Содержание
В. А. Мильчина. Вступительная статья
Пьер Симон Балланш
Опыт об общественных установлениях в их отношении к новым идеям. Перевод В. А. Мильчиной
Франсуа Рене де Шатобриан
Опыт об английской литературе и суждения о духе людей, эпох и революций. Перевод В. А. Мильчиной
Бенжамен Констан
О тридцатилетней войне. О трагедии Шиллера «Валленштейн» и немецком театре. Перевод В. А. Мильчиной
Размышления о трагедии. Перевод В. А. Мильчиной
Жозеф Жубер
[Заметка о Беркене]. Перевод В. А. Мильчиной
[Обвинительная речь против романов]. Перевод В. А. Мильчиной
[Что такое целомудрие?]. Перевод О. Э. Гринберг
Комментарий
Франсуа Рене де Шатобриан
Бенжамен Констан
Жозеф Жубер
Именной указатель
Словарь мифологических и библейских имен
Текст
                    ИСТОРИЯ
ЭСТЕТИКИ
В ПАМЯТНИКАХ
И ДОКУМЕНТАХ


ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА МОСКВА «ИСКУССТВО» 1982
ББК 87.8 Э 87 Редакционная коллегия Председатель м. ф. овсянников А. А. АНИКСТ♦ К. М. ДОЛГОВ, А. Я. ЗИСЬ, М. А. ЛИФШИЦ» А. Ф. ЛОСЕВ* В. П. ШЕСТАКОВ Составление, вступительная статья и комментарий В. А. МИЛЬЧИНОЙ Перепод с французского О. Э. ГРИНБЕРГ, В. А. МИЛЬЧИНОЙ Эстетика раннего французского романтизма Э 87 /Сост., вступ. статья и коммент. В. А. Мильчиной; Пер. с фр.— М.: Искусство, 1982.—480 с.— (История эстетики в памятниках и документах.) Материалы сборника освсщают малоизученный этап в развитии фран· цуэскоА эстетики начала XIX в. В него включены: фрагменты из трактатов П. С. Балланша «О чувстве, рассмотренном в его соотношении с литера· турой и нэяіцными искусствами» и «Опыт об общественных установлениях»; фрагменты из книг Ф. Р. де Шатобриана «Гений христианства» и «Опыт об английской литературе»; «Размышления о трагедии» и др. статьи Б. Констана; отрывки из «Дневников» Ж. Жубера. Все произведения, вошедшие в сборник, публикуются на русском языке впервые. 0302060000* 152 ББК87.8 Э 025(01)-82 , 4‘82 7 ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА История эстетики в памятниках и документах Редактор В. С. ПОХОДАЕВ. Художник А. Т. ТРОЯНКЕР. Художественный редактор Г. И. САУКОВ. Технические редакторы Н. С. ЕРЕМИНА, Н. Г. КАРПУШКИНА. Корректоры М. Л. ЛЕБЕДЕВА и Н. В. МАРКИТАНОВА И. Б. № 1531 Сдано в набор 15.02.82. Подп. в печать 6.08.82. Формат издания 84χ 108/32. Печать высокая. Гарнитура литературная. Бумага тип. Μ» 1, Уел. печ. л. 2 5,2. Уч.-изд. л. 28.196. Изд. № 17524. Тираж 25000. Заказ .Nt 3779. Цена 2 р. 00 к. Издательство «Искусство», 103009 Москва, Собиновский пер., 3. Ордена Ок¬ тябрьской Революции и ордена Трудового Красного Знамени Первая Образцо¬ вая типография имени А. А. Жданова Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, М-54, Валовая, 28 © Издательство «Искусство», 1982 г, © Скан и обработка: glarus63
СОДЕРЖАНИЕ В. А. Мильчина ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ 7 ПЬЕР СИМОН БАЛЛАНШ О ЧУВСТВЕ, РАССМОТРЕННОМ В ЕГО СООТНОШЕНИИ С ЛИТЕРАТУРОЙ И ИЗЯЩНЫМИ ИСКУССТВАМИ Перевод О. Э. Гринберг 33 ОПЫТ ОБ ОБЩЕСТВЕННЫХ УСТАНОВЛЕНИЯХ В ИХ ОТНОШЕНИИ К НОВЫМ ИДЕЯМ Перевод В, А. Мильчиной 70 ФРАНСУА РЕНЕ ДЕ ШАТОБРИАН ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА Перевод О. Э. Гринберг 94 ОПЫТ ОВ АНГЛИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ И СУЖДЕНИЯ О ДУХЕ ЛЮДЕЙ. ЭПОХ И РЕВОЛЮЦИЙ Перевод В. А. Мильчиной 220 БЕНЖАМЕН КОНСТАН СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ И ПОЛИТИКЕ О ГОСПОЖЕ ДЕ СТАЛЬ И ЕЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯХ Перевод О. Э. Гринберг 248 О ТРИДЦАТИЛЕТНЕЙ ВОЙНВ. О ТРАГЕДИИ ШИЛЛЕРА «ВАЛЛЕНШТЕЙН» И НЕМЕЦКОМ ТВАТРЕ Перевод В. А. Мильчиной 257 РАЗМЫШЛЕНИЯ О ТРАГЕДИИ Перевод В. А. Мильчиной 280 ЖОЗЕФ ЖУБЕР ДНЕВНИКИ Перевод О. Э. Гринберг 308
[ЗАМЕТКА О БЕРКЕНЕ] Перевод В. А. Мильчиной 376 [ОБВИНИТЕЛЬНАЯ РЕЧЬ ПРОТИВ РОМАНОВ] Перевод В. А. Мильчиной 381 [ЧТО ТАКОЕ ЦЕЛОМУДРИЕ?] Перевод О. Э. Гринберг 383 КОММЕНТАРИЙ 396 ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ 462 СЛОВАРЬ МИФОЛОГИЧЕСКИХ И БИБЛЕЙСКИХ ИМЕН 478
ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ Четыре автора, сочинения которых полностью или в отрывках вошли в этот сборник, во многом не по¬ хожи друг на друга. Что общего у Франсуа Рене де Шатобриана, защитника традиций как в искусстве, так и в политике, с либера¬ лом и «новатором» Бенжаменом Кон ста ном; у обладавшего острым социальным чутьем провозвестника нового, идеального общества Пьера Симона Балланша, который обращался с проповедью ко все¬ му человечеству, с Жозефом Жубером, в одиночестве набрасывав¬ шим свои «Мысли» и даже не считавшим их достойными опублико¬ вания? Перечень различий можно было бы продолжить, однако, как про¬ ницательно заметил в свое время П. А. Вяземский, самые разные гении «в некоторых отношениях подвластны общему духу времени и движимы в силу каких-то местных и срочных законов. <...> Во все времена люди возвышенные, хотя, впрочем, и разногласные в некоторых отношениях, были одной веры по некоторым основным мнениям; несмотря на слова их, противоречащие одно другому, вы¬ давалась у них невольная соответственность»*. «Невольная соответ¬ ственность» эстетических теорий перечисленных четырех авторов — в сплаве традиционных, классицистических и новых, романтических элементов. В отличие, например, от В. Гюго, автора знаменитого «Предисловия к «Кромвелю», ни один из этих авторов не ставил своей целью резкого и окончательного разрыва с наследием фран¬ цузского классицизма, ни один из них не обошелся без использова¬ ния в своих эстетических построениях многих понятий и категорий предшествующей эпохи. И тем не менее все четверо так или иначе подвергли пересмотру основы классицистической эстетики. • Вяземский П, А. Поли. собр. соч. в 12-ти т., т. I. Спб., 1878, с. 329. 7
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Эпитет «раннеромантическая», которым мы пользуемся здесь, говоря об эстетике Шатобриана и Констана, Жубера и Балланша *, в большой мере условен. Б. Г. Реизов дал своей книге, исследую¬ щей сходные явления, название «Между классицизмом и романтиз¬ мом» (Л., 1962); французские литературоведы пишут о «первом романтизме», о «предыстории французского романтизма». Но во всех этих разных названиях подчеркивается одно: эстетика авторов, о которых идет речь,— эстетика переходная; она подготовила более поздний, «зрелый» этап французского романтизма (начавшийся в конце 20-х годов), но сама была еще многими нитями связана с эс¬ тетическими теориями XVII и XVIII веков. Раннеромантический этап начинается одновременно с XIX столе¬ тием, когда окончательно вызревают все те изменения в обществен¬ ном сознании, причиной которых была Великая французская рево¬ люция. На многих деятелей французской культуры оказало большое влияние пребывание в эмиграции (куда их привело сложное и не все¬ гда объективное восприятие революционных событий). Оказавшись вдали от родины, они близко познакомились с культурами, непохожими на французскую культуру XVII—XVIII ве¬ ков,— английской или немецкой. Еще более важным было нравствен¬ ное, идеологическое влияние революции, к которому мы вернемся ниже. Таким образом, эпоха революции — нижний временной предел того явления, которое мы называем ранним романтизмом. Верхний предел приходится на конец 1820-х годов, когда основные отличи¬ тельные черты раннеромантической эстетики — настороженное отно¬ шение к культуре XVIII столетия («века Просвещения»), тесная связь эстетической проблематики с вопросами морали, стремление перестроить французскую культуру по образцу немецкой или анг¬ лийской, лишив тем самым обязательности и непреложности нормы французского классицизма,— отходят на второй план, сменяясь большей заботой о чисто формальной стороне художественных про¬ изведений, большим вниманием к политике в ее связи с искусством *·. * В этот список безусловно должна войти и г-ж« де Сталь — писательница, чью роль в становлении рапнеромантическоА эстетики трудно переоценить. Ее ра¬ боты заслуживают отдельного издания, поэтому они не включены в данный сбор¬ ник, однако в разговоре об эстетике раннего французского романтизма обойтись без упоминания ее имени и ее идей невозможно. *· В сборнике помещены также и произведения, написанные позже обозна¬ ченного нами периода, но по содержанию выдвинутых в них идей и концепций при¬ мыкающие к раннему этапу развития романтической эстетики. Такова статья Б. Констана «О трагедии» (1829), продолжающая его же статью «О Тридцатилет¬ ней войне» (1809); таков «Опыт об английской литературе» (1836) Шатобриана. Не· смотря на то, что на этих сочинениях лежит печать романтического мироощуще¬ ния, романтической эстетики, авторы их воспринимают ультраромантические вея¬ ния не без скептицизма. 8
В. А. МИЛЬЧИНА. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ Чтобы понять, в чем заключается своеобразие французской ран- перомаитичсской эстетики, нужно прежде всего проследить, что в классицистической теории она подвергает ревизии и каким образом эта ревизия совершается. Наиболее важны здесь такие моменты, как пересмотр доктрины подражания, возникновение исторического мыш¬ ления в эстетике, изменение взаимоотношений искусства и морали, преимущественное внимание к этической стороне искусства и его воздействия на публику, новое решение вопроса о том, на какую традицию должно опираться новое искусство — искусство XIX века. * * * Подражание природе со времен Аристотеля считалось сущностью искусства. Предполагалось, что художник должен воссоздавать то, что видит, однако не все, но лишь то, что может быть названо пре¬ красным. Подражание прекрасной природе — основа классицистичес¬ кой эстетики. Оставаясь в этом случае верным старинной доктрин не, Шатобриан превозносит в «Гении христианства» (глава о пре¬ красном идеале) ее основной принцип — необходимость «выбирать и скрывать» (с. 136) ·. Доктрина подражания менее всего учитывает индивидуальность художника: прекрасное, полагали классицисты, едино для людей всех стран и всех эпох; более того, писатели неко¬ торых эпох (прежде всего античные авторы) изобразили прекрас¬ ную природу наилучшим образом, так что потомки могут обращать¬ ся уже не к самой природе, а к произведениям древних и подра¬ жать им. «Ужели вы не более чем подражатели!» (с. 59) — горестно восклицает Балланш по поводу любимых им писателей нового врѳ- мени. Ранние романтики не порывают с доктриной подражания рез¬ ко и полностью; во многом они остаются верными ей — но одновре¬ менно ощущают потребность в ином подходе к искусству. Ярче всего потребность эта выразилась в «Мыслях» Жубера. Для Жубера подражание не более чем «средство», которым пользу¬ ется искусство; подражание не имеет отношения к самому важному в искусстве — его цели. Искусство, по Жуберу, не подражает дейст¬ вительности, но пересоздает ее, воздействуя в первую очередь на нравственность аудитории и духовное состояние творца. Другой раннеромантический автор, Балланш, также не считает подражание основной функцией искусства; по его мнению, искусство призвано выражать духовное состояние целого народа на определенном этапе его развития (наиболее очевидно это проявляется в ранние эпохи развития человечества). Поэзия, настаивает Балланш в «Опыте об * Здесь и далее ссылки на настоящее издание даются в тексте с указанием в скобках страницы. 9
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА общественных установлениях», имея в виду в данном случае искус¬ ство в целом, не столько изображает внешний мир, сколько выра- жает мнение человечества об этом мире. В этих размышлениях о сущности подражания — начало пере¬ хода к романтической доктрине самовыражения. На смену представ¬ лению о том, что искусство в основе своей всегда одинаково, что у него всегда один и тот же объект (прекрасная природа) и одни и те же нормы, приходит мысль о разнообразии творческих вйдений. Возникает недовольство жесткими правилами, утверждаемыми клас¬ сицистической теорией,— абстрактно патетическое у юного Баллан- ша («О чувстве», с. 34), строго-уверенное, выношенное у Констана («Размышления о трагедии», «О Тридцатилетней войне»). Недоверчивое отношение к правилам, отказ от нормативности характерны отнюдь не только для французской культуры конца' XVIII — начала XIX века. Сходные процессы совершались в это вре¬ мя и в других странах. Но для Франции значение их особенно ве- лико, ибо именно французский классицизм долгое время диктовал свои законы всей Европе, именно во Франции классицистическая доктрина была особенно влиятельна. ♦ Ф * Ревизия классицистической теории, о которой идет речь, нача¬ лась, разумеется, не в 1800 году. Во Франции даже само слово «ро¬ мантический» было введено в употребление еще в XVIII веке (см. предисловие П. Летурнера к его переводам Шекспира, 1776). Апо¬ логия чувства, переходящая в культ чувствительности; пробуждение интереса к литературам, развивающимся по иным законам, нежели литература французская, к культурам менее изощренным и более «наивным»; недовольство жесткими, «педантичными» правилами клас¬ сицистической поэтики; пристрастие к «естественным», «живопис¬ ным», то есть на языке эпохи «романтическим», пейзажам — все это, безусловно, роднит писателей конца XVIII векч, чье творчество исто¬ рики литературы относят к предромантизму, с ранними романтика¬ ми XIX века. И все же нельзя не согласиться с автором первого и наиболее фундаментального труда по истории французского предро- мантизма А. Монглоном, который замечает, что, хотя все основные темы, разрабатывавшиеся поколением Шатобриана и г-жи де Сталь, были уже известны предромантикам XVIII века, между двумя поко¬ лениями лежит пропасть. Эта пропасть — Великая французская ре¬ волюция *. Она «надломила определенную идею человека и опреде¬ • Си.: Mongtond A. Le préromantlsme français, t. 1. Paris, 1965, p. 102. 10
В. А. МИЛЬЧИНА. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ ленную философию истории» *, она крайне обострила вопрос о том, на какие традиции следует опираться искусству и теории искусства, она заставила по-новому взглянуть на философию и культуру «века Просвещения». Под се влиянием «мораль счастья», утверждавшаяся философами XVIII века, уступила место апологии людей несчаст· ных, обделенных жизнью и черпающих в эгом своем состоянии свое¬ образное вдохновение; вызванное ею разочарование в людях и соци¬ альных установлениях привело к тому, что восхищение человеком как существом общественным сменилось тягой к уединению *·. Ре¬ волюция привела к пересмотру связей искусства и нравственности, углубила раздумья о возможностях искусства. Революция же помогла ранним романтикам осознать зависимость искусства от истории, признать его основным законом подвижность, изменчивость, его основным состоянием — эволюцию; это открытие повлияло затем на развитие эстетической мыслч зсего XIX столе¬ тия. Разумеется, и прежде были мыслители, осознававшие, что спо¬ собность воспринимать и оценивать прекрасное в искусстве (вкус) в разные века неодинакова Об этом, в частности, писали Дюбо и Вольтер. Но если в XVIII веке дело, как правило, не шло дальше простого признания за искусством разных стран и эпох права на своеобразие, то эстетика раннего романтизма уделяет невиданное прежде внимание формулированию закономерностей разных истори¬ ческих и национальных типов искусства. Шатобриан кладет в основу «Гения христианства» противопо¬ ставление античного искусства и искусства ноиого времени; Констан сталкивает французскую театральную эстетику с эстетикой иного типа, наиболее ярко выразившейся в достижениях немецкого театра. Ранние романтики теоретически осмысляют зависимость литературы и искусства от социальных установлений, от того, что происходит в обществе, о г того, чем оно живет в тот или иной момент. «Всякий, кто изучает литературу той или иной страны, ледостаточно хорошо зная ее нравы и обычаи, рискует упустить из виду множество дета¬ лей и характерных черт. Рассмотрение литературы в отрыве от ис¬ тории народов создало бы совершенно ложную картину» (с. 220),— пишет Шатобриан в «Опыте об английской литературе», формулируя один из принципов романтической эстетики — принцип историзма. Классицистов и просветителей интересовало в искусстве прежде все¬ го вечное; в любом художественном произведении они искали про¬ * Mortier R. «Du sentiment» de Pierre Simon Ballanche; un programme lit· tlralre antiphilosophique et post-révolutionnaire. — In: Approches des Lumières. Mélanges offerts è Jean Fabre. Paris, 1974, p. 319. ·· Подробнее см. об этом примеч. 50 и 67 к трактату Балланша «О чувстве». 11
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА явления всеобщих законов, всеобщих норм. Романтиков интересует искусство «современное». Рассматривая произведения ушедших сто¬ летий, они и их стремятся увидеть как бы впервые, стараются про¬ честь их глазами первых читателей. Балланш и Жубер ссылаются па слова Луи де Бонлльда о том, что литература должна быть «выражением общества». Под этим программным тезисом, подробно обоснованным и развитым г-жой де Сталь в книге «О литературе, рассмотренной в связи с обществен¬ ными установлениями» (1800), могли бы подписаться все ранние романтики. «Все, что окружало трон литературы и искусств, рухну¬ ло, и трон этот не может одиноко возвышаться среди стольких руин; рухнуть суждено и ему» (с. 81),—-пишет Балланш, настаивая на том, что литература не может отставать от социальной жизни и должна изменяться вместе с нею. «Если бы мы захотели сегодня пи¬ сать обо всем так, как писали во времена Людовика XIV, мы совер¬ шенно отдалились бы от истины в стиле, ибо наши нравы, настрое¬ ния, взгляды изменились» (с. 337),—вторит ему Жубер. Констан, рассуждая о том, как изменившееся отношение к женщине и любви влияет (или должно влиять) на современную драматургию, перено¬ сит центр тяжести с любовной интриги на положение человека в об¬ ществе, на его подчинение существующему общественному порядку или противостояние ему. Важно подчеркнуть специфику романтической тяги к современ¬ ности. «Современность» романтического искусства — не просто зло¬ бодневность, то есть выражение живого интереса ко всем наболев¬ шим социальным и политическим проблемам (подобный интерес в высшей степени характерен и для просветителей XVIП века); это и не апология культуры сегодняшнего дня в противовес любой культу¬ ре прошлого (апология, составляющая суть концепций авторов кон¬ ца XVII — начала XVIII века, так называемых «Новых»). Романти¬ ки понимают современность исторически. Французское слово moderno имеет два значения, по-русски выражаемые разными словами: «со¬ временный» и «нового времени». Для ранних романтиков оба эти значения равно важны. В раннеромантической эстетике начинается осознание того факта, что искусство нового времени живет по иным законам, нежели искусство античное, что искусство всегда историче¬ ски обусловлено и не должно быть чуждым духу своей эпохи. Впрочем, ясно сознавая потребность в обновлении искусства, ранние романтики на практике остаются во многом традиционалис¬ тами. Болезненно реагируя на расхождения между «эстетикой буду¬ щего», которую они конструируют в своих сочинениях, и тем, что на деле совершается в искусстве, они зачастую оценивают творения со¬ временных им авторов весьма критически. Так, Жубер пишет «об¬ 12
В. А. МИЛЬЧИНА. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ винительную речь» против такого сугубо современного литературно¬ го продукта, как «массовый» роман; Констан и Шатобриан в сход¬ ном тоне тревожатся по поводу эволюции драмы («Писатели наши часто бьют так сильно, что уж и вовсе мимо цели» (с. 278),— заме¬ чает Констан, размышляя о чрезмерном презрении к правилам клас¬ сицистической трагедии, отличающем театральную практику 20-х годов). В этой непоследовательности — одно из проявлений сложности, двойственности позиции ранних романтиков. Они, отдавая предпо¬ чтение традиционным, проверенным временем жанрам и формам ис¬ кусства, сами строят свою эстетику на иных, нежели авторы пред¬ шествующего периода, основаниях. Осмысляя искусство нового вре¬ мени как особый этап в развитии мировой культуры, центром этого искусства они предлагают считать человеческую личность. * * * «Во всякой эпопее первое и самое важное место должны зани¬ мать люди и их страсти» (с. 94),— так начинает Шатобриан свой анализ «поэтики христианства», иными словами, поэтики искусства новою времени, ибо для него новоевропейское и христианское — синонимы. Шатобриан оставляет незыблемой классицистическую си¬ стему жанров: превыше всего эпопея и трагедия; роман или по¬ весть— «низшие» жанры, до которых он как автор настоящего трак¬ тата о поэтике не «опускается». Однако рассматривая произведения и высоких и низких жанров, он уделяет основное внимание не соб¬ людению «правил», не степени верности классицистической доктрине, но прежде всего совершенству выражения чувства. Его интересует запечатленная в слове человеческая личность. Свое неприятие язы¬ ческой мифологии Шатобриан мотивирует именно тем, что пантеон Олимпа мешал античным писателям сосредоточить все внимание на человеке и его страстях. «В христианстве — от Моисея до Иисуса Христа, от апостолов до поздних отцов церкви—все являет нам внутреннего человека, все стремится рассеять мрак, которым он окутан»,— пишет Шатобриан (с. 112). Таким образом, перенос центра тяжести на показ душев¬ ных движений человека, его стремлений и порывов не только объяв¬ ляется одной из основных целей искусства, но и истолковывается исторически как следствие духа нового времени, духа христианской эпохи. Между прочим, в своей оценке христианства как религии, приведшей к совершенствованию психологического анализа в лите¬ ратуре, Шатобриан был весьма проницателен. «Путь из простран¬ ства внешнего мира во внутренние пространства человеческого со¬ знания— таков путь, пройденный в эту переломную эпоху искусст- 13
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА воц*9—пишет современный исследователь о периоде становления христианства *. Интерес к человеческой душе, рассмотренной в ее связях с исто¬ рией, привел автора «Гения христианства» к созданию главы «О смутности страстей», приложением к которой служила, как извест¬ но, повесть «Рене». На основе исторического анализа человеческого характера Шатобриан нарисовал здесь портрет «героя» романтиче¬ ской эпохи, разочаровавшегося и в обществе и в самом себе, лишив¬ шегося идеалов и надежд. Более того, по Шатобриану, современное искусство и обращаться должно именно к такому человеку, стре¬ мясь утешить его и воскресить к новой жизни. Нужно отметить, впрочем, что ощущение неблагополучия, воз¬ никающее у Шатобриана при взгляде на современного человека — изгоя, неприкаянного скитальца,— отнюдь не перерастает в пропо- ведь индивидуализма, как это будет впоследствии у многих роман¬ тиков. Шатобриан констатирует социальное одиночество личности, но не воспевает его. Он мечтает о воссоединении человека с чело¬ вечеством — отсюда его интерес к патриархальной общности индей¬ ского племени («Рене»), его восхищение соборной общностью верую¬ щих («Гений христианства»). Ранние романтики унаследовали от предромантизма восприятие одиночества как целительного, благотворного состояния. Важно под¬ черкнуть, что одиночество, о котором восторженно пишет, например, Балланш, не предполагает конфликта с людьми, с обществом. По Балланшу, гений (то есть личность в полном смысле слова, причем личность, самыми своими необыкновенными способностями противо¬ поставляемая человечеству и потому одинокая) творит в уединении, дабы потом представить результаты своего труда людям. Человек и общество, человек и история рода человеческого, человек в обще¬ нии с другими людьми — вот темы, волнующие Констана, Баллам- ша, Жубера. Не менее, чем личность героя, важна личность писателя. «Рас¬ сматривая творения отдельно от жизни их авторов, классическая школа лишала себя еще одного могущественного средства оценки» (с. 225) —в этих словах Шатобриана из «Опыта об английской ли¬ тературе» прекрасно виден не только романтический историзм, но и внимание к чисто человеческому, историко-биографическому аспекту искусства. Высказанное однажды Паскалем желание видеть в про¬ изведении не только автора, но и человека становится лозунгом раи- неромантической эстетики. В писателе отныне ценится не столько * Аверинцев С. С. Судьбы европейской культурной традиции в эпоху пере¬ хода от античности к средневековью.— В кн.: Из истории культуры Средних ве¬ ков и Возрождения. М., 1976, с. 57. 14
р. А. МИЛЬЧИНА. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ соблюдение им традиционных правил и соответствие его произведе¬ нии вечным и абсолютным нормам разума, сколько искренность и сила самовыражения. Это внимание к личности автора влечет за собою разнообразные сдвиги в области эстетической теории к лите¬ ратурно-критической практики. Прежде всего, в основу анализа искусства кладутся помимо са¬ мого произведения судьба его творца, духовный склад и особенно¬ сти биографии писателя или художника. Для Шатобриана Вергилий и Расин не только авторы литературных шедевров, но и люди опре¬ деленного темперамента, определенной судьбы. Камоэнс дорог Іііа- тобриану тем, что был несчастен и гоним; трагедии Шекспира, по мнению автора «Опыта об английской литературе», не могут быть правильно поняты и оценены в отрыве от эпохи, когда жил и творил великий английский драматург Быт, нравы, местный колорит инте¬ ресуют Шатобриана или Балланша не только как объект изображе¬ ния, но и как среда, из которой вырастают автор и произведение. Интерес к человеческой личности влечет за собой и особые тре¬ бования к этой личности. Излюбленная категория предромантиче- ской и раннеромантнческой эстетики — чувствительность. Открытая и популяризированная писателями XVIII века (Ричардсоном» Ж.-Ж. Руссо и другими), она вскоре стала считаться неотъемлемым свойством добродетельного и порядочного человека. Традиции пред¬ шествующего, XVIII столетия, когда «эпидемия чувствительности» подчинила себе французское общество, заставив и писателей и чи¬ тателей превозносить всякого, кто способен растрогаться, всякого, кто любит проливать слезы, находят свое завершение в трактате «О чувстве». Юный Балланш кладет категорию чувствительности в основу поэтики, делает ее «краеугольным камнем» теории и исто¬ рии искусства. И в древних авторах и в лучших писателях нового времени он подчеркивает умение сострадать своим героям и вызы¬ вать сострадание к ним. Он восхваляет и древних и новых сочи¬ нителей за их «чувствительное сердце». Различия между писателя· ми Балланш проводит также на основе категории чувствительнос¬ ти — разные авторы наделены чувствительностью разного рода, раз¬ ной интенсивности. И в «Генни христианства» чувствительность — один из главных критериев оценки творчества писателя, художника, музыканта. Бо¬ лее того, Шатобриан спешит подчеркнуть, что сам он стремится быть чувствительным сочинителем, обращающимся не к разуму, а к душе, к чувствам читателей. Книга начинается со знаменитой фор« мулы, афористически излагающей историю возвращения Шатобриа¬ на к религии: «Я заплакал и уверовал» (подробнее об истории со¬ здания «Гения христианства» см. наст, изд., с. 413). Яркими картн- 16
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА нами, экзотическими деталями Шатобриан стремится воздействовать в первую очередь на сердце,.на воображение читателей. Теоретики искусства XVIII века не противопоставляли чувстви¬ тельность уму, разуму, они полагали, что искусство апеллирует од¬ новременно и к разуму и к чувствам; что разум и чувства сообща помогают человеку одолеть пагубные страсти, обрести душевное равновесие и найти свое счастье. Хотя конфликт разума и чувстви¬ тельности наметился уже в творчестве Руссо (предвосхитившего в этом отношении, как и во многих других, мироощущение начала XIX века), особенно острым он стал после революции. Отношение Шатобриана, Балланша, Жубера, Констана к рево¬ люции 1789—1794 годов было неоднозначным; оно менялось с хо¬ дом революционных событий. Как и многие французские литерато¬ ры и мыслители, эти авторы по мере развития событий от взятия Бастилии до казни короля Людовика XVI и установления якобин¬ ской диктатуры воспринимали происходящее все более и более от¬ рицательно. Сказанное относится даже к Констану, наиболее «лево¬ му» и либеральному из ранних романтиков. В этом проявлялась крайняя умеренность (если не сказать реакционность) их взглядов — но, с другой стороны, неприятие якобинского террора в какой-то мере отвечало истинному положению дел. Напомним в этой связи слова Ф. Энгельса: «...подготовлявшие революцию французские фи¬ лософы XVIII века апеллировали к разуму как к единственному судье над всем существующим. Они требовали установления разум¬ ного государства, разумного общества, требовали безжалостного устранения всего того, что противоречит вечному разуму... И вот, когда французская революция воплотила в действительность это общество разума, то новые учреждения оказались, при всей своей рациональности по сравнению с прежним строем, отнюдь не абсо¬ лютно разумными... Общественный договор Руссо нашел свое осу¬ ществление во время террора, от которого изверившаяся в своей по¬ литической способности буржуазия искала спасения сперва в под¬ купности Директории, а в конце концов под крылом наполеоновского деспотизма» * По словам автора «Социалистической истории Фран¬ цузской революции» Ж. Жореса, вводя в действие закон 22 прериаля (10 июня 1794 г.), согласно которому все преступления против рес¬ публики карались смертной казнью практически без судебного раз¬ бирательства, Робеспьер надеялся, что «крайний террор поведет к уничтожению террора», что, казнив всех врагов республики, можно будет начать счастливую мирную жизнь без казней. «Безумные меч¬ тания»,— замечает по этому поводу Жорес. • Маркс К.. Энильс Ф, Соч., т. 20, с. 267. 16
В. А. МИЛЬЧИНА. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ Эксцессы революции заслоняли от ранних романтиков ее суть. Их отрицание революции было необъективным, пристрастным. Это было чисто эмоциональное неприятие жестокости, к которому впо¬ следствии «подверстывались» политические причины. Поэтому и «противоядие» отыскивается в эмоциональной сфере. Считая рево¬ люцию делом рук просветителей, «философов», следствием рацио¬ налистических устремлений людей XVIII века, ранние романтики были уверены, что залог спасения от ее жестокостей и несправедли¬ востей — чувствительность. Шатобриан в «Гении христианства» предлагает разочарованно¬ му, изверившемуся светскому человеку начала XIX века «рецепты» спасения, вытекающие именно из такого понимания чувствительнос¬ ти. Он сближает искусство и религию, так как обе эти области духов¬ ной жизни человека, по его мнению, равно связаны с чувством и рав¬ но противостоят холодной, рассудочной, бездушной философии. Для Шатобриана, как для любого раинеромантического автора, «все сред¬ ства хороши», когда речь идет о том, чтобы разглядеть чувствитель¬ ность в писателе или пробудить ее в читателе; именно поэтому его влечет религия. Он ценит в ней прежде всего ее эстетическую сторо¬ ну; он восхваляет в религиозных писателях их умение пробудить дремлющую душу аудитории, в католическом культе — его пыш¬ ность, веіиколепие, его «художественную» красоту. Рационалисту - фнлософу (в его системе — носителю зла) Шатобриан противопоста¬ вляет поэта и священника, равно чувствительных, с разной легкостью находящих путь к сердцу человека и дарующих надежду, утешение. Однако ранних романтиков XIX века отличает от предромаити- ков XVIII века не только их убежденность в превосходстве чувстви¬ тельности над рациональным мышлением, но и рефлексия над тем, сколь далеко может простираться благотворность этого свойства че¬ ловеческой души. Настороженное отношение к чувствительности проявляется, например, в том месте трактата Балланша «О чувст¬ ве», где он задается вопросом о причинах интереса зрителей к тра¬ гическим и кровавым происшествиям, изображаемым на сцене (с. 42). Вопрос этот не однажды поднимался пишущими об искус¬ стве от раннехристианских мыслителей до литераторов XVIII века, но после Революции он приобрел особую остроту. Противников тер¬ рора поражало отличавшее якобинцев сочетание непреклонной жес¬ токости с поклонением Руссо, с сентиментальным восприятием мира. Если в жизни человек непреклонен, а придя в театр, проливает сле¬ зы над несчастьями вымышленных героев, рассуждает Балланш, то, вероятно, чувствительность еще не залог доброты. Тождество чув¬ ствительности и человечности вызывает сомнения и у Жубера. Юный Балланш, наиболее близкий к чувствительной, «сентиментальной» 17
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА философии и морали конца XVIII века, еще не сомневается, что чув¬ ство помогает человеку отличать добро от зла; однако уже Жубер, наиболее своеобразный моралист и философ из всех ранних роман¬ тиков, дальше всех ушедший от наследия XVIII века, видит в чув¬ ствительности одну лишь фальшь, неестественность, наигранность, считает ее чисто внешней позицией человека, ничего не говорящей о его внутренней сущности, и в связи с этим решительно осуждает предромантическую «чувствительную» литературу (см. с. 332, 361). * * * Итак, в начале XIX века чувствительность постепенно дискреди¬ тирует себя. Но, усомнившись в том, что на читателя можно воздей¬ ствовать, апеллируя только к его чувствам или только к его разуму, ранние романтики уделяют тем больше внимания поискам новых форм взаимоотношений автора и публики. Вопрос о нравственном значении искусства занимает их в первую очередь. Все они в такой же степени эстетики, историки и теоретики искусства, в какой мора¬ листы. Для Шатобриана и Констана, Жубера и Балланш а вопрос о том, каким быть современному искусству, не самоценен; он — со¬ ставная часть гораздо более важного для них вопроса: каким дол» жен быть современный нравственный человек? Поэтому история искусства в «Гении христианства» Шатобриана принимает теологиче¬ скую окраску, поэтому Балланш воспринимает искусство как лето¬ пись рода человеческого, в которой запечатлена тайна его происхо¬ ждения и предназначения; поэтому Констан превозносит бескорыс¬ тие, самопожертвование, энтузиазм, а Жубер стремится продумать и отточить каждый элемент произведения так, чтобы он произвел на читателя должное воздействие, то есть наставил его на путь доб¬ родетели. Характерен уже сам тон, каким автор начала XIX века обра¬ щается к читателю. Для писателя XVIII века литература была од¬ ним из средств сказать свое слово об основах мироздания, о строе¬ нии не только общества, но и природы в целом. Естественнонаучные изыскания тесно переплетались с литературным творчеством: одна из типичных для XVIII столетия фигур — Бюффон, знаменитый на¬ туралист и не менее знаменитый стилист, вошедший в историю фран¬ цузской культуры не только благодаря своим естественнонаучным открытиям, но и благодаря знаменитой «Речи о стиле», произнесен¬ ной при приеме в Академию. Сходства и различии двух типов автор¬ ской позиции обнажаются при сопоставлении «Гения христианства» с близкими этой книге «Этюдами о природе» Бернардена де Сен- Пьера. Здесь речь также идет о красоте мироздания, также восслав¬ ляются бог и его творения. Но если книга Бернардена полна голо¬ 18
В. А. МИЛЬЧИНА. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ вокружительных наукообразных построений, касающихся самых раз¬ личных предметов» от формы земного шара до жизни насекомых» то доминанта трактата Шатобриана лежит в области поэтики и исто¬ рии; иные области знания его не интересуют, и отношение его к природе, к мирозданию ограничивается почтительным и восторжен¬ ным описанием, ничуть не приближаясь к анализу, научному иссле¬ дованию. Апеллируя к чувствам читателей, раннеромантические ав¬ торы чуждаются «научного» подхода; если же естественнонаучная проблема и попадает в их поле зрения, то рассматривается она иск¬ лючительно глазами поэта, с точки зрения ее роли в искусстве и для искусства (такова, в частности, трактовка теории «всеобщей чувст¬ вительности» у Балланша — см. с. 40). Жубера, Балланша или Ша¬ тобриана волнует не столько устройство универсума, сколько место и назначение человека в этом универсуме. Когда они пишут об ис¬ кусстве, эстетическая оценка оказывается неразрывно связанной с оценкой этической. Особенно обостряется вопрос о соотношении искусства и морали. Начиная с XVII века во Франции незыблемым оставался принцип, перенятый Буало у Горация: «развлекая, поучать». Именно так, по мнению литераторов XVII—XVIII веков, должен был действовать истинно нравственный художник. В XVII веке склонны были прида¬ вать большее значение первому компоненту («развлекать»), в XVIII веке — второму («поучать»). Морализм просветителей был доведен до предела Жан-Жаком Руссо, который вообще отрицал способ¬ ность художественных (драматических) произведений воздействовать на нравственность публики; он полагал, что развлекательные элемен¬ ты, неизбежные в искусстве, находятся в непримиримой вражде с подлинно моральным воздействием. Для ранних романтиков, однако, постепенно становится очевид¬ ным, что нравственность произведения искусства не исчерпывается заключенными в нем моральными сентенциями, чго поучения — да¬ леко не самый эффективный способ воспитания нравственного че¬ ловека. Жубер видит выход в том, чтобы изменить форму контакта ме¬ жду читателем и произведением: писать, по его мнению, нужно так, чтобы мысли автора становились как бы собственностью читателя, могли размещаться внутри «гостеприимного» ума, а не скользить по его поверхности. Констан предпочитает пересмотреть самый вопрос о пользе искусства. Из своих веймарских бесед с Шиллером и знакомства с эстети¬ кой Канта Констан и г-жа де Сталь вынесли мысль о том, что ис¬ кусство не должно стремиться приносить пользу с помощью поуче¬ ний, что художественные произведения не нуждаются в «лобовой» 19
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА морали, что подлинное искусство «бесполезно» *. Под пером Конста- на впервые на французском языке возникает формула «искусство для искусства». Разумеется, в ту пору она вовсе не выражала конфлик¬ та искусства с нравственностью, но лишь указывала на необходи¬ мость пересмотреть их взаимоотношения. Кон стан не порывает и с' просветительскими идеями. Он отнюдь не сторонник «чистого» ис¬ кусства, оторванного от нравственности: он убежден, что искусство должно приносить пользу и влиять на нравы. Но, по Констану, дей¬ ствие искусства опосредовано: созерцание красоты преэбражает нас лучше, чем любые поучения; оно делает нас счастливее, нравствен¬ нее и благороднее. «Искусство для искусства, искусство без цели, ибо всякая цель искажает его. Искусство достигает цели, не ставя ее перед собой»,— записывает Констан в дневнике 11 февраля 1804 года**. Так он приходит к мысли о необходимости радикально пересмотреть кри¬ терии нравственности художественного произведения. Дело не в том, насколько безупречно поведение вымышленных героев романа,— дело в позиции автора. «Мораль художественного произведения со¬ здается общим впечатлением, остающимся в душе: если, закрывая книгу, мы становимся нежнее, благороднее, великодушнее, чем были, то произведение морально, и морально в высшей степени» (с. 250). Читатели XVIII века нередко считали своим долгом не просто внимать роману или повести, но и следовать в жизни тем заветам, которые проповедуют выведенные в них герои (так впоследствии чи- тала пушкинская Татьяна, воображавшая себя «Клариссой, Юлией, Дельфиной»). И писатели шли навстречу публике. Ричардсон или Руссо создавали свои романы, надеясь на примере своих героев убе¬ дить читателей в необходимости ставить превыше всего нравствен¬ ный долг, противиться велениям неразумной страсти. Как раз про¬ тив такого отношения к литературе и выступает Констан. Он при¬ зывает читателя не столько подражать героям романа (которые могут и не отличаться образцовой нравственностью), сколько ста¬ раться уловить мысль, вложенную автором в его творение, подчи¬ ниться общей нравственной и художественной атмосфере произве¬ дения. Критикуя просветительский морализм, ранние романтики на¬ стаивали па том, что влияние искусства на тех, кто его восприни¬ * Ср. аналогичное высказывание Шатобриана: «О моральных достоинствах произведения должно судить не по рассеянным в нем максимам, но по впечятле- нию, которое оно оставляет в душ et («Предисловие к «Атала», 1805.— Chateaub¬ riand F. Я. de. Atala. Réné. Les Aventures du dernier Abencérage. Paris, 1958, p, 179). ·· Constant B. Oeuvres. Paris, 1957, p. 266. 20
В. А. МИЛЬЧИНА. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ мает,— процесс сложный, что для создания истинно нравственного произведения мало вывести в нем идеальных героев «без страха и упрека». Характерно, что даже Балланш, горячий поклонник Рус¬ со, расходится в этом вопросе со своим кумиром (см. с. 43). Однако новое понимание этического воздействия искусства не означает пренебрежения этим воздействием. Как мы уже говорили, ранние романтики всегда не только эстетики, но еще и педагоги. Не случайно современное исследование, посвященное Жуберу, называет¬ ся «Жозеф Жубер — воспитатель» *. Раннеромантическая эстетика не только описывает или анализирует произведения искусства, но и апеллирует с их помощью к нравственному чувству людей, чело¬ вечества. Причем, в отличие от своих предшественников, считавших первым долгом автора исправлять или просвещать своих читателей, ранние романтики ставят -в центр несколько иные задачи. С их точ¬ ки зрения, искусство утешает, облагораживает, открывает человеку его предназначение. Дидактический, моралистический аспект ранне¬ романтических теорий роднит их с эстетикой классицизма и про¬ свещения; стремление же представить искусство как всеобъемлющее знание, синтезирующее в себе все достижения рода человеческого (наиболее очевидное у позднего Балланша),— черта сугубо романти¬ ческая. Пересмотр правил классицистической эстетики, осознание того, что искусство тесно связано с историей, предельное внимание к лич¬ ностному началу в художественном творчестве — все это безуслов¬ но важно для раннеромантической эстетики. Но особенно сильно французских критиков и публицистов, историков и теоретиков искус¬ ства, писателей и философов конца XVIII — начала XIX века вол¬ новал вопрос о том, на какую традицию должно опираться совре¬ менное искусство. Культура французского классицизма основывалась па почтитель¬ ном использовании античного наследия. У древних черпали авторы XVII века правила и сюжеты; древних считали непревзойденным образцом, которому должен подражать всякий писатель. Однако уже в конце XVII столетия, «классического» века французской культуры, нашлись теоретики искусства, предложившие порвать с античной традицией и признать эталоном, образцом культуру века Людови¬ ка XIV. Так возникло противостояние двух традиций, именуемое «Спором Древних и Новых» **. В ходе его аспект сугубо эстетичес¬ * См.: Tessonneau R. Joseph Joubert éducateur. Paris. 1947. ·· См.: Magne В. La crise de la littérature française sous Louis XÏV. Lille — Paris. 1976. 21
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА кий (вопрос о том, какая литература лучше — греческая и римская или же французская XVII века, чей стиль отточеннее, чьи образы ярче) оказался неотделимым от аспекта этического: партия Древних восхищалась простотой и неиспорченностью нравов греков и рим¬ лян и противопоставляла эти нравы современной придворной куль¬ туре; партия Новых, напротив, бранила греков и римлян за незнание светских «приличий», являющихся, по мнению Новых, универсаль¬ ной нормой бытового поведения и творчества. Спор Древних и Новых завершился в начале XVIII века побе¬ дой Новых. Французская культура XVII века была признана образ¬ цовой и во Франции и в других европейских странах. Впрочем, писатели н теоретики классицизма XVIII века не отказываются ре¬ шительно и от наследства античности, оставаясь верными теории подражания и жанровой иерархии, восходящим еще к Аристотелю. Иную ситуацию застаем мы в начале XIX века. В отличие от своих предшественников ранние романтики уже не испытывают пре¬ клонения ни перед античностью, ни перед классицистическим искус¬ ством XVII века. Первая тенденция представлена прежде всего 111а- тобрианом, вторая — Констаиом. Первая связана с обостренным ощущением исторического и национального своеобразия всякой куль¬ туры; вторая — с явлением, которое французский исследователь Ж. Текст назвал «литературным космополитизмом»*. Таким обра¬ зом, проблематика Спора Древних и Новых, этого важнейшего эта¬ па развития французской культуры, возрождается в трансформиро¬ ванном виде в начале XIX века. В частности, снова происходит ре¬ визия античного искусства, снова эстетические претензии к культуре древних сочетаются с этическими. Ранние романтики осознали, что античное искусство — не ста¬ тичный вневременной образец, что и оно было когда-то живым, со¬ временным, служило «выражением общества», но наступившей новой эпохе не соответствует**. Их несогласие с насаждаемым Наполеоном подражанием античности вызвано именно тем, что, черпая героиче¬ ские сюжеты в искусстве древних, неоклассики Империи искажали национальное и историческое своеобразие античного искусства, ста¬ • См.: Texte J. J.-J. Rousseau et les origines du cosmopolitisme littéraire. Paris, 1895. ** Нужно, впрочем, отметить, что, «дискредитируя* античное искусство« лишая его той роли единственного авторитетного образца, которую оно играло для литераторов XVFI —XVIII веков, ранние романтики, как правило, не поры¬ вают с ним полностью. Так, для Балланша античные трагедии остаются величай¬ шими иэ созданий человечества. Однако он превозносит их отнюдь не эа то, аа что хвалили их классицисты; он ценит трагедия Софокла или Нврнпида не столько эа совершенство формы или простоту построения, сколько эа разлитую в них чувствительность. 22
В. А. МИЛЬЧИНА. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ вя его на службу современному государству. Кроме того, неоклас¬ сики имели дело не с античным искусством в его первозданном виде; они воспринимали древних через призму классицизма XVII века. От¬ сюда— ощущение неорганичности неоклассицистического искусства, которое лучше всего выразил Б. Констан: «То, что в Бонапарте было прискорбной для Франции и для него самого слабостью, а именно желание подражать Людовику XIV, словно подражание это возвы¬ шало, а не унижало его, то в литераторах, искавших милостей импе¬ ратора, стало корыстным и одновременно тщеславным самолюбова^ пием, ибо, подчиняясь новому Людовику XIV, они считали себя рав¬ ными тем великим людям, что курили фимиам прежнему» (с. 277). «Прощание» с античным искусством — основная тема «Гения христианства». Разумеется, неприятие Шатобрианом искусства древ¬ них отчасти является следствием его религиозных убеждений; уже одного того, что древние были язычниками, достаточно, чтобы от¬ вратить его от их культуры, питаемой нехристианской, «ложной» религией и, следовательно, недостаточно нравственной. Но, по сути, Шатобриан занят созданием «исторической поэтики», объясняющей особенности той или иной культуры ее национальными н историчес¬ кими истоками. Он настаивает на том, что литература или изобра¬ зительное искусство нового времени не могут быть такими же, ка¬ кими они были в древности; он призывает писателей и художников порвать с давней традицией, устремиться но новому пути. Подлин¬ но современным он называет искусство, возникшее в средние века, в эпоху расцвета христианской культуры. Такая позиция помогает ему по-новому взглянуть на многие явления, которыми французская эстетика до той поры пренебрегала,—так, он впервые обращает спе¬ циальное внимание на готическую архитектуру и превозносит ее сво¬ еобразную красоту. Уже после выхода в свет «Гения христианства» французские литераторы заимствуют у немецких романтиков разделение искус¬ ства на классическое (античное, языческое) и романтическое (сред¬ невековое, христианское). Шатобриановская концепция развития ми¬ рового искусства, будучи внешне схожей с новейшими немецкими теориями, на самом деле независима от них: она возникла самостоя¬ тельно, и создатель ее вкладывал в нее иной смысл. Немецкие ро¬ мантики считали наилучшим то состояние, в котором пребывало ис¬ кусство в средние века, когда оно было пропитано христианским духом. Их идеалам наиболее соответствовало не античное, а ново- европейское искусство с ярко выраженной национальной и религи¬ озной окраской (для Λ. В. Шлегеля, например, Кальдерон выше французских классицистов). Французскому XVII веку они в поло¬ жительных качествах отказывали (см. об этом подробнее примеч. 23
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА 3 к «Опыту об общественных установлениях» Балланша). Шатобри¬ ан же ставит на место эталона, нормы, которое прежде занимало античное искусство, не только средневековую рыцарскую культуру, но и искусство XVII столетия — великого века французской культу¬ ры. Он превозносит гармонию эпохи, когда «художники создавали именно то, что должно, не больше и не меньше» (с. 187). Он про¬ славляет культуру XVII века как истинно национальную культуру, как наилучшее воплощение французского духа, французского гения. Шатобриановская апология XVII столетия — следствие неприя¬ тия им другой французской культурной традиции, традиции про¬ светительского XVIII века. XVIII столетие для Шатобриана — век «безнравственной», не знающей меры и вкуса, сухой и бессердечной «философии». Шатобриан выступает против теории бесконечного совершенствования человеческого разума Кондорсе, теории, в которой лучше всего выразился философский оптимизм века Просвещения. Он отказывается считать культуру XVIII века лучшей лишь на основании того, что она появилась позже; он по-своему оценивает сравнительные достоинства этих двух культурных эпох: «Итак, XVIII век с каждым днем все сильнее удаляется от насу между тем как XVII обретает все большее величие по мере того, как толща лет отделяет нас от него; один ветшает, другой вырастает до облаков» («Гений христианства», ч. 3, кн. 4, гл. 5) *. Ранние романтики и XVIII век — интереснейшая и сложная про¬ блема. Мы не случайно говорим об отношении Шатобриана или Балланша, с одной стороны, к классицистической эстетике, с дру¬ гой — к просветительской философии. Дело в том, что для ранних романтиков XVIII век не был эпохой с собственным эстетическим, теоретическим лицом. В начале XIX века понятие «век Просвеще¬ ния» еще не носило того терминологически определенного характера, какой оно имеет в современной науке. В сочинениях, вошедших в настоящий, сборник, для обозначения господствующего духа, «доми¬ нанты» XVIII столетия вообще чаще употребляется слово «филосо¬ фия» (Шатобриан или Жубер говорят о философии в узком смысле слова, имея в виду философские склонности просветителей-энцикло- педистов той эпохи). Именно с рационалистической «философией» XVIII века полемизируют, наряду с классицистической эстетикой, ранние романтики. В своих теоретических построениях Шатобриан или Жубер не учитывают сложности и неоднозначности наследия XVIII века, которое в действительности отнюдь не исчерпывается • Полемике с теорией бесконечного совершенствования применительно к культуре посвящено его письмо к Фонтану о книге г-жи де Сталь «О литературе*, напечатанное 22 декабря 1800 годав«Меркюр де Франс* (см.; Chateaubriand F. R. de. Correspondance générale, t. I. Paris, 1977, p. 106 — 124). 24
