ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ НА
РУ5ЕЖЕ СТОЛЕТИЙ
РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
ИНСТИТУТ НАУЧНОЙ ИНФОРМАЦИИ
ПО ОБЩЕСТВЕННЫМ НАУКАМ
ИСТОРИЧЕСКОЕ
ЗНАНИЕ
НА РУБЕЖЕ
СТОЛЕТИЙ
СБОРНИК ОБЗОРОВ И РЕФЕРАТОВ
МОСКВА
2003
ББК63.3
И89
Серия
Социальные и гуманитарные науки в XX веке
Центр социальных
научно-информационных исследований
Отдел отечественной и зарубежной истории
Редакционная коллегия:
АЛЯстребицкая (главный редактор),
М.Н.Смелова (ответственный редактор за выпуск),
Л.Н.Верченое, О.В.Гавришина, А.Я.Гуревич, Г.И.Зверева,
А.Е.Медовичев, З.Ю.Метлицкая, Л.П.Репина,
А.А. Теердохлеб
Историческое знание на рубеже столетий: Сб. обзоров
И89 и рефератов. / РАН. ИНИОН. Центр социал, науч.-
информ. исслед. Отд. отеч. и зарубеж. истории; Редкол.:
Ястребицкая А.Л. (гл. ред.) и др. — М., 2003. — (Сер.:
Социальные и гуманитарные науки в XX веке). — 248 с.
ISBN 5-248-00140-4
Основные задачи публикуемых обзоров и рефератов — расширить
представление об исследовательских приемах изучения «конструиро-
вания социального», проследить становление нового («интегрирующе-
го») качества исследовательского мышления в социальных и гумани-
тарных науках, включая опыт полидисциплинарного подхода. Осве-
щаются вопросы о природе исторического знания, поднятые россий-
скими учеными разных поколений, в частности Я П.Карсавиным.
The mains goal of the reviews and abstracts presented here are to widen
(he comprehension of (he variety of research methods in studying the con-
structing of social groups and communities, to trace (he making of the new
(integrated) quality of thinking in social sciences and humanities as well as
poiydisciplinary research method. The problems of the nature of historical
knowledge and cognition as raised by outstanding Russian historians of dif-
ferent generations, L. Karsavin in particular, are covered.
ББК63.3
ISBN 5-248-00140.4
© ИНИОН PAH. 2003
СОДЕРЖАНИЕ
А.Л.Ястребицкая. Вступление..............................9
ДИАЛОГ СОЗНАНИЙ, ИНДИВИДУАЛЬНОСТЕЙ,
ТИПОВ МЫШЛЕНИЯ: ДЕБАТЫ О ГЛОБАЛИЗАЦИИ
Л.М.Каплина. Глобализация: новый взгляд на всемирную
историю или поиск интегральной методологии исторического
познания? Западноевропейская историография анализа
проблемы: 80-90-е годы XX в. (Реферативно-аналитический
обзор).................................................19
ИСТОРИЯ КАК ОТРАСЛЬ ЗНАНИЯ: «СПОР БЕЗ КОНЦА»
А.П.Каждой. Марксизм и податной способ производства
(Размышления над книгой: Дж. Холден. Государство
и податной способ производства. — Л.; Нью-Йорк, 1993).
(Публикация)...........................................55
А.Е.Медовичев. Греческий полис как исторический феномен
и его политическая концепция в исследованиях
М.Г.Хансена. (Аналитический обзор)...................70
С.И.Лучицкая. Ж.Баше. «Авраамово лоно (Авраам и структуры
родства на средневековом Западе)». (Аналитический обзор).85
З.Ю.Метлицкая. Две традиции в изучении нормандского
завоевания: современная версия. (Обзор).................102
3
РОССИЙСКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ
(ПЕРВЫЕ ДВА ДЕСЯТИЛЕТИЯ XX ВЕКА):
ДВИЖЕНИЕ НА ОПЕРЕЖЕНИЕ
А.Л.Ястребицкая. У истоков исторической антропологии
в России: Л.П.Карсавин. (Статья).......................117
АЛ.Ястребицкая. Историческая наука в Московской духовной
академии в первые полтора десятилетия XX столетия:
организация профессионального преподавания и изучения...167
ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ
И ПОЗНАНИЯ НА СТРАНИЦАХ ЗАРУБЕЖНЫХ
ПЕРИОДИЧЕСКИХ ИЗДАНИЙ
О.В.Болъшакова. «Замечательное десятилетие»: 1991 год
и изучение истории дореволюционной России в США.
(Аналитический обзор)..............................189
М.Н.Смелова. Историография и национальная идентичность.
Динамизм и конфликт: Валенсия, 1808-1975 гг.
(Реферативный обзор)................................213
З.Ю.Метлицкая. Проблемы культуры и историческое знание.
(Обзор публикаций журнала «History and theory»).....235
4
TABLE OF CONTENTS
A.L. Yasirebiiskaya. Introduction...........................j...........9
THE DIALOGUE OF COPIOUSNESSES, INDIVIDUALITIES,
WAYS OF THINKING: DEBATES ON GLOBALIZATION
L.M,Kaplina. Globalization: A new approach towards the world
history or search for an integrated methodological approach
to historical knowledge? Western European historiographical
analysis of the problem: 1980-1990s....................................19
This paper gives a critical analysis of historiographical tradition in conceptualiza-
tion and methodological approaches to globalization analysis that is characteristic
for the 1980—1990$ period. The main attention is paid to clarifying the notion of
globalization given by British theorists (D.Held, A-McGrew, J.Perraton,
D.GoIdbiatt) relying on the original procedure for system analysis that is: a
differentiated, multifaceted process and structural phenomena at the same time. It
allows them to place contemporary globalization in a historical context and to
provide detailed accounts on how the current phase of globalization is
transforming modem societies in the areas of politics, economics, culture and
communication and its effect on migration, environmental issues, law and military
affairs as well.
HISTORY AS A BRANCH OF KNOWLEDGE:
«ENDLESS DISCUSSION»
A.P. Kazhdan. Marxism and the duty mode of production (Reflections
on G. Holden «State and the duty mode of production»)..................55
Rejecting the widely accepted politicizing approach to the Marxist philosophy of
history, the noted historian and Byzantinist A.P.Kazhdan analyses it as «one of the
5
methodologies», one of the approaches which «represents its own interpretation of
the causes for the development of humankind in temporality». The author draws
attention to the negative aspects, «doubtful as a research method», of Marxist
methodology and its unquestionable achievements as well.
A.E.Medovichev. The Greek polis as a historical phenomenon
and its political concept in the studies of M.H.Hansen..........................70
The survey is devoted to the analysis of the concept of the ancient Greek polis
elaborated by the Danish noted researcher. He points out that the Hellenic polis
had several different aspects two of which were particularly important: as an
economic and social entity the polis was a type of a town but as a political
community it was a type of a state. Thus, Hansen does not share the prevailing
view that the ancient Greek polls was not a state but fusion of a state and a society.
He supposes too that M.Weber's antiKe Stadt as an ideal type is a very valuable
model when applied to the classical polis of the fifth and fourth centuries
B.C. Therefore, the traditional rendering of the polis as a city-state (Stadt-Staat
etc.) is quite correct.
SJ.Luchilskaya. Bosom of Abraham. (Abraham and the paternity
structures in the Western Medieval society).....................................85
The analytical review of the book written by French historian J.Baschet deals with
the role of Che parternity in the Medieval society. The image of the bosom of
Abraham as it is reflected in the theology and liturgy is the main topic of the
investigation which is based mainly on the iconographical sources. The innovating
methodology applied in the book permits the author to combine different ap-
' proaches of the social history and the study of art.
Z. Y.Mellilskaya. Two traditions of Norman conquest’s studies:
Recent version.................................................................102
The review presents a survey and an analysis of two recent publications. Seeking
an explanation of the crisis of 1066 which results in Norman conquest
NJ.Higham («The death of Anglo-Saxon England») focuses on the royal succes-
sion and the descent of the crown. F.McLynn («1066: The year of the three bat-
tles») creates «triple biography» of William The Conquerer, Harold Godwinson
(the last Anglo-Saxon king) and Harald Hardrada (the king of Norway and unsuc-
cesful conqueror). These books exemplify two different traditions of Anglo-Saxon
studies: «analytical» and «narrative» ones. The distinction in methods exhibits
itself in the selecting of sources, forms of narrative and historian’s position in
dealing with heroes and readers.
6
RUSSIAN HISTORICAL THOUGHT
(THE FIRST TWODECADES OF THE XXth CENTURY):
MOVING TO OUTSTRIP
A.L. Yastrebitskaya. The origins of historical antropology in Russia:
L.P.Karsavin.......................................................    117
As a continuation of series of publications devoted to the creative work of the
outstanding historian and philosopher Lev, P. Karsavin this article considers the
process of formation of the very idea of the new historical science as the total and
cultural history and its instruments in his works. According to the author, the scale
of the historian's creative individuality is still underestimated but in the all Euro*
pean context of the process of the intensifying the creative thinking and changes in
mass research consciousness his heritage is not only widely claimed but also seeks
for a new sounding.
A.L. Yastrebitskaya. Historical science in Moscow Ecclesiastical
Academy in the first fifteen years of the XXth century:
Organization of professional tuitition and research.......................167
The questions of formation the history as an academic discipline and the commu-
nity of historians as well in Russia in the first fifteen years of the
XXth century are raised in (he article. The important role in this process has been
performed to the Moscow Ecclesiastical Academy. The author turns to the process
of teaching and studying of history together with the the complex of disciplines
affiliated with it in Che Academy, considers both the individual creative work of the
historians and the professional community, the methods of producing (he
historical knowledge elaborated by them and its fixing in the very profession.
PROBLEMS OF HISTORICAL KNOWLEDGE
AND COGNITION IN PERIODICAL PRESS
0. Y.Bolshakova. «А remarkable decade»: Imperial Russia’s studies
in the USA..............................................................  189
The review article is devoted to the situation in Russian studies In the USA after
(he fall of the USSR focusing on new trends in the scholarship of imperial Russia,
with particular attention to a methodological shift from «social* to «cultural*
analysis.
7
M.N.Smelova. Historiography and national identity. Dynamism
and conflict: Valencia, 1808-1975 .........................................     213
New trends in Spanish historiography can be traced in the review based on the
recent researches of historians from Valencian region that revealed the extent to
which the image and the history of Valencia has undergone a radical re-evaluation
in recent decades. The dose interrelations between (he problem of national iden-
tity and interpretations of Valencian past are the central point of the studies led by
the Department d'Histdria Contemporinia (Universitat de Valencia) and accu-
mulated in the special issue of «Bulletin of Hispanic Studies* (Liverpool). The
dynamism, complexity and conflicts of contemporary Valencian society are
studied in combination, and from the vantage-point provided by recent open-
minded advances in historical researches.
Z. Y.Metlitskaya. Historical knowledge and problems of culture.....................235
The review presents a survey of the recent issue of «History and Theory» journal.
The main themes the authors of the articles deal with are following. Do museums
indeed preserve works of art if they change the context of these works dramati-
cally? Are the translation of Max Weber’s methaphor «stahlhartes Gehdusc» as
«iron shell» appropriative? What do we mean by «making history» and «talking
about history» and is it possible to talk about history with any sense? Are the same
the European concept of «state» and Russian concept of «gosudarstvo*? Why Paul
Fussel’s «The Great war and modern memory» became a «lieu de mimoire»?
Besides this the attention is also paid to the other sections of this volume by
analysis of new publications in the field of history, philosophy, history of science
and culture.
8
А.Л.ЯСТРЕБИЦКАЯ
ВСТУПЛЕНИЕ
Очередной сборник обзоров и рефератов «Историческое зна-
ние на рубеже столетий», подготовленный Отделом отечественной и
зарубежной истории, как и предшествующие издания, преследует,
прежде всего, учебно-образовательные и методико-методологические
задачи. Содержание публикуемых материалов, сама структура их ор-
ганизации и подачи несводимы к формальной стороне научной ин-
формации «в общем»; относительно публикации той или иной моно-
графической «новинки», статьи или малоизвестного периодического
издания и т.п.
Несомненно, информация любого жанра важна уже сама по се-
бе. Но, сообщая ее, мы стремимся в каждом конкретном случае также
и к тому, чтобы ввести читателя одновременно и в проблемно-
дискуссионное пространство современной науки в целом, в ее гума-
нитарный, социально-социологический и культурно-исторический
контексты. Мы акцентируем внимание на современной профессио-
нальной терминологии, понятийных системах и сопрягаемых с ними
конкретных смысловых рядах, специфических исследовательских
приемах изучения «конструирования социального» (пространства,
взаимодействия и пр.) в обществах и социальных стратах разного ти-
па (уровня) в разные исторические эпохи и времена; на интеллекту-
альных процессах формирования социального самосознания и этни-
ческого самопознания. В круг задач данного СО входит также осве-
щение на материалах конкретных исследований сложной и неодно-
значной динамики исторического и историографического процессов
«в большом времени» н в конкретных условиях политической и соци-
альной напряженности, этнических катаклизмов, кризисов мировой
9
экономики и финансовых рынков в конкретный «текущий момент
истории», равно как и в условиях трансформаций архитектоники сис-
темы современного мира.
С этой точки зрения в данном издании получает продолжение
анализ актуальных проблем, частично уже рассмотренных в пред-
шествующем СО в связи с характеристикой материалов XIX Между-
народного конгресса исторических наук (Осло, 2000)\
В СО этой теме отведена специальная рубрика: «Диалог созна-
ний, индивидуальностей, типов мышления: дебаты о глобализации*.
Автор обзора Л.М.Каплина анализирует содержание коллективного
труда четырех ведущих британских ученых «Глобализация: новый
взгляд на всемирную историю или поиск интегральной методологии
исторического познания? Западноевропейская историография анали-
за проблемы: 80-90-е годы XX в.*. Это исследование посвящено изу-
чению дебатов в современных социальных, политических и истори-
ческих науках о феномене глобализации, с одной стороны, как «ново-
го взгляда на всемирную историю, а с другой — как поиска инте-
гральной методологии» исторического познания. Исследование пока-
зательно методико-методологически: системный подход к построе-
нию обобщенной модели типологии современной глобализации со-
четается здесь со сравнительно-историческим анализом динамики
развития форм феномена глобализации в различные исторические
эпохи («до XIV в.», «в X1V-XVI вв.», «в Х1Х-ХХ вв.»). Обзор адресо-
ван широкому кругу специалистов: историкам, политологам, эконо-
мистам, культурологам.
Детально анализируемое Л.М.Каплиной исследование Д.Хелда,
А. Макгру, Д.Голдблатта и Дж.Перрейтона — один из выразительных
симптомов (автор обзора это сознает и стремится довести до сознания
читателя) становления нового («интегрирующего») качества исследо-
вательского мышления в «универсуме социальных и гуманитарных
наук», равно как и в конкретной культуре. Данное исследование -
один из немногих пока примеров опыта реализации «полидисцилли-
нарного* подхода к изучению столь многогранного и многозначного
феномена, каким является глобализация современного мира. Исклю-
’Смелова М.Н. Пленарное заседание. Тема I: Перспективы глобальной
истории: идеи и методология: (Обзор материалов) // XX век: Методологические про-
блемы исторического познания: Сб, обзоров и рефератов: В 2 ч. / РАН. ИНИОН. - М.,
2001. - Ч. 1. -С. 160-181.
10
чающий дисциплинарную «иерархию» и методико-методологические
унификации, этот исследовательский метод ориентирован на стерео-
скопичность рассмотрения изучаемого явления, разносторонность
его анализа и дисциплинарных истолкований, достигаемых в инди-
видуальном процессе интеллектуального полидисииплинарного
диалога*.
Название следующей рубрики — «История как отрасль знания:
“спор без конца”» - требует пояснения. Оно связано с принци-
пиальным вопросом о специфической природе исторического знания
и познания. В отечественной науке XX столетия эта проблема подни-
малась неоднократно, и развитие данной темы органически связано с
именами выдающихся российских ученых разных поколений, в том
числе и наших современников.
Одним из первых, поставивших в отечественной историогра-
фии вопрос о культурантропологической природе и характере исто-
рического знания и познания, был Л.П,Карсавин (1882-1952). Вы-
ступление его в качестве теоретика и философа истории имело в сво-
ей основе многолетний опыт конкретно-исторических исследований
западноевропейской и отечественной средневековой культуры и глу-
бокое осмысление как европейской историографической традиции в
целом, так и полемики, которая развернулась вокруг коренных про-
блем исторического знания в первые десятилетия XX столетия в за-
падной и отечественной науке.
Небольшая по объему работа «Введение в историю: Теория ис-
тории», опубликованная в Москве в 1920 г., и изданная вслед за ней,
уже в эмиграции, «Философия истории» были прямым включением
Карсавина в полемику о том» что такое история, каковы ее цели и ка-
ковы методы изучения исторического материала; в чем заключаются
ее особенности, а следовательно, и значение исторического мышле-
ния. Все эти вопросы, являющиеся исходными и центральными для
любой области науки, пишет Карсавин, вызывают «особенно силь-
ные разногласия между историками и теоретиками, философами ис-
* Ястребицкая А.Л. О культур-диалогичсской природе историографического:
взгляд из 90-х // XX век: Методологические проблемы исторического познания: Сб.
обзоров и рефератов: В 2 ч./ РАН. ИНИОН. - М., 2001. -Ч. I. - С. S-53.
II
тории, между теми и другими.., И в этом самом уже сказывается спе-
цифика труда историка, природа его творчества...»*,
История, утверждал Л.П.Карсавин, меняет свои представле-
ния. В ней нет и не может быть места бесспорным и неизменным ис-
тинам. «Обычно историк находит ответы на указанные вопросы лишь
после долгой специальной работы, но и эти ответы удовлетворяют
очень немногих... Отсюда следует, что всякий сам должен искать от-
веты на свои запросы»**. Карсавин рассматривал историческую науку
как форму самопознания общества и самосознания историка. В этой
области знания, как ни в одной другой, полагал он, важен субъектив-
ный момент - личность самого исследователя, ориентированность
его мышления и, соответственно, «вопросов», ответы на которые он
ищет. Восприятие теоретических сочинений всегда субъективно:
«Объективного изложения чужих взглядов на самом деле не сущест-
вует: оно всегда подчинено запросам и задачам исследователя»’**.
Эти утверждения, по стилю изложения явно ориентированные
на аудиторию «начинающих» историков, получают развитие в после-
дующих работах Л.П.Карсавина. Авторская идея отшлифовывается и
углубляется: исторический труд (как и историография в целом) по
своей природе есть не что иное, как интеллектуальный «ответ» на
«вызов» (запросы) времени. Каждая новая эпоха раскрывает в исто-
рическом процессе нечто новое, ей «родственное» - себя самое и
ждет от историка «умственной работы - нового понимания и осве-
щения». Историк же «ориентирует познаваемое им историческое бы-
тие и развитие к тому, что наиболее полно и ярко выражено именно в
его эпохе и культуре»***’.
Обозначенные Л.П.Карсавиным почти столетие назад контуры
нового образа истории как одной из важнейших форм общественного
самосознания и исторической профессии, как его рупора, фактиче-
‘ Карсавин Л.П. Введение в историю: Теория истории. — Пб., 11920. - Выл. I:
Введение в науку: История. - С. 5. Об этой работе см.: Ястребиикая А.Л. Историк-
медиевист Лев Платонович Карсавин (1882—1952): Аналитический обзор / АН СССР.
ИНИОН,—М., 1991.- 132 с.
Карсавин Л.П. Введение а историю: Теория истории. - Пб., 1920. - Выл. I;
Введение в науку: История. - С. 6.
Там же.
Ястребиикая А.Л. О культурдиалогической природе историографического:
Взгляд из 90-х // XX век: Методологические проблемы исторического познания: Сб.
обзоров и рефератов; В 2 ч./ РАН. ИНИОН. - М., 2001. - Ч. 1. - С. 8-53.
12
ски не встретили адекватного отклика в отечественной историогра-
фии. Близкие по сути идеи, начавшие распространяться в научной
интеллектуальной среде 60-70-х годов, имели своим источником ра-
боты французских историков Школы «Анналов». Но главное, «про-
цесс пошел*. В одной из своих работ уже середины 90-х годов, рассу-
ждая о динамизме исторического знания, А.Я.Гуревич обращает вни-
мание коллег на то, что понимание природы и функций историческо-
го творчества требует от историка постоянного эпистемологического
контроля на всех этапах его исследовательской работы - «от поста-
новки проблем и отбора источников до формулировки гипотез и
окончательных выводов», а также ~ на «избавление от мифотворче-
ства и воздействия мифов, возникающих помимо него»4.
Один из выразительных примеров «органичности» «спора без
конца» в исторической профессии (в данном случае, вокруг одного из
кардинальных на протяжении почти полутора столетий познаватель-
ных методов исторической науки) — публикуемая в нашем СО пере-
печатка статьи А.П.Каждана «Марксизм и податной способ произ-
водства (размышления над книгой: Дж. Холден. Государство и подат-
ной способ производства. - Л., Нью-Йорк, 1993)» *. Интересующие
нас психологические аспекты творческих практик историка, пред-
ставленные здесь, чрезвычайно показательны - не в последнюю оче-
редь благодаря введенному автором широкому кругу «действующих
лиц» и выверенной, четко сформулированной им собственной пози-
ции профессионала, знающего марксизм не понаслышке.
Наша задача сегодня, пишет А.П.Каждан, состоит в «объясне-
нии марксизма с исторической точки зрения, как исторического фе-
номена, а не в его оправдании, спасении или трансформации»
(с. 116). Отказываясь от широко принятого политизированного под-
хода к марксистской философии истории, всех сопрягаемых с ним
«политических коннотаций», следует, считает автор, анализировать ее
«как одну из методологий», как один из подходов, «предлагающих
' Гуревич А.Я. Историческая наука и мифотворчество // Исторические запис-
ки. - М., 1995. - Выл. 1 (119). - С. 74-98.
’’А.П.Каждан (1922-1997) - историк-медиевист; византинист; автор исследо-
ваний в области социально-экономической, новой социальной истории; культуры
Византии и европейского Средневековья. В 1978 г. был вынужден эмигрировать в
США. Член Национального комитета византиноведческих исследований и Американ-
ской академии медиевистики.
13
свои объяснения причин развития человечества во времени* (с. 105).
А.П.Каждан противопоставляет марксистскую концепцию историче-
ского развития, с одной стороны, «повествовательной» («описатель-
ной») истории, а с другой - «современной компаративистской исто-
риографии». Он отмечает отрицательные, «в научном отношении со-
мнительные методы марксистской методологии» и одновременно
также - «несомненные достижения». «В хороших руках, - пишет
А.П.Каждан, - марксистский метод был мощным орудием, помогав-
шим открывать новые перспективы» (с. 106). Вдумчивый читатель
почерпнет из этой статьи немало полезного в методико-
методологическом плане для понимания специфики современного
историографического процесса.
Как можно заметить, индивидуальным открытиям и ориги-
нальным концепциям приходится нередко многие десятилетия дожи-
даться своего часа, признания научным сообществом. На такие мыс-
ли в данном случае наводит очень содержательный, информативный
обзор А.Е.Медовичева «Греческий полис как исторический феномен
и политическая концепция его в исследованиях М.Г.Хансена». За-
щищаемые видным и авторитетным датским ученым идеи о сложной
амбивалентной природе греческого полиса дали о себе знать еще в
60-70-е годы, на мошной волне новой археологии, интенсивных ис-
следований позднеантичных и раннесредневековых городов. Было
высказано немало интересных идей о природе урбанизации, о специ-
фике античных и раннесредневековых городов, о соответствующих
типах государственности. Вместе с тем острая и содержательная по-
лемика М.Г.Хансена с явными и скрытыми оппонентами наводит на
мысль, что многое из того знания, которое было добыто археологами
и историками (в большинстве своем «анналистами»), либо неведомо
оппонентам Хансена вообще, либо чрезмерно ими модернизировано.
Но как бы то ни было, этот историографический феномен любопытен
уже и сам по себе, как пример возможных «негативных», «откатных»
трансформаций исследовательского сознания.
Иначе прочитывается историографическая ситуация в обзоре
С.ИЛучицкой, посвященном исследованию Ж.Баше «Авраамово ло-
но (Авраам и структуры родства на средневековом Западе)». Продол-
жая разработку теперь уже традиционной темы природы, форм,
структур, функций, отношений родства в средневековом мире,
Ж.Баше по-новому расставляет акценты и концентрирует внимание
исключительно на так называемом «спиритуальном родстве», связы-
14
ваюшем средневекового человека с Церковью и «Небесным миром».
При этом Ж.Баше принципиально расширяет источниковую базу,
вводя иконографический материал, и пересматривает роль Отца в
христианстве, проведя глобальное исследование феноменов отцовст-
ва, материнства, равно как и функционирования этих понятий в
Средние века.
Завершает второй раздел СО обзор З.Ю.Метлицкой «Две тра-
диции в изучении нормандского завоевания: современная версия».
Из множества работ автор выбрал исследования Н. Дж. Хайэма
(Манчестерский университет) и Ф.Маклинна (ун-т Страдклайда),
Исследования эти отражают, как полагает автор обзора, не только два
различных подхода к названному сюжету, но и две историографиче-
ские традиции, в том виде, в каком они воплощены в современной
британской исторической науке.
Название рубрики «Российская историческая мысль (первые
два десятилетия XX века): движение на опережение» в известной мере
навеяно материалами «круглого стола» «Русская культура как иссле-
довательская проблема» (май, 2000 г.). Он был организован в редак-
ции журнала «Одиссей» по инициативе д-ра ист. наук А.Л.Юрганова
(автора программы и вступительного слова) и ряда его коллег, исто-
риков-русистов*. Не вдаваясь в детали выступлений докладчиков и
критики оппонентов, мы выделяем лишь некоторые моменты в по-
становке проблем и критических выступлений, позволяющие лучше
уяснить ряд культурно-исторических и историографических феноме-
нов, в равной мере интересующих также и нас. С этой точки зрения
мне хочется обратить внимание на отдельные фрагменты выступле-
ния Л.М.Баткина, имеющие прямое отношение к материалам, публи-
куемым в данном разделе нашего СО.
«Я не согласен, - пишет Баткин, - ни с одним словом
А.Л.Юрганова, но мне кажутся важными (ибо симптоматическими)
горячо завладевшая им умственная сбивчивость и тревога. В них от-
разилась кризисность современного отечественного “профессио-
' Одиссей: Человек в истории, 2001. Русская культура как исследовательская
проблема. - М., 2001. - 343с.
15
нального”. - А.Я.) сознания»* **. К сожалению, это действительно так,
и нам уже приходилось писать в наших сборниках об этом'*.
Дело в том, что открывшиеся в 90-е годы для россиян широкие
перспективы и возможности приобщения (на уровне профессиональ-
ных и образовательных практик) к мировой научной мысли в области
гуманитарных и социальных наук пришлись как раз на время выхода
последних на качественно иной виток своего развития - на время так
называемого «критического поворота» в зарубежной историографии,
глубокой переоценки ею собственного интеллектуального багажа и
исследовательского инструментария.
Это обстоятельство получило специфическое (подчас крайне
нигилистическое) преломление в российской научной среде. Отказ от
догматического марксизма наложился здесь на априорное отрицание
также и позитивного профессионального опыта, обретенного зару-
бежной историографией в 70-90-е годы в русле исследований, в ча-
стности, «новой истории», Школы «Анналов», «новой социальной
истории», усугубив тем самым общее настроение растерянности:
«Как же теперь писать историю?».
Та же растерянность способствовала закреплению в профес-
сиональном массовом сознании упрощенного представления об ис-
ториографическом процессе в целом как «линейном», поступатель-
ном развитии, осуществляющемся через «отрицание отрицания», ко-
гда каждая методико-методологическая новация, обретая статус ис-
тины в последней инстанции, обрекает на забвение все предшест-
вующие исследовательские свершения. Отсюда - насущная задача
уяснить культурно-исторический смысл и интеллектуальную природу
перемен, имеющих место сегодня в мировой науке.
Что же касается российской исторической мысли, во всяком
случае Нового времени и тем более XX столетия, то она так или ина-
че, каждый раз по-своему, встраивалась и встраивается «в ход все-
* Баткин Л,М, Несколько нудных замечаний в ответ на увлекательные «детские
вопросы» // Одиссей: Человек в истории, 2001. Русская культура как исследовательская
проблема. - М., 2001. - С. 46-50.
** Ястребиикая А. Л. Культурное измерение историографического // Культура и
общество в Средние века - раннее Новое время: Методология и методика современных
зарубежных отечественных исследований / РАН. ИНИОН. - М., 1998. - С.17-47;
Ястребицкая АЛ. О культурдиалогической природе историографического: Взгляд из
90-х // XX век: Методологические проблемы исторического познания: Сб. обзоров и
рефератов: В 2 ч. / РАН. ИНИОН. - М.. 2001. - Ч. 1. - С. 8-53.
16
мирности». «Между Сциллой традиционалистского изоляционизма и
Харибдой внешней подражательности, - пишет Л.М.Баткин, - она
стремилась найти (и находила) свой голос, свою органическую и ори-
гинальную всеобщность. Это не локальная и, если угодно, не просто
национальная идея, это один из сложнейших узлов мировой исто-
рии»’. Процесс этот предполагает не только «комплексы», но и, по
выражению Л.М.Баткина, «своеобразное движение на опережение»,
как это и имело место в России «в первые три десятилетия XX века».
Указывая эти хронологические рамки, Л.М.Баткин имеет в виду
«авангардность российской культуры» в целом и преимущественно в
области искусства. В историко-социальных дисциплинах «движение
на опережение» вряд ли пережило «третье десятилетие». Тем не менее
оно успело дать о себе знать во многих областях российской научной
мысли, в том числе и исторической. Освещению и анализу этого про-
цесса посвящены два аналитических материала А.Л.Ястребицкой: «У
истоков исторической антропологии в России: Л.П.Карсавин» и «Ис-
торическая наука в Московской духовной академии в первые полтора
десятилетия XX столетия. Организация преподавания и изучения».
Тема российской истории и методов ее изучения заявляет о се-
бе и в материалах заключительной рубрики СО «Проблемы историче-
ского познания на страницах зарубежных периодических изданий».
Ей посвящен аналитический обзор О.В.Большаковой «1991 год и изу-
чение истории дореволюционной России в США». Источниковая
база обзора - материалы специализированного выпуска американ-
ского журнала «Критика»: «Состояние дисциплины: русская история
через десять лет после заката СССР». Автор обзора показывает, что в
отличие от некоторых российских коллег, тоскующих по нереализо-
ванной «русской идее», утверждающих ее специфическую «особость»,
исключающую возможность использования западных («зарубежных»)
методико-методологических исследовательских приемов, американ-
ские русисты (среди которых немало потомков российских эмигран-
тов), напротив, полны оптимизма и здравого смысла. Их научный
поиск направлен на освоение новаций современной научной мысли.
Они стремятся к историко-антропологическому и социокультурному
переосмыслению традиционных понятий «культура», «социаль-
’ Баткин Л.М. Несколько нудных замечаний в ответ на увлекательные «детские
вопросы» //Одиссей: Человек в истории, 2001. Русская культура как исследовательская
проблема.- М.,2001. -С.49.
17
носты», «господство», «политическая власть»и т.д., к полидисципли-
нарности исследований и микроисторическому анализу семейных
ячеек, «малых сообществ» - религиозных и мирских. Американские
исследователи истории дореволюционной России, как показывает
автор обзора, рассматривают ее «как вариант европейской империи,
которая гордилась космополитической элитой, многонациональной
периферией и собственным разнообразием».
«Найти, - по выражению Л.М.Баткина, - свой голос в хоре,
свою органическую и оригинальную всеобщность...» - такая пробле-
ма стоит не только перед россиянами. Примеры тому дают история
Японии и Индии, Турции, латиноамериканских стран, а в Европе, в
частности, - Испания. Во всех случаях процесс этот, как и развитие
исторической науки, исторического знания, протекает рука об руку с
формированием национального самосознания и его трансформация-
ми. Рассмотрению этого процесса и его специфики в одном из регио-
нов Испании посвящен обзор М.Н.Смеловой «Историография и на-
циональная идентичность. Динамизм и конфликт: Валенсия 1808-
1975 гг.» Источниковая основа обзора - материалы специального
«исторического» выпуска периодического издания «Бюллетень ис-
панских исследований». В обзоре раскрывается долгий, сложный и
противоречивый путь, пройденный валенсианским обществом к гра-
жданскому обществу, включению в общеевропейский культурный и
интеллектуальный контекст, осознания себя неотъемлемой частью
европейского научного и политического сообщества.
Завершает раздел выполненный З.Ю.Метлицкой обзор публи-
каций журнала «История и теория».
18
ДИАЛОГ СОЗНАНИЙ, ИНДИВИДУАЛЬНОСТЕЙ,
ТИПОВ МЫШЛЕНИЯ:
ДЕБАТЫ О ГЛОБАЛИЗАЦИИ
Л.М.КАПЛИНА
ГЛОБАЛИЗАЦИЯ: НОВЫЙ ВЗГЛЯД
НА ВСЕМИРНУЮ ИСТОРИЮ или поиск
ИНТЕГРАЛЬНОЙ МЕТОДОЛОГИИ
ИСТОРИЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ?
ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ
АНАЛИЗА ПРОБЛЕМЫ. 80-90-е годы XX в.
(Реферативно-аналитический обзор)
Идея осмысления «глобального» имеет долгую историографи-
ческую традицию1. Однако новая востребованность такого мировос-
приятия возникла в 80-90-е годы XX столетия — на пике явно ощу-
щаемой и структурно обозначенной, «артикулированной глобализа-
ции» - как восприятие некой новой обобщенной и разобщенной
единой «тотальной» реальности, заявившей о себе на пересечении
политических потрясений (повлекших за собой реконфигурацию гео-
политических структур) и рефлексивных переосмыслений сложивших-
ся историографических ментальных практик, вобравших понятия
«тотальности», «проблемности», «открытости», «множественности
детерминант исторического» в рамках общей концепции - геоисто-
рии и наполнивших их новым содержанием3.
Поставив вопрос, «что есть “глобальное” в понятии глобализа-
ция» («лингвистический поворот»), британские аналитики Дэвид
Хелд, Антони Макгру, Дэвид Голдблатт и Джонатан ПерреЙтон3 раз-
ворачивают панораму социоисторического полидисциплинарного
системного исследования глобальных трансформаций человеческой
деятельности и ее структурообразующего стержня - власти,- распро-
страняющей свое влияние через расширяющуюся сеть потоков, свя-
зей, взаимодействий и взаимоотношений на все основные социаль-
19
ные практики (политическую, военную, торговую, экономическую,
демографическую, культурную, экологическую), выступающие одно-
временно как «грани тотального», «домены власти» и предметные
сферы исследования (главы монографии) в их сложносоставной це-
лостности единства в многообразии. Такое видение «глобального»
как сущности «интегрального» (= тотального), одним из сегментов
которого выступает «открытый проект тотальной геоистории», позво-
ляет классифицировать данную работу (в рамках интеллектуальной
истории) как историографический источник исследования проблем
глобализации в ракурсе последних тенденций полидисциплинарных
исследований.
Дебаты о глобализации (историография проблемы)
Изначально глобализация может быть осмыслена как расши-
рение, углубление и ускорение мировой взаимозависимости во всех
областях современной социальной жизни, от культуры до криминала,
от финансов до духовной сферы. Однако помимо всеобщего призна-
ния реальной или воспринимаемой интенсификации глобальной
взаимозависимости существуют значительные расхождения в пони-
мании глобализации, возникающие при обсуждении наилучшего
способа ее концептуализации, осмысления причинно-следственной
динамики и определения структурных последствий. Научные дебаты
по этим проблемам получили развитие в академической среде; участ-
ников этих дебатов, несмотря на большое разнообразие интеллекту-
альных подходов и нормативных суждений, можно, по мнению
авторов монографии, сгруппировать в три широких аналитических
направления/«школы», названия которых — «гиперглобалисты»
(hypergiobalizers), «скептики» (sceptics) и «трансформационалисты»
(transformationalists) (с. 2).
Поскольку ни одно из традиционных идеологических мировоз-
зрений - будь то либеральное, консервативное или марксистское, -
не имеет согласованной позиции относительно перспектив развития
глобализации как социально-экономического феномена, а оценки
глобализации ни одной из трех «школ» прямо не соотносятся с глубо-
ко укоренившимися традициями подхода к анализу социальных ис-
следований, постольку мировоззренческий или политико-идеоло-
гический принцип не может быть принят ни за основу классифика-
ции исследуемого материала, ни в качестве методологического под-
20
хода к анализу проблемы. Однако так как концептуальные оценки
глобализации, как и отражение в теоретических построениях каждого
из обозначенных исследовательских направлений фундаментальных
проблем глобализации (ее: 1) концептуализации, 2) каузальной дина-
мики, 3) социально-экономических последствий, 4) последствий для
государственной власти и управления, а также 5) исторических траек-
торий глобализации) присутствуют в каждой из названных «школ»,
взаимодополняемые классификационный и сущностный принципы
подхода к исследованию феномена глобализации, по мнению
Д.Хелда, А.Макгру, Д.Голдблатта и Дж.Перрейтона, могут быть взяты
за основу историографического описания и методологического ана-
лиза данной проблемы.
Историографический уровень анализа феномена глобализации
раскрывается авторами книги в полисмысловом (полифункциональ-
ном) «историографическом нарративе», который дает представление
о разнохарактерном восприятии исторической ситуации и многооб-
разных подходах к анализу проблемы. Логико-смысловой формой
историографического анализа становится сопоставление авторами
трех основных тенденций концептуализации феномена глобализа-
ции - «гиперглобалистов», «скептиков» и «трансформационали-
стов» - на основе расширенного спектра оценочных критериев:
1) исторические условия современной глобализации; 2) доминирую-
щие признаки; 3) власть национальных правительств; 4) движущие
силы; 5) модели геополитической стратификации; 6) «лейтмотив»
процесса; 7) концептуализация феномена; 8) исторические траекто-
рии его развития; 9) обобщающая идея (с. 3; 10).
Концепция «гиперглобалистов». «Гиперглобалисты» термином
«глобализация» определяют новую эпоху в истории человечества -
эпоху преобладания «экономики без границ» и экономической логи-
ки, - в которой появление единого глобального рынка и принципа
всеобщей конкуренции, учреждение транснациональных сетей про-
изводственных, торговых и финансовых корпораций приводят к «де-
национализации» существующих экономических систем, а «деперсо-
нифицированные силы мировых рынков», как определил их
С.Стрэндж, «более влиятельны, чем государства, которым, как счита-
ется, принадлежала безусловная политическая власть над обществом
и экономикой... Падение авторитета государств отражается в расту-
щем диффузионизме власти, которая переходит к другим институтам
и ассоциациям, а также к локальным и региональным органам
21
(структурам)»4. В этом отношении, констатируют авторы моногра-
фии, многие «гиперглобалисты» разделяли убеждение, что экономи-
ческая глобализация создает новые формы социальной организации,
которые заменяют или постепенно заменят традиционные нации-
государства в качестве первостепенных экономических и политиче-
ских единиц мирового сообщества.
Несмотря на многообразие идеологических суждений и норма-
тивных расхождений между неолибералами (приветствующими три-
умф свободы личности и рыночного принципа над властью государ-
ства) или радикалами и неомарксистами (рассматривающими совре-
менную глобализацию как триумф деспотического глобального капи-
тализма), данную группу аналитиков связывает ряд общих убежде-
ний. Они сводятся к тому, что глобализация является, главным обра-
зом, экономическим феноменом; что все более интегрированная гло-
бальная экономика существует уже сегодня; что потребности гло-
бального капитала навязывают неолиберальную экономическую дис-
циплину всем правительствам, причем таким образом, что политика
не является более «искусством возможного», а представляет собой
скорее осуществление на практике «доброкачественного экономиче-
ского менеджмента» (с. 3-4).
Глобальное распространение либеральной демократии подпи-
тывается как усилением негласной межнациональной «классовой»
лояльности в элитарных кругах и среди аналитиков-интеллектуалов,
разрабатывающих теорию и идеологию новой либеральной экономи-
ки, так и широкомасштабным распространением потребительской
идеологии, которая формирует новое чувство социальной идентично-
сти (вытесняющее традиционную самоидентификацию на основе
принадлежности к определенной культуре или приверженности оп-
ределенному образу жизни) даже у тех, кто «маргинализируется». Это
еше более усиливает ощущение появления «глобальной цивилиза-
ции», характерными признаками которой являются универсальные
стандарты экономической и политической организации и механизмы
глобального управления (будь то МВФ или жесткие регламентации
мирового рынка). Если неолибералы, такие, как ХВ.Пёлмутгер5, или
неомарксист У.Гридер6 рассматривают глобализацию как предвест-
ницу первой, истинно глобальной цивилизации, то для радикалов
(как, например, С.Джилл7) она представляет собой первую глобаль-
ную «рыночную цивилизацию» (с. 4).
22
«Гиперглобалисты» настаивают на том, что в условиях глобаль-
ной экономики старое геополитическое разделение мира на «Север -
Юг» все в большей степени становится анахронизмом, поскольку но-
вое глобальное разделение труда заменяет традиционную «центр-
периферийную» структуру политического / экономического развития
на более комплексную архитектуру экономической власти. На этом
фоне правительства должны лишь «управлять» социальными послед-
ствиями глобализации или теми, как считает К.Омае, кто, «будучи
оставленным за бортом, хочет, но не имеет возможности продвигать-
ся вперед, чтобы таким образом не тормозить продвижение вперед
других»и.
В этих оценках «гиперглобалистоо» развитие глобальной эко-
номики, появление институтов глобального управления, а также гло-
бальный «культурный диффузионном» и «гибридизация» культур ин-
терпретируются как свидетельства радикально нового мирового по-
рядка, - порядка, при котором суверенитет и автономия государства
подвергаются дальнейшей эрозии. При этом экономическая и поли-
тическая власти интенсивно денационализируются и делегируют
часть своих полномочий новообразованным международным власт-
ным структурам, тогда как власть национальных государств, как бы
на то ни претендовали политики национального уровня, во все ббль-
шей степени, по мнению К.Омае, становится «промежуточным зве-
ном глобальной организационной структуры по руководству эконо-
микой» (цит. по: с. 5). Если экстраполировать указанные тенденции,
то, по мнению как либералов, так и радикал-социалистов, глобализа-
ция в концепции «гиперглобалистов» представлена как социально-
экономический феномен, который, вовлекая в поток своего развития
все новые и новые виды человеческой деятельности, придает, соглас-
но М.Олброу, конкретную форму «прямо-таки фундаментальной ре-
конфигурации общей схемы человеческой деятельности»9.
Концепция «скептиков». Доказывая, что глобализация является
мифом, «скептики» опираются исключительно на экономическую
концепцию глобализации, отождествляемую, в первую очередь, с вы-
сокоинтегрированным глобальным рынком, что подразумевает также
И предельно интегрированную мировую экономику, в которой преоб-
ладает «закон единой ценовой политики». Настаивая на том, что уро-
вень экономической интеграции далек от своего «идеального типа» и
что подобная интеграция ныне является менее значимой, чем в конце
XIX в. (эра классического «золотого стандарта»), «скептики», в част-
23
ности П.Хёрст10, неизбежно приходят к заключению, что степень рас-
пространения процессов современной «глобализации» сильно преувели-
чена. Имеющиеся данные в лучшем случае лишь подтверждают высо-
чайшие уровни интернационализации - взаимодействия между веду-
щими национальными экономическими системами.
Мировая экономика сегодня развивается в трех основных фи-
нансовых и торговых региональных блоках - европейском, азиатско-
тихоокеанском и Северной Америки, т.е. испытывает на себе значи-
тельное влияние «регионализации», которую «скептики» понимают
как тенденцию, противоположную «глобализации». Для большинства
«скептиков» (В.Рюгрок и Р. ван Тулдер11, Р. Бойер и Д.Драше12.
П.Хёрст и Дж.Томпсон13) очевидно, считают авторы монографии, что
мировая экономика в настоящее время значительно менее интегри-
рована, чем это было в прошлом, а по сравнению с эрой мировых им-
перий становится значительно менее глобальной в своем географиче-
ском охвате (с. 5).
В целом, подчеркивается в монографии, концепция «скепти-
ков» отходит от представления о том, что интернационализация влечет
за собой глобальную структурную перестройку экономических отно-
шений (в результате деятельности ТНК происходят «деиндустриали-
зация» на Севере и увеличение занятости населения на Юге), сопро-
вождается эрозией геополитически обозначенного неравенства «Се-
вер - Юг», приводящей к появлению нового, менее «государствоцен-
тричного» «мирового порядка», и способствует растущей экономиче-
ской маргинализации многих стран «третьего мира». В этом смысле
«позиция скептиков» является подтверждением глубоко укоренив-
шихся представлений о неравенстве и иерархии в мировой экономике,
которая на протяжении прошлого столетия претерпела в структурном
отношении лишь минимальные изменения (с. 6).
Подобное неравенство, с точки зрения многих скептиков, в ча-
стности С.П.Хантингтона14, провоцирует усиление как фундамента-
лизма, так и агрессивного национализма. Оно скорее, чем появление
предсказанной «гиперглобалистами» «глобальной цивилизации»,
приведет к фрагментации мира на цивилизационные блоки и куль-
турные и этнические анклавы, а в сочетании с системой реальных
политических отношений свидетельствует об иллюзорности природы
«глобального управления». Управление мировым порядком по-
прежнему остается (как это было с начала прошлого столетия) в зна-
чительной степени привилегией западных государств. Следовательно,
24
«скептики* рассматривают глобальное управление и экономическую
интернационализацию в первую очередь как «западные проекты»,
главная цель которых состоит в том, чтобы сохранить за Западом
приоритеты в решении мировых проблем. Как в свое время заметил
И.Х.Карр, «система международных отношений и и международная
солидарность” всегда будут лозунгами тех, кто ощущает себя доста-
точно сильным для того, чтобы навязать их другим^15.
В целом, отмечается в книге, «скептики» оспаривают все ос-
новные доводы «гиперглобалистов» относительно подчинения власти
национальных правительств или государственного суверенитета за-
кономерностям экономической интернационализации или глобаль-
ному управлению (С.Краснер, Л. Вайс), доказывают, что «глобализа-
ция» в большинстве случаев отражает политически удобные, рацио-
нальные, но непопулярные ортодоксальные неолиберальные эконо-
мические стратегии (П.Хёрст), а также то, что имеющиеся в распоря-
жении исследователей данные опровергают общепринятое убежде-
ние, будто процесс конвергенции на макроэкономическом уровне и
развитие политики по улучшению благосостояния общества получи-
ли широкое распространение во всем мире (Ф.Шарпф16 и
К.Арминджеон17) (с. 6-7).
Концепция «трансформационалистов». В центре концепции
«трансформационалистов», в частности АТидденса1”, Дж.А.Шольта19,
М.Кастеллса20, Дж.Розенау21, лежит убеждение, что на заре нового
тысячелетия глобализация, выступающая как спонтанный, долговре-
менный, противоречивый, испытывающий воздействие случайных
факторов исторический процесс, является мошной преобразующей
силой, стимулирующей ускорение социальных, политических и эко-
номических изменений и ответственной за «масштабные пертурба-
ции» обществ, экономических систем, институтов управления и ми-
рового порядка.
Как излагает свое понимание проблемы Т.Найроп, «практиче-
ски все страны мира, если не все части их территорий и не все сег-
менты их общества, сейчас в большей или меньшей степени являются
частью этой крупной (глобальной) системы»22. Однако единая гло-
бальная система не возникнет о результате глобальной конвергенции
или появления «единого мирового сообщества». Новая конфигурация
глобального соотношения сил выкристаллизовывается по мере того,
считает А.Хугвелт, как разделение мира на Север - Юг уступает место
такому новому международному разделению труда, при котором
25
«знакомая пирамида центр-периферийной иерархии не является бо-
лее географическим, а становится скорее социальным делением ми-
ровой экономики»23. Следовательно, в отличие от традиционно про-
водимой аналогии между мировой социальной структурой и пирами-
дой, в которой есть крошечный верхний эшелон (правящая верхуш-
ка) и простирающиеся у основания массы, глобальная социальная
структура, согласно концепции А.Хугвелта, может быть представлена
как трехъярусная композиция расходящихся концентрических кру-
гов, каждый из которых, надстраиваясь над национальными грани-
цами, объединяет, соответственно, элиты (the elites), удовлетворен-
ных (the contented) и маргинализируемых (the marginalized) (с. 7-8).
Ряд аналитиков этого направления считают, что поскольку
производство и финансирование во все возрастающей степени при-
обретают глобальное и транснациональное измерения, а националь-
ные экономики подвергаются реорганизации, причем таким образом,
что национальное экономическое пространство более не совпадает с
национально-территориальными границами, пересмотр моделей гло-
бальной стратификации связан с растущей «детерриториализацией»
(deterritorialization) экономической деятельности.
В центре аргументации «трансформационалистов» лежит убеж-
дение в том, что современная глобализация реконструирует или «пе-
репроектирует» властные полномочия, функциональные обязанности
и пределы компетенции национальных правительств. Это особенно
очевидно, подчеркивает Дж.Гудмэн24, в Европейском союзе (ЕС), где
верховная власть поделена между органами международной, государ-
ственной и местной власти; однако это также явно просматривается в
действиях Всемирной торговой организации (ВТО). И даже там, где
суверенитет все еще, по-видимому, сохраняется в полном объеме (на-
пример, применение принципа дипломатического иммунитета), го-
сударства уже не могут, даже если они и хотели бы, сохранять за со-
бой право на принятие самостоятельных решений в пределах их тра-
диционной государственно-территориальной юрисдикции. В услови-
ях, когда комплексные глобальные системы, от финансовой до эко-
логической, связывают судьбы обществ различных континентов, а
глобальные коммуникационные и транспортные инфраструктуры
поддерживают новые формы экономической и социальной организа-
ции, существование современного территориально ограниченного
суверенного управления, считает М.Сандел25, является чем-то вроде
аномалии, сосуществующей с транснациональной организацией мно-
26
гих аспектов современной экономической и социальной жизни. В
этом смысле глобализация связана с трансформацией, с разрывом, ка-
залось бы, устойчивого соотношения между суверенитетом, террито-
риальностью и государственной властью (Дж. Дж. Ружди) (с. 8).
Доказывая, что глобализация трансформирует или воспроизво-
дит власть и полномочия национальных правительств, «трансформа-
ционалисты», как подчеркивает Д.Хелд26, утверждают, что новый
«режим суверенитета» заменяет традиционные концепции государст-
венности на концепцию абсолютной, неделимой, исключающей
принцип территориальности и полностью лишенной формы публич-
ной власти (zero-sum form of public power) (c. 9).
Такие понятия, как «суверенитет», «власть государства» и «тер-
риториальность», считают авторы монографии, включены в систему
более комплексных взаимозависимостей, чем в эпоху, на протяжении
которой происходило формирование современного национального
государства. По мере того как правительства стремятся скоординиро-
вать стратегии вовлечения в глобализирующийся мир, они вынужде-
ны приспосабливать форму и функции государства к реалиям этого
меняющегося глобального порядка. Разнообразие представленных
стратегий (в экономической сфере) является следствием перехода от
модели «неолиберального минимального государства»' (the model of
the neoliberal minimal state) к моделям «развивающегося государства»
(the models of the developmental state) (правительство как главный
инициатор экономической экспансии) и «каталитического государст-
ва» (the catalytic state) (правительство как посредник скоординиро-
ванной и коллективной акции). А поскольку повышение эффектив-
ности решения все увеличивающегося количества проблем, относя-
щихся к международной компетенции, требует от правительств выра-
ботки стратегии сотрудничества и активного влияния на формирова-
ние международного режима, национальные правительства во все
ббльшей степени обретают космополитические черты. В условиях
глобализации, считает Дж.Розенау27, в ответ меры на усложнение
процессов управления во все более взаимозависимом мире необходи-
мо не ослаблять, а, напротив, «восстановить и реструктурировать»
власть национального правительства (с. 9).
* То есть минимального государственного участия в экономической деятельно-
сти. - Прим, реф.
27
Как считают авторы монографии, предварительный анализ
обозначенных исследовательских направлений - определение круга
вопросов, вызывающих наиболее острые споры в дебатах о глобали-
зации, - позволяет создать «интеллектуальную основу» для коррек-
тировки подходов к осмыслению глобализации. Дальнейшая анали-
тическая процедура верификации сложившихся методологических
подходов к исследованию феномена глобализации, применяемых
представителями данных исследовательских направлений, выступает
в качестве предварительного условия для постановки вопроса о прин-
ципиально ином подходе к концептуализации глобализации на основе
разработанной в процессе анализа общей схемы исследования (а это, в
свою очередь, требует выхода исследователя за пределы традицион-
ного социогуманитарного поля).
1.	Концептуализация
Как среди «скептиков», так и среди «гиперглобалистов» про-
сматривается тенденция концептуализации глобализации как прото-
типа создания одинаковых условий (или отмирания государства) для
развития процесса глобализации, а именно: полностью интегриро-
ванного глобального рынка с едиными ценовой политикой и про-
центными ставками. Соответственно, современные модели экономи-
ческой глобализации оцениваются представителями этих двух на-
правлений методом сопоставления уровней удаленности или при-
ближенности к реализации этого идеального типа. Однако сам этот
идеалыю-типологический подход, считают авторы монографии, и вы-
зывает возражения, поскольку нет никаких априорных оснований для
допущения, что глобальные рынки должны быть «совершенными
конкурентными рынками», причем даже в ббльшей степени, чем это
было когда-либо присуще национальным рынкам. «Идеально-
типологический» подход неприемлем телеологически, поскольку на-
стоящее (как, вероятно, и воображаемое будущее) интерпретируется
как своего рода развивающееся в линейной прогрессии средство для
достижения в будущем «конца государства», несмотря на то, что не
существует ни логического, ни эмпирического довода для предполо-
жения, что глобализация, - в большей степени, чем индустриализа-
ция или демократизация, - имеет однонаправленное условие разви-
тия. Подход неприемлем и с точки зрения эмпириков в силу того, что
сами по себе статистические данные о глобальных тенденциях разви-
28
тия используются лишь для подтверждения, уточнения или опровер-
жения концепции глобализации, несмотря на то, что подобная мето-
дология может вызывать значительные трудности, а выводы, сделан-
ные на основании кажущихся ясно обозначенными тенденций гло-
бального развития, нуждаются в тщательной верификации и теорети-
ческом обосновании (с. Н).
В отличие от идеально-типологического подхода к изучению
феномена глобализации, характерного для «скептиков» и «гипергло-
балистов», «социоисторические» подходы «трансформационалистов»,
таких как Гидденс, Гейер и Брайт или Розенау, предполагают осмыс-
ление глобализации как процесса, в котором не существует единого,
твердо установленного или определенного исторического «предопре-
деления»; нет также и никакого априорного основания для предпо-
ложения, что глобализация должна просто эволюционировать в од-
ном направлении или что она может быть понята только в рамках од-
ного идеального условия (доведенный до совершенства глобальный
рынок). Следовательно, констатируют авторы монографии, для этих
«трансформационалистов» глобализация представляется как случай-
ный и бесконечный процесс, который не совпадает с ортодоксальны-
ми линейными моделями социальных изменений. Оценки «транс-
формационалистов», сделанные на основе применения количествен-
ных методов анализа характера общественных отношений и осуществ-
ления властных полномочий, также не привносят ясности, посколь-
ку, с одной стороны, только количественные данные могут подтвер-
дить или опровергнуть «реальность» глобализации, а с другой - ре-
альный характер этих сдвигов редко улавливается статистикой.
Классификация глобализации как исторического процесса не-
избежно ставит вопрос о сингулярной (единообразной) или диффе-
ренцированной (многообразной) его типологизации. Однако чтобы
иметь основание рассматривать глобализацию как мощный единый
процесс, чаще отождествляемый с экономической или культурной
взаимозависимостью, необходимо проигнорировать реальное много-
образие моделей глобализации, сложившихся в различных областях
социальной жизни (от политической до культурной). Авторы моно-
графии считают, что глобализацию лучше рассматривать как крайне
многообразный (дифференцированный) процесс, который находит
выражение во всех ключевых областях социальной деятельности (вклю-
чая политическую, военную, правовую, экологическую, криминаль-
ную и т.п.).
29
2.	Причинная обусловленность
Один из центральных вопросов, вызывающих споры в дебатах
по глобализации, касается проблемы причинности, а именно: что яв-
ляется движущей силой этого процесса? Существующие оценки, счи-
тают авторы монографии, концентрируются вокруг двух различных
стереотипов объяснений: «монокаузального» (выявление единого или
основного императива - капитализма или технологических измене-
ний) и «мультикаузального» (глобализация как результат переплете-
ния целого ряда факторов, включая технологические изменения, ры-
ночные отношения, идеологические и политические решения). Суть
расхождений во мнениях относительно причин, лежащих в основе
процесса глобализации, коренится, по мнению авторов монографии,
в ментальном поле, сформированном более широкой дискуссией о
модернизации в академической среде, предшествовавшей дискуссиям
о глобализации. При этом одни исследователи, занимающиеся теори-
ей мировых систем, такие как С,Амин28 и Л.Бентон29, отождествляют
глобализацию с распространением западного капитализма и запад-
ных институтов; тогда как другие, в частности А.Гидденс, проводят
различие между вестернизацией и глобализацией и отрицают саму
идею того, что последняя синонимична первой.
В этих спорах о каузальности как причинно-следственной ди-
намике глобализации, считают авторы монографии, поставлен фун-
даментальный вопрос теории глобализации, а именно: «Следует ли се-
годня подходить к пониманию феномена глобализации как к чему-то
большему, чем просто поддающаяся объяснению область осуществ-
ления власти и влияния Запада?» (с. 12).
3.	Периодизация
Вопрос о периодизации истории, подчеркивают авторы моно-
графии, является центральным для оценки уникальных черт или ха-
рактерных особенностей, т.е. новизны, привносимой конкретной
работой в исследование современной глобализации. Возникнув из
неизбежной необходимости при описании «формы» современной
глобализации полагаться (имплицитно или эксплицитно) на истори-
ческий нарратив, почерпнутый либо из солидных цивилизационных
исследований, либо из исторических исследований по всемирной
истории («Концептуализация глобальной истории» под редакцией
30
Б.Мазлиш и Р.Буултженс30), вопрос об определении изменения сущно-
сти формы во времени, переосмысленный в контексте существующей
периодизации истории, выявил значительные расхождения в пони-
мании хронологии глобализации, а по сути - того, как подходить к
рассмотрению современной глобализации. Другими словами, связы-
вать ли ее с эпохой, начавшейся после окончания Второй мировой
войны, с периодом, отсчет которого следует вести с конца 70-х годов
XX в.» либо с XX в. в целом.
Современные исторические исследования мировых систем и
моделей цивилизационного взаимодействия, предпринятые, в част-
ности, В.Х.Маккнейлом31, В.Роудометовым и Р.Робертсоном32,
Дж.Х. Бентли33, А.Г.Франком и К.Б.Джиллсом34, заставляют, по мне-
нию авторов монографии, по-новому посмотреть на традиционно
принятую точку зрения, что глобализация является главным образом
феноменом Нового времени. Акцентировка внимания в рамках гео-
истории больших временных периодов на исследовании принципов
существования мировых религий и сети торговых предприятий в
средневековую эпоху придала ббльшую осязаемость идее о том, что
глобализация является процессом, который имеет долгую историю.
Все это предполагает необходимость, считают авторы монографии,
шире взглянуть на проблемы современной истории при любой пред-
принимаемой попытке объяснить новые характерные особенности
современной глобализации и требует построения своего рода «анали-
тической рамки», предлагающей платформы для противопоставления
и сравнения различных фаз или исторических форм глобализации, на
которые французский историк Ф.Бродель ссылается как на longue
duree - а именно: течение столетий, а не десятилетий (с. 13).
4.	Импульсы глобализации
Согласно концепциям таких исследователей, как Г. Гарретт и
П.Ландж, Т Банури и Дж.Шор, С.Джилл, С.Амин, Дж.Грей, Р.Кокс,
давление со стороны глобальной конкуренции вынудило правитель-
ства ограничить расходы государства и государственное вмешательст-
во в экономику. Лежащая в основании этого тезиса в определенной
степени детерминистская концепция глобализации, считают авторы
монографии, вынуждает правительства подчиняться глобальной фи-
нансовой дисциплине, строго ограничивающей возможности реали-
зации прогрессивных стратегий развития и подрывающей общест-
31
венный договор, на котором строилось государство всеобщего благо-
состояния после окончания Второй мировой войны. Таким образом,
здесь со всей очевидностью просматривается растущая конвергенция
экономических и социальных стратегий западных государств, кото-
рая не зависит от идеологической направленности нынешних прави-
тельств.
Этот тезис оспаривается в многочисленных современных ис-
следованиях «школы скептиков» - Ф.Шарпфа, Р.Дж.Б.Джонса,
В.Рюгрока и Р. ван Тулдера, П.Хёрста и Дж.Томпсона. Они выдвига-
ют серьезные аргументы против устойчиво бытующего представления
о том, что глобализация эффективно «демобилизует» национальные
правительства, препятствуя тем самым осуществлению ими руково-
дства экономической политикой. Как отмечают Х.В.Милнер и
Р.О.Кеохане, «воздействие мировой экономики на те страны, кото-
рые открыты для ее влияния, отнюдь не обязательно является одина-
ковым»35. Подобные исследования подвели к пониманию сущности
того, как социальный и политический импульсы глобализации опо-
средуются внутригосударственными институциональными структу-
рами, государственными стратегиями развития и положением страны
в сложившейся мировой иерархии. Авторы данных исследований
приходят к пониманию необходимости разработки усложненной струк-
турной типологии для изучения того влияния, которое оказывает гло-
бализация на национальные экономические системы и сообщества
(с. 13-14).
5.	Траектории развития
У каждой из трех «школ» глобализации есть своя заслуживаю-
щая особого внимания концепция динамики (движущих сил) и на-
правления глобального изменения, которая служит своеобразным
индикатором различных оценок глобализации как исторического
процесса. Так, «гиперглобалисты» склонны представлять глобализа-
цию как извечный процесс «глобальной интеграции» Последняя час-
то ассоциируется со взглядом на исторический процесс как на одно-
линейно направленное поступательное развитие истории; однако
глобализацию не связывают с относительно плавным, поступатель-
ным прогрессом человеческого общества. В «концепции скептиков»
глобализация рассматривается как процесс с характерными особен-
ностями, периодически повторяющимися на ее различных фазах. Ав-
32
торы монографии объясняют это преобладанием метода сопоставле-
ния при оценке современной глобализации «скептиками», сравни-
вающими ее с предшествующими историческими эпохами, но осо-
бенно - с так называемым «золотым веком» мировой взаимозависи-
мости (последние десятилетия XIX в.).
Ни одна из этих «моделей исторического развития» не находит
поддержки в лагере «трансформационалистов», которые рассматри-
вают историю как процесс, отмеченный драматическими переворо-
тами или отсутствием закономерностей. Акцентировка случайного
характера истории и исторических эпох, меняющихся вне зависимо-
сти от стечения специфических исторических условий и действий
социальных сил, детерминирует склонность «трансформационали-
стов» описывать процесс глобализации как случайный и противоре-
чивый. Так, Дж.Розенау полагает, что траектория глобального изме-
нения в значительной степени неясна и изменчива.
Анализ существующих методологических подходов к концеп-
туализации феномена глобализации приводит авторов к заключению,
что «любая убедительная попытка построить аналитическую структу-
ру, которая выведет теоретические дискуссии из круга сегодняшних
аналитических ограничений, должна быть направлена на переосмыс-
ление пяти “осевых” вопросов, взятых авторами монографии за осно-
ву определения понятия “глобализация”. А именно: I) предложить
логически последовательную концептуализацию; 2) предложить
обоснованную оценку каузальной логики; 3) привести несколько чет-
ких суждений относительно периодизации истории; 4) дать четкую
спецификацию факторов, участвующих в процессе глобализации;
5) дать весомые обоснования траектории развития самого процесса.
Решение этих задач “методом сопоставления” является, по мнению
авторов монографии, отправной точкой разработки и построения но-
вых способов осмысления глобализации» (с. 14).
Переосмысление глобализации: «аналитическая схема»
Несмотря на то что в современных дискуссиях о глобализации
наблюдается количественный рост категориальных признаков фено-
мена глобализации (среди которых категории, введенные в научный
33
оборот К.Омае, — «ускоряющаяся взаимозависимость»*, А.Гидден-
сом — «дальнодействие»** и Д.Харвейем — «сжатие пространственно-
временных характеристик»***), в существующей литературе, по убеж-
дению Д.Хелда, А.Г.Макгру, Д.Голдбатт и Дж.Перрейтона. явно об-
наруживается не только недостаточное количество данных для какой-
либо попытки объяснить, что есть «глобальное» в понятии глобализа-
ция, но и то, что все перечисленные признаки полностью соотносятся
с понятиями, отвечающими условиям определения процессов (таких,
например, как расширение межгосударственных или региональных
взаимосвязей), гораздо более ограниченных предметно-исследова-
тельскими рамками, чем глобализация. В стремлении «обойти» эти
концептуальные трудности авторы данного исследования исходят из
такого понимания глобализации, которое признает ее отличительные
атрибуты и возможность их развития на протяжении больших временных
периодов (с. 14-15).
Глобализация может быть локализована в континууме (коор-
динатном пространстве) на трех уровнях: локальном, национально-
* «Под «ускоряющейся взаимозависимостью* («accelerating interdependence*)
понимается растущая интенсификация, на уровне ыеждународных/межгосударст-
венных отношений усложняющихся переплетений (взаимодействий) национальных
экономик и обществ, причем таким образом, что социально-экономические процессы
в одной стране непосредственно воздействуют на другие страны* (см.: Ohmae К. The
borderless world. - L.: Collins, 1990.) Цит. no: Global transformations: Politics, economics
and culture/ Heid D.. McGrew A. G., Goldblatt D., Perraton J. - Cambridge: Polity Press;
Oxford: Blackwell Publishers Ltd., 2000. - P. 15. Далее см.: Global transformations...
“ «Дальнодействие» (или «действие на расстоянии»; дистанционное влня-
ние/взанмодействие) («action at a distance») указывает на такую особенность развития
процесса, когда в условиях глобализации действия социальных агентов-(инднвилуумов,
коллективов, корпораций и т.п.) в одной местности могут повлиять, умышленно или
неумышленно, на поведение находящихся от первых на значительном расстоянии
«других агентов», (см.: Giddens A. The consequences of modernity. - Cambridge; Polity
press, 1990.) Цит. no: Global transformations... P.I5.
«Сжатие пространственно-временных характеристик» («time-space compres-
sion») указывает на способ, которым глобализация, ло-видимому, сжимает географиче-
ское пространство (расстояние) и время; в мире мгновенных коммуникаций простран-
ство (расстояние) и время не воспринимаются более как основные ограничивающие
условия, влияющее на модели социальной организации или социального взаимодейст-
вия» (см.: Harvey D. The condition of posimodemity. - Oxford: Blackwell, 1989). Цит. no;
Global transformation... P. 15.
34
государственном и региональном*. На одном полюсе этого континуу-
ма расположены социальные и экономические отношения и сети, ко-
торые организованы на локальном и/или государственном уровне; на
другом - социальные и экономические отношения и сети, которые
кристаллизуются на более широкой основе региональных и глобаль-
ных взаимодействий. Понятие «глобализация*, таким образом, может
быть использовано для того, чтобы указать на те пространственно-
временные процессы, которые поддерживают организационные
структуры человеческой деятельности, связывая воедино регионы и
континенты и расширяя тем самым пространство человеческой дея-
тельности.
Принимая во внимание расширяющиеся пространственно-
временные связи (expansive spaiial connections), формулировка кон-
цепции глобализации, считают авторы монографии, должна, прежде
всего, учитывать выход социальной, политической и экономической
деятельности за пределы существующих национально-государст-
венных границ, причем таким образом, что события, принимаемые
решения и виды деятельности в одном регионе мира могли бы при-
вести к значимым последствиям для индивидуумов и сообществ в от-
даленных регионах мира. В этом смысле понятие «глобализация»
включает трансрегиональную взаимозависимость, расширяющийся
размах/охват сетей социальной активности и власти и возможность
«дистанционного взаимодействия» (action at a distance). Глобализация
также предполагает, что различные связи, выходящие за пределы на-
циональных границ, не являются случайными или произвольными, а,
скорее, упорядоченными, причем таким образом, что глобализация
становится той поддающейся измерению интенсификацией, или про-
грессирующим модулем (growing magnitude), взаимозависимости мо-
делей взаимодействия и потоков, которые трансцендептны состав-
ляющим мировой порядок обществам и государствам. По мере того
‘ В данном контексте авторы монографии используют термин «регион» в пони-
мании, предложенном Бьюзаном, - как «региональный кластер», который может
идентифицироваться на основе сформировавшихся - в результате гсографиче-
ской/фуикциональной кластеризации государств/обществ - общих для государств или
обществ характерных особенностей (культура, религия, идеология, экономика и т.п.)
