[1]
2021
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

“Искать, найти, дерзать...”
Номер посвящен английской
литературе

Вглубь стихотворения
Нобелевская премия
Переперевод

Литературное наследие
Диккенс
Ничего смешного

БиблиофИЛ

Авторы номера

3 Берил Бейнбридж С днем рождения, друг!
Перевод Е. Суриц
135 Альфред Теннисон Улисс. Составление и
вступление Андрея Корчевского
145 Дорис Лессинг Зима в июле. Повесть.
Перевод Ольги Долженковой
181 Джейн Остен Гордость и предубеждение.
Фрагменты романа. Перевод и вступление
Александра Ливерганта
243 Роберт Саутвелл Стихи. Перевод и вступление
Дмитрия Якубова
250 Нина Дмитриева О “Тайне Эдвина Друда”
268 Ивлин Во Эдвард Великолепный. Портрет
молодого карьериста. Два рассказа. Перевод Анны
Лысиковой
277 Новые книги Нового Света с Мариной
Ефимовой
281 Среди книг с Александром Ливергантом
284

© “Иностранная литература”, 2021

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
В. А. Скороденко
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Берил Бейнбридж
[ 3 ]
ИЛ 1/2021

С днем рождения, друг!
Перевод Е. Суриц

Оглавление
1
Мичман Эдгар (Тафф ) Эванс
Июнь 1910 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 4

Доктор Эдвард (дядя Билл) Уилсон
Июль 1910 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 34
Хозяин, капитан Роберт Фолкон (Кон) Скотт
Март 1911 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 57
Лейтенант Генри Робертсон (Птичка) Бауэрз
Июль 1911 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 92
Капитан Лоуренс Эдвард (Тит) Оутс
Март 1912 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 114

© Beryl Bainbridge, 1991
© The beneficiaries of Beryl Bainbridge 2010
© Е. Суриц. Перевод, 2021
1. “Тафф” по-валлийски — “Валлиец”. (Здесь и далее — прим. перев.)

Мичман Эдгар (Тафф) Эванс
Июнь 1910
[ 4 ]
ИЛ 1/2021

И

З дока в Вест-Индии мы вышли в первый день июня и
взяли курс на Кардифф. Никто особо не печалился, ну,
не печалился и Хозяин. Месяц целый к нам на борт таскались разные шишки, во все совали свои ученые носы, оставляли отпечатки пальцев на меди, слепящей под солнцем, и дамочки под парасольками содрогались притворно, когда чугунные
чушки, балласт то есть, летели за борт у них на глазах. “Ах, какая
прелесть! — щебетали дамочки. — Ах, как ужасно, ужасно волнительно!” Ну а нам полагалось исключительно блюсти себя, по
мере сил избегая мата.
Как нанялся я на эту службу, так сразу и выпил больше, чем
следует, и назавтра, и послезавтра. Я, понятно, не горжусь моим
поведением, тем более, при таком небогатом жаловании и жене
толком денег не выкроишь, вот, но чем заняться вечером человеку, когда он вдали от дома и не знает, где голову преклонить?
Покуда на корабле был ремонт и гальюн для нижних чинов
закрыт, мы с Томом Крином примазались к Уильяму Лэшли,
которого приютила родная тетя в собственном доме на Собачьем Острове. Одна беда: Крин, он не любитель выпивки и
компании, а нам с Уиллом уж не такая радость великая торчать
у камина в обществе этой самой родной тети и ее закадычного
усатого-полосатого друга. И вообще, сухопутная жизнь на моряка по-всякому ведь влияет. Один к ней ворочается, как будто
уютно обулся в пару заношенных шлепок, ну, а другой долго ходит раскорякой, как бы ни был обут.
Однако нам с Уиллом долго тосковать не пришлось; как
пронюхал народ, что мы с “Терры Новы”, каждый прямо мечтал выставить нам выпивку в обмен на наши байки. Лэшли,
тот может вернуть к жизни больной мотор, как спасают ребеночка, чуть не задохшегося от крупа, а вот с родным языком
он не в ладах. И байки, значит, плести приходилось мне.
— Расскажи-ка им про бурю на Касл-Рок, — Лэшли, бывало,
меня подначивает, — расскажи-ка про тот момент, когда Винс
предстал перед своим Творцом.
Ну, я и давай стараться.
Тут весь фокус в том, чтобы мобилизовать внимание публики и дальше следить, чтобы ее вниманье не иссякало, и такому
искусству я с малолетства обучался у Айдриса Уильямса, настоятеля нашей церкви в конце Гламорган-стрит. Тут главное
дело — понять, откуда ветер дует, и, соответственно, смело ставить паруса. А каждый раз по-другому описывать холод и льди-

[ 5 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

стые цветы, в стужу расцветающие по припаю, — это, по мне,
сугубо на любителя.
— В марте 1902 года, значит, — начнешь бывало, — наше
“Открытие” бросило якорь в заливе Мак-Мердо, под горой
Эреб. Промелькнет всего-навсего неделька-другая, и солнце
завалится за горизонт, на покой, и уже оно не покажется, покуда не минет долгая, сплошная зимняя ночь.
Далее подкинешь подробностей: как мы ставили палатки
для себя и конуры для собак, хотя для псин это мы зря старались, им приятней в снег зарыться, — и как мы забивали тюленей при скудных остатках дня: заготавливали для борьбы с
цингой свежее мясо. А еще, бывало, мяч гоняем, хоть на
скользком льду футбол — рисковая штука.
— Вот вы знаете, что с лошадью делают, когда она ногу сломает, а, ребятки? — спрошу и жду, когда мои слушатели зайдутся
от хохота.
— Так и тут, — гну свое, — вот, например, вы все, небось, думаете, будто вам понятно, что такое “стужа”? — И мне разом закивают мужики, ходившие под парусом по Южно-Китайскому
морю, где волны взвихряются на сорокафутовую высоту, и мокрые штаны тебе задницу облеплят не отлепятся, как пиявки. —
Но вы и не нюхали стужи, — продолжаю себе преспокойно, — если не бывали на подступах к Южному полюсу. Там понятие “стужа” означает, что температура упала до минус шестидесяти по
Фаренгейту, что ртуть застыла в термометре. При такой температуре и горючее не горит, и лайка не сможет работать — отмерзнут легкие... — Тут я опять умолкну, я стисну челюсти, будто
одно воспоминание об эдакой муке оледенило слова у меня во
рту. И содрогнусь, и оттолкну свой пустой стакан. И кто-то мигом заменит мою порожнюю посуду на полную, и я заключу победно: — Да, стужа — это когда сопля застынет в носу, и выдох
льдышкой падает тебе в бороду, вот.
И я же правду говорил, правду истинную. Так и было, и даже
хуже, когда мы искали Хару, барахтались в сумерках, и вьюга выла нам в уши. Хозяин погнал нас к шельфу — проверить, как мы
ходим на лыжах и какой груз сможем на нартах вытянуть в случае
чего. Сперва погода нам, что называется, улыбалась. Всего-то минус десять, хотя, конечно, трудновато брести по колено в снегу,
чуть не догола раздевшись, и тянуть эти треклятые нарты, поскольку никто пока не научился обращенью с собаками. А на шестой день поднялся буран, а Хары этого все нет как нет. Трое решили повернуть назад, его искать. Вот это жуть! Собаки охрипли
от лая, путаются в постромках; ветер режет лицо как ножом.
А у Винса на сапогах не было шипов, он и поскользнулся,
и как понесло его, как понесло...

[ 6 ]
ИЛ 1/2021

Что-то он крикнул, когда летел мимо... я не разобрал... не
расслышал... буря ревела.
И на этом месте я обыкновенно опять смолкаю, но тут уж
какие шутки, тут уж сколько раз ни рассказывай, заново переживаешь: вот он Винс, он здесь, и сразу же — его нет, его совсем нет, нигде нет. Конечно, никто никогда не узнает про
то, что мое сердце аж екнуло и покатилось: это не мне, не
мне, это Винсу каюк! И еще я понял, что лучше не говорить
про то, как тяжко далась Хозяину весть о гибели Винса. Крин
ночью слышал: Хозяин плакал. Доктор Уилсон не отходил от
него, утешал, мол, на все воля Божья. Но не из тех наш Хозяин, кто виноватит других, и он винил во всем одного себя. Ну,
и кое-кто из нас считал, между прочим — хоть при мне они,
конечно, про это не заикались, — что винит он себя не зря.
— А назавтра, — так я бывало, закругляюсь, — вернулись мы
честь честью в лагерь, а море застыло, и по припаю расцвело
лепными цветами, не отличить от восковых венков на родимых кладбищах у нас дома.
И опять я говорил правду истинную, ну, может, не назавтра это было, а раньше-позже на недельку-другую, ну и что?
Иногда, если матросня вокруг еще не допилась до того, чтоб
не различать слов человечьей речи, я подброшу, бывало, рассказ
про то, как мы с Хозяином шагнули в пустоту на том самом Феррарском глетчере. Ну вот, значит, ползли мы по плато этому по
хреновому, взбирались на треклятые горы, и метель в кровь стегала нам лица, и полозья протерлись вдрызг, и мело, мело, и где
уж разжечь горелку, так и жевали мерзлый харч для поддержания жизненных сил. А ночью жались друг к дружке трое в одном
спальнике, и сперва нам с Лэшли как-то неловко было спать с
офицером вместе, пока мы не сообразили, что мешок плюс его
какое-никакое тепло да еще плюс наше спасает сразу нас всех. Ну,
как спасает? Лэшли, тот жутко обморозился, бедняга, пальцы на
руках у него взбухли и стали багровые, как сливы.
Ну вот, значит, идет он впереди, мы с Хозяином плетемся сзади, и вдруг — р-раз — ступаем в трещину. Сани, которые мы волочим, подскакивают, встают дыбом, встают над нами мостом, и
мы, притиснутые друг к другу, как полюбовники, болтаемся между синими торосами, глядя в глаза друг другу, глядя в глаза смерти. И вот ведь какая штука! Холод убийственный, а у меня вдруг —
стояк! Наверно, в тот миг лучшее, что было во мне, восстало против погибели. Перепугался я до ужаса, а все равно различал, какое сверканье-сиянье вокруг, и лед — он не то, что синий, он весь
прошит розовой ниткой и слепит, и я аж сощурился, можно подумать, — смеюсь, и тень от плеча Хозяина полощется и меняет
цвет, то зелено-синяя сплошь, и вдруг она сизо-лиловая вся. Хозя-

1. Эрнест Шеклтон (1874—1922) — англо-ирландский исследователь Антарктики.

[ 7 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

ин висит на фут примерно меня повыше, и вот я поднимаю глаза
и — никогда я не видывал такой тревоги в глазах у человека, и
прямо на лице у него написано, что он беспокоится не о себе, он
беспокоится обо мне! И тут он вздыхает, глубоко-глубоко, будто
до той секунды дышать не мог, и спрашивает: “Ну, как ты там, а
Тафф?” И я ему отвечаю, я ему очень уважительно отвечаю: “Обо
мне можете не беспокоиться, сэр”.
Ах, какие слова кружились, прокручивались у меня в башке, когда мы выбрались из переделки живьем и распластались
на льду, но я не нашел ничего лучше, чем: “Ой, ну надо же!”.
По большей части я эту историю рассказываю всю, как есть,
только насчет полюбовников пропускаю обыкновенно.
И на этом месте моего рассказа мы, бывало, дернем еще по
стаканчику, что называется, в теплой и дружеской атмосфере,
пока кого-нибудь из посторонних не угораздит послать за подкреплением, после чего, Крин не даст соврать, нас буквально
волокут домой, и мы орем, бывало, что за нами сам дьявол гонится по пятам. Как видно, это Винс за нами гнался.
Кстати, Том Крин, вот кто меня разбередил: Хозяин, оказывается, снова на юг намылился! Крин, он раньше служил
рулевым на военном судне “Бастион”, под началом Хозяина,
и это когда-а-а еще слух прошел, мол, Шеклтону1 всего ничего осталось до полюса, а он вдруг взял да и обратно повернул.
“Может, и нам попытать счастья? Как, а Том?” — спросил Хозяин, и Том ответил: “Почему бы не попытать?”
Я не особо суетился. Я неплохо себя выказал в прошлый
раз, и теперь только заяву подать, и мигом меня зачислят, так
я рассудил. И не ошибся.
— Видно, сборы были долгие, а Тафф? — Хозяин спросил с
хитрой такой ухмылкой, когда я приехал в Лондон и предстал
перед ним в его конторе на Виктория-стрит.
— А я и не знал, что дело спешное, сэр, — отвечаю, улыбаясь
уважительно так, но тут главное дело — не пересолить. Иногда
Хозяин чересчур налегает на так называемое правильное поведение.
— Рад видеть, рад видеть, Эванс, — говорит, — не то команда была бы неполной.
Вскорости нашим ежевечерним кутежам пришел конец.
Команду укомплектовали, монтажники сдали судно в наше распоряжение, и, кое-как приладив свои подвесные койки, мы поступили в ведение старпома. Крин считает, что вот оно, опять

[ 8 ]
ИЛ 1/2021

началось дивное времечко старикашки “Открытия”: он, да я,
да Лэшли, плюс Хозяин и доктор Уилсон. Вообще-то я ничего
не имею против доктора, хотя его трудновато втянуть в разговор, если только ты не спец по птицам и птичьим яйцам. Мужик он, конечно, толковый и обо всем у него особое мнение,
причем не как у людей, плюс он шибко религиозный. И я не виноват, что не могу восхищаться Доктором так же, как Хозяин.
Происхождения они оба довольно скромного, как считают,
уверен, в высших сферах, в том смысле, что из-за неблагоприятных обстоятельств и всяких превратностей оба вынуждены
зарабатывать себе на жизнь. Насчет семьи Доктора я вообще
не в курсах, а вот у Хозяина две сестры-портнихи, а третья подалась на сцену, но не танцевать, а на роли “кушать подано”.
Откуда вывод, что Доктор выбрал себе дорогу в соответствии
со своими духовными запросами, а Хозяин мается, подчиняясь
тяжелой необходимости.
Поймите меня правильно; кто-кто, а уж я-то исключительно
ценю Доктора, ведь даже циник и тот не может отрицать его изумительных качеств. Если кого можно признать миротворцем,
так это Доктора. Во время экспедиции 1905 года он не раз отводил Хозяина в сторонку, чтоб сказать ему пару ласковых. Хозяин
с Шеклтоном, дело известное, были на ножах, и это плохо сказывалось на общей атмосфере. Хозяин вообще вспыльчивый, что
да, то да, и если чем недоволен, то может и раскричаться. Не скажу, что теряет контроль над собой, просто нервничает человек,
и кто же его осудит, учитывая, какой на нем груз ответственности? И, ясное дело, он надеется, что Доктор его успокоит, всегда
подставит плечо. И Хозяин называет Уилсона дядя Билл, хотя
тот его помоложе будет!
Кают-компанию надраили в честь Бауэрза, которого доставили нам из Бомбея: он был кадет на “Вустере”, и нам его преподнес Индийский королевский флот аж в чине лейтенанта.
Красотой он ну никак не блещет, ножки короткие, рыжий,
нос, как у попугая — офицеры сразу его окрестили Птичкой, —
а Хозяин, говорят, с первого взгляда припечатал: “Ничего-ничего, оказались в одной лодке — притремся”. Но Крин говорит, не принять его было никак невозможно, поскольку его с
наилучшей стороны рекомендовал сам сэр Клементс Маркэм.
И вот, значит, Бауэрз преспокойно раскладывает свои пожитки, потом шаг назад и — р-раз! — с девятнадцатиметровой
высоты грохается в трюм. Я сверху смотрю и вижу: лицо у него аж свекольное с натуги, грудь колесом, пыхтит, просто
жуть, — и говорю: “Дышать-то он дышит, ребятки, да только
он не жилец”. И мы все думали, он шею себе сломал, а десяти
секунд не прошло — он вскакивает, живой и невредимый.

1. Мыс в восточной оконечности острова Росса в Антарктиде.

[ 9 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

С тех пор Хозяин его исключительно зауважал, а я что? я
тоже признаю: да, он силач и работяга. Лэшли, тот вообще говорит: “Он еще всех нас за пояс заткнет”, и на мой вопрос, с
чего это он взял, отвечает: “Да посмотри ты на него. Такой
урод вечно должен всем доказывать, что он не верблюд”.
Хозяин вообще высоко ставит физическую силу; может,
потому, что в детстве его считали слабаком. Этим я не хочу
сказать, что он без конца болел, а просто ему, как видно, не
хватало осанки, выправки ему не хватало, и он часто хандрил
и куксился. Я вообще замечал, что люди чувствительные, которые вечно волнуются, придают чересчур большое значение мускулатуре. Я себя чувствительным отнюдь не считал, и
потому мы с ним так спелись. Кстати, он не прочь шутить и
хохотать, но только когда шутник ему ровня; и наверняка он
бы огорчился, если бы я себе позволил подобное; совместный провал в трещину еще не повод забывать свое место. Одно я знаю: я умру с этим человеком, я жизнь положу за этого
человека, если, не приведи Господи, припрет такая нужда.
Скоро еще один тип пожаловал к нам из Индии, капитан
Оутс из пятого его величества драгунского полка. Объявился
на пристани в древнем капоте, в допотопном котелке, а мы
не знаем, с чем такое едят, и кто-то даже его принял за фермера. Он тыщу фунтов выложил, Крин говорит, за то, чтоб
его взяли в нашу экспедицию. Но я и так сообразил, что у него насчет денег полный порядок, уж очень он вольно держится, и ему плевать, как он одет. Он, говорят, отличился на
англо-бурской войне; был обнаружен к востоку от Кааркстрома: лежал в речном пересохшем русле, пробитый пулей. А к
нам его взяли в силу того, что он дока по лошадям, думали
его в Сибирь направить, пусть помог бы мистеру Мирзу отобрать для нас самых лучших пони, да только все сразу в него
влюбились и уговорили Хозяина никуда его не отпускать. А
на днях он явился с берега еще расхристаннее, чем раньше.
В тот день всем было велено явиться на осмотр к зубному,
вот я его и спрашиваю, каково ему показалось в зубоврачебном кресле.
— А я не ходил, — он говорит, — я взял у друга мотоцикл и
гонял до самого Гринвича.
— Да вы что, сэр? — говорю. — Как же это? Холод черт-те
что выделывает с человечьим ртом.
Я знал, что говорю, недаром на мысе Крозье1 я потерял
все мои зубы от нижней челюсти.

[ 10 ]
ИЛ 1/2021

— Лично я, — он мне отвечает, — противник всей этой медицинской профилактики. Какой только дичи не несут о микробах. В Индии всем делают прививку от оспы, причем силком, чуть не под дулом пистолета. Я отказался.
— Счастливо отделались, сэр, — говорю.
— Какое там, — отвечает, — я подцепил-таки эту пакость в
Бомбее, чуть не сдох.
Он со мной исключительно мило беседовал, а кто я ему?
но я чувствую, буквально, вокруг него особое поле. И есть у
него манера разглядывать тебя как бы издали, когда ты стоишь с ним рядом, впритык.
Единственный среди офицеров, кто портит погоду, так это
мой тезка, лейтенант “Тедди” Эванс. Он поведет корабль до
Кейптауна, поскольку Хозяину придется от нас отстать, чтоб
заплатить по счетам и еще подсобрать деньжат. Лейтенант
Эванс довольно-таки исправный моряк, кто спорит, но по моему сугубо личному мнению, страдает манией величия. Имея в
Кардиффе полезные связи, он пополняет средства для экспедиции, шныряя туда-сюда по Стране отцов и собирая фольклор, — причем валлийской крови в жилах у него примерно
столько же, сколько у Кайзера. У него на меня зуб, якобы из-за
пьянства, прямо прелесть, если учесть, что он вытворяет в кают-компании, когда офицеров обносят портвейном.
Позавчера возимся мы на полубаке с лейтенантом Бауэрзом. Он отвечает за припасы — то есть за еду, парафин, сменную одежу и все такое, — а на моей ответственности, значит,
научное полярное снаряжение. Не мне судить, чья работа ответственней. Упаси вас Боже оказаться на берегу, где в вашем
распоряжении будут сплошь сани с негодными полозьями,
лампы без фитилей и спальники без подкладки; но я сильно
сомневаюсь опять же, что вы будете скакать от восторга, найдя все это в большом порядке, но при полном отсутствии жизненно необходимых продуктов. Я как раз искал накладную на
химикаты для фотосъемки и с этой целью передвигал ящик
виски, пожалованный нам в дар одной винокурней, и тут является этот Эванс и говорит:
— Так-так, мичман, я вижу, понимает что является предметом первой необходимости.
А у меня как назло был под глазом синяк. И по тому, как он
на меня зыркнул, даже слепой котенок мигом бы сообразил,
что он нарывается на скандал.
— Да, сэр, — отвечаю с полным моим достоинством, причем аккуратно следя за каждым своим словом, — худшее, что
может сделать человек, — это принизить другого. И не сильно лучше — возвысить самого себя.

[ 11 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

— А я внимательно приглядываю за вами одним глазком, —
он говорит, но с улыбочкой говорит, как бы намекая на мой
фингал.
— Что и требуется нашей службой, сэр, — отвечаю с тонкой такой подковыркой, и, по-моему, он все понял и съел.
Первоначально-то он у нас полярным снаряжением ведал, но
скоро я наткнулся на только-только доставленные нам из
Норвегии негодные лыжи и доложил об этом Хозяину, и тот
сразу приказал лейтенанту всю эту хреновину сдать под мою
ответственность.
А лейтенант Бауэрз, тот стоял, свесив голову, и молчал как
рыба. Будь он постарше, он бы мог за меня заступиться, поскольку присутствовал накануне вечером и видел, как один
матрос, проходя мимо, споткнулся и нечаянно саданул меня
локтем по переносице. Когда лейтенант Эванс уже не мог его
слышать, он сказал:
— Испортить человеку репутацию легче легкого.
Потом-то уж, обдумав это дело, я рассудил, что мне следовало самому за себя постоять. Надо бы прямо заявить этому
Эвансу, мол, если я такой говноед, за какого вы меня держите, то как же, по-вашему, я мог годами состоять преподавателем физкультуры в гимназии, не говоря уж, что победил в соревновании на лучшую барабанную дробь два года назад, а
какой конкурс был!
Крин, он недавно своими ушами подслушал, как доктор
Уилсон сказал, что Тедди веселый малый, но в нем есть чтото от Питера Пэна, так вот, Крин, значит, советует мне быть
покамест тише воды ниже травы, поскольку время работает
на нас. Прошел слух, Крин говорит, что якобы Эванс совсем
уж собрался снарядить собственную экспедицию, но Географическое общество отказало ему в поддержке. Из-за этой наглости Хозяин не сильно его жалует и вот-вот убедится, я
сильно надеюсь, что тот ему на фиг не нужен.
Нам пришлось прервать нашу работу и готовить к отплытию “Терру Нову”. А это китобойная развалина, аж 1884 года
выпуска, — и Хозяин, он же всей душой прикипел к своему
старому, доброму “Открытию”, но Компания Гудзонова залива сама с ней не захотела расстаться.
Когда эта самая “Нова” кое-как заползла в док, первым делом надо было избавиться от баков с ворванью. От этой вони
даже крыса сблевнула бы. Дэвис, судомонтажник, стрельнул
взглядом по этой “Нове” и объявил, что этим обломкам кораблекрушения самое место на свалке. Конечно, он малость
сгустил краски. Если уж очень вглядываться, можно было заметить предательские крепления сальников и глубокие шра-

[ 12 ]
ИЛ 1/2021

мы, оставленные при встречах неприветливыми глыбами
льда, но, когда ее выскоблили, побелили, отполоскали шверцы, она стала прямо красотка.
Вообще-то, “Нову” пришлось не столько ремонтировать,
сколько переделывать. Теперь-то она в самый раз подходит
для нужд экспедиции: на юте оборудованы лаборатории для
научной работы, есть особые затененные помещения для фотографии, на камбузе поставлена новая печь, имеется ледник
для замороженного мяса, а верхнюю плоскость ледника, поскольку там нет железа, мы облюбовали под компас.
Не поддается описанию, какую уйму всякой всячины мы понатаскали на нашу “Нову”. Половина товаров — табак, сигары,
фигурные шоколадки, засахаренные фрукты, мясные консервы, рождественские пудинги, печеные бобы, даже пианола
нам досталась за так, и команда, кажется, приписала это щедрости соответственных славных компаний. Уж я-то мог бы им
популярно объяснить, как возрастут доходы мистера Борроу и
мистера Уэлкома, когда из рекламы выяснится, что это они поставляли все-все, нужное для фотографии мистеру Понтингу,
участнику полярной экспедиции, не говоря уж, как сказочно
оживится торговля компании Уолси по выпуску нижнего белья, когда та, нахваливая свои подштанники, вскользь упомянет, что это те же, какие спасали от ледяного ветра покорителей Южного полюса, но внутренний голос мне подсказывает,
что лучше держать язык за зубами. Знавал я суда, до того погрязнувшие в воровстве, что уберечься могла только печка на
камбузе: а вы пробовали хотя бы дотронуться до раскаленного
железа?
Хозяин сто фунтов выложил в нужные фонды, чтоб “Терру
Нову” записать как яхту. А значит, мы теперь в своем праве
мчать под гордо реющим британским военно-морским флагом
и, что куда важней, обманывать бдительность чиновников из
министерства торговли, которые иначе объявили бы ее судном, не готовым к спуску на воду, в соответствии с известным
актом, учитывая, как глубоко она проседает в воде, а пытаться
смыть с нее ватерлинию — только зря время терять. Свежевыкрашенная черным, как сажа, вперемежку с желтым, как лютик, чистенько-беленькая вокруг носа, она стала шикарная вся,
прямо картинка. Лэшли одно беспокоит: как начнет она уголь
жрать, не оказалась бы прожорливей самого черта.
***

Уже нам выходить из вест-индского дока, уже супруга Первого
лорда Адмиралтейства подняла наш стеньговый, наш военноморской флаг. Со всех сторон, на мили кругом гудят-свистят-

1. Датская принцесса, супруга Эдуарда VII, короля Великобритании (1844—
1925).

[ 13 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

поют корабли, а мы — мы входим в реку. Громадная толпа пришла пожелать нам счастливого пути; бегут, орут, бросают
вверх котелки, носовые платки взлетают снежной метелью. Ну
да, умом-то мы сознавали, что скоро отбудем, но только теперь
поняли сердцем — пора, пора, и кое-кто украдкой смахивает
слезу. Мистер Понтинг, фотограф, протиснувшись поближе к
Хозяину, роняет: “Ого, какие проводы, какова же будет встреча?” Хозяин не разделяет его восторгов, он отвечает, что не
любит пустой суетни разлук и встреч, а чего он хотел бы, единственно, так это кончить работу, начатую на “Открытии”, и
вернуться к будничной флотской работе. По-моему, мистер
Понтинг не сильно нравится Хозяину, он его подозревает в корысти. Говорят, когда дело доходит до копирайта, мистер
Понтинг неприлично торгуется.
Девять дней добирались мы до Кардиффа, то и дело останавливались, подтверждая получение денег и надеясь получить еще. К нам присоединился сэр Клементс Маркэм с компанией и супруга Хозяина. Миссис Скотт, дама очень даже
эффектная и уверенная в себе. Взойдя на борт, она прямиком
подходит к капитану Оутсу и говорит как ни в чем не бывало:
— Вижу я, вы нацепили ботинки со шнурками, капитан
Оутс.
Капитана аж передернуло. Хозяин, я приметил, разок-другой на нее глянул, с опаской, видимо, как бы она еще чего-нибудь не отмочила.
Первая наша остановка была в Гринхизе, там мы бросили
якорь со спортивного судна “Вустер”. Хозяин вскорости сошел на берег — забрать два флага, пожалованные королевой
Александрой1, один с условием, чтобы вернулся, побитый
всеми ветрами, а второй, чтоб его водрузить как можно ближе к Южному полюсу. Если так дело пойдет, у нас, глядишь,
вскорости флагов будет больше, чем парусов. Прежде чем
сойти на берег, Хозяин обратился к курсантам, мол, если они
желают осмотреть “Терру Нову”, он ничего не имеет против.
Миссис Скотт, уходя, мне сделала ручкой.
Ростом она повыше Хозяина, и шляпа тут ни при чем, я же
ее и без шляпы видел, когда он меня посылал к себе домой за
документом, который забыл. Дома она ходит с распущенными волосами и босиком. Поздоровались, и она мне говорит:
— Так вы, значит, и есть мичман Эванс. Кон часто про вас
рассказывает и называет вас не иначе как Добрый Великан.

[ 14 ]
ИЛ 1/2021

Кон — это домашнее имя для Фолкона, полное имя Хозяина — Роберт Фолкон Скотт. Я покраснел. Она настоящая леди, но когда с тобой разговаривает, буквально впивается в тебя взглядом.
Живут они не скажу чтоб шикарно, нет. Ковров у них я не
заметил, только там-сям валяются половички, и, хоть тут я не
поручусь, у дивана по правому борту вроде не хватает ножки.
Она спросила, не хочу ли я глянуть на малыша, я сказал, что
хочу, и она повела меня в сад за домом. Малыш был в колясочке с откинутым верхом, а дул сильный ветер.
— Нет ничего полезней для здоровья ребенка, — она говорит, — чем свежий воздух. Ну, и любовь, конечно.
Я было заикнулся своей супружнице насчет свежего воздуха, так она стала орать, что кой-кому свежий воздух и действительно в самый раз, но если будем нашего мальца вытуривать
на задний двор, так он и недели не протянет, надышится серных паров с лудилен, и сажа по всему Суонси летает, и он будет у нас как негр.
Без Хозяина лейтенант Эванс чувствовал себя на коне. Он
прошел кое-какое обучение на “Вустере”, и ему не терпелось
вернуться Главным на знаменитом судне, хоть его исходно и
оборудовали для китобойного промысла, а теперь яхтой вырядили ради маскарада. Покуда юнцы, во все глаза глядя вокруг, гуськом поспешали в его кильватере, он то и дело поглядывал на меня, замечая:
— Наконец-то отчалили, э-э, мичман? — причем с таким
валлийским выговором, будто впитал его с молоком матери.
— И не говорите, и не говорите, сэр, — отвечал я с точь-вточь таким же выговором, но мой тонкий юмор отлетел от
него, как перышко на ветру. Глаза у него сияли, как у мелкого
пацана, и я потом пожалел о своей иронии. Когда вернемся,
капитанство ему обеспечено, как пить дать, а там, глядишь, и
внесут его в списки на производство аж в адмиралы. У каждого своя мечта, и я знаю свою.
Теснота, тухлый запах тряпья, просыхающего возле камина, — вот что погнало меня в море. И первое, что супружница
делает, узнав, что вскорости я сойду на берег, — поскорей покончив со стиркой, ставит подставку для зонтиков таким манером, чтоб дверь была настежь открытая. Рос я быстро, сразу
вымахал, и чем я крупней становился, тем тесней становился
материн дом, ни тебе кресла, чтоб удобно рассесться, и кровать коротка, не растянешься. Возвращаясь, например, из сортира, я вечно стукался лбом о притолоку. По большей части я
чувствовал себя, как рыба в неводе. Молодой был и, только бороздя океаны, мог расправить руки-ноги, дышать вольней.

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

Теперь-то я уже сбавил скорость, не стану отрицать, и, вот
ворочусь из плаванья, стану думать, как бы мне завязать с морем и приобресть пивнушку поблизости от залива Кардиган. Я
там подолгу гостил в детстве, в доме у дяди, материна брата,
[ 15 ]
вблизи городка Криккиет. Дом как дом, тоже не бог весть что, ИЛ 1/2021
но перед фасадом стелется изумительный луг, а позади фруктовый сад, и оттуда вид на пески, пески под цвет задумавшегося молока. В удачный сезон тетушка, бывало, кладет медяк на
оградку в саду, оберегая груши-яблоки от набегов скотины, и
уж фруктов, фруктов на варенье... мы, бывало, ночами не спим,
скармливаем огню палки да сучья. Яблочную падалицу печем в
золе, а потом перекидываем с ладони на ладонь, чтобы рот не
обжечь. А наутро все-все кругом пахнет вареньем.
Уж как я старался и супружницу свою урезонить, настроить на такой положительный лад, рисовал словами восходызакаты, и синее-синее небо, и ни струйки дыма, и как колумбина всползает змейкой по садовой стене, и у нашего малого
щечки рдеют наподобие альбертины в цвету, да только она у
меня пессимистка, на все смотрит хмуро, толкует исключительно про беды, про смерть, про убогую вдовью пенсию, про
то, что ее с малым сплавят на попечение прихода. Но все равно, все равно, я же слышу, никогда она не упустит случая похвалиться тем, куда меня отправляют.
Третьего июня мы прибыли в Спитхед, на борт поднялось
местное начальство, и пошла дикая кутерьма. Я был весь на
нервах, а ну как Хозяин не поспеет на свой день рожденья, но
четвертого он объявился. Я припас для него подарочек: две
гаванские сигары плюс открытка с портретом лорда Нельсона. Мы уже приобрели три тысячи триста пятьсот сигар на
общие нужды, и мне не хотелось, чтобы он думал, что свой
подарок я оплатил не из собственного кармана. Я преподнес
ему эти сигары утром шестого июня, причем подгадал, чтобы
он был в кают-компании один.
Сидит себе на своем кресле во главе стола над пачкой бумаги и что-то карябает на верхнем листке.
— В знак моего к вам уважения, сэр, и от всей души, — говорю. — Долгих вам лет жизни и, главное, здоровья.
— Большое, большое спасибо, Эванс, — отвечает. — Я тронут, — а сам сует мой презент в карман, даже не распаковал, и,
глазом не моргнув, продолжает карябать. Не знаю, не знаю,
уж чего там я ожидал, ну, может, что он крепко пожмет мою
руку, а может, мы с ним опрокинем по стопарю, раз такое дело, причем я буду долго отбрехиваться, он будет наседать, и
только потом я ему уступлю. Так или иначе, но я себя почувствовал идиотом.

[ 16 ]
ИЛ 1/2021

Вечером, после наблюдений над магнитным полем в Соленте1, лейтенант Эванс объявил, что мы приглашены на
борт “Непобедимого”, который стоит на якоре прямо рядом,
рукой подать.
— Само собой, — говорит, — вы, я надеюсь, будете себя вести, как воспитанные люди.
Приходим мы, значит, к восьми, все честь честью, а офицерская пьянка из кают-компании на весь корабль грохочет,
причем сам Эванс орет громче всех. Кто-то из его дружков,
клацнув зубами на чьем-то брючном поясе сзади, отрывает
беднягу от стула.
Окончание вечера я не очень-то помню, ну, подарили нам
две пары саней, а в полночь Лэшли, меня и Крина призвали к
старпому, Кэмпбеллу, и тот велел нам принять на борт сколько-то кусков парусины и на обмотанных веслах грести к нашей “Терре Нове”. А уж там Хозяин призвал меня с нижней
палубы на пару слов.
— Я должен отлучиться, Тафф, — говорит, — мы встретимся в Портсмуте.
— Слушаюсь, — отвечаю. — В Портсмуте, так в Портсмуте.
— И знаешь, что я сделаю, — он говорит, — перед тем, как
покинуть Англию?
— Завещание сочините, сэр? — отвечаю сходу.
— Приблизительно, — говорит, а сам улыбается. — Я поеду
домой, вырежу свои инициалы на дубе, который сам посадил,
а потом сяду под этим дубом и выкурю одну из твоих чудесных
сигар.
А насчет завещания-то я, оказывается, в точку попал! Он с
нами объединился восьмого, а в тот день был жуткий туман.
Нас взял на буксир “Верный”, потом суда класса дредноутов выстроились в бухте Уэймут в знак уважения. Мы прошмыгивали
между этими великанами, как пескарики под конвоем китов.
Подумать только, скоро ведь сила рук человека, его знания об
отливах, ветрах и прочее будут никому на фиг не нужны, хоть
я-то лично, слава Богу, к тому времени отплаваюсь подчистую.
Мы буквально не дыша шли мимо дредноутов, мимо их пушечных жерл. И туман усугублял наше благоговение, и все затаили
дух, и молчали как рыбы, огибая врата преисподней.
Мы обогнули Портлендский мыс на закате, а вскорости Хозяин всех собрал на корме и попросил, чтобы каждый составил завещание. Он хочет дать нам совет, как распределить на-

1. Солент — западная часть пролива между островом Уайт и Великобританией.

[ 17 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

ши деньги. Мы про себя помирали со смеху, распределять было нечего, у большинства ничего не было, кроме долгов, остальные могли уместить в носовом платке все свое богатство.
Пока Хозяин давал нам свои советы, лейтенанту Эвансу
пришлось сбавить скорость “Терры Новы”, посигналить, сдать
полный назад, чтоб не столкнуться с пароходом; голос у Хозяина дрогнул; он кашлянул, чтобы это скрыть. Как Лэшли выразился, хороши бы мы были, досрочно утонув в отечественных
водах.
Одиннадцатого июня мы бросили якорь у “Дорог Кардиффа”, на борт поднялся лоцман и направил нас к Роат-Доку, где
мы причалили возле крытых флагдуком складов горючего.
Никакой бизнесмен, учтите, никогда ничего вам не даст, не
рассчитывая на выгоду. От государственных складов нам задарма достались триста тонн сжатого угля в брикетах и битум, но Хозяину пришлось отдуваться за эту щедрость, выдерживая общее обожание еще на одной отвальной. Он
прекрасен на таких вечерах, весь собранный, как пружинка;
одна его улыбка — и дамы дрожат от восторга, но по тому, как
он озирается через плечо, удостоверяясь, рядом ли доктор
Уилсон, видно, какая это все для него морока.
Под его присмотром уголь загрузили в тот же вечер. Он не
обязан при сем присутствовать, просто ему, наверно, было
здесь веселей, чем с директорами компании плюс их половины. Когда кончили загрузку, всех высадили на берег, чтоб произвести на судне дезинфекцию, удалить угольную пыль, после
чего нас пригласили — в благодарность от руководства — в мюзик-холл. Хозяин кинулся в Лондон.
Та же нудная процедура — загрузка, дезинфекция — повторилась и в субботу, так как мы переместились на Бьют-Док, а
там загрузили на борт еще сотню тонн парового угля. И вот
тут-то оказалось, что не зря судомонтажники каркали и нас
стращали. “Терра Нова” опасно низко осела, на носу образовалась течь. Мы сообща конопатили тимберсы. Лейтенант
Эванс нам советовал держать язык за зубами, не то поползут
слухи и нам не удастся вовремя отчалить. По мнению Лэшли,
вся штука в том, что какая-то сволочь в доке подсунула нам
плитки не того размера для укрепления судна на случай столкновения пузыря с ледяными торосами.
В субботу вечером нас отпустили на берег, и я пошел к своему шурину Хью Прайсу, куда моя супружница Лоис приехала
аж из Россили, чтоб повидаться со мной на прощанье. И моя
мать пожаловала, и ее братец, мой дядя Дэвид Уильям из Криккиета, но тот на старости лет настолько не в ладах с собственной башкой, что не отличает дня от ночи. И зачем только сама

[ 18 ]
ИЛ 1/2021

она приползла, мать, рыдает надо мной, будто нам уже не суждено свидеться на этом свете, и, главное, мне ж приходится
еще и ей уделять внимание, в ущерб мальцу и Лоис. Еще трое
взрослых сынков моего шурина тут же околачивались, да соседи то и дело к нам совались, чтоб пожать мою руку, одним словом, очень даже скоро меня потянуло обратно на борт. И ведь
всегда их всех терзает один-единственный вопрос, и всем не
терпится его задать, а именно, каким манером человек справляет нужду при минусовой температуре. Перво-наперво терпи,
держи себя в руках, я отвечаю, когда, стало быть, тебе приспичило отлить, но как припрет кое-что посолидней, крутись не
крутись, а обмороженная жопа тебе обеспечена. Тут я, конечно, юлил, потому что на самом деле все обстоит не совсем так.
Бывало на “Открытии” и такое, что испражняешься прямо в
штаны, а как говно замерзнет, его вытряхиваешь.
А уж разругались мы с Лоис, жуть! Пристала как банный
лист, скажи ты ей да скажи, каким манером до нее будет доходить мое жалованье. Я ей толкую, мол, полгода целых можешь жить — не тужить, а уж потом — зависит, какие средства
экспедиции сохранятся в банке.
— Да успокойся ты, — говорю, — и в ус, — говорю, — не дуй,
Хозяин честное благородное слово дал, что наши семьи ни в
чем не будут нуждаться.
— Да что мне теперь, — тут она в крик, — утереться этим
его честным благородным словом? Когда ты и твой драгоценный хозяин будете от меня за тридевять земель, а? И оба
снежного человека разыгрывая, что один, что другой?
Нельзя сказать, чтобы шурин спас ситуацию:
— Я фото видел в газете утрешней: капитан Скотт с супругой, — вставляет он. — Ты мне рассказывал, что она женщина
из себя очень даже интересная, и ей-богу так оно и есть.
— Что-то не припомню, — говорю, — чтоб я высказывал об
ее внешности то или иное мнение.
— Нет, — уперся, — ты высказывал.
— Это я про его мать высказывал, — говорю. — Капитан
Скотт обожает свою мать.
А он все никак не может слезть с этой темы, идиот несчастный! Здесь мне на выручку поспешает мать, толкает локтем
своего братца и орет ему в ухо, что я-де больше всех на свете
ценю капитана Скотта. Я потрясен: и зачем ей понадобилось
посвящать дядюшку в эти подробности; судя по его ошарашенному взгляду, ему трудно сообразить, кто такой я, не говоря уж о Хозяине.
— Ну, не больше всех на свете, — мямлю я и пытаюсь пожать под столом руку своей благоверной, но та дергается,

[ 19 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

брезгливо, как будто до жабы дотронулась. Меня буквально
терзают, буквально рвут на части, и потому, когда Хью Прайс
заикается о том, что не грех бы заглянуть в кабак, я хватаюсь
за эту идею. Ну а жена — да что жена? Она что, каждое мое
слово ловит? Печенку надрывает, чтобы мне угодить? Совсем
даже наоборот, мечет в меня громы-молнии своим взглядом,
пока я допиваю чай.
А в пабе один мужик сразу разлетается прямиком ко мне,
желая лично от меня узнать, правда ли, что “Терру Нову” признали негодной для мореходства.
— С чего это вы взяли? — спрашиваю.
— В газете прочел, — он отвечает, — там написано, что
пришлось насосы применять.
Ну, я, само собой, даю ему суровый отпор, но чуть погодя
шурин умудряется-таки все это повторить при моей мамаше, — мне только ее новых рыданий тут не хватало...
Главное мое желанье — скорей залечь в постель, ведь какникак это последняя наша ночь с Лоис перед долгой трехлетней разлукой, но она мне заявляет, что прежде всего она
должна покормить мальца и вовсе ей не надо, чтоб я тут мельтешил у ней перед глазами, пока она будет его распеленывать
и снова пеленать.
Хью Прайс достает из буфета карты. Старого дядюшку укладывают на диван; каждый раз, как поправляют огонь в камине, или кто-нибудь матерится, или со стуком побивает козырем туза, он орет:
— Это ты там стучишь, а, Лиззи, это ты, лахудра?
На что мы орем в ответ:
— Тише! Лиззи давно легла.
Что в некотором роде вполне соответствует действительности, учитывая, что дядюшкина жена Лиззи мирно почиет в
земле последние двадцать лет. А когда от соседей, на ночь
глядя, вытолкали кота и бедняга заорал трагическим голосом, дядюшка очень прямо сел на диване с воплем:
— Цыц, курва, я еще не кончил!
Спал я плохо. Газовый фонарь под самым окном то и дело
с шипеньем высветлял полосу обоев над шкафом. Все было
как-то странно, вдруг мне показалось даже, что стена качнулась и стронулась с места. Перед рассветом часы в передней
встали, и тишина как набрякла и стала громче всякого тиканья. Ничего-ничего, — лениво ворочались мои мысли, — Хью
Прайс их заведет чем свет, ясное дело, куда он денется, а вот
когда остановится мое бедное сердце, никто его не подкрутит, нет еще такого ключика, не изобрели. Потом я стал перебирать в уме, что я делал в жизни плохого: врал, таскался по

[ 20 ]
ИЛ 1/2021

бабам, сорил деньгами, спер те две несчастные сигары, еще
этикетку аккуратно сдвинул на сторону, чтоб замести следы, — но почему-то была и радость в этих печальных мыслях.
Видно, перед долгой дорогой человеку положено бабки подбивать. Видно, так сама природа его готовит к превратностям
судьбы. Видно, когда человек мается из-за того, что каких-то
дел не доделал, каких-то слов не досказал, он и в работе не
сможет выложиться на всю катушку.
Я пробовал сжиться с тем, что я слабак, поносное говно, но
стоило мне вытянуть руку, сжать кулачище в свете фонаря, и
сразу я чувствовал, какой я сильный и выносливый. Была одна
опасная минутка, была, когда я игрался с мыслью: а что, если
взять и вроде как исповедаться собственной супружнице, сразу я стану чистенький, сразу заблистаю, как новенькая булавка.
В завершенье бреда в голову вползла мелодия “Христово воинство, вперед”1 — ну да, это ж любимый гимн Хозяина; и, когда
мы пробовали разжечь примус возле того глетчера, он же
именно этот гимн насвистывал, верней пытался. Губы от стужи растрескались, ему давалась от силы одна нота из десяти,
ой, ну и пел же он тогда! — точь-в-точь кукушка по весне.
При этом воспоминании я хмыкнул, и, видно, довольно
громко: жена шелохнулась во сне. Перед тем она допустила меня к своему телу, еле-еле, со скрипом сдалась на мои уговоры.
Якобы от меня перегаром несет. И вот чего я никак понять не
могу — как это может быть, что в ту самую минуту, когда мужчина с женщиной телами спаяны друг с дружкой в точности, как
решенный навечно пазл, в ту самую минуту, да, мысли их разбредаются, как попало, растекаются в разные стороны?
В конце концов я все же заснул, наверно, потому что наутро
жена ворчала, что ей пришлось прикрывать мне рот ладонью,
чтоб я мальца не разбудил, я все выкрикивал имя какое-то.
— Что еще за имя за такое? — спрашиваю, а сам боюсь подлить масла в огонь. Эх, наскочил я во Фриско на бабеночку одну, такая полубелая, полуиндианочка, аж в душе засела.
— Вроде бы Иисусе, но, зная тебя как облупленного, я думаю, что это все-таки была Сьюзи.
В полдень проводил я их с матерью на поезд до Суонси, обратно. Сказал, что меня ждут на борту к обеду, хотя, строго
говоря, до заката мне на борту делать было нечего. Долгие
проводы — лишние слезы, и поэтому я на вокзале все больше
помалкивал. Ну, слегка подсюсюкнул; да я ведь их и вправду

1. Гимн из “Книги общих молитв”, положенный на музыку Артуром Салливаном (1842—1900).

люблю обеих, но как-то они учуяли, что уже я как бы отрезанный ломоть. Не знаю, как объяснить, но, когда человек вотвот уйдет в море, всем кажется, что он уже отчалил, и расстояние между ним и теми, кого он покидает, увеличивается
с каждой секундой.
Мать отобрала у Лоис мальца и погнала нас в дальний конец платформы, чтоб хоть напоследях нам без посторонних
побыть. Но из этого ничего не вышло. Моя фотка красовалась во всех газетах, и каждый норовил подойти похлопать
меня по плечу. Один явился с махонькой такой собачонкой
вроде шелудивого кролика, и, когда она со всех сторон обнюхала мне штаны, а я пнул ее ногой, он сказал:
— Я думал, вам полезно потренироваться перед встречей с
эскимосскими лайками.
Я еле удержался, чуть не заржал. Упряжная лайка — да это
же зверь, прямо волк, понимаете, и она с первого взгляда готова искусать тебя до костей, а в его несчастненькой твари жизни примерно столько, сколько в материной горжетке, в которой она фигуряет в церкви по воскресеньям. Жена гордо
удалилась; думала, небось: да, ему весело, ему-то что. Тут, запыхавшись, вбежал на платформу поезд. Мать сидела в вагоне как
каменная, все глядела в окно, все глядела на меня, наглядеться
не могла, и головенка мальца, лысая, как яйцо, светлела на ее
темном плече. Поезд тронулся, Лоис прижала пальцы к губам,
послала мне поцелуй. Вот уж когда меня проняло. Слезы щипали глаза; мать, до чего ж она старая, а жена, до чего ж молодая.

[ 21 ]
ИЛ 1/2021

Течь “Терры Новы” оказалась не пустяшная. В понедельник мы
возились с помпами четыре часа из двенадцати. Один кочегар,
бельгиец, по прозванью Рип Ван Винкль1, все ныл и каркал,
мол, в настоящем виде корабль не дотащится даже до Мадейры,
не говоря про Кейптаун, и надо, мол, отложить плавание до тех
пор, когда все у нас будет тип-топ. Отчасти он верно говорил,
несмотря что иностранец. При попутном ветре все, может, и
сойдет, а не то мы провозимся до второго пришествия.
Мы с Лэшли аж надрывались, вправляли мозги бельгийцу,
напирая на то, что надо кровь из носа поставить базу вовремя, до антарктической зимы, — а он ничего не петрил насчет
юга и все ныл и ныл, так что в конце концов я предложил выбросить его за борт. Тут миляга Том Крин, добрейший му-

1. Герой одноименной повести Вашингтона Ирвинга (1783—1859).

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

***

[ 22 ]
ИЛ 1/2021

жик, отвел меня в сторонку и шепнул, что у малого дома неприятности, которые тому надо как-то уладить.
— Да у кого же их нет, а? — спросил я, хотя отлично его понял.
На душе у меня было паршиво. В понедельник вечером
наш экипаж, включая жен, был зван в Торговую палату Кардиффа, офицеры — на ужин по семь шиллингов шесть пенсов
в “Роял-отеле”, мы, прочие, — на ужин по полкроны, подальше, в отеле “Барри”. Я помянул про это Лоис, но она сказала,
что лучше ей домой вернуться — за старшим приглядеть. Я совсем расстроился, мы и расстались-то нескладно, и я не настоял на своем. А мать на что? Могла приглядеть за внучками,
свободно могла приглядеть.
Я улучил минутку и спросил у лейтенанта Бауэрза, будет ли
кто его провожать, он сказал, что вряд ли. Мы все еще втаскивали на борт экипировку и припасы, Бауэрз в своей стихии, по колено среди ящиков имбирного вина, в съехавшей на затылок
шляпчонке, что-то строчит в своем блокноте. Мистер ЧерриГаррард был на подхвате. Милый мальчик старается всем понравиться, всем угодить и ради этого не гнушается самой черной работой. Он как бы запрыгивает тебе в глаза, как бы ждет, что вот
сейчас ты ему заедешь кулаком по морде, и как бы даже на это напрашивается, и тогда бы он показал, какой он отважный боец.
— Да я уж был дома, попрощался со своими, — ответил Бауэрз, — мать и так не в восторге, что я уезжаю, зачем мне тащить ее сюда, очень надо, чтобы она тут орошала слезами
пристань.
— Вот и я точно такого же мнения, сэр, — говорю, — что
толку длить муки?
Далее он мне поведал, какой дивный шерстяной джемпер
связали ему сестренки и как прекрасно он провел время, прыгая прямо в море с горки у них за домом. Сообщил, что страшно любит плавать, спросил, согласен ли я, что плавание — самый лучший вид спорта?
— Капитан Оутс, — он заключил, — подумывает, счастливчик, не завести ли бассейн в своем имении в Эссексе... ну, то
есть когда он вернется. Правда, роскошная идея?
— О да, сэр! — ответил я со всем тем пылом, какой сумел
изобразить, так как, по правде сказать, лично я бы уже был на
седьмом небе, если б мог соскрести с себя грязь в чем-то чуть
побольше цинкового корыта перед камином, не говоря уж о
полоске воды, в которой можно рыбками полюбоваться.
При первой же возможности я перехватил Хозяина.
— Тут такое дело, сэр, — говорю. — Я, конечно, дико извиняюсь, сэр, — говорю, — я насчет жалованья беспокоюсь.

1. Старинный замок в Уэльсе.

[ 23 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

— Жалованье будет доставляться по всегдашним каналам, — он отвечает, и довольно раздраженно причем. — Помоему, я доходчиво все объяснил.
Ну да, он объяснил, конечно, но еще он говорил, что надеется на добровольные пожертвования, а где они, спрашивается? Не так чтобы текут рекой. Мне дико не хотелось к нему
приставать. Глаза его такие синие, и в них усталость, и в них
такая забота обо всех, не то разве бы я к нему сунулся?
— Да я-то и не беспокоюсь, сэр, — говорю. — Супруга вот
беспокоится.
— И у супруги нет оснований, — он говорит, и таким раздраженным я его еще никогда не видел.
— Ваша правда, сэр, — говорю. — Большое вам спасибо,
сэр. — Поворачиваюсь и ухожу. И знаю, что он пойдет за мной.
— Послушай, — он меня окликает. — А если я напишу миссис Эванс? Это исправит дело?
— Еще бы, сэр, — говорю. — Я буду очень вам благодарен.
Золотой человек Хозяин; я доверяю ему на все сто. Кто-то
скажет: подумаешь, дело большое, письмишко навалять! Да
ничего подобного! Дел у него — вагон и маленькая тележка,
забот полон рот, человек пожиже не выдюжил бы, рухнул под
такой жуткой ношей. А вот он, да, он, не прошло и часу конечно, написал письмо Лоис.
Словом, я облегчил душу и преспокойно дождался вечера.
Всей компашкой, включая бельгийца, мы пораньше прифрантились и, сверкая пуговицами и обувкой, зашагали к одному шикарному заведенью возле улицы Пресвятой Девы. В
каждом, ну буквально в каждом пабе, куда бы мы ни сунулись,
нас приветствовали, как особ королевской крови. У “Принца
Альберта” оказалась фотография работы мистера Понтинга
на всю стену: на фоне “Терры Новы” выстроился в ряд весь
наш экипаж. Я, по причине роста, гнусь в три погибели где-то
сзади, а вот в замке Карнарвон1, между прочим, имеется снимок, так там я один-одинехонек, на палубе, присел на корточки, заглядываю в палатку. Рядом пристроился наш судовой
котяра, Крин говорит, вот если бы эту картинку оттиснули на
жестяных коробках для печенья, хотя меня там, конечно,
пришлось бы изъять... А вот и сам герцог Йоркский, скачет,
выхватив мушкет, и по всему фасаду реет громадный флаг с
рекламой уютного крова, где могут выпить-закусить притомившиеся открыватели Южного полюса. Фирма не щадит затрат: пиво — бесплатно.

[ 24 ]
ИЛ 1/2021

Аж голова кругом, до чего чудно — я знаменитость, причем пока еще палец о палец для этого не ударил! И ведь я не
единственный, кто может попасть в число счастливцев, которые водрузят на полюсе наш флаг. Среди нижних чинов я
признаю своим соперником только Лэшли, Крин не в счет,
Крин не будет локтями пробивать путь к успеху, как-то незачем ему. А Лэшли — он с меня ростом, плюс еще он механик,
правит моторными санями и, значит, будет востребован до
самого что ни на есть до последнего конца. Кто-то из нижних
чинов уж точно им занадобится, помяните мое слово. Чтобы
их, Боже упаси, в кумовстве не обвинили. И на последних
фотках, на всех, на заднем плане взовьется по ветру добрый
старый Юнион Джек, куда ж без него?
В “Герцоге Йоркском” Лэшли и Ван Винкль схлестнулись
буквально с пеной у рта. Я все почти расслышал — навострил
уши на всякий случай, а вдруг бельгиец заведет эту свою бодягу
насчет протечек. Что-то уже звучало такое, якобы все мы вечно трепемся, вечно надеремся и халтурим. Ван Винкль шипел:
— ...и все видят вашу халтуру, учти!
И Лэшли отвечал презрительно (или мне так показалось?):
— А тебя, думаешь, легко терпеть?
Тут я вступил в дебаты, заехав бельгийцу в зубы и заметив
ему, что он типичный говноед.
Я Лэшли защищал, как самого себя. Вот уж кто не пьяница, нет, и никогда не сопьется, правда, если только от страха,
чем по убеждению. Ну а я, да, я пью, когда среди выпивох, —
а иначе как блистать остроумьем в общей беседе? Но Лэшли,
в благодарность за все мои труды, обозвал меня идиотом, перешел за другой стол и подсел к нашему коку.
Ну а попозже я пошел к ребятам, и там был Ван Винкль,
съежился на полу, раскачивается, обнял руками голову. Муха
жужжала у него над ухом, он ее раз — и прихлопнул, — сразу
видно, что не в себе человек.
— Да ладно, — я ему говорю, — я не хотел сделать тебе больно.
— А захотел бы, куда тебе, — он говорит или что-то в таком
роде.
— Не понял, — говорю, и тут он простонал:
— Только она, одна-единственная может сделать мне больно.
Оказывается, он в жене души не чает, а та пристрастилась к
бутылке, после того как втюрилась в одного хмыря из ювелирного магазина. Мать бельгийцу пишет, гуляет, мол, твоя-то, каждую ночь ее где-то носит, за деточками приглядеть некому.
— Вставай, — говорю, а у самого прямо тошно на душе стало, встряхнул я его, поставил на ноги, кровь вытер возле

1. Тут тонкость гостеприимства: Кардифф — столица Уэльса, порей — символ Уэльса.

[ 25 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

губ. — Куда нам плыть положено, — говорю, — так там мороз
перво-наперво жрет того, у кого сердце разбитое.
И ведь это правда истинная, пусть и горькая правда. Количество съестного прикинешь неправильно — и то ох как отдуваться придется; а уж неподходящего человека наймешь, тем
более в долгий путь, — ей-богу, накличешь беду. Она аж в зубах
навязла, старая байка про одно гнилое яблоко в бочке. И мы
все подцепляем заразу, тут никуда ты не денешься. Ну что мне
бельгиец этот; я, в общем, его жалею, и, будь моя воля, попутный ветер мигом бы домчал его до дому. И вовсе я не виноват,
что вмешался, поскольку его дерганье, его метанья опасны ничуть не меньше, чем искра возле пороховой бочки, ей богу.
Отель “Барри” нам закатил шикарный обед: суп с пореем1,
телячьи отбивные, и пива — залейся. На эстраде в дальнем конце зала оркестр сплошь из молодых ребят наяривал умпу-пумпу, а на меню сверху была фотография “Терры Новы”, и снизу
надпись: “Вышли из Кардиффа в июне 1910 года”. Я сложил
это меню, вот, ей-богу, и сунул в карман, Лоис чтобы побаловать, но наутро хватился, аж карманы повывернул, а там только сигарный бычок, да две ложечки для пуддинга, кремом вымазанные.
Кто был при жене или с девушкой, те веселились вовсю, не
то что мы, горемычные, рассаженные между богатеями с ихними дамами. Парочки то и дело вскакивали и пускались в пляс, а
нам приходилось беседу поддерживать. А я, кстати, не такой
уж дурак. И, главное, мне посчастливилось свести знакомство
с людьми такого пошиба, как Хозяин, так что я мигом отличу
человека благородного по природе от того, кто благородничает, когда ему надо, и хотя принимающие нас деятели вовсю старались нам угодить, у них только деньги есть в банке, а так —
чем они, спрашивается, лучше меня?
Справа от меня сидел субьект, по всему судя, мелкая сошка
в государственной топливной фирме. Так он без конца ко мне
приставал с вопросом, сколько да сколько, мол, стоят брикеты, которые нам подарили. Знал я, знал цену этим брикетам
до последнего пенни, но ради смеха вдвое ее увеличивал. Ему
это щекотало нервы, он то и дело вскакивал, то к одному подойдет, то к другому, и всем рассказывает, как я опростоволосился, или, ударив кулаком по скатерти, требует, чтобы я оценил, во сколько лично ему обошлась обстановка камбуза, все
эти ножи-вилки-кастрюльки. Уж как я головой мотал, какие

[ 26 ]
ИЛ 1/2021

рожи ни корчил, намекая Крину, что, мол, пора смываться,
но тут вдруг тип в манишке и фраке взбирается по ступенькам
к оркестру, хлопает дирижера пониже спины, в смысле: да
брось ты эту палку свою.
— Лорд-мэр Кардиффа, — ревет тип, — будет весьма признателен морякам с “Терры Новы”, если они пожалуют в королевский отель и присоединятся к капитану Скотту и к членам Торговой палаты Кардиффа для непринужденной беседы.
И вот мы шагаем к отелю гуськом, а тип в манишке, как
главный, идет впереди. Прохожие улыбаются нам, встречные
на нас озираются, заламывая котелки. Когда минуем страховые конторы, голубь метит густой празеленью плечо нашего
предводителя. Тот, ничего не подозревая, приписывает исключительно веселому настроению наш восторженный рев.
Кое-кто шмыгает в переулок, видимо, навострив лыжи в ближайший паб, ну а я, конечно, я не подведу Хозяина. Он не терпит официального трепа, и, скорей всего, это он надоумил мэра нас пригласить.
Он, миссис Скотт и лейтенант Эванс с супружницей на правах гостей остановились в резиденции лорда-мэра. Лейтенант,
тот, конечно, весь аж лоснится от восторга, ну а Хозяин, не сомневаюсь, этими светскими церемониями давно уже сыт по
горло.
Мы подоспели к самому концу ужина, нас усадили в дальнем конце стола, и там снова я увидел меню, плюс брошюрки,
из которых уяснялись научные цели нашей экспедиции. Я исхитрился глянуть в меню: их потчевали говяжьим филеем
“Терра Нова”, суфле “Капитан Скотт” и мороженым “Южный
полюс”.
Изумительная столовая вся сверкала серебряными канделябрами, золочеными карнизами, и, ей-богу, в жизни я не видал такой уймы цветов, в вазах, в медных ушатах, что ли, и чуть
не все белые, все больше лилии — как бы на тему белых снегов
Антарктиды, а пол устилал синий с желтым турецкий ковер, до
того шикарный, что, ступив на него, я себя почувствовал прямо преступником. А в ушах журчали, гудели голоса, как будто
пчелы жужжат в саду, неприлично упившись нектаром.
Хозяин сидел во главе стола. Я заметил, он тянет шею,
видно, нас высматривает, да только нас упрятали за большущей пальмой в кадке. Лейтенант Бауэрз тоже был тут как тут,
и старпом, и миссис Эванс через двух человек от Хозяина.
Миссис Эванс — дама прямо сногсшибательная, тут я не спорю. Вся в белом, причем сама брюнетка, и с бледным цветком
в волосах. Миссис Скотт сидела слева от лорда-мэра. Раскинулась в кресле, скучала, по-моему, и была в фиолетовом платье.

Стоит и смотрит на меня,
Стоит и смотрит на меня
Жена!
Стоят и смотрят на меня,
Стоят и смотрят на меня
Жена
и наш жилец!

Мы бы с полным нашим удовольствием еще послушали куплетики, но тут встряла эта арфистка, началась суматоха, поднялся галдеж, и сразу ясно стало, что ни у кого настроенья
нет слушать ее тюрлюлю. Чтоб возместить ей моральный

1. Джордж Роби (1869—1954) — английский актер-комик, куплетист.

[ 27 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

От капитана Оутса не было ни слуху ни духу. Он вчера еще
объявил Лэшли, что на подобные сходки, хоть ты его озолоти, не заманишь, и что он лучше сдохнет, чем сядет ужинать
с подобной публикой, с этой сворой лейбористов-социалистов. Сомневаюсь, что он в принципе против таких политических собраний, и уж тем более не от стеснительности, просто он такой человек, сам по себе, всегда и везде ему скучно,
ну и пускай делает, что ему Бог на душу положит.
Только-только мы расселись, минут через десять примерно
легкий гул голосов прокатился, мол, дамам пора припудриться,
почистить перышки, одним словом, и тотчас оркестр грянул
“Героя Юга”. Миссис Скотт, видимо, втихую скинула туфельки,
потому что теперь она нагнулась и что-то нашаривала под столом, встав наконец на ноги, покачнулась, и Хозяин поддержал
ее под локоток. Она ему улыбнулась, мазнула его по щеке салфеткой. И по тому, как он сжал ее этот локоток, сразу видно было, что у них отношения самые дружеские, это да, но не как у мужа с женой.
Официант вкатил сервировочный столик с остатками “Южного полюса”, чуть скособоченного на серебряном блюде; Крин
выдернул из горной вершины флажок и заткнул себе за ухо.
— Если вы не против, — говорю я официанту, — нам бы чегонибудь эдакого, прохладительного, и, главное, чтобы покрепче.
Объявили куплетиста и арфистку, уж они, мол, нам скучать
не дадут. Куплетист вышел и спел песенку Джорджа Роби1 про
то, как гулящий муж приперся в мюзик-холл с девкой, напоролся там на свою жену, и тут хор, к которому мы с превеликой радостью примкнули, подхватывает:

[ 28 ]
ИЛ 1/2021

ущерб из-за не очень-то восторженного приема, мы под конец чуть ладони себе не отшибли бурными аплодисментами,
а лорд-мэр ей поднес букет.
Только я расположился за пальмой с полным бокалом в руке, как вдруг мистер Тревор Джонс, председатель Палаты,
кричит лорду-мэру, чтобы тот преподнес Хозяину флаг с гербом города Кардиффа. Этот самый флаг был аккуратно сложен, но когда Хозяин решил его продемонстрировать в знак
благодарности и восхищения, он как-то неправильно взялся
за дело. Ткань все вываливалась и вываливалась на скатерть.
Миссис Скотт зашлась от хохота. И тут Хозяин, сражаясь с
непослушными шелковыми складками, простонал:
— Мичман... Эванс... Ну где же он?
Глиссолд, наш судовой кок, схватил меня за шиворот, поднял на ноги. Он уже хорошо набрался и явно хотел грубой силой толкнуть меня через всю комнату. Я бы, конечно, увернулся, но Хозяин завидел меня, замахал мне рукой:
— Скорей сюда!
Я то наклонялся, то распрямлялся, одним словом, чувствовал себя полным идиотом, но вот Хозяин выкрикнул, и голос
его звенел:
— Милорд мэр, леди и джентльмены, позвольте мне вам
представить моего друга и верного соратника в полярных походах — мичмана Эванса!
В ответ раздался такой веселый гогот, такие вопли в знак
бурной поддержки, что не показаться после этого всего было
бы прямо неприличным ломаньем.
Ну и вот, значит, старпома сослали на дальний край стола,
а меня усадили между Хозяином и лордом-мэром. А миссис
Скотт все хохочет, уняться не может. Хозяин, как сейчас помню, все перегибался через меня и шипел:
— Кэтлин, милая, перестань, ну, прошу тебя, ради Бога.
Но вот он встал, поблагодарил всех за флаг — лейтенант
Бауэрз еще колдовал над ним, возвращая к разумным масштабам, — и пообещал, что при нашем выходе из Кардиффа этот
драгоценный дар будет реять на мачте и будет водружен снова, когда мы достигнем полюса. Тут он загнул, конечно. Там,
куда нас несло, и самим-то было не распрямиться, не то что
такой громадный флаг водружать.
— Мы вовек не забудем, — говорил Хозяин, — доброты и
щедрости города Кардиффа, где мы нашли отличнейший
уголь, отличнейшее снаряжение и поддержку, на какую только может надеяться полярный исследователь. — Тут он запнулся, прочистил горло и больше не мог говорить. Многие думали, что он умолк из-за того, что не мог совладать с

1. “Страна отцов” — традиционно считается гимном Уэльса наряду с так же
признаваемым в Уэльсе британским гимном “Боже, храни Короля /
Королеву!”. Слова Эвана Джеймса, положенные на музыку Джеймсом
Джеймсом, его сыном.

[ 29 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

переполнявшей его благодарностью, но миссис Скотт все
еще душила хохот салфеткой, и я понял, что Хозяин перебарывает совершенно иные чувства.
Лейтенант Бауэрз тем временем уменьшил флаг примерно
до размеров сложенной палатки и пристроил к спинке своего
стула. Хозяин, очнувшись, почтительно похлопал по флагу,
вытянув руку, и произнес наконец такие слова:
— Поверьте, мы вовек не забудем того, как нас принимали
в Кардиффе, и про этот флаг. Нам никогда бы не пережить
суеты и волнения сборов, если бы не поддержка жителей Южного Уэльса. Память о вашем великодушии, — здесь он раскинул руки, как бы желая обнять всех-всех присутствующих, —
будет нас вдохновлять, я уверен, на поистине великое дело.
Тут он снял флаг со спинки стула, прижал к себе и, повернувшись ко мне, объявил:
— Я без малейших колебаний вручаю эту драгоценную реликвию на хранение мичману Эдгару Эвансу, нашему валлийцу, истинному сыну Уэльса и моему соратнику по прежним
экспедициям.
Ну мог ли я предвидеть такой оборот дела: крики, стук по
столу, в том смысле, что теперь я обязан ответить, а между
тем улыбка Хозяина светила мне одному, и оркестр грянул
“Hen Wlad fy Nhadau”1.
В общем и целом я, по-моему, держался очень даже неплохо. Я, конечно, не считаю себя чересчур ученым или шибко
воспитанным, но, когда я встал, на меня откуда ни возьмись
нахлынуло непонятное чувство, — и выпивка вовсе тут ни при
чем! — будто бы я — частица чего-то такого огромного, такого, что, как говорится, овеяно славой. Но не успел я открыть
рот, тип с козлиной седой бороденкой как заорет:
— Прибей гвоздями к полюсу этот флаг, слышь ты, мичман Эванс!
И ведь он не шутил. Кто-то хихикнул, еще кто-то, но не было взрыва смеха, какого я ожидал, ну а я-то, я совсем не обиделся, чего на такую темноту обижаться, и к моему сердцу, наоборот, прихлынула гордость, что я — валлиец, я — Бог знает
до какого колена валлиец.
Исключительно для Хозяина я перевел на английский
надписи, вышитые по флагу: “Бодрствуйте” и “Дракон Уэль-

[ 30 ]
ИЛ 1/2021

са везет тележку”, — тогда-то в этих словах мне мерещилась
глубина, а сейчас я вообще не вижу в них никакого особого
смысла.
— Никто, — я сказал, — никто, кроме капитана, калачом бы
меня не заманил снова на этот самый Южный полюс. Но наш
капитан, он внушает каждому чувство преданности, уважения... любви.
Тут я смахнул слезу. Конечно, в слезы я ударился потому
отчасти, что слегка перебрал, из песни слова не выкинешь,
но как будешь душу вывертывать наизнанку, сперва не приняв на грудь? И говорил я, опять же, чистую правду.
В общем-то, я даже радовался, что Лоис здесь не присутствует и не слышит моих этих слов; конечно, она бы гордилась,
что я такая важная шишка, но и убивалась бы, посчитав, что
занимает в моем сердце только второе место. Я заприметил,
что у Хозяина очень серьезный вид, что он глубоко тронут, да
и миссис Скотт отперла ридикюль и вынула носовой платочек, хоть она-то, возможно, собралась утирать слезы от смеха, кто ж ее разберет?
Потом, чтобы разрядить, что называется, атмосферу, я
обратился к типу, который с козлиной седой бороденкой:
— Уж если мы доберемся до полюса, я его лучше с собой в
Суонси возьму, чем в Национальном музее Кардиффа ему пылиться!
И тут толстяк с другого стола, такой с виду важный по
должности, предлагает мне десять фунтов, если я оторву от
флага лоскуток и втихую ему передам. И я в мгновение ока
кричу в ответ:
— Почему бы не внести плату авансом?
И кончаю я свою небольшую речь такими словами:
— Может, мы там погибнем... и соединимся с беднягой
Винсом, на веки вечные зажатым среди льдов... но, если суждено нам вернуться, мы будем рады встретиться со всеми вами в Кардиффе.
И, не успеваю я сесть, этот толстяк объявляет, что припас
пятьсот фунтов для фонда пожертвований в нашу пользу.
Кто-то подхватывает его пример и жертвует пятьдесят два
фунта десять шиллингов. За пятнадцать минут Хозяину на
блюдо из-под мороженого накидали чуть не тысячу фунтов.
— Спасибо, Тафф, — сказал Хозяин и крепко пожал мне руку. — Диво ты дивное, чудо чудное!
Ну а я тоже не ударяю лицом в грязь и, как следует быть,
ему отвечаю:
— Рад стараться, сэр. И списали бы вы кочегара, бельгийца этого. Он помрет, как только мы отдадим швартовы.

1. Дэвид Ллойд Джорж (1863—1945) — английский политический деятель;
премьер-министр (1916—1922).

[ 31 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

Потом я беседовал с супругой лорда-мэра до тех пор, пока
сам не услышал, как говорю, что Ллойд Джордж1 мне родня,
а потому поскорей извинился и на полной скорости взял курс
на “Терру Нову”. Зачем портить репутацию, тем более после
такого успеха?
Назавтра, как отобедали, приехала из Суонси моя племянница Сара — со мной попрощаться. Девчонка она бедовая, и котелок у ней варит, книжки из библиотеки берет-читает. Сызмальства заслушивалась моих рассказов про Южный полюс,
особенно какие там птицы водятся, ну и рыбы опять же. Как-то
написала письмо доктору Уилсону, какой-то ее заинтересовал
вопрос, и он заодно с ответом прислал ей свой рисунок: полярный буревестник. Самого рисунка этого я не видал, но от матери Сариной знаю, что девочка его повесила над кроватью и поверх папиросную бумагу приладила, чтоб не пылился.
Саре хотелось осмотреть “Терру Нову”. Я слегка скис после
того, что Крин мне порассказал за завтраком, и меньше всего
хотел, чтоб она заговаривала с кем бы то ни было из экипажа,
тем более что сейчас они думали исключительно про наши дела. Как-то нехорошо получилось; она ж, небось, сама видела,
что на судне полно посетителей. Пришлось соврать, что это
гости офицеров, все до единого.
— Да про тебя во всех утренних газетах пишут, дядя Эдгар! — она говорит. — Ты знаменитей всех офицеров.
— Да в чем дело-то? — спрашиваю. — Что там про меня пишут?
— Ты кучу денег огреб, — она говорит, — благодаря своей
речи. Тронул все сердца.
— Да ну? — говорю, а сам чувствую, как мне полегчало, и
обещаю с ходу завтра, с утра пораньше, показать ей научную
лабораторию, то место, где доктор Уилсон будет изучать своих птичек, правда, про то, что птички в основном дохлые будут, — молчок. Ночевать она собралась у шурина у моего, так
что я выдал ей несколько пенсов на чашку чая с пирожком и
пообещал с утра пораньше с ней свидеться.
Лейтенант Эванс на весь день пропал с концами, правда, я
не то чтобы уж очень по нем томился. Отлить ему на сапоги,
это да, это я целиком за, особенно если он при этом смотрел в
другую сторону, хотя, может, кто-то из ребят сплел эту байку,
чтоб меня раззадорить, а может, сам лейтенант уж до того окосел, что не соображал, что к чему. Ну а флаг и как им покрыли

[ 32 ]
ИЛ 1/2021

трамвай на конечной остановке — вот что выше всякого моего
понимания! Если бы этот козел Джонс его не засек, так бы и
кататься ему по Кардиффу. Слава тебе Господи, все обошлось — Крин соскреб с флага и смыл насосом всю пакость, и
потом еще парусный мастер прошелся по нему утюгом.
В последний вечер я не сошел на берег. Надо было присмотреть за всякими мелочами, и вообще я счел за благо, пока суд да дело, залечь на дно. Хозяину, бедному, пришлось тащиться в ратушу на ужин а-ля фуршет. Потом уж выяснилось,
что речей там не потребовалось, да и беседовать особо не
пришлось, поскольку Королевский женский хор Уэльса под
управлением мадам Хьюз-Томас не умолкал ни на минуту.
Лейтенант Бауэрз тоже никуда не пошел. Он не спал до утра, что-то чиркал в своем блокноте, кудахтал над своими провиантскими ящиками, как наседка над яйцами. Он молча принял у меня свою чашку какао. Его молчаливость я приписал
тревоге. В конце концов, кто же знает, что нас ждет впереди?
Стараясь его успокоить, я, стреляный воробей, заметил, как,
мол, это чудно — знать, что завтра мы тронемся в путь.
— Чудно? Почему?
— Ну как? Ведь сколько ждали, сэр, — говорю. — Взять, к
примеру, собаку — спустишь ее с поводка, а она и не знает,
бедная, в какую сторону теперь податься.
— Не понимаю, куда вы клоните, — говорит он.
— Она, бедняга, иной раз может след потерять, сэр, и мы
то же самое, — говорю, — по крайности, мне так кажется, что
тут наблюдается сходство.
— Не имея удовольствия быть собакой, — он, значит, отвечает, — я с трудом улавливаю вашу аллюзию.
— Да, сэр, — говорю, — вас понял, сэр, — говорю, — надеюсь, настроение у нас улучшится, как только мы отдадим
швартовы.
— Кое у кого, — он отвечает, — вообще никогда не бывает
плохого настроения.
По угрюмому взгляду, который он в меня метнул, я понял,
что не ошибся: он сейчас комок нервов. И кто же его осудит?
Южный полюс, небось, это вам не Индия.
На том мы и расстались, а я вышел на палубу полюбоваться
мерцающим городом, дрожью уличных фонарей под дождем.
В судне, когда оно стоит в доке, есть что-то, не то что жалостное, а как вот в птице, когда она бьется в луже пролитой нефти. “Нова”, стреноженная канатами, спутанная цепями, стояла, как у коновязи, у причала. Я чувствовал, как ее трясет у меня
под ногами, как она дергается, рвется из пут. Было уже совсем
поздно, а люди шли и шли — на нее поглазеть. Я знал, что они

видят: плетево такелажа в неясном свете, мерцание краски и
меди, красное пятнышко, прожженное в черноте сигарой, которой попыхивал вахтенный. Лучшее в ней было невидимо, но
и словами не описать.
Бывают суда хорошие, бывают суда плохие, а мореходны
они, нет ли, — это дело десятое. Будь у меня фантазия побогаче, я бы, небось, до того договорился, что у некоторых судов
есть душа. Бывают суда, сооруженные так, чтобы побеждать
все напасти, какие только может наслать Всемогущий, но и
те, случается, гибнут в одночасие, без единого стона, а бывают другие, хлипкие скорей, — так те, растеряв в борьбе со
стихией мачты, реи и паруса, плывут и плывут себе, пока не
достигнут родимой гавани. Имея опыт, только-только ступив
на борт, настоящий моряк мигом отличит одно от другого,
причем не на взгляд, не на ощупь, а вот есть, есть что-то такое, что навек засело у каждого в глубине.
Я стоял на палубе больше часа, все надеялся перекинуться
парой добрых, тихих слов с Хозяином, пока не вспомнил, что
его же в ратушу пригласили.

[ 33 ]
ИЛ 1/2021

Бельгиец ушел перед самым обедом. Я наткнулся на него между палубами: показывал “Терру Нову” Саре. Он молчит, и я молчу, и притворяюсь, что не вижу его вещевого мешка. Сошлисьразошлись, поравнялись, развели глаза, вот и вся недолга.
А через несколько минут старший стюарт меня извещает, что
Хозяин ждет меня в своей каюте. Я прихватил с собой Сару — на
всякий пожарный. Я так рассчитал, что если до него, паче чаяния, дошли слухи насчет флага, не станет же он меня песочить в
присутствии постороннего человека, тем более родственницы.
Но, оказывается, это лорд-мэр пожелал попрощаться со мной
лично и презентовать мне свою фотографию. Одну он мне, правда, уже презентовал, на том вечере с непринужденной беседой, и
его память о том событии, выходит, не отчетливее моей. Я и на
первую-то не успел налюбоваться: его холуй всучал ее мне, когда
вертушка “Роял-отеля” уже выметала меня на улицу. Ничего
страшного, фоточка мэра, небось, не картина маслом и, желательно надеяться, катается себе на трамвае туда-сюда.
Миссис Скотт тоже присутствовала в каюте, и доктор Уильямс. Уж как доктор старался Саре угодить! Она поинтересовалась, есть ли книги касаемо птиц, какие он советует ей почитать.
И он не сходя с места выдал ей целый список. И вот, значит, он с
ней разговаривает, а я слышу, как лорд-мэр говорит Хозяину про
“опаснейшее задание” и, опять же, интересуется, “будет ли оно
выполнено?”. И Хозяин ему отвечает: “Либо я дойду до Южного

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

***

[ 34 ]
ИЛ 1/2021

полюса, либо вообще не вернусь”, и миссис Скотт вскрикивает:
“Кон, миленький, ну что ты, все-все у тебя получится!”
Мы вышли из дока в час дня, “Боевой петух” толкал нас в корму, а “Сокол” тащил за нос. В жизни вы не слыхивали такого парадного рева, как тот, что гремел нам вслед, покуда нас протаскивали по шлюзу: выли, ревели, визжали гудки и сирены,
палили пушки, тысячи провожавших орали под моросящим дождем. Когда уж мы вышли на канал, от нас не отставали прогулочные катера, набитые публикой. Мы подняли флаг Кардиффа
на стеньге, на бизани мы подняли флаг Уэльса, и кто-то из офицеров — капитан Оутс, не иначе, — присобачил к нему два большущих листа порея, и тут один остряк из Торговой палаты как
заорет в матюгальник, мол, валяйте, валлийцы, одолевайте валы, и что он, мол, надеется, все неполадки мы устранили. Да где
уж там, все оказалось совсем не так, когда буксиры от нас отстали и мы пошли на своих парах, стало ясно, что в нашем судне, наоборот, поприбавилось неполадок.
Поздно вечером, когда миновали Плавучий маяк, Хозяин и
лорд-мэр со своей компашкой сошли с “Терры Новы”. Но сперва Хозяин созвал на корму всю команду, всем пожал руки, мне —
так чтоб отдельно — ничего не сказал, только глянул в глаза и
прошел дальше вдоль строя. А уж потом такую речугу толкнул:
— Мы давно знакомы, друзья мои. Все вы мне служили верой и правдой. И теперь пусть каждый внесет свою лепту в то
великое дело, которое мы только еще начинаем. Пусть же каждый с честью исполнит свой долг. Желаю вам счастливого пути и жду того часа, когда мы снова встретимся в Саймонстауне.
Еще летал поределый дождь, но уже повеяло свежестью.
Миссис Скотт держалась за шляпу, когда ее вели на буксир. Вахтенные на полуюте, те, кто не занят помпами, остались у перил,
чтоб пожелать Хозяину счастливого пути. Да только вряд ли он
хоть бы что расслышал. Духовой оркестр на “Соколе” наяривал
“Auld Lang Syne”1, и музыка клочьями падала в уже потемнелую
воду.

Доктор Эдвард (дядя Билл) Уилсон
Июль 1910
Три дня мы торчали у Мадейры, пополняя запасы, и, чем без
дела сидеть, я затеял экскурсию на Палейро, прихватив с со1. Буквально: “Доброе старое время”. Шотландская песня на стихи Роберта
Бернса: “За дружбу старую до дна / За счастье прежних дней” (перевод
С. Маршака).