В. А. МИЛЬЧИНА. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ «философией» в их понимании, и относятся к этому наследию враж¬ дебно *. Однако, говоря о конкретных произведениях и авторах, они вольно или невольно выдают свою близость к XVIII веку с его культом природы и чувствительности. Отношение Балланша к Де- лилю, Жубера к Дюбо и Дидро, Шатобриана к Вольтеру — в гораз¬ до большей степени притяжение, чем отталкивание. Это очередное свидетельство того, что сочинения ранних романтиков играют роль связующего звена между культурой XVIII и XIX веков. Итак, по Шатобриану, современная французская культура дол¬ жна отказаться от подражания античности и ориентироваться на средневековое искусство и искусство XVII века. На первом месте здесь стоит забота о чистоте национальной французской традиции. Иначе подходят к вопросу о преемственности сторонники «ли¬ тературного космополитизма» (представленные в нашем сборнике Б. Констаном). Также не удовлетворенные современным состоянием французского искусства, они не склонны, однако, винить в создав¬ шемся положении философскую традицию XVIII столетия (так, Констан сохранил верность идеалам Просвещения и, в частности, теории бесконечного совершенствования). Сущность «литературного космополитизма» — в пересмотре, переоценке всего французского классического искусства в целом, в неприятии его сдержанности, уравновешенности, ясности, лаконичности *·. «Литературный космо¬ политизм» был формой протеста против этого искусства, бывшего в течение XVIII столетия образцом для всей Европы; он выдвигал в качестве эталона иные национальные варианты литературы и куль¬ туры. Огромный успех во Франции романов Ричардсона, восхищение песнями Оссиана и другой «северной» народной поэзией (прежде * Позднейшие эпохи унаследовали от ранних романтиков »то восприятие XVIII столетия как века исключительного господства разума, века рационализ¬ ма. Лишь в XX веке началось постепенное осознание того, что XVIII столетие одновременно было веком предромаитической чувствительности, экзальтирован* îioft религиозности, что наименование «век Просвещения» отнюдь не исчерпывает всех свойств этой богатейшей эпохи. Об отношении литераторов начала XIX века к культуре XVIII века см.: Fayolle R. Le XVIII siècle Jugé par le XIX siècle.— In: Approches des Lumières. Paris, 1974. *ф Во Франции в начале XIX века понятие «классическое» было многознач¬ ным. Его употребляли и там, где современное литературоведение предпочитает слово «классицистическое», и там, где имелось в виду искусство, основывающееся па подражании античным образцам, и там, где речь шла просто об искусстве XVII века — искусстве образцовом. Об истории этого понятия см. примеч. 21 к «Гению христианства» («Философия»). 25
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА всего скандинавской), интерес к Шекспиру —это практические про¬ явления «космополитических» тенденций еще в конце XVIII века. Основные положения этой теории были впервые выдвинуты во Франции г-жой де Сталь в книге «О литературе». Сталь выделила два литературных региона: литературу Юга и литературу Севера. Первая верна греко-римским, «древним» канонам, вторая самостоя¬ тельна и свободна от условностей, сковывающих первую. В англий¬ ской, немецкой, датской, шведской литературах нет французской упорядоченности, в них царят меланхолия, чувствительность, кото¬ рых, по мнению де Сталь, так не хватает французской классической культуре, между тем как именно они отличают искусство нового времени. В 1800 году г-жа де Сталь еще не настаивает па резкой пере¬ мене ориентации. Но появление таких книг, как «Чтения о драма¬ тической литературе и искусстве» А. В. Шлегеля (1809—1811), «О литературе Юга Европы» С. Сисмонди (1813), книги самой г-жи де Сталь «О Германии» (1810, опубл. 1813), побуждает французское общественное мнение к дальнейшей переоценке ценное гей: анти- французская реакция в области эстетики усиливается. Один из важ¬ ных этапов этого процесса — статьи Б. Констана, прежде всего его предисловие к переводу «Валленштейна» (1809). Хотя впоследствии статья эта оказалась заслоненной перечисленными выше работами Сисмонди, Шлегеля, де Сталь, значение ее для становления француз¬ ской эстетики XIX века очень велико — здесь французский литера¬ тор впервые сформулировал мысль о необходимости перестроить французскую литературу (в данном случае драматургию) в соот¬ ветствии с иностранными образцами. В XVIII веке главной «соперницей» французской литературы была литература английская; теперь ее место занимает литература немецкая. Констан стремится привить французской драматургии не¬ мецкую свободу от классицистических единств, немецкое знание собственной национальной истории, немецкое умение воспроизводить на сцене всю жизнь человека, а не только определенные двадцать четыре часа из этой жизни. Более того, он сравнивает немецкую культуру с французской не только в эстетическом, но и в этическом плане. Сухости, эгоизму, даже цинизму современного французского характера он противопоставляет немецкий энтузиазм — иными сло¬ вами, бескорыстие, душевность, способность к самопожертвованию «Космополитическая» основа новой эстетики сыграла впослед- * Подробнее см. об этом в примечаниях к статьям Констана (примеч. 6 к статье «О госпоже де Сталь...»; примеч. 5 и 26 к статье «О Тридцатилетней вой¬ не...»). 26
В. А. МИЛЬЧИНА. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ ствни большую роль в полемике «классиков* и «романтиков». Ос¬ новным аргументом первых в споре со вторыми был упрек в забве¬ нии отечественных традиций*. Критикам 1810-х годов романтизм, как правило, не представлялся выражением индивидуалистического мироощущения человека XIX века с его «разорванным» сознанием; романтизм они, вслед за А. В. Шлегелем, склонны были считать свойством новоевропейской христианской культуры, наиболее ярко проявляющимся в немецком или испанском искусстве и неведомым французской классической культуре. (Таково было мнение литера* торов, относившихся к новым, романтическим веяниям сочувствен¬ но; противники же романтизма просто отождествляли его с плохим, безвкусным, «варварским» искусством и на этом основании энергич¬ но отрицали за ним право на существование.) Итак, вначале романтической по преимуществу объявляется определенная эпоха, определенная нация. Античность классична, средние века и XIX век романтичны. Иначе подошел к этому воп¬ росу II. С. Балланш в «Опыте об общественных установлениях». По Балланшу, у всякой эпохи есть и своя становящаяся, находящаяся н постоянном движении («романтическая») литература и своя клас- сическая, образцовая литература, призванная служить точкой отсче¬ та, нормой, эталоном. Вынужденный признать, что классицистичес¬ кая традиция XVII века мало что говорит уму и сердцу французов конца 1810-х годов, Балланш, однако, настаивает на том, что, отка¬ завшись от устаревшего эталона, нация непременно должна выра¬ ботать себе новую «классическую» традицию, ибо без традиций она жить не может. Недовольство существующими традициями и авторитетами, же¬ лание переоценить и пересмотреть их пронизывает все работы ран¬ них романтиков. Однако не в меньшей степени этим работам свой¬ ственна верность прошлому. У Шатобриана и Балланша, Жубера и Констана в изобилии присутствуют заимствования, реминисценции из эстетических сочине¬ ний XVII—XVIII веков**. Так, Шатобриан, отвергая античное ис¬ • См.: Eggll E., Martino P. Le débat romantique en Franc«. 1813 — 1830, t. 1. Paris, 1933. ·· Перечислить все их в предисловии невозможно; здесь мы останавливаемся лишь на некоторых, наиболее ярких случаях, а за более подробными сведениями отсылаем читателя к примечаниям. Заметим, кстати, что хотя роль заимствований и реминисценциЛ в культуре раннего романтизма чрезвычайно велика, их конкрет¬ ное место в публикуемых текстах до сих пор не было выявлено в полной мере. Ком¬ ментированных изданий этих теистов не существует, за исключением «Гения хри- 27
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА кусство, потому что оно, по его мнению, не соответствует эстетичес¬ ким и нравственным потребностям человека нового времени, не мо¬ жет, однако, не отдать любимому им Вергилию предпочтение перед Расином; критикуя использование в эпопее языческой мифологий, òu ничего не изменяет в структуре жанра и лишь механически ставит на место языческих богов, вмешивающихся в сюжет, христианского'· бога и святых *. Не до конца последователен и Констан. Призывая французов опереться на опыт немецкого театра и отказаться от строгого сле¬ дования правилам, он тут же замечает, что, быть может, для его соотечественников с их любовью к эффектам такой отказ был бы пагубен, и встает на защиту многих элементов французской класси¬ цистической трагедии. Показательно в этом отношении сопоставле¬ ние театральных теорий Констана с идеями Д. Дидро, с чьим име¬ нем связан крупнейший переворот в теории драмы предшествующего столетия. Констан начинает статью «Размышления о трагедии» ссыл¬ кой на «Беседы о «Побочном сыне», где Дидро высказывает свое отношение к иерархии театральных жанров и, идя наперекор клас¬ сицистической теории, признающей существование только двух жан¬ ров: трагедии и комедии, выдвигает на первое место драму, «сред4 ний жанр». Однако отнюдь не стремление показать на сцене людей третьего сословия и обратиться к новому, буржуазному зрителю при¬ влекает Констана в сочинениях Дидро. Он сочувственно цитирует слова своего предшественника о необходимости изображать «обще¬ ственные положения», но выводы, которые он делает из этого тези¬ са, далеки от выводов философа-просветителя. Констан пишет о драматургии как романтик, потому что важнее всего дли него в пьесе ее исторический колорит, умение автора запечатлевать то или иное состояние общества; его идеал не «мещанская драма», а шекспировская хроника, в которой участвуют народные массы, в которой живет и дышит определенная историческая эпоха. Однако Констан не просто романтик, он романтик ранний, не до конца по¬ следовательный. Он по-прежнему хранит верность традиционной жанровой иерархии; для него по-прежнему единственный жанр, до¬ стойный внимания,— трагедия. стианства». с комментариями к которому нам удалось познакомиться, когда руко¬ пись была уже подготовлена к печати. Не суідестоует и русских изданий этих ра¬ бот; на русский язык все они переводятся впервые; исключение составляет «Гений христианства», несколько отрывков из которого были переведены в начале прош¬ лого столетия (см. об этом с. 414). 4 О полемике по поводу христианского и языческого «чудесного» см. при· меч. 1 к «Гению христианства» («О чудесном»); критику шатобрнановского подхода к эпопее см. в «Опыте об общественных установлениях» Балланша (с. 87,88,91). 28
В. А. МИЛЬЧИНА. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ Непоследовательность ранних романтиков хорошо видна и на примере отношения Шатобриана к Шекспиру. Для классицистов XVIII века (Вольтер, Лагарп) Шекспир — варвар, дикий гений, ли¬ шенный вкуса. Для предромантиков (Летурнср) он — предмет вос¬ хищения и, главное, орудие в борьбе с классицистической рутиной; для романтиков поколения В. Гюго он — идеал, вершина искусства, воплощение культуры своей эпохи и всей цивилизации нового вре¬ мени. Шатобриан совмещает в «Опыте об английской литературе» эти разные подходы. Его неодобрение, обрушиваемое на Шекспира и в 1801 году (время написания статьи «Шекспир»), и в 1836-м (когда появился в свет «Опыт об английской литературе»)—дань прошлому; его восхищение — следствие эволюции эстетической мыс¬ ли XIX века; его стремление рассмотреть творчество Шекспира в контексте шекспировской эпохи — блестящий образец романтическо¬ го историзма. Такое соединение разнородных оценок и тенденций характерно для всех ранних романтиков. Характерно для них и расхождение теоретических положений с литературной практикой. Шатобриан и Балланш, Жубер и Констан не только создавали эстетические концепции, но и занимались худо¬ жественным творчеством. Естественно было бы предположить, что в литературных произведениях этих авторов нашли применение выдвинутые ими теоретические положения. Однако дело обстоит по- иному. Своей трагедии «Валленштейн» (вольному переводу трило¬ гии Шиллера) Констан предпослал статью, призванную оправдаіь излишнюю, как ему представлялось, смелость этой трагедии. В дей¬ ствительности же констановский «Валленштейн» мало в чем отсту¬ пал от канонов французского классицистического театра, так что предисловие оказалось гораздо смелее и богаче новыми театральны¬ ми идеями, нежели пьеса. Напротив, Жубер в теории убежденный традиционалист: «Ког¬ да я говорю: никаких новшеств, я имею в виду не «ничего нового», но —«ничего не похожего на древность», древность же для меня — все, что было до 1715 года» (с. 363). Эстетика его строится на вос¬ хвалении вековой мудрости, максимы, «общего места». Но тот же Жубер — самый своеобычный, самый оригинальный художник сло¬ ва из всех четырех авторов сборника. Старинный жанр «мыслей», афоризмов он наполняет сугубо индивидуальным содержанием: так, одна из главных категорий, которую он вводит для оценки искус¬ ства и нравственности,— целомудрие. Не менее своеобразна и фор¬ ма его «мыслей» — жуберовские образы более чем экстравагантны па фоне литературной практики начала XIX века, когда критики весьма настороженно относились к простейшим метафорам. Энцикло¬ педист Морелле, браня Шатобриана за эпитеты «Атала», на его 29
эстетика РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА взгляд, слишком дерзкие и неуместные, советовал молодому автору «деметафоризнроваться»; жуберовские «мысли» привели бы его в еще большее негодование: «Гвоздь, чтобы вешать на него свои мыс¬ ли»,— записывает, например, Жубер 15 ноября 1807 года*. Таким образом, ратуя в теории за верность традициям, Жубер в своей практике выступает новатором, решительно обновляет искусство слова. Противоречиво и наследие Балланша. В полном согласии с классицистическими теориями он ставит на первое место среди жан¬ ров эпопею, считая, что за ней — будущее литературы. Но этот жанр, канонизированный и восславленный классицизмом, Балланш изме¬ няет до неузнаваемости. Он создаст «Орфея» и «Видение Гебала», построенные принципиально иначе, чем те традиционные эпопеи, Что используют языческое или христианское «чудесное». В основу этих эпопей в прозе положено не какое-нибудь отдельное замечательное событие из жизни нации, имеющее поучительный смысл (как реко¬ мендовали классицистические поэтики), но судьба всего человечест¬ ва, «палингенезия», то есть момент решительного поворота в чело¬ веческой истории, ведущего к перерождению человечества **. Для создания подобных грандиозных космогонических эпопей поэту нуж¬ но было почувствовать себя пророком, писать, не следуя подправ¬ ленным, видоизмененным классицистическим теориям, но ориенти¬ руясь на собственную творческую интуицию, не подражая природе, но пересоздавая ее, прозревая тайны прошлого и будущего своим гением. Авторы, о которых здесь шла речь, не были объединены между собою в литературную группировку; они не сознавали себя роман¬ тиками; более того, зачастую они относились к романтизму едва ли не враждебно. Так, Шатобриан, еще при жизни признанный «сахс- мом», старейшиной романтизма, обрушивается в «Опыте об англий¬ ской литературе» на новейшее романтическое искусство, лишенное, по его мнению, уравновешенности, подчеркивающее в человеке псе дисгармоническое, внушающее читателям «любовь к кособоким, без¬ ногим, кривым» (с. 229). С тревогой отмечает чрезмерное пристра¬ стие молодых литераторов к частой смене декораций, изображению призраков и другим аксессуарам романтической драмы и Констан. Эстетика раннего романтизма — явление сложное, неоднородное. * Joubert J. Carnets. Paris, 1938, p. 631. ** В дальнейшем эта традиция была продолжена η эпопеях французских пи^ сателей эпохи зрелого романтизма; Ламартина, Кине и других. 30
В. А. МИЛЬЧИНА. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ Не считая себя романтиками, Шатобриан и Констан, Балланш и Жу¬ бер своими трактатами, статьями, афоризмами подготовили почву для того, чтобы романтизм во Франции окреп и развился. Ранние романтики пересмотрели основы эстетики предшествующих эпох — доктрину подражания, отношение к античности как к непререкае¬ мому образцу. Они наметили многое из того, что легло затем в осно¬ ву последующих эстетических теорий: поставили в центр проблема¬ тику, связанную с человеческой личностью, с педагогикой и нрав¬ ственностью; стали судить об искусстве исторически, избегая жест¬ кой нормативности. Они по-новому решили вопрос, на какие тради¬ ции должно ориентироваться новое французское искусство. Без их открытий невозможен был бы романтический бунт Гюго в «Преди¬ словии к «Кромвелю»; их глубокие связи с классицистической тра¬ дицией объясняют многие моменты в эстетике зрелого романтизма, например, похвалу Буало и защиту александрийского стиха у того же Гюго. На последующую французскую эстетику большое влияние оказала и сама форма раннеромантичсских сочинений. В отличие, например, от представителей немецкой классической эстетики или некоторых французских теоретиков XVIII века ранние романтики чуждаются сугубо научных построений, строго логических конструк¬ ций; они предпочитают пользоваться афоризмами, яркими сравне¬ ниями, неожиданными метафорами, так что произведения их зача¬ стую могут быть отнесены не только к эстетике, но и к художествен¬ ной прозе. Эта эссенстнчность и публицистичность, эта тесная связь с актуальными проблемами современности и в дальнейшем будут характерны для французской эстетики и критики (ср., например, та¬ кую фигуру, как И. Тэн). Впрочем, специфику соотношения раннего и зрелого романтиз¬ ма нельзя понять, ограничиваясь сопоставлением тех или иных тео¬ ретических положений. Дело в оценке этих положений самими авто¬ рами. Возьмем такие манифесты зрелого романтизма, как «Преди¬ словие к «Кромвелю» В. Гюго или «Письмо лорду*** по поводу премьеры, состоявшейся 24 октября 1829 года, и о драматической системе» А. де Виньи. Размышления об особенностях искусства но¬ вого времени как искусства христианской эпохи, меланхолического и спиритуалистического по преимуществу, сближают эти статьи с «Гением христианства» Шатобриана; призывы обновить язык пьес и их тематику, широко использовать исторический и национальный колорит, отказаться от слепого следования правилу трех единств вызывают в памяти работы Констана. Однако у Гюго или Виньи главное — ощущение слома, разрыва с классицистической культу¬ рой; эту утрату связей с традицией XVII века уже в 1818 году за¬ фиксировал Балланш (см. с. 78); его это огорчало, а Гюго и Виньи 31
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА рады чувствовать себя первооткрывателями, первопроходцами, от¬ казывающимися повторять общепризнанное, каноническое. Напро¬ тив, ранние романтики в большей стопени ценят непрерывность тра¬ диций, и их привязанность к идее возвращения принимает разные формы, будь то шатобриановская апология XVII столетия или же констановский вариант теории «бесконечного совершенствования че¬ ловеческого разума». История обошлась с ранним романтизмом не без жестокости. Его постигла судьба всех переходных периодов в истории культуры. Те открытия, которые стали в дальнейшем достоянием зрелого ро¬ мантизма (налример, фигура разочарованного «героя времени», жертвы «смутности страстей»), были названы романтическими без всякого указания на то, что они родились в рамках раннего роман¬ тизма, а те элементы ранперомантической эстетики, которые обна¬ жают приверженность ранних романтиков к прошлому, были сочте¬ ны чем-то несовершенным и недостойным внимания. Такой подход игнорирует сущность раннего романтизма. Под¬ черкнем еще раз: когда мы говорим, что в сочинениях ранних ро¬ мантиков есть множество положений старой эстетики и едва ли не столько же положений, предугадавших эстетику будущего, мы от¬ нюдь не хотим указать на «несовершенство» раннеромантических сочинений (в том смысле, в каком, например, Аполлон Григорьев го¬ ворил о несовершенстве «недоносков духовного мира», «элемеитов, стихий, которые, не перебродившись, не окрепши, не придя в извест¬ ную органическую соразмерность, имеют значение только в отноше¬ нии к последней, окончательной форме»*). У раннего романтизма было свое собственное значение. Оно состояло прежде всего в том, что он сыграл роль связующего звена между двумя великими эпо¬ хам« в искусстве — классической и романтической. Его переход¬ ность — наглядное свидетельство того, как сложно развивается культура. В ней никогда не бывает ни окончательного разрыва с прошлым, ни внезапного и мгновенного рождения «нового. Поэтому-то ей и необходимы эпохи, в течение которых новое зреет, готовится к появлению на свет. Подобные эпохи замечательны даже не столько теми или иными своими открытиями, сколько этой культурообразую¬ щей функцией. Ею прежде воего ценна и эстетика раннего роман¬ тизма. />. А. Мильчина * Григорьев А. Эстетика η критика. М., 1980, с. 120. 32
ПЬЕР СИМОН БАЛЛАНШ О ЧУВСТВЕ, РАССМОТРЕННОМ В ЕГО СООТНОШЕНИИ С ЛИТЕРАТУРОЙ И ИЗЯЩНЫМИ ИСКУССТВАМИ ВВЕДЕНИЕ Риторы назвали красноречие искусством и поспешили внести в него путаницу разде¬ лением на виды и подвиды, которое утомляет своей сложностью; они пожелали разъединить вещи взаимо¬ связанные. Отсюда оставался всего один шаг до заблуж¬ дений толкователей и схолиастов, столь часто с нелепым упорством приписывавших комментируемым авторам ре¬ бяческие намерения и намеки, которых те и в мыслях не имели. Но Матанасий уже давно расправился с этими литературными Дон Кихотами: не будем тревожить пра¬ ха усопших. Комментаторы канули в Лету, риторы же уцелели на обломках древней схоластики. Вооружившись часами и аршином, они по-прежнему решают, является ли та или иная поэма поэмой эпической и не нарушает ли та или иная пьеса законов трагедии Когда речь течет плавно и естественно, они относят ее к простому роду; когда оратор чуть более торжественным топом старается в чем-либо убедить ум, не ослепляя его, оии рассуждают об умеренном роде; наконец, ту речь, которая, избегая обычных путей, устремляется к высочайшим из высот, доступных гению, они причисляют к высокому роду. Бо¬ лее того, риторы дали имена всем фигурам речи; и в име¬ нах этих, столь варварских, что трудно поверить в их родство с благозвучнейшим в мире наречием, слышится нечто столь странное и таинственное, что начинает ка¬ заться, будто красноречие принадлежит к тем оккульт¬ ным наукам, которые можно постичь, лишь выдержав все испытания долгого и скучного обряда посвящения. Бесстрастные наставники, если вы полагаете, что за¬ лог таланта — соблюдение правил, то обучите ремеслен¬ 2-№^7f9 зз
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА ника, не ведающего вдохновения, искусству создавать сладострастный изгиб стана целомудренной Венеры; объясните ему, как изваять Аполлона Бельведерского, обнажив скрытую в мраморе божественную мысль; по¬ святите не признанного музами метромана во все пре¬ мудрости искусства — и он напишет «Федру» Прадоиа, но не совершеннейшую из пьес — «Федру» бессмертного Расина. Сколько бы ни трудился Исократ по ночам, не жалея сил, сколько бы ни ломал голову, никогда речи его, несмотря на всю их безупречную правильность и гладкость, не сравнятся со смелыми и захватывающими речами Демосфена. Блаженный Августин, являющийся для нас авторитетом отнюдь не только в области рели¬ гии, сказал однажды, что не следование правилам рож¬ дает красноречие, но красноречие — следование прави¬ лам. К чему же тогда эти правила?2 Сошлюсь также на начало «Поэтического искусства»: Есть сочинители — их много среди нас,— Что тешатся мечтой взобраться на Парнас; Но знайте, лишь тому, кто призван быть поэтом, Чей гений озарен незримым горним светом, Покорствует Пегас и внемлет Аполлон: Ему дано взойти на неприступный склон 8. Воистину, гений родился раньше правил. Еще до того, как грамматики и риторы навели на мир тоску и заставили муз зевать, поэты воспевали природу и героев. Гомер жил раньше Аристотеля, Вергилий — раньше Квинтиллиана. Однако я далек от мысли умалить значение филосо¬ фов, посвятивших себя, вслед за Аристотелем и Квии- тиллианом, защите хорошего вкуса. Должны же были найтись люди, способные оценить истинно прекрасное в творениях гения, коль скоро находились люди, выдавав¬ шие за прекрасное то, что отнюдь не являлось таковым; должен же был кто-то доказать гражданам республики изящной словесности, клонящейся к упадку, что напы¬ щенность— еще не поэзия, а декламация — еще не крас¬ норечие. Славный наставник Александра Аристотель, чей всеобъемлющий гений до сих пор поражает наших эрудитов, которые, несмотря на все открывшиеся перед ними возможности, так и не смогли сравняться с ним в разносторонности познаний, оставил нам историю при¬ роды; а поскольку человек — часть природы, он написал 34
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ также историю человека и изучил законы творчества. Автор «Поэтики» стремился преградить путь потоку дурного вкуса, и книга его — прекрасный протест про¬ тив его века. К тому же подобные систематические и педантичные своды правил служат маяками во време¬ на, приходящие на смену темным эпохам варварства; именно они позволяют предвидеть все суждения потом¬ ков; наконец, именно от этих сводов правил отталкива¬ ется дух человеческий, продолжая свой путь через века и поколения. Итак, гений творит во власти вдохновения, а затем филолог выводит из его произведений правила, которые становятся законом для толпы ремесленников, умеющих работать только с угольником и циркулем. Но горе тому, кто, преисполнившись этой премудрости, посягнет на место в храме муз! да влачится он вечно во прахе! Надежнее и вернее изучать природу, великих масте¬ ров прошлого и прежде всего сердце человеческое. Все эти соображения привели меня к мысли о ценно¬ сти поэтики, свободной от схоластики, поэтики, которая, раскрыв происхождение наших способностей и привязан¬ ностей, наглядно объяснит, что нравственность и искус¬ ства, основанные иа подражании, имеют общий источ¬ ник— чувство; такую поэтику я и попытался создать, не¬ смотря на скудость моих средств, скудость, которую, ос¬ мелюсь сказать, я ощущаю гораздо острее любого кри¬ тика. В моем возрасте человек не всегда знает, на что он способен. Передо мной открывается новый путь, и я дер¬ зну вступить на него, не будучи уверен, что смогу пройти его до конца. Любя независимость, я хотел уклониться от желез¬ ного правила, стремящегося сдержать полет мысли и охладить воображение. Читатель непременно должен быть готов к некоторым отступлениям от темы, к пол¬ ному отсутствию плана: книга моя — английский сад4. Но дождемся поры зрелости; пройдут годы, и, быть мо¬ жет, произведение, которое я отдаю сегодня на суд пуб¬ лики, покажется всего лишь ворохом черновиков; тогда я расположу материал в большем порядке и с большим вкусом и, если небо не совсем обделило меня тем поэти¬ ческим пылом, что отличает великих художников, воз¬ двигну памятник на века. 2 35
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Никогда еще слово «чувство» не повторялось так ча¬ сто, как ныне; никогда столь зыбкое понятие не перехо¬ дило из уст в уста, не было освящено столькими кни- гами б. Однако, когда, решив отчетливее уяснить стоящую передо мной задачу, я пожелал представить себе буду¬ щую работу во всех подробностях, то оказался в боль¬ шом затруднении. Тема моя столь расплывчата, столь неопределенна, что границы ее расширяются до беско¬ нечности; мне придется избрать определение более уз¬ кое и ограничить мои мысли таким пространством, какое я смогу охватить целиком. Я обведу вокруг себя Проку- лов круг6: хорошо еще, если хоть этот узкий круг ока¬ жется мне по силам! В своем замечательном трактате о поэзии и живопи¬ си аббат Дюбо пишет: «Это и есть то внутреннее чувст¬ во, которое именуют шестым и которое не имеет ни¬ каких видимых органов. Это — частица нас самих, кото¬ рая способна судить об ощущаемом ею впечатлении, не нуждаясь, по словам Платона, в помощи циркуля и ли¬ нейки»7. Рассуждать так — значит подменять доказательство удобным nescio quid8, которое в последнее время стали употреблять повсеместно. Хатчесон, не умея определить прекрасное, предложил считать прекрасным то, что мы воспринимаем с помощью нового чувства, которое ему вздумалось назвать внутренним чувством прекрасного. Определение аббата Дюбо устраивает меня не более, чем определение Хатчесона, ибо ни то, ни другое опре¬ делениями не являются. Д’Аламбер в знаменитом «Предварительном рассуж¬ дении» к «Энциклопедии» писал: «Чувство бывает двух родов. Чувство первого рода, внимающее нравственным истинам, зовется совестью; оно — следствие естествен¬ ного закона и наших представлений о добре и зле; его можно было бы назвать очевидностью сердца, ибо, сколь бы ни было оно отлично от очевидности ума, связанной со спекулятивными истинами, оно имеет над нами не меньшую власть. Чувство другого рода особенно способ¬ ствует подражанию прекрасной природе и восприятию того, что называют красотой формы. Оно с восторгом по¬ стигает красоты возвышенные и удивительные, тонко вы¬ являет красоты скрытые и отвергает все, что является 36
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ лишь видимостью красоты; часто оно выносит пригово¬ ры, не давая себе труда их обосновать, ибо подобное обоснование требует сложных и долгих построений, ко¬ торые трудно разъяснить собеседникам. Именно этому роду чувства мы обязаны вкусом и гением, отличающи¬ мися один от другого тем, что гений — это чувство, кото¬ рое созидает, вкус же — чувство, которое судит» °. Хотя не все кажется мне бесспорным в этом двойном определении, тем не менее я полагаю, что разделение чувства на две ветви подмечено точно и тонко: впослед¬ ствии оно очень пригодится мне для упорядочения моих мыслей — в лабиринте, куда я вступаю, оно будет слу¬ жить мне путеводной нитью, надежным компасом. Теперь я попытаюсь дать мое собственное определе¬ ние чувства. Чувство — это нравственная сила, которая инстинктивно, без помощи разума выносит суждение обо всем, что живет по законам нашей животной, личностной и духовной природы. Чувство никогда не разделяет эти три сферы: оно воспринимает их мгновенно и разом. Первая связана с физической чувствительностью, или ощущениями, вторая — с индивидуальностью, или сове¬ стью, а третья — с нашими мыслительными способно¬ стями, или нашей душой. Первая сфера роднит нас со всей видимой природой; вторая дарует нам способность к самопознанию и умение отличать добро от зла 10; третья приобщает нас к высшему порядку, и наше земное суще¬ ствование начинает казаться нам лишь его отголоском; она открывает нам бесконечность. Из этих трех ипоста¬ сей складывается четвертая — наша человеческая сущ¬ ность. Таково определение чувства, расмотренного как спо¬ собность или как всеобщая причина, но у способности этой есть частные свойства, у причины этой есть следст¬ вия, которые также называются чувствами. Всякое ощу¬ щение, достигшее святилища души, есть чувство; таким образом, ощущение может естественным путем перера¬ сти в чувство, но когда чувство порождает ощущение, то это не более чем ответная реакция. Всякая мысль, родившаяся из нравственной идеи, есть чувство. Когда Вовенарг сказал, что великие мысли исходят из сердца, он имел в виду, что великие мысли — это чувства п. Вся¬ кая сильная страсть начинается и кончается чувством: эгоистичную и надуманную страсть отличает от естест¬ 37
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА венной и человечной то, что в основе последней лежит чувство. Я называю чувством нравственную сторону любви; я называю чувством тихие и безмятежные мысли, рожда¬ ющиеся в добродетельном сердце; я называю чувством внутреннее удовлетворение человека, творящего добро; я называю чувством бесхитростную мудрость человека, знающего свою душу и судящего ее без гордыни и сни¬ сходительности. Я называю чувством внутреннюю убежденность в су¬ ществовании Бога и в бессмертии души; врожденную ве* ру в основополагающие истины; спокойствие чистой и безупречной совести; наконец, в искусстве красноречия я называю проявлениями чувства все те доводы, что про¬ истекают непосредственно из знания сердца человече¬ ского, все те аргументы, что возвращают нас к естест¬ венным привязанностям. Скажу больше, в изящных искусствах и в изящной словесности я называю чувством счастливое ощущение меры, более надежное, нежели вкус, творческое вдохно¬ вение, незаметно овладевающее душой, самозабвение переполненного сердца, которое дает волю мыслям, не заботясь ни о том, как их выразить, ни о том, как их сдержать. Итак, чувство есть не что иное, как гений в его при¬ родном обличье; оно одновременно и судья, и образец вечной, всеобщей красоты. Если эти разнообразные выводы точны, если мое об¬ щее определение чувства согласуется с изначальными посылками, то на этой основе я смогу построить всеоб¬ щую поэтику литературы и искусства, которую я назвал бы «Поэтикой чувства», если бы не опасался, что это громкое название будет обещать читателю нечто боль¬ шее, чем слабую пробу пера. Когда Платон сказал, что в изящных искусствах и в природе царит гармония 12, он, сам того не подозревая, заложил основу всеобщей поэтики, во многом схожей с поэтикой чувства. Мне не пристало подробно останавли¬ ваться на этой прекрасной мысли, которую не осмелил¬ ся развить Цицерон, полагавший, что она чересчур воз¬ вышенна и превосходит силы человеческого разума 13: такая попытка, несомненно, была бы более чем дерзкой. Впрочем, мысль Платона внятна не рассудку, а чувству, 38
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ поэтому мы лишь упомянем о ней — в умах, способных се воспринять, она даст всходы. Сравнивая древних авторов с новыми, я замечаю, что наш век впервые внес в мир чувства светоч анализа; древние не описывали чувств, и даже понятие это было им чуждо; вот отчего и нам этот предмет внове. В самом деле, обо всем, о чем молчат великие учителя, мы в си¬ лах лишь лепетать. Как бы то ни было, нам должно ра¬ доваться тому, что чувство ускользнуло от их взора; древние отняли у нас богатейшие залежи, но в утешение судьба послала нам эту рудную жилу. <...> В «Основах литературы» Батте показал, что все ис¬ кусства построены на общем принципе — подражания прекрасной природе. Несомненно, именно по этой при¬ чине все искусства заимствуют друг у друга как наиболее употребительные термины, так и самые блестящие ме¬ тафоры. «Ut pictura poësis erit»14,— сказал поэт, пре¬ восходящий всех по числу афоризмов, которые сделались пословицами в республике словесности, и по количест¬ ву смелых мыслей, которые он первым облек в форму чувства. Вот несколько непосредственных следствий этого принципа. Подражание прекрасной природе рождает то, что называют прекрасным идеалом. Способность уло¬ вить в природе то, что необходимо для создания пре¬ красного идеала, именуется гением или талантом. Спо¬ собность гения почувствовать прекрасное в природе, а затем подражать ему, способность, которая предшест¬ вует созерцанию и превращается в привычку испыты¬ вать волнение при виде прекрасного; способность эта и есть сила чувства, о которой мы говорили выше. Достиг¬ нув определенной мощи и исступления, чувство перера¬ стает в энтузиазм І5. Кроме того, изящные искусства взрастили в нас но¬ вую способность, благодаря которой мы ощущаем, на¬ сколько приблизился художник в подражании природе к идеальному совершенству. Эта способность приобрела над нашим образом жизни, чувств и мыслей такую власть, что подражание природе часто волнует нас не мень¬ ше, чем сама природа. Способность эта — разновидность чувства lô, ибо тот, кто восхищается шедеврами искусст* 39
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА ва, восхищается ими потому, что тотчас постигает совер¬ шенство подражания, и чувствует, что сам в глубине души воспринимает природу так же. Отсюда рождается критика, основанная на чувстве. В моем труде я постоянно буду употреблять слово поэт как более общее и, главное, более верное, чем ело* во художник: в самом деле, многого ли стоит художник, если он не поэт? и многого ли стоит оратор, которого при¬ рода обделила гением? Ибо я полагаю, что древняя по¬ говорка. риторов fiunt oratores17 — предрассудок. Я счи¬ таю, что все способности заложены в нас от рождения. И даже на толкователей и знатоков древности созвездия оказывают столь же непреодолимое влияние, что и на поэтов и ваятелей. О ДВУХ ГИПОТЕЗАХ, ОСНОВАННЫХ НА ЧУВСТВЕ <...>Пифагор считал, что вся природа наделена чув¬ ствительностью, и положил это утверждение в основу своих диетических законов18; нетрудно увидеть причи¬ ны, побудившие самосского мудреца разделить это из* древле бытовавшее в кругу индийских гимнософистов мнение19. В путешествиях он встречал народы, пребы¬ вающие во власти нелепейших предрассудков, поклоня¬ ющиеся животным и даже растениям и оправдывающие свои диковинные культы рассказами о похождениях и перевоплощениях своих богов; он понял, что под покро¬ вом этих обольстительных вымыслов скрыты постигну¬ тые древними философами истины. Поразительный ин¬ стинкт некоторых животных, сильнейшие привязанности и чудесный дар предвидения большинства из них не позволяли Пифагору сомневаться в их чувствительности, но когда он заметил движения некоторых растений, ког¬ да он увидел, как гелиотроп тянется к дневному свети¬ лу, а мимоза складывает листики, чтобы ускользнуть от рук человека; когда он увидел, как виноградная лоза льнет к молодому вязу, а нарцисс смотрится в источник; когда он увидел, как магнит притягивает железо, а в пещерах растут сталактиты,— тогда, не доверяя больше внешней бесстрастности некоторых тел, он сказал: «Не¬ сомненно, всё в природе наделено чувствительностью!»20. Здесь я не могу не отметить, что порой чувство про¬ зревает истину, опережая научные наблюдения. Дей¬ 40
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ ствительно, в метафорическом языке поэтов и чувстви¬ тельных душ цветы жили и дышали задолго до того, как поразительная система Линнея доказала чувствитель¬ ность растений. Союз Флоры и Зефира был занесен в анналы мифологии задолго до того, как бессмертный швед увидел в венчике брачное ложе, а в зефирах — по¬ сланцев любви. Посмотрите, как описал Гомер прекрас¬ ную лилию, срезанную лемехом плуга... Это не просто цветок — лилия жила, дышала, блистала красотой, и вот ее увядшая головка грустно поникла21. Безусловно, мне нет нужды разворачивать перед чи¬ тателем все те поэтические предания, которые, стоит упо^ мяпуть хотя бы одно из них, роем начинают тесниться в воображении. На берегах Пенея Дафна обратилась в лавр; из крови Адониса родился анемон; под легким ветром тростник жаловался голосом Сиринги; темная листва кипариса говорила о трауре Аполлона; источник оказывался то благодетельной наядой, то красавицей, преследуемой влюбленным богом; эхо в скалах было нимфой, жалобно зовущей возлюбленного; под жесткой корой дуба жила гамадриада; цветы собирали в благоу¬ хающую чашечку слезы, которые каждое утро пролива¬ ла Аврора о смерти своего дорогого Кефала; луна, без¬ молвно поднимавшаяся над вершиной горы, спешила запечатлеть поцелуй на челе прекрасного охотника, спя¬ щего в лесных зарослях; люди считали, что гром — это глас отца богов и людей, который грозит своим непо¬ корным детям, но чаще всего обрушивает свою ярость на старые дубы, заброшенные башни, одинокие верши¬ ны, горные снега; радуга, пересекающая небо, означала, что посланница богов спускается на землю, дабы объ¬ явить добродетельным смертным, достойным лицезреть божество, вышнюю волю. Симпатиям и антипатиям животиых, их вкусам, по¬ вадкам, даже голосам поэты также дали объяснение с помощью хитроумных мифов. Считалось, что павлин за- пряжен в колесницу гордой Юноны за свою надменность; считалось, что орел бесстрашно парит в облаках оттого, что некогда он был посланником Властелина богов22. А вам, невинные голубки, очаровательный символ верной любви, недаром была предоставлена честь переносить ца¬ рицу граций из Книда в Амафонт23. Дыхание Эола не ко¬ леблет волны океана оттого, что несчастная Алкиона 41
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА исполняет долг материнской любви. Филомела удаляется в леса, чтобы оплакать вдали от людей оскорбление, на¬ несенное ей во времена, когда она затмевала красотой всех царевен Фракии. Таким образом, прекрасная гипотеза о всеобщей чув¬ ствительности, породившая один из религиозных догма¬ тов Индии и философскую систему пифагорейства, да¬ ровала жизнь и очаровательным вымыслам радостной Греции: отыскивая источники мифологических сюжетов, мы, вероятно, обнаружили бы в их основе не что иное, как это поэтическое предположение. Древние были не весьма сведущи в науках; не зная законов природы, они сочиняли чувствительные сказки; иначе говоря, дабы избавить себя от необходимости объ¬ яснять природу, они приписывали ей чудесные свойст- ва. <...> О ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТИ <■·.> Теперь я предлагаю поразмышлять о своеоб¬ разном явлении — о той чувствительности, которую по¬ рождают в нас литература и изящные искусства. Как случается, что люди самые холодные и жестокие, соз¬ дания самые развращенные могут расчувствоваться до слез при виде выдуманных несчастий, меж тем как под¬ линное горе оставляет их равнодушными, меж тем как они проливают на своем пути реки крови? Как случается, что люди благородные и чувствительные не могут отвес¬ ти глаз от изображения порока и восхищаются подра¬ жанием предметам, которые в жизни не вызвали бы у них ничего, кроме ужаса?24 Известно, что бедствия войны, представленные без прикрас на полотне Аристида Фиванского, произвели на свирепого сына Филиппа больше впечатления, нежели сами ужасы войны, свидетелем которых он столь часто бывал. Среди прочих страшных сцен на картине этой был изображен младенец, тянущийся к материнской груди; смертельно раненная мать отталкивает его, чтобы он не напился крови вместо молока... В сердце пеллского раз- 42
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ рушителя вкралось сочувствие; пораженный, он внезап¬ но прекратил резню: никчемная живопись добилась того, чего не могли добиться стоны стольких тысяч жертв, и одинокая слеза жалости задрожала у царя на реснице 25. Александр Ферский, чье имя стоит рядом с именами Бусириса и Нерона, не мог сдержать слез на представ¬ лении «Троянок»26. Зрелище стольких несчастий разом, трогающие душу жалобы стольких вдов и сирот смягчили его сердце, сердце тигра, жаждущего крови, алчущего пыток и казней. Когда лакедемоняне овладели градом Минервы27, когда эти свирепые республиканцы, подобные вандалам нового времени, разрушили столицу искусств, они поже¬ лали отдохнуть и вкусить удовольствий афинской сцены, ilo воле случая играли «Электру» Еврипида. В миг, ког¬ да хор запел трогательные слова: «Здравствуй, дочь Агамемнона! //Я, о царевна, и в этой глуши не забыла Электру»28,— варвары-победители, пораженные этим примером превратностей судьбы, не смогли сдержать слез. Не только ужасный ферский тиран, но и кровожад¬ ный Кутон был способен проливать слезы на представ¬ лении трагедии: я убежден, что его злодеяния в новом граде Минервы не помешали бы ему оплакать трагичес¬ кую судьбу Ила или Мессены, изобрази ее Шекспир или Кребийон29. Однако я не скажу, как женевский мизантроп, что, «проливая слезы над вымыслом, мы отдаем дань чело¬ вечности, не сильно себя при этом утруждая»30. Нет, я более высокого мнения об источнике этих невольных слез. Я думаю, что в душе человека, сколь бы низко он ни пал, от рождения заложена чувствительность, кото¬ рую ему никогда не удается заглушить окончательно. Один философ сказал, что не нужда, а страсть доводила каннибалов до людоедства31. И вот, всякий раз, когда, забыв, чго перед ним враг, человек дает волю жалости, всякий раз, когда его кровожадный взор не ищет объек¬ тов для ненависти и ярости, он умиляется и плачет; чары поэзии, магия живописи вызывают у него восхищение, плавно и незаметно перерастающее в жалость и состра¬ дание. 43
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Зрелище страданий, сдавленный голос несчастного производят на нас впечатление единственно оттого, что мы входим в его положение, поэтому, сострадая и уте¬ шая, мы всегда испытываем тягостное, нередко даже мучительное чувство. Напротив, когда мы приходим в театр, то, несмотря на силу иллюзии, нас не оставляет смутное ощущение, что перед нами всего лишь вымы¬ сел— и мы невольно оказываемся в положении челове¬ ка, только что очнувшегося от кошмара и радующегося, что то был всего лишь сон. Таким образом, сопоставле¬ ние вымышленных несчастий с действительными, с одной стороны, и достоинства подражания, с другой, достав¬ ляют нам неизъяснимое и с трудом поддающееся анали¬ зу наслаждение. Мы проявляем чувствительность, так сказать, не подвергая ее пытке, и это, быть может, един¬ ственный верный комментарий к фразе Аристотеля, ста¬ вившей в затруднение стольких толкователей и крити¬ ков: «Трагедия есть действие, совершающее посредством сострадания и страха очищение подобных страстей»32. Порой художник изображает предметы безобразные или порочные, но если они нарисованы мастерски, то мы восхищаемся совершенством подражания, забыв об урод¬ стве предмета33. Таково смелое изображение Сатаны у Мильтона: оно несомненно принадлежит к возвышенней¬ шему роду; но восхищает нас не сам Сатана, а порази¬ тельный гений Мильтона, который сумел явить вообра¬ жению читателей предводителя мятежных Ангелов. Ког¬ да Эсхил выводит на сцену хор Эвменид34, а Данте разжигает все костры Ада, сердце наше содрогается и ропщет, но воображение покорено. По той же причине нас пленяет описание бури или разграбления какого- либо города, хотя в жизни эти страшные зрелища нико¬ му не милы; однако их нужно увидеть, чтобы описать. Поэтому возглас Верне в разгар бури: «Ах! как это пре¬ красно!» или поведение Теренция, который наблюдал за своим разгневанным отцом, чтобы наделить его чертами Хремета35, доказывают лишь любовь этих людей к ис¬ кусству. <[... > 44
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ О МЕЛАНХОЛИИ Стремительная, словно поток, жизнь; мимолетные сцены, по большей части почти бесследно исчезающие из памяти; весьма туманное и, однако, столь величествен¬ ное представление о вечных законах, простирающих над нами свою беспредельную власть; смутность наших ощу¬ щений, тайна наших услад, наше беспокойное воображе¬ ние и в особенности неизъяснимый, столь привычный и одновременно столь загадочный привкус горечи, о кото¬ ром говорит Лукреций36 и который замутняет источник всех наших удовольствий; неясное ощущение нашей сла¬ бости и ничтожности, неотступно преследующее нас,— все это составляет то чувство сладостной грусти, которое мы назвали меланхолией37. Не следует удивляться тому, что греческие поэты ред¬ ко описывали это состояние души. Очевидно, их легко¬ мысленные вкусы, их живое воображение и сильные страсти чаще всего уберегали их от тех глубоких и в то же время смутных впечатлений, что составляют сущность меланхолии. Но зато если уж древние брались за ме¬ ланхолические картины, они придавали им ни с чем не сравнимое очарование. В этом случае, как и всегда, они черпали вдохновение в природе, между тем как мы слишком часто черпаем его в искусстве. Мы стремимся рисовать меланхолические картины, оттого что знаем силу их воздействия, и несомненно именно поэтому наши полотна напоминают порой искусственные руины в на¬ ших садах38: они оставляют сердце равнодушным, не по¬ гружая его в дивные и глубокие грезы; мы преисполня¬ емся восхищением, не испытывая трепета. Но кто смог бы равнодушно взирать, как Антигона приводит в Колон слепого Эдипа, как эта достойная вос¬ хищения страдалица старается утешить нежной дочерней привязанностью сломленного столькими невзгодами отца? Кто смог бы равнодушно взирать, как этот сверг¬ нутый правитель, добровольно лишив себя света небес¬ ного, отправляется искать мрачную землю, где, как от¬ крылось ему во сне, его ждет могила, единственное при¬ бежище от всех тягот жизни! Что за сцена — Аянт, осо¬ знающий ужасные последствия своей слепой ярости и 45
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА оплакивающий свое безумие39! И не что иное, как мелан¬ холия, навеянная единственно природой, пробуждает в нас неизъяснимое чувство, столь враждебное ухищрени¬ ям искусства, не что иное как меланхолия приводит нас в волнение, когда мы видим, что дочь Агамемнона Элек¬ тра, чьей колыбелью был дворец могущественнейшего из царей Греции, ходит в рубище и живет в крытой соломой хижине40. Человек, обреченный на вечное одиночество, влачит¬ ся по пустынному морскому брегу, где коварные спут¬ ники покинули его, чтобы он не докучал им криками боли; несчастный царский сын убит, и тело его брошено без погребения, но, несмотря на угрозы тирана, сестра, чьей дочерней преданности мы уже отдали дань восхи¬ щения, хоронит его41,— кто бы мог подумать, что два столь простых сюжета могут лечь в основу пьес? этим чудом мы обязаны чувствительности, очарованию мелан¬ холии. А сколько подобных примеров можно найти в по¬ эмах Гомера! Творения римских поэтов чаще окрашены меланхо¬ лией, нежели творения поэтов греческих42. Горацию и Тибуллу прежде других открылся чудесный контраст, ко¬ торый возникает, когда в гущу радостных и манящих образов вторгается мрачная мысль о смерти, с той раз¬ ницей, что Гораций призывает нас к эпикурейству, а Ти¬ булл— к любовным ласкам. Один советует нам наслаж¬ даться Жизнью, потому что время летит и завтрашний день не принадлежит нам; другой говорит нам: Будем любить сегодня, пора любви коротка43. Оба пленяют очаровательной непринужденностью, но Гораций обра¬ щается к нашему воображению, а Тибулл — к нашему сердцу. Читая первого, мы улыбаемся, читая второ¬ го — погружаемся в дивные грезы. Без сомнения, мне нет нужды говорить подробно о Вергилии, этом поэте сердца, нарисовавшем больше ме¬ ланхолических сцен, чем любой другой древний автор: что я могу сказать такого, чего читатель сам не чувство¬ вал тысячу раз? Но обратитесь к Лукану, в чьих творе¬ ниях все по привычке видят только преувеличения и на¬ пыщенность, хотя и в них сверкают порой такие красо¬ ты. Вспомните трогательное прощание Помпея с Корне¬ лией; счастливую судьбу Цезаря и противопоставленный ей ужасный конец Трои, от которой не осталось даже 46
