/
Автор: Никитин А.М. Скурихин М.Д. Величко В.Е.
Теги: ссср русская литература советский союз ленин историческая литература сталин советская литература
Год: 1950
Текст
ЗА
НАШУ СОВЕТСКУЮ
родину
ЗА
НАШУ
СОВЕТСКУЮ
родину
Книга для чтения
ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
ВОЕННОГО МИНИСТЕРСТВА СОЮЗА ССР
МОСКВА-195О
Гиудосшпи
БНБЛИ01ЕНА
СССР
I». I. 1.1>нм
2020232995
ПРЕДИСЛОВИЕ
Книга «За нашу Советскую Родину» содержит материал из рус-
ской классической и советской литературы. Произведения, помещенные
в книге, показывают в художественных образах воинскую славу нашего
великого народа, руководящую и вдохновляющую роль великой больше-
вистской партии и ее гениальных вождей В. И. Ленина и И. В. Сталина
в борьбе рабочих и крестьян за власть Советов, за создание социали-
стического государства, за построение коммунизма в нашей стране и
в разгроме врагов нашей Родины. Здесь же читатель найдет художест-
венное отображение высокого морального облика воинов Советской
Армии, ее героических боевых традиций.
Книга предназначена, прежде всего, для индивидуального и кол-
лективного чтения солдатами, сержантами и старшинами по темам
политических занятий в часы массовой работы и досуга воинов, а
также для кружков солдатской художественной самодеятельности. Опа
должна помочь пропагандистам и агитаторам Советской
работе.
Армии в их
Владимир Ильич Ленин говорил: «Искусство всякого
*ы наилучшим
известную истину возможно
усвояемой, возможно нагляднее
пропагандиста
образом не-
и всякого агитатора в том и состоит, чтоб;
влиять на данную аудиторию, делая для нее
более убедительной, возможно легче
и тверже запечатлеваемой»
В выполнении этого указания великого вождя большую роль играет
художественная литература. Передовая русская классическая, а в осо-
бенности советская литература оказывает огромное воздействие на со-
знание и чувства человека, способствует формированию
морально-политических качеств строителей^
общества.
высоких
нового, коммунистического
Именно это воспитательное значение художественной литературы
и учитывалось при составлении книги «За нашу Советскую Родину».
Книга призвана содействовать воспитанию солдат, сержантов и старшин
в духе коммунистической идеологии, животворного советского патрио-
тизма, советской национальной и военной гордости, беспредельной пре-
данности советскому правительству и великому делу партии Ленина —
Сталина, в духе непоколебимой верности военной присяге и воинскому
долгу, сознательной воинской дисциплины, бдительности и повседневной
готовности в любых условиях и любой ценой защищать государственные
интересы СССР.
1 В. И. Ленин, Соч., т. 17, стр. 304.
3
Материал книги разбит на четыре основных раздела.
В разделе «Героические боевые традиции нашего народа» даются
произведения, раскрывающие образ наших великих предков — Александра
Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского,
Александра Суворова, Михаила Кутузова, о вдохновляющей роли которых
во время Великой Отечественной войны говорил товарищ Сталин в своей
исторической речи на Красной площади 7 ноября 1941 года.
Здесь же помещены художественные материалы о вождях крестьян-
ских восстаний Степане Разине, Емельяне Пугачеве и высказывания вы-
дающихся русских революционных деятелей—А. Н. Радищева, дека-
бристов, революционных демократов В, Г. Белинского, Н. Г. Чернышев-
ского, Н. А. Добролюбова и великих писателей А. С. Пушкина,
М. Ю. Лермонтова, Н. А. Некрасова, М. Е. Салтыкова-Щедрина
об отечестве, о великом русском народе. Материалы этого раздела
не отображают историю всех войн русского народа, историю его армии.
Они показывают лишь некоторые наиболее выдающиеся исторические
события из героического прошлого нашей Родины, в которых нашли
яркое выражение лучшие боевые традиции нашего народа.
В разделе «За власть Советов, за социализм» помещены отрывки из
художественных произведений и воспоминаний о борьбе рабочего класса и
всех трудящихся под руководством большевистской партии и ее вождей
В. И. Ленина и И. В. Сталина за победу Великой Октябрьской социали-
стической революции, за разгром и изгнание с советской земли бело-
гвардейцев, американских, английских, германских и японских империа-
листов в период иностранной военной интервенции и гражданской войны,
за построение социализма в нашей стране.
В разделе «Великая Отечественная война» даются литературно-
художественные материалы и воспоминания о великом подвиге советского
народа и его вооруженных сил, одержавших под руководством больше-
вистской партии и ее великого вождя И. В. Сталина всемирно-историче-
скую победу над гитлеровской Германией и империалистической Японией.
В разделе, названном «На страже мира и безопасности», даны
художественные материалы, показывающие самоотверженный мирный
труд советских людей по строительству коммунизма в нашей стране,
защита которой является священным долгом каждого воина.
В этом же разделе читатель найдет и произведения, раскрывающие
хищнический облик капиталистического мира, наглых англо-американских
поджигателей войны.
В разделе помещены также стихи и рассказы, отображающие борьбу *
нашей Родины за мир, против империалистической реакции и агрессин и
рисующие Советскую Армию как могучую силу, охраняющую созидатеЛь- *
ный труд нашего народа, стоящую на страже мира во всем мире. *
Выпуск подобной книги для воинов Советской Армии предпринят
впервые. Издательство и составители обращаются с просьбой к команди-
рам, политическим работникам, пропагандистам и агитаторам, ко всем
читателям помочь своими отзывами и советами улучшить книгу в по-
следующих изданиях.
гимн
СОВЕТСКОГО СОЮЗА
Союз нерушимый республик свободных
Сплотила навеки Великая Русь.
' Да здравствует созданный волей народов
Единый, могучий Советский Союз!
Славься, Отечество наше свободное,
Дружбы народов надежный оплот!
Знамя советское, знамя народное
Пусть от победы к- победе^ ведет!
Сквозь грозы сияло 4iaM солнце свободы,
И Ленин великий' нам путь озарил.
Нас вырастил Сталин — на верность народу,
На труд й на подвиги нас вдохновил.
Славься, Отечество наше свободное,
Счастья народов надежный оплот!
Знамя советское, знамя народное
Пусть от победы к победе ведет!
Мы армию нашу растили в сраженьях,
Захватчиков подлых с дороги сметем!
Мы в битвах решаем судьбу поколений,
Мы к славе Отчизну свою поведем!
Славься, Отечество наше свободное,
Славы народов надежный оплот!
Знамя советское, знамя народное
Пусть от победы j< победе ведет!
☆
5
ИНТЕРНАЦИОНАЛ
(Партийный гимн)
Вставай, проклятьем заклейменный,
Весь мир голодных и рабов!
Кипит наш разум возмущенный
И в смертный бой вести готов.
Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим,
Кто был ничем, тот станет всем.
Это есть наш последний
И решительный бой,
С Интернационалом ра
Воспрянет род людской!
Никто не даст нам избавленья —
Ни бог, ни царь и не герой,
Добьемся мы освобожденья
Своею собственной рукой.
Чтоб свергнуть гнет рукой умелой,
Отвоевать свое добро,
Вздувайте горн и куйте смело,
Пока железо горячо.
Это есть наш последний
И решительный бой,
С Интернационалом ра
Воспрянет род людской!
Лишь мы, работники всемирной
Великой армии труда,
Владеть землей имеем право,
Но паразиты — никогда.
6
И если гром великий грянет
Над сворой псов и палачей,
Для нас все так же солнце станет
Сиять огнем своих лучей.
Это есть наш последний
И решительный бой, 9
С Интернационалом
Воспрянет род людской!
7
ВОЕННАЯ ПРИСЯГА
Я, гражданин Союза Советских Социалистических
Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, при-
нимаю присягу и торжественно клянусь быть честным,
храбрым, дисциплинированным, бдительным воином,
строго хранить военную и государственную тайну, бес-
прекословно выполнять все воинские уставы и приказы
командиров и начальников.
Я клянусь добросовестно изучать военное дело,
всемерно беречь военное и народное имущество и до
последнего дыхания быть преданным своему Народу,
своей Советской Родине и Советскому Правительству.
Я всегда готов по приказу Советского Правитель-
ства выступить на защиту моей Родины — Союза
Советских Социалистических Республик и, как воин
Вооруженных Сил, я клянусь защищать ее муже-
ственно, умело, с достоинством и честью, не щадя
своей крови и самой жизни для достижения полной
победы над врагами.
Если же я нарушу эту мою торжественную присягу,
то пусть меня постигнет суровая кара советского
закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся.
☆
Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный
образ наших великих предков — Александра Невского,
Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия
Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!
Пусть осенит вас победоносное знамя великого
Ленина!
И. В. СТАЛИН.
ГЕРОИЧЕСКИЕ
БОЕВЫЕ ТРАДИЦИИ
НАШЕГО НАРОДА
СЛОВО О ПОЛКУ И ГОРЕВЕ
(Отрывок)
„Слово о полку Игорево"— гениальное
произведение древнерусской литературы. В нем
описан поход на половцев князя Новгород-Се-
верского Игоря совместно с братом Всеволо-
дом, сыном Владимиром и племянником Свято-
славом в 1185 году. Основная мысль „Слова" —
призыв к сплочению всех сил Русской земли
для борьбы с исконными врагами Руси — хищни-
ками-половцами. В этом глубокая народность
и патриотичность произведения.
Печатаемый отрывок из поэмы, в переводе
советского писателя И. Новикова, рассказывает
о выступлении князей Игоря и Всеволода в по-
ход и о первом дне битвы русского войска
с половцами.
Так почнем же,
Братия,
Повесть сию —
От Владимира Старого 1
До нынешнего Игоря 2,
Что опоясал ум
Крепостию,
И изострил сердце свое
Мужеством,
И, ратного духа исполнившись,
Направил полки свои храбрые
На землю он Половецкую —
За Русскую землю.
И на светлое солнце тогда
Игорь воззрел,
И видел,
Как тьмой от него
Все его войско
Прикрыто 8.
1 Вероятно, Киевского князя Владимира Мономаха (1113—1125).
2 Игоря Святославича с 1180 по 1198 г. — князя Новгород-Север-
ского. ас 1198 по 1202 гг. княжившего в Чернигове. Умер в 1202 г.
3 Здесь поэт упоминает солнечное затмение, бывшее в 1185 г.
И
И сказал Игорь
Дружине своей:
«О братия
И дружина моя!
Лучше убиту быти,
Нежели полонену быти.
А воссядем,
Братия,
На своих борзых коней
Да поглядим
Синего Дону!»
И вспала охота
Князю на ум,
И самое знамение
Заслонилось в нем
Жаждою —
Испытать великого Дону.
И сказал:
«Хочу копие преломить
На конце половецкого поля,
Хочу с вами,
Русичи,
Либо главу свою положить,
А либо шеломом испить
Дону».
О Боян *,
Соловей старого времени!
Кабы сам ты
Походы те,
Перстами бряцая,
Воспел, —
Скача, соловей,
По мыслен ну древу,
Летая умом
Под облаки,
Свивая вокруг сего времени
Славу,
Рыща тропою Троянскою
Через поля
Да на горы!
1 Древний певец.
12
Так бы песнь
И для Игоря спеть —
Олегова внука:
«То не буря
Занесла соколов
За поля
За широкие:
То, знать, галки
Стадами бегут
К Дону великому...»
Л . <
А не так ли бы
Надо было воспеть,
О вещий Боян,
О Велесов внук:
«Кони ржут за Сулою,
Звенит слава в Киеве,
Трубы трубят в Новегороде,
Стяги в Путивле стоят...»
* *
*
Игорь милого брата ждет —
Всеволода;
И сказал ему
Буй-тур Всеволод:
«Один брат, один свете-светлый —
Ты, Игорь!
Оба мы — Святославичи!
Седлай, брат,
Своих борзых коней,
А мои уж готовы,
У Курска оседланы —
Наперед твоих.
А мои-то куряне —
Ратники бывалые:
Под трубами повиты,
Под шеломами всхолены,
Концом копия вскормлены;
Пути им ведомы,
Родники по оврагам знаемы;
Луки у них натянуты,
Колчаны отворены,
Сабли изострены;
Сами скачут,
Будто серые волки по полю,
Князю славы ища.
Чести — себе».
13
И вступил Игорь-князь
В злат-стремень тогда
И поехал по чистому полю.
Тьмою солнце ему
Путь заступало;
Ночь, стеная,
Грозою —
Птиц пробудила;
Свист звериный
Восстал.
Див 1 встрепенулся,
С дерева кличет,
С самого верху—
Велит послушати
Земле незнаемой:
Волге и Поморию1 2,
И Посулию3,
И Су рожу4 5,
И Корсу ни6,
И тебе,
Тмутараканский болван!6
А половцы
Дорогами ненаезженными
Побежали к Дону великому;
Телеги в полуночи
Криком кричат —
Скажи:
Лебеди распуганные!
Игорь к Дону войско ведет.
Уже беды его по дубовью
Птицы пасут;
Волки по оврагам
Накликают грозу;
Клектом на кости орлы
Зверье зовут;
На багряный щит
Брешет лиса...
1 Птица удод.
2 Места, прибрежные к Черному и Азовскому морям.
8 Земли по реке Суле, пограничной со степью.
* Судак в Крыму.
5 Херсонес в Крыму.
6 Тмутараканский идол. Тмутаракань — город на берегу Керчен-
ского залива, против Керчи.
14
О земля мбя Русская!
Уже позади —
За курганом ты!
Долог мрак ночи.
Свет заря задержала.
Поле туманы покрыли.
Шёкот соловий затих,
Галочий говор
Проснулся.
Русичи
Поле великое
Щитами багряными
Прегородили:
Князю славы ища,
Чести — себе.
* *
*
Утром в пятницу рано
Потоптали поганое
Половецкое войско;
И, рассыпавшись стрелами,
Помчали по полю
Красных дев половецких,
А с ними и злато,
И паволоки1,
И оксамиты драгие* 2.
Епанчами, да покрывалами,
Да кожухами
И иными узорочьями
Половецкими
Стали мосты мостить
По болотам, по грязи.
Багрян стяг,
Бела хоругвь;
Багрян бунчук,
Серебряно древко —
Храброму Святославичу!
•3 Шелковые ткани.
2 Бархаты дорогие.
15
Дремлет в поле
Олегово
Хороброе гнездо:
Залетело далече!
Не было оно
Обиде обречено:
Ни соколу, ни кречету,
Ни тебе,
Черный ворон,
Половчанин поганый!
А уж Гза 1 серым волком бежит,
Кончак1 2 ему след указует —
К Дону великому.
А на другой день поутру
Ранним-рано
Кровавые зори
Возвещают рассвет;
И черные тучи
Надвигаются с моря
И прикрыть хотят
Все четыре солнца —
А трепещут в тех тучах
Синии молнии:
Быть грому великому!
Игги дождю стрелами
С Дона великого!
И копиям
Преломиться тут,
И саблям
Потупиться туг
О шеломы о половецкие
На реке на Каяле,
У Дона великого.
О земля моя Русская!
Уже позади —
За курганом ты!
☆
1 Половецкий хан.
2 Половецкий хан.
(
16
Богатыри
С картины В. Васнецова
Ледовое побоище
С картины К, Горбунова
К. СИМОНОВ
ЛЕДОВОЕ ПОБОИЩЕ
(Отрывки)
Замечательной страницей истории нашей
страны, славы и доблести русского оружия
является битва на льду Чудского озера русских
воинов с немецкими псами-рыцарями, вторгши-
мися на русскую землю. Эта битва произошла
б апреля 1242 года.
Предводительствуемые своим талантливым
полководцем Александром Невским русские на-
голову разгромили немецких захватчиков и вы-
брссили их с родной земли. Битва эта известна
в истории под названием „Ледовое побоище**.
Ей посвящена поэма советского писателя Кон-
стантина Михайловича Симонова (род. в 1915 г.),
отрывки из которой здесь напечатаны.
На голубом и мокроватом,
Чудском потрескивавшем льду
В шесть тыщ семьсот пятидесятом
От сотворения году,
В субботу пятого апреля,
Сырой рассветною порой
Передовые рассмотрели
Идущих немцев темный строй.
На шапках — перья птиц веселых,
На шлемах — конские хвосты.
По небу на древках тяжелых
Качались черные кресты.
Оруженосцы сзади гордо
Везли фамильные щиты,
На них гербов медвежьи морды,
Оружье, башни и цветы.
Все было дьявольски красиво,
Как будто эти господа,
Уже сломивши нашу силу,
Гулять отправились сюда.’
Ну, что ж, сведем полки с полками,
Довольно с нас посольств, измен,
Ошую 1 нас Вороний Камень
И одесную* 1 2 нас Узмемь.
1 Слева.
2 Справа.
2 За нашу Советскую Родину
/7
Под нами лед, над нами небо.
За нами наши города.
Ни леса, ни земли, ни хлеба
Не взять вам больше никогда.
Всю ночь, треша смолой, горели
За нами красные костры.
Мы перед боем руки грели,
Чтоб не скользили топоры.
Углом вперед, от всех особо,
Одеты в шубы, в армяки,
Стояли темные от злобы
Псковские пешие полки.
Их немцы доняли железом.
Угнали их детей и жен.
Их двор пограблен, скот порезан,
Посев потоптан, дом сожжен.
Их князь поставил в середину,
Чтоб первый приняли напор,
Надежен в черную годину
Мужицкий кованый топор!
Князь перед русскими полками
• Коня с разлета повернул,
Закованными в сталь руками
Под облака сердито ткнул.
«Пусть с немцами нас бог рассудит
Без проволочек тут на льду,
При нас мечи, и, будь что будет.
Поможем божьему суду!»
Князь поскакал к прибрежным скалам,
На них, вскарабкавшись с трудом,
Высокий выступ отыскал он,
Откуда видно все кругом.
И оглянулся. Где-то сзади
Среди деревьев и камней
Его полки стоят в засаде,
Держа на привязи коней.
18
А впереди, по звонким льдинам,
Гремя тяжелой чешуей,
Ливонцы едут грозным клином
Свиной железной головой.
Казалось, вырвавшись из хлева,
Полезла в русские края,
Фырча и хрюкая от гнева,
Большая черная свинья.
Был первый натиск немцев страшен.
В пехоту русскую углом,
Двумя рядами конных башен
Они врубились напролом.
Как в бурю гневные барашки,
Среди немецких шишаков
Мелькали белые рубашки,
Бараньи шапки мужиков.
В рубахах стираных нательных.
Тулупы на землю швырнув.
Они бросались в бой смертельный,
Широко ворот распахнув.
Так легче бить врага с размаху,
А если нужно умирать,
То лучше чистую рубаху
Своею кровью замарать.
Они с открытыми глазами
На немцев голой грудью шли.
До кости пальцы разрезая,
Склоняли копья до земли.
И там, где копья пригибались,
Они в отчаянной резне
Сквозь строй немецкий прорубались
Плечом к плечу, спиной к спине.
Онцыфор в глубь рядов пробился,
С помятой шеей и ребром.
Вертясь и прыгая, рубился
Большим, тяжелым топором.
/9
Семь раз топор его поднялся,
Семь раз коробилась броня,
Семь раз ливонец наклонялся
И с лязгом рушился с коня.
С восьмым, последним, по зароку,
Онцыфор стал лицом к лицу,
Когда его девятый сбоку
Мечом ударил по крестцу.
Онцыфор молча обернулся,
С трудом собрал остаток сил,
На немца рыжего рванулся
И топором его скосил.
Они свалились наземь, рядом
И долго дрались в толкотне.
Онцыфор помутневшим взглядом
Заметил щель в его броне.
С ладони кожу обдирая.
Пролез могучей пятерней
Туда, где шлем немецкий краем
Неплотно сцеплен был с броней.
И, при последнем издыханьи,
Он в пальцах жестких и худых
Смертельно стиснул на прощанье
Мясистый рыцарский кадык.
Уже смешались люди, кони.
Мечи, секиры, топоры,
А князь попрежнему спокойно
Следил за битвою с горы.
Лицо замерзло как нарочно,
Он шлем к уздечке пристегнул
И шапку с волчьей оторочкой
На лоб и уши натянул.
Его дружинники скучали,
Топтались кони, тлел костер,
Бояре старые ворчали:
«Иль меч у князя не остер?
20
Не так дрались отцы и деды
За свой удел, за город свой.
Бросались в бой, ища победы,
Рискуя княжьей головой!»
Князь молча слушал разговоры,
Насупясь на коне сидел;
Сегодня он спасал не город.
Не вотчину, не свой удел.
Сегодня силой всенародной
Он путь ливонцам закрывал.
И тот, кто рисковал сегодня,
Тот всею Русью рисковал.
Пускай бояре брешут дружно, —
Он видел все, он твердо знал,
Когда полкам засадным нужно
Подать условленный сигнал.
И, только выждав, чтоб ливонцы,
Смешав ряды, втянулись в бой.
Он, полыхнув мечом на солнце,
Повел дружину за собой.
Подняв мечи из русской стали.
Нагнув копейные древки.
Из леса с криком вылетали
Новогородские полки.
По льду летели с лязгом, с громом.
К мохнатым гривам наклонясь,
И первым на коне огромном
В немецкий строй врубился князь.
И, отступая перед князем,
Бросая копья и щиты,
С коней валились немцы наземь.
Воздев железные персты.
Гнедые кони горячились,
Из-под копыт вздымали прах,
Тела по снегу волочились,
Завязнув в узких стременах.
21
Стоял суровый беспорядок
Железа, крови и воды.
На месте рыцарских отрядов
Легли кровавые следы.
Одни лежали, захлебнувшись
В кровавой ледяной воде,
Другие мчались прочь, пригнувшись.
Трусливо шпоря лошадей.
Под ними лошади тонули,
Под ними дыбом лед вставал,
Их стремена на дно тянули.
Им панцырь выплыть не давал.
Бежали, щелкая зубами
И облегчаясь на ходу.
Щиты с фамильными гербами
Валялись сзади них на льду.
Брело под взглядами косыми
Немало пойманных господ.
Впервые пятками босыми
Прилежно шлепая об лед.
И князь, едва остыв от свалки,
Из-под руки уже следил.
Как беглецов остаток жалкий
К ливонским землям уходил.
1937 г.
22
С. БОРОДИН
КУЛИКОВСКАЯ БИТВА
(Из романа «Дмитрий Донской»)
В историческом романе согетского писа-
теля Сергея Петровича Бородина (род. в 1902 г.)
„Дмитрий Донской" описывается борьба вели-
кого русского народа в XIV веке против татаро-
монгол. В публикуемом здесь отрывке расска-
зано о разгроме татарских полчищ Мамая—хана
Золотой Орды русскими войсками под коман-
дованием московского князя Дмитрия Донского
на Куликовом поле 8 сентября 1380 года.
Куликовская битва положила начало успеш-
ной борьбе русского народа за свержение та-
таро-монгольского ига.
..И Дмитрий поехал к полкам и, ободряя их, говорил:
— Братья, двинемся вкупе. Вместе победим либо падем
вместе!
...Он созвал князей и воевод, и, когда они собрались
перед ним, он посмотрел на их седые бороды — многие годи-
лись бы ему в отцы, а иные — ив деды, много походов они
совершили с ним. И теперь он ведет их, может быть, на
смерть.
Он стоял в полном своем великокняжеском наряде, алая
мантия покрывала его кольчугу и стальной византийский на-
грудник. Он кутался в ее тяжелые теплые складки.
...И он сказал:
— Вы знаете, каков мой обычай и нрав. Родился я перед
вами, при вас возрос, с вами княжил, с вами ходил в походы.
Врагам был страшен, родину укрепил. Вам честь и любовь
оказывал. Под вами города держал и большие волости. Детей
ваших любил, никому зла не искал, никого не ограбил, не
укорил, не обесчестил. Веселился с вами, с вами и горевал.
Ныне ждет нас испытание паче прежних. Кто из нас жив бу-
дет, блюдите родину. Кто падет, о вдовах и о сиротах не
печалуйтесь, — живые из нас опекут их. А я, коли паду, пору-
чаю вам блюсти свечу великого нашего дела — крепление
Руси. Храните той свечи пламень... Не бойтесь смерти, бой-
тесь поражения — оно и смерть нам несет и бесславие.
Он со всеми простился, а когда остались только близ-
кие, подозвал Бренка:
— Вместе с тобой мы росли. Ты как родной жил при
моей матери. Теперь надень мои одежды и стань под моим
знаменем. Бренко, побледнев, снял свои доспехи и надел
доспехи великого князя, надел его алую мантию, надел его
высокий шелом. Они трижды поцеловались. И, не оборачи-
ваясь, Бренко сел на белого Дмитриева коня и поехал под
23
большое черное знамя, на котором вышит был золотом образ
Спаса.
Дмитрию же принесли крепкое простое вооруженье. В бе-
лой рубахе, в белых холщевых штанах, он ничем не отли-
чался от простых воинов.
— Что ты делаешь? — укорил его Микула Вельяминов.
— Буду со всеми биться. Так решил, так и сделаю.
— Если ты падешь, что с войском будет?
— Так я никогда не паду, доколе есть войско! — ответил
Дмитрий.
Ему подвели резвого коня, на котором любил на охоту
ездить.
И поехал, и стал впереди войска в Сторожевом полку.
И воины, следившие за ним, вскоре потеряли его среди вои-
нов. То там, казалось им, мелькнул его шлем, то в ином
месте. Каждый воин мог оказаться Дмитрием, — так еще до
битвы он стал бессмертным; доколе хоть один воин из двух-
сот тысяч устоит на ногах, дотоле не падет и Дмитрий: даже
последний из бьющихся мог оказаться князем.
И тогда вновь заревели трубы, и великий орел, упи-
раясь в овраги развернутыми крыльями, неторопливо пошел
вперед.
Рев русских труб застал татар за котлами. Опрокиды-
вая их, давясь непрожеванными кусками, они кинулись на
Мамаев зов.
В полдень впереди, на вершине холмов, русские увидели
несметную силу Золотой Орды.
Первой, растянувшись версгы на три, шла черная генуэз-
ская пехота; фряги, смельчаки Европы, ученики адриатических
командоров, двинулись, уверенные в себе.
Вооруженные короткими мечами, выдвинув вперед тесно
сомкнутые черные щиты, фряги шли сплошным грозовым ва-
лом, подпирая положенные на их плечи длинные колья вто-
рого ряда. Синие перья развевались на их шишаках. Края пе-
хоты держались на конных татарских тысячах. Сзади, сдер-
живая лошадей, молчали под лохматыми черными шапками
безжалостные косоги, а через гребни холмов переходили и
надвигались густые, черные, молчаливые новые орды.
Мамай отделился от войск и в сопровождении Бернабы,
Тюлюбека и старейших мурз въехал на Красный холм»
откуда раскрывалось все Куликово поле.
Русские трубы смолкли.
Русские красные щиты поднялись.
Молча враги продолжали сближаться.
Едва не касаясь копьями о копья, остановились: не было
дано знака к началу битвы, — сперва следовало рассмотреть
врага, обменяться первыми ударами.
24
Генуэзские ряды разомкнулись, и из косожской конницы
на резвом вороном жеребце вырвался печенег Челубей и,
обернувшись к русским, понесся вдоль смолкших ордынских
рядов.
Так велик был его рост, что, стоило ему вытянуть ноги,
и конь мог проскочить между его ног. Стоило размахнуть
ему руки, и левой рукой он коснулся бы русских щитов,
а правой — татарских.’
Черные губы его поднялись над крашеной красной боро-
дой, яркие зубы дерзко ощерились. Тяжелые оплечья скрип-
нули: он легко, как былинку, поднял над собой тяжкое копье
и крикнул:
— А ну! Кто смел? Смерды, лапти, солома!
Многим не терпелось кинуться на него в бой, но каждый
видел, сколь силен и свиреп этот враг. Много жизней по-
кончит он, если дорвется до боя, и богатыри выжидали,
прежде чем принять вызов: надо было в поединке непре-
менно свалить врага — в том честь всего русского войска.
Тогда к Дмитрию пробрался троицкий инок Александр
Пересвет:
— Отец наш игумен Сергий благословил мя в сию битву
нетленным оружием — крестом и схимой. Дозволь, господине,
испытать ту силу над нехристем.
— Бог тебе щит! — ответил Дмитрий.
И, раздвигая передовую цепь, Пересвет выскакал в узкую
щель меж воинствами.
Он погнал коня вдоль русских рядов в другую сторону
поля. Он мчался с копьем в руке, и черная схима, расшитая
белыми крестами, развевалась позади воина. А под схимой
не было ни панциря, ни кольчуги, — грудь его была открыта,
и о грудь его бился тяжелый железный крест.
Оба одновременно повернули коней, и, упершись в
протянутые вперед копья, с разниц концов поля мчась
между рядами войск, они сблизились и ринулись друг на
друга.
Копье Пересвета с размаху ударило в Челубеев живот, и
тут же копье Челубея пробило грудь Пересвета. Кони при-
сели от удара.
Мгновение спустя, распустив гриву, Челубеев жеребец
поскакал прочь, волоча застрявшего в стремени мертвого
печенега.
Пересвет удержался в седле. Его конь заржал, обернув-
шись, к своим, и примчал всадника: обняв конскую шею, мерт-
вый инок вернулся к своему полку.
Под великокняжеским знаменем взревела, как бык, бое-
вая труба. И тысячи глоток взревели, выкрикнув первый
вопль битвы, и щиты ударились о щиты, и копья . затре-
щали о копья, и яростный гул брани, ржанья, лязга и
25
топота колыхнул небо над головами и землю под ногами
бойцов.
Мамаева пехота ударила в середину Сторожевого полка,
где бился Дмитрий. Привычной рукой он отбил первые удары,
заметил в генуэзских рядах щель и вонзился в нее. Вокруг
сгрудилась неистовая упорная схватка.
Живые вскакивали на тела раненых, но, оступившись
либо получив рану, падали сами. Не вставал никто: на упав-
шего кидались десятки живых.
Татары упорствовали, русские держались. Вскоре это
место стало столь тесно, что коням негде было ступить из-за
мертвых тел. Обезглавленные стояли рядом с бьющимися:
некуда было падать; пехота задыхалась от тесноты, толчеи,
от конницы.
Щиты трещали и раскалывались, как скорлупа, от уда-
ров. Давно в генуэзских руках замелькали щиты русских,
а в русских руках генуэзские мечи. Давно конница билась
с конницей. Давно Сторожевой полк лег над трупами генуэз-
ской пехоты, и Большой великокняжеский полк бился на их
телах.
Кирилл, Тимоша и Гриша рубились рядом.
Трое яссов подскакали, привлеченные сверкающими до-
спехами Кирилла. Но татарская либо арабская сталь его
колонтаря выдержала резвый удар кривой ясской сабли.
С разбегу ясс проскакал, а Гриша подоспел схватиться со
вторым; Кирилл рухнул на третьего, оглушил его, не дал вы-
прямиться и пробил его шею. Опустив руки, ясс сполз с седла.
Кирилл не поспел, когда первый ясс обернулся и ударил
копьем в Гришино плечо. Гриша шатнулся, а Кирилл кинулся
сбоку, сшиб ясса с седла и, подмяв, задавил.
Гриша переложил меч из правой руки в левую и уже без
щита продолжал биться.
Новые и новые орды втекали в битву, но русские стояли
тесно и твердо, а татарам негде было развернуть ни охвата,
ни натиска. Сжатый оврагами, Мамай мог ввести в бой лишь
столько войск, сколько русские могли отразить.
Тогда хан решил сломить Дмитрия ударом отборных за-
пасных сил. С Красного холма в битву кинулся Тюлюбек и
со своими тысячами прорвался к черному Дмитриеву стягу.
Дмитрий заметил, что тяжесть битвы сдвинулась туда.
Он тоже туда рванулся. Пробиваясь, Дмитрий видел, как
Бренко, стесненный великокняжеским одеянием, тяжело бьется
с ловким татарским ханом. Дмитрий отбил вставших на его
пути татар, но на мгновенье закрыл глаза: клинок Тюлюбека
пробил Бренково чело. Черное русское знамя упало на тела
павших.
Тотчас Дмитрий встал перед Тюлюбеком.
25
Он увидел радостное, сверкающее лицо молодо-
го ордынца: Тюлюбек рад был, возомнив, что убил
Дмитрия!
И тогда — резким ударом меча Дмитрий снес с Тюлюбе-
ковой головы шлем.
В следующее мгновение Тюлюбеков клинок ударил по
Дмитриевой руке, но скользнул по стальному обручью.
Их кони ударились грудь в грудь и схватились грызться.
Соскользнувшим клинком Тюлюбек не успел взмахнуть:
меч Дмитрия рассек Тюлюбека.
Три часа русские громоздили тела на тела, перемешивая
раненых и убитых, чужих и своих.
Московская рать Большого полка, стиснутая с двух сто-
рон одновременным налетом косожской конницы, устояла.
Татары, удивленные русским упорством, откатились и всей
тяжестью навалились на полк Левой руки.
Заслон из богатырей был смят татарами, и вся свобод-
ная сила Орды хлынула в это место. Первым пал вырвав-
шийся вперед воевода Лев Морозов.
Полк Левой руки, яростно отбиваясь, попятился. Ольгер-
довичи кинули туда Запасный полк, но золотоордынская кон-
ница, ведомая в бой Таш-беком, перехватила и задержала
Ольгердовичей.
Полк Левой руки, растеряв своих воевод, не получив
помоги от Запасного, побежал к Непрядве.
Татары, отвернувшись от Дона, врезались между Запас-
ным и полком Левой руки, пробиваясь на правое крыло, вкли-
ниваясь между правым и Запасным полком, чтобы разомкнуть
их, ворваться в щель меж ними и давить их порознь.
Федор и Иван Белозерские, Федор и Мстислав Тарусские,
воевода Микула Вельяминов и Андрей Серкиз под-
няли Дмитриево черное знамя и кинулись вперед, чтобы
соединить разорванные рати Большого полка и закрыть
прорыв.
Туда Мамай послал последние из свежих татарских
войск — конные харазские турки на разъяренных застояв-
шихся лошадях выскакали в это место. Оба Белозерских, оба
Тарусских, воевода Микула Васильевич, Андрей Серкиз,
Акинф Шуба, сотня других воинов пали. Большой полк
потерял связь с полком Правой руки, и часть его
побежала к реке. Бегущие воины вовлекли в свой поток и
Дмитрия.
Брошенное чьей-то рукой копье воткнулось в шею Дмит-
риева коня. Дмитрий соскочил с седла и, вырвав из коня
копье, пеший кинулся на проносящихся мимо тоурменских
всадников. Нежданным ударом копья он ссадил одного
из них, ухватил узду и прыгнул в еще теплое седло
тоурмена.
27
Мельком он увидел идущего полем старца Ивана. Держа
над головой посох, как копье, он вел за собой навстречу та-
тарам какую-то пешую рать и что-то кричал. Вокруг него
падали и умирали, а он шел, древний, бессмертный, как
народная обида.
Поворотив коня, Дмитрий принял удары напавших на
него троих тоурменов. Его спасла быстрота, с какой они мча-
лись. Сабли их дважды ударили по его доспехам — по кова-
ному оплечью и по шелому, но добрая сталь выдержала,
а воинам не удалось сдержать разъяренных коней, и они про-
неслись столь далеко, что уже не вернулись.
Видя развал Большого полка, Дмитрий поскакал к лесу,
чтоб стать во главе Засадных сил. Но семеро татар пересекли
ему дорогу. В это время Дмитрия увидел Кирилл. Вместе
с Тимошей и раненым Гришей он помчался к великому князю.
Четверо уже схватились с Дмитрием, трое остановились в
стороне; Кирилл разглядел, как Дмитрий, круто поворотив
коня, сбил одного из всадников, но тогда трое со стороны
ринулись на подмогу к бьющимся.
Кирилл с товарищами обрушился на них и остановил.
Гриша одной рукой не смог долго противиться, и вскоре та-
тарское копье свалило его замертво. Татарин, раненный пе-
ред тем Гришей, обрушился на Тимошу. И над головой Ки-
рилла сверкнуло чье-то внезапное копье. Тимоша успел пере-
хватить этот удар, и Кирилл, проскочив под копьями, обер-
нулся, ударил в татарскую спину. Тотчас же две сабли уда-
рили по Тимоше и по Кириллу. Кирилл выправился, а Тимоша
выронил меч, свалился с седла на четвереньки и тихо, словно
хотел поцеловать землю, прижал к ней лицо. Но татарин в
ужасе осадил коня; громадный медведь, весь окольчуженный,
в сбитом на ухо шеломе, взревев, прыгнул на конский круп и,
как яблоко, разломил татарина. Татарин упал, а обезумевший
степной конь, задыхаясь под непривычной тяжестью, исцара-
панный когтями перепуганного медведя, понес зверя назад,
к своему стану, прямо на Красный холм.
Дмитрий, вертя конем, долго отбивался от троих татар.
Сталь его доспехов гнулась, рвалась, но он отражал удары
и нападал сам. Наконец голова закружилась, и великий
князь приник к шее коня, еще сжимая коленями потные
конские ребра. Перепрыгивая преграду, конь скинул его.
Какое-то дерево мелькнуло перед Дмитрием зеленой
вершиной.
Он схватил эту вершину, ветка склонилась, и, охватив
белый и скользкий ствол, Дмитрий провалился в зеленую гиб-
кую бездну.
Три часа Засадный полк таился в лесу за речкой
Смолкой.
28
Три часа, содрогаясь от ярости и обиды, дозоры следили
за великим побоищем.
На ветвях высоких деревьев таились дозорные, и Вла-
димир Серпуховской, стоя на коне под теми деревьями,
кричал:
— А теперь что?
— На Большой пошли.
— Ну?
— Бьются.
— Ну?
— Ой, батюшки!
— Что там?
— Ой, батюшки!
Серпуховской бил плетью коня, но едва конь порывал-
ся вперед, князь его осаживал или крутил округ
дерева.
С задранными вверх головами следили за дозорными все
сорок тысяч, запрятанных в этот лес. Ольшняк и кустарники
в овраге над Смолкой закрывали битву, и лишь рев ее
долетал, то затихая, то разгораясь, как зарево большого
пожара.
Молча, не спрашивая, лишь чутко слушая дальний злове-
щий гул, не на коне, а на земле сидя, ждал своего часа князь
Дмитрий Боброк.
Вся его жизнь была отдана Дмитрию: он ходил и раз-
громил Тверь, Литву, Нижний, Рязань. Если падет Дмитрий,
Боброк падет тоже — не останется никого, кого он не обидел
бы ради Москвы. Участь Руси решалась, и решение ее
участи зависело от свежих сил: выйти во-время. Но как
узнать это время?
— Наши побегли! — выл сверху дозор: — Наши побегли
к Непрядве. Татары наших бьют.
— Пора! — кричал Владимир.
Но Боброк ждал.
— Чего ж ты?
— Рано.
— Чего рано? Чего ждать-то?
— Рано.
— Я велю выходить!
— Рано.
— Да гонят же наших!
— Погоди. Сядь. Слушай!
— Ну?
— Громко кричат татары?
— То-то, что татары кричат громко.
— Вот и погоди. Они еще близко.
Дозор кричал:
— Татары заворачивают наших от Дона к Непрядве.
29
— Куда?
— На Непрядву повернули. Левый полк гнут.
— Согнули?
— Согнули!
— Отвернулись от нас?
Татарские голоса стали глуше.
Боброк встал. Сердце колотилось; сжал кулак и спо-
койно пошел к коню.
Все смотрели уже не вверх, а на Боброка.
— Слазь! — крикнул дозорам.
Неторопливо вдел ногу в стремя, сел, неторопливо надел
зеленые рукавицы. Кивнул в сторону битвы головой, рванул
узду и уже на ходу крикнул:
— Пора!
Застоявшиеся кони, заждавшиеся воины единым рывком
перемахнули Смолку и, обдирая сучьями кожу, вырвались
в открытое поле.
Татары, увлеченные погоней, распались на многие отряды
и теперь, обернув к Смолке спину, бились с рассеянными
частями русских полков.
Мамай, глядя с холма на битву, увидел—войска его,
теснившие русских к Непрядве, остановились, смешались и —
в наступившей вдруг тишине — повернули обратно.
Удивленный хан обернулся к Бернабе. Бледный Бернаба,
ляская зубами, смотрел не на хана, а в поле.
Бежала генуэзская пехота, истаивая, как волна, докатив-
шаяся до песка; подминая все на своем пути, на нее накати-
лась волна неудержимых косогов, за косогами вслед бежали,
завывая, татары. А впереди всех на бешеном степном коне
несся к ханской ставке окольчуженный ревущий медведь.