[ 35 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

бой Тита Оутса и Птичку Бауэрза. Мы продвигались вверх —
мимо камелий, мимо португальских лавров, вымахавших на
сорокафутовую высоту. Не прошло и четверти часа, а уже
Тит объявил, что не в силах тащиться таким черепашьим шагом, пришпорил мула, как на охоте, повернул, оскользаясь,
обратно и, взметнув пыльный вихрь, исчез на витой тропе.
Я не мог налюбоваться на эти обрывы, балки, муравчатые
холмы, водопады, утесы и райское разнообразие мхов, папоротников, красавок. На миг воздух заполняется мерзким запахом черного кунжута (Oreodaphne foetens), так названного
именно из-за своей гнусной вони, но тотчас его перебивает
свежая благодать ландыша (Clethra arborea).
Поднимаясь в гору, мы поравнялись с процессией скорбящих, несших на странном подобии дрог мертвого ребенка. В
знак сочувствия мы спешились и со всей отчетливостью разглядели крохотное тельце, все в белых кружевах, сложенные
на груди кукольные ручки. Другой ребенок отгонял от него
мух. Гордый ответственным поручением, он тайком улыбался
и сосредоточенно размахивал над дрогами пальмовым листом.
Из Палейро мы отправились через смотровую площадку осматривать церковь в горах, прославленную многими чудесами.
Птичку особенно впечатлил рассказ о чуде, сотворенном Мадонной. Когда остров совсем погибал от голода, островитяне
долгой чередой поднялись к этой церкви и взмолились о спасении перед статуей Пресвятой Девы. А назавтра груженный
зерном корабль вошел в гавань, а статуя эта вся взмокла. Коекто даже уверял, что видел своими глазами, как впереди корабля плывет Пресвятая Дева и тащит его на буксире с кабельтовым в зубах.
Неподалеку от этой церкви — Монте-Квинта, с нее открывается волшебный вид на залив Фуншал, перетекающий в сизую
синеву океана. Волнение Птички так трогательно, и вообще
этот мальчик мне по сердцу, в нем такие завидные качества: самоотвержение, любознательность, работоспособность, внимание к мельчайшим деталям и прежде и превыше всего — невысказываемая, но глубокая вера в любовь Божью.
Лицо у него стало красное, как кирпич, пот лил с него в
три ручья, я побаивался, как бы он не растаял прямо у меня на
глазах. Он говорит, что ненавидит жару до такой степени,
что готов оспаривать Данта, круг холода, как горшего из зол,
расположившего ниже пекла.
Я заметил ему, что его точка зрения, скорей всего, переменится, когда мы приблизимся к месту нашего назначения.
— Не знаю, не знаю, — ответил он. — Следствия чрезмерной жары — неутолимая жажда, жар и бред, тогда как холод,

[ 36 ]
ИЛ 1/2021

судя по тому, что мне довелось читать, отключит разум и будет тихо убаюкивать вас, пока не заснете навек.
А может, он прав? Хотя, стоит мне глянуть на шрамы, изукрасившие мою ладонь, сразу я вспоминаю о пагубности низких
температур, и собственные записи того времени вмиг воскрешают для меня истинный бич нашей первой экспедиции. Правда,
опыт, который долго меня преследовал в жгучих ночных кошмарах, давно уж поблек и выцвел, превратясь в зябкий сон.
Одним словом, все те сомненья, какие еще оставались у меня насчет повторной экспедиции на Юг, растаяли, как лед в палящих лучах солнца. После пяти недель на море я стал здоров
как бык и даже слегка раздобрел. В необходимости тяжелого
труда — наше благословенье, уж от чего-чего, а от недостатка
физических упражнений мы не страдаем. Я могу долго стоять,
замерев и смешивая на палитре акварельные тона неба и моря;
но сохранять равновесие, когда корабль кренится, можно только при напряжении мышц, в существовании которых вне страниц анатомического атласа я прежде сомневался. И нет ничего
более утомительного и трудоемкого, чем четырехчасовая возня
с насосами. А уж после перемещенья угля из главного вместилища по бункерам я весь в поту и черен, как африканец.
Теперь я просто не понимаю, почему мысль о том, чтобы оставить свою работу и обречь себя на жизнь на три года вдали от
дома, казалась мне такой мучительной. Иногда меня буквально
бросает в дрожь при воспоминанье о том, как больно мне было
расставаться с моей милой женой Орианой и как быстро я
сжился с разлукой. Могу только предположить, что такова природа человека вообще и моя в частности, — похоронив сожаленья, я не растравляю душевных ран, когда жребий брошен.
Со спутниками, конечно, мне удивительно повезло. За исключением двоих-троих — причем я готов признать, что антипатия моя вызвана не столько их пороками, сколько моим
плачевным недостатком терпимости, — лучших и пожелать
нельзя. Из Кэмпбелла может выработаться отличный лидер,
Пеннел и Аткинсон несравненны, Нельсон истинное сокровище, Черри-Гаррард заслуживает всяческого поощрения.
Ну а касательно Тита Оутса я начинаю подозревать, что он куда содержательней, чем можно предположить, если судить по
этой его дежурной молчаливо-кислой ухмылке.
Но есть еще Птичка: меня поражает расторопность судьбы,
умеющей вовремя подсунуть нам того человека, который нам
как раз и нужен. Вот и Бауэрз встретился на моем пути, я уверен, не случайно. Слушая его рассказы — а он скромнейший из
людей — о том, как он плавал на “Иравади”, как, сойдя на берег
в Индии, колесил на велосипеде по местам, кишевшим медве-

[ 37 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

дями, леопардами, слонами, не имея при себе более грозного
оружия, чем сачок для охоты на бабочек, — можно только дивиться его мужеству.
Кон, тот сразу его оценил, сразу взял в команду. А мы-то
все судили по внешности: отнюдь не блещет красотой, молокосос, и росточком не вышел, одним словом, хвастаться нечем. Да, с этим умозаключением не поспоришь; но не грех бы
вспомнить Наполеона.
На другой вечер, перед самым ужином, Нельсон засек португальский линкор, выходивший из порта в сине-стеклянной
пене. Как они хороши, эти корабли, когда отражают небо и
воду! Без моря они сразу линяют и гаснут, как свечи, синь стекает с них, как нагар. Все же я набросал эскиз этого корабля.
Птичка, сверив мою свежую акварель с подурневшим оригиналом, подивился тому, как наглядно рука Господня все озаряет и животворит.
Удивительно, но за короткое время мы освоились друг с другом и научились работать командой. Мы с Птичкой по утрам
обыкновенно встаем раньше всех. После того как наше судно вошло в штилевую полосу экватора, пар на нижних палубах стоит,
как в турецких банях, а спим мы поверх ледника. Я не знаю более острого удовольствия, чем то, какое испытывал, лежа под
падучими звездами и слушая милый голос Птички, задающего
мне свои нескончаемые вопросы под стоны ветра в снастях.
Начинается день с возни у насосов: наша старая посудина
течет, как решето, — потом кто-то отходит дальше по борту купаться, кто-то ведрами таскает морскую воду. Я, признаюсь, несколько охладел к купанию, после того как акула нацелилась на
нашего Птичку. Он, глазом не моргнув, содрал с себя пресловутую зеленую шляпу, которую носит не снимая, и, размахивая
ею над головой, заорал так, что акула, струхнув, сбежала. Когда
я спросил, испугался ли он сам, Птичка ответил:
— Ну, конечно, испугался, дядя Билл, но уж постарался,
чтоб противник этого не заметил.
Когда хлещет дождь — вещь более чем заурядная в здешних
широтах, — на палубе вообще невесть что творится. Весь экипаж оголяется и в таком виде стоит под тропическим душем.
Кое-кто устраивает постирушки в водовороте, образующемся
между лабораториями и слуховым окном офицерской каюты.
К восьми часам я обычно сажусь в своем укромном закутке
за мачтой с альбомом и красками. Какие здесь зори, какие закаты! Бывает, небо экватора встает над нами просторным, неведомым континентом, где, отороченные блеском, высятся снеговые громады и океаны синеют в расплавленном золоте
берегов. А бывает, тучи, из розовых становясь зелеными, по-

[ 38 ]
ИЛ 1/2021

том сизо-лиловыми, мрачными, опускаются, опускаются и так
на нас давят, что корабль дрожит, придавленный, в черной воде, а потом замирает под стеклянным куполом неба, покуда
солнце, закатываясь за горизонт, не зальет все небо кармином,
будто взрезали сонную артерию.
Часа два-три я бесплодно пытаюсь предать это чудо бумаге, потом возвращаюсь к своему отзыву о работе лорда Ловата о болезнях тетеревов, который рассчитываю кончить ко
времени, когда мы доберемся до Саймонстауна. А в остальное
время сижу в кают-компании, набрасываю смету будущих расходов: пища для собак, то-се.
Бог знает, что бы я делал, если бы меня лишили доступа в
мой укромный закуток. Не говоря о том, что здесь самая выигрышная точка обзора, здесь я вдобавок могу побыть один. Вечное пребывание на людях изнуряет меня, и, если бы не одинокие часы под райским небом, я не вынес бы толчеи наших
шумных вечерних встреч. Я как снулая рыба, и, хотя мне лестно, когда кто-то из парней является ко мне с жалобами — рано
или поздно все они являются, — слухи о моем терпении и беспристрастности, боюсь, идут от моей апатии и лени, а не от
доброты и участливости. Смолчать лучше, чем осудить, поддакнуть лучше, чем спорить, и, главное, гораздо приятней.
Чутье у Кона куда тоньше моего, даже сравнивать нечего!
Только-только познакомившись, например, с Черри-Гаррардом, он мигом раскусил, что это робкий молодой человек, приниженный властностью отца и натужной опекой матери. Не
пойму, как Кону удалось прийти к такому выводу за столь краткий срок, но это была чистейшая правда. И я уж не стал спорить с его логическим выводом: что у Черри доброе сердце.
В том, что мы все так быстро спелись, немалая заслуга Тедди Эванса. Пожалуй, его можно счесть недалеким и он чересчур ребячлив, но именно этот недостаток сложности, всегда
ровное и одинаковое настроение служат на пользу морякам
под его началом. Он хорошо влияет на парней и, например,
никакой досады не затаил против мичмана Эванса, чьи безобразные попойки после приема у лорда-мэра в Кардиффе —
мы еле взволокли его на свой корабль вшестером — так покоробили многих. В наших стесненных обстоятельствах от руководителя требуются бодрость и жизнерадостность, и тут
уж более удачной кандидатуры, чем Тедди, не найти.
Он в первых рядах, когда дело пахнет жареным; и, кстати,
это он ввел на корабле изначально невиннейшую игру “Как поп
скуфью потерял”, которая обернулась тем, что теперь вся каюткомпания то и дело сидит без штанов. Давно я так не хохотал.
И пусть Тит ворчит, мол, он даже не подозревал, что бывает та-

[ 39 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

кое бесстыдство, все равно это милая, невиная шутка. Как будто мы снова мальчишки, и каждый готов ринуться на защиту
друга, и это веселье, это буйство, я убежден, — хорошая тренировка для более серьезной игры, поджидающей нас впереди.
Минувшей ночью, когда мы лежали рядом с Птичкой в
спальных мешках на леднике, он, умучив меня расспросами о
способе размножения дельфинов, зимородков, морских лисиц, вдруг спросил, что я думаю про Кона:
— Вы к нему ближе, дядя Билл, сам я бесконечно его уважаю, но мне хочется знать ваше мнение.
— Он лучше всех, — сказал я, ни минуты не раздумывая. —
Иногда он бывает суховат и неподступен, но это исключительно из-за своего представления о порядочности. Он не хочет,
чтоб заподозрили, будто у него есть любимчики. А еще как-то
он мне признался, что, хотя считает морскую службу своим
призваньем, ни на что бы ее не променял... но иногда на него
вдруг находит, и тогда он считает себя неудачником.
Тут Птичка пристал ко мне как банный лист: объясните да
объясните, что бы это значило? Я постарался втолковать ему,
что Кон, мальчишкой в сущности, с ранних лет подчинившись
морской дисциплине, иногда жалеет, что отрезал себе путь к
другому какому-то истинному призванию. Вообразил, что море
сделало его негибким, слишком нетребовательным к себе.
— А вот я, когда маленьким служил на “Вустере”, — сказал задумчиво Птичка, — меня каждое утро волокли под насос и скребли палубной шваброй, до крови скребли. Особенно доставалось
носу, поскольку он такая выдающаяся часть моего организма.
— Бедненький вы мой, — вскрикнул я от всей души. Можно
себе представить, какой он тогда был кроха.
— А что же он считает своим истинным призванием? —
вдруг спрашивает Птичка.
— Не знаю, — говорю. — Он и сам не знает. В его натуре так
странно сплелись деятельность и мечтательность... — Тут я
осекся, тут я спохватился, что и так уже черт знает сколько
лишнего наговорил, и чуткий Птичка сразу сменил галс и защебетал о том, как он хочет добраться до Южного Тринидада,
просто ждет не дождется.
В теплой, укромной тьме думая про свою жену Ориану, я
вдруг перескочил на Птичку и Кона и решил, что в обоих есть
нечто женственное, оба в равной степени тонки, хоть смешным из них двоих бывает только один.
Вот не знаю, не знаю, нравится ли Кон Ориане, ведь Кэтлин
она явно не жалует. Несмотря на резковатые повадки миссис
С., я готов за нее заступиться, да-да, и не пойду на попятный,
ведь она как-никак осчастливила Кона. Однажды она без тени

[ 40 ]
ИЛ 1/2021

улыбки мне сообщила, что не выносит бабья и, будь ее воля,
предпочла бы мир, населенный сплошь детьми и мужчинами.
Понятно, опять же, что Ориана считает Кона чуть ли не
разлучником, поскольку он некоторым образом то и дело меня у нее отнимает. Когда мы с ней советовались, стоит ли мне
отправляться на Юг, я ей сказал, что чувствую, как я нужен
Кону, и чувствую даже, что я за него в ответе.
— И еще, — она сказала, — ты чувствуешь, конечно, абсолютную необходимость ишачить день и ночь... пока это все
не кончится.
Не устаю удивляться, как часто женщины проникают в самую суть, имея весьма туманное представление об этой самой
сути.
***

Что-то стряслось со мной утром 16 июля, в девятую годовщину
нашей свадьбы, и теперь у меня сердце не на месте. Занимался
рассвет, я стоял в своем закутке, проверяя, какой выйдет эффект, если провести большим пальцем по жиденькой акварельной киновари, мурлыкая песню Шуберта, которую напевала
Ориана в тот вечер, когда мы познакомились, но вдруг ни с того ни с сего в голову мне полезли картины из далекой поры, когда я был студентом-медиком.
В те дни — и теперь содрогаюсь, вспоминая, каким тогда
был пижоном, — я всерьез собирался стать миссионером.
Отец взбунтовался — еще бы! Он безропотно меня содержал
те три года, когда я учился в университете и потом еще два
проходил медицинскую практику в госпитале Святого Георгия, а теперь все псу под хвост — и чего ради? Ради Африки?
Он не требовал, чтобы я об этом и не заикался, ничего подобного, он только сказал, что лучше отложить решение до тех
пор, когда я сдам выпускные.
Самоуверенное убеждение, что я годен на то, чтобы учить
других, безусловно восходит к той поре, когда я учительствовал в воскресной школе, читал детям библейские истории и
занимал их лекциями о жизни далеких стран, прибегая к помощи волшебного фонаря и время от времени меняя слайды.
Никогда не забуду трущобного оборванца с забинтованными
по поводу не то офтальмии, не то блефарита глазами, который был у меня на подхвате. При каждой перемене картинки
он секунду-другую тайком поглядывал на нее из-под грязных
бинтов, а потом сидел, спрятав лицо в ладонях, пока щелчок
фонаря не возвестит ему новую смену слайда.
Никак не могу сказать, что просвещение чумазых детей
доставляло мне райское блаженство, — девчонки воняли даже

1. “Гамлет”, акт I, сц. 5. Перевод М. Вронченко.

[ 41 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

больше мальчишек, и они притаскивали с собой грудничков,
и те все время орали, и мороженщик на углу надрывно нахваливал свой третьесортный товар, и через стену от нас репетировал оркестр Армии спасения. Бывало, придя домой, я не
мог из себя слова выдавить — только сипел.
Я вспоминал миссию, ряды бритых голов, озаренных косым пыльным лучом, как вдруг, по прихоти ранней зари, море разбилось на тысячи слепящих осколков, и в сверкании
неба вдруг я четко увидел существо — полуптицу, получеловека, — реющее над волнами.
Только что мне было жарко, как в печке, а тут я сразу окоченел, я весь трясся и, трясясь, сморгнул, и вмиг исчезло то
существо, но я успел заглянуть в те глаза без век, вперившиеся в меня взглядом, разглядеть, как могучие плечи перетекают в крыла, и проследить за тем, как от легкого касанья
страшных когтей серебрится море. Какое сомненье? Это был
вестник смерти, и в блеске той злой минуты во мне вскипало
нечто между сексуальным возбужденьем, что ли, и страхом. Я
трясся, у меня стучали зубы, и сквозь этот треск, этот хруст я
слышал, как сам твержу: “Холодно... холодно... холодно...”
Не знаю, долго ли меня трясло; время с разбегу остановилось как вкопанное. Далеко не сразу я снова увидел то, что рядом, то, что вблизи: небо, сизое, синее небо, и неспокойное
море, и солнце, заливающее горизонт, и свою руку, дрожащую на блокноте, и свой окровавленный палец.
Кое-какое объяснение этому я нашел, хоть далеко не бесспорное. В первый год моей больничной практики я как-то,
вскрывая труп, поцарапал палец, и пришлось сдвигать взбухшую кожицу и выпускать гной. Что было, то было, ну а потом
моя мысль перескочила на несчастного малого с забинтованными глазами, а потом все это навело меня на сопоставленье
природного мира с духовным, заставило удалить шоры, какие
нас замыкают во тьме, заслоняя от нас то, “что и не снилось
вашим мудрецам”1.
Меня встревожило это знаменье, это предвестье — ах, да
как хотите назовите, — и я удивился своей тревоге, ведь мысль
о смерти мне давно не чужда. Был период после того как подцепил палочку Коха, я даже хотел, чтобы смерть пришла поскорей, я даже ее торопил. Вся моя жизнь свелась к микробам,
мокроте, отхаркиванью, точной порции пота, выделенного в
ознобную ночь, и я больше не мог, я устал. Трудней всего было
обходиться без курева. Несколько месяцев я еще упирался, я

[ 42 ]
ИЛ 1/2021

махнул рукой на запрет, но в конце концов приступы кашля после каждой блаженной затяжки перекрыли все удовольствие.
Был один такой вечер в Альпах, когда я взобрался на восемь
тысяч футов над долиной Дишмы, и мои легочные боли, отдававшиеся в ребрах, и зашкаливающий пульс меня довели до отчаяния, я отказался от борьбы, я готов был добровольно покинуть этот мир. Желать смерти — не грех; грех — считать, что ты
вправе назначать ей срок. Я бродил между кустов, я топтал траву, я прижимал к больной груди пучок камнеломки в цвету и
ждал, нет, скорей не конца — начала. А потом за лиловыми лугами, за зелеными лиственницами я услышал, как дятел стучит
в бору, и у меня перехватило дух, и я понял: нет, еще не пора,
остаюсь, ради того хотя бы, чтоб исполнить обетованье, — не
зря же я послан на эту землю.
Пути Господни неисповедимы, да уж. Год спустя, зафрахтовавшись в полярную экспедицию 1901 года в качестве врача и зоолога, я плыл на юг. И вот что странно: солнце, здоровая еда, горный благодатный воздух не вылечили моих
больных легких, тогда как недоедание, стужа, обмороженные
руки-ноги и мучительные метели исцелили меня. Как живет
тело, так и дух живет, и то и другое должно родиться, развиться и кончиться, чтобы затем уж увидеть тот ослепительный свет, — всё своим чередом.
Несколько дней я никому ни слова не говорил о своей птице. Но вот 23-го, сразу после полуночи, жуткая сумятица звуков разбудила меня, и я обнаружил, что Ренник, Тедди Эванс
и Птичка топают и горланят под звездами. Эта воинская пляска была, оказывается, посвящена моему тридцать восьмому
дню рождения, и успешно разбудила всех на борту.
Потом пошла дикая свалка, мы зверски спорили, не обошлось без рукоприкладства. Черри, Кэмпбелл и я отстаивали
детскую против остатков кают-компании. Детская, изначально предназначенная для четверых, но приютившая шестерых сравнительно молодых людей, нанятых из-за их интереса к науке, плюс пианола, — ныне служит проходом между
машинным отделением и кают-компанией. Здесь только одна
дверь, и Оутс и Аткинсон с диким грохотом обрушили что-то
деревянное, каким-то чудом выдержавшее удар. Ну и мы выдержали удар; правда, к концу борьбы кое у кого был оголен
зад. Не знаю, не знаю, неужели это безобразие продолжится,
когда власть перейдет к Кону? Нет, он никого не станет наказывать, это ясно как день, но самое его присутствие мигом положит конец разнузданности.
Только к утру я снова влез в свой спальный мешок и, повернувшись к Птичке, поведал ему о том, что видел на прошлой не-

[ 43 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

деле в один предрассветный час. Я не сомневался, что он сочувственно меня выслушает. Иначе я бы рта не открыл; хотя, если
честно, язык у меня развязался после весьма обильных возлияний. С другой стороны, я считал, что не такой же он кретин,
чтобы предположить, будто бы я видел всего-навсего огромного альбатроса, — и все же к его ответу я не был готов.
— Скорей всего, — заключил я, описав ему то сиянье между
небом и морем, — это уловки восхода, мираж, наколдованный
внутренним зрением.
— Здесь я с вами не соглашусь, дядя Билл, — сказал он. — Конечно, некоторые видят то, что хотят увидеть, но вас я никак к
такой категории не отнесу. Ну да ладно, не о том речь.
И он мне поведал следующую историю:
— Весной 1902 года я служил на “Лох Торридоне”. Радости
мало... из-за обстоятельств, в которые не хочу входить. Что-то
сразу не задалось на этом корабле; капитан был никудышный, и
каждый раз, после того как мы заходили в порт, одного-двоих
экипаж не досчитывался. Мы бросили якорь возле Аделаиды,
чтоб загрузиться сульфидами, салом, пшеницей. Стюард кудато смылся, а мне пришлось идти в город вызволять из застенка
кока. Борт заполонили новенькие, сплошь пьяные в доску. Особенно был хорош один, грубый скот с татуировкой в виде золотого орла на лысине; на его фоне и мичман Эванс покажется ангелом.
— Ладно уж, — я перебил Птичку, — будьте справедливы.
Эванс примерный работяга и капли в рот не берет после того, как мы вышли из Кардиффа.
— Вас понял, — сказал Птичка. — Во всяком случае, тот тип
был уж точно свинья и ужасно портил мне жизнь. Я пробовал
уломать капитана, чтобы выгнал его, но тот и слушать не хотел.
В конце концов как-то в три часа ночи мы подняли якорь, поправили реи, поставили паруса и были таковы. Никогда еще я
не чувствовал себя таким подлецом. Я много читал, понимаете
ли, кое о чем передумал... обо всем передумал. На душе у меня
кошки скребли из-за того, что я бросил мать. Ей не нравится избранная мной стезя, да, но она никогда не останавливала меня.
Я у нее единственный сын. И я чувствовал себя эгоистом.
Он уставился в темноту, стараясь определить, понял я его
или нет. Я не понял — то есть понял, но не до конца. Это у них
общее: у него, у Кона, у Черри и Тита, у всех такая связь с матерями, — но отцы-то у них у всех давно поумирали, а мой жив.
Это он, милый старый папка, привил мне интерес к ботанике,
подбивал на долгие пешие прогулки по лесам и лугам, и нечего
удивляться, что он мне ближе, чем мать, что у нас с ним куда
больше общего. Когда я был в Кембридже, мать писала мне

[ 44 ]
ИЛ 1/2021

слезные письма, она, мол, не понимает, что у меня на уме, я такой замкнутый, я такой скрытный. Ее письма я рвал в мелкие
клочья, но эти жалобы застряли у меня в голове.
— Думаю, — продолжал Птичка, — я страдал от одиночества. Жизнь на борту делает человека рабом природы.
— Ну нет, я не могу себе представить, — возразил я, — как
это вы страдаете от одиночества. Кто угодно, только не вы.
— Ну, не то чтобы страдал, — промямлил Птичка. — Но
иногда чувствуешь потребность с кем-то разделить свою боль
и тоску, с кем-то определенным.
У меня мелькнула мысль, уж не женщин ли он имеет в виду?
Не раз он поминал каких-то девиц, которых встретил в Мельбурне, сестер, которые однажды в субботу пригласили в гости его
вместе с кем-то из офицеров, а потом еще прислали ему банку
домашнего варенья, но как я ни напрягал фантазию, я видел в
нем исключительно чистейшего девственника. На Мадейре, на
приемах, которые нас обязывали посещать, он неизменно был
душой общества, но, когда полагалось встать с места и танцевать, багровел, как рак. Что-то непобедимо комичное было в его
внешности, когда он скакал, бешено и безнадежно, не в такт, оскользаясь на вощеном полу. Есть люди, прекрасно выглядящие в
любых обстоятельствах, Кон например. Но не Птичка, нет; вне
моря и без мундира ты его примешь за плюгавенького страхового агента. А глянешь на палубе — мускулистые голени напряжены бортовой качкой; он в своей стихии. А ту пустую банку из-под
варенья, между прочим, он хранит у себя в шкафу.
— Как-то ночью, — рассказывал Птичка, — ко мне, клянусь,
приходил Христос... ну, не то чтобы в узнаваемом виде...
нимб там... ночная рубашка до пят... ничего такого... и все же.
Он приходил...
— Но, мой милый Птичечка, — вскрикнул я, — ничего даже
отдаленно похожего на Христа не было в моей непонятной
птице. Скорей, это существо походило на дьявола.
— Без одного нет и другого, — не сдавался он. — Начиная с
той ночи, я понял, кажется, что для меня важно, что нет. И
еще я понял, что мое честолюбивое стремление к успеху вступает в противоречие с моим духовным взрослением.
— Я тоже честолюбивый, — брякнул я и сам себе удивился: нашел чем хвастаться. Помню, понес свои рисунки в одну лондонскую галерею, и там их отвергли с порога. Я, собственно, предвидел разнос, но никак не предполагал, что буду так беситься.
Кон тоже честолюбив, но он насчет этого почестней, что ли; а
скорей, та его часть, какая восходит к Фоме неверующему, позволяет ему видеть вещи в их истинной перспективе. Я плетусь
в хвосте, хотя, положа руку на сердце, считаю, что достоин идти

***

Два дня спустя мы завидели Южный Тринидад, свернули паруса и встали в четырех милях от острова. Птичка признал, что я
ничего не преувеличил, рисуя столь мрачный его вид. Но вот
ночь вступила в свои права, и лунный свет превратил эту неприглядность в сказочный замок с башнями, башенками и ми-

[ 45 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

в авангарде. Кон возглавляет шествие, хотя считает, что его руководящей роли здесь никакой нет. Часто я думаю, что Кон, и
сам я, и Оутс, и даже похожий на Питера Пэна лейтенант Эванс,
обожающий раскачивать вас, схватив зубами сзади за пояс
брюк, — все мы неудачники, все мы жертвы меняющегося мира.
Трудно, трудно теперь человеку угадать, где бы он мог пригодиться. Все, во что нас учили верить: любовь к отечеству, гордость Империей, преданность долгу, — все теперь поднято на
смех. Надежность классовой системы, побужденья честных, образованных людей теперь надо рассматривать в лупу как паразитов, окормляемых шотландскими тетеревами. Такое измельчание цели наводит тоску и, возможно, заставляет меня прятать
свое честолюбие под щитом пуританства. Нет, неспроста слова
“неприкрытое” и “честолюбие” частенько сходятся в тексте.
— Мне кажется, — сказал Птичка, — нам следует раз и навсегда выбрать между духовным и материальным миром, и если
мы, предположим, не станем святыми, то, по крайней мере, обретем душевное равновесие и в некотором роде будем в ладу с
собой. И я знаю твердо: все — полная чушь, одно только важно — всегда стеной стоять друг за друга.
Меня потрясала та ловкость, с какой он облекал подобные
мысли в слова. Я могу, скажем, думать то же самое, что и он, но
никогда мне не научиться так четко и естественно изъясняться; часто я боюсь показаться ослом.
— Послушайте, — продолжал Птичка, — я побаиваюсь, что
окажусь не на уровне, когда мы доберемся до Юга. На всякий
случай готовьтесь к тому, что я буду опираться на вас.
Я расхохотался: мысль о Птичке, прибегающем к чьей-то
помощи, показалась мне ужасно смешной.
— Мой мальчик, — говорю, — вы оснащены лучше нас всех.
Я, может, и прорвусь, но инвалидом, а вы-то явитесь домой с
победно реющим штандартом.
На это ничего не ответил Птичка; ну, я решил, видно, погрузился в раздумья. Через минуту, однако, раздался могучий храп,
разбудивший самого Птичку, и я услышал, как он бормочет:
— Хорошо, что холоду нас не пронять.
В общем, мило поговорили; но чувство неловкости не отпускало меня. Ох, как трудно взять и забыть эти злые глаза без век.

[ 46 ]
ИЛ 1/2021

наретами, тронутыми серебром. Птичка чуть не всю ночь не
спал, упиваясь красотами и жалея, что его дорогая мамочка не
может на них взглянуть. Каждый раз, когда над нами летела
птица, он толкал меня локтем в бок и спрашивал: не ваша? Ну
вот зачем, думаю, теша свое тщеславие, я ему выболтал, что,
когда мы здесь были в 1901 году, Кон потребовал, чтобы всех
прежде неизвестных пернатых впредь называли моим именем.
Бред собачий, конечно, а ведь приятно — летает где-то там
птичка и носит имя Aestrelata Wilsoni. И если издаваемый ею
звук есть нечто среднее между истерическим воплем кукушки и
блеянием, которое издает на току бекас, мне что за дело?
В полшестого утра мы подошли поближе, и остров предстал
перед нами во всем бесстыдстве, во всей откровенности своего
безобразия. Горы стылой вулканической лавы, взрезанные рвами, в резких прожилках базальтовой руды цвета горчицы и
красной меди перетекали в каскады лиловой и черной вскрыши, и та розовела от первого луча солнца. День просыпался, ясный, ни облачка, только густой дым кучерявился над вершиной, и чернильного цвета башенки пронзали его, вытягиваясь
навстречу заре.
Мертвый лес покрывает весь остров, приютив папоротники высотой до восемнадцати футов и, куда реже, — акацию и
цветущую фасоль. Почвы здесь почти нет, а если и попадется
какая, то главная ее составляющая — пыль, похожая на вулканический пепел. Редкие песчаные отмели покрыты оползнями угольно-черных камней и кишат крабами.
Самое разумное объяснение гибели деревьев, какое мне доводилось слышать, сводится к тому, что некогда, и даже не так
уж давно, здесь произошло извержение лавы, все сгубившей на
своем пути. Может, так все и было, а может, остров накрыло
приливной гигантской волной, погубив всю растительность в
соленой воде. Кстати, еще я слышал, что в семнадцатом веке сюда ссылали приговоренных к пожизненной каторге. До сих пор
еще ходят байки, мол, кто-то когда-то обнаружил развалины
примитивных лачуг по наветренной стороне острова. Сердце
кровью обливается, как подумаешь, что человек человека может
обречь на вечное пребывание в этом Богом забытом месте.
Опасливо, под грозный рев валов, разбивавшихся об утесы, мы дошли до западной бухты и бросили якорь на глубине
в пятнадцать фатомов. Тедди Эванс рвался дальше, к юго-западной бухте. На карте адмиралтейства указана желательная
глубина в десять фатомов, но я-то знаю, что на такой глубине
полно затонувших скал. И вот что еще важней: берег открыт
штормовому ветру, а это бич здешних мест, пугающий, страшный памперо.

[ 47 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

Кроме того, я знал из множества опубликованных Королевским географическим обществом документов, что попытки высадиться здесь в июне, июле и августе — отчаянная
блажь, потому что в здешних широтах это зимний сезон. Тем
не менее я помалкивал. Если бы не возня с насосами утром,
днем и вечером, наш путь был бы, прошу прощенья, усыпан
розами. И нам, я понимал, нужно окрепнуть в предвидение
грядущих лишений. Так что я подавлял свою обычную осторожность и старался мыслить так, как мыслил бы в подобных
обстоятельствах Кон.
К моей вящей радости вода в западной бухте оказалась чистой и тихой, мы отчетливо видели якорь на дне, видели, как
стайки резвящихся рыб — акулы, дельфины, морские ерши —
вспыхнут и сразу же гаснут. Мы вышли из своего вельбота, начинили плашкоут оружием, ромом, ножами, галетами, табаком
и пресной водой и погребли дальше. Место для безопасной высадки оказалось не так-то легко найти; но вот мы наткнулись на
природный пирс, образованный рухнувшей скалой, и кое-как
выкарабкались на сушу.
Группа энтомологов, то есть Райт, Тедди Эванс и Птичка,
приготовилась к высадке. Я беспокоился за Птичку: он до дрожи
боится насекомых, особенно пауков. Однажды в Рангуне мать,
совсем еще кроху, купала его перед сном, и вдруг тарантул побежал по стене возле крана. Мать закричала, на крик примчался
слуга, шлепанцем раздавил тарантула, и тот, почти целиком
обернувшись мерзкой слизью, все еще непристойно дрыгая
ножками, плюхнулся в воду, кружа возле детских коленок.
Я знал про тот случай и предложил Птичке присоединиться ко мне и Черри. Нет-нет, он об этом и слушать не желает.
Это очень мило с вашей стороны, дядя Билл, но в том, чтобы
убегать от опасностей, ничего милого нет.
В конце концов было условлено, что Оутс с Аткинсоном,
который, мало того что отличный судовой врач, еще и признанный знаток бактерий, отправятся к мысу пониже Найнпина, а мы с Черри-Гаррардом вдвоем проберемся к горе Сахарная Голова с подветренной стороны острова и, таким
образом, идя поврозь, будем искать птиц и стрелять их, искать птичьи яйца и собирать их.
А еще мы взяли с собой матроса одного, такого Мерфи,
ливерпульского оболтуса, я его начал лечить от желудочных
колик и посчитал, что день на свежем воздухе ему не повредит. В общем, он, возможно, и симулянт, но я пока не имел
случая в этом удостовериться, так как он ступил на борт в самую последнюю минуту в Кардиффе вместо одного бельгийца, которого Кон вдруг невзлюбил и прогнал.

[ 48 ]
ИЛ 1/2021

Предполагалось, что мой пациент будет мирно пастись на
пляжном песочке; но я совсем упустил из виду мерзких пучеглазых крабов под желтыми панцирями, тысячами роящихся
в здешнем краю. Наткнетесь на них, бросите им что угодно
съестное, и они замрут, уставя в вас почти сатанинский
взгляд, потом разорвут еду в клочья клешнями и только потом, только потом уже начнут жевать. Они не пускают слюней и, не имея век, не могут уставить в вас какой-то иной, а не
почти сатанинский взгляд, при этом зловеще напоминая клиентов кое-каких рыбных ресторанов на Стрэнде. Стоит вам
зазеваться под теплым дождичком, и они живо изжуют ваши
ботинки, а там и до вашей шеи доберутся. Вряд ли в их силах
одолеть взрослого, здорового человека, но оставлять им на
милость недееспособного молокососа как-то мне не хотелось.
Мерфи же уверял, что очень даже в силах за себя постоять.
— Только вы не дергайтесь, сэр, — говорил он, — уж я этим
засранцам покажу, кто кого, и пусть на себя пеняют, если подойдут ко мне ближе чем на милю.
Мы устроили Мерфи под самодельным навесом, оставили
ему вдоволь еды, припрятав дневное довольствие рома так,
что ему ни за что не найти.
Ох, до чего же мы веселились, снаряжая в путь команду
стрелков-охотников: пернатые на Тринидаде не видывали людей и усматривают в вас нечто не более грозное, чем выступ,
который может служить насестом; зеленая шляпа Птички, в частности, у них пользовалась особым успехом. Оутс, корча
брезгливую мину и орудуя, как тростью, ружьем, ворчал, что
дробь можно бы и не брать с собой, и ружейных стволов за глаза бы хватило.
Три часа целых мы с Черри трудились в поте лица, прокладывая путь к Сахарной Голове. Почва здесь вся прогнила, и
частенько на каждый наш шаг вперед приходилось по два шага
назад — ступишь и оскользаешься, и сползаешь вниз, и все начинай сначала. И при очередной неудаче олуши и бакланы, обсевшие скалы вокруг, тут же отчаянно взмахнут крыльями, и
взмоют, и кружат, и кружат над нашими головами. И собирать
яйца тогда — детская забава, они лежат здесь ничем не прикрытые, не защищенные гнездами, словно выставленные напоказ.
Изнемогая от боли в спине, мы с Черри кое-как обошли Сахарную Голову, спустились к юго-восточной бухте и зашлепали
вдоль берега, изукрашенного черепашьими следами. Наконец,
безмерно меня обрадовав, Черри объявил, что мы заслужили
отдых. Когда высаживались, я ушиб щиколотку, и теперь расслабил шнурки и потер пострадавший сустав с отчетливым
ощущением счастья.

[ 49 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

В бухте громадились обломки кораблекрушения; доски,
птичьи клетки, бочки, порожние бутылки из-под джина, обглоданные свиные кости. С присущим ему добродушным лиризмом Черри заметил, что скелет — человека ли, животного
ли — есть грубое напоминание о бренности плоти. Я понял
ход его мысли; редко кто — хоть иногда, хоть изредка, — глядя на круженье и опаданье листвы, не вспомнит о смерти. Я
промолчал, но чувствовал, как у меня осунулось, вытянулось
лицо. В последний раз я ел жареную свинину — на берегу, естественно, — в последнее воскресенье, когда мы обедали у родителей Орианы перед самым нашим отъездом в Кардифф.
Ориане нездоровилось. Ей пришлось прилечь, покуда остальные расправлялись с едой, и, когда я заглянул к ней и хотел ее поцеловать, она отвернулась, сказала только: “У тебя
жир на подбородке”. Ей взгрустнулось, наверно, из-за того, что
я демонстрирую столь завидный аппетит накануне, прямо накануне нашей разлуки.
Черри пнул выбеленные кости, забросал их песком, потом
потоптался на месте, выравнял горку. Я уже ждал, что вот сейчас он соорудит крест из всякой всячины, отторгнутой морем.
Он совсем еще мальчик, наш Черри. Вот снял очки, протер краем рубашки, и, хоть лицо у него от загара совсем потемнело,
глаза тревожно глянули, обрамленные белыми лунами.
— Вот мученье эти очки! — Он беззащитно озирался. — От
малейшего усилия туманятся. А еще, бывает, от пота соскальзывают аж на кончик носа.
— На холоде еще хуже будет, — я его предупредил. — Мигом заледенеют к чертям.
— Ничего, как-нибудь, — он сказал. — Я научился жить с такими глазами.
Уже я отвернулся от моря, уже на него не смотрел. Задул
тугой, крепкий ветер, и я, честное слово, почуял смешанный
с тончайшим духом прохлады и тертого яблока дух свиных
шкварок, подскакивающих на сковороде в горячем меду.
— Дядя Билл, — вдруг спросил Черри, все еще с детской досадой пиная песок, — а правда, что страданья обнажают лучшее в человеке?
— Да, — мигом ответил я. — То есть в хорошем человеке. —
Я смотрел ему прямо в глаза, я знал, что он думает о предстоящих тяготах и о том, выдюжит ли он; я хотел без слов ему сказать, что да, по-моему, выдюжит.
— У человека нашего круга, — объяснял я, — есть одно преимущество. Его с детства учат спокойно принимать приговор
рефери, не спорить о том, кто прыгнул выше, когда имя счастливца уже просияло на табло. Подчинение правилам — от-

[ 50 ]
ИЛ 1/2021

личная штука, знаешь ли, оно помогает преодолевать самокопание, учит побеждать.
— Спорт — это не мое, — сказал Черри, — опять же из-за
зрения... кроме гребли, конечно, хоть и тут я не очень блистал. Боюсь, я ужасно расстраивал папу. — И он нежно мне
улыбнулся, как бы извиняясь за то, что меня ему тоже пришлось расстроить.
Мне не хотелось пережевывать с ним эту тему, Кон мне коечто порассказал про его этого папу, как-то упомянул, что причина довольно бледных успехов Черри в Оксфорде кроется в
том, что отец безобразно с ним обращался во время каникул.
— Не могу тебе описать, — сказал я, — через какие муки
прошел Ройдс1 в 1901 году, пытаясь противопоставить воле
Скотта свою. Просто не мог признать его первенства, в точности как Шеклтон.
Я решил поставить на этом точку. Вспомнил то утро, когда
Шеклтон, готовя завтрак, нечаянно прожег дыру в брезентовом полу и какой скандал по этому поводу ему закатил Скотт.
Такое и раньше случалось, сто раз случалось: прольет человек
масло, оно вспыхнет. Такое со всеми случалось, сам Скотт не
исключение. Когда стужа парализует твой мозг и вздувает твои
пальцы бананами, трудновато себя вести, как образцовый бойскаут над кипящим котелком на мураве лужайки. А вот мичману Эвансу все сходит с рук. Кон, наоборот, его утешает, умоляет не беспокоиться, уверяет, что все мы, конечно, благодарны
ему за тепло, пусть и неурочное тепло, — но Кон же вечно носится с простонародьем.
Через несколько дней после того как Шеклтон прожег
пол, мы с ним вместе занимались укладкой саней. Мы, надо
признаться, ужасно шумели, Шеклтон хохотал, я вскрикивал,
охал и отмахивался от похабного анекдота про гренадера и
влюбленного денщика. Я тогда только-только женился, двух
месяцев не прошло, ну и стеснялся, не то что теперь, помню,
все пытался запихнуть его голову в спальный мешок. И тут из
своей палатки выходит Кон и кричит:
— Идите сюда, чудаки гребаные! — Только выразился он
похлеще.
Я подошел к нему и спрашиваю:
— Надеюсь, это ты не мне, Кон?
— Не тебе, — отвечает.
— В таком случае, — говорит Шеклтон, и с этаким вызовом
говорит, — вы имели в виду меня.

1. Лейтенант Ройдс, именем которого впоследствии был назван мыс.

[ 51 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

Кон в ответ молчит и смотрит на него упорным, немигающим взглядом.
— Ладно, — говорит Шеклтон, вставая в позу боевого петуха, — возможно, в таком случае вам не вредно будет запомнить на будущее. Вы задранец и чудак, каких свет не видывал.
И только недавно — это же сколько воды утекло! — вдруг меня осенило: Кон же тогда огорчался из-за моей закадычной,
как ему казалось, дружбы с Шеклтоном. Это во-первых. Считал
меня исключительно своим человеком. А во-вторых, в тот день
он как раз учил собак брать след, и одна сука его укусила.
У Кона ведь как? Ему — либо все, либо ничего, и отчасти
поэтому я им восхищаюсь. Знаю, это прозвучит кощунственно, но за одну единицу времени можно умереть только за одного человека, на большее сил не хватит.
— Но это же все было в шутку, правда? — с тоской спросил
Черри, уперев в меня свой совиный взгляд. Я попрочней завязал шнурки, распрямился и стал поправлять на себе рюкзак. Я счел нежелательным продолженье дискуссии, неизвестно, куда она может вас завести.
Мы брели и брели вдоль берега, и ноги сами нас привели к
восточной бухте, туда, где отвесная стена Ноева ковчега, ржаво бурея на солнце, круто обрывается в злой прибой. Здесь нет
собственно взморья, только нагроможденье обрушенных скал,
а поверх — черные, затверделые ручьи лавы. И по множеству
стылых валов, по буйным их очертаньям, подхватившим формы прилива, мне пришлось признать, что некогда здесь был
действующий вулкан.
Мы продолжали путь и скоро подошли к большому туннелю, известному под названием Свод, он соединяет западную
бухту с восточной. Вода, хлынув в эту природную скважину,
становится черной, как смоль, и только там, где струи бешено бьют вверх, она, дробясь о внешние стены, бледно розовеет. Мне захотелось тотчас же, не сходя с места, вытащить
свой этюдник, да только присесть было не на что.
Черри забавлялся, пытаясь поддеть гарпуном морскую
змею. Змея была в пять футов длиной, серая в желтую полоску; вдруг она взвилась так яростно, что Черри чуть ее не выронил. К его удивлению, она изловчилась ужалить его в локоть, и тут он грязно и громко выругался. Как правило, я не
одобряю матерной лексики, но сейчас, но в устах Черри это
был добрый знак.
Осмотрев рану и удостоверясь, что она не глубокая, я ему
посоветовал зайти подальше в море и промыть руку соленой
водой. Минут пять он отсутствовал, а потом стал кричать, и я
увидел, как он вытягивает что-то, зажатое между камнями. А

[ 52 ]
ИЛ 1/2021

потом подходит ко мне с жестяной коробкой из-под бисквитов и сует ее мне в нос.
— Там что-то есть внутри, дядя Билл! — кричит. — Тяжелое
что-то! — И, с усилием отодрав покореженную крышку, вытаскивает другую коробку, поменьше, украшенную портретом королевы Виктории, оттиснутым на крышке и сильно подпорченным морской водой.
Почти всю дорогу обратно к западной бухте он пытался
вскрыть вторую коробку, но безуспешно. И смешно поддевал несчастную крышку ножом. Я ему как-то рассказывал легенду про
то, как на одном острове в Перу зарыли клад, золотые и серебряные сосуды, похищенные из перуанских храмов, и теперь он
ждал, по-моему, что в коробке окажется карта с крестиком, помечающим пункт, где этот клад зарыт.
Мы дошли до места нашей первоначальной высадки и ужаснулись, обнаружив зюйдовый накат валов; ударяясь о берег, они
с грохотом от него отбегали. Природный пирс снесло почти начисто, и нам стоило адских усилий привязать веревку к плашкоуту, а затем добираться вплавь до вельбота. Дожидаясь своей
очереди, я сидел на обломке неизвестной породы, пожевывая
печенье. Птичка потом утверждал, что моя выдержка служила
ему примером; я предпочел не разочаровывать его так жестоко:
у меня просто ногу свело.
Все наши экспонаты пришлось побросать на месте — растения для Лилли, собранные мною яйца, птиц Оутса, Птичкиных
бабочек и пауков, — все наше оружие, часы и блокноты. Оутс горевал из-за того, что пришлось бросить птиц, которых он подстрелил у Найнпина, птиц с невероятным размахом крыл. Но,
что хуже, Мерфи так ослабел, что никак не годился на борьбу с
бесноватой стихией. Аткинсон вызвался с ним остаться. Откопав припрятанный ром, оставив им кое-что из своей теплой одежды, мы отдались могучим волнам.
Той ночью никому не спалось. Прибой так ревел, разбиваясь
о берег, что мог, кажется, разбудить покойника. “Терру Нову”,
как пробку, мотало в волнах; и кто-то заполночь засвидетельствовал, что капитан Оутс со своим луженым желудком, согнувшись в три погибели, корчится над леерами. Мы видели вдалеке
костер Аткинсона, видели искры, ссыпавшиеся в темноту.
Черри наконец-то удалось открыть свою крышку; правда,
не обнаружив под ней ничего более увлекательного, чем многократно сложенная страница из “Таймс” за 1853 год с обведенной линялыми чернилами забавной статейкой о Гладстоне1. К
1. Уильям Гладстон (1809—1898) — политический деятель Великобритании,
премьер-министр (1868—1874, 1880—1885, 1886, 1892—1894).

1. Сомерсет-хаус — королевская резиденция в стиле классицизма.

[ 53 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

великому мужу, возвращающемуся домой из оперы, пристает
распутница; она ударяется в слезы и требует, чтобы он выслушал печальную повесть о выпавших на ее долю лишениях, которые довели ее до жизни такой. Во время их трогательной беседы некий тип выходит из тени на свет и, обратясь к
Гладстону по фамилии, шантажирует его, грозясь вывести премьера на чистую воду в “Морнинг геральд”, если ему, типу то
есть, не выдадут немедля приличную сумму денег либо гарантируют место секретаря в Сомерсет-хаусе1. Но фамилия-то шантажиста — Уилсон! — ох, как это веселило кают-компанию; и
ведь неделями смеялись, как только не надоест?
Но все же: каким манером эта ерунда проторила путь из
прошлого на пустынный остров, вот ведь что интересно. Того
Уилсона приговорили к году каторги. Тедди Эванс вбил себе в
голову, что после освобождения тот Уилсон ступил на борт корабля, державшего курс на мыс, а там уж — или судно потонуло
вместе со всеми матросами, или тот Уилсон умер за время пути, и капитан бросил его за борт со всем, что у него было.
Оутса — как-никак он потоньше Тедди — Гладстон заинтриговал куда больше, чем этот несчастный Уилсон. Нет дыма без огня, он твердил; и зачем, спрашивается, человеку с
положением Гладстона пешком переть из театра домой?
— Я готов оправдать премьер-министра, поскольку его виновность в чем бы то ни было не доказана, — говорил Оутс. —
Но я не готов оправдывать его глупость, очевидную и не требующую доказательств.
Наутро небо побурело, насупилось, море бурлило, стонало еще страшней, чем вчера. Мы смотрели, как волны дробятся о скалы на шестидесятифутовой высоте.
Порывами налетал ветер, дул к берегу, разбивал гребни волн
на многие тысячи брызг, и они играли всеми цветами радуги, когда, выкатившись из-за туч, за ними подглядывало солнце.
Решили, что Ренник, Птичка, Тедди Эванс, Оутс и я воспользуемся плашкоутом и вельботом для спасения погибающих. Оглядываясь назад, могу с уверенностью сказать, что
зря Тедди так на нас наседал, зря просился в наши ряды. Он
ведет корабль, а значит, за всех в ответе, и мало ли что может
с нами стрястись? Да и мне, ответственному за научную часть,
тоже не стоило рыпаться; но если по правде, если всерьез —
каждый, видимо, боялся пропустить самое интересное.
Сперва подумывали, не запустить ли с обрыва ракеты, чтобы Аткинсону и матросам дать о себе знать. Но со второй по-

[ 54 ]
ИЛ 1/2021

пытки стало неопровержимо ясно, что этак ничего у нас не получится, что разбушевавшийся ветер сведет все наши шансы
спасенья на нет. Птичка и Ренник влезли в плашкоут и затем
как-то исхитрились взять курс на берег. А наше дело было их
предупреждать всякий раз, когда на них, грозя погибелью, с
тылу накатывал вал. Мы почти без пауз орали: “Эй! Эй!”, и
Птичка с Ренником принимались грести как бешеные прочь
от опасного места. Я уж и счет потерял всем их маневрам. Каждый знает, как ритмично ходят по морю валы, как накатывают
один на другой, как взбухают, растут, и вдруг — на море падает
тишина, и тогда можно, при известной сноровке, втащить лодку на берег. Только вот беда: мы не хотели на берег, поскольку
при таком буйстве моря нам бы уже не удалось от него отчалить.
Наконец во время затишья Аткинсон подошел чуть не
вплоть к плашкоуту, закинул туда что-то из снастей, а через
четверть часа после его триумфа Ренник сумел перетащить
через борт больного матроса, Птичка скакнул в прибой, уступая место бедняге Мерфи, и затабанил кормой вперед. Еще
секунда, и Птичку накрыло волной от винта, и только через
тридцать бесконечных секунд его взметнуло над двенадцатифутовой скалой. Я видел, видел, как он отчаянно бьется, спасаясь уже от другого вала, который с чудовищным ревом пер
на него сзади, как бы готовясь сглотнуть. Но вот что странно:
старые туфли для тенниса сорвало у него с ног, и они бесследно пропали, но пресловутая зеленая шляпа прочно, как на
якоре, держалась на его голове.
Мы с Эвансом проволокли плашкоут вдоль вельбота, перекинули Ренника и матроса Мерфи через планшир. Потом, наплевав на все мои протесты, Эванс с Оутсом прыгнули в плашкоут и
опять взяли курс на берег. Кое-как отбиваясь от волн, Птичка собрал оружие, фотоаппарат, прежде отринутые виды птиц, и мы
его приветствовали общим ликующим воплем. Да только рано
обрадовались: еще миг — и новый вал опрокинул плашкоут,
Эванс с Оутсом нырнули в кипень прибоя за какую-то долю секунды до того, как новым валом лодчонку метнуло на скалы.
А надежное, кстати сказать, суденышко этот плашкоут;
правда, маневры, какие напозволяли себе Эванс и Оутс, слишком рискованны, мы с Ренником наорались до хрипоты, до немоты, требуя, чтобы они немедля все побросали и возвращались. И все без толку; если бы я мог дотянуться до Птички, я
бы, ей богу, его задушил, так он взбесил меня. Были секунды,
когда грохот валов звучал, как биенье громадных крыл, и тогда
я пугался, что серебряная птица смерти явилась не по мою душу, явилась за Птичкой и вот-вот отыщет его в пучине.

[ 55 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

Для тех, кто сражался со стихией, то падая в волны, то выплывая из них, время — как они потом признавались, — время
мчалось, как промельк мгновенного сна. Ну а мы на них смотрели, обмирая со страху, что вот сейчас, сейчас кто-то из них
утонет, и нас не отпускал ужас, длившийся шесть невыносимых ночных часов. В конце концов снасти бросило на буйки,
а потом чудом заволокло в вельбот. Коллекция муравьев, тараканов, саранчи, пятнадцать видов Птичкиных пауков, и
крабы, и черви, среди которых Аткинсон потом, потом уже
откроет науке дотоле неведомую нематоду, все эти сокровища чуть совсем не сгубила морская вода. Что же касается яиц,
которые мы с Черри собирали с таким азартом, они превратились в провонявшую рыбой кашицу, и мы ее бросили в волны. Часов своих я не доискался, как и кожаного бумажника, в
котором хранилась отцовская фотография. И я все думаю-думаю: а вдруг по прошествии Бог знает скольких несчетных и
баснословных лет отцовский снимок найдет дорогу на этот
пустынный остров, и люди, не ведавшие о том, что мы когдато жили на свете, найдут его, и будут дивиться, дивиться, как
Черри дивился, не мог надивиться странице из “Таймс”.
И вот ведь что непонятно: не считая боли в ребрах и синяков на щиколотках, все мы себя чувствовали довольно сносно.
Аткинсон и матрос Мерфи провели, разумеется, бессонную,
жуткую ночь под скользкий шорох крабов, под печальные
вскрики несчетных крачек, сходные — по мнению Мерфи — с
рыданьем банджо под умелым щипком, однако по блеску глаз
видно было, что грустные мысли одним махом смыла и потопила радость, которую они испытали, когда их спасли.
Ей-богу, все вели себя так, будто возвращались заполночь
после веселой попойки, а из-за неверной поступи, из-за неестественных выкриков легко могли сойти за мертвецки пьяных. Оутс, вытаращив глаза, рассказывал мне, как он впервые ощутил состояние невесомости.
— Милый Билл, вы себе не представляете, как я парил, да,
именно что парил, возле этого треклятого утеса... — Но тут он
вдруг повалился грудью на стол в кают-компании и в этой позе пребывал последовавшие двенадцать часов.
Аткинсон, Лилли и я не ложились, и каждый пытался спасти
свои экспонаты, подпорченные водой. Мне было совестно, я
помнил научные итоги экспедиции 1901 года на “Открытии”,
подвергшиеся грубому разносу президента Физического общества, который до того докричался, что требовал суда над Коном. К счастью, огонь его критики в основном был направлен
против метеорологических наблюдений, — какая-то обнаружилась там ошибка, что-то там напутали насчет магнитного компа-

[ 56 ]
ИЛ 1/2021

са, что ли? — но мне это было неинтересно, мне нужно было
спасти своих птичек, и чем больше, тем лучше.
На рассвете зашел ко мне в лабораторию Птичка. Он спал
в своей шляпе, оставившей у него над левым ухом прихотливый узор. А благодаря синяку на переносице, он выглядел уж
совершенным пиратом.
— Я вам рассказывал про моего капитана на “Вустере”? —
он спросил, оглядывая скелет великолепной птицы, добытой
Оутсом. — Всему, что я умею, ощипывать и свежевать птиц,
чучела набивать — это он всему меня научил... в общем-то, невелика наука.
— Да, вы о нем упоминали, — говорю.
— Великий человек. Как-то раз сказал, не мне, а кадету одному, который влез в долги: “Не надо придавать слишком
большого значенья деньгам, особенно если они не твои”. Я на
всю жизнь запомнил.
— Нисколько не удивляюсь, — говорю. Я ему еще не простил того, что он вчера отмочил. А я ведь собирался ему рассказать, как, всего за несколько часов перед нашей высадкой
у Южного Тринидада, Кэмпбелл мне говорил, что собирается исследовать Землю Эдуарда VII, и в этой связи имеет виды
на Птичку. Спрашивал, не замолвлю ли я за него словечко Кону, когда мы доберемся до Мыса. Я ответил, что нет, что не
замолвлю, так как сам собираюсь его использовать для одной
сухопутной работы. Но после недавних дурацких выходок
Птички я счел, что слишком для него будет жирно — узнать,
каким талантливым все его считают, как все его любят.
А он ведь учуял, что надоел мне до смерти.
— Дядя Билл, — говорит с тем покаянным видом, какой
только позволяла его прелестная шляпа, — вы, наверно, вчера из-за нас переволновались. Честное слово, мы не подвергались ни малейшей опасности.
— Мне, очевидно, придется пересмотреть мою классификацию пернатых, — был мой ответ. — Я отнес было черногрудых к одному, а белогрудых к другому виду, однако мы с Черри своими глазами видели, как те и другие гнездятся вместе.
А я всегда только так и думал, — он говорит, — у черненьких, беленьких, желтеньких, у всех у нас одни и те же потребности, хоть я никогда не считал черногрудых равными белогрудым.
И тут уж я расхохотался, и тут я его простил.
С утра мы уже вовсю готовились к плаванью, и наш корабль как бы ходил воланом на бегущих с юга валах. Я застрял
в лаборатории и свежевал птицу; и тут Птичка несет мне какао, который я пью обычно в десять часов.

— А знаете что, дядя Билл? — говорит. — Вы только никому
ни слова, я сейчас только вспомнил: у меня же день рожденья
сегодня.
И тут наше судно тошнотворно накренилось, содрогнулось; гребной винт перестукнул не в такт. Меня косо сносило
от раковины, какао лилось на линолеум...
— Ур-р-р-р-ра! — крикнул Птичка и вытянул руку, чтобы меня поддержать, и мы с ним сделались одного роста, и я поднял кружку, и пожелал ему всех-всех мыслимых благ.
Ах, как хорошо — сознавать, что, когда рядом Птичка, даже неустойчивость судна не страшна.

[ 57 ]
ИЛ 1/2021

Хозяин,
капитан Роберт Фолкон (Кон) Скотт
Нам придется миновать мыс Крозье, вот такой неприятный
сюрприз, я, собственно, рассчитывал расположиться здесь
на зимние квартиры, но из-за наката ветровых волн высадка
сделалась невозможной. А ждать у моря погоды тоже я не могу. “Терра Нова” уже продемонстрировала зверский аппетит,
лакомясь углем. Жаль-жаль, все мои планы и расчеты вертелись вокруг этой стоянки в тесной близости от Барьера и от
гнездовищ пингвинов двух разных видов, таким манером способствуя удовлетворению геологических, зоологических и
прочих нужд экспедиции. Нам был бы обеспечен легкий
подъем к горе Ужаса, удобный подступ к южной дороге и к
пикам для наблюдений, мы без труда бы добыли лед для воды,
снег для животных и все такое прочее. Бывало, от вони гуано
с гнездовищ меня выворачивало наизнанку, но теперь, когда
проплывали мимо, я только диву давался, и что уж такого противного я в ней находил?
Мы шли на всех парах мимо мыса Ройдса к западному берегу острова Росса. Здесь в начале января мы основали нашу
базу, изначально названную мысом Поморников, в дальнейшем переименованную в мыс Эванса. Едва разбили палатку,
вытащили все снаряжение, благополучно перенесли все припасы с корабля на берег, я взял с собой Кэмпбелла и Мирза с
собачьей упряжкой, и в таком составе мы двинулись к нашей
первоначальной базе под кодовым названьем “Жилье”.
По мне, это был изнурительный опыт. Я, вероятно, надеялся обнаружить здесь все в точности то же, что мы оставили
после себя семь лет назад, но какой-то болван забыл задраить

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

Март 1911

[ 58 ]
ИЛ 1/2021

окно, и в результате весь, так сказать, интерьер обратился
сплошной глыбой синего льда, в центр которой втиснуто несколько коробок имбирного печенья. Батон хлеба с отметинами зубов вмерз в половицу.
Хочется верить, что это люди Шеклтона из экспедиции
1909 года не задраили окно, а не мы. У нас, в конце концов, была уйма времени, тогда как людям Шеклтона приходилось
мчать к Нимроду, ловя в белой круговерти минуты затишья. Тут
уж забудешь задраить окна, да Шеклтон и вобще не из тех, кто
вдается в детали. И все же, и все же — я даже представить себе
не могу людей до того тупых, до того лишенных воображенья,
чтобы поступать таким образом! Один из существенных признаков культурного человека: он оставляет место, где побывал,
в том виде, в каком сам хотел бы его обнаружить. Чтобы тем,
кто явится следом, казалось: вот, вышли люди из отеля в нарядном городе, потянуло прогуляться среди уютных огней; и не из
дупла они вышли, не из норы в самом диком краю земли; не из
пристанища на границе между жизнью и смертью. Это неряшество — вне рамок простой учтивости и повергает меня в депрессию. Наверно, поэтому мне здесь не спится и мерещится какаято жуть по углам, будто прошлое, до сих пор замороженное, как
тот несчастный надкусанный хлеб, вдруг стало оттаивать, высвобождая давние тени. Мы валились с ног после трудного перехода, нам чудилось, что тьма полна шепотов, стонов, а Кэмпбелл даже клятвенно уверял, что слышал треск граммофонной
иглы, скребущей по краю пластинки Гарри Лаудера1, его знаменитый надтреснутый голос, дивно хорошеющий с каждой нотой. Я, правда, считаю, что к этим шумам сводились всего-навсего приветные зовы тюленей, но, как бы там ни было, мы
провели пренеприятную ночь. А наутро, когда поднялись в горы, наутро нам полегчало, может быть, из-за солнца. Солнце
прогревало нас до костей, подбавляло сил. Меня удивило отсутствие снега, и то, что мыс и гора наблюдения так заплешивели,
и то, что склон, пригревшийся подле высоты прибытия, окончательно облысел. Проходя снизу к кресту Винса, мы спотыкались о старые трубки феррарского градусника, которые стояли
торчком, целехонькие, будто их поставили вчера.
Я до сих пор не могу смириться с нелепой гибелью Винса.
Господи, да если бы я тогда не погнал их тренироваться на лыжах, если бы не разыгралась вьюга, если бы Хара — потом-то он
таинственным образом объявился в лагере — не был сочтен пропавшим и все не кинулись на эти самоубийственные поиски, ес-

1. Гарри Лаудер (1870—1950) — шотландский певец и комик.

[ 59 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

ли бы Винс не забыл переобуться в сапоги с шипами, — как нескончаемы эти “если бы”, как бесплодны. Но я бы, наверно, еще
острей терзался, я, наверно, до сих пор бы терзался, не замешайся в мои мысли более насущные заботы, из-за того, например, что, хоть бухты могут замерзнуть к началу марта, все равно
непонятно, как переправлять по ним пони поверх острых краев
припая. Одним словом, кой-чего я вовремя не принял в расчет.
Погода держалась прекрасная, мы роскошно вкатили в лагерь. Кстати, я удивляюсь легкости, с какой обучаются правильной езде наши собаки, хоть до сих пор не вполне уверен, что от
них уж так много проку, — их поведение бывает иногда до того
нелогично. Вот бегут они, скажем, в одной упряжке — рядышком,
закадычные друзья, — но в ту самую секунду, когда спутаются постромки, кидаются друг на друга, и ярятся, и кусаются, и бесятся,
злые, как черти. Меня пугает внезапное, яростное озверенье ручных животных. И до чего тошнотворна их манера поедать собственные экскременты. Пони грешат тем же, но у пони в корме
чуть не сплошное зерно, и потому не так противно их наблюдать
за этим занятием. Мирз досконально изучил собачьи замашки, и
он говорит, что лучший способ выжать из них все возможное на
марше — это предоставить им самим избрать для себя лидера.
Это не столь демократический строй, как можно вообразить, поскольку лидером неизменно становится тот, кто терроризирует
всех, будучи самым умным и сильным. Мирз мне посоветовал
присмотреться к Осману, лучшему нашему псу, понаблюдать за
тем, как тот рулит сворой. Я последовал его совету с большой
пользой для себя. Малейшая заминка кого-нибудь из товарищей,
и Осман прыгает вбок, кусает оплошавшего в плечо, мигом возвращается на прежнее место, и свора бежит себе, бежит как ни в
чем не бывало, ни на миг не нарушив ритма побежки. Да, мне, надо признать, не грех бы кое-чему поучиться у Османа.
Мы вернулись на мыс Эванса, нам был оказан самый теплый прием, и я восторгался усовершенствованиями и без того
роскошного жилья. Неугомонный Бауэрз завершил пристройку, крышу и все такое. У нас образовалась не только кладовка
для запасной одежды, спальных мешков, меха, еды и прочего,
но еще и просторный навес над крыльцом. Стойла, с северной
стороны односкатная крыша — все это было почти готово, и
Тит Оутс, в приливе редкостного для него оптимизма, объявил: “Нашим лошадкам, думаю, будет тепло и уютно в продолжение предстоящей долгой зимы”.
Отрадно было наблюдать, как все и каждый, не теряя ни
минуты, вносят свою лепту в общее дело.
Исследователи получили в свое распоряжение инструменты и верстаки, и магнитные камеры, и были готовы погреба,

[ 60 ]
ИЛ 1/2021

чуть ли не доверху набитые бараниной и мясом пингвинов.
Мичман Эванс был сразу повсюду, осматривал, наставлял, исправлял, а Гран, мальчишка-норвежец, вызвался научить нас
ходить на лыжах по-людски и хвастался тем, какое варево он
сейчас разрабатывал: смесь растительной смолы, жидкого
мыла, льняного масла, — и если лыжник, дескать, намажется
этим составом, самый лютый мороз ему будет нипочем. Каждый из моих сотрудников просто клад, не устаю себя поздравлять с тем, что их выбрал.
Теперь у нас вполне привлекательный дом, он стоит на
темном песке одного из отрогов Эреба, и здесь хотя бы, под
сенью могучего вулкана, мы можем смело смотреть вперед,
на грядущие дни, черные, как смоль.
Только одного, по-моему, нам не хватало для полного счастья. И я надоумил Бауэрза выкроить каждому по отдельной
ячейке: так легче следить за порядком в жилище. Бауэрз безотлагательно приступил к делу, а мне тем временем стало ясно,
что нижним чинам удобней будет, если как-то отделить их от
офицеров. Уверен: такое устройство одобрят и те и другие. И
я попросил Бауэрза соорудить как бы шпангоут между их отделением и нашим. И какая беседа ни велась бы по другую сторону выгородки, какой она ни была бы громогласной, в какую бы
ни метила цель — если, конечно, это не план мятежа, для которого я, пожалуй, и сделал бы исключение из этого правила, —
дело чести каждого уважать чужие тайны, и все коварные козни принимать так, как если бы ты был глух, как тетерев.
У меня перед ужином была любопытная беседа с Клиссолдом, нашим коком. Мы с Понтингом вернулись на базу после
того, как фотографировали “Терру Нову”, клином вмерзшую
в лед на краю залива. Понтинг задыхался, пускал пузыри от
восторга, ах, как сияют горы, а глетчеры! Какой сверкающей
рябью струятся они вниз, врезаясь в море, и как среди заснеженных пиков курится вершина Эреба! Клиссолд стоял у себя
в углу. Он не слышал, как мы вошли, потому что кто-то —
Мирз, скорей всего, — шуршал трубкой по граммофонной
пластинке. Клиссолд стоял, прикрыв глаза, воздев к небу лицо. Мы спугнули его, он еле слышно ахнул.
— Это просто мы с мистером Понтингом, Клиссолд, — сказал я, — ходили смотреть на корабль. Мистер Понтинг, между
прочим, считает, что это самое изумительное место в мире. А
ваше какое мнение?
— Ну, какое такое мое мнение, сэр? Насчет самого изумительного, это не знаю, а лично я здесь дома.
— Дома? — переспросил Понтинг, слегка опешив. — Так
вы, стало быть, уроженец Шотландского нагорья?

***

К концу месяца мы распростились со всеми на “Терре Нове”,
готовящейся под командованием Кэмпбелла пройти четыреста миль к востоку вдоль Великого ледяного барьера к Земле
Эдуарда VII. “Терра” увозила и двух геологов, призванных ра-

[ 61 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

— Я родился и вырос в городе, сэр, — ответил Клиссолд, —
и различать, к примеру, разные звуки я не мастер, по мне —
так всё одно, олень ли трубит, сова ли кычет, не говоря уж
про лай милых собачек, будь они неладны.
Но как он расстарался, чего только ни наготовил на ужин —
тут тебе и тюлений суп, и жареная баранина, и желе из красной
смородины, и спаржа. По мою правую руку обыкновенно садится Билл, и я не очень обрадовался, обнаружив вместо него
Тедди Эванса. Этот могучий малый, потчуя вас своим оголтелым враньем, всегда размахивает ручищами, сам хохочет над
своими остротами, и даже один-единственный час, проведенный в таком соседстве, совершенно тебя выматывает. Все так,
но зато он безумно смешно — уж тут не поспоришь — изображает сибирского возницу, который распекает своих собак, волокущих санный возок, и для такого случая выпрашивает у Клиссолда вязаную грелку на чайник, чтоб нахлобучить себе на
голову, тем самым, спасибо ему, кладет конец безысходному
спору о преимуществах пони или же мотосаней.
Когда мы были в “Жилье”, Дею и Лэшли легко удалось завести мотор, все так, но тот сразу заглох. Бедняга Дей страшно
огорчался, но он превосходный механик, и с таким мастером,
думаю, мы не пропадем. Пони — другое дело; Оутс говорит,
что сколько с ними ни бейся, результата не будет. Я же считаю, что отдых и усиленное питание творят чудеса. Мы засиделись за столом, все, кроме Мирза и Оутса, почти все свое
время убивавших на пони. Эти двое сдружились, водой не разольешь, и дружба их основана, так сказать, на общности, не
выразимой словами — оба большие молчуны.
После ужина я решил немного пройтись, а на обратном
пути шел мимо конюшен. Сквозь слюдяное оконце я видел
Тита с Мирзом; оба присели над ревучей печуркой, зажав в зубах свои трубки. Дверь была приоткрыта, чтоб выпускать
дым, и я было толкнул ее, но тут услышал, как Оутс говорит:
— Надо бы нам с тобой скинуться, не пожалеть шести пенсов и купить Хозяину книжицу о транспортных средствах.
И Мирз хохочет в ответ.
Естественно, я расстроился, а впрочем, ну кто не отпускал
обидных шуточек у ближнего за спиной? И не глупо ли пустую
болтовню принимать близко к сердцу?

[ 62 ]
ИЛ 1/2021

ботать на берегу, и физика Райта, которого надо было высадить после, подальше, для изучения западных гор. Этой команде я ссудил на время мичмана Эванса, который успел сделаться чуть ли не экспертом по части санной езды.
— А долгая будет отлучка, сэр? — Он спросил, когда я объявил ему, что он тоже едет.
— На несколько недель, не больше, — говорю я и вижу, что
он совершенно скис. — Ну-ну, старина, — говорю с упреком, —
или ты полагаешь, что я без тебя не управлюсь?
— Да нет, просто я думал так, что отгуляю здесь мое деньрожденье, сэр, — он говорит, и я с трудом удерживаю усмешку.
— Дни рождения, — говорю, — пожалуй, не главная наша
забота.
Цель остающейся команды — к тому времени мы уже разбили лагерь на краю открытой воды, в шести милях к югу от
ледового языка, рядом с хижиной нашего старого доброго
“Открытия”, — сложить как можно больше припасов в самом
дальнем конце Ледяного барьера, пока не настала зима. Приняв во внимание чуть ли не роковые беды, преследовавшие
меня с тех пор, как я покинул Новую Зеландию, дальнейшее
мое продвижение не сулило особых удач — тут уж к гадалке не
ходи, — тем более на фоне небывалых перепадов погоды.
Боюсь, я теряю веру в наших пони. Шторм, трепавший нас
двенадцать суток подряд по выходе из порта Чалмерс и чуть не
стоивший всем нам жизни, на лошаденках отражался совсем уж
плачевно. Я возлагал большие надежды на удобные стойла и несколько недель отдыха на берегу, однако пони хилы по-прежнему, вот что меня гнетет. Оутс, пессимист до мозга костей, сомневается даже в том, что они хоть когда-нибудь могли
похвастаться крепким здоровьем, и при всяком удобном случае
тычет мне в глаза их недостатки: Коротыш — сосунок, припадает на передние ноги; Виктор — стар, узкогруд, у него вывернутые голени, плохое зрение; у Китайца стригучий лишай на передних бабках, рваные ноздри; Денди — стар, у него
наколенный нарост; и так далее и тому подобное. Что же касается Бедолаги, Оутс иначе как “Двадцать два несчастья” его не
называет.
Тут уж ничего не попишешь, при отборе явно допущены
роковые ошибки, но Мирза консультировал Мамбо Брюс,
поджидавший его во Владивостоке, и я не могу валить всю вину на него; как-никак Мамбо мой шурин, и мне бы не хотелось, чтобы Кэтлин узнала, что он так серьезно меня подвел.
Билл, как всегда, меня урезонил и утешил; напомнил, что
хоть лучших животных мы оставили на мысе Эванса, а взяли
с собой только тех, которых Тит Оутс иначе как Доходягами

[ 63 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

не честит, мы умудрились тяжело нагрузить их на пути к Барьеру. Что же до собак, это такие молодцы, о каких я даже не
мечтал, протащили свой первый груз аж на две мили дальше
места, которое я назвал “Лагерем безопасности”. Название
само за себя говорит; и даже если, паче чаяния, лед начнет
раскисать, прихватывая и часть Барьера, “Лагерю безопасности”, уверен, ничто не грозит.
Наши краткие уроки по вождению саней и нарт обнажили
во всех нас разнообразнейшие слабости, в том числе слабость
духа. И в довершение бедствий Аткинсон вдруг ни с того ни с
сего мне преподносит новость: он, мол, ужасно натер себе пятку, скрывал это обстоятельство до сих пор, сдуру предположив, что он нас подведет, если станет ныть с самого начала,
расстроит, а теперь вот рана гноится и он ни шагу ступить не
может. Мне, к сожаленью, почти совсем его не жаль, я куда
больше сочувствую нашим пони. Вечно они проваливаются на
ломком льду до подколенок, их все глубже засасывает, бедняг,
куда-то сносит — и это моя, моя вина, моя, а чья ж еще? Самое
ледяное сердце оттает, если его обладатель увидит, как они барахтаются, бедные, стараясь высвободиться, скинуть с себя ненавистный груз, но они все проваливаются, проваливаются,
погрязают в жиже до прилипших к спине животов а потом не
могут сдвинуться с места. Шеклтону, тому, видно, сам черт помог загнать своих животных в такую заунывную даль.
И вдобавок — кто бы мог подумать? — они страдают, оказывается, снежной слепотой, как ни понуро здешнее небо. Оутс
предложил выкрасить им челки в зеленый цвет, чтоб смягчить этот белый, ослепительный блеск.
Черри-Гаррард обычно носит очки и теперь тоже страдает от безжалостного сверканья. Билл подобрал для него пару
очков с “Открытия”, оправа у них деревянная, с вырезанным
посредине крестом, и Черри на них не нарадуется. Досадно,
что у лошадок так неудачно расположены уши.
Я, соответственно, пересмотрел свои планы и решил в
дальнейшем передвигаться ночью, а днем отсыпаться. Солнце
не окончательно прячется за горизонт, и хоть мороз стоит
трескучий на всем протяжении суток, все же в так называемые
дневные часы холод чуть-чуть отпускает, и я счел за благо давать лошадкам вздремнуть в каком-никаком тепле, а ночью
пусть шлепают, превозмогая усталость, избавясь от мук слепящей напасти.
Вчера кое-что произошло и на время пробудило мои надежды. Мичман Кеофан обнаружил рядом со складом две пары
снегоступов, обувка пришлась впору Бедолаге, и тот теперь
ступает так, будто в них родился. Просто чудо! Сам пони, ка-

[ 64 ]
ИЛ 1/2021

жется, разделяет мои восторги и резвится, и скачет, как на
муравчатом лугу. Я сразу отправил Мирза и Билла с собачьей
упряжкой к мысу Эванса — раздобыться еще снегоступами.
Нам пришлось в унылом бездействии долго ждать их возвращения, но мы утешались тем, что и прочие лошадки тоже дивно приобуются-прибарахлятся.
Оутс, естественно, мрачно бубнил, что как ни бейся, все
мигом пойдет насмарку. Мол, чтобы ходить в снегоступах —
как и на лыжах, кстати, — требуются долгие, упорные тренировки. Увы, я так и не смог доказать нашему пессимисту, что
он не прав: Билл вернулся с пустыми руками. Оказалось, между ледовым языком и мысом тронулся лед, и теперь не видать
нам, долго не видать наших уютных зимних квартир!
В довершение наших бед нога Аткинсона упорно не поддается леченью, и я принужден двинуться дальше без него. И,
что еще хуже, Том Крин, человек редких дарований, без которого нам пришлось бы туго, принужден оставаться при Аткинсоне, разыгрывая роль сиделки. Преступное отношение
Аткинсона к собственному здоровью заставит нас всех тащить лишний груз, а мне теперь надо искать новых решений
и выходов, и прочее, и прочее, — жуткая несправедливость!
И тем не менее, тем не менее при всех наших неполадках,
задержках на суровом нашем пути я воспрял духом, осознав,
что скоро мы снова отправимся в дорогу. Бездеятельность всегда ведет к самокопанию, ну а я-то, когда бездельничаю, вообще с ума схожу. Ох, вот бы хорошо — упасть, забыться, надолгонадолго заснуть после изнурительной, надсадной ходьбы.
***

Так и живем: завтра то же, что вчера. Незадолго до девяти вечера вылезаем из спальных мешков, зажигаем примусы, готовим завтрак. Часа через два, когда все готовы и рвутся в путь,
я кричу Титу:
— Как дела?
И он невозмутимо кричит в ответ:
— Превосходно, сэр, превосходно.
Палатки сложены, пледы сняты с крупов наших пони, нагружены сани, призваны к порядку собаки, а я все тяну. Попытка двинуться в путь всем скопом, всем сразу похожа на поползновенье гусиным пером затолкать патоку обратно в тюбик.
Пустая, однообразная жизнь развивает апатию, и я нередко — но только в мыслях, исключительно в мыслях! — читаю
наставительные лекции о том, что пора бы взять себя в руки,
пора бы понять, что мы не на пикник собрались, совсем не на
пикник.

[ 65 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

При таких температурах энергия, извлеченная из горячей
еды, испарится мигом, если торчать на холоде, мешкать; и зачем собранным, подвижным людям страдать из-за расхлябанного большинства? И сдержаться трудно, и частенько я прямо-таки сжимаю челюсти, чтобы не разораться от бешенства.
Добрый старый Билл, святая душа, тот кротко улыбается и
топчется на месте, чтобы не отморозить ноги. Бауэрз, тот, забыв о холоде, о проволочке и будучи одновременно тут, там и
сям, на глаз прикидывает вес грузов, сверяясь с блокнотом.
Собаки прыгают, горячатся, снег раззадоривает их, скрипя
под лапами. И сквозь волнистые туманы скользит ленивое
солнце, и его странно-бледный диск не отбрасывает тени.
Наконец после полуночи мы выступаем. Наши чудные
финские снегоступы не помогают совладать со скольженьем
на каждом шагу, мы то и дело плюхаемся, будто бы подшофе.
Сначала мы от смущенья матерились, отпускали похабные
шуточки; теперь взяли себя в руки; теперь мы идем, идем, час
за часом, шаг за шагом; и, чтоб не наглотаться льдистого ветра, стараемся поосторожней дышать. А над головами у нас,
вплетаясь в пар общих выдохов, вьются картины дома, милых лиц, вкусной еды.
В конце марша — в таких условиях мы еле одолеваем десять миль за ночь — я свищу в свисток, Птичка с Биллом подаются влево, мы с Оутсом замираем сзади, остальные подтягиваются к нам. И вот мы входим в лагерь, и почти тотчас пони
у нас расседланы, поставлены палатки, на медленном огне
булькает похлебка. Собаки, шедшие за нами следом, стараются от нас не отстать, а они куда проворней, чем пони, и такой
распорядок, стало быть, самый разумный.
Прежде чем приняться за еду, мы строим снеговые стены
для наших пони. Идея эта моя, и сначала я не раз слышал злостное хихиканье у себя за спиной; но, когда дело наладилось
и все увидели преимущества нового распорядка, пошла уже
другая, совсем другая песня. Теперь, едва мы войдем в лагерь,
Тит Оутс сразу принимается за эти стены.
Я мучаюсь от давних и скучных желудочных болей и добрых четверть часа после еды вынужден бродить, перебарывая внутренние и наружные ветры. Я всегда считал, что эти
мои нелады вызваны тем, что я заглатываю еду наспех, второпях, спеша предаться более острому удовольствию, которое
мне сулит курение, но Кэтлин почти убедила меня, что беда
моя уходит корнями к давней неизжитой нервотрепке.
По ее логике, неспособность моего желудка сразу пускать
по кишкам еду связана напрямую с моей неспособностью выражать свои чувства. К счастью, виновной в этом обстоятель-

[ 66 ]
ИЛ 1/2021

стве признана моя кормилица, а не я, так как, не умея меня
утешить, когда я плачу, она, очевидно, невольно меня надоумила, что выражением чувств ничего не добьешься, а источник обиды тем самым переместила от сердца к желудку. Вот
почему, стоит моему маленькому сыну Питеру закряхтеть, его
тотчас хватают на ручки и чмокают, и обнимают, и гладят.
Кэтлин во время беременности иногда спала на нашем заднем дворе. Она уверила мою мать, которой лучше бы оставаться на этот счет в неведении, что нашему нерожденному ребенку полезно спать под звездами. Мать, боюсь, тогда-то и сочла,
что Кэтлин стоило бы по мере возможности отказаться от богемных замашек для ее же собственной пользы, не говоря уж о
моей. Должен признаться, что в тех редких случаях, когда Питера оставляли со мной и он плакал навзрыд, я приходил в
ужас, глядя на сморщенное заплаканное личико; но, когда я его
подбрасывал вверх, как мне было велено, эффект был тоже довольно скромный. Кэтлин объясняет это тем, что он не знает
меня. Когда я рассказал об этом Биллу — он как-никак медик, —
он мне заметил не без ехидства, что дети плачут все больше из
вредности и от неосознанного стремленья к порядку; возможно, конечно, но Билл, он же у нас бездетный.
Сейчас нас в палатке пятеро, и, когда переход не слишком
изнуряет нас, мы мило болтаем, особенно если нам перепадает
наш рацион табака. Билл — теперь уже не то чтобы завзятый курильщик — может когда-никогда побаловаться сигаркой, Тедди
Эванс наслаждается сигареткой, ну а я предпочитаю трубку, но
курю все что угодно, когда угостят. Какое же это чудо — закурить после изнурительно долгого перехода, и странно, как быстро улетучиваются все обиды после первой блаженной затяжки! Черри-Гаррард, боюсь, плачет украдкой, судя по красным,
воспаленным глазам, но он молодец и никогда не хнычет. Он
явно обожает Билла, а тот, в свою очередь, невероятно с ним
носится и часами ему втолковывает, в чем особенности такелажа, как держать обувь сухой, и прочее. А переимчивый Черри
уже многого от него поднабрался, и, судя по всему, на будущий
год, глядишь, окажется, что он наше ценнейшее приобретение.
А какие мы разговоры ведем! Вряд ли найдется страна под
солнцем, в которой кто-нибудь из нас не побывал хоть разок,
или такая тема, научная или философская, о которой у нас не
сложилось бы своего мнения. Мы спорим о крепостных бастионах Эг-Морта1, о произношении древних греков, о чрезмерных
посягательствах женщин и пролетариев в наши дни, о влиянии

1. Старинный французский город.

новейших изобретений — моторизованный транспорт, баллоны для метеорологических наблюдений, пар против паруса, —
возможна ли когда-нибудь победа одного над другим, и была ли
власть, утраченная иезуитами в семнадцатом веке, в самом деле
достойна того, чтобы ее подобрать и сосредоточить в своих руках? и было бы это для всеобщего блага? Именно этот спор, с утра затеянный Биллом, навел на меня тоску. Я разулся, отложил
трубку, нырнул в спальный мешок и призвал остальных последовать моему примеру. Я, конечно, очень люблю Билла, но, когда он заводит свое блеяние про Игнатия Лойолу1, я сразу увядаю и начинаю злиться. Была бы тут Кэтлин, она, возможно,
решила бы, что я просто не выношу Билла и отдаю предпочтение кому-то другому.

[ 67 ]
ИЛ 1/2021

Три самых плохоньких наших пони — Цветик Тедди Эванса,
Свин Кеофана и Бедолага Форда — слабеют день ото дня. О
Бедолаге теперь без преувеличения можно сказать, что это
действительно кожа да кости, а Свин охромел. Все это весьма
печально, конечно, но я легко обошелся бы без зловещих
пророчеств Оутса. На одном привале мы чуть было вдрызг не
разругались.
Сдуру я поделился своими заботами с Биллом, когда Оутс
был поблизости и тоже мог слышать. Стою и думаю, не послать ли Эванса в “Лагерь безопасности” с двумя матросами и
с больными пони.
— Не хотелось бы их потерять, — говорю, — и бедняжки
достаточно настрадались.
— Разумно ли это? — мямлит Билл, и тут Оутс выпаливает:
— Тут разумного мало! Обратно они не дойдут.
— У них груз будет поменьше, — говорю.
— Да не потянут они вообще никакого груза, — не сдается
Оутс. — Уж лучше хорошенько навьючить их да и погонять,
покуда не свалятся. А потом пустить на корм собакам. И тогда
страданья их не будут напрасны.
Между прочим, он обращается к Биллу, не ко мне: знает,
небось, что Билл не выносит стычек.
— Кому нужна эта жестокость, — я говорю Оутсу. — Меня
лично от нее тошнит.
— Но как бы вам не пришлось раскаяться, сэр, — тянет он
и глядит на меня с этой своей ухмылкой.

1. Игнатий Лойола (1491—1556) — видный деятель католической церкви;
проповедник.

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

***

[ 68 ]
ИЛ 1/2021

— Раскаюсь я или нет, но решение мое уже принято, — я говорю и, не откладывая дела в долгий ящик, распоряжаюсь, чтобы Эванс и остальные вернулись не позже завтрашней ночи.
Атмосфера в палатке после долгого перехода была натянутая, и, конечно, ее не спас путаный рассказ Черри-Гаррарда о
пони, который был у него в детстве. Что-то такое насчет того, как он, принарядившись, отправился на прогулку верхом,
а любимая тварь споткнулась и вывалила его головой вперед
в свиное корыто. Обычно этот рассказ вызывал подавленные
зевки, каких он и стоил, но на сей раз Тит нашел нужным заметить, что как-никак есть разница между праздными баловнями и животными-тружениками.
Слово “труженики” было оттенено таким великолепным
сарказмом, что я чуть снова с ним не сцепился, да и сцепился
бы, если бы Билл не влез в разговор с не таким уж свежим открытием, что на вкус и на цвет товарищей нет. А далее речь
пошла в вымученно-бодрых тонах и потом еще долго кружила
вокруг преимущества мертвых, которые влияют на нас, смертных, куда сильней, чем влияют на нас живые.
Билл говорил, что репутация даже и приснопоминаемых
покойников начиная с абсолютных тупиц и до ослепительно
просиявших звезд претерпевает важные изменения в ту самую
секунду, когда душа расстается с телом. Земное бытие кончилось, и на смену ему приходит сила воображенья потомства.
Тот, кто погиб в драке или в преследовании чисто личных целей, превращается в отважного героя, отдавшего жизнь во славу отечества.
И тут к нам ворвался Бауэрз, переделав дела, какие больше
никому из нас не казались срочными. Удивительный человек! — мы все носим толстые балаклавы и капюшоны, пытаясь
спастись от ветра, а у него на голове только эта его знаменитая шляпа. Он слышал последнюю фразу Билла и отважно его
поддержал, уверяя, что живые, из-за естественного страха
смерти, вынуждены приписывать высокие побуждения даже и
низким поступкам, а так называемая отвага, так называемый
подвиг есть не что иное, как продиктованный воспитаньем
отклик на скользкие обстоятельства.
Честно признаюсь, я сам удивился, обозвав их обоих циниками.
— Отвага, — говорю, — есть осознанное проявление дисциплинированности. А по мне, так есть кое-что и похуже смерти. Трусость, например.
Билл совершенно меня не понял и объявил, что многие с
готовностью идут на смерть, — мы с Титом заорали в один голос, что он путается в понятиях и несет несусветную чушь.