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ развалин44. Несомненно, подобные картины редки в «Фарсалин» не оттого, что автору их недоставало чув¬ ствительности и гения: беда в том, что он был слишком близок к событиям, которые описывал; его скорбь об утраченной Римом свободе — острая жгучая боль, а не тихое глубокое страдание; стих его слишком часто дви¬ жим только возмущением и гневом; картины его, ярко расцвеченные пылким юношеским воображением, обрам¬ лены событиями слишком страшными и вызывают ужас слишком сильный, чтобы пробудить в нас меланхолию, всегда несущую в себе нечто сладостное. Хмурое небо, суровые и дикие места, величие и тор- жестсенность мрачных, однообразных пейзажей, непри¬ ветливая природа, даруя северным народам меньше поводов для проявления чувств, но сообщая этим чувст¬ вам больше глубины, поселили в них постоянную склон¬ ность к меланхолии45. Нам, преемникам древних бардов, получившим в на¬ следство шедевры Греции и Авзоиии46, удалось соеди¬ нить прелесть меланхолии с чарами воображения. Кро¬ ме того, на современную литературу во многом повлия¬ ла тонкая чувствительность слабого пола. Наших пер¬ вых поэтов вдохновляли любовь и меланхолия. Печаль¬ ные романсы трубадуров, их простодушные любовные песни, неведомые древним повествования, которые мы назвали романами,— таковы были первые образцы ли¬ тературы нового времени; очевидно, сколь сильно по¬ влияла на них женская чувствительность47. Я полагаю, мне следует сказать здесь несколько слов об этом влия¬ нии, ибо оно всегда рождало чувства, о которых мы ве¬ дем речь. Некогда Коринна оспаривала венец у Пиндара, Сафо славилась элегическими стихами, Аспазия была достой¬ ной собеседницей Сократа, но это всего лишь отдельные факты, доказывающие, что женщины способны завое¬ вать пальмовую ветвь славы, если мужчины им в этом не препятствуют. Замечу также, что Коринна, Аспазия и Сафо пожертвовали во имя известности очарованием скромности, ибо таковы были античные нравы; только в новое время у европейских народов женщины стали на¬ равне с мужчинами принимать участие в общественной 47
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА жизни и перед ними открылись как поприще поэзии и изящных искусств, так и путь героизма и славы. Стоило женщинам распроститься с безвестностью и уединением, бывшими некогда их уделом, как мужчины утратили свою грубость, вкус стал совершеннее, жизнь в обществе обрела большую приятность, любовь сдела¬ лась утонченнее, из чисто физической потребности вы¬ росла в страсть поистние трагическую и смогла загово¬ рить в театре новым языком. Посмотрите, как велика поэтому разница между Федрой Еврипида и Федрой на¬ шего соотечественника Расипа. Древние, столь часто и столь простодушно рисовавшие картины семейной жиз¬ ни, мир и согласие супружеской четы, прелести брачных уз,— древние, говорю я, чуждались описаний любви — любви, восстающей против данного свыше чувства стыд¬ ливости, любви, живущей лишениями и надеждами, люб¬ ви, вдохновляющей влюбленного на подвиги, которые сделали бы его достойным возлюбленной, любви, во имя славы или добродетели обрекающей себя па жертву; но прежде всего чуждались они описаний любви несчаст¬ ной, ищущей уединения, предающейся скорби и слезам и влачащей в пустыне остаток дней своих, непосильное бремя которых не облегчит ни один проблеск радости. Конечно, Вергилий нарисовал возвышенный образ Дидоны. Отдельные подробности этого эпизода облада¬ ют очарованием меланхолии, о котором мы ведем речь, но любовь здесь — только помутнение рассудка, порча, наведенная на несчастную женщину враждебным ей бо¬ жеством; любовь Дидоны подобна гневу Аянта у Софок¬ ла— недаром оба этих столь несхожих эпизода заканчи¬ ваются самоубийством. Таким образом, у древних лю¬ бовь всегда была либо просто чувственным влечением, либо безумием48. Они никогда не смогли бы создать ни Беренику, ни Танкреда, ни Заиру. Не опровергает моих слов и благородный Гемон из «Антигоны» Софокла, доб¬ ровольно расстающийся с жизнью у тела благочестивой дочери Эдипа,— ведь во всей пьесе не сказано ни слова о любви. Меланхолия ищет уединения. Пустыня, где, кажется, никогда не ступала нога человека; ночная тишь; сень плакучей ивы или мрачного кипариса; ветерок, предвест¬ 48
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ ник бури, колеблющий пирамидальные кроны сосен; шум водопада, низвергающегося с дикой скалы — вот милые ей картины. Всегда далекая от настоящего, она бродит среди них, то предаваясь воспоминаниям о ми¬ нувших горестях или радостях, то со страхом и надеж¬ дой вглядываясь в будущее49. Уединение мило прежде всего людям талантливым, чья душа сладостно волнуется от блаженного дыхания меланхолии, подобно тому, как тихо колышутся от ду¬ новения легкого ветерка спелые колосья; в уединении складываются замыслы талантливого человека, прояс¬ няются чувства, легко и непринужденно рождаются ори¬ гинальные идеи; в уединении он может постигать тайны собственного сердца, наконец, в уединении его охваты¬ вают прекраснейшие порывы вдохновения50. Великие законодатели, великие поэты любили преда¬ ваться размышлениям в одиночестве. Нума шел за со¬ ветом к Эгерии; Эпимениду в течение полувека служи¬ ла пристанищем пещера в горе Ида; во времена Пифагора старожилы показывали грот на берегу Мелеса, куда приходил, ища уединения, Гомер. Но вскоре божествен¬ ный Гомер оказался в вечном одиночестве; глаза его за¬ крылись для небесного света и перестали видеть яркий наряд природы, простодушный лик невинной красоты, чело смертных — игралище стольких страстей: он ослеп, как Фамир, Тиресий, Финей и многие другие прославлен¬ ные любимцы Муз. Впоследствии Оссиан и Мильтон вдвойне уподобились этим великим людям: гением и сле¬ потой. Мильтон, этот английский Гомер, считал, что не¬ возможность видеть внешний мир обостряет чувствитель¬ ность внутреннего взора к свету разума — истинному свету. Японцам, задумавшим учредить академию слепых, явилась, вероятно, та же мысль. В идее вынужденного и вечного одиночества, бесспорно, есть нечто весьма тяго¬ стное, но даже состояние обделеииости и горя, столь воз¬ вышенно изображенное Оссианом и Мильтоном51, даже это состояние благоприятствует гению, ибо постоянная меланхолия сообщает ему силу и глубину. Когда над бескрайними просторами, где некогда вы¬ сились могущественные города, дует опустошающий ве¬ тер и глас ушедших веков слышится среди этих красно¬ 49
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА речивых руин, как отрадно обратиться мыслью к про¬ шлому! Сколько прекрасных предметов для размышле¬ ний предстает воображению, приоткрывая ему таинст¬ венную бездну времен! Марий и пепел Карфагена, вместе скорбящие о люд¬ ском непостоянстве и превратностях судьбы52; святая Пелагия, восседающая среди священных развалин, ко¬ торые до сих пор украшают землю древней Азии, и от созерцания бренного подлунного мира переходящая к размышлениям о мире небесном: в этих двух прекрас¬ ных картинах воплотились все мысли и чувства, про¬ буждаемые видом руин. На этой земле, которую мы орошаем своими слеза¬ ми, жили другие люди, люди, чей прах мы попираем; они дышали этим воздухом, кормились плодами этой ныне опустошенной земли; как и нас, их преследовали беды и обуревали страсти, а теперь их удел —вечное безмолвие. Однажды наступит и наш черед вкусить мо¬ гильный покой, а бедные потомки, наследники наших не¬ счастий, будут коротать свои дни над нашим остывшим прахом, призывающим их в лоно смерти. Надменное создание, ты бродишь по этой земле, ко¬ торую считаешь своим владением, по земле, которая каждый миг грозит поглотить тебя, словно бездна; о че¬ ловек! ты не можешь сделать ни шагу, не наткнувшись на обломок, вопиющий: «Гляди! Спарта разрушена, Афины разрушены; задолго до них разрушены Фивы и Вавилон; на том месте, где была некогда столица Дар- данова царства, десять лет отражавшая нападения ахей¬ цев, ныне пасутся стада, а Цезарь даже не заметил, что попирает прах этого славного города. Время без труда стирает с лица земли крепостные стены и памятники ис¬ кусства, как стирает легкий ветерок бессмысленные зна¬ ки, начертанные на песке. Пусть же мысль твоя не вла¬ чится по этой земле, где все вокруг тебя угасает, где все говорит тебе о твоей собственной бренности и бренности твоих творений. Обрати свои взоры к небу, как святая Пелагия!» Так думал знаменитый пор-рояльский отшельник53, человек, который стал бы великим ученым, если бы не стяжал себе еще большей славы на поприще нравствен¬ ности, человек, завещавший потомству свои возвышен¬ ные мысли — основание задуманного им памятника ре¬ 50
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ лигии. Сколько пренебрежения выказывал он к земным вещам! сколь свободным от уз земной жизни, должно быть, нашла смерть этого гения, неустанно твердившего о собственном ничтожестве даже в творениях своего вы¬ сокого ума! «Иной раз, когда я собираюсь записать пришедшую мне в голову мысль, она внезапно улетучивается; тут я вспоминаю о забытой было немощи моего разумения, а это не менее поучительно, чем забытая мною мысль, по¬ тому что я стремлюсь только к одному: познать свое со¬ бственное ничтожество»54. Какая прекрасная руина эта одинокая фраза, нераз¬ борчиво и небрежно записанная однажды на клочке бу¬ маги красноречивейшим человеком, мужественнейшим и глубочайшим писателем из всех, что когда-либо жили на земле, великим Паскалем!.. Перечитывая смелые на¬ броски этого великого гения, я не могу без трепета чи¬ тать эту фразу, где он одним росчерком пера обнажил всю свою проникнутую меланхолией душу. Плиний говорит, что последние, незаконченные про¬ изведения известных мастеров больше восхищают нас, нежели произведения, в которых воплотилось все совер¬ шенство их искусства, ибо, добавляет этот замечатель¬ ный писатель, мы любим прозревать в наброске завер¬ шенное произведение, а при воспоминании о могильном холоде, который сковал руку, начавшую столь прекрас¬ ные творения, нас неизбежно пронзает горестное чувст¬ во 55. Поэтому полустишие Вергилия, строка Паскаля так же священны для нас, как триумфальная арка или ан¬ тичная колонна, возвышающаяся среди развалин Паль¬ миры56 или Вавилона. Ах! вот почему мы постоянно вспоминаем последние минуты близких людей, с которыми нас разлучила смерть; вот почему предметы, которых касалась их рука в миг, когда смерть унесла их от нас, становятся нам так доро¬ ги; вот почему мы так часто повторяем их последние слова, произнесенные невнятным шепотом, который смог¬ ли разобрать мы одни. Осмелюсь утверждать, что несчастье необходи¬ мо человеку57; оно — его стихия; покой смертелен для 51
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА души. Все мы, подобно Пирру, глухи к сладким ре¬ чам Кинеада — речам лени58. Разве не бросаемся мы на¬ встречу верной гибели? Разве, подобно Ахиллу, не отда¬ ем мы предпочтение жизни короткой, но славной, перед существованием долгим и покойным, словно недвижная гладь озера! Как легко мы рискуем жизнью, стоит стра¬ сти овладеть нами! День и ночь через пустыни и поляр¬ ные льды, через горные пропасти и лавины, наперекор потокам, морским безднам и яростным бурям стремимся мы к далекой цели; мы мним, что приблизились к ней, но она вновь ускользает; тщетно обнимают наши колени и припадают к нашим стопам рыдающая супруга, обожае¬ мая мать, дети, тщетно молят они нас, как молила Андро¬ маха Гектора,— презрев любовные ласки, мы, вопреки зову природы, отправляемся искать славной геройской смерти на поле брани. Именно эта способность к самоотре¬ чению— доказательство нашей духовности. Пусть же че¬ ловек не сетует на несчастье; оно не так пагубно для него, как скука,— скука, вызвавшая больше самоубийств, чем отчаяние или боль. Постоянство в удаче расслабляет волю, притупляет ощущения, преисполняет взор гордыни и окружает серд¬ це той недоступной для нежности aes triplex59, тем ал¬ мазным щитом, что отражает все стрелы привязанности и любви. Несчастье закаляет душу и сообщает чувствам большую глубину и остроту; несчастье учит нас состра¬ дать чужой боли; наконец, несчастье рождает меланхо¬ лию, ту меланхолию, что придает сладость даже слезам страдания и наделяет эти слезы, которые так отрадно проливать, неотразимым очарованием. Тяжкие испыта¬ ния благотворно влияют на всю дальнейшую жизнь; муки боли остаются в памяти и навсегда запечатлевают¬ ся в душе. Вот почему египетские жрецы, так глубоко постигшие тайны природы, вводили в обряд посвящения всевозмож¬ ные испытания, вот почему они ставили на пути питом¬ цев мудрости призраки стихийных бедствий60. То над головой их гремел гром, то под ногами у них внезапно разверзалась пропасть, угрожая поглотить их; то взору их представал костер, и они должны были без колеба¬ ний броситься в него; то грозовое облако обволакивало мрачной пеленою их утлый челн, закрывая от них и не¬ беса, и землю, дабы оставить их наедине с этим страш- 62
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ пым зрелищем, а неведомое им таинственное око неус¬ танно следило за ними, ловя на их челе спокойствие или страх. Если ученик, как молодой орел, который в зной¬ ный день солнцестояния летит вслед за отцом на сол¬ нечный свет и бесстрашно созерцает сверкающее небес¬ ное светило, оставался непреклонен^ несмотря на много¬ численные западни, подстерегающие его твердость и от¬ вагу, его принимали в число посвященных; но если он, как робкий орленок, содрогался сердцем перед лицом опасности, его глупое малодушие закрывало ему доступ к сокровенным истинам61. Несчастье — удел всего рода человеческого, однако чаще всего горькая доля выпадает людям великим. Ка¬ жется, будто ревнивая судьба, названная греками Неме¬ зидой, положив на одну чашу весов дары гения, паль¬ мовые ветви славы, лавры известности, пожелала урав¬ новесить их всей горечью зависти, всеми превратностями судьбы. Гомер нищенствует, прося куска хлеба; Тассо то¬ мится в темнице и испускает дух в тот миг, когда за¬ поздалая справедливость собирается чествовать его на Капитолии; Боэций пишет для бессмертия в цепях62. Избранники муз, не отказывайтесь от столь славной и трудной миссии, несите свет в мир и делайте добро ближнихм. В сердце благородного человека всегда есть уголок, куда нет входа пыткам страдания, воплям зави¬ сти, всемогущим козням преступления: удалимся же в это убежище, а когда добродетель повелит нам умереть, закроем лицо плащом, как Помпей сз. <···> ИЗУЧЕНИЕ ОБРАЗЦОВ Позволь мне, читатель, остановиться на миг в изум¬ лении перед проделанным мною путем и окинуть весь его взором. Я ввел тебя в царство Чувства, показал тебе его достопримечательности, поверил тебе свои мысли, рассказал о своих ощущениях... хорошо, если сердца паши хоть изредка бились согласно! О мои юные друзья! вы, поддержавшие мои первые опыты, вы, первыми оценившие мою чувствительную картину! Бывало, вы приветствовали пылкие излияния моего сердца; бывало, вкус ваш повиновался услужли¬ вой пристрастности дружбы, и вы внушали мне, что я 53
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА могу надеяться на одобрение публики... Друзья мои, оп¬ рометчивость эта окажется для вас гибельнее, чем для меня, ибо рана, нанесенная самолюбию, заживает бы¬ стрее, чем та, что нанесена дружбе65. О друзья мои, какова бы ни была судьба моей кни¬ ги, я всегда с радостью буду предаваться вместе с вами в тиши сладостным размышлениям, любезным сердцу беседам. Вы знаете, какими драгоценными мгновениями, похищенными у скуки и даже у страдания, обязаны мы ученым занятиям! Молодые люди, неопытные сердца, чистые души, время от времени предающиеся в одино¬ честве радостям творчества, не подавляйте своего вле¬ чения к изящной словесности: вас ждут наслаждения, далекие от тех, коими довольствуется неразумный сброд, прячущий лицо под маской и алчущий лишь злата. Ах! вкусивший этих наслаждений понимает, что утратил бы, променяв их на обманчивые милости фортуны или на низменные забавы развратного света. Добрые друзья мои, вкусы ваши еще не отдалились от природной простоты, привязанности ваши еще чисты и чувствительны, в сердцах ваших живут пока лишь нежность и великодушие... Да и как вам не быть в выс¬ шей степени добрыми и непорочными? Недавно явившись на театре света, вы не встречали еще дурных людей, лживых друзей, падших женщин... Посвятите себя лите¬ ратуре; в обществе Муз ждут вас утехи благородные и невинные; литератор проводит свои дни, беседуя с муд¬ рецами и поэтами, он предается размышлениям, он вос¬ хищается природой, он счастлив. Добрые друзья мои, разве вы не слышали гремящей в веках прекрасной по¬ хвальной речи ученым занятиям, которую сочинил крас¬ норечивый римский оратор: «Все другие занятия годят¬ ся не для всех времен, не для всех возрастов, не во всех случаях, а эти занятия воспитывают юность, веселят ста¬ рость, при счастливых обстоятельствах служат украше¬ нием, при несчастливых — прибежищем и утешением, ра¬ дуют на родине, не обременяют на чужбине, бодрствуют вместе с нами по ночам, странствуют с нами и живут в деревне»66. Так думал один из величайших гениев, со¬ ставивших славу латинского языка. Поэтому, мне кажет¬ ся, я вправе сказать, что ученые занятия — тоже чувство или, во всяком случае, что они необходимы, дабы чувст¬ ва наши раскрылись сполна. 64
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ Для начала бросим взгляд на бессмертное насле¬ дие античности: мы увидим, что древние оставили нам великие образцы для подражания. Прощание Гектора с Андромахой, стенания Гекубы, трогательные речи Приа¬ ма и Патрокла, горе Ахилла, дружба Ореста и Пилада, самопожертвование Поликсены; великодушие Антигоны, столь преданной, столь благочестивой, столь отважной, наперекор невзгодам следующей за своим отцом, напе¬ рекор угрозам тирана и самой смерти отдающей послед¬ ний долг брату; супружеская верность Алкесты; история Орфея и Эвридики; несчастная любовь Дидоны; просто¬ сердечие доброго царя Эвандра; судьба Ниса и Эвриала и многие другие чувствительные картины, встречающие¬ ся в сочинениях древних на каждой странице, никогда не перестанут вызывать наше восхищение. Чувствительность Гомера и Вергилия столь велика, что проявляется даже в описаниях битв. Сокровища, за¬ воевания, надежды; воспоминание об отечестве и жела¬ ние вновь увидеть его; отчаяние матери, супруги, отца — все эти образы, теснящиеся в голове раненого воина, сжимают сердце читателя в объятиях и тягостных и слад¬ ких. Присовокупите к этому доблесть, непорочность и в особенности юность героя — и вы поймете, сколько со¬ страдания умели вложить древние в эти жестокие карти¬ ны. Долг гостеприимства, узы дружбы, связующие два семейства, любезны сердцу читателя и отвлекают его от ужасов сражений; достойно восхищения, что герои про¬ должают вызывать сострадание даже после смерти, когда, казалось бы, сочувствовать уже поздно. Хотя по¬ гребальные обряды древних совершенно чужды нам, они становятся источником множества пленительных сцен. Так, Еврипид рисует нам греков, готовящихся предать земле героиню, которую они только что принесли в жертву на могиле Ахилла, и отдающих ей почести, по¬ добающие ее происхождению и отваге: одни осыпают ее тело цветами и листьями, другие приносят еловые ветви и разжигают костер. А если кто-либо остается безучас¬ тен, то те, что заняты погребением, тотчас выговаривают ему: ...Лентяй, негодный! Чего стоишь? Убора ль не припас? Иди сейчас и дар готовь — почтить Великое бестрепетное сердце ®7, 65
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Особенно неподражаемы древние в описаниях нравов и характеров; их простодушие и искренность служили им гораздо лучше, чем нам вся изощренность нашего ума. Они не рисовали идеальных характеров, ибо таковых не существует в природе: однако они считали, что «не сле¬ дует останавливаться на недостатках чересчур охотно и подробно, но словно стыдясь за человеческую природу, раз она не создает характеров безукоризненно прекрас¬ ных и добродетельных»68. Сам Плутарх поведал нам в этих словах о единственной уловке, к которой древние позволяли себе прибегнуть в своих лучших произведе¬ ниях. Посмотрите, как капля чувствительности умеряет необузданность самого пылкого из героев «Илиады». Ахилл предпочитает жизнь короткую, но славную жизни долгой, но безвестной и потому самозабвенно устремля¬ ется на поле брани; не в силах забыть оскорбление, на¬ несенное Агамемноном, он хочет принять жену только из рук старого отца; он отпускает Патрокла в бой лишь от¬ того, что тронут его слезами69; скорбя о смерти друга и помышляя лишь о мщении, он все же не остается без¬ участным к слезам и сединам несчастного Приама и стенает вместе с ним 70 — все эти черты удивительного характера, в котором варварство дикаря сочетается с великодушием героя, вызывают сочувствие. В чувстви¬ тельности заключался весь секрет Гомера; без нее Ахилл был бы отвратителен71. Никогда не рисуя абсолютно добродетельных героев, древние никогда не рисовали и людей безнадежно пороч¬ ных. Так, Парис упражнялся в изящных искусствах; бес¬ честность собственного поведения угнетала его, и он не раз устремлялся в бой; Елена, укрывшись в глубине дворца, предавалась свойственным ее полу занятиям и оплакивала свой проступок, разжегший пламя распри. Людей отвратительных, лишенных малейшей примеси благородных черт, древние представляют нашему взору лишь затем, чтобы показать, как люди эти становятся игрушкой в руках божества. Презрение к бессмертным богам никогда не остается безнаказанным: вероломство Лаомедонта навлекло кару не только на него, но и на его потомство, а над нечестивцем Капанеем суд вершит сама молния. Кто не помнит Тирренского царя, который предстает перед нами в восьмой книге «Энеиды» столь жестоким и кровожадным?72 Преследуемый мсти¬ 66
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ тельной судьбой, свергнутый с трона своими подданными, нечестивый и яростный, скитается он по Италии; на его глазах умирает его сын, единственная его опора, сын, героизм и сыновняя почтительность которого заслуживали лучшей участи. Гибель обожаемого Лавза вновь пробуж¬ дает в сердце отца природные чувства; он признает себя виновным перед богами и людьми; он проникается отвра¬ щением к собственным неистовствам, вызвавшим нена¬ висть подданных, лишившим его сына родительского на¬ следства и послужившим затем причиной безвременной гибели юноши на чужбине. Отныне Мезенций жаждет лишь смерти; раненный, он ищет убийцу сына, чтобы умертвить его или погибнуть. Посмотрите же, каким со¬ чувствием проникнуто у Вергилия описание последних минут этого страдальца73. Это уже не свирепый тиран, алчущий крови и мщения; не нечестивый богохульник, поклоняющийся только мечу: это несчастнейший из людей, перед смертью обращающий взоры к небу, в ответ на оскорбления врага лишь трогательно молящий, чтобы на его прах бросили горсть земли; прежде же всего это достойнейший сожаления отец, чье единственное желание в час кончины — быть похороненным в одной могиле с сыном. Так даже характер Мезенция под пером Вергилия становится чудом чувствительности. Древние были наделены более глубокой и непритвор¬ ной способностью чувствовать, чем мы. Их добросердечие распространялось даже на животных, которых они вво¬ дили в повествование, не боясь вызвать у читателей участие к ним 74. Тысячу раз писали о верном псе Улисса, умирающем у ног хозяина75; о воле из «Георгик», что пал на свежевспаханную борозду, огорченный смертью собрата76. Мы можем счесть кое-что в этих картинах пре¬ увеличением: нам трудно свыкнуться с тем, что герои говорят со своими конями трогательным и страстным языком Гектора и Мезенция, однако сколь естественно обращаться с такими речами к помощникам, не оставля¬ ющим хозяев ни в трудах, ни в опасностях. Без сомне¬ ния, еще более чужда нашим нравам истинно возвышен¬ ная картина: Алкеста, готовясь к смерти, стоит на коленях перед своим брачным ложем, орошает его слезами и об¬ ращает к нему трогательные и волнующие слова77. Чувствительный Еврипид, ты нарисовал прекрасную кар¬ тину супружеской любви во всей ее чистоте и простоте, 67
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА не сомневаясь, что добрые души поймут тебя, и сам Аристофан, следивший за каждым твоим шагом, без¬ жалостно пародировавший все твои шедевры, не осме¬ лился пустить в твою возвышенную Алкесту стрелы са¬ тиры. Чувствительность древних с неменьшей силой прояв¬ ляется и в нарисованных ими сельских картинах. Идил¬ лические нравы, невинность золотого века, бесхитрост¬ ные приключения пастухов, которым древние сумели придать поэтическое очарование, никогда не оставят рав¬ нодушными чувствительные сердца. Музы Аскреи, Сици¬ лии и Мантуи78, трудно сравняться с вами, а еще труд¬ нее превзойти вас. Древние не просто рисовали природу, они одаряли ее пылкостью и чувствительностью собствен¬ ной души. Не стану повторять здесь то, что я сказал выше о мифологической системе, целиком, быть может, осно¬ ванной на идее всеобщей чувствительности: я говорю лишь о картинах, завораживающих прежде всего своей выразительностью. Авторы нового времени подражали древним, но слиш¬ ком часто замечаешь, что дальше подражания они не идут; древние собрали такую богатую жатву, что наш удел — лишь подбирать колосья: нет ни одного жанра, в котором мы могли бы проявить оригинальность. Они лучше нас постигли великое умение трогательным эпизо¬ дом, словом, жестом, простодушным возгласом, иногда даже молчанием пробудить чувство. Нам же выпало на долю лишь, бесплодно истощая нашу палитру, отягощать портреты деталями, нагромождать один на другой эпи¬ теты, дабы выразить чувство, требующее, напротив, слов кратких и точных. Порыв страсти часто бывает много¬ словен; но чувство редко выигрывает, растворяясь в про¬ странных фразах. Я не утверждаю, что авторам нового времени никогда не удавалось выразить чувство; и скоро у меня будет случай доказать обратное, а именно, что многим из наших писателей не раз удавалось сравняться с древними в этом отношении, но я осмелюсь утверждать, что основой характера древних было чувство, между тем как ныне господствует ум 79. Но здесь мне приходит в голову одна поразительная мысль, которой я спешу поделиться с читателем. Сравни¬ вая произведения древних с природой, убеждаешься, что 68
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ эти великие мастера живописали ее с такой правди¬ востью и таким простодушием, что, когда авторы нового времени в свою очередь берутся изображать те же пред¬ меты, то кажется, будто они всего лишь подражают древ¬ ним 80. Лафонтен, Фенелон, Расин, Гесснер, ужели вы не более чем подражатели? Как бы то ни было, будем учиться у природы и, что то же самое, у древних: будем учиться у доброго Гомера, этого гения-творца, вот уже три тысячелетия царящего на Парнасе; у любезного сердцу Софокла, у нежного Ев¬ рипида, у грозного Эсхила, чьими шедеврами до сих пор гордится трагическая муза; будем учиться у Плутарха, столь глубоко постигшего человеческое сердце и столь верно изобразившего человека; будем учиться у двух чувствительных философов, которые оставили нам жизне¬ описание добродетельного Сократа, боровшегося в оди¬ ночку с развращенностью современников81; будем учить¬ ся у Гесиода, Феокрита и Мосха, так прекрасно умеющих пробуждать в нас любовь к сельской жизни и пастораль¬ ным нравам золотого века. За греками следуют римляне: Теренций, Гораций, Тибулл, Проперций, отец латинского красноречия Цицерон и тот знаменитый последователь Эпикура, великий поэт и плохой философ, которому чув¬ ство внушало подчас прекраснейшие мысли, противоре¬ чащие его системе82; бесстрашный Тацит, ни у кого не занимавший пламенного резца, коим высечены строки его истории; необузданный Лукан, чье исполинское во¬ ображение слишком часто вредило его чувствительности, и, наконец, пленительный Вергилий, явивший столь за¬ конченные образцы в том роде, о котором мы ведем речь. <...> У всех народов первыми авторами были поэты: барды, скальды, труверы, трубадуры — члены одной семьи. О труверах и трубадурах нам было известно давно, тво¬ рения же древних бардов были открыты лишь недавно83. Полторы тысячи лет шотландские горцы передавали их из поколения в поколение, и в течение столь долгого вре¬ мени стихи эти сохранились благодаря одной лишь силе традиций. Оссиан, знаменитейший из бардов, оставил песни, полные великих, прекрасных образов и сильных чувств; он запечатлел природу во всем ее величии. В поэ¬ 69
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА зии бардов не встретишь радостных образов, любимых народами Греции; зачастую она сурова, как северный климат. В песнях бардов перси возлюбленной белы как снег, волосы черны как вороново крыло; іцит их — луна, встающая на горизонте; меч, сверкающий в бит¬ ве,— метеор смерти; ночыо им являются призраки — это тени друзей, павших на поле брани: герои возносятся на облака, и души их реют в вышине, между тем как души трусов образуют болотные испарения; из своих не¬ бесных жилищ родичи наблюдают за героями и радуются их славным деяниям. Если верный пес воет в отсутствие хозяина, то вой этот предвещает смерть; если ветер ко¬ леблет струны лиры, значит, герой просит почтить его погребальной песнью. Такова вся мифология жителей Каледонии84: даже по этому бледному и несовершенному наброску видно, что она исполнена большой чувстви¬ тельности. Все в природе оживает и говорит о прошлом: серый камень оказывается надгробием отца или брата; под дубом покоится героиня, последовавшая за возлюб¬ ленным на битву и принявшая на себя тот смертельный удар, что предназначался ему; скала, на вершине которой растет темная ель, дорога сыну, ибо отец на закате жизни любил греться здесь в лучах солнца, навеки скрытого от его взоров. Дух этот пронизывает всю их поэзию: дыша то воинственной отвагой и любовью к отечеству, отличав¬ шими славнейшие народы древности, то безмятежностью идиллии, она неизменно окрашена той меланхолией, что так близка чувствительным душам и так прекрасно со¬ четается с величественной и царственной суровостью природы. Начиная с XII века, когда латынь стала выходить из употребления, наши провансальские поэты писали на романском языке; эти законодатели тонкого куртуазного обращения были желанными гостями при любом дворе. То была заря прекрасного дня, вторично воссиявшего в Италии. Данте и Петрарка обратились к народному язы¬ ку, один — дабы переплавить его, другой — дабы от¬ шлифовать. Меж тем как в других странах Европы сло¬ весность еще не вышла из пелен, в Италии в век Льва X она вступила в пору расцвета. 60
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ Большую часть итальянских авторов могут оценить по достоинству только их соотечественники, живущие под тем же небом, что вдохновило их. Возьмем творения столь любезного сердцу, столь очаровательного, тонкого, пре¬ лестного Метастазио, нашедшие множество поклонников и пылких приверженцев: аромат их чересчур нестоек, чтобы перелететь через горы; краски их слишком не¬ прочны, чтобы не потускнеть от времени. Вообще италь* янский язык кажется мне чересчур вычурным и жеман¬ ным; подобно тем, кто на нем говорит, он чуть-чуть лицемерит; он с равным усердием служит и неподдельной и притворной любви: чувству не пристала подобная учти¬ вость. Язык этот похож на кокетливую красавицу, кото¬ рая, не будучи до конца уверена в неотразимости своих чар, наряжается, дабы стать еще соблазнительнее. Поэтому я поведу речь лишь о Тассо — его красоты не столь местного значения, и все, кто восхищаются Го¬ мером и Вергилием, не могут не отдать дани восхищения и ему. Пусть другие превозносят исполинские и странные вымыслы, безумное воображение, диковинные небылицы Ариосто; насколько дороже мне певец Готфрида! Как прекрасно выписаны у него характеры! как любезны серд¬ цу его герои! как близки они нам своими столь прости¬ тельными слабостями! они не разрубают надвое велика¬ нов, не сокрушают горы, не отправляются на луну верхом на гиппогрифах. В бессмертной поэме Тассо всё, кроме разве что сказок о колдунах, мудро и стройно; более того, поразительно, сколь незначительную дань отдал Тассо своему веку. Он первым из поэтов нового времени сумел использовать античные образцы, не исказив их; он первым сумел наполнить свои произведения возвы¬ шенным состраданием и безграничным очарованием; в этом отношении он сравнялся со своими учителями. Пере¬ читайте страницы, посвященные Олинду и Софронии, смерти Клоринды, Эрминии в кругу пастухов; вспомните, с каким чувством поэт, по примеру древних, сумел по¬ ведать нам не только о красоте природы, но и о битвах, и вы убедитесь, что суждения Буало были излишне суровы85. У нас являются Амио и Монтень, которым никогда не суждено устареть: время прибавляет им величия, не 61
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА давая их творениям обветшать. Их облик вечно юн, кар¬ тины живописны, обороты естественны, язык столь прос¬ тодушен, что нам не под силу говорить на нем. После Амио никому не удалось перевести Плутарха. Меня утом¬ ляют тяжелая поступь, принужденный тон ученого Дасье: я перестаю узнавать херонейского философа. Обратитесь к Амио; не прибегая к стольким ухищрениям, он передаст Плутарха слово в слово... Так же обстоит дело и с Мон- тенем: никто из писателей не сумел воспроизвести ни его искренний и веселый тон, ни его простодушную манеру, за которой скрываются подчас такие глубокие мысли. Знаете ли вы, отчего Монтень так прекрасно нарисовал сердце человеческое? Оттого, что он привык читать в собственном сердце: оно сполна отразилось в его книге. Какой литератор не любит украсить свой труд нескольки¬ ми мыслями Монтеня? Этот своеобычный гений писал обо всем: его «Опыты» — плодоносная нива, где можно найти любое растение. Я сам не раз ловил себя на том, что срываю цветы в саду Монтеня и пытаюсь вплести их в свой сентиментальный венок. Читатель, ты узнал эти цветы и улыбнулся, заметив мою неловкую кражу86. Столь знаменитый в свое время Ронсар ныне забыт; Рабле читают до сих пор, ибо французам до сих пор ин¬ тересно, чем этот чудак и бунтарь пленял Лафонтена и Стерна87; о Маро помнят благодаря нескольким непри¬ нужденным и простодушным стихам; Малерб славен тем, что под его пером французский язык впервые обрел бла¬ гозвучие и плавность; Сегре и Ракан остаются непрев¬ зойденными мастерами идиллии и эклоги: вот, пожалуй, и все значительные писатели, творившие во Франции в тот период, начало которого совпадает со смертью Фран¬ циска I, а конец — с воцарением Людовика XIV; но хотя имена их и вписаны в анналы литературы, автору исто¬ рии чувства нет нужды на них останавливаться. Могу ли я забыть о законодателе французской поэ¬ зии, суровом Буало?.. Однажды я видел мраморную ста¬ тую, черты которой были прекрасны, но холодны и без¬ жизненны; ничто не отражалось на ее челе. Я прошел мимо, подумав: «Как жаль!» Буало от природы не дано было почувствовать красоты Тассо, увлечься мелодичны¬ ми строками Кино, французского Метастазио, наделен¬ 62
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ ного таким изяществом, такой силой чувства и достиг¬ шего такого совершенства в созданном им жанре; но кто лучше Буало сумел оценить все прекрасное и возвышен¬ ное у древних авторов? Вкус редко изменял ему, и имен¬ но он первым сказал о Расине то, что в один голос под¬ твердили потомки88. Бессмертный творец Родогуны, Циины, Горациев, гений, вознесший человека на невиданную высоту, Корнель пожинал плоды своей славы и лелеял в тиши на¬ дежды на бессмертие, когда на ристалище вступил его юный соперник. Кажется, будто в душе Расина слились души Еврипи¬ да и Вергилия. Как нежен, как мягок он в «Беренике»! как стремителен и горяч в «Ифигении»1 как трагичен в «Андромахе»! как возвышен в «Британике»! как грозен в «Федре»! как благозвучен в «Эсфири»! как божествен в «Аталии»! Как чист и выразителен его язык! На¬ сколько сострадание, которое он вызывает в сердце, ис¬ купает его невыносимое совершенство! Сколь сильно ни восхищает нас Расин, еще больше он нас волнует! Он пробуждает все наши чувства, дает пищу всем нашим способностям, завладевает всем нашим существом. Противопоставляет ли этот великий поэт чистосердечие и простоту невинной любви исступлению кровосмеситель¬ ной страсти, изображает ли муки раскаяния или спокой¬ ствие безупречной совести; рисует ли все тревоги сердца, чьи нежнейшие привязанности принесены в жертву; живописует ли любовь, дружбу, материнскую нежность, преданность, героизм, величие души — он неизменно ос¬ тается победителем. Корнель изумляет, Расин увлекает. Корнель возвышен, и это ясно сразу; Расин также возвы¬ шен, но это становится ясно лишь по размышлении: Корнель поднимает вас до себя; Расин проникает внутрь вашей души и становится частью вас самих; и Корнель, и Расин нарисовали идеал, но идеал Корнеля недосягаем, идеал же Расина кажется более доступным; место Корне¬ ля— в древнем Риме, Расина — повсюду; в Корнеле мно¬ гое может показаться преувеличенным, Расин всегда — сама естественность; чтобы ощутить красоты Корнеля, нужно иметь с ним нечто общее, чтобы ощутить красоты Расина, достаточно иметь сердце89. Далее перед нами предстает добрый, простодушный, неподражаемый Лафонтен. Стоит ли перечислять все дос¬ 63
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА тоинства и совершенства его творений! кто не знает на¬ изусть множества его прекрасных стихов! кто может по¬ хвалиться тем, что помнит их все! Сборник его произве¬ дений кажется мне подобным усыпанному цветами великолепному саду, где от изобилия разбегаются глаза. Какие чудесные слова сказал он о любви, о дружбе, о счастье сельской жизни, наконец, обо всем на свете! А как восхитительно простодушие, лежавшее в основе его ха¬ рактера, и как щедро разлито оно в его сочинениях! Вот что пришло мне в голову: у Лафонтена есть нечто общее с лучшим из королей, Генрихом IV,— меткие словечки и забавные приключения обоих потомки вспоминают до сих пор. Осмелюсь ли я сказать что-либо о «Сказках» нашего славного баснописца? Да, я коснусь их, но не стану говорить о них во всеуслышание, боясь оскорбить приличия; впрочем, я не думаю, чтобы у Лафонтена был злой умысел: слишком чиста была его душа, слишком бесхитростен его нрав. «Сказки» порождены не столько вольностью и распущенностью* сколько безмерным прос¬ тосердечием. А с какой искренностью он раскаивался в том, что нанес урон нравственности, осмелюсь сказать, нечаянно... О! насколько, должно быть, раскаяние такого человека, как Лафонтен, искупает в глазах Вечного судии его заблуждения!90 Что бы то пи было, я не включаю Лафонтена в число авторов нового времени — он достоин занять место в почетном ряду древних поэтов; его стилю присущи прелестная легкость, простодушие золотого века, пленительный колорит, искренность, непринужден¬ ность и первозданная свежесть, которые отличают луч¬ ших писателей древности. Вслед за Лафонтеном мне следует обратиться к Фе- нелону; он сохранил манеру древних, поэтому своеобра¬ зие его заметно лишь на фоне авторов нового времени, но стоит сравнить его с древними, как тотчас обнаруживает¬ ся подражательность... Впрочем, что с того, что он за¬ имствовал тон у Геродота, а стиль у Гомера? Пусть чаще рождаются у нас подобные подражатели. Не от древних у Фенелона те прекрасные уроки добродетели, та идущая от сердца мораль, та без остатка отданная своему творению небесная душа, что сделали «Телемака» прекраснейшим воспитательным сочинением, какое когда- либо создавала рука человеческая. Народы Европы, эта возвышенная книга появилась слишком поздно, чтобы 64
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ возродить вас, но наступит, быть может, более счастли¬ вый век, и голос старца из Камбре перестанет быть гла¬ сом вопиющего в пустыне... Тогда, быть может, творения Фенелона лягут в основу законодательств, как творения Гомера легли в основу законодательства всех греческих республик. Я не забуду упомянуть о госпоже де Севинье, которая не подражала никаким образцам, но сделалась образцом сама. Письма ее полны излияний дружбы и материнской нежности: они отнюдь не предназначались для печати. Однако как богат их язык! как совершенен стиль, порой остроумный, порой красочный, но чаще всего чувствитель¬ ный! Изящество Фонтенеля сплелось в этом прекрасном узоре с остроумием Мариво и непринужденностью Мон- теня, а надо всем царит материнское сердце91. Это отнюдь не роман, рожденный игрой воображения, это правдивые и простодушные картины, и я полагаю, что эти непритя¬ зательные письма, как и «Опыты» Монтеня, лучше по¬ могут моралисту узнать сердце человеческое и игру страстей, чем выспренние рассуждения философов. О! гос¬ пода литераторы, оставьте мечты о суетной славе, доста¬ ющейся с таким трудом; госпожа де Севинье обрела бес¬ смертие, хотя и не помышляла о нем. Никто не догадается, что общего я нашел между Гесс- нером и Юнгом. Оба эти поэта, столь различные по мане¬ ре и по темам, часто воздействуют на меня сходным образом. Оба рождают в моей душе грезы и ту тихую, покойную меланхолию, что столь дорога тонко чувствую¬ щим душам. Оба посредством чувства возвращают нас к природе и Богу. Гесснер расширил возможности идиллии: он воспевает невинность, дает уроки добродетели; и мы тем охотнее внимаем этим урокам, что преподают их прос¬ тые пастухи92. Глубокий и возвышенный Юнг, показывая нам несчастный удел человеческий, пробуждает мечты о вечности. Гесснер учит жить в добродетели на земле; Юнг идет дальше, он не только говорит нам, что лишь в добро¬ детели должны мы искать опору, но и показывает воздая¬ ние яа нее93. Отправляясь в деревню, берите с собой Юнга и Гесснера: если сердце ваше способно чувство¬ вать, эти две книги заменят вам целую библиотеку. Клопшток и Мильтон пробуждают чувство, когда перестают поражать возвышенностью своего полета. Немецкий певец переносит нас на гору Сион; он вклады- 3 Sì 3779 65
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА вает в уста Иисуса Христа речи, исполненные любви, той беспредельной любви, что не покинула его даже на крес¬ те! Характер любимого ученика, эпизоды с ангелами и херувимами, которые в трагические минуты связуют небеса с землей,— все эти картины проникнуты глубоким и неподдельным чувством. Мильтон более дерзок — он изображает противоборство небес и ада, и в то же время именно его бессмертная поэма рисует нам без прикрас и жеманства Эдем, непорочность наших прародителей и чарующие картины счастья и любви. Английским и немецким поэтам обычно прекрасно удавались описания природы: они создали много превос¬ ходных пасторалей. Кто не любит тихо предаваться грезам, навеваемым Геллертом, Виландом, Клейстом, Гесснером! Кому не приносили восхитительного отдохно¬ вения картины сельской жизни, сменяющие друг друга в прекрасной поэме Томсона «Времена года»! Английские и немецкие авторы подарили нам романы, в силу своей оригинальности стоящие много выше тех, что сочиняли наши соотечественники. Им же мы обязаны трогатель¬ ными и прекрасными меланхолическими сценами. Бес¬ смертный Дел иль первым пересадил на нашу почву этот прекрасный чужеземный цветок, который стал с тех пор украшением всякой клумбы, всякого букета. Я произнес имя Делиля, и мне тут же пришло на память имя Сен-Ламбера. Оба они — преемники Гесиода и Вергилия, украшение нашего Парнаса. Кто лучше Де¬ лиля смог воссоздать ту форму, в которую отливали свои прекрасные стихи поэты века Людовика XIV? Кто тоньше Сен-Ламбера чувствует красоты природы? Делиль обо¬ гатил язык, Сен-Ламбер удачно использовал имевшиеся в нем ресурсы; гений одного из этих поэтов отличается созидательной силой, гений другого — оригинальностью; у Делиля господствует ум, у Сен-Ламбера — чувство; стиль первого более современен, стиль второго ближе к стилю древних; перо Делиля порой чересчур искусно, перо Сен-Ламбера более непринужденно; перевод «Геор¬ гин»—шедевр, поэма «Времена года» — превосходное произведение. Сравните «Сады» с «Временами года», и вы, скорее всего, отдадите пальму первенства Сен-Лам- беру; но что может противопоставить Сен-Ламбер приво¬ дящему в отчаяние совершенству перевода «Георгик»? Сен-Ламбера обвиняли в жеманстве стиля, Делиля — в 66
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ недостатке чувствительности, но разве эти утверждения критиков, зачастую столь опрометчивые, способны бро¬ сить тень на творения гения? Неужели картины позд¬ ней осени нарисовал поэт жеманный? и неужели тому, кто перевел Вергилия, кто так проникновенно описал мелан¬ холические сцены, прекраснее которых не существует в нашей литературе, недоставало чувствительности? Но о Делиле невозможно говорить без сожалений. Лебедь Лимани услаждает мелодичным пением чужие берегаі О достойный соперник Мантуанской музы! ныне, когда утихли гражданские распри, ныне, когда честному чело¬ веку есть где приклонить голову, вернись к нам, вернись в ореоле славы... Скоро смолкнет рев демона войны, и ты вновь сможешь воспевать счастье твоего отечества, мирные утехи искусства94! Пойдем дальше. Я объединяю вместе Флориана, Лео- нара и Беркена: они столь схожи между собой, что можно считать, будто во всех троих воплотился один гений. Все трое проповедовали жизнь на лоне природы; все трое прелестно описывали пасторальные нравы; все трое пробуждали в нас любовь к невинности и доброде¬ тели; и хотя им порой недостает простодушия Лафонтена и Гесснера, все произведения их исполнены любви, чувст¬ вительности и искренности, свидетельствующих о том, что строки эти написаны сердцем. У немцев их превзошел Гете, у нас — Бернарден де Сен-Пьер: стиль этих авторов более своеобразен, чувства более глубоки... Вертер! Поль и Виргиния!.. Достаточно назвать лишь эти два шедевра! Нетерпеливый читатель, без сомнения, ждет, чтобы я заговорил о Стерне, этом оригинальном и остроумном авторе, создавшем свой собственный жанр. Необычные положения, яркие личности, тонкие наблюдения над нра¬ вами служили ему для живописания чувства; он вызы¬ вает улыбку, но улыбка эта — улыбка души; он исторгает слезы, но слезы эти сладостны, словно цветочный нектар; мысль его зачастую развивается причудливо, но не так экстравагантно, как у Ариосто или знаменитого медон- ского кюре95... О! Знай я, где мне найти дядюшку Тоби и его доблестного слугу капрала Трима, я прошел бы не одну сотню лье, отправился бы на край света... я посе¬ лился бы рядом с ними, слушал бы рассказы дядюшки Тоби о его ране, о добродетелях госпожи Водмен, об 3* 67
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА осаде Намюра... мы бы вместе гуляли... мы не причинили бы зла ни одному живому существу... Долгая болезнь вынудила меня в течение нескольких лет влачить безра¬ достное существование домоседа. Представьте же себе, насколько быстрее пролетали бы для меня дни в обще¬ стве дядюшки Тоби!.. Но мое заточение скрашивали за¬ боты отца, матери, сестры; о! они заменили мне дядюшку Тоби... Возвращаюсь к Стерну. Читавшие его необычный роман96, разве вы не ощутили в своем сердце ту просве¬ чивающую сквозь веселье меланхолию, от которой слезы наворачиваются на глаза 97? Разве не проливали вы слез, горьких слез над некоторыми страницами, такими, как эпизоды с Лефевром· или бедной Марией? Разве чувст¬ вительный тон его дружеских писем не казался вам по¬ рой возвышенным?.. А его сентиментальное путешест¬ вие98? а его переписка с Элизой? Элиза! образ ее встает перед моими глазами, когда я читаю чувствительные письма ее брамина... Элиза, воз¬ вышенное создание, прими дань моего уважения. Небо породило тебя, образец истинной дружбы, в минуту спо¬ койную и ясную. В твоем образе Господь явил слабым смертным яркое свидетельство своей несказанной добро¬ ты, ее земное подобие. Природа даровала тебе ту бес¬ ценную чувствительность, что составляет самое дорогое и самое несомненное украшение женщины; но она ока¬ зала тебе еще более редкую милость, лишив тебя слабо¬ стей, свойственных твоему полу. Прими дань моего ува¬ жения, единственная из женщин; меня не в чем заподо¬ зрить: я отдаю ее твоему праху, я говорю с твоею тенью... Элизы не стало!.. Не стало этого чуда чувствительности!.. Рейналь, обреченный пережить все самое дорогое, что было у него в мире, Рейналь осыпал ее могилу бессмерт¬ ными цветами... Чувствительные души, сбирайтесь у па¬ мятника, который совместными усилиями воздвигли Стерн и Рейналь... Элиза не ушла в небытие: она про¬ должает жить на чувствительных страницах, написанных ее славными друзьями "... Так сердце мое увлекает меня в сторону от темы мое¬ го сочинения: нежное касание взволновало одну из струн моей души, и все они согласно затрепетали от сладост¬ ной боли. Я не скажу ни слова о множестве романов и драм, по¬ вествующих о весьма томной любви, весьма мрачных 68
П. С. БАЛЛАНШ. О ЧУВСТВЕ несчастьях, весьма душераздирающих происшествиях, и потому выдаваемых за произведения чувствительные!.. Господи! Какая пытка читать д’Арно!..100. Оставьте эти жестокие книги и возьмите Ричардсона |01. Ричардсон!., я произнес твое имя, и воображению моему предстали тени Клементины и Клариссы... Безумная Клементина напоминает нам о несовершенстве нашей природы; Кла¬ рисса же, напротив, возвышает нас! Женщины, плачьте о Клементине, гордитесь Клариссой!.. Ричардсон, как мне назвать тебя?.. Что за языкі что за сцены!.. Грязные рас¬ путники, порочные женщины, бесчестящие свой пол, не прикасайтесь к книгам Ричардсона... они священны... В Клариссе нет ничего земного... никогда не была она более прекрасна, более чиста, чем в миг наибольшего позора... Она обратила обиталище скверны в святилище добродетели... и позор ее стал ее триумфом 102. Безупречно правильные черты, лицо без малейшего изъяна являют собою прекрасный идеал, но измените са¬ мую малость в этих небесных, ангельских чертах: нари¬ суйте на атласной коже едва заметную морщинку, или, как говорит Гесснер, легкую царапинку,— и лицо, не ут¬ ратив прелести, приобретет жизненность и человечность; оно будет вызывать меньше восхищения, но больше лю¬ бви 103. Вот, быть может, в чем заключается разница между Ричардсоном и Ж.-Ж. Руссо. Здесь, дорогой читатель, я честно сознаюсь вам в сла¬ бости, которую питаю к женевскому философу. Я не ста¬ ну сравнивать его Юлию с Ричардсоновой Клариссой; впрочем, я оплакал их обеих, но скажите мне... нет, ничего не говорите; я сделал выбор и предпочитаю Руссо, что бы вы ни сказали. Не говорите мне о его заблуждениях, он искупил их; не говорите о его мизантропии, мизантропом он был лишь оттого, что любил людей. Кто, обладая та¬ кой тонкой чувствительностью, как он, ожесточенный не¬ счастьем, преследуемый лживыми друзьями, выдержал бы столько испытаний?.. О Руссо! перед судом чувстви¬ тельных душ ты не нуждаешься в защите, а тем жесто¬ ким и непреклонным судьям, которые осуждают слабость как преступление, которые ни во что не ставят страдания сердца, терзаемого раскаянием, мне нечего сказать. Рус¬ со был человеком, и быть может, более человеком, чем многие другие; но он был добр, как никто иной... и поду¬ 69