Русские, откинутые было к Непрядве, остановились и
с радостным воплем вернулись преследовать побежавших
татар.
Только теперь Мамай разглядел, как, разбрызгивая тоур-
менские шапки, опрокидывая черные косожские папахи, из
лесу вымчалась в бой свежая русская конница.
Удар Боброка в спину татарам не остановил их. Лишь
часть их повернула наискось, на Красный холм, а множество
продолжало мчаться к Непрядве, мимо расступившихся рус-
ских, уже не преследуя, а убегая.
Крутые берега, глубина реки, тяжесть вооруженья,
свалка — и все перемешалось: яссы, буртасы, турки и косоги,
фряги и тоурмены, — все ввалились в Непрядву и захлебну-
лись в ней.
Река остановилась.
Живая плотина еще ворочалась, вскидывая вверх то кон-
ские копыта, то руки, то головы великого золотоордынского
30
воинства. Перебежали через Непрядву лишь те, кому удалось
перейти вброд по трупам.
Удар был внезапен... Его нанесли свежие силы по утом-
ленному врагу...
Мамай побежал к коню.
Дрожащей рукой он ухватил холку, но конь крутился и
Мамай никак не мог поймать стремя.
Вцепившись в седло, силясь влезть в него на бегу, Мамай
задыхался, а конь нес его вслед за конями Бернабы и мурз.
Позади гремела бегущая конница, звенел лязг настигаю-
щих мечей и страшный клич русской погони.
...Дмитрий поехал к полкам, ждавшим его. Ио никто не
ждал, что явится он на коне, в доспехах, как прежде.
И радостный рев воинов, увидевших живого Дмитрия,
был страшен, как первый клич этой великой битвы.
Они стучали мечами о щиты, подкидывали копья:
— Слава! Слава те, княже Митрие!
Другие увидели Владимира Серпуховского:
— Слава те, хоробрый Володимир, выручник наш!
Они не смолкали долго. Наконец Дмитрий крикнул им:
— Братие! Где наш враг? Распался, рассыпался, как
пыль, перед лицом бури! Не удался ты, Мамай постылый, в
Батыя царя! Пришел ты на Русь с девятью ордами и семью-
десятью князьями, а ныне бежишь в ночной степи, а может,
валяешься под конскими копытами. Нешто тебя Русь гораздо
употчевала? Ни князей с тобой нет, ни воевод. Нешто ты
гораздо упился у быстрого Дона, наелся на поле Куликовом?
Навеки заказаны тебе дороги на Русь. Да будет путь тебе
темен и ползок! Вижу на вас, братие, кровавые рубцы, они
вам на вечную славу о дне, как вы тут Орду с конца копий
своих кормили, как мечами своими клали гостей слать на
траве-ковыле! Слава! Но и тем слава, что остались тут
лежать на вечные времена.
И воины, вслед за ним, закричали:
— Слава!
☆
31
В. Г. БЕЛИНСКИЙ
О МИНИНЕ И ПОЖАРСКОМ
(Из письма к А. П. и Е. П. Ивановым)
Виссарион Григорьевич Белинский (1811 —
1848 гг.) — великий мыслитель, революционный
демократ, один из основоположников класси-
ческой русской философии, гениальный литера-
турный критик. Белинский был пламенным па-
триотом своей родины, борцом за прогрессивное
развитие России. Он считал необходимым уни-
чтожение самодержавно-крепостнического строя.
...Изо всех российских городов Москва есть истинный
русский город, сохранивший свою национальную физиогно-
мию, богатый историческими воспоминаниями, ознаменован-
ный печатью священной древности, и за то нигде сердце рус-
ского не бьется так сильно, так радостно, как в Москве.
Ничто не может быть справедливее этих слов, сказанных ве-
ликим нашим поэтом:
Москва! Как много в этом звуке
Для сердца русского слилось,
Как много в нем отозвалось!
Какие сильные, живые, благородные впечатления возбуж-
дает один Кремль! Над его священными стенами, над его вы-
сокими башнями пролетело несколько веков. Я не могу
истолковать себе гех чувств, которые возбуждаются во мне
при взгляде на Кремль. Вид их погружает меня в сладкую
задумчивость и возбуждает во мне чувство благоговения.
Монумент Минина и Пожарского стоит на Красной пло-
щади, против Кремля. Пьедестал оного сделан из цельного
гранита и вышиною будет не менее четырех аршин. Статуи
вылиты из бронзы. Пожарский сидит, опершись на щит,
а Минин перед ним стоит и рукою показывает на Кремль. На
передней стороне пьедестала вылито из бронзы изображение
людей обоих полов и всех возрастов, приносящих на жертву
отечеству свои имущества. Вверху сего изображения нахо-
дится следующая краткая, но выразительная надпись:
ГРАЖДАНИНУ МИНИНУ И КНЯЗЮ ПОЖАРСКОМУ
БЛАГОДАРНАЯ РОССИЯ
Когда я прохожу мимо этого монумента, когда я рас-
сматриваю его, друзья мои, что со мною тогда делается!
Какие священные минуты доставляет мне это изваяние. Во-
лосы дыбом поднимаются на голове моей, кровь быстро стре-
мится по жилам, священным трепетом исполняется все суще-
32
Поединок Пересвета с Челибеем
С картины. ЛЬ Авилова
Минин на Нижегородской площади
С картины К. Маковского
ство мое, и холод пробегает по телу. «Вот,— думаю я, — вот
два вечно сонных исполина веков, обессмертившие имена
свои пламенною любовью к милой родине. Они всем жертво-
вали ей: имением, жизнию, кровию. Когда отечество их нахо-
дилось на краю пропасти, когда поляки овладели матушкой
Москвой, когда вероломный король их брал города русские,—
они одни решились спасти ее, одни вспомнили, что в их жилах
текла кровь русская. В сии священные минуты забыли все вы-
годы честолюбия, все расчеты подлой корысти — и спасли
погибающую отчизну. Может быть, время сокрушит эту
бронзу, но священные имена их не исчезнут в океане веч-
ности. Поэт сохранит оные в вдохновенных песнях своих,
скульптор в произведениях волшебного резца своего. Имена
их бессмертны, как дела их. Они всегда будут воспламенять
любовь к родине в сердцах своих потомков. Завидный удел!
Счастливая участь!
1829 г- *
В. КОСТЫЛЕВ
КУЗЬМА МИНИН
(Из одноименного романа)
В начале XVII века наша страна подверг-
лась нашествию польских интервентов, которые
заняли Москву. Но русское народное ополчение,
возглавляемое замечательными патриотами Кузь-
мой Мининым и Дмитрием Пожарским, раз-
било войска интервентов и освободило Москву
26 октября 1612 года.
Роман советского писателя Валентина Ива-
новича Костылева (1884-1950 гг.) „Кузьма Ми-
нин*1, отрывки из которого помещены в книге, по-
священ описанию этого исторического события.
В это утро на Нижнем посаде не открывали, как всегда,
амбаров, лубяных шалашей и ларей. Небывалая в торговых
местах тишина охватила ближние к Ивановской башне Гости-
ный двор и торговые ряды. Спозаранку начал собираться на-
род, располагаясь на бревнах, на опрокинутых челнах, на лот-
ках и каменных плитах: кто у Земской избы, кто у церкви
Николая, кто у таможни. На зеленом бугре под кремлевской
стеной и то оказались люди. Примостившись на крутом
склоне, они весело поглядывали сверху на площадь, куда
приходили все новые и новые кучки людей.
Погода теплая, ясная, хотя и конец сентября.
По Ивановскому мосту через реку Почайну подошли смо-
ленские стрелки с Гаврилкой Ортемьевым во главе. Остано-
вились у острога, близ его новенькой башни, рубленной из
3 За нашу Советскую Родину
33
свежего леса. Башня с верхним и нижним боем1. Гаврилка
весело кивнул пушкарю Антипке, выглядывавшему из бой-
ничных оконниц: «Видишь?» — «Вижу, давно бы так!» Здесь
же стали люди с мыльных варниц, ямщики, рыбачьи ватаги.
На широком дубу, что у подошвы кремлевского бугра, при-
мостились мальчишки. Перекликаются, кидая друг в друга
желудями.
Пахнет яблоками из ларей, сенохм из ямских сараев, све-
жесрезанной капустой, наваленной целыми горами на набе-
режной, а то дунет ветерок, и вдруг потянет запахом рыбы
с берега, где на рогатинах растянуты нескончаемые сети.
Гаврилка увидел в толпе многих своих нижегородских
друзей. Тут был и безусый хлебник Матюшка, и толстяк, пло-
щадной подьячий Тимофеев, и стрелец, он же калачник, рас-
торопный Ивашко Петров, и угрюмый Захар-кожевник со
своим другом Любимкой-сапожником. С крыши Таможенной
избы манили его к себе весельчак кузнец Яичное Ухо, судо-
вой кормщик Давыдка, только вчера приплывший из Казани.
Толпа быстро увеличивалась. Тут были и плотники, и соло-
денники, и масленники, и серебренники, и коновалы, и чулош-
ники, и пирожники, и всякие иные тяглые люди. Немало
было и посадских торговых тузов и служилого люда из го-
родовых дворян. Позднее робко присоединились к сходу мно-
гие монахи и попы.
Накануне посланные Мининым люди обежали посадские
тяглые, служилые, поповские, помещичьи и монастырские
дворы, извещая о приходе из Москвы гонцов Мосеева и Па-
хомова и о предстоящем великом собрании у Земской избы,
на котором речь держать будет «сахм Кузьма Захарыч».
Нижегородцы с большим оживлением встретили это
известие. В последние дни город только и жил, что мыслями
о Москве.
Первыми с Лобного места держали речь гонцы, отдох-
нувшие после дороги: Родион Мосеев и Роман Пахомов. Они
рассказали обо всем, что видели и слышали в Москве: и
о гибели Ляпунова, и о попытках вора Заруцкого провозгла-
сить царем «маринкиного щенка».
— Паны ликуют... — сказал Пахомов. — Король лжет,
будто мыслит он не о завоевании и разорении Московского
государства, но единственно, как добрый и сострадательный
сосед, о подавлении у нас внутренних смут, будто воюет он
ради защиты православия и порядка... Но мы видели своими
очами, как «защитники православия» разоряют и жгут наши
храмы, а в иконы стреляют из мушкетов. Мы видели, как пе-
ред очами родителей жгли детей, носили головы их на саб-
лях и копьях, грудных младенцев вырывали из рук матерей
1 Двухъярусная бойница.
34
и разбивали о камни. Земля наша стала пустынею... Никогда
так плохо не было у нас. Жители городов и сел кроются в
дремучих лесах, оставляя дома свои... Враги со стаями собак
охотятся за ними, будто за зверем... Всякие работы остано-
вились... Женщины, избегая насильничества, предают себя и
детей своих смерти... Вот, братья, какой порядок в нашей
земле установили злодеи-паны!
...В это время верхом из Ивановских ворот выехали вое-
воды — князь Звенигородский, Алябьев, Биркин и дьяк Семе-
нов, окруженные стрельцами. Толпа пропустила их к Лобному
месту.
Но вот на площади началось движение. Раздались го-
лоса: «Минин! Минин!»
Гаврилка увидел над толпой дородного, широкоплечего
Кузьму в железной стрелецкой шапке. Он спешно взбирался
по лестнице на Лобное место.
С улыбкой, погладив бороду, оглядев собравшихся, вы-
прямился. Солнечный луч осветил его высокую, крепкую
фигуру. В темнозеленом кафтане, подпоясанный красным ку-
шаком, он властным жестом прекратил шум. Снял шапку и
поклонился на все четыре стороны.
В наступившей тишине прозвучал его мощный голос:
— Граждане нижегородские! Слушал и я тут гонцов и
скажу: настало время нам, последним людям — посадским,
крестьянам, сиротам и богомольцам,— поднять знамя ярост-
ной брани! Нам после людей родовитых суждено померяться
силой с хвалеными заморскими меченосцами... И вы, ниже-
городские люди великого и среднего рода, не будьте глухи!
Слушайте! Не всегда силен нападающий. Зверь, предвидя
гибель, с диким бесстрашием скачет на сильнейшего... и уско-
ряет свою гибель. Жигимонд, поглотивший враждебную ему
Литву и набежавший на нас, подобен испуганному зверю...
Лишились рассудка паны, посчитав матушку-Русь безответ-
ной... Нам ли вздыхать над могилами? Не быть по-ихнему!
Толпа взволновалась, послышались крики: «Не быть! Не
быть!».
Минин, подавшись вперед, продолжал:
— Вот я перед вами... такой же мужик, тяглец-я, как и
вы!., но не сробел бы я не токмо перед Жигимондом, но и
перед самим царем Соломоном. Сказал бы просто: «Жиги-
монд, уймись! Пожалей своих подданных, не губи! Земля
наша сильна пахотой и бороньбой, но также сильна она и
обороной. Многие лета бывало у нас на Руси, что меняли мы
соху на меч и от того сила народная возрастала!» Так ли
говорю я?!
Сочувственные отклики со всех сторон были ему отве-
том. Несколько голосов на всю площадь закричало: «Спра-
ведливо!»
3'
35
— Увы, братья! — продолжал Минин. — Нашлись на
Руси из первых людей, знатные, родовитые, кои, властию
прельстившись, продались королю. Стали под его хоругви!
Великую мать-Россию они хотят подложить под королевские
пятки. По их наущению паны огне^м истребили Москву. Но,
братья, Москву спалили они от слабости!.. Бессердечие их
страху подобно. Русь будет Русью, а изменники-бояре — шат-
кою основой для вражеской державы! Предатели охрабрили
врага, но явится час, познает король, что напрасно пона-
деялся он на измену. Никто не может открыть панам нашей
силы. Она у нас здесь!.. — Минин распахнул кафтан, взволно-
ванно ударив себя рукой по груди: — Вот тут у нас... вот тут!
Никто не знает нашей силы... Никто! Да и сами мы ее еще
плохо знаем... Ошибутся враги!
Заклокотала площадь. Послышались рыдания, негодую-
щие возгласы.
Строгим взглядом обвел Кузьма толпу. Его голос зазву-
чал с нарастающим гневом:
— Не он ли, злоехидный Жигимонд, тщился покорить
Смоленск в один месяц?! Изменники выдали тайну крепости,
обнадежив короля. Смоленск простоял вместо одного —
двадцать два месяца... Король не мог взять крепости. И взял,
когда уже некому стало защищать ее. Не так ли случилось?!
А наша матушка-Русь сильнее тысячи таких крепостей! Крест
целую вселюдскому нашему собору, всем вам, братья крови:
стоит нам похотеть, и мы прибывших в Москву наскакателей
дружно выметем из нашего дома. Пойдем стеной на врага!..
Забвению предадим междоусобные распри! Царствующий
град Москву мы никогда не видели, ио он наш... Мы крепко
храним его в сердце своем! Москва —всему голова!.. За нее
хоть в огонь!
Рыдания становились все громче и громче, блеснули в
воздухе сабли, секиры.
— Враги пытаются поссорить нас с Украиной, — продол-
жал Минин. — Они мутили казачество против нас. Они стра-
щали украйные города москвитянами... Но к нам в Нижний
прибыли казачьи сотни с братским поклоном. Они поведали
нам, что под Москвою в казачьих таборах идут великие рас-
строй. Паны натравливают их на московских земских людей,
но, как ни велики междоусобия, на сторону панов переходов
нет. Нам обещают помощь и другие города... Сойдемся же
все мы в единую рать, великую, многонародную, посрамим
силою зазнавшихся панов!
— Что же нам делать? — послышались голоса.
— Захотим помочь Московскому государству, так не
пожалеть нам имения своего! Не жалеть ничего! Дворы про-
давать, все отдать! А денег не станет, — воскликнул на всю
36
площадь Минин, — заложим жен своих и детей1, а ратным
людям будем давать, чтобы ратным людям скудости ни в
чем не было! В поход двинемся весной, как трава пойдет.
Воспрянем же духом, братья! Благословенна наша твердыня!
Чинить расправу будем безо всякого милосердия! Жизнь свою
положим, но оправдаем высокий сан защитников родины!
Никаких врагов не убоимся! Измены яд уничтожим! В мире —
добрые, в войне — мужественные! Меч опустим, когда ни
одного врага не останется на нашей Ьемле. Лучше смерть,
нежели иноземное иго!
Словно скала рушилась, раздались крики одобрения. Все,
кто был на площади, все до единого стремились сказать Ми-
нину, что они готовы итти на врага. Тысячи рук простерлись
к Кузьме. Народ повалил к Лобному месту, оттеснив к цер-
ковной ограде воеводу с его охраной.
На Лобное место вскочил судовой кормщик Давыдка и
обнял Кузьму.
— Пусти, — сказал Минин. — Дело не сделано... — и
снова обратился к народу. — Вот мое богатство!.. Все, что
имею, все отдаю в походную казну... Давайте и вы!
Минин бросил на стол сверток с деньгами и драгоцен-
ностями. Нефед влез на Лобное место с большим узлом на
спине. Положил его на стол, развязал. В узле оказались боб-
ровые меха.
В это время старый житничный ключник Федор Ресницын,
став рядом с Мининым, воскликнул:
— Видели, братья?! Что нам в нашем богатстве?! Что
нам в довольстве?! Поганым зависть! И если придут в наш
город и возьмут его, не так ли сотворят и с нами, как и
с прочими городами?! И нашему городу устоять ли? Кузьма!
Народ с тобой!.. Кузьма!.. Кузьма!..
Старик снял с себя крест и отдал его Минину. «Возьми!»
Минин обнял деда. Седая голова Ресницына легла ему на
плечо. Он плакал.
На Лобном месте появилась в темномалиновой ферязи и
в парчевой кике Марфа Борисовна. Она сняла с себя бога-
тое ожерелье и шитую серебром сумку и сказала:
— Кто из нас не обливается слезами?! Кто не подавлен
великою скорбию?! Кто холодно внемлет Кузьме Захарычу?!
Осталась я после мужа бездетна. Есть у меня двенадцать
тысяч рублей. Десять тысяч придите и возьмите у меня
в сбор, две оставляю себе.
Она спокойно положила на стол ожерелье, поклонилась
народу и сошла с Лобного места.
Минин, увидев в толпе Гаврилку, поманил его. Он при-
1 Закладывать жен и детей — значило отдавать их в кабалу на извест-
ный срок за определенную плату.
37
казал ему принести ящик и позвать дьяка Юдина да двух
стрельцов с бердышами.
Пожертвования обильной чередой посыпались со всех
сторон.
На кремлевском бугре загудели соборные колокола. Ми-
нин поставил стражу около стола. Велел зорко следить за
целостью казны, а Мосеева и Пахомова назначил счетчи-
ками собранного.
После этого старик Ресницын обратился к народу с во-
просом, кому быть хранителем пожертвований. «Кузьме!
Кузьме!» — загудела толпа.
Минин поклонился:
— Возьмем счастье своими руками. Пускай кликуши
воют на паперти и предрекают скорую кончину мира. Во вся-
кой суете разум укажет путь. Мы должны найти храброго
вождя, честного воеводу.
Князь Звенигородский, Алябьев и его сосед Биркин при-
встали на стременах, вытянули лица, вслушиваясь в слова
Минина.
Он спокойно смотрел в их сторону и сказал медленно,
как бы вспоминая:
— Есть такой человек. Я его знаю. Ратное дело ему за-
обычно, и в измене он не явился. Крепкий, стойкий воин!
А нам надобны прямые воеводы. Изменившему воеводе не
быть честным человеком.
Народ зашумел. Послышались крики: «Назови! Назови!»
— Я говорю о бывшем Зарайском воеводе, князе Дмитрии
Михайловиче Пожарском. Народ его любит. Тираном он нико-
гда не бывал. Кровь свою проливал, отстаивая Москву, и не
ради награды. Безо всякой корысти он шел на брань... «Пус-
кай наши имена забудутся,— говорил он, — но останется жива
родина!» Таков воевода Пожарский... Решайте! Ваша воля!
Эта смелая речь Минина о воеводах и общее громовое
восклицание: «Согласны!» — показались князю Звенигород-
скому почти мятежом. Он нагнулся, шепнул что-то Алябьеву,
тот крикнул стрельцам, чтобы очистили дорогу. Мелкой
рысью направили воеводы коней к Ивановским воротам.
Дорогой князь выражал удивление. Есть люди выше По-
жарского, родовитее. Он же — худородный стольник, мелкий
чин. Пожарские — люди не разрядные, больших должностей ни-
когда не занимали: кроме городничих и губных старост, нигде
ранее не бывали. Воевода с раздражением в голосе говорил,
что его род, князей Звенигородских, куда стариннее и почетнее.
— Не по роду возвеличивает его Кузька... Меры не
знает, — поддакивал ему Биркин.
С берега доносился рев толпы, пугая воевод.
☆
38
/
к. РЫЛЕЕВ
ИВАН СУСАНИН
В памяти русского народа сохранился подви!
мужественного патриота костромского кресть-
янина Ивана Сусанина, совершенный в начале
XVII века. Сусанин намеренно завел в глухие
лесные дебри отряд польских интервентов, при-
шедших в нашу страну с целью ее порабощения.
Враги зверски умертвили Сусанина, но и сами
погибли, блуждая в лесу.
Стихотворение поэта-декабриста Кондратия
Федоровича Рылеева (1795—1826 гг.) воспевает
этот подвиг, самоотверженность простого рус-
ского человека.
«Куда ты ведешь вас? Не видно ни зги!..» —
Сусанину с сердцем вскричали враги: —
«Мы вязнем и тонем в сугробинах снега;
Нам, знать, не добраться с тобой до ночлега.
Ты сбился, брат,‘верно, нарочно с пути;
Но тем Михаила тебе не спасти!
«Пусть мы заблудились, пусть вьюга бушует,
Но смерти от ляхов ваш царь не минует!..
Веди ж нас, — так будет тебе за труды;
Иль бойся — недолго у нас до беды!
Заставил всю ночь нас пробиться с метелью...
Но что там чернеет в долине за елью?..» —
«— Деревня! — сарматам в ответ мужичок: —
Вот гумна, заборы, а вот и мосток.
За мною! в ворота! — избушечка эта
Во всякое время для гостя нагрета.
Войдите — не бойтесь!» — «Ну, то-то, москаль!..
Какая же, братцы, чертовская даль!
«Такой я проклятой не видывал ночи!
Слепились от снегу соколки очи...
Жупан мой — хоть выжми, нет нитки сухой!» —
Вошед, проворчал так сармат молодой.
«Вина нам, хозяин! мы смокли, иззябли!
Скорей... не заставь нас приняться за сабли!»
Вот скатерть простая на стол постлана,
Поставлено пиво и кружка вина,
И русская каша и щи пред гостями,
И хлеб перед каждым большими ломтями.
В окончины ветер, бушуя, стучит;
Уныло и с треском лучина горит.
39
Давно уж за полночь!.. Сном крепким объяты,
Лежат беззаботно по лавкам сарматы.
Все в дымной избушке вкушают покой;
Один, настороже, Сусанин седой...
В полголоса молит в углу у иконы
Царю молодому святой обороны.
Вдруг кто-то к воротам подъехал верхом.
Сусанин поднялся и к двери тайком...
«Ты ль это, родимый?.. А я за тобою!
Куда ты уходишь ненастной порою?
За полночь... а ветер еще не затих;
Наводишь тоску лишь на сердце родных!» —
«Приводит сам бог тебя к этому дому!
Мой сын, поспешай же к царю молодому:
Скажи Михаилу, чтоб скрылся скорей;
Что гордые ляхи, по злобе своей,
Его потаенно убить замышляют
И новой бедою Москве угрожают!
Скажи, чло Сусанин спасает царя,
Любовью к отчизне и вере горя;
Скажи, что спасенье в одном лишь побеге
И что уж убийцы со мной на ночлеге». —
«Но что ты затеял? подумай, родной!
Убыот тебя ляхи... Что будет со мной?
И с юной сестрою, и с матерью хилой?» —
«Творец защитит вас святой своей силой.
Не даст он погибнуть, родимые, вам:
Покров и помощник он всем сиротам.
Прощай же, о сын мой, нам дорого время!
И помни: я гибну за русское племя!»
Рыдая, на лошадь Сусанин младой
Вскочил и помчался свистящей стрелой.
Луна, между тем, совершила полкруга;
Свист ветра умолкнул, утихнула вьюга;
На небе восточном зарделась заря:
Проснулись сарматы, злодеи царя.
«Сусанин! — вскричали, — что молишься богу?
Теперь уж не время — пора нам в дорогу!»
Оставив деревню шумящей толпой,
В лес темный вступают окольной тропой.
Сусанин ведет их... Вот утро настало,
И солнце сквозь ветви в лесу засияло:
То скроется быстро, то ярко блеснет,
То тускло засветит, то вновь пропадет.
Стоят, не шелохнись, и дуб, и береза;
Лишь снег под ногами скрипит от мороза,
Лишь временно ворон, вспорхнув, прошумит,
И дятел дуплистую иву долбит.
Друг за другом идут в молчаньи сарматы;
Все дале и дале седой их вожатый.
Уж солнце высоко сияет с небес;
Все глуше и диче становится лес, —
И вдруг пропадает тропинка пред ними;
И сосны, и ели, ветвями густыми к
Склонившись угрюмо до самой земли,
* Дебристую стену из сучьев сплели.
Вотще настороже тревожное ухо:
Все в том захолустьи и мертво, и глухо...
«Куда ты завел нас!» — лях старый вскричал.
«Туда, куда нужно! — Сусанин сказал. —
Убейте! Замучьте! — моя здесь могила! —
Но знайте и рвитесь — я спас Михаила!
Предателя, мнили, во мне вы нашли:
Их нет и не будет на русской земли!
В ней каждый отчизну с младенчества любит
И душу изменой свою не погубит».
«Злодей! — закричали враги, закипев. —
Умрешь под мечами!» — «Не страшен ваш гнев!
Кто Русской по сердцу, тот бодро и смело
И радостно гибнет за правое дело!
Ни казни, ни смерти и я не боюсь:
Не дрогнув, умру за царя и за Русь!»
«Умри же!» — Сарматы герою вскричали.
И сабли над старцем, свистя, засверкали. —
«Погибни, предатель! конец твой настал!»
И твердый Сусанин весь в язвах упал!
1823 г.
41
НАТАН РЫБАК
ЗБОРОВСКАЯ БИТВА
(Из романа «Переяславская Рада»)
Роман советского писателя Натана Самой-
ловича Рыбака (род. в 1913 г.) „Переяславская
рада“, отрывок из которого печатается в книге,
посвящен описанию героической борьбы украин-
ского народа под руководством гетмана Богдана
Хмельницкого за освобождение от польско-
шляхетского ига и за воссоединение с Россией.
Богдан Хмельницкий добился того, что
8 января 1654 года украинская рада в Переяс-
лавле, в присутствии московских послов, вынесла
историческое решение о присоединении Украины
к Русскому государству.
Зборовская битва происходила 5 августа
1649 года. Войска Богдана Хмельницкого наго-
лову разбили польскую армию.
...Час спустя Мартын Терновый сидел на высоком дубе,
притаившись среди густых ветвей, и внимательно наблюдал
за тем, что происходило на правом берегу Стрыпы. Внизу,
под дубом, в овраге, прятались дозорные, держа в руках
уздечки, готовые мигом метнуться с донесением к полков-
нику Нечаю.
Моросил мелкий дождь. Однако Мартыну, сквозь пелену
дождя, хорошо было видно, как на противоположном берегу
спокойно разворачивалось в две колонны коронное войско,
должно быть, и не подозревая, что за полмили от них стоит
гетман. Мартын видел, как конники со стальными крыльями
за плечами и закованные в латы рейтары 1 («немцы», дога-
дался Мартын) спокойно двигались к переправе. Чуть левее,
к другому мосту, спускались драгуны и артиллерия, а за
ними, далеко, насколько достигал взор, растянулся жолнер-
ский 1 2 обоз. Внезапно Мартын заметил среди драгун белое
знамя, возле которого тесно гарцовали всадники. Надо пола-
гать, король, — решил Мартын.
Всадники со знаменем приблизились к берегу, и Мартын
мог даже разглядеть их лица. Уже доносились крики регимен-
тарей3, скрип телег. Вот уже на левый берег выметнулись
первые всадникй и начали строиться в ряды, а один из всадни-
ков, в латах, с голубым плащом через плечо, показал рукой на юг.
1 Рейтары — солдаты наемных конных войск.
2 Жолнеры — солдаты польского войска.
8 Региментарь — командир полка в польском королевском войске.
42
«Указывает в сторону Озерной, на Збараж»,— понял Мар-
тын. Что ж, пора было посылать гонца к полковнику. Свесив-
шись с дерева, Мартын сказал казаку, стоявшему внизу:
— Л ну, мотай к полковнику, скажи — уже перепра-
вились...
Мартын продолжал наблюдать, только ухо ловило, как
за спиной бешено ударили о землю копыта. А перед ним на
левый берег текли двумя ручьями жолнеры, и те, кто перешел
реку, начали выстраиваться вдоль берега в долине, ожидая,
пока все войско переправится. Одну за другой начали пере-
правлять пушки, а за ними на телегах везли ядра.
Среди всадников на берегу было заметно беспокойство.
Всадник в латах и в голубом плаще, в котором Мартын теперь
безошибочно узнал региментаря, уставился в сторону оврага,
куда ему указывал рукой другой всадник. Потом, точно не со-
глашаясь с ним, махнул рукой и отвернулся. д
Тут над лесом взвились к небу синевато-белые дымки, и
первые ядра со свистом легли за переправами.
Мартын мигом скатился с дуба и вскочил в седло. Он
успел только выехать из яра, как рядом с ним, в поле, точно
на крыльях, вынесся его полк, и впереди, с обнаженной саб-
лей и с перначом 1 за поясом, летел Данило Нечай. Видно
было, что он краем глаза заметил Мартына. Мартын вре-
зался своим конем в шеренгу и очутился подле Нечая. С этой
минуты Мартын уже видел перед собой только стену гусар
и драгун и летел на нее, гонимый какою-то дивною, могу-
чею силой.
— Слава! —загремело над полем.
Ответил всем сердцем, всем дыханием, сколько было
в груди:
— Слава!
И все казаки кричали:
— Слава!
А затем перед ним, точно из-под земли, выросли два дра-
гуна, и один из них замахнулся на него саблей. Подчиняясь
какому-то дивному чувству, владевшему им, Мартын скатился
с седла под брюхо коня, держась за стремена руками и ногами.
Драгунская сабля черкнула седло, и тогда Мартын появился
в седле с правой стороны и, перекинув саблю в левую руку,
внезапным ударом свалил драгуна с коня. Но вот перед ним
вырос другой, выставив вперед длинную пику. В тот же
миг этот, другой, упал. Мартын увидел, как сзади драгуна
ударил по затылку перначом Нечай, и услыхал команду
полковника:
— Разворачивайся лавой! Сотники, вперед!
1 Пернач — особый жезл, который служил знаком власти старших
командиров в Запорожском войске.
43
Весь полк понесся к берегу, отрезая королевскому войску
дорогу к отступлению.
Справа оглушительно били пушки, и уже катился над по-
лем короткий крик татар:
— Алла!
Это перекопский мурза 1 Карач-бей выводил из леса свои
отряды. Мартын с казаками уже достиг берега и занял спуск
к переправе.
Гусары прокладывали себе дорогу пиками. Многие из них
спешились и целились из мушкетов в казаков. Мартын услы-
хал, как польский региментарь, тот самый, которого он
заметил еще во время переправы, что-то закричал гусарам
и первый кинулся на казаков, чтобы проложить дорогу
к переправе.
«Тут, видно, будет мне конец!» — мелькнуло в голове
Мартына.
Глянул' вправо и увидел, как стройными рядами шли
к берегу немецкие рейтары.
— Что, жарко, брат,— услыхал Мартын над ухом и, огля-
нувшись, узнал донского казака Семена Лазнева. По щеке
у него бежала кровь, черный чуб прилип ко лбу, конь тяжко
храпел.
В эту минуту конь под МартынОхМ споткнулся, и Мартын
скатился через голову коня на землю. Он не успел подняться,
как на него замахнулся саблей рейтар. Мартын увидел над
собой багровое лицо, осатанело выпученные глаза. Отклоняясь
от удара, Мартын защитил себя саблей, выставив ее перед
собой наискось. Но, наверно, ему пришлось бы худо, если бы
Семен Лазнев не налетел, как вихрь, на рейтара сбоку и не
свалил его с ног ударом сабли в лицо.
— Пропадай, немец! — крикнул Лазнев, вонзая ему саблю
между глаз.
Мартын вскочил на ноги. Конь лежал» убитый пулей. Лаз-
нев протянул ему руку, помог подняться.
— Держись, Мартын,— крикнул Лазнев и, заметив впереди
всадника в голубом плаще, стремительно поскакал к нему.
— Принимай гостинец от русского казака! — лихо закри-
чал Лазнев, и оттого ли, что налетел он, как вихрь, или оттого,
что кричал весело в пылу битвы, или по какой-нибудь иной
причине, но Мартын увидел, как всадники с обеих сторон рас-
ступились и дали место для поединка. Но региментарь, видно,
не был согласен на поединок и, повернув коня, злобно при-
крикнул на своих жолнеров, а те, воспользовавшись удобным
случаем, повернулись уже спиной к своему командиру и ска-
кали прямо на другую засаду, где их ждали казаки полков-
ника Громыки.
1 Мурза — дворянский титул у татар.
44
Лазнев все же заставил региментаря принять бой. Вы-
нужденный защищаться, всадник в плаще кинулся навстречу
Лазневу, но казак, уклоняясь от ударов, бешено кружился во-
круг него, и региментарь волей неволей вертелся на месте, а за
ним вился его голубой плащ. Лазнев улучил минуту и умелым
ударом выбил саблю из рук всадника.
— Сдавайся,— люто крикнул он, и региментарь поднял
руки, скатываясь с коня/
В тот же миг Мартын схватил коня за уздечку и вскочил
в чужое седло.
Гусары и драгуны бешено отбивались в низине, польские
пушки, развернувшись для боя, не успели сделать ни одного
выстрела. Казацкая пехота полковника Гладкого стремитель-
ным ударом захватила их. Только с другого берега Стрыпы
били пушки, но уже к ним подходил полк Богуна и татары.
Десять тысяч рейтар и пять тысяч жолнеров стеснились
у плотины, готовясь оттуда нанести фланговый удар казац-
кому войску и дать возможность уйти на правый берег королю
с его многочисленной свитой.
Мартын слышал, как в лесу грянули трубы, и увидел, как
несколько десятков трубачей на белых лошадях вынеслись на
опушку, а за ними широкой лавой выкатились казаки. И впе-
реди лавы увидел Мартын всадника, за которым скакал казак
с. белым бунчуком ’.
— Гетман, гетман! Слава гетману! — прокатилось над
полем боя, и этот клич подхватили все.
— Гетман, гетман! — кричали казаки, и, должно быть,
до гетмана тоже донесся этот крик...
Мартын и Лазнев стояли в рядах своей сотни, готовые
кинуться в бой, едва только сотник махнет перначом. Но сот-
ник, как и они, смотрел в сторону леса.
Гетман махнул саблей в направлении плотины, и конники,
мчавшиеся за ним, точно подхваченные сильным ветром, кину-
лись на рейтар и жолнеров. В этот миг сотник тоже махнул
перначом и вывел сотню в бой.
Мартын и Лазнев скакали рядом. Перед ними красовался
в галопе аргамак1 2 Нечая.
— Гляди, — толкнул локтем в бок Лазнева Мартын.
Окруженный свитой, летел на вороном коне Хмельницкий,
держа в вытянутой руке саблю. За поясом у него Мартын
увидел булаву3. Лицо гетмана было сурово. Казак с бунчу-
ком в руках, скакавший позади, яростно озирался вокруг
и кричал:
— Слава!
1 Бунчук—древко с конским хвостом, служившее знаком гетманской
власти.
2 Аргамак — порода -верховых лошадей.
8 Булава — жезл с шаровым наконечником.
45
Гетман вдруг обернулся к нему и что-то крикнул, что —
Мартын не разобрал, но, должно быть, что-то гневное, ибо
казак замолчал.
В этот миг Мартын почувствовал, что должен скакать за
гетманом, и куда укажет он саблею, туда Мартын и кинется
стремглав. И между этим чувством и тем, что мечталось утром
в лесу, пролегло нечто столь общее и близкое, что Мартын
снова ощутил в сердце такую же могучую силу, как и в на-
чале боя.
— За волю, за веру! — услыхал Мартын клич гетмана.—
Вперед, казаки!
И Мартын тоже закричал:
— За волю! —и услышал, как рядом, в лаве, эти слова «За
волю» кричали Семен Лазнев, Андрей Пивторадня, Микита
Горлица, и, оглянувшись, увидел вдруг своего приятеля Нечи-
пора Галайду, который тоже скакал в рядах и тоже кричал:
— За волю!
И этот крик «За волю», летевший над полем битвы, зажи-
гал в сердце Мартына такую отвагу и мужество, что он понял:
смерть ему не страшна.
...Нечипор Галайда тоже заметил Мартына Тернового,
но лава выгнулась полумесяцем, и, когда он еще раз кинул:
взгляд в ту сторону, то Мартына уже не увидел. Он дал
шпоры коню и несся, как вихрь, по полю, на железную стену
рейтар,— они с колена били из мушкетов по казацкой лаве.
Недалеко впереди размахивал саблей полковник Громыка,
что-то кричал казакам, но Галайда ничего не разобрал: в этот
миг загрохотали пушки с польского берега, и только по взма-
хам полковничьей сабли Галайда понял, что тот приказывает
спешиться и залечь.
Галайда, как и все казаки, соскочил с коня и, потянув его
за повод, заставил лечь перед собой. Быстро приготовившись,
начал насыпать на полку ружья порох. Случайно глянув перед
собой, увидел, что полковник Громыка, выпрямившись во весь
рост и повернувшись к рейтарам спиной, кричит на кого-то,
в лаве, а рейтар, скрытый за холмом, целит полковнику
в спину. Галайда вскочил на ноги и в два прыжка заслонил
собою полковника. Выстрела он не слышал, но что-то горячее
и острое вошло ему в грудь, и больше ничего Нечипор Галайда
не помнил.
...В ту ночь, пятого августа, личный гетманский писарь
Федор Свечка, сидя в своем шатре в Зборовском лесу,
облизывая языком засохшие губы, склонялся над доской,
лежавшей на двух чурбаках. На желтом листе пергамента
писал:
«...Кровавая сеча длилась до вечера. Только страшный
дождь и темень остановили славное войско гетмана. Ляхам 1
46
удалось разрушить мосты и бежать в город, но оставили они
на поле боя в руках казаков восемнадцать тысяч пленных, сто
возов с войсковым снаряжением, пятьдесят семь пушек и ядер
великое множество.
Зрел я, как гетман Богдан скакал впереди лавы и рубился,
как простой казак, и под гетманом упал конь, раненный в го-
лову, но какой-то казак отдал ему своего коня, и гетман снова
был в седле. А было еще так, что вражеские пушки укрылись
между двумя холмами и оттуда палили по казацким лавам,
тогда однорукий казак пробрался во вражеский табор, подпа-
лил возы с порохом, и сам погиб при взрыве. Казаки мне потом
сказали, зовут его—Федор, а на прозвище Кияшко. Да будет
славен его подвиг и известен роду людскому.
И еще славу великую добыл донской казак Семен Лазнев,
полонив немецкого генерала Донгофа, да еще взял в полон
десять рейтар и королевского бунчужного. Ходили донцы
в битву плечо к плечу с нашими казаками и бились, как львы,
и после боя гетман всех их благодарил, а наказному атаману
донскому Алексею Старову подарил со своего плеча саблю,
а атаман Старов свою отдал гетману, и которые при том
казаки были, кричали: «Слава!».
Взятые пленники, в великом страхе пребывая, перед гет-
маном на колени пали, и был среди них полковник немецкий
Вольф, да князь Любомирский, да еще много шляхтичей, и
сказывали они, что король Ян-Казимир и канцлер Оссолинский
едва в полон не попали и теперь где-то скрываются в таборе.
И пленные сказывали, что войско короля и его региментари
в великом расстройстве пребывают.
После битвы велел гетман значковым от каждого полка
счесть, сколько полегло недругов и сколько наших. И значко-
вые сочли, и выходит — недругов полегло одиннадцать тысяч,
наших — две, а может, и того меньше».
