История. Культура: К 85-летию акад.
В. И. Борковского / Под ред. Ю. Н. Караулова. М.: Наука, 1985. С. 164—172.
125.	Объект оценки через призму языка // Семиотические аспекты формализации
интеллектуальной деятельности: Тезисы докладов всесоюзной школы-семинара. [Кута-
иси, 1985]. М.: ВИНИТИ, 1985. С. 275—278.
1986
126.	Диалогическая цитация (к проблеме чужой речи) // ВЯ. № 1. 1986. С. 50—64.
127.	Взаимодействие системы языка и прагматики речи в поле компаративное™ И
Функционально-типологические проблемы грамматики: Тезисы научно-практической
конференции «Функциональное и типологическое направления в грамматике и их ис-
пользование в преподавании теоретических дисциплин в вузе». Вологда, 12—13 июня
1986 г. Ч. 1 / Под ред. А. В. Бондарко. Вологда: ЛО ИЯ АН СССР; Вологодский гос.
пед. ин-т, 1986. С. 14— [...].
860
С. А. Крылов
1987
128.	«Пропозиция», «факт», «событие»: (Опыт концептуального анализа)// ИАН
СЛЯ. № 6. 1987. С. 529—546.
129.	Аномалии и язык: (к проблеме языковой «картины мира»)// ВЯ. № 3. 1987.
С. 3—19.
130.	Ненормативные явления и язык И Язык и логическая теория / Под ред. В. В. Пет-
рова. М.: Наука, 1987. С. 140—152.
131.	Практическое рассуждение и язык И Сущность, развитие и функции языка:
К 70-летию акад. Б. А. Серебренникова / Под ред. Г. В. Степанова. М.: Наука, 1987.
С. 5—12.
132.	Глагол видеть в функции предиката пропозициональной установки// Пропо-
зициональные предикаты в лингвистическом и логическом аспекте / Под ред. Н. Д. Ару-
тюновой. М.: ИЯ АН СССР, 1987. С. 10—13.
133.	К основаниям лингвистической теории // Восьмой Международный конгресс по
логике, методологии и философии науки (= 8 International Congress of logic, methodology
and philosophy of science): Тезисы докладов (= Abstracts). T.l (= vol. 1) / Под ред. В. Л. Ра-
биновича. М.: Наука, 1987. С. 555—557.
1988
134.	Типы языковых значений. Оценка. Событие. Факт. М.: Наука, 1988. 339 с.1
134*(О) От автора И 134. С. 3—4.
134*(В) Введение// 134. С. 5—8.
134*(1) Глава I. Природа оценки (к проблеме определения значения оценочных
предикатов) И 134. С. 9—60.
134*(1.0) Вводные замечания// 134. С. 9—11.
134*(1.1) Проблема единства значения оценочных предикатов. Концептуаль-
ный контекст оценки (учение Аристотеля)// 134. С. 12—16.
134*(1.2) Интенсиональные и каузальные дефиниции оценочных предикатов.
Относительность оценки (Т. Гоббс, Дж. Локк) // 134. С. 1&—21.
134*(1.3) Функциональное определение значения оценочных предикатов.
Понятие естественной нормы (Б. Спиноза) И 134. С. 21—23.
134*(1.4) Апелляция к интуиции. Оценка и мнение; сущее и должное (Д. Юм) //
134. С. 23—26.
134*(1.5) Оценка и модус долженствования (И. Кант)// 134. С. 26—21.
134*(1.6) Оценка и польза (И. Бентам и Дж. Милль) // 134. С. 28—30.
134*(1.7) Неопределимость (элементарность) значения оценочных предика-
тов. Презумпции их употребления (Г Сиджуик, Дж. Мур, Р. Хэар) // 134.
С. 31—41.
134*Д.8) Коммуникативный подход к значению оценочных предикатов. Их
контекст и иллокутивные функции // 134. С. 41—52.
134*(1.9) Компаративный класс и проблема выбора. Определение оценочно-
го значения через отношение к норме И 134. С. 52—56.
134*(1.10) Заключение// 134. С. 57—60.
134*(П) Глава II. Общая и частная оценки// 134. С. 61—101.
134*(П.1) Оценка и концептуальный анализ// 134. С. 61—64.
1 Рец.: Sommerfeldt К.-Е. И Sprachpflege, Leipzig, 1989, Jg. 38. Н. 7. S. 108,
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой
861
134*(П.2) Классификация оценок (система ценностных концептов фон-Вриг-
та)//134. С. 64—71.
134*(11.3) Механизмы выделения общей оценки и их лингвистическая реле-
вантность// 134. С. 71—75.
134*(П.4) Обще- и частнооценочные значения // 134. С. 75—77.
134*(П.5) Смысловой объем общеоценочных прилагательных //134. С. 77—81.
134*(П.6) Экспликация оценок// 134. С. 81—84.
134*(П.7) Сенсорная оценка и диспозиция субъекта// 134. С. 84—92.
134*(П.8) Синтаксические свойства оценочных предикатов // 134. С. 92—101.
134*(Ш) Глава III. Предложение и производные от него значения //134. С. 101—199.
134*(1П.1) Типы непредметных объектов // 134. С. 101—106.
134*(Ш.2) Диалогичность высказываний с эксплицитным модусом // 134.
С. 106—108.
134*(П1.3) Типы модусов. Инверсия модуса и пропозиции //134. С. 109—132.
134*(Ш.4) Специфика препозитивного значения // 134. С. 132—140.
134*(Ш.5) Логическая структура препозитивного значения //134. С. 141—143.
134*(Ш.6) Связка// 134. С. 143—152.
134*(Ш.7) Факт// 134. С. 152—169.
134*(Ш.8) Событие// 134. С. 169—181.
134*(Ш.9) «Факты» и «события» в контексте нейтрализации и контраста //
134. С. 181—188.
134*(П1.10) Оценка фактов и процессов// 134. С. 188—199.
134*(Ш.р) [резюме]// 134. С. 198—199.
134*(IV) Глава IV. Наречия общей оценки хорошо и плохо II 134. С. 199—230.
134*(IV.O) Вводные замечания// 134. С. 199—202.
134*(IV.l) Оценочные наречия и семантика глагола// 134. С. 202—207.
134*(IV.2) Оценка и интенсификация // 134. С. 207—210.
134*(IV.3) Отрицательная оценка и отрицание// 134. С. 210—216.
134*(IV.4) Область действия оценки и ее прагматические импликации И 134.
С. 216—229.
134*(IV.5) Супероценка// 134. С. 229—230.
134*(V) Глава V. Скалярно-антонимический комплекс и компаративность И 134.
С. 231—251.
134*(V.l) Относительность, градуированность и точечность значения// 134.
С. 231—233.
134*(V.2) Понятие нормы// 134. С. 234—243.
134*(V.3) Относительность значения позитива и компаратива И134. С. 243—245.
134*(V.4) Градуирование, интенсификация, отрицание// 134. С. 245—251.
134*(VI) Глава VI. Предложения операционального предпочтения (ОП) // 134.
С. 252—272.
134*(VI. 1) Прагматическая ситуация и концептуальный контекст предложе-
ний ОП// 134. С. 252—258.
134*(VI.2) Грамматическая характеристика предложений ОП И 134. С. 258—
265.
134*(VI.3) Автономное употребление лучше и второй термин сравнения //134.
С. 265—269.
134*(VI.4) Сопоставление, противопоставление, замещение //134. С. 269—270.
134*(VI.5) Парадигма предложений ОП// 134. С. 270—271.
134*(VI.6) Асимметрия лучше и хуже И 134. С. 271—272.
862
С. А. Крылов
134*(VII) Глава VII. Общие суждения о предпочитаемости И 134. С. 272—297.
134*(VII. 1) Виды несовместимости// 134. С. 272—277.
134*(VII.2) Поляризация значений// 134. С. 277—280.
134*(VIL3) Принципы сокращения конкретных и общих суждений о предпо-
читаемости// 134. С. 280—282.
134*(VII.4) Общие основания выбора альтернативы // 134. С. 283—286.
134*(VIL5) Механизмы выбора// 134. С. 286—292.
134*(VII.6) Сравнения аксиологически однородных категорий //134. С. 292—295.