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА мать только, что во дни позора, когда мое отечество сто¬ нало под гнетом врагов свободы, когда кровь невинных лилась рекой, нечистые уста призывали тень Руссо, а продажные и преступные руки поместили его в Пантеоне рядом с Маратом! Лишь этого оскорбления недоставало человечнейшему и чувствительнейшему из философов... Вечная справедливость, неужели ты захотела отомстить таким образом за свою поруганную честь? Нашелся на¬ род, понявший буквально бесплодные парадоксы чрез¬ мерно красноречивого автора «Эмиля»; и, сделавшись не¬ счастнейшим из народов, он воздал раскаявшейся и раз¬ гневанной тени Руссо почести, ставшие для нее карой и бесчестием ,04. ОПЫТ ОБ ОБЩЕСТВЕННЫХ УСТАНОВЛЕНИЯХ В ИХ ОТНОШЕНИИ К НОВЫМ ИДЕЯМ Глава IV О ТОМ, ЧТО МЫ СТАЛИ ПО-ИНОМУ ОЦЕНИВАТЬ И СУДИТЬ НАШУ НАЦИОНАЛЬНУЮ ЛИТЕРАТУРУ В наше время люди разных взглядов по-разиому оце¬ нивают одни и те же явления: то, что кажется одним удивительным, оставляет других равнодушными. Сейчас я хочу остановить внимание читателя на явлении, кото¬ рое полагаю немаловажным,— на недоверии к слову и путанице в языке. Предупреждаю, впрочем, что здесь, как и во всей книге, я понимаю «слово» в самом общем и широком смысле Читатель должен постоянно помнить об этом: иначе я рискую прослыть человеком, которого чрезмерное увлечение какими-либо идеями приводит к парадоксам и преувеличениям. Следует признать: люди перестали понимать слова одинаково; многие слова даже, можно сказать, превра¬ тились в пустой звук, утратили смысл и не выражают бо¬ лее никакой идеи, никакого чувства. Литература наша устарела, как устарели наши воспоминания; мы еще не 70
П. С. БАЛЛАНШ. ОПЫТ ОБ ОБЩЕСТВЕННЫХ УСТАНОВЛЕНИЯХ решаемся признаться себе в этом, и за то, что я загово¬ рил о явлении, реальность которого многим хотелось бы затушевать или даже опровергнуть, на меня наверняка обрушится желчная критика. Но мне совершенно непо¬ нятно произвольное и необдуманное предпочтение одних старинных заблуждений другим. Мы безжалостно осуж¬ даем одни, продолжая при этом отстаивать другие, а ведь в действительности все они связаны и согласованы меж¬ ду собою и должны либо исчезнуть, либо уцелеть все вместе. Поэтому то неестественное состояние, которое мы стремимся создать, долго не продлится; литературу нашу ждет та же участь, что и наши установления. Будем иск: ренни и последовательны, тем более что упрямство наше ничуть не изменит положения вещей. Чтобы производить то же впечатление, чтобы пользо¬ ваться тем же уважением, оказывать такое же влияние, как и прежде, литературные произведения должны стать совершенно иными; не будь наши шедевры освящены тра¬ диционным восхищением и долгой славой, мы, я полагаю, весьма невысоко оценили бы их. Разве вы не слышите со всех сторон и даже с наших публичных кафедр речей о том, что наши великие писатели века Людовика XIV были в разладе с установлениями своей эпохи, что гению их недоставало независимости и свободы, что от навязан¬ ных ими ограничений стонут национальные язык и лите¬ ратура, что нам претит чрезмерная узость их взглядов? Разве подобные обвинения и жалобы, обсуждать или оце¬ нивать которые я здесь не собираюсь, не свидетельству¬ ют о том, что совсем иные предметы вызывают ныне наше восхищение и в этом очевидном факте уже невозможно сомневаться? Вот почему мы так охотно соглашаемся с уничижительными суждениями иностранцев о большин¬ стве наших великих писателей2; и эти хулители находят среди нас больше единомышленников, чем принято счи¬ тать. Из самолюбия и тщеславия мы по-прежнему относим¬ ся с почтением ко всей нашей литературе, но на деле вкус наш одобряет лишь ту ее часть, что более или ме¬ нее согласуется с новыми идеями. Даже мораль, дабы призывы ее не пропали втуне, принуждена теперь изъяс¬ няться иным языком. Впрочем, должен заметить, что я ае столько излагаю здесь собственное мнение, сколько выражаю беспокойство, достаточно всеобщее, чтобы и я 71
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА в определенном смысле разделил его, коль скоро я взял на себя труд написать историю нашего времени и поста¬ вил перед собой задачу постичь все его особенности. Ра¬ зумеется, я менее других заражен недоверием к нашей литературе; не сомневаюсь, что часть моих читателей за¬ ражена им в еще меньшей степени: они сочтут меня чу¬ даком, но не они определяют общественное мнение, а я не могу исходить из взглядов меньшинства. Да будет мне позволено, прежде чем продолжить мои рассуждения, обратить внимание читателей на всю не¬ справедливость столь часто выдвигавшегося обвинения в отсутствии у нас национальной литературы3. Литература наша, в этом больше не может быть сомнений, была до такой степени национальна, что с тех пор, как изменился характер нашей нации, начала ускользать от нашего по¬ нимания. Не будь для этого нужны слишком простран¬ ные доказательства, я мог бы объяснить, насколько наци¬ ональна была литература века Людовика XIV, и отступ¬ ление это, возможно, было бы небесполезным и небезын¬ тересным, но оно увело бы меня слишком далеко от темы моего сочинения и затемнило бы его суть. Поэтому, не имея возможности ни развить мою мысль, ни подкрепить ее примерами, я ограничусь тем, что укажу на несколько фактов и сразу перейду к выводам. Особенностью нашей литературы был ее классический характер, ибо особенностью нашего языка было подчине¬ ние жестким законам аналогии: именно это, скажу я, не вдаваясь в подробности, сделало наш язык всемирным, а нашу литературу европейской 4. В основе нашего стихо¬ сложения лежал язык украшенный, изысканный, но не отличающийся коренным образом от языка прозы: вот почему, скажу я, снова не вдаваясь в подробности, поэ¬ зия наша не исчерпывалась языком стихотворным 5. Бу¬ дем чистосердечны: коль скоро находились люди, причем люди талантливые, которые оставались глухи к нашим стихам, значит, они — не единственно возможная у нас поэзия, ибо сущность поэзии в том, что она внятна всем. Наша стихотворная поэзия достигла совершенства лишь в век утонченной галантности: точно так же обстояло дело и у римлян6. Когда французская поэзия пожелала изъясняться прозой, ей пришлось подражать греческому языку; когда она пожелала говорить стихами, ей при¬ шлось подражать языку латинскому. Таким образом, 72
П. С. БАЛЛАНШ. ОПЫТ ОБ ОБЩЕСТВЕННЫХ УСТАНОВЛЕНИЯХ Гораций, Вергилий, Буало и Расин в определенном смы¬ сле— современники и говорят почти одним языком. Что касается поэзии в прозе, то там сходство не столь рази¬ тельно, но столь же бесспорно, и я без труда мог бы при¬ вести примеры, которые развеяли бы любые сомнения. Впрочем, количество образцов в прозе умножилось зна¬ чительно позже по той простой причине, что проза всегда совершенствуется последней. У греков поэзия часто на¬ ходила приют в прозе; у римлян она пренебрегала этим убежищем. Мы же, забывая о том, что являемся наслед¬ никами одновременно и греков и римлян, пытаемся со¬ хранить искусственные границы; но тщетно, ибо границы эти противоречат самой природе вещей. Наше упорное желание сберечь их в том виде, как установили их пер¬ вые законодатели нашего языка, доказывает, что мы не отдаем себе отчета в расстоянии, отделяющем нас от на¬ чальной точки пути, и еще не составили себе верного представления о самой сущности поэзии. Единственный риф, которого надлежит опасаться, если мы желаем сде¬ лать поэтической французскую прозу, это, на мой взгляд, подражание латинской поэзии. Теперь мне следовало бы коснуться постоянно нахо¬ дящейся в движении литературы, названной романтиче¬ ской 7; литература эта — совершенно новая; началась она с Ж.-Ж. Руссо, а самым последним, равно как и самым блистательным порождением ее явилась госпожа де Сталь. Мне придется сказать несколько слов и о недавно умершем Делиле и о г-не де Шатобриане, по-прежнему пребывающем в расцвете своего таланта; первый знаме¬ нит мастерством поэтических описаний, второй — богатым и щедрым воображением; они занимают крайние рубежи нашей старой литературной империи, замечательным об¬ разом завершая все традиции нашего двуединого класси¬ ческого языка, господству которого вот-вот придет конец. Примечательнее всего, что творения обоих авторов, веч¬ ная слава нашей эпохи, являются одновременно литера¬ турными памятниками и памятниками нашим старым общественным привязанностям. Но я могу рассуждать об этом лишь в общих чертах и вынужден ограничиться этим немногословным обзором. Однако, как бы ни желал я быть кратким, я не могу не остановиться на некоторых идеях, появившихся в по¬ следнее время. До сих пор мы совершенно не понимали, 73
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА что такое классическая литература; мы называли «клас¬ сическими» авторами тех, кто установил нормы нашего языка и является авторитетом в этой области; затем мы расширили границы этого понятия и стали называть клас¬ сиками авторов, хранящих верность духу языка и всем правилам нашей национальной литературы. Сходным образом употребляют слово «классический» итальянцы. Ныне слово это стали толковать еще шире. Мы называем «классической» литературу, которая зиждется на изуче¬ нии древних языков и на их традициях, литературу, ко¬ торая почерпнула свои правила в анализе шедевров, соз¬ данных на этих языках, наконец, литературу, которая ог¬ раничивается подражанием этим шедеврам и заимствует из них сюжеты8. В противовес «классической» «романти¬ ческой» назвали литературу, которая исповедует боль¬ шую независимость от правил, использует новые словосо¬ четания и в особенности нововведения в стиле, попирает законы аналогии, расширяет пределы подражания, под¬ вигает мысль на борьбу с застывшим, письменным сло¬ вом, черпает сюжеты в преданиях нового времени. Сего¬ дня мы всеми силами противимся вторжению романти¬ ческой литературы, но сами наши усилия свидетельст¬ вуют о ее могуществе. Быть может, скоро не только во Франции, но и в Италии — ибо в странах по ту сторону Альп совершаются сходные изменения — классическая литература станет не более чем археологической древ¬ ностью. Не вынося оценок двум литературам, которые претен¬ дуют сегодня на мировое господство и к которым у нас, впрочем, еще будет случай вернуться, позволим себе за¬ метить, во-первых, что романтическая литература заро¬ дилась в недрах языка еще, так сказать, становящегося; я имею в виду немецкий язык. Заметим, во-вторых, что литература эта предприняла свои завоевания в тот пе¬ риод, когда у нас язык уже сформировался, а националь¬ ные традиции, можно сказать, уже начали утрачивать свой авторитет и вызывать меньше благоговения у наро¬ дов. Таким образом, мы по двум причинам оказались во власти духа противоречия. Кто не знает, как недоволен был Вольтер проектом полного перевода Шекспира?9 И, однако, тот же Вольтер опорочил своим циничным и нечестивым пером одно из наших прекраснейших истори¬ ческих преданий 10; и все его несправедливые суждения 74
П. С. БАЛЛАНШ. ОПЫТ ОБ ОБЩЕСТВЕННЫХ УСТАНОВЛЕНИЯХ неизменно вызывали рукоплескания, словно кто-то желал бросить тень и на наше прошлое и на наше будущее. Что бы то ни было, приходится признать, что мы со¬ здали слишком нетерпимую литературу. Горстка мысля¬ щих писателей в самом деле начала задыхаться, будучи принуждена довольствоваться языком, выразительные средства которого слишком ограничены; они захотели преступить этот незыблемый рубеж, что привело к незна¬ чительным достижениям и многочисленным неудачам. Столь новое в истории языков явление будет истолкова¬ но позже. Однако уже сегодня позволительно утвер¬ ждать, что в единоборстве с ходом событий можно до¬ биться некоторых успехов, но нельзя одержать решитель¬ ной победы. Тем не менее мы не можем обойтись без на¬ циональной классической литературы: если литература века Людовика XIV лишится роли законодательницы, ме¬ сто ее займет другая, соответствующая нашим установ¬ лениям литература п. Лишь на одной земле в мире пора расцвета литературы наступала дважды: в Италии были и Вергилий и Тассо; однако они писали на разных язы¬ ках. Возможно, что нам суждено явить миру совершенно новое зрелище вторичного расцвета литературы на одной земле и в лоне одного языка. Тогда же, вследствие обще¬ го движения, охватившего Европу, в Италии, столь еди¬ ной духом и нравами, наступит третья эпоха расцвета ли¬ тературы, отдельные проблески которой сейчас еще не¬ легко заметить. Я сказал, что две литературные эпохи никогда не изъ¬ яснялись на одном и том же языке; ибо Александрийская школа, несмотря на все ее заслуги, была способна либо толковать и комментировать древнегреческую литерату¬ ру, либо рабски подражать ей 12. Но мы не знаем, к чему приведет учреждение академии в Афинах и греческой школы в древней Тавриде, завершение борьбы на Иони¬ ческих островах и многие другие изменения, всех послед¬ ствий которых мы не в силах предугадать 13. Наконец, я отнюдь не упускаю из виду и того, что в истории уже бы¬ вали случаи, когда расцвет литературы на одной земле и в лоне одного языка наступал дважды; это нередко про¬ исходило в восточных государствах; однако я без труда мог бы показать, со сколь своеобразными мерками сле¬ дует подходить к восточной литературе. Сравнительно с нами это другой мир; поспешим же возвратиться в мир, 75
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА родной для нас: все, что мы можем заметить в нем сего¬ дня,— это рост чего-то нового, призванного прийти на смену тому, чему грозит столь скорая гибель. В самом деле, посмотрите, до какой степени необхо¬ димо нам, чтобы хоть отчасти оценить нашу националь¬ ную классическую литературу и проникнуться ее духом, перенестись во времена, когда она явилась вдруг во всем своем блеске. Все изменилось — наши привычки, нравы, вкусы, жизнь І4. Некоторые суждения, считавшиеся преж¬ де обычными и само собой разумеющимися, ныне стали непонятны. Я не имею в виду те остроумные и изящные суждения, что связаны исключительно со светскими при¬ личиями, с правилами хорошего тона,— суждения эти, где важнее всего оттенки, по самой своей природе из¬ менчивы и преходящи. Я имею в виду те основополагаю¬ щие идеи, что служат стержнем, на который нанизыва¬ ются все остальные, те центральные идеи, что притяги¬ вают все прочие, те животворные идеи, что порождают все другие. Воспользовавшись метафорой, я назову их династией, утратившей корону. Я даже не имею в виду счастливые предрассудки, царившие еще недавно без вся¬ ких на то оснований, почтенные обломки старого време¬ ни, от которых мы ныне так же беспричинно отказались. Стоит ли напоминать об этом человечеству? Есть вещи, разрушающиеся и рассыпающиеся в прах от одно¬ го того, что их хотят подвергнуть исследованию. Эти вещи в самом деле не выносят анализа и обсуждения: они исчезают, подобно тому, как исчезает алмаз в тигеле Лавуазье, но это, однако, не означает, что идеи эти по¬ рочны, а алмаз фальшив. Алмаз несомненно сверкал до того, как попал в гибельный тигель; идеи, ныне устарев¬ шие, несомненно долгое время светили миру. Необходи¬ мо без устали твердить об этом, ибо необходимо без уста¬ ли окружать почтением прошлое: полагаться только на свой разум значит, по удачному выражению Бэкона, вы¬ казывать непомерное тщеславие, преступное самомнение, гордыню, которую должно смирить 15. Поклонимся праху наших предков — иначе наш собственный прах после на¬ шей смерти будет, в свою очередь, развеян по ветру. Раз¬ ве, спрошу я у поклонников новых идей, видящих в них воплощение разума, разве презрение, выпадавшее на долю этих идей в определенные периоды, когда их не признавали и даже предавали позору, может опорочить 76
П. С. БАЛЛАНШ. ОПЫТ ОБ ОБЩЕСТВЕННЫХ УСТАНОВЛЕНИЯХ их? Не будем столь же нетерпимы и согласимся, что и до нас существовали на земле мудрость и разум. Но прежде мудрость и разум· выражались в иных формах. Когда человек, отмеченный гением, брал в руки золотую лиру, дарованную ему небесами, он исторгал из нее зву¬ ки, неведомые ему самому; в те времена лишь этим бо¬ жественным звукам было дано смягчать нравы, возвы¬ шать чувства, развивать таланты. Чудеса Орфея и Ам- фиона — далеко не пустые басни. Не будь у них в руках золотой лиры, жители Фракии остались бы дикими, а стены Фив никогда не были бы воздвигнуты 1в. Попы¬ тайтесь, если можете, с помощью ваших сухих уставов заставить варварские орды, никогда не знавшие ни гне¬ та, ни покровительства законов, принять благодеяния цивилизации. Ныне многим кажется, что поэзия изгнана из обще¬ ства, но рано или поздно она возвратится в свои владе¬ ния, рано или поздно мы снова станем прислушиваться к звукам поэтической лиры. Мы жаждем позитивной докт¬ рины, неопровержимой, как математическое доказатель¬ ство. Как быть? Воля Господня и возможности человека вечно пребудут в тайне; основания всякого общества так¬ же укроются от нескромного света человеческого разу¬ ма. Сколько ни сокрушайся, рассматривая происхожде¬ ние власти, надменная дерзость эта лишь нанесет урон общественным устоям, ничего не утвердив и не облегчив людской участи. Вообще всем ясно, что взгляды людей претерпели су¬ щественные изменения, но не всем в достаточной мере ясно, сколь эти изменения серьезны и глубоки. Что если бы мы, например, стали судить о греческой трагедии по нашим современным спектаклям? Разве, чтобы составить верное и справедливое представление об этом предмете, не потребовалось бы проникнуться основными идеями той эпохи, когда на сцене царили Эсхил, Еврипид и Со¬ фокл? Разве не потребовалось бы ощутить могущество тех преданий и мифов, пышность тех национальных ре¬ лигиозных обрядов, что взрастили эти замечательные со¬ чинения? Более того, разве не потребовалось бы изучить внешнюю форму древних театральных представлений, функции хора, наконец, всю совокупность средств, изоб¬ ретенных для должного воздействия? Прочтите Пинда-» ра, пусть даже на том мелодичном языке, что вдохновил 77
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА его прекрасные строки; чтение окажется бесполезным, если ьы не постигнете саму природу этого вдохновения 17. Не относитесь свысока к родословным героев и всадни¬ ков, ибо надменность ваша обличит ваше невежество. Позвольте отступлениям поэта увлечь вас и докажите гем самым* что вы сроднились с живым воображением народов Греции. Научитесь презирать власть времен^, ибо речь идет о пылких движениях души, а не о разме¬ ренных речах разума. Не жалуйтесь на то, что слух ваш внимает иным повествованиям, нежели те, на какие вы, быть может, имели некоторое право рассчитывать. Вы не обмануты: вам обещали золото, и вы его получили. Сроднитесь с этими нравами, столь отличными от наших» побывайте на пирах царей, всадников и героев, наконец, узнайте ближе тайную историю тех времен: тогда все намеки оживут для вас, и вы поймете, что Пиндар воспе¬ вал не просто славу, но самое опьянение славой. Наша литература века Людовика XIV перестала быть выражением общества18; таким образом, она, как мы уже сказали, постепенно превращается для нас в древнюю ли¬ тературу, в достояние археологии. Многие ли женщины восхищаются ныне Николя и Бурдалу, а Корнеля пред¬ почитают Расину? Но из всех доказательств развиваемо¬ го мною положения я выберу одно, самое неожиданное и потому, быть может, самое поразительное. Действительно, к чему робость и осторожность? Что¬ бы сразу раскрыть читателю глубинный смысл происхо¬ дящего, я сошлюсь на величайшее имя французской сло¬ весности— Боссюэ 19. Впрочем, нет даже нужды рассмат¬ ривать все труды Боссюэ; мы остановимся лишь на «Над¬ гробных речах» и на «Всемирной истории». Пути Господг ни, раскрытые с всеведением пророка; божественная мысль, искони управляющая людьми; летописи всех на¬ родов, заключенные в прекрасные рамки величествен¬ ного единства; земные державы, чье могущество — от Бога; царские троны, чье основание—прах; страшные пороки, гнездящиеся в высочайших слоях общества; грозные уроки, преподанные народам и государям; не¬ счастья великих мира сего; стоны, раздающиеся во двор¬ цах владык; последние минуты героев-христиан, более величественных на смертном одре, нежели на поле бра¬ ни; наконец, мужество славного проповедника, который, повествуя о горестях столь знаменитых особ, одмелнва«· 78
П. С. БАЛЛАНШ. ОПЫТ ОБ ОБЩЕСТВЕННЫХ УСТАНОВЛЕНИЯХ ется указать на свои седины — почтенный знак долгого пути, проведенного в столь благородных трудах, и, взой¬ дя на кафедру истины, проливает слезы, еще более крас¬ норечивые, чем его слова; вот традиционный образ Бос- сюэ, которым мы привыкли восхищаться. Но скажите мне, разве, чтобы ощутить возвышенные красоты над¬ гробной речи великому Конде, нам не приходится вспом¬ нить самую личность Боссюэ, а также величественное собрание, к которому он обращался, авторитет его ре¬ чей, подкрепленный его священным саном, неодолимую власть незыблемых учений, всю гордость и слану той блистательной эпохи, все предания древней моиирхин? Скажите мне: разве в наше время большинству читате¬ лей «Рассуждение о всемирной истории» не кажется всего лишь превосходным литературным произведением, своего рода эпопеей, обнимающей все времена и стра¬ ны,— эпопеей, фабула которой почерпнута в разнообраз¬ ных верованиях и является одним из прекраснейших со¬ зданий человеческого ума? Что же произошло бы, коснись я всех творений вели¬ кого Боссюэ; последуй я вместе с ним на то поле брани, где он разил врагов стрелами полемики; обратись я вме¬ сте с ним к оракулам прошлого, дабы проникнуть самому в тайны той священной политики, которую сочли бы устаревшей и государи и народы, и посвятить в них своего читателя; поднимись я на крыльях его учения до созерцания христианских таинств; раскрой мне его свето¬ носный и проницательный анализ суть исступленного мистицизма, введшего в заблуждение иные нежные души? Без сомнения, все творения Боссюэ равно пленили бы ум живостью, выразительностью и красочностью сти¬ ля, величием образов и смелостью оборотов, некоей рез¬ костью и неровностью гордого гения, который принужден снизойти до слабого человеческого языка, хотя его мысль горит огнем более возвышенным. Но скажите мне, спо¬ собны ли мы, отвыкшие от сытной пищи священных книг, оценить чудесный дар последнего из отцов церкви, кото¬ рый был столь проникнут духом Писания, что мог естест¬ венно и непринужденно вводить его строки в свои речи, словно свои собственные слова? Многие читатели несомненно не решатся признать су¬ ровую истину, да и сам я вижу, что чересчур увлекся и 79
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА оставляю свое намерение пролить свет на это положение дел. Да, разделяя современные мнения, взгляды нынеш¬ них людей, новые нравы общества, я вижу, что в Боссюэ есть нечто, делающее его более устаревшим, нежели древние, нечто, подавляющее наше воображение, которое восстает ныне против любого ига. Боссюэ стал как бы со¬ временником священных книг, чьи строки так неожидан¬ но и при этом так естественно сливаются с его словами. Разве не создается впечатление, что язык наш, столь сильно им преображенный, застыл в неподвижности, по¬ добно уснувшему великану? Разве никто не ощущает, что язык этот навсегда утратил тот простодушно-велича¬ вый тон, который приобрел он в устах пророка нового времени? Да, повторяю еще раз, мне видится, как Боссюэ вместе с Исайей и Иеремией погружается во тьму древ¬ них преданий; и про.шлое начинает окутывать своим по¬ кровом его могучий стан. Как же случилось, что нам уже потребно такое уси¬ лие воображения, дабы представить себе Боссюэ, к ко¬ торому мы, однако, не перестали обращаться и которым мы, однако, до сих пор восхищаемся? Дело, надо при¬ знаться, в том, что нас окружают иные мысли и чувства; и те из нас, кто еще сохранил верность старине, одиноки в своих чувствах, не понятных большинству и не пользу¬ ющихся популярностью. Это поколение не оставит по¬ томства. Глава XI. Часть вторая ПОСЛЕДСТВИЯ ЭМАНСИПАЦИИ МЫСЛИ В СФЕРЕ ЛИТЕРАТУРЫ И ИСКУССТВА Всякая теория будущего должна непременно основы¬ ваться на верной оценке прошлого, но сегодня мы почти начисто лишены таковой. Общество следует непроторен¬ ными путями и признает за правило лишь доктрины, не проверенные на опыте. Воспоминания ранят его; оно словно боится, что старинные или устаревшие принципы запятнаны чем-то феодальным. Однако оно все еще дер¬ жится за свои литературные предрассудки — единствен¬ ную часть наследства наших отцов, которая сохранила свою привлекательность. Между тем все, что окружало 80
П. С. БАЛЛАНШ. ОПЫТ ОБ ОБЩЕСТВЕННЫХ УСТАНОВЛЕНИЯХ трон литературы и искусств, рухнуло, ч трон этот не мо¬ жет одиноко возвышаться среди стольких руин; рухнуть суждено и ему. Ныне человечество не могло бы погрузиться во мрак средневековья, ибо мы движемся вперед слишком быстро. Там, где раньше нужны были века, теперь требуются годы. Царствие Людовика XV было неким подобием меж¬ дуцарствия не только в отношении нравов, но и в отноше¬ нии искусств: упадок был стремительным, хотя и недол¬ гим. Сходным образом наша литература, еще сиявшая в это царствие столь ярким блеском, в одно мгновение очу¬ тилась во власти однодневок: у поколения этого не было предков, не оказалось и потомков. Лишь библиофилы по- мнят названия книг, написанных Сенеками и Клавдиана- ми этого короткого периода, чьи безвестные имена зане¬ сены в наши литературные летописи. Слишком мало лет отделяло нас от нашего великого века: наши современ¬ ники еще застали последние вспышки его сияния, а в школах продолжали воспитывать детей на его шедеврах. Время требуется не только для того, чтобы сыйти из вар¬ варского состояния, но и для того, чтобы впасть в него; таким образом, даже народы, пришедшие в упадок и пре¬ бывающие в нем, опираются на традиции. Наша литература века Людовика XIV сделалась ев¬ ропейской и перестала принадлежать нам одним; мы же стремимся создать новую литературу, которая также была бы классической, но классической для зарождающегося миропорядка. Заметим, однако, что эта новая литература должна сочетать в себе европейское с чисто француз¬ ским, ибо судьбы Европы не могут не зависеть прежде всего от Франции20. Начнем с утверждения наиболее спорного; когда укре¬ пится наш конституционный режим, когда укоренятся наши общественные привычки, всем народам придется перенять у нас доныне неизвестное парламентское крас¬ норечие. Лишенные языка поэтической импровизации, мы станем совершенствовать импровизацию ораторскую, тем более что она много лучше соответствует нашему языку, удивительно приспособленному, как мы уже от¬ мечали, к современному состоянию человеческого духа. Я убежден, что в этом виде красноречия мы достигнем большего блеска, движения, мощи, чем достигали когда бы то ни было греки, римляне или англичане: строй и 81
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА дух французского языка исполнены неопровержимого здравого смысла, непобедимой логики, всепроникающей ясности, чувства меры и вкуса; служа, быть может, пре¬ градой для необузданной страсти, они удерживают энту¬ зиазм в границах, перейдя которые он превратился бы в помутнение рассудка и которые должны быть в высшей степени благоприятны для спокойной, серьезной, ожив¬ ленной дискуссии. Язык и установления развиваются одновременно: одно есть выражение другого. То, что происходит всегда, про¬ исходит и сегодня: установления наши начинают воздей¬ ствовать на наши речи — вот несомненное доказательство того, что вскоре эти установления будут воплощены в жизнь. Отныне мы должны отказаться от той критики, что, вовсе не вникая в суть вещей, интересуется в основном формой и композицией, следит за соблюдением опреде¬ ленных правил, занимается педантичным сопоставлением с образцами,— своего рода формальной критики, которой мастерски владел достопочтенный господин де Ла- гарп. Эта критика уже научила нас всему, чему могла. Теперь требуется проникнуть в сокровенный смысл пре¬ красных и благородных творений человеческого ума. Сло¬ ва не должны нас больше тревожить; нужно постичь са¬ мую мысль. Эта новая критика не только сорвет покро¬ вы с неведомых чудес, но и укажет нам, какие пути из¬ брать, дабы самим творить подобные чудеса. Нас ждет большое будущее на поприще истории: нам предстоит открыть и исследовать почти весь мир. Геоло¬ ги неопровержимо доказывают, что наши континенты мо¬ лоды; мы не так давно расстались с устными предания¬ ми: еще и сейчас история первых этапов развития всех народов представляет собой не что иное, как запись этих преданий, прозу, пришедшую на смену поэзии. На¬ ука идет вперед, и можно утверждать, что мы обладаем большими, чем когда бы то ни было, возможностями для изучения духа древних народов. Мы уже назвали не¬ сколько подготовительных трудов, осуществленных людь¬ ми замечательного терпения и обширных познаний21. Умение анализировать факты, изучать памятники, обна¬ жать истинный смысл преданий — всего этого более чем достаточно, чтобы проникнуть в тайну величия и славы прошлого. Просвещенной философии, основывающейся 82
П. С. БАЛЛАНШ. ОПЫТ ОБ ОБЩЕСТВЕННЫХ УСТАНОВЛЕНИЯХ на опыте, не стоит долее пренебрегать старыми учениями, ибо они остались в веках. Историков древних и новых времен неоднократно со¬ поставляли в отношении целей, направления мыслей, ин¬ тересов. Отмечалось, что древние историки писали исто¬ рию народов, а историки нового времени — историю госу¬ дарей, сильных мира сего. Пристрастие к параллелям и сравнениям — отличительная черта светского остроумия. Настоящими историками, по моему мнению, были поэты, ибо они писали историю человека, историю рода челове¬ ческого. Возвышенна лишь мысль религиозная, мысль поэтическая. А историки как древних, так и новых вре¬ мен стремились явить во всем блеске не столько истину, сколько собственные таланты. Они недостаточно воспа¬ рили над чередой веков; они не посмотрели на события с должной высоты. Из всех писавших прозой один лишь Боссюэ—настоящий историк. Когда непосвященные люди вторглись в царство ума и воображения,, отказав¬ шись при этом от поэтического вдохновения, они сочли возможным развивать не все свои мысли, но лишь часть их. Они сказали: я буду писать, согласуясь с той или иной системой. С этой минуты стало возможным требо¬ вать от них беспристрастия; они дали к тому повод; но поэты, бывшие первыми историками, в беспристрастии не нуждались; у них было нечто большее: им была ведо¬ ма высшая и всеобъемлющая истина. Времена господства слова были временами вообра¬ жения; времена господства независимой мысли должны стать временами разума. Поэтому может показаться, что отныне нам неоткуда ждать поэзии. С этим заблужде¬ нием необходимо бороться: поэзия в высшей степени проникнута разумом, но это разум чувствительный, жи¬ вой, властный. Мне нет нужды повторять то, что я ска¬ зал в первой части предыдущей главы, если мои читате¬ ли хоть немного проникли в суть моих идей22. Наконец, большую ошибку совершили те, кто, пред¬ чувствуя близость крушения старого мира, пожелали от¬ крыть нам новые сокровища или, вернее, те старинные богатства, которыми мы до сих пор пренебрегали. Они вообразили, будто человек создает иоэзию, между тем как поэзия заключается в том, чтобы повествовать о со¬ бытиях или учениях, поэтичных по своей природе. Самый талантливый человек не может сделать поэтичной вещь. 83
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА 8——я——a in· и· ————^ттк таковой не являющуюся, вещь, которая не принадлежит к сфере поэзии. Поэзия — язык, а отнюдь не форма язы- ка; поэзия универсальна, а не локальна: она — живое слово рода человеческого. Французские хроники, как и всякая история какого-либо народа, относятся к области поэзии постольку, поскольку принадлежат истории рода человеческого. Все взаимосвязано, и события нашей исто¬ рии оказались бы лишь разрозненными фактами, недо¬ стойными поэзии, не будь они растворены в священ¬ ных преданиях, знакомых всем народам, находящим¬ ся на одной и той же ступени развития, не будь они подкреплены всеобщей верой в них. Гомер не пел; он предоставлял петь музе; иными словами, муза говорила его устами. Ваши ученые общества обещают награды тому, кто определит, какую пользу принесли крестовые походы; вы пытаетесь объяснить чудесные деяния орле¬ анской героини, простой пастушки из Домреми23; и вы еще спрашиваете, откуда взять сюжеты для истории, для поэзии I Без сомнения, мы должны сожалеть, что столь неуме¬ ло пользовались сокровищами поэзии, которыми богаты все эпохи существования нашего общества. Мы сами лишили себя законного наследства. Во имя цветистых творений Греции мы забыли обо всем — об иудейских древностях и древностях христианских, о нашем героиче¬ ском средневековье, то есть эпохе рыцарства, о мрачных и диких преданиях наших галльских и франкских пред¬ ков. В архитектуре мы создали готический стиль, но гроз¬ ные нашествия сарацинов и северных племен, а также крестовые походы не смогли оплодотворить наше вообра¬ жение. Голос наших трубадуров и труверов был заглу¬ шен певцами Аонии24. Свет религии, озарявший наши древние храмы, ничуть не вдохновил нас на торжествен¬ ные гимны. Мы отказались проникнуть в глубь наших легендарных эпох, и могилы предков остались для нас немы. И все же поэзия, так давно находящаяся в изгнании, непременно найдет наконец пристанище, ибо она бес¬ смертна и продолжает жить. Надо надеяться, что она обретет достойную родину в нашей прекрасной Франции. Несомненно, в наше время искать поэзию нужно не в украшениях; впрочем, в них ее всегда видели лишь люди недалекие. Мы должны черпать ее у мудрецов всех 84
П. С. БАЛЛАНШ. ОПЫТ ОБ ОБЩЕСТВЕННЫХ УСТАНОВЛЕНИЯХ времен: в этом весь секрет. Для истинного поэта тот или иной сюжет важен не больше, чем холст для живописца. Безразлично, какой сюжет избрать — древний или новый, ибо поэзия — повсюду, главное — уловить ее: в этом от¬ ношении не исчерпан еще ни один источник. Гомер вло¬ жил в уста Алкиноя слова, содержащие целую поэтику: ...Зачем так печально Слушаешь повесть о битвах данаев, о Трое погибшей? Им для того ниспослали и смерть, и погибельный жребий Боги, чтоб славною песнею были они для потомков2S. А вы еще предлагаете награды за ответ о пользе кресто¬ вых походов! обсуждаете, в чем заключались чары девы, которая спасла Францию и которую враги сожгли как ведьму, девы, чью память почтила римская курия! Я должен был бы описать здесь, как слагаются пре¬ дания, как облекаются в плоть мифы, как нравственные аллегории обретают своего рода индивидуальность и ста¬ новятся героями произведений26. Но если читатель еще не ощутил всего этого, труд мой пропал втуне. Не спра¬ шивайте у меня точного и буквального объяснения: слиш¬ ком очевидно, что оно невозможно. В старину эпическая и трагическая музы посвящали все свои творения фиван¬ ской войне и осаде Трои. Все оригинальные поэтические сочинения нового времени посвящены Карлу Великому и крестовым походам. Скажите мне, отчего так случи¬ лось? Сильные и мощные корни дуба уходят глубоко η землю, а вершина его достигает высот, где рождаются грозы; никто вокруг не знает, как вырос этот дуб; ста¬ рики говорят, что уже во времена их отцов он был изъ¬ еден ржой веков. Праздники любого рода, безусловно, связаны с ре¬ лигиозными обрядами, зачастую весьма темными или совсем забытыми, и возникли они безусловно благодаря религии. Я не имею здесь в виду праздники, впитавшие всю пышность нашей религии и являющиеся частью от¬ правления христианского культа. Их происхождение очевидно: оно связано с религиозными догматами и исто¬ рией религии. Большая часть других праздников восхо¬ дит к первым векам христианства: люди поклонялись либо святому, покровителю данной местности, либо Божьей Матери, в чью скромную часовню отовсюду сте¬ кались пилигримы. Истоки некоторых нынешних ярма¬ 85
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА рок и шумных увеселений, бывших некогда праздниками, уходят в глубь язычества, во времена, когда друид тор¬ жественно срезал золотым серпом священную омелу. Случалось, что христианская Мадонна становилась пре¬ емницей речной нимфы. Так, печальная сестра Дидоны, удостоившаяся небольшого храма на берегах Тибра, где она поведала о первых несчастьях Карфагена и где при¬ няла смерть, уступила место деве — покровительнице пе¬ ревозчиков27. Г-н де Местр очень верно заметил, что че¬ ловек не властен учредить не только регулярные празд¬ ники, но даже простые сборища, куда народ стекается сам по себе, без специального приглашения, подобные, например, играм в Греции28. Разумеется, наши зрелища сильно отдалились от своего первоначального облика, но можно сказать, что мы лишились бы их вовсе, если бы в основе театральных представлений всех народов не ле¬ жала религиозная мысль. Единственное явление в литературе нового времени, способное объяснить нам, как складываются предания, и одновременно позволяющее понять, каковы были эпи¬ ческие циклы древних,— это поэмы, прославляющие Кар¬ ла Великого и его паладинов29. Фабула их, возникшая, можно сказать, сама собой во мраке средневековья, ис¬ полнена чудесного единства. Все последующие поэты придумывали более или менее сходные происшествия, храня верность некоему правдоподобию сюжета, все одинаково изображали героев этой романической эпо¬ пеи. Различны подвиги и приключения героев, но не дух этих подвигов и приключений, не облик героев. Более того, их социальное положение и черты их характеров всюду одни и те же. В этом, заметим кстати,— исчерпы¬ вающее объяснение единства «Илиады» и «Одиссеи» для тех, кто не считает эти поэмы произведениями одного человека, человека по имени Гомер, то есть «поэт»30. Как бы то ни было, ныне аллегория исчерпала себя и дух античности утрачивает власть над поэзией. Из-за наших классических предрассудков мы слишком долго держались за языческие мифы и не могли создавать ори¬ гинальные произведения. Современные авторы должны наполнять древний сюжет совершенно новыми мыслями и чувствами, но и в этой новой сфере ему необходимо со¬ хранять прежние пропорции и связность. Поэтому автор «Покоренных Вей», прибегнув к эпическим машинам 86
П. C. БАЛЛАНШ. ОПЫТ ОБ ОБЩЕСТВЕННЫХ УСТАНОВЛЕНИЯХ «Энеиды», ошибся, ибо не в его силах было возродить верования древнего народа. Еще большую ошибку допу¬ стил автор «Партенеиды», позволив греческим богам вмешаться в современный сюжет 3!. Эти божества, при¬ сутствовавшие у Саннадзаро при родах Богоматери, дей¬ ствовавшие в эпическом повествовании у Камоэнса32, вскоре будут изгнаны даже из мадригалов, где они стали не более чем наскучившим общим местом. Серьезная мысль исключает подобную игру ума. Достаточно обла¬ дать вкусом, иными словами, чувством приличий, чтобы окончательно разрушить последние остатки этого идоло¬ поклонничества в творчестве; и французский язык, по¬ слушный прежде всего правилам вкуса, начинает отка¬ зывать этим божествам в своей поддержке. Еще Плутарх удивлялся молчанию оракулов; он не ведал, какая пе¬ чать сковала уста сивилл. Разве когда в небе появился Лабарум, не послышался с Капитолия голос, возвестив¬ ший: «Боги уходят»?33 Боги бежали, но образы их оста¬ лись. Ныне другой голос слышен в литературном мире: «Образы богов уходят». Древний сюжет, разумеется, должен пребывать в со¬ гласии с верованиями того времени, к какому относится фабула, ибо непозволительно нарушать первейший из законов, требующий от произведения верности тому или иному состоянию человеческого духа; но остережемся об¬ лекать в плоть сверхъестественные существа, в которые никто больше не верит. Короче говоря, поэт не должен иметь дела с верованиями* чуждыми и ему и его читате¬ лям. Мы уже не в силах соглашаться с подобными допу¬ щениями. Юпитер лишился молнии, а поясу Венеры34 подобает навечно остаться украшением стихов Гомера. Заметим еще, что всякий раз, когда христианские сверхъестественные существа оживляли наши сочинения, мы оставались слишком раболепными подражателями древних, иными словами, эти сверхъестественные сущест¬ ва слишком часто походили на божества Гомера или Вергилия,— так далеко завело нас подражание. Кроме того, мы признавали поэзией одни лишь стихи, словно только в этом тщательно отшлифованном, украшенном рифмой языке и состоит сущность поэзии; словно после того, как эпическая муза перестала доверять свои мело¬ дичные летописи устным преданиям, а поэмы перестали петься, остались причины писать стихами; наконец, слов¬ 87
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА но по крайней мере часть французской поэзии не предпо¬ читала с незапамятных времен подражать греческому языку и изъясняться прозой. Впрочем» сказанное нами выше об осторожности, с которой следует вводить в произведения греческих богов, распространяется и на божества индийские, скандинав¬ ские или каледонские, а также на новейшие нравствен¬ ные аллегории. Без сомнения, страж мыса бурь, бог го¬ ловокружительных альпийских пропастей, гений Рима, охраняющий Рубикон,— прекрасные изобретения музы, не заботящейся о том, поверит ли ей народ; но как осме¬ лился Вольтер вывести в поэме Фанатизм и Политику?35 Правила, о которых я говорю, могли бы быть обосно¬ ваны более подробно и составить целую книгу. Задайся я этой целью, мне пришлось бы вступить в полемику с теориями г-на де Шатобриана и г-на де Маршанжи36. Однако здесь для этого не место. Тем более что нет смысла ни осуществлять то, что следовало осуществить ранее, ни давать наставления на будущее. Поэзия должна возвратиться к своей колыбели, стать такой, какой была при рождении. Не будем подражать древним, не станем поступать, как они. Вспомним, что блестящий род Гомеридов37 утратил власть над нами и что новая династия вскоре взойдет на пустующий трон воображения. Буало навеки утратил свой скипетр. Поэтический гений Греции, чьим заветам Гораций хранил верность в лоне латинского языка, а Буало — в лоне французского, ныне исчерпал себя: мы слишком долго поддавались его могучим чарам, но мы уже не можем вернуться в эту область царства воображения; нам следовало найти в нем наши собственные истоки, наши древние нравы, наши подлинные предания. Невоз¬ можно не признаться себе в том, что литературные тру¬ ды должны изменить направление, обрести иные осно¬ вания. Когда Карл Великий, воплощая свои грандиоз¬ ные замыслы, установил в Европе тот общественный по¬ рядок, что недавно прекратил свое существование, в основу образования легло изучение греческого и латин¬ ского языков. С тех пор мы всегда уделяли преимущест¬ венное внимание латыни, и несомненно именно по этой причине у нас сложилось то скромное мнение о себе, что заставляло нас довольствоваться подражательной лите¬ ратурой. Латынь более ничему не может научить нас: 88
П. С. БАЛЛАНШ. ОПЫТ ОБ ОБЩЕСТВЕННЫХ УСТАНОВЛЕНИЯХ язык наш усвоил уже все мысли и нравственные чувства, которые она была призвана передать нам. Горация и Вергилия мы знаем не хуже, чем Расина и Буало. По¬ этому нам должно относиться к творениям латинских авторов как к достойному развлечению, приятному и занимательному чтению, а не как к предмету долгих и трудных штудий. Итак, исключим уже сегодня латынь из программы начального образования38: юноша быстро постигнет богатства этого языка после того, как покинет школьную скамью. В сочинениях Гомера, Эсхила, Плато¬ на многое еще нуждается в разгадке; но и греческий язык вскоре окажется исчерпанным, в нем не останется тайн. Тогда придется отказаться и от него, ибо бесполез¬ но поить зрелого мужа молоком кормилицы. И греческим языком, в свою очередь, легко овладеет старательный юноша в том возрасте, когда сможет самостоятельно развивать свои дарования. Пришла пора ввести в про¬ грамму начального образования восточные языки и вы¬ работать новые литературные традиции. Я с трудом могу понять, каким образом тяга к прогрессу, которой охва¬ чены сегодня все умы, уживается с приверженностью к застывшим системам. Жизнь человека коротка; нужно по возможности сократить ему годы учения. Я повторяю, латынь исчерпала себя, а вскоре то же произойдет и с греческим языком. Мы уже ощутили необходимость ускорить с помощью новых форм процесс обучения в низ¬ ших слоях общества; но при этом мы пренебрегаем со¬ вершенствованием этого процесса в высших слоях. А ведь вся социальная система, как мы уже заметили, нуждает¬ ся в согласии и гармонии. Когда армия устремляется к победе, гренадеры ускоряют шаг, чтобы освободить место центральным отрядам и обеспечить всем осталь¬ ным простор для действий. Если весь удар будет направ¬ лен из тыла, неизбежно возникнет суматоха. В восточных языках таятся сокровища, о которых мы лишь начинаем подозревать. Те из наших современников, кто только сейчас берутся за их изучение, вступают на этот путь слишком поздно; они потратили свою раннюю юность на занятия литературой, лишенной будущего и горизонтов. Дело не только за тем, чтобы горстка ученых углубилась в столь новые для нас премудрости санскри¬ та; нужно, чтобы провозвестники наступающей эры су¬ мели поделиться своими знаниями с молодым поколе¬ 89
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА нием; ибо человек знает в совершенстве лишь то, чему способен научить других: воистину, на каждом шагу мы сталкиваемся с общественным чувством и потребностью в нем. Еще невозможно оценить все открытия, которые принесут нам языки, бывшие изначально не столько ото¬ бражением предметов внешнего мира или выражением материальных потребностей, сколько проявлением нрав¬ ственности и ума. Невозможно даже предугадать, что поведают нам языки, одни из которых рассчитаны на слух, а другие — на зрение. Пусть дух человеческий по¬ лучит возможность созерцать и величественную космого¬ нию Моисея и возвышенную метафизику индийских гим- нософистов. Религия, как мы уже сказали, будет по-прежнему оплодотворять слово; и изучение языков, которые, подоб¬ но укрытому от взоров ковчегу, таят в себе первые пре¬ дания рода человеческого, будет поддерживать этот вид духовной деятельности, эту преемственность традиций. Сегодня уже невозможно сомневаться в родстве запад¬ ных языков с восточными, но нам мало узнать о благо¬ творной роли Нила: необходимо, насколько возможно, подняться к его таинственным и загадочным истокам. Итак, у поэзии должна появиться новая точка отсче¬ та. Французский язык, в отличие от всех остальных чуж¬ дый по происхождению говорящему на нем народу, ожи¬ дал, быть может, современной эпохи, эпохи, когда, за¬ литый ярким светом, он сможет даровать человеку не только возвышенную и прозорливую метафизику, но и поэзию разума и чувства. Поэзия, по-прежнему посвящая себя прославлению власти Господней, должна обращать больше внимания на человеческие привязанности и, глав¬ ное, на нравственную свободу, ибо, как мы намереваем¬ ся показать ниже, фатализм вскоре утратит свою власть также и над царством воображения39, а одно это во мно¬ гом меняет все основы поэзии. Человек вечно пребудет неисчерпаемым кладезем: можно глубже познать приро¬ ду, но чувства человека всегда будут огромны и безгра¬ ничны. Высокомерные музы Греции снисходили лишь к горестям царей, к невзгодам героев. Равенство востор¬ жествует, в свою очередь, и во владениях поэзии и ис¬ кусства. Мы прольем слезы и над слезами безвестного человека: ведь Библия и Евангелие уже научили нас сострадать всем людям. 90
П. С. БАЛЛАНШ. ОПЫТ ОБ ОБЩЕСТВЕННЫХ УСТАНОВЛЕНИЯХ. Немцы подали нам пример поэтических сочинений, повествующих о частных судьбах. Таковы «Герман и До¬ ротея» Гете и «ГІартенеида» г-на Баггезена. Г-н де Шато¬ бриан избрал главными героями образцовой эпопеи двух безвестных людей, но он еще не окончательно освобо¬ дился от старого классического предрассудка, ибо Евдор происходит из рода Филопемена, а Цимодоцея — из рода Гомера. Пример, поданный славным автором «Мучени¬ ков», который сделал частного человека героем эпопеи,— литературное событие огромного значения. «Шотланд¬ ские пуритане», созданные на основе тех же принципов,— образцовый исторический роман40. Г-н де Шатобриан и сочинитель «Пуритан», каждый на своем поприще, по¬ шли по новому пути. Я упоминаю этих авторов вместе, ибо у них много общего, но они для меня не равны, ибо г-н де Шатобриан возвысился до благороднейшего из жанров — эпопеи, и я не собираюсь оспаривать у его прекрасного творения титул эпической поэмы. Большая часть моих замечаний относится не только к литературе, но и к изящным искусствам, ибо они также принадлежат к области поэзии. Гений живописи пришел на смену гению скульптуры41. Пристрастие к обнажен¬ ному телу, неизменно чуждое приличиям нового времени, совершенно особенным образом воздействует на вдохно¬ вение, и эти классические традиции ввели нас в за¬ блуждение в отношении искусств. Мы отреклись от на¬ ших нравов и забыли наш климат; мы хотели во что бы то ни стало перенестись на берега Илисса 42 и под небеса Греции. Обнаженная натура уместна лишь в мифологи¬ ческих сюжетах: вы видите сверхчеловеческие существа, сохраняющие полное сходство с человеком, но человеком идеализированным и обожествленным. Откажитесь от обожествления — и вам придется отказаться от обнажен¬ ной натуры. Художники, считавшие возможным прибегать к ней, впадали в странное заблуждение, ибо полотно, в отличие от мрамора с его неподвижностью и отсутствием цвета, не скрадывает наготу. В живописи идеал должен воплощаться в благородном человеческом лице, и только в нем. Надо признать, что с искусством скульптуры одеж¬ ды сочетаются плохо; кроме того, искусство это носит мо¬ нументальный и общественный характер: памятники воз¬ двигают героям, великим людям; но если вы не хотите обожествлять человека, забудьте об обнаженной натуре. 91
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Искусство живописи более терпимо к деталям частной жизни: в нем меньше идеального, ибо оно лишено непо¬ движности того рода, что выдает существо, возвысив¬ шееся над страстями человеческими; поэтому оно лучше отвечает потребностям всех слоев общества. Романтический гений и гений живописи — братья, пришедшие на смену гению скульптуры и классическому гению, старинным монархам, к священному праху кото¬ рых мы относимся с привычным почтением, хотя уже презрели их законы. Долгое время подчинение классиче¬ скому игу осуществлялось без принуждения и, следова¬ тельно, нисколько не стесняло свободу. Ныне дух чело¬ веческий, по-прежнему независимый, восстает против этой добровольной покорности, удел которой — выродить¬ ся в раболепное подражание. Одним словом, классический гений исчерпал себя, как и все прочие традиции. Он обогатил царство воображе¬ ния всеми идеями и чувствами, какими должен был обо¬ гатить. Миссия его выполнена. Но перед тем как перейти к другой теме, я не могу не отметить, сколь пристального внимания заслуживают последние труды г-на Рейнуара. Своего рода забвение, которому мы до сих пор предавали памятники нашего романского языка, связано, как я уже не раз замечал на этих страницах, с непостижимым и прискорбным пре¬ зрением к нашему прошлому. Хотя уже безусловно слиш¬ ком поздно извлекать из подобных изысканий ту пользу, какую мы могли бы извлечь из них в другое время, все же заполнение значительного пробела в истории литера¬ туры средних веков не будет единственной заслугой этих изысканий; они послужат также выявлению связей меж¬ ду различными языковыми традициями. Почтенный г-н д’Аженкур посвятил свою долгую жизнь заполнению подобного пробела в истории изящ¬ ных искусств, и его труды возымеют то же действие. Г-н Катремер де Кенси уже раздвинул перед нами го¬ ризонты искусства, причем искусства древних43. Мыс¬ ленной реконструкцией Фидиева Юпитера Олимпийско¬ го44 он в определенном смысле перешагивает пропасть, .разделяющую гений скульптуры и гений живописи,— следствие того, что прервалась связующая их традиция. В нашу эпоху наука должна помогать инстинкту и направлять его. Нам нужно вернуться к истокам и со¬ 92
П. С. БАЛЛАНШ. ОПЫТ ОБ ОБЩЕСТВЕННЫХ УСТАНОВЛЕНИЯХ брать материалы для заполнения пробелов в летописи духа человеческого. Не будем говорить ни что все кончено, ни что мы обя¬ заны возвратиться на путь подражания классическим образцам, как мы его понимали до сих пор. Феникс, сго¬ ревший в таинственном пламени, возродится из своего нетленного пепла45. Искусство должно остаться достойным украшением общества.