[ 69 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

После чего мы с Биллом какое-то время держались в рамках
сухой вежливости.
А я-то собирался у него прощения просить за недавнюю
перепалку, сказать, что теперь я понял: он противился возвращению пони из благородных чувств; сказать, что будущее,
возможно, докажет его правоту, но ничего я этого ему не сказал. И что толку оправдываться? Бог знает, почему так выходит, но, когда я не могу принять решения, в половине случаев кому-то приходится принимать его вместо меня — и заодно
брать на себя ответственность.
В ту ночь мы вышли в поход при лунном свете, но скоро луну затянуло туманом. Небо глядело черно и грозно, ох, как я не
люблю такого неба. Снег под ногами был рыхлый, мягкий,
трудно переставлять ноги; даже собакам, кажется, было трудно
идти. По каким-то причинам, кто же их разберет, Осман был
свергнут после не вполне бескровной схватки, и его преемником стал Рябчик.
Рыхлость снега преподала Мирзу ценный урок, а именно:
иной раз нужно передвигаться не иначе как на своих двоих и
надеяться только на себя. Но до поры до времени он имел
весьма смутное представление о том, что нам предстоит, и кажется, думал, что будет управлять собачьей упряжкой на манер сибирских возниц.
Мы и четырех миль не одолели, ветер резко переменился,
стал из южного северным, и температура упала до минус шестнадцати. Тедди Эванс сказал, что его пони дольше не ступит и шагу, и мы разбили бивак.
Пурга напала на нас перед самым рассветом, и последовавшие пятьдесят два часа мы провалялись в палатках. Собственно, нам было не так уж плохо, мы забивались в свои
мешки, и ад, бушевавший снаружи, был нам нипочем. Даже
странно, сколько часов подряд можно проспать, когда поймешь, что выхода нет, нет совсем, никакого. Собаки тоже
удобно устроились; они раскапывали норы в снегу и укладывались там друг на друга. Но больше всех страдали опять-таки пони, притом что Оутс и Птичка дни и ночи напролет ухаживали за ними.
Но вот пурга выдохлась, улеглась, мы распрощались с
Эвансом и компанией и двинулись на юг, меж тем как солнце
медленно скользило у горизонта. Мы продвигались с трудом,
а пухлявые, розовые облака плыли по тускло-серому небу.
Снег вмерзал в собачий мех, и вечно нам приходилось останавливаться и распутывать постромки. Мы и часу не проплелись в таком темпе, а потом Гран, который вел в поводу Бедолагу, отстал, и собаки, шедшие впереди, запнулись и стали. А

[ 70 ]
ИЛ 1/2021

Оутс и я, возглавлявшие шествие, тотчас услышали жуткое
сплетенье шумов: лай, ржанье, людские крики.
Мы поспешили назад, наткнулись на Мирза, тот нам сообщил, что собаки напали на Бедолагу. Он, бедный, упал, и вмиг
они на него накинулись, стали рвать зубами плечо, горло, когтить ему брюхо, будто кишки из него хотели повыпустить.
Гран сломал лыжную палку, Мирз испортил свой хлыст, разнимая собак.
Когда я подошел к Бедолаге, тот уже стоял на разъезжающихся ногах, низко свесив голову, и собаки, зловеще урча, не
спускали с него глаз, дожидаясь своего часа, и в морозном
воздухе висело, серебрясь, их дыхание. Бедолага отбивался
от них, как мог, у двоих его обидчиков текла из ран кровь.
Весь этот тошнотворный эпизод лишний раз убедил меня в
том, что на собак нельзя положиться. Но вот мы двинулись
дальше, помечая багряными пятнами снег.
После обеда Уилсон, Бауэрз и я приволокли груз, который
раньше таскал Бедолага. Груз куда тяжелей, чем у других пони, и главным образом потому, наверно, он и упал, несчастный. Какая безответственность! Я просто кипел. Я во всем
винил Грана, Оутса, Мирза — в основном Мирза.
— Вообще-то я против него ничего не имею, — я шипел, —
но он слишком много себе позволяет.
— Ну, наверно, — соглашался Билл.
— Я понял это в ту самую секунду, как поднялся на борт
подле мыса. Помнишь, как он тогда на палубу вылез? В пижаме, да? И как удивился, когда я на него наорал, помнишь?
— Еще бы, — сказал Билл, — как не помнить.
— И что за мерзкая манера скрести ноги в палатке!
— Да, — он подтвердил, — очень противно.
Я кипел в таком стиле почти на всем обратном пути. Билл
выдержал главную тяжесть удара, Бауэрз, ни слова не говоря,
ускорил шаг — на ходу он кивал, бормотал, как бы поддакивал
мне — и, только завидев наши палатки, не выдержал:
— Вы же все вполне понятно объяснили, да? И лишний раз
повторять это, я считаю, нет ни малейшего смысла. Что было, то было.
Я внял его совету, но, Боже ты мой, как у меня разыгрались мои кишечные боли!
Через два дня мы построили лагерь “Одна тонна” — наш
последний. На протяжении двадцати двух дней мы, числом
двенадцать, плюс двадцать шесть собак, плюс восемь пони,
пересекли семьдесят девятую параллель и оставили тонну
припасов в ста пятидесяти милях от мыса Эванса. Я хотел бы
продвинуться дальше, но пони совсем исстрадались, собаки

[ 71 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

явно сбавили скорость, мы и сами увяли, на кое-кого страшно
было смотреть. Мирз лишился трудоспособности из-за вросшего ногтя на ноге; и даже при беглом взгляде на Оутса было
совершенно ясно, что он отморозил нос.
Мы втиснули черный флаг в груду камней, обложили надгробье по сторонам жестяными коробками из-под печенья, и
жесть просияла на солнце, а мы повернули обратно.
Через двадцать четыре часа снова поднялся буран, но на
сей раз мы были к нему готовы и лучше защитили от него наших пони. И все-таки меня ужасно тревожили больные животные, отосланные назад с Эвансом, а потому, едва чуть развиднелось, Билл, Черри-Гаррард, Мирз и я кинулись к
“Лагерю безопасности” на собачьей упряжке, предоставив остальным следовать за нами, таща под узцы своих доходяг.
Не стану задерживаться на том, что происходило в пути,
скажу только, что собаки свалились в трещину, мы чуть было
их не лишились. И потом еще час или даже больше они кружили по своим же следам, и некоторые явно страдали от внутренних повреждений. Даже когда повисли, повизгивая от страха,
они продолжали кусать и рвать друг дружку. Это варварское поведение несколько притупило наше сочувствие к их беде.
Достигнув “Лагеря безопасности”, я успокоился, увидев
Эванса и других в полном здравии. Увы, двое из троих пони
погибли в дороге, Свин, единственный, уцелел. И — вот беда! — неизвестно куда запропастились Крин и Аткинсон. Мы
с Мирзом, похлебав горячего, сразу двинулись к старому лагерю “Открытия” в надежде обнаружить их там.
Но там нас поджидала некая тайна; хоть хижина старикана “Открытия” стояла расчищенная ото льда и были еще признаки того, что здесь жили — над погаснувшей печкой висели
на веревке твердокаменные носки, — ясно было, что лагерь
освоен и брошен. В записке на двери указывалось, что внутри
лежит мешок с почтой, но не было, не было никакого мешка.
Я заключил, что Аткинсон вернулся в “Лагерь безопасности”,
и, видимо, по дороге мы разминулись.
И мы побрели вспять, и мне чуть ли не захотелось погибнуть в пути, потому что Аткинсон и этот его несчастный мешок
здесь и впрямь побывали, а новость, к которой отсылала записка, прицепленная к двери Кэмпбеллом, обдала меня такой невозможной тоской, какой я вовек не ипытывал. Намерения
Амундсена, на которые намекала зловещая телеграмма, полученная мной в Мельбурне, стали ясны как день. Кэмпбелл кинулся к Китовой бухте, но норвежцы опередили его.
По моим надеждам был нанесен сокрушительный удар; все
мы были потрясены. Лагерные звуки всегда длятся и длятся;

[ 72 ]
ИЛ 1/2021

переговариваются люди; гремит-звенит кухонная утварь; то и
дело вспыхивает добродушная шутка, — все это сплетается в такой шум, что мне нередко приходится требовать тишины. Но
в эту ночь только шепот шелестел и даже собаки молчали.
В полночь Билл принес мне в палатку кружку какао.
— Вот, подумал, может, тебе полегчает, — он говорит. — Я
знал, что ты не спишь. Никто не спит.
Я сказал Биллу, что считаю поведение Амундсена в высшей степени непристойным.
— Эта неискренность, двурушничество! Какая гадость, я в
себя не могу прийти! Уверять всех встречных-поперечных,
что он отправляется на север, и готовить исподтишка экспедицию на юг, причем прекрасно зная о моих намерениях из
газет!
— Выпей, пока горяченькое, Кон, — улещивал меня
Билл. — Поскорей уснешь.
— Да понимаешь ты или нет, что он прошел к югу на целый градус дальше, чем мы! — я орал. — И у него больше сотни собак! Яснее ясного: он готовит бросок на юг.
— Да, — согласился Билл, — похоже на то.
— Как это мерзко, а, Билл, его же совершенно не интересует наука! Ему хочется превратить все это в скачки! — И тут уж
я до того рассвирепел, что в буквальном смысле слова заскрежетал зубами.
— Нет-нет, ты только послушай, — не сдавался Билл, — зато
у нас есть пони и есть моторный транспорт.
— Ну да, — простонал я, — только из-за небрежной разгрузки этот проклятый транспорт в данный момент лежит на дне
залива Мак-Мердо.
— А вот так нечестно, — он поморщился, — ты же сам приказал Кэмпбеллу его заменить.
— Даже Лэшли и тот не одобрял этой затеи. Когда им удалось правдами и неправдами наконец завести эти треклятые
мотосани, через пять минут все снова разладилось. Ну а пони...
— Да, многие нас отговаривали, безумие, мол, такие сумасшедшие деньги швырять на моторы, и, кстати, Нансен в том
числе, — Билл уже и сам кричал. — И, позволь тебе напомнить, когда ты попросил у него совета, он ответил тебе: собаки, собаки и еще раз собаки.
И, вывалив все это на меня, Билл удалился.
Сразу я несколько поостыл. Мой дорогой друг так редко
выходит из себя, что у меня мигом иссякли все доводы. Я снял
ягель с губы, отхлебнул какао. Он, конечно, скоро вернется, — я подумал. И он вернулся через полчаса, опустился рядом на корточки и очень серьезно говорит:

[ 73 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

— Извини меня, я сорвался, но я просто не выношу сплошного нытья... не с твоей стороны, понятно, это я так, вообще...
— Милый мой, — говорю я покаянно. — Ты совершенно
прав. Нам просто очень, очень не повезло... ограниченные
средства... высадились не там, где намечено, и пони эти несчастные... и ломкий лед, и моторы эти треклятые.
— Ах, все это не имеет значения, — он говорит, — все это
неважно, неважно.
— И вообще руководство такой экспедицией — вещь неподъемная для одного человека... и мы, кажется, погорячились оба... и мне, наверно, следовало взять поменьше пони и
побольше собак.
— Да нет же, нет, ты только послушай меня, — Билл говорит, — забудь ты про этих собак, забудь про пони, погоду, безденежье, все такое. Сосредоточься на главном. Прежде всего,
вспомни, ведь мы с самого начала замышляли научную экспедицию, а никак не игру наперегонки, в смысле, а ну, кто скорей до
полюса добежит. Вот из чего нужно исходить. А еще важней —
не забудь! — что под твоим началом собралась самая прекрасная
команда, о какой можно только мечтать. В конце концов, это
одно и важно.
И потом всю ночь напролет, во сне, меня мучила круговерть
картин, как в калейдоскопе: кто-то читает мне книжку с картинками, и там по страницам летают огромные птицы; и Кэтлин
сбегает по косогору к реке; и мой милый пони несет меня к школе, легким галопом он скачет по дерну лужка, и бока у него в
крови; и вдоль березовой просади бредет, шатаясь, отец, и он
плачет; и последнее, что резко и больно застряло в душе, — мой
любимый, мой милый Арчи; как он вскидывает ружье, стреляет — и добывает своего первого голубя. И гром выстрела раскидывает в разные стороны ветки березы, и я, сна ни в одном глазу, сажусь рывком на постели, и вокруг бешено лают кусачие,
злые собаки.
Я выбегаю из палатки, я ищу глазами Билла. Да вот же он,
возле санок, помогает кому-то устроиться поудобней.
— Господи, Билл, — я ору и хватаю его за плечо, — мы можем их задержать. Это беззаконие!
— Кого задержать? — он спрашивает, втыкая в меня пустой
взгляд.
— Амундсена, — я ору, — кого же еще? Амундсена и всю его
шайку-лейку. Закон на нашей стороне. Мы можем это доказать, с оружием в руках можем доказать, если надо.
Он отходит от саней, тянет меня за собой.
— Послушай, — он шипит, — возьми себя в руки. — Он в
ярости. Он уходит от меня, и снег хрустит у него под ногами,

[ 74 ]
ИЛ 1/2021

и он говорит со мной через плечо и бешеным шепотом требует, чтобы я тоже понизил голос.
Потом он мне рассказал, что мое предложение — наплевать на всякие правила цивилизованного мира и силой захватить норвежцев — чуть ли не убедило его в том, что я спятил.
Форд и Крин, оказывается, стояли от нас всего-навсего в десяти шагах. А я их не видел, я никого, никого, кроме Билла,
не видел в огромном, белом, заснеженном мире.
Знаю, я был сам не свой, и все-таки, окажись рядом Оутс и
Птичка, уж они бы за меня постояли, они бы меня не дали в
обиду. Другое дело — Билл, его учили кромсать покойников,
нам же троим назначена роль сырья, роль потенциальных
трупов.
Билл кое-как меня урезонил. Объяснил мне доходчиво,
что я должен вести себя по-прежнему, вести себя так, будто
ничего не случилось, будто никакого Амундсена не существует в природе. Невозможно, нельзя жертвовать нашими научными планами ради вульгарной гонки с целью первыми доскакать до полюса.
Определение вульгарности у Билла вряд ли совпадает с
моим, но я сказал ему то, что ему хотелось услышать. А что
мне оставалось?
— Ты прав, — выдавил я из себя, — ты, как всегда, прав, и
надо идти, идти, ничего не страшась, не поддаваясь панике,
ведь речь идет о славе британского оружия.
А что? По-моему, вполне убедительно.
В сложившихся обстоятельствах я не мог сидеть сложа руки. На другое утро я организовал группу с двойной целью: отправить людей к “Угловому лагерю”, чтобы, во-первых, захватить с собой оттуда побольше припасов, а во-вторых,
встретить Оутса с Птичкой. Мы волокли кладь на себе; ну нет
уж, лучше сдохнуть, чем и впредь доверяться этим кровожадным тварям. Я никому ничего не говорил, но что-то во мне
сломалось, что-то разладилось, пружина какая-то лопнула. Даже трубка моя на привалах и та пахла пеплом.
Пять стен для пони в “Угловом лагере” — порука в том, что
Оутс и Птичка прошли этой дорогой. Мы оставили шестинедельный запас еды для людей и животных и пошли дальше.
Поднялась вьюга, два дня мело, но долгого привала я не стал
объявлять. Кое-кто ворчал по этому поводу, Аткинсон и Тедди Эванс особенно. А пора бы им усвоить: чем отчаянней наши условия, чем труднее идти, тем лучше мы подготовимся к
экспедиции, предстоящей нам через год.
Наше воссоединение с Оутсом и Птичкой в “Лагере безопасности” трудно назвать счастливым.

[ 75 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

Мирз, слухом поймав признаки их приближения, выскочил из палатки — в одних подштанниках — и тут же, сходу выпалил новость насчет Амундсена.
Бауэрз был оскорблен — главным образом, из-за меня, а
меня это раздражало. Он разразился гневной филиппикой
против норвежцев вообще, Амундсена в частности, тот был,
по его мнению, трус, подлец, более крепкие эпитеты я опускаю.
— Если где-то еще есть справедливость, — вопил Птичка, —
все узнают о его лживости, подлости, и все здравомыслящее
человечество осудит его!
Голос его дрожал, в глазах стояла такая жалость, будто я —
не я, а всеми любимый домашний котик, изувеченный сбившим его насмерть грузовиком.
— Ах, мне это все безразлично, — я отрезал, — я продолжу
задуманное, будто никакого Амундсена нет и никогда не бывало, что и вам, между прочим, советую.
Птичка покраснел, как рак, и мне захотелось себя отдубасить за мой ледяной ответ. Какая все-таки жалость, что лучшее
во мне, та моя часть, которая признает и ужас, и прелесть судьбы, лежит во мне под спудом. Когда не везет — а полосы невезения, видит Бог, выпадают мне с завидной регулярностью, —
я наверняка кажусь окружающим жертвой собственного невозможного характера, а на самом деле это я так лечусь, это я
учусь преодолевать без ропота то, что вне моего понимания.
Но этот процесс исцеления изматывает меня и заставляет напускать на себя смирение, чуждое мне; но иначе я не могу.
Погодя Билл пришел ко мне и сказал, что наши люди совсем пали духом. Недавняя метель, в довершение всех бед, довела их до точки, до ручки, и все они мерзнут, мерзнут. И сейчас читать им мораль — последнее дело, он меня остерег.
И я решил, что единственная наша возможность — немедленно двинуть к старому лагерю “Открытия”.
Билл не советовал. Это опасно, а вдруг тронется лед. Вот
и пришлось мне напомнить ему, кто здесь главный. Ужасно,
ужасно, я сам не рад, но, если, стоит мне отдать приказ, каждый, кому не лень, будет лезть с советами, мы недалеко уедем.
Потом-то, конечно, я рассыпался перед ним в извинениях.
Сани совсем занесло, и только поздно вечером собачьи упряжки двинулись в путь. Я рассчитывал последовать за ними
с тремя группками пони, выйти последним, потом припустить. Том Крин, Черри-Гаррард и Бауэрз хладнокровно собрались в путь, но, когда мы сняли попонку с Бедолаги, его состояние оказалось хуже, чем допускала даже моя щедрая
фантазия: жалкие выпирающие ребра, пожалуйста, пересчи-

[ 76 ]
ИЛ 1/2021

тывай, на плече открытая рана — собаки постарались; и еще
непрестанная дрожь сотрясала несчастного от носа и до хвоста. Оутс решительно высказывался за то, чтобы пристрелить его на месте.
— Ну нет, — говорю, — надо дать ему шанс. — И я командую,
чтобы Билл и Мирз трогались первыми.
— Надо его прикончить, сэр, — Оутс говорит, — тут недалеко до беды, как бы нам из-за него не застрять, погода-то какая,
сами видите. Он и пяти шагов не пройдет.
— А мы его уломаем, — говорю.
Но моя битва была обречена на провал. Как ни пытались
мы с Оутсом сдвинуть Бедолагу с места, без упряжи, без поклажи, он сразу падал. Что бы мы ни вытворяли, встать он не
мог; но плачевная плева безнадеги застлала ему глаза.
— Вы бы оставили его на нас с Антоном, сэр, — не отступает Оутс. — Мы сами с ним разберемся. А вы с Граном шли бы
вперед.
— Я сам решу, когда мне идти вперед, — говорю я ровным,
очень ровным голосом.
Оутс, по-моему, счел, что я трясусь над глупым животным
из-за своей неуемной чувствительности. Он немногословен,
Оутс, и те слова, какие он изредка вдруг роняет, не тешат слуха, но с самим собой он всегда в ладу — почему бы и нет? при
таких деньгах? — и сомнения ему неведомы. Не стану кривить
душой, сознаюсь, мы не дружим; но мы относимся друг к другу с уважением. По-моему, он человек добросовестный, не чурается никакого труда, и, надеюсь, не скоро, а позже когданибудь до него дойдет, что я всегда, всегда принимаю огонь
на себя. А пока — пусть ставит мне всякое лыко в строку.
Мы кое-как, применив грубую силу, подняли несчастного
на ноги и привалили к снежной стене. Он снова упал бы, не
подползи я под него, не подставь спину под его отощавшее
брюхо. Антон, русский конюх, вскипятил какую-то бурду, и
они с Титом буквально с ложки скормили эту гадость несчастному Бедолаге. Я много раз пытался устроиться под ним поудобней, но только натыкался на колкие бабки. И — странная
вещь — от него не пахло ничем, совершенно ничем, ни кожей
упряжи, ни кровью, ни затхлым дыханием, хоть снег под ним
был весь в пятнах мочи и сепии. И жесткие скудные волоски
на впалых боках не воняли потом, а только кололи мне запястья, как колет босые ноги стерня.
Я сидел на корточках, оглядывая путаницу собственных
следов на снегу. Я вспоминал о беде, которая стряслась с собаками на обратном пути от “Лагеря безопасности”. Два пса потеряли след и рухнули в снег футов на семьдесят ниже нас, и, ко-

[ 77 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

гда удалось вытащить остальных, я спустился по канату и спас
этих двоих. Я гадал, как долго они продержатся и когда им
всем, одному за другим, станет невмоготу. Тем, кто болтался в
расщелине, особенно не повезло; три уже мочатся кровью.
Может, не стоило так глупо рисковать головой, а? За тридцать лет до того я сорвался с веревки в березовой аллее Аутландии. Отец влез высоко-высоко на дерево и бросил эту веревку нам с Арчи: вот вам, дескать, гигантские шаги, кружите
себе на здоровье. В тот день он был бодр и весел. Взяв первый
ход себе, кружил и кружил, ногами отталкиваясь от гравийной
тропки. Арчи охлестывал его по ступням, и снова он кружил,
кружил, и все втроем мы лопались от восторга. А потом он посулил мне шестипенсовик, если вскарабкаюсь по этой веревке
аж до самого узла. И, карабкаясь, я видел наш удалявшийся
дом, и солнце гляделось в стекла теплицы, и я помахал рукой —
а вдруг мама смотрит, — и тут сорвался. Я хохотал, хохотал, у
меня голова шла кругом от хохота. Я рухнул с разинутым ртом
и сплюнул зуб.
И так ясно мне виделось это — ни сон, ни явь, — я забыл,
кто я, где я; как будто на той веревке родом из детства я — вот
сейчас — качаюсь, качаюсь, и тут несчастный Бедолага рухнул, хотя на сей раз из последних сил старался устоять на ногах. И я не выдержал. Предоставив Оутсу и Антону делать с
несчастным все, что смогут, я ушел.
Те, кто считает это нагорье Богом забытой глухоманью, затерянной среди льдов и снегов, как же они ошибаются! Во-первых, здесь то и дело проступают сквозь белизну пласты угольно-черной породы, над которыми ветер мчит, так отчаянно
торопясь, что снег не успевает улечься; а во-вторых, лед, отражая небо и солнце, не бывает совсем белым, но всегда чуть отливает розовостью, сизостью, синевой, всеми оттенками лилового, сиреневого, словом, всеми цветами спектра. А сегодня
низящиеся облака прошиты пышным багрянцем — верный
знак того, что завтра погода испортится окончательно.
На свете нет ничего, хотя бы отдаленно сопоставимого со
здешним бескрайним, искрящимся небом. В обычном, будничном мире человек сверяет свой рост с высотой дверных
проемов, домов, автобусов, арок, но здесь, под этим небом и
вне всех этих вспомогательных вех, только круглый дурак не
поймет, что сам он — не значительней капли дождя в океане.
Смотришься в это небо, и плевать тебе на Амундсена и где его
сейчас носит: это небо нас обоих ставит на место, и сводит, и
сводит на нет.
И тем не менее меня всерьез беспокоят пони. Если так будет продолжаться, их же ни одного не останется еще до того,

[ 78 ]
ИЛ 1/2021

как мы возьмем курс прямиком на полюс. Я оставил Свина в
самом плачевном положении, и животное Бауэрза тоже. Я недопонял, недооценил того, как опасна для них метель, и если
даже им (и нам) сказочно повезет, к концу года хорошо еще,
если они смогут еле-еле плестись в хвосте, и тут ничего не попишешь. В 1901-м мы ни разу не нарывались на такую дрянную погоду, тем более в марте. Кажется, здесь это вообще небывалое дело, и как бы я мог, интересно, такое предугадать?
В предрассветные часы мы не спускали глаз с Бедолаги.
Холод жуткий. Антон опускается на корточки, раскачивается, его морит сон. Гран почти не противится сну. С тех пор
как до нас дошли слухи о проделках его земляка, он как-то поутратил веселость, может, оно и к лучшему? Мне решительно
все равно, норвежец он или, скажем, китаец. Он вполне ничего себе малый, наш Гран, ему бы только побороть свою лень
и отвращенье к мочалке и мылу.
Оутс мне не дает уснуть нескончаемыми расспросами насчет Росса, Франклина, Крозье и прочих представителей
славной когорты. Главным образом его интересует судьба
экспедиции Франклина, которая стартовала в 1845 году и навеки затерялась во льдах. Расследование, оплаченное вдовой
Франклина, обнаружило тот неаппетитный факт, что кое-кто
из команды выжил — не надолго, впрочем, — питаясь мясом
многочисленных трупов.
— Что делать, — Оутс говорит, — нельзя недооценивать жажду жизни, это инстинкт.
— В известных обстоятельствах, — говорю, — человеку
только инстинкты и остаются.
— Если мы, не приведи Бог, угодим в такую передрягу, —
Оутс говорит, — лучше я застрелюсь.
Его лицо, в рытвинах оспы, в свете фонарика казалось на
удивление юным. И в глазах стояла странная, небывалая робость.
— Если нас постигнет столь немыслимая судьба, — говорю, — в нашем распоряжении есть более цивилизованные
средства. У Билла припасен морфий и опиум.
— Ну нет уж, — вскинулся Оутс. — Хочется владеть собой до
последнего. Не хочу, чтобы меня, как щепку, сносило к смерти.
Он одинок, уж такое устройство у человека, и вдобавок он
нигилист, потому, наверно, и отпустил своих людей, чтобы
щегольнуть одиноким мученическим венцом в том южноафриканском овраге. Быть храбрым легко, если единственная
жизнь, которой рискуешь, — твоя. Хоть мне пока не выпадал
подобный жребий, воображаю прилив счастья, неразлучник
жертвенной гибели.

[ 79 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

Спасти пони не удалось. Антон взял на себя жуткую роль:
расчленить его и скормить собакам. Оутс молчал. Вот так-то.
Будь он поскромней, а я потверже, мы бы, возможно, и сдружились.
Мы встали на лыжи ни свет ни заря и двинулись в путь.
Вдоль золотых рек и карминных ручьев ветер рассыпал по небу кудрявые облака. Мы и на четверть мили не отошли от
Барьера, а уже небо смерклось, и бродячие льды, толпясь у горизонта, проступали на темной сини. Я решил, что это мираж, в пустыне — дело обычное, но, подойдя поближе, мы, к
своему ужасу, обнаружили, что это реальность. Море стало
странной, ни твердой, ни жидкой, кипучей массой, в которой
плавали глыбы льда. А всего шесть часов назад мы бы преспокойно прошагали к хижине по твердому льду.
И тут все сошлось, все: безнадежное положение пони,
смерть Бедолаги, жуткий провал собак в расщелину. И пусть
тот, кто верит в случайное сплетение обстоятельств, да будь он
хоть сам Юлий Цезарь, пусть считает себе на здоровье, что любая беда коренится у нас внутри; никому меня не убедить, что в
таких делах не принимают участия звезды. У меня сердце падает, как представлю себе долю тех, кто ушел вперед.
Мы отступили, попятились, а дальше двинулись параллельно припаю, и вдруг услышали подозрительный треск.
Мы, насколько возможно, ускорили шаг, мы ринулись туда и
вдруг очутились в “Лагере безопасности”, и не сбавляли хода,
пока не оказались на воображаемой черте, как бы проведенной между “Лагерем безопасности” и Скальным замком. Я вынул бинокль и сразу различил две точки, движущиеся от лагеря к плашкоуту. Потом мы припустили, условно говоря,
бегом, скоро встретились с Мирзом и Биллом, и те ликовали,
поскольку от безнадеги уже приписывали нам самую зловещую судьбу. Билл, не подчинившись приказу, пошел другим
путем и, взобравшись на гору наблюдения, завидел пони,
плывущих по воле волн. И решил, что это из нашей группы.
Мы поставили палатку, кое-как спроворили горячее питье.
Всем взгрустнулось, один только Билл хорохорился, верный
себе. Он был того мнения, что Тедди Эванс, намного раньше
нас выступивший, возможно, уже дошел до места нашего назначения. А если там затесался и Бауэрз, наш маленький, наш
неукротимый боец, уж он-то просто обязан выжить. Гран делал вид, что верит нашему бреду. Оутс ни слова не проронил.
Сидел, ссутулясь, не сводя глаз с горящего примуса.
— Да ладно уж, — сказал я, напуская на себя веселость, которой, конечно, не чувствовал, — Билл прав. Милый старый
Птичка почти несокрушим.

[ 80 ]
ИЛ 1/2021

— Возможно, он пошел по другой дороге, — поддержал меня Билл.
— Милый старый Птичка, — заметил Оутс, — подчинится
приказу, даже если его отдаст полный кретин.
Сказал и — вышагнул из палатки.
Билл страшно раскипятился — из-за меня. Хотел бежать за
Титом, выяснить с ним отношения.
— Ах, да ну его, — сказал я, — оставь ты его. По-моему, он
единственный облек в слова то, о чем вы все думали втихаря.
И в тот же самый миг Оутс закричал что было сил, и мы
выскочили из палатки и увидели, что он тычет пальцем в одинокую фигуру, еле-еле бредущую в сторону “Лагеря безопасности”. Гран тотчас стал на лыжи, кинулся фигуре наперерез
и вернулся с Крином, а тот был так измучен, что еле губами
шевелил. Насколько нам удалось понять, лед треснул, когда
они только-только расположились лагерем на ночь. Одного
пони не досчитались. В дикой спешке, не теряя ни единой минуты, они собрались и двинулись, перепрыгивая с льдины на
льдину и волоча за собой пони.
— А море прямо котлом кипит, — рассказывал Крин. — И
везде эти киты-убийцы. Рыла мерзкие кверху тянут. Кое-как
подходим мы к краю Барьера, хотим на него залезть, а лед все
трещит, все сыпется, и что ты будешь делать? Ну, и тут лейтенант Бауэрз говорит, мол, надо, чтоб кто-то пошел за помощью, и я оставил его с мистером Джерардом и пошел, и прыгал по льдинам, и вот увидел одну побольше, и она меня
понесла. А потом я с нее соскочил.
— Молодец, Крин, — говорю. — Проявил такое упорство.
Не могу тебе сказать, как я рад, что ты жив-здоров.
— Но всюду эти киты, сэр. Убийцы, — повторил он, и его
передернуло.
И, не теряя времени, мы отправились к “Лагерю безопасности” — за канатами и провизией. Осторожно, полукругом, мы
приближались к припаю. Не знаю, можно ли меня назвать христианином в строгом смысле слова, но тут я стал молиться, и
как же я иступленно молился, чтобы все мои люди спаслись.
И — чуть не сразу — вижу: Птичка и Черри идут живехонькие.
Боже ты мой, до чего я обрадовался, я глотал счастливые слезы. Мы взяли канат и втащили их обоих на Барьер. Времени у
нас не было, у нас совсем не было времени, мы только успели
сердечно пожать им руки и сразу занялись трудной работой —
надо было спасать сани и все остальное.
Работали мы до утра, а потом, как я и задумал, попытались
вызволить трех наших пони. Измученные вконец, мы, кажется, больше ничего не могли для них сделать, — только поста-

***

А теперь чахнем-печалимся в хижине при нашем старикашке
“Открытии”, ожидая, когда затвердеет, сомкнется возле нас
океан. Здесь далеко не так уютно, как на мысе Эванса, но ничего, жить можно. Бауэрз творит чудеса из порожних канистр, он соорудил печь и соединил ее с трубной муфтой. Через день-другой — таков уж нрав у нашего Птички, — смекнув,
что этого топлива нам не надолго хватит, он снова все пере-

[ 81 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

вить на якорь эту самую льдину, да подсыпать им корму, а потом — а потом влезть в свои спальные мешки.
Но нам было не до сна.
А наутро видим: якорь плавает среди льдин, пони нигде не
видно. Бауэрз просил: хоть чуточку еще пройдем, ну, пожалуйста, а вдруг?.. а вдруг они еще живы? Ладно, протащились
мы с три четверти мили — безрезультатно, хотели уже назад
поворачивать, а тут вдруг Бауэрз их увидел в бинокль.
Добраться до них было, собственно, легче легкого, а потом, мы решили, потом они сами бросятся к нам на льдину, в
последней надежде на спасение. Мы устали, мы замучились,
мы переутомились, мы ничего, ничего уже не могли, — и мы
попробовали перекинуть с льдины на льдину первого пони,
но только след двух передних копыт остался во льду, и все ширился, ширился, а сам пони все уходил под воду, все уходил.
Его невозможно было вызволить, но и оставить его в таком
положении тоже было нельзя. Оутс показывал Бауэрзу скорейший способ покончить с муками бедной твари.
— Ну! — орал он, хватая пони за гриву, чтоб закрепить положение головы. — Ну, давай!
И Бауэрз примерился и покрепче ударил бедную скотинку
ледорубом в самое темя.
Поборов рвотные позывы, я выдолбил ямки для копыт двум
оставшимся пони. Мы схватили одного, а думали, что двоих;
второй в последний миг скакнул в сторону и соскользнул в воду;
и уже киты-убийцы жадно вились вокруг, и Оутс вопил, как безумный, пытаясь их отогнать. Им с Птичкой удалось втащить
на лед бедное животное. Птичка пытался как-нибудь его оседлать, но пони, несчастный, так и не смог подняться с колен.
Наверно, мы все тогда с ума посходили. Мы спятили. И в душе у каждого застряла та сцена, тот кошмар наяву: ледяные
глыбы ворочаются в черной воде, всползают одна на другую, и
вокруг эти киты, эти морды, жадные морды, и Птичкины смехотворно-трагические попытки оседлать полумертвого пони,
и с вышины глядит на нас небо краснее крови, и Тит грозит
ему ледорубом.

[ 82 ]
ИЛ 1/2021

планировал, исчеркал, перелопатил так, чтобы топить ворванью. Наше какао мы кипятим на примусе, все прочее жаримпарим на печке. Дня не проходит, чтобы Билл не завел со
мной разговор, или я не завел разговор с Биллом о немыслимых достоинствах нашего Птички.
Между тем с едой дело у нас, можно сказать, обстоит недурно. С такими запасами сахара, соли, изюма, чечевицы, сардин
с голоду мы не подохнем. А кое-кто даже нуждается в физических упражнениях, чтобы не раздуться до неприличия, — Тедди Эванс, Мирз и Гран например, о, этим явно следует двигаться побольше. Отрезанные от всего мира, мы не знали, чем
занять матросов: предположим, в помощь ученым геологам,
где-то что-то починить, припаять, а не то за зверьем приглядеть, — а дальше-то что? Кое-кто пробавлялся писанием пространных писем, кое-кто вообще плевал, что назывется, в потолок. Я отослал две собачьи упряжки вместе с кое-какими
припасами в “Угловой лагерь”, организовал постоянные лыжные тренировки, устроил облаву на зловещих китов.
А ночью — ночью кто режется в карты по маленькой, кто читает при слюдяной лампе — жиросберегающее совместное изобретение Кеопана и Птички. Еще есть у нас немного книг, мы их
читаем по очереди, меняемся, только Оутс не участвует в обмене, хотя мог бы: у него тоже есть книга, правда одна — “История
наполеоновских войн”, но он по ней не очень продвинулся. По
секрету признался Биллу, что читает эту историю уже десять лет.
Ну а я — ах, да что я? — вечно по горло занят своими планами покоренья Антарктики, хоть дело у нас идет куда медленнее, чем мне бы хотелось. Мой ум, сам чувствую, сейчас затуманило, заволокло. Мысль о том, что могло стрястись на льду с
Птичкой и остальными, не отпускает меня. Правда, я еще неотступно и не без удовольствия думаю: вот вернемся мы на мыс
Эванса, останемся там на зимовку — и до чего же хорошо будет,
если каждый выступит с лекциями по своей специальности:
Симпсон — о сиянье восходов, закатов, Гриффит Тейлор — о
новейшей физиографии, Райт — про абсолютный нуль, о переходе воды в состояние льда. Собственно, мы можем не ограничиваться проблемами географии и метеорологии, Понтинг,
например, может распространиться об искусстве фотографии, Аткинсон с Биллом — углубиться в изучение паразитов,
столь любезных их сердцу. Билл — совершенное чудо, если удастся его подзавести расспросами насчет червей-кровососов и
болезней, какими те могут наградить человека. Можно и Оутса
уговорить, пусть бы нас поучил объезжать лошадей.
Выложил эти соображения Биллу, тот загорелся. В последние дни он ко всем приставал, склоняя штопать, латать и

[ 83 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

чинить то из нашей одежки, что еще поддавалось починке.
Пока Билл не вразумил меня, я не замечал, как небрежен в
одежде бывает британец. А все потому, мне думается, что
привык рассчитывать по этой части на женщин и слуг.
Что ни утро мы с Биллом отправляемся на Касл-Рок — проверять состояние льда. И что же лед? — то он тает, то подмерзает.
Дорога обратно, к мысу Эванса, вьется мимо мрачнейших недр
Эреба, и весь кряж на поверку оказывается нагромождением
трещин. Мы бы его легко перемахнули, если бы осилили высоту
в четыре тысячи футов. Между тем в продолжение этих экскурсий мы с Биллом ведем долгие разговоры и часто рассуждаем о
том, чего я не могу коснуться в палатке. Билл достаточно знает
меня и потому понимает, что мои вечные стоны насчет шансов
Амундсена обойти нас на пути к полюсу объясняются не личными интересами, не жаждой славы, — это просто стремленье, путем бесконечного процесса сложений и вычитаний, достигнуть
математического равновесия, что ли. Сотня собак Амундсена,
из которых ни одна, по-видимому, не сверзалась в пропасть, —
уж это одно плачевно сводит собственные наши шансы к нулю.
Смешно, ей-богу, как меня угораздило влипнуть в одну и ту
же историю дважды. И трех лет не прошло с тех пор, как
Шеклтон тайком улизнул из лагеря, совершенно сбив меня с
толку и вышибив из колеи. И вот опять — разве я вынес хоть какой-то урок из того происшествия? Опять я и не подумал скрывать свои планы, я повсюду про них раззвонил. Понятно, я уж
не такой идиот, чтоб считать полюс своей наследственной вотчиной, но терпеть не могу этих действий исподтишка, этих
хитростей, этих утаек.
Иногда мы с Биллом говорим на личные темы, он первый
заводит разговор про наших жен, отцов, матерей. Правда, не
вдаваясь в особые дебри. Он говорит, что скучает по отцу. Я
в ответ говорю, что скучаю по матери, хоть я по ней не скучаю; я только надеюсь, что девочки приглядывают за ней и
она не тревожится обо мне.
— Мой отец человек надежный, — вздыхает Билл. — Я всем
ему обязан.
— Мать у меня держится молодцом, — вздыхаю я. — Ей туговато пришлось, все как-то одно за одним, кончина отца, и
вдруг умирает Арчи.
На самом деле смерть Арчи разбила матери сердце, тогда
как смерть отца была избавлением, скорей для нее, чем для
него. Под конец он к ней охладел, ей приходилось терпеть
униженья.
— А что он был за человек? — спрашивает Билл.
— Прекраснейший, — отвечаю.

[ 84 ]
ИЛ 1/2021

Билл говорит, что скучает по Орианне. Я признаюсь, что скучаю по Кэтлин. Правда, я ни малейшего понятия не имею о том,
какой смысл вкладывает он в это слово — “скучать”. Сам я отлично понимаю, что имею в виду, и “скучать” в моем случае равносильно ампутации без наркоза, какой с недавних пор подвергаюсь. Любовь эгоистична, тут ничего не попишешь. Билл,
конечно, со мной не согласен, он же у нас пуританин, дух для него важней плоти; и часто мне кажется, что, произнося одни и те
же слова, мы с Биллом имеем в виду совсем не одно и то же.
Орианна за Биллом как за каменной стеной. Вдобавок она
из далеко не бедного семейства, и в случае чего он может
быть совершенно спокоен за Орианну. Ну а я — что я оставлю
Кэтлин? Тем более, что первая моя забота — о матери. Мать
геройски вела себя все эти годы, и мысль о том, что она кончит свои дни в нищете, для меня непереносима.
Кэтлин все понимает, но ей на это плевать с высокой горы.
Она вообще считает, что я слишком большое значение придаю
материальной стороне жизни. А мать ведь встревожилась, да,
когда я ей объявил о своем намерении жениться; думала, Кэтлин взбунтуется против моей кабалы, моей непременной
сыновней дани. Дань, хоть и пустяшная, но и такую мне трудно
выкраивать. Надеюсь, со временем мать поймет, наконец, какое сокровище ей досталось в роли невестки. Ну вот, а когда
дошло дело до свадьбы, я еле уговорил Кэтлин купить какуюнибудь одежку, более приличествующую случаю. Дело в том,
что я тогда был, можно сказать, на виду и не мог допустить,
чтобы моя невеста стояла перед алтарем в каких-то испанских
веющих шалях и черном подобии савана. Я этого не в шутку побаивался и даже просил сестер замолвить за меня словечко; но
Кэтлин их послала куда подальше вместе с их этим словечком.
Хотя напрасно я хлопотал и терзался. Она выглядела так, как
выглядят все невесты, только лучезарней сияла. Впрочем, она
не осталась у нас в долгу, шепнув — в тот самый миг, когда я
ввинчивал ее палец в кольцо, — что шафер-то у нас просто душка, она бы с удовольствием за него вышла.
Вчера я сказал Биллу, что, по моему мнению, у нас в группе
три слабых звена — и даже четыре, если считать Аткинсона.
— Да чем тебе Аткинсон не угодил? — он спрашивает.
— А ты вспомни, как он вдруг охромел в “Лагере безопасности”, — отвечаю.
— Нельзя осуждать человека, — Билл говорит, — за то, что
тот до волдырей растер себе ногу.
Точно та же история повторяется, когда мы переходим к
Мирзу и Грану. Он говорит, что у Грана молоко на губах не обсохло, но его нужно только поддержать и ободрить.

1. Отсылка к притче из Евангелия от Матфея.

[ 85 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

— А что ты имеешь против Мирза? — Билл спрашивает. —
Кроме появления в роковой пижаме на палубе?
— Да не годится он никуда, — говорю. — Он слабак, вот и
все, и в такую лужу сел с этими несчастными пони.
— Но с ним ведь Тит должен был ехать, — Билл говорит, —
и это ты сам, это ты в последнюю минуту решил, что он должен остаться и помочь ремонтировать судно.
Так же он был неуступчив, когда мы взялись за Тедди Эванса.
Уже спустя три дня, догнав “Терру Нову” у порта Чалмерс, я понял, как глубоко ошибся, назначив его своим первым помощником, хотя окончательно понял всю серьезность своей промашки
тогда только, когда мы ступили на твердую почву. А до тех пор
он знай себе демонстрировал свой инфантилизм, ледяную веселость, а я-то, я-то по дурацкому прекраснодушию оправдывал все
его шутки тяжелыми условиями нашей жизни и тем, что бывают
люди, которым хочется — вынь да положь — быть душой общества. Потому-то я и переименовал Скуэри в его честь. Надеялся его
приободрить. Но теперь мне окончательно ясно, что он не тот
камень, на котором следует строить дом1.
— Ах, оставь, — говорит Билл, — уверяю тебя, его вечная
дурная веселость всех слегка раздражает, хоть это не повод
взять и уволить его. Он умеет ладить с матросами, он старается всем помочь.
— Возможно, — говорю, — возможно, он и старается всем
помочь, а что толку? Он полон благих порывов, но для того
чтобы дело делать, надо быть поумней.
— У последнего рубежа, — отрезает Билл, — физические, а
отнюдь не умственные ресурсы служат спасением.
Что ж, очко в его пользу, хотя спорное очко. Лично я убежден, что тело ни на что не способно при слабости духа.
— И он добродушный. Незлопамятный. Вспомни ту историю с мичманом Эвансом.
— Ох ты, Господи! — Тут я не выдерживаю, тут я срываюсь
на крик. — Но он же буквально требовал, чтоб я выгнал мичмана. Он просто не может терпеть валлийца.
— А кто, извини меня, может? — чуть ли не рычит Билл. —
Уж не говоря про случай с ногой Тедди, кому понравится, если из его национального флага понаделают фестончиков для
украшения конечной остановки трамвая? И ты, кажется, забыл, что уволить ты его уволил, но с тем однако, чтобы тут же
снова зафрахтовать.

[ 86 ]
ИЛ 1/2021

— Какой же это национальный флаг, — мямлю я, скиснув
окончательно. — Всего-навсего флаг города Кардиффа.
Уж лучше бы я помалкивал, честное слово; Билл прав на все
сто; мне нечем крыть. Этот мичман подпортил ему некролог и
в Кардиффе и в Новой Зеландии, и у Тедди Эванса есть все основания жаловаться. Приятного мало, когда кто-то мочится тебе в сапоги, тем более младший по званию! А валлийца я уволил из-за того, что, мертвецки пьяный, он рухнул за борт в
Литлтоне; и не прыгни тогда Лэшли в воду, не выуди его, он бы
погиб, как пить дать, он бы погиб. Но Тафф человек упорный,
он взял на абордаж мой поезд у порта Чалмерс и упросил меня
позволить ему во второй раз попытать счастья. “В третий! — я
рыкнул, стоя в дверях купе и снизу вверх заглядывая ему в глаза, — Ты, кажется, упустил из виду Кардифф!” — “А вот и нет,
сэр, — он почти пропел. — И особенно хорошо я помню благотворительный ужин в ‘Ройял-отеле’, и как все эти белые лилии
кивали в вазах, а миссис Скотт была краше их всех”.
И после этого своего подхалимского хода он затянул ту самую, испытанную валлийскую песню, от которой воспылали
патриотическим жаром каменные сердца членов кардиффской Торговой палаты.
Другого такого друга, как Билл, никогда у меня не было, никогда у меня не будет! С самого начала меня раскусив, поняв,
что я вечно маюсь и бьюсь над заведомыми условностями, над
загадкой широт и долгот, перемен климата, свойств животных
и тем, как под моим началом развиваются личности, он до сих
пор считает возможным меня одергивать, умерять мой пыл и
вырывать меня из лап моей черной депрессии.
Ему, ему единственному, я открыл свой план экспедиции в
Антарктику во всех подробностях. Я не считал нужным посвящать в свою затею других, пока получше их не узнаю. Нам предстоял переход длиной в четыреста миль через Великий ледяной
барьер к глетчеру Бирдмора. На этом начальном этапе я намеревался разбить всех участников предприятия на три группы: группу из десяти человек плюс пони, группу из десяти человек плюс
две собачьи упряжки, и группу из четырех человек с моторизованными санями. Затем двенадцать из нас взберутся на высоту десять тысяч футов над уровнем моря и по оледенелым горам Королевы Александры дойдут до Полярного плато, и там,
разбившись опять на три группы — в каждой люди с санями, — мы
повернем на юг. Последний бросок совершат четверо. Билл полностью одобрил мой план. Господи, ну что бы я делал без Билла?
Всю неделю я решал задачу: как одолеть Кратер-хилл. Не
знал, как расправиться с льдиной у Прам-Пойнта. И чем дольше
сидел за столом, путаясь в подсчетах, тем становился мрачней.

1. Саймон Легри — жестокий рабовладелец из книги Гарриет Бичер-Стоу
“Хижина дяди Тома”.

[ 87 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

Нет, необходимо движенье, движенье! А ветер меж тем свирепел, и билось о льдины тяжелое море. В брезент палатки барабанил надсадный дождь. Крест Винса в тридцати футах над
уровнем моря охлестывали высокие волны. Не припомню таких свирепых южных ветров.
На обратном пути я увидел, что к нашей палатке кто-то
подходит. Скоро я опознал Гриффита Тейлора с его группой.
Гриффит долго вглядывался в меня, недоумевая. Потом уже
он признался, что сперва принял меня за негра. А всё дико
коптящие лампы — изобретение Птички.
Поход Гриффита, как выяснилось, удался на славу. После
ужина он решительно объявил, что за шесть недель они достигли больших успехов, чем ученые с “Открытия” за все два года работы. Мало этого; он счел небходимым нам сообщить, что
предшествующие изыскания были блефом, стыдобой. Меня
выворачивало, я чуть не отдал весь свой ужин, но выслушал
пустобреха с добросовестно-учтивой улыбкой. Остальные тоже старательно улыбались. Валлиец, тот старался особенно.
И потом спросил меня, могу ли я уделить ему минутку.
— Я отовсюду слышу хорошие отзывы о тебе, — говорю.
— Рад стараться, сэр, и все такое, — он говорит, а сам стоит и возит ногой по полу.
— Ну, выкладывай, — говорю, — в чем дело?
И при этом чуть не всерьез опасаюсь: вот, сейчас, сейчас
он объявит, что наша экспедиция провалилась, а Гриф при
этом исполнил роль коварного Саймона Легри1.
— Ну вот, значит, сэр, — он говорит, — я пропустил свое
деньрожденье, сэр. Да и как его было справлять? Ну а теперь,
сэр, можно бы, значит, это самое дело отметить. Клиссолд
обещался торт испечь.
— Роскошная идея, — говорю.
— Но без вас, сэр, все будет не то. А вот если бы вы поприсутствовали... Если бы выкроили времячко, сэр.
— Непременно приду, — говорю, — ни за что не забуду.
Когда я пересказал наш разговор Биллу, тот ответил, что
я любимчиков развожу. И если не остерегусь, они все подряд
будут меня зазывать на свои дни рождения. Но я-то знал, что
такая опасность мне не грозит. На большинство парней мое
присутствие нагоняло бы скуку, портило бы все торжество.
Билл озадачен моим отношеньем к валлийцу. Великодушнейший из людей, он однако не может взять в толк, что я в

[ 88 ]
ИЛ 1/2021

нем нашел, кроме того неотменимого факта, что мы чуть не
погибли вместе, свалившись в расщелину. Или он думает, что
мне льстит обожанье мичмана? Я не пытаюсь объясниться с
Биллом; тут сам черт ногу сломит, тут такие дела, даже Биллу
их не понять. И вдобавок я сам не слепой, сам вижу, что в отношение Таффа ко мне подмешана самая малость корысти.
На другой день произошел неприятный эпизод. Я стоял
возле палатки и глядел в бинокль на наших лыжников; предполагалось, что впереди, всем указывая путь, пойдет Гран, но
он плелся в хвосте. Вот — оглянулся, увидел меня, ей-богу,
увидел, схватился за ногу и — шлепнулся в снег. Несколько минут спустя, выйдя из круга сочувствующих, он захромал к палатке. Но я сразу его раскусил: он притворяется, да, он притворяется.
Наутро я буквально силой выволок его из спального мешка. Он ныл, причитал, ах, ему нездоровится, ему очень плохо.
“Обратитесь к доктору Аткинсону”, — посоветовал я. Естественно, ни к какому он доктору не обращался. И еле-еле шевелился. Влезая в снегоступы, трижды зевнул. Не зная, что у него на уме, я не спускал с него глаз.
Вот он вошел в палатку — я ничего, молчу. Два часа целых
я выжидал, пока в палатку набьется побольше народа, и тут
только, вопреки предостережениям Билла, во всеуслышанье
объявил его симулянтом. Я знал, что делаю. Парню двадцать
один год, и покамест вялый, как снулая рыба, но, глядишь,
еще развернется и сделается опасным, как кит-убийца. Если я
беру его для арктического похода — а дело этим пахнет, —
нельзя допускать, чтобы он думал только о себе. Под конец,
никуда не денешься, может, и будет каждый за себя, но для начала необходимо, чтобы все были за одного. Если Гран не
взвалит на себя часть общей ноши, всем нам крышка.
Он был оскорблен, я сразу заметил, что оскорблен, оно и
понятно; ясно было, что он теперь не захочет смотреть в мою
сторону; но он повел себя очень прилично, как я и надеялся.
А потом Бауэрз очень мило мне объявил, что одобряет
мои действия. Остальные, подозреваю, перешептывались у
меня за спиной.
— Ничего, ему не вредно, — ответил я Бауэрзу, и тот скрепил: — Да, Гран неплохой паренек, хотя иностранец. В нем
нет таких недостатков, которые за год занятий не исправит
английская частная школа.
Довольно рискованное сужденье, но я прикинулся, будто с
ним согласен.

Потом я подслушал, как Оутс говорил Биллу, что я из-за
Амундсена недолюбливаю Грана. Билл поспешил ко мне и собирался обо всем доложить, но я его перебил:
— Мнение твоего Оутса меня абсолютно не волнует. Он не
стесняется объявлять, что презирает все народы, кроме британцев. И не дай мне Бог такое оправдывать — в нем, в тебе, в
себе.
На сей раз даже не подумаю извиняться перед Биллом. Никаких сил не хватит вечно чувствовать, что перед кем-то ты
виноват.

[ 89 ]
ИЛ 1/2021

Торт был честь честью нарезан неотразимыми клиньями. Я
произнес краткую речь про то, что мы чуть не десять лет знакомы и как глубоко я это ценю. Клиссолд зажег свечки, мы
спели хором “С днем рождения, друг!”, — сплошное ребячество, особенно если учесть, в какую лужу мы угодили. Как я и
предвидел, матросы вздохнули с облегчением, когда я удалился к себе. Не успел я углубиться в свои бумаги, ко мне является Тафф.
— Ну вот, — я ему говорю. — По-моему, все было очень мило.
— А я вот все думаю, сэр, — выпалил он, — все думаю, значит, когда мы с мистером Гриффитом Тейлором были у того
глетчера... ну, я все думаю, короче, насчет моего пьянства.
— Но с этим, я уверен, покончено, — говорю, — вряд ли
здесь тебе кто чарочку поднесет, а?
— Так-то оно так, — он говорит, — но я вас опозорил, сэр,
вот почему у меня на душе свербит.
— Ну, — говорю, — кто без греха? Я бы на твоем месте выбросил из головы все лишнее.
Но вижу: он не на шутку расстроен. Спрашиваю, может,
еще что-то его печалит?
— Я с хозяйкой своей толком не распрощался, сэр. Не оказал ей внимания, как следует.
— Очень тебя понимаю, — говорю, — трудно всегда быть на
высоте.
— Я даже ее не поцеловал на прощанье, сэр.
— У всех свои печали, — отвечаю.
Он ушел, а я стал думать про Кэтлин, про ту несчастную
фотографию, про все эти дела. В прошлом году — мы толькотолько приступили к снаряжению экспедиции, — присылает
она мне фотографию своей подруги, танцовщицы Асейдоры
Дункан, в невозможнейшей позе. Думала, видимо, что, как
она сама, я зайдусь от восторга при виде таких изысков. Но я

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

***

[ 90 ]
ИЛ 1/2021

не зашелся, — сразу отослал эту хренотень ей обратно. Если
честно, танцы этой Асейдоры, по-моему, полная ерунда.
Кэтлин мне без конца вдалбливала, что мне надо отрешиться от окопных замашек и расширить свой кругозор —
уже перед самым нашим отплытием она шепнула, что я, кажется, понял ее слишком буквально, — но при всем желании с
ней согласиться, ну, просто чтоб ей потрафить, я по-прежнему считаю мисс Дункан посмешищем. Что поделать, у Кэтлин
корни совсем не те, что у меня, и семья далеко не банальная.
Мамбо, он вполне нормальный, чего никак не скажешь про
их братца-пастора, который обожает вещать с амвона с пристроившейся на плече у него сипухой. Как-то, затеяв сбор
средств на нужды храма, он объезжал прихожан на мотоцикле, а вжимать гудок ему помогал сидевший рядом в коляске
морж.
А все-таки, все-таки зря я тогда отослал ей эту фотографию. Она обиделась. Ну, и мне досталось по первое число;
она говорила, говорила, Боже мой, что она только не говорила! — про благородство, чуткость, простоту, с молоком матери впитываемые поэтами, скрипачами, живописцами, грузчиками, танцовщиками, садовниками — да кем угодно, кроме
лейтенантов флота, ужаленных нищетой.
Так и сидел я, забывшись, покуда Билл, прогремев стулом,
не справился, нет ли у меня еще каких-то указаний относительно его отправки на мыс Крозье к гнездовью императорских пингвинов.
— Да нет, — говорю. — Наверно, указаний у меня никаких.
Но раз уж ты спрашиваешь, я вот думаю, ты ведь мог бы совместить поход к пингвинам с экспериментом по части диеты, имея в виду наш последний рывок.
— Отличная мысль, — сказал Билл, и глаза у него просияли.
— Может, содержание жиров и углеводов в яйце будет влиять на прибавление в весе. Как думаешь?
— Отличная мысль, — сказал он опять и прибавил: — Да,
нам будет чем гордиться, это точно, когда мы вернемся.
И ведь он вовсе не открытие Южного полюса имел в виду,
а императорского пингвина; то есть странную тварь, которая
не умеет летать, питается рыбой, какую наловит в море, никогда не выходит на сушу, даже с целью плодиться, да и вообще — примитивней нет птицы на белом свете. В отличие от
других антарктических птиц, стремящихся размножения ради на север, к теплу, император норовит податься на юг, на
мрачную полосу льда, где самец использует свои сдвинутые
ноги как гнездо для единственного яйца, сверху его прикрыв

[ 91 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

свисающим с живота лоскутом кожи. С тех самых пор, как на
“Открытии” завидел в сентябре пингвинят, Билл все мечтает
доставить домой это чудо. Он уверен, что подробный анализ
таких эмбрионов восполнит недостающее звено между птицами и рептилиями.
— И когда ты думаешь двинуться? — спрашиваю.
— В конце июня, начале июля, — говорит он, — да мы же
всего дней на десять, не больше.
— И кого ты намереваешься взять с собой?
— Бауэрза, — он выпаливает без запинки. — И Черри, пожалуй, ну, я не знаю.
— Бог ты мой, зачем же Черри! — вырывается у меня. —
Взял бы Лэшли или Крина, куда как лучше!
— Нет, — говорит он, — обойдусь без твоей братвы. Вечно
они ходят расхристанные, и вообще куда приятней иметь дело с людьми своего круга.
Старый, добрый Билл, до чего же он не любит якшаться с
нижними чинами! Не то чтобы он их презирал, нет, конечно,
а просто он, наверно, не любит приказывать. Я сказал, что не
могу дать ему ответ, вот так — с кондачка. Обещал это дело обмозговать сразу же, как разгребу кое-какую неотложную тягомотину.
Он ушел, а я опять стал думать о Кэтлин. До сих пор не
пойму, как, окруженная толпой обожателей, она остановила
свой выбор на мне. Она говорит, что сама не поймет, разве
что ей захотелось сына, и она “поняла”, что его отцом буду я.
Да, и еще она ссылается на мои “небесные” синие глаза, которые в минуты любви отливают лиловостью. Она сообщила
моей ошарашенной матери, что Кон всегда дико ей нравился,
но, с тех пор как родился Питер, она влюблена как кошка.
Спасибо еще, что не стала вдаваться в подробности насчет
моих небесных, сине-лиловых глаз.
Моя любовь к ней не приносит мне удовольствия — странно, как мало веселого в страсти, — но временами пронзительность наших чувств меня дарит такой силой, так надежно помогает побороть томительную тоску, мучающую меня после
потрясений и ударов судьбы. Встреться я с ней, когда был помоложе, я, наверно, хотел бы за нее умереть. А теперь — теперь жить хочу.
Мысли о ней накатывают на меня, как прибой, как припадок, раз по десять на дню, но я одергиваю себя: так и до безумья недалеко, а оно на меня насылает сны наяву, и в этих
снах — под медный звон литавр, под шелковый шелест флагов — я вхожу в порт Никогда-Никогдании, сулящей мне вечное счастье.

Лейтенант
Генри Робертсон (Птичка) Бауэрз
[ 92 ]

Июль 1911

ИЛ 1/2021

Ночь зимнего солнцеворота пришлась на 22 июня. Мы, конечно, это дело отметили, ведь с этой самой даты начиная к
нам понемножку возвращается солнце! Я создал новогоднюю елку из перьев пингвина, расщепленного бамбука и
лыжных палок. Билл ложился на лед, он искусительно пел
пингвинам, а я подбегал к ним и рвал у них перья из задниц.
Особенно чаровал их в исполнении Билла гимн про всех
святых, что на земле живут. Хвастаться неприлично, сам
знаю, но что поделать, если моя елка стала выдающимся произведением искусства?
Ну а пир, как его описать? Мы ели до отвала, до утробных
стонов — тюлений суп, ростбиф, йоркширский пудинг, брюссельскую капусту, анчоусы, сливовый пудинг в коньячном
пламени, засахаренные фрукты, шампанское — вместо очертевшего лимонного сока. Капитан Скотт на пиру был особенно весел, рассказывал, как он был лейтенантом-торпедистом.
Когда ничто его не гложет, он просто обворожителен, никому на свете с ним не сравниться, даже дяде Биллу, ей-богу. Он
буквально пленяет сердца.
А снаружи, перед палаткой, наряжаясь в честь нашего
праздника, небо примеряло блистающую корону, и всю-то
ночь напролет Аврора прорезала золотыми лучами курящийся кратер Эреба. Когда я вышел снимать показания приборов, убитый снег отзывался звоном на каждый мой шаг. За
мысом трещал лед, падала температура, поднималась вода.
Мы все получили подарки, заранее закупленные на летний солнцеворот нашими матерями, сестрами, женами и хранимые в такой коробке с надписью “На праздник”. Подарки
были не надписаны, запускай руку, вытаскивай наобум, но ничего дорогого, роскошного заведомо не нашаришь. Титу Оутсу достался свисток, пугач, мочалка, и он ликовал, как дитя.
Уж не от миссис ли Скотт этот пугач? — никогда не забуду,
как мы с ней вальсировали в Новой Зеландии. Если мужчина
уставится тебе в лицо не мигая, тут ничего уж такого особенного, но дико неловко, если так смотрит на тебя дама. Она понимала, что я угодил в ее сети, не зря ж она без конца улыбалась.
“Лейтенант Бауэрз, — говорит, — уверяю вас, я вас не съем”.
Она не вызывала во мне никакого доверия, но безумно мне
нравилась, хотя от души у меня отлегло, когда я заметил, что
неодушевленные предметы — абажуры, вазы с цветами — она

1. Старинный вид кадрили.

[ 93 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

оглядывает все тем же отуманенным взором. В моем свертке
оказался моток шерсти и вязальные спицы — небось, от сестер.
Понтинг прочел лекцию, иллюстрируя текст слайдами с
фотографий, которые успел наснимать со времени нашего
прибытия; мы на берегу выгружаем припасы, Осман уткнул
морду в колени Мирза, мы все за столом в палатке нашего старикана “Открытия”, все черные в ворваньем чаду; абсолютно
упоительный фотоэтюд: “Терра Нова” на якоре в заливе МакМердо, и в качестве задника — заледенелые волны в пышной
пене, как вспоротые, вывалянные в пуху тюфяки.
Комментарии Понтинга, пожалуй, могли быть и менее
цветисты.
“Вот мы видим дотошного доктора Уилсона, создающего
прелестный набросок далеких склонов западных гор... а здесь
мы видим капитана Скотта, нашего отважного предводителя,
наблюдающего за тем, как выгружают моторизованные сани...”
И нам нисколько не легче от того, как ловко он щелкнул
Хозяина, с перекошенным от ужаса, разинутым ртом прянувшего от самого большого мотора, который сейчас рассечет
лед и канет на дно.
Никто из нас, боюсь, не оценил по достоинству искусство
мистера Понтинга. Как-то неловко разглядывать сквозь линзы собственные физиономии. Мне, во всяком случае, неловко. Да, кстати, не постигаю, с чего все взяли, что в своем головном уборе я похож на пирата? А, по-моему, я — вылитая
мама, когда она надевает свою шляпу для работы в саду.
Вот убрали со стола, мы подумывали, не поиграть ли в какую-нибудь настольную игру, какое! — вокруг царил адский
грохот, без конца заводили граммофон, Тедди Эванс и Гриф
вопили как оглашенные, сочетая свои вопли с боксерскими
выпадами, так что скоро от идеи о настольной игре пришлось
отказаться.
Уже под утро Тит прошелся в лансье1 с Антоном, русским
конюхом, который устроил из этого дивный спектакль, дрыгая ногами, как одержимый бесами. Исходно его нанял
Мирз — приглядывать за пони до Новой Зеландии, но потом
он проявил себя таким молодцом, что Хозяин его оставил в
команде. Бедняга Антон, он совершенно не понимает, во что
влип. Темный, как валенок, он боится темноты. Не имея понятия о вращении земли, он мучится суеверным страхом, как
бы солнце не угасло навеки. Твердо убежденный, что фосфоресцирующие над морем огни — злые духи, он швыряет в во-

[ 94 ]
ИЛ 1/2021

ду свой бесценный рацион курева, чтоб их ублажить. Оутс его
застукал на месте преступления. Свои пожитки Антон держит под спальным местом, честь честью упаковав и дожидаясь возвращения “Терры Новы”. Все, чего он желает — сам
Титу говорил, — это вернуться домой и обвенчаться со своей
возлюбленной хромоножкой.
После лансье Тит обошел всех, вопрошая каждого, не потеет ли тот. Когда ему отвечали “нет”, он макал свою новую
губку в соус, проводил ею по лицу вопрошаемого и победно
орал: “А вот и вспотел! Ей-богу, вспотел!” Потом он забегал,
всех расстреливая из своего пугача. Провозглашая тосты за
возвращение солнца, мы запивали их молоком, хотя Тит, подозреваю, подбавлял себе кой-чего поогнистей. Наконец он
наставил оружие на капитана Скотта, спросил:
— Как это у Гомера? Винноцветное небо... нет? Не помните? А?
И капитан Скотт отчеканил в ответ:
— Вы молодец, Тит. Но не пора ли закругляться?
Ну да, такой тонкий намек, мол, пора закругляться, и нас
всех разом как ветром сдуло, всех-всех, кроме Оутса, а тот,
ссутулясь, поплелся к конюшне, и оттуда до нашего слуха то и
дело доносились острые взвизги его свистка.
Мирз, любитель странствий, шепотком завел душераздирающую повесть про китайцев, про их войну с лолами, это одно из восемнадцати племен, живущих по отрогам Тибета. Про
то, как китайцы, взяв лола в плен, привязывают его к скамье
из бамбука и, перерезав несчастному горло, вымачивают свой
флаг в его крови. И потом, вынув у него сердце и печень, готовят из них ужин.
— А флаг-то откуда? — спросил Гран, и мы покатились со
смеху, точней, пытались заглушить наши рыданья в подушках.
Погодя Тит вернулся, растолкал Черри и спросил, несет
ли тот ответственность за свои поступки, и Черри выкрикнул
жалостно:
— Да уйдите вы, уйдите, ради Бога, все равно я не отдам
вам свою печень! — И снова мы чуть не умерли со смеху.
Но я уже соскальзывал в сон, когда Оутс выволок Мирза из
постели, желая знать, женат ли тот. Вместо ответа Мирз заехал ему кулаком по физиономии. Я удивился, что Хозяин,
сам очень умеренно пьющий, не поднялся с постели и не намылил шею обоим.
Пять дней спустя Билл, Черри и я собирались в поход к
гнездовью пингвинов на мыс Крозье. Две пары саней мы связали так, чтобы одни передком уткнулись в задок других, и на
них взгромоздили кирки, фонари, канаты, медикаменты и

[ 95 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

прочее, и еще ящик, полный научных приборов для консервации. Все это вместе тянуло на семьсот пятьдесят семь фунтов — с ума сойти!
Вот не думал я, что Хозяин нас отпустит, ведь всего же три
месяца осталось до броска на полюс, но, как видно, Биллу, уж
не знаю как, удалось его уломать. Чтоб добраться до гнездовья, где мороз в сто градусов — дело обычное, нужно еще долго карабкаться по утесам и одолевать сотни миль заваленных
грузным снегом равнин. И все это в черной тьме! Большое
удовольствие, правда?
С тех пор как мы вернулись на мыс Эванса, мне казалось,
что Хозяину хочется меня побаловать и утешить после того,
как на море треснул лед, после всей той жути. И в самом деле,
против моей кандидатуры он ничего не имел, но дико артачился, когда зашел разговор о Черри, — представил себе, наверно,
как мальчик бредет к утесам Крозье посреди черной зимы, а
может, вспомнил о несчастной судьбе Винса, кто его знает? И
все-таки пришлось ему сдаться — видно, Билл уж очень припер
его к стенке.
Черри в диком восторге от того, что его включили, да еще
торжественно поименовав ассистентом зоолога, то есть дяди
Билла, — пропускает мимо ушей наши издевки из-за того, что
изучать-то он изучает, но исключительно римских и греческих
классиков.
— Это мы знаем, как ты подготовлен к антарктической экспедиции, это мы в курсе, — шепнул ему Тедди Эванс на нашем
пиршестве в честь зимнего солнцеворота, улучив момент, когда никто его не услышит, — тыща фунтов и уменье читать погречески и латыни.
Мы стояли, укладывая в сани груз, когда к нам подошел капитан Скотт, мрачнее тучи.
— Билл, почему ты забираешь весь наш керосин? — он
спросил, оглядывая выстроившиеся в ряд канистры.
Билл бормотнул что-то в том смысле, что хочется, мол, чувствовать себя уверенней, и все равно же мы большую часть привезем обратно, но лицо Хозяина не просветлело. Он, понятное
дело, не хотел расточать наши запасы походя, задолго до окончательного броска на юг. Билл, однако, потом долго еще возмущался, мол, неужели можно было от нас ожидать, что мы отправимся на столь ответственное задание, не взяв с собой ничего
более существенного, чем жестяная коробка бисквитов Хантли
и Полмера, да пропахший томик “Холодного Дома”.
Кажется, я понимаю, что так гложет Хозяина. Он безошибочно чует, что верно, что нет, но ему не хватает убедительности. То есть он не так глуп, чтоб считать свое мнение един-

[ 96 ]
ИЛ 1/2021

ственно верным. А в данных обстоятельствах — это опасное
свойство.
Одновременно с нами кого-то снаряжали в поход к тюленьему лежбищу, и Хозяин метался туда-сюда, удостоверяясь, что все
у них в полном порядке и они готовы отправиться в путь. Сам он
редко участвует в этих набегах, а когда участвует, как дойдет дело до самой расправы, норовит, я заметил, отвести глаза. Сперва я думал, что он не выносит вида крови, но, оказывается —
Билл мне объяснил, — его выворачивает от зрелища бойни. Должен признаться, это в самом деле удовольствие ниже среднего:
тюленя бьют дубинкой по носу, потом вырезают сердце, — какие
у него при этом глаза, у тюленя! Мне вспоминается Храм Зуба на
Цейлоне с картинами буддистского ада. Благодарение Господу,
это плод фантазии живописцев, сюжет не выразим никакими
словами, и, между прочим, самые страшные пытки здесь припасены для убийц животных. В сравнении с этим Дантов
“Inferno”1 — сад райских наслаждений, нет, правда.
Кое-кто подходит пожелать нам счастливого пути, и у всех
на лицах — не то восторг, не то жалость. Нет, они нас считают отпетыми психами, какое сомненье? Нам-то с Биллом на
это плевать. Я пять раз объездил вокруг света, Билл — столько же, пусть лишь в воображении, а все-таки мы считаем
предстоящий поход грандиозным приключением. Насчет
Черри — не скажу, но у него, вообще-то, всегда такой вид, будто сейчас на него накинется кто-то в боксерских перчатках.
В последний миг Понтингу взбрело на ум нас увековечить.
Нехотя, исключительно из вежливости, мы выстраиваемся:
Билл прикрывает рот рукой, робко улыбается Черри, я опираюсь на лыжную палку. Так и коченеем под вспышкой —
трое взрослых мужчин, собравшихся разорять птичьи гнезда.
***

Мыс Крозье расположен в шестидесяти семи милях от мыса
Эванса, а мы за два дня покрыли шестнадцать миль до так называемого “Жилья”. Да, за один переход мы отмахали такое
расстояние, но это — в единственный и последний раз. Мы с
Биллом с первого дня, по-моему, собразили, на что посягнули. Билл уже не улыбается, то есть так, как раньше, он не улыбается — всем лицом. Теперь у него только подрагивают уголки рта, а в глазах застыла тоска.
Раньше, отправляясь в поход к складу, мы сразу приноравливались к ритму марша, к лагерю приходили командой, и ка-

1. “Ад” (итал.).

[ 97 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

ждый выполнял привычную работу. Кто спальные мешки распаковывает, кто ставит палатки, тащит снег для воды, вынимает продукты и прочее. Но теперь-то нас было трое, и каждый
волок непосильную ношу, и ни один из нас не нюхивал такой
стужи. Кое-кто и до нас, конечно, хаживал на мыс Крозье, Билл
в том числе, но никогда — зимой, никогда — во мраке.
Уж как мы ни бились, как ни надрывались, но не могли достичь той скорости, при которой не коченели бы ноги и снег не
налипал бы на полозья комьями, превращаясь в непрошенные
тормоза, и нам приходилось то и дело останавливаться, чтоб
соскрести снег с полозьев. Мы не видели, куда идем и где делаем привал тоже не видели, и где мешки с едой, и санные ремни; мы не могли разглядеть показаний компаса, не угробив на
это дело двух-трех коробков спичек, чтоб напасть на единственную сухую. А как найдем искомое — веревку, ремень, крепленье, — обнаруживаем, что все это, заледенев, затвердев, уподобилось проволоке, и развязать и снова завязать ее можно
только в трех парах варежек. Черри, дурачина, в первый день
оголил пальцы, и Дед Мороз жестоко искусал ему обе пятерни.
Наутро жидкость в волдырях заледенела. На наше счастье, Хозяин решил, что мы попутно еще и опыт поставим по части
диеты — это, дескать, сократит число мешочков, которые иначе бы нам пришлось открывать-закрывать, — и мы решили довольствоваться мясными брикетами, чаем, маслом и крекерами. Интересно будет разобраться — он рассуждал, когда мы
как-то вечерком уютно пристроились возле печки, — содержит
ли столь скромный запас еды количество протеина, жиров и
карбогидратов, достаточное для поддержания сил взрослого
детины в экстремальных условиях.
Мы пыхтели, как навьюченные собаки, мы слышали, как
трещат и лопаются наши выдохи, предварительно затвердев
на лету. Мы потели от натуги, и пот превращался в лед. Вдруг
ощутив прилив бодрости, мы подпрыгивали, стряхивая с себя льдышки, но чаще лед проникал под одежду и облекал нас
в ледяные доспехи. Если я не отворачивался от блокнота, занося туда метеорологические показания, от моего дыхания
на бумаге образовывалась пленка, делавшая бесполезным
мой карандаш. Мы разбивали лагерь часами, часами его потом сворачивали, а в промежутках топотали, как дети, по студеной и черной безмерности нашей площадки для игр.
Очень скоро — по-моему, мы приближались к унылому заливу между полуостровом Хижины и горой Ужаса — мы обнаружили, что уже не можем объединять наши две пары саней в
одну. Когда температура у шельфа падает до рокового предела и снег на полозьях не тает, можно продвигаться, только пе-

[ 98 ]
ИЛ 1/2021

рекатывая одну через другую наши две пары саней. Кажется,
это слегка похоже на пахоту, на работу плугом. Приходилось
то и дело топтаться на месте, и, тратя силы на три мучительных мили, мы продвигались вперед на одну. В ту первую ночь
не было ветра, и мы ковыляли при свете Юпитера и нашей
единственной свечки.
Изобретательный Билл сразу же отменил понятия деньночь — кстати, просто невозможно было почувствовать разницу. Не ослабевая, шпарил мороз, и — кроме часа, который мы
условно принимали за полдень, когда тусклый призрачный сумрак пятнал горизонт, — нас обступала сплошная, непроглядная чернота. Часто мы выходили без завтрака, до того не хотелось затевать очертевшую канитель — распаковывать,
запаковывать и опять все по новой. Шли до тех пор, пока больше не могли ни шагу ступить или пока Биллу не мстилось, будто ноги Черри в опасности. О собственных ногах он совсем не
думал. А начало обмороженья ведь любопытно — это такие упреждающие симптомы, и покалыванье в онемевших местах похоже на процесс оттаивания.
Прежде чем осмотреть обмороженные места, мы набрасывались на еду. Горячее действовало, как чудо, будто минуя
пищеварительный тракт, еда поступала непосредственно в
кровоток. По меткому замечанию Билла, будто горячую грелку прямо к сердцу прикладываешь. Ну а уж потом куда легче
становилось разматывать портянки, стягивать смерзшиеся
снегоступы, носки и растирать себе стопы, пока снова не обретут чувствительность.
Мы даже ухитрялись покатываться со смеху от зрелища,
какое сами являли: Черри, откинувшись, полулежа, греет
пальцы ног под курткой у Билла, тот, согнувшись в три погибели, держит руки у Черри под мышкой, а я втягиваю носом
поднимающийся над горелкой пар. Мистер Понтинг, случись
ему здесь оказаться, конечно, весь день гонялся бы за нами со
своим фотоаппаратом, и кое-кто, глядя на снимки, мог бы
нам невесть что приписать.
Вот не знаю, каким тайным силам я обязан тем, что меньше всех мучился, но Биллу и Черри приходилось куда трудней. Вообще, с тех самых пор как мы высадились, я ни разу даже ног не отморозил, даже слегка. Оутсу, Мирзу, Аткинсону,
Хозяину, Грану ох как туго пришлось. Может, это связано с
моим ростом, которым я не имею других оснований гордиться? А вдруг? Скажем, я ближе к земле, и моя кровь, совершая
меньший круг по сосудам, не успевает остыть? Как бы там ни
было, я переношу стужу легче других, и Билл находит это
странным, учитывая, что большую часть жизни я провел в

[ 99 ]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

тропиках. Правда, стужа частенько пощипывает мне нос, облюбовав мой самый выдающийся орган, будь он неладен.
Нельзя сказать, что я вообще отделался легким испугом, отнюдь, из-за нашей диеты меня терзали желудочные колики.
Биллу было предписано налегать на жиры, Черри — придерживаться карбогидратов, и, соответственно, его мучила изжога, а
мне оставалось производить над собою опыты с протеидами.
Вскоре я обнаружил, что не в состоянии одолеть суточный рацион мясных брикетов, душа Билла не принимала предписанной порции масла, а Черри стонал от голода из-за недостачи
сладкого. Жаловался, что в голове у него намертво засела картина: баночные персики в густющем сиропе, торчат неотвязно,
хоть ты тресни. Сам-то я считаю, что бисквиты Хантли и Полмера, изготовленные по хранимому в глубочайшей тайне рецепту Билла при моральной поддержке одного именитого химика, совершенно удовлетворяли нашу потребность в сладком.
Бисквиты были двух сортов, один назывался “Антарктидой”,
другой — “Крайним случаем”, — отличное название для той передряги, в какую мы влипли; мы ели и то и другое, впрочем, не
чувствуя разницы. Но как вдохновенно мечтал я о краюхе горячего черного хлебушка и вареной картошечке, круто сдобренной солью!
На шестую ночь — июнь меж тем перетек в июль, и, натоптавшись на десять миль, мы продвинулись на одну — Билл
предложил поворачивать оглобли.
— Ну нет уж, — сказал Черри. Он корчился над печуркой,
ковыряя свои волдыри ножом и блаженно морщась.
— А вы как считаете, Птичка? — спросил Билл. Я понял,
что ему нужен трезвый совет, а не геройски-захлебывающаяся потачка.
— Что же, — говорю, — условия куда хуже, чем мы могли
ожидать, и, наверно, еще ухудшатся.
— Ох ты, Господи, — стонет Билл.
— Но, — продолжаю, — еды у нас завались, здоровье — дай
Бог каждому, а собирание этих яиц, по-моему, цель вполне
достойная. По-моему, мы это выдюжим.
Я говорил чистую правду, я всегда считал, что сила воли
побеждает любые препятствия. Нужно только верить, что ты
в состоянии их преодолеть. Я, конечно, не отрицаю: бывает
время пасовать и сдаваться, и время умирать бывает, но сам я
покуда не стаивал на краю.
Сознавая свой недостаток опыта, я говорю:
— Решать, естественно, вам, дядя Билл, но лично я, со своей стороны, считаю, что надо идти вперед.
И тут Черри кивает изо всех сил.

[100]
ИЛ 1/2021

Билл тоже приободрился и пустился в подробные рассуждения о пингвинах. Они ведут ужасающую жизнь, так их
жаль, бедняжек, несомненный материнский инстинкт ведет
их скорей к погибели, чем к продолжению рода.
— Заботясь о сохраненье потомства, — рассказывает
Билл, — они часто затаптывают своих младенцев до смерти. А
причина — матерей слишком много, яиц слишком мало.
— Сокрушительная любовь! — хмыкает Черри.
— Стоит кому-то на единый миг зазеваться, оставить яйцо
без присмотра, — Билл продолжает, — другой тотчас, тотчас
же к нему кидается, хватает его, часто разбивая при этом. И
осиротелая птица катает кусок льда, покуда тот не станет похож на яйцо... и так их бывает жалко, все-то они ждут, несчастные, когда из этого льда вылупится птенец.
Таким манером они с Черри болтали часами, а я тем временем плутал по долинам сна. Нам всем в кошмарах являлись
одни и те же черные, хоженые дороги, но я скоро опять соскальзывал в безмятежный сон, а Билл и Черри ворочались и
томились до самого условного, обманного утра. Билл просыпался в ужасе, видя ту серебристую птицу, какую он однажды
видел наяву из своего укромного уголка на ”Терре Нове“, а
милого старину Черри допекали потоки патоки, грозя его
утопить. А какие виденья терзали меня... — нет, не помню.
Билл говорил, что получает колоссальное удовольствие, лежа
рядом и слушая мой самозабвенный храп.
На той нашей первой жуткой неделе мы утешались тем, что
хотя бы хуже не будет; но мы ошибались. Обогнув мыс Маккея,
мы угодили в зону таких свирепых метелей, что думалось, душа
вот-вот отнимется, как отнялись руки-ноги. И даже мучительней, чем снаружи, мы страдали в палатке, потому что по ее исподу от нашего дыханья, от пара горелки оседал седой иней,
который, если долго горелку не выключать, таял и падал на нас
сверху густыми, мерзкими каплями. Спальные мешки превращались в мерзлые доски, и раскрывать их приходилось с величайшими предосторожностями, чтоб не расколоть, как стекло.
А потом уже, как оттают и в них удается влезть, чувствуешь,
будто лежишь в сырой канаве, и это впечатление длится, пока
не погаснет горелка, не обрушится температура и спальный
мешок опять не покроется коркой льда.
Сам не знаю, отчего я тогда так часто, так легко засыпал,
но факт остается фактом: иной раз, по свидетельству Билла и
Черри, я засыпал буквально на полуслове. И в тот самый миг,
когда меня будили кишечные колики, я чувствовал, как Черри трясется мелкой дрожью у меня за спиной. А как-то приснилось: мюзик-холл, канатоходец идет по канату, раскинув

[101]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

руки в характерном кукольном жесте — и я просыпаюсь и слышу, как у Билла зубы стучат.
Застряв в этом белом метельном плену, мы коротали время, гадая, кто будет избран для конечного рывка к полюсу.
Мы с Черри не сомневались, что Билл, по старой дружбе, окажется в их числе, но Билл про это и слышать не хотел, нетнет, он ученый, бегун из него никакой, и, скорей всего, Хозяин выберет Птичку да еще двоих из нижних чинов: Лэшли и
Крина. Я говорил, что скорей он возьмет не меня, а Тита, и
как насчет Тедди Эванса? — но тут Билл расхохотался и объявил, что у кого-кого, а у Эванса нет ни единого шанса попасть
в этот список. Исчерпав все варианты, мы переключились на
Амундсена, мы прикидывали, меньше ли у него возможностей, чем у нас, больше ли, учитывая несчетное количество
собак, которых он взял с собой.
Билл осторожничал; по-моему, он знал куда больше о планах Хозяина, но не намерен был нам их раскрывать.
— Собаки, — он говорил, — конечно, всегда считались
предпочтительным видом транспорта, но мы же так толком и
не распробовали моторных саней.
— А Лэшли говорит, они годятся только для абсолютно
ровной поверхности, — вклинился Черри. — И только при определенных температурах.
— А, по-моему, — говорю, — что-то есть глубоко неспортивное в этом использовании что собак, что моторных саней. В
сто раз приятней — пешочком, идти, идти — народ на народ,
человек против человека.
Билл счел, что я привержен изжившей себя рыцарственности минувших веков.
— Не вижу оснований этого стыдиться, — я отрезаю.
— Вот-вот, вы с Коном два сапога пара, — буркает Билл, и
этот текст, этот тон до того неожиданны в его устах, что
кровь стынет у меня в жилах. — Надеюсь, остальные не столь
привержены романтическим идеалам.
Мне было нечем крыть, я слопал наживку Билла и счел за
благо замять этот разговор и перейти к любимой нашей теме — к тому, чем мы займемся, когда все наши муки останутся
позади и мы вернемся в Англию.
— Я неделю целую буду плавать, — торжественно провозгласил я. — А еще раньше неделю целую буду уплетать всякую
вкуснятину.
Билл сказал, что отправится прямиком в тот лес под Криппетом, подле Челтнема, где прошло его детство.
— Я испытал самую большую радость в том лесу, — он сказал, и в голосе прозвенела печальная нота, — я узнал о том, что

[102]
ИЛ 1/2021

стоит знать, именно там, а не где либо еще на белом свете. Там
водится барсук, и сова, и лисица, а весной небо, как в зеркало,
смотрится в синий разлив колокольчиков.
— Ой, не надо, — чуть не плача шепнул Черри.
— Когда заболел чахоткой, я, бывало, приду туда на рассвете, раскурю трубку, облюбую комель повыше, обопрусь на него, одним локтем прижимая к себе “Современную живопись”,
другим — Новый Завет, и гляжу, как заря с разных углов поджигает прогал. Никогда больше не бывал я так счастлив. Конечно, я считал, что вот-вот умру, и это одно дарит душе несравненный покой.
Черри притих. Потом, конфузясь, он ошарашил нас с Биллом, выпалив, что лично его мечта — пригласить на ужин первую встречную девчонку.
— Пусть она даже будет мордоворот, — он договорил, заикаясь, — лишь бы я видел, что хоть чуть-чуть ей нравлюсь.
Метель поутихла, мы заковыляли дальше. Будучи ростом ниже всех, я прокладывал путь, Билл и Черри пыхтели сзади. В
темноте Черри был слеп вдвойне; он всегда на марше без очков.
Странные дела начались, когда мы возвращались по ранее
очерченной нами петле. Наш путь озаряла единственная
скромная свечка, мы сочли за благо идти, ступая по собственным следам, и сперва в нашем продвижении не было ничего
примечательного. Но потом я заметил, что Черри с Биллом
пыхтят как-то больше обычного. Я обернулся, и меня потрясло, что ступают они как по горячим угольям. Очевидно, из-за
некоего оптического обмана, собственные следы, вместо
вмятин, казались им выпуклостями, и они задирали ноги, переступая через то, что принимали за кочки. Боже, как они
костерили друг друга, да что толку, они все так же продолжали взбираться на свои фантомные взгорки. И это было бы
смешно, когда бы не было так грустно.
На двенадцатый день градусник показал минус шестьдесят
девять. Черри выполз из палатки, повернул голову направо, и
его балаклава мигом примерзла к куртке. Так он четыре часа
целых и ходил — с головой, свернутой на бок. Наша одежда,
пропитавшись льдом, стала тяжелая, как свинец, наши спальные мешки тоже, и сон в сравнительно теплой палатке превращался в сплошное мучение. Наши дневные переходы, по
сравнению с ночным “отдыхом”, казались чуть ли не раем, хотя оба отрезка времени, и день, и ночь были кошмарны. И так
странно было, что у мамы в саду сейчас сияет жаркое лето и
золотые лучи резвятся, шурша в листьях кленов. Каждое утро, когда я, провозившись час или больше, зажгу свечу в фонаре, Билл спрашивает:

[103]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

— Может, поворотим оглобли?
И с потрескавшихся губ слетает все тот же ответ:
— Ничего, прорвемся.
Не знаю, что толкает вперед остальных, ну, Биллу, предположим, приспичило раздобыть эти несчастные эмбрионы
пингвинов, а Черри за ним увяжется, в случае чего, аж в адское пекло. Я ощущал что-то прекрасное и высокое в нашей
неравной, обреченной борьбе со стихией. Мне всегда везло в
том, что я затевал, я всегда добивался той цели, какую перед
собой ставил. Сколько раз я встречал ребят, с которыми плавал еще на “Вустере”, и ведь редко-редко кто, не очень-то преуспев, распрощался с морем и прозябает теперь в пыльной
конторе, но другие мои ровесники, не дослужившись даже до
мичмана, все равно мотаются на дырявых торговых посудинах между Филиппинами и Австралией.
Кое-что в моей жизни, конечно, сложилось не так, как задумывалось. Я понимаю, что непривлекательно выгляжу в
глазах противоположного пола, но все-таки мечтаю встретить девушку, которая полюбит меня, — ведь встретил же
отец мою дорогую-любимую маму. Две сестрички, с которыми я познакомился в Мельбурне, Мэри и Дороти, — сногсшибательно милые обе. Дороти больше мне понравилась, так
ведь она и красивей, и вокруг нее, конечно, увиваются толпы
поклонников, а я — ну что я? И танцевать не умею, и комплименты говорить, и вообще. Так я и не знаю, кто мне прислал
то варенье, но хорошо бы Дороти. Учитывая, что мне еще
нет тридцати, я тешусь мыслью, что кто-то где-то ждет меня
не дождется и думает, что вот сейчас я войду в дверь. Ах, все
равно жизнь удивительно интересная штука, и мне грех жаловаться. Мир меняется, мир меняется быстро, скоро машина
станет важней человека, и мне колоссально повезло, в сущности, что я успел родиться в последние секунды эпохи, когда
человек еще может встать и громко заявить о себе.
До мыса Крозье мы доковыляли за девятнадцать дней.
Билл маялся: он обещал Хозяину, что мы обернемся туда-обратно за девять. Кажется, тогда я и понял, что мы пробьемся.
Как-то, на второй неделе, мы взбирались по стылым грядам,
гора Ужаса нависала над нами, справа был Барьер, и вдруг изза туч выскользнула луна, и всего в пяти шагах перед нами, едва прикрытая льдом, огромная, зияла расселина. А мы как раз
спускались с гряды, и сани били нас по ногам, и если бы не
этот неожиданный бледный свет, мы бы точно погибли. Тут
я и понял, что Провиденье — за нас; ведь невозможно себе
представить, что Бог спас нас исключительно для того, чтобы длить наши муки, правда же?

