Французская романтическая повесть - Гюго В., Гинзбург Л., Жорж Санд, Нодье Ш., Нерваль Ж., Шатобриан Франсуа Рене, Альфред де Виньи, Констан Б., Мюссе А.

Комментарии. Библиографические справки Н. Рыковой; примечания В. Эльвовой
Автор: Гюго В. Гинзбург Л. Жорж Санд Нодье Ш. Нерваль Ж. Шатобриан Франсуа Рене Альфред де Виньи Констан Б. Мюссе А.
Теги: художественная литература повесть французская литература романтизм
Год: 1982
Похожие
Метаморфозы Орфея: Выпуск 1
Атала. Рене. Повести
Мистические фрагменты
Замогильные записки
Текст
                    /"Французская '
романти ческая
i повесть ,


‘Французская
романтическая
повесть
Перевод с французского
ЛЕНИНГРАД «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
Ленинградское отделение
1982
ББК 84. 4Фр
Ф 84
Составление
Н. Жирмунской
Вступительная
статья
Л. Гинзбург
Комментарии
Н. Рыковой и В. Э ль во вой
Художник
В. Бабанов
4703000000-054 и2 _gJ
028(01)-82
© Состав, вступительная статья, комментарии,
переводы, отмеченные*, оформление. Изда-
тельство «Художественная литература», 1982 г.
О РОМАНТИЗМЕ
Многообразие национальных и социальных формаций романтиз-
ма, различный характер этих формаций на разных ступенях их истори-
ческого развития, их различные, порою противоположные, политиче-
ские устремления — все это затруднило поиски общих определений
романтического направления. И все же к столь разным явлениям, как
немецкий, английский, французский, русский романтизм, современники
и потомки прикрепляли одно и то же название.
Писавшие о романтизме всегда отмечали особый интерес к лично-
сти, особое значение субъективного начала для романтического миро-
понимания. Индивидуализм, однако, присущ всей вообще эре буржуаз-
ной культуры в целом. По этому признаку можно объединять явления,
начиная от эпохи Возрождения и кончая XX веком. Речь идет о непов-
торимом сочетании признаков, образующем специфику именно роман-
тического индивидуализма, лежащего за гранью Великой французской
революции, которая внесла столь глубокие изменения в общественное
бытие и общественное сознание Европы. Первые романтики — это лю-
ди, взращенные революцией. Если иные из них отвергли политические
выводы революции, то им всем приходилось считаться с ее психологи-
ческими выводами, с наличием нового, современного сознания, кото-
рое вышло из революции и уже отменено быть не может.
Новое качество сознания, новое жизнепонимание потребовало для
себя нового термина. Термин предложили немецкие романтики. По-
явление термина — момент всегда важный в истории любого движе-
ния. Термин закрепил определенное сочетание признаков культурного
сознания и стиля, сложившихся на рубеже XIX века; в то же время он
стал действовать ретроспективно, захватывая явления предшествую-
щие. Так возникло впоследствии понятие предромантизма, затемнив-
шее то обстоятельство, что именно позднее Просвещение выдвинуло
идею народности (национальной самобытности), заложило основы ис-
торизма, боролось за раскрепощение и обновление литературной
формы.
В романтической культуре мы постоянно сталкиваемся с дальней-
шим углублением качеств, романтизмом не порожденных, но унасле-
3
дованных от позднего Просвещения и радикального сентиментализма,
от Гердера и Лессинга и периода «Бури и натиска». Таковы дороман-
тические по своему происхождению принципы «характерного» искус-
ства, народности, историзма, истины изображения.
Найденный термин работал не только на прошлое, но и на буду-
щее. Новым явлениям со всем их национальным своеобразием, в том
числе явлениям, уже связанным с новыми национально-освободи-
тельными движениями, присваивается то же название — романтизм.
Некоторыми своими чертами позднейшие национальные формации ро-
мантизма резко отличаются друг от друга и от своего немецкого пред-
шественника. И все же в присущем разным романтизмам понимании
личности существовало нечто общее. Э^о личность, действующая по
законам своей метафизической природы, тогда как предметом реализ-
ма станет человек, детерминированный и подвластный общим законо-
мерностям.
Романтическая личность, при всем ее индивидуализме, мыслилась
непременно обогащенной внеличными ценностями, которыми она обо-
сновывает свою собственную ценность. Проповедь чистого произвола
стала возможна только гораздо позже, в эпоху декадентства. Роман-
тизм не мог обойтись без общих связей, и в зависимости от социаль-
ной природы своих носителей он колеблется между наследием револю-
ции и гуманизма и религиозными настроениями, порой сочетая оба
эти начала.
Романтизм то смыкался с церковной и монархической реакцией,
то выступал как революционный, протестующий. Но самый характер
этого протеста определялся все же атмосферой послереволюционной
реакции. Романтизм порожден устремлениями революции и круше-
нием революции — отсюда его глубокие противоречия. В Германии
и во Франции ранние романтики — ученики просветителей. В то же
время деятельность их отразила разочарование во власти разума, в ра-
ционализме, а также в послереволюционном общественном устрой-
стве, которое предстало деспотией Наполеона, реставрацией Бурбонов,
наконец буржуазной монархией Луи-Филиппа.
Анти просветительское начало подчеркнуто в определении роман-
тизма, сформулированном Марксом: «первая реакция на французскую
революцию и связанное с ней Просвещение» 1. Ту же черту романтиз-
ма подчеркивали и Гейне в своей «Романтической школе», и русские
просветители.
В статье «Дилетанты-романтики» (1842) Герцен писал: «Основа
романтизма — спиритуализм, трансцендентность. Дух и материя для
него не в гармоническом развитии, а в борьбе, в диссонансе... Жизнь,
постигнув себя двойственностию, стала мучиться от внутреннего раз-
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд., т. 32, с. 44.
4
дора и искала примирения в отречении одного из начал. Постигнув
свою бесконечность, свое превосходство над природою, человек хотел
пренебрегать ею, и индивидуальность, затерянная в древнем мире, по-
лучила беспредельные права; раскрылись богатства души, о которых
тот мир и не подозревал. Целью искусства сделалась не красота,
а одухотворение... Все вместе разливало что-то величественно груст-
ное на действия и мысли; но в этой грусти была неодолимая прелесть
темных, неопределенных, музыкальных стремлений и упований, потря-
сающих заповеднейшие струны души человеческой... Романтизм обо-
го гворял субъективность, — предавая ее анафеме, и эта самая борьба
мнимо примиренных начал придавала ему порывистый и мощно увле-
кательный характер его»1.
Здесь в качестве основных признаков романтизма названы: спири-
туализм, индивидуализм, дуализм («жизнь, постигнув себя двойствен-
ное гию»), иррационализм («прелесть темных, неопределенных, музы-
кальных стремлений»). Субъективизм — это реакция против рациона-
листического примата общего и абстрактного; иррационализм — про-
тив господства разума; спиритуализм — против механистического
материализма просветителей XVIII века. В сочетании этих призна-
ков — специфика романтизма как направления послереволюционного.
Герцен отмечает столь характерное для романтизма противоречие
между признанием «беспредельных прав» личности и стремлением
подчинить эту личность абсолюту — «романтизм обоготворял субъек-
тивность, предавая ее анафеме». Это исходное противоречие роман-
тизма между напряженно-индивидуалистическим самосознанием
и утверждением сверхличного начала, к которому это сознание устре-
млено. В разных формациях романтизма то «я», то «универсум» полу-
чают преобладающее значение.
Внеличные ценности, определявшие ценность романтической лич-
ности, по отношению к эмпирическому бытию человека — некая выс-
шая, идеальная сфера. Таково двоемирие, в разной форме присущее
всем видам романтизма. Ранний немецкий романтизм (иенский)
оправдывал плоть, приемля материальный мир в мистически просвет-
ленном виде. Но и этот акт предполагал двойственность «бесконечно-
го» и «конечного», преодолеваемую одухотворением конечного. Рез-
кий дуализм, разрыв между идеалом и действительностью в высшей
степени уже присущ позднему немецкому романтизму. Там, где ро-
мантизм поглощала догматическая религия (Фридрих Шлегель под ко-
нец жизни принял католичество), совершалось самоотрицание роман-
тизма; исчезало необходимое ему напряженно-полярное соотношение
между личностью и ее идеалом.
1 Герцен А. И., Собр. соч. в 30-ти т., т. 3. М., 1954, с. 31 — 32.
5
Если для немецкого романтизма область идеала — это область
сверхчувственного, бесконечности, абсолюта, то для байронизма эго
стихия мощного человеческого духа, метафизическая категория сво-
боды (Байрону, разумеется, доступно и конкретное политическое пони-
мание свободы). По-своему и по-разному решали проблему идеала
и действительности и французские роман 1ики.
Во Франции романтизм был актуален в течение почти полуве-
ка — с начала 1800-х годов й примерно до конца 1840-х. События 1848
года стали своего рода пределом для романтического движения. Во
Франции эти полвека — период бурной политической борьбы, государ-
ственных переворотов, резкого размежевания общественных сил. Это
политическое размежевание отчетливо отразила типология француз-
ского романтизма.
Существовал романтизм, питавшийся сожалениями о крушении
старого мира, его монархических, аристократических, церковных
устоев; во имя идеализированного прошлого он отрицал новую, бур-
жуазную действительность. Ламартин в первый период своей деятель-
ности, молодой Гюго, отчасти Виньи разделяли эти взгляды. Суще-
ствовал романтизм (более поздний), отрицавший эту современную
действительность с позиций утопического социализма и демократиче-
ски-гуманистических идеалов. Существовал романтизм, исходивший из
крушения всяческих идеалов (и монархических, и революционных). Ро-
мантизм разочарования, сочетающегося с мечтательностью и бес-
плодным томлением. Эти разновидности романтизма нередко скрещи-
вались между собой в, творчестве отдельных романтиков.
Идеологом католицизма и роялистом был Шатобриан (он даже
сражался под белым знаменем Бурбонов), чье творчество стоит у ис-
токов французского романтизма. Но Шатобриан понимал, что доро-
гие ему устои потерпели катастрофу, его охранительное мировоззре-
ние проникнуто безнадежностью, ибо он не верил в жизнеспособность
дела, которое защищал. Это исходное противоречие и придает творче-
ству Шатобриана его романтическую тревожность.
Самое мироустройство предстает Шатобриану трагическим и враж-
дебным человеку, бессильному и обреченному страданию. «Человек,
ты. всего лишь мимолетный сон, горестное видение, тобою движет не-
счастье, ты являешь собою нечто, только когда душа твоя погружена
в скорбь, когда мысль твоя предана вековечной печали!» («Атала»).
Ни человеческое общество, ни природа, великолепная, но грозная
и безжалостная (в отличие от примиряющей природы Руссо), не обе-
щают человеку спасения, спасение только ₽ христианской религии,
в возвращении к богу. Так Шатобриан приближается к концепции
Паскаля.
Этими идеями проникнуты две знаменитые, связанные друг с дру-
гом повести Шатобриана «Атала» (1801) и «Рене» (1805). В повести
6
«Рене» автор произносит нравственный приговор герою устами стари-
ка священника: «Перед нами юноша, упрямо не желающий расстаться
с обманчивыми грезами, которому все немило, который, вместо
того чтобы выполнять обязанности, налагаемые обществом, пре-
дается бесплодным мечтаниям. Нельзя... считать себя человеком
возвышенной души только потому, что мир тебе кажется постылым...
Усфемите взгляд свой вдаль, и вскоре вы убедитесь, что все го-
рести. на которые вы жалуетесь, суть в полном смысле слова —
ничто».
Шатобриан применяет к своим героям христианские критерии
оценки, но литература имеет свои законы: центральный герой про-
изведения — это средоточие читательских сочувствий. Страсти Шакта-
са. опустошенность Рене осуждены идеологически, но психологически
исполнены для читателя привлекательности и интереса. Более того, ав-
тор намекает на автопсихологичность разочарованного героя — ведь
не случайно же он дал ему одно из своих имен (Франсуа-Рене
Шатобриан).
Мировоззрение Шатобриана — мировоззрение человека послерево-
люционной эпохи. Исходное противоречие между католической дог-
мой и пониманием личности и позволило ему стать родоначальником
французского романтизма. Влияние Шатобриана было чрезвычайным.
Пушкин в заметке 1836 года «О Мильтоне и Шатобриановом переводе
,,Потерянного рая“» назвал его «учителем всего пишущего поколе-
ния».
Шатобриан открыл французскому читателю романтическую при-
роду и романтического человека, изображение сокрушительных стра-
стей, экзотику: герои «Атала» — индейцы, а герой «Рене» — европеец,
бежавший к индейцам от постылой ему городской цивилизации. Вслед
за Оберманом Сенанкура (1804) Рене возглавляет ряд героев, пора-
женных «болезнью века» — разочарованием, опустошенностью, бес-
предметным томлением души.
В XXII строфе седьмой главы «Евгения Онегина» Пушкин упомя-
нул «два-три романа»,
В которых отразился век
И современный человек
Изображен довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.
В черновых вариантах строфы «два-три романа» были названы —
это «Рене» Шатобриана, «Мельмот» Матюрена, «Адольф» Бенжамена
Констана. Бенжамен Констан, как и мадам де Сталь, принадлежал к чи-
7
сл у романтико в-либералов, не только воспитанных на просветительской
философии, но сохранивших самые прямые связи с рационалистической
традицией французской культуры XVII —XVIII веков. Замечательная
книга Констана отмечена этой двойственностью. «Адольф» — произве-
дение резко аналитическое, восходящее к аналитическому роману XVII
века («Принцесса Киевская» мадам де Лафайет). Но в то же время ра-
ционалистическими средствами Констан анализирует «современного
человека», человека уже романтической эпохи, какими-то чертами
предсказывающего героев Байрона. «Адольф» был впервые напечатан
в 1815 году, когда в печати появились уже две первые песни «Чайльд
Гарольда», а также «Гяур», «Корсар», «Лара» Байрона, но написан
«Адольф» значительно раньше этих произведений — в 1Й.08 году.
Применение аналитического метода к романтическому герою, раци-
оналистический подход к романтической рефлексии придает свое-
образие и необычайную остроту повести Бенжамена Констана. Подоб-
ные сочетания впоследствии будут характерны для романов Стен-
даля.
«Адольф» — это книга подлинных психологических открытий; на-
правление их Б. Констан сам определил, утверждая, что одна «часть
нашего существа... можно сказать, наблюдает за другой».
Вот пример изображения душевных процессов в «Адольфе». Отец
и друзья отца требуют от героя разрыва с «падшей женщиной», связь
с которой губит всю его будущность. Адольф великодушно и твердо
отказывается покинуть Элленору, всем для него пожертвовавшую. «Я
поднялся, досказывая эту тираду; но кто мог бы объяснить мне, по ка-
кой непоследовательности чувство, внушившее мне эти слова, угасло
прежде, чем я договорил?» Адольф всю ночь бродит по окрестностям
города, терзаясь мыслями о своей бесплодно проходящей молодости.
Этой ситуацией Констан опять пользуется, чтобы раскрыть несогласо-
ванность душевных движений. «Во мне вскипала ярость против нее,
и по странному смешению чувств эта ярость нисколько не ослабляла
ужаса, внушаемого мне мыслью, что я могу ее опечалить». Величие
и покой надвигающейся ночи возбуждают в Адольфе тоску по высоко-
му строю мыслей. «Я, можно сказать, умалил себя, замкнувшись в но-
вом виде эгоизма — эгоизме унылом, озлобленном и принижен-
ном, теперь я радовался тому, что возрождаюсь к мыслям иного по-
рядка, что во мне ожила способность отрешаться от самого себя
и предаваться отвлеченным размышлениям...» И наконец, под вли-
янием размышлений о тщете жизни и неизбежности смерти возбуж-
дение Адольфа утихает. «Все мое раздражение исчезло; впечат-
ления минувшей ночи оставили во мне лишь чувство беззлобное и
почти спокойное: быть может, физическая усталость, овладевшая
мною, способствовала этому умиротворению». Подробно прослежен-
ный в своих изменениях ряд психических состояний разрешается
8
успокоением, для которого автор предлагает физиологическую* моти-
вировку. Недаром Констан прошел школу французского сенсуализма
XVIII века.
Но Констан уже человек романтической эпохи, с ее интересом
к иррациональному; ему знакомо даже бессознательное. По поводу ве-
щей, которые человек скрывает не только от других, но и от само-
го себя, Констан заметил: «Но то, о чем умалчивают, однако же
существует, а все, что существует, угадывается». В другом месте
еще отчетливее сказано о бессознательном, вступающем в поле
сознания. Во время одного из объяснений Элленора упрекает свое-
го любовника в том, что он не любит ее, а только жалеет.
«Зачем она произнесла эти роковые слова? Зачем открыла мне тайну,
которую я не хотел знать? Я всячески старался разубедить ее,
возможно, достиг цели, но истина проникла в мою душу; порыв
иссяк...»
Изощренный психологизм «Адольфа» напоминает порой о романе
XX века. Так, коллизия вечной жажды недостижимого, ускользающего
и мгновенного охлаждения к достигнутому побуждает нас вспомнить
Пруста. Адольф готовится к первой встрече с Элленорой. «Я так
страстно желал этой встречи, что она казалась мне неосуществимой...
Наконец бой часов возвестил мне, что пора отправиться к графу. Мое
нетерпение внезапно сменилось робостью; я одевался медленно; я уже
не торопился ехать. Меня так страшила мысль, что мои надежды бу-
дут обмануты, я так живо ощущал ту боль, которую мог вскоре испы-
тать, что охотно согласился бы на любое промедление». И еще: «Нам
мнится, что мы с нетерпением ждем дня, который назначили себе для
разрыва,—но когда этот день настает, нас проницает ужас; и таковы
причуды жалкого нашего сердца, что мы жестоко страдаем, покидая
гех, возле кого пребывали без радости».
Собственная, неповторимая тональность «Адольфа» заключается
именно в том, что сквозь извилистое психологическое движение,
сквозь все эти «прустианские» комплексы проступает отчетливый ана-
литический чертеж. Мы сразу узнаем классические «пружины», читая,
«что требуется некоторое время для того, чтобы привыкнуть к роду
человеческому, каким его сделали своекорыстие, жеманство, тщесла-
вие, страх». Авторский анализ (от лица рассказчика) сгущается порой
в резко очерченные афоризмы: «Глупцы делают из своей морали не-
что целостное, нераздельное, дабы она как можно меньше соприкаса-
лась с их поступками и предоставляла им свободу во всех частностях».
Иногда напоминающие Ларошфуко максимы врезаются в повествова-
ние как острие медленно разворачивающегося психологического про-
цесса: «Я пытался пробудить ее великодушие, как будто любовь не
самое эгоистичное из всех чувств, и поэтому, когда оно уязвлено, на-
именее великодушное».
9
Психологическая структура героя состоит из логически ясных
парных противопоставлений. Самыми сложными душевными процес-
сами Адольфа управляет механизм о двух основных элементах.
В классической трагедии, в «Принцессе Клевской» — это страсть
и долг, или страсть и доводы разума или другая, противостоящая ей
страсть. Здесь это страсть и эгоизм, равнодушие, охлажденный ум —
свойства Адольфа как человека послереволюционного времени.
В «Адольфе» все вариации чувств, все многообразные психологические
переходы — это всегда переходы от страсти, потом от сострадания
к «эгоизму» и обратно. В конце романа дана итоговая формулировка
этой двучленной логики характера уже романтического: «Он предста-
нет перед вами в самых различных обстоятельствах, и всегда — жер-
твой смеси себялюбия и чувствительности, соединившихся в нем на го-
ре себе и другим...»
«Адольф» — это поистине перспектива в будущее европейского ро-
мана, и предмет его уже не чистая, почти отчужденная от своего носи-
теля страсть, как в литературе классицизма. Столкновение двух начал
со всеми их вариациями образует личность, модель «современного че-
ловека», тот набор новых эгоистических свойств, который со всей
пушкинской точностью закреплен в приведенных строках седьмой
главы «Евгения Онегина».
Разочарованному герою суждено было во французской литературе
длительное существование. Один из самых ярких его образцов — Ок-
тав, герой романа Мюссе «Исповедь сына века», появившегося уже
на исходе романтизма, в 1836 году. Роман этот замечателен тем, что
Мюссе не только изобразил в нем состояние умов, которое он назвал
«болезнью века», но он теоретически осознал это состояние и объяс-
нил его исторически. Мюссе писал в тридцатых годах, в пору всеоб-
щего увлечения историзмом, обогащенный опытом французской ис-
торической школы (Тьерри, Барант, Гизо), расцветом которой
были ознаменованы двадцатые годы. Явления, которые Шатобриан
трактовал как метафизические, Бенжамен Констан — как психоло-
гические, получили у Мюссе историческое обоснование. В 'этом плане
«Исповедь сына века» отчасти сближается с «Красным и черным» Стен-
даля.
«Исповеди сына века» предпослано знаменитое вступление, в ко-
тором Мюссе говорит о страшной реакции, последовавшей за круше-
нием иллюзий и надежд наполеоновской эпохи. «Осужденные власти-
телями мира на бездействие, праздность и скуку, отданные во власть
всякого рода тупых педантов, юноши видели, как пенистые волны, для
борьбы с которыми они уже напрягли свои мускулы, отступают перед
ними. Все эти гладиаторы, приготовившиеся к бою, в глубине души
ощущали невыносимую тоску... Подобно азиатской чуме, порожден-
ной испарениями Ганга, ужасная безнадежность быстро шагала по зе-
10
мле. Уже Шатобриан, принц поэзии, закутав этого ужасного идола
в свой плащ пилигрима, поставил его на мраморный алтарь, оку-
танный фимиамом священных кадильниц. Уже сыны века, полные сил,
отныне никому не нужных, опускали праздные руки и пили из неглубо-
кой чаши этот отравленный напиток».
«Болезнь века» Мюссе непосредственно возводит к крушению им-
перии Наполеона, но он понимал, что этому предшествовало круше-
ние идеалов революции: «Болезнь нашего века происходит от двух
причин: народ, прошедший через 1793 и 1814 годы, носит в сердце
две раны. Все то, что было, уже прошло. Все то, что будет, еще не
наступило. Не ищите же ни в чем ином разгадки наших стра-
даний».
Один из самых устойчивых симптомов болезни века — это вечное
неразрешимое противоречие, вечное противостояние героя всему — от
божественного миропорядка до самого себя, своих страстей, совладать
с которыми он не в силах. Основное для французского романтизма —
это противостояние личности обществу, романтическое одиночество,
непризнанность.
Настойчиво разрабатывал эту тему Виньи. Он создает образы по-
этов, гонимых толпой, обреченных на страдания и гибель. Наиболь-
шим успехом пользовалась драма Виньи «Чаттертон» (1835), история
мучительной жизни и самоубийства высокого поэта, затравленного
буржуазным обществом.
Луи Мегрон, антиромантически настроенный французский иссле-
дователь романтизма, в своей книге «Романтизм и нравы» (1910) со-
брал множество документов (дневников, писем), свидетельствующих
о воздействии романтической литературы на поведение молодежи. Ряд
документов относится к «Чаттертону».
Мегрон пишет: «Один замышляет застрелиться в театре, в тот
момент, как Чаттертон отравляется. Другой умрет «перед открытым
окном, при заходящем солнце, положив руку на страницу, где Чаттер-
тон выражает самым великодушным образом свою великую душу»...
Каждое утро на канцелярии министерства сыплется груда прошений:
„Помогите, или я убью себя!“» Далее приводится датированное 1839
годом письмо безвестного молодого человека: «А мои стихи! Мои
бедные стихи, вырвавшиеся среди восхищения и экстаза... Быть может,
их будут читать, когда узнают, что автор их умер как Чадя^этон и,
как он, не мог выносить больше жизнь в гнусном обществе, где... на-
стоящий талант всегда останется непризнанным». Чаттертона называ-
ли французским Вертером, потому что «Вертер» в свое время породил
эпидемию самоубийств.
Виньи в прозе и в стихах отдал дань теме романтической избран-
ной личности. Но конфликт личности и общества предстает в его
творчестве и в другой форме, в своем роде демократической, — несмо-
11
тря на то, что Виньи по своим убеждениям был монархистом (правда,
он не питал никаких иллюзий относительно современных ему предста-
вителей королевского дома).
В 1835 году вышли циклизованные новеллы Виньи под названием
«Неволя и величие солдата». В этих новеллах жертвой непонимания
и неблагодарности общества и власть имущих оказывается солдат
и строевой офицер (Виньи сам в течение многих лет был кадровым
офицером); торгашеским и бюрократическим повадкам он противопо-
ставляет скромное мужество, долг и честь.
Но персонажи военных рассказов Виньи сложились все же в пре-
делах романтического жизнепонимания. Отсюда их двойственность.
Это люди простые и добрые, нередко ограниченные, терпеливые
и смиренные. И в то же время это герои (пусть незаметные), и пове-
дение их окрашивается тонами суровой античной доблести. Виньи
говорит о «скромных солдатах», «вскормленных и вспоенных, ка-
залось, всей славой Империи». «В наших рядах нашли себе приют
инвалиды Великой армии; они умирали у нас на руках, оставляя
воспоминание о своих характерах, простых и самобытных. Люди
эти представлялись нам последними потомками некоей породы ис-
полинов...»
Исходная двойственность нашла себе выражение в противоречи-
вом словосочетании: смиренное величие. В этой формуле сосредоточе-
на основная мысль военных рассказов Виньи. Незаметный герой — это
в конечном счете тоже личность, отмеченная гибельной печатью из-
бранности. И это позволило Виньи парадоксально приравнять угне-
тенного солдата к гонимому поэту. В заключении к сборнику «Нево-
ля и величие солдата» Виньи писал: «Объяснив различными способа-
ми природу Поэта и посетовав на то положение, которое он занимает
в нашем обществе, я захотел показать здесь характер и участь Солда-
та, другого современного парии. Мне хотелось бы, чтобы эта книга
стала для него тем, чем был для римского воина алтарь, воздвиг-
нутый Малой Фортуне».
Конфликт романтического героя с действительностью представал
в разных формах, отражавших размежевание разных общественных
сил. Наряду с героем, исполненным «смиренного величия», наряду
с разочарованным героем, бездеятельным и бессильным (Оберман, Ре-
не, Адольф, Октав), возникает герой протестующий, мятежник и бого-
борец/ Эта 'линия романтизма неразрывно сопряжена с именем Бай-
рона, с его «Гяуром», «Корсаром», «Ларой», «Манфредом», «Каи-
ном».
Во французской литературе первое произведение этого плана —
знаменитый в свое время «Жан Сбогар» Шарля Нодье. «Жан Сбогар»
был даже воспринят как подражание «Корсару» Байрона — на самом
деле это скорее предвосхищение. Изданный в 1818 году, «Жан Сбогар»
12
был написан в 1812-м, раньше, чем «Корсар», и до знакомства Нодье
с творчеством Байрона.
Титанический герой романа Нодье — в то же время «благородный
разбойник». Тема благородного разбойника, имевшая еще фоль-
клорные корни (например, в преданиях о Робине Гуде), была широко
разработана романтической литературой. Благородный разбойник,
преследующий богатых и сильных и защищающий угнетенных и бед-
няков, стал одной из традиционных ролей протестующего героя ро-
мантизма. В этом ряду — Карл Моор из «Разбойников» Шиллера, Ро-
бин Гуд в романе «Айвенго» и Роб Рой в одноименном романе
Вальтера Скотта, Эрнани Гюго, Люддер из «Трюанов», анонимного
романа А. Руайе и молодого Барбье, романа, который на рубе-
же 1830-х годов привлек внимание публики, наконец, Дубровский
Пушкина. Сбогару Шарля Нодье принадлежит в этом ряду видное
место 1.
Сбогар по природе вождь, мститель, человек, уязвленный со-
циальным злом, но он же и разочарованный герой, страдающий от
опустошенности, от своего неверия. «...Ужели сильный человек,—го-
ворит Жан Сбогар,— видящий в себе и в своем влиянии на других
единственную гарантию прав всего человечества, не может... Ужели
ему запрещено отдать все свои силы на борьбу с разрушением, с над-
вигающейся смертью?... Чтобы служить этому обществу, он должен
отделиться от него, и война, которую он объявляет, это залог той бу-
дущей независимости, которую получит от него общество в тот день,
когда рука, поддерживающая государство, будет полностью отстране-
на. Тогда эти разбойники, ныне презираемые, предмет отвращения
и ужаса народов, станут их судьями, а эшафоты, на которых они уми-
рали, станут алтарями». Это речи титана и мятежного вождя, но они
перемежаются со словами отчаяния: «Сколько раз плакал я от ярости,
когда, снова заглянув в глубину своего сердца, обнаруживал там одно
лишь сомнение, неверие и смерть!» Противоречивое сочетание, харак-
терное для романтического индивидуализма.
«Жан Сбогар» не только предвосхитил байроническое направле-
ние в более позднем французском романтизме, но и некоторые другие
черты этого романтизма конца 1820-х и 1830-х годов. Это связь с
романом ужаса и тайны («черный роман»), таинственные замки,
герои, скрывающиеся под вымышленными именами, роковые предзна-
менования и предчувствия, странные психические явления. Фантасти-
ческими, иногда и мистическими тонами окрашены некоторые позд-
1 Своеобразное свидетельство популярности Сбогара находим
в пушкинской «Барышне-крестьянке». Алексей Берестов, «добрый
малый», но играющий модную роль разочарованного героя, дал своей
собаке кличку Сбогар.
13
ние произведения самого Нодье и в особенности Жерара де Нср-
валя.
Жерар де Нерваль в большей степени, чем кто-либо из француз-
ских романистов, испытал влияние немецкого романтизма, особенно
влияние Гофмана. Характерна в этом отношении новелла «Король Би-
сетра», в ней реальный мир отражен в сознании безумца, а безумие на-
ходит себе соответствие в условиях этого мира.
Французский романтизм конца 1820-х и 1830-х годов являет собой
картину довольно пеструю. Но ведущая роль принадлежит в нем так
называемым левым романтикам; крупнейший их представитель - Вик-
тор Гюго. В рядах левых романтиков, получивших кличку «неисто-
вых»,—Александр Дюма, Эжен Сю, Жорж Санд, П. Борель,
Фр. Сулье. К их творчеству примыкали отчасти ранние произведения
Жюля Жанена, особенно его нашумевший роман «Мертвый осел
и гильотинированная женщина».
Еще в 1828 году в знаменитом предисловии к драме «Кромвель»
Гюго провозгласил эстетическую и этическую дозволенность изобра-
жения уродливого и ужасного (наряду с прекрасным). «Неистовая» ли-
тература широко использовала эти возможности. В тридцатых го-
дах — особенно в прозе и драматургии Гюго, в романах Эжена Сю,
Жорж Санд — все отчетливее становятся демократические и гуманные
устремления этой литературы, ее движение к социальному роману.
Изображение безобразного и кошмарного — тюрьмы, притоны, морги,
больницы, трущобы, картины нищеты и порока, самоубийства и пре-
ступления,— все это проникнуто теперь мыслью об уродливости не-
справедливого общественного устройства.
Левые романтики испытали прямое воздействие идей утопическо-
го социализма, идей сенсимонистов, позднее фурьеристов. Ведущий
идеолог фурьеризма Виктор Консидеран выступает в 1833 году в еже-
недельнике «Фаланстёр» в защиту неистовой школы, отстаивая ее пра-
во на изображение нравственного и физического уродства. «Искус-
ство,— писал Консидеран,—должно разъять на части нашу цивилиза-
цию — выставить ее напоказ, без покрывала, безобразную, отврати-
тельную, такую, какая она есть на самом деле».
Этот романтический натурализм не следует, однако, смешивать
с реализмом. Левый французский романтизм 1830— 1840-х годов все
еще подчинен законам романтического двоемирия. Для него суще-
ствует идеальная сфера социальной справедливости, христиански окра-
шенного гуманизма и утопической гармонии. Ей противостоит в каче-
стве низкой действительности мир социального зла.
В прозе и драматургии Гюго («Собор Парижской богоматери»,
«Марион Делорм», «Эрнани», «Рюи Блаз», «Король забавляется»),
в романе Сю «Парижские тайны», в произведениях Жорж Санд по-
является уже герой — выходец из народа. Но, несмотря на свой интерес
14
к людям социальных низов, левый французский романтизм сохранял
всю напряженность индивидуализма, только в демократическом его
варианте. Выходец из народа — это чаще всего человек необыкно-
венных душевных качеств и необыкновенной судьбы. «Отверженные»
Гюго — запоздалый (1862), но самый монументальный памятник этого
романтизма. Герои «Отверженных» не просто бедные люди, «малень-
кие люди», но маленькие люди в гигантских масштабах. Особенно
центральный герой Жан Вальжан, некогда осужденный на каторгу за
то, что он, голодая, украл кусок хлеба.
За тридцать примерно лет до «Отверженных» Гюго написал по-
весть «Клод Гё»; герой ее не менее монументален, чем Жан Вальжан,
но гораздо более активен в своем протесте против гнетущей его силы.
Клод Гё не просто одна из безвестных жертв социальной несправедли-
вости, он потенциальный народный вождь. Как Жан Сбогар повеле-
вает разбойниками из своей шайки, Клод повелевает товарищами по
заключению, но повелевает как равный. При других обстоятельствах
он мог бы возглавить народное движение. В образе Клода Гё демо-
кратическое начало своеобразно сочетается с традицией романтиче-
ской избранной личности.
Социально окрашенный поздний французский романтизм сохра-
нил романтическое двоемирие, романтический интерес к личности, но
одновременно ему присущи черты, свидетельствовавшие о том, что из
недр романтического направления прорастал реализм. От реализма
романтизм отделяет прежде всего противостояние идеала действитель-
ности. Но он уже исследует эту действительность, он ищет безобраз-
ное и ужасное не в мире фантастики, но в повседневности, в страшной
реальности большого города. Отсюда возможность перехода от ро-
мантизма к реализму отдельных писателей — например, закономерная
эволюция Бальзака.
Гюго до самого конца упорно сохранял свое романтическое миро-
понимание, тем самым и свой романтический метод. В 1862 году напи-
саны «Отверженные», в 1874-м — «Девяносто третий год», роман о Ве-
ликой французской революции. Но Гюго семидесятых годов в своем
романтизме одинок. Как широкое литературное движение француз-
ский романтизм на рубеже 1850-х годов отступает, уступая место но-
вому пониманию действительности и личности.
Но еще значительно раньше некоторые корифеи французского ро-
мантизма начинают изживать его изнутри. Таков путь Альфреда
Мюссе. Мюссе — самый блестящий представитель того поколения
французских романтиков, которое формировалось под мощным воз-
действием Байрона и перенесло байронизм на французскую почву. Но
титанический протест героев Байрона, протест к тому же политически
окрашенный, у Мюссе приглушен, ему ближе байроновская романти-
ческая ирония.
75
Романтическая ирония, наряду с историзмом, с психологизмом,
с социальной проблематикой, оказалась одним из стимулов развития
реалистических тенденций позднего романтизма. Немецкие (иенские)
романтики, еще в конце XVIII века провозгласившие принцип ро-
мантической иронии, обосновывали ее философски. Фр. Шлегель
опирался на учение Фихте о противоречии между конечным и бесконеч-
ным и об абсолютной свободе субъективного духа. Обреченный на
тщетные порывы к бесконечному, субъективный дух вознаграж-
дает себя непрестанной игрой, свободным парением над вещест-
венным миром. Это философское ядро понятия романтической
иронии. Отсюда следует, что поэт бесконечно выше своего пред-
мета. Он свободно устанавливает и отменяет законы для дейст-
вительности, создаваемой им из предпосылок собственного со-
знания.
Байрон, равнодушный к тонкостям немецкого идеализма, воспри-
нял разрушительный, протестующий элемент романтической иронии.
Из учения Фихте о субъективном духе, который раздваивается и созер-
цает сам себя, отражаясь в себе самом, как в зеркале, были выведены
понятие рефлексии и понятие иронии. У Байрона оба понятия сли-
ваются, и оба из плана эстетико-философского переносятся в план пси-
хологический и политический (сатирическое начало поэзии Байрона).
Для Байрона ирония, так же как и рефлексия, — производное от круше-
ния революционных и гуманистических идей. Сильная личность, снача-
ла восторженная, переходит к демоническому протесту и, убедившись
в бесплодности индивидуального протеста, ищет спасения в скептициз-
ме. Самого Байрона эта диалектика развития героя привела от «Ман-
фреда» к «Дон Жуану». «Дон Жуан» и стал для Мюссе источником
вдохновения.
Ироническое сознание не отказывается от борьбы и протеста, оно
вовсе не отрицает высшие ценности, оно только признает их недости-
жимость и, утешая самое себя, подвергает абсолюты сомнению. Это
поза человека, который смеется, чтобы не плакать, но то и дело про-
говаривается, обнажая печальную сущность своего воззрения на
жизнь.
Рационализм резко отделял высокое от низкого, комическое от
трагического, накладывая на действительность категории ценности,
выведенные из непреложных законов разума. Романтическая ирония
передает право оценки субъективному сознанию, утратившему абсо-
лютную истину. Каждая вещь представляется ему многозначной; одна
и та же вещь предстает то смешной, то серьезной, то смешной и серь-
езной одновременно. Вещи движутся от торжественного к обыденно-
му, от трагического к смешному и обратно; они обладают переменной
ценностью, определяемой контекстом. В этом равноправии вещей —
социальный смысл иронического стиля, его реалистические потенции.
16
Ироническая игра ценностями двух миров подтачивала изнутри устои
романтического двоемирия.
Активный деятель бурного романтического движения начала
1830-х годов, Мюссе к середине десятилетия начинает свою борьбу
с романтизмом, от которого он хочет и не может оторваться. Позиция
Мюссе отчасти напоминает этим позицию его старшего современника
Гейне. У Гейне романтическая ирония нередко граничит с политиче-
ской сатирой. Но там, где ирония Гейне лирична, она подобна иронии
Мюссе. Они сближаются в образе поэта, который смеется, чтобы не
плакать, проговаривается о задушевном и тотчас же одергивает себя,
круто переходя от элегии к эпиграмме.
Оба они восстали против вскормившего их романтизма. В 1833
году печаталась антиромантическая книга Гейне «Романтическая шко-
ла»; в ней Гейне противопоставил немецкому романтизму героику
и прекрасную ясность французского классицизма XVII века. Мюссе
в 1838 году выступает с апологией драматургии Корнеля и Расина,
которую возродила на французской сцене трагическая' актриса
Рашель.	*
Еще раньше, в 1836— 1837 годах, Мюссе написал сатирические
«Письма Дюпюи и Котоне». В этом произведении осмеиваются попыт-
ки найти определение романтизма. После многих пародийных реше-
ний искомое определение найдено: романтизм — это «не что иное, как
неумеренное употребление прилагательных».
В этой связи раскрывается и смысл новеллы «История белого
дрозда». Белый дрозд — это «избранная» птица, отличающаяся.от всех
в птичьем мире и потому обреченная на одиночество и гонения. Гоне-
ния, впрочем, сменяются мировым признанием и успехом. «Героем
моего произведения был не кто иной, как я сам... Когда вышла в свет
моя книга, вся Европа пришла в волнение; она с жадностью на-
кинулась на сокровенные подробности о моей особе, которые я со-
благоволил сообщить... Я... представил читателю в полнейшем
реестре все бредни, приходившие мне в голову с двухмесячного воз-
раста; я даже вставил — в самом выигрышном месте — оду, кото-
рую сочинил, еще сидя в яйце. Впрочем, я, разумеется, не прене-
брег возможностью затронуть мимоходом великий вопрос, занима-
ющий ныне такое множество умов, — вопрос о будущем челове-
чества».
Прославленного белого дрозда посещают дрозд из Сенегала
и дрозд из Китая. « — Ах, сударь, — вскричали они... — вы воистину ве-
ликий дрозд! Как дивно воспели вы в своей бессмертной поэме глуби-
ну страданий непризнанного гения! Не будь мы натурами непонятыми
настолько, что дальше некуда, мы бы непременно стали непонятыми
по ее прочтении. Как сочувствуем мы вашим мукам, вашему возвы-
шенному презрению ко всему ебшоришишх!#
77
Это романтическая ирония, потому что это горечь самоосмеяния
высокого поэта; восстание против того, с чем он был, несмотря на все
отклонения, до конца кровно связан. И со всей безжалостностью
Мюссе зашифровал (очень прозрачно) печальную историю своих отно-
шений с Жорж Санд в эпизоде неудачного брака героя с белой дрозди-
цей. «Она производила свои творения на свет почти так же легко, как
я, причем выбирала всегда самые драматические сюжеты: убийства
и отцеубийства, похищения и — более того! — всякого рода финан-
совые плутни, не упуская при этом случая задеть мимоходом прави-
тельство и вставить проповедь эмансипации дроздиц». Человек ирони-
ческого жизнепонимания не щадит самого себя.
Так разными путями, через иронию — с одной стороны, с дру-
гой — через обращение к «низкой действительности» как к действи-
тельности трагической романтизм изживал себя, в то же время плодо-
творным ферментом входя в новое понимание мира, в складывающий-
ся реалистический метод.
Лидия Гинзбург

ПРОЛОГ
Некогда Франция владела в Северной Америке
огромными землями: они простирались от Лабрадора до
Флориды, от побережья Атлантического океана До озер,
затерянных в полярных широтах Канады.
Необозримые эти просторы рассечены четырьмя
многоводными реками, которые берут начало в горах:
река Святого Лаврентия, впадающая в одноименный за-
лив; Западная, несущая свои волны к неведомым морям;
река Бурбон, стремящаяся с юга на север, в Гудзонов за-
лив; Месшасебе \ проложившая себе путь с севера на юг,
к Мексиканскому заливу.
Последняя из помянутых рек, длиною более тысячи
лье, омывает край поистине восхитительный; жители Со-
единенных штатов называют его Новым Эдемом, но за
ним сохранилось присвоенное ему французами сладост-
ное имя Луизиана. Множество рек, притоков Месшасе-
бе — Миссури, Иллинойс, Арканзас, Огайо, Уобаш, Те-
несси,— удобряют его своим илом, оплодотворяют свои-
ми водами. В пору зимних дождей эти реки выходят из
берегов, меж тем как буйные ветры безжалостно валят
прибрежные леса. Вырванные с "корнем деревья погру-
жаются в воду, где их быстро скрепит друг с другом
тина, оплетут лианы, а укоренившиеся в них растения до-
вершат дело, сплотив в единое целое. Под напором пе-
нистых валов поплывут они в Месшасебе, и река завла-
деет ими, помчит к Мексиканскому заливу, будет
выбрасывать на песчаные отмели, умножая и умножая
свои рукава. Порою, в горных ущельях, река начинает
оглушительно грохотать, потом вздыбленные валы опа-
дают, окружая колоннады лесов и пирамиды индейских
гробниц; Месшасебе — это Нил девственных земель Аме-
рики. Но величавые картины природы там неизменно со-
1 Ее правильное название Миссиссипи или Месшассипи. (Здесь
и далее примеч. автора.)
20
седствуют с картинами, исполненными тихой прелести:
меж тем как стремнина увлекает в море трупы, дубов
и сосен, течение несет вдоль берегов плавучие островки
пистий и кувшинок, чьи желтые чашечки подобны ма-
леньким беседкам. Зеленые змеи, голубые цапли, ро-
зовые фламинго, недавно вылупившиеся крокодилы пу-
скаются в путь, словно пассажиры, на этих цветочных
судах, которые, распустив по ветру золотистые паруса,
доберутся вместе со всем своим дремлющим населением
до какой-нибудь укромной бухты.
Берега Месшасебе представляют собой зрелище по-
истине поразительное. На западном берегу, куда ни по-
глядишь, простирается саванна; волны зелени, удаляясь,
как бы неспешно восходят к лазурному небосводу и
в нем растворяются. По этим степным просторам, ко-
торым нет ни конца ни края, бродят на воле многоты-
сячные стада диких буйволов. Случается, отяжелевший
от старости бизон подплывет, рассекая волны, к какому-
нибудь острову на Месшасебе и ляжет в густую траву.
Его лоб увенчан загнутыми рогами, стариковская борода
облеплена тиной, он подобен речному богу, довольно
озирающему величие своих водных владений и плодо-
родных берегов.
Такую картину являет нам природа на западном бере-
гу, но противоположный берег ничуть не похож на него,
и каждый восхитительно оттеняет своеобразие другого.
То склонившись над бегучей волной, то собравшись
в купы на скалах и горах, то поодиночке разбредясь
в долинах, деревья самых разных форм и оттенков, исто-
чающие самые несхожие ароматы, соседствуют, теснятся,
вздымаются так высоко, что их верхи пропадают из
глаз. Дикий виноград, бигнонии, колоцинты сплетаются
у их подножия, ползут по стволам, свешиваются с ве-
твей, перекидываются с клена на тюльпановое дерево,
с него на штокрозу, образуя бессчетные гроты, своды,
портики. Нередко лианы, блуждая от дерева к дереву, пере-
бираются через речные протоки и повисают над ними,
словно цветочные мосты. Из глубины этих зарослей воз-
носятся недвижные конусы магнолий; усыпанные белы-
ми чашечками цветов, они господствуют над лесом,
и нет у них соперников, кроме пальм, что легко коле-
блют рядом с ними зеленые веера листьев.
Бесчисленные твари, волею Создателя населяющие
эти укромные пристанища, наполняют их очарованием
21
и жизнью. Там, в просветах между деревьев, можно по-
рою увидеть медведя, который, опьянев от виноградного
сока, пошатывается на суку вяза; в озерах купаются ка-
рибу; черные белки резвятся в гуще листвы; пересмешни-
ки и маленькие, величиной с воробья, виргинские голуби
пасутся на прогалинах, рдеющих земляникой; изум-
рудные попугаи с желтыми головками, зеленые, отли-
вающие пурпуром дятлы, прыгая по стволам кипарисов,
добираются до самых вершин; колибри искрятся на ку-
стах флоридского жасмина; змеи^птицеловы свистят,
прицепившись к веткам, и раскачиваются, как лианы.
Если в саванне, на другом берегу, все застыло в оце-
пенелом покое, здесь, напротив, царство движения и зву-
ков: клювы стучат по коре дубов; животные, шурша,
снуют взад и вперед, щиплют траву, размалывают зуба-
ми плодовые косточки; плеск воды, тихие вскрики, глу-
хое мычание, воркующие призывы полнят эти уеди-
ненные, девственные края нежной и дикой гармонией. Но
когда в них вторгается ветер, когда он начинает раскачи-
вать эти колеблющиеся тела и смешивать белые, лазо-
ревые, зеленые, розовые пятна, и сливать воедино все
цвета, все шорохи и шелесты — тогда из глуби лесов до-
носятся такие гулы, глазам открываются такие картины,
что напрасно я стал бы описывать их людям, кото-
рые никогда не бывали в первобытных обиталищах
природы.
После того как преподобный отец Маркет и не-
счастный Ласаль открыли Месшасебе, первые француз-
ские поселенцы, основав колонии Билокси и Новый Ор-
леан, заключили союз с натчезами, могущественным
индейским племенем, державшим в повиновении весь
край. Распри и корыстные вожделения залили впослед-
ствии кровью эти гостеприимные земли. Среди сынов
девственного края особым почетом и любовью пользо-
вался старый индеец Шактас Ц славный среди них пре-
клонными годами, мудростью и опытом в житейских де-
лах. Подобно всем людям, он обрел добродетель ценою
несчастья. Беды были уделом Шактаса не только в лесах
Нового Света, но настигли его и на берегах Франции.
В Марселе жестокая несправедливость обрекла Шактаса
на галеры, потом он был освобожден, представлен Лю-
довику XIV, беседовал со многими знаменитостями того
1 Сладкогласный.
22
века, присутствовал на празднествах в Версале, смотрел
трагедии Расина, слушал надгробные речи Боссюэ — ко-
роче говоря, дикарь лицезрел цивилизованное общество
в пору самого пышного его расцвета.
Несколько лет назад Шактас вернулся в отчизну и те-
перь наслаждался покоем. Но и за этот свой дар небеса
взяли с него немалый выкуп: старец ослеп. Юная девуш-
ка неотступно сопровождала его на берегах Месшасебе,
как Антигона — Эдипа на Кифероне, как Мальвина — Ос-
сиана на скалах Морвена.
Много несправедливостей претерпел Шактас от фран-
цузов, и все-таки он их любил. Он не уставал вспоминать
Фенелона, в чьем доме ему случилось гостить, и жаждал
хоть чем-нибудь услужить соотечественникам этого до-
бродетельного человека. Вскоре ему представился благо-
приятный случай. В 1725 году в Луизиане появился, го-
нимый страстями и несчастьями, некий француз по
имени Рене. Он поднялся по Месшасебе. до края, где оби-
тали натчезы, и попросил принять его воином племени.
Шактас долго расспрашивал Рене и, убедившись, что ре-
шение юноши неколебимо, усыновил его и женил на ин-
дианке Селуте. Вскоре после того, как был заключен их
брак, племя стало готовиться к охоте на бобров.
Шактас пользовался таким уважением, что совет сахе-
мов 1 поставил его, слепого старца, во главе отряда охот-
ников. И вот молитвы перемежаются постами, жрецы
толкуют сны, испрашивают дозволения у маниту, возла-
гают на алтари листья табака, жарят ломтики лосиных
языков и следят, станут ли они потрескивать на огне, вы-
ражая этим волю богов, потом все вкушают мясо свя-
щенной собаки и наконец трогаются в путь. Искусно
пользуясь противными течениями, индейцы в пирогах
поднимаются по Месшасебе и входят в устье Огайо. Уже
наступила осень. Перед восхищенными взорами юного
француза распахиваются величавые кентуккийские про-
сторы. Однажды лунной ночью, когда натчезы уснули
в пирогах и эти индейские суденышки под парусами из
звериных шкур скользили по волнам, подгоняемые лег-
ким ветром, Рене, оставшись наедине с Шактасом, по-
просил старца рассказать историю его жизни. Тот со-
глашается и, расположившись вместе с французом на
корме пироги, начинает повествование.
1 Совет старейшин.
23
РАССКАЗ
Охотники
Как, сын мой, не подивиться судьбе, скрестившей
ныне наши пути? Вот я гляжу на тебя и вижу цивилизо-
ванного человека, пожелавшего стать дикарем; вот ты
глядишь на меня и видишь дикаря, который волею Вер-
ховного Существа во имя каких-то неведомых целей
приобщился к цивилизации. Начала наших жизненных
дорог лежали в разных концах земли, но ты пришел ис-
кать покоя в моем родном краю, а я некогда вкусил
отдых на твоей родине: значит, мы с тобой на все
должны были бы глядеть по-разному. Кто из нас больше
выиграл, кто больше потерял от перемены природного
своего состояния? Это ведомо только духам, ибо самый
несведущий из них наделен большей мудростью, чем все
люди, вместе взятые.
Когда настанет луна цветов 1, исполнится семижды
десять снегов и еще три снега1 2 в придачу с тех пор, как
на берегах Месшасебе мать произвела меня на свет. Не-
задолго до того испанцы утвердились в Пенсакольской
бухте, но в Луизиане белых еще не было. Я видел всего
лишь семнадцать листопадов, когда мой отец, воин Ута-
лисси, взял меня с собой в поход против мускогульгов,
могучего племени из Флориды. Вместе с испанцами, на-
шими союзниками, мы дали им бой на берегу одного из
рукавов реки Мобиль. Но Арескуи 3 и маниту были нам
неблагоприятны. Враги взяли верх, отец мой пал сра-
женный, а я, защищая его, дважды был ранен. О, почему
я тогда не сошел в обитель душ!4 Я избегнул бы горе-
стей, ожидавших меня на земле. Но духи уготовили мне
другое: бежавшие с поля сражения захватили меня с со-
бой и доставили в Сент-Огюстен.
Там, в этом городе, только что выстроенном испан-
цами, меня чуть было не отправили в мексиканские руд-
ники, но старый кастилец по имени Лопес, тронутый
моей юностью и простодушием, дал мне приют в своем
доме, где он жил холостяком вдвоем со своей сестрой.
Оба они прониклись ко мне самой теплой приязнью,
усердно меня воспитывали, наняли учителей. Но прошло
1 Месяц май.
2 Один снег равняется году; семьдесят три года.
3 Бог войны.
4 Преисподняя.
24
тридцать лун, и я почувствовал неодолимое отвращение
к городской жизни. Я на глазах угасал, часами недвижно
сидел, глядя на верхи далеких лесов, или уходил на берег
и горестно следил за течением реки. В воображении
моем вставали деревья, склоненные над ее волнами,
и душа томилась по девственному безлюдью.
Однажды утром, чувствуя, что не в силах одолеть
этой жажды вернуться в мой пустынный край, я пришел
к Лопесу в уборе дикаря, держа в одной руке лук со стре-
лами, а в другой — европейскую одежду. Упав на колени
перед моим великодушным покровителем и обливаясь
слезами, я положил эту одежду к его ногам. Коря себя за
неблагодарность, понося последними словами, я вос-
кликнул: «Но что тут поделать, отец мой, ты видишь
сам, я умру, если не вернусь к прежней моей жизни среди
индейцев».
Лопес, пораженный таким решением, на все лады
стал меня отговаривать. Он твердил, что мой замысел
опасен, что я могу снова‘попасть в руки к мускогульгам.
Потом, увидев, что я готов к любым превратностям, он
крепко обнял меня и сказал сквозь слезы: «Иди, дитя
природы, и вновь обрети мужественную независимость,
.Лопес не станет тебе препятствовать. Когда бы не пре-
клонные годы, я вместе с тобой ушел бы в тот дев-
ственный край, с которым и у меня связаны сладостные
воспоминания, я сам возвратил бы тебя объятиям мате-
ри. В родных своих лесах вспоминай порою о старом ис-
панце, который оказал тебе гостеприимство, и, дабы на-
веки сохранить любовь к людям, не забывай, что первый
твой опыт был в пользу человеческого сердца». За-
тем Лопес вознес молитву христианскому богу (сам я
креститься отказался), и, горько плача, мы распрости-
лись.
Кара за неблагодарность не заставила себя ждать. По
неопытности заблудившись в лесу, я, как и предсказывал
Лопес, попал в плен к отрядам мускогульгов и семино-
лов. Увидев мою одежду и пернатый головной убор, они
сразу признали во мне натчеза. Меня связали, но некреп-
ко, снисходя к моей юности. Симаган, вождь отряда,
спросил, как меня зовут, и я ответил: «Мое имя Шактас,
я сын Уталисси, сына Миску, которые сняли сотню
с лишним скальпов с мускогульгских воинов-героев».
Тогда Симаган сказал: «Возрадуйся, Шактас, сын Ута-
лисси, сына Миску: мы сожжем тебя в самом большом
25
нашем селении». — «Да будет так!» — воскликнул я и затя-
нул песнь смерти.
Я был пленником и все-таки с первых дней не мог не
восхищаться своими врагами. Мускогульги и особенно
их союзники семинолы всегда веселы, благожелательны,
довольны жизнью. Поступь их легка, они прямодушны
и обходительны. Очень речисты, язык у них плавный
и гармоничный. Даже и дряхлые Сахе мы не утрачивают
бесхитростной жизнерадостности: так старые птицы на-
ших лесов сливают старинные свои напевы с новыми
песнями потомков.
В женщинах, сопровождавших отряд, моя юность бу-
дила нежное сострадание и ласковое любопытство. Они
расспрашивали меня о младенческих моих годах, о мате-
ри, даже о том, подвешивала ли она мою мшистую
колыбель к цветущей кленовой ветви и укачивал ли меня
ветерок подле гнезда с птенцами. Потом сыпались во-
просы о моих сердечных делах: им надо было знать, ви-
дел ли я во сне белую косулю и нашептывала ли мне
древесная листва в сокровенной долине, что пришла по-
ра любить. Я с равным чистосердечием отвечал и роди-
тельницам, и дочерям, и женам воинов, я им говорил:
«Вы сочетаете в себе все обольщения дня, и ночь любует-
ся вами, словно каплями росы. Мужчина рождается из
вашего лона, дабы пить молоко ваших сосцов и поцелуи
ваших уст; вам ведомы магические слова, исцеляющие
всякую горесть. Так говорила та, что даровала мне
жизнь и уже вовеки не увидит меня. И еще она говорила,
что девственница — это таинственный цветок, который
произрастает в заповедных местах».
Эти хвалебные речи нравились женщинам, они осыпа-
ли меня дарами, приносили кокосовое молоко, кленовый
сахар, сагамите *, медвежьи окорока, бобровые шкуры,
украшения из раковин, мшистые подстилки. Они пели
и смеялись со мной, а потом плакали при мысли, что ме-
ня сожгут на костре.
Однажды вечером я сидел вместе с приставленным ко
мне стражем у Костра войны на опушке леса, где муско-
гульги разбили стоянку. Внезапно я услышал шуршание
одежды, шелест травы, и у костра рядом со мной села
женщина в небрежно накинутом покрывале. По ее щекам
катились слезы, на груди поблескивал золотой крестик.
1 Маисовые лепешки.
26
В лице, правильном и прекрасном, было что-то неизъяс-
нимо чистое и вместе пылкое, мгновенно пленявшее душу.
При этом все в ней дышало прелестью, в глазах свети-
лась живая чувствительность, смешанная с глубокой пе.г
чалью, улыбку нельзя было назвать иначе, как небесной.
Я подумал, что она Дева последней любви — дева,
которую посылают пленному воину, дабы усладить его
предсмертные часы. Убежденный, что так оно и есть,
я обратился к ней, запинаясь от волнения, идущего, од-
нако, совсем из иного источника, нежели страх перед со-
жжением: «Дева, ты достойна первой любви и не созда-
на для последней. Чувства, населяющие сердце, которое
скоро перестанет биться, слишком непохожи на твои.
Возможно ли сочетать жизнь и смерть? Ты лишь заста-
вишь меня тщетно сожалеть о скоротечности моих дней.
Пусть другой будет счастливее, чем я, пусть долгим ока-
жется объятие, которое соединит дуб и лиану».
И вот что я услышал в ответ: «Но я вовсе не Дева
последней любви. Скажи, ты христианин?» Я ответил ей,
что не предал богов родного очага. «Как мне жаль, что
ты жалкий язычник! — воскликнула она. — Моя мать кре-
стила меня, мое имя Атала, я дочь Симагана с золотыми
браслетами, вождя этого отряда. Мы идем в Апалачико-
лу, там тебя сожгут». И с этими словами Атала встала
и ушла.
Тут Шактасу пришлось прервать рассказ. Воспомина-
ния толпой обступили его, из потухших глаз по морщи-
нистым щекам потекли слезы — так два источника, сосед-
ствующих в непроглядном подземном мраке, изливаются
в струях, что сочатся меж скалистых утесов.
— Видишь, сын мой, — заговорил он наконец, — как да-
лека от Шактаса мудрость, а ведь он слывет мудрецом.
Увы, дорогое чадо, даже и незрячие глаза все еще спо-
собны проливать слезы. Прошло несколько дней, и что
ни вечер дочь сахема приходила побеседовать со мной.
Сон уже не смежал мне веки, образ Атала стал так же
неразлучен со мной, как память о земле, где погребены
мои предки.
Приближалась пора, когда поденки вылетают из реч-
ной волны, и вот, на семнадцатые сутки похода, мы подо-
шли к саванне Алачуа. Вкруг нее уступами вздымаются
к небесам горы, поросшие лесом, где копаловые деревья
27
соседствуют с лимонами, магнолии с каменными дуба-
ми. Прозвучал клич вождя, возвещающий о привале,
и племя разбило стоянку у подножия холма. Мне отвели
место поодаль, на берегу одного из тех природных во-
доемов, которыми так богата Флорида. Сторожил меня,
привязанного к дереву, воин, изнывавший от скуки. Не
прошло и нескольких мгновений, как под бальзамически-
ми деревьями у водоема появилась Атала. «Охотник,—
молвила она воинственному мускогульгу,— если хочешь
пострелять косуль, иди, я постерегу пленника». Тот под-
скочил от радости, услышав такие слова от дочери вож-
дя, и устремился с пригорка в долину.
Как противоречиво человеческое сердце! Я, жаждав-
ший сказать сокровенные слова той, что была уже
мною любима, как свет солнца, я теперь, смущенный
и оробевший, предпочел бы, кажется, чтобы меня броси-
ли на съедение крокодилам, обитавшим в водоеме, неже-
ли остаться с нею наедине. Индианка была не менее
взволнована, чем ее пленник, мы оба молчали, духи люб-
ви замкнули нам уста. Наконец, овладев собою, Атала
заговорила: «Воин, ты связан только для виду, тебе ни-
чего не стоит бежать». Эти слова вернули мне мужество.
«Связан только для виду, о женщина?..» — произнес я, но
тут голос мой пресекся. Поколебавшись, Атала промол-
вила: «Беги!» Она отвязала веревку от дерева. Я схватил
эту веревку, вложил в руки иноплеменке и насильно сжал
ее нежные пальцы. «Держи, держи меня!» — вскричал я.
«Ты лишился ума,—в смятении проговорила Атала,—
тебя сожгут на костре, ты ведь это знаешь! На что же ты
надеешься? Вспомни, я дочь грозного сахема!» — «Было
время, — ответил я, и глаза мои увлажнились,— когда
и меня мать носила на спине в мешке из бобровой
шкуры. И у моего отца была красивая хижина, косули
в его владениях ходили на водопой к бессчетным источ-
никам; а сейчас дни мои влачатся вдали от родины. Ког-
да я расстанусь с жизнью, не найдется дружественной ру-
ки, чтобы травой прикрыть от мух мое тело. Тело зло-
счастного чужеземца ни в ком не рождает сострадания».
Мои слова растрогали Атала. Проливая слезы, она
склонилась над водоемом. «О, если бы твое сердце было
полно тем же чувством, что мое! — продолжал я. — Разве
нет свободы в этом пустынном краю? Нет укромных
убежищ в этих лесах? Много ли нужно для счастья ро-
жденным в индейских хижинах? О дева, еще более сла-
28
достная, чем первый сон новобрачного, р моя возлю-
бленная, решись и следуй за мной!» Такие слова:сказал
я ей. «Юный мой друг, ты перенял язык белых людей,
а индейскую девушку нетрудно обмануть»,— ответила
она, и в’ голосе ее звучала нежность. «Ты назвала меня
своим юным другом! — воскликнул я. — Подтверди же
бедному невольнику...» — «Что я должна подтвердить
бедному невольнику?» — молвила она, приблизив ко мне
лицо. «Подтверди поцелуем, что это правда!» — с жаром
вскричал я. Атала не отвергла моего моления. Как де-
теныш лани на скалистом склоне, бережно проникая язы-
ком в цветы розовых лиан, словно прилепляется к ним,
так я прилепился к губам моей возлюбленной.
Увы, сын мой, горе идет по пятам за радостью. Кто
бы поверил, что то самое мгновение, которое принесло
мне первый залог любви Атала, положит конец всем
моим надеждам? Как потрясен был Шактас, ныне убе-
ленный сединами, когда услышал от дочери сахема такие
слова: «Прекрасный пленник, я безрассудно уступила
твоему желанию, но куда завлечет нас эта страсть? Мы
с тобой навеки разделены моей верой. О моя мать, что
ты наделала!..» Атала внезапно умолкла, словно воспре-
щая какой-то роковой тайне слететь со своих губ. Мною
овладело отчаянье. «Ну что ж,—воскликнул я,—жесто-
костью отвечу на жестокость и откажусь от бегства! Ты
увидишь меня, окруженного языками пламени, услы-
шишь стенания моей плоти и возрадуешься». Атала сжа-
ла мои руки в своих. «О юноша*, несчастный язычник,
как мне больно за тебя! Неужели ты хочешь, чтобы серд-
це мое разорвалось от жалости? Почему, почему мне
нельзя бежать с тобой? Не в добрый час мать произвела
тебя на свет, Атала! Не лучше ли тебе броситься сейчас
в воду и стать пищей крокодилов!»
В эту самую минуту крокодилы, почуяв, что солнце
уже на закате, начали реветь в водоеме. «Уйдем отсю-
да», — шепнула Атала. Схватив за руку дочь Симагана,
я сбежал с нею к подножию холмов, которые, точно зе-
леные мысы, врезаются в море саванны. Пустынный
край был величав и безмолвен. Щелкал клювом аист
в гнезде, ржали кони на стоянке семинолов, мычали би-
зоны, лес оглашался однообразными криками перепелов,
посвистыванием попугайчиков.
Мы шли в нерушимом молчании. Я шагал рядом
с Атала, и она, по моему настоянию, придерживала меня
29
за веревку. Порою мы роняли слезы, порою пытались
улыбаться. Взор, то поднятый к небу, то потупленный
ниц; слух, внемлющий пению птах; жест, указующий на
заходящее солнце; нежное пожатие руки; дыхание, то
прерывистое, то спокойное; шепотом произнесенные
имена Шактаса и Атала... О первая прогулка любящих,
как, должно быть, глубоко ты врезалась в память, если
после стольких горестных лет все еще волнуешь сердце
старого Шактаса!
Как все же непостижимы люди, одержимые страстя-
ми! Совсем недавно я ушел от великодушного Лопеса,
бросил вызов любым опасностям, только бы стать сво-
бодным, и вот в единый миг взор женщины переменил
все мои склонности, намерения, помыслы! Я забыл от-
чий край, мать, родной очаг, грозящую мне жестокую
смерть, на свете существовала для меня одна лишь Ата-
ла. Не в силах возвыситься до мужественного здравомы-
слия, я вдруг как будто впал в младенчество и, неспо-
собный предотвратить надвигающиеся беды, вновь,
можно сказать, нуждался в том, чтобы меня баюкали
и кормили.
И, разумеется, когда после блужданий по саванне мы
вернулись и Атала, упав на колени, опять попросила
меня отказаться от нее, я не внял этой мольбе. Я за-
явил, что немедля пойду на стоянку, если она отка-
жется привязать меня к дереву. Атала смирилась, но
продолжала уповать, что в следующий раз уговорит
меня.
Этот день решил мою судьбу. Назавтра индейцы сде-
лали привал в долине близ Кусковиллы, самого большо-
го селения семинолов. Войдя в союз с дружественными
им мускогульгами, они назвали его Союзом ручьев.
Дочь страны пальм пришла ко мне глухой ночью. Она
увела меня в глубь леса и снова начала убеждать спа-
стись бегством. Я молча схватил ее за руку и увлек за
собой эту истомленную жаждой лань. Ночь была восхи-
тительная. Дух воздуха отряхивал смолистый бальзам
с лазоревых своих волос; крокодилы, лежавшие на бере-
гах под тамариндами, источали слабый запах амбры.
Посреди чистейшей сини сверкала луна, и неясные верхи
сосен купались в ее жемчужном сиянии. Все замерло,
и только из лесной чащи доносились тихие гармоничные
звуки, словно над всей ширью пустынного края вздыхала
душа одиночества.
зо
Сквозь деревья мы увидели юношу с факелом в ру-
ках; мнилось, дух весны обходит леса и возрождает
к жизни природу. То был влюбленный, спешивший к хи-
жине избранницы, дабы узнать свой жребий.
Если дева задует факел, значит, она согласна дать
обет любви; если, не задув, опустит на лицо покрывало,
значит, она отвергает юношу.
Неслышно скользя во тьме, воин напевал вполголоса:
«Я опережу вступление денницы на горные вершины,
ибо ищу среди лесных дубов одинокую мою голубку.
Я надел ей на шею ожерелье из фарфоровок 1 — три
красных в знак любви, три фиолетовых в знак тревожно-
го ожидания, три голубых в знак надежды.
У Милы глаза как у горностая, волосы пушисты, как
рисовые колосья, уста — розовая раковина, где сверкают
два ряда жемчужин, груди — белоснежные ягнята-двой-
няшки.
Пусть Мила задует этот факел! Пусть дыханием
своим изольет на него сладостную тень! Я оплодотворю
ей лоно, будущий оплот отчизны припадет к ее брызжу-
щему молоком сосцу, а я у колыбели сына закурю Труб-
ку мира.
Дайте же мне опередить денницу на горных верши-
нах, дайте отыскать среди лесных дубов одинокую мою
голубку».
Так много вложил юноша в свою песню, что сердце
мое затрепетало и Атала переменилась в лице. Наши со-
единенные руки задрожали. Но тут глазам нашим пред-
стала картина не менее для нас опасная.
Мы прошли мимо могилы ребенка, погребенного на
границе владений обоих племен, у самой тропы, ведущей
к водоему: считается, что душа невинного младенца из-
берет обителью грудь какой-нибудь молодой женщины,
идущей по воду, и снова вернется в земную отчизну. Вот
и в ту ночь там собрались юные жены, жаждущие утех
материнства. Они надеялись, что в их приоткрытые губы
скользнет детская душа, порхающая, мнилось им, среди
цветов. Пришла туда и осиротелая мать и возложила на
могилку сына маисовые колосья и белые лилии. Опры-
скав землю молоком из своей груди, она села на увла-
жненную траву и нежно заговорила с отлетевшим от нее
ребенком :
1 Род раковин.
31
«Зачем мне оплакивать тебя, мой новорожденный, ко-
му земля стала колыбелью? Когда птенец оперяется, ему
приходится искать себе пропитание, и как часто находит
он в пустынном краю одни лишь горькие зерна! А тебе
не придется проливать слезы, тебя не отравит тлетвор-
ное дыхание людей. Когда, не раскрывшись, увядает бу-
тон, он уносит с собой весь свой нерастраченный аро-
мат; так вот и ты, мой сын, унес всю незапятнанную
свою невинность. Счастливы умершие в колыбели: они
познали только материнские поцелуи, только материн-
ские улыбки».
Мы и без того были во власти наших сердец, а эти
воплощения любви и материнства, словно преследующие
нас среди зачарованного уединения, довершили дело.
Я на руках унес Атала в лесную чащобу, я нашептывал
ей слова, которые нынче тщетно пытались бы произне-
сти мои губы. Знай, милый сын мой, что южный ветер
хладеет, пролетая над снежными горами. Любовные вос-
поминания в старческом сердце подобны отражению пы-
лающих дневных лучей в бесстрастном круге луны, когда
солнце уже закатилось и тишина плывет над хижинами
индейцев.
Что могло бы спасти Атала, помешать ей сдаться
природе? Только чудо — и чудо свершилось. Дочь Сима-
гана воззвала к богу христиан; она пала на колени и на-
чала горячо молиться, обращаясь к своей матери и к ца-
рице небесной, покровительнице девственниц. В этот
миг, Рене, я преисполнился глубокого почтения к этой
вере, которая в глуши лесов, среди тяжких житейских ли-
шений, оделяет обездоленных бессчетными дарами и,
преградив путь потоку страстей, собственной своей си-
лой побеждает их, хотя у них в пособниках и потаен-
ность лесных убежищ, и безлюдье, и надежность тени-
стого полумрака. Какой дивной казалась она мне тогда,
эта простая индианка, невежественная Атала, которая на
коленях перед старой поверженной сосной, словно перед
алтарем, давала богу обеты, дабы он снизошел к люби-
мому ею язычнику! Глаза ее, поднятые к ночному свети-
лу, щеки, на которых сверкали слезы благочестия и люб-
ви, были прекрасны неземной красотой. Порою мне
казалось, что она вот-вот улетит на небо, порою чудился
в древесных кронах шепот спустившихся на лунных лу-
чах духов, которых бог христиан посылает к отшельни-
кам, обитающим в расселинах скал, когда он хочет при-
32
звать их к себе. Мне пришла в голову страшная мысль,
что Атала скоро покинет землю, и я глубоко опечалился.
Она меж тем так плакала, так непритворно страдала,
что я, может быть, согласился бы бежать, но в этот миг
лес огласился кликами, всегда предвещавшими смерть.
Четыре вооруженных индейца схватили меня: наше ис-
чезновение было обнаружено, и вождь послал за нами
погоню.
Величавая, точно королева, Атала не удостоила во-
инов ни единым словом. Бросив на них надменный
взгляд, она отправилась к Симагану.
Но просьбы ее были тщетны. Стражу мою удвоили,
меня накрепко связали, возлюбленную разлучили со
мной. Протекло пять ночей, и вот показалась Апалачи-
кола, раскинувшаяся на берегу Чаттахучи. Меня увенчи-
вают цветами, раскрашивают лицо лазурью и кино-
варью^ в нос и в уши вдевают жемчуг, в руки
вкладывают чичикуе
Разубранный для жертвоприношения, под немолчные
крики толпы я вступаю в Апалачиколу. Еще немного — и
жизнь моя пришла бы к концу, но тут раздались удары
по раковине: это означало,что мико, вождь племени, со-
зывает совет.
Тебе ведомо, сын мой, каким мучениям подвергают
дикари плененных врагов. Движимые не знающим уста-
ли милосердием, рискуя жизнью, христианские миссионе-
ры добились того, что некоторые племена заменили ужа-
сы сожжения сносным рабством. Мускогульги пока что
не переняли этого обычая, но немало голосов уже разда-
валось в его пользу. Для решения столь важного дела мико
и призывал сахемов. Меня тоже привели на сборище.
Неподалеку от Апалачиколы на одиноком пригорке
высилось красивое строение, в котором собирался совет
старейшин. Три круга стройных колонн заменяли ему
стены. По мере приближения к центру эти полиро-
ванные, покрытые резьбой кипарисовые колонны, умень-
шаясь в числе, становились все выше и толще; середину
отмечал один-единственный столп. Полосы коры, укре-
пленные на нем, были перекинуты через верха всех ко-
лонн, прозрачным веером накрывая строение.
И вот совет собирается. На скамьях — вернее, ступе-
нях, расположенных тройным полукругом, — восседают
1	Музыкальный инструмент семинолов.
2	Французская	ь
романтическая повесть
лицом к входу пятьдесят старцев в плащах из бобровых
шкур. Посредине вождь племени, в руке у него Трубка
мира, наполовину выкрашенная в цвета войны. Справа
от старцев пятьдесят почтенных матерей семейств
в одеждах из лебяжьих перьев, слева военачальники, все
они держат томагавки 1, головы их увенчаны перьями,
грудь и руки выкрашены кровью.
У подножия столпа пылает костер совета. Окру-
женный восьмью прислужниками, главный жрец в длин-
ном одеянии, с чучелом совы на голове, льет копал
в огонь и приносит жертву богу солнца. Эти три ряда
старцев, матерей семейств, воинов, эти жрецы, эти волны
благовоний, это жертвоприношение придает совету осо-
бую торжественность.
Крепко связанный, я стоял перед собранием. Когда
жертва была принесена, мико простыми словами расска-
зал о том деле, которое должен решить совет. В знак то-
го, что его речь окончена, он бросил наземь голубое
ожерелье.
И тогда поднимается сахем из племени Орла, и вот
что он говорит:
«Отец мой мико, сахемы, матери семейств, воины
племен Орла, Бобра, Черепахи и Змеи, будем во всем
следовать обычаям предков, сожжем пленника, не позво-
лим изнежиться нашему мужеству. Вам предлагают пере-
нять обычай белых, но он для нас вредоносен. Кто со-
гласен со мною, пусть бросит красное ожерелье.
Я сказал».
И он бросает красное ожерелье.
Тогда встает мать семейства и говорит:
«Отец мой Орел, ты хитроумен, как лис, ты осторож-
но медлителен, как черепаха. Я хочу неустанно обно-
влять с тобою цепь дружбы, и мы вместе посадим Дере-
во мира. Но не будем следовать тем обычаям предков,
которые для нас пагубны. Пусть рабы обрабатывают на-
ши поля, пусть не раздаются больше вопли пленников,
от которых скисает молоко в груди кормящих матерей.
Я сказала».
Как в бурю разбиваются о берег морские валы, как
осенний ветер кружит иссохшие листья, как в нежданное
половодье сгибаются и вновь распрямляются тростники
Месшасебе, как в лесной чащобе трубят, сбившись
1 Топоры.
34
в многоголовое стадо, олени, так бурлило и рокотало
сборище племен. Сахемы, воины, матери семейств гово-
рили то порознь, то все разом. Желания не совпадали,
мнения сталкивались, совет готов был распасться, но под
конец приверженность древнему обычаю взяла верх,
я был обречен костру.
Случилось так, что исполнение приговора пришлось
отсрочить: совет совпал с Празднеством мертвых, или,
иначе, Пиршеством душ. Считается, что в дни, посвя-
щенные этим торжествам, нельзя убивать пленных. Меня
неусыпно сторожили; дочь Симагана сахемы, очевидно,
куда-то отправили, потому что ко мне она больше не
приходила.
Меж тем на Пиршество душ собрались племена со
всей округи — иным для этого пришлось проделать не
менее трехсот лье. В уединенном месте построили очень
длинную хижину. Когда пришел назначенный день, каж-
дая семья выкопала из могил останки праотцев и, по
старшинству и родству, развесила скелеты на стенах Об-
щей обители предков. В это время разразилась буря и,
пока старейшины племен заключали союзы мира
и дружбы и клялись костями праотцев в верности, снару-
жи ревели ветры, леса, водопады.
Потом начались погребальные игры — бега, мяч, баб-
ки. Две девственницы стараются вырвать друг у друга
тополевую ветку. Их руки, высоко воздевающие ветвь,
порхают, пытаясь перетянуть ее на свою сторону, груди
прижаты к грудям, стройные босые ноги переплетены,
губы касаются губ, дыхание слито воедино. Они клонят-
ся из стороны в сторону, перепутывая волосы, погляды-
вают на своих матерей и краснеют 1, зрители рукопле-
щут им. Жрец призывает духа вод Мишабу. Он
повествует о битвах Великого Зайца с духом зла Маши-
маниту. Он говорит о первом человеке и об Атаенсик,
первой женщине, сброшенных с неба, ибо они утратили
невинность неведения; о том, как зеАмля обагрилась брат-
ней кровью, как нечестивый Жускека убил праведного
Тахуистсарона; о потопе, залившем зегилю по приказу
Верховного Существа, и о Массу — единственном, кто
спасся, не считая ворона, посланного им разведать, нет
ли где твердой земли; он говорит о прекрасной Эндаэ,
которую песни ее мужа вернули из края душ на землю.
1 Краска смущения очень заметна у юных дикарок.
2*
35
После игр и песнопений начинаются приготовления
к вечному преданию земле праха предков.
На берегу реки Чаттахучи росла фиговая пальма, по-
читаемая в народе священной. Девы имели обыкновение
стирать там свою одежду из древесной коры, а затем
развешивать на суках этой вековой пальмы, подставляя
дыханию ветров пустыни. В этом месте вырыли огром-
ную могилу. И вот, затянув песнь смерти, шествуют все
собравшиеся из Обители предков, и каждое семейство не-
сет священные останки. Они подходят к могиле, и опу-
скают туда кости, и раскладывают рядами, перемежая
шкурами бобров и медведей, и холм все растет, и нако-
нец его увенчивают Древом плача и отдохновения.
Преисполнимся жалости к человеческой природе, сын
мой! Те самые индейцы, чьи обряды так трогательны, те
самые женщины, которые так нежно заботились обо мне,
теперь громогласно требуют моего сожжения, и целые
племена откладывают возвращение домой, только чтобы
полюбоваться на чудовищные мучения юнца!
В долине к северу от Апалачиколы темнела роща из
кипарисов и сосен — ее называли Рощей крови. Дорога
к ней шла через развалины какого-то неведомого соору-
жения, возведенного народом, ныне исчезнувшим. Посре-
ди рощи была расчищена площадка — там-то и приноси-
ли в жертву воинов, захваченных в плен. Под клики
торжества меня приводят туда. Приготовления к моей
смерти в разгаре: уже вкопан столб Арескуи; падают
под ударами топора сосны, вязы, кипарисы; начинают
складывать костер; зрители устраивают полукруги сиде-
ний из древесных стволов и ветвей. Каждый старается
перещеголять другого, изобретая пытку для меня: этот
предлагает снять скальп, тот — выжечь глаза каленым
железом. Я затягиваю песнь смерти:
«Меня не страшат пытки, о мускогульги! Я исполнен
мужества, я бросаю вам вызов, я презираю вас больше,
чем женщин! Мой отец Уталисси, сын Миску, пил из че-
репов ваших самых прославленных воителей, и вам не
вырвать из моей груди ни единого стона!»
Воин, уязвленный моей песней, пронзил мне руку
стрелой, и я сказал ему: «Спасибо, брат».
Как ни спешили палачи, им не удалось закончить
приготовления к казни до захода солнца. Обратились
к жрецу, и он воспретил тревожить духов тьмы; еще раз
моя смерть была отсрочена, ее отложили до утра. Цо ин-
56
дейцам так не терпелось насладиться зрелищем сожже-
ния, они так боялись пропустить первый луч зари, что не
ушли из Рощи крови, разожгли костры, принялись пиро-
вать и плясать.
Меня меж тем уложили на спину, опутали веревками
шею, руки, ноги и привязали к кольям, вбитым в землю.
На веревки легли воины, чтобы чувствовать малейшее
мое движение. А ночная мгла все сгущается, постепенно
стихают песни и пляски, в последних красноватых отбле-
сках костров еще мелькают одинокие тени индейцев, но
вот все засыпают; чем тише человеческие голоса, тем
внятнее голоса пустынного края, и беспорядочный гул
людского скопища сменяется жалобами ветра в листве.
Наступила та глухая пора ночи, когда молодые индиан-
ки, недавно ставшие матерями, вздрогнув, просыпаются,
ибо сквозь сон они слышат плач своих первенцев, тре-
бующих сладостной пищи. Я глядел в небо, где среди
облаков блуждал тонкий серп луны, и размышлял
о своей судьбе. Атала казалась мне чудовищем неблаго-
дарности. Покинуть меня, когда я вот-вот взойду на ко-
стер, меня, который пламя костра предпочел разлуке
с нею! И все-таки я по-прежнему ее любил и с радостью
готов был умереть за нее.
Даже в самом полном блаженстве всегда скрыто жа-
ло тревоги, которое побуждает нас не упускать ни едино-
го быстролетного мига счастья; тяжелая скорбь, напро-
тив, бременем своим усыпляет: глаза, утОлМленные
слезами, невольно смыкаются, а это означает, что и в не-
счастье мы не оставлены милостью провидения. Я не-
вольно погрузился в тот глубокий сон, который порою
нисходит на обездоленных. Мне снилось, что с меня сняли
путы, и я испытывал облегчение, знакомое тому, кого
милосердная рука освободила от долгого гнета оков.
Ощущение было столь явственное, что я открыл гла-
за. В луче луны, пробившейся сквозь облака, я различил
склоненную надо мной высокую белую фигуру; она без-
молвно развязывала веревки на мне. Я вскрикнул бы,
когда бы такая знакомая рука не зажала мне рот! Оста-
валась всего одна веревка, но к ней, казалось, нельзя
прикоснуться, не разбудив воина, налегшего на нее всем
телом. Атала все же начинает развязывать веревку, воин,
не совсем еще проснувшись, приподнимается. Атала за-
стывает на месте и в упор смотрит на него. Индеец ре-
шает, что перед ним дух развалин, он снова ложится и,
37
зажмурившись, взывает к маниту. Веревка развязана,
я встаю и иду за своей освободительницей, которая, сжи-
мая один конец лука, протягивает мне другой. Но сколь-
ко опасностей нас подстерегает! То мы чуть не насту-
паем на уснувших дикарей, то нас окликает дозорный,
и Атала отвечает ему, изменив голос. Плачут дети, лают
собаки. Едва мы выходим из опасных пределов, как лес
оглашается воплями. Индейцы просыпаются, мелькает
множество огней, мечутся воины с факелами в руках; мы
бежим все быстрее. Когда над Апалачами занялась заря,
мы были уже далеко. Какое счастье переполнило меня,
когда я вновь оказался наедине с нею, с Атала, моей спа-
сительницей, с нею, навеки мне предавшейся! Сперва
я не мог найти слов, а потом, упав на колени перед до-
черью Симагана, произнес: «Люди вообще мало что зна-
чат, а когда к ним нисходят духи, они превращаются
в ничто. Ты дух, ты снизошла ко мне, и я не смею гово-
рить с тобой». Улыбнувшись, Атала протянула мне руку.
«Что мне остается, как не следовать за тобой, раз ты от-
казался бежать без меня? Нынче вечером я подкупила
жреца подарками, напоила твоих мучителей огненной во-
дой 1, рискнула жизнью ради тебя, потому что ты готов
был отдать свою ради меня,—сказала она.—Но, юный
язычник, жертва будет обоюдной», — добавила Атала та-
ким тоном, что мне стало не по себе.
Она передала мне оружие, которое предусмотритель-
но захватила с собой, затем занялась моей раной. При-
кладывая к ней листья папайи, она орошала ее слезами.
«Твои слезы — целительный бальзам»,—сказал я. «Как
бы он не оказался отравленным»,— ответила Атала. Ра-
зорвав один из покровов, ниспадавших ей на грудь, она
наложила мне повязку, скрепив ее прядью своих волос.
Хмель долго не проходит у дикарей, для них он по-
добен недугу; видимо, из-за него они не сразу бросились
в погоню за нами. Если через несколько дней индейцы
и начали преследование, то, конечно, были уверены, что
беглецы держат путь на запад, в сторону Месшасебе,
а мы меж тем шли, ведомые недвижной звездой1 2, све-
ряясь со стволами деревьев, лишь с одной стороны по-
росшими мхом.
Очень быстро мы обнаружили, что мое освобождение
не принесло нам покоя. Девственный край простирал те-
1 Водкой.
2 Полярной звездой.
38
перь перед нами свою необозримую пустынность. Что
ожидает нас, непривычных к жизни в лесу, сбившихся
с торных троп, бредущих неведомо куда? Часто, по-
глядывая на Атала, я вспоминал прочитанную мною по
настоянию Лопеса древнюю повесть про Агарь, которая
пришла в пустыню Вирсавию в те незапамятные време-
на, когда людям дано было жить в три раза дольше, чем
дубам.
Я был раздет почти донага, и Атала смастерила мне
плащ из ясеневого лыка, расшила иглами дикобраза
мокасины 1 из кожи мускусной крысы. Я тоже придумы-
вал для нее украшения: то сплетал венки из голубых
мальв, которые росли по пути на заброшенных индей-
ских кладбищах, то низал бусы из алых зерен рододен-
дрона. Надев их на нее, я с улыбкой любовался чудесной
красотой Атала.
Если дорогу нам преграждала река, мы сооружали
плот или перебирались на другой берег вплавь. Атала
клала мне руку на плечо, и мы рассекали пустынные во-
ды, словно пара перелетных лебедей.
В палящий полуденный зной мы забирались под
мшистый полог, обычно свисающий с кедров. Почти все
деревья во Флориде, особенно кедры и каменные дубы,
поросли белым мхом — он как настоящий покров свисает
с ветвей до самой земли. Когда лунной ночью вам пред-
стает среди саванны одинокий каменный дуб в таком
облачении, то невольно мнится, что видишь призрак, за
которым тянется длинное одеяние. Но и при свете
дня эти мхи не менее живописны, ибо, усыпанные роями
пестрых бабочек и мошек, стайками колибри, зеленых
попугайчиков, лазоревых соек, они подобны белым шер-
стяным коврам, которые ткач-европеец разукрасил ярки-
ми изображениями птиц и насекомых.
В таких приветных убежищах, приготовленных самим
Верховным Существом, мы находили тень и отдых. Ког-
да ветер, спустившись с небес, сотрясает огромный кедр;
когда воздушный шатер на его ветвях раскачивается со
всем своим пернатым населением над задремавшими
путниками; когда отовсюду, из всех углов и закоулков
зыбкого здания, слышатся вздохи, — тогда перед подоб-
ным монументом девственного края меркнет любое
чудо Старого Света.
1 Обувь индейцев.
39
Каждый вечер мы разжигали большой костер
и устраивали себе подобие хижины — вбивали в землю
четыре кола и покрывали их древесной корой. Если мне
случалось подстрелить дикую индейку, голубя или лесно-
го фазана, мы подвешивали наш охотничий трофей на
шесте перед пылающим дубом и предоставляли ветру
поворачивать дичь. Мы ели лишайник, который назы-
вается горной требухой, сладкую березовую кору, весен-
ние яблоки, похожие по вкусу на персики и малину вме-
сте. Черный орех, клен, сумах поставляли вино к нашему
столу. Иной раз я находил в тростниках растение, в чьем
удлиненном, как рожок, цветке скапливался порою
целый стакан чистейшей росы. И мы благословляли про-
видение, которое среди стоячих болот помещает на сла-
бом цветочном стебле этот прозрачный источник, подоб-
но тому как оно вселяет надежду в источенное скорбями
сердце, как порождает добродетель из лона житейской
тщеты.
Увы, я скоро обнаружил, что Атала только прикиды-
валась безмятежной. С каждым днем она становилась
все печальнее. Вздрагивала без всякой причины и стреми-
тельно оборачивалась. Или вдруг я ловил на себе ее
страстный взор, затем с неизъяснимым унынием обра-
щавшийся к небесам. Больше всего меня пугало чго-то
тайное, невысказанное, глядевшее из глубины ее глаз.
Она и ободряла меня, и отталкивала, подавала надежду
и вновь отнимала в тот самый миг, когда мне начинало
казаться, что я занимаю все больше места в ее сердце,
и время шло, не принося никаких перемен. Сколько раз
она говорила: «Мой юный возлюбленный, я люблю те-
бя, как лесную тень в знойный полдень! Ты прекрасен,
как этот пустынный край в цвету, овеваемый легкими ве-
терками. Когда я склоняюсь над тобой, меня охватывает
трепет, когда дотрагиваюсь до твоей руки, я обмираю.
Вчера ты отдыхал у меня на груди, и прядь твоих волос,
взметенная ветром, так нежно коснулась моего лица,
точно крыло незримого духа. Я видела косуль на горах
Окконы, внимала людям, умудренным годами, но мерк-
нет прелесть косуль, пресной кажется мудрость старцев
в сравнении с твоими речами. И все-таки, горестный
Шактас, я никогда не стану твоей женой!»
Каким непостижимым существом казалась мне Атала
с ее непрерывными колебаниями между любовью и ве-
рой, самозабвенной нежностью и целомудренной чисто-
40
той, непреклонной гордостью и глубокой чувствитель-
ностью, возвышенностью души во всем значительном
и щепетильностью в мелочах! Если она завладевала
сердцем мужчины, то безраздельно: ее, пылкую и само-
властную, можно было или беззаветно любить, или
ненавидеть.
Две недели мы торопливо шли все вперед и вперед,
пока не добрались до отрогов Аллеганских гор и одного
из протоков реки Теннесси, которая впадает в Огайо. Под
руководством Атала я из древесной коры смастерил ка-
ноэ, прошил тонкими сосновыми корнями, склеил ка-
медью. И вот мы поплыли по течению.
Обогнув небольшой мыс, мы увидели на левом берегу
индейское селение Стикоэ, его пирамидальные гробницы
и развалины жилищ; потом справа появилась долина
Кеоу; ее замыкала гора Джор с примостившейся на скло-
не деревней, носящей то же название. Дальше реку сжали
утесистые берега. Вдали солнце клонилось к закату. Ни-
кто не нарушал торжественной пустынности этих мест; за
весь день мы увидели лишь одного охотника-индейца --
опершись па лук, он застыл на вершине скалы, как ста-
туя, воздвигнутая духу-покровителю девственных земель.
В согласии с безмолвной природой безмолвствовали
и мы. Внезапно все окрест огласилось пением изгнан-
ницы; прочувствованно и печально пела она о покинутой
родине:
«Блажен, кто никогда не созерцал дыма праздничных
костров на чужбине, кто сидел на пиршествах лишь сре-
ди своих соплеменников.
Если бы голубая сойка с берегов Месшасебе спросила
у вьюрка из Флориды: «На что ты так жалостно се-
туешь? Разве нет у тебя здесь кристальной воды, и про-
хладной тени, и пищи, изобильной, как в лесах твоей
родины?» — «Да,—ответил бы залетный вьюрок,—но
гнездо мое было в жасминовом кусте; кто вернет его
мне? И разве это солнце сравнится с солнцем моей са-
ванны?»
Блажен, кто никогда не созерцал дыма праздничных
костров на чужбине, кто сидел на пиршествах лишь сре-
ди своих соплеменников.
Странник устал после долгого пути, в печали он са-
дится отдохнуть. Вкруг него кровли людских жилищ, но
ему негде преклонить голову. Странник стучится в дверь
хижины, он оставляет за порогом свой лук, он просит
41
приюта. Хозяин делает знак рукой, странник забирает
лук и возвращается в пустыню.
Блажен, кто никогда не созерцал дыма праздничных
костров на чужбине, кто сидел на пиршествах лишь сре-
ди своих соплеменников.
Чудесные истории, рассказанные у семейного очага,
сердечные излияния, согретые нежностью, привязанности
всей жизни, без которых ее и не представишь, вы до
краев наполняли дни и ночи тех, кто никогда не покидал
родной стороны. Они покоятся в отчей земле, с ними не-
разлучны лучи заходящего солнца, слезы друзей, бла-
гостыня веры!
Блажен, кто никогда не созерцал дыма праздничных
костров на чужбине, кто сидел на пиршествах лишь сре-
ди своих соплеменников!»
Так пела Атала. Стояла полная тишина, только вол-
ны еле слышно плескались, расступаясь перед нашим
каноэ. Порою слабое эхо вторило ее жалобам, ему от-
кликалось другое, третье, с каждым разом все более сла-
бое; мнилось, души любовников, некогда столь же не-
счастных, как мы, привлеченные трогательным напевОлМ,
услаждались, подхватывая слова и шепотом передавая их
от горы к горе.
Меж тем безлюдье, и всегдашняя близость того, кого
любишь, и даже невзгоды с каждым днем все больше раз-
жигали нашу любовь. Атала уже почти не сопротивля-
лась мне, страсть, одолевая плоть, брала верх над добро-
детелью. То и дело взывая к своей матери, она словно
пыталась умиротворить ее разгневанную тень. Случа-
лось, Атала спрашивала меня, не слышу ли я горестного
голоса, не вижу ли языков пламени, вырывающихся из-
под земли? А я, хотя изнемогал от усталости, по-прежпе-
му страстно ее желал и, думая о том, что, быть может,
сгину в этих бескрайних лесах, сто раз на дню готов был
сжать в объятиях свою избранницу, сто раз на дню пред-
лагал ей построить хижину на берегу реки и там, вдали
от всего мира, поселиться вдвоем. Но она не сдавалась.
«Неужели ты забыл, — говорила она,—что жизнь воина
принадлежит его отчизне? Много ли значит женщина
в сравнении с долгом, который ты обязан исполнить?
Будь стойким, сын Уталисси, не ропщи на судьбу. Серд-
це мужчины подобно речной губке: в безветрие она
впитывает прозрачную струю, а когда небо насылает не-
погоду, она разбухает от тинистой влаги. Но смеет ли
42
губка говорить: «А я-то была уверена, что грозы меня
минуют, что я не изведаю палящего зноя?»
О Рене, если тебя страшат сердечные треволнения, бе-
ги одиночества: сильные страсти крепнут в уединении,
остаться с ними с глазу на глаз значит сделаться их ра-
бом. Нам, измученным заботами и страхом; живущим
под вечной угрозой, что нас возьмут в плен враги, или
поглотит водная пучина, или ужалит ядовитая змея, или
растерзает дикий зверь; с трудом находящим себе пропи-
тание и не ведающим, куда направить путь, — нам каза-
лось, что чаша бед уже полна, но тут случилось нечто,
и впрямь ее переполнившее.
Солнце уже двадцать семь раз всходило на небо, с тех
пор как мы бежали из индейского поселения; наступила
огненная луна1, и все предвещало грозу. В час, когда
индианки вешают мотыгу на ветвь можжевельника, а по-
пугайчики прячутся в дупла кипарисов, небо начало заво- ‘
лакиваться тучами. Голоса девственного края умолкли,
пустыня онемела, лес застыл в недвижности. Но вот до
нас донесся далекий раскат грома; отдаваясь в этих ле-
сах, столь же древних, как мир, он наполнил их рокочу-
щим грохотом. Испугавшись, что утонем, захлестнутые
ливнем, мы поспешили выбраться на берег и укрыться
под деревьями.
Почва кругом была топкая. Мы с трудом продира-
лись сквозь путаницу сассапариля, дикого винограда, ин-
диго, вьющейся фасоли, ползучих лиан, которые свисали
с ветвей и, точно сетями, опутывали ноги. Напитанная
влагой земля зыбилась при каждом шаге, трясина грози-
ла затянуть с головой. Несчетные рои мошкары
и огромные летучие мыши слепили глаза, со всех сторон
неслось шуршание гремучих змей, рык волков и пум, вор-
чание медведей и барсуков, нашедших, как и мы,
убежище в этих дебрях.
Тьма все сгущалась, тучи опустились до самых дре-
весных крон. И вот из них, словно огненная ящерица,
выскальзывает молния. Буйный западный ветер громоз-
дит и гонит тучи, деревья гнутся, небо то и дело развер-
зается, открывая в прорывах пылающие бездны. Какое
ужасное, какое величавое зрелище! Молния поджигает
лес, широко раскидывается грива пожара, столбы искр
и дыма взметаются к тучам, а те продолжают выплевы-
1 Июль.
43
вать молнии на горящие леса. И тогда Верховное Суще-
ство погружает горы в беспросветный мрак; из недр это-
го неоглядного хаоса вырывается оглушительный рев — в
нем слиты завывания ветра, стоны деревьев, рычание ди-
ких зверей, треск пожара, почти непрерывные удары
грома, который как бы захлебывается потоками
воды.
Бог свидетель, что в эти мгновения я видел только
Атала, только о ней и думал! Мне удалось укрыть ее от
ливня под склоненным стволом березы. Я держал возлюб-
ленную на коленях, грел в руках ее босые ноги, я был
счастливее, чем юная жена, у которой под грудью
впервые шевельнулся плод любви.
Мы прислушивались к грохотанию бури, и вдруг
я почувствовал, что на грудь мне упала слеза Атала.
«Гроза сердца, не твой ли дождь уронил на меня эту ка-
плю? — воскликнул я. Крепко обняв ее, я продолжал: —
Атала, ты все время о чем-то умалчиваешь. Откройся
мне, моя краса, нет ничего целительнее, чем настежь рас-
пахнуть сердце перед другом. Поведай тайную свою
скорбь, зачем так упорно прятать ее в себе? Но я до-
гадываюсь: ты тоскуешь по родному краю». — «Несмыш-
леный юноша,—возразила она,—с чего бы я стала то-
сковать по стране пальм, если не оттуда родом мой
отец?» — «Как! — удивился я.—Откуда же родом тот,
кто дал тебе жизнь?» И вот что поведала мне Атала.
«До того, как моя мать принесла в приданое воину
Симагану тридцать коней, двадцать буйволов, сто мер
желудевого масла, пятьдесят бобровых шкур и еще
много всякого добра, она познала бледнолицего челове-
ка. И тогда мать моей матери брызнула ей в лицо водой
и принудила пойти за благородного Симагана, могуще-
ством своим подобного королю и почитаемого народом,
как божество. Но моя мать сказала своему супругу: «Ло-
но мое зачало. Убей меня».—«Да хранит меня Верхов-
ное Существо от такого недоброго дела! — ответил ей
Симаган.— Я не изувечу тебя, не отрежу ни носа, ни ушей,
ибо ты была прямодушна и не запятнала моего ложа, но
войду к тебе по истечении тринадцатой луны, когда пте-
нец уже выпорхнет из гнезда». Покинув утробу матери,
я стала быстро расти, и в крови моей была гордость ис-
-панки, равно как индианки. Мать крестила меня, дабы ее
бог и бог моего отца стал моим богом. Потом любов-
ная тоска взяла верх над ней, и она сошла в то тесное
44
обиталище под землей, откуда никто никогда еще не воз-
вращался».
На этом Атала закончила свою повесть. «Но кто же
твой отец, горестная сирота? — спросил я. — Как его зва-
ли люди, какое имя он носил среди духов?» — «Мне не
довелось омывать ноги моего отца, — сказала Атала.—
Знаю только, что он жил со своей сестрою в Сент-Огю-
стене и что навеки сохранил верность моей матери. Филип-
пом именовался он среди ангелов, а люди звали его
Лопесом». При этих словах я громко вскрикнул, и эхо,
разбуженное моим возгласом, смешалось с грохотом бу-
шующей вкруг нас грозы. Прижимая Атала к груди, я со
слезами повторял: «О сестра моя! О дочь моего благоде-
теля, дочь Лопеса!» Атала в испуге спросила, что меня
так взволновало и, узнав, что Лопес — тот самый велико-
душный испанец, который дал мне приют в Сент-Огю-
стене, усыновил меня, а потом был мною покинут ради
свободы, тоже преисполнилась радости и смятения.
Любовь, внезапно удвоенная братской нежностью,
смела все преграды. Сопротивление Атала было слохмле-
но; она прижала руку к сердцу, сделала какой-то непо-
нятный жест, но я уже притянул ее к себе, уже опьянился
ее дыханием, уже пил в поцелуе волшебное питье любви.
Подняв глаза к небу, при сверкающих молниях я держал
вюбъятиях ту, кого перед лицом Всевышнего уже назы-
вал своей женой. Брачные торжества были достойны
и наших несчастий, и нашей великой любви, так почему
же вы, неоглядные леса, чьи склоненные верхи и мяту-
щиеся лианы уподоблялись складкам балдахина над на-
шим ложем, вы, сосны, пылавшие, словно факелы в на-
шей опочивальне, вы, речные воды, заливавшие берега,
вы, ревущие горы и вся могучая, наводящая ужас приро-
да,— почему оказались вы лишь орудиями, избранными,
чтобы обмануть нас, почему вы не могли в таинственной
и устрашающей своей глуби скрыть человеческое
счастье?
Атала почти не противилась мне, миг блаженства
близился, как вдруг ослепительная вспышка, сопровож-
даемая громовым раскатом, прорезает толщу тьмы,
озаряя лес, полня его запахом серы, и валит дерево
у самых наших ног. Мы бросаемся бежать. О, чудо! — в
наступившей внезапно тишине раздается звон колокола.
Застыв на месте, мы прислушиваемся к звуку, такому не-
привычному в девственном краю. И тут до нас доносит-
45
ся собачий лай, он близится, становится громче, и вот
уже пес радостно визжит и прыгает вокруг нас, вслед за
ним из лесного мрака появляется старик-отшельник
с фонариком в руке и, завидя нас, восклицает: «Слава
Создателю! Я уже давно вас ищу! Едва началась гроза,
наша собака почуяла вас и привела меня сюда. Мило-
стивый боже, да они совсем еще дети! Как, должно
быть, измучились, бедняжки! Ну, теперь все хорошо: вот
медвежья шкура, пусть в нее завернется молодая жен-
щина, а в этой тыквенной бутылке немного вина. Хвала
Всевышнему во всех его деяниях, ибо велико его мило-
сердие и неистощима доброта».
Атала бросилась к ногам священнослужителя. «Вождь
молитвы,—сказала она,—я христианка, ты мой спаси-
тель, посланный самим небом».—«Дочь моя,—ответил
тот, поднимая ее с колен, — по ночам и в грозу мы всегда
звоним в колокол, чтобы путники нашли дорогу к мис-
сии; кроме того, по примеру наших братьев в Альпах и
в Ливане, мы обучили этого пса отыскивать заблудив-
шихся в лесу». Я слушал отшельника и не верил своим
ушам, мне казалось — я вижу сон, так невероятно было
подобное сострадание в смертном человеке. При невер-
ном свете фонаря я все же различал, как намокли волосы
и борода у старика, как расцарапаны колючками ноги,
руки, лицо. «Старец, — вскричал я наконец, — откуда у те-
бя такое мужество? Неужели ты не боялся, что тебя
убьет молнией?» — «Боялся? — повторил он даже с какой-
то запальчивостью. — Боялся, когда людям грозила опас-
ность и я мог помочь им? Каким бы я был негодным
слугою Христа!» — «Знай же, — возразил я, — что я нс
христианин».—«Юноша,—ответил он,—разве я спросил
тебя о твоей вере? Иисус не сказал: «Кровью своей
я омою вот этого, а не того». Он принял смерть равно за
язычника и иудея, и все люди были для него братьями
и страдальцами. Помощь моя ничтожна, в других
миссиях сделали бы для вас куда больше, но не священ-
ников надо славить за это. Слабосильные отшельники,
мы лишь несовершенные орудия воли божией. Найдется
ли столь трусливый воин, который обратится в бегство,
когда его вождь, увенчанный тернием и с крестом в ру-
ках, поспешает на выручку людям?»
Его слова потрясли меня, слезы восхищения и нежно-
сти выступили на глазах. «Дорогие мои чада,—сказал
миссионер, — у меня в этих лесах маленькая паства, все
46
ваши братья-индейцы. Я живу в пещере, неподалеку от-
сюда. Пойдемте, обогрейтесь у меня; никаких удобств
вы там не найдете, но у вас будет кров над головой; воз-
благодарите же господа за эту милость, потому что
у многих и многих нет даже крова».
3 е м л е д е л ы
Существуют на свете праведники с такой чистой со-
вестью, что каждый, кому довелось встретиться с ними,
сам познает умиротворение, которое как бы излучают их
сердца, их речи. Я слушал отшельника — и страсти ути-
хали в моей груди, грозовые тучи — и те рассеивались
в небесах. Скоро так распогодилось, что в укрытии не
стало нужды. Мы выбрались из лесу и начали взбираться
по склону высокой горы. Пес бежал впереди, зажав в пасти
палку с погасшим фонариком. Рука об руку, мы шли вслед
за миссионером. Он то и дело оглядывался, глаза его были
полны сочувствия к нашим невзгодам, к нашей юности.
На шее у него висела книга, он опирался на белый посох.
Росту он был невысокого, лицом бледен и худ, каждая
черта выражала бесхитростность и прямоту натуры. Ни-
чего мертвенного, стертого, как оно бывает у людей,
чуждых страстям, напротив, весь его облик свидетель-
ствовал о нелегкой жизни, лоб избороздили те пре-
красные шрамы, что оставляют страсти, побежденные
добродетелью и любовью равно к богу и к людям. Ког-
да он говорил с нами в лесу, его неподвижная фигура,
длинная борода, смиренно потупленные глаза, ласковый
голос — все было проникнуто величавым покоем. Кто,
подобно мне, видел отца Обри, одиноко шагавшего с по-
сохом в руке и молитвенником на шее по девственному
краю, тот постиг, каков он, истинный христианин, стран-
ствующий в земной юдоли.
С полчаса мы карабкались по опасным горным
тропам, пока не добрались до пещеры миссионера.
Чтобы войти в нее, пришлось раздвинуть плети лиан
и тыкв, вырванных и сброшенных ветром с утесов. В пе-
щере только и было что подстилка из листьев папайи,
тыквенный черпак для воды, несколько деревянных посу-
дин, лопата и вдобавок — ручная змея; на камне, заме-
нявшем стол, — распятие и священная книга христиан.
Обремененный годами старец торопливо разжег сухие
лианы, растер между двух камней маисовые зерна и, за-
47
месив тесто, начал печь лепешку на горячей золе. Когда
она аппетитно зарумянилась, он подал нам ее, пышущую
жаром, и к ней ореховое масло в кленовом сосуде. К ве-
черу ветер совсем стих, и слуга Верховного Существа
предложил всем вместе посидеть у входа в пещеру. Так
мы и сделали; нашим глазам открылся необозримый
простор. Последние тучи в беспорядке устремлялись на
восток; в дальних лесах все еще вспыхивали огненные
языки зажженного молнией пожара; у подножия горы на
топком. берегу валялось множество поваленных ветром
сосен; по реке неслись вперемешку с комьями намокшей
глины стволы деревьев, трупы животных, дохлые рыбы,
поблескивавшие серебристым брюхом.
Вот тогда Атала и рассказала нашу историю преста-
релому духу-хранителю этих гор. Он был растроган,
слезы текли по его щекам, бороде. «Дитя мое, — сказал
он, — поведай о ваших страданиях господу; вы уже много
свершили к вящей его славе, и он возвратит вам покой.
Взгляни, как эти леса курятся, как подсыхает земля после
ливня, как рассеиваются тучи: неужели ты думаешь, что
тот, кто усмирил такую бурю, не сможет утишить смятен-
ное человеческое сердце? Если нет у вас лучшего приюта,
предлагаю вам обоим, дети мои, поселиться здесь, вме-
сте с маленькой паствой, которую я имел счастье обра-
тить в Христову веру. Я наставлю Шактаса и, когда он
станет достоин того, дам его тебе в мужья».
Едва он вымолвил эти слова, как я пал перед ним
на колени, плача от радости, но Атала стала белее смер-
ти. Старец ласково поднял меня, и тут я заметил, что ру-
ки у него изувечены. Атала сразу все поняла. «Извер-
ги!»—воскликнула она. '	ч
«Какая это безделица, дочь моя, по сравнению с му-
ками, которые претерпел мой божественный учитель! —	•
сказал он. — Да, индейцы меня пытали, но они, бедняги,
слепы; настанет день, и господь откроет им глаза. Чем
больше зла они причиняли мне, тем дороже становились
моему сердцу. Я вернулся к себе на родину, но не захо-
тел там остаться, хотя прославленная королева почтила
меня желанием взглянуть на эти следы моих миссионер- :
ских трудов. И не высшая ли награда за них — позволе- \
ние, которое я получил от главы нашей церкви, совер-
шать вот этими изувеченными руками таинство прича- 
стия? Удостоившись такой чести, мог ли я не попытать- 1
ся оправдать ее? Я вернулся в Новый свет и посвятил $
48
остаток моих дней службе господу: уже без малого три-
дцать лет я живу в этом пустынном краю, а завтра минет
ровно двадцать два года, как утес, на котором мы си-
дим, дал лмне пристанище. Вначале здесь обитали только
кочевники, их нравы были жестоки, существование безра-
достно. Но они вняли словам мира, и постепенно обык-
новения индейцев смягчились. Теперь они живут общи-
ной у подножия этой горы. Я старался, наставляя их на
путь истинный, приобщить к насущным ремеслам, не
обременяя, однако, ничем лишним, дабы эти добрые лю-
ди сохранили простодушие, которое и есть залог счастья.
Я боялся стеснить их постоянным своим присутствием,
поэтому и уединился в пещере; они приходят ко мне,
когда им надо о чем-нибудь посоветоваться. А я здесь,
вдалеке от людей, созерцаю величие девственной при-
роды, возношу хвалы ее творцу и готовлюсь к смерти,
которую возвещают мне мои преклонные годы».
Сказав это, отшельник стал на колени, его примеру
последовали и мы. Он вслух произносил слова молитвы,
Ата ча подхватывала их. На востоке все еще вспыхивали
зарницы, на западе сквозь облака сияли разом три солн-
ца. Лисы, разогнанные бурей, выставляли черные мор-
дочки из расщелин; растения, обсыхая’ на вечернем ве-
тру, с тихим шелестом распрямляли стебли.
Мы воротились в пещеру, и отшельник приготовил
для Атала постель из мха, снятого с кипарисов. Ее глаза,
каждое ее движение были полны какой-то унылой ис-
томы; порою она останавливала взгляд на отце Обри,
словно хотела поведать ему свою тайну, но что-то удер-
живало ее — то ли мое присутствие, то лй стыдливость,
то ли бесполезность признания. Я слышал, как среди но-
чи она встала, решившись, должно быть, все-таки пого-
ворить с отшельником, но, уступив ей свое ложе, он от-
правился на вершину горы созерцать красоту небес
и молиться. Утром отец Обри сказал мне, что таков уж
его обычай даже в зимнюю пору: он любит смотреть,
как раскачиваются обнаженные верхи деревьев, как в не-
бесной выси скользят облака, любит слушать, как в этой
пустынности свистит ветер и грохочут речные потоки.
Пришлось моей сестре снова улечься; вскоре она уснула.
А я, увы! — я так доверился надежде, что болезненную
слабость возлюбленной приписал всего лишь усталости.
Я проснулся под пение пересмешников и кардина-
лов — они гнездились в лаврах и акациях у входа в пеще-
49
ру. Сорвав цветок магнолии, увлажненный слезами
утренней зари, я украсил им лоб спящей Атала, ибо раз-
делял верование моего народа, что душа умершего мла-
денца снизойдет, быть может, вместе с каплей росы в ча-
шечку цветка и что счастливый сон вложит ее в грудь
будущей моей жены. Потом я отправился искать священ-
ника; он поджидал меня, сидя на поваленном трухлявом
стволе сосны и перебирая четки; полы его одеяния были
заткнуты в карманы. Его предложение отправиться
в миссию, пока Атала не проснулась, пришлось мне по
вкусу, и мы тотчас тронулись в путь.
Под горой я приметил несколько дубов, испещренных
знаками такими необычными, словно их напечатали ду-
хи. Отшельник объяснил, что вывел знаки он сам, что
это стшци древнего поэта по имени Гомер и изрече-
ния другого поэта, еще более древнего, которого звали
Соломон. Была какая-то таинственная гармония меж-
ду этой мудростью минувших веков, стихами, уже от-
части скрытыми мхом, старым отшельником, их
начертавшим, и старыми дубами, послужившими ему
книгой.
На стебле тростника, что рос под одним из дубов, отец
Обри вырезал свое имя и лета, а также год основания
миссии. Удивленный, я спросил, почему он выбрал для
себя столь хрупкий памятник. «Меня он все равно пере-
живет,—ответил старец,—а пользы принесет куда боль-
ше, чем я, сделавший так ничтожно мало».
Мы вышли в долину, и я увидел творение поистине
чудесное: мост, перекинутый самой природой, — есть та-
кой мост и в Виргинии, о нем ты, наверное, слышал. Лю-
ди, сын мой, особенно твои соотечественники, часто пы-
таются подражать природе, но их копии всегда жалки,
меж тем как природа, когда она прикидывается, будто
подражает человеку, на самом деле создает для него
образцы. Вот она и перекидывает мосты с одной горной
вершины на другую, прокладывает дороги в поднебесье,
изливает реки — прообразы каналов, высекает утесы —
прообразы колонн, наполняет водою моря — прообразы
наших прудов.
Мы прошли под единственной аркой этого моста,
и мне предстало еще одно чудо — Сады смерти, то есть
кладбище индейцев из миссии. Отец Обри позволил
своим новообращенным чадам сохранить и дедовские
погребальные обряды, и индейское название кладбища,
50
только освятил это место, воздвигнув там крест1. Земля
в Садах смерти была разделена, словно общинное поле,
на столько равных участков, сколько в миссии было се-
мейств. На участках зеленели рощицы, в каждой сказы-
вался вкус насадивших ее. Между деревьями змеился Ру-
чей вечного покоя — так именовали его индейцы.
С востока эту приветливую обитель душ замыкал мост,
под которым мы прошли, с юга и севера ограждали два
холма, и только на западе она свободно сливалась
с большим сосновым лесом. Красные с празеленью
стволы, нагие до самых крон, вздымались, подобно вы-
соким колоннам, образуя перистиль этого храма
мертвых. Там всегда стоял торжественный гул, точно
глухое гудение органа под сводами церкви, но стоило
пройти в глубь святилища — и смолкали все звуки, кроме
песнопения птиц, справлявших вечное празднество в па-
мять умерших.
Когда мы вышли из лесу, нам открылась деревня —
она раскинулась на берегу озера, среди пестреющей цвета-
ми саванны. К ней вела окаймленная магнолиями и ка-
менными дубами дорога — одна из тех древних дорог,
что нередко встречаются в местностях, пограничных
с горами, отделяющими Кентукки от Флориды. Как
только индейцы завидели своего пастыря, они побросали
работу и высыпали ему навстречу. Одни целовали край,
его одежды, другие поддерживали под руки, матери под-
нимали детишек, чтобы те лучше разглядели Христова
слугу, а он, роняя слезы умиления, расспрашивал на ходу
о деревенских новостях, давал советы одному, мягко пе-
нял другому, говорил о наступающей страдной поре,
о детях, которым пришло время учиться, утешал постиг-
нутых горем, и все его речи полнило божье имя.
Окруженные индейцами, мы остановились у большо-
го придорожного креста. Тут обычно святой отец отпра-
влял таинства своей веры. «Дорогие мои новообра-
щенные чада,—сказал он, обращаясь к толпе, — поздра-
вляю вас с новым братом и новой сестрой; вдобавок
к этой радости я вижу, что волею провидения ваш уро-
жай не пострадал вчера. Вот две немаловажные причины
воздать небесам благодарность. Свершим же таинство
причастия и, отогнав от себя суетные мысли, преиспол-
1 Он поступил, как иезуиты в Китае, дозволившие китайцам
хоронить своих близких, по старинному обыкновению, у себя в саду.
51
нимся глубокого благоговения, горячей веры, безгранич-
ной признательности и сердечного смирения».
Тотчас он облачается в белое одеяние из лыка тутово-
го дерева, достает священные сосуды, что стояли в да-
рохранительнице у подножия креста, каменная глыба
служит алтарем, воду черпают в соседнем ручье, гроздь
дикого винограда заменяет вино причастия. Мы все опу-
скаемся на колени, и богослужение начинается.
Над вершинами гор забрезжила заря, небосклон на
востоке воспламенилсяw Все кругом стало либо золо-
тистым, либо розовым. Наконец, возвещенное с такой
пышностью, из огненной бездны выплыло дневное свети-
ло, и первый его луч упал на гостию, которую священ-
ник в этот миг воздевал ввысь. О, могучая сила веры! О,
величие христианского богослужения! Пастырь — старый
отшельник, алтарь — обломок скалы, храм —пуспыня
девственного края, паства — чистые сердцем дикари!
О да, я твердо убежден, что в то мгновение, когда мы
пали ниц, великое таинство свершилось и бог снизошел
на землю, ибо я ощутил его присутствие в своей душе!
После службы, во время которой мне для полного до-
вольства не хватало только дочери Лопеса, мы отправи-
лись в деревню. Там жизнь природы трогательно сочета-
лась с жизнью человеческой общины: на опушке древней
кипарисовой рощи золотилась недавно возделанная нива,
волна колосьев набегала на ствол поваленного дуба: вы-
росшие за одно лето, они сменили трехсотлетнее дерево.
Жители жгли окрестный лес, к небу поднимались клубы
густого дыма, плуг медленно рыхлил почву меж обу-
гленных корневищ, землемеры, вооружившись длинными
цепями, межевали землю, доверенные люди определяли
первых владельцев этих участков. Птицы меняли гнез-
довья, хижины постепенно оттесняли логовища диких
зверей, в кузне грохотали молоты, стук топора в послед-
ний раз будил эхо, которому предстояло умереть вместе
с лесом, его обителью.
Я бродил, наслаждаясь этими картинами жизни
и труда особенно потому, что над ними реял образ Ата-
ла, баюкая меня мечтами о будущем счастье. Я восхи-
щался победой христианства над дикарскими обыкнове-
ниями; видел, как оно смягчает нравы индейцев; присут-
ствовал при бракосочетании человека с землей: по
нерушимому договору человек обязывался отдавать ей
пот лица своего, а земля в свой черед обещалась при-
52
носить ему урожай, быть опорой его сыновьям и прини-
мать прах его мертвецов.
Меж тем миссионеру принесли новорожденного мла-
денца, и он окрестил его на берегу ручья, среди кустов
цветущего жасмина, потом проводил в Сады смерти по-
койника, и во все это время ни на миг не прекращались
людские труды и утехи. В тени дуба он благословил но-
вобрачных, и мы сопровождали их до самой делянки, от-
веденной им среди невозделанных земель. Пастырь шел
впереди и благословлял на своем пути все — и утес, и де-
рево, и родник, — как некогда, согласно священной книге
христиан, господь благословлял девственную землю, от-
давая ее во владение Адаму. Эта процессия, которая впе-
ремежку со стадами домашних животных, двигалась со
скалы на скалу вслед за своим достойным пастырем, на-
полняла меня умилением, ибо не так ли шествовали
первые насельники земли, не так ли шествовал по неве-
дохмому краю Сим со всеми своими детьми, и солнце
всегда светило им в лицо?
Я полюбопытствовал, как отец Обри управляется со
своими чадами, и он с готовностью мне ответил: «Я не
навязывал им никаких законов, только учил любить друг
друга, молиться и веровать в лучшую жизнь: в этих трех
заповедях все мирские законы. Видишь вон ту хижину
посредине деревни? Она просторнее других и в дождли-
вую пору служит нам часовней. Утром и вечером мы
сходимся там и возносим хвалу господу; когда меня
нет, молитвы читает какой-нибудь старец, потому что
старость, как и материнство, священна. После утренней
молитвы все берутся за работу; чтобы люди научились
разумно хозяйничать, каждому отведен участок земли,
а чтобы не иссяк в них источник братской приязни, весь
урожай свозят в общие амбары. Четыре старца поровну
делят плоды трудов. Добавь к этому свершение хри-
стианских обрядов, наши песнопения, крест, у под-
ножия которого я свершаю таинство причастия, вяз, под
которым в погожие дни проповедую, наше кладбище ря-
дом с возделанными полями, реку, в чьи воды окунаю
младенцев и святых Иоаннов этого нового Вифавара — и
ты получишь полную картину жизни нашей Иисусовой
общины».
Рассказ отшельника привел меня в восхищение, я по-
нял превосходство оседлой трудовой жизни над кочевым
и праздным существованием.
53
Нет, Рене, я не ропщу на провидение, но не скрою,
что горько сетую в душе всякий раз, когда вспоминаю
об этом поистине евангельском сообществе. Как был бы
я счастлив, если бы Атала поселилась со мной в хижине
на тех берегах! Там кончились бы мои скитания, там, ни-
кому не ведомый, обретя жену и скрывая свое счастье
в глуши лесов’, я уподобился бы одной из рек, что проте-
кают по девственному краю, не имея даже названия! Но
вместо мирного бытия, которое я уже дерзал считать как
бы дарованным мне, сколько страшных бед подстерегало
меня! Игралище судьбы, я терпел кораблекрушение,
к какому бы берегу ни направил свое суденышко, я вла-
чил долгие дни на чужбине, а когда вернулся в родной
край, то нашел только развалившуюся хижину и могилы
друзей; таков был удел Шактаса.
Драма
Мои мечты о счастье были столь же недолговечны,
сколь радужны, и развеялись они уже у входа в пещеру.
Меня поразило, что Атала не выбежала нам навстречу,
хотя утро давно миновало. Непонятный ужас внезапно
сжал мне сердце. Я стоял перед пещерой и не смел по-
звать дочь Лопеса, равно страшась и отзыва, и молча-
ния. В пещере было темно, и это еще усиливало мой
страх. «Тебе сопутствует и помогает небо, войди же
первый в этот непроглядный мрак», — попросил я от-
шельника.
Как слабодушен тот, кем владеют страсти! Сколько
сил у того, кто вверяет себя богу! В сердце отца Обри,
изглоданном семидесятью годами, но полном благоче-
стия, было больше мужества, чем в моем, пылком
и юном. Миролюбец вошел в пещеру, а я, охваченный
страхом, остался у входа. Потом из глубины скалистой
обители до меня донесся шепот, похожий на невнят-
ную жалобу. Силы вернулись ко мне, я громко вскрик-
нул и ринулся во тьму пещеры. Только вам, духи
моих праотцев, ведомо, как я был потрясен тем, что
увидел!
Старец зажег смолистый факел и дрожащей рукой
держал над постелью, где лежала Атала. Она приподня-
лась на локте, всклокоченная, без кровинки в лице, она,
такая молодая и прекрасная! На лбу блестели крупные
капли пота, потускневшие глаза все еще пытались ска-
54
зать мне о любви,- губы силились улыбнуться. Я прирос
к земле, словно пораженный ударом грома, и, приоткрыв
рот, протянув руки, неотрывно смотрел на нее. Несколь-
ко мгновений все три участника этой скорбной сцены
безмолвствовали. Первый заговорил отшельник. «Дол-
жно быть, это лихорадка, вызванная усталостью, и, если
мы вверимся воле бога, он смилуется над нами».
Едва прозвучали эти слова, как застывшая было
кровь вновь заструилась по моим жилам и с переменчи-
востью, свойственной дикарям, я от беспредельного
страха перешел к беспредельной надежде. Но Атала тут
же ее разбила. Грустно покачав головой, она жестом
подозвала нас к себе.
«Отец мой, — обратилась она к священнику, — я уже
на пороге смерти... Шактас, постарайся спокойно выслу-
шать печальную тайну... Я хранила ее, чтобы и тебя
пощадить, и веление матери не нарушить. Не прерывай
меня горестными восклицаниями, они сократят и без
того недолгие миги моей жизни. Мне многое нужно рас-
сказать, а сердце бьется все медленнее... на грудь все
сильнее давит какая-то ледяная тяжесть... чувствую, мне
надо спешить...»
Помолчав, Атала продолжала:
«Безрадостный мой жребий был решен еще до моего
рождения. Я была плодом несчастья моей матери, она
вынашивала меня в горести и родила в таких муках, что
казалось, я не жилица на свете. Чтобы спасти новоро-
жденную, мать дала обет: она поклялась, что если
я останусь в живых, то сохраню целомудрие и посвящу
себя царице небесной... Роковой обет! Из-за него
я гибну...
На шестнадцатом году я осиротела. За несколько ча-
сов до смерти мать призвала меня к себе. «Дочь моя,—
сказала она в присутствии миссионера, который старался
облегчить ей расставание с жизнью,—дочь моя, ты
знаешь, какой обет я дала. Дерзнешь ли ты превратить
меня в клятвопреступницу? Я покидаю тебя, моя Атала,
среди людей, недостойных христианки, среди язычников,
которые преследуют бога твоего отца и твоей матери,
бога, даровавшего тебе жизнь и сотворившего чудо,
чтобы ее сохранить. Дорогое мое дитя, отказавшись от
брака, ты откажешься всего-навсего от бремени се-
мейных невзгод и от пагубных страстей, разбивших серд-
це твоей матери. Подойди же ко мне, ненаглядная моя,
55
и поклянись на образе божьей матери, который держит
сейчас перед тобою этот святой человек и твоя умираю-
щая мать, поклянись перед лицом неба, что нс нару-
шишь моего обета. Всегда помни, что я дала его ради
спасения твоей жизни и что, преступив мою клятву, ты
ввергнешь душу матери в вековечные мучения».
О моя мать, зачем ты вела такие речи? О моя вера,
в тебе мое горе и счастье, ты и губишь меня, и уте-
шаешь! А ты, бесценный и злополучный Шактас, лю-
бимый мною так горячо, что эта любовь терзает меня
и в объятиях смерти, теперь ты понимаешь, почему наш
удел так жесток. Заливаясь слезами, я припала к мате-
ринской груди и поклялась исполнить все, что от меня
требовали. Миссионер произнес грозные слова и дал мне
нарамник; теперь я была связана до конца жизни. Мать
пригрозила мне проклятием, если я посмею нарушить
обет, и, наказав хранить его в тайне от язычников, гони-
телей нашей веры, испустила дух, сжимая меня в объя-
тиях.
Сперва я не понимала, какую дала опасную клятву.
Я была ревностной христианкой, гордилась испанской
кровью, которая текла в моих жилах, считала всех, кого
видела вокруг себя, недостойными моей руки, и не могла
нарадоваться, что единственным своим супругом избра-
ла бога моей матери. Потом появился ты, юный и пре-
красный пленник, твоя судьба опечалила меня, я осмели-
лась заговорить с тобой у лесного костра и вот тогда
почувствовала всю тяжесть своего обета».
Не успела Атала произнести эти слова, как, сжав кулаки
и злобно глядя на миссионера, я закричал: «Так вот
какова она, твоя хваленая вера! Будь проклят обет,
который отнимает у меня Атала! Будь проклят бог,
который смеет идти против природы! Зачем ты явился
в наши леса, человек, проповедующий эту веру?»
«Чтобы спасти тебя! — голос старца был словно рас-
кат грома. — Чтобы укротить твои страсти и отвести гнев
господень от богохульника! Как пристало сетовать на невз-
годы тебе, зеленому юнцу, едва вступившему в жизнь!
Но где они, следы твоих страданий? Какие несправедли-
вости ты претерпел? Какими отличен добродетеля-
ми?.. А что, кроме них, дает хотя бы подобие права на
сетования? Кому ты оказал помощь? Какие мило-
сердные дела совершил? О жалкий человек, у тебя толь-
ко и есть что твои страсти, и ты еще смеешь корить не-
56
бо! Если бы тебе пришлось, как отцу Обри, тридцать лет
прожить в горах, вдали от родины, ты не был бы так
скор на осуждение господнего промысла, ты понял бы
тогда, что ничего не знаешь, ничего не стоишь, что нет
кары столь суровой, горестей столь тяжких, которых не
заслужила бы людская порочная плоть!»
Глаза его метали молнии, борода развевалась, слова
разили как стрелы, он сам в этот миг уподобился богу.
Потрясенный величием старца, я пал на колени, прося
прощений за безрассудную вспышку. «Сын мой,—сказал
он так ласково, что меня уязвила совесть, — не из-за себя
я так сурово выговаривал тебе. Увы, дитя мое, ты прав,
я мало сделал для обитателей этих лесов, и нет у госпо-
да слуги нерадивее. Но помни, помни, что бы ни случи-
лось, мы не смеем винить небо! Прости, если я обидел
тебя, но давай выслушаем твою сестру. Может быть, не
все еще потеряно, будем надеяться на лучшее. Подумай,
Шактас, как неизреченно прекрасна та вера, которая сре-
ди добродетелей числит надежду!»
«Юный мой возлюбленный, — снова заговорила Ата-
ла,—даже ты, свидетель моей борьбы с собой, многого
не видел; глубину сердца я от тебя таила. Чернокожий
раб, чей пот орошает раскаленные пески Флориды, даже
он страдает меньше, чем страдала Атала. Я уговаривала
тебя бежать и при этом знала, что не перенесу разлуки
с тобой; страшилась бежать вдвоем по этим безлюдным
просторам и при этом жаждала лесного укромного сум-
рака... Если бы пришлось всего-навсего покинуть
родных, друзей, отчий край, даже если бы пришлось —
о, ужас! —загубить свою душу!.. Но передо мной всег-
да стояла тень матери, она укоряла меня за свои веко-
вечные муки! Она стенала, адское пламя пожирало ее,
я это видела, я это слышала! Ночи жестоко терзали меня
видениями, дни были безрадостны; вечерняя роса высы-
хала, коснувшись моей пылающей кожи, я раскрывала
губы навстречу ветру, но ветер не приносил прохлады,
он раскалялся от моего дыхания. Какая мука — беспре-
станно видеть тебя, знать, что кругом нет ни единого че-
ловека, что никто не нарушит нашего уединения, и все-
таки чувствовать непреодолимую преграду меж нами!
Провести жизнь у твоих ног, быть твоей рабыней, стря-
пать для тебя, готовить тебе ложе в каком-нибудь неве-
домом людям уголке земли — вот оно, высшее счастье,
и оно было рядом, и все равно недостижимо! Сколько
57
замыслов роилось у меня в голове! Сколько мечтаний
укрывалось в этом горестном сердце! Когда я глядела на
тебя, меня порою обуревали желания, равно безрас-
судные и преступные: то мне хотелось, чтобы на земле
только мы с тобой и существовали, то, ощущая волю бо-
жества, ставящую препону моим неистовым порывам,
я желала его погибели, лишь бы падать в твоих объятиях
из бездны в бездну вместе с обломками этого божества и
всей вселенной! Даже сейчас... какими словами сказать об
этом?., даже сейчас, когда вечность уже поглодает меня,
когда я должна предстать перед неумолимым судией
и радуюсь, что исполнила волю матери, принесла жизнь
в жертву непорочности... в это самое мгновение я, чудо-
вищно противореча себе, все-таки уношу в могилу сожа-
ление, что так и не стала твоей...»
«Ты ослеплена отчаянием, дочь моя, — прервал ее свя-
щенник. — Неистовая страсть почти всегда безрассудна,
более того, она чужда человеческой природе, поэтому
Всевышний снисходителен к одержимому ею, она гово-
рит скорее о затуманенном разуме, чем о порочном серд-
це. Уйми эти исступленные порывы, они пятнают твою
чистоту. К тому же, дорогое мое дитя, твое необуздан-
ное воображение преувеличило нерушимость обета, ко-
торым ты себя связала. Христианская вера не требует
жертв, превышающих человеческие силы. Ей нужны под-
линные чувства, идущие от сердца добродетели, — она их
ставит куда выше чувств взвинченных и принужденных
добродетелей показного героизма. Случись вам пасть,
бедные заблудшие овечки, добрый пастырь нашел бы вас
и вернул в стадо. Сокровища раскаяния были открыты
вам: это людям нужны потоки крови для искупления
греха, богу довольно одной слезы. Не терзай себя, дочь
моя, ты больна, тебе нужен покой; лучше всего помо-
лимся Всевышнему, он исцеляет раны слуг своих. Если
его волею ты оправишься от недуга, а я уповаю на это,
то немедленно отпишу квебекскому епископу: он властен
разрешить тебя от обета — ты ведь не приняла постри-
га, — и вместе с Шактасом, твоим супругом, вы заживете
здесь, вблизи меня».
При этих словах старца Атала забилась в судорогах;
когда припадок кончился, она впала в неописуемое от-
чаянье. «Значит, надежда была! — воскликнула она, го-
рестно стиснув руки.—Меня разрешили бы от обе-
та!» — «Да, дочь моя, — ответил святой отец, — это и сей-
58
час не поздно сделать». — «Нет, поздно, слишком позд-
но! — сказала она. — Как это страшно — в тот миг, когда
умираешь, узнать, что счастье — вот оно, рядом!.. Почему,
почему я не встретилась с этим святым старцем раньше!
Каким счастьем я наслаждалась бы сегодня с тобою, с
Шактасом-христианином!.. Утешенная, обнадеженная
благим служителем бога... здесь... в глухом краю... Весь
свой век... Но такое блаженство не для меня!» — «Успо-
койся! — взмолился я, сжимая ее руку. — Мы еще будем
счастливы». — «Никогда, никогда!» — вымолвила Атала.
«Но почему?» — допытывался я. «Ты не все знаешь! — вос-
кликнула моя непорочная возлюбленная.—Вчера... во
время грозы... я почувствовала, что нарушу обет... пре-
дам мать пламени преисподней... ее проклятие уже тяготе-
ло надо мной... Уже я была грешна перед богом, ко-
торый спас мне жизнь... Ты целовал мои трепещущие
губы, не подозревая, что целуешь обреченную на
смерть». — «Боже! — вскричал миссионер. — Дочь моя,
что ты такое сделала?» — «Совершила преступление,
отец мой, — ответила Атала; взор у нее блуждал, как у бе-
зумной.— Но погубила только себя, а моя мать спасена».
Страшное предчувствие сжало мне сердце. «Объясни,
объясни же, что это значит?» — «Так вот, я боялась, что
не устою, и, уходя из поселка, взяла с собой...» — «Что ты
взяла?» — в ужасе спросил я. «Яд!» — ответил за нее отец
Обри. «Да, я приняла яд»,—молвила Атала.
Священник роняет факел из рук, я в беспамятстве
припадаю к дочери Лопеса, старец обнимает нас обоих,
и мы в этой тьме, на этом смертном ложе смешиваем
наши горючие слезы.
«Что же это мы! — через несколько мгновений сказал
мужественный отшельник, зажигая фонарь. — Нельзя те-
рять драгоценное время: мы христиане — значит, не сдаем-
ся превратностям судьбы. Даже с веревкой на шее,
даже на горящем костре, мы припадаем к стопам Всевыш-
него и Молим о снисхождении, но с покорностью при-
нимаем его приговор. Может быть, все-таки еще не
поздно. Дочь моя, тебе следовало сказать мне вчера».
«Прошлой ночью я искала тебя, но ты куда-то
ушел — видно, небо хотело покарать меня за грехи,—
сказала Атала. — Да и помочь мне уже нельзя: даже ин-
дейцы не знают снадобья против отравы, которую
я приняла, а уж им-то ведомо все по части ядов. Я никак
не думала, Шактас, что протяну так долго. Любовь
59
удвоила мои силы, душа не могла так быстро рас-
статься с тобой».
Услышав это, я уже не просто зарыдал, нет, в иссту-
плении, свойственном только дикарям, я стал кататься
по земле, ломая и кусая руки. Старец с беспредельной
кротостью старался помочь то брату, то сестре. В сердце
у него царил покой, годы тяжко давили на плечи, и все-
таки он находил слова, внятные нашей юности, а вера
придавала им такую нежность и такой пыл, каких никог-
да не нашлось бы даже у страстной любви. Не напо-
минает ли этот священнослужитель, сорок лет приносив-
ший себя в жертву, служа в горном краю господу богу
и людям, не напоминает ли он тебе жертвенники сынов
Израиля, которые днем и ночью курились па скалистых
вершинах во славу Всевышнего?
Но тщетно он пытался спасти мою Атала. Усталость,
скорбь, яд и страсть, более смертоносная, чем все яды па
свете, объединились, чтобы похитить цветок у пустынно-
го края. К вечеру появились грозные признаки: ее тело
начало деревенеть, руки и ноги похолодели. «Тебе не ка-
жется, что у меня совсем заледенели пальцы?» — спроси-
ла она. Я не знал, что ответить, у меня зашевелились во-
лосы от ужаса. «Еще вчера, возлюбленный, я вся трепе-
тала при каждом твоем прикосновении, а сейчас не
чувствую твоей руки, голос долетает откуда-то издалека,
все кругом заволакивается туманом. Не птичье ли пенье
доносится до меня? Наверное, солнце уже близко к зака-
ту? Как прекрасны будут его лучи, Шактас, па моей мо-
гиле в пустынном краю!»