ФРАНСУА РЕНЕ ДЕ ШАТОБРИАН ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПОЭТИКА ХРИСТИАНСТВА Книга первая ОБЩИЙ ВЗГЛЯД НА ХРИСТИАНСКИЕ ЭПОПЕИ Глава вторая Общий взгляд на поэмы, или Христианское чудесное сменяет мифологию.— Данте.— «Освобожденный Иерусалим> Сначала изложим несколько основных принципов. Во всякой эпопее первое и самое важное место долж¬ ны занимать люди и их страсти К Поэтому любая поэма, где религия оказывается глав¬ ным, а не второстепенным предметом повествования, где чудесное составляет содержание картины, а не ее фон, изначально порочна2. Если бы Гомер и Вергилий сосредоточили действие своих поэм на Олимпе, то поэмы их с трудом можно было бы дочитать до конца. Поэтому несправедливо обвинять христианскую религию в том, что поэмы, главные герои которых — существа сверхъестественные, растянуты; рас¬ тянутость эта проистекает из порочности самой компо¬ зиции. Развивая эту мысль, мы увидим, что чем стара¬ тельнее поэт, создающий эпопею, придерживается золо¬ той середины между божественным и человеческим, тем лучше он овладевает умением, говоря словами Депрео, развлекая, поучать,— умением, необходимым поэту в первую очередь3. 94
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИП ХРИСТИАНСТВА Если пренебречь несколькими поэмами, написанными на народной латыни4, первой эпической поэмой следует считать «Божественную комедию» Данте. Своими красо¬ тами это причудливое произведение почти полностью обя¬ зано христианской религии; недостатки его — следствия эпохи и дурного вкуса автора5. В изображении трога¬ тельного и ужасного Данте, быть может, не уступает са¬ мым великим поэтам. Подробнее мы поговорим об этом позже. В истории нового времени есть всего два предмета, достойных эпической поэмы,— крестовые походы и от¬ крытие Нового Света; Мальфилатр намеревался воспеть второй из них; музы до сих пор оплакивают безвремен¬ ную кончину юного поэта, не успевшего исполнить наме¬ ченного. Однако у этого сюжета есть недостаток — он чужд душе француза. А ведь не подлежит сомнению, что нужно либо черпать сюжеты в древности, либо, если вы¬ бор пал на новую историю, воспевать собственную нацию. Крестовые походы вызывают в памяти «Освобожден¬ ный Иерусалим»: поэма эта превосходна по своей ком¬ позиции. Она учиг, как сочетать предметы изображения, не смешивая их между собою: мастерство, с которым Тассо переносит вас с поля битвы к любовной сцене, от любовной сцены на совет, с крестного хода в волшебный замок, из волшебного замка в военный лагерь, от штур¬ ма в грот отшельника, из шума осажденного города в ти¬ шину пастушеской хижины,— мастерство это достойна восхищения. Характеры нарисованы не менее искусно: жестокость Арганта противопоставлена великодушию Танкреда, величие Сулеймана — блеску Ринальда, муд¬ рость Готфрида — хитрости Аладина; даже отшельник Петр, как заметил Вольтер, составляет прекрасную про¬ тивоположность волшебнику Йемену. Что же касается женщин, то Армида воплощает кокетство, Эрминия — чувствительность, Клоринда — равнодушие6. Если бы Тассо изобразил еще и мать, круг женских характеров был бы исчерпан. Быть может, причину этого упущения следует искать в природе таланта Тассо, в котором было более волшебства, чем правды, и более блеска, чем неж¬ ности. Гомер кажется одаренным всеобъемлющим гением, Вергилий — чувством, а Тассо — воображением. Никто не стал бы сомневаться, какое место присудить итальян¬ 95
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА скому поэту, будь его грезы столь же трогательны, что и вздохи Мантуанского лебедя. Но Тассо редко удаются описания чувств; а поскольку движения души есть самое прекрасное в человеке, то он неизбежно уступает Верги¬ лию7. Разумеется, «Иерусалим» — изысканное поэтическое творение; в нем отразились нежный возраст, любовь и неудачи великого и несчастного человека, в юные годы создавшего этот шедевр; однако чувствуется, что поэт еще не созрел, чтобы исполнить высокое предназначение и стать автором эпопеи. Октава Тассо почти никогда не полна; стих, его недостаточно отделан и не может срав¬ ниться со стихом Вергилия, многократно закаленным в горниле муз. Нужно заметить также, что мысли Тассо не столь высокого рода, как мысли латинского поэта. Сочинения древних авторов отличает от сочинений авто¬ ров нового времени их врожденное благородство. У нас редкие ослепительные мысли окружены множеством ба¬ нальностей, у них же все мысли равно прекрасны и ка¬ жутся связанными узами родства: это группа детей Нио- беи, обнаженных, скромных, целомудренных, стыдливых, держащихся за руки с кроткой улыбкой и не имеющих иных украшений, кроме венка на голове. «Иерусалим», во всяком случае, доказывает, что мож¬ но создать превосходное произведение на христианский сюжет. Что же было бы, осмелься Тассо прибегнуть к христианскому чудесному во всем его величии? Но ему не хватило смелости. Из робости он изобразил в своей поэме жалкого колдуна, лишь вскользь упомянув о та¬ ких благодатных для эпопеи предметах, как гроб Госпо¬ день и Святая Земля. Та же робость послужила причиной неудачи в описании Небес. Его Ад во многом грешит дурным вкусом. Добавим, что он почти не обращался и к магометанству, между тем как обряды его мало извест¬ ны европейцам и потому вдвойне любопытны8. Наконец, он мог бы бросить взгляд на древнюю Азию, на столь прославленный Египет, на великий Вавилон, на гордый Тир9, на времена Соломона и Исайи. Удивительно, что муза его, ступив на землю Израиля, забыла об арфе Да¬ вида. Разве на холме Ливанском более не слышны го¬ лоса пророков? Разве тени их не являются порой под сенью кедров и сосен? Разве ангелы уже не поют на Гол¬ гофе и умолк поток Кедрон? Досадно, что Тассо ни еди¬ 96
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА ным словом не упомянул о патриархах: колыбель мира, будь она изображена на страницах «Иерусалима», произ¬ вела бы весьма сильное впечатление. Глава третья «Потерянный рай» «Потерянный рай» Мильтона, так же, как и «Ад» Данте, страдает недостатком, о котором мы уже гово¬ рили: чудесное здесь — предмет, а не движущая сила по¬ вествования; но в этой поэме мы находим красоты выс¬ шего порядка, проистекающие из самых основ нашей религии. Поэма открывается изображением ада; однако это начало не погрешает против Аристотелева правила про¬ стоты ,0. Столь удивительное здание нуждается в достой¬ ном портике, дабы раз и навсегда ввести читателя в не¬ изведанный мир. Мильтон — первый поэт, у которого, в противовес об¬ щепринятому правилу, эпопея завершается несчастьем главного героя. Осмелимся заметить, что печальный ко¬ нец поэмы гораздо более трогателен и значителен, неже¬ ли счастливый исход11; несчастье — удел человеческий. Есть даже основания полагать, Что развязка «Илиады» трагична. Хотя сын Пелея и добивается исполнения своих желаний, финал поэмы все же оставляет ощущение глу¬ бокой грусти*: не успели мы увидеть похороны Патрок- ла, как перед нами предстают Приам, выкупающий тело Гектора, Гекуба и Андромаха, предающиеся скорби, а впереди уже грядут смерть Ахилла и гибель Трои. Колыбель Рима — тема, без сомнения, великая, и Вер¬ гилий поступил мудро, избрав ее. Но что же сказать тог¬ • Это ощущение связано, быть может, с тем, что читатель испытывает со¬ чувствие к Гектору. Гектор в той же степени главный герой поэмы, что н Ахилл; » го недостаток «Илиады». Несомненно троянцы против воли поэта пробуждают симпатии читателей. Не случайно все драматические сцены происходят в стенах Илиона. Старый правитель, виновный лишь в чрезмерной любви к запятнавше¬ му себя сыну, благородный Гектор, знающий о преступлении брата, однако защи¬ щающий его; Андромаха, Астианакс, Гекуба — все они трогают душу, между тем как в лагере греков царят лишь скупость, коварство и жестокость; кроме того, современный читатель, сам того не сознавая, оказывается во власти воспомина« ний об «Энеиде» и невольно становится на сторону героев, воспетых Вергилием **· 4 Jfc 3779 97
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА да о поэте, рисующем катастрофу, жертвами которой яв¬ ляемся мы сами, о поэте, показывающем нам не основа¬ теля того или иного общества, но отца рода человече¬ ского? Мильтон не повествует нам ни о битвах, ни о похо¬ ронах, ни о военных лагерях, ни об осажденных городах; он открывает нам первые мысли Господа, сотворившего мир, и первые мысли человека, только что вышедшего из рук Создателя. Что может быть величественнее и трогательнее этих первых движений человеческого сердца? Адам пробуж¬ дается к жизни; глаза его открываются: он не знает, от¬ куда он явился. Он видит небеса; стремясь к их своду, он встает на ноги и возводит очи горе. Он ощупывает свои члены; бежит, останавливается; хочет заговорить и — говорит. Он называет все, что видит, он восклицает: «О ты, солнце, и вы, деревья, леса, холмы, долины, тва¬ ри!»— и имена, которые он нм нарекает,— это истинные имена. Но что говорит Адам солнцу, деревьям? «Солнце, деревья,— говорит он,— знаете ли вы имя того, кто соз¬ дал меня?» 13 Итак, первое чувство, испытанное челове¬ ком,— вера в существование Высшего Начала; первая потребность, которую он обнаруживает,— потребность в Боге! Как величествен здесь Мильтон! но возвысился ли бы поэт до этих мыслей, не будь он преисполнен истин¬ ной веры? Адаму является Бог; Творец говорит с творением; они беседуют об одиночестве. Опустим ход их рассуждений. «Одиноким Человеку быть//Нехорошо». Адам засыпает; Бог извлекает из груди нашего прародителя новое су¬ щество и представляет ему, когда тот пробуждается: «Дышала волшебством //Ее походка; небеса в очах //Си¬ яли; благородства и любви//Движенье было каждое полно. ...Имя ей — жена,/I От мужа взятая; вот почему// Он мать свою забудет и отца»14. Горе тому, кто не чув¬ ствует, что сам Бог продиктовал поэту эти слова! Мильтон продолжает воспевать величие человеческой природы, возвышенность основ христианства. В изобра¬ жении грехопадения проявляется весь характер женщи¬ ны. Ева — жертва самолюбия: она убеждена, что у нее достанет сил устоять против любого искушения; она про¬ сит Адама отпустить ее одну к цветнику. Это прелестное создание, именно по слабости своей считающее себя не¬ победимым, не знает, что достаточно одного слова, чтобы ее
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЯ ХРИСТИАНСТВА покорить его. Женщина в Писании всегда предстает ра¬ бой своей суетности. Дабы устрашить дев Иерусалима, Исайя говорит им: «Вы лишитесь ваших серег, и колец, и браслетов, и покрывал»15. Женщины не изменились и по сей день. Многие из них во время Революции не раз доказывали свой героизм; как скоро, однако, пала их добродетель, соблазненная балами, украшениями, празд¬ нествами. Такова одна из таинственных истин, скрытых в Писании: осудив женщину рожать в муках, Бог даро* вал ей великую силу, чтобы претерпевать боль, но в на¬ казание за ее проступок сделал ее падкой на наслажде¬ ния. Поэтому Мильтон называет женщину fair defect of nature — «прекрасным изъяном природы»16. Мильтоново описание грехопадения наших прароди¬ телей заслуживает внимания. У заурядного писателя мир непременно перевернулся бы в тот миг, когда Ева под¬ носит к губам роковой плод; Мильтон ограничился тем, что заставил землю, только что породившую смерть, из¬ дать стон: мы тем более поражены, чем менее это пора¬ зительно. Сколько грядущих бедствий скрыто в этом по¬ кое природыі Тертуллиан открыл нам, почему, несмотря на преступления людей, мир пребывает неколебим; при¬ чина тому — ТЕРПЕНИЕ Господа. Когда праматерь рода человеческого предлагает сво¬ ему супругу плод древа познания, наш праотец не посы¬ пает главу пеплом, не рвет на себе волосы, не издает воплей. Его охватывает ужас; он молчит, словно окаме¬ нев, и не сводит с Евы глаз. Он сознает тяжесть греха: если он ослушается Господа, то станет смертен; если же не нарушит закона, то сохранит бессмертие, но лишится своей подруги, которой отныне уготована могила. Он мо¬ жет отвергнуть плод — но сможет ли он жить без Евы? Сомнения длятся недолго: весь мир принесен в жертву любви. Вместо того, чтобы осыпать свою подругу упрека¬ ми, Адам утешает ее и принимает из ее рук роковое яб¬ локо. Преступление совершено, однако природа и теперь безмолвствует; лишь в сердце несчастной четы страсти пробуждают первые бури. Адам и Ева засыпают, но они уже утратили ту невин¬ ность, которая дарует сладкие грезы. Очнувшись от бес¬ покойного сна, они чувствуют себя как после тяжкой бес¬ сонницы (as from unrest). Тогда-то им и становится яв¬ ным их грех. «Что мы наделали? — восклицает Адам,— 4* «9
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА почему ты обнажена? Прикроем себя, чтобы никто Hè увидел нас такими». Но одежды не могут скрыть однаж¬ ды замеченной наготы 17. Тем временем весть о грехопадении достигает небес, и святая печаль охватывает ангелов; но that sadness mixt with pity did not alter their bliss, «скорбь, в глубоком состраданье растворясь, блаженство их нарушить не мог¬ ла». Сколько христианского смирения и возвышенной нежности в этих словах! Господь посылает Сына своего свершить суд над виновными: Судия опускается на зем¬ лю; он призывает Адама: «Где ты?-» — говорит он ему. Адам скрывается.— «Господи, я не осмеливаюсь пред¬ стать перед тобой, ибо я наг».— «Откуда известно тебе, что ты наг? Ты осмелился вкусить плод древа позна¬ ния?» Какой диалог! человеческий ум не в силах изобре¬ сти его. Адам исповедуется в своем преступлении. Бог выносит человеку приговор: «В поте твоего лица//Есть будешь хлеб, пока не отойдешь//Обратно в землю, из которой взят,//3ане ты прах и обратишься в прах». Он говорит женщине: «Ты детей рождать в болезни бу¬ дешь» 18. Вот история рода человеческого в нескольких словах. Мы не знаем, потрясен ли читатель так же, как мы; но, по нашему мнению, эта сцена столь необыкновен¬ на и возвышенна, что восхищению недостает слов. Ни один критик не в силах ее объяснить; ничто, созданное человеком, не может с нею сравниться. Сын Божий возвращается на небеса, оставив грешни¬ кам одежды. Тогда начинается знаменитый разговор Ада¬ ма и Евы, относительно которого утверждают, что в основу его Мильтон положил событие собственной жиз¬ ни— примирение с первой женой. Мы уверены, что вели¬ кие писатели запечатлевают в своих творениях собствен¬ ную жизнь, ибо хорошо описать можно только свою душу, наделив ею другого человека; гений черпает вдохновение в воспоминаниях 19. Ночью Адам в одиночестве удаляется под сень де¬ ревьев; даже воздух стал другим; от земли поднимаются холодные испарения, небо заволокли тучи, полыхают деревья, в которые попала молния; звери убегают, зави¬ дев человека; волк преследует ягненка, ястреб набрасы¬ вается на голубку; Адам предается отчаянию, он жаждет возвратиться в лоно земли. Но его охватывает сомнение... Что если в нем есть нечто, не подвластное смерти? что 100
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН» ГЕНИЯ ХРИСТИАНСТВА если жизнь, вдохнутая в него Господом, не может пре¬ кратиться? что если смерть не принесет ему избавле¬ ния? что если он осужден на вечные муки?20 Философия не вправе требовать красот более возвышенных, испол¬ ненных большего значения. Не только у поэтов антично- сти, но даже у моралистов мы не найдем столь величест¬ венных поводов для отчаяния. Ева услышала стоны супруга, она устремляется к нему; Адам отталкивает ее; Ева бросается к его ногам, орошает их слезами. Адам тронут, он утешает прама¬ терь рода человеческого. Дабы избавить потомство от вечных мук, Ева предлагает ему жить целомудренно или предать себя смерти. Это чисто женское проявление от¬ чаяния, столь же чрезмерное, сколь и благородное, по¬ трясает нашего прародителя. Что ответит он своей су^ пруге? «Ева, надежда, которую ты возлагаешь на могилу, и твое презрение к смерти доказывают мне, что в тебе есть нечто, не подвластное тлению»21. Несчастная чета решает обратиться к Богу и вверить себя вечному милосердию22. Адам и Ева падают ниц и смиренно обращают сердце и глас к тому, кто дарует прощение. Их мольбы достигают небесного престола, и Сын Божий представляет их своему Отцу. Справедливое восхищение вызывают в «Илиаде» Хромые Просьбы, сле¬ дующие за Обидой, дабы искупить содеянное зло23. Однако Мильтон на равных вступает здесь в соперничест¬ во с греческим поэтом: первые стоны раскаяния, вслед за которыми устремятся вскоре все вздохи мира; сми¬ ренные обеты, возносящиеся к Святейшему из святых вместе с дымом ладана; рыдания, на которые Предвеч¬ ному указует Искупитель рода человеческого; слезы, радующие небесных духов и трогающие самого Господа (столь могущественна первая молитва кающегося греш¬ ника!),— все эти красоты столь нравственны, столь тор¬ жественны, столь трогательны, что, быть может, их не затмить даже Просьбам певца Илиона. Всевышний уступает мольбам и дарует человеку ко¬ нечное спасение24. Мильтон с большим искусством вос¬ пользовался этой первой из тайн Писания; он постоянно напоминает об истории Бога, который от сотворения мира обрек себя на смерть, чтобы вырвать у смерти человека. Падение Адама становится трагичнее и больше впечат¬ ляет оттого, что сулит страдания Сыну Божию. 101
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Помимо этих красот, составляющих самую основу «Потерянного рая», в поэме есть много прекрасных под¬ робностей, перечисление которых заняло бы слишком много времени. Одно из главных достоинств Мильтона — в выразительности его слога. Все помнят «зримую тьму»25, «восхищенное молчание»26 и т. д. Когда эти смелые образы, подобно диссонансам в музыке, оправ¬ данны, они поражают своим блеском; однако истинный гений не станет злоупотреблять ими; погоня за такими образами оборачивается игрой словами, пагубной для языка и вкуса. Заметим также, что певец Эдема, следуя примеру пев¬ ца Авзонии27, обрел своеобразие, усвоив завоевания дру¬ гих писателей: своеобразен не тот, кто никому не подра¬ жает, но тот, кому никто не в силах подражать. Лучше всех этим искусством заимствовать красоты иного времени и приспосабливать их к нравам своей эпохи владел мантуанский поэт. Вспомните, например, как он вложил в уста матери Эвриала плач Андромахи о погибшем Гекторе. Гомер в этом отрывке, пожалуй, более непосредствен, чем Вергилий, который, впрочем, почерпнул у Гомера все наиболее впечатляющие подроб¬ ности: рукоделие, выпадающее из рук Андромахи, ее об¬ морок и т. д.28 (у Гомера есть и то, что отсутствует в «Энеиде»: простоволосая Андромаха, в предчувствии не¬ счастья вглядывающаяся в даль с крепостной стены)29. Но зато в эпизоде с Эвриалом больше трогательности и нежности. Любящая мать, единственная из всех троянок пожелавшая разделить судьбу сына, одежды, которые она ткала, теша свою материнскую любовь и пытаясь скрасить жизнь на чужбине, старость и одиночество, и которые стали ненужными, ибо с крепостного вала уже смотрит голова убитого юноши, и, наконец, femineo ululatu30 — все это создания души Вергилия, и ничьей иной. Плач Андромахи31 более долог и оттого произво¬ дит не столь сильное впечатление; плач матери Эвриа¬ ла 32 более краток и всем своим грузом обрушивается на душу. Это доказывает, что уже между эпохой Вергилия и эпохой Гомера существовало большое различие и что в эпоху первого из этих поэтов все искусства, и даже искусство любить, сделались более совершенными. 1102
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЯ ХРИСТИАНСТВА Глава четвертая О некоторых французских и иностранных поэмах Даже если бы христианство дало поэзии только «По¬ терянный рай», даже если бы его духом не были проник¬ нуты ни «Освобожденный Иерусалим», ни «Полиевкт», ни «Эсфирь», ни «Аталия», ни «Заира», ни «Альзира»33, уже и тогда можно было бы утверждать, что оно благо¬ приятствует музам. Прежде чем перейти от «Потерянного рая» к «Генриаде», скажем несколько слов о некоторых французских и иностранных поэмах. Замечательные отрывки из «Людовика Святого» отца Лемуана столь часто приводились в пример, что мы не станем повторять их здесь. Поэма эта не отделанна, од¬ нако в ней встречаются такие прекрасные строки, каких не найти и в «Иерусалиме». Мрачное воображение ее автора в одно мгновение переносит нас в Египет — землю воспоминаний и гробниц, пережившую фараонов, Пто¬ лемеев, христианских отшельников и султанов-языч- ников. О «Девственнице» Шаплена, «Моисее спасенном» Сент-Амана и «Давиде» Кора ныне помнят лишь благо¬ даря Буало34. Однако из чтения этих поэм можно из¬ влечь некоторую пользу; в особенности заслуживает вни¬ мания «Давид». Пророк Самуил рассказывает Давиду историю царей Израильских: Узнай же,— рек святой,— что властелина злого Могучий царь царей всегда карал сурово: Навек запомнят все, как Божий гнев постиг Недавно правивших Израилем владык. Так, Илий, скинии священник богоданный, Для прорицания и для суда избранный, Отечество бы спас по ревности своей, Когда б не породил негодных сыновей. Но возгремел Господь на нечестивцев тех, Надменных сыновей, столь возлюбивших грех, И повелел Господь посланнику святому Вещать погибель им и Илиеву дому. О небо! Приговор ужасный услыхав, Узнал священник, сколь он пред тобой неправ, Я видел, как страдал и сокрушался Илий, Потоки слез его мое чело кропили 103
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Эти строки замечательны тем, что весьма хороши именно как стихи. Финал их достоин великого поэта. История Руфи, рассказанная в пещере, где похороне¬ ны древние патриархи, отмечена простотой. Понстине, супруг с супругой был сравним И чистою душой и жребием благим. Наконец, иногда Кора удаются описательные стихи. Выразителен образ солнца: Сколь убывал, всходя, блиставший солнца шар, Столь возрастал его невыносимый жар. Сент-Аман, которого Буало назвал небесталанным, что в устах автора «Поэтического искусства» звучало по¬ чти как похвала36, тем не менее уступает Кора. Компо¬ зиция «Моисея спасенного» рыхла, стих его слаб и про¬ заичен, стиль грешит обилием антитез и дурным вкусом. Однако в поэме есть несколько мест, проникнутых иск¬ ренним чувством; по всей вероятности, это и смягчило создателя «Поэтического искусства». Было бы бесполезно останавливаться на «Араукане» с ее тремя частями и тридцатью пятью песнями основного текста, не считая дополнительных песен «Дона Диего де Сантистеван Охозио»37. Будучи начисто лишено хри- стианского чудесного, произведение это есть лишь исто¬ рическое повествование о событиях, происшедших неко¬ гда в горах Чили. Самое интересное в поэме то, что Эрсилья, воин и поэт, изобразил в ней себя. «Араукана» написана октавами, подобно «Роланду» и «Иерусалиму». Итальянская литература в то время задавала тон многим европейским литературам. Эрсилья в Испании и Спенсер в Англии писали октавами и подражали Ариосто во всем вплоть до вступления в поэму. Эрсилья пишет: No las damas, amor, no gentilezas, De cavalieros canto enamorados. Ni las muestras, regalos y ternezas De amorosos afectos y cuydados: Mas el valor, los hechos, fas proezas De aquellos Espanoles esforçados, Que a la cerviz de Araiico no domada Pusieron duro yugo pôr la espada **. Прекрасен для эпопеи и сюжет «Лусиад»39. Трудно понять, почему такой гений, как Камоэнс, столь немного 104
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН*-· ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА извлек из него. Но в конце концов нельзя забывать, что этот эпический поэт был первым поэтом нового времени«, что он жил в варварский век, что у него встречаются стихи трогательные *, а подчас и величественные и что, наконец, он был несчастнейшим из смертных41. Мысль, что хорошие произведения могут быть созданы лишь че¬ ловеком несчастным,— софизм, порожденный нашим жестоким веком; неверно, что можно хорошо писать, страдая42. Те, кто посвящают себя служению муз, более ранимы, чем люди обыкновенные; мощный гений скоро разрушает тело, в которое он заключен; судьба великих душ подобна судьбе великих рек — они подмывают свои берега. Смешение в поэме Камоэнса христианства с языче¬ ской мифологией избавляет нас от необходимости гово¬ рить о чудесном в ней. Ошибка Клопштока заключалась в том, что он сделал чудесное предметом своей поэмы. Его главный герой — Бог; такой герой не может пробудить трагического со¬ страдания. Однако в «Мессиаде» есть несколько пре¬ красных мест* Эпизод с двумя влюбленными, воскрешен¬ ными Христом43, исполнен прелести, которой лишены языческие мифы. У древних мы не встретим героев, вы¬ рванных из рук смерти, если не считать Алкесты, Иппо¬ лита и Эра из Памфилии **. Чудесное в «Мессиаде» многообразно и величествен^ но. Планеты, населенные сверхъестественными существа¬ ми, сонм ангелов, духи тьмы, еще не родившиеся или уже завершившие свое земное существование души погру¬ жают нас в бесконечность. Характер Абадонны, кающе¬ гося ангела,—счастливое изобретение. Клопштоку при¬ * Мы м здесь не можем согласиться с критиками; по нашему мнению, эпн- вод с Инес исполнен чистоты и трогательности, но далеко не столь замечателен, как утверждают иные из них 40. ** В 10-й книге «Государства» Платона. Так было сказано в первом издании «Гения христианства». За это время г-н Буассонад, один из лучших наших филоло« >©в, столь же образованный, сколь и учтивый, прислал мне заметки о людях язы¬ ческой древности, воскрешенных волею богов или искусством Асклепия: «Аскле~ ний, ожививший Ипполита, совершил и другие чудеса. Аполлодор (Библ., 111» 10, 3), опираясь на свидетельства разных азторов, говорит, что Асклепий возвра¬ тил к жизни Капанся, Ликурга, Тиндарея, Гименея, Главка. Автор схолий к «Ал* нсстиде» Еврипида приводит слова Телезарха о попытке Асклепия воскресить Ориона». 105
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА надлежит также честь создания дотоле неизвестных ми¬ стических серафимов. Гесснерова «Смерть Авеля» — творение, исполненное трогательного величия. К сожалению, ему присуща та идиллическая слащавость, без которой немцы не могут обойтись, заимствуя сюжеты из Священного писания. Их поэмы нарушают один из самых важных законов эпопеи — правдоподобие нравов — и превращают цар¬ ственных пастырей Востока в простодушных пастухов Аркадии. Что же до автора поэмы «Ной»44, он не смог совла¬ дать с богатством избранного сюжета. Меж тем для че¬ ловека, одаренного могучим воображением, описание допотопного мира явилось бы славным поприщем. Не пришлось бы даже самому изобретать все чудеса: бога¬ тую жатву можно было бы собрать, перелистав «Кри¬ тия»45, хронику Евсевия, несколько трактатов Лукиана и Плутарха. Скалигер приводит отрывок из ГІолигисто- ра, где речь идет о неких табличках, написанных еще до потопа и хранившихся в Сиппаре46,— очевидно, том же самом, что и Сипфара Птолемея *. Музы говорят на всех языках и понимают все наречия; чего только не почерп¬ нули бы они из этих табличек! Глава пятая «Г енриада» Если мудрый замысел, живое и стремительное повест¬ вование, прекрасные стихи, отточенный стиль, хороший вкус, лишенный погрешностей слог — это все, что нужно для эпопеи, то «Генриада» — творение совершенное; од¬ нако этих качеств недостаточно: необходимо еще, чтобы в поэме шла речь о событиях героических и сверхъестест¬ венных. Но разве мог Вольтер, чьи усилия были постоян¬ но направлены на уничтожение христианского чудесного, счастливо использовать его в своем творчестве? И все же * Если только не возводить слово «Сип пар» к древнееврейскому Sep her — библиотека. Иосиф Флавий в «Иудейских древностях» говорит о двух столпах» одном из кирпича, другом из камня, на которых сыновьи Сифа запечатлели сумму познаний человеческих, дабы они не погибли во время потопа, предсказанного Адамом. Эти столпы простояли еще много лет после смерти Ноя *г. 106
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА самыми поразительными эпизодами своей поэмы, равно как и самыми прекрасными сценами своих трагедий, ав¬ тор «Генриады» обязан той религии, против которой бо¬ ролся,— так велико могущество христианских идей. Философия умеренности, бесстрастная и строгая мо¬ раль приличествуют музе истории; но эпопее этот дух суровости не пристал. Когда Вольтер в начале поэмы восклицает: Святая Истина, сойди с высот небесных] — он, как нам кажется, допускает ошибку. Эпическая по¬ эзия На мифе зиждется и вымыслом живет Тассо, писавший поэму на христианский сюжет, создал, вслед за Платоном и Лукрецием *, чарующие строки: Sai, che la corre il mondo, ove più versi Di sue dolcezze il lusinghier Parnasso, etc50. «Без лжи нет и поэзии»51,— сказал Плутарх**. Неужели в лесах полуварварской Франции нельзя было найти какой-нибудь старинный замок с галереями, подземельями, увитыми плющом башнями — замок, с ко¬ торым связано множество чудесных легенд? Неужели чащи лесов и лощины не скрывали какой-нибудь готиче¬ ский храм? Неужели в горах Наварры ни один друид не пел под сенью священного дуба, на берегу потока, под завывания бури о старинной Галлии и не оплакивал мо¬ гил ее героев? Я уверен, что при Франциске I какой-ни¬ будь рыцарь тосковал в своем замке по турнирам былых времен и той эпохе, когда Франция шла войной на нече¬ стивых и неверных. Какими сюжетами богата история нидерландской революции53, происходившей одновремен¬ но с заговором Лиги54 и, так сказать, родственной ей! Голландцы завоевывали Индию, а Филипп получал пер¬ • «Подобно врачу, который, чтобы спасти больного, подмешивает к прият¬ ным напиткам лекарства, могущие вылечить его, а в ту пищу, которая ему вредна, бросает, напротив, горькие вещества...»4·. ** Если нам возразят, что Тассо тоже призывал Истину **, мы ответим, что он делал это не так, как Вольтер. Истина Тассо — муза, ангел, нечто неопреде¬ ленное, безымянное, христианский дух, а не олицетворенная Истина из «Ген- риады». 107
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА вые сокровища из Перу; даже Колиньи послал экспеди¬ цию в Каролину55; героем трогательнейшего эпизода «Генриады» мог стать и шевалье де Гург: эпопея долж¬ на заключать в себе целый мир. Европа того времени являла взору поэта самые вы¬ разительные контрасты: нация пастухов в Швейцарии со¬ седствовала с нацией торговцев в Англии и нацией ху¬ дожников в Италии; Франция, в свою очередь, пережи¬ вала тогда эпоху, наиболее благоприятную для эпической поэзии, переходную эпоху, когда старые нравы умирают, а новые еще только рождаются; и Вольтер правильно поступил, избрав ее предметом своей эпопеи56. Срок жизни варварства истекал, загоралась заря века Людо¬ вика; Малерб уже пришел, и победные гимны этого ге¬ роя, бывшего и певцом и рыцарем, звали Францию на бойб7. Уже было признано, что характеры в «Генриаде»—^ не более чем портреты58; этот род живописи, первые образцы которого появились в Римской империи в пе¬ риод ее упадка, был, пожалуй, возвеличен сверх меры. Самый превосходный портрет лишен эпичности; он непо¬ движен и бесстрастен. Иные сомневаются также в том, что в «Генриаде» в достаточной мере соблюдено правдоподобие нравов59. Герои поэмы излагают прекрасными стихами основы фи¬ лософии Вольтера; но похожи ли эти герои на воинов XVI века? Позволим себе заметить, что, коль скоро речи сторонников Лиги проникнуты духом вольтеровской эпо¬ хи, то и действовать эти персонажи должны, как люди XVIII века. Вспомним Гомера: он не наводнял «Илиаду» утомительными проповедями60. Что же до чудесного, то оно, если не ошибаюсь, почти полностью отсутствует в «Генриаде». Не будь нам из¬ вестна злополучная доктрина, парализовавшая поэтиче¬ ский гений Вольтера, мы бы не поняли, как смог он предпочесть аллегорические божества христианскому чудесному. Лишь те места его сочинений, где в нем гово¬ рит не философ, а христианин, проникнуты некоторой теплотой: стоило ему обратиться к религии, источнику всякой поэзии, как источник забил ключом. Клятва шестнадцати в подземелье, появление призра¬ ка Гиза, вручающего кинжал Клеману61,— вот эпизоды, почерпнутые в суевериях того невежественного и несчаст- 108
Ф. Р. ДВ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА Horo века, что избран автором эпопеи, и в высшей сте¬ пени отвечающие ее духу. Еще одно заблуждение Вольтера, пожалуй, состоит в том, что он подменил религию философией. Его Предвечный, разумеется, весьма справедливый бог, с одинаковым беспристрастием судящий бонзу и дер¬ виша, иудея и магометанина; но того ли ожидали мы от музы поэта? Разве не надеялись мы, что она подарит нам поэзию и поведает о христианских небесах, песнопениях, Иегове, наконец, о mens divinior62, религии? Отказавшись воспевать священное воинство, армию мучеников и ангелов, Вольтер сам заглушил наиболее звучную струну своей лиры, хотя на этом пути он мог бы покрыть себя славой. Среди наших святых мучениц он нашел бы существа, не уступающие в могуществе антич¬ ным богиням, имена, не менее сладостные, чем имена граций. Как жаль, что он ни словом не упомянул о пас¬ тушках, обращенных в награду за добродетели в добрые божества; о тех святых Женевьевах, что с высот небес¬ ных покровительствуют империи Хлодвига и Карла Ве¬ ликого, вооруженные одним лишь пастушеским посохом! Как, должно быть, отрадно музам видеть, что умнейший и мужественнейший из народов поклоняется Деве про¬ стоты и мира. Кому обязана Галлия своими трубадура¬ ми, своей непосредственностью и склонностью к изящно¬ му, как не пастушеской песне, как не невинности и кра¬ соте своей покровительницы? Здравомыслящие критики заметили, что в Вольтере два человека: один исполнен вкуса, познаний, рассуди¬ тельности; другой грешит прямо противоположными свой¬ ствами63. Мы не станем утверждать, что автор «Генриа- ды» был одарен гением столь же мощным, сколь и гений Расина; однако ум его был, пожалуй, более разносторо- нен, а воображение более гибко. К несчастью, наши дея¬ ния не всегда соответствуют нашим возможностям. Будь Вольтер, подобно автору «Аталии», вдохновлен религией, изучи он, подобно Расину, творения отцов церкви и древ¬ ность; не пожелай он объять все жанры и все темы, в по¬ эме его было бы больше чувства, а проза его приобрела бы благопристойность и значительность, которых ей слишком часто недостает64. Этот великий человек имел несчастье провести свою жизнь в кругу посредственных сочинителей, которые, будучи всегда готовы рукоплескать 109
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА ему, не могли уберечь его от заблуждений. Отрадно пред¬ ставить себе Вольтера попавшим в общество людей, по¬ добных Паскалю, Арно, Николю, Буало, Расину: вот когда ему пришлось бы изменить свою манеру. В Пор- Рояле фернейские шутки и богохульства вызвали бы воз¬ мущение65; там презирали творения, созданные в спеш¬ ке; там трудились на совесть и ни за что на свете не за¬ хотели бы обмануть доверие публики, предлагая ее вни¬ манию поэму, не стоившую ее автору по меньшей мере двенадцатилетнего труда 66. Но самое удивительное, что увлечение учеными занятиями не мешало этим людям исполнять вплоть до мелочей свой долг перед религией, а также проявлять в светской беседе учтивость, достой¬ ную их великого века. Вот школа, которая была необходима Вольтеру. Двой¬ ственный гений, вызывающий одновременно и восхище¬ ние и ненависть, делает его достойным жалости. Он соз¬ дает и разрушает, подает самые противоречивые приме¬ ры и советы: то превозносит до небес век Людовика XIV, то выискивает мелочи, компрометирующие великих лю¬ дей этого века67; то курит фимиам античности, то изде¬ вается над нею; в семидесяти томах он преследует ту, которую называет «гадиной»68, а между тем самые пре¬ красные места его творений вдохновлены именно рели¬ гией. Не успеете вы восхититься его воображением, как блеск ложных рассуждений разрушает очарование, ума¬ ляет душу и суживает кругозор. Во всех своих произве¬ дениях, за исключением нескольких шедевров, он отме¬ чает лишь комическую сторону вещей и нравов и выстав¬ ляет человека в отвратительно смешном свете. Его из¬ менчивость чарует и утомляет; он то вызывает восхище¬ ние, то внушает отвращение; нельзя сказать, каков он на самом деле: можно было бы назвать его безрассудным, не будь он столь мудр, и жестоким, не соверши он столь¬ ких благодеяний. Он постоянно богохульствует, но и у него проглядывает ненависть к софистам. Любовь к искусствам и литературе, ко всему великому была зало¬ жена в нем от природы, и нередко, говоря о римской ку¬ рии, он не мог сдержать восхищения69. Самолюбие за¬ ставляло его в течение всей жизни играть роль, для ко¬ торой он не был создан и которая была недостойна его. Действительно, он не имел ничего общего с господами Дидро, Рейналем и д'Аламбером. Изысканность поведе¬ но
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА ния, прекрасные манеры, любовь к светскому обществу и особенно человеколюбие сделали бы его, по всей ве¬ роятности, одним из главных противников революцион¬ ного правления70. Он был решительным сторонником твердого государственного строя, хотя безотчетно подры¬ вал его основы, нападая на религию. Вернее всего было бы сказать о нем так: его неверие помешало ему достичь той высоты, к какой звали его природные способности, а произведения его, за исключением легкой поэзии, ниже его истинного таланта; этот пример должен навсегда все¬ лить страх во всякого, кто вступает на литературное поприще. Вольтер столько раз оказывался во власти заблуждений, был столь непостоянен в стиле и сужде¬ ниях лишь потому, что был лишен мощного противове¬ са— религии: его пример доказывает, что степенное по¬ ведение и благочестивые мысли угоднее музам, нежели прекрасный гений. Книга вторая ПОЭЗИЯ в ЕЕ ОТНОШЕНИИ К ЛЮДЯМ. ХАРАКТЕРЫ Глава первая Характеры природные Теперь мы перейдем от общего обзора эпопей к под¬ робному рассмотрению их поэтического своеобразия. Прежде чем изучать характеры общественные, например характеры священника или воина, обратимся к характе¬ рам природным, таким, как характеры супруга, отца, ма¬ тери и др., и будем исходить из одного неопровержимого утверждения. Христианство — религия, можно сказать, вдвойне мо¬ гущественная: ее заботят и наша духовная и наша плот¬ ская природа; она сближает тайны Всевышнего и тайны человеческого сердца; открывая истинного Бога, она от¬ крывает истинного человека. Эта религия не может не благоприятствовать описа¬ нию характеров в большей степени, нежели та, что вовсе не стремится проникнуть в тайну страстей. Прекрасней¬ шая часть поэзии — часть драматическая — не находила никакой опоры в политеизме; мифология не заботилась Ш
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА о нравственности *. Ни языческий бог, выезжавший на колеснице, ни жрец, совершавший жертвоприношение, не учили тому, что есть человек, откуда он приходит и куда уходит, каковы его склонности и пороки, что суж¬ дено ему в этом мире и в мире ином. В христианстве, напротив, религия и нравственность едины. Священное писание раскрывает наше происхож¬ дение, объясняет нашу природу; все христианские таин¬ ства говорят нам о нашей судьбе; ради нас принес себя в жертву Сын Божий. В христианстве — от Моисея до Иисуса Христа, от апостолов до поздних отцов церкви — все являет нам внутреннего человека, все стремится рас¬ сеять мрак, которым он окутан: именно христианское уче¬ ние, в отличие от ложных религий, отделявших Творца от творения, навсегда объединило Бога и человека. Таково неоценимое преимущество христианской рели¬ гии; поэтам давно пора признать его, вместо того чтобы упорно чернить эту религию. Ибо она (как мы попытаем¬ ся показать в дальнейшем), не уступая политеизму в изображении чудесного и сверхъестественного, порож¬ дает, кроме того, нравственную драматическую поэзию, каковой политеизм был лишен. Подкрепим эту истину примерами и сопоставлениями, дабы чары божественнейшего из искусств возвратили нас к религии наших отцов. Мы начнем изучение природных характеров с харак¬ теров супругов и противопоставим супружеской любви Адама и Евы супружескую любовь Улисса и Пенелопы2. Никто не сможет обвинить нас в том, что мы умышленно избрали посредственный античный сюжет, дабы оттенить блеск сюжета христианского. Глава вторая Супруги.— Улисс и Пенелопа После того как Улисс убивает женихов, Евриклея спешит разбудить Пенелопу. Поначалу та не верит чуде¬ сам, о которых ей рассказывает кормилица. Однако ...перешедши Двери высокий порог и в палату вступив, Пенелопа Села там против супруга, в сиянье огня, у противной Светлой стены; на другом он конце у колонны, потупив 112
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЯ ХРИСТИАНСТВА Очи, сидел, ожидая, какое разумная скажет Слово супруга, его там своими глазами увидя. Долго в молчанье сидела она; в ней тревожилось сердцеэ. Телемах укоряет мать за холодность; Улисс с улыб¬ кой прощает Пенелопу. Царица все же колеблется и, дабы испытать Улисса, велит приготовить ему ложе за порогом супружеской спальни. Тогда герой восклицает: Кто же из спальни ту вынес кровать?.. ...я, не иной кто, своими руками Сделал ее. На дворе находилася маслина с темной Сению, пышногустая, с большую колонну в объеме; Маслину ту окружил я стенами из тесаных, плотно Сложенных камней; и, свод на стенах утвердивши высокий, Двери двустворные сбил из досок и на петли навесил; После у маслины ветви обсек и поблизости к корню Ствол отрубил топором, а отрубок у корня, отвсюду Острою медью его по снуру обтесав, основаньем Сделал кровати, его пробуравил, и скобелью брусья Выгладил, в раму связал и к отрубку приладил, богато Золотом их, серебром и слоновою костью украсив, и далее4. <...> Эта сцена узнавания — быть может, одно из прекрас¬ нейших творений античного гения. Сидящая в молчании Пенелопа, недвижный Улисс у подножия колонны, покои, освещенные пламенем очага,— это ли не готовое живо¬ писное полотно, в равной мере простое и величественное. Что же приведет к узнаванию? Воспоминание о супруже¬ ском ложе! Описание этой кровати, сделанной руками царя из ствола маслины, древа мира и мудрости, достой¬ ного основания ложа, на котором не возлежал ни один мужчина, кроме Улисса,— еще одно чудо. Страстный по¬ рыв, сопровождающий узнавание супругов; трогательное сравнение вдовы, вновь обретающей утраченного супру¬ га, с потерпевшим кораблекрушение мореплавателем, лицезреющим землю; супружеская чета, направляющая¬ ся при свете факелов в свои покои; любовные утехи, пе¬ ремежающиеся с рассказом о минувших горестях и радостной болью; двойное наслаждение оттого, что на¬ стоящее прекрасно, а все невзгоды — позади; сон, посте¬ пенно смыкающий вежды и уста Улисса, Пенелопа, вни¬ мающая его рассказу,— в этих картинах также видна рука великого мастера; их невозможно переоценить5. Можно было бы предпринять интересное исследова¬ ние: представить, как передал бы тот или иной эпизод из 113
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА произведения древнего автора автор современный. На¬ пример, об описанной выше сцене мы узнали бы, по всей вероятности, не из диалога Улисса и Пенелопы, а из рас¬ сказа самого поэта. Автор не преминул бы уснастить свое повествование философскими размышлениями, яркими стихами, остроумными замечаниями. Вместо этого уто¬ мительного блеска Гомер предлагает вашему взору двух супругов, которые встречаются после двадцатилетней разлуки так спокойно, словно расстались только вчера. В чем же красота изображенного? в истине. В творениях современных авторов, как правило, боль¬ ше учености, утонченности, непринужденности, даже тро¬ гательности, нежели в творениях древних. Но у античных авторов больше простоты, величия, трагичности, широты и, главное, истины®. Вкус их более безупречен, вообра¬ жение более благородно; они заботятся лишь о целом, пренебрегая украшениями: пастух сетует, старец повест¬ вует, герой сражается,— им достаточно этого для целой поэмы, непритязательной и, однако, более насыщенной, чем наши романы, перегруженные событиями и персона¬ жами7. Очевидно, литература шла по тому же пути, что и живопись: палитра современного поэта отличается бес¬ конечным разнообразием цветов и оттенков; древний поэт писал свои картины тремя красками Полигнота. Латинянам, жившим позже греков, но раньше нас, были свойственны обе манеры одновременно: они схожи с гре¬ ками простотою фона, а с нами подробностью описаний8. Быть может, на этой счастливой гармонии двух вкусов и зиждется совершенство Вергилия. Рассмотрим теперь картину любви наших прародите¬ лей: Ева и Адам, изображенные слепым поэтом Альбио¬ на, составят достойную параллель Улиссу и Пенелопе, воспетым слепым сыном Смирны. Глава третья Супруги (продолжение).— Адам и Ева Сатана проник в земной рай. Среди новосозданных живых существ ...два, стоймя держась, как боги, Превосходили прочих прямизной И благородством форм. <...^> 114
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА Наши прародители удаляются к ручью под сень де¬ ревьев. Они приступают к вечерней трапезе; вокруг них резвятся новосозданные твари. Сатана, принявший облик одной из них, созерцает супругов и — восхитительный штрих! — их красота и невинность вкупе с мыслью о не¬ счастьях, которые по его воле придут на смену их бла¬ женству, едва ли не умиляют его. Тем временем Адам и Ева мирно беседуют у ручья, и Ева так говорит своему супругу: Я вспоминаю часто день, когда Очнулась я впервые, осознав Себя покоющейся на цветах, В тени лисгвы, дивясь: кто я такая, Где нахожусь, откуда я взялась? <·.♦> Сотворив молитву, Адам и Ева удаляются на брачное ложе. Они скрываются во мраке кущи и опускаются на постель из цветов. Тогда, словно остановившись на по¬ роге их жилища, поэт возносит к усыпанным звездами небесам гимн супружеству. Эту великолепную эпиталаму он, по образцу древних, начинает без приуготовлений, в порыве вдохновения: Хвала тебе, о, брачная любовь, Людского рода истинный исток, Закон, покрытый тайной!9 Так запевает тотчас после гибели Гектора войско гре¬ ков: «Добыли светлой мы славы! Повержен божествен¬ ный Гектор!»10 Так внезапно восклицают у Вергилия са- лии 11 на празднике Геркулеса: «Ты, кто стрелами на¬ стиг, необорный, Гилея и Фола — //Тучи двувидных сы¬ нов» 12, и далее. Гимн этот является последним штрихом в картине Мильтона и завершает живописание любви наших пра¬ родителей *. Мы не боимся упреков в обильном цитировании. «Во всех поэмах,— говорит Вольтер,— любовь почитается слабостию; у одного Мильтона она предстает доброде¬ телью. Поэт сумел приподнять целомудренной рукою за¬ * Есть еще один эпизод, где изображена эта любовь: в книге ѴШ Адам пове¬ ряет Рафаилу первые ощущения жизни, передает ему свою беседу с Богом об оди· ночестне. рассказывает о сотворении Евы и первой встрече с ней. Отрывок этот нисколько не уступает только что приведенному и также обязан своей красотоА святой и чистой религии. 115
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА весу, скрывающую обычно любовные утехи. Он перено¬ сит читателя в сад блаженства и, кажется, приобщает его к безгрешным наслаждениям Адама и Евы. Он возвы¬ шается не над природой человека вообще, но над приро¬ дой падшего человека: и как нет примера подобной люб¬ ви, так нет примера и подобной поэзии» 13. Если сравнить любовь Улисса и Пенелопы с любовью Адама и Евы, то окажется, что простота Гомера более наивна, простота же Мильтона более величественна. В Улиссе, хотя он царь и герой, есть все же что-то грубо¬ ватое; его хитроумие, поведение, речи неотесанны и не¬ замысловаты. Адам, едва явившись на свет и не имея опыта, с самого начала воплощает в себе все человече¬ ские совершенства: чувствуется, что вышел он отнюдь не из утробы женщины, но из рук Бога живого. Он бла¬ городен, величествен, равно простодушен и умен; он таков, каким его изображают священные книги; он до¬ стоин почтения ангелов и бесед с Создателем. Что касается двух супруг, то Пенелопа более сдер¬ жанна, а впоследствии более нежна, нежели наша пра¬ матерь, лишь оттого, что испытала несчастья, а несчастье рождает недоверчивость и чувствительность. Ева, напро¬ тив, доверчива; она общительна и обворожительна; ей даже не чуждо кокетство. Да и откуда ей взять серьез¬ ность и осторожность Пенелопы? Разве жизнь не улы¬ бается ей? Печаль замыкает душу в себе, а счастье пере¬ полняет ее: в первом случае мы ищем новые и новые пустыни, стремясь скрыть наши страдания; во втором — новые и новые сердца, стремясь поделиться радостью. Однако Мильтон не пожелал изобразить свою Еву совер¬ шенством; он представил ее неотразимо очаровательной, но слегка нескромной и чересчур словоохотливой, тем са¬ мым позволив предвидеть несчастья, к которым приведет этот недостаток. Добавим напоследок, что любовь Пене¬ лопы и Улисса чиста и строга, как всякая истинная су¬ пружеская любовь. Здесь уместно заметить, что в описании наслаждений большая часть древних поэтов отличается поразительным сочетанием откровенности и целомудрия. Нет ничего не¬ порочнее их помыслов, нет ничего свободнее их выраже¬ ний: мы же, напротив, щадя глаза и уши, будоражим чувственность м. В чем секрет этого очарования древних и отчего, например, «Венера» Праксителя, совершенно 116
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИН ХРИСТИАНСТВА нагая, пленяет не столько наши взоры, сколько наш дух? Оттого, что существует прекрасный идеал, связанный не столько с материей, сколько с душой. Любовь к нему охватывает не плоть, но лишь дух, и он загорается же¬ ланием слиться воедино с шедевром. Всякое земное вож¬ деление угасает и уступает место божественной нежно¬ сти: пылкая душа обвивается вкруг любимого предмета и одухотворяет все вплоть до грубых слов, в которые при¬ нуждена облекать свой жар. Но ни супружеская верность Пенелопы и Улисса, ни страсть Дидоны к Энею, ни любовь Алкестиды к Адмету не могут сравниться с чувством, связующим благородных героев Мильтона: столь святую и возвышенную нежность порождает лишь истинная религия. Какое сопряжение идей! рождающийся мир, моря, как бы ужасающиеся собственной безбрежности, светила, нерешительно, слов¬ но в испуге, следующие новыми путями, ангелы, с любо¬ пытством взирающие на эти чудеса, Господь, не сводя¬ щий глаз со своего недавнего творения, два создания, на¬ половину дух — наполовину персть земная, изумленно ощущающие, что у них есть тело и, более того, душа, и впервые начинающие думать и любить. Дабы завершить картину, Мильтон искусно ввел в нее величественную тень духа тьмы. Мятежный ангел подстерегает супругов он узнает роковую тайну и ра¬ дуется их грядущему несчастью; все блаженство наших прародителей есть, в сущности, не что иное, как первый шаг к ужасным бедствиям. Пенелопа и Улисс пробужда¬ ют мысль о горестях, которые позади; Ева и Адам— о несчастьях, которые впереди. Всякая драма, где радо¬ сти не омрачены рассеявшимися или зарождающимися печалями, задумана неудачно. Безоблачное счастье на¬ вевает на нас скуку; непоправимое несчастье нас оттал¬ кивает: первое лишено воспоминаний и слез; второе—- надежд и улыбок. Если вы, подобно Гомеру, будете пе¬ реходить от скорби к радости, творение ваше будет более трогательным и меланхолическим, ибо о прошлом душа в этом случае лишь грезит, а в настоящем наслаждается покоем; если же вы, напротив, подобно Мильтону, буде¬ те переходить от счастья к слезам, произведение ваше будет более грустным и трагическим, ибо в этом случае сердце почти не замечаеі настоящего и живет предчув¬ ствием грозящих ему несчастий. Итак, художнику всегда 117
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА необходимо сочетать в картине радость с горем; и зло здесь, как и в природе, должно преобладать над добром. Два напитка, сладкий и горький, смешаны в чаше жизни, но оба они равно оставляют на дне чаши горький осадок. Глава четвертая Отец.— Приам От характера супруга перейдем к характеру отца; рассмотрим его в двух возвышеннейших и трогательней¬ ших положениях: в старости и в несчастий. Приам, этот низринутый с вершины славы монарх, чьего покрови¬ тельства искали некогда великие мира сего, dum fortuna fuit,5; Приам, посыпав главу пеплом, со слезами на гла¬ зах один проникает среди ночи в лагерь греков. Припав к стопам безжалостного Ахилла, целуя ужасные нена¬ сытные руки (’ανδοφόνους— которые пожирают людей), столько раз обагрявшиеся кровью его сыновей, он выма¬ ливает тело Гектора. <> Сколько красот в этой мольбеі какая сцена разво¬ рачивается перед глазами читателя! Ночь, шатер Ахил¬ ла, сам герой, вместе с верным Автомедоном оплакиваю¬ щий Патрокла; Приам, возникающий из тьмы и припа¬ дающий к стопам Пелеева сына! Во тьме виднеются ко¬ лесницы с дарами властителя Трои; а чуть поодаль на берегу Геллеспонта брошены без погребения изуродо¬ ванные останки отважного Гектора. Изучите речь Приама: вы увидите, что второе слово, произнесенное несчастным монархом,— слово «отец* — πατρος; вторая мысль в том же стихе есть похвала гор¬ дому Ахиллу, Τεοίς ’επιείχελ’ Αχιλλευς, Ахиллу богопо¬ добному. Приам должен совершить над собой громадное усилие, чтобы говорить так с убийцей Гектора: вся сце¬ на выдает глубокое знание человеческого сердца. Чтобы пробудить чувствительность в Ахилле, нужно было не только вызвать в его памяти образ отца, но и напомнить ему о преклонных летах Пелея. До этой ми¬ нуты Приам еще ни единым словом не обмолвился о себе; но внезапно ему приходят в голову слова, испол¬ ненные трогательного простодушия: «Старец такой же, как я,— говорит он,— на пороге старости скорбной» ,в. Так Приам начинает говорить о себе, сравнивая себя 118
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА с Пелеем; он заставляет Ахилла увидеть в несчастном просителе собственного отца. В описании покинутого старого монарха («Может быть, в самый сей миг и его, окруживши, соседи// Ратью теснят» 17); в рассказе о его печали, тотчас забытой при известии, что сын жив; нако¬ нец, в сравнении мимолетных печалей Пелея с неутеш¬ ным горем Приама восхитительно слиты скорбь, хитроу¬ мие, благопристойность и достоинство. Как искусно почтенный илиоиский старец заставляет затем гордого Ахилла мирно выслушать хвалу самому ГекторуІ Поначалу Приам тщательно избегает имени троянского героя; он говорит: «...был же единый из всех» 18 и, лишь напомнив, что этот герой сражался за родину и пал от руки Ахилла, добавляет просто: «Гек¬ тор», ‘Έκτορα. Замечательно, что это отдельное слово даже не включено в поэтический период; отброшенное в начало строки, оно прерывает плавное течение стиха, поражает ум и слух; довлея самому себе, оно никоим образом не связано с последующим: Тбѵ Ô;j π^ωην κτεΐνκς άμυνομενον περί πέτρης 4Έκτορα19. Поэтому сын Пелея вспоминает вначале о своей ме¬ сти, а потом уже о противнике. Если бы Приам сразу назвал Гектора, Ахиллу пришел бы на память Патрокл; по ему указывают не на Гектора, а на растерзанное тело, на жалкие останки, брошенные псам и грифам, и тотчас добавляют в оправдание: он сражался за родину. Гор¬ дость Ахилла удовлетворена: он одержал победу над героем, в одиночку защищавшим «и град свой, и граж¬ дан» 20. Наконец, Приам переходит от людей к бессмертным богам и в последний раз возвращает сына Фетиды к мыслям о Пелее. Конец речи Илионского царя — шедевр возвышенной патетики. Глава пятая Отец (продолжение).— Лузиньян В «Заире» мы найдем отца, достойного еюперничать с Приамом. Правда, две сцены несравнимы ни по ком¬ позиции, ни по выразительности рисунка, ни по поэти¬ 119