134*(VII.7) Субъект мнения// 134. С. 296—297.
134*(А) Аномалии и язык (вместо заключения) // 134. С. 298—315.
135.	Образ (опыт концептуального анализа) // ЛАЯ: Референция и проблемы тексто-
образования / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: Наука, 1988. С. 117—129.
136.	От образа к знаку // Мышление, когнитивные науки, искусственный интеллект,
М.: Центральный совет философских (методолологических) семинаров при Президи-
уме АН СССР, 1988. С. 147—162.
137.	Оценка, интенсификация, отрицание (функции наречий хорошо и плохо) И Pro-
blem! di morfosintassi delle lingue slave. Atti del Io Seminario di Studi tenuto a Bagni di Lucca,
25 e 26 marzo 1988 / Ed. by H. P. Longo. Bologna: Pitagora Editrice, 1988. P. 271—280.
138.	Предложения операционального предпочтения // Русистика сегодня. Язык: си-
стема и ее функционирование. 1988 / Под ред. Ю. Н. Караулова. М.: Наука, 1988.
С. 97—110.
139.	От редактора // ЛАЯ: Прагматика и проблемы интенсиональности. М.: ИЯ АН
СССР, 1988. С. 5—6.
140.	От редактора // ЛАЯ: Референция и проблемы текстообразования / Под ред.
Н. Д. Арутюновой. М.: Наука, 1988. С. 3—4.
141.	От редактора // ЛАЯ: Знание и мнение / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: На-
ука, 1988. С. 3—5.
142.	Семиотические отношения в зеркале естественного языка // Семиотические ас-
пекты формализации интеллектуальной деятельности: Тезисы докладов всесоюзной
школы-семинара. [Боржоми, 1988]. М.: ВИНИТИ, 1988. С. 276—279.
1989
143.	«Полагать» и «видеть» (к проблеме смешанных пропозициональных установок) //
ЛАЯ: Проблемы интенсиональных и прагматических контекстов / Под ред. Н. Д. Ару-
тюновой. М.: Наука, 1989. С. 7—30.
144.	La copule cachde // Archive et documents de la socidtd d’histoire et d’dpistdmologie
des sciences du langage. № 1. 1989. C. 107—122.
145.	Les phrases de prdfdrence operationnelle en russe // Etudes de linguistique a partir
du domain russe: traduction, dnonciation, aspect, Poitiers: La Licorne, 1989. P. 71—88.
(= Publication de 1’UFR de langues et literatures de 1’universitd de Poitiers, 15).
146.	От редактора // ЛАЯ: Проблемы интенсиональных и прагматических контекс-
тов / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: Наука, 1989. С. 3—6.
1990
147.	Высказывание в контексте диалога и чужой речи // Revue des dtudes slaves.
Vol. LXII, fasc. 1—2. Paris, 1990. C. 15—30.
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой
863
148.	Метафора и дискурс// Теория метафоры / Под ред. Н. Д. Арутюновой и
М. А. Журинской. М.: Прогресс, 1990. С. 5—32.
149.	Образ, метафора, символ в контексте жизни и культуры// Res Philologica: Па-
мяти акад. Г. В. Степанова (1919—1986) / Под ред. Д. С. Лихачева. М.; Л.: Наука, 1990.
С. 71—88.
150.	Образ. Метафора. Символ. Знак (эскиз концептуального анализа) // Metody
formalne w opisie jezykow slowianskich: К 60-летию Ю. Д. Апресяна, red. Z. Salony.
Bialystok, 1990. C. 83—89.
151.	Тождество и подобие (заметки о взаимодействии концептов) // ЛАЯ: Тождество
и подобие, сравнение и идентификация. М, 1990 / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: АН
СССР. ИЯ, 1990. С. 7—32.
152.	Феномен второй реплики, или о пользе спора И ЛАЯ: Противоречивость и ано-
мальность текста / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: Наука, 1990. С. 175—189.
153.	От редактора // ЛАЯ: Противоречивость и аномальность текста / Под ред.
Н. Д. Арутюновой. М.: Наука, 1990. С. 3—9.
154.	Дискурс// ЛЭС-1990. С. 136—137.
155.	Лингвистическая философия// ЛЭС-1990. С. 269—270.
156.	Логическое направление// ЛЭС-1990. С. 273—275.
157.	Метафора// ЛЭС-1990. С. 296—297.
158.	Метонимия // ЛЭС-1990. С. 300—301.
159.	Перформатив// ЛЭС-1990. С. 372—373.
160.	Подлежащее// ЛЭС-1990. С. 379—380.
161.	Прагматика// ЛЭС-1990. С. 389—390.
162.	Предикат// ЛЭС-1990. С. 392.
163.	Пропозиция // ЛЭС-1990. С. 401.
164.	Референция // ЛЭС-1990. С. 411—412.
165.	Речевой акт// ЛЭС-1990. С. 412—413.
166.	Речь // ЛЭС-1990. С. 414—416.
167.	Связка // ЛЭС-1990. С. 435—436.
168.	Синтаксис// ЛЭС-1990. С. 448—451.
169.	Сказуемое// ЛЭС-1990. С. 454-Л55.
170.	Субъект//ЛЭС-1990. С. 497 498.
171.	Члены предложения // ЛЭС-1990. С. 584—585.
172.	Истина: фон и коннотации// Концептуальный анализ: методы, результаты,
перспективы: Тезисы докладов конференции / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: ИЯ АН
СССР, 1990. С. 7—10.
1991
173.	Истина: фон и коннотации // ЛАЯ: Культурные концепты / Под ред. Н. Д. Ару-
тюновой. М.: Наука, 1991. С. 21—30.
174.	От редактора // ЛАЯ: Культурные концепты / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.:
Наука, 1991. С. 3—4.
175.	Несколько замечаний о понятии цели// Действие: лингвистические и логи-
ческие модели: Тезисы докладов / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М, 1991. С. 9—12.
(АН СССР. ИЯз.).
176.	Nomina enuntiationis // Words are physicians for an ailing mind I Ed. by M. Gro-
chowski & D. Weiss. Munchen: Otto Sagner, 1991. S. 37—43.
864
С. А. Крылов
1992
177.	Речеповеденческие акты и истинность // Человеческий фактор в языке: Комму-
никация. Модальность. Дейксис / Под ред. Т. В. Булыгиной. М.: Наука, 1992. С. 6—39.
178.	Речеповеденческие акты в зеркале чужой речи // Человеческий фактор в языке:
Коммуникация. Модальность. Дейксис / Под ред. Т. В. Булыгиной. М.: Наука, 1992.
С. 40—52.
179.	Диалогическая модальность и явление цитации // Человеческий фактор в язы-
ке: Коммуникация. Модальность. Дейксис / Под ред. Т. В. Булыгиной. М.: Наука, 1992.
С. 52—79.
180.	Правда и истина: проблемы квантификации // Linguistique et slavistique. Me-
langes offerts a Paule Garde, ed. par M. Guiraud-Weber et Ch. Zaremba. Aix-en-Provence;
Paris, 1992. P. 21—30.
181.	Семиотические концепты и метафора// Studia о tropach II. Z Dziejyw Form
Artystycznych w Literaturze Polskiej. Pod redakcj^Teresy Dobrzycskiej. Wroclaw; Warszawa;
Krakyw: Zaklad narodowy imienia Ossolicskich wydawnictwo polskiej akademii nauk, 1992.
S. 109—127.
182.	Язык цели // ЛАЯ: Модели действия / Под ред. Н. Д. Арутюновой и Н. К. Ряб-
цевой. М.: Наука, 1992. С. 14—23.
183.	От редактора И ЛАЯ: Модели действия / Под ред. Н. Д. Арутюновой и Н. К. Ряб-
цевой. М.: Наука, 1992. С. 3—4.
184.	Metafora И Boletin Galego de literatura, № 7 — Maio — 1992, Santiago de Com-
postela: Servicio de publicacidns e intercambio cientifico da universitade de Santiago de
Compostela. Campus Universitario, 1992. P. 7—15.
1993
185.	Вторичные истинностные оценки: правильно, верно II ЛАЯ: Ментальные дей-
ствия / Под ред. Н. Д. Арутюновой и Н. К. Рябцевой. М.: Наука, 1993. С. 67—78.