Мы залились слезами, и, увидев это, Атала промол-
вила: «Простите меня, милые мои друзья, я очень осла-
бела, но, может быть, силы вернутся-ко мне. Все-таки не-
легко такой молодой вдруг покинуть свет, когда сердце
переполнено жизнью. Сжалься, вождь молитв, поддержи
меня. Как ты думаешь, будет ли довольна моя мать
и простит ли бог мое прегрешение?»
. «Дочь моя, — ответил милосердный священник, про-
должая плакать и утирай слезы дрожащими изувеченны-
ми руками, — все твои беды от неведенья; только дикар-
ское твое воспитание, только темнота сгубили тебя — ты
ведь не знала, что христианка не вправе располагать
своей жизнью. Утешься, бедная моя овечка, бог простит
тебя, ибо сердце твое исполнено простоты. Твоя мать
и миссионер, неблагоразумный ее духовник, виновнее,
60
чем ты: они превысили свою власть, заставив тебя дать
слишком трудный обет, но да почиют они в мире. Вы
трое даете устрашающий пример того, как опасна эк-
зальтация и непросвещенность во. всем, что касается
веры. Успокойся, дочь моя, тот, кто проницает взором
и плоть нашу, и наши сердца, будет судить тебя по бла-
гим намерениям, а не по грешному деянию.
Ну, а что до жизни, Дитя мое, если пришел твой срок
опочить в бозе, до чего же мало ты теряешь, покидая
дольний мир! Хотя дни твои прошли в малолюдном
краю, тебя не миновали невзгоды; что же сказала бы ты,
если бы добралась до берегов Европы и стала свидетель-
ницей бед, которые язвят обитателей Старого Света,
услышала немолчные горестные вопли, разносящиеся
над этими давным-давно заселенными землями? В нашей
юдоли равно страждут и стенают все — и живущие
в хижинах, и живущие во дворцах; случалось, короле-
вы рыдали, как простолюдинки, и невольно подивишь-
ся, каким неиссякаемым потоком льются слезы коро-
лей.
Ты горюешь, что расстаешься с любовью? Дитя мое,
это не более разумно, чем оплакивать промелькнувший
сон. Знаешь ли ты, что такое сердце мужчины? Можешь
ли счесть, сколько переменчивых желаний теснится
в нем? Сочти, сколько волн у бушующего моря! Недол-
говечны узы, скрепленные даже благодеяниями, даже
самопожертвованием: однажды придет пресыщение, а
с ними неприязнь, и все прошлое будет не в счет, оста-
нется только досада на эти жалкие, на эти презренные
цепи. Несравненно прекрасная любовь соединяла мужчи-
ну и женщину, сотворенных дланями самого Вседержите-
ля. Им, невинным и бессмертным, был дан во владение
райский сад. Совершенные душой и телом, они во всем
подходили друг другу: Ева была создана для Адама,
Адам создан для Евы. И если даже эта первая чета лю-
бящих не сумела сохранить своего счастья, что уж гово-
рить об их потомках! Не стану рассказывать о браках
первых насельников земли, о тех удивительных союзах,
когда сестра становилась супругою брата, когда любовь
сливалась с братской нежностью и чистота этой нежности
придавала особую прелесть любовным восторгам. Но
и эти браки не были безбурны: ревность прокрадывалась
к дерновым алтарям, где закалывали жертвенного тель-
ца, она царила в шатре Авраама, витала даже над
61
теми ложами, где патриархи вкушали такое наслаждение,
что забывали о смерти своих матерей.
Не льстишь ли ты себя надеждой, Атала, что твой брак
с Шактасом будет невиннее и счастливее, чем браки пат-
риархов, которые удостоились счастья быть святыми пра-
отцами Иисуса Христа? Избавлю тебя от описания домаш-
них тягот, раздоров, взаимных попреков, треволнений,
всех тайных горестей, неотторжимых от брачного ложа.
Женщина в муках рожает каждое свое дитя, она и замуж
выходит, обливаясь слезами. А какое это горе — утрата
младенца, сосавшего молоко из ее груди и на этой груди
умершего! Гора содрогалась от рыданий матери, горе
Рахили было безутешно, ибо смерть отняла у нее сыновей.
Скорби, неотрывные от человеческих привязанностей, так
глубоки, что на своей родине я был свидетелем, как
знатные дамы, возлюбленные королей, покидали двор и
хоронили себя в монастырях, дабы укротить бунтующую
плоть, чьи наслаждения оборачиваются мукой.
Но, быть может, ты возразишь мне, что этот приве-
денный мною пример тебя не касается, что твои често-
любивые помыслы не идут дальше жизни в уединенной
хижине с избранником сердца, что ты ищешь не столько
радостей брачной жизни, сколько того чарующего безу-
мия, которое юность именует любовью? Заблуждение,
химера, тщета, мечтание больного воображения! Дитя
мое, и я в свое время испытал сердечное смятение, не
всегда эта голова была лысой, а сердце безмятежным,
как тебе кажется нынче. Поверь моему опыту: если бы
человек, даже и постоянный в своих привязанностях, мог
каждый день с новой силой испытывать неизменно воз-
рождающееся чувство, тогда уединение и любовь уравня-
ли бы его с самим господом богом, потому что в них
суть вековечных услад Всемогущего. Но душе человека
все приедается, не может она долго с неизменной полно-
той любить одно и то же. Всегда есть точки, в которых
два сердца не соприкасаются, и из-за них, из-за этих то-
чек, жизнь в конце концов становится невыносимой.
Короче говоря, дочь моя, люди в погоне за счастьем
совершают великую ошибку: они забывают, что все
, в них обречено смерти, что всему наступает конец. Пусть
твоему блаженству не было меры, но рано или поздно
вот это прекрасное лицо станет застывшей маской, кото-
рая в последний час равно скрадывает черты всех, при-
надлежащих к Адамову семени, и даже Шактас не узнает
62
тебя среди твоих отданных тлению сестер. Любовь не
властна над могильными червями. Но что это я — о, суе-
та сует! — что это я вздумал говорить тебе о могуществе
земных приязней? Хочешь знать, каково это могущество?
Когда бы через несколько лет после смерти человек воз-
вратился в круг живых, я очень и очень сомневаюсь, что
ему обрадовались бы даже те, кто особенно горько его
оплакивал; так быстро появляются у нас новые привыч-
ки, так мало чего стоит наша жизнь даже для друзей,
сердечно нас любивших.
Возблагодари же бога, дочь моя, за то, что он в не-
изреченной своей благости забирает тебя из этой юдоли
слез. В заоблачных высях тебе, девственница, уже угото-
вано белоснежное одеяние, уготован лучистый венец, и
я слышу, как царица небесная кличет тебя: «Приди ко
мне, достойная служанка моя, приди, голубица, и вос-
сядь на престоле целомудрия среди этих дев, что пожер-
твовали красотой и молодостью ради человеколюбивых
дел, ради воспитания детей, ради беззаветного покаяния.
Приди, лилия моя непорочная, и вкуси отдых на груди
Иисуса Христа. Ты не обманулась, избрав брачным
своим ложем смертный одр, ибо во веки веков пребу-
дешь в объятиях небесного супруга».
Как с последним лучом солнца утихают ветры и по-
кой воцаряется в небесной шири, так с последним крот-
ким словом старца умиротворились страсти в сердце
моей возлюбленной. Казалось, ее тревожит теперь толь-
ко моя скорбь, только мысль, как бы помочь мне перене-
сти утрату. То она говорила, что умрет счастливая, если я
обещаю осушить слезы, то твердила, что меня ждет мать,
ждет отчизна, стараясь, разбередив былое горе, отвлечь
от горя нынешнего, то призывала к терпению, к добросер-
дечию, повторяя: «Ты не всегда будешь несчастен, небо
испытывает тебя сегодня, чтобы научить состраданию
к горести ближних. Человеческое сердце, Шактас, похо-
же на деревья, чей бальзам исцеляет раны; но они источа-
ют его лишь после того, как их самих ранят железом».
Потом она переводила взгляд на миссионера, чтобы
он утолил ее боль, как она утолила мою, и, то ободряю-
щая, то ободряемая, произносила и слушала на смерт-
ном одре живительные слова.
Отшельник меж тем с еще большим рвением хлопо-
тал вокруг нее. Жар милосердия словно вернул молодость
его дряхлому телу и, готовя лекарства, поправляя по-
63
стель болящей, раздувая огонь в очаге, он вдохновенно
говорил о боге и о блаженстве праведных. Он как бы
держал в руках факел веры и освещал им путь Атала
в загробную жизнь, показывая все таимые там сокрови-
ща. Эта христианская кончина сообщала величие убогой
пещере, и можно ли сомневаться, что духи небес неотры-
вно следили за единоборством веры с любовью, моло-
достью и смертью.
И она восторжествовала, эта вера в истинного бога,
ее победа сказалась в просветленной печали, которая
пришла на смену первоначальному взрыву страстей.
К полуночи Атала как будто ожила, она даже повторяла
слова молитвы, которые священник читал у ее постели.
Спустя немного она протянула мне руку и еле слышно
произнесла: «Помнишь ли, сын Уталисси, ту первую
ночь, когда ты принял меня за Деву последней любви?
Не удивительное ли это предсказание нашей будущей
судьбы?» Помолчав, она продолжала: «Стоит мне по-
думать о вечной разлуке с тобою, и сердце мое так си-
лится ожить, что, мнится, любовь способна сделать меня
бессмертной. Но да будет воля твоя, о господи!» Она
снова помолчала. «Напоследок мне остается попросить
у тебя прощения за все, в чем я виновата перед тобой.
Я очень тебя мучила и своей гордыней, и своими прихо-
тями. Горсть земли, брошенная на мое тело, станет не-
одолимой преградой между нами, Шактас, и навеки ос-
вободит тебя от бремени моих невзгод».—«Простить
тебя? — вскричал я, задыхаясь от рыданий.—Но это я,
я был причиной твоих бедствий!» — «Друг мой, — не дала
мне договорить Атала, — ты сделал меня безмерно сча-
стливой, и если бы я вернулась к жизни, то предпочла бы
короткое счастье любви к тебе в горестном изгнании
спокойной жизни в родном краю».
Тут ее голос пресекся, смертные тени легли вокруг
глаз и рта, руки начали что-то ощупывать на покрывале,
она шепотом беседовала с незримыми духами. Затем
Атала попыталась снять с шеи крестик, но не смогла;
попросив меня развязать ленту, на которой он висел, она
сказала:
«Когда я впервые заговорила с тобой, ты заметил,
как на груди у меня блеснул при свете костра вот этот
крестик — единственное мое достояние. Через несколько
дней после того, как я родилась, его прислал моей мате-
ри Лопес — твой и мой отец. Прими это наследие от
64
сестры и сохрани его на память о несчастной Атала.
В тяжкую минуту ты прибегнешь к богу всех стражду-
щих. Выслушай, Шактас, мою последнюю просьбу. Друг,
наш союз на земле был бы очень краткосрочен, но после
этой жизни наступит другая, куда более долгая. Как
страшно подумать, что наша разлука может оказаться
вечной! Сегодня я лишь опережаю тебя в пути и буду
ждать свидания в царстве небесном. Если ты меня лю-
бишь, обратись в христианскую веру, чтобы нам воссое-
диниться. Она, эта вера, совершает на твоих глазах вели-
кое чудо — дает мне силы расставаться с тобой, не
терзаясь отчаянием. Но, Шактас, я прошу простого обе-
щания, а не клятвы — мне ли не знать, как дорого она
обходится порою. Быть может, поклявшись, ты потом не
сможешь соединиться с женщиной, более счастливой,
чем я... Мать моя, прости дочери эти слова! Не гневайся,
непорочная царица небесная! Я опять ослабела душой
и отвлекаю мысли от тебя, о господи, а они должны
принадлежать только тебе!»
Вне себя от горя, я обещал ей принять христианство.
И тогда священник, вдохновенно воздев руки к сводам
пещеры, возгласил: «Пришло время призвать сюда гос-
пода !»
Он не успел договорить, как неведомая сила принуди-
ла меня пасть на колени и склонить голову у изножья
постели Атала. Священник открывает тайник, где под
шелковым покровом стоит золотой сосуд, и простирает-
ся в благоговейном молчании. Пещеру словно озаряет
нездешний свет, ее полнит пение ангелов и звуки не-
бесных арф, а когда отец Обри достал священный сосуд
из дарохранительницы, мне почудилось, будто гора раз-
верзлась и я вижу самого господа бога.
Отшельник снял крышку с чаши, двумя пальцами
взял белоснежную гостию и подошел к Атала, произнося
слова, таящие непонятный мне смысл. Подобная святой,
она застыла в экстазе, устремив глаза ввысь. Казалось,
она уже не чувствует боли, вся жизнь сосредоточилась
в открытых губах, трепетно принявших хлеб причастия;
затем священник смочил тряпицу в священном масле
и натер им виски Атала; несколько мгновений он смо-
трел на умирающую девушку, и вдруг у него вырвались
дивной силы слова: «Лети, христианская душа, к своему
творцу!» Только тогда я поднял голову и, глядя на сосуд
с маслом, спросил: «Святой отец, возвратит ли это сна-
3 Французская	65
романтическая повесть
добье мою Атала к жизни?» — «Да, дитя мое,—сказал
он, обнимая меня, — возвратит к вечной жизни». Атала
испустила последний вздох.
Тут Шактас вторично принужден был прервать свою
повесть. Слезы потоком лились из его глаз, слова заглу-
шались рыданиями. Слепой сахем расстегнул ворот, до-
стал с груди крест Атала. — Вот он, — произнес Шактас,—
этот дар злополучной судьбы! Рене, сын мой, ты видишь
его, а я уже никогда не увижу! Скажи, не потускнело ли
золото — ведь прошло столько лет? Нет ли на нем сле-
дов моих слез? Можешь ли ты разглядеть место, которо-
го коснулись губы праведницы? Почему, почему Шактас
до сих пор не принял христианство? Какая суета — все
эти доводы, что так разумнее, лучше для его отчизны, во
имя которых он упорствует в заблуждениях своих праот-
цев! Нет, больше я не стану медлить! Земля взывает ко
мне: «Не пора ли сойти в могилу? Так что же ты мешка-
ешь, что же не обращаешься в истинную веру?» Тебе не-
долго меня ждать, земля! Как только священник окропит
живительной водой эту убеленную горем голову, я упо-
ваю, что соединюсь с Атала... Но сейчас я доскажу тебе
свою историю.
Погребение
Не стану и пытаться, Рене, описать отчаянье, которое
овладело мною, когда Атала скончалась. Нынче кровь
моя оледенела, глаза ослепли; вот если бы им довелось
вновь увидеть солнце, тогда они попросили бы у него
счесть слезы, пролитые при его сиянии. Луна, что струит
сейчас над нами лучи, устала бы озарять девственные зе-
мли Кентукки, река, что несет сейчас наши пироги, пре-
кратила бы свой ток раньше, чем я перестал бы оплаки-
вать Атала!.. Двое суток я был глух к увещеваниям
священника. Стараясь умиротворить мою скорбь, этот
мудрый из мудрых, пренебрегая суетными людскими
утешениями, повторял одно: «Сын мой, такова воля гос-
подня»,— и прижимал меня к груди. Никогда бы я не по-
верил, что в этих скупых словах такая целительная сила,
если бы не испытал ее на себе.
Нежность, благость, леиссякаемое терпение старого
священнослужителя победили наконец ожесточение моей
скорби. Я устыдился слез, пролитых им из-за меня.
«Отец мой, — сказал я, — не должно страданиям юноши
смущать покой твоих дней. Позволь мне унести останки
66
моей нареченной, я предам их земле среди безлюдной
пустыни, и, если Шактас еще обречен жить, он поста-
рается стать достойным нетленных брачных уз, которые
пообещала мне Атала».
Увидев, что я столь нежданно обрел мужество, отец
Обри весь просветлел и воскликнул: «О кровь Иисуса
Христа, кровь господа моего! Это ты, это твое чудо-
творство! Ты спасаешь юношу! Не оставляй же его,
о боже, верни покой смятенной душе, пусть от пере-
житых невзгод у него останутся лишь возвышенные
и смиренные воспоминания!»
Праведный старец не согласился отдать мне тело до-
чери Лопеса; он предложил созвать своих новообра-
щенных и торжественно предать ее земле по христиан-
скому обряду, но на это не согласился я. «Никто не
ведал ни о горестях Атала, ни о ее добродетелях, — так
сказал я ему, — так пусть же никто не ведает, где ее моги-
ла, тайно вырытая нашими руками». И тогда мы решили
похоронить ее завтра на рассвете под аркою моста,
у входа в Сады смерти, а ночь провести в молитвах воз-
ле усопшей праведницы.
Когда начало смеркаться, мы перенесли драгоценные
останки к северному входу пещеры. Отшельник завернул
тело в кусок льняной ткани, сработанной его матерью,—
единственное достояние, которое он вывез из Европы
и берег для собственных похорон. Мы устлали землю
горной мимозой и уложили на нее Атала. Ноги, голова,
шея, плечи моей возлюбленной были открыты, в волосах
белел увядший цветок магнолии... тот самый, которым
я украсил ложе девственницы, чтобы лоно ее было пло-
дородно. Губы Атала, словно бутон розы, сорванный
два дня назад, уже поблекли, но все еще улыбались. На
щеках несравненной белизны голубели жилки. . Пре-
красные глаза были сомкнуты, ноги целомудренно
сжаты, руки, точно высеченные из алебастра, прижимали
к груди эбеновый крест, шею обрамлял нарамник. Каза-
лось, зачарованная ангелом печали, она спит сном невин-
ности и смертного упокоения; я никогда не видел столь
неземной красоты. Когда бы на нее сейчас взглянул че-
ловек, не знающий, что эта девушка еще недавно радова-
лась солнечному свету, он принял бы ее за статую Спя-
щей Непорочности.
Всю ночь священник читал молитвы. Я безмолвно си-
дел у изголовья смертного ложа моей Атала. Сколько
з*
67
раз она засыпала, положив мне на колени свою прелест-
ную голову! Сколько раз я склонялся над нею, прислу-
шиваясь к ее дыханию, упиваясь им! Но сейчас эта грудь
была недвижна, бездыханна, и я тщетно ждал пробужде-
ния моей несравненной.
Луна бледным своим светочем озаряла наше скорб-
ное бдение. Она взошла в полночь, подобная весталке
в белом одеянии, которая пришла оросить слезами гроб
усопшей подруги. Вскоре тайна ее печали излилась на ле-
са — луне сладостно поверять ее вековым дубам и древ-
ним морским побережьям. Время от времени отшельник
опускал цветущую ветку в освященную воду, потом стря-
хивал с нее влагу, и воздух полнился неземным благово-
нием. Порою он запевал старинную песнь, сложенную на
слова поэта по имени Иов, жившего в незапамятные вре-
мена; вот эти слова:
«Не сорванный ли листок ты сокрушаешь и не сухую
ли соломинку преследуешь?
На что дан страдальцу свет, и жизнь огорченным
душою?»
Так пел убеленный сединами старец. Голос его, заду-
шевный и размеренный, далеко разносился в тиши
пустынных просторов. Слова «бог» и «могила» повторя-
ло эхо, их повторяли леса, повторяли потоки. Ворко-
вание виргинской горлицы, грохот горной реки, звон
колокола, созывающего путников, сливались с погре-
бальными песнопениями, и, мнилось, хор тех, кто
покоился в Садах смерти, издали ответствовал голосу от-
шельника.
Тем временем на востоке все ярче разгоралась золо-
тистая полоса. На утесах кричали ястреба-перепелятники,
куницы возвращались в дупла вязов; настала пора про-
водить Атала в последний путь. Я положил ее тело на
плечи, впереди с заступом в руках шел отшельник. Мы
спускались с утеса на утес, старость и смерть грузом
своим равно замедляли наши шаги. К нам подбежал тот :
самый пес, который нашел нас в лесу; весело прыгая, он
опять указывал нам дорогу, но уже в другую сторону. <
Увидя его, я опять залился слезами. Порою утренний ве-
тер, словно золотистой вуалью, прикрывал мне лицо |
длинными волосами Атала, порою, обессилев, я опускал I
свою ношу на мшистую землю и, присев рядом, перевод |
дил дыхание. Наконец мы добрались до места, избранно-* J
го моим тоскующим сердцем, и остановились под аркой J
68
моста. Представь себе эту картину, сын мой, — юный ди-
карь и старый отшельник, стоя на коленях друг против
друга, руками роют в безлюдной пустыне могилу для не-
счастной девушки, чье тело лежит неподалеку в высох-
шем речном русле!
Вырыв могилу, мы опустили в нее бездыханную кра-
савицу. Увы, не это глинистое ложе мечтал я пригото-
вить для нее! Зажав в руке горсть земного праха, в гне-
тущем молчании я в последний раз неотрывно глядел на
Атала. Потом начал укрывать землею смертного сна че-
ло той, что прожила в этом мире восемнадцать весен;
я видел, как постепенно исчезают черты моей сестры, как
прелесть ее окутывает покрывало вечности, и только
грудь еще белеет, окруженная черными комьями, точно
белая лилия на темной глинистой почве. «Лопес! —
вскричал я тогда. — Взгляни на твоего сына, который хо-
ронит твою дочь!» И я возвел над Атала холмик из зе-
мли смертного сна.
Мы вернулись в пещеру, и я сказал отшельнику, что
решил поселиться вблизи от него. Святой старец, на-
сквозь видевший человеческое сердце, понял мой замысел,
разгадал уловку моего горя. «Шактас, сын Уталисси,—
сказал он, — когда Атала была жива, я сам предлагал вам
остаться здесь, но теперь судьба твоя переменилась, ты
обязан посвятить себя родному краю. Поверь, чадр мое,
людская скорбь не вечна, рано или поздно она придет
к концу, потому что и сердцу человека положен конец;
в этом суть нашего ничтожества — мы не способны даже
долго скорбеть. Вернись на берега Месшасебе, утешь свою
мать, она оплакивает тебя дни и ночи напролет, ей нуж-
на твоя поддержка. При первой возможности приобщись
к вере Атала, помни, ты обещал ей стать добронравным
человекОхМ и христианином. За ее могилой буду смот-
реть я. Отправляйся в путь, сын мой. Господь, душа
твоей сестры и сердце старого друга всегда будут с то-
бой».
Так напутствовал меня обитатель скалы, и слишком
велико было мое почтение к нему, слишком глубока его
мудрость, чтобы я осмелился ослушаться. На следую-
щий день я распростился со своим благим хозяином,
и он, крепко обняв меня, в последний раз одарил совета-
ми, благословениями и слезами. Я пошел на могилу
Атала и с удивлением обнаружил, что на ней стоит не-
большой крест; так над кораблем, потерпевшим круше-
69
ние, все еще вздымается мачта. Значит, глухой ночью
священник пришел помолиться над могилой; такой знак
любви и веры не мог не вызвать у меня обильных слез.
Мне хотелось раскопать могилу, еще раз увидеть мою
милую, но удержал благоговейный страх. Я сел на све-
женасыпанный холмик. Облокотившись о колено, подпе-
рев голову рукой, я погрузился в горькое раздумье.
Впервые, Ренег я размышлял о тщете нашей жизни и
о еще большей тщете наших замыслов. Нет, вероятно, на
свете человека, которому не приходили бы в голову та-
кие мысли. Нынче я всего лишь старый раб, убеленный
инеем зимы, долголетием могу поспорить с вороном,
и вот говорю тебе: при том, что столько дней и ночей
обременяют мне плечи, при том, что обретен такой жиз-
ненный опыт, я ни разу не встретил человека, который не
был бы обманут в своих надеждах на счастье, чье сердце
не таило бы незримой раны. С виду невозмутимое, оно
подобно водоему саванны Алачуа: поверхность его про-
зрачна и спокойна, но загляни вглубь — ты увидишь кро-
кодила, нашедшего там кров и пищу.
Встретив и проводив солнце в этом горестном месте,
я на следующее утро при первом крике аиста простился
со священной могилой. Я уходил от нее, надеясь, что она
отметит начало пути, который приведет меня к доброде-
тели. Трижды я громко воззвал к душе Атала, трижды
дух пустынного края ответствовал мне под аркой над-
гробного моста. Потом, обратившись лицом к востоку,
я отвесил земной поклон и, когда выпрямился, то увидел
вдали, на горной тропе, отшельника, бредущего к хижи-
не какого-нибудь обездоленного. И я упал на колени и,
обхватив руками могильный холмик, воскликнул: «Спи
спокойно в этой чужой земле, убитая горем! В воздаяние
за твою любовь, за разлуку с родиной, за смерть ты бу-
дешь всеми покинута, даже Шактасом!» Горько плача,
расстался я с дочерью Лопеса, ушел из этих мест, оста-
вив под аркой памятника, возведенного природой, дру-
гой памятник, еще более величавый: скромную могилу
той, которая воплощала собою добродетель.
ЭПИЛОГ
Такую историю поведал Шактас, сын Уталисси-натче-
за, Рене-европейцу. Отцы пересказали ее детям, а я, во-
ротившись из далеких моих странствий, только правдиво
70
изложил услышанную от индейцев повесть. Из нее, на
мой взгляд, можно почерпнуть сведения о нравах племен-
охотников и племен-земледелов, о том, как распростра-
нялась христианская вера, эта первая законодательница
в людском сообществе; об опасности религиозного пы-
ла, когда он сочетается с невежеством, и о благах, да-
руемых светом знания, милосердия, истинно евангельско-
го духа; о борьбе страстей и добродетелей в простых
сердцах; и, наконец, о победе христианства над чувством
самым неистовым и страхом самым пронзительным —
над чувством любви и страхом смерти.
Я нахожу эту историю весьма поучительной и несрав-
ненно прекрасной, потому что семинол, рассказавший ее
мне, сумел вложить в свою повесть и запах цветка
пустыни, и прелесть смиренного домашнего очага, и с та-
кой простотою рассказал о страдании, какую мне, разу-
меется, сохранить не удалось. Но одно обстоятельство
я хотел выяснить во что бы то ни стало. У кого я ни
спрашивал о судьбе отца Обри, никто мне ответить не
мог. Я так и остался бы в неведении, когда бы провиде-
ние, направляющее каждый наш шаг, не натолкнуло ме-
ня на то, что я искал. Вот как это произошло.
Мне удалось повидать берега Месшасебе, по которым
некогда проходила граница Новой Франции; любопыт-
ство влекло меня на север: хотелось взглянуть еще на
одно чудо этого края — Ниагарский водопад. Я почти
добрался до него, и вот однажды утром, переходя ка-
кую-то долину в местах, где обитали тогда аганнон-
сионыувидел сидящую под деревом женщину
с мертвым ребенком на руках. Тихонько подойдя к мо-
лодой матери, я услышал такие слова:
«Когда бы ты остался с нами, сынок, как искусно на-
тягивал бы ты лук! Твоя рука одолевала бы разъяренно-
го медведя, твои ноги обгоняли бы косулю, скачущую по
горным вершинам. Слишком рано ты ушел в обитель
душ, белый горностай скалистого края! Как ты станешь
там жить? С тобою не будет твоего отца, и некому будет
настрелять для тебя дичину. Ты окоченеешь от холода,
но духи не закутают тебя в звериные шкуры. Скорей,
скорей вдогонку за тобой, чтобы убаюкать тебя песней,
чтобы напоить тебя молоком из этой груди!»
Так пела дрожащим голосом молодая мать, и ука-
чивала младенца, и увлажняла его губы материнским
1 Ирокезы.
71
молоком, и осыпала смерть ласками, какими одаряют
жизнь.
Она собиралась, по индейскому обычаю, высушить
тельце сына на древесных ветвях, а потом похоронить
его в могиле предков. Раздев младенца, она подышала
на его ротик и произнесла: «Душа моего сына, чистей-
шая душа, твой отец однажды сотворил тебя, запечатлев
поцелуй на моих губах, но — горе мне! — они, эти губы,
не имеют власти дать тебе вторую жизнь». Обнажив
грудь, она прижала к ней охладелые останки, и жар ма-
теринского сердца согрел бы их, если бы господня воля
не отняла у малютки дыхания, без которого нет жизни.
Индианка встала и глазами поискала дерево, на чьи
ветви могла бы положить сына. Взор ее остановился на
клене с багряными листьями, увитом апиосом и сладко
благоухавшем. Одной рукой пригнув нижние ветви, она
положила на них мертвое тельце, затем отпустила, и ве-
тви взметнулись ввысь, и унесли с собой, и скрыли в ду-
шистой тени останки невинного существа. Как трогате-
лен этот индейский обряд! Мне довелось видеть вас на
ваших унылых равнинах, пышные памятники Крассам
и Цезарям, и до чего же милее моему сердцу воздушные
могилы дикарей, эти гробницы из цветов и листвы, ко-
торые наполняет ароматом пчела, колышет ветерок, ус-
лаждает печальной песнею соловей, в тех же ветвях свив-
ший себе гнездо! Если это тело юной девушки,
уложенное на дереве смерти руками возлюбленного, или
останки взлелеянного дитяти, устроенные матерью возле
гнезда с птенцами, тогда подобные похороны особенно
трогательны. Я подошел к скорбящей у подножия клена,
возложил ей руки на голову и трижды издал вопль скор-
би. Потом, блюдя молчание, сорвал ветку и вместе с ин-
дианкой стал отгонять насекомых, жужжавших вокруг
мертвого младенца. При этом я старался не вспугнуть
сидевшую неподалеку горлинку. Индианка говорила ей:
«Горлинка, если ты не душа моего улетевшего сыночка,
значит, ты мать, которая ищет, чем бы ей выложить
гнездо. Прошу тебя, возьми эти детские волосики, мне
уже не мыть их соком оспенного корня, возьми для
подстилки твоим птенцам — да сохранит их для тебя выш-
ний дух!»
Внимание чужеземца так умилило мать, что у нее по-
текли слезы радости. В это время к нам подошел моло-
дой индеец. «Дочь Селуты, сними с дерева нашего сына,
72

нам нельзя больше оставаться здесь, и на заре мы тро-
немся в путь». — «Брат, — сказал я, — пусть небо над тобой
не заволакивается тучами и всегда будет много косуль,
и бобровый плащ на плечах, и надежда в сердце. Ты,
видно, не из этого края?» — «Нет, — ответил юноша, — мы
изгнанники и ищем родину». Сказав это, он опустил го-
лову и концом лука стал сбивать головки цветов. Я по-
нял, что за этими словами скрыто много слез, и замол-
чал. Женщина сняла с дерева ребенка и передала мужу.
И тогда я сказал: «Позволь мне нынешней ночью раз-
жечь ваш костер». — «У нас нет хижины, — молвил во-
ин.— Но если хочешь, идем с нами, мы разбили стоянку
у водопада».—«С радостью принимаю твое приглаше-
ние», — ответил я, и все вместе мы пошли к стоянке.
Довольно быстро добрались мы до водопада, ко-
торый уже издали давал о себе знать чудовищным ре-
вом. Этот водопад образован рекой Ниагарой — она
берет начало в озере Эри и, свергнувшись с высоты
в четыреста пядей, впадает в озеро Онтарио. От самого
истока река мчится по наклонному ложу и к моменту па-
дения со скалы разливается настоящим морем, чьи валы
подгоняют друг друга к разверстой пасти пучины. Водо-
пад делится на два рукава и формой своей напоминает
подкову. Меж рукавов высится, нависая над бурлящим
хаосом вод, поросший деревьями, щелистый внизу
остров. Южная ветвь водопада, обрушившись, вздувает-
ся наподобие огромного цилиндра, потом, опав, стано-
вится похожа на равнину в сугробах снега и переливается
на солнце всеми мыслимыми цветами; восточный рукав
низвергается в угрюмый сумрак, словно столп воды все-
мирного потопа. Над бездной изгибается, пересекаясь,
неисчислимое множество радужных арок. Ударяясь о ко-
леблющийся утес, вода взлетает пенными столбами, они
выше самых высоких деревьев вокруг, и мнится, это к не-
бу встает дым от полыхающего лесного пожара. Грецкий
орех, сосны, скалы невиданно причудливых форм допол-
няют декорацию этой сцены. Орлы, подхваченные током
воздуха, крутясь, исчезают в пропасти; барсуки, вцепив-
шись в склоненные ветви, выхватывают лапами из потока
утонувших вапити.
Пока с восхищением и ужасом я созерцал эту карти-
ну, индианка с мужем ушли. Немного поднявшись вверх
по течению реки над водопадом, я обнаружил их стоян-
ку, где все было под стать владевшей ими скорби. По-
75
стелью и молодым, и старым служила трава; рядом, за-
вернутые в звериные шкуры, лежали кости предков.
Я увидел за последние часы столько непонятного, что
позволил себе подсесть к юной матери и спросить: «Что
все это значит, сестра моя?» — «Брат мой, мы берем
с собой в изгнание землю отчизны и останки праот-
цев», — ответила она. «Но что причиной такого несча-
стья?» — воскликнул я. «Ты видишь здесь всех, кто остался
в живых из племени натчезов, — сказала дочь Селуты,—
После побоища, которое устроили французы в отместку
за своих братьев, те, кому удалось спастись от победите-
лей, нашли пристанище у соседнего племени чикассов.
Довольно долго нас никто не тревожил, но семь лун на-
зад белые завладели нашими землями: они говорили,
будто получили их в дар от какого-то европейского ко-
роля. Мы возвели глаза к небу, а потом взяли останки
предков и отправились в путь по пустынному краю.
В дороге я родила, Цо от горя у меня испортилось моло-
ко, и мой ребенок умер». Говоря это, мать осушала глаза
длинными своими косами. Навернулись слезы и у меня.
Потом я сказал: «Сестра моя, склонимся перед выш-
ним духом, ибо на все воля его. Мы здесь только стран-
ники, странниками были и наши отцы, но для всех нас
уготовано место отдохновения. Когда бы я не боялся, что
ты осудишь меня за праздное любопытство, свойственное
белым людям, я спросил бы, не привелось ли тебе слы-
шать про натчеза Шактаса?» Тут индианка посмотрела
на меня и в свою очередь спросила: «Кто говорил тебе
про натчеза Шактаса?» — «Уста мудрости», — был мой
ответ. «Расскажу тебе, что знаю сама, — молвила тогда
индианка, — потому что ты отгонял мошек от тела моего
сына и слова твои о вышнем духе были исполнены кра-
соты. Я дочь дочери того Рене-европейца, которого усы-
новил Шактас. Они оба — и Шактас, принявший хри-
стианство, и Рене, мой предок, изведавший столько
несчастий, — погибли во время резни».—«Человек ше-
ствует по стезе страданий, — сказал я, склоняя голову. —
Может быть, ты что-нибудь знаешь об отце Обри?» —
«Его судьба столь же горестна, как судьба Шактаса,—
продолжала она.— Чироки, враги французов, напали на
его миссию. Их привел туда звон колокола, созывавший
заблудившихся путников. Отец Обри мог бы скрыться,
но он не захотел покинуть своих детей и остался с ними,
чтобы смертью своей подать им пример. В тяжких
74
мучениях он заживо сгорел на костре, но ни единым сло-
вом не посрамил своего бога, не опозорил своей родины.
Он и во время пыток продолжал молиться за палачей
и скорбеть об их жертвах. Чтобы сломить отца Обри,
чироки бросили к его ногам молодого индейца-христиа-
нина, сперва страшно изувечив юношу. И как же они бы-
ли удивлены, когда он стал на колени' и начал целовать
раны священника, а тот повторял: «Сын мой, на нас
смотрят сейчас и ангелы, и люди!» Разъяренные индейцы
заткнули ему рот каленым железом, чтобы он замолчал.
И тогда он уже не смог утешать людей и умер.
Чироки привыкли к тому, что индейцы не дрогнув
терпят самые жестокие муки, но, по их собственным сло-
вам, в смиренном мужестве отца Обри было нечто им
неведомое, превосходящее все другие примеры муже-
ственной смерти. Иные из индейцев так были потрясены,
что приняли христианство.
Вернувшись несколько лет спустя из страны белых
и узнав о горестном конце вождя молитвы, Шактас от-
правился за прахом отца Обри и Атала. Он добрался до
места, где была миссия, и не узнал его. Озеро разлилось,
саванна превратилась в болото, мост обрушился, ка-
менья завалили не только могилу Атала, но и Сады
смерти. Долго бродил там Шактас, потом пошел в пеще-
ру отшельника; она заросла колючим кустарником и ма-
линой, и в этих зарослях лань кормила детеныша. На
Утесе последнего бдения валялось лишь несколько перь-
ев из крыла пролетной птицы. Шактас сел на камень,
обливаясь слезами, и тут из ближних кустов выползла
змея, прирученная когда-то отшельником, и свернулась
у его ног. Он согрел у себя на груди этого верного друга,
одиноко живущего среди развалин. Сын Уталисси рас-
сказывал, что, когда начало смеркаться, ему несколько
раз чудилось, будто в вечернем тумане колышутся тени
отца Обри и Атала. Эти призраки наполнили его благо-
говейным страхом и печальной радостью.
Потеряв надежду отыскать могилы своей сестры и от-
шельнику, он совсем уже собрался уйти, но тут появи-
лась лань, которую он видел в пещере, и начала скакать
вокруг него. Затем она остановилась у креста, воздвигну-
того в свое время отцом Обри. Теперь этот крест подмы-
вала вода, он замшел, на его источенных червями пере-
кладинах любили отдыхать пустынники-пеликаны. Шак-
тас подумал, что благодарная лань привела его
75
к могиле хозяина пещеры. Он принялся рыть землю под
камнем, который некогда служил алтарем, и обнаружил
скелеты мужчины и .женщины. Не сомневаясь, что это
и есть останки священника и Атала, погребенных, быть
может, ангелами, он завернул их в медвежью шкуру
и тронулся в обратный путь с драгоценной ношей за пле-
чами, и все время слышал, как бренчат кости, точно
стрелы в колчане смерти. Ночью он подкладывал свер-
ток себе под голову, и ему снились сны, в которых лю-
бовь шла рука об руку с добродетелью. О чужеземец,
взгляни, вон там лежит их прах вместе с прахом самого
Шактаса».
Индианка замолчала, а я сразу встал, подошел к свя-
щенным останкам и простерся перед ними. Затем, стре-
мительно отойдя в сторону, воскликнул: «Так проходит
на земле и благо, и добродетель, и разумение! Человек,
ты всего лишь мимолетный сон, горестное видение, то-
бою движет несчастье, ты являешь собою нечто, только
когда душа твоя погружена в скорбь, когда мысль твоя
предана вековечной печали!»
В таких раздумьях я провел всю ночь. Чуть забрезжи-
ла заря, как мои хозяева покинули меня. Впереди шли
молодые воины — они несли священные останки; шествие
замыкали матери семейств с новорожденными на руках;
старики были в середине — между праотцами и потомка-
ми, между воспоминаниями и надеждами, между утра-
ченной отчизной и той, которую надлежало обресги.
Сколько горючих слез льется из глаз, когда приходится
покидать родную землю, когда с холма изгнания уходя-
щий в последний раз глядит на кровлю, под которой
был вскормлен, на реку, что протекает неподалеку от хи-
жины и печально струит свои воды по заброшенным ны-
не отчим полям!
Обездоленные индейцы, я видел, как вы странствова-
ли по пустынным просторам Нового Света с прахом
праотцев, за плечами! Хотя уделом вашим была ни-
щета, вы оказали мне гостеприимство, а я ныне не мог
бы отплатить вам тем же, ибо, как вы, стал странником
и завишу от людской милости, только еще более обездо-
лен, потому что не дано было мне унести в изгнание
останки моих предков.
Бенжамен Кднстан
Л ДОЛЬФ
ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ
Не без колебаний согласился я вновь напечатать это
небольшое сочинение, впервые изданное десять лет на-
зад. Не будь я почти уверен в том, что его намереваются
без моего согласия издать в Бельгии и что в этой под-
делке, как и в большинстве такого рода бельгийских из-
даний, распространяемых в Германии и ввозимых во
Францию, окажутся добавления и вставки, к которым
я буду непричастен, я никогда не занялся бы вновь этой
повестью, написанной с единственной целью убедить
двух-трех друзей, собравшихся в деревне, что можно
придать некоторую увлекательность роману, где всего
два действующих лица и где ситуация остается неизмен-
ной.
Однажды взявшись за эту работу, я захотел развить
некоторые другие мысли, пришедшие мне в голову и по-
казавшиеся мне не совсем бесполезными. Я решил изоб-
разить страдания, порождаемые в сердцах даже самых
черствых людей теми горестями, которые они причи-
няют, и заблуждение, заставляющее их считать себя бо-
лее ветреными или более развращенными, нежели они
есть. С течением времени образ печали, нами вызванной,
становится смутным и неясным, подобно облаку, сквозь
которое легко пройти; нас поощряет одобрение обще-
ства, насквозь лицемерного, заменяющего принципы без-
душными правилами, а чувства — благопристойностью
и ненавидящего всяческий скандал не за его безнрав-
ственность, а за его неудобства, — ведь оно довольно
снисходительно к пороку, если ему не сопутствует оглас-
ка; нам кажется нетрудным расторгнуть узы, которые
мы наложили на себя необдуманно. Но когда мы видим
скорбь, проистекающую из такого разрыва, видим го-
рестное изумление обманутой души, видим, как на смену
прежнему безраздельному доверию приходит недоверие,
которое, поневоле обратясь против существа, казавшего-
78
ся единственным в мире, отныне распространяется на
весь мир, видим отвергнутое преклонение, не знающее
теперь, на что ему излиться, тогда мы чувствуем — есть
нечто священное в сердце, страдающем потому, что лю-
бит; тогда нам становится ясно, сколь глубоки корни
привязанности, которую, мнилось нам, мы внушали, но
не разделяли; и если нам удается превозмочь то, что мы
называем слабостью, — мы достигаем этого, лишь разру-
шая все, что в нас есть великодушного, попирая в себе
всю верность, на какую мы способны, жертвуя всем, что
в нас есть благородного и доброго. Из этой победы, ко-
торой рукоплещут равнодушные и друзья, мы выходим,
умертвив часть своей души, отбросив сострадание, над-
ругавшись над слабостью, оскорбив нравственность тем,
что взяли ее предлогом для жестокости; и, присты-
женные или развращенные этим жалким успехом, мы
продолжаем жить, утратив лучшую часть своего суще-
ства.
Такова картина, которую я хотел нарисовать
в «Адольфе». Не знаю, удалось ли это; но в моем рас-
сказе, думается мне, есть по меньшей мере доля исти-
ны, ибо все те читатели, с которыми я встречался, гово-
рили мне, что сами находились в положении моего
героя. Правда, в раскаянии, которое они выражали по
поводу причиненных ими горестей, сквозило какое-то
тщеславное удовлетворение; им нравилось уверять, буд-
то в прошлом, подобно Адольфу, их преследовали
столь же сильные привязанности, ими внушенные,
будто и они стали жертвами той великой любви, кото-
рую к ним питали. Я полагаю, что в большинстве
случаев они клеветали на себя и что, если бы их не
донимало тщеславие, совесть у них могла бы быть спо-
койна.
Как бы там ни было, все относящееся к «Адольфу»
стало для меня весьма безразлично; я не придаю этому
роману никакого значения, и повторяю — моим един-
ственным побуждением, когда я решился вновь предста-
вить его публике, по всей вероятности забывшей , его,
если она вообще когда-либо его знала, было объявить,
что всякое издание, текст которого не совпадает с дан-
ным текстом, исходит не от меня и я за него не от-
вечаю. *
79
ОТ ИЗДАТЕЛЯ
Несколько лет назад я путешествовав по Италии.
Разлив реки Нето задержал меня в калабрийской деревне
Черснца. Я остановился в гостинице, где нашел другого
иностранца, застрявшего там по той же причине. Он был
очень молчалив и казался грустным, он не выражал ни
малейшего нетерпения. Ему, единственному, с кем я мог
беседовать в этом захолустье, я иногда жаловался на за-
держку в пути. «Мне все равно, — отвечал он, — здесь ли
я нахожусь или в другом месте». Хозяин гостиницы,
разговаривавший с лакеем-неаполитанцем, который слу-
жил у этого приезжего, но не знал его имени, сказал мне,
что незнакомец путешествует не из любопытства, ибо
его не занимают ни развалины, ни достопримечательные
места, ни памятники, ни люди. Он много читал, но бес-
порядочно; по вечерам он ходил гулять, всегда в одино-
честве, и порою целыми днями сидел неподвижно, подпе-
рев голову руками.
Когда сообщение возобновилось и мы могли уехать,
незнакомец опасно заболел. Человеколюбие обязывало
меня продлить свое пребывание, чтобы ухаживать за
ним. В Черенце имелся только деревенский фельдшер;
я хотел было послать в Козенцу за врачом более сведу-
щим. «Не стоит труда, — сказал мне незнакомец,—это
именно тот человек, который мне нужен». Он был прав,
возможно, даже более, чем думал, ибо этот человек выле-
чил его. «Я не предполагал, что вы так искусны»,—до-
садливо сказал незнакомец, прощаясь с ним; затем он
поблагодарил меня за мои заботы и отбыл.
Спустя несколько месяцев я в Неаполе получил от хо-
зяина той гостиницы письмо и шкатулку, найденную по
дороге в Стронголи; оба мы, незнакомец и я, ехали этой
дорогой, но порознь. Приславший шкатулку трактирщик
не сомневался в том, что она принадлежит одному из
нас. В ней было множество старых писем, без адресов
или со стертыми адресами и подписями, портрет жен-
щины и тетрадь, содержавшая тот рассказ, или эпизод,
который здесь приведен. Уезжая, иностранец, которому
принадлежали эти вещи, не указал мне никакого способа
снестись с ним: я хранил их в течение десяти лет, не
зная, что с ними делать, и как-то раз, в одном немецком
городе, случайно упомянул о них в беседе со знакомыми.
Один из присутствующих настоятельно просил меня до-
50
верить ему рукопись, хранителем которой я себя считал.
Спустя неделю мне вернули рукопись, приложив к ней
письмо, которое я поместил в самом конце этой повести,
потому что оно было бы непонятно, если бы его прочли,
не ознакомившись с ней.
Это письмо и побудило меня напечатать данную по-
весть, так как я проникся уверенностью, что она никого
не может оскорбить и никому не повредит. Я не изменил
в подлиннике ни одного слова; даже сокрытие соб-
ственных имен исходит не от меня: они, как и здесь,
были обозначены одними заглавными буквами.
АДОЛЬФ
Рукопись, найденная в бумагах неизвестного
ГЛАВА ПЕРВАЯ
В двадцать два года я закончил курс наук в Геттин-
генском университете. Мой отец, министр курфюрста X.,
хотел, чтобы я объездил наиболее, примечательные
страны Европы. Затем он намеревался призвать меня
к себе, определить на службу в ведомство, которое воз-
главлял, и подготовить к тому, чтобы я впоследствии
мог заменить его.
Ведя жизнь весьма рассеянную, я все же довольно
упорным трудом достиг успехов, благодаря которым вы-
делился среди моих товарищей по занятиям и возбудил
в отце моем надежды, по всей вероятности, сильно
преувеличенные.
Эти надежды внушили ему крайнюю снисходитель-
ность к моей ветрености. Он никогда не давал мне стра-
дать от ее последствий; он всегда исполнял, а иной раз
и предупреждал те мои просьбы, которые были с ней
связаны.
К несчастью, в его отношении ко мне было больше
благородства и великодушия, чем нежности. Я сознавал,
что он имеет все права на признательность и уважение
с моей стороны, но между нами никогда не существова-
ло душевной близости. В его уме было нечто насмешли-
вое, не соответствовавшее моему характеру. В ту пору
я жаждал лишь одного — отдаваться тем непосред-
ственным сильным впечатлениям, которые возвышают
душу над обыденностью и вселяют в нее пренебрежение
81
к предметам, ее окружающим. В отце я находил не суро-
вого наставника, но холодного, язвительного наблюдате-
ля, который покровительственно улыбался в начале раз-
говора — и вслед за тем нетерпеливо обрывал его. Я не
припомню за первые восемнадцать лет моей жизни ни
одной беседы с ним, которая длилась хотя бы час. Его
письма были ласковы, полны разумных, сердечных сове-
тов; но как только мы встречались друг с другом, в его
обращении со мной сказывалась какая-то непонятная
мне принужденность, весьма тягостно на меня действо-
вавшая. Я тогда не знал, что застенчивость — это ду-
шевный недуг, который преследует нас до самых пре-
клонных лет, заставляет таить в себе самые глубокие
впечатления, леденит наши речи, искажает в устах наших
все, что мы пытаемся высказать, и позволяет нам изъяс-
няться лишь туманно или с иронией более или менее
горькой, как будто мы на своих же чувствах хотим выме-
стить ту боль, которую нам причиняет невозможность их
выразить. Я не догадывался, что мой отец был застенчив
даже с собственным сыном и что нередко, не дождав-
шись от меня изъявлений нежности, которым препят-
ствовала его внешняя холодность, он покидал меня со
слезами на глазах и жаловался другим, что я его не
люблю.
Постоянная стесненность в общении с отцом сильно
влияла на мой характер. Столь же застенчивый, как отец,
но по молодости лет более беспокойный, я приучился
таить в себе все свои чувства, в одиночестве строить свои
планы на будущее, рассчитывать для их осуществления
только на самого себя и смотреть на советы, участие, по-
мощь и даже присутствие других людей как на обузу
и помеху. Я усвоил привычку никогда не говорить о том,
что меня подлинно занимало, и, принимая светский раз-
говор как докучную необходимость, оживлял его по-
стоянными шутками, которые делали его не столь уто-
мительным для меня и помогали мне скрывать свои
подлинные мысли. Отсюда — нелюбовь к душевным из-
лияниям, которую мои друзья и ныне ставят мне
в упрек, и тягостное затруднение, испытываемое мною,
когда приходится вести серьезный разговор. Следствием
сего было также пылкое стремление к независимости, не-
терпеливое желание освободиться от стеснявших меня уз
и неодолимый страх перед возможным возникновением
новых. Хорошо мне было только в одиночестве; эта
82
склонность и посейчас еще так сильна во мне, что даже
в самых маловажных обстоятельствах, когда мне нужно
выбирать между двумя решениями, присутствие другого
человека смущает меня и первое мое побуждение — бе-
жать от него, дабы спокойно поразмыслить. Однако же
во мне не было того закоренелого себялюбия, которое
обычно свойственно людям такого склада. Занимаясь
только самим собой, я все же собой занимался довольно
мало. В глубине моего сердца жила потребность в ис-
креннем чувстве; я не отдавал себе отчета в ней, но,
оставаясь неудовлетворенной, потребность эта постепен-
но отдаляла меня от всех тех предметов, которые, один
за другим, привлекали мое любопытство. Мое безразли-
чие ко всему еще усугублялось мыслью о смерти, мы-
слью, которая поразила меня в самой ранней молодости,
и я никогда не мог понять, как это люди с такой лег-
костью заглушают ее в себе. Мне было семнадцать лет,
когда на моих глазах умерла пожилая женщина, чей за-
мечательный, странный ум значительно содействовал
в отрочестве моему духовному развитию. Как многие
другие, эта женщина в начале своего жизненного пути,
чувствуя в себе огромную душевную силу и способности
подлинно выдающиеся, ринулась в большой свет, кото-
рого не знала. И, так же как для многих других, нежела-
ние покориться светским условностям, лицемерным, но
необходимым, привело к тому/что ее надежды рухнули,
молодость протекла безрадостно и наконец старость на-
стигла ее, но не смирила. Она жила в своем замке, по со-
седству с одним из наших поместий, недовольная и оди-
нокая, прибегая, чтобы коротать время, лишь к своему
разуму, исследуя им все без изъятья. В течение почти го-
да мы в наших неисчерпаемых беседах рассматривали
жизнь во всех ее видах — и всегда завершением всего нам
представала смерть; и вот, после того как я столько раз
беседовал с ней о смерти, мне суждено было воочию уви-
деть, как смерть сразила ее.
Этот удар породил во мне недоверие к судьбе и смут-
ную мечтательность, уже не оставлявшую меня. У по-
этов я по преимуществу читал все то, что напоминало
о быстротечности жизни человеческой. Мне казалось, что
нет такой цели, которая была бы достойна малейшего
усилия. Довольно странно, что сознание это ослабевало
по мере того, как бремя лет становилось тяжелее. Не по-
тому ли это происходит, что к надежде почти всегда при-
83
мешивается сомнение и что, когда она покидает человека
посреди его жизненного пути, этот путь становится более
суровым, но и более верным? Не потому ли, что жизнь
представляется нам тем реальнее, чем больше у нас исче-
зает иллюзий, так же как горные вершины явственнее
обрисовываются на небосклоне тогда, когда рассеивают-
ся облака?
Оставив Геттинген, я отправился в городок Д., рези-
денцию владетельного князя, который, подобно боль-
шинству немецких князей, кротко управлял своей необ-
ширною страной, покровительствовал просвещенным
людям, в ней обосновавшимся, предоставлял всем пол-
нейшую свободу мнений — но сам, властью стародавне-
го обычая принуждаемый довольствоваться обществом
своих придворных, был по этой причине окружен людь-
ми большею частью ничтожными или посредственными.
При его дворе меня встретили с тем любопытством, ко-
торое неизбежно вызывает всякий приезжий, вторгаю-
щийся в замкнутый круг, где царят однообразие и эти-
кет. В течение нескольких месяцев мне не попадалось
ничего, что могло бы овладеть моим вниманием. Я был
признателен за любезность, которую мне выказывали, но
пользоваться ею мне мешала порою моя застенчивость,
временами же утомительность бесцельной суеты побу-
ждала меня предпочесть одиночество тем пустым развле-
чениям, участвовать в которых меня приглашали. Я ни
к кому не испытывал ненависти, но лишь немногие были
для меня привлекательны; но ведь люди оскорбляются
равнодушием; они приписывают его недоброжелатель-
ству или кичливости и отказываются верить, что с ними
просто-напросто скучаешь. Иногда я пытался совладать
с этой скукой; я искал прибежища в упорном молча-
нии — его принимали за презрение. Иной раз, устав от
собственного безмолвия, я ударялся в шутливость, и мое
остроумие, однажды пробудившись, увлекло меня далеко
за пределы дозволенного. Тогда я в один день выставлял
напоказ все смешное, что обнаружил за целый месяц.
Поверенные моих внезапных невольных излияний нима-
ло не были признательны мне — и справедливо, ибо меня
подстрекало никак не доверие к ним, а потребность гово-
рить. Из4 бесед с женщиной, которая научила меня мыс-*
лить, я вынес неодолимое отвращение ко всем ходячим
истинам, ко всем застывшим формулам. Поэтому, когда
я слышал, как самодовольная посредственность рассу-
84
ждает о незыблемых, непреложных правилах морали,
приличий и религии — предметах, которые охотно ста-
вятся ею на одну доску, — мне очень хотелось прекосло-
вить ей, не потому чтобы я держался противоположных
взглядов, а по той причине, что столь твердые, тяжело-
весные убеждения меня раздражали. Впрочем, и некий
инстинкт подсказывал мне недоверие ко всем этим об-
щим положениям, не допускающим никаких изъятий, ли-
шенным всяких оттенков. Глупцы делают из своей мора-
ли нечто целостное, нераздельное, дабы она как можно
меньше соприкасалась с их поступками и предоставляла
им свободу во всех частностях.
Вскоре я таким поведением стяжал себе славу челове-
ка легкомысленного, насмешливого и злобного. Мои
язвительные замечания истолковывались как доказатель-
ства душевной ожесточенности, мои остроты — как пося-
гательства на все то, что достойно наивысшего уваже-
ния. Те, кого я имел неосторожность высмеивать, не
нашли ничего лучшего, как объявить себя защитником
принципов, которые я, по их словам, подвергал сомне-
нию; из-за того, что я невольно заставил их потешаться
друг над другом, все они ополчились на меня. Как буд-
то, обличив их смешные черты, я выдал некую тайну, ко-
торою они со мной поделились; как будто, показывая се-
бя мне такими, какими они были на самом деле, они
клятвенно обязали меня молчать, — я отнюдь не склонен
был думать, что согласился взять на себя такое тягост-
ное обязательство. Им было приятно давать себе пол-
ную волю, мне — наблюдать и изображать их; и то, что
они называли вероломством, представлялось мне вполне
невинным и весьма законным возмещением за испытан-
ную мною в их обществе скуку.
Я не хочу оправдываться здесь: я давно отказался от
этого суетного обыкновения, легко доступного уму не-
искушенному. Я хочу только сказать, на пользу другим,
а не себе — ведь я уже в безопасности от света, — что тре-
буется некоторое время для того, чтобы привыкнуть
к роду человеческому, каким его сделали своекорыстие,
жеманство, тщеславие, страх. Изумление ранней молодо-
сти при виде общества столь лицемерного и столь утон-
ченного скорее говорит о простоте сердца, нежели
о злобности ума. Впрочем, этому обществу нечего опа-
саться; оно так подавляет нас, его скрытое влияние на-
столько могущественно, что оно незамедлительно пере-
55
делывает нас по единому образцу. Тогда мы уже только
дивимся своему былому удивлению и превосходно чув-
ствуем себя в нашей новой личине, так же как в перепол-
ненном зрительном зале к концу спектакля свободно
дышишь тем воздухом, от которого вначале спирало
дыхание.
Те немногие, которым удается избегнуть общей уча-
сти, замыкают в себе свое тайное порицание: в большин-
стве смешных черт они усматривают зачатки пороков
и уже не потешаются над ними, потому что насмешка
сменилась презрением, а презрение молчаливо.
Итак, в небольшом обществе, меня окружавшем, мой
характер стал вызывать смутное беспокойство. Мне не
могли приписать никаких предосудительных действий, не
могли даже отрицать, что в некоторых моих поступках
проявлялись великодушие и самоотвержение, но говори-
ли, что я человек безнравственный, человек ненадеж-
ный, — два эпитета, весьма удачно придуманные, чтобы
намекать на то, чего никто не знает, и предоставлять
угадывать то, что никому не известно.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Рассеянный, невнимательный, скучающий, я совер-
шенно не замечал впечатления, мною производимого,
и делил свое время между занятиями наукой, которые
часто прерывал обдумыванием различных проектов, ко-
торые никогда не осуществлял, и развлечениями, не до-
ставлявшими мне удовольствия, когда одно, казалось
бы, маловажное обстоятельство вызвало значительную
перемену во всем течении моей жизни.
Некий молодой человек, с которым я сошелся до-
вольно близко, уже в течение нескольких 'месяцев искал
благосклонности одной из наименее заурядных женщин
нашего общества; я был вполне бескорыстным пове-
ренным его намерений. После долгих усилий он достиг
взаимности и, не утаив от меня прежде своих неудач
и терзаний, счел своей обязанностью сообщить мне и
о своих успехах. Ничто не могло сравниться с его лико-
ванием, с его безмерной радостью. Это зрелище пробу-
дило во мне сожаление о том, что я еще не изведал по-
добного счастья; до того времени у меня не было ни
одной связи, лестной для моего самолюбия; теперь
86
моим взорам как бы открылось новое будущее, в глуби-
не сердца вспыхнула новая потребность. В этой потреб-
ности, бесспорно, было много тщеславия, но не одно
только тщеславие — и, возможно, его было меньше, чем
я сам полагал. Чувства человека неясны и разноречивы;
они слагаются из множества изменчивых впечатлений,
ускользающих от наблюдателя, и слова, всегда слишком
грубые и слишком общие, могут, разумеется, их обозна-
чить, но неспособны их определять.
В доме моего отца я усвоил довольно циничное отно-
шение к женщинам. Строго соблюдая внешние приличия,
мой отец, однако, зачастую позволял себе легкомыс-
ленные суждения о любовных связях: он смотрел на них
как на развлечения, если не дозволенные, то, во всяком
случае, простительные, и серьезно относился только к су-
пружеству. По его твердому убеждению, молодой чело-
век главным образом должен остерегаться того, что
в свете именуют безрассудством, то есть длительного со-
юза с женщиной, которая не была бы совершенно равной
ему по богатству, знатности и внешней привлекательно-
сти; в остальном ему представлялось, что, пока речь не
идет о женитьбе, можно без всякого стеснения сойтись
с любой женщиной — а затем бросить ее; и я помню, как
он почти что одобрительно улыбнулся, услыхав следую-
щую пародию на одно известное изречение: «Им это до-
ставляет так мало неприятностей, а нам — столько удо-
вольствия !»
Слишком мало думают о том, как глубоко подобные
изречения западают в юные души и как сильно недоуме-
вают дети, слыша в том возрасте, когда все суждения
еще неясны и нетверды, такие остроты, встречаемые
всеобщей похвалой и противоречащие всем тем непре-
ложным правилам, которые им внушают. Тогда в их
глазах эти правила становятся всего только банальными
формулами, которые родители сговорились повторять
им для успокоения собственной совести, а подлинная
тайна жизни представляется им сокрытой в этих ост-
ротах.
«Я хочу быть любим», — говорил я себе, томясь смут-
ной тревогой, и озирал все вокруг; я не видел ни одного
существа, которое могло бы внушить мне любовь, ни
одного, которое казалось бы мне способным полюбить
меня; я вопрошал свои склонности и обращался к своему
сердцу: ни к кому я не чувствовал особого влечения.
87
В таком беспокойстве я пребывал, когда познакомился
с графом П.; ему было лет сорок, его семья была в свой-
стве с моей. Он пригласил меня к себе. Злосчастное посе-
щение! У него в доме жила его любовница, полька, сла-
вившаяся своей красотой, хотя была она уже не первой
молодости. Несмотря на свое двусмысленное положение,
эта женщина во многих случаях проявляла величие души.
Ее семейство, довольно известное в Польше, было ра-
зорено во время смут, терзавших эту страну. Отец ее
был изгнан, мать отправилась искать убелЛнца во Фран-
цию и взяла с собою дочь, которая после ее смерти оста-
лась в полном одиночестве. Граф П. влюбился в нее.
Я так и не узнал, каким образом возникла эта связь, в те
дни, когда я впервые увидел Элленору, прочная и как бы
освященная длительностью. Роковое ли стечение обстоя-
тельств, неопытность ли юных лет бросили Элленору на
стезю, одинаково несообразную и ее воспитанию, и ее
привычкам, и той гордости, которая была весьма при-
мерной чертой ее характера? Мне, как и всем, было из-
вестно только одно — что, когда граф П. потерял почти
все свое состояние и ему угрожало лишение свободы, Эл-
ленора дала ему доказательства такой преданности, так
презрительно отвергала самые блестящие предложения,
так самоотверженно и даже радостно разделяла с ним
опасности и лишения, что самая придирчивая строгость
не могла не воздать должное чистоте ее побуждений
и бескорыстию ее поступков. Только ее энергии, не-
устрашимости, благоразумию и всяческим жертвам,
принесенным ею без единой жалобы, ее любовник был
обязан тем, что ему возвратили часть его поместий. Они
поселились в Д., чтобы вести там процесс, удачный ис-
ход которого мог вернуть графу П. его былое богатство,
и думали прожить там года два.
У Элленоры был заурядный ум, но ее меткие сужде-
ния и ее речи, всегда безыскусственные, порою обличали
чувства поразительно благородные и возвышенные.
У нее было множество предрассудков, но все они шли
вразрез с ее выгодой. Она чрезвычайно высоко ставила
безупречное поведение именно потому, что ее собствен-
ное не было безупречно, по общепринятым взглядам.
Она была очень религиозна, потому что религия строго
осуждала ее образ жизни. В разговоре она сурово отвер-
гала все то, в чем другие женщины усмотрели бы не-
винные шутки, ибо она всегда опасалась, как бы не по-
88
думали, что ее положение дает право обращаться к ней
с шутками неуместными. Ей хотелось принимать у себя
только мужчин самого высшего круга и примерной нрав-
ственности, потому что женщины, сравнения с которыми
она так страшилась, обычно окружают себя смешанным
обществом и, примирившись с утратой уважения, ищут в
своих знакомствах только возможности развлечься. Сло-
вом, Элленора непрестанно боролась со своей участью.
Каждым своим поступком, каждым своим словом она
как бы противопоставляла себя тому разряду женщин,
в котором оказалась; а так как она сознавала, что
действительность сильнее, чем она, и что все ее усилия
ничего не меняют в ее положении, то чувствовала себя
очень несчастной. Двух детей, прижитых ею с графом П.,
она воспитывала крайне строго. Порою можно было
думать, что к той более страстной, чем нежной привязан-
ности, которую она им выказывала, примешивается тай-
ное возмущение, из-за которого она несколько тяготится
ими. Когда ей с самыми благими намерениями говорили
о том, что дети подрастают, говорили об их несомнен-
ной одаренности, о поприще, на котором они смогут
подвизаться, — она бледнела при мысли, что со временем
ей придется открыть им тайну их происхождения. Но ма-
лейшей опасности, мимолетной разлуки было достаточ-
но, чтобы она снова устремилась к ним с тревогой, в ко-
торой проявлялось и своего рода раскаяние, и желание
дать им своими ласками то счастье, которого сама она
не находила в общении с ними. Это противоречие между
ее чувствами и тем положением, которое она занимала
в свете, стало причиной крайней изменчивости ее нрава.
Она часто бывала задумчива и молчалива; иногда гово-
рила с жаром. Терзаясь одной неотвязной мыслью, она
и посреди самого общего разговора никогда не остава-
лась совершенно спокойной. Но именно поэтому в ее ма-
нере держать себя было нечто порывистое и неожидан-
ное, придававшее ей какую-то особую привлекатель-
ность, быть может несвойственную ей от природы.
Необычайность ее положения заменяла ей в глазах лю-
дей своеобразие мыслей. Ее наблюдали с вниманием
и любопытством, словно прекрасную грозу.
Явившись моему взору в минуту, когда сердце мое
требовало любви, а тщеславие — успеха в свете, Эллено-
ра показалась мне достойной того, чтобы ее домогаться.
Ей самой было приятно общество человека, непохожего
89
на всех тех, кого она видела до того времени. Ее круг со-
стоял из нескольких друзей и родственников графа П.
и из их жен: пользуясь своим влиянием в свете, он заста-
вил их принимать свою любовницу. Мужья были равно
лишены и чувств, и мыслей; жены отличались от своих
мужей только тем, что их посредственность была более
беспокойной и суетливой, ибо у них не было спокойствия
духа, которое дается трудом и размеренным ходом слу-
жебных обязанностей. Более утонченное остроумие,
большее разнообразие предметов разговора, причудли-
вая смесь грусти и веселости, уныния и оживления, во-
сторженности и насмешливости — все это удивило и при-
влекло Элленору. Она владела несколькими языками,
правда, не в совершенстве, но говорила на них всегда
с живостью, а порою — изящно. Казалось, ее мысли про-
биваются сквозь препятствия и выходят из этой борьбы
более привлекательными, более естественными, более
свежими; ведь своеобразие иноязычной речи обновляет
мысли и освобождает их от оборотов, накладывающих
на них печать либо пошлости, либо вычурности. Мы
вместе читали английских поэтов, вместе прогуливались.
Я часто бывал у нее по утрам и снова являлся вечером;
я беседовал с ней о тысяче предметов.
Я думал, что смогу в роли холодного, беспристраст-
ного наблюдателя изучить ее характер и ее ум; но ка-
ждое слово, которое она говорила, казалось мне полным
неизъяснимой прелести. Намерение понравиться ей внес-
ло в мою жизнь новый смысл и необычайно оживило все
мое существование. Это сходное с волшебством действие
я приписывал ее очарованию; я насладился бы им еще
полнее, если б не обязательство, которое наложило на
меня самолюбие. Это самолюбие постоянно вставало
между Элленорой и мной. Я как бы считал своим
долгом возможно быстрее идти к той цели, которую
я себе поставил, — поэтому я не мог безраздельно отда-
ваться своим впечатлениям. Мне не терпелось открыться
ей, ибо я воображал, что стоит мне только сделать
это — и успех обеспечен. Я не думал, что люблю Эллено-
ру, но уже не мог бы отказаться от стремления нравить-
ся ей. Я постоянно был занят ею, я строил тысячу пла-
нов; одержимый той неискушенной самонадеянностью,
которая уверена в успехе, потому что ни в чем еще себя
не испытала, я измышлял тысячи способов одержать
победу.
90
Однако меня останавливала какая-то непобедимая ро-
бость; слова замирали на моих устах, или мои речи за-
канчивались совсем не так, как были задуманы. Во мне
шла борьба — я возмущался самим собой.
Наконец я обратился к доводам рассудка, дабы выйти
из этой борьбы, не роняя себя в собственных глазах.
Я сказал себе, что не следует чрезмерно торопиться, что
Эллснора недостаточно подготовлена к признанию, ко-
торое я намеревался ей сделать, и что лучше повреме-
нить. Почти всегда, чтобы жить в мире с самим собою,
мы выдаем наше бессилие или наши слабости за расчеты
и стройные системы — это удовлетворяет ту часть наше-
го существа, которая, можно сказать, наблюдает за
другой.
Неловкое положение затягивалось. Каждый день
я окончательно назначал на завтра решительное призна-
ние, и каждый день протекал, как предыдущий. Присут-
ствие духа возвращалось ко мне, как только я покидал
Элленору; тогда я опять принимался за свои искусные
планы и всевозможные ухищрения; но стоило мне толь-
ко снова очутиться подле нее, и я снова трепетал и те-
рялся. Тот, кто стал бы читать в моем сердце, когда Эл-
леноры не было со мной, счел бы меня холодным,
бездушным соблазнителем; тот, кто увидел бы меня ря-
дом с ней, принял бы меня за неопытного, смятенного,
страстного обожателя. И то, и другое суждение было бы
ошибочно: в человеке нет полного единства, и он почти
никогда не бывает ни совершенно искренним, ни совер-
шенно лживым.
С каждым днем все более убеждаясь, что у меня ни-
когда не хватит мужества открыться Элленоре, я решил-
ся написать ей. Граф П. был в отъезде. Борьба, которую
я так долго вел со своим собственным характером, раз-
дражение, вызванное тем, что мне не удалось его преодо-
леть, неуверенность в успехе моих домогательств — все
это внесло в мое письмо волнение, весьма похожее на
любовь. Разгоряченный вдобавок своим же слогом, я, за-
канчивая письмо, почувствовал в себе крупицу той самой
страсти, которую стремился изобразить так красноречи-
во, как только мог.
Элленора увидела в моем письме то, что естественно
было в нем увидеть: мимолетное увлечение человека, быв-
шего на десять лет моложе ее, человека, чье сердце от-
крылось чувствам, ранее ему неведомым, и который за-
91
служивал скорее жалости, нежели гнева. Она ответила
мне ласково, дала благожелательные советы, предложи-
ла искреннюю дружбу, но объявила, что до возвращения
графа П. не может меня принимать.
Я был потрясен ее ответом. Воображаемое чувство,
раздраженное препятствияхми, полностью завладело
мною. Любовь, которую я час тому назад так искусно
изображал, вдруг, казалось мне, охватила меня с под-
линным неистовством. Я поспешил к Элленоре. Мне ска-
зали, что ее нет дома. Я написал ей; я умолял ее согла-
ситься на последнюю встречу; в исступленных выраже-
ниях говорил ей о моем отчаянии, о тех гибельных
замыслах, которые мне внушало ее жестокое решение.
Почти весь день я тщетно дожидался ответа. Я пытался
облегчить свое неописуемое страдание, повторяя себе,
что завтра преодолею все препятствия, проникну к Элле-
норе и переговорю с нею. Вечером мне принесли от нее
записку в несколько слов; они были ласковы. Я уловил
в них оттенок сожаления и грусти; но она упорствовала
в своем решении и заявляла, что оно непоколебимо.
Я снова явился к ней на другой день. Оказалось, что она
уехала в какое-то поместье, названия которого ее слуги
не знали. Они даже не могли пересылать ей письма.
Я долго стоял у дверей, совершенно не представляя
себе, как я мог бы разыскать Элленору. Я сам был уди-
влен тем, что так страдаю. Память воскрешала передо
мной те минуты, когда я говорил себе, что домогаюсь
только успеха, что все это не более как попытка, от ко-
торой я с легкостью откажусь. Я ничего не понимал в
жестокой, неуемной боли, терзавшей мое сердце. Так
прошло несколько дней. Мне одинаково претили развле-
чения и занятия. Я непрестанно блуждал вокруг дома
Элленоры; я ходил по всему городу, словно надеясь встре-
тить ее на повороте любой улицы. Как-то утром, во
время одной из этих бесцельных прогулок, служивших
лишь к тому, что мое волнение сменялось усталостью,
я увидел карету графа П., возвращавшегося из своей по-
ездки. Он узнал меня и вышел из кареты. После несколь-
ких ничего не значащих фраз я, тщательно скрывая свое
волнение, заговорил с ним о внезапном отъезде Элле-
норы.
«Да, — сказал он, — у одной из ее приятельниц, живу-
щей в нескольких милях отсюда, произошла какая-то
крупная неприятность. Элленора решила, что своими
92
утешениями будет полезна ей, и уехала, не посоветовав-
шись со мной. Она такова, что чувства в ней преобла-
дают над всем, и ее душа, всегда деятельная, в самопо-
жертвовании находит подобие отдыха. Но ее присутствие
здесь мне слишком необходимо; я напишу ей и не сомне-
ваюсь, что она возвратится через несколько дней».
Это уверение успокоило меня; я почувствовал, что
моя боль стихает. Впервые со времени отъезда Элленоры
мне стало легче. Она приехала не так скоро, как надеялся
граф П. Но я все же вернулся к обычному образу жизни,
и тоска, угнетавшая меня, начала рассеиваться, как
вдруг, около месяца спустя, граф П. дал мне знать, что
Элленора прибудет нынче вечером. Чрезвычайно забо-
тясь о том, чтобы утвердить за ней в обществе то место,
которого она была достойна по своим нравственным ка-
чествам, но, казалось, не могла занимать по своему по-
ложению, он пригласил к ужину нескольких дам из числа
своих родственниц и близких знакомых, согласившихся
бывать у Элленоры.
Воспоминания снова явились мне, сначала смутно, за-
тем более отчетливо. К тому же во мне заговорило
самолюбие. Я был смущен, унижен тем, что встретил
женщину, которая обошлась со мной, как с ребенком.
Мне мерещилось, будто, увидев меня, она улыбнется при
мысли, что кратковременная разлука охладила пылкую
юную голову, и в этой улыбке я распознал презрение ко
мне. Постепенно мои чувства ожили вновь. В это утро
я встал, не думая больше об Элленоре. Спустя час после
того, как я получил известие о ее возвращении, ее образ
витал предо мной, властвовал над моей душой, и меня
лихорадило от страха, что я не увижу ее.
Весь этот день я пробыл дома — можно сказать,
скрывался там: я трепетал при мысли, что какой-нибудь
пустяк помешает нашей встрече. Однако ничто не могло
быть естественнее и вероятнее; но я так страстно желал
этой встречи, что она казалась мне неосуществимой. Ме-
ня снедало нетерпение, я поминутно смотрел на часы;
мне пришлось открыть окно — я задыхался; кровь обжи-
гала меня, струясь в моих жилах.
Наконец бой часов возвестил мне, что пора отпра-
виться к графу. Мое нетерпение внезапно сменилось ро-
бостью; я одевался медленно, я уже не торопился ехать.
Меня так страшила мысль, что мои надежды будут об-
мануты, я так живо ощущал ту боль, которую мог вско-
ре
ре испытать, что охотно согласился бы на любое про-
медление.
Было уже довольно поздно, когда я вошел в гости-
ную графа П. Я увидел Элленору — она сидела в глубине
комнаты; я не смел приблизиться к ней: мне чудилось,
что все взгляды устремлены на меня. Я приютился
в углу гостиной, позади нескольких мужчин, оживленно
беседовавших. Оттуда я неотрывно смотрел на Эллено-
ру; мне почудилась в ней какая-то перемена, она была
бледнее обычного. Граф отыскал меня в том убежище,
где я скрывался, подошел ко мне, взял за руку и подвел
к Элленоре. «Представляю вам, — сказал он, смеясь, —
одного из тех наших друзей, которые были особенно из-
умлены вашим неожиданным отъездом». Элленора гово-
рила с дамой, сидевшей возле нее. Когда она увидела
меня, слова замерли у нее на устах; она совершенно рас-
терялась; я сам был очень смущен.
Нас могли услышать, — я обратился к Элленоре
с малозначащими вопросами. И она, и я снова обрели
внешнее спокойствие. Объявили, что ужин подан; я пред-
ложил Элленоре руку, от которой она не могла отказать-
ся. «Если вы не обещаете мне, — сказал я, ведя ее к сто-
лу,—принять меня у себя завтра в одиннадцать часов,
я немедленно уеду, покину свое отечество, семью и отца;
я расторгну все узы, отрекусь от всех обязанностей
и убегу куда глаза глядят, чтобы как можно скорее поло-
жить конец жизни, которую вам угодно отравлять».—
«Адольф!» — ответила она и запнулась. Я жестом пока-
зал, что намерен удалиться. Не знаю, что выражали мои
черты, но я никогда еще не испытывал такого страдания.
Элленора взглянула на меня. На ее лице отразился
ужас, смешанный с нежностью. «Я приму вас завтра,—
молвила она, — но заклинаю вас...» — За нами шло много
людей, она не могла договорить. Я прижал ее руку к се-
бе; мы подошли к столу.
Мне хотелось сесть рядом с Элленорой, но хозяин до-
ма распорядился иначе: меня посадили наискосок от нее.
В начале ужина она была задумчива. Когда к ней обра-
щались, она отвечала приветливо, но вскоре опять стано-
вилась рассеянной. Одна приятельница, пораженная мол-
чанием и грустью Элленоры, спросила, не больна ли она.
«Мне нездоровилось последнее время, — был ответ, — да
и сейчас еще я плохо себя чувствую».
Я старался произвести на Элленору приятное впечат-
94
ление; я поставил себе целью, выказывая любезность
и остроумие, расположить ее в свою пользу и таким
образом подготовить к свиданию, которое она мне обе-
щала. Поэтому я пытался всеми способами привлечь ее
внимание. Я завел речь о предметах, которые, как
я знал, были для нее занимательны; наши соседи при-
няли участие в разговоре; присутствие Элленоры вдохно-
вляло меня; я добился того, что она стала меня слушать,
и вскоре я увидел на ее лице улыбку: это доставило мне
такую радость, в моем взгляде выразилась такая призна-
тельность, что Элленора помимо своей воли была рас-
трогана. Ее печаль и задумчивость рассеялись — она уже
не противилась тайному блаженству, охватившему ее ду-
шу при виде того счастья, которым я был ей обязан;
и когда мы вышли из-за стола, сердца наши были так со-
гласны, словно мы никогда не существовали отдельно
друг от друга. «Вы видите, — сказал я, подавая Элленоре
руку, чтобы вести ее обратно в гостиную, — моя жизнь
всецело принадлежит вам; за какую же вину вы с таким
наслаждением терзаете ее?»
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Я провел ночь без сна. В моей душе уже не было ме-
ста ни для расчетов, ни для планов; я совершенно ис-
кренне верил, что по-настоящему люблю. Теперь мною
руководило не стремление к успеху — всем моим суще-
ством владела потребность видеть ту, кого я любил, на-
слаждаться ее присутствием. Часы пробили одиннадцать,
я предстал перед Элленорой; она ждала меня. Она хоте-
ла было заговорить — я попросил ее выслушать меня.
Я сел возле нее, так как едва держался на ногах, и, поми-
мо своей воли запинаясь, начал: «Я пришел не для того,
чтобы оспаривать приговор, вами вынесенный; не для
того, чтобы отречься от признания, которое, быть мо-
жет, оскорбило вас; я этого не мог бы, даже если бы хо-
тел. Любовь, которую вы отвергаете,—несокрушима:
уже то усилие, которое я сейчас делаю над собой, чтобы
говорить с вами хоть сколько-нибудь спокойно, свиде-
тельствует о силе чувства, которое вас оскорбляет. Но
выслушать меня я просил вас не для того, чтобы рас-
сказывать вам об этом чувстве; напротив, я хочу просить
вас забыть о нем, принимать меня, как прежде, изгла-
95
дить из вашей памяти мое минутное безумство, не ка-
рать меня за то, что вам известна тайна, которую я дол-
жен был похоронить в глубине души своей. Вы знаете
мое положение, мой характер, который считают нелю-
димым и странным, мое сердце, чуждое всем треволне-
ниям света, одинокое среди людей — и все же страдаю-
щее от одиночества, на которое оно обречено. Ваша
дружба была мне опорой, без этой дружбы я не могу
жить. Видеть вас стало для меня привычкой; вы дали
этой блаженной привычке зародиться и окрепнуть: чем
я заслужил, что лишаюсь единственного утешения, скра-
шивавшего мне жизнь столь горестную и мрачную?
Я несказанно несчастен, у меня уже нет мужества перено-
сить столь длительное страдание; я ни на что не наде-
юсь, ни о чем не прошу, я хочу только одного — видеть
вас; и мне необходимо видеть вас, если я должен жить».
Элленора молчала. «Чего вы боитесь? — продолжал я.—
Чего я требую? Того, что вы даруете всем равно-
душным. Свет ли страшит вас? Этот свет, поглощенный
своей чванной суетой, не станет читать в сердце, подоб-
ном моему. Да и как мне не быть осторожным? Разве
дело идет не о моей жизни? Элленора, внемлите моей
мольбе; она даст вам некоторую усладу. Вы найдете
своего рода прелесть в том, что столь нежно любимы,
что будете видеть меня возле вас, видеть, что я занят
одною вами, живу для вас одной, вам обязан всеми теми
блаженными чувствованиями, которые еще способен ис-
пытать, присутствием вашим избавлен от страданий
и отчаяния!»
Я долго продолжал в том же духе, опровергая все
возражения, представляя все доводы, говорившие в мою
пользу. Я был так смиренен, так безответен, я просил
столь немногого и был бы так несчастлив, получив
отказ!
Элленора была растрогана. Она поставила мне не-
сколько условий. Она позволила мне бывать у нее, но
лишь изредка, в большом обществе, с обязательством
никогда не говорить ей о любви. Я обещал все, чего она
хотела. Мы оба были довольны: я — тем, что вновь
обрел благо, едва мною не утраченное; она —тем, что
выказала великодушие, чувствительность и осторожность
одновременно.
На другой же день я воспользовался данным мне по-
зволением, так же я поступал и в следующие дни. Элле-
96
нора уже не вспоминала о необходимости принимать ме-
ня липп» изредка — вскоре ей представилось совершенно
естественным видеть меня ежедневно. Десять лет предан-
ности внушили графу П. безграничное доверие, он давал
Элленоре полную свободу. Поскольку ему в свое время
пришлось выдержать борьбу с общественным мнением,
намеревавшимся исключить его возлюбленную из того
круга, в котором сам он был призван вращаться, ему
нравилось, что число ее знакомых увеличивалось: дом,
полный гостей, утверждал в его глазах победу, одержан-
ную им над общественным мнением.
Каждый раз, входя к Элленоре, я улавливал в ее
взгляде выражение удовольствия. Когда разговор казал-
ся ей занимательным, ее взор невольно обращался ко
мне. Если рассказывали что-нибудь интересное, она всег-
да подзывала меня послушать. Но она никогда не быва-
ла одна: часто мне за целый вечер удавалось сказать ей
наедине лишь несколько незначительных фраз, вдобавок
часто прерываемых. Вскоре эти стеснения начали меня
раздражать. Я стал мрачен, молчалив, неровен в обхо-
ждении, язвителен в речах своих. Мне трудно было сдер-
живать себя, когда кто-нибудь, отделясь от других го-
стей, разговаривал с Элленорой, и я резко прерывал эти
беседы. Мне не было дела до того, что люди могли этим
оскорбиться, и не всегда меня останавливала боязнь
скомпрометировать Элленору. Она упрекала меня за эту
перемену. «Чего вы хотите? — раздраженно отвечал я.—
Вы, очевидно, думаете, что много для меня сделали;
я вынужден сказать вам, что вы заблуждаетесь. Я совер-
шенно не понимаю вашей новой манеры держать себя.
Раньше вы жили замкнуто; вы избегали докучного свет-
ского общества; вы уклонялись от участия в разговорах,
которые бесконечны именно потому, что никогда не дол-
жны были бы затеваться. Сейчас ваш дом открыт для
всех. Можно подумать, что, упросив вас принимать ме-
ня, я удостоился этой милости не для себя одного, а для
всей нашей вселенной. Признаюсь, видя вас прежде
столь осторожной, я не ожидал, что вы окажетесь столь
легкомысленной».
Я уловил в чертах Элленоры тень неудовольствия
и грусти. «Дорогая Элленора,— сказал я ей, внезапно
смягчившись, — разве я не заслуживаю, чтобы вы отличи-
ли меня среди тысячи назойливых людей, которые вас
осаждают? Разве дружба не имеет своих тайн? Разве она
4 Французская	97
романтическая повесть
не становится недоверчивой и робкой среди шума
толпы?»
Элленора боялась, что непреклонностью снова побу-
дит меня к тем опрометчивым поступкам, которые мо-
гли быть опасны и для нее, и для меня. Ее сердце уже не
допускало мысли о разрыве — она согласилась иногда
принимать меня наедине.
Тогда суровые правила, недавно ею предписанные,
быстро смягчились. Она позволила говорить ей о моей
любви, постепенно она свыклась с этими речами: вскоре
она призналась, что любит меня.
Я провел несколько часов у ее ног, называя себя сча-
стливейшим из смертных, расточая ей уверения в любви,
преданности и вечном уважении. Она рассказала мне все,
что выстрадала, пытаясь отдалиться от меня; как горячо
она надеялась, что я разгадаю ее, несмотря на все ее
уловки; как малейший шорох, доносившийся до ее слуха,
казался ей предвестником моего появления; какое смяте-
ние, какую радость, какой страх она испытала, увидев
меня снова; как, боясь самой себя, она решила обуздать
сердечное влечение, предалась светским удовольствиям
и искала толпу, которой прежде чуждалась. Я заставлял
ее повторять мельчайшие подробности, и этот рассказ
о нескольких неделях казался нам повестью о целой жиз-
ни. Любовь некоим чародейством заменяет нам дли-
тельные воспоминания. Всем другим привязанностям не-
обходимо прошлое — любовь, словно по волшебству,
создает прошлое, которым обволакивает нас. Она как бы
дарует нам сознание, что мы уже годами живем одной
жизнью с существом, еще недавно почти чуждым нам.
Любовь — всего лишь светящаяся точка, и, однако же,
нам мнится, что время подвластно ей. Немного дней на-
зад ее еще не было, вскоре ее уже не будет; но пока она
живет в нас, она озаряет своим сиянием и те годы, что
предшествовали ей, и те, что последуют.
Однако это затишье длилось недолго. Элленора тем
более остерегалась проявить слабость, что ее преследова-
ло воспоминание о ее ошибках, — а мое воображение,
мои желания, некая, основанная на фатовстве, теория ус-
пеха, в которой я даже не отдавал себе ясного отчета, вос-
ставали во мне против такой любви. Всегда несмелый,
часто раздражительный, я жаловался, терял самооблада-
ние, осыпал Элленору упреками. Не раз она выражала
намерение расторгнуть узы* вносившие в ее жизнь одно
98
лишь беспокойство и смятение, и не раз мне удавалось
смягчить ее мольбами, обещаниями смириться, слезами.
«Элленора, — писал я ей однажды,—вы не ведаете,
как жестоко я страдаю. Возле вас, вдали от вас — я рав-
но несчастен. В те часы, когда мы разлучены, я брожу
без цели, согбенный под бременем существования, став-
шего непереносимым для меня. Общество докучает мне,
одиночество гнетет меня. Равнодушные, которые наблю-
дают за мной, не ведая, чем я поглощен, глядят на меня
с любопытством, чуждым участия, с удивлением,
чуждым жалости; эти люди, осмеливающиеся говорить
мне не о вас, вселяют в мою душу смертельную тоску.
Я бегу от них; но, уединясь, я тщетно пытаюсь вздох-
нуть полной грудью. Я бросаюсь на землю, которая дол-
жна была бы разверзнуться, чтобы навек поглотить ме-
ня; я склоняю голову на холодный камень в надежде
умерить лихорадку, сжигающую меня. Я бреду на приго-
рок, с которого виден ваш дом; я подолгу стою, неотрыв-
но глядя на эту обитель, где никогда не суждено мне
жить с вами вместе. О! Если бы я ранее встретил вас, вы
могли быть моею! Я заключил бы в свои объятия един-
ственное существо, которое природа создала для моего
сердца, для этого сердца, столько перестрадавшего, по-
тому что оно искало вас — и нашло слишком поздно!
Когда наконец эти порывы беспамятства проходят и на-
ступает час желанного свидания с вами — я трепещу,
вступая на дорогу, ведущую к вашему дому. Меня стра-
шит мысль, что те, кого я встречу в пути, могут угадать
сокрытые во мне чувства; я останавливаюсь; я замедляю
шаг — я отдаляю минуту счастья, того счастья, которое,
мнится мне, вот-вот ускользнет от меня; счастья непол-
ного и тревожного, против которого, быть может, непре-
станно злоумышляют гибельные события, ревнивые
взгляды, тиранические причуды и ваша собственная во-
ля ! Когда я переступаю порог вашей двери, когда я при-
открываю ее, меня обуревает иного рода страх: я иду,
словно преступник, я прошу пощады у всех предметов,
попадающихся мне на глаза, словно все они враждебны
мне, словно все они завидуют тому мимолетному бла-
женству, которое мне еще только предстоит вкусить. Ма-
лейшее колебание воздуха пугает меня, малейший шорох
приводит в ужас; шум собственных шагов заставляет ме-
ня отпрянуть. Находясь уже совсем близко от вас, я все
еще опасаюсь, как бы неожиданное препятствие не вста-
4*
99
ло между вами и мною. Наконец — я вижу вас, вижу вас
и перевожу дух, смотрю на вас и останавливаюсь, словно
беглец, достигший благодатной земли, прикосновение
к которой должно спасти его от смерти. И тут, когда
я всем своим существом рвусь к вам, когда я так жажду
найти отдохновение от стольких терзаний, склонить го-
лову вам на колени, дать волю слезам, — и тут я должен
ценою крайнего напряжения смирять себя, должен и воз-
ле вас жить жизнью, непосильной для меня: ни минуты
сердечных излияний! Ни минуты задушевного общения!
Ваши взгляды зорко следят за мной. Вы смущены, почти
что оскорблены моим волнением. Какое-то непостижи-
мое стеснение заменило те сладостные часы, когда вы по
крайней мере признавались мне в своей любви. Время
летит, новые светские обязанности призывают вас — вы
никогда не забываете о них; вы никогда не отдаляете
мгновения, когда мне положено уйти. Являются посто-
ронние, мне уже нельзя более глядеть на вас; я чувствую,
что должен поскорее скрыться из виду, чтобы снять с се-
бя подозрения, которыми я окружен. Я расстаюсь с вами
еще более взволнованный, более истерзанный, более без-
рассудный, чем прежде; я расстаюсь с вами, меня снова
объемлет ужасающее одиночество, и я задыхаюсь в нем,
не находя ни единого существа, которое меня бы поддер-
жало, с кем я мог бы на минуту забыться».
Элленора никогда еще не была так любима. Граф П.
питал к ней искреннейшую привязанность, был весьма
признателен ей за ее преданность, глубоко уважал ее ду-
шевные качества; но в его обращении с ней всегда был
оттенок превосходства над женщиной, отдавшейся ему,
не будучи его женой. По общему мнению, он мог заклю-
чить более достойный союз; он не говорил ей этого, мо-
жет быть и сам себе в этом не признавался; но то, о чем
умалчивают, однако же существует, а все, что суще-
ствует, угадывается. До того времени Элленора ничего
не ведала о том страстном чувстве, о том слиянии друго-
го бытия с ее собственным, самыми непреложными дока-
зательствами которых были и моя ярость, и моя неспра-
ведливость, и мои ей упреки. Упорство Элленоры
распалило все мои чувствования, все помыслы; вновь
и вновь неистовство, внушавшее ей ужас, сменялось по-
корностью, нежностью, благоговением, близким к идо-
лопоклонству. В моих глазах она была небесным созда-
нием. Безмерно любя, я преклонялся перед ней, и эта
100
любовь была тем более пленительна для Элленоры, что
она постоянно боялась быть униженной пренебрежи-
тельным к ней отношением. Наконец она отдалась мне.
Горе тому, кто в первые мгновения любовной связи
не верит, что эта связь будет вечной! Горе тому, кто
в объятиях возлюбленной, которая только что отдалась
ему, сохраняет гибельную зоркость и предвидит, что
сможет расстаться с нею! Есть в эту минуту нечто трога-
тельное и священное в женщине, последовавшей влече-
нию сердца. Не наслаждения, не природа, не чувствен-
ность развращают нас, а расчеты, к которым нас
приучает общество, и рассудительность, внушаемая опы-
том. Я стал неизмеримо более любить и уважать Элле-
нору с тех пор, как она отдалась мне. Я с гордым видом
ходил среди людей, я озирал их взглядом победителя.
Самый воздух, которым я дышал, был для меня ра-
достью. Я устремлялся к природе, чтобы возблагодарить
ее за то нежданное, то огромное благодеяние, которое
она мне ниспослала.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Очарование любви! Кто может тебя изобразить! Убе-
жденность в том, что мы нашли существо, самой приро-
дой нам предназначенное; свет, внезапно озаривший
жизнь и как бы раскрывший нам ее тайну; небывалое
значение, придаваемое самым ничтожным обстоятель-
ствам; быстротечные часы, столь сладостные, что все
подробности ускользают от воспоминания и в душе на-
шей запечатлевается лишь единый долгий след блажен-
ства; ребяческая веселость, иной раз без причины приме-
шивающаяся к обычному умилению; столько радости,
когда любящие вместе, — и столько надежд, когда они
в разлуке! Отрешенность от всех будничных забот; чув-
ство превосходства над всем окружающим; уверенность,
что отныне общество не может вторгаться в нашу
жизнь; взаимное понимание, угадывающее каждую
мысль и отвечающее на каждый порыв души; очарова-
ние любви — тот, кто тебя испытал, бессилен тебя живо-
писать!
Граф П. вынужден был уехать на полтора месяца по
неотложным делам. Я почти все это время провел у Эл-
леноры. Казалось, ее привязанность еще усилилась той
101
жертвой, которую она мне принесла. Она никогда не от-
пускала меня, не попытавшись удержать. Когда я ухо-
дил, она спрашивала, надолго ли я отлучаюсь. Два часа
разлуки были для нее невыносимы. Она с точностью,
в которой сквозила мучительная тревога, назначала вре-
мя моего возвращения. Я радостно подчинялся этому,
я был признателен ей, был счастлив тем чувством, кото-
рое она выказывала мне. Однако нельзя произвольно
подчинять нашим прихотям те обязательства, которые
налагаются жизнью в обществе. Я порою тяготился тем,
что каждый мой шаг определен заранее и что, таким
образом, все мое время рассчитано по минутам. Я был
вынужден чрезмерно спешить во всех своих делах, мне
пришлось порвать с большинством моих знакомых. Я не
знал, что ответить, когда кто-нибудь из них приглашал
меня на загородную прогулку, от участия в которой
у меня, будь я в ином положении, не было бы оснований
отказаться. Наедине с Элленорой я не сожалел об этих
удовольствиях светской жизни, которые никогда меня
особенно не прельщали, но мне хотелось, чтобы она
оставляла свободу выбора за мной. Мне было бы куда
приятнее возвращаться к ней по собственной воле, не го-
воря себе, что условленный час настал, что она ждет ме-
ня, терзаясь беспокойством; было бы приятнее, если бы
мысль о блаженстве, которое я изведаю, возвратясь
к ней, не омрачалась мыслью о ее тоске. Несомненно,
Элленора была величайшей радостью моей жизни, но ее
любовь перестала быть недосягаемой целью, она превра-
тилась в оковы. К тому же я боялся повредить ее репута-
ции. Мое постоянное присутствие должно было удивлять
ее слуг, ее детей, которые, возможно, наблюдали за
мной. Я трепетал при мысли, что могу расстроить ее
жизнь. Я понимал, что мы не можем соединиться навеки
и что мой священный долг беречь ее покой; поэтому,
уверяя Элленору в своей любви, я все же советовал ей
соблюдать осторожность. Но чем больше я ей давал та-
ких советов, тем менее она следовала им. В то же время
я несказанно боялся ее огорчить. Как только я подмечал
на ее лице печаль, ее настроение передавалось мне, я чув-
ствовал себя хорошо только если она была довольна.
Когда, убедив ее, что мне необходимо отлучиться на
самый короткий срок, я расставался с ней, мысль о при-
чиненном мною страдании преследовала меня повсюду.
Меня обуревала лихорадка раскаяния, усиливавшаяся
102
с каждой минутой и наконец становившаяся необоримой;
я летел к Элленоре, я ликовал при мысли, что успокою
ее. Но по мере приближения к ее дому в мои чувства за-
крадывалась досада, вызванная этим странным владыче-
ством. Элленора была необузданна по природе. Ко мне
она, так я думаю, питала чувство, которого никто никог-
да не вызывал в ней. В прежней ее связи она страдала от
тягостной зависимости; со мной она чувствовала себя
совершенно свободно, потому что между нами было пол-
ное равенство; она возвысилась в собственных глазах,
познав любовь, чуждую всяких расчетов, всякой коры-
сти ; Элленора знала, что у меня нет сомнений в том, что
она любит меня только ради меня самого. Ее самозаб-
венная преданность мне привела к тому, что она не
скрывала от меня ни одного движения своей души;
и когда я входил к ней, досадуя, что возвращаюсь рань-
ше, нежели мне хотелось бы, я заставал ее грустной или
раздраженной. Вдали от нее я страдал два часа при мыс-
ли, что она тоскует по мне; возле нее я страдал два часа,
прежде чем мне удавалось ее умиротворить.
Однако я не был несчастлив; я говорил себе, как сла-
достно быть любимым, даже если эта любовь требова-
тельна; я чувствовал, что моя любовь благотворна для
Элленоры,—ее счастье было необходимо для меня, и
я сознавал, что необходим для ее счастья.
Вдобавок смутная мысль, что по самой природе ве-
щей эта связь не может быть длительной, — мысль, во
многих отношениях скорбная, все же несколько успокаи-
вала меня во время приступов усталости или раздраже-
ния. Давняя связь Элленоры с графом П., несоответствие
в летах между нею и мной, различие положений, мой не-
избежный отъезд, не раз откладывавшийся по всяким об-
стоятельствам, но теперь уже близкий,— все эти сообра-
жения побуждали меня дарить ей и получать от нее как
можно больше счастья: уверенный, что грядущие годы
в моем распоряжении, я старался не омрачать оставшие-
ся дни.
Граф П. возвратился. Он вскоре заподозрил неладное
в моих отношениях с Элленорой; день ото дня лицо его
при моем появлении становилось все более холодным
и мрачным. Я с тревогой говорил Элленоре о тех опас-
ностях, которым она подвергается; я умолял ее позво-
лить мне прервать на несколько дней мои посещения;
я доказывал ей, что дело идет о ее добром имени, ее бла-
103
госостоянии, ее детях. Она долго слушала меня в молча-
нии, бледная как смерть. «Так или иначе, — сказала она
наконец, — вы скоро уедете; не будем упреждать эту ми-
нуту; обо мне не печальтесь. Будем выгадывать дни, бу-
дем выгадывать часы; дни, часы — вот все, что мне нуж-
но. Тайное предчувствие говорит мне, что я умру
в ваших объятиях, Адольф».
Итак, мы продолжали жить по-прежнему: я всегда
был неспокоен, Элленора — всегда грустна, граф П.— уг-
рюм и озабочен. Наконец письмо, которого я дожидал-
ся, пришло: отец предписывал мне вернуться домой.
Я принес это письмо Элленоре. «Уже! — воскликнула
она, прочитав его,—я не думала, что это будет так ско-
ро». Обливаясь слезами, она взяла меня за руку и сказа-
ла: «Адольф! Ты видишь, я не могу жить без тебя: не
знаю, что станется со мной потом, но я заклинаю тебя —
не уезжай сейчас: найди предлог, чтобы остаться. Попро-
си отца позволить тебе прожить здесь еще шесть меся-
цев. Шесть месяцев, так ли уж это долго?» Я пытался
спорить против ее решения; но она так безутешно плака-
ла, так трепетала, в ее чертах выражалась такая мучи-
тельная горесть, что я не в силах был продолжить разго-
вор. Я бросился к ее ногам, я заключил ее в свои
объятия, я уверил ее в своей любви и ушел, чтобы напи-
сать ответ отцу. Мое письмо дышало волнением, вы-
званным печалью Элленоры. Я привел тысячу доводов
в пользу отсрочки отъезда: подчеркнул необходимость
прослушать в Д. лекции по нескольким наукам, которы-
ми не успел заняться в Геттингене, — и, отправляя пись-
мо на почту, я горячо желал получить согласие отца.
Вечером я опять пришел к Элленоре. Она сидела на
софе; граф П. стоял поодаль у камина; дети находились
в глубине комнаты; они не играли, их лица выражали
изумление, обычное в этом возрасте при виде сцены, смысл
которой им непонятен. Я жестом дал Элленоре понять,
что исполнил ее желание. Луч радости блеснул в ее гла-
зах и тотчас потух. Мы не говорили ни слова. Молчание
становилось тягостным для всех троих. «Меня уверяют,
сударь, — сказал наконец граф, — что вы уезжаете». Я от-
ветил, что мне об этом неизвестно. «Мне кажется, — воз-
разил граф, — что в ваши годы следует без промедления
избрать себе поприще; впрочем, — прибавил он, глядя на
Элленору,— возможно, не все здесь разделяют мое мне-
ние».
104
Ответ отца недолго заставил себя ждать. Распечаты-
вая письмо, я трепетал при мысли о той боли, которую
возможный отказ причинит Элленоре. Мне казалось да-
же, что я ощутил бы такую же боль; но, прочитав, что
он согласен удовлетворить мою просьбу, я тотчас пред-
ставил себе все неудобства дальнейшего моего пребыва-
ния в Д. «Еще шесть месяцев стеснения и принужден-
ности! — воскликнул я.— Еще шесть месяцев я буду ос-
корблять человека, который выказывал мне дружеское
расположение, буду подвергать опасности женщину, ко-
торая меня любит; буду, возможно, повинен в том, что
она лишится единственного положения, обеспечивающе-
го ей спокойствие и почет; буду обманывать отца — и ра-
ди чего? Ради того, чтобы не очутиться на один миг
перед лицом страдания, рано или поздно неминуемого?
Но разве нас уже теперь не терзает это страдание, не ис-
томляет нас день за днем, капля по капле? Я причиняю
Элленоре только зло; мое чувство, такое, какое оно есть,
не может ее удовлетворить. Я напрасно жертвую собой
во имя ее счастья, а сам живу здесь без всякой пользы,
в полной зависимости, не располагая свободно ни одной
минутой, не имея возможности хоть час дышать спокой-
но». Я пришел к Элленоре весь погруженный в эти раз-
мышления. Я застал ее одну. «Я остаюсь еще на шесть
месяцев», — сказал я ей. «Вы сообщаете мне эту новость
очень сухо». — «Потому что, должен признаться, я очень
боюсь для нас обоих последствий этой отсрочки».—
«Мне думается, для вас они, во всяком случае, не мо-
гут быть очень неприятны». — «Вы отлично знаете, Элле-
нора, что не о себе я забочусь больше всего». — «Но и не
так уж ревностно вы заботитесь о счастье других».
Разговор принял бурный характер. Элленора была
уязвлена сомнениями, высказанными мною в момент,
когда она считала, что я должен радоваться вместе
с ней; я был раздражен ее победой над прежними моими
решениями. Произошла резкая сцена. Мы осыпали друг
друга упреками. Элленора обвиняла меня в том, что
я обманул ее, что мое чувство к ней было мимолетным,
что я отвратил от нее привязанность графа П. и снова
поставил ее в глазах света в то двусмысленное положе-
ние, из которого она всю свою жизнь стремилась выйти. '
А я злился, видя, как она обращает против меня все то,
что я делал только из покорности ей и из опасения ее
огорчить. Я стал жаловаться на жизнь, полную принуж-
105
дения, на томительное бездействие, в котором прохо-
дит моя молодость, на ее деспотическое вмешательство
во все мои поступки. Говоря это, я взглянул на Эллено-
ру — ее лицо было залито слезами; я остановился, я по-
шел на попятный, я стал отрицать все, что сказал, давать
новые объяснения. Мы обнялись; но первый удар был
нанесен, первая преграда сметена. Мы оба произнесли
неизгладимые слова; мы могли умолкнуть — забыть их
было не в нашей власти. Есть вещи, которых долго не го-
воришь друг другу, но, однажды высказав их, не пере-
стаешь твердить все то же.
Так мы прожили еще четыре месяца в отношениях на-
пряженных, иногда сладостных, но никогда не ощущая
полной свободы; мы еще находили в них наслаждение,
но волшебной прелести уже не было. Однако привязан-
ность Элленоры ко мне не ослабевала. После жесточай-
ших ссор она все так же стремилась снова встретиться со
мной, так же неукоснительно назначала час свиданий,
как если бы наш союз был совершенно безмятежен и сча-
стлив. Я часто думал, что мое собственное поведение ви-
ной тому, что Элленора пребывает в таком состоянии.
Если бы я любил ее так, как она меня любила, она была
бы спокойнее; она, в свою очередь, думала бы о тех
опасностях, которыми дерзостно пренебрегала. Но вся-
кая осторожность была ей ненавистна, потому что я по-
стоянно призывал ее к осторожности; она не вела счет
жертвам, ею приносимым, так как была поглощена забо-
той о том, чтобы я их принимал; она не имела времени
охладеть ко мне, потому что все свое время и все свои
силы тратила на то, чтобы удержать меня. Срок, вновь
назначенный для моего отъезда, приближался; при мыс-
ли об этом мною овладевало смешанное чувство радости
и огорчения, сходное с тем, что испытывает человек, ко-
торому болезненная операция сулит верное исцеление.
Однажды утром Элленора прислала мне записку
с просьбой немедленно прийти к ней. «Граф, — сказала
она, — запрещает мне принимать тебя; я не согласна по-
виноваться этому тираническому приказу. Я последовала
за этим человеком в изгнание; я спасла его имущество;
я помогала ему во всем, что он предпринимал. Теперь он
может обойтись без меня; я не могу жить без тебя». Лег-
ко угадать, как настойчиво я старался отвратить ее от
замысла, которому не мог сочувствовать. Я говорил ей
о мнении света. «Это мнение.,—ответила она,—никогда
106
не было справедливо ко мне. В течение десяти лет я ис-
полняла свои обязанности лучше, нежели любая другая
жена, и все же оно не удостоило меня того положения,
которого я заслуживала». Я напомнил ей о детях. «Мои
дети — дети графа П. Он признал их: он будет заботить-
ся о них. Для них будет счастьем забыть мать, с которой
они могут разделить только ее позор». Я с удвоенной си-
лой стал ее убеждать. «Послушай, — сказала она,—если
я порву с графом, ты откажешься встречаться со мной?
Откажешься?» — повторила она, схватив меня за руку
с горячностью, от которой меня бросило в дрожь. «Раз-
умеется, нет,— ответил я, — и чем ты будешь несчастнее,
тем более я буду предан тебе. Но обдумай...» — «Все об-
думано,— прервала она меня. — Граф должен скоро прий-
ти, теперь уходи и уже не возвращайся».
Остаток дня я провел в неописуемой тревоге. Так
прошло двое суток; от Элленоры не было никаких изве-
стий. Меня мучило неведение ее участи; мучила даже
разлука с ней, и я поражался тому, что это так сильно
меня печалит. Однако я очень желал, чтобы она отказа-
лась от того решения, которого я так страшился для нее,
и я уже тешил себя этой надеждой, когда незнакомая
женщина принесла мне записку, в которой Элленора про-
сила меня посетить ее на такой-то улице, в четвертом
этаже такого-то дома. Я поспешил туда, я все еще на-
деялся, что, не имея более возможности принять меня
в доме графа П., она пожелала увидеться со мной в по-
следний раз в другом месте. Я застал ее в хлопотах, сви-
детельствовавших, что она здесь устраивается на дли-
тельный срок. Она подошла ко мне с видом одновремен-
но радостным и робким, пытаясь прочесть в моих глазах
мое впечатление. «Разрыв произошел,—сказала она
мне,—я совершенно свободна. Мое собственное неболь-
шое состояние дает мне семьдесят пять луидоров ежегод-
ной ренты; этого мне достаточно. Ты пробудешь здесь
еще полтора месяца. Когда ты уедешь, я смогу, быть мо-
жет, поселиться поближе к тебе; быть может, ты возвра-
тишься, чтобы повидаться со мной». И, словно страшась
ответа, она начала подробнейшим образом рассказывать
мне о своих планах. Она всеми способами старалась вну-
шить мне, что будет счастлива, что ничем не пожертво-
вала ради меня, что это решение благотворно для нее не-
зависимо от наших отношений. Было ясно, что она
делала большое усилие над собой и лишь наполовину ве-
107
рила тому, что говорила. Она дурманила себя своими
словами из страха услышать мои; она нарочито продле-
вала свою речь, чтобы отдалить минуту, когда мои воз-
ражения снова повергнут ее в отчаяние. Я не мог найти
в себе мужества привести хотя бы один противный до-
вод. Я принял жертву Элленоры, благодарил ее, сказал,
что счастлив ее поступком; я сказал еще гораздо боль-
ше: я уверил ее, будто всегда желал, чтобы какое-либо
непоправимое решение наложило на меня обязанность
никогда ее не покидать; я приписал свои колебания ще-
петильности, якобы не позволявшей мне согласиться на
то, что должно было перевернуть всю ее жизнь. Словом,
у меня тогда была лишь одна мысль — отвратить от нее
всякое горе, всякий страх, всякое сожаление, всякую не-
уверенность в моем чувстве. Говоря с ней, я не загляды-
вал дальше этой цели, и я был искренен в своих
обещаниях.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Разрыв Элленоры с графом П. произвел в свете впе-
чатление, которое нетрудно было предвидеть. Элленора
в один миг лишилась плодов десятилетней преданности
и постоянства: ее приравняли ко всем женщинам ее раз-
ряда, которые без колебаний переходят от одного увле-
чения к другому. Тем, что она покинула своих детей, она
создала себе славу бездушной матери, и женщины с безу-
пречной репутацией злорадно твердили, что забвение
самой необходимой для слабого пола добродетели вско-
ре приводит к небрежению всеми остальными. В то же
время ее жалели, чтобы не лишиться удовольствия осу-
ждать меня. О моем поведении судили как о действиях
соблазнителя, о действиях человека неблагодарного, над-
ругавшегося над гостеприимством и пожертвовавшего ра-
ди удовлетворения мимолетной прихоти спокойствием
двух лиц, одно из которых он обязан был почитать, а дру-
гое — щадить. Некоторые друзья моего отца строго уве-
щевали меня; другие, державшие себя со мной менее сво-
бодно, выражали свое порицание туманными намеками.
Напротив, молодые люди восхищались ловкостью, с ко-
торой я вытеснил графа; наперебой отпуская остроты,
которые я тщетно пытался пресечь, они поздравляли ме-
ня с победой и обещали подражать мне. Не могу пере-
дать, какие душевные муки мне причиняло и это суровое
108
осуждение, и эти позорные похвалы. Но я убеждей: если
бы я любил Элленору, я сумел бы обратить обществен-
ное мнение в нашу пользу. Такова сила подлинного чув-
ства, что стоит только ему возвестить о себе — и все кри-
вотолки мгновенно умолкают, все светские условности
теряют значение. Но я был всего лишь человек слабый,
признательный Элленоре и порабощенный ею; меня не
поддерживало никакое побуждение, исходившее от серд-
ца. Поэтому я выражался нескладно, старался поскорее
кончить разговор, а если он затягивался — обрывал его
несколькими резкими словами, давая этим понять собе-
седникам, что готов затеять ссору. Действительно, мне
куда приятнее было бы драться с ними, нежели отве-
чать им.
Элленора вскоре заметила, что общественное мнение
восстает против нее. Две родственницы графа П., ко-
торых он, пользуясь своим большим влиянием, заставил
в свое время сблизиться с ней, позаботились ныне о том,
чтобы их разрыв с ней получил самую широкую огласку;
они были счастливы, что могли наконец дать волю той
неприязни, которую им долго приходилось сдерживать
вопреки суровым правилам нравственности. Мужчины
продолжали бывать у Элленоры, но в их обращении
с ней появилась какая-то развязность, вызванная тем,
что она лишилась сильного покровителя и что ей теперь
не служила оправданием ее прежняя, почти узаконенная
связь. Одни говорили, что посещают ее потому, что дав-
но с ней знакомы; другие — что она все еще хороша со-
бой и что ее недавний легкомысленный поступок вновь
пробудил в них чаяния, которых они не пытались скры-
вать от нее. Каждый старался объяснить свои отношения
с ней — иначе говоря, каждый полагал, что должен найти
извинение для них. Словом, несчастная Элленора увиде-
ла себя навсегда низведенной в то положение, из которо-
го всю жизнь стремилась выйти. Все вокруг ранило ее
душу и уязвляло ее гордость. В забвении одними она ус-
матривала свидетельство их презрения, в частых посеще-
ниях других — оскорбительные надежды. В уединении
она страдала, в обществе — краснела от стыда. О! Раз-
умеется, мне следовало утешить ее, прижать к своему
сердцу, сказать: «Будем жить друг для друга, уйдем от
людей, которые нас не понимают, и будем счастливы
только взаимным нашим уважением, нашей любовью».
Я попытался так поступать. Но разве может реше-
109
ние, принятое по обязанности, оживить угасающее
чувство?
Элленора и я, мы притворялись друг перед другом.
Она не смела поверить мне свои печали — плод жертвы,
которую, она это прекрасно знала, я ее не просил при-
нести. Я принял эту жертву: я не смел сетовать на несча-
стье, которое предвидел и не в силах был отвратить.
Так оба мы таили в себе единственную мысль, беспрерыв-
но нас занимавшую. Мы расточали друг другу ласки,
говорили о любви, но говорили о ней из страха загово-
рить о чем-либо ином.
Как только между двумя любящими сердцами возни-
кает тайна, как только одно из них решается скрыть от
другого хотя бы одну мысль — очарование исчезает,
счастье более не существует. Вспышку гнева, несправед-
ливость, даже мимолетную измену можно искупить, все
это поправимо; но притворство вносит в любовь нечто
чуждое ей, и это искажает и позорит ее в собственных
глазах.
По странной непоследовательности я, с негодованием
отвергая малейший намек, бросавший тень на Элленору,
сам своими разговорами в свете способствовал дурным
суждениям о ней. Я покорился ее воле, но возненавидел
господство женщин. Я постоянно страстно обличал их
слабости, их требовательность, деспотизм их чувств.
Я объявлял себя сторонником самых строгих правил и —
тот самый человек, который не мог устоять против еди-
ной слезы, который уступал безмолвной скорби и в раз-
луке терзался картиной страдания, им причиненного,—
во всех своих речах обнаруживал презрение и неумоли-
мость. Все те похвалы, которые непосредственно относи-
лись к Элленоре, не могли уничтожить впечатления,
производимого такими разговорами. Меня ненавидели,
ее жалели, но не уважали. Ее упрекали в том, что она не
сумела внушить своему любовнику большей почтитель-
ности к ее полу и большего уважения к сердечным
влечениям.
Некий господин, часто бывавший у Элленоры и со
времени ее разрыва с графом П. изъявлявший ей самое
пылкое чувство, своими нескромными домогательствами
вынудил ее отказать ему от дома, после чего он позво-
лил себе на ее счет оскорбительные насмешки, снести ко-
торые я не мог. Мы дрались; я тяжело ранил его и сам
был ранен. Не могу описать смятения, ужаса, призна-
ло
тельности и любви, выразившихся в чертах Элленоры,
когда она увидела меня после этого происшествия. Во-
преки моей воле она поселилась у меня; она не оставля-
ла меня ни на минуту до полного моего выздоровления.
Днем она читала мне вслух, ночи едва ли не напролет
бодрствовала возле меня, она следила за малейшими
моими движениями, предупреждала каждое мое желание.
Чуткая доброта Элленоры изощряла ее способности
и удваивала ее силы. Она постоянно твердила мне, что
не пережила бы меня. Я был исполнен признательности,
терзаем раскаянием. Я жаждал ощутить в себе чувство,
которое вознаградило бы привязанность столь постоян-
ную и столь нежную; я призывал себе на помощь вос-
поминания, воображение, чувство долга и даже рассу-
док — тщетные усилия! Затруднительность нашего поло-
жения, уверенность в том, что будущее должно нас
разлучить, быть может и какое-то безотчетное возмуще-
ние против оков, которых я не мог разбить, — все это ис-
тязало мое сердце. Я упрекал себя в той неблагодарно-
сти, которую силился скрыть от нее. Я огорчался, когда
она явно сомневалась в любви, столь ей необходимой,
но огорчался ничуть не меньше, когда она по видимости
верила ей. Я сознавал, что она лучше меня; я презирал
себя за то, что недостоин ее. Жестокое несчастье не вну-
шать любовь, когда сам любишь; но еще ужаснее —
быть страстно любимым, когда сам перестал любить.
Свою жизнь, которую я совсем недавно подверг смер-
тельной опасности ради Элленоры, я тысячу раз отдал
бы ради того, чтобы она была счастлива без меня.
Шесть месяцев, дарованные мне отцом, истекли; нуж-
но было решиться уехать. Элленора не противилась мое-
му отъезду, даже не пыталась его отсрочить; но она взя-
ла с меня слово, что через два месяца я либо возвращусь
к ней, либо позволю ей приехать ко мне, — я торжествен-
но поклялся ей в этом. Какого только обязательства я не
взял бы на себя в минуту, когда видел, что она борется
сама с собой и сдерживает свою скорбь? Она могла бы
потребовать от меня, чтобы я остался с ней; в глубине
души я сознавал, что не в силах был бы восстать против
ее слез. Я был признателен ей за то, что она не прибегла
к своей власти; мне казалось, что она стала мне дороже
благодаря этому. Вдобавок я сам испытывал живейшее
сожаление, расставаясь с существом, беззаветно предан-
ным мне. Есть нечто сокровенное в длительных свя-
///
зях! Неведомо для нас они становятся неотъемлемой
частью нашего бытия! На расстоянии мы спокойно,
твердо решаем порвать их; нам мнится, что мы с нетер-
пением ждем дня, который назначили себе для разры-
ва,—но когда этот день настает, нас проницает ужас;
и таковы причуды жалкого нашего сердца, что мы же-
стоко страдаем, покидая тех, возле кого пребывали без
радости.
Во время нашей разлуки я часто писал Элленоре.
Страх огорчить ее моими письмами боролся во мне
с желанием изъявлять ей лишь то чувство, которое
я подлинно испытывал. Мне хотелось, чтобы она угада-
ла все, что происходило в моем сердце, но, угадав, не
опечалилась этим. Я радовался, когда мне удавалось
словами «привязанность», «дружба», «преданность» за-
менить слово «любовь»; но вдруг мне представлялась
бедняжка Элленора, тоскующая, одинокая, находящая
отраду только в моих письмах,—и в конце двух хо-
лодных, тщательно продуманных страниц я торопливо
приписывал несколько страстных или нежных фраз, спо-
собных снова ее обмануть. Таким образом, никогда не
изъясняясь так полно, чтобы ее удовлетворить, я всегда
говорил достаточно, чтобы ввести ее в заблуждение.
Странный вид лживости, самый успех которой обращал-
ся против меня, длил мое страдание и был непереносим
мне.
Я тревожно вел счет быстро уходившим дням, часам;
мысленно стремясь замедлить ход времени, я трепетал
при мысли, что срок исполнения моей клятвы близится.
Я не мог измыслить никакой причины уехать. Не мог най-
ти никакого предлога, пользуясь которым Элленора
могла бы поселиться в одном со мной городе. Быть мо-
жет, говоря чистосердечно, я и не желал этого. Я сравни-
вал свою независимую и спокойную жизнь с той неров-
ной, полной беспокойства и терзаний жизнью, на
которую меня обрекала ее страсть. Мне было так прият-
но чувствовать себя свободным, уходить, приходить, от-
лучаться, возвращаться, зная, что это никого не касает-
ся! Никем не замечаемый, я, можно сказать, отдыхал от
треволнений, связанных с ее любовью.
Я не смел, однако, дать Элленоре повод заподозрить
меня в желании отказаться от наших планов. Из моих
писем она заключила, что мне было бы трудно оставить
отца; она написала мне, что ввиду этого начинает гото-
112
виться к отъезду. Я долгое время не возражал против ее
решения, не сообщал ей ничего определенного по этому
поводу. Я поспешно отвечал, что всегда буду рад ви-
деть, затем добавлял — сделать ее счастливой: жалкие
недомолвки, запутанные речи, туманность которых за-
ставляла меня страдать, но написать яснее мне было
страшно! Наконец я решился говорить с ней откровенно;
я сказал себе, что обязан это сделать; стараясь победить
свою слабость, я обратился к своей совести; мыслью
о покое Элленоры я закалял себя для зрелища ее скорби.
Я крупными шагами ходил по комнате, вслух произнося
все то, что намерен был написать ей. Но едва я набросал
несколько строк, как мое настроение изменилось; я стал
судить о своих словах уже не по тому смыслу, который
я хотел им придать, но по тому действию, которое они
неминуемо должны были произвести, и, повинуясь не-
коей сверхъестественной силе, которая, как бы вопреки
мне самому, водила моей рукой, я ограничился тем, что
посоветовал ей на несколько месяцев отложить свой при-
езд. Я не высказал того, что думал. В моем письме
не было и следа искренности. Приведенные мною до-
воды не были убедительны, потому что суть была не
в них.
Ответ Элленоры был гневен; она возмущалась моим
нежеланием увидеться с ней. Чего она просила? Возмож-
ности безвестно жить подле меня. Чем могло угрожать
мне ее присутствие в сокрытом от всех прибежище, по-
среди большого города, где никто ее не знал? Ради меня
она принесла в жертву все — состояние, детей, доброе
имя; единственным возмещением, на которое она притя-
зала за все эти жертвы, было ждать меня, подобно сми-
ренной рабыне, проводить со мной несколько минут
в сутки, наслаждаться теми мгновениями, которые я мог
бы ей уделить. Она покорно согласилась на двухмесяч-
ную разлуку не потому, чтобы эта разлука представля-
лась ей необходимой, а потому, что я, видимо, желал
этого; и теперь, когда она, мучительно отсчитывая день
за днем, дождалась срока, который я сам назначил,—я
предлагаю ей снова претерпеть эту длительную пыт-
ку! Она могла ошибиться, могла отдать свою жизнь
человеку жестокому и черствому; я волен распоряжать-
ся своими поступками, но не волен заставить ее стра-
дать — ее, покинутую тем, ради кого она всем пожерт-
вовала.
113
Вскоре после того как я получил письмо, Элленора
приехала; она известила меня о своем приезде. Я отпра-
вился к ней с твердым намерением выказать живейшую
.радость; мне не терпелось успокоить ее сердце и, пусть
хоть ненадолго, дать ей счастье и покой. Но она была
глубоко оскорблена; она смотрела на меня с недове-
рием,—она вскоре распознала мою принужденность;
своими упреками она уязвляла мою гордость; она оскор-
бительно отзывалась о моих нравственных устоях; она
изобразила меня столь жалким в моей слабости, что
я стал возмущаться ею еще сильнее, чем самим собою.
Нас обуяла безумная ярость; всякие условности были от-
брошены, всякая бережность — забыта. Казалось, фурии
натравляли нас друг на друга. Мы взаимно попрекали
себя всем тем, что измыслила против нас самая лютая
ненависть, и два несчастных существа, которые одни во
всем мире познали друг друга, одни лишь могли друг
друга понять, оценить и утешить,—казались лютыми
врагами, с остервенением обоюдно себя терзавшими.
Мы расстались после сцены, длившейся три часа;
в первый раз в жизни расстались, не объяснившись, не
помирившись. Едва я ушел от Элленоры, как мой гнев
сменился глубокой скорбью. Ошеломленный всем, что
произошло, я как бы впал в оцепенение. Я изумленно по-
вторял себе мои собственные слова, я не понимал своих
действий; я вопрошал себя, что именно могло привести
меня в такое неистовство.
Было уже очень поздно, я не посмел вернуться к Эл-
леноре. Я дал себе слово пойти к ней пораньше на дру-
гой день и отправился домой, к отцу. У него собралось
много гостей; в большом обществе мне нетрудно было
уединиться и скрыть свое смятение. Когда мы остались
одни, отец сказал: «Мне с достоверностью сообщили,
что бывшая любовница графа П. здесь, в городе. Я всег-
да предоставлял тебе большую свободу и никогда ничего
не хотел знать о твоих похождениях; но в твоем возрасте
не подобает открыто иметь любовницу, и предупреждаю
тебя — я принял меры к тому, чтобы ей пришлось уехать
отсюда». Затем он вышел.
Я последовал за ним в его спальню; он знаком при-
казал мне уйти. «Отец,—сказал я ему,—бог свидетель,
что я желаю ей счастья, и, если б она могла обрести его
ценою нашей разлуки, я согласился бы никогда больше
не видеться с ней. Но обдумайте то, что вы намерены
114
предпринять. Замыслив разлучить меня с нею, вы може-
те ненароком привязать меня к ней навсегда».
Я тотчас позвал к себе слугу, сопровождавшего меня
во всех путешествиях и знавшего о моей связи с Эллено-
рой. Я поручил ему немедленно разведать по возможно-
сти, каковы те меры, о которых говорил отец. Он вер-
нулся через два часа. Секретарь отца в строжайшей
тайне доверил ему, что Элленора на следующий день по-
лучит предписание выехать. «Элленора будет изгнана,—
воскликнул я,— изгнана с позором! Она, приехавшая сю-
да только ради меня, она, чье сердце я истерзал, чьи
слезы видел без жалости! Где же она преклонит голову,
несчастная, гонимая, одинокая в обществе, уважения ко-
торого она лишилась по моей вине? Кому поведает свою
печаль?» Я быстро принял решение. Я подкупил слугу,
расточая ему золото и посулы. Я заказал почтовую каре-
ту на шесть часов утра к городской заставе. Я строил бес-
численные планы нерасторжимого союза с Элленорой:
я любил ее так, как никогда; снова мое сердце безраз-
дельно принадлежало ей; я гордился тем, что буду ее за-
щитником. Я жаждал заключить ее в свои объятия; лю-
бовь снова заполонила мою душу; разум, сердце,
чувство были охвачены лихорадкой, потрясавшей все мое
существо. Если б в эту минуту Элленора решила порвать
со мной, я бы умер у ее ног, пытаясь удержать ее.
Забрезжило утро; я помчался к Элленоре. Она еще
лежала в постели, так как всю ночь проплакала; глаза
у нее были влажны, волосы неприбраны; она изумилась,
увидев меня. «Вставай,—сказал я,—едем!» Она хотела
что-то возразить. «Едем, — повторил я. — Разве есть у те-
бя на всем свете защитник, друг, кроме меня? Разве мои
объятия не единственное твое прибежище?» Она упор-
ствовала. «У меня важные причины, — прибавил я, — при-
чины личного свойства. Бога ради, следуй за мной». И
я насильно увлек ее.
В пути я осыпал ее ласками, прижимал к сердцу, на
все вопросы отвечал поцелуями. Наконец я сказал ей,
что, заметив намерение отца разлучить нас, я почувство-
вал, что не могу быть счастлив без нее, решил посвятить
ей всю свою жизнь и соединиться с ней всеми узами, ка-
кие только возможны. Сначала ее признательность была
беспредельна; но вскоре она в моем рассказе уловила
противоречия. Упорно настаивая, она выпытала у меня
правду,—ее радость исчезла, на лице залегла мрачная
115
тень. «Адольф,—сказала она,—ты сам себя обманы-
ваешь. Ты великодушен, ты жертвуешь собой для меня,
потому что меня преследуют; ты думаешь, что тобою
движет любовь, меж тем тобою движет единственно жа-
лость». Зачем она произнесла эти роковые слова? Зачем
открыла мне тайну, которую я не хотел знать? Я всяче-
ски старался разубедить ее, возможно, достиг цели, но
истина проникла в мою душу, порыв иссяк; я был тверд
в своем решении, но счастливее я от этого не стал; и сно-
ва во мне зародилась мысль, которую я вынужден был
таить.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Когда мы доехали до границы, я написал отцу. Мое
письмо было почтительно, но в нем сказывалась затаен-
ная горечь. Я был в обиде на отца за то, что он, стре-
мясь разорвать мои оковы, закрепил их. Я заявил ему,
что не оставлю Элленору, покуда она не будет надлежа-
щим образом устроена и я уже не буду ей необходим.
Я умолял отца не преследовать ее более, иначе мне при-
дется навек связать себя с ней. Я хотел дождаться отве-
та, прежде чем принять то или иное решение. «Тебе
двадцать четыре года,— ответил он мне, — и я не приме-
ню к тебе власть, которая недолго уже продлится и кото-
рою я ни разу еще не воспользовался; я даже буду по
мере возможности скрывать твой странный поступок:
я распущу слух, будто ты уехал, выполняя мои приказа-
ния, по моим делам. Я буду щедро отпускать тебе день-
ги. Вскоре ты сам почувствуешь, что жизнь, которую ты
ведешь, недостойна тебя. Твое происхождение, твои спо-
собности, твое состояние предуказывали тебе в обществе
иное место, нежели роль спутника женщины, не имею-
щей ни родины, ни доброго имени. Самое твое письмо
показывает мне, что ты недоволен собой. Помни, что
человек ничего не выигрывает, оставаясь в положении,
от которого краснеет. Ты понапрасну растрачиваешь
лучшие годы своей молодости, и этот ущерб невоз-
местим».
Письмо отца словно пронзило меня кинжалом. Я сам
сотни раз твердил себе все то, что он мне сказал; сотни
раз стыдился своей жизни, протекавшей в безвестности
и бездействии. Я предпочел бы упреки, угрозы, — сопро-
тивление им я вменил бы себе в некоторую заслугу
116
и ощутил бы необходимость собрать все свои силы,
чтобы оградить Элленору от тех опасностей, с которыми
ей пришлось бы столкнуться. Но никаких опасностей не
было; отец предоставлял мне полнейшую свободу, и
эта свобода приводила лишь к тому, что я еще более
тяготился игом, которое, казалось, избрал по своей
воле.
Мы поселились в Кадене, небольшом городке Боге-
мии. Я твердил себе, что, взяв на себя ответственность
за судьбу Элленоры, я обязан оберегать ее от страданий.
Я сумел пересилить себя; я затаил в себе даже самые не-
значительные признаки недовольства, направил свою во-
лю на то, чтобы казаться веселым и ничем не выдавать
свою глубокую печаль. Эти старания оказали на меня не-
ожиданное действие. Все в нас так зыбко, что в конце
концов мы проникаемся чувствами, которые сперва толь-
ко изображали. Я забыл часть тех горестей, которые
скрывал. Непрерывно шутя, я этим рассеивал свою соб-
ственную тоску, и уверения в нежности, которые я расто-
чал Элленоре, порождали в моем сердце сладостное уми-
ление, похожее на любовь.
Порою меня навязчиво обступали воспоминания.
В одиночестве я томился приступами смутной тревоги.
Я строил множество нелепых планов, чтобы поскорее
вырваться из той жизни, где мне было не место. Но я от-
гонял все это от себя, словно тяжкое сновидение. Элле-
нора казалась счастливой,—разве я мог разбить ее
счастье? Так мы прожили около пяти месяцев.
Однажды я заметил, что Элленора взволнована
и старается скрыть от меня мысли, которыми поглоще-
на. После долгих просьб она, взяв с меня слово, что я не
буду спорить против принятого ею решения, призналась
мне, что получила письмо от графа П.: он выиграл про-
цесс; с глубокой признательностью он вспоминал услуги,
ею оказанные, и связь, длившуюся десять лет. Он пред-
лагал ей половину своего состояния, не с тем, чтобы со-
единиться с ней — это было уже невозможно,—но под
условием, что она покинет неблагодарного, вероломного
человека, который разлучил их обоих. «Я ответила
ему,—сказала она мне,—и ты, конечно, догадался, что
я отвергаю его предложение». Особой прозорливости тут
не требовалось. Новая жертва, принесенная мне Эллено-
рой, растрогала меня, но и привела в отчаяние. Однако
я ничего не смел возразить ей; все мои попытки в этом
117
смысле неизменно оставались безуспешными. Я удалил-
ся, чтобы обдумать дальнейшее свое поведение. Мне бы-
ло ясно, что узы, соединяющие нас, необходимо разо-
рвать. Для меня они были тягостны, для нее — станови-
лись губительными. Я был единственным препятствием
к тому, чтобы она вновь обрела подобающее ей место
в обществе и то уважение, которое рано или поздно сле-
дует там за богатством; я был единственной преградой
между нею и ее детьми,—я не имел более оправдания
в моих собственных глазах. Уступить ей в данном случае
означало бы уже не великодушие, а преступную сла-
бость. Ведь я обещал отцу стать свободным, как только
Элленора сможет обойтись без меня. Наконец, для меня
давно уже настало время избрать себе поприще, начать
деятельную жизнь, приобрести некоторые права на ува-
жение людей, найти надлежащее применение своим спо-
собностям. Немного погодя я снова пришел к Элленоре,
уверив себя, что я незыблемо решил заставить ее при-
нять предложение графа П. и, если потребуется, скажу
ей, что уже не люблю ее. «Мой друг,—так я начал,—
можно некоторое время бороться со своей судьбой, но
в конце концов ей всегда покоряешься. Законы общества
сильнее желаний человеческих; самые властные чувства
разбиваются о роковую мощь обстоятельств! Тщетное
упрямство — следовать велениям своего сердца: рано или
поздно приходится внять голосу рассудка. Я не могу
дольше удерживать тебя в положении, недостойном обо-
их нас; не могу мириться с этим ни для тебя, ни для
самого себя».
Я говорил, не глядя при этом на Элленору, и чувство-
вал, как мысли мои постепенно становились все менее
ясными, а решимость ослабевала. Я постарался овладеть
собой и прерывающимся голосом продолжал: «Я всегда
буду твоим другом; всегда сохраню к тебе самую глубо-
кую привязанность. Два года нашего союза никогда не
изгладятся из моей памяти; они навсегда останутся
самой прекрасной порой моей жизни. Но любовь, этот
восторг чувств, это невольное опьянение, это полное за-
бвение всех личных дел, всех обязанностей, — это, Эллено-
ра, во мне уже угасло». — Я долго ждал ответа, не подни-
мая глаз. Наконец я взглянул на Элленору; недвижная,
она смотрела на окружавшие ее предметы, как бы не раз-
личая ни одного из них; я взял ее за руку, рука была хо-
лодна. Элленора оттолкнула меня. «Что тебе нужно? —
778
спросила она. — Разве я не одна, одна во всем мире, не
имея никого, кто бы внимал мне? Что еще ты хочешь
мне сказать? Разве ты уже не сказал все? Разве не конче-
но все, не кончено безвозвратно? Оставь меня, покинь
меня; разве не этого ты желаешь?» Она хотела было
удалиться, но пошатнулась; я попытался поддержать ее,
она без чувств рухнула к моим ногам; я поднял ее, об-
нял, привел в чувство. «Элленора,—вскричал я,—вер-
нись ко мне! Я люблю тебя, люблю нежнейшей лю-
бовью ; я обманул тебя для того, чтобы ты могла
свободно сделать выбор». Доверчивость сердца, ты не-
объяснима! Эти немногие слова, опровергавшиеся всем
тем, что я говорил раньше, вернули Элленоре жизнь
и уверенность во мне; она заставила меня повторить их
несколько раз — казалось, она жадно вдыхала их. Она
поверила мне; она упивалась своей любовью, которую
полагала взаимной; она подтвердила графу П. свое
решение, и я увидел себя связанным еще более преж-
него.
Спустя три месяца в судьбе Элленоры появилась воз-
можность новой перемены. В результате политических
превратностей, обычных для государств, раздираемых
партиями, ее отец был возвращен в Польшу и восстано-
влен во владении своими поместьями. Хотя он почти не
знал дочь, которую мать увезла во Францию в трехлет-
ием возрасте, он все же захотел призвать ее к себе. Слу-
хи о романах Элленоры лишь смутно доходили до него
в России, где он безотлучно жил во время своего изгна-
ния. Элленора была его единственным ребенком — он
боялся одиночества, тосковал по дочерней заботе; он
приложил все усилия к тому, чтобы разыскать ее, и, уз-
нав, где она находится, тотчас принялся настоятельно
приглашать ее к себе. Элленора не могла чувствовать
подлинной привязанности к отцу, которого не помнила.
Однако она сознавала, что ее долг — повиноваться. По-
ступив так, она обеспечила бы своим детям огромные
богатства, а себе вернула бы то достоинство, которого
лишилась из-за своих бедствий и своего поведения; но
она весьма решительно заявила мне, что поедет в Поль-
шу только в том случае, если я соглашусь сопровождать.
«Я вышла из того возраста,—сказала она мне,—когда
душа восприимчива к новым впечатлениям. Отца своего
я совершенно не знаю. Если я останусь здесь, возле него
охотно водворятся другие, и он будет не менее счастлив.