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА ческому совершенству; но торжество христианства от этого будет лишь полнее, ибо религия эта одним лишь очарованием своих преданий способна затмить весь ге¬ ний Гомера. Сам Вольтер не отрицает, что желал вос¬ пользоваться силой этого очарования, ибо пишет о «Заире»: «Я постараюсь вложить в это произведение все самое патетическое и трогательное, что только есть в христианской религии»21. Бывший участник крестового похода, несущий бремя невзгод и славы, даже в темнйце сохранивший верность своей религии, старый Лузиньян умоляет юную влюбленную девушку внять гласу Бога ее отцов; сцена эта целиком обязана своей прелестью евангельской морали и христианским чувствам: Я шесть десятков лет во имя Божьей славы Сражался; я видал, как пал в резне кровавой Господень храм, в тюрьме я двадцать лет провел И о семье молил, кропя слезами пол. И вот, когда мне Бог детей вернул сегодня, Я узнаю, что дочь — отступница Господня! О как несчастен я! Ведь я всему виной, И вера у тебя взята моей тюрьмой. О дочь моя, предмет моих забот нетленных, Подумай, что за кровь в твоих струится венах: Кровь двадцати князей, сплошь христиан, как я, Кровь рыцарей, что крест несли во все края, Кровь мучеников... Дочь, мне все же дорогая, Ты знаешь ли свой род? кто мать твоя родная? Ты знаешь ли — ее, едва она, в крови Произвела на свет плод горестной любви. Зарезала рука свирепых сарацинов; Тех, с кем ты повелась, закон отцов отринув! Два брата — их тела в крови я видел сам,— Тебя манят рукой, простертой к небесамі Бог, преданный тобой, чье ты поносишь имя. За мир и за тебя был распят здесь, в Солиме; Здесь, где сражался я за Бога столько лет,— Здесь кровь его к тебе в сей речи вопиет! Гляди: вот стены, храм, разрушенный исламом,— Бог прадедов твоих почтен был этим храмом; Гляди: вблизи дворца — его честнейший гроб, Холм, где он распят был руками скверн и злоб, Где кровью он омыл людские преступленья, Где из гробницы он исшел в миг воскресенья! Ты шага не пройдешь — священные места Покажут каждый миг тебе следы Христа. И дочь, презрев отца, оставшись, отвергает Честь, что зовет ее, и Бога, что спасает а. Религия, исполненная таких красот даже в глазах своего противника, заслуживает почтения, а не насме^ 120
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА шек* Античность не создала ничего столь же трогатель¬ ного, ибо не имела подобной веры. Политеизм, совершен¬ но не пытавшийся смирять страсти, не мог вызвать ту душевную борьбу, что так хорошо знакома всем чтящим закон Евангелия, борьбу, что порождает наиболее тро¬ гательные ситуации. Патетические стороны христианства придают трагедии Заиры еще большее очарование. Если бы Лузиньян напоминал своей дочери лишь о счастли¬ вых богах, о пирах и радостях Олимпа, речи его оста¬ вили бы ее равнодушной и полностью противоречили бы желанию поэта пробудить сочувствие в зрителях. Но бедствия Лузиньяна, его кровь, его страдания смеши¬ ваются с бедствиями, кровью и страданиями Христа, Ужели смогла 0ы Заира отречься от Искупителя своего в том месте, где он ради нее принес себя в жертву? Дело отца сливается с делом Божним; сами преклонные лета Лузиньяна, равно как и страдания мучеников, гово¬ рят в пользу религии: гора и могила вопиют; здесь все трагично: природа, человек и Бог. Глава шестая Мать.— Андромаха «Vox in Rama audita est»,— говорит Иеремия*. «Го¬ лос на горе слышен, плач и рыдания, и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет»23. Как прекрасно это quia non sunt! Религия, осветившая подобные речи, глубоко постигла материн¬ ское сердце. Почитание Богородицы и любовь Иисуса Христа к детям достаточно подтверждают трогательное сродство духа христианства с гением материнства. Мы попытаем¬ ся сейчас открыть критике новый путь; мы будем искать в чувствах матери-язычницы, изображенной автором нового времени, христианские черты, которые он безот¬ четно внес в свою картину. Чтобы выявить влияние * Мы следовали латинскому тексту Евангелия от Матфея (II, 10). Мы не понимаем, почему Саси перевел rama как Рама, город. Rama (однокоренное с г ре* чес ним (ρέόαμνος) обозначает ветвь дерева, пролив, горную цепь. В этом по· следнем смысле оно и употребляется по*древнеевреАска( и в латинском переводе Библии Иеремн я так и говорит; «Vox in excelso». 121
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА нравственных или религиозных установлений на сердце человеческое, не обязательно обращаться к эпохе рас¬ цвета этих установлений; достаточно уловить их дух: так, Элизий в «Телемаке» не что иное, как христианский рай24. Сходным образом «Андромаха» Расина своими тро¬ гательнейшими чувствами обязана тому, что автор ее — поэт христианский. Андромаха в «Илиаде» более суп¬ руга, чем мать; Андромаха Еврипида одновременно ра¬ болепна и властолюбива, а это разрушает характер матери; Андромаха Вергилия нежна и печальна, но и она не столько мать, сколько супруга: вдова Гектора говорит не: Astyanax ubi est? — но: Hector ubi est?25 Андромаха Расина более чувствительна и вызывает больше сострадания, нежели Андромаха античности. Столь простые и ласкающие слух слова: Сегодня мне обнять его не довелось 2в,— принадлежат жеищине-христианке; они не могли бы быть сказаны ни гречанкой, ни, тем более, римлянкой. Гомеровская Андромаха горюет о грядущих несчастьях Астианакса, но в настоящем почти не думает о нем; мать, испытавшая влияние нашей религии, не менее пре¬ дусмотрительна, но более нежна; целуя сына, она порой забывает о своих огорчениях. Древние не задерживали своего взгляда на детях; похоже, что язык колыбели казался им излишне простодушным. Только Господь Бог евангельский осмелился не стыдясь вспомнить о детях (parvuli) 27 и поставить их в пример людям: «И взяв дитя, поставил его посреди них, и обняв его, сказал им: кто примет одно из таких детей во имя Мое, тот прини¬ мает Меня»28. Кто не признает христианку во вдове Гектора, когда она у Расина говорит Сефизе: Пусть скромным он растет, хоть род его и знатен 2 Это deposuit potentes de sede30. Древние так не изъ¬ ясняются, ибо изображают лишь природные чувства; чувства же, выраженные в этих стихах Расина, никак нельзя счесть чисто природными; напротив, они проти¬ воречат голосу сердца. Гектор учит сына отнюдь не 122
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИП ХРИСТИАНСТВА скромности; устремляя Астианакса к небесам, он воскли¬ цает: Зевс и бессмертные боги! о, сотворите, да будет Сей мой возлюбленный сын, как и я, знаменит среди граждан; Так же и силою крепок, и в Трое да царствует мощно. Пусть о нем некогда скажут, из боя идущего видя: Он и отца превосходит!31 Эней говорит Асканию: Et te animo repetentem exempla tuorum, Et pater Aeneas, et avunculus excitet Hector 32. Андромаха нового времени говорит о предках Астианакса почти как Вергилий. Но после слов; Скажи ему о тех, кто почестей достиг.— она добавляет: Не знатностью одной, но славой дел своих эз. Такие наставления прямо противоположны гласу гор¬ дости: в них видна прйрода преображенная и облагоро¬ женная, природа евангельская34. Смирение, которое в христианстве восторжествовало над остальными чувст¬ вами и, как мы покажем впоследствии, изменило для нас иерархию страстей, пронизывает все поведение Андро¬ махи нового времени. Когда вдова Гектора в «Илиаде» представляет себе удел, уготованный ее сыну, в нарисо¬ ванной ею картиие грядущих невзгод Астианакса есть нечто низменное и постыдное; в нашей религии смирение изъясняется совсем иным языком: оно столь же благо¬ родно, сколь и трогательно. Христианин покоряется са¬ мым суровым требованиям жизни, но уступает он лишь из добродетели, склоняется лишь по воле Божией, но не по воле человеческой; он и в узилище не теряет своего достоинства: бесстрашно храня верность своему Влады¬ ке, он презирает бренные оковы, от коих смерть вскоре освободит его; земная жизнь для него лишь сон, и он несет свой крест без сетований, ибо свобода и рабство, счастье и горе, державный венец и колпак раба равны в его глазах. І23
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Глава седьмая Сын — Гусман У Вольтера мы найдем образец еще одного христиан¬ ского характера, характера сына. Сын этот не схож ни с Телемахом, послушным сыном Улисса, ни с Ахиллом, необузданным сыном Пелея: это пылкий юноша, чьи страсти удается смирить религии. Несмотря на малое правдоподобие нравов, «Альзира» производит сильное впечатление; она возвышается над обыденной нравственностью и уносит нас в область нравственности христианской, которая сама по себе уже является божественной поэзией. Не одна лишь природа вдохнула покой в душу Альвареса. Представьте себе Нестора, пытающегося смирить страсти Аитилоха: сна¬ чала он приведет примеры из жизни молодых людей, ослушавшихся отцов и тем самым погубивших себя; за¬ тем, присовокупив к этим примерам несколько общеиз¬ вестных истин о непокорности юношей и опытности стар¬ цев, он увенчает наставления хвалой самому себе и со¬ жалениями о добром старом времени. Авторитет Альвареса иного рода: он не призывает на помощь ни свой возраст, ни отцовскую власть и говорит лишь от имени религии. Он не пытается отвратить Гус¬ мана от того или иного злодеяния; он советует ему все¬ гда быть добродетельным и милосердным, то есть испо¬ ведовать божественное человеколюбие, которое низошло на землю вместе с Сыном Человеческим и которого люди не знали до появления христианства *. Одним словом, в Альваресе, который повелевает своим сыном как отец и повинуется ему как подданный, воплощена высокая нравственность, столь же превосходящая нравственность древних, сколь Евангелия превосходят в наставлении добродетелям диалоги Платона. Ахилл калечит и осыпает оскорблениями побежден¬ ного противника. Гусман не менее отважен, чем сын Пелея: сраженный рукой Замора, испуская дух во цвете 0 Сами древние обязаны той небольшой долей человечности, что была им свойственна, своему культу: религиозное чувство повелевало им проявлять госте¬ приимство, уважать просителей и страдальцев. Лишь удостоившись покровитель¬ ства Юпитера, несчастный мог встретить хоть какое-то сострадание ыа земле: столь жесток человек без религии! 124
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА лет, лишаясь одновременно и обожаемой супруги и об¬ ширной державы, он обращает к своему сопернику и убийце речь, являющую собой блестящее торжество рели¬ гии и отеческого примера над жестокосердием сына-хри- стианина. <·..> Духом какой религии проникнуты эта мораль и эта смерть? Царящий здесь идеал истины превыше всякого поэтического идеала. Когда мы говорим «идеал истины», мы ничуть не преувеличиваем; известно, что стихи: Узнай, сколь разнствуют, несчастный, боги наши, и далее,— являются подлинными словами Франсуа де Гиза*. Что же до остальной части монолога, то в ней сосредоточена сущность евангельской морали: Лишь пред могилою я сам себя узнал. Стон человечества не слышал я доныне, Гнетомого моей чудовищной гордыней. Лишь одна фраза в этом монологе недостойна хри¬ стианина: Поведайте вождям: лишь христиан приход Законов торжество Америке несет w. Поэт пожелал, чтобы здесь вновь проявились натура Гусмана и его гордыня; драматическое намерение удач¬ но, но чувство, выраженное в этих строках, сильно усту¬ пает в абсолютной красоте тем высоким чувствам, кото¬ рыми окружено! Так всегда выглядит чистая природа рядом с природой христианской. Вольтер показал себя весьма неблагодарным, оклеветав религию, которой более всего обязан своим бессмертием. Ему следовало бы вечно помнить стих, сложенный им, несомненно, в порыве невольного восхищения: Так добродетельны и вправду христиане! Добавим: и исполнены гения. • Мало кто знает, что Вольтер заимствовал эти слова у другого поэта; Роу использовал их до него в своем «Тамерлане», и автор «Альзиры» всего лишь пере¬ вел буквально стихи английского трагического поэта; «Узнай несходство наших вер: твоя Кинжал твой направляет в грудь мою, Моя, простив, тебе дарует жизнь» »·. 125
эстетика раннего французского романтизма Глава восьмая Дочь.— Ифигения Сравнение двух дочерей — Ифигении и Заиры —не может оставить читателя равнодушным. Та и другая, повинуясь родительской воле, приносят себя в жертву религии своего отечества. Конечно, Агамемнон требует, чтобы Ифигения пожертвовала не только любовью, «о и жизнью, меж тем как Лузиньян просит Заиру лишь забыть свою любовь; но для женщины, охваченной стра¬ стью, жизнь без любимого человека, быть может, еще более мучительна, нежели смерть. Поэтому обе ситуации в равной мере пробуждают природные чувства; посмот¬ рим, распространяется ли сходство и на чувства рели¬ гиозные. Агамемнон исполняет волю богов, но на деле им дви¬ жет одно лишь честолюбие. Почему юная гречанка долж¬ на принести себя в жертву Нептуну? разве он не тиран, которого ей пристало ненавидеть? Зритель принимает сторону Ифигении и восстает против небес. Сострадание и ужас зиждутся, таким образом, единственно на со¬ чувствии, диктуемом природой, н если бы можно было вовсе устранить религию из пьесы37, производимое ею впечатление несомненно ничуть не изменилось бы. Но представьте себе «Заиру», лишенную религии,— от пьесы ничего не останется. Иисус Христос не жаждет крови; он просит лишь пожертвовать страстью. Вправе ли он требовать такой жертвы? О! кто может в этом усомниться? Разве не во искупление Заиры был он рас¬ пят на кресте, претерпел поругание, презрение и неспра¬ ведливость человеческую, испил до дна чашу горечи? И после этого Заира собирается отдать свою руку и сердце одному из тех, кто преследовал этого милосерд¬ ного Господа! Одному из тех, кто ежедневно губит хри¬ стиан! Одному из тех, кто томит в оковах потомка Гот¬ фрида Буйонского, защитника веры, отца Заиры. Безу¬ словно, религия здесь не второстепенна; отказавшись от нее, мы уничтожили бы пьесу. К тому же, нам кажется, что есть еще одна причина, по которой «Заира» как трагедия способна глубже затро¬ нуть сердца зрителей; чтобы разъяснить эту причину, обратимся к основным законам искусства. .126
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА Не подлежит сомнению, что героями трагедий могут быть лишь люди благороднейшего происхождения. Это¬ го требует человеческое сердце, с которым изящные искусства должны пребывать в согласии. Картина наших собственных несчастий наполняет нас скорбью, ничему не научая. Нам нет нужды отправляться в театр, чтобы узнать там тайны нашего рода; нас не может пленить вымысел, повторяющий нашу повседневную печальную действительность. К тому же в подобном подражании нет ничего поучительного: напротив, глядя на нашу соб¬ ственную жизнь, мы либо впадаем в отчаяние, либо за¬ видуем чужому счастью. Поведите в театр народ: ему не захочется смотреть на людей, обитающих под соло¬ менной кровлей, и на гнетущую его самого бедность; он пожелает лицезреть великих и порфироносных, внимать звучным именам, сострадать несчастьям королей. Итак, нравственность, занимательность, благородст¬ во искусства, безупречность вкуса и, быть может, завист¬ ливая натура человеческая требуют, чтобы в трагедии действовали лица, принадлежащие к высшему сословию. Но если сам герой должен быть исключителен, страда¬ ния его, напротив, должны быть всеобщими, то есть по природе своей внятными всем. Оттого-то судьба Заиры и трогает нас больше, чем судьба Ифигении. Дочь Агамемнона гибнет во имя того, чтобы смог отплыть греческий флот; такая жертва не вызывает у зрителя ни малейшего сострадания. Заиру же убеждают доводы разума, а борьбу страсти с долгом дано изведать каждому. Отсюда проистекает следующее драматиче¬ ское правило: насколько возможно, надлежит класть в основу трагедии не вещь, а чувство; должно избирать героя, далекого от зрителя по своему общественному положению, но близкого к нему своими несчастьями. Теперь мы могли бы, перейдя к «Ифигении» Расина, показать, как преобразил древний сюжет художник-хри¬ стианин, но читатель, постигший суть наших рассужде¬ ний, может продолжить их самостоятельно: мы же огра¬ ничимся одним замечанием. Отец Брюмуа отметил, что Еврипид, вселив в Ифиге- нию страх смерти и желание спастись, следовал природе более, нежели Расин, чья Ифигения кажется чересчур безропотной38. Сама по себе мысль эта хороша; но отец 127
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Брюмуа забыл, что Ифигения нового времени — дочь* христианка. Ее отец и небеса изъявили свою волю — ей остается лишь повиноваться. Лишь та религия, что из¬ менила основы философии и нравственности, смогла все¬ лить в Расинову Ифигению такое бесстрашие. Здесь хри¬ стианство торжествует над природой и, следовательно, пребывает в большем согласии с истинной поэзией, укрупняющей предметы и склонной к преувеличению. Дочь Агамемнона, которая побеждает свою страсть н любовь к жизни, вызывает гораздо больше сочувствия, нежели Ифигения, которая скорбит о собственной кон¬ чине. Естественное далеко не всегда трогательно: страх смерти естествен, однако когда жертва оплакивает самое себя, она тем самым осушает проливаемые над ней сле¬ зы. Сердце человеческое жаждет большего, чем ему до¬ ступно; в особенности же оно жаждет поклоняться и вос¬ хищаться: Создатель вложил в него стремление к неве* домой красоте39. Христианская религия так счастливо устроена, что сама является поэзией, ибо характеры ее приближаются к прекрасному идеалу: посмотрите на мучеников, напи¬ санных нашими художниками, на рыцарей, воспетых нашими поэтами, и т. д. Что же до изображения порока, то оно может достигать под эгидой христианства такой же силы, как и изображение добродетели, ибо воистину, чем больше уз попрал несчастный, тем тяжелее его пре¬ ступление. Поэтому у муз, ненавидящих посредствен¬ ность и умеренность, нет ни малейших причин быть недо¬ вольными религией, чьи герои всегда стоят либо выше, либо ниже человека. Дабы исчерпать круг природных характеров, следо¬ вало бы упомянуть о братской любви; но то, что мы сказали о сыне и дочери, равно применимо и к братьям или брату и сестре. Кроме того, именно Писание пове¬ дало нам историю Каина и Авеля, эту первую великую трагедию, какую увидел свет; об Иосифе и его братьях речь пойдет ниже. Одним словом, христианский поэт, в отличие от древ¬ него, может описывать не только природные характеры, но и характеры, преображенные влиянием религии. А чем шире возможности поэта, тем сильнее его мощь; чем многочисленнее источники драматических красот, тем многочисленнее сами эти красоты. 128
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЯ ХРИСТИАНСТВА Глава девятая Характеры общественные.— Священник Для поэта характеры, которые мы назвали общест¬ венным іi, сводятся к двум: это священник и воин. Если бы мы не посвятили истории духовенства и его благодеяний последнюю часть нашего труда, мы с лег¬ костью показали бы прямо теперь, насколько характер служителя нашей религии богаче и величественнее, чем характер жреца. Какие здесь возможны портреты: от деревенского кюре до отшельника, живущего среди скал; от монаха картезианца или трапписта до ученого бене¬ диктинца; от миссионеров и священников, посвятивших себя облегчению страданий человеческих, до пророков древнего Сиона!40 Орден Христовых невест не менее раз¬ нообразен и многочислен: страннолюбивые девы, жерт¬ вующие своей юностью и своими прелестями ради вра¬ чевания наших скорбей; обитательницы монастыря, ко¬ торые под сенью алтаря пестуют супруг для земных муж¬ чин, радуясь тому, что сами связаны узами с кротчай¬ шим из супругов,— вся эта непорочная семья ласково улыбается девяти языческим музам. Великий жрец, про¬ рицатель, весталка, сивилла — вот все, что предостав¬ ляла поэту древность; впрочем, персонажи эти всегда действовали лишь на втором плане, между тем как хри¬ стианский священник может стать в эпопее одним из главных действующих лиц. Г-н де Лагарп показал в своей «Мелани», что может сделать перо умелого писателя с характером простого приходского священника. И не он один: более или менее успешно выводили на сцену священника также Шекс¬ пир, Ричардсон, Голдсмит41. Что же до внешнего вели¬ колепия, то никогда ни одна религия не знала столь пыш¬ ных церемоний, как наша. Праздник тела Господня, Рождество, Пасха, Страстная неделя, День поминовения усопших, заупокойная служба, месса и тысяча других церемоний являют нам неиссякаемый источник поэтиче¬ ских описаний. Воистину, современным музам, сетующим на христианство, неведомы его богатства. Тассо описал и своем «Иерусалиме» крестный ход, и это одна из луч¬ ших картин в его поэме. Наконец, христианский сюжег 5 № 377У 129
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА не исключает и древнего жертвоприношения, ибо очень легко посредством вводного рассказа, сравнения или вос¬ поминания воскресить в памяти обряд заклания. Глава десятая Священник (продолжение).— Сивилла.— Иодаіі.— Вергилий и Расин Эней отправляется за советом к сивилле: застыв па пороге пещеры, он ждет слов прорицательницы. ...Вскрикнула дева: Время судьбу вопрошать! Вот богі Вот бог’ Восклицала, и далее42. Эней обращается с мольбой к Аполлону; сивилла все еще противится богу; наконец, Феб ее укрощает; все сто дверей пещеры со скрипом отворяются, и слова летят на волю: Ferunt responsa per auras43. Ты, кто избавлен теперь от опасностей грозных на морс! Больше опасностей ждет тебя на суше, и далее44. Обратите внимание на стремительность этих перехо¬ дов: Deus, ecce Deus! Сивилла чувствует приближение Аполлона, он входит в ее сердце, она в его власти; она восклицает: «Бог! вот бог». Слова Non vultus, non color unus45 превосходно рисуют смятение прорицательницы. У Вергилия часты отрицательные обороты, которые, как нетрудно заметить, вообще свойственны писателям, отмеченным гением меланхолии46. Не оттого ли, что сама природа судила душам нежным и печальным сето¬ вать, желать, сомневаться, изъясняться с некоторой ро¬ бостью, а сетование, желание, сомнение и робость свя¬ заны с какой-либо утратой? Человек, которого бедствия сделали чувствительным к невзгодам других, не станет утверждать: «Я изведал горе», но, подобно Дидоне, ска¬ жет: «Non ignara mali»47. Добавим, что почти все из¬ любленные образы поэтов, склонных к мечтательности, такие, как ночная тишь, лесная сень, горное безмолвие, могильный покой, связаны с отрицанием и выражают 130
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА не что иное, как отсутствие шума, света, людей и земной суеты *50. Сколь ни прекрасны стихи Вергилия, в христианской поэзии найдутся строки более совершенные. Во храме Иерусалимском на первосвященника Иудейского, отва¬ жившегося венчать Иоаса на царство, нисходит дух Божий: Так вот кто, Господи, твое орудье мщеньяі Священников, детей и дев ты шлешь в сраженье. Но если с ними ты, никто не сломит их. Ты властен мертвеца вернуть в число живых. Ты ранишь и целишь, казнишь и воскрешаешь. Ты нам уверенность в самих себе внушаешь. Не в доблестях своих мы черпаем ее — Нам силы придает всеведенье твое И мысль, что этот храм, творца приют нетленный, Пребудет навсегда, как солнце над вселенной. Но что за трепет мной внезапно овладел? Ужели на меня дух Божий ннзлетел? Да, это он речет, и взор мой обострился, И мрак грядущего передо мной раскрылся. Внемлите мне, земля с небесной твердью вместе. Ты мнишь, Иаков, Бог уснул, простив нечсстье? Нет, он восстал! И вы, кто грешен, ждите мести. Как золото могло стать низменным свинцом? Первосвященник кем зарезан в храме сем? Плачь, Иерусалим, о город злоковарный, Пророков Божиих палач неблагодарный! Создатель отказал тебе в любви былой, И фимиам ему стал ненавистен твой. Куда детей и жен в оковах гонят? Царь городов земных повержен и снесен. Священники в плену, во прахе царский трон. Храм рухнул — Господом навек покинут он, И кедр его столбов в огне пожара тонет. О Иерусалим, печаль моя, • Эврнал, например, так говорит о матери: «...из Троянской земли, из Акесгы, Вместе со мной уплывала она, нигде не осталась». Мгновение спустя он добавляет: «...не снести мне слез материнских» *·. В миг, когда Вольцент уже занес меч над Эвриалом, Нис восклицает: «Вот я, виновный во всем!.. ...Без меня б недостало Сил и отнаги ему...» 4·. Финал этого восхитительного эпизода также построен на отрицании. 5* 131
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Кем ты лишен красы и ввергнут в униженье? Где взять довольно слез, чтоб о твоем паденье Ручьями лил их я? 61 Комментарии здесь излишни. Поскольку мы так часто упоминаем Вергилия и Ра¬ сина в нашем сочинении, попытаемся оценить по спра¬ ведливости их талант и гений. В этих двух великих поэ¬ тах столько сходства, что, подобно близнецам из «Энеи¬ ды», бывшим причиной невинных ошибок их матери, они могли бы ввести в заблуждение даже Музу52. Оба с равной тщательностью отделывают свои про¬ изведения, оба исполнены вкуса, оба сочетают смелость выражений с естественностью, оба возвышенно изобра¬ жают любовь; и, словно следуя по пятам Вергилия, Ра¬ син проиизывает «Эсфирь» неизъяснимо пленительной мелодией, сходной с той, что звучит во второй эклоге Вергилия, с тем, однако, различием, что у французскою поэта мы слышим голос девы, а у латинского — голос отрока, у первого — вздохи невинности, а у второго-— стенания преступной страсти. Быть может, в этом и заключается сходство Верги¬ лия и Расина; а вот в чем, быть может, кроется их раз¬ личие. Второй, как правило, превосходит первого в изобре¬ тении характеров: Агамемнон, Ахилл, Орест, Митридат, Акомат стоят значительно выше героев «Энеиды». Эней и Турп прекрасны лишь два или три мгновения; ярко нарисован один Мезеицнй. Однако в чувствительных и полных нежности карти¬ нах нашему сердцу милее Вергилий: Эвандр, старый царь Аркадии, чей крытый соломой дом, охраняемый двумя псами, стоит в том самом месте, где впоследствии цезари, окруженные телохранителями, будут жить во дворцах, юный Паллант, прекрасный Лавз, Нис и Эв- риал — персонажи божественные. В характерах женщин верх одерживает Расин: Агрип¬ пина более честолюбива, чем Амата, Федра более страст¬ на, чем Дидона53. Мы ни слова не говорим об «Аталии», ибо здесь Ра¬ син бесподобен; это самое совершенное творение гения, вдохновленного религией. Но, с другой стороны, в глазах некоторых читателей Вергилий обладает по сравнению с Расином важным 132
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА преимуществом: глас его, если позволительно так выра¬ зиться, ближе к стону, лира его более жалостна. Не то чтобы автору «Федры» была совершенно неведома по¬ добная музыка стенаний; образ Андромахи, вся траге¬ дия «Береника», отдельные строки гимнов в подражание Писанию54, несколько строф из хоров «Эсфири» и «Ата- лии» показывают, чего он мог добиться в этом роде поэ¬ зии, но он чересчур долго жил в городе и слишком мало — в уединении. Он черпал при дворе Людовика XIV величие форм и благородство языка, однако в других отношениях двор, быть может, повлиял на него пагубно: он слишком отдалил его от полей и природы. Мы уже отмечали, что одной из главных причин ме¬ ланхолии Вергилия было, без сомнения, воспоминание о ранних невзгодах55. Изгнанный из-под отчего крова, поэт всегда хранил в сердце память о родной Мантуе, хотя он, римлянин империи Августа, соперник Гомера и питомец муз, уже не мог любить свою страну суровой и беспощадной любовью республиканца Брута. Вергилий взрастил в себе семя печали, ведя уединен¬ ную жизнь на лоне природы. Сыграли, вероятно, свою роль и грустные обстоятельства его личной жизни. Наши моральные и физические недостатки часто оказывают сильное влияние на наш нрав и характер: Вергилий го¬ ворил невнятно, он был слаб телом и грубоват с виду. ГІо-видимому, в юности его обуревали сильные страсти, которым природные несовершенства послужили пре¬ пятствием. Неприятности близких, любовь к сельской жизни, уязвленное самолюбие и неутоленные страсти — все это вкупе и вселило в поэта ту мечтательность, что чарует нас в его творениях. У Расина нельзя найти ни Diis aliter visum, ни Dul¬ ces moriens reminiscitur Argos, ни Disce, puer, virtutem ex me — fortunam ex aliis, ни Lyrnessi domus alta: sola I,aurente sepulcrum66. Небесполезно, быть может, отме¬ тить, что почти все эти трогательные строки почерпнуты из шести последних книг «Энеиды», так же как эпизоды с Эвандром, Мезепцием и Лавзом, Нисом и Эвриалом. Кажется, будто к концу жизни в стихах Мантуаиского лебедя, словно в чарующих песнях лебедей Эврота, вос¬ хищенному взору которых, согласно Пифагору, открыва¬ лось перед смертью видение Олимпа, зазвучала небес¬ ная музыка57. 133
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Вергилий — певец уединения, спутник тайных часов жизни. Расин, быть может, превзошел его, ибо создал «Аталию»; но в стихах латинского поэта есть нечто, неж¬ нее трогающее струны нашего сердца. Первым больше восхищаются, второго больше любят; у первого скорбь слишком царственна, второй же внятен всем сословиям. Картины превратностей человеческой жизни, написан¬ ные Расином, подобны заброшенным паркам Версаля: они обширны и унылы, но и пустынные, они хранят па¬ мять о создавших их мастерах и следы былого величия: Сгоревшие дома, разрушенные башни, Не вспаханы поля, пустыня — сад вчерашний w. Картины же Вергилия, столь же благородные, не ограничиваются отдельными сторонами жизни; в них мы видим всю природу: лесные чащи, горные вершины, морской берег, откуда изгнанницы, плача, созерцают безграничную водную гладь: ...Cunctaeque profundum Pontum adspectabant flentes59. Глава одиннадцатая Воин.— Определение прекрасного идеала 60 Героические эпохи благоприятствуют поэзии, ибо музам, от природы склонным ко лжи, по нраву их древ¬ ние и смутные предапия. На наших глазах каждый день происходят вещи необыкновенные, но мы остаемся рав¬ нодушны к ним, хотя любим слушать рассказы о леген¬ дарных событиях, от нас уже далеких. Ибо, в сущности, величайшие события на земле малы в себе самих: душа наша, чувствуя этот их порок и неустанно взыскуя без¬ граничности, стремится возвеличить дела рук человече¬ ских и потому не вглядывается в них пристально. Дух героических эпох складывается под совокупным влиянием становящегося гражданского общества и до¬ стигшей полновластия церкви. Варварство и политеизм дали жизнь героям Гомера; варварство и христианство породили рыцарей Тассо. Кто более заслуживает предпочтения, будь то с нрав¬ ственной или с поэтической точки зрения, герои или рыцари? Вопрос этот стоит рассмотреть подробнее. 134
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА Если мы отвлечемся от поэтического своеобразия обо¬ их поэтов и сравним лишь изображенных ими людей, то, по нашему мнению, персонажи «Иерусалима» окажутся выше персонажей «Илиады». Поистине, сколь несхожи прямодушные, бескорыст¬ ные, человеколюбивые рыцари с вероломными, скупыми, жестокими воинами, поэтичными в своих пороках, меж тем как рыцари поэтичны в своих добродетелях. Если понимать под героизмом борьбу добродетели со страстями, то истинным героем окажется, несомненно, Готфрид, а не Агамемнон. Отчего же Тассо, изображая рыцарей, оставил образец безупречного воина, а Гомер, рисуя людей героической эпохи, создал лишь некиих чудовищ? Оттого, что христианство с самого начала вы¬ двинуло прекрасный нравственный идеал, или прекрас¬ ный идеал характеров, а певцу Илиона политеизм не мог даровать этого преимущества. Мы остановимся на этой теме несколько подробнее: она слишком важна для сути нашего сочинения, чтобы не осветить ее как можно более полно. Есть два вида прекрасного идеала: нравственный и физический; оба они сложились в обществе. Дитя природы, дикарь, не ведает их; в своих песнях он довольствуется верной передачей того, что видит. Уединенная жизнь сообщает его картинам благородство и простоту; в них нет и следа дурного вкуса, но вместе с тем они однообразны, а деяния, в них изображаемые, не возвышаются до героических. Век Гомера был уже далек от этой первобытной эпо¬ хи. Житель Канады пронзает косулю своими стрелами, сдирает с нее шкуру в лесной чаще, жарит ее мясо на углях: в подобных нравах все исполнено поэзии. Но в шатре Ахилла есть уже чаши, вертелы, кубки, прочая утварь, и Гомер либо опускался до низменных описаний, либо начинал нечто утаивать, тем самым приближаясь к прекрасному идеалу. Таким образом, по мере того как возрастали жизнен¬ ные потребности общества, поэты начинали понимать, что нужно не рисовать взору все, как это делалось пре¬ жде, но набрасывать на некоторые части картины по¬ кров. Сделав этот первый шаг, они столкнулись с необхо¬ димостью выбирать, а затем увидели, что избранная 135
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА вещь, будучи подана тем или иным образом, способна принять более прекрасную форму или произвести более прекрасное впечатление. Неустанно скрывая и выбирая, отсекая и добавляя, они постепенно пришли к формам, превосходящим в совершенстве самое природу: художники назвали эти формы прекрасным идеалом. Итак, прекрасный идеал можно назвать искусством выбирать и скрывать61. Это определение равно приложимо и к нравственному и к физическому прекрасному идеалу. Один складывает¬ ся благодаря искусному утаиванию уродливой стороны вещей; другой — благодаря сокрытию от взора некото¬ рых слабых сторон души: дуиіе, как и телу, присущи свои постыдные и низменные потребности. И нельзя не отметить, что лишь человек может быть представлен более совершенным, чем его создала при¬ рода, и как бы приближающимся к Богу. Никому не придет в голову нарисовать прекрасный идеал коня, орла, льва62. Это приоткрывает нам чудесное доказа¬ тельство величия нашего предназначения и бессмертия нашей души. В обществе, где ранее всего достигла расцвета нравст¬ венность, должен был скорее всего сложиться прекрас¬ ный нравственный идеал, или, что, в сущности, то же самое, прекрасный идеал характеров: именно этим и отличаются в первую очередь общества, сформировав¬ шиеся под покровительством христианской религии. Странно, но бесспорно, что, оставаясь во всех отноше¬ ниях варварами, предки паши чтили Евангелие и потому были в высшей мере нравственны: в ту пору люди были, можно сказать, дики телом, но цивилизованны ду¬ шой. В этом и заключается прелесть рыцарских времен, обеспечивающая им превосходство как над героическими эпохами, так и над современностью. Ибо если вы предпримете описание Греции в ее мла¬ денчестве, вас в такой же степени восхитит простота нравов, в какой покоробит варварство: политеизм реши¬ тельно неспособен смягчить природную дикость и сгла¬ дить несовершенство первобытных добродетелей. Если же вы, напротив, пожелаете воспеть новое вре¬ мя, то вам придется изгнать из вашего произведении 136
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА истину и обратиться одновременно к прекрасному нравст¬ венному идеалу и к прекрасному идеалу физическому. Мы так отдалились от природы и религии, что не можем позволить себе верно изображать ни нашу семейную жизнь, ни тем более тайны наших сердец. Лишь в рыцарстве истина и вымысел образуют пре¬ красное сочетание63. С одной стороны, вы можете представить картину нравов во всей их простоте: старый замок, большой очаг, турниры, поединки, охота, звуки рога, бряцание ору¬ жия— здесь ничто не оскорбляет вкуса, здесь нет не¬ обходимости выбирать или скрывать что бы то ни было. С другой стороны, христианский поэт счастливее Го мера, ибо ничто не принуждает его омрачать свои полот¬ на присутствием варвара, или естественного человека; христианство дарует ему героя совершенного. Таким образом, Тассо, следуя природе в изображе¬ нии предметов физических, возвышается над нею в жи¬ вописании предметов нравственных. Истина и идеал — источники трогательного и чудес¬ ного, того, в чем заключается притягательная сила поэ¬ зии. Глава двенадцатая Воин (продолжение) Покажем теперь, что добродетели, возвышающие характер рыцаря до прекрасного идеала,— добродетели истинно христианские. Будь они всего лишь добродетелями чисто нравствен¬ ными, плодом поэтического вымысла, они оказались бы немощны и безжизненны. Это видно по Энею, которого Вергилий сделал философом. Чисто нравственные добродетели холодны по самой своей сути: они лишь отнимают нечто у природы, ничего не давая душе взамен. Они состоят не столько в нали¬ чии достоинств, сколько в отсутствии недостатков. Религиозные добродетели мчатся на крыльях стра¬ сти. Не довольствуясь воздержанием от зла, они жаждут творить добро: любовь их деятельна, они возвышенны и сверх меры пылки. Таковы добродетели рыцарей. 187
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Главной их добродетелью была вера, или верность; верность есть также и первая из христианских доброде¬ телей. Рыцарь никогда не лгал.— Таков христианин. Рыцарь был беднейшим и бескорыстнейшим из лю¬ дей.— Таков последователь евангельского учения. Рыцарь странствовал по свету, помогая вдовам и сиротам.— Таково христианское милосердие. Рыцарь был нежен и чуток. Кто наделил его этой добротой, как не человеколюбивая религия, неизменно призывающая защищать слабых? С какою кротостию сам Иисус Христос в Евангелии говорит с женщинами! Агамемнон грубо объявляет, что любит Бризеиду не меньше, чем свою супругу, ибо она так же искусна в рукоделии. Рыцарю чужды такие речи. Наконец, христианству мы обязаны честью, или отва¬ гой, героев нового времени, стоящей неизмеримо выше отваги героев древности. Истинная религия учит нас, что сила человека не в телесной мощи, а в величии души. Поэтому слабейший из рыцарей никогда не трепещет перед врагом и не по¬ мышляет о бегстве даже перед лицом верной гибели. Эта высокая доблесть столь широко распространи¬ лась ныне, что последний из наших пехотинцев храбрее Аяксов, бежавших от Гектора, который, в свою очередь, бежал от Ахилла. Что же до милосердия христианского рыцаря к побежденным, то кто станет отрицать, что оно порождено христианством! Поэты нового времени открыли множество неизвест¬ ных доселе черт рыцарского характера. В трагедии до¬ статочно назвать Баярда, Танкреда, Немура, Куси; Не- рестан64, принеся выкуп за своих братьев по оружию, готов оставаться в плену, ибо не может заплатить выкуп за самого себя. Прекрасные христианские нравы! И пусть не говорят нам, что это всего лишь поэтический вымы¬ сел; можно привести сотню примеров, когда христиане добровольно отдавали себя в руки неверных, либо же¬ лая освободить других христиан, либо не сумев собрать обещанную сумму денег. Известно, что рыцарский характер идеально соот¬ ветствует духу эпопеи. Сколь любезны сердцу все ры¬ 138
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА цари «Иерусалима»: блистательный Ринальд, велико¬ душный Танкред, неизменно скорбный и неизменно бла¬ городный старец Раймон Тулузский! Читатель перено¬ сится вместе с ними под стены Солима; он словно слышит, как юный Бунон встает на защиту Армиды: «Что скажут при французском дворе, когда узнают, что мы отказали в помощи красоте?»65 Чтобы судить о разли¬ чии между героями Гомера и героями Тассо, достаточно бросить взгляд на лагерь Готфрида и на крепостные стены Сиона. По одну сторону — рыцари, по другую — герои древ¬ ности. Сам Солиман столь блистателен единственно отто¬ го, что поэт наделил его некоторыми чертами рыцарского благородства: итак, даже вождь язычников величием своим обязан христианству. Но наиболее совершенный и восхитительный героиче¬ ский характер — Готфрид. Эней, дабы вырваться из-под власти женских чар, опускает глаза долу: Immota tene¬ bat lumina; он скрывает свое смущение; он отвечает рас¬ плывчато: «Все заслуги твои отрицать не стану, царица.// Помнить буду всегда Элиссу», Meminisse Elisae66. Не так отвергает вождь христиан ухищрения Армиды: он сопротивляется, ибо сознает бренность земных соб¬ лазнов; он, как и прежде, стремится к небесам,— «так птица, коль сыта, не поспешит //На корм, что ей рассы¬ пан птицеловом»67. Борется ли Буйон, размышляет ли, смиряет ли бунт, ои всегда велик, всегда царственен. Улисс бьет Терсита своим скипетром и останавливает греков, готовых от¬ плыть домой68: нравы эти безыскусны и живописны. Но посмотрите на Готфрида, смиряющего разгневанных вои¬ нов, которые обвиняют его в гибели героя69. Как благо¬ родна и трогательна молитва вождя, преисполненного со¬ знанием собственной добродетели! как пробуждает эта молитва отвагу военачальника, когда он предстает перед разнузданной солдатней безоружным и с непокрытой го¬ ловой! В бою христианского воина одушевляет священная и возвышенная доблесть, неведомая воинам Гомера и Вер¬ гилия. Эней, подплывающий к берегам рутулов под за¬ щитой божественного оружия,— образ героический70; Агамемнон, подобный Юпитеру-громовержцу,— само ве¬ личие; однако Готфрид в последней песни «Иерусалима» 139
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА не уступает ни прародителю цезарей, ни предводителю Атридов. Только что взошло солнце: армии сошлись лицом к лицу; знамена полощутся по ветру; шелестят перья на шлемах; доспехи, конские гривы, сбруя, оружие, зо¬ лото и сталь сверкают яркими красками в первых утрен¬ них лучах. Верхом на горячем скакуне Готфрид объез¬ жает свою рать; он говорит, и речь его — образец воин¬ ского красноречия. Гордый лик его окружен нимбом и сияет несказанным светом, ангел победы незримо осеня¬ ет его своими крылами. Вскоре наступает глубокая ти¬ шина; легионы падают ниц перед тем, по чьей воле Го¬ лиаф погиб от руки юного пастуха. Внезапно раздается трубный глас, христианские воины поднимаются и, дви¬ жимые священным гневом, бросаются на врага. Книга третья ПОЭЗИЯ В ЕЕ ОТНОШЕНИИ К ЛЮДЯМ (ПРОДОЛЖЕНИЕ). СТРАСТИ Глава первая О том, что христианство изменило соотношение страстей, изменив представления о пороке и добродетели От рассмотрения характеров мы переходим к иссле¬ дованию страстей. Понятно, что, ведя речь о первых, было невозможно не коснуться и вторых; но теперь мы намереваемся поговорить о них более подробно. Та религия, что непрестанно сдерживает человеческие страсти, неизбежно увеличивает напряжение страстей в драме и в эпопее; она располагает к описанию чувств более, нежели любое из таких религиозных установле¬ ний, которые, вовсе не ведая проступков сердца, рисуют нам лишь внешнюю сторону событий. Именно такова наша религия в сравнении с религиями древности: хри¬ стианство есть ветр небесный, который раздувает пару¬ са добродетели и усугубляет бури совести, грозящие по¬ року. Проповедь Евангелия изменила основы нравственно¬ сти у людей, во всяком случае у христиан. Древние, на¬ 140
Ф. Р. ДЕ ШЛТОБРИЛН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА пример, считали смирение низким, а гордость благород¬ ной; у христиан, напротив, гордыня есть первый из по¬ роков, а смирение — одна из главных добродетелей. Уже одно это изменение нравственных правил представляет человеческую природу в новом свете и позволяет узреть в страстях глубины, неведомые древним. Итак, в нашем представлении источник зла есть тще¬ славие, а источник добра — милосердие; поэтому мы счи¬ таем гордыню одной из порочных страстей, а любовь — одной из страстей добродетельных. Проверьте это утверждение — и вы признаете его справедливость. Отчего страсти отважных людей нового времени более прекрасны, нежели страсти храбрецов древности? отчего мы изменили понятие об истинном му¬ жестве и наставили грубое насилие на путь добродете¬ ли? Благодаря смирению, христианской добродетели, прямо противоположной такому насилию. Из их соче¬ тания родилось поэтическое великодушие, или благород¬ ство, род страсти (ибо у рыцарей оно переросло в страсть), совершенно неведомый древним. Одно из самых прекрасных чувств, нам доступных, и, быть может, единственное, безраздельно принадлежа¬ щее душе,— это дружба (целям или природе прочих не чужда чувственность). Христианство сумело во много раз усилить очарование этой небесной страсти, сделав ее основой милосердие. Иисус Христос приклонился к гру¬ ди Иоанна и на кресте, прежде чем испустить дух, про¬ изнес слова дружбы, достойные Бога: Mater, ecce Filius tuus; discipule, ecce mater tua. «Жено! ce, сын Твой; уче¬ нику: ce, Матерь твоя>71. Христианство выявило двойственность нашей приро¬ ды, показало противоречия нашего существа, обнажило возвышенные и низменные стороны нашего сердца; в нем, как и в нас, множество контрастов, ибо оно поведа¬ ло людям о Богочеловеке, младенце — властителе миров, творце земли, выходящем из лона земной женщины. Эта особенность христианства, как нам кажется, лишний раз подтверждает то, что оно является по преимуществу ре¬ лигией дружбы, ведь дружба зиждется не только на сходстве, но и на противоположностях. Чтобы быть близ¬ кими друзьями, два человека должны постоянно тянуть¬ ся друг к другу, но в то же время и отталкиваться один от другого; они должны иметь гений равной силы, но раз- 141
ЭСТЕТИКА ΡΑΙΙΠΙΖΓΟ ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА иого свойства; далекие мнения, но близкие убеждения; различные предметы любви и ненависти, но одинаковую силу чувства, резко противоположный нрав, не препят¬ ствующий, однако, общности вкусов; одним словом, им необходимо полное несходство характеров при полном согласии сердец. Милосердие сообщает добродетельным страстям бо¬ жественную пылкость. У древних чувства не переступа¬ ли могильной черты. На пороге смерти друзья, братья, супруги расставались навсегда; вершиной блаженства у греков и римлян считалось погребение, при котором прах любящих смешивается воедино, но какую безнадежную скорбь вызывала, должно быть, урна, содержащая лишь воспоминания! Политеизм ограничивал бытие человека прошлым; христианство указало ему путь надежды. На¬ слаждение добродетелью на земле есть лишь предвкуше¬ ние радостей, которых мы преисполнимся за гробом. Во¬ истину, узы дружбы не от мира сего: любя друг друга в этом мире, два человека находятся лишь на пути к не¬ бесам, где, если ими движет добродетель, пребудут вме¬ сте; и смелое выражение поэтов «слиться душою с ду¬ шою друга» применимо к христианам буквально. Осво¬ бождаясь от телесной оболочки, они всего лишь осво¬ бождаются от пут, мешающих их внутреннему единению, и души их сливаются в лоие Предвечного. Остережемся, однако, думать, что, открывая нам ос¬ нования, на которых зиждутся страсти, христианство лишает жизнь очарования. Оно не только не призывает нас все познать и все испытать, тем самым искушая во¬ ображение, но, напротив, окутывает мраком и сомнени¬ ем вещи заповедные, превосходя в этом отношении не¬ осторожную философию, пытающуюся постичь все тай¬ ны человеческой природы и исчерпать все проблемы. Не всегда следует опускать лот в бездны сердца: истины его из числа тех, которые не должно разглядывать при ярком свете и вблизи. Опрометчиво все время подвергать гиализу ту часть собственного существа, что живет лю¬ бовью, и вносить в страсти рассудочность. Такое любо¬ пытство постепенно доводит до сомнения в великоду¬ шии; оно притупляет чувствительность и, можно ска¬ зать, убивает душу; непосвященного, который пытался проникнуть в таинства древнего Египта, внезапно насти¬ гала смерть: тайны сердца столь же заповедны72. 142
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА Глава вторая Страстная любовь — Дидона Древние не ведали даже названия того чувства, что у нас зовется любовью в собственном смысле слова Лишь в новое время появилось сочетание чувственности и духовности—та любовь, что в нравственном отноше¬ нии родственна дружбе. Этим более совершенным чув¬ ством мы также обязаны христианству; именно оно, не¬ престанно стремясь облагородить сердце, сумело взра¬ стить духовность даже в склонности, на первый взгляд, наименее к этому располагающей. Итак, наша религии открыла тем самым авторам, что столько раз глумились над нею, новый источник поэзии: во множестве романов видим мы красоты, порожденные этой полухристиаиской страстью. Характер Клементины73, например,— шедевр, подобного которому мы вовсе не найдем в Греции. Но поговорим подробнее на эту тему: рассмотрим сначала любовь страстную, а затем буколическую. Любовь страстная не так свята, как любовь супруже¬ ская, и не так прелестна, как любовь пастушеская; но, будучи более мучительной, чем обе предыдущие, она опу¬ стошает души, где царит. Не обладая ни степенностью, отличающей брачные узы, ни невинностью, присущей сель¬ ским нравам, не смешиваясь ни с какими иными чувст¬ вами, она несет в самой себе свои иллюзии, свое безумие, свой источник. Неведомая ни чересчур трудолюбивому ремесленнику, ни чересчур простодушному землепашцу, страсть эта охватывает лишь тех, кто, от рождения пре¬ бывая в праздности, постоянно погружен в тревоги соб¬ ственного сердца и сгибается иод гнетом его непомерно¬ го самолюбия. Воистину христианство освещает пучину наших стра¬ стей ослепительным светом; недаром именно его нропо- ведиики изобразили смятение сердца человеческого с наибольшей силой и живостью. Какой портрет честолюб¬ ца нарисовал БурдалуІ Как глубоко проник в тайники наших душ, как мастерски вывел на свет наши склонности и пороки Массийон! «Любовная страсть такова,— гово¬ рит этот красноречивый оратор,— что охватывает сердце целиком... одержимый, опьяненный человек занят ею од¬ ной, повсюду встречает одну ее; все вызывает в его душе 143
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА роковые образы; все возбуждает неправедные желания: жизнь в свете и в уединении, встречи, разлуки, самые не¬ значительные предметы и самые серьезные занятия, даже святой храм, священные алтари и грозные таинства про¬ буждают воспоминание о ней»74. «Постыдно,— восклицает тот же проповедник в «Грешнице»,— любить беззаветно то, что не может при¬ нести нам ни счастья, ни совершенства, ни, следователь¬ но, покоя: ибо любить значит ждать блаженства от того, что любишь; искать в предмете любви все, чего недоста¬ ет твоему сердцу, видеть в нем спасение от той ужасной пустоты, которую ощущаешь в себе, и льстить себя на¬ деждой, что он окажется способным ее заполнить; счи¬ тать его прибежищем от всех бед, лекарством от всех зол, источником всех благ...» и далее. «Но эта земная любовь сопровождается жесточайшими мучениями: лю¬ бящего одолевают постоянные сомнения в силе ответной любви; душу его терзают страхи, подозрения, ревность; чем более он искренен, тем сильнее страдает; он стано¬ вится жертвой собственной мнительности: вы знаете все это, и не мне говорить здесь с вами языком ваших без¬ рассудных страстей»75. Этот душевный недуг во весь голос заявляет о себе, стоит только появиться тому, кому суждено взрастить его семя. Дидона занимается делами своего юного госу¬ дарства; налетает буря и приносит героя. Царицу охва¬ тывает смятение, тайный огонь разливается по ее жилам; все начинается с безрассудства; ему на смену приходят наслаждения; затем наступают разочарование и раская¬ ние. И вот Дидона покинута; она с ужасом смотрит во¬ круг и видит лишь бездны. Каким образом рассеялся этот храм счастья, любовно выстроенный пылким во¬ ображением, чертог из облаков, блиставший несколько мгновений в лучах заходящего солнца! Дидона мечется, ищет, зовет Энея: Как ты надеяться мог, нечестивый, свое вероломство Скрыть от нас и отплыть от нашей земли незаметно? Что ж, ни любовь, ни пожатие рук, что союз наш скрепило, Ни жестокая смерть, что Дидону ждет,— не удержат Здесь тебя? и далее 7в. Сколько смятения, сколько страсти, сколько непод¬ дельного красноречия в словах этой обманутой женщи¬ ны! Чувства теснятся в ее сердце, признания слетают с 144
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА ее уст бессвязно, сбивчиво и отрывисто. Обратите вни¬ мание, какие силы призывает она в своих мольбах. За¬ клинает ли она именем богов, властью скипетра? Нет, она даже не укоряет Энея за то, что он ею пренебрег; но, исполненная смирения и любви, она заклинает сына Ве¬ неры лишь своими слезами, лишь его правой рукой, ло¬ жем их любви, «недопетою брачною песней» — даже о своей страсти она вспоминает только в надежде растро¬ гать коварного77. Она призывает в свидетели места, где была счастлива, ибо обыкновение несчастных — распро¬ странять свои чувства на вещи, которые их окружают; покинутые людьми, они пытаются создать себе опору, одушевляя своею скорбью бесчувственные предметы. Дом, гостеприимный очаг, где еще свежа память о неблаго¬ дарном,— вот истинные боги Дидоны. Затем с хитростью женщины, причем женщины любящей, она напоминает Энею сначала о Пигмалионе, а затем о Ярбе, чтобы про¬ будить в троянском герое либо великодушие, либо рев¬ ность. Наконец, в последнем порыве бессильной страсти гордая властительница Карфагена сокрушается, что у нее нет маленького Энея, parvulus Aeneas, который уто¬ лил бы ее скорбь, пусть даже ценой позора76. Она наде¬ ется, что Эней не сможет устоять перед столькими сле¬ зами, столькими проклятиями, столькими мольбами: в минуту отчаяния безнадежная страсть изливает всю свою боль, опрометчиво полагая, что это — ее сильней¬ шее оружие. Глава третья Продолжение предыдущей.— «Федра* Расина По всей вероятности, достаточно будет противопоста¬ вить Д идо не Федру Расина; в самом деле, она — подлин¬ ная христианская супруга, охваченная страстью сильнее, нежели царица Карфагена. Мысли об огне возмездия и грозной вечности нашего ада наполняют постоянным страхом душу этой преступной женщины *, особенно в сцене ревности, которой, как известно, нет у греческого поэта. У древних кровосмешение было не столь редким * Этот страх Тартара слабо нам*чен и у Еврипида. 145
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА и страшным явлением, чтобы вселить подобный ужас79. У Софокла Иокаста умирает в миг, когда узнает о своем преступлении, но у Еврипида она после этого еще долго живет. По словам Тертуллиана, несчастья Эдипа вызы¬ вали в Македонии лишь насмешки зрителей80. Вергилий помещает Федру не в подземное царство, но всего лишь в миртовую рощу, в поля скорби, lugentes campi, где скитаются влюбленные, «ибо и смерть не избавила их от мук и тревоги»81. Поэтому Федра Еврипида, как и Фед- ра Сенеки, больше боится Тезея, чем Тартара. Ни та, ни другая не говорит, подобно Федре Расина: Ревную! И хочу признаться в том сама? Тезею? Расскажу, как при живом я муже Горю неистовой любовью... И к кому же? О!.. Дыбом волосы встают от этих слов. Нет, переполнилось вместилище грехов! Я в любострастии повинна неуемном, В кровосмешении, в обмане вероломном, И льщу заранее я мстительность свою Надеждою, что кровь безвинную пролью. О!.. И земля еще меня не поглотила? И смотрит на меня прекрасное светило, Светило, от кого произошел мой роді И синий на меня взирает небосвод, Откуда предкам всем божественным видна я! Где спрятаться?.. Пусть твердь раскроется земная!.. Да, да,— бежать в Аиді Лишь там укроюсь я... Но что я? Мой отец — ведь он там судия! И с дрожью ужаса услышит он, как Федра, Сошедшая с земли в ее глухие недра, Ему поведает свой беспредельный стыд, Злодейства, о каких не знал досель Аид. Отец, ты в ужасе от дочери отпрянешь И по грехам моим искать мне кару станешь, Какой не ведали еще в краю теней,— Сам будешь палачом для дочери своей. Прости! Но лютый гнев безжалостной богини Сгубил твою семью. И сгину я в пучине Неискупимого, ужасного стыда. Нет, преступленье мне не принесло плода 82. Древним были неведомы те переходы чувств, та нау¬ ка скорби, тоски и исступления, которых исполнен этот бесподобный отрывок. У них можно найти, так сказать, наброски чувств, но чувство во всей его силе у них ред¬ кость; здесь же сердце выразилось целиком: Вся ярость впившейся в добычу Афродиты 83. 146