[104]
ИЛ 1/2021

С тех пор Билл постановил: он должен всегда возглавлять
шествие с фонарем и удостоверяться, что перед нами — твердая поверхность. Я просился сменить его, он и слушать не хотел. “Из-за меня вышел этот ужас, — он говорил. — Я бы просто не вынес, случись беда с вами и с Черри”.
Но мы не все время мучились. На одном привале мы распростерлись на льду и уставились в небо, горевшее таким нестерпимым огнем, какого я в жизни не видывал. Я смотрел на нежную
пышность завес, райски-зеленых, оранжевых, взбухавших в небесном окне.
— Ой, ну что там, расскажите, расскажите, — молил Черри, он был без очков, и это чудо свелось для него к вертящейся мути.
Уж и не знаю, чего я ему понарассказал про волшебство, которое сперва завораживало меня, потом показалось галлюцинацией. Как я падал, падал и нырял в светящуюся глубь моря, а волны кругами, кругами все ширились, ширились... И вдруг — ни с
того ни с сего — слышу: Билл хохочет, хохочет, — а наши губы
так растрескались, так отвердели от запекшейся крови, что мы
не можем слово выговорить, но, когда мы все-таки исхитряемся
спросить его, что он тут нашел такого смешного, он говорит:
— Лучше спросите меня, мальчики, что я здесь делаю, а?
Всегда предупредительный и учтивый, Черри сипит:
— Что вы здесь делаете, а, дядя Билл?
И Билл отвечает:
— Просто я не люблю многолюдства и толчеи.
И тут уж мы с Черри покатываемся со смеху, поняв весь
юмор положения: трое мерзлых оборванцев лежат навзничь
во тьме, неизвестно где, визжат, как поросята, когда их режут,
тогда как божественная кисть Вседержителя ходит по небу между светил.
Наконец мы добрались до этого мыса, и на заснеженной
впадине между двумя близнецами-пиками Нолла, на высоте
восьмисот футов над уровнем моря, мы разбили наш последний лагерь и стали строить — вигвам, чум? То был взлелеянный проект Билла, и, прежде чем отсюда уйти, нам пришлось
смаковать его планы этого недолговечного прибежища из
камней и льда. Он назвал это “Дом Орианы”, и мы в шутку
пререкались из-за того, где поставить диван, где будут книжные полки, и кому достанется спальня с видом на море.
Когда-то мы уже принимались строить нечто подобное на
берегу, за палаткой, но там день нежился на мартовском солнце, а тут лед затвердел, как мрамор, и ужасно трудно было вырезать из него блоки стен, а чтобы заткнуть щели, к ним приходилось подгребать разный приблудный сор. Но через два

[105]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

дня дом был построен, увенчан, что называется, парусиновой
крышей, была поставлена печка, мы забрались в наши треклятые спальные мешки, и я — не знаю, как другие, — заснул
мертвым сном.
Мы встали в три часа ночи навстречу мглистой, седой луне, прятавшейся то и дело в тучах. Здесь, у мыса Эванса, Барьер, огромная ледяная стена протяженностью в четыреста
миль на восток и на юг, сходился с землей, и мы с грехом пополам различали буйные очертанья мерзлых полей, наползавших на мерзлое море. По расчетам Билла, до скал оставалось четыре мили, он мечтал поспеть туда к полудню и
застать единственный сероватенький час. Ворвань для топки
вдруг стала для нас насущней, чем яйца пингвинов; мы на четверть опорожнили пятую из шести канистр с керосином, над
которым, когда мы уходили, так неприлично трясся Хозяин.
Две последних мили мы пробирались по стылым кряжам,
когда луна уже закатилась за горизонт. Вообразите: свежевспаханное поле в сельской Англии, полдень, солнце натекает
сквозь ветви дубов, заливая межи, в тени отдыхают крепенькие рабочие лошадки, пахарь спит как убитый, натянув на глаза кепку. А теперь вообразите, если можете: поле взбито тяжелыми цепами, взрывающими глубокие, шестидесятифутовые
борозды, на пористых насыпях с обеих сторон дрожит отблеск льда, прошитого трещинами, темно, как в пещерной
глуби, и, как в пешерной глуби, черным-черна даже самая легкая тень. Вообразили? Ну, значит, имеете пусть смазанное, туманное, но какое-никакое представление о том, где нам приходилось идти.
А уж когда прорвались — мы обвязались все вместе веревками, вовсю орудовали кирками, и вот прорвались, — сразу
же обнаружилось, что Билл не может найти свою старую знакомую тропку между ледяным утесом и каменистой стеной.
Пробираясь вниз, мы натыкались то на неодолимо высокую
глыбу, то на неодолимо крутой обрыв. Наконец Билл направил свои поиски по иному руслу; правда, на сей раз он сразу
громко предупреждал нас, когда впереди была трещина. Я
эти трещины обходил, но, следуя за мной, совершенно ослепший Черри то и дело вшагивал в пустоту. Как он терзался,
бедный, из-за того, что оказался для нас обузой.
— Простите, простите меня великодушно! — причитал он,
когда мы в очередной раз откуда-то его вызволяли. — И зачем,
зачем я за вами увязался?
— Ты самый лучший спутник, а для меня — так прямо предел мечтаний, — я его уговаривал, — и если мы вдруг где-то изза тебя поскользнулись, — подумаешь, дело большое!

[106]
ИЛ 1/2021

— Ты не виноват, — припечатал Билл, — если кто и виноват, так исключительно я, — и он стиснул руку Черри, умоляя
его быть поосторожней.
Так мы тащились дальше, спотыкаясь, шатаясь, качаясь,
съезжая на задницах с заледенелых бугров, и наши сани нас колотили по икрам, сшибали с ног. Мы были, как мухи, по-дурацки
колотящиеся в неуступчивое стекло. А тем временем недолгая
серость уже сгущалась в черную тьму. И вот в полном изнеможенье, чуть не падая с ног, мы приостановились. И тогда-то, снизу,
с ледовой плоскости нам стали слышны крики пингвинов.
Никакими словами не описать, как мы обрадовались, — в
основном за Билла. Я рвался в бой, но Билл запретил: нет, это
нельзя, невозможно, необходимо предварительно подкрепиться и отдохнуть. А мы, по-моему, уже думать не думали о
расщелинах; мы уже ни о чем не думали, ничего не боялись,
предав свои судьбы Другому, мы перешагнули рубеж, за которым человек уже перестает заботиться о себе.
Ну а я? — ей-богу, я чувствовал: мама здесь, со мной, или
ждет меня где-то рядом, не улыбается, не зовет, не кивает, но
все равно она здесь, и свет камина играет на ее любимом лице, и книга гимнов Муди и Сэнки1 лежит у нее на коленях. И
раньше еще, когда мы оттаскивали Черри от очередной расщелины, еще тогда вдруг показалось мне, что мама поет гдето рядом, ах, да почему показалось? Я узнал ее голос, и я обернулся, я хотел поточней подхватить мелодию, и тогда — ах, ну
нисколечко-нисколечко мне не стыдно признаться — слезы
брызнули у меня из глаз, слезы нежности, не бессилья — брызнули у меня из глаз и сразу заледенели.
В ту ночь мы заякорились в “Доме Орианы” и нажгли ради
ужина бездну керосина. Двое суток мы, экономя топливо, ничего не ели, обходясь горячей водой, но Черри бы не вынес, Черри бы просто умер, по-моему, если бы мы и дальше держались
такой диеты. Сказать по-правде, палатка с двойной подпушкой
куда теплей вигвама, но мы уже переволокли сюда спальные
мешки, и никаких сил не было волочить их обратно.
Билла страшно встревожило состояние наших одежек. Мы
взяли манеру, едва чуть подтает, обматываться своим тряпьем — чтоб его отутюжить, что ли? — но это рискованное предприятие; ткань так примерзает к телу, облекая нас в ледяные
доспехи, не отодрать, и при каждом шаге мучительно больно

1. Дуайт Лильен Муди (1837—1899), евангелист, и Айра Дэвид Сэнки (1840—
1908), певец в стиле “госпел”, вместе создали популярнейшую книгу гимнов.

[107]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

отдирать ноги одну от другой. Моя зеленая шляпа, которую я
так тщательно приспособил к походу — пришил наушнички,
сзади присобачил такой шарф, что ли, для защиты затылка,
еще кое-что нацепил, — моя шляпа, говорю, служила неистощимым источником веселья. Если я засыпал, не сняв шляпы, просыпался я весь облепленный этими усовершенствованиями, и,
если, выходя из палатки, я смахивал все эти штуки с лица, каких
только форм они не принимали, смерзаясь. Случалось, я выступал, неся на голове ночной горшок, честь честью — с ручками и
все такое, а как-то раз, когда я вынырнул из палатки после метели, мне на голову обрушился сугроб и, тотчас оледенев, обернулся грубым, далековатым подобием приземлившейся птицы,
хотя одному только Богу известно, как бы ее окрестил ошарашенный орнитолог. Черри при этом спел:
“‘Нет, ты не знаешь Нелли так, как я’, — вдруг спела злая
птичка, приютившаяся на шляпке Нелли”, то есть хор из любимой пластинки Мирза, которую он частенько крутил на мысе Эванса.
И опять мы встали чем свет — не велик подвиг, в сущности.
Не стану уверять, что мы отдохнули, но мы поуспокоились,
убедившись после вчерашнего, что наши кряжи продвинулись
в бухту куда дальше, чем во времена старикашки “Открытия”, и
тропка Билла в самом буквальном смысле канула в воду. Мы поняли: спуститься можно одним-единственным способом — карабкаясь по скалам. О спуске в двести футов в кромешной тьме
и думать было нечего, но я заприметил пролом в скале, откуда
свисала большая льдина. Вот по этой-то льдине можно было
спуститься на птичий базар.
За семь часов пути мы с грехом пополам добрались до
скал, и мы спустились на приличное расстояние, вырубая ступени там, где не нашарит опоры сапог с шипами, мы барахтались, натыкаясь на громадные наросты, сплюснутые оползнями, и наконец натолкнулись на вертикальную ледяную стену,
которую даже патентованный псих не счел бы преодолимой.
Но тем не менее, тем не менее мы начали по ней взбираться,
избочась, бочком, как пауки по стене, и тут вдруг слышим, как
Билл победно кричит:
— Птичка! Сюда! Скорей!
И перед нами чернеется пробитый во льду туннель, в который может втиснуться взрослый мужчина.
— Пошли, — Билл говорит, и мы, корчась, извиваясь, пробираемся по этой лисьей норе, пока не выходим на льдистый
выступ над бухтой. И — прямо под нами, крича тревожнопронзительно, очень похожие на усталых официантов во
фраках, толкутся императорские пингвины.

[108]
ИЛ 1/2021

Вдруг что-то рядом треснуло — ничего страшного, если оставаться внизу, но значительная неприятность, если вам
предстоит пробираться вверх. Черри тотчас вызвался стоять
позади и нас выталкивать, а иначе какой прок, говорит, от меня, слепого нетопыря?
Мы с Биллом прикончили двух императоров, прельстясь
их ожиреньем — каждый весил килограммов на шесть больше
своих собратий, — и таким образом обрели пять яиц. Билл был
убит убыванием вида. Экспедиция на “Открытии” обнаружила
больше двух тысяч особей, высиживавших яйца в бухте, теперь их не осталось и сотни, да и то половина простаивала без
яиц, так сказать, вхолостую. Мне они показались печально и
странно похожими на людей, и, когда, сделав выпад, изготовясь пырнуть их в грудь, нам случалось промахнуться, они шлепали прочь, но остановливались, оглядывались, и все стояли,
смотрели — с выраженьем святого укора. Так я и не понял, глупы они или наделены высшей прозорливостью, и молил Бога,
чтобы верным оказалось мое первое допущение.
Взбираться по скалам обратно было мученье — не описать.
Веревка протерлась: мы все качались и качались на ней, нашаривая опору на склизком склоне. Но ни разу за время этой
жути ни у кого не вырвалось сердитого слова, никто не забывал о приличиях — спасибо, пожалуйста, будьте любезны, если вас не затруднит, — обо всех этих подпорках обихода, приобретающих особенное значенье, когда прочее кинуто за
борт. И никто не увиливал от своих обязанностей, каждый
ставил благо другого выше собственного. Черри с Биллом я
считаю прямо гигантами, исполинами духа, и снова и снова я
наблюдал, как они смеются в лицо Князю тьмы, — но вот веревка совсем расслабилась, кирка Черри, крутясь, пролетела
над самым моим виском, и Билл не выдержал:
— Черри, ради Бога, да возьми же себя в руки!
По-моему, Черри ничуть не обиделся. От изнеможенья он
был как в бреду, его отмороженные пальцы взбухли и потемнели, стали похожи на сливы. И когда Билл, добравшись доверху, просил прощенья за то, что так некрасиво сорвался, и
крепко жал рукавицы Черри в своих, тот чуть не потерял сознанье от боли.
— Моя вина, — запыхавшись, проговорил он, почему-то ору1
дуя покаянной канонической формулой, — моя тяжкая вина .
Пять яиц мы вынесли из переделки. Те два, которые нес
Черри, он раскокал; Черри так часто падал. Ветер, понемно1. Каноническая формула: Mea culpa, mea maxima culpa (лат.).

1. Святой Павел исходил 10 000 километров, проповедуя учение Христа.

[109]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

гу крепчая, наконец окреп до предела и сразу заметал наши
следы. Мы барахтались, мы метались, мы шарахались из стороны в сторону, мы пятились, скрючившись вдвое, — и никак
не могли найти наш вигвам. Перистые тучи, мча мимо северных звезд, застили небо до самого юга.
Мне случалось читать рассказы, в которых истомленные
путники, проплутав среди канав и болот, наконец набредают
на уютный постоялый двор при дороге, и хозяин с грогом наготове поджидает гостей, и приютно рокочет огонь в очаге, и
свежие полотняные простыни расстелены на перине из гагачьего пуха. В нашем постоялом дворе, когда мы, наконец, на
него наткнулись, по-хозяйски гулял сквозняк и швырялся снегом, но нам он показался гостеприимнейшим местом на свете.
Два часа ушло у нас на то, чтобы растопить печку ворванью, и, едва разгоревшись, она плюнула Биллу в глаз кипящим жиром. Он решил, что ослеп, и зажимал рот рукой, давя
тяжелые стоны. Было невыносимо, сознавая свое бессилие,
бормотать первые попавшие на язык банальности и смотреть, как он мучится.
Черри держался молодцом. Выбежав наружу, он поскорей
заткнул прорехи в стенах, все сплошь, какие только выискал.
Его пальцы, он уверял, почти пришли в норму, скорей всего от
воздействия пингвиньего жира из раскоканных по дороге яиц.
Когда мы поели и чуть согрелись, мы призадумались о нашей судьбе. Я рвался вниз, к пингвинам, хотя знал, что об
этом не может быть и речи: Билл и Черри на пределе человеческих сил, у нас одна-единственная, распоследняя канистра
керосина на обратный путь, наша одежда порвалась, висит
лохмотьями. И Билл нас уговорил отдохнуть, обождать, пока
стихнет буря, и уж потом плестись восвояси.
— Мы дошли до дна, — прошелестел он устало, прижимая к
пострадавшему глазу ватку, смоченную холодным чаем. — А
может, все и обойдется.
Той ночью мне снилось, что я брожу путями святого Пав1
ла , одолевая муки посвящения, назначенные для новичков-кадетов на “Вустере”. Жертве полагалось одним духом пробежать всю нижнюю палубу туда-обратно, рухнуть с разбега на
свое ложе под койками укорененных кадетов, после чего те
начнут избивать его ногами, канатами, скрученными полотенцами — чем попало, всем, что бьет побольней. Я слышал, как
бухает на бегу мое сердце, как мучители улюлюкают у меня над
головой. И все мои идеалы, все мои юные порывы растаяли,

[110]
ИЛ 1/2021

как не бывали, ничего-то мне не оставя, кроме животной потребности затаиться, скрыться. А потом — вдруг — стало тихотихо, все исчезли, я остался один и стоял, пялясь в пустоту. У
меня вырвался всхлип — или это еще длился сон? Но тут я окончательно проснулся, стиснутый, замкнутый задышливой, душной тишиной. А еще мгновенье спустя я услышал второй
всхлип — страшный звук, жуткий, безмерный глоток, каким,
кажется, можно сглотнуть мирозданье.
Кое-как я выкарабкался из своего мешка, открыл дверь вигвама, и — с чудовищным треском мир раскололся надвое, ветер
надсадно взвыл у меня в ушах, и твердая стена черного снега
опрокинула меня, поставила на колени. Как под водой, по-собачьи, я одолел несколько ярдов до нашей палатки и, стукаясь
об ящики с провиантом, нащупал правильные ряды снегоступов и холщовый мешочек, содержавший “Холодный дом”, стихи Теннисона и коробку конфет — все, что я припас на день рождения Билла. А потом — потом я полз назад, я звал Черри, и
дважды меня опрокидывал ветер, колотя меня по спине.
— Палатка! Где наша палатка? — я вопил.
Мы с Черри трудились — как будто годами только и делали, что переправляли приборы в вигвам. Чуть не обезумев от
боли в глазу, Билл ничего не мог, он только вслепую отгребал
валящий снег, лежа у входа.
Не знаю, что думали Билл и Черри, когда мы проваливались в преисподнюю. О себе я знал, что как бы раздвоился,
отчасти рвался вперед, обдумывал способы возвращенья на
мыс Эванса, — выдалбливая, скажем, дыры во льду, кутаясь в
плащ-палатку, — тогда как в другой моей части вызревала мечта — свернуться в вигваме калачиком и честно признаться себе, что это всё, мы погибли, мы безвозвратно пропали.
Я не то чтобы окончательно потерял надежду, но утрата
палатки, бешенство урагана, грохот брезентовой крыши —
будто где-то рядом непрестанно палят из ружей, — во все это
мне не верилось, все казалось галлюцинацией, как давнымдавно, когда мы выходили из порта, я не верил игре зари, и
так же, как тогда, я провалился в сон. И я снова пережил тот
миг, когда, отворив дверь вигвама, услышал непереносимый
треск, будто раздирает все мироздание, и я увидел, как гигантский новорожденный пингвин вылупляется из гигантского яйца, а потом над оплетенной паутиной бутылью с этикеткой “Крайний случай” взлетает пробка, и пена взвивается,
пена пузырится, покуда не обернется джином в тюрбане, глазами мечущим синие стрелы молний. Снова и снова, будто
можно словами заглушить безжалостный рев ветра, я бормотал строки Теннисона:

Какая жалость, ах, какая жалость, Господи, что так я и не
узнал даже неверной любви, вообще никакой-никакой, и обнимали меня, нежно меня обнимали только мамины руки.
Понемногу я пришел в себя. Наверно, сперва мы еще пели
для поддержания духа: гимны, баллады, молитвы. Черри геройски пытался мурлыкать “В золоте пробьются нити серебра”, но
уже на строке “Дорогая, я старею”1 голос ему изменил, потому,
как видно, что, по всем расчетам, ему не грозило такое будущее.
Тут я вспомнил побочные требования (кроме бездны знаний),
каким должен был соответствовать кадет для получения золотой медали, и прогорланил без запинки: “Радостное подчинение старшим по званию, чувство собственного достоинства, независимость характера, готовность защищать слабейшего,
прощать обиды, примирять враждующих, и — что всего важней, — бесстрашная верность долгу и неколебимая правдивость”. И при этом побуждаемый, как видно, собственным тайным воспоминанием, Черри стиснул мне руку и расхохотался.
Вот тут-то и рухнула крыша. И нас погребла под сугробом.
Мы тогда еще не совсем выкарабкались из спальных мешков, это нас и спасло, а кроме того защитная гривка в какой-то
мере отклонила от нас ветер, разбежавшийся к морю Росса.
Черри рванулся на помощь Биллу, тот стонал: “Собой займись”.
Черри не слушался, “Ну пожалуйста, ну пожалуйста, Черри”, и
вся печаль, вся тревога мира была в его голосе — он одного себя винил в том, что загнал нас в такой безысходный тупик.
Как-то мы умудрились зарыться поглубже в эти треклятые
мешки, ввинчивались, ввинчивались в них, и каждый лежал
на снежном и диком склоне, как коконом окутанный своим
рваньем, и ничего-то не было между нами и спрятавшимися в
тучах звездами, ничего, кроме мчащейся, мечущейся метели.
Может, мы даже вздремнули немного; температура чутьчуть повысилась, нам было почти уютно, нас укрывала, нас
убаюкивала метель. Время от времени я легонько толкал Черри в бок, проверяя, жив он или нет, а то мы вдруг приподнимались, все трое, и стряхивали с себя снег. Двое суток мы ничего

1. Обе строки — из любовной баллады, популярной в конце XIX — начале
XX вв. Автор текста — американский писатель и поэт Эбен Э. Рексфорд
(1848—1916).

[111]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

О, если б можно было
после печалей дня
Знать, что верные руки милой
нежно обнимут меня.

[112]
ИЛ 1/2021

не ели, разве что зачерпнем снегу в щепоть, чтоб утишить саднящую боль в горле, а еще мы конфеты разогревали, по одной,
в честь дня рождения Билла.
К понедельнику метель поутихла. Мело, мело, но можно
было разговаривать, не переходя на крик. И пошло-поехало:
как вы себя чувствуете... неплохо, спасибо... вполне, учитывая... а как с глазом у Билла?.. о! гораздо, гораздо лучше, спасибо... а что руки Черри? отеки сошли?.. да-да, почти совершенно... благодарю вас... И никто не спросит: как нам выжить?
Но вот ветер еще поутих, мы выбрались из мешков и пошли разыскивать палатку. Конечно, никто не думал, что она
вдруг объявится, но почему бы не размять ноги? Нам, в общем, повезло, наши снасти, можно сказать, не пострадали,
только от кастрюли потерялись кое-какие детальки, и ветер
жадно выхватил носки из снегоступов Черри. Наконец Билл
сказал, что нужно хоть немного поесть, но, как ни странно,
есть нам не хотелось; мы были так исхлестаны непогодой, так
уморились от недосыпу, что буквально не было сил стряпать
да еще пережевывать пищу. С грехом пополам мы превозмогли свою неохоту, натянули плащ-палатку и, ежась и корчась
под ней, разожгли примус, и, руками придерживая увечную
кастрюлю, сто лет ждали, пока растопится снег. Потом уже,
когда разогрелись брикеты и пахнуло мясом, в нас проснулся
аппетит, и с какой жадностью мы уплетали эту мясную массу,
приправленную пингвиньими перьями, ворванью, ягелем,
еще какой-то невнятной дрянью, и решили единогласно, что
ничего вкусней никто из нас не едал.
Потом я решил еще поискать нашу несчастную палатку,
вполне допуская, впрочем, что сейчас она мирно парит где-то
на подступах к Новой Зеландии. Смутное свеченье расплывалось по горизонту; но ближе к югу громадились по небу темные облака — я боялся, как бы снова нас не накрыл ураган. И
вот, взбираюсь я, избочась, оскользаясь, по склону, вдруг теряю опору, кубарем скатываюсь до низу, а там, — а там, свернувшись зонтиком, лежит себе наша палатка.
— Никогда не поверю, что все это случайно, — убеждал я
Билла. — Убежден на все сто, что мы спасены неспроста.
— Но нам еще обратно тащиться, — Билл говорит.
— И дотащимся, — говорю. — Господь явно уготовал нам
дивно-прекрасную участь.
— Может, вы и правы, — он говорит и смотрит на меня невредимым глазом, и в глазу этом прыгает такая тревога, что я
отвожу взгляд.
Ночью мы загрузили сани, чтоб спозаранок двинуться в
путь. Черри, кстати, с тех пор как объявился на “Терре Нове” —

[113]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

тише воды, ниже травы, — прошел большой путь развития, и
потому мы всерьез поцапались из-за этих приготовлений. Все,
что мы волокли, утроило вес, взбухнув от заледенелой влаги, и
он считал, что многое стоит повыбрасывать. Билл про это и
слушать не хотел; да Хозяин в жизни ему не простит, если хоть
ничтожной мелочи не досчитается по нашем возвращении. Потом-то Черри признался, что, когда сдуло нашу палатку, он решился выпросить у Билла морфия и положить конец всему этому безобразию.
— Мальчик мой, — говорю. — Да Билл ни за что бы не согласился.
— Но я вроде бы попросил, — говорит, — только он не расслышал — из-за ветра, и еще вы декламировали эту свою чушь
насчет бесстрашной верности долгу.
Шесть дней бесчинствовала непогода. То и дело мы разбивали бивуак и ждали, когда уймется взбесившийся ураган. Наши
спальные мешки пришли в негодность, мы уже не давали себе
труда их складывать, а так, швырнем в сани, и все, и тут почемуто проглянет в них очертание гроба, и неважно, внутри ты или
вовне. Что же до сна, нам удавалось дремать на ходу, идешь,
клюешь носом, а столкнешься с соседом — проснешься и разражаешься комическими извинениями: “Ах, простите!.. Доброе
утро, у вас все в порядке?” И несчетные часы бодрствования мы
убивали, прикидывая, сколько лет жизни готовы отдать за то,
чтобы хорошенько выспаться в тепле! Черри отдавал два, потом накинул еще три, но это когда треснул пополам его спальный мешок.
Двадцать восьмого числа температура была минус сорок
семь, малиновое свечение разлилось по краю барьера. Мы были
обречены еще месяц не видеть солнца, но уже свечение длилось
дольше, а из-за черных туч вдруг возьмет да и проглянет белесая
сизость. Двадцать девятого — мой день рождения, хоть я об этом
молчал как рыба, — мы к ночи завидели Касл-Рок. Черри вскрикнул от радости и уронил в снег кусок переднего зуба. Холод поубивал нервы у него в челюсти, и стоило ему вскрикнуть, осколки зубов, как хлебные крошки, сыпались у него изо рта.
А два дня спустя мы уже были в пяти милях от мыса Эванса. После завтрака — кружка горячей воды плюс бисквит и
почти не различимый простым глазом кусочек масла, — Билл
вдруг говорит:
— Хочу вас поблагодарить за то, что вы совершили. Я не
мог бы найти спутников лучше вас, и, главное, уже никогда не
найду.
Ни Черри, ни я ничего не ответили; стоим и молчим от
полноты чувств.

[114]
ИЛ 1/2021

Кто ж его знает, может, и впрямь целью этой экспедиции,
самой ужасной на свете, было собрать некие яйца и доказать
некую научную гипотезу, но попутно мы открыли куда более
важную тайну: пропущенное звено между Богом и человеком — есть братская любовь.
***

Билл говорит: давайте мы к ним не будем входить, то есть сразу не будем входить; лучше поставим палатку и поспим с ними
рядышком. Я вообще-то думал, что кто-то будет дежурить, высматривать нас, но оказалось — нигде никого, собаки и те нас
не удостоили приветственным лаем. Мы стояли и слушали,
как Генделева “Музыка на воде” вытекает из граммофона. Мы
пытаемся рассупониться, стянуть с себя сбрую; двигаемся,
как сомнамбулы.
Но вот дверь открывается. “Ох ты, Господи!” — охает ктото, и в треугольнике слепящего света мы стоим, застыв, трое,
оправленные в лед.

Капитан Лоуренс Эдвард (Тит) Оутс
Март 1912
Я не снимаю носка: разбухшая стопа действует мне на нервы.
Когда в последний раз ее осматривал, расцветка была та еще,
не дай Бог, разводы багровые, лиловые, и кожа до самой щиколотки сияет сладкой глазурью и глянцевеет, как тухлое мясо. Большие пальцы почернели оба. Вот я и боюсь снимать
носки, чтоб не снять вместе с ними эти черные пальцы и не
унюхать вонь, какая перешибет даже запах варева в этой кастрюле. Боже ты мой, и почему я не прислушался к Понтингу,
когда он советовал каждому взять с собой пистолет!
Полчаса назад я слезно молил Билла выдать мне хоть глоток бренди. Он отказал, отказал под смехотворным предлогом, что моему скукоженному желудку это якобы повредит.
— Поверьте, милый Оутс, — говорит, — я пекусь исключительно о вашем благе.
Что он, что Бауэрз, их хлебом не корми, дай только поквохтать над другими, ну а моя душа с некоторых пор не вмещает забот ни о ком, кроме меня самого. Я пытался стянуть
сапог с другой ноги, покуда Билл на корточках возле кастрюли колдовал над своей снедью.
— Вы как считаете, может безногий охотиться верхом? —
спрашиваю, и он тактично изображает сконфуженность. Если бы не захирел до такого безобразия, выхватил бы я эту са-

мую флягу из его аптечки, и — гори все синим пламенем к чертям собачьим!
Тут я ловлю на себе взгляд Скотта. Уж не знаю, что он прочитал в моем взгляде, но не прошло и минуты, как он говорит:
— Дай ты ему, что он просит, Билл, имей жалость.
Доза была — курам на смех, но меня сразу развезло. Чувствую, расплываюсь до ушей, губы запеклись и теперь трескаются по новой, и, я чувствую, на них кровь.
— Скорей, скорей поесть ему дайте! — распоряжается
Билл, и самоотверженный Птичка пытается кормить меня с
ложечки.
— Я готов жизнь положить за Билла, — говорю, или что-то
в подобном роде.
И вдруг я ощущаю такое раскрепощение, такое! как пущенный по воде камень, — он подскакивает, но не тонет, не
проваливается в сизую бездну, где ждет-пождет меня пегенький пони.

[115]
ИЛ 1/2021

Остальных пони мы пристрелили в начале декабря, когда добрались до глетчера. Все мы приуныли, особенно бедный Бауэрз, его-то лошаденка была крепче всех. Что до меня, я был рад,
что Скотт отказался от своего идиотского замысла — волочить
наших горемык вверх по глетчеру. Довольно они намыкались,
плетясь по рытвинам и ухабам, а под конец нам пришлось охаживать их кнутом. По-моему, всем понятно, что эта жестокость
вредит нам почти так же, как бедным тварям, терпящим ее.
Билл меня благодарил за то, что сумел затащить их в такую
даль.
— В конце концов, — говорит, — они были не самое лучшее
из того, что можно приобрести за деньги.
Никогда он не говорил ничего верней. Моторы, ради которых нам пришлось экономить на всем и лежавшие теперь
подо льдом недалеко от “Углового лагеря”, обошлись нам в
тысячу фунтов, собаки стоили по тридцать шиллингов штука,
за пони было плачено по пять фунтов, хоть они того не стоят. Скотт меня тоже благодарил, но суховато.
Мы назвали место их погребенья “Лагерь погибели” — в самую точку, и не только из-за лошадок. Наш запоздалый старт,
почти мгновенный отказ моторов, наше неуменье ходить на
лыжах, “неожиданные” погодные условия, неверие Скотта в собак, одним словом — весь наш поход состоял из катастроф и
просчетов. Скотт изяшно приписал это все “невезенью”.
В жизни я не встречал такого мастера вляпываться в беду
и валить вину на других. Если бы не стужа, думаю, хотя бы

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

***

[116]
ИЛ 1/2021

кто-то из нас наплевал с высокой горы на то, что он главный,
и пустил бы в ход кулаки. А как он накинулся на Бауэрза, когда разбился этот несчастный гидрометр, — стыд и срам!
Птичка страшно расстроился, получив такую выволочку на
глазах у матросов.
— А, по-моему, важный просчет, — объявил я Скотту, — не
взять запасной аппаратуры.
На меня он не стал кидаться; еще бы, после того, как Птичка, и Черри, и Крин чуть не погибли во льдах. Повернулся на
каблуках, что-то буркнул и потопал к старине Биллу слушать
слова утешения. Так я и не понял, из-за чего сыр-бор? Мы и без
инструмента поймем, на какую высоту над уровнем моря вскарабкались по этому глетчеру; каждый дурак поймет, когда он
на четверть пути поднялся, когда на половину, и так далее.
А еще как-то он разъярился при мысли, что Шеклтон сейчас идет по гладкому льду, а мы барахтаемся в снегу. И еще вышла целая история из-за того, что он мне запретил приканчивать Бедолагу, пока мы не дойдем, видите ли, до того места, где
Шеклтон застрелил своего первого пони. Смешно, ей-богу, как
будто он не с Амундсеном, а с Шеклтоном бежит наперегонки.
В сочельник мы всползли, вскарабкались, втащились примерно на девять тысяч футов по глетчеру Бирдмора, и тут на
полдня застряли из-за починки саней. Как доползли до вершины, Птичка уверил меня, что теперь до полюса осталось
не больше чем полтораста миль. И я поверил ему на слово.
Вообще, хороши бы мы были без Птички, он, кажется, единственный среди нас способен определять направление.
Скотт до сих пор не открыл нам, кого он облюбовал для
последнего рывка. Даже Билл не в курсе, хоть Хозяин с ним
советовался, кого из мичманов лучше взять, — валлийца, Лэшли или Крина? Билл сказал, что сделал бы ставку на Лэшли.
Птичка уверен, что его не возьмут; смешной человек, он
не соображает, что без него Скотт просто пропал бы. Мало
того, что работает за троих, он еще, единственный среди нас,
умеет ориентироваться по звездам, и если бы его не взяли, вопрос бы стоял не о том, как добраться до полюса, а о том, как
его отыскать. Сам я не ждал, что меня возьмут, да и не хотел,
чтобы взяли. Стопы у меня пришли в самое плачевное состояние, да и от голяшек радости мало.
Скотт собирался сделать до ночи еще один переход, но починка саней заняла больше времени, чем предполагалось.
Мичман Эванс, в сущности, их возрождал, и у нас оставалась
еще куча времени. Мы сидели в палатке, попивали чаек, и тут у
меня разыгрался ужасающий приступ ностальгии. А все из-за
Билла, распустившего слюни насчет своего любимого леса, от-

1. Отсылка к сочинению Джона Беньяна (1628—1688) “Путь паломника”
(1678).

[117]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

ражавшего, видите ли, синь колокольчиков. Правда, я слушал
его вполуха: у меня дико раболелась нога. И еще мне казалось,
что ноет моя старая рана в бедре, я к ней боялся притронуться,
как бы не вскрылась. Наконец, я набрался храбрости, но нащупал только заскорузлый шрам. Он стал жестче, и рядом объявились гнойники, но они же у нас у всех. Мы неделями не мылись, не сменяли белья в этой чертовой дыре — Скотт ее
окрестил Пучиной Отчаяния1 — на пути к глетчеру, когда буран на четыре дня запер нас в палатке, а когда температура повысилась, мы плавились в своих спальных мешках, распаренные, как прачки. И я благословлял свою боль в ноге, меня
отвлекающую от проклятых ступней. А может, это воспоминания — как я валялся в госпитале, да как возвращался в Англию,
да как мы отгрохали мой просроченный день рождения в Гестингхорпе, — может, это воспоминания навели на меня тоску
по родине, а?
Битый час, наверно, слушал я, как Билл распространялся
о своих экскурсиях, предпринятых ради изучения природы, а
потом еще час, пока они с Птичкой пускали слюни по поводу
греков и того, как те понимали трагедию. Не стану прикидываться, будто понял, что имеет в виду Билл, уверяя, что “радость бытия” таит в себе еще и наслажденье от того, что грозит гибелью, нет, ничего-ничего я не понял; если только он
не имел в виду, что, если вы сломали себе шею, соскочив со
своего гунтера, одолевавшего изгородь высотой в одиннадцать футов, вам крупно повезло.
Скотт рта не открыл. Как и Тедди Эванс. Насчет Скотта я не
поверю, чтобы чего-то он недопонял, скорей, все это нравилась ему не больше, чем мне. Я вообще считаю всю философию
Билла вредным бредом. Человек, годы и годы исследующий
причины, по которым тетерев заболевает из-за паразитов, и
квохчущий от радости, открыв, что все это связано с какой-то
фигней в росе папоротника, — такой человек, говорю, не слишком-то любит жизнь. О Господи! Билл прекраснейший из людей, только от его положительности чуть устаешь, она наводит
тоску.
Они с Птичкой перешли к другому сюжету — меня он
опять же не впечатлил, — что-то про пугливых птиц Стимфала, взлетавших, заслышавши треск погремушки.
— Ну нет, — Билл говорит, — их же перестреляли всех. И
они, кажется, были не крупней зимородка?

[118]
ИЛ 1/2021

— Допустим, — это Птичка ему. — А что же Фосфор, сын утренней звезды, и жена его Алкиона? Разве они не обернулись
птицами, не свили на море гнезд посреди зимы?
— Алкионовы дни1, — Билл почти пел от восторга, — в самую точку, Птичка!
Они бы еще долго так улыбались, непонятно чем угодив
друг другу, но тут в разговор встрял Тедди, вспоминая, как он,
младшим офицером, плавал на “Утре”, спасательном судне,
посланном на выручку “Открытия”. Тут Скотт, по всей видимости, вскипел, но прикусил язык. Тедди удачно сострил,
мол, упомянутое судно называли “Утро вечера мудреней”, но
сам все испортил неуместным хвастовством — мол, его и малого по фамилии Дорли прозвали Близняшки Эвелин2, так
как оба получили две самых вожделенных награды, каких удостаиваются на “Вустере”: Дорли отхватил золотую медаль,
Тедди стал кадетом Королевского флота.
— Надо же, — Бауэрз говорит, — уж как я старался отхватить золотую; какое!
После чего Скотт снова вытащил свой драгоценный дневник и давай порхать пером по странице.
Тедди и дальше бы смаковал свои воспоминания, но тут
один матрос позвал Билла. Оказывается, мичман Эванс, починяя сани, порезал руку. Но не успел Билл выйти, уже мичман взревел:
— Да ерунда это, доктор Уилсон, сэр! Царапина! Пожалуйста, не беспокойтесь.
Скотт тут вставил, что мичман — диво дивное, чудо чудное.
— Можете вы себе представить, — говорит, — починку саней в таких погодных условиях? Феноменально. На такое никто еще не отваживался!
И, отмечая сей знаменательный факт, он продолжал чтото строчить в дневнике, бегать пером по странице.
Тут Тедди скроил жуткую рожу. В знак презренья — к мичману? К Самому? — вот вопрос. Скорей всего — к обоим. Вражды между Скоттом и Тедди было не скрыть. Сколько раз Биллу приходилось вклиниваться в их распри ради поддержания
мира, Тедди не щадил себя, стараясь обойти Скотта на марше, — а толку-то? Скотта по-настоящему греет единственное — дух состязательности, и он исключительно сильный соперник. Несмотря на расшатанные нервы — в жизни не

1. Тихие беспечные дни. Иногда — дни зимнего солнцестояния.
2. Видимо, намек на комикс под названием “Близняшки Эвелин”.

[119]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

встречал я такого слезливого мужика, — в нем богатырская
сила. Больше скажу: он сильней, чем все мы вместе взятые,
даже включая Птичку. Мирз говорит, что Скотт напоминает
ему дикаря, танцующего на горячих угольях; все они, Мирз
говорит, терпят адскую боль, лишь бы вдруг не признаться,
что плоть помыкает духом.
Пока еще мы не достигли этого глетчера, Тедди с собачьей упряжкой то и дело врывался в лагерь сразу после нас, свежий, как утренняя заря. Это бесило Скотта, он жаждал поскорей отослать свору обратно. Он позволял неприязни к Тедди
подпитывать свое необъяснимое предубежденье против гончих собак, вот что неприлично.
Кто считал, что Тедди не может простить Скотту, что восстановил в списках забубенного пьяницу мичмана, кто считал, что дело глубже и все пошло с того времени, когда Тедди
сам мечтал быть во главе экспедиции... Ну а потом в Южной
Африке была эта стычка между супружницами: миссис Эванс
взвилась из-за того, что получила приглашение в резиденцию
губернатора днем позже, чем миссис Скотт, и миссис Скотт
назвала ее мокрой курицей, раз она обращает внимание на такую чушь.
Ну вот, а на другое утро нас с Черри, шикарно почивавших в отеле Саймонстауна, растолкали ни свет ни заря, призвав вместе с мистером Скоттом и его супругой, которые нас
ожидают внизу, отправиться на званый завтрак. А Черри накануне по уши втюрился в миссис С. и потому не мог проглотить ни крошки; только отщипнет кусочек от рогалика, потом от другого и передвигает их, передвигает поперек стола,
наподобие домино. Скотт был чрезвычайно любезен, что я
расценил как дурной знак. В частности, все повторял мне,
как, мол, я хорошо выгляжу.
— Я поражаюсь: опять вы в шнурованных башмаках! — удивилась миссис Скотт, однажды уже имевшая случай любоваться моей обувкой.
— Разве сегодня не воскресенье? — говорю. — Они у меня
выходные.
— Я пришла к выводу, — она говорит, хищно вгрызаясь в
грейпфрут, — что все и вся следует рассматривать попарно.
— Душа моя, — Скотт говорит, — ты брызгаешься.
— Я бы на вашем месте, — вдруг выпаливает она, — сперва
спросила про миссис Э.
Ей пришлось, оказывается, два часа подряд читать вслух
библиотечную книжку миссис Э., чтобы ее немного успокоить, а книжка была замечательно гнусная, что-то такое про
женщин, жеманящихся над шитьем и хватающихся за нюха-

[120]
ИЛ 1/2021

тельные соли, едва в десяти футах от них объявится хоть какой-никакой мужичишка.
— Благородный поступок с вашей стороны, — объявил
Черри, через весь стол строя ей глазки.
— Напротив, — отрезал Скотт, — не ахти какой подвиг,
учитывая, что именно из-за нее миссис Эванс так вспылила.
А миссис Скотт — ей хоть бы что.
— Вы женоненавистник? — Это она у меня спрашивает.
Можно подумать, сама она принадлежит к какому-то третьему
полу.
И это все достигло апогея на приеме у губернатора в Новой Зеландии. Скотт не пригласил миссис Э. на первый танец, та сочла это личным оскорблением, и муженек, главное,
ей подпевал. Потом уже, Аткинсон говорит, в дамской комнате разразился форменный скандал. Он взял с собой на бал
племянницу, и та рассказала, что миссис Э. и миссис С. затеяли настоящий бой, пятнадцать раундов продержались. Миссис Уилсон вступила после десятого, и, говорили, там было
больше волос и крови, чем на чикагской бойне.
Билл — на то он и Билл — уверяет, что Скотт не держит камень за пазухой против Тедди, просто считает его легкомысленным лодырем. Уж как я вдалбливал молокососу Грану,
чтоб ни под каким видом не слонялся без дела под всевидящим оком Скотта! Пусть ты протопал десять часов подряд,
ставил палатку, возводил стены из снега, кормил животных,
для него все это — тьфу, все это — не в счет. Нам-то с Мирзом
что? Улизнем в конюшни и там переводим дух.
Если на то пошло, я и сам готов признать Тедди легкомысленным, только мне, да и нам всем, не забыть, каким он был
молодцом, ведя “Терру Нову”, и как нам было весело в те морские черные ночи, когда мы, бывало, набьемся в кают-компанию, орем как бешеные и хохочем до слез.
— Правда ж весело было? — спрашиваю громко, и все глаза
смотрят на меня. — Это я о доме, о Гестингтхорпе, — вру напропалую, стараясь не злить Скотта и ненароком ему не напомнить, как мало мы по нем скучали под началом Тедди.
— О, расскажите-ка, — и Скотт, захлопнув дневник, сует его
в сумку, притороченную к груди. — Я видел фотографии, вы
же их развесили по стенам хижины... чудное, между прочим,
строение.
— Я кое-что подновлю, кой-чего подбавлю, как вернусь, —
говорю, — все уже обдумано-передумано... скромненько, ненавязчиво, в общем-то... новая гостиная рядом с сестриной
спальней, несколько полок в библиотеке, за денниками новые конуры для собак... всякое такое, и бассейн, наверно, по-

1. Генри Кэмпбелл-Баннерман (1836—1908) — английский военачальник.
2. Гарнет Джозеф Уолсли (1839—1913) — ирландский военачальник, модернизатор английской армии, поднявший статус рядового солдата.

[121]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

строю... только вот в чем заковыка, самое лучшее место под
бассейн, в смысле — где больше солнца и прочее, — рядом с
южной верандой, а я, ей-богу, не знаю, согласится ли моя
мать. Наверно, придется подождать...
Тут я осекся: никогда не принимал я в расчет возможность
материной смерти. Ну, то есть принимать-то принимал, но,
конечно, не в связи с плавательными бассейнами.
— Тит, старина, — с чувством сказал Билл, — я бы очень хотел познакомиться с вашей матушкой, когда мы вернемся.
Обещайте, что пригласите меня к чаю. Может, я между делом
и ваш дом нарисую.
— Будет пирог со смородиной... — бормотнул Тедди, и все
покатились со смеху.
— Чаем дело не ограничится, — говорю, — мать, небось, заколет тучного тельца. Видели бы вы, что творилось на мой
двадцать первый день рождения.
И вдруг мне захотелось рассказать им про мать, про наш
дом, про все, что у меня таилось внутри, пока мы, миля за милей, волокли эти треклятые сани, и ноги у меня мерзли в сапогах.
— Я в госпитале валялся, в Южной Африке, на свой день
рождения, — я начал, — после того, как влип в эту заварушку с
бурами. Сорок фунтов потерял, стал слаб, как котенок. Этот
малый Кэмпбелл-Баннерман1 задним числом обвинил армию
в варварском ведении войны, ну а я — что? — мне прикажут, я
исполняю. Собственно, меня больше волновали реформы —
новые мундиры, то-се, — Уолсли2 все хлопотал, и чтоб чины
по заслугам давались, а не по выслуге лет. Я был молодой тогда, мало что смыслил, но его намерение отменить барьер между рядовыми и “господами офицерами” — это я одобрял.
Домой я приплыл на “Баварии”, мать разрыдалась при виде меня: скелет, и на костылях! Вы себе не представляете, какая суетня поднялась из-за меня одного. Моя сестра Элизабет
являлась в мою комнату посреди ночи и силком вливала мне
в глотку куриный бульон. Брайан, брат, часами сидел над пазлом, выложенным на подносе у меня поперек постели — придуривался, будто не понимает, какой голубой квадрат должен
укомплектовать небеса. Думал, наверно, что вместе с весом я
и смекалку потерял. А потом потеплело, меня стали вывозить
в сад, Вайолет мне читала стихи. Стихи — дрянь, зато какое

[122]
ИЛ 1/2021

снотворное! А когда я совсем окреп, мне закатили день рождения вместо пропущенного в марте чуть ли не год назад.
Ах, какая была гульба! В здании школы угощали чаем деревенских ребят, всюду вздувались флаги и вымпелы, карусель
кружила на Долгом лугу, в четыре часа арендаторы сошлись за
угощением в главном амбаре, причем мать, викарий и управляющий сидели во главе стола, составленного из трех верстаков. Мать — удивительная женщина, как она чувствует настроенье минуты, как чувствует, что и когда сказать! Пиво под
ростбифы лилось рекой... — но тут я запнулся, замялся: самое
слово “ростбиф” наполнило рот слюной. О Господи! В ту минуту я отдал бы свою бессмертную душу за кусок мяса с горчицей.
— После сладкого, — я продолжал, — Йордан, лесничий, разразился, запинаясь, приветственным адресом, дальше викарий
плел несусветицу, славя отважных героев и особенно вашего
покорного слугу, а потом почему-то соскользнул на француза
Беккереля1 — очевидно, с сопоставимой отвагой, — который
объявил, что атом, чуть ли не век считавшийся мельчайшей
частицей материи, делится еще на более мелкие частички. Никто понятия не имел, что он хотел сказать, но большинство поверило ему на слово, кое-кто решил, что он нахваливает меня.
Мать вся сияла, а я ухмылялся, прикидывался, что все это мне
очень приятно, а меж тем мечтал поскорее смыться и полюбоваться своим новеньким скакуном, черным как смоль, отливающим шелковым блеском.
Потом были танцы — но что взять с хромого? Исполняя
свой долг, прошелся по одному кругу с матерью, сестрами и
женой викария, а потом улизнул и лег спать. Мог и на конюшни смотать, но, как ни бодрился, все же дико устал.
Я не сразу увидел эту картину. Полежал, почитал, потом
пришла Чалмерс, подбавила угля в камин, спросил ее, почему
она не танцует, она сказала: сейчас-сейчас, вот только с огнем
управится. Попросил ее выключить свет. Еще не совсем улегся,
докуривал бычок и, выпятив нижнюю губу, выдувал дым кольцами, и кольца плыли к камину. Вот тогда-то, скользя взглядом
по дымным кольцам, я и увидел картину, она висела на стене
над каминной полкой в прежней тускло-зеленой раме. Потом
уж выяснил: мать распорядилась, чтобы ее перенесли из бывшей детской, именно сегодня, с утра распорядилась, я же говорю — удивительно тонко чувствует человек настроенье минуты.
Картина — точней эстамп — изображает королеву Викторию на пегом пони в дамском седле, Джон Браун держит
1. Антуан Анри Беккерель (1852—1908) — французский физик, лауреат
Нобелевской премии.

1. Замок Балморал — частная резиденция английских королей в
Шотландии.

[123]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

конька под уздцы, и все это происходит во дворе замка Балморал1. Пони такой маленький, всадница такая увесистая, однако по лицу королевы видно: она боится, а вдруг пони понесет
и угробит ее.
С тех пор как себя помню, картина покачивалась на бечевке, грозя гибелью оловянным солдатикам, маршировавшим
по третьей полке в алькове детской. Я назвал конька Догониветер. Из-за таинственной неровности в стене картина вечно
висела косо. Спускаясь к ужину, няня предварительно, встав
на цыпочки, поправляла ее пальцем. А когда немного подрос,
я сам поправлял ее рукояткой ракетки.
Я глядел при свете камина, как пламя лижет стекло, и будто слышал при этом, как брусчатка звенит под копытами, и...
— Мистер Браун, — говорила упитанная дама у меня во
сне, — будьте любезны, придержите своего Догониветра...
— Да катись ты куда подальше, женщина! — отвечал ей
Джон Браун. — Ишь че надумала, может, тебе еще и зарю попридержать?
Ну вот, и после этого моего неудачного монолога, я смолк
и, может, долго бы молчал, если бы Птичка не поинтересовался, охотился ли я, когда жил в Индии, на кабанов. Я ответил, что да, охотился, но предпочитал поло, дескать, один
хрен, только без визга, и тут Скотт и Билл оба как-то странно
глянули на меня.
— А что, дядя Билл, — сказал Птичка, — посмотрели бы вы,
как жируют свиньи в Индии, вы бы поняли, что они и такой
смерти не достойны. Они рылами роются в трупах, понимаете. Я после Индии сосиски в рот взять не могу.
Из-за птичкиного упоминанья об Индии мне стало не по
себе, да и засиделись мы без дела. Обычно мы на привале либо поедим и снова топаем, либо поедим, поспим и снова топаем, а теперь мы праздно сидели в старой, видавшей виды палатке, слушали шипение примуса и время от времени стук
топора: это матросы чинили сани.
Я им рассказал, как мы охотились на шакалов в Мау, как ни
свет ни заря дули в горн...
— ...пока трава пахнет росой, пока не разъярилось солнце.
Сестра одного адъютанта иногда отправлялась с нами, я впервые увидел, что женщина сидит в седле, как мужчина... не ахти какое назидательное зрелище. Это при ней иллюзионист
выступал в лагере, а Мальтраверс показал себя полным ос-

[124]
ИЛ 1/2021

лом. Очень был знаменитый тот иллюзионист. Одним ударом
меча половинил лимон на ладони у ассистента. Пинки Мальтраверс уверял, что такое невозможно физически. С целью
разоблачить шарлатана он протянул к нему руку и попросил
еще раз продемонстрировать трюк. Тщательно оглядев ладонь, индийский валах отказался.
— Ага! Так я и знал! — победно взревел Пинки, чем только
того и достиг, что иллюзионист стал разглядывать другую его
ладонь.
— С этой могу поработать.
— Да какая, мать вашу, разница? — Пинки спрашивает.
И тогда иллюзионист ему разъяснил, что на той ладони
слишком глубокая вмятина, и можно случайно оттяпать большой палец.
Видно было, что Пинки струхнул, но белый флаг не выкидывает, не хочет при нас срамиться, а потому, зажмурившись, протягивает руку иллюзионисту. Меч сверкнул, лимон аккуратнейшим образом распался надвое. Пинки потом признавался, что
закусил язык, чтоб в последний момент не отдернуть руку, и
еще он отметил, что ему, как видно, пошли на пользу школьные
розги. А сестра адьютанта загодя хлопнулась в обморок.
И таким манером я все болтаю, болтаю, пока мы едим, и
еще потом долго болтаю, предаваясь воспоминаниям о делах
былого, о местах, какие посетил, о днях в Итоне, о временах
в Египте, и какие цветут цветы в саду у матери, болтаю, болтаю, значит, как будто вся моя жизнь — пазл Брайана, и я решил заполнить его весь до последнего, но скоро я осоловел
от горячей еды и умолк. И тут Скотт наклоняется ко мне, обнимает за плечи и почти кричит:
— Тит, старина, ах, какой же вы молодчина, и наконец-то
вы перестали дичиться!
Не скрою, я покраснел.
Птичка потом говорил, что впервые увидел меня таким
раскрепощенным в присутствии Скотта; и он, по-моему, прав.
А что? — пони больше нет, с ними уже не надо возиться, даже
Черри и Мирз не с нами, вот у меня и отлегло от сердца.
На другое утро команде Тедди — Лэшли, Крину, Бауэрзу —
было велено отставить лыжи и следовать далее пешедралом.
Казалось бы, ясней ясного, что к полюсу им не идти, но разве
его поймешь, Скотта этого? Тедди весь день ходил как стукнутый пыльным мешком, и даже Бауэрз увял и все больше помалкивал. Я спросил у Билла, как это расценить, и он отрезал — дескать, он не в курсе, как и все остальные.
— Но меня-то наверняка не включат? — Я домогался прямого ответа; и вместо этого он мне выдал:

[125]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

— А на каком основании?
Ну, не стал, не стал я ему расписывать свою голень.
Скотт с Биллом долго шушукались в ту ночь перед тем как
улечься. Часто вспыхивало имя Бауэрза. Под утро я проснулся и
вижу: свеча горит, Скотт, не совсем выпроставшись из мешка и
опершись на локоть, строчит и строчит у себя в блокноте.
На рассвете, когда пили чай, он зашел к нам в палатку и сообщил о своем вердикте. Представьте себе наше недоумение,
когда он сообщил, что Бауэрз будет участвовать в последнем
броске. Как! Все подробности заключительного броска — палатка, жратва, топливо — тщательно разработаны и рассчитаны на четверых, а тут вдруг прибавляется пятый!
Ну а насчет меня — меня включили в список, — неожиданность, несуразица, я не знал, как к этому отнестись. Мелькала
мысль, не сообщить ли Скотту о своей инвалидности, но тут я
вспоминал, что Эванс с присными прошли на три сотни миль
больше нашего из-за этих несчастных моторов, а все бодрятся, — и мне стало стыдно. Какая глупость, трусость даже —
вдруг давать задний ход, когда всего-то десять-одиннадцать
дней ходьбы отделяют нас от цели. Пусть даже мне не особенно хочется тащиться на этот полюс, зато как обрадуются ребята из моего полка, если я там окажусь. Они же просто счастливы будут, мои ребята!
И я написал письмо матери с тем, что Тедди ей передаст,
написал, что еще на год задерживаюсь, мы, скорей всего, не
поспеем на пароход. Написал, что чувствую себя отлично,
лучше всех, кажется, — кроме Бауэрза. И пусть она не беспокоится обо мне, у нее нет никаких оснований обо мне беспокоиться. А еще я прошу ее выкинуть из головы все, что я ей
наплел насчет Скотта в предыдущих письмах, зря, несправедливо я его так костерил, все из-за стужи, из-за жуткой участи
наших пони, а так-то он очень даже хороший человек и на него вполне можно положиться, если запахнет жареным.
Я сунул в конверт список книг для пересылки на “Терру Нову” в Литтлтоне, чтобы на пути домой готовиться к экзамену на
майора. Я ее знаю, мать; уж на это она клюнет. Если даже я всегда был тупицей и трусом, за два последних года я заметно поумнел, и пора, пора, наконец, взяться за ум и засесть за книги.
Тедди ужасно оскорбился из-за того, что ему придется переть обратно, Крин плакал. Я бы хотел, чтобы вместо валлийца с нами пошел Лэшли. Ни у кого, кроме Скотта, не было ни
охоты, ни времени цацкаться с мичманом, хоть работяга он
классный и сильней нас всех.
Перед тем как нам распрощаться, Скотт трогательно благодарил ребят из группы поддержки за то, что так безропот-

[126]
ИЛ 1/2021

но согласились развернуться на сто восемьдесят, так и не дойдя до цели, просил запомнить, что последний рывок есть
следствие общих командных усилий.
— Быть может, мы вчетвером... впятером, — Скотт поперхнулся своей оговоркой, поспешил замять ее, — через несколько дней будем стоять у полюса, но нам вовек не забыть, что
это вы отправили нас туда.
Затем Тедди предложил трижды прокричать “В поход,
друзья, в поход!”, Скотт подал сигнал — пора, пора, пора! И
какое воодушевление нас толкало вперед, какой восторг! Мы
раз оглянулись, и другой, и опять — они все стояли там, три
фигурки, и махали нам, и чернели, и уменьшались, уменьшались, пока не растворились в ширящемся просторе.
Наше одушевленье длилось два дня целых, отчасти благодаря гладкому пути и притихшей природе. Хотя вчетвером в
палатке тесновато, а уж впятером! И стряпня на пятерых занимает куда больше времени, но это неважно, неважно, когда
солнце светит, — грейся себе на здоровье, в палатку не входи!
Но потом погода испортилась, но потом мы угодили в заструги, и пришлось снять лыжи и ковылять пешком, — Бауэрз,
разумеется, все время шел пешком. Скотт терзался, его раздирали сомнения, следует ли нам совсем бросить лыжи, и едва он
принял такое решение, а мы подчинились приказу и протащились еще две жутких мили пешком, как ландшафт разгладился,
и пришлось нам плестись обратно — подбирать эти самые лыжи. Наверно, мы были слабей, чем хотели казаться — я по себе
сужу, — и нам не следовало транжирить куцые остатки энергии
на такие маневры. Нас мучил голод, нас мучил мороз, правда,
мы научились не замечать ни того ни другого, но, когда к списку мук приплюсовалось изнеможение, это было уж слишком,
это было непереносимо. И стали мучительны те лишние полчаса, какие требовались на готовку для лишнего, пятого человека.
Скотт, бедняга, терзался из-за нашей ежедневной заминки.
— Должен признаться, — он сказал, — не учел, что готовка
на еще одного потребует лишнего получаса.
И мы видели: он удручен. И вдруг — почти без перехода,
без паузы:
— Ничего-ничего, попривыкнем, прорвемся.
Безоглядным стремлением к цели он напоминает Наполеона, который, завидя Альпы на пути своих войск, крикнул:
— Зачем тут Альпы, нам только их не хватало!
Для Скотта не существовало понятия “невозможно”, но если
вдруг он и допускал такое, то исключительно в устах ленивых
тупиц. В чудовищных обстоятельствах, в каких оказались — голодные, закоченевшие, вынужденные волочить эти чертовы са-

[127]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

ни, — мы неукоснительно исполняли приказы Скотта. Сомневаться, мешкать, перебирать варианты — поздно, поздно натягивать удила, когда конь под тобою пустился вскачь. Скотт никого не щадил, он себя не щадил, он вел нас бичевой своей
воли. А потом дальнозоркий Птичка завидел тот черный флаг.
Наверно, милю-другую нам еще удавалось себя обманывать, мол, это заструги, но скоро мы разглядели следы полозьев, четкие собачьи следы, множество собачьих следов. Амундсен нас обогнал, Амундсен уже был на полюсе! Мы тут же
поставили палатку. Странно, насколько по-разному мы приняли новость о том, что все наши усилия пошли насмарку.
Птичка ярился; с этими норвежцами лучше не связываться,
ну их ко всем чертям. Не скоро, когда-нибудь, когда придет
пора рассказать о нас, все поймут, какую мы здесь одержали
победу. Билл принялся за набросок: кучка камней, флаг — он
ни слова не проронил. Скотт ударился в философию. Видно,
этот тяжкий удар его совсем доконал. Он каялся, он клял свои
нервы, хаял свое состояние перед выходом “Терры Новы” из
Кардиффа, — и ведь признавался жене, душа у него не на месте, какая-то черная туча нависла над ним.
— Кэтлин говорила, что все обойдется... надо только взять
себя в руки, надо двигаться, пошевеливаться... и ведь она права... а я все думаю... опоздал, опоздал. И если бы меня не прижал этот проклятый приступ безволия, может, и результат бы
вышел другой.
Ну что на такое ответишь? Никто и не пытался, только
Билл промямлил, дескать, мы совершили все, что надеялись
совершить, и пора уж, по крайней мере, водрузить на полюсе
наш флаг, нашего Юнион-Джека.
Ну а по мне, не все ли равно, первыми или последними
оказались мы на этом Богом забытом месте. Ясно, как день, —
выиграла команда сильнейших.
Вот тут-то мичман Эванс начал дико раскачиваться в своем спальном мешке, и мы вцепились в печку, опасаясь, как бы
он ее не опрокинул.
— Ради Бога, — крикнул не на шутку встревоженный Скотт и
попытался его удержать. Но валлиец его отпихнул, так яростно, что Скотт упал и сильно ударился спиной о шест палатки.
Валлиец плел в бреду невесть что: над нами все обхохочутся, когда вернемся домой, наши семьи погибнут в нищете, так
нам и надо, идиотам, все пошло к чертям, все к чертям.
— Не видать мне моего паба, — тут он зашелся в крике, —
ни яблок в моем саду, ни моего ялика у края нитчатки... пропали мои мечты, как этот обрубок... — И он стянул варежку и
показал нам свою культю.

[128]
ИЛ 1/2021

Скотт побелел как полотно. Будь у меня в желудке еда, я
бы всю ее выблевал. Рука у мичмана вздулась, побагровела,
все ногти слезли. На костяшках пальцев — открытая рана, все
кости видны. Не рука, а жуткий, вздувшийся фрукт, и вот-вот
он лопнет.
Билл страшно разволновался. Как он себя костерил, зачем, зачем не занялся раной мичмана сразу, когда тот порезался, починяя эти чертовы сани. Он выдал мичману морфия
для облегчения страданий. Воздействия лекарства пришлось
дожидаться, и валлиец все раскачивался, все стонал, покуда у
нас на глазах не выступили слезы, и мы заткнули пальцами
уши, чтобы не слышать его причитаний.
А назавтра опять мы шли, и шли, и, наконец, подошли к
норвежскому флагу, к палатке. Там нас ждала записка:
Дорогой капитан Скотт, поскольку Вы, возможно, первым после нас достигнете этого места, прошу Вас, будьте так любезны, передайте это письмо королю Хокону VII. Если что-нибудь оставленное в палатке Вам приглянется, потребляйте без колебаний.
Желаю Вам благополучного возвращения. Искренне Ваш,
Руаль Амундсен.

Скотт счел записку немного обидной, а, по-моему, в ней
содержалось всего-навсего мудрое предостережение со стороны Амундсена. Норвежцы не больше нашего верили в благополучное возвращение на родину.
И мы еще две мили прошли до места, которое, по расчетам Птички, соответствовало точному географическому местонахождению полюса. Валлиец более или менее пришел в
себя, хоть сильно при ходьбе косолапил, и я своими ушами
слышал, ей Богу, слышал: он раза два хихикнул.
Мы остановились там, где указал Птичка, сложили из камней пирамиду; воткнули Британский флаг. Мы сфотографировались. Едва ли у кого достало мужества на улыбку.
А потом мы отправились в обратный путь, домой.
***

Не помню, когда умер валлиец... неделю назад? месяц? В общем, где-то на подступах к глетчеру. Во всяком случае, за день
до того, как мы влипли в ту дикую передрягу. Сами виноваты,
Скотт говорил. Вышли против свирепого ветра, волоча эти
чертовы лыжи, когда странный свет разбросал по снегу зловещие тени. Птичке это напомнило, он рассказал, “Али-Бабу
и сорок разбойников”, — он пантомиму видел: сверкающий
задник, жуткие провалы театрального мрака. Ну а мне пред-

[129]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

ставилось: весь мир — гроб, небо — крышка, и в нее сейчас
гвозди вобьют, заколотят меня.
Вот тут мне и стало ясно, до чего мы все разные, — но тогда я еще не знал, что ноги Птички уже начала разъедать гангрена.
Ближе к обеду — что не означает, что у нас оставалась
еда, — Скотт принял роковое решение: взять курс на восток.
Может показаться, что я сваливаю всю вину на Скотта, но никто из нас не оспаривал его указаний, все мы следовали за
ним как лемминги. Сказать по правде, он, единственный среди нас, еще сохранял способность принимать решения. У
Билла снежная слепота, у Птички мания, что всего практичней кидаться вперед, на опасность, у валлийца размягчение
мозга. И Билл, по настоянию Скотта, регулярно выдавал ему
морфий, так что львиную долю времени тот пребывал в тумане забытья. Часто он падал, и один раз набил себе шишку размерами с пингвинье яйцо из сокровищницы Билла.
Наутро мы поднялись, съели по полпеченья, раскрошенного в кружке горячей воды, и такой еды у нас осталось еще
на один раз. Если не доберемся до склада, оголодаем. Мне уже
не хотелось есть, перетерпел, в отличие от Билла и Эванса,
вечно изнывавших от голода. Насчет Эванса все понятно: он
громадный, дюжий, ему и еды требовалось больше, чем остальным, но странно, что хрупкий Билл испытывал те же муки, что и гигант мичман. Не знаю, какие муки претерпевал
Птичка, на вид всецело озабоченный тем, как бы кому-то помочь, снять показания приборов, стать лучом света в мерзком
мраке мира; ну а вообще-то, чужая душа — потемки.
Через полчаса после выхода один лыжный башмак у Эванса свалился с ноги, покатился, и тому пришлось бросить сани.
— Наддай! Наддай! — он кричал, размахивая здоровой рукой. Через два часа мы остановились, и он нас кое-как догнал.
Едва мы снова тронулись в путь, снова он повалился. И попросил у Птички кусок веревки. Скотт просил его по возможности не отставать, он ответил:
— Господи, да куда я денусь! И там такая тощища! Я вас за
одну минуту догоню!
Мы прикончили наш убогий завтрак, мичман не появлялся.
Встревожились, пошли его искать. Он стоял на четвереньках,
расхристанный. При нашем приближении залаял по-собачьи.
— Тафф, — позвал Скотт. — Что с тобой, дружок?
Валлиец не отвечал. Мы его подняли, поставили на ноги,
подпирая с обеих сторон, заволокли в палатку, через несколько шагов он осел, повалился на колени. И что-то невнятное
бормотал, просил прощенья, что ли.

[130]
ИЛ 1/2021

Скотт послал Бауэрза и Уилсона за оставленными санями.
Он отчаянно страдал из-за состояния валлийца и, встав на колени, обнял и баюкал его.
— Поймите же, Тит, — вдруг он говорит, — часто один человек есть отраженье другого.
Я ничего не понял и промолчал.
— Знаю, вы недоумеваете все, что я нашел в Эвансе, — он
говорит, — но что же тут удивительного?
— Ну да, трещина, — говорю. — Вместе заглянули в глаза
смерти.
— Нет-нет, все не так просто, Тит. — И лицо у него сморщилось как-то жутко, я испугался, что сейчас он завоет.
И я отвернулся, сделав вид, что озабочен санями.
— Тит, — он говорит, — а вы любили своего отца?
— Ну да, — отвечаю.
— И я своего любил, — говорит.
Тут он положил Таффа, встал.
— Побудьте с ним. — И это уже звучало приказом. — Пойду
гляну, может, кому-то еще нужна моя помощь.
Я пробовал устроить Таффа поудобней — напрасный труд.
Тогда я застегнул на нем куртку и думал было надеть ему варежки, но увидел страшную руку — и передумал. Вдруг он шелохнулся, открыл глаза:
— Лоис?
— Сейчас-сейчас, все будет хорошо, — я ему говорю, — капитан пошел за санями.
Что-то он еще бормотал про сигары какие-то, про то, что
он виноват, и потом он закрыл глаза и смолк — навсегда.
Мы втащили его в палатку и ждали, когда он умрет, и он
умер, он ближе к полудню умер. Хоронили его Бауэрз и
Скотт. Билл почти совсем ослеп, а в моих отмороженных
пальцах много ли проку? Хотели поставить надгробие из камней, но, оказывается, чересчур ослабели, и мы просто его забросали снегом.
Билл считает, что, когда Эванс ударился головой, набил
шишку, это его доконало, ну, и еще, конечно, эта рука. Скотт
говорит, что и до шишки кое-что неладное за ним замечал.
— Он был такой сильный, — Скотт говорил, — и на него
можно было положиться во всем, он ни малейшей небрежности не допускал в работе. А в тот день, как нам идти к полюсу,
он ненадежно приторочил спальные мешки к саням. И одного не досчитались, помните? — еще Птичке пришлось возвращаться, искать.
Тут впервые с тех пор как мы повернули домой, был упомянут полюс. Мы все про него думали, но не смели облечь наши

[131]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

мысли в слова, боялись расстроить Скотта. Три ночи подряд
мне снился сон: мы подходим к полюсу, и вместо собачьих следов на снегу я вижу тот черный флаг, и каменное надгробье, и
на нем синюю эмалевую табличку, а на табличке косо лежит кусок мяса.
— Страшно выговорить, — сказал Скотт, — но я знаю, друзья мои, вы поймете меня правильно: а ведь смерть Таффа
значительно повышает наши шансы на выживание.
Так впервые появились эти самые шансы, впервые просквозила опаска, что мы можем и не выжить. И опять, опять
всем одно подумалось: неужели только я, такой умный, догадался, что склады с запасами чересчур далеко, а пургу и заструги никуда не денешь.
— Он всех нас сдерживал, — сказал Скотт, — он просто-напросто... — Голос его дрогнул, и в глазах были слезы.
Мы не знали, как его утешить, даже преданный Билл не
знал. За последние недели я начисто пересмотрел свое отношение к Скотту, хотя по-прежнему в толк не возьму, как он
мог до того безбожно свалять дурака, как мог отмахнуться от
общепринятого мнения, что собаки в Антарктике — единственно надежное средство передвижения. И еще я до сих пор
считаю, что в узковоенном смысле предводитель из него никакой, то есть он не учитывает подготовки, оснащенья, превосходящих сил противника. Но тем не менее, тем не менее я
научился ценить другие, более существенные его качества, не
в последнюю очередь — способность поставить себя на место
другого. И по глазам, даже когда в них нет слез, видно, как его
сердцу тесно в груди. Бог знает, каким образом, но ему удалось преодолеть флотскую муштру и сберечь прирожденное
человеколюбие.
Мне — не удалось. Хоть оно, человеколюбие, есть во мне,
есть, я знаю, но упрятано на глубине, и я тешу себя надеждой,
что, когда припечет, когда клюнет жареный петух, я сумею
извлечь его наружу и действовать в соответствии с врожденными понятиями о том, что важно, что нет... Но вдруг ничего у меня не получится? Я жесткий, негибкий, я слишком скован кодами, правилами.
По-моему, я запутался, толком не сумел ничего объяснить,
но зато до меня вдруг попутно дошло, почему Билл так его любит. Скотт, он такой человек, каким хотелось бы стать Биллу.
Скотт ничего не может изменить в своей жизни, но он ясно
все видит.
— Тебе непонятно, наверно, — спросил Скотт у Билла, —
что я нашел в Эвансе?
— Все из-за этой трещины, да?

[132]
ИЛ 1/2021

— Вот и Оутс так считает, — он сказал. Потом помолчал,
смахнул слезы с глаз. А потом вдруг пустился в путаные воспоминания детства — и как он любил мать, как боялся отца.
— Отец у меня был пьяница, — начал он, — что называется,
профессиональная болезнь: у него была пивоварня. Признаться, ему и с другими обстоятельствами приходилось мириться... с тем, что братья и сестры одаренней его, что у матери трудный характер. Она любила его, но презирала его
слабости. В течение всего моего детства он был то лучший из
отцов, то никуда не годный. Он, случалось, нас поколачивал.
— Кон, — взмолился Билл, — не надо, ну зачем ты.
— Как-то раз, — Скотт гнул свое, — в день рождения матери, он встал из-за праздничного стола и запустил в нее соусником. Мы с Арчи стояли на лестнице и не видели, что происходит, только слышали тупой стук и сразу затем — злое,
чуть слышное бормотанье. Потом мать вышла в прихожую —
загаженное мясным соусом платье, белое, пустое лицо. Увидела нас с Арчи, нам помахала. Наверно, хотела нам что-то
сказать, но слова не шли.
— Кон, — стонал Билл, — перестань.
— И я никогда не прощу ему того, — продолжал Скотт, —
как он потом валялся у нее в ногах, просил снисхожденья,
пускал сопли и слюни от жалости к самому себе. С Таффом —
совсем другая история. Он пил, потому что ему нравилось
пить, не потому, что хотел что-то забыть и замять... и он никогда не пытался оправдать свои пьяные выплески. Даже
вдребезги пьяный, владел собой, вот что мне нравилось.
Уже потом, ночью, я спросил у Билла, может ли безногий
пойти куда подальше, и Скотт ему велел выдать мне коньяку.
***

Птичка говорит, мы прошли туда-обратно больше полутора
тысяч миль, то есть прошли бы, случись нам добраться до мыса Эванса. А теперь мы в двух переходах от склада “Одна тонна”, черт его знает где, а там будет нас ждать Черри с собаками.
Теперь мне плевать на расстояния, на встречи. Я перешел
черту, до какой еще мог радоваться при мысли, что кто-то
ждет меня, разве что тот захватил бы с собой кровать. Я хочу
спать, спать. Вчера Птичка получил нагоняй, вдруг объявив,
что мы слишком далеко ушли на восток. Назвался груздем —
полезай в кузов, — интересно, кто у нас навигатор? Приведись мне исполнять такие обязанности, я бы всех завел прямиком на луну. Единственную женщину я в жизни любил —
мою мать. Это как бы ответ Биллу, блеявшему вчера насчет

своей Орианы, с которой у него, видите ли, родство душ. Не
грех бы кого-нибудь еще поспрошать, проверить, да теперьто чего уж.
По-моему, завтра у меня день рождения. Вчера показал Биллу
свою левую стопу. Он побелел. Скотт тоже увидел.
— Мне крышка? — спрашиваю. — Чем это дело кончится?
Не хочу, чтобы кончилось визгом.
— Чушь, — говорит Билл. — Прорветесь.
— Хватит! — шикнул на него Скотт. — Скажи ему правду!
У бедного Билла мигом осунулось лицо. Небось, надеялся,
что смерть подползает, как тать в ночи?
— Мне нужен морфий, — говорю. А сам знаю, что у него
есть запас — по тридцать таблеток на брата.
Но он отвечает: нет, это противоречит его принципам.
— А я тебе приказываю их выдать, Билл. — Это Скотт. —
Приказываю тебе дать каждому возможность выбрать время
для собственной смерти.
От этих их пререканий мне стало невмоготу. Лежу в мешке, руки-ноги, бедра, нос — все гниет к чертям. Как вздремну — снова плетусь к этому самому полюсу, к этой синей табличке поверх надгробья. И вижу собачьи следы на снегу.
Билл мне выдал морфий — пять таблеток, растворенных в
чае.
— Господи Боже, только бы завтра не проснуться! — И я
сонно жму Птичкину руку.
А какие сны я увидел! Может, приближение смерти возвещается фейерверком, составленным из яркости минувших
дней? Пришла моя мать, умелая, деловитая, убежденная, что
она вернет к жизни мои несчастные ноги.
— Нет, мама, их уж не воскресить!
Потом она обняла меня, я думал, это ее слезы катятся у меня по щекам, но от острой боли в ногах очнулся и понял, что
это мои глаза горем растекаются у меня по щекам.
Я слышал, как похрапывает Птичка. Тоненькая струйка
света точилась сквозь парусину у Билла над головой. И тут,
покуда я с невыносимым трудом распрямлялся, меня осенило, что самым великим моим грехом была моя праздность. Я
профукал свою жизнь.
Выкарабкиваясь из мешка, я разбудил Птичку. Приложил
палец к губам. Я хотел тишины, тишины. Думал было поцеловать его на прощанье, да постеснялся.
— Выйду, — говорю, — чуть проветрюсь.

[133]
ИЛ 1/2021

Берил Бейнбридж. С днем рождения, друг!

***

[134]
ИЛ 1/2021

Мела метель. Я был в чулках, но не чувствовал холода.
Пробился всего на несколько метров, снег бил в лицо, и вдруг
слышу: голоса. Помахал рукой, выставив ее вперед — так зеркало моют, — и вижу: Догониветер пролетает воздушно
сквозь белую мглу.
— Будьте добры, придержите его, мистер Браун, — голос
просит.
— Я придержу зарю, — говорит мистер Браун, — капитан
Оутс идет.
Я всего ничего прополз, всего несколько метров; снег сыпался, снег тек, как музыка.
— С днем рождения, друг!1 — пропел мистер Браун, беря
под узцы коня. И, ох ты, Господи, как же мне было тепло.

1. Капитан Оутс погиб накануне своего дня рождения (17 марта 1880 — 16 марта
1912).

Вглубь стихотворения

Альфред Теннисон
[135]
ИЛ 1/2021

Улисс
Составление и вступление Андрея Корчевского

Одно из лучших и наиболее известных произведений Альфреда Теннисона — “Улисс” — было написано в 1833 году, опубликовано девять лет
спустя и встретило одобрение читателей и критиков. Шотландский литератор Джон Стерлинг писал: “‘Улисс’ великолепен! Какой упоительный эпический тон! И какие мудрые слова и прекрасные картины бестрепетно и
вдохновенно высекает он на бледном, но стойком мраморе!” Как и целый
ряд других текстов Теннисона, “Улисс” был посвящен памяти друга и соученика Альфреда Теннисона по Кембриджу Артура Генри Галлама, рано
ушедшего из жизни.
История Одиссея-Улисса — одна из вечных тем мировой культуры, архетипическое “вечное возвращение”, переосмысливается Теннисоном как
эпитафия путешественнику, достигшему цели, но отказывающемуся примириться с угасанием и бездействием. “Улисс” — монолог о человеческой
воле, преодолевающей смерть на пути приближения к неизбежному концу.

© Андрей Корчевский. Составление, перевод, вступление, 2021
© Григорий Кружков. Перевод, 1986

[136]

Вглубь стихотворения

ИЛ 1/2021

Теннисон черпает свой замысел не только в “Одиссее” Гомера, но и в дантовом “Аде”, где Одиссей-Улисс вновь отправляется в путь, оставив Итаку
и Пенелопу, и в итоге находит свою гибель в восьмом круге ада, навечно
заточенный в “стонущем пламени”. Теннисон, однако, увлечен и другими
темами, наслаивающимися на основную мысль о торжестве над смертью, — это и судьба вверенного царю Одиссею народа, и воцарение сына
Телемаха, и отношения Одиссея и его команды, которую он увлекает за собой, соблазняя не богатством, не победами, а героической гибелью. В этой
связи литературовед Джон Петерс в 1994 году сравнивал теннисоновского
Улисса с сиреной, ссылаясь на риторические качества его монолога, обращенного к обреченным соратникам. “Улисс” Теннисона, ставший классикой, продолжает оставаться предметом научных дискуссий. Некоторые исследователи обращают внимание на высокомерие героя по отношению к
соплеменникам: порой, правда, трудно сказать, идет ли речь о высокомерии мифологического героя или персонажа поэмы Теннисона.
“Улисс” Теннисона стал частицей и русского культурного кода. В 1938
году в журнале “Костер” началась публикация романа “Два капитана” Вениамина Каверина, где и прозвучала знаменитая строка из “Улисса”: “Бороться и искать, найти и не сдаваться”, ставшая эпиграфом романа. Строка
эта — заключительная в теннисоновской поэме, — в 1913 году была вырезана на трехметровом памятном кресте, воздвигнутом в Антарктиде в честь
бесстрашного путешественника и исследователя Южного полюса, капитана
Роберта Фолкона Скотта и его товарищей.
В России, конечно, знали об этой исключительной по драматизму экспедиции к Южному полюсу в 1912 году, знали и о дневниках капитана Скотта. И одним из прототипов главного героя “Двух капитанов”, наряду с исследователем Георгием Седовым, поставившим цель покорить Северный
полюс и трагически погибшим в Арктике в 1914 году, у нас справедливо
считают Роберта Скотта, завоевателя Южного полюса. Есть подтверждение
тому и в романе — капитан Татаринов, как и капитан Скотт в свое время,
начинает прощальное письмо жене словами “Моей вдове”.
А знаменитую строку-формулу теннисоновского “Улисса” — автором
ее перевода тогда, в 1938 году, был, вероятно, сам Каверин — впору воспринимать как самостоятельное поэтическое высказывание. Не случайно
ее помнили наизусть несколько поколений читателей и кинозрителей в
России.
Первый полный русский перевод “Улисса” был напечатан в 1908 году
как часть статьи Константина Бальмонта. Спустя почти семь десятилетий
“Улисса” перевел Григорий Кружков. Но переводчики ищут и не сдаются.
Многочисленные литературоведческие работы последних десятилетий открывают путь к новым толкованиям этого непростого текста. Читатели могут найти немало интересного в сопоставлении оригинала и русских переводов — подобный путь прочтения классической поэзии никогда не
надоест.

Ulysses

This is my son, mine own Telemachus,
To whom I leave the sceptre and the isle, —
Well-loved of me, discerning to fulfil
This labour, by slow prudence to make mild
A rugged people, and thro’ soft degrees
Subdue them to the useful and the good.
Most blameless is he, centred in the sphere
Of common duties, decent not to fail
In offices of tenderness, and pay
Meet adoration to my household gods,
When I am gone. He works his work, I mine.

[137]
ИЛ 1/2021

Альфред Теннисон. Улисс

It little profits that an idle king,
By this still hearth, among these barren crags,
Match’d with an aged wife, I mete and dole
Unequal laws unto a savage race,
That hoard, and sleep, and feed, and know not me.
I cannot rest from travel: I will drink
Life to the lees: All times I have enjoy’d
Greatly, have suffer’d greatly, both with those
That loved me, and alone, on shore, and when
Thro’ scudding drifts the rainy Hyades
Vext the dim sea: I am become a name;
For always roaming with a hungry heart
Much have I seen and known; cities of men
And manners, climates, councils, governments,
Myself not least, but honour’d of them all;
And drunk delight of battle with my peers,
Far on the ringing plains of windy Troy.
I am a part of all that I have met;
Yet all experience is an arch wherethro’
Gleams that untravell’d world whose margin fades
For ever and forever when I move.
How dull it is to pause, to make an end,
To rust unburnish’d, not to shine in use!
As tho’ to breathe were life! Life piled on life
Were all too little, and of one to me
Little remains: but every hour is saved
From that eternal silence, something more,
A bringer of new things; and vile it were
For some three suns to store and hoard myself,
And this gray spirit yearning in desire
To follow knowledge like a sinking star,
Beyond the utmost bound of human thought.

[138]
ИЛ 1/2021

There lies the port; the vessel puffs her sail:
There gloom the dark, broad seas. My mariners,
Souls that have toil’d, and wrought, and thought with me —
That ever with a frolic welcome took
The thunder and the sunshine, and opposed
Free hearts, free foreheads — you and I are old;
Old age hath yet his honour and his toil;
Death closes all: but something ere the end,
Some work of noble note, may yet be done,
Not unbecoming men that strove with Gods.
The lights begin to twinkle from the rocks:
The long day wanes: the slow moon climbs: the deep
Moans round with many voices. Come, my friends,
‘T is not too late to seek a newer world.
Push off, and sitting well in order smite
The sounding furrows; for my purpose holds
To sail beyond the sunset, and the baths
Of all the western stars, until I die.
It may be that the gulfs will wash us down:
It may be we shall touch the Happy Isles,
And see the great Achilles, whom we knew.
Tho’ much is taken, much abides; and tho’
We are not now that strength which in old days
Moved earth and heaven, that which we are, we are;
One equal temper of heroic hearts,
Made weak by time and fate, but strong in will
To strive, to seek, to find, and not to yield.

Вглубь стихотворения

1833

Улисс

Здесь есть мой сын, родной мой Телемах,
Ему оставлю скипетр я и остров, —
Возлюбленный, способный к различенью,
Неторопливой мудростью сумеет
В народе угловатости сровнять

[139]
ИЛ 1/2021

Альфред Теннисон. Улисс

Немного пользы в том, что, царь досужий,
У очага, среди бесплодных скал,
Я раздаю, близ вянущей супруги,
Неполные законы этим диким,
Что копят, спят, едят, меня не зная.
Мне отдых от скитаний, нет, не отдых,
Я жизнь мою хочу испить до дна.
Я наслаждался, я страдал — безмерно,
Всегда, — и с теми, кем я был любим.
И сам с собой, один. На берегу ли,
Или когда дождливые Гиады
Сквозь дымный ток ветров терзали море, —
Стал именем я славным, потому что,
Всегда с голодным сердцем путь держа,
Я знал и видел многое, — разведал
Людские города, правленья, нравы,
И разность стран, и самого себя
Среди племен, являвших мне почтенье,
Я радость боя пил средь равных мне,
На издававших звон равнинах Трои.
Я часть всего, что повстречал в пути.
Но пережитый опыт — только арка,
Через нее непройденное светит,
И край того нетронутого мира,
Чем дальше путь держу, тем дальше тает.
Как тупо-тускло медлить, знать конец,
В закале ржаветь, не сверкать в свершенье.
Как будто бы дышать — уж значит жить.
Брось жизнь на жизнь, все будет слишком мало.
И сколько мне моей осталось жизни?
Лишь краешек. Но каждый час спасен
От вечного молчания, и больше —
Весть нового приносит каждый час.
Копить еще какие-то три солнца, —
Презренно, — в кладовой хранить себя,
И этот дух седой, томимый жаждой,
Вслед знанью мчать падучею звездой
За крайней гранью мысли человека.

[140]

Вглубь стихотворения

ИЛ 1/2021

И привести к благому ровным всходом.
Он безупречен, средоточно-четок,
Обязанности общие блюдя
И в нежности ущерба не являя,
Богов домашних в меру он почтит,
Когда меня здесь более не будет.
Свое свершает он, а я мое.
Вот порт. На корабле надулся парус.
Замглилась ширь морей. Мои матросы,
Вы, что свершали, бились, размышляли
Со мною вместе, с резвостью встречая
И гром и солнце, — противопоставить
Всему умея вольное лицо, —
Мы стары, я и вы. Но в старых годах
Есть честь своя и свой достойный труд.
Смерть замыкает все. Но благородным
Деянием себя отметить можно
Перед концом, — свершением, пристойным
Тем людям, что вступали в бой с богами.
Мерцая, отступает свет от скал,
Укоротился долгий день, и всходит
Медлительно над водами луна.
Многоголосым гулом кличет бездна.
Плывем, друзья, пока не слишком поздно
Нам будет плыть, чтоб новый мир найти.
Отчалим и, в порядке строгом сидя,
Ударим по гремучим бороздам.
Мой умысел — к закату парус править,
За грань его, и, прежде чем умру,
Быть там, где тонут западные звезды.
Быть может, пропасть моря нас проглотит,
Быть может, к Островам дойдем Счастливым,
Увидим там великого Ахилла,
Которого мы знали. Многих нет,
Но многие доныне пребывают.
И нет в нас прежней силы давних дней,
Что колебала над землей и небо,
Но мы есть мы. Закал сердец бесстрашных,
Ослабленных и временем и роком,
Но сильных неослабленною волей
Искать, найти, дерзать, не уступать.
Перевод Константина Бальмонта
(1908 )

Улисс

Вот Телемах, возлюбленный мой сын,
Ему во власть я оставляю царство;
Он терпелив и кроток; он сумеет
С разумной осторожностью смягчить
Бесплодье грубых душ и постепенно
Взрастить в них семена добра и пользы.
Незаменим средь будничных забот,
Отзывчив сердцем, знает он, как должно
Чтить без меня домашние святыни:
Он выполнит свое, а я — свое.