119
Мои дети получат состояние графа П. Я знаю, все меня
осудят, сочтут неблагодарной дочерью и бесчувственной
матерью, но я слишком много выстрадала, и я уже не
настолько молода, чтобы мнение света имело надо мной
большую власть. Если в моем решении есть доля жесто-
кости — виною этому ты, Адольф. Будь я способна об-
манывать себя на твой счет, я, возможно, согласилась бы
на разлуку, горечь которой умерялась бы надеждой на
сладостное, длительное соединение; но тебе было бы
весьма не по вкусу полагать, что я довольна и спокойна,
находясь в двухстах лье от тебя, в кругу своей семьи, по-
среди роскоши. Ты писал бы мне по этому поводу благо-
разумные письма, которые я заранее вижу перед собой:
они истерзали бы мое сердце; я не хочу подвергнуть себя
этому. Я лишена отрады сказать себе, что, пожертвовав
всей своей жизнью, сумела внушить тебе то чувство, ко-
торого достойна; но ведь ты принял эту жертву. Я уже
достаточно страдаю от сухости твоего обращения и на-
тянутости наших отношений; я покоряюсь этим страда-
ниям, которые ты мне причиняешь, но не хочу сама на-
влечь на себя новые муки».
В голосе Элленоры и ее манере говорить было нечто
горькое и резкое, свидетельствовавшее скорее о твердой
решимости, нежели о глубоком или трогательном волне-
нии. С некоторых пор она, прося меня о чем-нибудь, за-
ранее проявляла раздражение, словно я уже отказал ей.
Она распоряжалась моими поступками, но знала, что
мой рассудок отвергает их. Ей хотелось проникнуть
в святая святых моей мысли, чтобы сломить там глухое
сопротивление, ожесточавшее ее против меня. Я стал го-
ворить ей о моем положении, о воле отца, о моих соб-
ственных желаниях; наконец я вспылил. Элленора была
непоколебима. Я пытался пробудить ее великодушие, как
будто любовь не самое эгоистичное из всех чувств и по-
этому, когда оно уязвлено, наименее великодушное.
Я сделал нелепую попытку растрогать Элленору увере-
нием, что буду чувствовать себя несчастным, если оста-
нусь возле нее; этим я только вывел ее из себя. Я обе-
щал навестить ее в Польше, но в моих обещаниях,
звучавших холодно и неискренне, она усмотрела лишь
нетерпеливое желание расстаться с ней.
Первый год нашего пребывания в Кадене был на ис-
ходе, и ничто еще не изменилось в нашем положении.
Когда Элленора замечала, что я мрачен или подавлен,
120
она сначала огорчалась, затем оскорблялась и своими
упреками вынуждала меня признаться в той усталости,
которую мне хотелось скрыть. В свою очередь, когда
Элленора казалась довольной, я раздражался, видя, что
ей нравится положение, лишившее меня счастья, и я омра-
чал эту мимолетную радость колкостями, выдававши-
ми мое душевное состояние. Так мы сперва поочередно
нападали друг на друга косвенными намеками, затем
укрывались за неопределенными уверениями и туманны-
ми оправданиями — и наконец возвращались к молча-
нию. Ибо каждый из нас слишком хорошо знал, что ему
скажет другой, и мы молчали, чтобы не услышать этого.
Случалось, что один из нас был готов уступить, но мы
упускали благоприятную для нашего сближения минуту.
Наши недоверчивые, уязвленные сердца уже не рвались
друг к другу.
Я часто спрашивал себя, чего ради я пребываю
в этом мучительном положении, и мысленно отвечал,
что в случае, если я покину Элленору, она ведь после-
дует за мной, и таким образом окажется, что я обрек ее
на новую жертву. Наконец я сказал себе, что нужно в по-
следний раз покориться ее воле, — она ничего уже не смо-
жет требовать, после того как будет возвращена мною
в свою семью. Я готов был предложить Элленоре сопро-
вождать ее в Польшу, когда получилось известие, что ее
отец скоропостижно умер. Он назначил ее своей един-
ственной наследницей, но его завещанию противоречили
более поздние письма, которыми грозили воспользовать-
ся дальние родственники’ Хотя Элленора почти не зна-
ла своего отца, она все же была сильно огорчена
его смертью, — она упрекала себя в том, что остави-
ла его в одиночестве. Вскоре она заявила, что повинен
в этом я. «Ты отвратил меня, — так она сказала, — от
исполнения священной обязанности. Теперь дело каса-
ется только моего имущества: я с еще большей лег-
костью пожертвую им ради тебя. Но, разумеется,
я не поеду одна в страну, где встречу одних только
врагов».
«Я и не помышлял,— ответил я, — отвратить тебя от
исполнения твоего долга; признаюсь, я желал бы, чтобы
ты соизволила подумать о том, что и для меня тягостно
не исполнять своих обязанностей; мне не удалось до-
биться от тебя этого изъявления справедливости.
Я сдаюсь, Элленора; твое благо одержало верх над все-
727
ми другими соображениями. Мы уедем вместе, когда те-
бе будет угодно».
Мы действительно отправились в Польшу. Путевые
впечатления, новизна всего, усилия, которые оба мы де-
лали над собой, — все это порою вновь создавало между
нами подобие близости. Давняя наша привычка друг
к другу и многообразные события, нами пережитые вме-
сте, были причиной того, что каждое слово, едва ли не
каждый жест пробуждали воспоминания, мгновенно воз-
вращавшие нас к прошлому и вызывавшие невольное
умиление; так молнии пронизывают мрак, но не рассеи-
вают его. Мы как бы жили памятью сердца, достаточно
могущественной, чтобы мысль о разрыве была горестной
для нас, и слишком слабой, чтобы мы нашли счастье
в длительном союзе. Я отдавался этим ощущениям,
чтобы отдохнуть от обычной стесненности. Мне хоте-
лось дать Элленоре доказательства нежности, которые
могли бы ее удовлетворить; иногда я пытался снова го-
ворить с ней на языке любви, но эти ощущения и этот
язык походили на те чахлые бесцветные листья, унылые
остатки былой растительности, что печально увядают па
ветвях дерева, вырванного с корнем.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Приехав в Польшу, Элленора тотчас получила разре-
шение пользоваться доходами от поместий, которые
родственники хотели у нее отсудить, но обязалась не рас-
поряжаться этими поместьями до исхода тяжбы. Она по-
селилась в одном из них. Отец мой, который в своих
письмах ко мне ни одного вопроса не затрагивал прямо,
ограничился язвительными замечаниями по поводу моей
поездки. «Вы уведомили меня, — писал он, — что не уеде-
те. Вы пространно изложили мне все причины, по ко-
торым решили не ехать; именно поэтому я был твердо
уверен, что вы поедете. Я могу только жалеть вас, видя,
как при вашей независимой натуре вы всегда делаете то,
чего не хотите. Впрочем, я не берусь судить о положе-
нии, недостаточно мне известном. До сих пор вы каза-
лись мне покровителем Элленоры, и с этой точки зрения
в ваших поступках было некоторое благородство, возвы-
шавшее вас, каков бы ни был предмет вашей привязан-
ности. Теперь ваши отношения уже не те: не вы покрови-
122
тельствуете ей, а она покровительствует вам; вы живете
у нее, вы — посторонний, которого она ввела в свою
семью. Я не высказываю своего суждения о той роли,
которую вы избрали, но она может иметь свои неудоб-
ства, и я хотел бы, насколько это в моих силах, смягчить
их. Я пишу барону Т., нашему посланнику в той стране,
где вы находитесь, и препоручаю вас его благоволению;
не знаю, пожелаете ли вы воспользоваться моей реко-
мендацией ; усмотрите в ней по крайней мере доказатель-
ство моего усердия и никак не покушение на ту независи-
мость, которую вы всегда так успешно умели защищать
против своего отца».
Я подавил в себе размышления, вызванные тоном
этого письма. Поместье, где я жил с Элленорой, было
расположено неподалеку от Варшавы; я поехал в этот
город, к барону Т. Он принял меня дружески и стал рас-
спрашивать о причинах моего пребывания в Польше,
о моих планах; я отвечал с некоторым замешательством.
После нескольких минут принужденного разговора он
сказал мне: «Я буду говорить с вами откровенно. Мне
известны побуждения, которые привели вас в эту страну;
ваш отец сообщил мне их; скажу вам даже, что понимаю
их; нет мужчины, который раз в жизни не метался бы
между желанием порвать не приличествующую ему связь
и боязнью огорчить женщину, которую он некогда лю-
бил. По недостатку опыта молодые люди сильно преуве-
личивают трудности такого положения, им приятно ве-
рить в истинность всех проявлений отчаяния, которые
для пола слабого и своенравного служат заменой твердо-
сти и разума. Сердце страдает от этого, но самолюбие
тешится, и зачастую человек, чистосердечно думающий,
что он идет на заклание во имя горя, им причиненного,
на самом деле приносит себя в жертву иллюзиям соб-
ственного тщеславия. Среди страстных женщин, столь
многочисленных на земле, нет ни одной, которая не кля-
лась бы, что умрет, если будет покинута, и ни одной, ко-
торая не осталась бы в живых и не утешилась». Я попы-
тался прервать его. «Простите, мой юный друг, — сказал
он мне, — если я говорю без обиняков; но все то хоро-
шее, что я слыхал о вас, ваши незаурядные способности,
мысль о поприще, на котором вам надлежит подвизать-
ся,— все это налагает на меня обязанность ничего от вас
не утаивать. Я читаю в вашей душе наперекор вам и луч-
ше вас; вы уже не влюблены в женщину, которая вла-
123
ствует над вами и возит вас за собой; если бы вы еще
любили ее, вы не пожаловали бы ко мне. Вы знали, что
ваш отец написал мне; вам нетрудно было предвидеть,
что именно я скажу вам; вы не досадовали, слыша из
моих уст доводы, которые сами себе повторяете беспре-
станно и всегда без пользы. Репутация Элленоры далеко
не безупречна».
«Прекратите, прошу вас,—отвечал я,—этот бес-
плодный разговор. Несчастливые обстоятельства могли
повлиять в свое время на Элленору; можно судить о ней
неблагоприятно по обманчивым признакам, — но я знаю
ее вот уже три года, и нет в мире души более возвышен-
ной, характера более благородного, сердца более чистого
и бескорыстного». — «Как вам будет угодно,—возразил
он, — но все это оттенки, в которые мнение света не углу-
бляется. Факты непреложны, они суть достояние всех.
Препятствуя мне упоминать о них, думаете ли вы этим
их уничтожить? Послушайте, — продолжал он,—в этом
мире нужно знать, чего хочешь. Вы не женитесь на Элле-
норе?» — «Разумеется, нет! — воскликнул я.—Она сама
никогда не желала этого». — «Что же вы намерены де-
лать? Она на десять лет старше вас; вам теперь двадцать
шесть. Еще лет десять вы будете печься о ней; она соста-
рится. Вы дойдете до середины своего жизненного пути,
не начав и не завершив ничего, что могло бы удовлетво-
рить вас. Вами завладеет скука, ею завладеет досада;
она с каждым днем вам будет менее мила, вы с каждым
днем будете ей более необходимы; и при вашем знатном
происхождении, огромном состоянии, выдающемся уме
вы кончите тем, что будете прозябать в глухом уголке
Польши, забытый друзьями, потерянный для славы, тер-
заемый женщиной, которая никогда не будет довольна
вами, что бы вы ни делали. Прибавлю еще два слова,
й не будем больше возвращаться к предмету, кото-
рый вам неприятен. Вам открыты все пути — литература,
военная и гражданская служба. Вы можете притязать
на то, чтобы породниться с любым, самым знатным
домом. Вы созданы, чтобы достичь всего; но помни-
те — между вами и успехом на любом поприще стоит од-
но неодолимое препятствие, и это препятствие — Элле-
нора».
«Я счел своим долгом по отношению к вам, сударь,—
так я начал, — выслушать вас молча; но я считаю также
своим долгом по отношению к самому себе заявить вам,
124
что вы отнюдь не поколебали меня. Никто, кроме меня,
повторяю, не может судить об Элленоре; никто не мо-
жет оценить в достаточной мере искренности и глубины
ее чувств. Пока я ей буду необходим, я останусь возле
нее. Никакой успех не утешит меня, если, покинутая
мною, она станет несчастна; и если б даже мне при-
шлось ограничить свое поприще тем, чтобы служить ей
опорой, утешать ее в печалях, окружать ее любовью
и этим защищать от несправедливости света, ложно су-
дящего о ней,— и то я полагал бы, что не напрасно про-
жил свою жизнь».
Я поднялся, досказывая эту тираду; но кто мог бы
объяснить мне, по какой непоследовательности чувство,
внушившее мне эти слова, угасло прежде, чем я догово-
рил? Я решил возвратиться пешком, чтобы отдалить мо-
мент встречи с той самой Элленорой, которую только
что защищал; я быстро прошел город: мне хотелось по-
скорее остаться одному.
Очутившись среди полей, я замедлил шаг; меня об-
ступили тысячи мыслей. Роковые слова: «Между вами
и успехом на любом поприще стоит одно неодолимое пре-
пятствие, и это препятствие — Элленора», — звучали у ме-
ня в ушах. Я мысленно с грустью окинул взором время,
ушедшее без возврата: вспоминал надежды моей юно-
сти, веру в себя, некогда сулившую мне власть над буду-
щим, похвалы, увенчавшие мои первые опыты, зарю из-
вестности, которая блеснула предо мной и погасла.
Я мысленно твердил имена своих товарищей по заня-
тиям, некогда вызывавших во мне горделивое презрение,
а ныне, лишь благодаря упорному труду и размеренному
образу жизни, далеко оставивших меня за собою на стезе
успеха, уважения и славы; бездеятельность угнетала ме-
ня. Как скупцы представляют себе в сокровищах, ими на-
громождаемых, все те блага, которые можно было бы
купить на эти сокровища, так я видел в Элленоре источ-
ник моих бедствий — отказа моего от тех успехов, на ко-
торые я мог притязать. Я сожалел не о каком-либо опре-
деленном поприще; не испытав себя ни на одном,
я сожалел о всех. Никогда не применив своих сил, я по-
лагал их безмерными — и проклинал их; я досадовал,
что природа не создала меня слабым и посредствен-
ным, — тогда мне по крайней мере не пришлось бы упре-
кать себя в том, что я добровольно впал в ничтожество.
Всякая похвала, всякий лестный отзыв о моем уме или
125
познаниях звучали для меня нестерпимой укоризной: мне
чудилось, что я слышу, как восторгаются мускулами ат-
лета, заключенного в оковы и брошенного в глубокую
темницу. Когда я пытался вновь обрести силу духа, уве-
ряя себя, что пора деятельности еще не миновала, образ
Элленоры вставал предо мной, будто призрак, и снова
бросал меня наземь; во мне вскипала ярость против нее,
и по странному смешению чувств эта ярость нисколько
не ослабляла ужаса, внушаемого мне мыслью, что я Мо-
гу ее опечалить.
Душа моя, истомленная этими горькими чувствами,
вдруг стала искать отдохновения в чувствах совершенно
противоположных. Из нескольких слов, как бы случайно
оброненных бароном Т. о возможности союза благост-
ного и безмятежного, в моем воображении возник идеал
подруги жизни. Я стал размышлять о покое, уважении,
даже свободе, которые мне даровала бы такая судьба;
ведь те узы, которые я влачил уже так давно, держали
меня в зависимости во сто крат более тягостной, нежели
та, которую наложил бы союз признанный и законный.
Я воображал себе радость моего отца; мне страстно за-
хотелось вернуться в мое Ьтечество и занять в обществе
равных мне людей то место, на которое я имел право;
я представлял себе, как своей строгой, безупречной
жизнью опровергну все суждения, вынесенные обо мне
холодным, вздорным злословием, опровергну все те
упреки, которыми меня осыпала Элленора. «Она бес-
прерывно, — говорил я себе, — обвиняет меня в том, что
я жесток, неблагодарен, безжалостен. О! Если б небо да-
ровало мне подругу, которую светские приличия позво-
лили бы мне признать, которую отец мой, не краснея,
мог бы назвать своей дочерью, я был бы еще несрав-
ненно более счастлив сознанием, что дарую ей счастье!
Чувствительность, которую во мне отрицают, потому
что она стеснена и оскорблена; чувствительность, обна-
руживать которую мое сердце отказывается, потому что
этого требуют повелительно, с раздражением и угроза-
ми,—как сладостно мне было бы предаваться ей с лю-
бимым существом, спутником моим в жизни упорядочен-
ной и внушающей уважение! Чего только я не сделал
ради Элленоры! Ради нее я покинул родину и семью; ра-
ди нее опечалил сердце старика отца, который все еще
тоскует в разлуке со мной; ради нее живу в этом краю,
где так быстро, без славы, без чести и без радости, ухо-
726
дит от меня моя одинокая молодость: но все эти
жертвы, принесенные без веления долга и без любви, не
показывают ли, на что меня способны вдохновить лю-
бовь и долг? Если меня так страшит скорбь женщины,
властвующей надо мной только своей скорбью, то как
заботливо я ограждал бы от всякой печали, от всяких не-
взгод ту, которой я мог бы себя посвятить открыто, без-
раздельно, не терзаясь раскаянием! Как это меня пре-
образило бы! Как легко я избавился бы от желчности,
которую теперь мне вменяют в тяжкую вину, потому что
источник ее никому не ведом! Как был бы я признателен
небу и благожелателен к людям!»
Так я говорил; глаза мои увлажнялись слезами; тыся-
чи воспоминаний бурными потоками хлынули в мою ду-
шу; мои отношения с Элленорой сделали все эти вос-
поминания ненавистными для меня. Все, что напомина-
ло мне о детстве, о тех местах, где протекли мои
младенческие годы, о товарищах моих первых игр, о пре-
старелых родственниках, расточавших мне первые знаки
внимания,—все это ранило меня и причиняло боль;
самые привлекательные образы, самые естественные же-
лания я был вынужден отгонять от себя, словно пре-
ступные. Напротив, подруга, которую для меня внезапно
создало воображение, гармонировала со всеми этими
образами и освящала все эти желания; она приобщалась
ко всем моим обязанностям, всем моим удовольствиям,
всем моим вкусам; она соединяла мою жизнь в настоя-
щем с той порой моей молодости, когда надежда откры-
вала передо мной обширное будущее, — порой, от кото-
рой Элленора отделила меня как бы пропастью. Самые
маловажные подробности, самые незначительные пред-
меты ожили в моей памяти: я снова видел древний за-
мок, где некогда обитал вместе с отцом, окрестные леса,
реку, струящуюся у стен замка, горы, окаймлявшие не-
босклон. Все эти картины представлялись так явственно,
так были исполнены жизни, что вызывали во мне трепет,
едва переносимый; и мое воображение ставило рядом
с ними юное, невинное существо, придававшее им пре-
лесть, одушевлявшее меня надеждой. Весь поглощенный
этими мечтами, я бродил среди полей; по-прежнему ни
на что не решаясь, не говоря себе, что нужно порвать
с Элленорой, лишь смутно и неясно представляя себе
действительность, я пребывал в состоянии человека,
удрученного печалью, во сне плененного чудесным
127
видением и предчувствующего, что это видение вско-
ре исчезнет. Вдруг я увидел перед собой замок Элле-
норы, вблизи которого очутился, сам того не заметив;
я остановился, я свернул на другую дорогу: я был сча-
стлив, что отдалил минуту, когда снова услышу ее
голос.
День-угасал, небо было безоблачно; поля мало-пома-
лу пустели — сельские работы кончились, / люди пре-
доставили природу самой себе. Мысли мои постепенно
приняли оттенок более суровый и более сдержанный.
Ночной мрак, сгущавшийся с каждой минутой, царившее
вокруг глубокое безмолвие, лишь изредка прерываемое
дальними, неясными звуками, вызвали во мне на смену
волнению чувство более спокойное и более возвышенное.
Я обводил глазами туманный небосклон, пределов кото-
рого я уже не различал и который тем самым пробуждал
во мне смутное ощущение бесконечности. Я давно уже не
испытывал ничего подобного; всегда поглощенный раз-
мышлениями сугубо личными, привыкший сосредоточи-
ваться только на своем положении, я стал неспособен
мыслить обобщенно. Я был занят только Элленорой
и самим собой: Элленора вызывала во мне лишь жа-
лость, смешанную с утомлением; что до меня самого,
я уже нимало себя не уважал. Я, можно сказать, умалил
себя, замкнувшись в новом виде эгоизма — эгоизме уны-
лом, озлобленном и приниженном; теперь я радовался
тому, что возрождаюсь к мыслям иного порядка, что во
мне ожила способность отрешаться от самого себя
и предаваться отвлеченным размышлениям; казалось,
душа моя воспряла от длительного, постыдного униже-
ния.
Так протекла почти вся ночь. Я шел наугад; прохо-
дил по лесам, полям, деревням, где все было недвижно.
Изредка я замечал тусклый свет, мерцавший в дальнем
жилище и пробивавшийся сквозь мглу. «Там,—говорил
я себе, — там, быть может, какой-нибудь несчастный тер-
зается горем или борется со смертью, в непреложности
которой повседневный опыт, по-видимому, все еще не
убедил людей; это необъяснимая тайна, незыблемый ру-
беж, который не утешает и не умиротворяет нас, предмет
постоянной беспечности и преходящего ужаса! И я так
же,— продолжал я свою мысль, — я так же отдаю дань
этой безрассудной непоследовательности! Я восстаю
против жизни, словно этой жизни не суждено оборвать-
128
ся; я сею вокруг себя несчастье, чтобы отвоевать не-
сколько жалких лет, которые время вскоре похитит у
меня! О! Откажись от этих тщетных потуг! Радуйся,
глядя, как бежит время, как уносятся дни твои, насти-
гая друг друга; оставайся недвижен, будь равнодушным
зрителем существования, уже наполовину истекшего;
пусть завладеют им, пусть раздирают его в клочья —
его ничем не продлить, так стоит ли препираться из-за
него ?»
Мысль о смерти всегда имела надо мной большую
власть. Какие бы пылкие чувства меня ни волновали,
этой мысли всегда было достаточно, чтобы тотчас меня
успокоить; она и тут оказала на мою душу свое обычное
действие — я стал думать об Элленоре с меньшей го-
речью. Все мое раздражение исчезло; впечатления минув-
шей безумной ночи оставили во мне лишь чувство без-
злобное и почти спокойное: быть может, физическая
усталость, овладевшая мною, способствовала этому уми-
ротворению.
Забрезжил рассвет, я уже различал отдельные пред-
меты.
Оказалось, что я нахожусь довольно далеко от по-
местья Элленоры. Я живо представил себе ее тревогу
и ускорил шаг, насколько мне это позволяла усталость,
чтобы поскорее вернуться к ней, как вдруг мне повстре-
чался верховой, которого она послала разыскивать меня.
Он сказал мне, что она со вчерашнего дня терзается му-
чительнейшими опасениями; что, побывав в Варшаве
и объездив все окрестности, вернулась домой в неописуе-
мом беспокойстве и что крестьяне ее деревень разо-
сланы во все стороны на поиски. Этот рассказ сперва вы-
звал во мне неприязненное чувство. Я был раздосадован
тем, что Элленора установила за мной тягостный над-
зор. Напрасно повторял я себе, что единственная тому
причина — ее любовь ко мне; но разве эта любовь не бы-
ла также причиной всех моих бед? Однако мне удалось
побороть это чувство, в котором я упрекал себя. Я знал,
что Элленора встревожена и страдает. Я сел на лошадь;
я быстро покрыл расстояние, разделявшее нас. Она при-
няла меня с бурной радостью. Ее волнение растрогало ме-
ня. Наш разговор был краток, ибо она вскоре спохвати-
лась, что мне нужен покой; я расстался с ней, не сказав,
по крайней мере на этот раз, ничего такого, что могло
бы опечалить ее сердце.
5 Французская
романтическая повесть
129
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Наутро я встал, преследуемый теми же мыслями, что
волновали меня накануне. Мое волнение усилилось в по-
следующие дни; Элленора тщетно пыталась узнать его
причины, она забрасывала меня вопросами, на которые
я отвечал неохотно и односложно; я давал отпор ее на-
стойчивости, так как слишком хорошо знал, что моя от-
кровенность причинит ей страдание и что это страдание
принудит меня снова притвориться.
Тревожась и недоумевая, Элленора прибегла к помо-
щи одной из своих приятельниц, чтобы разведать тайну,
в сокрытии которой она меня обвиняла; страстно желая
обмануть себя, она искала фактов там, где дело было
в чувстве. Эта приятельница завела со мной разговор
о моем причудливом нраве, об упорстве, с которым я от-
вергал всякую мысль о прочной связи, о моем необъяс-
нимом стремлении к разрыву и одиночеству. Я долго
слушал ее молча. До того времени я никому не говорил,
что уже не люблю Элленору, — уста мои отказывались
вымолвить это признание, казавшееся мне веролом-
ством. Однако я захотел оправдать себя: я рассказал
свою историю весьма сдержанно, всячески хваля Эллено-
ру, соглашаясь с тем, что вел себя непоследовательно, но
виня в этом затруднительность нашего положения, и не
позволил себе ни единым словом обмолвиться о том,
что подлинное затрудненнее моей стороны заключается
в отсутствии любви. Подруга Элленоры, слушавшая ме-
ня, была растрогана моим рассказом,—она усмотрела
великодушие в том, что я называл слабостью, и не-
счастье — в том, что я именовал жестокосердием. Те
самые объяснения, которые приводили в ярость необуз-
данную Элленору, убеждали разум ее беспристрастной
приятельницы. Мы так справедливы, когда к нашим су-
ждениям не примешивается чувство! Кто бы вы ни бы-
ли — никогда не вверяйте другому лицу попечение
о своих сердечных делах; только сердце может быть за-
щитником в этой тяжбе: оно одно знает, сколь глубоки
его раны; всякий посредник становится судьей: он рас-
следует, делает оговорки, видит равнодушие, допускает
возможность его, признает его неизбежность — тем
самым он оправдывает равнодушие, и таким образом f
оно, к великому своему изумлению, становится за- |
конным в собственных глазах. Упреки Элленоры давно f
130
уже убедили меня, что я виновен; женщина, воображав-
шая, что защищает ее, открыла мне, что я всего лишь не-
счастен. Это заставило меня чистосердечно признаться
в своих чувствах: я подтвердил, что питаю к Элленоре
преданность, сочувствие, жалость, но прибавил, что лю-
бовь совершенно непричастна к тем обязательствам, ко-
торые я наложил на себя. Эта истина, которую я до той
поры таил в своем сердце и иногда лишь, в порыве вол-
нения и гнева, изъяснял Элленоре, приобрела в моих
глазах большее значение и силу именно потому, что хра-
нителем ее стал другой человек. Великий, непоправимый
шаг — внезапно обнажить перед глазами третьего лица
тайники своего интимного чувства; свет, ворвавшийся
в это святилище, обнажает и довершает разрушения, ра-
нее окутанные мраком: так тело, заключенное в гроб-
ницу, нередко сохраняет свой прежний вид, покуда
воздух, проникший извне, не коснется его и не обратит
в прах.
Приятельница Элленоры рассталась со мной; не
знаю, какой отчет она ей дала о нашем разговоре, но,
подходя к гостиной, я услышал голос Элленоры, звучав-
ший очень взволнованно; увидев меня, она замолчала.
Вскоре, однако, она опять заговорила; в ее общих рассу-
ждениях, повторяемых на разные лады, таились личные
нападки. «Нет ничего более странного,— говорила она,—
чем усердие в так называемой дружбе; есть люди, ко-
торые с величайшей готовностью берут на себя попече-
ние о нашем благе, чтобы тем легче отказаться
защищать нас; они называют это привязанностью — я
предпочла бы ненависть». Мне нетрудно было догадать-
ся, что подруга Элленоры, не находя, по-видимому, что
я так уж виновен, приняла мою сторону против нее
и этим рассердила ее. Я почувствовал, что у меня нашел-
ся союзник — это создало еще одну преграду между на-
шими сердцами.
Спустя несколько дней Элленора зашла еще дальше;
она была совершенно неспособна владеть собой: как
только ей казалось, что у нее есть причины быть недо-
вольной, она приступала к объяснению напрямик, никого
не щадя, ничего не рассчитывая и предпочитая опасность
разрыва неудобствам притворства. Приятельницы рас-
стались, поссорившись навсегда.
«Зачем вмешивать посторонних в наши интимные
размолвки? — говорил я Элленоре. — Разве для того,
5*
131
чтобы понять друг друга, нам нужен кто-то третий?
И если мы перестали понимать друг друга, то какой же
третий в состоянии это поправить?» — «Ты прав, — сказа-
ла она, — но это все по твоей вине; в былые времена я ни
к кому не обращалась, чтобы найти дорогу к твоему
сердцу».
Неожиданно Элленора объявила, что намерена изме-
нить свой образ жизни. Из ее слов я уяснил себе, что не-
довольство, которое меня снедало, она приписывает на-
шему уединению: она хотела исчерпать все ложные
объяснения, прежде чем примириться с объяснением ис-
тинным. Мы проводили унылые вечера наедине, то без-
молвствуя, то обмениваясь упреками; источник долгих
бесед иссяк.
Элленора решила приглашать к себе знатные семьи,
жившие по соседству с ней или в Варшаве. Я тотчас
представил себе все трудности и опасности, сопряженные
с этими попытками. Родственники, оспаривавшие у нее
наследство, разгласили ее прошлое и распространили на
ее счет тысячу злостных сплетен. Я трепетал при мысли
о тех унижениях, которым она неминуемо подвергнется,
и старался отговорить ее от этой затеи. Мои настояния
были тщетны; я уязвил ее гордость своими опасениями,
хотя выражал их осторожно. Она заподозрила, что я тя-
гощусь нашими отношениями из-за ее сомнительной ре-
путации; тем упорнее она старалась снова занять дол-
жное место в свете: ее усилия возымели некоторый
успех. Благосостояние, которым она пользовалась, ее
красота, лишь слегка тронутая временем, даже слухи о ее
похождениях — все в ней возбуждало любопытство.
Вскоре она увидела вокруг себя многочисленное обще-
ство, но ее терзало затаенное смущение и беспокойство.
Я был недоволен своим положением; она думала, что
мое недовольство связано с тем положением, которое за-
нимает она, и всячески порывалась изменить его; пыл-
кость ее натуры не позволяла ей что-либо обдумывать,
двусмысленность ее роли в свете вызывала неровность
в поведении и опрометчивость в поступках. Она правийь^
но судила о вещах, но ей не хватало широты взглядов;
верность ее суждений искажалась необузданностью нра-
ва, а узость ума мешала видеть наиболее искусный спо-
соб действий и улавливать тонкие оттенки. Впервые
в жизни поставив себе цель, но слишком поспешно стре-
мясь к ней, она этой цели не достигла. Сколько униже-
132
ний она претерпела, не говоря мне о них! Сколько раз
я краснел за нее — и не имел силы сказать ей об этом!
Люди очень высоко ставят сдержанность и такт, и я во-
очию убедился, что Элленора пользовалась большим
уважением среди друзей графа П., будучи его любовни-
цей, нежели теперь среди своих соседей, владея
огромным состоянием и повелевая множеством васса-
лов. То надменная, то заискивающая, иногда приветли-
вая, иногда обидчивая, она вносила в свои поступки и
речи какую-то пагубную горячность, разрушавшую ува-
жение, которым пользуются люди, умеющие владеть
собой.
Отмечая здесь недостатки Элленоры, я себя самого
обвиняю, себе самому выношу приговор. Одно мое
слово успокоило бы ее, — почему я не смог его вымол-
вить?
Однако наша совместная жизнь теперь стала более
мирной; развлечения избавляли нас от обычных наших
мыслей. Мы лишь временами оставались одни; а так как
мы во всем, за исключением сокровенных наших чувств,
безгранично доверяли друг другу, то, делясь наблюде-
ниями, обсуждая разные события, мы освобождали себя
от необходимости говорить об этих чувствах, и наши бе-
седы вновь приобретали для нас некоторую прелесть. Но
вскоре новый образ жизни стал для меня источником
новых треволнений. Затерянный в толпе, теснившейся во-
круг Элленоры, я заметил, что являюсь предметом уди-
вления и порицания. Приближался срок разбирательства
ее тяжбы; представители противной стороны утвержда-
ли, что она ожесточила родительское сердце бесчис-
ленными своими похождениями; мое присутствие как бы
подкрепляло их слова. Ее друзья упрекали меня в том,
что я причиняю ей вред. Они находили простительной ее
страсть ко мне, но меня они обвиняли в отсутствии ще-
петильности; по их мнению, я злоупотреблял чувством,
которое мне надлежало бы умерять. Я один знал, что,
покинув Элленору, я тем самым увлеку ее вслед за со-
б^й» и она, чтобы не разлучаться со мной, отбросит вся-
кую заботу о своем благосостоянии и все расчеты, вну-
шаемые осторожностью. Я не мог сделать эту тайну
достоянием общества, поэтому я в доме Элленоры ка-
зался посторонним человеком, вредящим успеху того де-
ла, от которого зависела ее судьба; и, по странному
извращению истины, ее жалели как жертву моей вла-
133
сти над ней, тогда как я был жертвой ее непреклонной
воли.
Некое новое обстоятельство еще более осложнило это
тягостное положение.
Неожиданно в поведении и манерах Элленоры про-
изошла странная перемена: до того времени она, види-
мо, была занята только мною; вдруг я заметил, что она
благосклонно принимает поклонение окружающих ее муж-
чин и даже ищет его. Казалось, характер этой жен-
щины, столь скрытной, столь холодной, столь недовер-
чивой, круто изменился. Она поощряла чувства, более
того — надежды множества молодых людей, одни из ко-
торых пленялись ее красотой, другие же, несмотря на ее
прошлые заблуждения, действительно домогались ее ру-
ки; она не отказывала им в долгих беседах с глазу на
глаз; в обращении с ними она прибегала к тем сомни-
тельным, но привлекательным уловкам, которые слегка
отталкивают поклонника для того лишь, чтобы удержать
его, выражая скорее нерешительность, нежели равноду-
шие, отсрочку, нежели отказ. Впоследствии я узнал от
нее самой, и события подтвердили, что она действовала
так из соображений жалких и ложных. Возбуждая мою
ревность, она надеялась оживить мою любовь; но это
значило ворошить пепел, который ничто уже не могло
воспламенить. Быть может, неведомо для нее к этому
расчету примешивалась также и некоторая доля женско-
го тщеславия! Она была уязвлена моим равнодушием, ей
хотелось доказать себе самой, что она еще способна нра-
виться. Возможно, наконец, что, тяготясь одиночеством,
на которое я обрекал ее сердце, она находила известное
утешение, внимая словам любви, давно уже не произно-
симым мною!
Как бы там ни было, я некоторое время обманывался
насчет ее побуждений. Мне виделась заря моей будущей
свободы, я ликовал. Боясь каким-нибудь опрометчивым
поступком помешать этому перелому, с которым
я связывал свое освобождение, я стал более кротким, ка-
зался более довольным. Элленора приняла мою кро-
тость за нежность, мою надежду увидеть ее наконец сча-
стливой без меня — за желание дать ей счастье. Она была
в восторге от своей хитрости. Иногда, однако, она пуга-
лась, видя, что я не проявляю никакой тревоги; она ста-
вила мне в упрек, что я нимало не препятствую этим
отношениям, которые, казалось, грозили отнять ее у ме-
134
ня. -Я защищался от ее обвинений шутками, но мне не
всегда удавалось ее успокоить; истинный характер Элле-
норы прорывался сквозь притворство, в которое она са-
ма себя облекла. Ссоры начались вновь, на другой поч-
ве, но не менее бурные. Элленора винила меня в
своих собственных ошибках; она давала мне понять,
что одно-единственное мое слово безраздельно вер-
нуло бы ее мне; затем, оскорбленная моим молчанием,
она опять с каким-то неистовством отдавалась кокет-
ству.
Здесь, я это чувствую, меня особенно резко обвинят
в малодушии. Я хотел быть свободным, и если бы я
освободился, это встретило бы всеобщее одобрение; быть
может, мне следовало так поступить: поведение Элле-
норы давало мне на то право и, казалось, принуждало
к этому. Но разве я не знал, что в ее поведении виновен
я сам? Не знал, что Элленора в глубине сердца своего не
переставала меня любить? Мог ли я карать ее за ветре-
ность, на которую сам ее толкал, и с холодным лицеме-
рием искать в этой ветрености предлога к тому, чтобы
безжалостно ее покинуть?
Разумеется, я не хочу оправдываться; я осуждаю себя
более сурово, нежели, быть может, это сделал бы на
моем месте другой; но по крайней мере я могу здесь
торжественно засвидетельствовать, что никогда не дей-
ствовал по расчету и что мною всегда руководили чув-
ства искренние и естественные. Как же могло случиться,
что, питая эти чувства, я так долго приносил только не-
счастье себе и другим?
Однако в обществе за мной наблюдали с удивлением.
Мое пребывание у Элленоры можно было объяснить
только глубоким чувством к ней, а мое безразличие
к тем связям, к которым, казалось, она теперь была
склонна, опровергало возможность такого чувства. Мою
непостижимую терпимость приписывали шаткости прин-
ципов, беспечному отношению к нравственности, якобы
говорившему о том, что я закоренелый себялюбец и вдо-
бавок развращен светом. Эти домыслы, тем более спо-
собные оказать воздействие, что они вполне соответство-
вали душам тех, от кого исходили, были приняты охотно
и получили широкую огласку; отзвуки их наконец дошли
до меня; я был возмущен этим неожиданным откры-
тием: в награду за мое долгое самопожертвование меня
неверно поняли, на меня клеветали; ради женщины я за-
135
был все выгоды, отказывался от всех радостей жизни ~ и
меня же осуждали.
Я решительно объяснился с Элленорой: одно слово
рассеяло жалкую толпу обожателей, которых она при-
влекла только лишь с целью устрашить меня возмож-
ностью потерять ее. Она ограничила свое общество
женщинами и немногими пожилыми мужчинами. Все во-
круг нас снова приняло достойный вид, но мы от этого
только стали еще более несчастны: Элленора возомнила,
что приобрела новые права; я чувствовал, что меня обре-
менили новые цепи.
Не могу описать, какая горечь, какие приступы яро-
сти были следствием этих столь запутанных отношений.
Наша жизнь стала непрерывной бурей: близость утрати-
ла все свое очарование, любовь — всю свою сладость;
исчезли и те проблески нежности, которые на краткий
миг как бы исцеляют неизлечимые раны. Все представи-
лось мне в истинном свете, и, чтобы изъяснить это Элле-
норе, я подбирал выражения самые суровые, самые бес-
пощадные. Я умолкал лишь тогда, когда видел Элленору
в слезах, но эти слезы были только раскаленной лавой,
которая, капля за каплей падая на мое сердце, исторгала
у меня вопли, но не могла вырвать отречение от моих
слов! В ту пору я не раз был свидетелем того, как она
вставала со своего места и, вся бледная, пророчески вос-
клицала: «Адольф, вам неведомо, как жестоко вы заста-
вляете меня страдать; когда-нибудь вы это узнаете, уз-
наете от меня, после того как ввергнете меня в могилу!»
Несчастный! Почему, когда она говорила так, я сам не
бросился в могилу?
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Я не был у барона Т. с того памятного посещения.
Однажды утром я получил от него следующую записку:
«Советы, которые я вам дал, не должны были вызвать
такое длительное отсутствие. Какое бы решение вы ни
приняли в деле, касающемся лично вас, вы все же сын
моего лучшего друга, ваше общество будет не менее
приятно мне, и я буду очень рад ввести вас в круг,
пребывание в котором, смею вас уверить, доставит
вам удовольствие. Позвольте мне прибавить, что
поскольку ваш образ жизни, который я отнюдь не на-
мерен порицать, представляется несколько странным,
136
для вас тем более важно, показываясь в свете, рас-
сеять предубеждения, несомненно лишенные основа-
ния».
Благосклонность, проявленная ко мне пожилым чело-
веком, тронула меня. Я поехал к нему; об Элленоре не
было сказано ни слова. Барон оставил меня обедать;
в тот день у него было только несколько мужчин, до-
вольно умных и довольно любезных. Сначала я был
несколько смущен, но, сделав над собой усилие, ожи-
вился, вступил в разговор, блеснул, сколько мог, умом
и знаниями. Я заметил, что меня слушают с одобре-
нием. Такого рода успех доставил моему самолю-
бию давно уже не испытанное удовольствие; благодаря это-
му общество барона Т. стало еще более приятным для
меня.
Я стал часто бывать у него. Он счел возможным по-
ручить мне кое-какие дела, имевшие отношение к посоль-
ству. Элленора сперва была удивлена этой внезапной
переменой в моей жизни, но я рассказал ей о дружеском
расположении барона к моему отцу и о том, как мне
приятно видимостью полезных занятий утешать отца,
страдающего от моего длительного отсутствия. Бедняж-
ка Элленора (сейчас я пишу это с чувством раскаяния)
радовалась тому, что я казался более спокойным, и без
чрезмерных жалоб покорилась необходимости нередко
проводить большую часть дня в разлуке со мной. Со
своей стороны, барон, как только между нами установи-
лось некоторое доверие, снова завел со мной речь об Эл-
леноре. Моим твердым намерением было по-прежнему
говорить о ней одно хорошее, но, незаметно для себя
самого, тон моих отзывов стал менее уважителен и не-
сколько развязен; порою я, пользуясь общими фразами,
намекал, что признаю необходимость расстаться с ней;
порою, прибегая к шутке, говорил, смеясь, о женщинах,
о том, как трудно порывать с ними. Эти речи забавляли
старика посланника; его душа уже одряхлела, но он
смутно припоминал, что в молодости любовные связи
4W ему причиняли мучения. Таким образом, единственно
потому, что во мне жило чувство, которое я ревниво
таил, я в той или в иной степени обманывал всех: об-
манывал Элленору, ибо, зная, что барон замыслил от-
вратить меня от нее, не говорил ей об этом; обманывал
барона Т., ибо давал ему основания надеяться, что готов
разорвать свои оковы. Это двуличие было весьма чуждо
137
моему характеру; но человек портится, как только в его
сердце закрадывается мысль, которую он постоянно вы-
нужден скрывать.
До того времени у барона Т. я встречался только
с мужчинами, составлявшими его интимный кружок. Од-
нажды он предложил мне остаться на большой прием,
который он устроил по случаю дня рождения своего го-
сударя. «Вы увидите, — сказал он мне, — самых красивых
женщин Польши; правда, вы не найдете среди них
ту, кого любите; я сожалею об этом; но есть жен-
щины, с которыми можно встречаться только у них
дома». Эти слова произвели на меня тягостное впечатле-
ние; я промолчал, но в душе попрекнул себя тем, что
не вступился за Элленору, — ведь она так горячо приня-
ла бы мою сторону, если бы меня задели в ее присут-
ствии.
Прием был многолюден; меня внимательно раз-
глядывали. Я то и дело слышал, как вокруг меня ше-
потом упоминали имя моего отца, Элленоры, гра-
фа П. При моем приближении разговор замолкал; его
возобновляли, когда я удалялся. Мне было ясно, что
гости рассказывали друг другу мою историю, и каж-
дый, вне сомнения, переиначивал ее на свой лад.
Мое положение было невыносимо; на лбу у меня
выступил холодный пот, я попеременно краснел и блед-
нел.
Барон увидел мое замешательство. Он подошел ко
мне, удвоил свое внимание и предупредительность, по
всякому поводу расхваливал меня; влияние, которым он
пользовался в свете, быстро принудило всех остальных
выказывать мне такое же уважение.
Когда все разъехались, барон сказал мне: «Я хотел
бы еще раз поговорить с вами начистоту. Зачем вам еще
дольше оставаться в положении, от которого вы страдае-
те? Кому вы этим делаете добро? Неужели вы вообра-
жаете, будто никто не знает о том, что происходит ме-
жду вами и Элленорой? Все осведомлены о вашем
озлоблении и о вашем обоюдном недовольстве. Вы вре-,
дите себе своей слабостью и не менее того — своим же-
стокосердием, ибо, в довершение вашей непоследова-
тельности, вы не даете счастья женщине, которая делает
вас таким несчастным».
Я еще не оправился от только что перенесенного
мною огорчения. Барон показал мне несколько писем
138
моего отца. Из них явствовало, что он скорбел гораздо
больше, чем я думал. Это поколебало меня. Мысль
о том, что я продлеваю треволнения Элленоры, еще
усилила мою нерешительность. Наконец словно все
соединилось против нее; пока я еще медлил, она са-
ма своей горячностью побудила меня принять решение.
Я отсутствовал весь день — барон задержал меня по-
сле приема; надвигалась ночь. Мне подали письмо от
Элленоры. Я уловил в глазах барона Т. нечто похожее
на сострадание к моему рабству. Письмо Элленоры
было исполнено горечи. «Как! —сказал я себе.—Я ни
одного дня не могу провести на свободе! Ни одного
часа не могу дышать спокойно! Она преследует меня
повсюду, словно невольника, которого надлежит вер-
нуть к ее ногам». И, возмущаясь тем яростнее, чем бо-
лее я чувствовал свою слабость, я воскликнул: «Да,
я беру на себя это обязательство — порвать с Эллено-
рой, и у меня хватит смелости самому объявить ей об
этом, вы можете заранее известить отца4 о моем реше-
нии !»
При этих словах я бросился прочь. Я был потря-
сен тем, что сказал, и сам едва верил своему обеща-
нию.
Элленора ждала меня с нетерпением. По странной
случайности, ей в мое отсутствие впервые рассказали
о попытках барона Т. отвратить меня от нее; ей переда-
ли и мои отзывы, и мои шутки. Теперь, когда у нее воз-
никли подозрения, она припомнила некоторые обстоя-
тельства, казалось, подтверждавшие их. Моя внезапная
дружба с человеком, у которого я раньше никогда не бы-
вал, близость между этим человеком и моим отцом
представлялись ей неопровержимыми уликами. Ее трево-
га неимоверно возросла за несколько часов, и я застал ее
совершенно убежденной в том, что она называла моим
вероломством.
Я пришел к ней, исполнясь решимости высказать ей
все. Но, обвиненный ею, я — возможно ли поверить? —
уже только старался как-нибудь вывернуться. Я даже от-
рицал — да, отрицал! — в этот вечер то, что бесповорот-
но решил объявить ей наутро.
Уже было поздно; я оставил ее; я поспешил лечь,
чтобы положить конец этому долгому дню, и, когда
я уверился в том, что он кончен, я почувствовал, что
с меня, пусть ненадолго, спало тяжкое бремя.
139
На другой день я встал очень поздно; как будто от-
кладывая начало нашей встречи, я этим отдалял роко-
вую минуту.
За ночь собственные размышления и все то, что я
говорил ей накануне, успокоили Элленору. Она разго-
варивала со мной о своих делах с доверчивостью,
явно, слишком явно показывавшей мне, что она счи-
тает наши жизни соединенными неразрывно. Разве я мог
найти слова, которые снова ввергли бы ее в одино-
чество?
Время текло с ужасающей быстротой. Объяснение
становилось все более необходимым. Из трех дней срока,
который я себе назначил, второй был на исходе. Барон
Т. ждал меня самое позднее через день. Его письмо
к моему отцу уже было в пути — а я намеревался изме-
нить своему слову, не сделав ни малейшей попытки сдер-
жать его. Я выходил, возвращался, брал Элленору за ру-
ку, начинал говорить — и тотчас обрывал свою речь;
я следил глазами за движением солнца, которое склоня-
лось к горизонту. Снова настала ночь, я снова отложил
объяснение. Мне остался один день : достаточно было бы
одного часа.
Этот день прошел так же, как предыдущий. Я напи-
сал барону Т., прося у него отсрочку; и, как это свой-
ственно слабым натурам, я нагромоздил в моем письме
тысячу доводов с целью оправдать мое промедление
и доказать, что оно ровно ничего не меняет в принятом
мною решении и что уже сейчас мою связь с Элленорой
можно считать расторгнутой навсегда.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Последующие дни я провел спокойнее. Необходи-
мость действовать я отдалил на неопределенный срок;
она уже не преследовала меня, словно некое наваждение;
мне думалось, что у меня вполне достаточно времени,
чтобы подготовить Элленору. Я старался быть с ней бо-
лее кротким, более ласковым, чтобы сохранить хотя бы
память о дружбе. Мое волнение было совершенно несхо-
жим с тем, которое я ощущал в былые времена. Тогда
я молил небо, чтобы оно воздвигло между Элленорой
и мной преграду, которой я не мог бы преступить. Такая
преграда появилась. Я подолгу пристально глядел на Элг
140
1
•л

ленору как на существо, которого скоро лишусь. Ее тре-
бовательность, так часто представлявшаяся мне нестер-
пимой, теперь уже не пугала меня; я заранее чувствовал
себя освобожденным. По-прежнему уступая ей, я теперь
душевно был более свободен, чем раньше, и уже не ис-
пытывал того внутреннего возмущения, которое некогда
побуждало меня непрестанно терзать ее. Во мне уже не
было нетерпения, напротив — появилось тайное желание
отдалить ужасный миг.
Элленора заметила это расположение, более ласковое
и более чувствительное; она сама стала менее раздражи-
тельна. Я искал бесед, которых прежде избегал; я насла-
ждался изъявлениями ее любви ко мне, еще недавно до-
кучными для меня, теперь же — драгоценными, ибо
всякий раз они могли оказаться последними.
Однажды вечером мы расстались после беседы более
задушевной, нежели обычно. Тайна, которую я хранил
в груди своей, вызывала во мне скорбь — но эта скорбь
не была бурной. Неведение того, когда именно совер-
шится разрыв, которого я давно хотел, помогало мне от-
гонять от себя мысль о нем. Ночью я услышал в зам-
ке какой-то шум. Но он вскоре прекратился, и я не
придал ему особого значения. Однако уже утром я
вспомнил о нем, захотел узнать причину и направился
к спальне Элленоры. Каково было мое изумление, ко-
гда я узнал, что вот уже двенадцать часов она в силь-
нейшем жару, что врач, за которым послали ее слуги,
объявил болезнь опасной для ее жизни и что она стро-
го-настрого запретила меня уведомить или допустить
к ней.
Я пытался настаивать, но врач сам вышел ко мне,
чтобы убедить в необходимости ничем ее не тревожить.
Запрет Элленоры, причин которого врач не знал, он при-
писывал желанию не волновать меня. Охваченный беспо-
койством, я стал выпытывать у слуг Элленоры, что мо-
гло так внезапно ввергнуть ее в это опасное состояние.
Оказалось, что накануне, после того как мы расстались,
верховой привез ей письмо из Варшавы; распечатав его
^ пробежав глазами, она потеряла сознание, а придя
в себя, не сказала ни слова и бросилась на кровать. Одна
из ее горничных, встревоженная расстройством Элле-
норы, осталась без ее ведома у нее в спальне. Среди ночи
эта женщина заметила, что Элленору охватила дрожь, от
которой сотрясалась кровать, на которой она лежала;
141
горничная хотела было позвать меня; Элленора воспро-
тивилась этому, выказав такой ужас, что слуги не посме-
ли ослушаться ее. Послали за врачом; Элленора отказа-
лась и теперь еще отказывалась отвечать на его
вопросы; всю ночь она произносила бессвязные слова,
смысла которых окружающие не понимали, и судорожно
прижимала платок к губам, как бы для того, чтобы за-
ставить себя молчать.
Пока мне рассказывали все эти подробности, другая
горничная, находившаяся в то время возле Эллено-
ры, прибежала в сильнейшем испуге. Элленора, по-види-
мому, лишилась рассудка. Она никого не узнавала.
Время от времени она что-то кричала, по многу раз
произносила мое имя, в ужасе простирала вперед ру-
ку, словно прося, чтобы от нее убрали нечто нена-
вистное.
Я вошел в ее спальню. У подножия кровати я увидел
два письма: одно из них было письмо, посланное мною
к барону Т., другое — от него к Элленоре. Я мгновенно
разгадал ужасную тайну. Итак, все усилия, приложенные
мною, чтобы продлить время, которое я хотел посвятить
последнему прощанию, обратились против несчастной,
которую я старался уберечь. Элленора прочла начер-
танные моей рукой обещания покинуть ее, обещания, ко-
торые мне подсказало стремление пробыть с ней подоль-
ше, а сила этого стремления заставила повторять на
тысячу ладов. Равнодушный взор барона Т. с легкостью
распознал в этих возобновляемых на каждой строке уве-
рениях ту нерешительность, которую я тщетно маскиро-
вал, и уловки, вызванные моей собственной растерян-
ностью; но жестокий человек безошибочно рассчитал,
что Элленора усмотрит в них нерушимый приговор.
Я подошел к ней. Она взглянула на меня, не узнавая.
Я заговорил с ней, она вздрогнула.
«Что я слышу! — вскричала она. — Это тот самый го-
лос, который заставил меня так страдать».
Врач заметил, что мое присутствие усиливает ее рас-
стройство, и заклинал меня уйти. Как передать то, что
я претерпел в течение трех последующих томительных
часов? Наконец врач вышел ко мне; Элленора впала
в глубокое забытье. Он не отчаивался спасти ее, если по-
сле ее пробуждения жар уменьшится.
Элленора спала долго. Узнав, что она очнулась, я по-
слал ей записку, прося принять меня. Она велела пере-
142
дать, что я могу войти. Я начал было говорить, она
прервала меня. «Я не хочу слышать от тебя,—
сказала она, — ни одного жесткого слова. Я уже ничего
не требую, ничему не противлюсь; но пусть голос,
который я так любила, голос, который находил от-
звук в глубине моего сердца, не проникает туда ныне,
чтобы терзать его! Адольф, Адольф, я была вспыль-
чива, я могла тебя оскорбить — но ты не знаешь, что
я выстрадала. Дай бог, чтобы ты никогда не узнал
этого!»
Ее волнение достигло предела. Она прижалась лбом
к моей руке, он пылал; ужасающая судорога исказила ее
черты. «Ради всего святого,—воскликнул я,—выслушай
меня, милая Элленора! Да, я виновен: это письмо... —
Она задрожала и хотела было отстраниться от меня.
Я удержал ее. — Малодушный, теснимый, — так я продол-
жал,— я мог на минуту уступить жестокосердным на-
стояниям, но разве у тебя нет бесчисленных доказа-
тельств, подтверждающих, что я не могу желать разлуки
с тобой? Я был недоволен, несчастен, несправедлив;
быть может, ты сама, слишком яростно борясь с моей
строптивой натурой, придала силу мимолетным поры-
вам, которые я теперь презираю; но разве можешь ты
сомневаться в моей глубокой привязанности? Разве на-
ши души не соединены друг с другом тысячами уз, ко-
торые ничто не может расторгнуть? Разве не общее у нас
прошлое? Разве, оглянувшись на минувшие три года,
можем мы не вспомнить всего, что волновало нас обоих,
наслаждений, которые мы изведали вдвоем, горестей,
перенесенных вместе? Элленора, начнем с этого дня но-
вую жизнь, вернем часы блаженства и любви». Она смо-
трела на меня некоторое время, явно охваченная со-
мнением. «Твой отец,—сказала она, помолчав,—твои
обязанности, твоя семья, все то, чего от тебя ожи-
дают...» — «Пожалуй, — ответил я, — когда-нибудь, впо-
следствии, быть может...» Элленора заметила, что
я запнулся. «Ах! —вскричала она,—зачем господь воз-
вратил мне надежду, если он тотчас отнимает ее у меня!
Адольф, благодарю тебя за все твои старания! Они бла-
готворны для меня, тем более что, надеюсь, не будут
стоить тебе никаких жертв! Но, заклинаю тебя, не будем
больше говорить о будущем... Что бы ни случилось, не
упрекай себя ни в чем. Ты был добр ко мне. Но я желала
невозможного. Любовь заполнила всю мою жизнь; твою
143
жизнь она не могла заполнить. Теперь удели еще не-
сколько дней». Слезы обильно потекли из ее глаз; ды-
хание стало менее прерывистым; она склонила голову
мне на плечо. «Вот так, — сказала она, — я всегда меч-
тала умереть». Я прижал ее к сердцу, я снова отрекся
от своих замыслов, я осудил свои приступы гнева.
«Нет, — продолжала она,—ты должен быть свободен
и доволен». — «Разве это возможно, если ты несча-
стна?» — «Я недолго буду несчастна, и тебе недолго
придется меня жалеть». Я мысленно отверг опасения,
которые мне хотелось считать призрачными. «Нет,
нет, милый Адольф,—сказала она мне,—когда
долго призываешь смерть, небо в конце концов дарует
нам некое предчувствие, возвещающее, что наша
молитва услышана.—Я поклялся никогда не покинуть
ее. — Я всегда на это надеялась, теперь я в этом уве-
рена».
То был один из тех зимних дней, когда солнце оза-
ряет серые поля каким-то печальным светом, словно
с жалостью взирая на землю, которую оно перестало со-
гревать. Элленора предложила мне выйти погулять.
«Сейчас очень холодно», — сказал я ей. «Неважно — мне
хочется пройтись с тобой». — Она взяла меня под руку;
мы долго шли молча; она двигалась с трудом, тяжело
опираясь на меня. «Остановимся на минуту». — «Нет, -
ответила она, — мне отрадно чувствовать, что ты еще под-
держиваешь меня». Мы снова погрузились в молчание.
Небо было ясно, но листва уже опала с деревьев; ни
одно дуновение не колыхало воздуха, ни одна птица не
проносилась вблизи; все было недвижно, слышался толь-
ко треск обледенелой травы, ломавшейся под нашими ша-
гами. «Какое безмолвие! — сказала мне Элленора. — Ка-
кая покорность в природе! Не должно ли и сердце
научиться покорности?» Она села на камень; вдруг она
опустилась на колени и, низко склонив голову, закрыла
лицо руками. Я услышал, как она вполголоса произнесла
несколько слов. Я понял, что она молится. «Вернемся,—
сказала она наконец, поднявшись. — Холод пробрал м&г
ня. Боюсь, что мне станет дурно. Не говори мне ничего,
я не в состоянии слушать!»
С этого дня Элленора начала слабеть и угасать.
Я окружил ее врачами; одни заявляли мне, что болезнь
неизлечима, другие тешили призрачными надеждами; но
природа, мрачная и безмолвная, невидимой рукой про-
144
должала свою безжалостную работу. Временами Эллено-
ра как будто возвращалась к жизни. Порою казалось,
что железная рука, давившая ее, отведена. Она приподы-
мала истомленную голову; на щеках проступал слабый
румянец, глаза оживлялись; но вдруг, по жестокой при-
хоти некоей неведомой силы, это улучшение оказывалось
обманчивым, и врачебное искусство не могло найти тому
причин. Так на моих глазах Элленора неуклонно шла
к смерти. Я видел, как на этом лице, столь благородном
и столь выразительном, обозначались признаки, предве-
щающие конец. Я видел — жалкое, прискорбное зрели-
ще, — как тысячи смутных, бессвязных впечатлений, вы-
зываемых физическим страданием, искажали этот энер-
гичный, гордый характер, — словно в эти страшные
мгновения душа, истязуемая телом, изменялась во всем,
дабы с меньшими страданиями примениться к разруше-
нию организма.
Одно лишь чувство оставалось неизменным в сердце
Элленоры: то была ее привязанность ко мне. Все возра-
ставшая слабость редко позволяла ей говорить со мной;
но она молча устремляла на меня глаза, и тогда мне чу-
дилось, что она взглядом молит меня о жизни, которой
я уже не мог ей дать. Я боялся причинить ей сильное вол-
нение; я придумывал предлоги, чтобы отлучаться;
я бродил по всем тем местам, где бывал с нею; я оро-
шал слезами камни, стволы деревьев, все те предметы,
что напоминали мне о ней.
То уже не было сожаление о любви; то было чувство
более мрачное и более горестное; любовь настолько ото-
ждествляет себя со своим предметом, что даже в ее от-
чаянии есть некоторая прелесть. Она борется против дей-
ствительности, против судьбы; пылкость желания об-
манывает ее насчет собственных сил и в скорби придает
ей восторженность. Моя любовь была уныла и одинока;
я не надеялся умереть вместе с Элленорой; мне пред-
стояло жить без нее в пустыне большого света, по кото-
рой я ранее так часто мечтал идти ни с кем не свя-
занным. Я сокрушил существо, которое меня любило;
я разбил это сердце, которое билось рядом с моим серд-
цем и беззаветно отдалось мне в своей неиссякаемой неж-
ности; уже одиночество надвигалось на меня. Элленора
еще дышала, но я уже не мог поверять ей свои мысли;
я уже был один на свете, не жил более в той атмосфере
любви, которою она окружала меня; воздух, которым
145
я дышал, казался мне более суровым, лица людей, с ко-
торыми я встречался, — более равнодушными; вся приро-
да, казалось, говорила мне, что я никогда больше не бу-
ду любим.
Внезапно здоровье Элленоры резко ухудшилось; при-
знаки, в значении которых нельзя было усомниться, воз-
вестили, что конец близок; католический священник
предупредил об этом больную. Она попросила меня
принести ей шкатулку, в которой было много бумаг.
Часть их она велела сжечь при ней; но, по-видимому,
она искала одну какую-то бумагу, не находила ее
и была тем безмерно встревожена; я умолял Элленору
прекратить эти волновавшие ее поиски, во время ко-
торых она дважды лишалась чувств. «Я согласна, — отве-
тила она мне, — но, милый Адольф, не откажи мне
в одной просьбе. Ты найдешь среди моих бумаг, не знаю
где именно, письмо к тебе; сожги его, не читая,—за-
клинаю тебя, сделай это во имя нашей любви, во имя этих
последних минут, которые ты мне скрасил». Я обещал ей
это — она успокоилась. «Теперь, — сказала она, — дай мне
выполнить мой долг перед религией; я должна искупить
много грехов; моя любовь к тебе, возможно, была гре-
хом, но я не думала бы так, если б эта любовь принесла
тебе счастье».
Я оставил ее; я вернулся в ее спальню только вместе со
всеми домочадцами, когда пришло время последних тор-
жественных молитв; преклонив колена в дальнем углу,
я то уходил в свои мысли, то, уступая невольному лю-
бопытству, смотрел на всех этих людей, видел ужас од-
них, рассеянность других и наблюдал странное воздей-
ствие давней привычки, порождающей равнодушие ко
всем предписанным религией обрядам и заставляющей
рассматривать самые торжественные и грозные из них
как нечто условное и лишенное содержания. Я слышал,
как эти люди машинально повторяли слова отходной,
будто им не предстояло самим в свой последний час
быть участниками такой же сцены, будто им самим не
суждено умереть. Но я был далек от того, чтобы прене-
брегать этими обрядами; найдется ли среди них хоть
один, который человек в своем неведении посмел бы
объявить ненужным? Они возвращали Элленоре спокой-
ствие; они помогали ей перейти ту страшную грань,
к которой все мы движемся, причем никому из нас не да-
но предвидеть, что именно он тогда испытает. Я уди-
146
вляюсь не тому, что человеку необходима религия; меня
поражает то, что он мнит себя достаточно сильным, до-
статочно защищенным от несчастий, чтобы осмелиться
отбросить ту или иную из них; мне думается, его бес-
силие должно было бы заставлять его взывать ко всем
религиям. Есть ли в густом мраке, окружающем нас,
хоть один проблеск света, который мы могли бы отверг-
нуть? Есть ли в бурном потоке, увлекающем нас, хоть
одна ветка, за которую мы дерзнули бы не ухва-
титься?
Впечатление, произведенное на Элленору этим столь
мрачным обрядом, по-видимому, утомило ее. Она забы-
лась довольно спокойным сном; когда она проснулась,
она не так сильно страдала; я был наедине с нею; мы из-
редка обменивались несколькими словами. Один из вра-
чей, судя по его заключениям, более искусный, чем дру-
гие, предупредил меня, что она не проживет и суток.
Я смотрел то на стенные часы, отмечавшие бег времени,
то на лицо Элленоры, в котором не замечал никаких
новых изменений. Каждая истекавшая минута оживляла
во мне надежду, и я начал сомневаться в предсказаниях
обманчивой науки, как вдруг Элленора стремительно
рванулась с постели; я успел подхватить ее; по всему ее
телу пробегала судорога, глаза искали меня; но в них
выражался смутный ужас, словно она просила пощады
у некоего грозного существа, скрытого от моего взгляда;
она приподымалась, снова падала; видно было, что она
пытается бежать. Казалось, она борется с какой-то не-
зримой физической силой, которая, устав ждать роково-
го мгновения, схватила ее и крепко держала, чтобы при-
кончить ее на этом смертном ложе. Наконец она
уступила яростному натиску враждебной природы; она
бессильно распростерлась; к ней как будто частично вер-
нулось сознание, она пожала мне руку: ей, видимо, хоте-
лось плакать — слез уже не было; хотелось говорить —
голоса уже не было; словно покорившись неизбежному,
она склонила голову, ее дыхание замедлилось; спустя не-
сфлько минут ее не стало.
Я долго оставался недвижным возле бездыханной Эл-
леноры. Сознание того, что она умерла, еще не проникло
в мою душу; мои глаза с тупым недоумением созерцали
это безжизненное тело; одна из ее горничных заглянула
в комнату и разнесла страшную весть по всему дому.
Шум, поднявшийся вокруг, вывел меня из овладевшего
147
мною оцепенения: я встал; вот тогда я ощутил жестокую
боль и весь ужас невозвратимой утраты. Вся суета обы-
денной жизни, все эти заботы, хлопоты, в которых она
уже не принимала участия, рассеяли иллюзию, которую
я старался продлить, — иллюзию, дававшую мне возмож-
ность верить, что Элленора и я все еще вместе. Я почув-
ствовал, что порвалась последняя нить, соединявшая нас,
и ужасная действительность навсегда встала между нами.
Как тягостна была для меня свобода, которую я прежде
призывал! Как недоставало моему сердцу той зависимо-
сти, которая меня так часто возмущала! Прежде все мои
поступки имели цель: о каждом из них я знал, что он ли-
бо убережет от страдания, либо доставит радость. Тогда
я досадовал на это, мне докучало, что дружественное око
следит за моими действиями, что с ними связано счастье
другого человека. Теперь никто не наблюдал за ними,
они никого не занимали; никто не препирался со мной
из-за того, как я трачу свои часы, свой досуг; ничей го-
лос не окликал меня, .когда я уходил. Я в самом деле
был свободен, я уже не был любим; я для всех был
чужой.
Мне принесли все бумаги Элленоры, как она о том
распорядилась; в каждой строке мне открывались новые
доказательства ее любви, новые жертвы, которые она не-
ведомо для меня приносила мне. Наконец я нашел то
письмо, которое обещал сжечь; я не сразу догадался, что
передо мной оно; письмо было без адреса, не запечата-
но. Несколько слов против моей воли приковали мой
взгляд: я тщетно пытался отвести его, я не мог совла-
дать с потребностью прочесть письмо целиком. Я не
в состоянии привести его здесь полностью. Элленора на-
писала его после одной из бурных сцен, предшествовав-
ших ее болезни. «Адольф, — писала она мне, — почему ты
истязаешь меня? В чем мое преступление? В том, что
я тебя люблю, что не могу жить без тебя! В силу какой
нелепой жалости ты не решаешься порвать узы, которые
тебе в тягость,—и мучишь несчастное существо, возле
которого эта жалость тебя удерживает? Почему ты ли-
шаешь меня скорбной радости верить, что ты по краййей
мере благороден? Почему выказываешь неистовство
и слабость? Мысль о моей печали преследует тебя, но
зрелище этой печали не может тебя остановить! Почему?
Чего ты хочешь? Чтобы я рассталась с тобой? Разве ты
не видишь, что у меня нет на это силы? О, тебе, кто уже
148
не любит, тебе надлежит найти эту силу в твоем пресы-
щенном мною сердце, которое вся моя любовь не может
укротить! Ты не наделишь меня этой силой, ты заста-
вишь меня изойти слезами, заставишь умереть у твоих
ног... Скажи одно слово, — писала она дальше, — есть ли
на свете край, куда я не последовала бы за тобой? Есть
ли прибежище, куда я не удалилась бы ради того, чтобы
жить близ тебя, не будучи тебе в тягость? Нет, ты этого
не хочешь. Все планы, которые я тебе предлагаю, робея
и трепеща, потому что страх перед тобой леденит ме-
ня,—все эти планы ты резко отвергаешь. Молчание —
вот самое лучшее, чего я могу от тебя добиться. Такая
жестокость несвойственна твоему характеру; ты добр,
твои поступки благородны и самоотверженны; но какие
поступки могли бы изгладить твои слова? Эти на-
поенные горечью слова звучат в моих ушах, я слышу их
по ночам; они преследуют меня, они меня гложут, они
отравляют все, что ты делаешь. Стало быть, я должна
умереть, Адольф? Ну что ж, ты будешь удовлетворен;
несчастное создание, которое ты некогда взял под свою
защиту, но которому наносишь удары все более беспо-
щадные, — умрет. Она умрет, эта навязчивая Элленора,
чье присутствие для тебя нестерпимо, на которую ты
смотришь как на обузу, для которой ты во всем мире не
можешь найти места, где бы она тебе не досаждала; она
умрет, ты один пойдешь в толпу, с которой тебе так не
терпится смешаться. Ты узнаешь этих людей, которым
ты сейчас благодарен за их равнодушие, и, быть может,
однажды, уязвленный этими черствыми сердцами, ты по-
жалеешь о сердце, которое всецело принадлежало тебе,
жило твоей любовью, презрело бы бесчисленные опасно-
сти, чтобы защитить тебя, — и которому ты теперь уже
не даришь ни единого признательного взгляда».
ПИСЬМО ИЗДАТЕЛЮ
Я возвращаю вам, сударь, рукопись, которую вы со-
благоволили доверить мне. Благодарю вас за вашу лю-
безность, хотя она пробудила во мне печальные воспоми-
нания, изглаженные временем; я знал большинство лиц,
изображенных в этой повести, ибо она совершенно
правдива. Я часто встречал странного и несчастного
Адольфа, одновременно и ее автора, и ее героя; я пы-
149
тался своими советами отторгнуть пленительную Элле-
нору, достойную участи более счастливой и сердца бо-
лее верного, от злого гения, который, страдая не
менее, чем она, имел над ней какую-то непостижимую
власть и терзал ее своей слабостью. Увы! Когда я видел
ее в последний раз, мне думалось, что я придал ей
некоторую силу, вооружил ее разум против ее сердца.
После весьма длительного отсутствия я возвратил-
ся в края, где я ее оставил,—и нашел там лишь
могилу.
Вы должны были бы, сударь, напечатать эту повесть.
Теперь она никого уже не может оскорбить и будет, на
мой взгляд, небесполезна. Несчастье Элленоры доказы-
вает, что самое страстное чувство бессильно против уста-
новленного порядка. Общество слишком могущественно,
его влияние слишком многообразно, оно привносит
слишком много горечи в ту любовь, которая им не при-
знана; оно поощряет склонность к непостоянству и тре-
вожную усталость, эти недуги души, подчас овладеваю-
щие ею при самой нежной близости. Люди равнодушные
с изумительным рвением досаждают во имя нравствен-
ности и вредят из усердия к добродетели; можно ска-
зать, что зрелище сердечной привязанности раздражает
их, потому что они неспособны к ней; и, если только им
удается найти удобный предлог, они с радостью на-
брасываются на нее и губят. Итак, горе женщине, уверо-
вавшей в чувство, которое все вокруг единодушно пы-
таются отравить и против которого общество, если оно
не вынуждено уважать его как законное, вооружает муж-
чину всем, что есть дурного в его сердце, дабы угасить
все, что в нем есть хорошего.
Пример Адольфа будет не менее поучителен, если вы
добавите, что после того как он отвергнул существо,
которое его любило, он остался таким же мятущимся,
беспокойным, недовольным; что он не сделал никако-
го употребления из свободы, вновь обретенной ценою
стольких горестей и слез, и что, будучи достоин вся-
ческого порицания, он в то же время достоин и жа-
лости.
Если вам, сударь, требуются доказательства — проч-
тите эти письма, которые расскажут вам о судьбе Адоль-
фа; он предстанет перед вами в самых различных об- j
стоятельствах, и всегда — жертвой смеси себялюбия
и чувствительности, соединившихся в нем на горе ему
150
самому и другим; предвидящим страдание, прежде чем
его причинить, и в ужасе отступающим, когда оно содея-
но; караемым за свои благие поступки еще более, чем за
дурные, ибо первые проистекали из мгновенных поры-
вов, а не из принципов; попеременно самый преданный
и самый жестокосердный из людей, он, однако, всегда
завершал жестокосердием то, что было начато предан-
ностью, и поэтому оставил после себя лишь память
о своих ошибках.
ОТВЕТ
Да, сударь, я издам рукопись, которую вы мне верну-
ли (не потому, чтобы я разделял ваше мнение о той по-
льзе, которую она может принести; в этом мире каждый
учится только на собственном горьком опыте, и все жен-
щины, которые прочтут эту повесть, вообразят, что они
встретили человека, лучшего, чем Адольф, или что они
достойнее Элленоры); но я издам ее как довольно прав-
дивую историю несчастий человеческого сердца. Если
в ней содержится ценный урок — он обращен к муж-
чинам; эта история доказывает, что ум, предмет нашей
гордости, не пригоден ни к тому, чтобы найти счастье,
ни к тому, чтобы его дать; она доказывает, что сила ха-
рактера, стойкость, верность, доброта — вот те дары, ко-
торые следует испрашивать у неба; но я не называю до-
бротой ту мимолетную жалость, которая не в силах
победить раздражение, не препятствует ему снова рас-
крыть раны, заживленные минутой раскаяния. Самая
главная проблема в жизни — это страдание, которое при-
чиняешь, и самая изощренная философия не может
оправдать человека, истерзавшего сердце, которое его
любило. Впрочем, я ненавижу самодовольные умы, во-
ображающие, будто все, что можно объяснить, — следует
простить; я ненавижу тщеславие, которое, повествуя
о зле, им содеянном, занято лишь собой, живописуя се-
бя^ притязает на сочувствие и, несокрушимое, парит сре-
дй развалин, исследуя самое себя, вместо того чтобы
раскаяться. Я ненавижу слабость, всегда обвиняющую
других в своем собственном бессилии и не видящую, что
зло не вокруг нее, а в ней самой. Я угадал бы, что нака-
зание, постигшее Адольфа за его характер, было угото-
вано ему самим этим характером, что он не пошел ни по
757
какому определенному пути, не подвизался с пользой ни
на каком поприще; что он растратил свои способности,
руководясь единственно своей прихотью, черпая силы
единственно в своем озлоблении; повторяю — я угадал
бы все это, даже если бы вы не сообщили мне о его уча-
сти новых подробностей, которыми, впрочем, не знаю
еще, воспользуюсь ли. Обстоятельства не имеют боль-
шого значения, вся суть — в характере; тщетно порываем
мы с предметами и существами внешнего мира, порвать
сами с собой мы не можем. Мы меняем свое положе-
ние - но в каждое из них мы переносим те муки, от ко-
торых надеялись избавиться, а так как перемена места не
исправляет человека, то оказывается, что мы только при-
совокупляем к сожалениям угрызения совести, а к стра-
даниям — ошибки.
Шарль Нодье
ШАН СБОГАР
' Увы! Что есть наша жизнь, где
нет конца горестям и бедствиям
и где повсюду подстерегают тебя
козни и враги? Ибо не успеешь ты
осушить чашу скорби, как она на-
полнится вновь; и не успеешь побе-
дить ты одного врага, как явятся
другие, чтобы биться на его месте.
«Подражание Христу»
I
Неподалеку от Триестского порта, если идти пе-
счаным морским берегом в сторону зеленеющей бухты
Пирано, вы увидите небольшую, давно уже заброшен-
ную обитель, находившуюся когда-то под покровитель-
ством Святого Андрея и до сих пор сохранившую это
имя. Береговая полоса в этом месте постепенно сходит
на нет и словно совсем исчезает, дойдя до подножия
горы, омываемого Адриатическим морем; но по мере
того как берег суживается, он становится все прекраснее;
почти непроходимые заросли фиговых деревьев и дикого
винограда, листва которых благодаря освежающим испа-
рениям залива остается всегда зеленой и юной, окру-
жают со всех сторон этот приют созерцания и молитв.
В час, когда угасают сумерки и дрожащее отражение
звезд начинает колебаться на поверхности моря, подер-
нутой легкой рябью, безмолвие и покой этого уединенно-
го места полны очарования, которое невозможно выра-
зить словами. Непрестанный, едва различимый шум
волн, замирающих на песке, как бы сливается в один бес-
конечный вздох; изредка далеко на горизонте факел
в невидимом челне рыбака прокладывает по воде поло-
ску света, которая то съеживается, то вытягивается на
морской волне, пока не исчезнет за песчаной отмелью;
и снова все погружается во тьму. В прекрасном этом
крае чувства, оставаясь праздными, не мешают душе со-
средоточиться; она полновластно царит здесь над про-
странством и временем, словно их не ограничивают уже
тесные пределы жизни; и человек, чье сердце, полное
бурь, открывалось на зов мятежных и неистовых стра-
стей, здесь, в монастыре Святого Андрея, начинал пони-
мать блаженство глубокого, ничем не нарушаемого и не-
зыблемого покоя.
154
В 1807 году близ этих мест возвышался замок — про-
стой, но изящной архитектуры; за время последних войн
он был стерт с лица земли. Местные жители называли
его Casa1 Монтелеоне, переделав на итальянский лад
имя французского эмигранта, который незадолго до того
скончался, оставив огромное состояние, нажитое торгов-
лей. Дочери его продолжали жить в замке. Его зять
и компаньон господин Альберти, бывший простым него-
циантом, умер в свое время в Салониках от чумы, а не-
сколько месяцев после этого господин де Монлион поте-
рял жену — мать второй своей дочери. Госпожа Альбер-
ти была дочерью его от первого брака. От природы
склонный к меланхолии, господин де Монлион оконча-
тельно предался ей после этого последнего удара. Мед-
ленно угасал он, снедаемый глубокой тоской, которую не
могли рассеять даже ласки дочерей. То, что еще остава-
лось ему от былого счастья, лишь горько напоминало
о его утрате. Только на пороге смерти на уста его верну-
лась улыбка. Когда он почувствовал, что сердце его уже
леденеет, омраченное заботами чело на мгновение прояс-
нилось; он схватил руки дочерей, поднес их к губам, про-
изнес имена Люсили и Антонии — и испустил дух.
Госпоже Альберти было в ту пору тридцать два года.
Она была женщина чувствительная, но чувствительность
ее была спокойной, немного сдержанной, не знающей по-
рывов и восторгов. В своей жизни она испытала немало
страданий, и ни одно из них не прошло для нее бесслед-
но; но, храня в душе грустные воспоминания, она не
поддерживала их намеренно. Она не делала из скорби ос-
новного своего занятия и не отвергала чувств, которые
способны еще в какой-то степени связать узами тех, кто
утратил самые дорогие узы. Она не ставила себе в за-
слугу свое мужественное смирение: оно было бессозна-
тельным. Ее' воображение, живое и легко возбуждаемое
самыми различными причинами, помогало ей находить
развлечения и даже искать их. Оставаясь долгое время
единственной дочерью, предметом забот всей семьи, она
получила блестящее воспитание; но, привыкнув безро-
потно отдаваться на волю событий и потому редко об-
ращаясь к помощи собственного разума, она судила
о явлениях, опираясь больше на воображение, чем на
рассудок. Не было женщины менее пылкой и в то же вре-
1 Дом (ит.).
155
мя более романической, чем она, но это объяснялось не-
достаточным знанием света. К тому же прошлое было
столь сурово к ней, что она не могла уже надеяться быть
когда-нибудь по-настоящему счастливой; однако по
своей натуре она не могла быть и слишком несчастной.
Лишившись отца, она стала смотреть на Антонию как на
дочь. Собственных детей у нее не было, а Антонии к то-
му времени только что минуло семнадцать лет. Госпожа
Альберти приняла решение заботиться о ее счастье: та-
кою была первая ее мысль, смягчившая горечь всех
остальных. Ей неведомо было отвращение к жизни, пока
она чувствовала, что может быть еще полезной
и любимой.
Мать Антонии умерла от чахотки; сама Антония, по-
видимому, не страдала этим недугом, нередко передаю-
щимся по наследству; но жизнь, которую она почерпну-
ла из материнской груди, где обитала уже смерть, была
несовершенной и хрупкой. Между тем роста она была
высокого и развитием не отличалась от сверстниц; но
была в движениях ее высокого, тонкого стана какая-то
беспомощность, которая выдавала ее слабость; наклон
ее милой, полной очарования головки, небрежно подо-
бранные белокурые волосы, сияющее белизной лицо,
чуть тронутое нежным румянцем, немного затуманенный
взгляд, которому врожденная близорукость придавала
тревожное и робкое выражение, становившееся неопреде-
ленным и печальным, когда она смотрела на отдаленные
предметы, — все в ней говорило о привычном состоянии
какой-то болезненности. Она не испытывала никаких
страданий, просто она жила как бы неполной жизнью,
словно через силу. В детстве ей пришлось испытать не-
мало потрясений, но эта грустная школа жизни не приту-
пила ее чувствительности, не сделала ее недоступной для
других, менее глубоких волнений; напротив, она воспри-
нимала каждое из них с одинаковой силой. Сердце ее, ка-
залось, было пока во власти единственного чувства,
и что бы ни случилось — все пробуждало в нем лишь
одно и то же горестное воспоминание об утрате отца
и матери. Достаточно было поэтому малейшего повода,
чтобы пробудить в ней роковую способность сострадать
чужому горю. Все, что наводило ее на этого рода чув-
ства, исторгало у нее слезы или вызывало внезапный
приступ какой-то странной дрожи, которая охватывала
ее так часто, что врачи видели в этом признак недуга.
156
Антония, заметившая, что дрожь эта прекращается, как
только исчезает вызвавшая ее причина, не разделяла их
опасений. Однако из этого и некоторых других обстоя-
тельств она рано сделала заключение, что в ней есть не-
что непохожее на других, и мало-помалу пришла к выво-
ду, что в какой-то мере обездолена природой. Это еще
больше усилило ее робость, в особенности склонность
к уединению, что немало беспокоило госпожу Альберти,
которая, как всякий, кто любит, легко поддавалась
тревоге.
Гуляя вдвоем по берегу залива, сестры доходили
обычно до первых дворцов, с которых, собственно, и на-
чинается Триест. Отсюда взгляду открывается море и еле
видные то здесь, то там картины далекого побережья,
которые близорукая Антония могла только представлять
себе по рассказам госпожи Альберти. Не проходило дня,
чтобы она не беседовала с младшей сестрой о славных
легендах, которыми так богат этот поэтический край,
о посетивших его аргонавтах, о Я лиге, чье имя носят его
жители, о Диомеде и Антеноре, давших им законы.
— Различаешь ли ты там, на горизонте, — говорила
она,—за той далекой синей чертой, выделяющейся на
более светлой лазури неба, башню, на вершине которой
играет отблеск солнечных лучей? То башня могуществен-
ной Аквилеи, одной из древних властительниц мира; ны-
не от нее остались одни развалины. Неподалеку отсюда
протекает река Тимав, воспетая некогда Вергилием,—
отец часто показывал мне ее в детстве. Вон та горная
цепь, которая словно венчает Триест, поднимаясь почти
отвесно над его стенами, и, начинаясь от селения Оп-
скин, тянется вправо на необозримое пространство, слу-
жит и в наши дни прибежищем множеству народов, про-
славившихся в истории или интересных для нас своими
обычаями. Вон там живут славные тирольцы, которые
всегда так нравились тебе своими простыми нравами,
мужеством и честностью; вот здесь — приветливые
крестьяне Фриуля, чьи сельские пляски и веселые песни
изйестны по всей Европе. А поближе к нам, немного вы-
шё мачт стоящих в порту судов, там, над самой крышей
лазарета, ты заметила, наверно, горный отрог, нависший
над всеми другими; он кажется самым темным из них,
и его величественный, суровый вид невольно внушает
благоговейный ужас,—это мыс Дуино. На его вершине
стоит замок, зубцы которого видны отсюда; он по-
157
строен, как полагают, в древние времена нашествия вар-
варов; народ и посейчас зовет его замком Аттилы. Во
время гражданских войн в Италии там искал приюта
Данте, изгнанный из Флоренции. Говорят, что пребыва-
ние в этом зловещем месте вдохновило его на замысел
его поэмы и что именно там пришло ему на ум описать
ад. С тех пор замок попеременно занимали то главари
разных партий, то разбойники. Боюсь, что в наш
тусклый век он достался в удел какому-нибудь благо-
душному помещику, который выжил демонов из этих
грозных башен, чтобы поселить там голубок.
Таково чаще всего было содержание бесед госпожи
Альберти с сестрой, которой она хотела постепенно вну-
шить жажду новых впечатлений, надеясь отвлечь ее та-
ким образом от обычных ее мыслей; но характеру Анто-
нии не хватало упорства, и она не могла долго следовать
влечению любознательности. Она была слишком слаба
и слишком мало доверяла самой себе, чтобы осмелиться
проявить несвойственную ей волю, а так как подавлен-
ное состояние казалось ей естественным, она и не помы-
шляла выйти из него. Чтобы вызвать в ней это желание,
нужно было нечто совсем иное, нежели простое
любопытство. Все в мире ограничивалось для нее ме-
стом, где была могила ее родителей, и она не предпола-
гала, что можно стремиться куда-либо дальше.
—	Но Бретань,—говорила ей госпожа Альберти,-
ведь Бретань — твоя родина.
—	Они не там умерли, — отвечала Антония, обнимая
ее, — и память о них живет не там.
п
Это — страшные люди, ко-
торым жажда крови не дает уснуть
в долгие зимние ночи; они спо-
собны зарезать новобрачную ради
того, чтобы отнять у нее жемчуж-
ное ожерелье.	f
Гондола
Истрия, которую попеременно то захватывали, то
покидали армии различных государств, вкушала как раз
те краткие мгновения бурной свободы, которые выпа-
дают на долю слабого народа между двумя завоевания-
755
ми. Законы еще не вошли в силу, и бездействующее пра-
восудие оставляло безнаказанными даже прямые престу-
пления, которым беспорядки могли только благоприят-
ствовать. В эпоху больших политических смут знамя
злодейства словно сулит известную безопасность; и тот
даже, кто мнит себя добродетельным, склонен из осто-
рожности считаться с ним, ибо оно может стать знаме-
нем государственным и мировым. Благодаря многочис-
ленности нерегулярных войск, набранных во имя нацио-
нальной независимости почти без ведома монархов,
граждане свыклись с этими вооруженными бандами, ко-
торые то и дело спускались с гор и рассыпались по всему
побережью залива. Почти каждая из них воодушевлена
была самыми благородными устремлениями и движима
искренней самоотверженностью; но вслед за этими му-
жественными людьми шло то отребье, для которого по-
литические беспорядки служат лишь предлогом; это был
союз людей, опасных для любого правительства и оди-
наково отвергаемых всеми. Будучи решительными врага-
ми общества, люди эти открыто стремились к разруше-
нию всех существующих установлений. На словах они су-
лили свободу и счастье, но путь их сопровождался пожа-
рами, грабежами и убийствами. Дым пожарищ в десяти
сожженных деревнях возвещал о наводящем ужас при-
ближении «братьев общего блага». Так называла себя
кровавая шайка Жана Сбогара еще до того, как она по-
ставила себя вне всех обычаев и преступила все законы.
Разбойники уже появились в Санта-Кроче, в Опски-
не, в Матэрии; уверяли, что они заняли даже замок Дуи-
но и что именно отсюда, с этого высокого мыса, они под
покровом ночи, словно голодные волки, набрасываются
на прибрежные деревни, неся с собой ужас и опустоше-
ние. Объятое страхом население вскоре устремилось
в Триест. Пребывание в Casa Монтелеоне становилось
небезопасным. Распространился слух, будто кто-то ви-
дел, как сам Жан Сбогар бродил во мраке под стенами
замка. Молва наделила его гигантским ростом и вну-
шающей ужас внешностью. Рассказывали, будто один
его вид не раз обращал в бегство целые батальоны. Он
не был простым крестьянином, уроженцем Истрии или
Кроатии, как большинство сопровождавших его искате-
лей приключений. Среди черни он слыл внуком знамени-
того разбойника Социвиска, а люди из общества уверя-
ли, будто он потомок Скандербега, этого Пирра
159
современных иллирийцев. Простой народ, всегда
склонный к чудесному, вплел в историю его жизни самые
удивительные и разнообразные приключения; но все схо-
дились на том, что Сбогар бесстрашен и беспощаден. За
короткое время имя его приобрело силу древнего пре-
дания, и на образном языке этого народа, для которого
величие и могущество всегда связаны с представлением
о преклонных летах, его называли стариком Сбогаром,
хотя никто не знал, сколько ему лет, и ни один из това-
рищей его, попавших в руки правосудия, не мог дать
о нем каких-либо сведений.
Госпожу Альберти, обладавшую легко возбудимым
воображением, а потому весьма восприимчивую ко все-
му необычайному, Жан Сбогар занимал с того самого
мгновения, как это имя впервые коснулось ее слуха; она
очень скоро поняла необходимость покинуть Casa Мон-
телеоне и переехать в Триест; однако, опасаясь впечатли-
тельности Антонии, она скрыла от нее причину предстоя-
щего отъезда. Антонии тоже приходилось слышать
разговоры о «братьях общего блага» и их атамане; она
плакала, когда ей рассказывали об их преступлениях, но
рассказы эти оставляли лишь слабый след в ее памяти,
ибо она плохо понимала, что такое злые люди. Каза-
лось, она избегает самой мысли о них, чтобы не быть
вынужденной их ненавидеть. Чувство ненависти было ей
не по силам.
В местоположении Триеста есть нечто печальное,
и оно наводило бы уныние, если бы воображение не от-
влекалось великолепием прекраснейших зданий и бога-
той, радующей глаз растительностью. Когда-то здесь
был голый утес, омываемый морем; но усилия человека
заставили природу наделить этот утес самыми драго-
ценными своими дарами. Стиснутый между безбрежным
морем и неприступными горами, он напоминал темницу;
искусство человека, одержав победу над бесплодной поч-
вой, превратило его в чудесный край. Этот город — с его
зданиями, что амфитеатром поднимаются от самого пор-
та почти до половины склона, откуда, сменяя друг дру*
га, ступенями тянутся вверх фруктовые сады, полные йЬ-
выразимой прелести, прекрасные каштановые леса,
целые заросли фиговых и гранатовых деревьев, мирта
и жасмина, наполняющих воздух благоуханием, и вен- |
чающими Триест суровыми вершинами Иллирийских 1
Альп,—невольно напоминает путешественникам, плыву- '
160
щим через залив, искусный рисунок коринфской капите-
ли: корзина цветов, свежих, как весна, покоится под
утесом.
В этом очаровательном, но отрезанном от мира, без-
людном месте сделано все, чтобы умножить приятные
впечатления. Природа подарила Триесту небольшой зе-
леный дубовый лесок, ставший со временем отрадней-
шим уголком; на местном наречии его называют Фарне-
до, то есть рощица. Никогда еще божества полей,
которые превыше всех других стран любили благодатное
побережье Адриатического моря, не расточали так много
пленительных красот на столь небольшом пространстве.
Ко всем остальным прелестям рощицы присоединяется
еще и прелесть уединения, ибо житель Триеста, постоян-
но занятый торговыми сделками с далекими странами,
предпочитает вид просторов, безграничных как надежда,
и нет для него большего удовольствия, чем, стоя на
краю мыса и устремив на горизонт подзорную трубу, ис-
кать глазами далекий парус; из Фарнедо же моря не вид-
но, и госпожа Альберти часто приводила сюда сестру:
только здесь находила она к*акой-то другой мир, непохо-
жий на тот, в котором до сих пор жила ее питомица,
и способный, думала она, пробудить в юном воображе-
нии жажду нового. Для души впечатлительной Фарнедо
кажется лежащим за тысячи лье от городов; а госпожа
Альберти старалась развить у Антонии то ощущение бес-
конечности, которое смягчает преходящие впечатления
и делает их менее стойкими и менее опасными. У нее бы-
ло уже достаточно жизненного опыта, чтобы понимать,
что счастье можно найти только в рассеянии.
К тому же госпоже Альберти доставляли живейшее
удовольствие празднества, которые устраивались в Фар-
недо. Она была воспитана как мужчина, из которого хо-
тят сделать образованного человека, и знала поэтов; не
раз мечтала она увидеть аркадские и сицилийские пля-
ски, столь пленительные в стихах. Она вспоминала их,
когда видела, как истрийский пастух в своей легкой, раз-
вевающейся одежде, разукрашенной бантами и лентами,
и широкополой шляпе с букетами цветов на лету при-
нимает девушку и вновь опускает ее на траву, а та
убегает, закрыв лицо шарфом, чтобы остаться неузнан-
ной, и теряется в другой группе, среди схожих между со-
бой подруг. Порой среди танцующих вдруг раздается го-
лос какого-нибудь искателя счастья, пришедшего сюда
6 Французская	161
романтическая повесть
с Апеннин и поющего строфы из Ариосто или Тассо
о смерти Изабеллы или Софронии,—и у этого народа,
который полностью отдается каждому своему чувству
и гордится каждым своим заблуждением, вымысел поэта
властно исторгает слезы.
Однажды, когда Антония вместе с сестрой проходила
по лесу во время одного из таких празднеств, ее привлек
звук какого-то незнакомого ей инструмента; подойдя по-
ближе, она увидела старика, который равномерно водил
грубым смычком по какой-то странной гитаре с един-
ственной струной из конского волоса, извлекая из нее
хриплые и монотонные звуки, удивительно гармониро-
вавшие с его низким, мерным голосом. Это были стихи
на славянском языке; он пел о бедствиях несчастных дал-
матов, изгнанных нуждой из родной земли. Он импрови-
зировал жалобы о разлуке с отчизной, воспевал красоты
милых селений благодатной Макарски, пел о древнем
Трагире, о тенистых лесах Курцолы, о Керсо и Оссеро,
где некогда Медея разбросала части растерзанного тела
Апсирта; о прекрасном Эпидавре, заросшем олеандрами,
и о Салонах, которые Диоклетиан предпочел всемирному
владычеству. Люди, слушавшие его, сперва взволно-
ванные, а потом растроганные и потрясенные голосом
певца, рыдая, теснились вокруг него, ибо в нежной и не-
постоянной душе истрийца всякое сочувствие становится
чувством, а всякое чувство — страстью. Одни испускали
пронзительные вопли, другие прижимали к себе жен
и детей своих; иные же целовали и грызли зубами песок,
словно и их хотели оторвать от родной земли. Изумлен-
ная Антония медленно подошла поближе и тут заметила,
что старик слеп, как Гомер. Она хотела положить ему
в руку просверленную серебряную монетку, зная, что ни-
щие морлаки высоко ценят такие подарки и украшают
ими волосы своих дочерей. Старый певец схватил ее руку
и улыбнулся, поняв, что перед ним молодая женщина.
И тогда, внезапно изменив лад и слова своей песни, он
запел о сладости любви и прелести юности. Он уже не
сопровождал свое пение игрой на гузле, но отчеканивал
стихи свои с еще большим жаром, напрягая голос, слов-
но человек, чей разум помутился от вина или неистовой
страсти; притоптывая ногой, он стремительно привлек
к себе перепуганную Антонию.
— Цвети, цвети в душистых рощах Пирано,—вос-
кликнул он,— среди виноградников Триеста, благоухаю-
162
щих розами! Даже самый прекрасный из кустарников на-
ших, жасмин, гибнет и отдает во власть ветра свои не
распустившиеся еще цветочки, если вихрь занесет его се-
мена в отравленные равнины Неретвы. Так и ты увяло
бы, юное растеньице, если бы росло в тех лесах, где вла-
ствует Жан Сбогар!
Ш
Холмы внемлют звукам этого
страшного голоса; черные скалы
и рощи содрогаются, услышав его.
Народ, вещими снами предупре-
жденный об опасности, мчится
прочь сквозь заросли вереска и за-
жигает огни в знак тревоги.
Оссиан
Антония медленно возвращалась в город, опираясь
на руку сестры; она была молчалива и задумчива. Имя
разбойника впервые породило в ее сердце какое-то чув-
ство страха за себя и смутную тревогу за будущее. Когда
прежде ей случалось размышлять о судьбе несчастных,
которые попадали в руки этого разбойника, ей никогда
не приходило в голову, что подобная участь может вы-
пасть ей самой, и потому слова старого морлацкого пев-
ца, казалось, вдохновленного свыше, потрясли ее, заста-
вив ясно понять, что среди прочих бедствий, которые
грозят нам в жизни, возможно и такое ужасное не-
счастье. Однако эта мысль была настолько лишена вся-
ких оснований, а опасность казалась столь малоправдо-
подобной, что Антония, у которой обычно не было тайн
от госпожи Альберти, даже не решилась поведать ей
причину своего смятения. Она прильнула к сестре и при-
жалась к ней, охваченная дрожью, усилившейся под
влиянием надвигающейся темноты, тишины, безлюдья
и более всего — от пугающего ее шороха, по временам
доносившегося из глубины леса. Тщетно пыталась госпо-
жа Альберти отвлечь сестру от чувств, которые, по-види-
мому, завладели ею; не зная источника этих чувств, она
случайно избрала предмет беседы, который мог лишь
дать им еще больше пищи.
— Что за мрачная слава у Жана Сбогара, — сказала
она,—как прискорбно, когда люди привлекают к себе
внимание такой ценою!
6*
163
— А между тем кто знает,— отвечала Антония, — не
это ли безрассудное желание привлечь внимание послу-
жило причиной стольких безумств и преступлений! Впро-
чем, — добавила она, быть может с тайным намерением
успокоить себя самое,— в том, что о нем рассказывают,
много преувеличенного. Я склонна думать, что мы не-
много, клевещем на тех, кого называют злодеями, - мое
представление о доброте господней не совсем согласует-
ся с возможностью столь чудовищной развращенности.
— Ты заблуждаешься по доброте своего сердца,—
ответила госпожа Альберти. — Да, ты права, абсолютное
зло противно нашему представлению о беспредельной
благости создателя и совершенстве его творения; но он,
без сомнения, считал это зло необходимым для их гар-
монии, поскольку вложил это зло во все, что вышло лз
его рук, наряду с добрым и прекрасным. Почему же ему
было не забросить и в общество эти алчные, страшные
души, которым доступны лишь убийственные помыслы,
подобно тому как он поселил в пустыне злобных тигров
и пантер, которые пьют кровь других животных и вечно
жаждут ее? Будучи источником всякого блага, он все же
пожелал допустить зло в мире нравственном; но ведь
в мире физическом он тоже придал уродливую форму не-
которым видам, несмотря на то, что является создателем
всего прекрасного и сделал другие творения свои столь
привлекательными, когда пожелал того? Разве ты не за-
метила, что ему угодно бывает отмечать зловредные
и опасные существа печатью самого отталкивающего
безобразия? Помнишь того белого как снег ястреба осо-
бой породы, которого привез с Мальты один из пове-
ренных отца? На первый взгляд в нем нет ничего отвра-
тительного; ничто не может быть чище и изящнее его
оперения; увидев его сзади сидящим на одной из мо-
гильных плит, разбросанных по кладбищу, где обычно
он отдыхает, так и хочется подойти поближе, чтобы хо-
рошенько рассмотреть его; когда же он обернется, под-
прыгивая на тоненьких своих ножках, и уставится на те-
бя глазами, горящими кровавым огнем, окаймленными
широкой, мертвенно-бледной пленкой, придающей ему
вид призрака, — ты содрогнешься от ужаса и омерзения.
Я убеждена, что это применимо и ко всем злодеям и что
под самой приятной внешностью в них с первого взгляда
обнаруживается та явственная печать отверженности, ко-
торой отметил их господь, создав для преступления.
164
— Судя по всему, — сказала Антония, силясь улыб-
нуться,—твое воображение наделяет атамана «братьев
общего блага» не слишком-то обольстительными черта-
ми; странное, как видно, у тебя представление о красоте
Жана Сбогара.
Госпожа Альберти, которая чрезвычайно легко пред-
ставляла себе все, что поражало ее мысль, и уже немед-
ленно нарисовала себе образ самого свирепого из раз-
бойников, собралась было ответить сестре, когда позади
них, за поворотом дороги, послышались чьи-то тороп-
ливые шаги. Было уже совсем темно, и все гулявшие ус-
пели возвратиться в свои домики, разбросанные здесь
и там по амфитеатру гор. Сестры, дрожа, остановились,
томимые предчувствием, которое навеяли мрачные
образы, пронесшиеся только что перед их взором. Они
прислушивались затаив дыхание, не двигаясь с места. Но
испуг их сменился приятным волнением, когда они услы-
шали чей-то голос, нежный и мелодичный, — один из тех
голосов, которые обладают счастливым даром смягчать
тревогу и переносить душу в край более спокойный,
к жизни более совершенной.
Это был юноша. Об этом можно было судить по мяг-
кости и свежести его голоса. Он был закутан в короткий,
по венецианской моде, плащ, на голове у него была шля-
па с загнутыми вверх полями и развевающимся пером,
и он шагал высоко над тропинкой, или, вернее, переле-
тал со скалы на скалу, подобный ночному призраку, по-
вторяя припев слепого старика:
— ...если бы росло ты, юное растеньице, в тех лесах,
где властвует Жан Сбогар, жестокий Жан Сбогар.
Дойдя до более высокого утеса, выделявшегося своей
белизной на темных очертаниях горы, он остановился,
и песня его внезапно оборвалась; после минуты тишины
на том месте, где он стоял, раздался дикий вопль, такой
скорбный, такой грозный и в то же время жалобный, что
казалось, его издает нечеловеческий голос. И в тот же
миг этот яростный стон, подобный стону гиены, потеряв-
шей детенышей, повторился в двадцати различных угол-
ках леса; затем неизвестный исчез, снова запев свою
песню.
Антония не могла успокоиться, пока они не вошли
в город, и на протяжении всего пути давала себе обеща-
ние никогда не уходить так поздно из Фарнедо. Однако,
размышляя позднее об этом происшествии, она осужда-
165
ла себя за свой страх и находила всякие разумные объяс-
нения всему, что так взволновало ее тогда; но ее сла-
бость и робость вскоре снова взяли верх над доводами
рассудка. Не находя выхода для своей чувствительности,
она все больше и больше предавалась вымышленным
ужасам. Она терялась в каком-то ощущении неопреде-
ленности, в ней росло чувство страха перед всем миром,
страха, который с каждым днем становился все сильнее
вследствие ее одиночества, недоверчивости, полной ото-
рванности от людей; иногда это расстройство мыслей,
вызванное страхом, доходило до какого-то безумия, ко-
торого она стыдилась и пугалась. Госпожа Альберти за-
мечала это с чрезвычайной скорбью. Но, верная своей
системе, она все еще рассчитывала найти способ отвлечь
мысли сестры, пока счастливая и законная привязанность
не отвлечет ее сердца. Это была последняя, к тому же са-
мая приятная и, по ее мнению, самая верная надежда.
И действительно, никогда не надо отчаиваться за тех,
кто не знал еще чувства любви: они живут пока непол-
ной жизнью, и часто случается, что чувство это, воспол-
нив их жизнь, решает и всю их дальнейшую участь.
IV
И вот появляются странные,
всем ненавистные, беснующиеся су-
щества; и невозможно понять, кто
это — люди или бесы, и что поро-
дило подобное наваждение — бодр-
ствование во сне или сон наяву.
Ле Ланкр
Прогулки в Фарнедо не прекратились; но только те-
перь госпожа Альберти старалась уходить туда порань-
ше и возвращаться в Триест еще до захода солнца. Лето
было знойное, и тенистая листва дубов едва давала до-
статочно прохлады, чтобы умерить солнечный жар, ког-
да африканский ветер дул над заливом. Огромные тус-
кло-желтые и все же ослепительные облака громоздятся
в какой-нибудь одной стороне неба, катятся и низвер-
гаются, подобно огненным лавинам, с гигантских вер-
шин, стелются по небу, распластываются и замирают.
Глухой гул сопровождает их и стихает, когда они остана-
вливаются. Вся природа цепенеет тогда от страха, подоб-
166
но животному, которому грозит гибель и которое при-
кидывается мертвым, чтобы избежать смерти. Ни один
лист не дрогнет, ни одно насекомое не прожужжит в не-
подвижной траве. Если обратить взор туда, где должно
быть солнце, то увидишь, как в косом столбе бесчис-
ленных светящихся пылинок пляшут частицы той мель-
чайшей пыли, которую сирокко принес из пустыни и
о происхождении которой можно догадаться по кирпич-
но-красному оттенку. А больше не видно никакого дви-
жения — только коршун кружит высоко в небе, издали
намечая свою жертву, обессилевшую под тяжестью этой
гнетущей атмосферы. Не слышно ни одного голоса —
только пронзительный, жалобный рев хищных зверей,
которые охвачены свирепым инстинктом и, думая, что
настал конец света, требуют останки обреченных им
жертв. Сам человек, несмотря на свою нравственную си-
лу, отступает перед этой мощью, с которой никогда не
пытался вступить в единоборство. Благородное чело его
клонится к земле, ноги слабеют и подкашиваются; утра-
тив мужество и бодрость, он опускается на землю в не-
преодолимом томлении и ждет, чтобы благотворный
воздух вновь вдохнул в него жизнь, вернул мысли ее яс-
ность, крови — жар и принес всей природе обновление.
Госпожа Альберти с Антонией часто отдыхали под
сенью деревьев в живописном уголке, откуда видна часть
Триеста до самой греческой молельни и где земля по-
крыта короткой и свежей травой, которая так и манит
отдаться сну. Хрупкий организм Антонии плохо сопро-
тивлялся действию сирокко, и однажды она уснула здесь,
в то время как сестра ее собирала цветы неподалеку, пле-
тя для нее венок из мелкой голубой вероники, по приме-
ру истрийских девушек, делающих это весьма искусно.
Так как ей недостало цветов, чтобы доплести его, она
вышла за ограду; когда же она спохватилась, что ото-
шла слишком далеко от сестры, то уже не могла найти
это место, и каждый шаг уводил ее все дальше от него.
Сначала эти поиски забавляли госпожу Альберти и она
не видела в них ничего страшного. Затем она стала не-
много беспокоиться, и тревога, ускоряя ее шаги, лишала
их уверенности. Наконец беспокойство это сменилось
еще более тягостным чувством, которое отступило, одна-
ко, перед доводами рассудка. Самым верным средством
найти сестру было громко окликнуть ее; но это потрево-
жило бы ее отдых и могло оказаться опасным для этой
167
нервной, впечатлительной натуры, всегда болезненно
воспринимавшей всякую неожиданность. Напротив, куда
проще было предположить, что Антония, проснувшись,
сама окликнет сестру, еще не успев испугаться ее отсут-
ствия. Успокоенная этой мыслью, госпожа Альберти се-
ла и продолжала плести венок.
Меж тем Антония действительно проснулась. Сон ее
был внезапно прерван легким шорохом, пронесшимся не-
подалеку в листве; приоткрыв веки и отведя немного ру-
ку, которая защищала ее глаза от света, она сквозь куд-
ри, падавшие ей на лицо, увидела двух мужчин,
внимательно глядевших на нее; ее слабому зрению они
показались какими-то особенно страшными. Один из
них — широкий султан, ниспадавший со шляпы, закрывал
его лицо — опирался на другого, который сидел подле
него на земле, поджав под себя ноги, как сидят обычно
отдыхающие рагузцы. Антония, охваченная страхом,
вновь закрыла глаза и затаила дыхание, чтобы ее взды-
мающаяся грудь не выдавала волнения, которое она
испытывала.
— Вот она,—сказал один из незнакомцев, — вот де-
вушка из Casa Монтелеоне, которая решила мою судьбу.
— Хозяин,— отвечал ему второй,— вы то же самое
говорили о дочери горского князя, у которого мы пере-
били стольких людей, и о любимой рабыне того турдт-
кого пса, который заставил нас заплатить за крепость
Читима такой дорогой ценой. Клянусь Святым Нико-
лаем, если бы нам вздумалось столько же сделать ради
того, чтобы покорить Валахию, вы бы теперь были гос-
подарем, и нам не приходилось бы...
— Замолчи, Жижка, — ответил тот, кто заговорил
первым. — Твои дурацкие возгласы разбудят ее, и я ли-
шусь счастья созерцать ее — счастья, которым никогда
уже, быть может, не смогу более наслаждаться. Остере-
гайся же потревожить даже воздух, окружающий ее,
не то я покараю не только тебя, но и твоего старика
отца, и он горько раскается, что зачал тебя. Смеешься,
Жижка... Согласись, однако, что моя Антония пре-
красна...
— Недурна, — сказал Жижка, — но все же не настоль-
ко, чтобы так расслабить мужское сердце и задерживать
целый отряд храбрецов в рощице для гулянья, где ничем
не разживешься. Хозяин, — продолжал он, поднимаясь,—
куда прикажете отнести эту девчонку?
168
Антония вздрогнула, и рука ее невольно опустилась
на грудь.
— Несчастный! — приглушенным шепотом восклик-
нул хозяин Жижки. — Кто просит тебя о гнусных услу-
гах? Знай, что девушка эта — супруга моя перед богом,
и я поклялся, что никогда рука смертного, даже моя соб-
ственная рука, Жижка, не сорвет ни единого цветка с ее
венца девственницы! Нет, никогда не будет у меня с ней
общего ложа в этом мире... Что я говорю? Ах! Если бы
я узнал, что наступит день, когда губы мои осквернят
эти невинные уста, приоткрывавшиеся только в ответ на
чистый отцовский поцелуй, я бы выжег их каленым желе-
зом. Наша юность была взлелеяна на буйных и не-
истовых помыслах; но эта девушка священна для моей
любви, и ни один волос не упадет с головы ее. Пойми,
моя душа устремлена к ней, парит над нею, следует за
ней по краткой этой жизни сквозь все козни людей
и судьбы, - и в то же время она не замечает меня. Это
моя победа над вечностью; и раз моя жизнь загублена,
раз я лишен права разделить ее с таким благородным
и нежным созданием, как она, я завладею ею навечно.
Клянусь тем сном, который она сейчас вкушает,—по-
следний сон ее соединит нас, и она будет спать подле ме-
ня до самого обновления мира.
Волнение Антонии все возрастало, однако постепенно
к нему стало примешиваться и любопытство. Ей захоте-
лось взглянуть на говорящих, но слабые глаза плохо слу-
жили ей; она слегка приподняла голову — незнакомцы
уже удалялись. Она встала и устремила глаза на то ме-
сто, где только что звучали их голоса; она увидела одно-
го из них; согнувшись, он пробирался сквозь кусты. Он
показался ей отвратительным.
Едва неизвестные скрылись, как госпожа Альберти,
привлеченная шумом, вышла к дубу, под которым усну-
ла Антония. Она выслушала рассказ сестры, но не пове-
рила ему, приняв его за видение или сонную грезу, ибо
слишком часто уже убеждалась в слабости рассудка Ан-
тонии. Однако сама эта мысль ее чрезвычайно расстрои-
ла. Антония между тем превратно поняла причину ее
волнения. Жалость, которую обычно внушает помутив-
шийся разум, она сочла за сочувствие, вызванное грозя-
щей опасностью. Она была вся во власти охвативших ее
представлений, и ее обычное беспокойство превратилось
теперь как бы в навязчивую идею.
169
— Так что ж, несчастная! — воскликнула наконец гос-
пожа Альберти. — Кем же, по-твоему, ты любима? Уж не
приспешником ли каким-нибудь Жана Сбогара? Прости
меня, господи!
— Жана Сбогара? — повторила Антония, отпрянув,
словно она наступила на ядовитую змею. — Может быть
и так.
После этого прогулки в Фарнедо стали уже невоз-
можны. Антония почти перестала выходить из дому.
Только иногда, когда ее душевный покой не был нару-
шаем страхом, предмет которого сестра ее считала игрой
воображения, она отправлялась одна в порт подышать
свежим вечерним ветерком. Иногда, остановившись под
стенами дворца Святого Павла, она старалась разгля-
деть оттуда тот самый замок Дуино, о котором так ча-
сто говорили ей отец и сестра. Вступив на мол, откуда
он был виден лучше всего, Антония как-то бессознатель-
но доходила до того места, где дорога заканчивалась не-
большой насыпью; здесь стояла узенькая скамейка,
обращенная к морю, на которой мог поместиться только
один человек. Ей нравилось это безлюдное место между
населенным городом и пустынным морем. Здесь ей не
было страшно. Она любила смотреть, как после туман-
ного дня вода в заливе начинает заметно прибывать, как
внезапно разрывается то здесь, то там ее иссиня-сера я
поверхность и пенистые валы, громоздясь друг на друга,
устремляются к берегу, как волна вздымается, вскипает
и рушится под другой, набегающей вслед за ней, и,
поглощая ее, уносит к еще более далеким волнам; как
морские чайки то взмывают вверх, исчезая из глаз,
то падают, вращаясь подобно веретену, выскользнув-
шему из рук пастушки, и носятся над самой водой,
касаясь ее крылами, или словно бегут по ее поверх-
ности.
Однажды, задержавшись дольше обычного, Антония,
зачарованная лунной ночью, которая никогда еще, каза-
лось, не была столь безмятежно ясной, любовалась сия-
нием мирного светила, струившимся с горных вершин се-
ребристой пеленой, едва тронутой голубоватым отли-
вом. Этот неподвижный свет луны словно сочетал
воедино и землю, и море, и небо. Среди безмолвия побе-
режья, нарушаемого лишь каждый час сигналами берего-
вой стражи, слышалось только шуршание волн, тихо
плескавшихся у ног Антонии, да постукивала привязан-
170
ная к краю мола шлюпка, которую море равномерно
ударяло о берег. Мысли Антонии, растворившись в ту-
манной беспредельности, подобные стихии, раскинувшей-
ся перед ее глазами, увели ее далеко от окружающего
мира, когда внезапное ощущение испуга вновь повергло
ее в прежнее состояние тревоги. Это ощущение было вы-
звано воспоминанием, возникшим стремительно, как
молния, по какой-то необъяснимой связи мыслей с вос-
поминанием о том, что случилось с ней во время послед-
ней прогулки в Фарнедо, о загадочном появлении челове-
ка, присвоившего себе право на ее жизнь. И такова сила
воображения, что Антония тотчас же ясно представила
себе эту сцену, и через мгновение все чувства ее, вве-
денные в заблуждение, находились уже во власти иллю-
зии. Ей казалось, что она вновь все это видит и слышит.
Яркий свет, внезапно блеснувший со стороны Дуино
и сопровождавшийся отдаленным гулом, нарушил это
наваждение, но полностью иллюзия не рассеялась. Серд-
це Антонии сильно билось. Холодный пот струился с ее
лба, беспокойный взгляд искал по сторонам кого-то, ко-
го она страшилась увидеть; слух ее внимал безмолвию,
которое раздражало своей беспредельностью. Ей хоте-
лось, чтобы какой-нибудь реальный повод для боязни
рассеял этот беспричинный страх. Она напрягла все свое
внимание, и ей показалось, что рядом с ней кто-то впол-
голоса разговаривает. Она поднялась и снова села; коле-
ни ее дрожали. Голоса зазвучали несколько громче и
в то же время приблизились. Антонии показалось, что
она узнает голос рагузца, который спрашивал тогда в ле-
су: «Куда прикажете отнести эту девчонку?» И в то же
мгновение ей почудилось, что он опять произнес те же
слова. Антония с трудом убедила себя, что все это не
сон; она наклонилась, чтобы лучше слышать. Но, как
видно, эти слова не были произнесены до конца или же
их повторили вновь. Только теперь она отчетливо услы-
шала их.
— Лучше смерть! — ответил другой голос, более
громкий и прозвучавший еще ближе к ней. Она заключи-
ла из этого, что от говорящего ее отделяет лишь узкий
выступ стены, стоявшей под углом к молу; еще немного,
и она могла бы почувствовать его дыхание. Она поспеш-
но отпрянула на другой конец скамейки и в это время
увидела двух мужчин — они прыгнули в маленькую
шлюпку и отплыли, сильно налегая на весла. Луна скры-
171
лась за жемчужно-серыми облаками, постепенно разле-
тавшимися на густые хлопья. Луч ее упал на челн и осве-
тил белый султан, свешивавшийся со шляпы одного из
путников и развевавшийся по ветру. Больше Антония не
разглядела почти ничего. Торопясь вернуться в город,
она в две-три минуты пробежала мол и как тень про-
скользнула мимо часового, стоявшего опершись на
ружье.
— Храни вас господь, синьора,—сказал он ей. -
Поздний час для девушки.
— Я думала, что на молу, кроме меня, никого не г,—
ответила она.
— Конечно, никого, — сказал солдат. — Вот уже целый
час, как сюда не подходила ни одна живая душа, разве
уж только сам дьявол или Жан Сбогар.
— Сохрани нас небо от Жана Сбогара! — воскликну-
ла Антония.
— Да услышит вас господь, — ответил солдат, пере-
крестившись.
В то же мгновение пушка вторично ударила со сто-
роны Дуино.
Рассказ Антонии был встречен столь же недоверчиво,
как и в первый раз. Было слишком очевидно, что состра-
дательное и скорбное внимание, с которым его выслуша-
ла сестра, не имело ничего общего с сочувствием, кото-
рое проявляют, когда верят. Пораженная этим, Антония
стала настаивать на своем с благородным спокойствием,
которое удивило, но тем не менее не убедило госпожу
Альберти. Оставшись одна, Антония закрыла глаза рука-
ми и с глубокой горечью стала размышлять о своем
положении.
Еще в детстве сложилось у нее мнение о том, что она
не такая, как все, что она обездолена природой, — теперь
оно подтверждалось отношением к ней близких и окон-
чательно укрепилось, доведя до крайности недоверчи-
вость и пугливость, составлявшие сущность ее характера.
Ее слабость была своего рода нравственной болезнью,
которую нетрудно излечить уходом и чуткостью, на что
госпожа Альберти вполне была способна; однако она ви-
дела в недуге сестры нечто иное, и ее недоверие, как она
ни боролась с ним, только возрастало от ее усилий. Ан-
тония была единственной ее мыслью, надеждой, лю-
бовью и целью жизни. Видеть, как все взлелеянные на-
дежды рушатся из-за неизлечимого помрачения ее
172
рассудка, значило для госпожи Альберти почти то же,
что потерять эту любимую дочь. И как только появля-
лось основание опасаться последнего несчастья, она де-
лала все, чтобы убедить себя, что оно невозможно. В ро-
ковом заблуждении, подсказываемом ей любовью, она
отгоняла прочь преследовавшие ее мысли, потому что
они убили бы ее; столкнуться с ними лицом к лицу, хо-
лодно обдумать их, отдать себе в них полный отчет бы-
ло слишком опасно,—и она не смела на это решиться.
Ей удалось отвлечься от этих подозрений, но не изба-
виться от них. Впрочем, воображение ее, живое и упор-
ное, во всех своих представлениях сохранявшее по како-
му-то бессознательному и непреодолимому выбору
именно те, верить которым было особенно тягостно, по-
чти никогда не изменяло своим первым впечатлениям.
Итак, сестры смотрели друг на друга с умилением, кото-
рое проистекало у одной от избытка робости, у другой —
от избытка заботливости и делало их обеих одинаково
несчастными.
,	v
О боже правый! Верша суро-
вое свое правосудие, не смешивай
виновного с невинным. Порази, по-
рази эту давно уже осужденную го-
лову: она отдается на суд твой; но
пощади эту женщину и это дитя,
оставшихся одинокими на трудных
и опасных путях земных! Ужели не
найдется среди светлых духов,
первых творений рук твоих, мило-
сердного ангела, благосклонного
к невинным и слабым, который за-
хотел бы неотступно следовать за
ними в облике пилигрима, дабы за-
щитить их от ярости волн морских
и отвести от сердец их острый кин-
жал разбойников?
Молитва путника
В это время весьма важные дела, оставшиеся после
смерти отца ее неразрешенными, потребовали присут-
ствия госпожи Альберти в Венеции. Она сочла это об-
стоятельство как нельзя более удачным для Антонии,
вновь убедив себя, что при том состоянии, в котором на-
ходится сестра, полная перемена обстановки и образа
173
жизни поможет ей избавиться наконец от тех пагубных
впечатлений, которые помутили ее рассудок и, казалось,
были внушены ей местностью и воспоминаниями. Боль-
шое состояние, которым они располагали, открывало им
возможность испытать в этом богатом и великолепном
городе все удовольствия, доставляемые роскошью и ис-
кусствами, собранными здесь со всех концов света,
а этот новый вид впечатлений, питаемых скорее вообра-
жением, нежели чувствительностью, представлял для лег-
ко возбудимой души несравненно меньшую опасность,
нежели волнения, порожденные созерцанием есте-
ственных красот вселенной, внушительная величавость
которых подавляет мысль. Итак, поездка в Венецию бы-
ла решена; никакая другая новость не доставила бы Ан-
тонии большей радости. Триест казался ей теперь чем-то
вроде волшебного дворца, где, живя под непрестанным
наблюдением невидимых соглядатаев, она всецело зави-
сит от милости некоего неведомого тирана, полновласт-
ного господина ее свободы и жизни, и где он уже не-
сколько раз был готов оторвать ее от близких, чтобы
перенести в какой-то новый мир, о котором она не могла
подумать без содрогания, и завтра, быть может, осуще-
ствит свое роковое намерение, если только провидение
не скроет ее от его глаз. Надежда избавиться от этого
постоянно преследующего ее страха быстро оказала свое
действие и в несколько дней вернула Антонии всю све-
жесть и очарование юности, поблекшие от непрестанной
тревоги. На устах ее вновь заиграла улыбка, чело стало
спокойнее; больше пылкой откровенности и ласковой не-
принужденности появилось в ее беседах с сестрой; госпо-
жа Альберти, обрадованная тем, что уже одно ожидание
отъезда дает результаты, явно подтверждающие ее пред-
положения, делала все возможное, чтобы ускорить его.
Однако отъезд пришлось отложить до того дня,, когда
собрались все путешественники, следовавшие в этом на-
правлении, с тем чтобы служить друг другу конвоем, ибо
проезжие дороги не были достаточно безопасны. Карета
госпожи Альберти оказалась девятой на месте сбора —
на песчаном плоскогорье Опскина, откуда взору откры-
ваются залив и неровные очертания окаймляющих его
дюн. Антонию и ее сестру сопровождали священник,
приказчик, старый доверенный слуга и две горничные.
Внутри кареты оставалось еще одно свободное место.
Тронулись в путь уже на исходе дня, ибо все утро дул
174
<
бора, заставляя опасаться одного из тех ураганов, с ко-
торыми нельзя безнаказанно шутить в высоких горах Ис-
трии, откуда они сметают огромные глыбы, сбрасывая
их на дно пропастей. Караван был, впрочем, достаточно
многолюдным, чтобы не бояться разбойников, даже если
в дороге его застигнет полнейшая темнота; заночевать
рассчитывали только в Монтефальконе, расположенном
в нескольких лье от Триеста, на поэтичных берегах Ти-
мава. Погода к вечеру вдруг разгулялась, воздух стал
свежим и чистым, небо безоблачным. Экипажи медленно
двигались друг за другом по крутым и неровным скло-
нам Триестских гор, сквозь густые чащи, усеянные скала-
ми, высокие и острые гребни которых поднимаются
то здесь, то там из низкорослых сухих мхов. Единствен-
ная зелень, которую можно там заметить, — это глянце-
витые листья падуба да кое-где кусты терновника, раски-
нувшие по песку свои колючие лапы. У подножия гор-
ной цепи виднеется несколько домиков самого жалкого
вида, крыши которых с нагроможденными на них кам-
нями свидетельствуют о разрушениях, причиняемых
здесь ветром, несмотря на множество бесполезных препят-
ствий, поставленных повсюду, где он обычно свиреп-
ствует.
Это была деревушка Сестиана, населенная лодочника-
ми и рыбаками.
Пока отдыхали лошади, которым пришлось долго
спускаться по крутой и скользкой дороге, то и дело сдер-
живая экипажи, наезжавшие на них всей своей тяжестью,
к карете госпожи Альберти подошел старик, хозяин по-
стоялого двора Сестианы, и попросил ее, христианского
милосердия ради, подвезти до Монтефальконе изнемо-
гавшего от усталости бедного путника, который уже не
в состоянии продолжать свой путь пешком. Это, сказал
он, молодой монах из армянского монастыря, что распо-
ложен на венецианских лагунах; он возвращается из мис-
сии; его открытое и приветливое лицо невольно вызы-
вает симпатию. Госпожа Альберти и ее сестра никогда
не могли бы отказать в подобной просьбе, даже если бы
у них было на то основание.’ Дверца открылась, и армя-
нин, поддерживаемый добрым стариком, просившим за
него, поставил ногу на ступеньку карелы и, пробормотав
несколько слов благодарности, с трудом добрался до
предназначенного ему места. Его рука, белая и нежная,
словно у девушки, невзначай оперлась о руку госпожи
175
Альберти, но он тут же поспешно отдернул ее; и, увидев,
что карета почти полностью занята женщинами, он опу-
стил на лицо громадные поля своей круглой войлочной
шляпы, раньше чем кто-либо успел разглядеть его. Вско-
ре после этого караван вновь пустился в путь. К этому
времени уже совсем стемнело.
Путь между Сестианой и Дуино весь покрыт легким
песком, мелким и сыпучим, разлетающимся из-под ко-
лес, в котором карета, то вздымаясь вверх, то вновь
в него погружаясь, качается, словно на волнах. В невер-
ном и обманчивом сиянии вечерних светил яркий блеск
серебристого песка и туманная ширь горизонта, очерчен-
ного не столь четко, как днем, и расплывающегося во
всей неопределенности этого сумрака, подобно безгра-
ничному морю, еще усиливает эту иллюзию. Кажется,
будто лошади идут вброд по пространству, затопленно-
му горными потоками. Антония, сидевшая в углу ка-
реты, подняла стекло со своей стороны и вдыхала хо-
лодный, но бодрящий ночной воздух, наслаждаясь этим
своеобразным обманом чувств. Лошади, с трудом про-
двигаясь по ускользавшему из-под их копыт глубокому
песку, шли чрезвычайно медленно, и она ясно видела все,
что происходило снаружи. Несколько раз Антонии, кото-
рой достаточно было малейшего повода для беспокой-
ства, мерещилось, будто какие-то странного вида тени
мелькают в неясной дали, простирающейся перед ней;
испуганная, она всякий раз, затаив дыхание, прислушива-
лась — не сопровождается ли это движение шумом, как
должно было быть, если только это не было обманом
зрения. Вдруг кучер, который, возможно, испытывал
подобное же чувство или боялся поддаться дремоте, за-
тянул далматскую песню — своеобразный романс, не ли-
шенный очарования для привычного слуха, но поражаю-
щий своим необычным и диким характером того, кто
слышит его впервые; модуляции его столь причудливы,
что одни лишь местные жители владеют их секретом, од-
нако напев чрезвычайно прост, ибо состоит из одного
лишь мотива, повторяющегося до бесконечности, по
обычаю первобытных народов, да из двух-трех звуков,
чередующихся все время в том же порядке; однако сама
природа этих звуков, издаваемых словно нечеловеческим
голосом, кажется непостижимой: с помощью приема,
сходного с тем, которым пользуются французские бродя-
чие фокусники, называемые чревовещателями, но совер-
176
шенно естественного для иллирийского певца, эти звуки
поминутно меняют тембр, силу и источник. Это последо-
вательное и стремительное подражание то самому глухо-
му шуму, то самому пронзительному крику, в особенно-
сти же всем тем звукам, которые слышатся по ночам
жителю пустынной местности в вое ветра, в свисте бури,
в реве охваченных ужасом животных, в этом созвучии
жалобных воплей, несущихся из безлюдных лесов перед
ураганом, когда все в природе обретает голос и стоном
стонет даже ветка, надломленная ветром, но не оторван-
ная еще от родимого дерева, что со скрипом раскачива-
ется, повиснув на обрывке коры. Порою громкий, полно-
звучный голос раздается совсем рядом; порою кажется,
будто он гремит где-то под сводами, а иногда — буд-
то воздух вознес его за облака и развеял в небесах, где
он звучит столь чарующе, что ни одна мелодия, создан-
ная человеком, не сравнится с этими звуками. Однако
эта небесная музыка не обладает той безмятежностью,
той умиротворяющей непорочностью, которую мы при-
писываем музыке ангелов, даже тогда, когда она больше
всего приближается к ней; напротив, она сурова для че-
ловеческого сердца, ибо размышления, пробужденные
ею, полны бурных воспоминаний, страстных чувств, тре-
вог и сожалений; но она притягивает, увлекает, покоряет
внимание, удерживая его в своей власти. Она напоминает
то страшное и сладостное пение морских волшебниц, при
звуках которого путешественников охватывало оцепене-
ние, увлекавшее корабль на подводные камни, к неминуе-
мой гибели. И чужестранец, наделенный пылким вообра-
жением, кому хоть раз довелось услышать где-нибудь на
берегах Далматии вечернюю песню морлацкой девушки,
дарящей вегру звуки, которым не способно обучить ни-
какое искусство, не сумеет подражать никакой инстру-
мент и не в силах передать никакие слова, поймет чудо
с сиренами в «Одиссее» и, улыбнувшись, простит Улиссу
его заблуждение.
Антония, как это обычно свойственно всем слабым
душам, испытывала потребность в покровительстве,
а главное, в любви (что, возможно, для них одно и то
же), а потому охотно устремлялась за пределы, постав-
ленные природой, и больше чем кто-либо способна была
наслаждаться теми таинственными явлениями, что при-
дают жизни двойственный характер и открывают уму не-
кий новый мир. Она не верила в существование ска-
177
зонных существ, занимающих такое значительное место
в суевериях ее отчизны и удочерившей ее страны, — ни
в угрюмых великанов, царствующих на вершинах гор,
где порой их можно увидеть восседающими среди туч
с огромной сосной в руках, ни в сильфов, еще более воз-
душных, чем воздух, живущих в чашечках цветка и ко-
торых зефир, пролетая, уносит с собой, ни в ночных ду-
хов, что охраняют клады, спрятанные под скалой,
перевернутой верхушкой вниз, или бродят вокруг, чтобы
отвести воров, зажигая на пути их неверный огонек, что
взвивается, падает, гаснет, чтобы снова разгореться, ис-
чезает и вспыхивает вновь; но она любила эти сказки,
и морлацкое пение, которому она не раз с удовольствием
внимала, всегда воскрешало их в ее памяти. Она
с живым, неотступным интересом прислушивалась к пес-
не, как вдруг внимание ее было отвлечено необычным
движением кареты, которая, покачнувшись, внезапно
остановилась. Лошади попятились, и морлацкая песня
замерла на устах кучера.
— Пока монах садился в нашу карету, передние эки-
пажи ушли далеко вперед,—сказал он,—а дорога, если
я не ошибаюсь, перерезана разбойниками.
— Что он говорит? — вскричала госпожа Альберти,
бросаясь к дверце кареты.
— Что мы в руках разбойников, — ответила Антония,
вновь откинувшись в угол и дрожа от страха.
— Разбойников! — с ужасом повторила госпожа Аль-
берти и все те, кто был в карете.
— Да, разбойников! Мы погибли! Пропали! — про-
должал кучер. — Это они, это шайка Жана Сбогара,
а вон и этот проклятый замок Дуино, которому суждено
стать нашей общей могилой.
— Клянусь святым Николаем Рагузским,— неожидан-
но произнес армянский монах проникновенным
и страшным голосом, — скорее земля разверзнется под
нашими ногами!
С этими словами он бросился в толпу разбойников.
И в тот же миг раздался тот самый дикий вопль, что
так напугал Антонию в Фарнедо. В ответ ему послыша-
лись тысячи ужасных голосов, повторяющих этот крик.
Дверца захлопнулась за монахом; стекла были спу-
щены, лошади стояли неподвижно, в карете царила
мертвая тишина; лишь глухой шум доносился теперь
снаружи. Шум этот все больше отдалялся, и вдруг по-
178
слышался свист бича, лошади тронулись и помчались
вскачь с такой резвостью, словно это предупреждение
подействовало на них как заклинание. Они остановились
только тогда, когда догнали остальных путешественни-
ков.
— А как же армянин? — восклицала Антония, наполо-
вину высунувшись из окошка. — Ведь этот благородный,
храбрый юноша пожертвовал собой ради нас... Боже
мой! Боже мой! Неужели мы бросили его убийцам? Это
было бы страшным делом!
— Страшным! — горячо повторила госпожа Аль-
берти.
— Успокойтесь, сударыни, — ответил кучер, который
слез теперь с козел и обрел прежнее спокойствие. — Это-
му монаху нечего бояться убийц, они не имеют над ним
власти; и да будет вам известно, это он велел мне по-
гнать лошадей и вернул мне для этого силы и голос; не-
даром они так помчались, вы заметили? А что до него,
то я разглядел его совсем близко, клянусь вам: ведь
разбойники стояли вплотную вокруг меня, а он бро-
сился между ними и мною и был так грозен, что некото-
рые из них попадали со страха, а остальные пустились
наутек, даже не оглянувшись. Не прошло и мину-
ты, как он остался один и стоял подле меня, подняв
руку, словно повелевая. «Пошел!» —крикнул он мне та-
ким властным голосом, что кровь застыла бы у меня
в жилах, если бы он был в гневе; но это был голос
заступника, тот голос, которым он всегда говорит с моря-
ками...
— С моряками? — повторила госпожа Альберти.—
Так ты, стало быть, знаешь этого армянина?
— Знаю ли я его?—ответил кучер.—Да разве он
сам не назвал себя, когда крикнул: «Клянусь святым
Николаем Рагузским!» Какой же другой святой ис-
пытывает путников и вознаграждает их? И какой дру-
гой святой мог бы одним словом, жестом, взглядом
разогнать целую шайку разбойников, у которых
в руках меч, а в сердце ярость и которые только
и жаждут опасности, золота и крови? Скажите на
милость!
Кучер умолк, глядя на небо, которое словно прореза-
ла внезапная вспышка. Пушка грохотала в Дуино.
179
VI
Одни зовут его Великим Мого-
лом, другие — пророком Ильей.
Это человек необыкновенный, вез-
десущии, никому не ведомый
и коему никто нс желае i зла.
Льюис
Это объяснение не всех удовлетворило. Госпоже Аль-
берти приходили в голову многие другие, и каждое из
них, в свою очередь, казалось ей приемлемым. Антония
не искала никаких объяснений этому происшествию, но
находила в нем все, что могло питать ее мрачные и меч-
тательные размышления. В таком расположении духа
продолжала она это путешествие среди колдовских рав-
нин, по которым и дальше пролегал их путь. Нэ. следую-
щий день она увидела веселую Горицу, богатую цветами
и плодами, которая уже издали радует взоры путника,
только что покинувшего бесплодные пески истрийского
побережья. Воспоминания об античности как бы сами со-
бой рождаются на этой возвышенности излюбленной
природой, и так легко сохраняются здесь, что кажется,
будто живешь еще в поэтическом царстве мифов. Здесь,
под сенью беседок, посвященных грациям, гуляют краса-
вицы, охотники собираются в роще Дианы и в поисках
дичи спускаются в поля, тянущиеся вдоль Изонцо, самой
очаровательной из рек Италии и Греции, несущей по тес-
нине, меж гор серебристого песка, свои небесно-голубые
воды, такие же чистые, как отражаемые ими небеса, у ко-
торых им не приходится заимствовать блеск; когда небо
затянуто тучами, житель Горицы вновь обретает его ла-
зурь в прозрачном зеркале Изонцо. На следующий день
Антония увидела прелестные каналы Бренты, окай-
мленные богатыми дворцами, и скромную деревушку
Местр — связующее звено между частью Европы и горо-
дом, равного которому нет во всей Европе, — великолеп-
ной Венецией, само существование которой является чу-
дом. Было раннее утро, когда лодка, которая должна
была доставить в Венецию госпожу Альберти, Антонию
и тех, кто сопровождал их, вышла из Бренты в морские
воды. Тихо скользило суденышко по неподвижной воде
мимо вех, указывающих путь гребцам. На одном из
островков, усеявших эту часть лагуны, госпожа Альберти
заметила белый домик очень простой постройки. Ей ска-
180
зали, что это монастырь армянских католиков, и Анто-
ния вздрогнула, сама не понимая своего волнения. Нако-
нец на горизонте темным силуэтом стала вырисовывать-
ся Венеция с ее куполами, зданиями и лесом кора-
бельных мачт; затем она посветлела, развернулась
и словно раскрылась навстречу лодке, которая долго еще
пробиралась среди судов разных размеров, пока не во-
шла в особый канал, на котором стоял дворец Монте-
леоне, незадолго до этого приобретенный госпожой Аль-
берти. Одно печальное обстоятельство несколько задер-
жало их прибытие на место: канал был запружен
гондолами, сопровождавшими погребальное шествие.
Хоронили, очевидно, молодую девушку, ибо гондола
с гробом была задрапирована белым и усыпана букета-
ми белых роз. На каждом конце ее горело по два факела,
и свет их, затмеваемый восходящим солнцем, казался си-
неватым дымком. На гондоле был только один гребец.
Священник, стоя на носу гондолы, лицом к гробу, с сере-
бряным крестом в руках, тихо читал заупокойную моли-
тву. Напротив него горько плакал какой-то юноша в чер-
ном, преклонивший колени у изголовья гроба; в звуках
его сдавленных рыданий было что-то душераздирающее;
это был, очевидно, брат покойной. Его горе было столь
сильным и глубоким, что оказалось бы смертельным,
будь оно вызвано другим чувством. Влюбленный не стал
бы плакать.
Эта встреча, показавшаяся недобрым предзнаменова-
нием, немного взволновала чувствительную Антонию, но
первое же новое впечатление заставило ее позабыть эти
суеверные мысли. Она была около сестры, у нее не было
никаких оснований тревожиться за свое будущее, напро-
тив, все окружающее сулило ей спокойную жизнь, нена-
рушимую безмятежность, словом, такое счастье — если
только оно возможно для нежных душ, состраждующих
всем горестям человечества, — какое мало кому суждено
испытать. Антония остановилась мыслью на своем буду-
щем: впервые оно внушило ей чувство полной безопас-
ности; она сочла себя счастливой; ей представилось, что
можно быть счастливой вечно, и, по правде говоря, ни-
когда еще она не была так счастлива.