Авторизованный перевод с украинского Бориса Турганова
1945—1949 гг.
☆
1 Ляхи — старинное название поляков.
47
н. в. гоголь
ТАРАС БУЛЬБА
(Отрывок)
В исторической повести великого русского
писателя Николая Васильевича Гоголя (1£09 —
1852 гг.) отражена борьба украинского на-
рода против польско-шляхетских угнетателей
в конце XVI и в начале XVII веков. В отрывке,
напечатанном в книге, описаны героизм запо-
рожских казаков в бою с врагами и расправа
казачьего атамана Тараса Бульбы со своим сы-
ном Андрием, изменившим родине. Русский на-
род, горячо любя свою страну, всегда питал свя-
щенную ненависть и презрение к изменникам и
предателям родины и жестоко карал их.
...Полковники ободрились и готовились дать сражение.
Тарас уже видел то по движенью и шуму в городе и расто-
ропно хлопотал, строил, раздавал приказы и наказы, уставил
в три табора курени, обнесши их возами в виде крепостей,
род битвы, в которой бывали непобедимы запорожцы; двум
куреням повелел забраться в засаду; убил часть поля
острыми кольями, изломанным оружием, обломками копьев,
чтобы при случае нагнать туда неприятельскую конницу.
И когда все было сделано, как нужно, сказал речь козакам не
для того, чтобы ободрить и освежить их — знал, что и без того
крепки они духом,— а просто самому хотелось высказать все,
что было на сердце. «Хочется мне вам сказать, Панове, что
такое есть наше товарищество. Вы слышали от отцов и дедов,
в какой чести у всех была земля наша: и грекам дала знать
себя, и с Царьграда брала червонцы, и города были пышные,
и храмы, и князья, князья русского рода, свои князья, а не ка-
толические недоверии. Все взяли бусурманы, все пропало;
только остались мы сирые, да, как вдовица после крепкого
мужа, сирая, так же как и мы, земля наша! Вот в какое время
подали мы, товарищи, руку на братство; вот на чем стоит
наше товарищество! Нет уз святее товарищества. Отец любит
свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать; но
это не то, братцы, любит и зверь свое дитя! но породниться
родством по душе, а не по крови, может один только человек.
Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в русской
земле, не было таких товарищей. Вам случалось не одному
помногу пропадать на чужбине; видишь: и там люди! также
божий человек,- и разговоришься с ним, как с своим; а как
дойдет до того, чтобы поведать сердечное слово — видишь:
нет! умные люди, да не те; такие же люди, да не те! нет,
братцы, так любить, как русская душа, любить не то, чтобы
48
умом или чем другим, а всем, чем дал бог, что ни есть в
тебе — а!..» сказал Тарас и махнул рукой, и потряс седою го-
ловою, и усом моргнул, и сказал.: «Нет, так любить никто не
может! Знаю, подло завелось теперь в земле нашей: думают
только, чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные
табуны их, да были бы целы в погребах запечатанные меды
их; перенимают чорт знает какие бусурманские обычаи; гну-
шаются языком своим: свой с своими не хочет говорить; свой
своего продает, как продают бездушную тварь на торговом
рынке. Милость чужого короля, да и не короля, а паскудная
милость польского магната, который желтым чоботом своим
бьет их в морду, дороже для них всякого братства; но у по-
следнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в
саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица рус-
ского чувства; и проснется оно когда-нибудь, и ударится он,
горемычный, об полы руками; схватит себя за голову, про-
клявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить
позорное дело. Пусть же знают они все, что такое значит в
Русской земле товарищество. Уж если на то пошло, чтобы
умирать, так никому ж из них не доведется так умирать! ни-
кому, никому! нехватит у них на то мышиной натуры их!»
Так говорил атаман, и когда кончил речь, все еще потря-
сал посеребрившеюся в козацких делах головою; всех, кто ни
стоял, разобрала сильно такая речь, дошед далеко до самого
сердца; самые старейшие в рядах стали неподвижны, потупив
седые головы в землю; слеза тихо накатывалася в старых
очах; медленно отирали они ее рукавом, и потом все, как будто
сговорившись, махнули в одно время рукою и потрясли быва-
лыми головами. Знать, видно, много напомнил им старый
Тарас знакомого и лучшего, что бывает на сердце у человека,
умудренного горем, трудом, удалью и всяким невзгодьем
жизни, или хотя и не познавшего их, но много почуявшего мо-
лодою, жемчужною душою на вечную радость старцам-родите-
лям, родившим их.
А из города уже выступало неприятельское войско, вы-
гремливая в литавры и трубы, и, подбоченившись, выезжали
паны, окруженные несметными слугами. Толстый полковник
отдавал приказы. И стали наступать они тесно на козацкие
таборы, грозя, нацеливаясь пищалями, сверкая очами и блеща
медными доспехами. Как только увидели козаки, что подошли
они на ружейный выстрел, все разом грянули в семипядные
пищали и, не перерывая, все палили они из пищалей. Далеко
понеслось громкое хлопанье по всем окрестным полям и нивам,
сливаясь в беспрерывный гул; дымом затянуло все поле, а за-
порожцы все палили, не переводя духу: задние только заря-
жали, да передавали передним, наводя изумление на неприя-
теля, не могшего понять, как стреляли козаки, не заряжая
ружей. Уже не видно было за великим дымом, обнявшим то и
4 За нашу Советскую Родину
49
другое воинство, не видно было, как то одного, то другого не
ставало в рядах; но чувствовали ляхи, что густо летели пули и
жарко становилось дело; и когда попятились назад, чтобы по-
сторониться от дыма и оглядеться, то многих недосчитались
ч в рядах своих; а у Козаков, может быть, другой-третий был
убит на всю сотню. И всё продолжали палить козаки из пи-
щалей, ни на минуту не давая промежутка. Сам иноземный
инженер подивился такой, никогда им невиданной тактике,
сказавши тут же при всех: «Вот бравые молодцы, запорожцы!
вот как нужно биться и другим в других землях!» И дал совет
поворотить тут же на табор пушки. Тяжело ревнули широкими
горлами чугунные пушки; дрогнула далеко загулявши земля,
и вдвое больше затянуло дымом все поле. Почуяли запах
пороха среди площадей и улиц в крайних и ближних городах.
Но нацелившие взяли слишком высоко, раскаленные ядра
выгнули слишком высокую дугу; страшно завизжав по воздуху,
перелетели они через головы всего табора и углубились далеко
в землю, взорвав и взметнув высоко на воздух черную землю.
Ухватил себя за волосы французский инженер, при виде такого
неискусства, и сам принялся наводить пушки, не глядя на то,
что жарили и сыпали пулями беспрерывно козаки.
Тарас видел еще издали, что беда будет всему Незамай-
ковскому и Стебликивскому куреню, и вскрикнул зычно: «Вы-
бирайтесь скорее из-за возов и садись всякий на коня!». Но не
поспели бы сделать и то и другое козаки, если бы Остап не
ударил в самую середину; выбил фитили у шести пушкарей;
у четырех только не мог выбить: отогнали его назад ляхи.
А тем временем иноземный капитан сам взял в руки фитиль,
чтобы выпалить из величайшей пушки, какой никто из Козаков
не видывал дотоле. Страшно глядела она широкою пастью,
и тысяча смертей глядело оттуда. И как грянула она, а за нею
следом три другие, четырекратно потрясши глухо-ответную
землю,— много нанесли они горя! Не по одному козаку взры-
дает старая мать, ударяя себя костистыми руками в дряхлые
перси; не одна останется вдова в Глухове, Немирове, Черни-
гове и других городах. Будет, сердечная, выбегать всякий день
на базар, хватаясь за всех проходящих, распознавая каждого
из них в очи, нет ли между их одного милейшего всех; но много
пройдет через город всякого войска и вечно не будет между
ними одного милейшего всех.
Так как будто и не бывало половины Незамайковского ку-
реня! как градом выбивает вдруг всю ниву, где, что полновес-
ный черзонец, красовался всякий колос, так их выбило и
положило.
Как же вскинулись козаки! как схватились все! как заки-
пел куренной атаман Кукубенко, увидевши, что лучшей поло-
вины куреня его нет! Разом вбился он с остальными своими
незамайковцами в самую середину, в гневе посек в капусту
50
первого попавшегося, многих конников сбил с коней, доставши
копьем и конника и коня, пробрался к пушкарям и уже отбил
одну пушку; а уж там, видит, хлопочет уманский куренной
атаман и Степан Гуска уже отбивает главную пушку. Оставил
он тех Козаков и поворотил с своими в другую неприятельскую
гущу: там где прошли незамайковцы — так там и улица! где
поворотились — так уж там и переулок! Так и видно, как
редели ряды и снопами валились ляхи! А у самых возов Вовту-
зенко, а спереди Черевиченко, а у дальних возов Дегтяренко,
а за ним куренной атаман Вертыхвист. Двух уже шляхтичей
поднял на копье Дегтяренко да напал наконец на неподатли-
вого третьего. Увертлив и крепок был лях, пышной сбруей
украшен и пятьдесят одних слуг привел с собою. Погнул он
крепко Дегтяренка, сбил его на землю и уже, замахнувшись на
него саблей, кричал: «нет из вас, собак Козаков, ни одного, кто
бы посмел противустать мне!».
«А вот есть же!» — сказал и выступил вперед Мосин
Шило. Сильный был он козак, не раз атаманствовал на море и
много натерпелся всяких бед. Схватили их турки у самого
Трапезонда и всех забрали невольниками на галеры, взяли их
по рукам и ногам в железные цепи, не давали по целым неде-
лям пшена и поили противной морской водою. Все выносили и
вытерпели бедные невольники, лишь бы не переменять право-
славной веры. Не вытерпел атаман Мосий Шило, истоптал
ногами святой закон, скверною чалмой обвил грешную голову,
вошел в доверенность к паше, стал ключником на корабле и
старшим над всеми невольниками. Много опечалились от того
бедные невольники; ибо знали, что если свой продаст веру и
пристанет к угнетателям, то тяжелей и горше быть под его
рукой, чем под ©сяким другим нехристом; так и сбылось. Всех
посадил Мосий Шило в новые цепи по три в ряд, прикрутил
им до самых белых костей жестокие веревки; всех перебил по
шеям, угощая подзатыльниками. И когда турки, обрадовав-
шись, что достали себе такого слугу, стали пировать и, поза-
быв закон свой, все перепились, он принес все шестьдесят четыре
ключа и роздал невольникам, чтобы отмыкали себя, бросали
бы цепи и кандалы в море, а брали бы на место того сабли да
рубили турков. Много тогда набрали козаки добычи и вороти-
лись со славою в отчизну, и долго бандуристы прославляли
Мосия Шила. Выбрали бы его в кошевые, да был совсем чуд-
ный козак. Иной раз повершал такое дело, какого мудрейшему
не придумать, а в другой просто дурь одолевала козака. Про-
пил он и прогулял все, всем задолжал на Сечи и, в прибавку
к тому, прокрался, как уличный вор: ночью утащил из чужого
куреня всю козацкую сбрую и заложил шинкарю. За такое
позорное дело привязали его на базаре к столбу и положили
возле дубину, чтобы всякий по мере сил своих отвесил ему по
4*
51
удару; но не нашлось такого из всех запорожцев, кто бы под-
нял на него дубину, помня прежние его заслуги. Таков был
козак Мосий Шило.
«Так есть же такие, которые бьют вас, собак!»—сказал
он, кинувшись на него. И уж там-то рубились они! и наплеч-
ники и зерцала погнулись у обоих от ударов. Разрубил на нем
вражий лях железную рубашку, достав лезвеем самого тела:
зачервонела козацкая рубашка; но не поглядел на то Шило,
а замахнулся всей жилистой рукою (тяжела была коренастая
рука) и оглушил его внезапно по голове. Разлетелась медная
шапка, зашатался и грянулся лях; а Шило принялся рубить
и крестить оглушенного. Не добивай, козак, врага, а лучше
поворотнсь назад! Не поворотился козак назад, и тут же один
из слуг убитого хватил его ножом в шею. Поворотился Шило
и уж достал бы смельчака; но он пропал в пороховом дыме.
Со всех сторон поднялось хлопанье из самопалов. Пошатнулся
Шило и почуял, что рана была смертельна. Упал он, наложил
руку на свою рану и сказал, обратившись к товарищам: «про-
щайте, паны-братья-товарищи! пусть же стоит на вечные
времена православная русская земля и будет ей вечная
честь!» И зажмурил ослабевшие свои очи, и вынеслась козац-
кая душа из сурового тела. А там уже выезжал Задорожний
с своими, ломил ряды куренной Вертыхвист и выступал
Балабан.
«А что, паны», сказал Тарас, перекликнувшись с курен-
ными: «есть еще порох в пороховницах? не ослабела ли козац-
кая сила? не гнутся ли козаки?».
«Есть еще, батько, порох в пороховницах; не ослабела
еще козацкая сила; еще не гнутся козаки!»
И наперли сильно козаки: совсем смешали все ряды.
Низкорослый полковник ударил сбор и велел выкинуть восемь
малеванных знамен, чтобы собрать своих, рассыпавшихся
далеко по всему полю. Все бежали ляхи к знаменам; но не
успели они еще выстроиться, как уже куренной атаман Куку-
бенко ударил вновь с своими незамайковцами в середину и
напал прямо на толстопузого полковника. Не выдержал пол-
ковник и, поворотив коня, пустился вскачь; а Кукубенко далеко
гнал его через все поле, не- дав ему соединиться с полком. За-
видев то с бокового куреня, Степан Гуска пустился ему на
перейми с арканом в руке, всю пригнувши голову к лошадиной
шее, и, улучивши время, с одного раза накинул аркан ему на
шею: весь побагровел полковник, ухватясь за веревку обеими
руками и силясь разорвать ее; но уже дюжий размах вогнал
ему в самый живот гибельную пику. Там и остался он, при-
гвожденный к земле. Но не сдобровать и Гуске! Не успели
оглянуться козаки, как уже увидели Степана Гуску, поднятого
на четыре копья. Только и успел сказать бедняк: «пусть же
пропадут все враги, и ликует вечные веки русская земля!».
52
И там же выпустил дух свой. Оглянулись козаки, а уж там
сбоку козак Метелыця угощает ляхов, шедомя того и дру-
гого; а уж там с другого напирает с своими атаман
Невылычкий; а у возов ворочает врага и бьется Закрутыгуба;
а у дальних возов третий Писаренко отогнал уже целую
ватагу; а уж там у других возов схватились и бьются на
самых возах.
«Что, паны!» перекликнулся атаман Тарас, проехавши впе-
реди всех: «есть ли еще порох в пороховницах? крепка ли еще
козацкая сила? не гнутся ли еще козаки?»
«Есть еще, батько, порох в пороховницах; еще крепка
козацкая сила; еще не гнутся козаки!»
А уж упал с воза Бовдюг; прямо под самое сердце при-
шлась ему пуля; но собрал старый весь дух свой и сказал:
«не жаль расстаться с светом! дай бог и всякому такой
кончины! пусть же славится до конца века русская земля!».
И понеслась к вышинам Бовдюгова душа рассказать давно
отошедшим старцам, как умеют биться на русской земле
и, еще лучше того, как умеют умирать в ней за святую
веру.
Балабан, куренной атаман, скоро после того грянулся
также на землю. Три смертельные раны достались ему от
копья, от пули и от тяжелого палаша; а был один из доблест-
нейших Козаков, много совершил он под своим атаманством
морских походов; но славнее всех был поход к анатольским
берегам. Много набрали они тогда цехинов, дорогой турецкой
габы, киндяков и всяких убранств. Но мыкнули горе на пово-
ротном пути: попались, сердечные, под турецкие ядра. Как
хватило их с корабля; половина челнов закружилась и пере-
вернулась, потопивши не одного в воду; но привязанные к бо-
кам камыши спасли челны от потопления. Балабан отплыл на
всех веслах, стал прямо к солнцу и через то сделался невиден
турецкому кораблю. Всю ночь потом черпаками и шапками
выбирали они воду, латая пробитые места: из козацких штанов
нарезали парусов, понеслись и убежали от быстрейшего турец-
кого корабля. И мало того, что прибыли безбедно на Сечу,
привезли еще златошвейную ризу архимандриту Межигорского
киевского монастыря и на Покров, что на Запорожье, оклад из
чистого серебра. И славили долго потом бандуристы удачли-
вость Козаков. Поникнул он теперь головою, почуяв пред-
смертные муки, и тихо сказал: «сдается мне, паны-браты, уми-
раю хорошею смертью: семерых изрубил, девятерых копьем
исколол, истоптал конем вдоволь, а уж не припомню, скольких
достал пулею. Пусть же цветет вечно русская земля!». И отле-
тела его душа.
Козаки, козаки! не выдавайте лучшего цвета вашего
войска! Уже обступили Кукубенка, уже семь человек только
осталось изо всего Незамайковского куреня, уже и те отби-
53
ваются через силу: уже окровавилась на нем одежда. Сам
Тарас, увидя беду его, поспешил на выручку. Но поздно подо-
спели козаки: уже успело ему углубиться под сердце копье
прежде, чем были отогнаны обступившие его враги. Тихо скло-
нился он на руки подхватившим его козакам, и хлынула ручьем
молодая кровь, подобно дорогому вину, которое несли в стек-
лянном сосуде из погреба неосторожные слуги; подскользну-
лись тут же у входа и разбили дорогую сулею; все разлилось
на землю вино, и схватил себя за голову прибежавший хозяин,
сберегавший его про лучший случай в жизни, чтобы, если при-
ведет бог на старости лет встретиться с товарищем юности, то
чтобы помянуть бы вместе с ним прежнее иное время, когда
иначе и лучше веселился человек. Повел Кукубенко вокруг
себя очами и проговорил: «благодарю бога, что довелось мне
умереть при глазах ваших, товарищи! пусть >ке после нас
живут еще лучше, чем мы, и красуется вечно любимая Христом
русская земля!» И вылетела молодая душа. Подняли ее ангелы
под руки и понесли к небесам; хорошо будет ему там. «Садись,
Кукубенко, одесную меня!» скажет ему Христос: «ты не изме-
нил товариществу, бесчестного дела не сделал, не выдал в беде
человека, хранил и сберегал мою церковь». Всех опечалила
смерть Кукубенка. Уже редели сильно козацкие ряды; многих,
многих храбрых уже не досчитывались; но стояли и держались
еще' козаки. «А что, паны!» перекликнулся Тарас с оставши-
мися куренями: «есть ли еще порох в пороховницах? не иступи-
лись ли сабли? не утомилась ли козацкая сила? не погнулись
ли козаки!»
«Достанет еще, батько, пороху; годятся еще сабли; не уто-
милась козацкая сила; не гнулись еще козаки!».
И рванулись снова козаки так, как бы и потерь никаких не
потерпели. Уже три только куренных атамана осталось в жи-
вых; червонили уже всюду красные реки; высоко гатились
мосты из козацких и вражьих тел. Взглянул Тарас на небо,
а уж по небу потянулась вереница кречетов. Ну, будет
кому-то пожива! А уж там подняли на копье Метелыцю; уже
голова другого Писаренка, завертевшись, захлопала очами;
уже подломился и бухнулся о землю начетверо изрубленный
Охрим Гуска. «Ну!» сказал Тарас и махнул платком. Понял
тот знак Остап, и ударил сильно, вырвавшись из засады,
в конницу. Не выдержали сильного напора ляхи, а он их гнал
и нагнал прямо на место, где были убиты в землю колья и
обломки копьев. Пошли спотыкаться и падать кони и лететь
через их головы ляхи. А в это время корсунцы, стояъшие
последние за возами, увидевши, что уже достанет ружейная
пуля, грянули вдруг из самопалов. Все сбились и растерялись
ляхи, и приободрились козаки. «Вот и наша победа!» разда-
лись со всех сторон запорожские голоса, затрубили в трубы и
54
выкинули победную хоруозь. Везде бежали и крылись разби-
тые ляхи. «Ну, нет, еще не совсем победа!» сказал Тарас, глядя
на городские стены, и сказал он правду.
Отворились ворота, и вылетел оттуда гусарский полк,
краса всех конных полков. Под всеми всадниками были все,
как один, бурые аргамаки; впереди перед другими понесся
витязь всех бойчее, всех красивее; так и летели черные волосы
из под медной его шапки: вился завязанный на руке дорогой
шарф, шитый руками первой красавицы. Так и оторопел
Тарас, когда увидел, что это был Андрий. А он между тем,
объятый пылом и жаром битвы, жадный заслужить навязанный
на руку подарок, понесся, как молодой борзой пес, красивей-
ший, быстрейший и молодший всех в стае. Атукнул на него
опытный охотник,— и он понесся, пустив прямой чертой по
воздуху свои ноги, весь покосившись на бок всем телом, взры-
вая снег и десять раз выпереживая самого зайца в жару своего
бега. Остановился старый Тарас и глядел на то, как он чистил
перед собою дорогу, разгонял, рубил и сыпал удары направо
и налево. Не вытерпел Тарас и закричал: «как? своих? своих?
чертов сын, своих бьешь?» Но Андрий не различал, кто перед
ним был, свои или другие какие: ничего не видел он. Кудри,
кудри он видел, длинные, длинные кудри и подобную речному
лебедю грудь, и снежную шею, и плечи, и все, что создано для
безумных поцелуев.
«Эй, хлопьята! заманите мне только его к лесу, заманите
мне только его!» кричал Тарас. И вызвалось тот же час
тридцать быстрейших Козаков заманить его. И, поправив на
себе высокие шапки, тут же пустились на конях, прямо напе-
ререз гусарам. Ударили сбоку на передних, сбили их, отделили
от задних, дали по гостинцу тому и другому, а Голокопытенко
хватил плашмя по спине Андрия, и в тот же час пустились
бежать от них, сколько достало козацкой мочи. Как вскинулся
Андрий! как забунтовала по всем жилам молодая кровь! Уда-
рив острыми шпорами коня, во весь дух полетел он за коза-
ками, не глядя назад, не видя, что позади всего только два-
дцать человек поспевало за ним; а козаки летели во всю прыть
на конях и прямо поворотили к лесу. Разогнался на коне
Андрий и чуть было уже не настигнул Голокопытенка, как
вдруг чья-то сильная рука ухватила за повод его коня. Огля-
нулся Андрий: пред ним Тарас! Затрясся он всем телом и
вдруг стал бледен; так школьник, неосторожно задравший
своего товарища и получивший за то от него удар линейкою по
лбу, вспыхивает, как огонь, бешеный выскакивает из лавки и
гонится за испуганным товарищем своим, готовый разорвать
его на части, и вдруг наталкивается на входящего в класс
учителя: вмиг притихает бешеный порыв и упадает бессильная
55
ярость. Подобно ему, в один миг пропал, как бы не бывал вовсе,
гнев Андрия. И видел он перед собою одного только страш-
ного отца.
«Ну что ж теперь мы будем делать?» сказал Тарас, смотря
прямо ему в очи. Но ничего не мог на то сказать Андрий и
стоял, утупивши в землю очи.
«Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?»
Андрий был безответен.
«Так продать? продать веру? продать своих? Стой же,
слезай с коня!»
Покорно, как ребенок, слез он с коня и остановился ни
жив, ни мертв перед Тарасом.
«Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убью!»
сказал Тарас и, отступивши шаг назад, снял с плеча ружье.
Бледен, как полотно, был Андрий; видно было, как тихо шеве-
лились уста его и как он произносил чье-то имя; но это не
было имя отчизны, или матери, или братьев — это было имя
прекрасной полячки. Тарас выстрелил.
Как хлебный колос, подрезанный серпом, как молодой
барашек, почуявший под сердцем смертельное железо, повис
он головой и повалился на траву, не сказавши ни одного
слова.
Остановился сыноубийца и глядел долго на бездыханный
труп. Он был и мертвый прекрасен: мужественное лицо его,
недавно исполненное силы и непобедимого для жен очаро-
ванья, все еще выражало чудную красоту; черные брови, как
траурный бархат, оттеняли его побледневшие черты. «Чем бы
не козак был?» сказал Тарас: «и станом высокий, и чернобро-
вый, и лицо как у дворянина, и рука была крепка в бою —
пропал! пропал бесславно, как подлая собака!»
1833—1842 гг.
☆
56
А. ЧАПЫГИН
У САМАРСКОЙ ЛУКИ
(Глава из романа «Разин Степан»)
Роман советского писателя Алексея Павло-
вича Чапыгина (1870—1937 гг.) „Разин Степан"
посвящен описанию крестьянской войны в 1667—
1671 гг. под предводительством Степана Разина
против феодально-крепостнического гнета. Вос-
стание это имело прогрессивный характер, оно
было „революцией крепостных юр есть ян “(Сталин),
но вследствие стихийности и неорганизованно-
сти, отсутствия в то время рабочего класса,
способного возглавить крестьянское движение,
потерпело неудачу.
После поражения восстания Разин был
схвачен и по приговору царя и бояр казнен
6 июня 1671 года в Москве на Красной пло-
щади.
Печатаемый здесь отрывок из романа рас-
сказывает о Степане Разине перед решающим
сражением его войска с войсками царских
воевод.
Высоко над Волгой, на третьей ступени Девичьей горы,
среди редких елей раскинут шатер атамана. На ступенях
горы до шатра рубленые сходни в толстых бревнах. Книзу по
Волге, в бухте за Девичьей горой, стоят струги и боевые
челны атамана. На стругах на железных козах-подкладках
горят огни. На палубах говор, шум хмельной и песни под
звон домры 1. Звонче других и чище голосом поет кругло-
лицый матерый с пухом черной бороды брат атамана —
Фролка.
Шатер атаманский из парусов; под парусами, лицом в
шатер, ковры натянуты. Раскинуты ковры и по земле до по-
ловины шатра. У дверей разложен огонь. Пламя огня под-
держивает атаманский бахарь1 2 и песенник, старик Волог-
женин. Иногда пространной невидимой грудью вздохнет гор-
ный ветер, зашумят ели, засвищут их ветки, шевельнет ветром
полотнища шатра, вставшего на дороге, но сдвинуть стен
шатра не может волжский ветер — покрутит пламя, широ-
кими горстями кинет золото гаснущее искр на ковры, тогда
ярче зеленеют сапоги атамана, да блещут на них подковки.
Черный кафтан на атамане подбит лисицей, оторочен по по-
долу и вороту бобром, правая пола отогнута, под кафтаном
кровавокрасный кармазинный3 полукафтан, за кушаком
пистолеты. Атаман лежит на подушках, облокотился на тол-
1 Старинный народный музыкальный инструмент (струнный).
2 Рассказчик, сказочник.
8 Род материи.
57
стый низкий пень срубленного дерева, глядит в широкий
разрез дверей, и видно ему берег дальний, слитую в туман
землю с небом при свете как будто накаленного добела
месяца. Не пьет атаман, думает, сдвинув на лоб красную
бархатную шапку. Думает свое старик-бахарь у дверей шатра
и заговорить с батькой не смеет. Видит атаман, как старый
сказочник прячет от припека огня свою домру за ковер, чтоб
не портились струны.
— Что же ты, дид, играть закинул? Песня мне не
мешает...
— Аль не чуешь, атаманушко, как брателко твой Фрол
Тимофеевич взыгрался? Чай, до Самары гуд идет! Я же к
тому гуду тож причуиваюсь...
— На чорта мне игра Фролки! Саблей играть не горазд.
На домре старикам играть ладно:— казаку не время нынче...
Играй ты.
Выволок старик-бахарь домру, потренькал, настраивая,
и, припевая, стал подыгрывать:
Гей ты, синелучистое небо, над маткой рекой!
На тебе ли пылают-горят угольки твоих звезд вековечные...
Твоим звездам под лад
Под горою огни меж утесами, камнями старыми...
Прозывается место прохожее — „яблочной квас",
А те звезды — огни все поемных людей,
Из-за Волги-реки приноровленных.
То огни у костров Ерзи-Мокши людей со товарищи...
Кто не чует,—я чую огни, голоса,
Кобылиц чую ржание!
Да огни у нагайцев, идет татарва,
Со улусы башкирия многая...
А к огням у своих — мужики прибрели,
Русаки к русаку присуседились.
С головой на плече супротивных своих
Не одна и не две, много, много боярских головушек
Принесли мужики к заповедным огням.
С головами боярскими — заступы,
Принесли топоры, вилы, косы с собой,
Пробудилась, знать, Русь беспортошная!
Эх, гори, полыхай злою кровью, холопское зарево!..
На лихих воевод, что побором теснят
Да тюрьмой голодят, бьют ослопами до смерти...
Мы пришли вызволять свои вольности
С атаманом, с Стенькою Разиным
От судей, от дьяков, от подьячих лихих,
Подавайте нам деньги и бархаты,
Нашим женкам вертайте убрусы-шнтье
Да тканье золотое со вираньем!
Не дадите, пойдете, как пес, меж дворы
Со детьми да роднею шататися.
Божьей милостью—с нашей мужицкой казны
И убоги и нищи кормитися.
Подадим, коль простим,
Не простим, так подохнете с голоду...
58
— Хорошо, днд, играешь! В песне бахвалить не лишне.
— Пошто бахвалить, атаманушко? А глянь, сколь огней
кругом и силы народов разных там в долине да на
сугорах...
— Много силы, старик, знаю я... Но вот что, ежели бы
ты ехал в упряжи да конь твой зачал бить задом, да понес
бы тебя и ты слез и загнал коня в болото ли альбо в стену,—
кнутьем бить зачал, да?
— Да уж как, атаманушко батюшко! Ужели дать нера-
зумной животине голову мне сломить сдуру?
— Так вот: народ — конь, седок — боярин аль выборной
большой дворянин — жилец. За спиной боярйн ездока —
седок! Шапка на седоке в жемчугах, видом шлык, на шлыке
крест. А зовется тот седок царем.
— Вот ты куда меня завел, старого.
— Вышел я с народом платить лихом за лихо: по отце
моем и брате панафиду править и всю голую Русь, битую,
попранную в грязь воеводами. И радошно мне, мой бахарь,
как орлу наклеваться рваного мяса. Но чтоб бояра меж
дворы пошли кусочничать, в то я не верю... Не верю, не при-
шло время. Оно придет!
— Ой, атаманушко, придет же то времячко?
— Придет... в то я верю! Пущай нынче боярство не от-
даст свои вольности, и не то дорого! Пущай подумает: «не
век-де мне верховодить, когда так мою власть тряхнули».
Кто сажал царя на шею народу? — Бояре, чтоб с ним сесть
самим. Сели и держатся друг за дружку; царя же имают за
полу кафтана: «уж ты-де сиди и нас поддерживай». И ту
веревку, старой, на коей держатся бояра, не порвать народу
нынче — нет! Пройдет не мало годов — сотня, а може и боле
того. Тогда порвет народ ту веревку, изломит оглобли, разо-
бьет телегу, с царем, боярами, когда не страшным зачнет
быть слово — анафема! Теперь вот иные мужики от слова
того, удуманного попами большими царскими, убродят от нас,
дело обчее кидают... Идет с нами тот, кто разорен до корня,
кому уж некуда итти с поклонной головой да кому из горь-
кого — горько. Я объехал, обошел народ... послушал и по-
знал, а познав правду, держу народ сказками, как бояра с
патриархом сказками держат замест правды — кривду! И ты
видал, знаешь два струга мои,, черной да красной? С патри-
архом-де черной, красной — струг царевичев. И я им, ста-
рик, случится, так до Москвы дойдя, не скажу, что подеру у
царя и патриарха не то лишь бумаги кляузные, а ризы их
клятые! Не скажу ему, что метну в Москву-реку царское
место заедино с царем и все царское отродье изведу до
кореня. Оттого и зову я народ сказками. В моих приметных
59
письмах к мужикам, мурзам татарским и иному народу я
кличу лишь на изменников бояр, не на царя.
— Да ведь, атаманушко...
— Молчи, бахарь! Кто держит власть над боярами? —
царь! Кто зовет биться за домы свои? — царь! Куда пойдет
царь без бояр да воевод? Нече без них делать царю и быть
не должен он!
Атаман умолк и еще больше надвинул на глаза шапку.
Заговорил старик, теперь не боясь нарушить думы атамана:
— Вижу я, батюшко Степан Тимофеевич, стал ты сугор-
биться. Великий груз пал тебе на сердце!
— То, дид, правда.
— А ты бойся с тем грузом тамашиться... Утихомирься,
и надо верить: худо — будет худо; добро — оно завсегда
добро... Ино и больших человеков, как ты, тот груз ране
времени в сыру землю гнетет... зор свой соколий не мути.
Замутится зор, и груз окаящий калеными щипцами охапит
сердце.
Атаман поднял голову и сел:
— Вот, дид, удумал я! Скинь-ко ты этот размахай ка-
зацкой, дам тебе полушубок да сапоги крепкие и вот на
дорогу.
Атаман протянул бахарю кожаный мешок с деньгами:
— Бери!
— Ой, батюшко! А и денег тут! Чем я заслужил такое?
— Бери и молчи! Пробирайся, старичище, на Москву
хлебопросом, и никто тебя, нищего, не тронет... В Москву
зайдешь, сыщи в стрелецкой слободе на пожарище дом. Там,
сказал мне Лазунка, памятной мой, нынче выведены анбары
каменны. За анбарами тот дом, до крыши врос в землю. В ем
жонку сыщи, Ириньицей кличут. Скажешь от меня, и сын
там мой... Тебя замест родного примут... А буду на Москве,
увидишь и узнаешь, как быть...
— Чую, батюшко! Сапоги не надоть, полушубченко, не
новой только, будет не лишним, в лапотцах убреду, онучи
лишь приберу суконные.
— Добро! Иди, да где можно, бренчи песни. Последняя
ты моя забава в пути, и не расстался бы, да время движется
боевое, быть тебе со мной негде...
— Так уж и итти?
— Ночь проспи, може еще сыграешь, альбо сказку ска-
жешь — в утре пойдут струги вверх до ровного места, снимут
тебя от гор... и иди!
Разин встал, шагнул к обрыву, загудело в горах и на
реке от громкого голоса:
— Фролка, дьявол, буде песни играть, зову-у!..
— -У-у-у-У- — гремело кругом.
60
Внизу зашумели. Затопали, заговорили.
— Батько!
— Батько!..
Вверх по сходням к атаманскому шатру полезло бойко
зеленовато-синее пятно. Атаман вернулся в шатер и лег, как
лежал прежде. На звездном небе в разрезе шатра стояла
высокая фигура в казацком жупане, круглое лицо вспыхи-
вало пятнами огненных отсветов.
— Что потребно брату-атаману?
— Бери, Фролко, из сотни Черноусенки пятьдесят луч-
ших казаков да Федьку Самарца, есаула, переправьтесь в
Самару. В Самаре новой воевода кончен, а старой, вишь,
жив... Царь его на суд хотел звать и пас, велел ему жить до
зова в Самаре, а мы того Хабарова к суду возьмем народ-
ному, нашему, и боярыню его толстобрюхую тож... Жело-
бились мне самарцы, когда я ихним берегом шел: «что-де
нового воеводу порешили, а старой лютее был и еще живет
за посадом в своем дому нетронутой». Так вы с Федьком
(там его невеста есть, и я ту невесту ему много раз обещал,
пускай ее сыщет, возьмет да едет на Дон в Кагальник, и я
туда нынче буду, чтоб послать к бою Степана Наумова да с
матерыми казаками за голутьбу пощитаться) воеводу Хаба-
рова повесьте за ноги на ближней колокольне альбо за ребро
на крюки... и чтоб не сорвался!
— Справим по указу, брателко Степан!
— Оттуда, отпустив Федька на Дон с невестой, поезжай
ты с казаками вверх под Желтоводский Макарьев... Пошел
туда с хоперскими ребятами есаул Осипов. Соединись с
ним — пугните святых отцов. Чул я, в монастырь тот бояра
да купцы большие казну свою попрятали и многой харч.
Гоже будет взять то на нас. Иди!
Фролка будто провалился беззвучно за дверями шатра.
Атаман приказал:
— А ну же, дпд, скажи мне потешное что-либо... надви-
гаются большие дела... Сошелся мой мног народ, воеводские
люди тож не дремлют, их полки наперед нас под Синбирск
налажены. И малы дни, не до сказок будет. Голоса твоего,
кой любил я, не услышу... Кто знает, гляди, последний раз
сидишь ты, мудрой, в моих очах?!
— Да пошто так, атаманушко? Захоти, и я с тобой
поеду, коло боя буду. А изведусь, то пожил на свете, не жаль
мне помереть близ тебя..
— Нет! Итти со мной тебе не надо, а делай так, как
указал я.
1926 г..
☆
61
СТЕПАН РАЗИН
(Народная песня)
Что пониже было города Саратова,
А повыше было города Царицына,
Протекала река матушка Камышенка,
Что вела-то за собою берега круты,
Круты-красны берега, луга зеленые,
Она устьицем впадала в Волгу-матушку.
Как по той ли реке матушке Камышенке
Выплывают ли стружечки есаульские,
На стружечках тех сидят гребцы бурлацкие:
Все бурлаки, все молодчики заволжские,
Хорошо все удальцы были наряжены:
На них шапочки собольи, верхи бархатны;
На камке у них кафтаны однорядочны;
Канаватные бешметы в нитку строчены;
Галуном рубашки шелковы обложены;
Сапоги на всех на молодцах сафьяновы.
Они веслами гребли, да пели песенки,
К островочку среди Волги становилися:
Они ждали-поджидали губернатора,
Губернатора ли ждали астраханского.
Как возговорят бурлаки тут удалые:
«Еще что-то на воде у нас белеется?
Забелелися тут флаги губернаторски:
Кого ждали-поджидали, того ляд несет».
Астраханский губернатор догадался тут:
«Он вы гой еси, бурлаки, люди вольные!
Вы берите золотой казны, что надобно,
Вы берите цветно платье губернаторско,
Вы берите все диковинки заморские.
Вы берите все вещицы астраханские».
Как возговорят удалы люди, вольные:
«Как твоя не дорога нам золота казна;
Нам не дорого ни платье губернаторско;
Нам не дороги диковинки заморские;
Нам не дороги вещицы астраханские;
Дорога нам твоя буйная головушка».
Буйну голову срубили с губернатора,
Они бросили головку в Волгу-матушку;
Сами молодцы ему тут насмехалися:
«Ты добре ведь, губернатор, к нам строгонек был,
Ты ведь бил нас, ты губил нас, в ссылку ссылывал,
На воротах жен, детей наших расстреливал!»
☆
62
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
ПЕТР ПЕРВЫЙ
(Глава из романа)
В своем романе „Петр Первый" Алексей
Николаевич Толстой — выдающийся советский
писатель (1883—1945 гг.)—ярко изобразил Россию
конца XVII и начала XV1I1 века, показал царя
Петра I (1672—1725 гг.) как государственного
деятеля и полководца.
В публикуемом здесь отрывке рассказано
о взятии Юрьева русскими войсками под коман-
дованием Петра.
Фельдмаршал Шереметев вел осаду Юрьева с прохлад-
цей, — особенно не утруждал ни себя, ни войско, надеясь
одолеть шведов измором. Его многоречивые письма Петр
Алексеевич комкал и швырял под стол. Чорт подменил
фельдмаршала, — два года воевал смело и жестоко, нынче,
как старая баба, причитывает у шведских стен. Когда в
нарвский лагерь прибыл, наконец, фельдмаршал Огильви,
взятый настоянием Паткуля из Вены на московскую службу
за немалое жалованье: мимо кормления и всякого винного
и иного довольствия — в год три тысячи золотых ефимок, —
Петр Алексеевич передал ему командование и в нетерпении
кинулся под Юрьев.
Фельдмаршал его не ждал,— в полуденный зной после
обеда похрапывал у себя в шатре, в обозе, за высоким валом,
и проснулся, когда царь сорвал у него с лица платок от мух:
— На покое за рогатками спишь! — крикнул и завращал
сумасшедшими глазами. — Иди, показывай мне осадные
работы!
От такого страха у фельдмаршала отнялся язык, не пом-
нил, как попал ногами в штаны, поблизости не случилось ни
парика, ни шпаги, так — простоволосый — и полез на лошадь.
Подбежал военный инженер Коберт, спросонок также не на
те пуговицы застегивая французский кафтан: за эту осаду
он только и сделал доброго, что разъел щеки — поперек
шире — на русских щах. Петр злобно кивнул ему сверха.
Втроем поехали на позиции.