[141]
ИЛ 1/2021

Альфред Теннисон. Улисс

Что пользы, если я, никчемный царь
Бесплодных этих скал, под мирной кровлей
Старея рядом с вянущей женой,
Учу законам этот темный люд? —
Он ест и спит и ничему не внемлет.
Покой не для меня; я осушу
До капли чашу странствий; я всегда
Страдал и радовался полной мерой:
С друзьями — иль один; на берегу —
Иль там, где сквозь прорывы туч мерцали
Над пеной волн дождливые Гиады.
Бродяга ненасытный, повидал
Я многое: чужие города,
Края, обычаи, вождей премудрых,
И сам меж ними пировал с почетом,
И ведал упоенье в звоне битв
На гулких, ветреных равнинах Трои.
Я сам — лишь часть своих воспоминаний:
Но все, что я увидел и объял,
Лишь арка, за которой безграничный
Простор — даль, что все время отступает
Пред взором странника. К чему же медлить,
Ржаветь и стынуть в ножнах боязливых?
Как будто жизнь — дыханье, а не подвиг.
Мне было б мало целой груды жизней,
А предо мною — жалкие остатки
Одной; но каждый миг, что вырываю
У вечного безмолвья, принесет
Мне новое. Позор и стыд — беречься,
Жалеть себя и ждать за годом год,
Когда душа изныла от желанья
Умчать вслед за падучею звездой
Туда, за грань изведанного мира!

[142]
ИЛ 1/2021

Передо мной — корабль. Трепещет парус.
Морская даль темна. Мои матросы,
Товарищи трудов, надежд и дум,
Привыкшие встречать веселым взором
Грозу и солнце, — вольные сердца!
Вы постарели, как и я. Ну что ж;
У старости есть собственная доблесть.
Смерть обрывает все; но пред концом
Еще возможно кое-что свершить,
Достойное сражавшихся с богами.
Вон замерцали огоньки по скалам;
Смеркается; восходит месяц; бездна
Вокруг шумит и стонет. О друзья,
Еще не поздно открывать миры, —
Вперед! Ударьте веслами с размаху
По звучным волнам. Ибо цель моя —
Плыть на закат, туда, где тонут звезды
В пучине Запада. И мы, быть может,
В пучину канем — или доплывем
До Островов Блаженных и увидим
Великого Ахилла (меж других
Знакомцев наших). Нет, не все ушло.
Пусть мы не те богатыри, что встарь
Притягивали землю к небесам,
Мы — это мы; пусть время и судьба
Нас подточили, но закал все тот же,
И тот же в сердце мужественный пыл —
Дерзать, искать, найти и не сдаваться!
Перевод Григория Кружкова

Вглубь стихотворения

(1986 )

Улисс

Но вот и Телемах, кому оставлю
Весь остров я и древний скипетр сей —
Любимый сын, он сможет довести
Всё до конца, терпением унять
Наш необузданный народ, привив
Ему основы пользы и добра.
Служа другим, но равноудален
От них, как в центре сферы находясь,
Пусть сеет милосердье, а богам
Домашним поклонение воздаст
И без меня. Свой путь ему, мне — свой.

[143]
ИЛ 1/2021

Альфред Теннисон. Улисс

Велик ли толк от праздного царя,
Когда у очага, средь голых скал,
Вблизи супруги блекнущей, крою
Законы я для расы дикарей,
Чья доблесть — множить скарб, толстеть и спать!
Но как уснуть? Мне следует испить
До капли жизнь: всегда я ликовал
Сполна, страдал сполна — подчас один,
Порой с друзьями — на земле, и там,
Где ливень из ковша Гиад гневит
Громады волн. Так славу я обрел.
Ведь, сердцем ненасытен, смог впитать
Столь многое — народы, города,
Уклад, погоду, улицы, дворцы —
Нигде не мал, хоть не везде велик,
Пьяневший в битве, с равными в ряду
Звенящим, ветреным троянским днем —
Я стал частицей встреченного мной.
Но опыт — словно арка, а за ней
Мерцает мир непознанный, клубясь,
Туманясь по краям, едва шагнешь.
Не глупо ли смириться и застыть,
Ржаветь в глуши, а не сиять в бою!
Не каждый жив, кто дышит. И тьмы таких
Мне б не хватило жизней, а моя
Идет к концу; но вырван каждый час
У вечного молчанья, как залог
Чего-то большего; так что ж теперь —
Неужто мне считать за годом год
Пустые дни — когда мой дух седой
Влеком, звезде сорвавшейся подстать,
К познанью, за пределы дум земных?

[144]
ИЛ 1/2021

В порту корабль вздымает паруса;
Морская даль темна. Эй, моряки,
С кем вместе плавал я, сражался, пел
И кто с весельем равным мог встречать
Грозу и солнце, ибо волен был
Умом и сердцем, — вы стары, как я;
Но разве долг неведом старикам?
Смерть все замкнет, но прежде мы должны
Закончить некий благородный труд,
Не чуждый тем, кто вел с богами спор.
На скалах искры высекает тьма,
День гаснет, всходит месяц, зев морской
Стенает многогласно... В путь же, в путь,
Еще не поздно новый мир найти.
Отчалим и по звучным бороздам
Ударим веслами: а цель ясна —
Плыть дальше, чем закат, искать купель
Звезд западных — покуда не умру.
Быть может, нас сметет в заливах шторм.
А может, мы к Блаженным Островам
Пристанем, где Ахилл обнимет нас.
Пусть отнято немало, но не всё.
И хоть мы уж не те, чтоб небеса
С землей расшатывать, мы — это мы,
Истощены годами и судьбой,
Мы волею тверды, что нам велит:
Дерзай, ищи, найди, не уступай!
Перевод Андрея Корчевского
(2020 )

Нобелевская премия

Дорис Лессинг
[145]
ИЛ 1/2021

Нобелевская премия
2007 года

Зима в июле
Повесть
Перевод Ольги Долженковой

В

ТРОЕМ они сидели за ужином на веранде. Свет из гостиной падал на стол так, что движения их рук, столовые приборы и еда смутно обрисовывались в темноте.
Джулии нравились полутона. Лампа или свечи своим мягким
светом сделали бы это место уютнее, но совсем бы уничтожили прелесть неба, накрывавшего их куполом и опиравшегося
на колонны веранды. Бескрайнего, глубокого неба, залитого
золотистым светом луны, который затмевал звезды, превращая их в мерцающую пыль.
Иногда Том шутливо ворчал: “Если она не романтик, то
кто тогда?” — а Кеннет отвечал резким скупым смешком: “Я
все же предпочитаю видеть, что у меня на тарелке”. Кеннет в
целом был человеком резким. Этот короткий, тут же подавленный смешок, быстрый критичный взгляд, которым он
одарил ее (она ответила ему таким же) были частью их длительного диалога. Ведь Кеннет не принимал ее. Он сопротив-

Copyright © 1951, 1953, 1954, 1957, 1958, 1962, 1963, 1964, 1965, 1972, 1981
by Doris Lessing
© Ольга Долженкова. Перевод, 2021

[146]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

лялся ей. Том же принял ее, как принимал все на свете. Дело
было не в предпочтениях: оба мужчины сопереживали ей посвоему. И то, что они говорили друг другу, казалось, не имело
значения. По-настоящему их связывало едва уловимое напряжение между ними.
Ее любовь к вечернему часу, когда еще не пора возвращаться в ярко освещенный дом, была выражением ее чувств
к ним. Свет луны и лампы смягчал их лица и унимал их голоса, и она могла свободно чувствовать их сущность, а не выискивать ее в их речах. Это состояние было продолжением ее
дня, проведенного наедине с собой (ведь мужчины большую
часть времени проводили за работой). Ее дни напоминали
дрему, отмеряемую часами без действий, способных встряхнуть ее. Что касается мужчин, то она знала, что, возвращаясь
к ней, они впадают в такое состояние. Их день был трудным
и насыщенным, полным задач, требующих решения, планов.
На закате они попадали в ее мир, а вечерняя трапеза, за которой контуры действительности размывались ее пассивностью в не меньшей степени, чем иллюзией неопределенности, создаваемой крышей, скрывавшей их в подобии тени в
африканской ночи, — была вратами в этот мир.
Они иногда ее спрашивали: “Чем ты себя занимаешь целый
день? Тебе не скучно?” Она не могла объяснить, что чувство
скуки было ей незнакомо. Вся неугомонность в ней умерла.
Она легко могла сидеть без дела часами, но все же это зависело от ее ощущения свободного парения в напряженности между двумя мужчинами. Тому нравилось представлять ее в своей
жизни спокойной и довольной. А Кеннета это раздражало.
Именно в этот вечер, когда с ужином еще не было покончено, Кеннет неожиданно встал и сказал: “Пойду захвачу
пальто”. Джулия почувствовала, что она тоже замерзла, и от
смятения ей сделалось еще более зябко. Она мерзла уже несколько вечеров подряд, но все отказывалась это признавать.
Замечание Тома прозвучало в унисон с ее мыслями: “Уже становится слишком холодно, чтобы есть на улице, Джулия”.
— Какой сейчас месяц?
Снисходительно усмехнувшись, он ответил:
— Уже настало время жатвы.
Вернулся Кеннет, на ходу надевая пальто. Это был невысокий энергичный мужчина с порывистыми движениями, смуглый, темноглазый, нетерпеливый. Он все делал так, как будто
жалел о потраченном времени. Том же был крупным, светлым,
красивым — полная противоположность Кеннету. Зная, что ей
нужны указания, с мягкой убедительностью он ей сказал:
— Завтра вели парням переставить стол в дом.

[147]
ИЛ 1/2021

Дорис Лессинг. Зима в июле

— Видимо, придется, — пробормотала она. Ее лето закончилось: долгие ясные теплые ночи, чуть нарушаемые короткими ливнями или внезапно омрачаемые громадой надвигающихся туч, смятенные волшебные ночи ушли и не вернутся
до следующего года. Теперь в течение трех зимних месяцев
они будут есть в доме, горячая лампа будет висеть над столом,
по ногам будет тянуть холодом, а снаружи раскинется иссушенная земля, освещаемая холодными пыльными звездами.
Кеннет резко откликнулся:
— Зима пришла, Джулия, смирись с этим.
— Хорошо, — улыбнулась она, — завтра ты увидишь, что у
тебя лежит на тарелке.
Кеннет нарушил наступившую паузу:
— Завтра меня здесь не будет. Утром я возьму машину и поеду в город.
Джулия промолчала. Она ничего не слышала. Звуки его голоса заронили в ней растущую тревогу, затем она вернулась к
своим дурным предчувствиям, потом слова “город”, “утро”
всплыли в ее сознании.
Они очень редко выбирались в город, который располагался в пятидесяти милях. Поездка планировалась заранее, поскольку затевалась она ради покупки вещей, недоступных в местном магазине. Они ездили туда все вместе только на прошлой
неделе. Сейчас Джулии вспомнилось, что в тот день Кеннет,
быстро извинившись, ушел один по какому-то делу. Она вспомнила, как поддразнивала его, совсем немного, в своей манере.
Себе бы она призналась, что таким образом она контролирует
ревность, как многие ревнивые женщины, как бы становясь соучастницей в похождениях Кеннета. Мучавшее ее любопытство успокаивалось, когда она знала, чем он занимается. На прошлой неделе ее поддразнивания пришлись ему не по вкусу.
Теперь она взглянула на Тома, ища подтверждения, но в
его глазах она увидела лишь то же беспокойство, которое она
испытывала сама. Вновь не найдя поддержки, она открыто и
прямо посмотрела на обоих мужчин, и так как короткое заявление Кеннета о своих намерениях показалось ей отвратительным предательством, она решила промолчать, но так,
чтобы было ясно, что она ждет объяснений. Не последовало
ни одного, хотя было видно, что Кеннет смущен. В тишине
они закончили ужин и отправились в дом, проходя через
опустевшую столовую, которая уже завтра примет свой зимний облик с расставленной мебелью, свечами и вазами с
фруктами и станет гостиной.
Дом был построен с расчетом на летнюю жару. Зимой пол
и стены удерживали холод. Эта пустая комната с высокими по-

[148]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

толками была сложена из тусклого красного кирпича и облицована камнем. Завтра она постелет здесь коврики. В столовой
был еще большой камин, сложенный из камня, в нем стоял глиняный горшок с держидеревом. Джулия машинально подошла
к нему, опустилась на колени и склонилась над пылающими
красными цветочками, протягивая к ним руки, словно они были пламенем, способным согреть. Осознав, что она делает, она
убрала руку и криво улыбнулась мужчинам, наблюдавшим за
ней с такой же бледной улыбкой, а затем произнесла:
— Я скажу, чтобы развели огонь.
Подбадриваемая знанием того, что она только что сделала, она уверенно подошла к двери и позвала слуг. Вскоре появился мальчик с дровами и растопкой. Втроем они стояли,
попивая кофе и наблюдая за тем, как он присел, чтобы развести огонь.
Они молчали. Причиной был не страх дать лишний повод
слугам, а сама необходимость говорить — они знали, что то,
что должно быть сказано, навсегда изменит их жизнь. Джулия
дрожала, как будто лишилась опоры. Ее опорой были эти мужчины, ее жизнь была сотворена ими, ее чувства были свободны
в выражении и не нуждались ни в одобрении, ни в порицании.
Теперь она переводила взгляд то на Тома, этого большого нежного мужчину, ее мужа, одно присутствие которого действовало на нее умиротворяюще; то на Кеннета, который хмуро уставился на свою чашку, лишь бы не смотреть ей в глаза.
Если бы он только засмеялся и заговорил! Но он молчал.
Двумя глотками он допил содержимое своей чашки и, не в силах бездействовать, направился к камину. Мальчик, из местных, все еще был там. Его голые ноги, руки и корпус обмякли,
вся сила его тела, казалось, была сосредоточена в голове и
плечах, чтобы он смог раздуть пламя, — дыхание его было
ровным и походило на мычание.
— Ступай-ка, — сказал Кеннет. — Я сам все сделаю.
Слуга взглянул на него и, исполнив каприз белого человека, покинул комнату, будто говоря: “Белые люди не умеют разводить огонь”. Ощущение было знакомым; когда Джулия давала распоряжения на кухне, ей казалось, что кухарка думает:
“Выпечка удается мне лучше, чем тебе”. Кеннет опустился туда, где сидел мальчик, и начал возиться с дровами. Руки у него были умелые, поэтому в тот же миг редкие всполохи пламени озарили стену, а горшок с красными цветками, летний
костер Джулии, был убран в сторону.
— А теперь, — сказал Кеннет небрежным тоном и, пожалуй, слишком громко, — ты можешь погреть руки, Джулия. —
И выдал свой скупой смешок.

[149]
ИЛ 1/2021

Дорис Лессинг. Зима в июле

Джулия посчитала это оскорбительным и встретилась с
ним взглядом. В его глазах читалась враждебность. Она вспыхнула, медленно подошла к камину и села. Они последовали ее
примеру. Какое-то время они ничего не делали; невысказанное
объяснение витало в воздухе. Наконец, Кеннет взял журнал и
принялся за чтение. Джулия обернулась к своему мужу, чьи добрые голубые глаза всегда смотрели на нее понимающе, и насмешливо подняла брови. Он ее не видел, его лицо было обращено к Кеннету, который нарочно опустил голову.
Молчание Кеннета и беспокойство Тома заставили Джулию
обратиться к себе с вопросом: “Почему же ты злишься? Ведь у
него, конечно, есть полное право поступать, как ему заблагорассудится?” Нет, ответила она себе. Не таким образом. Он не должен вот так нас покидать, отстраняться от нас. Если он сделает
так, то все наши годы, проведенные вместе, обратятся в ложь.
Он их просто перечеркнет. Но в этом-то и весь Кеннет: давать
и забирать назад — и так беспрестанно. Джулия чувствовала, как
слезы подступают к глазам, которые так долго их не знали. То
были слезы хрупкой незащищенности. В прозрачном холодном
воздухе каменной комнаты, едва согретой небольшим пламенем, висела угроза для Джулии. Но Кеннет все молчал: он читал
с таким вниманием, будто его будущее зависело от рекламы
тракторов. Вскоре к нему присоединился и Том, совсем не обращая внимания на Джулию.
Собравшись с духом, она откинулась на стуле и заставила
себя отдаться своим мыслям. Она всерьез задумалась о своей
жизни, о том, кем она является. Ей уже долго не приходилось
размышлять о себе, и она ненавидела, когда ей приходилось
это делать.
Она была дочерью провинциального доктора в городке на
севере Англии. Назвать ее амбициозной было бы неверно: слово “амбиция” подразумевает цель. Она была рассудительна и
любопытна. Ее протест против духа провинции и перспективы выйти замуж за жителя ее городка был не более осмысленным, чем протест большинства молодых людей, которые питают смутную уверенность: ведь есть жизнь получше, чем эта?
И все же она сбежала. Она была умна: к концу обучения
она была образована лучше, чем большинство. Она изучала
французский и немецкий, потому что языки ей давались легко. Однако подлинной причиной была ее влюбленность в студента-француза, когда ей было восемнадцать, а в двадцать она
стала служить секретарем у человека, имевшего деловые связи с Германией. И ей нравилось угождать мужчинам. Она отлично справлялась со своей работой не только благодаря своей компетентности, но из-за особой неуловимой симпатии к

[150]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

мужчинам, с которыми она работала. Ее работодатели находили, что она быстро и интуитивно понимала, что от нее нужно: это была некая ориентированная пассивность, чувствительность по отношению к людям. Поэтому она хорошо
зарабатывала, и вскоре у нее появилась возможность покинуть родной город и перебраться в Лондон.
Обращаясь с высоты своего возраста (а ей уже было около
сорока) к жизни, ею прожитой (она была яркой и не без приключений), она не могла припомнить ни одного момента, когда она говорила себе: “Я хочу путешествовать. Я хочу быть
свободной”. Тем не менее путешествовала она много, меняя
страны и работы; и все ее отношения с людьми, будь то мужчины или женщины, были окрашены великолепием непостоянства. Когда она покинула Англию, она не знала, что это навсегда. Она была в командировке со своим начальником, и их
отношения напоминали супружеские, за исключением секса:
с мужчиной она работала, если только испытывала к нему
дружеское, вежливое участие.
Во Франции она влюбилась и осталась там на год. Когда
любовь прошла, желания привели ее в Италию — нет, все не
так. Когда она рассказала об этом самой себе, она честно себе
возразила: это неправда. На самом деле она была серьезно
влюблена, но так и не решилась выйти замуж. Отъезд в Италию (она совсем не хотела туда уезжать) стал отчаянной, но
последней попыткой разорвать отношения. Идея брака ей
претила. В Италии она устроилась в туристическое бюро, где
встретила мужчину, которого со временем полюбила. Этот
роман был не настолько бурным, как во Франции, но достаточно серьезным, чтобы задуматься о браке. Позже она переехала в Америку. Почему Америка? а почему нет? — там ей
предложили хорошую работу как раз тогда, когда она искала,
куда бы отправиться.
Она пробыла в Америке два года и, как говорят, отлично
провела время. Теперь она осторожнее подходила к своим увлечениям, но все же нашелся человек, который почти убедил
ее остаться в Нью-Йорке. В последний момент на нее нахлынуло дикое чувство загнанности в угол: что меня связывает с
этой страной? — спросила себя она. На этот раз расставание с
мужчиной далось ей невероятно тяжело — она не хотела покидать его. Но она отправилась на юг, в Аргентину, и душевное состояние ее было не из приятных.
Еще она заметила, что привычный образ жизни больше не
давался ей легко, как прежде, потому что она стала настороженней и приспосабливаться ей было тяжелее. Боясь влюбиться, она осознанно отстранялась от людей, на которых ра-

[151]
ИЛ 1/2021

Дорис Лессинг. Зима в июле

ботала. Она выполняла только то, что от нее требовалось, а
этого ей было мало. Что же ей тогда было нужно? В конце
концов не могла же она провести всю жизнь, перебираясь с
материка на материк, хотя причины остановиться на какомто одном месте, а не на другом, у нее тоже не находилось; то
же касалось и мужчин. Она устала. Она очень устала. Она была истощена эмоционально. С такой напастью не так-то просто справиться.
И тогда она в первый раз завязала роман с человеком, до
которого ей не было дела: результат интуитивного выбора,
поскольку она понимала, что не могла связаться с тем, кого со
временем полюбит. Так продолжалось два года. Она поддерживала отношения только с теми, с кем не испытывала никаких чувств. Она не хотела, чтобы кто-то эти чувства вызывал.
Наступил момент, когда она сказала себе, что пора, наконец, решить, что же она хочет, и пожертвовать чем-то, чтобы
получить желаемое. Ей было двадцать восемь. Годами после
окончания учебы она сменяла отели на съемные квартиры, одну работу на другую, одну страну на другую. Казалось, ее память
вмещает поблекшие теплые воспоминания о стольких людях,
мужчинах и женщинах, однажды заполнивших ее жизнь. Теперь пришло время обрести нечто постоянное. Но что?
Она сказала себе, что начала черстветь, однако черствой
она не была — она пребывала в усталом оцепенении. Она решила, что должна быть очень осторожной, не бросаться снова в любовь, как в омут. В следующий раз все должно быть
серьезно. Все это время она вела насыщенную жизнь: она была привлекательна, со вкусом одевалась, обаятельна. За ней
закрепилась репутация холодной безупречности. А еще она
была очень одинока, она никогда не была настолько одинока,
ведь раньше всегда находились мужчины, которым она дарила тепло, ласку, участие.
Однажды утром она осознала суть порока. Это произошло
в одном крупном южноамериканском отеле теплым летним
днем, когда она, стоя у окна, смотрела вниз на улицы красивого современного города, кишевшими людьми и транспортом... Такое могло случиться почти в любом городе, любым
ясным теплым днем, у любого отельного окна: люди в ее глазах были подобны листьям, гонимым ветром, таким же неприкаянным, как и она сама, таким же непостоянным; жизни
их значили так же мало, как и ее собственная. Впервые в жизни она осознала значение слова “порок” — и, холодно посмотрев на него, она его отвергла. Это все сантименты, сказала
она себе, результат усталости и грядущего тридцатилетия.
Чувство, ею испытанное, было ни с чем не связано. Она не

[152]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

могла чувствовать — а зачем вообще чувствовать? Она не нравилась себе: зато это в любом случае честно — принимать себя и такой. Разум ее бесстрастно отметил, что если жить без
правил, то нужно быть готовой принять последствия, даже
если это мгновения ужаса у отельного окна, когда смерть подманивает к себе и шепчет: Зачем жить? Хотя кто нес ответственность за то, какой она стала? Планировала ли она это вообще? Почему вообще нужно быть чем-то одним, а не другим?
В Кейптаун ее занесло волею случая. На вечеринке она познакомилась с человеком, который предложил ей должность
секретаря во время его командировки. Согласилась она легко, потому что Южная Америка ей уже опостылела. Во время
поездки она, к своему неудовольствию, заметила, что она никогда не была настолько исполнительной, ответственной и
отзывчивой. Он был несчастным человеком, нуждавшимся в
сочувствии... она проявила его. К концу командировки он
просил ее руки, и она поняла, что чувств по этому поводу испытывает не больше, чем если бы он пригласил ее на ужин.
Она сбежала.
У нее было достаточно сбережений, чтобы жить, не работая, поэтому несколько месяцев она провела одна, в отеле высоко над городом, где могла наблюдать за кораблями, входящими и покидающими гавань, и думать: они не знают покоя,
как и я. Она жила тихо, подвергая анализу каждую испытанную ею эмоцию, избегая контактов, не считая формальностей, неизбежных в отелях. Каждый день она бродила часами, впитывая море и солнце, как будто бы прекрасный
полуостров мог излечить ее силой своей красоты. И она избегала любого шанса проникнуться симпатией к кому бы то ни
было, словно сама любовь была отравлена.
Одним теплым днем она поднималась в гору тропой, обагренной печальным закатным солнцем; синее море волновалось и пенилось внизу. Тогда ее настигли двое незнакомцев.
Больше поблизости никого не было, и им пришлось продолжить свой путь вместе. Они оказались фермерами, приехавшими на отдых из Родезии. Единоутробные братья, они много и плодотворно трудились — и вот впервые за несколько лет
они позволили себе отдохнуть, они были расслаблены и готовы к приключениям. Она почуяла, что они ищут жен, с которыми хотели бы вернуться обратно.
Том ей сразу же понравился, хотя день-другой она флиртовала с Кеннетом — автоматическая реакция на его насмешки,
соперничество. Именно Кеннет заговорил с ней первым в своей отрывистой, небрежной манере. Она почувствовала влечение к нему: они общались, как будущие любовники. Но ей не

[153]
ИЛ 1/2021

Дорис Лессинг. Зима в июле

хотелось флирта — а с Кеннетом ничего другого быть не могло.
Ее поразило то, с какой дружелюбной, почти снисходительной
улыбкой Том, старший из братьев, слушал их пикировку: он относился к ним почти по-отцовски. В его отношении было даже
нечто большее. Много позже она рассказала ему, что в тот день
он напомнил ей крестьянина, использующего птицу, чтобы
поймать себе рыбу. Однако когда в густеющих сумерках они
возвращались в город, она с любопытством взглянула на Тома
и встретилась со спокойным внимательным взглядом его добрых голубых глаз. И тогда мысленно она выбрала его, хотя продолжала болтать с Кеннетом. Из-за доброты Тома она перестала сопротивляться идее замужества. Это было то, что она в
самом деле хотела; место, где она живет, ее не интересовало.
Сердце ее оставалось глухо — не было такой страны, которую
она могла бы назвать домом.
Несколько дней они провели вместе, и все это время она
подтрунивала над Кеннетом и наблюдала за Томом. Ершистость и отстраненность, угадываемые ею в Кеннете, привлекали ее против воли; они пугали ее, и поэтому со смесью страха и цинизма она ждала их проявления в Томе. Со временем
Кеннет стал обращаться с ней грубее и небрежнее: он осознавал, что его используют. И затем случилось так, что в своей
саркастичной и открытой манере он отстранился от нее.
Они продолжали проводить время вместе, но отношения их
оставались скованными и напряженными. Если раньше сдержанным наблюдателем был Том, то теперь она стала им сама,
наедине с собой, отдаваясь течению, будто бы ожидая, когда
ее примут. Можно было отметить миг, когда Том и Кеннет
поглядели друг на друга язвительно, но понимающе, прежде
чем Том занял место Кеннета со свойственными ему мягкостью и настойчивостью и принял ее.
Он оказался даже лучше, чем она смела думать. Неожиданно не возникло никаких разногласий. Он слушал об ее жизни
с отстраненным интересом, будто ничто не смогло бы его потревожить. Однажды он заметил своим ласковым, отеческим
тоном:
— Должно быть, тебя ранили не раз. В этом заключается
проблема всех независимых женщин. А вообще, ты хорошая
женщина, Джулия.
Она презрительно рассмеялась, как смеются над высокомерным мужчиной, который пытается представить себе женщину таким образом, чтобы она смогла соответствовать его
жизни. Он терпеливо сносил ее насмешки, он находил в этом
даже некую пикантность, признак ее остроумия. Со смехом, в
котором звенело отчаяние, она обратилась к Кеннету:

[154]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

— Ты понимаешь, что Том совсем не имеет понятия, о
том, какая я? Думаешь, справедливо ли выходить за него замуж?
— А почему нет? Раз он хочет жениться? — коротко ответил Кеннет. — Он романтик. Он представляет тебя странницей, кочующей из страны в страну, из одной постели в другую, в попытке излечить свое израненное сердце или что-то
такое. Это ему импонирует.
Том слушал их молча, в улыбке его сквозила тревога. Но
иногда Джулии и самой нравилось думать, что пострадала она
от сердечной драмы. Сердце ее определенно ныло. Представление Тома о ней действовало на нее умиротворяюще. Колким тоном она спросила Кеннета:
— Думаю, ты прекрасно понимаешь, почему я вела такой
образ жизни?
Кеннет приподнял брови:
— И почему же? Тебе так нравилось. Какие еще могут быть
причины?
Она не смогла сдержать смех, но все же, чувствуя себя непонятой, уязвленно сказала:
— Правда в том, что ты так же ужасен, как Том. Ты тоже
придумываешь всякие истории о женщинах ради своего комфорта. Тебе нравится думать, что женщины жестки и расчетливы, что они цинично крутят мужчинами.
— Конечно, — ответил Кеннет. — Это гораздо лучше, чем
позволять собой пользоваться. Мне нравятся женщины,
знающие, чего они хотят, и добивающиеся этого.
Такие разговоры огорчали и раздражали Джулию. Они походили на пену морских волн, поднимающихся из глубины,
скрывающей неизвестные и опасные течения.
Ей не нравилось вспоминать о том, что Кеннет понимает
ее гораздо лучше, чем Том. Она была рада, когда свадебная
церемония осталась позади. Том женился на ней обдуманно и
без спешки, хотя дал понять, что свадьба должна пройти до
определенной даты: скоро начиналась посевная.
Кеннет присутствовал в качестве шафера, глаза его ехидно блестели, а вид у него был как у доброжелательного зеваки, заинтересованного в дальнейшем ходе событий. Они с
Джулией обменялись понимающими взглядами, против своей воли, ведь теперь их отношения ограничивались прохладной дружбой. Защищенная объятиями Тома, она решилась на
мысль о том, что если бы Кеннет не относился к типу мужчин, оберегающих женщин, просто потому что им нравится
это чувство, то тем хуже было бы для него. С ее стороны это
было немного жестоко, но все же из лучших побуждений, —

[155]
ИЛ 1/2021

Дорис Лессинг. Зима в июле

то было необходимостью, ведь они собирались жить в одном
доме, на одной ферме, вдали от других людей.
Оказалось, все не так сложно. Кеннет не был вынужден
держаться в тени. Том с легкостью, порожденной его удивительной ленивой уверенностью, звал Джулию своей женой, а
она с радостью откликалась. Между ней и Кеннетом образовалось шутливое взаимопонимание. В его распоряжении оказались три комнаты в одном крыле дома. Но вскоре он перестал
в них бывать. Ему казалось глупым отдыхать после ужина в
одиночестве. По вечерам супружеский статус Джулии выражался в том, что ее с Томом кресла стояли рядом, а кресло
Кеннета — напротив. Он сидел там и смотрел на них с внимательной и чуть насмешливой улыбкой.
Через какое-то время Джулия поняла, что испытывает смутное беспокойство, и списала его на соперничество между
братьями, которое ей пришлось бы сглаживать. Но никакого
соперничества не было, все оказалось сложнее. Первые несколько ночей Кеннет тактично удалялся в свою комнату, хотя
и выглядел удивленным. Том не находил себе места: ему ужасно
недоставало Кеннета. Глядя на них, Джулия с горькой иронией
отмечала: они были настолько близки, что не могли вынести
разлуки. Именно они по вечерам вели беседы — в чудной, подтрунивающей манере, которой придерживались, даже когда касались серьезных тем, особенно когда касались серьезных тем.
Тому нравилось, когда Кеннет усаживался напротив, взирая на
супружескую пару с проницательностью и скепсисом во взгляде. Они поддразнивали друг друга так, что, будь они разных полов, можно было бы заподозрить их во флирте. Слушая их, Джулия испытывала необычайное смущение, как будто она была
свидетельницей разврата. Она предпочитала не думать об этом.
Лучше уж умиляться тому, как Том в своем отношении к Кеннету подчеркивает, что он старший брат. Кеннет часто вел себя с
ним как-то по-ребячески несносно и капризно.
Причем Том был старшим братом даже в большей мере для
нее, столь успешно ведущей самостоятельную жизнь на протяжении многих лет. А не крылась ли в этом причина, почему она
вышла за него замуж? Она свыклась с этой мыслью. Они все с
ней свыклись. Они приучились к удобному, молчаливому пониманию. Том, скажем так, был главой семьи, властный и сильный, может, слегка недалекий, какой и должна быть власть.
Джулия и Кеннет подчинялись ему с легким оттенком насмешки, чтобы скрыть тот факт, что они были рады подчиняться:
как же приятно переложить ответственность на чужие плечи!
Джулия даже научилась принимать то, что, когда Том занят, а она гуляет, плавает или едет в город с Кеннетом, это

[156]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

происходит не только потому, что Том согласился: Тому нравилось это, он даже нуждался в этом. Иногда ей казалось, что
Том поощряет ее времяпрепровождение со своим братом.
Кеннет это чувствовал и сопротивлялся, отлынивая с дерзостью младшего брата. Он восклицал:
— Господи, Джулия вообще-то твоя жена!
А Том, смущенно рассмеявшись, отвечал ему:
— Мне не нравится идея собственничества. — Мысль о Томе, ведущем себя как собственник, казалась такой абсурдной,
что Джулия и Кеннет начинали безудержно хихикать, как дети, задумавшие хитрую проделку.
И когда Том удалялся, оставляя их вдвоем, она с озабоченной серьезностью обращалась к Кеннету:
— Но я совсем не понимаю этого. Я ничего не понимаю.
Это же неестественно.
— Ну да, — просто отвечал Кеннет. Он взглянул на нее с искоркой лукавства. — Тебе нужно принимать все, как оно есть,
дорогая моя невестка.
Но Джулии казалось, что она и так уже это делает. Она
расслабилась и бездумно нежилась в уютной близости с Томом, которую тот делил с Кеннетом, ведь сам так хотел.
Несмотря на Тома, Джулия все же установила определенную дистанцию с Кеннетом, потому что между ними могло
возникнуть притяжение. Пару раз, когда Том оставлял их наедине, Кеннет вспыхивал:
— Нет, ну зачем я должен хранить верность в обстоятельствах, о которых я не могу помыслить.
— В каких обстоятельствах? — озадаченно спросила Джулия.
— Господи, Джулия... — с раздражением посетовал Кеннет.
Однажды он не сдержал своих эмоций и отпустил любопытное замечание: — Дело в том, что мне и Тому уже было пора
жениться. — Он засмеялся, и смех его таил мало хорошего.
Джулия его не поняла. То, что он сказал, показалось ей неприятным. Кеннет посмотрел на нее с насмешкой и сказал:
— К счастью для Тома, он о себе совсем ничего не знает.
Джулии не понравились эти слова о ее муже, хотя она сознавала их правдивость. Инстинктивно она решила избегать
этой темы — с Кеннетом она проявляла осторожность и не
обсуждала с ним Тома.
В течение двух лет, прежде чем Том отправился на фронт,
Кеннет порой исследовал (как он сам выразился) девушек с
соседних ферм в качестве кандидаток в жены. Они наскучили
ему. У него был долгий роман с замужней женщиной, которой наскучил ее муж. Не скупясь на остроумные замечания,
он поведал Джулии и Тому о своей роли любовника. Иногда

[157]
ИЛ 1/2021

Дорис Лессинг. Зима в июле

они все трое просто обессиливали от смеха, когда Кеннет
рассказывал о своих потугах на галантность: та женщина любила романтику, ей нравились ухаживания. Кеннет романтиком не был, его интерес сводился к одному, о чем он не преминул поведать со свойственными ему язвительностью,
колкостью и уничижительностью одним из тех долгих вечеров, которые он проводил в обществе супругов. Джулию смущал неподдельный интерес Тома — нет, неподходящее слово.
Том не испытывал безвредный интерес любопытствующего
чужака, который он изображал. Казалось, слушая остроты
Кеннета о его похождениях, он сам почти становится соучастником, безмолвно побуждая Кеннета на новые откровения.
В такие моменты она чувствовала перемену в Томе. Она говорила себе, что просто ревнует, и подавляла это чувство.
Когда началась война, Том потерял покой; Джулия знала,
что он скоро уйдет. Он записался добровольцем еще до того,
как начался призыв, она с печальной насмешкой наблюдала за
сценой (не самой приятной), разыгрывающейся между обоими ее мужчинами. Казалось, Том испытывает потребность извиниться перед Кеннетом за то, что он вырвал у него из рук
редкую надежду на счастье. Кеннет был непригоден к службе:
братья переехали в Африку в первую очередь из-за его слабых
легких. Кеннет вовсе не хотел отправляться на войну.
— Боже, — восклицал он, — Том, не нужно говорить так виновато. Пожалуйста. Я не романтик. Я не хочу быть убитым, — в
том числе и за правое дело. Я не вижу в этом никакого смысла.
Таким образом он будто отрицал и войну, и хаос, царящий
в мире. Тома, на самом деле, тоже не волновали политические тонкости войны. Ему был важен сам ее факт. Оба сходились в непреклонной убежденности, что Англия не может
проиграть войну. Они могли посмеиваться над этим (что они
и делали, когда Джулия подшучивала над ними с высоты своего космополитизма), но все же они в это верили.
Что касается Джулии, война ее беспокоила больше, чем
братьев. Она привыкла к защищенности фермы, а теперь
мир, от которого она пыталась отгородиться, снова нависал
над ней угрозой. Она думала о своих знакомых в многочисленных странах, находящихся в эпицентре событий, и испытывала странные чужеродные чувства, казавшиеся ей абсурдными. Она думала о людях, а не о народах или политических
дрязгах, и войну она видела как озверение человечества и
бессмысленную бойню. Всегда все так бессмысленно! А теперь ей не позволяли не думать об этом.
К своей чести, она подавила в себе все беспокойство и
женскую обиду на Тома, так легко ее покинувшего при пер-

[158]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

вом же звуке горна, призывавшего навстречу приключениям.
Она лишь уничижительно сказала Тому:
— Ты как мальчишка! Будто не было других войн! Только поглядите на мужчин во всей округе — рады-радешеньки, что чтото, наконец, произойдет. Если вам, двум зубоскалам, действительно было бы дело до войны, то я, может, бы вас и уважала. Но
вам все равно. Как и большинству людей, которых мы знаем.
Тому это не понравилось. Атмосфера войны пробудила в
Томе поверхностный патриотизм.
— Ты говоришь газетными заголовками, — насмехалась
Джулия. — На самом деле ты не веришь ни одному слову из
тех, что произносишь. Правда в том, что люди, такие как мы,
во всех странах, где я побывала, понятия не имеют, во что мы
верим. Мы не верим слоганам и лжи. Мне противно смотреть, как вы радуетесь приходу войны.
Тома разозлили ее слова, потому что они были правдой, а
еще он вспомнил свою сентиментальную привязанность к
Англии, достойной поэта-идеалиста Руперта Брука. В последние дни перед его отъездом они держались напряженно: он
был рад уехать, в том числе из-за того, что Кеннет был не менее язвительным. Разлучались братья впервые, и Джулия понимала, что Кеннету так же больно, как и ей, из-за того что
Том так легко их оставляет. На самом деле, они все были рады, когда Тому удалось покинуть ферму и прекратить тяжесть
взаимных мучений.
Однако после того, как он уехал, Джулия затосковала. Она
ужасно по нему скучала. Замужество оказалось для нее величайшим спокойствием, о котором она не смела мечтать. Отпустив беспокойство и ненужные мысли, расслабившись,
отдавшись течению, наслаждаясь Африкой, тем, как она выглядит и как ощущает себя, наслаждаясь простыми вещами,
без суеты и спешки — научившись всему этому, она, как ей верилось, излечилась. А теперь без Тома она оказалась ничтожной. Она осталась без тепла и поддержки, и она понимала,
что брак не излечил ее вовсе. Она все еще оставалась неприкаянной, без опоры; у нее не было дома: даже Африка, которую она полюбила, значила для нее не больше, чем для птицы, прилетевшей на зимовку. От Кеннета не было никакой
пользы. Когда Том еще был на ферме, она могла плыть по течению, разделять общепринятое отношение к войне. Кеннет
по вечерам включал радио и едко превращал новости войны
в бессмысленный жестокий хаос — в соответствии с ее собственными представлениями. Когда он говорил о страданиях
людей, в его голосе сквозил бездушный цинизм. В своем голосе она тоже могла слышать подобные нотки.

[159]
ИЛ 1/2021

Дорис Лессинг. Зима в июле

— Все очень даже хорошо, — говорила она ему. — У нас все
очень даже хорошо. Мы сидим здесь вдали от всего. А где-то
миллионами страдают люди.
— Людям нравится страдать, — возражал он со злостью. —
Возьмем Тома. Сейчас он торчит где-то в пустыне, умирая от
скуки. Через десять лет он назовет это лучшим временем своей жизни.
Джулия словно слышала Тома, с теплом вспоминая свои
приключения, только с излишней ясностью. В то же самое время она сердилась на Кеннета, потому что он говорил то, что
она сама думала, и мысли эти ей не нравились. Она присоединилась к местному женскому сообществу и начала вязать для
солдат, оказывать им всякую другую помощь. Она вспыхнула,
когда холодный злой взгляд Кеннета остановился на ней:
— Ей-богу, Джулия, ты ничем не лучше Тома.
— Ну кто-то же должен помогать, так ведь, Кеннет? — Ей с
трудом удавалось выразить свои чувства.
— За что ты борешься? — настаивал он. — Можешь сказать?
— Я думаю, мы должны это выяснить...
Он не слушал. Он вылетел с фермы со словами:
— Я собираюсь построить новую плотину. Будет сделано
хоть что-то полезное в этом хаосе, если, конечно, ее не разбомбят. Ты можешь и дальше вязать всякую ерунду для этих
бедолаг, обрекающих себя на смерть, и слушать этих милых
женщин, твердящих об ужасных нацистах. Боже, какое лицемерие. Пусть хорошенько присмотрятся к Южной Африке,
ладно?
В действительности он скучал по Тому. Начав заниматься
благотворительностью в пользу фронта, он делал щедрые пожертвования от имени Тома, щепетильно присылая ему чеки
насмешки ради. Война затянулась, и щемящая тяжесть смерти и страдания укоренилась в их сердцах. По ночам Джулия
слышала беспокойные шаги взад-вперед по длинным каменным коридорам их дома, и, выходя, накинув халат, она натыкалась на Кеннета — глаза его темнели от гнева, а лицо было
бледным и напряженным:
— Уйди, Джулия. Я убью тебя или кого-нибудь еще. Я хочу
все взорвать. Почему бы все не взорвать и не покончить с
этим? Настоящее избавление.
Джулия мягко брала его за руку и отводила в постель, игнорируя свой собственный холодный ужас перед миром. Кто-то
из них должен был оставаться в здравом уме. Кеннету тогда
это не очень удавалось. Он работал по четырнадцать часов в
день, поднимался до рассвета, возвращался после заката, чтобы сесть за книги: он читал научные публикации, посвящен-

[160]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

ные фермерскому делу. Он строил плотины, дороги, мосты;
он засаживал сотни акров деревьями, он проводил границы и
отводил воду. Слушая новости о тысячах убитых и раненых, о
множестве взорванных фабрик, он обращал свое искаженное
ненавистью лицо к Джулии и произносил:
— По крайней мере, я строю, а не разрушаю.
— Надеюсь, тебе это помогает, — с легким сарказмом отзывалась Джулия, хотя ощущала бессилие и горечь. Мрачно посмотрев на нее, он снова уходил прочь в поисках работы.
Им было довольно одиноко в своем доме. Вскоре после того, как Том уехал, они по понятным причинам начали подумывать о найме помощника. Но им не нравилась идея присутствия чужака, и они забыли об этом. Затем, когда мужчины
отправились с ферм на фронт, многие женщины остались одни, выполняя всю работу либо самостоятельно, либо с рабочими, непригодными для воинской службы, поэтому то, что
Кеннет и Джулия жили вместе, не казалось предосудительным. Вокруг все понимали, что во время войны такое не может стать предметом сплетен. Их любовная связь была неизбежной. Они оба это поняли, едва Том покинул их.
Тома не было три года. Она была опустошена Кеннетом.
Он был мрачен и озлоблен, и она понимала, что ничем не сможет ему помочь, потому что ей было настолько же плохо. Она
стала такой женщиной, какую он хотел: ему была не нужна ласковая утешительница. Она была его любовницей. Их отношения походили на поединок по фехтованию, наполненный иронией, тактом и здравым смыслом, за исключением тех
моментов, когда Кеннет выплескивал на нее закипавшую в нем
ненависть. Иногда силы покидали ее, и, казалось, она стремительно погружалась в себя, чтобы беспомощно и равнодушно
наблюдать из глубины за жизнью, полной чувств и тепла. Кеннет оставлял ее, когда бы Том лаской возвратил ее к жизни.
— Хоть бы Том вернулся, боже, хоть бы он вернулся, —
вздыхала она.
— Думаешь, я не хочу того же? — с горечью спрашивал Кеннет. А затем язвительно, но все же не слишком добавлял: —
Или нет?
— Полагаю, что так.
— Что тебе нужно тогда? — коротко спрашивал он, расщедриваясь на крупицу внимания, которую он отщипывал от забот о ферме, даря ее Джулии, женщине.
— Том, — просто отвечала она.
Он подходил к этому с пониманием:
— Правда в том, что со мной у тебя гораздо больше общего, чем с Томом.

[161]
ИЛ 1/2021

Дорис Лессинг. Зима в июле

— Я не понимаю, при чем здесь это.
— Мы с тобой одного поля ягоды. Том о тебе совершенно
ничего не знает и никогда не узнает.
— Возможно, в этом-то и дело.
Их недовольство друг другом нарастало, усмиряемое, как
всегда, терпеливой иронией.
— Тебе совсем не нравятся женщины, — неожиданно пожаловалась Джулия. — Тебе просто я не нравлюсь. Ты мне не доверяешь.
— О, если все сводится к симпатиям... — усмехнулся он с досадой. — Ты мне тоже не доверяешь, раз на то пошло.
Это было действительно так. Они не доверяли друг другу,
причиной тому был разрушительный нигилизм, их объединявший. Такие разговоры, с течением времени происходившие
все чаще, ожесточали их друг к другу, оставляя в состоянии не
замирающей схватки. Это было частью их долгого, изнурительного диалога, сопровождавшегося усталым смехом соперников.
И все же, когда Том написал о своей демобилизации, Кеннет,
смягчившись, попросил Джулию стать его женой. Она была поражена и сбита с толку.
— Ты прекрасно знаешь, что не хочешь на мне жениться, — воскликнула она. — Кроме того, как ты можешь так поступать с Томом?
Поймав его лукавый взгляд, она начала безудержно смеяться.
— Я не знаю, хочу я жениться на тебе или нет, — честно
признался Кеннет, смеясь вместе с ней.
— Зато я знаю. Не хочешь.
— Я к тебе привык.
— А я нет. Я никогда не смогла бы к тебе привыкнуть.
— Я не понимаю, что может дать тебе Том, чего я не могу?
— Покой, — просто сказала она. — С тобой мы только и делаем, что ссоримся.
— Мы не ссоримся, — возразил Кеннет. — Мы ни разу дурного слова друг другу не сказали. — Он скривился. — За исключением тех случаев, когда я был на взводе, но это не в
счет.
Джулия понимала, что он не может представить отношений с женщиной, не основанных на противостоянии. Зная,
что говорит впустую, она сказала:
— С Томом все так просто.
— Конечно, все просто, — ответил он раздосадованно. —
От начала до конца, черт возьми, все ложь. Хотя, раз тебя это
устраивает... — Он пожал плечами, гнев его остывал. Он сухо
добавил: — Я думал, я подхожу на роль мужа.

[162]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

— Некоторые мужчины никогда не женятся. Они навсегда
остаются любовниками.
— Разве женщинам это не нравится?
— Я не говорила о женщинах в целом, я говорила о себе.
— Что ж, я все-таки женюсь.
Они больше не обсуждали это. Они чувствовали смятение
и гнев.
Перед приездом Тома Кеннет заявил:
— Я должен покинуть ферму.
Она даже не ответила — настолько это было неискренне.
— Я возьму ферму на другой стороне округи.
Джулия лишь улыбнулась. В течение трех лет каждую неделю Кеннет писал Тому подробные письма о делах на ферме. У
них уже были планы на будущее.
Они решили, что Джулия должна встретить Тома в городе, где они проведут первые несколько недель вдвоем, прежде чем вернуться к прежней жизни. Как ядовито сказал Кеннет:
— Словно у вас будет второй медовый месяц.
Так и вышло. Из пустыни Том вернулся крепким, загоревшим и немного хорохорясь, потому что не был уверен относительно себя и Джулии. Но она была так счастлива вновь его
видеть, что уже через несколько часов между ними все стало
как раньше.
— Насчет Кеннета, — осторожно начал Том, после того
как они несколько дней кружили над этой темой.
— Лучше не будем об этом, — быстро ответила Джулия.
Взгляд его голубых глаз остановился на ней не требовательно, а умоляюще.
— Все будет хорошо? — спросил он через мгновение.
Она видела, как он боялся услышать от нее, что Кеннет решил уехать. Она сухо сказала:
— Я не хотела, чтобы ты геройствовал и отправлялся на
войну, так ведь?
— Так, — признал он, в то же время признавая и то, что
они были в расчете. Вообще он был несколько подавлен годами военной службы. Он не хотел говорить об этом. Все еще
не пришло время, чтобы назвать это время лучшим в своей
жизни. Ему еще предстояло забыть, как ему было скучно, как
он тосковал по своей ферме.
Несколько дней между ними троими царила неловкость.
Кеннет ревновал, потому что Джулия так легко вернулась к
Тому. Но у них было так много работы, Кеннет и Том были
так рады друг другу, поэтому вскоре все стало так же непринужденно, как прежде. Джулия думала, что теперь, когда их

Дорис Лессинг. Зима в июле

взаимное влечение с Кеннетом было утолено, напряжение,
всегда присутствовавшее между ними, должно исчезнуть.
Видимо, не совсем так... Иногда взгляды Джулии и Кеннета встречались, выражая интуитивное ироничное понима[163]
ние, какого у нее никогда не было с Томом; и она испытывала ИЛ 1/2021
вину.
Иногда Кеннет выбирался на свидание с какой-нибудь девушкой с соседней фермы, а затем они обсуждали его женитьбу.
— Если бы я только мог влюбиться, — жаловался он в шутку. — Джулия, ты единственная женщина, которую я могу вытерпеть, — говорил он в присутствии Тома, а тот смеялся: такого уровня единомышленничества они достигли.
Вскоре они начали подумывать о расширении фермы.
Они купили несколько тысяч акров прилегающей земли. Они
собирались выращивать табак: пришло время табачного бума. Они должны были серьезно разбогатеть.
На новой ферме было два помощника, но Том все равно
проводил там дни напролет. Иногда и ночи тоже. После того
как Джулия провела три дня наедине с Кеннетом, она сказала
Тому:
— Может, той фермой будет лучше управлять Кеннет?
Поглощенный новыми задачами, Том нетерпеливо ответил:
— Почему?
— По-моему, это очевидно.
— Похоже, дело в тебе, так?
— Возможно, не в этот раз.
Дело было в том, что война закончилась. Он казался медленным, осмотрительным мужчиной без особой страсти. Но ему
нужны были новые задачи, чтобы их решать. Он заскучал. Подвижному, энергичному, нетерпеливому Кеннету нравилось оставаться на одном месте, нравилось развивать то, что уже есть.
Джулия не могла не думать, что она и Кеннет его просто
не волнуют. Она свыклась с мыслью, что на самом деле ему
есть дело лишь до Кеннета. За исключением войны, они никогда не разлучались. Когда отец Тома умер, его мать вышла
за отца Кеннета, и сколько он себя помнил, он всегда опекал
Кеннета. Однажды Джулия спросила его:
— Я полагаю, ты ревновал его, так ведь?
Ее поразила его вспышка ярости. Она больше не поднимала эту тему: какое теперь это имеет значение?
Мальчики вместе меняли школы и учились в одном университете. Они начали работать на ферме в двадцать лет, когда у них не было ни гроша, и они были вынуждены брать в
долг, чтобы содержать свою мать. Они горячо любили мать,
даже обожали ее, хрупкую очаровательную женщину с кучей

[164]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

поклонников, которая оставляла своих детей на попечение
нянек.
Однажды вечером, когда Тома не было и вернуться он должен был только завтра, Кеннет, не церемонясь, спросил:
— Придешь сегодня ко мне, Джулия?
— Я не могу, — запротестовала она.
— Мне как-то не хочется забираться в супружеское ложе, —
разумно заметил он, и они засмеялись. С Кеннетом Джулия
неизбежно начинала смеяться.
Том ничего не говорил, хотя, скорее всего, все знал. Когда
Джулия вновь попросила его остаться на этой ферме, а Кеннета отправить на другую, он, нахмурившись, отвернулся и
ничего не ответил. Его отношение к ней не изменилось. И
она все еще думала: это мой муж; Кеннет не шел ни в какое
сравнение с этой мыслью. В то же время ей овладевала мрачная тревога: ей казалось, что в каком-то извращенном смысле
братья стали на время еще ближе, деля одну и ту же женщину.
Так — попросту — она объяснила себе.
В конце концов в сторону отступил Кеннет. Не от Джулии,
а от самой ситуации. Пришло время, когда ему удалось, стоя
напротив Джулии и Тома, сидящих, как пожилая пара, у огня,
с язвительной улыбкой сказать:
— Вы понимаете, мне пора жениться. Дальше так продолжаться не может.
— Но ты не можешь жениться без любви, — возразила Джулия, тут же сдержав себя раздраженным смешком, осознав,
что она не хочет, чтобы Кеннет уходил от нее.
— Вы должны понять, что так нужно.
— Мне это не нравится, — сказал Том, как будто предметом
обсуждения был его брак.
— Возьмем вас с Томом, — сказал Кеннет мирно, но не без
яда. — Очень удачный брак. И вы не были влюблены.
— Разве мы не были влюблены, Джулия? — спросил Том
удивленно.
— Вообще я была влюблена в Кеннета, — ответила Джулия,
чувствуя, что говорит это зря.
— Тебе была нужна жена, Джулии — муж. Все логично.
— Некоторые влюбляются слишком часто, — сказала Джулия, намекая на Кеннета.
— А сейчас ты влюблена в Кеннета?
Джулия не ответила, ее разозлило, что Том спрашивал ее
об этом после того, как он, по сути, вручил ее Кеннету. Через
какое-то время она откликнулась:
— Думаю, ты прав. Тебе действительно пора жениться, — а
затем задумчиво добавила: — Я бы не смогла выйти за тебя, Кен-

[165]
ИЛ 1/2021

Дорис Лессинг. Зима в июле

нет. Ты меня убиваешь. — Последнее показалось ей абсурдным
преувеличением, поэтому она поспешила сказать: — Я не знала,
что могу быть так счастлива, как с Томом. — Она улыбнулась мужу и взяла его за руку, тот с признательностью сжал ей руку.
— Значит, я должен жениться, — едко произнес Кеннет.
— Но ты же сам так сказал.
— Кажется, я не чувствую то, что должен чувствовать, —
наконец сказал Том, неуверенно смеясь.
— Вот что с нами троими не так, — ответила Джулия. Затем, чувствуя, словно она балансирует на краю пропасти, в
которую могут угодить они все, она остановилась и сказала: —
Давайте больше не будем об этом. От этих разговоров ничего
хорошего.
Эта беседа состоялась месяц назад. С тех пор Кеннет больше не заговаривал о женитьбе, и Джулия в душе надеялась,
что он оставил эту затею. Вскоре, во время той поездки в город, он провел день отдельно от Тома и Джулии — но с кем?
Завтра он снова собирался уехать. Первый раз за все эти годы
близости и взаимопонимания они были не втроем: остались
только Том и Джулия, а Кеннет намеренно отстранялся.
За вечер Кеннет ни разу не раскрыл рта, хотя Том и Джулия ждали, чтобы он прервал молчание. Джулия не читала;
она печально перебирала воспоминания и время от времени
поглядывала на Тома, который ей ласково улыбался в ответ,
зная, что она ждет от него это.
Несмотря на потрескивающий и гудящий в камине огонь,
Джулии было холодно. Льдистый прозрачный воздух саванны в этой огромной пустой комнате был невероятно сухим.
Крыша потрескивала от холода; каждый раз, когда жесть над
головой издавала хруст, холодная ночь накрывала мир куполом, усыпанным мириадами звезд; засыхающие листья опадали, а высокая колышущаяся трава выгорала до бледности. От
сухости кожа Джулии трескалась и стягивалась.
Неожиданно она произнесла:
— Кеннет, хватит. Ты не можешь себя так вести.
Она встала спиной к огню, смерив их взглядом. Она ощущала себя пустой и выгоревшей, не тяжелее тростинки;
кровь будто больше не текла по ее венам. Ей было трудно описать боль, причиненную предательством Кеннета. Она стала
бесплотной. Так себя она ощущала.
А они видели высокую и довольно крупную женщину с четкими чертами лица. Ее голубые и ясные глаза теперь были затуманены тревогой, но все же сохраняли смешливый огонек.
Она вынуждала их смотреть на себя, сравнивать, она бросала
им вызов. Она даже вынудила их изменить своей привычной

[166]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

верности, с беспрестанной блаженной нежностью застилающей глаза влюбленным.
Они видели перед собой сильную немолодую женщину,
спутницу их жизни, на которую было приятно смотреть, ведь
красота ее оставалась при ней, пусть и померкшая. Возможно, они вспомнили тот день у моря, когда они впервые встретили ее или когда она только приехала на ферму: молодая,
живая, тоненькая, похожая на юношу, с короткой гладкой
стрижкой и быстрым взглядом веселых голубых глаз.
Теперь ее завитые волосы мягкими волнами обрамляли
твердое худое лицо. На ней было неяркое платье в цветочек:
их тревожило увиденное ими несоответствие между всей
этой женственностью и тем, какой они знали Джулию. Их это
раздражало. Им казалось неуместным, даже несправедливым,
что она стояла перед ними, напоминая о том (они не хотели,
чтобы им напоминали), что она приближается к увяданию и
приближается — в одиночестве.
Кеннет произнес с досадой:
— О Господи, Джулия, ты все-таки настоящая женщина.
Обязательно нужно было устраивать сцену?
Ее короткий смешок прозвучал так же раздосадованно:
— А отчего мне не устраивать сцену? Кажется, я имею на
это право.
— Мы все понимаем, что пора что-то менять. Мы можем
обойтись без всего этого? — сказал Кеннет.
— Конечно, — беспомощно произнесла она. — Все можно
поменять, даже ничего не объясняя.
— Ладно, какое объяснение ты хочешь услышать?
Она безнадежно пожала плечами. Через некоторое время,
будто возобновляя старый разговор, она сказала:
— Наверное, мне все же стоило завести детей?
— Я всегда это говорил, — заметил Том мягко.
— Тебе почти сорок, — отрезвляюще отозвался Кеннет.
— Из меня бы не вышло хорошей матери, — сказала она. —
Я бы не могла соревноваться с вашей. Я не нашла бы смелости решиться на это, зная, что не выдержу сравнения с вашей
идеальной мамочкой. — Говорила она с сарказмом, но в голосе ее звучали слезы.
— Давай не будем втягивать сюда нашу мать, — холодно
сказал Том.
— Разумеется, мы же всегда опускаем все важное.
Они оба промолчали, они отгородились от нее в своей
враждебности. Она продолжила:
— Я часто думаю, а почему я вообще тебе была нужна, Том?
Ты ведь не хотел заводить детей.

[167]
ИЛ 1/2021

Дорис Лессинг. Зима в июле

— Нет, хотел, — ответил Том довольно растерянно.
— Не настолько, чтобы дать мне понять, что тебе так или
иначе не все равно. Конечно, женщине важно знать, что от
нее хотят детей. Я не понимаю, Том, зачем ты впустил меня в
свою жизнь?
Немного погодя, пытаясь вернуться на привычные рельсы несерьезности, Кеннет сказал:
— Я всегда считал, что у нас должны быть дети.
Ни Том, ни Джулия ничего не ответили. Джулия взяла свечу с каминной полки, наклонившись к огню, зажгла ее и сказала:
— Ладно, я иду спать. Я сыта по горло.
— Что ж, ладно, — ответил Кеннет. — Если тебе это так
важно — я скоро женюсь.
— Разумеется, — сухо произнесла Джулия.
— А что ты хотела, чтобы я сказал?
— На ком? — голос Тома прозвучал так недовольно, что
сменились полюса их разговора: теперь противниками стали
Том и Кеннет.
— Ну, на девушке из Англии. Она приехала несколько месяцев назад по программе, суть которой сводится к переселению женщин брачного возраста в колонии.
— Хорошо, а сама девушка? — спросила Джулия, против
своей воли поражаясь непреодолимому цинизму Кеннета по
отношению к браку.
— Ну... — протянул Кеннет, остановив свои блестящие темные глаза на Джулии, губы его уже начинали кривиться в сухой усмешке. — Она хорошая. Она красивая. Она вроде неглупая. Она хочет замуж... что мне еще нужно?
Последняя фраза прозвучала дико. Они зашли в тупик.
— Я иду спать! — внезапно воскликнула Джулия, по ее лицу
струились слезы. — Я так не могу.
Никто не попытался ее остановить. Когда она ушла, Кеннет сделал Тому предостерегающий жест. Через некоторое
время Том раздраженно, но требовательно произнес:
— Что за бредовая затея жениться, когда тебе это не нужно.
— Разумеется, нужно, — сердито ответил Кеннет.
Он встал и взял свечу с каминной полки. Выходя из комнаты, явно чтобы предупредить сцену, затеваемую Томом, он
сказал:
— Я хочу завести детей раньше, чем состарюсь. Кажется,
это единственное, что остается.
Когда Том вошел в спальню, Джулия уже не плакала, она
ждала его, лежа в постели. Она ждала, чтобы он привел ее в
равновесие. Так было всегда. Но когда он лег в постель, оказа-

[168]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

лось, что это Джулия утешает его: это показалось ей настолько странным и неправильным, что она не смогла уснуть.
Вскоре после завтрака Кеннет отправился в город. Он
приоделся; обычно внешний вид его не заботил, одежду он
выбирал из практических соображений. Все трое натянуто
улыбались; садясь в машину, Кеннет покраснел.
— Возможно, я не вернусь сегодня, — крикнул он, не оборачиваясь.
Том и Джулия смотрели, как машина скрывается за деревьями, а затем повернулись к друг другу:
— Хочешь отправиться на участки со мной? — спросил Том.
— Да, хочу, — с признательностью ответила Джулия. А затем к ней пришло осознание того, что он зовет ее с собой не
ради ее утешения, а ради своего собственного.
Утро выдалось ветреным, солнечным и очень холодным —
за ночь саванной овладела зима.
Их дом был построен на небольшой возвышенности, окруженной снизу другими домами. Из-за сухого сезона все вокруг
поблекло до оливковых и охристых оттенков. Поражал контраст между прозрачным сияющим небом, изливающим солнечный свет, и сухим холодом, обжигающим руки и лицо, заставляющим Джулию не любить зиму.
Эта сухость как будто туже затянула холодные путы внутри
нее, так что беспрестанная внутренняя дрожь подавлялась.
Она шла по полям вместе с Томом, ссутулив плечи и тесно
сомкнув руки на груди. Но ей не было холодно, по крайней
мере физически. Окружавшие дом кукурузные поля, теперь
цвета серебра и золота, оживлялись от дуновения ветра, занимаясь сиянием и издавая сухое шуршание, похожее на перебирание крысиных лапок по траве. Том молчал, но вид у
него был мрачный, а лицо прорезали морщины. Он ответил
на пожатие Джулии, когда она взяла его за руку, но вяло. Ей
хотелось, чтобы он повернулся к ней и сказал: “Теперь он будет с нами порознь, ты должна вернуться ко мне, чтобы мы
построили все заново”. Ей хотелось, чтобы он позвал ее, исцелил, вернул ей целостность. Но он был беспокоен и тревожен, и в конце концов она робко сказала:
— Почему ты это так болезненно воспринимаешь? Вообще-то это я должна среди нас быть несчастной.
— А ты несчастлива? — спросил он голосом человека, возмутившегося бесчестностью.
— Да, конечно, — ответила она, пытаясь подобрать слова,
чтобы объяснить ему, что если бы он сейчас взял ее под свою
защиту, как много лет назад, то все бы у них наладилось.
Но теперь он сам стал беззащитным.

Дорис Лессинг. Зима в июле

Они едва говорили друг с другом в тот день — не из-за царящей между ними враждебности, а из-за глубокой, печальной беспомощности. Они не могли помочь друг другу.
Тем вечером Кеннет не вернулся из города. На следующий
[169]
день Том сам удалился на вторую ферму, при прощании ИЛ 1/2021
взгляд его был кротким и извиняющимся, словно говорящим:
“Оставь меня в покое. Я не могу это вынести”. Позже из города позвонил Кеннет. Голос его был небрежным, в нем тоже
слышалась настороженность. Этот тихий голос, пришедший
по проводам из такой дали, вызвал у Джулии такой четкий образ Кеннета, что она улыбнулась с нежностью.
— Ну как? — спросила она осторожно.
— Я вернусь. Не знаю когда.
— Значит, все уже решено?
— Думаю, да. — Пауза. А затем он издал сухой смешок: —
Она настолько хорошая девушка, что требует все больше и
больше времени; ты понимаешь.
Джулия засмеялась. Он быстро добавил:
— Она действительно такая, понимаешь, Джулия. Она
ужасно хорошая.
— Что ж, ты должен поступать так, как считаешь нужным, — осмотрительно произнесла она.
— Том как? — спросил он.
— Я почему-то совсем ничего не знаю о Томе.
Пауза настолько затянулась, что она засомневалась в исправности телефона.
— Я все еще здесь. Я просто пытался подобрать нужные
слова, — сказал Кеннет.
— Неужели настало время, когда мы начали обдумывать,
что лучше сказать?
— Похоже на то, так?
— До свидания, — быстро произнесла она, кладя трубку. — Дай мне знать, когда ты приедешь, чтобы я все подготовила.
Как и в любое другое утро, она отправилась инспектировать дом. Она переходила из комнаты в комнату этого большого пустого здания, в котором окна не занавешивали в течение
всего дня, оставляя в стенах прогалины синевы или видов саванны, будто само строение — кирпичи и железо — объединялось с небом и ландшафтом, образуя новый вид дома. Когда
она произвела привычный осмотр, убедившись, что все вычищено, отполировано и приведено в порядок, она отправилась
на кухню. Там она давала указания кухарке насчет обедов и запасов в кладовой. Затем она возвращалась на веранду, в это
время она обычно читала или шила вплоть до обеда.

[170]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

В голову закралась обидная, навязчивая мысль о том, что,
если бы ее не было в доме, Том бы этого не заметил. Слуги поддерживали бы его комфорт без нее. Она подавила порыв отправиться на кухню и взяться за готовку или наводить порядок
в буфете, чтобы чем-то занять руки: не это ей было нужно, это
лишь временное избавление от мысли о своей бесполезности.
Она сняла с гвоздя большую светлую соломенную шляпу и по
выложенной камнем дорожке вышла в сад. Садоводством она
особо не занималась, поэтому вокруг дома были высажены кустарники, чтобы круглый год были хоть какие-нибудь островки
цветения. Благодаря садовнику лужайки оставались зелеными
и свежими. По густой изумрудной траве были разбросаны цветы засухи — пуанзеции, — лепестки их были алыми, молочнорозовыми и бледно-желтыми. На их тонких, коричневых, блестящих стеблях колыхались светло-зеленые листочки. На
порывистом ветру легкие цветки и листья дрожали и качались.
Джулии казалось, что они олицетворяли всю суть этого времени года, суть холодного сухого воздуха, прозрачного негреющего солнечного света и высокого льдисто-синего неба.
Она неторопливо прошла через лужайку с цветами к проселочной дороге и обернулась, чтобы посмотреть на дом. Снаружи — со своей блестящей жестяной крышей, твердостью красноватых стен и сверкающими прямоугольниками окон — он
походил на огромный надежный амбар. Несмотря на редкий
кустарник вокруг и густые заросли деревьев, в чьей тени стоял дом, он казался голым, неказистым, незаконченным. “Это
мой дом”, — сказала себе Джулия, словно бы пробуя это слово.
Она не принимала его. Она прожила в этом доме десять лет —
даже больше. Она отвернулась и легко пошла по мелкой розоватой пыли дороги, как чужая. Всегда были минуты, когда Африка не принимала ее, когда она чувствовала себя рассудительным призраком. Так было и сейчас. Сквозь знакомые и
любимые пейзажи саванны проступали облики Буэнос-Айреса, Рима, Кейптауна — десятка городов, больших и маленьких,
сливающихся и смешивающихся вокруг неровностей рельефа. Может, людям не стоит жить в таком большом количестве
мест? Все же дело было не в этом. Она страдала от прежде неведомой сухости чувств, смутной непонятной боли, которая в
юности бы связалась с человеком или местом, но теперь она
была заточена внутри нее. “Что я такое?” — твердила она самой себе, идя по саванне, неся с собой островок тени, отбрасываемый обвисшими полями ее огромной шляпы. По обеим
сторонам колыхалась и шелестела высокая трава, голубки
нежно ворковали в ветвях, небо раскинулось васильковой аркой над ней — утро было, как говорят, чудесным.

[171]
ИЛ 1/2021

Дорис Лессинг. Зима в июле

Призраком прошла она вдоль краев кукурузных полей, наблюдая за местными работниками. У колодца она остановилась
посмотреть на женщин в окружении голых ребятишек. В хлеву
она наклонилась, чтобы дотронуться до влажных носов маленьких телят, которые бодались и прижимались к ее ногам. Там она
осталась на какое-то время, обретя покой среди этих юных созданий. Наконец она поняла, что уже время обеда. Она должна вернуться домой и составить за столом компанию Тому, если он захочет вернуться. Она уходила от телят с мыслью: может, нужно
завести детей? Она прекрасно знала, что не будет этого делать.
Дорога обратно к дому проходила через холмистую каменистую возвышенность, по обеим сторонам которой располагались впадины, поросшие травой, — влеи. Она шла медленно, стараясь возродить то тихое изумление, испытанное ей в
первый ее день на ферме, когда она поняла, что городская
жизнь дала ей ложные представления о формах неба и земли.
В ярко-синем куполе неба над ней перистая дымка говорила о
ветре, а тяжелые башни ленивых белых облаков — о затишье.
Вокруг нее скелет камня проступал через тонкую кожу плодородной почвы. Деревья росли гуще в зависимости от изгибов
рельефа и подземных рек. Трава — длинные светлые пряди —
стоически держалась вопреки всем ранам, нанесенным ей копытом зверя или беспечностью человека. Небо, земля и ветер смыкались вокруг нее в обмене воды и тепла, и глубокое
многоголосое бормотание жизни гулом отдавалось в ее крови. Она вслушивалась и, безвольная и протестующая, задавалась вопросом: “Какой частью всего этого я являюсь?”
После полудня она вновь бродила часами, как и на следующий день. Она вовремя возвращалась домой к обеду и ужину
и коротко приветствовала Тома: они справлялись поодиночке, ища утешения в земле, на которой они жили, и людях, на
ней трудившихся. Как-то Том, утомленно и тревожно взглянув на ее такое же уставшее лицо, сказал:
— Джулия, я не думал, что ты будешь настолько против.
Наверное, во мне говорила гордость, но я всегда думал, что я
на первом месте.
— Так и есть, — быстро ответила она, — поверь мне, так и есть.
Она подошла к нему, чтобы он смог обнять ее. Он обнял
ее, но в этом объятии ни для кого не нашлось тепла.
— У нас снова все будет хорошо, — пообещал он.
Но прозвучали его слова так, будто он пытался убедить в
этом самого себя.
На четвертый вечер неожиданно вернулся Кеннет. Он
приехал один, его вид выражал целеустремленность и решительность. За ужином в голой, неуютной, ярко освещенной

[172]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

комнате говорили мало. После все трое ждали, чтобы кто-то
нарушил молчание. Наконец Джулия сказала:
— Ну что, Кеннет?
— Мы поженимся в следующем месяце.
— Где?
— В церкви, — ответил он и натянуто улыбнулся. — Она хочет, чтобы свадьба прошла должным образом. Я не против,
если ей так нравится.
Намерение Кеннета было разумным и твердым. И в то же
время его взгляд, обращенный к Джулии и Тому, был тяжелым: ему претило его положение.
— Сколько ей лет? — спросила Джулия.
— Совсем дитя. Двадцать три.
Джулию это поразило:
— Кеннет, так нельзя.
— Почему нет?
Джулия не могла объяснить.
— А у нее есть собственные деньги? — практично осведомился Том, вызвав удивление у Джулии и брата. — Все же, —
быстро добавил он, — мы должны узнать о ней, прежде чем
она приедет.
— Конечно, у нее нет денег, — холодно ответил Кеннет. — Иначе она бы не приехала в колонию по субсидированной программе переселения женщин брачного возраста, не так ли?
Том скривился:
— Вы двое безнадежны, — заметил он.
Кеннет и Джулия обменялись взглядами, похожими на пожатие плечами.
— Не я первый заговорил о деньгах, — подчеркнул Кеннет, — а ты. Собственно, а что в этом такого? Если я был бы
лишней женщиной в Англии, я бы тоже эмигрировал, чтобы
найти мужа. Это единственное разумное решение.
— На что она живет сейчас? — спросила Джулия.
— Она работает в какой-то конторе. Ничего особенного, —
отрезал Коннет. — Все-таки к чему эти разговоры о деньгах?
Нам ведь точно хватает?
— Сколько их у нас? — поинтересовалась Джулия, имевшая
смутное представление об их капитале.
— Чертовски много, — со смешком ответил Том. — Последние три года мы зарабатываем тысячи.
— Сколько тысяч?
— Сложно сказать, крупные суммы снова вкладываются в
хозяйство. Тысяч пятьдесят, наверное. В этом году мы заработаем больше.

[173]
ИЛ 1/2021

Дорис Лессинг. Зима в июле

Джулия улыбнулась. Слова “тысяч пятьдесят” не укладывались в ее голове. Она подумала о том, как она годами зарабатывала себе на жизнь в разных конторах, строго контролируя
каждую свою трату.
— Получается, мы можем считать себя богатыми? — задумчиво спросила она, наконец, пытаясь связать этот факт с их образом жизни, местностью, в которой они жили, и их будущим.
— Полагаю, что можем, — с довольным смешком фыркнул
Том. Ему нравилось, когда Джулия представлялась беспомощной. — Большая часть заслуги принадлежит Кеннету, — добавил
он. — Сейчас мы пожинаем плоды его трудов во время войны.
Джулия взглянула на него, а затем с насмешкой — на Кеннета, беспокойно ерзавшего на стуле. Том с безобидной иронией продолжал возвращать Кеннету должное за его военные
колкости:
— Наша ферма становится достопримечательностью. Я
получил письмо от правительства, в котором просят на следующей неделе показать наше хозяйство нескольким достойным гостям с родины. Ты должна будешь принимать их в качестве хозяйки. Они едут посмотреть на военные успехи
Кеннета. — Он засмеялся. — Это очень выгодно.
Кеннет плотно сжал губы, сдерживая раздражение.
— Мы говорили о моей будущей жене, — сказал он холодно.
— Так мы и говорим, — отозвалась Джулия.
— Тогда давайте уже закончим это. Я собираюсь устроить
ей грандиозный, дорогущий медовый месяц в самых роскошных и помпезных отелях Южной Африки, — хмуро продолжил Кеннет. — Ей это понравится.
— Мне бы в ее возрасте тоже понравилось, — отозвалась
Джулия.
— А потом? — снова спросила Джулия. Ей хотелось услышать о планах Кеннета на другую ферму.
Он посмотрел на нее непонимающе:
— Потом — что?
— Куда вы отправитесь?
— Отправимся?
До нее дошло, что он не собирался покидать эту ферму.
Она лишилась дара речи. Все же справилась с собой и медленно произнесла:
— Кеннет, ну вы же не собираетесь жить здесь?
— Почему бы нет? — спросил он быстро, будто обороняясь.
Обстановка накалилась настолько, что Джулия, попеременно глядя на обоих братьев, ощутила наступление настоящего кризиса, которого она не предвидела. Но они ожидали,
что она с ним столкнется.

[174]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

— Боже мой, — протянула она, закипая. — Боже мой. — Она
посмотрела на Тома, который тут же отвел взгляд. Она увидела, что неявное желание Тома заключается в том, чтобы она
позволила Кеннету остаться. Наконец она поняла, что если
им и приходила в голову мысль о невозможности присутствия другой женщины в этом доме, то принять эту мысль они
не были готовы. Она смотрела на братьев и испытывала к
ним ненависть из-за того, что они приводили в свою жизнь
женщин, ради которых меняться не собирались. Она встала и
медленно отошла от них, отвернулась к окну, вглядываясь в
густо усыпанную звездами зимнюю ночь. Она сказала:
— Кеннет, ты собираешься жениться на этой девушке, потому что хочешь завести семью. На самом деле тебе ни капельки нет дела до девушки.
— Я к ней очень привязался, — возразил Кеннет.
— В душе тебе ни капельки нет дела.
Он не ответил.
— Ты собираешься привести ее ко мне. Она почувствует,
если не дойдет умом, что ее используют. И ты приводишь ее
ко мне.
Она подумала, что вполне ясно объяснила свой гнев. Она
повернулась к ним.
— Перспектива того, что я приведу ее “к тебе”, не кажется
мне такой же невероятной, как, очевидно, видится тебе, — сухо сказал Кеннет.
— Разве ты не понимаешь? — в голосе ее слышалось отчаяние. — Она не может соперничать...
— Ты льстишь себе, — бросил Кеннет.
— О, я не это хотела сказать. Я имела в виду, что мы слишком много были вместе. Нет ничего такого, чего мы не знаем
друг о друге. Должна ли я говорить об этом...
— Нет, — тихо ответил Кеннет. — Лучше не надо.
Все это время Том, крупный, светлый, приятный, сидел, откинувшись в кресле, глядя то на жену, то на брата с видом человека, внезапно оказавшегося в чужой стране. Он сказал упрямо:
— Я не понимаю, почему ты не должна свыкнуться с этим,
Джулия. Ведь нам с Кеннетом тоже пришлось приспосабливаться...
— Хватит, — быстро попросил Кеннет, — хватит.
Она не сдержалась:
— Почему ты всегда обрываешь разговор? Почему бы нам
не поговорить об этом? Это то, что имеет значение для всех
нас, так?
— Нет смысла обсуждать это, — сказал Кеннет с угрюмым
видом.

[175]
ИЛ 1/2021

Дорис Лессинг. Зима в июле

— Да, — ответила она холодно. — Нет смысла. — Она отвернулась от них, борясь со слезами. — В душе вам обоим совершенно все равно. Это так. — В тот момент ей казалось это
правдой.
— Что ты имеешь в виду под “совершенно все равно”? —
спросил Кеннет.
Она медленно отвернулась от окна, задергивая легкие летние шторы, скрывая звезды:
— Я говорю, что нам все равно. Нам просто все равно.
— Я не понимаю, о чем ты, — недоуменно и сердито сказал
Том. — Ты не была со мной счастлива? Ты это пытаешься сказать, Джулия?
Тут Кеннет и Джулия разразились неудержимым болезненным смехом.
— Конечно, я с тобой была счастлива, — наконец ровным
голосом ответила она.
— Что тогда? — спросил Том.
— Я не знаю, почему раньше я была счастлива, а теперь нет.
— Ты просто ревнуешь, — коротко сказал Кеннет.
— Я так не думаю.
— Конечно, ты ревнуешь.
— Ладно, хорошо, пусть так. Но суть не в этом. Что мы будем делать с этой девушкой? — неожиданно спросила она, чувствуя, что подыскала нужные слова.
— Я буду ей хорошим мужем, — сказал Кеннет.
Все трое переглянулись, приподняв брови и насмешливо
поджав губы.
— Ну ладно, — исправился Кеннет. — Но она родит мне кучу милых детей. Ты составишь ей компанию, Джулия — приятная умная женщина. А еще у нее будет полно денег, красивой одежды и всякой подобной чепухи, если она пожелает.
Пауза затянулась настолько, что, казалось, она не прервется никогда. Джулия с болью произнесла:
— Ужасно, что мы не можем выражать себя и свои чувства.
— Мне бы хотелось, чтобы ты оставила попытки, — заметил Кеннет. — По-моему, это неприятно. И довольно бесполезно.
Том сказал:
— Я был бы тебе очень признателен, если б ты постаралась
объяснить, что ты чувствуешь, Джулия. Я совсем не понимаю.
Джулия встала спиной к огню и неуверенно начала:
— Посмотри на нас. Я имею в виду, чем мы занимаемся?
Что вообще здесь делаем?
— Делаем где? — мягко спросил Том.
— Здесь, в Африке, на этой земле.

[176]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

— Оооо, — насмешливо простонал Том.
— О господи, Джулия, — нетерпеливо возмутился Кеннет.
— Я думаю, мы не должны быть здесь.
— Ну и где же мы должны быть?
— У нас на это такое же право, как у остальных.
— Полагаю, что так. — Джулия оставила эту тему. Она вообще не об этом хотела говорить. Она медленно произнесла:
— Я думаю, в мире сравнительно мало людей, столь же богатых и благополучных, как мы.
— Все может изменить пара неурожайных лет или перемена в международной обстановке, — возразил Кеннет. — Мы
можем обеднеть так же легко, как и разбогатели. Если об этом
можно сказать “легко”. Мы с Томом вообще достаточно потрудились.
— Как и многие другие. Тем временем у нас сколько угодно
денег. Почему мы никогда не говорим о деньгах, не думаем о
них. В этом все мы.
— Говори за себя, Джулия, — сказал Том. — Кеннет и я
только и делаем, что говорим и думаем об этом. Как еще, потвоему, мы разбогатели?
— Как их заработать — да. А не для чего все это.
Оба мужчины ничего не ответили, они обреченно посмотрели друг на друга. Кеннет закурил сигарету, а Том — трубку.
— Последние несколько дней я постоянно думаю о деньгах. Возможно, не о таком большом количестве, как... — Она
запнулась. — Я не могу сказать, что я чувствую. Бесполезно. К
чему сводятся наши жизни? Вот что я хочу знать.
— Что ты хочешь от нас услышать? — с любопытством
спросил Кеннет наконец.
Каким-то новым тоном. Джулия посмотрела на него озадаченно.
— Я не знаю, — все же ответила она. А затем очень сухо: —
Полагаю, я должна была подготовиться к последствиям брака
с вами обоими.
Мужчины неловко засмеялись, но с облегчением, чувствуя, что худшее уже позади.
— Если завтра я покину эти места, — с грустью сказала
она, — вам даже не будет меня не хватать.
— Ах, ты любишь Кеннета, — простонал Том. Прозвучало
это неожиданно, подобно случайной ноте, но уместно —
Джулия не могла этого выдержать. Она продолжила спокойно и тихо, унимая боль, обнажившуюся в голосе Тома:
— Нет. Мне бы хотелось, чтобы ты не говорил о любви.
— К этому все сводится, — сказал Кеннет. — К любви.
Джулия взглянула на него уничижительно. Она сказала:

[177]
ИЛ 1/2021

Дорис Лессинг. Зима в июле

— Что мы за люди? Давайте говорить открыто и ни о чем,
кроме фактов, — хотя бы раз.
— Начнешь? — выдохнул Кеннет.
— Начну. Факт в том, что для вас двоих я играю роль первосортной наложницы... — Она тут же запнулась. Даже начало ее тирады казалось ей абсурдным.
— Надеюсь, тебе теперь стало легче, — иронически заметил Кеннет.
— Не стало. Я и не надеялась на это. — Но сейчас Джулия с
трудом боролась с чувством, которое она ни с кем не могла
разделить; пыталась подняться из глубины, в которой все
смешивалось, где так легко отдаться прихоти течения.
— Я должна была родить детей, — в конце концов тихо сказала она. — Вот где мы ошиблись, Том. Нам нужны были дети.
— Ах, — отозвался Кеннет из своего кресла. — Теперь ты
рассуждаешь здраво.
— Что ж, — произнес Том, — нам ничего не мешает.
— Я слишком стара.
— Другие женщины рожают и в сорок.
— Я слишком устала. Мне кажется, чтобы завести детей,
нужно... — Она остановилась.
— Нужно что? — спросил Том.
Глаза Джулии встретились с глазами Кеннета, в них было
глубокое терпеливое понимание, смешанное с иронией.
— Слава богу, ты не вышла за меня, — неожиданно сказал
он. — Ты была права. Твой мужчина — Том. В браке один должен быть достаточно сильным, чтобы поддерживать иллюзию.
— Какую иллюзию? — недовольно спросил Том.
— Необходимости, — просто ответил Кеннет.
— Для тебя этим должна заниматься твоя девушка из конторы? — поинтересовался Том.
— Именно. Она любит меня, да поможет ей Бог. Она правда любит, вы понимаете... — Кеннет посмотрел на них так,
словно приглашал их разделить его удивление. — И она хочет
детей. Она знает, почему она их хочет. И, к счастью, она научит меня понимать это тоже. По большей части, — добавил
он, не удержавшись.
Продолжать теперь казалось бессмысленным. Они молчали, лицо каждого выражало усталую и смятенную горечь.
Джулия стояла напротив камина, чувствуя, как волны тепла
пробегают по ее телу, не касаясь холода внутри.
Кеннет оправился первым. Он встал и сказал:
— Спать, всем пора спать. От этого никакого толку. Мы не
должны говорить. Мы должны разбираться с другими делами.

[178]

Нобелевская премия

ИЛ 1/2021

Он пожелал спокойной ночи и направился к выходу. У двери
он обернулся, прямо и открыто посмотрел на Джулию — взгляд
его темных глаз был умным и проницательным — и заметил:
— Ты должна быть добра к этой девушке, Джулия.
— Ты прекрасно знаешь, что я могу быть к ней добра, но
она никогда не будет считать меня доброй. Ты намеренно обрекаешь ее на это. Ты даже не хочешь проехать две мили к
другой ферме. Ты даже не обременяешь себя такими пустяками ради ее же блага. Помни об этом.
Кеннет вспыхнул и выпалил:
— Что ж, я не говорил, что я не поеду на другую ферму. —
И вышел. Он считал это место своим домом и не мог смириться с мыслью о том, чтобы покинуть Тома, даже сейчас.
— Подойди сюда, — мягко сказал Том, когда Кеннет ушел.
Она подошла к нему и села рядом с ним в его кресле.
— Ты думаешь, я глупый? — спросил он.
— Нет.
— Какой же я тогда?
Она прижалась к нему:
— Обними меня.
Он послушался, но она его рук не чувствовала: руки, обвивавшие ее, были легкими, как дуновение ветра, и такими же
робкими.
Среди ночи она встала с постели, накинула халат и по коридорам, по которым гулял сквозняк, направилась в спальню
Кеннета, находившуюся в противоположном крыле дома.
Комнату заливал лунный свет. Кеннет сидел, откинувшись
на подушки, он не спал; она могла видеть блики света в его
глазах.
Она села в изножье его постели.
— Ну что, Джулия? Тебе не следует сюда приходить, ты же
знаешь.
Она не откликнулась. Ее беспокоила тусклость луны, которая, казалось, висела прямо за окном. Она поднесла спичку к
свече, наблюдая за тем, как теплый золотистый огонек озарил комнату, вытеснив луну, превратившуюся в яркую монетку, подброшенную к звездам.
На трюмо она увидела новую фотографию в рамке.
— Если кто-то заводит жену, — произнесла она с сарказмом, — то он, конечно, заводит и фотографию на трюмо. —
Она встала, взяла ее и вернулась к кровати.
Кеннет смотрел на нее настороженно.
Лицо Джулии медленно расплылось в сочувствующей
улыбке.
— Что такое? — быстро спросил Кеннет.