186.	Предикаты квазиистинностной оценки в русском языке // Категория сказуемого
в славянских языках: модальность и актуализация. Акты международной конференции
Certosa di Pontignano (Siena) 26—29.3.1992. A cura di Francesca Fici Giusti e Simonetta
Signorini, cur. di F. Fici Giusti e S. Signorini. Miinchen: Otto Sagner, 1993. С. 1—13.
(= Slavistische Beitrage, Bd. 305)
187.	Введение//ЛАЯ: Ментальные действия / Под ред. Н. Д. Арутюновой и Н. К. Ряб-
цевой. М.: Наука, 1993. С. 3—6.
188.	Verite et ethique // Relations INTER — et INTRA — predicatives / Ed. par P. Seriot.
Lausanne, 1993. P. 5—19. (= Cahiers de 1’Institut de Linguistique et des Sciences du Lan-
guage, № 3).
1994
189.	Загадки судьбы // Знак: Сб. статей по лингвистике, семиотике и поэтике: Памяти
А. Н. Журинского / Под ред. В. И. Беликова, Е. В. Муравенко и Н. В. Перцова. М.:
Русский учебный центр, 1994. С. 9—18.
190.	Истина и судьба И Понятие судьбы в контексте разных культур / Под ред.
Н. Д. Арутюновой.: Наука, 1994. С. 302—316.
191.	Молчание: контексты употребления // ЛАЯ: Речевые действия / Под ред.
Н. Д. Арутюновой и Н. К. Рябцевой. М.: Наука, 1994. С. 106—117.
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой
865
192.	От редактора // ЛАЯ: Язык речевых действий / Под ред. Н. Д. Арутюновой и
Н. К. Рябцевой. М.: Наука, 1994. С. 3—5.
193.	От редактора // Понятие судьбы в контексте разных культур / Под ред. Н. Д. Ару-
тюновой. М.: Наука, 1994. С. 3—4.
194.	Analisi lessicale di termini della cultura spirituale // Atti del Seminario Intemazionale
di Studi di Lessico. Forli — San Marino, 2/5 Aprile 1992 a cura di Haisa Pessina Longo.
Bologna, 1994. P. 79—85.
195.	Etika a pravda // Slovo a slovesnost, Vol. 55, 1994. P. 116—120.
196.	Metafora: enfoque linguistico// Cuadernos de filologfa italiana. № 1. Dir. M. Gil
Esteve. Madrid: Editorial Complutense, 1994. P. 13—25.
1995
197.	Истина и этика // ЛАЯ: Истина и истинность в культуре и языке / Под ред.
Н. Д. Арутюновой. М.: Наука, 1995. С. 7—23.
198.	Неопределенность признака в русском дискурсе // ЛАЯ: Истина и истинность
в культуре и языке / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: Наука, 1995. С. 182—188.
199.	Человек и «фигура» (анализ понятий) // Филологический сб.: К 100-летию со дня
рождения акад. В. В. Виноградова / Под ред. М. В. Ляпон. М, 1995. С. 34—46.
200.	От редактора // ЛАЯ: Истина и истинность в культуре и языке / Под ред.
Н. Д. Арутюновой. М.: Наука, 1995. С. 3—6.
201.	Материалы проблемной группы «Логический анализ языка». Проблематика
конференций 1991—1995 гг. // ЛАЯ: Истина и истинность в культуре и языке / Под ред.
Н. Д. Арутюновой. М.: Наука, 1995. [Приложение] [вместо С. 204—208].
1996
202.	Стиль Достоевского в рамке русской картины мира // Поэтика. Стилистика.
Язык и культура: Памяти Т. Г. Винокур / Под ред. Н. Н. Розановой. М.: Наука, 1996.
С. 61—90.
203.	Елена Михайловна Вольф — ученый и человек (1927—1989) // Функциональ-
ная семантика: оценка, экспрессивность, модальность: In memoriam Е. М. Вольф /
Под ред. О. Н. Селиверстовой и В. 3. Демьянкова. М.: ИЯ РАН, 1996. С. 4—10.
204.	Ольга Константиновна Васильева-Шведе — взгляд из Москвы // Актуальные
проблемы иберо-романистики: Межвузовский сб., поев. 100-летию со дня рождения
проф. О. К. Васильевой-Шведе / Под ред. К. В. Ламиной. СПб.: Изд-во Санкт-Петер-
бургского ун-та, 1996. С. 13—24.
1997
205.	Время: модели и метафоры И ЛАЯ: Язык и время / Под ред. Н. Д. Арутюновой
и Т. Е. Янко. М.: Индрик, 1997. С. 51—61.
206.	О новом, первом и последнем И ЛАЯ: Язык и время / Под ред. Н. Д. Арутюно-
вой и Т. Е. Янко. М.: Индрик, 1997. С. 170—200.
207.	Модальные и семантические операторы // Облик слова: Памяти Д. Н. Шмеле-
ва / Под ред. Л. П. Крысина. М.: ИРЯ РАН; Русские словари, 1997. С. 22—41.
208.	О стыде и стуже // ВЯ. № 2. 1997. С. 59—70.
209.	От редактора // ЛАЯ: Язык и время / Под ред. Н. Д. Арутюновой и Т. Е. Янко.
М.: Индрик, 1997. С. 5—16.
55 - 3595
866
С А. Крылов
210.	Бытийные предложения И РЯЭ-97. С. 57—59.
211.	Метафора // РЯЭ-97. С. 233—236.
212.	Метонимия // РЯЭ-97. С. 236—238.
213.	Предикат// РЯЭ-97. С. 366—367.
214.	Речь // РЯЭ-97. С. 417—420.
215.	Функции языка// РЯЭ-97. С. 609—611.
216.	Язык// РЯЭ-97. С. 652—658.
1998
217.	Язык и мир человека. М.: Языки русской культуры, 1998. — XV + 896 с. + 1 ил.
217(B) Вступление// 217. С. 1—94.
217(1) Часть I. Логико-коммуникативная функция и значение слова// 217.
С. 1—94.
217(1.0) [введение]// 217. С. 1—94.
217(1.1) 1. Типы идентифицирующих и предикатных слов // 217. С. 1—5.
217(1.2) 2. О логическом, грамматическом и коммуникативном составе вы-
сказывания // 217. С. 5—И.
217(1.3) 3. Идентифицирующее значение// 217. С. 11—35.
217(1.3.1) 1. Принципы формирования//217. С. 11—15.
217(1.3.2) 2. Конкретные имена// 217. С. 15—35.
217(1.4) 4. Предикатное значение// 217. С. 35—53.
217(1.4.1) 1. Общие свойства// 217. С. 35—40.
217(1.4.2) 2. Частные свойства// 217. С. 40—53.
217(1.5) 5. Функциональное значение// 217. С. 53—61.
217(1.6) 6. Семантическая специфика имен лица и имен предметов И 217.
С. 61—64.
217(1.7) 7. Понятие нормы И 217. С. 65—73.
217(1.8) 8. Аномалии и язык// 217. С. 74—91.
217(1.л) Литература И 217. С. 91—94.
217(11) Часть II. Дескрипции и дискурс: От текста к смыслу // 217. С. 95—129.
217(11.1) 1. Вводные замечания// 217. С. 95—98.
217(11.2) 2. Интродуктивная дескрипция // 217. С. 98—100.
217(11.3) 3. Взаимодействие интродуктивной и идентифицирующей дескрип-
ции//217. С. 100—101.
217(11.4) 4. Гетерономинативность// 217. С. 101—109.
217(11.5) 5. Предикат индивидуализирующий И 217. С. 109—115.
217(11.6) 6. Номинация-обращение// 217. С. 115—120.
217(11.7) 7. Роль определений внутри дескрипции// 217. С. 120—128.
217(П.р) [резюме]// 217. С. 128—129.
217(П.л) Литература// 217. С. 129.
217(111) Часть III. Оценка в механизмах жизни и языка // 217. С. 130—274.
217(111.1) 1. Природа оценки. Философские основания определения значения
оценочных предикатов// 217. С. 130—183.
217(111.1.1) 1. Вводные замечания//217. С. 130—133.
217(111.1.2) 2. Проблема единства значения оценочных предикатов. Кон-
цептуальный контекст оценки (учение Аристотеля) // 217. С. 133—137.