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА А вог, быть может, самый пламенный вопль, когда-либо исторгнутый страстью: ...И сгину я в пучине Неискупимого, ужасного стыда. Нет, преступленье мне не принесло плода. Есть здесь неизъяснимое смешение чувственности и духовности, отчаяния и любовного неистовства. Женщи¬ на эта, которая за миг счастья пошла бы на вечные муки, не могла родиться в древности; это отверженная христи¬ анка, это грешница, на земле настигнутая карающей дес¬ ницей Господней: слова ее — слова человека, преданного проклятию. Глава шестая Сельская любовь.— Циклоп и Галатея Говоря о буколической любви у древних, мы обратим¬ ся к идиллии «Циклоп и Галатея». Творение это — один из шедевров Феокрита; «Колдуньи», быть может, прево¬ сходят его по накалу страсти, но они менее пастораль¬ ны 84. Сидя на прибрежном утесе и блуждая взором по вол¬ нам сицилийского моря, Циклоп поет о своих невзго- дах. <...> Идиллия эта дышит страстью. Трудно подобрать бо¬ лее нежные и мелодичные слова. Дорический диалект еще усиливает простодушие этих стихов, непередаваемое на нашем языке. Игра многочисленных а и широкое, от¬ крытое произношение позволяют почувствовать безмя¬ тежность окружающей природы и услышать бесхитрост¬ ную речь пастуха *. • Можно заметить, что первая гласная алфавита встречается почти во всех словах» связанных с сельской жизнью, таких, как «соха», «жатва», «стадо», «паш* ня», «гора», «трава», «пастбище», «вода», «река» и других, а также в эпитетах, кото¬ рые сопровождают обычно эти существительные, таких, как «радостный», «про¬ зрачный», «старательный», «благодатный», «печальный», «прохладный», «сладост¬ ный» и других. Эго наблюдение одинаково приложимо ко всем известным наре¬ чиям. А — первый естественный звук человеческого голоса—был открыт первым и пошел в обиходный словарь людей, в те времена занимавшихся скотоводством. Постоянство их обычаев и почти полное однообразие их мыслей, неразрывно свя¬ занных с сельскими образами, не могли не вызывать повторения одних и тех же 147
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Обратите внимание на искренность жалоб Циклопа. Полифем страдает так неподдельно, что даже не верит¬ ся, что стенания его — поэтический вымысел. С каким страстным простодушием несчастный влюбленный опи¬ сывает собственное уродство! Феокрит сумел придать трогательность даже его ужасному глазу, что подтверж¬ дает справедливость замечания Аристотеля 86, прекрасно переданного в строках, которыми мы обязаны рассуди¬ тельному гению Депрео: И то, что в жизни нам казалось бы ужасным, Под кистью мастера становится прекрасным 87. Известно, что авторам нового времени, в особенности французам, редко удавались пасторали *. Однако Бер- нарден де Сен-Пьер превзошел, как нам кажется, рим¬ ских и греческих авторов буколик. Его роман или, вер¬ нее, поэма «Поль и Виргиния» относится к тому неболь¬ шому числу книг, которые в несколько лет становятся достаточно древними, чтобы на них можно было ссы¬ латься, не боясь прослыть человеком с дурным вкусом. Глава седьмая Продолжение предыдущей — Поль и Виргиния +* Старик, сидящий на склоне холма, рассказывает ис¬ торию двух изгнанных семейств; он повествует об их за¬ нятиях, привязанностях, забавах, заботах. звуков в языке. Звук а гармонирует с безмятежностью деревенского сердца но умиротворенностью сельских картин. Вопль охваченной страстью души пронзи¬ телен, резок, стремителен; звук а слишком долог для нее: лишь пастушеским устам дано не торопясь произнести его. Недаром нм полны жалобы и простодушные вздохи влюбленного коэопаса. Наконец, »та сельская буква слышится в голосах природы, и внимательный слух может распознать ее переменчивое звучание ■ ше¬ поте тенистой листвы, в шелесте плюща, в блеянии стада н в ночном лае дереве»« ского пса ··. * Революция отняла у нас человека, обладавшего редкостным даром сочи· нения эклог, г-на Андре Шенье. Мы видели рукописный сборник его идиллий, где есть вещи, достойные Феокрита. Это объясняет слова несчастного молодого чело¬ века на эшафоте; он сказал, стукнув себя по лбу: «Умереть! у меня ведь там что- то былоіэ В миг смерти муза открыла ему его талант м. *· Быть может, было бы справедливее сравнить с «Полем и Виргинией» «Даф¬ ниса и Хлою»; но в романе этом чересчур много вольностей, и мы яе станем о нем говорить ··. 14«
Ф. Р. ДЕ ШЛТОВРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА Важно понять не то, что это описание выше изобра¬ жения Галатеи (превосходство слишком очевидно, что¬ бы кто-либо стал оспаривать его), но то, насколько сво¬ им совершенством оно обязано религии; иначе говоря, увидеть, в чем состоит его связь с христианством. Очарование «Поля и Виргинии» состоит несомненно в некоей нравственной меланхолии, озаряющей произведе¬ ние своим светом, подобно равномерному сиянию, лью¬ щемуся на усыпанную цветами безлюдную местность. Но всякий, кто размышлял над Евангелием, должен согла¬ ситься, что той же печали и нежности исполнена божест¬ венная премудрость. Гений Бернардена де Сен-Пьера, стремившегося показать в своих «Этюдах о природе» благость промысла Господня и красоту религии, был, по всей вероятности, вскормлен чтением священных книг. Эклога его необычайно трогательна: она изображает два христианских семейства, живущие в изгнании перед оча¬ ми Господа; они внимают слову Божию, запечатленному в Библии, они окружены тварями Божиими, населяющи¬ ми пустыню. Присовокупите к этому нужду и душевные невзгоды, единственное лекарство от которых — религия, и вы получите весь сюжет произведения. Персонажи столь же бесхитростны, что и интрига; это двое прекрас¬ ных детей, чья жизнь от колыбели до могилы проходит перед нами, два верных раба и две благочестивые жен¬ щины. У этих добрых людей есть достойный историк: одинокий старец, живущий среди гор и утративший все, что любил, повествует путешественнику о несчастьях сво¬ их друзей над развалинами их хижин. Добавим, что эти южные буколики полны библейских образов. Здесь и Руфь, и Сепфора, и Эдем, и наши праот¬ цы: отголоски Священного писания делают изображен¬ ные нравы, так сказать, старше, примешивая к ним нра¬ вы древнего Востока. Месса, молитвы, таинства, церков¬ ные обряды, о которых автор постоянно вспоминает, так¬ же умножают религиозные красоты произведения. Разве сон госпожи де Латур90 не проникнут всем самым вели¬ ким и трогательным, что есть в наших догматах? Настав¬ ления, учащие покорности воле Божией, послушанию ро¬ дителям, милосердию к обездоленным,— одним словом, кротость, которой дышит поэма Бернардена де Сен-Пье¬ ра, тотчас выдают в авторе христианина. Более того, не что иное, как религия, лежит в основе развязки: Вирги¬ 149
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА ния умирает, чтобы сохранить верность одной из еван¬ гельских заповедей. Смерть гречанки из-за нежелания сбросить одежды показалась бы нелепой. Но возлюблен¬ ная Поля—девственница-дфысп/а/іка, и финал, который был бы смешон, не будь наша вера столь непорочна, здесь обретает величие. Наконец, эта пастораль не походит ни на идиллии Феокрита, ни на эклоги Вергилия, ни на пространные сельские сцены Гесиода, Гомера или Библии: она, подоб¬ но притче о Добром Пастыре91, вызывает в памяти нечто неизъяснимое; лишь христианин мог так оплакать еван¬ гельскую любовь Поля и Виргинии. Нам возразят, быть может, что не почерпнутое из священных книг очарование, но талант описывать при¬ роду дает Бернардену де Сен-Пьеру превосходство над Феокритом. Что жі мы ответим, что талантом своим или по крайней мере совершенством этого таланта автор «Поля и Виргинии» обязан христианству, ибо лишь эта религия, изгнав мелкие божества из лесов и вод, предо¬ ставила поэту возможность воспевать пустыни в их пер¬ возданном величии. Мы постараемся доказать это, когда будем говорить о мифологии; сейчас же мы продолжим наше рассмотрение страстей. Глава восьмая Христианская вера, рассмотренная как страсть Христианская вера не только увеличивает игру страс¬ тей в драме и эпопее, но и сама является своего рода страстью, которой ведомы восторг, пыл, стоны, радости, слезы, влечение к светскому обществу либо тяга к уеди¬ нению92. Нам известно, что в наше время такую страсть называют фанатизмом; мы могли бы ответить на это сло¬ вами Руссо: «Фанатизм, будучи кровавым и жестоким *, является тем не менее великой и сильной страстью; страсть эта возвышает сердце человека, заставляет его презирать смерть и сообщает ему чудесную силу; страсть эту нужно только направить по нужному пути, дабы * Не такова ли и философия? 150
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА взрастить с ее помощью самые возвышенные добродете¬ ли; напротив, безверие и, шире, рассудочность и фило¬ софствование привязывают к жизни, изнеживают, раз¬ вращают души, ограничивают все страсти низменным личным интересом, презренным человеческим «я» и испод¬ воль подкапываются таким образом под истинные осно¬ вания всякого общества: ибо то, что объединяет частные интересы, столь ничтожно, что никогда не уравновесит того, что их разделяет»93. Но речь пока не об этом: нас сейчас интересует лишь драматическое воздействие страстей. Христианство, рас¬ смотренное как страсть, дарит поэту несметные сокро¬ вища. Эта религиозная страсть тем более сильна, что враждебна всем остальным и должна заглушить их, да¬ бы не погибнуть. Как все великие чувства, она исполне¬ на серьезности и печали; она уводит нас под сень монас¬ тырских стен и в горы. Красота, которой поклоняется христианин,— не бренная красота: это та вечная красота, ради которой ученики Платона спешили покинуть землю. Здесь на земле она предстает перед влюбленными в нее лишь под покровом; она прячется в тайниках мира, слов¬ но в складках плаща, ибо от одного взгляда на нее серд¬ це человека разорвалось бы от блаженства. Желая насладиться этой высшей красотой, христиане избирают иную, нежели афинские философы, стезю; они остаются в этом мире, дабы приносить жертвы Господу и путем долгого очищения стать более достойными сре¬ доточия своих упований. Всякий, кто, как сказано у отцов церкви, смирял соб¬ ственную плоть и сошел в могилу девственным, возносит¬ ся, освободившись от страхов и сомнений, в обитель жиз¬ ни, где вечно созерцает истину, всегда неизменную и стоящую превыше людских мнений. Сколько мучеников были движимы этой надеждой на милость Господню! В какой уединенной местности не раздавались стоны со¬ перников, оспаривающих друг у друга предмет поклоне¬ ния серафимов и ангелов! Антоний воздвигает алтарь в пустыне и в полной безвестности в течение сорока лет умерщвляет плоть; Иероним покидает Рим, переплывает моря и идет, подобно Илии, искать прибежища на берегу Иордана. Силы ада не оставляют святого в покое даже там, и соблазнительный призрак Рима является иску¬ шать его. Он терпит жестокие муки, борясь один на 151
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА один со своими страстями. Его оружие — слезы, посты, ученые занятия, покаяние и, главное, любовь. Он при¬ падает к стопам божественной красоты: он ищет у нее спасения. Порой, как каторжник, нагружает он плечи тяжелой ношей, дабы смирить мятежную плоть, и тру¬ дится в поте лица, дабы заглушить ее неправедные же¬ лания. <...> Именно эта христианская страсть, эта жестокая схватка между любовью земной и любовью небесной изображена Корнелем в «Полиевкте»94 (ибо этот вели¬ кий человек, менее утонченный, нежели нынешние мыс¬ лители, не считал христианство недостойным своего ге- ния).<...> Искренность порыва, стремительность переходов и благородство чувств в этих прекрасных, истинно корне- левских диалогах неизменно приводят зрителей в восхи¬ щение. Сколь возвышен Полиевкт в этой сцене! Какое величие души, какое божественное воодушевление, ка¬ кое достоинство! Серьезность и благородство христиан¬ ского характера проявляются во всем, вплоть до этих «вы», противопоставленных «ты» дочери Феликса: уже одно это показывает всю пропасть, пролегающую между мучеником Полиевктом и язычницей Паулиной. Наконец, вся мощь христианской страсти выразилась в диалоге, всегда вызывающем, по словам Воль¬ тера, «восхищение и несмолкающие рукоплескания»95: Феликс принуждает Полиевкта принести жертву идо¬ лам; Полиевкт противится. ФЕЛИКС. Нет! Больше над собой глумиться я не дам! Ты должен чтить богов иль ты умрешь, строптивый! ПОЛИЕВКТ. Нет, я христианин! ФЕЛИКС. Безумец нечестивый! Ты должен чтить богов, иль будешь ты казнен! ПОЛИЕВКТ. Нет! Я христианин! ФЕЛИКС. Достоин смерти оні Солдаты, взять его! ПАУЛИНА. Куда? ФЕЛИКС. На казнь! ПОЛИЕВКТ. К спасенью! * Эти дважды повторенные слова «я христианин» до¬ стойны прекраснейших строк «Горация»®7. Корнель; столь хорошо осознававший власть возвышенного, по¬ чувствовал, что любовь к религии может порождать нн 152
Ф. Р, ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА а с чем не сравнимый энтузиазм, ибо христианин любит в Боге высшую красоту, а в небесах — свое отечество. Попытайтесь теперь вообразить себе идолопоклонни¬ ка, верующего столь же истово, что и Полиевкт. Воспы¬ лает ли он подобной страстью к бесстыжей богине, пой¬ дет ли на смерть ради мерзкого божка? Лишь религии, более или менее близкие к монотеизму, способны воспла¬ менять души; в любом другом случае сердце и ум, раз¬ рываясь между сонмом божеств, не могут испытывать сильную любовь ни к одному из них. Кроме того, устой¬ чивую привязанность вызывает лишь добродетель; ибо главной страстью человека вовеки пребудет истина, и если он избирает ложь, то лишь оттого, что на мгновение принимает ее за истину. К заблуждениям мы привязан¬ ности не испытываем, хотя и впадаем в них беспрестан¬ но; слабость эта — возмездие за первородный грех: со¬ хранив желание, мы утратили мощь, и сердце наше еще стремится к свету, которого глаза наши уже не в силах вынести. Христианская религия вновь открыла нашему взору те сияющие пути, что долго пребывали сокрытыми во мраке смерти; Сын человеческий возвратил нас к нашей исконной любви. Наследник благословения Иакова, хри¬ стианин горит желанием войти в небесный Сион, куда возносятся его стенания. Вот страсть, которую, по приме¬ ру Корнеля, могут воспевать наши поэты; вот источник красот, который был неведом древним и которым не пре¬ небрегли бы ни Софокл, ни Еврипид. Глава девятая О смутности страстей98 Нам остается сказать о том состоянии души, которое, как нам кажется, не привлекало до сих пор должного внимания; оно предшествует развитию страстей: в эту пору способности наши, юные, деятельные, цельные, но затаенные в себе, лишенные цели и предмета, обращают¬ ся лишь на самих себя. Чем дальше продвигаются наро¬ ды ло пути цивилизации, тем чаще возникает это состо¬ яние, ибо тогда случается весьма печальная вещь: оби¬ лие примеров, проходящих перед глазами, множество 153
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА книг, трактующих о человеке и его чувствах, делают ис¬ кушенным человека неопытного. Мы познаем разочаро¬ вание, еще не изведав наслаждений; мы еще полны же¬ ланий, но уже лишены иллюзий. Воображение богато, обильно и чудесно; существование скудно, сухо и безот¬ радно. Мы живем с полным сердцем в пустом мире и, ни¬ чем не насытившись, уже всем пресыщены". Такое состояние души наполняет жизнь беспредель¬ ной горечью; сердце изощряется и исхитряется на тыся¬ чу ладов, дабы найти применение силам, пропадающим втуне. Древним было почти неведомо это скрытое бес¬ покойство, это брожение всех заглушаемых страстей ра¬ зом: напряженная политическая деятельность, игры в гимнасии и на Марсовом поле, дела полиса и форума за¬ полняли их время и не оставляли никакого места для сердечной тоски. С другой стороны, древние не знали безудержных по¬ рывов, надежд, беспредметных страхов, переменчивости мыслей и чувств, вечного непостоянства, оказывающего¬ ся оборотной стороной постоянного разочарования,— всех тех свойств, что мы приобретаем в женском обще¬ стве 10°. Женщины в новое время возбуждают не только любовную страсть, они оказывают влияние и на другие чувства. Нам передается что-то от их изнеженности; наш мужской характер становится менее решительным, и в наших страстях появляются некая неуверенность и хруп¬ кость. Наконец, религия греков и римлян, мало заботивших¬ ся, в отличие от нас, о жизни за гробом и ничуть не по¬ дозревавших о наслаждениях более совершенных, неже¬ ли земные, не склоняла их к размышлениям и уповани¬ ям. Памятуя о нашем ничтожестве и наших нуждах, хри¬ стианская религия беспрестанно являет нам двойную картину земных страданий и небесных радостей; она об¬ рекает наше сердце на муку в дольнем мире, обещая ему воздаяние в горнем, что порождает неистощимые мечта¬ ния. Христианин всегда чувствует себя в земной юдоли слез странником, которого покой ждет лишь в могиле. Земные радости не влекут его, ибо он знает, что человек краткодневен 101 и радости эти будут недолгими. Гонения усугубили в первых христианах это отвра¬ щение к земной жизни. Вторжение варваров довершило 154
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА начатое, и печать грусти легла на дух человеческий, быть может, смешавшись даже с малой толикой мизантропии, так никогда окончательно и не исчезнувшей. Повсюду начали строиться монастыри, куда удалялись те, кого обманул свет, и те, кто, боясь, что их земные чувства ока¬ жутся однажды жестоко преданными, предпочитали не знать их вовсе. Но в наше время эти пылкие души, ко¬ торым не хватило либо монастырей, либо направляющей туда добродетели, оказались чужими среди людей. Пре¬ сыщенные жизнью, устрашенные религией, они остались в свете, не вверяясь ему, и стали добычей тысячи химер; тогда-то и возникла преступная меланхолия, порождае¬ мая теми беспредметными страстями, что сжигают оди¬ нокое сердце. Книга четвертая О ЧУДЕСНОМ. ИЛИ ОБ ИЗОБРАЖЕНИИ СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННЫХ СУЩЕСТВ В ПОЭЗИИ Глава первая О том, что мифология умаляла природу; о том, что у древних не было описательной поэзии в собственном смысле слова В предыдущих книгах мы показали, как христианст¬ во, воздействуя на движения души, умножило нружины драматического действия. Повторим еще раз: политеизму были безразличны пороки и добродетели; он нимало не заботился о нравственности. Уже одно это доказывает огромное преимущество христианской веры перед идоло¬ поклонничеством. Посмотрим, не превосходит ли наша религия мифологию и красотой так называемого чудес¬ ного К Мы прекрасно сознаем, что здесь нам предстоит борь¬ ба с одним из старейших схоластических предрассудков. Авторитеты не на нашей стороне, и всякий может при¬ вести не менее двух десятков стихов из «Поэтического искусства», опровергающих нас. Зачем изображать прилежно Сатану... и далее. Неправы те из нас, кто гонит из стихов... и далее2. 155
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Как бы там ни было, есть основания утверждать, что хваленая мифология не только не украшает природу, но, напротив, разрушает ее истинное очарование, и мы пола¬ гаем, что ныне с этим согласятся многие видные литера¬ торы. Первый и наиболее серьезный порок мифологии за¬ ключался в том, что она умаляла и искажала природу. Неоспоримое доказательство тому — отсутствие у древ¬ них той поэзии, какую мы называем описательной3, даже поэты, воспевавшие природу, такие, как Гесиод, Феокрит и Вергилий, не описывали ее в том смысле, ка¬ кой придаем этому слову мы. Конечно, они оставили нам великолепные картины полевых работ, деревенских нра¬ вов и счастливой жизни на лоне природы; но они крайне редко изображали пейзажи, времена года, перемены по¬ годы— все, что обогатило музу нового времени. Бесспорно, немногие исключения из этого правила превосходны, как и все в творениях древних. Описывая пещеру Циклопа, Гомер не устлал ее лилиями и розами; подобно Феокриту, он посадил возле нее лавр и стройные сосны4. В садах Алкиноя бьют источники и цветут пло¬ довые деревья5, в другом месте Гомер говорит об откры¬ том всем ветрам холме, поросшем фиговыми пальмами, и изображает, как дым из жилища Цирцеи поднимается над дубовой рощей6. Картины Вергилия не менее правдивы. Он называет сосну мелодичной, потому что, едва колеблемая ветром, она в самом деле издает звук, похожий на стон; в «Геор- гиках» облака уподоблены клочьям шерсти, гонимым ветрами7, а в «Энеиде» ласточки щебечут под соломен¬ ной кровлею царя Эвандра или проносятся над портиком дворца8 Гораций, Тибулл, Проперций, Овидий также ос¬ тавили нам зарисовки картин природы, однако это чаще всего густая сень, любезная Морфею, долина, ожидаю¬ щая Цитерею, источник, в котором возлежит окруженный наядами Вакх. Когда в древности наступил век философов9, ничто в этой манере не изменилось. Олимп, в который больше никто не верил, нашел себе защитников в лице людей искусства: некогда боги покровительствовали поэтам, ныне же пришел черед поэтов покровительствовать бо¬ гам. Стаций и Силий Италийский не пошли в описатель¬ ной поэзии дальше Гомера и Вергилия; лишь Лукан сдс- 156
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА лал несколько шагов вперед — в «Фарсалии» есть кар¬ тины леса и пустыни, написанные в манере почти совре¬ менной *10. Наконец, натуралисты были столь же сдержанны, что и поэты, и манера их совершенствовалась столь же не¬ спешно. Все же Плиний и Колумелла, жившие позднее, более склонны описывать природу, нежели Аристотель. Несколько превосходных полотен оставили историки и философы — Ксенофонт, Тацит, Плутарх, Платон и Пли¬ ний Младший **. Трудно поверить, что древним, одаренным столь тонкой чувствительностью, недоставало зоркости для на¬ блюдений над природой и таланта для ее изображения. Слепота их была, конечно, не случайна: мифология, на¬ селяя мир прекрасными призраками, лишала природу значительности, величия и покоя. Лишь христианство смогло изгнать бесчисленных фавнов, сатиров и нимф и возвратить гротам их тишину, а лесам их задумчивость. Благодаря нашей религии пустыни стали печальнее, та¬ инственнее и величественнее; свод лесной листвы под¬ нялся выше, реки разбили урны своих богинь и стали низвергать подземные воды с горных вершин 15: истин¬ ный Бог, возвратившись в свои творения, даровал при¬ роде безграничность. Окружающий мир не мог пробуждать в греках и рим¬ лянах тех чувств, которые он пробуждает в нас. Древние не замечали ни заходящего солнца, то озаряющего по¬ следними лучами лес, то осыпающего золотом морскую зыбь, ни игры света, каждое утро заново сотворяющей мир; они видели повсюду лишь однообразную смену те¬ атральных декораций. В долинах Тайгета, на берегах Сперхия, на склонах любимого Орфеем Менала или в полях Гелоры16 поэт, как бы ни были нежны эти названия, встречал одних только фавнов, слышал одних только дриад; на стволе маслины сидел Приап, а Вертумн и зефиры кружились в нескончаемом танце. При условии, что они не встречают¬ • Картины эти напыщенны н отличаются дурным вкусом; ио мы говорим сейчас не о качестве исполнения, а лишь о роде, в котором они написаны. См. «Отступление десяти тысяч» и «Трактат об охоте» 11 у Ксенофонта, описание покинутого лагеря, в котором были уничтожены Вар и его легионы, у Тацита*·; живнеописаиия Брута и Помпея у Плутарха, начало «Законов» у Пла¬ тона »·, описание сада в письмах Плиния 167
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА ся нам поминутно, сильваны и наяды могут приятно по¬ разить воображение; мы вовсе не хотим, Чтобы лишился Пан пленительной свирели, А парки — веретен, и ножниц, и кудели 17. Но какой след оставляет все это в душе? Что здесь вол¬ нует сердце? что дает пищу уму? О, сколь счастливее христианский поэт, пребывающий наедине с Господом! В леса, избавленные от множества нелепых богов, воз¬ вратился единый и великий Бог. Дар пророчества и муд¬ рости, тайна и вера, кажется, навечно поселились в свя¬ щенной чаще. Войдите под сень лесов Америки, древних как мир: какая глубокая тишина царит в этих безлюдных местах, когда утихают ветры! какие диковинные голоса раздают¬ ся, когда ветры бушуют! Вы недвижны — и все молчит; сделайте шаг — и все вздохнет. Близится ночь, тени сгу¬ щаются; слышно, как проносятся во тьме стада диких зверей; трава шуршит у вас под ногами, пустыня грохо¬ чет от раскатов грома; лес колышется, деревья клонятся к земле, неведомая река преграждает вам путь. Наконец на востоке восходит луна; вы ступаете меж корней де¬ ревьев, а она блуждает среди их вершин и печально гля¬ дит вам в глаза. Странник опускается на ствол повален¬ ного дуба, чтобы дождаться рассвета; он обращает взор к ночному светилу, всматривается в окружающую тьму, глядит на реку; он обеспокоен, взволнован и ожидает че¬ го-то неизведанного; грудь его трепещет от небывалого восторга, от необычайного страха, словно его ждет при¬ общение к одной из Господних тайн; он один в лесной чаще, но дух человеческий без труда заполняет собою просторы природы, и нет в мире пустыни более обшир¬ ной, чем одна-единственная мысль человеческого серд¬ ца 18. Даже отврати человек лицо свое от Бога, посреди не¬ обитаемой вселенной одинокое мыслящее существо име¬ ло бы более царственный вид, нежели в окружении ми¬ фологических божков; безлюдная пустыня была бы со¬ звучна величию его мыслей, неутешности его страданий и даже самой его пресыщенности жизнью без иллюзий и надежд 19. Человек наделен инстинктом, влекущим его к приро¬ де. Ах! кто не следил долгими часами за бегом волн! кто 158
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА не наслаждался зрелищем скал, белеющих в открытом море! Древние, не видевшие в океане ничего, кроме двор¬ ца Нептуна и грота Протея, достойны сожаления; обид¬ но, созерцая необъятную морскую гладь, думать только о приключениях тритонов и нереид, между тем как мор¬ ские просторы говорят нам о величии нашей души и рож¬ дают неясное желание проститься с жизнью, дабы раст¬ вориться в природе и слиться с ее Творцом. Глава вторая Об аллегории Как! скажут нам, неужели вы не находите ничего пре¬ красного в античных аллегориях? Объяснимся. Нравственная аллегория, подобная Просьбам Гоме¬ ра, прекрасна во всякую эпоху, во всякой стране, во вся¬ кой религии: христианство не чуждается ее. Мы можем, если пожелаем, поместить возле трона Вечного Судии бочки добра и зла20. За нами даже останется то пре¬ имущество, что наш Бог не станет действовать неспра¬ ведливо и наобум, как Юпитер: он обрушит потоки горя на головы смертных не из каприза, но ради лишь одному ему ведомой цели. Мы знаем, что наше земное счастье связано со всеобщим счастьем в единую цепь, ускольза¬ ющую от нашего взора; что человек в согласии со све¬ тилами совершает свой путь, конец которого сокрыт Гос¬ подом в вечности. Но если мы не отказываемся от аллегории нравствен¬ ной, то по-иному обстоит дело с аллегорией физиче¬ ской2'. В чем прелесть олицетворения, именующего воз¬ дух Юноной, а эфир — Юпитером и делающего этих бо¬ гов одновременно братом с сестрой и супругами?22 Ска¬ жем больше: подобные аллегории нарушают правила хо¬ рошего вкуса и даже простой логики. Олицетворять можно лишь свойство или чувство жи¬ вого существа, но не само это существо; иначе мы не получим подлинного олицетворения, а лишь изменим имя предмета. Я могу наделить камень даром речи, но что из¬ менится от того, что я дам этому камню аллегорическое 159
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА имя? Душа вечно жива и по природе своей плодоносна; ее пороки и добродетели можно назвать ее сыновьями и дочерьми, ибо воистину она произвела их на свет. Стра¬ сти эти, деятельные, как и их мать, в свою очередь, спо¬ собны расти, развиваться, формироваться, обретать само¬ стоятельное существование. Но материальный предмет, бездеятельный по своей природе, не способный испыты¬ вать ни радости, ни горя, подвластный не страстям9 но лишь случаю, столь же мертвому, что и он сам, не содер¬ жит ничего, во что можно было бы вдохнуть жизнь. Не¬ ужели возможно олицетворить твердость камня или кре¬ пость дуба? Заметьте, кстати, что дриады, наяды, зефиры в меньшей степени оскорбляют ум, нежели нимфы, из* бравшие своим жилищем неподвижные и немые предме¬ ты: ибо деревья, вода и воздух полны движения и шума, которые напоминают жизнь и, следовательно, подобно движениям души, могут быть олицетворены. Впрочем, хотя подобные мелкие материальные аллегории и не столь дурны, сколь всеобщие физические аллегории, они тем не менее посредственны, холодны и неполны; они напо¬ минают в лучшем случае арабских фей или восточных джинов. Что же до тех безымянных богов, которыми древние населяли безлюдные леса и дикую местность, то в них, несомненно, была своя прелесть, но они уже не имели от¬ ношения к мифологии: дух человеческий возвращался здесь к природной религии. Трепещущий путник с вос¬ торгом ощущал присутствие в этих уединенных местах кого-то неведомого, кого-то безымянного и называл его божеством этой местности; иногда он дайал ему имя Пана, и Пан был всеобщим богом23. Дикая природа и поныне остается столь же величественным зрелищем; леса сохраняют в наших глазах свою грозную божест¬ венность. Итак, не подлежит сомнению, что физическая аллего¬ рия (иначе говоря, мифологические божества) разруша¬ ла очарование природы, и оттого у древних не было из только описательной поэзии, цо и подлинных мастеров пейзажа. Между тем у язычников, не знавших греческой мифологии, описательная поэзия была более или менее развита: это доказывают древнеиндийские поэмы, араб¬ ские сказки, саги, «Эдда», песни негров и индейцев. Но ложная религия и, следовательно, дурной вкус не могли 160
»зав Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА не наложить отпечатка на т-ворения язычников, поэтому изобразить природу во всей ее подлинности оказалось под силу только христианству. Глава третья История описательной поэзии в новое время Описательная поэзия появилась на свет, когда апо¬ столы начали проповедовать миру Евангелие. Перед ли¬ цом того, кто, по словам Блаженного Августина, явил истину на земле, мир возвратился к истине. Природа пе¬ рестала вещать лживыми устами идолов; открылось ее истинное предназначение: изначально она существовала для Бога, а затем, когда Господь сотворил человека, ста¬ ла существовать и для человека. В самом деле, природа неизменно восславляет Господа вкупе с его творениями и неизменно удовлетворяет нужды человека. Раскрытие этой истины изменило лик Божьего мира: мудрость Господня, являемая повсюду природою, утоли¬ ла голод души; познание материального облика мира поведало плоти, что все было сотворено ради нее24. Ког¬ да человек стал прислушиваться к голосу собственного сердца, растаяли пустые призраки бесчувственных пред¬ метов; горы ожили воистину, прорицания священных рощ стали яснее, голоса ветров и волн — жалостнее. Христиане открыли бесконечную прелесть одиночест¬ ва, дотоле внушавшего страх. Анахореты воспевали в своих сочинениях пустынные скалы и радости созерца¬ ния: вот первый опыт описательной поэзии. Монахам, трудившимся над житиями отцов-пустынников, в свою очередь, пришлось живописать уединенные жилища, где таили свою славу неведомые миру подвижники. Уже в сочинениях святого Иеронима и святого Афанасия есть описания природы, доказывающие, что святые отцы были наблюдательны и умели пробуждать в читателях лю¬ бовь к тому, о чем рассказывали25. Новый род литературы, открытый христианами, стал быстро развиваться. Он повлиял даже на исторические сочинения, о чем позволяют судить так называемая Ви¬ зантийская коллекция26 и, в особенности, «Истории» 6 № 3779 161
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Прокопия. Он проник, хотя и в искаженном виде, даже в греческие романы Восточной Римской империи и в от¬ дельные латинские стихи поэтов империи Западной *. Затем Константинополь перешел в руки турок; тем временем в Италии сложилась новая школа описатель¬ ной поэзии — порождение мавританского, греческого и итальянского гениев. Петрарка, Ариосто и Тассо создали совершенные образцы этой поэзии. Однако описаниям их недоставало верности истине. В них однообразно пов¬ торялись одни и те же эпитеты27. На каждом шагу встре¬ чались густой лес, прохладная сень, прозрачный источ¬ ник; повсюду благоухали рощи померанцевых деревьев, жасминные беседки и кусты роз. Среди них вновь показалась Флора со своею корзи¬ ною, и вечные зефиры не преминули составить ее свиту; однако в лесах они не нашли ни наяд, ни фавнов, так что, не повстречайся они с феями и мавританскими джи¬ нами, им грозила бы опасность затеряться в безбрежной пустыне христианской природы. Если разум человеческий делает шаг вперед, он неизбежно увлекает за собой весь окружающий мир; все предстает в новом свете; там, где прежде обитали лишь мелкие божества, взору нашему открываются безбрежные просторы. Бесполезно осыпать наложницу Тифона 28 розами и окроплять ее росой — ког¬ да она, взойдя на колесницу, тщится озарить своим сла¬ бым блеском безмерный купол христианских небес, ни¬ что не может спасти ее от поражения; пусть же оставит она честь освещать мир тому, кто его сотворил. Итальянская описательная поэзия проникла во Фран¬ цию, где была благосклонно встречена Ронсаром, Лемуа- ном, Кора, Сент-Аманом и сочинителями наших старин¬ ных романов. Но великим писателям века Людовика XIV наскучили картины, далекие от истины, и они изгнали их из прозы и стихов, так что отличительной чертой их творчества стало почти полное отсутствие так называемой описательной поэзии **ѣ Не найдя приюта во Франции, муза полей укрылась в Англии, где Спенсер, Уоллер и Мильтон уже успели по- • Боэций и другие. ** Исключение составляют Фенелон, Лафонтен и Шолье. Расин-сыи, отец новой поэтический школы, прославленной впоследствии блистательным гением г-на Делиля, может считаться основателем французской описательной поэзии. 162
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА знакомить с ней общество. Там она постепенно утратила свою напыщенность, но впала в другую крайность. Со¬ храняя верность истине в изображении природы, она не захотела упустить ни одной черты и переполнила свои правдивые картины предметами незначительными и си¬ туациями диковинными. Даже «Зима» Томсона, столь превосходящая три остальные части его поэмы, грешит убийственной обстоятельностью29. Таков был второй этап развития описательной поэзии. Из Англии во Францию она возвратилась вместе с творениями Попа и певца «Времен года». Истинная опи¬ сательная поэзия утвердилась во Франции с трудом, ибо ей противостояла старинная итальянская манера, воз¬ рожденная Дора и некоторыми другими авторами30, од¬ нако благодаря Делилю и Сен-Ламберу она восторже¬ ствовала. Под покровительством французской музы она расцвела, покорилась правилам вкуса и вступила в тре¬ тий этап своего развития. Добавим еще, что, незапятнанная, хотя и безвест¬ ная, она жила в трудах некоторых натуралистов века Людовика XIV, таких, как Турнефор или отец Дютертр. В этом последнем живое воображение соседствует с умом нежным и мечтательным; он даже употребляет, как и Лафонтен, слово меланхолия в том смысле, какой мы вкладываем в него сегодня31. Таким образом, век Людовика XIV не был, как кажется на первый взгляд, начисто лишен подлинной описательной поэзии: она про¬ сто укрывалась в сочинениях наших миссионеров. И именно из них почерпнули мы тот стиль, который пред¬ ставляется нам сегодня столь новым. Наконец, еще одним доказательством того, что наша описательная поэзия рождена христианством, могут слу¬ жить многие картины Библии. Книга Иова, книги Про¬ роков, Экклезиаст и в особенности псалмы полны вели¬ колепных описаний. Совершеннейшим из них- является исалом «Благослови, душа моя, Господа»: «Благослови, душа моя, Господа! Господи, Боже мой! Ты дивно велик, ты облечен славою и величием!.. Ты простираешь тьму, и бывает ночь; во время ее бродяг все лесные звери: львы рыкают о добыче и просят пищу себе. Восходит солнце, и они собираются и ложатся в свои логовища. Выходит человек на дело свое и на рабо¬ ту свою до вечера. ...Это море — великое и пространное; 6* 163
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные ма¬ лые с большими. Там плавают корабли...»32. Эта поэзия намного выше Горация и Пиндара. Итак, мы были правы, утверждая, что Бернарден де Сен-Пьер обязан христианству своим превосходным уме¬ нием живописать уединение: ведь именно христианство, изгнав языческие божества, вернуло пустыням их истин¬ ное величие; ведь именно в книгах Моисеевых нашел Бернарден де Сен-Пьер подлинное учение о природе. Но преимущества христианского поэта этим не исчер¬ пываются: религия его открывает ему не только пустын¬ ную, но и обитаемую природу. К его услугам — ангелы- хранители лесов и подземных вод, светил и миров. Все это возвращает нас к сверхъестественным существам, или христианскому чудесному. Глава четвертая Поэтичнее ли языческие боги, нежели Бог христианский? На все в мире можно взглянуть с двух разных сторон. Люди беспристрастные скажут нам: «Допустим, вы правы, утверждая, что христианская драматическая поэ¬ зия превосходит мифологию в изображении человека и что христианство, кроме того, породило описательную поэзию. Вот две заслуги, которые мы за ним признаем; они позволяют ему успешно соперничать с мифологией и в некотором отношении могут оправдать вашу точку зрения. Однако, положа руку на сердце, вы должны со¬ гласиться, что языческие мифы, где божества действуют непосредственно и корыстно, обладают большей поэти¬ ческой и драматической силой, нежели Священное писа¬ ние». На первый взгляд все именно так и обстоит. Богам древних свойственны те же пороки и добродетели, что и нам; их тела, как и наши, чувствительны к боли; подоб¬ но нам, эти боги подвластны страстям; они способны жить среди людей и оставлять на земле смертное потом¬ ство; они в сущности не что иное, как высшая порода людей, и их можно заставить поступать так, как посту¬ пают люди. Поэтому кажется, будто они должны вдох¬ 1G4
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА новлять поэта более, нежели бесплотная и бесстрастная христианская религия; но если присмотреться вниматель¬ нее, окажется, что превосходство их весьма невелико. Во-первых, во всякой религии бог поэтов всегда отли¬ чался от бога философов. Чистый дух, столь прекрасно описанный Тертуллианом и Блаженным Августином, отнюдь не то же самое, что Иегова Давида и Исайи, хотя оба они стоят много выше платоновского Демиурга и гомеровского Юпитера. Неточно было бы утверждать, будто христианской религии совершенно чужды страсти. Бог Священного писания кается, ревнует, любит, нена¬ видит; гнев его подобен вихрю; Сын человеческий полон жалости к нашим страданиям; Богоматерь, святые и ан¬ гелы растроганы зрелищем наших бедствий; вообще жи¬ тели рая уделяют людям много больше внимания, нежели жители Олимпа 33. Итак, нашим небесным покровителям ведомы страсти, но страсти эти, в отличие от страстей богов языческих, никогда не ведут к пороку и злу. Не чудо ли: картина гнева или печали христианских небес никогда не лишает душу читателя покоя и радости: столь свят и справедлив наш ГосподьІ Это еще не все: ибо даже если согласиться, что хрис¬ тианский Бог бесстрастен, то все равно в нашей религии останутся и страстные создания, не уступающие в драма¬ тичности и мстительности божествам древних: в аду соб¬ раны все страсти человеческие. В нашей теологической системе, как нам кажется, больше красоты, стройности и мудрости, нежели в языческой, не делавшей различия между людьми, богами и демонами. Наши небеса населе¬ ны существами совершенными, но не бесчувственными; поэт находит здесь блестящую иерархию любви и силы; бездна сдерживает демонов зла, страстных и могучих, словно мифологические божества; в центре находятся люди; адские пороки сочетаются в них с небесными добродетелями; ангелы любят их, а демоны — ненавидят; они — достойный сочувствия предмет распри, которая продлится до конца мира. У поэта нет причин жаловаться — христианская рели¬ гия открывает перед ним богатейшие возможности. Что же до деяний нашего Бога или святых, то легко доказать, что они разнообразнее и значительнее, нежели деяния мифологических божеств. Разве может бог, разъезжа¬ 165
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА ющий на колеснице, живущий в золотом чертоге на вер- и мне горы и не обладающий даже безошибочным даром i редвидения, сравниться с Повелителем народов, сотво- р івшим мир и свет, вечным и вездесущим, читающим в с, мых потаенных уголках человеческого сердца? Не вы¬ держивает критики и сомнительное преимущество гре- « i ских божеств, состоящее в различии полов и умении г.рінимать зримую форму, ибо у нас есть святые муче- і.і.цы и непорочные девы, а ангелы, согласно Писанию, ‘.îjCto являются людям в человеческом облике. Найдутся, конечно, люди, которые не поймут, как мож¬ но предпочесть святую, житие которой оскорбляет под- » ііс приличия и вкус, наяде, живущей в источнике? Не Г у .чем путать дольнюю жизнь праведницы с жизнью гор- ічи: на земле жила земная женщина; святость она обре¬ ла лишь вместе с вечным блаженством. Кроме того, ни в к·, см случае нельзя забывать, что наяда разрушала о/ш- î4цельную поэзию, что зрелище естественно текущего ручья гораздо более приятно, нежели его аллегорическое і зображение, и что, проигрывая в одном, мы выигрываем а лругом. Что же касается битв, то возражения, выдвигавшиеся і ротив Мильтоновых ангелов, можно обратить и против Гомеровых богов: в обоих случаях мы имеем дело с су¬ ществами, за чью судьбу можно не тревожиться, ибо они ( ессмертны. Разрубленный пополам ангел, две половины i второго срастаются, словно у змеи34, не более смешон, • » м поверженный Марс, покрывший своим телом девять рпанов35, или Диана, дающая пощечину Венере36. V перхъестественные существа в эпопее могут, пожалуй, I с шать исход сражения, но, по нашему мнению, за исклю- •иіием редких случаев, определять которые помогает г:; ус, им не пристало доходить до рукопашной: уже г:\дрый Вергилий более восемнадцати столетий назад і.оиимал это. Впрочем, не совсем верно, что силы небесные, всту¬ пающие в бой, смешны. Сатана, намеревающийся сра- ;іться с Михаилом в земном раю, величествен; Господь, ι ί ьятый зловещей тенью и ведущий за собою легионы г равоверных,— образ не из пустяковых; карающий меч, i скрывающийся внезапно взору нечестивца, вызывая изу¬ чение и ужас37; священная небесная рать, штурмующая с;ч:ны Иерусалима38, производит почти столь же сильное №
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЯ ХРИСТИАНСТВА впечатление, что и враждебные Трое боги, осаждающю дворец Приама; наконец, ничто у Гомера не может срав¬ ниться по великолепию со сценой, когда Эммануил, низ¬ вергая в пучину неверных ангелов, «молнии свои прила¬ живал, поскольку не желал злосчастных истребить* *\ Глава пятнадцатая О чистилище Что бы там ни было, невозможно отрицать, что п идее чистилища сокрыт источник чудесного. доступна-і лишь поэтам христианским и неведомый древним ѵ,;1 Быть может, ничто в такой мере не вдохновляет муз, к;;к это место очищения, расположенное на рубеже страданлл и радости, место, где сливаются смутные ощущения бла¬ женства и горя. Лестница мук, зависящих от тяжес і греха, души, чье счастье и величие определяются близостью к вечному блаженству или к вечному стр;і;і і нию,— все это может подсказать живописцу трогательнее образы. Чистилище превосходит поэтичностью и ран .і ад, ибо лишь в нем есть место будущему Река Лета, текущая в Элизии древних43,— вымыее», не лишенный очарования; однако нельзя утверждать, тени, возрождающиеся к жизни на ее брегах, шестп>»<>г к блаженству путем столь же поэтичным, что и д\:...і чистилища. Покинуть поля блаженных, чтобы вернуть ί на землю,— значит сменить более совершенное состояп на менее совершенное, возвратиться на круги своя, п.. родиться, дабы умереть, вновь увидеть то, что однаж ι уже было видано44. Всякая вещь, которую в силах объ'і наш разум, ничтожна: круг, бывший для древних сим.. >- лом вечности,— образ, быть может, величественный :і правдивый; однако он, как нам кажется, убивает вообра¬ жение, осуждая его вечно вращаться в гибелы. ,ч кольце45. Прямая линия, уходящая в бесконечность, бі»: л бы, вероятно, исполнена большей красоты, ибо мыс . .і * В зачатке мы находим эту идею у Платона 41 и » учении Зенона (см гена Лаэртского) 4*. Похоже, что и поэты тоже имели о ней некоторое продет >· пне (Энеида, кн. VI). Но все указанные упоминания раси.і^.ічаты, лишены nuv,»»- довательности и цельности. 167
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА человеческой открывалась бы в этом случае зияющая пустота, а три вещи, которые представляются взаимо¬ исключающими: надежда, изменчивость и вечность, ока¬ зались бы слиты воедино. Чистилище может пленить чувствительного человека и тем, что здесь воображению его открыт простор в вы¬ боре кар для грешников. Сколь изощренные пытки ждут неразумную мать, легковерную дочь, необузданного юно¬ шу! и если свирепость ветра, огня, льда — источники адских мук, почему бы пенью соловья, ароматам цветов, журчанию ручья или просто движениям души не стать источником менее жестоких испытаний? Гомер и Оссиан воспевали «радости страдания», κρυερου τεταρπώμ εσθα γί>ιο, the joy of grief46. Чистилище поэтично еще и потому, что, как учит нас наша религия, молитвы и добрые дела приближают час спасения томящихся в нем душ. Поистине чудесны нити, связующие умершего отца и оставшегося в дольнем мире сына, мать и дочь, супругу и супруга, жизнь и смерть! Сколь трогательна такая вера! Я, жалкий смерт¬ ный, служу своей добродетелью благу всех христиан; и, подобно тому, как грех Адама пал на мою голову, мои добрые дела зачтутся другим людям. Христианские поэты, молитвы ваших Нисов достигнут ушей Эвриала, сошед¬ шего в могилу; ваши богачи смогут одарить бедняков, и за радость, которую они испытают от этого простого, богоугодного поступка, Господь вознаградит их, избавив их отцов и матерей от кары! Как прекрасно, когда любовь может обратить человека к добродетели, а милостыня, поданная несчастному, не только оделяет его хлебом насущным, но и спасает, быть может, чью-либо душу, даруя ей вечное блаженство у престола Господня. Глава шестнадцатая Рай Главное отличие рая от Элизия заключается в том, что в первом души праведников пребывают на небесах вблизи Господа и ангелов, между тем как во втором тени вку¬ шают блаженство вдалеке от Олимпа. Мы не рассматри¬ ваем здесь учения Платона и Пифагора, которые выделя¬ 168
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА ли в душе две субстанции: смертную душу, не покидаю¬ щую подлунного мира, и дух, возносящийся к богу47, ибо наш предмет — теология поэтическая. Мы уже неоднократно показывали в этой книге разли¬ чие между блаженством, которое уготовано праведникам в раю, и наслаждениями, которые ждут души умерших в Элизии. Одно дело — пляски и пиры, другое — способ¬ ность постичь природу вещей и читать в книге будущего, следить за круговращением светил, наконец, приобщить¬ ся если не ко всемогуществу Господню, то к его всеве¬ дению. Поразительно, однако, что, несмотря на все эти преимущества, христианским поэтам не удалось изобра¬ зить рай. Тассо и Мильтону помешала робость, Данте не¬ достало сил, Вольтеру послужила препятствием склон¬ ность к философии, Клопштоку не хватило чувства меры* 48. Очевидно, тема эта таит в себе подводные рифы; мы хотим высказать некоторые предположения на этот счет. Человеческой природе чуждо сочувственное восприя¬ тие вещей, не имеющих к человеку непосредственного отношения и не затрагивающих его, как затрагивает его, например, несчастье. Райское блаженство слишком дале- ко от земной жизни человека, чтобы сильно взволновать сердце: безоблачное счастье оставляет читателя равно¬ душным. Вот почему описания ада всегда удавались поэтам несравненно лучше; здесь, во всяком случае, перед нами предстают люди, и мучения грешников напоминают нам о наших собственных страданиях; сочувствуя чужим бедствиям, мы уподобляемся рабам Ахилла, которые, проливая горькие слезы о погибшем Патрокле, втайне оплакивали свои несчастья49. Существует несколько способов избегнуть холодности в описании вечного и однообразного блаженства правед¬ ников; можно вселить в небожителей надежду, ожида¬ ние еще большего счастья или обновления судеб мира; сделать изображаемое более земным, либо прибегнув к сравнениям, либо наделив избранных чувствами и, более того, страстями: в Писании говорится о надеждах и даже о священной печали небожителей. Отчего не изобразить • Довольно странно, что одному Шаплену удалось, выведя хоры мучени¬ ков. непорочных дев и апостолов, представить христианский рай в его истинном систе. 169
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА святых слез праведников? * Эти разнообразные средства установят гармонию между нашей ограниченной приро¬ дой и существами высшего порядка; между нашей брен¬ ностью и их бессмертием; блаженство непостоянное и омрачаемое слезами, подобно земному счастью, покажет¬ ся нам менее несбыточным. Эти соображения об использовании христианского чудесного в поэзии делают преимущества, испокон веков признаваемые за языческим чудесным, по меньшей мере сомнительными. Совершенствам Гомера принято противо¬ поставлять недостатки Мильтона: но предположим, что певец Эдема родился бы во Франции, в царствование Людовика XIV, и что природное величие его гения укра¬ сил бы вкус Расина и Буало; спрашивается, что сталось бы тогда с «Потерянным раем» и не сравнялось ли бы его чудесное с чудесным «Илиады» и «Одиссеи»? Если судить о мифологии по «Фарсалии» или даже по «Энеи¬ де», предстанет ли она в таком же блеске, как у отца граций52, поведавшего нам о поясе Венеры? Когда у нас появится произведение, написанное на христианский сюжет и столь же совершенное в своем роде, сколь поэмы Гомера в своем, тогда мы поймем, какому чудесному, мифологическому или христианскому, отдать предпочте¬ ние; до тех пор, однако, да будет позволено усомниться в верности завета Буало, гласящего, что ...таинства Христовы Чуждаются прикрас и вымысла пустого53. Впрочем, можно и не продолжать сопоставления ми¬ фологии и христианства в отношении чудесного. Мы заня¬ лись этим вопросом лишь от избытка доказательств и примеров, которыми располагаем. Мы могли бы разре¬ шить вопрос простым и верным способом; ибо, будь даже способность мифологии даровать поэту чудесное, пре¬ восходящее многообразием чудесное христианства, столь же бесспорной, сколь она сомнительна, очевидно, что в мифологии нет и следа той поэзии души, того особенного воображения сердца, которые приносит с собою христи¬ анство. Трогательность же и прелесть, проистекающие • Это почувствовал и Мильтон ··, показавший печаль ангелов при пести о грехопадении человека, и Фенелон, наделивший подобным чувством жалости тени блаженных **. до
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА из этого источника, сами по себе достаточное вознаграж¬ дение за утрату хитроумных выдумок древних. В языческих картинах все — средство и пружина, все- телесно, все открыто взору; в христианской же религии все — чувство и мысль, все духовно, все открыто душе. Сколько очарования в размышлениях! сколько глубины в грезах! Одна слезинка правоверного христианина пле¬ нительнее, чем все цветистые выдумки мифологии: Бого¬ матерь скорбящая, Пьета, какой-нибудь безвестный свя¬ той — покровитель слепцов и сирот, трогают больше, чем все боги языческого пантеона вместе взятые. Это ли не поэзия! это ли не чудесное! Угодно ли вам чудесное еще более возвышенное? — обратитесь к житию и страстям Христа и вспомните, что Бог ваш носит имя Сына чело¬ веческого! Мы берем на себя смелость предсказать: придет время, и люди поразятся, что не замечали кра¬ соты, которой исполнены сами имена, сам язык христи¬ анства; они с трудом смогут поверить, что смели глу¬ миться над этой религией разума и горя. <...> Книга пятая БИБЛИЯ И ГОМЕР Глава третья Библия и Гомер.— Аспекты сравнения1 О Библии столько писали, ее столько комментировали, что осталось, быть может, единственное средство ощутить ее красоты: сопоставить ее с поэмами Гомера. Поэмы эти освящены временем, что оправдывает сравнение и прого¬ няет всякую мысль об осквернении святыни. Хотя Иаков и Нестор не из одного колена, оба они жили в первые дни творения и всего один шаг отделяет дворцы Пилоса от шатров Измаила. Насколько Библия прекраснее Гомера, в чем сходство и различие между нею и произведениями греческого поэта,— вот что мы намереваемся исследовать в следу¬ ющих главах. Рассмотрим эти два памятника, которые 171
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА двумя одинокими колоннами возвышаются при входе в храм гения, образуя его строгий портик. Прежде всего, весьма любопытно наблюдать сопер¬ ничество двух старейших языков мира, языков, на ко¬ торых Моисей и Ликург писали свои законы, а Пиндар и Давид слагали свои гимны. Древнееврейский язык, сжатый, выразительный, почти лишенный глагольных окончаний, передающий два де¬ сятка оттенков мысли изменением одной-единственной буквы, являет собой наречие народа, замечательным образом сочетающего в себе первозданную простоту с глубоким знанием людей. Греческий же язык с его сложными спряжениями, флексиями, пространным красноречием — язык народа, отмеченного гением подражания и общительности; наро¬ да учтивого и тщеславного, музыкального и велеречи¬ вого. В древнееврейском языке, чтобы образовать глагол, достаточно знать три корневые буквы третьего лица единственного числа прошедшего времени. Можно тотчас получить все времена и все наклонения, поставив несколь¬ ко вспомогательных букв перед корневыми буквами, между ними или после них. Строение греческого языка гораздо сложнее. Нужно знать характеристику времени, окончание, приращение и предпоследний слог нескольких лиц и времен глаголов; выучить все это особенно трудно, потому что характерис¬ тика выпадает, меняет место или получает дополнитель¬ ную букву в зависимости от того, перед какой буквой она стоит. Древнееврейское и греческое спряжение, одно столь простое и краткое, другое столь сложное и долгое, ка¬ жется, воплощают в себе дух и нравы изобретших их народов: первое похоже на сжатый язык патриарха, в одиночестве отправляющегося к пальмовому дереву у колодца, дабы повидать соседа; второе напоминает прост¬ ранное красноречие пеласга2, стучащегося в дверь госте¬ приимного хозяина. Взяв наугад какое-либо греческое и соответствующее ему древнееврейское существительное, вы еще лучше пос¬ тигнете гений обоих языков. Nesher по-еврейски значит «орел»: это слово образуется от глагола shur «созерцать», ибо взор орла прикован к солнцу. 172