Здесь все не понравилось Петру Алексеевичу... С восточ-
ной стороны, откуда вело осаду войско Шереметева, стены
были высоки, приземистые башни укреплены заново, равелины
звездой выдавались далеко в поле и рвы перед ними были
полны воды. С запада город надежно обороняла полноводная
река Эмбах, с юга — моховое болото. Шереметев подобрался к
городским стенам глубокими шанцами и апрошами — весьма
осторожно и не близко, из опасения шведских пушек. Его бата-
реи поставлены были и того глупее,—с них он бросил в город две
тысячи бомб, зажег кое-где домишки, но стен и не поцарапал.
63
— Известно вам, господин фельдмаршал, во сколько
алтын обходится мне каждая бомба? — угрюмо проговорил
Петр Алексеевич. — С Урала везем их. А не хочешь ли ты за
эти две тысячи напрасных бомбов заплатить из своего жало-
ванья! — Он выхватил у него из подмышки подзорную трубу
и водил ею, оглядывая стены. — Южная мура 1 ветха и низка.
Я так и думал... — И быстро оглянулся на инженера Ко-
берта. — Сюда надо кидать бомбы, здесь ломать стены и
ворота. Отсюда надо брать город. Не с востока. Не удобства
искать для ради того, что там место сухо... Победы искать,
хоть по шею в болоте...
Шереметев не посмел спорить, только проворочал тол-
стым языком: «Само собой... Вам виднее, господин бомбар-
дир... А мы вот думали, не додумали...» Инженер Коберт по-
чтительно, с сожалеющей усмешкой помотал щеками.
— Ваше величество, южная стена, также и башенные
ворота, именуемые «Русскими воротами», — ветхи, но тем не
менее неприступны, ибо к ним можно подойти только через
болото... Болото непроходимо.
— Для кого болото непроходимо? — крикнул Петр Алек-
сеевич, дернул длинной шеей, лягнул ногой, потерял стремя.—
Для русского солдата все проходимо... Не в шахматы играем,
в смертную игру...
Он соскочил с лошади, развернул на траве карту — план
города, из кармана вытащил готовальню, из нее — циркуль,
линейку и карандаш. Начал мерить и отмечать. Фельдмар-
шал и Коберт присели на корточки около него.
— Вот где ставь все свои батареи! — он указал на край
болота перед «Русскими воротами».— Да за рекой прибавь
ломовых пушек... — Он ловко стал чертить линии, как дол-
жны лететь ядра с батарей к «Русским воротам». Опять по-
мерил циркулем. Шереметев бормотал: «Само собой... ди-
станция доступная». Коберт тонко усмехался.— На перемену
позиций даю три дня... Седьмого начинаю огненную потеху.—
Петр уложил циркуль и линейку в готовальню и стал запи-
хивать ее в карман кафтана, но там лежал пунцовый платок,
вышитый по краю виноградными листочками, — он схватил
платок и с досадой сунул его за пазуху.
Трое суток он не давал людям ни отдыха, ни сна. Днем
все войско на глазах у шведов продолжало прежние осадные
работы, рыли шанцы под пулями и ядрами, сколачивали лест-
ницы. Ночью тайно, не зажигая огней, впрягали быков в
пушки и мортиры и везли их на новые места, — на край
болота и через пловучий мост — за реку, укрывали батареи
за фашинами и валами.
1 Стена.
64
Едва солнце показалось над лесом, осветились худые
кровли на южной стене, выступили над болотным туманом
каменные зубцы на башне «Русских ворот», и в городе в
утренней тишине засинели печные дымы, — шестьдесят ломо-
вых пушек и тяжелых мортир сотрясли землю и небо, двух-
пудовые ядра, фитильные бомбы с шипением понеслись через
болото. Загрохотали батареи за рекой. Под прикрытием поро-
хового дыма гренадеры полка Ивана Жидка побежали со
связками хвороста гатить болото.
Петр Алексеевич был на южной батарее. Кричать, учить,
сердиться ему не пришлось, — едва успевал вертеть головой,
глядя на пушкарей, да приговаривал: «Ай-люлю, ай-люлю!..»
Едва только человеку скоро прочесть «отче наш» — стволы
уже прочищены банниками, вложены картузы с порохом,
вбиты ядра, подсыпана затравка, наведен прицел...
— Всеми батареями! — кричал, выпучивая налитые
кровью глаза, низенький полковник Нечаев, с которого первым
залпом сорвало шляпу и парик.— Дистанция старая. Приложи
фитиль... Оооо-гонь!— Командиры батарей раскатисто повто-
ряли за ним: «Оооо-гонь!»
Было видно, как ударяли ядра, валились башенные
зубцы, задымила, запылала кровля на стене, подожженные
бомбами начали гореть городские домишки-. На островерхих
кирках затренькали колокола. Шведские солдаты, в куцых
серых мундирах, выбежали из ворот, — шарахаясь от разры-
вов, начали копать куртину, тащили бревна, бочки, мешки...
Все же до конца дня воротная башня и стена стояли крепки.
Петр Алексеевич приказал пододвинуть батареи ближе.
Шесть дней длилась огненная потеха. Гренадеры Ивана
Жидка по колена, по пояс в болоте гатили трясину, прикры-
ваясь от неприятельских бомб и пуль переносными фаши-
нами — в виде корзин с землей. Убитые тут же и тонули, ране-
ных вытаскивали на плечах. Шведы поняли грозную опас-
ность, перетащили сюда часть пушек с других башен и с
каждым днем усиливали огонь. Город заволокло дымом.
Сквозь летучие пороховые облака жгло красноватое солнце.
Петр Алексеевич не уходил с батареи, от пороха был черен,
не умывался, ел на ходу — что придется, сам раздавал водку
пушкарям. Спать ложился на часок под пушечный грохот,
поблизости, под артиллерийской телегой. Инженера Коберта
он отослал в большой обоз за то, что, хотя и ученый был му-
жик, но зело смирный, «а смирных нам здесь не надо»...
В сумерки, в ночь на тридцатое июля, он вызвал Шере-
метева. В эти дни фельдмаршал со всем войском шумел с
восточной стороны, как мог — пугал шведов. Снова сделался
боек, не слезал с коня, дрался и ругался. Петра Алексеевича
он нашел на затихшей батарее. Кругом него стояли усатые
бомбардиры — все старые знакомые — из тех, кто в потеш-
5 За нашу Советскую Родину'
65
ные времена под городом Прешбургом угощал не в шутку из
деревянных пушек репой и глиняными бомбами кавалерию
князя кесаря. У некоторых тряпками были перевязаны головы,
изодраны мундиры.
Петр Алексеевич сидел на лафете самой большой пушки
«Саламандра» — медного тульского литья, — на нее для
охлаждения пришлось вылить ведер двадцать уксусу, и она
еще шипела. Он жевал хлеб и — торопливо проговаривая
слова — разбирал сегодняшнюю работу... Южная стена была,
наконец, пробита в трех местах, этих брешей неприятелю
теперь не загородить. Бомбардир Игнат Курочкин посадил
подряд несколько каленых ядер в левый угол воротной
башни... — Как гвозди вбнл! Не так разве? Что? — по-пету-
шиному крикнул Петр Алексеевич. Весь угол башни зава-
лился, и вся она — вот-вот — готова рухнуть.
— Игнат, ты где, не вижу, подойди! — И он подал бом-
бардиру трубочку с изгрызанным мундштуком. — Не дарю...
другой при себе нет, а — покури... Хвалю... Живы будем —
не забуду.
Игнат Курочкин, степенный человек с пышными усами,
снял треух, осторожно принял трубочку, поковырял в ней
ногтем и весь пошел лукавыми морщинками.
— А табачку-то в ней, ваше величество, нетути...
Другие бомбардиры засмеялись. Петр Алексеевич вынул
кисет, в нем — табаку ни крошки. В это как раз время и
подошел фельдмаршал. Петр Алексеевич — обрадованно:
— Борис Петрович, покурить с собой есть? У нас на
батарее — ни водки, ни табаку... (Бомбардиры опять за-
смеялись.) Сделай милость... (Шереметев учтиво, с поклоном
протянул ему вышитый бисером хороший кисет.) Ах, спасибо...
да ты отдай кисет бомбардиру Курочкину... Дарю его тебе,
Игнат, а трубочку мне верни, не забудь...
Он отослал бомбардиров и некоторое время с хрустом
жевал сухарь. Фельдмаршал, уперев в бок жезл, молча стоял
перед ним.
— Борис Петрович, ждать более нельзя,— изменившимся
голосом проговорил Петр.— Люди рассердились... Гренадеры
который день лежат в болоте... Трудно! Я зажгу бочки со смо-
лой, буду стрелять всю ночь... Ты, не мешкая, пришли мне в
подкрепление батальон московских стрелков из полка Само-
хвалова — мужики угрюмые, отважные... Сам делай свое дело
для бога^ только не теряй людей напрасно... С рассветом
пойду на приступ... (Шереметев опустил руку с жезлом и пе-
рекрестился.) Ступай, голубчик!
Когда на краю болота и за рекой запылали смоляные
бочки, — со всех батарей начался такой беглый огонь, какого
шведы еще не слышали. Ворота рухнули. От куртины, часто-
колов и рогаток полетели щепы. Шведы ждали атаки в эту
66
ночь, — сквозь проломы стены в мерцающем зареве смоля-
ного огня были видны колеблющиеся щетины штыков, каски,
знамена... По всему городу били в набат...
Петр Алексеевич, подогнув колени, глядел в подзорную
трубу из канавы за фашинами. С ним стоял молодой полков-
ник Иван Жидок — орловец, похожий на цыгана, — черные
глаза у него сухо блестели, губы вздрагивали, от злости он,
не замечая того, хрустел зубами. Ночь была коротка, за
лесом уже зазеленел восток и пропали звезды. Ждать больше
было невозможно. Но Петр Алексеевич все еще медлил.
Вдруг Иван Жидок с тоской из глубины утробы выдавил:
«Оооох!» и замотал опущенной головой. Петр Алексеевич
схватил его за плечо:
— Ступай!
Иван Жидок перескочил через фашины и, нагибаясь, по-
бежал по болоту. Тотчас зашипела, взвилась, лопнула, раски-
нулась зелеными огнями ракета, другая, третья. Пушки за-
молкли. В уши надавила тишина. Меж красно-черных кочек
болота стали подниматься люди, — утопая в тине, тяжело
пошли к воротам. Все болото зашевелилось, закишело солда-
тами. С берега им на подмогу, уставя штыки, шли роты мо-
сковских стрелков... Петр Алексеевич опустил трубу, потянул
воздух сквозь зубы, сморщился: — Ох, — сказал, — ох! — Из
развороченной куртины в упор по наступающим гренадерам
Ивана Жидка изрыгнули огонь пять уцелевших пушек. От-
чаянный одинокий голос на болоте закричал:—Урааа!—Из
стенных проломов выскакивали шведы, будто в неистовой
радости бежали навстречу русским. Началась свалка, под-
нялся крик, рев, лязг. До четырех тысяч людей сбилось у стен
и ворот...
Петр Алексеевич вылез из канавы, пошел, чмокая во 'мху
тяжелыми ботфортами, и все шарил по себе, ища обронен-
ную трубу ли, оружие ли... Его догнал низенький полковник
Нечаев:
— Государь, туда нельзя...
И оба стали глядеть туда.
Петр Алексеевич — ему:
— Пошли за подмогой...
— Государь, не надо...
— Говорю — пошли...
— Не надо... Наши уж отбивают у него пушки...
— Врешь...
— Вижу...
И точно—метнула огонь в сторону ворот одна, другая
пушка... Огромная толпа дерущихся заколебалась и хлынула
через проломы в город...
Нечаев, плача выкаченными глазами:
— Государь, теперь — пошла потеха!
б*
67
Гренадеры и московские сгрелки в ярости, что так было
трудно и столько их побито шведом,— кололи, рубили и гнали
неприятеля по узким уличкам до городской площади. Там
сгоряча убили четырех барабанщиков, высланных комендантом
Юрьева бить шамад — сдачу. И только трубач с замковой
башни, разрывая легкие хриплым ревом трубы, молившей о
сдаче, с трудом и не сразу остановил побоище...
1928—1945 гг.
☆
Л. С. ПУШКИН
ПОЛТАВСКИЙ БО И
(Из поэмы «Полтава»)
В поэме великого русского поэта Александра
Сергеевича Пушкина (1799—1837 гг.) „Полтава",
отрывок из которой приводится ниже, описы-
вается знаменитое сражение Северной войны
под городом Полтавой 27 июня 1709 года. В
Полтавской битве молодая в то время русская
регулярная армия под командованием Петра I
разгромила вторгшуюся в пределы России швед-
скую армию, руководимую королем Карлом XII,
считавшуюся непобедимой. Карл XII едва спасся
бегством.
Историческая победа под Полтавой значи-
тельно подняла международный авторитет
России.
Горит восток зарею новой.
Уж на равнине, по холмам
Грохочут пушки. Дым багровый
Кругами всходит к небесам
Навстречу утренним лучам.
Полки ряды свои сомкнули.
В кустах рассыпались стрелки.
Катятся ядра, свищут пули;
•Нависли хладные штыки.
Сыны любимые победы,
Сквозь огнь окопов рвутся шведы;
Волнуясь, конница летит;
Пехота движется за нею
И тяжкой твердостью своею
Ее стремления крепит.
И битвы поле роковое
Гремит, пылает здесь и там»
Но явно счастье боевое
Служить уж начинает нам.
68
Пальбой отбитые дружины,
Мешаясь, падают во прах.
Уходит Розен сквозь теснины,
Сдается пылкий Шлипенбах ’.
Тесним мы шведов рать за ратью;
Темнеет слава их знамен,
И бога браней благодатью
Наш каждый шаг запечатлей.
Тогда-то, свыше вдохновенный,
Раздался звучный глас Петра:
«За дело, с богом!» Из шатра,
Толпой любимцев окруженный,
Выходит Петр. Его глаза
Сияют. Лик его ужасен.
Движенья быстры. Он прекрасен,
Он весь, как божия гроза.
Идет. Ему коня подводят.
Ретив и смирен верный конь.
Почуя роковой огонь,
Дрожит. Глазами косо водит
И мчится в прахе боевом,
Гордясь могущим седоком.
Уж близок полдень. Жар пылает.
Как пахарь, битва отдыхает.
Кой-где гарцуют казаки.
Ровняясь, строятся полки.
Молчит музыка боевая.
На холмах пушки, присмирев,
Прервали свой голодный рев.
И се2 — равнину оглашая,
Далече грянуло ура:
Полки увидели Петра.
И он промчался пред полками,
Могущ и радостен, как бой.
Он поле пожирал очами.
За ним вослед неслись толпой
Сии птенцы гнезда Петрова —
В пременах жребия земного,
В трудах державства и войны
Его товарищи, сыны:
И Шереметев благородный,
И Брюс, и Боур, и Репнин 8,
И, счастья баловень безродный,
Полудержавный властелин 4.
1 Розен и Шлипенбах — шведские генералы.
* (Устаревшее слово) — и вот.
# Русские полководцы.
* Князь Меншиков, ближайший помощник Петра.
69
И перед синими рядами
Своих воинственных дружин,
Несомый верными слугами,
В качалке, бледен, недвижим,
Страдая раной, Карл 1 явился.
Вожди героя шли за ним.
Он в думу тихо погрузился.
Смущенный взор изобразил
Необычайное волненье.
Казалось, Карла приводил
Желанный бой в недоуменье...
Вдруг слабым манием руки
На русских двинул он полки.
И с ними царские дружины
Сошлись в дыму среди равнины;
И грянул бой, Полтавский бой!
В огне, под градом раскаленным,
Стеной живою отраженным,
Над падшим строем свежий строй
Штыки смыкает. Тяжкой тучей
Отряды конницы летучей,
Браздами 1 2, саблями звуча,
Сшибаясь, рубятся с плеча.
Бросая груды тел на груду,
Шары чугунные повсюду
Меж ними прыгают, разят,
Прах роют и в крови шипят.
Швед, русский — колет, рубит, режет.
Бой барабанный, клики, скрежет,
Гром пушек, топот, ржанье, стон,
И смерть и ад со всех сторон.
Но близок, близок миг победы.
Ура! мы ломим; гнутся шведы.
О славный час! о славный вид!
Еще напор — и враг бежит.
И следом конница пустилась,
Убийством тупятся мечи,
И падшими вся степь покрылась,
Как роем черной саранчи.
1828 г.
☆
1 Шведский король.
2 Здесь это слово обозначает удила.
70
В. ШИШКОВ
ЕМЕЛЬЯН ПУГАЧЕВ
(Отрывок)
„Емельян Пугачев" — исторический роман
советского писателя Вячеслава Яковлевича Шиш-
кова (1873—1945 гг.). В романе дана широкая
картина стихийного освободительного кресть-
янского восстания (1773 —1775 гг.) под руко-
водством казака Емельяна Пугачева против
феодально-крепостнического гнета.
Пугачев (1730—1775 гг.) был талантливым
предводителем восставших масс, умелым воена-
чальником. Но восстание было подавлено, Пуга-
чев был схвачен и казнен в Москве на Болот-
ной площади 10 января 1775 года.
Приводимый отрывок показывает любовное
отношение народа к Пугачеву, демократизм
руководителя крестьянского движения.
Пугачев, как когда-то, остановился в доме Михайлы
Толкачева. Падуров велел вывесить иа крыше большой се-
рый, с белым крестом, флаг, у крыльца выставил почетный
караул из десяти казаков...
Вечером собрались к нему почетные старики и, чтоб
потешить государя привели с собой древнего слепца-скази-
теЛя со старинными гуслями.
Принесли вина. Стали выпивать. Слепцу поднесли боль-
шую чару. Воодушевившись, тот спел былину о том, как
была Казань взята:
Уж ты, батюшка грозный царь,
Грозный царь Иван Васильевич.
До больших бояр немилостив,
До простых людей отец родной.
Старики сразу обратили свои головы от слепца к Емель-
яну Пугачеву. «Вот он, живой грозный царь!» Но Пугачев
слушал певца рассеянно, думал о чем-то своем. Слепец-гус-
ляр нутром учуял это и повернул свой певучий и широкий,
как степные просторы, голос, повернул звонкие трепещущие
струны на веселый лад и ударил плясовую-разбойничыо,
разудалую и страшную:
По головушкам топорики полязгивают,
Белы косточки в могилушки попадывают!
По боярам панихиду ворон каркает...
Ты гори, гори, восковая свеча!
Ты руби, руби, топорик, со плеча!
1 Среди восставших крестьян господствовало убеждение, что
„добрый царь" избавит их от помещиков и крепостной неволи. Пугачев
знал об этом и выдавал себя за царя Петра III.
71
Старики задвигали ногами, заулыбались, подбоченились.
Пугачев тоже улыбнулся и сказал:
— Бот добрая песня, — но сразу же и погас.
Гусляр-сказитель исполнил далее «старину» о Стеньке Ра-
зине. Когда он кончил, Денис Пьянов обратился к Пугачеву:
— А вестно ли тебе, батюшка, что Степан-то Тимофеевич
единожды в нашем Яицком городке зимовал?
— Да неужто? — удивился Пугачев.
— Этак, этак, надежа-государь,— откликнулся слепец-гус-
ляр. — Меня в та поры еще на свете не было, а родитель-то
мой гулял с ним, с Разииым-то,— по Каспию гулял и в пер-
сицкие земли хаживал. Ну так он, батько-то, много кой-чего
балакал о Степане.
— Занятно! — воскликнул Пугачев и налил всем хмель-
нику.— А ну, тряхни памятыо-то, стар человек, расскажи,
слышь.
Густоволосый слепец с белой бородой, которая росла
почти от самых глаз, уставился незрячими очами в сторону
царя, нахмурил взрытый глубокими морщинами лоб с запав-
шими висками и неторопливо начал:
— Когда-то некогда поплыл Разин со своими удальцами
морем из града Астрахани к устью преславной реки Яика.
А там уже наши казаки дозорили-поджидали его в гости,
беднота. И потянулись они вкупе всем гамузом вверх по
Яику. Тут напыхом настигла Степанушку царская погоня,
стрельцы, да солдатишки. И содеялся великий бой. На бою
том голов да старшин стрелецких со стрельцами многих
горазд йобили, того боле переимали, а солдат порубили в
капусту... А городок-то наш Яицкий взял Степан Тимофее-
вич хитростью *.’Человек с сорок вольницы его, да и сам он
на придачу, оделись кои нищебродами с костылями да тор-
бами, кои богомольцами и приступили к запертым воротам
крепостным. И зачали стучать в те ворота, и зачали просить
слезно: «Ой, пустите нас бога для, в церковь христову помо-
литься: мы люди мирные, мы люди православные». Ну, их и
впустили через лазеечку... Они же, не будь дураки, всем
караульным скрутили руки назад, а ворота-то распахнули
да и впустили в крепость всю свою вольницу. Вот ладно...
Как вошла вольница в крепость, Разин собрал жителей да
стрельцов с солдатами в кучу и зыкнул им: «Вам всем воля!
Я вас не силую: хотите — за мной в казаки идите, хотите —
оставайтесь». А опосля сего, замест богомолебства, казни на-
чались. Головы, да сотники стрелецкие, да казаки из бога-
теньких, кои супротивничали Разину, все смерть приняли, до
тысячи душ... Вот какие дела-то, да... Он, отец наш, Разин-то
Степан, пожаловал к нам седой осенью, перезимовал у нас,
1 Из материалов о «Возмущении Стеньки Разина». — В. Ш.
72
а по весне, как Янк вспенился, ушел на стругах на пони-
зовье, к морю. И родитель мой с ним уплыл.
— Что же Разин зимой тут делал? — спросил Пугачев.
— Царствовал, — ответил гусляр-сказитель. — Он сам
царствовал, Степан-то, а вольница его рыбу ловила, зверя
промышляла, алибо с татарвой да с калмыками торг вела.
— Вот диво! — сказал Пугачев. — Много любопытного
слыхивал я о Степане Тимофеевиче, ну, а о том, что в вашем
городке зимовал он, впервой слышу.
— Да, надежа-государь, — подхватил старик Пьянов, —
ласково посматривая на Пугачева.— Разин-то,— превечный по-
кой его рубленой головушке! — за голытьбу стоял, за чернь,
бар с воеводами изничтожал, за правду жизнь положил свою.
А вот сто лет минуло, как год единый, — ты, не простой че-
ловек, а сам царь, явился об это место, на нашем Яике.
И мыслечкя твои, я гляжу, точь-в-точь, как у Степана!
Слепец всхлипнул и начал ошаривать руками воздух,
стараясь нащупать руку сидевшего против него царя.
— Дай рученьку, дай рученьку твою, — прерывистым
голосом твердил он. — Очи мои давно погасли, а руки зрят.
Перстами своими оглядеть тебя хочу. Царь-государь, дозволь!..
И оба они, слепец и царь, поднялись. Пугачев подошел
к нему вплотную, сказал:
— Ну, вот, дедушка, зри меня, я весь перед тобой.
— Ой, родименький, ой, дитятко мое! — дрожа и хныча
от волнения, бормотал слепец, обняв Пугачева и припав се-
дой головой к могучему плечу его. Растроганный Пугачев
бережно посадил его на место. Похныкивая, подобно малому
ребенку, дед отвел в сторону серебряную бороду свою, вы-
тащил из-за рубахи висевший на груди вместе с нательнььм
крестом маленький кожаный кисетик, порылся в нем паль-
цами и вынул на свет золотой перстень с изумрудом.
— Вот колечко, — сказал он трясущимся голосом. —
Знаешь ли, царь-государь, кто оное колечко носил на своей
рученьке? А носил его сам Степан Тимофеевич Разин.
А сделано колечко мастерами уральскими, и камень в нем
драгоценный, уральский же.
Все с изумлением уставились взорами на заветное
кольцо. Глаза Пугачева засверкали, щеки подобрались, губы
вытянулись в трубку.
— И жаловал он кольцом этим родителя моего, а сво-
его есаула, — продолжал приподнятым голосом старец.—
Родитель мой в тайности держал кольцо, никто о нем не ве-
дал, ни единая душа. А как собрался на тот свет, передал
сокровище мне, единородному сыну своему. Я все на похо-
ронки берег кольцо-то, а ведь мне невзадолге сто годов
минет. Люди добрые, чаю, и так похоронят меня и поминать
станут... И, помоляся господу,— зазвенел старец высоким
73
голосом, — положил я в сердце своем поклониться разинским
кольцом твоей царской милости. Прими, отец наш, без вся-
кий корысти дарю тебе! Ни денег, ни чего другого прочего
от тебя мне не треба. А как услышишь, что приспело скон-
чание живота моего, поминай в мыслях своих раба божия
старца Емельяна... Емельяном меня звать... яицкий казак я
родом, Дерябин... На, носи во здравие!
— Ой, дедушка... Сударик мой! — громко воскликнул
донельзя взволнованный Емельян Иванович и, широко улы-
баясь, надел на свой палец перстень с зеленоватым самоцве-
том. — Я сугубое бережение буду к тебе иметь, дедушка,
чтоб в сытости да тепле жил ты... А я с этим кольцом завет-
ным ни в жизнь не расстанусь, до гробовой доски буду но-
сить его...
1938—1945 гг.
☆
ГЕОРГИЙ ШТОРМ
СРАЖЕНИЕ ПРИ ФИДОНИСИ
(Из книги «Флотоводец Ушаков»)
Ушаков Федор Федорович (1743—1817 гг.) —
адмирал, знаменитый русский флотоводец, одер-
жал ряд замечательных побед над турецким и
французским флотами на Черном и Средизем-
ном морях, в том числе и победу над турками
при Фидониси, о которой рассказано в напе-
чатанном здесь отрывке из книги советского
писателя Георгия Петровича Шторма (род.
в 1898 г.).
Ушаков жаждал скорее сразиться с противником. Но к
этому отнюдь не стремилось начальство: командующий эскад-
рой контр-адмирал Войнович боя не искал.
А турецкий флот опять стоял у Очакова, попрежнему
угрожая Кинбурну. В марте 1788 г. Потемкин 1 вызвал Уша-
кова к Днепровской эскадре, приказав ему прибыть в Херсон.
Однако член Черноморского адмиралтейского правления
контр-адмирал Мордвинов немедленно отправил его обратно.
Он получил за это от Потемкина выговор, но дело было сде-
лано: Ушакова от участия в действиях галерной флотилии
удалось отстранить.
А флотилии этой придавалось большое значение. Ей
предстояло защищать Херсон и вести борьбу за Очаков.
1 Князь Потемкин Г. А., государственный деятель времени Екате-
рины II, главнокомандующий русской армией и флотом, во 2-й войне
с Турцией (1787—1791 гг.).
74
И Потемкин, спешно ее пополняя, строил галеры в разных
местах по берегам Днепра.
Его энергии хватало на все: на постройку судов, выбор
нужных людей, усиление морской артиллерии. Он являлся
главным «командиром края», начальствовал армией и фло-
том, море и суша были в его руках.
Потемкин принял решительные меры для охраны Крыма
ст турецких десантов. На случай, чтобы крымцы не ударили
русским в спину, он приказал отобрать у татар оружие, а та-
тарских лошадей выгнать за Перекоп.
Внезапный упадок духа иногда прерывал его неутомимую
деятельность, и он начинал сомневаться решительно во всем.
В одну из минут такой слабости он написал Екатерине \
что неприятель очень усиливается и что, быть может, следо-
вало бы оставить Крым.
«На оставление Крыма, — ответила Екатерина, — воля
твоя, согласиться не могу: об нем идет война, и если сие
гнездо оставить, тогда и Севастополь, и все труды, и заведе-
ния пропадут...» Недоумевая, как могла ему притти такая
мысль, она писала: «Когда кто сидит на коне, тогда сойдет
ли с оного, чтобы держаться за хвост?..»
А турки обстреливали Кинбурн и пытались уничтожить
лиманскую флотилию. Поведение Войновича возмущало По-
темкина; но все его побуждения оставались напрасными —
Марко Иванович в море не выходил.
Зато в севастопольском адмиралтействе кипела работа.
Люди «переменялись на две вахты». Из Херсона на волнах
доставлялись мачты; их доделывали и ставили на поврежден-
ные суда эскадры. Ушаков сам следил за ремонтом. Работали
день и ночь.
18 июня турецкий флот попал под огонь кинбурнских
пушек, запутался в трудном фарватере и потерял 5 кораб-
лей, 2 фрегата и еще несколько судов. После этого он ушел,
оставив под Очаковом только свою гребную флотилию. Но
ее вскоре заблокировал русский гребной флот.
В тот же день, 18 июня, Войнович вышел в море. Он сде-
лал это, дрожа от страха, положившись во всем на коман-
дира своего авангарда.
И он мог быть вполне спокоен: авангардом командовал
Ушаков.
* ♦
*
Море было свежее и ветер — встречный, когда вышли из
Севастополя. Эскадру Войновича составляли два корабля и
десять фрегатов; за ними следовали двадцать четыре мелких
судна, годных для разведывательной службы и крейсерства у
берегов.
1 Императрица Екатерина II.
75
Войнович держал флаг на корабле «Преображение».
Ушаков шел на «Св. Павле». Перед выходом в море он объ-
явил приказ:
— Люди расписаны по, местам... Каждый знает свое
место и спешит исполнить ему должное... В неприятеля стре-
лять только ближними, прицельными залпами. До подхода на
пистолетный выстрел огня не открывать!
Войновичу он объявил:
— Могу ручаться за успешные действия авангарда,
ежели будет дозволено мне поступать безбоязненно.
— Делай, батюшка, как знаешь, — ответил Марко Ива-
нович и предоставил Ушакову свободу, махнув на все рукой...
Крейсеры донесли, что Эски-Хуссейн получил подкрепле-
ние и сам ищет встречи с русской эскадрой.
Но неприятеля нигде не было видно. Войнович держался
между Очаковом и Березанью— островом св. Евферия, как
назывался он тысячу лет назад.
Флоты киевских князей всегда проходили мимо него,
держа путь к Византии >. Здесь зимовал Святослав, отваж-
ный, неутомимый воитель с русым чубом на бритом темени и
золотой в ухе серьгой.
Тот же ветер тянул с берегов, что и в давние времена
Святослава 1 2.
Турки не появлялись.
Когда Войнович приблизился к Раджибею3, крейсеры
вновь донесли: флот противника под парусами и лавирует в
сторону Севастополя.
Наконец, 29 июня на эскадре заметили турецкие суда.
Они находились близ острова Фидониси, к востоку от
устьев Дуная. С этого дня их уже не теряли из виду. 1 июля
Войнович прислал Ушакову записку:
«Любезный товарищ! Мне бы нужно поговорить с вами.
Пожалуйста, приезжай, если будет досуг. 20 линейных ко-
раблей насчитал!»
Ушаков усмехнулся. У него не было ни досуга, ни жела-
ния говорить с Войновичем.
Утром следующего дня шлюпка доставила новое письмо:
«Если подойдет к тебе капитан-паша, сожги, батюшка,
проклятого! Надобно нам поработать теперича и отделаться
на один конец. Если будет тихо, посылай ко мне часто свои
1 Византия — Восточная римская империя. Получила свое назва-
ние от города Византия, впоследствии названного Константинополем.
В 1453 году турки завершили завоевание Византии взятием Констан-
тинополя.
2 Святослав — князь Киевской Руси, выдающийся полководец
своего времени. Погиб в бою с печенегами в 973 году.
3 Раджибей— укрепление, на месте которого в 1794 году была
основана Одесса.
76
мнения и что предвидишь? Будь здоров и держи всех сомкну-
тыми, авось избавимся...»
— «Авось избавимся!» — повторил Ушаков, скомкал
письмо и скрипнул зубами. — Л вот как избавиться от тебя?!
В тот же день флоты сблизились. Теперь можно было
разглядеть противника. Ушаков, стоя на шканцах смотрел
в подзорную трубу.
Он определял ранг судов и прикидывал в уме соотноше-
ние сил обоих флотов.
У турок было 17 кораблей и 8 фрегатов; 24 мелких
судна держались за ними «в замке».
Ушаков насчитывал 1 100 неприятельских пушек. У Войно-
вича было 550 орудий. Общий вес турецкого залпа составил
бы 410 пудов металла. Вес русского залпа — едва 160 пудов.
Русские корабли, не обшитые медыо, обрастали ракуш-
ками, травою и уступали турецким в быстроте хода. Их
пушки, наспех отлитые на Баташевских заводах, были мало-
калиберными. Потемкин отзывался о них с негодованием:
«Кинулись лить такие, кои легче, и наделали множество
пистолет».
Флот турецкий был гораздо сильнее русского. Но стал он
таким недавно. Из всех народов, живших вблизи Средизем-
ного моря, турки последними завели себе парусные суда.
Еще недавно корабли их были громоздки, плохо воору-
жены и черпали воду нижними батареями при самом слабом
ветре. Экипажи, их не знали своего дела, а командирами
становились те, кто больше за это платил.
После Чесменского боя 1 2 3 началось преобразование турец-
кого флота. Французские инженеры построили Порте8 много
судов по чертежам Тулонского адмиралтейства, снабженных
сильной артиллерией, легких в ходу. На них появились
греки — хорошие, опытные матросы. Но обучить турок по-
прежнему было трудно: они служили во флоте только в
летнее время, осенью же уходили домой.
Порта нашла выход. За проигранные сражения она стала
жестоко наказывать своих адмиралов и капитанов. И турки
теперь сражались отчаянно. Их корабли было легче пото-
пить или сжечь, чем заставить спустить флаг...
На рассвете 3 июля, при тихом северо-восточном ветре
эскадры стали сходиться. Капудан-паша Эски-Хуссейн на-
деялся одолеть слабый русский флот.
1 Часть верхней палубы, почетное место на корабле в царском
флоте.
2 Чесменский бой — морское сражение в 1770 г., происходившее
в Чесменской бухте (Малая Азия), во время которого русский флот
разгромил и сжег турецкий флот.
3 Порта — Турция.
77
Подошедший крейсер принес добрые вести: Потемкин
обложил с моря и суши Очаков и сжег укрывавшиеся в его
бухте турецкие гребные суда.
Это сильно подняло дух команд перед боем. Весть мгно-
венно разнеслась по кораблям и фрегатам, и «ура» прокати-
лось по ним, как залп.
Совсем рассвело. Ясно обозначился остров Фидониси.
Внимание всех теперь было приковано к турецкому флоту...
Он лежал к северо-западу в быстро исчезавшей полосе тумана.
Ушаков в подзорную трубу следил за противником, наблюдая
то самое, что видел уже не раз: турецкий флагман 1 обходил
свой флот и давал словесные указания каждому командиру.
Артиллерии унтер-лейтенант Копытов, рябой, приземи-
стый, стоял рядом с Ушаковым.
— Федор Федорович! — недоумевая, спросил Он. — Что
это делает капитан-паша?!
Ушаков опустил трубу и повернулся к унтер-лейтенанту.
Лицо его было красно, кожа во многих местах лупилась от солн-
ца. Острые молодые глаза щурились в светлых лапках морщин.
— На сигналы в бою не надеется, — сказал он с усмеш-
кой, — и на своих командиров также. Сигналов в дыму не
увидят и будут в незнании, что им делать. Вот и наставляет
их словесно... Но мы флагмана разобьем, и они побегут!..
— А со стороны поглядеть — силища! — пробормотал
Копытов.
— Практикованным, — весело сказал Ушаков, — весьма
выгодно подраться против неискусства! Противник — нерегу-
лярный, хотя и силен...
Эски-Хуссейн тем временем строил флот к бою. Из пяти
кораблей он составил арьергард, из шести — центр, из шести —
авангард и сам пошел в авангарде. Ушаков приказал итти
курсом, параллельным противнику, чтобы выяснить намере-
ния капудан-паши.
Около полудня турки стали спускаться на русскую
эскадру, стремясь обойти и окружить ее авангард.
Ушаков отдал приказ передним своим фрегатам приба-
вить парусов и обойти с наветра головные корабли турецкого
флота. Это дало бы ему возможность поставить неприятеля
в два огня: «Св. Павел» и фрегаты «Берислав» и «Стрела»,
ринувшись вперед, пошли как бы в авангарде у противника.
Эски-Хуссейн понял грозившую ему опасность и тоже усилил
парусность. Его атака не удалась, и теперь он стремился во
что бы то ни стало вырваться вперед.
Командные слова долетали с вражеской эскадры. Вслед
за ними отчаянный крик поднимался на всех турецких судах.-
1 Флагман — командующий соединением военных кораблей. Ко-
рабль, на котором находится командующий, называется флагманским.
78
Матросы порознь тянули снасти, бранились, спорили и даже
вступали между собою в драку. Плохо управляемые суда их
слишком растянулись. Русские же приближались в сомкну-
том строю.
Авангарды сошлись в два часа пополудни. Старший
флагман русской эскадры находился еще за островом, и
руководство боем взял в свои руки Ушаков. Не дожидаясь
сигнала Войновича и ничуть не заботясь о сохра-
нении строя, он обрушился на врага с одним кораблем и
двумя фрегатами; против каждого из них было по три и
четыре турецких корабля.
С обеих сторон открылась жестокая канонада. Но турки
вели огонь беспорядочно и то из одних, то из других орудий.
Русские же стреляли только прицельными выстрелами и раз-
ряжали свои борта полностью, в самый упор.
Ушаковская выучка пошла, наконец, в дело.
Расписанные по местам люди работали дружно и весело.
На батареях не видно было никакой суеты.
Через полчаса два передовых турецких фрегата были от-
резаны от своего флагмана и обратились в бегство, не выдер-
жав русского огня.
Они поставили капудан-пашу под удар, и Ушаков ки-
нулся на него с превосходными силами. К этому он и стре-
мился. Атаковать флагмана и связать его
боем было вернейшим средством привести в смятение ту-
рецкий флот.
Эски-Хуссейн, когда его фрегаты проходили мимо контр-
галсом, стал осыпать их ядрами, требуя, чтобы они возврати-
лись в строй.
Но они бежали, и капудан-паша бросился их пресле-
довать.
— Бездельник! — закричал Ушаков. — Да он их сам, без
моей помощи, разобьет! — И приказал усилить огонь по
флагману.
Вся тяжесть боя легла на Хуссейна. А русский арьергард
и центр громили растянувшуюся эскадру противника и не да-
вали ее судам притти на помощь капудан-паше.
Ушаковцы разряжали свои борта с великим искусством.
«Св. Павел» действовал, как одна огромная пушка. Унтер-
лейтенант Копытов сам наводил орудия и потом считал про-
боины в корпусе адмиральского корабля.
Ветер становился горячим. Все было накалено. По лицу
Ушакова текли струйки пота. Он сорвал с головы парик и
утерся им как полотенцем. В слепящем блеске и зное лежало
древнее Русское море, которое Петр завещал добыть потом-
кам... Копытов, пробегая по палубе, крикнул: «Что, Федор
Федорович, жарко?»—И Ушаков ответил, как Петр говаривал
па своих верфях: «Трудимся в поте лица!»
79
Уже на одном турецком корабле была сбита мачта, на
других — стеньги; потоплена одна шебека. В пятом часу дня
корабль капудан-паши повернул на другой галс и стал
уходить...
Русские фрегаты пустили ему вдогонку залп и разбили
всю корму так, что большие доски полетели в воду.
За бежавшим турецким флагманом устремился и весь
его флот.
Ушаков гнался за ним до наступления сумерек. Но турки
быстро уходили на запад — их спасала легкость в ходу.
Это была победа. Первая большая победа Черномор-
ского флота.
Уже при звездах Ушаков выстроил на верхнем деке
команду.
— Поздравляю, — сказал он, — с первой генеральною
нашего флота баталией!.. Одна доверенность ваша ко мне
совершила сии успехи. Отечество не забудет вас! Спасибо,
братцы!.. — и он поклонился матросам и командирам в пояс.
Команда ответила громовым «ура».
☆
ЛЕОНТИЙ РАКОВСКИЙ
ИЗМАИЛ
(Из романа «Генералиссимус Суворов»)
Суворов Александр Васильевич (1730 —
1800 гг.) — великий русский полководец, один из
основоположников русского военного искусства.
Он провел 63 сражения и во всех одержал
победу. Пользуясь исключительным влиянием
на солдат, А. В. Суворов разделял с ними все
тяготы военной жизни.
В своей полководческой деятельности Суво-
ров шел впереди своего века.
В напечатанном отрыг.ке из романа совет-
ского писателя Леонтия Иосифовича Раковского
(род. в 1895 г.) „Генералиссимус Суворов'* рас-
сказывается о взятии русскими войсками под
командованием А. В. Суворова турецкой крепости
Измаил (1790 г.), считавшейся до этого непри-
ступной.