и высокого, по сравнению с остальным миром, уровня упорядоченного взаимодейст-
вия. - См/. Buzan В. The Asia-Partite*. what sort of region, in what sort of world? // Asia-
Pacific in the New World Order / Ed. by McGrew A.G., Brook C - L.: Routledge, 1998. Uht.
no: Global transformation... P. 15.
35
как развитие мировых систем транспорта и коммуникаций увеличи-
вает потенциальную скорость «глобального диффузионизма» идей,
товаров, информации, капитала и миграционных потоков, растущие
экстенсивность и интенсивность мировой взаимозависимости могут
также предполагать ускорение (speeding up) глобальных взаимодейст-
вий и процессов. А растущие экстенсивность, интенсивность и ско-
рость (velocity) глобальных взаимодействий также могут ассоцииро-
ваться с углубляющимся переплетением «локального» и «глобального»,
причем таким образом, что импульс (impact) территориально отдален-
ных событий усиливается, поскольку даже самые локальные процес-
сы могут привести к многочисленным глобальным последствиям. В
этом смысле границы между делами, входящими во внутреннюю ком-
петенцию государства, и глобальными проблемами могут стираться
(с. 15-16).
Взяв за основу построения концепции пространственно-
временные измерения глобализации - экстенсивность, интенсив-
ность, скорость и импульс (воздействия), - можно предложить, счи-
тают Д.Хелд, А.Г.Макгру, Д.Голдбатт и Дж.ПерреЙтон, более точную
дефиницию глобализации как «процесса (или комплекса процессов), ко-
торый охватывает трансформацию социальных отношений и взаимоза-
висимостей в их пространственной организации — оцененную в катего-
риях их экстенсивности, интенсивности, скорости и имнуль-
са/воздействия, - процесса, генерирующего межконтинентальные или
межрегиональные потоки и сети действия, взаимодействия, а также
функционирования власти». В этом контексте, уточняют авторы моно-
графии, понятие «потоки» указывает на движения в пространстве и
времени физических артефактов, людей, символов, знаков и инфор-
мации, тогда как понятие «сети» - на регулируемые или упорядочен-
ные взаимодействия между независимыми агентами, узловыми точ-
ками действия (nodes of activity) или центрами власти (sites of power)
(с. 16).
Эта формулировка, по убеждению авторов, позволяет преодо-
леть имеющийся изъян в подходах к (аналитическому) разграниче-
нию процесса глобализации и процессов, имеющих достаточно чет-
кую политико-географическую либо функциональную дифферен-
циацию, таких как: «локализация» (консолидация потоков и сетей на
локальном уровне); «национализация» (развитие социальных отноше-
ний и транзакций в рамках фиксированных государственно-
территориальных границ); «регионализация» («кластеризация» эконо-
36
мических транзакций потоков, сетей и взаимодействий между сгруп-
пированными по функциональному или географическому признаку
государствами или обществами) и «интернационализация» (формиро-
вание моделей взаимодействия и взаимозависимости между двумя и
более государствами вне зависимости от специфики их географиче-
ского положения). Соответственно, современная глобализация рас-
сматривает циркуляцию торговых и финансовых потоков между
главными регионами мировой экономики, тогда как аналогичные
потоки, перемещающиеся в рамках отдельного региона, могут быть
определены с помощью таких «операциональных» понятий, как ло-
кальные, национальные и региональные объединения.
В то же время более точные дефиниции указанных «локальных»
социально-экономических процессов позволяют рассмотреть глоба-
лизацию как феномен, помещенный в контекст функционирования
этих процессов и вступающий с ними в комплексные и динамичные
отношения, что, по мнению авторов, является решающим для понима-
ния феномена глобализации. Четкое описание того, как эти процессы
взаимодействуют в экономической и других областях, - прерогатива
эмпирических исследований.
Исторические формы глобализации
Предлагаемый авторами монографии подход к анализу глоба-
лизации как к процессу, охватывающему большой временной период,
концентрируется на идее исторических форм глобализации - получив-
ших развитие во времени и пространстве форм взаимозависимости,
имеющих в различные исторические эпохи свои наиболее значимые
характерные особенности, признаки преемственности или отличи-
тельные черты, - которая берется за основу системного построения
сравнительно-исторического анализа глобализации как протяженного во
времени феномена. Такое понимание глобализации, считают авторы,
способствует созданию механизма систематизации и анализа мате-
риала - построения «общей схемы», D которой «исторические формы
глобализации соотносятся с пространственно-временными и струк-
турными атрибутами глобальной взаимозависимости в дискретные ис-
торические эпохи* (с. 16-17).
Согласно такому подходу историческая форма глобализации
изначально может описываться и сопоставляться на основе четырех
пространственно-временных измерений: 1) широты охвата сетями гло-
37
бальных структур; 2) интенсивности глобальной взаимозависимости;
3) скорости распространения глобальных потоков; 4) импульса/фак-
тора предрасположенности к глобальной взаимозависимости, - «об-
щей аналитической схемы», которая создает основу как для количест-
венных, так и для качественных оценок исторических моделей глобали-
зации, предоставляя тем самым возможность проанализировать:
1) экстенсивность распространения отношений и связей, характерных
именно для глобальных сетей; 2) интенсивность потоков и уровней
активности в рамках этих глобальных сетей; 3) темп или скорость
взаимозависимых изменений, 4) воздействие данного феномена на
конкретные сообщества. Соответственно, системная оценка эволю-
ции данного феномена, выявляющая сущность исторических форм
глобализации, предполагает последующую возможность более точно-
го определения и сравнения ключевых атрибутов глобализации и
главных дизъюнкций, отличающих (или отделяющих) одну историче-
скую форму глобализации от другой.
Введение понятия «исторические формы глобализации», счи-
тают авторы монографии, допускает возможность «картирования»
(схематического изображения в его эмпирическом понимании) экс-
тенсивности, интенсивности и импульса, присущих глобальным по-
токам, сетям и транзакциям, происходящим на протяжении длитель-
ного временного периода. «Операционализация» каждого из пред-
ставленных измерений (благодаря использованию различных стати-
стических и других показателей) дает возможность оценить, напри-
мер, географический размах торговых потоков - их величину, ско-
рость распространения, фактор воздействия и т.д. Однако, подчерки-
вают авторы, для определения степени воздействия глобализации на
общества операционализация фактора предрасположенности (impact
propensity) к глобальной взаимозависимости (к формированию гло-
бальных потоков, сетей и транзакций) каждого конкретного общества
требует - в силу сложносоставной природы этого измерения - до-
полнительной аналитической процедуры дифференцирования «кате-
гории воздействия» на четыре аналитически разграниченные типа:
избирательно-предпочтительное (decisional), институциональное
(institutional), дистрибутивное (distributive) и структурное (structural)
(с. 17).
«Избирательно-предпочтительные воздействия» (или воздейст-
вия политических предпочтений) указывают на ту степень, до кото-
рой соответствующие издержки и бенефиции политических выборов
38
сравниваемых правительств, корпораций, общностей и индивидуу-
мов подвержены влиянию глобальных сил и условий глобализации. Так
глобализация, отмечают авторы, с большими или меньшими издерж-
ками может формировать возможности выбора политического курса
или линии поведения и в силу этого создавать условия для появления
индивидуальных или организационных процедур принятия решений.
Соответственно, политические стратегии (policy choices), будучи за-
висимы от степени восприимчивости (коэффициент сенситивности)’
или отторжения инноваций (коэффициент вероятности)” глобализа-
ции принимающих решения политиков или избирателей как членов
политического сообщества (decision-makers and collectivities), будут
либо сдерживаться, либо получать дополнительный импульс. Следо-
вательно, «избирательно-предпочтительные воздействия», считают
авторы, могут быть оценены с помощью таких категорий, как высо-
кий уровень (отмечается там, где глобализация основательно видоиз-
менила политические преференции в процессе трансформации пред-
ставлений об издержках и преимуществах различных программ дей-
ствия) и низкий уровень воздействия (там, где политические префе-
ренции оказали лишь маргинальное воздействие) (с.18).
Однако, считают авторы монографии, поскольку сама по себе
реконфигурация последовательности поставленных на повестку дня и
принимаемых решений (и, следовательно, перспективных выборов,
которые участники политического процесса могут или не могут ре-
ально сделать) может быть не столь очевидной, то «операциональные
понятия» принятых или отказ от принятия решений не всегда в со-
стоянии адекватно передать реальное воздействие глобализации на
общество. Иными словами, уточняется в монографии, глобализация
может ассоциироваться с тем, что Е.Ф.Шаттшнейдер определял как
' Коэффициент сенситивностн/чувствительности/восприимчнвостн (sensitivity
degree) показывает различные степени ответной реакции на внешние воздействия в
рамках политической системы, а именно: как быстро реальные изменения в одной
стране приносят ощутимые изменения в другой, а также сколь значимы их существен-
ные последствия (Keohane R.O., Nye J. Power and interdependence. - Boston: Lillie
Brown, 1977 - P. 12; Цит, no: Global transformation... P.18).
’* Коэффициент отторжения инноваций (или коэффициент вероятности) (vul-
nerability factor) может быть определен как предрасположенность актора терпеть из-
держки, налагаемые внешними событиями, даже после того, как политические уста-
новки претерпели изменения. (Keohane R.O., Nye J, Power and Interdependence. - Bos-
ton: Little Brown, 1977 - P. 12; Цит. no: Global transformation... P. 18).
39
«мобилизационное воздействие отклоняющего влияния» («mobilization
of bias»), причем оказываемое ровно настолько, насколько актуаль-
ные социально-политические задачи, которые стоят перед правитель-
ствами, индивидуумами и корпорациями, а также возможности
открывающегося перед ними выбора определяются глобальными
условиями. Таким образом, резюмируют авторы монографии, если
понятие «избирательно-предпочтительные воздействия» (decisional
impacts) фокусирует внимание на том, каким образом глобализация
непосредственно влияет на преференции и выбор принимающих ре-
шения политических акторов, то понятие «институциональное воздей-
ствие» (institutional impact) проясняет те способы, благодаря которым
поставленные перед обществом организационные и социальные про-
блемы отражают альтернативы или диапазон/многообразие выборов
(choices or range of choices), ставшие доступными в результате глоба-
лизации. В этом отношении данное понятие, подчеркивают авторы,
выражает внутреннюю сущность того, почему определенные возмож-
ности развития ни при каких обстоятельствах не могут даже рассмат-
риваться в качестве предмета выбора.
Глобализация может иметь значительные последствия для рас-
пределения властных полномочий и материальных ценностей как
внутри, так и между странами. «Дистрибутивные воздействия»
(distributional impacts) показывают те способы, которыми глобализа-
ция формирует конфигурацию социальных сил (группы, классы, кол-
лективы) как внутри отдельно взятого общества, так и между различ-
ными социумами. В этом контексте некоторые группы и общества
могут оказаться в условиях глобализации менее социально защищен-
ными, чем другие.
Наконец, поскольку окружающая среда создает определенные
модели внутренней социальной, экономической и политической ор-
ганизации, а также поведенческие стереотипы, глобализация может
оказывать заметные «структурные воздействия». Авторы монографии
согласны с мнением Б.Аксфорда*, что описание процессов глобали-
зации может быть проиллюстрировано в рамках исследования функ-
ционирования институтов и изучения повседневной социальной
жизни обществ. Например, распространение западных концепций со-
временного государства и капиталистических рынков обусловило, счи-
тают авторы, развитие большинства существующих в мире обществ и
цивилизаций. Они спровоцировали и стимулировали адаптацию тра-
40
диционных моделей власти и авторитета» генерирующих новые фор-
мы управления и распределения ресурсов.
Оценивал воздействие глобализации на государства и общества,
необходимо подчеркнуть, считают авторы, что четыре типа воздейст-
вия могут оказывать на них как непосредственное влияние (затраги-
вающее форму их государственного устройства и социально-
поведенческие стереотипы), так и опосредованное (меняющее геопо-
литический контекст и баланс сил). В этом смысле «избирательно-
предпочтительные» и «институциональные» воздействия показывают
тенденцию к непосредственному воздействию, хотя они и могут
иметь последствия для экономических и социальных условий, в кото-
рых функционируют государства. «Дистрибутивные» и «структурные»
воздействия скорее оказывают опосредованное влияние, но, конечно,
не менее значимое для условий функционирования государства.
Существуют и другие важные характерные особенности исто-
рических форм глобализации, которые следует учитывать. В качестве
дополнения к пространственно-временным измерениям, схематически
выстраивающим общую модель глобализации, существуют четыре
измерения, которые фиксируют ее специфические организационные па-
раметры: инфраструктуры, институциализацию, стратификацию и
способ взаимодействия. Картирование экстенсивности, интенсивно-
сти, скорости и импульса предрасположенности сетей глобальной
взаимозависимости неизбежно влечет за собой картирование тех ин-
фраструктур, которые способствуют возникновению глобальных по-
токов, сетей и отношений или поддерживают их. Сети организацион-
ных структур не могут существовать без своего рода инфраструктурной
поддержки. Инфраструктуры могут увеличивать экстенсивность и ин-
тенсивность глобальных связей в любой отдельно взятой области или
уменьшать ее. Выступая посредником между потоками и связями,
инфраструктуры влияют на все уровни способности к взаимодейст-
вию в каждом конкретном секторе и, таким образом, на потенциаль-
ную величину глобальной взаимозависимости. Например, как показы-
вает исследование Р.Диберта3’, способность к взаимодействию в
средневековой мировой системе, ограниченная уровнем развития
коммуникационных средств, была значительно меньшей, чем в со-
временную эпоху, в которую спутники и Интернет способствуют
прямой и осуществляемой в реальном времени глобальной коммуни-
кации. Таким образом, приходят к заключению Д.Хелд, А.Г.Макгру,
Д.Голдблатт и Дж.Перрейтон, изменения в инфраструктуре имели
41
важные последствия для развития и эволюции способности к гло-
бальному взаимодействию (с. 19).
Инфраструктурные условия (т.е. уровень развития инфраструк-
туры) также способствуют институциализации глобальных сетей, по-
токов и отношений. «Институциализация» заключает в себе регулиро-
вание моделей взаимодействия и, следовательно, их воспроизведение во
времени и пространстве. Чтобы осмыслить в понятиях институциали-
зации модели глобальных связей (торговля, альянсы и т.п ), необходи-
мо, считает А.Гидденс, «признать существование способов, с помо-
щью которых глобальные сети и отношения стали упорядоченными и
встроенными в повседневную жизнь и профессиональные сферы дея-
тельности различных социальных структур (государств, общностей,
семей, индивидуумов) в каждой социальной сфере: от культурной до
криминальной»38. Следовательно, институциализация, констатируют
Д.Хелд, А.Г.Макгру, Д.Голдблатт и Дж.Перрейтон, устанавливает до-
полнительную значимость измерения исторических форм глобализации.
Распространение инфраструктур и институциализация непо-
средственно связаны с категорией власти - проблемой определения
ее сущностных атрибутов, социального измерения и принципов
функционирования. Осуществление властных полномочий означает
способность социальных агентов, организаций и институтов поддер-
жать или трансформировать свое социальное или физическое состоя-
ние, что непосредственно связано с ресурсами, поддерживающими
эту способность, и силами, формирующими ее и оказывающими воз-
действие на ее функционирование. Следовательно, власть - это фе-
номен, осознанный внутри и между группами, институтами и обще-
ствами, разделенными общественной и частной жизнью.
Власть постоянно осуществляется, а политические последствия
постоянно детерминируются в контексте сопоставимых возможно-
стей сторон. Власть, приходят к заключению в результате своих ис-
следований как А. Гидденс, так и Дж.Розенау, должна быть понята как
феномен отношения. Следовательно, власть в одно и то же время вы-
ражает намерения и цели организаций и институтов, а также относи-
тельный баланс ресурсов, который они могут противопоставить друг
другу. Однако власть не может просто рассматриваться с точки зре-
ния того, что участники социального политического процесса или
организации совершают или не совершают в реальности. Формируе-
мая н, в свою очередь, формирующая социально структурированное и
культурно заданное поведение социальных групп и практическую
42
деятельность организаций, власть, согласно теории С.Лукеса39, про-
является также и как структурный феномен. Любая организация или
институт может обуславливать или ограничивать поведение своих
членов. Энтони Макгру приходит к заключению, что принципы и
ресурсы, которые объединяют подобные организации и институты,
редко являются нейтральной основой для действия, поскольку они
устанавливают формы власти и авторитета и предоставляют одним в
отличие от других право принимать решения; в результате они инсти-
туциализируют (со)отношение власти и подчинения между «правите-
лями» и «управляемыми», «подданными» и «правящими».
Глобализация трансформирует организационную структуру,
распределение и применение властных полномочий. В этом отноше-
нии глобализация в различные исторические эпохи может ассоции-
роваться с различными моделями глобальной стратификации. Чтобы
представить модели стратификации, при картировании исторических
форм глобализации необходимо уделить особое внимание характер-
ным особенностям каждой конкретной исторической эпохи. Авторы
монографии считают, что стратификация является как социальным,
так и пространственным измерением: иерархией и неравномерно-
стью, соответственно. Категория иерархии указывает на наличие
асимметрии в осуществлении контроля за становлением и развитием
глобальных сетей и инфраструктур, в доступе к ним, а также на воз-
никающие трудности в их развитии, тогда как категория неравномер-
ности свидетельствует об асимметричности воздействия процессов
глобализации на шансы повышения социального статуса и улучше-
ния благосостояния людей, классов, этнических групп и т.д. Данные
категории, приходят к заключению авторы, обеспечивают механизм
идентификации отношений глобального доминирования и контроля
в различные исторические периоды.
В рамках каждой из исторических эпох глобализации также
существуют важные различия в доминантных формах взаимодействия
(modes of interaction). По мнению авторов монографии, можно про-
вести весьма приблизительное разграничение между доминантными
типами взаимодействия - имперским или принудительным, коопера-
тивным, соревновательным, конфликтным - и изначальными «инст-
рументами власти», например, милитаристскими или экономически-
ми. Авторы монографии считают весьма спорным утверждение, что в
конце XIX в. западная экспансия, империализм и военная власть бы-
ли доминантными методами (modes) и инструментами/средствами
43
глобализации, а в конце XX в. возобладали экономические «инстру-
менты* - конкуренциям кооперация.
В общем и целом, считают Д.Хелд, А.Г.Макгру, Д.Голдблатт и
Дж.Перрейтон, исторические формы глобализации могут быть про-
анализированы на основе восьми измерений - восьми осей коорди-
нат, используемых при построении схем и графиков: (I) пространст-
венно-временных координат (для отображения фактографических из-
мерений): 1) экстенсивность охвата глобальных сетей; 2) интенсив-
ность глобальной взаимозависимости; 3) скорость распространения
глобальных потоков; 4) импульс предрасположенности к глобальной
взаимозависимости, и (И) организационных: 5) инфраструктуры гло-
бализации; 6) институциализация глобальных сетей и применения
власти: 7) модели глобальной стратификации; 8) основные/преоб-
ладающие формы глобального взаимодействия. Вместе взятые, они
задают схематическое изображение глобализации в каждую конкрет-
ную эпоху (с.20).
Преобладающая форма современной глобализации
Построение типологии глобализации, согласно концепции и ме-
тодологии авторов, может быть представлено как «надстройка» (в ви-
де четырех графиков) над вышеизложенной обшей схемой. Глобаль-
ные потоки, сети и отношения могут схематически отображаться
(картироваться) относительно их основополагающих пространствен-
но-временных координат: экстенсивности, интенсивности, скорости
и имлульса/фактора предрасположенности. Графики 1.1 и 1.2 уста-
навливают взаимозависимости между этими четырьмя видами факто-
графических измерений. На этих графиках высокий уровень экстен-
сивности относится к межрегиональным/межконтинентальным се-
тям и потокам, тогда как низкий уровень экстенсивности показывает
локализацию сетей и транзакций. Соответственно, как показывает
график 1.3, возможны различные компоновки координат; в этой схе-
ме верхние квадранты представляют различные типы «глобализован-
ного мира* (различные пространственные связи высокой экстенсив-
ности, интенсивности, скорости и импульса), тогда как квадранты
нижнего слоя (представленные в другом пространственном секторе)
схематически отображают различные пространственные связи локали-
зованных сетей. Такая компоновка координатного пространства дает
основу для построения более систематизированной типологии глоба-
44
лизации, которая позволит, как считают авторы монографии, вывес-
ти дискуссию о глобализации за рамки обсуждения вопросов «иде-
ального экономического типа» и отстаиваемых «скептиками» и «ги-
перглобалистами» моделей «единого мироустройства». Четыре верх-
них квадранта графика 1.3 предполагают разнообразие логически вы-
строенных форм, принимаемых глобализацией (с. 21).
Четыре из этих возможных квадрантов (график 1.3-И.4) пред-
ставляют для данного исследования особый интерес, поскольку они
показывают внешние ограничители типологического построения,
соединяющего высокую экстенсивность с наиболее крайними значе-
ниями интенсивности, скорости и взаимовлияний. В этом отноше-
нии график 1.4 идентифицирует четыре логических типа глобализации,
которые отражают крайне различные модели межрегиональных пото-
ков, сетей и взаимодействий. В такой компоновке они задают про-
стую типологию глобализации, которая показывает, что не существует
неизбежно фиксированной (те. единой для всех) формы глобализа-
ции. Тип 1 дает представление о мире, в котором экстенсивному раз-
маху глобальных сетей соответствуют высокие уровни их интенсив-
ности, скорости и импульса предрасположенности во всех сферах или
аспектах социальной жизни. Это, согласно классификации авторов,
может быть названо мощной глобализацией (thick globalization). Для не-
которых скептиков конец XIX в. - эра глобальных империй - ближе
всего соответствует этому типу. Однако, как показывает график 1.4,
существуют другие потенциальные формы, а это - лишь одна из воз-
можных потенциальных форм глобализации. Тип 2 указывает на гло-
бальные сети, которые объединяют высокую степень экстенсивности
с высокой степенью интенсивности и высокой скоростью, но с
низким уровнем импульса/фактора предрасположенности. Этот тип
«мог бы быть назван диффузионирующей глобализацией» (diffused
globalization), поскольку импульсы глобализации предельно опосредо-
ваны и поддаются регулированию. Поскольку данный тип глобализа-
ции не имеет исторических аналогов, подчеркивают авторы моногра-
фии, многие из тех, кто критически настроен к крайностям совре-
менной экономической глобализации, могли бы считать этот тип же-
лаемым. Тип 3 характеризуется высокой экстенсивностью глобаль-
ных взаимозависнмостей в соединении с низкой интенсивностью,
низкой скоростью, но высокими показателями импульса/фактора
предрасположенности. Авторы дают ему условное название экспан-
сионистская глобализация (expansive globalization)* так как данный тип
45
характеризуется в большей степени своим размахом и влиянием, ока-
зывающими демонстрационное, психологическое воздействие, чем
скоростью и потоками. По мнению авторов, ранний период совре-
менной истории - период западного экспансионизма, в который ев-
ропейские империи приобрели глобальный размах со значительной
степенью межцивилизационных влияний, более всего подходит
под определение данного типа. Тип 4 может быть назван слабой глоба-
лизацией (thin globalization), поскольку высокая экстенсивность гло-
бальных сетей не приводит к аналогичной степени интенсивности,
скорости или воздействию, все эти показатели остаются низкими.
Ранний этап торговли шелком и предметами роскоши, связывающий
Европу с Китаем и Востоком, имеет прямые параллели с этим типом
(с. 21-22).
Данная типология, приходят к заключению авторы моногра-
фии, дает четыре альтернативных способа рассмотрения глобализа-
ции, однако, подчеркивают авторы, существует множество других
возможных конфигураций (способов взаиморасположения указанных
координат/параметров фактографических измерений. - Реф.). Выяс-
нение, какой тип глобализации (если таковой существует) наиболее
точно фиксирует реальную историческую форму глобализации, явля-
ется задачей конкретно-исторических исследований, примеры кото-
рых даны в каждой из глав монографии (с. 23).
Глобализация, как стремятся показать авторы монографии, не
является ни исключительным условием, ни линейным процессом.
Более того, она наилучшим образом поддается осмыслению как
крайне дифференцированный феномен, вовлекающий в сферу своей
активности и взаимодействия столь различные области социальной
деятельности, как политическая, военная, экономическая, культур-
ная, миграционная и экологическая. Они могут быть осмыслены как
«домены власти» («sites of power») - контексты взаимодействия или
окружающая среда, в которых и благодаря которым происходит осу-
ществление власти, нацеленной на формирование у людей и сооб-
ществ способности к действию, а именно на то, чтобы сформировать
и обозначить пределы их реальных перспектив, жизненных возмож-
ностей и основополагающих ресурсов. Элементы контекста взаимо-
действия конкретного «домена власти» могут действовать в значи-
тельной степени автономно; иначе говоря, отношения власти и
структуры власти могут создаваться и применяться в пределах данно-
46
го домена. Однако некоторые «домены власти» могут генерировать
давления и силы, которые распространяются за пределами границ их
компетенции, что позволяет им формировать и ограничивать власт-
ные полномочия других центров власти. Как показывает М.Манн40,
определенные сети взаимодействия имеют бдльшую по сравнению с
другими способность к организации экстенсивных и интенсивных,
авторитетных и «диффуэионирующих» социальных отношений. Про-
никновение средневековой церкви в экономическую жизнь или
влияние мощных производственных или финансовых корпораций на
правительства в современную эпоху - примеры подобного рода.
Политический, военный, экономический и культурный доме-
ны, домены рабочих и миграционных движений, а также экологиче-
ский - «основные домены власти» (the central sites of power), которые
исследуются в монографии. Авторы не настаивают на том, что пере-
численные домены являются окончательной совокупностью всех
возможных областей или источников власти, но они хотят подчерк-
нуть, что те домены власти, которые охвачены данным исследовани-
ем, являются неотъемлемыми и необходимыми составляющими для
оценки развития глобализации. Следовательно, приходят к заключе-
нию британские исследователи, крайне важно выстроить общую, ин-
корпорирующую различные сферы деятельности, модель глобализа-
ции, исходя из понимания того, что происходит в каждом отдельно
взятом домене.
Заключение
Таким образом, в данной книге процессы глобализации анали-
зируются с помощью построения «теоретических моделей», иссле-
дующих ряд глубоко укорененных процессов, повлекших за собой
изменения в различных областях и в разные исторические периоды.
Такой подход, по убеждению авторов монографии, ни в коей мере не
«смешивает» их в единый процесс, а, скорее, позиционирует их как
различные процессы, функционирующие в соответствии с возможно-
стями исторической шкалы времени. В выбранном авторами подходе
к анализу феномена глобализации акцент делается скорее на процес-
сах, факторах и моделях, которые выражают их причинную обуслов-
ленность, чем на презумпции монокаузального объяснения феномена
глобализации (с. 25-26).
47
Типология глобализации (графики 1.1-4) дает метод для опи-
сания глобализации, а также учитывает комплексный характер про-
цессов глобализации и историческую сопряженность ее признаков.
Но поскольку подобная типология помогает создать основу для по-
нимания современной глобализации, она обретет многогранный
смысл в контексте - и в перспективе - систематического компара-
тивного изучения исторических форм глобализации.
Предложенный авторами монографии системный анализ, опи-
рающийся на системный подход построения обобщенной модели ти-
пологии глобализации, позволяет (на основе использования широко-
го спектра элементов предложенной схемы) описать и объяснить ис-
торические модели феномена глобализации, сложившиеся в каждой из
ключевых областей (доменов) человеческой деятельности (в различ-
ные исторические периоды), тогда как сопряженный с ним сравни-
тельно-исторический анализ, нацеленный на исследование про-
странственно-временной континуальности процессов глобализации,
позволяет проследить динамику развития множественности детерми-
нант исследуемого феномена (в их взаимосвязи и взаимозависимо-
сти) в каждую из четырех значимых эпох глобализации: период пре-
дыстории Нового времени (до XIV в.); период западной экспансии
Раннего Нового времени (XIV-XVHI вв.); «новой индустриальной
эпохи» (XJX-XX вв.) и современный период (новейшая история с
1945 г. до настоящего времени). Поскольку все процессы глобализа-
ции развертывались на протяжении нескольких столетий, «демонст-
рируя медлительность и неравномерность, непрерывность (просле-
живаемую в различные исторические периоды) и прерывность, про-
рывы и радикальные изменения, а различные процессы глобализации
получали свое развитие к тому же в различное время, описывали раз-
личные траектории и имели различные темпы развития, трудно, —
считают авторы, - если вообще возможно, указать какую-либо еди-
ную, универсальную точку отсчета для каждого из исследуемых про-
цессов» (с. 26).
Такая методология позволяет свести воедино «различные тем-
поральности» для проведения исследования, нацеленного на выявле-
ние некоторых из основных континуальных связей и соединений.
Важность изучения последних, подчеркивается в книге, продиктова-
на тем, что целостное воздействие процессов глобализации на каж-
дый домен способно выявить системную логику суммарного дейст-
вия. Поскольку исследование подобной логики существенно для кар-
48
тирования глобализации в каждом конкретном домене, эта аналити-
ческая процедура важна также и для того, чтобы учесть траектории, в
соответствии с которыми все эти потоки, сети, взаимодействия и
взаимозависимости генерируют свои императивы. Для проведения
более сложного компаративного анализа исторических форм глоба-
лизации необходимо, по мнению авторов, найти способы интегриро-
вать описания отдельных процессов глобализации. Важно подчерк-
нуть, что только после картирования исторических форм глобализа-
ции, относящихся к ключевым доменам человеческой деятельности,
становится возможным определить ту степень, до которой дошла кла-
стеризация моделей глобальной взаимозависимости во всех этих сфе-
рах. Следовательно, приходят к заключению авторы, оценка глобали-
зации неизбежно основывается на ряде положений.
1.	Глобализацию лучше всего понимать как процесс или ряд
процессов, а не как «особое условие». Она не отражает ни упрошен-
ной логики линейного развития, ни прообраза «мирового общества»
или «мирового сообщества»; скорее она свидетельствует о появлении
межрегиональных сетей и систем взаимодействия и обмена. В этом
смысле вовлеченность национальных и социальных систем в более
широкие глобальные процессы необходимо четко отграничивать от
любого толкования понятия «глобальная интеграция».
2.	Пространственная протяженность и интенсивность глобаль-
ной и транснациональной взаимозависимости сопрягают комплекс-
ные структуры сплетений и сетей сложившихся отношений с сообще-
ствами, государствами, международными институтами, неправитель-
ственными организациями и международными корпорациями, кото-
рые структурируют глобальный порядок. Эти частично совпадающие
и взаимодействующие сети определяют и заставляют эволюциониро-
вать структуру, которая одновременно как накладывает ограничения,
так и предоставляет возможности действовать сообществам, государ-
ствам и социальным силам. В этом отношении глобализация уподоб-
ляется процессу «структуризации», поскольку она является порожде-
нием как индивидуального действия, так и кумулятивного взаимо-
действия между многочисленными участниками и институтами гло-
бального политического процесса.
3.	Глобализацию лучше всего понимать и как многогранный
или дифференцированный социальный феномен и одновременно как
дифференцированный и многогранный процесс. Ее нельзя рассмат-
ривать как «исключительное условие» (некоего линейного поступа-
49
тельного социального развития. - Реф.), а скорее как указание на мо-
дели растущей глобальной взаимозависимости в рамках всех ключе-
вых доменов социальной деятельности. Следовательно, для понима-
ния динамики и последствий глобализации требуется «некоторое
знание* о различных моделях глобальной взаимозависимости в каж-
дом из этих доменов.
4.	«Рассекая вдоль и поперек* политические границы, глобали-
зация ассоциируется как с «детерриториализацией», так и с «ретерри-
ториализацией» организации социально-экономического и полити-
ческого пространства. С одной стороны, под воздействием условий
глобализации «локальное*, «национальное» или даже «континен-
тальное» политическое, социальное и экономическое пространство
переформировывается таким образом, что отпадает необходимость в
установлении государственно-правовых и территориальных границ.
С другой стороны, по мере интенсификации процессов глобализации
она генерирует усилия, направленные на «ретерриториализацию* со-
циально-экономической деятельности, принимающей форму субна-
циональных, региональных и наднациональных (supranational — «су-
пернациональных*) экономических зон, механизмов управления и
«культурных комплексов», а также усиливает и противоположные
процессы - «локализацию» и «национализацию* обществ. В этом
отношении глобализацию лучше всего определять как не имеющую
территориального измерения (being aterritorial — «атерриториапь-
ность*).
5.	Глобализация затрагивает широкомасштабную шкалу, на ко-
торой организованы и функционируют домены власти. Во все более
взаимозависимой глобальной системе функционирование власти,
реализуемое в решениях, действиях или бездействии участников по-
литического процесса на одном континенте, может иметь значитель-
ные последствия для наций, сообществ и индивидуумов на других
континентах. Отношения власти пронизывают буквально каждый из
процессов глобализации. Фактически центры власти и функциони-
рование власти все более и более удаляются от субъектов или мест
действия власти. Политические и экономические элиты ведущих ми-
ровых «метрополий» гораздо более тесно интегрированы и обладают
намного ббльшим контролем над глобальными сетями, чем, скажем,
потомственные фермеры из Бурунди (с. 27-28).
Все перечисленные признаки, считают авторы монографии,
помогают - методом специфической корреляции «операциональных*
50
социологических и политэкономических понятий - уточнить дефи-
ницию глобализации. В частности, они заставляют обратить внима-
ние на опасность игнорирования факторов глобализации при исполь-
зовании таких концепций, как взаимозависимость, интеграция, уни-
версализм и конвергенция. В то время как концепция взаимозависи-
мости допускает симметричное соотношение сил между социальны-
ми и политическими акторами, концепция глобализации допускает
возможность существования иерархии и неравномерности развития;
в этом и состоит процесс глобальной стратификации. В контексте
глобализации понятие «интеграция» также приобретает весьма «спе-
цифическое значение», поскольку по своей сути и этимологии она
указывает на процессы экономической и политической унификации,
которые воспринимаются как зарождение единого мирового сообще-
ства (однако концепция глобализации как предтеча единого мирово-
го общества или сообщества имеет глубокие изъяны). Аналогичным
образом, некорректно отождествление понятий «глобализация» и
«универсализм»: глобальная взаимозависимость не присуща в одина-
ковой степени или даже одинаковой форме всем народам или «миро-
вым сообществам». Понятие «глобализация» также следует отличать
от понятия «конвергенция», поскольку глобализация не способствует
усилению «гомогенности мирового сообщества» и «гармонизации
социальных отношений»: напротив, растущая взаимозависимость
скорее выступает как источник конфликта, а не сотрудничества и ге-
нерирует страхи и - как следствие - латентную враждебность (с. 28).
Примечания:
1.	См..* Perspectives on global history: Concepts and methodology, a) Is universal
history possible? // Proceedings actes: Reports, abstracts and round table introductions/ 19th
International congress of historical sciences, 6-13 August, 2000. - Oslo, 2000. - P. 3-27; cm.,
в частности, материалы пленарного заседания XIX Международного конгресса истори-
ческих наук (Осло, 2000): Смелова М.Н. Пленарное заседание. Тема 1: Перспективы
глобальной истории*. Идем и методология: (Обзор материалов) // XX век: Методологи-
ческие проблемы исторического познания: Сб. обзоров и рефератов: В 2 ч. / РАН.
ИНИОН. - М., 2001. - Ч. I. - Р. 160-181.
2.	См.: Ястребинкая АЛ. О культур-диалогической природе историографиче-
ского: Взгляд из 90-х // XX век: Методологические проблемы исторического познания:
Сб. обзоров и рефератов: В 2 ч. / РАН. ИНИОН. - М., 2001. - Ч. 1. - Р. 21.
51
3.	Global transformations: Politics, economics and culture / Held D,,
McGrew A.G., Goldblatt D., Perraton J. - Cambridge: Polity Press: Oxford: Blackwell Pub-
lishers Ltd., 2000. - 515 p. Далее см.: Global transformations...
4.	Strange S. The retreat of the state: The diffusion of power in the world econo-
my. - Cambridge: Cambridge Univ, press, 1996. — P. 4. Цнт. no: Global transformations...
P. 3; См. также: Reich R. The work of nations: Preparing ourselves for twenty-first century
capitalism. - N.Y.: Simon and Schuster, 1991. Цнт. no: Global transformations... P. 483.
5.	Perlmutter H.V. On the rocky road to the first global civilization // Human Rela-
tions. -1991. - № 44. - Цнт. no:. Global transformations... P. 482.
6.	Greider W. One world, ready or not: The manic logic of global capitalism. - N.Y.:
Simon Schuster, 1997. Цит. no: Global transformation... P. 470.
7.	Gill S. Globalization, market civilization, and disciplinary neolibcralism // Mil-
lennium. - 1995. -	24. Цит. no: Global transformation... P. 469.
8.	Ohmae K. The end of the nation slate. - N.Y.: Free Press, 1995. - P. 64. Цит.
no; Global transformation... P. 4.
9.	Albrow M. The global age. - Cambridge: Polity Press, 1996. - P.85. Цнт. no:
Global transformation... P. 5.
10.	Hirst P. The global economy: Myths and realities // International Affairs. -
1997. - № 73. Цит. no: Global transformation... P. 472.
11.	Ruigrok W., Tulder R. van. The logic of international restructuring. - L.:
Routledge, 1995. Цит. no: Global transformation... P. 484.
12.	Slates against markets / Ed. by Boyer R., Drache D. - L.: Routledge. 1996. Цит.
no: Global transformation... P. 462.
13.	Hirst P., Thompson G. Globalization in question: The international economy and
lhe possibilities of governance. - Cambridge: Polity Press, 1996. Цмт. no: Global transforma-
tion... P. 472.
14.	Huntington S. P. The clash of civilizations and the remaking of world order. -
N.Y.: Simon and Schuster, 1996. Цит. no: Global transformation... P.473.
15.	Carr E.H. The twenty years crisis 1919-1939. - L.: Papermac, 1981. - P. 87.
Цкт. no. Global transformation... P. 6.
16.	Scharpf F. Crisis and choice in European social democracy. - N.Y,: Cornell
Univ. Press, 1991. Цит. no: Global Iran^formation... P. 484.
17.	Armidgeon K. Globalization as opportunity: Two roads to welfare state reform //
ECPR Conference Workshop 12. - Bern, 1997. Цит. no: Global transformation... P. 460.
18.	Giddens A The consequences of modernity. - Cambridge: Polity press, 1990.
Цит. no: Global transformation... P. 469.
19.	Scholle J. A. international relations of social change. - Buckingham: Open Univ.
Press, 1993. Цит. no: Global transformation... P. 484.
52
20.	Castells M. The rise of the network society. - Oxford: Blackwell, 1996. Цит. no:
Global transformation... P. 463.
21.	Rosenau J. Turbulence in world politics. - Brighton: Harvester Wheatsheaf, 1990.
Цит. no: Global transformation... P. 483.
22.	NieropT. Systemsand regions in global politics; An empirical study of diplomacy,
international organization and trade 1950-1991. - Chichester: John Wiley, 1994. - P. 171.
Цит. no: Global transformation... P. 7.
23.	HoogveH A. Globalization and the postcolonial world: The new political economy
of development. - L: Macmillan, 1997. — P. xii. Цит. no: Global transformation.. P. 8.
24.	Goodman J. The European Union: Reconstituting democracy beyond the nation-
stale // The transformation of democracy? Globalization and territorial democracy / Ed. by
McGrew A.G. - Cambridge: Policy Press. 1997. Цит. no; Global transformation... P. 470.
25.	Sandel M. Democracy's discontent. - Cambridge: Harvard Univ. Press, 1996.
Цит. no: Global transformation... P. 484.
26.	Held D. Democracy, the nation-slate and the global system // Political theory to-
day / Ed. by Held D. - Cambridge: Polity Press, 1991. Цит. no: Global transformation...
P. 472.
27.	Rosenau J. Along the domestic-foreign frontier. - Cambridge: Cambridge Univ.
Press, 1997. Цит. no: Global transformation... P. 484.
28.	Amin S. The challenge of globalization // Review of International Political Econ-
omy. - 1996. - № 2. Цит, no: Global transformation... P. 459.
29.	Benton L. From the world systems perspective to institutional world history; cul-
ture and economy in global theory // J. of world history. - 1996. - hfe 7. Цит. no: Global
transformation... P. 461.
30.	См.: Conceptualizing global history / Ed. by Mazlish B.. Buultjens R. - Boulder
Westview Press, 1993. Цит. no: Global transformation... P. 478.
31.	McNeill W.H. The «rise of the West» after twenty-five years // Civilization and
world systems / Ed. by Sanderson S. K. - Walnut Creek; Altamira, 1995. Цит. no: Global
transformation... P. 478.
32.	Roudometof V., Robertson R. Globalization, world-system theory, and the com-
parative study of civilizations // Civilization and world systems / Ed. by Sanderson S. K. -
Walnut Creek: Altamira Press, 1995. Цит. no; Global transformation... P. 484.
33-	Bentley J.H. Cross-cultural interaction and periodization in world history //
American historical rev. - June. - 1996. - № 101. Цит. no: Global transformation... P. 461.
34.	Frank A.G., Gills K B. The world system. - L.: Routledge, 1996. Цит. no: Global
transformation... P. 468.
35.	Milner H.V., Kcohane R. O. Internationalization and domestic politics // Inter-
nationalization and domestic politics / Ed. by Keohane R. O.. Milner H.V. - Cambridge:
Cambridge Univ. Press, 1996. - P. 14. Цит. no: Global transformation... P. 13.
53
36.	Axford В. The global system. - Cambridge: Polity Press. 1995. Цит. no: Global
transformation... P. 460.
37.	Deibert R. Parchment, printing and hypermedia. - N.Y..' Columbia Univ. Press,
1997. Цит. no: Global transformation... P. 466.
38.	Giddens A. Central problems in social theory: Action, structure and contradiction
in social analysis. - L.; Macmillan. - 1979. - P. 80. Цит. no: Global transformation... P. 19.
39.	Lukes S. Power. A radical view. - L.: Macmillan, 1974 — P. 22. Цит. no: Global
transformation... P. 20; 477.
40.	Mann M. The sources of social powcr.M- Cambridge. Cambridge Univ. Press,
1986. - VoLl: Ahistory of power from the beginning to AD 1760. Цит. no: Global transforma-
tion... P. 24; 478.
54
ИСТОРИЯ КАК ОТРАСЛЬ ЗНАНИЯ:
«СПОР БЕЗ КОНЦА»
АП-КАЖДАН
МАРКСИЗМ И ПОДАТНОЙ СПОСОБ ПРОИЗВОДСТВА1
(РАЗМЫШЛЕНИЯ НАД КНИГОЙ:
ДЖ. ХОЛДЕН. ГОСУДАРСТВО И ПОДАТНОЙ СПОСОБ
ПРОИЗВОДСТВА - Л.; НЬЮ-ЙОРК, 1993)*
(Публикация)
«Весь народ, который найдется там,
будет платить тебе подать»
Второзаконие, 20:11
Судьба марксистской философии, или исторического материа-
лизма, воистину удивительна: создал эту доктрину немецкий теоре-
тик, защитивший диссертацию на невиннейшую тему о сходстве и
различии Демокрита и Эпикура; вскоре, однако, она была объявлена
орудием для изменения мира (в пику другим теориям, «лишь объяс-
нявшим его») и, в конце концов, сделалась идеологической основой
множества тоталитарных режимов. Соответственно, отношение к
марксистской философии истории по необходимости оказывалось
политически окрашенным: внутри советского блока исторический
материализм был обязателен, на Западе же он неизбежно ассоцииро-
вался с одобрением сталинской тирании или, по крайней мере, с про-
советскими настроениями. Иными словами, это была лакмусовая
бумажка для выявления идеологических позиций ученого. Ныне Ста-
лин развенчан, антимарксистские воззрения становятся все более
’Опубликовано в сборнике: TENNAAIOX: К 70-детию академика Г. Г Литав-
рина / РАН. Институт сдавяновсдння; Огв.ред.Б.Н Флоря. - М : Над-во «Нндрик»,
- с. 1(М-||7. Публикуется о разрешения Института славяноведения РАН.
55
модными в странах бывшего советского блока, и все-таки отношение
к марксистской философии истории остается политизированным.
Это отношение влияет как на жанр, так и на характер работы Холде-
на, что становится особенно очевидным, если сравнить ее с одновре-
менно опубликованной книгой Арона Гуревича «Исторический син-
тез и Школа "Анналов”» (Москва, 1993). Если Гуревич исследует
формирование и развитие взглядов Марка Блока и его последовате-
лей, то Холден занят апологией, оправданием марксистской теории
исторического процесса (сам он рассматривает это как частичный
ответ критикам марксистских взглядов (с. 19) и утверждает, что мар-
ксизм является «наилучшей возможностью для всеобъемлющего опи-
сания исторических сдвигов» (с. 26); вообще, выражения типа
«magister dixit» рассеяны по всей книге). Гуревич исследует, чем была
Школа «Анналов», Холден стремится доказать, что марксистская фи-
лософия истории, несмотря на некоторые недостатки, дает нам пра-
вильную картину того, что марксисты называют феодальной соци-
ально-экономической формацией. Столь эмоциональный подход не
следует считать личным недостатком Холдена - просто до марксизма
невозможно дотронуться, не обжегшись тем политическим огнем,
которым он пронизан из-за своей непростой природы.
Попытаемся тем не менее забыть все политические коннотации
исторического материализма, его притязания быть единственно вер-
ным объяснением человеческой истории. Будем рассматривать его
как один из научных подходов, как одну из методологий, предлагаю-
щих свои объяснения причин развития человечества во времени. У
марксистской историософии есть два базовых методологических
принципа, позволяющих противопоставить ее, с одной стороны, по-
вествовательной историографии, а с другой - современной компара-
тивистской историографии.
Конечная цель повествовательной (или, точнее, описательной)
историографии - конкретное событие. Этот термин включает в себя
не только биографические факты, уникальные и неповторимые, нс
только войны, реформы, бунты, но и более сложные объекты, поли-
тические и социальные организмы, или, попросту говоря, государства
и общества. Для описывающего историка каждое государство и обще-
ство уникально в каждый момент времени; его не следует и невоз-
можно сопоставлять ни с каким другим государством и обществом, да
и с самим собой в любой другой момент времени. Перефразируя ста-
ринное изречение Гераклита, можно сказать, что описательный нсто-
56
рик убежден: мы не можем войти в одну реку дважды. Холден говорит
о «дроблении примеров или типов» (с. 53), которое ведет к чистому
описательству, - я бы сказал, что как раз «описание» и ведет к дроб-
лению примеров.
Исторический материализм ударяется в противоположную
крайность. Цель историка-марксиста - обобщение, установление
законов развития или приложение законов, выведенных Марксом и
Энгельсом, к конкретной ситуации. Различие столь существенно, что
описательный историк, по словам Холдена (с. 11), «неизбежно отно-
сится с подозрением» к марксистским попыткам нарисовать всеобъ-
емлющую картину.
Я ни в коем случае не утверждаю ни того, что исторический ма-
териализм является монополистом на обобщения, ни того, что всякое
марксистское обобщение будит мысль: множество книг, публико-
вавшихся в бывшем СССР, заканчивались банальным утверждением,
что феодалы эксплуатировали крестьян. Но в хороших руках истори-
ческое обобщение было мошным орудием, помогавшим открывать
новые перспективы. Приведу всего два примера, первый - из области
английской аграрной истории, второй - из истории средневекового
города.
В первой половине XX в. основной тенденцией в изучении анг-
лийской средневековой деревни был «деконструктивизм» (или
«дробность», если пользоваться термином Холдена) в духе
Ф.В.Мэтланда и его школы: упор делался на разнообразие форм по-
местья; утверждалось, что структура отдельных поместий была нс
единообразна, она зависела от их размеров, расположения, от того,
кто ими владел (светское или духовное лицо), от связей с рынком, от
особенностей земли и т.д. Такова была ситуация в историографии,
когда Е.Косминский выпустил книгу «Английская деревня XIII в.»
(М., 1935), пересмотренную им через десять лет («Исследования по
аграрной истории Англии XIII века». - М., 1947). Косминский от-
нюдь не отрицал существования у английской усадьбы индивидуаль-
ных черт - напротив, исследуя fnquisitiones post mortem, источник, ка-
сающийся всех графств Англии, он выявил географическое разнооб-
разие манориальной организации и явно противопоставил крупные н
маленькие поместья, светские и церковные и т.д. Но, подчеркивая
разнообразие форм, Косминский - и в этом суть! - видел то, что
можно назвать «общим знаменателем», то, что является общей чертой
57
английской деревни и предопределяет вектор аграрного развития в
Англии XIII в.
В историографии средневекового города в середине XX в. гос-
подствовала та же «деконструктивистская» тенденция, что и в иссле-
довании английского поместья: отрицание единообразия города и
упор на разнообразии городских структур, на типологии. Стержнем
классического исследования Е.Эннен был список Stadtlandschaften-.
приморские коммуны Северной Италии, города Тосканы, Ганза и
т.д.; некоторые города (Неаполь, Барселона, Бордо, Новгород и др.)
занимали индивидуальные места в этом списке2. Однако задолго до
книги Эннен советская исследовательница германского средневеко-
вого города В.Стоклицкая-Терешкович опубликовала статью о мно-
гообразии средневековых цехов3. Признавая существование разных
их форм (и, соответственно, разных видов города), историк настаива-
ет на существовании общего знаменателя, характеризующего основ-
ные черты, «качество» средневекового города.
Иными словами, марксистская историография в лице лучших
своих представителей, не отрицая существования в Средневековье
многообразия, не отвергая типологию как метод исследования, ста-
вит во главу угла не Kulturkreise, не неповторимую индивидуальность
единичного случая, но тот общий знаменатель, который лежит в ос-
новании любого многообразия. Именно так работает и Холден: типо-
логически рассмотрев позднюю Римскую империю, Византию, Отто-
манскую империю, Франкское королевство и даже государства Мугал
и Вайянагра в Индии, описав их индивидуальные особенности, ис-
следователь утверждает, что все эти общества имели один «общий
знаменатель» (хотя сам он не пользуется этим термином, и я не уве-
рен, что тот ему понравится) - феодальный (или, как предпочитает
наречь его Холден, «податной») способ производства. И тут мы под-
ходим ко второму методологическому принципу марксистской исто-
риософии.
Исторические материалисты делят историю человечества на
несколько социально-экономических формаций, каждую из которых
определяет особый способ производства. Во избежание путаницы я в
дальнейшем буду пользоваться словом «формация» лишь в этом спе-
цифическом. техническом смысле. Холден заявляет, что термин стра-
дает некоторой двусмысленностью (с.58), поскольку им описывают
как тип общества, так и отдельные общества, существовавшие в исто-
рии, - боюсь, сам Холден лишь увеличил эту неразбериху, используя
58
рядом с термином «общественная формация» никак не объясненный
термин «государственная формация» (см., например, с. 269). Приво-
димый исследователем список общественно-экономических форма-
ций включает, в полном соответствии с традиционными марксист-
скнми категориями (но не терминами), семейный способ производ-
ства (см. с. 209, 213 и др.), обычно именуемый в советских работах
♦первобытным» (ср,«примитивный коммунизм» у Холдена, с. 55), а у
самого Маркса, возможно, восточным (или азиатским); античный,
или рабский (рабовладельческий), способ производства (см. с. 73,
270); податной, или феодальный, способ, которому посвящена книга;
наконец, капитализм (см. с. 55). Если я не ошибаюсь, пятая форма-
ция, социализм, в книге ни разу не упомянута.
Следует, однако, понимать, что ни разделение истории челове-
чества на формации, ни то, какие из них попали в список, само по
себе еще не определяет принадлежности автора к марксистской шко-
ле историографии. Как указывает Холден, В.Г.Рансимен4, отнюдь не
являющийся марксистом, выделяет четырнадцать типов того, что
Холден называет «государственными формациями» или «обществен-
ными формациями» (с. 51, ср. с. 14). Но есть базовые различия между
марксизмом и категоризацией Рансимена или А.Тойнби. Марксизм
рассматривает социально-экономические формации не как парал-
лельные и независимые социумы, не как Kulturkreise, различающиеся
скорее в пространстве, чем во времени, а как серию последователь-
ных ступеней в человеческом развитии. Дитя XIX столетия, марксизм
уделял главное внимание происхождению, генезису, трансформации
социумов, в то время как современная историография, с ее главенст-
вующим структурным подходом, имеет тенденцию игнорировать
проблемы генезиса, заменяя их анализом структуры или системы об-
щества, т.е. той общей основы, которая объединяет разнообразные
феномены социальной жизни.
Но не только «генетическая» тенденция, представляющая ис-
торический процесс как прогрессивное движение от первобытного
способа производства через рабовладение и феодализм к капитализму
и, наконец, к социализму/коммунизму, характерна для марксистской
историософии Марксизм создал (и это - самый оригинальный его
вклад в интерпретацию истории) особую теорию, объясняющую ме-
ханизм последовательного перехода от одной формации к другой, -
пресловутую теорию революции. Согласно макрсистской догме, каж-
дая формация в своем нормальном состоянии удерживает баланс ме-
59
жду производительными силами и способом присвоения (юридиче-
ским выражением которого является право собственности или владе-
ния). Внутри этой пары производительные силы составляют динами-
ческий элемент, способный к спонтанному развитию; рано или позд-
но новые производительные силы, выросшие в рамках определенной
формации, приходят в противоречие со способом присвоения (фор-
мой собственности), и этот дисбаланс может быть разрешен только
путем революции, в процессе насильственного слома установившего-
ся способа присвоения собственности и классового господства. Рево-
люция расчищает путь для новой формации. Холден формулирует
несколько иначе. На с. 93 он говорит: «Способ производства есть
комбинация сил и отношений производства, комбинация, выражае-
мая через общественные отношения производства». Холден сохраня-
ет марксистскую пару производительных сил и производственных
отношений, но ставит под вопрос «главенство производительных
сил» (с. 20) и пренебрегает марксистской концепцией диалектиче-
ской борьбы этих начал. Более того, Холден утверждает, что «законы
превращения способов производства», «обеспечивающие переход от
одного способа к другому», - это химера (с. 106).
Теория революции была взята на вооружение и развита в совет-
ской историографии. В 30-х годах некоторые ученые (например, эт-
нограф С.П.Толстов) ввели в оборот понятие так называемой «гене-
тической революции», т,е. насильственного и кровавого перехода от
первобытного строя крабовладельческому. Эта идея просуществовала
недолго, однако тезис о «революции рабов», якобы уничтожившей
Римское государство, как-то случайно попал в сталинскую речь и был
поэтому узаконен (несмотря на его нелепость). Я не буду упрекать
Холдена за его отказ от теории революционного перехода от одной
формации к другой - по правде сказать, у нас нет фактов, которые
подтверждали бы идею о генетической революции или о революции
рабов. Но тем самым ставится под сомнение и механизм перехода,
«генетическая* интерпретация, характерная для XIX в.
Вслед за советскими историками Е.Штаерман и Е.Липшии
Холден считает, что податной/феодальный способ производства гос-
подствовал уже в поздней Римской империи (с. 109). По его мнению,
рабовладельческий способ доминировал в Италии в I в. н.э., а подат-
ной «в конце концов одержал верх» (с. 107); но в отличие от Штаер-
ман его не интересует, каким образом феодальная латифундия при-
шла на смену рабовладельческой вилле (если пользоваться термино-
60
логией Штаерман)5. Холден, недавно выпустивший монографию о
Византии VII в.6, хорошо осведомлен о серьезных изменениях в об-
щественной и экономической организации Византии после кризиса
поздней Римской империи, но он интерпретирует эти изменения
(включая приход нового (средневекового?) города на место античного
полиса) как происшедшие внутри податного способа производства.
«Познеримское и Византийское государства, - пишет Холден
(с. 138), - оба имели свои корни в общественной формации, в кото-
рой господствовали податные отношения производства».
Поскольку Холден различает, как мы видели, рабовладельче-
скую и податную экономические формации (и/или способы произ-
водства), он вынужден признать и факт перехода. «Переход от антич-
ных социальных, экономических и культурных форм к средневеко-
вым в Восточном Средиземноморье эпохи раннего Средневековья...
весьма отличен от того, что имело место в Западной Европе» (с. 137).
Эта формулировка несколько сбивает с толку, поскольку, согласно
Холдену, переход к «средневековым формам» совершается в уже
«средневековой» обстановке Восточного Средиземноморья. Но не это
главное - главное, по-моему, в том, что в схеме Холдена отсутствует
механизм перехода: революция молчаливо отвергнута, но и никакого
другого рычага для смены формаций не предложено.
Мы видели, что Холден признает различие между Востоком и
Западом в том, как они переходили к податной формации. Политиче-
ские причины этого разделения очевидны: Запад был завоеван так
называемыми варварами, а Восток, хотя и потерял в борьбе с исламом
большую часть своей территории, сохранил, однако, политическую
независимость. Но что происходит на социально-экономическом
уровне? Как мы видели, согласно взгляду Холдена, Византия унасле-
довала податной способ производства от Римской империи; более
того, он склонен допустить, что податной способ был вообще харак-
терен для производственных отношений античности за пределами
Италии (с. 107). Таким образом, Византия была наследницей римско-
го и даже эллинистического (восточного?) феодализма. В отличие от
Византии Франкское королевство было, по словам Холдена (с. 203),
«компромиссным государством». Это значит, что на Западе сущест-
вовали «конкурирующие способы производства», там «встречались
элементы как податного, так и семейного способа присвоения и рас-
пределения прибавочного продукта», однако податная система дока-
зала свое преимущество перед «первобытной формацией» германских
61
племен (с. 209). И снова: «Разлагающийся семейный способ произ-
водства был в результате наложен на существовавшие ранее податные
производственные отношения» (с. 213 сл.).
В этой связи напомню читателю, что не кто иной, как Энгельс,
излагал зарождение франкского феодализма совершенно по-другому
и что его взгляды были утверждены в качестве официальных в совет-
ской медиевистической историографии. Согласно Энгельсу, между
римским колоном и средневековым крепостным стоял свободный
франкский крестьянин; другими словами, Энгельс интерпретировал
раннссредневековую ситуацию в терминах «генезиса», развития,
трансформации, и то же самое делал даже такой независимо мысля-
щий советский медиевист, как А.Гуревич. «Мы рассматриваем син-
тез, - писал он, - не как взаимодействие систем (римской и варвар-
ской. - А. К.), входивших в контакт, но как рождение качественно
новой социальной структуры из конфликта этих непохожих социаль-
ных систем»7. В подходе Холдена нет «рождения качественно новой
социальной структуры», есть только смесь двух «предсуществовав-
ших» формаций, одна из которых (податная) одерживает верх. В со-
ответствии с направлением современной историографии Холден от-
ворачивается от марксистского «генетического» подхода к развитию
социально-экономических формаций и принимает структуралист-
скую модель исторического процесса.
Но если в ходденовской теории нет места революционному пе-
реходу от одной формации к другой, а есть лишь смешивание, сра-
стание (франкский случай) или продолжение античной традиции (ви-
зантийский случай), то не нужны и марксистские «производительные
силы», которые якобы все двигают и определяют. Был ли переход к
податному способу производства (когда бы и как бы он ни происхо-
дил) связан с изменением производительных сил? Развивались ли
производительные силы на протяжении тысячелетней византийской
истории или они пребывали в состоянии мертвой стагнации, как это
следует из новейшей книги М. Каплана8, книги, которую Холден
характеризует (с. 297, прим. 96) как «самый лучший общий анализ
отношений в византийской деревне»? Иными словами, росли ли
в Византии предпосылки для капиталистической формации? Ни один
из этих вопросов, кардинальных для марксисткого подхода к
истории, всерьез не поставлен Холденом. Он лишь сочувственно
цитирует (с. 65) Халила Берктая, согласно которому феодальная
62
«классовая структура» соответствовала уровню производительных
сил, существовавшему со времен неолитической революции.
Согласно ортодоксально-марксистскому взгляду, феодальная
общественно-экономическая формация есть хронологически ограни-
ченный исторический отрезок времени, имеющий начало и конец,
тогда как Холденов податной способ производства есть, скорее,
социологическая конструкция, феномен, начало которого теряется
в незапамятных временах (во всяком случае, остается за пределами
книги) и конец которого неясен (во всяком случае, выходит за
пределы книги), феномен «Irfes longue дигёе», если воспользоваться
термином Ж. Ле Гоффа. Но что же это такое, податной способ произ-
водства?
В рамках теории Холдена, податной способ производства9 — это
синоним марксистской феодальной формации. Вновь и вновь Холден
повторяет «феодальный (т.е. податной)» или нечто похожее (с. 9 сл.,
64, 73), чаще в первой половине своей книги, но иногда и ближе к
концу (например, с. 330, прим. 75). Я хорошо понимаю недовольство
Холдена термином «феодализм», использование которого ведет к
«семантической путанице» (с. 67), поскольку его часто применяют
лишь к политической организации общества (по его словам, к «поли-
тико-юридическим структурам», таким, как вассальные и ленные от-
ношения, см. с. 72), особенно в средневековой Франции и, возмож-
но, в средневековой Японии. Но научные термины всегда конвен-
циональны, они несут тот смысл, который мы в них вкладываем.
Ни один термин не имеет «настоящего», «органического», зна-
чения - но лишь то, на которое согласились люди, и «подтверждени-
ем» термина служит не его врожденное тождество самому себе, но
лишь практическое удобство в пользовании. Мы можем сговориться
назвать средневековое общество феодальным или податным - ни
один термин не изменит и не поставит под сомнение наше воспри-
ятие этого общества. На мой взгляд, слово «податной» имеет по срав-
нению с его alter ego три недостатка: во-первых, мы привыкли к тер-
мину «феодальный», несмотря на семантическую путаницу, которая,
впрочем, вызвана не самим термином, но философскими различиями
между разными школами историографии: какой бы термин мы ни
выбрали, марксисты не сойдутся с описывающими историографами
из-за исповедуемого последними антиномистического культа еди-
ничности. Во-вторых, слово «податной» в отличие от слова «феодаль-
ный» перегружено дополнительными коннотациями: по-английски
63
tributary означает «приток реки», a tribute — «ежегодную дань, выпла-
чиваемую племенем или государством в знак подчинения». Наконец,
в отличие от слова «феодальный» прилагательное «податной» грамма-
тически не очень продуктивно: от него нельзя образовать существи-
тельное «податизм» для замены «феодализма», и странно было бы
использовать его в таких сочетаниях, как «податная рента» или «по-
датная собственность/владение», тогда как «феодальный» в этих кон-
текстах звучит нормально. Но опять: дело не в слове, а в понятии.
Холден определяет феодализм по трем основным параметрам:
1) взимание ренты как базовая форма присвоения прибавочного про-
дукта; 2) внеэкономическое принуждение как основа для присвоения
прибавочного продукта, производимого крестьянством, ведущим на-
туральное хозяйство; 3) эксплуататорские и антагонистические от-
ношения между правителями и управляемыми (с. 65, ср. с. 77). Нач-
нем с критики третьего пункта: он несамостоятелен («эксплуатация»
уже содержится в «принуждении» из второго пункта), и, кроме того,
подобные отношения характерны не только для феодальной, или по-
датной, системы. Далее, можно соединить первые два пункта (разве
«взимание» чем-то отличается от «внеэкономического принужде-
ния»?) в один: феодализм характеризуется принудительным взимани-
ем прибавочного продукта, производимого экономически независи-
мым крестьянством. Но подобное утверждение столь расплывчато,
что его можно приложить ко всем главным типам докапиталистиче-
ских обществ. Не наводит ли это на подозрение, что в данном случае
общий знаменатель перестает выполнять роль инструмента анализа?
Используя свое определение как исходный пункт, Холден при-
ходит к заключению, что «допустимо рассматривать позднеримское и
византийское общества как такие, в которых господствовали подат-
ные производственные отношения» (с. 109). Чтобы прийти к этому
выводу, ему пришлось приравнять феодальную ренту, главную форму
присвоения прибавочного продукта на средневековом Западе, к нало-
гу — основной форме эксплуатации крестьян в Византии. «Как налог,
так и рента, - утверждает Холден, - являются формами присвоения
прибавочного продукта, основанными на существовании класса про-
изводящих крестьян», независимо от юридического статуса их держа-
ния или их собственного юридического статуса, Единственное, что
имеет значение, - «это процесс реального изъятия прибавочного
продукта государством или частным землевладельцем» (с. 77). Так
64
собственность и социальный статус отправляются на свалку вслед за
производительными силами.
Здесь мы подходим к вопросу, вызвавшему горячую дискуссию
в советской медиевистической историографии в конце 40-х годов и
«разрешенному» благодаря божественному вмешательству самого
Сталина. Дискуссия шла о том, что было краеугольным камнем фео-
дальной формации: феодальная собственность или феодальная рента.
Главными защитниками этих двух подходов были Сергей Данилович
Сказкин, видевший фундамент феодализма в собственности, и Борис
Федорович Поршнев, делавший упор на принудительной ренте и,
соответственно, на классовой борьбе, якобы являвшейся движущей
силой феодальной формации. У меня нет ни малейшего желания вос-
крешать теперь этот призрак прошлого - я хочу лишь подчеркнуть,
что проблема собственности и личного статуса предшествующему
поколению историков-марксистов не была столь безразлична, как
теперь Холдену.
Обратимся ненадолго к поздней Римской империи, где, со-
гласно теории Холдена, господствовала податная система производ-
ства. В принципе владение землей там было частным, статус свобод-
ного определялся негативно как свобода от рабства, в процветающих
городах господствовали рыночные отношения, а налогообложение
регулировалось четкими правилами. Конечно, повседневная реаль-
ность была гораздо более сложной, исключения могут быть названы в
огромном количестве - но «исключительные* формы, как «низшие»
по отношению к господствующей формации, так и уголовные извра-
щения или местные особенности, можно обнаружить повсюду. В
«классическом» же средневековом обществе ситуация была абсолют-
но иной: собственность на землю была распылена между членами
феодальной иерархии, а до некоторой степени - и между собствен-
ником и держателем; свобода была понятием позитивным и градуи-
рованным, зависевшим от объема прав, привилегий и иммунитетов
субъекта; стоимость товаров и доход продавца устанавливались в со-
ответствии с его социальным статусом, и социальный статус также
определял размер феодальной ренты и цену земельного владения. И
это, если мы забудем различия в типе поселений (в одном случае -
полис, в другом — деревня и замок), идеологические различия (в од-
ном случае - философское разнообразие, в другом - религиозное
единообразие), различия в системе образования, средневековую ие-
рархичность в восприятии мира и общества, античный идеал мобиль-
65
мости в противоположность средневековой stabilitas loci - что мы вы-
играем, соединив под одной вывеской позднюю Римскую империю и
Франкское королевство?
Византийский случай сложнее. Холден - один из немногих за-
падных византинистов, затрагивающих непростой вопрос о визан-
тийской налоговой системе. Он приравнивает византийский налог к
франкской феодальной ренте, но не исследует, из чего и как склады-
вался этот налог, который, как и западная феодальная рента, был,
возможно, социально детерминирован и до определенной степени
независим от реальных доходов («прибавочного продукта») домохо-
зяйства. Если это наблюдение верно, оно подтверждает тезис Холде-
на. Идея о двойственном статусе византийского парика и его земли,
развивавшаяся некоторыми советскими учеными и принятая
Г.Острогорским10, также подкрепляет эту теорию. И, конечно, сюда
же следует отнести гипотезу, что теоретически византийское государ-
ство обладало верховным правом собственности на землю, обрабаты-
ваемую независимыми производителями. Странным образом Холден,
рассуждая об османской системе земельных пожалований (тимарах) и
о «власти султана» над держателями тимаров (с. 169 сл.), ни словом не
упоминает теорию о верховном праве собственности на землю в Ви-
зантии. А между тем можно предположить, что после периода соци-
ального кризиса (названного М.Сюзюмовым термином «дофеодаль-
ный период»11) Византия, несмотря на сохранение сильного государ-
ственного аппарата и определенных классических традиций, была
ближе к западным обществам, чем к поздней Римской империи.