Простой народ во всех странах одержим любовью
к необычайному и склонен страстно увлекаться людьми
и событиями; но нигде не доведена до такой степени, как
в Венеции, способность создавать себе кумиры, эти пред-
181
меты временного поклонения, которое, миновав, нередко
становится роковым для тех, кто его возбудил. В ту пору
только и было разговоров что о некоем молодом ино-
странце, который неизвестно каким образом — ибо его
нельзя было даже заподозрить в таком намерении — за-
воевал это блистательное и недолговечное расположение.
Ум, отвага и доброта Лотарио составляли предмет всех
бесед; имя его было у каждого на устах. Во время корот-
кого переезда от Местра до Венеции оно раз двадцать
упоминалось в разговорах лодочников.
Обойдя свое новое жилище вместе с Антонией, кото-
рую ей приходилось поддерживать, так как она по слабо-
сти здоровья привыкла опираться на руку сестры, даже
когда не бывала больна, госпожа Альберти отвела ее
в одну из парадных комнат, где они уселись друг подле
друга. Старик дворецкий пришел приветствовать их
и стоял, ожидая распоряжений.
— Мы довольны вами,—сказала ему госпожа Аль-
берти,— все здесь вполне отвечает тому, чего я и ожида-
ла от ваших забот, почтенный Маттео, и, судя по такому
началу, я могу полагать, что никому в Венеции не будут
служить лучше, чем нам.
— Даже самому синьору Лотарио, — сказал старик,
склоняя плешивую голову и вертя в руках свою черную
шелковую горру.
На этот раз Антония расхохоталась:
— Да что же это, боже мой, за синьор Лотарио?
С самого приезда я только и слышу это имя.
— И в самом деле, — сказала госпожа Альберти, под-
хватывая ее мысль с обычной поспешностью.—Кто он
такой, этот синьор Лотарио? Расскажите нам, дорогой
Маттео, что думать об этом человеке, чья слава, не успев
еще распространиться по ту сторону залива, уже вошла
в поговорку в Венеции?
— Сударыни, — ответил Маттео, — я и сам знаю о нем
немного больше, чем вы, хоть и отдал дань обычаю,
упомянув это имя, которое имеет в наших краях такую
силу, что даже разбойники его почитают. Это может по-
казаться вам преувеличением, но это сущая правда; синь-
ор Лотарио внушает всем такое уважение, что бывали
случаи, когда достаточно было назвать его имя, чтобы
кинжал выпал из рук убийцы; что слух, один только слух
о его прибытии усмирял мятеж, рассеивал неистовствую-
щую толпу и возвращал Венеции спокойствие. А между
182
тем этот молодой человек совсем не страшен, уверяю
вас, ибо все в один голос говорят, что в обществе он
кроток и застенчив, как ребенок. Я видел его лишь один
раз, и то издалека, но, взглянув ему в лицо, испытал та-
кое потрясение, что поверил всему, что о нем рассказы-
вают. С тех пор мне ни разу не удавалось увидеть его
вновь. Он покинул город.
— Его уже нет в Венеции! — воскликнула Антония.
— Вот уже почти целый год, как он отсутствует, про-
тив своего обыкновения, — продолжал Маттео, — так как
очень редко бывает, чтобы он не возвращался сюда через
каждые два-три месяца.
— Значит, в Венеции он живет не постоянно? — спро-
сила госпожа Альберти.
— Конечно, нет, — отвечал Маттео. — Но уже с очень
давних пор он наезжает сюда из месяца в месяц и прово-
дит в Венеции несколько дней, то побольше, то помень-
ше, никогда не задерживаясь, однако, дольше недели или
двух. На этот раз его длительное отсутствие могло бы
вызвать опасение, что он навсегда покинул Венецию, ес-
ли б в прошлом не бывало подобных примеров; люди
вспоминают, что он уже исчезал как-то на несколько лет.
— На несколько лет? — сказала Антония. — Быть не
может, Маттео; вы только что говорили, если только
я правильно поняла вас, что он очень молод.
— Очень молод, правда ваша, — ответил Маттео, — во
всяком случае, судя по его внешности; я и не говорю,
что это не так, а только повторяю народные бредни, ко-
торые не заслуживают вашего внимания, уважаемые
синьоры, и я постыдился бы...
— Продолжайте, продолжайте, Маттео,—с горяч-
ностью сказала госпожа Альберти. — Все это очень нас
интересует, не так ли, Антония? Садитесь, Маттео,
и расскажите нам все, решительно все, что касается
Лотарио.
Госпожа Альберти была действительно живо заинте-
ресована, и ее ум, быстро все схватывающий, уже успел
опередить рассказ Маттео самыми романтическими
и удивительными предположениями, подтверждение ко-
торых ей не терпелось услышать. Антония обладала не
менее живой восприимчивостью, чем сестра, — она была
еще более легко возбудима и еще больше жаждала впе-
чатлений, но в то же время боялась их, ибо по слабости
своей всегда готова была им поддаться. И в то время
183
как Маттео продолжал возбуждать любопытство госпо-
жи Альберти рассказом обо всех этих туманных и при-
чудливых обстоятельствах, она прижималась к сестре,
вся дрожа от тревоги и страха, пытаясь скрыть их
улыбкой.
— Все, что я знаю о синьоре Лотарио,— степенно на-
чал Маттео, когда он наконец сел, повинуясь приказа-
нию госпожи Альберти, — известно мне, как я. уже гово-
рил вам, уважаемые синьоры, только из народной
молвы. Это молодой человек, прекрасный собой, ко-
торый время от времени появляется в Венеции и живет
здесь словно король; однако, как видно, он приезжает
в этот большой город лишь затем, чтобы имез ь возмож-
ность благодетельствовать беднякам, ибо в обществе он
показывается редко и почти никто не слыхал, чтобы он
когда-либо вел знакомство или дружбу — будь тс с муж-
чиной или женщиной. Иногда только он посещает ка-
кую-нибудь бедную семью, чтобы оказать ей помощь.
Страстно любя искусства, которым он и сам не чужд,
синьор Лотарио ищет порой общества и совета людей,
имеющих отношение к искусству. Но, если не считать
этих знакомств, отобранных им с величайшей тщатель-
ностью, он живет в Венеции почти отшельником. Он
и десяти раз не побывал в чьем-нибудь доме, с ни с кем
не состоит в переписке; никто ни разу не вошел к нему
в доверие настолько, чтобы узнать его фамилию или ме-
сто его рождения или хотя бы догадаться о тайне его
жизни. У него, правда, много слуг, но все это чужие ему
люди, ибо он меняет их каждый раз, как отправляется
в путешествие, а по возвращении в Венецию нанимает
новых. Его связи вне дома проливают на его жизнь не
больше света. Ни разу почтальон не принес ему ни одно-
го письма, банкиры не выдали ему не единого цехина.
Государственные перевороты ни в малейшей степени не
влияют на его положение; в смутные времена он остает-
ся вне города не дольше обычного, и, в то время как пу-
тешественников подвергают из предосторожности раз-
личным формальностям, его бумаги, где стоит простое
имя «Лотарио», всегда оказываются подписанными пра-
вящей властью; и подобное обстоятельство могло бы на-
влечь на него подозрение, если б не было известно, что
бессчетное множество добрых дел, связанных с его име-
нем, всегда служит ему поручительством перед предста-
вителями власти всех времен и всех партий.
184
К тому же было бы нелегким делом чинить ему ка-
кие-либо препятствия в Венеции, где огромное множе-
ство людей чувствует к нему благодарность и любовь,
где он является, так сказать, предметом поклонения. Из-
гнание Лотарио, даже если бы он когда-нибудь подал
к этому повод, быть может, стало бы сигналом к рево-
люции; однако сам он, по-видимому, этого не думает,
так как, оказывая поддержку беднякам, не заискивает
перед ними. Строгий и, как говорят, несколько над-
менный ум воздвигает между ними преграду, которую
один лишь он был бы волен устранить, если бы захотел;
но он не мог бы сделать этого, не вызвав переворота
в венецианских провинциях. Эта преграда, поставленная
им между собой и народом, никого не возмущает, ибо
всякий чувствует, что эти границы намечены самой при-
родой и что к тому же еще большее расстояние отделяет
его от людей, казалось бы близких ему по положению.
Действительно, с последними он держится особенно от-
чужденно; если же синьору Лотарио и случается иной
раз изменить свойственному ему высокомерию, то он ни-
когда не сделает этого ради вельможи, а только ради ка-
кого-нибудь жалкого калеки, нуждающегося в его под-
держке, ради заблудившегося ребенка или ради припа-
дочного, который своим видом отталкивает прохожих.
Это не мешает ему посещать публичные сборища и бы-
вать в высшем свете, где человек может вращаться и да-
же блистать, не вступая ни с кем в особо близкие отно-
шения. Там он без труда привлекает всеобщее внимание,
ибо говорят, что в Венеции нет артиста или виртуоза, ко-
торый мог бы сравниться с ним; однако он не только не
пользуется своими талантами, но ходят слухи, будто он
даже избегает случая обнаруживать их и проявляет их
очень неохотно, стремительно покидая Венецию как раз
в тот момент, когда они могли бы доставить ему при-
ятные знакомства или высокое положение, — ему словно
хочется избежать блеска рассеянной светской жизни,
боясь потерять и себя, и тайну, которой ему угодно
окружать себя. Честолюбие над ним не властно; даже
любовь никогда не могла его удержать, хотя нет на зе-
мле женщин более обольстительных, чем в Венеции.
Один только раз он, казалось, стал уделять внимание не-
коей знатной девушке, и та, со своей стороны, воспылала
к нему страстью; но необъяснимый несчастный случай
положил конец отношениям, которые многие предпола-
185
гали между ними. Это случилось во время отсутствия
Лотарио, хотя в этот раз он пробыл в Венеции несколько
дольше, чем обычно. Однако даже это чувство, если
только оно вообще существовало, не смогло удержать
его. Через два или три дня после его отъезда девушка ис-
чезла, и только много времени спустя ее тело нашли на
той песчаной отмели, где был потом основан армянский
монастырь.
— Как это странно, — задумчиво произнесла Антония.
— Нет, синьорина, — ответил Маттео, продолжая раз-
вивать свою мысль, которая, возможно, шла в несколько
ином направлении, чем мысль Антонии.— Воды, го-
нимые морем вспять, несут в ту сторону большую часть
обломков из наших каналов. У той девицы была пылкая
головка, да и к тому же некоторые, не помню уж точно
какие, подробности указывали на то, что смерть ее была
преднамеренной; поэтому ее гибель приписали тогда от-
чаянию, а не просто несчастному случаю,—кажется да-
же, это предположение подтвердилось впоследствии соб-
ственноручным ее письмом, где она писала о своем
намерении.
— Но послушайте, Маттео, — сказала госпожа Аль-
берти, — вы ведь сначала сказали, что Лотарио молод.
— Ему лет двадцать пять — двадцать шесть, не более
того, — ответил Маттео. — Но он белокур и очень хрупок
на вид, хотя и превосходит силой и ловкостью людей
самого крепкого сложения, и, может быть...
— Нет, этого не может быть, — горячо продолжала
она,—не может быть, чтобы он отсутствовал в течение
многих лет после того, как о нем впервые услыхали в Ве-
неции; вот этого-то вы нам и не объяснили. К тому же
подумайте, ведь история с девушкой, которую нашли
мертвой на острове армянских монахов, должна была,
по вашим словам, случиться раньше, чем там поселились
армяне, а значит...
— Ничего другого я об этом не знаю, — возразил
Маттео, несколько смешавшись. — И я рассказал вам,
синьоры, лишь то, что сам слыхал от венецианцев уже
почтенного возраста, которые утверждают, будто видели
синьора Лотарио совершенно таким, каков он и сейчас;
но они полагают, что он был в отсутствии не менее пя-
тидесяти лет; вы и сами видите, до чего это нелепо.
Впрочем, судя по образу жизни синьора Лотарио, легко
предположить, что он сам весьма заинтересован в том,
186
чтобы скрывать свое настоящее лицо, что ему выгодно
поощрять и даже распространять слухи, содействующие
неопределенности предположений на его счет. И надо со-
знаться, какими бы странными или смехотворными ни
были иные толки о нем, их все же повторяли в течение
некоторого времени, и притом лица, известные своей
рассудительностью. Вы можете судить по самому прав-
доподобному из этих толков: будто таинственный ино-
странец владеет тайной философского камня... Но, и то
сказать, чем же иначе объяснить роскошный образ жизни
и поистине королевскую расточительность этого не-
известного? Никто никогда не слыхал, чтобы у него бы-
ло какое-либо торговое или промышленное дело, какая-
либо собственность или какие бы то ни было деловые
связи. Года три тому назад, когда он впервые отправил-
ся путешествовать после того длительного отсутствия,
о котором говорят старики, кое-какие завистники, обо-
зленные его баснословной популярностью, а, может
быть, особенно тем, что сам он не придает ей особого
значения и что обычное выражение внимания, которого
можно от него добиться, весьма напоминает презрение,
надумали распустить на его счет самые оскорбительные
слухи; я едва смею повторить их и не поручился бы за
свою безопасность, если б сделал это где-либо в другом
месте. Ведь дошло до того, что стали поговаривать, буд-
то он агент шайки фальшивомонетчиков, скрывающихся
в пещерах Тироля или в одном из лесов Кроатии. Но это
заблуждение быстро рассеялось — ведь синьор Лотарио
расточает золото с такой щедростью, что совсем не
трудно проверить пробу его и марку. Все полностью
удостоверились, что лучшего золота нет во всех вене-
цианских землях; с тех пор если и сочиняли какие-нибудь
басни на его счет, то они уже, во всяком случае, не были
столь оскорбительными и гнусными. А вот кто он такой
на самом деле, я и не знаю, — сказал Маттео, вставая со
стула, — но могу лишь повторить, что от него самого за-
висит стать в Венеции всем, чем он пожелает, если толь-
ко он сюда вернется.
— Он вернется! —сказала госпожа Альберти, под-
хватывая эту мысль со своей романтической восприим-
чивостью, которую она слишком часто принимала за
проницательность; это был ее единственный недо-
статок.
187
VII
Еще раз увидишь ты меня
в этом облике, но лень юг будет
последним.
Шекспир
Разговор этот не произвел на Антонию особо глубо-
кою впечатления. Имя Лотарио нередко упоминалось
в юм кругу, куда ввела ее сестра, и, слыша его, девушка
всякий раз смутно вспоминала о всем том странном
и таинственном, что поведал им Маттео; однако это бы-
ло лишь какое-то мимолетное ощущение, и она постыди-
лась бы поддаться ему. Пытаясь разобраться в рассказе
Маттео, она сперва огорчилась, что не в состоянии со-
ставить себе определенного суждения о Лотарио; но не
в ее характере было долго теряться в бесполезных догад-
ках относительно событий, столь мало ее затрагиваю-
щих. Слабое ее здоровье и свойственный ей постоянный
упадок сил заставляли ее во многом ограничивать свои
чувства; и чем сильнее были те страсти, которые она ви-
дела вокруг, тем менее способна была она воспринять те
из них, которые не касались ее непосредственно. Но вот
однажды по Венеции пронесся слух, что приехал Лота-
рио, и слух этот, вскоре подтвержденный неистовой ра-
достью восторженной толпы, быстро дошел до Антонии.
Как раз в тот день она вместе с госпожой Альберти бы-
ла приглашена в общество, состоявшее главным образом
из знатных иностранцев, привлеченных в Венецию карна-
валом и время от времени сходившихся вместе, чтобы
помузицировать. Едва сестры вошли, как лакей доложил
о синьоре Лотарио. Внезапный трепет удивления и радо-
сти охватил собравшихся, в особенности же госпожу
Альберти, ибо все необыкновенное занимало ее чрезвы-
чайно. Она приняла это за некое счастливое предзнаме-
нование и, так как все мысли ее были заняты Антонией,
крепко сжала ее руку, сама не отдавая себе отчета в том,
что означает это движение. На Антонию новость эта
подействовала иначе: сердце ее стеснил какой-то
смутный страх, ибо она тотчас же связала с именем Ло-
тарио некоторые тревожные и страшные обстоятельства,
поразившие ее в рассказе старого дворецкого. Она даже
помедлила немного, прежде чем поднять на него глаза.
Но теперь она увидела его совершенно отчетливо, пото-
му что он стоял неподалеку и в этот самый миг, очевид-
188
но, смотрел на нее. Он сразу же отвел взгляд, не остана-
вливая его, впрочем, ни на ком другом. Опершись о край
античной мраморной вазы, наполненной цветами, он
принимал участие в каком-то незкатательном разговоре,
казалось, лишь для того, чтобы избавить себя от необхо-
димости проявлять внимание к остальным присутствую-
щим. При виде его Антонию охватило волнение, подоб-
ного которому она еще никогда не испытывала, не
походившее ни на одно из знакомых ей дотоле чувств.
То был уже не страх; не было это также и первым смяте-
нием любви, каким она представляла себе это чувство.
Это было что-то смутное, неопределенное, неясное, по-
добное воспоминанию, сонной грезе или лихорадочному
бреду. Грудь ее бурно вздымалась, тело утратило гиб-
кость, необъяснимая слабость сковала все ее словно зача-
рованное существо. Тщетно пыталась она прогнать это
наваждение: оно лишь сильней овладевало ею. Она слы-
хала когда-то рассказы о непреодолимом оцепенении, ко-
торое охватывает заблудившегося в лесах Америки пут-
ника под леденящим взглядом удава; о головокружении,
которое внезапно нападает на пастуха, когда, гоняясь за
козами, он оказывается на вершине одной из гигантских
альпийских гор и, обольщенный вдруг собственным во-
ображением, где, словно в магическом зеркале, вра-
щаются окружающие его пропасти, сам бросается в эту
страшную бездну, неспособный противиться силе, кото-
рая одновременно и отталкивает, и манит его. Подобное
и столь же трудно объяснимое чувство, что-то вроде не-
постижимой нежности, смешанной с отвращением, испы-
тывала теперь и она, и это изумляло, отталкивало, влек-
ло и терзало ее сердце; она начала дрожать. Эта
обычная для нее в минуты волнения дрожь не испугала
госпожу Альберти, однако она предложила Антонии по-
кинуть зал, на что та охотно согласилась. Она хотела
было встать, но силы покинули ее, и она лишь улыбну-
лась госпоже Альберти, которая приняла эту улыбку за
просьбу остаться. Лотарио продолжал стоять на том же
месте.
Он был одет по французской моде, с изящной просто-
той. В нем не замечалось ни малейшего желания отли-
чаться от других, если не считать небольших изумрудных
серег, которые, спускаясь из-под завитков его густых
светлых волос, нависавших над лицом, придавали ему
вид странный и дикий. Украшение это уже давно вышло
189
из моды в венецианских провинциях, как и почти во всей
цивилизованной Европе. Лотарио не отличался правиль-
ной красотой, но лицо его обладало очарованием необы-
кновенным. Большой рот, узкие, бледные губы, откры-
вавшие зубы ослепительной белизны, презрительное,
а порой суровое выражение лица в первую минуту оттал-
кивали, но глаза, одновременно нежные и властные, по-
велительные и добрые, невольно внушали любовь и ува-
жение, в особенности когда из них слоено начинал
струиться какой-то ласковый свет, красивший все его
черты. Странен был лоб его, высокий и чистый: его про-
резала глубокая извилистая морщина, начертанная не го-
дами, но неотступными мучительными думами. Обычно
его лицо казалось серьезным и сумрачным; но никто не
способен был так легко изгладить это первое неприятное
впечатление — для этого ему достаточно было только
приоткрыть веки и дать выход небесному огню, живше-
му в его глазах. Человек наблюдательный заметил бы
в этом взгляде что-то непостижимое, нечто такое, что за-
ставляло отнести его к высшим, нежели человек, суще-
ствам. Для людей же обыкновенных взгляд этот казался,
смотря по обстоятельствам, то ласковым, то высоко-
мерным: чувствовалось, что он может быть страшным.
Антония недурно играла на фортепьяно, но застенчи-
вость почти всегда мешала ей проявлять свое дарование
перед многочисленными слушателями. Есть особый вид
скромности — ее скромность была именно этого рода, —
когда человек скрывает свои таланты, чтобы не нанести
обиды людям посредственным, которые всюду соста-
вляют большинство, а быть может, и чтобы не вызвать
со стороны меньшинства упрека в кажущемся самомне-
нии. Она соглашалась играть публично, только уступая
просьбам, которые приписывала просто любезности
и полагала удовлетворить без труда, не вкладывая в это
незначительное проявление взаимной вежливости всего
своего дарования; она заметила даже, что те обяза-
тельные похвалы, которыми встречали ее игру, были ни-
чуть не меньше, когда она передавала какой-нибудь пас-
саж, следуя единственно правилам фортепьянной тех-
ники, чем тогда, когда ею овладевало внезапное и
счастливое вдохновение, приносившее ей внутреннюю
удовлетворенность. Итак, уступая просьбам, она доволь-
но спокойно села за фортепьяно, и пальцы ее, как всегда,
равнодушно пробежали по клавишам, как вдруг взор ее,
190
привлеченный отблеском зеркала, висевшего напротив,
был поражен страшным видением. Лотарио стоял теперь
за ее стулом, а так как фортепьяно, за которым она сиде-
ла, находилось на возвышении, казалось, одна только
голова его возвышается над красной кашемировой
шалью, брошенной ею на спинку стула. Разметавшиеся
в беспорядке волосы, мрачная неподвижность печальных
и суровых глаз таинственного юноши, тягостное раз-
думье, в которое, казалось, он был погружен, судорож-
ное подергивание странной изогнутой линии, несомненно
начертанной горем на бледном челе, — все это придавало
его облику нечто страшное. Антония, пораженная, сму-
щенная, испуганная, смотрела попеременно то на зерка-
ло, то на пюпитр и вскоре перестала видеть и ноты, со-
вершенно сливавшиеся в ее глазах, и окружавших ее
слушателей. Бессознательно подменяя чувства, которые
она должна была выразить в музыке, теми, что с такой
внезапной силой овладели ею, она неожиданно стала им-
провизировать, и в музыке ее зазвучал столь непод-
дельный ужас, что все присутствующие содрогнулись, хо-
тя и сочли его плодом причудливой фантазии. Кончив,
она бросилась в объятия госпожи Альберти, которая от-
вела ее на место среди аплодисментов, смешанных с ше-
потом удивления и тревоги. Лотарио следил за ней
взглядом, пока она не села; затем он подошел к арфе,
и смущение собравшихся тотчас же сменилось выраже-
нием любопытства и предвкушаемого удовольствия. Са-
ма Антония, успокоенная и отвлеченная новым впечатле-
нием, выражала нетерпеливое желание услышать Лота-
рио, и так как он, видимо, опасался, что она еще
недостаточно пришла в себя, чтобы принять участие
в остальных развлечениях вечера, она сочла нужным по-
казать ему взглядом, что ей уже лучше. Проявление уча-
стия со стороны Лотарио ее очень тронуло; однако тот,
еще более взволнованный ее вниманием, казалось, совер-
шенно переменился, в то время как Антония смотрела на
него. Чело его прояснилось, глаза загорелись странным
светом; улыбка, в которой сквозили следы умиления
и предчувствие радости, придавала какую-то особую кра-
соту его сурово сжатым губам. Проведя левой рукой по
своим волнистым волосам, словно стараясь припомнить
какой-то далекий мотив, а другой коснувшись струн
арфы так легко, что они только едва дрогнули, он стал
наигрывать прелюдию, без малейшего усилия извлекая
191
из них мимолетные, но волшебные звуки, подобные не-
коей музыке духов; казалось, будто они тут же рассеи-
ваются в воздухе.
— Горе тебе,— тихо запел он,—горе тебе, если ты
растешь в тех лесах, где властвует Жан Сбогар!
— Это, — продолжал он, — знаменитая песня об ане-
моне, хорошо известная в Заре, новейшее произведение
морлацкой поэзии.
Антония, глубоко взволнованная выбором этой песни
и звуком голоса Лотарио, подвинулась ближе к госпоже
Альберти, также весьма обеспокоенной. Ей тоже припом-
нились этот мелодичный голос и место, где она слыхала
его; но ведь это могло быть и случайным совпадением —
далмацкое пение слишком просто, монотонно и одно-
образно, чтобы нельзя было спутать два схожих между
собой голоса. Наконец, после минуты раздумья, Лотарио
спел песню целиком, продолжая аккомпанировать себе
этими особыми, еле слышными аккордами, которые руки
его извлекали из арфы и торжественная мелодия ко-
торых так величественно сочеталась с его пением. Дойдя
до припева старого морлака, он исполнил его с выраже-
нием такого скорбного сострадания, что тронул все серд-
ца, в особенности же сердце Антонии, для которой этот
припев был связан с тревожными и страшными воспо-
минаниями. Лотарио давно уже закончил свою песню,
а последние слова ее и грозное имя Жана Сбогара все
еще звучали в ее ушах.
VIII
Предавайтесь грезам, не-
винные создания! Покойтесь
в сладком сне, пока чувства ваши
скованы дремотой; скоро, увы,
предстоит вам бодрствовать в то-
ске и томиться без сна.
Мильтон
В числе предположений, возникавших одно за другим
в уме госпожи Альберти после этого вечера, было одно,
достаточно правдоподобное для того, чтобы поразить
заурядное воображение, и в то же время не лишенное ро-
манического оттенка, которым всегда отличались все ее
домыслы. Остальные ее догадки имели так мало основа-
ний, что она не замедлила остановиться именно на этой,
192
которая нравилась ей, тем более что льстила самому
приятному и основному ее чувству — любви к Антонии.
Ее беспрестанно занимала мысль о том, как устроить
судьбу любимой сестры; она уже давно решила сделать
все возможное, чтобы обеспечить ее счастье и подчинить
все этой единственной цели. Огромное наследство, кото-
рое Антонии предстояло получить после смерти госпожи
Альберти, неизбежно должно было возбудить алчность
целой толпы искателей ее руки, а госпожа Альберти во-
все не хотела, чтобы судьба ее сестры зависела от како-
го-нибудь низкого человека, для которого любовь будет
только ловким ходом, а брак — выгодной сделкой. Она
приняла решение не выдавать замуж Антонию, прежде
че1и не убедится, что в сердце ее зародилось чувство, ибо
была почти уверена, что сердце это, руководимое рассуд-
ком и опытом ее второй матери, не сможет сделать не-
верного выбора. Немало молодых людей с крупным со-
стоянием или знатным именем уже домогались ее руки.
Ни одному из них не удалось привлечь внимание Анто-
нии, и госпожа Альберти, неустанно следившая за малей-
шими движениями этой чистой и бесхитростной души,
ни разу не находила в ней тайн. Лотарио же, по-видимо-
му, с первого взгляда произвел на нее глубокое впечатле-
ние, — ничем иным нельзя было объяснить странную сце-
ну у фортепьяно. Да и сам он казался тогда взволно-
ванным, смущенным не менее, чем она, и, как видно,
был охвачен сильным чувством; и госпоже Альберти
пришло на ум, что если бы такой человек, снискавший
всеобщее признание своим блестящим умом, много-
образными талантами, приветливым и великодушным
характером, благородством манер и безупречной нрав-
ственностью, мог стать мужем Антонии, — это было бы
воплощением самой заветной ее мечты. Но кто же он та-
кой, этот Лотарио, и как завязать столь серьезные отно-
шения с незнакомцем, который, по уверению всех, так
упорно старается окружить свою жизнь внушающей
подозрение таинственностью? Вопрос этот, впрочем, не-
долго тревожил госпожу Альберти. Очень скоро она на-
шла объяснение и этой загадке, и ей удалось настолько
убедительно связать это объяснение с первым своим
предположением, что даже Антония, которая не на все
смотрела глазами сестры, ничего не возразила в ответ.
Правда, соображения сестры начинали занимать ее серд-
це и ей хотелось, чтобы они подтвердились, но не пото-
7 Французская
романтическая повесть
193
му, чтобы она испытывала к Лотарио ту нежную симпа-
тию, которая говорит о потребности любви, то необъяс-
нимое влечение, когда перестаешь быть самим собой,
а живешь жизнью другого: нет, чувство, которое она ис-
пытывала, было пока иным, — то было скорее влечение
покорной души, безвольность слабого создания, ищуще-
го защиты, добровольное подчинение существа робкого
и чувствительного человеку, внушающему доверие и ува-
жение. Именно таким показался ей Лотарио; первый же
взгляд молодого человека остановился на ней так власт-
но, что ей показалось, будто с этого мгновения он полу-
чил какие-то права на нее.
Но я не сказал еще, каково было предположение гос-
пожи Альберти. Она полагала, и с достаточными на то
основаниями, что если отбросить из рассказов о Лотарио
нелепые и бессмысленные народные толки, то окажется,
по всей вероятности, что его происхождение и состояние
вполне соответствуют его воспитанности и щедрости;
что если и есть у него какие-то причины скрывать свое
имя и положение, то причины эти преходящего свойства;
что под этим маскарадом не кроется ничего опасного
для любви Антонии, брак с которой не унизил бы
и самого блестящего жениха; что таинственность, кото-
рой пожелал окружить себя Лотарио, вызвана, вероятно,
его стремлением привлечь внимание Антонии, прибли-
зиться к ней и завоевать ее сердце иными средствами,
чем те, которыми обычно определяется большинство
браков; *что самые невероятные и самые необъяснимые
факты, касающиеся Лотарио, являются, по-видимому,
просто выдумкой, ловко внушенной слугам Антонии
подставными лицами с целью усилить состояние не-
известности, в котором ему угодно было ее держать;
и последняя эта догадка тоже не лишена была основа-
ний, ибо невозможно было отрицать участия Лотарио
в последних событиях жизни Антонии. По здравом раз-
мышлении, он был тем молодым человеком, который во
время возвращения из Фарнедо прошел мимо нее, напе-
вая морлацкий припев, и, конечно, он не случайно ока-
зался в Триесте. Видения, несколько раз пугавшие Анто-
нию и внушившие такое беспокойство госпоже Альберти,
пока она рассматривала их как обманчивое порождение
больного рассудка, могли иметь ту же причину. А если
Антония и преувеличила или изменила некоторые под-
робности, то ведь это свойственно слабым душам, ко-
194
торых все страшит, и душахМ нежным, которым всегда
кажется, что они никому не интересны. И, наконец, про-
исшествие в Дуино так и оставалось непонятным. Разве
разбойники, жаждущие грабежа и убийств, отступили бы
при одном взгляде на молодого армянского монаха, если
бы этот человек не был страшен им своей отвагой, а воз-
можно, и своей славой, и не внушил бы им непреодоли-
мого ужаса, кинувшись на них из кареты, в которой гос-
пожа Альберти согласилась дать ему место? Он, без
сомнения, уложил на месте нескольких из окружавших
его разбойников до того, как обратил в бегство
остальных, а затем, не зная, куда идти в темноте по со-
вершенно незнакомой ему дороге, не смог уже догнать
своих попутчиков. Кем еще мог быть этот монах, воору-
женный, вопреки уставу своего ордена, и жертвующий
собой столь храбро и самозабвенно ради каких-то незна-
комых людей, как не переодетым влюбленным, который
хотел спасти Антонию или умереть за нее? Не приходи-
лось сомневаться, что благочестивое видение кучера бы-
ло лишь заблуждением невежественного простолюдина;
какие же еще доводы можно было привести взамен дово-
дов госпожи Альберти? Правда, кое-что оставалось еще
неясным и непонятным; но могло ли быть все понятно
в жизни человека, стремящегося создать вокруг себя воз-
можно больше сомнений и таинственности и обладающе-
го необходимой ловкостью для того, чтобы готовить,
подбирать и наиболее удачно применять средства, ко-
торыми он пользуется для этой цели. Лотарио, как вид-
но, любит, обожает Антонию, и к тому же все его по-
ступки настолько явно свидетельствуют о здравом
смысле и ясном уме, что невозможно приписать кажу-
щуюся странность некоторых его выходок расстроенному
рассудку. На то у него есть свои причины; зачем же пы-
таться узнать их раньше времени? Госпоже Альберти ка-
залось самым важным поближе познакомиться с Лота-
рио, путем более частого общения удостовериться
в совершенствах, которыми наделило его общее мнение,
и убедиться собственными глазами в тех чувствах, о ко-
торых она пока только догадывалась. Лотарио не избе-
гал многолюдных сборищ, куда каждый вносит частицу
своего таланта. Но он держался в стороне от более замк-
нутых кругов, посещение которых обязывает к доверию
или дружбе, и очень редко, как верно заметил Маттео,
появлялся в каком-нибудь доме более одного раза. Одна-
7*	195
ко он с большой готовностью воспользовался предоста-
вленной ему возможностью бывать у госпожи Альберти
и ее сестры; и это необычное обстоятельство, которое
все тотчас же заметили, избавило Антонию от многих
докучливых домогательств. В посещениях Лотарио виде-
ли серьезные намерения, это исключало даже таких со-
перников, которые, казалось бы, обладали известными
достоинствами, ибо на стороне Лотарио были преимуще-
ства, очевидные не только для толпы, но даже для жен-
щин, превыше всего ставящих блеск и успех, — строгий
склад души, властный нрав и скрытая от всех жизнь.
Как мы видели, чувство, вызванное у Антонии по-
явлением Лотарио, совсем не напоминало тех чувств, что
предвещают рождение любви в сердце заурядном. Об-
стоятельство само по себе весьма незначительное, впе-
чатление от которого, однако же, еще не изгладилось пол-
ностью, ~ странное видение, возникшее в зеркале, где
отражался Лотарио, внесло в это чувство какое-то не-
объяснимое смятение и страх. Но хотя это влечение и не
было безмятежным, оно все больше овладевало ею. Слов-
но печать рока лежала на ее привязанности к Лотарио,
и это изумляло Антонию и подчас приводило ее в ужас;
но поскольку госпожа Альберти одобряла ее чувства, она
не пыталась противиться им и находила даже известное
удовольствие в том, чтобы поддерживать их в себе. По-
рою Антония удивлялась тому, что любовь не похожа на
представление, которое она составила о ней по нежным
и пылким описаниям романистов и поэтов. Она ощуща-
ла ее пока только как тяжелую и грозную цепь, связав-
шую ее неразрывными узами, и всякая попытка сбросить
с себя это бремя казалась ей тщетной. И только когда
Лотарио, отвлеченный ею от своего мрачного раздумья,
на некоторое время снисходил с пленительной естествен-
ностью к простой дружеской беседе; когда эта хмурая
гордость, это мучительное душевное напряжение, прида-
вавшее его лицу выражение столь величественного и в то
же время скромного достоинства, уступали место ласко-
вой непринужденности; когда улыбка расцветала на этих
устах, давно уже отвыкших улыбаться, и возвращала су-
ровым чертам искреннюю и чистую безмятежность,—
Антония, охваченная незнакомым ей дотоле блажен-
ством, начинала немного понимать счастье любить
существо себе подобное и быть им безраздельно люби-
мой; это чувство порождал все тот же Лотарио, но Ло-
196
тарио, словно освободившийся от чего-то непостижимо
странного и ужасного, что отпугивало ее любовь к нему.
Мгновения эти, правда, выпадали редко и были недолги-
ми; но Антония наслаждалась ими с таким упоением,
что и не желала бы иного счастья; в такие минуты она
настолько не способна была скрывать свои чувства, что
Лотарио не мог долго заблуждаться на этот счет. Но от-
крытие это явно не принесло ему радости; чело его ом-
рачилось, грудь стеснил тяжелый вздох, он закрыл глаза
рукой и вышел. С тех пор он улыбался все реже, а если
ему и случалось улыбнуться, он тут же поспешно обра-
щал к Антонии взгляд, полный печали и тревоги.
Его любовь к ней не была уже тайной. Чувствова-
лось, что все его помыслы, каждое его слово, каждый его
поступок связаны с Антонией, что она единственный
смысл, единственная цель его жизни. У госпожи Альбер-
ти это уже не вызывало никаких сомнений, да и сама Ан-
тония иной раз признавалась себе в этом с чувством гор-
дост, ко трое ей трудно было подавить в себе; однако
любовь Лотарио была отмечена какой-то особой пе-
чатью, так же как и вся жизнь этого непостижимого че-
ловека, — она совсем не похожа была на то, что обычно
обозначают этим словом в свете. Это было чувство глу-
бокое, сосредоточенное в себе, скупое на проявления
и восторги, ничего не требующее, чувство, готовое спря-
таться тотчас же, как только возникало опасение, что его
разгадали. Порой взгляд Лотарио, полный огня, выдавал
его, — но этот мимолетный пламень страсти очень скоро
сменялся каким-то неизъяснимым выражением целому-
дренной нежности, и тогда Лотарио не был уже похож
на влюбленного. Казалось, это отец, у которого осталась
одна-единственная дочь, и он сосредоточил на ней теперь
всю ту любовь, что некогда делили между собой
остальные его дети. В такие минуты в его страсти чув-
ствовалось нечто большее, нечто более могучее, нежели
любовь,—то была несокрушимая воля покровителя, ис-
полненного такого благоволения и такого страстного
стремления защитить ее, словно он был неким духом
света, ангелом-хранителем, стоящим на страже доброде-
тели и сопровождающим ее от колыбели до самой мо-
гилы. Таким ангелом-хранителем и казался он порой мо-
лодой девушке, и этим объяснялось то особое влияние,
которое он оказывал на нее, и их отношения, в которых
словно не было ничего земного. Иногда, среди множе-
197
ства попыток объяснить загадочную жизнь Лотарио, не-
жное, склонное к суеверию воображение Антонии обра-
щалось и к этой гипотезе. Но она сама смеялась над
ней — и наедине с собой, и в разговорах с госпожой Аль-
берти — как над пустой фантазией. Однако, беседуя о Ло-
тарио, сестры называли его ангелом-хранителем Анто-
нии.
IX
Увы! Самое сладостное буду-
щее, которое одно только может
дать отраду моему сердцу, — это
небытие. О, не обмани меня, един-
ственная оставшаяся мне надежда!
Кажется мне, что я посмею ныне
молить судью мое! о о небытии;
кажется мне, что ныне ему угодно
будет снизойти к моей мольбе.
Тогда — о, радостная мысль! —
тогда меня не станем! Я вновь по-
гружусь в нерушимый покой небы-
тия, вычеркнутый из числа живых,
забытый всеми людьми, ангелами
и самим богом! Боже всемогущий,
вот я стою перед тобой: благоволи
возвратить меня в хаос, откуда :ы
извлек меня.
К.юпшпюк
Однажды на склоне дня Антония вошла помолиться
в собор Святого Марка. Последние лучи заката, прони-
кавшие сквозь цветные витражи, тускло поблескивали
под величественными сводами купола и совсем угасали
в темных уголках отдаленных приделов. Меркнущие от-
светы едва виднелись еще на выступающих частях мозаи-
ки на своде и стенах. Отсюда, сгущаясь, тени ползли
вниз, вдоль мощных колонн храма, становились все
плотнее и словно заливали наконец глубоким и непо-
движным мраком неровную поверхность плит, изборо-
жденных как море, что простирается кругом и нередко
подступает к этому святому месту, чтобы вновь отвое-
вать свои владения, не по праву захваченные человеком.
В нескольких шагах от себя Антония увидела стоявшего
на коленях человека, поза которого свидетельствовала
о тяжкой озабоченности души. В этот миг один из при-
четников поставил перед висевшим здесь чудотворным
198
образом лампаду, и пламя ее, поколебленное его шага-
ми, озарило молящегося слабым и неверным светом, ко-
торого было, однако, достаточно, чтобы Антония узнала
Лотарио. Он поспешно поднялся и хотел было скрыться,
но Антония опередила его желание и встретила его на
паперти. Она взяла его под руку и некоторое время шла
молча с ним рядом; затем в порыве нежности она
сказала:
— Что с вами, Лотарио? Что терзает вас? Неужели
вы стыдитесь того, что вы христианин? Разве вера эта не
достойна сильной души и в ней нельзя признаться друзь-
ям? Что касается меня, то уверяю вас, что самой боль-
шой моей печалью было сомнение в том, веруете ли вы,
и я чувствую избавление от смертной муки с той ми-
нуты, как убедилась, что мы признаем одного и того же
бога и ожидаем одной и той же будущей жизни.
— Увы! Что сказали вы, дорогая Антония? — ответил
Лотарио. — Зачем жестокая моя судьба привела к этому
объяснению? Но я не уклоняюсь от него. Слишком ужас-
но было бы злоупотреблять доверием такой души, как
ваша. Человек, который, возможно, в силу какого-то ду-
шевного изъяна, не исповедует вероучения своих отцов и,
что еще печальней, не постигает великого разума, правя-
щего миром, и бессмертной жизни души, — такой человек
более достоин сострадания, нежели отвращения; но если
бы он скрывал свое неверие под притворной набож-
ностью, если бы он поклонялся тому, чему поклоняются
все, лишь ради того, чтобы всех ввести в заблуждение;
если бы в ту самую минуту, когда он вместе с верующи-
ми повергается ниц, его тщеславный разум отрекался бы
от верности этой общей религии, — такой человек был бы
чудовищем лицемерия, самым коварным и гнусным из
всех созданий. Взгляните же в мое сердце во всей его не-
мощи и ничтожности. С детства, разрываясь между же-
ланием и невозможностью верить, обуреваемый жаждой
иной жизни и нетерпеливым желанием возвыситься до
нее, но постоянно преследуемый мыслью о небытии, ко-
торая, словно фурия, никогда**1 не покидает меня,
я долго — постоянно — всюду искал этого бога, к которо-
му взывает мое отчаяние,— в церквах, храмах, мечетях,
в школах философов и богословов, во всей природе, ко-
торая являет мне его и в то же время отказывает в нем!
Когда ночной мрак позволяет мне проникнуть под эти
своды, я смиренно опускаюсь на ступени алтаря, не
199
боясь, что кто-нибудь увидит меня, и молю бога открыть-
ся мне. Мой голос умоляет его, сердце мое его призы-
вает, но нет мне ответа. Еще чаще я обращаюсь к нему
среди лесов, на прибрежном песке или же лежа в челне,
отданном на волю волн, — там, где я уверен, что ни один
свидетель не будет введен в заблуждение моими чувства-
ми,—так взываю я к небесному свету и молю исцелить
меня от страданий. Сколько раз, о небо, и с какой
страстью упадал я ниц перед этим необъятным миром,
вопрошая его о творце! Сколько раз я плакал от ярости,
когда, снова заглянув в глубину своего сердца, обнару-
живал там одно лишь сомнение, неведение и смерть! Анто-
ния, вы дрожите, вам страшно слушать меня! О, простите
меня, пожалейте и успокойтесь. Ослепление несчастного,
отвергнутого небом, бессильно перед верой чистой души.
Верьте, Антония! Ваш бог существует, душа ваша бес-
смертна, ваша религия — истинна. Но этот бог милует
и карает согласно созданному им совершенному поряд-
ку, с той разумной предусмотрительностью, которая ца-
рит во всех его творениях. Он наделил предвидением
бессмертия чистые души, для которых и сотворено бес-
смертие. Душам, которые он обрек небытию, он явил
лишь небытие.
— Небытие! — вскричала Антония. — Лотарио, воз-
можно ли? Ах, нет, мой друг, душа ваша не обречена на
небытие! Вы уверуете, хотя бы на мгновение, одно лишь
мгновение; и наступит миг, когда разум Лотарио, точно
так же как и сердце его, познает бессмертие! Может ли
быть, о всемогущий боже, чтобы душа Лотарио оказа-
лась смертной? К чему же было бы тогда все творение
рук господних, если душе Лотарио суждено умереть? О,
я знаю, — продолжала она немного спокойнее,—я знаю,
что буду жить, что я не умру, что там, в безмятежной
будущей жизни, я встречу всех, кто был так дорог мне
в этом мире,—отца, мать, добрую мою сестру... И
я знаю, что никакие горести жизни, никакие испытания,
которым провидение может подвергнуть слабое создание
за время его короткого пути от рождения к смерти, ни-
когда не приведут меня к полному отчаянию, ибо впере-
ди у меня — вечность, чтобы любить и быть любимой.
— Чтобы любить, Антония! — сказал Лотарио.—Но
кто же достоин вашей любви?
Он договорил эти слова, входя в гостиную госпожи
Альберти, и та многозначительно улыбнулась ему. Лота-
200
рио также улыбнулся, но не той обаятельной улыбкой,
которая порой появлялась на его устах в минуту счастли-
вого самозабвения, — то была улыбка горькая, скорбная,
казавшаяся чужой на его лице.
Постепенно Антония начала постигать причины глу-
бокой скорби Лотарио. Она представила себе, с каким
нетерпением этот несчастный, лишенный самой сладост-
ной милости провидения — счастья познания бога и люб-
ви к нему, — этот человек, ходящий по земле странником,
не ведающим конца пути, и вынужденный продолжать
свои бесцельные скитания, ждет мгновения, чтобы навеки
прекратить их. К тому же он, видимо, был одинок на
этом свете, ибо никогда ничего не говорил о своих роди-
телях. Если б он знал когда-нибудь свою мать, то, навер-
но, упомянул бы о ней. Человека, не знавшего в этом
мире никакой привязанности, не могла не страшить та
безмерная пустота, в которую была погружена его душа,
и Антония, никогда ранее не подозревавшая, что живое
существо может дойти до такого предела отчаяния
и одиночества, не без ужаса думала о нем. Особенно
больно сжималось ее сердце, когда она размышляла над
утверждением Лотарио, будто некоторым людям, от-
вергнутым богом, предначертано небытие и жизнь их на
земле отравлена сознанием, что они не возродятся к но-
вой жизни. Впервые думала она об этой страшной пусто-
те, о глубокой, ни с чем не соизмеримой скорби вечной
разлуки; она ставила себя на место несчастного, для ко-
торого жизнь — не что иное, как непрерывный ряд ча-
стичных смертей, ведущих к полной смерти, а самые неж-
ные привязанности — только мимолетное заблуждение
двух тленных сердец; она воображала отчаяние супруга,
который, сжимая в объятиях любимую, вдруг вспомнит,
что через несколько лет, а может быть и дней, между ни-
ми станут столетия и что каждое мгновение этого унося-
щего прочь настоящего дается лишь в счет бесконечного
будущего; среди этих скорбных размышлений она испы-
тывала то же, что испытывает бедный и слабый ребенок,
заблудившийся в лесу, который, без конца плутая, не мо-
жет найти обратной дороги и в поисках собственных сле-
дов внезапно оказывается на отвесном краю бездны.
Погруженная в эта размышления, словно в мучи-
тельный сон, она поднялась со стула, на котором сидела,
и под молчаливыми взглядами госпожи Альберги и Ло-
тарио удалилась в свою комнату. Едва она вошла туда,
201
сердце ее, ничем уже более не сдерживаемое, отдалось
гнетущей тоске и с каким-то странным упоением насла-
дилось на свободе своим страданием. До сих пор страсти
почти не были властны над ней, и даже любовь ее к Ло-
тарио, все возраставшая на радость госпоже Альберти,
не находила себе выхода в тех бурях, что сопутствуют
пылким чувствам, повышают жизненные силы и заста-
вляют все свойства души достигать высшего предела.
Она поняла, что любит Лотарио, и это чувство, сладост-
ное и покорное, не мешало ее счастью. Но мысль о не-
бытии или вечном проклятии — о том, что Лотарио про-
клят, что его ждет небытие, — поднимала в ее сердце
бурю мыслей и наполняла ее смятением и ужасом. «Уже-
ли! — говорила она. — Ужели за пределами этой быстро-
течной жизни его ничего не ждет! Небытие! И он так ду-
мает! И говорит это! И он грозит мне, что мы никогда
не свидимся с ним там, где все встретятся, чтобы никог-
да уж не расставаться! Небытие! Что же это такое, небы-
тие? И что такое вечность, если там не будет Лотарио?»
Пытаясь понять до конца эту мысль, она, сама того
не замечая, приблизилась к распятию, и рука ее дотрону-
лась до перекладины креста. Она подняла глаза и упала
на колени.
— Боже! Боже! — вскричала она.— Ты властный над
пространством и вечностью, ты, всемогущий и любве-
обильный, неужто ты ничего не сделал для Лотарио?
При этих словах Антония почувствовала, что теряет
сознание, но ее привело в себя прикосновение поддержав-
шей ее руки госпожи Альберти, которая, оставив Лота-
рио, последовала за ней, испугавшись, не заболела ли
она.
— Успокойся, бедная Антония, — сказала госпожа
Альберти. — Среди твоих предков были покорители Во-
стока, твое состояние исчисляется миллионами. Ты ста-
нешь супругой Лотарио, будь он даже королевским
сыном.
— Не все ли равно,— ответила Антония, словно обе-
зумев,— не все ли равно, если он не воскреснет?
Госпожа Альберти, до которой не дошел истинный
смысл этих слов, с прискорбием покачала головой, как
человек, против воли нашедший подтверждение печаль-
ной истины, которую давно и тщетно отвергал.
— Несчастное дитя! — сказала она, сжимая ее в объя-
тиях и обливая слезами. — Как ты огорчаешь сестру! Ах!
202
Если тебе небом суждена такая злая судьба, пусть лучше
я умру раньше, чем мне будет дано это увидеть!
X
Еще не насладившись, мы уже
разочарованы; желания еще
остаются, но иллюзий больше нет.
Фантазия богата, плодовита и чу-
десна; жизнь бедна, бесплодна
и лишена очарования. С полным
сердцем живем мы в пустом мире
и, еще ни от чего не вкусив, ни
к чему уже не чувствуем вкуса.
Шатобриан
Близкое общение с Лотарио стало теперь потреб-
ностью для Антонии; исполненная нежного усердия, она
надеялась вернуть его к вере и, сама не признаваясь себе
в том, уже горячо любила его. Госпожа Альберти не
меньше ее дорожила этим общением, ибо все больше
и больше тревожилась за судьбу беспомощной девушки,
вступавшей в жизнь с хрупким организмом, слабым здо-
ровьем и склонностью крайне болезненно воспринимать
всякое сильное впечатление. Она не видела иной возмож-
ности обеспечить сестре хоть небольшую долю счастья,
как поддерживая в ее сердце чувство, которое должно
было — думала она — стать для нее защитой против жиз-
ненных невзгод; ей казалось важным, чтобы ее собствен-
ная, почти материнская привязанность была как можно
раньше восполнена нежной и еще более заботливой лю-
бовью, которую, по-видимому, питал к Антонии Лота-
рио, хотя по какой-то необъяснимой странности он избе-
гал делиться этим чувством с кем бы то ни было.
Можно было подумать, что когда-то, живя в ином, более
возвышенном мире, он создал себе некий идеал, о кото-
ром наружность и характер Антонии лишь напоминали
ему, и что взгляд его, устреАмленный на Антонию, так не-
жен и внимателен только потому, что ее черты смутно
пробуждают в нем память о ком-то, кого он встречал не
здесь. Это обстоятельство сообщало их отношениям ка-
кую-то мучительную таинственность, которая тяготила
всех, но рассеять которую могло только время. Антония,
впрочем, чувствовала себя вполне счастливой, ей было
достаточно уже одной дружбы с таким человеком, как
203
Лотарио; и хотя робкой, недоверчивой душе ее и был до-
ступен иной род счастья, она не смела желать его. Жизнь
казалась ей прекраснее при мысли, что она занимает
в судьбе и помыслах этого необыкновенного человека
место, которого, быть может, никто с ней не разделяет.
Что касается Лотарио, то печаль его возрастала
с каждым днем, и возрастала именно от того, что, каза-
лось бы, должно было ее рассеять. Нередко пожимая ру-
ку госпоже Альберти или остановив свой взор на нежной
улыбке Антонии, он, подавляя вздох, заговаривал
о своем отъезде, и слезы выступали у него на глазах.
Это меланхолическое состояние духа, свойственное
им обоим, заставляло их держаться в стороне от обще-
ственных мест и шумных увеселении, которым вене-
цианцы предаются большую часть года. Обычно они
проводили время на лагунах, гуляя по островам, которы-
ми те усеяны, или же на материке, в прелестных селе-
ниях, что расположены на красивых берегах Бренты. Од-
нако из всех этих излюбленных ими мест самым
привлекательным казался им узкий, вытянутый в длину
остров, называемый венецианцами Лидо или «берег», по-
тому что остров этот и в самом деле замыкает лагуны со
стороны открытого моря и является как бы их границей.
Природа словно сообщила этой местности какие-то
особые черты торжественности и печали, пробуждающие
в нас одни лишь нежные чувства и располагающие
лишь к мыслям серьезным и мечтательным. С той сто-
роны, откуда открывается вид на Венецию, Лидо все по-
крыто фруктовыми деревьями, красивыми садами, про-
стыми, по живописно расположенными домиками. По
воскресным дням сюда собирается простой народ отдох-
нуть после трудовой педели и предается сельским играм
и пляскам. Отсюда Венеция предстает во всем своем ве-
ликолепии; широкий канал, на всем обширном своем
протяжении усеянный гондолами, кажется огромной ре-
кой, омывающей подножие Дворца дожей и ступени со-
бора Святого Марка. Сердце сжимается от горестных
мыслей, когда за этими величественными куполами заме-
чаешь почерневшие от времени стены здания государ-
ственной инквизиции и пытаешься мысленно подсчитать
несметное количество жертв беспокойной и ревнивой ти-
рании, поглощенных этими казематами.
Если подняться на Самую высокую точку Лидо, взор
ваш привлечет дубовая рощица, которая занимает всю
204
эту гористую местность и, подобно зеленому занавесу,
нависла над всем пейзажем, или же раскинувшиеся то
здесь, то там свежие, тенистые купы деревьев. С первого
взгляда можно подумать, что эта местность, благоприят-
ная для любовных утех, не хранит никаких тайн, кроме
тайн любви; однако она посвящена тайне смерти. Мно-
жество разбросанных повсюду могильных плит, испещ-
ренных странными и непонятными для большинства про-
хожих буквами, казалось бы, свидетельствует о том, что
здесь нашел последнее пристанище народ, исчезнувший
с лица земли и не оставивший после себя иных памятни-
ков. Эта величественная мысль, в которой чувство бы-
стротечности жизни слито воедино с чувством древности
мира, превосходит своей глубиной и суровостью мысль,
рождающуюся в нас при виде камня на могиле человека,
которого мы знали живым; но мысль эта — заблуждение.
Не успеешь сделать и нескольких шагов, как заблужде-
ние это рассеется при виде могильной плиты, более свет-
лой, нежели другие, отделанной в более современном
вкусе и нередко покрытой еще не успевшими увянуть
цветами, принесенными сюда осиротевшей супружеской
или сыновней любовью. Эти неизвестные письмена заим-
ствованы у народа, которому бог сулил вечную жизнь
и который живет среди людей, отринутый ими, не имея
права смешиваться с ними даже во прахе. Это — еврей-
ское кладбище. Когда ты затем спускаешься со склона
в~ противоположную Венеции сторону, ты видишь, как
деревья сразу же становятся реже; а пыльная и увядшая
трава попадается лишь кое-где; наконец растительность
вовсе исчезает, и нога тонет в легком, зыбучем, серебри-
стом песке, который покрывает всю эту часть Лидо и тя-
нется до самого открытого моря. Здесь перед глазами
совсем иной вид: тщетно твой взор, блуждая по необоз-
римому пространству, будет искать здесь величественные
колокольни, роскошные здания, разукрашенные флагами
суда, проворные гондолы, только что радовавшие его
своей яркой и приятной пестротой. На всем этом обшир-
ном пространстве нет ни рифа, ни песчаной отмели, на
которых мог бы отдохнуть глаз. Это уже не ровная тем-
ная гладь тихих каналов, на которые рябь обычно набе-
гает лишь под легким веслом гондольеров и которые
украшают своими невозмутимыми водами улицы, где
каждый дом — дворец, достойный королей. Это бурные
волны свободного моря — моря, не подвластного челове-
205
ческим законам, равнодушно омывающего и богатые го-
рода, и бесплодные, пустынные песчаные побережья.
Мысли такого рода были слишком серьезны для роб-
кой души Антонии, но понемногу она привыкла к самым
мрачным картинам и образам, ибо знала, что они по ду-
ше Лотарио и что он вкушает прелесть беседы во всей ее
сладости и полноте только среди самого сурового без-
людья. Ненавидя светские условности, которые сдержи-
вали и подавляли пылкую его чувствительность, он ста-
новился вполне самим собой только вне общества, когда
мог наедине с природой и дружбой дать волю стреми-
тельному потоку своих мыслей, часто причудливых, но
всегда полных силы и искренности, а иногда величавых
и диких, подобно вдохновившим его пустынным местам.
В такие минуты Лотарио казался неким высшим суще-
ством больше, чем когда-либо. Тогда, освободившись от
условностей, принижающих человека, он, казалось, всту-
пал во владение особым миром и отдыхал от тягостных
законов общества в краях, куда они еще не проникали.
Стоя подле дерева, никогда не знавшего заботы чело-
века, на земле, куда никогда еще не ступала нога путни-
ка, он был прекрасен, и в красоте этой было нечто на-
поминавшее Адама после грехопадения. Несколько раз
являлся он таким Антонии, когда они гуляли на верхнем
склоне Лидо, где находится еврейское кладбище. В то
время как глаза его попеременно устремлялись то на Ве-
нецию, то на море, его подвижное, одухотворенное, вы-
разительное лицо отражало все то, что он чувствовал, не
менее точно и ясно, чем это могли бы выразить слова.
В его взгляде можно было прочесть, что эти могилы,
расположенные между клокочущим миром и вечно одно-
образным морем, наводили его на мучительное сопоста-
вление с пределом человеческой жизни, который, быть
может, также лежит между волнением без цели и непо-
движностью без конца. Его взор с тоской останавливался
на крайних границах горизонта со стороны залива, слов-
но силясь оттеснить его еще дальше и найти за ним ка-
кое-нибудь доказательство, опровергающее небытие.
Однажды Антония, проникнув в эти его мысли, слов-
но он сообщил их ей, бросилась к нему с могильного
холмика, на котором сидела, и, сжав его руку со всей си-
лой, на которую только была способна, вскричала,
указывая пальцем на неясную черту, где последняя волна
сливалась с первым облаком:
206
— Бог... бог! Он там!
Лотарио, не столько удивленный, сколько тронутый,
что его понимают, прижал ее к своей груди.
— Если бы даже бога не было во всей природе, — от-
ветил он ей,—его все же можно было бы найти
в сердце Антонии.
Госпожа Альберти, бывшая свидетельницей всех их
бесед, меньше всего интересовалась разговорами об этих
великих предметах, ибо сама она верила без всякого уси-
лия, наивной верой, и никогда не предполагала, что мож-
но сомневаться в тех понятиях, на которых только и зи-
ждутся счастье и надежда человека. Некоторые обстоя-
тельства дали ей повод думать, что религиозные
убеждения Лотарио и Антонии кое в чем расходятся;
но она была далека от мысли, что это касается
основ его веры, и поэтому такое незначительное
разногласие между сердцами, которые она мечтала со-
единить, очень мало беспокоило ее. Каким бы совершен-
ством ни был Лотарио, он может и заблуждаться; но
она была уверена, что человек столь совершенный, как
Лотарио, не может всегда оставаться в заблуждении.
XI
Я скрежещу зубами, когда ви-
жу, какие совершаются несправед-
ливости и как злосчастных бедня-
ков преследуют во имя правосудия
и законов.
Гете
Однажды их прогулка затянулась дольше обычного.
Сумрак уже простирался над морем, и Венецию можно
было различить только по разбросанным там и сям
огонькам ее зданий; вдруг, среди того полного безмол-
вия всей природы, когда слуху становится доступным
малейший звук, Антония услышала какой-то необы-
чайный вопль, который, однако, был ей уже знаком и за-
ставил ее задрожать. Она вспомнила, что уже слышала
его в Фарнедо, в тот день, когда встретила старого мор-
лацкого певца, а затем в окрестностях замка Дуино, ког-
да армянский монах кинулся в толпу разбойников и разо-
гнал их. Невольно она прижалась к сестре, ища глазами
Лотарио, стоявшего на носу гондолы. Немного времени
207
спустя вопль повторился, но на этот раз гораздо ближе;
в то же мгновение гондолу сильно качнуло, как будто
она столкнулась с другой. Лотарио в гондоле уже не бы-
ло. Антония вскрикнула и, стремительно поднявшись, по-
звала его. Гондола стояла неподвижно. Громкий шум,
слышавшийся неподалеку, привлек ее внимание, испуг
сменился любопытством. Среди неясного гула голосов
она отчетливо различила голос Лотарио, властно при-
казывавший что-то людям, столпившимся на открытой
лодке. Через минуту она уже поняла, что люди эти — пе-
реодетые сбиры, сопровождавшие в Венецию какого-то
пленника и возмущавшиеся тем, что у них отняли добы-
чу. В самом деле, Лотарио, приведенный в негодование
насилием, которое совершалось над несчастным, и видя
в грубом обращении с Ним лишь отвратительное злоупо-
требление силой, бросился в их лодку и освободил незна-
комца, столкнув его в море, откуда он мог вплавь до-
браться до берега. Сбиры разразились было попреками
и угрозами, ибо пленный был лицом значительным; бы-
ли даже некоторые основания полагать, что это лазутчик
Жана Сбогара, и они ожидали крупной награды за его
поимку; но, узнав Лотарио, они почтительно умолкли,
ибо его таинственное влияние держало в узде чрезмерное
рвение властей в эти смутные времена. Сказав несколько
презрительных слов, Лотарио швырнул им горсть цехи-
нов и спокойно вернулся в свою гондолу, положив конец
беспокойству Антонии. Но в тот самый миг, когда они
входили в канал, странный вопль, привлекший за не-
сколько минут до того внимание Лотарио, раздался
вновь уже на Джудекке. Антонии стало ясно, что чело-
век, которого Лотарио вырвал из рук сбиров, выбрался
в этом месте на берег и дает знать своему освободителю,
что благодеяние его не пропало даром. Лотарио это, по-
видимому, доставило живейшую радость, и чувство его
передалось сердцу Антонии; несмотря на неясный страх,
еще волновавший ее, она была восхищена душевным
благородством Лотарио, всегда готового, как она виде-
ла, возмутиться против несправедливости и пожертво-
вать собой ради обездоленных. Она понимала, что его
безудержная пылкость может иногда завести его слиш-
ком далеко, но не допускала и мысли, чтобы можно бы-
ло порицать заблуждения, столь благородные в самой
своей основе.
Госпожа Альберти редко принимала гостей, потому
208
что заметила, что эти развлечения, заключавшиеся чаще
всего в обмене одинаково тягостными для обеих сторон
любезностями, не по душе Антонии, вкусами которой
она руководствовалась во всем. Однако именно в этот
день она, против обыкновения, ждала к себе довольно
многочисленное общество, и гости съехались почти одно-
временно с ее возвращением. Слух о только что случив-
шемся странном происшествии уже разнесся среди гуляв-
ших на площади Святого Марка, и народная молва, как
всегда благосклонная к Лотарио, представляла его по-
ступок в самом выгодном свете. Венецианский народ, ко-
торый на первый взгляд кажется одним из самых подат-
ливых и легко поработимых, этот народ, такой по-
корный, такой смиренный, такой ласковый со своими
властителями, в то же время, быть может, ревностнее
других охраняет свою свободу; и в дни общественных
смут, когда шаткая власть переходила по воле случая из
одних рук в другие, народ с восторгом цеплялся за все,
что могло, как ему казалось, оградить его независимость
или же отстоять ее, если закон бездействовал. Малейшее
посягательство на безопасность личности тревожило,
возмущало, вызывало в нем подозрительность, и
в самых законных действиях правительства он был скло-
нен видеть не охрану своего спокойствия, а скорее попыт-
ку к его уничтожению. Имя Жана Сбогара было извест-
но в Венеции как имя человека грозного и опасного; но
он никогда не вызывал у местных жителей тревоги, ибо
шайка его была слишком малочисленна, чтобы пытаться
напасть на большой город, и опустошения, которые при-
писывала ей молва, производились лишь в некоторых се-
лениях материка, столь же далеких жителям лагун, как
если бы между ними простирались безграничные моря.
Лазутчик Жана Сбогара не был, следовательно, врагом
для Венеции, и поступок Лотарио рассматривали как
один из тех смелых и благородных жестов, которые бы-
ли свойственны его характеру и давно завоевали ему лю-
бовь низших классов и всеобщее уважение.
Разговор в кружке госпожи Альберти, естественно,
коснулся этого предмета, несмотря на явное смущение
Лотарио, скромность которого не терпела ни малейших
похвал; и так как разговор этот — принимая во внимание
учтивость венецианцев, — казалось, никогда не исчерпает
себя, Антония, обеспокоенная недовольством, отражав-
шимся на лице того, о ком шла речь, поспешила обра-
209
тить общее внимание на менее благоприятную для него
сторону происшествия и тем избавить Лотарио от назой-
ливых восторгов.
— А что, — сказала она, улыбаясь,— если синьор Ло-
тарио находится в заблуждении относительно предмета
своего благородного великодушия? Если его дурное мне-
ние о сбирах на этот раз оказалось несправедливым? Ес-
ли он не только имел несчастье помешать действию за-
кона и оказать ему сопротивление, что всегда достойно
порицания, но и избавил от заслуженной кары одного из
тех преступников, которых не станут защищать ни
в одной среде, и вернул охваченному страхом обществу
одно из чудовищ, каждый день жизни которых отмечен
злодейством; что, если он освободил одного из соратни-
ков Жана Сбогара или — я дрожу от одной этой мыс-
ли — самого Жана Сбогара?
— Жана Сбогара! — прервал ее Лотарио с тревогой
и удивлением в голосе. — Но кто же может подумать,—
продолжал он, — что Жан Сбогар или кто-нибудь другой
из его людей осмелится явиться прямо в Венецию без ка-
кой-либо особой цели, без особой корысти; ведь не мо-
гут же эти разбойники открыто заниматься грабежами
и убийствами в большом городе. Нет, это выдумка сби-
ров, притом очень грубая.
— И нелепая! — воскликнула госпожа Альберги.—
Можно еще понять, когда какой-нибудь высокоро-
жденный изгнанник, вождь благородной партии, прони-
кает в город, где ему вынесли приговор, где его осудили
на казнь, где его ждет эшафот. Даже если он предпримет
эту попытку не ради своего дела, сколько других возвы-
шенных чувств может побудить его к этому! Но какое же
чувство, какая страсть могут толкнуть на столь дерзкое
предприятие жалкого главаря воровской шайки, сердце
которого способно трепетать только надеждой на гра-
беж? Уж конечно, не любовь! Независимо от того,
удастся или не удастся его попытка, он может быть уве-
рен, что внушает одно лишь презрение; какая женщина
обратит на него взор, кроме тех, ради которых стыдно
вообще что-либо совершить? Найдется ли кто-нибудь
способный понять возлюбленную Жана Сбогара?
— Да, это было бы странно,— произнес Лотарио.
— Впрочем, — продолжала госпожа Альберти, — кто
знает, существует ли вообще этот человек? Не служит ли
его имя символом шайки, не менее презренной, чем
210
остальные, но достаточно ловкой, чтобы искупать свою
низость блеском громкого имени?
— Насчет этого, сударыня,—сказал человек почтен-
ного возраста, внимательно слушавший госпожу Альбер-
ти и несколько раз порывавшийся возразить ей, — насчет
этого ваши сомнения необоснованны. Жан Сбогар
в самом деле существует, и он немного знаком мне.
Кружок гостей тотчас же сомкнулся теснее вокруг го-
ворившего; Лотарио остался в стороне и продолжал, как
обычно, уделять разговору ровно столько внимания,
сколько того требует учтивость, когда предмет беседы
в равной мере безразличен для всех.
— Я родом из Далмации, — продолжал иностра-
нец, — и родился в Спалатро.
— В Спалатро? — повторил Лотарио и подошел бли-
же. — Мне хорошо знакомы эти места.
— Вот как раз в окрестностях этого города и увидел
свет Жан Сбогар, — продолжал старик, — если, конечно,
верить дошедшим до меня свидетельствам, ибо имя, ко-
торое он носит, не принадлежит ему. Он принял его, ког-
да покинул свою семью, одну из самых знатных
и славных семей нашего края, ведущей свой род по пря-
мой линии от одного из албанских князей. Не могу ска-
зать, что именно толкнуло его на этот шаг, но еще почти
ребенком он перешел на службу к туркам, а потом при-
соединился к восставшим сербам, где быстро приобрел
громкую военную славу. Но обстоятельства обернулись
неблагоприятно для тех, к кому он примкнул, и, чтобы
не подвергнуться изгнанию, ему пришлось бежать. Гово-
рят, он вернулся в Далмацию и там узнал, что его лиши-
ли наследства. Привыкнув к жизни, полной опасностей,
и терзаемый, как видно, мрачными, неукротимыми стра-
стями, он ухватился за первую же возможность, чтобы
стать вечным мятежником. Окажись он в тех счастливых
обстоятельствах, при которых деятельный ум и талант мо-
гут помочь достичь всего, он, возможно, заслужил бы до-
стойную его славу. Но вместо опасностей, ведущих к сла-
ве, он выбрал себе иные, те, что ведут лишь к позору и
эшафоту. Это человек, достойный всяческого сожаления.
— Вы видели его? Вы видели Жана Сбогара? — спро-
сила Антония.
— Я часто обнимал его, когда он был ребенком, — от-
ветил старик. — У него была тогда нежная, любящая ду-
ша и благородное, прекрасное лицо.
211
— Он был красив? — воскликнула госпожа Альберти.
— Почему бы нет? — тихо сказал Лотарио,—Ведь
прекрасное лицо — отражение прекрасной души; а сколь-
ко прекрасных душ были изуродованы, озлоблены,
а иногда и развращены несчастьями! Сколько детей,
бывших гордостью своих матерей, стали потом позором
или ужасом человечества. Сатана до своего падения был
прекраснейшим из ангелов. Но, — продолжал он гром-
че,—встречались ли вы с ним, когда он стал старше?
— Я знал его до десяти или двенадцати лет, — сказал
старый далматинец, — уже и к этому времени он стал за-
думываться и искал уединения. Я не раз думал с тех пор,
что узнал бы его, довелись мне встретить его снова...
— Не дай же вам бог,—ответил Лотарио, — узнать
его на скамье убийц! Эта минута была бы одинаково
страшной и для вас, и для него... для него, ибо сна про-
будила бы в нем воспоминания о юности, надежд кото-
рой он не оправдал, а это, быть может, для него сейчас
злейшая из мук.
— Право, Лотарио, — сказала Антония, — вы слишком
щедро наделяете других подобными чувствахми. Вы не
подумали, что в Жане Сбогаре они неизбежно должны
были извратиться под влиянием той жцзни, которую он
ведет; такие чувства уже недоступны теперь его низкой
и испорченной душе, если даже правду говорят, что они
когда-то были свойственны ей.
Лотарио ласково улыбнулся Антонии; затем, обер-
нувшись к остальным и обращаясь главным образом
к старому далматинцу, сказал, качая головой:
— Как тяжко преступнику жить на свете, если он не-
навистен душам, подобным этой, и у него нет даже пред-
лога, чтобы оправдаться или смягчить жестокость их
приговора! Они видят в нем только чудовище, по безжа-
лостной прихоти судьбы поставленное вне природы и ли-
шенное всякого человеческого подобия. Он заброшен
в ряды живых существ лишь для того, чтобы вызвать
у них ужас — и погибнуть. У этого несчастного не было
родных. Он не знал друзей. Сердце его никогда не билось
от глубокой скорби при виде несчастного, подобного
ему. Сон безучастно смежал его веки, когда рядом с ним
томилась без сна нищета, проливая горькие слезы. Боже
великий! Как омрачило бы подобное предположение мои
уже и без того достаточно печальные представления
о порядках и законах человеческого общества! О, я пред-
212
почитаю верить в заблуждение обманутого рассудка,
в горечь оскорбленного сердца; в возмущение благород-
ной, но непримиримой гордости, восставшей против все-
го, что приводило ее в ярость, и пролагающей себе кро-
вавый путь среди людей, чтобы таким образом дать
знать о себе и оставить по себе какое-то воспоминание.
— Я думала об этом, — взволнованно сказала Анто-
ния, подойдя к Лотарио и положив руку ему на плечо.
— Мысли Антонии, — продолжал он, — всегда подска-
заны ей небом. Что же до меня, то я хорошо понял и не
раз ощущал, какой горечью может наполниться сильная
душа при виде общественного зла; я понимаю, какой
опустошительной может быть страсть — даже страсть
к добру — для пылкого, неосторожного сердца. Есть лю-
ди, которые беспокойны из расчета, неистовы ради вы-
годы; их лицемерная восторженность никогда не обма-
нет мой ум и не вызовет у меня сострадания. Но, когда
я вижу, что в основе отважного, сумасбродного или же-
стокого поступка лежит прямодушие, я готов прийти на
помощь человеку, совершившему его, хотя бы он и был
уже осужден правосудием.
Антония с некоторым испугом отдернула свою руку.
Однако Лотарио снова удержал ее.
— Человек прошел через два совершенно различных
состояния, но во втором из них сохранил некоторые вос-
поминания о первом; и каждый раз, когда какое-нибудь
сильное политическое потрясение заставляет общество
клониться к естественному состоянию человека, оц
страстно устремляется к нему, ибо таково уж свойство
человеческой природы — с непреодолимой силой влечет
она к возможно более полному наслаждению свободой.
Это стремление может привести к ужасным послед-
ствиям, оно почти всегда неразумно в своих расчетах; но
оно свойственно человеку и по существу своему благо-
родно и трогательно. Но совсем не то в обветшавшем
обществе, в котором живем мы, где власть, которую не-
надолго разделяют между собой одинаково непрочные
силы, опирающиеся уже только на свое старшинство или
еще только на свою дерзость, рискует в любую минуту
попасть из рук отважных в грязные руки и достаться
в удел последним негодяям.
Ужель в то время, когда народ дошел до этого по-
следнего предела, как, отторгнутый непреодолимой си-
лой от древних обычаев и древних законов, неуверенный
213
в завтрашнем дне, он трусливо пытается забыть свои
предсмертные муки в объятиях лицемерных фигляров,
льстящих ему, чтобы получить в наследство его послед-
ние лохмотья; ужель в этом обществе, стоящем на краю
гибели и опирающемся почти единственно на корысть
негодяев да на несколько недолговечных правил морали,
которые вот-вот перестанут существовать, — ужели
сильный человек, видящий в себе и в своем влиянии на
других единственную гарантию прав всего человечества,
не может... Ужели ему запрещено отдать все свои силы
на борьбу с разрушением, с надвигающейся смертью?
Я знаю, такой человек никогда не поднимет знамя во
имя обыкновенного общества. Обыкновенное общество
отвергло бы его, ибо он говорит на языке, который тако-
му обществу непонятен, которому ему запрещено вни-
мать; чтобы служить этому обществу, он должен отде-
литься от него, и война, которую он объявляет, — это
первый залог той будущей независимости, которую по-
лучит от него общество в тот день, когда рука, поддер-
живающая государство, будет полностью отстранена.
Тогда эти разбойники, ныне презираемые, предмет от-
вращения и ужаса народов, станут их судьями, а эша-
фоты, на которых они умирали, станут алтарями. Это
отнюдь не парадокс, — продолжал Лотарио, — это вывод,
сделанный на основании истории народов и опирающий-
ся на примеры многих столетий. Как в этом духе обно-
вления, проявляющемся в момент умирания цивилизации
и уничтожающем ее, чтобы обновить, не увидеть есте-
ственного следствия из всего существующего порядка ве-
щей? Ибо обновление народов совершается только 'та-
ким путем — так по крайней мере говорит нам опыт. Вы
верите в провидение — и смеете осуждать пути его! Ког-
да вулкан очищает землю, заливая ваши поля дымящей-
ся лавой, вы говорите — то воля божья; но вы не допу-
скаете мысли, что бог возложил некую особую миссию
на этих кровавых и страшных людей, что подтачивают
и ломают опоры, на которых зиждется общество, чтобы
затем построить его заново. Вспомните, кто были осно-
ватели каждого нового общества, и вы увидите, что все
это — разбойники, подобные тем, кого вы осуждаете!
Кто были, спрашиваю я, все эти Тезеи, Пирифои, эти
Ромулы, которыми отмечен переход от века варваров
к веку героев, возглавленному ими?
Кто был Геркулес, чье имя до сих пор почитается все-
214
ми слабыми людьми — ибо не было более грозного вра-
га у сильных — и чей гнев обрушивался лишь на царей
и богов? Жрецы освятили память о его подвигах и при-
числили его к сонму богов, хоть он и был незаконноро-
жденным, вором, убийцей и отцеубийцей. Во время свое-
го путешествия в Афины я видел гору, на которой Марса
судили за убийство.
Пока Лотарио говорил все это, Антония смотрела на
него с каким-то неизъяснимым чувством. Госпожа Аль-
- берти слушала его речи с меньшим вниманием, но они
доставили ей удовольствие своим своеобразием и новиз-
ной мыслей; власть мыслей Лотарио над ней была так
велика, что она подчас забывала, насколько враждебны
они чувствам, привитым ей воспитанием или внушенным
собственным ее рассудком.
Нрав Лотарио, всем известный, впрочем, своею не-
сколько суровой независимостью и склонностью вы-
сказывать мнения, не заслужившие ни одобрения вла-
стей, ни еще более постыдного восторга толпы, придавал
всему, что он говорил, необычайно острый интерес; по-
ложение его в свете было таково, что самые странные
и смелые его мысли казались лишь причудой и фанта-
зией. Это впечатление было настолько обычным, что ему
редко пытались возражать. Всем нравилась его горяч-
ность, искренность его поведения. Никто не принимал
его речей всерьез. Разговор был давно закончен, и Лота-
рио, погруженный в свои мысли, не принимал уже уча-
стия в той безразличной беседе, в том равнодушном
обмене незначительными словами, которые его сменили.
Опустив голову на руку, он не сводил мрачного взора
с Антонии, которая, сама того не замечая, пересела по-
ближе к нему, пораженная, казалось, горестной мыслью.
— Лотарио,—сказала она вполголоса, протягивая
ему руку, — ваша любовь к слабым и обездоленным по-
рой побуждает вас говорить речи, которых вы и сами не
одобрили бы после некоторого размышления. Берегитесь
увлечения, которое при известных обстоятельствах мо-
жет стать роковым для вашего счастья и для счастья тех,
кто любит вас.
— Тех, кто любит меня! — вскричал Лотарио. — О, ес-
ли б я был любим! Если б я мог быть любим! Если б
взор женщины, достойной моего сердца, упал на него
до того, как оно увяло от невзгод! Как странно предста-
вить себе это!
215
Антония еще ближе придвинулась к Лотарио. то ли
чтобы заслонить его от других, то ли чтобы лучше его
слышать. Рука ее покоилась в его руке.
— Да,—продолжал Лотарио,—если бы женщина,
предназначенная мне судьбой, внесла в мою несчастную
жизнь чувство, похожее на любовь; если б существо, на-
поминающее Антонию, напоминающее ее хотя бы изда-
ли, подобно тому как тень напоминает действительность,
защитило меня своим состраданием; если б я мог вды-
хать, не оскверняя, воздух, колеблемый складками ее
платья или волнами ее волос, — если б губы мои посмели
сказать тебе: «Антония, я люблю тебя!»
Общество расходилось. Антония вся трепетала и уже
не понимала, где она находится. Она оставалась в той же
позе, когда госпожа Альберти вернулась в комнату, но
Лотарио не умолк при ее появлении. Он повторил
с мрачным выражением последнюю свою фразу и вдруг,
привлекая госпожу Альберти к сестре, горестно восклик-
нул:
— Что вы делаете, что делаете вы с Лотарио? Знаете
ли вы его — вернее, знаете ли вы этого незнакомца, этого
случайного человека, не имеющего имени? А вы, сестра
этого ребенка, знаете ли вы, что я люблю ее и что моя
любовь смертоносна?
Антония горько улыбалась.
Разум ее не воспринимал такой связи мыслей; но они
томили ее тяжким предчувствием.
Госпожа Альберти не удивилась. Речи Лотарио каза-
лись ей лишь выражением пылкой любви, какой и дол-
жна была, по ее представлению, быть любовь Лотарио.
Она пожала ему руку, ласково глядя на него, чтобы дать
ему понять, что счастье его зависит только от него само-
го и что она — единственный человек, имеющий какое-то
влияние на решение сестры, — не станет препятствовать
его желаниям. Антония, воодушевленная признанием Ло-
тарио, позволила себе дать волю своим чувствам. Она
выразила их взглядом, первым взглядом, в котором сия-
ла любовь.
— Горе мне! — глухо произнес Лотарио и исчез.
Плеск весел по воде канала нарушил мертвую тишину,
наступившую после его ухода. Антония бросилась к окну.
Луч луны ярко освещал перо, развевающееся на шляпе
Лотарио, одетого в тот день по-венециански. Это небо,
этот порыв ветра, этот поздний час внезапно напомнили
216
Антонии появление неизвестного разбойника, отчаливав-
шего на ее глазах от мола Святого Карла. Но сердце ее
лишь на одно мгновение поддалось страшному воспо-
минанию. Какова бы ни была тайная причина смятения
Лотарио, он сказал, что любит ее; эта любовь должна
была защитить ее от всех опасностей.
XII
О, чудесный край! Если бы бы-
ло где-нибудь место, где могли бы
хоть немного утихнуть страдания
измученного сердца, затянуться
глубокие раны, нанесенные стрела-
ми горести, и вспомниться первые
в жизни мечты, — это место, без со-
мнения, здесь! Эти пейзажи, пол-
ные очарования, эти дремучие ле-
са, этот чистый, целебный воздух
могут успокоить любую печаль...
но только не отчаяние.
Шарлотта Смит
Госпожа Альберти провела ночь и часть следующего
дня, стараясь понять смысл таинственных речей Лота-
рио. Но ни одно из найденных ею объяснений не могло
повлиять на ее намерения. Низкое происхождение, рас-
строенное чрезмерной расточительностью состояние, мо-
жет быть политические бедствия или личные невзгоды,
навсегда оторвавшие его от родины, — таковы были те
различные догадки, на которых останавливалось ее во-
ображение, но ни одна из этих причин не казалась ей
серьезным препятствием счастью Антонии, и если бы да-
же ее предположения были верны, колебания Лотарио
объяснялись чувствами столь тонкими и достойными
уважения, что госпожа Альберти готова была пойти на
все, чтобы побороть его сопротивление.
После недолгой беседы с Антонией она разрешила ей
удостоить Лотарио своей руки и самой сообщить ему об
этом, ибо была убеждена, что его благородные сомнения
не смогут устоять перед любовью. Ее сестра, более не-
уверенная по природе, тревожно и нетерпеливо ждала
конца дня — мрачные предчувствия, томившие ее с само-
го детства, говорили Антонии, что ей не суждено вкусить
обещанных радостей. Ей казалось, что Лотарио не вер-
нется, что она видела его вчера в последний раз.
217
И, однако, он вернулся.
На его грустном, усталом лице лежала печать долгих
и тягостных раздумий. Оно было мертвенно-бледно.
Взор его утратил свою обычную мягкость, в нем отража-
лось мятежное и бурное смятение больного воображе-
ния. Он сел подле Антонии и пристально стал смотреть
на нее. Госпожа Альберти занималась чем-то в некото-
ром отдалении от них, намеренно избегая участия в их
беседе. Для робкой, слабой Антонии положение это бы-
ло очень затруднительным. Она пыталась улыбнуться,
но на глаза ее то и дело набегали слезы. Сердце ее би-
лось со страшной силой. Иногда она отворачивалась от
Лотарио, а потом, снова взглянув на него, удивлялась
тому, что он все так же, как и прежде, погружен в свое
неподвижное, зловещее созерцание. Она попробовала за-
говорить, но с трудом пролепетала лишь несколько не-
членораздельных звуков; однако Лотарио не переспросил
ее. В его пристальном взгляде, устремленном на нее, бы-
ло нечто колдовское — казалось, то взгляд привидения.
Наконец ей удалось отчасти справиться с этим наважде-
нием.
— Стало быть, вы несчастны, Лотарио? — произнесла
она.
Вопрос этот, имевший неуловимую связь с их послед-
ним разговором, был выражением мучительного чувства,
которое она испытывала, собираясь сказать ему то, что
обещала сестре. Лотарио молчал.
— А между тем, — продолжала она, — было бы слиш-
ком жестоко по отношению к тем, кто любит вас...
— Кто любит меня! — вскричал Лотарио, схватив-
шись за голову. — Опять говорите вы о тех, кто любит
меня! Как видно, злой гений внушает вам эти магические
слова — они разрывают мне сердце.
— Я не случайно повторила их,— ответила Анто-
ния,—ибо знаю, что нет непоправимого несчастья для
человека, который любим; и если, Лотарио, судьба дала
вам испытать много разочарований, если счастье много
раз обманывало ваши надежды, это не значит, мой друг,
что вам уже никогда не найти для себя бесценной на-
грады, которая способна возместить чувствительному
сердцу все его горести; вы любимы, Лотарио, и вы это
знаете.
Лотарио вновь устремил свой взгляд на Антонию, но
выражение его лица теперь совершенно переменилось.
218
Это было несвойственное ему обычно выражение тре-
вожной радости, изумления и вместе с тем какого-то
ужаса.
— Лотарио,—продолжала она,—я не знаю вашей
семьи, вашего положения и состояния, и мне до этого
мало дела; но мне велено сказать вам, что, каковы бы
они ни были, рука Антонии, сердцем которой вы хотите
завладеть, во всех этих отношениях ни для кого не будет
обидным даром; а Антония, свободная в своем выборе,
избрала бы только вас.
— Меня! — вскричал Лотарио в каком-то исступле-
нии.
Госпожа Альберти подошла к ним.
— Меня! И это вы, вы, Антония, так жестоко смее-
тесь надо мной?
— Лотарио,—сказала Антония с холодным достоин-
ством,— вы презираете Антонию или же вы не поняли ее.
— Презирать Антонию! Что значат эти речи? О чем
со мной говорили? О браке, если я не ошибаюсь, и вы...
Антония, плача, припала к сестре.
— Дитя мое, — сказала госпожа Альберти, — надо ува-
жать его тайны. Он не отверг бы тебя, если б не препят-
ствие, непреодолимое для него, быть может... другие
узы...
Лотарио перебил ее:
— Ах! Не думайте так! Рожденный для того, чтобы
полюбить Антонию, и только ее одну, я не подарил
своей свободы никому другому. И если бы рука ее могла
быть наградой за любовь или отвагу,— клянусь, эта рука
принадлежала бы только мне. Но по какому праву и на
каких условиях... На каких условиях, о великий боже!
И какой человек посмеет их поставить! Небесное возмез-
дие, как ты сурово! Послушайте, разве вам никогда не
говорили, разве не говорили вам еще совсем недавно
о человеке по имени Лотарио... да, так, кажется, его зо-
вут ! И супруга Лотарио — известно ли вам, в каком
дворце, в каких владениях представит он ее своим
подданным?
Антония села. Смертельный холод леденил все ее су-
щество. Страшные проблески истины мелькали в созна-
нии, но оно противилось им. Она силилась разгадать эту
непроницаемую тайну — но ей было ясно одно: тайна эта
непостижима и ужасна. Лотарио то отходил от Антонии,
то вновь приближался к ней. Черты лица его то искажа-
219
лись, словно в бреду, то прояснялись, будто под дей-
ствием какой-то неодолимой силы. Некоторое время он
оставался задумчивым и унылым. Потом чело его вдруг
просветлело, глаза оживились, внезапная мысль, прими-
рявшая его с надеждой, блеснула на лице его. Он упал на
колени перед Антонией, восторженно сжимая ее руки
и руки госпожи Ачьберти и орошая их слезами.
— Что, если бы я стал всем на свете для нее и для
вас? — воскликнул он.
— Всем на свете! — повторила Антония.
— Она и вы, — добавила госпожа Альберти. — Вся моя
жизнь заключена в этой мысли.
— Ужели правда? — вскричал Лотарио. словно по-
давленный этим неожиданным счастьем. — Ужели правда?
И я смог бы начать с вами новую жизнь, вырвать имя
свое и свою судьбу из среды людей? Я мог бы это?! Но
могу ли я... Посмею ли я подвергнуть все, что люблю...
Так велит мне роковая судьба! Далеко отсюда, далеко от
городов, в краю, где для вас потеряет всякую цену блеск
громкого имени и крупного состояния, но где я посвятил
бы всю оставшуюся мне жизнь... Ах! Дайте мне отдох-
нуть хоть на миг от обуревающих меня чувств!..
Лотарио помолчал; через несколько минут он под-
нялся и уже спокойнее продолжал свою речь:
— Еще совсем молодым я уже горько сознавал поро-
ки общества, они возмущали мою душу и нередко толка-
ли ее на крайности, в которых вчера упрекала меня Ан-
тония и которые я искупил затем слишком дорогой
ценой. Повинуясь скорее инстинкту, нежели разуму, я бе-
жал прочь от городов и людей, живущих в них, ибо не-
навидел их, не зная еще, до какой степени придется мне
возненавидеть их впоследствии. Мои беспокойные стран-
ствия приводили меня то в горы Карниолы, то в леса
Кроатии, то к диким, почти безлюдным песчаным бере-
гам нищей Далмации. Недолго оставался в местах, куда
распространилась власть общества; отступая все дальше
по мере его успехов, возмущавших мое независимое
сердце, я жаждал только одного — выйти полностью из
его пределов. Есть в этах краях уголок, что служит как
бы рубежом между цивилизацией современной и цивили-
зацией древней, оставившей по себе глубокий след — раз-
вращенность и рабство; этот уголок — Черногория, рас-
положенная как бы на границе двух миров; не знаю,
какое смутное предание внушило мне, что страна эта не
220
относится ни к одному из них. Это — европейский оазис,
отделенный от всего неприступными скалами и особыми
нравами, которые еще не испорчены сношениями с дру-
гими народами. Язык черногорцев был мне знаком. Мне
случалось беседовать с теми из них, кого приводили под-
час в наши города их погребности, никогда не возрастав-
шие и всегда неизменные... У меня создалось отрадное
представление о жизни этих дикарей, которые столько
веков обходятся тем, что у них есть, и на протяжении
стольких веков сумели сохранить свою независимость,
заботливо остерегаясь общения с цивилизованными
людьми. И в самом деле, положение их таково, что ни-
какая корысть, никакое честолюбие не могут привлечь
в их пустынный край ту шайку алчных разбойников, что
захватывают земли, дабы извлекать из них выгоду.
Лишь человек любознательный или ученый порой пытал-
ся проникнуть в эту глушь; но они нашли там смерть,
которую сами же несли туда, ибо появление цивилизо-
ванного человека всегда смертельно для свободного на-
рода, вкушающего естественные чувства во всей их чи-
стоте. Поэтому мне трудно было проникнуть к ним;
и все же мне удалось это, ибо я носил такую же, как они,
одежду и знал их язык. Впрочем, я искал там не людей,
а свободную страну, где никогда не звучал голос челове-
ческой власти, основанной на иных правах, нежели права
отеческие. Я заранее ограничил свои потребности; как-
то, в минуту, полную горечи, мне, пылкому юноше с го-
рячей головой, показалось, что ни одна привязанность
никогда не сможет заполнить мое сердце, что бог создал
меня единственным в своем роде,— и я вообразил, что не
нуждаюсь ни в ком. Мне нужна была лишь хижина на
время суровых зимних холодов, плодовое дерево да ручей.
Долго блуждал я среди отрогов Клементинских гор, ста-
раясь держаться следов диких животных, еще издали об-
ходя дым человеческих жилищ, ибо, движимый тем же
чувством, что и черногорцы, я видел в человеке только
врага.
Не буду описывать вам те яркие впечатления, ко-
торые оставила во мне эта величественная, никем не по-
коренная природа, чьих даров вполне достаточно для ее
населения, к счастью, столь немногочисленного, что ему
не приходится просить ее милостей. Не буду рассказы-
вать, с какой радостью похищал я у земли какой-нибудь
питательный корень, не боясь при этом нанести урон
221
жадному землевладельцу или обмануть надежды изголо-
давшейся крестьянской семьи, не опасаясь услышать те
роковые слова, которые всегда напоминают мне, подоб-
но одному из ваших писателей, о насильном захвате зе-
мель : «Это — мое поле!»
Наконец однажды — но как выразить эту неизъясни-
мую смену чувств, происходившую во мне тогда? — од-
нажды, то было на закате дня... Стояло прекраснейшее
время года. Солнце спускалось за огромную долину, за-
терянную среди рощ смоковниц, гранатовых деревьев
и олеандров; то здесь, то там виднелись на ней малень-
кие домики, окруженные прекрасными, радующими взор
посевами. Правда, такая картина свидетельствовала уже
о существовании общества, но общества на самой ранней
его ступени. Никогда и нигде еще жилище земледельца
не радовало так моего взора. Никогда еще воображение
мое не рисовало мне подобного благоденствия сельской
жизни. Я постиг тогда всю прелесть общения между со-
бой людей земледельческого племени, — человек любит
там человека, он нужен ему, чтобы быть счастливым, но
не необходим. И я пожалел, что мне не пришлось жить
в те времена, когда цивилизация не вышла еще за эти
пределы, или что я не принадлежу к этому народу, на-
слаждающемуся радостями подобной жизни. Однако
я тут же содрогнулся: я подумал, я вспомнил, что у та-
кого общества должны быть страшные законы, и чуже-
земца, осквернившего своим появлением эту землю, мо-
жет ожидать только смерть. Но в эту минуту, когда
у всякого другого кровь застыла бы в жилах от ужаса,
я почувствовал, как моя кровь кипит от негодования на
самого себя. «О, горе тому нечестивцу,— вскричал я,—
который принес бы сюда пороки и лживые науки
Европы, будь у меня здесь мать, сестра или возлюблен-
ная! Он дорого заплатил бы за то, что оскверняет своим
ядовитым дыханием воздух, которым я дышу».
Один черногорец услыхал меня и понял мои слова,
ибо я говорил на его языке.
«Таковы и наши законы, — сказал он, взяв меня за ру-
ку,— и даже тем, кто, подобно тебе, спускается в наши
долины с высот Черногории, чьи наружные склоны по-
чти непреодолимы для чужеземцев, не всегда разрешает-
ся жить среди пастухов-мередитов. Впрочем, нас значи-
тельно отдаляет друг от друга несходство обычаев: ведь
вы охотники и воины, и вам трудно было бы привыкнуть
222
к милым нам порядкам и спокойной жизни наших пасту-
хов; но, чтобы не стеснять естественной свободы челове-
ка и не злоупотреблять властью над нашими детьми, мы
позволяем иногда обмен между теми, кого склонность
призывает защищать наши горы, и теми из вас, кого бо-
лее простые вкусы заставляют стремиться к мирному
сельскому труду; и этот свободный обмен людьми и чув-
ствами помогает нам поддерживать отношения с соседя-
ми, несмотря на все различие наших нравов. Таким обра-
зом, вот уже много веков как воины-черногорцы
опоясывают наши горы цепью богатырей, защищая эти
поля, которые, в свою очередь, кормят их, когда приро-
да отказывает им в пропитании, что, впрочем, случается
редко. Вы, должно быть, сын одного из наших братьев,
и, кто бы вы ни были, все это обширное пространство —
тут он указал мне на очаровательный уголок долины, уже
сулящий богатый урожай, — все это принадлежит вам, ес-
ли вы изберете себе супругу среди наших дочерей; а если
она родит вам детей и ваш надел станет вам тесен, мы
увеличим его сообразно вашим потребностям, но при
одном условии: вы должны будете вернуть природе всю
ту землю, без которой сможете обойтись, когда семья
ваша уйдет в горы; ибо в то время как у других народов
о богатстве семей и деревень говорят засеянные поля,
у нас о нем судят по размерам остающейся под паром
земли, которую никто не заставляет пахать раньше вре-
мени, потому что у нас нет избытка населения. Отныне вы
пастух-мередит; вы свободны, и между нами не суще-
ствует никаких принудительных уз, кроме обязанности
оказывать помощь и гостеприимство в тех редких слу-
чаях, когда в этом окажется необходимость. Если вы сей-
час ни в чем не нуждаетесь, идите и вступайте во владе-
ние своим наделом; в противном случае обратитесь
к нам — и вы не будете знать недостатка ни в одном из
тех даров, которыми наделяет природа простого чело-
века».
Сказав это, он уже собрался покинуть меня, но одна
невыносимая мысль отравляла мое счастье и лишала ме-
ня возможности насладиться им. Открыть, кто я,— зна-
чило поставить на карту свою жизнь; но нечто более
властное, нежели забота о собственном существовании,
запрещало мне воспользоваться добротой и гостеприим-
ством этих горцев и принять благодеяние, предназначав-
шееся не мне.
223
«Брат мой, — сказал я ему, — вас ввела в заблуждение
моя внешность. Я родился за пределами Клементинских
гор; сюда я пришел в поисках свободы. Все говорит
мне, что я мог бы найти здесь то единственное благо,
которого я жаждал на земле, — возможность свобод-
но наслаждаться воздухом, небом и собственным
сердцем. Но рай, который вы предлагаете мне, предна-
значен другому, более счастливому человеку, нежели я.
Я же в этих рощах — только чужеземец, которого
вы имеете право покарать за то, что он вторгся
к вам».
Морлак смотрел на меня.
«Юноша, — сказал он мне после недолгого молча-
ния,— в твои годы еще не умеют обманывать; но мо-
жешь ли ты быть уверен, что не обманываешь самого се-
бя? О, если бы мог ты действительно разочароваться
в том мире, который ты покидаешь, и разочароваться
навек! Впрочем, ободрись. Я был молод, как ты, и, как
ты, был чужеземцем в Черногории, когда явился сюда
искать убежища, и был, как и ты, доброжелательно
встречен пастухами, которые не отвергли меня, как я то-
го опасался. Ступай, — сказал он властно, — и владей зе-
млями, которые я указал тебе; они не принадлежат нико-
му в отдельности, и первый встречный может взять их
себе; мы не дошли еще до необходимости ограничивать
наше население. Сотня семейств живет здесь на про-
странстве, которого достало бы на целый народ. Дети
детей твоих смогут расти здесь, не обременяя соседей
и не страдая от нищеты. Прощай,—сказал он мне.—
Трудись, молись богу и наслаждайся покоем своего
сердца».
Я остался один, счастливый сознанием своей сво-
боды; я был хозяином плодородной земли, которая по-
чти не требовала труда, да и тот благодаря своей легко-
сти и успешности всегда был приятен. Мои владения,
которых не касалась еще рука человека, орошал полно-
водный ручей; вздуваясь время от времени от грозовых
ливней, он водопадом низвергался с вершины моих скал
и омывал далекие сады, где обилие плодов превышало
мои потребности, но зато привлекало бесчисленные стаи
перелетных птиц. С наслаждением охранял я этих слу-
чайных гостей моих от нежданных превратностей по-
годы; я бывал счастлив, когда спасал от губительного
холода пчелу, застигнутую ледяным ветром, и относил
224
ее, согрев своим дыханием, в расщелину одинокой скалы,
служившую ей обычно убежищем. Так прожил я два го-
да, ни с кем не общаясь. Мне было тогда восемнадцать
лет, и я сам удивлялся тому, как развились мои силы от
привычки к сельской жизни.
Я был счастлив — повторяю, счастлив, потому что
был свободен, потому что был уверен в своей свободе,
а я не знаю ничего, что способно так наполнить сердце
человека блаженным волнением, как эта уверенность, ко-
торой ему редко приходится наслаждаться. Как все вос-
хищало меня! В какой восторг приводило меня созерца-
ние природы! Однако я часто томился какой-то непости-
жимой потребностью быть любимым; меня приводила
в отчаяние уверенность, что никогда моя избранница не
последует за мной в этот пустынный край, чтобы соеди-
нить свою судьбу с моей. Я понял тогда, что самое неж-
ное чувство в страстном сердце может стать яростью.
Я ненавидел мир, обладающий этим неведомым сокро-
вищем, всей той ненавистью, которой я ненавидел бы
счастливого соперника. С презрением, с ревнивым гне-
вом думал я о девушках, которые, пленившись модными
нарядами и лестью каких-нибудь изнеженных поклонни-
ков, когда-то бросали на меня надменные взгляды, пото-
му что я был никому не известен и слишком молод.
С каким-то бешенством я представлял себе, как сладост-
но было бы мне доказать им когда-нибудь, сколь ложны
их тщеславные предрассудки, проливая на их глазах
кровь или приводя их в ужас заревом пожара... Прости-
ле, Антония, этот бред безумной юности, предоставлен-
ной во власть страстей.
Я нарочно отыскивал в горах медведей, чтобы напа-
дать на них с рогатиной — единственным моим оружием,
и сожалел при этом, что меня не видят эти женщины —
они чудились мне повсюду, — что они не вынуждены,
дрожа от страха, искать у меня спасения и защиты. Я не
бывал в обществе других пастухов, которые также почти
не общались друг с другом; но я пользовался среди них
известностью за свою отвагу и силу, которые мне
несколько раз случайно удавалось проявить перед
ними.
Загадочность моего появления, мое полное одиноче-
ство, не нарушаемое ни при каких обстоятельствах, осо-
бенно же рассказы о моей силе и храбрости, завоевали
мне то всеобщее благоволение, которое дикари, как и ци-
8 - у Французск ая	225
романтическая повесть
вилизованные люди, обычно питают ко всему необыч-
ному.
Однажды в Клементинские горы вторглись чуже-
земные войска. Несколько отважных отрядов нашли там
свою смерть. Их поддерживала армия, не решавшаяся
последовать за ними, но угрожавшая некоторое время
нашему пустынному краю. Роща нижней долины, где
я жил, была почти неприступной. Впрочем, чем могла
она привлечь алчность соседних народов? Но многие из
наших братьев, жившие на внешних склонах, погибли;
мы поднялись им на смену. Во время боя случай сделал
меня пленником неприятеля, несмотря на мое решение
умереть: я делал для этого все, что мог, ибо жизнь по-
стыла мне, но вместе с кровью я потерял сознание,
и враги взяли меня с собой. Слишком долго и бесполез-
но было бы рассказывать об этом.
Какой стала моя жизнь впоследствии — это уже дру-
гая тайна, которую мне, быть может, и придется от-
крыть вам. Но сколько раз воспоминание об этом непри-
косновенном и восхитительном убежище, которым я вла-
дел в новом обществе, вне пределов земных властей и их
законов, заставляло трепетать мое сердце. Сколько раз го-
тов я был все покинуть, чтобы обрести его вновь, и если
б меня с некоторого времени не удерживала здесь сила
непобедимого чувства...
— С какого времени? — спросила Антония.
— С тех пор как я увидел вас, — холодно ответил Ло-
тарио. — О, если бы мое сердце было менее дерзновенно
в своих чувствах и привязалось бы к женщине такой же
одинокой в этом мире, как и я, женщине, способной по-
нять и позавидовать блаженной жизни в моей роще! Это
была мечта моей юности.
— Мне кажется, Лотарио, — возразила госпожа /Аль-
берти, — что вы сами создаете какие-то химеры, чтобы
потом сражаться с ними. Я не вдумывалась, я даже не
пыталась поглубже вникнуть в эту странную тайну, за-
ставившую вас так рано отказаться от всех преимуществ,
на которые все ваши достоинства давали вам право рас-
считывать в свете; но моя жизнь нераздельно связана
с жизнью моей сестры, а мне уже известно, что она гото-
ва подчиниться всем диким прихотям вашей философии
до той поры, пока вам не угодно будет вернуться к обра-
зу жизни, более достойному ее и вас. Она одна лишь
имеет право опровергнуть мои слова.
226
— Поедем в Клементинские горы! — воскликнула Ан-
тония, бросаясь в объятия сестры.
— В Клементинские горы! — вскричал Лотарио. — И
Антония поехала бы туда? Она последовала бы за мной?
О, ужели же отказ от такого счастья — еще недостаточ-
ная кара для меня?
Дверь открылась, и вошли обычные гости.
Ледяной холод овладел вдруг сердцем Антонии. Ло-
тарио тихо приблизился к ней и, прикрывая свой порыв
маской светской учтивости, тихо повторил:
— В Клементинские горы! И Антония поехала бы
туда?
Антония взглядом искала сестру.
— Да! —произнесла она и прибавила, указывая на
госпожу Альберти: — Поехала бы всюду — с ней и
с Лотарио.
— Дайте мне помечтать, — тихо продолжал он,—по-
мечтать о счастье, которое мне суждено или которое
я утратил. Я слишком взволнован, чтобы ясно раз-
глядеть сейчас свое будущее... Завтра... завтра или
никогда!
Лотарио вышел в величайшем смятении; на сердце
у Антонии было не менее тревожно. К ее тревоге посте-
пенно примешивалось чувство страшной растерянности.
Два часа спустя в комнату вошел Маттео и подал Анто-
нии письмо, которое та передала госпоже Альберти. Они
были одни. Записка гласила следующее:
Никогда, Антония, никогда! Не вините меня, забудь-
те меня, немного поплакав обо мне. Я отказываюсь от
всего — от единственного счастья, которое было когда-
либо доступно моему бедному сердцу. Теперь я стану ис-
кать смерти, слишком долго щадившей меня. О моя Ан-
тония ! Если мир, в который ты веришь, может
когда-нибудь открыться на крик раскаяния; если среди
детей божьих нет ни одного, осужденного заранее, — я
увижу тебя вновь. Увидеть тебя вновь! Увы! Никогда,
Антония, никогда!
Лотарио
Госпожа Альберти прочитала эти строки дрожащим
голосом, не решаясь поднять глаза на сестру. Взглянув
на Антонию, она испугалась ее бледности и неподвиж-
ности. Страшный удар нанесен был этому слабому
8*
227
сердцу, и госпожа Альберти поняла, что удар этот не-
поправим.
В тот же день в Венеции уже все знали об отъезде Ло-
тарио, и, как всегда, эта новость породила множество
разнообразнейших толков, одни причудливей других.
Когда Антония, придя в себя, стала наконец раздумы-
вать об этом отъезде, она так ничем и не смогла объяс-
нить его; она чувствовала лишь, что здесь заключена
страшная тайна,—и у нее замирало сердце и мутился
рассудок, едва она пыталась разгадать ее. Один только
раз ей на мгновение показалось, что она близка к разгад-
ке. С того дня как Лотарио сказал Антонии последнее
слово прощания — «завтра или никогда», ее старались не
впускать в комнату, вызывавшую в ней тяжелые воспо-
минания и мучительные сожаления. Как-то ей удалось
проникнуть туда без свидетелей, и здесь, глядя в задум-
чивости на то место, где Лотарио расстался с ней, Анто-
ния заметила на полу у стула, на котором она тогда си-
дела, маленькую записную книжку в сафьяновом пере-
плете со сломанной стальной застежкой. Она тотчас
подняла ее, и, подумав, что в ней, быть может, и заклю-
чено объяснение, которого она так ищет, и что Лотарио
не без намерения оставил ее на этом месте, поспешила
открыть эту книжечку и быстро пробежала ее взглядом.
В ней было не более двенадцати разрозненных листоч-
ков, исписанных то карандашом, то пером, в зависимо-
сти от обстоятельств, при которых мысли эти приходили
на ум Лотарио.
Две или три строчки были начертаны кровью.
Связи между ними почти не было; но все они были
внушены тем роковым духом парадоксальности, той ди-
кой, исступленной мизантропией, что всегда преобладала
в его речах.
Антония, слишком взволнованная чувствами, напол-
нявшими ее сердце, не вдумывалась в смысл этих строк
и видела в них только то, что и в самом деле было там
наиболее примечательным, — странные образы, мечта-
тельные размышления, черты какой-то мрачной силы; но
она не находила здесь ничего, что рассеяло бы или под-
твердило ее сомнения. Она закрыла книжечку Лотарио
и спрятала ее у себя на груди, не сказав ничего госпоже
Альберти.
228
XIII
Не будем выяснять, почему
стонет невинность, в то время как
преступление облачается в по-
четные одежды. Лишь в день от-
мщения, в день вечного возмездия
будет раскрыта нам тайна судьи
и жертвы.
Гераси
ЗАПИСНАЯ КНИЖКА ЛОТАРИО
Гора Тавр вознеслась главой своей над всеми холма-
ми; один из них молвил ей: «Я всего лишь холм, но во
мне скрыт вулкан».
Что такое общество? Горсточка патрициев, дельцов
и авгуров, а по ту сторону — весь род человеческий в пе-
ленках и на помочах.
Законодатели восемнадцатого века подобны архитек-
торам Ликерия, которые устремляли ввысь стены здания,
не думая о его фундаменте.
Одряхлевшими народами надо править.
Развращенные народы надо подавлять.
Свобода — превосходная пища, пригодная только для
здоровой и крепкой молодости.
Когда политика становится искусством произносить
слова — все погибло. Есть на свете нечто еще более пре-
зренное, нежели раб тирана: это простофиля, обманутый
софизмом.
Непостижимо, что люди могут устраивать резню из-
за своих прав, в то время как эти мнимые права челове-
ка — лишь мистические слова, толкуемые адвокатами.
Почему человеку никогда не говорят о первом из прав
человека — о его праве на участок земли, определяемый
соотношением людей и территории?
Что это за закон, на первой странице которого начер-
таны эмблемы равенства и само это слово? Может быть,
это закон о земле? Нет, это договор о продаже, по кото-
рому народ отдается во власть богачей интриганами
и крамольниками, жаждущими сделаться богачами.
Человек льстит народу. Он обещает служить ему. Вот
он достиг власти. Все думают, что он потребует раздела
богатств. Не тут-то было. Он приобретает богатства
и вступает в союз с тиранами для раздела народа.
229
Священным словом евреев является «золото». Суще-
ствует способ так шепнуть на ухо судьям земным, что
противник ваш упадет поверженным насмерть.
Ликургу явилась странная мысль, что воровство —
единственное установление, способное поддержать обще-
ственное равновесие.
Полно тебе, юноша, собирать жатву в садах Тантала!
Открой глаза на страдания человечества. Смотри: про-
пасть Курция все еще зияет, и многим придется бросить-
ся в нее ради спасения мира.
Милостыня — это добровольное частичное возмеще-
ние убытков; нищий согласен пойти на мировую; начнем
же тяжбу.
Выведите человека из лесной чащи и покажите
ему общество; он не замедлит стать таким же развращен-
ным и достойным презрения, как и вы, но все же ему
никогда не понять, как может бесстрастный ареопаг
хладнокровно отправлять на виселицу нищего за то,
что он похитил крохи с пиршественного стола миллио-
нера.
Трудно ответить на вопрос, что более отвратительно
в жизни общества — злодеяние или закон, и что более
жестоко — преступник или судья, преступление или кара.
Мнения резко разделяются.
Убить человека в порыве страсти — это понятно. Но
хладнокровно, обдуманно заставить другого убить его
на площади под видом исполнения почетного дела — вот
этого понять нельзя.
Страшно подумать, что равенство — предмет всех на-
ших желаний и цель всех наших революций — действи-
тельно возможно лишь в двух состояниях: в рабстве
и смерти.
Можно умереть от стыда при виде того, как народы
бьются вокруг какой-нибудь идеи, словно муравьи за со-
ломинку. Соломинка — это все-таки нечто, идея же —
ничто.
Когда бедняк крадет у богача — это в конце концов,
если обратиться к изначальным причинам, всего лишь
некое возмещение, иначе говоря — справедливый переход
монеты или куска хлеба из рук вора в руки обворо-
ванного.
Высшая степень свободы, которой может достичь на-
род, понявший, что стал властелином, — это право вы-
брать себе рабство по вкусу.
230
Есть одно препятствие к освобождению городов —
это сами города.
Покажите мне любой город, улей или муравейник,
и я покажу вам рабство; только лев и орел царственны,
ибо они одиноки.
Злоба — социальный недуг. Естественный человек не
более зловреден, чем любое другое животное. Человек
цивилизованный внушает ужас или жалость. Сосчитайте
этажи какого-нибудь дома и вспомните притчу о вави-
лонском столпотворении.
Если бы Общественный договор оказался в моих ру-
ках, я бы ничего не стал изменять в нем; я разорвал бы
его.
Общество — это плод от древа познания добра и зла.
С той минуты, как человек прикрылся лиственной повяз-
кой, он облекся рабством и смертью.
Два совершенно противоречивых инстинкта уживают-
ся в простом человеке — инстинкт сохранения самого се-
бя и всего, что от него происходит; инстинкт разрушения
всего, что ему внушили и приказали. Следовательно, об-
щество ложно.
Все творения господа были задуманы с определенным
назначением и целью. Если бы общество тоже входило
в замысел его творений, жаворонок никогда не выводил
бы птенцов среди спелой нивы, готовой к жатве.
Вряд ли найдется человек, чье сердце не содрогну-
лось бы от негодования и боли при виде гордого льва,
брошенного в железную клетку и смиренно лижу-
щего кровавую руку мясника, который приносит ему
пищу. Что же должен думать человек, глядя на чело-
века?
Чтобы политическое неравенство стало менее оскор-
бительным, почти все народы, которые не основывают
его на преимуществах морального порядка, связывают
его происхождение с благородными воспоминаниями или
священными преданиями. Не нашлось еще законодатель-
ства достаточно циничного, чтобы признаться в том, что
его установления суть установления денежной аристокра-
тии. Когда мы дойдем до этого, жизнь станет прекрас-
ной, ибо все кончится.
Очень унизительно для рода человеческого, что в об-
ществе рабы никогда не составляют меньшинства. Что
же еще нужно, чтобы сменить плохое место на хорошее,
если у вас есть сила и численность?
231
Нет ничего легче, как убедить человека, что он зави-
сит от человека в силу какого-то таинственного права,
основанного на неведомом законе. Но как заставить его
понять правду — что его зависимость есть попросту ре-
зультат древнего земельного неравенства, которое не из-
менилось ни по форме, ни по протяженности и в любой
день может стать предметом передела?
Пчелиный улей не принадлежит шершню, но полевые ,г
цветы принадлежат всем насекомым. Единсгвенная неру-
шимая собственность индивида — это то. что он произво-
дит.
Правда ли, что большинство европейских монархов
заботится о том, чтобы составить роспись поземельной
собственности? Ну что ж!
Учреждать в наши дни монархию — затея, достойная
жалости. Я бы не удивился, увидев келью отшельника
в пепле кратера, но королю я не советовал бы воздви-
гать себе трон в глубине вулкана.
В последний раз натянуть лук Немврода — не такое
уж диво, Наполеон. Десяток других делали это до вас.
Ну разве только для того, чтобы сломать его.
Наши венецианские фейерверки заканчиваются ог-
ненным снопом, которым можно затмить полуденное солн-
це. Ночь после этого кажется еще темнее, и эта ночь
принадлежит ворам. Завтрашний день «великой на-
ции» — это ночь после фейерверка.
«Если бы вам и удалось выполнить ваши намере-
ния,—говорят нам,—завтра пришлось бы все начать
с начала».
Велика беда — начать завтра все с начала! Нам так
хорошо сегодня!
Когда перестаешь первенствовать в сердце другого,
ты уже мертв. Остается только выполнить это на деле.
Уничтожая человека, общество глубоко уверено, что
творит правосудие. Величайшее и высшее правосудие
свершил бы человек, уничтожив общество.
Есть два преступления, к которым я беспощаден: ког-
да причиняют зло тому, кто не может защищаться, и во-
руют у того, кто нуждается.
Все кары и проклятия на голову негодяя, укравшего
собаку у слепого!
Дикарь с южного моря, меняющий женщину на то-
пор, совершает неплохую сделку. Где та страна, где за
топор нельзя было бы получить женщину?
232
У каждого человека в глубине сердца есть три заблу-
ждения, или три тайны, которые побуждают его жить:
бог, любовь и свобода. Общество перестало бы суще-
ствовать еще две тысячи лет тому назад, если бы не-
сколько галилейских нищих не надумало сделать из это-
го религию.
Много ли вы знаете дельцов, которые поручатся хотя
бы одним цехином своего пожизненного дохода за проч-
ность этого последнего устоя политической жизни?
Я хотел бы, чтоб мне указали в истории хоть одну
монархию, которая не была основана вором.
Когда нации вступают в свой последний период, их
объединяет один клич: все принадлежит всем! И в тот
день, когда знамя, на котором начертан этот девиз, бу-
дет смочено слезами ребенка, я сорву его с древка и сде-
лаю себе из него саван.
Историю древних народов нетрудно рассказать, исто-
рию народов будущего нетрудно предвидеть: отцы, ста-
рейшины, мудрецы, священники, солдаты, короли... Ну,
а затем... может быть, народ?
Есть только три способа связать свое имя с дельфий-
ским храмом: надо его построить, освятить или под-
жечь.
Дайте мне силу, которая осмелится принять имя зако-
на, и я покажу вам кражу, которая будет носить имя
собственности.
Свобода — не такое уж редкое сокровинди она всегда
в руках сильных и в кошельке богатых.
В твоих руках мои деньги, в моих — твоя жизнь.
И то, и другое не принадлежит ни тебе, ни мне. Отдай
мне мое — и я отпущу тебя!
Тысячу состояний за одну лишь мысль! Тысячу мыс-
лей за одно чувство! Тысячу чувств за один поступок!
Тысячу благороднейших поступков за один волос — и
весь мир, и грядущее, и саму вечность в придачу!
Он основатель новой секты — бедняга! Обновитель
старой морали — бедняга! Законодатель — бедняга! Он
завоеватель — какое ничтожество!
Если существует в мире хорошо устроенное обще-
ство, то в нем все делят между собой всё, награждая при
этом самого сильного. Когда же к этому примешивают-
ся коварство и измена, возникает законодательство.
Осталось, по-моему, только одно ремесло, которое
пора разоблачить,—это ремесло бога.
233
Меня спрашивали иногда, люблю ли я детей. Еще
бы! Ведь они еще не стали людьми.
Однажды все голоса земли возвестили, что умер вели-
кий Пан. Это было освобождение рабов. Когда вы услы-
шите эти голоса вторично, это будет означать раскре-
пощение бедняков, и тогда снова начнется узурпация
мира.
Из всех способов правления есть один, наименее
возмущающий мое сердце, наименее позорящий челове-
чество,— это деспотизм Востока, где притеснение народа
объясняется хотя бы суеверием. Мне понятен тиран, ко-
торый ведет свой род от пророков и состоит в родстве
с небесными светилами. В Тибете он невидим, бессмер-
тен, священен. Это хорошо, иначе и быть не может. Ти-
рания и рабство суть два различных состояния, которые
предполагают два различных типа людей. Самые пре-
зренные из людей — это рабы, которые признают тира-
нов, созданных по их подобию.
Следует возблагодарить свою счастливую звезду, ес-
ли можешь уйти от людей, не будучи вынужденным при-
чинить им зло и объявить себя их врагом.
Какая разница между преступлением и подвигом, ме-
жду казнью и апофеозом почестей? Только в месте,
времени и презренном суждении бессмысленной толпы,
которая не ведает истинных названий тех или иных
вещей и наугад применяет те, которым научил ее
обычай.
Стихийные бедствия — естественное явление природы,
законы же — нет.
Наделять богов слабостями — это плохо сообразуется
с идеей божества, как я ее понимаю, но утешительно для
человека. Мне нравится, что Аполлон изгнан, что Церера
страдает от голода у матери Стеллиона, что Венеру ра-
нит Диомед, что змеи окружают в колыбели Геркулеса
и что он погибает в муках от яда туники Несса, завещан-
ной им своим наследникам.
Если бы сердце мое могло уверовать... если б я дол-
жен был выдумать бога, я хотел бы, чтоб он родился
в хлеву, на соломе; чтобы его спасли от убийц руки бед-
ного ремесленника, прослывшего его отцом; чтобы дет-
ство его протекло в нищете и изгнании; чтобы он был
всеми гоним, презираем вельможами, не признан царя-
ми, преследуем священниками, отвергнут друзьями,
предан одним из своих учеников, покинут самым
234
честным из судей своих, осужден на мучения вместо по-
следнего из негодяев, исхлестан бичами, увенчан терния-
ми, оскорблен палачами, чтобы он умер между дву-
мя разбойниками и один из них последовал за ним на
небо.
Боже всемогущий, сжалься надо мной!
XIV
Я увожу к отверженным селеньям,
Я увожу сквозь вековечный стон,
Я увожу к погибшим поколеньям.
Входящие, оставьте упованья!
Данте
Со времени отъезда Лотарио грусть Антонии все
больше и больше усиливалась. Она впала в состояние
подавленности, тем более внушающее опасения, что, ка-
залось, и сама уже не знала или забыла его причину. В ее
печали не было ничего определенного; это было стран-
ное недомогание, от которого ее легко можно было от-
влечь, но которое возвращалось к ней быстрее, нежели
проходило. Ей часто случалось улыбаться, порою даже
без всякого повода; на эту улыбку было больно смо-
треть, потому что выражение лица Антонии плохо соче-
талось с ее душевным состоянием. Никогда еще она так
не искала уединения. Почти все места, где она совершала
свои одинокие прогулки, напоминали ей о Лотарио, но
она никогда не произносила его имени. Она избегала
разговоров о нем — можно было подумать, что она ста-
рается убедить себя, что Лотарио никогда не было в ее
жизни, что он был лишь сном или видением бреда. Но
зато она часто вспоминала отца и мать, о которых давно
уже не говорила, и теперь, если случалось называть их,
она не проливала, как прежде, слез, как будто ее отделял
от них уже недолгий путь и ей предстояло вскоре соеди-
ниться с ними.
Госпожа Альберти видела в этом счастливый при-
знак. Она решила, что одни воспоминания быстро унич-
тожат другие и что Антонии легче будет забыть у роди-
тельских могил горести, связанные с чувством, всей силы
которого госпожа Альберти до конца не понимала. По-
этому она решила снова отвезти сестру в Триест; Анто-
255
ния встретила эту мысль с той равнодушной покор-
ностью, которую только и способно было выражать
теперь ее застывшее лицо и неподвижный взгляд. Впро-
чем, госпожа Альберти вовсе не считала, что все на-
дежды Антонии погибли. Напротив, она была убежде-
на — и тут в самом деле не было ничего невероятного, —
что странное поведение Лотарио лишь еще одно
проявление его причудливого характера или затрудни-
тельного положения, что он не замедлит вернуться
и упасть к ногам Антонии, чтобы предъявить ей свои
права на счастье, превосходящее все те надежды, ко-
торые она дала ему.
Возможно, думалось ей, те самые причины, что поро-
дили необходимость странной тайны, которой он окру-
жал свои поступки, помешали ему тогда связачь себя
узами: ведь они заставили бы его полностью определить
свою жизнь, тем самым отдав ее во власть любопытства
и рассеяв смутные слухи, неопределенность которых бы-
ла ему, вероятно, необходима.
Сколько значительных людей при тогдашнем состоя-
нии Европы, подобно Лотарио, вынуждены были скры-
ваться под чужим именем в разных странах и, подобно
ему, бежать самых глубоких чувств, чтобы сохранить
свою безопасность, а главное — не подвергать опасности
тех, кто был им дорог.
Как видно, таково было и положение Лотарио, но
ведь должно же было оно наконец когда-нибудь изме-
ниться? Было бы нелепо искать другого объяснения его
поступкам. Можно было даже предположить, что он,
имея веские причины опасаться слишком долгого пребы-
вания в столице, где его слишком хорошо знают, не пре-
минет направиться в сторону Триеста, когда узнает, что
Антония вернулась туда.
Во всех этих предположениях было много правдопо-
добного, и Антония их не оспаривала; однако она ничего
не отвечала и смотрела на сестру недоверчиво, когда
об этом заходила речь; потом бросалась к ней в объя-
тия.
Дела, в свое время призвавшие сестер в Венецию, бы-
ли закончены, и, покинув ее, они отправились в Триест
на судне, которое шло туда через лагуны. Они предпочли
этот способ путешествия всем остальным потому, что
боялись пуститься в путь по дорогам, на которых бес-
чинствовала шайка Жана Сбогара, а главное — хотели
236
избежать того опасного места, где едва не стали ее
пленницами.
Каналы лагун представляют мало интереса для путе-
шественника. Они начертаны природой среди пустынных
и безрадостных участков земли, которые море поочеред-
но то захватывает, то покидает и где находят себе приют
лишь кочующие стаи береговых птиц; ничто не меняет
и не оживляет унылого однообразия этой местности. Ку-
да ни взглянешь — всюду тянутся бесплодные песчаные
отмели да заросли камыша, откуда порой с протяжным
криком вылетает цапля, вспугнутая лодочниками и путе-
шественниками.
Антония погрузилась в глубокую задумчивость,
и ничто не привлекало ее внимания. Стемнело, все во-
круг обрело какое-то спокойствие и мягкость. Сияющие
звезды усыпали небо; ночь была безлунной. Уже ничего
нельзя было различить вокруг судна, в темноте едва за-
метно было только, как по очереди наклонялись и вы-
прямлялись гребцы. Слышались мерные удары их весел
и шум воды, разрезаемой носом судна. Вдруг человек,
сидевший на руле, прервал молчание и запел довольно
приятным голосом строфы Тассо, где в гармоничных
стихах воспеваются радости уединения двух влюбленных,
охваченных взаимной страстью. Звуки его голоса, ничем
не отраженные, свободно уносились в безграничное про-
странство небосвода и привольно разливались по глад-
кой поверхности моря, приобщая душу к той бесконечно-
сти, в которую они неслись. Антония внимала им со сла-
достным чувством, которому и сама удивлялась, ибо еще
минуту тому назад ей казалось, что она уже неспособна
когда-либо испытывать его. Она не знала, чему припи-
сать ту спокойную уверенность, которая внезапно всели-
лась в ее сердце, укротив его волнения. То не была яркая
и беспокойная мечта первых надежд, то было мирное
предвкушение безоблачного будущего. Так, думалось ей,
дают знать о себе покровительствующие нам существа,
которые неусыпно следят за последними минутами жиз-
ни невинного создания и открывают ему доступ в оби-
тель вечного покоя.
Госпожа Альберти испытывала то же чувство. Ее ру-
ка нашла руку Антонии, они прильнули друг к Другу,
и сердца их забились одинаково ровно и спокойно. И,
охваченные дремотной слабостью, которой еще способ-
ствовала полная неподвижность воздуха и почти неза-
237
метное покачивание судна, они, обнявшись, крепко
уснули.
Сон их был недолгим; выстрел, вдруг раздавшийся
где-то совсем близко, разбудил Антонию. Госпожа Аль-
берти по-прежнему была рядом с ней, но она молчала.
Сначала Антония решила, что выстрел почудился ей во
сне; однако неподвижно замершее судно, притихшие вес-
ла и несколько слов на чужом языке, которые послыша-
лись ей среди неясного и тревожного гула голосов ло-
дочников, вывели ее из этого заблуждения. Она попыта-
лась разбудить сестру, но тщетно. Она хотела подняться
и вдруг почувствовала прикосновение чьей-то холодной
и сильной руки.
— Еще одна женщина,— произнес незнакомый го-
лос. — Жан будет недоволен!
При этих словах волосы на голове Антонии подня-
лись от ужаса, холодный пот покрыл ее тело, и она по-
теряла сознание. Пришла она в себя лишь от стука ко-
лес везущей ее кареты, под тяжестью которой дро-
жали и глухо стонали скрипучие доски подъемного
моста.
Она была одна.
Когда прошел первый момент изумления, при кото-
ром внезапно обрушившееся несчастье кажется еще сном,
она сразу поняла, что произошло. Не было сомнения:
судно было задержано разбойниками, устроившими заса-
ду на берегу моря, а разбойники эти, безусловно, при-
надлежали к шайке Жана Сбогара. Выйдя из экипажа
и поддерживаемая какими-то двумя мужчинами, стран-
ная одежда и свирепые лица которых наполняли ее ужа-
сом всякий раз, как на них падал свет, пробивавшийся то
здесь, то там откуда-то из-под сводов, она шла теперь
по обширным галереям, гигантским лестницам, ста-
ринным залам замка, все более утверждаясь в страшной
мысли, что она пленница в замке Дуино.
Когда ужасный конвой довел Антонию до комнаты,
предназначавшейся, видимо, ей, и на минуту ее оставил,
она бросилась к открытому окну, но увидела перед собой
только море. Отдаленный свет, шедший, как она поняла,
с маяка Аквилеи, одиноко сиял среди ночных светил. Те-
перь у нее не оставалось больше сомнений относительно
своей участи, и она в тоске упала в кресло.
— Я в Дуино! —вскричала она.—Жан Сбогар! Но
что сделали они с моей сестрой?
238
Одни лишь гулкие своды откликнулись на ее во-
прос.
Последнее сказанное ею слово замерло в вышине,
словно угасающий слабый голос. Антония в ужасе вско-
чила и повторила: «...с моей сестрой!» — тоном человека,
который пытается пробудиться от кошмара.
Обманчивое эхо вновь повторило ее слова, еще более
зловеще; оно звучало как последний стон умирающего.
Несчастная Антония, едва держась на ногах, прислони-
лась к одному из огромных пилястров входной двери;
свет фонаря ярко освещал ее. Она охватила руками хо-
лодную колонну, прижалась к ней лицом, наполовину
скрытым разметавшимися волосами, и почувствовала,
что сейчас упадет под гнетом ужаса. Ей показалось, что
какие-то люди, толпящиеся в коридоре, смотрят на нее;
но слабое зрение позволяло ей видеть в скрывавшей их
тени только перья, колыхавшиеся на их шляпах; она да-
же подумала, не чудится ли ей все это, как вдруг
страшный крик поразил ее слух.
Один из этих людей громко назвал ее по имени
и бросился прочь.
Под утро Антония, не выдержав мучительных впечат-
лений, вновь потеряла сознание. Только много часов спу-
стя ее удалось привести в чувство. Очнувшись, она с уди-
влением заметила, что окружена самым заботливым
вниманием. Она лежала теперь в другой комнате, более
удобной и лучше убранной. В замке, как видно, не бы-
ло женщин, но ей прислуживали какие-то миловидные
дети.
К концу дня один из разбойников попросил разреше-
ния войти к ней, чтобы передать приказ атамана. Это
был еще совсем молодой человек, печальное, но ласковое
и скромное лицо которого во всякой другой обстановке
могло внушить лишь доверие и приязнь. Он сообщил
Антонии, что судно, на котором она ехала, подверг-
лось нападению лишь вследствие роковой ошибки; что
у нее не будет отнято ничего из того, что принадлежит
ей; что сама она совершенно свободна в Дуино и ни на
мгновение не была лишена свободы; что все приготов-
лено к ее отъезду и от нее одной зависит назначить
или отложить его, в зависимости от состояния ее здо-
ровья; а пока оца может повелевать всеми обитателями
замка.
— Но где же моя сестра? — воскликнула Антония.
239
— Вашу сестру, сударыня, — сказал юноша, опуская
глаза, — вам вернуть не смогут. Это единственное, в чем
мы не можем вам повиноваться; условие это поставлено
некоей силой, которая нам неподвластна.
— Но кто же мог поставить такое условие? — быстро
возразила Антония.— Кто может помешать мне быть
с сестрой, которую задержали, похитили, привезли сюда
вместе со мной? О, мне не нужны никакие преимущества,
никакие возмещения, которые вы предлагаете, если я не
разделю их с нею.
— Сударыня,—с поклоном сказал юноша, — я не по-
лучал никаких других указаний.
И он ушел, не дожидаясь новых возражений.
Губы Антонии все еще растерянно повторяли имя
госпожи Альберти, но никто ее не слышал.
Легче понять, нежели описать смятение, в котором
она находилась. Она уже начинала надеяться, что это
происшествие не повлечет за собой тех страшных послед-
ствий, которых она сперва опасалась; но она не могла
понять, по каким причинам ее разлучили с сестрой, и эта
новая загадка представлялась ей бездной, в которой то-
нул ее рассудок. Однако все свидетельствовало о том,
что ее не обманывают лживыми обещаниями. Солнце за-
шло уже несколько часов тому назад, но двери ее остава-
лись незапертыми. Люди, приставленные к ней для ус-
луг, оставили ее одну, указав только, в каком из
отведенных ей помещений они будут находиться, ожидая
ее приказаний. Ни одного часового не было видно в ши-
роких коридорах, которые были освещены словно для
того, чтобы она могла пройти по ним, когда ей только
вздумается уйти отсюда.
Успокоенная всем этим, Антония не колеблясь вы-
шла в галерею, в которую отворялась дверь ее комнаты,
и, пройдя несколько поворотов, достигла главной лест-
ницы замка. Она беспрепятственно спустилась по ней,
так же легко пробежала через вестибюль и двор и добра-
лась до подъемного моста, никого не встретив по пути.
При ее приближении мост опустился, словно некая маги-
ческая сила поняла желание Антонии и поспешила вы-
полнить его. Едва мост остался позади, как она заметила
запряженную дорожную карету, возле которой стояли
слуги. Ей даже показалось, что вещи, находящиеся в ка-
рете, те самые, которые она взяла с собой на судно, а го-
товность, с которой кучер встретил ее, дала ей основание
240
предположить, что здесь ожидали ее прихода. Все же она
спросила, куда направляется карета.
— По-видимому, в Триест, — ответил один из слуг,—
во всяком случае, туда, куда пожелает ехать синьора Ан-
тония де Монтелеоне.
— Это я,—сказала Антония.
— Мы в этом не сомневались, — ответил кучер,—
другой женщины в замке нет; мы ждем ваших прика-
заний.
— В замке есть еще одна женщина! — вскричала Ан-
тония.—В этом замке — моя сестра! Разве вас не пре-
дупредили, что я еду вместе с сестрой?
— Речь шла только о вас, синьора, — сказал он, груст-
но покачав головой, — сестра ваша никогда не сможет
выйти из замка, если этого не захочет хозяин. Но, быть
может, сударыня, вы не знаете хозяина Дуино? Вы еще
так недавно стали пленницей...
— Простите, — ответила Антония, — я знаю, где нахо-
жусь. И все же мне непонятно, почему здесь нет моей
сестры.
Подъемный мост был все еще спущен. Замок охраня-
ли одни лишь часовые на башне, Антония взглянула на
замок и подумала о том, что ее сестру держат здесь
в заточении.
— Я остаюсь, — сказала она громко, — я не уеду без
нее, ее участь будет и моей.
Произнеся эти слова, она быстро пробежала расстоя-
ние, отделявшее ее от главной лестницы, и обернулась,
чтобы посмотреть, не идет ли кто-нибудь вслед за ней.
Подъемный мост поднимался. При виде этого реши-
мость ее поколебалась: ей показалось, что теперь всему
конец, что она только воздвигла между собой и миром
преграду, которой ей уже не преодолеть. Она предпочла
бы сейчас быть в дремучем лесу, оказаться во власти
самых свирепых зверей, в самую суровую зимнюю ночь,
но только быть свободной и распоряжаться своими дей-
ствиями; стены замка словно давили на нее, на самый
воздух, которым она дышала, и ее стесненное сердце, ка-
залось, готово было разорваться в груди. Она подошла
к балюстраде и оперлась на нее, переводя дыхание.
Вдруг глаза ее заметили какой-то люк в полу; оттуда
пробивался слабый свет, дрожащий у самых ее ног. Не-
сколько мгновений она невольно прислушивалась: она
уловила какие-то странные звуки, которые неслись из
241
подземелья замка и напомнили ей торжественные цер-
ковные песнопения. Сначала она решила, что это, дол-
жно быть, рокочут волны, разбиваясь о подножие горы,
но звуки эти доходили до нее лишь через определенные
промежутки, а иногда и вовсе умолкали, и Антония,
осторожно ступая, с тревожным любопытством все бли-
же и ближе подходила к люку. Наконец звуки эти стали
доходить до ее слуха более явственно, и ей вдруг показа-
лось, что она может уловить отдельные слова, что она
слышит имя своей сестры. Уверенная, что это лишь об-
ман расстроенного воображения, она опустилась на ко-
лени над краем люка и, затаив дыхание, чтобы не про-
пустить ни малейшего звука, вновь услыхала имя
сестры.
— Там моя сестра, — произнесла она громко, не
в силах сдержать чувство, поглотившее теперь все ее мы-
сли и наполнившее все ее существо непостижимым смя-
тением, полным радости и в то же время ужаса.
Она стремительно поднялась и бросилась к полутем-
ной лестнице, которая вела в подземелье замка. После
бесчисленных поворотов, освещенных то там, то здесь
тусклыми светильниками, скрытыми в углублениях
стен, она замедлила свой бег, потому что привлекшие ее
звуки раздавались так близко, что она уже могла ясно
различить слова; но имя госпожи Альберти больше не
повторялось. То, что она слышала наверху, было дей-
ствительно пением, напоминающим церковное; за-
певал один голос, а хор подхватывал мелодию. Вскоре
Антония дошла до самого места церемонии; леденея
от страха, проскользнула она, как призрак, между
высокими колоннами, поддерживавшими свод, и
спряталась в тени, отбрасываемой исполинскими цоко-
лями.
Все эти колонны, увешанные связками копий, кривы-
ми саблями и огнестрельным оружием, стояли здесь
словно лес, и сквозь них только смутно можно было
разглядеть то, что происходит в середине подземного
зала.
Антония, движимая любовью к сестре, все более про-
никалась решимостью, ранее несвойственной ее характе-
ру. Каждый раз, когда эхо разносило по подземелью
протяжный гул голосов, покрывавший шум ее шагов,
она старалась быстро перебежать от одной колонны
к другой и, не смея взглянуть в середину зала, ожидала
242
молчания, которое наступало время от времени, сменяя
пение, и, несомненно, было бы нарушено ее появлением;
это молчание убеждало ее, что она осталась незамечен-
ной.