Хатенка была маленькая — от порога до красного угла
едва семь шагов. Суворов ходил и думал.
Ждать больше нечего. Войска Павла Потемкина верну-
лись все. Его богатыри, апшеронцы и фанагорийцы \ пришли
вчера из Бырлада, с маркитантами. Батареи насыпаны, лест-
ницы и фашины для штурма делают в каждом полку. К ве-
черу окончат рыть ров и насыпать такой же четырехсаженный
вал, как в Измаиле. Ночью сегодня Суворов покажет солда-
1 Солдаты Апшеронского и Фанагорийского полков.
80
С картины Д. Коцебу
Полтавская победа
Переход Суворова через Альпы
С картины В. Сурикова
там, как забрасывать фашинником ров, как приставлять лест-
ницы и лезть на вал. Пора слать измаильскому сераскеру
письмо Потемкина с предложением сдать крепость.
Суворов улыбнулся, вспомнив, какую приписку сделал
Светлейший в конце своего письма к туркам:
«К исполнению назначен храбрый генерал граф Але-
ксандр Суворов-Рымникский».
Суворова турки хорошо знают. «Топал-паша» надолго
останется у них в памяти!
Александр Васильевич шагнул к столу, присел и, взяв
бумагу, написал:
Сераскеру, старшинам и всему обществу. Я с войском
сюда прибыл. 24 часа на размышление для сдачи — воля,
первые мои выстрелы — уже неволя, штурм — смерть.
Помахал листком, чтобы засохли чернила. Сложил длин-
ное потемкинское письмо и свою коротенькую записку и по-
дал адъютанту, сидевшему на лавке у окошка.
— С трубачом к Бендерским воротам. К остальным —
копии. У Михаила Илларионовича есть мулла — пусть пере-
ведет по-турецки.
— Слушаюсь, — ответил адъютант, принимая письма и
направляясь к двери.
— Погоди,— остановил его Суворов.— Трубач и казак без
пики. Письма на дротик. Затрубить. По отзыву — дротик с пись-
мами воткнуть и отъехать назад. Дожидаться ответа. Понял?
— Точно так!
— Погоди. При них обязательно офицер, знающий ту-
рецкий язык. И чтоб поживее!
Суворов ничего не слышал — он был поглощен своим
делом. Даже когда к мазанке стали подъезжать один за дру-
гим генералы, он продолжал диктовать. Суворов лишь на
секунду оборачивался к приезжавшим.
— Александр Николаевич, пожалуйте в избу, я — сей-
час,— сухо сказал он бездарному генералу Самойлову, пле-
мяннику Светлейшего, который до приезда Суворова был за
то, что осаду Измаила нужно снять.
— Осип Михайлович, посиди, голубчик! — приветливо
встретил он ловкого, хитрого де Рибаса.
— А, Миша! — по-дружески кивнул он своему любимцу,
генералу Кутузову, который когда-то, тридцать лет назад,
служил у него в полку ротным командиром.
У мазанки уже стоял целый табун лошадей. Генераль-
ские ординарцы и вестовые шептались в стороне.
Последним приехал Павел Потемкин.
— Перепиши, я погляжу, не пропустил ли чего, — бросил
Суворов адъютанту и пошел в мазанку.
6 За нашу Советскую Родину*
81
В тесной мазанке было полно. Генералы с трудом раз-
местились на двух скамейках. Сидели плечом к плечу. На
обломок доски, концы которого Прошка положил на обе
скамейки, смело уселся де Рибае. Казачьему бригадиру
Матвею Платову нехватило места. У самого порога стояло
пустое ведро. Платов опрокинул его вверх дном и кое-как
уселся на ведре.
Генералы сидели, разговаривая вполголоса. В мазанке
было душно. Тучный Кутузов вытирал вспотевшее лицо
платком.
Суворов быстро вошел в мазанку — генералы даже не
успели встать со своих мест.
— Сидите, господа, сидите! — замахал он рукой.
Он не пошел к столу, на котором лежала карта Измаила
и горели две свечи, а остановился у порога возле Платова.
Суворов обвел всех глазами и подумал: что станут гово-
рить сегодня Потемкин, Самойлов, Львов? Те, кто был за
отступление от Измаила?
Суворов сказал:
— Измаил — крепость без слабых мест. Гарнизон его —
целая армия. Но напрасно турки считают себя в безопасности
за каменными стенами. Русские солдаты достанут их и там.
Против русского оружия ничто не устоит! Два раза наши
войска подходили к Измаилу и два раза отступали. Теперь,
в третий раз, остается либо взять Измаил, либо умереть под
его стенами! Решайте: штурм или отступление?
Все глянули на самого младшего среди присутствую-
щих— Матвея Платова: он должен был говорить первым.
Черноусый Платов быстро поднялся со своего места —
ведро с грохотом упало набок, но Платов даже не посмотрел
на него.
— Штурм! — решительно сказал он.
— Штурм! — подхватили бригадиры Орлов п Вестфалей.
— Штурм! Штурм!—единодушно заговорили все гене-
ралы.
Суворов просиял: «Значит, дошло! Значит, уверены!» Он
порывисто обернулся к Платову и обнял его:
— Спасибо, Матвей! Спасибо, — говорил Суворов гене-
ралам, которые встали со своих мест, — спасибо!
Он поочередно жал каждому руку, приговаривая:
— Сегодня — молиться, завтра — учиться, послезавтра —
победа либо славная смерть!
Ночь была непроницаемо темная — низкие тучи заво-
локли все небо, а от Дуная, который шумел где-то справа,
подымался густой туман. И в этой темноте исчезли грозные,
четырехсаженные стены Измаила, его широкие, наполненные
водою рвы и крепкие каменные бастионы.
82
В ордукалесй 1 не было видно ни огонька. В густом мраке
декабрьской ночи лишь ярко горели бивуачные костры рус-
ских войск, с трех сторон охвативших Измаил. В русском
лагере было тихо, но спали в нем немногие: Суворов назна-
чил на сегодня, на пять часов утра, штурм Измаила, и ждать
оставалось уже недолго.
Ночь была холодная, сырая. Люди жались поближе к огонь-
ку. Костры горели жарче обычного: в них валили все топливо,
что было запасено за неделю,— завтрашнюю ночь все надеялись
ночевать уже не под открытым небом, а в домах Измаила.
Сегодня у бивуачных костров только сидели и разговари-
вали. Никто не латал кафтана, не выкраивал из старой ру-
башки онуч, не чистил ружья. Никто, как обычно у огонька, не
смотрел, скоро ли поспеет каша или закипит в котелке вода.
У каждого давным-давно было вычищено ружье, отточен
штык. Ранец со всем солдатским добром сдан в обоз. А есть
как-то никому не хотелось, да перед самым штурмом быва-
лые люди и не советовали.
Подпоручик Лосев сидел у костра.
Когда Суворов, выезжая из Бырлада к Измаилу, сказал,
что возьмет с собою'сто пятьдесят мушкатеров-апшеронцев,
Лосев упросил полковника отправить и его. Восемь дней они
уже прожили здесь, под Измаилом. Суворов сам учил полки,
как забрасывать фашинником рвы, как взбираться по четы-
рехсаженной лестнице на вал.
И вот, наконец, наступил долгожданный день штурма.
У подпоручика Лосева до сих пор еще шумело в ушах
от беспрерывной пушечной пальбы, которая продолжалась
уже целые сутки. Шестьсот русских орудий — с батарей, с
судов дунайской флотилии и с острова Сулин, лежащего про-
тив Измаила, били по турецкой крепости не умолкая.
И только час тому назад канонада прекратилась.. Можно
было разговаривать не надрываясь.
Лосев сидел у костра вместе со своими мушкатерами. Из
стариков 2-го капральства, в котором служил Лосев, пришли
под Измаил Огнев, Воронов и Зыбин. Только Башилов
остался в Бырладе — его трепала лихорадка.
С вечера, пока еще стреляли пушки, мушкатеры гово-
рили мало: было неприятно натуживаться и кричать, как
неприятно и самому переспрашивать. А когда смолкла пальба,
понемногу разговорились. Заговорили о родине, представ-
ляли, какие снега теперь там, как в это время в деревнях
встают до света молотить. Потом кто-то вспомнил, что се-
годня 11 декабря и, стало быть, завтра солнце поворачивает
на лето, а зима на мороз.
1 Армейская крепость. Турки так называли Измаил потому, что
в нем могла поместиться целая армия.
6*
83
— Говорят, с этого дня зима ходит в медвежьей шкуре,
стучит по крышам, ночью будит баб топить печи, — сказал
Огнев.
— А у нас сказывают,— поддержал его какой-то рябова-
тый мушкатер, — на солновороты медведь в берлоге воро-
чается с боку на бок.
— Где это — у нас? Ты откудова? — серьезно спросил у
него ефрейтор Воронов.
— Из Тулы, — ответил рябоватый мушкатер.
— Хорош заяц — да тумак, хорош парень — да туляк! —
улыбаясь черными цыганскими глазами, вставил Зыбин.
...В это время послышался топот копыт, и из темноты
раздался голос:
— Какой полк?
— Апшеронский! — ответило сразу несколько голосов.
Все обернулись. И в свете костра увидали знакомую
фигуру генерал-аншефа. Суворов был в обычных лакирован-
ных сапогах с широкими раструбами выше колен, в белом
суконном кафтане с зелеными китайчатыми обшлагами и в
своей всегдашней маленькой каске.
— А, молодцы-апшеронны! Храбрецы! Богатыри! Под
Козлуджей, Фокшанами, Рымником делали чудеса. Сегодня
превзойдут сами себя!
— Постараемся, батюшка Александр Васильевич! Не вы-
дадим!— зашумели мушкатеры.
— Раньше времени в город не лезть! Пороховые погреба
беречь! Безоружных не убивать! — говорил Суворов. — А как
у тебя, князь, часы? Верно поставлены? — обернулся он к
полковнику Лобанову-Ростовскому, который подошел, услы-
шав, что с его апшеронцами говорит сам Суворов.
— Поставлены, как у всех, ваше сиятельство, — ответил
полковник, вынимая из кармана часы. — Без двух минут три.
Сейчас должна быть первая ракета.
— Посмотрим, так ли, — сказал Суворов, запрокидывая
голову назад и глядя вверх.
Все невольно последовали его примеру. Смотрели и
ждали. И точно — вдруг раздался треск, и над головами в
черное, покрытое тучами небо взлетела яркая ракета.
Чтобы обмануть бдительность турок, Суворов приказал
каждый день перед зарею пускать ракеты, и сегодня они
не были в диковину туркам.
— Ну, пора. С богом! — сказал Суворов.— Только чур —
не шуметь! — улыбнулся он и тронул коня.
Солдаты осторожно разбирали ружья и становились в
колонну. Костры продолжали гореть.
...Первая колонна, впереди которой шли апшеронцы, уже
несколько минут стояла у самой крепости. Колонна должна
84
была по диспозиции 1 взять каменный редут Табия, спускав-
шийся к самому Дунаю. За апшеронцами пятьдесят рабочих
несли фашины, топоры, кирки, ломы. А дальше шли белорус-
ские егеря и фанагорийцы.
Колонна стояла тихо. Ждала последней, третьей ракеты.
Слышно было, как кто-то сзади, среди рабочих, вдруг кашля-
нул и сразу же оборвал: видимо, зажал рот рукою.
В Измаиле у турок было спокойно. Из-за стен чуть доно-
сился приглушенный шум, да на валу громко перекликались
часовые, а в городе где-то лаяли собаки. Одна вдруг завыла.
— Чует недоброе, — шепнул Лосеву рядом стоявший
Зыбин.
Справа однообразно шумел, бился о камни Дунай.
Лосев прислушался — не слыхать ли, как на судах подъ-
езжает к Измаилу от Сулина десант де Рибаса. Ведь и они
должны в эту минуту быть где-то недалеко. Но ничего
не услышал.
От реки тянул густой туман. Знобило не то от холода,
не то от волнения. Небо все так же было в тучах. До рас-
света оставалось два часа.
И вот, наконец, высоко взвилась последняя ракета. Не
успела она погаснуть в черном, беззвездном небе, как сразу
же загремели пушки. Стреляли с реки, с судов. Ядра про-
черчивали небо.
Притаившийся, затихший было Измаил, оказывается, и
не думал спать — турецкие батареи тотчас же заговорили в
ответ. Огонь от пушечных выстрелов вырывал из темноты то
черную блестящую полосу широкого Дуная, то высокие стены
Измаила с жерлами пушек.
Но смотреть было некогда. Апшеронцы побежали вперед.
У самого рва они рассыпались, и, пока рабочие забрасывали
шестисаженный ров фашинами, апшеронцы стреляли по ре-
дуту — на огоньки турецких выстрелов.
Но вот фашины уложены.
— Вперед, ребята!—закричал полковник Лобанов-Ростов-
ский и первым кинулся через ров.
Лосев бежал вместе со всеми. Пули звенели вокруг. Под но-
гами хрустел фашинник. Кто-то упал убитый — его не успели
оттащить в сторону, спотыкались, падая друг на друга. Кто-то
провалился в ров — фыркал, отплевывался, но плыл к турецкому
берегу. Пули чокались о фашины, пенили воду широкого рва.
Ров перебежали. Дальше дорогу преградил крепкий
палисад. Какой-то мушкатер с остервенением ударил при-
кладом в толстые бревна — напрасно.
— Рабочие, сюда! Топоров скорее! Ломы давай! — кри-
чали все — и офицеры и солдаты, оглядываясь назад.
1 Диспозиция—приказ.
85
Апшеронцы, бросившись ко рву, оттеснили рабочих, и
теперь получилась заминка. Каждая минута была дорога.
Вторая колонна, шедшая слева, уже взбиралась на вал.
Слышно было, как там кричали:
— Лестница мала, надвяжи ее!
— Лезь так. Вперед. Ура!
...Суворов расположился с несколькими штаб-офицерами
на пригорке, в полуверсте от Измаила. Александр Василье-
вич выбрал этот пункт потому, чаю он был в середине всего
полукольца русских войск.
Пока стояла густая темень и вся местность освещалась
только огнями выстрелов, наблюдать, как проходит штурм, было
невозможно. Приходилось всецело полагаться на донесения на-
чальников колонн да почаще самому слать ординарцев.
Суворов волновался, как ни в одном сражении. Он
не мог устоять на месте. Его тянуло туда, где кипел жесто-
кий рукопашный бой. Впервые за все тридцать лет боевой
деятельности он вынужден был оставаться где-то позади.
Суворов ходил по небольшому пригорку — от его склона,
где со своими конями толпились спешенные тридцать казаков
конвоя, до костра, у которого на барабане, с бумагой и каран-
дашом в руках, сидел белобрысый полковник барон Тизенга-
узен. Это был один из любимцев князя Потемкина. Светлейший
прислал его «для примечания военных действий, для журнала
и абресса», а попросту говоря, для слежки за Суворовым и
для того, чтобы потом был предлог дать своему любимцу крест.
В последние дни к Суворову из Ясс понаехало множество
разных сиятельных иностранцев и русских — погреть у Из-
маила руки. Но Суворов всех их прикомандировал к колоннам
и полкам. Барон же оказался хитрее остальных: он оградил
себя от опасности, получив у Светлейшего точное назначение.
«Примечай, примечай!» — иронически думал Суворов каж-
дый раз, доходя до него и круто поворачиваясь налево кругом.
В первые минуты, когда тишину разорвали пушечные
залпы, когда со всех сторон в темноту понеслось громкое
«ура» и ему тотчас же стало вторить заунывное «алла» 1
турок, Суворов беспокоился об одном: как бы в темноте
колонновожатые не напутали чего. Темнота, ночь, с одной
стороны, были на руку русским. Суворов всегда уважал ноч-
ной бой. Как ни были готовы турки к обороне, но все-таки
ночной удар получался неожиданным. Кроме того, неприятель
не мог видеть, какие силы атакуют, и при этом стрелял на-
угад. Но, с другой стороны, темнота имела некоторые неудоб-
ства: в ней трудно ориентироваться.
1 Алла—боевой клич турок.
86
Почти все колонны начали штурм в одно назначенное
время. Только вторая колонна генерала Ласси пошла на
штурм несколькими минутами раньше. К шести часам утра
храбрый Ласси был уже на верху вала. От него прискакал
к Суворову первый ординарец с донесением.
Суворов был рад: дело шло.
Тизенгаузен схватил ординарца за рукав и стал расспра-
шивать его о бое. Ординарец только мог сказать:
— Турки дерутся отчаянно. У нас много поранено и
убито. Секунд-майор Неклюдов первым бросился со стрел-
ками в ров. Без лестниц взошел на бастион. Его ранили.
— Спеши, братец, назад. Потом расскажешь. В штурме
каждый человек дорог! — перебил расспросы барона Суворов.
Все колонны неустрашимо продвигались вперед под гра-
дом пуль и картечи, штыками пробивались через толпы яны-
чар, карабкались на высокие валы.
Хуже других приходилось третьей колонне генерала
Мекноба. Ему выпала труднейшая задача — штурмовать
Измаил с севера. Валы здесь были выше, чем в других
местах крепости, а рвы — шире. Лазутчики и разведка сооб-
щали, что на этих валах стоит со своими отборными яныча-
рами сам сераскер, испытанный в боях Айдозли-Мегмет-паша.
В первые же минуты атаки был ранен командовавший
стрелками колонны принц Гессен-Филипстальский. Генерал
Мекноб С31М повел войска вперед.
Мужество русских солдат и офицеров сломило отчаянное
сопротивление турок. Большой бастион наконец пал, но храб-
рый Мекноб был ранен.
Суворов слал то одного, то другого офицера к колоннам,
рассылал в разные стороны ординарцев.
Уже начинало светать, когда от шестой колонны генерала
Кутузова пришло неприятное донесение: турки с особой силой
наседали на его колонну и дважды оттесняли бугских егерей
до самого края валов. Положение колонны стало критическим:
большинство офицеров выбыло из строя. Только сам Михаил
Илларионович, как всегда счастливый в бою, и на этот раз
уцелел, хотя и дрался плечом к плечу с егерями в рукопаш-
ном бою.
— Скачи к Кутузову. Передай: назначаю его комендантом
Измаила! — приказал Суворов одному из офицеров.
Офицер не успел еще вернуться назад, как Суворов уже
отчетливо увидал в зрительную трубу: весь этот бесконечный
главный вал крепости, общим протяжением в шесть верст,
был* в руках русских. Продырявленные пулями, порубленные
острыми турецкими саблями русские знамена развевались на
стенах Измаила.
Враг не устоял и отступил во внутрь города, в лабиринт
узеньких кривых улиц, в которых каждый дом, конечно, ста-
87
нет крепостью. Впереди предстояло еще много дела, много
жертв, но главное было ясно: русские войска побеждали.
Стоять здесь, на пригорке, и уже ничего не видеть, что
делается там, за этими высокими стенами, Суворов больше
не мог.
— Коня! — обернулся он к казакам и с юношеской лег-
костью прыгнул в седло.
— Ваше сиятельство, у нас все-таки много потерь. Вот
бригадир Рибопьер убит, — начал вкрадчиво Тизенгаузен.
Суворова передернуло: в этих словах потемкинского лю-
бимчика он почувствовал первый укол. Он сразу догадался,
в чем станут обвинять победителя Измаила. Суворов резко
оборвал Тизенгаузена:
— В штурме убит — один, а в осаде от холода и голода
умерло—пять! Простая арифметика, помилуй бог!
И, пришпорив коня, он помчался к Хотинским воротам,
которые изнутри уже открывали русские егеря.
Еще несколько часов тому назад бывшая несокрушимой
грозная турецкая крепость теперь широко раскрывала перед
великим русским полководцем свои ворота.
☆
К. СИМОНОВ
СУВОРОВ'
Уже в горах ему сказали,
Что путь на Сен-Готард закрыт.
Он огляделся — грозный вид!
По скалам в пропасти сползали
И пропадали облака.
Внизу орел парил устало,
И узкая, как нож, река,
С камней, срываясь, клокотала.
Тогда, оборотясь к солдатам,
Он крикнул: «Русские снега
От нас далеко. Что ж, ребята,
Возьмем хоть эти у врага».
Старик шутил, но всякий знал:
Коль шутит он, так жди, что скоро
Махнет рукой, подаст сигнал
Напропалую через горы.
1 Отрывки из поэмы советского писателя К. Симонова «Суворов»
посвящены описанию героического перехода русских войск под командо-
ванием А. В. Суворова через Альпы в 1799 году.
88
Фельдмаршал наш — орел-старик,
Один грешок за ним — горячка:
Хоть на локтях, хоть на карачках
Ползти заставит напрямик.
Он на биваке дров достанет,
Из-под земли харчей найдет,
Зато беда — кто в бой отстанет,
В атаку мешкотно пойдет.
Под ядрами, не дуя в ус,
На роту роту полк уложит
И полк на полк, пока доложат,
Что тыл нам показал француз.
При Нови жаркий приступ был.
Мы трижды их атаковали.
Они нас трижды выбивали.
Завидев полк, идущий в тыл.
Старик примчал в одной рубахе;
Слетев с казацкого седла.
Перед полком, молчавшим в страхе,
Катался по земле со зла.
...Что ж, мы пошли в четвертый раз
И взяли Нови!.. Шли солдаты,
Сержант припоминал Кавказ,
Где он с полком бывал когда-то.
Кусая ус, седой капрал
Глядел на выси Сен-Готарда
И новобранцам бойко врал,
Что заготовлена петарда,—
Вот как забьют да запалят...
Скользя, взбираясь вверх по тропке,
Суворов объезжал отряд;
На вьючной лошади, в коробке,
Везли и жезл и ордена,—
Они нужней ему в столице.
С одним Георгием в петлице,
В мундире грубого сукна,
Он проскакал вперед по мосту.
Дощечки тонкие тряслись.
Свистали пули. Аванпосты
Уже с французами сошлись
И первый натиск задержали.
Так начинался Сен-Готард.
По черным скалам стлался дым,
Уж третий час, как батальоны
Вслед за фельдмаршалом своим
Карабкались по горным склонам.
89
Скользили ноги лошадей,
Вьюки и люди вниз летели.
Француз на выбор бил. Потерн —
Давно, за тысячу людей.
Темнело... А Багратион
Еще не обошел французов.
Он, бросив лошадей и грузы,
Взял гренадерский батальон
И сам повел его по кручам
Глубоко в тыл. Весь день с утра
' Они ползли все ближе к тучам;
Со скал сдували их ветра,
С откосов обрывался камень,
Обвал дорогу преграждал...
Вгрызаясь в трещины штыками,
Они ползли. Суворов ждал.
А время шло, тумана клочья
Спускались на горы. Беда!
Фельдмаршал приказал хоть ночью
Быть в Сен-Готарде. Но когда
Последний заходящий луч
Уже сверкнул за облаками,
Все увидали: выше туч,
Край солнца зацепив штыками.
Там, где ни тропок, ни следов,
От ветра, как орлы, крылаты,
Стоят на гребне синих льдов
Багратионовы солдаты.
Последний горный перевал...
На Рингенкопфе пела вьюга,
Холодный ветер завывал,
Гуськом, хватаясь друг за друга,
Ползли солдаты. Ни кирки,
Ни альпенштока. Ветер в спину.
Перевернувши карабины,
Шли, опираясь на штыки.
Подряд, как волны в океане,
У ног катились облака.
Протянешь руку — и рука
Сейчас же пропадет в тумане.
По сторонам тропы лежали
Обледенелые тела.
Эй, чур, не плакать! Как ни жаль их,
Но где добудешь им тепла,
Где шуба, чтобы их согреть,
Где заступ — вырыть им могилу,
Где хоть фонарь, чтоб через силу
90
В глаза умершим посмотреть?!
Сегодня, заклепавши туго,
Швырнули пушки под откос.
Вся орудийная прислуга
Глядела вниз, давясь от слез.
А пушки падали, стуча,
Подпрыгивая на откосах,
Теряя в воздухе колеса
И медным голосом крича.
Суворов едет рядом с нами,
Он еле жив; два казака,
Вплотную съехавшись конями,
Подмышки держат старика.
Пускай тиранит лихорадка,
Горит в груди, во рту горчит —
Суворов по своей повадке
Все ерничает да ворчит.
Артиллеристам помогая
Забыть про гибель батарей,
Австрийцев матерно ругает
Под громкий хохот егерей.
И, вдруг заметив, что отряд
Опять в дороге унывает,
Он для босых своих солдат
Тверскую йесню запевает:
«Ах, что же с девушкой случилось?
Ах, что же с красной за беда?
Она все лапотки стоптала,
Не может выйти никуда».
Ни разу ни одни войска
Еще не шли по этим тропам.
На них взирает вся Европа,
Во всех углах материка
Гадают, спорят и судачат:
Пройдут они, иль не пройдут,
Что ждет их — гибель или сдача?..
Пусть их гадают! Только тут,
Среди лишений и страданий,
Среди камней и снежных груд,
Солдаты знали без гаданий,
Что русские везде пройдут!
1938-1939 гг.
☆
91
A. H. РАДИЩЕВ
БЕСЕДА О ТОМ, ЧТО ЕСТЬ СЫН
ОТЕЧЕСТВА
(Отрывок)
Александр Николаевич Радищев (1749 —
1802 гг.) — выдающийся русский писатель, рево-
люционный деятель, борец против царизма и
крепостного права в России, крупный просве-
титель XVIII века, материалист. Перу Радищева
принадлежит знаменитое произведение „Путе-
шествие из Петербурга в Москву", в котором
он смело и страстно выступил против само-
державия и крепостничества в защиту крепо-
стных крестьян и выдвинул идею народной
революции. По приказу императрицы Екатери-
ны 11 Радищев был арестован в 1790 году и
приговорен к смертной казни, которая была за-
менена ссылкой в Сибирь в Илимский острог
на 10 лет.
А. Н. Радищев был великим патриотом и
беззаветно любил русский народ.
Ниже печатается отрывок из его „Беседы
о том, что есть сын Отечества", — произведе-
ния, направленного против царизма, вельмож и
помещиков.
Не все рожденные в Отечестве достойны величественного
наименования сына Отечества (патриота)... Кому не известно,
что имя сына Отечества принадлежит человеку, а не зверю или
скоту, или другому бессловесному животному? Известно, что
человек существо свободное, поелику одарено умом, разумом
и свободною волею; что свобода его состоит в избрании луч-
шего, что сие лучшее познает он и избирает посредством ра-
зума, постигает пособием ума и стремится всегда к прекрас-
ному, величественному, высокому... Но в ком заглушены сии
способности, сии человеческие чувствования, может ли укра-
шаться величественным именем сына Отечества? Он не чело-
век, но что? он ниже скота... Человек, человек потребен для
ношения имени сына Отечества! — Но где он? где сей укра-
шенный достойно сим величественным именем? — Не в объя-
тиях ли неги и любострастия? Не объятый ли пламенем гор-
дости, любоначалия, насилия? — Не зарытый ли в сквернопри-
быточестве, зависти, зловожделении, вражде и раздоре со
всеми, даже и теми, кои одинаково с ним чувствуют, и к од-
ному и тому же устремляются? — или не погрязший ли в тину
лени, обжорства и пиянства?.. Не сей ли есть сын Отечества?—
или тот, поднимающий величавым образом на твердь небесную
свой взор, попирающий ногами своими всех, кои находятся
пред ним, терзающий ближних своих насилием, гонением, при-
92
теснением, заточением, лишением звания, собственности, муче-
нием, прельщением, обманом и самым убийством... сей ли есть
сын Отечества? — Или тот, простирающий объятия свои к за-
хвачению богатства и владений целаго Отечества своего, а
ежели бы можно было, и целаго света, и который с хладно-
кровием готов отъять у злосчастнейших соотечественников
своих и последний крохи, поддерживающий унылую и темную
их жизнь, ограбить, расхитить их пылинки собственности...
И так, не сему ли принадлежит имя сына Отечества? — Или не
тот ли, сидящий за исполненным произведениями всех четы-
рех стихий столом, коего услаждению вкуса и брюха жертвуют
несколько человек, отъятых от служения Отечеству, дабы по
пресыщении мог он быть перевален в постель, и там бы спо-
койно уже заниматься потреблением других произведений, ка-
кие он вздумает, пока сон отнимет у него силу двигать че-
люстьми своими... Глас разума, глас законов, начертанных в
природе и сердце человеков, не согласен наименовать вычис-
ленных людей сынами Отечества! Самые те, кои подлинно
таковы суть, произнесут суд (не на себя, ибо они себя не на-
ходят такими), но на подобных себе и приговорят исклю-
чить таковых из числа сынов Отечества... Доказано уже, что
истинный человек и сын Отечества есть одно и то же... для
него нет низкого состояния в служении Отечеству; служа
оному, он знает, что он содействует здравоносному обращению,
так сказать, крови государственного тела. Он скорее согла-
сится погибнуть и исчезнуть, нежели подать собою другим
пример неблагонравия и тем отнять у Отечества детей, кои бы
могли быть украшением и подпорою онаго; он страшится за-
разить соки благосостояния своих сограждан; он пламенеет
нежнейшею любовью к целости и спокойствию своих соотчичей;
ничего столько не жаждет зреть, как взаимной любви между
ними; он возжигает сей благотворный пламень во всех серд-
цах; не страшится трудностей, встречающихся ему npS сем
благородном его подвиге; преодолевает все препятствия,
неутомимо бдит над сохранением честности, подает благие со-
веты и наставления, помогает несчастным, избавляет от опас-
ностей заблуждения и пороков, и ежели уверен в том, что
смерть его принесет крепость и славу Отечеству, то не стра-
шится пожертвовать жизнию; естьли же она нужна для Оте-
чества, то сохраняет ее для всемерного соблюдения законов
естественных и отечественных; по возможности своей отвра-
щает все, могущее запятнать чистоту, и ослабить благонаме-
ренность оных, яко пагубу блаженства и совершенствование
соотечественников своих. Словом, он благонравен! Вот
другой верный знак сына Отечества! Третий же и, как кажется,
последний отличительнейший знак сына Отечества, когда он
благороден... Тот есть прямо благороден, которого
сердце не может не трепетать от нежной радости при едином
93
имени Отечества и который не ина ко чувствует при том воспо-
минании (которое в нем непрестанно), как бы то говорено
было о драгоценнейшей всего на свете его части. Он не жерт-
вует благом Отечества предрассудкам, кои мечутся, яко бли-
стательные, в глаза его; всем жертвует для блага онаго.
1789 г.
☆
л. н. толстой
ВОИНА И МИР
(Отрывки)
В романе „Война и мир" великого русского
писателя Льва Николаевича Толстого (1828 —
1910 гг.) одним из главных героев является
великий русский полководец М. И. Кутузов
(1745—1813 гг.).
Михаил Илларионович Кутузов — ученик и
сподвижник А. В. Суворова—был полководцем,
глубоко верившим в творческие силы русского
народа. С его именем неразрывно связана исто-
рическая победа русских над Наполеоном в Оте-
чественной войне 1812 года.
Напечатанные в книге отрывки из романа
посвящены описанию эпизодов похода русской
армии в Австрию в 1805 году против Наполеона
(„Смотр Кутузовым полка" и „Действия забытой
батареи капитана Тушина"), а также из Отече-
ственной войны 1812 года („Денисов", „Уверен-
ность в победе" и „Кутузов под Красным").
СМОТР КУТУЗОВЫМ ПОЛКА
— Едет! — закричал в это время махальный.
Полковой командир, покраснев, подбежал к лошади, дро-
жащими руками взялся за стремя, перекинул тело, оправился,
вынул шпагу и с счастливым, решительным лицом, набок рас-
крыв рот, приготовился крикнуть. Полк встрепенулся, как
оправляющаяся птица, и замер.
— Смир-р-р-на! — закричал полковой командир потрясаю-
щим душу голосом, радостным для себя, строгим в отноше-
нии к полку и приветливым в отношении к подъезжающему
начальнику.
По широкой, обсаженной деревьями, большой, бесшоссей-
ной дороге, слегка погромыхивая рессорами, шибкою рысью
ехала высокая голубая венская коляска цугом. За коляской
скакали свита и конвой кроатов. Подле Кутузова сидел
австрийский генерал в странном, среди черных русских, белом
94
мундире. Коляска остановилась у полка. Кутузов и австрий-
ский генерал о чем-то тихо говорили, и Кутузов слегка улыб-
нулся, в то время как, тяжело ступая, он опускал ногу с
подножки, точно как будто и не было этих 2000 людей,
которые не дыша смотрели на него и на полкового командира.
Раздался крик команды, опять полк звеня дрогнул, сде-
лав на караул. В мертвой тишине послышался слабый голос
главнокомандующего. Полк рявкнул: «Здравья желаем, ваше
го-го-го-ство!» И опять всё замерло. Сначала Кутузов
стоял на одном месте, пока полк двигался; потом Кутузов
рядом с белым генералом, пешком, сопутствуемый свитою,
стал ходить по рядам.
По тому, как полковой командир салютовал главно-
командующему, впиваясь в него глазами, вытягиваясь и Под-
бираясь, как наклоненный вперед ходил за генералами по
рядам, едва удерживая подрагивающее движение, как под-
скакивал при каждом слове и движении главнокомандую-
щего, — видно было, что он исполнял свои обязанности под-
чиненного еще с большим наслаждением, чем обязанности
начальника. Полк, благодаря строгости и старательности
полкового командира, был в прекрасном состоянии сравни-
тельно с другими, приходившими в то же время к Браунау.
Отсталых и больных было только 217 человек. И всё было
исправно, кроме обуви.
Кутузов прошел по рядам, изредка останавливаясь и
говоря по нескольку ласковых слов офицерам, которых он
знал по турецкой войне, а иногда и солдатам. Поглядывая
на обувь, он несколько раз грустно покачивал головой и ука-
зывал на нее австрийскому генералу с таким выражением,
что как бы не упрекал в этом никого, но не мог не видеть,
как это плохо. Полковой командир каждый раз при этом
забегал вперед, боясь упустить слово главнокомандующего
касательно полка...
Кутузов шел медленно и вяло мимо тысяч глаз, которые
выкатывались из своих орбит, следя за начальником. Поров-
нявшись с 3-й ротой, он вдруг остановился. Свита, не пред-
видя этой остановки, невольно надвинулась на него.
— А, Тимохин! — сказал главнокомандующий, узнавая
капитана... ’ z
Казалось, нельзя было вытягиваться больше того, как
вытягивался Тимохин, в то время как полковой командир
делал ему замечание. Но в эту минуту обращения к нему
главнокомандующего капитан вытянулся так, что, казалось,
посмотри на него главнокомандующий еще несколько вре-
мени, капитан не выдержал бы; и потому Кутузов, видимо,
поняв его положение и желая, напротив, всякого добра капи-
95
тану, поспешно отвернулся. По пухлому, изуродованному
раной лицу Кутузова пробежала чуть заметная улыбка.
— Еще измайловский товарищ, — сказал он. — Храбрый
офицер! Ты доволен им? — спросил Кутузов у полкового
командира...
— Очень доволен, ваше высокопревосходительство.
...Полк разобрался ротами и направился к назначенным
квартирам невдалеке от Браунау, где надеялся обуться,
одеться и отдохнуть после трудных переходов...
Счастливое расположение духа начальства после смотра
перешло и к солдатам. Рота шла весело. Со всех сторон
переговаривались солдатские голоса.
— Как же сказывали, Кутузов кривой, об одном глазу?
— Л то нет! Вовсе кривой.
— Не... брат, глазастее тебя. Сапоги и подвертки — всё
оглядел...
— Как он, братец ты мой, глянет на ноги мне... ну!
думаю...
— А другой-то австрияк, с ним был, словно мелом вы-
мазан. Как мука, белый. Я чай, как амуницию чистят!
— Что, Федешоу!.. сказывал он, что ли, когда отраже-
ния начнутся? Ты ближе стоял? Говорили всё, в Брунове сам
Бунапарте стоит.
— Бунапарте стоит! ишь врет, дура! Чего не знает!
Теперь пруссак бунтуетг'Австрияк его, значит, усмиряет. Как
он замирится, тогда и с Бунапартом война откроется. А то,
говорит, в Брунове Бунапарте стоит! То-то и видно, что
дурак. Ты слушай больше.
— Вишь черти квартирьеры! Пятая рота, гляди, уже в
деревню заворачивает, они кашу сварят, а мы еще до места
не дойдем.
— Дай сухарика-то, чорт.
— А табаку-то вчера дал? То-то, брат. Ну, на, бог
с тобой.
— Хоть бы привал сделали, а то еще верст пять про-
прем не емши.
— То-то любо было, как немцы нам коляски подавали.
Едешь, знай: важно!
— А здесь, братец, народ вовсе оголтелый пошел. Там
всё как будто поляк был, всё русской короны; а нынче, брат,
сплошной немец пошел.
— Песенники вперед!—послышался крик капитана.
И перед роту с разных рядов выбежало человек два-
дцать. Барабанщик-запевало обернулся лицом к песенникам
и, махнув рукой, затянул протяжную солдатскую песню, на-
чинавшуюся: «Не заря ли, солнышко занималося...» и кончав-
96
Военный совет в Филях
С картины А. Кившенко
Пленные французы
С картины И. Прянишникова
шуюся словами: «То-то, братцы, будет слава нам с Камен-
скиим отцом...». Песня эта была сложена в Турции и пелась
теперь в Австрии, только с тем изменением, что на место
«Каменскиим отцом» вставляли слова: «Кутузовым отцом».
Оторвав по-солдатски эти последние слова и махнув
руками, как будто он бросал что-то на землю, барабанщик,
сухой и красивый солдат лет сорока, строго оглянул солдат-
песенников и зажмурился. Потом, убедившись, что все глаза
устремлены на него, он как будто осторожно приподнял
обеими руками какую-то невидимую, драгоценную вещь над
головой, подержал ее так несколько секунд и вдруг отчаянно
бросил ее:
Ах, вы сени мои, сени!
«Сени новые мои...», — подхватили двадцать голосов, и
ложечник, несмотря на тяжесть амуниции, резво выскочил
вперед и пошел задом перед ротой, пошевеливая плечами и
угрожая кому-то ложками. Солдаты, в такт песни размахи-
вая руками, шли просторным шагом, невольно попадая в
ногу. Сзади роты послышались звуки колес, похрускиванье
рессор и топот лошадей. Кутузов со свитой возвращался в
город. Главнокомандующий дал знак, чтобы люди продол-
жали итти вольно, и на его лице и на всех лицах его свиты
выразилось удовольствие при звуках песни, при виде пляшу-
щего солдата и весело и бойко идущих солдат роты.
действия забытой БАТАРЕИ КАПИТАНА ТУШИНА
Про батарею Тушина было забыто, и только в самом
конце дела, продолжая слышать канонаду в центре, князь
Багратион послал туда дежурного штаб-офицера и потом
князя Андрея, чтобы велеть батарее отступать как можно
скорее. Прикрытие, стоявшее подле пушек Тушина, ушло, по
чьему-то приказанию, в середине дела; но батарея про-
должала стрелять и не была взята французами только потому,
что неприятель не мог предполагать дерзости стрельбы четы-
рех никем не защищенных пушек. Напротив, по энергичному
действию этой батареи он предполагал, что здесь, в центре,
сосредоточены главные силы русских, и два раза пытался
атаковать этот пункт и оба раза был прогоняем картечными
выстрелами одиноко стоявших на этом возвышении четырех
пушек.
Скоро после отъезда князя Багратиона Тушину удалось
зажечь Шенграбен.
— Вишь, засумятились! Горит! Вишь, дым-то! Ловко!
Важно! Дым-то, дым-то! — заговорила прислуга, оживляясь.
Все орудия без приказания били в направлении пожара.
Как будто подгоняя, подкрикивали солдаты к каждому вы-
7 За нашу Советскую Родину
стрелу: «Ловко! Вот так-так! Ишь, ты... Важно!» Пожар, раз-
носимый ветром, быстро распространялся. Французские
колонны, выступившие за деревню, ушли назад, но, как бы в.
наказание, за эту неудачу, неприятель выставил правее
деревни десять орудий и стал бить из них по Тушину.
Из-за детской радости, возбужденной пожаром, и азарта
удачной стрельбы по французам наши артиллеристы заме-
тили эту батарею только тогда, когда два ядра и вслед за
ними еще четыре ударили между орудиями и одно повалило
двух лошадей, а другое оторвало ногу ящичному вожатому.