Роль государственного аппарата - это, наверное, самая инте-
ресная часть теории Холдена. Совершенно переворачивая марксист-
ский тезис о соотношении базиса и надстройки, исследователь рас-
сматривает способ производства как нечто стабильное, статичное и
неспособное к изменениям, тогда как структура государства и правя-
щего класса (взаимосвязанного с государством и в то же время проти-
востоящего ему) составляет для него динамичный и переменчивый
элемент. Холден предлагает амбивалентное определение: производст-
венные отношения, по его словам, или, в Марксовых терминах, «эко-
номический базис» - это первоопределяющий элемент обществен-
ной формации (с.266); государство, продолжает он, «всегда вписано»
в производственные отношения (с. 268), и тем не менее государство
независимо (с. 2 сл., 33), автономно (с. 16, 198 сл.), и конкретные
формы динамичного государства не могут быть попросту выведены из
66
статичного способа производства; они определяются различными
силами, включая определенные институты, политические и культур-
ные традиции и деятельность отдельных личностей. Для процесса
созидания общества особенно важна конкуренция между государст-
вом (и его агентами) или государственной и служилой элитой, с од-
ной стороны, и другими группами правящего класса, менее зависи-
мыми от государства, - с другой. Это есть борьба за власть и за долю
прибавочного продукта. Хотя Франкское королевство и Византий-
ская империя имеют один общий знаменатель - податной способ
производства, структура правящего класса и способы распределения
прибавочного продукта, произведенного крестьянством, у них раз-
личны. Более того, в самой Византии эта структура и эти способы
изменились от VII в., допустим, к XL
Пока что все замечательно, только вот соответствует ли набро-
санная Холденом картина истории его же марксистским посылкам,
его теории податного способа производства? Византия является, ви-
димо, главной сферой его интересов и, уж заведомо, главной сферой
моих. В изложении Холдена развитие Византии выглядит, коротко
говоря, приблизительно так: в VII в. пришли в упадок провинциаль-
ные города (хотя и не «в абсолютном смысле» (с. 117) - что бы это ни
значило; ниже (с. 129) он признает «фактическое исчезновение горо-
дов»); Константинополь занял исключительное положение и как ре-
зиденция императорского двора, и как средоточие личных богатств
(с. 118 сл.); государственная бюрократия разрослась (с. 119); после
демографического упадка VI в. (с. 120) укрепились независимые сель-
ские общины (с. 124 сл.); «господство старой аристократии было
сломлено» (с. 128). Далее Холден описывает возрастание к X в. новой
служилой элиты (с. 195), антагонизм между правительством и круп-
ными землевладельцами, а также законодательную активность Маке-
донской династии, напрааленную на защиту мелких крестьянских
держаний (с. 196), перераспределение долей прибавочного продукта,
присваиваемого различными группами правящего класса, осуществ-
лялось, главным образом, посредством института прении (с. 198). В
этой картине нет ничего специфически марксистского или антимар-
ксистского, и удивляться здесь нечему, ибо марксистский монстр,
податной способ производства, на взгляд Холдена, тихо спит себе под
поверхностью исторического пути и не оказывает никакого влияния
на «относительную автономность» (с. 199) государства.
67
Подытожим сказанное. Холден пытается спасти марксистскую
философию истории от ее обусловленности «классовыми предпосыл-
ками редукционистского и экономистического толка» (с. 271). Вряд
ли игра стоит свеч. Марксово восприятие истории было последова-
тельно материалистическим, и производительные силы играли у него
роль перводвигателя при восхождении человечества по направлению
к счастливому концу истории в лоне коммунизма. Холден абсолютно
прав, когда он вдруг вспоминает, что «марксистская теория сама по
себе является историческим феноменом» (с. 271) и как таковой не
нуждается в оправдании. Перефразируя Марксово заявление, которое
я цитировал в самом начале статьи, мы можем сказать, что наша зада-
ча состоит в объяснении марксизма (с исторической точки зрения), а
не в оправдании, спасении или трансформировании его. Что кажется
мне значимым в книге Холдена - так это манера отхода от марксиз-
ма: отвержение революционного перехода к новой формации, отказ
от определяющей роли производительных сил, трактовка феодализма
как структуры, обладающей большой длительностью (в стиле Ле
Гоффа?), а не как хронологически ограниченного отрезка времени;
наконец, признание относительной независимости политической (и
культурной) надстройки (прежде всего государства) и фактическое
превращение ее в динамический элемент общества.
Мы, византинисты, не очень богаты на книги, которые будили
бы мысль. Мы должны быть благодарны Холдену за его попытку, не-
смотря на промахи, которые может обнаружить в исследовании столь
широкого круга проблем какой-нибудь ворчливый критик. Я закончу
дразнящим замечанием: одно из любимейших слов в холденовском
лексиконе - «ясно»; боюсь, в истории феодализма «ясного» мало.
Нам следует попытаться внести в концепцию феодализма хотя бы
некоторую ясность как путем дескриптивного анализа отдельных ис-
точников и фактов, так и путем выведения теоретических концепций,
в рамках которых эти отдельные факты найдут рано или поздно свое
место.
Перевод С.А. Иванова
Примечания:
I.	Английский оригинал опубликован в: Mediterranean Historical Review. —
1994.	9. - Р. П6-129.
68
2.	Enncn E. Die Europaische Stadt des Mittclalters. - Gottingen, 1972. - S. 149-
198
3.	Стоклинкая-Терсшкович В.В. Проблема многообразия средневекового це*
ха на Западе и на Руси // Средние века / АН СССР. Ии-т истории. - М.-Л., 1951. -
Вып.З. - С. 74-102.
4.	Runciman W.G. A Tretise on social theory. - Cambridge. 1983-1989. -
Vol. 1-2.
5.	См. материалы ожесточенной дискуссии: Штаерман Е М. Рабство в HI-
IV вв. и з. в западных провинциях Римской империи // Вестник древней истории. -
М , 1951. - № 2. - С. 84-105; Липшиц Е.Э. Проблема падения рабовладельческого
строя и вопрос о начале феодализма в Византии // Вестник древней истории. - М.,
1955. - № 4. - С. 63-71.
6.	Haldon G. Byzantium in the seventh century. - Cambridge, 1990.
7.	Гуревич А.Я. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе. - М.,
1970.-С. 152.
8.	Kaplan М. Les hommes et lattere a Byzance du Vp au ХГ siiclc. - P., 1992.
9.	Как отмечает Холден (с.66 сл.; ср.с.76), терминами «податной» или «тяг-
лый» уже пытались заменить термины «феодальный», «восточный (азиатский)* н, воз-
можно, «докапиталистический» применительно к способам производства.
10.	Ostrogorsky G. Quelques problemes d'histoire de la paisannerie byzantine. -
Brussels, 1956. - P. 41-74.
11.	Сюзюмов М.Я. Проблемы иконоборчества в Византии// Ученые записки
Свердловского педагогического института. - Свердловск, 1948 г. - № 4. - С. 50-69.
69
А.Е.МЕДОВИЧЕВ
ГРЕЧЕСКИЙ ПОЛИС КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН
И ЕГО ПОЛИТИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ
В ИССЛЕДОВАНИЯХ М.Г.ХАНСЕНА
(Аналитический обзор)
I.	HANSEN М.Н. THE HELLENIC POLIS // A comparative
study of thirty city-state cultures: An investigation conducted by the Co-
penhagen Polis Centre / Ed.by Hansen M.H. - Copenhagen: Kgl.danske
vjd.selskab, 2000. - P. 141-187.
2.	HANSEN M.H. POLIS AND CITY-STATE: AN ANCIENT
CONCEPT AND ITS MODERN EQUIVALENT: Symposium, Jan.9,
1998. - Copenhagen: Roy.Danish Acad.of Science a.Letters, 1998. -
217 p. - Bibiiogr.: p. 142-153.
3.	HANSEN M.H. THE POLIS AS AS URBAN CENTRE: THE
LITERACY AND EPIGRAPHICAL EVIDENCE//The Polis as an urban
centre and as a political community: Symposium, Aug, 29-31, 1996 / Ed.
by Hansen M.H. - Copenhagen: Roy. Danish Acad, of Sciences a. Letters,
1997. -P. 9-86.
4.	HANSEN M.H. INTRODUCTION: THE POLIS AS A CITI-
ZEN STATE // The ancient Greek city-state: Symp. on the occasion of the
250th anniversary of the Roy. Danish Acad, of Sciences a. Letters, July, I-
4, 1992/ Ed. by Hansen M.H. — Copenhagen, 1993. - P. 7-29.
Тема полиса - древнегреческого города-государства (или госу-
дарства-города), аналога латинской иивитас (civitas), - справедливо
занимает одно из центральных мест в современном антиковедении
(впрочем, как и в трудах современников этого феномена - греческих
и римских историков и философов). И в целом подход ученых
70
XX столетия, рассматривающих полис как основной структурообра-
зующий элемент греко-римской цивилизации, определявшей, по су-
ществу, всю специфику последней, не отличается в этом смысле от
оценок античных авторов, которые не видели возможности цивили-
зованного человеческого бытия вне рамок полиса и. в обшем-то, не
знали иной «нормальной» формы организации общества.
Хронологические рамки греческой полисной цивилизации ох-
ватывают время от VIII в. до н.э. и до VI в. н.э., что сопоставимо с пе-
риодом существования городов-государств Шумера и Аккада. Гео-
графически греческие полисы располагались на обширном простран-
стве от Испании до Северного Афганистана и от северного побережья
Черного моря до северного побережья Африки. Всего, как полагают,
в данных границах имелось около 1500 эллинских полисов, и в III в.
н.э. «грекоговорящий» город создавал главную форму идентичности,
по крайней мере, для 30 млн. человек (1, с. 141). Все это позволяет
говорить о глобальном для античного мира в целом характере фено-
мена полиса.
В то же время большинство вопросов, связанных с происхож-
дением и сущностью полиса, являются предметом острых дискуссий.
В данном обзоре представлены взгляды одного из ведущих в настоя-
щее время специалистов в этой области, датского историка
М.Г.Хансена (Копенгагенский центр по изучению полиса), по ряду
ключевых проблем истории города-государства греческого мира. По-
зиция автора изложена в серии работ, представленных на междуна-
родных симпозиумах по проблеме полиса, организованных Датской
королевской академией наук и Копенгагенским центром при актив-
ном участии самого М.Г.Хансена.
Как исторический феномен греческий полис включал ряд раз-
личных аспектов, два из которых, отмечает датский исследователь,
имеют ключевое значение: как экономическая и социальная общ-
ность полис был типом города, но как политическое сообщество он
был типом государства. Традиционный перевод греческого термина
polls как «город-государство» или «государство-город» (city-state,
Stadt-Staat, cite-etat и т.д.) как раз и подчеркивает эту специфику
полиса.
Между тем уже более ста лет (а в последнее время - особенно
часто) в науке высказываются сомнения относительно правомерно-
сти такого перевода. При этом обычно указывают на два обстоятель-
ства: во-первых, на то, что центральные поселения большинстваpoleis
71
не были «подлинными городами», а часть poleis вообще не имела та-
ких центров; во-вторых, на то, что polls как политическое сообщество
не был государством в современном смысле, но скорее своеобразным
«сплавом государства и общества» (2, с. 15-16).
Указанные возражения, по мнению М.Г.Хансена, основаны на
слишком упрошенной интерпретации как античной концепции по-
лиса, так и современной концепции государства, а чаще всего явля-
ются результатом неадекватного методологического подхода, осно-
ванного на асимметричном сравнении конкретной социополитиче-
ской структуры и, по сути, абстрактной, теоретической, модели, к
тому же покоящейся на хронологически иной базе. С точки зрения
автора, необходимо четко разграничивать политическую концепцию
и соответствующий исторический феномен, идеологию и реальность.
Любое сопоставление, пишет он, должно быть либо между государст-
вом к полисом, либо между концепцией государства и концепцией
полиса. Исходя изданного принципа, М.Г.Хансен в своих исследова-
ниях пытается доказать, что (1) древнегреческий полис и как истори-
ческий феномен, и как концепция был городом в веберовском (исто-
рическом) смысле, а также то, что (2) концепция полиса гораздо бли-
же современной концепции государства, чем ее классическому вари-
анту, описанному в XV11-XVIH вв. Жаном Боденом и Томасом
Гоббсом.
Вообще, слово polls, пишет датский ученый, имеет четыре раз-
личных значения: (а) «крепость», или «цитадель», (Ь) «поселение», (с)
«страна» и (d) «политическая община (или сообщество)». Анализ
употребления слова polls в античных текстах показывает абсолютное
преобладание значений (Ь) и (d). Вопрос, следовательно, состоит в
том, оправданно ли использование термина «город» (city или town)
для перевода слова «polls» в значении (Ь) и термина «государство»
(state) — в значении (d), и правомерно ли, таким образом, само поня-
тие «город-государство», или же, как считают некоторые историки,
древнегреческое общество столь радикально отличается от современ-
ного своими представлениями о городе и государстве, что необходи-
мо избегать этих понятий и искать вместо них какие-то другие (2,
с. 16-33).
Возникновение полиса документируется тремя различными
типами источников: лингвистическими данными, полученными пу-
тем сравнительного изучения соответствующих терминов в других
индоевропейских языках; литературными и эпиграфическими свиде-
72
тельствами; и, наконец, археологическими материалами - физиче-
скими остатками ранних поселений. Термин polls (в раннем вариан-
те - ptolis), отмечает автор, вероятно, присутствует уже в микенских
документах, написанных линейным письмом В, в форме po-to-ri-jo,
однако значение его не вполне ясно. Сравнение с другими индоевро-
пейскими языками дает лучшие результаты. Этимологически грече-
ское слово polls соответствует древнему индийскому риг, литовскому
pills и латвийскому pits, с первоначальным значением во всех трех
языках - «укрепление», «цитадель». Но если в древнеиндийском оно
позднее приобрело значение «город», то в балтских языках, по-
видимому, сохранило изначальный смысл (4, с. 9; 1, с. 145).
Аналогичное значение слово polls имело первоначально и в гре-
ческом, что подтверждается письменными источниками архаическо-
го и классического периодов, в которых слово polls иногда использу-
ется как синоним слова akropolis в значении «цитадель», «кремль».
Таким образом, индоевропейская этимология безусловно свидетель-
ствует о том, что изначальное значение слова polis было не «город» и
не «государство» (или политическая община); оно лишь служило обо-
значением небольшого укрепленного поселения на вершине холма.
Однако, когда речь идет о происхождении полиса, историки имеют в
виду классическую форму греческого города-государства, и вопрос,
следовательно, состоит в том, насколько далеко в глубь веков можно
проследить по источникам характерные признаки данного феномена.
Иначе говоря: когда поселение становится городом, а его политиче-
ская организация приобретает форму государства?
Соответственно, в качестве начального этапа исследования не-
обходимо, считает М.Г.Хансен, дать предварительное определение
классического греческого полиса, чтобы затем выявить наиболее ран-
ние социополитические формы, отвечающие этой дефиниции. По его
мнению, polls - это небольшая, крайне институционализированная и
самоуправляющаяся община граждан (politai или asioi), проживающих
со своими женами и детьми в городском центре (также именуемом
polis или иногда asty) и в принадлежащей ему округе (chore или ge)
вместе с двумя другими категориями людей: свободными иностран-
цами (xenoi, часто называющихся metoikol) и рабами (1, с. 146).
В письменных источниках самые ранние бесспорные свиде-
тельства о poleis как городских центрах и политических сообществах
относятся к Фасосу (у Архилоха), Спарте (у Тиртея) и Дреросу на
Крите (эпиграфический памятник). Все эти свидетельства принадле-
73
жат середине VII в. до н.э. и обозначают, таким образом, terminus ante
quern, ок. 650 г. до н.э.» когда полис уже существует как город-
государство. В обоих своих значениях polis (или, точнее, ptolis) около
250 раз встречается в Илиаде и Одиссее. Проблема, однако, пишет
М.Г.Хансен, заключается в невозможности точно датировать гоме-
ровские поэмы, время письменной фиксации которых варьирует в
науке в пределах от 800-750 гп до н.э. до середины VI в. до н.э. Более
того, прежде чем оказаться «замороженной» в результате такой фик-
сации, эпическая традиция в процессе устной передачи постоянно
переформулируется и в конечном итоге оказывается многослойной,
включая в себя социальные, политические и бытовые реалии разных
эпох. Все это заставляет автора с большой осторожностью относиться
к оценке так называемого «гомеровского общества» и «гомеровского
полиса». Вместе с тем черты ряда эпических poleis, с его точки зрения,
несомненно, отражают реальные социальные и политические струк-
туры Эллады геометрического* и раннего архаического периодов. Но
их архитектурный облик в целом не находит аналогий в археологиче-
ских материалах Балканской Греции ранее второй половины VII в. до
н.э.(4, с. П-12; 1,с. 147).
Поселения, открытые в последние десятилетия археологами на
островах Эгейского моря (Загора на Андросе, Эмпорио на Хиосе,
Лефканди на Эвбее и др.), представляли собой маленькие укреплен-
ные поселки. Их процветание относится к периоду так называемых
«темных веков» (ок. 1000 - 800 гг. до н.э.). Однако нет никаких осно-
ваний идентифицировать эти поселения как ранние полисы в клас-
сическом смысле слова. И даже такие знаменитые центры, как Ко-
ринф, Аргос и Афины, в поздний геометрический период представ-
ляли собой лишь группы деревень (1, с. 147-148).
Вероятно, в связи с этим обстоятельством, отмечает
М.Г.Хансен, во многих работах современных ученых прослеживается
' Эпоха так называемых «темных веков» (XI—IX вв. до н.э.), являющаяся пере-
ходной между крахом микенской цивилизации дворцов-цитаделей и возникновением
античной полисной цивилизации, по археологическим материалам делится на три
периода: субмнкенскнй (1125-1050), протогеометрическнй (1050-900) и геометриче-
ский (900-700). Последний, таким образом, несколько выходит за рамки «темных ве-
ков». частично захватывая начальную стадию следующей, архаичной эпохи (VHI-
VI вв. до н.э.). Название «геометрический» период получил из-за распространенного в
то время стиля росписи керамических сосудов - наиболее массовой категории архео-
логических материалов. - Прим. реф.
74
тенденция минимизировать урбанистический аспект полиса и отде-
лить концепцию полиса как государства от концепции полиса как
города. Особенно среди археологов получило распространение мне-
ние о том, что формирование полиса как политической обшины
предшествовало образованию полиса как городского центра, и, сле-
довательно, в архаический период существовало огромное число по-
лисов, лишенных поселений городского типа. Рубеж между догород-
ской и городской стадиями они относят к концу VI в. до н.э., тогда
как переход к государственным формам организации общества дати-
руют временем ок. 700 г. до н.э., если не раньше (3, с. 37-38; 1, с. 161).
Вряд ли, однако, можно, основываясь на имеющихся археоло-
гических материалах, привести хотя бы один бесспорный пример по-
селения, которое определенно существовало как полис в государст-
венном смысле до того, как оно превратилось в город, пишет автор. О
том, что последовательность была, скорее всего, обратной, свидетель-
ствует, по его мнению, сама номенклатура полисов. Их названия как
государств почти без исключений представлены в форме этнонимов
во множественном числе, образованных от названий полисов как го-
родских центров (например, название коринфского государства -
«коринфяне» - от названия города Коринфа; афинского - «афиняне»
ит.д.) (3, с. 40; I, с. 153).
Ключ к решению проблемы возникновения классического гре-
ческого полиса, полагает датский исследователь, могут дать греческие
колонии, особенно на западе, в Сицилии и Южной Италии, где суще-
ствование городских центров довольно крупных размеров прослеже-
но археологами вплоть до их основания во второй половине VIII в. до
н.э. Наиболее очевидные примеры - Сиракузы (ок. 734 г. до н.э.) и
Мегара Гиблея (728 г. до н.э.). В результате в науке все больше скла-
дывается убеждение, что полис возник раньше всего в колониях, где в
силу самих исторических условий формирование государства и горо-
да происходило в тесной взаимосвязи и одновременно, и что концеп-
ция полиса как типа сообщества, которое объединяет урбанистиче-
ский и политический аспекты, распространилась из колоний в мет-
рополию (3, с. 42; l,c. 148).
Впрочем, отмечает М.Г.Хансен, недавние открытия немецких
археологов в Милете показали, что и это поселение уже в начале VII D.
до н.э. было обнесенным стенами городом площадью 110 га. Призна-
но также, что Смирна в VIII в. до н.э. представляла собой достаточно
выразительное поселение городского типа с укрепленной зоной око-
75
ло 18 га и со следами интенсивного обитания вне оборонительного
кольца, датируемыми VII в. И эти два поселения, скорее всего, не бы-
ли единственными раннегреческими городами на западном побере-
жье Малой Азии и в Эгеиде в целом. Так, шведские раскопки Эрет-
рии (на Эвбее) вскрыли быстро разраставшийся в течение второй по-
ловины VIII в. до н.э. городской центр, так что ок. 700 г. до н.э. Эрет-
рия становится значительным городом. Ее стены более позднего пе-
риода охватывали площадь не менее 70 га, и, возможно, по крайней
мере половина этой территории была заселена на рубеже VI И-VII вв.
до н.э. Также и в материковой Греции группы деревень в Афинах,
Коринфе и Аргосе к концу VIII в. все больше приобретают урбанизи-
рованный вид (1, с. 161, с. 179, прим. 208-210).
В целом, разумеется, пишет автор, полис как город археологи-
чески свойствен (за редким исключением) не VIII в., а скорее VII в. до
н.э. (в колониях) или даже VI в. до н.э. (в Балканской Греции). И
лишь немногие поселения архаической эпохи были подлинными го-
родами. Это - Аргос, Фивы, Эретрия, Смирна и некоторые другие
поселения в Эгеиде, Сиракузы и Мегара Гиблея в Сицилии. Но кон-
цепция полиса в урбанистическом смысле (т.е. представление о том,
каким должен быть идеальный полис как город) выкристаллизо-
вывается, полагает М.Г.Хансен, уже, по-видимому, ок. 600 г. до н.э.,
если не раньше (судя по данным гомеровского эпоса), именно в ответ
на возникновение таких центров (4, с. 11; 3, с. 42).
В классическую эпоху практически каждый polls как государст-
во имел своим центром polls как поселение городского типа, окру-
женное крепостными стенами и являвшееся средоточием политиче-
ских институтов, культов, обороны, промышленности и торговли,
образования и развлечений. Его главная площадь - agora - превра-
щается в центр полиса как экономической ассоциации. Типичными
архитектурными сооружениями в период примерно с 600 до 320 г. до
н.э. становятся монументальные здания - храмы и театры, пританей-
он, булевтерион, гимнасии и палестры. Все большее число полисов
приобретает регулярную планировку, основным элементом которой
становятся прямоугольные «кварталы» — блоки домов (от 8 до 12)
относительно стандартного размера и конструкции (3, с. 55—56; 1,
с. 162-164).
Противники концепции полиса как города почти всегда приво-
дят пример Спарты. Действительно, пишет М.Г.Хансен, до эллини-
стической эпохи Спарта не имела стен по своему периметру (как и
76
большинство центров периода архаики) и состояла из четырех дере-
вень Однако они фактически образовывали единое нуклеированное
поселение площадью в 3 кв. км. Наличие в начале V в. до н.э. 8 тыс.
одних только взрослых мужчин гражданского статуса создает очень
высокую плотность населения, вполне достаточную для включения
Спарты в разряд наиболее крупных городских центров. Примечатель-
но, что и в литературных источниках, подчеркивает датский историк,
она часто фигурирует как polis именно в смысле «город* и даже как
asty и polisma., т.е. обозначается терминами, которые использовались
исключительно для указания на урбанизированный характер поселе-
ния (4, с. 13; 3, с. 34-36; 1, с. 157).
В своей вполне развитой, классической форме греческий полис
(как город), с точки зрения М.Г.Хансена, в наибольшей степени со-
ответствует теоретической модели античного города, разработанной
Максом Вебером, которая по ряду позиций заметно отличается от
представлений, получивших распространение в современной науке. В
новейших работах греческий полис часто описывается как общество,
в котором все его члены знали друг друга (face-to-face society), что на
первый взгляд соответствует идеям о величине идеального полиса
таких крупных его теоретиков, как Платон и Аристотель. М.Вебер,
напротив, считал такую ситуацию свойственной исключительно де-
ревне, а ее отсутствие - отличительной чертой именно города. Одна-
ко противоречие исчезает, если принять во внимание, что оба грече-
ских мыслителя имели в виду только гражданский коллектив, т.е.
взрослых свободных мужчин местного происхождения и притом гоп-
литского ценза, которые редко составляли больше 10% от всего насе-
ления полиса. В подавляющем большинстве полисов их численность
не превышала 1-2 тыс. человек, а чаще всего была еще меньше. По-
лисы с гражданским коллективом в 10 тыс. человек и больше были
крайне редким явлением. Речь, таким образом, идет о сравнительно
узкой группе лиц, в которой личное знакомство друг с другом было
вполне возможно, тогда как Вебер говорил обо всей совокупности
обитателей полиса, включавшей женщин, детей, лиц, не имевших
политических прав в силу низкого имущественного ценза, иностран-
цев и рабов (3, с. 42; 1, с. 158-159).
Ставится под сомнение также и веберовская трактовка антич-
ного города как преимущественно центра потребления (Konsumen-
tenstadt). Между тем, считает М.Г.Хансен, позиция Вебера в большей
степени подкреплена источниками, из которых видно, что основным
77
направлением политики полисов в экономической сфере была защи-
та интересов потребителей, а никак не производителей, главным же
образом - стремление обеспечить граждан продовольствием по при-
емлемым ценам (3, с. 43-44; 1, с. 159).
Отличительной особенностью античного города, по Веберу,
было наличие в составе его населения значительного числа земле-
дельцев (Ackerburger), владевших участками земли за пределами го-
родских стен, часто на значительном расстоянии от них Этот обще-
признанный факт, с точки зрения многих современных историков,
говорит лишь об отсутствии в античной Греции подлинной урбаниза-
ции. Отсюда следовал и другой вывод о том. что за немногими ис-
ключениями (Афины, Коринф, Милет и некоторые другие центры)
экономика обычного, т.е. преимущественно небольшого полиса име-
ла натуральный характер, тогда как веберовская модель предполагала
более «рыночный» вариант. На самом деле, отмечает М.Г.Хансен,
имеющиеся литературные источники скорее подтверждают правоту
Вебера. Все они указывают на разделение труда, определенную спе-
циализацию производства (в том числе и в земледелии) и торговый
обмен на агоре как на неотъемлемые черты экономики даже малень-
ких полисов (площадью до 100 кв. км) с городскими центрами весьма
умеренных размеров (3, с. 47-51; 1, с. 159-160).
Совершенно справедливым, по мнению М.Г.Хансена, следует
признать и стремление М.Вебера подчеркнуть тесную взаимосвязь
урбанистического и политического аспектов античного города, что
является краеугольным камнем позиции и самого датского исследо-
вателя, отстаивающего идею о полисе как о специфической форме
государства античного (греческого) мира.
Современная концепция государства, пишет М.Г.Хансен,
включает три главных элемента: территорию, население (народ) и
правительство, устанавливающее законный порядок в рамках данной
территории и среди данного населения и обладающее полным внут-
ренним и внешним суверенитетом. При этом государство часто либо
идентифицируется с одним из трех перечисленных компонентов, ли-
бо выступает как абстрактная публичная власть, стоящая как над
управляемыми (народом), так и над управляющими (правительством)
(2, с. 14, 35-37).
В источниках слово «poll’s» синонимично таким терминам, как
(1) akropolis («цитадель»); (2) asty илиpolisma («город»); (3) ge или chora
(«земля», «страна»); (4) politai или anlhropoi («граждане», «люди»);
78
(5) ekklesia («собрание») в смысле правительственного органа;
(6) politike koinonia («политическое сообщество»); (7) ethnos («народ»).
Если отбросить первый вариант, который в классическую эпоху уже
был анахронизмом, остальные синонимы со всей очевидностью ха-
рактеризуют три основных аспекта изучаемого феномена: террито-
рию (asty плюс chora), население (politai, anthropoi) и правительство
(ekklesia). То есть прослеживается та же трехчастная структура, кото-
рая свойственна и концепции государства, отмечает автор (2, с. 52).
Как государство (в территориальном смысле) polis состоял из
городского центра (polis в урбанистическом значении, или asty) и под-
чиненной ему сельской округи (chora в значении «страна»). Анало-
гичные polis/chora пары антонимов имеются и в большинстве других
европейских языков: city/counlry, Stadt/Land и т.д. Однако использо-
вание этих антонимов, пишет М.Г.Хансен, обнаруживает важное раз-
личие между античной и современной концепциями государства. У
древних греков для его обозначения неизменно использовался тер-
мин «город» (polls'), тогда как у современных народов - термин «стра-
на» (3, с. 17-19; 4, с. 15; 1, с. 153).
В отличие от современной концепции государства, в греческой
концепции полиса такой элемент, как территория, имел относитель-
но меньшее значение по сравнению с населением. Мысль о том, что
polls есть скорее совокупность людей, чем страна, отражают как уже
приводившаяся выше номенклатура полисов, так и дефиниции ан-
тичных писателей. Согласно определению Аристотеля, греческий по-
лис был сообществом (koinonia) граждан (politai), группирующихся
вокруг политических институтов (politeia). Различия в определении
полиса как совокупности человеческих существ (Платон) и совокуп-
ности граждан (Аристотель) отражают два различных, но взаимодо-
полняющих друг друга подхода к структуре полиса. В первом случае,
когда полис рассматривается как социально-экономическая общ-
ность, его основной структурообразующей единицей выступает домо-
хозяйство (oikia), включающее лиц разного политического и соци-
ального статуса, возраста и пола. И как члены домохозяйств они со-
ставляют все население полиса. Во втором случае полис выступает
как политическое сообщество, членство в котором ограничивалось
полноправными гражданами (poliiai или asioi), т.е. взрослыми свобод-
норожденными мужчинами местного происхождения, тогда как все
остальное население полиса оказывалось в роли «аутсайдеров». Глав-
ной структурной единицей этого politike koinonia являлся, таким обра-
79
зом, polites - «гражданин». Примечательно, пишет М.Г.Хансен, что
этот второй взгляд на сущность полиса встречается в источниках за-
метно чаше и в целом является определяющим (2, с. 57-64; 1, с. 165).
В настоящее время государство, напротив, ассоциируется ско-
рее с правительством, чем с гражданами. И даже в демократическом
обществе народ и правительство, т.е. управляемые и управляющие,
выступают как две противостоящие друг другу части государства. Как
политическая организация полис также состоял из управляющих и
управляемых, и в источниках archontes и archomenoi противостоят друг
другу как два важнейших его компонента. В демократическом полисе,
однако, граница между ними фактически стиралась, так как в опреде-
ленной степени все граждане были управляющими благодаря прин-
ципу ротации, но главным образом благодаря институту народного
собрания, материально воплощавшего идею о том, что polis как госу-
дарство есть его народ, demos. Эта идея обнаруживает себя в формулах
принятия народным собранием законов (nomoi) и декретов
(psephismata), которые варьируют между edoxe te polei («постановил
полис») и edoxe to demo («постановил народ»). Таким образом, в демо-
кратическом полисе правительство и гражданский коллектив в ос-
новном совпадали. Последний и был arche («властью») в широком
смысле, тогда как должностные лица полиса являлись archai («вла-
стями») только в узкотехническом значении. Поэтому, заключает
М.Г.Хансен, «в Древней Греции граждане с гордостью говорили: “Мы
есть полис”, - тогда как граждане современных государств предпочи-
тают говорить “они” о правительстве и вряд ли склонны идентифи-
цировать себя с теми, кто управляет их страной» (2, с. 67).
Однако если обычно polis идентифицировался с его граждана-
ми, то в порядке своего рода деперсонификации он, подобно совре-
менному государству, в ряде случаев осознавался как публичная
власть, стоящая как над управляемыми, так и над управляющими. В
некоторых контекстах он приближался к тому, чтобы стать юридиче-
ским лицом (2, с. 72).
Неотъемлемой чертой государства Нового времени является
внутренний и внешний суверенитет. С точки зрения большинства
современных историков, у древних греков не было концепции суве-
ренитета. И это утверждение отчасти справедливо, если иметь в виду
классическую концепцию суверенитета, разработанную Жаном Бо-
деном и Томасом Гоббсом в XV1I-XVIII вв., согласно которой суве-
рен является высшим законодателем и подчинен только Богу и (или)
80
законам природы. У греков близкое по смыслу понятие выражал тер-
мин kyrios («имеющий власть», «господин»). Так, в Аристотелевой
классификации форм правления различия между ними и их иска-
женными вариантами (монархия - тирания, аристократия - олигар-
хия, полития - демократия) определяются путем ответа на вопрос,
кто является kyrios tes poleos («властвующим в полисе»). А также: пра-
вит ли kyrios (будь то одно лицо, группа лиц или правительственный
орган) в соответствии с законом и для «общей пользы» или он стоит
над законом и использует власть в своих интересах? Поскольку в ре-
альности практически все греческие полисы были либо олигархиями,
либо демократиями, в роли kyrios выступал правительственный орган
в виде группы лиц (совет) или демоса в целом (экклесия), который
законодательствовал, но сам стоял выше законов, подменяя их декре-
тами в своих интересах. Из этого следует, отмечает М.Г.Хансен, что в
определенном смысле все эти полисы имели суверена, как его опре-
деляет Жан Боден. Фундаментальное различие, однако, состоит в
том, что в концепции Бодена такая ситуация является и теоретиче-
ской нормой, тогда как для греческих мыслителей она абсолютно по-
рочна. Согласно их воззрениям, подлинным «господином» идеально-
го полиса должен быть закон (hoi nomoi kyrioi). Примечательно, пишет
автор, что в наше время понимание суверенитета как положения над
законом если и не исчезло полностью, то, по крайней мере, утратило
прежние позиции. Теперь суверенитет все больше ассоциируется с
такими идеями, как власть закона и конституционализм; иногда даже
утверждается, что сувереном является конституция или законный
порядок как таковой. В результате аристотелевская концепция того,
что означает быть «господином полиса», гораздо ближе современной
концепции суверенитета, чем классической его концепции, сформу-
лированной Боденом и Гоббсом. Но тогда необходимо отказаться от
идеи о том, что древнегреческий полис не может быть признан госу-
дарством в современном смысле из-за отсутствия у греков концепции
суверенитета, заключает М.Г.Хансен (2, с. 73-77).
Эквивалентом современной идеи суверенитета в смысле внеш-
ней независимости у древних греков было понятие «autonomia». Мно-
гие историки, пишет автор, рассматривают autonomia как одну из
главных характерных черт полиса архаического и классического пе-
риодов, сближающую его с современным государством. Этому, одна-
ко, противоречит тот факт, что в VI—V вв многие, а в IV в. до н.э. —
даже большинство полисов не были независимыми. Более того, как
81
показывает автор, независимость полиса» вероятно, не рассматрива-
лась его гражданами как высшая ценность, поскольку часто без коле-
баний приносилась в жертву политическим амбициям враждующих
группировок. Соответственно, было бы ошибкой определять грече-
ский полис как «независимый город-государство», тогда как дефини-
ция «автономный город-государство» вообще лишена смысла, по-
скольку в современных языках «автономия» означает лишь местное
самоуправление. С точки зрения М.Г.Хансена, взаимосвязь между
концепцией auionomia и концепцией полиса должна быть отвергнута
как искусственная конструкция современных ученых, не имеющая
оснований в источниках архаического и классического периодов. Та-
кая взаимосвязь возникает только в эллинистический период, когда
autonomia стала означать уже не «независимость», а «самоуправление»
в соединении с подчинением верховной власти эллинистических ца-
рей (4, с. 18-21; 2, с. 79-83; 1, с. 172).
Одной из идеологических основ современного либерально-
демократического взгляда на государство является тезис о необходи-
мости строгого разграничения государства и (гражданского) общест-
ва, т.е, в конечном счете четкого разделения публичной и частной
сфер и недопустимости вмешательства государства в то, что относит-
ся к частной сфере. Полис же, по мнению ряда исследователей, начи-
ная с Н.Д.Фюстель де Куланжа, был таким типом политического со-
общества, которое жестко контролировало и регулировало все аспек-
ты человеческой жизни: политику, экономику, религию, мораль, се-
мью, образование, воспитание и т,д. Пронизывая все сферы общест-
венной и частной жизни, полис, таким образом, с их точки зрения, не
был государством, но своеобразным сплавом государства и общества.
Идея всевластного и всюду проникающего государства была
детально разработана Платоном в трактатах «Государство» и «Зако-
ны». Прототипом представленной им модели идеального полиса в
реальной действительности была Спарта, где имели место общест-
венное (государственное) воспитание, регулирование браков и се-
мейной жизни, имущественных отношений, быта и нравов граждан.
Однако в Афинах, пишет М.Г.Хансен, напротив, публичная сфера {to
koinon или demosion) и частная сфера (/о idion) разграничивались дос-
таточно четко. Семейная жизнь, деловая жизнь, многие типы религи-
озных ассоциаций относились к частной сфере, тогда как публичная
сфера идентифицировалась со сферой полиса и была исключительно
политической сферой. Вместе с тем, отмечает М.Г.Хансен, дихото-
82
мию общественного и частного в Афинах не следует рассматривать в
плане противопоставления индивида и государства (как в современ-
ном мире), так как свободе индивида здесь противостоит не власть
государства, но общественный контроль. Отсюда понятно стремление
афинян провести границу не между индивидом и государством, а ме-
жду частным лицом (idiotes) и политически активным гражданином
(poliieumenos). В политической сфере граждане (polilai) были резко
отделены от неграждан, но в частной сфере они сливались с ними.
Таким образом, в Афинах между полисом (как ассоциацией граждан
для решения политических дел) и обществом существовало весьма
заметное разграничение (2, с. 88-91).
В современном демократическом государстве различие между
публичной и частной сферами является основным условием свободы
индивида жить по собственному усмотрению. И этот тип «индивиду-
альной» свободы, как полагают большинство историков, не был
свойствен греческому полису, где свобода (eleuiheria) граждан состоя-
ла главным образом в коллективном принятии решений в народном
собрании, т.е. ограничивалась политической сферой. Однако, как
показывает автор, это заключение верно только применительно к
Спарте, но не к Афинам, где свобода участвовать в политической
жизни («управлять и быть управляемым по очереди», согласно фор-
муле афинских демократов), распространявшаяся только на граждан,
сочеталась со свободой от вмешательства должностных лиц полиса в
частную жизнь, распространявшейся на всех, кто проживал в Афи-
нах, за исключением рабов (а если верить критикам афинской демо-
кратии, то и на этих последних тоже) (2, с. 91-98).
Таким образом, отмечает М.Г.Хансен, ответ на вопрос о том,
был ли греческий полис сплавом государства и общества, зависит от
того, какая модель полиса - спартанская или афинская - была нор-
мой в классической Греции. Анализ источников позволяет, по мне-
нию автора, считать, что нормой скорее была афинская модель. Тогда
как уникальность Спарты, ее отличие от всех других полисов, которое
постоянно подчеркивалось всеми античными писателями, определя-
лись именно тем, что спартанский полис регулировал и контролиро-
вал все стороны жизни общества (2> с. 100-102; 1,с. 169-170).
Впрочем, как отмечает датский исследователь, сказанное не
означает, что Спарта, несмотря на ее специфику, не была полисом в
той же степени, что и Афины. Факт наличия или отсутствия в том или
ином полисе слияния государства и общества не имеет отношения к
83
его статусу как полиса, полагает автор. Он важен лишь для современ-
ных историков, пытающихся ответить на вопрос: был ли полис госу-
дарством или, точнее, государством в современном либерально-
демократическом смысле?
Проведенный анализ концепций полиса и государства выявил
как элементы сходства, так и черты различия между ними. Однако,
несмотря на все своеобразие полиса как типа политического сообще-
ства, один из элементов сходства его с государством имеет, с точки
зрения М.Г.Хансена, принципиальное значение. Современная кон-
цепция государства, пишет он, тесно соединена с концепцией граж-
данства, а гражданство определяется как установленное законом на-
следственное членство индивида в государстве, посредством которого
гражданин приобретает политические, социальные и экономические
права, которыми негражданин — член данного сообщества - не поль-
зуется или пользуется только частично. Точно так же понятия «граж-
данин* (potties) и «гражданство» (pottteia) являлись базовыми элемен-
тами политических систем классической (греческой и римской) ан-
тичности и определялись аналогичным образом. «В этом важном от-
ношении современная концепция государства... ближе концепции
полиса, чем любая другая концепция политического сообщества в
хронологическом промежутке между полисом и современным госу-
дарством», - пишет автор. «Чисто эмпирически полис par excellence
был демократическим полисом, точно так же как и современное госу-
дарство par excellence есть демократическое государство. И в этом
контексте перевод слова polls как “город-государство” вполне право-
мерен», - заключает М.Г.Хансен (2, с. 122-123).
84
С.И.ЛУЧИЦКАЯ
Ж.БАШЕ. «АВРААМОВО ЛОНО (АВРААМ И СТРУКТУРЫ
РОДСТВА НА СРЕДНЕВЕКОВОМ ЗАПАДЕ)»'
(Аналитический обзор)
В течение долгого времени с момента появления известной
книги К.Байнум «Иисус как Мать» (Bynum С. Jesus as Mother. Studies
in the Spirituality of the High Middle Ages. - Berkeley, 1982) медиевисты
размышляли о «женской» сущности средневекового христианства. В
своей последней книге известный французский историк Ж.Баше, ав-
тор многочисленных исследований по истории культуры и искусства,
посвященных в том числе представлениям о загробном мире (см. его
исчерпывающее исследование «Les justices de I’au-dela» и др.), при-
глашает читателя поразмышлять о статусе Отца в средневековом хри-
стианстве. Внимание историка привлекает фигура ветхозаветного
патриарха Авраама. В псалтырях и морализованных библиях, книж-
ной миниатюре, скульптуре и других произведениях средневекового
искусства можно часто встретить изображение Авраамова лона: вет-
хозаветный бородатый старей прижимает к груди маленьких детей -
так изображается райское блаженство божьих избранников в потус-
тороннем мире. Эти изображения становятся многочисленными с
начала XI в. и встречаются в иконографической традиции вплоть до
начала XIV в., а их пик приходится на периоде 1000 по 1250 г.
Почему именно в этот период, обычно рассматриваемый как
«классическое Средневековье», расцвет Средневековья, чаще всего
можно наблюдать в произведениях искусства названный иконогра-
* Baschcl J. Le sein du pirc: Abraham et la paterniti dans l’Oc€ident miditai. - P.:
Editions Gallimard, 2000. - 413 p.
85
фический мотив? Средневековые художники отнюдь не случайно с
таким постоянством вновь и вновь обращались к изображению Ав-
раамова лона. Несомненно, этот сюжет является для средневекового
искусства, культуры и общества чем-то очень существенным. Поче-
му? Прежде всего, потому, что Авраам - один из главных (если не
самый главный) ветхозаветных патриархов, праотец. Он - главный
предок, прародитель и родоначальник многих народов, в том числе
еврейского и христианского, а в христианстве фигура Авраама - да-
лекого предка христиан - является вообще ключевой в системе от-
ношений родства. Такова исходная гипотеза Ж.Баше.
Авраама-патриарха часто изображают в средневековом искус-
стве потому, что взаимосвязи родства играли важнейшую структури-
рующую роль в социальных отношениях христианского Средневеко-
вья. Средневековые люди вообще осмысляли мир в категориях родст-
ва, и потому отношения родства играли также важную роль в пред-
ставлениях о связях между земным порядком и небесным миром, в
представлениях о загробном мире, потустороннем существовании.
Именно для того, чтобы исследовать всю систему этих ключевых для
средневекового христианства представлений, Ж.Баше в качестве объ-
екта исследования выбрал Авраамово лоно. Немаловажно и обратное:
анализ представлений о родственных структурах и их изображении
позволяет ему лучше осветить специфическую историю Авраамова
лона.
Конечно, система родственных отношений, составляющая
сердцевину, ядро христианского средневекового общества, изучена
уже достаточно глубоко. Но Ж.Баше открывает совершенно новые
грани этой давно обсуждаемой темы. Его особенно интересуют ин-
ститут спиритуального родства и роль родственных отношений в
представлениях о загробном мире. Он пытается показать, что райский
идеал христианского средневекового общества, которое мыслит са-
мое себя как сеть родства, — это наиболее полное осуществление об-
раза спиритуального родства. Для решения этой задачи Ж.Баше при-
влекает не только нарративные, документальные или какие-либо
иные письменные источники, но, прежде всего, иконографические.
Это не случайно - ведь средневековый человек мыслил зрительными
образами. Они были необходимым условием существования соци-
ального порядка, и именно в иконографии наиболее ярко и вырази-
тельно раскрываются средневековые представления. Мы имеем дело
не просто с исследованием по социальной истории (так как в книге
86
предпринят анализ средневековых родственных структур) на мате-
риале истории изобразительного искусства. Вместе с тем вряд ли
можно назвать данное исследование искусствоведческим, так как
Ж.Баше вписывает иконографию в достаточно широкий контекст
социальной истории.
Это обстоятельство уже во многом предопределило успех ис-
следования. «Авраамово лоно» — один из центральных сюжетов со-
циальной истории, он связан со многими ее важнейшими проблема-
ми: историей родовых связей, их ролью в социальных отношениях,
историей взаимоотношений между земным и небесным мирами и пр.
Но «Авраамово лоно» - это также центральная тема для изобрази-
тельного искусства, так как она влечет за собой шлейф мотивов и
сюжетов: иконография св.Троицы, Страшного суда, притчи о Лазаре,
жертвоприношения Авраама и пр. Как показывает Ж.Баше, все эти
темы и сюжеты - как иконографические, так и исторические, - пере-
секаются и перекликаются друг с другом. И как при сопоставлении
сюжетов друг с другом обнаруживаются новые оттенки смыслов, так
и при скрещивании иконографических мотивов, построении иконо-
графических серий возникают новые обертона в звучании главной
темы.
Источниковую базу исследования составляют памятники са-
мых разнообразных жанров - произведения схоластики и теологии,
литургические и иконографические источники. И каждый тип источ-
ников изучается не сам по себе; их комплексное исследование служит
основой для создания общей и целостной картины - антропологии
божественного родства. Произведения теологии и схоластики помо-
гают определить идеологический статус явления, литургические ис-
точники оказываются необходимыми для изучения социальных прак-
тик, иконографические - для изучения системы представлений.
Ж.Баше наглядно показывает, как историк может использовать в
комплексе с другими иконографические источники для исследования
сюжетов социальной истории.
Применяемый им метод - серийный анализ, принципы которо-
го он разработал в одной из своих статей’ Однако если там эти прин-
ципы осмыслены в теоретическом плане, то здесь они применены на
'Baschct ). Invcnlivite ct s^rialiU des images midievales: Pourone approche
iconographique dargie // Annalcs. Histoire Sciences sociales. - Paris, 1996. - Vol. 51. -
Nl.-P. 93-135.
87
практике. За попыткой применить серийный анализ вовсе не скрыва-
ется признание средневекового искусства серийным и догматичным.
Во-первых, в соответствии с разработанным им подходом, Ж.Баше не
ограничивается изучением какого-то отдельного мотива; он связыва-
ет между собой самые разные аспекты средневековой иконографии.
Во-вторых, он стремится выявить своеобразие каждого произведения
искусства. Он исследует вариации одних и тех же мотивов, их неиз-
менность и повторяемость, но также их оригинальность, стремясь
выявить изобретательность средневековых художников.
В очень общем виде Ж.Баше рисует изменившуюся в раннее
Средневековье под влиянием христианства картину родственных
структур. Суммируя уже в общем известные по работам Дж.Гуди,
Ж.Годме и другие сведения, он вслед за своими предшественниками,
изучавшими сеть кровнородственных отношений в раннее Средневе-
ковье, считает нужным подчеркнуть два фактора в этом процессе:
роль григорианской реформы, проведшей резкую грань между кли-
риками и мирянами, и обострение в тот же период конфликта в сфере
брачных принципов между церковью и аристократией. В сущности,
контроль над родственными отношениями, как показывает Ж.Баше,
был орудием социального господства. Поскольку система кровного
родства утверждала принципы генеалогии, иерархии поколений,
Ж.Баше считает возможным использовать для характеристики кров-
нородственных отношений «метафору цепи».
Но в христианской иерархии ценностных представлений, пола-
гает он, важнее родственных отношений спиритуальные. Лишь в кре-
щении «животный человек» {homo noiuralis) превращался в homo
Chrisiianus, полноценного члена общества. Крещение было его но-
вым, социальным рождением, оно восстанавливало нарушенную
связь с Богом (Быт. 1, 26). В крещении отцом человека становится
«Бог-Отец», а матерью - «Мать-Церковь». Иллюстрацией этой мысли
является замечательная миниатюра из рукописи сочинения Хильде-
гарды Бингенской: крещение в ней изображается какочистительный
процесс - черные фигурки попадают в утробу Церкви-Матери (uterus
Matris Ecclesiae), а из се уст они же выходят уже золотыми. В системе
спиритуального родства духовные связи - с крестными и крестника-
ми - оказываются важнее кровных, плотские родители уступают ме-
сто духовным. И, конечно, именно клирикам отныне отводится цен-
тральная роль в системе родственных отношений, поскольку через их
посредство передается «Отцовство Бога» и «Материнство Церкви», а
88
также потому, что они отказываются от кровного родства ради родст-
ва с Богом. Потому в Средние века настоятели монастырей называ-
ются «аббатами» (от абба - отец), а монахини - «невестами Христо-
выми»; епископ же как бы состоит в браке с «локальной церковью»
(знаком этой связи является переданное ему кольцо), подобно тому
как папа сочетается брачной связью с «универсальной церковью».
При этом все христиане оказываются братьями через «отцовство Бога
и материнство Церкви» (хотя это общее братство, виртуальное на
земле, реализуется лишь в потустороннем мире). Поскольку спириту-
альное родство «затушевывает» кровнородственные связи, хотя и не
отменяет их, Ж.Баше сравнивает их с вуалью. Он показывает, что эти
структуры играли в средневековом обществе более существенную,
чем это можно предположить, роль. И более того - во многом имен-
но по образу этих структур и моделировались все другие отношения в
обществе, именно эта система родства обеспечивала единство хри-
стианского общества.
Спиритуальное родство порождает ряд парадоксов: сын, при-
няв сан епископа, становится отцом своего отца-мирянина, а плот-
ские родители для клирика - его спиритуальные братья и пр. Но са-
мые большие парадоксы родственных отношений создает феномен
божественного родства. Троичный догмат парадоксален по своей су-
ти. Ведь Христос и Сын Отца, но также равен ему. Равный Отцу, он
становится отцом верующих. Но благодаря воплощению он является
братом тому, кто следует за ним. Он также мать, поскольку дает
жизнь христианам и вскармливает их. В евхаристии его природа жен-
ская (в XII в. подчеркивают материнское начало в природе Христа).
Статус Богоматери, отождествляемой с Церковью, также парадокса-
лен. В силу воплощения Дева - мать Христа. Но и Церковь - мать
Христа, так как рождает христиан - тело Христово. Так отождеств-
ляются Богоматерь и Церковь. Поскольку Христос равен Богу-Отцу,
создается отмеченный еще св. Августином парадокс; Дева - Мать
своего Отца. Поскольку же Христос глава Црркви (К ефесянам 5, 22-
23), то существует и брачная связь Христа с Девой-Церковью.
Таким образом, божественное родство оказывается структурой,
отрицающей иерархию кровных отношений, безразличной к порядку
поколений (ибо Сын равен Отцу) и инцесту (ибо Дева-Церковь -
мать и жена Христа). Одну из ярких попыток изобразить троичный
парадокс представляет собой картина Ангеррана Кватрона, изобра-
жающая коронацию Девы св. Троицей (XV в.). Отец и Сын, ломе-
89
щенные по обе стороны от Девы, на главу которой они надевают ко-
рону, а Святой Дух парит над ними, изображены одинаковыми. Ха-
рактеризуя систему божественного родства, Ж.Баше прибегает к ме-
тафоре «узлы», так как эта система индифферентна к принципам
плотских отношений и связывает воедино концы всех нитей родства.
«Божественное родство - узлы». Автор подчеркивает, что само един-
ство средневекового христианского общества во многом создается
благодаря тому, что все социальные связи (между клириками и миря-
нами, сеньорами и зависимыми) осмысляются в категориях спириту-
ального родства.
С точки зрения Ж.Баше, основной эпизод в христианской, а
значит, и средневековой истории, даюший ключ к разгадке родствен-
ных структур Средневековья, - это жертвоприношение Авраама.
Ж.Баше стремится показать, что упомянутый эпизод — квинтэссен-
ция вопроса о структуре родства (этому посвяшена вторая глава ис-
следования «Авраам патриарх-отцеубийца»). Авраам - действительно
патриарх («отец отцов»), ибо Бог обещал ему многочисленное, как
звезды, потомство (Быт. 12-13) и передал весть о рождении Исаака
(Исх. 3, 6). С тех пор Яхве именовался «Богом Авраама, Исаака и Иа-
кова», и перечисленные патриархи стали родоначальниками еврей-
ского народа. Этот эпизод нередко иллюстрируется в средневековой
иконографии. Наиболее яркий пример - миниатюра к сочинению
Геррады Ландсбергской «Сад радостей» («Hortus deliciarum»), изо-
бражающая «Древо Авраамово» на манер «Древа Иессеева»: у подно-
жия посаженного Богом древа мы видим созерцающего звезды патри-
арха, а над ним помещены все перечисляемые Матфеем поколения
вплоть до Девы и Христа. Но затем, с возникновением христианства
происходит переосмысление структуры родства - Христос отказыва-
ется от родства с патриархом Авраамом, признавая лишь небесного
Отиа (Ио 8, 44). Таким образом, Авраам породил как бы два потомст-
ва - еврейский народ и христианский.
Что касается жертвоприношения Авраама, то это наиболее
драматичный и напряженный эпизод в истории Священного Писа-
ния. В нем заложено острейшее противоречие: Бог требует убить
предка богоизбранного народа, от которого должно произойти мно-
гочисленное. как звезды, потомство. Христианская экзегеза билась
над интерпретацией этого противоречивого эпизода, как оправдать
жестокость Бога и Авраама? Средневековая экзегетика стремилась
разрешить или хотя бы смягчить это противоречие. Уже в Новом За-
90
вете (К евреям, 11, 17-19) высказана мысль, что, по мысли Авраама,
после жертвоприношения должно было наступить Воскресение
Исаака (так Исаак становится прообразом Христа, но по статусу Иса-
ак ниже - ведь Бог отдает равного себе Сына, а Авраам - полученно-
го от Бога).
Однако иконография классического Средневековья (миниатю-
ры Винчестерской псалтыри, скульптурные рельефы базилики
Св. Исидора в Леоне и пр.) существенно расходится с неоднозначным
смыслом Писания. Это не случайно: ведь она не столько смягчала,
сколько заостряла указанное противоречие, ибо изображение чаще
всего представляет собой буквальный комментарий текста. При этом
художники нередко стремились вписать этот эпизод в контекст цер-
ковных таинств. Так, в баптистериях на мозаиках (например, в Пар-
ме) встречаются изображения эпизодов из жизни Авраама - тем са-
мым подчеркивается связь Авраама, отца всех крещеных, и обряда
крещения. Иногда подчеркивается связь жертвоприношения Авраама
и евхаристии - так, в Сент-Фуа-де-Конк изображение эпизода по-
мешено на капители на одной линии с алтарем. В основном же все
эти изображения отражают размышления об иерархических отноше-
ниях между Отцом и Сыном: таковы скульптурные рельефы в Суйаке,
особенно тот, который изображает чудо спасения Теофила Богомате-
рью, Примечательна также миниатюра из библии Памплоны: мы ви-
дим, пишет автор, Исаака на алтаре (изображенного в виде верти-
кальной колонны), он действительно выше отца и на полпути между
ним и спускающимся к сцене ангелом. Миниатюра исполнена глубо-
кого символического смысла - изображается как бы дарение ребенка
Богу и обратное дарение ребенка Богом: Авраам признает божествен-
ное происхождение сына и приносит дар, и получает его обратно от
Бога.
В целом смысл этого сюжета в иконографии - размышление об
отношениях сына и отца. В христианском Средневековье родствен-
ные связи определяются через отношение к Богу, и потому смысл
всех интерпретаций в иконографии состоит в следующем: сын дол-
жен подчиняться отцу, а тот - Богу. В общем, на примере изучаемого
эпизода Ж.Баше вскрывает суть антропологического родства. Эта
глава чрезвычайно богата иконографическим материалом. Ориги-
нальность подхода автора заключается, однако, в комплексном ана-
лизе произведений схоластики и теологии, средневековой экзегезы и
особенно литургии. Он показывает, как вписывается эпизод в литур-
91
гические обряды - крещение, евхаристию. Эта связь не случайна;
ведь именно жертвоприношение, по словам Мосса, через посредство
жертв устанавливает связь между профанным и сакральным миром.
Что же такое вообще Авраамово лоно? Каков его статус? В тео-
логии и схоластике это очень неясное и туманное место. Если общая
структура загробного мира жесткая, в ее основе четкое противопос-
тавление рая и ада, и сумятице ада противопоставлены порядок и гар-
мония рая, то в самом раю выделяются сразу несколько мест: рай,
чистилище, лимб отцов (патриархов) и лимб детей. В Священном
Писании об Авраамовом лоне есть лишь несколько упоминаний в
Новом Завете: так, Христос говорит о пребывании праведников в
Царствии небесном вместе с Авраамом, Исааком, Иаковом (Мт 8, 11;
Лк 13, 28-29), но самое яркое упоминание об Авраамовом лоне свя-
зано с притчей о Лазаре (Лк 16,19-31).
Опираясь на Новый Завет, отцы церкви, теологи по-разному
интерпретировали этот эпизод. Поскольку в Писании все упомина-
ния об Авраамовом лоне относятся к ситуации до пришествия Христа
и освобождения им ветхозаветных праведников, то Авраамово лоно
трактуется поначалу как место по статусу более низкое в сравнении с
раем. В соответствии с такой интерпретацией Авраамово лоно - это
хотя и нс ад, но часто верхний его ярус (как считает, например, Петр
Коместор). Если рай - это место, в котором уже пребывают христи-
анские мученики, то Авраамово лоно - это место ожидания правед-
ников до Страшного суда, привилегированное место (так называе-
мый лимб патриархов), но все же не Царствие небесное. Св. Бернар
говорил, что упоминаемое в Писании Авраамово лоно до пришествия
Христа адское и темное, а после пришествия наполнено светом, и в
нем пребывают души праведников. В литургии статус Авраамова лона
обозначен менее резко, литургические тексты сливают воедино время
до и после Страшного суда. В них оно даже часто отождествляется с
Царствием небесным. В литургии под Авраамовым лоном могут под-
разумеваться и место ожидания праведников, и индивидуальный суд,
и общий суд в конце времен. Схоластика (Аквинат и др.) также отка-
зывается от идеи dilaiio (отсрочки попадания душ в рай). Для нее тоже
характерно слияние Царствия Божия и Авраамова лона, т.е. «боль-
шой» и «малой» эсхатологий. В целом представления об Авраамовом
лоне были смутными и расплывчатыми.
Чтобы уяснить вопрос, Ж.Баше обращается к иконографиче-
ским источникам (его досье составляют 317 произведений); ведь изо-
92
бражения дают конкретные и наглядные образы понятий и реалий и,
как правило, лишены двусмысленностей. Есть три ряда изображений,
посвященных этому мотиву. Первый ряд — иллюстрации притчи о
Лазаре. Они изображают «христианское прошлое», время до Искуп-
ления. Важно отметить, пишет автор, что в иконографии всякий раз
изображается отнюдь не лимб патриархов (находящийся на краю
ада), но лоно патриарха противопоставляется аду. При этом наблюда-
ется тенденция к иерархизации: Авраамово лоно изображается ввер-
ху, а ад - внизу. По существу, в основе всех этих изображений лежит
«тернарная структура»: изображаются момент смерти и два разных
загробных места. Изображения, посвященные притче о Лазаре, пред-
ставляют собой почти буквальные комментарии соответствующим
новозаветным пассажам. Золотой кодекс из Эптернаха, капитель клу-
атра собора в Монреале (Сицилия) и другие изображения свидетель-
ствуют о том, что Авраамово лоно уже извлекли из подземного мира,
но еще не поместили в самое высокое небесное место. Некоторые
изображения (например, в псалтырях) отступают от буквального
комментирования, и тогда Авраамово лоно изображается почти как
небесный рай.
Вторую группу изображений составляют те, которые непосред-
ственно связаны не с евангелическим, а с литургическим или погре-
бальным контекстом. В этих изображениях отражено «христианское
настоящее» - они посвящены либо жизни святого, либо общему опи-
санию потустороннего мира. В миниатюрах некролога Обермюнстера
Авраам изображен почти как Христос - он восседает на троне-радуге,
в обрамлении четырех райских рек, ангелы несут к нему души умер-
ших. Если предыдущие произведения изображали христианское
прошлое или настоящее, то изображение Авраамова лона в контексте
Страшного суда отражает христианское будущее. В XIII в. на порта-
лах, капителях церквей и соборов Сен-Дени, Буржа, Бамберга,
Нюрнберга, Реймса и пр., в морализованных библиях и псалтырях
появляются изображения подобного рода. В них Авраамово лоно вы-
глядит не только как место ожидания праведников, но и как эквива-
лент Царствия небесного. В евангелии XII в. из Ватиканской библио-
теки подчеркнут континуитет между пребыванием праведников в Ав-
раамовом лоне и Воскресением, в нижнем ярусе из гробов выходят
избранники, и ангелы относят их души в Авраамово лоно, в верхнем
ярусе те же избранники лицезреют Бога. Праведники, пребывающие
в Авраамовом лоне, выглядят как дети - такая метаморфоза происхо-
93
дит с телами избранников в раю. Речь идет о спиритуальном детстве,
которое христианство трактовало, опираясь на новозаветную цитату
(Мт 18, 3: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Цар-
ствие небесное»).
В общем же изображения Авраамова лона в контексте Страш-
ного суда сложны и неоднозначны. Авраамово лоно - это и место
ожидания избранников, и почти Царствие небесное, и пребывание из-
бранников в раю после Воскресения. Изображение Авраамова лона от-
ражает средневековые представления о загробном мире, а они дейст-
вительно были весьма смутными и расплывчатыми. Так, перспектива
Страшного суда была непонятна средневековому человеку, и в его
сознании витал смутный образ двух судов - того, который происхо-
дил над душой умершего, и того, который предстоит в конце времен.
На порталах готических соборов можно часто видеть изображения
Страшного суда, в которых воскресшие из мертвых уже разделены на
спасенных и осужденных в тот момент, когда они покидают могилы.
В таких образах загробного мира можно заметить два парадокса -
безразличие к противоречию и невнимание ко времени. Так и в изо-
бражениях Авраамова лона образ загробного мира постоянно двоится
и даже троится, и иногда невозможно определить, идет ли речь об
Авраамовом лоне или о Царствии небесном.
Смутность образа Авраамова лона очевидно связана с опреде-
ленными парадоксами средневекового сознания. Примечательно,
что, превращаясь о некий аналог Царствия небесного, Авраамово ло-
но становится избыточным и почти ненужным топосом. Но в чем же
основной смысл изображения Авраамова лона? На этот вопрос
Ж.Баше дает ответ в следующей, пятой главе своей книги («Рай как
объединение вокруг отца»).
С точки зрения Ж.Баше, в образе Авраамова лона реализуется
бессознательная потребность человека в «защите отцом» (по Фрейду).
В Средние века образ Авраама связан со всеми тремя видами родства:
в Ветхом Завете он предок еврейского народа, он духовый отец хри-
стиан в Новом Завете и его связь с Богом-Отцом оказывается весьма
тесной. Христианский рай вообще наделен «сильнейшей отцовской
коннотацией». Град небесный называется patria, а рай - это собрав-
шиеся в лоне Отца избранники - братское согласие (fraterna
concordia). В псалтырях, евангелиариях Х1-ХИ1 вв. Авраам изобража-
ется как Отец: его борода — символ плодовитости (такое же символи-
ческое значение имеют и часто встречающие растительные мотивы),
94
а изображаемая фигура обычно располагается по вертикальной оси,
что должно подчеркнуть последовательность поколений. Наиболее
выразительная и при этом типичная миниатюра из псалтыри Арен-
берг изображает Авраама в мандорле в окружении четырех райских
рек, на фоне райского дерева, в его лоне изображен Христос - луч-
ший плод Авраама. Причем изображение располагается по вертикали:
нарисованное за спиной Авраама дерево как бы вырастает из его го-
ловы, избранники срывают с дерева листочки или протягивают плоды
Христу- (Это буквальная иллюстрация Священного Писания: Откр. 2,
7 «побеждающим дам вкушать от древа жизни, которое посреди рая
божия».) Изображение же Христа расположено по горизонтали - он
протягивает плоды избранникам, нарушая вертикальную иерархию.
Смысл изображения очевиден: Авраам - родоначальник богоизбран-
ного народа, и все вкушают плоды аврамического союза.
Иконография одновременно изображает Авраама в двух ипо-
стасях - он предстает и грозным отцом (в эпизоде жертвоприноше-
ния), и добрым патриархом, принимающим в раю избранников. Так,
на порталах церкви Сен-Мишель-де-Лексюр (в Альби) изображенные
на капителях, соответственно, слева и справа жертвоприношение Ав-
раама и притча о Лазаре создают как бы эффект симметрии. Исаак и
Лазарь - оба, хотя и совершенно разные, сыновья Авраама, они сим-
волизируют разрыв родства и осуществление совершенной родствен-
ной связи.
Таким образом, все три вида родства присутствуют, и все они
сочетаются, не отрицая друг друга, в иконографии. В ней также отра-
жен двойственный статус Авраама - отца богоизбранного народа ев-
реев, но также и христиан, которые считают себя духовными детьми
Авраама (это представление отражено в иконографическом мотиве
«Иессеево древо»). Так, в церкви св. Петра в Муассаке рядом изобра-
жены два дополняющих друг друга иконографических сюжета - Сре-
тение и Авраамово лоно. Сретение кажется эхом Авраамова лона,
ведь жертва совершается по Моисееву закону, она совершается, дабы
не прервалась преемственность поколений. Жесты Симеона, держа-
щего младенца-Христа, напоминают жесты Авраама. Связь между
двумя сюжетами несомненна, хотя в случае с Христом речь идет не
только о посвящении, но и об искуплении.
В иконографии Авраам предстает и в своей третьей ипостаси -
божественной. Образ Авраама в иконографии Высокого Средневеко-
вья становится двусмысленным. Он часто выглядит двойником Бога.
95
По миниатюрам фландрских и английских часословов XV в. подчас
трудно определить, кто изображен - Бог или Авраам. Образ Авраамо-
ва лона все время двоится, он смутен и расплывчат. Статус Авраамова
лона повышается, и в то же время его изображение становится избы-
точным - эта уже высказанная мысль проводится Ж.Баше в новом
регистре, иллюстрируется новым материалом. Конечно, основной
смысл топоса состоит в том, что Авраамово лоно представляет собой
идеал христианского общества, которое осмысляет себя в категориях
родства: на земле это виртуальное родство, а на небесах - осуществ-
ленное и совершенное. Именно такой смысл имеет уже упомянутое
изображение Авраамова лона на портале церкви Буржа - входящие в
рай лишены пола, возраста, статуса, все они спиритуальные братья, В
Вюрцбургской псалтыри все также изображены одинаковыми на фо-
не деревьев и поюших птиц.
В изображениях часто подразумевается связь между ритуалом
крещения и Царствием небесным. Подобно тому как крещение обес-
печивает доступ к чистоте духовного детства, смывая грех, Авраамово
лоно - место вечной жизни избранников, ставших детьми. Изобра-
жения создают идеальный образ родства. Этот иконографический
мотив не случайно возникает в XII —XIII вв. Он связан с социальными
процессами - ведь именно на этот период приходится лик конфлик-
тов аристократии и церкви, и главной ставкой в нем были родствен-
ные связи. Клирики пытались контролировать ситуацию: они созда-
вали тот идеал, который примирял людей с действительностью, - Ав-
раамово лоно. Примечательно, что здесь, как и в предыдущих разде-
лах книги, в очередной раз и уже совсем по-новому иллюстрируется
связь изображения Авраамова лона с литургическими ритуалами, в
частности с крещением. Интересны и проводимые в этой главе па-
раллели с социальными процессами. Эту связь между развитием об-
щества и искусства Ж. Баше имеет в виду и далее.
Смысл топоса точнее всего раскрывает семантический анализ
термина sinus, которым обозначается Авраамово лоно (sinus Abrahae}.
Такой анализ Ж.Баше проводит в отдельной главе (глава пятая «Рай
как телесное включение*). «Sinus» — слово весьма многозначное, оно
обозначает -и лоно, и объятия, и изгиб, и складку, и кривизну. Два
главных значения - «внутренность» и «кривое вогнутое место». При-
чем здесь слово «внутренность» имеет как внешний, мирской, так и
глубокий внутренний, духовный смысл, Слово это имеет самые раз-
нообразные коннотации - «мужское» и «женское», внутренняя часть
96
тела и внешняя защита, «телесное» и «текстильное». При этом на
протяжении средневековой эволюции смысла термина sinus намеча-
ется тенденция к его абстрагированию. На это указывают такие вы-
ражения, как in sinum mentis, in sinum cordis etc. (Библия, Св. Августин
и пр.).
В иконографии Ж.Баше выделяет три типа изображения Ав-
раамова лона, являющиеся в общем фигуративным воплощением
различных смыслов слова sinus' 1) праведники в руках Авраама
(22,7%) - чаще всего такие изображения посвящены причте о Лазаре;
2) праведники в складках его одежды — 20,5%; 3) праведники в куске
полотна - 56,8%. Это а основном изображения сцен Страшного суда.
Первый тип изображения отображает прямой смысл термина; в
третьем подразумевается переносный смысл; во втором речь идет о
промежуточном - между прямым и переносным - смысле. В общем,
образ Авраамова лона оказывается двусмысленным: это и внешнее, и
внутреннее, это и одежда, и тело.