Однако вследствие своей близорукости она различала
все предметы как бы сквозь туман, и неопределенность
очертаний, преувеличенная к тому же ее воображением,
делала для нее эту ночную сцену еще более пугающей.
На другой стороне входа шел длинный ряд аркад, вер-
шины которых терялись во мраке свода; они были отде-
лены друг от друга группами тонких колонн, потемнев-
ших и обветшавших от времени, к которым на некото-
рой высоте прикреплены были траурные полотнища. На
фоне этого погребального убранства разбойники, рас-
сеянные по подземелью, выглядели особенно таинствен-
но и страшно; одни, неподвижные и задумчивые, сидели
в нишах между колоннами, словно зловещие статуи, рас-
ставленные здесь неким мрачным скульптором; другие,
стоя вкруг железных светильников, старались расшеве-
лить кинжалами пламя факелов и жаровен. Иные же те-
рялись во мраке отдаленных галерей и казались привиде-
ниями — их угрюмые лица и всклокоченные бороды то
ярко выступали, то исчезали в зыбких сумерках. Среди
них был один, странное поведение которого привлекало
внимание Антонии тем сильнее, что он показался ей не-
счастным и добрым; лицо его было покрыто маской из
траурного крепа, скрывавшей его черты. Преклонив ко-
лени на первых ступенях возвышения, которого Антонии
еще не удалось разглядеть, он опирался на рукоять своей
сабли и горько плакал. Рыдания его были единственным
звуком, заглушавшим подчас сильный и торжественный
голос священника, совершавшего богослужение. Анто-
ния, вне себя от волнения, в порыве непреодолимого лю-
бопытства сделала шаг вперед, чтобы увидеть алтарь.
Это было погребальное ложе, на этом ложе лежала
женщина; голова ее покоилась на подушке черного бар-
хата, лицо ее едва было тронуто следами недавней
смерти.
— Сестра! — вскричала Антония и упала без чувств.
Это была действительно ее сестра; выстрел, прозву-
чавший на судне, убил ее. Шайка Жана Сбогара воздава-
ла ей теперь последние почести.
243
XV
...Ты нс можешь
Сказать, что я виновен. Не кивай
мне
Кровавыми кудрями...
Шекспир
Души загубленных мной...
Слышите ли вы взрыв пороховой
башни над головами рожениц? Ви-
дите ли, как пламя охватывает
колыбели младенцев? Это сва-
дебный факел, это свадебная музы-
ка!
Ши. мер
Антония долгое время оставалась словно погружен-
ной в сон; казалось, она не испытывает никаких волне-
ний, и покой этот был так глубок и должен был, несом-
ненно, уступить место такому смертельному отчаянию,
что все боялись минуты ее пробуждения. Однако, когда
Антония наконец пришла в себя, она не обнаружила ни-
каких признаков отчаяния. Ее, пожалуй, лишь мучила ка-
кая-то неприятная мысль, какое-то назойливое воспо-
минание, которое она старалась отогнать прочь. Она
с недоумением оглядывалась по сторонам, то и дело
проводя рукой по лбу, словно пытаясь отдать себе отчет
в тревожащих ее сомнениях.
— Я знаю,—сказала она наконец,—я знаю, где она.
Сегодня вечером я найду ее.
Фитцер, самый молодой из разбойников, подошел
к ней и спросил, как она себя чувствует. Она улыбнулась
ему, как знакомому, — ведь это он говорил с ней накану-
не от имени Жана Сбогара.
— Я давно жду вас, — сказала она. — Мне хотелось бы
знать, какой казни подвергаете вы любопытных, которые
непрошеными проникают на ваши празднества. Я знаю
одну девушку... но эту тайну я доверю вам, только если
вы поклянетесь жизнью тех, кого любите больше всего
на свете... Обещайте мне никому об этом не рассказы-
вать...
Юноша смотрел на нее со слезами на глазах — он по-
нял, что разум ее помутился.
— Постой, — сказала она ему с выражением величай-
шего удивления,—да ведь это слезы! Я думала, что
теперь уже не плачут. Не скрывай же от меня своих
слез... А я вот уже не могу плакать при тебе. Но
244
постой... я вспомнила... Я видела одного человека... Это
было где-то, где меня не ждали... Человек этот тоже
плакал. Это был ты, я думаю,—ведь лицо его было
закрыто черным крепом, который мешал разглядеть
его.
— Его лицо незнакомо мне, так же как и вам, — отве-
тил Фишер. — Среди нас мало таких, которые видели его
без этой маски или не с поднятым забралом шлема. Од-
ни лишь наши старые воины видели его в сражениях
с открытым лицом; но он очень редко бывает в Дуино
и, с тех пор как мы скитаемся по Венецианским про-
винциям, никогда не открывает лица. Это наш ата-
ман.
— Где же он ? — равнодушно спросила Антония. — Раз-
ве ему неизвестно, что я здесь?
— Он знает об этом, но не смеет предстать перед ва-
ми, опасаясь, что его присутствие встревожит вас и что
вы сочтете его виновным в ошибке, благодаря которой
вы стали его пленницей.
— Пленницей, говоришь ты! Антония свободнее, чем
воздух! Еще этой ночью я была далеко отсюда, в чу-
десных рощах, и дышала там таким чистым воздухом!
Никогда еще не видала я столько цветов! И сестра моя
была со мной, но она захотела остаться там. Я часто бы-
вала в тех краях, когда была моложе; но никогда не бы-
ла я там с моей матерью. С тех пор моя жизнь так
изменилась...
Антония опустила голову на руку и закрыла глаза.
Лицо ее пылало темным румянцем, губы пересохли от
жара. Она одновременно и смеялась, и рыдала.
Судьба Антонии свершилась. На земле у нее не оста-
валось никого, кроме этого страшного, влюбленного
в нее человека, который так таинственно предстал перед
нею в Фарнедо и был самим Жаном Сбогаром. Любовь
Жана Сбогара охраняла ее и была так заботлива и цело-
мудренна, что это, наверно, удивило бы ее, если бы рас-
строенный рассудок позволил ей подумать о своем поло-
жении. Из хижин Сестианы привели молодых женщин,
которые прислуживали ей и ухаживали за ней, из сосед-
них городов были приглашены или привезены насильно
знаменитые врачи, чтобы излечить ее недуг; священник,
давнишний узник разбойников, тот самый, что служил
погребальный молебен по госпоже Альберти в подзе-
мелье, превращенном в часовню для этой церковной
245
службы, неотступно находился возле ее ложа, чтобы
приносить ей утешения неба, когда у нее появлялись про-
блески сознания.
Все эти свирепые люди, в душе которых рождались
до сих пор одни лишь кровожадные замыслы, выражали
ей свою покорность самыми трогательными и нежными
способами, словно очищенные ее невинностью и тро-
нутые ее горем. Антония постепенно привыкла видеть их
и рассказывать им о тех причудливых грезах, что сме-
няли друг друга в ее больном воображении. Один
только Жан Сбогар, несмотря на то, что лицо его всег-
да было закрыто черным крепом или забралом шлема,
не осмеливался появляться возле нее иначе, как во
время ее сна или в те минуты, когда она бывала в бре-
ду и никого не узнавала; только тогда мог он упивать-
ся мучительным созерцанием любимой, не опасаясь
внушить ей страх и отвращение. Но все же однажды,
не в силах более скрывать терзавшие его чувства,
он упал к ее ногам и глухо вскричал сквозь ры-
дания:
— Антония, дорогая Антония!
Она повернулась в его сторону и ласково поглядела
на него. Он хотел тотчас же удалиться, но она сделала
ему знак, чтобы он оставался, и он остановился, склонив
голову на грудь, всем своим видом выражая повиновение
и внимание.
— Антония! — произнесла она после минуты молча-
ния.— Это, кажется, в самом деле мое имя; так называли
меня в доме, где я родилась; мне тогда обещали, что
я буду счастлива. Слушай, — сказала она, взяв разбойни-
ка за руку, — я хочу рассказать тебе одну тайну. В дни
моей ранней юности, когда я думала, что жить так легко
и отрадно, когда кровь еще не пылала в моих жилах,
когда щеки мои не горели от слез, когда я не видела ду-
хов, что носятся по лесам, разверзают землю, топнув но-
гой, и открывают в ней бездны глубже моря, выбрасывая
оттуда потоки огня; когда души убийц, не знающие
покоя в могиле, еще не кружились вкруг меня с жесто-
ким смехом; когда, пробудившись, мне не приходилось
отрывать от себя ядовитую змею, вцепившуюся
мне в волосы, змею, голова которой в синеватой ядо-
витой пене покоится у меня на шее... В те далекие дни
я знала одного ангела, странствовавшего на земле;,
лицо его тронуло бы сердце отцеубийцы. Но я только
246
мельком видела его, потому что господь отнял его
у меня, позавидовав моему счастью... Я называла его
Лотарио, моим Лотарио... Помню, у нас был дворец —
далеко-далеко, в горах. Никогда не найти мне туда
дороги...
Хотя разбойник не открывал своего лица, Антония
заметила, что при последних словах слезы его полились
еще сильней. Она улыбнулась ему с нежным сострада-
нием; потом она снова взяла его руку, которую было
выпустила и которая не смела задержать ее руки,
и сказала:
— Я знаю, что огорчаю тебя, и прошу у тебя проще-
ния за это. Знаю, что ты любишь меня, что я твоя неве-
ста, невеста Жана Сбогара. Видишь, я тебя узнала и се-
годня говорю с тобой вполне разумно. Наша свадь-
ба давно уже решена, но я не хочу ничего скрывать
от тебя. К тому же ведь возможно, что этого Лотарио
никогда и не было на свете! Последнее время я видела
столько людей, существующих лишь в моем воображе-
нии; они ускользают от меня, едва я приду в себя!
Ты ведь так и не знаешь, например, была ли у меня
сестра? Нет,—сказала она после недолгого раздумья,—
если бы у меня была сестра, она заменяла бы мне
мать, и мы не могли бы обойтись без нее, празднуя
нашу свадьбу. Скажи, мы пышно отпразднуем этот день,
не правда ли? Это необходимо, ведь твоя невеста —
богатая наследница. У меня есть золотые пряжки и
брильянтовые кольца, чтобы украсить свой наряд; но на
голове моей будет только простой венок из цветов
шиповника.
Она снова умолкла. Безумие ее все усиливалось.
Страшно было видеть ее улыбку.
— Это будет великолепный праздник, — продолжала
она, — весь ад будет на нем присутствовать. Свадебный
факел Жана Сбогара затмит свет полуденного солнца.
Видны ли тебе отсюда наши гости? Ты ведь их всех
знаешь. Никого из них я не приглашала. Вот среди них
те, у кого тело наполовину обуглилось от огня; а вот
там — останки стариков и детей, они проснулись и выбе-
гают из зажженных тобой домов, чтобы принять участие
в твоем празднике... Вот и другие: они поднимаются
в своих саванах и пробираются к пиршественному столу,
пряча свои кровавые раны. О, боже мой! Какие чудови-
ща убили эту молодую женщину? Бедная Люсиль! Ка-
247
ким именем они приветствуют меня?.. Ты слышишь, что
они кричат? — «Да здравствует, да здравствует...» Никог-
да не посмею я повторить этого! «Да здравствует...» —
говорят они и все хором бормочут пароль всех про-
клятых, этот радостный крик, который издал бы сатана, -
победив своего создателя, это тайное слово, что произ- •
носит гнусная мать, собираясь зарезать своего ребенка, ...
чтобы не слышать его стонов, — «да здравствует невеста
Жана Сбогара!..»
И Антония потеряла сознание. Новый приступ бес-
памятства был длительным и страшным; долго опаса-
лись за ее жизнь. Восемь дней подряд разбойничий
атаман неподвижно стоял у ее постели, внимательно
следя за каждым ее движением, весь поглощенный
заботами о ней. Он почти не смыкал глаз; он
плакал.
И когда Антонии стало лучше, он оставался подле
нее, уверенный теперь, что она уже смотри! на него без
страха.
Это неусыпное внимание поразило се.
Прошлое слишком смутно сохранилось в ее памяти,
чтобы имя этого человека и связанные с ним воспомина-
ния могли постоянно внушать ей чувство отвращения.
Впрочем, бывали дни, когда душа ее возмущалась при
мысли, что она находится во власти этого человека,
и тогда одно его приближение заставляло девушку холо-
деть от ужаса; но чаще, повинуясь, как ребенок, одному
своему инстинкту, ибо рассудок ее бездействовал, она ви-
дела в атамане разбойников Дуино лишь некое чувстви-
тельное, сострадательное существо, которое старается
смягчить ее муки и предупредить малейшие ее желания.
В такие дни она обращалась к нему с ласковыми и при-
ветливыми речами, но, казалось, они только усугубляли
снедавшую его тайную скорбь.
Однажды он сидел подле нее, как всегда, с закрытым
лицом, охраняя ее сон. Внезапно она пробудилась и
быстро приподнялась на постели, шепча имя Лота-
рио.
— Я видела его, — сказала она с глубоким вздохом,—
он сидел на том месте, где сейчас сидишь ты. Я часто
вижу его здесь во сне, и тогда я чувствую себя такой сча-
стливой. Но почему мне кажется, что я вижу его иногда
и наяву, что это вовсе не сон? Он появляется обычно вот
там, за этим пологом... В те дни страданий и надежд,
248
когда мне чудилось, что я скоро найду избавление наве-
ки, по телу моему текли огненные ручьи, мои губы пыла-
ли, ногти помертвели и посинели... Кругом меня толпи-
лись призраки. Были тут ярко-зеленые аспиды, подобные
тем, что прячутся в дуплах ив; и другие, еще более
страшные, гады с человечьими лицами; огромные, бес-
форменные великаны; только что отрубленные головы,
глаза которых, полные жизни, пронизывали меня
ужасным взором; и ты, ты тоже был среди них, как кол-
дун, повелевающий всеми этими чарами смерти. Я кри-
чала от сграха и звала Лотарио. И вдруг — не смейся же
над моими бреднями! — я увидела, как эта маска упала,
а на твоем месте стоял Лотарио; весь в слезах, протяги-
вал он ко мне дрожащие руки и, стеная, повторял мое
имя. Правда, он был совсем не таким, каким я знала его
прежде, — тогда он был печален, задумчив, суров, но пре-
красен божественной красотой; теперь же, страшно исху-
давший, мертвенно-бледный, растерянный, он вращал
налитыми кровью глазами; у него была отвратительная,
всклокоченная борода; безнадежная усмешка, подобная
усмешке дьявола, блуждала по бледным его губам... О,
ты даже представить себе не можешь, каким стал
Лотарио!
Разбойник словно не слышал того, что говорила ему
Антония. Он хранил глубокое молчание. Внезапно он
поднялся и быстрыми шагами стал ходить по комнате;
затем снова подошел к Антонии и долго-долго смотрел
на нее. Зубы его громко стучали. Казалось, он так был
во власти своих страшных размышлений, что не замечал
того ужаса, который все больше и больше овладевал его
несчастной пленницей.
Наконец она приподнялась на постели и, стоя на ко-
ленях, с мольбой сложив руки, воскликнула:
— Сжалься, сжалься, о, прости меня! Не бойся Лота-
рио; ему вовсе и не нужна Антония. Я предлагала ему
себя, но он меня отверг. Сжалься еще на этот раз, и
я никогда больше не стану говорить о нем!
Силы покинули ее, и она упала без чувств.
Жан Сбогар бросился к изножию постели, схва-
тил краешек одеяла, свешивающегося до самого пола,
исступленно припал к нему губами и выбежал из ком-
наты...
249
XVI
Сила воина, так что ж ты та-
кое? Сегодня битва клубится во-
круг тебя в облаках пыли.
Мертвые тела устилают путь твой,
подобно сухим листьям, по ко-
торым прошел ночной призрак. За-
втра же наступит конец мимо-
летным, как сон, подвигам: исчез-
нет то, что наводило ужас на
тысячи людей. И мошка с серыми,
как дым, крыльями прожужжит
в кустах свою торжествующую
песнь, смеясь над славой, что стала
лишь звуком пустым.
Оссиан
Уже два месяца жила Антония среди разбойников
Дуино, но состояние ее оставалось прежним и не внуша-
ло надежд на выздоровление. Она только немного окре-
пла, и ей полюбилось сидеть по вечерам у своего окна,
выходившего на море.
Однажды — это случилось впервые — ни одной из
прислуживавших ей обычно женщин не оказалось возле
нее; сначала она едва это заметила. Но гул пушки, гро-
хотавшей неподалеку от замка Дуино, все же привлек ее
внимание, потому что этот то и дело повторяющийся
звук всякий раз заставлял ее вздрагивать. Тогда ей захо-
телось увидеть своих служанок; спустившись по главной
лестнице, она пробежала залы, коридоры и обнаружила,
что замок пуст. Грохот пушки раздавался все ближе,
и каждый ее выстрел сопровождался глухим рокотом,
подобным рокоту бури. Антония поднялась к себе, от-
крыла окно и, взглянув на море, заметила множество не-
больших судов, или челнов, напоминающих рыбачьи
лодки, которые, казалось, обступали подножие крепости.
Все это произвело на нее сперва некоторое впечатле-
ние, но она скоро позабыла об этом. Смерклось; воздух
был тих, вода спокойна, небо усеяно мириадами сияю-
щих звезд, совсем как в ту ночь, когда судно Антонии по
выходе из лагун было захвачено у берегов Истрии. Неко-
торое время она любовалась звездами.
Между тем грозный шум, на который она уже обра-
тила внимание прежде, все разрастался позади нее. Ми-
нутами ей слышались в нем звон шпаг, проклятия,
стоны — потом на время воцарялась мертвая тишина. Ес-
250
ли бы Антония владела рассудком, она не чувствовала
бы страха, ибо была так несчастна, что не могла опа-
саться изменения своей участи к худшему, но ее больное
воображение связывало надвигающиеся события с каки-
ми-то новыми страданиями, а доносившиеся до нее стоны
рождали в ней ужас перед ожидающими ее муками.
Галереи замка не были освещеныуже совсем стемне-
ло. Однако Антония пробралась туда и заскользила
вдоль темных стен, касаясь их рукой. Дойдя до лест-
ницы, она остановилась и прислушалась. Двор был по-
лон вооруженных людей, которые невнятно переговари-
вались между собой.
Бой кончился.
Раздавался только стук ружейных прикладов о ка-
менные плиты.
Вдруг она услыхала ужасающий шум, среди которого
повторялось имя Сбогара. Какой-то человек взбежал по
лестнице и как молния пронесся мимо Антонии. За ним
гнались. На нижних ступеньках лестницы уже показались
огни факелов. Слышался лязг штыков. По каменным
ступеням гулко раздавались шаги приближающихся сол-
дат. Антония бросилась в свою комнату; едва она вбе-
жала туда, как ей послышался чей-то глухой голос, про-
износящий ее имя.
— Кто здесь зовет меня? — спросила она, вся дрожа.
— Это я,— ответил Жан Сбогар. — Не пугайся... И —
прощай навеки!
Он стоял у окна; преследователи уже врывались
в противоположный конец галереи.
Разбойник устремился к Антонии и ёхватил ее
в объятия.
— Это я, я,—прошептал он.— Прощай навеки!
Какое-то смутное чувство, непонятное ей самой, чув-
ство, в котором были и ужас, и нежность, охватило
Антонию.
Сбогар, трепеща от страсти, прижал ее к своему
сердцу.
— Антония, дорогая Антония! — вскричал он. — Про-
щай навеки! О! В последний раз, одну только эту минуту
за все века... Антония, дорогая Антония!
Черный платок, скрывавший его лицо, упал, но Анто-
ния уже ничего не видела. Лица их соприкасались, она
чувствовала его огненное дыхание, и в то же мгновение
губы разбойника прильнули к ее губам и запечатлели на
251
них поцелуй, от которого все существо Антонии пронзи-
ло неведомое ей дотоле упоение, жгучее сладострастие,
в котором были и рай, и ад.
— Кощунство или святотатство! — вскричал Сбо-
гар. — Ты моя возлюбленная, моя супруга, и да погибнет
теперь весь мир!
С этими словами он опустил ее на высокую ступеньку
под окном и бросился в море.
В ту же минуту в комнату ворвались солдаты с факе-
лами. Они были удивлены, не найдя здесь разбойника,
и спросили Антонию, не видала ли она его.
— Тише, — молвила она, приложив палец к губам,—
он первым взошел на брачное ложе. И вот, — продолжа-
ла она, указывая на черный платок, брошенный Сбога-
ром к ее ногам,— вот свадебный его подарок.
XVII
И повелел мне ангел вз1 .тянуть
на него, и я взглянул, и вот конь
бледный, и на нем всадник, кото-
рому имя смерть.
Апокалипсис
Французские войска только что вступили в Венециан-
ские провинции. Первой же заботой командования было
очистить край от разорявших его разбойников, которые
могли стать опасными пособниками вражеской армии.
Именно этой причиной и было вызвано решение взять
приступом замок Дуино. Почти все разбойники погибли
с оружием в руках. Живыми удалось захватить лишь не-
многих — одних вывели из строя тяжелые раны, другие
бросились в море, где их подобрали те самые лодки, что
видела из своего окна Антония. Предполагали, что в их
числе находится и Жан Сбогар, но так как его не знали
в лицо сами разбойники, ничто не могло разрешить со-
мнений победителей на этот счет. Фитцер, Жижка и дру-
гие приближенные атамана погибли, сражаясь рядом
с ним, еще до того, как он вернулся в замок.
Пленников отправили в Мантую, где должен был со-
стояться суд над ними. Этому довольно отдаленному го-
роду было отдано предпочтение перед другими потому,
что там пленники были недосягаемы для каких-либо по-
пыток освобождения со стороны их сообщников. А бла-
252
гоприятное в военном отношении расположение города
обеспечивало ему безопасность в случае внезапного набе-
га. Антонию отвезли туда в отдельной карете. Безумие
ее было совершенно очевидным, и она была помещена
в монастырскую больницу и вверена заботам врача, из-
вестного своим умением распознавать и лечить этот при-
скорбный недуг.
Усилия его увенчались печальным успехом. Антония
выздоровела и в полной мере поняла постигшее ее
несчастье.
В течение всего времени, проведенного ею в больни-
це, она продолжала оставаться предметом того благоче-
стивого попечения, которое одна только религия способ-
на внушить милосердию. По мере того как ее узнавали
ближе и разум ее, постепенно освобождаясь от охватив-
шего его мрака, вновь приобретал свое мягкое очарова-
ние, привлекавшее к ней все сердца, она стала внушать
всем окружающим, в особенности монахиням, исполняв-
шим обязанности сестер милосердия, более нежное чув-
ство, чем сострадание.
Ее полюбили.
Отныне никакая привязанность не звала ее обратно
в мир, и тихая обитель стала для нее единственным при-
станищем; поэтому ей нетрудно было свыкнуться с мы-
слью, что она останется здесь до конца своих дней. Так
или иначе, через некоторое время она была бы вынужде-
на решиться на это.
Несколько сделанных ею попыток вернуть свое со-
стояние остались безуспешными. Обуреваемые жад-
ностью родственники, прибывшие вслед за французской
армией, узнав о смерти госпожи Альберти, сочли, что
Антонии тоже нет в живых, и завладели наследством.
Это были люди влиятельные. Присвоенное наследство
сделало их богатыми. Никто не стал бы слушать притя-
заний Антонии. В глазах людей она была сиротой без
рода и племени. Но это не очень огорчало ее; она лишь
печалилась при мысли о всех тех добрых делах, которые
могла бы совершить в этой новой своей жизни, если бы
принесла сюда свое состояние. Во всяком случае, остав-
шихся у нее драгоценностей оказалось достаточно, чтобы
внести вступительный вклад и раздать милостыню
бедным, что должно было возвестить им, что в монастыр-
ской больнице Святой Марии одной благодетельницей
стало больше.
253
Настал наконец день ее посвящения в монахини,
много раз откладывавшийся из-за ее чрезмерной слабо-
сти; и вдруг за ней от имени правосудия явилось двое
полицейских.
Судебное следствие по делу разбойников было закон-
чено. Сорок из них были осуждены на смертную казнь;
но ничто не доказывало, что Жан Сбогар находился сре-
ди них; грозное имя все еще витало над Венецианскими
провинциями, где оно само по себе могло еще сплотить
вокруг себя новые шайки, не менее опасные, чем первая.
Тогда кто-то вспомнил о безумной девушке, обнару-
женной в замке Дуино и бывшей, по словам всех свиде-
телей, единственным существом, которому когда-либо
удавалось смягчить неумолимую жестокость Жана Сбо-
гара; она, несомненно, должна будет узнать Сбогара сре-
ди его сообщников, если он находится в их числе; первое
же ее движение должно безошибочно указать его; для
этого ее и решили привести на большой тюремный двор
в ту самую минуту, когда смертники будут проходить по
нему в последний раз.
Антония была уже в одежде послушницы; волосы ее
были скрыты повязкой девственниц, казавшейся все же
не такой белой, как ее лицо; две сестры милосердия со-
провождали ее. Она почти не в силах была держаться на
ногах и опиралась на руку одной из них; рука ее лежала
на плече другой, голова была опущена на грудь.
Вскоре послышался шум: это были возгласы долго
сдерживаемого и наконец-то удовлетворенного нетерпе-
ния. Антония подняла глаза, и ей показалось, что она ви-
дит что-то очень странное; но зрение отказывалось ей
служить. Судейский чиновник, заметивший это, велел,
чтобы ее поставили ближе; теперь глаза ее различали
предметы более отчетливо, но она не понимала того, что
видит; пред ней проходили люди в безобразной, внушав-
шей ей ужас одежде; они шли один за другим мимо ше-
ренги солдат; они двигались мерным шагом, то и дело
останавливаясь. По мере того как они проходили, Анто-
ния чувствовала все растущую в ней необъяснимую тре-
вогу ; наконец страшное видение потрясло ее — ей показа-
лось, будто она вновь находится во власти того бреда,
от которого ее так недавно спасли.
Это был он.
Это была в точности та самая картина, которая вну-
шила ей такой глубокий ужас в Венеции, когда голоца
254
Лотарио внезапно появилась перед ней в зеркале, над ее
красной шалью.
Невольно подалась она вперед; глаза ее силились убе-
диться или разувериться в том, что они видят... Это бы-
ло то же лицо, что тогда; плащ, в который он был сей-
час закутан, был того же самого цвета.
Это был он.
— Лотарио! — крикнула она душераздирающим голо-
сом, устремляясь к нему.
Лотарио обернулся и узнал ее.
— Лотарио! — повторяла она, пытаясь прорваться
к нему через сабли и штыки, ибо понимала, что он идет
на смерть.
— Нет, нет,—ответил он,— я Жан Сбогар!
— Лотарио! Лотарио!
— Я Жан Сбогар, — настойчиво повторил он.
— Жан Сбогар! — вскричала Антония. — О бо-
же!..—И сердце ее разорвалось.
Она лежала на земле без движения; дыхание ее
остановилось.
Один из полицейских приподнял ее голову концом са-
бли, затем опустил, и она ударилась о камни мостовой.
— Девушка мертва, — сказал он.
— Мертва! — повторил Жан Сбогар, пристально
вглядываясь в нее. — Идем!
Л ДЕЛЬ
Эдуарду де Милланж от Гастона де Жерман се
Жермансе, 12 апреля 1801 г.
Благодарю, любезный мой Эдуард, за то, что ты по-
дал мне эту мысль. Я привык сообщать тебе обо всех
своих радостях и горестях, постоянно черпать в твоем
сердце надежду и утешение и никогда не укрепляться
в каком-либо мнении или же чувстве, прежде чем не по-
делюсь ими с тобой; поэтому теперь, когда разлучившие
нас события бросили меня на новое поприще, в новую
среду, мне было бы особенно тяжело, если бы я не мог
поверять тебе все те переживания, которые уготовила
мне судьба в этих новых обстоятельствах. По счастью,
мы открыли способ сделать нашу разлуку менее печаль-
255
ной, уговорившись, что каждый из нас будет вести для
другого подробный дневник, записывая в нем все свои
впечатления, намерения, тайные помыслы и заветные
мечты, с тем чтобы каждый, получая в конце месяца та-
кой откровенный отчет, чувствовал бы себя по-прежнему
неотделимым от своего друга, вновь переживая с ним
всякий прожитый им час, воскрешая всякий совершенный
им поступок. Нет того времени, нет того пространства,
которые ^нельзя было бы преодолеть с помощью такой
ежечасной передачи мыслей, такого взаимного обмена
сокровеннейшими чувствами; нет той жестокой разлуки,
боль которой нельзя было бы смягчить подобной пере-
пиской.
Мы с тобой заранее решили, что твой спокойный ха-
рактер, мягкий нрав и вдумчивый ум явятся надежным
залогом безмятежной, ничем не омрачаемой жизни и что
разражающиеся в мире грозы не станут слишком трево-
жить мирное течение твоих дней. Что касалось меня, то
моя горячая голова, пылкие страсти, склонность к из-
лишним восторгам, а быть может, и к безрассудству, как
ты говоришь иногда, давали тебе основание предрекать,
что мои письма очень скоро окажутся гораздо более раз-
нообразными и живыми, чем твои. По этому-то расчету
на тебя и возлагалась философическая часть нашей пере-
писки, ее разумное начало, в то время как на мою долю
выпадала обязанность поставлять некий романический
дневник, полный всяческих сумасбродств. Можешь на
это не рассчитывать. Твоя гипотеза, пожалуй, оказалась
бы справедливой в былые дни; она неверна, она явно
окажется неверной по отношению к будущему.
Мне двадцать восемь лет, любезный Эдуард, и, что
редко бывает в этом возрасте, около двенадцати из них
были годами бедствий. Я рано состарился, ибо бес-
плодные усилия и пустые страсти рано истощили мое
чувствительное сердце, которому я подчинял свою
жизнь. Бедствия революции, постоянная угроза быть
объявленным вне закона, опасности войны, беспрерыв-
ные волнения непостоянного, изменчивого существова-
ния, бесчисленные утраты, горестные и мучительные,—
все это не могло, конечно, не отразиться на мне и не
наложить на весь мой характер, на склад моих мыслей,
на все мое поведение отпечаток чего-то странного, не-
обычного, причудливого — той особой склонности к пре-
увеличениям, которую ты так справедливо осуждаешь во
256
мне; но, право же, достаточно было мне вернуться
к природе и самому себе, почувствовать себя наконец
свободным от всех чуждых моему сердцу тягостных впе-
чатлений, вновь оказаться среди блаженного покоя
уединения, как я стал совершенно иным, и ты не можешь
даже вообразить себе, какое безмятежное чувство на-
дежды владеет мною с тех пор, как я вновь переступил
порог старого отцовского замка и гляжу сквозь окна
своей комнаты — той самой, где когда-то родился,—на
великолепные леса и нивы, на прекрасные зеленые рощи,
на все эти с детских лет знакомые и милые моему сердцу
места.
Мать моя встретила меня ласково, но с тем, вероят-
но, памятным тебе оттенком церемонности и чванливо-
сти, который всегда сразу же словно заставляет отсту-
пить на самое дно моей души всякое уже готовое
проявиться чувство. Как это горько, Эдуард, когда нель-
зя выразить чувства той, которую любишь по пра-
ву, когда нельзя сказать ей о своей любви, не нарушив
этим правил хорошего тона. Я сдержал себя.
Мне пришлось собрать все свое мужество, когда
я входил в комнаты отца — те самые комнаты, где мы
расстались, где я слышал последние его наставления и
в последний раз обнял его. Отсюда он проводил меня та-
ким печальным и таким ласковым взглядом, а ведь
я тогда надеялся, что, выполнив свой долг перед коро-
лем и отчизной, еще увижу и обниму его. Какого отца
я потерял! Ты-то ведь знаешь это, ты имел возможность
оценить его высокие качества, возвышенный ум, чистое
сердце, прямой нрав и эту спокойную, исполненную веры
философию, благодаря которой он стоял настолько вы-
ше превратностей судьбы, что самые тяжкие из них, ка-
залось, были для него лишь поводом торжествовать над
ними. Бог не пожелал, чтобы он и дальше помогал мне
своими советами, чтобы он и впредь вел меня средь под-
водных камней нашей жизни. Он оставил меня одного на
земле, и стоит мне лишь подумать об этом, стоит лишь
вспомнить о том, что я совершенно одинок, как мое
сердце готово разорваться. Покидаю тебя на время,
чтобы дать волю слезам.
17 апреля
Я начертал себе распорядок жизни, который покажет-
ся тебе неожиданным. Прежде всего, я намерен очень
9 Французская	257
романтическая повесть
мало — как можно меньше — общаться с людьми. Я хочу
обновления, хочу стать совершенно иным, а для этого
мне необходимо предаться размышлению и одиночеству.
Из прислуги со мной — один только уже знакомый те-
бе Латур, тот самый славный Латур, что сопровождал
меня во время вандейских походов и является не столько
моим слугой, сколько надежным товарищем и верным
другом, без которого сердце мое уже не в силах обой-
тись. Его находчивость дважды спасала мне жизнь,
а проявленные им при этом чудеса храбрости, сумевшие
снискать ему расположение старших и уважение солдат,
сделали его для меня самым благородным, самым вели-
кодушным и прекрасным из всех людей, которых я ког-
да-либо знал. Пожелай он тогда другого положения,
другого рода занятия, он получил бы их: к счастью,
я был достаточно богат для этого. Но он сам сделал вы-
бор — и вот он со мной.
Так как мне трудно долго оставаться безо всякого де-
ла, или, вернее сказать, я не могу удержаться от того,
чтобы время от времени не уступить — развлечения ра-
ди — некоторым довольно постоянным своим склонно-
стям, я вновь обратился к ботанике, бывшей когда-то
любимейшим моим занятием. Мне хочется вновь начать
собирать свои гербарии взамен погибших и вновь свести
знакомство с теми богатыми семействами растительного
мира, с которыми я настолько потерял привычку об-
щаться, что уже успел сделаться в их среде почти незна-
комцем. Надо ли говорить тебе, какую невыразимую ра-
дость мне приносят эти встречи, сколько связано с ними
сладостных воспоминаний и гармонической прелести. О,
волшебный дар простых и чистых радостей юности! От-
чего ни одной из них нельзя вызвать в памяти без того,
чтобы за ней тотчас же не потянулись другие воспомина-
ния, делая эту радость еще пленительнее!
Могу ли я, например, увидеть барвинок, любимый
цветок Руссо, и не вспомнить при этом, что как раз в те
дни, когда ты в первый раз гостил в этих местах, мы,
бывало, охотно собирали эти цветы вот в этом лесочке,
на сыром и тенистом склоне, в память писателя, перед
чьими сочинениями мы тогда преклонялись. Садовый ко-
локольчик нередко встречается в сухой песчаной земле,
на лесных опушках,—Люси, которую я все еще не пере-
стаю оплакивать, любила их больше всех других цветов.
Цветок шиповника, увядающий под жгучими лучами по-
258
луденного солнца или свисающий с ветки, сломанной
грозой, всегда напоминает мне тот, что подарила мне
Фанни,— увянув, он засох у моего сердца. Рябиновая ро-
ща неизменно вызывает у меня воспоминание о дерев-
цах, которые я сплетал наподобие арок у тех тропинок,
где должна была пройти Виктория; и никогда не смогу
я увидеть — о прекраснейшее из деревьев! — твои кры-
латые, твои тонкие и легкие листочки, широкие кущи
твоих белых цветов или пурпурных плодов, не почув-
ствовав при этом, как горит на моих губах и в моей кро-
ви этот первый поцелуй любви, подаренный мне под
твоей сенью...
18 апреля
Я занимаю крайнюю комнату в правом крыле замка,
ту, что выходит окнами на круглый бассейн, где мы
в детстве не раз пускали кораблики.
Убранство ее не блещет роскошью: два портрета —
отца и твой, фортепьяно да несколько книг. Я теперь от
многого отказался, особенно по части книг, ибо пришел
к убеждению, что, за исключением немногих из них, они
нужны только людям праздным и еще некоторым ле-
нивым умам, неспособным мыслить без чужой помощи.
Скажу больше: единственная действительно необходимая
книга — это Библия, и мне кажется, что, даруя эту книгу
книг человеку, бог уже сделал все, что нужно для удовле-
творения потребностей его разума. Вот почему я сохра-
нил свою прежнюю привычку каждый вечер прочитывать
одну из ее глав — ту, которую подсказывает мне сердце.
Вот недавно, например, воображение мое было зачарова-
но целым сонмом идиллических грез, убаюкивавших ме-
ня во время прогулок, и я вспомнил о шатрах патриар-
хов, о вифлеемских жнецах, и мне захотелось мысленно
присутствовать при свадьбе Руфи.
Прежнее мое восхищение Оссианом и даже Шекспи-
ром несколько остыло. Вообще я, насколько это в моих
силах, стараюсь освободиться от влияния романических
чувств, не пытаясь, однако, искать при этом еще в тыся-
чу раз более жалкий род иллюзий в спесивых притяза-
ниях той философии, которую называют положительны-
ми знаниями, словно можно знать что-либо положитель-
но в этом мире и словно то немногое, что господь
дозволяет нам узреть в своих творениях, есть что-либо
9*
259
иное, чем то пастбище, куда только и дано проникнуть
тщеславному невежеству греховного человека.
Мне невозможно обойтись без некоторой системы
в ботанике; но, поскольку моя коллекция растений ни-
когда не будет особенно большой, я придерживаюсь те-
перь самой старой и простой системы. Я нахожу, что
люди минувших времен относились к природе гораздо
более красиво и трогательно, нежели мы, и что тот спо-
соб проникать в ее тайны с помощью религии и умозре-
ния, которым пользовались наши старые авторы, имел
преимущества, ничем не уступающие тем бесплодным
выгодам, что приносит нам усовершенствование анализа.
Люди, жившие в просвещенные века, подобны детям, ло-
мающим свои игрушки, чтобы узнать тайну их устрой-
ства; а что остается после того, как чудесная игрушка
сломана? Стальная пружинка, кусочек стекла да погре-
мушка... А что до чуда — его-то уже и нет...
21 апре.1.4
«Стать совершенно иным...» — так писал я тебе еще
недавно. Увы! Когда б я мог хотя бы отвлечься или най-
ти забвение! Я жажду не счастья — я его не жду; я жа-
жду покоя — долгого, глубокого покоя и полной сво-
боды. Я ведь не раз уже говорил тебе: у меня нет
ненависти к жизни самой по себе, ибо в ней есть привле-
кательные стороны и они привязывают меня к ней. Я по-
нимаю, что жизнь полна иллюзий, и охотно поддался бы
им. Но я ненавижу жизнь такой, какой ее сделали лю-
ди, — жизнь как взаимное обязательство, как некий обще-
ственный долг, подчиняющий мою независимость некоей
общепринятой пользе, условным правилам, учрежден-
ным без моего участия. Я ненавижу эту жизнь, как
ненавижу все, что не есть свободное волеизъявление того
чувствительного, сильного, разумного создания, которое
бог создал по образу и подобию своему. Согласись:
ужасна уже самая мысль о том, что жизнь не есть дей-
ствие свободное, что душа, безо всякого ее согласия на
это, заранее обречена на жизнь... да что я только гово-
рю? — даже на бессмертие...
Это грустное расположение духа, в котором я пребы-
ваю вот уже несколько дней, доставило мне, впрочем,
минуты сладостного волнения, тем более приятные, что
они не так уж часто выпадают мне на долю. Матушка,
260
встревоженная моей печалью, попыталась проникнуть
в ее причины, стремясь излечить мои сердечные горести
с помощью утешений и надежд. Я невольно весь затрепе-
тал от счастья при мысли, что она все же любит меня,
раз чувствует ко мне сожаление, и тут же горько пожа-
лел, что огорчаю ее без особых на то оснований, ибо да-
же самому себе не мог бы объяснить, в чем же причина
того, что она называет моим горем. Представь себе
только — она вообразила, будто это любовь... Любовь!
Жалкие детские иллюзии, — сколько раз уже я убеждался
в том, что все это пустое! Любовь! Ах, конечно, я лю-
блю женщин, столь великолепно воплощающих в себе
всю гармонию природы, люблю их, как одно из самых
чудесных творений мира, как одно из прелестнейших
украшений бытия; люблю их, как цветы, как любил бы
некие одушевленные, наделенные разумом существа, мы-
слям и чувствам которых присущи были бы прелесть
и нежность цветов. Встречаются среди них такие, ко-
торых я особенно отличаю среди других, и я чувствую
тогда желание занять их ум или затронуть их сердце.
И если такая женщина взглянет на меня или я вдруг по-
встречаюсь с ней взглядом, мое сердце начинает биться
быстрей, в глазах темнеет, кровь закипает в груди или
приливает к щекам и все мое существо сотрясается ка-
ким-то смутным волнением, в котором — и стыд, и ра-
дость, и тревога, и нежность. В самом деле, помню... Ка-
кой мужчина не был в свой час во власти заблуждений
суетной, доверчивой, праздной юности?.. Легкое прикос-
новение платья или шали, задевшей вас невзначай, колы-
хание страусового пера на женской головке, игра драго-
ценных камней на ее гребне или аграфе, ангельский
голос, слышный издали сквозь любой шум и долго еще
звучащий в ваших ушах,—любой мелочи достаточно
тогда, чтобы поглотить все ваши мысли, чтобы остано-
вилась вся ваша жизнь. Бывают минуты, бывают часы,
даже дни, когда мыслью невольно овладевает некий пле-
нительный образ: он зовет вас, он неотступно следует за
вами, и вы тщетно пытаетесь бежать его — он всюду
перед вами, и в этом совершенном образе сочетаются
черты, принадлежащие тысяче различных женщин или же
одной какой-то женщине, которую вы не знаете и никог-
да не увидите. Сколько лет надо прожить, прежде чем
поймешь, что все это — не более как пустые призраки!..
О друг мой! Поверь мне, в мире, где мы живем, су-
261
ществуют души, несущие наказание за какую-то преж-
нюю вину, а быть может, и за будущую, уже заранее
предрешенную, — души-искупительницы, которым дано
нести бремя божьего возмездия за все их поколение; ду-
ши, осужденные на любовь к несбыточному, как если бы
Всевышний, будучи не в силах отнять у них вечную
жизнь, не преступив при этом собственных своих веле-
ний, пожелал бы дать им небытие в жизни настоящей;
души, наделенные несчастной способностью постигать
воображением столь высокие наслаждения, что рядом
с ними все наслаждения земли покажутся слабыми и нич-
тожными. Так, все то, что заключено для меня ныне
в понятии любовь, находится вне времени, вне простран-
ства, которым и ограничено мое существование. Лю-
бовь — это живущее во мне предчувствие будущего бла-
женства, блаженства безграничного, в котором нет
ничего земного, которое заполнит когда-нибудь ту
огромную пустоту, что царит сейчас в моем сердце, и ус-
покоит пламень моих желаний. Чего, о великие боги,
мог бы я потребовать от женщины, которая согласилась
бы полюбить меня, чего мог бы я ждать от ее любви?
Обета двух сердец? Но сердце так слабо и ненадежно,
оно знает само себя или хотя бы способно судить
о самом себе лишь в данную минуту, оно может отве-
чать за свои чувства только сегодня, и если бы ему дано
было предвидеть, каким оно станет завтра, оно каждый
день удивлялось бы самому себе. Сделки, договоры на
столько-то лет или столько-то месяцев? Но их может на-
рушить любая случайность — ревность, досада, один час
разлуки; их может изменить время и расторгнуть
смерть... Желать любви, которую превратит в ненависть
любое недоразумение, любая причуда, болезнь?.. Нет!
Нет!..
Ничто преходящее, ничто подверженное гибели не
может утолить снедающую меня жажду любви. Мне не-
обходимо, пойми же это, сбросить с себя все те оковы,
что налагает любовь быстротечная, длящаяся не более
дня, освободиться от них для того, чтобы вновь надеть
их на себя в той будущей моей вечной жизни, утомитель-
ной подготовкой к которой является моя нынешняя
жизнь. Чтобы вполне насладиться любовью, мне необхо-
димо твердо знать, что счастье любить и быть люби-
мым — бесконечно, что оно продлится вечность... Да
- и хватит ли самой вечности для любви?
262
Любовь женщины!.. Любовь смертной женщины!..
Что подразумевают под этим? Пленительную улыбку,
голос, звук которого волнует и тревожит, пламенное по-
жатие руки... Да, я знаю, все это так... Но и рука эта,
и это сердце когда-нибудь станут прахом, и, когда, угас-
нув, станет прахом и мое сердце, они уже не смешаются
воедино, и моя душа, что будет жить после моей смерти,
навсегда останется чуждой душе, которая одно время за-
менила ее в моей груди. Она останется чуждой ей, и лю-
бовь, о которой мы говорим, Эдуард, есть не более как
измышление нашей гордыни. Любовь не принадлежит
земле! Это то первое сокровище, которое обретает чело-
век, воскресающий к вечной жизни. Пустите же меня
в иной мир...
23 апреля
Меня предупредили еще за несколько дней, что нам
предстоит отправиться с визитом к мадемуазель де Ва-
ланси, единственной' представительнице знатного рода
и хозяйке соседнего замка. Ездили мы к ней вчера. Я ус-
пел уже позабыть эту молодую особу, которой сейчас
лет двадцать, — когда я эмигрировал, она была совсем
еще ребенком; но вот о ком я с давних пор сохранил по-
чтительнейшие воспоминания, это о ее тетушке — настоя-
тельнице Аделаиде, женщине умной и добродетельной,
чьим наставлениям я охотно внимал еще в самом неж-
ном возрасте и кому, быть может, обязан той высокой
верой, которая если и не смогла спасти меня от многих
заблуждений, то хотя бы не раз утешала в превратностях
судьбы. Я испытал живейшую радость, узнав, что средь
мрачных событий, отнявших у нее всех ее родных, небо
сохранило ей жизнь.
Эдокси де Валанси высокого роста и хорошо сложе-
на; держится она величественно, но не без некоторой аф-
фектации. Лицо ее обращает на себя внимание, однако
выражение его никогда не меняется и кажется неесте-
ственным. На губах ее иногда играет улыбка — это при-
ятная примета довольства собой; но это почти всегда
улыбка презрения. Тщетно пытался я уловить, тщетно
ожидал заметить во время нашей беседы с ней какое-ни-
будь движение, жест, оттенок голоса, которые обнаружи-
ли бы хотя бы одну мысль, идущую от сердца. Даже в ее
непринужденности — ибо в ней есть известная неприну-
263
жденностъ — столько деланного, в свободе, с которой
она держится, так много обдуманного, так много расче-
та в ее кажущейся прямоте, что ты испытал бы при виде
ее ощущение досады, которое всегда вызывают те слиш-
ком точные подделки под природу, что являются только
подделками и лишь оскорбляют своим сходством с при-
родой. Итак, можешь представить себе, сколь изысканна
ее речь, сколь напыщенны ее выражения и сколько цитат
и острот во всякой произнесенной ею фразе. Она говорит
на трех языках и пишет стихи. Когда мы вошли, она ка-
залась погруженной в глубокое раздумье по поводу како-
го-то места в книге, раскрытой нгг ее столике; я узнал эту
книгу, подойдя поближе, — то был один из шедевров на-
шей современной метафизики, уж подлинно шедевр, где
бесплодное сердце сочетается с самонадеянностью разу-
ма. Я без колебаний пожертвовал бы частью своей жиз-
ни, лишь бы так же прочно увериться в том, что на свете
нет женщин, читающих Кондильяка, как я уверен в том,
что нет женщин, способных его понять; нет, право же, не
хватало только этой причуды, чтобы окончательно по-
ссорить меня со всей женской половиной человеческого
рода!
Моя мать обратила внимание на то, что мадемуазель
де Валанси занимает теперь не те комнаты, в которых
жила прежде; и ты ни за что не догадаешься о причине
этой перемены! Вообрази только: в конце английского
парка, куда выходили прежде окна ее салона и туалетной
комнаты, есть водопад — не такой уж шумный, по правде
говоря, — но в мерном журчании его, пр ее мнению, есть
нечто докучливое. На берегах пруда, образованного этим
водопадом и растекающегося затем ручейками, растут
печальные плакучие ивы, и это дерево как раз внушает
мадемуазель Эдокси особенное отвращение. К тому же
прежние ее комнаты были расположены на восточной
стороне замка, так что первые лучи солнца, несмотря на
все преграды, каждое утро проникали к ее ложу, дерзко
касаясь ее вежд, еще отягченных сном. Можешь предста-
вить себе, какое впечатление производит на меня жен-
щина, которая не любит ни восхода солнца, ни плакучих
ив, ни далекого журчания ручья, да еще в придачу ко все-
му этому читает Кондильяка — или же стремится про-
слыть читающей его.
Матушка Аделаида прикована к постели какой-то из-
нурительной болезнью, которая сокращает ей жизнь, а,
264
быть может, скоро и вовсе похитит у мира эту святую
женщину. Я настоял, чтобы меня допустили в ее комна-
ту — вернее, в ту скромную келью, которая по ее просьбе
предоставлена ей в замке. Она лежала на постели, хотя
и одетая; руки ее покоились на груди. Распятие из черно-
го дерева было прикреплено к изголовью кровати,
подле стоял небольшой столик, на нем лежали книги бо-
жественного содержания, которые она обычно читает,
а над ним было прикреплено крест-накрест несколько
полузасохших веточек освященной вербы. На шум
моих шагов она обернулась и тотчас же улыбнулась
мне.
«Так это вы, дорогой Гастон? — произнесла она.—
Могла ли я даже надеяться снова увидеть вас — в мои-то
годы и после такой долгой разлуки! Да будет благосло-
вен господь, пославший мне эту новую милость! Но, уж
поверьте, провидение не случайно хранило вас от столь-
ких опасностей. В детстве вы обещали стать человеком
добрым, великодушным, воздержанным в страстях, а
в наши дни пример людей добродетельных — неоценимое
сокровище».
Я был до слез растроган. Эта бледность, немощ-
ность, этот слабый голос заставили меня с тревогой по-
думать о новой разлуке — о близкой разлуке, уже навек.
Я видел, что она старается казаться бодрой, чтобы не
огорчить меня.
Я ушел от нее крайне взволнованный. Признаться,
рядом с такой женщиной мадемуазель де Валанси от-
нюдь не выигрывает. Впрочем, очень может быть, что
подобный приговор, вынесенный мною юной Эдокси все-
го после каких-нибудь четверти часа ни к чему не обязы-
вающей светской болтовни, да еще в принужденной об-
становке первого визита с его стеснительными правила-
ми благовоспитанности, объясняется лишь моим ни на
чем не основанным предубеждением. Я так легко под-
даюсь внешнему впечатлению — то неоправданной сим-
патии, то несправедливой антипатии. Но я говорю с то-
бой так, как если бы говорил с самим собой. И, как бы
там ни было, скажу одно: да, несомненно, ЭдоКси весьма
достойная особа; я допускаю, что она очень хороша со-
бой; я сомневаюсь, можно ли обладать большим умом;
я охотно верю вместе со всеми, что трудно более
точным и безупречным образом следовать велениям до-
бродетели... Но позволь мне сказать тебе, что такого ро-
265
да добродетели, такого рода ум и красота никогда не
смогут мне понравиться.
29 апреля
Есть люди, одержимые просто какой-то манией ка-
заться знатными, манией, которая толкает их порой на
столь неблаговидные поступки, что трудно было бы даже
поверить этому, если бы не приходилось ежедневно быть
тому свидетелем. А у меня подобные поступки вызы-
вают такое жестокое возмущение, что я не в силах сдер-
жать его и выхожу из себя, как только замечаю что-либо
подобное.
Отец мой особенно гордился одним из своих предков,
жившим в конце шестнадцатого века; то был скромный
служитель закона, но при этом — писатель, обладавший
незаурядной ученостью, который отличился весьма
ценными сочинениями о законах и обычаях прошлых
времен и с отменной проницательностью истолковал не-
кие весьма важные, но неясные документы, чего не реша-
лись сделать до него самые искусные ученые. Замечу
мимоходом, что именно этому достойному человеку обя-
зан наш род своей известностью, что от него мы и ведем
свое дворянство, — обстоятельство, отнюдь не свидетель-
ствующее о том, что мы ведем его издалека, но свиде-
тельствующее зато о том, что оно восходит к чистому
источнику; не будь это так, я бы чувствовал себя поисти-
не несчастным.
Сегодня я случайно забрел в одну из гостиных замка,
стены которой, помню, были когда-то сплошь увешаны
фамильными портретами; я вновь увидел здесь всех вы-
сокорожденных предков моей матери со всеми их герба-
ми, орденами и подбитыми горностаем мантиями; но
тщетно мои глаза искали того, кто больше всех вызывал
мой интерес в этой генеалогической галерее,—того до-
стойного ученого мужа, чьи обширные и полезные труды
заложили основу моему состоянию и принесли мне в дар
еще в колыбели имя, высоко ценимое обществом. Пор-
трет этот был мне тем более памятен, что отец мой,
как я уже говорил, относился к нему с особым благого-
вением и всегда охотно показывал его гостям, впервые
посещавшим наш дом. Я мог бы указать пальцем то ме-
сто, где я его видел прежде. Теперь это место пустовало,
и я предоставляю тебе самому догадываться о причинах,
266
по которым портрет был снят. Мне стыдно было бы со-
общить их тебе, настолько это, по-моему, смешно и сви-
детельствует о неблагодарности.
Вернувшись в комнату моей матери, я осведомился
о причине столь странной перемены; увы, она ответила
мне именно так, как я того и ожидал; но я со всей почти-
тельностью настоял на своем, и портрет водворен на
прежнее место.
2 мая
Сегодня поутру Эдокси приезжала к нам с ответным
визитом. Ее сопровождал один местный дворянин по
имени Форреоль де Монбрёз. Я еще ничего не сказал те-
бе об этом человеке, хотя здесь все о нем говорят. От
роду ему лет тридцать шесть, не более, однако его спо-
койная учтивость, невозмутимая серьезность, общеприз-
нанные высокие добродетели и строгие правила могли
бы сделать честь человеку и более преклонных лет. Мне
в свое время говорили о предстоящем знакомстве с ним
как об одном из преимуществ моего пребывания в Ту-
рени, а между тем я не слишком искал этого знакомства.
Я высоко ценю все совершенное, но в совершенных лю-
дях мне недостает того обаяния, которое способно пле-
нить сердце, а его-то и жаждет мое сердце, ибо оно ни
к чему не способно привязаться, если не чувствует люб-
ви. Ты единственный из моих друзей, обретенных в об-
ществе (природа даровала мне другого), единственный,
говорю я, заставивший меня терпеливо переносить
и прощать этот прискорбный, этот несносный порок —
совершенство; но в твоем совершенстве есть нечто столь
естественное, столь непроизвольное и не осознанное са-
мим тобой, оно так неотделимо от тебя, что к нему при-
выкаешь, сам того не замечая, и начинаешь догадывать-
ся о нем, лишь когда уже не волен быть равнодушным
или не в силах забыть. Как бы ни обстояло дело с до-
стоинствами г-на де Монбрёза, он, как говорят, имел
счастье одно время занимать мысли благородной Эдок-
си, и эти две высокие души должны были соединиться.
Однако этому помешали их расстроенные состояния. До
чего прискорбно наблюдать, как семьи, испытавшие од-
ни и те же превратности судьбы, соседи, родственники,
друзья, пораженные одними и теми же несчастьями, по-
сле революции не следуют примеру мореплавателей, вы-
267
брошенных бурей на необитаемый остров, и не делают
общим все то, чем они владеют. Зачем остался я таким
богатым!
Меня так обрадовало известие о том, что госпожа на-
стоятельница чувствует себя уже почти совсем здоровой,
что я не в силах был дождаться завтрашнего дня и захо-
тел сразу же выразить ей свою радость. Я проводил ма-
демуазель Валанси в ее замок с готовностью, которую
она, возможно, приписала другим причинам. Тетушка ее
сидела в глубоком кресле в той части террасы, которую
так приятно прогревают солнечные лучи, пробиваясь
сквозь ветви сирени, нежно колеблемые ветерком. Она
хотела было встать, увидев меня, но я поспешил подойти
к ней, чтобы помешать этому. Мы долго и оживленно
беседовали на тысячу различных тем. Она взяла с меня
обещание рассказать ей о моих путешествиях, а также
о моих друзьях. Я уже назвал твое имя. Она со своей
стороны довольно настойчиво советовала мне продол-
жать знакомство с г-ном де Монбрёз, которого, как она
считает, можно упрекнуть лишь в том, что в самоотрече-
нии он заходит слишком далеко, принимая во внимание
его возраст. Между тем наступил вечер, а мы все еще бе-
седовали; только вечерняя прохлада заставила меня на-
конец вспомнить, что настоятельнице пора вернуться
в комнаты. Одной рукой она оперлась на меня, а дру-
гой — на плечо девочки, к которой очень привязана. Она
не может нахвалиться ею, называет ее своей подругой,
своей маленькой благодетельницей, ангелом-спасителем
в благодарность за заботу, которую та проявила, ухажи-
вая за ней во время ее болезни; да и в самом деле, дитя
это — настоящий ангел. Не помню, приходилось ли мне
видеть прежде что-либо более ласкающее сердце, чем эти
грациозные, нежные черты. Это одно из тех плени-
тельных, исполненных гармоний и спокойствия лиц, на
которые приятно смотреть. Видел ли ты что-нибудь по-
добное? Встречались ли тебе когда-нибудь эти ангель-
ские лица, на которых запечатлено столько безмятежно-
го счастья и чье неземное выражение словно зачаровьь
вает душу? Я дорого дал бы, чтобы ты мог увидеть это
личико.
Чудесное совпадение! Взгляд мой случайно встретил-
ся с глазами ангела. И если бы ты видел, как опустились
эти прекрасные глаза, как осенили их ее длинные ре-
сницы, как вспыхнула она вся живым румянцем! Ангел
268
покраснел и вдруг превратился в простую смертную,
причем очаровательную, — чуть было не сказал: очаро-
вавшую меня!.. Ну, что я за безумец!
Вот что о ней рассказывают. Это бедная сиротка, ко-
торую бросили ее родители, никто так и не знает почему.
Вот уже лет восемь-десять, как, покинув селение, где они
жили трудами своих рук, они ушли неизвестно куда. Кое-
кто готов даже допустить, что они довольно дурно кон-
чили,— впрочем, я рассказываю об этом со слов людей,
возможно, плохо осведомленных. Несомненным в этих
рассказах является лишь то, что маленькую Адель при-
ютила у себя настоятельница — она приходится ей крест-
ной, — и распорядилась дать девочке некоторое образова-
ние. Если история моей Адели заинтересует тебя,
я расскажу об этом в другой раз поподробнее, хотя, соб-
ственно говоря, речь ведь идет только о горничной маде-
муазель де Валанси, ибо я забыл прибавить, что Адель
живет 6 замке в качестве горничной.
Так как я приехал в карете мадемуазель де Валанси,
домой я возвращался пешком, через лес,—он великоле-
пен, сейчас в нем все в цвету. Вечер был восхитительно
ясен, предзакатное небо прозрачно и светло. Плени-
тельные, чарующие образы проносились в моем мозгу,
сменяя друг друга, словно в прекрасном сне, и все мои
чувства блуждали во власти какой-то сладостной неопре-
деленности. Я и сам не знаю теперь, отчего чувствовал
себя таким счастливым, — ведь ровно ничего не измени-
лось с тех пор в моей жизни, а между тем... Что за непо-
нятное существо человек!
Это блаженное состояние доказывает, во всяком слу-
чае, что я ошибался, когда писал тебе, что мирная жизнь
в деревне превосходно соответствует моему теперешнему
положению и что все мое счастье заключается только
в том, чтобы незаметно прожить здесь остаток моих
дней. Ты видишь теперь, что романический склад моего
ума и восторженность мыслей происходили от причин,
не имеющих ничего общего с безумными страстями юно-
сти, — этого все вы никогда не хотели понять. Я хорошо
знаю себя и редко ошибаюсь в своих чувствах.
3 ма.ч
Вчера вечером, как раз в то время, как я кончил пись-
мо к тебе, в комнату вошел Латур с встревоженным
269
и даже немного растерянным видом. Он уселся поодаль,
некоторое время мрачно молчал, после чего начал вор-
чать что-то сквозь зубы.
«Что случилось, добрый мой Латур? — спросил
я его. — Ты, я вижу, чем-то очень встревожен!» — «Пусть
никто никогда больше не назовет меня Латуром, по про-
званию Королевское Сердце, — отвечал он,—если это не
Можи, этот подлый, этот гнусный Можи! Помните ли
вы, сударь, того пройдоху, что явился к нашему генералу
с фальшивой бумагой? Он воспользовался ею, подлец,
чтобы выдать врагу большой отряд наших людей, а по-
том, на нашу беду, успел удрать, ускользнув от заслу-
женной кары».—«Да, я слыхал об этом мерзавце, и ты,
кажется, прав, Латур, он в самом деле называл себя Мо-
жи — быть может, для того, чтобы скрыть свое настоя-
щее имя, а может быть, подчиняясь тогдашнему доволь-
но странному обычаю наших офицеров; но какое
отношение...» — «Какое отношение? — вскричал он.— Да
ведь этот чертов Можи, которого я узнал бы среди тыся-
чи других и мог бы, если бы понадобилось, нарисовать,
не кто иной, как ваш благонравный Форреоль де Мон-
брёз, с которым вы вчера виделись, и я поклялся бы
миллионом покойников, что не существует никакого дру-
гого Можи. Проклятье! Какой позор, что провидение до-
пускает, чтобы подобные люди дышали воздухом и лю-
бовались солнцем!»
Мне с большим трудом удалось успокоить рассержен-
ного Латура и уверить его в полной необоснованности
его подозрений. Он ушел, скорее удивленный тем, что
я не поверил ему, нежели убежденный моими доводами.
Мне пришлось выдержать сегодня более трудный
спор — спор, к которому ты, быть может, окажешься бо-
лее подготовленным всем тем, что я писал тебе послед-
ние дни, чем был я сам. Мать моя призвала меня к себе
для серьезной — да и в самом деле, оказывается, весьма
серьезной — беседы. Речь шла о том, что мне необходи-
мо упрочить свое имя, придав ему больший блеск по-
средством брачных уз. Ты понимаешь? Придать боль-
ший блеск имени моего отца! Я должен узнать, было
мне сказано, что происхождение мое со стороны отца не
совсем соответствует тому большому состоянию, ко-
торым я ныне располагаю. И если богатство имеет неко-
торые преимущества, то разве не состоят эти преимуще-
ства прежде всего в том, что оно способствует получе-
270
нию почетных должностей, которые возвышают наши
дворянские имена и дают возможность передавать их по-
томкам, еще более знаменитым? Вслед за тем мне при-
стойнейшим образом было дано понять, что именно та-
ким благоразумным брачным расчетом я обязан тем, что
у меня есть мать. А я-то полагал, что обязан этим лишь
любви и природе... Что сказать тебе еще? Валанси не так
богаты, как мы, Эдокси менее богата, чем я, но она при-
надлежит к знатному роду, так же как и моя мать, с ко-
торой она имеет честь состоять в родстве. Об остальном
ты догадываешься.
Все это произвело на меня такое сильное и такое тя-
гостное впечатление, что я долго не в состоянии был со-
браться с мыслями и еще дольше не мог найти, что ска-
зать в ответ. Единственное, что я довольно смутно
припоминаю из тех, как видно, весьма бессвязных слов,
которые вырвались у меня в ту минуту смущения и уны-
ния, это то, что я, кажется, просил несколько месяцев на
размышление; вероятно, я заявил, что в противном слу-
чае от меня ничего не добьются, и к тому же таким то-
ном, который устранял малейшие сомнения на этот счет,
ибо матушка, покидая комнату, взглянула на меня еще
более сурово, чем обычно. Однако она, как видно, поня-
ла, что ничего не выиграет, принуждая мое сердце, ибо
сразу же снизошла к моей просьбе, хотя я еще не успел
собраться с силами, чтобы повторить ее. Впрочем,
о моем решении я должен буду уведомить ее через пол-
тора месяца; и вряд ли можно ожидать, что за это время
оно изменится...
Другими словами, решение мое уже принято — оно
останется таким же неизменным, как те правила, которы-
ми я руководился в жизни до сегодняшнего дня. Нет,
я не стану покупать ценой своего счастья — а я убежден,
что Эдокси не сделала бы меня счастливым, — ценой
своего покоя, ценой своей свободы, своих — пусть не-
верных, но сладостных — надежд нелепую честь связать
свое имя с именем женщины, которую я никогда не смо-
гу полюбить. Если я придаю какое-то значение своему
богатству и положению в обществе, то главным образом
потому, что они дают мне независимость и предоста-
вляют полную свободу выбрать ту, которую я захочу;
ибо в конце концов... к чему скрывать? Если уж идти на
мезальянс, то я сто раз предпочел бы снизойти до кого-
то, чем мириться с тем, чтобы кто-то снизошел до меня.
271
Я слишком горд; я никогда не соглашусь стать чьим-то
должником ради того, чтобы набить себе цену в обще-
стве и поставить себя тем самым в зависимость от женско-
го тщеславия. Чем подобное унижение, я согласился бы
жениться даже на Адели... Адель!..
Право же, это так!
5 мая
Бывают дни — дни слишком быстротечные! — словно
приносимые нам в дар провидением, когда нашему серд-
цу, уставшему от печалей, становится необходимо
омыться счастьем, чтобы вовсе не изнемочь.
Один такой день — вознаграждение за целую вечность
одиночества и горя. Да, сказал бы я судьбе, пусть повто-
рится он, этот день, пусть наступит он вновь во всем
своем очаровании, со всеми его обманчивыми иллюзия-
ми; пусть будет мне дано пережить его снова, до конца
насладиться им, вкусить все его радости — и с той же до-
верчивостью, с тем же самозабвением, что и в первый
раз; а там... пусть приходит оно —Небытие!
Неподалеку от замка Валанси, в лесу, я заприметил
прелестный тенистый уголок, куда сходятся тропинки,
ведущие сюда от обоих селений и тянущиеся дальше,
к равнине, где они теряются вдалеке. Здесь, в этой свое-
образной зеленой горнице, где потолком служит широ-
кий лиственный свод, а полом — ковер цветущих трав,
источающих сладчайший аромат, есть нечто вроде ска-
меек, созданных самой природой, столь удобных, как ес-
ли бы они были сделаны руками человека. Совсем близ-
ко отсюда виднеется сквозь ветви блестящая гладь пруда
с удивительно прозрачной водой, который, словно хру-
стальным поясом, обрамляет лес своими заливами, при-
влекая на свои берега бесчисленные стаи птиц.
Я сидел в этом уголке, добросовестно пересчитывая
тычинки на незнакомом мне. цветке, когда чьи-то легкие
шаги и шелест женского платья отвлекли меня от моих
занятий. Это была Адель; и, хотя в том, что она оказа-
лась в лесу, не было, собственно, ничего удивительного
(я почему-то даже ожидал встретить ее здесь), да и к то-
му же я видел в ней не больше чем привлекательную,
правда, но все же совсем почти незнакомую девушку,—
сердце мое бурно заколотилось; я задрожал, какой-то
трепет охватил меня, перед глазами заплясали все цвета
272
радуги, непонятная слабость овладела всем моим суще-
ством, и я невольно замедлил шаги, ибо незаметно для
самого себя я встал и подходил к Адели; не глядя ей
в лицо, во всяком случае не различая его черт, я предло-
жил проводить ее, не догадавшись даже осведомиться,
куда она идет. Когда пелена, застилавшая мне глаза, не-
много рассеялась и я смог увидеть лицо Адели, мне ста-
ло ясно, что она удивлена моим предложением, — да, по
правде сказать, я и сам был немало удивлен им; но все
же я повторил его — на этот раз, вероятно, более уве-
ренным тоном. Несколько мгновений Адель колебалась,
потом вдруг, словно подчиняясь приказу, а не уступая
просьбе, легонько оперлась на мою руку; тогда я реши-
тельно удержал эту доверившуюся мне ручку, прижал ее
к груди, и мы быстро зашагали в ту сторону, куда она,
по-видимому, направлялась.
Когда мое волнение немного улеглось, предоставив
некоторую свободу рассудку, я заметил, что и Адель
взволнована не менее моего; я понял это не по глазам
ее, взгляда которых все еще избегал, а по дрожанию ее
пальчиков, — сжав их бессознательным движением, пра-
вая моя рука держала их теперь у самого сердца. Ничто
не могло лучше вывести нас из состояния смущения, чем
безразличный и вполне естественный в подобных обстоя-
тельствах вопрос, который я не подумал задать в первую
минуту; к тому же я рассудил, что разговор, который,
несомненно, будет менее страстным, менее тревожным,
нежели наше молчание, поможет нам окончательно вер-
нуть спокойствие. Поэтому я спросил у Адели, куда она
идет; она ответила с лукавой, но бесхитростной улыб-
кой, что это большой секрет. Таинственность эта не сму-
тила меня. Смысл ее ответа не успел дойти до моего со-
знания: прежде чем отзвучали ее последние слова, я уже
не помнил, что она мне сказала. Я мысленно искал — по-
веришь ли ты этому? — искал какого-нибудь нового
предмета разговора, чтобы как-то скрыть от нее и от
самого себя то, что со мной происходит. Мне не хоте-
лось, чтобы она угадала мои чувства, и в то же время
я боялся, что она угадает их. Я был так счастлив, что
она рядом со мной, и вместе с тем так нетерпеливо ждал
минуты, когда останусь один и смогу подумать о всем
том, что мне нужно сказать ей. Прошла минута молча-
ния ; не найдя лучшей темы, я повторил свой вопрос. На
этот раз Адель охотно сообщила мне, что идет в сосед-
273
нее селение, чтобы отнести одной бедной больной семье
то небольшое вспомоществование, которое добрая на-
стоятельница постоянно посылает через нее. Мне следо-
вало бы догадаться об этом, но я был так занят другим!
Не стану описывать тебе во всех подробностях нашу
прогулку — пленительный час, которому следовало бы
продлиться вечность, тогда как пролетел он словно одна
минута. Я опускаю их, эти подробности, потому что,
остановившись на них, не сказал бы главного; потому
что они утратили , бы под моим пером тот пламень, ко-
торый горит в моем сердце; потому что есть во всем
этом какая-то сладостная нега, которую невозможно
передать с помощью несовершенных средств, данных че-
ловеку для того, чтобы говорить и понимать; потому
что, как мне кажется, счастье мое стало бы менее безгра-
ничным, если бы я ограничил словами расплывчатые
очертания моих воспоминаний; потому что в таком рас-
сказе, где все должно быть связано с одной только
Аделью, могли бы встретиться подробности, не имею-
щие к ней прямого касательства, которые отвлекли бы
меня от мыслей о ней, а между тем — решено: ей, Адели,
принадлежат сегодня все мои помыслы, ей будут принад-
лежать они отныне — и всю мою жизнь!
6 мая
Как бы там ни было, приличие требовало от меня,
чтобы я посетил Эдокси. Сердце влекло меня к ее тетуш-
ке. Я был у них и видел обеих. Я видел и Адель... Ах, да
что я говорю! —увы, я видел одну только Адель...
Да, дорогой Эдуард, было бы излишне, да и недо-
стойно меня, скрывать от тебя далее охватившее меня
чувство — чувство, которое переполняет меня всего, ко-
торое поглотило всю мою жизнь. О, силы ада и рая!
Кто бы мог подумать, что в двадцать восемь лет мое
сердце окажется в плену, как в те далекие времена, когда
оно было еще слабым и неопытным, при одном только
виде этой простенькой, скромной и почти незаметной де-
вушки? Как передать тебе тот исступленный восторг, ко-
торый охватывает меня всякий раз, как только я вспо-
минаю ее прелестные черты, как только я слышу ее имя!
Но не только восторг... Я парил в небесах такого без-
облачного счастья, грудь мою переполняла такая высо-
кая и такая новая для меня радость... Ибо все стало
274
новым для души, возрождающейся из развалин прошлой
жизни для любви и страданий...
Страданий... Знаю, сколько позора, сколько горя мо-
жет принести мне эта любовь. Я не скрываю от себя, я ясно
отдаю себе отчет в том, что странным образом даю во-
ображению увлечь меня на ложный путь, что безжалост-
ная судьба упорно толкает меня к тому, чего мне следо-
вало бы бежать, повергает меня в бездну гибельных
решений, тем более глубокую, чем более они беспово-
ротны. Я готов проклинать безумство своих помыслов,
безмерную слабость своего рассудка, готового предать-
ся любому обольщению, уступить любой фантазии. Я не-
годую на самого себя, а между тем отдаюсь во
власть увлекающей меня страсти, не пытаясь даже со-
противляться ей. Больше того — если бы мне известна
стала сила, способная навсегда избавить меня от нее,
вырвать из груди моей самое воспоминание о ней, я
не в состоянии был бы воззвать к этой силе. Именно
то, что может показаться в моей избраннице низким и
достойным презрения, свяжет меня с нею неразрыв-
ными узами; и я должен сознаться тебе — чувство
это обрело такую власть над моим сердцем, что все
советы и убеждения дружбы лишь удвоили бы его
пылкость.
Эдуард, милый Эдуард, ты, в ком небо даровало мне
брата, наставника и покровителя средь треволнений на-
шей юности, ты, бывший долго светочем, ведшим мой
разум, и силой, обуздывающей мои страсти, — о, не по-
кидай меня теперь в том состоянии смятения, в котором
я нахожусь. То, что я только что сказал, не относится
к твоим советам.
О мой друг! К чему приведет это неистовое столкно-
вение противоборствующих мыслей, которые с каждой
минутой приносят мне все новые тревоги? Кто поможет
мне победить очарование этого образа, что следует за
мной повсюду; кто изгонит его из моей памяти, где он
властвует безраздельно,—и эти полные благородства
большие черные, такие трогательные глаза, и эти уста,
столь упоительно прекрасные, и это постоянное выраже-
ние сердечной доброты, которое словно излучает ее ли-
чико, и ее мелодичную, немного протяжную речь, и этот
искренний голос, один звук которого так глубоко тро-
гает меня?
275
8 мая
Кто мог бы помешать мне искать свободы в иных
краях и, живя там в полной безвестности, в приюте, не-
доступном для людских пересудов, наслаждаться счасть-
ем, которое отказывается дать мне общество?
Для чего я здесь, и кто заметил бы мое отсутствие
средь этого водоворота равнодушных и чуждых мне лю-
дей, всецело занятых интересами своего состояния да
своими тщеславными помыслами? Разве не выполнил
я перед страной свой долг, который налагало на меня
мое имя? Неужто так велик предел этого долга, что не-
достаточно тех жертв, которые я сотни раз приносил, ри-
скуя жизнью на полях сражений? Уйти отсюда — не раз
уже думал я об этом. Променять все их светские прили-
чия, всю эту глупую чванливость, весь их этикет на ти-
хую и скромную жизнь в уединении! Приходит время,
когда душе необходимо принадлежать наконец самой се-
бе, предаться мыслям о высоком, уйти подальше от все-
го этого хаоса общественных условий — далеко-далеко,
на какую-нибудь горную вершину, что разрывает облака
своей главой, возвышаясь над бесконечными равнинами
и бескрайними морями. Я думаю, что, создавая вселен-
ную столь совершенно прекрасной, являя такую дивную
щедрость в творениях рук своих и столь уничижающе
противополагая их великолепие скудости наших чувств.
Творец желал с помощью разительного примера от-
крыть нам, сколь ничтожны все те наслаждения, которые
мы не связываем с ним, и все наши суждения, что зи-
ждутся на суетном мнении толпы. Я помню тот день,
когда мне, еще совсем юноше, но уже изгнаннику,
впервые довелось ступить на одну из вершин Юры...
Долго идете вы извилистой, суровой и пустынной доро-
гой, пролегающей по самому высокому из тамошних
плоскогорий, сопровождаемый лишь клекотом старой
орлицы, которая, заслышав звук давно позабытого ею
человеческого голоса, внезапно раздавшегося под скала-
ми, где она обитает, испугалась за своих птенцов. И вот,
когда в самом конце вашего одинокого пути вы наконец
достигаете того места, где вам начинает казаться, будто
земля уходит из-под ваших ног и стоит лишь протянуть
руку, чтобы коснуться лазурной тверди неба, — вам вне-
запно предстает зрелище столь необычайное, что вы
мгновенно постигаете всю непреложность участия боже-
276
ственной воли в тайне мироздания. Как будто дух земли
приподнял завесу, отделяющую наш мир болот и камней
от какого-то дивного мира, и вводит нас в этот вол-
шебный край. Мне хотелось бы описать тебе все это,
но найду ли я нужные краски?
Так вот, вообрази себе: на крайнем гребне горы, там,
где кончаются Лаватейские леса, стоит убогая хижина,—
издали она кажется затерявшейся в облаках; ее назы-
вают хижиной серпов — оттого, что кривые тропинки,
сбегающие от нее по крутому склону, в былые времена
вели прямо в пропасть, изгибаясь при этом, словно
серпы жнецов. Ныне, когда с помощью рабства и труда
здесь проложена превосходная дорога на пользу па-
губным торговым сношениям и для нужд войны, эти
уходящие в глубь бездны «серпы» имеют уже менее угро-
жающий вид и горная козочка, изумленная тем, что чья-
то недостойная рука осмеливается совершенствовать ее
приют, не решается больше ступать туда, где проходит
путь, проложенный человеком. Недвижимо стоит она на
самом высоком зубце скалы и печально глядит в небо —
единственную пустыню, оставленную нам цивилизацией.
Вначале все части картины предстают взору одновремен-
но, настолько захватывая ваше внимание, что вы еще
долго не в состоянии овладеть всеми вашими чувствами
и различить детали: озеро, что блестит под вашими но-
гами как раз в том месте, где кончаются Юра и Фран-
ция,— такое большое, что оно кажется морем; вдоль его
берегов романтические *деревушки Ваадта, сумрачные
пейзажи Валлиса, суровое безлюдье Савойи; вдалеке
протянувшаяся по всему горизонту широкая горная
цепь — Альпы, вырисовывающиеся бесчисленными свои-
ми вершинами по всему полукругу неба; каждая из этих
вершин не похожа на другую по форме, по очертаниям,
по цвету, по всему своему облику, но при свете солнца
поверхность каждой из них словно отливает каким-ни-
будь другим металлом — одна блестит, будто отполиро-
ванное серебро, другая — смотря по тому, как падает на
нее тень, то светится тускло, точно свинец, то отбрасы-
вает синевато-лиловый отблеск, подобно вороненой ста-
ли; а когда небо объято пламенем заката, некоторые из
них сверкают до того ослепительно, что кажутся груда-
ми добела раскаленного железа. В тот день, о котором
я тебе рассказываю, закат был так великолепен, небо так
чисто!.. В спускавшихся сумерках испарения, поднимав-
277
шиеся от озера, смешивались с лучами заходящего солн-
ца и светлой дымкой колыхались над водами, напоминая
собой легкое, прозрачное покрывало нежно-розового от-
тенка; медленно стелясь у ног путника, они постепенно
уходили ввысь, все выше и выше к горным вершинам,
и разворачивались там, на горизонте, перед его взором
в виде огненного занавеса, который бросал на все вокруг
какой-то волшебный свет; затем, все более сгущаясь
и становясь все темнее, они нависали над этой изуми-
тельной картиной пурпурно-золотистым балдахином,
блеск которого стал меркнуть лишь тогда, когда в небе
зажглись светила ночи.
Неужели в этих-то необозримых горах, в этом без-
людном, неизведанном краю не найдется уголка, ку-
да я мог бы унести с собой, мог бы укрыть от наглого
любопытства, от лицемерной хулы тайну моего
счастья и моей жизни? Неужели не в моей власти сде-
лать эти горы местом своего добровольного изгнания?
Неужели мне суждено умереть в ненавистных оковах,
в которые они заключили меня,—и я не сделаю даже
усилия, чтобы разорвать их? О нет, Эдуард! Пусть они
не обольщаются! Скорей уж я разом разорву все
оковы!
Пожалей меня в моих несчастьях!
9 мая
Я еще не рассказывал тебе, что во время моего по-
следнего визита в замок Валанси речь зашла о мезальян-
сах, в связи с этим беспутным Сублиньи, который недав-
но окончательно упрочил свою славу сумасброда, женив-
шись на танцовщице. Воспользовавшись этим поводом,
я высказал свое мнение, и с горячностью, которую, так
же как и обилие мыслей об этом предмете, можно объяс-
нить скорее некоторыми обстоятельствами моего поло-
жения, чем значительностью самой темы. Я сказал, что
считаю действительно непростительными и несообразны-
ми с пользой общества лишь те мезальянсы, в которых
неравенство относится к нравственным качествам, и что
такой брак — явление весьма необычное, ибо редко слу-
чается, чтобы прекрасная душа не прилепилась к себе
подобной, как говорит Шекспир, или так долго находи-
лась под властью обманчивой внешности, чтобы груст-
ное счастье разочарования не выпало ей на долю прежде,
278
чем она свяжет себя узами торжественного обряда; что
же до мезальянса в том общепринятом у нас значении
слова, которое подразумевает лишь разницу сословий, то
такой брак может вызвать негодование только у людей,
которые, придерживаясь самого нелепого и возмутитель-
ного из предрассудков, присваивают одному определен-
ному сословию некие особые или, лучше сказать, исклю-
чительные права; что, поскольку я не знаю никого, кто
осмелился бы утверждать, будто добродетели подкре-
пляются титулами или приобретаются вместе с привиле-
гиями, я не понимаю, почему человек с чувствительной
душой не имеет права искать свое счастье всюду, где
есть добродетель, — а ведь только она и может дать
счастье; что я нахожу нелепым и до крайности жестоким
обрекать привлекательную женщину, наделенную всеми
достоинствами и всеми прелестями, на невозможность
когда-либо принадлежать любимому ею человеку только
потому, что эта несчастная волей случая лишена того
преимущества, которое само по себе является делом слу-
чая и не может заменить — даже в свете — тех преиму-
ществ, какими щедро наградили ее природа и воспита-
ние; что если люди, одаренные большими талантами,
всегда отмечены в глазах современников и потомков бе-
зусловной печатью благородства, то не меньшее право
на почет и уважение добродетельных умов имеют все те,
кто скромно несет свои куда более трудные обязанности
перед лицом религии и нравственности в частной жиз-
ни, — и что, следовательно, я никогда не позволил бы се-
бе осуждать брачный союз, подобный тому, о котором
идет речь, если бы знал, что в нем есть та счастливая
гармония взглядов и характеров, которая и является
единственным верным залогом семейного счастья
и благополучия.
Вероятно, мои рассуждения показались г-ну де Мон-
брёзу вовсе недостойными ответа, ибо он лишь строго
посмотрел на меня, но не произнес при этом ни слова,
и я заметил вслед за тем, что он повернулся к Эдокси
с видом единомышленника, выражая на своем лице что-
то вроде горького презрения. Сама же Эдокси, чьим убе-
ждениям я бросил явный вызов, казалось, не придала
моим словам достаточного значения, чтобы соблагово-
лить оспаривать их всерьез; она ограничилась нескольки-
ми обычными в таких случаях избитыми мыслями, вы-
сказанными в изящной форме и с тонкой иронией,
279
которые придавали им больше приятности, чем убеди-
тельности. Адель слушала меня с волнением: щеки ее го-
рели, и она избегала встретиться со мной взглядом. Г-жа
Аделаида вначале смотрела на меня с улыбкой, однако
затем лицо ее приняло более строгое, чем обычно, и,
боюсь даже сказать, более печальное выражение. Когда
я кончил, она мягко стала возражать мне, ласково выго-
варивая за мой запальчивый тон и за восторженность,
с которой я высказывал самые странные, по ее мнению,
и нередко самые пагубные взгляды. Она посетовала, что
люди моего поколения склонны так легковерно усваи-
вать и распространять софизмы, все последствия ко-
торых они не могут достаточно предвидеть, а между тем
эти ложные идеи постепенно ведут к извращению ис-
тинных понятий. Признавая, что в моих словах кое-что
было справедливо с точки зрения благородных чувств,
она вместе с тем настоятельно советовала мне поразмыс-
лить о причинах и последствиях обычая сочетаться бра-
ком с равным себе — обычая, заслуживающего уважения
уже вследствие того влияния, какое он оказывал на на-
ших отцов, да и по той причине, что он приобрел харак-
тер почти религиозного установления, будучи освящен
веками, на приговоре которых зиждется в конечном ито-
ге вся мудрость общества; она присовокупила к этому
(тоном, в котором были мягкость и покорность, но от-
нюдь не страстная убежденность), что долг доброго граж-
данина — подчиняться существующим установлениям,
не пытаясь спорить с ними, и что, поскольку люди, буду-
чи существами несовершенными, вынуждены отдавать
дань известным заблуждениям, освященным необходи-
мостью или требованиями времени, мудрые и честные
сердца должны ради пользы человечества подчинять
свой разум всеобщему порядку.
Возможно, что она и права. Но чего бы я не дал,
чтобы исчезло даже воспоминание об этой еще различи-
мой границе, которую случайность рождения провела
между несколькими родами и великой человеческой
семьей, чтобы забыть обо всем том, что заставляет меня
подчиняться помимо собственной воли какому-то особо-
му порядку, налагает на меня какие-то особые обязанно-
сти, стесняет, накладывает путы на свободу моего серд-
ца; кладет запрет на мои самые естественные и самые
сладостные чувства; чтобы исчезло то, что разлучает ме-
ня с Аделью, разлучает со счастьем!	>
28й.
’.Разлучает! — О, варварский предрассудок! Да падет
на тебя гнев всех тех, кто обладает верной и чувствитель-
ной душой!
Разлучает! — А ведь я прошел бы через весь земной
шар ради одного поцелуя ее уст!
Разлучает! — О, приди, приди же на грудь к Гастону,
бедная сиротка, отверженная людьми! Доверься ему, и,
клянусь тебе в этом невинностью и чистотой твоей ан-
гельской души, никакие силы ада уже не смогут разлу-
чить нас!
16 мая
Никогда еще я так усердно не посещал маленькую ро-
щу, как в эти последние дни, и никогда еще мой герба-
рий не обогащался так медленно. Это очень удивляет
Латура, который проявляет к моему гербарию такой же
интерес, как и ко всем остальным моим развлечениям,
хотя не обо всех из них я считаю нужным сообщать ему.
Тебя же это не удивит, ибо ты хорошо помнишь, что че-
рез эту рощу каждый день, в один и тот же час, прохо-
дит Адель, и понимаешь, что мне может быть хорошо
только там, где я могу надеяться встретить ее. Ты также
заметил уже, что между этим моим письмом и предыду-
щими лежит немалый промежуток времени, и, вероятно,
вывел из этого заключение, что обилие впечатлений и со-
бытий, случившихся в эти дни, заставило меня позабыть
о самых излюбленных моих занятиях. Все это действи-
тельно так, дорогой Эдуард, и тем не менее я не могу со-
общить тебе ничего нового о своей жизни, ибо любовь
моя для тебя уже не новость, а единственно в ней и со-
стоит сейчас вся моя жизнь.
Я уже рассказал тебе о происхождении Адели то не-
многое, что мне удалось почерпнуть в неясных людских
толках. От г-жи Аделаиды я узнал немного больше, но >
все же еще недостаточно для того, чтобы удовлетворить
мое любопытство, которое я к тому же боялся проявить
слишком открыто. И вот наконец давеча, провожая
Адель от рощицы до селения, я заговорил с нею об
этом, заговорил со всей той осторожностью, которой
требует такого рода деликатный вопрос; и так как ее
рассказ может представить интерес даже для людей, со-
вершенно чуждых тому, что занимает меня, я хочу,
чтобы ты услышал эту повесть из собственных уст Аде-
281
ли, в том виде, в каком услышал ее я сам. Прости меня,
если, передавая ее безыскусственную речь, я не смог до-
статочно сохранить ее естественную прелесть и тот отте-
нок простосердечной и трогательной доверчивости, ко-
торые придавали ее рассказу еще большее очарование.
Бывают вещи, которых не выразить словами.
«Мой отец, — так начала Адель, — родился в Валанси,
в семье состоятельных землевладельцев. Звали его Жак
Эврар. И по уму, и по всем наклонностям своим он уже
в детстве обещал стать человеком недюжинным, и пото-
му родители решили дать ему приличное воспитание, ко-
торое помогло бы ему достичь в жизни более блиста-
тельного положения, чем то, которое выпало на их
долю. Прилежание его всецело оправдывало их надежды,
но все оказалось напрасно. Многочисленные бедствия,
одно за другим, свалились в то время на моего деда: не-
сколько неурожайных лет, последовавших одно за дру-
гим и истощивших все его запасы, которые он не смог
уже восполнить; два пожара, во время которых сгорели
сначала амбар, затем дом; наконец проигранное судеб-
ное дело, от исхода которого зависело все сохранившееся
еще у него состояние, — все это превратило его из бога-
того человека в бедняка. Теперь уже невозможно стало
осуществить все те планы, которые строились вначале
относительно моего отца; от них пришлось отказаться,
и, чувствуя себя еще несчастнее оттого, что рушились его
надежды покинуть свое селение, он с отчаяния завербо-
вался в солдаты.
Полк, в который он вступил, стоял тогда лагерем
в Сомюре. В ту пору мой отец был еще очень молод;
у него было привлекательное лицо, в котором находили
черты благородства; он отличался беззаветной хра-
бростью и обладал множеством тех приятных талантов,
какие обычно открывают доступ во всякое общество. Он
пользовался благосклонностью своего полковника и дру-
гих офицеров, его уже два раза повышали в чине, и хотя
такое быстрое продвижение было на военной службе де-
лом необычным, оно не вызывало ни малейшего недо-
вольства со стороны его товарищей, искренне отдавав-
ших должное его высоким качествам. И понемногу почти
все его начальники стали уже заранее видеть в нем чело-
века, равного им по положению. Случилось так, что од-
на девушка весьма знатного рода, жившая в этом горо-
де, подарила его своим вниманием и, сама не отдавая
282
себе сначала отчета в своем чувстве к нему, так усвоила
милую для себя привычку видеть его, что сердце ее не
могло уже обходиться без этих встреч. Вскоре она поня-
ла, что эта потребность—не что иное, как любовь, но
поздно было уже бороться с ней; так, во всяком случае,
думала она, и точно так же думал мой отец. Что сказать
вам еще, господин Гастон? Так, в итоге ошибки, я по-
явилась на свет.
Мать моя не смогла скрыть свой грех от родителей;
они были люди мягкие и добрые, но все же гордость их
не могла допустить, чтобы грех их дочери покрыл Жак
Эврар. Были приняты необходимые меры для того,
чтобы никто не узнал о моем рождении; мою кормилицу
вместе со мной отправили в это далекое селение, где я
и была крещена при заботливом участии госпожи на-
стоятельницы. Вы догадываетесь, что селение это было
выбрано не случайно: моей матери приятна была мысль,
что я буду расти на глазах у своего отца, пекущегося обо
всех моих нуждах. Срок его службы к тому времени уже
истек, и все свои надежды на будущее он, не задумы-
ваясь, принес в жертву возможности никогда больше не
разлучаться со мной и наблюдать, как я все больше
и больше становлюсь похожей на избранницу его сердца.
Любовь его не остановилась перед еще большими жерт-
вами. Мог ли он чувствовать себя счастливым, не смея
назвать меня своей дочерью? Моя молодая кормилица —
несчастная жертва обманутой сердечной склонности —
считалась моей матерью и его женой. Одна лишь госпо-
жа Аделаида была посвящена в эту тайну; она глубоко
сочувствовала его несчастьям.
Так я росла, и детство мое не было безрадостным.
Оно было согрето и дружественным расположением
моей крестной, и внимательной, подлинно материнской
заботой кормилицы, имевшей в моих глазах еще более
священные права на благодарность, а главное — лю-
бовью моего доброго отца. Но только когда он, бывало,
вернувшись с полевых работ, обнимал меня, я чувствова-
ла не раз, как льются на меня его слезы; впрочем, это не
тревожило меня — я думала, что он плачет от радости.
Между тем моя настоящая мать не забывала нас. Она
часто писала отцу, изливая ему свою скорбь и делясь
своими надеждами. И вот на третий или четвертый год
революции, когда ее отец отправился служить королю
в вандейской армии, она, оставшись одна в Сомюре, ре-
253
шила воспользоваться представившейся ей свободой для
того, чтобы повидать меня (мать ее к этому времени уже
умерла). Каким счастливым для нашей маленькой семьи
был тот день, когда мы неожиданно узнали о предстоя-
щем путешествии! Правда, я была слишком еще мала,
чтобы ясно понимать все эти обстоятельства, но отец,
насколько мог, объяснил мне их, и после недолгих сбо-
ров, которые все же казались ему недостаточно коротки-
ми, мы пустились в путь. И вот наконец я возвращена
той, которой обязана жизнью, и могу вернуть ей ту неж-
ность, что так долго принадлежала другой; однако я не
отнимала мою привязанность и у этой другой, и мать
мою это вовсе не огорчало — она с удовольствием на-
блюдала за тем, как удается мне сочетать чувства, под-
сказанные долгом благодарности, с теми, что подсказы-
ваются мне природой. Я была так счастлива и окружена
такой любовью! Зачем надо было, чтобы все это кончи-
лось так скоро!..
Мой отец принял в то время решение, достойное его
благородной души, и мать моя одобряла его намерения.
Гражданская смута, доведенная до высшей своей точки,
открывала перед людьми решительными возможность
быстро завоевать себе положение в обществе, и он не те-
рял надежды снискать столь высокие награды, чтобы
моему деду уже не казалось, будто он роняет свою дво-
рянскую честь, давая согласие на его брак с дочерью.
Вот почему он покинул нас, полный надежд, что мы ско-
ро снова свидимся, чтобы никогда уже больше не
расставаться.
На время его отсутствия матушка отдала меня в пан-
сион, где часто навещала меня. Я считалась там ее даль-
ней родственницей, оставшейся круглой сиротой, и ко
мне относились столь же заботливо, как если бы из-
вестны были наши подлинные отношения. Когда мы
оставались одни, она говорила мне о моем отце, и мы
подолгу вместе плакали. Через несколько месяцев я ста-
ла замечать, что у нее были еще и другие горести, ко-
торыми она со мной не делилась, но, не зная, в чем дело,
я могла лишь потихоньку скорбеть об этом и ни о чем ее
не спрашивала. И вот наступил день, когда она больше
не пришла; протекла неделя, другая; миновал месяц;
я спрашивала у всех, почему ее нет, — никто не мог отве-
тить мне. Тогда я поняла, что напрасно жду свою мать,
что счастью моему пришел конец.
2X4
Между тем вот что произошло: надежды моего отца
осуществились. Смелыми подвигами он обратил на себя
внимание своих генералов и был назначен командиром
дивизии».
«Да, в самом деле! — вскричал я, прерывая здесь рас-
сказ Адели. — Его имя Мариус Эврар». — «Мне, действи-
тельно, говорили,— ответила Адель,—что так его назы-
вали на войне». — «Да, да, — продолжал я, — я помню все
совершенно ясно, словно это было только что. Окружен-
ный главными силами вражеского авангарда, наш генерал
уже в полном изнеможении... Убитый под ним конь,
падая, увлек и его за собой; тяжелораненый, он ничего не
может противопоставить теснящим его врагам, он сопро-
тивляется — но тщетно. И вот внезапно появляется ка-
питан Эврар; он прокладывает себе дорогу через толпу
пораженных его отвагой солдат, вырывает окровавлен-
ного, лишившегося чувств генерала из рук тех, кто оспа-
ривает друг у друга честь первым поразить его, и, под гра-
дом пуль, невредимый возвращается в наши ряды. Да,
я помню, за свою храбрость он был произведен в команди-
ры дивизии, несколько дней спустя он куда-то исчез, и все
мы были убеждены, что он погиб в какой-нибудь схватке».
«Сейчас я объясню вам, что с ним случилось, — сказа-
ла Адель, продолжая рассказывать историю своих роди-
телей с того самого места, где я прервал ее. — Тотчас же
после того, как он был удостоен перед всей армией ново-
го назначения, которое ему предстояло еще оправдать,
он, не столько гордясь этим отличием, сколько радуясь,
что может поставить его на службу своей любви, немед-
ленно поспешил к моему деду, бросился к его ногам
и поведал ему о своей вине, своем раскаянии и своих
пламенных желаниях. Судите же, какова была радость,
сменившая в его душе все волнения и горести, которые
отягощали ее в течение стольких лет, когда он услышал,
что моя мать дарована ему в супруги. Но ему было
мало испытать эту радость одному — он должен был
поделиться ею. Сомюр находился неподалеку от штаб-
квартиры армии. Наступившие два дня передышки по-
зволяли ему незаметно отлучиться из армии, и он, пере-
одевшись в первое попавшееся платье, как на крыльях
полетел в объятия моей матери. Первое мгновение их
встречи всецело было полно радости свидания; второе —
тревоги и ужаса: Сомюр был в руках республиканцев,
и отец мой — вне закона.
285
Я не открыла вам еще тайной причины той мрачной
печали, которую я заметила у моей матери в последний
раз, когда она была у меня в пансионе. Некий молодой
дворянин, только что покинувший королевское знамя
под предлогом какого-то поручения внутри страны
и явившийся к матери с письмом от моего деда, в кото-
ром тот рекомендовал его в довольно неопределенных
выражениях своей семье, осмелился воспылать к ней чув-
ством, которое ей дано было разделить лишь с одним-
единственным человеком. Страсть этого чужака тем бо-
лее была ей в тягость, что все настраивало ее против
него и что доходившие до нее слухи заставляли ее испы-
тывать по отношению к нему недоверие, которое, даже
если бы ее сердце было совершенно свободно, никак не
было бы совместимо с любовью. Однако из уважения
к рекомендации отца, чье мнение было для нее неру-
шимым, а в особенности из прирожденной своей робо-
сти, еще усилившейся благодаря столкновению с бе-
шеным, неудержимым характером, она старалась, на-
сколько было в ее силах, терпеливо сносить его
домогательства, не проявляя открыто всей своей не-
приязни к нему. Он же, убежденный в том, что у него
есть соперник, и притом счастливый, ничем не пренебре-
гал, чтобы отыскать обстоятельства, подтверждающие
эти подозрения; и вот гибельная случайность оказала ус-
лугу его ревности, приведя его к моей матери в ту самую
минуту, когда, прощаясь, она в последний раз обнимала
своего супруга. Ничто не может дать представление
о том, в какой гнев, в какое бешенство впал этот одер-
жимый при виде человека, похитившего у него сердце,
в котором он намеревался царить безраздельно; его
угрозы и крики были слышны во всем доме; он дошел
до того, что оскорбил моего отца, и тот, потеряв всякое
терпение, не выдержал... Разъяренные, они вместе вышли
из дома и скоро оказались в уединенном месте, где спор
их мог найти свое разрешение; мать же моя в безутеш-
ном отчаянии осталась ждать, что принесет ей исход это-
го страшного поединка — жизнь или смерть.
Едва только они стали друг против друга, как отец
мой сбросил свой плащ наземь; благородное «Сердце»
вандейцев, единственный, как вы знаете, орден этой бла-
гочестивой армии, украшавший грудь отца, тотчас же
бросился в глаза противнику; тогда, дико обрадовав-
шись возможности уничтожить врага, не подвергая себя
286
никакой опасности, он испустил вопль, на который тот-
час же сбежалось человек двенадцать разбойников, спря-
танных им, вероятно, в этих местах для каких-либо
других мерзких целей. «Арестуйте его!—закричал
он тут. — Это офицер роялистской армии, .это враг
республики!» Тщетно боролся мой отец против не-
годяев: его окружили, схватили, разоружили и повели
в тюрьму.
Между тем мать моя нетерпеливо считала часы и, не
получая утешительных известий, предавалась горьким
предположениям, которые все же были менее страшны-
ми, чем действительность. И вдруг до нее доносится
с улицы неясный гул, прерываемый грохотом барабана,
и глухой топот шагающих солдат... (О, позвольте мне,
не стесняясь, поплакать, господин Гастон. Слишком
трудно мне сдерживать свое горе...) Она прислушивается,
она бежит, спускается с лестницы, пробегает площадь,
отталкивает людей на своем пути, догоняет отряд,
вглядывается, вскрикивает и падает...
«Анжелика, Анжелика моя, приди в себя. Будь до-
стойна своего отца и своего возлюбленного! Живи ради
Адели и в память обо мне!..» Он говорит, но она не слы-
шит. Он покрывает ее сомкнутые веки поцелуями, но они
не могут пробудить ее. Она не чувствует слез, которые
льются на нее. И вот их уже разлучили. Смолк барабан,
отряд остановился. Мать моя приходит в себя; она от-
крывает глаза, их взгляд растерянно блуждает кругом.
Она еще счастлива... Она еще не помнит... Но вот в ушах
ее раздается залп, и она снова теряет сознание. Отец мой
мертв!
Три месяца спустя за мной пришли в пансион, чтобы
отвести к моей матери. Она находилась в тюрьме, меня
повели к ней в сопровождении вооруженных солдат. Ни-
когда не забудет мое сердце, как пронзили его печаль
и ужас, когда в этом страшном месте, среди каких-то от-
вратительных людей, один взгляд которых вызывал
у меня содрогание, я узнала мою мать — увы, бледную,
изможденную, умирающую — на куче гнилой соломы...
Я бросилась к ней, плача навзрыд и спрашивая, почему
она в тюрьме и за что с ней так обращаются. Говоря со
мной, она не плакала, но ее провалившиеся глаза были
красны от пролитых слез; она сообщила мне все то,
о чем я только что рассказала вам. Она прибавила к это-
му, что теперь мне уже не от кого ждать больше под-
287
держки, кроме как от моей сострадательной крестной,
которой она послала для меня все, что могла, и к кото-
рой, как ей обещали, я буду препровождена, с тем чтобы
остаться у нее уже навсегда. Затем угасшим голосом, ко-
торый все с большим трудом исторгался из ее груди, она
воскликнула: «Дочь моя, бедняжка моя Адель, един-
ственная моя любовь, дай тебе бог счастья, и пусть ког-
да-нибудь супруг, которого он даст тебе в своей мило-
сти... слышишь, дочь моя, — она приподнялась, и голос
ее, торжественный и мрачный, еще и поныне звучит
в моих ушах, — пусть этот супруг, которому предназначе-
но будет отомстить за твоих родителей, воздаст за кровь
твоего отца кровью его убийцы Можи!»
При этом имени я вздрогнул; Адель же, приписавшая
мое волнение другой причине, продолжала свой рассказ:
«Я не хотела покидать матушку в таком состоянии
и продолжала сидеть подле нее на соломе до того часа,
когда настало время запирать тюремные камеры. Тогда
один из стражников стал грубо прогонять меня, говоря,
что не могу же я оставаться здесь ночевать. Матушка
дремала, лицо ее было красным, дыхание прерывистым.
Я боялась, что нарушу ее покой, если поцелую, и только
прижалась губами к краю ее платья. Потом меня отвели
к привратнику тюрьмы, который разрешил, чтобы я про-
вела эту ночь вместе с его детьми; но я не могла уснуть
от горя, да к тому же еще из тюрьмы то и дело доносил-
ся какой-то шум. И едва я услышала звук отодвигаемых
засовов и скрип дверных петель, как побежала в камеру,
где вечером оставалась матушка. Я вбегаю туда, ищу,
зову, спрашиваю — ее уже нет... Мне говорят, что ее труп
унесли на рассвете. Не суждено мне было еще раз поце-
ловать матушку!..»
Так, дорогой мой Эдуард, окончила свою повесть
Адель; и не раз во время ее рассказа слезы мои сме-
шивались с ее слезами. О том, каковы были последствия
этого разговора и какие новые мысли он возбудил у ме-
ня, я напишу тебе позднее; я открою тебе тогда свое
сердце со всей безоговорочной искренностью, которая
отличает нашу братскую дружбу. Сегодня же я оставляю
тебя твоим собственным впечатлениям. О, дорогой
Эдуард, ведь ты понимаешь... Во имя чести, во имя люб-
ви, во имя добродетели я обязан взять на себя искупи-
тельную жертву... Где найти того благодетеля, который
мне укажет этого Можи!
288
т '	' .	. х ,	г ~19 мая
Давно мне пора было сбросить с сердца отягощаю-
лщеё его бремя. Последние дни казались мне бесконечны-
ми — так я был полон нетерпения. «Что удерживает ме-
^йя? — говорил я себе.—Ведь вее мое счастье только
#/?в ней.; кто же может помешать мне упрочить это счастье,
снесли * она меня любит?» А между, тем, признаюсь тебе,
М^вСякий раз, как мне представляется случай исполнить
" мое, решение, я как будто забываю о нем — до последне-
. го дня я все медлил сказать ей о моих чувствах. И вот
какие обстоятельства пришли мне на помощь.
. Есть один новый роман, герой которого затронул ме-
ня за живое — потому ли, что обстоятельства его жизни
чем-то напоминают собственное мое положение, ведь мы
всегда в таких случаях невольно отождествляем себя
с другими,—потому ли, что он немного похож на того
человека, каким я желал бы быть, если бы жизнь моя за-
висела от меня. Не то чтобы я очень уж одобрял рома-
нические характеры, тем более в обществах упорядо-
ченных, где свойственные им безумные крайности или
глупая наивность почти всегда неуместны; но бывают
такие периоды, когда причуды самого своенравного во-
ображения стоят больше, чем все то, что приходится ви-
деть вокруг себя, и являются возмещением за печальные
дела, творящиеся в мире. Ну так вот, мое мнение об
этом вымышленном герое стало для очаровательной
Эдокси предметом непрекращающихся насмешек, и по-
тому роман этот с каждым днем все больше возбуждал
любопытство Адели, и, хотя я убежден, что для дедушки,
чувствительность которой только пробуждается, нет ни-
чего более пагубного, чем чтение сочинений такого рода,
и, как ты знаешь, очень далек от того, чтобы рассчиты-
вать подобным образом воздействовать на нежную
юную душу (меня возмущает даже мысль о столь постыд-
ных соображениях, о таком отвратительном расчете!),
я все же не мог ответить отказом на ее просьбу и оста-
вил ей книгу — вот какую власть имеет надо мной малей-
шее. ее желание! Сегодня, в обычный час, я ходил взад
и вперед большими шагами по тропинке, ведущей в Ва-
ланси, удивляясь, почему Адель пропускает час обычной
своей прогулки через-рощу,— и вдруг увидел ее; она шла
задумавшись, опустив головку, с книгой в руке. Заметив
меня, она тотчас же протянула мне книгу, грустно улыб-
- Французская	289
 "романтическая повесть
нувшись при этом, и» не говоря ни слова, пошла рядом
со мной. «Ну,—сказал я,—каково же ваше мнение об
этом неистовом безумце, одно имя которого приводит
в негодование мадемуазель Эдокси? Показался ли он
и вам достойным презрения?» Она ничего не сказала мне
в ответ, но слезы блеснули в ее глазах и ручка, которой
она опиралась на мою руку, задрожала. «О добрая моя
Адель,—вскричал я тут, — счастливо то сердце, которое
будет услышано твоим! Тысячу раз счастлив будет тот,
кого ты полюбишь!» И губы мои в страстном порыве
прижались к ее руке. «О, что вы делаете? Гастон, во имя
неба! Господин Гастон, что вы делаете? Оставьте ме-
ня,—продолжала она взволнованным голосом,—вы же
знаете, что меня зовут Адель Эврар!» Сердце мое сжи-
малось в груди, голова была в огне, я чувствовал, что за-
дыхаюсь. «Адель, сестра моя, любовь моя, возлюблен-
ная моя супруга, знаешь ли ты, что такое ты для
Гастона? Ты единственный предмет всех его помыслов,
единственная радость его жизни, единственнная еще
оставшаяся ему надежда». И слезы, сладостные слезы за-
струились по моим щекам! Чувствуя, что силы оста-
вляют меня, я упал на одну из скамеек, которые, как
я уже писал тебе, разбросаны самой природой внутри
той маленькой зеленой беседки, куда сходятся главные
лесные тропы, и уронил голову на руки. Когда спустя не-
которое время я вновь открыл глаза, Адель стояла непо-
далеку, но спиной ко мне, связывая в букет только что
сорванные цветы. Я подошел к ней и тихонько обвил
рукой ее шею, ничего не осмеливаясь сказать. «Взгляни-
те,—сказала она,—взгляните, каких красивых цветов
я набрала; хотелось бы мне знать, как называется вот
этот?» То был прелестный цветок, который называют
сильвией 1, потому что растет он только в лесных чащах,
в местах уединенных. Мне пришла вдруг на память пре-
лестная строфа немецкого поэта, и я громко прочитал
ее: «Это сильвия, недавно распустившаяся сильвия, неж-
ный анемон лесов. Нет другого цветка, о сильвия, ко-
торый мог бы соперничать с тобой в изяществе и красо-
те, когда, овеваемая дыханием ветерка, ты покачиваешь
своей головкой в бело-розовом пятиконечном венчике.
Пышная краса всех других цветов — и сам Амур не сде-
лал бы исключения даже для розы — никогда не сравнит-
1 От silva (лат.) — лес.
290
ся со скромной твоей прелестью. Твой склоненный сте-
бель — эмблема меланхолии, а дрожание твоей трепещу-
щей чашечки напоминает о волнениях юного сердца.
Пусть небо, о прелестнейший из цветов, навеки окружит
тебя мягкой и влажной муравой, пусть вновь и вновь
осеняет тебя тенистая листва, пусть вновь и вновь ове-
вает тебя дыхание зефиров. Это сильвия, недавно распу-
стившаяся сильвия, цветок уединения и весны, нежный
анемон лесов...»
Адель не помнила уже о своем букете, и он выскольз-
нул бы из ее рук, если бы я не подхватил его, чтобы при-
жать к своему сердцу. «Гастон, я больше не приду сю-
да!» — тихо промолвила она.
Между тем прогулка наша, как всегда, была спокой-
ной. Необычным было в ней только то, что разговор
наш шел о самых безразличных вещах, как если бы мы
были чужими друг другу, а между тем каждое из этих
ничего не значащих слов пламенем обжигало мне сердце.
То, что в другое время не показалось бы мне в них до-
стойным внимания, теперь звучало для меня такой ла-
ской! Что это за удивительные чары! Они наполняют вас
жизнью, делают все прекрасным, озаряют все вокруг бо-
жественным светом! И все ваши пять чувств, словно опья-
нев от восторга, озаряющего душу, жаждут лишь аро-
матов, лишь света, лишь божественных мелодий... Какое
райское блаженство!
Да, я слышу голос предрассудка — он громко повто-
ряет мне: «Это же незаконная дочь Жака Эврара. Вот
кто твоя возлюбленная, Гастон!» Да, незаконная дочь
Жака Эврара,—и это самый драгоценный из титулов,
о моя Адель! Чем несчастней ты была, тем сладостней
мне наполнить будущую твою жизнь безоблачным
счастьем. Незаконная! Разве любовь, разве постоянство,
слава да и само признание твоей матери не узаконили те-
бя? Разве холодная торжественная церемония, которую
называют бракосочетанием, была бы лучшим свидетель-
ством твоего рождения, чем тот последний поцелуй, ко-
торым обменялись твои родители перед лицом бога, на-
рода и своих палачей, — чем это скрепленное кровью
таинство, что соединило их навеки? Дочь Жака Эврара!
Кто бы он ни был — земледелец или солдат, — никто не
превзошел этого человека в благородстве; и разве тот,
кто получает высокое звание дворянина в награду за не-
сравненную доблесть, не более благороден, чем те, кто
ю*
291
получает его по наследству? Родиться знатным — дело
случая; стать.им ценою мужества — счастливый удел ге-
роя. Низкое происхождение! — говорят они. Не знаете
вы, о дети, влюбленные в пустые побрякушки, что дво-
рянство восходит к великим эпохам государственных
переворотов, что оно возникает, дряхлеет и обновляется
вместе с монархиями. Настоящее дворянство, как оно
понимается в монархических государствах, возводит ко-
роля на трон или же находит свою гибель вместе с ним.
Оно всегда блистает лишь подле воздвигаемого или низ-
вергаемого трона. Воины, несущие на щите короля, во-
ины, умирающие вместе с его династией, — они-то и суть
дворянство, они-то и составляют благородное сословие.
Я признаю права дворянства только за теми, кто завое-
вал их мечом или утвердил эшафотом. Все остальные —
лишь чернь, которой пожаловали дворянские грамоты.
А впрочем, не все ли это равно при нынешнем состоя-
нии общества? Когда рушится старый порядок вещей, от
него остаются не дворяне, остаются герои. Никто уже не
спрашивает ныне, кто был отцом Кориолана или каково
происхождение Спартака.
И к чему, в конце концов, ищу я оправданий тому,
что уже безоговорочно решено? Ведь только приняв это
решение, я обрету блаженство подлинного счастья —
неужто же мало этого для меня и всех тех, кому я дорог?
Неужто я испугаюсь глупой молвы титулованной черни?
Неужто не станет у меня сил пренебречь хулой этих бес-
плодных сердец, очерствевших в себялюбии и тщесла-
вии,— насмешками какой-нибудь надменной женщины,
презрением какого-нибудь жалкого выскочки?
Так решено в моем сердце, Эдуард: я буду свободен.
Я должен уйти, бежать прочь от этого общества, ува-
жения которого все так добиваются и которое дарует
нам его или отнимает у нас сообразно столь странным
и столь ненадежным законам. Что ж, тем лучше. Я всег-
да жаждал уединения, всегда хотел замкнуться в кругу
немногочисленных привязанностей, отдавая дань обще-
принятым условностям и светским связям лишь в той
мере, в какой без них невозможно обойтись. Буду ста-
раться принадлежать только себе. Пусть бушуют теперь
вокруг моего убежища, словно у подножия непоколеби-
мой скалы, все грозы мира и замолкнет, так и не дости-
гая моего сердца, безрассудный ропот предубеждения
и ненависти! Как жалки мне все эти несчастные, терзае-
292
мые необходимостью жить подобной жизнью, среди
подобной суеты,—торопливо шагающие вместе с тол-
пой, с трудом отстраняющие тех, кто стоит у них на пу-
ти, оскорбляющие слабых или попирающие их ногами,
оскорбляемые сильными или униженно пресмыкающими-
ся перед ними и всегда готовые принести человеческие
жертвы своим предрассудкам, словно варвары, принося-
щие их своим богам!
25 мая
Последние дни полны для меня такой живой радости,
что мне кажется, будто я живу в одном из тех плени-
тельных снов, от которых боишься пробудиться; но ког-
да я начинаю думать, что вот уже несколько недель, как
длится это сказочное сновидение, и пристально вгляды-,
ваюсь в свое сердце, стремясь еще раз увериться, что все
это не одна из обычных для него иллюзий, — меня вне-
запно обуревают страшные предчувствия, и я ловлю себя
на смутном ожидании какого-то неминуемого, какого-то
большого несчастья. Я часто слышу, как люди, оплаки-
вая умершего друга, сетуют на то, что смерть поражает
только счастливых; ужасно, говорят они, быть застиг-
нутыми ею в самый разгар юности и наслаждений, в тот
самый час, когда все начинает радовать нас и улыбаться
нагл. А между тем вот тогда-то и следует умереть — пока
не упал еще занавес, навсегда скрывающий от нас наши
несбыточные мечты, пока длится еще волшебное очаро-
вание и быстротечные радости, которыми мы упиваемся,
не сменились еще сожалениями о невозвратимом. И не-
редко, когда я чувствую изнеможение от бурной радости,
мне хочется напрячь свои чувства до крайнего их пре-
дела, чтобы полнее насладиться мимолетным счастьем,
которое даровано мне лишь на мгновение. Вот в таком-
то состоянии и надо умереть.
Подумай только, как горестна, как ужасна судьба не-
счастного, который умирает всеми оставленный, во всем
разочарованный, преследуемый мыслью о небытии, и,
дабы спокойно умереть, гонит прочь от себя светлое вос-
поминание, ибо оно только усилило бы муку его страш-
ной агонии; последний свой вздох он испускает на
чужих руках, и ничье сердце не затрепещет к нему сочув-
ствием.
О, если бы умереть в такой день, как сегодня...
293
Она была здесь, в моих объятиях, и, склонившись ко
мне на грудь, плакала от волнения. «Да, — сказал я ей,-;
клянусь тебе перед богом и людьми, у меня не будет
другой супруги!» — «О, остановись! — вскричала она.—
Гастон не клятвопреступник, а между тем он клянется
сделать то, чего никогда не сможет сделать!» — «Кто же
помешает мне?» — «Я! Гастону невозможно стать мужем
Адели; он не человек из народа, не безвестный бедняк,
а ведь только такой муж и подходит мне, бедной, обез-
доленной девушке». — «Супругом твоим будет Гастон,—
возразил я.—Так судило само провидение. Люди перед
тобой в долгу — я уплачу этот долг!» Так сказал я,
Эдуард, и, клянусь тебе честью, так оно и будет!
Мы были так поглощены своими переживаниями, что
ночь чуть было не застигла нас в лесу. Расставаясь
с Аделью, я еще раз осмелился сжать ее в моих объя-
тиях. Одной рукой она слабо отталкивала меня, дру-
гой — кто знает? — быть может, и обнимала... Ослепи-
тельный свет, подобный свету метеора, внезапно застлал
мне взор, я наклонил голову — и уста мои повстречали ее
уста! Словно огненной стрелой пронзило меня до самого
сердца. Ни с чем не сравнимое наслаждение! На устах
моих — поцелуй Адели, нежный след ее уст. О! Я сохра-
ню его навеки, никто никогда не сотрет его с них! И если
когда-нибудь поцелуй другой осквернит эту драгоценную
печать любви,, если настанет день, когда другие уста —
холодные и безразличные — похитят у меня влажный
цветок твоего поцелуя, пусть будет он проклят, этот
день! Пусть погибнет душа моя прежде, чем я свершу
подобное святотатство!
Как тяжко это бремя впечатлений! Как сожалею я по-
рой о былых моих горестях! Кто бы подумал, что для
счастья нужно столько сил!
27 мал
Никогда еще жизнь моя не неслась более стремитель-
но, и никогда еще заботы не терзали меня так упорно.
Один день нынешней моей жизни так полон бурных
страстей, страхов и надежд, восторгов и тревог, намере-
ний и колебаний, что их хватило бы на всю остальную
мою молодость. Нельзя лучше объяснить мое душевное
состояние, чем сравнив его с состоянием горячечного
больного, болезненное воображение которого блуждает
294
в каком-то неведомом мире, преследуемое смутными вос-
поминаниями, и судорожно бросается от предмета
к предмету, соединяет вместе самые несовместимые кон-
трасты, самые несвязные образы и, запутываясь в этом
бесконечном лабиринте, делает больного столь же неспо-
собным судить о своих ощущениях, как и понять их. Ес-
ли порой и возникает передо мной надежда на некое ус-
покоение, то следующее же мгновение отнимает ее
у меня, и я подобен неприкаянной душе, которую злые
духи то возносят на небеса, то низвергают в бездну.
Я сопровождал мою мать в Валанси, где нам пред-
стояло встретить обычное здесь общество, а следова-
тельно, и господина де Монбрёза, который решительно
обращает на себя внимание, так часто посещая замок.
Ничего не было необычного в том, что разговор шел
о предмете, более других способном потешить тщесла-
вие, столь свойственное всему этому кружку спесивцев,
и я вовсе не был удивлен, услышав — в который уж
раз — их рассуждения о духовном превосходстве дворян-
ского сословия. И вот, установив в качестве основного
закона, что только среди нас, дворян, возможны истинно
утонченные понятия о чести и та возвышенность характе-
ров и чувств, кои суть плод воспитания, соответствующе-
го нашему высокому предназначению в обществе, они
принялись подкапывать здание романических представле-
ний о добродетельности простонародья, презрительно
объявляя все эти выдуманные добродетели лишь поро-
ждением простого духа соперничества, ибо простой на-
род подражает опять же нам, дворянам; рассуждения эти
вряд ли отвлекли бы меня от мыслей, весьма далеких от
всего происходившего здесь, если бы среди примеров не-
истребимой подлости европейских «парий» и безнрав-
ственности народа, которому не следует-де слишком до-
верять, не было произнесено имя... Великий боже!.. Вся
кровь моя и сейчас еще кипит от негодования при этой
мысли... Речь шла о той юной девице, которая получила
такое тщательное воспитание под наблюдением маде-
муазель Эдокси и за невинность которой она, казалось,
могла бы ручаться... Речь шла об Адели!.. Услышав это
имя, я, не помня себя от волнения, спросил тоном, в ко-
тором, быть может, было больше запальчивости, чем
любопытства, какое же, собственно, преступление совер-
шила эта девочка. «Да почти никакого, — ответствовала
Эдокси, — один из тех поступков, по отношению к ко-
295
торым вы с вашей чувствительностью филантропа, не-
сомненно, проявите чрезмерную снисходительность. Речь
идет об одной из тех, вполне, впрочем, благопристойных
и умозрительных, привязанностей, что производят такое
великолепное впечатление в драмах и романах о благо-
родной страсти, к какому-то там деревенщине из сосед-
него селения, к которому она ежедневно ходит с не-
винными визитами, — и бог еще знает, чем они кончатся!
Обо всем этом, как видите, не стоило бы и говорить; но
вы тем не менее согласитесь, что ее следует прогнать,:
пока ваши красноречивые речи окончательно не лишили
меня кое-каких презренных предрассудков, с которыми я,
по своей слабости, все еще считаюсь». — «Довольно кол-
костей, — речь идет ни более, ни менее как о том, чтобы
навсегда обесславить молодую девушку безупречного по-
ведения; впрочем, не мне оправдывать ее; и я не сомне-
ваюсь, что госпожа настоятельница пожертвует в таком
важном деле присущей ей скромностью; ведь ей-то из-
вестно, зачем Адель каждый день ходит в селение, и ва-
ша язвительная ирония в настоящем случае нечаянно для
себя нашла верное слово, назвав невинными эти посеще-
ния, совершаемые с благотворительной целью». Настоя-
тельница была здесь же, и меня удивляло, что она до сих
пор еще не прервала моей речи. Каково же было мое го-
рестное изумление, когда, взглянув на нее, я заметил, что
глаза ее полны слез и что она смотрит на меня с тре-
вожным недоумением, как бы силясь понять, что я имею
в виду! «Как, сударыня, — вскричал я, — разве не по ваше-
му поручению, разве не вы?..» Она только печально по-
качала головой... Ей было слишком тяжело произнести
приговор прямо; потом она вздохнула — и это был весь
ее ответ! Признаюсь, здесь я уже не мог выдержать
и выбежал из комнаты, чтобы скрыть свое отчаяние
и свое смятение.
Я шел куда глаза глядят, все дальше углубляясь
в лес, сам не зная куда, но полный нетерпения уйти как
можно дальше от того места, откуда я только что ушел,
чтобы остаться одному; я рад был бы в эту минуту уйти
и от своих воспоминаний, навсегда стереть из своей па-
мяти, если бы это было возможно, все, все, что было!
Наконец, то ли по воле случая, то ли потому, что я
с самого начала бессознательно стремился именно сюда,
я очутился около того селения, до которого обычно про-
вожал Адель, и узнал убогую хижину, куда, как я видел, \
296
она столько раз входила. Здесь я мог так легко узнаЧЬ
обо всем, а мне так необходимо было разубедиться —
или же убедиться окончательно, ибо душа моя более спо-
собна переносить несчастье, чем неизвестность. Жизнь
моя и честь настолько зависели от разгадки этой тайны,
что я не колеблясь вошел к этим бедным людям, нимало
не думая о том, что мой приход, тем более в том состоя-
нии, в каком я находился, может их испугать.
В довольно просторной комнате, где каждая мелочь
говорила о нищете, находилась вся семья. В углу, на ста-
рой кровати, покрытой соломой, лежал старик, всем
своим видом вызывавший почтение; дряхлая женщина
подавала ему какое-то питье, отворачиваясь, чтобы
украдкой утереть слезы. Девочка лет десяти-одиннадца-
ти, оставив свою прялку, поправила в ногах у больного
кусок старого ковра, служивший ему одеялом. Двое иди
трое маленьких детей, не обращая никакого внимания на
эту сцену, играли у порога в лучах заходящего солнца —
играли так весело, так простодушно и беззаботно, что
сердце мое сжалось. Я сел на край шаткой скамейки
и попытался собраться с мыслями и сообразить, с чего
мне начать разговор; однако насколько еще за минуту
до этого я горел нетерпением узнать правду, настолько
теперь боялся услышать что-либо такое, что сразу же
окончательно разрушит все мои иллюзии. Я готов был
пожалеть, что пришел сюда.
Тебе нетрудно догадаться, каков был первый же мой
вопрос. Я спросил у старушки, есть ли у нее сын. Мне
казалось, что будет менее больно, если удар, который ей
предстоит нанести мне, обрушится на меня не сразу.
«Увы, — был ее ответ, — у нас только один сын, и от него
нам много горя. Тяжелые испытания послал ему гос-
подь. Восемнадцати лет он заболел падучей и теперь не
может работать. А врачи совсем отказались его ле-
чить,— прибавила она, заплакав, — потому что вот уже
несколько времени, как он становится все печальнее,
а это, говорят, верный признак, что ему хуже. Была у нас
замужняя дочь, да зятя нашего убили на войне, как раз
в то самое время, как он должен был стать унтер-офице-
ром, а вот скоро уже полгода будет, как и сама она по-
мерла. Дети-то их». Дети эти уже собрались вокруг меня.
«Это большое несчастье для вашей семьи,—сказал я,—
но по крайней мере вас не оставляют без помощи. Де-
ревня эта, кажется, принадлежала прежде господину де
297
Монбрёзу, а замок ведь и сейчас еще его. А он человек
отзывчивый, щедрый на добрые дела и не оставляет бед-
няков в нужде». Старуха ничего не ответила мне на это,
но глянула на меня удивленно и, ни слова не говоря о де
Монбрёзе, принялась горячо восхвалять милосердие тех,
кто помогает ей. Несколько раз губы ее произнесли имя
г-жи настоятельницы и тут же рядом имя Адели, тесно
связанные между собой в изъявлениях ее благодарности,
столь искренних, что я тотчас поверил: она говорит
правду. Оставив в этом грустном приюте нищеты то не-
многое, что было в моем кошельке, я вышел слегка успо-
коенный, но чувствуя себя все еще неуверенным
и несчастным.
В некотором расстоянии от их дома, на опушке леса,
я заметил человека высокого роста, судя по лицу — лет
тридцати; он был бледен, небрежно одет, голова его
склонилась на грудь, руки бессильно повисли, черные во-
лосы рассыпались по плечам. Подойдя поближе, я заме-
тил в его беспокойно бегавших глазах выражение какой-
то пугливой меланхолии и понял, что передо мной сын
тех обездоленных, от которых я только что вышел. «Ну,
как, мой друг,—сказал я ему,—лучше ли тебе те-
перь?» — «Ах, — сказал он мне в ответ,—я думал, что
станет лучше, когда на деревьях снова появятся листья,
а луга зазеленеют, как бывало прежде; но, видно, весны
не будет больше. Солнце такое тусклое и холодное,
цветы распускаются такими бледными, а в полях одни
только зимние птички чирикают по кустам. Бывало,
раньше по вечерам поднимался такой нежный, такой
приятный ветерок, и мне так нравилось, когда он шеве-
лил мои волосы. Теперь же веет только суховей, который
иссушает все своим дыханием, и мне делается так страш-
но, когда он шуршит в мертвых ветвях. Если б мог
я только вновь увидеть такую весну, как те весны, что
бывали в дни моей молодости, — мне кажется, я бы выз-
доровел тогда, но я думаю, их больше уже никогда не
будет». Я заговорил с ним было об Адели, но он прило-
жил палец к своим губам, как бы для того, чтобы заста-
вить меня замолчать. «Не надо так громко называть ее
имя, — сказал он, — не то о ней могут вспомнить. Ангелы
ведь недолго живут на нашей земле; они никогда не ста-
реют. Бог посылает их иногда, чтобы утешать бедных
и больных, но он всегда так скоро призывает их обрат-
но! И когда они умирают, то всегда улыбаются, потому
298
что рады вернуться туда. Если вам случайно повстре-
чается кто-нибудь из них — смотрите же, ни на минуту не
теряйте его из виду, а не то все будет кончено навсегда».
Сказав это, он опустился на колени на какой-то боль-
шой камень и вполголоса стал молиться. Я отошел от
него, и он этого даже не заметил. Идя обратно, я размы-
шлял обо всем, что мне пришлось пережить за этот
день; еще не ясно представлял себе, что я буду делать,
но уже твердо знал, что Адель невинна.
Как раз когда я входил в замок Валанси, я увидел ее:
она медленно шла по вестибюлю к лестнице, что ведет
в ее комнату. Я бросился к ней и, порывисто схватив за
руку, повлек за собой, не говоря ни слова, в гостиную,
где находилось еще все общество. «Говорите же, маде-
муазель,— вскричал я, вводя ее туда и совершенно не за-
ботясь о том, что могут подумать о моем поведении,—
говорите же, оправдайтесь, скажите, что вы невиновны
в том, в чем вас подозревают. Ведь вы же на самом деле
ходили каждый день в селение Дебуа ради добрых
дел,—я только что убедился в этом; но объясните же
нам, как могло случиться, что госпожа настоятельница
отрицает свое участие в этих добрых делах, в этих благо-
деяниях, которые вы оказывали от ее имени, и что за
тайна скрывается за всем этим». Сказав это, я опустился
на стул и прикрыл глаза рукой, горя нетерпением услы-
шать ее ответ и в то же время страшаясь услышать его.
Тем временем Адель бросилась к ногам настоятель-
ницы. «Простите меня, — омывая их слезами, воскликну-
ла она, — простите, что я посмела воспользоваться
вашим именем. Добрые дела, которые я творила, твори-
ли вы, — ведь все, что у меня есть, дали мне вы, но меня
так растрогали несчастья одной бедной семьи, что я,
зная, как истощены ваши сбережения щедрыми подарка-
ми, которыми вы оделяете здешних поселян, позволила
себе прибегнуть к собственной копилке, чтобы тоже ис-
пытать счастье делать добро. Могла ли я воспользовать-
ся плодами этих добрых дел и присвоить себе благодар-
ность бедняков, что по праву принадлежит вам одной?
Что могла бы я сделать для них, если бы вы не сделали
всего для меня?»
Какой тяжкий камень свалился с моего сердца, пока
длилась эта сцена. Все присутствующие были растро-
ганы, смущены... И мать моя, и г-н де Монбрёз, и даже
Эдокси — все хранили почтительное молчание. Таково
299
могущество невинности и добродетели! Каждый из этих
высокомерных людей не мог не проникнуться невольным
чувством смирения перед этой девушкой, о которой они
еще недавно говорили с таким презрением. Что до г-жи
Аделаиды, то она подняла Адель и, не будучи в состоя-
нии выразить свое восхищение иначе, чем слезами, рыда-
ла, держа ее в своих объятиях, в то время как смущенная
Адель пыталась спрятать на ее груди покрасневшее от
волнения и замешательства личико.
Как язвительно мог бы я теперь ответить на жестокие
насмешки, которыми меня только что осыпали, если бы
захотел воспользоваться преимуществом своего положе-
ния ! Однако я постарался сдержать мое справедливое не-
годование и выразил его лишь суровым молчанием.
Монбрёз — я склонен считать его человеком доброде-
тельньгм, но чрезмерная строгость его правил, быть мо-
жет поддерживаемая еще и прирожденной спесивостью,
слишком часто заставляет его относиться с недоверием
к добродетелям других,—Монбрёз тем не менее пожал
мою руку, давая понять, что он доволен моим поступ-
ком. Наконец моя мать после нескольких слов, приличе-
ствующих случаю, велела подать свою карету; я поехал
вместе с ней. Она была явно смущена, какая-то при-
нужденность сквозила во всем ее поведении; несколько
слов, случайно вырвавшихся у нее, дали мне понять, что
наступила подходящая минута открыть ей то, что она
рано или поздно должна будет узнать. Я заговорил об
Эдокси и решительно заявил, что она никогда не будет
моей женой. Правильно ли я почувствовал расположение
духа моей матери, или же на нее произвел впечатление
тон, которым я сообщил ей о своем решении, но она ме-
нее, чем я того ожидал, настаивала на своем, и все гово-
рит за то, что она не будет больше неволить меня в вы-
боре невесты.
Срочное дело вынуждает меня отправиться в город.
Все собственное состояние моей матери зависит сейчас
от исхода дела, которое должно слушаться в суде через
несколько дней. Она поручила вести его мне. Если бы
речь шла о личных моих интересах, никакая сила не мо-
гла бы заставить меня уехать отсюда в теперешних моих
обстоятельствах; сам не знаю почему, какой-то непрео-
долимый страх... Право же, я, должно быть, кажусь тебе
жалким со всеми этими суеверными мыслями, которые
иногда овладевают мной!
300
Город внушает мне этакое отвращение, что я покинул
его тотчас же, как только мне стало возможно вернуться
сюда, к своей уединенной жизни. Но не только это спо-
собствовало моему скорому возвращению. Мне не терпе-
лось поскорее увидеть Адель и начать все -необходимые
хлопоты для того, чтобьь больше не разлучаться с ней.
Дни человека так быстротечны, что лишь ничем не
объяснимое легкомыслие может отвлечь нас от желания
сделать их прекрасней.
Дело матушки было весьма неприятным, она про-
играла его во всех инстанциях, так что потеряла теперь
все свои поместья. Ей остаются, во всяком случае,
мои — я охотно отказался от них в ее пользу. Отныне
она будет распоряжаться ими по своему усмотрению, без
всяких помех и ограничений, и если все это называется
жертвой, то, несомненно, существуют жертвы, приносить
которые доставляет удовольствие. К чему мне излишняя
роскошь? Простые вкусы да скромные желания — вот
в чем мое богатство. Удобное поместье, приносящее не-
много больше дохода, чем это необходимо для удовле-
творения насущных потребностей; небольшие, но хорот
шо содержащиеся сады, лесок, где можно, гуляя,
предаваться мечтам; дом, скромный, небольшой, что не
должно помешать ему, однако, быть изящным, а во-
круг — прекрасная природа, многообразие живописных
ландшафтов и прелестных уголков, плодородная земля,
щедро питающая живущих на ней, и, если возможно,
лишь столько бедняков, скольким я могу оказать по-
мощь,—нужно ли что-нибудь еще, чтобы быть сча^
стливым? Этот план менее всего плод воображения.
Я был достаточно богат, чтобы сделать выбор, и вот вы-
бор сделан. Добавь ко всему этому такую жену, как
Адель, такого друга, как Эдуард, или, вернее, Адель
и Эдуард собственными персонами (ибо сердцу моему
никто не нужен, кроме них), и мой приют станет вол-
шебным краем, Эдемом, который я все еще надеюсь
увидеть!
Я позабыл рассказать тебе, что противной стороной
в судебном процессе был один из дальних родственников
моей матери, старый граф де Селиньи, который так- от-
личился в боях, сражаясь под нашими знаменами. Этот
достойный человек проявил ко мне участие почти отече-
301
ское, чем я очень горжусь. Он сказал мне, что если бы
мою мать не ввели в заблуждение судейские чины, ко-
торым она доверилась, он помог бы ей избежать тех по-
терь, которые ей приходится теперь нести; но что слу-
чившееся отнюдь не помешает ему исполнить свои
намерения и что он решился встретиться с ней и предло-
жить ей либо возместить понесенные ею убытки, либо
возобновить родственные связи, так долго не поддержи-
вавшиеся вследствие тяжбы. Он даже прибавил к этому,
что его намерения, быть может, имеют некоторое отно-
шение ко мне, но что сами намерения зависят от кое-ка-
ких сведений, которые он должен собрать в одном из
окрестных селений.
Мы вместе таким образом ехали сюда и с жаром бе-
седовали о боевых эпизодах, в которых нам обоим при-
шлось участвовать, о недостатках нашей армии и о при-
чинах, сделавших эту войну, участниками которой все
мы были, столь бедственной, а ее исход — столь беспо-
лезным. Г-н де Селиньи судит об этом предмете с боль-
шой прямотой и справедливостью; то, что он говорил по
этому поводу, странным образом изменило мои взгляды
на многое, о чем я на этих днях буду иметь случай рас-
сказать тебе.
В то время как карета проезжала мимо замка Эдокси,
я приникнул к дверному стеклу, ища маленькое оконце
Адели на углу здания. Я почувствовал себя огорченным,
не увидев ее в этом окне, — словно ожидал, что ей может
быть известно о моем приезде. Я не видел ее; я не увижу
ее и сегодня вечером, потому что мы прибыли уже к кон-
цу дня. Дела, задержавшие меня в городе, были, впро-
чем, слишком спешными, чтобы я мог отложить их хотя
бы на час, а между тем мне достаточно было бы только
один раз взглянуть на Адель, чтобы развеять то чувство
страха, которое не оставляет меня, как только я оказы-
ваюсь далеко от нее. Боже мой! сделай эту ночь
покороче!
9 июня
О Эдуард, все кончено для меня! Все мечты мои раз-
биты... Сердцу моему нанесен жестокий удар...
Ничего не нужно мне более, Эдуард, — отныне мне
нужна только могила, где я мог бы заснуть навеки; ибо
я молю небо ниспослать мне сон небытия; да хранит оно
302
меня от бессмертия — этого жестокого благодеяния,
которое увековечило бы мои страдания и мое уни-
жение!..
Вот что сообщили мне в замке Валанси (почему не
написать об этом хладнокровно? Ведь есть же лекар-
ство от любой боли!).