[179]
ИЛ 1/2021

Дорис Лессинг. Зима в июле

Ей было не двадцать три, Джулия ясно видела это. Довольно симпатичное, очень английское, широкое плоское лицо с
некрупными чертами. Светлые, аккуратно завитые волосы
ниспадали на лицо. Худые щеки, непомерно серьезные глаза,
выдающие тревожность, рот, изгибающийся в осторожной
улыбке по просьбе фотографа. Поднеся фотографию к свету,
Джулия могла увидеть, что шею ее покрывают морщины.
Нет, совсем не дитя. Он взглянула на Кеннета; в ней поднималась сладкая необъяснимая нежность к нему, прелестная безотчетная радость.
— Что ж, — сказала она. — Ты все-таки влюбился, Кеннет.
— А кто говорил, что это не так? — усмехнулся он, лежа в
кровати и затягиваясь сигаретой.
Она ласково усмехнулась в ответ, до сих пор будучи во власти своих чувств. Но чары начали развеиваться, когда она
вновь взглянула на фотографию, мысленно приветствуя эту
другую уставшую женщину, приезжающую на богатую ферму,
как бедная девочка из сказки.
— Чему ты удивляешься? — настороженно спросил Кеннет.
— Я думала о тебе как об утешении, — сухо объяснила она.
— Я готов им стать.
— Ты никогда не станешь ничьим утешением.
— Не для тебя. Но ты забыла, что она моложе. — Он засмеялся. — Она не будет такой придирчивой.
Она молча улыбнулась, вглядываясь в лицо на снимке. Лицо было таким честным и искренним, без тени веселья; глаза
такими серьезными и ищущими. Джулия вздохнула.
— Я ужасно устала, — сказала она, повернувшись к Кеннету.
— Я знаю. Я тоже устал. Поэтому и женюсь.
Джулия имела четкое представление об этой англичанке,
которая вскоре должна была прибыть на ферму. На минуту она
позволила себе представить ее в различных ситуациях, как она
проявляет нервную тактичность, как скрывает жажду собственного дома, надеется не обрести в Джулии врага. Она не
встретит ни распрей, ни враждебности, ни сцен — всего того, с
чем она, возможно, готовилась столкнуться. Она встретит
трех людей, хорошо знающих друг друга и поэтому разговаривающих лишь изредка. Она встретит равнодушие ко всему, чем
она на самом деле является, равнодушие к заготовленной намеренной доброте. Она словно опоздает на вечеринку, где все
уже давно друг с другом перезнакомились. Она не сможет справиться с потребностью Кеннета: быть той, кем она не может
быть, — молодой женщиной, у которой полно жизненной силы, чтобы его исцелить.

[180]
ИЛ 1/2021

Глядя на симпатичную девушку в рамке, на девушку, в которой она сумела разглядеть тревожную, замученную женщину, она поняла, какое слово она искала. Будто эти осторожно
улыбающиеся губы ей его подсказали.
— Ты знаешь, какие мы? — спросила она Кеннета.
— Понятия не имею, — беспечно ответил он.
Эта невеселая, неприкаянная девушка подсказала Джулии
слово “порок”.
Дважды в жизни ей попадалось это слово; в этот раз она
приняла его с благодарностью. Все равно другого слова не
предлагалось.
— Я знаю, что такое порок, — сказала она Кеннету.
— Потрясающе, — нетерпеливо ответил он. А затем добавил: — Полагаю, как и многие женщины, живущие своей жизнью, что бы это ни значило, ты сейчас начнешь проявлять излишнюю совестливость. Если это так, то ты нам обоим
смертельно наскучишь.
— Этим ли я занимаюсь? — спросила она. — Я так не думаю.
Он пристально на нее посмотрел:
— Иди-ка ты спать, милая моя. Перестань суетиться. Ты готова что-то изменить? Не готова? Тогда прекрати заставлять
нас чувствовать себя несчастными из-за сложившегося порядка вещей. У нас довольно хорошая жизнь, мы воспринимаем
ее такой, какая она есть. Не так-то уж здорово быть на обочине жизни, но даже у этого есть свои плюсы.
— Блестяще сказано, — улыбнулась она и вышла из комнаты.

Переперевод

Джейн Остен
Гордость и предубеждение
Фрагменты романа
Перевод и вступление Александра Ливерганта

В пятый раз
Основания для переперевода прозы, узаконенной переводческой практики
последних десятилетий, в идеале должны быть весьма весомые — это в поэзии переперевод вещь естественная, чтобы не сказать обязательная.
В идеале. Сегодня, однако, часто перепереводятся авторы, которые в
новом переводе не нуждаются, и, наоборот, до сих пор отсутствуют новые
переводы книг, в свое время переведенных неудачно или очень уж давно.
Не вполне понятно, к примеру, зачем было заново переводить “Приключения Гекльберри Финна”, эту “энциклопедию американской жизни”, прекрасно переведенную Н. Дарузес, или культовый, ставший уже классическим, в том числе и по-русски, роман Сэлинджера “Над пропастью во ржи”.
В результате вместо перевода Р. Райт-Ковалевой, не случайно же ставшего за эти годы фактом русской литературы, мы имеем перевод — скажем
помягче — малоубедительный: трогательный, наивный, инфантильный
бунтарь-подросток Холден Колфилд превратился в русской версии в рецидивиста, щеголяющего ненормативной лексикой, которой в оригинале почти нет, а если и есть, — по-русски “не смотрится”. В то же время в новых
переводах нуждаются и “Исповедь” Руссо, русская версия которого изобилует досадными пропусками, и “Волшебная гора” Томаса Манна, и “Групповой портрет с дамой” Генриха Бёлля, и романы его соотечественников Лиона Фейхтвангера и Зигфрида Ленца.
Обнадеживает, однако, что сегодняшние “почтовые лошади просвещения” не робкого десятка — замахиваются на незыблемые, казалось бы, переводческие авторитеты, и в этом заочном соревновании нет-нет да берут
верх. Новый перевод “Смерти в Венеции” Томаса Манна и “Процесса”
Франца Кафки (Михаил Рудницкий), фрагмент которого в прошлом году пе1
чатался в “ИЛ” , по крайней мере, не хуже и уж определенно точнее классических переводов Наталии Ман, той же Райт-Ковалевой. А перевод Елены Баевской (еще, правда, неоконченный) монументального труда Марселя

© Александр Ливергант. Перевод, вступление, 2021
1. “ИЛ”, 2020, № 1, с. 247—266.

[181]
ИЛ 1/2021

[182]

Переперевод

ИЛ 1/2021

Пруста не уступает довоенному переводу А. Франковского и, на мой
взгляд, лучше — ярче, прозрачнее, современнее — Любимовского.
Оснований для переперевода, пожалуй, четыре. Экономические: издатель не может договориться с наследниками умершего переводчика, и тогда ему бывает выгоднее заказать новый перевод, чем перепечатывать старый. Временные: перевод сделан много лет назад, он, может, и неплох, но
новое поколение читателей нуждается в переводах, более современных по
языку, — мы же читаем, к примеру, “Графа Монте-Кристо” в слегка подновленном переводе В. Строева 1847 (!) года, осуществленном спустя лишь
несколько лет после выхода в свет французского подлинника, или “Робинзона Крузо” в переводе М. Шишмаревой 1902 года. Так рождаются на свет
десятые, пятнадцатые, двадцатые немецкие анны каренины, французские
преступления и наказания, итальянские мастеры и маргариты, английские
чайки и евгении онегины, русские гамлеты и пер гюнты. Новому поколению — новые переводы! Увы, новые не значит хорошие.
И — не в последнюю, естественно, очередь — основания творческие.
Издатель, взявший на себя труд (что бывает далеко не всегда) перечитать,
прежде чем переиздавать, имеющийся в наличии перевод, убеждается, что
он, хоть и выдержал не одно переиздание, откровенно плох: ошибки, пропуски, отсебятина, буквализмы, языковые погрешности и прочие менее очевидные переводческие огрехи. Такой горе-перевод не только нечитаем, но
и подчас нередактируем — бывает лучше перевести текст заново, тем более
что переводчик, он же правообладатель, с правкой может не согласиться
или же вообще откажется ее принимать. К слову сказать, в советской переводческой практике переперевод бы не в чести — от добра добра не искали. И то сказать, совсем негодные переводы были редкостью, литературных
переводчиков не только читали, но и почитали, молодых, необученных к делу подпускали лишь в виде исключения и с опаской, редакторы, как правило, отличались высокой квалификацией, хорошо знали язык оригинала, не
говоря уж о своем собственном, трудились на совесть и без теперешней
спешки. Бывали, правда, и тогда досадные исключения: русский Ремарк,
много переводившийся в советские времена, был почти весь откровенно
плох и теперь перепереводится заново.
Коль скоро речь зашла о советской школе художественного перевода,
школе, к слову, высокого класса, упомянем и четвертое основание для переперевода — идеологическое. Ведь пропуски, порой растянувшиеся не
на одну страницу, возникают не только тогда, когда переводчик не понял
или не потрудился понять оригинальный текст, но и когда читателю, по
мнению редактора-цензора, — а в советское время редактор был поневоле обязан совмещать эти профессии, — читать соответствующее место в
книге (возлияния, постельные сцены, нетрадиционные сексуальные отношения, политические аллюзии) возбранялось. Не потому ли сегодня, во
времена свободной (надолго ли?) печати, есть насущная необходимость в
перепереводе? Многие зарубежные авторы, и не только нового времени, в
переводах советских лет безбожно сокращались или адаптировались, ре-

[183]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

дактор, да и сам переводчик, исходя из логики “как бы чего не вышло”,
смягчали или вовсе изгоняли из переведенного текста неудобочитаемые
места. В качестве альтернативы существовали так называемые “импортные”, “эмигрантские” переводы — не сокращенные, но неполноценные.
Переводились они на скорую руку и, как правило, непрофессионалами,
людьми, литературно не одаренными, давно жившими за границей и оторванными от родного языка. А читались — наскоро и с опаской, читатель
не слишком обращал внимание на сомнительные художественные достоинства перевода. Будем, впрочем, благодарны и за такие полуфабрикаты:
о том, чтобы в советские времена, даже самые либеральные, печатать порусски “1984” Оруэлла, или “Тропик рака” Миллера, или “Путешествие на
край ночи” Селина, или “Слепящую тьму” Артура Кестлера, не могло быть
речи. Чтение же этих книг само по себе было вызовом режиму.
Иные классики зарубежной литературы продолжают жить в старом,
узаконенном на все времена переводе: перевести наново Диккенса, или
Бальзака, или Гюго, выходивших у нас в памятных собраниях сочинений
конца 50-х — начала 60-х годов прошлого века, сегодня рискнет мало кто.
И это при том, что и в этих, в целом грамотных и талантливых, переводах
хватает и неточностей, и несуразностей, и пропусков, да и откровенных
ошибок тоже; известное дело: tradittore — traduttore. Не рискуют, ибо дело это и не прибыльное, и хлопотное: огромный объем, сложный язык, подтекст-аллюзии-нюансы, исторические реалии — интернет, конечно, помогает, но от этого немногим легче. Да и прежний перевод воспринимается
“вполне заслуженным укором”. Так ли уж он плох? Стоило ли браться за
новый? Удастся ли мне перевести лучше? Поди перепереведи “Утраченные
иллюзии”, или “Дэвида Копперфилда”, или “Отверженных” — это сколько
же времени надо корпеть, копаться в словарях, и еще не факт, что получится лучше, чем у мастеров прошлого, шансы их переиграть сомнительны. Логика “не боги горшки обжигают” здесь не работает.
Другим классикам повезло (если повезло) больше, их неустрашимо перепереводят всё новые поколения переводчиков, вновь и вновь бросают
вызов своим предшественникам. Относится к этим авторам и Джейн Остен.
Мой перевод “Гордости и предубеждения”, романа, единодушно признанного у Остен лучшим, уже пятый. Ругать предыдущие некорректно: в
любом переводе есть ведь что поправить, с чем не согласиться, а над чем и
посмеяться, — и делать этого я не стану; пусть “работой над ошибками”
займутся переводоведы, в журнале “Мосты” у них это получается отлично.
Скажу лишь, что моим основанием (или, как теперь любят говорить, мотивацией) для очередного перевода этого шедевра английской прозы конца восемнадцатого столетия было желание сделать его по возможности менее
громоздким, менее архаичным, более живым и современным — более актуальным, если угодно. Особенно это касается диалогов, прямой речи. В
переводе И. Маршака (этот перевод переиздается постоянно) — тем более,
И. Гуровой — персонажи романа Остен говорят, да и думают, как-то натужно, искусственно, многословно: “Да поверьте же, сударь, что мне чужда

[184]
ИЛ 1/2021

светскость которая подразумевает намерение помучить достойного человека”. Или: “Когда я был ребенком, мне привили хорошие принципы, дали понятие о правильном и неправильном, но не показали, как надо лепить свой
характер”. А между тем на изящном, остроумном диалоге построен весь роман, да и все, в сущности, книги Остен, порой больше напоминающие пьесы.
Два слова о русском названии книги. Все переводчики, и я в том числе, перевели название одинаково и дословно: “Гордость и предубеждение” — “Pride and Prejudice”. И только Ирина Гурова, чей относительно недавний (2007) перевод больше остальных отдает архаикой, стремлением
перевести английскую прозу конца XVIII — начала XIX века языком Фонвизина и Радищева, назвала свою русскую версию романа Остен “Гордость
и гордыня”, не имея, на мой взгляд, для этого веских причин. Ведь гордости не лишена и сама Элизабет Беннет, не только Дарси; предубеждения —
не только Элизабет, но и сам Дарси; в названии оригинала нет, мне кажется, той антитезы, что характерна для Остен (“Чувство и чувствительность”),
да и для других романов эпохи. Гордость и предубеждение (“и” — не
“или”!) свойственны обоим героям в равной степени, эти качества идут, так
сказать, рука об руку, без одного нет другого. Как прозорливо заметил персонаж романа “Цецилия” старшей современницы Остен Фанни Бёрни: “Если горести наши проистекают от гордости и предубеждения, то и избавлением от них мы бываем обязаны также гордости и предубеждению, ибо так
чудесно уравновешены они в этом мире”. Не в этой ли уравновешенности
залог будущего счастья Элизабет и Дарси? Счастья, к которому они, как и
полагается героям традиционного романа, идут таким тернистым путем?
А потому пусть будет в четвертый раз “Гордость и предубеждение”.

Книга первая
Глава I

Переперевод

Д

АВНО известно, что холостяк с солидным состоянием испытывает потребность в подруге жизни.
Какими бы чувствами и взглядами сей холостяк, поселившись на новом месте, ни руководствовался, истина эта настолько глубоко укоренилась в умах его соседей, что его пристало считать законной собственностью их дочерей.
— Мой дорогой, — сказала мужу миссис Беннет, — вы слышали, что Незерфилд-парк наконец-то сдан?
Ответ последовал отрицательный.
— А меж тем поместье сдано: миссис Лонг только что туда
наведалась и все мне рассказала.
Слова миссис Беннет остались без ответа.
— И вас нисколько не интересует, кто это поместье арендовал? — с нетерпением вскричала миссис Беннет.

1. С этого дня, с 29 сентября, в Англии вступало в силу владение недвижимостью на правах аренды, если оплата производится ежеквартально. (Здесь
и далее — прим. перев.)
2. Для сравнения: английский сельскохозяйственный рабочий в конце XVIII в.
зарабатывал примерно 50 фунтов стерлингов в год, юрист — 450 фунтов.

[185]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

— Это интересует вас, я же готов эту новость выслушать, —
отозвался мистер Беннет.
Долго упрашивать миссис Беннет не пришлось.
— Так вот, дорогой мой, если верить миссис Лонг, Незерфилд арендован весьма состоятельным молодым человеком с
севера Англии. В понедельник он приехал туда в карете четверней, и поместье так ему полюбилось, что он в тот же день
договорился с мистером Моррисом, что переедет к Михайлову дню1, а прислуга — уже в конце следующей недели.
— Как его зовут?
— Бингли.
— Женат? Холост?
— Холост, дорогой, ну конечно же холост. Холост и сказочно богат. Годовой доход тысячи четыре, никак не меньше2. Нашим с вами девочкам его сам Бог послал.
— А они-то тут при чем?
— Экий вы непонятливый! Знайте же, мой дорогой мистер
Беннет, я подумываю выдать за него одну из наших дочерей.
— Он что, за этим сюда приехал?
— Какая ерунда! Может же он влюбиться в кого-нибудь из
них, верно? А потому вам следовало бы, как только он переедет, нанести ему визит вежливости.
— Мне?! С какой стати? Поезжайте вместе с девочками вы.
А еще лучше, если отправите их одних. Вы ведь ничуть не менее красивы, чем любая из них. Как бы мистер Бингли не оказал предпочтение вам.
— Вы мне льстите, мой дорогой. Не спорю, в свое время я
и в самом деле была недурна собой. В свое время — но не теперь. Когда у женщины пять взрослых дочерей, помышлять о
собственной красоте ей негоже.
— Да и помышлять, откровенно говоря, особенно не о
чем.
— Как хотите, но вы непременно должны побывать у мистера Бингли, когда тот сюда переедет.
— Не могу вам этого обещать, подобные визиты не в моем
обыкновении.
— Но подумайте о ваших дочерях! Мистер Бингли — завидная партия! Сэр Уильям и леди Лукас собираются нанести

[186]

Переперевод

ИЛ 1/2021

ему визит только из этих соображений. Они ведь, как вам известно, новых соседей обычно не удостаивают. Поезжайте
же. Пока не поедете вы, не смогу поехать и я с дочерьми.
— Нельзя же быть такой щепетильной, дорогая. Поверьте,
мистер Бингли будет очень рад вас видеть. А вы передадите
ему от меня записку с заверениями, что я заранее согласен на
его брак с любой из моих дочерей. Если же это будет малышка Лиззи, я порадуюсь от души — так ему и напишу.
— Прошу вас не делать этого. Лиззи ничем не лучше своих
сестер. Джейн куда красивее, а Лидия веселее. Вы же почемуто выделяете Лиззи.
— А по-моему, им всем похвастаться особенно нечем: такие же глупые и невежественные, как прочие юные девицы.
И все же у Лиззи живости побольше, чем у ее сестер.
— Ну как у вас язык поворачивается говорить такое о собственных дочерях, мистер Беннет? И какой вам прок меня
дразнить? Пожалели бы мои расшатанные нервы.
— Вы глубоко заблуждаетесь, дорогая. К вашим нервам я
отношусь с огромным уважением. Они — старые мои друзья.
Ведь вы поминаете их с неподдельной заботой уже, по меньшей мере, лет двадцать, а то и больше.
— Ах, знали бы вы, как я страдаю!
— Полно, на вашем веку пребудет еще много молодых людей с четырьмя тысячами годового дохода и поместьями по
соседству.
— Раз вы не желаете к ним ехать, какая разница, сколько
их будет — пусть хоть двадцать!
— Когда их наберется два десятка, дорогая, я объеду с визитами всех до одного, даю слово!
Мистер Беннет был столь противоречив, в его характере
столь затейливо соединились язвительность, сдержанность и
чудаковатость, что за двадцать три года совместной жизни
его жене так и не удалось постичь его нрав. В том же, что собой представляет миссис Беннет, разобраться было куда проще. Женщина она была недалекая, не слишком начитанная и
на редкость неуравновешенная. Когда она была чем-то недовольна, то делала вид, будто у нее расстроены нервы. Целью
всей ее жизни было выдать дочерей замуж; единственной радостью — светские выезды и пересуды.

Глава II
Мистер Беннет побывал у мистера Бингли одним из первых.
Что он, собственно, намеревался сделать с самого начала,

[187]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

хоть и не уставал твердить жене, что не поедет, и миссис Беннет узнала об этом визите лишь вечером того дня, когда муж
возвратился из Незерфилд-парка.
Вот как это было. С неподдельным интересом наблюдая за
тем, как его вторая дочь украшает лентами свою шляпку, он
совершенно неожиданно обратился к ней со следующими
словами:
— Хочется надеяться, Лиззи, что мистеру Бингли твоя
шляпка придется по вкусу.
— Откуда нам знать, что придется по вкусу мистеру Бингли, а что нет, — с обидой в голосе заявила его супруга, — ведь
нам, как видно, не судьба у него побывать.
— Вы забываете, маменька, — сказала Элизабет, — что мы
повстречаемся с ним на балу, и миссис Лонг обещала нам его
представить.
— Очень сомневаюсь: у миссис Лонг есть две собственные
племянницы. К тому же она эгоистка и ханжа, терпеть ее не
могу!
— И я того же мнения, — присоединился к жене мистер
Беннет. — Рад, что вы не прислушиваетесь к ее словам.
Миссис Беннет не соизволила отреагировать на эту реплику
мужа, но возмущение ее было столь велико, что за отсутствием
миссис Лонг она принялась распекать одну из дочерей:
— Ради бога, Китти, перестань так надрывно кашлять. Пожалей мои нервы, они ведь у меня не железные.
— Китти кашляет, когда ей вздумается, — вновь поддержал
жену мистер Беннет. — И время выбирает самое неподходящее.
— Я кашляю не из развлечения, — обиделась Китти.
— Когда у тебя следующий бал, Лиззи?
— Через две недели и один день.
— Ах, и в самом деле! — воскликнула ее мать. — А миссис
Лонг вернется только накануне бала и не успеет мистера Бингли нам представить — она же сама еще будет с ним незнакома.
— В таком случае, дорогая, вы могли бы опередить свою
подругу и сами познакомить ее с мистером Бингли.
— Об этом речи быть не может, мистер Беннет. Ну как,
скажите на милость, могу я его с кем-то знакомить, если сама
толком его не знаю. Боже, как же вы несносны! Сколько можно меня дразнить?!
— Похвальная осмотрительность. Двухнедельное знакомство — срок и в самом деле невелик. Что собой представляет
человек, за две недели не узнаешь. Но если ее не познакомим
с мистером Бингли мы, это наверняка сделает кто-то другой.
Почему бы миссис Лонг и ее племянницам тоже не попытать
счастья? С нашей стороны это будет любезностью, и, если вы

[188]

Переперевод

ИЛ 1/2021

не хотите оказать миссис Лонг подобную услугу, взять эту услугу на себя готов я.
Дочери с удивлением воззрились на своего отца, а миссис
Беннет только и повторяла: “Вздор! Вздор!”
— Что может означать сие эмоциональное восклицание? —
вскричал мистер Беннет. — Вы что же, считаете вздором ритуал знакомства и то, какое значение мы этому ритуалу придаем? Никак не могу с вами согласиться. А что скажешь ты, Мэри? Ты же девушка рассудительная, читаешь умные книжки,
делаешь выписки.
Мэри хотелось сказать что-то очень умное, но ничего не
приходило в голову.
— Пока Мэри собирается с мыслями, — продолжал мистер
Беннет, — давайте вернемся к мистеру Бингли.
— Слышать о нем больше не желаю! — во всеуслышание
объявила его супруга.
— Жаль, что вы не сказали мне об этом раньше. Знай я, какого вы о нем мнения, я бы сегодня утром к нему не отправился. Досадно! Но коль скоро я уже нанес мистеру Бингли визит, избежать знакомства с ним нам вряд ли удастся.
Мистер Беннет добился своего: дамы, и в первую очередь
миссис Беннет, от изумления лишились дара речи. Когда же радостное смятение немного улеглось, миссис Беннет поспешила
заявить, что ничего другого от своего супруга и не ожидала:
— Как это мило с вашей стороны, мой дорогой мистер Беннет. Право, я знала, что сумею вас уговорить. Вы же горячо любите своих дочерей и подобным знакомством пренебрегать не
станете. Боже, как я рада! Неплохо же вы над нами подшутили:
только вечером дали знать, что утром побывали в Незерфилде.
— Теперь, Китти, можешь кашлять сколько душе угодно. —
И с этими словами мистер Беннет удалился: восторженные
излияния миссис Беннет его, как видно, изрядно утомили.
— Какой же все-таки у вас, девочки, замечательный отец, —
вынуждена была признать миссис Беннет, когда дверь за ее
супругом закрылась. — Его доброта не имеет границ — как,
собственно, и моя. Заводить в наши годы что ни день новые
знакомства, поверьте, особого удовольствия не доставляет.
Но чего не сделаешь ради родных дочерей! Лидия, душа моя,
пусть ты и самая младшая, мистер Бингли, вот увидишь, на
следующем же балу обязательно будет с тобой танцевать.
— Нисколько не сомневаюсь, — с уверенностью в голосе отозвалась Лидия. — Верно, я самая младшая, зато — самая высокая.
Остаток вечера прошел в спорах о том, когда мистер
Бингли приедет с ответным визитом и в какой день следовало бы пригласить его к обеду.

Глава III

1. Согласно тогдашнему этикету, синий цвет сюртука считался наиболее
приличным для неформальных визитов. “Синий сюртук при жилете — всегда будешь принят в свете!” — писал Уильям Коум в “Путешествии доктора
Синтаксиса в поисках красоты” (William Combe “The Tour of Dr. Syntax in
Search of the Picturesque”, 1812) — поэтической сатире, пародии на путевые
очерки искусствоведа и критика Уильяма Гилпина (1724—1804).

[189]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

К каким только ухищрениям не прибегали миссис Беннет и
ее пять дочерей, дабы выведать у мистера Беннета, что собой
представляет мистер Бингли. И задавали вопросы напрямик,
и строили всевозможные догадки, и делали прозрачные намеки — всё впустую. Мистер Беннет на их уловки не поддавался, а потому пришлось довольствоваться сведениями из вторых рук, которыми располагала их соседка леди Лукас. И
сведения эти оказались как нельзя более благоприятными.
Сэр Уильям пришел от мистера Бингли в восторг: их новый
сосед был совсем еще молод, на редкость хорош собой, весьма любезен и, в довершение всего, предполагал явиться на
следующий бал, и не один, а в сопровождении большой компании. Какая удача! Ведь где танцы, там и любовь. А значит,
есть надежда завоевать сердце мистера Бингли.
— Увидеть бы свою дочь счастливой хозяйкой Незерфилда! — шепнула мужу миссис Беннет. — И чтобы все остальные наши девочки точно так же нашли свое счастье! Чего еще желать!
Спустя несколько дней мистер Бингли приехал с ответным
визитом и минут десять просидел с мистером Беннетом в библиотеке. Бингли рассчитывал хотя бы мельком взглянуть на
юных барышень, о красоте которых был уже немало наслышан, — однако повидал лишь их отца. Барышням же повезло
больше: выглянув из верхнего окна, они удостоверились, что
сюртук на госте синий1, а лошадь — вороная.
Вскоре после этого мистеру Бингли отправлено было приглашение на обед, и миссис Беннет уже подумывала, какими
блюдами его угощать, чтобы не ударить лицом в грязь, однако
тут из Незерфилда пришел ответ, который разом расстроил все
ее планы. Мистер Бингли должен был на следующий день выехать в Лондон, поэтому, говорилось в записке, “я вынужден отказаться от оказанной мне чести, и пр.” Миссис Беннет очень
расстроилась, она представить себе не могла, что еще за дела у
этого Бингли; только что переехал в Хертфордшир и опять, видите ли, едет в Лондон. “Будет порхать с места на место, вместо
того чтобы, как следовало бы, раз и навсегда обосноваться в Незерфилде”, — с опаской подумала она. Леди Лукас, правда, не-

[190]

Переперевод

ИЛ 1/2021

много ее успокоила: в Лондон, предположила она, мистер Бингли едет лишь за тем, чтобы привезти большую компанию на
предстоящий бал. И, действительно, вскоре выяснилось, что
вместе с мистером Бингли из Лондона направляются на бал
двенадцать дам и семь джентльменов. Дочери мистера Беннета
огорчились было, узнав, что мистер Бингли возвращается в сопровождении столь значительного числа особ женского пола,
однако, проведав, что вместо двенадцати дам с ним едут лишь
шесть — пять его сестер и кузина, — утешились. Когда же приехавшие вошли в бальную залу, то оказалось, что их всего пятеро: сам мистер Бингли, две его сестры, одна, старшая, с мужем,
и с ними еще один молодой человек.
Мистер Бингли был и впрямь хорош собой и прекрасно воспитан, он располагал к себе приятной наружностью и непринужденными манерами. Его сестры отличались изысканностью и
видом подчеркнуто независимым. Мистер Хёрст, его зять,
смотрелся истинным джентльменом — в остальном же был ничем не примечателен. Зато мистер Дарси, друг Бингли, сразу
же привлек к себе всеобщее внимание: высок, строен, правильные черты лица, благородная внешность, к тому же не минуло
и пяти минут после его появления, как прошел слух, что его годовой доход приближается к десяти тысячам. Мужчины сочли
его джентльменом до мозга костей, женщины же объявили, что
он куда красивее мистера Бингли, и первую половину вечера
взирали на него с нескрываемым восхищением — но лишь до
тех пор, пока не обнаружили, что он гордец, напыщен и что
угодить ему невозможно. После чего даже большое поместье
мистера Дарси в Дербишире не спасло его от всеобщего сужденья, что человек он крайне неприветливый, решительно нехорош собой и что никакого сравнения со своим другом, разумеется, не выдерживает.
Не прошло и часа, как мистер Бингли перезнакомился со
всеми в зале — всеми, кто хоть чего-то стоил. Был он необычайно оживлен, веселился от души, не пропускал ни одного танца,
посетовал, что бал кончен так рано, и заявил, что в самом скором времени непременно даст такой же бал у себя в Незерфилде. Какой же это радушный, располагающий к себе джентльмен!
Никакого сравнения с его другом! Мистер Дарси танцевал лишь
дважды — с миссис Хёрст и мисс Бингли. Не пожелал знакомиться ни с кем из явившихся на бал представительниц прекрасного
пола. И весь вечер прогуливался по залу, обмениваясь репликами лишь с приехавшими вместе с ним. Никаких сомнений не
возникло: во всем свете не сыскать человека более высокомерного и вздорного; оставалось лишь надеяться, что больше он сюда не приедет никогда. Среди его многочисленных недоброже-

[191]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

лателей выделялась миссис Беннет: она не могла ему простить,
с каким пренебрежением отозвался он об одной из ее дочерей.
Поскольку джентльменов на балу было меньше, чем дам,
Элизабет Беннет пришлось пропустить два танца. Она сидела
у стены, а неподалеку от нее какое-то время стоял мистер Дарси, и она невольно подслушала разговор между ним и мистером Бингли, который подошел между танцами к другу уговорить его присоединиться к танцующим.
— Ну же, Дарси, вы просто обязаны пойти танцевать. Видеть не могу, как вы целый вечер стоите тут один. Какая глупость! Чем стоять без дела, пошли бы пригласили кого-нибудь.
— Ни за что. Вы же знаете, терпеть не могу танцевать. Разве что — с хорошей знакомой. В здешнем же обществе танцевать просто невыносимо. Ваши сестры ангажированы, а приглашать любую из здешних девиц — нет, увольте!
— Как же вы привередливы, однако! По чести сказать, ни
разу в жизни не встречал еще столько хорошеньких женщин,
как сегодня вечером. Есть здесь и настоящие красавицы.
— Вам досталась единственная красивая девушка в этом зале, — сказал Дарси, глядя на старшую мисс Беннет.
— Ах, ваша правда, более обворожительного создания сроду не видывал! У вас за спиной сидит ее сестра, очень хорошенькая и, по-моему, чудесно держится. Давайте я попрошу
мою даму вас с ней познакомить.
— Кого вы имеете в виду? — И, повернувшись, Дарси взглянул на Элизабет, а затем, встретившись с ней глазами, отвернулся и сухо сказал: — Что ж и в самом деле, пожалуй, недурна, но
не настолько, чтобы ею соблазниться. К тому же я сегодня не в
том настроении, чтобы обращать внимание на юных дам, которыми пренебрегают другие мужчины. Чем тратить время на меня, возвращайтесь-ка лучше к своей партнерше и полюбуйтесь
ее очаровательной улыбкой.
Мистер Бингли не преминул последовать его совету, а
мистер Дарси отошел от Элизабет, которая в эти минуты
нежных чувств к нему, прямо скажем, не испытывала. Что,
впрочем, не помешало ей впоследствии с воодушевлением
рассказать о случившемся своим подругам. Нрава она была
живого, веселого и всегда готова была посмеяться надо всем,
что представлялось ей смешным и нелепым.
В целом же Беннеты, мать и дочери, остались вечером довольны. Миссис Беннет не могла не обратить внимание, какое
восхищение вызвала ее старшая дочь у обитателей Незерфилда. Мистер Бингли танцевал с ней дважды, да и его сестрам она
определенно понравилась. Джейн порадовалась своему успеху
ничуть не меньше матери, хотя радость она выражала не столь

[192]

Переперевод

ИЛ 1/2021

явно. Элизабет же радовалась тому, что радуется Джейн. Мэри
своими ушами слышала, как кто-то в разговоре с мисс Бингли
обмолвился, что она, Мэри, — самая образованная девушка в
округе. Что же до Кэтрин и Лидии, то обе они были нарасхват — а чего еще желать от бала! Таким образом, в Лонгборн,
в деревню, где они занимали видное положение, миссис Беннет с дочерьми возвратились в тот вечер в приподнятом настроении. Мистер Беннет еще не ложился. За книгой он не замечал времени; кроме того, не мог же он отойти ко сну, не
узнав, как прошел вечер, на который возлагалось столько надежд. По правде сказать, он рассчитывал, что планы его супруги в отношении нового хозяина Незерфилда расстроятся, однако, как вскоре выяснилось, ошибся.
— Ах, мой дорогой мистер Беннет, — прямо с порога начала
свой рассказ его благоверная. — Вечер — выше всяких похвал!
Бал удался на славу! Как я жалела, что вы не поехали! Джейн вызвала всеобщее восхищение, о ней только и было разговоров.
Все наперебой говорили, как она хороша, мистер Бингли счел
ее красавицей и дважды с ней танцевал. Только представьте себе, мой дорогой, — дважды! Она была единственной девушкой в
зале, которую Бингли пригласил во второй раз. Первой, правду
сказать, он пригласил мисс Лукас, я, признаться, была вне себя,
когда он к ней подошел. Она ему, однако, не понравилась, — да и
кому такая может понравиться?! Зато Джейн, стоило ей пойти
танцевать, ему сразу же глянулась. Поинтересовался, кто это,
был представлен и тут же пригласил ее на два следующих танца.
Третий он танцевал с мисс Кинг, четвертый — с Марией Лукас,
а пятый — опять с Джейн. Шестой — с Лиззи, а буланже1...
— Будь у него ко мне хоть немного сочувствия, — с нетерпением вскричал ее муж, — он бы танцевал вдвое меньше! Ради бога, ни слова больше о его партнершах. Какая жалость,
что он не подвернул ногу в первом же танце!
— Ах, дорогой, — как ни в чем не бывало продолжала миссис Беннет. — Я от него без ума. Он так невероятно хорош собой! Да и сестры у него — прелестные создания. А какие у них
платья! В жизни таких не видывала. Одно только кружево на
платье миссис Хёрст чего стоит...
Тут ее вновь прервали: слушать про дамские наряды мистер Беннет решительно отказывался, и миссис Беннет пришлось переменить тему. С нескрываемым возмущением и с

1. Буланже — веселый танец, пришедший в Англию из Франции; был популярен во времена Остен.

некоторыми преувеличениями поведала она мужу о непозволительной грубости мистера Дарси.
— Уверяю вас, — добавила она в заключение. — Лиззи не
много потеряла оттого, что не пришлась ему по вкусу. Малоприятный субъект, жуткий тип, не стоит он ее внимания. А какой надутый, как нос дерет, абсолютно невыносим! Расхаживал по залу с заносчивым видом, точно нет ему равных! Она,
видите ли, для него недостаточно красива! Как жаль, что тебя
с нами не было, дорогой, уж ты бы его осадил, как ты умеешь.
Терпеть его не могу.

[193]
ИЛ 1/2021

Когда Джейн и Элизабет остались одни, Джейн, которая
раньше отзывалась о мистере Бингли довольно сдержанно,
призналась сестре, как он ее очаровал.
— Именно таким молодой человек и должен быть, — сказала она. — Разумен, радушен, оживлен. А как держится! Как
воспитан!
— И вдобавок красив, — сказала Элизабет, — красота молодому человеку тоже ведь не помешает. Одним словом, образец — с головы до ног.
— Знаешь, я была так польщена, когда он пригласил меня
во второй раз. Вот уж не ожидала...
— В самом деле? А вот я ожидала. В этом вся разница между
нами. Успех всегда застает тебя врасплох. А меня — никогда. Что
ж тут удивительного, что он пригласил тебя во второй раз? Не
мог же он не заметить, что ты раз в пять красивее любой дамы
на балу. Никакой благодарности он за это не заслуживает. Но
человек он и в самом деле приятный. Если он тебе приглянулся, я не против. Нравились тебе молодые люди и поглупее.
— Лиззи!
— Ты ведь вообще человеколюбива. Послушать тебя, так
людей с недостатками и вовсе не бывает. По-твоему, весь мир
безупречен. Ни разу не слышала, чтобы ты о ком-то плохо
отозвалась.
— Да, я не спешу никого осуждать — но я всегда говорю то,
что думаю.
— Знаю. И это самое удивительное. При таком, как у тебя,
здравомыслии — и не замечать глупостей и причуд у других?!
Притворное прекраснодушие — вещь обычная, встречается
оно чаще некуда. Но на прекраснодушие без расчета, прекраснодушие без притворства, когда в каждом видишь одно
хорошее, и даже очень хорошее, а плохого не замечаешь, —

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

Глава IV

[194]

Переперевод

ИЛ 1/2021

способна только ты. А сестры этого Бингли тебе что, тоже понравились? Они ведь на него совсем не похожи.
— Сначала, конечно же, нет. Но, поговорив с ними, я убедилась, что женщины они очень приятные. Мисс Бингли будет жить у брата и вести хозяйство. И, думаю, не ошибусь, если скажу, что в ее лице мы приобрели прелестную соседку.
Элизабет выслушала сестру молча, слова Джейн ее не убедили. Приехав на бал, сестры мистера Бингли понравиться
вовсе не стремились. Более наблюдательная и менее восторженная, чем сестра, с умом острым и независимым, Элизабет
не склонна была ими восторгаться. Дамы эти были и впрямь
весьма изысканные, красивые, в меру любезные — когда их
все устраивало, не лишенные обаяния — когда им этого хотелось. И вместе с тем, — заносчивые и самовлюбленные. Воспитывались они в одном из лучших столичных пансионов,
располагали годовым доходом не меньше тысячи фунтов,
имели обыкновение тратить больше, чем могли себе позволить, вращались в избранном обществе, — а потому считали
себя вправе придерживаться высокого мнения о себе и низкого — обо всех прочих. Происходили они из почтенного рода с севера Англии. И это обстоятельство гораздо глубже запечатлелось в их памяти, чем то, что и состоянием их брата,
и своим собственным обязаны они были не происхождению,
а коммерции.
Мистер Бингли получил почти сто тысяч фунтов в наследство от отца, который намеревался приобрести поместье, но
не успел. После его смерти те же планы возникли и у мистера
Бингли, он даже предпринял поиски подходящего графства.
Однако теперь, когда он взял в аренду отличный дом и угодья
для охоты, у тех, кто хорошо знал его природную беспечность, возникли законные сомнения: а не проживет ли он
арендатором в Незерфилде до конца своих дней, предоставив покупку собственного поместья следующему поколению?
Его сестрам очень хотелось, чтобы у него был собственный
дом, и, хотя он предпочел быть всего лишь арендатором, мисс
Бингли была отнюдь не прочь восседать во главе его стола. Да
и миссис Хёрст, вышедшая замуж за человека скорее видного,
чем состоятельного, склонялась к тому, чтобы, когда ей заблагорассудится, считать дом брата своим домом. Не прошло и
двух лет после совершеннолетия мистера Бингли1, когда он,
поддавшись искушению случайной рекомендации, отправился

1. Совершеннолетие в это время в Англии наступало в двадцать один год, это
значит, что Чарльзу Бингли в начале повествования около двадцати трех лет.

Глава VI
Обитательницы Лонгборна в скором времени нанесли визит
обитательницам Незерфилда; не заставил себя ждать и ответный визит. Обаяние старшей мисс Беннет пришлось по

1. Ряд исследователей полагает, что вымышленный Меритон списан с городка Уэлвин (Welwyn) в графстве Хертсфордшир, где в те же годы был также расквартирован полк милиции.

[195]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

взглянуть на Незерфилд-хаус. Посмотрел на него снаружи, заглянул внутрь и через полчаса, оставшись вполне доволен как
расположением комнат, так и обстановкой, а также тем, как
владелец этот дом расхваливал, — недолго думая сказал “да”.
Его и Дарси, несмотря на несходство характеров, связывали тесные узы дружбы. Дарси ценил друга за прямодушие, за
легкий и податливый нрав, и это притом, что нрав его собственный никак нельзя было назвать легким, тем более податливым, что, однако же, самого его вполне устраивало. Бингли
всецело полагался на мнение друга, всегда прислушивался к
его суждениям. Глупцом Бингли назвать было никак нельзя,
но Дарси был умнее, а главное — проницательнее. В то же самое время он был кичлив, замкнут и привередлив; воспитание
он получил безупречное, однако к людям расположен не был.
В этом смысле его друг имел над ним неоспоримое преимущество. Бингли к себе располагал. Дарси от себя отталкивал.
Весьма показателен в этом отношении явился бал в Меритоне1. Бингли никогда еще не встречал более обходительных
молодых людей и более красивых девушек; все были с ним милы, не возникало никаких недоразумений, прошел всего час, а
он уже знал всех гостей по имени. Что же до мисс Джейн Беннет, то более прелестного создания, этого ангела во плоти, он
и вообразить себе не мог. Дарси же, напротив, столкнулся на
балу с людьми, которые не отличались ни особой красотой, ни
светскостью, а потому никакого интереса к ним не испытал, да
и они не обратили на него внимания, не получили от общения
с ним никакого удовольствия. Мисс Беннет, спору нет, была
прехорошенькой, но слишком уж много улыбалась.
У миссис Хёрст и ее сестры составилось о ней то же мнение; впрочем, она им понравилась, они сочли ее славной девушкой и заявили, что были бы не прочь узнать ее поближе. На
том и порешили: мисс Беннет — славная девушка, а их брат, коли так, вправе относиться к ней, как сочтет нужным. <...>

[196]

Переперевод

ИЛ 1/2021

вкусу миссис Хёрст и мисс Бингли, и, хотя мать Джейн сочтена была совершенно невыносимой, а младшие сестры — недостойными внимания, двум старшим дали понять, что с ними готовы познакомиться поближе. Джейн не скрывала
своей радости, тогда как Элизабет, которая по-прежнему
придерживалась того мнения, что незерфилдские дамы
смотрят на здешнее общество, в том числе и на ее сестру,
сверху вниз, на их счет нисколько не обольщалась. Что же до
их доброжелательного отношения к Джейн, то его Элизабет
склонна была объяснить тем, что к ней неравнодушен их
брат. Всякий раз, когда Бингли и Джейн встречались, Элизабет было совершенно очевидно, что он и в самом деле к ней
неравнодушен. Не менее очевидным было и то, что нежные
чувства, которые с первой же встречи испытывает к Бингли
сестра, с каждым разом становятся все сильней. Успокаивало Элизабет, пожалуй, только одно: увлечение это едва ли
станет предметом пересудов, ибо сильные чувства сочетались у Джейн с самообладанием и умением себя вести. Соображениями на этот счет Элизабет решила поделиться с мисс
Лукас, своей подругой.
— Может, и неплохо, — заметила Шарлотта, — ввести тем
самым общество в заблуждение, и в то же время подобное самообладание идет не на пользу, а во вред. Ведь если женщина
столь искусно скрывает свои чувства от предмета своего увлечения, она рискует его лишиться; в этом случае ей останется
утешаться лишь тем, что общество пребывает на ее счет в неведении. Почти во всякой привязанности столько благодарности или тщеславия, что не поощрять их совсем не безопасно. На первых порах наши увлечения бескорыстны, но лишь
немногие из нас готовы влюбиться по-настоящему без поощрения. В девяти случаях из десяти женщине следует демонстрировать больше чувства, чем она на самом деле испытывает.
Бингли, несомненно, нравится твоя сестра, но полюбить без
содействия с ее стороны он не сможет.
— Она ему и помогает — насколько позволяет ей характер.
Каким надо быть простаком, чтобы не замечать, как она к нему расположена, — это ведь бросается в глаза даже мне!
— Тебе — но не ему. Не забывай, ее ты знаешь не в пример
лучше, чем он.
— Полно, должен же мужчина обратить внимание, что
женщина к нему неравнодушна и даже не пытается это
скрыть.
— Может и должен — если видится с ней достаточно часто.
Верно, Бингли и Джейн встречаются регулярно, но встречи
эти скоротечны. К тому же вокруг них всегда много посторон-

1. “Двадцать одно”… “Коммерция” — азартные карточные игры; распространие получили в Англии во второй половине XVIII в. “Двадцать одно” (Vingtun”) — ср. русское “двадцать одно” или “очко”. “Коммерция” отдаленно напоминает покер.

[197]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

них, и поговорить с глазу на глаз им почти никогда не удается.
Чтобы привлечь к себе его внимание, у Джейн каждые полчаса на счету. Пусть сначала привяжет его к себе, а там влюбляется сколько душе угодно — времени у нее будет предостаточно.
— Твой план хорош, — возразила подруге Элизабет, — но
лишь в том случае, если цель — удачно выйти замуж. Пожелай
я обзавестись мужем, не обязательно богатым, я бы твоим планом воспользовалась. Но Джейн не такова, по расчету она не
действует. Пока что она не уверена даже в силе своего чувства,
да и в уместности этого чувства тоже. Познакомились они всего две недели назад. В Меритоне они станцевали четыре танца, один раз она виделась с ним у него дома, после чего четыре
раза обедала в его обществе. Этого, чтобы узнать, что он в действительности собой представляет, согласись, маловато.
— Нет, не соглашусь. Если бы Джейн всего-навсего с ним
обедала, она могла бы судить только о том, хороший у него
аппетит или нет. Но ведь, не забывай, вместе они провели четыре вечера — а за четыре вечера узнаешь многое.
— Ну да, четыре проведенных вместе вечера дали им возможность убедиться, что в “двадцать одно” они играют с большей охотой, чем в “коммерцию”1. Ничего более существенного они не узнали друг о друге, тебе не кажется?
— Что ж, — сказала Шарлотта, — от всего сердца желаю
Джейн успеха. Выйди она за него замуж завтра, шансов обрести счастье было бы у нее ничуть не меньше, чем если бы она
изучала его нрав целый год. Счастливый брак — игра случая.
Семейное счастье ни в коей мере не зависит от того, насколько хорошо жених и невеста узнали друг друга до свадьбы или
насколько их склонности совпадают. В совместной жизни их
отношения будут постоянно меняться, разлада им в любом случае не миновать — а потому о недостатках человека, с которым
тебе предстоит жить, лучше всего знать как можно меньше.
— Не смеши меня, Шарлотта, ты не права и сама знаешь,
что не права. И никогда бы так себя не повела.
Элизабет была так занята тем, как мистер Бингли ухаживает за ее сестрой, что ей и в голову не могло прийти, что и сама она с недавнего времени стала предметом интереса со стороны его друга. При первой встрече мистер Дарси наградил
ее сомнительным комплиментом, сказав, что она “не дурна

[198]

Переперевод

ИЛ 1/2021

собой”, на балу наблюдал за ней безо всякого восхищения; когда же они встретились в следующий раз, бросал на нее скептические взгляды. Однако стоило ему доказать себе и своим
друзьям, что в ее внешности нет решительно ничего примечательного, как он неожиданно для самого себя обнаружил,
что благодаря красивым темным глазам выражение лица у
нее на редкость одухотворенное. К этому открытию прибавились и другие, ничуть не менее настораживающие.
И хотя Дарси с присущей ему придирчивостью счел, что в
ее наружности далеко не все безупречно, он вынужден был признать, что Элизабет изящна и мила, что держится она естественно, с подкупающей непосредственностью, пусть светской
даме и не подобающей. Обо всем этом Элизабет, впрочем, понятия не имела, на ее взгляд, Дарси был не более чем сумасбродом, который не танцевал с ней, ибо не нашел ее достаточно
красивой.
Что же до Дарси, то у него возникло желание познакомиться с Элизабет поближе, и для того, чтобы найти повод заговорить с ней самому, он стал прислушиваться к ее разговорам с
другими. На что она не преминула обратить внимание. Произошло это в доме сэра Уильяма Лукаса, где собралось в тот вечер большое общество.
— Как ты полагаешь, с чего это мистеру Дарси вздумалось
прислушиваться к тому, о чем мы говорим с полковником Форстером? — поинтересовалась Элизабет у Шарлотты.
— Ответ на этот вопрос может дать только сам мистер Дарси.
— Если я замечу это за ним в следующий раз, то не скрою
от него, что вижу, как он подслушивает. Он большой насмешник, и если не научиться ему дерзить, то очень скоро я начну
его побаиваться.
Когда спустя какое-то время Дарси, вовсе не желая вступать
в разговор, подошел к ним, мисс Лукас напомнила подруге о ее
намерениях, и Элизабет, повернувшись к Дарси, спросила:
— Как вы думаете, мистер Дарси, мне удалось уговорить
полковника Форстера дать бал в Меритоне?
— Не знаю, но говорили вы с большим жаром — как, впрочем, и любая представительница прекрасного пола, когда
речь заходит на эту столь душещипательную тему.
— Как же вы с нами суровы!
— Ну а теперь настало время уговаривать тебя, — сказала
мисс Лукас подруге. — Сейчас я подниму крышку рояля, и ты
знаешь, Элиза, что за этим последует.
— А еще близкая подруга! Вечно требуешь, чтобы я играла
и пела всем на свете. Если бы мои амбиции распространялись
на музыку, твое желание было бы более чем уместно. Но коль

[199]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

скоро подобных амбиций у меня нет и в помине, мне бы не
хотелось садиться за фортепиано в присутствии тех, кто привык слушать исполнителей куда более искусных.
Однако мисс Лукас продолжала ее уговаривать, и Элизабет сдалась:
— Что ж, очень хорошо. Надо — так надо. — И, смерив мистера Дарси взглядом исподлобья, добавила: — Есть старая пословица, здесь ее, конечно, все знают: “Держи язык за зубами”.
Но к певцам эта пословица отношения не имеет.
Голос у нее был приятный — но не более того. Не успела она
исполнить одну-две песни и отозваться на горячие просьбы
гостей спеть еще, как за роялем ее сменила сестра Мэри. Ей,
единственной дурнушке в семье, стремившейся к знаниям и
помешанной на самоутверждении, не терпелось, как обычно,
себя показать.
Ни талантом, ни вкусом Мэри похвастаться не могла. Тщеславие наградило ее не только усердием, но вдобавок педантичностью и самодовольством, что никак не сочетается и с
более высоким мастерством, чем то, которого она достигла.
Элизабет — она играла и пела гораздо хуже сестры, однако с
меньшей претензией и нарочитостью, — слушали с куда большим удовольствием. Вместе с тем и Мэри снискала свою долю
похвал и благодарностей, когда после изрядно затянувшегося
концерта сыграла по просьбе своих младших сестер несколько шотландских и ирландских мелодий. Вместе с детьми сэра
Уильяма и двумя-тремя офицерами Кэтрин и Лидия затеяли в
другом конце комнаты танцы.
Мистер Дарси стоял неподалеку от танцующих и про себя негодовал оттого, как нынешняя молодежь проводит время. В разговор он не вступал и настолько был поглощен своими раздумьями, что не заметил, что с ним рядом находится сэр Уильям.
— Что может быть лучше для молодежи, чем танцы, мистер
Дарси! Ведь это одно из самых изысканных развлечений любого цивилизованного общества.
— И не только цивилизованного, сэр. Танцевать способен
каждый дикарь.
Сэр Уильям лишь улыбнулся.
— У вашего друга выходит превосходно, — продолжал он,
увидев, что Бингли присоединился к танцующим. — И я нисколько не сомневаюсь, что и вы овладели этой наукой, мистер Дарси.
— Вы, стало быть, видели, как я танцевал в Меритоне, сэр?
— Конечно, и получил немалое удовольствие, смею вас
уверить. Вы часто танцуете в Сент-Джеймском дворце?
— Никогда, сэр.

[200]

Переперевод

ИЛ 1/2021

— А вам не кажется, что тем самым вы оказали бы королевскому дому честь?
— Подобной чести я стараюсь по возможности не оказывать никакому дому.
— У вас в столице свой особняк, надо полагать?
Мистер Дарси поклонился.
— Одно время я тоже подумывал приобрести дом в Лондоне — люблю вращаться в высшем свете. Но я опасался, как бы
лондонский воздух не повредил леди Лукас.
Он сделал паузу в надежде, что собеседник ему ответит,
однако Дарси к беседе расположен не был. И тут, увидев, что
Элизабет к ним направляется, сэр Уильям решил проявить галантность.
— Моя дорогая мисс Элиза, — сказал он. — А вы что же не танцуете? Мистер Дарси, позвольте представить вам сию юную леди — она превосходно танцует. Вы ведь не откажетесь танцевать с такой красавицей, не правда ли? — И, взяв Элизабет за
руку, он вложил ее руку в руку мистера Дарси, который, хоть и
был крайне удивлен, воспринял этот жест не без удовольствия.
Элизабет, однако, отпрянула и в некотором замешательстве
возразила сэру Уильяму:
— Право же, сэр, у меня и в мыслях не было идти танцевать. Я подошла к вам вовсе не для того, чтобы просить вас
подыскать мне кавалера.
Мистер Дарси, как полагается истинному джентльмену,
попросил Элизабет оказать ему честь, однако Элиза была непреклонна — все попытки сэра Уильяма уговорить ее ни к чему не привели.
— Вы столь прекрасно танцуете, мисс Элиза, что с вашей
стороны было бы жестоко лишать меня наслаждения наблюдать за вами, — сказал сэр Уильям. — И хотя сей джентльмен
не признаёт этот род развлечений, я убежден, он не будет возражать, если мы попросим его на какие-нибудь полчаса изменить своим привычкам.
— Мистер Дарси — сама любезность, — с улыбкой сказала
Элизабет.
— Именно так. Но ведь в его желании вам угодить нет ровным счетом ничего удивительного: кто бы на его месте отказался танцевать со столь обворожительной особой.
Элизабет с лукавым видом отвернулась. Ее отказ не вызвал
у Дарси ни малейшего раздражения, и он раздумывал о ней не
без некоторого удовольствия, когда к нему обратилась мисс
Бингли.
— Догадываюсь, чем заняты ваши мысли.
— И чем же?

— Вы размышляете о том, сколь тягостно будет и в дальнейшем проводить вечера таким образом и в таком обществе.
Целиком разделяю ваше мнение. Никчемность и при этом
пустозвонство и самодовольство всех этих людей! Многое бы
дала, чтобы послушать, как вы станете их обличать!
— Вот и не угадали. Меня посетили мысли куда более приятные. Я размышлял о том, какую радость может доставить
пара прекрасных глаз на прелестном женском личике.
Мисс Бингли тут же вперила в него пристальный взгляд и
пожелала узнать, какой даме посчастливилось вызвать у него
подобные мысли.
— Мисс Элизабет Беннет, — ответил мистер Дарси без тени смущения.
— Мисс Элизабет Беннет! — отозвалась мисс Бингли. — Я
потрясена. Помилуйте, и давно она пользуется вашей благосклонностью? И когда же наступит счастливый миг и мы сможем пожелать вам счастья?
— Другого вопроса я от вас не ожидал. Что может быть
стремительнее женского воображения! В мгновение ока переносится оно с увлечения на любовь, с любви на супружество.
По-вашему, я уже сегодня должен принимать поздравления.
— Что ж, раз вы так серьезно настроены, посчитаем вопрос решенным. У вас будет прелестная теща, вы будете с ней
неразлучны, она навсегда поселится с вами в Пемберли.
Ее иронические замечания Дарси выслушал с полнейшим
безразличием. А поскольку самообладания он не терял ни на
минуту, мисс Бингли сочла, что оснований для тревоги нет, и
еще долго продолжала изощряться в остроумии. <...>

[201]
ИЛ 1/2021

— Надеюсь, моя дорогая, — сказал на следующее утро за завтраком мистер Беннет, — что сегодня у нас будет вкусный и обильный обед. У меня есть все основания ожидать к столу гостя.
— Гостя? Кого вы имеете в виду, дорогой? Сегодня я никого не жду — разве что Шарлотту Лукас. Моя стряпня должна
ей нравиться — дома ее такими разносолами не кормят.
— Под гостем я разумею джентльмена. Заезжего джентльмена.
Глаза миссис Беннет заблестели.
— Заезжего джентльмена, говорите? Так это ж мистер
Бингли! Уверена, это он. А ты, Джейн, хоть бы слово матери
сказала, вот ведь плутовка! Как же я рада! О Боже! Какая незадача! Сегодня у нас нет к обеду ни кусочка рыбы. Лидия, ми-

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

Глава XIII

[202]
ИЛ 1/2021

лочка, позвони в колокольчик, сделай милость, я должна сейчас же переговорить с Хилл.
— Нет, это не мистер Бингли, — опроверг ее ожидания супруг. — Это человек, которого я ни разу в жизни не видел.
За столом поднялся переполох, на мистера Беннета посыпались вопросы, жена и пять дочерей говорили одновременно.
Позабавившись вволю их любопытством, мистер Беннет
дал, наконец, необходимые разъяснения:
— С месяц назад я получил письмо, на которое ответил
лишь спустя две недели — его требовалось хорошенько обмозговать. Письмо от моего кузена, мистера Коллинза. Вот я отправлюсь на тот свет — и он всех вас выселит из этого дома,
когда ему заблагорассудится.
— Дорогой! — вскричала его жена. — Слышать о нем не желаю! Умоляю, не говори со мной об этом чудовище. Лишить
детей дома! Что может быть страшнее! Будь я на вашем месте, я бы уже давным-давно предприняла какие-то шаги, чтобы
этого не произошло.
Джейн и Элизабет попытались объяснить матери, что такое майорат. В который уже раз заводили они с ней разговор
на эту тему, но миссис Беннет к доводам рассудка прислушиваться не желала и продолжала сетовать на жестокость законов, отнимающих дом у многодетной семьи в пользу человека, до которого никому дела нет.
— Да, вступив во владение Лонгборном, мистер Коллинз
поступит, прямо скажем, не лучшим образом, — сказал мистер Беннет. — С его стороны это было бы в высшей степени
несправедливо. Но если вы послушаете, что он пишет и как,
вы, думаю, немного смягчитесь.
— И не надейтесь! Да и вообще, какая наглость — писать вам;
наглость и лицемерие. Терпеть не могу этих фальшивых друзей.
Уж лучше бы вслед за своим отцом пребывал с вами в ссоре!
— Что ж, как вы увидите, он не во всем с отцом согласен...
Итак:

Переперевод

Хансфорд, близ Уэстерхема
Кент, 15 октября
Дорогой сэр,
разлад между Вами и моим досточтимым усопшим родителем
всегда доставлял мне немало огорчений, и с тех пор, как его не стало, я не раз испытывал желание устранить разделяющие нас разногласия. Одно время, однако же, меня одолевали сомнения: не будет
ли неуважением его памяти восстановление отношений с теми, с
кем ему угодно было пребывать в ссоре? (Слышите, миссис Беннет?)
Теперь, слава Богу, все мои сомнения позади, ибо, будучи рукополо-

— В четыре часа, стало быть, к нам прибудет сей миротворец, — заключил мистер Беннет, складывая письмо. — Полагаю, что это весьма добропорядочный и воспитанный молодой человек. Уверен, знакомство с ним пойдет нам на
пользу — если, конечно, леди Кэтрин и впредь сочтет возможным отпускать его в наши края.
— В том, что он говорит о наших дочерях, есть смысл, —
признала миссис Беннет. — И если он и в самом деле готов,
как он выразился, восполнить ущерб, я возражать не стану.
— Хоть и трудно представить себе, каким образом он собирается это предпринять, подобное желание делает ему
честь, — согласилась с матерью Джейн.
Элизабет же более всего поразили две вещи: невероятное
почтение, какое автор письма испытывает к леди Кэтрин, а
также его всегдашняя готовность крестить, женить и хоронить своих прихожан в любом количестве.
— Похоже, он чудаковат, — сказала она. — Не могу понять,
что он за человек. Выражается уж очень высокопарно. Инте-

[203]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

жен на Пасху, я удостоился покровительства достопочтенной леди
Кэтрин де Бер, вдовы сэра Льюиса де Бера. Вследствие благорасположения и поощрения ее светлости я удостоился звания приходского священника, а также дома на земле ее поместья, и в роли пастора
моим чистосердечным стремлением будет оказывать величайшее
почтение ее светлости и осуществлять обряды и церемонии, учрежденные англиканской Церковью. И теперь, как и подобает служителю Церкви, я считаю своим первоочередным долгом сеять мир и
благоволение во всех семьях моего прихода, а потому льщу себя надеждой, что Вы благожелательно отнесетесь к моему изъявлению
доброй воли и не отвергнете протянутую мной оливковую ветвь на
том лишь основании, что в должный срок я унаследую Лонгборн.
Меньше всего мне бы хотелось причинить вред Вашим прелестным
дочерям, за что заранее приношу свои извинения и спешу заверить
Вас в своей готовности любым способом восполнить возможный
ущерб... Но об этом — в свое время. Если Вы соблаговолите принять
меня, я буду рад нанести Вам визит в понедельник 18 ноября, в четыре часа пополудни. И, воспользовавшись Вашим гостеприимством,
пробыть у Вас неделю, что нисколько не помешает моим обязанностям, ибо леди Кэтрин не станет возражать, если я буду изредка отсутствовать в церкви по воскресеньям — в том, разумеется, случае,
если вместо меня прочтет проповедь другой священник. Засим остаюсь, дорогой сэр, с почтительнейшим поклоном Вашей супруге и
дочерям,
Ваш доброжелатель и друг
Уильям Коллинз.

[204]

Переперевод

ИЛ 1/2021

ресно знать, с какой стати он извиняется за свои наследственные права? — он-то тут чем виноват? Едва ли он может нам помочь. По-вашему, он разумный человек, сэр?
— Вряд ли, дорогая. У меня подозрение, что разум — не
сильная его сторона. Письмо — такая смесь раболепия и самодовольства, что мне не терпится на него посмотреть.
— В умении писать ему не откажешь, — внесла свою лепту
в обсуждение Мэри. — Все эти разговоры про оливковую
ветвь не больно-то оригинальны, но сказано неплохо.
А вот на Кэтрин и Лидию ни письмо, ни ее автор не произвели никакого впечатления. Трудно было ожидать, что их кузен
явится в красном мундире, к мужчинам же, одетым в другие цвета, они давно потеряли интерес. Что же до их матери, то письмо
мистера Коллинза настолько ее с ним примирило, что приезда
пастора она ждала с несвойственным для себя самообладанием.
Мистер Коллинз явился минута в минуту, и прием ему был
оказан самый сердечный. Мистер Беннет, как обычно, помалкивал, дамы же говорили наперебой. Не молчал и мистер Коллинз, в приглашении участвовать в разговоре он не нуждался.
То был высокий, дородный молодой человек лет двадцати пяти
с серьезным лицом и важными манерами. Не успел он сесть за
стол, как сделал миссис Беннет комплимент. У нее, мол, чудесные дочери, он наслышан об их красоте, но истина в данном
случае молву значительно превзошла. И добавил, что ни минуты не сомневается, что все они на радость матери сделают отличные партии. Подобная любезность пришлась по вкусу не
всем за столом, миссис же Беннет, которую нельзя было назвать противницей комплиментов, с готовностью ответила:
— Я очень благодарна вам за ваши слова, сэр. Очень хочется надеяться, что вы окажетесь правы, ведь в противном случае положение моих дочерей будет весьма незавидным. Обстоятельства сложились не в их пользу...
— Вы, вероятно, подразумеваете мои права на наследство?
— Именно так, сэр, ваши права на наследство. Согласитесь, моим девочкам не позавидуешь. Поймите меня правильно, сэр, вас нам обвинить не в чем, ведь этим миром правит
случай. Когда имение наследуется по мужской линии, достаться оно может кому угодно.
— Я вполне отдаю себе отчет, сударыня, в сколь сложном
положении могут оказаться мои прелестные кузины. Мне,
право же, есть что сказать по этому поводу, но торопить события не в моем обыкновении. Могу вместе с тем заверить
юных леди, что их красотой я восхищаюсь от всего сердца. В
настоящее время добавить мне, увы, нечего, но, быть может,
когда мы лучше узнаем друг друга...

Не успел он договорить, как позвали к столу, и барышни
встретили это известие с одобрительными улыбками. Предметом же восхищения мистера Коллинза явились отнюдь не только они. Его похвалы удостоились и холл, и столовая, и мебель —
все это мистер Коллинз подверг самому тщательному и благожелательному осмотру. Комплименты пастора наверняка пришлись бы миссис Беннет по душе, если бы не закравшееся подозрение, что обстановку дома гость оценивает глазами его
будущего владельца. Похвалы удостоился и обед, и гость поинтересовался, кому из его обворожительных кузин обязан он
столь изысканным угощением. Тут хозяйке дома пришлось растолковать гостю, что ее семья вполне может себе позволить хорошего повара, и ее дочерям на кухне делать нечего. Мистер
Коллинз тут же принес ей свои извинения, после чего миссис
Беннет смягчилась и заявила, что ничуть не обижена; гость же
продолжал извиняться еще четверть часа.

[205]
ИЛ 1/2021

За обедом мистер Беннет не произнес ни слова, но, когда прислуга удалилась, он решил, что настало время с гостем побеседовать, и заговорил на тему, которая не могла мистеру Коллинзу не понравиться. Мистеру Коллинзу, начал он, очень повезло
с его покровительницей: леди Кэтрин де Бер на удивление
внимательна ко всем его пожеланиям, проявляет к нему исключительную заботу. Лучшего предмета для разговора мистер
Беннет выдумать не мог. Мистер Коллинз рассыпался в похвалах своей великодушной патронессе. Изъяснялся он еще более
высокопарно, чем раньше. “Никогда в жизни, — заявил он, напустив на себя самый серьезный тон, — не становился я свидетелем того, чтобы персона столь родовитая держалась с такой
приветливостью и участием”. Она любезно согласилась не
только выслушать его проповеди, которые он имел честь ей
прочитать, но и отнеслась к ним с одобрением. Она уже дважды приглашала его к себе в Розингс к обеду, а не далее как в
прошлую субботу послала за ним вечером карету составить
партию в кадриль1. Да, он знает, многие считают леди Кэтрин
гордячкой, — он же ничего, кроме благорасположения, никогда за ней не замечал. С ним она всегда держалась так же, как с

1. Карточная игра; играют четыре человека колодой в 40 карт; была
популярна в Англии в начале XVIII в., впоследствии картежники отдавали
предпочтение висту.

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

Глава XIV

[206]

Переперевод

ИЛ 1/2021

любым другим джентльменом. Она не имела ничего против,
когда он присутствовал на званых вечерах местного общества
или время от времени покидал на неделю-другую приход, чтобы повидать родственников. Она снизошла до того, что посоветовала ему как можно скорее вступить в брак — с условием,
чтобы в выборе подруги жизни он был осмотрителен. И однажды нашла время побывать в его скромном пасторском жилище, где всецело одобрила все намеченные им нововведения и
даже соблаговолила посоветовать повесить полки в комнатах
наверху.
— Как это порядочно и благородно с ее стороны, — сказала миссис Беннет. — Какая же она славная! Как жаль, что знатные дамы по большей части на нее не похожи. Леди Кэтрин
живет неподалеку от вас, сэр?
— Сад, в котором стоит мое скромное жилище, находится
по другую сторону проулка от Розингс-парка, резиденции ее
светлости.
— Вы, помнится, сказали, что леди Кэтрин вдова, сэр. У
нее есть дети?
— Дочь. Единственная наследница Розингса и весьма значительного состояния.
— Ах, — миссис Беннет покачала головой, — ей, стало
быть, повезло больше многих ее сверстниц. И что же она собой представляет? Хороша собой?
— Совершенно обворожительная юная особа, смею вас
уверить. Леди Кэтрин и сама говорит, что безупречной внешностью мисс де Бер значительно превосходит самых красивых представительниц слабого пола. Достаточно одного
взгляда на нее, чтобы заметить, что девушка она самого высокого происхождения. К несчастью, мисс де Бер не отличается крепким здоровьем, и она не сумела поэтому овладеть многими навыками светской дамы, в чем она бы в противном
случае, бесспорно, преуспела. Говорю это со слов ее гувернантки, она до сих пор у них проживает. Мисс де Бер — девушка на редкость доброжелательная, случается, она оказывает
мне честь, проезжая мимо моей смиренной обители в своем
запряженном пони маленьком фаэтоне.
— Она представлена ко двору? Что-то не встречала ее имени в списке придворных дам.
— Увы, слабое здоровье не позволяет ей жить в Лондоне,
вследствие чего — о чем я однажды сам сказал леди Кэтрин —
английский двор лишен самого своего драгоценного украшения. Ее светлости понравилось мое сравнение, я, знаете ли, стараюсь использовать любую возможность для подобного рода
скромных, изящных славословий, ведь женщины так их любят.

1. Джеймс Фордайс (1720—1796) — пресвиторианский священник, автор
трудов богословского и нравоучительного характера.

[207]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

Я не раз говорил леди Кэтрин, что ее прелестная дочь — прирожденная герцогиня и что, выйди она замуж за аристократа самых что ни на есть голубых кровей — от этого брака выиграет
не столько она, сколько он. Не слишком заметные знаки внимания такого рода доставляют ее светлости удовольствие, и я считаю своим священным долгом эти радости ей доставлять.
— В высшей степени здравое суждение, — сказал мистер
Беннет. — Вам повезло, что вы владеете искусством утонченной лести. Позвольте спросить, эти трогательные знаки внимания вызваны сиюминутным побуждением или же они плод
долгих раздумий?
— Большей частью это непосредственный отклик на то,
что происходит в данный момент. И хотя я, забавы ради, заранее придумываю такие изящные, вполне неприхотливые
комплименты, предназначенные, что называется, на каждый
день, — я всегда стараюсь по возможности выдавать их за
своеобразный экспромт.
Ожидания мистера Беннета полностью подтвердились:
его родственник был непроходимо глуп, и его излияния он
слушал с величайшим удовольствием, ничем, впрочем, этого
удовольствия не выдавая, — разве что изредка обмениваясь с
Элизабет красноречивым взглядом.
К вечернему чаепитию, однако, мистер Беннет был уже
гостем сыт по горло, он спровадил его в гостиную и после чая
предложил ему почитать дамам вслух. Мистер Коллинз откликнулся с охотой, однако, увидев, какую книгу (да еще библиотечную) ему принесли, он извинился, заявив, что романов
не читает. Китти с изумлением на него воззрилась, а Лидия
так удивилась, что даже вскрикнула. Наконец перебрав несколько книг, он остановился на проповедях Фордайса1. Когда мистер Коллинз раскрыл книгу, Лидия широко зевнула,
когда же он с монотонной торжественностью проповедника
прочел три страницы, обратилась, перебив его на полуслове,
к матери:
— Вы слышали, дядя Филипс собирается отказать Ричарду
от места? Если он Ричарда уволит, его наймет полковник
Форстер. Мне об этом тетушка в субботу сама рассказала. Завтра утром отправлюсь в Меритон, узнаю, как обстоит дело, а
заодно выясню, когда из Лондона вернется мистер Денни.
Старшие сестры велели Лидии придержать язык, однако
мистер Коллинз, разобидевшись, отложил книгу и сказал:

[208]
ИЛ 1/2021

— Я не раз замечал, сколь мало юные леди увлечены серьезными книгами, а ведь пишутся они исключительно в их интересах. Меня, признаюсь, не может это не удивлять. В самом деле, что, скажите на милость, способно принести им большую
пользу, нежели наставление?.. Но не стану долее докучать своей юной кузине.
И, повернувшись к мистеру Беннету, он предложил ему
сразиться в триктрак. Мистер Беннет вызов принял, заметив,
что мистер Коллинз поступил более чем благоразумно, предоставив девушек самим себе. Миссис же Беннет, равно как и
ее старшие дочери, рассыпались в извинениях перед гостем
за выходку Лидии и пообещали, что подобное никогда не повторится. Заверив их, что на свою юную кузину он не в обиде
и ни в коей мере ее поведением не оскорбился, мистер Коллинз пересел с мистером Беннетом за другой стол и приготовился к игре в триктрак.

Переперевод

Глава XV
Ума мистеру Коллинзу Господь не дал, и сие упущение Природы не было восполнено ни воспитанием, ни окружением.
Большую часть жизни провел он под надзором отца, человека невежественного и скаредного. Университетский курс то
ли в Оксфорде, то ли в Кембридже он прослушал, положенные семестры в колледже проучился, однако полезных знакомств не завел. Отец держал его в строгости, воспитав в нем
покорность, однако теперь на эту покорность наложилось самодовольство недалекого, ведущего уединенную жизнь человека, который в совсем еще юном возрасте неожиданно разбогател. Счастливая случайность свела его с леди Кэтрин де
Бер, как раз когда освободился Хансфордский приход. Уважение, которое он питал к ее происхождению, почтение к
ней как к своей покровительнице в сочетании с высоким мнением о себе и своем авторитете священнослужителя и пастора привели к тому, что собой он являл причудливую смесь подобострастия, самомнения и смирения.
Обзаведясь хорошим домом и располагая вполне приличным доходом, он задумал жениться. И, ища возможности примирения с владельцами Лонгборна, прикинул, что мог бы посвататься к одной из дочерей мистера Беннета — если таковые
и в самом деле окажутся столь же красивыми и благовоспитанными, как о них говорят. В этом и состоял его план возмещения того ущерба, который он, наследуя Лонгборн, наносил
Беннетам. И план этот мистер Коллинз посчитал безупреч-

ным — ведь он свидетельствовал о его беспримерном великодушии и отсутствии какой бы то ни было личной выгоды.
Не претерпел его план изменений и после того, как он увидел сестер Беннет воочию. Более того, прелестное личико
мисс Беннет старшей лишний раз убедило мистера Коллинза в
правомерности его расчетов, и в первый же вечер пребывания
в Лонгборне именно ее посчитал он своей избранницей. Наутро, однако, эти планы пришлось пересмотреть. В продолжавшемся четверть часа перед завтраком разговоре tgte-`-tgte с
миссис Беннет, в котором вначале мистер Коллинз заговорил
о своем пасторском доме, а затем, что вполне естественно, выразил надежду, что хозяйкой этого дома могла бы стать ее старшая дочь, — миссис Беннет, сопровождая свои слова самыми
любезными улыбками и возгласами одобрения, сочла нужным
собеседника предостеречь. В отношении младших дочерей, заметила миссис Беннет, она не может сказать ничего определенного, ибо в свою личную жизнь они ее не посвящают. Что
же касается старшей, то она — миссис Беннет не считает себя
вправе скрывать это от своего собеседника — в недалеком будущем, весьма возможно, будет обручена.
Мистеру Коллинзу не потребовалось много времени, чтобы отдать предпочтение Элизабет. Не успела миссис Беннет
разжечь огонь в камине, как выбор в пользу младшей кузины
был сделан. Элизабет, лишь немногим уступавшая старшей
сестре в возрасте и красоте, в мгновение ока стала ее преемницей.
Миссис Беннет высоко оценила покладистость своего гостя и искренне поверила, что в самом скором времени выдаст
замуж обеих дочерей. И человек, о котором еще накануне она
даже слышать не желала, теперь завоевал ее расположение.
<...>

[209]
ИЛ 1/2021

На следующий день важные события произошли в Лонгборне. Мистер Коллинз сделал официальное предложение. Вознамерившись больше с этим не тянуть, поскольку в ближайшую субботу его пребывание у Беннетов завершалось, к тому
же никакой неуверенности в себе даже в столь ответственную
минуту не испытывая, мистер Коллинз приступил к делу с соблюдением всех подобающих условностей.
Вскоре после завтрака он застал в столовой миссис Беннет, Элизабет и одну из трех ее младших сестер и обратился
к хозяйке дома со следующими словами:

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

Глава XIX

[210]

Переперевод

ИЛ 1/2021

— Могу ли я надеяться, сударыня, что вы не откажете мне
в поддержке, если я обращусь с нижайшей просьбой к вашей
прелестной дочери Элизабет уделить мне сегодня, в первой
половине дня, несколько минут?
От неожиданности Элизабет не успела даже покраснеть и
удивиться, прежде чем миссис Беннет ответила:
— Ах, ну конечно же, Лиззи будет счастлива, даже не сомневайтесь, никаких возражений у нее не возникнет. Пойдем-ка, Китти, ты мне понадобишься наверху. — И, подхватив
шитье, она не преминула бы поспешно выйти из комнаты, если бы Элизабет не крикнула ей вслед:
— Матушка, не уходите! Прошу вас! Мистер Коллинз меня
извинит. Поверьте, нам с ним скрывать нечего. В таком случае уж лучше мне уйти самой.
— Не валяй дурака, Лиззи. И не вздумай никуда уходить. —
И, заметив по смущенному и раздраженному выражению лица дочери, что та и в самом деле собирается уйти, добавила: —
Лиззи, я настаиваю, чтобы ты осталась и выслушала мистера
Коллинза.
У Элизабет не хватило духу воспротивиться требованию
матери, и, сообразив, что разумнее всего будет подчиниться
и как можно быстрее покончить с этим разговором, она
вновь опустилась на стул и взялась за шитье, дабы скрыть охватившее ее отчаяние и одновременно неудержимое желание
рассмеяться. С трудом дождавшись, когда миссис Беннет и
Китти скроются за дверью, мистер Коллинз заговорил:
— Поверьте, дрожайшая мисс Элизабет, ваша робость не
только не является вашим недостатком, но представляет собой еще одно неоспоримое свидетельство ваших многочисленных достоинств. Вы не были бы столь милы моему сердцу, если б не это ваше легкое упрямство, нежелание идти мне
навстречу. Позвольте, однако, заверить вас, что, обращаясь
к вам, я заручился согласием вашей почтенной матушки. Вас
едва ли удивит та цель, какую я преследую этим разговором, — пусть ввиду вашей природной скромности вы и тщитесь скрыть свои чувства. Знаки внимания, кои я вам оказываю, слишком очевидны, чтобы в них ошибиться. Стоило
мне переступить порог сего дома, как я понял, что вам и
только вам суждено стать спутницей всей моей дальнейшей
жизни. Однако прежде чем изложить свои пылкие чувства,
позвольте перечислить вам резоны, побудившие меня приехать в Хертфордшир с намерением выбрать себе здесь подругу жизни.
Когда мистер Коллинз в напыщенных выражениях заговорил о своих пылких чувствах, Элизабет с трудом удержалась

[211]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

от смеха и не смогла поэтому воспользоваться короткой паузой, чтобы пастора прервать.
— Вот мои резоны для заключения брака, — продолжал меж
тем мистер Коллинз. — Во-первых, я придерживаюсь того
взгляда, что каждый священнослужитель, если только, подобно
мне, он не стеснен в средствах, должен быть примерным семьянином в своем приходе. Во-вторых, я убежден, что брак будет
способствовать моему счастью. И, наконец, в-третьих, — о чем
мне, быть может, следовало упомянуть раньше, — вознамерившись жениться, я следую советам и пожеланиям весьма знатной
дамы, каковую имею честь называть своей патронессой. Дважды снизошла ее светлость до того, чтобы высказать мне свое
мнение на сей счет — при этом, заметьте, по собственному разумению! Как сейчас помню, в субботу вечером, накануне моего
отъезда из Хансфорда, в перерыве между двумя партиями кадрили, как раз когда миссис Дженкинсон поправляла скамеечку
в ногах мисс де Бер, леди Кэтрин обратилась ко мне. “Мистер
Коллинз, — сказала она, — вы должны жениться. Служитель
церкви вроде вас обязан быть женатым человеком. Выбирайте
невесту с умом, выбирайте себе достойную. Чтобы она мне понравилась — и вам тоже. Пусть она будет энергичной, дельной,
не избалованной и экономной. Вот вам мой совет. Разыщите такую женщину как можно скорей, привозите ее в Хансфорд, и я
нанесу ей визит”. И заметьте, моя прелестная кузина: из всего
того, чем я располагаю, забота и доброта леди Кэтрин занимают место далеко не последнее. Ее манеры, убежден, вы сочтете
выше всяких похвал, да и ее светлость наверняка оценит по достоинству ваш острый ум и жизнелюбие. Тем более если вам удастся сочетать эти ваши весьма похвальные качества со сдержанностью и почтением, внушаемыми ее высоким рангом. Таковы
общие соображения, что побуждают меня вступить в брак. Теперь следует сказать, по какой причине я ищу подругу жизни в
Лонгборне, а не в местах моего проживания, где, поверьте, также найдется немало приятных юных особ. Коль скоро после
кончины вашего почтенного родителя (смею надеяться, он
проживет на свете еще немало лет) мне предстоит унаследовать это поместье, я, человек щепетильный, принял решение
сделать предложение одной из его дочерей, дабы потеря поместья не явилась для вашей семьи столь тяжким испытанием, когда произойдет сие печальное событие, — как уже было сказано, уповаю на то, что произойдет оно отнюдь не в ближайшее
время. Вот какими мотивами, моя прелестная кузина, я руководствовался и льщу себя надеждой, что мотивы эти не уронят меня в ваших глазах. Ну а теперь мне остается лишь в самых пылких выражениях доказать вам, сколь необузданна моя к вам

[212]

Переперевод

ИЛ 1/2021

страсть. К деньгам я совершенно равнодушен, а потому не стану предъявлять никаких требований вашему родителю, ибо
прекрасно знаю, что удовлетворить мои притязания он не способен. Мне также хорошо известно, что в будущем вы будете
располагать не более чем одной тысячей фунтов из четырех
процентов годовых, да и то лишь после кончины вашей матушки. На этот счет я также не скажу ни слова, и можете быть спокойны: когда нас соединят узы брака, ни один неблаговидный
упрек ни разу не сорвется с моих уст.
На этом месте прервать пастора было совершенно необходимо, и как можно скорее.
— Вы слишком торопитесь, сэр, — воскликнула Элизабет. — Вы забываете, что я еще не дала вам ответ. Позвольте
же мне, не теряя времени, сделать это. Я благодарна вам за теплые слова в мой адрес, вашим предложением вы оказывате
мне честь, однако я вынуждена ответить вам отказом.
— Мне не раз приходилось слышать, — сказал мистер Коллинз, небрежно махнув рукой, — что поначалу иные дамы нередко отказывают своему воздыхателю, хотя втайне готовы
его предложение принять. И что порой говорят “нет” во второй и даже в третий раз. Вот почему я отнюдь не обескуражен
тем, что только что сорвалось с ваших уст, и не теряю надежды повести вас к алтарю в самое ближайшее время.
— Право же, сэр, после моего ответа ваша надежда выглядит по меньшей мере странной. Поверьте, я не из тех юных
дам (если таковые вообще существуют), кому хватает смелости рисковать своим счастьем в расчете на повторное предложение. Отказывая вам, я не покривила душой. Вам не дано
сделать счастливой меня, а мне — вас. Поверьте, знай меня ваша приятельница леди Кэтрин, она бы никогда в жизни не
одобрила ваш выбор.
— Вы в этом уверены? — осведомился, помрачнев, мистер
Коллинз. — Не могу себе представить, чтобы ее светлости вы не
понравились. Не извольте сомневаться, когда я буду иметь честь
увидеться с нею вновь, я в самых лестных выражениях выскажусь
о вашей скромности, благоразумии и прочих добродетелях.
— Мистер Коллинз, все ваши похвалы в мой адрес будут излишни. Позвольте мне самой решать, как должна сложиться
моя жизнь, и сделайте одолжение, поверьте тому, что я говорю. От души желаю вам счастья и благосостояния и, отказывая
вам, делаю все, что в моих силах, чтобы пожелания эти сбылись. Сделав мне предложение, вы повели себя в отношении
моей семьи благородно, и, когда вы вступите в наследство и
станете хозяином Лонгборна, упрекнуть себя вам будет не в
чем. Вопрос, таким образом, можно считать решенным. — Эли-

[213]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

забет встала и покинула бы комнату, не обратись к ней мистер
Коллинз со следующими словами:
— Когда я буду иметь честь говорить с вами на эту тему в
следующий раз, вы, смею надеяться, дадите мне более благоприятный ответ, нежели тот, что дали сегодня. Впрочем, и
теперь я далек от того, чтобы упрекнуть вас в жестокосердии,
ибо хорошо знаю обычай женщин отказывать мужчинам, когда те делают им предложение в первый раз. Более того, вы
даже обнадежили меня в той мере, какую допускает истинно
женская утонченность.
— Вы меня просто поражаете, мистер Коллинз, — не без
волнения вскричала Элизабет. — Если все то, что я до сих пор
говорила, вас обнадеживает, даже не знаю, как отказать вам
так, чтобы вы в этот отказ поверили.
— Позвольте мне, моя дорогая кузина, льстить себя надеждой, что отказали вы мне не более чем на словах. И вот почему я так думаю. Мне вовсе не кажется, что я недостоин вашей
руки и что блага, которые я вам предлагаю, могут вас по какой-то причине не устроить. Мое положение, мои связи с семейством де Бер, равно как и с вашей семьей, — все это говорит в мою пользу. Вам следовало бы также взять в толк, что,
несмотря на все ваши многочисленные достоинства, нет никакой уверенности, что кто-нибудь другой сделает вам предложение. Ваше приданое, к несчастью, столь невелико, что
этот недостаток едва ли окупится вашей красотой и обаянием. Из чего я делаю вывод, что в глубине души отказать мне
вы вовсе не готовы; ваш отказ я приписываю желанию, свойственному многим обворожительным представительницам
прекрасного пола, — воспламенить посредством интриги и
кокетства чувства мужчины, домогающегося вашей руки.
— Уверяю вас, сэр, я вовсе не принадлежу к числу тех обворожительных кокеток, кому доставляет удовольствие морочить голову уважаемому человеку. Поверьте, мне было бы куда приятнее, если бы вы отдали должное моей искренности.
Повторю еще раз, я благодарна вам за оказанную честь, но ответить на ваше предложение согласием, увы, не могу. Все мои
чувства противятся этому. Позвольте выразиться яснее: не
сочтите меня хорошенькой проказницей, задумавшей вас извести; я не коварная кокетка, а просто разумное существо, которое говорит от чистого сердца.
— Боже, как же вы, однако, прелестны! — вскричал с неуклюжей учтивостью мистер Коллинз. — У меня нет ни малейших сомнений: когда мое предложение будет воспринято вашими высокочтимыми родителями положительно, оно
обязательно будет принято.

[214]
ИЛ 1/2021

На столь упрямое проявление несговорчивости и самообмана Элизабет ответить было нечем, а потому она молча встала и удалилась, решив, что, если пастор будет и впредь расценивать ее отказ как поощрение, она обратится за помощью к
отцу — уж он-то найдет способ отказать претенденту на ее руку столь убедительно, что его ответ уж точно не спутаешь со
словами жеманной кокетки.