Анализ формы Авраамова лона и семантики термина sinus по-
казывает, что Авраам в этом контексте принимает материнскую
функцию - Авраамово лоно, наделенный неоднозначным смыслом
топос, «отцовское» по сути и «материнское» по природе место для
избранников божьих, сравнимое, быть может, с uterus matris Ecclesiae.
В психоанализе, считает Ж.Баше, это соответствует неосознанному
желанию к возвращению в материнскую утробу. С другой стороны,
этот топос выражает желание отцовской зашиты. В христианстве с его
отрицанием сексуальности (вспомним, что клирики могли называть-
ся как отцами, так и матерями) такая дуальность возможна.
Но Авраамово лоно со временем вовсе исчезает из иконогра-
фии. Как это происходит? На этот вопрос Ж.Баше дает ответ в сле-
дующей, шестой главе («Историческая динамика Авраамова лона»).
Явный упадок иконографического мотива в позднее Средневековье
(после периода расцвета между 1150 и 1250 гг.) требует объяснения. С
точки зрения Ж.Баше, этот упадок - «результирующая многих разно-
образных кривых». Здесь вырисовываются две линии развития. В ил-
люстрациях к притче о Лазаре до середины XI! J в. данный иконогра-
фический мотив присутствует, но затем исчезает, чтобы снова поя-
виться в иконографии (например, во фландрских н французских ча-
сословах) на рубеже XV-XVI вв. Начиная с середины XIII в. в изо-
бражениях рай как бы отдаляется от Авраамова лона и располагается
вверху, а Авраамово лоно оказывается ближе к земле. С середины
97
XIV б. мотив опять появляется на надгробных плитах, и это чаще все-
го изображение души покойника о Авраамовом лоне. Подобные изо-
бражения сопровождаются надписями, призывающими молиться за
упокой души. В целом в этих изображениях можно отметить общую
тенденцию к индивидуализации. Та же тенденция характерна и для
других изображений. До середины XIII в. Авраамово лоно регулярно
появляется в сценах Страшного суда с тем, чтобы потом совершенно
исчезнуть из этой иконографии. Вместо Авраамова лона возникает
множество райских мест: на фасаде церкви св. Марии в Абруццо изо-
бражены сад, небесный дворец, у ворот которого Петр с ключами
(janitor caeli), а на переднем плане - три старца ветхозаветного облика
(под одной из фигур подпись Abraha...).
Одним из факторов постепенного угасания иконографического
мотива Авраамова лона, с точки зрения Ж.Баше, было нарастание
индивидуализирующих тенденций в иконографии. Уже во фресках
Джотто (капелла дель Арена в Падуе) и Буфаламакко (Кампо Санто в
Пизе) изображены именно индивидуальные мучения грешников. Ес-
ли в Х1-ХП1 вв. в изображении Авраамова лона утверждается равен-
ство всех сыновей Авраама, то с середины XIII в. образ эгалитарного
рая сменил образ рая иерархического. Но этот переход от коллектив-
ного к индивидуальному занял длительный период времени.
Как и в других главах, и в этой главе Ж.Баше приводит в каче-
стве параллели эволюции иконографических мотивов социальные
процессы. Самая близкая параллель из социальной истории, которая
напрашивается в этой связи, - монашество. Именно из его среды и
вышли в основном все изображения Авраамова лона. Другая парал-
лель - приход. Не случайно Авраамово лоно изображается в приход-
ских церквах и сельских капеллах, например, на крещальных купелях
(на самом деле в христианском обществе крещение и есть путь к со-
циализации - т.е. encellulement). Из локальных социальных организа-
ций параллелью Авраамова лона может быть кладбище, которое оп-
ределяется как лоно Церкви (Ecclesiae gremium, по словам Гонория
Августодунского). Покойники - это коллективная недифференциро-
ванная масса подобно праведникам в Авраамовом лоне, какими они
изображены, например, в настенной живописи церкви Сен-Пьер в
Брансионе.
Но, несмотря на процессы образования локальных социальных
групп, т е. «оклеточивания» (елсе/Ыетел/), по выражению Р.Фоссье,
постепенное укрепление центральной власти вызывает изменения в
98
соотношении индивидуального и коллективного, и с начала XIV в,
тенденция к индивидуализации побеждает. Именно тогда, пишет ав-
тор, появляются гравюры, в которых в Авраамовом лоне изображает-
ся душа праведника, рай же в это время изображается как небесный
двор (таковы церкви Кампо Санто, Санта Мариа Новелла во Фло-
ренции). Таким образом, подразумевая связь искусства и социальной
истории, можно из всего вышеизложенного заключить, что Авраамово
лоно соответствует /юканыюй форме общности, небесный двор - уни-
версальной.
Все эти наблюдения подводят Ж.Баше к осуществлению глав-
ной задачи, ради которой во многом было предпринято это исследо-
вание, - конструированию иконографической серии. Ж.Баше уточ-
няет место Авраамова лона в контексте сходных иконографических
мотивов. Он сопоставляет сходные темы и сюжеты, «скрещивая» их,
устанавливая связи и выписывая «общую гипертему». Существует
много сходных с Авраамовым Лоном иконографических мотивов. Как
известно, во многих изображениях (например, в некрологе Обермюн-
стера) ангелы изображаются держащими избранников божьих в по-
лотне и несущих их души к Аврааму. Здесь мы имеем дело с ангель-
ским лоном. В иконографии Св.Троицы Бога-Сына часто изобража-
ют в лоне Бога-Отца, как в Авраамовом лоне. Иногда этот мотив
инкорпорирован в сюжет Сопрестолия (например, в позднесредневе-
ковых рукописях «Града Божьего»). Есть еше сюжет материнского
лона — Церкви и Богоматери. Sinus Ecclesiae почти не поддается изо-
бражению, а вот лоно Богоматери - достаточно распространенный
иконографический сюжет, например в позднесредневековых часо-
словах.
Ж.1>аше ищет общие мотивы и точки соприкосновениями между
всеми этими сюжетами. Выявленные связи показывают, что в иконо-
графии Авраам (pater omnium credentium) аналогичен Богу-Отцу и Де-
ве-Церкви (mater omnium credentium). В иконографии Авраамово лоно
часто предстает как маскулинная версия Девы с младенцем или реп-
ликой Бога-Отца, держащего Сына (в сюжете Сопрестолия). Очевид-
но. этим и объясняется его секусальная амбивалентность. Монотеи-
стические религии в психоанализе определяются по двум признакам:
центральной является фигура Бога-Отца, приносящего в жертву сына
(Авраам - Исаака, Бог-Отец - Христа). Иконографический анализ
выявляет, что существует и материнская ось. Авраам оказывается
99
аналогом Бога-Отца, выполняющим при этом материнскую
функцию.
Последняя, восьмая глава «Разделенное родство» - это некий
итог исследования Ж.Баше. Автор выясняет главный вопрос: что зна-
чит быть отцом в Средние века? По поводу того, как воспроизводится
(в физическом и духовном смыслах) личность человека, в Средние
века существовало две теории - аристотелевская и галеновская. Со-
гласно аристотелевской (Альберт Великий, Аквинат и др.), лишь
мужчина передает форму, женщина же обеспечивает только материю
(mater-materia)', поэтому в отношении мужчины употребляется тер-
мин gignerey а в отношении женщины - concipere. Лишь Дева Мария
берет на себя отцовскую функцию, именуясь в источниках Genitrix
Dei. Речь идет о божественном родстве, индифферентном к сексу,
потому в этом случае не соблюдается распределение функций и тер-
минов по отношению к женщине и мужчине. Таковы средневековые
представления о плотском воспроизводстве личности.
Что же касается духовного воспроизводства человека, то по во-
просу о происхождении его души в Средние века существовало мно-
жество теорий, создатели которых сходились лишь в одном: душа
имеет божественное происхождение. Согласно Августину, это мисти-
ческая тайна, недоступная человеческому разуму; согласно Оригену,
все души были созданы сразу в шестоднев; согласно св. Иерониму,
душа создается во время плотского зачатия и вливается в зародыш
(так называемая теория креационизма).
Наиболее ярко средневековые представления о происхождении
души раскрываются в миниатюре Бодуэна де Ланнуа (Бургундия):
напротив родителей, лежащих на ложе, изображена восседающая на
облаке Св Троица; от нее идут белые лучи к парящей в воздухе, на
полпути между Св.Троицей и родителями, детской фигуре - его душа
спускатеся от Св.Троицы к родителям. Иконография подтверждает: в
Средневековье ребенок - спиритуальное существо; родители - это
лишь одна половина ребенка, другая же создана Богом. Смысл изо-
бражения в следующем: иерархия мужского и женского уступает ме-
сто иерархии человеческого и божественного, души и тела.
Чтобы выяснить представления об отце, Ж.Баше анализирует
различные термины, обозначающие преемственность, отцовскую ие-
рархию, - natura, imitatio, adoptio, doctrina. Впервые введенная Исидо-
ром Севильским, эта терминология mutatis mutandis просуществовала
на протяжении всего Средневековья. Если natura имеет в виду телес-
100
ное воспроизводство, то imitalio - это уже вид духовного родства (Ав-
раам и ветхозаветные евреи), a adoptio — приемное родство с Богом
(Отче наш). И, наконец, высший вид филиации - doctrine - по при-
меру св. Павла, который называет сынами всех тех, кого он обучает
евангелию. Так терминологический анализ приводит к выводу: ключ
ко всей системе родственных связей - божественное родство. Эта
мысль проводится еще в одном регистре. Бог оказывается Отцом Сы-
на и всех верующих: по словам Руперта Дойцского, «по-разному Бог
наш отец и отец Христа: его он породил, нас принял». Родственные
связи с Богом наделяются огромной ценностью, а человеческое рож-
дение расматривается как случайность, peractionis vestigium. В общем,
Бог - главный Творец, и он возглавляет иерархию всех существ-
тварей.
В своей книге Ж.Баше показал, что «Авраамово лоно» было
ключевым понятием в системе родственных отношений Средневеко-
вья. Авраам - родоначальник еврейского народа, патриарх по плоти в
Ветхом Завете, а э Новом Завете - Отец всех крещеных. Он оказыва-
ется аналогом Бога-Отца и Богоматери-Церкви. Райское блаженство,
уготованное праведникам, - это телесное объединение вокруг Отца,
и подобное представление вполне соответствует сути христианской
культуры. «Авраамово лоно» оказывается зримым воплощением пау-
линовской метафоры церкви, мистического тела Христова. Изучение
данного топоса дает возможность проникнуть в сферу средневекового
бессознательного. Перед нами как бы присвоение женского мужским
и спиритуализация телесного. «Но это не столько феминизация мас-
кулинного, сколько маскулинизация фемининного». «Авраамово ло-
но» означает пребывание в материнской утробе и объединение вокруг
Отца. Это один из самых загадочных и богатых смысловыми конно-
тациями феноменов Средневековья.
В сущности, книга Ж.Баше - переоценка роли Отца в христи-
анстве и одновременно глобальное иссследование феноменов отцов-
ства и материнства и функционирования этих понятий в Средние
века. Построение иконографических серий, связанных с изображени-
ем «Авраамова лона», позволило Ж.Баше применить новаторскую
методологию — серийный иконографический анализ - и в то же вре-
мя исследовать очень важные аспекты социальной истории средневе-
кового Запада, который осмыслял мир в категориях родства.
101
З.Ю.МЕТЛИЦКАЯ
ДВЕ ТРАДИЦИИ В ИЗУЧЕНИИ
НОРМАНДСКОГО ЗАВОЕВАНИЯ:
СОВРЕМЕННАЯ ВЕРСИЯ
(Обзор)
Нормандское завоевание Англии — традиционная тема, по
крайней мере, для англоязычной историографии, но интерес к ней не
иссякает и по сей день. Простым и наглядным подтверждением этого
служит перечень монографий и статей, вышедших в последние годы'.
Круг вопросов, затрагиваемых в них, очень широк. Формиро-
вание и передача исторической памяти, культурный «разрыв» и его
отражение в жизни общества, сравнительный анализ датского и нор-
мандского завоеваний с точки зрения их сути и последствий, отраже-
ние «опыта» завоевания в повествованиях, положение знатных жен-
щин в поздний англосаксонский и ранний нормандский периоды -
все эти проблемы были поставлены и изучены в связи с нормандским
завоеванием в текущее десятилетие. Однако заданный еще хрониста-
ми XII в. вопрос о причинах и последствиях завоевания не утратил
своей актуальности. Большое внимание уделяется военной истории:
авторы таких исследований, как правило, связывают завоевание не-
посредственно с поражением англосаксов при Гастингсе и ищут кор-
ни случившегося, анализируя ход трех военных кампаний 1066 г. По-
являются работы, выполненные в жанре биографий, - их создатели
выстраивают свою версию происходящего вокруг судьбы одного или
нескольких «героев». Если попытаться охарактеризовать ситуацию в
целом, то в современных исследованиях, посвященных нормандско-
му завоеванию, достаточно четко прослеживаются два различных
подхода или тенденции: условно говоря, «аналитическая» и «повест-
102
вовательная». Для представителей первого исходной точкой рассуж-
дений становится вопрос «почему?», второго — «как?».
Высказанные общие соображения ниже проиллюстрированы
на примере двух монографий, вышедших в последние годы: «Гибель
англосаксонской Англии» Н.Дж.Хайэма2 и «1066: год трех битв»
Ф.Маклинна3. Они во многом являют собой две крайности, однако
рассмотрение этих крайностей дает наглядное представление о на-
званной области исторических исследований в целом.
Н. Дж. Хайэм - ридер4 истории Манчестерского ун-та, автор
большого числа работ по ранней истории Англии. Франк Маклинн —
профессор ун-та Стратклайда и литератор, автор биографий Ричарда
Бартона, Роберта Льюиса Стивенсона, Наполеона и др. Различия в их
методах просматриваются в выборе источников (документ и повест-
вование), в принципах, по которым строится изложение (утвержде-
ние-доказательство или свободный рассказ с обильными отступле-
ниями), в авторской позиции: Ф.Маклинн описывает и объясняет
события прошлого с позиций человека конца XX столетия, обра-
щающегося к своим современникам; Н.Хайэм в своих рассуждениях
исходит из понятий и представлений англосаксов X в.
Н.Хайэм начинает с утверждения: нормандское завоевание -
результат беспрецедентного для Англии того времени кризиса пре-
столонаследия. Суть его в следующем. При том что в англосаксон-
ской Англии наследование королевской власти редко происходило
без соперничества, а то и открытого столкновения разных претенден-
тов, некие простые неписаные правила определяли шансы на успех.
Наследник избирался только из членов королевского рода, по воз-
можности из сыновей (предпочтительно - старший сын) или братьев
предыдущего короля. Решающее значение имела воля прежнего вла-
стителя - если он сам называл своего преемника. Помимо этих двух
условий, устанавливавших легитимность наследования, существова-
ли и другие, делавшие его возможным. Учитывался возраст: молодой
мужчина имел преимущества перед юношей или человеком пожи-
лым. Кроме того, претендент должен был быть признан политиче-
ской элитой - королевскими советниками, знатными эрлами и выс-
шими церковными иерархами времен прежнего правления. К 1066 г.
среди потомков древней правящей династии Кердика не осталось
практически ни одного, кто удовлетворял бы хоть в какой-то мере
103
этим требованиям, и предприимчивые люди внутри и вне Англии
увидели уникальную возможность попытать счастья.
Свой подход к проблеме Н.Хайэм обосновывает во введении
следующим образом. События 1066 г., пишет он, обычно принято
рассматривать с точки зрения военной истории: интерес исследовате-
лей сосредотачивается на анализе двух главных сражений этого года,
стратегии и тактики их участников. Между тем без анализа политиче-
ской ситуации, сложившейся в Англии в 1066 г., нельзя ответить даже
на такой очевидный вопрос: как случилось, что Вильгельм получил
корону всего через 88 дней после того, как ступил на английскую зем-
лю, выиграв только одну крупную битву и покорив всего лишь один
крупный город - Кентербери, притом что непрерывные, куда более
масштабные и успешные нашествия викингов полувеком ранее не
приводили к молниеносным политическим последствиям? Сама лег-
кость победы Вильгельма, по мнению Н.Хайэма, объясняется не его
военным превосходством: здесь вступили в действие иные политиче-
ские и психологические факторы.
Исходя из сказанного, Н.Хайэм далее ставит вопрос о причи-
нах нормандского завоевания в рамках политической истории, а бо-
лее конкретно - в рамках изучения расстановки и изменения баланса
сил в высших правящих кругах. Основное внимание уделяется уча-
стию и роли этих кругов в возведении на престол королевского на-
следника, а иногда - в его практическом отстранении от власти.
Ф.Маклинн создает, по его собственным словам, «биографиче-
ский триптих». Его «героями» стали, пишет он, «трое “великих лю-
дей”, если использовать этот вышедший из употребления термин».
Подход автора к избранной теме и его позиция раскрыты в предисло-
вии: «Вильгельм, герцог Нормандии, был самым хитроумным из тро-
их, Харольд, сын Годвине - самым доблестным, Харальд Хардрада5 -
самой яркой личностью. Но они не были Прометеями и не могли в
своих деяниях выйти за технологические н экономические рамки
эпохи; они творили историю, но условия, в которых это делалось, не
зависели от их воли. Если временами нам приходится говорить о на-
ших героях как о порождении определенного социоэконом ического
окружения, то это отчасти потому, что невозможно написать “чис-
тую” биографию личностей, отделенных от нас столь большим про-
межутком времени и о жизни которых практически не сохранилось
достоверных свидетельств; отчасти же потому, что на фоне всех огра-
104
ничений, с которыми им приходилось сталкиваться, их достижения
кажутся еще более замечательными» (с. xvi).
Интересно также сравнить, какими источниками пользуются
тот и другой автор. Н.Хайэм оперирует фактами, почерпнутыми из
анализа хартий, грамот, археологических свидетельств (блестящее
владение этим материалом рецензент журнала «Speculum» отметил
как одно из достоинств работы). Из «повествовательных» источников
он ссылается главным образом на Англосаксонскую хронику и гобе-
лен из Байё. Что касается историографии, то автор ограничивается
кратким библиографическим перечнем, помещенным в конце книги.
В противоположность ему Ф.Маклинн оперирует обширнейшим кру-
гом именно повествовательных источников как Х1-ХП вв., так и бо-
лее поздних, в частности «Vita Haroldi», предположительно XVI в.;
они указаны в библиографических ссылках. Он привлекает также бо-
гатый историографический материал, в том числе, насколько можно
заключить из ссылок, во многом опирается на восьмитомный труд
Э.Фримана «Нормандское завоевание» (1875) (характерно, что
Н Хайэм в своем списке рекомендуемой литературы его не приводит).
Таким образом, разница позиций обоих авторов уже на уровне поста-
новки проблемы и выбора материала видна достаточно отчетливо.
Обратимся теперь к содержанию той и другой работы.
Н.Хайэм напрямую связывает оскудение династии Кердика ко
времени нормандского завоевания с разногласиями и упадком внутри
королевского дома в период 1010-1020 гг., во времена Этельреда Не-
решительного6 (978-1016). На протяжении V-X вв., пишет он, в Анг-
лии исторически сложились четыре относительно самостоятельные
области, каждая со своей местной светской и духовной знатью, объе-
динявшейся вокруг одного или нескольких могущественных покро-
вителей, - Нортумбрия, Восточная Англия вкупе с Восточным Мид-
лендом, Западная Мерсия и Уэссекс. В начале X в. английские короли
попытались преодолеть это разделение, объединив всю страну вокруг
более сильной, чем прежде, и иерархически организованной королев-
ской власти. Однако правнук Альфреда Великого, Эдгар, правление
которого в позднейшей английской традиции приобрело ореол «золо-
того века», следовал другой модели. Он осуществлял контроль над
сильными и вполне независимыми местными светскими элитами,
взяв на себя руководство монастырской реформой, а также посредст-
вом королевского патронажа. Во времена Эдгара вновь получило силу
традиционное «четырехчастное» деление, и король направлял свои
105
усилия на поддержание равновесия между могущественными родами,
не позволяя ни одному из них возвыситься в ущерб другим. Сын
Эдгара Этельред, в отличие от своего отца, не преуспел в проведении
подобной политики. Возвышение западно-мерсийского эрла Эадрика
Жадного, пользовавшегося неограниченным расположением короля,
заставило его соперников в Восточной Англии и восточных землях
Мерсии искать поддержки у старшего сына Этельреда - Этельстана,
которого все полагали самым вероятным наследником короны. Брач-
ный союз Этельреда с дочерью нормандского герцога Эммой и его
намерение передать корону старшему сыну от этого брака Эдуарду
породили, как считает Н.Хайэм, напряженность в отношениях между
ним и Этельстаном и заставили отстраненных от власти магнатов,
объединявшихся вокруг «старшего этелинга»’, искать иных путей для
достижения своих целей. Именно они в 1013 г., когда Этельстан, ве-
роятней всего, был уже серьезно болен (он умер в 1014 г.), поддержа-
ли датского конунга Свейна (Свейн Вилобородый), заявившего свои
притязания на королевскую власть. Этельред с Эммой и двумя сы-
новьями от второго брака бежал в Нормандию, однако вернулся по-
сле смерти Свейна, последовавшей через два месяца после признания
его королем. Он пережил тяжелую болезнь в 1015 г. и умер в 1016 г.
Его сын Эдмунд (Эдмунд Железный Бок), младший брат Этельстана,
получивший от него по завещанию доспехи и меч («меч короля Оф-
фы») и одновременно унаследовавший главенство над его сторонни-
ками, был полон решимости отстаивать свои права и защищать стра-
ну от разорения. Он дал бой Кнуту, сыну Свейна, также претендо-
вавшему на корону, однако проиграл эту битву и сам умер через три
месяца (скорее всего, по мнению Н.Хайэма, - от ран, полученных на
поле боя), предварительно заключив соглашение с Кнутом о совмест-
ном правлении. Последний остававшийся в живых сын Этельреда от
первого брака, Эадвиг, был, как полагает Н.Хайэм, убит Кнутом в
1020 г., после того как англосаксонская знать дважды пыталась орга-
низовать заговор в его пользу (в 1017 и 1020 гг.).
Королевский род Англии, подчеркивает Н.Хайэм, сокрушили
не нашествия викингов; его сила и сплоченность были подорваны
изнутри. И опыт, полученный политической элитой в те годы, когда
могущественные элдормены к собственной выгоде фактически от-
странили от власти наследного короля и возвели на трон претендента
из другой династии, был запомнен и усвоен.
106
Правление датского королевского дома в трактовке Н.Хайэма
выглядит своего рода интерлюдией между правлениями Этельреда и
его старшего сына от второго брака - Эдуарда, внутренне тесно свя-
занными. Но именно в этот период поднялся к вершинам власти
человек, чье влияние во многом определяло дальнейший ход собы-
тий, - эрл Годвине. Его имя впервые появляется в завещании Этель-
стана, согласно которому Годвине, сын Вульфнота, получил обшир-
ные владения в Суссексе. Н.Хайэм считает, что у нас есть все основа-
ния отождествлять отца Годвине с тем Вульфнотом, «принцем Сус-
секса», который, по свидетельству Англосаксонской хроники, откры-
то выступил против политики Эадрика Жадного (и, косвенно, короля
Этельреда) и, лишившись всех своих земель, отправился в изгнание.
В какой-то момент между 1013 и 1016 гг. Годвине примкнул к сто-
ронникам Кнута и, судя по всему, стал одним из ближайших его по-
мощников. Имеется свидетельство (которое, правда, Н.Хайэм не счи-
тает вполне достоверным), что Годвине сопровождал Кнута во время
его пребывания в Дании в 1022-1023 гг. (датскую корону Кнут полу-
чил в 1018 г., после смерти брата). В 1023 г. он женился на Гюте, сест-
ре ярла Ульфа, мужа единственной родной сестры короля, и, очевид-
но, в это время стал первым королевским элдорменом и военачаль-
ником.
Череда ранних и неожиданных смертей (Кнут умер в 1035 г.,
Харальд, его сын от первого брака, - в 1042 г., Хардакнут, сын от вто-
рого брака, — в 1042 г.; все три смерти, по мнению Н.Хайэма, можно
считать естественными) фактически означала конец датской дина-
стии и породила смятение среди духовной и светской англосаксон-
ской знати. Именно этим объясняется, полагает Н.Хайэм, та лег-
кость, с которой Эдуард, приглашенный в 1041 г. Хардакнутом для
совместного правления, наследовал своему сводному брату.
Спустя 26 лет английская корона вернулась к отпрыску древне-
го королевского рода Кердика. В другой ситуации, подчеркивает
Н.Хайэм, старший сын Этельреда и Эммы едва ли мог рассчитывать
на признание: он был уже немолод, долго жил в чужой земле и не
имел достаточной опоры внутри, да и вне страны. Однако, когда вы-
пал случай, Эдуард (вошедший в историю под именем Эдуарда Испо-
ведника) выказал себя разумным политиком и дипломатом. Он не
испытывал особой симпатии к Годвине, который был (пусть и кос-
венно) виновен в смерти его родного брата, однако отчетливо пони-
мал, что его единственный шанс — заручиться поддержкой элиты
107
времен прежнего правления и, в первую очередь, могущественного
уэссекского эрла. Для Годвине, в отсутствие претендентов из датской
династии, единственный шанс состоял в том, чтобы попытаться вы-
казать свою лояльность представителю древнего королевского дома.
В результате был заключен брак между Эдуардом и дочерью Годвине
Эдит. Перед новым королем, указывает Н.Хайэм, стояли непростые
проблемы: он должен был защитить страну от возможного вторжения
из Скандинавии; вознаградить тех, кто поддерживал его в долгие годы
изгнания, и тех, кто мог рассчитывать на его покровительство, не на-
строив при этом против себя правящую англо-датскую элиту; укре-
пить свою власть, избегая несправедливости и тирании, которыми
были отмечены последние года правления Этельреда и недавнее
правление Хардакнута. Кроме того, ему предстояло решить вопрос
престолонаследия, который, учитывая солидный возраст короля по
сравнению с тремя его предшественниками на троне, казался весьма
жи вотре пещу щи м.
Н.Хайэм полагает достаточно очевидным, что если Эдуард ка-
кое-то время и рассматривал в качестве возможной кандидатуры гер-
цога Вильгельма и даже давал ему с дипломатическими целями ка-
кие-то обещания, послужившие потом основой для притязаний
Вильгельма и домыслов нормандских хронистов, то к середине
1050-х годов он отказался от этой мысли. Весьма вероятно, здесь не
обошлось без участия Харольда, сына Годвине, который после смерти
отца унаследовал его обширные владения и, по сути, сменил его в
роли первого элдормена королевства. Род Годвине, имевший весьма
тесные связи с давним соперником Вильгельма графом Фландрии
(закрепленные брачным союзом третьего по старшинству сына Го-
двине - Тости с дочерью графа), да еще притом, что в 1052 г. усилия-
ми Годвине и его сыновей были изгнаны из Англии несколько знат-
ных нормандцев из числа приближенных Эдуарда Исповедника, едва
ли сохранил бы свое положение, получи нормандский герцог англий-
скую корону. Не исключено, считает Н.Хайэм, что именно Харольд
озаботился поисками другой, более приемлемой для семейства Го-
двине кандидатуры, результатом чего явилось приглашение d Англию
Эдварда Изгнанника, сына Эдмунда Железный Бок, жившего тогда в
Венгрии. Знаменательно, что первые переговоры с Эдвардом в 1054 г.
вел епископ Эалдред, которого с достаточной очевидностью можно
считать «человеком Харольда». Эдвард приехал в Англию в 1057 г. с
женой и малолетним сыном Эдгаром (Эдгар этелинг), но умер прак-
108
тически сразу по приезде. По мнению Н.Хайэма» нет никаких осно-
ваний считать его смерть неестественной.
Подходя, таким образом, непосредственно к кризису 1066 г.,
Н.Хайэм останавливается на ряде вопросов, возникающих при изу-
чении весьма многочисленных, но противоречивых источников, по-
вествующих о событиях завоевания. Один из таких вопросов - об
обещании, якобы данном Эдуардом Исповедником Вильгельму, -
уже затрагивался выше. Другой касается клятвы Харольда. Н.Хайэм
кратко обсуждает версии, предлагаемые разными источниками, после
чего дает свой вариант трактовки событий. По его мнению, Харольд,
скорее всего, в 1064 г., по собственной инициативе отправился в
Нормандию, возможно, желая присмотреться поближе к вероятному
сопернику в борьбе за корону. Был ли он и правда взят в плен графом
Понтье и вызволен Вильгельмом, или же Вильгельм потребовал вы-
дать ему англосаксонского эрла, бывшего гостем графа, а не пленни-
ком, но, так или иначе, положение Харольда оказалось не слишком
выгодным, и какого-то рода договор между двумя претендентами был
заключен. Свидетельством этого служит упомянутый практически во
всех источниках предполагавшийся брак Харольда с дочерью Виль-
гельма. Косвенным подтверждением этой версии служит, как замеча-
ет Н.Хайэм, то, что на гобелене из Байе возвращение Харольда к ко-
ролю представлено отнюдь не как возвращение посланца, успешно
исполнившего поручение: Харольд склонил голову и простирает к
королю руки, а Эдуард Исповедник указует на него перстом в пори-
цающем жесте. Клирики Кентербери, где был соткан гобелен, считает
Н.Хайэм, наверняка были неплохо осведомлены о закулисных под-
робностях высокой политики. Что касается третьего спорного момен-
та, а именно - назвал ли король Эдуард своим наследником Хароль-
да, то Н.Хайэм убежден, что подобное решение, безусловно, имело
место. И оно знаменовало собою, по его мнению, начало кризиса
1066 г.
В начале 1066 г. позиция Харольда была сильна как никогда.
Он имел репутацию хорошего военачальника и тонкого дипломата,
подтвержденную его последней военной кампанией против Уэльса и
деятельностью в качестве посредника во время «нортумбрийского
кризиса». За него было слово короля и только что заключенный союз
с последними соперниками семейства Годвине - потомками мерсий-
ского эрла Леофрика, также возвысившегося во времена Кнута. Дру-
гой возможный претендент на корону, единственный на тот момент
109
прямой потомок рода Кердика, Эдгар этслинг был еще юн и едва ли
мог рассчитывать на поддержку хотя бы какой-то части знати. Поли-
тическая элита помнила уроки времен правления Этельреда: печаль-
ные последствия возведения на трон юного наследника при наличии
сильной соперничающей группировки (в 978 г. подобная ситуация
привела в убийству короля - сводного брата Этельреда, Эдварда) и
успех, выпавший на долю тех, кто отказался поддерживать оскудев-
шую и ослабленную внутренними распрями древнюю династию и
возвел на престол сильного претендента со стороны. Не будь этих
уроков, полагает Н.Хайэм, даже при всех прочих условиях амбиции
Харольда едва ли были бы удовлетворены, да и сам он скорее всего
удовольствовался бы ролью регента при юном короле.
Н.Хайэм дает описание военных кампаний 1066 г., но они, в
рамках его концепции, оказываются не настолько значимыми. По его
мнению, решающим событием была не битва при Гастингсе как тако-
вая, а гибель Харольда. Многие короли проигрывали битвы, и Виль-
гельм едва ли достиг бы цели, останься Харольд в живых. Но он по-
гиб, и его поражение и смерть от руки нормандцев после триумфаль-
ной победы над Харальдом Суровым, имевшим славу непобедимого
воина, были однозначно восприняты как знак незаконности и непра-
ведности его правления. Взоры знати незамедлительно обратились к
наследнику королевского рода, Эдгару этелингу. Н.Хайэм считает,
что его, несмотря на отсутствие прямых указаний в источниках, мож-
но добавить к перечню пяти королей, властвоваших в Англии в тот
печальный год, хотя срок его правления чрезвычайно краток. Главная
слабость Эдгара и его сторонников заключалась, по мнению
Н.Хайэма, в том, что в их распоряжении не было достаточной воен-
ной мощи. Вследствие неблагоприятного стечения обстоятельств ре-
путация молодых северных эрлов Эадвине и Моркере (которую они
начали приобретать весной, когда успешно отразили нападение Тос-
ти) была подорвана их исключительно неудачными действиями про-
тив Харальда Сурового; они не могли рассчитывать на то, что таны
Уэссекса и Западной Мерсии примут их командование, а собствен-
ные их войска были обескровлены. Из прежней политической элиты,
указывает Н.Хайэм, к тому моменту остались в живых в основном
духовные лица, и им, вероятно, правление Вильгельма виделось не-
ким подобием правления Кнута: Кнут, сместив практически всех мо-
гущественных представителей светской знати, церковных иерархов
не тронул, даже, напротив, покровительствовал им, желая утвердить
ПО
себя в роли «христианского короля». Признание претендента» изна-
чально не обладавшего ни одной из характеристик, необходимых для
кандидата на трон, - Вильгельм не принадлежал к королевскому ро-
ду, он не был назван как наследник прежним королем, не имел сто-	]
ронников среди светских магнатов и не пользовался поддержкой	j
высших духовных лиц, - стало закономерным результатом кризиса, |
начало которому положили махинации Харольда, сына Годвине, вы- ।
бор, совершенный Эдуардом Исповедником, и решение королевско-
го совета в начале 1066 г., а в более широком смысле — череда собы-
тий, происшедших после смерти короля Эдгара.
«Два вопроса, — пишет Н.Хайэм, - омрачали своей тенью
1066 г.: “кто будет следующим королем Англии” и “кто должен быть	।
королем Англии”» (с. 223). Ответ на второй из них определил в итоге	|
ответ на первый.
В книге Ф.Маклинна изложение ведется в целом в хронологи-
ческом порядке, хотя при этом автор выделяет в биографиях своих
героев некие периоды (интересно, что хронологические границы
их примерно совпадают). В первой главе «Эдуард Исповедник» рас-
сказывается о начальном этапе правления этого короля. Изложив
кратко историю его предшественников - представителей датской
династии, Ф.Маклинн приводит далее сравнительную характеристи-
ку социально-экономических систем Англии и Нормандии в 40-
50-е годы XI в., после чего обращается к личности Эдуарда Исповед-
ника и, наконец, к его противостоянию с семейством влиятельного и
очень богатого уэссекского эрла Годвине, который, как считает
Ф.Маклинн, фактически и правил в Англии. Уже здесь видны осо-
бенности авторского подхода к материалу. По его представлениям, в
политике XI в. процветал «макиавеллизм» - интриги, заговоры и от-
равления. Анализируя личность и поступки своих персонажей,
Ф.Маклинн свободно оперирует определениями из арсенала совре-
менной психологии и мотивациями, характерными для современного
человека. Эдуарда Исповедника он характеризует как «невротика»;
Свейн, старший сын Годвине, отличался, по его мнению, «маниа-
кальной страстью к скандалам». Автор в своем изложении, очевидно,
не пытается претендовать на беспристрастность. Скажем, Эдуарда
Исповедника он рисует (возможно, следуя Э.Фриману) исключи-
тельно черными красками, а Годвине и все его семейство (кроме
Свейна) представляет в лучшем свете.
Ill
Вторую главу «Вильгельм, герцог Нормандии» открывает рас-
сказ о рождении Вильгельма и о правлении его отца, герцога Роберта,
вплоть до его ухода в паломничество в Святую Землю. Затем
Ф.Маклинн дает беглый очерк предшествующей истории Норман-
дии, начиная с первого ее герцога - Ролло. Далее он характеризует
расстановку сил в герцогстве, после того как Вильгельм в возрасте
восьми лет оказался его властителем, и доводит свое изложение до
сражения на Вал-э-Дунэ, в котором французский король Генрих 1,
покровительствовший Вильгельму, разбил мятежных баронов, пы-
тавшихся убить девятнадцатилетнего герцога и передать [класть сво-
ему ставленнику. Автор рассказывает также, как Вильгельм, чей авто-
ритет после победы был достаточно высок, использовал военную силу
и брачные союзы - «два своих излюбленных метода», — чтобы при-
вести нормандские земли под свое владычество.
В третьей главе «Харальд Хардрада» излагается коротко исто-
рия Норвегии, начиная с правления Харальда П ре крас но вол осо го.
Затем Ф.Маклинн обращается собственно к истории своего «героя» -
Харальда Хардрады. Харальд в юности вынужден был покинуть роди-
ну и служил сначала на Руси, а потом в Византии в качестве наемни-
ка. Рассказывая об этих годах его жизни, Ф.Маклинн попутно осве-
щает достаточно подробно политическую историю Византии XI в., в
частности, останавливается на той роли, которую играли «варяги» в
имперских военных кампаниях и придворных интригах.
Четвертая глава «Эрл Годвине» рассказывает о событиях в Анг-
лии в 1052-1053 гг. По мнению Ф.Маклинна, Эдуард Исповедник в
1051 г. решил, что он «достаточно силен», чтобы «поквитаться» с мо-
гущественным семейством Годвине, «в стране появлялось все больше
нормандских баронов, его родичей, и он почувствовал себя в безо-
пасности». Найдя предлог (в трактовке Ф.Маклинна, уэссекский эрл
отказался выполнить приказ короля и «покарать» жителей Дувра,
взбунтовавшихся против нормандских баронов), Эдуард Исповедник
лишил Годвине и его сыновей всех их владений и вынудил их отпра-
виться в изгнание. Однако через год они вернулись с большим вой-
ском, и поскольку Уэссекс и Мерсия не захотели воевать против
«своих», и даже нортумбрийские элдормены, годом раньше поддер-
жавшие короля, «теперь от него отвернулись», Эдуарду Исповеднику
ничего не оставалось, кроме как восстановить род Годвине во всех его
правах.
112
Пятая глава «Завоеватель» посвящена военным кампаниям и
дипломатическим акциям герцога в Нормандии, завершившимся не
только объединением всего герцогства под властью Вильгельма, но и
расширением его владений. После этого Ф.Маклинн приводит крат-
кий очерк социального развития нормандского общества в этот пери-
од и достижений нормандцев в области военного искусства, задаваясь
вопросом, была ли Нормандия на тот момент более «галльской» или
«викингской». Далее автор на основании разных источников пытает-
ся составить свой «портрет» Вильгельма, определяя «скупость», «рас-
четливую жестокость» и «почти маниакальное» стремление «оправ-
дать свои действия» как основные черты его характера: «Ему недоста-
точно было простого признания его власти, он хотел всегда и во всем
быть правым» (с. 227).
В шестой главе «Свейн Эстритсен» излагаются сложные пери-
петии борьбы за власть в Скандинавии в 1045-1050 гг. Здесь задавал
тон Харальд Хардрада, ставший в 1046 г. конунгом Норвегии. Говоря
о личности этого «прославленного воина», Ф.Маклинн характеризует
его как человека «жесткого и решительного», «жадного до богатства и
власти», «удачливого», при этом «неплохого поэта» и «покровителя
искусств»,
Последние четыре главы книги «Харольд, сын Годвине», «Тос-
ти», «Стемфордский мост», «Гастингс» представляют собой подроб-
ное изложение авторской версии событий нормандского завоевания.
Ф.Маклинн оперирует богатым материалом, где-то следуя за кон-
кретным источником (например, рассказывая о семействе Годвине и
событиях, непосредственно предшествующих 1066 г., он широко
пользуется анонимным «Жизнеописанием короля Эдуарда»); где-то,
как при обсуждении путешествия Харольда в Нормандию в 1064 г. и
его клятвы, приводит разные варианты с собственными указаниями
на противоречия и слабые места в каждом из них, но не предлагает
своей концепции, ограничиваясь утверждением о том, что, так или
иначе, клятва «не имела силы» Характеризуя Харольда, сына Годви-
не, третьего своего «героя», Ф.Маклинн пишет, что из «трех великих
личностей 1066 г. он, наверное, наиболее понятен, лишен тех “зло-
вещих” черт, которые присутствуют у Харальда Хардрады и Виль-
гельма» (с. 265). Харольд был «честной и открытой натурой», обладал
«солнечным характером» и отличался «беспечной самоуверенностью
И доверчивостью». При этом он имел заслуженную славу «талантли-
вого и смелого военачальника» и «умелого дипломата». По мнению
113
Ф.Маклинна, Харольд, по сути, был некоронованным королем уже в
1057-1058 гг. Одной из главных причин, приведших к «трагическому
исходу» событий 1066 г., Ф.Маклинн (вслед за автором «Жизнеопи-
сания») считает разрыв между Харольдом и его братом Тости в 1065 г.
Характер «интроверта»8 и религиозность, отличавшие Тости, привле-
кали Эдуарда Исповедника, полагает Ф.Маклинн, и Тости, возмож-
но, надеялся стать королевским преемником через голову старшего
брата, которому он всегда завидовал. Когда в 1065 г. нортумбрийцы
взбунтовались против Тости, «фанатика справедливости», «вершив-
шего правосудие посредством жестоких преследований», Харольд не
поддержал брата в борьбе против «лидеров нортумбрийского сепара-
тизма» - эрлов Эадвине и Моркере, и тот отправился в изгнание. Ум-
ри Эдуард Исповедник годом раньше, считает Ф.Маклинн, когда бра-
тья действовали заодно, - и нормандского завоевания бы не было.
Основными виновниками поражения при Гастингсе автор полагает
тех же Эадвине и Моркере, которые «в своей борьбе за независимость
Нортумбрии забыли об интересах страны» и не спешили выступить на
помощь Харольду, когда тот после победы у Стемфордского моста
двинулся с севера, навстречу войскам Вильгельма. Еше одну «ошиб-
ку», приведшую, как считает Ф.Маклинн, к завоеванию, совершил
Харальд: ему следовало послушаться своего брата Гюрта, предлагав-
шего, чтобы он, Гюрт, повел войско в первую битву против Виль-
гельма, а Харальд бы остался в тылу и в случае поражения «организо-
вал бы сопротивление». Ошибка Харальда, согласно Ф.Маклинну,
состояла втом, что он призвал в битву на Гастнигс всех высших эрлов
и танов, в том числе своих братьев, не оставив никого, кто мог бы
принять после него командование.
Общие принципы авторского подхода к материалу с большой
наглядностью прослеживаются в Приложении. В нем автор пытается
оспорить расхожее мнение, что Харольд якобы был убит стрелой, по-
павшей ему в глаз. По его мнению, эта версия, которая, как он утвер-
ждает, впервые излагается Уильямом Мальмсберийским, явилась ре-
зультатом некоего недоразумения: Уильям Мальмсберийский, с од-
ной стороны, перепутал англосаксонского Харольда и Харальда Хар-
драду, о котором в саге говорится, что он был убит стрелой, попавшей
ему в горло, с другой - опирался на свидетельство гобелена из Байе,
где изображен некий воин, пораженный в глаз стрелой. Что касается
гобелена, то Ф.Маклинн в конечном итоге утверждает, что изображе-
ния на нем имеют символический смысл, и склонен толковать попа-
114
дание «стрелы в глаз» как образ божественного возмездия - «око за
око»- Отрицая, таким образом, ценность гобелена из Байе как исто*
рического источника и указывая на то, что ни в Англосаксонской
хронике, ни у Гийома из Пуатье, ни у Гийома Жумьежского никаких
подробностей смерти Харольда не сообщается, Ф.Маклинн предлага-
ет опереться на свидетельство, содержащееся в «Песне о битве при
Гастингсе» Ги из Амьена. Правда, автор замечает, что подлинность
«Песни» как сочинения X! в. рядом исследователей оспаривается, но
сам он придерживается иного мнения. Ссылаясь на суждения тех, кто
подтверждает достоверность этого источника, Ф.Маклинн заявляет,
что Харольд был убит четырьмя нормандскими рыцарями, которых
Вильгельм выслал против него, когда англосаксонское войско было
разбито и смято.
В заключение стоит обратить внимание на следующие обстоя-
тельства. Во-первых, два рассмотренные здесь исследования не про-
сто являют собой наглядные и показательные примеры современных
тенденций в историографии нормандского завоевания, но и принад-
лежат определенным историографическим традициям. Во-вторых,
оба автора так или иначе оговаривают, что их книги адресованы не
узкому кругу профессионалов, занимающихся теми же проблемами, а
более широкой научной аудитории - историкам-специалистам в дру-
гих областях, студентам и пр. Это делает данные исследования еще
более показательными для оценки современных тенденций в изуче-
нии истории англосаксонской Англии.
Примечания:
1.	Bradbury J. The Battle of Hastings. - Sutton. 2000. - 278 p.; Morillo S. The Bat-
tle of Hastings. - Woodbridge. 1998. - 230 p.; Otter M. 1066: the moment of transition in two
narratives of the Norman conquest // Speculum. - Cambridge (Mass.), 1999. - Vol. 74. - N
3. - P. 565-586; Rubenstein J. Liturgy against history; the competing visions of Lanfranc and
Eadmer of Canterbury// Speculum. - Cambridge (Mass,), 1999. - Vol. 74. - N 2. - ?. 279—
309; DeVries K. The Norwegian invasion of England in 1066. - Woodbridge. 1999. - 322 p.;
Walker l.W. Harold: The last Anglo-Saxon king- - Sutton, 1997. - 300 p. etc.
2.	Higham NJ. The death of Anglo-Saxon England. - Sparkford: Sutton publising,
2000. - 234 p.
3.	McLynn F. 1066: The year of the three battles. - London: Pimliko, 2000. - 304 p.
115
4.	Ридер - второй по старшинству после профессора преподаватель универ-
ситета.
5.	В нашей традиции - Харальд Суровый.
6.	Нерешительный (англ, unready) - неточный перевод др. англ, unraed. Это
прозвище явно представляет собой игру слов: имя короля Aethelred - aethele (благород-
ный, славный, подходящий) 4- raed (совет, замысел). Большинство исследователей
сходятся на том, что в этом контексте правильней переводить др. англ, unraed как
«имевший плохих советников» или, как предлагает С.Кейнс, в несколько осовреме-
ненном варианте, - «плохой политик*. - Прим. реф.
7.	Эгелинг - титул, которым в англосаксонской Англии именовались мужчи-
ны королевского рода. - Прим. реф.
8.	Интроверт - термин, которым в психологии обозначают тип личности, на-
правленной на внутренние переживания, самоуглубленной.
Н6
РОССИЙСКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ
(ПЕРВЫЕ ДВА ДЕСЯТИЛЕТИЯ XX ВЕКА):
ДВИЖЕНИЕ НА ОПЕРЕЖЕНИЕ
А.Л.ЯСТРЕБИЦКАЯ
У ИСТОКОВ ИСТОРИЧЕСКОЙ АНТРОПОЛОГИИ
В РОССИИ: Л.П.КАРСАВИН
(Статья)
«Он был великим не потому, что накопил большое количество
выписок и написал кое-какие научные исследования; а потому, что
всегда вносил в свою работу ощущение жизни, которым не прене-
брегает ни один подлинный историк»1.
Эти слова Люсьена Февра (1878-1956), сказанные им о его
младшем друге и коллеге Марке Блоке (1886-1944), могут быть с
полным основанием отнесены и к их современнику — российскому
историку и философу Льву Платоновичу Карсавину (1882-1952).
Жизнь не сводила основателей «Анналов» и «Новой истории» с Кар-
савиным лично. Не были они, видимо, знакомы и с творчеством друг
друга. Впрочем, трудно утверждать это с полной уверенностью. Ведь
после вынужденной эмиграции в 1922 г. Карсавин обосновался в За-
падной Европе, сначала в Берлине, затем непосредственно в Париже.
И даже после того, как он в 1928 г. стал профессором только что ос-
нованного университета в Каунасе, связь его с Францией, где остава-
лась его семья, сохранилась. Но дело даже не в этих формальных фак-
тах и житейских связях. Как известно, парижский период (1924-1929)
эмигрантской жизни Л.П.Карсавина — это время его активной дея-
тельности как одного из теоретиков русского евразийского эмигрант-
ского движения. С 1925 г. Карсавин регулярно печатается в евразий-
ских изданиях, с 1926 г. руководит «Евразийским семинаром», в цен>
тре занятий которого цикл его лекций «Россия и Европа» и идеи
культурного единства этапов исторического развития и самой исто-
рии человечества как процесса взаимодействия культур. И кто знает,
117
может быть, не только стремление к сравнительному исследованию
аграрной истории средневековой Европы побудило М.Блока изучить
русский язык, о чем упоминает Л.Февр в своих записках о нем.
Но как бы то ни было, и всемирно известные сегодня француз-
ские историки, и их российский коллега, истинный масштаб творче-
ской личности которого до сих пор остается непроясненным и недо-
оцененным в полной мере даже на его родине, жили не просто в одно
время и почти в одном месте. Они жили в одном мире — европейском
начала нового столетия, пережившем катастрофу Первой мировой
войны, революционные потрясения и крушение одной из крупней-
ших европейских монархий. Они были талантливы и ангажированы
своим временем и своей наукой. И неудивительно, что их имена ока-
зались в одном ряду тех, через чье творчество историческая наука
XX в. впервые открыто и последовательно артикулировала свою по-
требность в самоидентификации, в выработке новых, адекватных ее
возможностям и самой природе исторического знания методов по-
стижения прошлого. Это совпадение не случайно. Напротив, мы име-
ем здесь дело с одним из уникальных проявлений закономерности, но
закономерности культурно-исторической, реализующейся на уровне
интеллектуальной истории. И Л.Февр, и М.Блок, и Л.Карсавин были
людьми одного времени и одной профессиональной культуры, и при-
сущее ей сознание, порождавшее «однородные идеи и запросы», было
достоянием каждого из них.
Данная статья не предполагает сравнительного анализа. Пред-
варительный и обший контур его уже был намечен мною в первых
публикациях, посвященных творчеству Л.П.Карсавнна-историка3.
Здесь же мне хотелось бы еще раз акцентировать внимание на про-
цессе формирования в его творчестве самой идеи новой исторической
науки как истории тотальной и культурной, а также ее инструмента-
рия. Эта задача представляется тем более актуальной, что в массе по-
явившихся в последнее время публикаций, посвященных Л.П.Карса-
вину или так или иначе упоминающих о его творчестве, присутствует
один и тот же стереотип оценки этого творчества как «эволюциони-
ровавшего» от истории — истории средневековой религиозности — к
философии и в конечном счете как исключительно религиозно-
философского по характеру и основной направленности3. Подобный
подход представляется мне неправомочным упрощением. Он механи-
стичен и неоправданно раздробляет на редкость цельную методоло-
гически и концептуально, органичную по своей центральной идее
118
научную практику и философские искания этого выдающегося уче-
ного, в то время как карсавинская «эмпирия» и его конкретно-
исторические исследования исходят из одной и той же монистичес-
кой идеи мира и истории как истории культурной и целостной. Раз-
вертываемая в разных ракурсах, история эта пронизывает и его рабо-
ты по средневековой религиозности и культуре в целом, и истории
православия и католичества, публицистические статьи, в частности, и
те, что относятся к периоду его «евразийской» деятельности, и цикл
его «малых» философских сочинений, не говоря уже о фундаменталь-
ной монографии «Философия истории».
Л.П.Карсавин — историк культуры par excellence, по преиму-
ществу. И думается, что далеко не случайно его последний большой
труд, написанный в годы пребывания в Литве и вобравший в себя
прочитанные им курсы лекций по античной и средневековой фило-
софии, имеет название «История культуры» (издан в 90-е годы на ли-
товском языке4). Творчество Л.П.Карсавина с точки зрения его кон-
цептуально-смыслового содержания можно было бы обозначить,
пользуясь его же излюбленным термином, как «всеединство», свое-
образно раскрывающее себя в каждом его исследовании, будь то кон-
кретно-исторические или теоретические труды.
Л.П.Карсавин — ученик выдающегося педагога и медиевиста
И.М.Гревса. Он был его гордостью. «Из всех моих учеников, — вспо-
минает А.В.Карташев слова Гревса, — я первым по талантливости
ставлю Г.П.Федотова. Но, конечно, выше всех сравнений я считаю
сверхдаровитого Карсавина»5. Это высказывание Гревса относится к
1914-1917 гг., когда уже появились в печати первые монографии
Карсавина6 и первые рецензии на них, в том числе и самого Гревса.
«Чувствуется сила и вдохновение, очень большие знания, печать под-
линного исследователя, настоящая способность исторического твор-
чества, несмотря на серьезные пробелы в технике и искусстве...», -
такими словами завершает И.Греве свою рецензию на «Очерки...»’.
Но учитель шокирован, и дело не в отмеченных недостатках. Все
гораздо серьезнее: его ученик «будто бы пережил веру в правильность
“генетического метода” изучения истории и вообще, по-видимому,
недоволен господствующими в нашей науке методическими взгляда-
ми и приемами, даже хочет, может быть, вообще отказаться от объяс-
нения, от разыскания причинно-следственной связи между явления-
ми. Ему, видимо, желается ограничить себя описанием хода, но не
внешних событий, как ставила свою цель некогда школа Ранке,
119
а, внутренних процессов, отмечая в их течении только сосуществова-
ния и последовательности, но не взаимодействия и генезис...»
Это цитата из той же рецензии Гревса, точно передающая су-
щество методологической позиции, декларированной Карсавиным
уже в магистерской диссертации. Со всей определенностью, последо-
вательно эта позиция раскрывается в «Основах средневековой рели-
гиозности». Как и в первой монографии, в центре внимания автора
здесь не богословские системы, не идеология, но тот всеобщий подъ-
ем религиозных чувствований, эмоций, который определял особен-
ность ХП-Х1И вв. — кульминационной эпохи Средневековья; энер-
гия и инициативы церкви, как участника и одного из движителей и
«направителя»этого подъема; столкновения и взаимодействие ересей
и традиционной религиозности и т.п.
Методологически и методически это исследование с полным
правом можно назвать манифестом «новой истории» в российской
историографии начала XX столетия. Карсавин открыто направляет
здесь свою критику против «мании» «поиска происхождения» и клас-
сификации, которой была одержима современная ему наука. Важно
понять не то, «как создавалось», пишет он в обширном введении к
этой книге, а «как было» — найти в самих фактах, собранных истори-
ком, присущую им внутреннюю упорядочивающую взаимосвязь,
обеспечивающую единство и неповторимое своеобразие изучаемого
им времени. Карсавин формулирует здесь суть своего научного под-
хода и вводит новую адекватную ему систему понятий. Принципам
«генетического метода» он противопоставляет так называемую «ста-
тическую историю»; поиску генезиса, формальных причинно-
следственных связей, «филиации» идей и институтов — изучение
«общего религиозного фонда» как системы «мирочувствования», ми-
ровидения, присущей данной исторической эпохе и проявляющей
себя в сознании, восприятии жизни, поведенческих формах каждого
индивида, этому обществу и эпохе принадлежащего.
«Очерки религиозных движений...» и «Основы средневековой
религиозности...» — магистерская и докторская диссертации
Л.П.Карсавина — не опусы начинающего, как это нередко утвержда-
ют современные «карсавиноведы», причем не только «начинающие».
Эти оригинальные исследования молодого ученого приглашали к
дискуссии и бросали вызов не только классическому позитивизму
XIX в., но и его критикам в начале XX в.
120
Конечно, термины «средний человек», «средний религиозный
человек», «типический человек», как и «статическая история», кото-
рыми Карсавин оперирует в первых своих монографиях и статьях и
которые присутствуют в более поздних его работах (в частности, во
«Введении к историю»), возможно, и не очень удачный выбор.
Л,П.Карсавин и сам это сознавал.
Но используемые им в логике конкретно-исторического иссле-
дования, ориентированного не на выявление генетических связей
конкретных процессов развития и эволюции, но на феноменологиче-
ский анализ сознания (в том числе религиозного) и социального дей-
ствия исторических персонажей, на изучение социопсихологических
взаимосвязей и взаимодействия индивидов, их общностей в конкрет-
ных ситуациях «состояния» (отсюда и сам термин — «статическая ис-
тория»), названные термины обретают в карсавинских работах иное
смысловое содержание и статус «некоей методологической величи-
ны», обозначающей, по выражению самого Карсавина, «то общее, что
исследователь стремился понять в индивидуальном».
В этом ином, переосмысленном значении расхожий термин ге-
нетической истории «средний человек» («средний религиозный чело-
веки т.п.) синонимичен карсавинскому термину-понятию «общий
религиозный фонд»8. В обоих случаях речь идет о системе мировоз-
зренческих понятий общего характера — о понятиях универсальных,
формирующих специфический «образ мира» средневекового челове-
ка (дуализм, символизм, антиномичность, ценностная окраска вос-
принимаемой действительности и др.) и определяющих в конечном
счете категории средневековой культуры. Преломляясь в каждом ин-
дивидуальном сознании по-своему, эта система общих универсаль-
ных понятий, полагал Л. П.Карсавин, определяла и многообразие по-
веденческих форм.
В рассуждениях Л.П.Карсавина нет и речи о якобы «превозне-
сении» (еще один расхожий штамп) коллективного религиозного
сознания в ущерб индивидуальному (равно как и наоборот). То, что
имел в виду Карсавин, обращаясь к названным терминам в «Очер-
ках», «Основах», во «Введении в историю», - так это «допущение су-
ществования в изучаемом им историческом прошлом (XII—XIII вв.)
«известной однородности», по его выражению, психологической и
социальной организации людей как «культурного основания» данной
эпохи:
121
«Мы допускаем однородную психическую организацию людей
данной эпохи, предполагаем, что люди такого-то времени и такой-то
среды росли и образовывались в одинаковых условиях и под одина-
ковыми влияниями, которые должны были создавать в них одинако-
вые навыки, вызывать однородные запросы и идеи. Мы не допуска-
ем, чтобы действие обших причин останавливалось перед чьей-
нибудь колыбелью, даже колыбелью гения. Допуская своеобразные
скрещивания влияний, мы тем не менее всегда предполагаем что-то
общее и присоединяем сюда уравнивающее, сглаживающее индиви-
дуальные особенности влияние взаимного общения., л9.
По своей смысловой и функциональной нагрузке в названных
первых работах Л.П.Карсавина упомянутые термины, таким образом,
не имеют ничего общего, вопреки расхожим утверждениям, ни с по-
зитивистским их употреблением («обычный», «заурядный», «типиче-
ский»), ни с «идеальными типами» М.Вебера (к концепции которого
Л.П.Карсавин относился скептически).
Мы имеем здесь дело по существу с многозначительным исто-
риографическим симптомом — переформулировкой под влиянием
новой стратегии исторического познания «принятых» профессио-
нальным сообществом, «конвенциональных», понятий; иными сло-
вами, — с одной из самых красноречивых манифестаций становления
нового качества познавательных возможностей истории, как области
знания. Такие факты известны в истории исторической науки. По-
добную трансформацию, например, пережили термины «материаль-
ная культура», «повседневность», в частности в работах Ф.Броделя,
сознательно заимствованные в свое время им («за неимением луч-
шего обозначения» — по его собственному выражению) у позитивиз-
ма и им же переосмысленные. С аналогичной практикой (перефор-
мулировка понятия «социальный контекст») сталкиваемся мы и сего-
дня в работах «микроисториков», утверждающих новые познаватель-
ные принципы социальной истории10.
Возражения рецензентов нс поколебали уверенности
Л.П.Карсавина в «методологическом значении» понятия «средний
человек». Существование его, пишет Л.П.Карсавин, выражая свою
неудовлетворенность результатами дискуссии, развернувшейся по
этому вопросу после выхода в свет его «Очерков...», «фактически до-
казывается всяким историческим исследованием... Этот “средний
человек” живет и в историке Виллани, и в каждом из приведенных
мною (имеются в виду «Очерки») хронистов, проповедников и писа-
122
7слей, Поэтому-то и полны значения наши тексты, что позволяют по
дошедшим до нас сведениям открывать те тенденции или потенции,
которые присущи всякому человеку, занимающей нас эпохи, позво-
ляют нам говорить об основных чертах религиозности эпохи и понять
ее религиозное развитие»’1.
Но тем самым, добавим от себя, проблема средневековой ре-
лигиозности ХП-ХП1 вв. выводится Л.П.Карсавиным (уже в первой,
магистерской диссертации) за пределы традиционной «истории духа»
и формулируется им как проблема социально-психологическая, как
проблема сознания, индивидуального и коллективного.
«Мы берем человека не в тот момент, когда он ‘‘строит свое
мировоззрение” или занимается его “выработкой”, а на всем протя-
жении его жизни, когда он не думает о согласовании своих мыслей и
чувств»12.
Именно этот метод (повторим еще раз), ориентирующийся на
анализ конкретно-исторического «состояния» — «мировидения», и в
этом контексте — систем внутренних социокультурных взаимосвязей
и взаимодействий в обществе (и сообществах), Карсавин и называл
«статической историей» — «системной», «культурной» историей, ска-
зали бы мы сегодня. И именно этот ракурс наблюдения позволил ему
одним из первых ощутить скрытый в недрах духовной жизни Средне-
вековья главным нерв средневековой культуры, определяющий ее
специфику и дающий знать о себе во всех ее проявлениях, — проти-
воречивую двойственность, «антиномичность сознания», по выраже-
нию Карсавина, — то, что современные историки культуры предпо-
читают называть амбивалентностью картины мира средневекового
человека”. Он пишет в «Основах...»:
«Справедливая в общей форме антиномичность сознания осо-
бенно применима к изучаемой нами эпохе. Франциск Ассизский лю-
бит природу, восхищается ее красотой в “Гимне брату солнцу”, он
жалеет и любит свое тело “бедного брата осла”. И он же изнуряет свое
тело чрезмерною, достигающей пределов гастрономии аскезой, по-
давляет в себе естественнейшие и невиннейшие желания. Поэт пан-
теистической любви вдруг становится упорным борцом с демонами.
Непосредственное подражание Христу и свободное понимание Его
заветов чередуется в нем с формализмом и буквоедством. Папа Гри-
горий IX, друг Франциска, умиляется до слез при виде жалкой жизни
миноритов, он сам воспевает “Владычицу Бедность”, и он же более,
чем кто-либо другой, упорно и не стесняясь в средствах, борется за
123
обладание миром. В ереси гневное отвержение церкви сочетается с
неистребимой верой в нее, и вальденский диакон Раймунд де Коста
безнадежно пытается примирить признание римского клира с при-
знанием вальденской иерархии. Любвеобилие Доминика не мешает
ему стать для еретиков “алым псом” Господа, и, посылая свои жертвы
на костер, инквизитор проливает слезы перед образом Распятого.
Внутри индивидуального сознания всплывают и сталкиваются проти-
воречивые религиозности, и колеблющимся шагом по извилистым
путям идут религиозные вожди к своим неосуществимым целям...»14.
«Основы средневековой религиозности» — монография, став-
шая программной для творчества Карсавина как историка культуры.
Именно здесь впервые им была сформулирована идея исторического
процесса как синтезирующего единства «социального» (т.е. всех ви-
дов социальной практики) и «психического» («душевного»), под этим
последним Карсавин понимал — и это важно подчеркнуть — состоя-
ние общественного сознания, духовную жизнь человека, в том числе
и так называемые «автоматизмы» сознания, выражающие себя D по-
веденческих формах, — то, что культурантропологи сегодня опреде-
ляют термином «ментальность».
Чтобы оценить новаторство Л.П.Карсавина, вспомним, что то
было начало XX в., время, когда историки, открыв для себя социоло-
гию, сферу производства и хозяйственной жизни, материальную
культуру, в области культуры духовной не вышли еще за пределы «ис-
тории идей». Интерес же к «психологии», «психическому», «формам
умствования», хотя и резко возросший в начале века, развиваясь ав-
тономно, не обрел еще исторического измерения. «Сопереживание»,
«вживание» и тому подобные термины имели широкое хождение, в
том числе среди учеников И.М.Гревса. Но в карсавинском словоупо-
треблении этот термин означал не традиционную реконструкцию
«душевного мира» людей прошлых эпох по аналогии с «нашим собст-
венным», но стремление понять его в категориях именно их времени
и присущего ему массового и индивидуального сознания.
Являлся ли Карсавин в этом первооткрывателем? Не суть важ-
но. Несомненно, однако, что он был в числе тех немногих, кто ока-
зался в состоянии воспринять и артикулировать те еще едва уловимые
интеллектуальные импульсы и идеи, которые нарождались в мировой
науке. Жак Ревель, французский историк Школы «Анналов*, в одной
из своих статей говорит о работах 10-20-х годов, посвященных «фор-
мам умствования» и, соответственно, поступкам «первобытных» лю-
124
дей, детей, различных социальных групп - и о прямом опыте «при-
вивки психологии к истории», предпринятом А.Берром’5. История,
утверждал Берр, в общем и целом - это сама психология, это — «рож-
дение и развитие психэ»; он полагал также, что «эволюция человечес-
кого» должна стать объектом науки о поведении, о поступках, кото-
рая дала бы к ним ключ, объяснила бы их. И десять лет спустя эту же
мысль повторит Л.Февр16. Л.П. Карсавин знал и высоко оценивал мо-
нографию А.Берра в той ее части, которая касалась критического
анализа современной историографии, в частности Г.Риккерта17.
Карсавин интересовался всем новым и значительным в исто-
риографии. Оставленный в 1906 г. по окончании университета на ка-
федре всеобщей истории для подготовки к профессуре, он был от-
правлен в научную командировку в Италию, работал в архивах Фло-
ренции, знакомился с историческими памятниками Венеции, Падуи,
Ареццо, Лукки. Летом 1907 г. он посещает Италию вновь; знакомится
с научной жизнью Германии. В 1910-1912 гг. он работает над доктор-
ской диссертацией сначала в Париже, затем в Риме и Флоренции.
Письма Карсавина тех лет, адресованные научному руководи-
телю и тогда еще близкому человеку И.М.Гревсу, содержат немало
косвенных и прямых свидетельств его живейшего интереса к запад-
ноевропейской научной жизни и мысли”. Он интересовался ею, но
искал свой путь. «Как-то хочется, старое сделав яснее, устремиться к
новому, которое различаешь еще “сквозь магический кристалл”, и
скучно переписывать уже написанное в Париже и повторять давно
ставшее ясным», — пишет Карсавин из Рима Гревсу (2 февраля
1911 г.)19. Он в курсе новинок и околонаучных страстей: «Знаете ли
Вы, — сообщает он в этом же письме, — что теперь Тейбнером изда-
ется новый Zeiischrift fur Kulturgeschichte под редакцией Гетца, что
Гетц писал там что-то о Kuliurgeschichie, и Белов, воспользовавшись
этим случаем, выругал Лампрехта и опорочил его Институт?»20. По-
стоянного внимания к зарубежным исследованиям требовали и его
собственная интенсивная творческая жизнь, и обширная педагогиче-
ская практика в предреволюционные и первые после революции го-
ды, вплоть до высылки в 1922 г, из России на знаменитом «корабле
философов».
Но дело все же даже и не столько и не просто в информирован-
ности Карсавина, сколько в том, что уже носившиеся в воздухе идеи
нового метода историко-культурного синтеза и обновления на этой
основе исторической науки были созвучны его собственным размы-
125
шлениям и, что немаловажно, его манере, способу восприятия и ос-
мысления мира. То, что прежде всего бросается в глаза в карсавин-
ских описаниях его итальянских, например, впечатлений, - стремле-
ние к целостному восприятию, к выявлению контекста и всей сово-
купности возможных взаимосвязей, идет ли речь об отдельных па-
мятниках архитектуры или архитектурных формах, городском ланд-
шафте, отдельной провинции или творчестве художника, стиле хро-
ниста и т.д. Во всех случаях первоочередным и главным для Карсави-
на является установление связи единичного с общим, целым или, на-
против, опознание следов этого целого в деталях и фрагментах и в
конечном счете - обнаружение связи с «общественной психикой» и
«возвращение» к целому, но уже «обогащенному» этим знанием. Ибо
каждое индивидуальное и неповторимое развитие, будь то великие
Ботичелли, Джотто или Франциск Ассизский, «укоренено в целом
развитии», и вне связи с этим целым «мы никогда не сможем возвы-
ситься от интереса антикварного до исторического». Объекты изуче-
ния историка - события, великие личности — лишь тогда открывают
прошлое, «когда опознана их укорененность в единстве развития».
«Единство развития» - вот что интересовало Карсавина прежде всего
в изучении исторического процесса и на раскрытие чего были ориен-
тированы его исследовательское сознание и интуиция20. Работая над
«Основами...», Карсавин пишет Гревсу:
«Меня начинает занимать интересная сторона дела, эмбрио-
нальная еще в “Очерках”. Это то, что можно назвать “диалектикой
идей”. Что ни говорите, но есть правда во всех этих гегельянских диа-
лектиках, только надо понять их не метафизически, а позитивно.
Продумывание до конца какой-либо религиозной идеи эпохи стран-
ным образом совпадает с ее раскрытием в источниках, так что не зна-
ешь, что делаешь - измышляешь или подбираешь тексты. И еще
больше правды в понятии “народного духа” “гения эпохи”, только —
тут мы с Вами разойдемся — следует понимать его, как общее, отли-
чительное свойство “среднего человека”. Разумеется, этот средний
человек - существо воображаемое, но тем не менее глубоко реальное.
И чем далее я иду в работе, тем тверже убеждаюсь в своей правоте.
Даже более того, мне кажется, что и все историки под другими имена-
ми и названиями ищут того же самого. По отношению к моей работе
меня смущает не сомнение в этом, а необъятность еще не известного
мне материала...» (24 июля 1913 г.)22.