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИП ХРИСТИАНСТВА По-гречески орел передается словом αίετος «быстрый полет». Израильтян поражало величие орла: они видели его неподвижно сидящим на выступе скалы и созерцающим пробуждение дневного светила. Афинян, напротив, пленял полет орла, его стремитель¬ ность и неудержимость, близкие греческому гению. Так, в Библии очень часто упоминаются солнце, огонь, горы, а у Гомера весьма многочисленны описания шума, бегст¬ ва, пути. Мы будем сопоставлять Библию и Гомера в отноше¬ нии: простоты; древности обычаев; повествования; описания; сравнений, или образов; возвышенного3. 1. Простота. Простота Библии более скупа и сурова; простота же Гомера более пространна и цветиста. Первая нравоучительна и прибегает к одним и тем же оборотам для выражения новых мыслей. Вторая не скупится на слова и часто повторяет в одних и тех же выражениях только что сказанное. Простота Писания есть простота исполненного божест¬ венного всеведения и человеческой мудрости древнего патриарха, чьими устами из глубины святилища глаголет сама истина. Простота поэта Хиоса4 есть простота старца стран¬ ника, повествующего у очага хозяину дома о том, что он узнал за свою долгую и трудную жизнь. 2. Древность обычаев. Сыны царей Илиона пасут стада, подобно сынам пас¬ тухов Востока; но когда Парис возвращается в Трою, он живет во дворце среди рабов и наслаждений. Шатер, простая пища, грубоватые слуги — вот все, что ждет детей Иакова у отца. У Гомера, стоит только гостю ступить на порог цар¬ ского дворца, как женщины, а иногда даже и царская дочь, провожают пришельца в баню. Его тело умащают 173
эстетика раннего французскою романтизма благовониями, ему приносят золотые и серебряные кув¬ шины с водой, его облачают в пурпурную мантию, ведут в пиршественную залу, усаживают в прекрасное кресло слоновой кости с резным подножием. Рабы смешивают в кубках вино с водой и преподносят ему корзину с дарами Цереры; хозяин дома потчует его сочной спиной жертвы, оделяя куском в пять раз боль¬ шим, чем остальных. Тем временем все с аппетитом едят, и обилие яств прогоняет голод. Когда трапеза окон¬ чена, чужеземца просят поведать свою историю. Наконец, сколь бы бедным ни казалось его платье, на прощанье ему преподносят богатые дары, ибо пришелец может оказаться либо переменившим обличье богом, посланным испытать сердца царей, либо несчастным скитальцем, на¬ ходящимся, как все несчастные, под покровительством Юпитера 5. В шатре Авраама все происходит по-иному. Патриарх выходит навстречу гостю, приветствует его, затем творит молитву. Сыновья хозяина приводят верблюдов, а дочери поят их. Страннику омывают ноги; он садится на землю и в молчании вкушает пищу — дар гостеприимства. Его ни о чем не просят, ни о чем не спрашивают; он волен либо остаться, либо продолжить свой путь. Перед его уходом с ним заключают союз и закладывают камень свиде¬ тельства 6. Этот алтарь должен поведать грядущим векам, что здесь много лет назад пересеклись жизненные пути двух людей, которые, встретившись, как братья, расстались, чтобы никогда не увидеться вновь и умереть вдали друг от друга. Заметьте, что у Гомера безвестный гость чужеземец, а в Библии странник. Какое разное человеколюбие! Там, где грек видит лишь географию и политику, иудею откры¬ вается нравственное и общественное чувство. У Гомера общественная жизнь проходит шумно и тор¬ жественно: судья громогласно выносит свой приговор, восседая посреди форума; Нестор совершает жертвопри¬ ношение или держит речь перед народом на берегу моря. Свадьбу празднуют с факелами, распевая эпиталамы .и украшая ворота венками; страшные клятвы дают, при¬ зывая фурий; на похороны царя собираются армия и весь народ7, и т. д. Иаков под пальмовым деревом у входа в свой шатер вершит суд над своими пастухами. «Положи руку твою
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА под стегио мое*,— говорит Авраам своему рабу,— и по¬ клянись отправиться в Месопотамию»8. Достаточно двух слов у колодца, чтобы заключить брачный союз. Иногда слуга приводит невесту сыну своего хозяина, а иногда сын хозяина нанимается семь лет пасти стада своего бу¬ дущего тестя. Сыновья переносят тело патриарха в землю отцов, туда, где поле Ефрона ѳ. Нравы эти еще древнее описанных Гомером, ибо они проще; кроме того, они исполнены величия и суровости, которых недостает этим последним. 3. Повествование. Повествование у Гомера прерывается отступлениями, речами героев, описаниями сосудов, одежд, оружия и скипетров, генеалогией людей и вещей. Имена собствен¬ ные окружены у него роем эпитетов; герой, как правило, божествен или богоравен. У царицы всегда прекрасные руки. Она всегда стройна, как делосская пальма, а воло¬ сы ей подарила самая юная из граций. Повествование Библии стремительно, лишено отступ¬ лений и пространных речей героев10; Библия полна прит¬ чей, а персонажи описаны без лести. Имена беспрестан¬ но повторяются, и лишь очень редко их замещают место¬ имения— обстоятельство, которое в сочетании с часто повторяющимся союзом «и» обличает своей простотой общество, стоящее гораздо ближе к природе, нежели общество, описанное у Гомера. В героях «Одиссеи» уже проснулось самолюбие; в героях Книги Бытия оно еще дремлет. 4. Описания. Описания Гомера обстоятельны, идет ли речь о чув¬ ствительном, ужасном, печальном, прелестном, невероят¬ ном или возвышенном. В Библии все описания исчерпываются обычно одной характерной чертой, однако черта эта потрясает вообра¬ жение, и предмет встает перед глазами. 5. Сравнения. Гомеровские сравнения распространены побочными обстоятельствами: это небольшие полотна, развешанные • Femur meum — этот обычай клясться потомством есть воплощение про· стодушных нравов глубокой древности, когда земля была еще пустынна и человек был для человека самым дорогим и великим из всего сущего. Грекам также был знаком этот обычай, как видно нз жизнеописания Кратета у Диогена Лаэртског· (кн. VI). 175
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА по стенам здания, дабы глаз, отвлекшись от устремлен¬ ных ввысь сводов, отдохнул среди картин природы и сельских нравов. Сравнения Библии обычно немногословны: в них являются лев рыкающий, поток разливающийся, буря опустошающая, огонь поядающий. Однако ей не чужды и распространенные сравнения, построенные на олицетво¬ рении: гордость — кедр и т. п., и придающие фразе вос¬ точный колорит. 6. Возвышенное. Наконец, возвышенное у Гомера рождается обычно из совокупности частей и созидается постепенно. В Библии оно почти всегда неожиданно; оно поража¬ ет вас как молния; оно обжигает вас прежде, чем вы успеваете понять, что произошло. У Гомера возвышенное зиждется на сочетании звуч¬ ности слов с величием мысли. В Библии, напротив, наиболее возвышенное большей частью проистекает из контраста между величием мысли и обыденностью, подчас даже банальностью слова, ко¬ торое ее передает. Душа испытывает от этого невероят¬ ное потрясение и смятение, ибо стоит воспламенен¬ ному духу устремиться в высочайшие сферы, как слова вместо того, чтобы поддержать его, внезапно возвраща¬ ют его на землю и низвергают из лона Божьего в прах дольнего мира. Этот род возвышенного, самый страстный из всех, без сомнения, угоден бессмертному и гроз¬ ному Богу, которому ведомо все в мире — от великого до малого. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ИЗЯЩНЫЕ ИСКУССТВА И ЛИТЕРАТУРА Книга первая ИЗЯЩНЫЕ ИСКУССТВА Глава первая Музыка.— О влиянии христианства на музыку Теперь мы перейдем к изящным искусствам, родным братьям поэзии: стоило христианской религии появиться на свет, как они признали ее своей матерью и с тех пор 176
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА EJ»Ü1 неразлучны с нею; они наделили ее своими земными пре¬ лестями; она подарила им свою божес твенность; музыка положила на ноты песнопения религии, живопись нзо- Оразила ее мученические победы, скульптура полюбила имеете с нею грезить на могилах, а архитектура воздвиг¬ ла в ее честь храмы, величественные и таинственные, как се учение. Платон превосходно определил природу музыки. «Не следует,— сказал он,— ни судить о музыке по доставля¬ емому ею удовольствию, ни искать такую музыку, един¬ ственная цель которой — доставлять удовольствие; в му¬ зыке должно содержаться подобие прекрасного» 1. Действительно, музыка, если рассматривать ее как ис¬ кусство,— не что иное, как подражание природе; она тем совершеннее, чем более прекрасна природа, которой она подражает2. Удовольствие же — субъективное, изменяю¬ щееся вместе с эпохами, нравами и народами понятие; оно отлично от понятия прекрасного, ибо прекрасное еди¬ но и абсолютно. Поэтому всякое установление, которое очиіцает душу, ограждает ее от сомнений и противоре¬ чий и приобщает к добродетели, благоприятствует тем самым возникновению прекраснейшей музыки, то есть той, что наиболее совершенно подражает прекрасному идеалу. Установление же религиозное обладает, помимо того, двумя качествами, без которых не может существо¬ вать гармония: оно прекрасно и таинственно. Церковно¬ му пению научили нас ангелы; оно нисходит к нам с небес. Именно религия заставляет девственницу стенать сре¬ ди ночи в мирной монастырской келье; именно религия тихими песнями утешает несчастных страдальцев на смертном одре. Плач Иеремии, величественные псалмы Давида вдохновлены религией. В ветхозаветные времена она была исполнена большей гордыни и пела лишь о го¬ рестях царей и пророков; повинуясь новому закону, она, не утратив царственности, обрела смирение и теперь воз¬ носит молитвы не только за сильных мира сего, но и за слабых, ибо в Иисусе Христе кротость и величие нераз¬ дельны. Добавим, что христианская религия благозвучна уже потому, что любит уединение. Она не отвергает свет; на¬ против, она живет с ним в согласии; и все же небесная Филомела предпочитает неведомые миру укрытия. В че· 177
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА ловеческом жилище она всего лишь гостья; ее дом — лес; здесь — владения ее Отца и ее древняя родина. Здесь она возносит свой глас к небесам под музыку природы: ведь природа никогда не перестает восхвалять Создателя; нет ничего религиознее гимнов, которые поют ветры, дубы и тростник в пустыне. Поэтому музыкант, желающий творить в согласии с религией, должен научиться воспроизводить гармонию уединения. Ему должны быть ведомы голоса деревьев и воды, он должен слышать гул ветра в монастырских сте¬ нах и тот шепот, что звучит в готических храмах, в клад¬ бищенской траве, в подземных склепах. Христианская религия подарила миру орган, и самая медь обрела способность стенать3. В эпоху варварства христианство спасло музыку: там, где оно воздвигло свой престол, люди стали петь, как птицы. Христианские гим¬ ны просвещали американских дикарей, и ирокеза, не желавшего верить в догматы, обращали в истинную веру песнопения. Религия мира! в отличие от всех других ре¬ лигий, ты учила людей не ненависти и раздору, но любви и гармонии. Глава вторая О григорианском пении4 Если бы история не свидетельствовала, что григори¬ анское пение продолжает традиции античной музыки, о которой рассказывают столько чудесного, достаточно было бы обратиться к его звукоряду, дабы убедиться в древности его происхождения. До Гвидо д’Ареццо он не превышал квинты: до, ре, ми, фа, соль. Эти пять нот со¬ ставляют естественную гамму человеческого голоса и представляют собой законченную и приятную для слуха музыкальную фразу. Благодаря г-ну Бюретту нам известно несколько гре¬ ческих мелодий. Система их сходна с системой церков¬ ного пения. Большая часть псалмов возвышенна и тор¬ жественна, особенно «Dixit Dominus Domino meo», «Con¬ fiteor tibi» и «Laudate, pueri»5. «In exitu», известный нам в аранжировке Рамо, не столь древнего происхождения; 178
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА быть может, он создан во времена «Ut queant laxis»6, то есть при Карле Великом. Христианство серьезно, как человек, и даже улыбка его исполнена строгости. Может ли быть что-нибудь пре¬ краснее стонов, которые наши несчастья исторгают у ре¬ лигии? Нет ничего совершеннее панихиды; кажется, буд¬ то сама могила глухо стенает. Если верить древним пре¬ даниям, «пение, воскрешающее мертвых», как назвал его один из наших лучших поэтов7, раздавалось еще в Афи¬ нах времен Перикла. В службу Страстной недели входят Страсти по Мат¬ фею. Речитатив апостола, крики иудейской черни, благо¬ родство ответов Иисуса сливаются в трогательную драму. ГІерголези явил в «Stabat Mater»8 все богатство свое¬ го дарования, но удалось ли ему превзойти безыскусное церковное пение? Он разнообразил мелодию в каждой строфе; однако основное в печали — повторение одного и того же чувства и, можно сказать, монотонность скорби. Различные причины исторгают одинаково горькие сле¬ зы; впрочем, мало кто оплакивает сразу несколько бед; а если раны многочисленны, одна, самая мучительная, в конце концов заставляет забыть обо всех прочих. Секрет очарования наших старинных французских романсов в том, что повторяющаяся в конце каждого куплета мело¬ дия, сопровождая различные слова, превосходно подра¬ жает природе: мысли страждущего человека переходят от одного образа к другому, однако суть его печали оста¬ ется неизменной9. Перголези, пожелавший сделать всякий стон души не похожим на предыдущий, не учел одной из основ теории страстей. Разнообразие неизбежно рассеивает внимание и тем самым исключает печаль: чувству необходима со¬ средоточенность; скорбящий человек слаб, хотя скорбь — единственный источник его силы. «Плач Иеремии» своеобразен: возможно, он был пе¬ реработан в новое время, но основа его представляется нам древнееврейской, ибо музыка эта совершенно не по¬ хожа на песнопения восточной церкви. Пятикнижие пели и Иерусалиме, подобно пастушеским песням, нежным и полным голосом; пророчества — сурово и взволнованно; н псалмах же звучало особое исступление10. Здесь мы погружаемся в величественные воспоминания, неизменно пробуждаемые католическим богослужением. Моисей и
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Гомер, Ливан и Киферон, Солим и Рим, Вавилон и Афи¬ ны — трофеи их покоятся на наших алтарях п. Наконец, самый чистый энтузиазм вдохновил создате¬ ля «Те Deum» І2. Когда поредевшая or вражеских пуль французская армия, остановившись близ Ланса или Фон- тенуа 13, при свете молний, среди еще дымящейся крови, под звуки труб и рожков преклоняла колени и возносила гимн всемогущему Богу; или когда среди блеска лампад, золота, факелов, среди вздохов органа, звона колоколов и благоухания ладана от звуков этого гимна, сопровож¬ даемого серпентами и басами, содрогались витражи, подземелья и купола храмов, то не было человека, кото¬ рый не ощутил бы восторга, не было человека, который не пришел бы в исступление, подобно Пиндару в олим¬ пийских лесах или Давиду на берегу Кедрона. Впрочем, ограничиваясь песнопениями восточной цер¬ кви, мы, разумеется, не исчерпываем богатства темы, ибо могли бы рассказать еще об Амвросии, Дамазе, Льве, Григории и многих других, кто трудился над возрожде¬ нием музыкального искусства; могли бы назвать шедев¬ ры музыки нового времени, написанные для церковных праздников, и, наконец, перечислить всех великих масте¬ ров: Винчи, Лео, Гассе, Галуппи, Дуранте и прочих, ко¬ торые выросли, получили образование и нашли покро¬ вительство в соборах Венеции, Неаполя, Рима и при папском дворе. Глава третья История живописи в новое время Одно из греческих преданий повествует о том, как юная девушка, увидев на стене тень своего возлюбленно¬ го, обвела ее. Так, по мнению древних, ветреная страсть породила искусство самых совершенных иллюзий м. Христианская школа искала другого наставника; она нашла его в том Художнике, который, размяв в своих могучих руках кусок глины, произнес: «Сотворим челове¬ ка по образу нашему, по подобию нашему». Будем же исходить из того, что первому рисунку положила начало вечная мудрость Господня, а первой в мире статуей ста¬ ло замечательное творение из глины, в которую вдохнул жизнь сам Создатель 15. 180
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА Порой ложь поражает не меньше, чем правда: обе лишают дара речи, хотя первая приводит в негодование, а вторая — в восхищение. Так, когда утверждают, что христианская религия — враг изобразительного искусст¬ ва, нельзя не онеметь от удивления, ибо в тот же самый миг приходят на память Микеланджело, Рафаэль, Кар¬ раччи, Доменикино, Лесюэр, Пуссен, Кусту и множество других художников, одни имена которых заняли бы це¬ лые тома. В середине IV века Римская империя, завоеванная варварами и раздираемая ересями, пала. Искусства на¬ ходили защиту лишь у христиан и правоверных импера¬ торов. Феодосий специальным законом De excusatione artificium 16 освободил художников и их семьи от всяко¬ го налога и от постоя солдат. Отцы церкви неустанно восхваляют живопись. Святому Григорию принадлежат замечательные слова: Vidi saepius inscriptionis imaginem, et sine iacrymis transire non potui, cum tam efficaciter ob oculos poneret historiam i7; речь идет о картине, изобра¬ жающей жертвоприношение Авраама. Василий Великий идет еще дальше, уверяя, что краски художников впе¬ чатляют не меньше, чем красноречие ораторов 18. Монах по имени Мефодий создал в VIII веке «Страшный суд», обративший в истинную веру Богориса, короля болгар 19. Наставники константинопольской высшей школы собра¬ ли одну из прекраснейших в мире библиотек, где храни¬ лись помимо книг шедевры изобразительного искусства, в том числе «Венера» Праксителя 20; это доказывает, что первые христиане, во всяком случае, не были лишенны¬ ми вкуса варварами, ханжами и святошами, преданны¬ ми нелепым суевериям. Школа эта была разрушена при императорах-иконо- борцах. Наставников сожгли заживо; простые христиане рисковали жизнью, спасая шкуру дракона длиною в сто двадцать футов, на которой были записаны золотыми буквами поэмы Гомера. Церковная живопись предава¬ лась огню. Тупые ересиархи, имевшие много общего с пуританами Кромвеля, яростно рубили саблями мозаи¬ ки Богородичной церкви и Влахернского дворца в Кон¬ стантинополе21. Гонения столь усугубились, что распро¬ странились даже на самих художников: им было под страхом смерти запрещено продолжать свои занятия. Монах Лазарь мужественно принял мучеиия за свое ис- 181
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА куество. Напрасно Феофил повелел сжечь художнику руки, чтобы он не мог держать кисть. Брошенный в под¬ земелье церкви святого Иоанна Крестителя, монах нари¬ совал искалеченными руками великого святого, к заступ¬ ничеству которого взывал22; этот монах, без всякого со¬ мнения, достоин стать покровителем всех художников и войти в ту великую семью, которую воля Господня воз¬ вышает над людьми. Под властью готов и лангобардов христианство по- прежнему протягивало талантам руку помощи23. Об этом лучше всего свидетельствуют церкви, построенные при Теодорихе, Лиутпранде и Дезидерии. Тот же религиозный дух вдохновлял Карла Великого; церковь Апостолов, воз¬ веденная по воле этого великого государя во Флоренции, по сей день почитается прекрасным памятником архи¬ тектуры 24. Наконец, к XIII веку христианская религия, преодо¬ лев тысячу преград, явила миру торжество муз. Все со¬ здавалось для церкви и под покровительством пап и пра¬ воверных государей. Буше, грек по национальности, был первым архитектором25, Николя первым скульптором, а Чимабуэ первым художником, которые ощутили красоту древних руин Рима и Греции. С тех пор изобразительные искусства развивались стараниями разных мастеров и благодаря разным талантам вплоть до эпохи Льва X, ко¬ гда, как два солнца, воссияли миру Рафаэль и Микелан¬ джело. Естественно, мы не ставим себе целью написать под¬ робную историю изобразительного искусства. Мы лишь стремимся показать, что христианство больше, чем лю¬ бая другая религия, благоприятствует развитию живопи¬ си. Легко доказать три вещи: I) что в христианской ре¬ лигии, по природе своей исполненной духовности и таин¬ ственности, живопись находит прекрасный идеал, более совершенный и божественный, чем тот, что рождается из поклонения идолам; 2) что, облагораживая уродливые страсти или борясь с ними, религия эта сообщает человеческому облику больше возвышенности; она про¬ зревает во плоти душу и напоминает ей о ее земных око¬ вах; 3) наконец, что этой религии живопись обяза¬ на такими прекрасными, богатыми, драматическими, тро¬ гательными сюжетами, каких не найти в мифологии. 182
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА Два первых положения были достаточно подробно рассмотрены, когда речь шла о поэзии, поэтому теперь мы займемся лишь третьим. Глава четвертая Сюжеты картин Основные положения. 1. Художники нового времени не чуждаются антич¬ ных сюжетов — таким образом, они черпают сюжеты и в мифологии и в Священном писании. 2. Христианство гораздо больше вдохновляет гений, чем языческие вымыслы,— недаром нашим великим ху¬ дожникам, как правило, лучше удавались картины на сюжеты из Священного писания, чем на сюжеты из язы¬ ческой мифологии. 3. Искусствам, основанным на подражании, подобает избегать изображения современных костюмов; однако облачение католических священнослужителей не усту¬ пает в благородстве античным одеждам *. Павсаний, Плиний и Плутарх оставили нам описаиия картин греческой школы. Главные творения Зевкси¬ са— Пенелопа, Елена и Эрот26; ГІолигиот запечатлел на стенах Дельфийского храма гибель Трои и Одиссея в под¬ земном царстве27. Евфранор изобразил двенадцать бо¬ гов, Тезея, дарующего законы, и битвы при Кадмее, Лев- ктрах и Мантинее28; Апеллес — Венеру Анадиомену, ко¬ торую наделил чертами Кампаспы29, Эгион — брак Алек¬ сандра и Роксаны30, а Тимант — принесение в жертву Ифигении31. Сравните эти сюжеты с христианскими, и вы увиди¬ те, насколько первые уступают вторым. Например, жер¬ твоприношение Авраама трогает нас не меньше, чем при¬ несение в жертву Ифигении, но зато в нем больше про¬ стоты: здесь нет ни воинов, пи скопления народа, ни суматохи — ничто не отвлекает внимание от главного со¬ бытия. Мы видим вершину горы; столетнего старца; нож, * Одежды отцов церкви и первых христиан, перешедшие к нашим мона¬ хам,— не что иное, как тоги древнегреческих философов, называвшиеся лері04- λαιυν или pallium. Из-за них верующих даже преследовали; при виде людей » этом одеянии иудеи и римляне восклицали: «‘О γραικός елііе^іэ — «О, греческий Обманщик!» 183
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА занесенный над единственным сыном; руку Господа, оста¬ навливающую руку отца. События Ветхого завета легли в основу росписей наших храмов; патриархальные нра¬ вы, восточные одежды, первозданное величие животных Азии и ее пустынь благоприятствуют живописи. Новый завет изменяет дух изобразительного искусст¬ ва. Не умаляя его величия, он прибавляет ему нежности. Кто не восхищался многократно «Рождеством», «Мадон¬ ной с младенцем», «Бегством в Египет», «Коронованием терновым венцом», таинствами, деяниями апостолов, «Снятием с креста», «Оплакиванием Христа». Праздне¬ ства в честь Вакха и Венеры, похищения, метаморфозы — разве могут они трогать сердца так, как картины на сю¬ жеты из Священного писания? Христианство всюду пока¬ зывает нам добродетель и страдания, между тем как по¬ литеизм воспевает пороки и наслаждения. Наша рели¬ гия— это наша история: именно ради нас разыгралось в мире столько трагических представлений; мы сами принимаем участие в сценах, которые живописует нам кисть художника, и в картинах, вдохновленных христи¬ анством, проявляются все самые нравственные и трога¬ тельные качества человека. Славься во веки веков, рели¬ гия Иисуса Христа, ты, что изобразила распятого Царя Царей в Лувре, страшный суд в зале суда, воскресение в больнице и рождество Христово в приюте, где растут дети, покинутые отцами и матерями! Одним словом, мы можем повторить то, что сказали выше об эпических поэмах: христианство — кладезь сю¬ жетов, несравнимо более драматических, нежели сюжеты мифологические. Именно религия даровала нам худож¬ ников, подобных Клоду Лоррену; ей же обязаны мы Де- лилями и Сен-Ламберами. Но к чему столь пространные рассуждения: пройдите по залам Лувра и попробуйте сказать, что дух христианства не благоприятствует изящ¬ ным искусствам! Глава пятая Скульптура Все, что мы сказали о живописи, за исключением не¬ которых различий, связанных с техникой ремесла, рас¬ пространяется и на скульптуру. 184
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА Статуя Моисея в Риме работы Микеланджело32; «Адам и Ева» Баччио во Флоренции; группа «Обет Лю¬ довика XIII» Кусту в Париже33; «Святой Дени» его же работы; надгробие кардинала Ришелье34 — плод гения Лебрена и Жирардона; памятник Кольберу, исполненный Куазево и Тюби по эскизу Лебрена35; «Христос», «Опла¬ кивание» и «Восемь апостолов» Бушардона36 и многие другие произведения религиозной скульптуры показыва¬ ют, что христианству дано оживлять не только полотно, но и мрамор. Однако желательно, чтобы в будущем скульпторы ис¬ ключили из надгробий скелеты; это противоречит духу христианства, рисующего кончину праведника столь пре¬ красной. Следует также избегать изображения мертвого тела * (сколь совершенным бы ни было исполнение) и тяжких недугов, уродующих человеческое естество **. Быть мо¬ жет, воин, в расцвете лет испускающий дух на поле бит¬ вы, великолепен, но художнику не пристало изображать тело, изнуренное болезнями, если только его не преобра¬ зило чудо, как на картине, изображающей святого Карла Борромео ***39. Пусть же в надгробии христианина сле¬ зы родственников и всеобщая скорбь соседствуют с улыб¬ кой надежды и небесными радостями: такая гробница, сопрягающая преходящее и вечное, будет достойна вос¬ хищения. Смерть может быть изваяна здесь лишь в обра¬ зе ангела, в чьих чертах суровость сочетается с добротою: ибо гробница праведника должна быть такова, чтобы хо¬ телось воскликнуть вслед за апостолом Павлом: «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?»40 Глава шестая Архитектура.— Дом Инвалидов Рассуждения о влиянии христианства на изящные ис¬ кусства не требуют ни особенной тонкости, ни особого красноречия; памятники сами могут возразить хулителям * Как в гробницах Франциска I и Анны Бретонской ·* Как в надгробии герцога д’Аркура »·. ··· В живописи изображение мертвого тела допустимо скорее, чем в скуль¬ птуре, где холодный мрамор с его осязаемыми формами выглядит слишком нату¬ ралистично. .185
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА христианской веры. Достаточно назвать собор святого ГІетра в Риме41, святой Софии в Константинополе 42 и святого Павла в Лондоне43, чтобы доказать, что рели¬ гия подарила нам три шедевра архитектуры нового вре¬ мени. В зодчестве, как и во всех других искусствах, христи¬ анство восстановило истинные пропорции. Наши храмы, превосходя по величине афинские, но уступая мемфис¬ ским, держатся той золотой середины, что отличает цар¬ ство красоты и вкуса. В куполе, неизвестном древним, религия счастливо соединила смелость готической архи¬ тектуры с простотой и изяществом архитектуры гречес¬ кой.44. Впрочем, большинство наших церквей увенчивается не куполом, а колокольнею, она-то и придает нашим се¬ лениям и городам тот нравственный облик, которого не имели античные города45. Взор путника обращается прежде всего на эту религиозную стрелу, пробуждающую так много чувств и воспоминаний: под этой надгробной пирамидой спят предки; священная медь этого памятни¬ ка радости возвещает о рождении верующего; здесь со¬ единяются супруги; здесь христиане падают ниц у алта¬ ря: слабый — дабы просить у Господа сил, виновный — дабы молить его о милосердии, невинный — дабы вос¬ славить благость Господню. Если пейзаж кажется голым, унылым, пустынным, поместите в центр сельскую коло¬ кольню— и в тот же миг все оживет: все кругом будет рождать мысли о пастыре и стаде, о пристанище для пут¬ ника, о милостыне для паломника, о христианском стран- ноприимстве и братстве. Чем более благочестива эпоха, когда был создан памятник архитектуры, тем более потрясает он величи¬ ем и благородством облика. Замечательны в этом отно¬ шении Дом Инвалидов46 и Военная школа47: кажется, будто первый волею века религии устремился к небесам, а вторая волею века неверия прижалась к земле. Три главных корпуса, образующих вместе с собором прямоугольник, составляют ансамбль Дома Инвалидов. Но сколько вкуса в этой простоте! это всего лишь оби¬ тель военных, но как красив этот двор; здесь искусство соединило идею войны с идеей веры и смешало трога¬ тельные воспоминания о приюте для престарелых с обли¬ ком военного лагеря! Это памятник, воздвигнутый одно¬ 18&
Ф, Р. ДЕ ШАТОВРИАН, ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА временно и в честь Бога ветхозаветного, и в честь Бога евангельского! Ржавчина веков, уже начавшая разъедать его, сообщает ему сходство с доблестными ветеранами, живыми руинами, которые прогуливаются под его древ¬ ними сводами. В передних дворах все напоминает о сра¬ жениях: рвы, гласисы, крепостные стены, пушки, палат¬ ки, часовые. Пройдите дальше, и шум постепенно осла¬ беет, а затем и совсем стихнет под сводами храма, где царит вечная тишина. Собор расположен позади воен¬ ных укреплений, как символ покоя и надежды, поддер¬ живающих человека в жизненных бурях и тревогах. Век Людовика XIV был, вероятно, единственной эпо¬ хой, когда нравственные устои не пребывали в забвении и художники создавали именно то, что должно, не больше и не меньше. Колоннада Гринвичского госпиталя в Анг¬ лии, воздвигнутого на средства торговцев, роскошна48; однако в громаде Дома Инвалидов есть нечто более бла¬ городное и внушительное; Чувствуется, что нация, кото¬ рая строит такие дворцы для ветеранов своей армии, по¬ лучила во владение не только меч, но и скипетр искусств. Глава седьмая Версаль Живопись, зодчество, поэзия и пышное красноречие всегда приходили в упадок с наступлением века филосо¬ фии. Ибо дух умозрительных рассуждений, разрушая во¬ ображение, подрывает самые основы изящных искусств. Тот, кто исправляет несколько ошибочных положений в физике (на смену которым незамедлительно являются все заблуждения философии), уверен, что многое приобрел; на самом же деле он многое утратил, ибо пожертвовал одним из прекраснейших человеческих дарований. Все великолепие религиозной эпохи во Франции во¬ плотилось в Версале. Не прошло и века, и вот уже эти рощи, которые оглашались в былые дни шумом празд¬ неств, оживляет лишь пение цикад и соловьев. Дворец, огромный, как целый город, мраморные лестницы, слов¬ но ведущие на небеса, статуи, пруды, леса теперь либо полуразрушены, либо поросли мхом, либо высохли, либо сломаны, и, однако, никогда это жилище королей не ка¬ 187
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА залось ни более роскошным, ни менее пустынным. Рань¬ ше места эти были безлюдны; до того, как несчастье воз¬ высило последний двор, он был столь ничтожен, что те¬ рялся в обширных владениях Людовика XIV49. Когда время поражает державу своими ударами, на¬ ходится какое-либо славное имя, которое осеняет своим величием ее развалины. Если благородные невзгоды во¬ инов пришли сегодня в Версале на смену великолепию придворной жизни, а картины чудес и мученичеств заме¬ нили мирскую живопись — что обидного в этом для тени Людовика XIV? Он возвеличил религию, искусства и армию — и прекрасно, что развалины его дворца служат пристанищем остаткам армии, искусств и религии50. Глава восьмая Готические соборы «Всякая вещь хороша на своем месте»51 —эта истина стала избитой оттого, что ее слишком часто повторяют; однако в конечном счете, лишь следуя ей, можно создать нечто совершенное. Греки точно так же не потерпели бы в Афинах египетского храма, как и египтяне греческого в Мемфисе. Эти два величественных здания, изменив ме¬ стоположение, утратили бы основу своей красоты — связь с установлениями и обычаями народа. Это рассуждение распространяется и на наши раннехристианские памят¬ ники. Любопытно, что поэты и романисты нашего века неверия, повинуясь голосу природы, обращаются к нра¬ вам предков и находят удовольствие в том, чтобы описы¬ вать в своих сочинениях подземелья, привидения, замки, готические соборы52: такова притягательная сила преда¬ ний, связанных с религией и историей отечества! Народ хранит верность нравам предков и не отбрасывает их прочь, как изношенную одежду. Как бы ни силились до¬ брохоты сорвать это старое платье, лохмотья его прирос¬ ли к телу, образуя в сочетании с новой одеждой неверо¬ ятную пестроту. Сколько ни строй изящных и светлых храмов в грече¬ ском стиле53, сколько ни собирай добрый народ Людо¬ вика Святого54, дабы приучить его поклоняться мета¬ физическому богу, он все равно будет тосковать по собо¬ №
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА рам Парижской и Реймской Богоматери, по этим порос¬ шим мхом базиликам, где покоятся его усопшие предки; француз с благоговением будет вспоминать, как, прекло¬ няя колена во время мессы, он не осмеливался коснуть¬ ся ими могильной плиты, на которой было высечено слав¬ ное имя Монморанси; будет вспоминать священную ку¬ пель, в которой его крестили. Ибо все это неразрывно связано с нашими нравами; ибо здание вызывает почте¬ ние, лишь если история ушедших веков, так сказать, за¬ печатлелась на его почерневших от времени стенах. Вот почему, если мы были свидетелями постройки храма, если его гулкие своды возводились на наших глазах, в нем нет для нас ничего чудесного. Закон, дарованный Госпо¬ дом, вечен; происхождение его, как и происхождение всех религиозных установлений, должно теряться во мраке веков. Войдя в готический собор, невозможно было не испы¬ тать некоего трепета и не ощутить в глубине души при¬ сутствия Бога. Внезапно человек переносился в те вре¬ мена, когда монахи, возвратившись из окружавших их монастырь лесов, где предавались размышлениям, пада¬ ли ниц пред алтарем и в тишине и спокойствии ночи воз¬ носили хвалу Господу. Казалось, оживала старинная Франция: воображению являлись необычные костюмы ушедших эпох, народ, столь непохожий на современный; приходили на память события из истории этого народа, его занятия и ремесла. Чем дальше от нас были эти вре¬ мена, тем волшебнее они нам казались и тем настойчи¬ вее пробуждали они в нас размышления о ничтожестве человека и быстротечности жизни. Несмотря на причудливость пропорций, готическому ордеру присуща особая, своеобразная красота *55. Леса были первыми храмами Божьими; именно в них люди почерпнули первые представления об архитектуре. Таким образом, искусство это зависит от природы той или иной страны. Греки создали изящную коринфскую колон¬ ну, украшенную капителью из листьев, по образцу гіаль- * Принято считать, что готическую архитектуру и готическую скульп¬ туру европейцы заимствовали у арабов. С другой стороны» сходство готических соборов с египетскими храмами наводит на мысль о том, что это искусство принес¬ ли в Епропу первые христиане Восточной церкви. Однако нам милее всего искать ею истоки в природе м. 189
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА мы *. Старинные египетские колонны огромной высоты похожи на смоковницы, фиговые пальмы, банановые де¬ ревья и большинство других азиатских и африканских деревьев. Галльские леса, в свою очередь, передали свой облик храмам наших предков, и поэтому наши дубовые рощи сохранили свой священный ореол. Своды, украшенные каменной листвой, столбы, поддерживающие стены и не¬ ожиданно обрывающиеся, подобно срубленным стволам, прохлада святилища, сень алтарй, сумрачные приделы, тайные ходы, низкие двери — все в готическом храме вос¬ производит лабиринт лесов, все внушает священный тре¬ пет, все исполнено таинственности и напоминает о Боге. Две стройные башни возносятся выше кладбищенских вязов и тисов и живописно вырисовываются на фоне ла¬ зурного неба. Утренняя заря золотит их шпили, облака венчают их короной, а туман, разлитый в воздухе, утол¬ щает их. Даже птицы словно поддаются на обман и при¬ нимают их за деревья родного леса; вороны летают над крышей и садятся на хоры, как на насест. Но внезапно неясный гул прогоняет испуганных птиц с башен. Зод¬ чий-христианин не только создал храм, подобный лесу внешним обликом; он наполнил его лесной музыкой: вздо¬ хи органа вторят вою ветра, а звон колокола перекли¬ кается с раскатами грома в чаще. Эта религиозная музы¬ ка воскрешает в памяти прошлое; века поют свою древ¬ нюю песнь в каменных недрах огромного собора: в святилище раздаются стоны, подобные воплю древней си¬ виллы, и, в то время как медный колокол гудит над ва¬ шей головой, сводчатые подземелья, где царит смерть, хранят глубокое молчание у вас под ногами. • Витрувий по-иному излагает историю изобретения капители і?; но это не противоречит общему закону, согласно которому архитектури родилась в ле¬ сах. Удивительно лишь то, что колонны уступают деревьям и разнообразии. На¬ шему воображению представляется, например, колонна, которую можно было бы назвать «пальмовой» и которая была бы точной копией пальмы. По нашему мне¬ нию, капитель в виде чуть загнутых вниз листьеп, венчающая легкий мраморный ствол, стала бы достойным украшением портика.
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЙ ХРИСТИАНСТВА Книга вторая ФИЛОСОФИЯ Глава пятая Моралисты.— Лабрюйер Сколь ни различны меж собою писатели одного века, им всегда присуще нечто общее. Тех из них, кто творил в пору расцвета Франции, можно узнать по уверенности манеры, безыскусности выражений и простоте оборотов речи, сочетающейся, однако, с построением фраз, заим¬ ствованным из греческого или латинского языка, которое, не искажая духа языка французского, напоминает об образцах, вскормивших этих авторов. Кроме того, литераторы всякой страны и эпохи объе¬ диняются в своего рода партии, каждая из которых име¬ ет своего главу и свою школу. Так, писатели Пор-Рояля отличиы от писателей ордена Иисуса; так, Фенелон, Мас- сийон и Флешье схожи в одном, а Паскаль, Боссюэ и Лабрюйер — в другом. Для этих последних особенно ха¬ рактерна некая резкость мыслей и стиля. Надо, однако, признать, что Лабрюйер, стараясь подражать Паскалю*, подчас ослабляет аргументы этого великого гения и обед¬ няет его слог. Когда автор «Характеров», желая показать ничтожество человека, говорит: «Луцилий, ты находишь¬ ся где-то на этом атоме...»2, ему весьма далеко до автора «Мыслей»: «Человек в бесконечности — что он значит? Кто в силах это понять?» 3 Лабрюйер пишет в другом месте: «В жизни человека всего три события: рождение, жизнь, смерть. Он родит¬ ся, не сознавая этого, умирает в муках и забывает жить»4. Паскаль заставляет острее ощутить ничтожест¬ во нашего существования: «Как ни хороша сама коме¬ дия, последний акт всегда кровав: две-три горсти земли на гроб — и конец»5. Как страшны эти слова! Сначала — комедия, затем—земля, затем — вечность! Небрежность, с которой брошена фраза, показывает, сколь невелика • В особенности в главе «О вольнодумцах» 191
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА цена жизни. С каким горьким безразличием, как кратко и хладнокровно изложена здесь история человека! * Но тем не менее Лабрюйер — один из прекраснейших писателей века Людовика XIV. Никому не удалось пре¬ взойти его в разнообразии стиля, гибкости языка, живос¬ ти мысли. Он переходит от высокого красноречия к не¬ принужденной беседе, от шутки к рассуждению, никогда не оскорбляя ни читателя, ни его вкуса. Излюбленное оружие Лабрюйера — ирония: в философичности он не уступает Теофрасту, но взгляд его охзатывает больше предметов, замечания его оригинальнее и глубже. Тео¬ фраст строит предположения, Ларошфуко угадывает, а Лабрюйер обнажает глубины человеческой души. Религия вправе гордиться, что в число ее философов вошли такие люди, как Паскаль и Лабрюйер. Памятуя об их примере, не стоило бы, наверное, с такой готовно¬ стью утверждать, что лишь недалекие умы могут оста¬ ваться в лоне христианства. «Будь моя религия ложной,— говорит автор «Харак¬ теров»,— она была бы самой искусной ловушкой, какую только можно себе представить, западней, которую нель¬ зя миновать. Как величава эта религия, как возвышенны ее таинства! Как последовательно, убедительно, разумно ее учение! Как чисты и невинны проповедуемые ею до¬ бродетели! Как вески и неопровержимы доказательства ее могущества, явленные нам в течение трех долгих ве¬ ков миллионами самых мудрых и здравомыслящих лю¬ дей, которых сознание ее истинности поддерживало в из¬ гнании, в заточении и в минуту казни пред лицом смерти!»7 Воскресни Лабрюйер в наши дни8, он был бы немало удивлен, увидев, как ту религию, чью красоту и совер¬ шенство признавали великие люди его времени, назы¬ вают подлой, смешной, нелепой. Без сомнения, он счел * Издатели сокращенного варианта «Мыслей* с примечаниями 4 не вклю· чили в него эту фразу, по всей вероятности считая ее недостаточно изысканной. Мы не раз слышали, как прозу века Людовика XIV упрекали в отсутствии гар¬ монии, изящества и точности в выборе слов. «Если бы Боссюэ и Паскаль воскрес¬ ли, они написали бы это по-другому*,— говорят такие критики. По их мнению, превосходнейшие мастера прозы — они сами; им представляется, будто они го¬ раздо лучше овладели искусством сочетать слова. Не оттого ли, что они переска· зывают вычурным языком прописные истины, между тем как писатели века Лю¬ довика XIV с предельной простотой излагали мысли великие? 192
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИЯ ХРИСТИАНСТВА бы, что новые вольнодумцы стоят значительно выше пи¬ сателей предшествующих эпох и что по сравнению сними Паскаль, Боссюэ, Фенелон, Расин — бесталанные писаки. Он раскрыл бы новейшие сочинения с почтением и тре¬ петом. Вероятно, он питал бы надежду прочесть в каж¬ дой строке о каком-либо великом свершении человеческо¬ го духа, о какой-либо возвышенной идее, может быть, даже о каком-либо дотоле неизвестном историческом со¬ бытии, неопровержимо доказывающем ложность христи¬ анского вероучения. Что бы сказал он, что бы подумал, когда первое его изумление уступило бы место новому, более сильному? Нам недостает Лабрюйера. Революция изменила сущ¬ ность характеров: скупость, невежество, самолюбие пред¬ стают ныне в новом свете. При Людовике XIV пороки эти сочетались с благочестием и учтивостью, сегодня же к ним примешиваются безверие и грубость; в XVII веке они могли быть выписаны более тонко, более мягко; в ту пору они могли быть смешны — ныне они отвратительны. Глава шестая Моралисты (продолжение) Жил однажды на свете человек, который в возрасте двенадцати лет с помощью палочек и кружочков создал математику; в шестнадцать лет написал трактат о кони¬ ческих сечениях, равного которому не было со времен античности, в девятнадцать лет обучил машину науке, требующей напряженной работы мысли9, в двадцать три года доказал на опыте, что воздух имеет вес, разрушив тем самым одно из основных заблуждений прежней фи¬ зики; в возрасте, когда другие только начинают свой жизненный путь, он постиг всю сумму человеческих зна¬ ний, убедился в бессилии науки и обратился к религии; он провел свою недолгую жизнь в страданиях и болезнях и скончался тридцати девяти лет от роду, успев, однако, утвердить основы языка, которым говорили Боссюэ и Расин, явить образцы изысканнейшего остроумия и ло¬ гичнейших рассуждений, решить теоретически в те ред¬ кие периоды, когда боль отпускала его, одну из наибо¬ лее сложных проблем геометрии и набросать мысли, мно¬ Т N»3779 193
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА гие из которых, кажется, внушил ему сам Господь: имя этого грозного гения — Блез Паскаль. Трудно не застыть от изумления, когда, открыв «Мыс¬ ли» христианского философа, доходишь до шести глав, посвященных природе человека 10. Чувства Паскаля за¬ мечательны своей глубокой печалью и неисчерпаемостью: они подобны бесконечности, где затерян человек. По мне¬ нию метафизиков, существует некая абстрактная идея, не имеющая никаких материальных свойств, пронизы¬ вающая все и при этом не изменяющаяся, неделимая и потому вечная, черпающая источник жизни в себе самой и неопровержимо доказывающая бессмертие души; ка¬ жется, будто метафизики почерпнули это определение в трудах Паскаля. Есть любопытный документ, принадлежащий равно христианской философии и философии современной: это «Мысли» Паскаля с комментариями издателей. Книга эта — руины Пальмиры11, гордый памятник времени и человеческому гению, у подножия которого араб-кочев¬ ник построил свою жалкую хижину. Вольтер сказал: «Паскаль, возвышенный безумец, ко¬ торому следовало бы родиться веком позже» 12. Понятно, что означает это «веком позже». Достаточ¬ но одного-единственного примера, дабы показать, на¬ сколько Паскаль-софист уступал бы Паскалю-христиа- нину. В какой части своих сочинений пор-рояльский отшель¬ ник превзошел величайших гениев мира? В шести гла¬ вах о человеке. А ведь именно эти шесть глав, целиком посвященные размышлениям о первородном грехе, не были бы созданы, будь Паскаль неверующим. Здесь важно отметить следующее. Среди современ¬ ных философов одни без устали бранят век Людови¬ ка XIV; другие, претендуя на беспристрастность, призна¬ ют за этим веком дар воображения, но отказывают ему в способности мыслить. Веком мысли был по преимуще¬ ству век XVIII, утверждают они. Человек беспристрастный, обратившись к сочинениям писателей века Людовика XIV, не замедлит признать, что ничто не ускользнуло от их взора; однако, созерцая мир с большей, нежели мы, высоты, они презрели избранные нами пути, ибо их проницательный ум провидел в конце бездну 13. 194
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА Мы можем привести тысячу доводов в подтверждение этой мысли. Неужели столько великих людей были ве¬ рующими лишь оттого, что не знали возражений, выдви¬ гаемых противниками религии? Неужели никто не пом¬ нит, что именно в то время Бейль выпускал в свет свои сочинения, полные сомнений и софизмов? Неужели все забыли, что Кларк и Лейбниц посвятили себя в первую очередь борьбе с неверием? что Паскаль желал защитить религию, что Лабрюйер написал главу «О вольнодум¬ цах», а Массийон — проповедь «О существовании за¬ гробной жизни», что, наконец, Боссюэ обрушивал на без¬ божников грозные речи: «Что знают они, эти редкостные гении, что знают они такого, чего не знают все остальные люди? Сколь глубоко их невежество и сколь легко было бы смутить их, если бы в слабости своей и своем высоко¬ мерии они не страшились внимать поучениям! ибо люди эти полагают, что им лучше ведомы соблазны, посколь¬ ку они поддались им, меж тем как другие, зная о них, их презрели! Эти люди ничего не знают, ничего не понимают, им не на чем утвердить даже небытие, которое, как они надеются, ждет их за гробом, и они лишены уверенности даже в этой жалкой участи» 14. Остались ли какие-либо тайны морали, политики или религии скрытыми от Паскаля? ускользнула ли от него какая-либо грань земных вещей? Рассуждая о человече¬ ской природе вообще, он дает столь известное и столь удивительное ее описание: «Обратив взор на самого себя, человек видит прежде всего собственное тело...» 15 и да¬ лее. А в другом месте: «Человек — всего лишь мыслящий тростник» 16. Спрашивается, мог ли написать такое мыс¬ литель беспомощный? Современные авторы много рассуждали о силе обще¬ ственного мнения, первым же ее отметил Паскаль. Одна из самых значительных политических идей Руссо, выска¬ занная в «Рассуждении об общественном неравенстве», звучит так: «Первый, кто, огородив участок земли, взду¬ мал заявить: «Это мое», был подлинным основателем гражданского общества» 17. Но он почти слово в слово по¬ вторил здесь страшную мысль, высказанную в совсем ином тоне пор-рояльским отшельником: «Мол собака!» — твердили эти неразумные дети. «Мое место под солн¬ цем!» Вот он — исток и символ незаконного присвоения земли» 18. 7* 195
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА Это — одна из тех мыслей, какие заставляют трепе¬ тать за судьбу Паскаля. Что стало бы с этим великим человеком, не будь он христианином! Поистине, достойны поклонения узы той религии, которая, не запрещая нам простирать взоры далеко вкруг себя, удерживает нас от падения в бездну! Тот же Паскаль сказал: «На три градуса ближе к по¬ люсу— и вся юриспруденция летит вверх тормашками. Истина и право собственности зависят от меридиана. Многовековые установления изменяются, законы отжи¬ вают свой век; хороша справедливость, которую ограни¬ чивают река или гора! То, что истинно по сю сторону Пи¬ ренеев, оказывается заблуждением по ту» 19. Без сомнения, в наше время ни один мыслитель, как бы ни были смелы его идеи, ни один писатель, как бы ни стремился он с помощью своих сочинений перевернуть мир, не выступил более решительно против государствен¬ ного судопроизводства и национальных предрассудков. Оскорбления, которыми наша философия осыпала че¬ ловеческую природу, были в той или иной мере почерп¬ нуты из творений Паскаля. Однако, заимствуя у этого редкостного гения идею о ничтожестве человека, мы, в отличие от него, не заметили человеческого величия. Во «Всеобщей истории» Боссюэ, в его «Предупреждениях» и «Политике, основанной на Священном писании»20, в «Телемаке» Фенелона изложены все главные принципы управления государством. Как уже было справедливо отмечено, даже Монтескье часто всего лишь развивал положения, высказанные епископом из Mo. Читая авто¬ ров XVIII века, можно было бы составить тома из вы¬ сказываний, проповедующих свободу и любовь к оте¬ честву. Чего только не пытались предпринять в ту эпоху! Введение единой системы мер и весов, отмена обычного права в провинциях, реформа гражданского и уголовного кодексов, пропорциональное распределение налогов — все эти преобразования, честь изобретения которых мы приписываем себе, были задуманы, рассмотрены и, в тех случаях, когда преимущества реформы уравновешивали связанные с нею неудобства, даже осуществлены уже то¬ гда. Разве Боссюэ не выдвинул такую смелую идею, как объединение протестантской и католической церквей? Трудно поверить, что современные наставники юношества 196
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА превосходят опытом и ученостью Баньоля, Леметра, Ар¬ но, Николя, Паскаля21. Лучшие наши классические кни¬ ги написаны в Пор-Рояле, и мы до сих пор, не сознаваясь в плагиате, повторяем в наших учебниках то, что заим¬ ствовали из них22. Итак, превосходство наше сводится лишь к некото¬ рым успехам в области естественных наук; однако успе¬ хи эти, которыми мы обязаны лишь ходу времени, неиз¬ бежно влекут за собой утрату воображения. Способность мыслить одинакова во все времена, но одни эпохи оказы¬ ваются благоприятными для развития искусств, другие — для развития наук: поэтическое величие и нравственную красоту мысль обретает лишь в эпохи расцвета искусств. Но если либеральные* взгляды зародились при Лю¬ довике XIV, отчего же люди того времени находили им иное применение? Гордиться нам здесь, безусловно, не¬ чем. Паскаль, Боссюэ, Фенелон были проницательнее нас, ибо, не хуже, а даже лучше нас зная природу вещей, они предчувствовали опасность нововведений23. Даже если бы их творения не доказывали, что им приходили в голо¬ ву философские идеи, разве можно было бы поверить, что эти великие люди остались безучастны к многочисленным заблуждениям и что они ничего не ведали о сильных и слабых сторонах деяний человеческих? Но они считали, что «не стоит причинять малое зло даже во имя велико¬ го блага»24, особенно в политике, где это почти всегда приводит к ужасным последствиям. Конечно, не по недо¬ статку гениальности Паскаль, который, как мы уже пока¬ зали, хорошо понимал абсолютную порочность законов, писал об их относительной полезности: «Очень правиль¬ но придумано, что людей различают не по их внутрен¬ ним свойствам, а по внешности. Кто из нас пройдет пер¬ вым? Кто уступит дорогу другому? Тот, кто менее сооб¬ разителен? Но я так же сообразителен, как и он, значит, придется пустить в ход силу. У него четыре лакея, у меня только один; это очевидно, стоит только сосчитать: вы¬ ходит, уступить должен я, спорить было бы глупо»25. Вот ответ на множество томов софистики. Автор «Мыслей», отступающий перед четырьмя лакеями,— фи¬ • Варваризм, заимствованный философами у англичан. Отчего это наша ве¬ ликая любовь к отечеству всегда изъясняется словами, почерпнутыми из чужого языка? 197
ЭСТЕТИКА РАННЕГО ФРАНЦУЗСКОГО РОМАНТИЗМА лософ совсем иного толка, нежели те мыслители, которых четыре лакея привели бы в бешенство. Одним словом, век Людовика XIV избежал бурь не потому, что не замечал тех или иных вещей, но потому, что, видя их, постигал их глубинный смысл, охватывал все их грани и осознавал все таящиеся в них опасности. Он не поддался минутным увлечениям, ибо был выше их: в этом не слабость его, а его могущество. Разгадка его и нашей тайны заключена в словах Паскаля: «У всякого знания есть две крайние точки, и они соприкасаются, одна — это полное и естественное неведение, в коем че¬ ловек рождается; другой точки достигают возвышенные умы, познавшие все, что доступно человеческому позна¬ нию, уразумевшие, что они по-прежнему ничего не знают, и, таким образом, пришедшие к тому самому неведению, от которого некогда ушли; но теперь это неведение умуд¬ ренное, познавшее себя. Те же, что, выйдя из природного неведения, не достигли неведения просвещенного, нахва¬ тались обрывков знаний и строят из себя людей сведу¬ щих. Они-το и мутят мир, они-то и судят обо всем вкривь и вкось. Народ и сведущие люди составляют обычно ос¬ нову общества; остальные презирают их и презираемы ими»26. Здесь мы с грустью вспоминаем о том, за какой труд взялись. Мы предприняли его вослед Паскалю. Увы! Опыт наш слаб и несовершенен. А какой шедевр мог со¬ здать наш великий предшественник! По-видимому, коль скоро Господь не дал ему довести до конца задуманное, значит, некоторым сомнениям в области веры не пристало быть разрешенными, дабы на земле осталось место тем соблазнам и испытаниям, что рождают святых и муче¬ ников.
Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАН. ГЕНИИ ХРИСТИАНСТВА Книга третья ИСТОРИЯ Глава первая О влиянии христианства на исторические сочинения Христианство, в столь значительной мере способство¬ вавшее развитию философии, не могло не благоприятст¬ вовать и гению истории, представляющей собой не что иное, как одну из областей нравственной и политической философии. Всякий, кто отвергает величественные поня¬ тия о природе и ее творце, проповедуемые религией, по собственной воле отказывается от неиссякаемого источ¬ ника образов и мыслей. Поистине, тот, кто посвятит себя долгим размышлени¬ ям о промысле Господнем, лучше узнает человека; тот, кто постигнет секреты божественной мудрости, сможет разоблачить