Оживление, раз установившееся, однако, не ослабело, а
только переменило настроение. Лошади были заменены дру-
гими из запасного лафета, раненые убраны, и четыре орудия
повернуты против десятипушечной батареи. Офицер, товарищ
Тушина, был убит в начале дела, и в продолжение часа из
сорока человек прислуги выбыли семнадцать, но артилле-
ристы всё так же были веселы и оживлены. Два раза они
замечали, что внизу, близко от них, показывались французы,
и тогда они били по ним картечью.
Маленький человек, с слабыми, неловкими движениями,
требовал себе беспрестанно у денщика еще трубочку за это,
как он говорил, и, рассыпая из нее огонь, выбегал вперед
и из-под маленькой ручки смотрел на французов.
— Круши, ребята! — приговаривал он и сам подхваты-
вал орудия за колеса и вывинчивал винты.
В дыму, оглушаемый беспрерывными выстрелами, застав-
лявшими его каждый раз вздрагивать, Тушин, не выпуская
своей носогрелки, бегал от одного орудия к другому, то
прицеливаясь, то считая заряды, то распоряжаясь переменой
и перепряжкой убитых и раненых лошадей, и покрикивал
своим слабым, тоненьким, нерешительным голоском. Лицо
его всё более и более оживлялось. Только когда убивали
или ранили людей, он морщился и, отворачиваясь от убитого,
сердито кричал на людей, как всегда, мешкавших поднять
раненого или тело. Солдаты, большею частью красивые
молодцы (как и всегда в батарейной роте, на две головы
выше своего офицера и вдвое шире его), все, как дети в
затруднительном положении, смотрели на своего командира,
и то выражение, которое было на его лице, неизменно отра-
жалось на их лицах.
Вследствие этого страшного гула, шума, потребности
внимания и деятельности Тушин не испытывал ни малейшего
неприятного чувства страха, и мысль, что его могут убить
или больно ранить, не приходила ему в голову. Напротив,
ему становилось всё веселее и веселее. Ему казалось, что
уже очень давно, едва ли не вчера, была та минута, когда он
увидел неприятеля и сделал первый выстрел, и что клочок
поля, на котором он стоял, был ему давно знакомым, род-
93
ственным местом. Несмотря на то, что он всё помнил, всё
соображал, всё делал, что мог делать самый лучший офицер
в его положении, он находился в состоянии, похожем на лихо-
радочный бред или на состояние пьяного человека.
Из-за оглушающих со всех сторон звуков своих орудий,
из-за свиста и ударов снарядов неприятелей, из-за вида
вспотевшей, раскрасневшейся, торопящейся около орудий
прислуги, из-за вида крови людей и лошадей, из-за вида
дымков неприятеля на той стороне (после которых всякий
раз прилетало ядро и било в землю, в человека, в орудие или
в лошадь), — из-за вида этих предметов у него в голове
установился свой фантастический мир, который составлял
его наслаждение в эту минуту. Неприятельские пушки в его
воображении были не пушки, а трубки, из которых редкими
клубами выпускал дым невидимый курильщик.
— Вишь, пыхнул опять, — проговорил Тушин шопотом
про себя, в то время как с горы выскакивал клуб дыма и
влево полосой относился ветром, — теперь мячик жди —
отсылать назад.
— Что прикажете, ваше благородие? — спросил фейер-
веркер, близко стоявший около него и слышавший, что оц
бормотал что-то.
— Ничего, гранату... — отвечал он.
«Ну-ка, наша Матвевна», говорил он про себя. Матвев-
ной представлялась в его воображении большая крайняя,
старинного литья пушка. Муравьями представлялись ему
французы около своих орудий. Красавец и пьяница первый
нумер второго орудия в его мире был дядя; Тушин чаще
других смотрел на него и радовался на каждое его движе-
ние. Звук, то замиравшей, то опять усиливавшейся ружейной
перестрелки под горою представлялся ему чьим-то дыханьем,
Он прислушивался к затиханью и разгоранью этих звуков.
«Ишь, задышала опять, задышала», говорил он про себя.
Сам он представлялся себе огромного роста, мощным
мужчиной, который обеими руками швыряет французам ядра.
— Ну, Матвевна, матушка, не выдавай! — говорил он,
отходя от орудия, как над его головой раздался чуждый,
незнакомый голос:
— Капитан Тушин! Капитан!
Тушин испуганно оглянулся. Это был тот штаб-офицер,
который выгнал его из Грунта. Он запыхавшимся голосом
кричал ему:
— Что вы, с ума сошли? Вам два раза приказано отсту-
пать, а вы...
«Ну, за что они меня?..» — думал про себя Тушин, со
страхом глядя на начальника.
— Я ., ничего... — проговорил он, приставляя два пальца
к козырьку.-— Я...
7'
99
Но полковник не договорил всего, что хотел. Близко про-
летевшее ядро заставило его, нырнув, согнуться на лошади. Он
замолк и только что хотел сказать еще что-то, как еще ядро
остановило его. Он поворотил лошадь и поскакал прочь.
— Отступать! Все отступать! — прокричал он издалека.
Солдаты засмеялись. Через минуту приехал адъютант
с тем же приказанием.
Это был князь Андрей. Первое, что он увидел, выезжая
на то пространство, которое занимали пушки Тушина, была
отпряженная лошадь с перебитою ногой, которая ржала
около запряженных лошадей. Из ноги ее, как из ключа,
лилась кровь. Между передками лежало несколько убитых.
Одно ядро за другим пролетало над ним, в то время как он
подъезжал, и он почувствовал, как нервическая дрожь про-
бежала по его спине. Но одна мысль о том, что он боится,
снова подняла его. «Я не могу бояться», подумал он и мед-
ленно слез с лошади между орудиями. Он передал приказа-
ние и не уехал с батареи. Он решил, что при себе снимет
орудия с позиции и отведет их. Вместе с Тушиным, шагая
через тела и под страшным огнем французов, он занялся
уборкой орудий.
— А то приезжало сейчас начальство, так скорее
драло, — сказал фейерверкер князю Андрею, — не так, как
ваше благородие.
Князь Андрей ничего не говорил с Тушиным. Они оба
были так заняты, что, казалось, и не видали друг друга.
Когда, надев уцелевшие из четырех два орудия на передки,
они двинулись под гору (одна разбитая пушка и единорог
были оставлены), князь Андрей подъехал к Тушину.
— Ну, до свидания, — сказал князь Андрей, протягивая
руку Тушину.
— До свидания, голубчик, — сказал Тушин, — милая
душа! прощайте, голубчик,— сказал Тушин со слезами, кото-
рые неизвестно почему вдруг выступили ему на глаза.
ДЕНИСОВ'
Приняв командованье над армиями, Кутузов вспомнил
о князе Андрее и послал ему приказание прибыть в главную
квартиру.
Князь Андрей приехал в Царево-Займише в тот самый
день и в то самое время дня, когда Кутузов делал первый
смотр войскам. Князь Андрей остановился в деревне у дома
священника, у которого стоял' экипаж главнокомандующего,
1 В лице подполковника Денисова Л. Н. Толстой изобразил одного
из героев Отечественной войны 1812 г. — Дениса Давыдова — командира
партизанских отрядов, действовавших в тылу наполеоновских войск. (АВТ.).
100
и сел на лавочке у ворот, ожидая светлейшего, как все назы-
вали теперь Кутузова. На поле за деревней слышны были то
звуки полковой музыки, то рев огромного количества голо-
сов, кричавших «ура!» новому главнокомандующему. Тут же
у ворот, шагах в 10-ти от князя Андрея, пользуясь отсут-
ствием князя и прекрасною погодой, стояли два денщика,
курьер и дворецкий. Черноватый, обросший усами и бакен-
бардами, маленький гусарский' подполковник подъехал к
воротам и, взглянув на князя Андрея, спросил: здесь ли
стоит светлейший и скоро ли он будет?
Князь Андрей сказал, что он не принадлежит к штабу
светлейшего и тоже приезжий. Гусарский подполковник обра-
тился к нарядному денщику, и денщик главнокомандующего
сказал ему с тою особенною презрительностью, с которою
говорят денщики главнокомандующих с офицерами:
— Что светлейший? Должно быть сейчас будет. Вам что?
Гусарский подполковник усмехнулся в усы на тон
денщика, слез с лошади, отдал ее вестовому и подошел к
Болконскому, слегка поклонившись ему. Болконский посто-
ронился на лавке. Гусарский подполковник сел подле него.
— Тоже дожидаетесь главнокомандующего? — загово-
рил гусарский подполковник.— Говорят, всем доступен, слава
Богу. А то с колбасниками беда! Не даром Ермолов в немцы
просился. Теперь авось и русским говорить можно будет.
А то чорт знает что делали. Всё отступали, всё отступали.
Вы делали поход? — спросил он.
— Имел удовольствие, — отвечал князь Андрей, — не
только участвовать в отступлении, но и потерять в этом от-
ступлении всё, что имел дорогого, не говоря об именьях
и родном доме... отца, который умер с горя. Я смоленский.
— А?.. Вы князь Болконский? Очень рад познакомиться:
подполковник Денисов, более известный под именем Васьки,—
сказал Денисов, пожимая руку князя Андрея и с особенно
добрым вниманием вглядываясь в лицо Болконского. — Да,
я слышал, — сказал он с сочувствием и, помолчав немного,
продолжал: — Вот и скифская война. Это всё хорошо, только
не для тех, кто своими боками отдувается. А вы князь
Андрей Болконский? — Он покачал головой. — Очень рад,
князь, очень рад познакомиться, — прибавил он опять с
грустною улыбкой, пожимая ему руку.
Князь Андрей знал Денисова по рассказам Наташи о ее
первом женихе. Это воспоминанье и сладко и больно пере-
несло его теперь к тем болезненным ощущениям, о которых
он последнее время давно уже не думал, но которые всё-
таки были в его душе. В последнее время столько других
и таких серьезных впечатлений, как оставление Смоленска,
его приезд в Лысые Горы, недавнее известие о смерти отца,—
столько ощущений было испытано им, что эти воспоминания
101
уже давно не приходили ему, и когда пришли, далеко не
подействовали на него с прежнею силой. И для Денисова
тот ряд воспоминаний, которые вызвало имя Болконского,
было далекое, поэтическое прошедшее, когда он, после ужина
и пения Наташи, сам не зная как, сделал предложение
пятнадцатилетней девочке. Он улыбнулся воспоминаниям
того времени и своей любви к Наташе и тотчас же перешел
к тому, что страстно и исключительно теперь занимало его.
Это был план кампании, который он придумал, служа во
время отступления на аванпостах. Он представлял этот план
Барклаю-де-Толли и теперь намерен был представить его
Кутузову. План основывался на том, что операционная линия
французов слишком растянута и что вместо того или вместе
с тем, чтобы действовать с фронта, загораживая дорогу
французам, нужно было действовать на их сообщения. Он
начал разъяснять свой план князю Андрею.
— Они не могут удержать всей этой линии. Это невоз-
можно, я отвечаю, что прорву их; дайте мне 500 человек, я
разорву их, это верно! Одна система — партизанская.
Денисов встал и, делая жесты, излагал свой план Бол-
конскому. В средине его изложения крики армии, более
нескладные, более распространенные и сливающиеся с музы-
кой и песнями, послышались на месте смотра. На деревне
послышался топот и крики.
— Сам едет, — крикнул казак, стоявший у ворот, — едет!
Болконский и Денисов подвинулись к воротам, у которых
стояла кучка солдат (почетный караул), и увидали подвигав-
шегося по улице Кутузова, верхом на невысокой гнедой
лошадке. Огромная свита генералов ехала за ним. Барклай
ехал почти рядом, толпа офицеров бежала за ними и вокруг
них и кричала: «ура!»
Вперед его во двор проскакали адъютанты. Кутузов,
нетерпеливо подталкивая свою лошадь, плывшую иноходью
под его тяжестью, и беспрестанно кивая головой, приклады-
вал руку к белой кавалергардской (с красным околышем и
без козырька) фуражке, которая была на нем. Подъехав к по-
четному караулу молодцов-гренадеров, большею частью ка-
валеров, отдававших ему честь, он с минуту молча, внима-
тельно посмотрел на них начальническим упорным взглядом и
обернулся к толпе генералов и офицеров, стоявших вокруг
него. Лицо его вдруг приняло тонкое выражение; он вздернул
плечами с жестом недоумения.
— Ис такими молодцами всё отступать и отступать! —
сказал он. — Ну, до свиданья, генерал, — прибавил он и тро-
нул лошадь в ворота мимо князя Андрея и Денисова.
— Ура! ура! ура! — кричали сзади его.
С тех пор, как не видал его князь Андрей, Кутузов еще
потолстел, обрюзг и оплыл жиром. Но знакомые ему белый
102
глаз и рана, и выражение усталости в его лице и фигуре
были те же. Он был одет в мундирный сюртук (плеть на тон-
ком ремне висела через плечо) и, тяжело расплываясь и
раскачиваясь, сидел на своей бодрой лошадке.
— Фю... фю... фю...— засвистал он чуть слышно, въезжая
на двор. На лице его выражалась радость успокоения чело-
века, намеревающегося отдохнуть после представительства.
Он вынул левую ногу из стремени, повалившись всем телом и
поморщившись от усилия, с трудом занес ее на седло, обло-
котился коленкой, крякнул и спустился на руки к казакам
и адъютантам, поддерживавшим его.
Он оправился, оглянулся своими сощуренными глазами
и, взглянув на князя Андрея, видимо, не узнав его, зашагал
своею ныряющею походкой к крыльцу...
— Фю... фю... фю, — просвистал он и опять оглянулся на
князя Андрея. Впечатление лица князя Андрея, только после
нескольких секунд (как это часто бывает у стариков), связа-
лось с воспоминанием о его личности.
— А здравствуй, князь, здравствуй, голубчик, пойдем...—
устало проговорил он, оглядываясь, и тяжело вошел на скри-
пящее под его тяжестью крыльцо. Он расстегнулся и сел на
лавочку, стоявшую на крыльце.
— Ну что отец?
— Вчера получил известие о его кончине, — коротко
сказал князь Андрей.
Кутузов испуганно-открытыми глазами посмотрел на
князя Андрея, потом снял фуражку и перекрестился: «Цар-
ство ему небесное! Да будет воля Божия над всеми нами!»
Он тяжело, всею грудью вздохнул и помолчал. «Я его любил
и уважал и сочувствую тебе всею душой». Он обнял князя
Андрея, прижал его к своей жирной груди и долго не от-
пускал от себя. Когда он отпустил его, князь Андрей увидал,
что расплывшиеся губы Кутузова дрожали, и на глазах были
слезы. Он вздохнул и взялся обеими руками за лавку, чтобы
встать.
— Пойдем, пойдем ко мне, поговорим, — сказал он; но
в это время Денисов, так же мало робевший перед началь-
ством, как и перед неприятелем, несмотря на то, что адъю-
танты у крыльца сердитым топотом останавливали его,
смело, стуча шпорами по ступенькам, вошел на крыльцо.
Кутузов, оставив руки упертыми на лавку, недовольно смот-
рел на Денисова. Денисов, назвав себя, объявил, что имеет
сообщить его светлости дело большой важности для блага
отечества. Кутузов усталым взглядом стал смотреть на Дени-
сова и досадливым жестом, приняв руки и сложив их на
животе, повторил: «Для блага отечества? Ну что такое?
Говори». Денисов покраснел, как девушка (так странно было
видеть краску на этом усатом, старом и пьяном лице) и смело
103
начал излагать свой план разрезания операционной линии
неприятеля между Смоленском и Вязьмой. Денисов жил в
этих краях и знал хорошо местность. План его казался,
несомненно, хорошим, в особенности по той силе убеждения,
которая была в его словах. Кутузов смотрел себе на ноги
и изредка оглядывался на двор соседней избы, как будто он
ждал чего-то неприятного оттуда. Из избы, на которую он
смотрел, действительно во время речи Денисова показался
генерал с портфелем подмышкой.
— Что? — в середине изложения Денисова проговорил
Кутузов, — уже готовы?
— Готов, ваша светлость, — сказал генерал. Кутузов
покачал головой, как бы говоря: «как это всё успеть одному
человеку», и продолжал слушать Денисова.
— Даю честное благородное слово русского офицера,—
говорил Денисов,— что я разорву сообщения На-
полеона.
— Тебе Кирилл Андреевич Денисов, обер-интендант, как
приходится? — перебил его Кутузов.
— Дядя родной, ваша светлость.
— О! приятели были,— весело сказал Кутузов.— Хорошо,
хорошо, голубчик, оставайся тут при штабе, завтра пого-
ворим. — Кивнув головой Денисову, он отвернулся и про-
тянул руку к бумагам, которые принес ему Коновницын...
УВЕРЕННОСТЬ В ПОБЕДЕ
Общее выражение лица Кутузова было сосредоточенное,
спокойное внимание и напряжение, едва превозмогавшее
усталость слабого и старого тела.
В 11 часов утра ему привезли известие о том, что
занятые французами флеши были опять отбиты, но что
князь Багратион ранен. Кутузов ахнул и покачал
головой.
— Поезжай к князю Петру Ивановичу и подробно узнай,
что и как, — сказал он одному из адъютантов, и вслед за
тем обратился к принцу Виртембергскому, стоявшему по-
зади его.
— Не угодно ли будет вашему высочеству принять
командованье 2-ю армией.
Вскоре после отъезда принца, так скоро, что он еще
не мог доехать до Семеновского, адъютант принца вер-
нулся от него и доложил светлейшему, что принц просит
войск.
Кутузов поморщился и послал Дохтурову приказание
принять командование 2-ю армией, а принца, без которого,
как он сказал, он не может обойтись в эти важные минуты,
просил вернуться к себе. Когда привезено было известие о
104
взятии в плен Мюрата и штабные поздравляли Кутузова,
он улыбнулся.
— Подождите, господа, — сказал он. — Сраженье вы-
играно, и в пленении Мюрата нет ничего необыкновенного.
Но лучше подождать радоваться. — Однако он послал адъю-
танта проехать по войскам с этим известием.
Когда с левого фланга прискакал Щербинин с донесе-
нием о занятии французами флешей и Семеновского, Кутузов,
по звукам поля сражения и по лицу Щербинина угадав, что
известия были не хорошие, встал, как бы разминая ноги, и,
взяв под руку Щербинина, отвел его в сторону.
— Съезди, голубчик, — сказал он Ермолову, — посмотри,
нельзя ли что сделать.
Кутузов был в Горках, в центре позиции русского войска.
Направленная Наполеоном атака на наш левый фланг была
несколько раз отбиваема. В центре французы не подвинулись
далее Бородина. С левого фланга кавалерия Уварова заста-
вила бежать французов.
В третьем часу атаки французов прекратились. На всех
лицах, приезжавших с поля сражения, и на тех, которые
стояли вокруг него, Кутузов читал выражение напряженности,
дошедшей до высшей степени. Кутузов был доволен успехом
дня сверх ожидания. Но физические силы оставляли старика.
Несколько раз голова его низко опускалась, как бы падая, и
он задремывал. Ему подали обедать.
Флигель-адъютант Вольцоген, тот самый, который, про-
езжая мимо князя Андрея, говорил, что войну надо im Raum
verlegen ’, и которого так ненавидел Багратион, во время
обеда подъехал к Кутузову. Вольцоген приехал от Барклая
с донесением о ходе дел на левом фланге. Благоразумный
Барклай-де-Толли, видя толпы отбегающих раненых и рас-
строенные зады армии, взвесив все обстоятельства дела,
решил, что сражение проиграно, и с этим известием прислал
к главнокомандующему своего любимца.
Кутузов с трудом жевал жареную курицу и сузившимися,
повеселевшими глазами взглянул на Вольцогена.
Вольцоген, небрежно разминая ноги, с полупрезритель-
ною улыбкой на губах, подошел к Кутузову, слегка дотронув-
шись до козырька рукою.
Вольцоген обращался с светлейшим с некоторою афекти-
рованною небрежностью, имеющею целью показать, что он
как высоко образованный военный предоставляет русским
делать кумира из этого старого, бесполезного человека, а
сам знает с кем он имеет дело. «Der alte Herr (как называли
Кутузова в своем кругу немцы), macht sich ganz bequeni2,
1 Перенести в пространство.
1 Старый господин покойно устроился.
105
подумал Вольцоген, и, строго взглянув на тарелки, стоявшие
перед Кутузовым, начал докладывать старому господину
положение дел на левом фланге так, как приказал ему
Барклай и как он сам его видел и понял.
— Все пункты нашей позиции в руках неприятеля и
отбить нечем, потому что войск нет; они бегут, и нет воз-
можности остановить их, — докладывал он.
Кутузов, остановившись жевать, удивленно, как будто
не понимая того, что ему говорили, уставился на Вольцогена.
Вольцоген, заметив волнение des alten Herrn l, с улыбкой
сказал:
— Я не считал себя вправе скрыть от вашей светлости
того, что я видел... Войска в полном расстройстве...
— Вы видели? Вы видели?.. — нахмурившись, закричал
Кутузов, быстро вставая и наступая на Вольцогена. — Как
вы... как вы смеете!.. — делая угрожающие жесты трясу-
щимися руками и захлебываясь, закричал он. — Как смеете
вы, милостивый государь, говорить это м н е. Вы ничего
не знаете. Передайте от меня генералу Барклаю, что его
сведения несправедливы и что настоящий ход сражения
известен мне, главнокомандующему, лучше, чем ему.
Вольцоген хотел возразить что-то, но Кутузов пере-
бил его.
— Неприятель отбит на левом и поражен на правом
фланге. Ежели вы плохо видели, милостивый государь, то
не позволяйте себе говорить того, чего вы не знаете. Извольте
ехать к генералу Барклаю и передать ему назавтра мое непре-
менное намерение атаковать неприятеля, — строго сказал
Кутузов. Все молчали, и слышно было одно тяжелое дыхание
запыхавшегося старого генерала. — Отбиты везде, за что я
благодарю бога и наше храброе войско. Неприятель побежден
и завтра погоним его из священной земли русской,— сказал
Кутузов, крестясь; и вдруг всхлипнул от наступивших слез.
Вольцоген, пожав плечами и скривив губы, молча отошел к
стороне, удивляясь uber diese Eingenommenheit des alten
Herrn1 2.
— Да вот он мой герой, — сказал Кутузов к полному,
красивому, черноволосому генералу, который в это время
входил на курган. Это был Раевский, проведший весь день
на главном пункте Бородинского поля.
Раевский доносил, что войска твердо стоят на своих
местах и что французы не смеют атаковать более.
Выслушав его, Кутузов по-французски сказал:
— Vous ne pensez done pas comme les autres que
nous sommes obliges de nous retirer?
1 Старого господина.
2 На это самодурство старого господина.
106
— Au contraire, votre altesse, dans les affaires Indecises
c’est tojours le plus opiniatre qui reste victorieux,— отвечал
Раевский, — etmon opinion...1
— Кайсаров! — кликнул Кутузов своего адъютанта.—
Садись, пиши приказ на завтрашний день. А ты, — обратился
он к другому, — поезжай по линии и объяви, что завтра мы
атакуем.
Пока шел разговор с Раевским и диктовался приказ,
Вольцоген вернулся от Барклая и доложил, чю генерал
Барклай-де-Толли желал бы иметь письменное подтвержде-
ние того приказа, который отдавал фельдмаршал.
Кутузов, не глядя на Вольцогена, приказал написать этот
приказ, который, весьма основательно, для избежания личной
ответственности, желал иметь бывший главнокомандующий.
И по неопределимой, таинственной связи, поддерживаю-
щей во всей армии одно и то же настроение, называемое
духом армии и составляющее главный нерв войны, слова
Кутузова, его приказ к сражению на завтрашний день, пере-
дались одновременно во все концы войска.
Далеко не самые слова, не самый приказ передавались в
последней цепи этой связи. Даже ничего не было похожего
в тех рассказах, которые передавали друг другу на разных
концах армии, на то, что сказал Кутузов; но смысл его слов
сообщился повсюду, потому что то, что сказал Кутузов, вы-
текало не из хитрых соображений, а из чувства, которое
лежало в душе главнокомандующего, так же, как и в душе
каждого русского человека.
И узнав то, что назавтра мы атакуем неприятеля, из
высших сфер армии услыхав подтверждение того, чему они
хотели верить, измученные, колеблющиеся люди утешались и
ободрялись.
КУТУЗОВ ПОД КРАСНЫМ
5-го ноября был первый день так называемого Краснен-
ского сражения. Перед вечером, когда уже после многих
споров и ошибок генералов, заведших не туда, куда надо;
после рассылок адъютантов, с противу-приказаниями, когда
уже стало ясно, что неприятель везде бежит, и сражения
не может быть и не будет, Кутузов выехал из Красного и
поехал в Доброе, куда была переведена в нынешний день
главная квартира.
День был ясный, морозный. Кутузов с огромною свитой
недовольных им, шушукающихся за ним генералов, на своей
1 Вы, стало быть, не думаете, как другие, что мы должны
отступить?
— Напротив, ваша светлость, в нерешительных делах остается побе-
дителем тот, кто упрямее, и мое мнение...
107
жирной, белой лошадке ехал к Доброму. По всей дороге
толпились, отогреваясь у костров, партии взятых нынешний
день французских пленных (взято их было в этот день
7 тысяч). Недалеко от Доброго огромная толпа оборванных,
обвязанных и укутанных чем попало пленных гудела говором,
стоя на дороге подле длинного ряда отпряженных француз-
ских орудий. При приближении главнокомандующего говор
замолк, и все глаза уставились на Кутузова, который в своей
белой с красным околышем шапке и ваточной шинели, горбом
сидевшей на его сутулых плечах, медленно подвигался по
дороге. Один из генералов докладывал Кутузову, где взяты
орудия и пленные.
Кутузов, казалось, был чем-то озабочен и не слышал слов
генерала. Он недовольно щурился и внимательно и при-
стально вглядывался в те фигуры пленных, которые представ-
ляли особенно жалкий вид. Большая часть лиц французских
солдат былй изуродованы отмороженными носами и щеками,
и почти у всех были красные, распухшие и гноившиеся
глаза.
Одна кучка французов стояла близко у дороги, и два
солдата — лицо одного из них было покрыто болячками —
разрывали руками кусок сырого мяса. Что-то было страшное
и животное в том беглом взгляде, который они бросили на
проезжающих, и в том злобном выражении, с которым сол-
дат с болячками, взглянув на Кутузова, тотчас же отвернулся
и продолжал свое дело.
Кутузов долго внимательно поглядел на этих двух сол-
дат; еще более сморщившись, он прищурил глаза и раздум-
чиво покачал головой. В другом месте он заметил русского
солдата, который, смеясь и трепля по плечу француза, что-то
ласково говорил ему. Кутузов опять с тем же выражением
покачал головой.
— Что ты говоришь? — спросил он у генерала, продол-
жавшего докладывать и обращавшего внимание главно-
командующего на французские взятые знамена, стоявшие
перед фронтом Преображенского полка.
— А, знамена! — сказал Кутузов, видимо с трудом отры-
ваясь от предмета, занимавшего его мысли. Он рассеянно
оглянулся.
Тысячи глаз со всех сторон, ожидая его слова,
смотрели на него.
Перед Преображенским полком он остановился, тяжело
вздохнул и закрыл глаза. Кто-то из свиты махнул, чтобы
державшие знамена солдаты подошли и поставили их древ-
ками знамен вокруг главнокомандующего. Кутузов помолчал
несколько минут и, видимо, неохотно, подчиняясь необходи-
мости своего положения, поднял голову и начал говорить.
108
Толпы офицеров окружили его. Он внимательным взглядом
обвел кружок офицеров, узнав некоторых из них.
— Благодарю всех! — сказал он, обращаясь к солдатам
и опять к офицерам. В тишине, воцарившейся вокруг него,
отчетливо слышны были его медленно выговариваемые
слова: — благодарю всех за трудную и верную службу.
Победа совершенная, и Россия не забудет вас. Вам слава во
веки! — Он помолчал, оглядываясь.
— Нагни, нагни ему голову-то, — сказал он солдату,
державшему французского орла и нечаянно опустившему его
перед знаменем Преображенцев. — Пониже, пониже, так-то
вот. Ура! ребята,— быстрым движением подбородка обратясь
к солдатам, проговорил он.
— Ура-ра-ра! — заревели тысячи голосов.
Пока кричали солдаты, Кутузов, согнувшись на седле,
склонил голову, и глаз его засветился кротким, как будто
насмешливым, блеском.
— Вот что, братцы,— сказал он, когда замолкли
голоса...
И вдруг голос и выражение лица его изменились: пере-
стал говорить главнокомандующий, а заговорил простой,
старый человек, очевидно что-то самое нужное желавший
сообщить теперь своим товарищам.
В толпе офицеров и в рядах солдат произошло движение,
чтоб яснее слышать то, что он скажет теперь.
— А вот что, братцы. Я знаю, трудно вам, да что же
делать! Потерпите; недолго осталось. Выпроводим гостей,
отдохнем тогда. За службу вашу вас царь не забудет. Вам
трудно, да все же вы дома; а они — видите, до чего они до-
шли,— сказал он, указывая на пленных. — Хуже нищих
последних...
Он смотрел вокруг себя и в упорных, почтительно
недоумевающих, устремленных на него взглядах он читал
сочувствие своим словам: лицо его становилось все светлее
и светлее от старческой кроткой улыбки, звездами морщив-
шейся в углах губ и глаз. Он помолчал и как бы в недоуме-
нии опустил голову.
— А и то сказать, кто же их к нам звал? По делом им,
м...и... в г..., — вдруг сказал он, подняв голову. И взмахнув
нагайкой, он галопом, в первый раз во всю кампанию, поехал
прочь от радостно хохотавших и ревевших ура, расстрои-
вавших ряды солдат.
1864—1869 гг.
☆
109
М. Ю. ЛЕРМОНТОВ
БОРОДИНО
Стихотворение „Бородино” великого рус-
ского поэта Михаила Юрьевича Лермонтова
(1814 — 1841 гг.) дает яркую художественную
картину Бородинского сражения с точки зре-
ния русского солдата-патриота как предста-
вителя народа, победившего наполеоновскую
армию и изгнавшего ее из России.
«Скажи-ка, дядя, ведь недаром
Москва, спаленная пожаром,
Французу отдана.
Ведь были ж схватки боевые,
Да, говорят, еще какие!
Недаром помнит вся Россия
Про день Бородйна!»
—1 Да, были люди в наше время,
Не то, что нынешнее племя:
Богатыри — не вы!
Плохая им досталась доля:
Немногие вернулись с поля...
Не будь на то господня воля,
Не отдали б Москвы.
Мы долго молча отступали,
Досадно было, боя ждали,
Ворчали старики:
«Что ж мы? на зимние квартиры?
Не смеют, что ли, командиры
Чужие изорвать мундиры
О русские штыки?»
И вот нашли большое поле:
Есть разгуляться где на воле!
Построили редут.
У наших ушки на макушке!
Чуть утро осветило пушки
И леса синие верхушки —
Французы тут-как-тут.
Забил заряд я в пушку туго
И думал: угощу я друга!
Постой-ка, брат, мусыо:
Что тут хитрить, пожалуй к бою;
Уж мы пойдем ломить стеною,
Уж постоим мы головою
За родину свою!
ПО
Два дня мы были в перестрелке.
Что толку в этакой безделке?
Мы ждали третий день.
Повсюду стали слышны речи:
«Пора добраться до картечи!»
И вот на поле грозной сечи
Ночная пала тень.
Прилег вздремнуть я у лафета,
И слышно было до рассвета,
Как ликовал француз.
Но тих был наш бивак открытый:
Кто кивер чистил весь избитый,
Кто штык точил, ворча сердито,
Кусая длинный ус.
И только небо засветилось,
Все шумно вдруг зашевелилось;
Сверкнул за строем строй.
Полковник наш рожден был хватом:
Слуга царю, отец солдатам...
Да, жаль его: сражен булатом,
Он спит в земле сырой.
И молвил он, сверкнув очами:
«Ребята! Не Москва ль за нами?
Умремте ж под Москвой,
Как наши братья умирали!»
И умереть мы обещали,
И клятву верности сдержали
Мы в Бородинский бой.
Ну ж был денек! Сквозь дым летучий
Французы двинулись, как тучи,
И все на наш редут.
Уланы с пестрыми значками,
Драгуны с конскими хвостами,
Все промелькнули перед нами,
Все побывали тут.
Вам не видать таких сражений!..
Носились знамена, как тени,
В дыму огонь блестел,
Звучал булат, картечь визжала,
Рука бойцов колоть устала,
И ядрам пролетать мешала
Гора кровавых тел.
111
Изведал враг в тот день немало,
Что значит русский бой удалый,
Наш рукопашный бой!..
Земля тряслась — как наши груди,
Смешались в кучу кони, люди,
И залпы тысячи орудий
Слились в протяжный вой...
Вот смерилось. Были все готовы
Заутра бой затеять новый
И до конца стоять...
Вот затрещали барабаны —
И отступили бусурманы.
Тогда считать мы стали раны,
Товарищей считать.
Да, были люди в наше время,
Могучее, лихое племя:
Богатыри — не вы.
Плохая им досталась доля:
Немногие вернулись с поля.
Когда б на то не божья воля,
Не отдали б Москвы.
1837 г.
☆
И. А. КРЫЛОВ
ВОЛК НА ПСАРНЕ
Басня „Волк на псарне" является патриоти-
ческим произведением знаменитого русского
баснописца Ивана Андреевича Крылова (1768—
1844 гг.) об Отечественной войне 1812 года.
В образе волка Крылов изобразил Наполеона,
а в образе седого ловчего — гениального рус-
ского полководца М. И. Кутузова.
Волк, ночью, думая залезть в овчарню,
Попал на псарню.
Поднялся вдруг весь псарный двор.
Почуя серого так быстро забияку,
Псы залились в хлевах и рвутся вон на драку;
Псари кричат: «Ахти, ребята, вор!»
И вмиг ворота на запор;
В минуту псарня стала адом.
Бегут: иной с дубьем,
Иной с ружьем.
112
— _«Огня!» кричат: «огня!» — Пришли с огнем.
Мой Волк сидит, прижавшись в угол задом.
Зубами щелкая и ощетиня шерсть,
Глазами, кажется, хотел бы всех он съесть;
Но, видя то, что тут не перед стадом,
И что приходит, наконец,
Ему рассчесться за овец,—
Пустился мой хитрец
В переговоры,
И начал так: «Друзья! к чему весь этот шум?
Я, ваш старинный сват и кум,
Пришел мириться к вам, совсем не ради ссоры;
Забудем прошлое, уставим общий лад!
А я, не только впредь не трону здешних стад,
Но сам за них с другими грызться рад,
И волчьей клятвой утверждаю,
Что я...» — «Послушай-ка, сосед»,
Тут ловчий перервал в ответ:
«Ты сер, а я, приятель, сед,
И волчью вашу я давно натуру знаю;
А потому обычай мой:
С волками иначе не делать мировой.
Как снявши шкуру с них долой».
И тут же выпустил на Волка гончих стаю.
1812 г.
А. С. ПУШКИН
К ЧА А ДАЕВУ'
Любви, надежды, тихой славы
Недолго нежил нас обман,
Исчезли юные забавы,
Как сон, как утренний туман;
Но в пас горит еще желанье,
Под гнетом власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем призыванье.
Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой,
Как ждет любовник молодой
Минуту верного свиданья.
1 П. Я. Чаадаев — друг А. С. Пушкина.
В За нашу Советскую Родику
из
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы.
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
1818 г.
☆
А. С. ПУШКИН
В СИБИРЬ
Эти стихи были написаны в конце 1826 и
в начале 1827 года. А. С. Пушкин послал их
своим друзьям и знакомым революционерам-
декабристам, осужденным на каторжные работы
в Сибирь после неудачного восстания 14 де- *
кабря 1825 года.
Поэт-декабрист А. И. Одоевский» ответил
А. С. Пушкину стихами „Струн веших пламенные
звуки../1, которые тоже печатаются в этой книге.
Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье,
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.
Несчастью верная сестра,
Надежда в мрачном подземелье,
Разбудит бодрость и веселье,
Придет желанная пора:
Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затЪоры,
Как в ваши каторжные норы
Доходит мой свободный глас.
Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут — и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут.
114
А. И. ОДОЕВСКИЙ
(1802—1839 гг.)
А. С. ПУШКИНУ
В ОТВЕТ НА ЕГО ПОСЛАНИЕ
В СИБИРЬ
Струн вещих пламенные звуки
До сердца нашего дошли!
К мечам рванулись наши руки,
Но лишь оковы обрели.
Но будь покоен, бард цепями,
Своей судьбой гордимся мы
И за затворами тюрьмы
В душе смеемся над царями.
Наш скорбный труд не пропадет:
Из искры возгорится пламя —
И православный наш народ
Сберется под святое знамя.
Мечи скуем мы из цепей
И вновь зажжем огонь свободы,
И с нею грянем на царей, —
И радостно вздохнут народы.
☆
И. С. НИКИТИН
(1824—1861 гг.)
РУСЬ
Под большим шатром
Голубых небес,—
Вижу — даль степей
Зеленеется.
И на гранях их,
Выше темных туч,
Цепи гор стоят
Великанами.
Поэт, певец.
115
По степям, в моря,
Реки катятся,
И лежат пути
Во все стороны.
Посмотрю на юг:
Нивы зрелые,
Что камыш густой,
Тихо движутся;
Мурава лугов
Ковром стелется,
Виноград в садах
Наливается.
Гляну к северу:
Там, в глуши пустынь,
Снег, что белый пух,
Быстро кружится;
Подымает грудь
Море синее,
И горами лед
Ходит по морю,
И пожар небес
Ярким заревом
Освещает мглу
Непроглядную...
х
Это ты, моя
Русь державная,
Моя родина
Православная!
Широко ты, Русь,
По лицу земли,
В красе царственной
Развернулася!
У тебя ли нет
Поля чистого,
Где б разгул нашла
Воля смелая?
116
У тебя ли нет
Про-запас казны,
Для друзей стола,
Меча недругу?
У тебя ли нет
Богатырских сил,
Старины святой,
Громких подвигов?
Перед кем себя
Ты унизила?
Кому в черный день
Низко кланялась?
На полях своих,
Под курганами
Положила ты
Татар полчища.
Ты на жизнь и смерть
Вела спор с Литвой
И дала урок
Ляху гордому.
И давно ль было,
Когда с запада
Облегла тебя
Туча темная?
Под грозой ее
Леса падали,
Мать сыра-земля
Колебалася.
И зловещий дым
От горевших сел
Высоко вставал
Черным облаком!
Вдруг со всех концов
Поднялася Русь.
Собрала детей,
Стариков и жен,
Приняла гостей
На кровавый пир.
117
И в глухих степях,
Под сугробами,
Улеглися спать
Гости навеки.
Хоронили их
Вьюги снежные,
Бури севера
О них плакали!..
И теперь среди
Городов твоих
Муравьем кишит
Православный люд.
По седым морям
Из далеких стран,
На поклон тебе
Корабли идут.
И поля цветут,
И леса шумят,
И лежат в земле
Груды золота.
И во всех концах
Света белого
Про тебя идет
Слава громкая.
Уж и есть за что,
Русь могучая,
Полюбить тебя,
Назвать матерью.
Стать за честь твою
Против недруга,
За тебя в нужде
Сложить голову!
1851 г.
☆
118
С. СЕРГЕЕВ-ЦЕНСКИЙ
НАХИМОВ
(Отрывки из романа «Севастопольская страда»)
Нахимов Павел Степанович (1803—1855 гг.)—
знаменитый русский флотоводец, адмирал, герой
Севастопольской обороны в Крымскую войну
1853—1856 гг.
П. С. Нахимов горячо любил военно-мор-
ской флот. Под его командованием русский флот
нанес сокрушительное поражение турецкому
флоту в сражении при Синопе.
В обращении с подчиненными П. С. Нахи-
мов соединял высокую требовательность с по-
вседневной заботой о них. Он пользовался боль-
шим авторитетом среди русских офицеров и
матросов.
Роман советского писателя Сергея Николае-
вича Сергсева-Ценского (род. в 1876 г.)—„Сева-
стопольская страда“, отрывок из которого напе-
чатан в книге,является эпопеей обороны Севасто-
поля во время Крымской войны.
Три недели, прошедшие с того памятного для интервен-
тов дня, когда блестяще был отбит их штурм, не принесли
отдыха Нахимову.
Каждый день был полон своих забот, хотя бомбарди-
ровка редко когда подымалась выше тысячи снарядов в день,
а штуцерная стрельба была обычной.
Беспокойство за участь города, губернатором которого он
считался, возросло даже: причиной его была канонада в ночь
с пятого на шестое июня, открытая неприятельской эскадрой.