Переперевод

Глава XX
Мистер Коллинз недолго пребывал в одиночестве, размышляя о своих любовых успехах. Стоило миссис Беннет — она
уже давно топталась в прихожей в ожидании конца разговора
между дочерью и пастором — увидеть, как Элизабет вышла из
комнаты и быстрым шагом направилась к лестнице, как она
вошла в столовую и в самых ласковых выражениях поздравила пастора и себя с тем, что в самом скором времени они станут близкими родственниками. На эти поздравления мистер
Коллинз отвечал с ничуть не меньшим энтузиазмом, после чего принялся во всех подробностях пересказывать хозяйке дома содержание своей беседы с ее дочерью и заключил, что у
него есть все основания отнестись к результатам этой беседы
с оптимизмом, поскольку отказ кузины на его предложение
руки и сердца объясняется не чем иным, как девичьей скромностью, а также присущей ей от природы застенчивостью.
Миссис Беннет насторожилась: она была бы рада разделить оптимизм мистера Коллинза и счесть, что Элизабет ответила ему отказом, чтобы его еще больше воодушевить. Однако ей в это не верилось, о чем она не преминула поставить
пастора в известность.
— Положитесь на меня, мистер Коллинз, — сказала она, —
мы ее образумим. Я сама с ней переговорю. Она — упрямая,
глупая девчонка, которая не понимает, как ей повезло. Не
беспокойтесь, я ее проучу.
— Простите, что перебиваю, сударыня, — воскликнул мистер Коллинз, — но, если ваша дочь так упряма и глупа, не убежден, сможет ли она стать подходящей женой человека в моем
положении, человека, цель которого — счастливый и долгосрочный матримониальный союз. А потому, раз Элизабет отказывается выйти за меня замуж, возможно, будет благоразумнее
не принуждать ее к этому, ведь если она и в самом деле столь несговорчива, я вряд ли буду с ней счастлив.
— Сэр, вы меня неправильно поняли, — в голосе миссис
Беннет звучала тревога. — Лиззи своевольна лишь в подоб-

[215]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

ных делах. Во всем же остальном нет девушки покладистее.
Сейчас же пойду к мистеру Беннету, и мы всё уладим в лучшем виде, уверяю вас.
И, не дав пастору себе возразить, она поспешила к мужу,
сидевшему в библиотеке, и, не успев переступить порог, воскликнула:
— Мистер Беннет! Дело не терпит отлагательств! Мы в
полном замешательстве! Вы должны, вы просто обязаны уговорить Лиззи выйти замуж за мистера Коллинза, она отказывается наотрез, и, если вы не поспешите, он передумает.
Мистер Беннет перевел взгляд от книги на жену с полнейшим равнодушием, каковое от ее слов нисколько не изменилось.
— Боюсь, я не вполне понимаю, о чем речь, — произнес он,
когда миссис Беннет выговорилась.
— Не о чем, а о ком! О мистере Коллинзе и Лиззи. Лиззи
заявляет, что не выйдет замуж за мистера Коллинза, а мистер
Коллинз говорит, что не женится на Лиззи.
— А мне в таком случае что прикажете предпринять? Дело,
похоже, безнадежное.
— Поговорите с Лиззи. Скажите ей, что вы настаиваете,
чтобы она вышла за него замуж.
— Пусть спустится сюда. Я выскажу ей свое мнение.
Миссис Беннет позвонила, и Элизабет спустилась в библиотеку.
— Иди сюда, дитя мое, — подозвал ее отец. — Я позвал тебя
по важному делу. Насколько я понимаю, мистер Коллинз сделал тебе предложение, верно?
Элизабет ответила утвердительно.
— Прекрасно. И ты ему отказала?
— Да, сэр.
— Очень хорошо. Теперь самое главное. Твоя мать настаивает, чтобы ты вышла за него замуж. Это так, миссис Беннет?
— Да, в противном случае я знать ее не желаю.
— Вот видишь, тебе предстоит непростой выбор, Элизабет.
С этой минуты ты лишаешься одного из своих родителей. Твоя
мать не захочет тебя видеть, если ты не выйдешь замуж за мистера Коллинза, а я не захочу тебя видеть, если выйдешь.
Элизабет не смогла сдержать улыбки, миссис же Беннет,
которая не сомневалась, что муж на ее стороне, была вне себя.
— Что вы хотите этим сказать, мистер Беннет?! Вы же обещали мне, что возьмете с нее слово, что она выйдет за него.
— Моя дорогая, — отозвался ее муж. — У меня к вам две
скромные просьбы. Во-первых, сделайте милость, позвольте
мне самому разобраться в возникшей ситуации. Вторая
просьба касается этой комнаты. Я был бы вам очень обязан,

[216]

Переперевод

ИЛ 1/2021

если бы вы оставили меня в библиотеке наедине с самим собой, и как можно скорее.
Миссис Беннет была крайне обескуражена, но уступать не
собиралась. Она еще не раз заговаривала с Элизабет на эту тему, то улещивая ее, то ей угрожая. Попробовала переманить
на свою сторону Джейн, однако Джейн при всей своей покладистости вмешаться отказалась. Что же касается Элизабет, то
она иногда с нешуточной горячностью, иногда со смехом отражала все нападки матери. Вела она себя по-разному, но решение ее оставалось неизменным.
Меж тем мистер Коллинз в одиночестве размышлял о произошедшем. Он был о себе слишком высокого мнения, чтобы
задуматься, отчего кузина ему отказала. И хотя самолюбие его
было уязвлено, обиженным он себя не считал. Сердечную
склонность к Элизабет он не питал — разве что воображаемую.
Элизабет по праву заслужила упреки матери, и это не могло его
не утешать.
Приехавшая навестить Беннетов Шарлотта Лукас застала
все семейство в смятении. В прихожей ее встретила Лидия; не
дав гостье переступить порог, она сообщила ей взволнованным шепотом:
— Как хорошо, что вы приехали. Здесь такое творится!
Угадайте, что произошло сегодня утром! Мистер Коллинз
сделал Лизи предложение, и Лиззи ему отказала!
Шарлотта не успела ей ответить, как к ним присоединилась Китти — она прибежала рассказать о том же. Когда же
они вошли в столовую, сидевшая там в одиночестве миссис
Беннет немедленно заговорила на ту же тему. Пожаловалась
гостье на Лиззи и стала упрашивать Шарлотту уговорить подругу не упрямиться и уступить.
— Умоляю вас, моя дорогая мисс Лукас! — взмолилась она
убитым голосом. — Все здесь против меня, со мной жестоко обходятся, никто не хочет пожалеть мои расстроенные нервы.
Не успела Шарлотта ей ответить, как в комнату вошли
Джейн и Элизабет.
— А вот и она, — продолжала миссис Беннет. — Ведет себя
как ни в чем не бывало. Ей до нас дела нет, как будто мы живем где-нибудь в Йорке! Лишь бы сделать по-своему! Но вот
что я тебе скажу, мисс Лиззи. Если ты вбила себе в голову, что
и впредь будешь отказываться выйти замуж, то мужа у тебя не
будет никогда. Хотелось бы знать, кто станет о тебе заботиться, когда твоего отца не будет на свете? Я тебя содержать не
смогу, так и знай! С сегодняшнего дня я с тобой дела иметь не
буду. Я предупредила тебя в библиотеке, что не стану больше
с тобой разговаривать, и ты увидишь, что слово свое я сдер-

[217]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

жу. Не желаю разговаривать с непокорными детьми. Да и вообще ни с кем разговаривать не хочу. Люди с расстроенными
нервами предпочитают помалкивать. Боже, как я страдаю!
Но никому нет до этого дела. Так, впрочем, всегда бывает: не
пожалуешься — не пожалеют.
Дочери слушали мать молча, они хорошо знали, что любая попытка урезонить или успокоить миссис Беннет вызовет раздражение еще большее. И миссис Беннет продолжала
говорить, не замолкая ни на минуту, до тех пор пока к ним не
присоединился мистер Коллинз с видом еще более величественным, чем обычно. Увидев его, миссис Беннет прервала
свой монолог и сказала:
— А теперь, девочки, извольте замолчать, мне необходимо
перекинуться с мистером Коллинзом словом.
Элизабет тут же выскользнула из комнаты, Джейн и Китти
последовали за ней, Лидия же осталась в столовой, решив, что
стоит послушать, о чем пойдет разговор. Что же касается Шарлотты, то ее сперва остановили вежливые расспросы мистера
Коллинза, касавшиеся ее и ее семьи, а потом и некоторое любопытство, и она отошла к окну, притворившись, что не слушает, о чем идет речь. Начался разговор со страдальческого возгласа миссис Беннет: “О мистер Коллинз!”
— Сударыня, — отозвался пастор, — давайте не будем больше касаться этой темы. Поверьте, я далек от того, чтобы обижаться на вашу дочь. — В его голосе прозвучало некоторое неудовольствие. — Покориться неизбежному злу — не это ли наш
с вами долг? И уж тем более долг молодого человека, которому
посчастливилось рано продвинуться в обществе. И я, право
же, покорился. Покорился, быть может, отчасти потому, что
пребываю в сомнении, принесла бы мне счастье моя прелестная кузина, согласись она за меня выйти. Ибо я не раз замечал,
что мы всецело покоряемся обстоятельствам, когда благо, коего мы лишились, теряет в наших глазах свою былую привлекательность. Надеюсь, сударыня, вы не сочтете неуважением к
вашей семье мой отказ от руки вашей дочери, ведь мне прежде
следовало бы обратиться к вам и к мистеру Беннету с просьбой
выступить на моей стороне и употребить родительскую власть.
Боюсь, я повел себя не совсем правильно, ибо принял отказ непосредственно из уст вашей дочери, а не от вас самих. Что ж,
ошибаться свойственно нам всем. Как бы то ни было, принимая решение, я всегда руководствовался побуждениями самыми лучшими. Моя цель заключалась в том, чтобы приобрести
достойную спутницу жизни и в то же время пойти навстречу
чаяниям всей вашей семьи. И если мое поведение было небезупречным, то очень прошу меня извинить.

Глава XXI
[218]

Переперевод

ИЛ 1/2021

Разговоры о сватовстве мистера Коллинза велись все реже и
реже, и если что Элизабет теперь досаждало, так это, пожалуй,
лишь неприятный осадок, оставшийся от всей этой истории,
да сварливые упреки в ее адрес, которые позволяла себе порой
мать. Что же до незадачливого претендента, то ни замешательства, ни уныния он не выказывал, избегать Элизабет не пытался, при этом ходил с непроницаемым лицом, дулся и отмалчивался. С Элизабет пастор почти совсем не разговаривал, и
подчеркнутые знаки внимания, чему он придавал такое значение, он весь день оказывал мисс Лукас, которая слушала мистера Коллинза столь любезно, что все испытали, наконец, заметное облегчение, в особенности же ее подруга.
Наутро миссис Беннет по-прежнему пребывала в расстроенных чувствах и нервах. На лице мистера Коллинза по-прежнему читалось уязвленное самолюбие. Элизабет надеялась, что
нанесенная ему обида ускорит его отъезд, но планы пастора,
по всей вероятности, не изменились. Уехать он должен был в
субботу — и до субботы покидать Лонгборн не собирался.
После завтрака девицы отправились в Меритон. <...>
Вскоре после их возвращения старшей мисс Беннет вручили письмо из Незерфилда, и Джейн извлекла из конверта
листок лощеной бумаги, исписанной изящным, размашистым женским почерком. Элизабет заметила, как при чтении
меняется выражение ее лица, как внимательно сестра перечитывает отдельные строки. Через несколько минут, однако,
Джейн взяла себя в руки и, отложив письмо, с присущим ей
бодрым видом, приняла участие в общем разговоре. Но Элизабет встревожилась не на шутку. Когда они оказались у себя
в комнате, Джейн достала письмо и сказала:
— Письмо от Кэролайн Бингли, и меня оно крайне удивило.
Она пишет, что все они покинули Незерфилд, находятся на пути в Лондон и возвращаться не собираются. Вот, смотри.
И она прочла вслух первое предложение, Кэролайн писала, что они с сестрой решили последовать за братом в Лондон и по приезде собираются обедать на Гровнор-стрит, в доме мистера Хёрста.
Уезжая из Хертфордшира я не жалею ни о чем, кроме разве что
Вашего общества, моя дорогая подруга, — говорилось далее в письме. — Но будем надеяться, что в будущем мы еще не раз насладимся
общением, которое доставило нам обоюдное удовольствие. Пока
же, дабы облегчить боль разлуки, будем обмениваться частыми и
доверительными письмами. Полагаюсь в этом отношении на Вас.

К столь высокопарным словесам Элизабет отнеслась с
полным равнодушием, ибо в их искренность не верила, и, хотя неожиданность отъезда обитателей Незерфилда удивила и
ее тоже, горевать по этому поводу она была не расположена,
ведь мистер Бингли вполне мог вернуться в Незерфилд и без
сестер; что же до их общества, то оно не идет ни в какое сравнение с обществом Бингли, и Джейн очень скоро про них забудет.
— Как грустно, — сказала она помолчав, — что тебе не удалось повидаться с ними до их отъезда. Но ведь ты не теряешь
надежды, что будущее счастье, на которое мисс Бингли так
рассчитывает, наступит раньше, чем ей кажется, и что дружеское общение, которое доставило вам обоюдное удовольствие, превратится в общение родственное, куда более отрадное? Удержать мистера Бингли в Лондоне им не удастся,
уверяю тебя.
— Нет, Кэролайн говорит, что этой зимой никто из них
возвращаться в Хертфордшир не намерен. Послушай:

[219]
ИЛ 1/2021

— Из письма следует, — добавила Джейн, — что зимой они
сюда не вернутся.
— Из письма следует, — возразила Элизабет, — что это
мисс Бингли не хочет, чтобы он вернулся.
— Что значит “не хочет”?! Он сам себе голова — как решит,
так и будет. Но ты еще не знаешь всего. Давай прочту тебе то
место, которое особенно меня огорчило. От тебя мне скрывать нечего.
Мистеру Дарси не терпится поскорей повидать сестру, да и нам,
признаюсь, тоже. Нет девушки, уверяю Вас, кто бы сравнился с
Джорджианой Дарси по красоте, изяществу и многообразным способностям. Нежные чувства, которые мы с Луизой к ней питаем,

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

Еще вчера, перед отъездом, мой брат думал, что неотложное дело, по которому он едет в Лондон, займет у него дня три-четыре, не
больше. Мы, однако, не сомневались, что, оказавшись в Лондоне,
Чарльз не будет спешить обратно, а потому решили последовать за
ним, тем более что нам не хотелось, чтобы все свое свободное время он проводил в неуютной гостинице. Многие мои знакомые уже
переехали на зиму в столицу; как бы мне хотелось, чтобы и Вы, дорогая моя подруга, к нам присоединились, однако рассчитывать на
это я, увы, не вправе. От души надеюсь, что рождественские дни в
Хертфордшире принесут Вам много счастливых минут и у Вас будет столько поклонников, что отсутствие еще троих, коих мы Вас
лишаем, Вы даже не заметите.

[220]

Переперевод

ИЛ 1/2021

станут еще нежнее, если наши надежды сбудутся, и она со временем
станет нашей сестрой. Не знаю, говорила ли я Вам о своих соображениях на этот счет, но мне бы не хотелось уехать, ими не поделившись; уверена, Вы не воспримите их превратно. Джорджиана уже
сейчас вызывает у моего брата несказанное восхищение, и теперь у
него появится возможность встречаться с ней в самой непринужденной обстановке. Ее родственники желают этой связи не меньше, чем мы, и, если сестринская любовь меня не обманывает,
Чарльз способен завоевать любое женское сердце. И если все пойдет так, как я предполагаю, и у этой взаимной привязанности не
возникнет никаких помех, Вы не находите, моя дорогая Джейн,
что я вправе надеяться на событие, которое принесет счастье столь
многим?

— Что скажешь, Лиззи? — спросила Джейн, отложив письмо. — По-моему, написано яснее некуда. Кэролайн не желает
видеть меня своей сестрой, она убеждена, что ее брат ко мне
равнодушен, и, заподозрив, какие чувства я к нему испытываю, хочет меня (по доброте душевной) предостеречь. Ничего другого мне в голову не приходит.
— А мне приходит. Возникшую ситуацию я воспринимаю
совсем иначе. Ты готова меня выслушать?
— Охотно.
— Ну так вот. Мисс Бингли видит, что ее брат в тебя влюблен, и хочет, чтобы он женился на мисс Дарси. Кэролайн
едет в Лондон за ним следом в надежде его там удержать и пытается убедить тебя, что ты ему безразлична.
Джейн покачала головой.
— Поверь мне, Джейн, всякий, кто видел вас вместе, не
усомнится ни на минуту в его к тебе чувствах. И мисс Бингли
в том числе — на это у нее ума хватит. Если б мистер Дарси любил ее так же, как Бингли тебя, она давно бы уже заказала себе свадебное платье. Все дело в том, что мы для них недостаточно богаты и знатны. Мисс Дарси она мечтает выдать за
своего брата еще и потому, что, если между этими семьями будет заключен один брак, не составит труда заключить и второй. План совсем не плох, и у Кэролайн были бы все шансы
добиться успеха, не будь у нее на пути мисс де Бер. Но, моя дорогая Джейн, неужели ты всерьез думаешь, что если мисс
Бингли говорит тебе, что ее брат влюблен в мисс Дарси, то
это означает, что теперь он худшего о тебе мнения, чем когда
вы расстались во вторник? Или что в ее силах убедить его,
что влюблен он вовсе не в тебя, а в сестру Дарси?
— Будь мы с тобой одного мнения о мисс Бингли, — возразила Джейн, — твои рассуждения меня бы успокоили. Но к Кэ-

[221]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

ролайн ты несправедлива, она не способна никого умышленно обмануть. Надеяться можно только на то, что обманывает
она самое себя.
— Пусть так. Раз ты не согласна со мной, думай, что она обманывает себя сама, — дело твое. Ты выполнила перед ней
свой долг и беспокоиться тебе больше нечего.
— Но, дорогая Элизабет, как прикажешь быть счастливой,
даже предположив самое лучшее, если выходишь замуж за человека, чьи сестры и друзья, все как один, хотят, чтобы он женился на ком-то другом?
— Это тебе предстоит решать самой, — сказала Элизабет, — и, если хорошенько поразмыслив, ты сочтешь, что уж
лучше отказаться от любимого человека, чем не считаться с
его сестрами, — откажи ему.
— Как ты можешь говорить такое?! — со слабой улыбкой
воскликнула Джейн. — Хотя осуждение его сестер причинило
бы мне немало огорчений, в своем решении я не поколебалась бы ни минуты.
— Не сомневаюсь; а раз так, близко к сердцу принимать
твои опасения я отказываюсь.
— Но ведь если за всю зиму он здесь ни разу не объявится,
мое решение не понадобится. За полгода может произойти
многое.
Элизабет не верилось, что Бингли больше в Незерфилд не
вернется; в этом была заинтересована Кэролайн, но Элизабет
и помыслить не могла, что такой независимый человек, как
Бингли, пойдет у сестры на поводу, как бы умело та его не убеждала.
Элизабет уговаривала сестру с таким жаром, что вскоре, к
своей радости, заметила, что сумела убедить Джейн в своей
правоте. По натуре Джейн была девушкой жизнерадостной, и
Элизабет удалось заронить в ней надежду, хотя свойственная
любви неуверенность в себе вселяла сомнение, вернется ли
Бингли в Незерфилд и сбудутся ли ее сокровенные желания.
Сестры договорились, что скажут матери лишь об отъезде
обитателей Незерфилда, о намерениях же молодого человека умолчат. Но и эти, далеко не полные, сведения повергли
миссис Беннет в тревогу; как же так, сокрушалась она, мисс
Бингли и миссис Хёрст уезжают, как раз когда Беннеты с ними так близко сошлись. Вскоре, правда, она немного утешилась, решив, что мистер Бингли обязательно вернется и уж
тогда непременно пожалует в Лонгборн к обеду. И, окончательно успокоившись, заявила, что, хотя зван он к семейному
обеду, она позаботится о том, чтобы подавали не одно блюдо,
а два.

Глава ХХII
[222]

Переперевод

ИЛ 1/2021

Беннеты были приглашены к Лукасам на обед, и мисс Лукас
отличилась вновь: она, как и накануне, с величайшим терпением выслушивала рассуждения мистера Коллинза. Элизабет
не знала, как ее благодарить:
— Я так тебе обязана, он пребывает в прекрасном настроении.
Шарлотта заверила подругу, что рада была оказаться нужной и что жертва с ее стороны ничтожна и легко окупается
принесенной пользой.
Подобные заверения были очень милы, но великодушие
Шарлотты простиралось гораздо дальше, чем Элизабет могла
вообразить. Она задумала не только избавить подругу от ухаживаний мистера Коллинза, но и обратить их на себя. В этом
и состоял ее план, и всего за один день дело продвинулось так
далеко, что она бы не сомневалась в успехе, если бы пастор не
должен был покинуть Хертфордшир в самом скором времени.
Шарлотта, однако, недооценила пыл и предприимчивость
своего ухажера: утром следующего дня пастор с невероятным
проворством и поспешностью скрылся из Лонгборна, дабы
явиться в Лукас-Лодж и пасть к ее ногам. Ему не хотелось, чтобы кузины заметили его исчезновение, он боялся, что если
они увидят, как он покидает Лонгборн, то непременно догадаются о его замысле. Он же не желал, чтобы о его планах стало
известно, прежде чем он добьется успеха. Ибо, хоть он почти
не сомневался, что одержит победу, поскольку Шарлотта была вполне к нему расположена, после того, что произошло в
среду, чувствовать себя в полной безопасности он не мог. Оказанный ему прием превзошел, однако, все ожидания. Мисс Лукас увидела из окна своей спальни, как пастор направляется к
дому, и тут же выбежала ему навстречу, сделав вид, что встретилась с ним на дорожке по чистой случайности. Даже в самых смелых мечтах не смела она рассчитывать, что ее ожидает столь пылкое и красноречивое признание в любви.
Молодые люди быстро — насколько позволяли пространные излияния мистера Коллинза — обо всем договорились к
обоюдному согласию, и, когда они вошли в дом, пастор с присущей ему настойчивостью стал упрашивать Шарлотту назвать тот день, когда он будет вправе назвать себя счастливейшим из смертных. И хотя подобная просьба была не ко
времени, мисс Лукас не испытывала никакого желания подвергать окрыленного столь быстрым успехом жениха сомнениям. Продолжительные ухаживания такого глупого от природы человека не могли доставить женщине удовольствие, и

[223]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

мисс Лукас, которая приняла предложение мистера Коллинза исключительно из желания устроить свою жизнь, было совершенно безразлично, когда же наступит счастливый миг.
Согласие, которое молодые не мешкая испросили у сэра
Уильяма и леди Лукас, было с готовностью дано. Для их дочери, за которой они могли дать лишь весьма скромное приданое, лучшей партии, чем мистер Коллинз, человек весьма состоятельный и с прекрасными перспективами на будущее,
трудно было себе представить. С невиданным доселе рвением
леди Лукас принялась прикидывать, сколько еще проживет
мистер Беннет, сэр же Уильям высказал мнение, что, когда
мистер Коллинз вступит во владение Лонгборном, пастору и
его жене будет весьма уместно появиться в Сент-Джеймском
дворце. Одним словом, радости всей семьи не было предела.
Младшие сестры Шарлотты понадеялись, что отныне они
смогут выезжать на год, а то и на два раньше, чем им было обещано. Что же касается ее братьев, то они порадовались за сестру — теперь Шарлотта не умрет старой девой. Сама же Шарлотта вполне владела собой. Своей цели она добилась, и
настало время подумать, что сулит ей будущее. Все складывалось неплохо. Верно, мистер Коллинз был человеком неумным, несносным и малоприятным, да и его к ней чувство, —
скорее всего, надуманным. Зато теперь у нее будет муж. Хотя
Шарлотта не питала иллюзий относительно того, что собой
представляют мужчины и институт брака, выйти замуж всегда
было ее целью, ведь для молодой небогатой женщины брак
был единственным способом добиться достойного положения
в обществе. Счастье такой брак сулил вряд ли, но от нужды,
бесспорно, оберегал. И нужда ей впредь не грозила, что для
двадцатисемилетней некрасивой женщины можно было считать удачей. Смущало ее только одно: как отнесется к ее браку
Элизабет Беннет, чьей дружбой она дорожила больше, чем
дружбой с кем бы то ни было. Элизабет очень удивится и, возможно даже, ее осудит, и, хотя своего решения она не изменит, осуждение близкой подруги ее бы расстроило. Поэтому
она решила, что расскажет Элизабет обо всем сама, и велела
мистеру Коллинзу, когда тот вернется в Лонгборн к обеду, ни
словом не обмолвиться о происшедшем. Обещание молчать
невеста, разумеется, немедленно получила, но выполнить его
оказалось не так-то просто, ибо столь долгое отсутствие мистера Коллинза в Лонгборне вызвало по его возвращении столько
вопросов, что от него потребовалась немалая сообразительность, чтобы напрямую на них не отвечать. Понадобилась пастору и недюжинная сила воли — ему ведь не терпелось поведать всему свету о своих любовных успехах.

[224]

Переперевод

ИЛ 1/2021

Коль скоро наутро мистеру Коллинзу предстояло отправиться в обратный путь очень рано, церемонию прощания
перенесли на вечер, перед отходом дам ко сну, и миссис Беннет с учтивостью и радушием сообщила пастору, как счастливы они будут вновь видеть его в Лонгборне, когда у него выдастся свободное время.
— Этим приглашением, сударыня, — отвечал мистер Коллинз, — я особенно дорожу, ибо давно надеялся им заручиться, и можете быть уверены, я им воспользуюсь, как только такая возможность представится.
Этот ответ всех удивил, и мистер Беннет, который вовсе
не мечтал встретиться с гостем в ближайшее время, поспешил сказать:
— А вам не кажется, сэр, что вы рискуете вызвать неодобрение леди Кэтрин? Уж лучше, если хотите моего мнения,
пренебречь родственными связями, нежели подвергнуть себя риску нанести вашей патронессе обиду.
— Премного благодарен вам, сэр, за ваше дружеское предостережение, — сказал мистер Коллинз, — но можете быть
спокойны, я ни за что не предприму столь ответственного
шага, не согласовав его предварительно с ее светлостью.
— Будьте же предельно осторожны, не навлеките на себя
ее неудовольствие. И если своим приездом сюда вы рискуете
ей не угодить, что, на мой взгляд, весьма вероятно, — оставайтесь дома, мы на вас в обиде не будем.
— Поверьте, мой дорогой сэр, я весьма тронут вашим вниманием, обещаю в самом скором времени прислать вам письмо с выражением благодарности как за ваши советы, так и за
то внимание, какое вы уделили мне во время моего пребывания в Хертфордшире. Что же касается моих прелестных кузин, то возьму на себя смелость — хоть в этом и нет необходимости, ибо мое отсутствие в вашем доме едва ли продлится
слишком долго, — пожелать им здоровья и счастья, в том числе и моей кузине Элизабет.
Пожелав пастору, как подобает, благополучной дороги, дамы удалились, несколько удивившись, что их гость собирается
вскоре вновь к ним вернуться. Миссис Беннет сочла, что мистер Коллинз намеревается ухаживать за кем-то из ее младших
дочерей, и решила, что ей удастся уговорить Мэри принять
его предложение, если таковое воспоследует. Мэри оценивала
способности мистера Коллинза гораздо выше, чем любая из ее
сестер. Ее подкупала основательность его суждений, и, хотя
умом он никак тягаться с ней не мог, она полагала, что если он,
последовав ее примеру, займется самоусовершенствованием,
начнет больше читать, то может стать весьма приемлемым

[225]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

спутником жизни. Но с наступлением утра с подобного рода
прожектами было покончено раз и навсегда. Вскоре после завтрака в Лонгборн приехала мисс Лукас и, уединившись с Элизабет, рассказала ей, что произошло накануне.
На днях Элизабет подумала, что мистер Коллинз и в самом
деле может вообразить, будто влюблен в ее подругу, — но то,
что Шарлотта его влюбленности потворствует, могло прийти ей в голову не более, чем если бы потворствовала ему она
сама. Ее изумление было столь велико, что, нарушив все мыслимые границы приличия, она, не сдержавшись, вскричала:
— Помолвлена с мистером Коллинзом?! Моя дорогая Шарлотта, этого не может быть!
Слова подруги мисс Лукас восприняла как упрек, отчего
выдержка, с которой она рассказывала о помолвке, сменилась минутным смятением, однако, поскольку реакция на это
известие не была для нее неожиданной, она вновь обрела самообладание и спокойно ответила:
— Не понимаю, что тебя удивляет, дорогая Элиза. Тебе
что, не верится, что мистер Коллинз сумел добиться благосклонности женщины после того, как ему отказала в благосклонности ты?
Но Элизабет уже взяла себя в руки и, сделав над собой усилие, со всей серьезностью заверила Шарлотту, что будет счастлива породниться с подругой и желает ей всего самого лучшего.
— Я разделяю твои чувства, — ответила Шарлотта, — ты и
впрямь должна была удивиться, очень удивиться, ведь мистер
Коллинз еще совсем недавно просил твоей руки. Но вдумайся
в то, что произошло, и ты меня поймешь. Ты же знаешь, я далека от романтики и никогда романтиком не была. В жизни
мне нужно только одно — собственный дом, и мистер Коллинз с его характером, связями и положением далеко не худший вариант, с таким мужем я могу быть счастлива ничуть не
меньше, чем с любым другим.
Элизабет ответила: “Да, конечно”, и после неловкой паузы
подруги вернулись в гостиную. Шарлотта вскоре уехала, и
Элизабет ничего не оставалось, как поразмыслить наедине с
собой о том, что она только что услышала. Ей понадобилось
немало времени, чтобы примириться с мыслью об этом браке. Мистер Коллинз ухитрился сделать два предложения за
три дня, что было удивительно само по себе, но еще больше
удивило ее то, что второе предложение было принято. Элизабет всегда знала, что они с Шарлоттой относятся к замужеству по-разному, но она бы никогда не поверила, что ее подруга
принесет любовь в жертву житейскому благополучию. Шар-

[226]
ИЛ 1/2021

лотта — и жена мистера Коллинза! Можно ли представить себе картину более безотрадную! И к боли за подругу, которая
этим браком запятнала себя и пала в ее глазах, добавилось
горькое чувство, что в судьбе, которую избрала для себя Шарлотта, не будет места счастью. <...>

Книга вторая

Переперевод

Глава I
Но вот пришло писмо от мисс Бингли, и всем кривотолкам
был положен конец. Из первых же строк письма следовало,
что обитатели Незерфилда действительно останутся на зиму
в Лондоне. Ее брат, говорилось в конце, сожалеет, что за отсутствием времени он не сумел перед отъездом нанести визит
своим хертфордширским друзьям.
Все надежды рассеялись; все до одной. Если что и могло
Джейн порадовать, то лишь приторно нежные чувства к себе
автора письма. Большую же часть этого послания, равно как и
предыдущего, занимали комплименты в адрес мисс Дарси, Кэролайн воздавала должное ее многочисленным достоинствам,
не скрывала, как она счастлива, что с ней подружилась, и взяла на себя смелость предсказать, что в самом скором времени
сбудутся надежды, о которых говорилось в первом письме.
Писала она также, что ее брат стал в доме мистера Дарси своим человеком, чему она также не может не радоваться. Что же
до самого Дарси, писала она в восторженных выражениях, то
он подумывает приобрести новую обстановку для своего поместья.
Элизабет, которой Джейн изложила содержание письма,
слушала сестру, ничем не выдавая своего негодования. Ее
сердце разрывалось между сочувствием сестре и отвращением, которое она испытывала ко всем остальным. Заявлению
Кэролайн о том, что ее брат неравнодушен к мисс Дарси, она
верить отказывалась. В его чувствах к Джейн она, как и прежде, нисколько не сомневалась, и, хотя Элизабет была попрежнему к нему расположена, она не могла не думать без
гнева, чуть ли не без презрения о его бесхарактерности, нерешительности, из-за чего теперь он идет на поводу у своих коварных друзей и близких и жертвует своим счастьем в угоду
их прихотям. Если бы Бингли приносил в жертву только свое
счастье, он был бы вправе распоряжаться им, как сочтет нужным; но ведь речь идет и о счастье ее сестры, а с этим он обязан был бы считаться. Подобные мысли не выходили у нее из
головы, не давали покою. Вне зависимости от того, остыло

[227]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

чувство Бингли или же было подавлено вмешательством его
близких; знает ли он о чувствах Джейн или пренебрег ими;
вне зависимости от того, как относится к нему Элизабет, положение ее сестры оставалось безысходным, ей была нанесена тяжелая рана.
Лишь спустя несколько дней Джейн нашла в себе силы поделиться с Элизабет своими переживаниями. Когда миссис
Беннет, излив на дочерей очередную порцию возмущения
Незерфилдом и его хозяином, оставила их наедине, она, не
сдержавшись, воскликнула:
— Ах, наша дорогая матушка совсем не владеет собой! Ей
даже в голову не приходит, как нелегко мне выслушивать ее
рассуждения о нем. Но к чему сетовать на судьбу? Долго это
не продлится, я его забуду, и мы заживем, как жили.
Элизабет взглянула на сестру с недоверчивой озабоченностью, но промолчала.
— Ты мне не веришь! — вскричала Джейн, покраснев. — И
напрасно. Он останется в моей памяти очень славным человеком, моим хорошим знакомым, не более того. Мне не на
что надеяться, нечего бояться, не в чем себя упрекнуть. От
всего этого я, слава Богу, избавлена. Должно пройти время...
совсем немного времени... и я постараюсь справиться... — И
уже не дрогнувшим голосом добавила: — Утешаю себя тем,
что с моей стороны это было всего лишь игрой воображения,
и никакого вреда я никому, кроме себя, не причинила.
— Моя дорогая Джейн, — воскликнула Элизабет, — ты
слишком хороший человек, ты ангел. Твоей доброте, самоотверженности позавидуешь. Даже не знаю, что тебе сказать.
Мне начинает казаться, что я никогда не отдавала тебе должного, не любила тебя так, как ты того заслуживаешь.
Мисс Беннет живо возразила, что подобных похвал не заслуживает и не чем иным, как теплыми чувствами к себе сестры, объяснить их не может.
— Нет, — сказала Элизабет, — это несправедливо. Сама ты
хвалишь всех на свете и огорчаешься, если о ком-то я говорю
плохо. Я же хвалю только тебя — и ты слышать об этом не хочешь. Не бойся, если я позволяю себе лишнее и покушаюсь на
твое право превозносить человечество. Пусть тебя это не смущает. На свете найдется немного людей, кого я люблю по-настоящему, еще меньше тех, о ком я высокого мнения. Чем больше я узнаю мир, тем меньше он меня устраивает. С каждым
днем я лишний раз убеждаюсь в противоречивости всех людей
без исключения, в том, что ни на порядочность, ни на здравый
смысл полагаться не приходится. Об этом я могу судить по двум
примерам, с которыми столкнулась недавно. Об одном я умол-

[228]

Переперевод

ИЛ 1/2021

чу, второй — женитьба Шарлотты. Объяснить этот брак я не в
силах, для меня он непостижим, совершенно непостижим!
— Дорогая Лиззи, не растравливай себя, не давай повод
подобным чувствам. Они принесут тебе несчастье. Ты не учитываешь, что бывают разные обстоятельства и разные люди.
Прими во внимание порядочноть мистера Коллинза и благоразумие и надежность Шарлотты. Этот союз вполне устраивает их обоих, ведь у нее большая семья, средства же довольно ограниченные. И, поверь, она, вполне возможно, будет
относиться к нашему кузену с заботой и уважением.
— Ради тебя я готова поверить во все что угодно, но от этой
веры не выиграет никто, ибо, убедись я, что Шарлотта и в самом деле относится к нему с уважением, об ее уме у меня сложилось бы такое же низкое мнение, как теперь о ее сердце. Моя
дорогая Джейн, мистер Коллинз — самодовольный, надутый,
ограниченный и глупый человек, и тебе это известно не хуже,
чем мне. И ты не хуже, чем я, должна понимать, что женщину,
которая выходит за него замуж, назвать благоразумной никак
нельзя. И не пытайся ее защищать — пусть она и Шарлотта Лукас! Порядочность и добродетель остаются порядочностью и
добродетелью — в угоду одному человеку их не изменишь, и не
пытайся убедить себя или меня, что эгоизм — это благоразумие,
а нечувствительность к опасности — гарантия счастья.
— По-моему, ты судишь о них слишком строго, — возразила Джейн. — Надеюсь, ты в этом убедишься, когда увидишь,
как они счастливы. Но хватит об этом. Ты же заговорила о
чем-то другом. Ты сослалась на два примера. Я прекрасно поняла, кого ты имеешь в виду, но прошу тебя, дорогая Лиззи,
не мучай меня, не говори, что виноват этот человек, что раньше ты была о нем лучшего мнения. Не надо думать, что зло
нам причиняют намеренно. Не надо ожидать от жизнелюбивого молодого человека осмотрительности. Нас часто обманывает собственное самолюбие, женщины имеют обыкновение преувеличивать в своем воображении чувства мужчин.
— И мужчины стараются их в этом заблуждении поддерживать.
— Если они делают это с расчетом, им нет оправдания. Но
я никогда не поверю, что миром, как иные думают, правит
расчет.
— Я вовсе не считаю, что мистер Бингли действует по расчету, — сказала Элизабет, — но ведь, даже не желая зла, можно
совершить ошибку или причинить боль. Для этого вполне
достаточно беспечности, пренебрежения чувствами других
людей, нерешительности.
— И какой из этих недостатков ты вменяешь ему в вину?

[229]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

— Все три. Но если я буду продолжать, то наверняка огорчу тебя, ибо скажу все, что думаю, о людях, которых ты уважаешь. Останови меня, пока не поздно.
— Ты, стало быть, по-прежнему думаешь, что сестры оказывают на него влияние?
— Да, и его друг тоже.
— Никогда не поверю. Зачем им оказывать на него влияние? Они ведь желают ему счастья, а если он любит меня, с
любой другой женщиной он не был бы счастлив.
— Ты ошибаешься, когда говоришь, что они желают ему счастья. Мало ли что они могут ему пожелать — стать еще богаче, к
примеру, или добиться более высокого положения. Могут пожелать взять в жены девушку с деньгами, связями, из хорошей
семьи.
— Не спорю, им бы, конечно, хотелось, чтобы он выбрал
мисс Дарси, — согласилась Джейн, — но хотят они этого из лучших побуждений, как ты не понимаешь! Ведь они знают ее гораздо дольше, чем меня, — ничего удивительного, что им она
больше по душе. Но в любом случае, какими бы желаниями они
ни руководствовались, очень маловероятно, чтобы они действовали вопреки желаниям брата. Какая сестра сочла бы себя вправе поступить с братом подобным образом — не веди себя брат
предосудительно?! Если бы они думали, что он меня любит, то
не пытались бы нас разлучить, — впрочем, успеха бы они все равно не добились. Вообразив, что меня с ним связывают нежные
чувства, ты приписываешь им неестественные и дурные поступки, а мне причиняешь страдания. Не расстраивай меня подобными предположениями. Я не стыжусь своей ошибки — в любом
случае лучше ошибиться, чем плохо думать о нем и о его сестрах.
Позволь же мне смотреть на случившееся в благоприятном свете, в котором их поведение не нуждается в оправдании.
Препятствовать этому желанию Элизабет не могла, и с
этой минуты имя мистера Бингли в разговорах между сестрами не упоминалось больше ни разу.
Миссис же Беннет продолжала горько сетовать на то, что
Бингли не возвращается, и, хотя не проходило и дня, чтобы
Элизабет не объясняла матери, как обстоит дело, вся эта история вызывала у нее крайнее недоумение. Дочь пыталась
убедить ее в том, во что не верила сама, что увлечение Бингли было мимолетным и сошло на нет, стоило ему перестать
Джейн видеть. И хотя миссис Беннет со временем свыклась с
подобной версией, высказывать ей эту гипотезу приходилось
снова и снова. Утешало миссис Беннет только то, что с наступлением лета мистер Бингли обязательно объявится.
Мистер Беннет расценивал случившееся иначе.

[230]
ИЛ 1/2021

— Итак, Лиззи, — однажды обратился он к дочери, — твоя
сестра, я вижу, страдает от неразделенной любви. Что ж, можно ее с этим поздравить. Несчастная любовь ничем не уступает
законному браку. Во-первых, барышне, которая влюблена без
взаимности, всегда есть о чем подумать. А, во-вторых, несчастная любовь ставит ее выше сверстниц. Когда, интересно знать,
придет и твоя очередь? Ты же не допустишь, чтобы Джейн тебя опередила, верно? Твое время пришло, не теряйся. В Меритоне хватит офицеров, чтобы разбить сердца всем без исключения юным девицам в округе. <...>

Глава IV
В январе и феврале в жизни обитателей Лонгборна не произошло ничего более примечательного, чем прогулки в Меритон когда по грязной, когда по мерзлой дороге. В марте Элизабет собралась в Хансфорд. Поначалу к этой поездке она отнеслась не
слишком серьезно, но Шарлотта настаивала, и со временем перспективы путешествия становились все более радужными и реальными. Желание повидаться с подругой с каждым днем становилось все сильней, неприязнь к мистеру Коллинзу слабела.
Подкупала и перемена обстановки: безвыездно находиться в одном доме со столь общительной матерью и столь необщительными сестрами было испытанием не из легких. <...>
Огорчала разве что разлука с отцом, он, безусловно, будет без
нее скучать. Действительно, перед расставанием мистер Беннет
так сокрушался, что взял с нее слово, что она ему напишет, и даже пообещал, что ее письмо не останется без ответа. <...>

Переперевод

Глава V
<...> Почтовая карета остановилась у ворот, от которых к дому вела короткая гравиевая дорожка. В дверях стояли мистер
Коллинз и Шарлотта. Не прошло и минуты — и путники уже
обменивались с хозяевами кивками и улыбками; и те и другие
не скрывали радости от представившейся возможности лицезреть друг друга. Миссис Коллинз приветствовала подругу с
нескрываемым радушием, и Элизабет, увидев, как ей рады, с
каждой минутой все больше и больше убеждалась: дав согласие поехать в Хансфорд, она не ошиблась. Ее кузен — и это
сразу бросалось в глаза, — женившись, нисколько не изменился; столь же любезный и благовоспитанный, как прежде, он
еще в воротах принялся самым обстоятельным образом

[231]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

справляться у Элизабет обо всех членах ее семьи и не успокоился до тех пор, покуда не получил исчерпывающие ответы
на все вопросы. Наконец, обратив внимание гостей на то, как
скромен и изящен вход в дом, хозяин пригласил их внутрь, и
не успели они войти в гостиную, как он уже во второй раз с
нарочитой любезностью призвал их в свою скромную пасторскую обитель, предложив, в один голос с женой, отдохнуть с
дороги.
Элизабет была заранее готова увидеть пастора во всем его
великолепии и не могла избавиться от ощущения, что, рассказывая о размере комнат, их внешнем виде и обстановке, он обращается непосредственно к ней, словно хочет, чтобы она
осознала, чего лишилась, отказавшись выйти за него замуж. И
хотя все в доме и в самом деле дышало покоем и уютом, она была не в силах заставить себя выказать ему свое раскаяние; больше того, Элизабет не могла ответить себе на вопрос, как это ее
подруге удается радоваться жизни при таком муже. Всякий раз,
когда мистер Коллинз, что случалось нередко, говорил нечто,
отчего его жена, по понятным причинам, должна была испытать стыд, она невольно поглядывала на Шарлотту. Один или
два раза она замечала, что подруга едва заметно краснеет, однако по большей части миссис Коллинз делала вид, что пропустила сказанное супругом мимо ушей. <...>
Элизабет была уже наслышана, что леди Кэтрин еще здесь
и в Лондон пока не собирается. За обедом об этом вновь зашел разговор.
— Да, мисс Элизабет, вы будете иметь честь увидеть леди
Кэтрин в церкви в ближайшее воскресенье, — заметил мистер
Коллинз. — Нет нужды говорить, в какой восторг вы придете.
Леди Кэтрин — олицетворение приветливости и человеколюбия, и я убежден, что, когда служба кончится, ее светлость сочтет возможным уделить вам внимание. У меня нет ни малейших сомнений, что и вы, и моя сестра Мария окажетесь в
числе тех счастливцев, кто удостоится чести быть приглашенным в Розингс за время вашего пребывания в этих местах. С
моей дорогой Шарлоттой леди Кэтрин ведет себя безукоризненно. В Розингсе мы обедаем два раза в неделю, ее светлость
никогда не разрешает нам возвращаться домой пешком и предоставляет нам свою карету. Точнее говоря, одну из карет, ибо
у ее светлости их несколько.
— Леди Кэтрин и в самом деле женщина весьма достойная
и в высшей степени здравомыслящая, — подтвердила Шарлотта. — А также необычайно заботливая соседка.
— Именно так, дорогая, и я того же мнения. Она из тех
женщин, что вызывают к себе величайшее уважение.

[232]
ИЛ 1/2021

Вечер прошел в разговорах о хертфордширских новостях, а также обо всем том, о чем уже говорилось ранее, и, когда все разошлись по своим комнатам, Элизабет задумалась о
том, насколько Шарлотта довольна жизнью, и позавидовала
ее самообладанию. Подумала она и о том, как будет протекать
ее жизнь в Хансфорде: размеренный ход домашних дел, назойливые нравоучения мистера Коллинза и приемы в Розингсе, сулящие немало забавного. Все это она необычайно живо
себе представила. <...>

Глава VI

Переперевод

<...> Погода стояла прекрасная, и они с удовольствием прошли полмили по парку. Некрасивых парков не бывает, и в Розингсе Элизабет тоже многое понравилось, хотя парк и не
вызвал у нее того безоглядного восторга, на какой рассчитывал мистер Коллинз. Не произвели на нее большого впечатления и многочисленные окна в особняке1, а также дифирамбы пастора в адрес покойного сэра Льюиса де Бера, в свое
время выложившего солидную сумму за их остекление.
С каждым шагом вверх по ступенькам в холл тревога Марии росла. Не мог справиться с волнением и сэр Уильям. А
вот Элизабет держалась молодцом. Она ни от кого еще не
слышала, чтобы леди Кэтрин отличалась какими-то незаурядными способностями или сверхъестественными добродетелями, — деньги же и положение не принадлежали к достоинствам, повергавшим мисс Беннет в трепет.
Из холла и вестибюля, для внушительных размеров и безупречного орнамента которых мистер Коллинз также не пожалел эпитетов, слуги провели гостей в комнату, где их ждали леди Кэтрин, ее дочь и миссис Дженкинсон. Ее светлость
любезно поднялась им навстречу, и, поскольку миссис Коллинз договорилась с мужем, что гостей представит она, церемония знакомства не заняла много времени; Шарлотта обошлась без извинений и благодарностей, которые счел бы
уместными ее супруг. <...>
Леди Кэтрин была высокой, дородной, когда-то, по всей
видимости, красивой женщиной с крупными чертами лица. В
том, как она держалась, не было ничего, что бы к ней распо-

1. С 1696 г. в Англии за окна, а в дальнейшем и за толщину стекол, взимался
налог, а потому число и размер окон свидетельствовали о состоятельности
владельца особняка.

1. Стоявшие перед камином и защищавшие от огня ширмы передвигались
с места на место и украшались, отчего являлись предметом обстановки.

[233]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

лагало; всем своим видом и поведением она давала понять,
что ее положение в обществе несопоставимо с положением
ее гостей. <...>
Изучив мать, во внешности и поведении которой она уловила некоторое сходство с мистером Дарси, Элизабет перевела взгляд на дочь и, как и Мария накануне, нашла ее необычайно худенькой и малорослой. Ни лицом, ни фигурой она
была совершенно не похожа на леди Кэтрин. Несмотря на
бледность и болезненное выражение ее совершенно невыразительного лица, дурнушкой мисс де Бер назвать было нельзя; говорила она очень мало и еле слышно, и только с миссис
Дженкинсон, в чьей внешности также не было ничего примечательного. Занята миссис Дженкинсон была исключительно
тем, что внимательно слушала, что говорит ей воспитанница,
и передвигала перед ней защитный экран1.
Через несколько минут гостей позвали в гостиную полюбоваться открывающимся из окна видом. Мистер Коллинз не
преминул начать расписывать красоты Розингс-парка, леди же
Кэтрин любезно сообщила гостям, что летом вид еще лучше.
Обед был выше всяких похвал; все было именно так, как
сулил мистер Коллинз: много слуг, изысканная сервировка.
Как он и предполагал, посадили его, по желанию ее светлости, в конце стола, при этом вид у мистера Коллинза был такой, будто он удостоился самых высоких почестей. <...>
Говорили за столом немного. Элизабет была готова вступить в разговор, если бы таковой завязался, но посадили ее между Шарлоттой и мисс де Бер; первая внимательно, стараясь
не пропустить ни слова, слушала, что говорит леди Кэтрин,
вторая за все время обеда не произнесла ни звука. Миссис
Дженкинсон уговаривала мисс де Бер съесть хоть кусочек и
волновалась, не занемогла ли ее воспитанница, раз та ничего
не ест. Мария сочла, что разговор за столом — дурной тон, мужчины же только и делали, что ели и восторгались съеденным.
После возвращения дам в гостиную говорила только леди
Кэтрин; и говорила, не прерываясь ни на минуту, пока не подали кофе. Не было ни одной темы, которой бы она ни коснулась, причем в таком безапелляционном тоне, что чувствовалось: ее светлость не привыкла, чтобы ей перечили. Она
вникала во все семейные заботы миссис Коллинз, давала ей советы, наставляла, как в такой маленькой семье следует вести
хозяйство, как ухаживать за коровами и птицей. Сия сановная

[234]

Переперевод

ИЛ 1/2021

дама готова была снизойти до любой мелочи — лишь бы, воспользовавшись случаем, диктовать свою волю. Немало вопросов ее сиятельство задала также Марии и Элизабет, особенно
много — последней: о мисс Беннет она знала меньше всего, к
тому же Элизабет (заметила она миссис Коллинз) показалась
ей девушкой прекрасно воспитанной и довольно хорошенькой. Каких только вопросов она ей не задавала. Сколько у нее
сестер? Они старше ее или моложе? Кто из них собирается замуж? Красивые ли они? Где учились? Какая у ее отца карета?
Какая у ее матери девичья фамилия? Бесцеремонность подобных вопросов смущала Элизабет, но она спокойно отвечала на
них, ничем не выдавая своего раздражения.
— Поместье вашего отца отойдет к мистеру Коллинзу, так,
кажется? — осведомилась леди Кэтрин. — За вас-то я рада, —
сказала она, обращаясь к Шарлотте. — Но вообще мне не нравится, когда женщин лишают прав на наследство. В семье сэра Льюиса де Бера это было не принято. Вы играете и поете,
мисс Беннет?
— Немного.
— В таком случае мы как-нибудь будем рады вас послушать.
Инструмент у нас первоклассный, быть может, даже лучше,
чем... Да вы и сами в этом убедитесь. А ваши сестры тоже играют и поют?
— Только одна.
— Что ж вы не выучились? Уметь играть надо всем. У Уэббов на фортепиано играют все дочери, а ведь у их отца доход
меньше, чем у вашего. Рисуете?
— Нет, не умею.
— И сестры тоже не умеют?
— Тоже.
— Как странно. У вас, вероятно, не было возможности научиться. Вашей матери следовало каждую весну возить вас в
Лондон и нанимать учителя рисования.
— Моя мать не имела бы ничего против, но отец ненавидит Лондон.
— Ваша гувернантка ушла от вас?
— У нас никогда не было гувернантки.
— Не было гувернантки?! Как такое возможно? Воспитывать дома пять дочерей — и без гувернантки? Впервые слышу.
Стало быть, образованием дочерей пришлось заниматься вашей матери? Я ей не завидую.
Элизабет с трудом сдержала улыбку и сообщила леди Кэтрин, что ее мать образованием дочерей не занималась.
— Кто же вас учил в таком случае? Без гувернантки вы были предоставлены сами себе, я правильно понимаю?

[235]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

— До известной степени — по сравнению с другими детьми.
Но те из нас, кто хотел учиться, имели для этого все необходимое. Нас всегда поощряли к чтению. И в учителях недостатка
не было. Те же из нас, кто предпочитал бездельничать, — естественно, бездельничал.
— Само собой разумеется. Вот для чего нужна гувернантка, и,
если б я была знакома с вашей матерью, я бы весьма настойчиво
рекомендовала ей гувернантку нанять. Я всегда говорю, без каждодневного, продуманного обучения ничего не добиться, и обеспечить его может только гувернантка. Вы даже представить себе
не можете, сколько семей я таким образом облагодетельствовала. Я всегда рада помочь юной особе подыскать место. Я пристроила, и очень удачно, четырех племянниц миссис Дженкинсон. Буквально на днях я дала рекомендацию еще одной юной
особе, о которой узнала по чистой случайности. И семья, в которую она попала, от нее в восторге. Миссис Коллинз, я вам не
говорила, что вчера у меня была леди Меткаф? Приезжала благодарить. “Мисс Поуп, — говорит, — просто прелесть”. “Леди Кэтрин, — говорит, — вы меня озолотили”. Скажите, мисс Беннет,
кто-нибудь из ваших младших сестер уже выезжает в свет?
— Да, мэм, все.
— Все?! Что, все пять?! Как странно! А вы ведь вторая по
возрасту. Что ж получается, младшие сестры выезжают, не
дождавшись, пока выйдут замуж старшие? Ваши младшие сестры, должно быть, еще очень молоды?
— Да, самой младшей нет и шестнадцати. Возможно, она и
в самом деле еще слишком молода, чтобы бывать в обществе.
И все же, мэм, мне кажется, будет несправедливо лишать
младших сестер общества и развлечений только потому, что
у старших нет возможности или желания рано вступить в
брак. Младшие дети имеют такое же право получать удовольствие от жизни, как и старшие. И лишение этого права, да
еще на таком основании, вряд ли будет способствовать сестринской любви и душевному теплу.
— Смотрите-ка, такая молодая, а уже со сложившимся мнением, — удивилась ее светлость. — Сколько же вам лет?
— Мои младшие сестры — уже взрослые, — ответила, улыбаясь, Элизабет. — И неужели вы думаете, ваша светлость, что
я назову вам свой возраст?
Леди Кэтрин не скрывала своего удивления: она не получила ответ на свой вопрос. И Элизабет подумала, что она, должно быть, первый человек, который позволил себе отшутиться
в ответ на высокомерную бесцеремонность ее светлости.
— Вам никак не больше двадцати, я уверена, а потому вам
еще рано скрывать свой возраст.

[236]
ИЛ 1/2021

— Больше двадцати, но меньше двадцати одного.
Когда джентльмены к ним присоединились, подали чай,
после чего были внесены карточные столы. Леди Кэтрин, сэр
Уильям, мистер и миссис Коллинз сели играть в кадриль;
мисс де Бер предпочла кассино1, и Марии и Элизабет вместе
с миссис Дженкинсон выпала честь составить партию ей. За
их столом царила нестерпимая скука. Если о чем и говорили,
то только об игре — разве что миссис Дженкинсон высказывала опасения, не жарко ли мисс де Бер, не холодно ли, хватает
ли света. За другим столом было куда оживленнее: леди Кэтрин постоянно указывала своим партнерам на допущенные
ошибки или же развлекала их случаями из жизни. Мистер
Коллинз неизменно соглашался со всем, что говорилось ее
светлостью, благодарил ее за каждое выигранное очко и извинялся, если выиграл слишком много. Сэр Уильям помалкивал. Он старался запомнить как можно больше занимательных историй и аристократических фамилий.
Наигравшись вволю, леди Кэтрин распорядилась вынести
карточные столы и предложила миссис Коллинз, что пришлет за гостями карету. Предложение было с благодарностью принято, и карета заложена. Перед отъездом все собрались у камина, и леди Кэтрин распорядилась относительно
завтрашней погоды. Тем временем карету подали, и после
длинных благодарственных речей мистера Коллинза и низких поклонов сэра Уильяма гости уехали. Не успели они отъехать от дома, как пастор принялся расспрашивать Элизабет
о ее впечатлениях. Элизабет — исключительно ради Шарлотты — высоко оценила оказанный им прием, при этом несколько покривив душой. Однако ее похвалы, хоть они и стоили ей
немалых усилий, ни в коей мере не устроили мистера Коллинза, и он счел себя обязанным заняться панегириком в адрес ее светлости собственноручно.

Глава VII

Переперевод

Сэр Уильям провел в Хансфорде всего неделю, однако этого
оказалось вполне достаточно, чтобы убедиться: жизнь его дочери складывается очень хорошо, и с мужем и с соседями ей
необычайно повезло. До отъезда сэра Уильяма мистер Кол-

1. Карточная игра, в которую, в отличие от кадрили, играют не только
вчетвером, но втроем и даже вдвоем; выигрывает тот, кто первым набирает 11 очков.

линз каждое утро возил его в своей двуколке по окрестностям. Когда же он уехал, семья пастора вернулась к привычной жизни, и теперь Элизабет, по счастью, стала видеть своего кузена реже. Первую половину дня, с завтрака до обеда,
он либо возился в саду, либо уединялся в своем кабинете: читал, писал или же просто сидел у окна, выходящего на дорогу.
Дамы проводили время в задней комнате окнами во двор.
Первое время Элизабет не понимала, почему Шарлотта предпочитает эту небольшую комнату просторной столовой, откуда к тому же открывается красивый вид, но вскоре сообразила, что подруга поступила правильно, ведь если бы дамы
проводили время в большой, светлой комнате, а не в комнатушке в задней части дома, мистер Коллинз отсиживался бы
у себя в кабинете гораздо меньше времени. <...>
Вскоре после приезда до Элизабет дошли слухи, что спустя
две-три недели в Розингс пожалует мистер Дарси. И хотя среди ее знакомых лишь очень немногих хотелось ей видеть
меньше, чем племянника леди Кэтрин, его присутствие должно было развеять скуку, царившую на званых обедах. Кроме
того, наблюдая за тем, как он обращается со своей кузиной,
предназначенной, надо понимать, ему в жены, Элизабет рассчитывала, что лишний раз убедится, сколь несбыточны надежды мисс Бингли, с ним связанные. Леди Кэтрин с нетерпением ждала приезда племянника, всячески его расхваливала и
даже была в некотором роде недовольна тем, что мисс Лукас и
Элизабет уже с ним знакомы. <...>

[237]
ИЛ 1/2021

Гуляя по парку, Элизабет не раз встречала мистера Дарси.
Поначалу, столкнувшись с ним в глухом месте, куда никто,
кроме нее, не заходил, она объясняла их встречу досадной
случайностью и, чтобы подобные встречи не повторились,
дала ему понять, что это ее любимые места. Но как такая
встреча могла произойти здесь же во второй раз, было совершенно необъяснимо. И в третий тоже! Уж не делает ли он ей
это назло? Не занимается ли самоистязанием? Повстречав ее,
он не ограничивался несколькими формальными вопросами,
а затем, после неловкой паузы, уходил — нет, он почему-то
взял за правило идти с ней рядом. Говорил он немного, да и
она не давала себе труда поддерживать разговор. Но вот что
ее поразило во время их третьей встречи: он задавал ей
странные, бессвязные вопросы. Довольна ли она своим пребыванием в Хансфорде? Любит ли одинокие прогулки? Что

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

Глава X

[238]
ИЛ 1/2021

она думает о семейной жизни мистера и миссис Коллинз? Когда же речь заходила о Розингсе, он говорил, что у нее сложилось не совсем верное представление о его обитателях и что
он надеется, окажись Элизабет в следующий раз в Кенте, она,
как и он, в Розингсе остановится. Так, во всяком случае, она
восприняла его слова. Что он хотел этим сказать? <...>

Переперевод

Глава XI
<...> Элизабет, словно намереваясь еще больше настроить себя
против мистера Дарси, решила перечесть все письма Джейн,
которые получала по приезде в Кент. В них не было жалоб, ни
слова не говорилось о недавних событиях и о ее теперешних
переживаниях, но ни в одном письме, ни в одной строчке не
было той жизнерадостности, какая всегда Джейн отличала,
той безмятежности и сердечного расположения, которые почти никогда ей не изменяли. Перечитывая эти письма, Элизабет заметила то, что раньше в глаза не бросалось, — каждое
предложение дышало тревогой, смятением. <...>
От этих мыслей ее оторвал звонок в дверь, и она обрадовалась, решив, что это полковник Фицуильям, — однажды он
уже приходил поздно вечером, теперь же, решила она, зашел
справиться о ее самочувствии. Но каково же было ее разочарование и одновременно изумление, когда в комнату вошел
не кто иной, как мистер Дарси; вошел и с порога поспешил узнать о ее здоровье, объяснив свой поздний визит желанием
убедиться, что ей стало лучше. На все его расспросы Элизабет отвечала с подобающей любезностью. Дарси опустился
было на стул, но в следующую минуту вскочил и начал мерить
шагами комнату. Элизабет удивилась, но не сказала ни слова.
Через несколько минут он вдруг остановился, поспешно подошел к ней и произнес:
— Напрасно я с собой боролся, это не поможет. Усмирить
свои чувства мне не удастся. Позвольте же сказать вам, как я
вами восхищаюсь, как страстно люблю вас.
Изумлению Элизабет не было предела. Она растерялась,
покраснела, смутилась — и промолчала. Ее молчание он воспринял как поощрение, последовало бурное изъявление
чувств, которые он к ней испытывает, и испытывает давно.
Говорил он хорошо; но в его словах уязвленная гордость давала себя знать ничуть не меньше, чем страстная любовь. Его
рассуждения о неравенстве, существовавшем между ними, о
том, как от этого союза пострадает его имя, о семейных предрассудках, вследствие которых здравый смысл мешал прояв-

[239]
ИЛ 1/2021

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

лению сердечной привязанности, отличались горячностью,
вызванной, очевидно, ущемлением его статуса, но вряд ли
способствовали тому, что он добьется ее благосклонности.
Несмотря на глубоко укоренившуюся неприязнь к этому человеку, Элизабет не могло не льстить столь откровенное проявление его чувств, и, хотя отношение к нему у нее не переменилось, ей поначалу стало стыдно, что своим отказом она
причиняет ему боль, — однако его рассуждения настолько вывели ее из себя, что от ее сочувствия не осталось и следа. Тем
не менее Элизабет решила, что, когда он закончит говорить,
она, отвечая ему, проявит выдержку и возмущения постарается не обнаружить. Свое признание в любви он завершил словами о том, сколь сильным является его чувство, с которым он,
несмотря на все попытки, не сумел справиться, и выразил надежду, что его любовные страдания будут вознаграждены и
предложение руки и сердца приняты. Последняя произнесенная им фраза воспринималась однозначно: Дарси ни минуты
не сомневается — ответ Элизабет будет благоприятным. Он говорил, что испытывает тревогу, что у него дурные предчувствия, но, судя по выражению его лица, уверенность в себе его не
покидала, что вызвало у Элизабет еще большее раздражение,
и, когда он замолчал, она, вся вспыхнув, сказала:
— В таких случаях, кажется, принято отвечать благодарностью за высказанные чувства, какая бы реакция на выражение этих чувств ни последовала. Такая благодарность естественна, и, если б я действительно ее испытывала, я бы вас,
конечно же, поблагодарила. Но благодарить мне вас не за
что. Я никогда не искала вашего расположения, да и вы высказали его весьма своеобразно. Я бы предпочла никому не
причинять страданий, и если причинила, то, поверьте, непреднамеренно. После моего ответа с чувствами, с которыми
вы так долго и безуспешно боролись, совладать вам не составит труда.
Мистер Дарси стоял, облокотившись на камин. В его пристальном, устремленном на нее взоре она прочла досаду и в
то же время изумление. Он побледнел от гнева, на лице запечатлелось крайнее замешательство. Он изо всех сил пытался
сохранить самообладание и впечатление было такое, будто
он не разожмет губ, покуда не возьмет себя в руки. Пауза показалась Элизабет бесконечной. Наконец, с нарочитой невозмутимостью он заговорил:
— И это все, чем вы меня удостоили?! Я, быть может, и хотел бы получить ответ на вопрос, почему, не слишком утруждая себя излишней любезностью, вы мне отказываете, — но в
вашем ответе я, признаться, особого смысла не вижу.

[240]

Переперевод

ИЛ 1/2021

— Вот и мне, в свою очередь, хотелось бы знать, — сказала
она, — по какой причине с явным намерением оскорбить меня и унизить вы говорите, что любите меня вопреки вашей
воле, здравому смыслу и даже вопреки своему характеру? Не
служит ли ваше объяснение в любви оправданием моей нелюбезности, если я и в самом деле была нелюбезна? Но имеются
у меня для отповеди и другие поводы. И они вам известны.
Независимо от того, какие чувства я к вам испытывала, как к
вам относилась — с предубеждением, безразлично или даже
доброжелательно, — неужели вы могли подумать, что я соблазнюсь предложением человека, который явился причиной несчастья — быть может, несчастья всей ее жизни — моей
любимой сестры?
Мистер Дарси изменился в лице, но быстро взял себя в руки; больше он не прерывал Элизабет ни разу.
— У меня есть все основания дурно о вас думать, — продолжала она. — Той роли, несправедливой и недостойной, какую
вы сыграли в этой истории, нет оправдания. Вы не станете,
не посмеете отрицать, что это вы их разлучили, что это по вашей воле одного свет обвинил в ветрености и непостоянстве,
другую высмеял за обманутые надежды, в результате чего и
он и она оказались глубоко несчастны.
Она умолкла и тут только заметила, что, судя по выражению его лица, никакого угрызения совести он не испытывает. Его губы скривились в усмешке напускного недоверия.
— Вы же не станете отрицать, что это дело ваших рук? —
повторила она. От негодования голос ее дрожал.
— Нет, не буду отрицать, я и правда делал все, что в моих
силах, чтобы развести моего друга и вашу сестру. И остался
доволен тем, чего добился. Ему я оказал большую услугу, чем
себе. <...>
— С самого начала, — продолжала она, — с первых, можно
сказать, минут нашего с вами знакомства, ваше поведение
свидетельствовало о заносчивости, высокомерии и о полнейшем пренебрежении чувствами других; именно тогда и
зародилась у меня к вам та неприязнь, которая в результате
последующих событий стала непреодолимой. И с нашего
знакомства не прошло и месяца, а я уже со всей очевидностью уяснила себе, что вы — последний человек, за кого я бы
согласилась выйти замуж.
— Вы сказали достаточно, сударыня. Я прекрасно понимаю ваши чувства, и мне остается лишь стыдиться чувств своих собственных. Прошу меня извинить за то, что отнял у вас
столько времени, и примите мои наилучшие пожелания здоровья и счастья.

И с этими словами Дарси вышел из комнаты, и спустя минуту Элизабет услышала, как хлопнула входная дверь. Ее охватило смятение, силы ее оставили, она опустилась в кресло и залилась слезами. Чем дольше она думала о произошедшем, тем
большее изумление испытывала. Подумать только, ей сделал
предложение мистер Дарси! Он, оказывается, влюблен в нее
уже несколько месяцев. И влюблен не на шутку, так сильно, что
пренебрег условностями, из-за которых не дал своему другу жениться на ее сестре; такими же условностями, как и в его случае. Невероятно! Ей, что и говорить, было лестно, что она, сама того не подозревая, сумела вызвать в нем столь сильное
чувство. Но его самомнение, его чудовищное самомнение, его
кичливость — кичился же он тем, как обошелся с Джейн, — его
непростительная уверенность в своей правоте, — все это вскоре подавило в ее душе то сочувствие, коим она прониклась было, слушая его признание в любви. <...>

[241]
ИЛ 1/2021

Книга третья
Достопамятным для материнских чувств миссис Беннет явился день, когда она распростилась с двумя своими самыми достойными дочерьми. Нетрудно догадаться, с какой гордостью,
с каким наслаждением отправлялась она впоследствии в гости к миссис Бенгли и говорила о миссис Дарси. В угоду ее семейству я рада была бы сказать, что исполнение ее заветной
мечты — устроить жизнь своих дочерей — оказало на нее
столь благотворное воздействие, что в конце жизни она стала разумной, покладистой и рассудительной женщиной. Однако, к счастью для своего мужа, который не привык к столь
непривычному для себя семейному счастью, она нисколько
не поумнела и по-прежнему что ни день жаловалась на расстроенные нервы.
Мистеру Беннету очень не хватало второй дочери, и если
он и отлучался из дома, то исключительно из любви к ней. В
Пемберли он бывал с удовольствием — особенно когда его
меньше всего ждали.
Мистер Бингли и Джейн прожили в Незерфилде всего год.
Жить по соседству с ее матерью и меритонскими родственниками оказалось нелегким испытанием даже для его покладистого нрава и ее любящего сердца. Давняя мечта сестер сбылась:
Бингли купил имение в соседнем с Дербиширом графстве, и
Джейн и Элизабет, таким образом, повезло вдвойне: теперь
они жили на расстоянии всего тридцати миль друг от друга. <...>

Джейн Остен. Гордость и предубеждение

Глава XIX

[242]
ИЛ 1/2021

Брак Дарси для мисс Бингли явился тяжким ударом, однако, сочтя за благо сохранить за собой право бывать в Пемберли, дуться она со временем перестала. С Джорджианой была
мила еще больше, чем раньше, почти так же, как в прежние
времена, внимательна к Дарси и безукоризненно вежлива с
Элизабет.
В Пемберли Джорджиана теперь жила постоянно, и у невесток установилась та близость, о какой Дарси мог только
мечтать. Они нашли друг друга. О Элизабет Джорджиана была самого высокого мнения, хотя поначалу с вящим изумлением, граничившим со страхом, слушала она, как невестка подшучивает над ее братом, ничуть с ним не церемонясь. Тот, к
кому она испытывала уважение едва ли не большее, чем сестринская любовь, теперь, у нее на глазах, становился мишенью откровенных насмешек и забавных выходок. Она узнавала такое, что раньше ей даже в голову не могло прийти. На
примере Элизабет она начала понимать, что жена может позволить себе с мужем то, чего никогда не допустил бы брат,
который больше, чем на десять лет, старше нее.
Брак племянника настолько вывел леди Кэтрин из себя,
что в ответе на письмо о состоявшейся свадьбе она, с присущей ей прямотой, позволила себе — и в первую очередь в отношении Элизабет — выражения столь оскорбительные, что
между Пемберли и Розингсом всякие отношения на какое-то
время были прерваны. В дальнейшем, однако, Элизабет убедила мужа пренебречь обидой и первым сделать шаг к примирению. <...>

Литературное наследие

Роберт Саутвелл
[243]
ИЛ 1/2021

Стихи
Перевод и вступление Дмитрия Якубова

Святой поэт Роберт Саутвелл
Имя Роберта Саутвелла (1560/61—1595) почти незнакомо российскому
читателю. Тем не менее работы этого замечательного поэта являются фундаментально важными не только для всей англоязычной духовной, но и
светской поэзии. Есть малоизвестный, но весьма любопытный факт: хорошим другом Роберта Саутвелла был Шекспир. Они читали друг другу свои
стихи, более того, Бард прислушивался к мнению Саутвелла и даже подражал ему.
Роберт Саутвелл... Священник, иезуит, мыслитель, проповедник, канонизированный католической церковью. Поэт. Человек, рисковавший жизнью ради проповеди своей веры и принявший мученическую смерть во
имя ее.
Родился Роберт Саутвелл в 1561 году в графстве Норфолк. Он происходил из знатного рода, а потому был обеспечен и с нуждой не знался. Его
дед, Ричард Саутвелл, служил придворным при короле Генрихе VIII, мать
тоже из известного рода — Шелли (по линии матери у Саутвелла есть родственная связь с Перси Биши Шелли).

© Дмитрий Якубов. Перевод, вступление, 2021

[244]

Литературное наследие

ИЛ 1/2021

Кроме того, есть предположение, что Саутвелл и Шекспир не только
знали друг друга, но и были родственниками. Одну из своих работ Саутвелл
предварил посланием: моему кузену W. S. Далее шло обращение, из которого становится ясно, что таинственный “кузен W. S.” — это известный поэт. В окружении Саутвелла был только один человек, который соответствовал этим критериям, — драматург и поэт Уильям Шекспир.
Когда Саутвеллу исполнилось пятнадцать лет, его отправили учиться во
Францию, в Дуэ, а затем в Париж. Первые стихи вышли из-под его пера уже
в семнадцать лет. В этом же юном возрасте Роберт пытается вступить в общество Иисуса, но безуспешно. Однако вскоре его допускают в Рим. Несколько лет он находится под опекой иезуита Томаса Дарбишьера, а после
двухлетней подготовки в Турне Роберт Саутвелл вступает в монашеский орден иезуитов. Сан священника он получает в 1584 году после окончания
английского коллегиума в Риме.
Духовная цель кажется достигнутой, будущее — ясным... Но именно в
этот год королева Англии Елизавета I издала указ, согласно которому английские подданные-католики, принявшие сан священника или вступившие
в монашеский орден, не имеют права находиться в стране более сорока
дней. Неисполнение приказа преследовалось и жестоко каралось. Разумеется, многие верующие не собирались покидать свои дома, а уж тем более
идти на сделку с совестью ради земного благополучия. В этот период и заканчивается история романтичного юноши-католика Роберта Саутвелла.
Но начинается другая — история поэта-мученика.
Узнав о гонениях на единоверцев, Роберт Саутвелл, сознательно рискуя, просит начальство ордена отправить его в Англию и получает согласие. В Англию он прибыл в 1586 году и стал заниматься подпольной миссионерской деятельностью, тайно проводя богослужения и проповедуя.
Его стихи как неотъемлемая часть миссионерской деятельности переписывались от руки и распространялись среди английских католиков. Оригинальные и в то же время легкие, замечательно и глубоко написанные, они
прокладывали путь любви и примирения в его тайную церковь для новых
сторонников традиционной веры.
В декабре 1588 года он пишет одно из своих лучших и, пожалуй, наиболее известных стихотворений — “Пылающий Младенец”.
Многие его стихи обличали религиозных фанатиков — сторонников королевы, отправлявших на пытки и смерть инакомыслящих. Именно в эти дни
появились такие знаменитые произведения Роберта Саутвелла, как “Письмо
утешения”, “Краткое правило доброй жизни”, “Победа над смертью”, “Слезы
Марии Магдалины”, “Смиренные мольбы к королеве Елизавете” и другие.
Роберт Саутвелл никогда не занимался политическими интригами, жил
скромно и неприхотливо. В течение шести лет он переходил с проповедью
от одной семьи к другой, утешая и ободряя своих единомышленников, —
вплоть до того дня, как стал жертвой предательства.
25 июня 1592 года Анна Белани, дочь одного из сподвижников Энтони
Бабингтона (организатора и активного участника заговора против короле-

вы Елизаветы) пригласила Саутвелла к себе в дом якобы для проведения
богослужения.
Однако она заключила тайное соглашение с людьми королевы, и Саутвелла поджидала ловушка. Так поэт совершил последнее в своей жизни
богослужение.
Ричард Тапклиф, королевский охотник за священниками, ворвался в ее
дом с вооруженными до зубов солдатами.
“Священник и предатель”, — бросил он в лицо Саутвеллу.
Роберта арестовали и подвергли пыткам, намереваясь выведать имена
и место нахождения других священников и миссионеров. Но сила духа оказалась сильнее боли.
Его содержали в Вестминстере, потом в Тауэре — и там, в заключении,
он создал большинство своих поэтических произведений. Они стали настолько популярны среди его современников, что впоследствии часто издавались и переиздавались без указания имени автора.
Тринадцать раз представал он перед членами Тайного совета.
20 февраля 1595 года состоялся суд — после трех лет, проведенных в
тюрьме, его обвинили в государственной измене, он был осужден и приговорен к смертной казни через четвертование и повешение.
На следующий день, 21 февраля 1595 года, приговор был приведен в
исполнение.
Ему было 33 года. Знакомый возраст, не правда ли?
Наследие Роберта Саутвелла — это не только замечательные поэтические произведения. Он оставил нам глубокую и оригинальную философскую лирику, сочинения на религиозную тематику.
Одно из самых известных произведений Саутвелла — поэма “Жалобы
святого Петра”.
25 октября 1970 года поэт, проповедник и мученик Роберт Саутвелл
был канонизирован католической церковью.
“Я допускаю страстность и одобряю любовь — только хотелось бы,
чтоб люди изменили объект подражания и мечтали о более высоком” (Роберт Саутвелл).

[245]
ИЛ 1/2021

Застыв, дрожа в седой ночи, — снег падал на чело, —
Вдруг изумлен я был теплом, что сердце мне зажгло.
Я огляделся — где огонь? И страшно стало мне:
Младенец дивный, весь горя, явился в вышине.
Был жар великий! И велик был слёз Его поток —
Но он лишь пламень разжигал, а погасить не мог.
— Увы! — сказал. — Рождаясь вновь, Я вновь и вновь
в огне...

Роберт Саутвелл. Стихи

Пылающий Младенец

[246]
ИЛ 1/2021

Но, чтобы сердце им согреть, придет ли кто ко Мне?
Шипы — запал. Горнило — грудь, не знающая зла.
Любовь — огонь, дыханье — дым. Презренье, стыд —
зола.
Уголья... Суд положим в печь, зажжем Прощеньем их,
Чтоб перекован был металл заблудших душ людских.
Для них сегодня Я в огне — Я дам им, что нужней!
Для них расплавлюсь Я в купель — омыть в крови
Моей.
Сказал — и вмиг исчез. Мой взгляд не мог найти Его...
И вспомнил я, что этот день зовется Рождество.

Новый Царь, Новое Торжество
Смотрите! Нежное Дитя, от холода дрожа,
Уснуло в яслях... Ночь вокруг по-зимнему свежа...
Гостиницы полны — нигде ночлега не дают!
Среди животных Он обрел защиту и приют.
Исследуй дело — презирать Младенца погоди!
Находим часто жемчуг мы трясины посреди.
Не важно, что среди скота Он в яслях должен спать,
Что в рубище Иосиф, что в простой одежде Мать.
Тот хлев — Палаты! Ясли — трон. И блюдо — в серебре.
А скот — вельможи: торжество сегодня при дворе.
Нет бедняков — глаза слепит их царственный наряд!
Сам Царь из Рая снизошел, воспет, прославлен, свят.
Приди к Нему, христианин, за все благодаря!
И помни роскошь в нищете Небесного Царя.

Мной избранный Младенец
Хвала Любви! Хвалю, любя, Младенца и Христа,
Чье сердце тихо, длань чиста, в молчании уста.

Литературное наследие

Хвала — Его, Любовь — Его, Ему — любовь, хвала!
Я с Ним влюблен, я в Нем живу, и жизнь моя светла.
Сладчайший Свет превыше слов, к Нему мечты
стремим,
Мы с Ним умрем, воскреснем в Нем и воцаримся
с Ним!
Он — дар мой, я — Его должник. Дар — свят, долг —
не вернуть...

Он первый друг, Он лучший друг, к Нему мой вечный
путь!
Он юн, но мудр, мал, но силен, Малыш — Владыка
Сил!
Как Мудрый — знал, как Сильный — смог, как Бог —
благословил.

[247]
ИЛ 1/2021

Он, зная, правит, мир храня, Любовь — Его Закон.
Рожденье — радость, подвиг — свет, попрал смерть
смертью Он.
...Вот плачет, задыхаясь, Он — песнь ангелов
слышна —
Сквозь раны, содроганье, стон ростком цветет
весна...
Ты можешь детскою рукой стереть весь мир земной.
Исправь меня, и защити, и в смерти будь со мной!

Христос возвращается из Египта
Когда отпировали смерть и ад,
Господь вернулся — и была расплата:
Жизнь возвратила больше во сто крат,
Чем смерть украла у нее когда-то.
Родители, не сохранив детей,
В Нем обрели то, что семьи святей.

Цвет-град... По праву Плод увидел он.
В плоть смертную там Бог вошел незримо...
Впервые нежный вырос в нем бутон,
На ветви чистой, девственной, хранимой...
В цветке среди цветов Цветок живет —
Но в терниях на древе будет Плод.

Роберт Саутвелл. Стихи

Сын Ирода взошел на трон в свой срок,
Наследник верный лжи, интриг и плети...
И в город-сад ушел Ребенок-Бог,
К цветку Цветок — и рос Он в Назарете.
Цветком рожден, воспитан, как цветок,
В цветущем граде Он укрыться смог.

Детство Иисуса
[248]
ИЛ 1/2021

Как рос Господь двенадцать лет? Чернила
Не скажут нам об этих днях святых.
Такие жизнь Его дела явила —
Лишь Ангелы восславить могут их!
Он безупречен! Согрешить не мог
Ведомый благодатью мальчик-Бог.
В кудрях младых — познание Вселенной,
А в юности — смиренье и покой,
В наивности — глас мудрости нетленной,
За хрупкостью — Владыка Всеблагой.
Ему природа лучшее дала,
Бог дал, что дать природа не могла.
Любовь к друзьям была в Его печали,
И кротостью сиял Он в час утех.
Его глаза всё в мире проницали,
Ценя добро и исцеляя грех.
Его любовь, Его дела, слова
Явили миру святость Божества.

Всё в круговерти...
Деревья, умерев, воскреснут снова,
И ветви явят вновь и цвет, и плод,
И утешенье посетит больного,
И дождь пустыню напоить придет.
Всё в круговерти, всё всегда иначе:
Ложь бита правдой, радость — неудачей.

Литературное наследие

И море жизни движется всегда,
Прилив — начало скорого отлива...
И ткет узоры темная вода —
И ткань порой жестка, порой красива.
Нет счастья, чтоб однажды не прошло,
И сменится добром любое зло.
Весна пройдет, не вечен листопад,
Вот кончен день, вот ночь светлее стала,
И стаи птиц в свой срок заголосят,
И самый страшный шторм замрет устало.
Мы, видя в переменах Божью власть,
Надеемся восстать, боимся пасть.

Что взяли беды, возвратит успех,
И в тонкой сети много мелкой рыбы,
Все вещи — тлен, хоть и важны для всех.
Стремясь к богатству, жить скромней могли бы.
Утех, чтоб не кончались, в мире нет.
Рыдает скряга, радостен аскет.

К Отечеству
Как красота, свой облик созерцая,
В покое мысль любуется собой.
Ум — зеркало, он дар блаженный Рая,
В нем скрыт весь мир, таится миг любой.
Он кладезь дивных форм, благих идей...
Святей всего, всё делает святей!
Ум сотворен, но сам творить достоин,
В природе сея неба семена.
Мир совершенный лучше обустроен,
Коль сила воли мудрости равна!
Мы — механизм, чей нескончаем ход:
Мысль улучшает все, что создает!
Душа — рисунок, слепок с совершенства,
Картина кисти беспредельных Сил.
Всесильный Дух ей искры дал блаженства,
И свет для их познанья подарил.
Картину обрамить — нужны Его
Всезнанье, воля, сила, мастерство.
В рисунке все черты Оригинала
Сумел собрать Он — копия верна.
Он повелел, чтоб было так — и стало.
Цель воли словом определена.
Свершив довольно, отдохнул от дел...
Он мог, Он смог, Он сделал, как хотел.

[249]
ИЛ 1/2021

Диккенс
[250]
ИЛ 1/2021

Нина Дмитриева
О “Тайне Эдвина Друда ” 1
”Тайна Эдвина Друда” — последний роман Диккенса, оставшийся неоконченным, оборванный на середине внезапной
смертью писателя. Не осталось ни черновиков второй половины, ни письменных указаний на то, как дальше должен был
развертываться сюжет. Слишком многое остается неизвестным. Даже главное: был ли убит Эдвин Друд?
***

Итак, был ли действительно убит Эдвин Друд?
Диккенс дорожил трудностью разгадки “Тайны Эдвина
Друда”. Он не хотел, чтобы тайна перестала быть тайной еще
до окончания романа.
Конечно, содержание написанного прямо наталкивает на
то, что Эдвин Друд погиб от руки своего дяди, — погиб в страшную, бурную рождественскую ночь, а тело его сожжено негашеной известью в одном из склепов собора. Кольцо же, полученное Эдвином от Грюджиуса, о котором Джаспер не знал,
уцелело в извести и в дальнейшем стало неотразимой уликой.
Все это кажется в достаточной мере очевидным. Настолько очевидным, что спрашиваешь себя: так в чем же “тайна Эдвина Друда”? Тайны Эдвина Друда вообще нет, есть тайна
Джона Джаспера, но она становится ясной читателю чуть ли
не с первых страниц. Она — тайна только для действующих
лиц, но не для читателя. Уже в экспозиции романа, где мы видим Джаспера в опиумном притоне, старающегося узнать, может ли курильщик опиума о чем-то проговориться в бреду, —
читателю ясно, что перед ним тот, кому есть о чем проговариваться, злодей и преступник, один из “черных” персонажей Диккенса. И потом уже никакая показная любовь Джаспера к племяннику не может сбить с толку даже самого
непроницательного читателя. Напротив — чем елейнее ведет
себя Джаспер, тем очевиднее его лицемерие, тем более сгущается атмосфера замышляемого убийства.

© Нина Дмитриева, наследники, 2021
1. Статья печатается с незначительными сокращениями.

1. Чарльз Диккенс. Собрание сочинений в 30-ти тт. — М., 1957—1963. — Т. 27.
С. 437. (Далее ссылки на страницу даются в тексте в скобках.)