217(111.1.3) 3. Интенсиональные и каузальные дефиниции оценочных пре-
дикатов. Относительность оценки (Т. Гоббс, Дж. Локк) //217. С. 137—142.
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой
867
217(111.1.4) 4. Функциональное определение значения оценочных преди-
катов. Понятие естественной нормы (Б. Спиноза)// 217. С. 142—145.
217(111.1.5) 5. Апелляция к интуиции. Оценка и мнение; сущее и должное
(Д. Юм)//217. С. 145—148.
217(111.1.6) 6. Оценка и модус долженствования (И. Кант) // 217. С. 148—149.
217(111.1.7) 7. Оценка и польза (И. Бентам и Дж. Милль)//217. С. 149—152.
217(111.1.8) 8. Неопределимость (элементарность) значения оценочных
предикатов. Презумпции их употребления (Г. Сиджуик, Дж. Мур, Р. Хэ-
ар)//217. G. 152—163.
217(111.1.9) 9. Коммуникативный подход к значению оценочных предика-
тов. Их контекст и иллокутивные функции // 217. С. 163—174.
217(111.1.10) 10. Компаративный класс и проблема выбора. Определение
оценочного значения через отношение к норме// 217. С. 175—179.
217(111.1.11) 11. Заключение: оценка и мир человека// 217. С. 179—183.
217(111.2) 2. Общая и частная оценка// 217. С. 183—224.
217(111.2.1) 1. Оценка и концептуальный анализ// 217. С. 183—187.
217(111.2.2) 2. Классификация оценок (система ценностных концептов фон
Вригта)//217. С. 187—194.
217(111.2.3) 3. Механизмы выведения общей оценки и их лингвистическая
релевантность//217. С. 194—198.
217(111.2.4) 4. Обще- и частнооценочные значения // 217. С. 198—200.
217(111.2.5) 5. Смысловой объем общеоценочных прилагательных // 217.
С. 200—204.
217(111.2.6) 6. Экспликация оценок// 217. С. 204—207.
217(111.2.7) 7. Сенсорная оценка и диспозиция субъекта //217. С. 208—215.
217(111.2.8) 8. Оценка и дискурс// 217. С. 215—224.
217(111.3) 3. Предложения операционального предпочтения (ОП)// 217.
С. 224—245.
217(111.3.1) 1. Прагматическая ситуация и концептуальный контекст пред-
ложений ОП И 217. С. 224—231.
217(111.3.2) 2. Грамматическая характеристика предложений ОП // 217.
С. 231—238.
217(111.3.3) 3. Автономное употребление лучше и второй термин сравне-
ния//217. С. 238—242.
217(111.3.4) 4. Сопоставление, противопоставление, замещение// 217.
С. 242—243.
217(111.3.5) 5. Парадигма предложений ОП // 217. С. 244—245.
217(111.3.6) 6. Асимметрия лучше и хуже II 217. С. 245.
217(111.4) Общие суждения о предпочитаемости// 217. С. 246—271.
217(111.4.1) 1. Виды несовместимости// 217. С. 246—250.
217(111.4.2) 2. Поляризация значений// 217. С. 251—254.
217(111.4.3) 3. Принципы сокращения общих суждений о предпочитаемо-
сти//217. С. 254—256.
217(111.4.4) 4. Общие основания выбора альтернативы // 217. С. 257—260.
217(111.4.5) 5. Механизмы выбора// 217. С. 260—267.
217(111.4.6) 6. Сравнение аксиологически однородных категорий// 217.
С. 267—270.
217(111.4.7) 7. Субъект мнения // 217. С. 270—271.
217(Ш.л) Литература И 217. С. 272—274.
55*
868
С. А. Крылов
217(IV) Часть IV. В сторону семиотики и стилистики // 217. С. 275—402.
217(IV.l) 1. Тождество или подобие?// 217. С. 275—293.
217(IV. 1.1) 1. Дифференциальные черты // 217. С. 275—278.
217(IV.1.2) 2. Гибридизация тождества и подобия: метафора// 217.
С. 279—280.
217(IV. 1.3) 3. Ограничения на пути метафоризации сравнений // 217.
С. 280—282.
217(1 V. 1.4) 4. Дезидентификация: вторичные значения //217. С. 282—286.
217(IV.1.5) 5. Идентификация: вторичные значения // 217. С. 286—289.
217(IV.1.6) 6. Тождество, таксономия, характеризация: интерференция
понятий // 217. С. 289—293.
217(IV.2) 2. Тождество и подобие (заметки о взаимодействии концептов) // 217.
С. 293—313.
217(IV.2.0) [введение] // 217. С. 293.
217(IV.2.1) 1. Репертуар средств выражения тождества и подобия // 217.
С. 294—299.
217(IV.2.2) 2. Роль тождества и подобия в таксономии объектов // 217.
С. 299—305.
217(IV.2.3) 3. Тождество идеальных сущностей // 217. С. 305—313.
217(IV.3) 3. Семиотические концепты// 217. С. 313—346.
217(IV.3.0) [введение]// 217. С. 313—314.
217(IV.3.1) 1. Образ // 217. С. 314—324.
217(IV.3.2) 2. Человек и «фигура» (анализ концептов) // 217. С. 324—337.
217(IV.3.2.1) Номинации человека // 217. С. 324—327.
217(IV.3.2.2) Фигура: фактор референции// 217. С. 327—329.
217(IV.3.2.3) Фон и фигура // 217. С. 329—331.
217(1 V.3.2.4) Фигура: синтаксическая сочетаемость // 217. С. 331—333.
217(IV.3.2.5) Фигура: семантическая сочетаемость // 217. С. 333—335.
217(IV.3.2.6) [итоги] И 217. С. 335—336.
217(IV.3.2.n) [послесловие] // 217. С. 336—337.
217(IV.3.3) 3. Символ// 217. С. 337—341.
217(IV.3.4) 4. Символ и знак // 217. С. 341—346.
217(IV.4) 4. Языковая метафора (синтаксис и лексика) //217. С. 346—370.
217(IV.4.1) 1. Метафора: семантический тип и синтаксическая функция//
217. С. 346—348.
217(IV.4.2) 2. Метафора и метонимия // 217. С. 348—353.
217(IV.4.3) 3. Метафора и сравнение// 217. С. 353—355.
217(IV.4.4) 4. Метафора и метаморфоза // 217. С. 356—357.
217(IV.4.5) 5. Метафора и лексические классы слов// 217. С. 358—367.
217(IV.4.6) 6. Механизмы метафоризации // 217. С. 367—370.
217(IV.5) 5. Метафора и дискурс // 217. С. 370—385.
217(IV.5.1) 1. Вводные замечания // 217. С. 370—372.
217(1 V.5.2) 2. Метафора и повседневная речь // 217. С. 372—375.
217(IV.5.3) 3. Метафора и научный текст // 217. С. 375—380.
217(IV.5.4) 4. Метафора и художественный дискурс //217. С. 380—385.
217(IV.6) 6. Метафора в языке чувств И 217. С. 385—399.
217(1 V.л) Литература // № 217. С. 399^102.
217(V) Часть V. Предложение и производные от него значения //217. С. 403—542.
217(V.l) 1. Типы непредметных объектов // 217. С. 403—408.
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой
869
217(V.2) 2. Диалогичность высказываний с эксплицитным модусом // 217.
С. 408—411.
217(V,3) 3. Типы модусов. Инверсия модуса и пропозиции // 217. С. 411—440.
217(V.4) 4. Специфика препозитивного значения И 217. С. 441—449.
217(V.5) 5. Логическая структура препозитивного значения // 217. С. 449—452.
217(V.6) 6. Сокровенная связка // 217. С. 452—461.
217(V.7) 7. Откровенная связка (синтаксическая эмфаза в испанском языке) //
217. С. 461—480.
217(У.7.0) [введение] // 217. С. 461^163.
217(V.7.1) 1. Эмфаза членов словосочетания// 217. С. 463—468.
217(V.7.2) 2. Эмфаза членов придаточных предложений //217. С. 468—472.
217(V.7.3) 3. Эмфаза членов простого предложения И 217. С. 472—476.
217(У.7.4) 4. Эмфаза предложений // 217. С. 476—477.