По судам этой эскадры была ответная пальба с фортов,
однако результаты пальбы остались -неизвестны, между тем
канонада продолжалась шесть часов подряд. Закупорку рейда
затопленными судами Нахимов потом внимательно осматри-
вал сам, подъехав к ней на гичке. Он нашел, что часть судов
раскачалась благодаря штормам, другие же засосало илом, —
мачты их скрылись, — и перед ним осязательно возникла
опасность прорыва флота союзников на рейд, откуда он мог
бы в короткое время разгромить город в тех его частях, кото-
рые были пока недоступны выстрелам с сухопутных батарей.
...Оставить Севастополь хотя бы и после трех штурмов
для него, моряка, было то же самое, что сдать судно неприя-
телю после какого угодно кровавого боя.
Можно было удивляться, — и многие удивлялись тому,
с каким хладнокровием каждый день обходил Нахимов ба-
стионы во время самого жестокого иногда обстрела их;
а между тем для него это было совершенно естественно.
119
С дней ранней юности он готовил себя для борьбы, а не
для легких служебных успехов в гостиных высшего началь-
ства или за канцелярским столом. Он не рожден был рито-
ром, однако и административные таланты его были слабы,
и в этом отношении он очень охотно признавал превосходство
над собой Корнилова.
Но зато своим совсем не картинным, а в высшей степени
простым хладнокровием перед лицом неотвратимой, смертель-
ной опасности он превосходил всех своих сослуживцев, по-
тому, что это было деловитое хладнокровие обстрелянного
матроса, для которого палуба корабля — крепость, которому
дана возможность отстреливаться от врага, но не дано спосо-
бов прятаться от него или бежать.
Когда молодой еще, однако успевший уже совершить
кругосветное плаванье, лейтенант Нахимов на флагманском
корабле «Азов» стал участником знаменитого в летописях
морских сражений Наваринского боя, он провел весь бой ря-
дом с матросами, у орудий.
В этом бою он, обвеянный уже штормами трех оке-
анов и большей половины морей, получил окончательный
закал.
Бой был неимоверно жестокий. «Азов» сражался одновре-
менно против пяти турецких судов. Он получил полтораста
пробоин в корпусе, кроме того, что у него были разбиты все
мачты, однако он не только уцелел, но сумел благодаря
несравненным действиям матросов у орудий потопить два
больших фрегата и корвет и сжечь восьмидесятипушечный
корабль и фрегат, то есть уничтожить все пять судов, с кото-
рыми бился.
Нахимов был представлен к «Георгию» и чину капитан-
лейтенанта, как особенно отличившийся среди младших офи-
церов в этом бою, а между тем, он только и делал, что де-
лали матросы около него, — направлял орудийный огонь, не
обращая никакого внимания на действие огня противника.
Наварин создал Нахимова-бойца: выковал его за четыре
часа на всю остальную жизнь, дал ему законченную форму.
И молодых офицеров потом, когда стал командиром корабля,
затем целой эскадры, он воспитывал не для смотров только,
а для боя. как и матросов.
Долго пришлось ему ждать этого нового боя, правда, це-
лых двадцать шесть лет! Иной бы мог и размагнититься за
такой срок, оравнодушеть, обрастая с годами чинами, орде-
нами и жиром, приобресть только начальственную важность,
тяжелую поступь и хриплый рык. Но не размагнитился Нахи-,
мов и создал свою яркую страницу в книге крупнейших схва-
ток на море — Синоп.
Но это была двойная победа: не только над турецким
флотом, поддержанным огнем береговых батарей, — еще и над
120
штормами Черного моря в осенние месяцы. Продержаться
с парусной эскадрой несколько недель в море, несмотря на
постоянные ветры, переходящие в шквалы и штормы, — это
был тоже подвиг, на который оказался способен только Нахи-
мов с командами, воспитанными им самим.
Половина судов нахимовской эскадры не вынесла такой
передряги и потребовала ремонта, — вынесли люди, изумив
этим даже адмиралов английских и французских флотов...
Отгремел Синопский бой, началась упорнейшая борьба за
Севастополь: почти десять месяцев жесточайшего шторма,
почти непрерывный Синопский бой.
— Павел Степанович, вам бы не ездить сегодня на ба-
стионы...
— А почему же-с это не ездить? Нет-с, знаете ль, там
мне как-то свободнее дышится...
Это были слова, найденные очень точно. Свободнее всего
дышать Нахимов мог только на бастионах, то есть на тех же
наваринско-синопских кораблях, стоявших на совершенно не-
зыблемом якоре и делавших свое грозное дело при всем ти-
пично русском добродушии их команд.
Белокурый, голубоглазый, весь светящийся именно этим
русским добродушием в небоевое время, когда он, — полный
адмирал, — был вполне доступен любому матросу и терпеливо
выслушивал любое заявление, Нахимов на бастионах, во
время сильнейшей пальбы, только подтягивался, становился
зорче, поднимал голос до резкого крика, потому что иначе
было нельзя, но он продолжал оставаться тем, кем был и
в исключительные часы Наварина: матросом при том или
ином орудии, комендором, а не командиром.
Однако в этом-то именно и было его истинное величие.
Он, адмирал, был матрос душою, и по-матросски твердо знал
он только одно, что родной Севастополь надо отстаивать до
последнего вздоха.
— Мы все здесь ляжем-с! — говорил он так же часто,
как и совершенно спокойно.
И когда был убит брат командира парохода «Владимир»
лейтенант Бутаков на батарее своего имени, он, адмирал, нес
его гроб, как мог бы нести только отец гроб своего сына. Бее
флотские — офицеры и матросы — были дети этого старого
холостяка, но не очень старого еще человека: пятьдесят два
года — не большая старость; и кошелек его был открыт для
всех.
...Матросов на бастионах он всегда выслушивал внима-
тельно, если то, с чем они обращались к нему, касалось
стрельбы из орудий или распорядков, нуждавшихся в улучше-
нии; и часто, покачивая головой, отзывался он им:
— Это, братец ты мой, ты говоришь дело-с! Это
верно-с!
121
Хотя бывало иногда и так, что слушает-слушает иного
матроса Нахимов и вдруг прикрикнет на него:
— Дичь, дичь порешь, брось! Взять бы тебя за хохол да
оттрепать как следует, чтобы ты у меня времени не отнимал
зря-с!
А матроса Кошку он вскоре после штурма шестого июня
приказал списать с третьего бастиона на корабль «Ягудиил»
за беспробудные кутежи.
— Пускай-ка проспится и в чувство взойдет, а то он тут
весь ваш бастион споит-с! — говорил он контр-адмиралу Пан-
филову. — Через недельку его возьмите-с.
Однако убежденный в том, что сырая вода летом бывает
вредна для здоровья, если ее не сдобрить красным вином, он
часто посылал на бастионы бочонки вина.
Больные и раненые матросы, лежавшие в госпиталях,
были для него предметом особых забот: сплошь и рядом, не
желая заводить «письменности?», давал он свои деньги, чтобы
купили для них то, в чем они нуждались.
Один свитский офицер, прибывший из Петербурга, вздумал
притти с визитом к Нахимову и встретил его выходящим из дому.
— Ну, что это вы там выдумали-с! — удивился Нахимов,
когда узнал от него о цели его прихода. — Какие у нас теперь
визиты-с! Да я и не так интересен, чтобы стоило вам хлопо-
тать о знакомстве со мною-с... А вот, если хотите, я вам по-
кажу четвертый бастион-с, — это штука любопытная-с, а ко
мне потом приходите просто обедать-с.
Нахимову никогда не случалось водить солдат в атаку,
как, например, Хрулеву, или даже просто командовать ими:
пехотного строя командам он* так и не научился. Говорить
речей солдатам ему тоже не приходилось, да он едва ли мог
бы когда-нибудь сказать прочувствованную и в то же время
кудрявую речь, как это умели делать иные искусники.
Он только появлялся каждый день среди солдат на бата-
реях и редутах, и солдаты видели это, и этого было с них
довольно, чтобы считать высокого сутуловатого адмирала
в золотых эполетах своим генералом. Даже и не генералом, .
пожалуй, а как-то так, — не то чтобы ниже генерала, а го-
раздо ближе к ним, чем любой генерал.
Они даже и адмиралом его не называли, и если спраши-
вал новичок-солдат у старого:
— Это кто же такой пошел в аполетах-то?
Старый отвечал с непременной одобрительной улыбкой:
— А это же флотской, Павел Степаныч... Начальника
гарнизону, стало быть, помощник.
Не все из солдат твердо знали фамилию адмирала, кото-
рый приезжал на укрепление на своей серой смирной лошадке,
но что звали его Павел Степаныч, это было известно всем,
кто хотя бы два дня провел на бастионах в прикрытии.
122
Вице-адмирал Новосильский был на четвертом бастионе
с самого начала осады, как контр-адмирал Панфилов на
третьем. Несколько генералов, как Семякин, Шульц, князь
Урусов и другие в разное время ведали разными участками
линии обороны; Нахимов же появлялся везде и почти еже-
дневно.
Он как-то сросся со всей обороной Севастополя, плотно
сросся с батареями, редутами, арсеналом, портом, судами
в бухтах, матросами у орудий, солдатами в блиндажах и па
банкетах, с двухэтажным домом в начале Екатерининской
улицы, в котором жил и где был его штаб, наконец, со своим
серым коньком, который вынес его из неразберихи после взя-
тия Камчатки французами...
Казалось всем, что его-то именно, Павла Степановича
Нахимова, оторвать от всего этого никак нельзя. Севастополь
без Нахимова, — это как-то не вмещалось ни в чье сознание...
Было 28 июня. В этот день союзники почему-то затеяли
с раннего утра частую пальбу против Корабельной. Пальба
затихла к полудню, но спустя часа два началась снова, при-
чем особенно усердствовали англичане против третьего ба-
стиона. ’
...После обеда Нахимов обыкновенно отдыхал, так как
вставал он рано. Кроме того, после нескольких часов, прове-
денных без отдыха за работой, начинала обыкновенно заяв-
лять о себе контузия спины, полученная им в памятный день
26 мая, когда он едва не попал в плен: разорвавшийся неда-
леко снаряд достал его осколком, ударившим плашмя в верх-
нюю часть спины. Он перенес эту контузию на ногах и отка-
зался от предлагавшихся ему медицинских пособий, однако
спина его долго оставалась синей, и боль еще не прошла.
Врачам же он говорил:
— Что вы, помилуйте-с, лечиться! Я только тем и на но-
гах держусь, что всегда занят-с. А ведь если бы я вдруг допу-
стил себя до того, чтобы лечиться начать, конец мне был бы.
Вполне серьезно это я, прошу не считать за шутку-с! Ведь
только объяви сейчас конец военным действиям, завтра же и
я свалюсь от горячки-с!.. Да и кроме горячки, вы у меня, мо-
жет статься, целую дюжину болезней найдете-с, в мои годы и
при моем чине все может быть у человека, а как же-с!..
Только распусти вожжи, и конец!.. Тогда уж меня все равно
вылечить нельзя будет-с! Полный адмирал—это уж болезнь
совершенно неизлечимая-с, да еще непременно-с какой-нибудь
там еще катарр желудка-с!.. Я ведь в этом опыт уже имею-с:
в тридцать восьмом году князь Меншиков отправил меня за
границу лечиться. Лечили меня, лечили врачи берлинские де-
сять месяцев с лпшком-с, наконец — консилиум, и вынесен
123
мне приговор: безнадежен! Вот как-с! Совершенно безнале-
жен-с!.. Я скорее за шапку да домой-с: помирать, так уж дома,
а не в Берлине-с... И вот, как видите, до сей поры жив!
Будить Нахимова было не нужно: спал он, не раздеваясь,
и просыпался, когда назначал себе проснуться, — это была его
давняя привычка.
В длинном черном сюртуке, от которого казался еще
выше ростом, чем был, с вице-адмиральскими, уже поблек-
шими, золотыми эполетами, с большим белым крестом на
шее, он вышел из спальни бодрый, освеженный сном, и, утвер-
див на затылке, как всегда, белую фуражку, направился
вместе с Колтовским и Костыревым к оседланным уже ло-
шадям.
...Пальба между тем гремела, — на нее только не обра-
щали внимания, привыкли, однако от этого она не была сла-
бее. Когда небольшая кавалькада спускалась к мосту через
Южную бухту, бомба пронеслась, чавкая и пыхтя, невысоко
над головами всадников, и Нахимов сказал, улыбнувшись:
— Вот видите-с, нам уже посылают приветствие-с!
Он даже обернулся посмотреть, куда именно упадет
бомба...
1939—1940 гг.
☆
Л. Н. ТОЛСТОЙ
СЕВАСТОПОЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ'
Севастополь в декабре месяце
Утренняя заря только что начинает окрашивать небосклон
над Сапун-горою; темносиняя поверхность моря уже сбросила
с себя сумрак ночи и ждет первого луча, чтобы заиграть весе-
лым блеском; с бухты несет холодом и туманом; снега нет —
все черно, но утренний резкий мороз хватает за лицо и тре-
щит под ногами, и далекий неумолкаемый гул моря, изредка
прерываемый раскатистыми выстрелами в Севастополе, один
нарушает тишину утра. На кораблях глухо бьет 8-я склянка.
На Северной денная деятельность понемногу начинает
заменять спокойствие ночи: где прошла смена часовых, побря-
кивая ружьями; где доктор уже спешит к госпиталю; где сол-
1 В «Севастопольских рассказах» Л. Н. Толстой описывает героизм
солдат и матросов—защитников Севастополя в Крымскую войну 1853—
1856 годов.
124
датик вылез из землянки, моет оледенелой водой загорелое
лицо, и, оборотись на зардевшийся восток, быстро крестясь,
молится богу; где высокая тяжелая маджара на верблю-
дах со скрипом протащилась на кладбище хоронить окровав-
ленных покойников, которыми она чуть не до верху наложена...
Вы подходите к пристани — особенный запах каменного угля,
навоза, сырости и говядины поражает вас; тысячи разнородных
предметов — дрова, мясо, туры, мука, железо и т. п. — кучей
лежат около пристани; солдаты разных полков, с мешками и
ружьями, без мешков и без ружей, толпятся тут, курят, бра-
нятся, перетаскивают тяжести на пароход, который, дымясь,
стоит около помоста; вольные ялики, наполненные всякого
рода народом—солдатами, моряками, купцами, женщинами,—
причаливают и отчаливают от пристани.
— На Графскую, ваше благородие? Пожалуйте! — пред-
лагают вам свои услуги два или три отставных матроса, вста-
вая из яликов.
Вы выбираете тот, который к вам поближе, шагаете через
полусгнивший труп какой-то гнедой лошади, которая тут в
грязи лежит около лодки, и проходите к рулю. Вы отчалили
от берега. Кругом вас блестящее уже на утреннем солнце
море, впереди — старый матрос в верблюжьем пальто и моло-
дой белоголовый мальчик, которые молча усердно работают
веслами. Вы смотрите и на полосатые громады кораблей,
близко и далеко рассыпанных по бухте, и на черные неболь-
шие точки шлюпок, движущихся по блестящей лазури, и на
красивые светлые строения города, окрашенные розовыми лу-
чами утреннего солнца, виднеющиеся на той стороне, и на пе-
нящуюся белую линию бона и затопленных кораблей, от кото*
рых кой-где грустно торчат черные концы мачт, и на далекий
неприятельский флот, маячащий на хрустальном горизонте
моря, и на пенящиеся струи, в которых прыгают соляные пу-
зырики, поднимаемые веслами; вы слушаете равномерные
звуки ударов весел, звуки голосов, по воде долетающих до
вас, и величественные звуки стрельбы, которая, как вам ка-
жется, усиливается в Севастополе.
Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе,
не проникло в душу вашу чувство какого-то мужества, гордо-
сти, и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших
жилах...
— Ваше благородие! прямо под Кистентина 1 держите, —
скажет вам старик матрос, оборотившись назад, чтобы пове-
рить направление, которое вы даете лодке: — вправо руля.
— А на нем пушки-то еще все, — заметит беловолосый
парень, проходя мимо корабля и разглядывая его.
1 Корабль «Константин». (Прим, автора).
125
— А то как же: он новый, на нем Корнилов жил, — заме-
тит старик, тоже взглядывая на корабль.
— Вишь ты, где разорвало! — скажет мальчик, после дол-
гого молчания взглядывая на белое облачко расходящегося
дыма, вдруг появившегося высоко-высоко над Южной бухтой
и сопровождаемого резким звуком разрыва бомбы.
— Это он с новой батареи нынче палит, — прибавит ста-
рик, равнодушно поплевывая на руку. — Ну, навались, Мишка,
баркас перегоним.— И ваш ялик быстрее подвигается вперед
по широкой зыби бухты, действительно перегоняет тяжелый
баркас, на котором навалены какие-то кули и неровно гребут
неловкие солдаты, и пристает между множеством причаленных
всякого рода лодок к Графской пристани.
На набережной шумно шевелятся толпы серых солдат, чер-
ных матросов и пестрых женщин. Бабы продают булки, рус-
ские мужики с самоварами кричат: сбитень горячий,
и тут же на первых ступенях валяются заржавевшие ядра,
бомбы, картечи и чугунные пушки разных калибров. Немного
далее большая площадь, на которой валяются какие-то огром-
ные брусья, пушечные станки, спящие солдаты; стоят лошади,
повозки, зеленые орудия и ящики, пехотные козла; двигаются
солдаты, матросы, офицеры, женщины, дети, купцы; ездят те-
леги с сеном, с кулями и с бочками; кой-где проедет казак
и офицер верхом, генерал на дрожках. Направо улица загоро-
жена баррикадой, на которой в амбразурах стоят какие-то ма-
ленькие пушки, и около них сидит матрос, покуривая тру-
бочку. Налево красивый дом с римскими цифрами на фрон-
тоне, под которым сюят солдаты и окровавленные носилки,—
везде вы видите неприятные следы военного лагеря. Первое
впечатление ваше непременно самое неприятное: странное сме-
шение лагерной и городской жизни, красивого города и гряз-
ного бивуака не только не красиво, но кажется отвратитель-
ным беспорядком; вам даже покажется, что все перепуганы,
суетятся, не знают, что делать. Но вглядитесь ближе в лица
этих людей, движущихся вокруг вас, и вы поймете совсем дру-
гое. Посмотрите хоть на этого фурштатского солдатика, кото-
рый ведет поить какую-то гнедую тройку и так спокойно мур-
лыкает себе что-то под нос, что, очевидно, он не заблудится
в этой разнородной толпе, которой для него и не существует,
но что он исполняет свое дело, какое бы оно ни было—поить
лошадей или таскать орудия — так же спокойно и самоуве-
ренно, и равнодушно, как бы все это происходило где-нибудь
в Туле или в Саранске. То же выражение читаете вы и на
лице этого офицера, который в безукоризненно белых перчат-
ках проходит мимо, и в лице матроса, который курит, сидя
на баррикаде, и в лице рабочих солдат, с носилками дожи-
дающихся на крыльце бывшего Собрания, и в лице этой де-
126
вицы, которая, боясь замочить свое розовое платье, по
камешкам перепрыгивает через улицу.
Да! Вам непременно предстоит разочарование, ежели вы
в первый раз въезжаете в Севастополь. Напрасно вы будете
искать хоть на одном лице следов суетливости, растерянности
или даже энтузиазма, готовности к смерти, решимости: — ни-
чего этого нет — вы видите будничных людей, спокойно заня-
тых будничным делом, так что, может быть, вы упрекнете себя
в излишней восторженности, усомнитесь немного в справедли-
вости понятия о геройстве защитников Севастополя, которое со-
ставилось в вас по рассказам, описаниям и вида, и звуков с
Северной стороны. Но прежде, чем сомневаться, сходите на
бастионы, посмотрите защитников Севастополя на самом ме-
сте защиты, или, лучше, зайдите прямо напротив в этот дом,
бывший прежде Севастопольским Собранием и у крыльца ко-
торого стоят солдаты с носилками; — вы увидите там защит-
ников Севастополя, увидите там ужасные и грустные, вели-
кие и забавные, но изумительные, возвышающие душу
зрелища.
Вы входите в большую залу Собрания. Только что вы от-
ворили дверь, вид и запах сорока или пятидесяти ампутацион-
ных и самых тяжело раненных больных, одних на койках, боль-
шей частью на полу, вдруг поражает вас. Не верьте чувству,
которое удерживает вас на пороге залы, — это дурное чув-
ство, — идите вперед, не стыдитесь того, что вы как будто
пришли смотреть на страдальцев, не стыдитесь подойти и
поговорить с ними: несчастные любят видеть человеческое со-
чувствующее лицо, любят рассказать про свои страдания и
услышать слова любви и участия. Вы проходите посередине
постелей и ищете лицо менее строгое и страдающее, к кото-
рому вы решитесь подойти, чтобы побеседовать.
— Ты куда ранен? — спрашиваете вы нерешительно и
робко у одного старого, исхудалого солдата, который, сидя на
койке, следит за вами добродушным взглядом и как будто
приглашает подойти к себе. Я говорю: «робко спрашиваете»,
потому что страдания, кроме глубокого сочувствия, внушают
почему-то страх оскорбить и высокое уважение к тому, кто
перенес их.
— В ногу, — отвечает солдат; но в это самое время вы
сами замечаете по складкам одеяла, что у него ноги нет выше
колена. — Славу богу теперь, — прибавляет он: — на выписку
хочу.
— А давно ты уже ранен?
— Да вот шестая неделя пошла, ваше благородие!
— Что же, болит у тебя теперь?
— Нет, теперь не болит — ничего; только как будто в
икре ноет, когда погода, а то ничего.
127
— Как же ты это был ранен?
— На пятом баксионе, ваше благородие, как первая бан-
дировка была: навел пушку, стал отходить, этаким манером,
к другой амбразуре, как он ударит меня по ноге, ровно как в
яму оступился. Глядь, а ноги нет.
— Неужели больно не было в эту первую минуту?
— Ничего; только как горячим чем меня пхнули в ногу.
— Ну, а потом?
— И потом ничего; только как кожу натягивать стали,
так саднило как будто. Оно первое дело, ваше благородие,
не думать много: как не думаешь, оно тебе и ничего. Все
больше оттого, что думает человек.
В эго гремя к вам подходит женщина в сереньком поло-
сатом платье, повязанная черным платком; она вмешивается в
ваш разговор с матросом и начинает рассказывать про него,
про его страдания, про отчаянное положение, в котором он
был четыре недели, про то, как, бывши ранен, остановил но-
силки, с тем чтобы посмотреть на залп нашей батареи, как ве-
ликие князья говорили с ним и пожаловали ему двадцать пять
рублей, и как он сказал им, что он опять хочет на бастион, с
тем, чтобы учить молодых, ежели уже сам работать не может.
Говоря все это одним духом, женщина эта смотрит то на вас,
то на матроса, который, отвернувшись и как будто не слушая
ее, щиплет у себя на подушке корпию, и глаза ее блестят ка-
ким-то особенным восторгом.
— Это хозяйка моя, ваше благородие! — замечает вам
матрос с таким выражением, как будто извиняется за нее пе-
ред вами, как будто говорит: «уж вы ее извините. Известно,
бабье дело — глупые слова говорит».
Вы начинаете понимать защитников Севастополя; вам
становится почему-то совестно за самого себя перед этим че-
ловеком. Вам хотелось бы сказать ему слишком много, чтобы
выразить ему свое сочувствие и удивление;-но вы не находите
слов или недовольны теми, которые приходят вам в голову,—
и вы молча склоняетесь перед этим молчаливым, бессознатель-
ным величием и твердостью духа, этой стыдливостью перед
собственным достоинством.
1355—1856 гг.
☆
128
Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ
О РУССКОМ НАРОДЕ
Николай Гаврилович Чернышевский (1828—
1889 гг.) — великий русский ученый-материа-
лист, революционный демократ, один из пред-
шественников русской социал-демократии. Его
деятельность сыграла огромную роль в разви-
тии русского революционного движения.
...Мы настолько сильны, что ни с запада, ни с юга, или
востока не может нахлынуть на Россию орда, которая пода-
вила бы нас, как подавили в старину монголы... Нам впереди
на много столетий обеспечена счастливая доля делаться самим
и устраивать свою жизнь все получше и получше.
Из письма жене, 1877 г.
...Нет, не завоевателями и грабителями выступают в исто-
рии политической русские, как гунны и монголы, а спасите-
лями — спасителями и от ига монголов, которое сдержали
они на мощной вне своей, не допустив его до Европы, быв
стеной ей, правда, подвергавшеюся всем выстрелам, стеною,
которую вполовину было разбили враги, и другого ига —
французов и Наполеона... Пусть и Россия внесет го, что дол-
жна внести в жизнь духовную мира, как внесла и вносит
в жизнь политическую, выступит мощно, самобытно и спаси-
тельно для человечества и на другом великом поприще
жизни — в науке... И да свершится чрез нас, хоть частию, это
великое событие!.. Содействовать славе не преходящей, а веч-
ной своего отечества и благу человечества — что может быть
выше и вожделеннее этого?
Из письма А. Н. Пыпину, 1846 г.
☆
9 За нашу Советскую Родину
129
Н. А. ДОБРОЛЮБОВ
ВСТАВАЙ ЖЕ, РУСЬ, НА ПОДВИГ СЛАВЫ...
Николай Александрогич Добролюбов(1836—
1861 гг.) — великий русский ученый, литератур-
ный критик и поэт, революционный демократ,
ближайший друг и соратник Н. Г. Чернышев-
ского.
Печатаемые в книге стихи — отрывок из
стихотворения „Дума при гробе Оленина**.
Вставай же, Русь, на подвиг славы, —
Борьба велика и свята!..
Возьми свое святое право
У подлых рыцарей кнута...
Она пойдет!.. Она восстанет,
Святым сознанием полна,
И целый мир тревожно взглянет
На вольной славы знамена.
С каким восторгом и волненьем
Твои полки увижу я!
О Русь! с каким благоговеньем
Народы взглянут на тебя,
Когда, сорвав свои оковы,
Уж не ребенком иль рабом,
А вольным мужем жизни новой
Предстанешь ты пред их судом.
Тогда республикою стройной,
В величьи благородных чувств,
Могучий, славный и спокойный,
В красе познаний и искусств,
Глазам Европы изумленной
Предстанет русский исполин,
И на Руси освобожденной
Явится русский гражданин.
И в царстве знаний и свободы
Любовь и правда процветут,
И просвещенные народы
Нам братски руку подадут.
1855 г.
☆
130
Н. А. НЕКРАСОВ
РУСЬ
Некрасов Николай Алексеевич (1821 —
1878 гг.) —великий русский поэт, выразитель
идей революционной крестьянской демократии,
современник и друг Чернышевского и Добро-
любова.
Печатаемые здесь его стихи взяты: „Русь"—
из поэмы „Кому на Руси жить хорошо" (напи-
сана в 1863—1876 гг.) и „Не может сын глядеть
спокойно..." — из стихотворения „Поэт и гра-
жданин" (1856 г,).
Ты и убогая,
Ты и обильная,
Ты и могучая,
Ты и бессильная,
Матушка-Русь!
В рабстве спасенное
Сердце свободное —
Золото, золото
Сердце народное!
Сила народная,
Сила могучая —
Совесть спокойная,
Правда живучая!
Сила с неправдою
Не уживается,
Жертва неправдою
Не вызывается —
Русь не шелохнется,
Русь — как убитая!
А загорелась в ней
Искра сокрытая —
Встали — небужены,
Вышли — непрошены:
Жита по зернышку
Горы наношены!
Рать подымается —
Неисчислимая!
Сила в ней скажется
Несокрушимая!
Ты и убогая,
Ты и обильная,
Ты и забитая,
Ты и всесильная,
Матушка-Русь!..
☆
131
Н. А. НЕКРАСОВ
НЕ МОЖЕТ СЫН ГЛЯДЕТЬ СПОКОЙНО,..
Не может сын глядеть спокойно
На горе матери родной,
Не будет гражданин достойный
К отчизне холоден душой,
Ему нет горше укоризны...
Иди в огонь за честь отчизны,
За убежденье, за любовь...
Иди и гибни безупречно.
Умрешь не даром... Дело прочно,
Когда под ним струится кровь.
☆
М. Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН
ОБ ОТЕЧЕСТВЕ
Салтыков (псевдоним—Щедрин Н.) Михаил
Евграфович (1826— 1889 гг.)—великий русский
писатель. Всей силой своего таланта он изобли-
чал помещичье-крепостнический строй, его твор-
чество проникнуто революционно-демократиче-
скими идеями.
Высказывания Салтыкова-Щедрина об оте-
честве взяты из его произведений „Убежище
Монрепо” и „Пошехонская старина”.
Отечество есть тот таинственный, но живой организм,
очертания которого ты не можешь отчетливо для себя опре-
делить, но которого прикосновение к себе ты непрерывно чув-
ствуешь, ибо ты связан с этим организмом неразрывною пупо-
виной. Он, этот таинственный организм, был свидетелем и
источником первых впечатлений твоего бытия, он наделил тебя
способностью мыслить и чувствовать, он создал твои при-
вычки, дал тебе язык, верования, литературу, он обогрел и
приютил тебя, словом сказать, сделал из тебя существо, спо-
собное жить. И всего этого он достиг без малейшего насилия,
одним теплым и бесконечно любовным к тебе прикосновением.
Он сделал даже больше того: неусыпно обнимая тебя своею
любовью, он и в тебе зажег священную искру любви, так что
и тебе нигде не живется такою полною, горячею жизнью, как
под сенью твоего отечества.
1878—1879 гг.
* *
*
...По моему мнению, и в торжественные годины, и в будни
идея отечества одинаково должна быть присуща сынам его,
ибо только при ясном ее сознании человек приобретает право
назвать себя гражданином.
Никогда не победят того народа, в котором рабо-
чие и крестьяне в большинстве своем узнали, почув-
ствовали и увидели, что она отстаивают свою, Совет-
скую власть — власть трудящихся, что отстаивают то
дело, победа которого им и их детям обеспечит воз-
можность пользоваться всеми благами культуры, всеми
созданиями человеческого труда.
ЗА ВЛАСТЬ СОВЕТОВ
ЗА СОЦИАЛИЗМ!
М ГОРЬКИЙ
ПЕСНЯ О БУРЕВЕСТНИКЕ
Горький Максим (псевдоним Алексея Мак-
симовича Пешкова, 1868—1936 гг.) — великий
русский пролетарский писатель, основополож-
ник советской социалистической литературы,
борец за победу коммунизма, друг и соратник
В. И. Ленина и И. В. Сталина.
„Песня о буревестнике'1 написана М. Горьким
в период подъема рабочего движения перед
первой русской революцией 1905 года и воспе-
вает надвигающееся революционное восстание
рабочего класса.
Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между
тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии по-
добный.
То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам,
он кричит, и — тучи слышат радость в смелом крике птицы.
В этом крике — жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и
уверенность в победе слышат тучи в этом крике.
Чайки стонут перед бурей — стонут, мечутся над морем
и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей.
И гагары тоже стонут,— им, гагарам, недоступно наслаж-
денье битвой жизни: гром ударов их пугает.
Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах...
Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым
от пены морем!
Все мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют,
и рвутся волны к высоте навстречу грому.
Гром грохочет. В пене гнева стонут волны, с ветром споря.
Вот охватывает ветер стаи волн объятьем крепким и бросает
их с размаха в дикой злобе на утесы, разбивая в пыль и
брызги изумрудные громады.
Буревестник с криком реет, черной молнии подобный, как
стрела пронзает тучи, пену волн крылом срывает.
Вот он носится, как демон,— гордый, черный демон
бури,— и смеется, и рыдает... Он над тучами смеется, он от
радости рыдает!
135
В гневе грома, — чуткий демон, — он давно усталость слы-
шит, он уверен, что не скроют тучи солнца,— нет, не скроют!
Ветер воет... Гром грохочет...
Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря.
Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит. Точно
огненные змеи вьются в море, исчезая, отраженья этих молний.
— Буря! Скоро грянет буря!
Это смелый Буревестник гордо реет между молний над
ревущим гневно морем; то кричит пророк победы:
— Пусть сильнее грянет буря!..
1901 г.
☆
С. Я. АЛЛИЛУЕВ
В ЗАКАВКАЗЬЕ
(Из книги «Пройденный путь»)
Сергей Яковлевич Аллилуев (1866—1945 гг.)—
старый революционер, большевик. Отрывок,
печатаемый здесь,— глава из его книги воспо-
минаний „Пройденный путь".
Воспоминания товарища Аллилуева охваты-
вают многочисленные события партийной жизни
и революционной борьбы преимущественно в
Закавказье, в частности в Тифлисе и Баку.
Я просидел в тюрьме до сентября. Несколько раз вызы-
вал меня на допрос жандармский ротмистр Рунич.
— Ну что, будете отвечать, или у вас попрежнему плохое
настроение? — спрашивал он, пристально вглядываясь в меня.
Я смотрел ему прямо в глаза и на все его вопросы да-
вал отрицательные ответы. Он добивался признания, что
я участвовал в организации всеобщей забастовки в Тифлисе.
Я упорно отрицал это.
В сентябре меня освободили из тюрьмы и предложили
немедленно покинуть Тифлис.
Я выехал в Баку. Поработав некоторое время на нефтя-
ных промыслах Сабунчи и Балаханы, я в ноябре перебрался
в бакинское предместье — Черный город и там поступил сле-
сарем на насосную станцию нефтеперегонного завода Манта-
шева и К°.
В Черном городе я вновь встретил Прокофия Джапа-
ридзе, работавшего под кличкой Алеша. Это был уже опыт-
ный партийный работник, блестящий организатор, снискавший
любовь и уважение бакинского пролетариата. Здесь, в Баку,
полностью развернулись его силы.
136
В раннем детстве Алеша лишился отца. Несмотря на го-
лод и нужду, он упорно учился — сначала в сацхенисском
училище, затем в тифлисском учительском институте. В Тиф-
лисе Алеша познакомился с Сосо Джугашвили *, и его путь
ясно определился. В дни забастовки рабочих тифлисских же-
лезнодорожных мастерских в девятисотом году Алеша был
членом стачечного комитета, писал прокламации, устраивал
собрания. В Метехском замке мы оказались тогда с ним
вместе. После одиннадцатимесячного заточения он был вы-
слан на родину.
Три года Алеша работал в Кутаиси. Совсем недавно он
переехал в Баку. Но его уже успели здесь полюбить. В нем
всегда ключом била энергия, своей революционной страстью
он заражал всех. Алеша считался прекрасным оратором, его
яркие речи были взволнованны и проникнуты большим чув-
ством. Когда Алеша выступал, его черные глаза горели. Этот
человек всегда был в порыве, в движении.
Бакинская организация в это время развернула огромную
работу. Из центральной России и Тифлиса в Баку приехали
опытные, знающие работники: В. А. Шелгунов, А. М. Стопани,
Н. И. Соловьев, Н. М. Флеров, И. Фиолетов, А. Вацек, Силь-
вестр Тодрия, Вано и Георгий Стуруа, Михаил Кучуев, Заха-
рий Чодришвили, Яков Кочетков.
В типографии во-всю шла работа, прерванная на некото-
рое время арестом Ладо Кецховели. Теперь это была уже
большая типография, печатавшая в огромных тиражах пар-
тийную литературу. В типографии, как помнится, работали
С. Тодрия, Вано и Георгий Стуруа, К. Джаши и другие. Наша
типография имела постоянную связь с Лениным, находив-
шимся тогда в Женеве, и с петербургской организацией.
В Баку присылали для печатания листовки, брошюры. Почти
все партийные организации в России снабжались литературой,
отпечатанной в бакинской типографии. Рассылка книжной
продукции представляла трудную задачу. Но с ней прекрасно
справлялся Вано Стуруа, ведавший экспедицией.
В девятьсот третьем году на втором партийном съезде
произошел раскол в социал-демократической партии. Помню,
о съезде я узнал от Василия Андреевича Шелгунова, который
лично знал Ленина,. Василий Андреевич был человеком раз-
витым, начитанным; чуть-чуть посмеиваясь, он спросил:
— Ну, Сергей, выбирай, за кем ты пойдешь: за Лениным
или за Мартовым^
— Мне и выбирать нечего, — ответил я. — Я давно за
Лениным иду.
— Правильно, Сергей. Нам надо итти за Лениным.
1 Иосифом Виссарионовичем Сталиным (Джугашвили).
137
В конце декабря 1903 года мне и Шелгунову поручили
выехать в Тифлис и привезти оттуда барабан и другие части
ручного печатного станка, изготовленного рабочими Закомол-
диным, Золотаревым и Федоренко. После тяжелого, изнури-
тельного труда в железнодорожных мастерских они, не отды-
хая, делали станок в какой-то кустарной мастерской. Получив
и спрятав на квартире моей тещи станок, я направился
к Михо Бочоридзе за шрифтом.
Михо дома не было. Меня встретила его тетка, Бабе
Бочоридзе.
— Михо ушел, — сказала она, — когда вернется — не
знаю: ничего не сказал.
— Михо скоро придет,— услышал я вдруг мужской
голос.
Я оглянулся. Из соседней комнаты к нам вышел молодой
человек лет двадцати трех-четырех.
— Эго наш, — указывая на меня, заметила Бабе.
— Наш? — повторил молодой человек, жестом приглашая
меня пройти во вторую комнату.
Усадив меня за стол, молодой человек — это был Сосо
Джугашвили — спросил:
— Ну, что хорошего? Рассказывай...
Сосо Джугашвили незадолго до этого бежал из Восточ-
ной Сибири, куда он был сослан на три года и где отбывал
ссылку в селе Новая Уда, Балаганского уезда, Иркутской
губернии. Пробыв всего несколько дней в ссылке, он пытался
бежать, но у него не было теплой одежды. Сосо в дороге
обморозил лицо и чуши и вынужден был прервать побег. Но
мысль о побеге не покидала его. Пятого января побег был
осуществлен.
Вскоре пришел Михо, и мы разговорились. Коба — как
теперь назывался Иосиф Джугашвили — принял самое горя-
чее участие в нашей беседе. Он расспросил меня, какую ма-
шину мы достали, как упаковали ее. Я сказал, что барабан
уложили в зимбель — мягкую плетеную корзину для продук-
тов, а сверху прикрыли его провизией.
— Это хорошо, — одобрил Коба. — А как повезете?
Я сказал, что сядем с Шелгуновым в один вагон.
— Не годится, товарищ. Один из вас пусть возьмет ба-
рабан, другой — остальные части. Садитесь в разные вагоны,
не общайтесь друг с другом.
— А шрифт, — после небольшой паузы продолжал он,—
мы вам отправим спустя некоторое время с другим това-
рищем.
Потом, прощаясь, Коба пожелал мне с Шелгуновым
счастливого пути и добавил:
— Привет славным бакинцам!
138
Едва Коба вернулся из ссылки, как снова весь ушел в ре-
волюционную работу. Он руководил авлабарской типогра-
фией, писал листовки и прокламации, выступал на конспира-
тивных собраниях и многочисленных дискуссиях. Коба, реши-
тельно и бесповоротно поддержав Владимира Ильича в борьбе
против Мартова и его единомышленников, наносил сокруши-
тельные удары большинству «Месаме-даси», то есть кавказ-
ским меньшевикам. В многочисленных дискуссиях и спорах
Коба был грозой меньшевиков и всех тех, кто мирился с ними.
Ленин за границей, в эмиграции, Коба здесь, в Закавказье,
делали одно общее дело — закладывали основы новой, боль-
шевистской партии.
☆
М. ГОРЬКИЙ
МАТЬ \
(Отрывки из романа «Мать»)
Роман „Мать“ написан М. Горьким в 1906—
1907 гг. В нем Алексей Максимович дал яркую
и правдивую картину революционной борьбы
пролетариата и создал классические образы
рабочих революционеров-бсльшегиков. Владимир
Ильич Ленин высоко оценил это произведение
как нужное рабочему классу в его борьбе
за свержение царя, помещиков и капиталистов.
Солнце поднималось всё выше, вливая свое тепло в бод-
рую свежесть вешнего дня. Облака плыли медленнее, тени их
стали тоньше, прозрачнее. Они мягко ползли по улице и по
крышам домов, окутывали людей и точно чистили слободу,
стирая грязь и пыль со стен и крыш, скуку с лиц. Становилось
веселее, голоса звучали громче, заглушая дальний шум возни
машин.
Снова в уши матери отовсюду, из окон, со дворов ползли
и летели слова тревожные и злые, вдумчивые и веселые. Но
теперь ей хотелось возражать, благодарить, объяснять, хоте-
лось вмешаться в странно пеструю жизнь этого дня.