[251]
ИЛ 1/2021

Нина Дмитриева. О “Тайне Эдвина Друда”

Только детали преступления остаются читателю неясными, ибо тут автор подсказывает несколько равно возможных
вариантов. Задушил ли Джаспер своего племянника у себя в
комнате черным шарфом, предварительно его опоив, или
подстерег возле дома младшего каноника и оглушил ударом, а
потом уже задушил? Или пригласил подняться на башню собора и столкнул с высоты? Отнес ли он его тело в склеп Сапси или в какой-нибудь другой закоулок соборного подземелья? Но детали не могут составлять стержня фабулы, — а
стержень очевиден.
Действительной тайной для читателя остается личность
загадочного мистера Дэчери — только личность, только кто
он, а что он делает и для чего поселяется в Клойстергэме, тоже ясно с самого начала: он хочет разоблачить Джаспера и собирает улики. Тогда, может быть, роману следовало бы называться “Тайна Дика Дэчери”?
Уже сама нарочитая опрозраченность главной тайны —
тайны исчезновения Эдвина Друда, заставляет предполагать,
что дело было не так.
Посмотрим, нет ли в тексте романа эпизодов, подтверждающих наши сомнения.
Вот первый эпизод. В сочельник, перед тем как идти на
роковой обед к Джасперу, Эдвин бродит в монастырском винограднике и встречает старуху — содержательницу опиумного притона, безуспешно разыскивающую Джаспера. Разговаривая с ней, Эдвин с содроганием замечает ее странное
сходство с Джаспером: мутный взгляд и дрожь — признаки курильщиков опиума. Старуха спрашивает Эдвина, как его зовут, и говорит: “Благодари бога за то, что тебя не зовут Нэдом. Тому, кого так зовут, грозит опасность, — вот сейчас, в
самую эту минуту, пока я с тобой разговариваю”1. А только
один человек зовет Эдвина Нэдом — Джаcпep.
Во всем этом важно то, что Эдвин идет к Джасперу с уже
зародившимися подозрениями — пока смутными, но неотвязными. Как бы ни были еще неясны подозрения Эдвина, с ними в
сердце он уже не будет такой легкой и легковерной добычей
для убийцы, какой он мог стать еще недавно. Перед тем уже
разрыв с Розой его изменил, сделал серьезнее. В эти несколько дней (начиная с его визита в Лондон к Грюджиусу) Эдвин
из беспечного мальчика становится мужчиной и начинает понимать, что люди не всегда такие, какими кажутся, что к ним

[252]

Диккенс

ИЛ 1/2021

надо присматриваться, о них размышлять. Но Джаспер ничего не знает о переменах, происходящих с его племянником, —
он продолжает считать его глупым птенцом.
Диккенс умалчивает о том, как Эдвин, Невил и Джаспер
проводят втроем долгий — от сумерек до полночи — вечер в
домике над воротами, — это должно выясниться позже, в развязке. Пока известно лишь, что никакой ссоры между молодыми людьми в тот вечер не было. Но мы вправе предположить, что Эдвин внимательнее, чем когда-либо, наблюдал за
своим дядей и, вероятно, от него не ускользнула какая-нибудь
странная черта в поведении Джаспера, которой тот себя частично выдал. Такая черта непременно должна была хотя бы
промелькнуть: ее мог бы не заметить человек, ни о чем не подозревающий, но непременно заметил бы Эдвин в том состоянии духа, в каком он был.
Психологически невероятно, чтобы Эдвин, ежеминутно
слыша, как Джаспер называет его “Нэд” и ни на минуту не забывая о пророчествах старухи, — преспокойно заснул в одной
квартире с Джаспером и покорно дал бы себя удушить. А между тем, судя по тому, о чем Джаспер впоследствии проговаривается под действием опиума, — было именно так. Вот что
говорит Джаспер через полгода, когда старуха его подслушивает: “Когда это, наконец, совершилось на самом деле, все
кончилось так быстро, что в первый раз показалось мне нереальным... Слишком скоро все это сделалось и слишком легко... Ни борьбы, ни сознанья опасности, ни мольбы о пощаде”
(с. 572, 573).
Если бы Эдвин был убит в тот вечер, не мог он быть убит
ни “слишком легко”, ни “слишком скоро”, ни “без борьбы”.
Это исключается. И невольно напрашивается мысль — не было ли преступление и в самом деле нереальным? В этот единственный раз жертва могла оказаться хитрее охотника. Эдвин
мог нарочно притвориться доверчивым, податливым, он мог
и притвориться убитым. Каким образом и что было дальше, —
это уже область догадок; к ним вернемся позже.
Теперь второй эпизод романа, который с особенной убедительностью подтверждает сомнения в гибели Эдвина.
Это — появление Грюджиуса в доме Джаспера на третий день
после исчезновения Эдвина. Грюджиус сообщает Джасперу о
расторгнутой помолвке Эдвина и Розы и, грея руки у камина,
спокойно взирает на то, как смертельно побледневший Джаспер падает в обморок при этом известии.
Дело в том, что — как этого не заметить? — Грюджиус приходит уже с полной уверенностью, что Джаспер — убийца (удачливый или неудачливый, в данном случае неважно). Такая

[253]
ИЛ 1/2021

Нина Дмитриева. О “Тайне Эдвина Друда”

уверенность никак не вытекает из того, что было ранее известно Грюджиусу. Раньше он не питал к Джасперу неприязни и ни в каких дурных намерениях его не подозревал. Он
знал его как опекуна Эдвина, собирался передать ему копию
завещания отца Розы. Последний раз он разговаривал с Джаспером в соборе, в свой первый приезд. Он тогда верил в привязанность Джаспера к племяннику.
Припомним, что за два или полтора месяца, прошедшие
между первым и вторым разговором, Грюджиус ни разу не
был в Клойстергэме, Джаспера ни разу не видел, ни разу не
видел и Розу. С Невилом и Еленой он вообще не был знаком,
даже не слыхал о них ничего, о чем прямо говорит, отвечая
на вопрос Эдвина. Эдвин — единственный, кого Грюджиус видел и с кем говорил за этот срок, угощая его обедом у себя в
Лондоне. Разговор их Диккенс передает во всех подробностях, он очень важен для дальнейшего, тут появляется на сцене и кольцо, — но о Джаспере собеседники не поминают.
Слишком очевидно, что Грюджиус по-прежнему видит в
Джаспере опекуна и родственника Эдвина, больше ничего.
Проходят считанные дни. Грюджиус приезжает в Клойстергэм на Рождество, как обещал Розе, узнает об исчезновении Эдвина (причем никто не знает, погиб он или скрылся) —
и является к Джасперу, как первый вестник Немезиды, видя в
нем теперь лютого зверя. Почему? Ведь Грюджиус осмотрителен, ничего не делает спроста, не приемлет бездоказательно.
Перед приходом к Джасперу он, правда, виделся с Розой,
а потом с Еленой. Но что же особенного могли они ему открыть? Роза сказала ему о расторжении помолвки. Она могла
ему сказать, вернее, робко намекнуть о своем отвращении к
Джасперу и о том, что Джаспер к ней неравнодушен. Однако
не мог же справедливый Грюджиус, даже узнав о любви Джаспера к Розе, тотчас же заключить отсюда, что Джаспер убил
Эдвина. Он сам, Грюджиус, некогда любил мать Розы, и уж
кто-кто, а Грюджиус понимает, что безответная любовь — не
преступление и не обязательно должна быть поводом для
преступления. Что касается Розы, она даже самой себе боялась признаться в своих смутных подозрениях и, конечно, не
стала бы в первый же день делиться ими со своим опекуном.
Более сильные подозрения могли быть у Елены, с первого
взгляда невзлюбившей Джаспера, и возможно, что она их не
скрыла от Грюджиуса, хотя и видела его впервые. Но опятьтаки — разве естественно, что Грюджиус сразу и безоговорочно им поверил? Он совсем не знал ни Елену, ни Невила, зато
знал, что Невил ссорился с Эдвином. В крайнем случае Елена

[254]

Диккенс

ИЛ 1/2021

могла заронить сомнения в его душу, но тогда он держал бы
себя с Джаспером иначе. Он бы старался исподволь проверить все то, о чем ему говорили разные лица. Между тем он
приходит к Джасперу без всяких сомнений. Перечитайте эту
сцену — она вся от начала до конца дышит непоколебимой
уверенностью Грюджиуса в преступности Джаспера.
Удовлетворительное объяснение может быть только одно — Грюджиус о ней достоверно знал. А как он мог узнать?
Только одним путем: спасшийся Эдвин в бурную ночь бежал в
Лондон, явился там к Грюджиусу и рассказал о покушении
Джаспера на его жизнь. Ему-то Грюджиус не мог не поверить.
Однако улик не было: как доказать, что покушение было, если Эдвин жив и все происходило без свидетелей? Римская поговорка гласит: один свидетель — не свидетель. Вот почему
предпринимается длительная, сложная и поначалу лишь выжидательная слежка за Джаспером, — чтобы найти доказательства подготовки преступления. В ней закулисно участвует
Грюджиус, может быть, также Невил и Елена, а активно действующим лицом выступает загадочное инкогнито — мистер
Дэчери.
В беседе Грюджиуса с Джаспером есть еще одно косвенное подтверждение такой версии. Рассказывая о разрыве помолвки, Грюджиус говорит, что юная чета “рассталась навсегда в тот самый день, когда вы в последний раз видели их
вместе” (с. 474). Откуда известно Грюджиусу, что Джаспер
их видел вместе, когда они прощались? Джаспер видел их тогда только издали, из-за деревьев, так что Роза его даже не заметила, заметил Эдвин и сказал Розе. Но зачем было Розе
рассказывать об этом теперь Грюджиусу? Какое имело значение для всего случившегося (в глазах Розы), видел или не видел их Джаспер? Роза, избегавшая даже упоминания имени
Джаспера, скорее всего должна была бы об этом умолчать.
Зато Эдвин, если он действительно рассказывал Грюджиусу
о покушении, несомненно, рассказал и все, что ему предшествовало. То, что Джаспер был свидетелем их последнего поцелуя и мог истолковать его по-своему, приобретало особый
смысл.
Таким образом, вот два главные эпизода, дающие достаточно веские основания предполагать, что Эдвин, по замыслу Диккенса, остался жив.
Есть и другие штрихи, разбросанные в ткани романа. Четырнадцатая глава — кульминационная, — где рассказывается, как “трое встретились в домике над воротами”, озаглавлена: “Когда эти трое снова встретятся?”. Разве нельзя видеть
здесь косвенное указание, что “когда-то”, в будущем, им суж-

[255]
ИЛ 1/2021

Нина Дмитриева. О “Тайне Эдвина Друда”

дено встретиться еще раз, всем троим — Джасперу, Эдвину и
Невилу? Названия глав у Диккенса продуманы, часто символичны и в них есть известная ритмическая повторяемость.
Например: первая глава называется “Рассвет”, двадцать третья, последняя из написанных, — “Опять рассвет”. Легко
представить, что какая-то из глав следующей части называлась бы “Трое встречаются снова”.
Другая деталь. В начале романа Роза разглядывает линии
ладони Эдвина и шутливо спрашивает: “Ты не видишь там нашего счастливого будущего?” И сразу следует авторский комментарий: “Счастливое будущее? Быть может! Но достоверно
одно: что настоящее никому из них не кажется счастливым...”
(с. 310). Мог ли автор столь жестоко обронить это обнадеживающее “быть может”, если бы оно относилось к герою, которому жить осталось не больше двух месяцев? Подобные лирические сентенции Диккенс произносит, как бы листая книгу
судьбы и заглядывая в ее еще не прочитанные страницы. А
судьба не бросает слов на ветер.
Но остается самый трудный вопрос: если Эдвин спасся, то
как ему это удалось?
Здесь нельзя настаивать на какой-либо единственной версии. Диккенс набрасывает завесу молчания на то, что произошло между “троими” во время их встречи в домике над воротами. Кое-что из происшедшего в этот вечер мы все же
узнаем из путаных речей Джаспера, накурившегося опиума.
Мы узнаём, что он уже множество раз совершал убийство в
своих наркотических грезах, прежде чем совершил его на самом деле. И когда он совершил его на самом деле, оно его разочаровало, показавшись слишком простым и быстрым. Эдвин, предупрежденный старухой об опасности, не мог быть
убит легко. Он не пошел бы с ним темной ночью в собор. Он
не стал бы без разбору пробовать любое питье из его рук. А
при попытке его задушить, он, конечно, стал бы бороться.
Эдвин был молод, здоров, — моложе и здоровее Джаспера, изводящего себя наркотиками; Джаспер не смог бы с ним справиться, не опоив предварительно снотворным, как он опоил
Дёрдлса во время “странной экспедиции” в собор. (Но, во
всяком случае, в полночь Эдвин не был опоен, так как отправился с Невилом к реке посмотреть на бурю.) И наконец допустим, что он убил Эдвина тем или иным способом, — но
ведь ему еще нужно было отнести тело в подземелье, втащить
в склеп, закопать в негашеной извести. Ночь же была не только непроглядно-темная, но разыгралась неслыханная буря.
Фонари в ограде собора погасли, ветер после двенадцати часов превратился в ураган, срывал с крыши собора свинцовые

[256]

Диккенс

ИЛ 1/2021

листы и камни, запоздалые прохожие не могли удержаться на
ногах. В такую ночь Джасперу пришлось бы потратить на задуманное вдесятеро больше сил, чем в обыкновенную безлунную ночь. И его “путешествие” не могло окончиться “слишком быстро”.
Попробуем представить себе гипотетическую ситуацию.
Невил и Эдвин, как мы помним, пришли в дом Джacnepa, опередив его самого. Одни в комнате, миролюбиво встретившись (ведь оба искренне готовы к примирению), они видят
на столе заранее приготовленное вино и собираются выпить
“кубок мира”. Однако что-то в запахе или вкусе вина кажется
им странным. Оба припоминают, какое быстрое и необычное действие оказал на них в прошлый раз приготовленный
Джаспером глинтвейн, хотя они выпили всего по одному бокалу. А у Эдвина к тому же не идут из ума пророчества старухи. О них он, разумеется, ничего не говорит Невилу, но предлагает ему не пить или пить как можно меньше, чтобы им
опять не поссориться, — а перед “Джеком” делать вид, что
они пьют.
Близко к полночи молодые люди отправляются вместе к
реке. Джаспер выходит из дому минутой позже и незаметно
следует за ними — вплоть до их расставания у дома младшего
каноника. По расчетам Джаспера, Эдвин должен уже едва
держаться на ногах, однако он видит его идущим твердой походкой и не решается напасть на него тут же. Он делает вид,
что вышел встретить Эдвина, и они оба вновь поднимаются
по каменной лестнице. Возможно, что Эдвин, не встреть он
Джаспера, уже не вернулся бы к нему в дом, — его подозрения
стали почти уверенностью. Но как раз в этот час усиливается
ураган. Джаспер увлекает Эдвина за собой, и Эдвин идет, однако решившись про себя быть начеку.
Дома Джаспер предлагает выпить еще по бокалу, чтобы
согреться. В бокал Эдвина он подмешал сильное одурманивающее средство. Эдвин незаметно подменивает бокалы, и
оно достается самому Джасперу. Но оно не усыпляет его сразу, так как Джаспер привычен к наркотикам. Оно только путает его мысли, и в его сознании реальность и галлюцинации
начинают смешиваться; Эдвин, видя состояние Джаспера и
угадывая его намерения, притворяется заснувшим. Джаспер,
потеряв над собой контроль, действует в полубреду, говорит
вслух, может быть, произносит имя Розы, так что Эдвину становится ясно то, чего до сих пор он еще не понимал. Он продолжает игру, чтобы узнать все до конца, — риск для него невелик, так как он уверен, что в случае необходимости может
справиться с одурманенным Джаспером. Тот, осуществляя

[257]
ИЛ 1/2021

Нина Дмитриева. О “Тайне Эдвина Друда”

свою навязчивую идею, пытается задушить мнимо спящего
Эдвина, не сознавая, что руки его ослабели и бессильны. Эдвин притворяется мертвым (“слишком скоро и слишком легко”!) — тогда Джаспер его обыскивает и снимает булавку и часы. Но затем его сознание окончательно меркнет, и он
погружается в болезненный сон. Выждав, когда он заснет, Эдвин бросается прочь из дома над воротами. Золотое кольцо
по-прежнему хранится у него на груди.
А Джаспер в горячечном сне продолжает свое “путешествие” — переживает его в тысячу первый раз, как и ранее совершал его во сне, но теперь, может быть, еще ярче, еще реальнее. Очнувшись на рассвете, Джаспер, скорее всего, и сам
не знает — было ли происшедшее сном или явью? “Спутник”
исчез, его постель смята, его часы и булавка остались, — эти
осязаемые признаки подтверждают, что преступление совершилось. Что Эдвин разгадал замыслы своего опекуна и скрылся, Джаспер мог предполагать меньше всего. Но полной уверенности у него все же нет. Поведение Джаспера в тот день,
его непритворное смятение, смешанное с притворными обвинениями против Невила, его лихорадочное участие в поисках трупа Эдвина на реке подсказывают нам, что у него оставались какие-то сомнения.
Сообщение Грюджиуса их усиливает. Почему, в самом деле, Джаспер был так страшно потрясен известием о разрыве
помолвки Эдвина и Розы? На первый взгляд это кажется
вполне понятным: он узнал, что его преступление было ненужным. Но откуда вдруг такая чувствительность у преступника, такой взрыв угрызений совести? И точно ли, что Джаспер замыслил убить Эдвина только потому, что тот должен
был стать мужем Розы? Джаспер ведь давно понимал, что Эдвин не влюблен в Розу, так же как и Роза — в Эдвина; при том
влиянии, какое Джаспер имел на племянника, он мог бы хитростью расстроить их брак, ничем не рискуя и не прибегая к
убийству. Нет, к убийству его влекла не только ревность. Ревность была лишь последней каплей, переполнившей чашу ненависти, зависти и мстительности. Джаспер, несомненно,
всей душой ненавидел своего “дорогого мальчика”. Ненавидел именно за то, чем притворно восхищался вслух; за то, что
тот “баловень счастья”, за то, что “весь мир у его ног, выбирай что хочешь!”, в то время как он, Джаспер, погребен “в
этом унылом, скучнейшем городишке”. Он вдвойне ненавидел его не за любовь к Розе, а как раз за то небрежное, снисходительное равнодушие, с которым он к ней относился: как
было перенести, что Роза, предмет тайных неистовых вожделений Джаспера, для Эдвина — всего только “Киска”, чуть ли

[258]

Диккенс

ИЛ 1/2021

не насильно ему навязанная? Наконец, в мотивах убийства,
вероятно, не последнюю роль играл корыстный расчет: после смерти Эдвина Джаспер, очевидно, должен был унаследовать состояние его отца как единственный оставшийся родственник и получить пай в той фирме, где отец Эдвина был
компаньоном.
Что же его так смертельно испугало? Скорее всего —
мелькнувшая опасность разоблачения, мысль, что Эдвин, порвавший с невестой и сжегший все свои корабли в Клойстергэме, может быть, и правда скрылся, бежал из города и, значит, жив. Чтобы рассеять сомнения, Джасперу нужно было
наведаться в то потаенное место, куда он — наяву или во сне —
отнес тело Эдвина. И когда он туда наведался (а это произошло, очевидно, в ночь после визита Грюджиуса), там он увидел
то неназываемое “жалкое, гадкое, незначительное”, что он
принял за останки тела Эдвина, уничтоженного негашеной
известью. А что это было на самом деле? Быть может, следы
каких-то манипуляций Дёрдлса со скелетами “стариканов”,
рассыпавшихся в прах, которых он откапывал. Но Джаспер
отныне убежден, что он их видел воочию.
Теперь он спокоен на этот счет, и им овладевает воля к
другому убийству — к убийству Невила, ибо Невил влюблен в
Розу и, кроме того, может представлять опасность для Джаспера как единственный свидетель последней встречи Эдвина
и Джаспера. Это второе убийство Джаспер намерен совершить “легально”, подведя Невила под виселицу. Проходит несколько месяцев. Объясняясь в любви Розе возле солнечных
часов, Джаспер открыто угрожает “обрушить удар” на Невила. Он упоминает о “недостающем звене, обнаруженном путем настойчивых поисков”, и дает понять, что такое звено им
уже найдено, что он может “нанести удар” немедленно.
Что же это за звено и почему Джаспер уверен, что оно у
него в руках? Таким звеном, такой неопровержимой уликой
может быть только кольцо, о существовании которого Джасперу теперь известно. Установив слежку в “Степпл-Инне”, Джаспер дознался о его существовании. Понятно, от кого он о нем
узнал, — от Баззарда, который был свидетелем передачи кольца Эдвину Грюджиусом. Подкупить Баззарда для Джаспера,
конечно, не составляло труда. Дальнейшие расчеты Джаспера тоже понятны: найти кольцо, подбросить его Невилу — и
вот она, решающая улика.
Сначала Джаспер мог предполагать, что кольцо находится
в лондонской квартире Эдвина. Туда Джаспер, как опекун Эдвина, очевидно, имел доступ и, надо думать, произвел там
тщательные розыски. Не найдя нигде кольца, Джаспер при-

[259]
ИЛ 1/2021

Нина Дмитриева. О “Тайне Эдвина Друда”

ходит к единственно возможному выводу, что Эдвин держал
кольцо при себе, и, значит, его следует искать там, где спрятаны останки тела. Извлечь его из склепа, подбросить в квартиру Невила — и “удар” будет нанесен.
Так полагал Джаспер, а в действительности кольцо уже лежало опять в сейфе Грюджиуса — Эдвин возвратил его.
Теперь вернемся к Эдвину начиная с того момента, когда
он выбежал в бурную ночь из дома Джаспера. Он бежит “вместе с ураганом”, а путь бегства один — река. Пустился ли Эдвин в безумное плавание в каком-нибудь челноке, лодке — у
него было мало шансов остаться в живых. Кто-то пришел ему
на помощь и спас тонущего.
В последних из написанных глав романа появляется новый персонаж, подобный богу морей Посейдону. Это Тартар — моряк с юных лет, Тартар, который еще мальчиком
спас жизнь утопавшему Криспарклу, Тартар, для которого
водная стихия — родной дом. У Тартара всегда наготове лодки и яхты, стоящие вдоль реки на причале, хотя он и расстался с профессией моряка. Роза, глядя на него, думает: “Зачем
бог не послал на помощь моей маме такого отважного и искусного пловца!” Спасение утопающих — предуказанная миссия
Тартара в романе. Надо обратить внимание на его имя. Не
всегда, но часто Диккенс давал своим героям символические
имена. Тартар — подземное царство в греческой мифологии,
а ключами от подземного царства владел Посейдон (заметим,
что и подземелья, и морские пучины объединяются этим именем).
Совершенно ясно, что Тартару предназначено еще когото спасти от гибели в волнах. Кого же, как не Эдвина? Он его
спасает и доставляет в свою “квартиру-каюту” в “Степпл-Инне”, — а Грюджиус живет там же, так что дальнейшее домысливается легко. Эдвин рассказывает обо всем Грюджиусу и своему спасителю — Тартару. Эти двое — первые, кто узнают
правду. И они решают вывести на чистую воду Джаспера. Но
едва ли Эдвин расположен лично в этом участвовать. Он
слишком потрясен, он и не мог бы тайно выслеживать того,
кто еще вчера был для него “милым, старым Джеком”, а сегодня оказался злодеем. Эдвин попросту уезжает — туда, куда и
ранее собирался, где его ждет работа: в Египет. Но он обещает своим друзьям вернуться, поскольку его присутствие может оказаться необходимым, — скажем, через полгода. Эдвин
не мог преобразиться в мистера Дэчери уже по той очень основательной причине, что он был бы немедленно узнан обитателями Клойстергэма, мистером и миссис Топ, и, уж конечно, самим Джаспером. Кто же тогда Дэчери?

[260]

Диккенс

ИЛ 1/2021

Это вторая загадка романа. Предположение, что Дэчери — переодетая женщина, Елена Ландлес, — не более чем натяжка.
Молодая девушка, которую из-за мужского платья и седого
парика все окружающие, без тени сомнения, принимают за
пожилого мужчину, — условная ситуация в духе водевиля, в
романах Диккенса невозможная. У него много ситуаций житейски маловероятных, но нигде нет житейски невозможных, ведь в жизни переодетую женщину нельзя не узнать —
хотя бы по голосу. Ссылаются на “низкий грудной голос” Елены, но, какой бы он ни был грудной, это женский голос, и
ошибиться тут невозможно, если женщина не урод. А Елена
не только не урод, но очень женственна и женственно поэтична. Мотивируют принадлежность мистера Дэчери к женскому полу его привычкой встряхивать головой и держать
шляпу под мышкой. Однако как в жизни, так и в романах Диккенса, встряхивают волосами и женщины, и мужчины — если
волосы непокорные и падают на лоб. Дэчери носит поверх
собственных волос пышный седой парик, к которому непривычен, — вот и вся разгадка. Отсюда явствует, что Дэчери,
скорее всего, молод. Но никак не явствует, что он женщина.
И все-таки есть мужчина, в которого Елена действительно
могла бы преобразиться без большого насилия над законами
жизненного правдоподобия. Этот мужчина так же молод, как
она, и очень на нее похож, это ее брат-близнец Невил, — благодарный для романа тайн мотив близнецов! Хоть издали, но
сестру, переодетую в мужское платье, конечно, можно принять за брата.
Это наталкивает на догадку, кажущуюся с первого взгляда
соблазнительной: роль Дэчери играл Невил, а Елена, оставаясь в Лондоне, играла роль отсутствующего Невила. Во всяком случае, она могла играть ее для Джаспера, следившего из
окна соседнего дома за квартирой Невила. Он всегда видел
там прилежно склоненную над книгами фигуру своей жертвы
и не подозревал, что “жертва” преобразилась в охотника и в
этот самый момент выслеживает в Клойстергэме его самого.
Если так, то узор романа приобретает остроумную симметрию: Джаспер выслеживает Невила в Лондоне, а Невил
одновременно выслеживает Джаспера в Клойстергэме. И оправдывается намек на судьбу Невила и Елены, брошенный автором в самом начале, при первом их появлении: “Оба чутьчуть с дичинкой, какие-то неручные; сказать бы — охотник и
охотница, — но нет, скорее это их преследуют, а не они ведут
ловлю” (с. 338). Несколько страниц спустя характеристика
многозначительно повторена, уже по отношению к одному

[261]
ИЛ 1/2021

Нина Дмитриева. О “Тайне Эдвина Друда”

Невилу: он назван “похожим одновременно и на охотника, и
на того, за кем охотятся” (с. 353). Совершенно точно: он охотится за Джаспером, и одновременно Джаспер охотится за
ним.
Что еще говорит в пользу тождества Дэчери и Невила? В
третьей части романа, когда Невил живет в Лондоне, а сестра приезжает к нему, они вместе ни разу не показываются.
Невил вообще не показывается после приезда Елены. Роза
разговаривает с Еленой через висячий сад из квартиры Тартара: Елена говорит ей, что Невил сейчас занимается в другой комнате, потому что в этой слишком печет солнце, и что
не стоит сообщать ему о приезде Розы. Объяснение отдает
нарочитостью и прямо наводит на мысль, что Невила здесь
нет. А где же он? — видимо, в Клойстергэме, в обличии Дэчери. Елена же в лондонской квартире одна, и одна в двух лицах: то в своем собственном облике (для друзей), то в облике
брата (для врагов). Елену будет посещать Тартар, а Джаспер
будет думать, что Тартар ходит к Невилу: этот план придумывает Елена. Может быть, Джаспер захочет использовать Тартара для подбрасывания Невилу “улики”? Во всяком случае,
Елена будет узнавать все, что предпринимает Джаспер здесь,
в Лондоне, против Невила.
Как ни заманчив вариант “Дэчери-Невил”, каким он ни кажется художественно и композиционно уместным, все же в
этом варианте больше “против”, чем “за”.
Против него, во-первых, то, что выдержка и хладнокровие мистера Дэчери не в характере Невила, порывистом,
нервном и горячем. Во-вторых, против него все тот же закон
правдоподобия. Невила, так же как Эдвина, так же как Елену,
в Клойгстергэме знали. В первую очередь его должен был узнать Джаспер, видя его вблизи и разговаривая с ним. Надеть
седой парик недостаточно, чтобы сделаться неузнаваемым.
По закону жизненной правды, мистером Дэчери может
быть только тот, кого жители Клойстергэма (и, главным образом, Джаспер) действительно не знают. Такой персонаж в
романе только один, к тому же и по внешним признакам похожий на Дэчери, — Тартар.
Вариант “Дэчери-Тартар” является самым мотивированным даже и в том случае, если Эдвин, по замыслу Диккенса,
убит. Тем более если он не убит, если Тартар спас Эдвина на
реке во время его бегства, если доставил его в дом Грюджиуса, то он посвящен в суть дела и находится в заговоре с Грюджиусом. Быть может, он и есть тот самый его “новый помощник”, заменивший глупого Баззарда, о котором Грюджиус
вскользь упоминает в беседе с Розой.

[262]

Диккенс

ИЛ 1/2021

Когда Тартар внезапно появляется в гостинице “Фернивал”, где Грюджиус, Роза и Криспаркл ведут доверительную
беседу, появляется якобы только затем, чтобы повидаться со
своим былым школьным товарищем Криспарклом, — Грюджиус делает вид, что незнаком с ним. Но, видимо, он хитрит — он давно знает Тартара, он знает, где его мансарда, как
она расположена. Он первый настаивает на том, чтобы впустить в номер “какого-то джентльмена, желающего поговорить с мистером Криспарклом”, — а зачем бы ему на этом настаивать, если он его не знал? И он слишком уж быстро
придумывает для Тартара “роль” в устройстве встречи Елены
с Розой, слишком легко открывает перед незнакомым Тартаром все карты. Похоже, что приход Тартара был заранее с
Грюджиусом согласован.
Внешность и манеры Тартара и Дэчери определенно сходны. Правда, прямые совпадения намеренно не даны: у Тартара каштановые волосы и голубые глаза, но неизвестно, какие
у него брови, а о Дэчери сказано, что у него черные брови, но
ничего не сказано о цвете глаз. Зато второстепенных совпадающих примет много. У Дэчери военная выправка (Сапси
принимает его за военного, а потом за моряка), статная фигура, он ловок, аккуратен, выражается лаконично, расположен
к юмору, — все как у Тартара. Дэчери рекомендуется “праздным холостяком, живущим на свои средства”; Тартар рекомендуется Невилу почти в тех же выражениях — как “человек
праздный”, получивший “порядочное состояние”, по завещанию дяди.
А вот и тонкая намекающая деталь. Мальчишка Депутат,
рассказывая Дэчери про старуху, остановившуюся у них в номерах, говорит, что она живет в Лондоне, “где матросня крутится”. И Дэчери почему-то переспрашивает: “Моряки?” — “Я
же говорю — матросня”, — повторяет Депутат (с. 580). Если
Дэчери — моряк, как Тартар, то непочтительное выражение
“матросня” должно было резать его слух. Поэтому он невольно поправляет Депутата. Нe будь он моряком, он пропустил
бы это словечко без внимания.
Нет сомнений, что, побеседовав с Дёрдлсом, Дэчери будет исследовать тайники собора, подниматься на башню.
Здесь придется кстати кошачья ловкость, которую Тартар демонстрирует при первом же своем появлении на страницах
романа. И оправдается его имя — подземное царство.
Сам Джаспер тоже будет по ночам наведываться в то место, где, как он считает, лежит сожженный известью труп Эдвина. Зачем — понятно: он будет искать кольцо, обладающее
силой “держать и влечь”. Роза ускользнула от Джаспера, про-

[263]
ИЛ 1/2021

Нина Дмитриева. О “Тайне Эдвина Друда”

шло достаточно много времени, почему же он медлит наносить удар Невилу, как собирался? Потому что он хочет нанести удар с помощью кольца, а кольца он не нашел и будет приходить еще и еще раз, обшаривая все закоулки склепа.
Дэчери-Тартар его выследит.
Что означает сцена, изображенная Коллинзом на обложке романа и сделанная, очевидно, по устному указанию Диккенса, так как в написанных главах этой сцены нет. На рисунке Джаспер с фонарем в руках входит в подземелье и с ужасом
видит там гордо и спокойно стоящего молодого человека.
Будь это Елена в момент своего торжества и разоблачения
Джаспера, это должно было как-то отразиться в рисунке. Художник мог бы нарисовать ее сбросившей парик, с волосами,
рассыпавшимися по плечам. Однако никакого намека на женскую природу этого юноши в рисунке нет. Может быть, изображен Тартар в облике Дэчери? — это больше похоже на
правду. Но встреча с Дэчери в подземелье не поразила бы так
страшно Джаспера, как встреча с восставшим из праха Эдвином в том самом месте, где, как полагает Джаспер, был спрятан и сожжен его труп. Заметим, что до этой сцены Диккенс
мог держать и читателя в неведении о судьбе Эдвина, тем
сильнее ее эффект не только для Джаспера, но и для читателя.
Продолжим нашу гипотезу: примерно через полгода после своего исчезновения Друд приезжает из Египта на родину. Джасперу устраивают неожиданную очную ставку с ним в
подземелье — момент, изображенный на рисунке Коллинза.
Где-то поблизости присутствуют Тартар и Грюджиус, а также
Невил. “Трое встречаются вновь” — Невил, Эдвин и Джаспер.
Из показаний Эдвина и Невила, а затем из исповеди Джаспера выясняется ход событий роковой ночи.
Так я представляю себе каркас сюжета, но он более разветвлен и о его боковых ответвлениях можно только фантазировать: анализ написанных частей тут мало поможет. В частности, в них почти не содержится материала,
проясняющего мотив старухи из притона. Вернее сказать, наполовину эта тема и так совершенно ясна: во всем, что касается роли старухи в разоблачении Джаспера; зато вторая половина полностью скрыта.
Старуха давно подозревала, что ее клиент готовится когото убить. Этот план и имя “Нэд” она уловила в бредовых восклицаниях спящего Джаспера, она правильно догадалась даже о назначенном дне убийства и в этот самый день явилась в
Клойстергэм, но след Джаспера потеряла, зато встретила Эдвина, нисколько, впрочем, не догадываясь, что он и есть на-

[264]

Диккенс

ИЛ 1/2021

меченная жертва. Когда Джаспер снова появился в притоне
после долгого перерыва, старуха узнала, что убийство за это
время произошло, снова отправилась по следам убийцы и на
этот раз преуспела, узнав его имя, профессию, адрес. В дальнейшем Дэчери должен был получить от нее неоценимые
свидетельства. Все это понятно, и поведение старухи могло
бы быть объяснено естественными человеческими побуждениями — предупредить преступление, пока оно готовится, и
разоблачить убийцу, когда оно совершено. Однако старуха
“злобная, как сам Отец Зла”, и в ее поступках заметно нечто
глубоко личное — личная ее ненависть к Джасперу, питающаяся из каких-то неведомых источников. Вот эти источники
и являются еще одной тайной романа, что здесь замешаны те
или иные тайны родства, происхождения — почти несомненно. У Диккенса нет, кажется, ни одного романа, где бы не фигурировали запутанные тайны родственных связей, раскрывающиеся иногда только под занавес.
И в “Тайне Эдвина Друда” почти нет намеков — каковы те
родственные узлы, которым надлежит в конце быть распутанными. Ясно лишь то, что узлы имеются, но какие?.. Может
быть, Джаспер действительно сын старой содержательницы
притона, но она сама об этом не знает, — тогда это более правдоподобно. Узнав, она придет в отчаяние от того, что сама
способствовала гибели сына и будет стараться его выручить,
но уже безуспешно. Может быть, старуха — не мать Джаспера,
но узнала в нем сына своего любовника, когда-то ее жестоко
обманувшего: тогда месть его сыну психологически более естественна. В самом начале романа старуха говорит: “Я ведь
шестнадцать лет пила горькую, а потом вот за это взялась”
(с. 280). “Этим”, то есть курением опиума, она, видимо, занимается несколько лет — скажем, четыре или пять. Пить горькую она, значит, начала лет двадцать тому назад, примерно
тогда, когда появился на свет Эдвин, а также Невил и Елена
(они — ровесники Эдвину, совершеннолетие всех троих наступает в один год). Тут достаточно ясно сказано, что около
двадцати лет назад (а Джасперу было тогда лет пять или
шесть) женщина пережила какое-то потрясение, после чего
начала пить. Потрясение и горе мог причинить ей отец Джаспера. Кто же был его отец? Об этом в романе ни слова; известно только, что Джаспер — брат матери Эдвина (Дёрдлс говорит ему, прогуливаясь по кладбищу: “Здесь похоронен ваш
зять”, то есть отец Эдвина).
Диккенс придавал важное значение наследственности:
преступные задатки Джаспера, возможно, унаследованы от
отца. Уж не был ли его отцом жестокий отчим Невила и Еле-

[265]
ИЛ 1/2021

Нина Дмитриева. О “Тайне Эдвина Друда”

ны?.. Ведь Елена с первого взгляда почувствовала отвращение
к Джасперу, как будто нашла в нем сходство с кем-то давно ненавидимым. Отчим знал Сластигроха — значит, не всегда он
жил на Цейлоне, прежде жил в Англии.
Но лучше не углубляться в разбор различных возможных
версий — все они гадательны. Настаивать можно, кажется, на
одном: в ткань романа вплетены тайны родства, долженствующие многое объяснить; несомненное отношение к ним
имеет старуха из притона. Но кто-то должен способствовать
распутыванию этих дополнительных тайн, сами собой они не
раскроются. Кто-то же должен рыться в старых архивах. Тартар и Грюджиус поглощены делом более непосредственным:
разоблачением замыслов Джаспера. Но вот Невил... Если Невил — не Дэчери, то что он делает дальше в романе? Мы застаем его за прилежным изучением права. Он готовится стать
юристом — быть не может, чтобы такое “ружье” в романе не
выстрелило. Невил кровно заинтересован в разоблачении
Джаспера. Действовать на переднем плане, как Дэчери, он не
может — он подавлен и несчастной любовью, и тяготеющими
над ним подозрениями, избегает людей, для него естественно предпочесть путь таящегося ловчего, охотиться где-то в
стороне от основного театра действий. Он разыскивает документы и свидетельства, относящиеся к прошлому Джаспера.
Скорее всего, Невил и есть тот, кто докопается до фамильных “истоков”. Тут у него могут найтись с помощью Дэчери
лица, которые что-то помнят, чему-то были свидетелями. Возможно, они отыщутся среди обитателей лондонского дна, в
логове старухи. Не лишено вероятности, что конкурент старухи “Джек-китаец”, о котором упоминается лишь мельком,
призван выступить на сцену и сыграть определенную роль, —
иначе не совсем понятно, почему Джек-китаец изображен
крупным планом на одобренной Диккенсом обложке книги.
Сестра Невила — нечто больше чем помощница, она сильнее
духом, спокойнее, проницательнее, чем брат. Наконец, она
очень на него похожа и, как уже говорилось, может с успехом
выступать в качестве его двойника.
Кажется странным: если Эдвин Друд жив, почему Грюджиус скрывает это от Невила? Вероятно, скрывает лишь до
поры до времени, опасаясь неуравновешенного характера
Невила и преждевременного взрыва с его стороны, который
может все погубить. Но с того момента, когда в Лондон приезжает Еленa, они оба посвящены в тайну и отныне действуют заодно все четверо.
То, что называют “любовными линиями” сюжета, у Диккенса, как правило, таит мало неожиданностей. И в “Эдвине

[266]

Диккенс

ИЛ 1/2021

Друде” без труда предугадывается их продолжение. Роза суждена Тартару, Елена — Криспарклу: тут не предвидится никаких осложняющих конфликтов. Можно предвидеть, что бездомный мальчишка Депутат, оказавший важную услугу
Дэчери-Тартару, будет им пригрет и пристроен: где-нибудь на
яхте, рядом с помощником Тартара Лобли. Депутат получит
наконец более реальную “цель в жизни”.
Труднее предугадать дальнейшую судьбу Эдвина и Невила.
Они оба несчастливы в любви. В подобных случаях герои
Диккенса чаще всего находят утешение в другом браке, более
для них подходящем.
В “Тайне Эдвина Друда” Диккенс все же хотел уйти от
слишком прямого, предуказанного развития любовных коллизий. Он ввел мотив, которым гордился, считая его не совсем обычным, — мотив трогательного объяснения в “нелюбви” Эдвина и Розы.
Хрупкая Роза находит в себя решимость отказаться от брака с Эдвином, хотя никого больше она не любит, — Тартар
еще не появился. Она первая заговаривает о расторжении помолвки. Эдвин более пассивен, хотя ему кажется, что он
влюблен в Елену Ландлес. Но это пока только тень любви; потерять Елену для Эдвина еще не трагедия, но очередной жизненный урок. Мы можем представить Эдвина в финале одиноким, зато возмужавшим, освободившимся от легкомыслия
и тщеславия. Чувство Невила к Розе — в сущности такая же
вспышка юношеской влюбленности, как чувство Эдвина к
Елене. Оба влюбляются с первой встречи, с первого взгляда.
Действует магнетическая сила контрастов: пылкого Невила
притягивает женственная слабость Розы, так же как Эдвина,
мягкого и нерешительного, привлекает волевая натура Елены Ландлес. Однако Невил, по свойствам своего характера,
должен переживать крушение первой любви острее, болезненнее, чем Эдвин. Он может смирить себя — но ценой внутреннего надлома. Этот надлом в нем совершается и станет
очевидным, когда спадет лихорадка поисков истины, связанных с разоблачением Джаспера.
Невилу предстоит погибнуть, совершив какой-то благородный жертвенный поступок: тут, кажется, сходятся все исследователи. Наиболее вероятная ситуация его гибели — от
руки Джаспера, и тогда понятно, что Джаспер осужден, как
убийца, хотя Эдвин и остался жив.
Перед нами классический роман тайн — по сущности и
конструкции. Тайна двойной жизни Джона Джаспера. Тайна
Эдвина Друда — убитого и живого. Тайна подземелий собора.
Тайна Дэчери. Тайна старухи из притона. Тайна кольца. И

1. Данная рукопись Н. А. Дмитриевой относится к 1970 г., как и рукопись
“Влияние Диккенса на Достоевского”. В том же году 9 июня в газете
“Комсомольская правда” была опубликована ее статья “‘Мир Диккенса’.
К столетию со дня смерти писателя”.

[267]
ИЛ 1/2021

Нина Дмитриева. О “Тайне Эдвина Друда”

тайна жизни вообще; на ее поверхности все выглядит не так,
как в ее скрытой глубине, в ее пучинах и подземельях.
Это и есть главное в последнем творении Диккенса: ощущение многомерности, многослойности явлений жизни,
призыв не доверять обманчивой вывеске. Диккенс говорит:
вот общество филантропов, вы думаете, они действительно
любят страждущее человечество? Как бы не так, они его ненавидят. Вот сладкогласный, благочестивый регент — смотрите, каких демонов он взрастил в темных тайниках своей души. Вот почтенный церковный пастырь: он так и лучится
благосклонностью, а на самом деле холоден, как сырой склеп.
Вот угловатый сборщик налогов: это человек нежнейшего
сердца, утонченных чувств. Вы думаете, что Эдвин и правда
пуст и тщеславен? Вы думаете, что мертвые — мертвы, что
прошлое — прошло, что камни собора немы?..
Притягательность жанра “романа тайн” неистощима, вероятно, она вечна. Почему даже самые пустенькие “детективы” неизменно имели и имеют успех? Где тайна — там жизнь
никогда не покажется плоской и одноцветной. По-настоящему мы это чувствуем у Диккенса и Достоевского — писателей,
родственных друг другу, несмотря на все различие.
“Тайна Эдвина Друда” — это к тому же и тайна Диккенса,
унесенная им в могилу. Прошло сто лет1 — а разгадывать ее не
скучно.

Ничего смешного
[268]
ИЛ 1/2021

Ивлин Во
Эдвард Великолепный
Портрет молодого карьериста
Два рассказа
Перевод Анны Лысиковой

Эдвард Великолепный
История про кровь и алкоголь, которая
произошла в одном из колледжей Оксфорда

Э

ТА история про Эдварда уже давно не дает мне покоя.
Хотя с того позднего вечера, когда он отвлек меня от
работы над эссе и разоткровенничался, выпив моего
виски, прошло уже шесть недель, я поступил как подобает
мужчине, — никому ничего не сказал, ну или почти никому.
Поскольку хороших журналистов хлебом не корми, дай только написать о несчастьях, выпавших на долю их друзей, я все
больше жалел о том, что упускаю отличный материал для статьи. А после того, как Энн “в обстоятельствах, о которых неудобно упоминать”, рассказала мне много такого, о чем Эдвард и Поукс даже не догадываются, я чувствую, что больше
не могу молчать. Я сделал все, что в моих силах, чтобы сохранить в тайне истинные имена участников событий. Смею надеяться, что хотя бы Эдвард останется неузнанным.
Чем больше я размышлял над характером Эдварда, тем невероятнее мне казалось то, что он сделал. Со стороны он не
производил впечатления выдающегося студента. Почти каждый вечер в клубе “Карлтон” раздавался его голос:
— Китайский чай, подсушенный тост с маслом и бисквит
для одного, пожалуйста!

Copyright © 1923, Evelyn Waugh, used by permission of The Wylie Agency (UK)
Limited.
© Анна Лысикова. Перевод, 2021

[269]
ИЛ 1/2021

Ивлин Во. Эдвард Великолепный

Он носил твидовые или фланелевые костюмы и неизменный галстук Винчестерского колледжа. Любой инспектор
университета, ни секунды не сомневаясь, признал бы в нем
студента Оксфорда.
И все же Эдвард по-своему выделялся из числа тех, кто носит винчестерские галстуки и ходит в клуб “Карлтон”. Несколько недель назад он убил своего профессора, мистера Кертиса.
Мало кто за пределами колледжа подозревал о существовании
последнего, поэтому весть о его внезапной смерти была воспринята спокойно. В конце концов, в общих интересах было не
поднимать шум — единственный родственник мистера Кертиса, брат с обширной практикой в Пэнгборне, все понял, когда
директор объяснил ему, что к чему. Мне кажется, в полиции вообще ничего не слышали об этом деле, а если и слышали, то быстро забыли. По словам Поукса, об истинности которых я судить не берусь, на Кокборна надавили, чтобы дело не дошло до
“Айсис” (ученая степень Эдварда была под вопросом, и декан
колледжа взял дело под свой контроль, хотя, как я уже сказал, в
правдивости того, что говорит Поукс, я не ручаюсь).
Я не знаю, за что Эдвард так люто ненавидел мистера Кертиса. Я не имел чести общаться с ним лично, но часто видел,
как он прогуливался по двору один или с женой директора —
Энн. Мистер Кертис казался мне довольно приятным человеком, особенно если принять во внимание, что он преподавал
историю. Но как бы там ни было, ненависть Эдварда была безмерна, и в итоге он пришел к выводу, что их совместное существование невозможно. Такие мысли порой приходят на ум
всем студентам, вот только, в отличие от других парней в винчестерских галстуках, он сразу понял: лучше всего покончить
не с собой, а с другим. Большинство студентов с хронической
бессонницей рано или поздно предпочтут убить себя, и лишь
немногие — кого-то другого.
Тщательно спланированное, убийство это было совершено с откровенной простотой, присущей студенту кинематографии, который до второго провала на экзамене по истории
(из-за неспособности рисовать карты) считался знатоком
этого предмета.
Комната мистера Кертиса располагалась прямо над боковыми воротами. Они закрываются в девять. Ключ хранится у
привратника. В кабинете казначея всегда лежит дубликат, и
Эдвард понимал, что именно он ему и нужен. В обед Эдвард
пришел к казначею. Ключи висели на гвозде рядом с рабочим
столом, за которым сидел хозяин кабинета. Эдвард начал выдумывать какую-то историю о сгоревшем ковре — казначей
разозлился, но с места не сдвинулся. Затем огонь перекинул-

[270]

Ничего смешного

ИЛ 1/2021

ся на диван — казначей встал, но из-за стола не вышел. Тогда
Эдвард швырнул в огонь стул и предположил, что “после
празднования победы на лодочных гонках все огнетушители
пусты, сэр”. Это было уже слишком, рассерженный казначей
удалился решительным шагом; Эдвард схватил ключи и помчался в свою комнату, где поджег ковер, диван, стул и, на случай если казначей придет с проверкой, опорожнил огнетушители. Его слуга решил, что Эдвард пьян.
Затем Эдвард поспешил к мистеру Кертису и договорился
встретиться с ним в десять; президенту Совета он послал записку с просьбой уделить ему время для личного разговора, такие
встречи обычно назначались на четверг, и с чувством отлично
выполненной работы он спокойно пообедал в клубе “Карлтон”.
После обеда он сел на велосипед и по пыльной дороге прокатился до Абингтона, а там, пройдя мимо старинных антикварных лавок, зашел в самую неприметную из них и купил кинжал.
Сел у живой изгороди и наточил его камнем, купленным в “Рэдли”. Вернувшись со всем этим обратно, принял очень горячую
ванну. С нескрываемым удовлетворением в полном одиночестве поужинал в “Джордже” — нужно было еще кое-что обдумать.
Тем вечером в Совете было непривычно людно, выступал
какой-то очень известный политик из Лондона. Эдвард от себя
лично задал вопросы о вооруженных силах, “тонкостях” отправки дипломатической почты, часах, газовых горелках на
крышах и бюстах премьер-министров — не заметить его было
невозможно. Без пяти минут десять он сказал тому, кто подсчитывал голоса, что скоро вернется, и вышел из зала. Все решили, что он пошел выпить кофе, пока буфет еще открыт. Велосипед Эдварда вместе с прочими теснился у ворот на
Сент-Майкл-стрит, прямо под вывеской, которая запрещала
велосипедам там находиться. Спустя восемь минут он вернулся
довольный собой, и почти сразу же его попросили выступить.
Хотя это скорее можно было назвать убедительным алиби, а не
блестящим примером ораторского искусства, но к тому моменту слушателей и так почти не осталось. По дороге домой его душа ликовала. Это было превосходное убийство. Все случилось,
как было задумано. Никем не замеченный, он прошел через боковые ворота и поднялся к мистеру Кертису. У того была привычка, подходящая скорее директору, нежели простому преподавателю: при появлении посетителя он какое-то время
продолжал читать или дописывал пару слов, пытаясь тем самым подчеркнуть свое превосходство. Эдвард убил его, не дав
закончить утонувшее в луже крови предложение. Возвращаясь
домой, он прошел по Джордж-стрит до канала и выбросил кинжал. “Вечер выдался удачным”, — решил Эдвард.

[271]
ИЛ 1/2021

Ивлин Во. Эдвард Великолепный

Гастингс, ночной портье, любил задерживать людей на
крыльце разговорами. Многих эта привычка раздражала, но
в тот вечер Эдварда переполняло добродушие, и он заговорил первым.
— Ужасно скучные дебаты в Совете, Гастингс.
— Согласен, сэр, а сами вы выступали?
— Пытался.
— Что ж, сэр, если вы жаждали шумихи, вам следовало бы
остаться сегодня в колледже. Здесь происходит что-то неописуемое. Не припомню такого за все годы службы.
— Гастингс, что произошло?
— Сэр, не спрашивайте! Я всегда знал, что его светлость
плохо кончит.
— Скажи мне, что произошло, Гастингс.
— Ох, сэр, вы же знаете, каким бывает лорд Поукс, когда
напьется. Его ничто не остановит. Вечером он вернулся ужасно пьяным. Он не заметил меня, когда я ему открыл — просто
пронесся мимо и упал на газон. А поднявшись, начал ругаться
на чем свет стоит, говорил, что учителя не имеют права сажать тут траву, на которую падает джентльмен. Сказал, что
убьет их всех.
— И что, Гастингс?
— Он убил, сэр.
— Что, всех?
— Нет, сэр, не всех! Только мистера Кертиса, сэр. Господин декан пошел искать лорда Поукса, чтобы уложить того в
кровать, а нашел уже спящим на полу в комнате мистера Кертиса, а сам мистер Кертис, отмеченный столь высокой наградой, очень медленно истекал кровью, вы бы сказали “капля за
каплей”, сэр.
— Будь я проклят!
— Вот, господин декан именно так и сказал, сэр. Он сейчас
у господина директора.
Полночное небо наполнилось колокольным звоном.
— Пойду-ка я спать, Гастингс. Странное дело.
— Ваша правда, сэр. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Гастингс.
Эдвард лег в кровать с тревогой на сердце. Жаль, что во
всем обвинят Поукса, правда очень жаль. Но чем глубже он
проваливался в сон, тем больше убеждался, что это, возможно,
лучший исход. Он подумал о Поуксе — печальная фигура. Его
отца попросили покинуть дипломатический корпус после постыдного происшествия с младшей дочерью черногорского
министра, затем он женился на кузине, обзавелся наследником
и умер от белой горячки в сорок два года. Было очевидно, что

[272]

Ничего смешного

ИЛ 1/2021

Поукс-младший не обзаведется наследником и вряд ли доживет до сорока двух. Он почти всегда был полупьян. Затем мысли Эдварда обратились к упадку великих семей Италии времен
Возрождения, и где-то далеко часы на башне Святой Марии
пробили половину первого. Хороший вечер и сон...
На следующее утро все уже знали о случившемся. Мне новость принес мой слуга:
— Половина восьмого, сэр, и мистер Поукс убил мистера
Кертиса.
Мы с Поуксом столкнулись в ванной комнате, он был бледен и очень расстроен. Я спросил его об убийстве.
— Похоже, дело очень серьезное. Помню только, что разозлился из-за какого-то газона, а потом двое укладывали меня в
постель. Веселого мало. Меня же не повесят?
Я предположил, что суд ограничится лечебницей для алкоголиков. Я искренне жалел Поукса, но меня не покидала
мысль, что лучше бы его куда-нибудь упрятать. В конце концов, опасно жить рядом с человеком, совершившим такое, к
тому же он частенько выпивает. Я решил позавтракать в чайной “Старый дуб”, где повстречал Эдварда. Он был в отличном расположении духа, что незамедлительно вызвало мою
неприязнь к столь неуместному за завтраком настроению,
впрочем, его невероятно занимала история об этом убийстве, которая уже вовсю обсуждалась.
Эдвард знал, что днем я почти не бываю в своих комнатах,
поэтому спросил, можно ли там позаниматься — в его комнатах случился пожар. Я ответил, что как раз собирался провести все утро у себя, и посоветовал ему пойти в Совет. С чем и
удалился.
Около одиннадцати я увидел, как боковая дверь кабинета
директора отворилась, и из нее вышел сияющий от радости Поукс. Я позвал его к себе, и он все мне рассказал. На Поукса разговор с директором определенно подействовал ободряюще.
Он пришел к директору, одолеваемый беспокойством, приличествующим молодому дворянину, который внезапно столкнулся с перспективой повешения. С одной стороны стола сидел
сам директор, а напротив него — декан. Поуксу предложили
присесть. Директор сказал:
— Я пригласил вас сегодня, лорд Поукс, по крайне печальному для нас обоих, но главное — для меня, поводу. Возможно, вам уже сообщили, что вчера ночью, находясь в состоянии алкогольного опьянения, вы зашли в комнату мистера
Кертиса, вашего наставника, и закололи его ножом. Полагаю, вы не станете это отрицать?
Поукс молчал.

[273]
ИЛ 1/2021

Ивлин Во. Эдвард Великолепный

— Это было глупо, лорд Поукс, бессмысленно и глупо, но я
не собираюсь быть к вам излишне строгим, — голос директора задрожал, — мальчик мой, вы же пятнадцатый лорд Поукс
и, как я уже говорил вам раньше, мы с вами в некотором смысле родственники. Ваша двоюродная бабушка, леди Эмили
Крейн, вышла замуж за моего дедушку. Учитывая ваше положение в обществе, колледж просто обязан со всей осторожностью отнестись к этому вопросу.
Поукс охотно закивал. В обществе лавочников и учителей
его титул часто решал все проблемы.
— Мы с господином деканом долго беседовали и решили,
что совершенно не обязательно ставить в известность органы власти, к тому же, как вы знаете, руководство Университета всегда по мере своих сил сопротивлялось и препятствовало деятельности обычных судов. В данной ситуации это
кажется нам особенно целесообразным, поскольку существует высокая вероятность того, что криминальный суд не вынесет столь желанного для нас оправдательного приговора. За
прецедентом далеко ходить не нужно: в пятнадцатом веке
один простолюдин из нашего колледжа отрубил голову казначею университета, правда, все произошло в открытом бою, и
юноша перед этим сам был тяжело ранен, но в те времена
нравы были суровее. Выдающийся ученый, чье место я, недостойный этой чести, занимаю сейчас, наложил на преступника штраф в размере двух пенсов, который тот должен был
выплатить родственникам убитого.
Поукс просиял.
— Конечно, за прошедшие годы пенсы заметно подешевели, но мы с господином деканом произвели подсчет и решили, что вам надлежит выплатить штраф в размере тринадцати
шиллингов. Стоит ли говорить, лорд Поукс, что произошедшее сильно нас огорчило. Мы верим и надеемся, что подобное больше не повторится. Скорее всего, колледж не сможет
с тем же великодушием во второй раз закрыть глаза на подобное преступление. Вы свободны, лорд Поукс.
На этом разговор закончился, и окрыленный Поукс пошел праздновать счастливое избавление самым привычным
для себя способом; и даже Эдвард в своей сгоревшей комнате
чувствовал, что для него все кончилось благополучно.
Очень скоро в Сент-Эббс нашелся пожилой беспутный доктор, деливший нищенское жилище с одним из служащих колледжа и перебивающийся случайными заработками в Северном Оксфорде; этого несчастного уговорили составить
свидетельство о смерти, последовавшей от естественных причин. Похороны прошли быстро и почти без провожающих.

[274]
ИЛ 1/2021

Три дня директор корпел над эпитафией на древнегреческом, а на третий вечер уговорил декана перевести ее на латынь. Так кончилось это дело для Поукса и Эдварда.
Думаю, нужно добавить еще кое-что. Возможно, это незначительный эпизод, но он объясняет многое из того, что на
первый взгляд кажется невероятным. Директор рассказывает своей жене Энн много разных историй, и как-то раз в минуту откровенности она поведала мне, что в ночь, когда умер
мистер Кертис, она в сильном волнении вбежала к директору, своему мужу, и закричала:
— Ну за что, за что, за что ты убил его? Я ведь даже не любила его!
Увидев в комнате декана, она замолчала. Декан, будучи
джентльменом, встал и попытался уйти, но директор попросил его остаться. Тогда Энн упала на колени и призналась в
самых немыслимых и ужасных отношениях, которые связывали ее с мистером Кертисом.
— Думаете, мы сможем сохранить это в тайне от следствия? — спросил директор.
Декан выразил сомнение.
И в этот момент директор в полной мере осознал нерушимую силу прецедентного права, вспомнил случай с головой
казначея и ощутил небывалое прежде уважение к величию
почти родственных ему семей.
— Мне кажется, именно тогда он все это и придумал, — сказала Энн и зажгла свет.

Портрет молодого карьериста

Ничего смешного

Д

ЖЕРЕМИ появился в моей комнате в половине шестого в тот момент, когда я уже собрал мочалку, полотенце, халат и другие банные принадлежности. Я вышел из
спальни и увидел, как он ищет что-нибудь, на чем можно оставить сообщение. Он как раз вплотную подобрался к моему
альбому с набросками. Я ненавязчиво дал знать о своем присутствии.
В школе мы жили в одном корпусе; у него было то, что в Северном Оксфорде назвали бы “яркая индивидуальность”. Это
значит, что он довольно глуп, чрезвычайно доволен собой и
крайне амбициозен. Джереми метит в Президенты Совета.
Я сказал ему:
— Привет, Джереми. Боюсь, я как раз собирался принять
ванную. Я всегда делаю это перед ужином, но если не потороплюсь, то сегодняшний вечер станет исключением. Ванную

[275]
ИЛ 1/2021

Ивлин Во. Портрет молодого карьериста

комнату закрывают в семь. Но ты оставайся и выпей немного
хереса, идет?
— Спасибо, — сказал Джереми и сел.
Я взял графин и увидел, что он пуст. Утром в нем была
почти целая бутылка.
— Джереми, мой треклятый слуга выпил весь херес. Прости.
— Забудь. Я просто выкурю сигарету и пойду.
Мои сигареты очень крупные и выкуриваются за четверть
часа. Я отрекся от своих мечтаний о белом кафеле и клубах
пара и взял сигарету.
— Не то чтобы я хотел сказать тебе что-то важное. Я просто проходил мимо твоего колледжа и подумал, что могу заскочить к тебе ненадолго. Так трудно придумать, чем занять
себя до ужина, не правда ли?
— Я обычно принимаю ванну.
— У нас ванные комнаты уже закрыты.
Он вытянул ноги к камину. Джереми носил темно-коричневые замшевые ботинки отвратительного фасона, которые
всегда выглядят мокрыми.
— Ой, я вспомнил, что хотел спросить у тебя. Я хочу встретиться с Ричардом Парсом. Мне кажется, это тот человек, с
которым не мешает познакомиться.
— Любезный мошенник.
— Ты меня представишь?
— Знаешь, я сам едва с ним знаком.
Это была правда, и к тому же я терпеть не могу знакомить
Джереми с людьми; обычно он тут же начинает обращаться
ко всем по имени.
— Чушь! Я постоянно вижу вас вместе. Я свободен перед
ланчем во вторник. Могу и в пятницу, но вторник лучше.
На том и порешили.
Повисла пауза; я посмотрел на часы, Джереми не заметил,
я посмотрел еще раз.
— Который час, — пробормотал Джереми. — Без двадцати
трех минут, о Боже. Отлично, еще уйма времени.
“Пред самомнением глупца немеют боги... и завидуют”, —
подумал я.
— В четверг я зачитаю речь.
— Хорошо.
— О Ближнем Востоке. Македония. Ну, знаешь, нефть.
— А-а.
— Думаю, это будет чертовски хорошая речь.
— Разумеется.
— Ивлин, ты не слушаешь. Как думаешь, в чем моя проблема как оратора? Сам я думаю об Оксфордском союзе, как о...

[276]
ИЛ 1/2021

Слепая ярость, огненный туман. Мы сцепились на ковре.
Он оказался неожиданно слаб для своего веса. Джереми уклонился от первого удара кочергой, который пришелся ему в
плечо; два других угодили прямо в лоб. Содрогаясь, я поднялся, одолеваемый животным любопытством узнать, что же
все-таки скрывает его проломленный череп. Но я удержался
и накрыл ему лицо его же носовым платком.
За дверью я столкнулся со своим слугой. Я уже забыл про
херес.
— Хант, — я практически вцепился в него, — на ковре в моей комнате лежит джентльмен.
— Да, сэр. Он пьян, сэр?
Я вспомнил о хересе.
— Собственно говоря, нет. Он мертв.
— Мертв, сэр?
— Да, я убил его.
— Не может быть, сэр!
— Хант, что нам делать с ним?
— Что ж, сэр, если он уже мертв, то нам не многое остается, верно? Помню джентльмена, который совершил самоубийство на этой лестнице. Яд. Кажется, это было в девяносто третьем или девяносто четвертом году. Приятный тихий
джентльмен, когда был трезв. Однажды он сказал мне...
— Мне понравилась твоя речь, но я думаю, что она была
немного “тяжеловесна”. Как думаешь, что Бегнал имел в виду?
Это был голос Джереми. В голове у меня прояснилось. Мы
все еще сидели у камина. Он по-прежнему говорил.
— ...Скэйф сказал...
В семь часов Джереми поднялся.
— Не буду тебя задерживать, ты же собирался принять ванную. Не забудь спросить Ричарда про ланч во вторник, хорошо? Ой, Ивлин, если ты знаешь того, кто пишет для “Айсис”
репортажи о Союзе, не мог бы ты попросить его в этот раз
отозваться обо мне снисходительно?
Я попытался представить, что однажды буду гордиться
знакомством с Джереми. А пока...

БиблиофИЛ

Новые книги Нового Света

[277]
ИЛ 1/2021

с Мариной Ефимовой
Philip Davis The Transferred Life of George Eliot: The Biography of a Novelist. — Oxford University Press, 2017

Замечательная английская писательница с мужским именем
Джордж Элиот — автор романов, которые написаны в викторианскую эпоху, но до сих
пор читаются с увлечением и
регулярно экранизируются:
“Адам Бид” (самый ранний ее
роман), “Мельница на Флоссе”
(самый автобиографический
роман), “Мидлмарч” (самый
популярный роман) и два последних “Сайлас Марнер” и
“Даниэль Деронда”. Все пять
этих знаменитых романов написаны в период с 1859 года,
когда автору было 40 лет, и до
1876-го, когда ей было 57. Через четыре года она умерла.
Джордж Элиот — урожденная Мэри Энн Эванс — уже в
детстве была такой некрасивой, что ее отец (управляющий
богатого имения), не надеясь в
будущем выдать дочь замуж,
сделал ставку на ее образование. Мэри Энн училась с энтузиазмом, но тяжело переносила разлуку с отцом и с обожаемым братом Айзеком, поэтому
семья даже переехала в Ковентри, где училась девочка, чтобы ей не было так одиноко. Но
разлучила Мэри Энн с семьей
Совместно с радио “Свобода”.

не география, а образованность. В Ковентри она завела
друзей-интеллектуалов — свободомыслящих, прогрессивных, атеистов, разрушителей
традиций. А набожный клан
Эвансов был твердокаменным
оплотом традиций. Джордж
Элиот опишет свою семью в
романе “Мельница на Флоссе”
под именем Додсонов:
В семье Додсонов на все были
свои, издавна установленные и не
подлежащие обсуждению, методы
и правила: как вести себя в обществе, когда и как навещать больных, как отбеливать и крахмалить
белье, как делать вино из первоцвета, коптить окорока, варить
варенье и, главное, — как высоко
нести голову. Женщины Додсон,
оказавшись в чужом доме, пили
только чай и ели сухой хлеб, потому что все остальное было приготовлено неправильно, то есть не
так, как делают у Додсонов. И вот
что удивительно: хотя ни один
Додсон не был доволен каждым
Додсоном в отдельности, он был
очень доволен всем кланом коллективно. И самим собой.

Личность Мегги — героини
романа “Мельница на Флоссе” — не вяжется с душевным
настроем семьи, где единст-

[278]

БиблиофИЛ

ИЛ 1/2021

венное правило нравственности таково: в моем доме постельное белье держится в таком состоянии, что, если я завтра умру, мне не будет за себя
стыдно. Поэтому Мегги, которую в семье вечно называют
“дикаркой” и “цыганкой”, решает найти свой собственный
клан и убегает к цыганам. А
Мэри Энн Эванс (будущая
Джордж Элиот) убегает к интеллектуалам. Однако им обеим присуще общее (узнаваемо
додсоновское) свойство — высоко нести голову. Их обеих
новое окружение не устраивает. Мегги видит, что цыгане —
еще более чужие существа,
чем ее занудные тетки. А Мэри
Энн Эванс видит неполноту
чисто интеллектуальных отношений и понимает, что не может жить без отца и брата, без
их требовательной любви к
ней и без своей уязвленной
любви к ним. Мэри Энн возвращается домой и остается
жить со вдовым отцом, когда
ее брат и сестра обзаводятся
собственными семьями. Заключается договор: Мэри Энн
соблюдает декор, в том числе
посещение церкви, а родственники смиряются с тем фактом, что она не верит в Бога.
Компромиссы такого рода
биограф Филипп Дэвис считает характерными и для всего
творчества писательницы:
Персонажи ее романов рано
или поздно отдают себе отчет в
том, что та версия событий, с которой он (или она) жили годами,
на самом деле плод их фантазии.
Дело, которое они выбрали, им
не удается; человек, казавшийся
им любящим, безразличен к ним,
а общество, казавшееся друже-

ским, на самом деле враждебно. И
им надо с этим жить. Адам Бид
должен смириться с тем (казавшимся ему невозможным) фактом, что девушка его мечты предпочла другого. Сайлас Марнер вынужден признать, что его предал
человек, которого он считал лучшим другом. И, может быть, самое драматическое прозрение —
Доротеи Брук из романа “Мидлмарч”, которая посвятила свою
жизнь мужу, но после его смерти
поняла, что он был не смелым ученым и исследователем, которого
она себе вообразила, а раздражительным и бесплодным педантом.
Тонкие наблюдения над тем, как
люди учатся на собственных
ошибках и меняются или упрямо
остаются при своих фантазиях и
мечтах — главное писательское
достижение Джордж Элиот.

Более того, я бы сказала,
что тонкие и проницательные
наблюдения над человеческим
поведением являются главным содержанием романов
Джордж Элиот. В романе
“Мельница на Флоссе” есть довольно проходная сцена, в которой аукционер мистер Райли горячо рекомендует своему
старому другу мистеру Тулливеру учителя для его сына,
имея об этом учителе самое
слабое представление. Объясняя и даже до некоторой степени оправдывая поступок
мистера Райли, автор пишет:
Нет ничего более ошибочного, чем распространенное мнение, будто обычно человек действует и говорит с дальним прицелом на собственную выгоду. Такая
целеустремленность, сообразительность и умение предвидеть
преобладают в книгах писателей

и драматургов, но не в нашем приходе. Испортить окружающим
жизнь можно просто из ленивой
завистливости или из-за ленивой
оплошности: легким тщеславным
подвиранием и преувеличением,
неуклюже импровизированными
намеками. Мы живем сегодняшним днем — большинство из нас.
Мы рады урвать кусочек сегодня и
редко держим в голове урожай будущего.

Книге “Джордж Элиот.
Жизнь с пересадками” биограф Дэвис дал подзаголовок
“Биография
романистки”.
Большая часть книги посвящена интереснейшему процессу — превращению скромного
мира Мэри Энн Эванс в мир
мудрых, драматичных, стилистически безупречных романов
Джордж Элиот. Биограф исследует влияние на нее тогдашних общественных веяний, прочитанных книг и людей, с которыми встречалась
будущая писательница. Одной
из важных идей, отразившихся в ее творчестве, была обновленная Ницше мысль
французского философа Комте, что христианская мораль
имеет смысл даже при отсутствии христианской веры. Чтение Мэри Энн варьировалось
от современных философов
до греческих трагедий, которые заметно повлияли на тематику ее романов. Что касается ее отношений с людьми,
то это особая история:
Отец Мэри Энн умер, когда ей
было 30 лет. И она словно вырвалась на свободу. Уже через год, в
1850 году, она — в Лондоне, где
Джон Чапман, главный редактор
знаменитого “Вестминстерского

ревью”, восхищенный ее переводом книги философа Штрауса
“Жизнь Иисуса”, предлагает ей
должность редактора — почти неслыханную тогда для женщины.
Она проработала в “Ревью” около
трех лет. И уже в первый год у нее
было несколько довольно скандальных любовных связей — “неловких и без особой взаимности”,
по определению современников:
в частности, роман с философом
Гербертом Спенсером (убежденным холостяком) и с редактором
Джоном Чапманом (обремененным семьей и любовницей).

В начале второго года пребывания в Лондоне у Мэри
Энн начинается серьёзный роман с философом и критиком
Джорджем Генри Льюисом —
корреспондентом Шарлотты
Бронте, приятелем Диккенса.
Льюис был человеком многих
талантов, при этом обаятельным и красивым. Что касается
самой Мэри Энн Эванс, то вот
как описал ее в одном из писем Генри Джеймс:
У нее был низкий лоб, тусклые серые глаза, длинный нос, огромный рот с неровными зубами
и тяжелая, массивная челюсть. И
в этой бесспорной уродливости
непонятным образом таилась победительная красота, которая в
несколько минут, перебивая даже
силу ее ума и обаяния, заставила
бы вас кончить тем, чем кончил
я, — то есть влюбиться в нее. Да,
имейте в виду — я влюбился в эту
великолепную особу, в этот “синий чулок” с лошадиным лицом.

Влюбился в нее и Джордж
Льюис. Их роман продолжался
четверть века и был фактически браком, но только факти-

[279]
ИЛ 1/2021

[280]

БиблиофИЛ

ИЛ 1/2021

чески, не формально. Льюис
был женат и у него было семеро детей: трое своих и четверо
от первого брака жены. Закон
не позволял ему развестись.
Понятно, что эта связь была
особенно скандальной и привела к разрыву отношений, самых дорогих для Мэри Энн, —
брат Айзек не смирился с этим
её сожительством. Но и отказаться от Джорджа Льюиса Мэри Энн не могла: они были как
две половинки одной души, нашедшие друг друга. Все их главные произведения (философские работы Льюиса и пять романов Элиот) были написаны
в период их совместной жизни. Когда в 1878 году он умер —
рано, в 61 год, — она практически перестала писать. Да и
прожила недолго — меньше
трех лет. Но этот последний
период был довольно невероятным — так он был похож на
сюжет ее романов. Читаем в
рецензии Тима Паркса на книгу “Джордж Элиот: жизнь с пересадками”:

После смерти Льюиса пожилая уже романистка сблизилась с
Джоном Кроссом, банкиром, на
двадцать лет ее моложе. Они вместе читали Данте. В 1880 году они
поженились. А во время медового
месяца в Венеции молодой муж
бросился из окна отеля в Грандканал. Он остался жив, но впал в
депрессию. О причинах этой попытки самоубийства ничего неизвестно, но невольно думается, что
это был как раз тот ужасный момент, когда человек, живший в
фантазиях, вдруг осознает, как
сильно отличается от них реальность. По возвращении в Лондон
писательница заболела тяжелой
ангиной с осложнением на почки
и через семь месяцев умерла. Ей
был 61 год — как и Льюису.

Но был в этот последний
год и момент счастья для
Джордж Элиот — ее брат возобновил с ней отношения. Он поздравил ее с законным браком
и возвращением в мир приличий. А через семь месяцев он
приехал на ее похороны.

Среди книг
с Александром Ливергантом

[281]
ИЛ 1/2021

В сто ро ну Му равь е ва
Муравьев В.С. В сторону Свифта. — М.: Центр книги Рудомино, 2020. — 304 с.
Идею спустя полвека переиздать две книги Владимира Муравьева — “Джонатан Свифт”
(1968) и “Путешествие с Гулливером” (1972) — можно только
приветствовать. Во-первых,
потому что обе книги — как,
собственно, и все, созданное
Муравьевым, — написаны безупречно, увлекательно, со знанием дела. Во-вторых, потому
что политическая и литературная судьба Джонатана Свифта,
этого “вездесущего оскорбителя”, поучительна, и сегодня,
спустя почти триста лет, как
никогда актуальна. И по-прежнему таит в себе немало вопросов — и приватного свойства, и
публичного.
Несмотря на многие жизнеописания на многих языках,
человеческий облик Свифта,
как, впрочем, и скрывающийся за многочисленными псевдонимами (Исаак Бикертсаф,
Мартин Скриблерус, Суконщик) облик литературный, до
сих пор — и Муравьев тоже об
этом пишет — остается призрачным, неуловимым, сочетающим несочетаемое. Верный друг, человек необычайно, до болезненности ранимый, привязчивый, он слыл
равнодушным, холодным, нелюдимым, ожесточившимся.
Тративший треть годового до-

хода на благотворительность,
декан собора Святого Патрика, по отзывам близко его
знавших, в жизни был бережлив, даже скуп. В настоятеле
Свифте уживались отвращение к религиозному фанатизму и нетерпимость к любым
отступлениям от англиканского вероучения. Его всегдашняя страсть к ребячеству, розыгрышу, мистификациям, каламбурам не вяжется с репутацией человека мрачного,
желчного, нетерпимого; человек, чье сердце, перефразируя
его же собственную знаменитую эпитафию, “гложет жестокое негодование”, не раз повторяет в письмах, что его де1
виз: “Vive la bagatelle!” . В
Свифте причудливо уживаются чинопочитание и гордыня,
изъявления преданности и
ущемленное самолюбие, готовность угождать и независимость суждений, обвинения
всех и вся в неблагодарности и
мысль, проходящая рефреном
и в письмах, и в памфлетах, и в
“Гулливере”, что он никому
ничем не обязан и если просит, то не за себя.

1. “Vive la bagatelle!” — “Да здравствует безделица!” (фр.)

[282]

БиблиофИЛ

ИЛ 1/2021

Словосочетание “сатирический гений Свифта” — аксиома, почти тавтология, а между тем писатель, будто пренебрегая собственным печальным опытом и уподобившись
им же высмеянным политическим прожектерам из Великой
Академии в Лагадо, не раз
тщится “учить министров принимать в расчет общественное
благо... выбирать себе фаворитов из людей умных, способных и добродетельных”. Как
тут не вспомнить, что сам
Свифт сравнивал сатиру с зеркалом, в котором “видишь любую физиономию, кроме своей собственной”. А может, писатель не демонстрирует свой
сатирический дар сознательно, словно бы исключая творчество из собственной биографии, как тонко подмечает
В. Муравьев?
“Путешествие с Гулливером” Муравьев написал через
несколько лет после “Джонатана Свифта”; публикация
этих двух книг под одной обложкой — разумный, выигрышный составительский ход.
Свифт, таким образом, предстает сразу во всех обличьях —
и как автор “Гулливера”, “Сказки бочки”, “Битвы книг”, и как
памфлетист, и как политик, и
как церковный деятель. И как
личность, естественно. Третья часть “Путешествия с Гулливером” — это еще и увлекательная история рецепции шедевра Свифта во Франции,
Германии, у нас в России, где
Свифта переводят и переиздают и во “взрослой”, и в облегченной, “детской”, версии с
1772 года. И, прежде всего конечно, — у Свифта на родине.
Англию или Ирландию, где са-

тирик прожил большую часть
жизни, можно считать родиной Свифта? Вопрос сложный, многократно поднимавшийся, но, по-моему, сегодня
не столь принципиальный.
Сам Свифт — еще один парадокс — считал себя англичанином, но, хорошо известно, отстаивал права ирландцев;
вспомним “Письма суконщика” или “Скромное предложение”.
Упрекнуть составителей
этой прекрасной и, что немаловажно, со вкусом изданной
книги можно, пожалуй, лишь в
одном. Читатель, даже не
слишком в литературе сведущий, с детства знает если не
кто такой Джонатан Свифт, то
уж точно, кто такой Лэмюэль
Гулливер (шерлоки холмсы,
робинзоны и гулливеры известны больше конан-дойлей,
дефо и свифтов) и что с ним
приключилось в стране лилипутов и великанов. А вот кто такой автор книги “В сторону
Свифта”, так и остается загадкой. Люди, даже очень талантливые, ныне, в наш быстротечный век, забываются быстро,
сегодня Муравьева помнят разве что коллеги по перу или по
библиотечной профессии. Из
приведенных на первых страницах издания выдержек из
“Записок об Анне Ахматовой”
Лидии Чуковской и из записных книжек самой Ахматовой
узнаем, что Ахматова называла
совсем тогда молодого Муравьева “человеком-чудо”: “Чего
только он не знает, чего не изучил”. Что он, двадцатитрехлетний, “зреет на глазах” и рассуждает “могуче о стихах”. Похвала Ахматовой дорогого стоит,
но библиографическая справ-

ка о Муравьеве, пусть и немногословная, согласитесь, была
бы в таком издании уместна —
не все ведь с “Википедией” на
дружеской ноге, да и верить
“Википедии” можно далеко не
всегда.
Устраним это упущение.
Владимир Сергеевич Муравьев
(1939—2001) — писатель, литературовед, критик, переводчик. Переводил Толкиена, Честертона (“Наполеон Ноттингхильский”), Джона Кольера,
Шона О’Фаолейна, Мюриел
Спарк; русская версия романа
Спарк “Memento Mori” и рассказа “Портобелло-роуд” — шедевры переводческого искусства. Всю жизнь, можно сказать,
до последнего дня, Муравьев
проработал в Библиотеке иностранной литературы — оттого,
надо полагать, и взялось переиздать его книги издательство
“Рудомино”. Многие годы был

главным библиографом отдела
комплектования ВГБИЛ, комплектовал фонды библиотеки
англоязычными изданиями, в
которых знал толк. Одновременно с этим подвизался редактором библиографического
справочника библиотеки “Современная художественная литература за рубежом”, в даль1
нейшем — “Диапазон” . Современная художественная литература за рубежом, слава Богу,
существует и поныне, а вот “Современная художественная литература за рубежом” давнымдавно почила в бозе. Как сказано в старом анекдоте: “И кому
она мешала?”
Вот и библиографическая
справка об авторе “Джонатана
Свифта” и “Путешествия с Гулливером” тоже никому бы не
помешала — тем более в таком
прекрасном и нужном издании.

1. О В. С. Муравьеве см. также:
Эвелина Меленевская. “Это было
лицо, на котором было сияние”. —
Знамя, 2020, № 4. — С. 120—127.

[283]
ИЛ 1/2021

Авторы номера
[284]
ИЛ 1/2021

Берил
Бейнбридж
Beryl Bainbridge
[1932—2003]. Прозаик,
сценарист. Лауреат многих литературных премий, в том числе Дэвида
Коэна [2003].

Альфред
Теннисон
Alfred Tennyson
[1809—1892]. Поэт.

Андрей
Корчевский
[р. 1966]. Поэт, переводчик, композитор, кандидат физико-математических и доктор биологических наук, сертифицированный гигиенист
и токсиколог. Победитель конкурса поэтического перевода в рамках
XIII международного
фестиваля русской поэзии и культуры Пушкин
в Британии. Живет в
Денвере [Колорадо].

Дорис Лессинг
Doris Lessing
[1919—2013]. Прозаик,
публицист. Лауреат многих литературных премий, в том числе Сомерсета Моэма [1954], Австрийской государственной премии по
европейской литературе [1981] и Нобелевской [2007].

Автор семнадцати романов, среди них Сладкий
Боб [Sweet William, 1975; рус. перев. 1994], Молодой Адольф [Young Adolf, 1978], Апология Уотсона
[Watson’s Apology, 1984; рус. перев. 1994], Грандиозное приключение [An Awfully Big Adventure, 1989;
рус. перев. 2004], пяти пьес. В ИЛ опубликованы
ее романы Мастер Джорджи [2000, № 7] и Согласно Куини [2004, № 12].
Перевод публикуемого романа выполнен по изданию С днем рождения, друг! [The Birthday Boys.
London: Penguin Books, 1991].
Автор нескольких сборников стихов, а также исторических и философских поэм, среди которых Замок Локсли [Locksley Hall], Улисс [Ulysses],
Смерть Артура [Morte d’Arthur], вошедших в
сборник 1842 г. В ИЛ публиковались его стихи
[2006, № 5; 2016, № 7].
Публикуемый перевод выполнен по изданию Избранные произведения [The Major Works. Oxford:
Oxford University Press, 2009].
Автор многочисленных научных работ. Перевел
Гамлета Шекспира в версии Первого кварто
[2016], Двойное вероломство Шекспира и Флетчера в версии Льюиса Теобальда [2017], Герцогиню
Мальфи Д. Уэбстера, Хронику Перкина Уорбека
Д. Форда, комедию современного американского драматурга Д. Довалоса Виттенберг [2017],
стихи Джона Донна, Дилана Томаса, Э. Ситвелл
и др. В ИЛ в его переводе опубликованы сцены 1
и 8 пьесы Арден из Фавершэма [2018, № 8], Сонетдиалог из пьесы Шекспира Ромео и Джульетта
[2020, № 6].

Автор романов Трава поет [The Grass Is Singing,
1950], Золотая тетрадь [The Golden Notebook,
1962] и др., циклов Дети насилия [Children of
Violence, 1952—1969] и Канопус в Аргосе [Canopus
in Argos, 1979—1983], сборников рассказов Это
была страна старого вождя [This Was the Old
Chief’s Country, 1951], Африканские истории
[African Stories, 1964] и др., сборников эссе Тюрьмы, которые мы сами выбрали [Prisons We Choose to
Live Inside, 1987] и др. В ИЛ опубликованы ее роман Лето перед закатом [1977, № 6, 7] и повесть
Муравейник [1955, № 6].
Перевод публикуемой повести Зима в июле
[Winter in July] взят из сборника Африканские

истории [African Stories. New York: Simon &
Schuster, 2014].

Джейн Остен
Jane Austin
[1775—1817]. Романист.

Александр
Яковлевич
Ливергант
[р. 1947]. Литературовед, переводчик с английского, кандидат искусствоведения. Лауреат премий Литературная мысль [1997] и
Мастер [2008], обладатель почетного диплома
критики зоИЛ [2002].

Роберт Саутвелл
Robert Southwell
[1561—1595]. Римско-католический священник
ордена иезуитов. Поэт.
Тайный миссионер. За
нелегальную проповедь
был осужден как государственный преступник и казнен. В 1970 г.
канонизирован папой
Павлом VI как один из
сорока мучеников Англии и Уэльса.

Дмитрий
Авнунович
Якубов
[р. 1972]. Переводчик с
английского и немецкого языков, ведущий рубрики, посвященной поэтическим переводам,

Автор романов Нортенгерское аббатство
[Northanger Abbey, 1797—1798], Здравый смысл и
чувствительность [Sense and Sensibility,1811], Гордость и предубеждение [Pride and Prejudice, 1813],
Мэнсфилд-парк [Mansfield Park, 1814], Эмма
[Emma, 1816] и др. Ее романы неоднократно выходили по-русски. В ИЛ опубликован ее рассказ
Три сестры [1981, № 7], роман в письмах Леди
Сьюзен [2002, № 2].
Перевод публикуемого романа выполнен по изданию Гордость и предубеждение [Pride and Prejudice.
Oxford: Oxford University Press, 2003].
Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм [2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд
[2015], Генри Миллер [2016], Грэм Грин [2017],
Вирджиния Вулф: “моменты бытия” [2018]. В его
переводе издавались романы Дж. Остин, Дж.
К. Джерома, И. Во, Т. Фишера, Р. Чандлера,
Д. Хэммета, Н. Уэста, У. Тревора, П. Остера,
И. Б. Зингера, повести и рассказы Г. Миллера,
Дж. Апдайка, Дж. Тербера, С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе, статьи и очерки С. Джонсона, О. Голдсмита, У. Хэзлитта, У. Б. Йейтса,
Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж. Б. Пристли, Г. К. Честертона, Г. Грина, а также письма Дж. Свифта,
Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В. Набокова, дневники С. Пипса и Г. Джеймса, путевые
очерки Т. Дж. Смоллетта, Г. Грина и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.
Перевод публикуемых стихов выполнен по изданию Полное собрание сочинений Роберта Саутвелла. Его жизнь и смерть [The Complete Works of
R. Southwell, with Life and Death. London, 1876].

Автор книги Западная духовная поэзия 15—20 веков [2017]. Печатался в сборниках Век перевода,
Зов Юкона Роберта Сервиса, в журнале Плавучий
мост. В ИЛ публикуется впервые.

[285]
ИЛ 1/2021

в еженедельной газете
Реклама и на радио Реклама [Чикаго].

[286]
ИЛ 1/2021

Нина
Александровна
Дмитриева
[1917—2003]. Классик
отечественного искусствознания, лауреат Государственной премии
РФ в области литературы и искусства [2003].

Автор более 20 книг, среди которых Изображение и слово [1962], Пикассо, [1971], Винсент Ван
Гог. Человек и художник [1980], Михаил Александрович Врубель (1856—1910) [1990], Краткая история искусств [2000], два посмертных сборника
[ред.-составитель С. Ф. Членова] Послание Чехова [2007] и В поисках гармонии [2009]. В ИЛ
опубликована ее статья Юмор парадоксов [1973,
№ 6].
Публикуемый текст взят из семейного архива.
Публикатор С. Ф. Членова, почетный академик
РАХ [за исследование и издание наследия
Н. А. Дмитриевой].

Ивлин Во
Evelyn Waugh
[1903—1966]. Писатель,
журналист.

Марина
Михайловна
Ефимова
Журналист, редактор,
переводчик. Ведущая
тематических передач
на радио Свобода. Лауреат премии имени
А. М. Зверева [2012].

Автор романов Упадок и разрушение [Decline and
Fall, 1928], Черная беда [Black Mischief, 1932; рус. перев. ИЛ, 1991, № 6], Пригоршня праха [Handful of
Dust, 1934; рус. перев. 1971], Сенсация [Scoop, 1938;
рус. перев. 1992], Не жалейте флагов [Put Out More
Flags, 1942; рус. перев. 1971], Возвращение в Брайдсхед [Brideshead Revisited, 1945; рус. перев. 1974], Незабвенная [The Loved One, 1948; рус. перев. ИЛ,
1969, № 2], Офицеры и джентльмены [Officers and
Gentlemen, 1955; рус. перев. 1977] и др. В ИЛ опубликовано также его радиовыступление П. Г. Вудхаузу: поздравление и покаяние [2012, № 12], Из
дневников. 20—30-е годы [2013, № 2] и Литературный гид Полвека без Ивлина Во [2016, № 4].
Публикуемые рассказы Эдвард Великолепный
[Edward of Unique Achievement] и Портрет молодого карьериста [Portrait of Young Man with Career]
взяты из Полного собрания рассказов и избранных
рисунков [The Complete Short Stories and Selected
Drawings. London: Campbell, 1998].
Автор повести Через не могу [1990] и многих публикаций в американской эмигрантской прессе.
Ведущая рубрики ИЛ Новые книги Нового Света.

[287]
ИЛ 1/2021

Пе ре во дчи ки
Еле на Су риц
[Елена Александровна
Богатырева]
Переводчик с английского,
немецкого, французского и
скандинавских
языков.
Лауреат премий Инолит
[1994, 2009], Единорог и
Лев [2006], Мастер [2006].

Оль га Дол жен ко ва
Выпускница кафедры иностранных языков УрФУ.

Ан на Лы си ко ва
Студентка отделения художественного перевода Литературного института имени А. М. Горького.

В ее переводе издавались произведения Дж. Остен,
У. Голдинга, Дж. Стейнбека, С. Беллоу, С. Хилл, В. Вулф,
Б. Бейнбридж, М. Спарк, Р. Ная, К. Ишервуда, С. Сэвиджа,
Д. Томаса, Р. М. Рильке, К. Гамсуна, А. Стринберга, Э. Ионеско, И. Бергмана, Л. Дэвис и др. Неоднократно публиковалась в ИЛ.

В ИЛ публикуется впервые.

В ИЛ в ее переводе опубликованы пьеса Грэма Грина Да и
Нет [2019, № 2] и рассказ Д. Бича Утонувшая девушка
[2020, № 8].

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован
фрагмент картины
немецкого художника
Герхарда Рихтера
[р. 1932] Айсберг [1982].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Анна Лысикова.
PR-менеджер
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в киоске “Лингвистика” (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александринского
театра);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
в интернет-магазине “Ozon”
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
12.01.21
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 7272.
Тираж 2000 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.