217(V.7.5) 5. Эмфаза придаточных предложений причины и цели // 217.
С. 477—480.
217(V.8) 8. Связка и связность // 217. С. 481—488.
217(У.9) 9. Факт// 217. С. 488—507.
217(У.1О) 10. Событие// 217. С. 507—519.
217(V.l 1) 11. «Факты» и «события» в контексте нейтрализации и контраста //
217. С. 519—527.
217(V.12) 12. Оценка фактов и процессов// 217. С. 527—537.
217(У.л) Литература И 217. С. 538—542.
217(У1) Часть VI. Истина и правда // 217. С. 542—642.
217(VI. 1) 1. Вступительные замечания// 217. С. 543—546.
217(V1.2) 2. Истина: фон и коннотации// 217. С. 546—556.
217(VL3) 3. Истина и этика // 217. С. 557—574.
217(У1.4) 4. Вторичные истинностные оценки: правильно, верно И 217. С. 574—585.
217(VI,5) 5. Речеповеденческие акты и истинность// 217. С. 585—616.
217(VI.5.1) 1. Истинностная оценка в контексте диалога//217. С. 585—588.
217(VI.5.2) 2. Речеповеденческий акт говорения правды // 217. С. 588—592.
217(VI.5.3) 3. «Правда» в контексте диалога (прагматизация «правды»)//
217. С. 592—596.
217(VI.5.4) 4. «Правда» в эпистемическом контексте// 217. С. 597-—598.
217(У1.5.5) 5. «Правда» в интересах говорящего // 217. С. 598—605.
217(VI.5.6) 6. «Правда» в интересах другого // 217. С. 605—609.
217(VI.5.7) 7. Отрицание истинности высказывания// 217. С. 609—611.
217(VI.5.8) 8. Истинностная оценка текста// 217. С. 611—616.
217(VI.6) 6. Истина и судьба (к проблеме текстообразования) //217. С. 616—631.
217(У1.7) 7. Заключение// 217. С. 631—640.
217(У1.л) Литература // 217. С. 640—642.
217(УП) Часть VII. Проблемы коммуникации // 217. С. 643—686.
217(V11.1) 1. Речеповеденческие акты и диалог// 217. С. 643—660.
217(VII.l.1) 1. Речь как адресованное поведение// 217. С. 643—647.
217(VII. 1.2) 2. Я и Другой //217. С. 647—649.
217(УП.1.3) 3. Жанры общения // 217. С. 649—653.
217(VII.l .4) 4. Связность диалогического текста // 217. С. 653—656.
217(УП.1.5) 5. Модус в контексте диалогической речи // 217. С. 656—660.
217(VII.2) 2. Феномен второй реплики, или о пользе спора // 217. С. 660—668.
217(УП.З) 3. Чужая речь: «свое» и «чужое» // 217. С. 668—683.
870
С. А. Крылов
217(VII.3.1) 1. Вводные замечания// 217. С. 668—671.
217(VII.3.2) 2. Повторы и пародирование// 217. С. 671—674.
217(VII.3.3) 3. Цитатные вопросы// 217. С. 674—683.
217(УП.л) Литература// 217. С. 684—686.
217(VIII) Часть VIII. Язык и время // 217. С. 687—736.
217(VIII.l) 1. Время: модели и метафоры// 217. С. 687—695.
217(VIII.2.1) 1. Магия новизны// 217. С. 695—698.
217(УШ.2.2) 2. Семантика новизны// 217. С. 698—711.
217(VIII.2.3) 3. Новое, первое и последнее’, диалектика отношений // 217.
С. 711—716."
217(VIII.2.4) 4. Числовая шкала приоритетов // № 217. С. 717—721.
217(VIII.2.5) 5. Новое и старое в библейских контекстах //217. С. 721—735.
217(УШ.л) Литература // 217. С. 735—736.
217(1Х) Часть IX. Пространство и бытие// 217. С. 737—792.
217(IX. 1) 1. Логический анализ предложений о существовании // 217. С. 737—741.
217(1Х.2) 2. Общие принципы лингвистического анализа бытийных предло-
жений//217. С. 741—754.
217(1Х.З) 3. Бытийные предложения в современном русском языке// 217.
С. 754—791.
217(IX.3.1.) 1. Вступительные замечания //217. С. 754—755.
217(1Х.3.2) 2. Область бытия— внешний микромир человека // 217.
С. 755—763.
217(1Х.З.З) 3. Область бытия— человек как психическая и физическая
личность //217. С. 763—770.
217(1Х.3.4) 4. Область бытия — фрагмент мира // 217. С. 770—774.
217(1Х.3.5) 5. Область бытия равна миру И 217. С. 774—778.
217(1Х.3.6) 6. Область бытия — совокупность или класс предметов // 217.
С. 778—781.
217(1Х.3.7) 7. Область бытия — абстрактные понятия И 217. С. 782—785.
217(1Х.3.8) 8. Глагольный компонент есть // 217. С. 785—788.
217(1Х.3.9) 9. Заключение // 217. С. 788—791.
217(1Х.л) Литература //217. С. 791—792.
217(Х) Часть X. Безличность и неопределенность// 217. С. 793—873.
217(X.l) 1. Вступительные замечания// 217. С. 793—795.
217(Х.2) 2. Неконтролируемые действия // 217. С. 796—814.
217(Х.2.1) 1. Вступительные замечания// 217. С. 796—799.
217(Х.2.2) 2. Семантика непроизвольности //217. С. 799—801.
217(Х.2.3) 3. Синтаксис неуправляемых действий// 217. С. 801—814.
217(Х.З) 3. Неопределенность: признаковая и модальная// 217. С. 814—846.
217(Х.3.1) 1. Вступительные замечания// 217. С. 814—816.
217(Х.3.2) 2. Неопределенность признака в русском дискурсе// 217.
С. 817—823.
217(Х.З.З) 3. Генерализация и структура дискурса // 217. С. 823—829.
217(Х.3.4) 4. Модальные и семантические операторы// 217. С. 830—846.
217(Х.3.4.1) 1. Истинность и семантика предиката// 217. С. 830—833.
217(Х.3.4.2) 2. Сравнение и модальность кажимости //217. С. 833—836.
217(Х.3.4.3) 3. Функции частицы как бы //217. С. 837—840.
217(Х.3.4.4) 4. Механизмы редукции сравнений// 217. С. 840—846.
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой
871
217(Х.4) 4. Стиль Достоевского в рамке русской картины мира// 217.
С. 846—870.
217(Х.4.1) 1. Вступительные замечания//№ 217. С. 846—848.
217(Х.4.2) 2. Неопределенность признака// 217. С. 848—851.
217(Х.4.3) 3. Модальная неопределенность: как бы И 217. С. 851—862.
217(Х.4.4) 4. Неуправляемые действия //217. С. 862—870.
217(Х.л) Литература// 217. С. 870—873.
217(Х1) Список работ Н. Д. Арутюновой // 217. С. 874—881.
218.	«Многие же будут первые последними и последние первыми» // Филология:
Межд. сб. научных трудов: К 70-летию проф. А. Б. Пеньковского / Под ред. В. И. Фу-
рашова. Владимир: Владимирский гос. пед. ун-т, 1998. С. 30—36.
219.	Новое и старое в библейских контекстах // Слово и культура: Памяти Н. И. Тол-
стого. Т. 1 / Под ред. Т. А. Агапкиной. М.: Индрик, 1998. С. 11—28.
220.	(в соавторстве с Е. С. Кубряковой и Ю. С. Степановым) Вадим Михайлович
Солнцев: к 70-летию со дня рождения // Изв. РАН СЛЯ. Т. 57. № 3. 1998. С. 76—80.
221.	(в соавторстве с Е. С. Кубряковой и Ю. С. Степановым) Вадим Михайлович
Солнцев — языковед // Общее и восточное языкознание: Сб. научных трудов, поев.
70-летию чл.-корр. РАН В. М. Солнцева, М.: Современный писатель, 1999. С. 3—7.
См. также переиздания:
154а/222. Дискурс// ЯБЭС-98. С. 136—137.
155а/223. Лингвистическая философия // ЯБЭС-98. С. 269—270.
156а/224. Логическое направление// ЯБЭС-98. С. 273—275.