Адель изменила мне — так по крайней мере мне ска-
зали. О.я несчастный! Будто в этом можно еще сомне-
ваться! Но и ты на моем месте искал бы любых дово-
дов, чтобы не поверить. Она тайно любила одного из
слуг де Монбрёза — гадкого, недостойного, отвратитель-
ного человека, которого я никогда не замечал. Не удиви-
тельно ли? Их сообщничество ускользнуло от меня, хотя
мое сердце так легко бьет тревогу! Удалось ли бы ей об-
мануть меня, если бы я любил менее доверчиво, менее
самоотверженно? Но ведь она любила меня... Увы! Это-
го она мне не говорила... Так вот какой ужасной награ-
дой намеревалась она увенчать мою любовь! -
Самые холодные сердца точно так же поддались бы
этому обману, как мое. Монбрёз сказал, что он не ожи-
дал от нее этого. Так, значит, небесная чистота доброде-
тели — не более как пустой призрак!
Этот слуга попросил расчет; назавтра они уехали ку-
да-то, чтобы там пожениться; я весьма признателен ей за
это внимание ко мне,— это все, что она сделала для
меня.
На первый взгляд кажется, что все рассказан-
ное мною только что — ложь. Я отдал бы свою жизнь,
лишь бы увериться, что это ложь, лишь бы поверить,
что она невинна. Как сладко было бы умереть с этой
мыслью!
Она уехала, никого не предупредив; она даже не по-
видалась со своей крестной, которая горько ее оплаки-
вает. Я не плачу; тот, кто негодует, не плачет; я плакал
бы о ней, если бы она умерла...
С тех пор как они покинули здешние места, прошло
уже пять дней. Нет ни одного человека в селении, ко-
торый не видел бы, как они уходили; я только что посы-
лал туда Латура, ему рассказывали, что ее там узнали:
на ней была фата, но лицо было открыто; дети смотрели
ей вслед, пока она не исчезла в лесу.
Мне стало бы, кажется, легче, если бы я мог мстить,—
но как может мстить в этом случае человек моего кру-
га?.. Моего круга!.. Проклятие! Вот этого, быть может,
303
она и испугалась... Она бросилась в объятия равного се-
бе, чтобы бежать от человека моего круга:
Чем заслужил я это тяжкое оскорбление? О, если бы
она только знала, что значит быть покинутым, что зна-
чит искать подле себя свою возлюбленную и не находить
ее более. Какую милость оказала бы она мне, если бы
ударом кинжала из-за угла (ведь женская рука не дрогнет
перед подлым убийством) отвела от меня все те муки,
что ныне терзают мое сердце!..
Если бы она увидела меня сейчас, хотя бы на мгнове-
ние, если бы почувствовала всю меру моих страданий,
она вынуждена была бы признать, что только беспощад-
ная ненависть...
Ночь так тиха и спокойна, так чарующе прекрасна
для тех, кто счастлив! Только мне одному нет покоя
средь этой бесконечной гармонии! Только я один поки-
нут, оставлен, только я позабыт богом, отступившимся
от меня!
10 июня
Все словно сговорились еще больше растравлять мои
страдания, делать мое отчаяние еще более жестоким.
Как это ужасно, когда видишь, как сбывается одно за
другим все то, о чем вчера ты не смел бы и мечтать, как
обступают тебя со всех сторон события, казавшиеся вче-
ра пределом твоих желаний, — и это теперь, когда все
уже невозможно, когда от счастья, порукой которому
они могли бы явиться, остались одни лишь воспомина-
ния!
Вообрази, г-н де Селиньи — это отец той самой не-
счастной, которая дала жизнь Адели. Повесть, которую
я слышал от нее, как нельзя более правдива. Брак Эвра-
ра и Анжелики был заключен, и, если бы не гнусное ве-
роломство Можи, семья эта жила бы счастливо. Вернув-
шись в свои владения, граф тотчас же решил, что самое
лучшее, что он может сделать в память своих детей, это
перенести на их дочь всю ту любовь, которую он питал
к ним, и закрепить права своей наследницы, торжествен-
но удочерив ее. Он ехал сюда, чтобы получить Адель из
рук той, которой она была поручена когда-то, вернуть ей
все преимущества ее рождения и состояния и своей лю-
бовью заставить ее забыть горести, перенесенные ею
в детские годы. Наконец, он рассчитывал, что моя мать
304
яри таких. обстоятельствах не колеблясь согласился на
брак мой с Аделью. Действительно, она дала свое согла-
сие, и сегодня вечером меня призвали к ней, чтобы уве-
домить об этом новом плане. Граф был тут же... И какой
неожиданный удар нанес я этому старцу, когда весь
в слезах, задыхаясь от стыда и страданий, я вскричал,
обнимая его колени: «О, откажитесь, откажитесь от
этого замысла — неблагодарная сделала его невозмож-
ным, — откажитесь от своих надежд —она обманула их?
Адель недостойна более ни отца своего, ни своего воз-
любленного! Она принадлежит другому».
Нет слов, которыми можно было бы выразить всю
горечь, переполнявшую мое сердце в то время, как я по-
вторял ему все то, о чем рассказывал тебе вчера. Мне ка-
залось, что каждое произнесенное мной слово звучит
приговором мне, и как бы я хотел, чтобы в эту минуту
грудь моя разорвалась на части,—я был бы избавлен
тогда от ужаса этого позорного разоблачения!
Ее дед — какой краской стыда вспыхнуло благородное
его чело! — рыдал в моих объятиях, смешивая свои
слезы с моими. «Гастон, — сказал он мне после того, как
мы долго молчали.—Я потерял только Адель. Вы все
равно будете моим сыном. Узы, которые привязывали
меня к земле, отныне порваны. Только вы, Гастон, еще
привязываете меня к ней. Обещайте же мне, что вы не
покинете своего старого отца и позволите ему умереть
подле вас!»
Я вновь упал к его ногам и просил его благослове-
ния.
Матушка была растрогана. Она обняла меня. Я уже
давно догадывался, что ее чувствительное сердце, испор-
ченное общением с окружающими ее ограниченными
умами, могло еще возродиться к сладким волнениям,
подсказанным природой. В ее поцелуе я вновь ощутил
душу матери, и это открытие было бы для меня источни-
ком великой радости, если бы только я еще способен
был чувствовать ее.
Почему Адель покинула нас, ведь нам так хорошо
было бы всем вместе!
Я знаю это, Эдуард! Я знаю, почему она покинула
нас: она любила не меня.
А меня, для кого она была всем на свете, меня,
который столько раз готов был с радостью отдать
жизнь, лишь бы избавить ее от малейшего огорчения,—
305
меня она так оскорбительно предала... Она любила не
меня!..
11 июня
Какие непреодолимые, пугавшие воображение пре-
пятствия стояли на моем пути: разница сословий, раз-
делявшая нас, брак с Эдокси, вызов общественному
мнению, гордыня моей матери или ее проклятие — какое
мрачное, какое страшное будущее, казалось, ожидало
меня!
И вот все препятствия устранены, и я несчастнее, чем
был тогда, и готов был бы теперь отдать по капле всю
мою кровь за одну из тех минут отчаяния, которые я не
умел тогда ценить!
Я хотел бы вновь увидеть тебя здесь, рядом со мной,
прижаться к тебе, сжать тебя в своих объятиях, прикос-
нуться губами к пряди твоих волос. Я хотел бы услы-
шать хотя бы шорох твоего платья в кустах, хотя бы
шум твоих шагов по сухим листьям, возвещающий
о твоем приближении на повороте тропинки. Увы! Я хо-
тел бы снова пережить минуты заблуждения, хотел бы
по-прежнему верить в твою любовь, не ведая еще
разочарования!
О, если бы я мог сойти с ума! Безумные подвержены
порой такому удивительному обману чувств... Я увидел
бы ее, быть может...
В тот же день
В комнату мою сейчас вошел Латур. Он только что
встретил возлюбленного Адели — того самого человека,
который, как говорят, увел ее отсюда. Этот негодяй ста-
рался уйти незамеченным, а как только Латур стал рас-
спрашивать его, обратился в бегство. Латур, которого
я посвятил во все, что касается Адели, упорно продол-
жает сомневаться в том, что она изменила мне. Почему
я тоже не могу сомневаться в этом?
И все же бывают минуты, когда мне кажется, что
я понимаю почему. О, что я говорю и до чего же дохо-
дит мое ослепление! Я словно путник в ночи, поскольз-
нувшийся на краю страшной пропасти и старающийся
ухватиться за все, за что только можно еще удержаться.
Тонкого деревца, пучка травы, стебелька лианы — самой
неверной точки опоры уже достаточно, чтобы он снова
начал надеяться; но вскоре все это разом ускользает из
его пальцев, и он летит в бездну.
306
15 июня
Поспеши ко мне, Эдуард, я не буду больше докучать
тебе моими горестями; один только день, один только
час, несколько мгновений — и все переменилось. Я счаст-
лив, счастлив и буду счастлив вечно,—только тебя
еще недостает мне, чтобы счастье мое было пол-
ным.
Но как я могу писать все это, не рассказав тебе обо
всех предшествующих событиях. А ведь последние часы
так богаты и событиями, и чувствами!
С того времени как исчезла Адель, я считал себя обя-
занным стать ее преемником, взяв на себя ту помощь,
которую она оказывала больным в соседнем селении;
мне приятно было исполнять эти обязанности, Эдуард:
ведь все эти добрые люди знали ее и не говорят
о ней иначе как с умилением; и я говорил с ними
о ней.
Вчера была горестная годовщина: я отправился к мо-
гиле моего отца, чтобы присутствовать при повторении
того печального обряда, на котором я не мог быть
в первый раз, так как был тогда в изгнании и находился
далеко отсюда. Вместо меня к больным должен был от-
правиться Латур, но он вернулся раньше времени и
в крайнем волнении. По дороге в селение он встретил де-
вочку из той самой хижины; она стремительно бежала
к нам — сказать, что г-на Селиньи и меня требует к себе
г-н де Монбрёз и что он при смерти.
Не помню, имел ли я уже случай писать тебе о том,
что Монбрёз еще несколько дней до этого, казалось, со-
вершенно удалился от всякого общества и уединился
в своем заброшенном замке, который находится непода-
леку отсюда, хотя замок этот может служить приютом
разве что хищным птицам, стаями слетающимся со всех
окрестностей на его старые башни. Впрочем, он объяс-
нял свое исчезновение отъездом на охоту. Вчера, пытаясь
перепрыгнуть ров, у края которого лежало его ружье,
злосчастный Монбрёз, оступившись, нечаянно задел ку-
рок — ружье выстрелило, и весь заряд попал в грудь.
Слуга вместе с несколькими случившимися поблизости
крестьянами перенес его в домик, где живут эпилептик
и его родители.
Зная, что я вернусь не скоро, г-н де Селиньи не стал
терять ни минуты и поспешил к умирающему. Монбрёз
307
уже испускал дух; но восклицание, вырвавшееся в заме*
шательстве у г-на де Селиньи, который, узнав его, прокат
нес имя Можи, пробудило его на мгновение от смертно-
го сна, в который он начал уже погружаться. «Да,
Можи,— повторил он, с трудом приподнимая голову,—,
да простит, меня бог!» Увы, если бы мог он простить
его!.. Несколько мгновений он лежал совершенно недви-
жимо, почти без дыхания, однако г-ну де Селиньи с по-
мощью хозяев дома все же удалось еще на мгновение
вдохнуть в него жизнь; и тогда его, казалось, стало му-
чить желание сказать им что-то важное; с губ его срыва-
лись нечленораздельные звуки. «Адель...» — с трудом
произнес он. «Да, я знаю», — перебил его г-н де Селиньи,
стараясь избавить умирающего от ненужных объяснений.
«Адель, — повторил Монбрёз,— дочь Анжелики...» — «Я
это знаю...» — «Адель... самое добродетельное, самое со-
вершенное создание...» — «И что же?» — «Адель невинов-
на, она достойна вас, она достойна ее... Это я при-
казал запереть ее...» И, не закончив, Можи испустил
дух.
Не буду описывать тебе всех волнений этой ночи. Се-
годня утром ко мне явился с повинной тот самый слуга
де Монбрёза, которого чуть было не поймал Латур; уз-
нав о смерти своего хозяина, он все рассказал, во всем
сознался. Все это ужасное преступление Монбрёз подгон
товлял под видом защиты интересов Эдокси, которая,
надо полагать, оставалась в полном неведении относи-
тельно его тайных замыслов; она, вероятно, в самом де-
ле верила, а следовательно, старалась убедить и Адель,
что та совершает большой грех, не отвергая, а поощряя
мое чувство к ней, что ей необходимо ради моего
счастья удалить меня от себя, чтобы я позабыл ее — они
думали, что я забуду ее! — что ее долг, наконец, оста-
ваться впредь до новых распоряжений в каком-нибудь
благочестивом убежище, где она будет в безопасности от
моих преследований. Даже г-жа настоятельница одобри-
ла этот план и указала обитель, куда ее должны были
спрятать от меня. Но совсем не это входило в намерения
Можи, который уже давно воспылал страстью к Адели
и принимал столь деятельное участие во всей этой ин-
триге лишь для того, чтобы добыть себе еще одну новую
жертву. Отъехав на некоторое расстояние от селения, ка-
рета вдруг повернула в другую сторону и окольными до*
рогами привезла Адель в замок Можи. Она и сейчас еще
308
находится там, крепко запертая на замок, ключ от кото-
рого есть только у слуги. Можи же с присущим ему
лицемерием пока еще выжидал, действуя лишь при по-
мощи страстных посланий, и только сегодня должен
был впервые явиться в ней. Когда Адели сообщили об
этом, она воскликнула: «Пусть этот изверг не появляет-
ся здесь или же пусть не ждет, что ему удастся уви-
деть меня живой!» Слуга только что повторил мне эти
слова.
Теперь ты понимаешь, Эдуард, как я счастлив, и ви-
дишь, достойна ли меня моя Адель. Она согласилась на
все это лишь из почтительности к своей крестной, в до-
бром отношении и добрых намерениях которой не могла
сомневаться. Она согласилась на это, жертвуя собой ра-
ди меня,—а я-то клеветал на нее... Забудь, забудь мои
недостойные подозрения!
Ты, верно, удивляешься, как я могу тратить столько
времени на то, чтобы писать тебе, когда она все еще не
со мной. Но что я могу делать еще, чтобы отвлечь свое
нетерпение от ожидающего меня счастья? Мне необходи-
мо хотя бы говорить о ней, пока она еще не со мной —
право освободить Адель из ее тюрьмы принадлежит ее
деду, г-ну де Селиньи,— пришлось уж мне посчитаться
с этими трогательными правилами благопристойности!
Посуди же сам, с какой медлительностью тянутся для
меня минуты нынче вечером!
Но не стану запечатывать письмо... Я слышу шум
приближающейся кареты на дороге! О, невыразимое
счастье!.. Адель, отец мой, друг мой, придите все в мои
объятия!
Приезжай, Эдуард, приезжай же поскорей!..
Латур — г-ну Эдуарду де Милланж
В тот же день
Да, сударь, приезжайте, не медлите ни минуты, вы
так необходимы бедному моему господину. Он писал
вам о том, что счастлив... Он еще не знал...
. Я сопровождал г-на де Селиньи... Мы приехали в за-
мок, поднялись по лестнице, где была заперта мадемуа-
зель Эврар. Дошли до верхнего этажа. Едва только по-
вернули ключ, как за дверью послышался крик ужаса.
309
«Адель! Адель!» — позвал г-н де Селиньи, не помня себя
от волнения. Мы вошли. Комната была пуста. Меня
словно громом ударило. Окно было открыто, я кинулся
туда. И что же я увидел, г-н Эдуард! Несчастная думала,
что слышит голос Можи. Она сказала, что умрет, если
он явится к ней.
Ничто уже не могло помочь ей — ни малейшего при-
знака жизни... Несчастный дед! А в особенности — он...
Вообразите себе только, в каком он отчаянии!
Приезжайте, приезжайте поскорее, г-н Эдуард! Вы
один еще способны, быть может... Но что за шум? Не-
ужели.. это... О всемогущий бог! Какое преступление мы
совершили, что так прогневили тебя!
Увы, г-н Эдуард, можете уже не приезжать...
сЛльфред де Ъиньи
ЛОРЕТТА,
или КРАСНАЯ ПЕЧАТЬ
С КЕМ Я ОДНАЖДЫ ПОВСТРЕЧАЛСЯ
НА БОЛЬШОЙ ДОРОГЕ
Большая дорога, ведущая через Артуа во Фландрию,
длинна и уныла. Прямая, без единого деревца, без канав
по обочинам, она тянется среди ровных полей, во всякую
погоду покрытых желтою грязью. В марте 1815 года
я проезжал по этой дороге: там-то и произошла встреча,
о которой я до сих пор никак не могу забыть.
Я был один и ехал верхом; снаряжение мое составля-
ли алый мундир, плотный белый плащ, черная каска, пи-
столеты и длинный палаш. Во все время моего пути —
четыре дня и четыре ночи кряду — шел проливной дождь,
а я, помнится мне, распевал во весь голос арии из «Жо-
конда». Что ж, я был еще так молод! Конница Королев-
ского дома в 1814 году состояла почти сплошь из юно-
шей и стариков: казалось, император забрал в солдаты
и погубил всех мужчин.
Товарищи мои ехали далеко впереди, по той же доро-
ге, в составе эскорта короля Людовика XVIII; их белые
плащи и алые мундиры я различал на севере, у самого
края горизонта; на другом его краю уланы Бонапарта,
наблюдая за нашим отступлением и следуя за нами по
пятам, то и дело выставляли напоказ трехцветные флю-
гера своих пик. Лошадь моя потеряла подкову и на вре-
мя отстала, хотя была молодой и сильной; стремясь на-
гнать свой эскадрон, я пришпорил ее, и она пошла
крупной рысью. Я положил руку на пояс; он был туго
набит золотом; я услышал, как стальные ножны палаша
позвякивают о стремя, и почувствовал себя необычайно
гордым и вполне счастливым.
Дождь лил, а я все пел. Вскоре, однако, я умолк, так
как мне надоело слушать звук собственного голоса; те-
перь слышались только шум дождя и хлюпанье жидкого
месива под копытами лошади. Мощеное полотно дороги
кончилось; конё увязал, пришлось перевести его на шаг.
Мои ботфорты снаружи были покрыты толстым слоем
312
желтой, как охра, трязи, а внутри наполнились, водой.
Я взглянул на мои новенькие золотые эполеты — мою
гордость и утеху, — они коробились от дождя, и это меня
огорчило.
Конь мой опустил голову, и я последовал его приме-
ру ; я задумался и впервые задал себе вопрос, куда я, соб-
ственно, стремлюсь. Этого я совершенно не знал; впро-
чем, мысли эти занимали меня недолго: мне было ясно,
что там, где мой эскадрон, там и мой долг. Ничто не
смущало моей души; спокойствие ее было так глубоко
и невозмутимо, что я мысленно вознес хвалу непереда-
ваемому чувству долга и тут же попытался разобраться
в нем. Наблюдая изо дня в день, как и белокурые юнцы,
и седовласые старцы без труда переносят непривычные
тяготы, как люди, избалованные счастливой светской
жизнью, отважно ставят на карту свое обеспеченное бу-
дущее, и, разделся, в свою очередь, то удивительное ду-
шевное равновесие, которое дает любому человеку убеж-
денность в том, что он не может уклониться ни от
одного из обязательств, налагаемых честью, я понял,
что самоотречение — это нечто более простое и более
обычное, чем принято думать.
Я спрашивал себя, не родится ли это чувство само-
отречения вместе с нами; что, собственно, означает эта
потребность повиноваться и отдавать свою волю в чу-
жие руки, как нечто тягостное и докучное; где источник
тайной радости, которую испытываешь, избавившись от
этой ноши, и почему гордость человеческая никогда не
восстает против такого решения. Я не раз наблюдал, как
этот таинственный инстинкт заставляет различные на-
роды сплачиваться в могучие союзы, но нигде, кроме как
в рядах армии, не приходилось мне видеть столь полно-
го и ужасающего по своим последствиям отказа от неза-
висимости в собственных поступках, словах, желаниях-
и чуть ли не в собственных мыслях. Я, однако, повсюду
убеждался в том, что противиться этому можно и что
в жизни так оно и бывает, ибо человеку сознательному
свойственно повиновение трезвое и разумное, позволяю-
щее вникать в суть дела и ставящее себе всегда из-
вестные границы. Мне приходилось видеть подчас, как
нежная покорность женщины кончалась там, где ее за-
ставляли совершить какой-нибудь дурной поступок,
и как закон вставал в этом случае на ее защиту. Но воин-
ское повиновение активно и пассивно в одно и то же вре-
313
мя: солдат получает приказ и выполняет его, он наносит
удар вслепую, как античный Рок! Я пытался мысленно
проследить все возможные последствия такого самоотре-
чения у солдата — самоотречения бесповоротного и безо-
говорочного, которое может заставить его служить
самым темным и жестоким целям.	1
Я погрузился в свои мысли и предоставил коню идти
как ему заблагорассудится; по временам я посматривал
на часы, а дорога по-прежнему тянулась передо мной со-
вершенно прямая, без единого деревца, без единого до-
мика, и пересекала равнину вплоть до самого горизонта,
как длинная желтая полоса на сером холсте. Подчас эта
мокрая полоса словно растворялась в окружавшей ее
размокшей земле; когда унылый и бескрайний пейзаж
озарялся сквозь несмело редевшую мглу, меня обступало
мутное море грязи, и на пути моем тянулась одна только
липкая глинистая жижа.
Внимательно вглядевшись в эту желтую полосу доро-
ги, я заметил примерно в четверти мили от себя неболь-
шую черную точку; она двигалась, я обрадовался: зна-
чит, это что-то живое! Не сводя глаз с черной точки,
я увидел, что она направляется, как и я, в сторону Лилля
и делает зигзаги: путь, видимо, был труден. Я стал наго-
нять этот предмет, который рос у меня на глазах и к то-
му же несколько удлинялся. Выбравшись на более твер-
дую почву, я снова перешел на рысь и вскоре разглядел
нечто похожее на маленькую черную повозку. Я прого-
лодался ; в надежде, что передо мной повозка маркитант-
ки, и мысленно представив себя сидящим не на коне, а
в шлюпке, я, так сказать, приналег на весла, чтобы до-
браться до благодатного островка в этом море, в кото-
рое моя бедная лошадь погружалась по брюхо.
Наконец, в ста шагах впереди, я отчетливо различил
небольшую повозку из некрашеного дерева, схваченную
сверху тремя обручами, которые были обтянуты черной
клеенкой. Все вместе было похоже на детскую кроватку,
поставленную на два колеса. Колеса увязали в грязи по
ступицу; повозку тянул низкорослый мул, которого
с трудом вел под уздцы шедший рядом человек. Я при-
близился и пристально взглянул на него.
Это был мужчина лет пятидесяти, седоусый, крепкий,
высокий и несколько сутулый, как все старые пехотные
офицеры, в свое время носившие ранец. На нем и был
мундир пехотинца, а из-под короткого поношенного си- ।
314
него плаща выглядывал майорский эполет. Лицо было
грубоватым, но добрым, каких в армии немало. Он иско-
са взглянул на меня из-под густых черных бровей, бы-
стро выхватил из повозки ружье и зарядил его, обойдя
мула и став за ним, как за неким бруствером. Увидев его
белую кокарду, я ограничился тем, что показал рукав
моего алого мундира: он тотчас же сунул ружье обратно
в повозку и сказал:
— Ну, это другое дело! А я принял вас было за одно-
го из тех молодцов, что гонятся за нами. Не угодно ли
промочить горло?
— Охотно, — ответил я, подъезжая,— вот уже сутки,
как у меня во рту ни капли не было.
На шее у майора висел кокосовый орех, покрытый
красивой резьбой, приспособленный под флягу, с сере-
бряным горлышком и, надо думать, немало тешивший
его тщеславие. Он протянул его мне, и я, с большим удо-
вольствием отхлебнув дрянного белого винца, вернул
ему орех.
— За здоровье короля! — сказал он, делая глоток.—
Он пожаловал меня офицером Почетного легиона: спра-
ведливость требует, чтоб я сопровождал его до границы.
К тому же кормят меня лишь мои эполеты, и я потом
опять приму батальон — это мой долг.
Разговаривая таким образом, как бы с самим собой,
он снова погнал вперед своего низкорослого мула, доба-
вив, что времени нам терять не следует; я был того же
мнения и двинулся вслед за ним, отстав на каких-нибудь
два-три шага. Я то и дело посматривал на него, но ни
о чем не расспрашивал, так как никогда не любил сло-
воохотливой навязчивости, с которой нередко сталки-
ваешься в нашей военной среде.
Так мы подвигались в полном молчании пример-
но с четверть мили. Но вот он остановился, чтобы
дать передохнуть своему маленькому мулу, на которого
жалко было смотреть; я также придержал коня и попы-
тался вылить воду из своих ботфортов, где она ско-
пилась, словно в двух ведрах, доходивших мне до
колен.
— Сапоги-то, видно, оттянули вам ноги,—начал он.
— Да, вот уж четверо суток, как я их не снимал,—
ответил я.
— Пустяки! Через неделю вы об этом и не вспомни-
те,^- заметил он своим хрипловатым голосом.—По ны-
315
нешним временам просто счастье быть одному! Знаете,
кто у меня там сидит?
— Нет, — отозвался я.
— Женщина.
— Вот как! — сказал я без особенного удивления и ти-
хо тронул коня. Майор пошел за мной.
— Эта дрянная тележка обошлась мне довольно де-
шево, да и мул тоже, — продолжал он, — а ведь мне боль-
ше ничего и не нужно, хотя эта дорога — ленточка до-
вольно длинная!
Я предложил ему сесть на мою лошадь, когда он
устанет; и так как о его неказистом экипаже, которого
он, видимо, стыдился, я говорил серьезно и просто, он
как-то вдруг повеселел и, подойдя к моему стремени
и хлопнув меня по колену, воскликнул:
— Хороший вы парень, хотя на вас и красный
мундир!
По горечи в его словах, относившихся к четырем
Алым эскадронам, я почувствовал, сколько злобы
и предубеждения породили в армии роскошь этих офи-
церских частей и привилегии в чинах, которыми они
пользовались.
— И все же,—добавил он,—я откажусь от вашего
предложения, потому что не умею ездить верхом. Это не
мое дело.
— Но, господин майор, штаб-офицеры, как вы, на-,
пример, обязаны ездить.
— Подумаешь! Раз в год, на инспекторском смотру,
да и то на наемной лошади. Я же смолоду был моряком,
а потом стал пехотинцем и верховой езде не обучен.
Он прошел шагов двадцать, то и дело искоса по-
глядывая на меня, словно ожидая вопроса, но так как
с моей стороны его не последовало, он продолжал:
— А вы, кстати сказать, не любопытны! Ведь мои
слова должны были бы вас удивить.
— Я мало чему удивляюсь, — ответил я.
— Да ну! Посмотреть бы, что бы вы ответили, рас-
скажи я вам, как я бросил морскую службу!
— А почему бы вам и не рассказать? — предложил
я. — Вам это придаст бодрости, а мне поможет позабыть
о струях дождя, что льются сейчас за шиворот и стекают
по спине до самых пяток.
Славный майор торжественно приготовился к расска-
зу, и на лице его появилось ребяческое удовольствие. Он
316
ноправил на голове свой кивер в клеенчатом яехлеи ли-
дер нул плечом; кто не служил в пехоте, тот никогда не
сможет представить себе, как это делается: как подерги-
вает плечом пехотинец, чтобы подбросить ранец и облег-
чить себе на минуту его тяжесть, у солдата это просто
привычка, а когда он становится офицером, привычка
-иереходит в самый настоящий тик. После этого судорож-
ного движения майор отхлебнул глоток вина из своего
кокосового ореха, подбодрил мула пинком в живот
и начал.
ПОВЕСТЬ О КРАСНОЙ ПЕЧАТИ
Надобно вам прежде всего сказать, мой мальчик, что
я родился в Бресте. Поначалу я был полковым воспитан-
ником, состоя на половинном армейском пайке и жало-
ванье с девятилетнего возраста; отец мой был солдатом
и служил в гвардии. Но мне по душе было море, и вот
в одну прекрасную ночь, когда меня отпустили на побыв-
ку в Брест, я спрятался в трюм какого-то купца, отплы-
вавшего в Индию. Меня обнаружили, когда судно уже
вышло в открытое море, и капитан не выбросил меня за
борт, а предпочел сделать из меня юнгу. Когда случи-
лась Революция, я уже продвинулся по службе и, проша-
тавшись по морям целых пятнадцать лет, стал в свою
очередь капитаном довольно опрятного торгового су-
денышка. Так как в ту пору прежний королевский
флот — добрый старый флот, ей-ей! — внезапно лишился
почти всех своих офицеров, стали брать на службу капи-
танов торгового флота. За плечами у меня было несколь-
ко стычек с флибустьерами, о которых я вам при случае
расскажу, и мне дали под команду военный бриг, назы-
вавшийся «Маратом».
28 фрюктидора 1797 года я получил приказ отплыть
в Кайенну. Мне надлежало доставить туда шестьдесят
солдат и одного ссыльного, оставшегося из партии в сто
девяносто три человека, которую несколькими днями
раньше взял на борт фрегат «Декада». Я получил указа-
ние обращаться с ним мягко, и в первое письмо, напи-
санное от имени Директории, было вложено второе, на
котором стояли три красные печати, одна из них огром-
ная. Мне было запрещено вскрывать это письмо прежде,
чем мы подойдем к первому градусу северной широты
одежду двадцать седьмым и двадцать восьмым граду*
317
сом западной долготы, то есть до перехода за эк-
ватор.
Это большое письмо выглядело очень странным.
Продолговатое по форме, оно было так плотно запечата-
но, что мне ничего не удалось прочесть: напрасно я за-
глядывал в уголки, под клапаны конверта, напрасно под-
носил его к свету. Я человек не суеверный, но это письмо
чем-то пугало меня. Я отнес его к себе в каюту и спря-
тал за стекло плохоньких стенных часов английской ра-
боты, висевших у меня над койкой. Койка эта была на-
стоящей койкой моряка — вы же знаете, что это такое.
Да, впрочем, я чушь несу: вам самое большое лет шест-
надцать, вы и видеть этого не могли.
Сказать вам не хвалясь — в спальне королевы меньше
чистоты и порядка, чем у моряка в каюте. Для каждой
вещи есть свое место и свой гвоздик. Ничто не ерзает.
Качка может быть какой угодно, — она ничего не нару-
шит. Вся мебель сделана под стать кораблю и вашей не-
большой каюте. Койка моя представляла собой сундук.
Когда его открывали, я туда ложился; когда его закры-
вали, он служил мне диваном, и я курил на нем трубку.
Подчас это был мой стол, и тогда за него садились на
двух анкерках, стоявших в каюте. Паркет был натерт
воском, отполирован, как красное дерево, и блестел, как
игрушка, — зеркало да и только! Ах, и чудесная же была
каютка! Да и бриг у меня был недурной. Мы на нем
славно веселились, и плавание на сей раз началось удач-
но, если бы не... Но не будем забегать вперед.
Дул приятный норд-норд-вест. Как раз в ту минуту,
когда я прятал письмо за стеклом часов, в каюту ко мне
вошел мой ссыльный, держа за руку хорошенькую девоч-
ку лет семнадцати. Ему же, по его словам, исполнилось
девятнадцать; это был красивый юноша, хотя немного
бледный и с очень уж белой для мужчины кожей. И все-
таки он был мужчиной, настоящим мужчиной, умевшим
при случае вести себя достойнее, чем многие другие, по-
старше его годами, — вы увидите! Войдя, он взял свою
жену под руку; свеженькая она была и резвая, как ребе-
нок. Настоящие голубки! Глядишь на них и не нара-
дуешься !
«Что ж, дети мои, — сказал я им,— очень мило с ва-
шей стороны, что вы пришли навестить старого капита-
на. Увожу я вас, правда, далеконько, но тем лучше: у нас
будет время как следует познакомиться друг с другом.
318
Мне очень неловко,, что я принимаю вас, сударыня, без
мундира: дело в том, что нужно пристроить вот тут это
большое дурацкое письмо. Не хотите ли мне помочь?»
И славные же это были ребятки! Парень мой взял
молоток, подружка его — гвозди, и каждый передавал
мне то, что я просил по мере надобности. Она все гово-
рила : «Правее! Левее, капитан!» — и громко смеялась,
потому что от качки часы на стене плясали. Я до сих пор
слышу ее тоненький голосок: «Левее! Правее, капитан!»
Она явно посмеивалась надо мной. «Ах негодная! — ска-
зал я. — Погодите-ка, я велю вашему мужу как следует
вас отругать». Тут она бросилась ему на шею и расцело-
вала его. Очень они были милы. Так и состоялось наше
знакомство: мы сразу же стали добрыми друзьями.
Переход был удачным. Погода все время стояла как
на заказ. Так как до той поры мне доводилось при-
нимать у себя на борту только черномазых, я каждый
день приглашал к столу моих влюбленных молодоженов.
Мне это доставляло удовольствие. Покончив с галетами
и рыбой, жена и муж долго смотрели друг на друга так,
будто они видятся впервые. Тут я начинал в свою оче-
редь хохотать от души и подтрунивать над ними. Оба
они смеялись вместе со мной. Да вы бы и сами расхохо-
тались, глядя, как мы смеемся, точно полоумные, если
бы не знали, отчего это нам так весело. И правду ска-
зать, уж очень занятно было видеть, как они влюблены
друг в друга! Везде им было хорошо: они находили по
вкусу все, что им давали, хотя сидели на общем пайке;
разве только когда они обедали со мной, я добавлял
к нему какую-нибудь рюмку шведской водки, — так, знае-
те, чтобы поддержать свою репутацию. Спали они в под-
весной койке, и раскачивало их на борту, как вот эти две
груши, что лежат у меня в мокром носовом платке. Всег-
да они были жизнерадостны и довольны. Я же поступал,
как вы, и ни о чем не расспрашивал. Какое мне было де-
ло до того, кто они и что они, — мне, скитавшемуся всю
жизнь по морям. Я вез их за океан так, как мог бы везти
двух райских птичек.
Кончилось тем, что не прошло и месяца, а я уже стал
смотреть на них, как на собственных детей. Стоило их
окликнуть, как они подбегали и садились около меня.
Молодой человек писал у меня за столом, то есть на
моей койке, а когда было нужно, помогал мне опреде-
ляться по звездам: вскоре он научился делать это не ху-
319
же, чем я; подчас я просто ему поражался. Молодая
женщина садилась на анкерок и принималась за щитъе.
Однажды, когда мы так сидели вместе, я сказал им:
«Знаете ли, друзья мои, из нас получается недурная
семейка, когда мы так вот сидим втроем! Я не хочу до-
пытываться, но денег у вас, должно быть, в обрез; а ведь
вы чересчур хрупкого сложения, чтобы работать засту-/
пом и мотыгой, как обычные ссыльные в Кайенне. Это
паршивая страна, говорю вам от чистого сердца. Но я; *
старый морской волк с иссушенной солнцем шкурой, мог
бы там зажить по-барски. Если, как мне кажется (я
опять-таки не допытываюсь), вы питаете ко мне кое-ка-
кую дружбу, я охотно распрощаюсь с моим старым бри-
гом — теперь это уже предрянное корыто — и поселюсь
с вами, если вы не возражаете. Я одинок, как бездомный
пес, а это тоскливо; вы бы составили мне компанию.
Я мог бы вам во многом быть полезен; да и, кроме то-
го, я довольно честным путем нажил немало всякого
контрабандного хлама; мы бы на него жили/ и я бы
оставил эти вещи вам, когда придет мой черед, деликат-
но выражаясь, отдать концы».
Они сидели совершенно ошарашенные, с таким ви-
дом, будто считали, что я невесть что плету; девчоночка
вскочила с места, как это с ней не раз бывало, бросилась
на шею мужу и уселась к нему на колени, вся красная и
в слезах. Он крепко-крепко прижал ее к груди, и я заме-
тил, что и у него на глазах выступили слезы. Он протя-
нул мне руку и стал совсем белым. Она ему что-то шеп-
тала на ухо; ее длинные белокурые волосы рассыпались
по плечам: их узел распался, словно внезапно распле-
тенный трос, — такая она была быстрая, прямо как рыб-
ка. Ах, если бы вы видели эти волосы, — точно золото!
Глядя, как они шепчутся между собой, причем молодой
человек то и дело целовал ее в лоб, а она плакала, я на-
чал было терять терпение. «Ну, как? Вы согласны?» —
спросил я их наконец. «Вы... вы, капитан, очень добры,—
сказал муж,—но ведь вы не можете жить вместе со
ссыльными, и...» Он потупился. «Мне,— возразил я,—
неизвестно, за что именно вас сослали. Вы как-нибудь
расскажете об этом, а то и никогда не расскажете, это уж
как вам угодно. Глядя на вас, я не думаю, чтобы на ва-
шей совести лежало что-нибудь очень тяжелое, и уверен, ;
что сам я за всю жизнь и не то еще натворил, несчастные
вы дети! Разумеется, пока вы у меня под стражей, я вас
320
не выпущу — на это-не надейтесь; скорее горло вам пере-
режу, как двум голубкам. Но стоит мне снять эполеты,
и я уже знать не знаю ни адмирала, ни черта, ни дьяво-
ла!» «Дело в том,— возразил юноша, грустно тряхнув
своими кудрями (волосы его, правда, как еще полагалось
в те времена, были слегка припудрены),— дело в том, ду-
мается мне, что для вас, капитан, было бы опасно от-
крыто поддерживать знакомство с нами. Мы смеемся,
потому что оба молоды; вид у нас счастливый, потому
что мы любим друг друга; но мне подчас бывает невесе-
ло при мысли о будущем, и я не знаю, что станется
с моей бедной Лорой».
Он снова прижал к своей груди голову молодой жен-
щины. «Это мне и нужно было сказать капитану, не
правда ли, моя девочка? Ведь ты бы сказала то же
самое». Я взял трубку и встал, так как почувствовал, что
и у меня на глазах навертываются слезы, а мне это было
не к лицу.
«Полно! Полно! — сказал я.—Все со временем утря-
сется. Если супруге вашей табачный дым неприятен, ей
придется удалиться».
Она поднялась с пылающим, залитым слезами ли-
цом, как ребенок, которого выбранили.
«Кстати,—сказала она мне, взглянув на стенные
часы,— об этом ни один из вас и не вспомнил,
а письмо?»
Когда она произнесла эти слова, я почувствовал, как
меня словно что-то кольнуло, даже в висках заломило.
«Черт побери, я совсем позабыл о нем! — воскликнул
я. — Вот те на, хорошенькое дело! Если мы уже щюшли
первый градус северной широты, мне остается только
утопиться. — Просто счастье, что девочка напомнила мне
об этом дурацком письме».
Я быстро взглянул на свою морскую карту, и, когда
увидел, что нам остается еще по меньшей мере добрая
неделя пути, разум мой успокоился, но сердце — нет, не
знаю почему.
«Директория не любит шутить, когда речь идет о по-
виновении, — сказал я.—Ну, да ладно! Теперь я лишний
раз проверил, где мы находимся. Время пролетело так
быстро, что я почти начисто позабыл об этом».
И тут, сударь, мы все трое, задрав носы, уставились
на письмо, словно оно вот-вот заговорит. Меня особенно
поразило, что солнечный луч, проникая в каюту сквозь
11 Французская	321
романтическая повесть
косую решетку, так ярко освещал стекло часов, что боль-
шая красная печать и другие поменьше казались чертами
человеческого лица, вокруг которого пылал огонь.
«Ах, друг мой,—сказала молодая женщина, обра-
щаясь к мужу, — это похоже на пятна крови!» — «Полно!
Полно! — сказал он, беря ее под руку. — Ты ошибаешься,
Лора: это напоминает пригласительный билет на свадь-
бу. Пойдем, тебе надо отдохнуть! Почему это письмо
так тревожит тебя?»
Они ускользнули так поспешно, как будто за ними
гнался призрак, и поднялись на верхнюю палубу.
Я остался наедине с этим большим ковертом и, помнит-
ся мне, покуривая трубку, все время смотрел на него: его
красные глаза приковывали к себе мои, впиваясь в них,
как впиваются глаза змеи. Конверт напоминал мне белое
лицо... И на этом лице с горящими глазами, как разину-
тая, зияющая волчья пасть, — третья большая печать...
Мне стало как-то не по себе; я взял свой мундир и пове-
сил его на часы, чтобы не смотреть ни на них, ни на про-
клятое письмо.
Я решил докурить трубку на верхней палубе и оста-
вался там до ночи.
Мы находились в ту пору на траверзе островов Зеле-
ного Мыса. «Марат», идя фордевиндом, давал без труда
свои десять узлов. Ночь была чудесная, даже в тропиках
редко выдаются такие ночи. Луна, величиною с солнце,
всходила на горизонте; море рассекало ее надвое и дела-
лось при этом белым-белым, словно снежная пелена,
усеянная мелкими алмазами. Я смотрел на эту картину
и курил, сидя у себя на мостике. Вахтенный офицер и ма-
тросы молча следили, как и я, за скользившей по воде
тенью брига. Мне было отрадно ничего не слышать. Я,
знаете ли, люблю тишину и порядок. Я уже отдал при-
каз кончать разговоры и тушить огни, как вдруг заметил
узкую красную полоску почти что у себя под ногами.
Я было рассердился, но так как свет горел у моих ссыль-
ных, то, прежде чем дать волю раздражению, я решил
посмотреть, что они делают. Для этого мне стоило лишь
нагнуться. Сквозь большой люк я увидел их скромную
каюту. Я стал смотреть.
Молодая женщина стояла на коленях и молилась. Не-
большой фонарь освещал ее. Она была в рубашке; свер-
ху мне были видны ее обнаженные плечи, босые ножки
и ее очень длинные распущенные русые волосы. Я хотел
322
было отойти, но тут же сказал себе: «Эка важность, по-
думаешь! Ты же старый солдат!» —и остался у люка.
Муж ее сидел на маленьком сундучке, подперев голо-
ву руками, и смотрел, как она молится. Она подняла го-
лову, словно обращаясь к небу, и я увидел ее большие
голубые глаза, наполненные слезами, как у Магдалины.
Пока она молилась, молодой человек то и дело переби-
рал пряди ее длинных волос и беззвучно их целовал.
Окончив молитву, она перекрестилась с такой улыбкой,
будто входила в рай. Я увидел, что он тоже крестится
вслед за ней, но так, словно стыдится этого. И в самом
деле, для мужчины это не совсем привычно.
Она встала во весь рост, поцеловала его и легла пер-
вая в свою койку, куда он ее положил, точно ребенка
в люльку. Жара была удушающая; молоденькой женщи-
не было, должно быть, приятно, что ее так баюкает по-
качивание корабля, и она, кажется, начала уже засыпать.
Ее белые ножки, поднятые вровень с головой, были скре-
щены ; тело ее облегала длинная белая рубашка. Ангелок
да и только!
«Дорогой мой, — сказала она сквозь сон, — неужто те-
бе не хочется спать? Час-то ведь поздний!» Он по-преж-
нему продолжал сидеть, опустив голову на руки, и ниче-
го не отвечал. Это встревожило ее, бедняжку: она
высунула свою миленькую головку из койки, словно
птичка из гнезда, и взглянула на мужа, слегка приоткрыв
рот, не смея произнести ни слова.
Наконец он сказал ей:
«Ах, дорогая моя Лора! Чем ближе мы к Америке,
тем тяжелее у меня на душе. Не знаю почему, но мне ка-
жется, что самой счастливой порой нашей жизни будет
время нашего перехода». — «И мне так кажется,— ответи-
ла она,—мне бы хотелось плыть и плыть без конца».
Он взглянул на нее и стиснул руки в порыве такого
отчаяния, какого вы и представить себе не можете.
«Радость моя, ты что-то все плачешь, когда молишь-
ся,—продолжав он,—и это меня глубоко печалит:
я знаю, о ком ты думаешь теперь, и, полагаю, сожа-
леешь о том, что сделала». — «Сожалею? — воскликнула
она огорченно. — Сожалею о том, что последовала за то-
бою, милый? Неужели ты думаешь, что, если я была
твоей так недолго, я от этого меньше тебя люблю? Раз-
ве в семнадцать лет нельзя быть женщиной и знать свои
обязанности? Разве и мать моя, и сестры не говорили,
11*	323
что мой долг — последовать за тобой в Гвиану? Разве
они не говорили, что в этом моем поступке нет ничего
удивительного? Мне странно только, что ты этим так
растроган, дорогой: для меня это само собой разумеет-
ся. Я просто не понимаю, как тебе могло прийти в голо-
ву, что я о чем-то сожалею; ведь я с тобой для того,
чтобы облегчить тебе жизнь или умереть с тобой, если
ты умрешь!»
В словах ее было столько нежности, что они казались
музыкой. Меня все это потрясло до глубины души, и
я прошептал: «Какая ты добрая!»
Нервно постукивая ногою, молодой человек несколь-
ко раз тяжело вздохнул и принялся целовать тонкие
пальцы и обнаженную руку, которую она ему протянула.
«Ах, Лоретта, Лоретта! — говорил он.—Когда я по-
думаю о том, что, если бы мы отложили нашу свадьбу
на каких-нибудь четыре дня, меня бы арестовали и увез-
ли одного,—я не могу себе этого простить!»
Тогда милая девочка протянула мужу обе руки — кра-
сивые, белые, обнаженные до плеч — и принялась гла-
дить ему лоб, ласково проводя ладонями по глазам,
а потом обхватила его голову так, словно хотела унести
ее и спрятать у себя на груди. Она улыбалась при этом,
как ребенок, и говорила ему такие словечки, на какие
способна только женщина и каких мне в жизни слышать
не приходилось. Она закрывала ему рот рукой, чтобы он
не мешал ей, и шутливо утирала ему слезы своими
длинными волосами, как носовым платком, приговари-
вая: «Милый мой, разве не лучше, когда с тобою кто-то,
кто тебя любит? Я, например, очень довольна, что еду
в Кайенну: я увижу дикарей, кокосовые пальмы, совсем
как в «Поле и Виржинии», правда? Каждый из нас поса-
дит свою. Посмотрим, кто окажется лучшим садовни-
ком! Мы построим маленькую хижину на двоих. Если
захочешь, я буду работать день и ночь. Я сильная —
взгляни-ка на мои руки! Я, пожалуй, могла бы тебя под-
нять! Только не смейся надо мной: я ведь хорошо умею
вышивать, неужто там не найдется никакого городка, где
нужны вышивальщицы? Могу еще давать уроки рисова-
ния и музыки; а если там есть грамотные люди, ты смо-
жешь писать».
При этих словах ее, помнится, бедный юноша пришел
в такое отчаяние, что только воскликнул: «Писать! Пи-
сать!..» Левой рукой он судорожно сжал правую у за-
324
йястья. «Писать! — продолжал он.—И зачем это я на-
учился писать? Писать? Да ведь только безумцы могут
этим заниматься!.. Я поверил в их свободу слова! Где
была моя голова? Да и зачем было все это делать?
Чтобы напечатать какой-нибудь десяток посредственных
мыслей: прочли-то их только те, кому они были дороги;
те, кому они были ненавистны, просто-напросто швырну-
ли их в огонь; а ведь из-за этих мыслей нас, в конце кон-
цов, и стали преследовать! Меня — еще куда ни шло! Но
тебя, мой ангел, тебя, которая стала моей женой всего за
четыре дня до катастрофы! Ты-то в чем виновата?
Объясни мне, умоляю, как я позволил тебе быть такой
доброй и последовать за мной? Да знаешь ли ты, где ты
сейчас, бедняжка? Да понимаешь ли ты, куда едешь? Де-
вочка моя, скоро ты будешь за тысячу шестьсот миль от
своей матери и сестер... и все ради меня, только ради
меня!»
На минуту подруга его зарылась с головой в подуш-
ку; сверху мне было видно, что она плачет, но юноша
снизу не видел ее лица; и когда она снова взглянула, то
уже улыбалась и старалась развеселить мужа.
«По правде говоря, сейчас мы не очень-то богаты,—
говорила она, заливаясь смехом,—открой-ка мой коше-
лек: там всего-навсего один луидор. А у тебя?» В ответ
он тоже рассмеялся совсем по-детски:
«Право же, у меня было еще одно экю, но я его отдал
тому мальчугану, который нес твои вещи». — «Ну и что
из этого? Подумаешь! —возразила она, прищелкнув
своими белыми пальцами, как кастаньетами.—Только
тогда и можно радоваться, когда у тебя ничего нет. Да
и потом не забудь: у меня есть про запас два бриллиан-
товых кольца, подаренных мне мамой! Такие вещи при-
годятся везде и всюду, не правда ли? Как только ты за-
хочешь, мы их продадим. Впрочем, наверно, добряк
капитан еще не открыл нам всех своих намерений и ему
прекрасно известно, что там, в письме. Это скорее всего
какая-нибудь рекомендация, чтобы похлопотать за нас
перед губернатором Кайенны».—«Может быть,—отве-
тил молодой человек.— Кто его знает!» — «Ну конеч-
но! — продолжала его подруга.—Ты ведь такой хоро-
ший, и я уверена, что правительство сослало тебя
ненадолго и зла тебе не желает».
Как славно она это сказала: «Добряк капитан!» У ме-
ня даже на сердце потеплело. И я обрадовался; может
325
быть, она и впрямь угадала, что там, в письме с пе-
чатью. Они принялись было снова целоваться; тут
я сильно постучал каблуком о палубу и крикнул им:
«Вот что, ребятки! Был приказ тушить все огни на бор-
ту. Извольте-ка задуть ваш фонарь».
Они погасили свет, и я услышал, как они, словно
школьники, тихо смеются и шепчутся в темноте. Я снова
принялся прогуливаться по палубе, покуривая трубку.
Все звезды тропиков стояли на посту, каждая чуть ли не
с лупу. Я глядел на них, с удовольствием вбирая грудью
свежий, ароматный воздух.
Я старался убедить себя, что мои ребятки разгадали,
в чем дело, и как-то сразу воспрял духом. Можно было
побиться об заклад, что один из пяти членов Директории
одумался и решил препоручить их мне; правда, мне бы-
ло не совсем ясно почему, ибо есть такие государ-
ственные дела, в которых я, знаете ли, так и не мог разо-
браться ; в конце концов я в это поверил и, не знаю сам
с чего, обрадовался.
Я спустился в каюту и взглянул на письмо, прикры-
тое моим старым мундиром. У него был совсем другой
вид; мне почудилось, что оно улыбается, да и печати его
как будто окрасились в розовый цвет. Я уже не сомне-
вался, что ничего дурного в этом письме нет, и даже
подмигнул ему по-приятельски.
Но потом я снова накинул на него мундир: чем-то
оно меня все-таки смущало.
Несколько дней мы глядели на конверт, и нам было
весело; но когда судно начало приближаться к первому
градусу северной широты, мы совсем перестали разгова-
ривать.
Однажды утром я проснулся, крайне удивленный тем,
что не чувствую движения корабля. По правде сказать,
я всегда сплю, что называется, вполглаза, и стоило качке
прекратиться, сна как не бывало. Мы попали в полный
штиль, и случилось это как раз под первым градусом се-
верной широты и двадцать седьмым западной долготы.
Я вышел наверх; море было гладкое, будто его маслом
полили: все паруса прилипли к мачтам, словно пустые
оболочки воздушных шаров. «Погоди, еще успею тебя
прочесть», — сразу сказал я, скосив глаза в сторону пись-
ма. И я прождал до вечера, до захода солнца. Однако
рано или поздно надо было решиться; я открыл дверцу
часов и достал запечатанный приказ. И вот, знаете, друг
326
мой, держу его в руках минут пятнадцать и все не ре-
шаюсь прочесть. Наконец я подумал: «Нет! Это уж
слишком!» — и, нажав на печати большим пальцем, сло-
мал их; самую большую красную печать я растер
в порошок.
Прочитав письмо, я стал тереть себе глаза: нет, этого
не может быть!
Я перечитал письмо с начала до конца; потом прочел
его еще раз; потом стал читать с последней строчки, по-
степенно снова добрался до первой. И все еще не верил.
Ноги мои чуть подкашивались, я сел; лицо у меня нача-
ло дергаться; я слегка растер себе щеки ромом, смочил
им ладони; мне стало даже стьщно за себя — до того
я растерялся... Но это продолжалось всего несколько ми-
нут. Я решил подышать воздухом и поднялся наверх.
Лоретта в тот день была так хороша, что у меня не
хватало духу подойти к ней; на ней было простенькое бе-
лое платьице; руки были обнажены до плеч, а длинные
волосы распущены, как обычно. Она забавлялась тем,
что окунала в море другое свое платье, привязанное
к концу троса, и смеялась, стараясь подцепить фукусы,
морские водоросли, похожие на грозди винограда, — в
тропических широтах их плавает много.
«Иди-ка сюда, погляди на виноград! Иди же ско-
рее !» — кричала она мужу; тот подошел и, обняв ее за
плечи, наклонился над бортом; но глядел он не на воду,
а на нее. И во взгляде его была нежность.
Я сделал знак молодому человеку, чтобы он пришел
на полуют поговорить со мной. Лоретта оглянулась. Не
знаю, какое у меня было выражение лица, но конец тро-
са выпал у нее из рук; она порывисто схватила мужа за
руку и шепнула ему: «Ах, не ходи туда: смотри, какой
он бледный!»
И правда — было от чего побледнеть. Тем не менее
он поднялся ко мне на полуют; она смотрела на нас,
прислонившись к грот-мачте. Мы долго прохаживались
взад и вперед, не говоря ни слова. Я курил сигару; она
показалась мне горькой, и я выплюнул ее за борт. Он не
спускал с меня глаз; я взял его под руку, я задыхался,
право же, ну даю вам честное слово! Задыхался!..
«Послушайте,—сказал я наконец,—расскажите-ка
мне немного о себе! Что вы там, черт возьми, сделали
этим собакам-адвокатам, из которых каждый вообра-
жает, будто он кусок короля? Здорово, видно, вы им
327
в печенки въелись! Просто не верится». Он пожал плеча-
ми, понурив голову (так кротко, бедный малый!), и отве-
тил: «Ах, боже мой, капитан, сущий пустяк, поверьте:
написал три несчастных шуточных куплета на Директо-
рию, вот и все».— «Быть не может!» — воскликнул я.—
«Увы, это так! Да и куплеты-то были не бог весть какие.
Пятнадцатого фрюктидора меня арестовали и отвели
в тюрьму Форс; шестнадцатого судили и приговорили
сначала к смерти, а потом, из снисхождения, — к ссыл-
ке». — «Странно! — сказал я. — Уж больно они обидчивы,
эти приятели из Директории: в этом письме есть приказ
вас расстрелять».
Оц ничего не ответил и улыбнулся, обнаружив непло-
хую выдержку для своих девятнадцати лет. Он только
посмотрел на жену и вытер себе лоб, с которого сбегали
крупные капли пота; да и у меня на лбу было их не
меньше, а на глаза навертывались капли другого свой-
ства.
«Как видно, — продолжал я, — эти граждане не поже-
лали покончить с вами на берегу и решили, что здесь бу-
дет не так заметно. Для меня же все это очень печально,
ибо, хотя вы и славный малый, не повиноваться я не мо-
гу: смертный приговор составлен по всей форме, и при-
каз о казни подписан, заверен и скреплен печатью — при-
драться не к чему».
Он вспыхнул, учтиво поклонился мне и сказал с обыч-
ной для него мягкостью в голосе: «Я ни на что не рас-
считываю, капитан; мне было бы крайне досадно, если
бы вы ради меня уклонились от выполнения вашего дол-
га. Мне хотелось бы только поговорить с Лорой и про-
сить вас позаботиться о ней в том случае, если она меня
переживет, во что я не очень-то верю». — «О, на этот счет
вы правы, мой мальчик,— ответил я. — Если вы не возра-
жаете, то по возвращении во Францию я отвезу ее
к родным и расстанусь с ней, только когда она не захо-
чет больше меня видеть. Но, сдается мне, вы можете
гордиться — она, бедняжка, не вынесет этого удара!»
Он схватил меня за руки, крепко сжал их и сказал:
«Мой дорогой капитан, вы страдаете еще больше, чем я,
из-за того, что вам предстоит совершить,— я это пре-
красно чувствую, но вы тут ни при чем! Я полагаюсь на
вас: вы поможете ей сохранить то немногое, что у меня
есть, вы будете ей заступником, похлопочете, чтобы она
получила все, что ей останется после старушки матери,
328
нё правда ли? Чтобы ей хватило на жизнь, на то, чтобы
оставаться честной, правда? А также чтобы позаботи-
лись о ее здоровье. Кстати,—добавил он, понизив го-
лос,— надо сказать, она очень хрупкого сложения: у нее
слабая грудь, она часто падает в обморок, даже по не-
скольку раз в день; нужно следить, чтобы она всегда по-
теплее одевалась. Словом, вы замените ей отца, мать
и меня, по возможности, не правда ли? Если бы ей уда-
лось сохранить кольца, что ей подарила мать, я был бы
очень рад. Но если их потребуется продать ради нее,
продавайте. Бедняжка Лоретта! Взгляните, как она хоро-
ша!»
Все это становилось слишком уж трогательным; меня
взяла досада, и я нахмурился: начал я разговор бодро,
чтобы не раскисать, а тут не выдержал. «Полно, хва-
тит! — сказал я ему. — Порядочным людям все ясно без
слов. Ступайте поговорите с ней, и поспешим!»
Я дружески пожал ему руку; он не сразу отнял ее
и продолжал как-то загадочно смотреть на меня. «Да,
вот что,— добавил я, — если хотите послушаться моего
совета, не говорите ей об этом. Мы устроим все неожи-
данно для нее, да и для вас тоже, не волнуйтесь — это уж
по моей части!» «Тогда другое дело! — ответил он. —Я
и не подумал об этом. Вы правы, так, пожалуй, лучше.
Да и потом — прощаться... Когда прощаешься, всегда
размякаешь...» — «Да, да, — поспешил сказать я, — не будь-
те ребенком, так лучше. Только не целуйте ее, мой друг,
не целуйте, если можете удержаться, иначе все пропа-
ло!..»
Я еще раз пожал ему руку и отпустил его. О, как все
это было тяжко!
Насколько я мог судить, он строго хранил тайну,
честное слово! Минут пятнадцать они прохаживались ру-
ка об руку, потом подошли к борту и подняли конец
троса и мокрое платье, которое выудил какой-то юнга.
Ночь спустилась внезапно. Этой минутой я и решил
воспользоваться. Но длится эта минута и по сей день,
и я буду влачить ее гнет всю жизнь, как каторжник свое
ядро.
Тут старый майор вынужден был прервать свой рас-
сказ. Я не заговаривал с ним, опасаясь нарушить ход его
мыслей. Он ударил себя в грудь и продолжал:
329
— Этой минуты, доложу я вам, мне и теперь не по-
нять. Меня душила ярость, и вместе с тем что-то непо-
стижимое заставляло подчиниться и толкало вперед.
Я созвал офицеров и сказал одному из них:
«Шлюпку на воду, быстро! Сейчас мы палачи! Вы по-
садите в шлюпку эту женщину и отойдете как можно
дальше, пока не услышите ружейного залпа; тогда вы
вернетесь». Подчиниться клочку бумаги! Ведь, в конце
концов, все сводилось к нему! Видно, в воздухе было
что-то такое, что меня подстегивало! Издали я увидел,
как юноша... страшно было на это смотреть!... опустился
на колени перед Лореттой и целует ей ноги. Вы, конечно,
понимаете, как я себя чувствовал...
Я крикнул как оглашенный: «Растащить их! Мы все
здесь убийцы! Растащить их!.. Наша жалкая Республи-
ка — просто труп! Правители, Директория — ее мо-
гильные черви! К черту морскую службу! Не боюсь
я всех ваших адвокатов! Пусть им донесут, что я про них
говорю,—наплевать!» Да и в самом деле, плевать мне
тогда было на них! Мне только хотелось их схватить:
я велел бы их расстрелять, всех этих пятерых, мерзавцев!
А до собственной жизни мне было ровным счетом — как
вот до этого дождя, верьте мне!.. Ее-то мне совсем было
не жаль... такой жизни, какая выпала мне! Эх, и незавид-
ная же она!..
Голос майора звучал все глуше и глуше и стал под
конец таким же невнятным, как и его слова; старик шел,
кусая губы и мрачно хмурясь, весь во власти жестокого
душевного волнения. Он как-то нервно подергивался
и то и дело хлестал своего мула ножнами шпаги так,
словно хотел забить насмерть. Я немало удивился, заме-
тив, что желтоватый цвет его лица сменился багровым.
Майор расстегнулся и резким движением распахнул мун-
дир, подставив грудь ветру и дождю. Мы продолжали
свой путь в полном молчании. Было ясно, что сам он не
заговорит и что без расспросов тут не обойдешься.
— Я отлично понимаю, что после такого страшного
случая можно возненавидеть свое ремесло, — сказал
я ему, словно рассказ его был уже окончен.
— Ремесло? Да вы что, с ума сошли? — выпалил
он. — Ремесло тут ни при чем! Никогда в жизни коман-
диру корабля не прикажут быть палачом, если только
330
у власти не будут стоять убийцы и разбойники, готовые ,
воспользоваться тем, что бедняга привык повиноваться
слепо, повиноваться всегда, повиноваться, как жалкая ,
машина, наперекор всему, что творится у него на душе. /
При этих словах он вытащил из кармана красный но-
совой платок и, уткнувшись в него, заплакал, как ребе-
нок. Я на минуту остановил коня, как бы для того,
чтобы подтянуть стремя, и некоторое время ехал позади,
вслед за повозкой, понимая, что он устыдится своих бе-
зудержных слез, если обнаружит, что я их вижу.
Догадка моя оказалась правильной, ибо спустя при-
мерно четверть часа он поравнялся со мной и пошел за
своим жалким экипажем, спросив, нет ли у меня в сумке
бритвы; на это я ответил, что борода у меня еще не рас-
тет и поэтому в бритве покамест надобности нет! Но не
это его интересовало: ему хотелось поговорить о дру-
гом. Я с удовольствием заметил, что ему не терпится
вернуться к своему рассказу, и действительно, он внезап-
но спросил меня:
— Вы поди за всю свою жизнь ни разу не видали ко-
рабля, не правда ли?
— Я видел корабли,— ответил я, — только в Париж-
ской панораме и не слишком-то доверяю познаниям
в морском деле, которые там почерпнул.
— Вы, стало быть, не знаете, что такое крамбол?
— Понятия не имею,— ответил я.
— Это нечто вроде бревенчатой площадки, выступаю-
щей в носовой части судна, откуда бросают якорь. Когда
кого-нибудь расстреливают, его обычно ставят туда,—
добавил он, понизив голос.
— А, понимаю: оттуда он прямо падает в воду.
Майор не ответил и принялся описывать всевозмож-
ные шлюпки, какие могут находиться на борту брига, и
расположение их на корабле; затем без всякой видимой
связи он стал продолжать свой рассказ с той напу-
скной беспечностью, которая неизбежно приобретается
за долгие годы службы, ибо подчиненным всегда надо по-
казывать ваше презрение к опасности, презрение к людям,
презрение к жизни, презрение к смерти и даже презрение
к самому себе; и почти всегда под этой грубой оболочкой
скрывается глубоко чувствительная натура. Грубость
военного человека — это своего рода железная маска на
благородном лице, это нечто вроде каменной темницы,
скрывающей в своих стенах царственного узника.
33/
— Шлюпки эти рассчитаны на шесть человек. В одну
из них быстро спустились матросы, увлекая за собой Яд-
ру, так что та даже не успела вскрикнуть. Да! Вот с чем
никогда не примирится честный человек, если он чув-
ствует за собой вину! Что там ни говори, а такие вещи
не забываются!.. Ах, какая собачья погода!.. И черт меня
дернул рассказывать об этом!... Стоит мне начать — и
все тут: я уже не могу остановиться. Эта история пьянит
меня, как жюрансонское вино... Какая собачья погода!..
Мой плащ промок насквозь!..
Да, так я вам как будто рассказывал о ней, о Лоре!..
Бедняжка!.. И есть же болваны на свете! Офицер оказал-
ся настолько глуп, что вывел шлюпку прямо к носу ко-
рабля. Вот уж истинная правда — всего не предугадаешь!
Я-то надеялся, что ночь все скроет, и не сообразил, что
от залпа двенадцати ружей станет светло. И поверьте!
Оттуда, со шлюпки, она увидела, как муж ее, расстре-
лянный, падает в море.
Если там, на небе, есть бог, он один ведает, как со-
вершилось то, о чем я говорю: мне это неизвестно, хотя
люди все видели и слышали точь-в-точь как я вижу
и слышу вас... Как только раздался залп, она поднесла
руку ко лбу, словно в голову ей угодила пуля, и опусти-
лась на свое место в шлюпке, но не упала в обморок, не
крикнула, не проронила ни слова, а позволила отвезти
себя на корабль, когда и как это сочли нужным. Я по-
дошел к Лоре и долго-долго говорил с ней, стараясь
быть как можно ласковее. Она как будто слушала меня
и смотрела мне прямо в глаза, все время потирая себе
лоб. Но она ничего не понимала; лоб у нее покраснел,
а щеки совершенно побелели. Она дрожала всем телом,
точно боялась нас. Этот страх так у нее и остался. Она
все такая же, бедняжка! — слабоумная, дурочка или су-
масшедшая, это уж как вам угодно. Йз нее и слова не
вытянешь, разве только иногда вот попросит, чтобы
у нее вынули что-то из головы.
С этой минуты грусть ее передалась и мне; где-то,
в глубине души, я услышал голос, твердивший: «Оста-
вайся при ней до конца жизни и охраняй ее!» Так я и сде-
лал. По прибытии во Францию я обратился с просьбой
перевести меня с сохранением чина в сухопутные войска:
море мне осточертело — я пролил в него невинную
кровь. Я стал разыскивать семью Лоры. Мать ее к тому
времени уже умерла. Сестры же, увидя, что я привез
332
к ним помешанную, отказались от нее и предложили
устроить Лору в Шарантонскую больницу. Я махнул на
них рукой и оставил ее у себя.
Ах, господи, если вам хочется взглянуть на нее, друг
мой, скажите только.
— Неужто она там? — спросил я.
— Ну конечно! Сейчас, погодите маленько! Тпру!
Тпру, животина!
КАК Я ПРОДОЛЖАЛ СВОЙ ПУТЬ
И майор остановил своего бедного мула, .которому,
видно, мой вопрос пришелся весьма по душе. При этом
спутник мой приподнял край клеенки над повозкой —
словно для того, чтобы поправить солому, которой та
была устлана почти доверху, и мне открылось грустное
зрелище. Я увидел голубые глаза, непомерно большие,
удивительно красивые, выделявшиеся на узком, бледном,
исхудалом лице, которое все утопало в русых, совершен-
но прямых волосах. По правде говоря, я только и уви-
дел, что эти глаза: в них одних теплилась жизнь, все
остальное было мертво. Лоб был красен; над впалыми
бледными щеками выдавались синеватые скулы. Она си-
дела, поджав под себя ноги, на соломе, из-под вороха ко-
торой едва виднелись ее колени; на них она играла сама
с собой партию в домино. Какое-то мгновение она гля-
дела на нас, потом сильно задрожала, слегка улыбнулась
мне и снова принялась за игру. Мне почудилось, что она
старается постичь, каким образом ее правой руке удастся
побить левую.
— Вот уже месяц, как она играет эту партию,—ска-
зал мне майор, — а завтра, быть может, найдется какая-
нибудь другая игра, которая точно так же займет ее на-
долго. Странная вещь, а?..
С этими словами он стал поправлять клеенчатый че-
хол на кивере, слегка сбившийся на сторону от дождя.
— Бедняжка Лоретта, — сказал я, — ты давно уже все
проиграла!
Я подъехал к повозке и протянул Лоре руку; она как-
то машинально подала мне свою, кротко улыбнувшись.
К удивлению моему, я заметил на ее длинных пальцах
два бриллиантовых кольца; мне пришло на ум, что это
все еще кольца ее матери, и я задал себе вопрос, каким
355
образом нужда и невзгоды их пощадили. Ни за что на
свете не поделился бы я своими мыслями со старым
майором, но он следил за мною взглядом и, заметив,
что я пристально смотрю на пальцы Лоры, не без гордо-
сти сказал:
— Довольно крупные бриллианты, не правда ли? При
случае за них можно было бы спросить приличную цену,
но мне не хотелось, чтобы она, бедняжка, с ними расста-
валась. Стоит до них дотронуться, как она плачет; да
и сама ни разу их не снимала. Впрочем, она никогда нс
жалуется и может даже по временам и шитьем занимать-
ся. Я сдержал слово, которое дал ее несчастному мужу,
и, ей-богу, не раскаиваюсь в этом. Я никогда не покидал
ее, говорил всем, что это моя дочь и что она помеша-
лась. С этим считались. В армии, знаете ли, все устраи-
вается гораздо проще, чем думают в Париже. Она проде-
лала со мной все походы императора, и мне всякий раз
удавалось уберечь ее от беды. Держал я ее всегда в те-
пле. Когда есть солома и такая вот повозка, это вполне
возможно. Одевал я ее не худо, я ведь при моем майор-
ском чине получал хорошее жалованье, пенсию за крест
Почетного легиона и наполеоновские наградные, а они
в то время равнялись двухмесячному окладу,—словом,
я жил безбедно, и она не была мне в тягость. Напротив
того, ее ребяческие причуды забавляли подчас офицеров
Седьмого легкого полка.
Тут он подошел к Лоре и ласково похлопал ее по пле-
чу, так, как мог бы похлопать по шее своего мула.
— Ну, девочка моя! Скажи что-нибудь, поговори не-
множко с нашим лейтенантом, кивни ему, что ли!
Она снова принялась за игру в домино.
— Эх, — сказал он, — сегодня она малость дичится, все
потому, что дождь идет. А простуды меж тем у нее ни-
когда не бывает. Сумасшедшие, знаете ли, не хворают:
на этот счет дело у них обстоит неплохо. При переправе
через Березину, да и во все время отступления из-под
Москвы, она ехала с непокрытой головой.
— Ладно, девочка, играй себе, не обращай на нас вни-
мания; пусть будет по-твоему, Лоретта!
Она взяла его руку, лежавшую у нее на плече, боль-
шую, смуглую, морщинистую руку, робко поднесла ее
к губам и поцеловала с каким-то рабским смирением.
При виде этого поцелуя у меня просто сердце сжа-
лось — я резко натянул повод и отъехал от повозки.
334
— Не пора ли нам снова в путь, господин майор? —
спросил я. — А то стемнеет раньше, чем мы доберемся до
Бетюна.
Майор тщательно соскоблил концом сабли желтую
грязь, прилипшую к его сапогам, затем, поднявшись на
подножку повозки, накинул на голову Лоры суконный
капюшон коротенького плаща, который был на ней. При
этом он снял с себя шелковый форменный галстук и
повязал им шею своей приемной дочери; после чего,
дав пинок мулу и подернув, как обычно, плечом, он
крикнул: «Вперед, бездельник!» И мы снова двинулись
в путь.
По-прежнему тоскливо шел дождь. Все так же уходи-
ли в безбрежную даль серое небо и серая земля; бледное,
словно промокшее, солнце садилось за большими за-
стывшими в неподвижности мельницами, озаряя все во-
круг тусклым светом. Мы снова погрузились в глубокое
молчание.
Я глядел на старика майора; он шел большими шага-
ми, все так же бодро, тогда как мул уже изнемогал, да
и конь мой все чаще и чаще опускал голову. Мой
славный попутчик то и дело снимал кивер и обтирал
платком свой лысый череп с остатком седых волос, мох-
натые брови и белоснежные усы, с которых стекали ка-
пли дождя. Он нимало не заботился о том впечатлении,
какое произвел на меня его рассказ. Он не пытался вы-
ставить себя ни лучше, ни хуже того, чем был на самом
деле: рисоваться он не хотел. Меньше всего он думал
о самом себе и спустя примерно четверть часа принялся
тем же тоном рассказывать гораздо более пространно
о каком-то походе маршала Массена, где ему пришлось
построить свой батальон в каре против не помню уже
какой там конницы. Я его не слушал, хотя он и горячил-
ся, пытаясь мне доказать превосходство пехотинца над
кавалеристом.
Настала ночь. Двигались мы медленно. Грязь стано-
вилась все гуще, и мы все глубже в ней увязали. Нигде
ничего не видать — ни на дороге, ни вдалеке. Мы остано-
вились у какого-то высохшего дерева — единственного
дерева на всем нашем пути. Майор первым долгом поза-
ботился о своем муле, точно так же как я о своем коне.
Потом он заглянул в повозку, как заглянула бы мать
в колыбель младенца. Я услышал, как он говорил: «Вот,
девочка моя, положи этот сюртук себе на ноги и поста-
535
райся уснуть. Так, хорошо, на нее ни одна капля не упа-
ла. Ах, черт возьми! Она сломала мои серебряные часы,-*
они так и оставались у нее на шее! Эх! Бедные мои
часики! Ну да ладно, девочка! Постарайся уснуть. Гля-
дишь — и погодка скоро наладится... Чудно! Ее все вре-
мя трясет: сумасшедшие всегда так. На-ка шоколад,
детка».
Он притулил повозку к дереву, и, усевшись между ко-
лесами, мы укрылись под ней от непрерывного ливня.
У нас было два хлебца; мы поделили их между собою:
что и говорить — ужин незавидный.
— Жаль, что больше ничего не сыщешь, — сказал
майор,— но это все-таки лучше, чем конина, испеченная
в золе и посыпанная порохом вместо соли, как нам, бы-
вало, приходилось есть в России. Бедненькой Лоретте я,
конечно, даю все, что у меня есть повкуснее. Вы ведь за-
метили, что я держу ее отдельно: после истории с пись-
мом она не переносит, чтобы около нее был мужчина.
Я уже старик, и она поди думает, что я ее отец; и все
равно она, верно, задушила бы меня, попытайся я поце-
ловать ее хотя бы в лоб. Воспитание-то на них, видно,
всю жизнь сказывается — никогда ведь не забудет уку-
таться — точно монахиня. Чудно, правда?
В то время как он говорил о Лоре, мы вдруг услыша-
ли, что она вздыхает и шепчет: «Выньте свинец! Да
выньте же этот свинец!» Я было вскочил, но майор удер-
жал меня.
— Сидите, сидите, — сказал он, — это не страшно. Она
повторяет эти слова всю жизнь; ей чудится, будто у нее
в голове застряла пуля. Между тем она делает все, что
я говорю, и всегда так послушна.
Я больше ничего не стал говорить и с грустью слу-
шал его. Я высчитал, что с 1797 по нынешний 1815 год
этот человек провел таким образом целых восемнадцать
лет. Я долго ехал молча бок о бок с ним, пытаясь разо-
браться до конца в его характере и его судьбе. Затем без
всякого повода я с жаром схватил его руку и крепко по-
жал. Это его очень удивило.
— Вы благородный человек! — сказал я ему.
— Это почему же? — откликнулся он.—Неужели по-
тому, что я не бросил эту несчастную? Вы же понимаете,
мой мальчик, это мой долг. Я давно уже не принадлежу
самому себе.
И он снова принялся рассказывать мне о Массена.
336
На следующий день после полудня мы дображсь да
Бетюна, невзрачного укрепленного городка; крепосттяые
валы, обступившие его тесным кольцом, казалось вплот-
ную прижали дома один к другому. Там царило смяте-
ние: только что была объявлена тревога. Обыватели на-
чинали уже убирать из окон белые флаги и, сидя по
домам, шили трехцветные. Барабанщики били «сбор всех
частей»; трубачи, по приказу герцога Беррийского игра-
ли сигнал «по коням». Длинные пикардские линейки мча-
ли роту дворцовых швейцарцев вместе с их снаряже-
нием; город был запружен орудийными упряжками
лейб-гвардейцев, спешившими на бастионы, каретами
принцев, всадниками Алого эскорта, который; уже вы-
страивался. Увидев Королевских жандармов и мушкете-
ров, я позабыл о моем попутчике. Я присоединился
к своему эскадрону, а маленькая тележка с ее скромными
обитателями затерялась в толпе. К моему великому со-
жалению, я потерял их навсегда.
Впервые в жизни мне удалось заглянуть в самую
глубь солдатской души. Эта встреча открыла мне черты
характера незнакомой мне прежде породы людей, ко-
торых страна наша знает плохо и с которыми обходится
дурно; мое уважение к ним стало с той поры необычайно
высоким. Впоследствии я не раз пытался найти среди
тех, кто меня окружал, человека, который, подобно мое-
му попутчику, был бы способен с легким сердцем пойти
на такое вот полное самоотречение. На протяжении тех
четырнадцати лет, что я провел в армии, только
в ней — и в особенности в рядах незаметной и обычно
презираемой пехоты — мне доводилось встречать людей,
характером своим напоминавших мужей древности, лю-
дей, у которых чувство долга было доведено до предела;
Слепое повиновение не было им в тягость, бедности они
не стыдились; они отличались простотою нравов и речи,
гордились славой отчизны и забывали о личной славе,
охотно замыкались в полной безвестности и делились
с неимущими черным хлебом, за который платили соб-
ственной кровью.
Я долго не знал, что сталось с моим скромным май-
ором, тем более что имени своего он мне не назвал, да
я и не допытывался. Но вот однажды, насколько по-
мнится — в 1825 году, сидя как-то в кафе в ожидании па-
рада, я разговорился с одним старым капитаном линей-
ной пехоты и описал ему моего знакомца.
337
— Ах, черт возьми, дорогой мой, — воскликнул капи-
тан,— да я же прекрасно знал его, беднягу! Славный был
человек! Его уложило ядром под Ватерлоо. Он действи-
тельно оставил в обозе какую-то помешанную бабенку;
идя на соединение с Луарской армией, мы отвезли ее
в амьенский госпиталь; там она впала в буйство и через
три дня умерла.
— Что ж, это понятно, — отозвался я,—она потеряла
своего приемного отца.
— Полно, отца! Да что вы говорите? — подхватил
он, вкладывая в свои слова иронический и скользкий
смысл.
— Я говорю, что бьют сбор, — ответил я, выходя из
кафе. Я тоже не принадлежал самому себе.
Виктор Гюго
КДОД ГЁ
Лет семь-восемь тому назад жил в Париже бедный
рабочий по имени Клод Ге. Некая девица, ставшая сожи-
тельницей этого человека, родила ему ребенка. Я говорю
об этих вещах без всяких прикрас: пусть читатель сам
решает, нужно ли ему воспользоваться нравоучениями,
которые факты рассыпают на своем пути. Щедроты при-
роды, но не блага воспитания выпали на долю этого да-
ровитого, проворного, сметливого рабочего, не умевше-
го читать, однако умевшего мыслить. Как-то зимою он
остался без работы. Ни дров, ни хлеба не было в его ла-
чуге. Мужчина, женщина и ребенок мерзли и голодали.
И мужчина украл. Что и где он украл, я не знаю. Но вот
что я знаю точно: кража эта принесла женщине и ребён-
ку три дня, прожитых с хлебом и с дровами, и пять лет
тюрьмы — мужчине.
Его отправили отбывать срок в Клерво, в цен-
тральный арестный дом. Клерво — это аббатство, пре-
вращенное в тюрьму, келья, превращенная в камеру, ал-
тарь, превращенный в позорный столб. Так понимает
и так осуществляет кое-кто прогресс, о котором мы сей-
час беспрестанно твердим. Вот чем оборачивается у них
это слово.
Но продолжим наш рассказ:
На ночь Клода Гё запирали в камере, а на день — в
мастерской. Только не подумайте, что я противник таких
мастерских.
От этого человека, еще недавно честного рабочего,
а ныне вора, веяло достоинством и величием. Несмо-
тря на молодость, его высокий лоб бьит уже изрезан
морщинами, и несколько седых волос поблескивали в
черных прядях; глубоко посаженные глаза под четко очер-
ченными бровями глядели на мир кротко, но прон-
зительно; у него были широкие ноздри, сильный подбо-
родок и суровая складка у рта. Это было красивое
340
лицо. Поглядим же, что сделало с этим человеком
общество.
Он был скуп на слова и жесты, и весь его облик про-
низывала властность, приносившая ему послушание
окружающих. Он был задумчив, и выражение лица у не-
го было серьезное, но отнюдь не страдальческое. А ведь
страдал он всю жизнь.
Как и в других домах заключения, в тюрьме Клерво
имелась должность начальника мастерских, совмещавше-
го в одном лице тюремщика и подрядчика: рабочий, вы-
слушивающий его приказания, — это узник, за которым
он следит; он вкладывает вам в руки инструмент, а ноги
ваши заковывает в кандалы. Человек, занимавший здесь
эту должность, принадлежал к одной из разновидностей
этой породы: суровый и деспотичный, он был рабом
своих помыслов и никому не позволял подрывать ос-
новы его власти; впрочем, при случае он мог вести себя
как славный, компанейский малый, был жизнерадостен
и шутил не без изящества; скорее упрямый, чем реши-
тельный, он не вел долгих разговоров ни с кем, даже
с самим собой, был, вероятно, хорошим отцом и мужем,
но ведь это долг, а не добродетель; короче говоря, он
был человек не злой, но скверный. Он был из того сорта
людей, кому не дано ни живой отзывчивости, ни гибко-
сти; кто состоит из одних только недвижных молекул;
кто не способен воспринять толчок какой бы то ни было
мысли, прикосновение какого бы то ни было чувства;
кто равнодушно злобствует, угрюмо ненавидит, гневает-
ся без тени волнения; кто и охваченный огнем не согре-
вается, ибо по сути своей чужероден теплоте; кто словно
вырублен из куска дерева и, даже воспламенившись
с одной стороны, все так же холоден с другой. Главной
чертой, чертой, определявшей характер этого человека,
было упорство. Он гордился им и сравнивал себя с На-
полеоном. Но ведь это нечто вроде обмана зрения: есть
люди, которые заблуждаются, принимая упорство за во-
лю, как на известном расстоянии они принимают свечу
за звезду. Наклеив мысленно какому-то нелепому своему
действию ярлык «моя воля», он шагал с высоко подня-
той головой сквозь все препоны к последним пределам
этой нелепицы. Безрассудное упрямство — это блажь,
присоединившаяся к глупости и являющаяся ее продол-
жением. Такое заводит далеко. Вообще, когда, став жерт-
вой бедствия в личной или общественной жизни, мы
341
идем по следам случившегося и как бы изучаем структу-
ру разбросанных кругом обломков, стараясь разобраться
в характере происшедшей катастрофы, нам почти всегда
становится ясно, что она была вызвана слепотой какого-
то недалекого, самовлюбленного упрямца. Их немало на
свете, этих ничтожных посланцев злого рока, почитаю-
щих себя слугами провидения.
Вот каков был начальник мастерских центральной
тюрьмы Клерво. Вот каково было то огниво, которым
общество изо дня в день било по узникам, высекая из
них искры.
А искры, которые такое огниво выбивает из таких
кремней, не раз приводили к пожарам.
Как уже было сказано, по прибытии в Клерво Клод
Гё был зачислен в одну из мастерских, где за ним закре-
пили некую определенную работу. Начальник мастерских
пригляделся к нему и, увидев, что у него золотые руки,
стал относиться к нему по-хорошему.
Говорят даже, что однажды, когда сам он был в хо-
рошем расположении духа, а Клод Гё на его глазах хо-
дил печальный, потому что беспрестанно думал о той,
кого называл своей женою, начальник завел с заклю-
ченным веселую беседу, как бы развлекая его, и расска-
зал, что несчастная стала уличной девкой. Не теряя
самообладания, Клод спросил, что сталось с ребенком.
Об этом сведений не было.
Прошло несколько месяцев, Клод приобвык к тюрем-
ной жизни, и теперь уже его, казалось, ничто не заботи-
ло. Суровое спокойствие, свойственное натуре этого че-
ловека, вновь овладело им.
Приблизительно за это же время Клод приобрел
удивительное влияние на своих сотоварищей. Все эти
люди по какому-то молчаливому сговору, так что ни
они, ни он сам не знали почему, стали советоваться
с Клодом, прислушиваться к его словам, восторгаться
им и подражать ему, а это уже есть высшая степень
восхищения. Да, тому, кому покорились все эти не-
покорные души, было чем гордиться. Эта власть при-
шла к нему неожиданно для него самого. Источни-
ком ее был взгляд Клода. Глаз человека — это окно,
через которое можно увидеть мысли, снующие в его
мозгу.
Поселите человека мыслящего среди его немыслящих
собратьев, и вы увидите, как в силу неодолимого закона
342
притяжения по истечении определенного срока все эти
темные умы столпятся со смирением и обожанием во-
круг ума, от которого исходит свет. Одних людей можно
уподобить железу, других — магниту. Клод был магни-
том.
Не прошло и трех месяцев, как Клод стал душой,
законом и уставом своей мастерской. Все эти стрел-
ки ходили по его циферблату. Порою он сам не
знал, кто он — король или узник. Он походил на
папу римского, плененного вместе со своими карди-
налами.
И благодаря совершенно естественному процессу, ко-
торый сказывается на всех ступенях общества, любимец
заключенных был ненавистен тюремщикам. Так бывает
всегда. Популярность и опала всегда шагают в ногу. Не-
нависть рабовладельцев — обратная сторона любви ра-
бов.
У Клода Гё был волчий аппетит. Таков уж был его
организм. Желудок этого человека был устроен таким
образом, что его едва могла бы насытить дневная пор-
ция двух простых смертных. Сеньор де Котадилья,
обладавший таким же аппетитом, сам пошучивал на этот
счет, но то, что’может служить поводом для веселого на-
строения у герцога, испанского гранда, которому при-
надлежат пятьсот тысяч овец, становится тяжелым бре-
менем для рабочего, а для арестанта — великим бед-
ствием.
На свободе Клод Гё, трудясь целый день на своем
чердаке, зарабатывал на четыре фунта хлеба, которые он
и съедал. В тюрьме Клод Гё, также трудясь целый день
в мастерской, неизменно получал за свою работу полто-
ра фунта хлеба и четыре унции мяса. Тюремный паек
безжалостен. И Клод был всегда голоден в тюрьме
Клерво.
Он был голоден, вот и все. Об этом он не говорил.
Таков был его характер.
Однажды, проглотив свой скудный обед, Клод при-
нялся за работу, пытаясь трудом заглушить чувство го-
лода. Остальные арестанты продолжали есть, оживленно
разговаривая друг с другом. Белокурый молодой чело-
век, бледный и худосочный, подошел к Клоду. В руках
у него была его обеденная порция, к которой он еще не
прикоснулся, и нож. Видно было, что юноша — он про-
должал стоять возле Клода — хочет, но не решается за-
343
говорить. И вид этого человека, и хлеб, и мясо в его ру-
ках — все это раздражало Клода.
— Чего тебе? — резко спросил он.
— Окажи мне услугу,—робко произнес юноша.
— Какую еще?
— Помоги мне съесть это. Мне много.
Слезы затмили гордые глаза Клода Гё. Он взял нож,
разделил порцию молодого человека на две равные ча-
сти, вернул ему одну из них и принялся за еду.
— Спасибо, — сказал юноша.—Если хочешь, будем
всегда делать так.
— Как тебя зовут? — спросил Клод.
— Альбен.
— Ты как сюда попал? За что?
— За кражу.
— Я тоже, — сказал Клод.
С той поры они и в самом деле стали каждый день
делить пополам еду Альбена. Клоду Гё было тридцать
шесть лет, но иногда ему можно было дать все пятьде-
сят, до того мучительны были мысли, которые грызли
его каждодневно. Альбен же, которому было двадцать
лет, выглядел как семнадцатилетний, столько невинности
сохранилось во взгляде этого вора. Эти два человека бы-
ли теперь связаны крепкими узами дружбы, которая по-
ходила скорее на дружбу отца и сына, чем двух братьев.
Альбен был чуть ли не ребенком, Клод — чуть ли не
стариком.
Они работали в одной и той же мастерской, спали
под теми же сводами, выходили на прогулку в том же
дворе, откусывали от той же краюхи хлеба. Каждый из
них заменял другому целый мир. Казалось, они были
счастливы.
Мы уже говорили о начальнике мастерских. Чтобы
заставить арестантов повиноваться, этот ненавистный им
человек был зачастую вынужден прибегать к помощи
Клода Гё, их любимца. Не раз и не два, когда нужно бы-
ло утихомирить недовольных и предотвратить бунт, не-
гласное владычество Клода Гё оказывало мощную под-
держку официальной власти начальника. И впрямь,
десять слов Клода могли не хуже, чем десять жандар-
мов, обуздать арестантов. Клоду часто приходилось
оказывать такие услуги начальнику. И тот возненавидел
его всей душой. Он ревновал к этому вору. В глубине его
сердца затаилась неумолимая, рожденная завистью не-
344
нависть к Клоду, ненависть законного повелителя к
тому, кто был им на деле, власти силы — к власти
духа.
Нет ничего злее такой ненависти.
Альбена Клод очень любил, а до начальника ему
и дела не было.
Однажды утром, когда охранники отводили заклю-
ченных по двое из камер в мастерские, один из тюрем-
щиков подозвал Альбена, шагавшего рядом с Клодом,
и сказал, что его вызывает начальник.
— Что им от тебя надо? — спросил Клод.
— Не знаю,— ответил Альбен.
Надзиратель увел Альбена.
Прошло утро. Альбен в мастерскую не вернулся.
Подошел обеденный час, и Клод был уверен, что встре-
тит Альбена в тюремном дворе. Там его не было. Аре-
станты возвратились в мастерскую. Альбен и там не по-
явился. Так прошел день. Вечером, когда заключенных
разводили по камерам, Клод тщетно искал глазами Аль-
бена. Тяжела была для него, как видно, эта минута, ибо
он сделал то, чего не делал никогда: заговорил с одним
из надзирателей.
— А что, Альбен захворал? — спросил он.
— Нет, — ответил тюремщик.
— Почему же его сегодня не было?
— А потому, — равнодушно сказал надзиратель, — что
его перевели в другое отделение.
Свидетели, которых впоследствии допрашивали,
заявляли, что, когда Клод услышал эти слова, его
рука, державшая зажженную свечу, слегка задро-
жала.
— Это кто так распорядился? — спросил он спо-
койным тоном.
— Господин Д.,— ответил надзиратель.
Господином Д. звали начальника мастерских.
Следующий день прошел так же, как и предыду-
щий,—без Альбена.
Вечером, перед окончанием работ, Д., совершавший,
как обычно, свой обход, появился в мастерской. Не успел
он поравняться с Клодом, как тот уже снял свой грубо-
шерстный колпак, застегнул на все пуговицы серую курт-
ку — эту печальную ливрею узника Клерво, — ибо, как во-
дится в тюрьмах, наглухо застегнутая куртка знаменует
почтение к приближающемуся начальству, и с колпаком
345
в руке остановился возле своего рабочего места, ожидая
минуты, когда начальник окажется рядом с ним. И вот
это произошло.
— Господин начальник! — сказал Клод.
Д. остановился и повернулся к нему вполобо-
рота.
— Господин начальник! — проговорил Клод.—Верно
ли, что Альбена перевели в другое отделение?
— Да, — ответил Д.
— Господин начальник, — продолжал Клод, — я не мо-
гу жить без Альбена. Вы ведь знаете, — добавил он, — что
тюремного пайка мне не хватает, а Альбен делился со
мной хлебом.
— Это его дело, — сказал Д.
— А нельзя ли все-таки вернуть Альбена к нам?
— Нельзя. Решение принято.
- Кем?
— Мною.,
— Господин начальник, — сказал Клод, — на карту по-
ставлена моя жизнь, и все зависит от вас.
— Я своих решений никогда не меняю.
— Господин начальник, я чем-нибудь провинился
перед вами?
— Ничем.
— В таком случае, — сказал Клод,—почему вы нас
разлучили?
— Потому, — ответил начальник.
Дав такое объяснение, Д. отправился дальше своим
путем.
Клод молча опустил голову. Бедный лев, у кото-
рого отобрали собачку, сидевшую с ним в одной
клетке!
Следует сказать, что горечь разлуки никак не сказа-
лась на неумеренном и в известной степени болезненном
аппетите нашего арестанта. И вообще в нем, казалось, не
произошло никаких перемен. Ни с кем из заключенных
он не говорил об Альбене. Один шагал по двору в часы
прогулок. И был голоден. Вот и весь сказ.
Но между тем арестанты, знавшие его лучше других,
стали замечать, что день ото дня мрачные тени все чаще
и чаще ложатся на его лицо. Впрочем, он был более кро-
ток, чем когда-либо.
Кое-кто из арестантов предлагал ему часть своей
еды — он отказывался, улыбаясь.
346
С той поры как начальник мастерских по-своему
объяснил Клоду свои действия, тот каждый вечер допу-
скал некую выходку, удивительную для столь степенного
человека, как он: в ту минуту, когда Д., совершая в одно
и то же время свой обход, проходил мимо его рабочего
стола, Клод Гё поднимал голову и пристально глядел на
него, затем тоном, который был исполнен тоски и гнева
и в котором слышались и мольба, и угроза, он произно-
сил всего лишь четыре слова: «А как с Альбеном?» По-
жав плечами, начальник мастерских удалялся или просто
делал вид, что ничего не слышит.
Нет, не следовало этому человеку пожимать пле-
чами,—ведь каждому, кто был свидетелем тех стран-
ных сцен, было ясно, что Клод что-то задумал. Вся
тюрьма с тревожным напряжением следила за тем,
чем кончится этот поединок настойчивости и самоуправ-
ства.
Позднее было установлено, что во время одной из
встреч с начальником Клод сказал ему:
— Послушайте, господин начальник, верните мне
моего друга. Вы хорошо сделаете, уверяю вас. Запомни-
те мои слова.
В другой раз, это было воскресенье, в тюремном дво-
ре он сидел на камне несколько часов в одной и той же
позе: закрыв лицо ладонями и упершись локтями в ко-
лени. Подойдя к нему, заключенный Файет крикнул,
смеясь:
— Какого черта ты здесь торчишь, Клод?
Клод поднял не торопясь лицо и сказал с суровым
видом:	'
— Я сужу одного человека.
Наконец вечером 25 октября 1831 года, когда началь-
ник мастерских совершал свой обход, Клод с силой раз-
давил стекло от часов, которое он нашел в то утро
в одном из коридоров.
— Что за шум? — спросил Д.
— Ничего особенного* — сказал Клод. — Это я. Госпо-
дин начальник, верните мне друга.
— Это невозможно,—ответил начальник.
— И все-таки это необходимо,— твердо сказал Клод,
понизив голос, и, гладя в упор на начальника, доба-
вил : — Подумайте. Сегодня у нас двадцать пятое октя-
бря. Даю вам сроку до четвертого ноября.
Один из надзирателей обратил внимание господина
347
Д., что Клод ему угрожает и что за это полагается
карцер.
— Зачем же карцер? — улыбнулся начальник, презри-
тельно скривив губы. — С этой публикой надо быть
подобрее!
На следующий день заключенный Перно подошел
к Клоду, который одиноко прогуливался погруженный
в свои мысли, тогда как на другом конце двора
остальные арестанты оживленно грелись на небольшой
освещенной солнцем площадке.
— Послушай-ка, Клод, о чем ты думаешь? Ты какой-
то грустный.
— Боюсь,— ответил Клод, — что нашему доброму гос-
подину Д. скоро придется худо.
Десять дней отделяют 25 октября от 4 ноября. Не
пропустив ни одного из них, Клод каждый раз самым
серьезным образом ставил начальника мастерских в из-
вестность о все более плачевном состоянии, в котором
он оказался после исчезновения Альбена. Уставший от
Клода начальник один раз посадил его на сутки в кар-
цер, потому что просьба заключенного теперь уже весь-
ма походила на требование. Вот и все, чего добился
Клод.
Наступило 4 ноября. Клод проснулся с таким лицом,
какого никто не видел у него с того дня, как решение гос-
подина Д. разлучило его с другом,—это лицо дышало
спокойствием. Поднявшись с постели, он порылся
в стоявшем у кровати некрашеном деревянном сундучке,
где хранилось его тряпье, и вытащил оттуда пару не-
больших ножниц. Ножницы да один из томиков «Эми-
ля» — вот все, что осталось у него от любимой
женщины, матери его ребенка, память об их нехит-
ром хозяйстве тех счастливых времен. Эти два предме-
та были для него бесполезны: такие ножницы пред-
назначены для женщин, которые шьют, а книга — для
людей грамотных. Клод же не умел ни читать, ни
писать.
Проходя по галерее старинного, ныне оскверненного
и побеленного известкой монастыря, служившей местом
зимних прогулок арестантов, он приблизился к заклю-
ченному Феррари, который внимательно рассматривал
толстенные решетки на одном из окон. В руках у Клода
была пара маленьких ножниц; показав их Феррари, он
сказал:
348
— Вот ножницы, которыми сегодня вечером я перере-
жу эти решетки.
Феррари взглянул на Клода с недоверием, затем рас-
хохотался. Засмеялся и Клод.
Этим утром он трудился с особым тщанием, и работа
у него спорилась, как никогда. Казалось, что он должен
во что бы то ни стало закончить за утро соломенную
шляпу, которую ему заказал и заранее оплатил некий до-
бропорядочный житель Труа по имени Брессье.
Незадолго до полудня под каким-то предлогом он
спустился в столярную мастерскую, которая помещалась
на первом этаже, под мастерской Клода. Его и там, как
повсюду, любили, но бывал он у столяров редко. И вот
послышалось:
— Глянь-ка! Клод явился!
Его обступили. Радостно зашумели. Клод мгновенно
окинул взглядом всю мастерскую. Ни одного надзирате-
ля не было поблизости.
— Кто мне топор одолжит? — спросил Клод.
— А на что он тебе? — послышалось в ответ.
— Чтобы убить сегодня вечером начальника мастер-
ских,— сказал Клод.
Ему предложили на выбор несколько топоров. Он
взял самый маленький, очень острый, спрятал его в кар-
мане штанов и вышел. Присутствовало при этом два-
дцать семь заключенных. Он не просил их сохранить его
слова в тайне. Они это сделали и так.
Они даже друг с другом не говорили об этом.
Каждый в одиночку ждал, что будет дальше. Замысел
был до ужаса прост и ясен. Ничто не могло помешать
его осуществлению. Никто не мог ни образумить, ни вы-
дать Клода.
Час спустя он подошел к одному арестанту, шестна-
дцатилетнему пареньку, который позевывая разгуливал
по коридору, и посоветовал ему научиться грамоте.
В это самое время с Клодом опять заговорил Файет: он
спросил, что за чертову штуку Клод прячет у себя
в штанах.
— Это топор, которым сегодня вечером я убью гос-
подина Д.,—сказал Клод.—А что, заметно? — спросил
он затем.
— Немножко,— ответил Файет.
Остаток дня прошел как обычно. В семь часов вечера
заключенных вновь заперли, каждое отделение — в ма-
349
стерской, к которой оно было приписано; охранники вы-
шли, как это, по-видимому, было принято, из рабочих
помещений, чтобы вернуться туда уже после обхода
начальника.
Таким образом, Клод Гё, как и другие, оказался за-
пертым в мастерской вместе со своими товарищами по
работе.
И вот в этой мастерской разыгралась необычайная
сцена, сцена, исполненная величия и ужаса, единственная
в своем роде, какую ни один историк не сумеет воссоз-
дать.
Как было позднее установлено следствием, в помеще-
нии мастерской находилось восемьдесят два вора, вклю-
чая Клода Гё.
Как только тюремщики оставили арестантов одних,
Клод взобрался на скамью у рабочего стола и объявил
во всеуслышание, что хочет что-то сказать. Наступила
тишина.
Тогда Клод Гё сказал, возвысив голос:
— Все вы знаете, что Альбен был мне братом. Здеш-
ней еды мне не хватает. Даже если бы гроши, которые
мне здесь платят, я тратил на один лишь хлеб, я и тогда
не был бы сыт. Альбен делился со мною едой; я полю-
бил его сначала за то, что он кормил меня, потом — за
то, что он меня любил. Наш начальник, господин Д.,
разлучил нас. Он ничего не терял от того, что мы бы-
ли вместе, но это злой человек, которому доставляет на-
слаждение мучить людей. Я просил его вернуть мне
Альбена. Вы видели, он не захотел. Я дал ему срок до
четвертого ноября. За это он посадил меня в карцер.
А я тем временем судил его своим судом и вынес ему
смертный приговор. Сегодня у нас четвертое ноября.
Через два часа он будет совершать обход. Предупре-
ждаю вас, что я его убью. Кто хочет что-нибудь ска-
зать?
Все хранили молчание.
Клод продолжил свою речь. Судя по рассказам оче-
видцев, он говорил с удивительным красноречием, кото-
рое ему вообще было свойственно. Он, заявил Клод, со-
знает, что собирается совершить преступление, но
неправым себя не считает.
Взывая к совести слушавших его восьмидесяти одно-
го вора, он просил их иметь в виду:
что он попал в безвыходное положение;
350
1 что самосуд — это тот тупик, в который иногда заго-
няют человека;
что он, разумеется, не может лишить начальника жиз-
ни, не отдав взамен своей собственной, но готов пожер-
твовать ею во имя правого дела;
что вот уже два месяца он ни о чем ином не помыш-
лял, как только об этом, пока решение его не созрело
окончательно;
что он не думает, будто движет им только чувство
мести, но если кто-то другого мнения, он умоляет его
сказать об этом вслух;
что он честно и открыто излагает здесь свои до-
воды, ибо уверен, что обращается к людям справед-
ливым ;
что, хоть он и собирается убить господина Д., он
готов выслушать каждого, кто захочет ему возра-
зить.
Лишь один голос послышался после этих слов Клода:
прежде чем убивать начальника, Клод, мол, должен в по-
следний раз попытаться уговорить его.
— Это справедливо, — сказал Клод, — я так и сделаю.
Раздался бой больших часов — восемь ударов. На-
чальник мастерской приходил в девять часов.
Как только этот необычный кассационный суд на
свой манер утвердил приговор, вынесенный Клодом, по-
следний вновь обрел душевное равновесие. Он выложил
на стол все свои пожитки — белье и одежду, убогое на-
следие арестанта, и, подзывая одного за другим тех из
своих товарищей по заключению, кого он любил больше
всего после Альбена, он стал раздавать им все эти вещи.
Себе он не оставил ничего, кроме пары маленьких
ножниц.
Затем Клод обнял по очереди каждого. Некоторые
из арестантов плакали, а он глядел на них с улыб-
кой.
В течение этого последнего часа были мгновения, ког-
да Клод беседовал со своими сотоварищами с удиви-
тельным спокойствием и даже весельем, и многие из них,
как они показывали впоследствии, стали втайне надеять-
ся, что он, быть может, откажется от своего замысла. Он
даже позабавился тем, что одну из немногих свечей, го-
ревших в мастерской, погасил, дунув на нее через нос.
Ведь не раз случалось, что дурные манеры Клода роняли
тень на его врожденное благородство, и ничто не могло
351
вытравить запах парижских сточных канав, который дрл
рой исходил от этого повзрослевшего уличного маль-
чишки.
Клод обратил внимание на молоденького арестанта
с побледневшим лицом, не спускавшего с него глаз и, без
сомнения, трепетавшего при мысли о том, что должно
произойти.
— Мужайся, мой мальчик! — сказал ему Клод с неж-
ностью. — В один миг все будет кончено.
Пока Клод раздавал свой скарб и совершал про-
щальный церемониал, сопровождавшийся многочис-
ленными рукопожатиями, в темных углах мастерской
слышались беспокойные возгласы, но он положил им ко-
нец, приказав всем вновь приняться за работу. Все молча
повиновались.
Помещение мастерской, где происходило все это,
имело форму длинного прямоугольника, долгие стороны
которого прерывались окнами, а короткие — дверьми,
расположенными друг против друга. Рабочие столы бы-
ли поставлены возле окон с обеих сторон, а станки каса-
лись под прямым углом стен. Свободное пространство
между двумя рядами столов представляло собою как бы
дорогу, проложенную через все помещение от одних две-
рей до других. Вот по этой-то длинной и довольно узкой
дороге и проходил начальник во время своего осмотра;
он должен был войти через южные двери и, поглядывая
направо и налево, выйти через северные. Обычно он со-
вершал этот свой путь довольно быстро, не останавли-
ваясь.
Клод встал к своему столу и вернулся к работе, как
вернулся бы к молитве Жак Клеман.
Все замерли. Приближалось роковое мгновение. По-
слышался бой часов.
— Без четверти,—сказал Клод.
Затем он распрямился, проследовал с достоинством
к первому столу с левой стороны, оказавшись, таким
образом, у самой входной двери, и облокотился на один
из углов этого стола. Лицо его светилось спокойствием,
и доброжелательностью.
Пробило девять часов. Двери отворились. Вошел*
начальник.
Все, кто находился в эту минуту в мастерской, молча-
ли, словно окаменев.
Начальник, как всегда, был один.
352
& - г; Веселый^ саяиодовольнйй"'й неумолимый,ойтй зЖё^
Тил, войдя в помещение, Клода, стоявшего слева от две-
ри с рукой, засунутой в карман штанов, й торопливо
прошел мимо первых столов, кивая головой, окидывая
мастерскую привычным взглядом, что-то бормоча и йе
видя, что во всех прикованных к нему глазах таилась од-
на и та же страшная мысль.
Вдруг, с удивлением заслышав шаги за своей спиной,
он резко обернулся.
Это были шаги Клода, который уже несколько минут
молча следовал за начальником.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Д.— Почему не
на месте?
Ведь здесь человек — это уже не человек, а собака,
и говорить ему нужно «ты».
Клод ответил со всей почтительностью:
— Потому что мне нужно поговорить с вами, госпо-
дин начальник.
— О чем?
— Об Альбене.
— Опять! — сказал Д.
— Да, опять,— ответил Клод.
— Так что же,—сказал Д., продолжая свой путь,—
выходит, одних суток карцера тебе мало?
— Господин начальник, верните мне друга^— сказал
Клод, не переставая следовать за Д.
— Это невозможно.
— Господин начальник, — Клод произнес эти слова
тоном, который мог бы разжалобить самого сатану,—
умоляю вас, верните мне Альбена, увидите, как отлично
я буду работать. Вы на свободе, вам это непонятно, вы
не знаете, что значит для нас друг, а у меня... у меня нет
ничего, разве что эти четыре тюремных стены. Вы... вы
можете приходить и уходить, а мое единственное достоя-
ние — это Альбен. Верните мне Ого. Он кормил меня, вам
это хорошо известно. Что стоит вам сказать «да»? Разве
вы пострадаете оттого, что в одном и том же помещении
у вас будет один человек по имени Клод Гё и другой, ко-
торого зовут Альбен? Ведь все тут так просто. Господин
начальник, мой добрый господин Д., умоляю вас, всеми
святыми заклинаю!
Клоду, верно, еще ни разу не приходилось произно-
сить столько слов в разговоре с тюремщиком, и теперь,
утомленный, он замер в ожидании.
12 Французская	353
романтическая повесть
•Г&чр -
— Это невозможно,— ответил начальник, не скрывая
своего нетерпения. — Я сказал — и кончено. И не приста-
вай ко мне больше. Ты мне надоел.
Он спешил и поэтому ускорял шаг. Но Клод не от-
ставал от него. Разговаривая на ходу, они оба достигли
выхода. Восемь десятков воров смотрели и слушали, за-
таив дыхание.
Клод легонько коснулся руки начальника.
— Мне нужно хотя бы знать, за что я приговорен
к смерти. Скажите, почему вы нас разлучили?
— Я тебе уже говорил, — ответил начальник. — Пото-
му.
И, повернувшись к Клоду спиною, он протянул руку
к дверной задвижке.
Услышав этот ответ, Клод сделал шаг назад. Во-
семь десятков окаменевших людей увидели, как его
правая рука вытянула топор из кармана штанов. Затем
эта рука поднялась, и — страшно сказать — прежде чем
начальник успел испустить крик, топор, трижды ударив-
ший по одному и тому же месту, раскроил ему череп.
Д. повалился навзничь, но тут четвертый удар превратил
его лицо в месиво. Приступ ярости обычно быстро не
проходит, и Клод Гё нанес пятый, уже совсем ненужный
удар, которым он рассек правое бедро начальника. Тот
был мертв.
Лишь после этого Клод отбросил топор и крикнул:
«А теперь очередь за другим!» Другой — это был он сам.
Все видели, как он вытащил из кармана куртки малень-
кие ножницы своей «жены», но никто не успел помешать
ему, когда он вонзил их себе в грудь. Ножницы были ко-
ротки, а грудь глубока. Снова и снова — больше двадца-
ти раз — наносил он себе удары, поворачивая ножницы
в ранах и восклицая: «Никак не найду тебя, проклятое
сердце!» И наконец, обливаясь кровью и лишившись
чувств, он упал на распростертое тело убитого.
Кто из обоих был жертвой другого?
Когда Клод пришел в себя, он обнаружил, что лежит
в кровати, весь в бинтах, окруженный заботой. Ласковые
сестры милосердия хлопотали у его изголовья. Был здесь
и следователь, составлявший протокол и спросивший его
с большим участием:
— Как вы себя чувствуете?
Клод потерял много крови, однако ножницы, ко-
торые он с такой наивной и трогательной верой в свою
354
Л
любовь превратил в орудие самоубийства, своего дела не
сделали: ни один из нанесенных ударов не оказался
опасным для жизни. Ей угрожали только те раны, ко-
торые он нанес господину Д.
Начались допросы. Его спросили, он ли убил началь-
ника мастерских тюрьмы Клерво.
— Да,— ответил он.
Его спросили почему. Клод ответил:
’	— Потому.
Меж тем наступил момент, когда раны его начали
гноиться и злая горячка стала терзать его. Казалось, дни
Клода сочтены.
Ноябрь, декабрь, январь и февраль прошли в заботах
и приготовлениях; слуги медицины и правосудия хлопо-
тали вокруг Клода: одни исцеляли его раны, другие воз-
двигали для него эшафот.
Будем кратки. 16 марта 1832 года, полностью опра-
вившись от недуга, Клод предстал перед судом при-
сяжных в Труа. Кажется, все в городе, кто только мог
оставить свои дела, пришли в зал суда.
Клод Гё выглядел и держался хорошо. Он предстал
перед судом тщательно выбритым, с непокрытой голо-
вой, в мрачном одеянии узника Клерво, сшитом из двух
кусков серой материи разных оттенков.
Королевский прокурор сосредоточил в зале суда шты-
ки со всей округи, чтобы, как он объяснил, во время су-
дебного заседания «надзирать за преступниками, ко-
торым предстоит выступить в качестве свидетелей по
этому делу».
На пути судебного разбирательства с самого начала
возникло непреодолимое препятствие: никто из очевид-
цев событий 4 ноября не пожелал давать свидетельские
показания против Клода. Председательствующий стал
угрожать применением особых мер. Это не помогло.
Тогда Клод велел им давать показания. Тут языки развя-
зались. Арестанты рассказали о том, что они видели
своими глазами.
Клод слушал их всех с неослабным вниманием. Если
кто-либо из свидетелей по забывчивости ли или из при-
язни к Клоду опускал какие-то подробности, отягчав-
шие вину подсудимого, тот сам вносил поправки в пока-
зания.
Допрос свидетелей протянул перед судом цепь собы-
тий, о которых мы уже рассказывали читателям.
12*
355
Одно происшествие заставило разрыдаться женщин, ‘
находившихся в зале. Судебный пристав вызвал заклю-
ченного Альбена. Наступила его очередь давать показав
ния. Он вошел нетвердой походкой, рьщания душили
его. Альбен упал в объятия Клода, и жандармам не уда-
лось этому воспрепятствовать. Клод поддержал его и
с улыбкой на устах сказал, обращаясь к королевскому,
прокурору:
— Глядите же на преступника, который делите^
своим хлебом с тем, кто голоден! — С этими словами он.
поцеловал Альбену руку.
Когда список свидетелей был исчерпан, поднялся ко-
ролевский прокурор и начал свою речь так: «Господа
присяжные заседатели, самые основы общества были бы
потрясены, если бы стоящее на страже его интересов
правосудие не карало бы тех, кто совершил такие
ужасные преступления, как этот человек», и т. д., и т. п.
После сей достопамятной речи слово взял защитник.
Прения сторон были и на этот раз удивительно похожи
на поочередные выступления наездников в состязаниях
на том особом ристалище, которое именуется уголовным
процессом.
Клод, однако, считал, что сказано не все. Он встал,
в свою очередь, и произнес такую речь, что один умный
человек, присутствовавший в зале суда, покидая его, не
мрг прийти в себя от удивления.	:
В этом бедном рабочем, которому было суждено
стать убийцей, как видно, погиб оратор. Он говорил стоя
проникновенным, хорошо управляемым голосом, с гла-
зами, светившимися честностью и решимостью, сопрово-
ждая свою речь однообразным, но полным величия
жестом. Он называл вещи своими именами, говорил
просто и значительно, ничего не Преувеличивая и не пре*
уменьшая, не опровергал обвинений, глядел прямо
в лицо статье 296-й и клал голову ей под удар. Време-
нами его красноречие торжествовало полную победу,
волнуя души присутствующих, которые шепотом повто-
ряли друг другу слова, только что произнесенные под-
судимым.
Поэтому в зале то и дело возникал шумок, а Клод
использовал эти мгновения, чтобы, окинув гордым
взглядом своих слушателей, перевести дыхание.
. Но были и другие минуты, когда этот не знав-
ший грамоты рабочий был деликатен, учтив, изыскан,
356
как образованный человек, а порою еще и скромен,
осмотрителен и внимателен когда нужно было осто-
рожной походкой двигаться по краю грозившей ему
бездны, — доброжелателен по отношению к своим
судьям.
Лишь один раз он не смог удержать приступ гнева.
В своей обвинительной речи, текст которой мы привели
вйпше, королевский прокурор констатировал тот факт,
что убийство, совершенное Клодом Гё, не являлось Спро-
воцированным преступлением, так как оно не было вы-
звано какими-то насильственными действиями со сто-
роны начальника мастерских.
— Как! — воскликнул Клод.—Не было вызвано на-
сильственными действиями! Ах, да, конечно, это так;
мце все понятно. Какой-нибудь пьяный бьет меня кула-
ком, и я его убиваю; убийство было вызвано насиль-
ственными действиями, вы проявляете снисхождение
и посылаете меня на галеры. А здесь человек трезвый и
в трезвом уме иссушает мне душу все четыре года, уни-
жает меня все четыре года, колет меня острой иглой
в самых неожиданных местах ежедневно, ежечасно, еже-
минутно все четыре года! У меня была жена, ради кото-
рой я украл, — он терзает меня разговорами об этой жен-
щине; у меня был ребенок, ради которого я украл, — он
терзает меня разговорами об этом ребенке; мне не хва-
тает хлеба, друг дает мне его — он отнимает у меня дру-
га и хлеб. Я прошу его вернуть мне друга — он сажает
меня в карцер. Я обращаюсь к нему, к этой полицейской
ищейке, на вы — он ко мне — на ты. Я говорю ему, что
страдаю, — он отвечает, что я ему надоел. Так что же
я должен был, по-вашему, делать? Я его убил. Ладно,
я чудовище, я убил этого человека, это убийство не вы-
звано насильственными действиями, вы отрубите мне го-
лову. Будь по-вашему.
Мы убеждены, что этот мощный душевный порыв
разом опрокинул систему физически спровоцированного
преступления, на которую опирается дурно рассчитанная
шкала смягчающих обстоятельств. Он, этот порыв, вы-
звал к жизни обойденное законом понятие преступления,
спровоцированного морально.
Судебное разбирательство было закончено, и пред-
седательствующий резюмировал его в яркой беспри-
страстной речи. Вот ее главные положения: «Омер-
зительная жизнь. Сущее чудовище. Клод Гё начал
357
с сожительства с проституткой, затем он поршня
кражу, затем — убийство». Все это соответстщщлло ис-
тине.
Присяжные удалились на совещание, но пс/?д этим
председательствующий спросил подсудимого, не хочет
ли он что-либо сказать по поводу поставленных вопро-
сов.
— Очень немного,—ответил Клод.—Вот разве что.
Я вор, я убийца; я украл, я убил. Но почему украл? По-
чему убил? Присовокупите, господа присяжные заседа-
тели, к прочим вопросам и эти.
Двенадцать жителей Шампани, которых величали
«господами присяжными заседателями», совещались
в течение четверти часа и вынесли свое заключение:
Клод Гё был приговорен к смертной казни.
Не подлежит сомнению, что с самого начала судеб-
ного разбирательства на некоторых из присяжных
произвело впечатление, что фамилия подсудимого —
Гё*.
Приговор прочитали Клоду, но тот ограничился
только такими словами:
— Пусть будет так. Но почему он украл, этот чело-
век? Почему он убил, этот человек? На эти два вопроса
они так и не ответили.
Вернувшись в тюрьму, он с удовольствием поужинал
и сказал:
— Тридцать шесть лет — и крышка!
Обжаловать приговор он не хотел. Одна из сестер ми-
лосердия, которые ухаживали за ним в больнице, пришла
к нему, чтобы уговорить его. Она обливалась слезами,
и он подал прошение о помиловании, чтобы не огорчать
ее. По-видимому, Клод отказывался очень долго, так как
за несколько минут до того, как он поставил свою под-
пись на документе судебной канцелярии, истек трех-
дневный срок, предоставляемый для подачи кассационной
жалобы.
Бедная девушка в порыве признательности дала
ему пять франков. Он принял деньги с благодарно-
стью.
Пока в кассационном суде разбиралось его прошение,
арестанты тюрьмы в Труа единодушно замыслили его
побег. Он ответил отказом.
1 Гё (gueux) означает по-французски оборванец, проходимец.
358
Заключенные забрасывали в его одиночную камеру
через отдушину то гвоздь, то кусок проволоки, то дужку
ведра. Такой умелый человек, как Клод, смог бы с по-
мощью любого из этих трех предметов перепилить свои
оковы. Он отдал их стражнику.
Наконец,, через семь месяцев и четыре дня после убий-
ства, пришел — как видим, pede claudo 1 — день, когда
Клод Гё должен был искупить содеянное. 8 июня 1832
года, в семь часов утра, в его камеру вошел секретарь
суда и объявил, что жить ему осталось не более одного
часа.
Просьба Клода Гё о помиловании была откло-
нена.
—	А я,—равнодушно заметил он,—славно поспал
этой ночью, но не подозревал, что следующей ночью бу-
ду спать еще лучше.
Приближение смертного часа, видимо, всегда придает
величие словам сильных людей.
Пришел исповедник, за ним — палач. Смиренно
и кротко разговаривал Клод со священником, вежли-
во — с тем, другим. Он спокойно отдавал им душу
и тело.
Клод полностью сохранял присутствие духа. Когда
ему стригли волосы, кто-то в углу камеры заговорил
об эпидемии холеры, угрожавшей в это время го-
роду.
—	Что до меня, — сказал Клод улыбаясь, — мне холе-
ра уже не страшна.
А исповедника он слушал с удивительным внима-
нием, казнясь и сожалея, что он не получил религиозного
воспитания.
По его просьбе ему вернули ножницы, которыми он
пытался себя поразить. Одного конца не хватало: он
сломался, когда Клод вонзал его в свою грудь. Он
попросил тюремщика передать эти ножницы от его
имени Альбену. К этому дару, сказал Клод, он хотел
бы также присовокупить свою сегодняшнюю порцию
хлеба.
Тех, кто связывал ему руки, он попросил вложить ему
в правую руку единственную вещь, которая оставалась
еще у него во владении, — пятифранковую монету, по-
дарок сестры милосердия.
1 С большим промедлением (буквально: хромою стопой) (лат.).
359
Было без четверти восемь, когда (рн покинул тюрьму,
сопровождаемый, как все осужденные на казнь, мрачным
кортежем. Шел он пешком, был бледен, не спускал глаз
с распятия, которое держал священник, но шаги его бы-
ли тверды.
Это был базарный день, и потому-то его избрали для
казни: нужно было приковать к ней как можно больше
взоров, — во Франции, оказывается, существуют еще та-
кие полудикие городишки, где общество, убивая челове-
ка, похваляется этим деянием.
Гордо и величаво, по-прежнему не спуская глаз с рас-
пятого Спасителя, взошел он на помост. Пожелал
обнять и поцеловать священника, затем — палача, бла-
годаря одного и прощая другого. Палач легонько от-
странил его, как сообщается в одном газетном отчете.
.Когда подручный палача привязывал его к гнусной ма-
шине, Клод знаком попросил исповедника взять у него
пятифранковую монету, зажатую в правой руке, и
сказал:
— Это для бедных.
Но в эту минуту начавшийся бой башенных часов —
было ровно восемь — заглушил голос Клода, и священ-
ник ответил, что не расслышал его слов. Дождавшись
интервала между двумя ударами часов, Клод повторил
тихо и проникновенно:
— Это для бедных.
Не успел раздаться восьмой удар башенных часов,
как эта умная и благородная голова уже скатилась
с плеч.
Какие великолепные плоды приносят публичные каз-
ни! В тот же самый день — кровь не была еще смыта
со стоявшей посреди площади гильотины — рыночные
торговцы подняли шум из-за каких-то дел, связанных
с пошлиной, и чуть не -изувечили чиновника акциз-
ного ведомства. Да, мирный народ растят эти за-
коны!
Мы сочли необходимым подробное рассказать исто-
рию Клода Гё, потому что полагаем* что каждый из ее
эпизодов мог бы дать название какой-то главе особой
|сниги. В этой книге были бы со всей решительностью
поставлены волнующие проблемы жизни народа в девят-
надцатом столетии.
Жизненный путь этого незаурядного человека можно
• разделить на две фазы: до падения и после него; с этимй
фазами связаны вопрос воспитания и вопрос кары, а за
этими двумя вопросами скрывается, в сущности говоря,
все общество в целом.
Человек этот, без сомнения, бмл с хорошими задатка-
Ж, хорошо приспособлен к жизни, хорошо оснащен да-
-рами природы. Так чего же недоставало ему? Подумайте
-над этим.
Мы имеем здесь дело с великой проблемой пропор-
ций, решение которой, если оно будет найдено, принесет
всеобщее равновесие: тогда общество будет делать
для личности столько же, сколько для нее делает при-
рода.
Взгляните-ка на Клода Гё. Спору нет, это ладно
устроенный мозг и ладно устроенное сердце. Но судьба
бросает его в так/худо устроенное общество, что в конце
^концов он совершает кражу, а общество — в так худо
устроенную тюрьму, что в конце концов он совершает
убийство.
Так кто же на самом деле виновен?
* Он?
Или мы?
< Суровые вопросы, мучительные вопросы, которые
властной рукою берут нас в эти часы за горло, которые
ждут от нас напряженнейшей работы разума и которые
в один прекрасный день с такой силой преградят нам
путь, что нужно сейчас же, смело взглянув им в лицо, по-
стараться узнать, чего они от нас требуют.
Пишущий эти строки, быть может, в скором вре-
мени попытается сказать, как он их понимает, эта
вопросы.
Когда располагаешь подобными фактами, когда
размышляешь над тем, с какой настойчивостью обсту-
пают нас эти проблемы, спрашиваешь себя, о чем же
все-таки думают те, кто правит нами, если не об
этом.
Палаты депутатов все годы заняты серьезными дела-
ми. Спору нет, очень важно прокалывать нарывы сине-
кур и снимать с бюджета прожорливых гусениц; важно
сочинять законы, которые заставляют меня, обрядив-
шись в солдатскую шинель и исполнившись патриотиче-
ского духа, стоять на посту перед дверью его светлости
графа де Лобау, коего я не знаю и знать не желаю, или
361
же маршировать по площади Мариньи к вящему удо-
вольствию моего бакалейщика, волею начальства пре-
вращенного в моего командира к
Очень важно, господа депутаты и министры, мусо-
лить и обсасывать все дела и мысли этой страны в бес-
толковых словопрениях; разве, к примеру, не существен-
но, подняв нелепый шум на весь мир, швырнуть на
скамью подсудимых искусство девятнадцатого столетия
и подвергнуть его дознанию, бомбардируя бесконечными
вопросами, которые этот великий, горделиво суровый
обвиняемый, к счастью, не удостаивает ответом; разве
не полезно, господа правители и законодатели, тратить
время на академические дискуссии, которые даже сель-
ских учителей заставляют пожимать плечами; разве не
удобно заявлять во всеуслышание, что кровосмешение,
прелюбодеяние, отцеубийство, детоубийство и отравле-
ние изобретены именно современной драмой, словно
никто никогда ничего не слышал ни о Федре, ни об
Иокасте, ни об Эдипе, ни о Медее, ни о Родогуне; разве
не нужно политическим ораторам этой страны при обсу-
ждении бюджета театров во что бы то ни стало трое
суток подряд ломать копья, защищая Корнеля и Ра-
сина, воюя против бог знает кого, да так, что в разгаре
сих литературных баталий то один из них, то другой
по уши увязает в болоте грубейших языковых оши-
бок?
О да, все это важно, и все-таки мы полагаем, что есть
на свете кое-что поважнее.
Что сказала бы палата, если бы в ходе пустых спо-
ров, которые так часто оппозиция навязывает правитель-
ству и правительство — оппозиции, вдруг кто-нибудь,
с депутатской ли скамьи или с трибуны для публики —
неважно откуда, поднялся и произнес бы вот эти суровые
слова:
— Помолчите-ка вы, кто бы вы ни были, вы, кто дер-
жит здесь речи, помолчите-ка! Вы полагаете, что вам
известны все жгучие вопросы. Вы жестоко ошиба-
етесь.
1 Мы, разумеется, далеки от того, чтобы нападать в данном слу-
чае на городскую стражу, охраняющую улицу, порог дома и семейный
очаг и тем приносящую пользу. Нет, мы имеем в виду лишь шумные
военные парады, помпу и щегольство — все эти диковинные порядки,
превращающие буржуа в пародию на солдата. (Примеч. автора.)
362
Я скажу вам о самом жгучем вопросе. Около года то-
му назад в Памье правосудие искромсало некоего
мужчину складным ножом; в Дижоне оно недавно ото-
рвало голову женщины от туловища; в Париже, у за-
ставы Сен-Жак, оно совершает тайные казни.
Вот это действительно жгучий вопрос. Займитесь-ка
им!
А препираться друг с другом и спорить о том, какие
Пуговицы нужно пришивать к мундирам национальной
Гвардии — белые или желтые, — и о том, какая формули-
ровка лучше — «уверенность» или «убежденность»,—вы
сможете и потом.
Господа депутаты, сидящие на центральных и на
крайних скамьях, большая часть народа страдает!
Провозглашаете ли вы республику или монархию, на-
род равно страдает, это неоспоримо.
Он страдает от голода, он страдает от холода. Нужда
ввергает его в бездны порока или преступлений — в зави-
симости от пола. Сострадайте народу, у которого ка-
торжные тюрьмы отбирают сынов, а дома терпимости —
дочерей. У вас и так достаточно каторжан, у вас и так
достаточно проституток.
О чем свидетельствуют обе эти язвы?
О дурной крови в организме общества.
Вы собрались на консилиум у изголовья больного;
займитесь этим недугом.
Вы не умеете лечить его, этот недуг. Изучите его
как следует. Если даже вы и издаете законы, то это не бо-
лее как уловки и полумеры. Половина ваших уло-
жений строится на рутине, к другой вы пробираетесь
ощупью.
Выжигание клейма на теле арестанта только растра-
вляло раны. Эта безрассудная мера на всю жизнь при-
ковывала его к преступлению, создавая из них двух сото-
варищей, двух друзей, слившихся воедино!
Каторга — это нелепый пластырь, возвращающий те-
лу дурную кровь, которую он вытягивает, и еще более
портящий ее. Смертная казнь — это варварская ампута-
ция.
Итак, клеймение, каторга, смертная казнь — вот три
зла, тесно связанных друг с другом. Вы запретили клей-
мение — так будьте же последовательны и отмените
остальное.
Каленое железо, ядро, прикованное к ноге каторжни-
363
ка^ нож гильотииьг— зтолбыди при. чают;.одного:рилло»;
гизма.	; :
, Вы изгнали каленое -железо; теперь это. ядро и этот
нож потеряли свой смысл? Фариначчи был жесток, но
глуп он-не был.	<
Разрушьте-ка нелепую и обветшалую шкалу- пре-
ступлений и наказаний,- переделайте ее. Переделайте
вашу карательную систему, переделайте ваши кодеку
сы; переделайте ваши тюрьмы, переделайте ваших суа
дей. Приведите законы в соответствие. с нравственное
стькх 5  	 . ?
.? Господа, слишком, много голов падает за год с плеч
во Франции. Вы ведь сейчас-наводите экономию во
всем — так не оставьте же своим вниманием и эту
областью
-Вы увлекаетесь всевозможными упразднениями—•
такупраздните же и должность палача. А жалованья вось-
ми десятков ваших палачей хватит на шесть сотен
школьных учителей.
Позаботьтесь о большей части народа. О школах для
детей,- о мастерских для мужчин.
и Известно ли вам, что Франция.—одна из тех стран
Европы, где меньше всего подданных, умеющих читать?
Как? Швейцария умеет читать, Бельгия умеет читать,
Дания умеет читать, Греция умеет читать, Ирландия
умеет читать,, а Франция читать не умеет?! Стыд
и позор!
. Пойдите в каторжные тюрьмы.; Соберите там вокруг
себя их несчастных обитателей, отвергнутых челове-
ческий. законом, и обследуйте их. Измерьте линии на-
клона всех этих профилей, ощупайте все эти черепа.
Каждый из-: этих падших соответствует какому-то
зоологическому типу и как бы является точкой пересече-
ния той или иной разновидности животного мира с ро-
дом людским. Вот перед нами рысь, а вот кошка, вот
обезьяна, вот гриф, а вот и гиена. Главную вину перед
Этими бедными, дурно скроенными головами, разуме-
ется, несет природа, но какую-то вину несет и воспи-
тание.
Воспитание оказалось плохим ретушером,не су-
мевшим подправить набросок, худо выполненный при?
родой. Обратите свои заботы в' эту сторону; Наро?
Ду — хорошее воспитание! Предпринимайте все,- что
в ваших силах, чтобы, развивая эти незадачливые
364.
-головы, растить и расширять то, что в них. содер-'
жится.
Хорошо или дурно устроен череп, зависит от того,
каковы учреждения данной нации.
В Риме и Греции у людей был высокий лоб. Расширь-
те у народа насколько возможно лицевой угол.
. Когда Франция научится читать, не оставляйте без
руководства умы, которые вам удалось развить, а не то
возникнут новые неурядицы. Плохое знание хуже, чем
даже невежество. И вот что: вспомните, что есть книга
более философская, чем «Кум Матьё», более общедо-
ступная, чем «Конститюсьоннель», более долговечная,
чем хартия 1830 года. Это Священное писание. Добавлю
для ясности несколько слов.
Что бы вы ни делали, доля толпы, массы, болыиин-
ства всегда останется в той или иной мере тяж-
кой, грустной, несчастной. Ее удел -s изнурительная
работа: толкать тяжести, тащить тяжести, носить тя-
жести.
Взгляните на эти весы: все радости — на чаше богача,
все невзгоды — на чаше бедняка. Разве не отличны друг
от друга обе участи? Разве не нарушается от этого
равновесие здесь, а вместе с весами и во всем государ-
стве?
Положите же на чашу бедняка, на чашу невзгод веру
в небесное будущее, бросьте на нее упование на вечное
блаженство, бросьте на нее рай, этот могучий противо-
вес, и вы восстановите равновесие! Доля бедняка срав-
няется с долей богача.
Это то, о чем знал Иисус, а в этом он смыслил боль-
ше, чем Вольтер.
Одарите бедняка, который трудится в поте лица
и страждет, одарите народ, для которого этот мир ду-
рен, верой в иной, созданный для него лучший мир.
Он обретет покой, он будет терпелив. А терпение —
плод надежды.
Так несите же в наши деревни евангельские семена!
Библию — в каждую хижину! Пусть книги и поля про-
изведут на свет нравственного труженика.
Голова человека из народа — вот в чем суть жгучего
вопроса. В голове этой много полезных ростков. Они
должны созреть и принести хорошие плоды, И да помо-
гут вам в этом яркий свет и благородная гармония
добродетели.
365
Тот, кто убил на большой дороге, мог стать безу-
пречным слугою общества, если бы его вовремя направи-
ли на верную стезю.
Распахивайте, возделывайте, .оплодотворяйте, оро-
шайте, просвещайте, воспитывайте, делайте полезной го-
лову человека из народа — и не будет у вас тогда нужды
рубить ее.
Жорж Санд
^МЕЛЬХИОР
I	1
t
В конце 1789 года береговой лоцман по фамилии Ло-
крист погиб во время шторма у рифов Бретани. После
него осталось два сына: старший, Анри, женился и кое-
как перебивался ловлей сельдей, а его брат Жам отпра-
вился в плавание в качестве поваренка.
Двадцать лет спустя, побывав главным коком на
большом военном корабле, поваром губернатора Индии,
метрдотелем китайского императора и членом придвор-
ного штата короля Камбоджи, Жам Локрист обосновал-
ся на малабарском берегу и зажил в роскоши. Благодаря
огромному состоянию, нажитому им на службе у столь-
ких именитых хозяев, он выстроил себе великолепную
резиденцию в европейском вкусе; после этого он женился
на богатой англичанке, которая родила ему семерых
детей.
Став матерью последнего ребенка, госпожа Дженни
Локрист умерла. А вскоре палящий климат Индии без-
жалостно уничтожил ее многочисленное потомство.
Выжила только младшая дочь, самая хилая, самая
чувствительная и именно поэтому самая выносливая; она
росла, как слабая тростинка, гибкая и хрупкая, в этой
раскаленной атмосфере, от которой погибли ее более
крепкие братья.
Теряя одного за другим законных наследников своих
владений, отставной повар Сына Неба (так называют ки-
тайского императора) утратил всякий интерес к своему
богатству, которое, видимо, никому не суждено было
с ним делить.
Он понял, как мало значит роскошь для человека, ко-
торый осужден пользоваться ею в одиночестве. Его дом
стал казаться ему не таким красивым, бамбуковая ме-
бель не такой изящной, титул набоба не столь по-
четным; и он возненавидел свою новую родину, родину
его денег, к которой он успел до того привязаться, что
368
целых сорок лет шш.вспоминал о Франции, и которая
лишила его всякой надежды и опоры в старости.
И тогда изгнанника охватило неудержимое желание
вновь повидать песчаные берега, которые были свидете-
лями его рождения; а еще сильнее его побуждала отцов-
ская тревога за свое последнее дитя. Жам Локрист ре-
шил спасти свою ненаглядную Женни от смертоносных
лучей экватора, угрожавших ее жизни, до того, как ей ис-
полнится пятнадцать лет, ибо именно в этом возрасте
погибли все ее братья. Он начал ликвидировать свое
имущество, чтобы обратить его в деньги; а так как на
это требовалось никак не меньше года, то он решил за
это время навести справки о своей родне, которую поки-
нул в Бретани, и возобновить хоть какую-нибудь связь
с родным краем, где он. боялся очутиться одиноким.
Спустя восемь месяцев Жам получил из Франции от-
вет. Ему сообщали, что вот уже лет двадцать, как умер
его брат Анри, оставив в нищете вдову и четырнадцать
детей.
Но стужа и голод истребили потомство Анри, так же
как солнце и роскошь погубили детей Жама.
В Бретани, как и в Индии, осталось в живых только
двое: семидесятилетняя вдова, которая влачила жалкое
существование в окрестностях Бреста, и ее сын Мельхиор
Локрист, только что получивший чин лейтенанта в" тор-
говом флоте.
Обо всем этом писал приходив
ной деревушки с соломенными крышами, где могуще-
ственный набоб впервые увидел свет.
Письмо было составлено в устарелых, отечески
елейных выражениях, в которых просвечивали^ по выра-
жению Голдсмита, гордость священнослужителя ги сми-
рение человека; были в нем и робкие сетования на то,
что Жам так долго оставлял .в забвении.щвоих Ддизких,
и шаблонные, неуклюжие наставления о суете мирской
и о неправедном использовании богатства, и деликатные,
но настойчивые попытки . привлечь внимание набоба
к судьбе его бедных родичей.
Одно место в письме очень рассердило госпавдна Ло-
криста, и он чуть не выбросил сто те I'iTfif ijww—if ид зато
другое так сильно задело его за живое, что слеза скати-
лась по его иссохшей, пожелтевшей щеке.
И в самом деле, невозможно было не почувствовать
жалости к этой бедной вдове, по хловам священника—
369
такой благочестивой и несчастной, и симпатии к молодо-
му человеку, который со слезами расстался с матерью,
чтобы быть ей полезнее на чужбине.
«Мельхиор, — писал добрый священник, — самый кра-
сивый мужчина в Бретани, самый смелый моряк на океа-
не, самый лучший сын, какого я знаю».
Он добавлял, что этот бравый малый находится в на-
стоящее время в море, на борту корабля «Инкл и Яри-
ко», зафрахтованного на Малайский архипелаг. В заклю-
чение он выражал пожелание, чтобы по воле случайно-
стей, которыми полна жизнь моряка, дяде и племяннику
удалось встретиться.
Письмо священника вызвало у набоба живейший ин-
терес к молодому родственнику, чему помогло еще одно
немаловажное обстоятельство. Женни, его бесценная
Женни, его тщедушное и хрупкое дитя, почувствовала
первые признаки недуга, который до сих пор щадил
только ее одну, а теперь, казалось, решил обрушиться на
свою последнюю жертву. Врачи шепнули на ухо отцу сло-
ва, от которых зарделись бы стыдливые щеки девушки.