126
Исследование с этих позиций средневековой религиозности и
еретических движений ХП—XIII вв. привело Карсавина в конечном
счете к выводам, во многом предвосхищавшим результаты современ-
ных работ в области взаимодействия народной культуры и религиоз-
ности с книжной культурой высших слоев, средневековых интеллек-
туалов. Двигаясь «от религии низших слоев к религии высших», Кар-
савин акцентировал внимание на единстве и взаимосвязанности про-
текавших там и здесь процессов и на сближении их по существу на
уровне «общего религиозного фонда» — неотрефлектированного ми-
фомагического сознания. Уже в период работы над «Очерками...» он
вплотную подошел к проблеме, ставшей впоследствии также одной из
актуальных и дискуссионных, — проблеме народной религиозности,
ее природы, формирования, функционирования в системе средневе-
ковой культуры. Он делятся с Гревсом своими планами:
«Мне кажется, что, взяв ряд религиозных явлений, как ката-
ризм, вальденство, гумилиаты, августинцы, ордена etc. — в них мож-
но открыть, выражаясь фигурально, характерные черты религиозной
физиономии эпохи. Эти-то черты должны быть базой исследования
народной религии. Около них следует группировать явления, и толь-
ко они могут позволить определить удельный вес различных сторон
религиозной жизни. А то как разобраться в указаниях на культ релик-
вий и религиозное равнодушие и на другие более характерные, но
сейчас не подвертывающиеся под перо черты противоречия религи-
озной жизни...» (15 января 1911 г.)23.
Это — в плане конкретно-историческом, а методологически
первые исследования Карсавина означали уже по существу серьезную
заявку на новую трактовку содержания исторического процесса как
целостного единства «господствующей психологии» и социальных
практик человека, а самое изучение средневековой религиозности в
этом контексте обретало важное эпистемологическое значение, от-
крывающее путь к пониманию своеобразия Средневековья как исто-
рической эпохи, как особой культуры. Но нс только это.
Историографически первые две монографии Л.П.Карсавина,
как и обрамляющий их цикл его статей, касающихся религиозности
раннего и высокого Средневековья, видится нам сегодня в простран-
стве «новой истории религиозности». Начало интенсивной разработ-
ки ее в мировой науке, в частности в западноевропейской медиевис-
тике, относится уже к 70-80-м годам XX столетия, само же открытие
историками религиозности как одного из исследовательских прост-
127
ранств своей дисциплины — светской исторической науки — прихо-
дится именно на первые два десятилетия XX в,24. Исследования
Л.П.Карсавина в области религии свободны от предвзятостей как
клерикального, так и атеистического подходов — от присущих им
апологетики в одном случае и крайней идеологизации и социологи-
зации — в другом. В центре внимания их автора — не церковь как ин-
ститут, не перипетии ее политической истории, не смена одних бого-
словских систем другими, но религиозность как система мировиде-
ния и специфическая форма социального сознания.
Методологически и «Очерки религиозной жизни,..», и «Основы
средневековой религиозности...» носят новаторский программный
характер: их автор ставит здесь вопрос (впервые в российской медие-
вистике!) о важности изучения истории религии и религиозности
(в частности, средневековой) в их феноменологическом развертыва-
нии и социокультурных практиках индивидов и отдельных сооб-
ществ.
В названных работах Л.П-Карсавин разводит терминологичес-
ки, в смысловом плане, ключевые понятия «религиозность» и «вера».
«Религиозность» противопоставляется им «вере» как субъективное
восприятие и переживание положений, догм, составляющих ее объ-
ективное содержание25. Средневековая религиозность, по Карсави-
ну, - это не просто признание истинности положений веры (полно-
стью или некоторых из них) и не рационалистическая вера в догму
как таковую, но тот особый строй мысли и представлений (то, что в
новой философии начала XX в. определялось как «интенциональная
структура»)26, в соответствии с которым человек воспринимает эти
общие положения веры и строит свою «религиозно-моральную прак-
тику» и повседневное поведение.
С этой точки зрения, религиозность, как она понимается Кар-
савиным в названных работах, может быть осмыслена и как «присво-
ение» веры человеком. Но Карсавин идет дальше. Определяя религи-
озность как «живую веру», «как жизнь религии в человеке:», он ставит
по существу вопрос о религиозном сознании как феномене, самом
себя конституирующем в потоке времени. «Религиозность, — пишет
Карсавин в “Основах средневековой религиозности”, — как бы дви-
жет жизнью человека, как бы определяет его поведение, извивы его
мысли и чувства, сказывается в разнообразных сочетаниях с другими
сторонами его бытия»27.
128
Религиозность, подчеркивал в этой связи Л.П.Карсавин, нахо-
дится в сложном диалектическом взаимодействии с верой и богосло-
вием: она как бы выделяет наиболее актуальную в данный момент
сторону (или стороны) веры, составляющих ее догм, определяя одно-
временно и направления их дальнейшей разработки. Именно в этом
смысле, полагал он, «религиозность движет богословием»21.
Таким образом, карсавинская концепция религии и религиоз-
ности абсолютно антропологична. Автора интересует, привлекает его
внимание часто «человеческая» сторона конкретных религиозных
ситуаций. Отталкиваясь от XII-XIII столетий, кульминационных для
средневековых религиозных движений, и восходя к их истокам в
V—VII вв., Л,П.Карсавин фиксирует и исследует в качестве отправных
те тексты и ситуации, когда христианская религия начинает описы-
вать «изнутри себя» — себя, «как внешний объект», а также и другие
верования, исходя из собственных внутренних критериев и постула-
тов. «Она выходит из самой себя, - пишет Карсавин, - с тем чтобы
стать понятной для других». Именно в этой логике и с этих позиций
исследует Л.П.Карсавин феномен средневековой религиозности в
своих ранних работах, стремясь показать ее значимость как первич-
ной моделирующей системы, как «естественного языка» для понима-
ния социальности, присущей эпохе Средневековья.
В соответствии с этим обогащенным феноменологическим по-
ниманием средневековой религиозности Л.П.Карсавин обозначает
пространство и предмет ее изучения, включая в них все многообразие
ее аспектов и форм: от категориальных основ массового религиозного
сознания, от организационных форм культа до верований и практик,
которые осуществлялись вне официальных институтов и даже вообще
вне каких бы то ни было институционных рамок. Феноменологичес-
кий анализ Карсавина предполагает изучение всего спектра изна-
чальных и самобытных религиозных ролей — от колдунов и чародеев,
отшельников до адептов новой религиозности мирян, визионеров,
провидцев и критиков ортодоксальной церкви — еретиков28.
Обращая внимание на глубоко индивидуальный характер пе-
реживания веры средневековым человеком, Л.П.Карсавин подчерки-
вал одновременно и присущее религиозности этой эпохи «нечто об-
щее» — некий лежащий в ее основе «реальный субстрат», который
определял «дух эпохи» («народа»). Именно в этом логическом кон-
тексте вводит Л.П.Карсавин понятие «культура», наполняя его иным,
нетрадиционным — историко-антропологическим - содержанием.
129
иным, нетрадиционным — историко-антропологическим - содержа-
нием.
Это понятие, присутствующее н в «Очерках религиозной жиз-
ни...», и в «Основах средневековой религиозности...». Карсавин рас-
крывает и формулирует в своей синтезирующей монографии «Куль-
тура «средних веков» (увидевшей свет в 1918 г. — через три года (!)
после «Основ...»), где границы «повседневного бытования» религии
так или иначе затрагивают сферы семьи, и городской и сельской жиз-
ни, и королевский и княжеские дворы, не говоря уже о самой церкви
и «ее людях» самых разных культурных уровней и положений. И это
находилось в полном согласии с его общей концепцией истории как
социокультурного процесса. Во введении к книге говорится;
«Историю культуры автор понимает как изображение развития
или раскрытия некоторой основной психической стихии, проявляю-
щейся через индивидуальные осуществления во всех сферах жизни
изучаемой коллективности — от социально-экономических отноше-
ний до высот мистико-философского умозрения... К выяснению
“основной психической стихии” можно подходить с разных точек
зрения, и данное на страницах этого “очерка” построение не требует
признания религиозно-философских взглядов автора: оно, хотя и ие-
ной отказа от последних объяснений, легко переводимо на язык по-
зитивной мысли. Ведь “основную психическую стихию” можно изу-
чать и только по ее проявлениям в экономической или политической
истории, отбрасывая религиозные проблемы. Но, если вообще рели-
гиозно-метафизическое понимание ближе к истине и плодотвор-
нее — в применении к Средневековью, к эпохе по преимуществу ре-
лигиозной, оно предписывается самим существом дела. Следует уст-
ранить возможность важного недоразумения, — Цель автора не в объ-
яснении экономических явлений религиозными, не в искании и ука-
зании причин, хотя для краткости ему и приходится прибегать к ви-
димости причинного объяснения: к “потому”, “поэтому”, “так как” и
“в силу”. Его задача обнаружить деятельность основных моментов
развития в разных сферах жизни, не касаясь чрезвычайно сложного
вопроса о взаимоотношениях этих условно разделяемых в исследова-
нии и изложении сфер. Ясно, что для выполнения такой задачи нет
необходимости стремиться к связному и полному изображению сред-
невекового процесса во всех его аспектах, В одних случаях стихия
жизни ярче сказывается в философской мысли, в других - в эконо-
130
мичсской борьбе, что нисколько не препятствует религиозному (но
уже в высшем смысле) пониманию второй...»59.
Хотелось бы обратить внимание в этой обширной цитате на
один методологически принципиальный момент, получивший позд-
нее развитие в других работах Карсавина (прежде всего в «Филосо-
фии истории») и чрезвычайно важный для понимания как обшей
идеи, «смысла» его конкретно-исторических исследований, так и ме-
тода периодизации им исторического процесса, подхода к историко-
культурному сравнительному анализу (как, например, в эссе «Восток,
Запад и русская идея»).
Речь идет о том, что служит исходным пунктом для познания и
характеристики исторической культуры, Отмечая, что им может быть
«любой момент данной культуры», Карсавин вместе с тем подчерки-
вает и наиболее предпочтительный: «религиозно-метафизическое
понимание». Обращаясь к этой проблеме на другом историко-
философском уровне, развивая свою мысль, Карсавин пишет, что
«историк должен искать идею культуры в наиболее непрерывном,
наиболее психическом и духовном» — в том, что выражает «отноше-
ние “идеи культуры” к идее человечества, к Абсолютной истине, к
Абсолютному благу, Бытию, Красе»51. Иными словами, речь здесь не
о божественном Промысле или «Абсолютном недосягаемом знании»,
но об «имманентно» присущей каждой «исторической индивидуаль-
ности», в том числе и «каждой исторической культуре», потребности
в самоидентификации: осмыслении проблем мироздания и себя по
отношению к Абсолюту и другим культурам. Именно в этом смысле,
полагал Карсавин, в реальном историческом процессе «религиозные
культуры» (христианство «со всеми его видами», иудейство, ислам,
брахманизм, буллизм и т.д.) являются «высшими по отношению к
культурам, объемлющим группы с их индивидуальностями»52. И с
этим трудно не согласиться, во всяком случае, по отношению к куль-
турам доиндустриального периода и, в частности, к Средневековью —
эпохе религиозной по преимуществу, когда христианство как господ-
ствующая форма самосознания являлось нормой и знаковой систе-
мой, где всякая мысль облекалась в образы христианского мифа, в
традиционную фразеологию, почерпнутую из Священного Писания и
трудов отцов церкви.
Когда Л.П.Карсавин выдвигает на первый план при изучении
средневековой культуры ее «религиозные качествованмя», он тем са-
мым указывает, выражаясь современным языком, на «системообра-
131
зующий» элемент присущего этой эпохе коллективного и индивиду-
ального сознания, на тот «умственный инструментарий», посредст-
вом которого люди моделировали макро- и микрокосм, свой образ
жизни и свои представления о добре и зле Подобный синтезирую-
шиГ1 подход был новаторским не только для российской, но и шире -
европейской медиевистики начала века. Он открывал и новые воз-
можности в изучении истории религии, как специфической массовой
и константной формы социального сознания и самосознания, смена
форм которого определялась не механистической сменой философ-
ских систем, трансформацией догматики и т.п., но сложным взаимо-
действием с социальным целым, с общими, в том числе и националь-
но-этническими, представлениями эпох и неизбежной при этом по-
степенной десакрализацией отдельных ее аспектов и сфер. Именно
этот принцип положен Карсавиным в основу таких его исследований,
как «Монашество в Средние века» (1918), «Католичество» (1918),
«Святые отцы Православной церкви» (1922?), и, конечно же, назван-
ной выше «Культуры Средних веков», Эта монография — один из
первых в исторической науке опытов «реабилитации» Средневековья
и раскрытия его своеобразия как культурно-исторической целостнос-
ти. Задача, как ее формулирует сам автор, — показать здесь Средневе-
ковье как «культурное целое, выражающее проходящий через него
общий процесс культурного развития (тоже вполне понятный лишь в
плане мирового бытия) и в то же время обладающее некоторым само-
довлением и непреходящей ценностью, абсолютным значением.
Но раскрыть своеобразие Средневековья — значит, по Карсавину,
понять и раскрыть специфику собственно средневековой религиоз-
ности, как «идеи» его культуры в целом, и именно опираясь на это,
определяет Карсавин и хронологические рамки Средних веков как
исторического периода. Это звучало новаторски и представляло от-
крытый вызов принятому принципу исторической периодизации,
исходившему из искусственного выделения «того или иного частного
процесса и искания его генезиса»34.
Специфика средневековой религиозности, по Карсавину, — в
идее (или образе) Града Божия, и главная проблема, довлевшая над
сознанием средневекового человека и его устремлениями, духовными
и мирскими, — обрести «единство божеского с человеческим во всех
сферах жизни». Именно в этом напряженном стремлении к идеалу —
к духовно-нравственному единству — видел Карсавин истоки харак-
терной для средневекового человека противоречивой двойственности
132
его сознания и поведения — амбивалентности, «антиномичности»
средневековой культуры, о чем говорилось выше. Эта идея стоит за
всеми «внешними проявлениями культуры», за противоречиями и
борьбой и в социально-экономической, и в политической сферах
жизни Средневековья, Карсавин пишет:
«Величие и трагедия Средневековья — в его неосуществившем -
ся стремлении к всеобъемлющему синтезу. Борьба империи и папст-
ва; противоречивые построения идеала Града Божьего, разрушаемые
его идеей, столкновение и взаимопроникновение религиозного и
мирского, надолго разлучающихся в ХН-ХП вв., усилия и неудачи
схоластики и мирского знания — только разные обнаружения основ-
ной средневековой проблемы; проблемы, говоря кратко, единства
Божеского с человеческим во всех сферах жизни. Смутным томлени-
ем по этому единству начинается Средневековье в IV-V вв,, тяжелым
и беспокойным сознанием его неосуществленности кончается оно в
XIII в. под радостные гимны начинающего свой победоносный путь
мирского»35.
В свете этого становится понятным исключительный интерес
Карсавина к проблеме религиозности, в 20-е годы навлекший на него
обвинения большевистской печати в «средневековом фанатизме»,
«сладкоречивой проповеди поповщины» и т.п., а позднее, уже с «по-
ложительным знаком», давший основание для закрепления за ним
образа исключительно «религиозного философа». Конечно, история
средневековой религиозности занимает центральное место в предре-
волюционные годы и в его научной, и в педагогической практике. На
Высших женских курсах, где Карсавин начинает работать с 1908-
1909 гг., он читает спецкурсы по истории папства и раннему франци-
сканству, ведет семинар по творчеству Сальвиана. В одном из писем
этого времени он сообщает Гревсу о своем намерении прочитать
курс, дающий «картину религиозного развития с V-VI no XII-
XIИ вв.», и излагает его план в деталях16. Несомненно, тема средневе-
ковой религиозности была созвучна его собственным религиозно-
философским исканиям. В письме Гревсу Карсавин прямо говорит об
этом и делится некоторыми мыслями на этот счет:
«Приятно, что взялся за религиозную историю: это вполне по
характеру, так как я чувствую в себе религиозные склонности и ино-
гда предаюсь скептическому мистицизму,,. Удивительная, запутанная
страна — богословие, Особенно с построением Божества. Желательно
избежать дуализма, а это возможно только при создании из Бога су-
133
щества аморального... Придется, эволюционно объяснив мораль,
вернуться к бессознательной (в нравственном смысле) жизни и отка-
заться от приятных бесед о добре и зле. Но это неприятные теории и
слишком догматичные... Я в своей гордыне называю это скептичес-
ким богословием. Тут есть нечто общее со схоластической тезой
"истинное в теологии может быть ложным в науке”. Может быть,
корни этого изречения и надо искать в области сходных чувствова-
ний...»”.
В свете этих «признаний» и рассуждений становится понятен
глубинный смысл сказанного Карсавиным в том же Предисловии к
«Культуре Средних веков»: «Пренебрегая средневековыми схоласти-
ками и мистиками, — пишет он, — мы суживаем наше постижение
вечного; забывая о “простых” явлениях жизни, отрезаем себе путь к
пониманию ее существа; отъединенные от прошлого, целостно не
живем в настоящем»38. В этом глубокомысленном высказывании вме-
сте с тем выражена и квинтэссенция карсавинского понимания исто-
рии человечества и жизни человека как органического звена в сме-
няющей друг друга цепи поколений. Исторические культуры не про-
ходят и не исчезают бесследно, сформулирует Карсавин эту свою
мысль позже в «Философии истории»:
«Это явление чрезвычайно редкое, а может быть и небывалое.
Каждая после своей невидимой гибели переживает себя в том, что
связано с ее вещественными остатками, в традициях, продолжающих
свое существование в лоне других культур, в их памяти-знании о ней.
Для исторического процесса характерно сосуществование ряда куль-
тур, иногда в полном расцвете, не только их смена...»”.
Эта идея культурного «всеединства» человечества, культурного
диалогизма его истории присутствует уже в первых работах Карсави-
на. Она никогда не была для него отвлеченной, теоретической фор-
мулой, но глубоко личной идеей — ключевой установкой его созна-
ния, определявшей и собственное восприятие им окружающего мира,
и направленность его научного творчества, будь то конкретно-
историческое исследование или философские рассуждения — никог-
да не умозрительные, не отвлеченные, но всегда отражающие биение
жизни и пульс времени. Таковы его «Saligia» (1913), «Noctes
petropolitanae» (1919), «О свободе» (1921), «О добре и зле» (1922) или
«Диалоги» (1923) и др,
Чтобы правильно понять эти его труды, включая «Философию
истории» и более поздние философские работы, следует их рассмат-
134
ривать, можем мы сказать с полным основанием, перефразируя слова
современника и ровесника Коровина, французского биолога и фило-
софа П.Тейяра де Шардена, не как «метафизические и тем более не
как теологические», «а единственно и исключительно как научную
работу»40. И то, что Карсавин стремится дать о них, — это не объясне-
ние происхождения общества, истории человечества, а лишь подход к
их изучению. При вдумчивом чтении легко убедиться в том, что инте-
ресует его прежде всего культурно-социальное содержание религиоз-
ных формул и религиозности как формы сознания. Карсавин говорит
о религии, религиозности, церкви как культурно-историческом фе-
номене, важном и для понимания исторического процесса и общест-
венно-политической практики в современной ему России, изучение
которого в состоянии пролить свет на многие проявления массовой
социальной психологии. Позиция Карсавина в этом вопросе прежде
всего — позиция ученого, «хладнокровно» изучающего природу явле-
ния на всех уровнях.
Карсавин в полной мере сознавал новаторство, продуктивность
и перспективность выдвигаемой им концепции истории и подходов к
ее изучению. Он не сомневался в нападках и был готов к дискуссии.
Ко времени появления «Культуры Средних веков» он успел уже ощу-
тить горечь обвинений в «самомнении», непонимания и потерь: фак-
тический разрыв с И.М Гревсом и отчуждение его учеников — своих
младших коллег*’. В те годы письма Карсавина Гревсу пронизаны
стремлением добиться понимания, смягчить противоречия. Под ог-
нем критики Гревса оказались и сама карспвинская концепция изу-
чения истории как «процесса социально-психического», и трактовка
религиозности как «основной психической стихии жизни» Средневе-
ковья» и вся понятийная система, включая такие ключевые ее поня-
тия, как «статическая история», «средний человек», «народная куль-
тура*, «народная религиозность», Критика порождала ответную кри-
тику, разрушала теплоту и искренность отношений, сделав их в конце
концов невозможными*. «Стало вырисовываться глубокое разногла-
сие между нами как в отношении к жизни, так и в отношении к на-
уке, и к тому, что лежит в самой глубине, и что дороже науки, дороже
жизни... Так утерялось между нами живое ощущение друг друга...» —
напишет Греве в одном из последних своих писем Карсавину. И это
было пережито обоими как глубокая трагедия42,
Но в их чудом уцелевшей до нашего времени переписке отра-
зилось все же нечто большее, чем частные отношения любящих и
135
уважающих друг друга людей, чем традиционный конфликт «отцов и
детей» в науке. Она запечатлела момент рождения в российской ин-
теллектуальной жизни и в исторической мысли нового исследова-
тельского сознания, персонифицированный в индивидуальностях
Л.Карсавина и Н.Отгокара — лучших и самых любимых учеников
И.М.Гревса, выдающегося педагога и ученого позитивистской шко-
лы, открывшей для историков «простые проявления’» жизни, но оста-
новившейся перед осмыслением их места и роли в истории
С точки зрения общей ситуации в отечественной исторической
науке ко времени написания Л.П.Карсавиным «Культуры Средних
веков» и его самосознания как ученого, степени противостояния его
официальной науке, очень выразителен следующий пассаж из уже
цитированного Предисловия к этой монографии:
«Такая постановка вопроса (речь идет о дефиниции “истории
культуры”. — А.Я.) не вполне согласуется с временно господствую-
щим в “исторической науке” направлением, ушедшим в специаль-
ные, но беспринципные искательства и пытающимся объединить
разлезающуюся груду сведений только в неудобочитаемых компенди-
ях и коллективных — точно синтез может быть коллективным де-
лом! — “всеобщих историях”. Однако она (постановка вопроса. —
А.Я.) связана с забытыми традициями классиков истории и ее фило-
софского (не “методологического”) осмысления, с именами Мишле,
Тэна, Ранке и Буркхардта, Шеллинга, Гегеля и Фихте, небрежение
заветами которых и привело нас к “лабораторным” методам и
“микроскопическим” результатам За эти слова, вне всякого сомне-
ния, пишущий их подвергнется обвинению в горделивых притязани-
ях и самонадеянности, что и позволяет ему объяснить не обвините-
лям, а беспристрастным и внимательным читателям, почему они все-
таки написаны. — Может быть, результаты работы и не соответствуют
вложенному в нее труду, а “очерк” не удался. Самый подход к делу и
понимание задачи кажутся автору единственно правильными и на-
стоятельно необходимыми для выведения истории из состояния
аморфности и рассеянности, в каком она сейчас находится. А это
обязывает пренебречь личными соображениями и в меру своего разу-
мения и сил указать на забываемые основные проблемы науки, что
лучше достигается не “методологическими” трактатами, а синтетиче-
скими, хотя бы и рискованными попытками. Автор просит своих чи-
тателей в центр внимания поставить вопрос о том, необходимо ли и
плодотворно понимать историю так, как она понята на нижеследую-
136
тих страницах, Тогда и неполные и неудачные наблюдения могут
стать полезным материалом для будущих синтетических построений,
время которым все равно приходит, хотим мы того или не хотим»41.
Общий очерк «Культуры Средних веков», опубликованный
Карсавиным в 1918 г., предваряет собой начало кульминационного
этапа его творчества, отмеченного всесторонней проработкой и ос-
мыслением лежащей в его основе новой исторической эпистемоло-
гии. Именно в последовавшие за выходом этой книги пять лет (до
высылки в 1922 г. из Советской России) написаны главные методо-
лого-теоретические и философско-теоретические работы Л.П.Карса-
вина, в которых получает свое последовательное и законченное вы-
ражение выдвинутая им концепция культурантропологической исто-
рии. Это — «Введение в историю (теория истории)* (1920), «Филосо-
фия истории» (1922), «Восток, Запад и русская идея* (1922). В отли-
чие от «Очерков религиозной жизни...» и «Основ средневековой ре-
лигиозности..,» названные работы оставались неизвестными широ-
кому читателю почти до середины 90-х годов и остаются недооценен-
ными по существу еще и сегодня даже специалистами. Несомненно,
этому способствовали и последовавшая вскоре высылка автора, и ут-
верждение в Советской России идеологического порядка, не поощ-
рявшего интеллектуальные «умствования» по мировоззренческим
проблемам. Но и без того идеи Карсавина, развитые в этих работах,
«пугали», по его же собственному выражению, «привыкшее мыслить
в традиционных категориях позитивизма сознание». Сыграло свою
роль и время Язык современной науки стал иным, и теперь уже под-
час сама карсавинская терминология затрудняет понимание его идей,
в действительности поразительно созвучных нашим сегодняшним
исканиям.
Важность этих взаимосвязанных, дополняющих друг друга ра-
бот трудно переоценить Они имеют ключевое значение для понима-
ния творчества Л.П.Карсавина. Изложенная им здесь система идей,
концепция исторического процесса и историографии, как легко за-
метить, сложились в ходе конкретных исследований культуры запад-
ноевропейского Средневековья, средневековой религиозности, а
также в результате основательного осмысления истории мировой ис-
торической науки и состояния современной Карсавину западноевро-
пейской и отечественной медиевистики. Но не прошли бесследно и
социальные катаклизмы в революционной России. С этой точки зре-
ния и «Введение в историю», и «Философия истории», и. конечно же,
137
«Восток, Запад и русская идея* — факт не только личной и творчес-
кой биографии Л.П.Карсавина, но и всей российской культуры. Эти
работы позволяют уяснить уровень научно-исторической мысли в
России начала XX в. и первых революционных лет, присущее лучшим
ее представителям высокое сознание своей общественной и научной
ангажированности, ответственности и вместе с тем включенности в
европейскую интеллектуальную жизнь, в круг проблем, волновавших
мировую науку. И еше глубже — всю напряженность и драматизм
ломки социального и в этом контексте исторического и исследова-
тельского сознания44. Эти работы — не просто плод оригинального
мышления их создателя. В культурно-историческом смысле они --
«ответ* на «вызов» времени, на проблемы эпохи, переломной не
только для русской, но и для европейской культуры и исторической
науки, как одного из ее важнейших элементов. Эти работы - одна из
актуализаций подспудно развивавшейся с конца XIX — начала
XX столетия тенденции к переосмыслению традиционных схем исто-
риописания. вошедших в непреодолимое противоречие, с одной сто-
роны, с массой нового фактического материала, появившегося в ре-
зультате открытого позитивизмом экономического и социального
измерения исторического прошлого, потребностью в его системати-
зации и новом синтезе, а с другой — с социальным опытом, обретен-
ным их автором в результате Первой мировой войны и революцион-
ных потрясений.
Трагические события этой глобальной катастрофы, массовые
жертвы, разгул народной стихии и крушение под ее натиском казав-
шейся незыблемой официальной культуры и российской государст-
венности, благоустроенного мира повседневной жизни и научных
практик с его умозрительными интеллектуальными конструкциями
похоронили многие мифы, владевшие сознанием историков, и в том
числе один из наиболее стойких — о рационалистическом начале ис-
тории. Они высветили несостоятельность, псевдоисторичность апри-
орных конструкций о высшем регулирующем принципе в истории,
будь то вера, мировой дух, философия или эволюционистские схемы,
заимствованные у естественных наук типа теории прогресса или на-
правляющего действия объективных социально-экономических за-
конов и процессов. Те, кто пережил войну и Октябрьский переворот
и сохранил, несмотря ни на что, интерес и способность к творчеству,
не могли не задуматься о подспудно действующих силах, «стихии»
исторического процесса, коренящейся в глубинах человеческого со-
138
знания. Но это, в свою очередь, не могло не утверждать их в мысли о
непригодности принятых методов историописания, отводящих исто-
рику роль либо рассказчика, регистратора сообщений источников,
либо «прокурора» или «адвоката» истории.
Это побуждало к саморефлексии и переосмыслению ключевых
понятий: что есть история и историческая наука? В чем ее отличие от
наук естественных? Что есть исторический факт, историческое разви-
тие. историческое время? Как соотносятся в историческом процессе
духовное и материальное, индивидуальное и коллективное, историче-
ское познание и самопознание и т.д.?
Л.П.Карсавин — один из активных участников этой дискуссии.
Он включается в обсуждение насущных проблем истории как области
научного знания и как историк-«практик» — исследователь, педагог,
и как философ, интересующийся теорией истории, ориентируясь,
соответственно, на специфику своей аудитории и круг оппонентов с
той и другой стороны. Плод этих дискуссий и отражение разных ас-
пектов авторской позиции — уже названные выше «Введение в исто-
рию» (Серия: «Теория истории». — СПб., 1920) и «Философия исто-
рии» (Берлин: «Обелиск», 1923). Ориентированные на разные аудито-
рии, эти работы по-разному структурированы и по-разному расстав-
ляют смысловые акценты одних и тех же поднимаемых в них проблем
исторического познания. Во «Введении» на первый план выводятся
собственно методология, рассмотрение сущности и свойств истори-
ческого процесса, возможности и пути его познания, принципы под-
хода к анализу исторического прошлого и историографии. В «Фило-
софии истории» те же вопросы и сам исторический процесс, пробле-
мы его интерпретации и изучения рассматриваются в связи с Абсолю-
том и в контексте христианской метафизики всеединства (в ориги-
нальной трактовке самого Л.П.Карсавина), получая одновременно
систематическое, разностороннее и углубленное методико-методоло-
гическое осмысление и обоснование.
Новый культурно-смысловой контекст чрезвычайно вырази-
тельно дает о себе знать во «Введении в историю». Это не кабинетные
измышления «историографа», но манифест ученого, ангажирован-
ного своей наукой и временем. И это уже не глас вопиющего
в пустыне, как d годы работы над «Очерками религиозной жизни...» и
«Основами средневековой религиозности». Знаменательно, что опуб-
ликована работа была в серии «Введение в науку. История», основан-
ной по инициативе самого Карсавина и других энтузиастов обновле-
В9
ния исторической науки, таких, как С.А.Жебелев и М.Д. Приселков,
возглавивших ее редакционный совет. Сам состав историков, при-
влеченных к работе над ее последующими выпусками («Введение в
историю» было первым), как и планируемая их тематика, указывали
на то, что целью изданий было утверждение нетрадиционных кон-
цепций изучения всеобщей и отечественной истории. Среди авторов
отдельных выпусков были академики Б.А.Тураев, В, В.Бартольд,
Н.Н.Марр, О.Ф.Ольденбург, проф. Е.В.Тарле, В.М.Алексеев идр.
Хотя, как заявлял сам автор в предисловии к «Введению в ис-
торию», цель его заключалась в том, чтобы «облегчить всем желаю-
щим серьезно и научно заняться историей, а в частности — учащим-
ся, первые шаги их самостоятельной работы»45, эта небольшая по
объему книжечка далеко выходила за рамки традиционной пропедев-
тики. Задача ее автора в данном случае состояла не столько в озна-
комлении с существующими концепциями истории и подходами к ее
изучению, сколько в воспитании самостоятельного исторического
видения и умения выработать собственную позицию:
«Приступающему к занятиям историей, — пишет Л.П.Карса-
вин, — необходимо прежде всего получить ответы на вопросы, что
такое история? каковы ее цели и каковы методы изучения историчес-
кого материала? в чем заключаются особенности, а следовательно, и
значение исторического мышления? В области остальных наук все
подобные вопросы решаются в общем легко и единообразно, делаясь
спорными и сложными лишь при дальнейшем, более глубоком их
изучении. В истории же именно они и вызывают самые сильные раз-
ногласия и между историками-специалистами, и между философами,
занимающимися теорией истории, и между теми и другими. Обычно
историк находит ответы на все указанные вопросы лишь после долгой
специальной работы, но и эти ответы удовлетворяют очень немногих.
Отсюда следует, что каждый сам должен искать ответов на свои за-
просы, и все “введения” могут быть ему полезны лишь как первона-
чальные ориентирующие указания и советы, а отнюдь не представ-
ляют собою изложение бесспорных общепринятых положений... Ав-
тор стремится выдвинуть систему основных проблем теории истории,
указать на их природу и тем самым подвести читателя к самостоя-
тельной работе в сфере этих проблем и критике его, автора, взгля-
дов.,.»46.
Таким образом, «Введение,..» — приглашение к дискуссии и
одновременно включение в полемику, развертывавшуюся вокруг ко*
140
ренных проблем исторического познания в начале столетия в евро-
пейской науке. Как сам отбор работ по методологии истории, так и
методические замечания Карсавина — красноречивое свидетельство
его подхода к анализу самого историографического процесса как
культурной целостности, открытости его накопленному предшест-
венниками позитивному опыту, так же как и его предпочтений и не-
приятий. Даже не разделяя общеметодологических построений тех
или иных историков, как, например, Ланглуа и Сеньобоса, Карсавин
тем не менее обращает внимание читателя на то полезное, что он мо-
жет извлечь из их работ для себя («приемы внешней критики источ-
ников», а также и то, что они «вводят в круг вопросов социальной ис-
тории»). Он выделяет продуктивные постановки проблем в работах
Эд.Мейера и А.С.Лаппо-Данилевского — подчеркивает присушим их
методологии отказ от истории, «отыскивающей законы* и причинно-
следственные зависимости, и вместе с тем их интерес к «субъектив-
ному элементу в истории*, к «случаю», «историческому факту», так
же как и постановку вопроса о важности связи исторической науки с
антропологией и филологией и в этом контексте — их интерес к но-
вым жанрам исторических исследований, в частности к биографии.
Именно постановкой вопроса о своеобразном, индивидуальном в ис-
тории привлекли внимание Карсавина также и работы французского
историка А.Д. Ксенопола.
В целом же в центре внимания Карсавина — работы, развива-
ющие монистический взгляд на историю, так или иначе ориентиро-
ванные на изучение исторического процесса в его «всеобщности», те.
«тотальности»: в органическом, внутреннем синтезе, в единстве всех
сфер человеческого бытия; или способствующие уяснению важности
именно этой линии развития исторических исследований. Здесь
представлены работы по историческому материализму и трудам
Маркса; исследования Г. Шпета («История как проблема логики». М.,
1916) и книга А. Берра («Синтез в истории. Критическое и теоретиче-
ское эссе». 1911), Издаваемый Берром журнал «Revue de synthase
historique» - предтечу знаменитых «Анналов», основанных И.Блоком
и Л.Февром, Карсавин рекомендует начинающим историкам как
один из важнейших источников информации о новой европейской
историографии. Эта же методологическая ориентация определяет и
подбор библиографии в списке тем и проблем (так же как и источни-
ков) для самостоятельных занятий и введения в процесс историчес-
кой работы. Здесь фигурируют также и классические фундамеиталь-
141
ные труды по всеобщей и отечественной истории, ознакомление с
которыми Карсавин считал полезным дополнением к специальным
работам по теории истории. Таким образом, «вспомогательные* раз-
делы «Введения в историю* дают общую панораму состояния истори-
ческой мысли, выделяя основные противоборствующие тенденции в
понимании того, что есть история и каковы се методы познания. Но
одновременно это также и своего рода подтверждение — иллюстра-
ция развиваемой Карсавиным концепции о специфике исторической
науки и о природе творчества историка, сформулированной в выше-
приведенном фрагменте Предисловия.
История меняет свои представления. В ней нет, утверждает
Карсавин, и не должно быть места бесспорным истинам. Ибо исто-
рическая наука — форма самопознания общества, и здесь, как ни в
одной другой науке, важен субъективный момент — личность самого
исследователя, ориентированность его мышления и, соответственно,
«вопросов», ответы на которые он ищет. Каждая новая концепция —
не истина в последней инстанции, но приглашение к продолжению
дискуссии. Здесь явная аллюзия на Ш.Сеньобоса и ШЛанглуа («Вве-
дение в изучение истории», 1899):
«Прогресс в исторической науке достигается неизбежным про-
тиворечием между поколениями ученых», — мысль, которая через
девятнадцать лет прозвучит еще раз в «Апологии истории» М.Блока47.
Созвучие карсавинского «Введения в историю» с этой книгой основа-
теля «Анналов» поразительно. Как и «Апология...» Блока, оно вполне
могло бы быть снабжено подзаголовком «Ремесло историка». И так
же, как в «Апологии...», здесь предлагалось новое видение предмета
исторической науки и ее методов, синтезировавшее в себе потребнос-
ти современной обоим авторам историографии и критическое осмыс-
ление представлений долгого ряда их предшественников о человеке
как субъекте истории и творце исторической культуры. «История -
наука перемен», - цитирует Л.Февр в своих воспоминаниях (1946)
«излюбленное» Блоком определение, да и сам он вторит ему: «Исто-
рик не тот, кто знает. Историк тот, кто ищет», «История — это наука
о переменах». Историки-реформаторы первой половины XX столе-
тия и на Западе, и в России, говорят здесь одним языком48.
Оставляя читателю простор для самостоятельных размышле-
ний и выводов, Л.П.Карсавин вместе с тем четко обозначает во «Вве-
дении..», повторив это затем в «Философии истории», но уже на дру-
гом теоретическом уровне, круг имен и теорий, в полемике с которы-
142
ми он развивает свою собственную концепцию истории, Он не при-
емлет юмовско-кантовское механистическое понимание развития и
причинности в истории, выступает против ограниченности теории
ценностей Риккерта и дильтеевского метода ♦вживания» в историю,
подвергает критике распространенные идеи о роли личности в исто-
рии (в том числе Н.Кареева) и господствующую позитивистскую тео-
рию прогресса и т.д.
Карсавин последовательно утверждает в этих своих работах
идею «всеобщей», «единой» — «тотальной», как сказали бы мы сего-
дня, истории49. Для него история — не совокупность обособленных
«фактов» и «факторов», связуемых внешними по отношению к ним
причинными зависимостями, но органически целостный процесс
развития «социально-деятельного человечества». «Социально-дея-
тельное человечество» в карсавинской концепции не абстракция и не
простая механическая совокупность бесконечного числа индивидуу-
мов Это реальное единство, которое проявляет себя в деятельности
«всякого исторического индивидуума», в том числе и «индивидуумов
коллективных» (народ, семья, государство, класс и т.п.), мотивируя
ее. При этом, однако, подчеркивает Л.П.Карсавин, не происходит
умаления индивидуальной деятельности, свободы индивидуального
поведения и выбора цели. Действующая в конкретном историческом
обществе «мотивированность» пронизывает различные формы соци-
альной деятельности - экономическую, политическую, философ-
скую, религиозную и т.д., которые, будучи различными и сохраняя
свою специфику, «остаются единою деятельностью», потому что
♦в каждой из ее форм целостно проявляется единый субъект» — чело-
вечество, переживающее тот или иной конкретный отрезок своего
исторического развития50. Карсавинская концепция «единой» исто-
рии, таким образом, антропологична по преимуществу, ибо подлин-
ный ее субъект и творец — «всевременное и всепространственное че-
ловечество», а содержание ее и, соответственно, предмет изучения
исторической науки - социальная практика человека в ее развитии и
в единстве всех ее форм: общественной, политической, материально-
и духовно-культурной. При этом моментом, обеспечивающим един-
ство системы и ее своеобразие на том или ином этапе ее историчес-
кого развития, является момент «психический». Карсавин считает,
что всякая социальная деятельность — прежде всего «душевная», по-
скольку «ею движут потребности, желания, то есть факты порядка
психического». «Даже для самых правоверных “исторических матери-
143
алистов” вроде Каутского, — пишет Карсавин во “Введении,..”, —
ныне псмхичность исторического процесса сомнению не подвержена:
они спорят только о том, какие из душевных потребностей важнее:
голод или жажда истины»51. Таким образом, социальная деятель-
ность, утверждает Карсавин, суть социально-психическая деятель-
ность.
Для понимания эпистемологической важности этого положе-
ния, всей глубины и принципиальности разрыва с историографичес-
кой традицией XIX в. важно иметь в виду (об этом уже отчасти шла
речь выше), что, оперируя широко распространенными в то время в
исторической науке терминами «психический», «душевный», «ду-
шевная жизнь», почерпнутыми из традиционной психологии, изуча-
ющей процессы человеческого организма, Карсавин вкладывал в них
иное, социально-историческое содержание. То, что он имел в виду,
относилось к состоянию общественного сознания во всем его спект-
ре, включая и неотрсфлектированные формы — то, что современная
социальная психология называет коллективными автоматизмами об-
щественного сознания, а историки — ментальностью. В словоупо-
треблении Карсавина термины «психическая», «душевная» жизнь
подразумевали также и то, что историческая кульгурантропология
сегодня называет «социальными навыками мышления», что же каса-
ется психологии в том смысле, как ее понимает «естественная наука о
душевных волнениях», то между нею и историей нет никакой связи,
писал позже в «Философии истории» Карсавин, разъясняя свою ме-
тодологическую позицию: «Чем историк подлиннее, тем далее он от
(такой. — А.Я.) "научной" психологии»52. «Психическая жизнь» в
терминологии карсавинской концепции «единой* истории охватыва-
ет феномены человеческих представлений, желаний, устремлений,
этики исторических обществ, влияющие на изменения общества, мо-
тивирующие экономическую, политическую, философскую, религи-
озную и другие формы социальной деятельности человека, человече-
ства на том или ином отрезке его истории.
Большое место отводит Л.П.Карсавин критике так называемой
«генетической теории», широко рекламируемой в начале пека, как
последнее слово научной мысли, и, в частности, присущего ее адеп-
там механистического толкования исторического развития и истори-
ческой закономерности, как протекающих где-то «вовне», в отрыве от
субъекта истории, как неуклонного «прогресса» и эволюции от более
144
простых форм к более сложным. Аргументируя свою позицию, он
пишет во «Введении..,»:
«Идея прогресса связана с более или менее бессознательным
отрицанием единства развития, и теоретику прогресса процесс разви-
тия представляется в виде прерывного ряда сменяющих друг друга
фаз или периодов. Лучшее для него лежит в будущем, настоящее и
прошлое навсегда умирают. Данный момент развития, данная эпоха
обладают значением не сами по себе, а только как средство или этап к
будущему.
Это особенно ясно сказывается в отношении к прошлому, в
пренебрежительном взгляде на умственное развитие, науку и общест-
венную жизнь наших предков и в погоне за “последними словами”.
Так закрывается единственный путь к пониманию прошлого, в кото-
ром не усматривается уже ничего всевременно ценного и важного, и
утрачивается всякое оправдание исторического интереса. Зачем, дей-
ствительно, изучать прошлое, если законов и правил для будущего
историк найти не может, а вместо каких-нибудь фантастов и метафи-
зиков вроде Платона, Плотина и Николая Кузанского полезнее изу-
чать самоновейшие системы Когена, Авенариуса или Бергсона? Беда
только в том, что, при отдаленности прогресса, не стоит изучать и их,
так как настоящее тоже станет прошлым и в глазах наших потомков
будет заслуживать лишь забвения.
Так обесценивая историю, теория прогресса неизбежно обес-
ценивает и современность; лишая смысла все минувшее, лишает
смысла и нашу социальную деятельность и низводит весь наш труд на
степень жалкой работы червяка, удобряющего землю для неведомых
и безразличных ему существ. Раскрывая природу теории прогресса,
мы легко усматриваем в ней противоречивое сочетание морального
пафоса и мечты о светлом будущем других с безнравственнейшим и
жестоким восхвалением факта гибели и страданий бесчисленных по-
колений ради недолгого счастья немногих счастливцев. Впрочем, и
долгое счастье, и счастье многих не смогут оправдать мимолетной
горести одного»53.
Что касается самого Карсавина, то для него развитие, как осно-
вополагающая категория «для истории и обществоведения» - это ди-
алектически противоречивый единый процесс изменения, в котором
«непрерывно пребывает изучаемая историческая коллективность»:
“Нечто обладает полной актуальностью, как настоящее, нечто уже
утратило ее, перейдя п прошлое, нечто еще не наступило»54. «Разви-
145
тие», по Карсавину, - это «самораскрытие субъекта». Оно — в самом
субъекте истории: всегда себе по существу тождественном, социаль-
но-деятельном человечестве, которое заключает в себе сразу и одно-
временно «как не погибающее для него прошлое, так и уже сущест-
вующее для него будущее». Поскольку развивается самое человечест-
во, постольку исключаются внешние причинные связи (поиском ко-
торых поглощена «генетическая история») и определяется свобода
воли и «целеполагающая деятельность человека». Таким образом,
«железной поступи истории» Карсавин противопоставляет более гиб-
кое, вероятностное представление об историческом развитии: пере-
ход от одной формы общественного бытия к другой мыслится им не
абсолютно предопределенным, подчиненным не знающему колеба-
ний закону, но более или менее вероятностным, допускающим от-
клонения и вариации.
Ключевой для понимания карсавинской концепции историче-
ского процесса и подходов к его изучению является трактовка (пере-
осмысление) Карсавиным одного из основополагающих положений
«национально-русской философской мысли» христианской метафи-
зики всеединства, В карсавинской интерпретации она вбирает в себя
(в отличие от, например, трактовки ее Н.А.Бердяевым)55 «всю эмпи-
рию» — все проявления человеческой культуры и человечества, как
«всеединого, всевременного и развивающегося всепространственно
субъекта истории». Тварное по своей природе, «возникающее из ни-
что», «разворачиваемое (самораскрываюшсеся) во времени», «стано-
вящееся и ставшее по содержанию своему полнотою божественнос-
ти», человечество, утверждал Карсавин, «имеет собственный идеал и
действительность всеобщей истории». Выдвигая эту экзистенциаль-
ную идею, Карсавин принципиально расходился не только с позити-
вистскими и марксистскими концепциями исторического процесса и
истории человечества (скованной, по его выражению, «внешними по
отношению к ней объяснительными факторами»), но и с философ-
ско-христианскими, выдвигавшими на место объективных законов
иные, «надммрные силы, управляющие человеческой историей».
Движитель развития и изменений человека, человечества и их
истории Л.П.Карсавин видел в самой человеческой «психике» — ин-
дивидуальном сознании, мышлении, психологии, направляющих со-
циальные поведенческие практики индивида, групп, сообществ. Точ-
но так же и «собственный идеал человечества», утверждал Карсавин.
146
не сводим к божеству, как к «высшей ценности» или к «абсолютному
и недосягаемому Заданию».
Карсавин вкладывает в эту свою формулировку культурно-
исторический смысл и использует ее как синоним другого своего ин-
струментального понятия - «идея культуры», к которому он прибега-
ет для определения области высших, метафизических по своему ха-
рактеру. систем представлений (об этом подробнее см. далее), Здесь
же. и это важно подчеркнуть, речь идет о допущении существования
«известной однородности психической и социальной организации»,
присущей каждой конкретно-исторической культурной индивиду-
альности, — об однородности, определяемой системой «высших по-
нятий», посредством которых каждая историческая индивидуаль-
ность (субъект) — индивид, группа, общность, общество, культура -
реализует свою потребность в самоидентификации, в осмыслении
проблем мироздания и себя по отношению к другим культурам.
Из осмысления процесса истории как непрерывного, взаимо-
связанного социально-психического развития (самораскрытия) чело-
вечества, предполагающего включенность каждого человека в череду
сменяющих друг друга поколений — в поток истории, выводит
Л.П. Карсавин и особенности интеллектуального механизма познания
и изучения этого процесса историком. В познании исторического
прошлого, пишет Карсавин, соединяются два «психических процес-
са» — две «психологии» (ментальности): познающего (историк) п
изучаемого им исторического субъекта (индивид, общность, группа,
эпоха). Что же касается историка, то здесь «включается» двуединый
механизм — «самопознание» и «познание»: «я» и «не-я». Из этого вы-
текает, утверждал Карсавин, с одной стороны, неизбежная ограни-
ченность всякого исторического знания, «хотя оно всегда и направ-
лено к преодолению своей ограниченности и может развиваться в ее
преодолении, эмпирически, однако, цели своей не достигая», а с
другой - то, что он определял как «необходимость сопереживания,
вживания (историка) в чужую душевную жизнь», с целью (как уже
отмечалось выше) постижения ее своеобразия.
Констатируя это, Карсавин дистанцируется от чрезвычайно
популярной в начале века концепции немецкого философа-
неокантианца Генриха Риккерта, видевшего в истории исключитель-
но построения «нашего ума» и исключавшего возможность адекват-
ной реконструкции прошлого. Та же «ограниченность» знания исто-
рика, о которой говорит Карсавин, - нечто совсем иное. Карсавин
147
понимает ее как относительность возможностей историка, кореня-
щуюся в специфике его сознания как феномена другой культуры,
другого исторического времени, проблемы которого собственно и
диктуют историку ракурс изучения прошлого и вопросы к нему. Вме-
сте с тем познание прошлого открывается исследователю, который
стремится изучать его в категориях сознания, ценностных представ-
лений («душевных процессов», по терминологии Карсавина), свойст-
венных людям того времени. Именно такой смысл (составляющий,
между прочим, одну из максим современной «новой исторической
науки», так же как и формирующегося сегодня направления «куль-
турной истории») вкладывает Карсавин в термины «сопереживание»,
«вживание в чужую душевную жизнь», к которым он призывал исто-
риков. И это не имело ничего общего с теми теориями «о паралле-
лизме душевных и телесных явлений» и поисками соответствующих
аналогий в истории, которыми так увлекались его современники.
Карсавин пишет:
«Во всяком случае, если история как наука возможна, в пере-
живании нам даны подлинные душевные процессы других индивиду-
умов (личностей и коллективностей) и подлинный социально-
психический процесс в его целостности. Иными словами, восприни-
мая действительность, мы воспринимаем ее в ее реальности, а не пре-
образуем ее, как полагает неокантианец Риккерт. Всякое преобразо-
вание (Umformung) есть уже искажение преобразуемого, и таким пу-
тем знания о действительности мы получить не можем: создаваемый
нами, хотя бы из элементов действительности, фантастический образ,
“построение” нашего ума, конечно, не удовлетворяют и никогда не
удовлетворят нашей потребности в знании. Поэтому нельзя утверж-
дать вместе с Риккертом, что в естественных науках мы обобщаем или
'‘генерализуем”, а в исторических — “индивидуализируем”. Если да-
же... Риккерт и прав в своем различении истории и естествознания по
признаку общего-индивидуального, общее и индивидуальное могут и
должны быть не плодом нашей умственной работы, но вполне реаль-
ными аспектами действительности, являющей нам то ту, то иную
свою сторону»56.
Утверждая все это, Карсавин не только ставил по-новому про-
блему исторической памяти, но и низвергал традиционное представ-
ление об историографии. «Глубокое непонимание существа исто-
рии, — пишет Л.П.Карсавин, —• кроется за убеждением, что развитие
историографии представляет собой своего рода интегральный про-
148
цесс, в котором что-то раз и навсегда устанавливается и последующие
историки возводят новые этажи на уже построенных. Новая эпоха
раскрывает в историческом процессе нечто новое, ей
“родственное”, — себя самое. Талант историка сказывается всегда в
своеобразной, ему лишь свойственной концепции истории, потенци-
ально, а иногда и — актуально, всеобщей, в неумении и неспособнос-
ти повторить чужие слова. Мы ждем от историка не фактов, в добы-
вании которых видят свою высшую цель только не умеющие истори-
чески мыслить профессионалы, без устали роющиеся в архивах. Мы
ждем от него умственной работы — нового понимания и освещения.
Ничего подобного не ожидаем мы от естественника, поскольку дело
не касается областей науки, граничащих с философией, ибо философ
ценен тоже не перепевами старого, а новой интуицией»57. С этой точ-
ки зрения, полагает Карсавин, «весьма показательна смена интересов
и школ». Так, «в европейской историографии интерес к так называе-
мой “политической истории”, к истории династий, государств и
войн, сменяется сначала интересом к “успехам разума и просвеще-
ния”, потом к истории идей, к истории культуры, наконец — к исто-
рии экономических и социальных процессов. И разумеется, эконо-
мическая история Европы вовсе не отменяет ее политической или
культурной истории, как и не надстраивается над ними. Она откры-
вает совершенно новый аспект исторического бытия. Понятно также,
что экономическая история невозможна в условиях эпохи Возрожде-
ния и вереде историографов-гуманистов...».
♦Не из будущего исходит историк и не из прошлого, - продол-
жает Карсавин, - но из настоящего и прежде всего — из самого себя.
Он ориентирует познаваемое им историческое бытие и развитие к
тому, что наиболее полно и ярко выражено в его эпохе и культуре.
Они же понятны ему и близки потому, что они в нем индивидуализи-
руются и в нем индивидуализируют иные культуры и эпохи. Знание
историка есть знание индивидуализирующегося в нем высшего исто-
рического момента и, в конце концов, человечества. И в этом смысле
историческое знание телеологично, с тою, однако, существенною
оговоркою, что цель его, как и цель исторического процесса в целом.
Не вне познающего, а в самом познающем»3*.
Новые задачи диктуют историку и выработку нового исследо-
вательского инструментария И во «Введении в историю», и в «Фило-
софии истории» большое внимание уделяется Карсавиным анализу и
критике конвенционального «языка» позитивистской историогра-
149
фин, ее понятийной системы и терминологии, а также утверждению
новых принципов работы историка с источниками и самим критери-
ям их отбора. «Цель историка, — пишет он во “Введении в исто-
рию”, — не в простом описании развития, но и в объяснении его, в
понимании его необходимости»59. Прямое сообщение документа, ут-
верждал Карсавин, полемизируя с традиционным представлением, -
это еще не доказательство того, что так было на самом деле. Для того
чтобы документы «заговорили», историку необходимо выявить связь
их и их свидетельств с «единством», с «социальной организацией,
чувствованиями, психологией» изучаемой исторической эпохи или
коллективности. Наибольшей надежностью, считал Карсавин, обла-
дают в этом отношении литературные памятники. Но историк, писал
он, не должен игнорировать и такие исторические документы, кото-
рые описывают обычаи, обряды, убранство храмов, архитектурные
памятники и археологические материалы, так как они проливают свет
не только на материальные условия и технические возможности, но и
на социальную организацию и психологию общества и человека.
Акцентировка Карсавиным важности изучения специфики со-
циально-психического содержания исторических эпох и обществ да-
вала повод недоброжелательной критике обвинять его в идеализме, в
отрыве им «субъективной» стороны исторического процесса от «объ-
ективной», «материальной» и т.п. В действительности, напротив,
Карсавин подчеркивает органичность и неразрывность сочетания
«субъективного» и «объективного» в истории и в процессе ее позна-
ния, как воплощение единой социальной практики человека. Эта
мысль последовательно проводится им в названных работах. То, про-
тив чего он выступает, — «механистическая причинная связь», по-
средством которой обе эти сферы сводятся вместе в историческом
исследовании. Методически полезное в целях более полного изуче-
ния выделение «факторов» — экономического, политического, идео-
логического, религиозного и т.п,, утверждал Карсавин, онтологичес-
ки вредно, так как сплошь и рядом ведет к постановке вопроса об их
причинных взаимодействиях и к возникновению материалистичес-
ких, идеалистических и т.п. теорий и к бессмысленным и беплодным
спорам, так как «вполне естественно — при сосредоточении на иссле-
довании одного какого-нибудь ряда и при недостаточном внимании к
существу проблемы, одинаково убедительными представляются до-
воды и тех, и других». Во всех тех случаях, когда условно выделяется
частный процесс (будь то история какого-нибудь культурного мира,
150
народа, эпохи, учреждения, системы идей и т.п.), возникает и про-
блема подобного двойственного объяснения, причем по мере суже-
ния объекта рассмотрения число «фактов» и «факторов» нарастает
настолько, что «все историческое развитие предстает не чем иным,
как причинною комбинацией разных факторов.,, что глубоко»60.
Карсавин не умалял значения материальных основ обществен-
ного бытия и изучения истории экономических отношений. Но, ут-
верждая это, он выступал против абсолютизации их роли в историче-
ском процессе и концентрации исследовательских усилий исключи-
тельно на связанной с этим тематике, как открывающей якобы един-
ственно правильный путь к пониманию прошлого. Бессмысленно
было бы отрицать параллелизм развития «субъективного» и «объек-
тивного» рядов, развивает он свою мысль в «Философии истории», но
важно здесь не то, что один ряд «причиняет другой», а то, что в обоих
проявляется «одна и та же фаза социально-психического развития»,
что они в некотором отношении «составляют единство и укоренены в
единстве»61. Карсавин иллюстрирует свою мысль конкретно-
исторически, и этот экскурс в силу его выразительности и современ-
ности звучания имеет смысл здесь привести:
«Разумеется, социальной идеологии крестьянства в Германии
XVI в. не понять, не поняв его социального положения. Надо знать
реальные отношения между крестьянами и господами, крестьянами и
горожанами, повинности и оброки, лежавшие на первых, степень их
зажиточности... Но какой смысл всего этого? Взаимоотношение меж-
ду крестьянином и господином вовсе не является внешним, поддаю-
щимся числовому выражению фактом. Оно может быть определяемо
или нет нормами права и обычая. Но даже если оно всецело опреде-
лено точною нормою, чего никогда и нигде еще не бывало, сама нор-
ма есть факт порядка психического, для историка к тому же сущест-
венный не в отвлеченности своей, а в конкретности. Важно, как
представляя себе норму ‘‘средний” (с точки зрения массового созна-
ния. — А.Я.) крестьянин, признавал ли он ее справедливою, выпол-
нял ли он ее за страх или за совесть. Не зная этого, совершенно бес-
полезно говорить о нормах права в той связи, в какой они существен-
ны для истории. Точно так же мало численно определить, сколько
рабочего времени отнимали у крестьян повинности и какую часть их
расхода составлял оброк. Какой бы точностью ни отличались уста-
новленные нами цифры, сами они ровно ничегь не означают, ничего
'не говорят”. Чтобы они заговорили, надо знать “субъективное" от-
151
ношение к ним крестьянина. При тех же самых повинностях и при
той же самой степени зажиточности возможны очень разные душев-
ные состояния: в одних случаях добросовестное выполнение своих
обязанностей и уважение к правам господина (например, в некото-
рых “реакционных” районах революционной Франции), в других -
негодование на произвол, революционные настроения и т.п.
Если отношение крестьянина к его социальному положению
нам известно, тогда числовая характеристика второго может быть для
нас удобным вспомогательным средством, знаком или аббревиату-
рой. Вместо того, чтобы каждый раз описывать конкретное хозяйст-
во, как соответственным образом воспринимаемое хозяином, удобнее
кратко называть число десятин или гуф. Особенно это удобно тогда,
когда нам удастся связать разные психологические типы с разными
числовыми знаками. Но если мы за цифрою не воспринимаем, хотя
бы смутно, человека, цифра для нас совершенно бесполезна. Все это
банальные истины. Приходится, к сожалению, их повторять перед
лицом наивной веры, что история сводится к росту капитала, ренты,
цен и т.п.
Итак, “внешнее” для историка является лишь знаком внутрен-
него, символом, или, лучше сказать, аббревиатурой, которая приме-
нима только в очень ограниченной сфере и далеко не всегда требует
точности. А возвращаясь к “внутреннему” или “субъективному”, по-
нимая, например, социальное положение в смысле некоторого соци-
ально-психического факта или, вернее, процесса, мы возвращаемся к
уже установленным нами тезисам. Социальные отношения, социаль-
ный строй, как и право, и государство, и общество, и класс, - суть
некоторые психические реальности, природу которых, конечно, надо
выяснить... но которые, во всяком случае, не существуют без индиви-
дуумов и внешне не выразимы и не разъединимы иначе как условно и
путем аббревиатур.
То же самое следует сказать и о социальном или хозяйственном
положении. При исследовании его большую помощь могут оказать
точные статистические данные, цифры. Но все эти цифры только
знаки скрытой за ними реальности и совсем не обладают тем же са-
мым значением и смыслом, каким обладают они в науках о матери-
альной природе. Предмет истории всегда социально-психоло-
гическое; и только на основе психического возможен исторический
синтез...»62.
152
Исторический синтез, о котором говорит здесь Карсавин, есть
раскрытие содержания конкретно-исторической общности как куль-
туры. Культура — это понятие является ключевым для понимания
карсавинской концепции исторического процесса и его познания. Не
оперируя им практически во «Введении в историю», он тем не менее
раскрывает здесь, как уже отмечалось выше, самую суть этого поня-
тия, ибо культура для Карсавина в его концепции — «история цели-
ком*, а историк — одновременно и историк культуры. Раскрытию и
обоснованию этой концепции культуры посвящены специальные
разделы «Философии истории»63. Карсавин понимает культуру исто-
рико-антропологнчески. Она не сводима для него, как уже отмеча-
лось ранее, к традиционным трактовкам в качестве творческого духа
избранных:
«Во всех своих выражениях культура неповторимо-
своеобразна, специфична. Она по-своему преобразует материальную
среду, выбирая себе соответствующую, раскрывается в своем матери-
альном быте, в своем социально-экономическом и политическом
строе, в своих эстетике, мировоззрении, религиозности...*»64.
Понимаемая таким образом культура — это и определенная фа-
за всемирно-исторического развития, и каждое конкретное историче-
ское общество. Человеческая история есть диалектическое взаимо-
действие культур, по мысли Карсавина. Он не оперирует привычным
для нас сегодня понятием «диалог», «диалогпчность культур», но эта
мысль является центральной в его рассуждениях о развитии как са-
мораскрытии и движении истории: «Полное исчезновение какой-
нибудь культуры — явление чрезвычайно редкое, а может быть и не-
бывалое... Для исторического процесса характерно сосуществование
ряда культур, иногда в полном расцвете, не только их смена...»6’. По-
лемизируя со своим современником О. Шпенглером, Карсавин ут-
верждал здесь, что развитие культур и исторического процесса в це-
лом есть диалектически-противоречивый целостный и непрерывный
процесс движений и изменений, исключающий «абсолютную недо-
ступность культур друг для друга», на чем настаивал Шпенглер. Кон-
кретный историко-культурный процесс, полагал Л.П.Карсавин,
нельзя понять, подходя к нему «интегрально-эмпирически»: «Конеч-
но, он все время обогащается появлением нового. Но зато в нем псе
время наблюдается и вытеснение новым старого. В нем эмпирически
возникают некоторые абсолютно-значимые ценности, но В нем исче-
зают другие, столь же абсолютно-значимые»66. Отсюда, полагал он, и
153
проистекают условность и схематизм исторических периодизаций,
диктуемых целями специальных исследований и не учитывающих
целостности и единства исторического процесса. Таким образом,
идея культурного диалогизма, как «диалога сознаний», как основы
исторического процесса и гуманитарного мышления «в масштабе
культуры» была выдвинута в российской науке в начале XX в.
Л.П.Карсавиным. Дальнейшую свою разработку и конкретизацию
она получила в работах М.М.Бахтина, а почти полвека спустя стала
центральной втворчестве В.С.Библера и Д.С.Лихачева.
Именно в «Философии истории» получает разностороннее раз-
витие, исключающее какие-либо иррациональные истолкования, и
другой методологически важный вопрос, во «Введении в историю»
лишь обозначенный Карсавиным67, о том, что может служить исход-
ным пунктом для характеристики и понимания культуры (рассмот-
ренный выше в связи с темой религиозности). Настаивая на предпо-
чтительности уяснения историком именно господствующего «рели-
гиозно-метафизического понимания» в широком смысле, присущего
той или иной культуре, исторической общности, Карсавин, как уже
отмечалось, стремился дать не объяснение происхождения общества,
истории, а лишь подход к их изучению. Но именно в этом он реши-
тельно порывает и с традиционной позитивистской, и с философско-
христианскими концепциями истории, ставя в центр внимания чело-
века, свободного в своей воле и действиях («целеполагании») во всех
формах его социальной активности. Дело в том (подчеркнем еще раз),
пишет Карсавин в «Философии истории», что самоосмысление по
отношению к Абсолюту и другим культурам присуще и человечеству в
целом, как «исторической индивидуальности», и каждой историчес-
кой цивилизации как культуре68. Иными словами, выдвигая на пер-
вый план при изучении культуры «ее религиозные качествования»,
Карсавин тем самым указывал на элемент, структурировавший (осо-
бенно в традиционных обществах) коллективное и индивидуальное
сознание и, соответственно, образ жизни и поведенческие формы. В
этой постановке вопроса нет ничего мистического, трансцендентно-
го. Новаторство ее, однако, заключалось в том, что она открывала
простор для изучения наиболее константных форм массового соци-
ального сознания, в том числе и религиозности.
Утверждая (повторим еще раз), что «ближе и плодотворнее для
понимания культуры именно ее “религиозно-метафизические каче-
ствования”», Карсавин подчеркивал, что употребляет это понятие в
154
расширительном смысле, имея в виду не только религиозно-
конфессиональные идеалы и теории традиционных обществ, но и
вполне светские мировоззренческие и идеологические интеллеку-
тальные построения, конструирующие индивидуальное и коллектив-
ное сознание (к таковым он относил, в частности, социалистические
и коммунистические учения). По существу, мы имеем здесь дело с
одним из ранних опытов российской феноменологии культуры.
Не содержит ничего иррационального и впервые появляющее-
ся во «Введении в историю» и развитое в «Философии истории» кар-
савинское определение человечества как «всеединого, всевременного
и развивающегося всепространственного субъекта», — определение,
до сих пор приводящее в замешательство его критиков и читателей.
Оно, по существу, тождественно его концепции культуры, как «исто-
рии целиком». Применительно к области конкретно-исторической
понятие это означает лишь то, что каждая коллективность и каждый
относящийся к ней индивид обладают, если воспользоваться совре-
менной терминологией, той «общей картиной мира», той системой
ценностей и «умственных привычек», которые моделируют их соци-
альную практику и повседневную жизнь, создавая «всеединство», и
определяют специфику их времени, эпохи как исторической культу-
ры. Диалектическое взаимодействие культур, их «взаимопроникнове-
ние» — это то, что обеспечивает «всевременность и всепространст-
венность*» понимаемого таким образом «всеединства» человечества,
как творца истории, культуры. Отвечая на обвинения своих оппонен-
тов в метафизичности, в умалении свободы индивида и т.п., Карсавин
писал о том, что идея «всеединства» «...несколько пугает привыкшее
мыслить в категориях позитивизма сознание. И при крайней пугли-
вости и подозрительности трудно убедить его в том, что как раз идея
всеединства и только она освобождает от всякой необоснованной ме-
тафизики, от таинственных трансцендентных сил, как бы их ни назы-
вали: душою, разумом, энергией или еше как-нибудь... В научной ис-
тории нельзя обойтись без категории всеединства, все равно, изучаем
ли мы историю человечества или историю социальной группы, суще-
ствующей в эмпирически ограниченном пространстве времени...»69.
Таким образом, в идее всеединства карсавинской концепции
истории — утверждение самоценности человека и его истории, ибо
человечество, как полагал Карсавин, «не растворяется и не теряет
своего смысла во всеединстве Космоса, моментом которого оно явля-
ется»; оно имеет «собственный идеал и действительность всеобщей
155
истории»70. Пафос Карсавина — в утверждении идеи о Космосе и Бы-
тии как «духовно-душевно-телесном единстве», как «Человеке», Тео-
рия всеединства, подчеркивал Карсавин, «...дает возможность понять
мир как одно развивающееся целое. Человек содержит в себе всю
природу и всю историю. Полнее всего он индивидуализируется и
осуществляется в некоторых своих качествованиях — в историческом
бытии, в стяженно-всеедином субъекте истории. Меньшей степени
выраженности достигает он в других своих качествованиях — бытии
природном и в качестве Природы. Но в Природе раскрываются иные
егоаспекты. абсолютно ценные...»71.
Но, констатируя это, Карсавин решительно расходился с гос-
подствующими концепциями исторического процесса, так же как и с
глобальными теориями о мироздании (религиозными и натурфило-
софскими), широко распространенными в начале XX в. Утверждая
абсолютную тождественность природы, естественного мира и челове-
ка, их создатели не оставляли последнему практически места для сво-
бодной творческой инициативы. Об остроте дискуссий вокруг этой
проблемы свидетельствует полемический тон карсавинских работ, в
частности, в данном случае «Философии истории». Ей особенно при-
сущи глубокий подтекст, явные, но уже не всегда понятные сегодня
аллюзии и страстная зашита ее автором творческих возможностей
человека и истории как науки.
Эта работа занимает особое место в творчестве Л.П.Карсавина.
По существу, она представляет собой один из первых в российской
интеллектуальной жизни 20-х годов опытов экзистенциальной ин-
терпретации «первоначал исторического бытия... и исторического
знания». Ее автор бросает здесь вызов не только позитивистским и
марксистским концепциям исторического процесса и истории чело-
вечества, но и философско-богословским теориям (как теизма, так и
деизма), с их утверждениями о надмирных силах, управляющих чело-
веческой историей72.
Но «Философия истории» являет собой также один из первых в
европейской историографии тех лет индивидуальных опытов того,
что мы сегодня называем «междисциплинарным» синтезом, в данном
случае — новой европейской философии (с ее стремлением развести
акт творения человечества и его экзистенцию) и новой концепции
истории и историографии (ориентированной «на познание и изобра-
жение конкретного исторического процесса в целом и раскрытие
внутреннего смысла этого процесса»).