157а/225. Метафора// ЯБЭС-98. С. 296—297.
158а/226. Метонимия//ЯБЭС-98. С. 300—301.
159а/227. Перформатив // ЯБЭС-98. С. 372—373.
160а/228. Подлежащее// ЯБЭС-98. С. 379—380.
161а/229. Прагматика// ЯБЭС-98. С. 389—390.
162а/230. Предикат// ЯБЭС-98. С. 392.
163а/231. Пропозиция//ЯБЭС-98. С. 401.
164а/232. Референция // ЯБЭС-98. С. 411—412.
165а/233. Речевой акт// ЯБЭС-98. С. 412—413.
166а/234. Речь//ЯБЭС-98. С. 414—416.
167а/235. Связка // ЯБЭС-98. С. 435^136.
168а/236. Синтаксис// ЯБЭС-98. С. 448—451.
169а/237. Сказуемое// ЯБЭС-98. С. 454-^155.
170а/238. Субъект// ЯБЭС-98. С. 497—498.
171а/239. Члены предложения//ЯБЭС-98. С. 584—585.
1999
222/240. Понятия стыда и совести в текстах Достоевского // ЛАЯ: Образ человека
в культуре и языке / Под ред. Н. Д. Арутюновой и И. Б. Левонтиной. М.: Индрик, 1999.
С. 320—345.
223/241. Путь по дороге и бездорожью // ЛАЯ: Языки динамического мира / Под ред.
Н. Д. Арутюновой и И. Б. Шатуновского. Дубна: Межд. ун-т природы, общества и
человека, 1999. С. 3—17.
224/242. Введение// ЛАЯ: Образ человека в культуре и языке / Под ред. Н. Д. Ару-
тюновой и И. Б. Левонтиной. М.: Индрик, 1999. С. 3—10.
872
С. А. Крылов
См. также переиздание:
217а/243. Язык и мир человека. 2-е изд., испр. М.: Языки русской культуры, 1999.
XV + 896 с., 1 ил.2
2000
225/244. Два эскиза к «геометрии» Достоевского // ЛАЯ: Языки пространств / Под
ред. Н. Д. Арутюновой и И. Б. Левонтиной. М.: Языки русской культуры, 2000.
С. 368—384.
226/245. О стыде и совести И ЛАЯ: Языки этики / Под ред. Н. Д. Арутюновой,
Т. Е. Янко и Н. К. Рябцевой. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 54—78.
227/246. Наивные размышления о наивной картине языка // Язык о языке / Под ред.
Н. Д. Арутюновой. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 7—19.
228/247. Феномен молчания // Язык о языке / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: Язы-
ки русской культуры, 2000. С. 417—436.
229/248. Показатели чужой речи де, дескать, мол. К проблеме интерпретации рече-
поведенческих актов // Язык о языке / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: Языки русской
культуры, 2000. С. 437—449.
230/249. Знать себя и знать другого: (По текстам Достоевского) // Слово в тексте
и в словаре: Сб. статей к 70-летию акад. Ю. Д. Апресяна / Под ред. Л. Л. Иомдина и
Л. П. Крысина. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 22—41.
231/250. Юрий Сергеевич Степанов: (К 70-летию со дня рождения) // Изв. РАН СЛЯ.
Т. 59. №4. 2000. С. 71—74.
2001
232/251. Образы уединения и одиночества в текстах Достоевского // Текст. Интер-
текст. Культура / Под ред. В. П. Григорьева и Н. А. Фатеевой. М.: ИРЯ им. В. В. Вино-
градова РАН, 2001. С. 130—135.
233/252. Пушкин и Достоевский: всемирная отзывчивость и широкая совесть //
A. S. Puskin und die kulturelle Identitat RuBlands / Hrsg. von G. Ressel. Frankfurt-am-Main;
Berlin; Bern; Bruxelles; N. Y.; Oxford; Wien: Peter Lang. Europaischer Verlag der Wissen-
schaften, 2001. S. 275—286. [= Panzer, B. (Hrsg.) Heidelberger Publikationen zur Slavistik.
A. Linguistische Reihe. Band 13].
234/253. Символика уединения и единения в текстах Достоевского // Язык и куль-
тура: Факты и ценности: К 70-летию Ю. С. Степанова / Под ред. Е. С. Кубряковой и
Т. Е. Янко. М.: Языки славянской культуры, 2001. С. 525—554.
235/254. (совм. с Е. С. Кубряковой) Юрий Сергеевич Степанов: Очерк научной де-
ятельности // Язык и культура: Факты и ценности: К 70-летию Ю. С. Степанова / Под
ред. Е. С. Кубряковой и Т. Е. Янко. М.: Языки славянской культуры, 2001. С. 9—32.
2002
236/255. В целом о целом. Время и пространство в концептуализации действитель-
ности // ЛАЯ: Семантика начала и конца / Под ред. Н. Д. Арутюновой, Н. Ф. Спири-
доновой и Т. Е. Янко. М.: Индрик, 2002. С. 3—18.
2 Аннотацию структуры книги см. выше под № 217.
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой
873
237/256. Все про все (по текстам Ф. М. Достоевского) // ЛАЯ: Семантика начала и
конца / Под ред. Н. Д. Арутюновой, Н. Ф. Спиридоновой и Т. Е. Янко. М.: Индрик,
2002. С. 363—400.
238/257. Женщины и мужчины: эстетическая и этическая оценка // Genderforschung
in der Slawistik, hrsg. von Jirina van Leeuwen-Turnovcova; Karin Wullenweber; Ursula Dole-
schal; Franz Schindler]. Wien: Wiener Slawistischer Almanach. Sdrbd. 55. 2002. S. [...].
239/258. Д. E. Михальчи (У истоков филологического факультета МГУ) И Сб. мате-
риалов конференции, поев. 100-летию Д. Е. Михальчи: Доклады, выступления, статьи
ученых России и Молдовы / Под ред. Л. А. Новикова. М.: Изд-во Российского ун-та
дружбы народов, 2002. С. 28—34.
240/259. Л. Б. Лебедева (1944—2002) // ЛАЯ: Семантика начала и конца / Под ред.
Н. Д. Арутюновой, Н. Ф. Спиридоновой и Т. Е. Янко. М.: Индрик, 2002. С. 436.
241/260. Метафорические образы мужчин и женщин // Проблемы семантического
анализа лексики: Тезисы докладов межд. конференции. Пятые Шмелевские чтения, 23—
25 февраля 2002 г. / Под ред. Л. П. Крысина [редколлегия: Л. П. Крысин (отв. ред.),
А. В. Занадворова (секр.), Е. А. Земская, М. В. Китайгородская, Н. Н. Розанова]. М.:
ИРЯ РАН, 2002. С. 9—10.
См. также переиздания:
083а/261. Предложение и его смысл. Логико-семантические проблемы. 2-е изд.,
стереот. М.: УРСС, 2002. 383 с. Предм. указ.: С. 379—3813.
1546/262. Дискурс// ЛЭС-2002. С. 136—137.
1556/263. Лингвистическая философия // ЛЭС-2002. С. 269—270.
1566/264. Логическое направление И ЛЭС-2002. С. 273—275.
1576/265. Метафора// ЛЭС-2002. С. 296—297.
1586/266. Метонимия // ЛЭС-2002. С. 300—301.
1596/267. Перформатив // ЛЭС-2002. С. 372—373.
1606/268. Подлежащее// ЛЭС-2002. С. 379—380.
1616/269. Прагматика// ЛЭС-2002. С. 389—390.
1626/270. Предикат// ЛЭС-2002. С. 392.
1636/271. Пропозиция// ЛЭС-2002. С. 401.
1646/272. Референция // ЛЭС-2002. С. 411-Л12.
1656/273. Речевой акт// ЛЭС-2002. С. 412—413.
1666/274. Речь// ЛЭС-2002. С. 414—416.
1676/275. Связка И ЛЭС-2002. С. 435-Л36.
1686/276. Синтаксис// ЛЭС-2002. С. 448--451.
1696/277. Сказуемое// ЛЭС-2002. С. 454—^455.
1706/278. Субъект// ЛЭС-2002. С. 497^198.
1716/279. Члены предложения // ЛЭС-2002. С. 584—585.