Надо было выдать ее замуж, и как можно скорее.
Этот совет сначала поверг господина Локриста
в сильное замешательство. Не говоря о том, что его до-
чери не хватало шести месяцев до того возраста, когда
французские законы разрешают вступление в брак, труд-
но было подыскать ей мужа, который согласился бы не-
медля выехать в Европу и поселиться там вместе с нею.
Он понимал, что подобные обязательства очень легко
нарушить после женитьбы, и не видел вокруг себя ни
одного человека, достаточно честного и бескорыстного,
чтобы ему можно было вполне довериться.
Было еще одно препятствие: Женни, выросшая в ро-
мантическом уединении, испытывала непреодолимое от-
вращение ко всем мужчинам, которые думали только
о том, как бы разбогатеть. Она заявляла, что отдаст
свою руку и сердце человеку, достойному ее, иными
словами — утопическому герою, которого она встре-
чала в книгах, но которого и в помине нет в этих краях,
где европейцы ценят золото даже больше самой
жизни.
И тогда господин Локрист, вполне естественно, по-
думал о племяннике, или, вернее, сама Женни навела его
на эту мысль. Она с волнением выслушала письмо бре-
тонского священника и, увидев, что оно пробудило в ее
370
отце живое сочувствие к Мельхиору, бросилась ему на
шею со словами: «Ну вот, теперь я счастлива, потому
что если я умру, ты не будешь одинок: с тобою останет-
ся мой двоюродный брат».
С этого момента набоб не знал ни минуты покоя:
ему не терпелось разыскать своего родного, дорогого пле-
мянника.
Он писал на все острова — Цейлон, Яву, Серам и Ти-
мор. Он наводил справки во всех портах полуострова:
в Барселоре, Тутикорине, Пуликате, Чикаколе. Губерна-
тор, которого с господином Локристом связывала тесная
дружба, обещал ему следить за прибытием всех кораб-
лей. И вот в один прекрасный, долгожданный день, на
который уже почти не надеялись, он написал, что лейте-
нант Мельхиор Локрист прибыл в Калькутту на корабле
«Инкл и Ярико».
Набоб немедленно уселся в паланкин и, оставив Жен-
ни на попечение кормилицы, устремился на встречу
с племянником.
Мельхиор был рослый и сильный малый, велико-
лепный представитель армориканского типа, истый сын
моря и бурь, с мужественным сердцем и неловкими ма-
нерами; любо было смотреть на него, когда он боролся
с ветром, взобравшись на бизань-мачту, но для роли бу-
дущего богатого наследника он совсем не подходил;
а беседовать с юной мисс он умел не больше, чем упра-
влять кавалерийским конем.
Когда пред ним распахнулись двери губернаторского
дворца и хозяин принял его лучше, чем капитана военно-
го корабля, и рассказал ему о богатом и щедром дяде,
который ждет не дождется его, чтобы усыновить, Мель-
хиор подумал, что ему все это снится; но привычная бес-
печность взяла верх над изумлением, и в ответ на эти
ошеломляющие новости он произнес только:
— Ну что ж, тем лучше!
В этих словах выразилась вся житейская философия
моряка.
Верный наставлениям господина Локриста, губерна-
тор ни словом не обмолвился о существовании Женни.
Он только сказал Мельхиору, что дядя принимает его
как холостяка и под тем непременным условием, что он
никогда не попытается жениться без его согласия.
Это неожиданное требование, видимо, озадачило
Мельхиора: лицо его, до тех пор беззаботное и спокой-
371
ное/тфинято недоверчивое и смущенное выражение/ не-?
сколько удивившее губернатора.
— Черт возьми,—сказал моряк, выронив трубку изо
рта,—что за странная фантазия! Уж не собирается ли
дядюшка сбыть мне уродливую и горбатую дочь, от ко-
торой все здесь отказываются?
Это подозрение вызвало улыбку на лице губернатора.
— У вашего дяди нет никакой горбатой дочери, — ска*^
зал он весело, — и вдобавок он ярый противник брака как9
для себя, так и для других. Советую вам принять это!
к сведению.	"
— Пусть так! — сказал Мельхиор, поднимая трубку.'
п
Два дня спустя, когда молодой лейтенант крепко спал
в своей подвесной койке на борту «Инкла», его сон был
внезапно прерван бурными объятиями маленького чело-
вечка, желтого и худого, одетого в дорогие индийские
ткани. Скроены они были по французской моде 1780 го-
да, ибо в то время набоб имел честь служить поваром
у господина Дюпле, индийского губернатора, костюмы
которого оставались для него образцом французской
элегантности в течение всей остальной его жизни.
На нем был камзол из алой камки, полы которого
были украшены сверкающими алмазными пуговицами
невероятной величины, и расшитый жемчугом жилет
с карманами, свисавшими до самых колен.
Этот достойный представитель отмирающего поколе-
ния, живой обломок Франции времен мадам Дюбарри,
носил также узорные шелковые чулки розового цвета,
башмаки с пряжками и шпагу, эфес которой был выло-
жен драгоценными камнями. Мельхибр с трудом удер-
живался от смеха, разглядывая своего дядю во всем ве-:
ликолепии его наряда.
Они немедленно отправились в резиденцию набоба,7
расположенную милях в тридцати к северу от Каль-
кутты.	*
Слон, на котором они ехали, покрыл это расстояние
за один день.
В пути господин Локрист так многословно расхвали^-
вал племяннику свои владения, вдавался в такие скучные
и утомительные деловые подробности, что молодой мо-
57>
ряк клевал носом, сидя рядом с ним. На о, главном,
своем сокровище, которым он гордился больше, всего,
о своей дочке Женни Жам умолчал, хотя это стоило ему
немалого труда. Так потребовала юная дочь Индии.
Планы отца были ей известны, но она желала, чтрбы
Мельхиор оставался в неведении: ей хотелось сперва по?
ближе познакомиться с. ним, чтобы решить, достоин ли
он ее руки. Хотя она с нетерпеливым любопытством
обкидала прибытия суженого, хотя живое воображение
рисовало ей самые лучезарные картины будущего, ин-,
стинктивное чувство женского достоинства заставляло ее
медлить и не обещать своего сердца никому, пока оно
само не захочет отдаться.
Одиночество тяготило Женни; но медицина, которая
лечит только по рутине, прописала ей замужество, как
она прописывает опиум, не считаясь с тем, что гор-
дая душа, как и нежный организм, требует особого под-
хода.
И вот романтически настроенная девушка захотела
прибегнуть к уловке в духе Мариво, не догадываясь о ее
избитости и неправдоподобии: она предстала перед кузе-
ном в роли скромной экономки, к которой готовилась
четыре дня. Любому мало-мальски начитанному челове-
ку не понадобилось бы и четырех часов, чтобы распоз-
нать обман; но Мельхиор был столь же мало знаком
с обществом, как и с театром. Ему был одинаково чужд
язык юной мисс, выписывающей «Придворный журнал»
и «Обозрение» фешенебельного лондонского общества,
как и язык комедийной субретки. Он ничего не заподоз-
рил, бесцеремонно расположился у дяди, из любезности,
но без особого интереса осматривал его рисовые и шел-
ковичные плантации, его фуляры и кашемиры, очень
много ел, не меньше того пил, большую часть дня ку-
рйл, а в минуты досуга весьма развязно волочился за.
мнимой экономкой.
Тогда Женни, возмущенная такой наглостью, сброси-
ла маску и, чтобы разом осадить дерзновенного, заявила
ему, что она единственная и законная дочь набоба Жама
Локриста.
Но мрряк. очень быстро оправился от изумления; он
взял ее за руку — на этот раз скорее дружески,, чем
галантно.	. ?
В таком случае прошу прощения, прелестная ку-.
зина,— сказал он, — но согласитесь, что если я виноват,, тц
373.
вы очень неосторожны. Неужто вы разыгрывали эту ко-
медию, чтобы проверить мою нравственность? Ей-богу,
испытание было опасное!
— Довольно, сударь,—прервала его Женни, глубоко
оскорбленная тоном и манерами человека, которого она
в мечтах наделяла всевозможными совершенствами. — Я
отлично понимаю все, что вы себе вообразили, но я дол-
жна вас разуверить...	‘
— Да разразит меня бог, если я что-нибудь вообра^
жаю! —воскликнул Мельхиор.
— Выслушайте меня, Мельхиор, — продолжала Жен-
ни. — По желанию моего отца, или, если хотите, его фан-
тазии, все окружающие его обречены на безбрачие; я
в особенности. Он захотел выдать меня за постороннюю
из боязни, что вы можете склонить меня к непослуша-
нию; но я думаю, что самый лучший способ избегнуть
опасностей, якобы угрожающих нашим отношениям, это
откровенно признаться, что мы друг другу не подходим
и никогда не изменим взаимному равнодушию, которого
от нас требуют.
Лицо Мельхиора осветлилось неподдельной ра-
достью, а Женни почувствовала, что бледнеет.
— Коли так, кузиночка,— сказал моряк, снова пы-
таясь завладеть холодной и дрожащей ручкой Женни,—
давайте поступим еще лучше: будем братом и сестрой.
Клянусь, мне больше ничего не надо, и такой уговор
снимет с моей души большую тяжесть. Для меня, зна-
ете, женитьба — это то же, что суша для макрели; а я-то
вбил себе в голову вот уже несколько дней, будто дя-
дюшка...
— Хорошо! — снова прервала его Женни, выдергивая
руку.—Я замолвлю за вас слово перед отцом, я по-
стараюсь, чтобы он выделил вам тасть своего имуще-
ства, пока я жива, и усыновил вас после моей
смерти.
— Позвольте, позвольте, кузина,—воскликнул Мель-
хиор совсем иным тоном, словно поняв, сколько горечи
и презрения таится под этим великодушием. — Мне ниче-
го не нужно; я молод, силен; лишняя горсточка золота
не сделает меня счастливее. Вы чертовски ошибаетесь
(ах, простите, кузина!)... вы здорово ошибаетесь, если ду-
маете, что я пришел просить милостыни у моего уважае-
мого дядюшки, которого я полюбил всей душой, несмо-
тря на его шелковые штаны и кружевные манжеты. Не
374
я его искал; неделю тому назад я даже не знал о его су-
ществовании. Я приезжаю в Калькутту, он бросается мне
на шею, привозит сюда, показывает мне свои богатства,
спрашивает, хотел ли бы я всем этим владеть; я из веж-
ливости отвечаю «да». А сегодня вы мне заявляете, что
вы его дочь. Это меняет дело. Мне остается только
порадоваться, что у меня такая хорошенькая родствен-
ница, поблагодарить дядюшку за его доброту и вернуть-
ся на свой корабль, пока я не надоел вам оконча-
тельно.
— Вы, кажется, сомневаетесь в наших добрых чув-
ствах, — сказала сконфуженная и приунывшая Женни,—
вы к нам несправедливы.
Видя, к какой плачевной развязке привели ее ра-
дужные планы, она не смогла удержать слезу, которая
задрожала на ее ресницах.
Мельхиор приободрился.
— Сестрица, — начал он со свойственной ему рез-
костью и прямотой,— я вам докажу, что верю в вашу
дружбу и ценю ваше сердце. У меня есть одно желание;
оно меня тяготит, но краснеть за него мне не приходит-
ся. Я доверю его вам, а вы поможете мне перед дядюш-
кой, или, вернее, сами передадите ему мою просьбу. Де-
ло вот в чем: моя мать — добрая женщина, у меня нет
никого на свете, кроме нее; поэтому я ее люблю. Она
вырастила, как могла, четырнадцать детей; все они умер-
ли, она так и не дождалась от них помощи. Ей пришлось
войти в долги. Для того чтобы с ними расплатиться из
моего жалованья, мне и десяти лет не хватит. А за это
время матушка умрет от голода и холода. Женни, вы не
знаете, что такое холод, а к нам это зло возвращается
каждый год. Особенно страдают от него старики. Пусть
дядюшка назначит ей годовую ренту в шестьсот ливров;
для него это пустяки, а мне он окажет этим огромную
услугу.
На этот раз Женни сама протянула руку моряку.
— Пойдем вместе к отцу,— сказала она,— я все беру
на себя.
Когда набоб увидел, как дружно они идут, взявшись
за руки, лицо его просияло.
Женни, не тратя лишних слов, с детской решитель-
ностью потребовала от отца, чтобы он выделил капитал
в шесть тысяч ливров годового дохода для матери
Мельхиора.
575
— Я сказал — шестьсот,— возразил молодой человек.
— А я говорю — шесть тысяч, — смеясь, отпарировала
Женни. — Для нас это ничего не стоит; и будьте уверены,
что батюшка этим не ограничится. Мы скоро увидимся
с тетушкой; но пусть первый же корабль, готовый к от-
плытию, доставит ей эту сумму.	J '
— Разумеется, разумеется, — сказал господин Л0-
крист, подписывая чек на одну из крупнейших торговок
фирм,в Нанте; при этом ему казалось, что он составляет
брачный контракт своей дочери с Мельхиором. — Скоро-
мы все будем вместе и больше не расстанемся.
— О, матушка будет счастлива провести остаток жиз-
ни с вами,—сказал Мельхиор, горячо обнимая дядю.^
Что касается меня... ведь я моряк!
— Что? Что? — спросил набоб, удивленно поднимая
глаза; он увидел огорченное лицо дочери и нахмурил-
ся.—Не забывайте, Мельхиор,—сказал он строго,—что
я требую полного повиновения. Уж не замышляете ли
вы устроить свою жизнь помимо моей воли?
— У меня этого и в мыслях нет, дорогой дядюшка,—
отвечал Мельхиор.
— Так запомните же, — продолжал набоб, — с ка-
ким условием я подписываю эту дарственную в пользу
вашей матери... Вы не должны жениться без моего со-
гласия.
— Ну, на этот счет можете быть спокойны, — сказал
Мельхиор улыбаясь. — Мне нетрудно подчиниться ваше-
му требованию. Даю вам честное слово.	-
— А вас, добрая моя Женни, — добавил он вполголо-
са, оборачиваясь к ней, — я клянусь всегда любить, как
я люблю мать, и только так.
«Он не понимает!» — подумала Женни, оставшись од-
на; и она расплакалась.
Три дня спустя Мельхиор захотел проститься с дя-
дей, уверяя, что его присутствие необходима на
«Инкле».
Приближался срок отплытия этого корабля во Фран-
цию.
— Иди, — сказал набоб, — и займи для нас с дочерью
даё самые лучшие каюты. Мы отправимся все вместе.
«Ну, теперь мне не избавиться от дядюшкиной неж-
ности», — подумал Мельхиор.	;
- 2. марта 1S25 года «Инкл и Ярико» поднял паруса,
увозя Мельхиора и его родных. .	’	- •
376
>	III
Два месяца плавания протекли, почти ничего не изме-
нив во взаимоотношениях наших трех героев.
Мельхиор не проявлял особо пылких чувств. Набоб
недоумевал, а Женни огорчалась, потому что она горячо
.полюбила Мельхиора, еще не видев его; а узнав его сме-
лость и прямодушие, она мучительно раскаивалась, что
т$ак необдуманно отвергла его. Ей страстно хотелось,
гчтобы он ее полюбил. Но тщетно пускала она в ход все-
возможные женские уловки, чтобы открыть ему истину:
Мельхиор, казалось, твердо решил не давать ей отсту-
питься от прежнего решения.
Когда она обращалась с ним как с братом, он дер-
жался доверчиво и ласково, но становился насмешливым
и скептическим, как только в словах Женни помимо ее
воли проскальзывал намек на любовь. Это упорство, из-
за которого они как бы поменялись ролями, возбуждало
в девушке жгучее любопытство и наполняло ее жизнь
страданием, болью и тревогой. Оно зажгло в ее сердце
романтическую страсть, которая бывает всепоглощаю-
щей и стойкой несмотря на то, что родилась из фанта-
зии.
Сперва она надеялась, что жизнь на море будет спо-
собствовать невольному сближению; она не подозревала,
что на корабле Мельхиору будет легче, чем где-либо,
уклоняться от ее невинных обольщений и избегать встреч
наедине, хотя и целомудренных, но таящих в себе
опасность.
Между тем непогода в течение двух недель заставля-
ла пассажиров укрываться в каютах, а офицеров прико-
вала к своим постам. Женни тешила себя надеждой, что
Мельхиор не избегает ее, что только служба мешает ему
.встречаться с нею и что с хорошей погодой он к ней
.вернется.
Однажды, привлеченная утренними лучами яркого
солнца и великолепной панорамой африканских гор,
юная уроженка Индии вышла на палубу. Экипаж еще не
просыпался, а Мельхиор заканчивал вахту у грот-мачты.
Алое сияние востока загоралось в волнах, которые от
близости мелей из кобальтово-синих становились изум-
рудно-зелеными. •
Столовая гора, покрытая белой облачной скатертью,
пики Тигровых гор и холмы Натальского, побережья
Д7
окрашивались в серебристо-розовые оттенки. Легкие
морские бризы, резвившиеся в складках парусов, были
пропитаны пьянящими запахами трав, которые доноси-
лись с берега за четыре мили с лишним.
Стаи пингвинов и альбатросов скакали среди пены
перед носом корабля, а олуша, прекрасная птица, про-
званная «бархатным рукавом», легко опускалась на вол-
ны, которые казались менее гибкими и эластичными, чем
она.
Женни села на скамейку, делая вид, что не замечает
Мельхиора.
Он видел, что она прошла мимо, но не подошел к ней
по двум причинам: во-первых, из деликатности и уваже-
ния ; во-вторых, потому, что ему хотелось докурить сига-
ру, а Женни не терпела табачного запаха.
Однако, когда он заметил, какой у нее унылый и пе-
чальный вид, врожденная доброта заставила его отбро-
сить остаток сигары, и он подошел к ней, стараясь сту-
пать и говорить как можно мягче.
— О чем это вы задумались, мисс Женни? — спросил
он, усаживаясь на скамейку возле нее.
— Я хотела бы знать, куда мчатся эти волны, — отве-
чала она, указывая на струю за кормой, которую рассе-
кал корпус корабля. — Я хотела бы знать, куда мчится
наша жизнь. Может быть, чтобы стать счастливым, надо
катиться, как волны, ни к чему не привязываясь. Так по-
ступаете вы, Мельхиор; вы ничего не любите, кроме мо-
ря, правда? Вы считаете, что земля не может быть отече-
ством для сильных душ.
— По правде говоря, я не знаю, в чем назначение че-
ловека, — сказал Мельхиор, — это меня беспокоит не
больше, чем судьба дыма, который я выпускаю из труб-
ки; пусть ветер уносит его куда хочет. Я люблю землю,
люблю море, люблю все, что проходит через мою
жизнь. Когда я на море, для меня нет ничего лучше хо-
рошо оснащенного корабля, который бежит на всех па-
русах, а вымпел его развевается среди стаи петрелей. Но
когда я на суше, я люблю смотреть на красивый дом,
где все окна, все балконы унизаны хорошенькими жен-
щинами. Небо прекрасно на океане; оно прекрасно
ночью над саваннами; прекрасно оно и на моей родине,
когда выглядывает по утрам из-за серых облаков. Почем
я знаю, для чего создан человек — чтобы странствовать
или оставаться на месте? Скажите, кто счастливее — пти-
378
ца или рыба? Я не из тех, кто боится сквозняков и вы-
бирает сухари повкуснее. Я умею жить там, где нахо-
жусь; куда бы ветер меня ни занес, я приспособляюсь
ко всему и живу себе, не задумываясь, пока противный
ветер не умчит меня на другой конец света, как те
водоросли за кормой; они направляются к берегам
Америки завершить цветение, начатое у азиатских
цесков.
— Разве нет такого места на земном шаре, с которым
вам трудно было расставаться? — медленно произнесла
Женни.
— Нет, — отвечал Мельхиор, — пожалуй, за исключе-
нием того, где я каждый год оставляю мою мать. Кроме
нее и вас, Женни, нет у меня человека, который был бы
мне дороже хорошей сигары. Я никого не знал достаточ-
но долго, чтобы дружба могла дать нам счастье. Она
длилась какой-нибудь день, который удавалось мимохо-
дом урвать у морских опасностей и у превратностей
судьбы. Назавтра нас ожидала разлука... Так стоило ли
поддаваться слабости и готовить себе на будущее бес-
плодные сожаления?
— Вы правы, — грустно сказала Женни, — счастье — в
отсутствии привязанностей.
— Для меня это закон,—продолжал Мельхиор.—Я
видел па Зейдер-Зе добропорядочных буржуа, которые
воспитывали своих детей и работали для своих будущих
внуков. А я моряк. Ласточка гнездится где попало, и
у чайки нет родины.
— Так вы никогда не любили? — простодушно спро-
сила Женни.
Потом, устыдившись своего любопытства, доба-
вила:
— Простите меня, кузен, я задаю вам нескромные во-
просы, но ведь если брак между нами невозможен, разве
нам нельзя быть вполне откровенными друг с другом,
ничего не опасаясь?
Мельхиор нашел эту уверенность весьма наивной, но
это ничуть не уменьшило его уважения к Женни.
— Как вам угодно, — ответил он. — Я скажу вам прав-
ду. Я любил очень часто, но по-своему, а никак не по-ва-
шему, Однажды меня постарались уверить, что я серьез-
но влюбился. Но — пусть я сквозь землю провалюсь,
коли вру! — никогда я не был влюблен меньше, чем
в тот раз.
379
- — Раескажите^ кдх,это. было,— попррсщтд прбл^дцеда-;
шая ,девущка;,оца.трёво.Я®ю вслувдв^лаёь в сддда^Мел^
хлора.	.X .7"'.".	' 7.
'[ — Простите, Женни,— возразил од,— поставимточку.
С этой историей для. меня связаны неприятные воспо-
минания.	'.'J		...
... — Это я прощу, прощения, — кротко Сказала Жённи,—.
Может быть, я нечаянно пробудила раскаяние; дремллу1
щее й глубине вашей совести?	’ ’
' —. Нет, даю .вам честное сдово, Женни. Я был тогда*'
очень молод и неопытен. Меня Обманули. Вся история?
умещается ц‘ этих двух Словах. . '	; i ...
.Я,хотела сказать... Быть Может, сожаление...
— Нисколько, Как могу я жалеть о злой и лживой
женщине,,.если я спокойно покидал ананасы Сан-Домин-
го'раДдвяледой. рыбы эскимосов? Свет велик, море от-
крыто для всех, жизнь длинна. Воздуху хватает всем лю-
дям,и женщины есть на все вкусы... Я утолил, этот
нёсчастньш елучай в своей памяти и с тех пор создал се-
бе собственную мораль: никогда не любить женщину
больше двух недель. Пбслё этого я снимаюсь с якоря,
и попутный ветер развеивает мою любовь.
— Значит,— заметила Женни, — вы затаили обиду на
женщин и наказываете их презрением и равнодушием?
— Вовсе нет,—возразил моряк,—я их не сужу. Боль-
ше того — я люблю их всех, кроме старых и безоб-
разных. ...
При этих словах Женни охватило чувство отвраще-
ния; она встала,, намереваясь уйти.	. ..
Мельхиор продолжал, как будто не замечая этого:
— Я осмеливаюсь говорить вам такие вещи, Женни,
только потому, что вы для меня не женщина и у меня
никогда и в мыслях не было...
" — Пойду к отцу, он, наверно, проснулся, — прервала
о на .	. . .
Й Жённи запёрлась в своей каюте, чтобы наплакаться.
ВДОВОЛЬ...	.	' . "	. , 7 ' ;
.	IV	:
Несколько дней прошло в унынии и безнадёжности.
Потом ей удалось убедить себя, что Мельхиор, , конечно,
способенполюбить, только. еМу надо встретить, жёнщи-
ну^достойную его; и она робко мечтала,,npHt^.He смея*.
38Q
надеяться, .что эт^жнщинрй будет онасама. Невинной
девушке было невдомек' насколько она выше всех тех,
которые попадались ему на пути. Она была так чиста1
сердцем, так скромна, что причину своих неудач искала
только в самой себе. Она порочила себя, сетуя на; приро-
ду за свою стройную и изящную фигуру, за целомудрен-
ного, чисто, английскую красоту, которою наделила' ее
мать. Она проклинала свою нежную, как у северянки, ко-
жу, не темневшую ни от солнца Индии, ни от морских
ветров, тонкую талию, на которую грузинка посмотрела
б'Ы с презрением, и даже белые руки, которые индианка
покрыла бы красной краской. Ей не приходилось жить
в странах, где ее красота была бы всеми признана, и она
боялась, что в глазах Мельхиора она некрасива. Ее пуга-
ло также, что она недостаточно умна; она забывала, что
привычка к чтению и размышлению открыла ей сложный
духовный мир, недоступный этому человеку, доброму
и смелому от природы, но неспособному разбираться
в самом себе. Она видела его в ореоле своих прежних во-
сторженных мечтаний об иллюзорном будущем, идеали-
зируя его, чтобы оградить себя от разочарования.
Наконец, она осуждала в себе, как недостатки, все те
качества, которых Мельхиор был лишен, не понимая, что
любовь, которую она испытывала, а он нет, делала из
нее настоящую женщину, а из него — несовершенного
мужчину.
Пока Женни мучилась сомнениями и колебалась ме-
жду надеждой и отчаянием после каждой беседы с Мель-
хиором, пока, раздираемая противоположными чувства-
ми, она боролась то с равнодушием своего возлюбленно-
го, то со своей собственной любовью, Жам Локрист,
которому, как и подобало набобу, чужды были тонкости
девичьей любви, подвергал ее настоящему преследова-
нию, требуя, чтобы она высказалась.
Его роль становилась все затруднительнее в лабирин-
те сердечных тайн, в которых он ничего не смыслил.
Сперва он с удовольствием взирал на зарождающуюся
близость молодых людей; но когда через три месяца он
пожелал узнать, к чему она привела, его поразил небреж-
но меланхоличный тон ответа Женни:
— Я не Знаю.
В это время судно находилось в виду берегов Гвинеи.
После долгих и бесплодных разглагольствований на-
боб пришел к выводу, что Мельхиор всерьез поверил не-
381
хитрому маневру, который был придуман, чтобы его ис-
пытать. Он не допускал мысли, что сердцу его племянни-
ка могли быть чужды как любовь, так и тщеславие.
Но Женни, видя, что отец готов открыть Мельхиору
свои истинные намерения, решилась на отчаянный шаг.
Ее женская гордость возмущалась при мысли, что ее
руку предложат человеку, у которого нет никакого жела-
ния завладеть ее сердцем. Возможный отказ Мельхиора
казался ей хуже самой смерти, ибо чувство унижения усу-
гублялось мучениями несчастной любви. Она предпочла
безнадежность позору несбывшихся надежд и решитель-
но заявила отцу, что очень ценит Мельхиора, но любит
его не настолько, чтобы сделать его своим мужем.
Этот неожиданный результат трехмесячных колеба-
ний сперва очень огорчил набоба; но потом он утешился
мыслью, что наследнице нескольких миллионов долго
засиживаться не придется. Он даже порадовался, что не
успел унизить себя и своих денег излишней откровен-
ностью с племянником, и предоставил Женни распоря-
жаться по своему усмотрению как будущим, так
и настоящим.
А между тем, невзирая на борьбу всех этих противо-
речивых желаний, неотвратимый рок вершил свое дело,
неуклонно направляя события по предначертанному
пути.
Мельхиор слепо поддавался уловке, которую почти
перестали от него скрывать. Он никогда бы не догадал-
ся, что ему, бедному моряку без образования и без денег,
собираются предложить самую богатую и красивую на-
следницу двух полуостровов. На подобные смелые до-
гадки способны только люди, одержимые любовью или
алчностью и готовые на все, чтобы их осуществить.
Мельхиор даже вообразил, что Женни печальна отто-
го, что любила кого-то в Индии против воли отца. Он
так остерегался ее, что и не подумал остерегаться самого
себя: он был убежден, что его сердце всегда будет мирно
дремать в своей скромной доле.
Как мог он предвидеть будущее, если он не знал
самого себя и страсти никогда не владели им?
И тогда в уме молодого человека совершилась стран-
ная и неожиданная перемена: продолжая отрицать лю-
бовь для себя, он стал допускать возможность ее у дру-
гих; он подумал, что такая девушка, как Женни, вполне
заслуживает быть любимой, и стал судить о себе гораздо
382
хуже, чем прежде, ибо сравнение убедило его, что он во
всех отношениях ниже ее.
Быть может, сознание своего ничтожества — первый,
шаг к высокому взлету; у глупцов его не бывает.
Невежество может долго быть лишено скромности;
но если оно хоть раз устыдится самого себя, это уже да
невежество.
Как только Мельхиор понял, насколько Женни выше
е$Ъ, пропасть между ними стала меньше; но с тех пор
в: нем пробудились неведомые прежде чувства, внося
в его душу смятение, тайну которого знала только его
совесть.
Он решил избегать своей кузины: он считал себя
очень сильным, потому что ему никогда не приходилось
подвергать свою силу подобному испытанию; но оно.
оказалось труднее, чем он предполагал. Недуг помимо
его ведома успел проникнуть очень глубоко.
V
Однажды он сделал героическое усилие: попробовал
еще раз похвалиться перед Женни своим презрением
к тому, что она называла любовью; но в тот же момент
душу его пронзило чувство, опровергавшее его слова,
и он поспешно удалился. Он погрузился в размышления,
которые были ему прежде незнакомы, и ужаснулся, по-
чувствовав в себе две противоположные воли, два совер-
шенно несовместимых стремления. Он словно пробудил-
ся от глубокого сна и недоумевал, как мог он прожить
двадцать пять лет, не зная таких обыкновенных и про-
стых вещей.
Редко, очень редко достигаем мы зрелого возраста,
не растратив безрассудно свою энергию, не заглушив
юношеский пыл страстей, не притупив девственную све-
жесть чувств, столь хрупкую и драгоценную. Воспитание
с самого отрочества развивает в нас пылкое любопыт-
ство и даже мнимые сердечные стремления.
Из литературы, словно поставившей себе целью по-
этизировать желание и разжигать страсть, наше скоро-
спелое воображение жадно черпает мечту о великой
любви.
И поэтому, ожидая от жизни неведомых радостей, мы
разыгрываем на житейской сцене лишь жалкую пародию.
383
Вступив на нее полными жизненных, сил, руководимые
и в то же время обманутые поэтическими традивдями
минувших времен, преданиями о давно умершей любви,
мы пожинаем, только страдание и стыд. Мы слепо рас-
тратили свои богатства, мы щедро дарили свое сердце
направо и налево. И вот почему, еще не дойдя до самой
прекрасной поры нашей жизни, мы уже разочарованы.
Природа еще не успела дать созреть нашим способно-
стям, как их уже задушил преждевременный опыт. Ed№
бы вдруг воплотились старые наши иллюзии, мы бы уже
не смогли им отдаться: эти хрупкие цветы увяли
упав на истощенную почву.
Тот самый день, когда мы становимся взрослыми,
превращает нас в стариков, или, вернее, между детством
и дряхлостью нет и часу промежутка. Таков результат
цивилизации.
Но молодой Локрист, выросший вдали от общества
и искусства, с детства получивший хорошую закалкудля
суровой и скудной жизни, никогда не пил из этого отрав-
ленного источника. В обществе он был как новенькая
монета, только что пущенная в обращение и еще совсем
не стершаяся.
Если он до тех пор не блистал обилием мыслей, зато
у него не было и ложных понятий. Ему было чуждо как
знание, так и заблуждение, которое так тесно связано
с знанием. Любовь, по его понятиям, сводилась к мимо-
летному наслаждению, она не воспламеняла его кровь,
не утомляла мозг, не сушила умственные способности.
Этот отважный моряк, с виду такой неотесанный,
с такими низменными выражениями и манерами, похо-
жий на сырой металл, отлитый в грубую форму, таил,
однако, в себе сокровища любви и поэзии, которые ожи-
дали только луча света, чтобы раскрыться.
Сколь часто приходилось нам встречать подобных
людей! Сколь многие казались неспособными, а потом
совершали великие дела! А сколько было таких, ко-
торым сулили высокую будущность и которые остались
бесплодными! Не родись такой-то. человек вблизи троца,
он был бы годен только для самого последнего места
в обществе. А если бы другой умел читать, он стал бы
вторым Кромвелем.
И вот настоящая любовь огромным и бурным пото-
ком ворвалась в жизнь Мельхиора и мигом смела все его
прошлое, как пустой сон. Она нашла в нем нетронутые
384
^богатства и поглотила их, подобно пожару. У этого гру-
бого, невежественного и распутного моряка она развива-
лась глубже и драматичнее, чем в мозгу какого-нибудь
салонного стихотворца.
Переворот совершился с такой устрашающей быстро-
той, что Мельхиор не успел опомниться. Все, чем прежде
было заполнено его существование, рассеялось, как обла-
ко на горизонте. Вино, игра, табак, единственные развле-
чения моряка, стали вызывать в нем отвращение; пламя
пунша не веселило его; грубые речи оскорбляли его слух.
Среди шумных попоек он сидел угрюмый и раздра-
женный, опасаясь, как бы пение не потревожило покоя
Женни, а когда товарищи, смутно догадываясь о его со-
стоянии, осмеливались подшутить над ним, он отвечал
им угрозами и мстительными взглядами. Первый, кто
произнес бы в этот миг имя Женни, пал бы под ударом
ножа, который он сжимал в дрожащей руке.
На борту тайны недолго остаются неразгаданными.
До слуха Женни вскоре дошли намеки на перемену, про-
исшедшую в ее двоюродном брате.
Самая недалекая женщина становится проницатель-
ной, когда речь идет о главном, единственном интересе
ее жизни. Мельхиор еще считал, что тайна скрыта в глу-
бине его сердца, а девушка уже разгадала ее.
От счастья красота Женни озарилась торжествующим
блеском; почувствовав свою власть, наивное дитя пре-
вратилось в пятнадцатилетнюю королеву: она стала
своенравной, насмешливой, простодушно кокетливой, ла-
сково жестокой. Для Мельхиора это было последним
ударом.
Он перестал бороться со своим сердцем; для него
началась новая жизнь, и он покорно принял все, что
было в ней тяжелого и отрадного; он только старался
не совершить ничего, в чем бы пришлось потом раскаи-
ваться.
Такая борьба с самим собой была бы нелегка и
в обычных условиях, а там, где находился Мельхиор,
она требовала, можно сказать, сверхчеловеческих уси-
лий.
Мореплаватель, заброшенный на середину необъятно-
го океана, живущий в маленьком замкнутом мирке, где
необходимость становится богом, не станет подчинять
свою волю тем требованиям, которые господствуют на
суше.
13 Французская
романтическая повесть
385
Море — это огромное пристанище; у него свои незыб-
лемые привилегии, свои права убежища и торжествен*-
ного прощения. Там законы теряют свою власть, если
только слабому удастся стать сильным; там рабство мо-
жет насмеяться над разбитым игом и просить у стихий
защиты против людей.
Для человека, которому, подобно Мельхиору, уже не
дано устроить свое счастье в обычной жизни, шесть ме-
сяцев, проведенных на волнах и вырванных у неумо-
лимых людских законов, могут обернуться грозным
искушением.
VI
Увы! Путешествие по морю часто похоже на причуд-
ливый сон. Там все перепутывается, все забывается; там
становится возможной близость, запретная на обитаемой
земле.
Не надо думать, что необычность этой жизни сводит-
ся к варварским названиям досок и веревок, к диким
нравам и раскатистой ругани матросов. Морская литера-
тура изменяет своему назначению и не использует своих
богатств, когда ограничивается сухими статисти-
ческими подробностями; она недостаточно говорит нам
о влиянии этих условий на человеческое сердце,
когда оно оказывается выхваченным из своей среды и
его общение с другими, так сказать, временно нару-
шается.
Такое резкое смещение привычного уклада жизни мо-
жет выбить его из колеи и толкнуть на путь несбы-
точных надежд. Гостеприимные волны баюкают блажен-
ную мечту, но она испаряется при первом же соприкос-
новении с сушей!
Мельхиор не раз поддавался таким обманчивым мыс-
лям. Его дикая и первобытная философия искала ответа
на вопрос, не является ли человек наименее удачно со-
зданным из всех животных, потому что он способен за-
глядывать в будущее: быть может, он лучше отвечал бы
намерениям творца, если бы просто наслаждался настоя-
щим, не омрачая его сожалением о вчерашнем дне
и боязнью перед завтрашним.
Для Мельхиора это были очень высокие и дерзно-
венные мысли, но они появляются чаще, чем мы думаем,
в простых и бесхитростных умах.
386
Каждую ночь переживал он бредовые часы, когда
клялся забыть искусственные условности, чья власть над
нами именуется совестью; он в исступлении ломал руки
и среди рева волн и завывания ветра в снастях вопрошал
небо, почему он лишен права надеяться на что-то в буду-
щем, как остальные люди.
В чем же крылась причина мучительных бессонных
ночей этого человека? Почему он не догадывался, что
счастье у него под рукой? Почему он не принимал
его с восторгом, вместо того чтобы в ужасе бежать
от него?
Дело в том, что в его душе была ужасная тайна; дело
в том, что его любовь не могла принести Женни ничего,
кроме стыда и бесчестья; дело в том, что Мельхиор был
женат.
Ему едва исполнилось двадцать лет, когда он возвра-
щался на родину с крупной суммой денег, которая доста-
лась ему при разделе добычи, взятой у алжирского пира-
та. По пути он остановился в Сицилии и прокутил часть
своего богатства с некоей Терезиной. Остальное он пред-
назначал матери.
Терезина была девица ловкая, интриганка и умела до-
вольно искусно разыгрывать оскорбленную добродетель.
Когда Мельхиор захотел распрощаться с нею, она
так удачно пустила в ход все свои драматические способ-
ности (в тот день она была в ударе), что доверчивый
и наивный юноша всерьез поверил, будто он лишил ее
невинности. Он женился на ней.
Брат Терезины, алчный и изворотливый судебный
исполнитель, проследил за тем, чтобы не была упущена
ни одна из формальностей, делающих брак нерастор-
жимым. Нечего и говорить, что контракт закреплял за
супругой Мельхиора остаток денег, полученных им после
ограбления пиратского судна.
На другой день после брачной церемонии он наткнул-
ся на неопровержимое доказательство неверности жены.
Он уехал с пустыми руками и свободным сердцем, но
тем не менее остался бесповоротно связанным с этой
вскоре забытой им женщиной, о которой ему поневоле
пришлось вспомнить из-за Женни. В этом и была при-
чина его безропотного повиновения, его грубой холодно-
сти. Он думал, что сможет вполне безопасно и не совер-
шая преступления пойти на мысленный компромисс со
странной фантазией своего дяди. Он без всяких угрызе-
13*
387
ний совести опустился до этого притворства, чтобы
облегчить жизнь матери; и до сих пор еще он считал,
что поступился только собственным счастьем, поставил
на карту только собственное будущее.
Однако бывали дни, когда ему казалось, что рука
Женни дрожит и пылает в его руке, когда в ее крот-
ком взоре он читал невысказанные признания. Но он
тут же краснел от стыда, что слишком возомнил о се-
бе, ругал себя за самонадеянность и еще глубже погру-
жался в неслыханные страдания, раздиравшие его
душу.
Как только к нему возвращалось чувство долга, душа
его наполнялась болью; с горьким рыданием сетовал он
на бога за то, что отпущенная ему доля земной жизни
так бесповоротно исковеркана. Если же ему удавалось
заглушить голос совести, он в ужасе пробуждался на
краю пропасти и молил небо защитить его от самого
себя.
Возможно, что полгода назад он и решился бы обма-
нуть женщину, которая отдалась бы его грубой любви;
ведь если до тех пор он был честным, то скорее благода-
ря инстинкту, а быть может, и случаю.
Правда, в нем всегда жила какая-то врожденная чест-
ность, залог душевного величия, долгое время оставав-
шегося в зародыше; но теперь сияющий и чистый образ
Женни осветил его духовный мрак, подобно откровению
свыше.
До нее он знал одни лишь ощущения — она дарила
ему мысли; она находила названия для всех свойств его
натуры, вкладывала смысл во все названия, бывшие для
него до тех пор только словами; она была книгой, по ко-
торой он изучал жизнь, зеркалом, в котором он познавал
свою душу.
Однажды вечером Женни показалась ему еще более
опасной, чем всегда. В тот день она разговаривала с от-
цом наедине и призналась ему, что Мельхиор, пожалуй,
не так уж недостоин ее. Набоба это порадовало.
Женни думала, что держит счастье в своих руках; она
благословляла свою судьбу, которая открывалась перед
ней, безоблачная и неоглядная. Единственное, что могло
вызывать в ней сомнение — любовь Мельхиора,—было
ей теперь обеспечено. Он, вероятно, еще не смел надёять-
388
ся и поэтому медлил, но достаточно было одного слова,
чтобы его осчастливить.
Нетерпение, которое Женни приписывала Мельхиору,
забавляло ее, как ребенка; она играла его мучениями;
она была так уверена, что скоро их прекратит. Она с гор-
достью берегла свое признание, как бесценное сокровище,
и манила его блеском несчастного, которому не суждено
было им насладиться.
Мельхиор, растерянный и трепещущий под огнем ее
взглядов, старался понять их немой язык и пугался, ког-
да ему казалось, что он его постиг. Во время ужина, ко-
торый продолжался дольше обычного, его не покидало
сильное нервное возбуждение. Пили пунш и кофе с конь-
яком. Женни пила чай.
Мельхиор был словно прикован к дивану рядом
с ней; лампа, висевшая на потолке, слабо освещала
кают-компанию. В этом неверном свете Женни казалась
бестелесным и пленительным существом. Мельхиор во-
ображал, что он видит сон, один из тех лихорадочных
снов, которые терзали его по ночам, когда Женни явля-
лась ему, ускользающая и обманчивая, как его надежды.
Он бешеным движением схватил ее руку и под покровом
сумрака, сгущавшегося вокруг них, поднес ее к губам, но
не поцеловал, а впился в нее зубами. То была ласка же-
стокая и устрашающая, как его любовь.
Женни чуть не вскрикнула от боли и взглянула на не-
го с упреком; по ее щеке скатилась слеза. Но при туск-
лом освещении Мельхиору почудилось, будто он прочел
в ее влажных глазах прощение и такую страстную неж-
ность, что он чуть не упал к ее ногам.
Тогда, сделав над собой усилие, он сказал, что пойдет
распорядиться насчет света, бросился по трапу к люку,
выбежал на палубу, перемахнул через коечные сетки й
в изнеможении упал на руслени.
Эти скамейки, прикрепленные с наружной стороны
к корпусу корабля, представляют собой очень удобные
сиденья, чтобы мечтать или дремать на подветренной
стороне тихой летней ночью, когда свежий и чистый
воздух расширяет легкие, а пена мягко целует вам
ноги.
День выдался пасмурный; небо еще было усеяно
длинными, узкими, клочковатыми облаками, когда луна
начала подниматься из океана. Ее диск был огненно-кра-
сен, как раскаленное железо; один край еще погружен
389
в черноватые волны, а другой врезался в синюю полосу,
окаймлявшую горизонт.
Можно было подумать, что угасающее светило в по-
следний раз восходит над миром, готовым погрузиться
в хаос. Для души, исполненной любви, а следовательно,
и суеверия, в этой тусклой и кровавой луне было нечто
зловещее.
Мельхиор стал думать о боге. Он больше не спраши-
вал себя, существует ли бог; он слишком нуждался
в нем, чтобы сомневаться; он заклинал бога охранять
его и спасти Женни.
Легкий шум заставил его поднять голову; обернув-
шись, он увидел над собой какую-то прозрачную тень,
как будто порхавшую на поручнях корабля. Это Женни
неосторожно и шаловливо преследовала своего беглеца.
Ее белое платье хлопало и раздувалось на ветру, а широ-
кие складки панталон обрисовывали тонкие и округлые
ноги.
— Уходите отсюда, Женни, — повелительно крикнул
Мельхиор.—Вы упадете в море, вы с ума сошли!
— Если вы считаете меня такой неуклюжей,— возра-
зила она, — подайте мне руку.
— Не подам, — раздраженно отвечал он,—женщины
сюда не ходят; это запрещено.
— Вы лжете, Мельхиор!
— Порыв ветра может сбросить вас в море.
— А если я упаду, разве вы меня не спасете?
И, послушно поддаваясь мягким колебаниям волн,
качавших корабль, Женни, то ли из кокетства, то ли
желая позабавиться испугом Мельхиора, не двигалась
с места, как молодая чайка, примостившаяся на
тросах.
— Возможно, что мне не удастся вас спасти, Женни;
но тогда я погибну с вами!
— Раз вы дрожите за себя, я избавлю вас от беспо-
койства.
С этими словами она прыгнула вниз, как белая ле-
вретка, и оказалась рядом с Мельхиором; он протянул
руки, и от толчка девушка упала в его объятия.
Мельхиор чувствовал, как трепещет на его груди пре-
красное тело, он вдыхал запах индийского муслина, про-
питанного чистым девичьим ароматом, а лицо его ласка-
ли развевавшиеся от ветра белокурые волосы Женни.
Силы стали покидать его.
390
Облако застлало ему глаза, и кровь застучала в вис-
ках. Он прижал Женни к сердцу; но радость эта была
мимолетна, как молния. Она сменилась мертвящим хо-
лодом. Он печально опустил девушку наземь и стоял
угрюмый и немой, чувствуя, что у него нет больше сил
страдать.
Но Женни, несмотря на свою неискушенность, в эту
минуту, казалось, поняла всю опрометчивость своего по-
ступка. Она смутилась, почувствовала неловкость и по-
жалела, что спустилась на руслени; но она пришла туда
загладить свою жестокость, и сознание, что она делает
доброе дело, придало ей мужества.
— Мельхиор, — начала она,— давеча вы не были уве-
рены, что сумеете меня спасти, если я упаду в море. Мне
кажется, это в вашем характере. Вы не доверяете судь-
бе ; у вас есть мужество в несчастье, но нет веры
в будущее.
— Каждому свое,—гордо возразил Мельхиор.— Вы
довольны своей участью, еще бы! И я на свою не жа-
луюсь; мужчине это не пристало.
— Кто вас так изменил за последнее время? — спро-
сила она мягко и вкрадчиво, ибо ей хотелось заставить
его хоть немного добиваться ее благосклонности. — Вы
прежде говорили, что несчастье властно только над
слабыми сердцами. Что вы сделали со своим сердцем,
Мельхиор?
— А откуда вы взяли, что оно у меня есть, Женни?
Кто вам его показывал, кто им хвалился? Уж только не
я. А если вы станете его искать и не найдете, кого в этом
винить?
— Вы озлоблены, дорогой мой Мельхиор; у вас ка-
кое-то горе? Почему бы вам не поделиться со мной? Мо-
жет быть, я сумела бы его смягчить?
— Хотите помочь мне, Женни?
Женни сжала руку Мельхиора и обещала сделать все,
что в ее силах.
— Тогда оставьте меня,—сказал он, отстраняя ее,—
больше я у вас ничего не прошу; по правде сказать, вы
очень жестоки со мной, сами того не зная.
«Сами того не зная», — мысленно повторила Жен-
ни. Она почувствовала в этих словах заслуженный
упрек.
— Я больше не буду жестокой, — горячо воскликнула
она. — Послушайте, Мельхиор, вы считаете меня кокет-
392
кой? О, как вы ошибаетесь! Это вы были жестоким,
и очень долго! Но все это позабыто. Мои горести кончи-
лись, пусть исчезнут и ваши!
И она улыбнулась ему сквозь слезы.
Но, видя, что Мельхиор стоит молча и неподвижно,
она еще раз постаралась побороть в себе стыдливую
женскую гордость, которую он не умел щадить.
— Да, дорогой брат, — сказала она, положив свои ма-
ленькие ручки на широкие ладони Мельхиора,— доверь-
тесь мне... Боже мой, ну как мне вам это сказать? Как
заставить вас поверить? Вы не хотите понять. Виною
в том ваша скромность, и я еще больше уважаю вас за
это. Ну что ж! Я нарушу девичью сдержанность, открою
вам свое сердце. К чему мне дольше таиться от вас? Раз-
ве вы не достойны им обладать?
Мельхиор не отвечал. Он крепко сжимал руки Женни.
Он дрожал и смотрел на нее блуждающим взглядом.
В полутьме глаза его сверкали, как у пантеры, и в них
была магнетическая сила. Но вдруг он так резко оттолк-
нул Женни, что чуть не уронил ее. Испугавшись, он под-
хватил ее и снова прижал к груди. Скамья была слишком
коротка для двоих; он притянул Женни к себе на колени
и стал терзать ее нежную шею стремительными и не-
истовыми поцелуями.
Женни испугалась; она хотела бежать, потом распла-
калась и, рыдая, бросилась ему на шею.
— Говори, Женни, говори, — просил Мельхиор глу-
хим голосом. — Когда я тебя слушаю, мне становится
легче. Скажи, что ты меня любишь, скажи, чтобы хоть
один день в моей жизни прошел не зря.
— Да, я любила тебя, — прошептала девушка, — и все
еще тебя люблю, нехороший. Ну зачем ты в этом сомне-
ваешься? Я любила тебя, еще когда ты презирал эту лю-
бовь, скрытую в моем сердце. Я еще сильнее люблю те-
бя теперь, когда мне открылась твоя мужественная
душа; и еще люблю тебя за то, что ты так мало ценишь
себя, за то, что ты честно сопротивлялся, чтобы не нару-
шить слово, данное моему отцу, за твое презрение к бо-
гатству, за твою любовь к матери и еще за многие, мно-
гие качества, о которых ты не знаешь; за все это
я люблю тебя, Мельхиор!
— Ах, перестаньте, перестаньте, Женни, — взмолился
он, закрыв лицо руками, — не хвалите меня; я сгораю от
стыда. Ведь вы ничего не знаете, Женни, я не был ДО-
592
стоин вас; вы не можете, вы не должны меня любить.
Вовсе не эти добродетели заставляли меня молчать. Я...
я не любил вас; я был скотиной, ничтожеством; я не хо-
тел вас понять; я думал, что мое мужское сердце выше
этих слабостей. Я пренебрегал вами, Женни; помните
это и не прощайте меня... Нет, Женни, меня не надо
прощать.
Несчастный обходил истинную, роковую причину
своего упорства, а Женни все еще тешила себя надеждой
его сломить.
— Я знаю все,—говорила она,—вы были большим
ребенком; вы ничего не знали о таких вещах, которые
мне открыло образование. О, я давно мечтала о вас.
Я была гораздо моложе, чем теперь, а уже ждала вас от
будущего, мне было так одиноко, так грустно! Если б вы
знали, среди каких невзгод и страданий я росла и в ка-
ком ужасном одиночестве я оказалась, когда все мои
братья умерли один за другим. Как меня угнетало отчая-
ние отца, как его слезы отзывались в моем сердце!
И тогда я почувствовала, что мне нужна поддержка, ну-
жен брат, который помогал бы мне его утешать; но ник-
то из тех, кто ко мне приближался, не отвечал моим
ожиданиям. Эти люди с узкой душой видели во мне
только наследницу набоба. Никто из них не потрудился
понять Женни. И тогда, мой друг, я каждый вечер моли-
ла моего ангела-хранителя привести тебя ко мне. Я при-
зывала благородное сердце, чистое, как твое, сердце,
в котором не царили другие женщины и которое принес-
ло бы мне в приданое такие же сокровища любви, какие
я хранила для него. О, когда я услыхала в первый раз
твое имя, я вся вздрогнула, словно оно мне что-то на-
помнило. Видишь ли, Мельхиор, я разделяю некоторые
суеверия страны, в которой я родилась. Я верю, что мы
живем больше одного раза на этой земле, и, может
быть, в другом облике мы уже знали, уже любили друг
друга...
— Да услышит тебя бог, Женни! — пылко вскричал
Мельхиор. — И пусть он даст мне еще одну жизнь, чтобы
я мог обладать тобою.
Грот-марса-шкот заскрипел от резкого и сухого по-
1 рыва ветра.
Капитан выскочил на палубу с рупором в руке.
— К снастям, к снастям! Пассажиры — в кормовую
каюту! Мельхиор, следите за штормовой бизанью!
393
Мельхиор поднял Женни на руки, отнес ее на верх-
нюю палубу и занял свой пост: привычка к пассивному
повиновению была настолько сильна, что она еще заглу-
шала голос страсти.
Ночь была тревожная, море бурливое и неспокой-
ное.
Однако под утро ветер стих; небо уже очистилось от
облаков, когда солнце, ясное и палящее, поднялось из-за
утеса Святой Елены. Утренний ветерок доносил слабый
аромат герани.
Только двое, Мельхиор и Женни, почти равнодушно
проплывали мимо этого острова, еще окруженного орео-
лом царственного величия.
Голубизна неба была так ослепительна, что от нее
уставали глаза. Лишь небольшая дымка затуманивала
прозрачный горизонт.
Мельхиор утверждал, что погода предвещает шквал;
старые матросы не соглашались с ним; пассажиры забес-
покоились. Мельхиор с жестокой радостью настаивал на
своем зловещем предсказании. Никогда больше не уви-
деть земли, мечтал он, умереть, держа Женни в объя-
тиях,— вот отныне единственное возможное для него
счастье! И он призывал яростный гнев стихий.
Вскоре утренняя свежесть перешла в нестихающий ве-
тер; воздух стал колючим, и волны забурлили, покры-
ваясь пеной. Стаи дельфинов, урча, проплывали под но-
сом корабля, а буревестники в траурном оперении то
и дело опускались на кильватерную струю.
Мало-помалу волны почернели; ветер с запада уси-
лился, и эта часть неба как-то сразу покрылась легкими
беловатыми тучками. Они быстро росли, сгущались
и принимали блеклые, мрачные, мертвенные оттенки.
Сперва они мчались по небу, не растворяясь; потом тая-
ли, развеянные ветром. Но под конец образовалась туча,
более стойкая и густая, чем другие. Она незаметно дотя-
нулась до корабля и нависла над ним, хотя основание ее
не сдвинулось с места.
Вскоре она заволокла все небо, и таившаяся в ней бу-
ря прорвалась с грохотом, похожим на хлопанье бича.
Под ударами ее гибельных крыльев судно касалось
волн концами длинных рей. Пришлось спускать марсели
и крепить паруса.
Огромные черные птицы с зловещими криками кида-
лись на палубу, окружая команду. Порою косой луч
394
солнца пробивался сквозь разрыв в огромной туче, но
его бледный и холодный свет еще усиливал леденящий
ужас этой картины.
Среди помрачневшего и удрученного экипажа один
Мельхиор снова обрел свою жизнерадостную беспеч-
ность, свою энергичную живость. Он один приближался
к исполнению заветного желания, единственного, кото-
рое еще могло сбыться.
Женни была подавлена. В пятнадцать лет не так-то
легко безропотно отказаться от зарождающейся любви,
от восходящего счастья.
Наступила ночь, но ветры не стихали; море бушевало
все сильнее.
Среди мрака волны светились тысячью фосфори-
ческих искр, и судно качалось на огненном море. Уда-
ряясь в него, громады валов рассыпались снопами
огней.
Мельхиор покинул свой пост в момент самой сильной
опасности. Товарищи подумали, что его смыла одна из
волн, которые ежеминутно бешено перекатывались по
палубе.
Он прошел в салон, где укрылись пассажиры. Они не
могли устоять на ногах и валялись как попало на полу,
прислонившись к круговому дивану, прикрепленному
к стенам. Одних терзала морская болезнь, другие оцепе-
нели от страха. Они уже исчерпали весь запас жалоб
и воплей и хранили горестное и мрачное молчание.
Набоб так изнемог от усталости, что перестал ощу-
щать страх и впал в какое-то бессмысленное отупение.
Он погружался в забытье в промежутках между
страшными толчками, когда боковая качка яростно под-
брасывала корабль и каждый удар казался последним.
Женни стояла перед отцом на коленях, бледная, окутан-
ная длинными распущенными волосами, и призывала бо-
гоматерь. Никогда Мельхиор не видел ее такой прекрас-
ной.
Он положил свою холодную руку на плечо девушки;
она вздрогнула и с силой ухватилась за него.
— Вы пришли умереть вместе с нами? — прошептала
она.
Мельхиор ничего не ответил и привлек ее к себе.
Женни машинально позволила ему увести себя в одну
из кают, двери которых выходили в салон. То была каю-
та Мельхиора. Он затворил дверь.
395
— Зачем вы привели меня сюда?— спросила Женни,
словно пробуждаясь от сна.— Мое место возле отца.
Идем к нему, Мельхиор, пусть он нас благословит, и ум-
рем все вместе.
*- После, Женни, — отвечал Мельхиор спокойным то-
ном,— Пройдет еще час, пока это прекрасное судно разо-
бьется. Один час! Слышите, Женни, это все, что нам
осталось.
— Но мне нельзя быть здесь,—встревожилась Жен-
ни: теперь ее беспокоило совсем другое.— Что обо мне
подумают?
— В эту минуту никому нет дела до вас, Женни, даже
вашему отцу. Один я помню, что мне предстоит поте-
рять две жизни. Слушайте, Женни, если бы мы были оба
свободны и стояли сейчас перед священником, вы отдали
бы мне вашу руку?
— И руку, и сердце, все, все,—отвечала она.
— Так вот, священника здесь нет, но мы стоим перед
господом богом. Пусть он будет мне свидетелем, что
я люблю вас всеми силами человеческой души. Разве это
не торжественная и священная клятва?
— Мне ее достаточно, чтобы умереть счастливой,—
сказала Женни, обвив руками шею моряка.
— А тогда, — воскликнул он в порыве страсти, похо-
дившем на ярость,—будь же моею на земле; кто знает,
заслужил ли я небо, как ты? Ты же не захочешь рас-
статься со мной навеки, не став мне женой, правда, Жен-
ни? Если провидение отказывается подарить мне хотя бы
один день настоящей жизни, ты ведь не согласишься
стать его сообщницей? Иди ко мне! В эту великую ми-
нуту ты выше бога, карающего меня; ты вырываешь
у него жертву, ты уничтожаешь действие его гнева. При-
ди ко мне и не бойся смерти, я тоже не буду сожалеть
о жизни.
Он стоял перед ней на коленях, орошая ее грудь жгу-
чими ^слезами.
— О Мельхиор, — в смятении молила Женни, — послу-
шайте, как трещит корабль; не будем гневить небо в та-
кую минуту.
— Небо — это ты! — сказал Мельхиор. — Разве есть
иной бог, кроме тебя, моя Женни? Не отталкивай меня,
если не хочешь, чтобы смерть была для меня прокля-
тием... О, поспешим! Ты слышишь, какая волна обруши-
лась над нашими головами? А вот еще одна, словно пу-
396
шечный залп. О небесное блаженство! Женни, моя
Женни, тебе остается одно мгновение, чтобы доказать
мне твою любовь. Ты не откажешь мне!..
VII
Тем временем корабль, измотанный качкой, валился
то на один бок, то на другой и, казалось, в томительной
агонии ждал своего разрушения.
Но, против всякого ожидания, он устоял; ветер утих,
море постепенно успокоилось.
Под утро сквозь рокот волн послышались человече-
ские голоса — Жама Локриста, тревожно звавшего дочь,
и капитана, который кричал в нактоуз:
— Эй вы, внизу! Мельхиор! Молебен, что ли, слу-
жить, чтобы вытащить вас наверх?
Воспользовавшись суматохой, которая все еще цари-
ла на корабле, влюбленные разошлись, никем не заме-
ченные.
Женни спрятала пылающее лицо на груди отца,
а Мельхиор, поднявшись на палубу, с ужасом увидел,
что опасность миновала и все благодарят кто бога, кто
святую деву, кто сатану, в зависимости от своих личных
склонностей и убеждений.
Весь этот день Мельхиор был бледен, подавлен, рас-
сеян; его глаза больше не встречались с глазами Женни,
а когда она решилась осведомиться о его здоровье, он
ответил с растерянным видом, что его страшно одоле-
вает сон.
До самого вечера команда была слишком занята по-
чинкой судна, чтобы обратить внимание на озабочен-
ность Мельхиора; но вечером, за ужином, товарищи за-
метили, что он безуспешно старается напиться и что,
выпив изрядное количество рому, он загрустил еще силь-
нее. Капитан, который его любил, отложил на завтра
выговор за его ночную отлучку.
Луна еще не взошла, когда Мельхиор спустился на
руслени. Через минуту Женни была возле него: он неза-
метно поманил ее, выходя из кают-компании.
— Женни, — сказал он, заставив ее сесть к нему на ко-
лени,—ты не жалеешь, что сделала меня счастливым?
Не стыдишься быть моей женой?
Женниотвечала ему только слезами и ласками.
397
— Ты ведь веришь в будущую жизнь, правда, моя
любимая? — спросил Мельхиор.
— Верю, особенно с тех пор, как люблю тебя, — отве-
чала она.
— Прошлой ночью, во время урагана, — продолжал
Мельхиор, — я видел, как два огонька метались на вер-
хушках мачт; они как будто тянулись один к другому,
разбегались, манили друг друга, потом слились и исчез-
ли. Не думаешь ли ты, Женни, что то были две души?
С этими словами Мельхиор выпрямился на скамейке,
не выпуская Женни из объятий. Это движение испугало
ее, она вцепилась в его одежду.
— Не беспокойся, — сказал он,—ничто нас не разлу-
чит; ты никогда не будешь принадлежать никому, кроме
меня, и я никогда не потеряю твою любовь.
И Мельхиор бросился с нею в море.
Сигнальщик услыхал крик Женни. Забили тревогу.
Видно было, как Мельхиор боролся с зыбью, кото-
рая была еще сильна и отбрасывала его к корме ко-
рабля.
Один из матросов, искусный пловец, которому он
когда-то спас жизнь, вытащил его из воды; но девушка,
которую Мельхиор сжимал в объятиях, больше не от-
крыла глаз, и на другой день ее тело вернулось в океан,
сопровождаемое обрядами, установленными для морских
похорон. Мельхиор ничего не понимал из того, что про-
исходило вокруг него; он тупо улыбался, глядя на набо-
ба, который рвал на себе седые волосы.
Его здоровье восстановилось быстрее, чем можно бы-
ло надеяться, и он вернулся на службу, которую без-
упречно нес до самого возвращения во Францию. Но
невозможно было добиться у него хотя бы слова относи-
тельно его прошлой жизни и того страшного события,
которое отняло у него память.
Когда Мельхиор приехал к матери, его внимание при-
влекла одна бумага среди пачки ожидавших его писем.
Он долго всматривался в нее и, по-видимому, делал не-
человеческие усилия, чтобы вникнуть в ее содержание;
как вдруг скомкал ее и с безумным криком кинулся к ок-
ну, чтобы выброситься.
Его успели удержать; бумагу подобрали с пола: то
было свидетельство о смерти Терезины.
398
Несколько дней его держали связанным; он перегры-
зал веревки зубами; он напрягал мышцы, чтобы их разо-
рвать; он осыпал проклятиями своих сторожей, которые
пытались оградить его от собственного бешенства; и тут
же, рыдая, умолял их дать ему оружие, чтобы покончить
с собой.
Приступ миновал, но память пропала. Мельхиор сно-
ва поступил на корабль, направлявшийся в Буэнос-Ай-
рес. Он и поныне остается образцовым морским офице-
ром, пунктуальным, бдительным и храбрым. Лишь раз
в году к нему возвращается память; он бросается к бор-
ту, зовет Женни и хочет утопиться.
Матросы, знавшие его на «Инкле и Ярико», утвер-
ждают, будто он потерял рассудок оттого, что никогда
не умел пить по-настоящему, и выводят из этого такие
правила личного режима, какие им больше по душе. Они
считают минутами просветления те, когда он перестает
чувствовать свое несчастье и раскаяние. Но это не так:
наоборот, сознание возвращается к нему вместе с отчая-
нием и яростью.
Тогда его приходится держать в трюме.
В остальное время он спокоен и вполне здраво рассуж-
дает о всех делах.
Именно тогда он безумен.
ГОСПОДИН ‘РУССЕ
Отрывок из неизданного романа
— Вы смеетесь над подобными вещами? — возра-
зил г-н Гинь, став вдруг очень серьезным. — Вы смеетесь
еще громче, потому что видите, что сам я вовсе над ними не
смеюсь. Друзья мои, я, как и вы, был прежде недоверчив,
был вольнодумцем, но один похожий случай, происшед-
ший со мной в молодости, произвел на меня столь
сильное впечатление, что мне неприятно слышать шутки
по поводу явлений такого рода.
399
Наконец, после долгих упрашиваний, он начал.
— Это случилось в тысяча семьсот тридцатом году,
мне было тогда лет двадцать, и я был недурен собой, хо-
тя нынче этого вовсе не скажешь. Не было этой лысины,
этого длинного носа, этих маленьких красноватых гла-
вок, этих дряблых щек; цвет лица у меня был свежий,
взгляд живой, нос — не знакомый с табаком, фигура
стройная, походка легкая и безупречные ноги, что,
впрочем, видно и сейчас. В общем, при небольшом
росте я был изящен, отнюдь не робок и был го-
тов перенять все манеры, будь они хороши или дурны,
от тех людей, в чьем обществе я вращался, отпуская лю-
безности прекрасным дамам, сквернословя со старыми
вояками, философствуя с людьми образованными, умни-
чая с духовными особами и болтая о всяких глупостях
с особами титулованными. Словом, я всем нравился, вез-
де имел успех, и моя профессия — актер и литератор —
служила мне подорожной, благодаря которой я был оди-
наково радушно принят как в хорошем обществе, так и
в дурном. Я ехал в дилижансе из Лиона в Дижон, чтобы
присоединиться к провинциальной труппе, к которой
принадлежал... Дело происходило приблизительно в се-
редине осени, стоял туман и было довольно холодно.
С десяток миль я проехал с неким бароном де Гернеем,
у которого были какие-то дела в окрестностях и который
возвращался вечером в свой замок, стоявший в малень-
кой бургундской долине в сотне шагов от большой доро-
ги. Он умел поговорить, умел порасспрашивать и был
большим любителем стихов и романов. Беседа со мной
пленила его, и, едва успев узнать, что я литератор и ак-
тер, он уже не пожелал расстаться со мной. То был один
из тех dilettanti *, у которых всегда есть в кармане какая-
нибудь пьеска, и, надеясь, что вы будете от нее в востор-
ге, они жаждут преподнести ее вам в подарок, чтобы
впоследствии иметь удовольствие увидеть ее поставлен-
ной в ближайшем городе округа, не истратив при этом
ни гроша. Ему не удалось одурачить меня, но все же
я принял предложение переночевать у него в доме. Очень
скоро дилижанс остановился, и гордая осанка моего ба-
рона дала мне понять, что здесь я найду лучший ночлег
и лучший ужин, чем в гостинице, где я был бы вынужден
1 Дилетантов (ит.).
400
провести полсуток, а то и более, ожидая возможности
продолжить путь.
Итак, мы остановились у въезда в аллею, выходив-
шую на большую дорогу. Два ливрейных лакея ожидали
нас, чтобы отнести трость и портфель хозяина. Они взя-
ли мой чемодан, и мы отправились в усадьбу г-на де
Гернея, которая, право же, казалась очень красивой в лу-
чах заходящего солнца.
— Ей-ей, — вскричал барон, — баронесса очень уди-
вится, когда увидит, что я привез с собой незна-
комца!
— А быть может, — добавил я,—скорее рассердится,
чем удивится, когда господин барон скажет ей, что этот
незнакомец — актер.
— Нет, — ответил он, — моя жена лишена предрассуд-
ков. Баронесса очень умна, увидите сами. Это истинная
парижанка и, пожалуй, даже чересчур парижанка, так как
она не выносит сельской жизни и в течение тех трех
дней, что находится здесь, уверяет, будто я хочу похоро-
нить ее заживо, уморить со скуки. Поэтому она будет
счастлива видеть за ужином столь приятного гостя, и ес-
ли бы вы не были так утомлены и продекламировали ей
потом несколько стихотворений или прочитали бы вслух
мою пьеску, которую она ни разу не пожелала выслу-
шать со вниманием, а я уверен, что вы-то прочтете ее ге-
ниально, то она...
Я понял, что мне все равно придется пойти на эту
жертву и, не медля долее, покорился, пообещав барону,
что охотно продекламирую и прочитаю вслух все, что
ему будет угодно.
— Как вы любезны! — вскричал он. — Я так рад, что
уже задумал кое-что против вас и хочу сделать так,
чтобы вы пропустили завтрашний дилижанс и провели
в гернейском замке два дня.
— Разумеется, — сказал я,—предложение было бы
очень заманчиво, если бы...
— Никаких «если»,—возразил он.—Вы увидите, до-
рогой друг, что это приятное жилище и что оно содер-
жится в таком порядке, словно здесь живут постоянно.
А ведь я не был здесь три года, разве только проез-
дом. Я сударь, женат три года, и за все это время госпо-
жа баронесса ни разу не пожелала заехать сюда и взгля-
нуть, что здесь такое — голубятня или замок. С величай-
шим трудом убедил я ее наконец приехать и провести
401
здесь месяц, потому что мне понадобится не менее меся-
ца, чтобы поселить в доме нового управляющего и вве-
сти его в курс моих дел. Так что вы понимаете, дорогой
мой... Как ваше имя?
— Розидор, сударь, — ответил я. (Таков был мой псев-
доним в те времена.)
— Да, да, Розидор, простите, вы мне уже говорили.
Так вот, милый Розидор, вам понятно, что я не мог на
целый месяц оставить в Париже такую молодую женщи-
ну, как моя жена, а у нее как раз совсем недавно умерла
тетушка, с которой она выезжала...
— Не станет же господин барон уверять меня,— воз-
разил я с улыбкой, — что он, на свою беду, ревнив, как
в допотопные времена?
— Ревнив? Нет. Но осторожен; осторожность никог-
да не мешает. Спокойны всегда только фаты.
Как видите, г-н барон порой высказывал неглупые
мысли, но, как вы вскоре в этом убедитесь, действовал
он не всегда умно, и это лишний раз доказывает, что
сказать легко, а сделать трудно.
— До сих пор,—сказал Флорвиль,—история доволь-
но занимательна, но я не слышу ничего о приви-
дениях.
— Потерпите! — ответил г-н Гинь. — Слушайте ме-
ня внимательно, хотя то, что я сейчас расскажу, пока-
жется вам сначала лишь ничего не значащей под-
робностью.
Барон вошел в дом прежде меня, чтобы сообщить
обо мне жене. Узнав, что к ужину будет гость, она
позвонила горничной, чтобы немного принарядиться.
Затем, узнав, что этот гость — актер, отпустила гор-
ничную, решив, что актер не мужчина, что это все равно
что муж. Когда же я был ей представлен, то моя внеш-
ность, моя молодость дали ей понять, что, быть может,
я все-таки нечто вроде мужчины, и перед ужином
она на минуту вышла из комнаты. Я отлично заметил,
что, когда она вернулась и села за стол, она была
слегка напудрена и к ее туалету добавилась лишняя
ленточка.
Баронесса де Герней была скорее пикантна, чем кра-
сива, скорее кокетлива, чем остроумна, но в двадцать лет
мы бываем не так уж требовательны. Я счел ее прелест-
402
ной и не замедлил дать понять ей это. Со своей стороны,
она дала мне понять, что мое мнение отнюдь ее не огор-
чает, но что она будет видеть во мне только актера — во
всяком случае, до конца ужина.
Между ней и мужем произошла маленькая супруже-
ская перепалка, которую они не позволили бы себе
в присутствии постороннего человека, занимающего иное
положение в обществе, и которая, несмотря на мое само-
мнение, показала, что меня здесь считают весьма незна-
чительной особой. Я решил держаться более уверенно,
хотя бы в обращении с баронессой. Да, я был еще доста-
точно наивен и думал, что интрижка со знатной дамой
может изменить положение вещей.
Меня, впрочем, мало интересовала причина их ссоры.
Однако я должен обратить ваше внимание на эту под-
робность, ибо здесь-то и таится завязка моего приключе-
ния.
— Вы, кажется, собираетесь сочинить для нас це-
лый роман, — сказал Флоримон, неучтиво зевая во весь
рот.
— Сейчас увидите,—возразил г-н Гинь,—насколько
он прозаичен и как мало претендует на эффект. С чет-
верть часа барон и баронесса ссорились из-за двух упра-
вляющих, из которых один умер до приезда хозяйки
в замок, а другой, которому предстояло занять место по-
койного, что-то не спешил явиться. Так как баронессе
было скучно в деревне и ей хотелось, чтобы супруг
остался здесь, занялся делами и принял нового упра-
вляющего, она заявила, что г-н Руссе поступил как глу-
пец, позволив себе умереть в такое время, когда все свет-
ское общество возвращается в Париж и никто не едет
надолго в свои поместья. Она заявила, что другой глу-
пец — это г-н Бюиссон, который заставляет себя упраши-
вать, и намекнула, что барон де Герней —тоже глупец,
если он примчался сюда и привез жену до того, как при-
ехал его служащий, чье ремесло — ждать, а не заставлять
хозяев ждать его.
— Прежде всего, дорогая баронесса, — ответил ба-
рон,— бедняга Руссе умер так поздно, как только мог,—
ведь ему было восемьдесят два года, и в течение тех
тридцати или сорока лет, пока он распоряжался моими
делами и моим домом, все было в наилучшем порядке.
403
Это был просто клад, и я не могу не сожалеть о нем.
Посмотрите, в каком отличном состоянии он оставил
нашу усадьбу и как заботился о ее благоустрой-
стве.
— Мне это безразлично, — сказала баронесса.—Я не
знала его и не могу разделить ваши сожаления. К тому
же, барон, вы все преувеличиваете. Моя горничная, побе-
седовав со здешними слугами, рассказала мне, что ста-
рик был скуп, как Гарпагон, и что он давно уже выжил
из ума.
— Ну, разумеется, с возрастом его умственные спо-
собности ослабли, но на делах это совсем не отразилось,
а что до его бережливости, то я никак не могу на нее по-
жаловаться, раз она пошла мне на пользу.
— Хорошо, я уступаю вам вашего Руссе, раз уж он
умер, — сказала баронесса,—но ни за что не прощу вам
Бюиссона. Я не знаю ни того, ни другого, но на этого
сержусь еще больше за его дерзость — за то, что его все
еще нет. Право, барон, только вы способны нанимать та-
ких слуг — они словно бы ждут, чтобы их пригласили
явиться к вам в дом. Какой-то господин Бюиссон водит
вас за нос и никак не может взяться за дело, а стало
быть, и кончить его! Итак, друг мой, я объявляю, что,
если ваш господин Бюиссон не будет здесь завтра — а
он, видно, и не собирается быть здесь, — я уезжаю, и как
вам будет угодно: хотите — поезжайте со мной, хотите —
оставайтесь.
— Потерпите, моя дорогая! Вы, право, сведете меня
с ума! — вскричал барон. — Бюиссон будет здесь завтра
утром, а возможно, даже сегодня вечером. Сегодня я по-
лучил от него письмо, и он сообщает об этом. Черт
возьми! Деловой человек — не лакей. Раз он еще не всту-
пил в должность, ему нельзя приказывать.
— Надо было написать ему, что он обязан либо со-
гласиться, либо отказаться...
— Боже сохрани! У этого человека отличные реко-
мендации, и в своей сфере он так же незаменим, как бед-
няга Руссе.
— Только бы он не был таким же полоумным!—с
досадой ответила баронесса. — Мне кажется, вы покля-
лись брать их всех из домов для умалишенных!
Не в силах сдержаться, барон нетерпеливо пожал пле-
чами и, так как все уже вставали из-за стола, приказал
лакею:
404
— Лапьер, передайте привратнику, чтобы он не ло-
жился спать до полуночи. Господин Бюиссон, наш новый
управляющий, едет верхом и может добраться сюда по-
здно вечером.
— Да, да, господин барон,—ответил Лапьер,—я
позабочусь об этом сам. Апартаменты покойного
господина Руссе вполне готовы к приему господина
Бюиссона.
Тут мы перешли в гостиную, и ни о Бюиссоне, ни
о Руссе речи больше не было. Г-жа баронесса соблагово-
лила вспомнить о моем присутствии, и меня попросили
почитать стихи. Я предложил прочесть пьесу барона, но
баронесса ответила, что слышала ее десять раз, знает на-
изусть и предпочитает Корнеля или Расина. Чтобы от-
платить ей за легкое важничанье, я настаивал на пьесе
г-на барона. Ей пришлось уступить, и было решено, что
я прочитаю лучшие куски из этой пьесы. Ох, что это были
за лучшие куски! После чего выбор был предоставлен
мне.
Я заметил, что барон очень устал и что ему понадо-
билась вся любовь к собственному детищу, чтобы не ус-
нуть до конца чтения. А потом я совершенно усыпил его,
монотонно декламируя тяжеловесные тирады наших ста-
ринных авторов. Я напыщенно скандировал Прадона,
Мере, Кампистрона, и в конце концов он громко захра-
пел. Хозяйка зевала, она находила, что я холоден; моя
манера чтения и выбор стихов создали у нее мнение, что
я плох как актер, да к тому же и безвкусен. Она сочла за
лучшее высмеять сонливость своего мужа. Он обидел-
ся и ушел спать, оставив меня с женой и с некой ком-
паньонкой, которая занималась шитьем где-то в угол-
ке гостиной и после его ухода немедленно исчезла;
возможно, ее тоже усыпил мой голос, а возможно, что
ей, с одной стороны, было приказано не покидать
свою хозяйку, а с другой — уйти, как только уйдет
хозяин.
И вот, наконец, я остаюсь наедине с молоденькой ба-
ронессой, которая, по-видимому, снизошла до этого ли-
бо от скуки, либо из простого любопытства. Я немед-
ленно меняю выражение лица^ манеры, голос и темы
разговора. Из посредственного провинциального коме-
дианта я вновь превращаюсь в того актера, которого вы
знаете и каким я уже был в то время. Оставив в покое
роли Агамемнона и Августа, я берусь за роли молодых
405
и полных страсти героев. Я — Сид у ног Химены, Тит,
томящийся по Беренике; потом, убедившись, что баро-
несса отлично владеет итальянским, я по ее просьбе им-
провизирую сцену на итальянский манер. Чувства моло-
дой владелицы замка уже затронуты, я предстал перед
ней в новом свете. Голубые глаза ее пролили несколько
притворных слезинок, грудь вздымалась от притворных
вздохов, но взор ее горел и рука была горяча — я заме-
тил это, потому что, сделав удачный жест, ухитрился
прикоснуться к ней. Когда она спросила меня, каким
образом в итальянских пьесах диалог льется у актеров
так свободно, что публике кажется, будто она слышит
настоящую, выученную наизусть пьесу, я сумел искусно
ответить, что это зависит не столько от содержания
пьесы, сколько от партнера, который подает нам репли-
ку, и что тот или иной партнер может сделать нашу речь
яркой, благодаря его пламенным взорам или благодаря
тому вдохновению, которое передается от него к нам.
К примеру, сказал я ей, в любовной сцене может
случиться так, что вы естественно выражаете чувство,
которое вам внушает ваша партнерша. Подобные вещи
бывали, и я уверен, что в некоторых пьесах до-
стиг бы совершенства, будь у меня перед глазами иде-
альное существо, какое я себе воображал, вникая в
роль.
Баронесса задумалась.
— Мне бы хотелось, — сказала она, — увидеть и услы-
шать вас в одну из таких минут вдохновения. У итальян-
цев мне приходилось видеть только фарсы.
— Что ж, сударыня, — ответил я, — от вас одной зави-
сит разработать тему серьезного содержания.
— То есть как это? — произнесла она, искусно изобра-
жая наивность.
— Будьте так добры и на минутку вообразите себя на
сцене. Скажем, я Ленваль или Валер и влюблен в Це-
лианту или в Хлою. В своем монологе я сетую на суро-
вость своей партнерши. Благоволите обратить внима-
ние — я начинаю. Вполне возможно, я буду чуть холоден,
чуть смущен, но благоволите подняться с места и встать
у меня за спиной, словно вы заподозрили тайну моей
страсти. Я увижу вас в зеркале, и ваш взгляд удостоит
ободрить меня. Однако, повинуясь тексту роли, я буду
настолько благоразумен, что не замечу вас, и у меня
останется так мало надежды, что я выну шпагу с намере-
406
нием пронзить себе грудь. Вы остановите меня и скаже-
те: «Люблю тебя...»
— Вот как? Я скажу вам это?
— Да, сударыня, это нетрудно запомнить. Но будьте
добры сказать мне эти слова достаточно горячо, чтобы
создать иллюзию. Тут я брошусь к вашим ногам и выра-
жу всю свою признательность. Я убежден, что тогда
я найду самые пылкие выражения и что моя игра будет
так похожа на правду, что вы обманетесь и сами.
— Ну что ж! Мне любопытно взглянуть на это,—
сказала баронесса, — и я попробую принять участие в на-
шем диалоге. Итак, начинайте, я встаю за вашей спиной
и смотрю на вас.
— О нет, сударыня, не так! Надо немного притво-
риться, в вашу пантомиму надо внести хоть немного
нежности!
— Но сначала должны заговорить вы! Не могу же
я знать, что вы любите меня, пока вы мне этого не
сказали.
— О Аминта! — вскричал я. (Я слышал, как ее назвал
так барон.)
Несколько минут я разливался в потоке пламенных
речей, потом сделал вид, что пронзаю себе грудь, и моя
принцесса остановила меня, воскликнув «Люблю тебя!»
с гораздо большим пылом, нежели я мог надеяться. Тем
не менее я попенял ей на то, что интонация у нее слиш-
ком суха, и заставил несколько раз повторить фразу,
особенно настаивая, чтобы она держала мои руки, мешая
мне убить себя. Не знаю, что это было — театральный ин-
стинкт или истинное волнение, но она так хорошо спра-
вилась со своей ролью, что воображение мое разгоре-
лось. Я упал на колени и, осыпая страстными поцелуями
ее руки, наговорил ей таких вещей, что она, кажется, за-
была, что это игра; мне и самому очень хотелось забыть
об этом, и я настолько осмелел, что начал было гово-
рить от собственного лица, как вдруг в пылу декламации
и пантомимы заметил, что в гостиной появилось новое
лицо, что мы уже не одни. Я вскочил, чтобы скрыть свое
смятение, и баронесса, которая обернулась, желая понять
причину происшедшей во мне перемены, испуганно
вскрикнула. Но как мы были поражены^когда увидели,
что пришелец не барон, не дуэнья, и вообще не из здеш-
ней прислуги, а какой-то чужой человек, незнакомый не
только мне, но и баронессе.
407
Это был маленький старичок, очень желтый, очень
сухонький, в довольно опрятной, хотя и несколько
поношенной одежде. На нем был камзол и кафтан
оливкового цвета с узеньким потертым серебряным
галуном, узорчатые чулки, допотопный парик, очки,
в руках — длинная трость черного дерева, набалдаш-
ник которой изображал собой голову негра, увенчан-
ную толстым сердоликовым тюрбаном. У ног его
вертелся дрянной пудель, а сам он уже сидел у ками-
на и, казалось, был так поглощен желанием поскорее со-
греться, что не обращал ни малейшего внимания на
странную сцену, коей имел возможность быть свидете-
лем.
Баронесса оправилась раньше меня и смущенно, но
вместе с тем высокомерно спросила у него, кто он и что
ему нужно.
Но он, видимо, не расслышал, ибо был глух или при-
творялся глухим, и вдруг заговорил так, словно продол-
жал уже начатый разговор.
— Да, да,—отрывисто произнес он скрипучим голо-
ском,—сегодня холодно, очень холодно. (Часы уже по-
казывали полночь.) Будут заморозки, все уже замерзло.
Земля заледенела, а луна яркая, очень яркая, чертов-
ски яркая.
— Кто это? — обернувшись ко мне, с изумлением
спросила баронесса. — Глухой ? Сумасшедший ? Каким
образом он вошел в дом?
Я был не менее удивлен, чем она. Я тоже стал рас-
спрашивать старичка, но он ответил мне не более
вразумительно.
— Как дела господина барона? — продолжал он.—
Они в порядке, в полном порядке. Господин барон будет
доволен своим управляющим. Разве только процесс с на-
стоятелем монастыря Святой Марты может беспокоить
его, но это пустяки, пустяки, сущие пустяки.
— Ах, я поняла! — сказала баронесса. — Это наш
новый управляющий, господин Бюиссон. Наконец-то он
приехал, какое счастье! Но ведь он глух, как пень, не так
ли?
— Сударь, — сказал я, повышая голос, — разве вы не
слышите, что госпожа баронесса спрашивает, хорошо лй
вы доехали?
Старик ничего не ответил. Он гладил своего дрянного
пуделя.

— Что за отвратительная собачонка! — сказала баро-
несса. — Каково мне выносить это приятное общество!
Но послушайте — где барон ухитряется находить
подобных управляющих? Недаром я сказала сего-
дня, что он специально выискивает самых невыноси-
мых!
— Сказать правду, — ответил я,—этот кажется мне
очень странным. Не понимаю, как господин барон смо-
жет беседовать с ним о делах, раз он не услышит
и пушки.
— К тому же ему по меньшей мере сто лет! — про-
должала баронесса. — Очевидно, муж считал, что преж-
ний был чересчур молод. Да, вот фантазии моего
супруга, такие фантазии могут взбрести в голову ему
одному! Послушайте, давайте попытаемся отправить его
спать... Сударь! Господин Бюиссон! Господин управляю-
щий !
Баронесса кричала во весь голос, но, убедившись, что
старичок даже не замечает этого, сочла за лучшее обра-
тить все в шутку и начала безумно хохотать. Я пытался
последовать ее примеру, но это было не вполне искренне.
Проклятый старичок помешал мне в такую минуту, ког-
да дела мои шли на лад, но он, видимо, даже не подо-
зревал, что его присутствие кого-то стесняет. Он непо-
движно сидел в кресле, с неистовой яростью грел свои
старые ноги, а его мерзкая собака, которой я попытался,
но безуспешно, наступить на хвост, угрожающе оскалила
зубы.
— Этот процесс, — сказал вдруг управляющий, — запу-
тан, запутан, очень запутан. В нем разбираюсь только
я один. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь, кроме меня, мог
закончить его. Настоятель уверяет, что...
Тут он заговорил с поразительной быстротой, с не-
обыкновенным возбуждением. Не ждите от меня повто-
рения его речей — один только дьявол или какой-нибудь
старый опытный крючкотвор смог бы его понять. Для
меня, а тем более для баронессы, это была китайская
грамота. К тому же по мере того как он говорил, со
мной, да и с баронессой, как она мне потом рассказала,
происходило что-то странное. Мы слышали его слова, но
они тут же исчезали из нашей памяти. Мы не смогли бы
повторить ни одной его фразы, и эти фразы никак не
воспринимались нами. Мы заметили, что он как будто
и сам не понимал, не сознавал, что именно он говорит;
409
он бросал слова словно в пустоту, и нам казалось, что
он то бессмысленно перескакивает с предмета на пред-
мет, то в тысячный раз повторяет одно и то же. Но, в
сущности, его речи не достигали нашего рассудка. Его
голос только касался нашего слуха, но не проникал в глубь
нашего существа. Мы вдруг словно бы оказались запер-
ты в сундуке. Лицо старика, весь его вид резко измени-
лись; не переставая говорить, он продолжал меняться. Он
словно на глазах старел с каждой минутой. Не знаю, как
выглядят двухсотлетние люди, но бесспорно, что сначала
он представлялся мне столетним, а потом его возраст
как бы удвоился, утроился. Кожа приклеилась к костям.
Глаза, которые несколько мгновений блестели и даже
сверкали от яростной злобы, начали вдруг блуждать,
взгляд сделался растерянным, мрачным, потом зату-
манился, стал тусклым, застыл и наконец совсем погас.
Голос его тоже постепенно угас, лицо съежилось. Оде-
жда обвисла и как бы стала влажной на его чахлом теле.
Рубашка, сначала показавшаяся нам белой, приняла
землистый оттенок и как будто запахла плесенью.
Собака встала на ноги и завыла, вторя ветру, рычавше-
му снаружи. Мы не заметили, что свечи в канделябрах
постепенно догорали, и вот погасла последняя. Баронес-
са тревожно вскрикнула и стала звонить в колокольчик.
Никто не явился, но мне удалось отыскать непоча-
тую свечу в другом канделябре и зажечь ее. Мы были
одни. Старичок успел выйти так же бесшумно, как
вошел.
— Слава богу! — воскликнула баронесса. — Не знаю,
что я чувствую, но, кажется, со мной чуть было не слу-
чился нервный припадок. Я никогда не видела ничего бо-
лее мучительного, чем это крошечное привидение. Ведь
это было настоящее привидение, правда, сударь? Можете
вы понять, как мог мой муж связаться с подобной му-
мией? Глухой, столетний, сумасшедший — ведь сверх все-
го он еще и сумасшедший, вы согласны? Что такое он
нам наговорил? Я ничего не поняла, ничего толком не
слыхала... словно передо мной трещала старая сорока.
Вначале это рассмешило меня, потом мне надоело, по-
том стало меня раздражать, а потом испугало, так испу-
гало, что я задыхалась, что мне сдавило грудь, что мне
захотелось зевать, кашлять, плакать, кричать... кажется,
под конец я и в самом деле что-то закричала. Я ужасно
боюсь сумасшедших и маньяков! Ах, я не хочу, чтобы
410
этот человек провел здесь целые сутки, я и сама сойду
с ума.
— Господин барон ошибся относительно возраста
и умственных способностей этого бедняги, — ответил я.—
Разумеется, он впал в детство.
— А муж будет уверять, что нет. Вот увидите — он
скажет мне, что управляющий молод и приятен... Но
пусть он выгонит его, или я уеду... Ах, боже мой! —
вскричала она. — Знаете, который час?
Я взглянул на стенные часы. На них было три часа
утра.
— Как! Этот человек проговорил с нами три часа
кряду? Он был в бреду, тут не может быть сомне-
ний.
С минуту мы молчали. Оба мы не могли понять, ка-
ким образом сумели выдержать три часа его усыпляю-
щей болтовни, не будучи в силах прервать ее и не заме-
чая, сколько времени она длилась, несмотря на всю
скуку и досаду, какую она в нас вызывала. Внезапно ба-
ронесса рассердилась.
— Не понимаю, — сказала она,—почему вы не пре-
рвали его и не нашли любого способа, будь он приличен
или неприличен, избавить меня от такой пытки. Ведь
сделать это должны были именно вы.
— По-моему, сударыня, я был не вправе распоря-
жаться в вашем доме, разве только вы сами дали бы мне
это право...
— А скорее всего, я просто спала, да, может быть,
и вы тоже.
— Клянусь вам, что не спал! — вскричал я.—Ведь
я невыносимо страдал.
— Я тоже, — ответила она, — мне было жутко, я была
парализована. Я ужасно боюсь сумасшедших и манья-
ков — впрочем, я уже сказала вам это. Но вы... значит,
вы тоже испугались?
— Пожалуй, нет, сударыня, но я оцепенел от ощу-
щения чего-то необычного, от какого-то отвраще-
ния...
Я попытался объяснить ей, что это досадное втор-
жение в разгаре сцены, которую я играл с таким жаром
и искренностью, причинило мне боль.
— Полно! Вы тоже испугались! — возразила баронес-
са с убийственным презрением. — Да! Мы прекрасно про-
вели эту бессонную ночь, нечего сказать! Завтра у меня
411
будет мигрень. Будьте любезны посмотреть в доме,
в конторе, на кухне, встал ли уже кто-нибудь из людей,
потому что сколько я ни звоню в колокольчик, хоть раз-
бей его, все равно никто не приходит. Очень странно. Уж
не заснула ли моя горничная и остальные слуги летарги-
ческим сном?
Легко сказать! У нас оставалась только одна свеча.
Унести ее было бы неприлично, а я никого здесь не знал.
Ни в голове у меня, ни в сердце не было теперь и следа
любовных устремлений. Баронесса казалась мне сварли-
вой, властной и глупой. В просторной гостиной было хо-
лодно и темно. Я чувствовал себя утомленным поездкой
и в высшей степени недовольным своим пристанищем.
Я вышел из гостиной и пошел наудачу. Ощупью, натыкаясь
на мебель, я добрел до прихожей, зашагал по коридорам;
я кричал, я стучал во все двери. «Если я разбужу баро-
на, — думал я, — он сочтет весьма странным, что ни я, ни
его жена еще не спят в три часа утра. Ну и пусть! Они
как-нибудь объяснятся друг с другом — мне-то какое
дело».
Наконец я открываю последнюю дверь, вхожу в про-
сторную кухню, слабо освещенную старой лампой, и ви-
жу там нашего старикашку — он сидит на соломенном
стуле возле очага, который почта угас. Его пудель оска-
ливает зубы. Бедняга устроился крайне неуютно, и мне
жаль его! Я хочу его разбудить — ведь, кажется, он за-
снул. Но он говорит мне: «Холодно, холодно, очень хо-
лодно». Он не слышит ни слова, вокруг — ни души. Я за-
жигаю свечу, обхожу снизу доверху весь дом. Ни лакеев,
ни горничных. В этом крыле замка никто не ночует.
Я возвращаюсь в гостиную, чтобы, несмотря на риск
быть принятым за глупца, спросить хозяйку, в какой ча-
сти ее владений можно откопать ее слуг. Но баронесса,
потеряв терпение, уже ушла к себе, унеся с собой свечу,
и лишь жалкий огарок, найденный мною в кухне, угасал
теперь в моих руках. Как отыскать мою комнату в этом
лабиринте коридоров и лестниц, да еще ощупью, в тем-
ноте? Ничего нет глупее положения человека, который
тратит целый час, чтобы найти приличное место для сна.
Я отказываюсь от этого намерения. Ко всем чертям ба-
ронессу, пусть укладывается без помощи горничных!
Пусть старик управляющий мерзнет в кухне со своей со-
бакой, мне-то что! Я обойдусь без спальни, без кровати,
без слуги, но не стану мерзнуть!
412
Рассуждая таким образом, я засовываю в камин три
огромных полена, пододвигаю к огню большую софу,
закутываюсь в широкую скатерть и засыпаю глубоким
сном.
Слуги, которые ложились спать рано, вставали тем не
менее очень поздно. Да, пора было приехать управляю-
щему, потому что дела в гернейском замке шли из рук
вон плохо. Как только рассвело, я успел разыскать свою
спальню — мне помог мой чемодан, стоявший у две-
рей,— раскрыть постель, чтобы сделать вид, будто я про-
вел там ночь, и совершить свой туалет, прежде чем кто-
нибудь мог бы обнаружить странный ночлег, устроенный
мной в гостиной. Когда удар колокола пригласил меня
к завтраку, я застал барона и баронессу в разгаре явной
ссоры.
Барон, радуясь приезду г-на Бюиссона, приказал слу-
гам пойти за ним, чтобы иметь удовольствие пред-
ставить его хозяйке. А хозяйка пришла в ярость и ска-
зала, что выгонит его, как только он покажется ей на
глаза.
— Да что же это с вами, мое сокровище? — сказал на-
конец барон, выйдя из терпения. — Господину Бюиссону
сто лет, он сумасшедший, он маньяк, он глухой!.. С чего
вы это взяли, если никогда его не видели?
— Видела, сударь, слишком хорошо видела, с двена-
дцати до трех часов утра, и никак не могла от него
отделаться.
— Вам это приснилось! Он приехал только два часа
назад!
— Нет, говорю вам, он приехал ровно в полночь.
Спросите у Лапьера — очевидно, это он отпер ему воро-
та. И, кстати сказать, не дал себе труда доложить мне
о нем.
— Но ведь я же говорю вам, что сам принял его в де-
вять часов утра, когда было совсем светло, и даже встре-
тил его за целое лье отсюда!
— Вы грезите наяву!
— Не я, а вы.
— Но где же Лапьер? Пусть он объяснится. А вы,
господин Розидор? Да не молчите же!
Я был ошарашен, я смутно припоминал события этой
ночи. Я не мог, не смел ничего вспомнить, ничего объяс-
нить. Отворилась дверь, и вошел г-н Бюиссон. Это был
человек лет сорока, не более, полный, румяный, весь
413
в черном, с живым взглядом и добродушным лицом. Ба-
рон представляет его жене. Г-н Бюиссон не более глух,
чем вы или я. Он ясно выражает свои мысли, отвечает
впопад, не говорит о судебных делах и уверяет г-жу ба-
ронессу, что ночевал в Сен-Мейнене и выехал оттуда
верхом в пять утра, чтобы прибыть в девять. Любые
объяснения были бесполезны. Никак нельзя было спу-
тать этого управляющего с тем, который приходил
ночью. Баронесса расспрашивает Лапьера. Лапьер нико-
го не видел. Он тщетно прождал г-на Бюиссона в
конце аллеи до полуночи. Вернулся домой и лег
спать. Никто из слуг никого не впускал и никого не ви-
дел. Все спокойно спали. Горничная долго ждала баро-
нессу в ее спальне, где и застала хозяйку, придя еще раз
в три часа утра.
— В три часа утра! — восклицает барон, бросая
на меня свирепый взгляд. — Поистине странный кап-
риз — лечь спать так поздно! И ведь управляющий, ко-
торый находился в вашем обществе, совсем не напо-
минает столь древнего старика, каким вы его изобра-
зили!
Баронесса пришла в неописуемую ярость.
— Да говорите же, сударь! —вскричала она, обра-
щаясь ко мне. — Меня обвиняют в том, что я подвер-
жена галлюцинациям, а вы сидите и не произносите ни
слова.
Наконец мысли мои прояснились, и я сказал:
— Господин барон, клянусь вам честью, душой, всем,
что только есть святого, что в двенадцать часов ночи
в гостиную, где я прощался с госпожой баронессой, во-
шел маленький человечек — на вид ему было не менее вось-
мидесяти лет, и что он торчал там и нес всякий вздор
до трех часов утра, причем не было никакой возможно-
сти вставить хотя бы одно слово, настолько он был глух
или же поврежден в уме.
Искренность моего тона поколебала барона.
— Каков он был на вид, этот человечек? — спросил
он.
— Худой, ростом меньше меня. Нос острый, под гла-
зом большая бородавка, губы тонкие, глаза мутные,
взгляд растерянный, голос скрипучий и сиплый.
— А что на нем было надето?
— Кафтан, камзол, короткие штаны оливкового цвета,
чулки вязаные, белые с голубым; в руке трость черного де-
414
рева с набалдашником, изображающим голову негра
в сердоликовом тюрбане. С ним была скверная черная
собачонка, которая все время ворчала.
— Все это верно, — добавила баронесса, — но господин
Розидор забыл сказать, что камзол у него обшит се-
ребряным галуном и что на нем были очки в черепаховой
оправе. Кроме того, у него привычка по три раза
повторять одни и те же слова: «Холодно, холодно, очень
холодно. Это запутанное дело, очень запутанное, очень
запутанное».
Тут Лапьер вдруг уронил на пол тарелку и поблед-
нел как мертвец. Барон тоже немного побледнел и ска-
зал:
— Очень странно! Мне рассказывали об этом, но я не
верил.
— Вот, сударь, я же вам говорил, — весь дрожа, ска-
зал Лапьер. — Я видел его в тот вечер, когда вы приехали
сюда, так же ясно, как сейчас вижу вас, и одет он был
точно так же, как на портрете.
— Немедленно принесите мне портрет господина Рус-
се,—с волнением приказал барон.
Принесли небольшой, писанный пастелью порт-
рет.
— Он не очень хороший, — сказал барон, — его написал
один бродячий художник за два месяца до смерти бедня-
ги Руссе, но страшно похож.
Баронесса взглянула на портрет, громко вскрикнула
и лишилась чувств.
Я лучше владел собой, но, узнав ночного гостя и ни
на миг не усомнившись в этом, почувствовал, что обли-
ваюсь холодным потом.
Баронессу привели в чувство.
— Объясните же мне эту страшную шутку, сударь,—
сказала она мужу, как только пришла в себя. — Стало
быть, господин Руссе не умер?
— Увы, умер, бедняга, — ответил Лапьер, — умер и по-
хоронен за неделю до приезда госпожи баронессы. Я сам
закрыл ему глаза, и если сударыне угодно взглянуть на
его собаку, на его бедного черного пуделя, который
каждую ночь бегает к его могиле и скребется
там...
— Ни за что! Ни за что! — вскричала баронесса. —
Пусть поскорее уложат мои вещи, пусть вызовут по-
чтовых лошадей. Я не останусь здесь на ночь.
415
То ли она действительно была страшно напугана, то
ли воспользовалась удобным предлогом, но ей удалось
настоять на своем, и два часа спустя она была уже на пу-
ти к Парижу вместе с бароном, который предоставил но-
вому управляющему самому разбираться в истории с по-
койником. Не знаю, как супругам удалось поладить,
но они уехали вместе. У меня не было ни малейшего
желания провести здесь еще одну ночь и слушать речи
умалишенного о судебных процессах. Баронесса прости-
лась со мной весьма холодно; барон пытался быть более
любезным и довез меня до соседнего городка, но я не
разделил выраженного им сожаления по поводу того, что
он не смог удержать меня долее в гернейском замке.
<Ллъфред де ТМюссе
ИСТОРИЯ
БЕЛОГО ДРОЗДА
14
I
Славный, но тяжкий удел — быть в этом мире дроз-
дом, единственным в своем роде! Я вовсе не сказочная
птица, и господин де Бюффон приводит мое описание.
Но, увы, я чрезвычайно редко встречаюсь, и найти меня
крайне трудно. Будь это совсем невозможно, я возблаго-
дарил бы небо!
Отец мой и матушка были птицы весьма добропоря-
дочные и издавна жили в старом уединенном саду
в квартале Марэ. Это была образцовая супружеская па-
ра. Матушка моя трижды в год неизменно откладывала
яйца и, устроившись под раскидистым кустом, в полу-
дреме высиживала их со всей богобоязненностью былых
времен, между тем как отец мой, все еще чрезвычайно
подтянутый и бодрый, хоть и в годах, весь день похажи-
вал неподалеку от нее в поисках пропитания и приносил
ей отборных насекомых, которых брал деликатно за кон-
чик хвоста, дабы они не вызывали отвращения у его же-
нушки; и с наступлением темноты, если погода была хо-
рошая, он непременно угощал ее песенкой на радость
всему соседству. Нежный этот союз никогда не омрачал-
ся ни размолвкой, ни малейшим облачком.
Едва лишь вылупился я на свет, как отец мой впервые
в жизни стал выказывать дурное настроение. Хотя в ту
пору я был всего только неопределенно-серого цвета,
отец не находил у меня ни окраски, ни осанки, присущих
многочисленным его отпрыскам.
— Какой неопрятный птенец, — говорил он порой,
глядя на меня искоса. — Судя по виду, этот мальчишка не
пропустит ни одной кучи мусора, особенно битой штука-
турки, во всех извозится, потому и ходит таким мерзким
грязнулей.
— О, господи,— отвечала матушка, которая, как всег-
да, сидела, распушив перья, в старой миске, служившей
ей гнездом. — Разве вы не понимаете, друг мой, что это
418
свойственно его возрасту? Да и сами вы в пору юности
были премилым шалопаем, разве не так? Погодите, вот
подрастет наш дрозденок, и вы увидите, какой это будет
красавчик; из всех моих птенцов он один из самых
удачных.
Но, заступаясь за меня, матушка не обольщалась;
она видела, как пробивается роковое оперение, казавшее-
ся ей чудовищным уродством, однако же поступала, как
все матери,—ведь материнская привязанность нередко
усиливается именно оттого, что ребенок обижен приро-
дою: быть может, мать чувствует виноватой себя, а мо-
жет быть, стремится загодя отвести несправедливость
судьбы, грозящей ее дитяти.
Когда я достиг поры первой линьки, отец мой впал
в глубокую задумчивость и стал внимательно ко мне
присматриваться. Покуда выпадали мои птенцовые
перья, он был со мною достаточно добр и даже при-
носил мне корм, когда я, почти бесперый, дрожал в угол-
ке от холода; но с того времени как мои жалкие иззяб-
шие крылышки начали покрываться пухом, он стал
впадать в такую ярость при виде каждого белого пера,
что я боялся, как бы он не ощипал меня на весь остаток
дней. Увы, у меня не было зеркала; я не знал, в чем при-
чина его ожесточения, и недоумевал, почему лучший из
отцов так бесчеловечен со мною.
Однажды, когда солнечный луч и мой новый наряд
наполнили мне помимо воли сердце радостью, я, порхая
по аллее, запел — себе на горе. При первой же трели отец
стрелой взвился в воздух.
— Что я слышу? — вскричал он. — Разве так свистят
дрозды? Разве так свищу я сам? Разве это свист?
И, прянув вниз к матушке, он с самым грозным ви-
дом воскликнул:
— Несчастная! Кого высидела ты в своем гнезде?
При этих словах матушка в негодовании выскочила
из миски, причем повредила себе лапку; она попыталась
что-то сказать, но рыдания душили ее, и в полубеспамят-
стве она упала наземь. Я видел, что она вот-вот испустит
дух; дрожа и за нее, и от страха, я пал на колени перед
отцом.
— Отец мой! — сказал я. — Пусть я свищу фальшиво
и дурно одет, но не карайте за то мою матушку! Ее ли
вина, если природа отказала мне в таком голосе, как
у вас? Ее ли вина, если у меня нет вашего прекрасного
14*
419
желтого клюва и вашего парадного черного фрака фран-
цузского покроя, которые придают вам вид церковного
старосты, поедающего яичницу? Если небо создало меня
уродом и если кто-то должен понести за то наказание,
пусть несчастен буду я один!
— Не в этом дело,—сказал отец.—Что значит этот
бессмысленный свист, который ты себе только что по-
зволил? Кто выучил тебя свистать таким манером, во-
преки всем правилам и обычаям?
— Увы, сударь, — отвечал я смиренно, — я свистал как
умел от избытка веселья, потому что сегодня славный
денек, а еще потому, быть может, что я съел несколько
лишних мошек.
— У меня в семье так не свищут,— возразил отец вне
себя. — Из века в век искусство свистать передается у нас
в роду от отца к сыну, и, когда ночью раздается мой го-
лос, знай, что пожилой господин во втором этаже
и юная гризетка, живущая в мансарде, растворяют окна,
дабы меня послушать. Довольно и того, что у меня
перед глазами мерзкий цвет твоих дурацких перьев, у те-
бя из-за них такой вид, словно ты обсыпан мукой, как
ярмарочный паяц. Не будь я самым кротким из дроздов,
я бы тебя уже сто раз общипал догола, точь-в-точь как
курчонка, которого ждет вертел.
— Ну что ж, — вскричал я, возмущенный несправедли-
востью отца, — если так, сударь, за мною дело не станет!
Я скроюсь с ваших глаз, я избавлю вас от созерцания
этого злосчастного белого хвоста, за который вы дергае-
те меня целый день. Я улечу из дому, сударь, я исчезну;
другие дети в достаточном количестве останутся при вас
утехой вашей старости, ибо матушка несется трижды
в год; а я улечу в дальние края, дабы вы не ведали
о моей нищете, и, быть может,—добавил я с рыданием
в голосе, — быть может, на соседнем огороде или на кро-
вельном желобе я сыщу хоть сколько-то червяков или
пауков и тем поддержу свое жалкое существование.
— Как тебе угодно, — отвечал отец, ничуть не растро-
ганный этой речью,— лишь бы я тебя больше не видел!
Ты мне не сын; ты не дрозд.
— А ктб же я, сударь, скажите на милость?
— Знать не знаю, но ты не дрозд.
И, произнеся эти разящие слова, отец удалился мед-
ленной поступью. Матушка моя с печальным видом под-
нялась с земли и прихрамывая побрела к своей миске,
420
чтобы выплакать горе. Что же до меня самого, то в смя-
тении и в отчаянии я взлетел на доступную моим крыль-
ям высоту и отправился, как пригрозил отцу, к кровель-
ному желобу соседнего дома, где и пристроился.
п
У отца хватило жестокости оставить меня на несколь-
ко дней в этом унизительном положении. При всей
вспыльчивости сердце у него было доброе, и взгляды, ко-
торые он бросал на меня украдкой, говорили внятно, что
он хотел бы простить меня и призвать к себе; матушка,
та беспрестанно поднимала на меня полные нежности
глаза, а иногда даже отваживалась позвать меня тихим,
жалобным чириканьем; но мое ужасное белое оперение
внушало им невольное отвращение и страх, и я понял,
что тут уж ничего не поделаешь.
— Никакой я не дрозд! — повторял я про себя; и
в самом деле, чистя утром перышки и глядясь в воду,
скопившуюся в желобе, я видел слишком ясно, сколь
мало похож я на прочих членов нашего семейства.—О
небо,—твердил я вновь и вновь, — открой же мне, кто
я такой.
Однажды ночью, когда лил сильнейший дождь, я, из-
нуренный голодом и горем, уже засыпал, как вдруг под-
ле меня опустилась незнакомая птица, измокшая, выли-
нявшая и отощавшая до крайности. Незнакомец был
почти моего цвета, насколько я мог судить сквозь зали-
вавшие нас струи дождя; перьев у него на теле хватило
бы разве что на одеяние для воробья, хоть сам он был
крупнее меня. На первый взгляд он показался мне жал-
ким и потрепанным; но, наперекор ненастью, не щадив-
шему его почти бесперое чело, держался незнакомец
с горделивостью, пленившей мне душу. Я скромно отве-
сил ему глубокий поклон, он же в ответ так пырнул меня
клювом, что я чуть не свалился с желоба. Я поскреб себе
макушку и ретировался, даже не попытавшись ответить
ему на его наречии, и при виде столь смиренного отсту-
пления незнакомец осведомился — голосом, столь же
хриплым, сколь плешиво было его чело:
— Кто ты таков?
. — Увы! Ваша светлость,— ответил я (опасаясь нового
выпада клювом), — это мне и самому неведомо. Я считал
421
себя дроздом, но меня убедили, что никакой я не
дрозд.
Необычность моего ответа и мой простодушный вид
пробудили в нем любопытство. Он подсел поближе и ве-
лел, чтобы я поведал ему свою историю, что я и испол-
нил с грустью и смирением, как подобало в моем поло-
жении и в столь мерзкую погоду.
— Будь ты почтовым голубем, подобно мне, — сказал
он, выслушав меня,—пустяки такого рода не заботили
бы тебя ни мгновения. Мы странствуем, это и составляет
суть нашей жизни, и, конечно же, мы не чуждаемся люб-
ви, но я не знаю, кто мой отец. Рассекать воздух, пре-
одолевать пространство, видеть у ног своих горы и
долы, вдыхать лазурь небес, а не испарения земли, лететь
стрелой к нахмеченной цели, которой мы всегда достига- \
ем,— вот наше блаженство и наш образ жизни. За один
день я проделываю путь длиннее, чем человек — за десять.
— Право же, сударь, — проговорил я, немного осме-
лев,— вы птица кочевая.
— Это тоже меня ничуть не трогает, — возразил
он. — У меня нет родины; я признаю лишь три вещи
в мире: странствия, мою подругу и моих птенцов. Где
моя подруга, там мое отечество.
— Но что это висит у вас на шее? Похоже на старую
измятую папильотку.
— Это очень важные бумаги, — отвечал он, напыжив-
шись,— я как раз направляюсь в Брюссель и несу знаме-
нитому банкиру весть, которая понизит курс государ-
ственных процентных бумаг на один франк семьдесят
восемь сантимов.
— Боже правый,—вскричал я,—как прекрасен ваш
образ жизни, а Брюссель, верно, прелюбопытаейший го-
род, не сомневаюсь, что на него стоит взглянуть. Не
могли бы вы взять меня с собой? Раз уж я не дрозд —
может быть, я голубь?
— Если бы ты и впрямь был голубем, — возразил
тот, — ты вернул бы мне долг вежливости, пырнув меня
клювом в ответ на мое приветствие.
— Ну что же, сударь, я еще верну вам этот долг, не
будем ссориться из-за таких мелочей. Но вот и рас-
светает, а буря улеглась. Ради бога, позвольте мне ле-
теть вместе с вами! Я гибну, в этом мире у меня ничего
нет более — если вы мне откажете, мне останется одно —
утопиться в этом желобе.
422
Тогда в путь! Следуй за мной, если можешь.
Я бросил прощальный взор на сад, где спала матуш-
ка. Слеза выкатилась из глаз моих; ее унесли ветер
и дождь. Я расправил крылья и пустился в путь.
Ill
Крылья мои, как я уже говорил, еще не вполне окре-
пли. В то время как мой провожатый несся вихрем, я, ле-
тя вровень с ним, стал задыхаться; некоторое время
я держался, но вскоре голова у меня закружилась так
сильно, что я был близок к беспамятству.
— Долго нам еще? — спросил я слабеющим голосом.
— Нет, — отвечал он,—мы в Бурже; нам осталось
всего шестьдесят миль.
Я призвал на помощь все свое мужество, ибо не хо-
тел показаться мокрой курицей, и продержался в воздухе
еще четверть часа; но тут силы мне изменили.
— Сударь,— пролепетал я снова, — быть может, нам
остановиться ненадолго? Меня мучит жестокая жажда,
и если бы мы присели на дерево...
— Ступай к дьяволу! Ты всего лишь дрозд! — отвечал
мне разгневанный голубь.
И, не удостоив меня взглядом, он продолжал свой бе-
шеный полет. У меня же потемнело в глазах и зазвенело
в ушах, и я камнем прянул вниз, на пшеничное поле.
Не знаю, сколько времени пролежал я без чувств,
но, когда очнулся, первое, что пришло мне на па-
мять, были прощальные слова голубя: «Ты всего лишь
дрозд»,—сказал он мне. «О мои любезные родители,—
подумал я, — так, стало быть, вы ошиблись! Я возвра-
щусь к вам, вы признаете меня своим истинным и за-
конным птенцом, и мне будет вновь даровано местечко
в уютной мягкой куче листьев подле матушкиной ми-
ски».
Я попытался встать; но дорожная усталость и боль
от падения сковывали мне члены. Едва стал я на лапки,
как слабость вновь одолела меня, и я свалился на бок.
Грозная мысль о смерти уже пришла мне на ум, ког-
да вдруг в просвете меж васильками и полевыми маками
я увидел двух очаровательных особ, на цыпочках при-
ближавшихся ко мне. Одна была маленькая сорока,
чрезвычайно кокетливая и в прелестную крапинку, а дру-
423
гая — горлица в розовом оперении. Горлица останови-5
лась на расстоянии нескольких шагов от меня, всем
своим видом выражая крайнюю стыдливость и глубокое
участие к моему бедственному Положению; но сорока
подошла поближе, припрыгивая самым очаровательным
образом.
— Боже милостивый! Бедное дитя, что вы здесь де-
лаете? — осведомилась она шаловливым серебристым го-
лоском.
— Увы, госпожа маркиза,— отвечал я (ибо, уж конеч-
но, она была по меньшей мере маркизой),—я злопо-
лучный путешественник, мой почтарь бросил меня в до-
роге, и вот я умираю от голода.
— Что я слышу! Пресвятая дева! — вскричала она.
И тотчас принялась порхать по кустам, росшим по-
близости ; она сновала взад-вперед, приносила мне
плоды и ягоды и, складывая их подле меня, продолжала
расспросы:
— Но кто же вы такой? Но откуда же вы? Что за
ужас приключился с вами? Куда вы направлялись? Путе-
шествовать в одиночку в таком юном возрасте, сразу по-
сле первой линьки! Что за птицы ваши родители? Из ка-
ких они краев? Как они отпустили вас в таком
состоянии? Право, перья на голове становятся дыбом,
как подумаешь!
Покуда она щебетала, я чуть приподнялся и с боль-
шим аппетитом приступил к трапезе. Горлица, не шеве-
лясь, глядела на меня все так же участливо. Но все же
она заметила, что голова моя томно клонится, и поняла,
что я хочу пить. На стебельке курослепа ночной дождь
оставил каплю воды, которую она несмело вобрала
в клюв и принесла мне ее, свежую и прохладную. Разу-
меется, если бы не мое недомогание, столь сдержанная
особа никогда не отважилась бы на подобный шаг.
Я еще не знал, что такое любовь, но сердце мое не-
истово колотилось. Неизъяснимое очарование пронизало
меня, я разрывался меж двумя сердечными влечениями.
Моя подательница пищи была столь жизнерадостна, мой
кравчий — Столь жалостлив и кроток, что я хотел бы вку-
шать свой завтрак вечность. К несчастию, всему в этом
мире положен предел, даже аппетиту выздоравливающе-
го. Покончив с едой и восстановив силы, я удовлетворил
любопытство малютки сороки и рассказал ей о своих не-
счастиях так же прямодушно, как накануне голубю. Со-
424
. ’.А»
рока выслушала меня внимательнее, чем, казалось, ей
это свойственно, а горлица явила чарующие знаки своей
глубочайшей чувствительности. Но когда я дошел до
главной причины своего, горя, сообщив, что сам не ве-
даю, кто я такой, сорока вскричала:
— Полно шутить! Как, вы дрозд, вы голубь? Боже
избави, вы сорока, дитя мое, сорока из сорок, и притом
премилая,—добавила она, слегка ударив меня крылыш-
ком, точно веером.
— Но, госпожа маркиза,— отвечал я,— мне кажется,
что для сороки мой цвет, не в обиду вам будь сказано...
— Русская сорока, мой дорогой, вы русская сорока!
Разве вы не знаете, что они белые? Бедный мальчик, ка-
кая неискушенность!
— Но, сударыня, — возразил я, — как могу я быть рус-
ской сорокой, если родился в отдаленной части квар-
тала Марэ, в старой битой миске?
— Ах, простак! Вы обязаны рождением походу рус-
ских на Париж; думаете, только вы один? Доверьтесь
мне и не спорьте; вы немедля последуете за мной, и
я покажу вам все, что есть на земле самого прекрасного.
— Но куда я должен за вами следовать, скажите на
милость, сударыня?
— В мой зеленый дворец, душенька; вы увидите, как
там живется. Вы не пробудете сорокой и четверти часа,
как вам расхочется даже слышать о всяком другом жре-
бии. Нас там целая сотня, но мы не из тех неуклюжих
деревенских сорок, что побираются на больших дорогах;
нет, мы сороки благородные и из лучшего общества,
изящные, проворные и не больше кулака. У всех нас, без
изъятия, по семь черных отметин и по пять белых;
так ведется от века, и мы презираем весь остальной пти-
чий род. Вам, правда, недостает черных отметин; но до-
вольно того, что вы русский: перед вами откроются все
двери. Жизнь наша складывается из двух занятий: щебе-
та и прихорашиванья. С утра до полудня мы прихораши-
ваемся, а с полудня до вечера щебечем. Мы рассажи-
ваемся по деревьям, у каждой есть свое, высокое-превы-
сокое и древнее-пре древнее. Посреди леса высится
громадный дуб, ныне — увы! — необитаемый. Некогда
там жил сорочий король Пий Десятый, ныне покойный;
мы совершаем паломничество к этому дубу и, летая во-
круг него, испускаем глубокие вздохи; но, за вычетом
этого облачка печали, жизнь наша протекает чудесно. За-
425
мужние дамы в нашем кругу чужды ханжества, а му-
жья — ревности, но наши забавы невинны и благопри-
стойны, ибо сорочьему сердцу благородство свойственно
в той же мере, в какой свойственны веселье и свобода на-
шему языку. Наша гордость беспредельна, и, стоит зате-
саться в наш круг сойке или какой-либо иной птице не-
высокого полета, мы ее ощипываем без всякой жалости.
Но притом добрее нас нет никого на свете, и вьюрки, си-
ницы и щеглы, живущие в наших лесных угодьях, всегда
найдут у нас помощь, корм и защиту. Нигде не щебечут
столько, сколько у нас, и нигде не злословят меньше.
В нашем кругу немало престарелых богомольных сорок,
целый день бормочущих молитвы, но самая ветреная из
наших юных тараторок может пройти мимо самой чо-
порной из именитых вдовиц, не опасаясь ее клюва. Од-
ним словом, суть нашей жизни составляют забавы,
честь, болтовня, слава и наряды.
— Все это превосходно, сударыня,— возразил я,—и
я был бы невежей, когда бы ослушался такой особы, как
вы. Но, прежде чем мне будет дарована честь последо-
вать за вами, сделайте милость, позвольте мне перемол-
виться словечком с этой милой барышней. Мадемуа-
зель, — продолжал я, обращаясь к горлице, — молю вас,
будьте со мной откровенны: полагаете ли вы, что я
и впрямь русская сорока?
При этом вопросе горлинка склонила головку и за-
рделась бледным румянцем — точь-в-точь того же оттен-
ка, что ленты Лолотты.
— Но, сударь,—вымолвила она,—не знаю, смею
ли я...
— Во имя неба, говорите, мадемуазель! В намерении
моем нет ничего для вас оскорбительного, совсем напро-
тив. Обе вы кажетесь мне столь обворожительными, что
клянусь предложить, не сходя с места, лапку и сердце
той из вас, которая даст мне согласие; только прежде
мне нужно узнать, к какому племени я принадлежу — со-
рочьему или какому-либо иному; ибо при виде вас,—
прибавил я, понизив голос, — я чувствую в себе нечто го-
лубиное и меня так и тянет вас приголубить.
— И в самом деле, — проговорила горлинка, зардев-
шись еще пуще, — быть может, все дело в том, что солн-
це отбрасывает на вас отсветы этих алых маков, но мне
кажется, что по цвету ваше оперение чуть-чуть...
Она не решилась договорить.
426
~ О, неразрешимая загадка! — вскричал я. — Как най-
ти выход? Как вручить сердце одной из вас, когда жесто-
кие сомнения рвут его на части? О Сократ! Какой пре-
восходный, но неудобоисполнимый завет оставил ты
нам, сказав: «Познай самого себя!»
Я не пробовал голоса с того самого дня, когда своей
злополучной песней так прогневал отца. Но тут мне при-
шло в голову воспользоваться певческим даром, дабы
установить истину. «Чем черт не шутит! — подумал я.—
Коль скоро мой почтенный батюшка выставил меня за
дверь после первого же куплета, второй-то уж должен по
меньшей мере произвести какое-то впечатление на этих
дам!» Для начала я отвесил учтивый поклон, прося
о снисхождении, ибо накануне вымок под дождем; по-
свистел в виде вступления, затем почирикал, затем раз-
разился руладами и наконец разорался во весь голос,
точно испанский погонщик мулов в ветреный день.
Пока я пел, маленькая сорока все дальше и дальше
отскакивала от меня; вначале, казалось, ее охватило не-
доумение, потом оно сменилось замешательством, кото-
рое перешло в чувство ужаса и одновременно глубочай-
шей скуки. Она егозила вокруг меня, словно кошка
вокруг слишком горячей шкварки, которая обожгла ей
язык, но которой она все же не прочь отведать. Видя, ка-
кое действие оказывает избранный мной способ, я решил
довести испытание до конца, и чем сильнее выказывала
нетерпение бедная маркиза, тем отчаяннее я надсаживал-
ся. Целых двадцать пять минут терпела она мои певче-
ские потуги; наконец не выдержала, вспорхнула с преве-
ликим шумом и улетела к себе в зеленый дворец. Что
до горлицы, она с самого же начала заснула глубоким
сном.
«Поразительное действие гармонии! — подумал я.—
О Марэ! О матушкина миска! Меня влечет к вам еще на-
стоятельнее, чем прежде!»
Когда я расправил перед взлетом крылья, горлица от-
крыла глаза.
— Прощай, премилый и прескучный чужеземец! —
молвила она.—Я зовусь Гурули, вспоминай обо мне.
— Прелестная Гурули, — отвечал я, — вы добры, нежны
и пленительны; я желал бы жить ради вас и за вас уме-
реть. Но вы розового цвета; я не создан для такого
счастья!
427
IV
Незавидное действие, произведенное моим пением,
разумеется, опечалило меня. «Увы, о музыка! Увы, о по-
эзия,— твердил я на пути в Париж, — сколь немногим
сердцам вы доступны».
Погруженный в эти думы, я наткнулся на лету на ка-
кую-то встречную птицу. Столкновение было столь вне-
запным и сильным, что мы оба свалились прямо на вер-
хушку дерева, которое, к счастью, росло в этом месте.
Когда мы оба слегка встряхнулись, я поглядел на незна-
комца, ожидая вызова. С изумлением увидел я, что он
совершенно бел. Сказать по правде, голова у него была
чуть побольше, чем у меня, а на лбу — нечто вроде сул-
тана, придававшего ему вид геройский и вместе комиче-
ский; вдобавок он высоко задирал хвост, что придавало
его осанке величавость; при всем том он, показалось
мне, ничуть не склонен был вступать в баталию. Мы
чрезвычайно учтиво приветствовали друг друга, обменяв-
шись извинениями, после чего завязалась беседа. Я взял
на себя смелость осведомиться, как его имя и откуда он
родом.
— Дивлюсь,—отвечал незнакомец,—что вы меня не
признали. Разве вы не из наших?
— По правде сказать, сударь, — отвечал я, — сам не
знаю, из каких я. Все твердят мне одно и то же и задают
о*дин и тот же вопрос, словно сговорились.
— Шутить изволите,—возразил он,—ваше оперение
вам слишком к лицу, чтобы мне не признать соплемен-
ника. Вы, бесспорно, принадлежите к славному и почтен-
ному роду, именуемому по-латыни cacuata, на языке на-
уки Kakatoes, а в просторечии какаду, или попка.
— Право слово, сударь, может быть, так оно и есть,
что было бы для меня весьма почетно. Но обращайтесь
со мною так, словно я не из вашего племени, и соблаго-
волите открыть мне, с кем я имею честь говорить.
— Я великий поэт Какатоган,— ответствовал незнако-
мец.—Я испытал свои силы в дальних странствиях, су-
дарь, в блужданиях по бесплодным пустыням и
в горестных скитаниях. Я занимаюсь стихоплетством не
со вчерашнего дня, и муза моя натерпелась мук. Я на-
свистывал при Людовике Шестнадцатом, сударь, я над-
саживал голос за Республику, благороднейшим образом
воспевал Империю, сдержанно восхвалял Реставрацию;
428
более того, в последнее время я, поднатужившись, под-
чинился, хоть и не без труда, безвкусным требованиям
нынешнего века. Я подарил миру едкие двустишия, воз-
вышенные гимны, изящные дифирамбы, благочестивые
элегии, взлохмаченные драмы, кудрявые романы, пу-
дреные водевили и плешивые трагедии. Словом сказа гь,
могу похвалиться тем, что украсил храм Муз нескольки-
ми изящными гирляндами, сумрачными средневековыми
зубцами и прихотливыми арабесками. Что поделаешь,
я состарился. Но я еще рифмую хоть куда, сударь, л не
далее как сейчас, в тот самый миг, когда вы набили мне
шишку на лбу, замыслил поэму в одну только песнь, но
не менее чем в шестьсот страниц. Впрочем, если я могу
быть вам чем-то полезен, я весь к вашим услугам.
— По правде сказать, сударь, можете,—отвечал я —
так как вы застали меня в миг величайшего поэтического
замешательства. Я не осмелюсь притязать на звание по-
эта, сударь, а тем более на звание столь великого поэга,
как вы, — присовокупил я с поклоном, — но природа наде-
лила меня глоткой, в которой я ощущаю зуд, когда ис-
пытываю блаженство или удручен. Правил я, признаться,
не знаю совершенно.
— Я их позабыл,—заметил Какатоган,— пусть это
вас не тревожит.
— Но со мною происходит пренеприятная вещь,—
продолжал я. — Голос мой производит на слушателей по-
чти то же самое действие, что голос некоего Жана де
Нивеля на... Вы поняли, что я хочу сказать?
— Понял,—отвечал Какатоган,—я на собственном
опыте познал, что за странное это действие. Причина
мне неизвестна, но результат бесспорен.
— Так вот, сударь, поскольку вы кажетесь мне Несто-
ром среди поэтов, не сделаете ли вы мне милость и не
откроете ли средство, помогающее при этих досадных
обстоятельствах?
— Увы,—проговорил Какатоган,—что до меня, мне
так и не удалось открыть это средство. В молодости это
меня весьма огорчало, так как я неизменно бывал осви-
стан; но ныне это более не заботит меня. Полагаю, <то
публика не принимает наших творений, потому что чи-
тает творения других — это ее отвлекает.
— Я разделяю ваше мнение; но согласитесь, сударь,
что для того, кто исполнен благих намерений, весьма тя-
гостно обращать других в бегство при первых же поры-
429
вах вдохновения. Не соблаговолите ли вы оказать мне
услугу выслушать меня и высказать искренне свое мне-
ние?
— С превеликой охотой,—отвечал Какатоган,— я
весь обратился в слух.
Я тотчас же запел и с удовлетворением отметил, что
Какатоган не обращается в бегство и не клюет носом.
Он не сводил с меня глаз и время от времени наклонял
голову, что-то одобрительно бормоча. Но вскоре я убе-
дился, что он не слушает меня и обдумывает свою по-
эму. Улучив мгновение, когда я набирал воздух в легкие,
он прервал меня.
— Я все-таки нашел ее, эту рифму, — сказал он, улы-
баясь и покачивая головой, — по счету это шестьдесят
тысяч семьсот четырнадцатое порождение моего гения.
А есть такие, кто осмеливается утверждать, что я ста-
рею ! Я прочту это добрым друзьям, прочту, и поглядим,
что скажет свет!
С этими словами он вспорхнул и исчез, по-видимому,
начисто забыв о встрече со мною.
V
Оставшись в одиночестве и в растерянности, я не на-
шел ничего лучшего, как лететь во весь дух в Париж, по-
куда не стемнело. К несчастию, я не знал дороги. Мое
путешествие с голубем было слишком малоприятным,
а потому у меня не осталось четких воспоминаний; в ре-
зультате вместо того, чтобы лететь все прямо, я в Бурже
свернул налево, и сумерки застали меня в рощах Мор-
фонтена, где я и вынужден был искать пристанища.
Когда я прилетел туда, все местные жители уже гото-
вились ко сну. Отовсюду доносились крики: шла пере-
бранка между сойками и сороками, худшими из наруши-
телей ночного покоя, как известно. В кустах, чирикая,
толкались воробьи. По берегу водоема важно и с задум-
чивым видом расхаживали на длинных своих ходулях две
цапли; то были мужья, терпеливо поджидавшие жен,
местные Жоржи Дандены. Огромные полусонные во-
роны тяжело опускались на верхушки самых высоких де-
ревьев и гнусавили вечерние молитвы. Пониже, в мелко-
лесье, еще гонялись друг за другом влюбленные синицы,
в то время как взъерошенный зеленый дятел заталкивал
свое семейство в дупло, подпихивая клювом супругу
430
и птенцов. Полчища полевых воробьев, возвратившись
с полей, плясали в воздухе завитками дыма, а потом все
разом стремительно опускались на какое-нибудь деревце,
облепляя его со всех сторон; зяблики, славки, малиновки
чуть покачивались небольшими стайками на прихотли-
вой вязи ветвей, точно хрустальные подвески на жиран-
долях. Отовсюду явственно звучали голоса:
— Идем, женушка! Идем, душенька! Не мешкайте,
красавица! Сюда, милочка! Я здесь, любимый! Добрый
вечер, хозяюшка! Покойной ночи, друзья! Спите сладко,
детушки!
Каково холостяку ночевать на таком постоялом дво-
ре! У меня явилось искушение прибиться к каким-нибудь
птицам с меня величиной и попросить у них гостеприим-
ства. Ночью, подумал я, все птицы серы, а какой хозя-
евам ущерб от того, что гость мирно поспит подле них?
Для начала я отправился к канавке, где собирались
скворцы. Они с превеликим усердием совершали вечер-
ний туалет, и я заметил, что у большинства из них кры-
лья раззолочены, а лапки покрыты лаком; то были ден-
ди здешних лесов. Скворцы были народ добродушный и
не удостоили меня вниманием. Но речи их были так фри-
вольны, они так фатовски рассказывали друг другу о сво-
их незадачах либо успехах у дам, так грубо ластились
друг к другу, что мне стало невмочь сносить их общество.
Затем я примостился на ветке, где сидело рядком
с полдюжины птиц разных пород. Я устроился послед-
ним в ряду, на самом кончике ветки, в надежде, что меня
не прогонят. К несчастью, моей соседкой оказалась пре-
старелая голубка, иссохшая, словно ржавый флюгер. Ко-
гда я опустился подле нее, внимание старой дамы зани-
мали реденькие перья, покрывавшие ее остов; она делала
вид, что чистит их, но на самом деле, опасаясь, как бы
не вырвать ненароком перышко, просто разглядывала,
чтобы убедиться, что все на месте. Стоило мне задеть ее
кончиком крыла, как она величественно выпрямилась.
— Что вы делаете, сударь? — осведомилась она, под-
жав клюв с чисто британской стыдливостью.
И одним толчком она сбросила меня наземь с силой,
которая сделала бы честь и носильщику.
Я свалился в заросли вереска, где спала толстая ку-
рочка рябчика. Даже у моей матушки, когда она восседа-
ла в миске, не было столь блаженного вида. Курочка бы-
ла такая пышненькая, такая жирненькая, так славно
431
распласталась на тройном своем брюшке -г- ни дать ни
взять готовая начинка для пирога с дичью. Я украдкой
пристроился подле нее.
«Она не проснется, — говорив я себе, — во всяком слу-
чае, такая славная пухлая маменька не может быть очень
уж злой». И действительно, она оказалась незлой. При-
07крыв глаза, она сказала с легким вздохом:
— Ты мне мешаешь, малыш, поди прочь.
В тот же миг я услышал зов: то были горихвостки;
сидя на рябине, они чириканьем и знаками манили меня
к себе. «Вот, наконец, добрые души», — подумал я.
Чтобы уступить мне место, они, хохоча как сумасшед-
шие, потеснились, и я скользнул в их пернатую компа-
нию так же проворно, как любовная записка в дамскую
муфту. Но я незамедлительно удостоверился, что эти
дамы наклевались винограду в значительно большей
степени, чем велит благоразумие; они с трудом держа-
лись на ветвях, и сомнительные шуточки, взрывы хохота
и вольные песенки понудили меня покинуть общество
этах горихвосток, которых вернее было бы назвать
вертихвостками.
Я совсем было отчаялся и собирался прикорнуть
вюдиночку где-нибудь в уголке, когда вдруг запел соло-
вей. Все смолкли. Увы! Как чист был его голос! Сама
меланхолия отзывалась у него нежностью. Его напевы
ничуть не смущали сна остальных обитателей леса, на-
против, они, казалось, сами навевали покой. Никто не
помышлял о том, чтобы заткнуть певцу клюв, никто не
порицал его за то, что он поет в неурочный час: отец не
бил его, друзья не спасались от него бегством.
— Стало быть, лишь мне одному нет счастья! —
вскричал я.—Так в путь, покинем этот жестокий свет!
Лучше уж искать дорогу во тьме с риском угодить сове
в утробу, чем терзаться при виде чужого счастья.
С этой мыслью я снова пустился в путь и долго блу-
ждал наудачу. При первых проблесках зари я завидел
башни собора Парижской богоматери. В одно мгновение
я опустился на одну из них, и взгляду моему не при-
шлось долго блуждать в поисках нашего сада. Я мол-
нией полетел туда. Увы, сад был необитаем! Тщетно
звал я родителей, никто мне не ответил. Дерево моего
отпа, материнский куст, родная миска — все исчезло. Все
уничтожил топор; на месте зеленой аллеи, где я родился,
осталась лишь гора вязанок хворосту.
432
VI
Я попробовал искать родителей по всем окрестным
садам, но безуспешно; по-видимому, они нашли приста-
нище в каком-нибудь отдаленном квартале, и я так
ничего и не узнал о дальнейшей их судьбе.
Охваченный мучительной скорбью, я вернулся на во-
досточный желоб, служивший мне местом изгнания в ту
пору, когда я навлек на себя гнев отца. Дни и ночи на-
пролет я оплакивал там свою грустную долю. Я потерял
сон, почти не ел и от горд был близок к смерти.
Однажды, сокрушаясь, как обычно, я размышлял
вслух:
— Итак, я не дрозд, раз отец мой выщипывал у меня
перья; не голубь-почтарь, раз обессилел в пути, когда ле-
тел в Бельгию; не русская сорока, раз маленькая марки-
за заткнула себе уши, едва я раскрыл клюв; не из рода
горлиц, раз Гурули, добросердечная Гурули, храпела, как
монах, во время моего пения; не попугай, раз Какатоган
не удостоил меня вниманием; не какая-либо из распро-
страненных птиц, раз в Морфонтенском лесу мне не на-
шлось компании на ночь. А меж тем у меня на теле есть
перья; вот мои лапки, а вот мои крылья. Я отнюдь не
урод, тому порукой Гурули, да и -сама эта маленькая
маркиза: обеим я пришелся вполне по вкусу. В силу ка-
кой непостижимой тайны эти перья, крылья и лапки не
образуют некоей единой сущности, которой можно дать
название? А что, если я?..
Мои сетования были прерваны перепалкой двух при-
вратниц, доносившейся с улицы.
— Черт побери,—сказала одна другой,—если у тебя
это дельце когда-нибудь выгорит, я подарю тебе белого
дрозда!
— Праведное небо! — вскричал я. — Вот она, разгадка.
О провидение! Я сын дрозда, и я бел; стало быть,
я белый дрозд! .
Открытие это, должен сознаться, существенно изме-
нило мое умонастроение. Вместо того чтобы, как пре-
жде, разливаться в жалобах, я напыжился и стал горде-
ливо расхаживать вдоль желоба, глядя в пространство
победным оком.