156
В этом синтезе заключается собственно смысловое ядро «Фи-
лософии истории* Л.П.Карсавина. «С первого же взгляда, — пишет
он, объясняя структуру своего исследования, — очевидна глубокая
органическая, нерасторжимая связь проблем теории истории и фило-
софии истории. Невозможно определить основоначала истории ина-
че, как через отношение их к основоначалам бытия и знания вообще,
а следовательно — и без уяснения связи их с Бытием абсолютным.
Всякий теоретик истории, если только он искусственно не замыкает
себя в круг вопросов так называемой технической методологии, неиз-
бежно должен выяснить: в чем заключается специфичность истори-
ческого бытия и существует ли эта специфичность, каковы основные
категории исторического познания, основные исторические понятия,
те же ли они, что и в области природы, или другие, и т.д. Все это дела-
ет настоятельно необходимым рассмотрение теоретико-исторических
и философско-исторических проблем во взаимной их связи и позво-
ляет объединить обе дисциплины под общим именем одной из них —
как философию истории*.
«Именно в философии истории, — полагал Карсавин, — от-
крываются основные метафизические идеи в применении их к исто-
рическому бытию и знанию. Но философия истории в состоянии их
открыть только потому, что исходит из рассмотрения конкретного
исторического бытия»73. И в своем определении понятия «история»
Л.П,Карсавин исходил «из неразрывной связи» между процессом че-
ловеческого бытия и знанием (наукой) о нем, выделяя в качестве
«преимущественно» или «собственно» исторических областей позна-
ния две — «область развития отдельной личности» и «область разви-
тия человечества»74.
Л.П.Карсавин находился в центре научной и интеллектуальной
жизни своего времени и жизни своей страны, обуревавших ее страс-
тей, борений, антагонизмов. Он современник революции, воспри-
нявший ес как данность и не принимавший ее разрушительной сти-
хии и идеологии. И нет ничего удивительного в том, что как историк
он нс остался в стороне от осмысления исторического прошлого Рос-
сии и переживаемой им самим ее современности. Эта линия в творче-
стве Карсавина обычно не рассматривается как научная. Она вульга-
ризируется политическими ярлыками и прямо перечеркивается иден-
тификацией с «евразийством», в свою очередь, сводимым к «про-
большсвизму». Очевидно, именно в этом коренится одна из причин
сохраняющихся и по сей день как известной «сдержанности» по от-
157
ношению к имени Карсавина и роли его в истории российской науки,
так и возвышения его как религиозного философа, хотя и не без на-
меков на политические «слабости» великого человека. Думается, од-
нако, что подобный подход по большому счету несправедлив и по-
верхностен. Историк культуры (в раскрытом значении этого поня-
тия), Карсавин не обошел вниманием различные срезы социальной
психологии и социального поведения той эпохи, частью которой был
он сам. Это очень серьезная и требующая всестороннего анализа те-
ма, Но для того чтобы убедить читателя в ее обоснованности, отсы-
лаю его к одному из разделов «Философии истории» - «Проблема
воздействия индивидуальности на качествование (т.е. развитие и со-
держание культуры. — А.Я.). Большевистская революция»75.
Почти одновременно с этой работой Карсавина увидела свет
другая, также малоизвестная до сих пор: «Восток, Запад и русская
идея» (1922). Она представляет собой опыт сравнительно-
исторического исследования западноевропейской и восточноевро-
пейской культур. Карсавин развертывает свой анализ, отталкиваясь
от «религиозного момента» как системообразующего. Он характери-
зует смысл и особенности теизма античности и Средневековья, «не-
христианского» Востока и христианского, православного и католиче-
ского мира, особенности восприятия ими Абсолюта, то, как этот те-
изм трансформировался в развитии научной и общественной мысли,
в идеологии (характер подходов, постановки проблем и т.п.), фило-
софии, самой религиозной мысли, в искусстве, в повседневной жиз-
ни, быте, изменяясь со временем, обретая разнообразные формы,
подчас весьма далекие от «исходного» этического идеала, не несушие
уже прямой информации об источниках своего генезиса, и определя-
ет в конечном счете константные элементы «восточной» и «западной»
европейских культур, так же как и их различия.
Понятие «русской идеи» в этом контексте тождественно поня-
тию «идеи культуры» как господствующей системы мировоззренчес-
ких представлений, ценностных ориентаций, неотрефлектированных
форм сознания. Карсавин прослеживает, как эта «идея» складывалась
и изменялась на протяжении тысячелетия, неся в себе трансформиру-
емый, обогащаемый запросами реальной жизни общества, изначаль-
ный фонд христианско-православных представлений. «Русская идея»
в карсавинском исследовании не имеет ничего общего с идеей «наро-
да-богоносца» или «соборности*», по крайней мере в том «почвенни-
ческом» смысле, который часто вкладывается сегодня в это понятие.
158
Нет в ней ничего и от «неославянофильства». Эта работа Карсави-
на — попытка объяснить с культурно-исторических позиций некото-
рые «вечные» проблемы русской истории, которые в переломные ее
эпохи, приобретая особую остроту, становятся объектом разного рода
спекуляций - от иррациональных и националистических до вульгар-
но-нигилистских. Исследование Л.П.Карсавина направлено против
тех и других.
Какая бы то ни было иррациональность чужда Карсавину —
трезво и остро мыслившему ученому. Но то, что интересовало его,
прежде всего и главным образом связано с человеческим сознанием и
самосознанием в истории, с исторической социальной психологи-
ей— индивидуальной и коллективной (именно этот аспект, как мы
пытались здесь показать, доминирует в его исследованиях средневе-
ковой религиозности и религиозности вообще, социокультурный ме-
ханизм действия которой он стремился постичь) «ментальностью», в
том числе и исследовательской. Карсавина интересовали проблема
функционирования «психического* в социальном целом, роль его в
становлении последнего как исторической культуры, а также и в
обеспечении культурно-исторической преемственности, непрерыв-
ности исторического развития человечества, которое он понимал как
самораскрытие. Именно в утверждении идеи человека и человечества
как предмета научного познания, в стремлении «открыть» для исто-
риков человека как исследовательское поле, наиболее полно синте-
зирующее в себе доступную для изучения социальную и «психичес-
кую (психологическую) ткань» прошлого — значение и особенная
актуальность творчества Л.П. Карсавина.
Карсавин спускает историка с метафизических высот на зем-
лю — к деятельному человеку и его социокультурной практике, воз-
вышая тем самым одновременно историю до уровня научной — осо-
бой дисциплины, оперирующей специфической системой понятий и
методов, учитывающих своеобразие именно ее предмета изучения.
Он один из тех немногих, кто в начале XX в. уже предвосхищал на-
ступление «эры науки о человеке», кто утверждал, что человек как
предмет познания — «ключ» ко всем наукам о прошлом человечес-
кого общества, о его настоящем и его будущем. Именно утверждение
этой мысли составляет нерв, сквозную линию — «Идею» творчества
Л.П.Карсавина как историка культуры, медиевиста и философа, от-
ражая также особенности и его собственного «мировидения», и ис-
следовательского сознания. Понимание этого прежде всего и глав-
159
ным образом хотелось бы донести здесь до читателя. Нравственным
долгом является воздать должное этому крупному, европейского
масштаба ученому — его уникальному творчеству, на редкость цель-
ному по связуюшей его «идее культуры», которое до сих пор дробят
на отдельные сюжеты и темы и содержание которого по сей день за-
темняют разного рода клише (от «мистических» до «славяно-
фильских»).
Концепция истории и подхода к ее изучению, выдвинутая Кар-
савиным, как уже отмечалось, антропологична в том смысле, какой
вкладывает в это понятие современная историография. Он был одним
из тех, кто осознал насущные потребности науки и принял «вызов»
времени. В этом отношении Л.П.Карсавин бесспорно является одним
из российских предшественников того направления, которое сегодня
называют «исторической антропологией», а в последние годы все ча-
ще — «культурной историей»76.
Творчество Л.П.Карсавина является знаковым с точки зрения
специфики (характера) интеллектуальных процессов XX столетия и
их индивидуализации в области гуманитарного и социального знания
и в этом смысле — «экспериментально» чрезвычайно значимым. В
работах Л.П.Карсавина заявляет о себе историческое движение куль-
туры, В своем профессиональном мышлении и научных практиках он
выходит из освященной профессиональным сообществом «менталь-
ной» колеи и, соответственно, — за пределы культуры, в которой дей-
ствует.
Теоретико-методологические, как и философские, размышле-
ния Карсавина имеют под собой прочную базу конкретно-
исторической эмпирии, исследовательского эксперимента. В этом
плане творчество Л. П.Карсавина как историка-медиевиста, методо-
лога и теоретика истории, религиозного философа органично и цело-
стно. Уже в первых его работах, магистерской и докторской диссерта-
циях (1912, 1915 гг.), были сформулированы принципиальные поло-
жения его концепции «культурной истории» и обозначены ее иссле-
довательские принципы, понятийный инструментарий.
Творчество Л.П.Карсавина несомненно вобрало в себя интел-
лектуальные обречения и российского символизм, и западноевропей-
ской экзистенциальной культурфилософии; оно представляет собой
оригинальный ответ на теоретические искания и решения неоканти-
анства и российских приверженцев Дильтея. Вместе с тем оно распо-
лагается в том же профессионально-интеллектуальном пространстве,
160
что и творчество его современников, западных коллег по медиевисти-
ческому цеху, таких как А.Берр, Л.Февр, М.Блок и др. «Новое в науке
и искусстве, — пишет в одной из своих работ Ю.М.Лотмац, — осуще-
ствляется неожиданно, и происхождение его подобно взрыву, но
практическая реализация новых идей развивается по законам посте-
пенной динамики. Поэтому научные идеи могут быть несвоевремен-
ными»”.
Творческий путь Л.П.Карсавина — одно из наглядных тому
подтверждений. Карсавинская концепция культурной истории, его
философские, теоретические, методологические и конкретно-
исторические искания в этой области не получили признания и были
отвергнуты научным сообществом. С этой точки зрения, разрыв Кар-
савина в конечном счете с петербургским кружком медиевистов —
учеников И.М.Гревса и самим учителем — выступает не как коллизия
межличностных отношений, но как проекция на интеллектуальную
сферу известного ментального конфликта — отторжения Иного —
неузнаваемого78. Профессиональное сообщество российских гумани-
тариев, по существу, отвергло Карсавина задолго до того, как это сде-
лала новая власть.
В сегодняшнем общеевропейском интеллектуальном контексте
интенсификации движения творческой мысли и изменения массо-
вого исследовательского сознания творчество Л.П.Карсавина обрета-
ет новое звучание: оно раскрывает, позволяет осознать и ощутить
«связь времен» — тот живой диалог культур и поколений, сознаний и
личностей, который составляет нерв процесса развития мировой на-
уки и науки истории как ее неотъемлемой части.
Примечания:
I.	Февр Л. Марк Блок и Страсбург //Февр Л. Бои за историю / Пер. Бобови-
ча Л.А. ц др.; Ст. Гуревича А.Я.; Коммент. Харитоновича Д.Э.; АН СССР. — М.,
1991. —629 с,
2.	Ястребиикая АЛ. Историк-медиевист Лев Платонович Карсавин (1882-
1952): Аналитически!) обзор / АН СССР. ИНИОН. — М., 1991. — 132 с.: Ястребин-
ая А.Л. У истоков культурно-антропологической истории в России // Российская
историческая мысль: Из эпистоляр, наследия Л.П.Карсавина. Письма И.В.Гревсу
(1906-1916). Публикация / РАН. ИНИОН; Сост.: Клементов А.К.. Клементова С-А. —
М-, 1994. - С.8-22.
161
3.	См/. Хоружий С.С. Карсавин и ле Местр // Вопросы философии. - М„
1989. - № 3. - С.79-92; Хоружий С.С. Лев Платонович Карсавин // Лит. газ. - М..
1989. - 22 фсвр. По инициативе лроф. С.С.Хоружсго и петербургских философов со-
здана Комиссия по творческому наследию Л.П.Карсавина и развернута публикация его
основных трудов в серии «Памятники религиозно-философской мысли. Русская ре-
лигиозная философия». В настоящее время вышло в свет три тома; Карсавин Л.П. Ре-
лигиозно-философские сочинения / Сост. и вступ. ст. Хоружего С.С. — М., 1992; Кар-
савин Л.П. Философия истории / Подгот. Хоружим С.С. — СПб.» 1993. — 351 с.; Кар-
савин Л.П. Малые сочинения / Сост., науч. подг. и коммент. Хоружего С.С. — СПб.,
1994. - 532 с.
4.	Karsavinas L. Europoskulturosistoria. - Vtlnus. 1991-1994. — T.I-3.
$. Карташев A.B. Лев Платонович Карсавин (1882-1952) // Л.П.Карсавин.
Малые сочинения / Сост., науч. подг. и коммент. Хоружего С.С. — СПб,, 1994. -
С.471.
6.	Карсавин Л.П. Очерки религиозной жизни в Италии ХН—XIII вв. - СПб.,
1912. — XX, 843, 21 с.; Карсавин Л.П. Основы средневековой религиозности в XII-
XIII вв. преимущественно в Италии. — Пг., 1915. — XVI,360 с.
7.	Греве ИМ. Рецензия // Научный Исторический Журнал / Ред. Ка-
реев Н.И. - СПб., 1913. - T.I., вып.1. - №1. - С.80-91.
8.	Вводимое Карсавиным в «Основах...» инструментальное понятие «религи-
озный фонд» по существу своему адекватно употребляемому на» параллельно, но вве-
денному раньше, в «Очерках...», понятию «средний религиозный человек» или «сред-
ний человек». Карсавин сам указывает на тождественность в своем Предисловии к
«Основам...*. Разъяснение этого термина, вызвавшего непонимание и острую критику,
дается нм также в вышедшей ранее «Основ...» статье «Символизм мышления и идея
миропорядка в Средние века» (См.: Научный Исторический Журнал / Ред. Ка-
реев Н.И. — СПб., 1914. — Т.1, вып.2. — № 2. — С.10-28). Карсавин Л.П. Основы
средневековой религиозности в ХП-Х1П вв. преимущественно в Италии. — Пг.,
1915.-С.7-17.
9.	Карсавин Л.П. Основы средневековой религиозности в XU-XHI в. пре-
имущественное Италии. — Пг., 1915. — С.16.
10.	Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV-
XVIH вв. — М., 1996. — Т.1: Структуры повседневности: Возможное и невозможное. -
С.34-35. См.: Ястребицкая АЛ. Культурное измерение историографического// Куль-
тура и общество в Средние века — раннее Новое время: Методика и методология со-
временных зарубежных и отечественных исследований / РАН. ИНИОН. — М.» 1998. -
С.26-27; Ревель Ж. Микроанализ и воссоздание социального // Одиссей; Человек в
истории, 1996. — М., 1996. — С.13-15.
162
11.	См.: Карсавин Л.П. Символизм мышления и идея миропорядка в Средние
века // Научный Исторический Журнал / Рел. Кареев НИ. - СПб., 1914. — T.I,
вып 2. — № 2. — С.28.
12.	Карсавин Л.П. Основы средневековой религиозности в ХП-ХШ вв. пре-
имущественно в Италии. — Пг.. 1915. — С.36.
13.	Гуревич А.Я. Дух и материя: Об амбивалентности повседневной средневе-
ковой религиозности // Культура и общественная мысль: Античность. Средние века.
Эпоха возрождения / АН СССР. Отд-нис истории; Отв. рея Чиколнни Л.С. — М.,
1988. — С.59-65; Гуревич Д.Я. Категории средневековой культуры. — 2-е изд., испр. и
доп. — М-. 1984. — 350 с.; Он же. Средневековый мир: Культура безмолвствующего
большинства. — М., 1990. — 396 с.
14.	Карсавин Л.П. Основы средневековой религиозности в ХП-ХШ вв. пре-
имущественное Италии. — Пг., 1915. — С.37.
15.	ВеггН. Lasyntheseen histone: Essai critique el thiorique. — P., 1911.
16.	Ревель Ж. История ментальностей: Вехи изучения // Споры о главном:
Дискурс о настоящем и будущем исторической науки вокруг французской Школы
«Анналов» / РАН. ИВИ. Отв. ред. Бессмертный ЮЛ. — М., 1993.
17.	Карсавин Л.П. Введение в историю: Теория истории. — П6., 1920. —
Вып. I. Введение в науку: История. — С.53.
18.	См.: Ястребиикая А.Л. Культурное измерение историографического //
Культура и общество в Средине века — раннее Новое время: Методика и методология
современных зарубежных и отечественных исследований / РАН. ИНИОН. — М..
1998. - С. 17-47.
19.	Ястребиикая А.Л. У истоков культурно-аитролояогической истории в
России // Российская историческая мысль: Из эпистоляр, наследия Л.П.Карсавина.
Письма И В,Гревсу (1906-1916). Публикация / РАН. ИНИОН; Сост.: Клементов А.К..
Клсментова С А. — М., 1994. — С.8-22,
20.	Там же. — С.74.
21.	Это также и то. чему отдавал должное учитель Карсавина при всей насто-
роженности (и в целом неприятии), с которой он относился к методологическим иска-
ниям своего ученика: «Он чертит яркие общие картины, с искусством восстанавливает
часто стертые в памятниках лаже мелкие рисунки. Автор обладает в высокой степени
интуицией, исчезнувшей во времени действительности, способностью чуять через
завесу памятников биение пульса того бытия, которое запечатлело в них лишь следы.
Это - большое благо и ценный дар...» См.: Греве И.М. Рецензия // Научный Истори-
ческий Журнал / Рсл. Кареев Н.И, — СПб-, 1913. — Т.1., вып.1- — №1. —
С.80-91.
163
22.	Российская историческая мысль: Из элистоляр. наследия Л.П.Карсавина.
Письма И.В.Гревсу (1906-1916). Публикация / РАН. ИНИОН; Сост.: Клементон А.К.,
Клементова С.А. — М., 1994, — С.92-93,
23.	Там же. — С.71-72.
24.	См.: Ястребиикая А.Л- Леа Платонович Карсавин: Его опыт «новой исто-
рии религиозности» западноевропейского Средневековья как культурно-
исторического феномена // Религии мира: История и современность. Ежегодник. -
М„ 1999. -С.121-133.
25.	Карсавин Л.П. Основы средневековой религиозности в ХП-ХШ вв. пре-
имущественно в Италии. — Пг., 1915. — С.3-4.
26.	См.; Михайлов И.А. Гуссерль // Культурология XX в.: Энциклопедия / Гл.
ред., сост. и автор проекта Левит С.Я. — СПб., 1998. — T.I. — С. 161-162.
27.	Карсавин Л.П. Основы средневековой религиозности в ХП-ХШ вв. пре-
имущественно в Италии. — Пг., 1915. — С.5-6.
28.	Там же.
29.	Там же, — С.17 и др.
30.	Карсавин Л.П, Культура Средних веков: ОбшиЙ очерк. — Пг., 1918. -
С. 1-4.
31.	Карсавин Л.П. Философия истории. — Берлин, 1923.— С.171.
32.	Там же. — С.172.
33.	Карсавин Л.П. Культура Средних веков: Общий очерк. - Пг., 1918. -С.З.
34.	Карсавин Л.П. Философия истории. — Берлин, 1923. — С.22.
35.	Карсавин Л.П. Культура Средних веков: Общий очерк. — Пг., 1918. -
С. 197.
36.	«...Исхожу я из религиозного состояния 1V-V1 веков, двигаясь от перифе-
рии религиозной жизни к центру, т.е. сначала религия низших слоев и паганизация в
ннх христианства... затем высшие классы: религия в связи с культурой (туг нашел себе
место и Сидоний). Наконец, ядро религиозной жизни; и тут останавливаюсь на Пав-
лине Ноланском, Амвросии, Иерониме, Августине и пеллагианстве. Думаю, что не
ошибся, рассматривая дальнейшую религиозную историю по странам — Италия и го-
сударство франков. Причем здесь нет нужды в строгом различении высших (по религи-
озному развитию) слоев христилпсчви от низших. Ибо народная религия - паганнэн-
рованное (на античный, кельтский или германский лад) христианство подымается в
высшие слои (Григорий Великий), а павшая культура высших классов, спасая остатки
догмы (тоже паганизнрованиой, но философски) н принижая ее, приближается к на-
родной религии. Почти полное единство религии — в государстве франков...» (6 июля
1908, Луга). См.: Российская историческая мысль: Из эпистоляр, наследия
Л.П.Карсавина. Письма И.В.Гревсу (1906-1916). Публикация / РАН. ИНИОН; Сост.:
Клементов А.К., Клементова С.А. — М., 1994. — С.48.
164
37.	Российская историческая мысль: Из эпистоляр, наследия Л.П.Карсавина.
Письма И.В.Гревсу (1906-1916). Публикация / РАН. ИНИОН; Сост.: Клементов А.К.,
Клементона С.А. — М., 1994. — С.48-49.
38.	Карсавин Л.П. Культура Средних веков: Общий очерк. — Пг., 1918. — С.З.
39,	Там же. — С.165.
40.	Тейяр де Шарден П. Феномен человека / Предисл. и коммент. Старости-
на Б.А.; пер. с фр. Садовского Б.А.; — М., 1987. — 240 с,
41.	Анциферов Н.П. Из дум о былом: Воспоминания / Вступ. ст., сост,, при-
меч. Добкин А.И. - М., 1992. -С.177-178,279,281.
42,	Российская историческая мысль. Из эпистоляр, наследия Л.П Карсавина.
Письма И.М.Гревсу (1906-1916). Публикация / РАН. ИНИОН; Сост.: Клементов А. К.,
Клементона СА. - М., 1994. - С.94-102, 104.
43.	Карсавин Л.П. Культура Средних веков: Обший очерк. — Пг., 1918. — С.2.
44.	Рамки статьи, к сожалению, не дозволяют дать всесторонний и конкрет-
ный анализ данного процесса. Это задача монографического исследования, над кото-
рым автор и работает. Здесь же мне представляется важным дать возможность читателю
ощутить еп gros всю глубину интеллектуального переворота, осуществленного работа-
ми Л.П.Карсавина в области исторического познания.
45.	Карсавин Л.П- Введение в историю: Теория истории. — Пб., 1920. —
Вып.1. Введение в науку: История. — С.1,
46.	Также. — С.5.
47.	Блок М. Апология истории или ремесло историка / Пер. с фр. Лысен-
ко Е.М.; Примем, ист. Гуревича А.Я.; АН СССР. — 2-е изд.,доп. — М., 1986. — 256с.
48,	Февр Л. Марк Блок и Страсбург // Февр Л. Бон за историю / Пер. Бобови-
ча ЛА и др.; Ст. Гуревича А.Я.; Коммент. Харитоновича Д.Э.; АН СССР. — М.,
1991.-С.135, 507.
49.	См : Ле Гофф Ж. С небес на землю// Одиссей: Человека истории, 1991. —
М., 1991. — С.24-28; Гуревич А.Я. От истории .ментальности к историческому синтезу
// Споры о главном: Дискурс о настоящем и будущем исторической науки вокруг
французской Школы «Анналов» / РАН. ИВИ. Отв. ред. Бессмертный ЮЛ. — М-, 1993;
Гуревич А.Я. Синтез в истории и Школа «Анналов». — М., 1992.
50.	Карсавин Л.П. Введение в историю: Теория истории. — Пб,, 1920. —
Вып !.: Введение в науку: История. — С.8, 9,11.
51.	Там же. — С,12.
52.	Карсавин Л.П, Философия истории. — Берлин, 1923. — С.26-27.
53.	Карсавин Л.П. Введение в историю: Теория истории. — Пб., 1920. —
Вып.1.: Введение в науку; История. — С.30-31.
54.	Там же. — С.9.
165
55.	См.: Карсавин Л.П. Н.А.Бсрдяев. «Смысл истории. Опыт философии че-
ловеческой судьбы»; Конец Ренессанса (К современному кризису культуры) //
Н.А.Бсрдяев: Pro el contra: Антология / Рус. христиан, гуманит. ин-т; Сост.. вступ. ст. и
примем. Ермичева А.А. — СПб., 1994. — (Рус. путь; Т.1.) — Кн.1. — С.327-331.
56.	Тамже. — С.17.
57.	Тамже. — С.254.
58,	Там же. — С.255.
59.	Карсавин Л.П. Введение в историю; Теория истории. — Пб., 1920. -
Вып.1.: Введение в науку: История. — С.З.
60.	Карсавин Л.П Философия истории. — Берлин, 1923. — С. 19.
61.	Тамже.
62.	Там же. - С.20-22.
63.	Тамже.-СЛ60-177.
64.	Там же.-С.170,163-165.
65.	Там же. — С.165.
66.	Тамже, — С. 167.
67,	Карсавин Л.П. Введение в историю: Теория истории. — Пб., 1920. -
Вып.1.: Введение в науку: История. — С.28-29.
68.	Карсавин Л.П. Философия истории. — Берлин, 1923. — С.172.
69.	Тамже.— С.87.
70,	Тамже. — С.357.
71.	Там же. — С.349.
72.	См. об этом также: Ястребиикая АЛ. Приспособление к себе или «эффект
Бобчииского» // Казус: Индивидуальное и уникальное в истории / Рос. гос. гуманит.
ун-т; РАН. ИВИ, / Под ред. Бессмертного Ю.Л., Бойнова М.А. — М., 2000.
73.	Карсавин Л.П. Философия истории. —Берлин, 1923. —С.15-16.
74.	Там же, — С.81-82.
75.	Там же. — С.304-311.
76.	Burke Р. Die «Annales» im globalen Kontexf // Osfeneichiscbe ZeiUchrift fur
Geschichtswissenschaft. — Wien, 1990. — H.l. — S.9-24; Chartier R. Le monde comme
representation//Annales: Economies, societds, civilisations. — P., 1989. — N 6. — P.15O5-
1520.
77.	Лотман TO.И. Культура и взрыв. — М., 1992. — С.28-34.
78.	См.: Греве Н.М. Лик и душа Средневековья // Анналы: Журнал всеобщей
истории. - Пг., 1922. - Ns I.
166
А.Л.ЯСТРЕБИЦКАЯ
ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА
В МОСКОВСКОЙ ДУХОВНОЙ АКАДЕМИИ
В ПЕРВЫЕ ПОЛТОРА ДЕСЯТИЛЕТИЯ XX СТОЛЕТИЯ:
ОРГАНИЗАЦИЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО
ПРЕПОДАВАНИЯ И ИЗУЧЕНИЯ*
I
Мой интерес к данной теме не случаен. Во многом он иниции-
рован моими собственными исследовательскими практиками в обла-
сти историографии XX столетия (в том числе зарубежной и отечест-
венной медиевистики, истории античности, археологии, этнологии
а также изучением творчества выдающегося российского ис-
торика и религиозного философа, исследователя западноевропейской
средневековой культуры и религиозности Л.П.Карсавина (1882-
I952)2. Импульс к постановке вопроса об организации в стенах
Московской духовной академии (МДА) преподавания и изучения
истории и комплекса дисциплин, с ней связанных, дан также разра-
батываемой мной темой, касающейся оформления в России истории
как профессиональной научной дисциплины и, соответственно,
формирования сообщества историков. И об этом следует сказать
подробнее.
Историческая наука сегодня все больше отходит от обычного
представления об историографии как интегральном процессе, в кото-
ром некие положения устанавливаются раз и навсегда, и последую-
© Доклады, прочитанные на II (2000) и Ш (2001) Международных научных
конференциях «Троипе-Сергиева Лавра в истории, культуре и духовной жизни Рос-
сии». Публикуются с любезного разрешения Оргкомитета конференции Сергиево-
Посадского государственного историко-художественного музея-заповедника.
167
щие историки лишь «возводят новые этажи на уже построенных»5.
Констатируя смену идей, концепций, школ, направлений, исследова-
тели историографии стремятся сегодня также выявить и понять ин-
теллектуальные истоки и импульсы той умственной работы историка,
которая приводит к смене «исследовательских парадигм», порождая
новое— иное знание. В поле зрения исследователей входят, таким
образом, как индивидуальное творчество отдельных историков, так и
сами их профессиональные сообщества, вырабатываемые и контро-
лируемые ими способы производства исторического знания и его
«фиксации» внутри профессии4.
На первый план, тем самым, выдвигается целый спектр не-
стандартных проблем и вопросов. А именно: в чем и как проявляется
«логика дисциплинарности», подчиняющая себе и предписывающая
правила профессии? Каковы познавательные приемы профессии,
структура исследовательского пространства, проблемных полей, по-
нятийная система? Каким образом дают о себе знать в данном случае
социокультурные контексты? Каковы те импульсы и «напряжения»
(внутренние или внешние по отношению к научной дисциплине -
культурные и социокультурные), которые приводят ее в движение,
ведут к обновлению или анимируют отдельные ее сферы? Вокруг ка-
ких проблем развертываются профессиональные дебаты и каковы
соперничающие течения? Каким образом заявляют о себе процессы
профессиональной самоидентификации и саморефлексии?
Таким образом, в поле зрения историографии (как одного из
направлений интеллектуальной истории5) оказываются не только
«результаты» профессиональной деятельности историка, но и вся его
творческая лаборатория, исследовательское сознание, психология,
поведенческие и научные практики, традиции, словом, — каноны
историописания и в целом культура творчества.
Но возникает вопрос: с какого времени вообще можно гово-
рить об организации академических сообществ и о претензиях исто-
рии на статус научной профессиональной дисциплины, подчиняю-
щейся строгому режиму профессиональных процедур, применяемых
для изучения исторического прошлого?
Согласно исследованиям последних десятилетий, в том числе и
российских ученых0, о становлении истории как профессиональной
научной дисциплины в западноевропейских университетах можно с
уверенностью говорить начиная уже с рубежа XIX—XX столетий. Ду-
маю, что российская историческая наука вряд ли принципиально от-
168
ставала от западноевропейской. Одним из убедительных свидетельств
се самоидентификации и саморефлексии в этом отношении стало
появление в 1913 г. в России первого независимого от властей специ-
ализированного профессионального издания — «Научного Истори-
ческого Журнала» (НИЖ). Проект его был разработан выдающимся
российским ученым, историком Н И.Кареевым и осуществлен при
финансовой поддержке не менее известного книгоиздателя и мецена-
та Ефрона7.
Правда, журнал просуществовал недолго: издание его было
прекращено с началом Первой мировой войны ввиду отсутствия ис-
точников финансирования; вышли в свет всего пять номеров8. Но как
бы то ни было, знаменателен сам по себе факт его появления, как
знак становления в российском историописании научной академиче-
ской институциональной среды со своими познавательными прави-
лами и процедурами и как ее учредительный манифест. С этой точки
зрения, красноречиво предваряющее первый номер первого выпуска
обширное вступление Н.И.Кареева «Задачи Научного Исторического
Журнала», этой среде, собственно, и адресованное9.
Журнал был замыслен Н.И.Кареевым как «ценгральный орган
исторической науки» — «научный, академический, исключающий
возможность уклонов в сторону то ли исторической беллетристики,
или исторической публицистики, без которых немыслимо существо-
вание (традиционных. — А Я.) периодических исторических изданий
для большой публики»10. Определяя задачи нового журнала,
Н.И.Кареев особенно подчеркивал, что он рассчитан «не на широкие
круги любителей исторического чтения», но «на совершенно специ-
альную публику, состоящую из лиц, занимающихся историей, а не
только ее любителей», и таким образом — на «сравнительно ограни-
ченный круг читателей»; к их числу он относил «активных работни-
ков на обширном поприше исторической науки»1’.
Утверждая это, Н.И.Кареев имел в виду многоуровневую чита-
тельскую аудиторию именно профессионалов. Это — «исторические
исследователи и писатели», «преподаватели истории в высшей и
средней школе» (что особенно подчеркивалось Кареевым), но также
и «начинающие ученые, оставленные при университете для приго-
товления к профессорскому званию» и «готовящиеся к магистерско-
му экзамену или уже пишушие свои диссертации, но пока еще не ус-
певшие заявить о себе печатными трудами». К кругу читателей жур-
нала относил Кареев и «учащихся в высшей школе молодых людей
169
обоего пола, избравших своею специальностью историю или особен-
но близкие к ней предметы».
Соответственно, как подчеркивал Н.И.Кареев, «все интересы
журнала» должны быть ориентированы «на вопросы исторической
науки и исторического преподавания». Особую важность в этой связи
приобретала информационно-координируюшая функция журнала по
отношению как к «высшим школам, в которых имело место препода-
вание истории», так и к соответствующим «ученым историческим
обществам»: журнал, по мысли его учредителя, был призван фикси-
ровать движение исторической науки и ученой педагогической мыс-
ли «у нас и за границей» «подобно тому, — пишет Кареев, — как это
делают “западные журналы”»11. Это важная констатация. Она заслу-
живает внимания как одно из прямых свидетельств самоидентифика-
ции российской исторической науки (по отношению к западноевро-
пейским, прежде всего, историческим сообществам) как одной из
составных частей научно-профессиональной экумены историков, к
этому времени уже вполне весомо о себе заявлявшей. Международ-
ные конгрессы историков — одно из ярких тому доказательств.
Ко времени выхода первого номера российского «Научного
Исторического Журнала» за плечами мировой исторической науки
было уже четыре Международных конгресса (I. Париж, 1900; II. Рим,
1903; III. Берлин, 1908; IV. Лондон, 1913), не считая Учредительного
конгресса в сентябре 1898 г. в Гааге, в работе которого участвовали и
российские представители’3.
Знаменательным для русской исторической науки стал Лон-
донский конгресс 1913 г. «Публично выражаемая лестная оценка вы-
ступлений российских историков» и «признание» российской исто-
рической науки, как отмечал в своей информации один из членов
российской делегации Е.Тарле, имели результатом «единодушно
принятое» решение о проведении «через пять лет» (в 1918!) очеред-
ного Международного конгресса историков в России’4.
Подготовка к нему началась уже в декабре 1913 г., что нашло
отражение и на страницах «Научного Исторического Журнала»15. На
Предварительном совещании представителей от 45 научных учрежде-
ний и организаций было принято решение о проведении Междуна-
родного конгресса историков в Санкт-Петербурге и конституирован
Организационный комитет. В списке лиц, делегированных с мест
«учеными и научно-учебными учреждениями и обществами и при-
бывших на это Предварительное совещание», — говорилось в инфор-
170
манионном материале, опубликованном на страницах «Научного Ис-
торического Журнала», были и представители Духовных академий:
Киевской (проф. С.Т.Голубев), Петербургской (проф. П.Н.Жукович)
и Казанской (проф. В.А. Керенский). Московскую духовную акаде-
мию (МДА) представляли профессора А.П.Орлов и С.И.Смирнов
(последний с правом голоса, так как, согласно «протоколу», им мог
обладать лишь один из членов делегации). Духовные академии, таким
образом, фигурировали в официальных списках как неотъемлемое
звено академической и учебно-образовательной системы Российской
империи начала века'.
Внушительный перечень академических ученых обществ, куль-
турных центров и научно-образовательных организаций высшей
школы таил в себе интеллектуальные богатства, практически неведо-
мые для иностранных коллег из-за языкового барьера, с одной сторо-
ны, и из-за отсутствия в иностранных журналах периодических обзо-
ров текущей исторической работы в России— с другой. Понимавший
эти трудности Н.И.Кареев обратил внимание своих коллег на необхо-
димость и важность подготовки для иностранных (так же как и отече-
ственных) участников грядущего Международного конгресса истори-
ков специального научного издания, «книги-путеводителя по рус-
ской исторической науке»1*, одновременно и систематизирующей ее
достижения. Определяя круг проблем и тем, которые должны были
быть освещены в таком издании, И.И.Кареев по существу раскрывает
главные силовые и смысловые линии организации в современной ему
' Список «ученых и научно-учебных учреждений» и обществ был составлен
академиком Лаппо-Данилевским и представлен им от имени Академии наук для рас-
смотрения и утверждения Предварительным совещанием по подготовке Конгресса
1918 г. В него вошли: «1) Академия наук. 2-11) десять университетов (с Гельсигфор-
ским), 3) Имп Эрмитаж, 13)Археол. комиссия, 14) Публ. библиотека, 15) Румянцев,
музей, 16-18) Архивы Мин. юст. и иностр, лея в Москве и Государственный в Спб.,
19-21) Археогр. комис.: Имп.. Киевская к Виленская. 22-23) Ист.-филол. инет, в Спб.
и в Нежине, 24-27) Дух. акал. Киев., Москов., Спб. и Казанск., 28-29) Археол. мнет, в
Спб. и в Москве 30) Общ. истор. и древн. Рос., 31-32) Археолог, обш. в Спб.. и в Моск-
ве. 33) Обш. истор. и древностей в Одессе, 34) Общ. имени Нестора в Киеве, 35) Ист
общ. при Слб. укив.. 36) Военно-ист. общ,, 37) Имп. рус. ист. обш., 38) Казан, общ.
ист., ахеол. и этногр., 39) Харьк. истор.-фил. общ.. 40) Варш. истор- и юрнд. Общ., 41)
Cesellsch, f. Gesch. u. Altertumskundc dcr Ostseeprovinzen, 42) Towarzystwo naukowe
Waruawskie, 43) Виленское научное общ., 44) Финно-Угорское общ. в Гельсингфорсе.
45) Имп. академия художеств*. («Научный Исторический Журнал», N? 2, с. 181.).
171
России как исследовательской работы, так и педагогическо-
образовательных практик в области истории
В «книгу-путеводитель», пишет он, должны войти сведения об
архивах, архивном деле, об учреждениях, ими ведающих, об их изда-
тельской деятельности; специальна» глава о состоянии археологии в
России, «поскольку это может быть интересно для историков»17. Со-
держание отдельной главы такой книги, по его мнению, могли бы
также составить «сведения о русских ученых учреждениях и о высших
школах, в которых совершается разработка и происходит научное
преподавание истории*'’. В этой связи Н.И.Кареев особо подчерки-
вал важность акцентировки внимания на роли университетской на-
уки, «начиная с организации преподавания исторических предметов
на разных факультетах и кончая порядком приобретения ученых сте-
пеней*'9. Другой крупный блок книги, по мысли Н.И.Кареева, дол-
жен был быть посвящен разработке российскими историками своей,
отечественной историографии, а также исследованиям русских уче-
ных в таких областях исторического знания, как древность, Средне-
вековье, Новое время, история отдельных европейских стран и свя-
занный с этим особый круг проблем и т.п.
Пожеланиям этим, однако, не суждено было реализоваться.
Международный конгресс историков, запланированный на 1918 г,,
как известно, не смог состояться в России. Следующий очередной
Международный конгресс историков проходил уже в послевоенной
Европе, в апреле 1923 г. в Брюсселе.
С точки зрения интересующей нас в данном случае темы, важ-
но, однако, подчеркнуть, что круг задач и пожеланий, высказанных
Н.И.Кареевым и касающихся развития русской исследовательской и
научной педагогической мысли в области истории, был не идеалис-
тическим «мечтанием» знаменитого ученого. Он отражал реалии и
состояние современной ему российской науки не только универси*
тстской, но и в таких специализированных учреждениях, как Духов-
ные академии, в частности (а возможно, и особенно) в МДА.
П
Наряду с университетами, Московским и Петербургским,
Московской духовной академии принадлежит важная и еще не оце-
ненная в должной мерс роль в становлении и оформлении на рубеже
Х1Х-ХХ вв. и u JO-e годы нового столетия академического научного
172
сообщества историков и профессиональной исторической науки в
России, в выработке тонкого инструментария критического и смыс-
лового анализа исторических текстов, использующего приемы линг-
вистики, филологии, сравнительного языкознания, во введении в
историческое образование и исследования психологии, социальной,
экономической, правовой и т.п. тематики’.
Как высшее духовное ученое и учебное учреждение и согласно
своему Уставу, МДА видела цель своей деятельности в подготовке и
воспитании профессиональных кадров для «просвещенного служения
Церкви преимущественно на пастырском и духовно-учебном попри-
щах деятельности». В качестве одной из главных своих задач Совет
Академии декларировал «обогащение и разработку богословских на-
ук» в их комплексе и, таким образом, подготовку дипломированных
богословов, так же как и преподавателей в семинариях, духовных
школах разных уровней, и образованных учителей для просветитель-
ских практик Церкви в миру. Но, как свидетельствуют материалы го-
довых отчетов о научно-педагогической деятельности МДА, число
выпускников со степенью «кандидата богословия», как правило,
превалировало над числом удостоенных звания «действительного
студента Академии». Так, в 1907-1908 учебном году из 58 студентов
IV курса «выпушено из Академии» было 50 студентов, из них: 43 со
степенью кандидата богословия и 7 — действительного студента бого-
словия. В 1910 учебном году это соотношение составило 46 к 18; в
19I0-I9H учебном году — 50 к 5м.
Согласно уставу Академии, 2/3 общего числа лекционных кур-
сов должно было быть посвящено богословским дисциплинам. Это
определяло кафедральную структуру МДА, круг образовательных
предметов, исследовательские пространства. В целом в Академии
преподавалось свыше 30 дисциплин и насчитывалось примерно
столько же кафедр2*.
В соответствии с задачей подготовки профессиональных кад-
ров как в научной богословской историко-гуманитарной, так и в
практической сферах церковной деятельности выстраивались и ака-
В качестве основного источника при написании этой работы использованы
материалы публикаций: «Годичных актов Московской духовной академии» (проходили
I октября ежегодно), «Отчетов о состоянии Московской духовной академии» (состав-
лялись по учебным годам), «Журналов собраний Совета Московской духовной акаде-
мии» — за период с 1900-19)5 гг.
173
демические программы Их обшей чертой являлась в целом ориентя’
имя не на догматическое усвоение материала учащимися, но факти-
чески на развитие у них аналитического мышления.
В этом отношении весьма красноречива информация, содер-
жащаяся в отчетных документах Московской духовной академии, в
частности об организации занятий студентов. В целом они состояли:
«а) в слушании лекций наставников и чтении книг, относящихся к
наукам академического преподавания, б) в практических занятиях по
изучаемым предметам под руководством преподавателей (изучение
источников науки и учебных пособий, разбор важнейших сочинений
из литературы предмета, составление рефератов на заданные темы,
знакомство с учебниками и учебными пособиями к преподаванию
известных наук в семинарии и пр.), в) в письменных работах, г) в
преподавании слова Божия, по назначению Преосвященного Ректора
Академии, под руководством преподавателя пасторского богосло-
вия, ,.»а. Развитию самостоятельности мышления несомненно спо-
собствовало также и то обстоятельство (кстати, подчеркиваемое во
всех отчетных материалах МДА), что «довольно значительная часть
студентов всех курсов состояли членами существующих при Акаде-
мии студенческих организаций: “Философского кружка”, “Литера-
турного кружка”, “Пастырского Просветительного Братства” и при-
мыкающих к последнему “Проповеднического” и “Издательского”
кружков». Студенты МДА «посвящали свободное от учебных занятий
время также педагогической деятельности» в «Св.-Покровской ака-
демической церковноприходской школе», «воскресной школе»,
«школе-приюте» и вели «народные чтения» в зале Сергиевпосадского
Городского Училища23.
Академические учебные программы рассматриваемого нами
периода 10-х годов XX в. предполагали наряду с общими лекционны-
ми курсами практические занятия — просеминарии и семинары, ко-
торые вводили студентов в научное изучение конкретных богослов-
ских, церковных, исторических тем и проблематики. С этой точки
зрения, организация исторического преподавания в МДА в принципе
воспроизводила организацию ее на историко-филологическом фа-
культете С.-Петербургского университета.
Так, в «Отчете о состоянии Московской духовной академии в
1910—1911 учебном году» читаем, что «студентам 1 курса по состав-
ленному Советом Академии расписанию назначено было 28 лекци-
онных часов в неделю (20 — для теоретических лекций, в том числе —
174
по еврейскому, древним и новым языкам, и 8 - для практических
занятий); студентам 11 курса — 30 (18 часов — для теоретических лек-
ций и 12 — для практических занятий); студентам 111 курса — 30
(20 часов — для теоретических лекций и 10 — для практических заня-
тий) и студентам IV курса — 16 (12 часов — для теоретических лекций
и 4 — для практических занятий»)24.
Такой расклад временной сетки занятий в целом типичен
для МДА в рассматриваемый период. Он мало и непринципиально
варьировал от одного учебного года к другому. Иное дело — тематика
обязательных курсовых сочинений, ощутимо зависевшая от многих
причин, в том числе и от расстановки сил в ходе внутриакадемичес-
ких личностных и идеологических коллизий. Обращает на себя вни-
мание, что в кратких отчетных материалах, в частности за 1900-
1904 учебные годы, тематика их вообще не конкретизируется, ее под-
меняет переходящее из одного «Отчета» в другой официальное клише
типа: «Студентам I, И, Ш курсов было назначено по три сочинения и
одной проповеди, причем относительно сочинений соблюдался по-
рядок, указанный в §124 устава духовных академий, т.е. по наукам
богословским было назначено не менее 2/3 общего числа сочине-
ний»25.
Картина существенно меняется в «Отчете о состоянии Москов-
ской духовной академии в 1907-1908 учебном году»: конкретизиру-
ются дисциплины, по тематике которых должны были быть написаны
курсовые работы: «в I курсе: по метафизике, теории словесности и
истории иностранных литератур (I гр.) и древней гражданской исто-
рии (2 гр.), психологии и библейской истории; во 11 курсе: по обшей
церковной истории, психологии и библейской археологии; в III кур-
се: по гомилетике и истории проповедничества, истории и разбору
западных исповеданий и педагогике». Студенты IV курса писали се-
местровое сочинение по Священному Писанию Нового Завета, в
зачет «самовольно не поданного ими» на III курсе (1906-1907 учеб-
ном году), «одну проповедь и сочинение на степень кандидата бого-
словия... на предложенные наставниками Академии и утвержденные
Преосвященным Ректором темы...»26.
Разнообразие перечня научных направлений и тематики харак-
терно и для курсовых сочинений в 1910 учебном году: «В I-м курсе
писали их по теории словесности и истории иностранных литератур
(1 гр.) и древней гражданской историк (2 гр.), введению в круг бого-
словских наук и метафизике; во II курсе: по обшей церковной исто-
175
рии, библейской археологии и еврейскому языку и истории филосо-
фии; в III курсе: по истории и обличению русского раскола, догмати-
ческому богословию и пастырскому богословию..л27. Студенты IV
курса писали два семестровых сочинения: «по введению в круг бого-
словских наук и психологии (в зачет самовольно неподанных ими на I
и II курсах... (1906-1907, 1907-1908 учебный год), одну проповедь и
сочинение на степень кандидата богословия...»28.
Диапазон возможных тем курсовых сочинений формально рез-
ко сужается в 1910-1911 учебном году: «В I курсе писали (сочинение)
по патрологии, первому групповому предмету и древним языкам; во
П курсе: по истории русской церкви, истории философии и Священ-
ному Писанию Ветхого Завета; в 111 курсе: по педагогике, Священно-
му Писанию Нового Завета и церковному праву и одной проповеди».
Студенты IV курса писали «одно семестровое сочинение по библей-
ской истории (в зачет самовольно неподанного ими на 1 курсе в
1907-1908 учебном году), одну проповедь и сочинение на степень
богословия по заданной теме»29.
Однако эти формальные моменты не следует все же абсолюти-
зировать. Действительно, как уже упоминалось, 2/3 общего числа
лекционных курсов должны были быть посвящены богословским на-
укам. Но для нас в данном случае важно то, что изучение их предпо-
лагало глубокое ознакомление учащихся с соответствующими мате-
риалами по первоисточникам, с историей н методами их разработки,
с новейшими на то время исследованиями, отечественными и зару-
бежными, в рассматриваемой области и т.п., т.е., иными словами,
соответствие требованиям профессиональной исторической науки.
Теоретически и методологически четко выстроенные специализиро-
ванные общие курсы и программы практических занятий со студен-
тами по циклу богословских дисциплин в конечном счете вводили в
научно-образовательные практики по-новому интерпретируемые
мощные культурно-исторические пласты.
Вот лишь один из многих примеров — цикл лекций, прочитан-
ный ректором Академии Евдокимом, епископом Волоколамским,
студентам II курса в 1903-1904 учебном году по кафедре гомилетики
и истории проповедничества. Он состоял из «Введения в науку»
(«Определение науки. Предмет ея, задача и метод. Разделение и план
науки. Место науки в ряду других богословских наук. Источники.
Пособия».) и трех специализированных тем: I. «История проповеД:
ничества» (от ее начал, включая характеристику «русского проповед-
176
ничества» «от древнего... и среднего периода*, «придворную академи-
ческую проповедь в России в l-й половине XVIII в.» и «современное
состояние проповеди во Франции» (А.Винэ, Е.Берсье). II. «История
гомилетики» (от «первой христианской гомилетики» до «гомилетиче-
ских воззрений Лютера и Меланхтона» и теорий «духовного красно-
речия» Юнгмана и Вниз). 111. «Теория гомилетики» («Понятие о типе
проповеди. Генезис и генетическое развитие типов проповеди. Глав-
ные факторы генетического образования типов проповеди. Образо-
вание проповедника. Приготовление к проповеди. Значение "живого
слова” в деле проповеднического служения. Нужно ли для проповед-
ника знакомство с приемами ораторского искусства? Пастырь-
учитель по запросам современного общества»10).
Далеко выходят за пределы собственно церковного права лек-
ционные курсы заслуженного ординарного профессора Николая За-
озерского, читавшиеся им студентам 111 курса на протяжении почти
30 лет (с 1878 г.). Курс включал в себя «Введение в науку церковного
права» с анализом понятия права, его дефинициями и классификаци-
ями. Лекции Н.А.Заозерского раскрывали специфические особенно-
сти церковного права и его место в системе права в целом, так же как
и методико-метолологические принципы изучения церковного права
VI «главнейшие направления его исследований в русской науке». Ха-
рактеризуя и объясняя систему церковного права, Н.А.Заозерскнй по
существу реконструировал перед студенческой аудиторией сложные
конфигурации церковной организации как социального института в
целом, составляющие ее группы и обшности, равно как и специфиче-
ские поведенческие принципы, обязательные для каждой из этих
групп. Лекиии Заозерского знакомили студентов с общими понятия-
ми и терминологией предмета. На практических занятиях профессор
прививал им навыки аналитической работы с источниками церков-
ного права — их чтения и комментирования. Этому предшествовал
специальный курс «по источниковедению и классификации источ-
ников церковного права», которые уже затем прочитывались студен-
тами в подлинниках. В данном случае это были: «Апостольские по-
становления, свод и номоканон Иоанна Схоластика и синтагма в
XIV титуловъ в редакции патриарха Фотия, комментированной
Ф.Вальсамономъ»31,
Широкий историко-культурный диапазон характерен и для
курса церковной археологии, сочетавшегося с историей христиан-
ского искусства- На протяжении многих лет (1891-1911) его читал
177
«для группы студентов 1, II, III курсов» первый заведующий Церков-
ко-археологического музея при МДА ординарный профессор
Л.П,Голубцов3'. В 1910-1911 учебном году этот курс в «теоретической
своей части» включал, согласно отчету, «Введение в науку»; «Обозре-
ние мест молитвенных собраний христиан в первые века»; «Очерк
развития храмовой архитектуры» (древнехристианской, византий-
ской, грузино-армянской, южнославянской и древнерусской), «соот-
ветствующую историю иконописи с краткою характеристикой запад-
ных живописных школ».
Практические занятия включали в себя просеминарий, в кото-
ром на конкретном материале «наиболее древних и типичных пред-
метов Церковно-археологического академического музея» студенты с
помощью профессора уясняли, что представляет собой «археологиче-
ский памятник» и какими «правилами» и пособиями следует пользо-
ваться «при определении его научного значения». «Посредством фо-
наря» студенты знакомились с памятниками церковной архитектуры
и живописи, «входившими в теоретико-систематическое изложение
курса», принимая при этом самое активное участие «в их художест-
венном и историко-археологическом разборе». Большое внимание
при этом уделялось также внутреннему устройству и убранству хра-
мов и «церковно-богослужебным принадлежностям»: священным
одеждам, утвари, их функции и символике, развитию и смыслу ико-
нографических сюжетов и т.п. Кроме того, под руководством профес-
сора проводилось обсуждение тем, источников и пособий для пред-
стоящих курсовых сочинений33,
О высоком профессиональном академическом уровне свиде-
тельствуют и учебные программы профессора МДА по кафедре исте-
рии русской Церкви СИ.Смирнова (1870-1916). В своем отчете за
1910-1911 учебный год о «практических занятиях» со студентами II-
11) курсовой пишет: «Читалисьрефераты на темы, касающиеся изуче-
ния источников науки, преимущественно житийной и канонической
древнерусской письменности, отчасти неизданных и необследован-
ных в ученой литературе, — небольших авторов (преп. Феодосия, Не-
стора), некоторых мелких вопросов (о первом русском митрополите);
или же представляющие очерки на основании того или иного отдела
древней письменности; наконец, ряд тем посвящен был биографиям
и трудам выдающихся историков русской церкви»34.
Но и не входившие в круг богословских дисциплины и темы
охватывали разнообразные аспекты российской и всеобщей истории.
178
в том числе и «гражданской», истории античности, Средневековья,
Нового времени, а также философии, психологии, педагогики, соци-
ологии. Уступая богословским наукам формально — в процентном
соотношении, они вряд ли уступали им в отношении профессио-
нальном35, не говоря уже о преподавании языков, современных
и особенно древних — греческого, латыни, еврейского с соответству-
ющей «словесностью», превращавшегося подчас в пространство
лингвистического и текстологического анализа. Это особенно харак-
терно для лекционных курсов и семинаров С.И.Соболевского — сна-
чала доцента (1909), затем, в том же году — экстраординарного, а с
1912 г. — ординарного профессора МДА по кафедре «греческого язы-
ка и его словесности»36.
«Классическая филология из всех светских наук наиболее
близка к богословию и необходима ему... Без знания истории, рели-
гии, быта, философии, истории литературы древних греков и римлян
нельзя научно изучить древнехристианской жизни и литературы. Ис-
следователю исторических форм христианства также трудно понять
их возникновение, не обращаясь к данным греко-римской культуры,
как для исследователя первоначального христианс<ва трудно про-
никнуть в его дух, не обращаясь к Ветхому Завету и произведениям
позднейшей религиозной мысли иудейства...» Эти мысли развивает
С.И.Соболевский в своей речи «Отношение классической филологии
к богословию», читанной им на акте МДА I октября 1910 г.37. Руко-
водствуясь ими, он строил и свои семинары, и индивидуальные заня-
тия со студентами, и свои «чтения» (студентам III курса) по истории
греческого языка и литературы.
Структура этого курса обращает на себя внимание системным
подходом к раскрытию темы. Он заключал в себе следующие главы:
«Значение греческой литературы. Определение понятия “литера-
тура”, Классификация литературных произведений. Задачи истории
литературы. Обособленное положение греческой литературы. При-
чины этого. Материалы для письма у древних греков. Влияние поста-
новки книжного дела у древних греков на исчезновение литературных
произведений. Занятия греков историей своей литературы до Аристо-
теля. Занятия греков историей своей литературы начиная с Аристоте-
ля. Перипатетики. Александрийские ученые. Александрийская биб-
лиотека, Значение работ древнегреческих ученых по истории литера-
туры. Причины, влиявшие на исчезновение литературных произведе-
ний (кроме постановки книжного дела). Затруднения при изучении
179
греческой литературы вследствие подложности сочинений... и при-
чины этого. Периоды греческой литературы. Диалекты в греческой
литературе. Вопрос о сравнительной древности поэзии и прозы.
Главные руководства по истории греческой литературы. Историогра-
фия греков. Логографы. Геродот. Фукидид. Ксенофонт»".
Выработанные С.И.Соболевским принципы методико-методо-
логической организации филолого-лингвистических лекционных
курсов, семинаров, студенческого просеминария, анализа литератур-
ных текстов дают о себе знать в учебных программах по языкам и сло-
весности других академических профессоров, в частности, С.П.Зна-
менского (кафедра латинского языка), Е.А.Воронцова (кафедра геб-
раистики), в известной мере также и НЛ.Туниикого (кафедра цер-
ковно-славянского языка и палеографии)39-
Уже первое общее ознакомление с отчетными материалами
МДА, журналами заседаний Совета академии, с содержащимися там
годичными перечнями публикаций доцентов и профессоров Акаде-
мии в научных изданиях, с темами сочинений на степени кандидата и
магистра богословия говорит об открытости МДА научному поиску.
Все это свидетельствует также о возрастающей год от года включен-
ности научного сообщества высшего духовного академического уч-
реждения в интеллектуальные преобразовательные процессы в рос-
сийском обществе и российской науке в 10-е годы XX столетия, в ча-
стности, в области социально-гуманитарных (в том числе и историче-
ских) дисциплин, так же как и на Западе, вступавших на путь пере-
смотра своего теоретического и практического научного инструмен-
тария.
В этом смысле историческая наука в МДА, как и ее преподава-
ние, следовали в том же русле профессиональной институализации,
что и наука университетская40. И как в университетах, этот процесс
здесь сопровождался освоением новых исследовательских «полей» и
ростом интереса к нетрадиционным — психологическим, «менталь-
ным», социокультурным - аспектам исторического прошлого и со-
временности, а также к новым течениям в социологии и экономичес-
кой науке, в историографии, религиозной мысли, философии, в том
числе и за рубежом. Этот процесс формально явственно заявляет о
себе уже в официальной тематике сочинений на степень кандидата
180
богословия’. Однако анализ его требует глубоких исследований, в ча-
стности, что особенно важно, на уровне персональных индивидуаль-
ных практик написания магистерских и докторских диссертаций,
инициированных их зашитой и обсуждением, научных диспутов, ре-
цензий, также и на уровне отдельных конкретных персональных на-
учных изысканий и публикаций.
Этот путь, в свою очередь, раскрывая противоборство различ-
ных воззрений на само понимание исторической науки, ее исследова-
тельских практик, «языка», а также природы и места в системе гума-
нитарного знания эпохи, позволяет уяснить и тот интеллектуальный
климат, который, при всех политико-идеологических коллизиях и
противостояниях, определял в конечном счете востребованность в
стенах МДА ученых-новаторов (В.О.Ключевского, С.И.Соболев-
ского, Н.Ф.Каптерева, И.Д.Андреева, П.А.Флоренсхого и др.), обес-
печивавших в рассматриваемый период мошный внутренний иктел-
Слушатслям Академии дозволялось проявлять инициативу в выборе тем для
курсовых сочинений, в целом предлагавшимися, как уже отмечалось, «наставниками»
и утверждавшимися ректором. Некоторые примеры предлагаемых нетрадиционных
тем; 1900 г. - «Современное состояние проповеди во Франция», «Психологические
основы религиозно-нравственного воспитания», «Об отношении веры к знания»;
1902 г. - «Общественное положение епископа и духовенства в Новгороде и Пскове в
период удельно-вечевой», «Обзор монографической н журнальной литературы по дог-
матическому богословию за последние тридцать лет»; 1904 г. - «Критический обзор
русской этической литературы за последнюю четверть века», «Сущность христианства
(сопоставление и раэбор взглядов Гарнака и Зееберга)», «Серен Ксркегор как философ
и религиозный мыслитель»; 1907-1908 гг. - «Мистическое движение в русской литера*
туре и обществе в царствование Александра I», «Экономический материализм п нео-
кантианство в их отношении к нравственной проблеме», «Экономические и духовные
факторы в истории», «Вопрос о классическом и реальном образовании в русской лите-
ратуре последнего полустолетия», «Социологическая теория Н.К.Михайловского и
христианство», «Анархизм. Критика теоретических и нравственных предпосылок анар-
хизма с точки зрения христианского миропонимания»; 1910 г. - «Русский город в XVI!
в. Его социальный состав и экономическое значение», «Апокрифические моменты в
народной русской словесности», «Антиномичность мышления и религиозная вера»,
«Философия смерти», «Раскольничьи жития святых XVII и XVIH веков как литератур-
ный и исторический памятник», «Погребальные обычаи и представления о загробном
мире в Древней Руси», «Психологические данные в псалтири», «Хозяйственный быт
древних евреев по данным Библии и мншны»; I9IO-I9U гг. - «Природа человека по
русским народным воззрениям», «Русская церковь XVI столетия в изображении барона
Гсрбсрштсйна», «Типы современных оккультнческнх движений», «Хозяйственное уст-
ройство старообрядческих общин на севере в XVIII веке».
181
лектуальный ресурс Академии как одного из ведущих профессио-
нальных учреждений историко-гуманитарного профиля.
Это утверждение базируется на изучении автором разных по
характеру материалов МДА, в том числе аккумулированных в «жур-
налах собраний Совета Академии» за названные годы. Анализ содер-
жания отдельных разделов этих изданий, в частности, касающихся
выдвижения кандидатов из числа профессуры («наставников Акаде-
мии») на присуждение одной из престижнейших премий Митрополи-
та Московского Макария, показывает, что приоритет отдавался уче-
ным-новаторам, открывавшим неизученные еще исследовательские
пространства и выдвигавшим нетрадиционный круг проблем.
Вот некоторые примеры. Так, именно за неординарность темы
и связанных с ней проблем этой премии были удостоены в 1912 г.
книга профессора истории русской церкви С.И.Смирнова «Материа-
лы для истории древнерусской покаянной дисциплины» и моногра-
фия профессора русской гражданской истории М.М. Богословского
«Земское самоуправление на русском Севере в XVI] в.» (Т.П, 1912 г.).
Профессор С.И.Смнрновым, подчеркивал представлявший его
книгу рецензент (профессор патристической философии и истории
догматов И.В.Попов), были собраны и тщательно откомментированы
почти неизвестные в науке материалы «неодинакового каноничес-
кого достоинства». Хотя они мало что дают для понимания канониче-
ского права как такового, эти данные чрезвычайно важны для изуче-
ния «неизвестной истории», т.е. «бытовой стороны покаянной дис-
циплины», «среды ее породившей», «людей к ней принадлежащих»,
их «миросозерцания, нравов и канонического познания».
Сегодня, используя иную терминологию, мы могли бы сказать,
что речь шла, по существу, о «народной религиозности» — пережива-
нии веры простыми людьми, о преломлении в их сознании положе-
ний «ученой культуры», а в целом в методико-методологическом пла-
не — о культурантропологическом подходе к изучению истории, в
том числе и повседневности. Названный круг тем и вопросов уже в
начале XX в. привлекал внимание и светских, университетских исто-
риков-медиевистов, в частности, петербургского профессора И.Грев-
са и его учеников.
Методико-методологически не менее примечательна также
обшая, заключительная оценка рецензента: книга профессора
С.И.Смирнова, резюмирует И.В.Попов, в равной мере дает пищу для
размышления и «историку русской церкви» и «даже литературы». По-
182
добное утверждение, по сути, — не что иное, как признание важности
того, что мы сегодня называем «междисциплинарным диалогом».
С точки зрения проблемы «междисциплинарности» (или «по-
лидисциплинарности»), столь актуальной э наше время (но, как мы
видим, истоками своими восходящей к первой четверти XX в ), не
менее показательно и другое рекомендательное заключение на уже
названную в начале книгу профессора русской гражданской истории
М.М.Богословского. «Его книга, - заявил Совету Академии профес-
сор С.И.Смирнов (выступавший теперь уже в качестве рецензента), -
является новостью в нашей исторической литературе. Здесь впервые
изучается жизнь земских учреждений Московской Руси; тогда как
“прежние историки исследовали лишь законодательство о земских
учреждениях”».
Действительно, как это следует из описания содержания труда
М.М.Богословского, фактически речь идет о постановке им пробле-
мы, ставшей актуальной много позже (в 60-80-х годах) — о специфи-
ке функционирования политических и социальных институтов в раз-
ных общественных средах. С.И.Смирнов прямо пишет о том, что ви-
дит ценность труда Богословского в том, что тот «дает анатомию зем-
ского самоуправления» в сложном в социополитическом и культур-
ном отношении регионе Поморья; «описывает общественные стра-
ты», в условиях которых оно действовало; касается также «истории
складывания землевладения»; «знакомит с колонизацией русского
Севера», «бытом и нравами XVII в.».
В заключение проф. С.И.Смирнов обращает внимание на ме-
тодически близкие ему самому приемы (междисциплинарного взаи-
модействия), к которым прибегает и М.М.Богословский. Эта книга,
пишет С. Смирнов, «дает также пишу для ума историка церкви», зна-
комя со спецификой северного прихода, организацией церковного
землевладения, «взаимоотношениями монастырей и общества на рус-
ском Севере».
Анализируя материалы, связанные с обсуждением работ про-
фессоров МДА, выдвигаемых на престижные премии, мы сталкива-
емся и с элементами феномена «междисциплинарного сотрудничест-
ва» иного порядка, а именно — со светской университетской наукой,
в частности, той, которая сопричастна изучению «общих проблем», —
происхождения мира и человека, «проблем бытия» и других, так или
иначе близких богословию тем.
183
С этой точки зрения, показателен текст выступления на собра-
нии Совета Академии проф.богословия М.Д.Муретова, представ-
лявшего труды проф.С.С.Глаголева на соискание премии епископа
Курского Михаила «За лучшие печатные труды по Священному Пи-
санию*. Основное, на что обращает внимание рецензент, - это от-
крытость соискателя «полемическому диалогу». «Главным и наиболее
характерным достоинством вообще всех работ профессора Глаголе-
ва», по его мнению, является то, что они «служат гранью или звеном,
соединяющим религиозно-богословские области созерцания и разу-
мения с науками естественными и экспериментальными, то есть веру
с разумом или знанием*. «Известна, - заявляет он, - потребность
нашего духа интересоваться мало известными ему предметами, благо-
даря которой теологи так жаждут нередко знакомства с науками есте-
ственными и наоборот — специалисты наук светских проявляют час-
то желание приникнуть к богословским интуициям и религиозным
упованиям».
Аналогичные рассуждения часты в выступлениях на научных
диспутах, в рецензиях на диссертации и студенческие работы. Все
это, в свою очередь, позволяет говорить об общей тенденции к обо-
гащению тематики научных работ преподавателей и профессуры Ака-
демии за счет сравнительного анализа данных разных дисциплин —
обращения их к социологическим темам, психологии, литературове-
дению, лингвистике, дискуссионным направлениям философской
мысли. Об открытости МДА насущным проблемам интеллектуальной
жизни, волновавшим российское (да и европейское тоже) научное
сообщество, свидетельствуют и такие действия ее руководства, как
участие (через своих представителей) в подготовительных мероприя-
тиях по выработке корпоративных принципов объединения «деятелей
музеев» (! 913) и в этих рамках — специального Устава церковных ар-
хеологических музеев с целью обеспечения «лучшей сохранности об-
разцов христианского искусства».
Материалы журналов собраний Совета МДА, касающиеся на-
учно-исследовательской стороны ее деятельности и научно-
образовательных практик профессоров и преподавателей, позволяют
ощутить все возрастающий интерес ученых Академии к человеку в
истории, к изучению многообразия его поведенческих повседневных
и религиозных практик и сложной системе взаимосвязей материаль-
ной и духовной жизни общества в разные исторические периоды. По-
добная культурантропологическая по своей сути тенденция подхода к
184
изучению исторического прошлого заявляет о себе в первые десяти-
летия XX столетия в профессиональных научных сообществах и в
России, и на Западе, как в работах светских, университетских ученых,
так и в исторических трудах и исследованиях, создававшихся в духов-
ных учреждениях, и, прежде всего, в МДА.
Профессорско-преподавательский состав в МДА в первой чет-
верти XX столетия включал в себя выдающихся ученых (профессоров
и приват-доцентов) преимущественно Московского университета,
действительных членов и член-корреспондснтов Академии наук; вы-
дающихся историков, филологов, богословов, философов, историков
Церкви (в том числе и выпускников МДА)41. Образовательные про-
граммы в МДА, наряду с богословскими дисциплинами, библеисти-
кой и т.п., предполагали в качестве обязательных классические и но-
вые языки, психологию, введение в языкознание, в философию, пол-
ные курсы гражданской истории, отечественной и западноевропей-
ской, всеобщей; истории философии, педагогики, методологии исто-
рии; истории западноевропейских и славянских литератур и россий-
ской словесности; истории искусств и архитектуры и т.д. Но тем са-
мым закладывались предпосылки нового полидисциплинарного под-
хода к восприятию окружающего мира и изучению исторического
прошлого, так же как и профессионального «мышления в масштабе
культуры».
Примечания;
1.	Анализ историографического процесса с точки зрения методик н методоло-
гии исторических исследований и междисциплинарного синтеза составляет неотъем-
лемую часть научно-информационной деятельности и научных публикаций
ИНИОН РАН.
2.	Ястребицкая А.Л. Историк-медиевист Лев Платонович Карсавин (1882-
1952): Аналитический обзор / АН СССР. ИНИОН. - М., 1991. - 132 с.; Ястребиц-
кая А.Л. Индивидуальное творчество историка и историографический процесс:
Л.П.Каросавнн: У истоков исторической антропологии в России // Диалог со време-
нем. РАН. ИВИ. - М., 2002. - Ns 6. - С. 1-50.