2003
242/280. О движении, заблуждении и восхождении // ЛАЯ: Космос и хаос. Концеп-
туальные поля порядка и беспорядка / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: Индрик, 2003.
С. 3—10.
243/281. Воля и свобода// ЛАЯ: Космос и хаос. Концептуальные поля порядка и
беспорядка / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: Индрик, 2003. С. 73—99.
244/282. О работе группы «Логический анализ языка» // ЛАЯ-И. С. 7—23.
3 Аннотацию структуры книги см. выше под № 083.
874
С. А. Крылов
№ 245/283. Содержание серии «Логический анализ языка» // ЛАЯ-И. С. 24—43.
См. также переиздания:
138а/284. От редактора [ЛАЯ: Знание и мнение] // ЛАЯ-И. С. 44—46.
136а/285. От редактора [ЛАЯ: Прагматика и проблемы интенсиональности] //
ЛАЯ-И. С. 85—86.
137а/286. От редактора [ЛАЯ: Референция и проблемы текстообразования]//
ЛАЯ-И. С. 147—148.
146а/287. От редактора [ЛАЯ: Проблемы интенсиональных и прагматических кон-
текстов] // ЛАЯ-И. С. 191—194.
157а/288. От редактора [ЛАЯ: Противоречивость и аномальность текста] // ЛАЯ-И.
С. 233—238.
176а/289. От редактора [ЛАЯ: Культурные концепты] // ЛАЯ-И. С. 325—326.
179а/290. От редактора [ЛАЯ: Модели действия] // ЛАЯ-И. С. 384—385.
186а/291. Введение [ЛАЯ: Ментальные действия] И ЛАЯ-И. С. 456—460.
196а/292. От редактора [ЛАЯ: Язык речевых действий], 1994 // ЛАЯ-И. С. 515—518.
200а/293. От редактора [ЛАЯ: Истина и истинность в культуре и языке] // ЛАЯ-И.
С. 606—610.
В печати:
246/294. Противоречивость метафорических полей. От мифа к метафоре. И Русский
язык сегодня. II: По итогам IV Шмелевских чтений / Под ред. Л. П. Крысина. М., 2003.
(В печати).
П. Лексикографическая практика
П.1. Написание словарных статей двуязычного словаря
1988
ЛН-1. [Статьи на букву] N И ИРС. С. 521—533.
ЛН-2. [Статьи на букву] N // ИРС. С. 533—534.
1994
Переиздания:
ЛН-3/la. [Статьи на букву] N // DER. Р. 521—533.
ЛН-4/2а. [Статьи на букву] N И DER. Р. 533—534.
П.2. Редактирование словарных статей двуязычного словаря
1988
ЛР-1. (совм. с др., опубл, без подписи) [Статьи на букву] D // ИРС. С. 262—307.
ЛР-2. (совм. с др., опубл, без подписи) [Статьи на букву] Е // ИРС. С. 307—361.
ЛР-3. (опубл, без подписи) [Статьи на букву] Т // ИРС. С. 721—770.
ЛР-4. (опубл, без подписи) [Статьи на букву] U И ИРС. С. 770—775.
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой
875
ЛР-5. (опубл,	без подписи) [Статьи	на букву] V И	ИРС. С.	775—799.
ЛР-6. (опубл,	без подписи) [Статьи	на букву] X //	ИРС. С.	799.
ЛР-7. (опубл,	без подписи) [Статьи	на букву] Y //	ИРС. С.	799—801.
ЛР-8. (опубл,	без подписи) [Статьи	на букву] Z //	ИРС. С.	801—808.
1994
Переиздания:
ЛР-9/la. (совм. с др.) [Статьи на букву] D // DER. С. 262—307.
ЛР-10/2а. (совм. с др.) [Статьи на букву] Е // DER. С. 307—361.
ЛР-11/За. [Статьи на букву] Т// DER. С. 721—770.
ЛР-12/4а. [Статьи на букву] U // DER. С. 770—775.
ЛР-13/5а. [Статьи на букву] V // DER. С. 775—799.
ЛР-14/6а. [Статьи на букву] X// DER. С. 799.
ЛР-15/7а. [Статьи на букву] Y // DER. С. 799—801.
ЛР-16/8а. [Статьи на букву] Z // DER. С. 801—808.
Ш. Редактирование учебной и научной литературы
III.	1. Подготовка, адаптация и комментирование учебных текстов
1953
Juan Manuel. Fabulas у relates. Version adaptada del libro “El conde Lucanor” (= Хуан
Мануэль. Басни и новеллы. Из книги «Граф Луканор») / Адаптация, комментарий и сло-
варь Е. И. Родригес-Данилевской и Н. Д. Арутюновой. М.: Изд-во литературы на ино-
странных языках, 1953. 46 с. (= серия “Lecturas faciles”).
Ш.2. Ответственное редактирование монографий
Ш.2а. Ответственное редактирование коллективных монографий
1969
Р01. Инвариантные синтаксические значения и структура предложения: Доклады на
конференции по теоретическим проблемам синтаксиса / Под ред. Н. Д. Арутюновой.
М.: Наука, 1969. 180 с.
1970
Р02. (совм. с В. М. Жирмунским) Морфологическая структура слова в индоевропей-
ских языках / Под ред. В. М. Жирмунского и Н. Д. Арутюновой. М.: Наука, 1970. 388 с.
1980
РОЗ. (совм. с А. А. Уфимцевой) Аспекты семантических исследований / Под ред.
Н. Д. Арутюновой и А. А. Уфимцевой. М.: Наука, 1980. 357 с.
876
С. А. Крылов
1982
Р04. Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 13. Логика и лингвистика / Под ред.
Н. Д. Арутюновой. М.: Радуга, 1982. 432 с.
1986
Р05. (совм. с Е. В. Падучевой) Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 16. Лингвис-
тическая прагматика / Под ред. Н. Д. Арутюновой и Е. В. Падучевой. М.: Прогресс,
1986. 502 с.
1987
Р06. Пропозициональные предикаты в лингвистическом и логическом аспекте: Тезисы
докладов конференции / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: ИЯ АН СССР, 1987. 139 с.
1988
Р07. Логический анализ языка: Прагматика и проблемы интенсиональности / Под
ред. Н. Д. Арутюновой. М.: ИЯ АН СССР, 1988. 302 с.
Р08. Логический анализ языка: Референция и проблемы текстообразования / Под
ред. Н. Д. Арутюновой. М.: Наука, 1988. 233 с.
Р09. Логический анализ языка: Знание и мнение / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.:
Наука, 1988. 127 с.
1989
РЮ. Логический анализ языка: Проблемы интенсиональных и прагматических кон-
текстов / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: Наука, 1989. 288 с.
1990
Р11. Концептуальный анализ: методы, результаты, перспективы: Тезисы докладов
конференции / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: ИЯ АН СССР, 1990. 93 с.
Р12. Логический анализ языка: Тождество и подобие, сравнение и идентификация.
М, 1990. / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: АН СССР. Ин-т языкознания, 1990. 226 с.
Р13. (совм. с М. А. Журинской) Теория метафоры / Под ред. Н. Д. Арутюновой и
М. А. Журинской. М.: Прогресс, 1990. 257 с.
1991
Р14. Логический анализ языка: Культурные концепты / Под ред. Н. Д. Арутюновой.
М.: Наука, 1991. 204 с.
Р15. Действие: лингвистические и логические модели: Тезисы докладов / Под ред.
Н. Д. Арутюновой. М.: ИЯ АН СССР, 1991. 149 с. (АН СССР ИЯз.).
1992
Р16. (совм. с Н. К. Рябцевой) Логический анализ языка: Модели действия / Под ред.
Н. Д. Арутюновой и Н. К. Рябцевой. М.: Наука, 1992. 166 с.
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой
877
1993
Pl7. (совм. с Н. К. Рябцевой) Логический анализ языка: Ментальные действия / Под
ред. Н. Д. Арутюновой и Н. К. Рябцевой. М.: Наука, 1993. 176 с.
1994
Р18. (совм. с Н. К. Рябцевой) Логический анализ языка: Язык речевых действий /
Под ред. Н. Д. Арутюновой и Н. К. Рябцевой. М.: Наука, 1994. 188 с.