— Быть белым дроздом — это уже кое-что, — рассу-
ждал я,— белые дрозды на улице не валяются. Я был не
в меру добр, когда огорчался, не находя себе подобных:
15 Французская	433
романтическая повесть
таков удел гения, таков и мой. Прежде я хотел бежать
света, теперь хочу удивить его! Раз я оказался птицей,
единственной в своем роде, птицей, само существование
которой отрицается простонародьем, я должен и наме-
рен вести себя, как таковая, как феникс — не более и не
менее! —и презирать весь остальной птичий род. Надо
будет мне купить «Записки» Альфиери и поэмы лорда
Байрона; это превосходная духовная пища, она придаст
мне благородной гордости, вдобавок к той, что дана мне
от господа. Да, я хочу, усугубить свое врожденное пре-
восходство, если только это возможно. Природа сделала
меня редкостной птицей, я же сделаю себя птицей таин-
ственной! Возможность увидеть меня будет почитаться
за милость, за славу. А в самом деле, — прибавил я, по-
низив голос, — что, если мне попросту показывать себя за
деньги?
Фи, какая недостойная мысль! Я напишу поэму, по-
добно Какатогану, но состоять она будет не из одной-
единственной песни, а из двадцати четырех, как у всех ве-
ликих; впрочем, и этого мало, песен будет сорок восемь,
с примечаниями и приложением; необходимо, чтобы свет
узнал о моем существовании. В этой поэме я, разумеет-
ся, буду оплакивать свой одинокий жребий, но таким
образом, что мне позавидуют и счастливцы из счастлив-
цев. Раз небеса отказали мне в собственной самочке,
я наговорю кучу ужасов о чужих. Я докажу, что зелен
всякий виноград, за исключением того, который клюю
я сам. Держитесь, соловьи! Я разъясню, как дважды два
четыре, что от ваших унылых песен тошнит и товар ваш
ничего не стоит. Мне нужно будет наведаться к Шар-
пантье. Прежде всего я хочу создать себе влиятельное
положение в литературном мире. Я намерен окружить
себя двором, состоящим не только из газетчиков, но и из
записных сочинителей и даже сочинительниц. Я напишу
роль для госпожи Рашели, а если она откажется сыграть
ее, начну трубить направо и налево, что талантом она
уступает любой престарелой провинциальной актрисе.
Я поеду в Венецию и поселюсь в самом сердце этого вол-
шебного города, на берегу большого канала, в прекрас-
ном дворце Мочениго, который сдается внаем за четыре
ливра десять су в день; и меня будут вдохновлять воо
поминания об авторе «Лары», которыми, должно быть,
там все дышит. Из глубины своего одиночества я обру-
шу на мир лавину перекрестных рифм по образцу Спен-
434
Серовой строфы, и в них изольется моя великая душа; и,
читая мои творения, все синицы будут вздыхать, все гор-
линки — ворковать, все тетери — рыдать, а все старые со-
вы — ухать. Что же до меня самого, я выкажу себя не-
умолимым и непреклонным противником любви.
Тщетны будут все уговоры, все мольбы пожалеть страда-
лиц, плененных моими возвышенными песнопениями, на
все это я отвечу: провались они! О, вершины славы! Ру-
кописи мои будут продаваться на вес золота, книги мои
пересекут моря; известность, богатства последуют за
мною повсюду, и лишь я один сохраню видимость без-
различия среди шепота толпы поклонников. -Одним
словом, я буду истинным белым дроздом, настоящим
писателем, своенравным, избалованным, захваленным,
внушающим восторг и зависть, но брюзгливым и не-
сносным до крайности.
vii
Мне понадобилось менее полутора месяцев, дабы
произвести на свет мое первое детище. То была, как я
и замыслил, поэма в сорока восьми песнях. Разумеется,
в ней были кое-какие погрешности, моя изумительная
плодовитость тому виной; но я подумал, что нынешняя
публика, привыкшая к творениям изящной словесности,
которые печатаются выпусками в газетах, не поставит
мне эти погрешности в укор.
Выпавший мне на долю успех был меня достоин —
иными словами, ему тоже не было равных. Героем моего
произведения был не кто иной, как я сам: в этом отно-
шении я подчинился главнейшему требованию современ-
ной моды. Я повествовал о былых своих страданиях
с чарующим фатовством; я посвящал читателя в тысячи
домашних мелочей, исполненных живейшего интереса;
одно только описание миски моей матушки занимало не
менее четырнадцати песен; я вел счет всем выемкам,
впадинам, вмятинкам, бликам, зазубринкам, гвоздикам,
пятнышкам, какие на ней были, всем ее оттенкам и от-
блескам; я обрисовал наружный ее вид, внутренний,
края, дно, бока; изобразил в прямой и наклонной проек-
ции; перейдя к содержимому, я подверг рассмотрению
все травинки, соломинки, сухие листья, щепочки, камуш-
ки, капли росы, мушиные останки и лапки майских жу-
15*	435
ков, какие там были; восхитительное получилось описа-
ние. Но не думайте, что я выложил его сразу целиком,—
иные дерзкие читатели, пожалуй, пропустили бы его.
Я ловко разделил описание на кусочки и вплел их в пове-
ствование, дабы ничто не пропало даром; таким обра-
зом, в самый волнующий и драматический момент вдруг
врывалось пятнадцать страниц про миску. Вот, на мой
взгляд, одна из великих тайн искусства, и, так как я не
скуп, пусть пользуются ею все, кому угодно.
Когда вышла в свет моя книга, вся Европа пришла
в волнение; она с жадностью накинулась на сокровенные
подробности о моей особе, которые я соблаговолил со-
общить. Да и могло ли быть иначе? Я не только изло-
жил все события своей жизни, но вдобавок представил
читателю в полнейшем реестре все бредни, приходившие
мне в голову с двухмесячного возраста; я даже вста-
вил — в самом выигрышном месте — оду, которую сочи-
нил, еще сидя в яйце. Впрочем, я, разумеется, не прене-
брег возможностью затронуть мимоходом великий во-
прос, занимающий ныне такое множество умов, — вопрос
о будущем человечества. Проблема эта показалась мне
не лишенной интереса; в минуту досуга я набросал в об-
щих чертах ее решение, и все сочли его приемлемым.
Что ни день я получал по почте хвалы в стихах, по-
здравительные письма и безымянные признания в любви.
Что же до посетителей, я строго придерживался плана,
который начертал себе: двери мои были закрыты для
всех. Однако я не мог не принять двух чужеземцев, ко-
торые просили доложить, что состоят со мною в род-
стве. Один из них был сенегальский дрозд, другой — ки-
тайский.
— Ах, сударь,— вскричали они, чуть не задушив меня
в объятиях, — вы воистину великий дрозд! Как дивно вос-
пели вы в своей бессмертной поэме глубину страданий
непризнанного гения! Не будь мы натурами, непонятыми
настолько, что дальше некуда, мы бы непременно стали
непонятыми по ее прочтении. Как сочувствуем мы ва-
шим мукам, вашему возвышенному презрению ко всему
общепринятому! О сударь, мы тоже познали тайные го-
рести, воспетые вами, познали на собственном опыте!
Вот два сонета, которые мы сочинили совместными уси-
лиями; просим вас оказать им благосклонный прием.
— А вот еще,—добавил китаец,—ноты: это музыка,
написанная моей супругой на одно место из вашего
436
предисловия. Эта музыка в совершенстве передает мысли
автора.
— Господа, — сказал я им, — насколько я могу судить,
каждому из вас дарованы благородное сердце и просве-
щенный ум. Но простите мне мой вопрос — в чем при-
чина вашей меланхолии?
— Ах, сударь, — отвечал уроженец Сенегала,— взгля-
ните, какое у меня телосложение. Правда, оперение мое
приятно с виду и одежда моя того зеленого оттенка, ко-
торым отливают крылья селезней; но клюв у меня слиш-
ком короток, а лапки слишком велики; и взгляните, ка-
кого хвоста я сподобился: он более чем на треть длиннее
моего туловища! Как тут не послать самого себя
к дьяволу?
— Мое несчастье, сударь, еще прискорбнее, — сказал
китаец. — Мой собрат метет хвостом улицы, а у меня
хвоста нет совсем, и озорники показывают на меня
пальцем.
— Господа, сочувствую вам от всей души,—отвечал
я, — всегда досадно, когда у тебя чего-то — чего именно,
все равно, — слишком много либо слишком мало. Но по-
звольте мне заметить, что в зоологическом саду есть не-
сколько особ, в точности похожих на вас, они пребывают
там издавна и самым мирным образом набиты соломой.
Литературной даме, чтобы написать хорошую книгу, не-
достаточно одного только бесстыдства; точно так же
дрозду, чтобы доказать свою гениальность, недостаточ-
но одного только недовольства жизнью. Я дрозд, един-
ственный в своем роде, и удручен этим; быть может,
я заблуждаюсь, но это мое право. Я бел, господа; побе-
лейте, и мы увидим, что способны вы сказать.
VIII
Несмотря на принятое решение и напускное спокой-
ствие, я не был счастлив. Мое одинокое существование
не казалось мне менее тягостным оттого, что было овея-
но славою, и я не мог думать без ужаса о том, что дол-
жен провести всю жизнь в безбрачии. С возвратом весны
я почувствовал себя смертельно удрученным и снова
стал было впадать в уныние, когда одно непредвиденное
обстоятельство круто изменило всю мою жизнь.
*» Нечего и говорить, что творения мои приобрели из-
вестность за Ла-Маншем и были у англичан нарасхват.
437
У англичан нарасхват все, что им не по зубам. Однажды
я получил письмо из Лондона, подписанное молоденькой
дроздицей.
«Я прочла вашу поэму,—писала она,—и вызванное
ею восхищение подвигло меня предложить вам мою лап-
ку и сердце. Господь создал нас друг для друга! Я по-
добна вам, я белая дроздица...»
Легко вообразить себе мое изумление и радость. «Бе-
лая дроздица! —твердил я себе. — Возможно ли? Стало
быть, я более не одинок в этом мире». Я поспешил дтве-
тить прекрасной незнакомке и в ответе достаточно яв-
ственно давал ей понять, насколько по сердцу мне ее
предложение. Я настоятельно просил ее прилететь поско-
рее в Париж либо разрешить мне прилететь к ней в Ан-
глию. Она ответила, что предпочитает прилететь сама,
поскольку ей докучают родные, что она приводит свои
дела в порядок и скоро я ее увижу.
Действительно, она прилетела несколько дней спустя.
О, счастье! То была прехорошенькая дроздица — и еще
белее, чем я сам.
— Ах, мадемуазель,—вскричал я,—или, вернее, ма-
дам, ибо с сей же минуты я почитаю вас законной своей
супругой, возможно ли, чтобы в мире существовало
столь прелестное создание, а молва не оповестила бы ме-
ня об этом? Да будут благословенны горести, выпавшие
мне на долю, и удары клювом, полученные мною от от-
ца, раз небо готовило мне столь неожиданное утешение.
До нынешнего дня я почитал себя обреченным на вечное
одиночество, и, признаться честно, тяжкое то было бре-
мя; но при виде вас я ощущаю в себе все качества отца
семейства. Примите мою лапку без промедления; поже-
нимся по-английски, без ненужной пышности, и улетим
вместе в Швейцарию.
— Я держусь иного мнения,— отвечала молодая дроз-
дица,—я хочу, чтобы мы справили свадьбу как можно
пышнее, и пусть на торжество слетятся все те дрозды
Франции, которые хоть сколько-то благородны по крови.
Птицам нашего полета обязательства перед собственной
репутацией не позволяют сочетаться браком на манер
бродячих кошек. Я привезла уйму банковых билетов.
Разошлите приглашения, поезжайте к поставщикам да не
скупитесь на угощение.
Я слепо покорился приказам белой дроздицы. Свадь-
бу справили с ослепительной роскошью; было съедено де-
438
сять тысяч мух. Наш брак благословил преподобный
отец Баклан, архиепископ in partibus1. День завершился
роскошным балом; наконец-то обрел я счастье во всей
его полноте.
Чем глубже узнавал я характер своей прелестной
жены, тем сильнее становилась моя любовь. В этой хруп-
кой особе сочетались все приятности души и тела. Она
только была чуть-чуть жеманна; но я приписывал это
влиянию туманов Англии, где она жила до сей поры,
и не сомневался, что климат Франции скоро развеет это
легкое облачко.
Куда более беспокоило меня другое обстоятельство —
некая таинственность, которой жена моя с величайшей
тщательностью окружала себя в те долгие часы, когда
запиралась на ключ со своими горничными, чтобы за-
ниматься туалетом, как она утверждала. Мужьям не
очень-то по вкусу подобные причуды в семейной жизни.
Не раз приходилось мне безуспешно стучаться в покои
жены и уходить ни с чем. Жестокое то было испытание
для моего терпения. Как-то раз я настаивал с таким раз-
дражением, что она принуждена была сдаться и откры-
ла с некоторой поспешностью, не преминув горько попе-
нять на мою назойливость. Входя, я заметил большую
бутыль, наполненную чем-то вроде клея из муки и испан-
ских белил. Я спросил жену, на что ей это снадобье; она
отвечала, что это мазь и она лечит ею обветренные
места.
Мазь показалась мне чуточку подозрительной; но
разве мог я не доверять подруге, что была так нежна
и благоразумна, что отдалась мне с таким восторгом,
с такой безупречной искренностью? Вначале я не знал,
что моей возлюбленной даровано перо сочинительницы;
но по прошествии времени она сама мне в этом созна-
лась и даже показала рукопись романа, написанного
в подражание Вальтеру Скотту и Скаррону сразу. Чита-
телю легко вообразить, какую радость доставила мне
столь приятная неожиданность. Оказалось, что я не
только обладаю несравненной красавицей, но к тому же
могу не сомневаться, что ум моей подруги во всех отно-
шениях достоин моего поэтического гения. С этого вре-
мени мы стали трудиться вместе. ’Покуда я слагал свои
поэмы, она измарывала стопы бумаги. Я читал ей толь-
1 Часть латинского изречения: «in partibus infidelium» (в странах,
занятых неверными).
439
ко что созданные стихи, и это ничуть не мешало ей пи-
сать, не отрываясь ни на миг. Она производила свои тво-
рения на свет почти так же легко, как я, причем
выбирала всегда самые драматические сюжеты: убийства
и отцеубийства, похищения и — более того! — всякого ро-
да финансовые плутни, не упуская при этом случая за-
деть мимоходом правительство и вставить проповедь
эмансипации дроздиц. Одним словом, для разума ее не
было ничего непостижимого, для стыдливости — ничего
рискованного; ей никогда не случалось вычеркнуть хоть
строчку либо набросать план перед началом работы. То
была типичная дроздица-сочинительница.
Как-то раз, когда она трудилась с необычным рве-
нием, я заметил, что у нее на лбу проступили крупные
капли пота, и одновременно увидел у нее на спине боль-
шое черное пятно.
— О, господи! —сказал я.—Что с вами? Уж не
больны ли вы?
Вначале мне показалось, что жена моя испугалась
и даже сконфузилась; но опыт светской жизни помог ей
снова обрести великолепное самообладание, никогда ей
не изменявшее. Она сказала, что это чернильная клякса
и что в порыве вдохновения ей крайне свойственно са-
жать их куда попало.
«А что, если это проступает истинный цвет моей
жены?» — тайком спросил я себя. Эта мысль лишила ме-
ня сна. Бутыль с клеем пришла мне на память. — О не-
бо! — вскричал я. — Какое подозрение! Ужели это небес-
ное создание всего лишь чудо малярного искусства и ее
белизна лишь тонкий слой клеевой краски? Уж не набе-
лила ли она себе перья, чтобы ввести меня в обман?
Ужели в тот миг, когда я полагал, что прижимаю к серд-
цу сестру души моей, избранное существо, созданное для
меня одного, на самом деле я вступал в брак с пригорш-
ней муки?
Мучимый ужасным этим сомнением, я вознамерился
выяснить истину. Я приобрел барометр и стал нетерпе-
ливо дожидаться дождливого дня. План мой был такой:
выбрав воскресенье с переменчивой погодой, пригласить
жену на загородную прогулку и подвергнуть испытанию
посредством стирки. Но была как раз середина июля, по-
года стояла прекрасная до отвращения.
Видимость счастья и привычка к сочинительству
крайне разбередили мою чувствительность. Когда я пи-
440
сал, не раз случалось, что чувство у меня брало верх над
мыслью, и по простоте душевной я заливался слезами
в ожидании рифмы. Жене моей были весьма по душе эти
редкие мгновения: любое проявление мужской слабости
льстит женской гордости. Однажды ночью, когда я от-
делывал стих, не ведая покоя, как учит Буало, меня
вдруг обуяла жажда излить сердце.
— О ты, — сказал я своей милой дроздице,— ты, един-
ственная, превыше всех любимая! Ты, без которой жизнь
моя — лишь сон! Ты, взглядом и улыбкой преображаю-
щая для меня вселенную, знаешь ли ты, жизнь моего
сердца, как я люблю тебя? Когда мне нужно переложить
в стихи банальную идею, уже затрепанную другими поэ-
тами, я легко нахожу слова, стоит лишь немного по-
думать и немного почитать; но где взять слова, чтобы
выразить чувства, внушаемые мне твоею красотой?
И сможет ли даже воспоминание о моих минувших горе-
стях подсказать мне слова, которые поведают тебе
о моем нынешнем счастье? Когда тебя не было со мной,
я был одинок одиночеством сироты и изгнанника; теперь
это одиночество монарха. Знаешь ли ты, мой ангел, пой-
мешь ли ты, моя прелесть, что в этом слабом теле, обо-
лочке, дарованной мне до той поры, покуда смерть не
превратит ее в прах, в этом жалком, воспламененном
мозгу, где клокочет бесполезная мысль, нет ни единой
частицы, которая не принадлежала бы тебе? Внемли из-
мышлениям моего мозга и восчувствуй, сколь велика
моя любовь! О, когда бы гений мой был жемчужиной,
а ты — Клеопатрою!
Разглагольствуя таким образом, я поливал жену мою
слезами, и она линяла у меня на глазах. Под каждой оче-
редною слезинкой проступало перо — даже не черное,
а порыжелое от старости (думаю, ей уже случалось ли-
нять в других местах). Краткий миг умиления — и передо
мною была птица, с которой слезли и клей, и мука, пти-
ца, в точности похожая на самых заурядных, самых не-
взрачных дроздов.
Как поступить? Что сказать? На что решиться? Все
упреки были бесполезны. По правде сказать, я мог бы
подвести сей случай под разряд торговых сделок, подле-
жащих расторжению ввиду обнаружения изъянов в при-
обретенном товаре, и добиться того, чтобы брак был
признан недействительным; но как отважиться на то,
чтобы предать свой позор гласности? Не довольно ли
441
с меня моего несчастья? Я взял себя в лапки, принял ре-
шение покинуть свет, покинуть литературное поприще,
укрыться, если будет возможно, в пустыне, неизменно
избегать встреч с какими бы то ни было живыми суще-
ствами и искать, подобно Альсесту,
...yKpOlVflfbIM уголок,
Где белым быть дроздом свободно я бы мог!
IX
Я тут же улетел из дому, все еще заливаясь слезами;
и ветер, исполняющий роль случая в птичьей жизни,
принес меня в Морфонтенский лес и посадил там на вет-
ку. На этот раз все птицы спали.
— Что за брак, — твердил я себе, — что за опрометчи-
вость! Бедное дитя, она, разумеется, белилась с самыми
благими намерениями, но это не исправит ни жалкого
моего положения, ни ее рыжины.
Соловей еще пел. Один в глубокой тьме, он насла-
ждался от всей души божьим даром, что вознес его так
высоко над всеми поэтами, и свободно поверял свои
думы окружающему безмолвию. Я не смог устоять
перед искушением, подлетел поближе и заговорил с ним.
— Какой вы счастливец! — сказал я ему. — Поете вы,
сколько душе угодно, и притом чудесно, и все вас слу-
шают, вдобавок у вас есть жена и дети, гнездо, друзья,
славная моховая подушка, полная луна — и ни одной га-
зеты. Рубини и Россини — ничто в сравнении с вами: вы
стоите первого и разгадали секрет второго. Я тоже пел,
сударь, но так убого! Я выстраивал слова в боевом по-
рядке, точно прусских солдат, и компоновал безвкусный
вздор, а вы тем временем пели в лесах. Можно ли узнать
вашу тайну?
— О да, — отвечал соловей, — но это не то, что вы ду-
маете. Жена моя мне прискучила, я ничуть не люблю ее;
я влюблен в розу; об этом поведал Саади, персиянин.
Всю ночь я заливаюсь в ее честь, но она спит и не слы-
шит меня. Сейчас чашечка ее закрылась, она укачивает
там старого жука; а завтра поутру, когда я свалюсь в по-
стель, изнемогая от усталости и скорби, она раскроет
свои лепестки, и первая же пчела высосет ее сердце!
Жерар де Hepвалъ
КОРОЛЬ БИСЕТРА
ТАУЛЬ СПИФАМ
I
ПОРТРЕТ
Мы расскажем здесь о безумии одного очень странно-
го человека, жившего около середины XVI столетия.
Рауль Спифам сеньер де Гранж был сюзереном без
сеньерии, каких немало уже расплодилось в ту пору войн
и дворянского разорения, коснувшегося самых благо-
родных родов Франции. Отец не оставил ему, так же как
и его братьям Полю и Жану, отличившимся впослед-
ствии на различных поприщах, почти никакого состоя-
ния, и Рауль, еще совсем юношей, послан был в Париж,
где изучил право и сделался адвокатом. Когда Генрих II
после кончины своего прославленного отца Франциска
стал королем, он сразу же по окончании парламентских
вакаций, последовавших за восшествием его на престол,
прибыл в парламент, дабы лично присутствовать на от-
крытии заседания судебных палат. Рауль Спифам скром-
но сидел в последнем ряду собрания среди младших
клерков, отличаясь от них лишь своим белым нагрудни-
ком доктора прав. Генрих II восседал на самом высоком
месте, выше первого президента; он был в своей расши-
той золотом по голубому полю мантии французских ко-
ролей, и не было в зале человека, который не залюбовал-
ся бы приятностью и благородством его черт, несмотря
на болезненную бледность, отличавшую всех государей
этого королевского рода. Латинская речь достопочтенно-
го Хранителя печати в тот день была очень длинной. Рас-
сеянный взгляд короля, которому наскучило пересчиты-
вать то склоненные перед ним головы присутствовавших,
то резные украшения на потолке, наконец задержался на
человеке, сидевшем в самом конце залы и чье необычное
лицо было как раз ярко освещено солнечным лучом;
и мало-помалу глаза всех присутствовавших тоже устре-
мились к тому, кто столь явно привлекал к себе внимание
государя. Человеком этим был Рауль Спифам.
444
Генриху II показалось, будто прямо против него на-
ходится портрет, в точности изображающий его особу,
с той только разницей, что изображен он не в голубом,
а в черном одеянии. Все присутствующие тоже обратили
внимание на то, как разительно молодой адвокат похож
на короля, и так как существует поверье, будто челове-
ку незадолго до смерти иногда является собственный
его образ в траурной одежде, государь до самого конца
заседания выглядел несколько встревоженным. Вы-
ходя из парламента, он велел разузнать, что это за
человек, и окончательно успокоился лишь после того,
как узнал имя, занятие и происхождение своего двой-
ника. Однако он не выразил желания познакомиться
с ним, а возобновившаяся вскоре после того война с
Италией вытеснила из его памяти это странное впе-
чатление.
Что до Рауля, то с этого дня товарищи по ремеслу
стали обращаться к нему не иначе как «сир» и «ваше ве-
личество». Эти шутки так часто повторялись по всякому
удобному поводу — как это водится среди молодых чи-
новников, которые всегда рады случаю поразвлечься
и посмеяться, — что впоследствии в этом постоянном
подшучивании стали видеть одну из главных причин
умопомешательства Рауля, толкавшего его на разного
рода несуразные поступки. Так, однажды он позволил се-
бе выразить свое недовольство первому президенту по
поводу несправедливого, с его точки зрения, приговора
по делу о наследстве, за что был на время отстранен от
своих обязанностей и присужден к уплате штрафа. Не-
сколько раз он осмелился также в своих защитительных
речах оспаривать законы королевства или мнения влия-
тельных особ, а иной раз он и вовсе уклонялся от суще-
ства разбираемого дела, высказывая весьма дерзкие мыс-
ли о правлении государством и не всегда почтительно
отзываясь о королевской власти. Кончилось все это тем,
что верховные судьи, не найдя для него никакой иной
меры пресечения, запретили ему впредь заниматься
своим ремеслом. Но Рауль Спифам взял с тех пор при-
вычку ежедневно являться в приемную комнату суда
и, останавливая там встречного и поперечного, изла-
гать свои планы преобразований и жаловаться на судей.
Дело дошло до того, что братья Спифама и его дочь
вынуждены были ходатайствовать перед судом о ли-
шении его гражданских прав; только благодаря это-
445
му обстоятельству он вновь получил доступ в залу
суда.
Событие это произвело в нем огромный переворот;
до тех пор безумие его было только своего рода про-
явлением здравого смысла и логического мышления — ду-
шевное расстройство сказывалось лишь в его неразум-
ном поведении. Но если вызванный в суд Рауль Спифам
был полупомешанным, то Рауль Спифам, вышедший из
залы суда после приговора, был уже самым настоящим
безумцем, одним из тех безнадежных больных, которы-
ми заполнены дома умалишенных. Перед заседанием
Рауль в качестве бывшего адвоката позволил себе пред-
варительно обратиться к некоторым судьям со
страстным увещеванием, приводя в пример Софокла
и других древних, тоже в свое время обвиненных соб-
ственными детьми, а также всякие другие аргументы, в выс-
шей степени убедительные. Но судьба судила ина-
че. Уже у самых дверей залы заседаний Рауль внезапно
услышал шепот множества голосов: «Король! Король!
Дорогу королю!» Это насмешливое прозвище, весь из-
девательский смысл которого в эту минуту должен
был быть ему особенно ясен, произвело на его смятенный
мозг действие, подобное действию внезапно отпущен-
ной пружины, — рассудок его помутился окончательно,
и в залу суда — с адвокатской шапочкой на голове, ве-
личавой походкой — вступил человек, в полном смыс-
ле слова «поврежденный умом», как говорилось о Три-
буле, и с истинно королевской важностью уселся на
скамью.
Обратившись к советникам, он назвал их «любезны-
ми своими подданными» и удостоил прокурора Ноэля
Брюло весьма милостивого приветствия. Что касается
его самого, Рауля Спифама, то он стал искать себя в за-
ле, выразил сожаление по поводу своего отсутствия,
осведомился о собственном здоровье, все время говоря
о себе в третьем лице и именуя «нашим другом Раулем
Спифамом, о коем никому не дозволено отзываться не-
почтительно». В зале поднялся шум, послышались кри-
ки негодования, прерываемые шутливыми возгласами
одобрения, которыми сидевшие позади забавники стара-
лись еще более утвердить Рауля в его безумных идеях,
и судьям с трудом удалось восстановить порядок,
приличествующий судебному заседанию. Приговор на-
прашивался сам собой: в заключительной его
446
части судьи препоручили беднягу заботам и искусству
врачей. Вслед за тем его под надежной охраной пове-
ли в дом умалишенных. По пути туда он раскланивал-
ся направо и налево, приветствуя своих добрых пари-
жан.
Это судебное дело вызвало интерес при дворе. Ко-
роль, который не забыл о своем двойнике, велел пере-
сказать себе речи Рауля и, услышав, что импровизиро-
ванный государь вел себя с приличествующей монарху
величавостью, молвил: «Тем лучше, что тот, кто имеет
честь быть нашим подобием, ничем не бесчестит этого
сходства». И он повелел, чтобы с бедным безумцем хо-
рошо обращались, не выразив, однако, желания вновь
увидеть его.
II
ОТРАЖЕНИЕ
Больше месяца сопротивлялся рассудок Рауля завла-
девшему им безумию, время от времени безжалостно
разрушая его золотые сны. Если днем, сидя на своем тю-
фячке, он все же иногда отдавал себе отчет в печальном
своем тождестве с самим собой, если ему удавалось тог-
да понять, кто он, признать себя, осмыслить свое поло-
жение, ночью это реальное существование вытеснялось
удивительными сновидениями, и он начинал жить какой-
то иной, фантастической, ни с чем не сообразной жизнью,
подобно тому бургундскому крестьянину, который, буду-
чи перенесен во сне в замок своего герцога, проснул-
ся утром окруженный почестями, как если бы стал
самим государем. Каждую ночь Спифам становился
настоящим Генрихом: он жил в Лувре, производил
смотр войскам, возглавлял Большой Совет или сидел во -
главе роскошного пиршественного стола. Тогда он иног-
да вспоминал о некоем адвокате из Дворца правосудия
сеньере де Гранж, к которому испытывал живейшую
симпатию. Ночи не проходило без того, чтобы к утру
адвокат этот не получил какого-либо явного доказатель-
ства королевского благоволения — то удостаивали его
должности президента, то жаловали Хранителем печати,
то награждали орденом. Спифам ни минуты не сомне-
вался в том, что его сновидения и есть настоящая жизнь,
а неволя, в которой он живет, — не более как сновидение;
447
ибо рассказывают, что по вечерам он часто повторял:
«Мы плохо почивали нынче ночью. О, какие печальные
сны!»
Все, кто знакомился впоследствии с удивительными
подробностями этого странного существования, склонны
считать, что несчастный стал жертвой тех магнетических
чар, в природе которых наука стала ныне лучше разби-
раться. Являя собой внешне точное подобие короля, пол-
ное отражение своего двойника, Спифам был потрясен
этим изумившим всех сходством и, встретившись глаза-
ми с государем, внезапно ощутил в себе некое второе
«я»; уподобив себя ему взглядом, он вслед за тем ото-
ждествил себя с ним и мыслью и с этой минуты вообра-
зил себя тем самым человеком, который 16 июня 1559
года вступил через украшенные коврами городские воро-
та Сен-Дени в Париж, сопровождаемый такой ар-
тиллерийской пальбой, что дрожали стены домов.
Он также был весьма удовлетворен увольнением в от-
ставку президентов парижского парламента — достопо-
чтенных Ниже, Франсуа де Сент-Андре и Антуана Мена-
ра. Это была небольшая дружеская услуга, которую
Генрих оказал Спифаму.
Мы с интересом отмечаем все этапы истории этого
странного безумия; они не могут не привлечь внимания
той науки, что занимается явлениями душевной жизни,
столь охотно исследуемой философами, — покуда, увы,
она только и умеет, что фиксировать последствия и ре-
зультаты, предаваясь бесплодным рассуждениям о при-
чинах, которые господь таит от нас. Вот удивительный
эпизод, рассказанный одним из больничных надзирате-
лей главному лекарю дома умалишенных. Этот надзира-
тель, которого наш узник с истинно королевской широ-
той щедро вознаграждал за услуги из жалких грошей,
выплачивавшихся ему после секвестрации его имущества,
старался, как мог, украшать каморку Спифама и од-
нажды принес туда старинное зеркало из полированной
стали — всякие другие зеркала были запрещены из опасе-
ния, как бы умалишенные не порезались, если вдруг
вздумают их разбивать. Сначала Спифам не обратил на
него особого внимания. Но когда наступили сумерки
и он принялся, как обычно, грустно ходить взад и вперед
по своей каморке, собственное отражение в зеркале вне-
запно заставило его остановиться. Вынужденный в эту
минуту бодрствования верить в свое реальное существо?
448
вание, столь неоспоримо подтверждаемое толстыми сте-
нами его тюрьмы, он вдруг увидел, как откуда-то изда-
лека, из какого-то дальнего коридора, приближается
к нему король и, остановившись, говорит что-то через
тюремное окошечко, словно соболезнуя его судьбе. Спи-
фам поспешил поглубже склониться перед ним, когда же
он выпрямился и взглянул на мнимого государя, то яв-
ственно увидел, что и тот тоже выпрямляется, а это
означало, что король ему поклонился, отчего сердце
Спифама исполнилось несказанной радости и безгранич-
ной гордости. И тогда он начал пространно и подробно
излагать свою жалобу на предателей, что довели его до
теперешнего положения, не иначе как предварительно
оклеветав перед его величеством. Он даже заплакал,
несчастный дворянин, доказывая свою невиновность
и моля сокрушить своих недругов, и это, как видно, глу-
боко тронуло короля, ибо блестящая слеза вдруг покати-
лась вдоль его королевского носа. Лицо Спифама запы-
лало от счастья, а король приветливо улыбнулся ему
и протянул руку, Спифам простер к нему свою, и тут
зеркало, не выдержав толчка, сорвалось со стены и упало
наземь со страшным грохотом, на который сбежались
надзиратели. Этой же ночью, во сне, бедный безумец от-
дал приказ незамедлительно освободить Спифама, не-
справедливо заточенного в тюрьму по ложному обвине-
нию в том, будто он, Спифам, пользуясь благоволением
к нему государя, вознамерился посягнуть на права и при-
вилегии своего друга и повелителя; и еще он повелел
учредить высшую должность «старшего надзирателя над
королевской печатью» для вышеупомянутого Спифама,
которому отныне поручалось навести порядок в делах
королевства. Все происшедшее произвело сильнейшее по-
трясение в больном мозгу Рауля, и несколько дней он
пролежал в жестокой горячке. Умопомрачение его бы-
ло столь глубоким, что лекарь встревожился и распоря-
дился перевести безумца в другое помещение, более об-
ширное, где, как полагали, общество других больных
сможет хотя бы изредка отвлекать больного от его обыч-
ных бредней.
449
Ill
ПРИДВОРНЫЙ поэт
Ничто лучше истории Спифама не доказывает, на-
сколько правдиво нарисован образ столь знаменитого
в Испании безумца, который был безумен лишь частью
своего рассудка, ибо весьма здравомыслящ и последова-
телен во всем остальном; совершенно ясно, что он отчет-
ливо сознавал себя собой, в отличие от заурядных сума-
сшедших, которые перестают помнить, кто они такие,
и твердо верят, что они именно те, кем себя вообра-
жают. Спифам перед зеркалом воспринимал себя иначе,
чем в сновидениях, меняя свое «я» в зависимости от той
ипостаси, в которой в эту минуту находился,— двуединое
и вместе с тем раздвоенное существо, каким иногда мы
ощущаем себя во сне. Впрочем, как мы уже говорили, ис-
тория с зеркалом имела своим следствием весьма бур-
ную горячку, после которой больной оставался в ме-
ланхолическом и угнетенном расположении духа, что
и навело на мысль о необходимости дать ему собесед-
ника.
К нему в комнату впустили плешивого человечка
с беспокойным взглядом, который, со своей стороны, во-
ображал себя королем среди поэтов и чье безумие про-
являлось главным образом в том, что всякий попадав-
ший ему на глаза клочок бумаги или кусок пергамента,
на котором написано было что-либо не его рукой, он тут
же разрывал на мелкие кусочки, подозревая, что это сти-
хи его соперников-поэтов, злодеев, якобы лишивших его
милости короля Генриха и всего двора. Решено было ра-
ди забавы свести вместе этих двух необычных сумасшед-
ших и поглядеть, что из этого получится. Вошедшего
звали Клодом Винье, и он величал себя «королевским
поэтом». Впрочем, это был весьма безобидный малый,
довольно ловко сочинявший стихи, которые, быть мо-
жет, вполне заслуживали того места, на которое сам он
мысленно их возносил.
Войдя в комнату Спифама, Клод Винье остолбенел —
волосы у него стали дыбом, глаза остановились; он сде-
лал шаг вперед и упал на колени.
— Ваше величество! — вскричал он.
— Встаньте, друг мой,—сказал Спифам, с достоин-
ством кутаясь в свой камзол, который успел надеть еще
только на один рукав,—кто вы?
450
— Неужто не узнаете вы смиреннейшего из ваших
подданных и величайшего из ваших пиитов, о великий
король? Я Клод Винье, один из поэтов Плеяды, автор
знаменитого сонета «К вьющимся кудрям волн»... О сир,
отмстите за меня злодею Меллену де Сен-Желе, этому
предателю, погубителю моей чести!
— Что я слышу! Любимому моему поэту, хранителю
моей библиотеки?
— Он вор, государь! Он похитил у меня сонет!
Вкравшись в ваше доверие...
— Так, значит, он плагиатор? В таком случае я наме-
рен назначить на эту должность моего доброго Спифа-
ма, который в настоящее время путешествует по делам
королевства.
— Отдайте ее лучше мне, государь! И славу о вас
я разнесу по всей земле, от Востока до Запада...
О сир, хвалу тебе мой стих увековечит...
— Назначаю вам тысячу экю ежегодно и мой старый
камзол, ибо ваш совсем прохудился.
— Государь, я вижу, что от вас доселе скрывали мои
сонеты и послания, кои все до единого были посвящены
вам. Так уж исстари ведется при королевских дворах,
этом
Сплетении интриг и темных сид. кишеньи...
— Сеньор Клодиус Виньетус, отныне вы должны
всегда находиться при мне; назначаю вас моим ми-
нистром, вы будете перелагать на стихи мои приказы
и ордонансы, что позволит увековечить их. Но вот на-
ступает час, когда нас посещает любезная наша Диана,
и, как вы понимаете, вам надлежит оставить нас на-
едине.
И Спифам, спровадив поэта, сладко заснул на своем
тюфяке, ибо имел обыкновение поспать часок после
еды.
Прошло несколько дней, и оба безумца стали нераз-
лучны — каждый из них понимал другого и поддерживал
в нем его представление о себе самом, ни на минуту не
сомневаясь в присвоенных им себе качествах. Для одного
этот поэт был воплощением славословия, которым вся-
ческими способами ублажают королей царедворцы, под-
451
держивая в монархе сознание собственного величия. Для
другого необычайное сходство являлось неоспоримым
доказательством, что он пребывает перед лицом самого
короля. Вокруг него была уже не тюрьма, а дворец,
жалкие отрепья превращались в сверкающие золо-
том одежды, больничный обед — в роскошные пирше-
ства, на которых вперемежку со звуками виолы и рога
раздавались сладкозвучные стихи, воспевающие госу-
даря.
Спифам после своих сновидений бывал общителен,
Винье одушевлялся главным образом после трапезы.
Как-то король поведал поэту о том, сколько ему при-
шлось вытерпеть от студентов, этих скандалистов и зу-
боскалов, в другой раз изложил ему свои планы в отно-
шении войны с Испанией, но более всего был он
озабочен, как мы увидим ниже, вопросами упорядочения
и украшения столицы, крыши домов которой были видны
из больничных окон.
На Винье порой находили минуты просветления,
и тогда он весьма отчетливо различал скрежет железных
решеток, лязг открываемых и запираемых замков и за-
двигаемых запоров, и это навело его на мысль, что его
величество иногда держат взаперти; сим разумным на-
блюдением он поделился с Спифамом, который с таин-
ственным видом ответил, что его министры затея-
ли опасную игру, но он догадывается об их заговоре, и,
как только вернется из поездки его хранитель печати,
все пойдет по-иному; что с помощью Рауля Спифама
и Клода Винье, единственных своих друзей, он выйдет
из заточения и возродит золотой век, воспетый поэ-
тами.
В ответ на это Винье тут же сочинил четверостишие,
которое преподнес королю в качестве залога грядущей
его славы и всеобщего благоденствия:
Твоим теплом поля и всходы оживляя,
Ты птицам жизнь несешь и овнам тучных стад.
В твоих лучах холмы, где вьется виноград,
Взбухают сладостью и соком урожая!
Поскольку, однако, освобождение все не наступало,
Спифам счел наконец необходимым довести до сведения
своего народа о том, что несколько вероломных советнрг
ков держат в неволе их короля; он сочинил воззвание.
452
в коем призвал всех честных подданных подняться на его
защиту; одновременно он выпустил несколько весьма су-
ровых ордонансов и эдиктов; слово «выпустил» здесь
весьма уместно, ибо свои «хартии» он именно выпускал,
словно голубей, в окно, заворачивая в них камушки и
просовывая через железные перекладины. К сожалению,
одни из них падали прямо на крышу свинарника, под
самым их окном, другие терялись среди густой травы
внутреннего двора больницы и лишь немногие, не раз
перекувырнувшись в воздухе, опускались, словно птицы,
на липу, растущую по ту сторону больничной сте-
ны, и застревали в ее листве. Впрочем, их никто не
замечал.
Видя, что столь многочисленные обращения к народу
приносят столь малые плоды, Клод Винье решил, что
воззвания не вызывают доверия, и только потому, что
они писаны от руки, и тут же занялся учреждением ко-
ролевской типографии, дабы можно было печатать и ко-
ролевские эдикты, и собственные стихи. Ввиду того, что
он не располагал для этого необходимыми средствами,
ему пришлось наново изобретать и осваивать искусство
книгопечатания. Ценой бесконечного терпения ему уда-
лось выточить из дерева двадцать пять букв, которыми
он пользовался, чтобы, оттискивая букву за буквой, печа-
тать ордонансы, волей-неволей весьма короткие: типо-
графской краской служила ему смесь масла с ламповой
копотью.
С тех пор официальные сообщения стали появляться
чаще и в гораздо более приличной форме. Некоторые из
этих документов, которые были сохранены и впослед-
ствии несколько раз перепечатывались, весьма любопыт-
ны, в частности тот, где сообщается, что король Генрих II
в своем Совете, принимая во внимание жалобы по-
чтенных граждан королевства на вероломные и неспра-
ведливые поступки Поля и Жана Спифамов, родных
братьев верного его слуги, носящего то же имя, пригова-
ривает их обоих к пытке раскаленными щипцами, сдира-
нию кожи и сожжению. Что касается неблагодарной до-
чери Рауля Спифама, то ее предписывалось всенародно
высечь у позорного столба и навсегда заключить в при-
ют для падших женщин.
Одним из самых незабываемых документов того
времени является ордонанс, где Спифам, не .забывший
судьям их первого постановления, согласно которому
453
ему возбранялся вход в приемную комнату суда ввиду
того, что он позволяет себе там разглагольствовать не-
благоразумным и непозволительным образом, повеле-
вает от имени короля всем судебным приставам, стра-
жам и членам судейской корпорации беспрепятственно
пропускать в вышеуказанную комнату друга и вернопод-
данного короля Рауля Спифама, воспретив при этом
стряпчим, адвокатам и всяким наглецам прерывать тече-
ние его непревзойденного красноречия или препятство-
вать его беседам как по вопросам политики, так и по
любым другим, по коим ему угодно будет высказывать
свое мнение.
Другие его эдикты, приказы и ордонансы, дошедшие
до нас как якобы опубликованные Генрихом II, трактуют
о правосудии, о финансах, о войне, а особенно — о наве-
дении порядка в городе Париже.
Со своей стороны, Винье напечатал сверх того не-
сколько эпиграмм против своих соперников в поэзии,
успев за это время получить от короля все их должности,
бенефиции и пенсии. Нужно сказать, что никого на свете,
кроме друг друга, не видя, оба приятеля без устали зани-
мались тем, что один выпрашивал себе милостей, а дру-
гой щедро их ему оказывал.
IV
БЕГСТВО
Выпустив множество эдиктов и воззваний к добрым
парижанам, пленники в конце^концов начали удивляться,
просыпаясь каждое утро все в том же месте и не замечая
ни малейших признаков народного волнения. Спи-
фам склонен был объяснить такое отсутствие успеха бди-
тельностью своих министров, а Винье — ^прекращаю-
щимися кознями ненавистных Меллена и дю Белле.
Типография несколько дней не работала. Надо было при-
нимать решительные меры, речь шла уже о государ-
ственном перевороте. Эти два человека, которым и в го-
лову бы не пришло бежать ради того, чтобы быть сво-
бодными, замыслили наконец план побега с целью
раскрыть глаза парижанам, а также внушить им пре-
зрение к «Софонизбе» Сен-Желе и «Франсиаде» Рон-
сара.
454
Они принялись отдирать снизу решетку у окна, поти-
хоньку, стараясь, чтобы никто не заметил этого, что бы-
ло тем легче, что они слыли спокойными, терпеливыми
и довольными своей участью. Когда приготовления бы-
ли закончены, типография заработала снова: пасквили
в четыре строки, зажигательные воззвания и стихотворе-
ния для избранных должны были стать частью их снаря-
жения. И вот однажды около полуночи Спифам обратил-
ся к своему наперснику с краткой, но энергичной речью,
после которой тот, привязав королевскую простыню
к оставшейся нетронутой части решетки, первым со-
скользнул по ней вниз, а затем помог подняться Спифа-
му, ибо тот, спускаясь вслед за ним, на половине пути
сорвался и упал в траву, не избежав при этом кое-каких
ушибов. Винье удалось тут же, в темноте, нащупать ста-
рую стену, выходящую на поля; более ловкий, чем Спи-
фам, он быстро оказался на самом ее гребне и оттуда
протянул ногу своему властителю, который, держась за
нее, тоже взобрался наверх по выбоинам стены. Минутой
спустя Рубикон был перейден.
Было около трех часов ночи, когда наши вырвав-
шиеся на свободу герои добрались до густого леса, где
можно было какое-то время скрываться от погони; но
они вовсе не думали о каких-либо мерах предосторож-
ности, полагая, что достаточно им оказаться вне
стен их тюрьмы, и они тотчас же будут узнаны,
один — своими подданными, другой — своими поклонни-
ками.
Пришлось, однако, ждать, пока откроют ворота Па-
рижа, а открывались они только в пять часов утра; уже
вся дорога была загромождена повозками крестьян, ве-
зущих свои товары на рынок. Рауль из осторожности
решил не открывать лица, прежде чем они не достиг-
нут самого сердца своего верного города. Прикрыв
усы полою плаща, он велел Клоду Винье, чтобы тот
поглубже надвинул свою серую войлочную шляпу, да-
бы скрыть до поры до времени сияние поэтического
чела.
Миновав ворота Сен-Виктор, они пошли вдоль ре-
чушки Бьевры и долго еще шагали между зеленеющими
справа и слева возделанными полями; они уже подходи-
ли к острову Ситэ, когда Спифам признался своему фа-
вориту, что, разумеется, никогда не пустился бы в столь
трудное предприятие и не пошел бы на это унизительное
455
инкогнито, когда бы дело не шло о вещи, несравненно
более важной, нежели собственные его свобода и могу-
щество. Несчастный, оказывается, был во власти ревно-
сти. Кого же он ревновал? Герцогиню де Валентинуа,
Диану де Пуатье, прекрасную свою любовницу, которую
вот уже несколько дней не видел и которая, быть может,
в этот час изменяет своему царственному поклоннику.
— Минутку,—сказал Клод Винье,—я уже мысленно
складываю язвительнейшую эпиграмму, дабы покарать
столь легкомысленное ее поведение. Но не зря говаривал
ваш отец, король Франциск: «Женское сердце склонно
к измене в любви!..»
Беседуя таким образом, они двигались по мно-
голюдным улицам правого берега и вскоре вышли на
довольно обширную площадь, расположенную вблизи
церкви Невинно Убиенных и уже заполненную народом,
ибо был как раз торговый день.
Увидев эту многолюдную, снующую взад и вперед
толпу, Спифам не мог скрыть своей радости.
— Друг мой,—сказал он поэту, очень озабоченному
в эту минуту состоянием своих башмаков, которые в пути
совсем развалились,— взгляни, как волнуются уже эти
рыцари и горожане, как пылают негодованием их лица,
как зреют семена недовольства и мятежа! Видишь вон
того, с копьем? О, несчастные, им предстоит начать
гражданскую войну! И однако — в силах ли я буду при-
казать своим стрелкам щадить всех этих людей, нынче
невинных, ибо они содействуют мне в моих намерениях,
а завтра преступных, ибо, может ведь статься, что они не
признают меня ?.
— Mobile vulgus *,—сказал Винье.
v
ТОРГОВАЯ ПЛОЩАДЬ
Спифам окинул взглядом площадь, и на лице его изо-
бразились удивление и гнев. Винье спросил, на что он
так гневается.
— Разве вы не видите,— возмущенно сказал ко-
роль,— тот позорный столб с фонарем, который все еще
1 Чернь переменчива (лат.).
456
стоит здесь вопреки моему ордонансу? Ведь я же отме-
нил позорные столбы, сударь. Уже одно это — достаточ-
ное основание, чтобы дать отставку и прево, и всем эше-
венам; но мы сами же ограничили свои королевские пол-
номочия по отношению к сим должностным лицам.
Что ж, пусть парижский народ сам вершит над ними
суд и расправу.
— Ваше величество,—заметил поэт,—не придет ли
народ в еще большее негодование, когда узнает, что вы-
сеченные на этом фонтане стихи, кои сочинены поэтом
дю Белле, в одном только двустишии содержат две гру-
бейшие ошибки в размере! Humida sceptra 1 в гекзаметре,
что запрещено правилами просодии, ибо противоречит
Горацию, и неправильная цезура в пентаметре.
— Эй, — закричал Спифам, не придав большого значе-
ния последним словам Винье, — сюда, добрые мои пари-
жане, подойдите поближе и выслушайте нас!
— Сюда! Это король, сейчас он будет говорить с ва-
ми! — вторил Винье во всю силу своих легких.
Оба уже успели взобраться на высокий камень, на ко-
тором водружен был железный крест; Спифам стоял во
весь рост, Клод Винье расположился у его ног. Вкруг
камня теснилась толпа; и те, кто стоял поближе, вначале
решили, что эти два человека — не то продавцы целебной
мази, не то уличные певцы. Но тут Рауль Спифам сорвал
с головы войлочную шляпу, распахнул свой плащ, и все
увидели на его груди целое ожерелье орденов из стекля-
шек и мишуры, которые ему позволяли носить в больни-
це, потворствуя его неизлечимой причуде. И под ярким
лучом солнца, озарявшим его лицо, невозможно было не.
признать в этом стоявшем на возвышении человеке
самого короля Генриха II, которого парижане время от
времени видели проносящимся верхом по улицам го-
рода.
— Да! — закричал Клод Винье изумленной толпе.—
Да! Сам король Генрих стоит среди вас, а также его слу-
га и любимец, прославленный поэт Клодиус Виньетус,
чьи поэтические творения все вы знаете наизусть.
— Добрые мои парижане! — прервал его Спифам.—
Послушайте меня, я поведаю вам о черной измене! На-
ши министры — предатели, наши судьи — изменники! Ва-
1 Здесь: заминка (лат.).
457
шего возлюбленного короля держали в неволе, подобно
первым королям нашего рода, подобно прославленному
нашему предку Карлу Шестому...
При этих словах по толпе прошел стон изумления.
«Король! Король!» —раздавалось то здесь, то там. Все
принялись наперебой обсуждать то, что они услышали;
однако многие еще сомневались, и тогда Клод Винье вы-
тащил из кармана целый ворох указов, приказов и ордо-
нансов вперемешку с собственными стихами и принялся
раздавать их толпе.
— Вот, смотрите,— восклицал король, — вот они, наши
указы, мы писали их для блага народа, а они не были
оглашены, не были исполнены...
— Вот, смотрите,—восклицал Винье,—вот они, те
дивные стихи, что были похищены, утаены и изуродо-
ваны Пьером Ронсаром и Мелленом де Сен-Желе!
— Нашим именем притесняют буржуа и простой
народ...
— Печатают «Софонизбу» и «Франсиаду», ссылаясь
на привилегию, будто бы данную королем, а он ее вовсе
не подписывал...
— Послушайте этот ордонанс, здесь отменяется по-
шлина на соль, а вот другой, он упраздняет талью...
— Послушайте этот сонет, написанный в подражание
римским поэтам...
Но никто их уже не слушал. Бумаги, передаваемые
в толпе из рук в руки, читались в разных ее концах и все
более привлекали сердца к Спифаму и Винье, все громче
раздавались радостные клики, и кончилось все это тем,
что государя и его пиита водрузили на некое наскоро
сколоченное подобие трона и собрались нести обоих
в здание ратуши в ожидании того часа, когда собрано
будет достаточно сил, чтобы идти на Лувр, находящийся
в руках изменников.
Сие народное волнение могло бы зайти весьма дале-
ко, если бы все это не происходило в тот самый день,
когда новая супруга дофина Франциска, Мария Шот-
ландская, торжественно въезжала в Париж через ворота
Сен-Дени. Вот почему как раз в то время, как Рауля
Спифама несли по торговой площади, настоящий король
Генрих II проезжал верхом вдоль рвов Бургундского
дворца. Привлеченные громким шумом толпы несколько
офицеров, отделившись от эскорта, поскакали посмо-
треть, что происходит, и, тотчас же вернувшись, доложи-
458
ли, что на торговой площади кого-то провозглашают ко-
ролем.
— Поедем туда,—молвил король Генрих II,—и,
даю слово дворянина (он клялся словом дворянина так
же, как и его отец), ежели он нам ровня, мы скрестим
с ним шпаги.
Однако при виде королевских пехотинцев с их алебар-
дами, внезапно появившихся изо всех выходящих на пло-
щадь улочек, толпа остановилась и стала разбегаться
окольными переулками. Зрелище действительно было
внушительным. Свита короля выстроилась на площади
в строгом порядке; близлежащие улицы были заполнены
ландскнехтами, швейцарцами и стрелками. Господин де
Бассомпьер стоял рядом с королем, и на груди Генри-
ха II сверкали алмазами высшие ордена всех дворов
Европы. Толпа не могла бежать лишь потому, что сама
же заполнила собою все выходы; некоторые закричали
о чуде, да и в самом деле: на площади находилось два
короля Франции — оба одинаково бледные, оба одинако-
во горделивые и приблизительно одинаково одетые,
только «всамделишный» не так ярко блестел.
Едва всадники двинулись к толпе, началось
всеобщее бегство, и только Спифам и Винье со-
храняли спокойствие, продолжая стоять на странном
возвышении, куда их водрузили; солдатам и приставам
ничего не стоило их схватить.
Впечатление, которое произвело на бедного безумца
лицезрение самого Генриха, когда его подвели к нему,
так его потрясло, что он тотчас же снова впал в исступ-
ленный бред, в котором смешивались два его существо-
вания — как Генриха и как Спифама, и он, сколько ни
старался, не мог в них разобраться. Король, которому
стала известна вся эта история, проникся жалостью к не-
счастному сеньеру и велел отвезти его в Лувр, где о нем
позаботились и где он долгое время возбуждал любо-
пытство обоих дворов й, надо сознаться, порой служил им
забавой.
Впрочем, король, вскоре уразумев, сколь безобидно
и безопасно для него безумие Спифама, не пожелал,
чтобы его отсылали обратно в дом умалишенных, где
I этот, точно воспроизведенный, образ короля мог ока-
| заться предметом недостаточно уважительного отноше-
Гнйя или же насмешек слуг и посетителей. Он повелел,
I чтобы Спифама отвезли в один из загородных замков,
459
где бы тот жил под охраной особо для того назначенных
служителей, которым приказано было обращаться с ним,
как с настоящим королем, и называть его «сир» и «ваше
величество». Клода Винье поселили с ним вместе, как
и прежде, а стихи «королевского поэта», так же как
и новые ордонансы, кои Спифам продолжал сочинять
в своем уединении, были по приказу короля напечатаны
и сохранены.
Сборник приказов и ордонансов знаменитого безумца
полностью был издан при следующем царствовании под
номером VII, 6, 412. Его можно также найти в «Записках
общества надписей и изящной словесности», т. XXIII.
Любопытно отметить, что преобразования, задуманные
Раулем Спифамом, в большинстве своем были позднее
проведены в жизнь.
КОММЕНТАРИИ
Франсуа-Рене де Шатобриан
Франсуа-Рене де Шатобриан (1768— 1848) принадлежал к старин-
ному бретонскому дворянскому роду. Он провел довольно безрадо-
стное детство в родовом поместье Комбур под деспотичной властью
угрюмого отца, в мечтах о вольной жизни, о путешествиях. Опреде-
ленный отцом в королевскую армию, он некоторое время прожил в
Париже, но вскоре после Революции уехал в Америку, где пробыл
почти год, все время путешествуя по континенту. В 1792 году он
возвращается во Францию, женится, но вскоре эмигрирует, чтобы
участвовать в походе «армии принцев» на республиканскую Францию.
После разгрома контрреволюции он живет в Англии в большой
нужде, где выпускает в свет свой несколько сумбурный историко-
философский труд «Опыт о революциях» (1797), в котором, с одной
стороны, дает неприглядную картину старого режима, с другой же —
решительно осуждает всякое революционное действие. Обратившись
к религии, он еще в Лондоне приступает к изданию другого подоб-
ного же труда «Гений христианства», где полемизирует с филосо-
фией французского Просвещения и утверждает превосходство христиан-
ского вероучения над всякой иной идеологией, доказывая прежде
всего высокую этическую и эстетическую ценность христианства.
После переворота 18-го брюмера, отдавшего Францию во власть
Наполеона Бонапарта, сперва первого консула, а затем импера-
тора, он возвращается во Францию, где поступает на дипломати-
ческую службу. После казни герцога Энгиенского (1804) он демон-
стративно выходит в отставку и отправляется в путешествие по
Греции, Ближнему Востоку, откуда через Северную Африку и Испа-
нию возвращается на родину в 1807 году. За это время опублико-
ваны были его повести «Атала» и «Рене», а также в 1809 году
поэма в прозе «Мученики» и вскоре затем «Путешествие из Парижа
в Иерусалим». На этом собственно кончается чисто литературная
деятельность Шатобриана.
С реставрацией на французском престоле Бурбонов начинается
политическая деятельность Шатобриана. Он служит Людовику XVIII
и Карлу X то в качестве министра, то на дипломатическом по-
прище, в качестве посла при иностранных дворах и делегата Франции
462
на международных конференциях. В 1818 году основал газету «Консер-
ватор». Как монархист, он, однако, отличался умеренностью, ясно
понимал невозможность возвращения к феодальному дореволюцион-
ному порядку и не одобрял реакционных мероприятий Карла X.
Впрочем, перехода королевской власти к Орлеанскому дому после
июльской революции 1830 года он тоже не принял и, вообще от-
странившись от политической деятельности, занялся писанием мемуа-
ров, которые, согласно его завещанию, были напечатаны в двена-
дцати томах лишь после его смерти, последовавшей в 1848 году,
под заглавием «Загробные записки» (1849—1850).
Как писатель Шатобриан оказал немалое влияние на своих
младших современников (Виньи, Мюссе, Констана и др.). Он первый
создал французский вариант мятущегося, не удовлетворенного дейст-
вительностью романтического героя. Таким оказывается в первую
очередь главный персонаж его отчасти автобиографической повести
«Рене». Повесть строится как рассказ о внутренних переживаниях
Рене, как его психологический портрет. Душевная неустроенность
и неприятие реального мира как бы изначально заложены в нем,
а внешнее жизнеописание, показ действительности, непрерывно обосно-
вывает это состояние неудовлетворенности и смятения. Он не находит
пути к людям. Чувство дружеской братской любви к родной сестре
подвергается тяжелому испытанию: Амели влюбляется в брата и,
борясь с этой противоестественной страстью, уходит в монастырь.
Странствия Рене по Европе убеждают его в испорченности совре-
менных ему людей и в гибельном несовершенстве общества. Под
конец Рене обращается к религии и уезжает в Америку, но не
обретает душевного покоя и удовлетворенности. Обращение к богу
на самом деле оказывается лишь последней и не до конца уда-
вшейся попыткой примирения с миром.
Одним из персонажей «Рене» является старый индеец Шактас.
В повести «Атала» (предшествовавшей «Рене») он главный герой
и вместе с тем рассказчик.
«Атала» — весьма своеобразное явление французской литературы
начала XIX века. Шатобриан отдает в ней должное романтиче-
скому стремлению увидеть и познать мир в его ярком многообразии.
Отсюда — экзотика «пейзажа и жанра» в этой повести, нарочито
щедрые и роскошные описания природы, находящиеся в некоем
музыкальном соответствии с эмоциями героев, отсюда изображение
нравов и обычаев индейских племен, стилизация языка дикарей
и т. п. С другой стороны, Шатобриан еще находится в плену
классицистической поэтики — его индейцы условны, им приданы
чувства и стремления, какие могли быть даже не столько у ци-
вилизованных реальных европейцев и американцев, сколько у персо-
нажей предромантической французской и английской литературы
i
463
конца XVIII века. Религиозная тенденция в «Рене» и в «Атала»
еще углубляет условность этих персонажей: француженка Амели
(«Рене») и индианка Атала мыслят, чувствуют и даже, в сущности,
говорят одинаково.
Отнюдь не будучи повествованием «из жизни североамерикан-
ских индейцев», «Атала» и в наши дни художественно живет своим
романтическим лиризмом.
АТАЛА
С. 22. ...после того как преподобный отец Маркет и несчастный
Лассаль открыли Месшасебе...— Маркет Жак (1643—1673) — фран-
цузский миссионер-иезуит, путешественник, принявший участие в
1672 году в экспедиции по Миссисипи и оставивший заметки об
этом походе; Лассаль Рене-Робер Кавелье де (1643—1687) — фран-
цузский предприниматель, который в поисках новых торговых путей
прошел верхнее и среднее течение Миссисипи; убит спутниками по
экспедиции в 1687 году в районе Техаса.
Людовик XIV (1638— 1715) - король Франции с 1643 года.
С. 23. ...на празднествах в Версале... — Версаль — пригород Па-
рижа, в 1682—1789 годах — резиденция французских королей.
Расин Жан (1639—1699) — французский драматург, крупнейший
представитель классицизма. Его трагедии исполнялись при королев-
ском дворе Людовика XIV.
Боссюэ Жан-Бенинь (1627— 1704) — французский писатель, епископ,
прославившийся своими проповедями.
...как Антигона — Эдипа на Кифероне, как Мальвина — Оссиана
на скалах Морвена.— Антигона, дочь фиванского царя Эдипа (греч.
миф.), ослепившего себя после того, как он узнал, что по неведению
убил отца и женился на собственной матери, последовала за отцом
в изгнание и повсюду сопровождала его. Киферон — гора в Греции,
на которой Эдип младенцем был брошен в лесу (здесь у Шатобриана
неточность). Оссиан — легендарный воин и бард кельтов, живший в
III веке в Ирландии; по преданию, был слеп и его сопровождала
всюду вдова его сына Мальвина. Оссиан получил широкую извест-
ность в XVIII веке, когда английский писатель Джеймс Макферсон
(1736—1796) издал свои обработки кельтских преданий и легенд,
выдав их за подлинные песни Оссиана.
Фенелон Франсуа (1651 —1715) — французский писатель, автор книг
«Диалоги мертвых» и «Приключения Телемака».
Маниту — божества многих индейских племен Северной Америки.
Различают доброго, злого и великого маниту.
С. 24. Незадолго до того испанцы утвердились в Пенсакольской
бухте... — Имеется в виду Пенсакольская бухта в Мексиканском за-
464
ливе, открытая испанцами в начале XVI века и освоенная ими к
ei о концу.
Вместе с испанцами, нашими союзниками...— Европейцы неодно-
кратно участвовали в войнах, которые вели между собой индейцы.
С. 30. Союз ручьев — объединение родственных индейских племен.
Таких союзов было несколько: Лига ирокезов, Союз гуронов и др.
С. 35. Он говорит о первом человеке и об Атаенсик... — Здесь и
далее прямые аналогии с библейской легендой о сотворении мира:
Атаенсик — Ева, Жускека — Каин, Тахуистсарон — Авель, Массу —
Ной; а также с греческой мифологией: Эндае — Эвридика, муж
ее — певец Орфей.
С. 39. ...я вспомнил... древнюю повесть про Агарь, которая
пришла в пустыню Вирсавию... (библ.). — По легенде, Агарь, египетская
рабыня, ставшая наложницей Авраама и родившая ему сына, была
изгнана его женой из дома. Путь их с сыном через пустыню
был долог и опасен, кончилась вода, и им угрожала смерть, но
явился ангел и спас их. (Бытие, 21, 9).
С. 48. ...хотя прославленная королева... — Речь может идти об
одной из двух французских королев: либо о Марии Медичи (1573 —
1642), жене Генриха IV и матери Людовика XIII, либо об Анне
Австрийской (1601 — 1666), ставшей женой Людовика XIII в 1615 году.
С. 50. ...поэта, еще более древнего, которого звали Соломон.—
Речь идет о царе израильско-иудейского царства (965 — 928 до н. э.)
Соломоне, прославившемся своей необычайной мудростью. По преда-
нию, он автор некоторых книг Библии, в том числе Песни песней.
С. 53. ...шествовал по неведомому краю Сим со всеми своими
детьми... (библ.) — Сим — один из сыновей Ноя, спасшихся вместе
с ним после всемирного потопа. От них, по преданию, заселилась
земля (Бытие, 10, 1).
...святых Иоаннов этого нового Вифавара...— Вифавар — селение
за рекой Иордан, где, по евангельскому преданию, крестил Иоанн.
С. 58. ...отпишу квебекскому епископу...— В XVII веке Квебек
был центром французской колонии в Северной Америке.	4
С. 60. ...жертвенники сынов Израиля, которые днем и ночью
курились на скалистых вершинах... (библ.)— По преданию, жертвен-
ники устраивали в горах, как считалось, ближе к богу; в них
постоянно поддерживался огонь.
С. 61. ...ревность прокрадывалась к дерновым алтарям... она цари-
ла в шатре Авраама... (библ.) — Имеются в виду раздоры между
женой Авраама Саррой и египетской рабыней Агарью (см. примеч.
к с. 39).
С. 62. ...горе Рахили было безутешно...— переложение библей-
ского текста «...Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться
о детях своих, ибо их нет» (Книга Пророка Иеремии, 31, 15).
16 Французская
романтическая повесть
465
С. 68. ...поэта по имени Иов... (библ.) — Иов — образец веры
и терпения. Одна из книг Библии называется Книга Иова, написа-
на она свободным стихом и очень поэтична.
С. 72. ...пышные памятники Крассам и Цезарям... — Марк Ли-
циний Красс (115 — 53 до н.э.), Гай Юлий Цезарь (102 — 44 до
н. э.) - римские полководцы и государственные деятели, участники
первого триумвирата.
С. 74. ...белые завладели нашими землями: они говорили, будто
получили их в дар от какого-то европейского короля. — Речь идет,
по-видимому, о Парижском мирном договоре 1763 года, по которому
большая часть французских колоний в Северной Америке перешла к
Англии.
Бенжамен Констан
Бенжамен Констан де Ребек (1767—1830) был в гораздо боль-
шей степени политическим деятелем и парламентским оратором,
чем писателем в собственном смысле слова. В своих статьях, речах,
произнесенных в Палате, в своей переписке он проявил себя как
один из основоположников буржуазного либерализма. В качестве
такового он решительный враг якобинства, но также и противник
личной диктатуры: в эпоху Консульства ему, так же как госпоже
де Сталь, разделявшей его политические взгляды и находившейся
с ним в близких отношениях, пришлось эмигрировать из Франции.
Однако реставрации Бурбонов он также не принял и во время Ста
дней занимал министерский пост в правительстве Наполеона. Воз-
вращение Людовика XVIII опять вынудило его уехать, впрочем не
надолго: в 1819 году он заседает в Палате депутатов на скамьях
оппозиции. Как либерал, он является крайним индивидуалистом.
Ему нужно сильное государство в той мере, в какой оно способно
защищать интересы автономной, самодовлеющей (и несколько абст-
рактной) человеческой личности от всех общественных сил, способ-
ных ущемить ее интересы, но власть государства должна быть
ограниченной, чтобы само оно не стало для личности угрозой.
Констан-писатель оказался (подобно Шодерло де Лакло или
Фромантену) автором одной книги («Адольф», 1816), однако книга
эта — одно из самых замечательных произведений французской лите-
ратуры по силе, остроте и глубине психологического анализа, окра-
шенного своеобразной лирической чувствительностью, которая и
делает это произведение Констана в высшей степени романтиче-
ским.
Особенность «Адольфа» еще и в том, что здесь даны во всех
подробностях перипетии угасания любовного чувства. Главных в нем
466
два персонажа — сам Адольф и его возлюбленная Элленора. Эволю-
ция их отношений и составляет сюжет романа, в котором почти
демонстративно отсутствует что бы то ни было «внешнее»: среда,
обстановка, пейзаж. Описывая и анализируя угасание любви, Констан
как бы утверждает право своего героя любить и ценить самого
себя превыше всего и всех. Так отражаются друг в друге либера-
лизм политического и индивидуализм философско-психологического
плана.
Шарль Нодье
Во французском романтизме Шарль Нодье (1780—1844) зани-
мает особое место.
Хотя обычное деление французских романтиков на монархистов-
реакционеров и прогрессивных демократов зачастую оказывается слиш-
ком схематичным и прямолинейным (хотя бы потому, что их
общественно-политические устремления и взгляды нередко менялись),
нет сомнения, что такое размежевание игнорировать невозможно.
Для Шарля Нодье характерна некая централистская и умеренная
позиция в оценке Французской буржуазной революции и ее послед-
ствий. Происходя из буржуазно-интеллигентской семьи, тесно связан-
ной с революцией (отец его был председателем одного из про-
винциальных революционных трибуналов), Нодье получил соответ-
ственное воспитание и в ранней юности подвергался преследованиям
за выступления против диктатуры Бонапарта. Он остался чужд
католическим увлечениям многих романтиков, и традиционный ро-
мантический герой, противопоставляющий себя обществу, но оди-
нокий, у него — поборник социальной справедливости и демократ
(«Зальцбургский художник», 1805; «Жан Сбогар», 1812). Однако столь
же чуждым ему оказался и воинствующий демократизм Гюго. Су-
щественное значение для литературной жизни Франции первых деся-
тилетий XIX века имел его литературный салон, так называемый
Арсенал (Нодье был заведующим библиотекой Арсенала), где соби-
рались писатели-романтики всех толков и направлений.
Излюбленным жанром Нодье были повесть и новелла, по пре-
имуществу фантастические и сказочные. В начале своей творческой
деятельности (1820— 1822) он увлекается фантастикой «кошмара и
ужаса» («Смарра, или Демоны ночи», «Приключения Тибо де ла
Жакьера»), фольклора и легенды («Трильби»). Между 1830 и 1833
годами его излюбленный герой — полубезумец и сновидец, для ко-
торого неразделимы мир реальности и мир фантастики («Фея с крош-
ками», «Жан-Франсуа Синий Чулок», «Батист Монтобан, или Идиот»).
Европейская сказка, восточная, христианская легенда являются для
16*
467
него источником вдохновения на протяжении многих лет в таких
повестях и рассказах, как «Бобовое сокровище», «Цветущий горо-
шек», «Четыре талисмана», «Легенда о святой Беатрисе», «Инес де
лас Сьеррас». Даже рассказы, где отсутствует фантастический эле-
мент, изложены, как легенда или притча («Лидивина», «Сибилла
Мериан»).
В настоящем сборнике Нодье представлен двумя довольно ран-
ними его повестями — «Аделью» и «Жаном Сбогаром». Обе они,
условно говоря, «реалистичны», ибо фантастика в них отсутствует,
но в то же время это весьма отчетливые произведения роман-
тического жанра. Трагическая любовная история Гастона де Жерман-
се и Адели разыгрывается в остро мелодраматическом плане с
резким противопоставлением сил добра силам зла. Примечательно,
что идея добра связана здесь с защитой принципов демократиче-
ского равенства всех состояний перед силой великодушного чувства
(в данном случае любви Гастона и Адели), а зло фигурирует как
принцип кастовости, дворянской спеси и самодурства, социальных
предрассудков. Характерно, что, защищая и утверждая здесь ценности
революционные, Нодье отдает дань и моде эпохи Реставрации:
Адель — девушка из народа, но семья ее — роялистская, вандейская.
«Жан Сбогар» — повесть о. благородном разбойнике. Тема благо-
родного разбойника — одна из излюбленных у романтиков. В евро-
пейских литературах начала XIX века подобный герой — вариант
мятущейся романтической личности, но, в отличие от Чайльд Га-
рольда, от Рене, это личность, не просто противопоставляющая
себя обществу, а действующая, хотя в действии своем столь же
одинокая. Благородный разбойник Шиллера (если говорить о пред-
романтических истоках данной темы), Байрона, Нодье, Дубровский
Пушкина всегда предводитель, атаман, но читатель соответствую-
щей поэмы или повести почти ничего не узнает о людях, которые
стоят за вождем, и, во всяком случае, он бесконечно выше, бес-
корыстнее, идейнее их. Он отнимает у имущих и отдает неиму-
щим, нарушает бесчеловечный закон, чтобы восстановить обще-
человеческую правду. Как у большинства романтиков, Жан Сбогар
Нодье окружен тайной. Таинственность благородного разбойника
облегчает его автору развертывание темы, ибо освобождает от
необходимости материально-психологических мотивировок. Но, как
всегда, открыты и очевидны его цели. По сюжету повести для
Сбогара невозможно объяснение с героиней, возлюбленной, и благо-
родство Сбогара-Латарио раскрывают ей мысли его, записанные в
книжке, якобы забытой Сбогаром в доме Антонии, и, по-видимому,
забытой преднамеренно: записи эти - бескомпродмиссная революцион-
ная декларация.
468
ЖАН СБОГАР
С. 154. «Подражание Христу» — сочинение, приписываемое мо-
наху мистику Фоме Кемпийскому (1379—1471).
С. 157. Аргонавты (греч. миф.) — герои, совершившие поход из
Греции в Колхиду за золотым руном на корабле «Арго».
...о Япиге, чье имя носят его жители...— Япиг (греч. миф.)—
по одной легенде сын Дедала, по другой — сын Ликаона, царя
Аркадии, и основатель колонии в Южной Италии. От его имени
якобы произошло название народности — япиги, населявшей в древ-
ности юго-восточную часть Апеннинского полуострова и переселив-
шейся, как предполагают, туда из Иллирии.
Диомед (греч. миф.) — участник Троянской войны, уступавший
в силе и мужестве только Ахиллу. После падения Трои основал
якобы в греческих колониях на восточном берегу Италии несколько
святилищ и городов, где его почитали как героя.
Антенор (греч. миф.) — один из троянских вождей. После паде-
ния Трои был помилован греками, так как был сторонником мира
и возвращения похищенной Елены, по отправлен на западный берег
Адриатического моря, где основал якобы города Венецию и Падую.
...могущественная Аквилея...— богатый торговый город и крепость
на берегу Триестского залива, основанный римлянами в 181 году
до н. э. и разрушенный гуннами в 452 году. Ныне небольшой
городок в Италии.
...река Тимав, воспетая некогда Вергилием... — Римский поэт Вер-
гилий (70—19 до н.э.), действительно, неоднократно упоминает
реку Тимав в своих произведениях («Буколики», VIII; «Энеида», I,
244 и др.)
С. 158. ...народ... зовет его замком Аттилы... — Аттила (ум.
453) — предводитель гуннов. Возглавлял опустошительные походы в
Восточно-Римскую империю, Галлию, Северную Италию. Его имя
осталось в истории как символ разрушения.
...там искал приюта Данте... — Существует легенда, подтверждае-
мая некоторыми источниками, что в одном из двух замков Дуино,
в старом замке, в период своего долгого изгнания, жил какое-то
время Данте по приглашению владельца замка Угоне IV. После-
дующие слова г-жи Альберти, возможно, вымысел автора.
Гондола (Гундулич) Иван (1588— 1638) — хорватский писатель, ав-
тор религиозно-дидактических сочинений, из которых наиболее извест-
на драма-пастораль «Дубравка» и эпическая поэма «Осман».
Истрия — полуостров, на котором расположен город Триест.
С. 159. ...набранных во имя национальной независимости...—
Речь идет о борьбе против французского господства в областях,
отнятых Наполеоном у Австрии и отошедших к Франции.
469
Кроатия — распространенное в западноевропейской исторической
литературе наименование Хорватии.
...потомок Скандербега, этого Пирра современных иллирийцев... -
Скандербег, настоящее имя Георг Кастриоти (ок. 1405—1468). на-
циональный герой албанского народа. Был заложником у султана
Амурата И и воспитан в мусульманской вере, участвовал на
стороне султана в войне с сербами, позже поднял восстание в
Албании, освободил от османского господства часть территории
страны, успешно отражал неоднократные нашествия османских войск,
и все же 24 года борьбы и побед Скандербега не сохранили
независимости Албании, оставшейся под турецким владычеством,
подобно тому как безрезультатными оказались и все победы Пирра
(319 — 273 до н. э.), царя Эпира, крупнейшего полководца эллинисти-
ческой эпохи.
С. 162. ...поющего строфы из Ариосто или Тассо о смерти
Изабеллы или Софронии... — Ариосто Людовико (1474—1533), Тассо
Торквато (1544—1595) — итальянские поэты; Софрония — один из пер-
сонажей поэмы Тассо «Освобожденный Иерусалим», Изабелла —
персонаж поэмы Ариосто «Неистовый Роланд».-
...благодатной Макарски...— Макарска — город и приморский
район в Хорватии, ныне Югославии, славящийся мягким климатом
и живописностью.
...о древнем Трагире... Трагир — город в Далмации (ныне Юго-
славии).
...о тенистых лесах Курцолы, о Керсо и Оссеро, где некогда
Медея разбросала части растерзанного тела Апсирта...— Курцола,
Керсо, Оссеро — старинные названия островов в Адриатическом
море, входящих в состав Далматинского архипелага; Медея, Апсирт
(греч. миф.) — Медея — волшебница, дочь царя Колхиды Эета, став-
шая женой Ясона, героиня многих мифов, в одном из которых
рассказывается, как она помогла Ясону похитить золотое руно и бе-
жала вместе с аргонавтами; Апсирт, ее брат, был взят Медеей на
корабль; убегая, она и Ясон убили Апсирта, а части его тела Медея
разбросала по волнам, зная, что пораженный горем отец прекратит
преследование, чтобы собрать останки сына и похоронить их.
...о прекрасном Эпидавре... Эпидавр — древнегреческий город на
Пелопоннесе.
...о Салонах, которые Диоклетиан предпочел всемирному могу-
ществу...— Салоны — селение в Далмации, близ которого находился
дворец римского императора Гая Аврелия Галерия Диоклетиана
(243 — между 313 — 316). Диоклетиан родился в Черногории и после
отречения от престола (305) поселился в своем поместье близ
Салон, где прожил несколько лет в уединении. Остатки дворца
сохранились до наших дней.
470
Мор лаки (или влахи) — народность, живущая в Далматинских
горах.
С. 163. Неретва — река, впадающая в Адриатическое море и
протекающая по широкой заболоченной долине.
Оссиан — см. при меч. к с. 23.
С. 166. Ле Ланкр Пьер де (ум. 1630) —французский чинов-
ник и автор нескольких книг о колдовстве. Он был совет-
ником короля в парламенте и членом комиссии, расследовав-
шей «дело о колдовстве» в провинции Лабур; отправил на
костер более 600 человек, большинство из которых просто не по-
нимали по-французски, а переводчика с баскского языка не было.
С. 168. Рагузцы — жители города Рагу за (ныне город Дубровник
в Югославии).
Читима — город в Черногории (ныне город Цетинье в Югосла-
вии); был одним из центров борьбы черногорцев против осман-
ских завоевателей, позже столица Черногорского княжества.
Валахия — историческая область на юге Румынии, между Карпат-
скими горами и рекой Дунай.
Господарь — титул правителей (князей) Молдовы и Валахии в
XIV-XIX веках.
С. 177. ...поймет чудо с сиренами в «Одиссее» и, улыбнувшись,
простит Улиссу его заблуждение. — В поэме Гомера «Одиссея»
есть глава, в которой рассказывается, как Одиссей (Улисс), про-
плывая мимо острова сирен, увлекавших мореходов своим волшеб-
ным пением и предававших их лютой смерти, залепил своим спут-
никам уши воском, а себя велел привязать к мачте. Очарованный
пением сирен, Одиссей, забыв о предосторожностях, умолял спутни-
ков отвязать его, но те не послушались и таким образом сохра-
нили ему жизнь.
С. 18,0. Льюис Мэтью Грегори (1775—1818) — английский писа-
тель, представитель так называемого готического романа. Наиболее
известные его сочинения: роман «Монах» и трагедии «Призрак
замка» и «Венецианский разбойник».
Горица — город близ Триеста.
Брента — река, впадающая в Венецианский залив.
С. 182. Горра — венецианский головной убор.
С. 192. Зара — старое название города Задар в Хорватии.
Мильтон Джон (1608 —1674) — английский поэт, выдающийся
публицист эпохи английской буржуазной революции и политический
деятель (был секретарем Кромвеля). Наиболее известные его поэти-
ческие сочинения — «Потерянный рай» (1667) и «Возвращенный рай»
(1671).
С. 198. Клопшток Фридрих Готлиб (1724—1803) — немецкий поэт
и драматург, считающийся родоначальником немецкой гражданской
471
поэзии. Наиболее известна его религиозно-эпическая поэма «Мес-
си а да».
С. 208. Сбиры — полицейские и сыщики в Италии.
Джудекке — один из островов, на которых расположена Ве-
неция.
С. 211. ...перешел на службу к туркам, а потом присоединился
к восставшим сербам...— Речь идет о первом сербском восстании
(началось в 1804) под руководством Карагеоргия против османско-
го ига.
С. 214. ...все эти Тезеи, Пирифои, эти Ромулы... — Тезей, Пи-
рифой (греч. миф.) — Тезей (Тесей), сын афинского царя Эгея или
Посейдона; Пирифой, вождь мифического народа лапифов, жившего
в Фессалии; оба совершили множество подвигов. В Афинах су-
ществовал культ Тезея. Ромул (рим. миф.) — легендарный основатель
и первый царь Рима, сын бога Марса и Реи Сильвии, дочери
царя города Альба-Лонга Нумитора. По преданию, Ромул и его
брат близнец Рем убили Амулия, захватившего престол их деда
Нумитора, потом Ромул убил Рема, однако был вознесен живым
на небо и почитался римлянами как бог Квирин.
С. 215. Кто был Геркулес... хоть он и был незаконнорож-
денным, вором, убийцей и отцеубийцей...— Геркулес, римское имя
Геракла, самого популярного из греческих героев. Его подвиги
воспевались в песнях еще до «Илиады» и «Одиссеи». По преда-
нию, был сыном Зевса и Алкмены, при рождении его назвали
Алкид; полученное им прозвище Геракл означает «совершающий
подвиги из-за гонений Геры». В его жизнеописаниях есть истории
про то, как он убил своего учителя Лина, хотя и нечаянно; за-
тем, как он, лишенный Герой разума, убил своих детей и детей
брата своего Ификла, убил Ифита, украл треножник, с которого
прорицала Пифия, и другие, подобные, которые, видимо, и имеет
в виду Лотарио.
...Марса судили за убийство. — Марс (римск. миф.; соответст-
вует греческому Аресу) — первоначально бог полей и урожая, потом
бог войны — был судим богами за убийство Гелироция, сына Нептуна.
С. 217. Шарлотта Смит (1749—1806) — английская писательни-
ца. Наиболее известны ее романы «Эммелина, или Сирота из
замка» (1788), «Десмонд» (1792), «Старый помещичий дом» (1793).
С. 229. Гервей Джеймс (1714—1758) — английский писатель. Его
произведения «Размышления между могил», «Рассуждения в цветоч-
ном саду», «Созерцания в ночи» пользовались в свое время боль-г
шой популярностью во всех слоях общества.
Тавр (Торос) — горы на юге Турции.
Патриции — древнеримская аристократия; авгуры — жрецы, тол-
ковавшие волю богов.
472
С. 230. Ликургу явилась странная мысль, что воровство —
единственное установление, способное поддержать общественное равно-
весие. - Известны два законодателя с этим именем. Первый, наиболее
известный, спартанский законодатель (IX —VIII века до н. э.), ему
греческие авторы приписывают все законоположения, касающиеся
общественной и частной жизни Спарты, он якобы уравнял имуще-
ственное подожение своих сограждан; второй Ликург — афинский
государственный деятель, управлявший в течение двенадцати лет
(338 — 326 до н. э.) финансами Афин. Он предавал суду всех каз-
нокрадов.
...собирать жатву в садах Тантала... — то есть ничего не соби-
рать. Тантал (греч. миф.) оскорбил богов и был низвергнут в Аид.
В подземном царстве он стоял по горло в воде, окружен-
ный деревьями, увешанными плодами, но Тантал не мог утолить
ни жажду, ни голод: вода отступала, а ветви с плодами ото-
двигались, когда он протягивал к ним руку (отсюда Танталовы
муки).
...пропасть Курция все еще зияет... — Курций Марк — легендар-
ный римский юноша, пожертвовавший собой ради спасения Рима.
Легенда рассказывает, что в 362 году до н. э. в середине рим-
ского форума образовалась трещина и открылся провал неизмери-
мой глубины. Пророчицы предсказали, что городу грозит опасность,
предотвратить которую можно только, заполнив провал ценнейшим
богатством. Курций, со словами «нет ценнее богатства в Риме,
чем оружие и храбрость», в полном вооружении вскочил на
коня и бросился в пропасть. Пропасть сомкнулась.
Ареопаг — холм Ареса в Афинах, на котором происходил суд.
Стал синонимом самого органа власти.
С. 231. ...вспомните притчу о вавилонском столпотворении...—
Имеется в виду библейская легенда о том, как бог наказал людей
за гордыню, когда они решили построить башню до небес;
вавилонская башня — символ человеческого тщеславия (Бытие, И, 1).
...если бы Общественный договор... — Имеется в виду «Трактат
об общественном договоре» Жан-Жака Руссо (1712 — 1778), в кото-
ром он излагает теоретические принципы организации демократи-
ческого, процветающего государства, основанного на всеобщем ра-
венстве.
С. 232. В последний раз натянуть лук Немврода...— Немврод
(библ.) — потомок Хама, прославившийся как зверолов и охотник.
С. 233. ...связать свое имя с дельфийским храмом... построить,
освятить или поджечь. — Имеется в виду храм и святилище бога
Аполлона с оракулом в городе Дельфы, одном из древнейших
греческих городов. -Храм играл огромную роль в жизни древних
греков во все времена истории. Сюда, к оракулу, приходили за
473
советом как герои греческой мифологии, так и реальные истори-
ческие лица. Входить в храм могли только очень знатные палом-
ники, запрещалось входить в храм человеку, чем-либо запятнав-
шему свое имя. Здесь, по-видимому, намек на Герострата, сжегшего
храм Артемиды в Эфесе.
С. 234. Однажды все голоса земли возвестили, что умер вели-
кий Пан.—У\ан (греч. миф.)—бог лесов и пастбищ,, покровитель
пастухов и охотников. Выражение «умер великий Пан» получило
широкое распространение с древнейших времен. По преданию, в
царствование Тиберия (14 — 37) кормчий корабля, плывшего из Пело-
поннеса в Италию, услышал этот возглас. По приказу императора,
это событие было обнародовано и получило множество толкований.
Христианские богословы истолковали его как смену язычества
христианством. Иносказательно оно означает не только смерть вы-
дающегося человека, но и конец целой эпохи.
АДЕЛЬ
С. 258. Вандейские походы — контрреволюционные мятежи, по-
лучившие название вандейских (по главному их центру — департа-
менту Вандее); мятеж вспыхнул в марте 1793 года и наиболь-
шего напряжения достигал в 1793 — 1795 годах.
С. 259. ...о шатрах патриархов, о вифлеемских жнецах... при-
сутствовать при свадьбе Руфи... — «верная Руфь с голубиным серд-
цем», персонаж одной из книг Библии, Книги Руфь, в которой рас-
сказывается трогательная история моавитянки Руфи, покинувшей
родину и родных ради матери своего умершего мужа, пришедшей
вместе с ней в Вифлеем и поселившейся там среди земледельцев.
Трудолюбием и преданностью она завоевала любовь Вооза, и он
взял ее в жены.
С. 264. Кондильяк Этьенн Бонно де (1715—1780) — французский
философ-просветитель. Французы считают его одним из классиков;
книга Кондильяка «Логика, или Умственная наука, руководствую-
щая к достижению истины» была чрезвычайно популярна в конце
XVIII — начале XIX века.
С. 277. Ваадт, Валлис — кантоны Швейцарии; Савойя — департа-
мент в Южной Франции в годы Революции и Наполеона; с
1860 года по Туринскому договору вновь перешла к Франции.
С. 292. Кориолан Гней Марций (V в. до н. э.) — древнерим-
ский полководец, прозванный Кориоланом за взятие города Кориол
(столица вольсков); происходил из плебейского рода, был воспитан
матерью-вдовой, об отце его источники не упоминают.
474
Альфред де Виньи
Несмотря на то, что литературное наследие Альфреда де Виньи
(1797- 1863) не так уж велико (по сравнению с Гюго, Жорж Санд
и даже с Мюссе), он является, без сомнения, одним из самых
выдающихся французских поэтов XIX века и одним из лучших
мастеров романтической прозы.
Происходя и по отцу, и по матери из дворянских семей, члены
которых на протяжении нескольких поколений служили в армии и
флоте, Альфред де Виньи еще мальчиком мечтал о военной карьере
и боевых подвигах. В 1815 году он был зачислен в королевскую
гвардию и сопровождал Людовика XVIII в Бельгию (во время
Ста дней Наполеона). Однако эпоха Реставрации не обещала ге-
ройства и славы. Уделом молодого офицера была унылая рутина
гарнизонной жизни, и ему не удалось даже участвовать в един-
ственном заграничном походе — французской интервенции в Испанию
с целью подавления испанской революции. Будучи по семейной
традиции роялистом, Виньи тем не менее хорошо понимал обре-
ченность монархии Бурбонов и, в частности, безрассудность поли-
тики Карла X. В 1828 году он подает в отставку.
Еще юношей он начинает писать стихи, сотрудничает в жур-
налах и альманахах романтиков, посещает их кружки. Первый сбор-
ник его стихов выходит в 1822 году. К 1824 году относится поэма
«Элоа» (навеянная, по-видимому, «Небом и землей» Байрона), к
1826 году — «Поэмы древние и современные», в 1864 году вышел
посмертный сборник стихов «Судьбы».
Как поэт Виньи является представителем того жанра, который
может быть назван «объективной лирикой», и в нем он как бы
предвосхищает «Легенду веков» Гюго и творчество Леконта де Лиля.
Его вдохновляют преимущественно образы и темы легендарной
истории, мифологии, природы, но поэтическая трактовка их такова,
что они оказываются — весьма явно и отчетливо — знаками эмоции
и мысли поэта. К тому же в поэтическом повествовании у Виньи
интонация всегда лирична, и тем самым внешняя образность ста-
новится наглядным способом раскрытия внутреннего мира поэта.
Первой прозаической вещью Виньи был его исторический роман
«Сен-Мар» (1826), не слишком удачный, хотя на долю его выпал
значительный успех. После июльской революции 1830 года поэт
отверг монархию Луи-Филиппа не столько из-за своего легитимизма,
сколько из отвращения перед грубо откровенной диктатурой денеж-
ного мешка, какой оказалось правление Орлеанского дома. В 1831
году ставится историческая драма Виньи «Госпожа д’Анкр», в 1833
году печатается новый роман «Стелло», тема которого — трагическая
гибельная судьба поэта в любом обществе, при любой власти:
475
мысль эту иллюстрируют истории трех поэтов — Жильбера, Чаттерто-
на и Андре Шенье. К образу Чаттертона Виньи обращается еще
раз. в драме «Чаттертон» (1835), где особенно резко противопостав-
лены нищий и в конце концов доведенный до самоубийства поэт
и враждебное ему общество в лице фабриканта, алчного эксплуата-
тора Джона Бэлла.
Лучшим из прозаических произведений Виньи следует признать
книгу повестей «Рабство и величие солдата» (1835). Здесь в по-
вестях «Лоретта, или Красная печать», «Ночь в Венсене», «Жизнь
и смерть капитана Рено» поэта увлекает тема трагической судьбы
военнослужащего, которому воинский долг и присяга повелеваю)
зачастую совершать деяния и объективно неправые, и противные
его личной совести. Этическую контроверзу Виньи разрешает при-
зывом склониться перед неизбежностью и стоически принять ее.
Это та же поэтизация стоицизма, которая звучит во многих его
стихах, особенно в знаменитой, давно уже хрестоматийной «Смерти
волка». Наиболее резко дано противоречие совести и долга в
«Лоретте, или Красной печати», ибо герою этой повести пришлось
не только попрать свою совесть и совершить дело объективно
гнусное, но и принести в жертву солдатскому долгу дружескую
любовь к двум юным существам и одно из них убить, а другое
обречь на душевную болезнь. «Лоретта» и по манере своей остро
романтична. Трагедия в этой повести соседствует с гротеском: в
образе майора подчеркнуты черты комические, а во всей ситуации -
гротескность (тележка с умалишенной девушкой, которую всюду во-
зит с собою боевой офицер). Примечательно, однако, что в со-
ответствии с нормами романтической поэтики гротеск Виньи не
снижает трагизма, а, напротив, своеобразно углубляет и заостря-
ет его.
ЛОРЕТТА, ИЛИ КРАСНАЯ ПЕЧАТЬ
С. 312. «Жоконд» (или «Искатели приключений») — комическая
опера Никола Изуара де Николо (1755— 1818).
...Кбнница Королевского дома в 1814 году состояла почти сплошь
из юношей и стариков...— Речь идет о короле Людовике XVIII,
занявшем французский престол в 1814 году, после отречения На-
полеона; конница Королевского дома — конная гвардия, эскортиро-
вавшая французских королей; восстановлена Людовиком XVIII в
1814 году.
...казалось, император забрал в солдаты и погубил всех муж-
чин.— Имеются в виду наполеоновские войны.
С. 316. ...к четырем Алым эскадронам... — Имеются в виду
четыре роты, конницы Королевского дома (см. примеч. к с. 312),
476
получившие свое название по цвету мундиров. Они состояли почти
полностью из представителей старых аристократических фамилий и
имели много привилегий.
С. 317. ...в трюм какого-то купца...— Здесь — торгового судна.
Когда случилась Революция...— то есть в 1789 году.
Флибустьеры — морские разбойники, пираты.
Фрюктидор — двенадцатый месяц (18/19 августа — 16/17 сентября)
французского республиканского календаря, существовавшего в 1793 —
1805 годах. Был отменен с 1 января 1806 года.
Кайенна — морской порт и административный центр Французской
Гвианы. В конце XVIII века Гвиана была превращена в место
ссылки, ее называли «сухая гильотина».
Директория - точнее, Исполнительная Директория — правитель-
ство французской республики в 1795 — 1799 годах. Состояла из пяти
директоров. После произведенного в 1799 году Наполеоном Бо-
напартом государственного переворота (18 брюмера) Директория
была заменена режимом Консульства.
С. 318. Анкерок — бочонок для хранения питьевой воды.
С. 320. ...на траверсе (морск.).— Быть на траверсе какого-ни-
будь предмета — находиться на линии, направленной на этот пред-
мет и составляющей прямой угол с курсом судна.
...идя фордевиндом (морск.) — идти по курсу, совпадающему с
направлением ветра.
Узел (морск.) — мера скорости судов. Один узел соответствует
одной морской миле в час.
С. 323. ...глаза, наполненные слезами, как у Магдалины... (библ.) —
то есть у Марии Магдалины, раскаявшейся под влиянием Иисуса
Христа грешницы, ставшей его ученицей; в классической живописи
ее традиционно изображают с глазами, полными слез.
С. 324. «Поль и Виржини» — роман французского писателя Бер-
нардена де Сен-Пьера (1737—1814), опубликован в 1787 году. Име-
на его героев стали синонимом идиллической любви и дружбы,
жизни по законам природы и добродетели вдали от извращенного
общества и цивилизации.
С. 327. Полуют (морск.) — кормовая надстройка судна. На парус-
ных судах — кормовая часть палубы, от кормовой мачты.
С. 328. Тюрьма Форс — французская тюрьма, созданная в 1780
году в бывшей резиденции герцогов де ла Форс.
С. 331. Я видел корабли... только в Парижской панораме...—
Парижская панорама была открыта в 1799 году и называлась «Вид
Парижа». Возможно, там были полотна с изображением морского
боя или кораблей еще до 1814 года, то есть до времени дей-
ствия повести.
С. 334. ...наполеоновские наградные... — дополнительная сумма, вы-
477
даваемая в армии ко дню рождения Наполеона (15 августа) помимо
месячного жалования.
С. 335. Массена Андре (1756—1817) — маршал Франции, герцог
Риволи, князь Эслингский, участник наполеоновских походов. Ко-
мандовал войсками в Швейцарии, при Ваграме, в Португалии.
С. 337. Герцог Беррийский — Шарль-Фердинанд Бурбон (1778 —
1820), второй сын Карла X, племянник Людовика XVIII, был убит
Лувелем. Во времена Революции, Республики и Наполеоновской
империи был в эмиграции, вернулся после падения Наполеона.
Роту дворцовых швейцарцев... — Эта рота входила в состав личной
гвардии короля.
Королевские жандармы - рота, входившая также в состав кон-
ницы Королевского дома. (См. примеч. к с. 316.)
С. 338. ...под Ватерлоо.— Ватерлоо — деревня в Бельгии, где
18 июня 1815 года произошло сражение армии Наполеона с
английской и прусской армиями. Наполеон был окончательно раз-
бит и отрекся от французского престола.
Виктор Гюго
Виктор Гюго (1802—1885) является, без сомнения, самым круп-
ным, самым главным, самым, если можно так выразиться, «всеобъ-
емлющим» представителем французского романтизма. В его твор-
честве полнее и последовательнее всего сказались все черты роман-
тической литературы: и ее социально-политическая противоречивость,
и ее острая эмоциональность, и стремление художника (поэта, про-
заика, драматурга) к художественному познанию мира через своеобраз-
ное преображение действительности (гиперболизация тех или иных
сторон ее, тех или иных моментов человеческой психики, убежден-
ность в особой поэтической правде, чрезвычайности жизненных си-
туаций и конфликтов и т. п.), и, наконец, все общеизвестные и
самые наглядные особенности ее поэтики.
Хотя начальный период творчества Гюго связан был с влиянием
на него Шатобриана и других политически реакционных писателей
и сам Гюго понимал романтизм как литературу антиреволюцион-
ную, ранние его произведения «Оды и разные стихотворения» (1822К
«Ган Исландец» (1824), «Оды и баллады» (1828) были романтически
новаторскими и по мироощущению, и по тематике, и по фольклор-
но-эстетическим принципам. В это время Гюго участвует в клубах-
кружках молодых писателей и поэтов, вступивших в борьбу с уже
исчерпавшим свои творческие силы, но пользующимся официальной
поддержкой классицизмом, участвует во всех литературных мани-
478
фестах романтиков и в предисловии к своей первой драме «Кром-
вель» (1827) ополчается против обветшалых правил классицисти-
ческой литературы с ее строгим различением жанров, регламен-
тацией тематики и языка и т. п. Монархические и религиозные
взгляды молодого Гюго оказали весьма незначительное влияние
даже на раннее его творчество. В романе о восстании негров
на острове Сан-Доминго «Бюг Жаргаль» (несмотря на политически
антиреволюционное послесловие к нему), вышедшем в 1826 году, в
пьесах «Кромвель» (1827), «Марион Делорм» (1829), в сборнике
стихов «Восточные мотивы» (1828) и в повести «Последний день
приговоренного к смерти» (1829) романтическая эстетика Гюго
вольнолюбива и гуманистична уже и в идейном плане. В сборниках
стихов «Осенние листья» (1831), «Сумеречные песни» (1836), «Внутрен-
ние голоса» (1837), «Лучи и тени» (1840) Гюго-поэт достигает
полной поэтической зрелости. Темы его лирики — любовь, природа,
философическая медитация. В стихотворениях на политические темы
лирика эта уже отчетливо демократически направлена. В тридцатых
годах на Гюго оказывают некоторое влияние идеи утопических
социалистов. С подъемом рабочего движения в середине этого де-
сятилетия, в частности — с восстанием ткачей в Лионе (1834), свя-
зана повесть «Клод Гё». В 1831 году выходит знаменитый его
роман «Собор Парижской богоматери», где писатель порывает с
романтической идеализацией средневековья. Он хочет быть поэтом-
историком, изобразить «средние века» как определенный период в
развитии народной жизни, а судьбу цыганки Эсмеральды, архи-
дьякона Клода Фролло, звонаря Квазимодо и других персонажей
романа как характерный для этого периода момент. При этом
он, конечно, не историк-реалист, как Вальтер Скотт или Пушкин
в «Капитанской дочке». Романтическая эстетика торжествует здесь
и в мелодраматическом развитии сюжета, и в резкости про-
тивопоставления начал добра и зла. Все эти черты еще более
заострены в драматургии Гюго. Между 1829 и 1838 годами
были напечатаны и представлены на сцене его исторические дра-
мы «Эрнани», «Король забавляется», «Лукреция Борджа», «Мария
Тюдор», «Анджело, тиран Падуанский», «Рюи Блас». Историзм
театра Гюго, как легко представить себе,— чисто условный, однако
они художественно правдивы своей глубокой поэтичностью, бурным
развитием действия, убедительной страстностью переживаний геро-
ев, искусством стихотворного диалога. В этой драматургии ясна
политическая направленность. Теперь Гюго — решительный антимо-
нархист и демократ. Современники понимали суд Гюго над Карлом V,
Франциском I, Марией Тюдор, как выступления против того обма-
на народа, каким явилась Июльская монархия Луи-Филиппа Орлеан-
ского.
479
Революцию 1848 года Виктор Гюго встретил восторженно. Как
депутат Учредительного, а затем Законодательного собрания он не-
изменно голосовал с левыми республиканцами, защищая широкие
демократические права народа; после переворота, учиненного пре-
зидентом Луи Наполеоном Бонапартом, а затем провозглашения
Империи он пишет резкие памфлеты («История одного преступления»,
«Наполеон малый») против Наполеона III, ему приходится скры-
ваться от полиции, и наконец он эмигрирует сперва в Бельгию,
затем на принадлежащие Англии острова Ла-Манша (Джерси и
Гернсей). В 1855 году он выпускает сборник стихотворений и поэм
«Возмездие», где своеобразно переплетаются две линии политиче-
ской лирики — памфлетно-сатирическая и героико-патетическая. В 1856
году выходит сборник лирики (преимущественно медитативно-фило-
софской) «Срзерцание». В 1862 году — многотомный роман «Отвер-
женные», над которым писатель начал работать с тридцатых годов.
Это произведение в трех аспектах своих — уголовно-приключенче-
ском, социальном, историческом — как бы выходит за пределы
установленных жанров и вместе с тем являет собою роман в
подлинном смысле «романтический», ибо в жизненных конфликтах,
составляющих его содержание, действуют герои, и в добре, и во
зле осуществляющие те крайние возможности, которые заложены
в духовных и физических силах человека, но почти никогда не
реализуются в эмпирической реальности. Отсюда и обостренный
мелодраматизм ситуаций, и резкость контрастов, и полный «сплав»
пафоса социально-революционного с пафосом моральным. Все про-
блемы, волновавшие французское общество между 1815 и 1858 года-
ми (действие романа охватывает этот период времени), находят
воплощение в образах и ситуациях романа, вполне жизненных,
но поданных в обличье символическом. Тот же художественный
метод торжествует и в двух последующих романах Гюго «Труже-
ники моря» (1-868) и «Человек, который смеется» (1869), чья тема-
тика навеяна английскими и ламаншекими впечатлениями Гюго-
изгнанника. Элементы символико-фантастического обобщения действи-
тельности выступают в них, пожалуй, даже еще резче, пафос вели-
кодушного народолюбия не менее поэтичен.
В течение всего своего изгнания и по возвращении во Францию
Гюго не прекращал публицистической деятельности. Он пишет статьи, ;
памфлеты, воззвания, отзываясь на все политические события этих-
десятилетий с привычных для него прогрессивных, гуманистических
и демократических позиций. Весь этот материал был впоследствии
собран в трех томах «Дел и речей» (1841-1885).
После поражения Франции в войне с Пруссией (1870) и паде-
ния Второй империи Гюго возвращается во Францию. В это время
он пишет стихи, посвященные защите Парижа от неприятеля, а^
480
затем в дни Парижской коммуны взывает к гражданскому при-
мирению. Программа и политика Парижской коммуны оказалась
ему чуждой, но после ее разгрома он создает цикл стихотворе-
ний, в которых восхищается героическим поведением коммунаров и
гневно протестует против кровавой расправы с ними. Все эти
стихотворения составили книгу «Грозный год» (1872), являющуюся
вершиной гражданской лирики Гюго. В 1874 году выходит истори-
ческий роман Гюго о французской революции 1789 — 1794 года, наи-
более «реалистическое» и конкретно историческое произведение
романтической прозы Гюго — «Девяносто третий год». В 1883 году,
за два года до кончины поэта, выходит третья книга «Леген-
ды веков», трехтомного собрания стихотворений и поэм, где поэти-
ческое воплощение образов, «событий, преданий» многовековой
истории человечества призваны по замыслу Гюго дать своеобраз-
ную эпопею борьбы человечества за свою судьбу, за лучшую до-
лю. И как бы ни расценивать все эти три тома в целом,
следует со всей определенностью сказать, что лучшие вещи из
«Легенды веков» являются подлинной вершиной поэтического твор-
чества Гюго.
В настоящем сборнике творчество Гюго представлено упоминав-
шейся выше повестью «Клод Гё». Произведение это можно рас-
сматривать в трех аспектах. Во-первых, оно документально-публи-
цистическое, ибо содержание его — случай из действительной жизни,
а цель писателя состояла в том, чтобы показать, как классовая
юстиция буржуазного общества не исправляет человека, нарушивше-
го закон пустячным проступком, а превращает его в настоящего
преступника. ' Во-первых, оно интересно как опыт работы Гюго-
прозаика методом художественного реализма, почти полностью осво-
божденного от романтико-символистической условности и вместе с
тем - это уже третий его аспект - остающегося в пределах роман-
тического мироощущения и поэтики Гюго: недаром и сам Клод Гё,
и его «жертва» — тюремный надзиратель, издевающийся над заклю-
ченными, являются как бы прообразами двух главных героев Гюго
в его «Отверженных» — Жана Вальжана и Жавера. В социально-
романтическом плане убийца Клод Гё - абсолютный праведник, са-
дист-надзиратель в том же плане — абсолютный злодей. В жизнен-
ной реальности истории Клода Гё воплощена романтико-метафи-
зическая контрастность Добра и Зла.
КЛОД ГЁ
С. 340. ...Клерво — это аббатство...— Аббатство и монастырь
основал святой Бернард (1144), отсюда — бернардинцы; с 1808 го-
да — тюрьма, после реставрации Бурбонов — уголовная и полити-
ку
ческая (одна секция). Находилась тюрьма около города Труа (исто-
рическая провинция Шампань, затем департамент Об).
С. 343. Он походил на папу римского, плененного вместе со
своими кардиналами.— Речь идет о так называемом Авиньонском
пленении пап в 1309—1377 годах, когда римский папа был вынуж-
ден жить в Авиньоне в полной зависимости от французских ко-
ролей, однако оставался главой церкви.
Сеньор де Котадилья...— Герцог де Котадилья возглавлял конвой,
который в 1811 году сопровождал семью Гюго из Франции в
Испанию, где в то время служил отец Гюго.
С. 348. ...один из томиков «Эмиля». — «Эмиль, или О воспи-
тании» (1762), знаменитый роман Жан-Жака Руссо.
С. 352. ...как вернулся бы к молитве Жак Клеман. — Жак Кле-
ман (1567— 1589) — французский монах-бенедиктинец, фанатически ре-
лигиозный. Убил в 1589 году короля Генриха III и был зарублен
на месте. Сохранились свидетельства очевидцев, по которым Жак
Клеман накануне и в утро убийства страстно молился.
С. 359. Pede claudo — цитата из «Од» Горация (кн. 3. ода 2,
ст. 31-32).
С. 361. ...сочинять законы, которые заставляют меня, обрядив-
шись в солдатскую шинель... стоять на посту перед дверью... графа
де Лобау.— Имеется в виду закон о конституировании Националь-
ной гвардии (уже существовавшей) (22 марта 1831); Мутон Жорж,
граф де Лобау — участник наполеоновских походов, позже был членом
муниципальной комиссии, которая захватила власть в июле 1830 года,
стал маршалом и пэром Франции, был назначен главнокомандую-
щим Национальной гвардии.
С. 362. ...ни о Федре, ни об Иокасте, ни об Эдипе, ни о
Медее, ни о Родогуне... - Федра, Иокаста, Эдип, Медея (греч. миф.);
Родогуна — парфянская царевна. С их именами связаны легенды о
тяжких преступлениях. Здесь упоминаются как герои трагедий Ра-
сина и Корнеля.
С. 363. Около года тому назад... тайные казни.—В своем пре-
дисловии к «Последнему дню приговоренного к смерти» Гюго подроб-
но рассказывает об упоминаемых здесь происшествиях (см.: Гюго-В.
Собр. соч. в 15-ти т., т. 1. М., 1953, с. 207 — 209). В сентябре
1831 года, пишет он, в Пемье из-за неисправности гильотины «пять
раз поднимался и опускался нож, пять раз вонзался в шею при-
говоренного, и после каждого удара приговоренный испускал отчаян-
ный вопль, дергал все еще не снесенной головой и молил о
пощаде». Когда толпа стала забрасывать палача камнями, он сбежал
с помоста, и его подручный перерезал простым ножом часть
шеи казнимого. В конце того же года в Дижоне во время казни
одной женщины гильотина опять-таки действовала неисправно, и
482
«тогда подручные палача ухватили женщину за ноги и под отчаян-
ные вопли несчастной до тех пор дергали и тянули, пока не
оторвали голову от туловища». Гюго рассказывает также о судьбе
некоего Дезандрие, которого засветло привезли к пустынной заставе
Сен-Жак и там, «не дав ему опомниться, недостойно, тайком отру-
били ему голову». «У нас в Париже, — пишет Гюго, — возвраща-
ются времена тайных казней. После июльских дней из страха, из
трусости уже не решаются рубить головы публично, на Гревской
площади, и поэтому придумали такой выход».
С. 364. Фариначчи бы.1 жесток... - Фариначчи Просперо (1554 —
1618) — итальянский юрист, служил при папе Клименте VIII, автор
трудов по теории и практике криминалистики, известен крайней
жестокостью.
С. 365. «Кум Матьё, или Пестрота человеческого духа» (1766) —
роман аббата Анри Жозефа Дюлорана (1719—1797); был переиздан
в Брюсселе в 1830 году.
«Конститюсьоннелъ» — либеральная политическая и литератур-
ная газета, выходившая во Франции в 1815—1817, 1819—1914 го-
дах.
Харти.ч 1830 года — конституционная хартия, принятая 9 августа
1830 года и провозгласившая королем Луи Филиппа, герцога
Орлеанского; была несколько демократичнее, чем хартия 1814 года.
Жорж Санд
Жорж Санд — псевдоним Авроры Дюдеван, урожденной Дюпен
(1804—1876). Происходя из дворянской семьи, она, подобно боль-
шинству девиц своего сословия, обучалась сперва дома, затем в
католическом монастыре, но, обладая недюжинным умом и широ-
кими духовными запросами, увлекалась серьезным чтением и сама
дополнила свое образование. Восемнадцати лет Аврора Дюпен вышла
замуж за дворянина Казимира Дюдевана, но брак этот не был
счастливым, и через восемь лет супруги разошлись. Аврора уехала
в Париж, где стала работать в газете и одновременно начала
писать. Первые же ее романы имели большой успех. В «Индиане»
(1831), «Валентине» (1832), «Лелии» (1833) судьба героини, женщины
из той же среды, к которой принадлежала сама Аврора Дюдеван,
ставшая теперь Жоржем Санд, социально заострена: автор рас-
крывает зависимое и угнетенное положение женщины в семье
и в обществе, и личный печальный опыт автора здесь объ-
ективирован и обобщен. Лучшим произведением Жорж Санд этого
периода считается «Лелия», где героиня уже является женской
483
ипостасью мятущегося, ищущего, неудовлетворенного романтическою
героя, и ее внутренняя трагедия выводится за пределы бытовых
и семейных отношений.
Живя в Париже, в сфере напряженных литературных и поли-
тических интересов и конфликтов, писательница сближается с пред-
ставителями демократической оппозиции режиму Июльской монар-
хии, с левыми республиканцами, и на нее оказывают сильнейшее
влияние идеи утопического социализма, прежде всего работы Сен-Си-
мона и Фурье. В 1836 году выходит одно из лучших произве-
дений Жорж Санд, роман «Мопра», отчасти исторический, по-
скольку действие его разыгрывается накануне французской революции
и тема его — превращение юноши из типичной дворянско-феодаль-
ной семьи под влиянием прогрессивных идей своего времени в
борца за переустройство общественной жизни. И это произведение,
и романы «Странствующий подмастерье» (1840), «Орас» (1841), «Кон-
суэло» (1842—1843) являются наиболее значительными и художест-
венно зрелыми во втором периоде творчества Жорж Санд, когда
она испытывает сильное влияние рабочего движения сороковых
годов, вступает в дружеские отношения с его деятелями, перепи-
сывается с поэтами из рабочей среды. Теперь писательница считает
самыми интересными и многообещающими представителями своей
эпохи людей именно этой среды и стремится изображать их в
своих романах такими, каковы они есть и какими они должны
быть, чтобы оправдать возлагаемые на них надежды. Так появля-
ются положительные герои «Странствующего подмастерья», «Ораса»,
«Консуэло». В «Странствующем подмастерье» Пьер Гюгенэн нарочито
идеализован (по собственному признанию Жорж Санд), но отнюдь
не теряет черт живого человека, который должен и может вызывать
к себе симпатию читателя. В «Орасе» рабочий Поль Арсен демон-
стративно противопоставлен буржуазному карьеристу и эгоисту Орасу
в плане романтической поэтики контрастов, как воплощение со-
циального добра в противоположность социальному злу. В «Орасе»
присутствует и живое дыхание истории — события рабочего восста-
ния 1832 года. В романе «Консуэло», истории странствий талант-
ливой, прославленной певицы, самое существенное по замыслу
автора то, что Консуэло — дочь народа, в успехе и славе не за-
бывшая, откуда она вышла. Любовь между Консуэло и Альбер^
том фон Рудольштадт, дворянином, отвергающим свое сословие
и рвущимся к народу, — романтически символична, так же как в
«Странствующем подмастерье» отношения Пьера Гюгенэна с
внучкой графа де Вильпре. С одной стороны, здесь высшие классы
как бы склоняются перед народом, с другой — утверждается
в какой-то мере возможность мирного исхода социальных конфлик-
тов. Приемы романтической поэтики служат в данном случае
484
тому пониманию исторического движения к «светлому будущему»,
какое свойственно было утопическому социализму, глубоко чуж-
дому идее классовой борьбы как силы, движущей историческое раз-
витие.
Еще отчетливей выявляются эти тенденции в ряде других ро-
манов Жорж Санд сороковых годов - «Жанне» (1844), «Мельнике
из Анжибо» (1844), «Грехе господина Антуана» (1845). Их персона-
жи художественно убедительны там, где дана правдивая характе-
ристика буржуазного хищничества и стяжательства, и неестественны,
бледны, когда они, представители высших классов, отказываются
от собственности, преимуществ и привилегий. Не случайно уже здесь
проявляется романтическая поэтизация деревни, крестьянского быта,
патриархальных отношений («Чертова лужа», «Маленькая Фадетта»,
«Франсуа-найденыш»). В них могут присутствовать и поэзия, и
правда, но тем не менее они. знаменуют некий отход от попытки
художественного осмысления основных проблем исторической реаль-
ности.
Все эти «крестьянские» романы написаны были в провинции.
При первых же известиях о Февральской революции 1848 года и
провозглашении республики писательница возвращается в Париж,
где принимает активное участие в политической борьбе, вступив
в союз с наиболее левыми элементами в обществе и в прави-
тельстве. Она составляет политические брошюры, пытается издавать
газету «Дело народа», редактирует «Правительственный бюллетень».
Однако начало антиреволюционного террора после майской рабо-
чей демонстрации заставляет Жорж Санд уехать в свое поместье
Ноан. Реакция после июньского восстания рабочих и, наконец,
переворот в декабре 1851 года, приведший К провозглашению Вто-
рой империи, совсем отстранили писательницу от какой бы то ни
было политической активности. От монументальной историко-со-
циальной тематики и демократического пафоса Жорж Санд уходит
в более узкий, «камерный» мир личных отношений, психологиче-
ских проблем и конфликтов. Таковы ее романы «Жан де ла
Рош» (I860), «Маркиз де Вильмер» (1861), «Исповедь молодой де-
вушки» (1865), «Мадемуазель Меркем» (1870) и др.
В настоящем сборнике напечатаны две небольших вещи Жорж
Санд, относящихся к раннему периоду ее творчества (1833 — 1834):
«Господин Руссе» назван во французском издании «Отрывком из
неизданного романа», однако, по-видимому, это нередкая в литера-
туре мистификация, когда новелла выдается за отрывок из круп-
ного произведения. Примечательно, что повествование это, в кото-
ром участвует привидение, по существу и по манере одно йз
наиболее реалистических у Жорж Санд, а по интонации напомина-
ет новеллы Мериме. Оно проникнуто легкой иронией и вряд ли
485
не является пародией на склонность писателей романтической шко-
лы «всерьез» выводить персонажей из потустороннего мира. В «Мель-
хиоре» психологическая правдивость перипетий возникновения любов-
ного чувства между Мельхиором и Женни переведена в план
романтический экзотичностью обстановки, патетической интонацией
диалога между влюбленными и, наконец, характерной для романти-
ков трактовкой темы безумия: для Мельхиора подлинная реаль-
ность — в осознании своей трагедии и пароксизмах отчаяния, ил-
люзии же сумасшествия — в кажущейся разумности и обыденности
его поведения в периоды забвения.
МЕЛЬХИОР
С. 368. Малабарский берег — западное побережье полуострова
Индостан, к югу от Гоа.
...титул набоба не столь почетным... — Набоб — первоначально
титул наместника отдельных провинций империи Великих Моголов
в Индии, затем титул тех правителей, которые подчинились
британскому владычеству; позже его стали давать богатым и
знатным индийцам как почетное звание. В Европе набобами иро-
нически называли людей, быстро разбогатевших в колониях и жив-
ших с чрезмерной роскошью.
С. 369. ...по выражению Голдсмита... — Голдсмит Оливер (1728 —
1774) — английский писатель. Здесь имеется в виду его знаменитый
роман «Векфилдский священник» (1766).
С. 371. Армориканский тип. — Арморика — древнее, кельтское на-
звание Северо-Западной Галлии (позже Бретани).
С. 372. Камка — шелковая китайская ткань с разводами.
...времен мадам Дюбарри... — Дюбарри Мария-Жанна (1743 —
1793) — фаворитка короля Людовика XV.
С. 373. ...к уловке в духе Мариво...— Мариво Пьер Карле де
Шамблен де (1688—1763) — французский писатель, прозаик и драма-
тург. В его комедиях, в частности в «Игре любви и случая»
(1730), герои переодеваются в костюмы своих слуг, чтобы, как
им кажется, лучше узнать друг друга.
С. 379. Зейдер-Зе — залив Северного моря у берегов Нидер-
ландов.
С. 384. ...он стал бы вторым Кромвелем.— Кромвель Оли-
вер (1599—1658) — один из ведущих деятелей английской буржуазной
революции XVII века. Родился в средней дворянской семье. В ходе
политической борьбы и революции стал после казни короля Карла I
Стюарта и установления республики фактическим полновластным
правителем страны.
486
ГОСПОДИН РУССЕ
С. 404. ...скуп, как Гарпагон... — Гарпагон — главный герой ко-
медии Мольера «Скупой» (1668).
С. 405. Прадон Жак (1644-1698); Мере Жан (1604-1686); Кам-
пистрон Жан Гальбер де (1656— 1723) — французские драматурги.
Оставив в покое роли Агамемнона и Августа... — Агамемнон
(греч. миф.) — царь Лицеи, сын Атрея, брат Менелая, муж Кли-
темнестры, отец Ифигении и Ореста, герой многих драматических
произведений начиная с античных времен. Здесь скорее всего герой
трагедии Расина «Ифигения в Авлиде» (1674); Август — римский
император, здесь,герой трагедии Корнеля «Цинна, или Милосердие
Августа» (1640).
С. 406. ...Сид у ног Химены...— Сид и Химена — персонажи тра-
гедии Корнеля «Сид» (1636).
Тит, томящийся по Беренике...— Тит и Береника — персонажи
трагедии Расина «Береника» (1669) и героической комедии Корнеля
«Тит и Береника» (1670).
Альфред де Мюссе
Творческая жизнь Альфреда де Мюссе (1810—1857) продолжа-
лась недолго: первая книга его стихов «Сказки об Испании и
Италии» вышла в 1829 году, а последние десять лет жизни он
уже почти не писал. Однако за двадцать лет он сделал очень
много - и в поэзии, и в драматургии, и в прозе. С самого начала
творчество его протекало в романтическом русле, однако он недолго
принимал участие в активной литературной борьбе кружков и груп-
пировок. Его лирический герой, особенно в поэмах «Ролла» (1833),
«Майская ночь» и «Декабрьская ночь» (1835), «Августовская ночь»
(1836), «Октябрьская ночь» (1837), — личность романтическая, не без
черт байронизма, хотя этому поэтическому «я» чуждо и отчаяние
Шатобриана, и мрачность Виньи, и расплывчатая меланхоличность
Ламартина. Он тоже и смятенный, и неудовлетворенный, но готов
отдаться любому чувству, откликнуться на любое впечатление,
погрузиться в любую медитацию. И в жизни, и для творчества
его огромное значение имели близкие отношения с Жорж Санд,
продолжавшиеся два года. Временами Мюссе позволяет себе быть
как бы «над» романтизмом: мотивы исканий, скорбной неудовлет-
воренности, патетической страстности нередко окрашены у него
скепсисом и иронией, что, как замечают исследователи его поэзии,
сближает его с Гейне.
487
Своеобразна драматургия Мюссе. В принципе она следует тре-
бованиям романтического театра. Для Мюссе не существует жестких
классицистических правил — единства времени и места, обязательно-
го перенесения таких сцен, как убийства, поединки, борьба, за
кулисы и т. п. Однако ему совершенно не свойственно также увле-
чение тем, что может быть названо «колоритом времени и места»:
даже при отчетливой историчности содержания («Лоренцаччо», «Андреа
дель Сарто») драмы его довольно нейтральны в плане «археологии
и этнографии». Но к правде психологической Мюссе определенно
стремился, приглушая тем самым романтический мелодраматизм.
Вообще же театр Мюссе окрашен известным лиризмом: хотя пьесы
его написаны прозой, интонация диалога в них порою настолько
лирична, что он даже и воспринимается как стихотворный. Особого
успеха на сцене они не имели, и поэт, продолжая писать их,
примирился с тем, что в основном творит драматургию для чтения.
По линии театра у Мюссе были и теоретические разногласия с
романтиками: так, разделяя их пренебрежение поздней классицисти-
ческой трагедией, он высоко ценил великих французских поэтов
XVII века и прежде всего Расина.
Роман Мюссе «Исповедь сына века» (1836), задуманный как
повествование о «воспитании личности», воспринимается как бо-
лее широкий, социально-психологический роман, как документ
эпохи.
Мюссе написал также немало повестей и рассказов с довольно
пестрой тематикой: в них — дела и дни современников писателя
и из светского общества, и из артистической среды, и из трудо-
вого народа. По методу новеллистическое творчество Мюссе реалис-
тично в том же плане, в каком можно говорить о реализме,
например, Мериме или некоторых рассказов Виньи. Однако как
автор короткого рассказа или повести Мюссе уступает и тому, и
другому.
Напечатанная в настоящем сборнике «История белого дрозда»
представляет собой полную иронии аллегорическую притчу. Белый
дрозд Мюссе и у себя в родном гнезде, и вообще в мире
птиц — это поэт, артист, художник среди обыденности современного
писателю общества, он не понят, не одобряется, вызывает или
насмешки, или осуждение, или сенсации, и тогда его «успех» сомни-
телен, непрочен, не имеет цены. Любопытен эпизод романа белогд
дрозда с подобной ему белой дроздицей: нет сомнения, что здесь
налицо автобиографический намек на отношения между Мюссе и
Жорж Санд. Характеристика дроздицы несправедлива, но горечь
поэта понять нетрудно.
488
ИСТОРИЯ БЕЛОГО ДРОЗДА
С. 418. Бюффон Жорж Луи Леклерк (1707— 1788) — французский
естествоиспытатель, автор тридцатишеститомного труда «Естествен-
ная история», почетный член Петербургской Академии наук. Белый
дрозд описан у Бюффона в «Естественной истории птиц» (т. 3.
Париж, 1775).
С. 425. ...сорочий король Пий Десятый...— здесь игра слов — со-
рока по-французски пишется и произносится так же, как имя Пий
(Pie); кроме того, есть элемент иронии, так как к моменту напи-
сания повести, (1842), еще не было даже папы Пия IX.
С. 426. ...того же оттенка, что ленты Лолотты.— Намек на
героиню романа Гете «Страдания молодого Вертера» Шарлотту
(Лотту). Когда Вертер впервые увидел Лотту, она была в белом
платье с нежно-розовыми бантами на рукавах и груди.
С. 428. Разве вы не из наших! — Имеется в виду Французская
Академия. В 1842 году Мюссе еще не был ее членом.
Я великий поэт Какатоган...— по некоторым свидетельствам,
основанным на сходстве имен и биографических деталей, под этим
именем Мюссе вывел Шатобриана, однако встречаются мнения, что
это может быть и Гюго.
С. 429. Голос мой производит... почти то же самое действие,
что голос некоего Жана де Нивеля... — Жан де Ни ведь — персонаж
старинной французской поговорки, имеющей исторические корни:
«Собака Жана де Нивеля убегает, когда он ее зовет».
Нестор (греч. миф.) — царь Пилоса, старейший из участников
Троянской войны, славившийся храбростью и мудростью. В лите-
ратурную традицию вошел как тип умудренного годами старца,
опытного советчика.
С. 430. Рощи Морфонтена — красивейший парк и замок в
департаменте Уазы.
...местныеЖоржи Дандены. — ЖоржДанден — герой комедии Моль-
ера «Жорж Данден, или Одураченный муж» (1668).
С. 434. «Записки» Альфьери... — автобиографическая книга «Жизнь
Витторио Альфьери из Астии, рассказанная им самим» (1806), итальян-
ского поэта и драматурга (1749—1803).
...я докажу, что зелен всякий виноград...— намек на басню Ла-
фонтена (1621 — 1698) «Лиса и виноград».
Шарпантье Жерве (1805 —1871) — французский издатель и книго-
продавец, издававший Бальзака, Шенье, Готье и выпустивший в
1840 году полное собрание сочинений Мюссе.
Я напишу роль для госпожи Рашели... а если она откажется...—
Рашель, настоящее имя Элиза Рашель Феликс (1821 — 1858) — знаме-
нитая французская трагическая актриса. Известно, что Мюссе не-
489
однократно предполагал написать трагедию для Рашели, но всякий
раз по каким-то причинам эти попытки не осуществлялись.
...поселюсь... в прекрасном дворце Мочениго... и меня будут вдох-
новлять воспоминания об авторе «Лары»... — Байрон, автор поэмы
«Лара», жил некоторое время во дворце Мочениго в Венеции.
Мюссе в «Салоне 1836 года» рассказывает, как он, будучи в
Венеции, пытался там поселиться.
...по образцу Спенсеровой строфы... — Строфа Спенсера, или Спен-
серова строфа — девятистрочная строфа со сложной перекрестной
рифмой, названная так в честь английского поэта Эдмунда Спенсера
(ок. 1552—1599), который впервые ввел ее в поэтическую практику
в своей поэме «Королева фей».
С. 435. Героем моего произведения был не кто иной, как я
сам... — Здесь и далее Мюссе высмеивает писателей-романтиков, к
числу которых принадлежал и он сам.
...описание миски... занимало не менее четырнадцати песен...—
Современники считали, что это пародия на Бальзака.
С. 438. ...я получил письмо... подписанное молоденькой дрозди-
цей...— В образе дроздицы Мюссе вывел Жорж Санд.
С. 439. Вальтер Скотт (1771 - 1832) — английский писатель, созда-
тель жанра исторического романа, сочетающего романтические и
реалистические тенденции.
Скаррон Поль (1610—1660) - французский поэт, романист и дра-
матург, создатель жанра бурлеска и поэм-травести в европейской
поэзии. Выступал противником эстетики классицизма, пародировал
так называемых прециозных поэтов, переносивших галантные нравы
светских салонов в античную мифологию.
С. 441. ...как учит Буало... — Буало Никола (1636—1711), фран-
цузский поэт, критик, теоретик классицизма. Наиболее прославлен-
ное его произведение — поэма «Поэтическое искусство» (1674), в кото-
рой он сформулировал основные эстетические принципы французского
классицизма.
О, когда бы гений мой был жемчужиной, а ты — Клеопатрою!—
Клеопатра (69 — 30 до н. э.) — прославленная египетская царица,
бывшая возлюбленной римских полководцев Юлия Цезаря и Марка
Антония. Образ ее получил широкое отражение в литературе и
искусстве. О ней существует множество легенд. По одной из них,
на пиршестве в честь Марка Антония она вынула из серьги жем-
чужину фантастической стоимости, растворила ее в винном уксусе
и выпила за здоровье Марка Антония; по другой версии, эта
жемчужина была прислана ей в подарок Марком Антонием.
С. 442. ...подобно Альсесту... — Альсест — главный герой комедии
Мольера «Мизантроп» (1666). Мюссе пародирует последнюю репли-
ку героя (д. 5, сц. 8).
490
Рубини Джованни Баттиста (1795-1854) — итальянский певец
(тенор), один из лучших исполнителей героических партий в операх
итальянского композитора Джоаккино Россини.
Саади, настоящее tимя Муслихаддин Абу Мухаммед Абдаллах
ибн Мушрифаддин (между 1203-1210-4292) - крупнейший персид-
ский писатель и мыслитель. Его слава величайшего лирика
и влияние на развитие мировой литературы огромны.
Жерар де Нерваль
Жерар де Нерваль (1808— 1855) — псевдоним Жерара Лабрюни —
принадлежит к тому поколению романтиков, в чьем творчестве
гражданская тематика и социальный пафос, в любом их аспекте,
не были линией определяющей и ведущей. Хотя Виктор Гюго
был для него непревзойденным мэтром, которому он поклонялся,
хотя его первые стихи были антимонархическими и либерально-
бонапартистскими, поэзия и проза (повести, новеллы, очерки) Жерара
де Нерваля в целом вдохновлялись по преимуществу лирическими
переживаниями романтической экзотики, фантастики, полуреальными,
полувымышленными биографиями людей, в чьей судьбе преобладали
моменты необычного, парадоксального. Жерар де Нерваль хорошо
знал немецкий язык, переводил немецких романтиков (испытывая
значительное их влияние). Восемнадцати лет он совершил настоящий
литературный подвиг, переведя «Фауста» Гете. Ознакомившись с
этой работой, Гете написал юному переводчику чрезвычайно лест-
ное, почти восторженное письмо.
Жерар де Нерваль принимал самое деятельное участие в ли-
тературной жизни Парижа, вел «бродяжнический» образ жизни: когда
у него появлялись деньги, он много путешествовал по Европе,
по Ближнему Востоку. Его охотно печатали, но, беззаботный
и расточительный, он часто бедствовал. К этим невзгодам
добавилась душевная болезнь — приступы безумия, сменявшиеся пери-
одами просветления. По-видимому, во время одного из таких
приступов, писатель, блуждая по Парижу, покончил с собой
(1855).
Из произведений Жерара де Нерваля наиболее заслуживают
внимания: «Национальные элегии и политические шутки» (1827),
«Стихи немецких поэтов» (1830), «Сцены из восточной жизни»
(1848 — 1850), «Путешествие по Востоку» (1851), «Рассказы и
анекдоты» (1852), «Просветленные» (1852), «Девы огня» (1854),
«Аврелия, или Мечты и жизнь» (1855, последнее произведение
Ж. де Нерваля), «Галантная богема» (посмертно, 1856).
491
В настоящем сборнике творчество Жерара де Нерваля пред-
ставлено «Королем Бисетра» из «Просветленных», повестью, в- ко-
торой переплетаются две характерные романтические темы: тема
двойника и тема мудрого безумия: легко убедиться, что в данном
случае они обретают своеобразную историко-реалистическую мо-
тивировку.
КОРОЛЬ БИСЕТРА
РАУЛЬ СПИФАМ
С. 444. ...сюзерен без сенъерии. — Сюзерен — верховный сеньер
территории, владеющий земельной собственностью и связанными с
нею правами на феодально-зависимых крестьян.
...Генрих II после кончины своего прославленного отца Франциска...
Генрих II — король Франции в 1547—1559 годах, сын короля Фран-
циска I (1494—1547), был королем Франции с 1515 года.
С. 445. ...война с Италией...— Речь идет о так называемых
Итальянских войнах (1494—1559) между Францией, Испанией и Свя-
щенной Римской империей. Война велась за обладание Италией и
преимущественно на итальянской территории.
С. 446. ...Софокла и других древних... обвиненных собственными
детьми... — Имеется в виду процесс, возбужденный сыном греческого
драматурга Софокла Иофоном против отца, который якобы поте-
рял разум. В свою защиту Софокл прочитал отрывок из тра-
гедии, над которой он работал, «Эдип в Колоне» и этим убедил
судей.
Трибуле (конец XV— 1528 или 1536) —шут французского короля
Франциска I; считается, что именно его изобразил В. Гюго в
драме «Король забавляется».
С. 451. ...один из поэтов Плеяды...— Плеяда — французская по-
этическая школа, названная в подражание группе семи александрий-
ских поэтов III века до н. э. Возникла в середине XVI века.
В нее входили Жан Дора (1508— 1588), Пьер де Ронсар (1524 —
1585), Жоашен дю Белле (1522 — 1560) и другие.
Меллен де Сен-Желе (1487 — 1558) — придворный поэт Францис-
ка I и Генриха II.
...любезная наша Диана — то есть Диана де Пуатье, возлюб-
ленная Генриха II.
С. 454. Бенефиций — благодеяние (лат.) — земельное владение, ко-
торое в средние века жаловалось королем или другим крупным
феодалом Западной Европы в пожизненное пользование вассалу за
несение службы.
С. 457. ...дать отставку и прево, и всем эшевенам... — Прево —
судья; эшевен — городской советник.
492
Просодия — учение о протяженности и ударности слогов в мет-
рическом стихе.
Гораций — Квинт Гораций Флакк (65 — 8 до н. э.) — прославлен-
ный древнеримский поэт, создавший также трактат «Наука поэ-
зии».
С. 458. ...подобно прославленному нашему гфедку Карлу Шесто-
му...— Кар л VI (1368— 1422), прозванный Безумным из-за своей пси-
хической болезни, правил Францией с 1380 года.
...он упраздняет талью... — Талья — постоянный налог, которым
облагалось население, преимущественно крестьянство, в XV —XVIII ве-
ках во Франции; отменен во время Революции.
С. 459. Господин де Бассомпьер стоял рядом с королем...
Бассомпьеры — старинная дворянская фамилия, приближенная к фран-
цузским королям.
СОДЕРЖАНИЕ
Лидия Гинзбург. О романтизме..................... 3
ФРАНСУА-РЕНЕ ДЕ ШАТОБРИАН
* Атала. Перевод Э. Липецкой..................... 19
БЕНЖАМЕН КОНСТАН
Адольф. Перевод А. Кулишер....................... 77
ШАРЛЬ НОДЬЕ
Жан Сбогар. Перевод Н. Фарфель.................. 153
Адель. Перевод А. Андрес........................255
АЛЬФРЕД ДЕ ВИНЬИ
Лоретта, или Красная печать. Перевод А. Энгельке . . . .	311
ВИКТОР ГЮГО
* Клод Гё. Перевод Г. Бергельсона................339
ЖОРЖ САНД
Мельхиор. Перевод Л. Винд . •....................367
* Господин Руссе. Перевод Д. Лившиц.............399
АЛЬФРЕД ДЕ МЮССЕ
* История белого дрозда. Перевод А. Косс.........417
ЖЕРАР ДЕ НЕРВ АЛЬ
* Король Бисетра. Рауль Спифам. Перевод А. Андрес . . .	443
Комментарии. Биобиблиографические справки Н. Ры-
ковой; примечания В. ЭЛьвовой...................461
Ф84 Французская романтическая повесть: Пер.
с фр./Сост. Н. Жирмунской; Вступ. статья
Л. Гинзбург; Коммент. Н. Рыковой, В. Эльво-
вой; Оформ. худож. В. Бабанова. — Л.: Худож.
лит., 1982.—496 с.
	Сборник «Французская романтическая повесть» представляет
один из ведущих прозаических жанров эпохи романтизма в его
многообразии — от Шатобриана до Жерара де Нерваля.
^4703000000-054
028(01)-82
ББК 84.4Фр
Французская
романтическая
повесть
Редактор Н. Снеткова
Художественный редактор
В. Куприянов
Технический редактор
М. Ш а ф р о в а
Корректор М. Зимина
И Б № 2244
Сдано в набор 29.06.81. Подписано в
печать 23.02.82. Формат 84xl081/v- Бума-
га типограф. № 2. Гарнитура «Таймс».
Печать высокая. 26,04 усл. печ. л. 26,46 усл.
кр.-отт. 27,51 уч.-изд. л. Тираж 100000 экз.
Заказ 1988. Цена 2 р. 40 коп.
Ордена Трудового Красного Знамени изда-
тельство «Художественная литература». Ле-
нинградское отделение. 191186, Ленинград,
Д-186, Невский пр., 28.
Ордена Октябрьской Революции, ордена
Трудового Красного Знамени Ленинград-
ское производственно-техническое объеди-
нение «Печатный Двор» имени А. М. Горь-
кого Союзполиграфпрома при Государ-
ственном комитете СССР по делам изда-
тельств, полиграфии и книжной торговли.
197136, Ленинград, П-136, Чкалов-
ский пр., 15.