3.	Ястребицкая А.Л. О культур-диалогичсской природе историграфического //
XX век: Методологические проблемы исторического познания: Сб. обзоров и
рефератов: В 2 ч. / РАН. ИНИОН. Центр социал, науч.-информ, исслед. Отд. отеч.
и эарубеж. истории; Редкол.: Ястребицкая А.Л. (отв. ред.) и Др. - М., 2002. - 4.2. -
С.8-54.
4.	Зверева Г.И. Реальность и исторический нарратив // Одиссей: Человек в ис-
тории. - М„ 1996. - С.П-24.
185
5.	Репина Л.П. От истории идей к интеллектуальной истории // XX век:
Методологические проблемы исторического познания: Сб. обзоров и рефератов:
В 2 ч. / РАН, ИНИОН. Центр социал, науч.-информ, исслед. Отд. отец, н
эарубеж. истории; Редкол.: Ястребиикая А.Л. (отв. ред.) и др. - М., 2002. - С.86-103.
6.	Зверева ГН Британская историография в контексте академической культу-
ры XX века: Дисс. на соискание учен, степени докт. ист. наук. - М., 1998.
7.	См.: Н.И.Кареев. Воспоминания. - М., 1990.
8.	Научный Исторический Журнал / Ред. Кареев Н.И, - СПб., 1913. - Т.1.,
вып.1-2. - № 1-2; Там же. - 1914. - Т.2, вып.1-2, № 1-2. - С.ЗЗЗ-ЭЭ4; Там же. -
1914. -Т.2. вып.З. - №5.
9.	Тамже.-Т.1, вып.1. - N® 1, -С.1-9.
10.	Там же. - С.2.
11.	Там же. - СЛ.
12.	Там же - С.2.
13.	ErdmannK.-L. DieOkumeneder Historiker. - Gottingen, 1987. - S.86-137.
14	Научный Исторический Журнал /Рсл Кареев Н.И. - СПб., 1913. - N® I. -
С.130-134,
15.	Там же. - 1914. - Том 1,вып.2. -№2. - С. 157-161; 180-183 . Там же. -
№3. -С.118-129.
16.	Тамже.-№2.-G157-161.
17.	Тамже. - С160.
18.	Там же.
19.	Там же.
20.	См.: Отчет о состоянии Московской духовной академии в 1907-1908 учеб-
ном году. - Сергиев Посад, 1908. - С.49-50; Отчет о состоянии Московской духов-
ной академии в 1910 учебном году. - Сергиев Посад, 1910. - С.67; Отчет о состо-
янии Московской духовной академии в 19)0-1911 учебном году. - Сергиев Посад,
19П.-С.62.
21.	Священное Писание Ветхого Завета, 2) Священное Писание Нового Завета,
3) Догматическое богословие, 4) Введение в круг богословских наук, 5) Системати-
ческая философия и логика, 6) История философии, 7) Нравственное богословие, 8)
Психология, 9) Патристика, 10) Патрология, И) Еврейский язык н библейская архео-
логия, 12) Естественно-научная апологетика (с 1910г.), 13) Библейская история всвязи
с историей Древнего мира, 14) История Древней Церкви, 15) История и области запад-
ных исповеданий, 16) Древняя гражданская история, 1?) Общегражданская история,
18) Русская гражданская история, 19) Гомилетика, 20) Пастырское Богословие, 21)
Педагогика, 22) Церковное право, 23) Церковная археология и литургика. 24) Церков-
но-славянский и русский язык с палеографией, 25) Греческий язык и его словесность,
26) Латинский язык и его словесность, 27) Немецкий язык н его словесность, 28)
Французский язык и его словесность, 29) Английский язык и его словесность.
22.	См., например: Отчет о состоянии Московской духовной академии в 1910-
19Н учебном году. - Сергиев Посад, 1911. - С.57-58.
23.	См.т например: Отчет о состоянии Московской духовной академии в 1907-
1908 учебном году. - Сергиев Посад, 1908. - С.50.
186
24.	Отчет о состоянии Московской духовной академии в 1910-1911 учебном го-
ду. - Сергиев Посад. 1911. - С.58.
25.	Например: Годичный акт в Московской духовной академии в |9Ю г. -
Сергиев Посад, 1910. - С.44; Годичный акт в Московской духовной академии в
190) г. - Сергиев Посад, 1902. - С.45; Годичный акт в Московской духовной академии
в 1903 г. - Сергиев Посад., 1903. - С.49; Годичный акт в Московской духовной акаде-
мии в 1904 г. - Сергиев Посад, 1904. - С.59-
26.	См.: Отчет о состоянии Московской духовной академии в 1907-
1908 учебном году. - Сергиев Посад, 1908. - С.44-45.
27.	Годичный акт в Московской духовной академии в 1910 учебном году. -
Сергиев Посад, 1910. - С.62-63.
28.	Там же.
29.	Отчет о состоянии Московской духовной академии в 1910-1911 учебном го-
ду. - Сергиев Посад, 1911. - С.58-59.
30.	Годичный акт в Московской духовной академии в 1910-1911 учебном го-
ду. - Сергиев Посад, 1911, - С.58-59.
31.	См.: Отчет о состоянии Московской духовной академии в 1910-
1911 учебном году. - Сергиев Посад, 1911, - С.38-39.
32.	См.: Голубцов С.А. Профессура Московской духовной академик в начале
XX века. - М., 1999. - С.33; Отчет о состоянии Московской духовной академии в
1910-1911 учебном голу. - Сергиев Посад, 1911- - C.40-4L
33.	Там же.
34.	Там же. - С.47.
35.	Отчет о состоянии Московской духовной академии в 1907-1908 учебном
году. - Сергиев Посад, 1908. - С.32-37. См., в частности, курс проф. А.Введенского по
«Метафизике и логике» (I курс), «История философии» (11 курс); курс лекций
П.Соколова «Введение в психологию: теоретические, исторические и методологичес-
кие вопросы»; «Общая психология», «Специальная психология» (с.32-33); курс проф.
Н.Городенского «Теория словесности», «Истории иностранных литератур» (с.34. 37).
См. также: Отчет о состоянии Московской духовной академии в 1910-1911 учебном
гаду. - Сергиев Посад, 1911. - С.37-38, 39-40, 41-44, 48-49, 50-54; Годичный акт в
Московской духовной академии в 1910 учебном году. - Сергиев Посад, 1910. - С.47,
49-50, 52-58, 57-59.
36.	Голубцов С.А. Профессура Московской духовной академии в начале XX ве-
ка.-М., 1999. - С.83-84.
37,	Соболевский С.И. Отношение классической филологии к богословию //
Годичный акт в Московской духовной академии в 1910 году. - Сергиев Посад, 1910. -
C.J-30; см. также: с.57-58.
38.	Отчет о состоянии Московской духовной академии в 1910 учебном году. -
Сергиев Посад, 1910. - С.49-50.
39.	См.: Там же, с.57-58; Отчет о состоянии Московской духовной академии в
1910-1911 учебном голу. - Сергиев Посад, 1911. - С.48-49; 50; 52-53.
40.	См.: Историческая наука на историко-филологическом факультете
С.-Петербургского университета. Исторические курсы в русских университетах в 1913-
187
1914 гг. // Научный Исторический Журнал / Ред. Кареев Н.И. - Спб,. 1913. .	।
С.145-157.
41.	См.: Голубцов С.А. Профессура Московской духовной академии вначале
XX века, - М., 1999. - С.3-6 и след, соответствующие персоналии.
ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ
И ПОЗНАНИЯ НА СТРАНИЦАХ
ЗАРУБЕЖНЫХ ПЕРИОДИЧЕСКИХ ИЗДАНИЙ
О.В.БОЛЬШАКОВА
«ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ ДЕСЯТИЛЕТИЕ»:
1991 ГОД И ИЗУЧЕНИЕ ИСТОРИИ
ДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ РОССИИ В США
(Аналитический обзор)
«Замечательное десятилетие» — этими словами из широко из-
вестных воспоминаний литературного критика П.В.Анненкова о
1838-1848 гг. редакторы американского журнала «Критика» обозна-
чили определенный период в историографии России, посвятив его
рассмотрению специальный номер, названный «Состояние дисцип-
лины: Русская история через десять лет после падения СССР». Жела-
ние «провести инвентаризацию» исторических исследований за по-
следние 10 лет было обусловлено, в первую очередь, ощущением того,
что «революционная эпоха» закончилась. Она характеризовалась
крупными и малыми изменениями в жизни России, которые оказали
серьезное воздействие на историков, изучающих ее прошлое. Важ-
нейшими из них для западного россиеведения, по общему призна-
нию, явились крушение коммунистического режима и связанного с
ним типа исторического мышления, окончание «холодной войны» и
открытие архивов, получившее в России название «архивной рево-
люции». Бурные 90-е годы, открывшие новые перспективы и воз-
можности для изучения России на Западе, отмечены взлетом истори-
ческих исследований и поистине явились для русистики «замечатель-
ным десятилетием» (13, с.229-230).
Содержанием эпохи определяются и ее хронологические гра-
ницы. Для историков, столь приверженных «культу десятилетней
цикличности» исторических и культурных изменений, «замечатель-
189
ное десятилетие» оказывается тем не менее достаточно длинным и
ведет свое начало с 1987 г. - расцвета горбачёвской перестройки, за-
канчиваясь уже за порогом нового тысячелетия. Редакторы «Крити-
ки» говорят о «длинных 90-х», в которых с точки зрения историчес-
кой профессии 1987 и 1989 гг. не менее значимы, чем формальная
точка отсчета - 1991 год(13, с.230).
Помимо внешних, хорошо известных и очевидных факторов на
западную историографию России сильное влияние оказывали факто-
ры внутренние - развитие самой дисциплины, где к концу 80-х годов
явно ощущались неудовлетворенность господствовавшей парадигмой
социальной истории и столь же сильная потребность в новых методах
и точках зрения, в новых областях исследования (7, с.490).
Особенно серьезные изменения произошли с начала горбачёв-
ских реформ в американской русистике. Эти изменения Майкл Дэ-
вид-Фокс характеризует как «серьезный сдвиг», отмечающий новый
период в развитии историографии. Главной особенностью этого пе-
риода, в интерпретации М.Дэвид-Фокса, является приход в науку
нового поколения историков-русистов («внуков»), с иным мировоз-
зрением, опытом, исследовательскими интересами и научной мето-
дологией. Искания «внуков» разворачиваются в контексте измене-
ний, произошедших в западной исторической науке, которые харак-
теризуются приходом истории культуры на смену главенствующей
прежде социальной истории (1, с. 14, 17).
Новый период в развитии американской русистики отмечен
серьезными институциональными изменениями. Во-первых, после
окончания «холодной войны» американская русистика превратилась
из дисциплины особой важности и с особым финансированием в
«обычную» отрасль исторической науки, нуждающуюся в признании
со стороны историков, работающих в других областях (I, с. 16). Это
предъявляет повышенные требования к дисциплине, ставит новые
задачи «интеллектуальной повестки дня», побуждает американских
историков обратиться к осмыслению своей дисциплины, ее истории
и нынешнего ее состояния с целью «выработки дисциплинарного са-
мосознания» (7, с.З). Во-вторых, американские историки-русисты
наконец-то получили свободный доступ к объекту своего исследова-
ния благодаря отмене ограничений в России на передвижения иност-
ранцев и занятия их в архивах, в том числе провинциальных. В итоге
существенно расширилась эмпирическая и архивная база дисципли-
ны (1, с. 14-15). В-третьих, новый период характеризуется расцветом
190
международного сотрудничества историков. Появились новые воз-
можности для организации конференций, дискуссий, совместных
проектов и изданий. В 90-е годы «национальные границы между тре-
мя крупными центрами историографии (англо-американской, рус-
скоязычной и европейской, в первую очередь, немецкой и француз-
ской) стали заметно более проницаемыми», и в начале нового тыся-
челетия уже возможно говорить о формировании интернациональной
историографии России (3, с.ХП; 7, с.2). Наконец, события 1991 г. да-
ли импульс развитию новых направлений в историографии, которые
стремятся не только заполнить «белые пятна», но и на основании но-
ваторских методов внести изменения в общепринятые схемы и ин-
терпретации.
В то же время крушение коммунизма и «коллапс его идеологи-
ческой схемы» выявили серьезный кризис научного сознания в аме-
риканской русистике. Обнаружилось, что бытовавшие на протяже-
нии многих лет концепции политического развития России и пара-
дигмы строения русского общества были «идеологически отягощен-
ными» и не выдержали испытания временем (6, с.865). С одной сто-
роны, падение Советского Союза, пишет Лора Энгельстайн, «изме-
нило нарратив русской истории» и вынудило историков к переос-
мыслению и переоценкам общепринятых трактовок. С другой сторо-
ны, изменился сам «интеллектуальный ландшафт» дисциплины. Со-
бытия 1991 г. заставили исследователей осознать, насколько «истори-
чески специфичными» были инструменты, с помощью которых они
пытались «дешифровать прошлое» России. И это осознание историч-
ности, условности и преходящего характера «концептуальных основ»,
на которых строится наука, является отличительным признаком эпо-
хи постмодерна (6, с.864-865).
Необходимость перестроить изучение истории России XV111 -
начала XX в. в США, критически рассмотреть категории, методы и
фундаментальные концепции, на которых основывались исследова-
ния предыдущих лет, была заявлена уже в ноябре 1991 г. на симпози-
уме в ун-те Айовы. «Больные вопросы» были сформулированы в отче-
те Джейн Бербанк: значение сравнительного контекста (в особеннос-
ти сравнений с Западной Европой); критическая проверка таких кон-
цептов, как общество, государство и культура; «верное» и «неверное»
использование категорий и методов западной социологии; поиск но-
вых, «широкомасштабных объяснительных нарративов, которые за-
менили бы общепринятую в этой области телеологию» (2, с.556).
191
В ходе дискуссии резко критиковался присущий западной, в
особенности американской, историографии России безальтернатив-
ный детерминистский и телеологический подход. Долгие годы исто-
рики исходили из того, что развитие России представляло собой «не-
умолимое движение» к революции 1917 г. Событие это было, как счи-
талось, жестко предопределено и являлось целью и смыслом всей
русской истории. Соответственно предпочтение отдавалось ретро-
спективному толкованию истории - начиная с 1917 г. в обратном на-
правлении. Анализ дореволюционного прошлого России в конечном
итоге сводился к поиску «причин» революции, «истоков» болезни и
«ответственного» за произошедшее. Кто-то возлагал ответственность
на православие, кто-то на бюрократию, кто-то на «жесткую и мало-
подвижную систему, созданную Николаем 1», кто-то - на Петровские
реформы (3, XI).
Помимо «истоков русской революции», вторым главным ас-
пектом американских исследований Российской империи был вопрос
о роли «Запада» и процессе «европеизации», начавшемся в XVIII в.
Российская история представала в работах американских русистов
как нечто своеобразное и уникальное, хотя одновременно проводи-
лись и аналогии между историей России и «нормальным» западным
путем развития. Лейтмотивом многих работ было «сравнение
“неудач” в развитии России с неким идеализированным “западным”
или “европейским” стандартом» (1, с.9).
Американские историки-русисты, собравшиеся на симпозиуме
в Айове, подвергли серьезной критике эти казавшиеся ранее бес-
спорными и очевидными подходы к изучению истории Российской
империи.
Статья участника дискуссии Мишеля Конфнно (французского
историка, ныне работающего в ун-те Тель-Авива) была написана при
поддержке Центра Вудро Вильсона в США, в тесном контакте и об-
щении с американскими коллегами. Главные темы статьи - влияние
текущих событий на изучение прошлого, необходимость пересмотра
старых представлений и аналитических инструментов, таких, напри-
мер, как «парадигма 1917 г.».
Одним из побочных историографических эффектов распада
СССР, пишет автор, явилось то, что «был поставлен большой знак
вопроса на событии, которое привело к его созданию» (4, с.846). Ре-
волюция 1917 г. как точка отсчета нового мирового порядка, как
главное событие русской истории, на котором основывались все объ-
192
яснения ее прошлого и прогнозы ее последующей эволюции, утрати-
ла свою парадигмальную ценность. С распадом СССР исчез «резуль-
тат» революции, что заставило историков по-новому посмотреть на ее
природу, значение и причины.
Некоторые американские историки поставили вопрос в самой
крайней форме: «Была ли в России революция и когда она произош-
ла?». В лекции, прочитанной в Центре Вудро Вильсона в США в ию-
не 1992 г., американский историк А.Глисон задает этот риторический
вопрос и дает на него отрицательный ответ, основанный на широкой
интерпретации истории России Нового времени. Он полагает, что на
самом деле имел место длительный процесс изменений, который на-
чался в 1860-х годах и длился до 1930-х. В рамках этого беспорядоч-
ного процесса 1917 год был одним из «периодических переворотов»,
которые часто случались в русской истории. АТлисон определяет его
как «новое Смутное время» и проводит широкие аналогии с событи-
ями конца XVI - начала XVI! в. Более того, А.Глисон предлагает ис-
пользовать в университетских курсах истории России «парадигму
Смутного времени» взамен «парадигмы 1917 г.». В его интерпретации,
которую М.Конфино называет «мелодраматической версией
“большой длительности”», революция в России началась в 1861 г. и
продолжается по сей день, а коммунистический период представлял
собой одну из фаз революционного процесса.
Однако концепция «революционного процесса», по словам
М.Конфино, проистекает из неверного представления о природе ис-
торических процессов. Использование термина «революционный» в
применении к длительному периоду в истории России неверно, по-
скольку революция - это внезапное, насильственное и глубокое по
своему характеру изменение. Если же изъять из понятия «революция»
элементы насильственности и разрыва преемственности, «останется
только революция в том смысле, какой в нее вкладывает рекламная
индустрия, где новая зубная паста является важной и беспрецедент-
ной революцией в чистке зубов» (4, с.850).
Неверно использование термина «революционный процесс» и
потому, указывает М.Конфино, что в течение длительного периода,
вплоть до 1905 г. и февраля 1917 г, не было ни бунтов, ни каких-либо
иных серьезных социальных потрясений. «Отправной точкой» в дви-
жении России к революции многие историки считали великие ре-
формы 1860-1870-х годов. Советские историки писали о «первой ре-
волюционной ситуации» в России, которая вынудила самодержавие
193
отменить крепостное право. Между тем, пишет М.Конфино, в
данном случае перед нами чистый пример реформизма, и термин
«революция сверху» является здесь скорее метафорой, чем точным
социологическим или политическим определением. По его словам,
излюбленная интерпретация убийства Александра 11 как события,
вызвавшего «революционный кризис», который представлял собой
одну из фаз все того же «революционного процесса*», также не выдер-
живает критики. После 1 марта 1881 г. не произошло ничего, кроме
смещения нескольких министров и погромов на Юге России
(4, с.849).
Таким образом, подводит итог М.Конфино, телеологический и
детерминистский подход к революции 1917 г. «сформировал ряд ис-
кажений и ошибочных представлений». Во-первых, в исторических
трудах возникла некая «мифическая революционная цепь событий»;
во-вторых, любое социальное «напряжение», политическое событие
или радикальное высказывание историки интерпретировали как ре-
волюционное.
Еще одна составляющая «парадигмы 1917 г.» — представление
о том, что десятилетиями в царской России имел место глубокий и
многофакторный кризис, который (неизбежно) вел страну к коллап-
су. Действительно, не бывает революционного процесса без социаль-
ного или политического кризиса («революции не происходят в раю»).
«Сползание к революции», «революционный процесс» и «кризис ста-
рого режима» были, пишет М.Конфино, синхронными, взаимодо-
полняющими, долговременными и питающими друг друга феноме-
нами. Однако кризис, который длится более ста лет, заставляет заду-
маться о его природе и вновь - о проблеме терминологии. Кризис в
истории (как и в медицине) не есть хроническая болезнь, с которой
можно жить десятки лет, пишет автор. Согласно многим определени-
ям, кризис характеризуется «разрушением, сломом» и «внезапным
катастрофическим ускорением исторического процесса» (4, с.851).
Пример консервативного отношения историков к парадигме
«кризиса старого режима» можно найти в дискуссии об «аграрном
кризисе» в России конца XIX в. Этот тезис был опровергнут Джейм-
сом Симмзом, Полем Грегори, Эльвирой Уилбург и другими учены-
ми, чьи исследования показали устойчивую тенденцию роста сель-
скохозяйственной производительности в России, повышение уровня
жизни крестьянства и рост дохода на душу населения. Однако обще-
принятое мнение о наличии аграрного кризиса как составляющей
194
«кризиса старого режима» продолжает главенствовать в историогра-
фии, школьных и университетских учебниках. И действительно, если
изъять «аграрный кризис» из стройной и величественной картины
«причин русской революции», потребуется полный ее пересмотр (4,
с.853).
Кризис, революционный процесс, революция — все это значи-
тельные исторические феномены, которые, как принято считать,
должны иметь глубокие корни и происходят по серьезным причинам,
а не в результате случайности. В трактовке любого события даже
профессионализм историка не всегда может преодолеть извечную
человеческую тягу к порядку, логике и понятности в ходе вещей и
антипатию к роли случая и стечения обстоятельств в «великих собы-
тиях, которые формируют судьбу человечества», - пишет М.Кон-
фино.
«Глубинные корни» революции были найдены историками в
предположительно несовершенной структуре русского общества, ко-
торое обычно описывали как «в сильной степени антагонистическое,
раздробленное на многочисленные социальные группы, изолирован-
ные как друг от друга, так и от государства». Между том все эти черты
дезинтеграции, замечает Мишель Конфино, были не в меньшей сте-
пени характерны для других европейских стран на аграрно-
индустриатьной стадии развития. И, как и в других странах Европы,
факторам общественной дезинтеграции в России противостояли си-
лы, действовавшие в противоположном направлении.
В своих интерпретациях социальной эволюции России истори-
ки склонны подчеркивать «отклонение» от некоего европейского
«нормального» типа. В современном историографическом дискурсе
«нормальный тип» обычно имеет прямое отношение к парадигме
«Россия и Запад», в которой «Запад» ясно не определен. Это мифиче-
ский идеализированный «Запад», которому на деле не соответствует
ни одна из европейских стран, пишет Конфино. Парадигма «Россия и
Запад» глубоко укоренилась в современном историческом мышле-
нии. Ее функцией является поиск различий и контрастов между Рос-
сией и так называемым «Западом». В результате возникает набор при-
чудливых и «неудобных» черт. Демонстрируется, что Россия была
просто «отклонением» от «нормального» западного пути, и это слу-
жит объяснением ее «неправильного» и полного коллизий историчес-
кого развития. Господствующей точкой зрения западной историо-
графии, указывает М.Конфино, остается представление, что «все в
195
России было не так, как положено». Этот «нормативный нонсенс вы-
растает до подтверждения чаадаевского синдрома, до уверений, что
Россия явилась на свет служить отрицательным примером остальным
народам». Многие историки продолжают считать, что именно резкие
отличия России от остальных держав и явились причиной падения
империи (4, с.855).
Джейн Бербанк соглашается с Мишелем Конфино, что про-
блема «Россия и Запад» должна стать «темой исторического исследо-
вания, а не исследовательским инструментом», однако полагает, что
чрезвычайно трудно избавить историю России от сравнений с Запа-
дом, в особенности в варианте «догоняющего развития», поскольку
эти сравнения были (и остаются) составной частью русской культуры.
Государственные и общественные деятели императорской России
«троили собственные версии идеального “Запада” как эталона, к
которому должна стремиться страна». С точки зрения Дж.Бербанк,
важной детерминантой развития императорской России было фор-
мирование образа «Запада» как основы для модернизаторских проек-
тов и образа «России» как объекта реконструкции. «Воображаемый
“Запад”стал моделью или антимоделью для воображаемой “России”,
и эта бинарная оппозиция отрезала возможность иных культурных
проектов», — пишет автор (2, с.557).
Что касается сравнений Российской империи с Европой, то
здесь, по мнению Джейн Бербанк, историческая наука должна
«перешагнуть» через подходы, основанные на европейском представ-
лении об уже сформировавшихся национальных государствах, и изу-
чать Россию как особый род империи в широком сравнительном кон-
тексте.
М.Станиславский, критикуя «слезливую концепцию истории»
колониального господства России над угнетенными народами, при-
звал к переосмыслению Российской империи как «многонациональ-
ной конгломерации разнообразных национальных и этнических
групп, где доминировали не только русские (демографически и поли-
тически), но и “русское”» (2, с.557-558). Продуктивным подходом к
пониманию сложной природы Российской империи, считает он, ста-
нет не «узкий национализм неоортодоксальных историографий»,
возникших на территории бывшего СССР, а изучение «групп и тен-
денций внутри нерусских народов, которые желали присоединиться к
русскому государству и русской культуре» (там же).
196
Одной из центральных тем дискуссии был радикальный пере-
смотр традиционной диады «государство/общество». Большинство
участников поставили под вопрос резкое противопоставление госу-
дарства и общества, на котором строились исследования истории им-
ператорской России. Были высказаны и возражения против букваль-
ного применения современных западных концепций и категорий со-
циальных наук к изучению русского общества и государства.
Критикуя презентизм и нормативный подход западных исто-
риков, их приверженность либеральной концепции интеграции об-
щества (уделяющей все внимание процессу институционализации и
формальным организациям), Валери Кивелсон считает, что в дорево-
люционной России отмечалась глубокая антипатия к формальным,
безличным правилам поведения. В то же время в русском обществе
существовали другие структуры, неформальные по своему характеру
(отсутствующие или слаборазвитые на Западе), которые являлись су-
щественным фактором интеграции и консенсуса. Если же историки
будут продолжать настаивать на применении «нормативных» запад-
ных категорий, они не увидят в русской «общественности» ничего,
кроме «фундаментальной критики, направленной против существу-
ющего строя», - полагает автор (2, с.559).
Грегори Фриз согласился с Валери Кивелсон в том, что слож-
ная социальная жизнь Российской империи далеко не исчерпывается
формальными институтами, и предложил пересмотреть само понятие
институционализации.
«Традиционная» американская историография, сформирован-
ная идеями русских интеллектуалов XIX в., рассматривала государст-
во как главную движущую силу русской истории и использовала нор-
мативные интерпретации, основанные на теориях модернизации и
развития, что ограничивало наши представления об обществе рамка-
ми формальных организаций, пишет Г.Фриз. Внимание историков
было сосредоточено на формировании «современных институтов» в
Российской империи, которые являются основой для построения
правового государства и гражданского общества. При этом строились
статичные модели институтов. Если все же понимать институциона-
лизацию в традиционном смысле («институты как формальные орга-
низации»), считает автор, то следует руководствоваться современной
социологической литературой, которая рассматривает формирование
и трансформацию институтов как динамичный и сложный процесс, а
197
не опираться на прежние телеологические и позитивистские пред-
ставления государственной школы (2, с.559-560).
Современные попытки историков перенести акцент с органи-
зационных на культурные дефиниции институтов Г.Фриз называет
«деннституционализацией» институциональной истории. Этот сдвиг,
считает он, побудит историков исследовать «внеюридические» сфе-
ры - институты досуга, бизнеса, народной религии - и обратить
внимание на их значение и роль в повседневной жизни. Задача исто-
риков, по мнению Г.Фриза, состоит в определении воздействия орга-
низаций (формальных и неформальных, макро- и микро-) на форми-
рование «ценностей, норм и ожиданий» в русском обществе (2, с.560).
Нэнси Коллман также подчеркнула необходимость иного под-
хода к изучению общества. Основное внимание, по мнению
Н.Коллман, следует уделять «социальным ценностям» разных групп,
которые могут отличаться от юридически предписанных норм или
идеологических репрезентаций. Это позволит осветить динамику
взаимодействия официальных норм и практики. Культурное много-
образие Российской империи делает эту задачу крайне сложной и
ставит вопрос о наличии единого «кода социальных ценностей» в
стране (2, с.560).
И Г.Фриз, и Н.Коллман предложили подходы к изучению рус-
ского общества, которые по определению являются «культурными» и
расширяют понятие общества, принятое в социальной истории. Как
отметил Ричард Стайтс, социальная история за последние 20 лет зна-
чительно расширила горизонты наших знаний об истории русского
общества, но в ней не хватало «крови, жизни, чувств, эмоций, чело-
веческих взаимоотношений» (2, с.560). По словам Р.Стайтса, русис-
тику существенно обогатит современный взрыв интереса к изучению
культуры, в особенности культуры народной. Он призвал к изучению
разных областей культуры: государства, «высокой» городской, импер-
ской или этнической, культуры пограничных зон, революционной
субкультуры и др. Эти, казалось бы, отдельные темы исследования,
считает Р.Стайтс, следует рассматривать как «культурную систему,
единое здание идей, ценностей и образов, в котором жили русские
люди всех классов и сословий» (2, с.561).
Большинство участников дискуссии, отвергая выработанные
«государственной школой» концепции русского общества и полити-
ки, в то же время не принимали и «социальную» историю, также
склонную рассматривать общество отдельно от государства. Было
198
высказано мнение, что государство, как когда-то выразилась Тида
Скокпол, следует «вернуть» в историю имперской России, но «без
государственной школы» и, что важнее всего, не в изоляции. Куль-
турный и интегрированный подход может послужить реабилитации
роли государства в исследованиях русской истории. В выступлениях
участников звучали призывы к применению антропологических ме-
тодов и изучению антропологических тем, к более широкому исполь-
зованию микроанализа (2, с.562).
Острой критике на симпозиуме подверглись традиционные ин-
терпретации русского крестьянства как «безличной, инертной, пас-
сивной группы», а также поставлена под вопрос давняя концепция
русского крестьянского «коллективизма», на которой строились
многие объяснения исторического развития России (2, с.564-565).
В целом для симпозиума было характерно внимание к не-
оппозиционным, неформальным структурам, которые способствуют
построению консенсуса в обществе (2, с.567).
Ревизионистский настрой симпозиума отражен в статье Мише-
ля Конфино, который призывает преодолеть старые клише, такие как
«тоталитарная модель», «кризис самодержавия», «парадигма 1917 г.» и
многие другие. Пришло время осмыслить значение тенденций и на-
правлений современной историографии, так же как и природу при-
вычных предрассудков и стереотипов. Только тогда на основе кон-
кретного анализа предмета можно будет создать новые оригинальные
парадигмы и выйти из порочного круга бесконечных дискуссий, за-
ключает автор (4, с.865).
Действительно, многие понятия и клише сформировались в го-
ды «холодной войны» и несут на себе отпечаток мышления тех лет’.
Однако многие из них, как и сам детерминистский и телеологический
подход к истории, имеют более глубокие корни. Марк Раев в своей
статье, опубликованной в фундаментальном томе «Историография
имперской России. Профессия и историописание в многонацио-
нальном государстве» (Нью-Йорк, 1999), показывает, что господст-
вующая историографическая традиция в дореволюционной России,
оказавшая глубокое влияние на западную историографию, демонст-
рировала детерминистский и «достаточно выборочный» подход к изу-
чению прошлого (12, с.485).
’ См., например, дискуссию в Интернете по вопросу использования термина
♦русское самодержавие» (www2.h-nei.msu.edu/-nissia).
199
Дореволюционные русские историки, как и их западные кол-
леги-позитивисты, полагали, что историческая эволюция должна
иметь позитивную цель. Для них это означало «унитарное, в той или
иной степени централизованное национальное государство, которое
стремилось к завоеванию высокого международного статуса, к соци-
ально-экономическому процветанию и достижению высокого уровня
культуры европейского типа» (12, с.483). Эти исходные положения
принимались и славянофилами, и евразийцами. Более того, эта цель
просматривалась и в национальных историографиях - только преоб-
ладать в таком государстве должны были другие народы.
Структурные рамки исследований русских историков, их ин-
терпретация истории России задавались «наличием такого института,
как центральное имперское правительство», которое формировало их
в личном и профессиональном плане. И потому истоки, характер и
эволюция имперского государства находились в центре внимания
историков. А поскольку существовавший режим «был или казался
репрессивным», историки «единодушно стояли за “либерализацию”
и реформу, а то и за революцию», тем самым оказываясь в оппозиции
к существующей системе.
Показывая, какие темы и проблемы занимали русских дорево-
люционных историков, что они оставляли без внимания, М.Раев об-
рисовывает «белые пятна» и перекосы, сложившиеся в дореволюци-
онной историографии России, которые имели тенденцию к сохране-
нию и в СССР, и на Западе. М.Раев отмечает «странное пренебреже-
ние» военной и дипломатической историей, отсутствие внимания к
международному контексту, в котором строилась и развивалась им-
перия. При этом главная идея, лежавшая в основе дореволюционной
историографии, заключалась в том, что Россия была «права», когда
старалась добиться статуса великой державы, расширяла свои грани-
цы и развивала свою социально-политическую систему. Такому
взгляду сопутствовало игнорирование многонациональных и поли-
культурных черт, присущих Российской империи, хотя, как замечает
Раев, к 1900 г. этнические русские составляли в количественном от-
ношении меньшинство, и следовало бы учитывать другие культуры
как факторы, которые могли влиять на эволюцию в направлении к
единой русской и западноевропейской культуре. В советское время,
пишет Раев, в основе историографии также лежала вера в позитивный
исторический процесс, который ведет к образованию единой, всеоб-
щей культуры европейского типа. Такая «централистская» и телео-
200
логическая перспектива вела к пренебрежению местной и региональ-
ной историей.
«Светские и западнические предпочтения» русских дореволю-
ционных историков приводили к тому, что они с симпатией относи-
лись к оппозиционно настроенной интеллигенции, превозносили
послепетровские, т.е. сильно европеизированные, литературу и ис-
кусство. Немногочисленные дореволюционные работы по социаль-
ной истории имели своей целью показать эксплуатацию и угнетение
крестьянства, другим же классам и аспектам социально-экономи-
ческого развития уделялось крайне мало внимания. Советские исто-
рики в геометрической прогрессии увеличили количество данных в
поддержку тех же выводов, «только с использованием марксисткой
терминологии» и «приверженностью к герценовской мифологии» (12,
с.483). Ни историки-эмигранты, ни западные историки, считает
М.Раев, не изменили заметным образом положение дел, поскольку в
общих курсах истории России продолжают фигурировать все те же
концепции.
Вера в теоретические положения позитивизма, стремление вы-
явить и охарактеризовать «безличные силы», управляющие историей,
способствовали умалению роли индивидов и человеческих поступков.
Следствием явилась острая нехватка биографических сведений о
главных действующих лицах истории России Нового времени. В этом
М.Раев усматривает особенно сильный контраст с богатой европей-
ской биографикой. Положение начало улучшаться лишь во второй
половине XX в.
Фактически целью позитивистской историографии было
«сформулировать непоколебимые законы истории» и открыть зако-
номерности исторического процесса, Таким образом, позитивист-
ский подход и телеологический взгляд, видевший некую цель в исто-
рическом процессе, неизбежно вели к детерминизму. Кроме того,
такой взгляд на историю отвергал вероятность и даже самую возмож-
ность случайности и альтернативного развития событий. Между тем
размышление об альтернативах чрезвычайно полезно для понимания
прошлого.
По мнению М.Раева, стоящая перед сегодняшними историка-
ми как в России, так и за рубежом задача состоит не в том, чтобы со-
здать и развивать новую парадигму взамен старых. Напротив, он счи-
тает это нежелательным. Скорее, задача состоит в том, чтобы иссле-
довать прошлое России с разнообразных точек зрения, изучать все
201
социальные группы и культурные проявления, одновременно не упу-
ская из виду «случайные и непредсказуемые черты, которые создают
привлекательность, многосторонность и незаконченность невоспол-
нимого прошлого» (12, с.485). Решение этой задачи потребует приме-
нения многих концепций и методов, анализа новых типов источни-
ков — всего того, что уже использовалось историками на Западе и от
чего русские историки были отрезаны после 1914 г.
«Белые пятна» в исследованиях истории России, перечислен-
ные в работе Марка Раева, активно заполняются западными истори-
ками. События 1991 г. серьезно повлияли на тематический спектр
американской русистики. Так, история революционного движения и
социал-демократии утратила свой привилегированный статус, зато
игнорировавшаяся ранее история православия и церкви, а также на-
родных форм религии становится одной из популярных тем. Ради-
кально изменило свое лицо такое приоритетное направление времен
«холодной войны», как изучение Российской империи и «русского
империализма». В контексте 90-х годов это направление оформилось
как «новая история империи», основное внимание в которой уделено
репрезентациям, «сконструированным понятиям» (умственным кон-
структам) и проблемам формирования идентичности. Такое смеще-
ние исследовательского фокуса связано с обшей траекторией разви-
тия исторической науки в США, характеризующейся приходом «но-
вой культурной истории» на смену социальной истории.
Как пишет Майкл Дэвид-Фокс, в рамках данного направления
«культура» трактуется в антропологическом смысле, как система цен-
ностей и понятий. «Новая культурная история», используя методы
культурного анализа, а также других дисциплин (литературоведения,
семиотики и культурной антропологии), занимается не только тради-
ционными проблемами эстетики и «высокой культуры», но и вопро-
сами умонастроений, общественной идентификации и народной, ни-
зовой культуры. Таким образом, заметно явное смещение ориентации
исторических исследований, уход от методологии социальных наук,
характеризующейся гиперболизацией количественных методов и
опорой на структурную социологию, в направлении наук гуманитар-
ных (1, с.17-18).
Как отмечает Майкл Дэвид-Фокс, при обсуждении современ-
ных тенденций историописания «нельзя не учитывать тот комплекс
идей и то культурное движение, которое собирательно называют
202
постмодернизмом» (1, с. 18)'. Даже если постмодернизм является «не
столько системой конкретных идей и подходов, сколько культурно-
интеллектуальным стилем и настроением, определяющим тот мир, в
котором творят историки, влияние его практически невозможно иг-
норировать» (1, с. 19). Он вызвал к жизни определенные тенденции:
рост скептицизма по отношению к источникам и теоретического ин-
тереса к источниковедению и текстуальному анализу, снижение уве-
ренности в объективном характере количественных данных, стремле-
ние избегать «грандиозных» объяснений и «метасюжетов». С ним мо-
жет быть увязан возникший интерес к аномальным и нетипичным
историческим явлениям, к микросистемам, а также к парадоксам и
иронии в исторической литературе.
В области изучения истории России «лингвистический пово-
рот» и «новая культурная история» придали больший вес ряду тради-
ционных направлений: истории идей, истории «высокой» культуры,
политической истории, истории «ключевых понятий» (Beggrifls-
geschichte) (1, с.20). В сфере социальной истории также заметны из-
менения: исследователи переходят от изучения отдельных групп к
изучению взаимодействия между ними с особым вниманием к тому,
как эти группы изображаются в различных источниках. Отмечается
новое понимание класса, национальности и самого общества как
«сконструированных понятий», а не объективных реальностей.
Как пишет в своей обзорной статье «Культура, повсюду культу-
ра» профессор Принстонского ун-та Лора Энгельстайн, поворот к
исследованиям культуры произошел на Западе «в качестве реакции на
“новую социальную историю”, сохранившую марксистские понятия
идеологии и класса, а также представление о том, что системы мыш-
ления обслуживают экономические интересы» (5, с. 364).
Распад Советского Союза и дискредитация исторического ма-
териализма только усилили эту тенденцию. Однако усвоение куль-
турного подхода историками, работающими на Западе и в России, -
не просто отражение факта распада СССР или продукт новейшего
западного мышления. Скорее здесь произошла конвергенция двух
* См.: Ястребиикая АЛ. О культур-диалогическоА природе историографичес-
кого: Взгляд из 90-х // XX век; Методологические проблемы исторического познания:
Сб. обзоров и рефератов: В 2 ч. / РАН. ИНИОН. Центр социал, науч.-информ, исслед.
Отд. отсч, и зарубеж. истории; Редкой.; Ястребиикая АЛ. (отв.ред.) и др. — 4.1. - М.,
2001.-С.8-53.
203
течений, берущих начало из общего источника - лингвистики и тео-
рии коммуникации, - в ситуации так называемого постмодерна.
Произошло слияние и взаимное обогащение французской теории
(дискурсивной, деконструктивистской и социокультурной), связан-
ной с именами М.Фуко, П.Бурдье, Ж.Деррида и др., и русской тради-
ции - семиотики тартуской школы и М.М.Бахтина. Взаимовлиянием
взаимообогащение истории культуры в России и на Западе началось,
по словам Лоры ЭнгельстаЙн, уже в 1950-е годы. И «если верить в
“информационную революцию” как один из элементов, вызвавших
падение Советского Союза», то события 1991 г. предстанут не причи-
ной интеллектуальных перемен, но их следствием (5, с.386-387).
Такой подход вполне согласуется с современными взглядами
на культуру, в которой историки склонны видеть не отражение глу-
бинных социальных структур и властных отношений, а, наоборот, -
источник политических стилей и даже силу, руководящую судьбами
наций. Культура представляется в настоящее время историкам «стра-
тегическим первоначальным пластом для их исследований» (5, с.363).
Культурная проблематика всегда занимала видное место в аме-
риканской историографии дореволюционной России. Уже в 70-е го-
ды в работах по классическим темам социальной истории - исследо-
ваниям революционной идеологии и рабочего движения - прослежи-
вался интерес к культуре. Начав с политических вопросов идеологии
и роста общественного движения, историки перешли к изучению
формирования классовой идентичности и массовой психологии» к
исследованию внутреннего мира рабочих, и обнаружили помимо иде-
ологического и другие измерения: этнические связи, семейное про-
исхождение, гендерные стереотипы, культурные ценности’. Большое
значение стало придаваться изучению простого народа как потреби-
теля и как производителя культуры и исследованию русского фольк-
Zelnik R.E. Law and disorder on the Narova River: The Krcenholm strike of 1872. -
Berkeley. 1995; A radical worker in tsarist Russia: The aulobio&raphy of Semen Kanatchikov /
Trans, a. ed. by Zelnik R. - Stanford. 1986; Steinberg M.D. Moral communities: The culture
of class relations in the Russian printing industry, 1867-1907. - Berkeley, 1992; Cultures in
(lux: Lower-class values, practices and resistance in late imperial Russia / Ed. by Frank S.P. a.
Steinberg M.D. - Princeton, 1994.
204
лора, а также стилей, полагаемых «народными»*. Природа общест-
венного сознания (сфера массовой культуры) исследовалась в работах
о системе образования, массовой литературе, становлении профес-
сий*’. Проблемы феминизма и права женщин рассматривались как
элементы формирования гражданской культуры***.
Ричард Уортман в своем новаторском исследовании русской
монархии как символической системы”**, опираясь на труды К.Гирца
и Ю.Лотмана, исследовал «экспрессивные ресурсы, при помоши ко-
торых послепетровские правители транслировали и укрепляли свою
политическую мощь» (5, с.374). Церемонии, костюмы, памятники,
эстетические веяния — все это снабжало монархию языком власти,
исходившей из центра концентрическими кругами: от придворных к
горожанам, а от них - к простонародью. Анализируя символы и ми-
фы каждого отдельного правления, Р.Уортман показывает, что «экс-
прессивный репертуар» монархической власти не отвечал растущим
потребностям модернизирующегося государства (там же).
Фундаментальная двухтомная монография Ричарда Уортмана
стала крупным событием в историографии и вызвала многочислен-
ные отклики. Как пишет М.Хильдермайер, в этой работе культурная
история высвечивает новое измерение управления, которое не улав-
ливалось «классическими» дефинициями, ставит по-новому пробле-
му соотношения преемственности и инновации и проясняет многое
дотоле, казалось бы, известное (9, с,495).
«Новая культурная история» с ее вниманием к формированию
идентичности дала возможность под иным углом посмотреть на исто-
рию Российской империи. Распад Советского Союза на культурные и
административные составляющие, как и этнический конфликт на
Kelly С. Petrushka: The Russian carnival puppet theatre. - Cambridge, 1990; Hilton
A. Russian folk art. - Bloomington. 1995; Salmond W.R. Aits and crafts in late imperial
Russia: Reviving the kustar an industries, 1870-1917. — Cambridge, 1996;
Turston G. The popular theatre movement in Russia, 1862—1919. — Evanston. 1998.
Russia's missing middle class: The professions in Russian history / Ed. by Balzer
H.D. - Armonk, 1996; Brooks J. When Russia learned to read: Literacy and popular literature,
1861-1917. - Princeton. 1985; Literary journals in imperial Russia / Ed. by Martinsen D.A. —
Cambridge, 1997.
См , например: Wagner W. Marriage, property, and the law in late imperial
Russia. - Oxford, 1994.
Wortman R. Scenarios of power: Myth and ceremony in Russian monarchy:
2vols. - Princeton, 1995-2000.
205
Балканах, заставили обратить внимание на так называемые «этничес-
кие и культурные различия». Подхлестнула интерес историков к этим
темам и литература о постколониализме, породившая собственную
методологию. В последнее время, как отмечает Л.Энгельстайн, была
предпринята попытка «изменить общие очертания исторического
нарратива о Российской империи путем подчеркивания роли репре-
зентаций, стереотипов, местных культур и искусственно изобретен-
ных традиций в организации политического ландшафта и управления
империей» (5, с.373).
В 90-е годы изучение многонациональной Российской импе-
рии вышло на передний план в американской русистике и развивает-
ся по нескольким направлениям, которые Альфред Рибер определил
как «сравнительное, географическое и культурное» (14, с.265).
Характерное для нового поколения историков-русистов стрем-
ление преодолеть изоляционистский подход к изучению истории
России и рассматривать ее в европейском и других более широких
контекстах отразилось в работах по компаративистике*. Основываясь
на политологических и социологических теориях, историки проводи-
ли сравнения «континентальной, наднациональной Российской им-
перии с морскими империями Европы, возникшими вокруг нацио-
нальных государств», а на уровне имперской политики, характерной
для XIX в. (известного как «эпоха национализма»), - с Османской
империей и империей Габсбургов (1, с.15).
«Географическое» направление в изучении Российской импе-
рии было представлено в 90-е годы работами геополитического пла-
на, интерпретирующими имперскую экспансию с позиций этой дале-
ко не новой дисциплины**. Кроме того, под влиянием так называе-
мых постколониальных исследований русисты начали более интен-
сивное изучение Средней Азии, Кавказа, Закавказья и западного по-
граничья.
Новизна историко-географического подхода в полной мере
проявляется в исследованиях «фронтира» (пограничья, или «контакт-
* Weeks Т. Nation and state in late imperial Russia: Nationalism and russification on
the Western frontier, 1863-1914. - DeKalb, 1996; After empire: Multi-ethnic societies and
nation-buOding: The Soviet Union and the Russian, Ottoman, and Habsburg empires / Ed. by
Barkey K. a. von Hagen M. - Boulder, 1997.
** Hauner M. What is Asia to us? Russia’s Arian heartland yesterday and today. -
Boston, 1990; LeDonneJ.P. The Russian empire and the world, 1700—1917: The geopolitics of
expansion and containment. - N.Y., 1997.
206
ной зоны», как принято в отечественной литературе)*. В этих работах
по истории приграничных зон (периферии) Российской империи
применяются концепции, разработанные американскими учеными
для изучения истории освоения Дикого Запада. Сосредоточение вни-
мания историков «фронтира» на культурном обмене и взаимодейст-
вии людей, принадлежащих к разным народностям и социальным
слоям, позволяет преодолеть стереотип изучения истории русской
экспансии как истории завоеваний и репрессий или же, напротив,
как истории «сближения и дружбы народов» (1, с.31).
Для «культурного» направления в изучении истории Россий-
ской империи, с одной стороны, ориентиром стала публикация рабо-
ты Эдварда Саида о западном востоковедении, где все внимание было
сосредоточено на образе Востока в восприятии востоковедов и на
связях между этнографической наукой и имперской властью**. Одна-
ко дискуссия об «ориентализме» в журнале «Критика» (2000, № 4)
продемонстрировала, что существуют серьезные методологические
проблемы при использовании модели, разработанной для анализа
культурных отношений между Западом и исламским миром, в изуче-
нии Российской империи (14, с.266). С другой стороны, американ-
ские историки-русисты занялись исследованием проблем этнографии
и формирования образов нерусских регионов и народов в русской
культуре, литературе и искусстве*”.
В 1997 г. под редакцией Джейн Бербанк и Дэвида Рэнсела вы-
шел фундаментальный сборник по истории Российской империи,
который занял видное место в историографии (9). Это результат рабо-
ты Инициативной группы по изучению Российской империи, со-
зданной в 1991 г. и собравшейся в первый раз на уже упоминавшемся
симпозиуме в ун-те Айовы. Демография, микроистория, дискурсив-
ный анализ, семиотика, новая институциональная история и история
См., например: Barrett Т.М. At the edge of empire: The Terek Cossacks and the
North Caucasus Frontier, 1700-1860. - Boulder, 1999; Khodarkovsky M. From frontier to
empire: The Russian empire in the Southern steppe, 1480-1800. - N.Y., 2001.
Russia’s Orient: Imperial borderlands and peoples, 1700-1917 / Ed. by Brower
E.D., Lazzcrini EJ. - Bloomington, 1997; Geraci R. Window on the East: National and
imperial identities in late tsarist Russia. - Ithaca, 2001.
Slezkinc Y. Arctic mirrors: Russia and the small peoples of the North. - Berkeley,
1994; Balzer M.M. Culture incarnate: Native anthropology from Russia. - Armonk; N.Y.,
1995; Bassin M. Imperial visions: National imagination and geographical expansion in the
Russian Far East, 1840-1865. - Cambridge, 1999.
207
идей — все эти направления и методы нашли свое место в издании.
Обозначены хронологические рамки: начало XVIII в. - 1880-е годы, с
особым вниманием к наименее представленному в историографии
периоду - началу XIX в.
В сборнике постоянно прослеживается полемика с традицион-
ной историографией. Авторы статей отвергают сравнение России с
«европейскими» моделями как средство измерения ее успеха. В отли-
чие от распространенного негативного взгляда на историю дорево-
люционной России, подчеркивавшего неудачи в достижении евро-
пейских «образцов», которые привели в итоге к падению старого ре-
жима, в сборнике акцентируется богатство социальной, экономичес-
кой и интеллектуальной жизни империи, и все внимание концентри-
руется на причинах и факторах, обусловивших ее долгую историю.
Материалы сборника демонстрируют взаимопересечения, а нс
конфликт государства и общества, социальное значение семьи и
других малых сообществ, религиозных и светских, а не формальных
институтов в русской истории. При этом авторы рассматривают Рос-
сию как вариант европейской империи, «которая гордилась космопо-
литической элитой, многонациональной периферией и собственным
разнообразием» (3, С.ХХ11),
Широко представленная в 90-е годы «новая история империи»
(«new imperial studies») сильно отличается от «старой», достигшей сво-
его пика в годы «холодной войны». Если темой «старой» истории им-
перии был главным образом российский и советский империализм
(милитаризм), то «новая» история исходит из существования фраг-
ментированной многонациональной Российской империи, в которой
Россия была лишь одним из многих «государств». Таким образом, в
центре этих исследований находится взаимодействие русского и им-
перского, рассматриваемое в русле «новой культурной истории» с ее
вниманием к формированию образов и репрезентациям. «На смену
"сосредоточению войск” пришел дискурс, иностранному нашест-
вию - культурные программы, прямому угнетению - микротехно-
логии власти» (12, с.624),
«Новая» история империи достигла больших успехов в изуче-
нии того, как русские представляли себе образы других народов и как
трактовали их. Она продемонстрировала также и определенную авто-
номию этих представлений от стоящей за ними реальности. Действи-
тельно, доклады и отчеты чиновников о находящихся в их непосред-
ственной администрации нерусских народах нельзя воспринимать
208
непосредственно и буквально, Они представляют собой скорее отра-
жение ментальности наблюдателя, чем реальное состояние наблюда-
емого. К сожалению, «малые народы» империи почти не оставили
письменных источников, и потому их культуру приходится изучать
сквозь призму русского восприятия. Именно поэтому «проект новой
имперской истории в большой степени ~ изучение культурной спе-
цифичности русских восприятий в разных контекстах и в разные эпо-
хи» (15, с.625).
«Новая имперская история» суть один из неизбежных этапов в
развитии науки, во многом подготовительный. Раскрыв структуру
восприятия русскими образов «другого», она «предоставляет необхо-
димый инструмент для тех исследователей, которые попытаются об-
наружить реальность за репрезентациями» (15, с.624),
«Традиционная» история империи часто фокусировалась на
большевистском «мессианстве», ретроспективно прослеживая исто-
рию русского империализма до времен Московского царства (Моск-
ва - Третий Рим). Сегодня историки смотрят на имперскую природу
русской идентичности под иным углом. Сосредоточивая внимание на
моделях взаимодействия и восприятия, они исследуют, каким обра-
зом имперский опыт формировал институты и индивидуальное со-
знание в России. Однако, несмотря на смешение ракурсов, «новая»
имперская история приходит к заключению, по форме удивительно
схожему с тем, что утверждала традиционная наука: что империя -
как идея и реальность - была, по-видимому, одной из определяющих
характеристик «русскости». Тем не менее новая историография зна-
чительно обогатила наши представления о месте и значении империи
в истории России. В то же время она остается не менее спорной и
противоречивой, чем старая (15, с.625).
Еше одно направление в изучении Российской империи, зани-
мающее видное место в 90-е годы, - история религии и церкви. Ис-
чезновение ограничений, наложенных советским режимом на обсуж-
дение и практику религии, явно стимулировало появление нового
типа исследований — и этот импульс был, несомненно, усилен ны-
нешним интересом к религии во всем мире . Наиболее динамичный
’ Meehan В Holy women of Russia; The lives of five orthodox women offer spiritual
guidance Гог today. - San Francisco, 1993; Seeking God: The recovery of religious identity in
orthodox Russia, Ukraine, and Georgia / Ed. by Batalden S.K. — DeKalb., 1993; Robson R-R.
Old believers in modem Russia. - DeKalb, 1995; Engelstein L. Castration and the Heavenly
209
рост наблюдался в изучении старообрядчества, которому были по-
священы несколько конференций. Особое значение приобрели ис-
следования народных форм религии, однако место и роль религии и
веры в повседневной жизни остаются малоизученными. Только на-
чинается изучение деятельности религиозных общин, местных куль-
тов и странствующих проповедников, по-прежнему очень мало био-
графий церковных деятелей (11, с.250).
Как отмечает Грегори Фриз, многие историки сохраняют при-
верженность старым темам в рамках проблемы «отношения церкви и
государства». Наименее изученным, как ни парадоксально, остается
православие, как «официальное», так и «народное». По-прежнему мы
крайне мало знаем о развитии теологии, интеллектуальная и культур-
ная история православия - его идей, движений, институтов и деяте-
лей - находится в зачаточном состоянии. Между тем, считает исто-
рик, привнесение микроисторических тем и методов, с опорой на
источники из местных российских архивов, может дать хорошую ос-
нову для исследования «повседневного православия», его смысла и
эволюции (7, с.277-278). И хотя итоги 90-х годов в изучении религи-
озной проблематики Грегори Фриз оценивает достаточно негативно,
определенный результат достигнут. Серьезные историки в своих ис-
следованиях Российской империи уже не могут игнорировать суще-
ствование церкви и религиозной культуры (7, с.278).
«Замечательное десятилетие» в американской историографии
России отмечено многими достижениями, однако оптимистический
прогноз в отношении творческого потенциала новых направлений
подтверждается далеко не всегда. Иногда новые темы и новые методы
дают старые ответы на старые вопросы. Так, пишет Лора Энгель-
стайн, в некоторых работах мы обнаруживаем «культуру», функцио-
нирующую тем же способом, что и «социальная структура» в истори-
ографии 70-х годов. По-прежнему историки стремятся объяснить,
«что в России не так», для чего ищут «дефекты» в глубинных структу-
рах, только на этот раз не в социальных или институциональных, а в
интеллектуальных и духовных (6, с.866).
Продолжение сноски со с.209
Kingdom: A Russian folktale. - Ithaca, 1999; Kizcnko N.A. Prodigal Saint; Father John of
Kronshtadt and the Russian people. - University Park (Pennsylvania): Pennsylvania state
univ. press, 2000; Of religion and empire: Missions, conversion, and tolerance on tsarist Russia
/ Ed.by Geraci R.P. a. Khodarkovsky V. - Ithaca, 2001.
210
Начавшийся социальными и политическими потрясениями в
Восточной Европе и СССР новый период развития западной истори-
ографии России далеко не закончен, и трудно подводить итоги или
же делать прогнозы. Однако некоторые методологические соображе-
ния американских историков-русистов относительно радикального
«поворота к культуре» заслуживают серьезного внимания.
Признанный теоретик в области русистики Лора Энгельстайн
неоднократно указывала, что культурные парадигмы «предполагают
определенную стройность и стабильность*, и это придает русской
истории «подозрительно вневременной колорит». Выявляя устойчи-
вые схемы и определяя их как «дискурсы», историки «рискуют уте-
рять историчность элементов культуры, их условность и открытость
изменениям». Противоядие, по ее мнению, заключается в необходи-
мости подчеркивать историчность в словосочетании «история куль-
туры» (5, с.393).
Кроме того, структурный сдвиг в области методологии, при-
ведший к широкому пониманию культуры, несет в себе определен-
ный риск ее абсолютизации. Понимание «культуры» как определяю-
щей силы в историческом процессе чревато опасностями редукцио-
низма. Известно, что историческая реальность легко может быть све-
дена к действию однозначной причинности: политики, социальных
сил или сил культуры (1, с.21). И обращение историков к культуре,
начатое как разрыв с материалистическим детерминизмом и стади-
альным пониманием истории, может в итоге вернуть нас к иной фор-
ме предопределения.
В этом плане более продуктивным представляется комплексное
изучение исторических феноменов. Так, в монографии Джоан Ной-
бергер «Хулиганство: Преступление, культура и власть в Санкт-
Петербурге, 1900-1914» (Беркли, 1993) поставлена новая для соци-
альной истории (не говоря уже о политической или традиционной
культурной) проблема. Хулиганство - в первую очередь продукт вос-
приятия и только во вторую - реальный феномен. Поэтому, пишет
М.Хильдермайер, абсолютно верно интерпретировать его как «куль-
турный конфликт» и рассматривать исторически Политическая, со-
циальная история и история «восприятий» в данном случае идеально
дополняют друг друга и ведут к значимым открытиям. С помощью
такого интерпретационного симбиоза и возникают новые выводы,
которые оказывают серьезное воздействие на историческую науку.
Как считает М.Хильдермайер, только «объективная» и «субъектив-
211
ная» реальность в совокупности формируют «целостную» реальность
(8, с.492).
Список литературы:
1.	Дэвид-Фокс М. Введение: Отцы, дети и внуки в американской историографии цар-
ской России // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Им-
ператорский период: Антология / Сост. М.Дэвид-Фокс. - Самара, 2000. - С.5-47.
2.	Burbank J. Revisioning imperial Russia: Conference report // Slavic rev. - Chicago,
1993. - Vol.52. - N 3. - P.555-567.
3.	Burbank J.. Ran sc I D Introduction // Imperial Russia: New histories for the empire. -
Bloomington, 1997, - Р.Х1-ХХШ.
4.	Confino M. Present events and the representation of the past: Some current problems in
Russian historical writing // Cahiers du monde russc. — P., 1994. — Vol. XXX. — N 4. -
P.839-868.
5.	Engeistein L. Culture, culture everywhere: Interpretations of modem Russia, across 1991
divide // Kritika. - Bloomington, 2001. - Vol.2. - N2. - P.363-394.
6.	Engeistein L. Paradigms, pathologies, and other clues to Russian spiritual culture: Some
post-Soviet thoughts// Slavic rev. - Chicago, 1998. - Vol.57. - N 4. - P.864-877.
7.	Freeze G. Recent scholarship on Russian orthodoxy. A critique // Kritika. - Bloomington,
2001. - Vol.2. - N 2. - P.269-278.
8.	The herd mentality and Russian studies | From the editors] // Kritika. - Bloomington,
2001.-Vol.2.-Ni.-P.I-4.
9.	Hildermeier M. Russian history at a turning point: Notes from a benevolent distance //
Historiography of imperial Russia: The profession and writing of history in a multinational
Mate / Ed. by Sanders T. - N.Y., 1999. - P.487-501.
10.	Imperial Russia: New histories for the empire / Ed. by Burbank J., Ransel D. -
Bloomington, 1997. - XX1I1, 352 p.
11.	Marker G. The ambiguities of the 18** century // Kritika. - Bloomington, 2001. - Vol.2. -
N 2. - P.241-252.
12.	RaefT M. Toward a new paradigm? // Historiography of imperial Russia: The profession
and writing of history in a multinational state. - N.Y., 1999. - P.481-486.
13.	A remarkable decade {From the editors] // Kritika. - Bloomington, 2001. - Vol.2. —
N 2.-P.229-231.
14.	Rieber A. From reform to empire: Russia’s «new» political history // Kritika. -
Bloomington, 2001. - Vol.2. - N2. - P.261-268.
15.	Some paradoxes of the «new imperial history” (From the editors) // Kritika. -
Bloomington, 2000. - Vol. I. — N 4. - P.623-625.
212
M.H.СМЕЛОВА
ИСТОРИОГРАФИЯ И НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ.
ДИНАМИЗМ И КОНФЛИКТ: ВАЛЕНСИЯ, 1808-1975 гг.
(Реферативный обзор)
Если вести речь о последних двух десятилетиях развития ис-
панской историографии, то первое, что следует отметить, - это, бе-
зусловно, значительный количественный рост исторических исследо-
ваний, и прежде всего — числа работ по новой и новейшей истории
Испании, наблюдавшийся с последних лет франкистского режима
(1968-1975) и этапа восстановления демократического правления
(1977-1978); а второе - наблюдается повышенный интерес к исто-
рии историографии. По словам историка Хосе Луиса де ла Гранха
Саинса (ун-т Страны Басков), никогда в Испании не уделялось
столько внимания этой находящейся в стадии своего становления
исторической дисциплине, как в настоящее время*.
Страницы пятого номера за 1998 г. «Бюллетеня испанских ис-
следований», издающегося в Ливерпуле Институтом испанских ис-
следований (выходит 5 раз в год) и посвященного проблемам испан-
ской филологии, на этот раз были целиком предоставлены истори-
кам”. Под редакцией известных английских испанистов Пола Пре-
стона (Лондонская школа экономики) и Энн Л.Маккензи
(ун-т Глазго), а также профессора ун-та Валенсии (Испания) Исмаэля
' De La Granja Sainz J.L La historiografia espanola reciente: Un balance // Historia a
debate. — Santiago de Compostela. — 1995. — P.299.
” Dynamism and conflict: Valencia 1808-1975 / Ed.by P.Preston, I.Saz Campos and
A.L.Mackenzi // Bulletin of Hispanic studies. - Liverpool, 1998. — Vol.LXXV. — N 5. Далее
см.: Dynamism and conflict...
213
Сас Кампоса в этом номере публикуется подборка статей — итог
многолетней исследовательской работы сотрудников Отделения но-
вой и новейшей истории ун-та Валенсии в области изучения полити-
ческих и социально-экономических процессов в валенсийском обще-
стве XIX-XX вв.
Подготовка этого тематического номера была осуществлена
при поддержке Фонда Каньяда Бланча (Canada Blanch), созданного
более ЗОлет назад и призванного содействовать культурным и науч-
ным связям между Испанией и Великобританией. О деятельности
Фонда подробно рассказывает в прологе его президент Карлос Пас-
куаль де Мигель* (I). Так, в 1994 г. в столице Великобритании при
поддержке Лондонской школы экономики Фондом были организо-
ваны кафедра новейшей испанской истории Принца Астуриаса и
Центр современных испанских исследований, а двумя годами позже в
сотрудничестве с консорциумом университетов Северной Велико-
британии был создан Центр современных испанских исследований
Каньяда Бланча в Манчестере. Фонд также ведет активную деятель-
ность в Испании, в частности, в университете г.Валенсия, где с 1995 г.
существует кафедра современных идей Каньядо Бланча. Именно ее
сотрудники выступили инициаторами дискуссии о роли валенсий-
ского региона в исторических процессах европейского и мирового
пространства, в которой самое активное участие приняли сотрудники
Отделения новой и новейшей истории ун-та Валенсии.
Материалы публикации отражают достаточно полно как кар-
тину современного состояния валенсийской историографии, ее ос-
новных направлений и «горячих точек» исследовательского внима-
ния, так и специфику ее развития на протяжении XX столетия. Они
дают также представление об актуальных проблемах, стоящих перед
испанской исторической наукой в целом. Все статьи написаны со-
трудниками Отделения новой и новейшей истории ун-та Валенсии.
Центральное место в выпуске занимают вступление И.Сас Кампоса
«Динамизм и конфликт в Валенсии: 1808-1975» (9) и статья «Нацио-
нализм и историческая наука в представлениях о валенсийском про-
шлом» П.Руиса Торреса (8). Если И.Сас Кампос из числа основных
исследовательских тем выделяет две: особенности исторического раз-
вития валенсийского региона на протяжении последних двух столе-
тий и анализ взаимодействия региональной историографии и вален-
’ Miguel С.Р de. Prologue // Dynamism and conflict... - P.i-ii.
214
сийского национализма, то П .Руис Торрес шаг за шагом прослежива-
ет сложную цепь взаимоотношений историографии и национализма в
Валенсии на протяжении двух последних столетий. Следующие ста-
тьи расположены в хронологическом порядке, в соответствии с тем
историческим периодом, который в них затрагивается. Вопросы, свя-
занные с сущностью и последствиями либеральной революции в Ва-
ленсии и формированием среднего класса, по-прежнему актуальны
для испанской историографии и находятся в фокусе исследователь-
ского внимания авторов последующих материалов.
Интерпретация хода исторического развития Испании меня-
лась по мере того, как за последние десятилетия радикально преоб-
ражался сам облик страны. Вводная статья Исмаэля Сас Кампоса (9)
ставит перед нынешним поколением испанских историков задачу
поиска «корней» демократической, «новой Испании», ныне входя-
щей в когорту экономически развитых стран мира и органично впи-
савшейся в «общеевропейскую семью». Автор призывает к скрупу-
лезному изучению зачастую «скрытых процессов эволюции (общест-
ва. — Реф.) к его настоящему состоянию» (с.1).
Существует два преобладающих стереотипа восприятия Вален-
сии, пишет автор. В XIX — начале XX в. сложился «идиллический»
образ Валенсии: преимущественно аграрный регион, целиком зави-
сящий от состояния рынка торговли апельсинами, богатый, но со
слаборазвитой промышленностью, которому «вполне соответство-
вал» и образ самих валенсианцев — «конформистов», «аморфных и
самодостаточных». Этот образ нередко брался на вооружение различ-
ными силами для противопоставления «идиллической» Валенсии как
Испании в целом, так и соседнему региону, Каталонии, индустриаль-
ной, протекционистской и «эгоистичной», резко контрастирующей с
«щедрой и открытой для всей остальной Испании» Валенсией.
Этот в целом позитивный образ «счастливого Леванта», как
именуют по традиции Валенсию, был поставлен с ног на голову в 60-
70-е годы XX столетия усилиями ряда политических и интеллекту-
альных группировок. Созданный ими иной — теперь уже негатив-
ным — образ Валенсии был подкреплен рядом исторических исследо-
ваний, авторы которых обращались к «каталонскому зеркалу», отра-
жавшему, по их мнению, все, чего недоставало валенсийскому обще-
ству. Сравнение хода исторического развития двух соседних регио-
нов — Каталонии и Валенсии — привело историков к выводам, не-
утешительным для валенсианцев, и заставило их поставить перед ва-
215
ленсийским обществом вопрос: почему Валенсия не сумела превра-
титься во «вторую Каталонию» — «прогрессивную», достигшую «со-
временного» уровня развития, индустриальную, с «развитым чувст-
вом национальной идентичности», с «процветающей национальной
культурой»?
Сами историки полагали, что ответом может послужить при-
числение Валенсии к ряду частных случаев «общеиспанской истори-
ческой модели». Как и Испания в целом, валенсийский регион пере-
жил процесс рефеодализации, неудачу буржуазной революции, неза-
вершенный процесс индустриализации; Валенсии не довелось испы-
тать эпоху культурного «возрождения», подобную каталонскому Ре-
нессансу (Renaixen$a), и потому, делается вывод, валенсийское обще-
ство оказалось не в силах «генерировать жизнеспособное национали-
стическое движение, сопоставимое с каталонским». Валенсия всту-
пила в XX век, констатировали историки 60-70-х годов, «опутанная
цепями упущенных возможностей и неудач». Но нельзя не отметить,
что на фоне этого негативного образа «несостоявшегося региона» в
сознании части валенсианцев все еще продолжал существать и преж-
ний образ «счастливого Леванта».
В свою очередь, оценивая ход развития Валенсии со стороны,
зарубежные исследователи полагали, что и через XIX, и через XX вв.
Валенсия прошла хотя и без особых достижений, но и без «особых
крайностей и эксцессов», которые пришлось испытать другим испан-
ским регионам. Новейшие исследования, проведенные валенсийски-
ми историками, полагает И.Сас Кампос, результаты которых аккуму-
лированы в этом выпуске, доказывают, что и утвердившийся в науч-
ных кругах взгляд, как и сложившиеся вовне стереотипы восприятия
Валенсии, не соответствуют исторической действительности.