Р19. Понятие судьбы в контексте разных культур / Сост.: Т. Б. Князевская; под ред.
Н. Д. Арутюновой. М, 1994. 318 с.
1995
Р20. Логический анализ языка: Истина и истинность в культуре и языке / Под ред.
Н. Д. Арутюновой. М.: Наука, 1995. 202 с. [+ стр. i—v].
1997
Р21. (совм. с Т. Е. Янко) Логический анализ языка: Язык и время / Под ред. Н. Д. Ару-
тюновой и Т. Е. Янко. М.: Индрик, 1997. 351 с.
1999
Р22. (совм. с И. Б. Левонтиной) Логический анализ языка: Образ человека в куль-
туре и языке / Под ред. Н. Д. Арутюновой и И. Б. Левонтиной. М.: Индрик, 1999. 424 с.
Р23. (совм. с И. Б. Шатуновским) Логический анализ языка: Языки динамического
мира / Под ред. Н. Д. Арутюновой и И. Б. Шатуновского. Дубна: Международный ун-т
природы, общества и человека, 1999. 520 с.
2000
Р24. (совм. с И. Б. Левонтиной) Логический анализ языка: Языки пространств / Под
ред. Н. Д. Арутюновой и И. Б. Левонтиной. М.: Языки русской культуры, 2000. 448 с.
Р25. (совм. с Т. Е. Янко и Н. К. Рябцевой) Логический анализ языка: Языки этики /
Под ред. Н. Д. Арутюновой, Т. Е. Янко и Н. К. Рябцевой. М.: Языки русской культу-
ры, 2000. 444 с.
Р26. Язык о языке / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: Языки русской культуры,
2000. 624 с.
2002
Р27. (совм. с Т. Е. Янко и Н. Ф. Спиридоновой) Логический анализ языка: Семан-
тика начала и конца / Под ред. Н. Д. Арутюновой, Т. Е. Янко и Н. Ф. Спиридоновой.
М.: Индрик, 2002. 648 с.
2003
Р28. Логический анализ языка. Космос и хаос: Концептуальные поля порядка и бес-
порядка / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.: Индрик, 2003. 637 с.
878
С. А. Крылов
Р29. Логический анализ языка. Избранное / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М.‘. Инд-
рик, 2003. 637 с.
Ш.26. Ответственное редактирование индивидуальных монографий
1978
РИ1. Никитина С. Е. Тезаурус по теоретической и прикладной лингвистике (Авто-
матическая обработка текста). М.: Наука, 1978. 375 с.
1979
РИ2. Ломтев Т. П. Структура предложения в современном русском языке. М.:
Изд-во Московского ун-та, 1979. 199 с.
Ш.З. Членство в редколлегиях
Ш.За. Членство в редколлегиях научных сборников
и коллективных монографий
1963
ЧРК1. (совм. с М. С. Гурычевой, Н. Г Корлэтяну, Ю. А. Карулиным) Вопросы ро-
манского языкознания: Материалы I Всесоюзного совещания по романскому языко-
знанию / Под ред. М. С. Гурычевой, Н. Г Корлэтяну, Ю. А. Карулина и Н. Д. Арутю-
новой. Кишинев: Картя Молдовеняска, 1963. 246 с.
1972
ЧРК2. (совм. с В. Г. Гаком и Е. В. Заонегиным) Общее и романское языкознание:
К 60-летию проф. Р. А. Будагова / Редколлегия: Ю. С. Степанов (отв. ред.), Н. Д. Ару-
тюнова, В. Г Гак, Е. В. Заонегин. М.: Изд-во Московского ун-та, 1972. 250 с.
1980
ЧРКЗ. Русская грамматика. Т. 1: Фонетика. Фонология. Ударение. Интонация. Сло-
вообразование. Морфология / Редколлегия: Н. Ю. Шведова (гл. ред.), Н. Д. Арутюнова,
А. В. Бондарко, Вал. Вас. Иванов, В. В. Лопатин, И. С. Улуханов, Ф. П. Филин. М.:
Наука, 1980 (допечатка тиража — 1982). 783 с.
ЧРК4. Русская грамматика. Т. 2: Синтаксис / Редколлегия: Н. Ю. Шведова (гл. ред.),
Н. Д. Арутюнова, А. В. Бондарко, Вал. Вас. Иванов, В. В. Лопатин, И. С. Улуханов,
Ф. П. Филин. М.: Наука, 1980 (допечатка тиража — 1982). 709 с.
1990
ЧРК5. Лингвистический энциклопедический словарь / Редколлегия: В. Н. Ярцева
(гл. ред.), Н. Д. Арутюнова, В. А. Виноградов (зам. гл. ред.), В. Г. Гак, Т. В. Гамкре-
Библиография научных работ Н. Д. Арутюновой	879
лндзе, Т. А. Ганиева (отв. секретарь), И. М. Дьяконов, Ю. Н. Караулов, Г А. Климов,
Г В. Колшанский, И. К. Сазонова (зам. гл. ред.), В. М. Солнцев, Г. В. Степанов,
Ю. С. Степанов. М.: Советская энциклопедия, 1990. 685 с.
1998
ЧРК5а/6. Языкознание. Большой энциклопедический словарь. 2-е (репринтное) изд.
М.: Большая Российская энциклопедия, 1998. 685 с.
2002
ЧРК56/7. Лингвистический энциклопедический словарь. 2-е изд., доп. М.: Большая
Российская энциклопедия, 2002. 709 с.: ил.
Ш.Зб. Членство в редколлегиях индивидуальных монографий
1976
ЧРИ1. Ломтев Т. П. Общее и русское языкознание. Избранные работы / Редколле-
гия: Ф. П. Филин (отв. ред.), Н. Д. Арутюнова, В. В. Иванов, Л. А. Новиков. С. Сятков-
ский, А. Н. Шиловский. М.: Наука, 1976. 381 с.
IV.	Переводы
1958
П01. Перевод с исп.: X. Касарес. Введение в современную лексикографию / Ред., пре-
дисл. и примеч. Г. В. Степанова. Прил.: С. 319—348. М.: Изд-во иностранной лит., 1958.
354 с. Библ.: С. 337—348
1961
П02. Р. Менендес Пидаль. Готы и происхождение испанского эпоса// МП-1961.
С. 107—135.
ПОЗ. Р. Менендес Пидаль. Проблемы эпической поэзии// МП-1961. С. 135—152.
П04. Р. Менендес Пидаль. Легенда об аббате доне Хуане из Монтемайора И МП-1961.
С. 382—413.
1982
П05. Б. Рассел. Дескрипции// Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 13. Логика и
лингвистика / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М, 1982. С. 41—54.
Составил С. А. Крылов
СОКРОВЕННЫЕ СМЫСЛЫ
Слово. Текст. Культура
Сб. статей в честь Н. Д. Арутюновой
Издатель А. Кошелев
Оригинал-макет подготовил А. Петров
Корректор О. Заикина
Художественное оформление переплета
О. Максимовой и Ю. Саевича
Художник-консультант Л. Панфилова
Подписано в печать 18.12.2003. Формат 70 х 100 */16.
Бумага офсетная № 1, печать офсетная, гарнитура Таймс.
Усл. печ. л. 70,95. Заказ № 3595.
Издательство «Языки славянской культуры».
ЛР № 02745 от 04.10.2000.
Тел.: 207-86-93. Факс: (095) 246-20-20 (для аб. М153).
E-mail: Lrc-kozlov@mtu-net.ru, Lrc@comtv.ru
Каталог в ИНТЕРНЕТ http://www.lrc-press.ru
http://www.lrc-mik.narod.ru
Отпечатано с готовых диапозитивов на ФГУП ордена «Знак Почета»
Смоленская областная типография им. В. И. Смирнова.
214000, г. Смоленск, проспект им. Ю. Гагарина, 2.
Оптовая и розничная реализация — магазин «Гнозис».
Тел.: (095) 247-17-57, Костюшин Павел Юрьевич (с 10 до 18 ч.).
Адрес: Зубовский б-р, 17, стр. 3, к. 6.
(Метро «Парк Культуры», в здании изд-ва «Прогресс».)
Foreign customers may order this publication
by E-mail: koshelev.ad@mtu-net.ru
or by fax: (095) 246-20-20 (for ab. Ml53).