Валенсия, обобщает автор выводы валенсийских исследовате-
лей, прошла через периоды глубокой перестройки социальных струк-
тур и пережила более радикальную буржуазно-демократическую ре-
волюцию, чем другие регионы Испании, — как в социальном плане,
так и в политическом. Нельзя отнести общепризнанные достижения
Валенсии в аграрном секторе только на счет щедрости, которой ее
одарила природа: так, свою немаловажную роль сыграла и экономи-
ческая стратегии, взятая на вооружение «новой», выросшей на волне
либеральной революции, буржуазией. Уже к 1900 г. сельское хозяйст-
во Валенсии вышло на лидирующие позиции в стране, а по уровню
216
промышленного развития регион уступал лишь Каталонии и Стране
Басков (с.4).
Сложность и неоднозначность развития Валенсии на протяже-
нии первых трех десятилетий XX в., убежден валенсийский историк,
могут быть объяснены только с помощью категорий «динамизма» и
«конфликта». После потрясений 30-х годов — социальной револю-
ции, коллективизации и гражданской войны, — с особой силой про-
явившихся именно в Валенсии, которая была столицей «республи-
канской зоны» во времена гражданской войны, репрессий франкист-
ского режима в отношении не только левых и республиканских сил,
но и всего валенсийского общества, влияние региона на обществен-
ную жизнь Испании ощутимо уменьшилось. Эта тенденция давала о
себе знать и на всем протяжении переходного периода от диктатуры к
демократии, и на начальном этапе демократического правления. Во
многом это было обусловлено обострением проблемы национальной
валенсийской идентичности, давшей о себе знать в 60-е годы XX сто-
летия.
«Кризис валенсийской идентичности», о котором ведет речь
И.Сас Кампос (и который более подробно затрагивается в материале
П.Руиса Торреса), лишний раз подчеркнул то обстоятельство, что в
валенсийском сообществе отражаются все основные противоречия,
присущие современной Испании, в том числе и столь острые для
страны национальные вопросы. В Испании, разделенной ныне на
17 автономных сообществ, не утихают дебаты по вопросу о форме
государства и о сущности испанского национализма, все еще сильны
националистические движения в таких регионах, как Страна Басков,
Каталония и Галиция. Именно Валенсия, считает ученый, представ-
ляет собой тот «перекресток», где сталкиваются регионализм и наци-
онализм, как валенсийский, так и испанский, образуя чрезвычайно
сложный клубок взаимоотношений и противоречий. В определенном
смысле, полагает автор статьи, Валенсию можно рассматривать
как лабораторию, в условиях которой можно вести наблюдение за
развитием различных тенденций, характерных в целом для всей Ис-
пании (с.6).
Авторы исторических работ последних лет окончательно раз-
венчали образ «счастливого Леванта», предложив взамен более глубо-
кую и более сложную модель динамичного общества, полного кон-
фликтов. Во всех статьях, явно или в скрытом виде, история Вален-
сии анализируется в контексте не только дискуссий, касающихся со-
217
временной Испании, но и дебатов по актуальным проблемам евро-
пейской истории, а также самого исторического знания.
Современная историография и национализм, пишет П.Руис
Торрес, тесно связаны друг с другом еще со времени появления наци-
онального государства в конце XVIII в. История была призвана дать
целостную картину прошлого наций. Так возникли «всеобщие исто-
рии», в основе которых лежали концепции цивилизации и культуры,
которые, как показывает западный социолог и философ Норберт
Элиас, представляли собой разные формы западного «национального
сознания». История, в конце XIX в. ставшая в Европе академической
дисциплиной, заняла место в ряду других университетских курсов.
Что касается Испании, то на протяжении XIX в. история была
уделом в основном непрофессионалов, а национализм до поры до
времени не был движущей силой ее развития, подчеркивает вален-
сийский историк. Однако постепенное утверждение национального
самосознания, протекавшее аналогично подобным процессам в дру-
гих странах Западной Европы, также повлекло за собой появление
«всеобщей истории Испании» («hisioria general de Espana»), протаго-
нистом которой выступала «испанская нация». Ее возникновение
было связано с тем, что существовавшие до конца XVIII в. различия
между регионами Испании, обусловленные, в том числе также терри-
ториальными и социальными привилегиями (fueros)*, исчезли по ме-
ре того, как либеральное государство, проведя жесткую централиза-
цию, распространило одни и те же законы на всех испанцев без ис-
ключения. На протяжении XIX в. работы либеральных испанских ис-
ториков во всем следовали модели, предложенной Франсуа Гизо во
«Всеобщей истории цивилизации во Франции» (1830)*',
Превращение истории в академическую дисциплину, опирав-
шуюся на разработанную научную методологию, произошло в Испа-
Фуэрос (исп. fueros) — право, привилегия. от лат. forum — рынок, право, суд.
В средневековых государствах Пиренейского полуострова: 1) собрание законов общего
характера, относящихся ко всем подданным королевства; 2) хартии феодальных воль-
ностей отдельных провинций, сословий или фамилий; 3) муниципальные фуэрос (са-
мые многочисленные) — пожалования, как правило, от лица короля, фиксирующие
права, привилегии и обязанности жителей городов и сельских общин. С уменьшением
королевской власти в процессе централизации государственного управления фуэрос
все больше теряли действенную силу, а в объединенной Испании совсем ее утратили.
См., например: Lafuenic М. Histona general de Espana desde los tiempos
primitives hasta nuestros dias. - Madrid, 1850-1867. - 3 vols. Цит. no: Dynamism and
conflict.., - P.12.
218
нии на рубеже XIX-XX вв. Тогда дилетантов постепенно сменили
профессионалы — сотрудники государственных архивов, а затем
и выпускники университетов, получившие историческое образова-
ние. Именно с той поры история как академическая дисциплина
стала играть все более важную роль и в университетском образова-
нии, и в формировании национального самосознания в Испании
(с.12-13).
На протяжении XIX в. и даже в начале XX в. во «всеобщей ис-
тории Испании» или «истории испанской цивилизации» понятие
«нация» было равноценно понятию «государство», что можно про-
следить на примере ряда исторических трудов — и подготовленных в
университетах, и написанных при содействии Центра исторических
исследований (Centro de Estudios Historicos), основанного в 1910 г.
При этом в исторических трудах безраздельно господствовала идея
ведущей роли Кастилии в формировании испанской нации, и воз-
никшую после поражения в войне с США и потери последней коло-
нии — Кубы — «проблему Испании» ведущие интеллектуалы по-
прежнему увязывали с подъемом и упадком Кастилии. Несмотря на
то что в конце XIX в. идее Испании как единого национального госу-
дарства был брошен вызов со стороны растущих в ряде так называе-
мых «исторических» регионов, в первую очередь Стране Басков и Ка-
талонии, националистических движений, которые Мадриду выдви-
нули требование о предоставлении автономии, тем не менее, утверж-
дает автор, на протяжении всего историографического процесса (за
исключением периода гражданской войны 30-х годов XX в.) все же
существовала преемственность рассмотрения «всеобщей истории Ис-
пании» как «истории испанского народа» и «испанской нации».
Переходя затем к рассмотрению валенсийской историографии,
П.Руис Торрес констатирует, что «в течение XIX в. и на протяжении
большей части XX» она вполне укладывалась в общее русло испан-
ской историографии. Вместе с тем с XIX в. началось осмысление осо-
бенностей исторического пути развития самого Леванта*. Особо при-
стальное внимание историков вызывало Средневековье — эпоха су-
ществования Королевства Валенсия, и собственно медиевистика ста-
ла наиболее ярким направлением в историографии Валенсии того
* BoruU X. Fidelidad de la ciudad у reino de Valencia en ticmpos de las guerras civiles
que cmpezaron cn 1700. — Valencia, 1810; Boix V. Historia de la ciudad у del reino de
Valencia. — Valencia, 1845-1847. — 3 vols. Цит. no: Dynamism and conflict... — P.14.
219
времени. Средневековье Валенсии было романтически идеализиро-
вано в работах первой половины XIX столетия. Создавались устойчи-
вые мифы о короле Хайме I как основателе «современного валенсий-
ского государства», о фуэрос, якобы служивших защитой «средневе-
ковых свобод», и др. Среди историков были и такие, кто проявлял
заинтересованность в обосновании совершенно иной, отличной от
господствующей, модели испанской нации, подчеркивал «особость»
исторического развития своего региона, в угоду чему старые институ-
ты «вырывались» из контекста феодальной системы и иерархической
классовой структуры, лишаясь своих средневековых корней, а их зна-
чение абсолютизировалось.
Валенсийская историография с самого начала находилась под
влиянием консерватизма, что автор полагает одной из ее характерных
черт. Другая ее особенность состоит в том, что она в основном разви-
валась вне университетов. Если академические историки, как прави-
ло, принадлежали к традиции либеральной историографии, вотчиной
которой являлись университеты, то консервативных валенсийских
историков (за исключением влиятельной школы медиевистов в ун-те
Валенсии) представляли работники архивов и непрофессионалы,
(с. 17). Так, конституционной и институциональной историей в пер-
вые десятилетия XX в. занимались политические деятели (например,
Мануэль Даниила — член парламента, министр и сенатор), журналис-
ты и литераторы (например, Канон Роке Чабас, издатель журнала
«Archive»), библиофил и депутат парламента Хосе Серрано Моралес,
деятели церкви Хосе Санчис Сивера, Хосе Мартинес Алой и др.
(с.19). Опубликованные ими исследования были посвящены частным
аспектам валенсийского регионального законодательства, деятельно-
сти муниципалитета, Провинциального совета Королевства Вален-
сия. В отличие от Каталонии, где историки в 20-е годы прошлого века
выпустили ряд обобщающих трудов по национальной истории, един-
ственной общей работой по истории «города и Королевства Вален-
сия» все еще оставалась работа Висенте Буи середины XIX в.
Тем не менее труды по истории Валенсии оказали существен-
ное влияние на развитие валенсийского самосознания конца XIX —
начала XX в., хотя, в отличие от Каталонии, оно не было столь насту-
пательным и последовательным. И причину этого автор видит в том
числе и в недостаточности академической базы исторических иссле-
дований. Однако именно «политическому валенсианизму» удалось
расширить горизонты исторических исследований и проложить до-
220
рогу ii XX в. для «современной», основанной на тщательном изучении
источников, истории Валенсии*, ярким примером которой стала «Ис-
ториография Валенсии» Франсиско Альмарче Васкеса”, Для «совре-
менной» истории Валенсии, в отличие от «традиционного», «класси-
ческого» историописания, был характерен акцент скорее на изучении
повседневной городской жизни и «бюргерской» культуры, чем на
войнах и деяниях монархов и представителей нобилитета, зафикси-
рованных в хрониках (с. 17). Однако можно утверждать, что, зародив-
шись в начале века, в полной мере эта «современная» история Вален-
сии получила развитие лишь со второй половины XX в.
Нельзя недооценивать ту роль, которую сыграла историогра-
фия различных регионов Испании, и в том числе валенсийская реги-
ональная историография, в процессе переосмысления государствен-
ности и истории Испании, который приобрел особенно яркое поли-
тическое звучание в 30-е годы XX в. Создание Центра валенсийских
исследований (Centro de Estudios del Pais Valenciano) (1937) стало
кульминацией подъема валенсийского национализма, наблюдавше-
гося с конца XIX — начала XX в. К тому времени получила развитие
новая плюралистическая, демократическая концепция Испании,
противостоящая традиционному, официальному, ортодоксальному
видению «единой и неделимой» Испании. Признание плюрализма
народов и культур Испании наряду с уважением традиций, присущих
этим народам, и вместе с тем признание того, что ни один из этих на-
родов не обладает исключительными правами представлять другие
народы и культуры, — именно таким образом виделась новая демо-
кратическая Испания лидерам Второй Республики.
По словам выдающегося каталонского археолога, историка Пе-
рс Бош-и-Гимпера, ректора ун-та Барселоны, сказанных им в знаме-
нитой лекции, открывшей академический 1936-1937 г. в ун-те Вален-
Говоря о «современной» истории Валенсии, П.Руис Торрес имеет в виду
и расширение Источниковой базы исследований, привлечение кроме традиционных
нетрадиционных видов источников — ранее неопубликованные частные дневники,
публикации прессы, автобиографии и др., — а также усложнение и приведение в соот-
ветствие с требованиями, предъявляемыми на тот момент исторической наукой,
предмета исследования — реконструкции истории региона Главный акцент професси-
ональные историки делали на достоверности приводимых ими фактов. См.: Ruiz
Torres Р. Nationalism and the science of history’ in the representation of the Valencian past //
Dynamism and conflict... — P.16.
Almarclic F. Historiografia Valcnciana. — Valencia, 1919. Пит. no; Dynamism and
conflict... — P.16.
221
сии, которые приводит П.Руис Торрес в своей статье, краеугольным
камнем «официальной» истории Испании была концепция единства
и «внутренней сплоченности» испанской цивилизации как «метафи-
зического единства». Неотъемлемой частью этой идеи были концеп-
ции «особой миссии» Испании в Америке, Испании как «защитницы
истинной католической веры», Кастилии как «созкдательницы Ис-
пании». Со времени Реконкисты Испания «осознавала себя» как
«единое целое», и с той поры «кастильские ценности», включая кас-
тильский язык, выступали как «испанские*, Все, что выходило за рам-
ки данной схемы, например, развитие каталонской самобытной лите-
ратуры и фольклора, не говоря уже о движении таких регионов, как
Каталония или Страна Басков (с конца XIX в. — Реф.) к политичес-
кой автономии, почиталось как вызов единству нации и подлежало
осуждению, подчеркивал каталонский историк (с.20-21). «Географи-
ческое единство Иберийского полуострова, взаимоотношения между
королевствами и населявшими их народами, сходство, присущее эт-
ническим элементам, которые образовывали эти народы, несмотря на
глубокие различия между ними, как и события, которые им пришлось
пережить вместе, и различные роли, которые они сыграли в создании
определенных культурных ценностей.., все это создало основу для
солидарности, близких братских отношений, в определенной степени
общей культуры, — продолжает цитировать П.Боша валенсийский
историк. — Но разве результатом является объединенная нация, ко-
торая не обязана “принять как данное” существование отдельных,
отличных от нее идентичностей и отличных культур внутри единого
целого? Конечно же, нет!» (с.21).
Франкистская диктатура восстановила в правах «традицион-
ную» Испанию, «единую и неделимую», отменив статусы автономии
Каталонии и Страны Басков, утвержденные при республиканском
правлении. Валенсийский национализм, как и валенсийский респуб-
ликанизм, были подвергнуты преследованиям, а все региональные
проекты, в том числе и исследовательские, оказались под запретом.
Оживление «валенсианизма» произошло лишь в 50-60-е годы, когда
появился ряд книг, оказавших поистине революционное воздействие
как на подходы к изучению истории Валенсии, так и на само нацио-
нальное сознание валенсианцев. В первую очередь речь идет о работе
222
Жоана Фустера (Joan Fusier) «Мы, валенсианцы»’, которая и до сей
поры продолжает оказывать влияние на дисскуссии по «валенсий-
ской проблеме».
Предложенная Ж.Фустером реконструкция прошлого Вален-
сии в отличие от традиционной историографии базировалась на сты-
ке истории и социологии, предлагая одновременно социальный под-
ход к «валенсийскому вопросу». Именно после появления этой рабо-
ты, полагает П.Руис Торрес, стало возможным говорить о «новой ис-
тории», «социальной истории» или «проблеме истории» валенсий-
ского региона в том смысле, в каком эти понятия употребляются
французской Школой «Анналов».
Исследование Ж.Фустера также пробудило «коллективное са-
мосознание валенсианцев». Фустер возглавил группу молодых интел-
лектуалов — преподавателей и выпускников университета Валенсиии
(журналист Висент Вентура, редактор Элисео Климент, историки
Альфонс Куко и Мануэль Ардит, социолингвист Ллуис Арасил, ант-
рополог Жоан Франсеск Мира и др.), которые сыграли ключевую
роль в формировании «нового валенсийского национализма».
Говоря об основных отличиях «нового» «национализма» Фус-
тера от предшествующего, П.Руис Торрес отмечает, в первую очередь,
постановку вопроса о единой «каталонской нации», которая, по
убеждению сторонников Фустера, способна «снять» «валенсийскую
проблему» и с помощью которой можно должным образом интерпре-
тировать прошлое обоих народов — и валенсийского, и каталонского
(с.24). Принятие концепции «единой каталонской нации» повлекло
за собой постановку вопроса о будущей политической системе, в
рамках которой стало бы возможным существование единой нации.
Фустер и его сторонники, видя неизбежность скорого краха диктату-
ры, рассматривали вариант прямого вхождения в будущем «единой
каталонской нации» в демократическую объединенную Европу. Ни-
кто из писавших прежде о валенсийском вопросе не подходил к ре-
шению проблемы подобным образом.
Идеи Фустера, однако, нельзя считать абсолютно оригиналь-
ными: он во многом следовал за выдающимся каталонским истори-
ком Хайме Висенсом Вивесом, еще в 1954 г. поставившем вопрос о
том, кто такие каталонцы, в книге «Новости из Каталонии» (Nolicia
Foster J. Nosatlrcs els valencians. — Barcelona. 1962. Цит. no: Dynamism and
conflict... — P.23.
223
de Catalunya), а ее расширенный вариант он предполагал опублико-
вать под названием «Мы, каталонцы». Именно Х.Висенс считал ва-
ленсийцев «другим каталонским народом», и именно он стал одним
из первых испанских историков, кто взял на вооружение новую мето-
дологию исторических исследований, предложенную Школой «Ан-
налов». Идеи Х.Висенса Вивеса стали катализатором возрождения
каталанизма в общем, а в частности, легли в основу течения «умерен-
ного национализма» в Каталонии, весьма влиятельного и поныне.
Фустер вопринял идеи Х.Висенса Вивеса касательно изучения
самоидентификации валенсианцев, «другого каталонского народа»,
продолжив одновременно разработку методов исторического иссле-
дования в русле «новой экономической и социальной истории».
Именно этот путь реформирования исторической науки привел его к
убеждению, что каталонцы и валенсийцы суть единое этническое це-
лое. Так же как и каталонские историки, он рассматривал процесс
реформирования методов исторического познания как интеллекту-
альный инструмент, способный принципиально изменить существу-
ющую действительность. Такая постановка задачи и объясняет то ог-
ромное воздействие, которое оказала книга «Мы, валенсианцы» на
новое поколение историков, вышедших из ун-та Валенсии.
Работы Фустера и Висенса убеждали студенчество в том, что
история их собственного региона, фактически игнорировавшаяся
официальными историками и ностальгически идеализированная ре-
гиональными медиевистами, может быть поставлена на научную ос-
нову и способна дать обоснование для разработки реального социо-
политического проекта будущего их региона. «Историческая наука,
таким образом, — констатирует П.Руис Торрес, — способствовала
осуществлению изменений на протяжении жизни их поколения, ко-
торое, в свою очередь, оказалось провозвестником крушения дикта-
туры и начала новой эры» (с.26). Подходя к изучению истории собст-
венной страны научно, это поколение историков вместе с тем пере-
смотрело традиционное содержание понятия «испанского национа-
лизма», отождествлявшего государство и нацию, а будущее валенсий-
ского региона виделось им в совершенно ином свете — в рамках со-
вершенно нового, демократического европейского контекста, вне
которого они не мыслили себе Испанию, «Европы регионов», в кото-
рой существовало более уважительное отношение к многообразию
национальных культур.
224
По мнению Ж.Фустера, специфика «валенсийского вопроса» —
следствие валенсийской истории, и его истоки восходят к периоду
Королевства Валенсии. В отличие от регионалистов XIX в., романти-
зирующих этот период, Фустер утверждал, что Королевство Валенсия
вскоре после создания оказалось под контролем каталонцев, которые
распространили свое влияние на все Средиземноморье. Однако ката-
лонцам все же не удалось заложить основы современной государст-
венности. Это, в свою очередь, удалось Кастилии, что и обусловило ее
главенствующее положение в последующей истории Испании. Узы,
связывавшие каталонцев и валенсианцев, постепенно ослабевали, и
оба народа порознь вошли в состав единого испанского государства.
Это произошло, полагает Фустер, вследствие ряда не только «внеш-
них», но и «внутренних» факторов, характеризующих состояние
«коллективного национального самосознания» и валенсианцев, и
каталонцев.
Проблема «коллективного самосознания валенсианцев», по-
ставленная Фустером, пишет автор статьи, требует новых исследова-
ний с использованием методологического инструментария, разрабо-
танного как историками, так и представителями других гуманитарных
наук. Наряду с этим П.Руис Торрес предостерегает от гипертрофиро-
ванной оценки влияния работы Фустера, так как ко времени ее появ-
ления на гуманитарных факультетах уже начались перемены, сильно
сказавшиеся на преподавании и изучении истории. Автор отмечает
изменения в содержании учебных курсов истории Валенсии в высшей
школе и процесс формирования нового направления в валенсийской
историографии — социальной истории Валенсии, что нашло отраже-
ние в материалах III конгресса по истории медицины (Валенсия,
1969 г.) и особенно I конгресса по истории Валенсии (1971). В 1972 г.
Жоаном Регл£ был основан журнал по истории раннего Нового вре-
мени «Esludis»; с 1978 г. выходит журнал «Esiudis d’Histdria
Contemporinia del Pais Valencia», в котором освещаются проблемы
новейшей истории Валенсии. Шло активное формирование новых
интеллектуальных центров и научного сообщества.
К концу 70-х годов среди историков восторжествовала точка
зрения, что преемственность традиционной феодальной или полуфе-
одальной социальной структуры, сформировавшейся еще в начале
раннего Нового времени, сдерживала индустриализацию и была ис-
тинной причиной отсталости Валенсии. «Проблемы современного
общества валенсийского региона, — подчеркивает П.Руис Торрес, —
225
будучи глубинными, вовсе не являются просто следствием политиче-
ских событий; они могут и должны быть объяснены посредством
применения новых методологических подходов к экономической и
социальной истории» (с.32).
Противоречия периода перехода от феодализма к капитализму,
в котором историки продолжали искать причины отсталости Вален-
сии, уходили корнями в XV!-XVIН вв. Тот факт, что современная
адекватная промышленная база в Валенсии XIX в., в отличие от Ката-
лонии, не сложилась, как раз и объясняет то, что между валенсийской
буржуазией и кастильско-андалузскими правящими кругами не воз-
никало серьезных конфликтов, т.е. сама социально-экономическая
ситуация «привязывала» правящие классы Валенсии к испанскому
государству (с.32>. И если продолжить сравнение с каталонским на-
ционализмом, пишет П.Руис Торрес, то валенсийский национализм
испытывал острую нехватку того «подлинного среднего класса», ко-
торый бы вырос именно на основе индустриального, а не аграрного
сектора.
Таким образом, подытоживает автор, первые результаты исто-
рических исследований прошлого Каталонии и Валенсии с «приме-
нением методов и подходов современной экономической и социаль-
ной истории привели к очевидному политическому парадоксу». В то
время как каталонский национализм в 60-70-е годы XX в. добился
определенного политического веса, получив поддержку со стороны
умеренно националистического среднего класса, валенсийский на-
ционализм, получив импульс благодаря работам Фустера, историка-
ми был «лишен корней» в валенсийском среднем классе, поскольку
исторически этот класс как бы «не существовал».
Суммируя итоги развития непосредственно исторической на-
уки, П.Торрес подчеркивает, что тесная связь между национализмом
и научными интересами в области истории привела к глубоким изме-
нениям в самой дисциплине в 60-70-е годы. История прошлого
представляла собой пространство, в котором процессы, конфликты и
социальные структуры осмысливались как средства объяснения про-
блем современного общества. В итоге история валенсийского региона
больше не подвергалась идеализации в угоду политическим целям
«сегодняшнего дня». Тесная связь, существующая и ныне между «по-
литическим национализмом» и историей как научной дисциплиной,
привела к тому, констатирует П.Руис Торрес, что изучение социаль-
ных процессов, конфликтов и структур помогает не только объяснить
226
ряд проблем валенсийского общества, но и дать практические реко-
мендации по их решению.
В статье «Либеральная революция и изменение облика вален-
сианского общества» Хесус Мильян (6) обращает внимание на не-
адекватность как марксистского подхода, так и «теории модерниза-
ции» современному взгляду на механизм социальных изменений в
эпоху буржуазной революции. Для первого характерна недооценка
постепенности процессов изменений в условиях абсолютистского
режима, в то время как ныне внимание историков приковано к фе-
номену «неполных революций» и «отклонений от теоретической
нормы», которые уже не рассматриваются как «пережитки прошлого»
(с.41). Приверженцы «теории модернизации», прослеживая длитель-
ный постепенный процесс эволюционных изменений, по мнению
автора, упрощенно трактуют понятия «традиционного» и «современ-
ного» обществ, что препятствует адекватной интерпретации событий.
Автор считает, что наиболее продуктивным является такой путь, ко-
торый включал бы в диалог экспертов из всех областей социальных
наук (с ,43).
X.Мильян сосредотачивает внимание на анализе социальных
изменений, «накапливавшихся при абсолютизме в течение 200 лет», в
сфере феодальной системы землевладения в Валенсии. Он считает,
что ко времени буржуазной революции сформировалось более слож-
ное, чем это представлялось ранее, общество, в котором феодализм
сосуществовал и конкурировал с другими развитыми формами экс-
плуатации. Эпохе революционного разрыва с прошлым предшество-
вала постепенная эволюция «старого режима» («ancien regime»). И
только лишь в период между 1820 и 1843 гг. силы, выступающие за
революционные изменения, стали превосходить те. что выступали за
преемственность.
Обращаясь к результатам и последствиям либеральной рево-
люции, Х.Мильян подчеркивает, что она не ограничилась «выполне-
нием антифеодальных задач». Разрушив феодальные отношения и
глубоко преобразовав земельный рынок, она одновременно вовлекла
в процесс политизации широкие слои общества. В результате были
подорваны экономическая мощь и социальное влияние правящих
групп (с.51-52).
Характеризуя социальные изменения и политические практики
революционного периода, автор подчеркивает, что было бы упроще-
нием описывать их как «простое продолжение» более раннего перио-
227
да так называемого «традиционного общества». Акцентировка боль-
шинством историков долговременного доминирования консерватив-
ных групп влечет за собой недооценку значительности изменений,
произошедших в революционные годы. Автор выступает также про-
тив некритического восприятия идеи о том, что политика ведущих
классов общества по определению отличается от «демократической
политики» или противоречит народному участию в политике. В по-
следней части своей статьи Х.Мильян обращается к проблеме форми-
рования среднего класса, его сложной структуры, меняющейся по
мере осуществления экономических преобразований в обществе.
Исабель Бурдиель и Мария Крус Ромео («Старый и новый ли-
берализм: либеральная революция 1808-1844 гг.») (3) фиксируют по-
стоянный интерес историков к эпохе либерализма в Испании, отме-
чая одновременно новизну в трактовке этого понятия и в подходах к
его изучению. Либерализм сегодня воспринимается как «арена соци-
ально-политических экспериментов и социально-экономических
преобразований» (с.65). Авторы статьи конкретизируют внимание на
таких общих вопросах, как особенности испанского либерализма и
ведущие политические силы в период 1808-1844 гг. Затрагивают они
и такие вопросы, как процесс формирования нации в Испании, при-
рода исторических взаимоотношений между либерализмом и рево-
люцией и др.
Исследовательницы утверждают, что: I) конвергенция либера-
лизма и революции хотя и была неизбежной, но в то же время явля-
лась продуктом уникального исторического процесса, требующего
дальнейшего изучения; 2) создание испанского либерального госу-
дарства и формирование испанской нации не обязательно совпадали
по времени, а отношения между национальной и региональными
сферами играли решающую роль при формировании испанской
нации; 3) особенности формирования нации в Испании нельзя по-
нять должным образом» не включив этот процесс в общий контекст
либеральных революций в Западной Европе. Авторы проводят ана-
лиз либерализма в Испании и рамках европейской истории, тем са-
мым избегая опасности гипертрофирования «типично испанских
черт» (с.66).
В статье А. Понс и Х.Серна (7) «Средний класс Валенсии: что
мы знаем о нем и чего мы не знаем» показано, что испанским исто-
рикам за последние годы удалось пересмотреть существующие в ис-
ториографии взгляды о роли среднего класса в Валенсии.
228
В завершающий период существования франкистского режима
валенсийские историки неоднократно указывали на слабо выражен-
ную национальную идентичность самосознания валенсианцев в
сравнении с самосознанием народов других исторических регионов (в
первую очередь» Страны Басков и Каталонии), несмотря на наличие
национального языка и разделяемых обществом традиций, уходящих
корнями в Средние века. Причиной этого, согласно сложившемуся в
историографии стереотипу, было отсутствие сильного «среднего
класса», способного взять на себя задачи идеологической разработки
основ национальной идентичности.
В 70-е годы был предпринят ряд попыток объяснения этого
феномена. Одни историки обратились к «теории "рефеодализации”»
как главному фактору, обусловившему несостоятельность процесса
индустриализации, а следовательно, и слабость «среднего класса».
Другие же историки сконцентрировали свое внимание на изучении
экономической деятельности этого класса, результатом чего стал вы-
вод о преобладании сельскохозяйственной деятельности в среде ва-
ленсийских предпринимателей, что, по их мнению, могло объяснить
слабость «среднего класса». В дальнейшем обе гипотезы подверглись
пересмотру. Исследования обнаружили некорректность «теории
"рефеодализации”», однозначно подтвердив, что широко распрост-
раненное мнение об особой «жестокости» валенсийской сеньориаль-
ной системы - всего лишь политический миф. Радикальному пере-
смотру в 80-е годы подверглась также негативная оценка влияния
продажи церковных земель на региональную индустриализацию
(с.90). Третий аспект, подвергнутый ревизии, - сам процесс индуст-
риализации; новые данные однозначно свидетельствовали об успехах
промышленного развития Валенсии во второй половине XIX — нача-
ле XX в. Наконец, было показано, что историки, выдвинувшие обви-
нения в незрелости и нерешительности валенсийского «среднего
класса», не учли в полной мере географический фактор. Валенсия как
целостный регион была своего рода «идеальным образованием», по-
скольку на самом деле в течение долгого времени городу Валенсия
пришлось соперничать и конкурировать с Аликанте за роль столицы
региона, и эта борьба разобщала региональный средний класс. Не
стоит удивляться, пишут авторы, что в регионе отсутствовал «еди-
ный», сплоченный «средний класс», который бы мог стать «движите-
лем» формирования валенсийской идентичности (с.91).
229
Мануэль Марти в своей работе «Либерализм, демократия, на-
циональное государство: валенсийская перспектива (1875-1914)» (5)
стремится пересмотреть сложившиеся взгляды на политическое и
социальное значение режима реставрации в Испании, а также на
процесс построения национального государства. С этой целью он об-
ращается как к анализу отношений между политическим центром и
периферией, так и к рассмотрению конфликта между культурной и
политической идентичностями. Пример Валенсии эпохи Реставра-
ции, утверждает автор, показывает, что регионализм не выступает
однозначно в качестве силы, оппозиционной национальному единст-
ву. Но в некоторых случаях он способен вызвать определенные идео-
логические трения, а при определенных обстоятельствах может пере-
родиться и в «региональный национализм». В Валенсии конца XIX в.
процесс формирования региональной национальной идентичности
был еще далек от завершения, считает М.Марти, но уже тогда в зна-
чительной мере формирующаяся валенсийская идентичность проти-
вопоставляла себя национальной испанской идентичности (с.116).
Внимание Авроры Бош привлек следующий парадокс. В Ва-
ленсии, в отличие от Андалузии, Эстремадуры, Кастильи-Ла-Манчи
и других регионов Испании, не наблюдалось господство крупного
латифундизма, а скорее преобладало мелкое и среднее землевладение.
В валенсийской деревне первых десятилетий XX в. отсутствовали ос-
трые социальные конфликты, а центральным вопросом для крестьян
был вопрос о перераспределении земель. Но именно в Валенсии кол-
лективизация приобрела наиболее радикальные формы. Этот пара-
докс исследовательница пытается объяснить в своей статье «Испан-
ская Республика и Гражданская война: конфликт в деревне и коллек-
тивизация» (2).
Хотя в начальный период Второй Республики Валенсия не
подпадала под действие закона об аграрной реформе, провинция не
могла оставаться в стороне от дискуссий и эксцессов, связанных с
проведением аграрной реформы в других регионах страны. После мя-
тежа Франко 18 июля 1936 г. Валенсия осталась верна республикан-
скому правительству, и ее затронули все те преобразования в сель-
ском хозяйстве, которые происходили в других районах республикан-
ской зоны, хотя и в иных масштабах. В Валенсии линия фронта была
далеко, государственный аппарат остался нетронутым, не было ожес-
точенной борьбы с мятежниками, большинство крестьянства, одно-
родного в своей массе, стремилось лишь к справедливому перерас-
230
пределению земель. Поэтому первоначальная задержка с формирова-
нием коллективных хозяйств в обстановке крайней неопределеннос-
ти и всеобщего хаоса начального периода войны была вполне объяс-
нима.
Лишь в конце 1936 - начале 1937 г. были сформированы мест-
ные сельскохозяйственные профсоюзы, и тогда же получил широкое
распространение радикальный тред-юнионизм, до начала граждан-
ской войны не пользовавшийся особой поддержкой населения в Ва-
ленсии. Именно его А.Бош считает ответственным за проведение по-
литики насильственной поголовной коллективизации крестьянских
хозяйств по социалистическому типу, хотя в Валенсии в условиях,
когда отсутствовал продуманный план действий, эти попытки все же
оставались немногочисленными и длились недолго. Коллективные
хозяйства были образованы только на части конфискованных земель
и вынуждены были сосуществовать с другими формами землевладе-
ния (с. 131).
Хоакин Асагра Рос прослеживает особенности процесса урба-
низации в городе Валенсии в статье «Рост городов и масштабов
пригородной застройки: соседи и домовладельцы в Валенсии в
1930-х годах» (1). С начала 20-х годов происходит стремительный рост
населения Валенсии и масштабов городской застройки. На основе
анализа обширного статистического материала автор приходит к вы-
воду, что общественные субсидии, выделенные на перестройку ста-
рых районов в центре города частным инвесторам, согласно плану
развития города, принятому в 1924 г., не только не сумели прервать
тенденцию превращения старых кварталов в район проживания бога-
тых владельцев недвижимости, но способствовали появлению мно-
жества новых обеспеченных владельцев жилья в этих районах. Арен-
даторы и мелкие собственники были вынуждены покидать центр го-
рода и переселяться в пригороды, где жилье ввиду низкой цены на
землю, использования дешевых материалов и дешевых проектов
строительства, перенаселенности домов и отсутствия развитой ин-
фраструктуры все еще оставалось дешевым.
К 1930 г, столица оказалась поделенной на «богатые» и «бед-
ные» кварталы, что отражало растущую социальную поляризацию в
валенсийском обществе. Автор указывает на высокую концентрацию
собственников жилья в Валенсии, обусловленную именно интенсив-
ным строительством, — около 1600 человек контролировали 60% всей
жилищной собственности (с. 146). Как правило, это были выходцы из
231
среднего класса, сформировавшегося еще в конце XIX в., которые в
2О-ЗО-е годы обратили свои взоры к новым отраслям экономики, в
том числе к масштабному городскому строительству и развитию го-
родской инфраструктуры.
Принятых правительством мер — программы городского раз-
вития, предоставление субсидий на жилье, инвестирование строи-
тельства жилья, привлечение частных банков к жилищному строи-
тельству — все же было недостаточно, пишет ХАсагра Рос, чтобы
обеспечить жильем малоимущих, привести в порядок коммунальное
хозяйство, гибко и эффективно использовать городское про-
странство.
Период франкизма все еще остается наименее изученным в ис-
панской историографии, несмотря на растущее год от года количест-
во публикаций. В своей статье «Политика и общество: Валенсия в
годы Франко» (4) А.Гомес Рода и И.Сас Кампос обращаются к анали-
зу возникшего в годы диктатуры кризиса «валенсийской идентичнос-
ти» и рассматривают пути выхода из него.
Валенсианцы, по мнению франкистов, заслуживали наказания,
которое осуществлялось режимом в трех направлениях: проведение
репрессий против республиканских и левых сил; запрет на проявле-
ние валенсийских традиций и культуры; экономическая маргинали-
зация (лишение возможности выхода товаров, производимых в Ва-
ленсии, на внешний рынок). Кроме того, Валенсия, по мнению авто-
ров, была в большей мере, чем другие регионы, отдалена от центра
принятия политических решений в Испании (с. 166).
По мере того как испанское общество претерпевало в 50-е годы
значительную трансформацию (началось возрождение экономики и
была ликвидирована автаркия, улучшилось социальное положение
трудящихся, оживилась деятельность местных органов власти), фран-
кистский режим оказывался в состоянии более эффективно объеди-
нить все регионы Испании, чем это было сделано ранее, и даже мог
допустить некоторые проявления оппозиционности в регионах. По-
степенное возрождение гражданского общества в Валенсии сопро-
вождалось ростом проявлений «валенсианизма» в официальной прес-
се, в деятельности культурных обществ (например, Института Аль-
фонса Великого (Alfons el Magnanim) и др.)
Масшабные перемены в экономике Валенсии, превратившейся
в урбанистический и промышленный регион, существенно сказались
на социальной структуре. Появились новые слои, которых не устраи-
232
вали сложившиеся взаимоотношения между режимом и валенсий-
ским обществом, Хотя процесс культурного возрождения и отставал
от темпов преобразований в валенсийской экономике, но валенсиан-
ская культура и «валенсианизм» находились на подъеме, Опублико-
вание работы Ж.Фустера «Мы, валенсианцы» обозначило водораздел
в истории культурного и политического «валенсианизма». В ней, пи-
шут авторы, были приведены доказательства каталонского характера
валенсийской национальной идентичности, что разделяется в боль-
шей или меньшей степени всеми последователями «нового валенсиа-
низма», но решительно неприемлется сторонниками некаталонской
валенсианской идентичности (в основном приверженцами правого
фланга политического спектра). Эта книга послужила причиной
многолетней нестихающей дискуссии по проблемам валенсийской
идентичности и вызвала раскол в валенсийском сообществе,
«Кризис идентичности» не был преодолен и при переходе к де-
мократической форме правления, и после получения Валенсией в
1983 г. статуса Автономного сообщества. Напряженность, которая
сопровождает дискуссию по вопросу о валенсийской идентичности,
по словам авторов, отрицательно сказывается на состоянии вален-
сийского общества, Нельзя забывать, подчеркивают авторы, что про-
блемы валенсийского общества не ограничиваются вопросами иден-
тичности и что они также ждут своего решения.
Особенностью историографического процесса в Испании
XX столетия стал разрыв преемственности исторических исследова-
ний, произошедший после гражданской войны, на что указывают
сотрудники ун-та Валенсии Анаклет Понс и Хусто Серна (7). В по-
следние годы правления Франко наметилась тенденция выхода из
изоляции от мирового сообщества. Но только после перехода от дик-
татуры к демократическому правлению в Испании историки смогли
обратиться вновь к разработке тех научных подходов, использование
которых было запрещено в годы диктатуры, и приступить к освоению
новых направлений исторических исследований и инструментария,
накопленных к тому времени мировой исторической наукой.
За последние два десятилетия испанские и зарубежные истори-
ки провели масштабную работу по радикальному пересмотру ряда
парадигм, укоренившихся в испанской историгорафии. отмечает Ис-
маэль Сас Кампос (9). Нельзя не отметить и значительный вклад,
который внесли в историческую науку историки Валенсии, развен-
чавшие, в частности, широко распространенные в современной исто-
233
риографии мифы о том, что в Испании отсутствовали буржуазная и
промышленная революции, что полуфеодальные элиты в течение
долгого времени определяли развитие страны и что длительная череда
гражданских войн и диктатур в истории Испании была неизбежной.
Исследования валенсийских историков свидетельствуют о том,
что испанская историческая школа успешно преодолевает отставание
от ведущих западных историографических школ, вызванное в значи-
тельной мере изолированностью испанских историков во времена
франкизма от европейского исторического сообщества.
Список литературы:
l.	Azagra Ros J. Urban growth and «ensanches»: Neighbours and householders in 1930s
Valencia // Bulletin of Hispanic studies. — Liverpool. 1998. — Vol.LXXV, N 5. - P. 133—
156.
2.	Bosch A- The Spanish Republic and the Civil War: Rural conflict and collectivization //
Ibid. - P.117-132.
3.	Burdiel L. Cruz Romero M. Old and new liberalism: The making of the liberal revolution,
1808-1844//Ibid. - P.65-80.
4.	Gomez Roda A., Saz Campos I. Politics and society: Valencia in the age of Franco //
Ibid. - P. 157-185.
5.	Marti M. Liberalism, democracy, nation-state: A Valencian perspective (1875-1914) //
Ibid. - P.103-116.
6.	MillanJ-The libera! revolution and the reshaping of Valencian society// Ibid. — P.39-64.
7.	Pons A., Serna J. The Valencian middle classes: What we know and what we do not know //
Ibid. - P.81-101.
8.	Ruiz Torres P. Nationalism and the science of history in the representation of the Valencian
past // Ibid. — P.9-38.
9.	Saz Campos I. Introduction: Dynamism and conflict: Valencia 1808-1975 // Ibid. —
P.1-7,
234
З.Ю.МЕТЛИЦКАЯ
ПРОБЛЕМЫ КУЛЬТУРЫ И ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ
(Обзор публикаций журнала «History and theory»’)
Журнал «История и теория» издается Веслеанским университе-
том (США), выходит 4 раза в год. Издатели определяют обшую его
тему как «философия истории». В каждом номере публикуются ори-
гинальные статьи (занимающие примерно половину общего объема)
и пространные (10-15 стр.) рецензии на новые монографии и сбор-
ники, авторы которых детально анализируют представленный в ре-
цензируемой книге материал и порой предлагают собственные трак-
товки заявленной автором проблемы. В небольшом разделе «Аннота-
ции» приводятся краткие сведения о новых вышедших работах. По-
мимо текущих выпусков один-два раза в год выходят тематические
номера. Они меньше по объему за счет того, что не содержат ни ре-
цензий, ни аннотаций и представляют собой подборку статей (или
один материал), посвященных какой-то конкретной проблеме.
Подбор публикаций в журнале свидетельствует, что его издате-
ли толкуют проблематику философии истории достаточно широко. В
сферу их интересов попадает весь круг вопросов, связанных так или
иначе с осмыслением места истории в мире и в системе человеческого
знания, гносеологические проблемы, новое в методике и методоло-
гии исторического исследования и пр. Кроме того, как видно, в част-
ности, из статей реферируемого номера, авторы ежеквартальника не
отказываются и от обсуждения проблем, относящихся к другим,
смежным с историей областям (история искусств, литературоведение,
культурология), в тех случаях, когда их рассмотрение может дать что-
' History and theory. — Middletown, 2001. — Vol.40. — № 2.
235
то новое для понимания природы гуманитарного знания и человечес-
кого познания в целом.
В данном обзоре основное внимание будет уделено анализу
первого раздела, т.е. раздела статей.
Открывает раздел статей материал Петера Байера (Гонконг)
«“Железная клетка” и “панцирь твердый как сталь”: Парсонс, Вебер,
и метафора “siahlhartes Gehiiuse” в “Протестантской этике и духе ка-
питализма”»1. В заключительной части своей книги «Протестантская
этика и дух капитализма» Макс Вебер, описывая состояние человека
в условиях современного капитализма, употребил метафору siahlhartes
Gehause. Талькогг Парсонс, переводя труд Вебера на английский
язык, написал: «Бакстер считал, что забота о мирских благах должна
лечь на плечи “святого как легкий плащ, который можно отбросить в
любой момент”. Но волею судьбы плащ превратился в железную
клетку». Образ «железной клетки», замечает автор статьи, быстро
стал клише в социологической науке, и на вопрос, кто его автор,
большинство социологов ответят: «Макс Вебер». Между тем, указы-
вает П.Байер, перевод Парсонса весьма далек от оригинальной мета-
форы Вебера. Поскольку здесь, как считает исследователь, речь идет
не просто об ошибке или неточности, проблема, по его мнению, за-
служивает более детального изучения.
Свой анализ П.Байер начинает с рассмотрения типичных по-
грешностей, встречающихся в переводах Вебера. Их, заявляет автор,
можно разделить на несколько типов. Во-первых, ошибки, причиной
которых является небрежность или недостаточная компетентность
переводчика, которая приводит к искажению смысла или пропуску
важных деталей. Во-вторых, ошибки, возникающие из-за неспособ-
ности переводчика постичь или передать полностью интеллектуаль-
ный контекст, которому принадлежит употребляемая в оригинале
терминология. В-третьих, ошибки, вызванные тем, что переводчик
недооценил литературные достоинства текста и не сумел передать
всю философскую глубину оригинальных образов. Приведя много-
численные примеры из переводов Вебера, выполненных разными
авторами, П.Байер указывает, что случай Парсонса и «железной клет-
ки» нельзя отнести ни к одному из этих трех типов. Здесь мы имеем
дело не с ошибкой, а с сознательным выбором. Сам Парсонс писал,
что «Протестантская этика» посвяшена в основном английскому пу-
ританству XVII в., соответственно, языком источников, с которыми
работал Вебер, был английский, и потому задача переводчика оказа-
236
лась легче, чем в других случаях, — ему требовалось лишь перевести
книгу с немецкого «обратно». Образ «железной клетки» в этом кон-
тексте имеет свою историю и смысл. Парсонс не отрицал, отмечает
П.Байер, что он, возможно неосознанно, заимствовал его из «Пуги
паломника* Дж.Беньяна; там «железная клетка» — символ глубочай-
шего и безысходного отчаяния человека, отвергшего Бога и отрину-
того Им. Возвращаясь затем к оригинальной метафоре stahlhartes
Gehduse (панцирь, крепкий как сталь), П.Байер поясняет, что смысл
ее принципиально другой. Сталь, в отличие от железа, - продукт че-
ловеческой деятельности; она прочная, но гибкая и в сознании евро-
пейцев ассоциируется с промышленной революцией. С другой сто-
роны, слово Gehduse, ближайшим и точным аналогом которого
П.Байер считает английское shell, означает «раковина», «панцирь»,
«футляр». В отличие от «клетки», которая ограничивает свободу чело-
века, но оставляет его сущность нетронутой, «панцирь» есть нечто
неразрывно связанное со своим обладателем. Таким образом, заклю-
чает П.Байер, метафора Вебера символизирует не страдания челове-
ка, несущего кару за свои грехи (именно таков смысл «железной
клетки» у Беньяна), а появление новой разновидности живых существ
или — живых машин. По мнению исследователя, такая трактовка
вполне согласуется с обшей позицией Вебера, чей взгляд всегда оста-
вался «аристократическим», деградация человечества, лишенного
инициативы, ответственности и способности к риску, волновала его
больше, чем беды капиталистического произвола. Однако доказав
достаточно убедительно, что перевод Парсонса по меньшей мере не-
точен, П.Байер делает в конце статьи парадоксальный, как он сам
замечает, вывод. «Железная клетка» Парсонса, пишет он, стала своего
рода символом, вероятно, потому, что она затрагивала некие скрытые
струны в сознании и сердце читателей. И если большинство исследо-
вателей, работающих в области общественных наук, при упоминании
Вебера сразу вспоминают «железную клетку» и используют создан-
ный Парсонсом образ для характеристики современного капитализ-
ма, это, по мнению П. Байера, свидетельствует о том, что в данном
случае автор, переводчик и предмет, о котором они говорили, удиви-
тельным образом пришли в соответствие друг с другом.
Дэвид Каррир (ун-т Карнеги Меллон) в статье «Художествен-
ные музеи, старые полотна и наше знание о прошлом»3 задается во-
просом о роли, которую исполняют художественные музеи по отно-
шению к содержащимся в них произведениям искусства и по отно-
237
шению к зрителям, их посещающим. Старые полотна, пишет
Д.Каррир, будучи выставленными в музее, оказываются в совершен-
но иных окружении и обстановке, чем мыслили для них их создатели.
Может ли при этом зритель воспринять их адекватно? Другими сло-
вами, действительно ли музеи сохраняют произведения искусства?
Этот вопрос в последнее время не раз становился предметом горячей
дискуссии. Чтобы ввести читателя в суть споров и предложить свое
решение проблемы, автор построил статью как обсуждение вообра-
жаемой панорамы из пяти полотен «Странствия и невзгоды
“Крещения Христа” кисти Пьеро», воспроизводящей историю де-
монстрации картины Пьеро делла Франческа «Крещение Христа».
Эта игра позволяет Д.Карриру продемонстрировать со всей наглядно-
стью, что восприятие картины существенно зависит от того, где она
находится. «Работа почитаемого земляка; полузабытое полотно, ко-
торое ценилось так мало, что его продали чужестранцу; картина, ко-
торую молодой Беренсон, назвал творением “неровного” таланта;
картина любимого художника раннего Возрождения — какие они
разные!», — восклицает автор устами воображаемого создателя пано-
рамы. Далее он предоставляет слово представителям двух крайних
точек зрения. Интенционалист3 утверждает, что картина имеет тот
смысл, который вложил в нее художник, и этот смысл не может ме-
няться в зависимости от того, где картина находится. Скептик (а по-
добные взгляды высказывали в той или иной форме такие авторите-
ты, как Т Адорно, М.Бланшо, Х.-Г.Гадамер, М.Хайдеггер, П.Валери)
считает, что, поскольку произведение искусства не тождественно фи-
зическому объекту, в музеях, где картины, скульптуры и другие тво-
рения человеческих рук оказываются оторванными от того окруже-
ния, в котором и для которого они создавались, и утрачивают свои
связи с жизнью и свое назначение, хранятся только вещи, но не со-
зданные когда-то шедевры. Обе эти позиции, указывает Д.Каррир,
имеют свои слабые места. Подход интенционалиста антиисторичен:
говорить о том, что у произведения есть один раз и навсегда заданный
смысл, — значит отрицать, что наше восприятие искусства меняется
и развивается с течением веков, а это неверно. Скептик упускает из
виду преемственность; между тем, даже говоря, что данное произве-
дение перестает существовать, попадая в другую обстановку, и вместо
него появляется иное, мы неявно подразумеваем, что нам понятно,
хотя бы в общих чертах, каким оно было (иначе как судить об изме-
нении). По мнению автора статьи, его «воображаемая панорама» по-
238
казывает, что нашему восприятию доступен в какой-то мере первона-
чальный замысел Пьеро делла Франческа, и одновременно она дает
возможность проследить изменения смысла картины в зависимости
от окружающей обстановки. Такой подход, считает Д.Каррир, может
стать основой для нового метода изучения истории искусств: он ус-
ловно называет его «картины и их судьбы». А что касается музеев, то
они, по его мнению, все-таки исполняют свою роль, сохраняя произ-
ведения искусства.
Статья Хосе Баррера (ун-т Сантьяго-де-Компостела) названа
«Создавать историю, говорить об истории»4. «Создание истории», т.е.
написание и публикация историографических трудов, указывает ав-
тор, обычно противопоставляется «разговорам об истории», т.е. об-
суждению написанных и опубликованных трудов теми, у кого нет
собственных работ. Профессиональные историки, замечает
Х.Баррера, как правило, относятся к тем, кто «говорит об истории» в
лучшем случае безразлично, в худшем — неприязненно. Автор статьи
ставит своей целью понять причины подобного отношения и предло-
жить такой подход к «разговорам об истории», при котором это заня-
тие имеет смысл.
Х.Баррера начинает с замечания, что и те, кто «создает исто-
рию», и те, кто «говорит об истории», наделе «говорят» — письменно
или устно. Он предлагает выстроить классификацию разных форм
«разговора», используемых историками, в соответствии с четырьмя
пунктами: кто говорит в историографическом тексте; кому этот текст
адресован; в каком качестве выступает говорящий; о чем он говорит?
Рассматривая с этих позиций историографию начиная с античности,
Х.Баррера показывает, что если греко-римское историописание опи-
ралось на «увиденное» и историк выступал в качестве непосредствен-
ного свидетеля происходящего, то уже у позднеантичной и раннес-
редневековой христианской историографии появляются черты, ха-
рактерные и для современных исторических трудов: она опирается на
текст, и историк выступает в качестве человека, который знаком с
традицией, куда входит данный текст, интерпретирует его правильно
и является членом некоего сообщества, владеющего «монополией на
истину». Правильность интерпретации и принадлежность к сообще-
ству удостоверяются наличием «метода». Историки, «создающие ис-
торию», указывает далее Х.Баррера, убеждены в состоятельности сво-
их трудов по трем причинам. Во-первых, потому, что их утверждения,
как они считают, соответствуют реальности. Во-вторых, поскольку
239
они думают, что имеют доступ к этой реальности через источники,
ибо верят, что в силу некоего высшего закона до нас дошли именно те
источники и в таком количестве, чтобы историческое знание было
возможно. И, в-третьих, потому, что эти источники могут быть про-
читаны определенным образом благодаря методу.
Те, кто «говорит об истории», пишет Х.Баррера, также опира-
ются на тексты, однако у них нет своего метода, и они не образуют
определенного сообщества. Он рассматривает далее два возможных
метода анализа историографических сочинений - с использованием
подходов философии науки либо с использованием подходов литера-
турной критики. Однако оба эти подхода, по мнению автора статьи,
сужают рамки «метаистории». Он предлагает свой вариант. Суть его
заключается в том, чтобы «перестать противопоставлять "создание
истории” и "разговоры об истории” и взять на вооружение такие ме-
тоды, которые помогут преодолеть изоляцию замкнутых научных со-
обществ и разрушат барьеры между научными дисциплинами, изуча-
ющими одни и те же тексты, но с разными целями и с различных по-
зиций» (с. 190). Другими словами, делает вывод Х.Баррера, «разгово-
ры об истории» будут иметь смысл, если их станут вести люди, знако-
мые не только с историей, ее источниками и методами, но и с осно-
вами других гуманитарных наук, и умеющие посмотреть на эти облас-
ти человеческого знания и с практической, и с философской точки
зрения.
Олег Каркордин (Европейский ун-т, Санкт-Петербург) в статье
«Что такое государство? Термин “государство” в русском языке: ев-
ропейский контекст»5 пытается ответить на вопрос о том, почему мы
говорим о государстве как о некоем «действующем лице», хотя пре-
красно знаем, что за каждым актом государства стоят конкретные
личности — вдохновители или исполнители. Автор статьи анализиру-
ет с этой целью историю развития термина «государство» в русском
языке и сравнивает ее с исследованной К.Скиннером историей тер-
минов, которыми обозначалось государство в большинстве европей-
ских языков. Из этого сравнения О. Каркордин делает два вывода. Во-
первых, если в английском языке термин «state», восходящий к ла-
тинскому «status», изначально был связан со статусом правителя, т е.
с его обязанностями и возможностью осуществлять свою власть, то
русское «государство», производное от «господин» («господарь»), со-
ответствует, скорее, латинскому «dominus» и подразумевает не столь-
ко правителя в своей стране, сколько полновластного властителя,
хозяина в своих землях. В России до Петра I, а во многом и позже,
люди, занимавшиеся тем, что можно назвать «государственными де-
лами», считали, что они вершат «государевы дела», т.е, служат лично
царю. Во-вторых, и в Европе, и в России на определенном этапе воз-
никло представление о государстве как о чем-то отдельном и от лич-
ности правителя, и от народа, страны, которыми он правит. Однако
произошло это по-разному. Если в Европе разделение правителя и
государства проводится впервые в XVII в. в трудах республикански
настроенных мыслителей, то в России, указывает О.Каркордин, по-
добную идею впервые высказал Петр 1, когда перед сражением под
Полтавой говорил солдатам, что они идут сражаться не за него, «а за
Отечество». И в дальнейшем представления о том, что необходимо
отличать царя и государство, распространялись в основном усилиями
сторонников абсолютизма.
Это обстоятельство позволяет О.Каркордину утверждать сле-
дующее. И в Европе, и в России представление о государстве, не свя-
занное с личностью правителя, возникает в связи с идеей «общест-
венного блага», «служения обществу». За подобным использованием
термина «государство» («state»), указывает О.Каркордин, стояли по-
литические интересы «определенного крута людей, и эти же люди
сыграли важную роль в построении государственного аппарата». От-
вечая на вопрос, что же это были за люди, автор ссылается на работу
Пьера Бурдье6, утверждавшего, что во Франции за появление в
XVII в. представления о государстве как о некоей самостоятельной
сущности и силе ответственны юристы и правоведы, использовавшие
идеи «общественного блага» и «служения обществу» к большой своей
выгоде. Рассматривая далее ситуацию в России, О.Каркордин указы-
вает, что вывод П.Бурдье справедлив и в этом случае. Появление
«первых ростков современного государственного аппарата» при царе
Алексее Михайловиче, утверждает автор, совпало с первыми робкими
попытками внедрить в сознание знати идею «общего блага», пред-
принятыми Нащокиным; с особым рвением мысль о «служении оте-
честву» стала проповедоваться во времена Петра, в период беспреце-
дентно быстрого формирования государственной системы.
Темой статьи Леонарда Смита (Оберлин Колледж) «Книга По-
ля Фюссе “Великая война и память современников”: двадцать пять
лет спустя»7 стала монография П.Фюссе о Первой мировой войне,
впервые опубликованная в 1975 г. За прошедшие четверть века
П.Фюссе сменил поприще литературного критика, специалиста по
241
английской литературе XVIII и., коим он был до того, как взялся за
книгу о войне, на карьеру интеллектуала и общественного деятеля
«Великая война» выдержала двадцать пять изданий, была удостоена
Национальной книжной премии и Премии ассоциации критиков и
поименована в числе ста лучших книг XX в. Едва ли какое историчес-
кое исследование или художественное произведение, замечает
Л.Смит, в такой же мере способствовало пробуждению интереса к
изучению Первой мировой войны и тому, что она стала восприни-
маться не только как преамбула ко Второй мировой. Однако автора
статьи интересуют не судьба П.Фюссе, и не достоинства или недо-
статки его книги. Его цель — проанализировать монографию
П Фюссе и ее восприятие читателями в 1975 г. и сейчас как некое це-
лостное явление, взятое в исторической перспективе. Эта задача
представляется ему особенно интересной в свете тех существенных
перемен, которые произошли в методологии исторического исследо-
вания за это время, в частности, изменения представлений об исто-
рической памяти и появления работ Х.Уайта, указавшего на прямую
связь системы литературных жанров и структуры историографичес-
кого повествования.
Основные положения Л.Смита сводятся к следующему. В
1975 г. отзывы критиков на работу П.Фюссе были благожелательны-
ми. но отнюдь не в превосходных степенях. Ряд рецензентов, глав-
ным образом историки, даже обнаруживали в ней существенные не-
достатки. Таким образом, книга обязана своим успехом не научной
новизне и не безупречности построений и выводов. Дело здесь в том,
полагает Л.См нт, что «Великая война и память современников» сама
стала своего рода lieu de тёлюйе, «местом памяти» (по терминологии
П.Нора) о Первой мировой войне. Ее автору удалось четко сформу-
лировать и запечатлеть в ярких, выразительных образах расхожие
представления, существовавшие до него.
П.Фюссе как литературный критик и как участник Второй ми-
ровой войны утверждал «военный опыт» в качестве совершенно необ-
ходимого условия для того, чтобы писать о войнах XX в. К 1975 г.,
замечает автор статьи, подобные представления уже стали общим ме-
стом и были оспорены; чтобы ни писали ветераны, в конце концов
никто не требует, чтобы о королевской власти высказывались только
монархи, и человек, изучающий Средневековье, вовсе не обязательно
должен жить в Средние века.
242
Кроме того, П.Фюссе вольно или невольно сумел донести до
историков 70-х годов, пребывавших в убеждении, что история есть
наука, призванная воссоздавать научными методами истинное про-
шлое, мысль о том, что форма исторического повествования имеет
непосредственное отношение к его содержанию и во многом это со-
держание определяет. Он точно следовал характерному для литерату-
ры первых двух третей нашего столетия приему описания Первой ми-
ровой войны как «иронической трагедии»: при этом основными мо-
тивами становились противоестественность и ужасающая бессмыс-
ленность происходящего, непонятного даже самим участникам собы-
тий- Теперь, по крайней мере людям моего поколения, замечает
Л.Смит (автор статьи, как он сам указывает, окончил университет в
70-х годах), ситуация видится иначе, но книга Фюссе остается свиде-
тельством эпохи.
Отдел рецензий открывает рецензия Р.Стейна на книгу
Г.Шпигель «Прошлое как текст: теория и практика средневековой
историографии»*. Автор книги, указывает рецензент, принадлежит к
тем исследователям, которые еще в 60-70-е годы осознавали, что
прочтение средневековых хроник представляет собой более сложную
проблему, чем казалось тогда большинству историков. В сборник во-
шли статьи, написанные в разные годы в период с 1971 по
1997 г. Посвященные разным темам, они тем не менее, будучи собра-
ны вместе, создают некое единство: во всех прослеживается стремле-
ние Г.Шпигель определить место и задачи историка и исторического
знания в условиях «вызова», предъявленного постмодернизмом.
Л.Гуссман, рецензируя монографию С.Моханти «Литературная
критика и притязания истории: постмодернизм, объективность и
межкультурная политика»9, замечает, что, хотя автор ее по профессии
литературный критик, на сей раз он покинул поле своей профессио-
нальной деятельности ради более волнующей его темы. С.Моханти
пытается защитить традиционные «левые» идеалы, скомпрометиро-
ванные и в области политики и идеологии, и в области философии.
Предлагаемый им рецепт, указывает Л.Гуссман, сводится к более ши-
рокому толкованию «объективности», понимаемой не как нечто вне-
временное и абсолютное, а как категория, тесно связанная с кон-
кретным историческим опытом и культурным контекстом. Рецензент
особо подчеркивает, что способ аргументации, принимаемый авто-
ром, нельзя назвать ни догматическим, ни диалектическим. Скорее,
его можно описать как «диалогический». С.Моханти обращается к
243
людям разных культур, обладающим разным опытом, в надежде быть
ими понятым. В качестве недостатка книги рецензент отмечает «от-
сутствие исторического подхода», ссылаясь на то, что С.Моханти об-
суждает только современные идеи и воззрения, никак не касаясь ис-
тории вопроса.
В разделе аннотаций представлены резюме книг, вышедших в
1999-2000 гг. Монография Э.Бранн «Что такое все-таки время?»11
состоит из двух частей. Автор аннотации отмечает как особенность
авторского подхода то, что, давая исторический обзор различных
концепций времени, Э.Бранн объединяет в «пары» философов, раз-
деленных почти тысячелетием: Платона и Эйнштейна, Аристотеля и
Канта, Плотина и Хайдегерра. Августина и Гуссерля. Сравнивая
представления о времени Лейбница и Ньютона, а также Гегеля и
Бергсона, автор, напротив, подчеркивает их полную противополож-
ность. Во второй части Э.Бранн излагает собственную концепцию
времени. В аннотации упомянуты такие затронутые исследователь-
ницей проблемы, как деление времени на прошлое, настоящее, бу-
дущее и их взаимосвязь с памятью, восприятием и ожиданием; со-
временная цивилизация в рабстве у будущего; внутреннее время —
физиологическое и психологическое.
В книге Дж.Хинда «Якоб Буркхардт и кризис индустриализа-
ции*11 анализируется взаимосвязь представлений Я.Буркхардта о це-
лях и задачах истории с его резким неприятием промышленной рево-
люции и ее последствий. Автор книги, говорится в аннотации, соот-
носит теоретические воззрения Я.Буркхардта с личным опытом уче-
ного, как швейцарского гражданина и жителя города Базеля. Основ-
ная мысль книги сводится к тому, что Я. Буркхардт отрицал «объек-
тивную*, «научную», «рациональную» историю, ставящую своей це-
лью воссоздать прошлое «как оно есть», ибо она в его глазах служила
оправданием индустриализации. В противовес ей он предлагал свою
«историю как вид поэзии», основанную на «эстетическом* видении
мира, которое, по его мнению, могло помочь современному ему об-
ществу выйти из порожденного индустриализацией кризиса. Такое
видение утверждало главенство индивидуального и субъективного и
предполагало возрождение гармонии между знанием, политикой и
личными устремлениями людей, утраченной в эпоху свободного
предпринимательства.
Книга В.Крапаускаса «Национализм и историография, исто-
ризм и Литве XIX в.»п, согласно аннотации, содержит анализ истори-
244
ческих работ, написанных на литовском языке в период с 1822 по
1904 г. Автор аннотации считает нужным подчеркнуть следующее.
Исследование В.Крапаускаса посвящено не только литовской исто-
риографии, но и развитию литовского исторического сознания в це-
лом. В.Крапаускас отмечает в качестве важной характеристики то, что
литовская историография XIX в. была любительской и имела ярко
выраженную антипольскую направленность. Рождение профессио-
нальной исторической науки в Литве он связывает с именем Йонаса
Тоторьятиса, защитившего d 1904 г. диссертацию во Фрибургском
университете в Швейцарии.
Характеризуя содержание книги Ч.Паркера «Идея истории в
Англии от Кольдриджадо Коллингвуда»”, автор аннотации акценти-
рует такие моменты. Английских историков обычно представляют в
основном как эмпириков. Одной из целей Ч.Паркера является ука-
зать на силу и содержательность английской идеалистической тради-
ции понимания истории. Вторая задача, которую ставит перед собой
исследователь, — определить место этой традиции в контексте совре-
менных споров об историграфии, историческом знании и философии
истории, порожденных идеями постмодернизма.
Примечания:
1.	Baehr Р. The «iron cage* and the «shell as hard as steel»: Parsons. Weber and the
«stahlharies Gehause» metaphor in the «Protestant ethic and the spirit of capitalism» //
History and theory. — Middletown. 2001. — Vol.40. ~№2. - P.153-169,
2.	Carrier D. Art museums, old paintings and our knowledge of the past // History
and theory. — Middletown. 2001. — Vol.40. — hfe 2. — P. 170-189.
3-	Производное от лат. intentio — стремление. Термином «интенциональ-
ность» в феноменологической философии характеризуется направленность сознания
на предмет, толкуемая как основополагающая характеристика сознания и его актов. В
феноменологической эстетике интенциональность выступает как ключевое понятие,
которое, во-первых, дает специфическую характеристику способа бытия художествен-
ного произведения и его структурной организации (слои значений и смыслов) и. во-
вторых. открывает возможность анализа способа восприятия (интенциональной дан-
ности) произведения. См.: Философский энциклопедический словарь. - М.: Совет-
ская энциклопедия, 1983. - С.212.
4.	Darrcra J. Making history, talking about history // History and theory. —
Middletown. 2001. - Vol.40. - № 2. - P. 190-205.
5.	Kharkhordin O. What is state? The Russian concept of «gosudarstvo* in the
European context // History and theory. — Middletown, 2001. — Vol.40. — № 2. —
P.206-240.
245
6.	Автор статьи ссылается на работу: Bourdicu Р. Rethinking the stale: Genesis
and structure of bureaucratic field // Practical reason. — Cambridge (Eng.), 1998. — Цит. по:
History and theory- — Middletown, 2001. — Vol.40. — N? 2- — P234.
7.	Smith L. Paul Fussell's «The Great War and modern memory*; 25 years later //
History and theory. — Middletown, 2001. — Vol.40. —Me 2. — P.241-260.
8.	Stein R. The task of historian // History and theory. — Middletown, 2001. —
Vol.40. -№2. - P.261-266.
9.	Gossman L. From every tongue a several talc // Ibid. — P.267-272.
10.	Brann E. What, then, is lime? - Lanham, Maryland. 1999. — XVI, 236 p.
II.	Hinde J. Jacob Burckhardt and the crisis of modernity. — Montreal; Kingston,
2000. -XII. 327 p.
12.	Krapauskas V. Natoinalism and historiografy: The case of nineteenth-century
Lithuanian historicism. — Boulder, Colorado, 2000. — VH, 234 p.
13.	Parker Ch. The English idea of history from Coleridge to Collingwood. —
Aldershot, 2000. — VH. 244 p.
246
ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ
НА РУБЕЖЕ СТОЛЕТИЙ
СБОРНИК ОБЗОРОВ И РЕФЕРАТОВ
Художественный редактор Т.П.Солдатова
Технический редактор Н.И.Романова
Корректор Н И.Кузьменко
Лицензия: Серия ИД №00748 от 18.01.2000 г.
Гигиеническое заключение
№ 77.99-6.953. Л.5008.8.99 от 23.08.1999 г.
Подписано к печати 27/11-2003 г.	Формат 60x84/16
Бум. офсетная № 1. Печать офсетная Свободная иена
Усл. печ. л. 15,5 Уч.-изд. л. 14,5
Тираж 300 экз. Заказ № 44
Институт научной информации по общественным наукам РАН,
Нахимовский проспект, д. 51/21 Москва, В-418, ГСП-7, 117997
Отдел маркетинга и распространения информационных изданий:
Тел. (095) 120-4514
Факс (095) 120-4514
E-mail; market @ INION.ru
Отпечатано в типографии ИНИОН РАН
119890. Москва, М. Знаменский пер., д. 11, стр. 3
тел.:291-28-87
042(02)9