За углом улицы, в узком переулке, собралась толпа чело-
век во сто, и в глубине ее раздавался голос Весовщикова.
— Из нас жмут кровь, как сок из клюквы’ — падали на
головы людей неуклюжие слова.
— Верно! — ответило несколько голосов сразу гулким
звуком.
— Старается хлопец! — сказал хохол. — А ну, пойду, по-
могу ему!..
139
Он изогнулся и, прежде чем Павел успел остановить его,
ввернул в толпу, как штопор в пробку, свое длинное, гибкое
тело. Раздался его певучий голос:
— Товарищи! Говорят, на земле разные народы живут —
евреи и немцы, англичане и татары. А я — в это не верю!
Есть только два народа, два племени непримиримых — бога-
тые и бедные! Люди разно одеваются и разно говорят, а по-
глядите, как богатые французы, немцы, англичане обращаются
с рабочим народом, так и увидите, что все они для рабочего—
тоже башибузуки, кость им в горло!
В толпе засмеялся кто-то.
— Ас другого бока взглянем — так увидим, что и фран-
цуз рабочий, и татарин, и турок — такой же собачьей жизнью
живут, как и мы, русский рабочий народ!
С улицы всё больше подходило народа, и один за другим
люди молча, вытягивая шеи, поднимаясь на носки, втискива-
лись в переулок.
Андрей подняд голос выше.
— За границей рабочие уже поняли эту простую истину
и сегодня, в светлый день Первого Мая...
— Полиция! — крикнул кто-то.
С улицы в переулок прямо на людей ехали, помахивая
плетками, четверо конных полицейских и кричали:
— Разойдись!
Люди хмурились, неохотно уступая дорогу лошадям. Не-
которые влезали на заборы.
— Посадили свиней на лошадей, а они хрюкают — вот
и мы воеводы! — кричал чей-то звонкий, задорный голос.
Хохол остался один посредине переулка, на него, мотая
головами, наступали две лошади. Он подался в сторону, и в то
же время мать, схватив его за руку, потащила за собой,
ворча:
— Обещал вместе с Пашей, а сам лезет на рожон один!
— Виноват! — сказал хохол, улыбаясь.
Ниловною овладела тревожная, разламывающая уста-
лость, она поднималась изнутри и кружила голову, странно
чередуя в сердце печаль и радость. Хотелось, чтобы скорей
закричал обеденный гудок.
Вышли на площадь, к церкви. Вокруг нее, в ограде
густо стоял и сидел народ, здесь было сотен пять веселой мо-
лодежи и ребятишек. Толпа колыхалась, люди беспокойно
поднимали головы кверху и заглядывали вдаль, во все сто-
роны, нетерпеливо ожидая. Чувствовалось что-то повышенное,
некоторые смотрели растерянно, другие вели себя с показным
удальством. Тихо звучали подавленные голоса женщин, муж-
чины с досадой отвертывались от них, порою раздавалось
негромкое ругательство. Глухой шум враждебного трения
обнимал пеструю толпу.
140
— Митенька! — тихо дрожал женский голос. — Пожалей
себя!..
— Отстань! — прозвенело в ответ.
А степенный голос Сизова говорил спокойно, убеди-
тельно:
— Нет, нам молодых бросать не надо! Они стали разум-
нее нас, они живут смелее! Кто болотную копейку отстоял?
Они! Это нужно помнить. Их за это по тюрьмам таскали,—
а выиграли от того все!..
Заревел гудок, поглотив своим черным звуком людской
говор. Толпа дрогнула, сидевшие встали, на минуту всё за-
мерло, насторожилось, и много лиц побледнело.
— Товарищи! — раздался голос Павла, звучный и креп-
кий. Сухой, горячий туман ожег глаза матери, и она одним
движением вдруг окрепшего тела встала сзади сына. Все
обернулись к Павлу, окружая его, точно крупинки железа ку-
сок магнита.
Мать смотрела в лицо ему и видела только глаза, гордые
и смелые, жгучие...
— Товарищи! Мы решили открыто заявить, кто мы, мы
поднимаем сегодня наше знамя, знамя разума, правды, сво-
боды!
Древко, белое и длинное, мелькнуло в воздухе, наклони-
лось, разрезало толпу, скрылось в ней и через минуту над
поднятыми кверху лицами людей взметнулось красной пти-
цей широкое полотно знамени рабочего народа.
Павел поднял руку кверху — древко покачнулось, тогда
десяток рук схватили белое гладкое дерево, и среди них была
рука его матери.
— Да здравствует рабочий народ! — крикнул он.
Сотни голосов отозвались ему гулким криком.
— Да здравствует социал-демократическая рабочая пар-
тия, наша партия, товарищи, наша духовная родина!
Толпа кипела, сквозь нее пробивались ко знамени те, кто
понял его значение, рядом с Павлом становились Мазин, Са-
мойлов, Гусевы, наклонив голову, расталкивал людей Николай,
и еще какие-то незнакомые матери люди, молодые, с горя-
щими глазами, отталкивали ее...
— Да здравствуют рабочие люди всех стран! — крикнул
Павел. И все увеличиваясь в силе и в радости, ему ответило
тысячеустое эхо потрясающим душу звуком.
Мать схватила руку Николая и еще чью-то, она задыха-
лась от слез, но не плакала, у нее дрожали ноги, и трясущи-
мися губами она говорила:
— Родные...
По рябому лицу Николая расплылась широкая улыбка,
он смотрел на знамя и мычал что-то, протягивая к нему руку,
141
а потом вдруг охватил мать этой рукой за шею, поцеловал ее
и засмеялся.
— Товарищи! — запел хохол, покрывая своим мягким
голосом гул толпы.—Мы пошли теперь крестным ходом во
имя бога нового, бога света и правды, бога разума и добра!
Далеко от нас наша цель, терновые венцы — близко! Кто не
верит в силу правды, в ком нет смелости до смерти стоять за
нее, кто не верит в себя и боится страданий — отходи от нас
в сторону! Мы зовем за собой тех, кто верует в победу нашу;
те, которым не видна наша цель, — пусть не идут с нами, та-
ких ждет только горе. В ряды, товарищи! Да здравствует
праздник свободных людей! Да здравствует Первое Мая!
Толпа слилась плотнее. Павел махнул знаменем, оно рас-
пласталось в воздухе и поплыло вперед, озаренное солнцем,
красно и широко улыбаясь...
— Отречемся от старого мира...
— раздался звонкий голос Феди Мазина, и десятки голо-
сов подхватили мягкой, сильной волной:
— Отрясем его прах с наших ног!..
Мать с горячей улыбкой на губах шла сзади Мазина и
через голову его смотрела на сына и на знамя. Вокруг нее
мелькали радостные лица, разноцветные глаза — впереди всех
шел ее сын и Андрей. Она слышала их голоса — мягкий и
влажный голос Андрея дружно сливался в один звук с голо-
сом сына ее, густым и басовитым.
— Вставай, подымайся, рабочий народ,
Вставай на борьбу, люд голодный!..
И народ бежал встречу красному знамени, он что-то кри-
чал, сливался с толпой и шел с нею обратно, и крики его
гасли в звуках песни, — той песни, которую дома пели тише
других, — на улице она текла ровно, прямо, со страшной си-
лой. В ней звучало железное мужество, и, призывая людей
в далекую дорогу к будущему, она честно говорила о тяже-
стях пути. В ее большом спокойном пламени плавился темный
шлак пережитого, тяжелый ком привычных чувств, и сгорала
в пепел проклятая боязнь нового...
Чье-то лицо, испуганное и радостное, качалось рядом
с матерью, и дрожащий голос, всхлипывая, восклицал:
— Митя! Куда ты?
Мать, не останавливаясь, говорила:
— Пусть идет, — вы не беспокойтесь! Я тоже очень боя-
лась, мой впереди всех. Который несет знамя — это, мой
сын!
142
...Рядом с нею явился Сизов. Он снял шапку, махал ею
в такт песне и говорил:
— Открыто пошли, мать, а? Песню придумали. Какая
песня, мать, а?
— Царю нужны для войска солдаты,
Отдавайте ему сыновей...
— Ничего не боятся! — говорил Сизов. — А мой сынок
в могиле...
Сердце матери забилось слишком сильно, и она начала
отставать* Ее быстро оттолкнули в сторону, притиснули к за-
бор^.. помимо нее, колыхаясь, потекла густая волна людей —
и/’ было много, и это радовало ее.
— Вставай, подымайся, рабочий народ!..
Казалось, в воздухе поет огромная, медная труба, поет и
будит людей, вызывая в одной груди готовность к бою, в дру-
гой неясную радость, предчувствие чего-то нового, жгучее
любопытство, там — возбуждая смутный трепет надежд,
здесь — открывая выход едкому потоку годами накопленной
злобы. Все заглядывали вперед, где качалось и реяло в воз-
духе красное знамя.
— Пошли!— ревел чей-то восторженный голос.— Славно,
ребята!
И, видимо, чувствуя что-то большое, чего не мог выра-
зить обычными словами, человек ругался крепкой руганью.
Но и злоба, темная, слепая злоба раба, шипела змеей, изви-
ваясь в злых словах, встревоженная светом, упавшим на
нее.
— Еретики! — грозя кулаком, кричал из окна надорван-
ный голос.
И назойливо лез в уши матери чей-то сверлящий визг:
— Против государь-императора, против его величества-
царя? Бунтовать?
Мимо матери мелькали смятенные лица, подпрыгивая
пробегали мужчины, женщины, лился народ темной лавой,
влекомый этой песней, которая напором звуков, казалось,
опрокидывала перед собой всё, расчищая дорогу. Глядя на
красное знамя вдали, она — не видя — видела лицо сына, его
бронзовый лоб и глаза, горевшие ярким огнем веры.
Но вот она в хвосте толпы, среди людей, которые шли не
торопясь, равнодушно заглядывая вперед, с холодным любо-
пытством зрителей, которым заранее известен конец зрелища.
Шли и говорили негромко, уверенно.
— Одна рота у школы стоит, а другая у фабрики...
— Губернатор приехал...
— Верно?
143
— Сам видел, — приехал!
Кто-то радостно выругался и сказал:
— Все-таки бояться стали нашего брата! И войско, и
губернатор.
— Родные! — билось в груди матери.
Но слова вокруг нее звучали мертво и холодно. Она
ускорила шаг, чтобы уйти от этих людей, и ей легко было
обогнать их медленный, ленивый ход.
И вдруг голова толпы точно ударилась обо что-то, тело
ее, не останавливаясь, покачнулось назад с тревожным тихим
гулом. Песня тоже вздрогнула, потом полилась быстрее, гром-
чее. И снова густая волна звуков опустилась, поползла назад.
Голоса выпадали из хора один за другим, раздавались отдель-
ные возгласы, старавшиеся поднять песню на прежнюю вы-
соту, толкнуть ее впереди
— Вставай, подымайся, рабочий народ!
Иди на врага, люд голодный!..
Но не было в этом зове общей, слитной уверенности,
и уже трепетала в нем тревога.
Не видя ничего, не зная, что случилось впереди, мать
расталкивала толпу, быстро подвигаясь вперед, а навстречу
ей пятились люди, одни — наклонив головы и нахмурив брови,
другие конфузливо улыбаясь, третьи насмешливо свистя. Она
тоскливо осматривала их лица, ее глаза молча спрашивали,
просили, звали...
— Товарищи! — раздался голос Павла. — Солдаты такие
же люди, как мы. Они не будут бить нас. За что бить? За то,
что мы несем правду, нужную всем? Ведь эта правда и для
них нужна. Пока они не понимают этого, но уже близко
время, когда и они встанут рядом с нами, когда они пойдут
не под знаменем грабежей и убийств, а под нашим знаменем
свободы. И для того, чтобы они поняли нашу правду скорее,
мы должны итти вперед. Вперед, товарищи! Всегда — вперед!
Голос Павла звучал твердо, слова звенели в воздухе
четко и ясно, но толпа разваливалась, люди один за другим
отходили вправо и влево к домам, прислонялись к заборам.
Теперь толпа имела форму клина, острием ее был Павел, и
над его головой красно горело знамя рабочего народа. И еще
толпа походила на черную птицу — широко раскинув свои
крылья, она насторожилась, готовая подняться и лететь,
а Павел был ее клювом...
Позвонил колокольчик. Кто-то равнодушно объявил:
— Суд идет...
Снова все встали, и снова, в том же порядке, вошли
судьи, уселись. Ввели подсудимых.
144
— Держись! — шепнул Сизов. — Прокурор говорить
будет.
Мать вытянула шею, всем телом подалась вперед и за-
мерла в новом ожидании страшного.
Стоя боком к судьям, повернув к ним голову, опираясь
локтем на конторку, прокурор вздохнул и, отрывисто взмахи-
вая в воздухе правой рукой, заговорил. Первых слов мать
не разобрала, голос у прокурора был плавный, густой и тек
не ровно, то — медленно, то — быстрее. Слова однообразно
вытягивались в длинный ряд, словно стежки нитки, и вдруг
вылетали торопливо, кружились, как стая черных мух над
куском сахара. Но она не находила в них ничего страшного,
ничего угрожающего. Холодные, как снег, и серые, точно
пепел, они сыпались, сыпались, наполняя зал чем-то досадно
надоедающим, как тонкая, сухая пыль. Эта речь, скупая чув-
ствами, обильная словами, должно быть, не достигала до
Павла и его товарищей — видимо, никак не задевала их, —
все сидели спокойно и, попрежнему беззвучно беседуя, порою
улыбались, порою хмурились, чтобы скрыть улыбку.
— Врет! — шептал Сизов.
Она не могла бы этого сказать. Она слышала слова про-
курора, понимала, что он обвиняет всех, никого не выделяя;
проговорив о Павле, рн начинал говорить о Феде, а поставив
его рядом с Павлом, настойчиво пододвигал к ним Букина —
казалось, он упаковывает, зашивает всех в один мешок,
плотно укладывая друг к другу. Но внешний смысл его слов
не удовлетворял, не трогал и не пугал ее, она все-таки
ждала страшного и упорно искала его за словами — в лице,
в глазах, в голосе прокурора, в его белой руке, неторопливо
мелькавшей по воздуху. Что-то страшное было, она
это чувствовала, но — неуловимое—оно не поддавалось
определению, вновь покрывая ее сердце сухим и едким
налетом. *
Она смотрела на судей — им, несомненно, было скучно
слушать эту речь. Неживые, желтые и серые лица ничего
не выражали. Слова прокурора разливали в воздухе неза-
метный глазу туман, он все рос и сгущался вокруг судей,
плотнее окутывая их облаком равнодушия и утомленного
ожидания. Старший судья не двигался, засох в своей прямой
позе, серые пятнышки за стеклами его очков порою исчезали,
расплываясь по лицу.
И, видя это мертвое безучастие, это беззлобное .равно-
душие, мать недоуменно спрашивала себя:
— Судят?
Вопрос стискивал ей сердце и, постепенно выжимая из
него ожидание страшного, щипал горло острым ощущением
обиды.
Ю За нашу Советскую Родину*
145
Речь прокурора прервалась как-то неожиданно — он
сделал несколько быстрых, мелких стежков, поклонился
судьям и сел, потирая руки. Предводитель дворянства
закивал ему головой, выкатывая свои глаза, городской
голова протянул руку, а старшина глядел на свой живот и
улыбался.
Но судей речь его, видимо, не обрадовала, они не ше-
велились.
— Слово,— заговорил старичок, поднося к своему лицу
какую-то бумагу, — защитнику Федосеева, Маркова и За-
гарова.
Встал адвокат, которого мать видела у Николая. Лицо
у него было добродушное, широкое, его маленькие глазки
лучисто улыбались, — казалось, из-под рыжеватых бровей
высовываются два острия и, точно ножницы, стригут что-то
в воздухе. Заговорил он неторопливо, звучно и ясно, но мать
не могла вслушиваться в его речь — Сизов шептал ей
на ухо:
— Поняла, что он говорил? Поняла? Люди, говорит,
расстроенные, безумные. Это—Федор?
Она не отвечала, подавленная тягостным разочарованием.
Обида росла, угнетая душу. Теперь Власовой стало ясно,
почему она ждала справедливости, думала увидать строгую,
честную тяжбу правды сына с правдой судей его. Ей пред-
ставлялось, что судьи будут спрашивать Павла долго, вни-
мательно и подробно о всей жизни его сердца, они рас-
смотрят зоркими глазами все думы и дела сына се, все дни
его. И, когда увидят они правоту его, то справедливо, громко
скажут:
— Человек этот прав!
Но ничего подобного не было — казалось, что подсуди-
мые невидимо далеко от судей, а судьи — лишние для них.
Утомленная, мать потеряла интерес к суду и, не слушая слов,
обиженно думала:
— Разве так судят?
— Так их! — одобрительно прошептал Сизов.
Уже говорил другой адвокат, маленький, с острым, блед-
ным и насмешливым лицом, а судьи мешали ему.
Вскочил прокурор, быстро и сердито сказал что-то о
протоколе, потом, увещевая, заговорил старичок,— защитник,
почтительно наклонив голову, послушал их и снова продол-
жал речь.
— Ковыряй! — заметил Сизов. — Расковыривай...
В зале зарождалось оживление, сверкал боевой задор,
адвокат раздражал острыми словами старую кожу судей.
Судьи как будто сдвинулись плотнее, надулись и распухли,
чтобы отражать колкие и резкие щелчки слов.
146
Но вот поднялся Павел, и вдруг стало неожиданно тихо.
Мать качнулась всем телом вперед. Павел заговорил спо-
койно.
— Человек партии, я признаю только суд моей партии и
буду говорить не в защиту свою, а — по желанию моих това-
рищей, тоже отказавшихся от защиты,— попробую объяснить
вам то, чего вы не поняли. Прокурор назвал наше выступле-
ние под знаменем социал-демократии — бунтом против
верховной власти и все время рассматривал нас, как бунтов-
щиков против царя. Я должен заявить, что для нас само-
державие не является единственной цепью, оковавшей- тело
страны, оно только первая и ближайшая цепь, которую мы
обязаны сорвать с народа...
Тишина углублялась под звуками твердого голоса, он
как бы расширял стены зала, Павел точно отодвигался от
людей далеко в сторону, становясь выпуклее.
Судьи зашевелились тяжело и беспокойно. Предводи-
тель дворянства что-то прошептал судье с ленивым лицом,
тэт кивнул головой и обратился к старичку, а с другой
стороны в то же время ему говорил в ухо больной судья.
Качаясь в кресле вправо и влево, старичок что-то сказал
Павлу, но голос его утонул в ровном и широком потоке речи
Власова.
— Мы — социалисты. Это значит, что мы враги частной
собственности, которая разъединяет людей, вооружает их
друг против друга, создает непримиримую вражду интересов,
лжет, стараясь скрыть или оправдать эту вражду, и развра-
щает всех ложью, лицемерием и злобой. Мы говорим: обще-
ство, которое рассматривает человека только, как орудие
своего обогащения, противочеловечно, оно враждебно нам,
мы не можем примириться с его моралью, двуличной и лжи-
вой; цинизм и жестокость его отношения к личности противны
нам, мы хотим и будем бороться против всех форм физи-
ческого и морального порабощения человека таким обще-
ством, против всех приемов дробления человека в угоду
корыстолюбию. Мы, рабочие — люди, трудом которых со-
здается все — от гигантских машин до детских игрушек,
мы — люди, лишенные права бороться за свое человеческое
достоинство, нас каждый старается и может обратить в ору-
дие для достижения своих целей, мы хотим теперь иметь
столько свободы, чтобы она дала нам возможность со
временем завоевать всю власть. Наши лозунги просты —
долой частную собственность, все средства производства —
народу, вся власть — народу, труд — обязателен для всех.
Вы видите — мы не бунтовщики!
Павел усмехнулся, медленно прозел рукой по волосам,
огонь его голубых глаз вспыхнул светлее.
ю*
147
— Прошу Вас, — ближе к делу! — сказал председатель
внятно и громко. Он повернулся к Павлу грудью, смотрел на
него, и матери казалось, что его левый тусклый глаз разго-
рается нехорошим, жадным огнем. И все судьи смотрели на
ее сына так, что, казалось, их глаза прилипают к его лицу,
присасываются к телу, жаждут его крови, чтобы оживить ею
свои изношенные тела. А он, прямой, высокий, стоя твердо
и крепко, протягивал к ним руку и негромко, четко го-
ворил:
— Мы — революционеры и будем таковыми до поры,
пока одни — только командуют, другие — только работают.
Мы стоим против общества, интересы которого вам при-
казано защищать, как непримиримые враги его и ваши, и
примирение между нами невозможно до поры, пока мы
не победим. Победим мы, рабочие! Ваши доверители совсем
не так сильны, как им кажется. Та же собственность, на-
копляя и сохраняя которую они жертвуют миллионами пора-
бощенных ими людей, та же сила, которая дает им власть
над нами, возбуждает среди них враждебные трения, разру-
шает их физически и морально. Собственность 'требует
слишком много напряжения для своей защиты, и, в сущности,
все вы, наши владыки, более рабы, чем мы, — вы порабо-
щены духовно, мы — только физически. Вы не можете отка-
заться от гнета предубеждений и привычек, гнета, который
духовно умертвил вас, — нам ничто не мешает быть внут-
ренне свободными — яды, которыми вы отравляете нас,
слабее тех противоядий, которые вы — не желая — вливаете
в наше сознание. Оно растет, оно развивается безостановочно,
все быстрее оно разгорается и увлекает за собой все лучшее,
все духовно здоровое даже из вашей среды. Посмотрите —
у вас уже нет людей, которые могли бы идейно бороться за
вашу власть, вы уже израсходовали все аргументы, способ-
ные оградить вас от напора исторической справедливости, вы
не можете создать ничего нового в области идей, вы духовно
бесплодны. Наши идеи растут, они все ярче разгораются, они
охватывают народные массы, организуя их для борьбы за
свободу. Сознание великой роли рабочего сливает всех рабо-
чих мира в одну душу, — вы ничем не можете задержать
этот процесс обновления жизни, кроме жестокости и цинизма.
Но цинизм — очевиден, жестокость — раздражает. И руки,
которые сегодня нас душат, скоро будут товарищески по-
жимать наши руки. Ваша энергия — механическая энергия
роста золота, она объединяет вас в группы, призванные по-
жрать друг друга, наша энергия.— живая сила все растущего
сознания солидарности всех рабочих. Все, что делаете вы —
преступно, ибо направлено к порабощению людей, наша
работа освобождает мир от призраков и чудовищ, рожденных
вашею ложью, злобой, жадностью, чудовищ, запугавших
148
народ. Вы оторвали человека от жизни и разрушили его;
социализм соединяет разрушенный вами мир во единое вели-
кое целое и это — будет!
Павел остановился на секунду и повторил тише, сильнее:
— Это — будет!
Судьи перешептывались, странно гримасничая, и все
не отрывали жадных глаз от Павла, а мать чувствовала, что
они грязнят его гибкое, крепкое тело своими взглядами,
завидуя здоровью, силе, свежести. Подсудимые внимательно
слушали речь товарища, лица их побледнели, глаза сверкали
радостно. Мать глотала слова сына, и они врезывались в
память ее стройными рядами. Старичок несколько раз оста-
навливал Павла, что-то разъяснял ему, однажды даже
печально улыбнулся — Павел молча выслушивал его и снова
начинал говорить сурово, но спокойно, заставляя слушать себя,
подчиняя своей воле—волю судей. Но наконец старик за-
кричал, протягивая руку к Павлу; в ответ ему, немного на-
смешливо, лился голос Павла:
— Я кончаю. Обидеть лично вас я не хотел, напротив —
присутствуя невольно при этой комедии, которую вы назы-
ваете судом, я чувствую почти сострадание к вам. Все-
таки— вы люди, а нам всегда обидно видеть людей, хотя
и враждебных нашей цели, но так позорно приниженных слу-
жением насилию, до такой степени утративших сознание
своего человеческого достоинства...
Он сел, не глядя на судей, мать, сдерживая дыхание,
пристально смотрела на судей, ждала.
Андрей, весь сияющий, крепко стиснул руку Павла,
Самойлов, Мазин и все оживленно потянулись к нему, он
улыбался, немного смущенный порывами товарищей, взглянул
туда, где сидела мать, и кивнул ей головой, как бы
спрашивая:
— Так?
Она ответила ему глубоким вздохом радости, вся обли-
тая горячей волной любви.
— Вот—начался суд! — прошептал Сизов. — Ка-ак он
их, — а?
Она молча кивала головой, довольная тем, что сын так
смело говорил.
☆
149
М. ГОРЬКИЙ
НА ЛОНДОНСКОМ СЪЕЗДЕ
(Отрывки из книги «В. И. Ленин»)
Пятый съезд РСДРП происходил в мае
1907 года в Лондоне. М. Горький присутствовал
на этом съезде в качестве делегата с совеща-
тельным голосом. Встреча с В. И. Лениным на
съезде была началом их тесного сближения.
И. К. Крупская вспоминает: „Не помню, встре-
чался ли Ильич с Горьким до Лондонского
съезда, но начиная с Лондонского съезда, на
котором присутствовал Горький, у Ильича всегда
светлело лицо и мягчели глаза, когда он говорил
о Горьком".
...Я и сейчас, вот, все еще хорошо вижу голые стены,
смешной своим убожеством, деревянной церкви на окраине
Лондона, стрельчатые окна небольшого, узкого зала, похо-
жего на классную комнату бедной школы. Эго здание напо-
минало церковь только извне, а внутри ее — полное отсут-
ствие предметов культа, и даже невысокая кафедра пропо-
ведника помещалась не впереди, в глубине зала, а — у входа
в него, между двух дверей.
До этого года я не встречал Ленина, да и читал его не
так много, как бы следовало. Но то, что удалось мне прочи-
тать, а особенно восторженные рассказы товарищей, которые
лично знали его, потянуло меня к нему с большой силой.
Когда нас познакомили, он, крепко стиснув мою руку, прощу-
пывая меня зоркими глазами, заговорил тоном старого знако-
мого, шутливо:
— Это хорошо, что вы приехали! Вы, ведь, драки любите?
Здесь будет большая драчка.
Я ожидал, что Ленин не таков. Мне чего-то нехватало
в нем. Картавит и руки сунул куда-то подмышки, стоит фер-
том. И вообще, весь — как-то слишком прост, не чувствуется
в нем ничего от «вождя». Я — литератор. Профессия обязы-
вает меня подмечать мелочи, эта обязанность стала привыч-
кой, иногда — уже надоедливой.
Когда меня «подводили» к Г. В. Плеханову, он стоял,
скрестив руки на груди, и смотрел строго, скучновато, как
смотрит утомленный своими обязанностями учитель еще на
одного нового ученика. Он сказал мне весьма обычную фразу:
«Я поклонник вашего таланта». Кроме этого он не сказал
ничего, что моя память удержала бы. И на протяжении всего
съезда ни у него, ни у меня не явилось желания поговорить
«по душам».
А этот лысый, картавый, плотный, крепкий человек, поти-
рая одною рукой сократовский лоб, дергая другою мою руку,
ласково поблескивая удивительно живыми глазами, тотчас
150
же заговорил о недостатках книги «Мать», оказалось, что он
прочитал ее в рукописи, взятой у И. П. Ладыжникова. Я ска-
зал, что торопился написать книгу, но — не успел объяснить
почему торопился, — Ленин, утвердительно кивнув головой,
сам объяснил это: очень хорошо, что я поспешил, книга —
нужная, много рабочих участвовало в революционном движе-
нии несознательно, стихийно, и теперь они прочитают «Мать»
с большой пользой для себя.
«Очень своевременная книга». Это был единственный, но
крайне ценный для меня его комплимент. Затем он деловито
осведомился, переводится ли «Мать» на иностранные языки,
насколько испортила книгу русская и американская цензура,
а узнав, что автора решено привлечь к суду, сначала — по-
морщился, а затем, вскинув голову, закрыв глаза, засмеялся
каким-то необыкновенным смехом; смех его привлек рабочих,
подошел, кажется, Фома Уральский и еще человека три.
Я был настроен очень празднично, я находился в среде
трех сотен отборных партийцев, узнал, что они посланы на
съезд полутораста тысячами организованных рабочих, я видел
перед собою всех лидеров партии, старых революционеров
Плеханова, Аксельрода, Дейча. Праздничное мое настроение
было вполне естественно и будет понятно читателю, если я
скажу, что за два года, прожитых мною вне родины, обычное
самочувствие мое сильно понизилось.
И—-вдруг, точно в сказке, я на съезде Российской
социал-демократической партии. Конечно — праздник!
Но праздновал я только до первого заседания, до споров
по вопросу о «порядке дня». Свирепость этих споров сразу
охладила мои восторги и не столько тем, что я почувствовал,
как резко расколота партия на реформаторов и революционе-
ров,— это я знал с 1903 г., — а враждебным отношением
реформаторов к В. И. Ленину. Оно просачивалось и брызгало
сквозь их речи, как вода под высоким давлением сквозь ста-
рую пожарную «кишку».
...Красиво, страстно и резко говорила Роза Люксембург,
отлично владея оружием иронии. Но вот поспешно взошел на
кафедру Владимир Ильич, картаво произнес «товарищи». Мне
показалось, что он плохо говорит, но уже через минуту я,
как и все, был «поглощен» его речью. Первый раз слышал я,
что о сложнейших вопросах политики можно говорить так
просто. Этот не пытался сочинять красивые фразы, а подавал
каждое слово на ладони, изумительно легко обнажая его точ-
ный смысл. Очень трудно передать необычное впечатление,
которое он вызывал.
Его рука, протянутая вперед и немного поднятая вверх,
ладонь, которая как бы взвешивала каждое слово, отсеивая
фразы противников, заменяя их вескими положениями, дока-
75/
зательствами права и долга рабочего класса итти своим
путем, а не сзади и даже не рядом с либеральной буржуа-
зией, — все это было необыкновенно и говорилось им,
Лениным, как-то не от себя, а, действительно, по воле исто-
рии. Слитность, законченность, прямота и сила его речи, весь
он на кафедре,— точно произведение классического искусства:
все есть и ничего лишнего, никаких украшений, а если они
были — их не видно, они так же естественно необходимы, как
два глаза на лице, пять пальцев на руке.
По счету времени он говорил меньше ораторов, которые
выступали до него, а по впечатлению — значительно больше;
не один я чувствовал это, сзади меня восторженно шептали:
— Густо говорит...
Так оно и было; каждый его довод развертывался сам
собою, силою, заключенной в нем.
Меньшевики, не стесняясь, показывали, чго речь Ленина
неприятна им, а сам он — более, чем неприятен. Чем убе-
дительнее он доказывал необходимость для партии подняться
на высоту революционной теории для того, чтобы всесторонне
проверить практику, тем озлобленнее прерывали его речь.
— Съезд не место для философии!
— Не учите нас, мы — не гимназисты!
Особенно старался кто-то рослый, бородатый, с лицом
лавочника, он вскакивал со скамьи и, заикаясь, кричал:
— 3-загово-орчики... в з-заговорчики играете! Б-блан-
кисты!
Одобрительно кивала головой Роза Люксембург; она
очень хорошо сказала меньшевикахМ на одном из следующих
заседаний:
— Вы не стоите на марксизме, а сидите, даже — лежите
на нем.
Злой, горячий ветерок раздражения, иронии, ненависти
гулял по залу, сотни глаз разнообразно освещали фигуру
Владимира Ильича. Незаметно было, что враждебные вы-
пады волнуют его, говорил он горячо, но веско, спокойно;
через несколько дней я узнал, чего стоило ему это внешнее
спокойствие. Было очень странно и обидно видеть, что вражду
к нему возбуждает такая естественная мысль: только с вы-
соты теории партия может ясно увидеть причины разногласий
среди ее. У меня образовалось такое впечатление: каждый
день съезда придает Владимиру Ильичу все новые и новые
силы, делает его бодрее, уверенней, с каждым днем речи его
звучат все более твердо и вся большевистская часть членов
съезда настраивается решительнее, строже.
В Гайдпарке несколько человек рабочих, впервые видев-
ших Ленина, заговорили о его поведении на съезде. Кто-то
из них характерно сказал:
152
— Не знаю, может быть здесь, в Европе, у рабочих есть
и другой, такой же умный человек, — Бебель, или еще кто.
Л вот, чтобы был другой человек, которого я бы сразу по-
любил, как этого — не верится!
Другой рабочий добавил, улыбаясь:
— Этот — наш!
1930 г.
☆
СМЕЛО, ТОВАРИЩИ, В НОГУ
(Революционная песня)
Смело, товарищи, в ногу,
духом окрепнем в борьбе,
в царство свободы дорогу
грудью проложим себе.
Вышли мы все из народа,
дети семьи трудовой.
«Братский союз и свобода» —
вот наш девиз боевой.
Долго в цепях нас держали,
долго нас голод томил,
черные дни миновали,
час искупленья пробил.
Все, чем держалися троны, — ’
дело рабочей руки.
Сами набьем мы патроны,
к ружьям привинтим штыки.
Свергнем могучей рукою
гнет вековой навсегда
и водрузим над землею
Красное Знамя труда!
&
153
В. МАЯКОВСКИЙ
ЛЕНИН С НАМИ'
Маяковский Владимир Владимирович (1893—
1930 гг.) —по яркому определению товарища
Сталина — „лучший, талантливейший поэт нашей
советской эпохи4'.
В стихотворении „Ленин с нами" рассказано
о возвращении великого вождя революции из эми-
грации в Россию в Петроград в апреле 1917 года
и об историческом выступлении его с броневика
у Финляндского вокзала.
Бывают события:
случатся раз,
из сердца
высекут фразу.
И годы
не выдумать
лучших фраз,
чем сказанная
сразу.
Таков
и в Питер
ленинский въезд
па башне
броневика.
С тех пор
слова
и восторг мой
не ест
ни день,
ни год,
ни века.
Все так же
вскипают
от этой даты
души
фабрик и хат.
И я
привожу вам
просто цитаты
из сердца
и из стиха.
Февральское пламя
померкло быстро,
1 Печатается с сокращениями.
154
в речах
утопили
радость февральскую.
Десять
министров капиталистов
уже
на буржуев
смотрят с ласкою.
Купался
Керенский
в своей победе,
задав
революции
адвокатский тон.
Но вот
пошло по заводу:
. — Едет!
Едет!
— Кто едет?
— Он!
И в город,
уже
заплывающий салом,
вдруг оттуда,
из-за Невы,
с Финляндского вокзала
по Выборгской
загрохотал броневик.
Была
простая
машина эта,
как многие,
шла над Невою.
Прошла,
а нынче
по целому свету
дыханье ее
броневое.
И снова
ветер,
свежий и крепкий,
валы
революции
поднял в пене.
/55
Литейный
залили
блузы и кепки
— Ленин с нами!
Да здравствует Ленин! —
И с этих дней
везде
и во всем
имя Ленина
с нами.
Мы
будем нести,
несли
и несем —
его,
Ильичеве знамя.
— Товарищи! — •
и над головами
первых сотен
вперед
ведущую
руку выставил.
— Сбросим
эсдечества
обветшавшие лохмотья!
Долой
власть
соглашателей и капиталистов!..
— Мы —
голос
воли низа,
рабочего низа
всего света.
Да здравствует
партия,
строящая коммунизм!
Да здравствует
восстание
за власть Советов! —
1927 г.
☆
156
М. ШОЛОХОВ
У ВОРОТ ПЕТРОГРАДА
(Из романа «Тихий Дон»)
Шолохов Михаил Александрович (род. в
1905 г.) — выдающийся советский писатель.
В своем романе „Тихий Дон“ он дал широкую
картину жизни донского казачества в предрево-
люционные годы, показал участие его в первой
мировой войне, ожесточенную классовую борьбу
в казачьих станицах в период иностранной воен-
ной интервенции и гражданской войны.
В публикуемом отрывке рассказано о рево-
люционной работе одного из героев романа —
большевика Бунчука — средн казаков. Это было
в дни, когда генерал Корнилов, подстрекаемый
и поддерживаемый англо-американскими и фран-
цузскими империалистами, сообща с Керенским
организовал контрреволюционный заговор, дви-
нул 25 августа 1917 года с фронта на Петроград
казачьи части и „дикую дивизию0 с целью раз-
грома революции и установления монархии. Но
в самый момент корниловского выступления
Керенский, испугавшись гнева революционных
народных масс, поспешил отмежеваться от Кор-
нилова.
Большевистская партия организовала и воз-
главила вооруженный отпор рабочих масс
контрреволюции, корниловский мятеж был
подавлен, Корнилов арестован.
Разгром корниловского заговора содейство-
вал большевизации Советов. Начался период
организации революционного восстания.
Кинутые на Петроград части 3 конного корпуса и Тузем-
ной дивизии эшелонировались на огромном протяжении
восьми железных дорог: Ревель, Везенберг, Нарва, Ямбург,
Гатчина, Сомрино, Вырица, Чудово, Гдов, Новго-
род, Дно, Псков, Луга и все остальные промежуточ-
ные станции и разъезды были забиты медленно передвигав-
шимися, застревавшими эшелонами. Полки находились вне
всякого морального воздействия старшего командного со-
става, расчлененные сотни теряли меж собой связь. Путаница
усугублялась тем, что корпус с приданной к нему Туземной
дивизией на походе разворачивался в армию; требовались
известное перемещение и сборка разбросанных частей, пере-
группировка эшелонов. Все это создавало неразбериху,
бестолковые, зачастую несогласованные распоряжения, нака-
ляло и без того напряженно-нервную атмосферу.
Встречая на своем пути стихийное противодействие рабо-
чих и служащих железнодорожников, преодолевая препят-
157
ствия, эшелоны корниловской армии тихо стекали к Петро-
граду, копились на узлах, вновь рассасывались.
В красных клетушках вагонов, у расседланных полу-
голодных лошадей, толпились полуголодные донские, уссу-
рийские, оренбургские, нерчинские и амурские казаки, ингуши,
черкесы, кабардинцы, осетины, дагестанцы. Эшелоны, ожидая
отправки, часами простаивали на станциях, всадники густо
высыпали из вагонов, саранчой забивали вокзалы, толпились
на путях, пожирали все съедобное, что оставалось от про-
ходивших ранее эшелонов, под сурдинку воровали у жите-
лей, грабили продовольственные склады.
Желтые и красные лампасы казаков, щеголеватые куртки
драгун, черкески горцев... Никогда не видела скупая на
цвета северная природа такого богатого сочетания красок.
29 августа около Павловска 3 бригада Туземной диви-
зии, под командой князя Гагарина, уже вошла в соприкосно-
вение с противником. Наткнувшись на разобранный путь,
Ингушский и Черкесский полки, шедшие в голове дивизии,
выгрузились и походным порядком пошли по направлению на
Царское Село. Разъезды ингушей проникли до станции Сом-
рино. Полки замедленным темпом развивали наступление,
теснили гвардейцев, выжидая, пока подтянутся остальные
части дивизии. А те в Дно ожидали отправки. Некоторые
не доехали еще и до этой станции.
Командир Туземной дивизии, князь Багратион, находился
в имении неподалеку от станции, ожидая сосредоточения
остальных частей, не рискуя итти походным порядком до
Вырицы.
28-го он получил из штаба Северного фронта копию
следующей телеграммы:
Прошу комкору 3 и начальникам дивизий 1-й Донской,
Уссурийской и кавказской Туземной передать приказание
главковерха, что если, вследствие каких-либо непредвиден-
ных обстоятельств, встретится затруднение к следованию
эшелонов по железной дороге, то главковерх приказал диви-
зиям дальнейшее движение производить походным порядком.
27 августа 1917 года, № 6411. Романовский.
Около 9 часов утра Багратион по телеграфу уведомил
Корнилова о том, что в 6 часов 40 минут утра получил через
начальника штаба Петроградского округа, полковника Багра-
туни, приказание Керенского вернуть все эшелоны обратно и
что эшелоны дивизии задержаны по пути от разъезда Гачки
до станции Оредеж, так как железная дорога, согласно
распоряжению Временного правительства, не дает жезлов
1 Жезлы железнодорожные.— Один из способов регулирования дви-
жения поездов на железной дороге заключается в том, что машинист от-
правляется со станции, лишь получив особый жезл, указывающий, что путь
свободен.
158
но несмотря на то, что полученная им резолюция Корнилова
гласила следующее:
«Князю Багратиону. Продолжать движение по железной
дороге. Если по железной дороге не представится возмож-
ным, походным порядком до Луги, где поступить в полное
подчинение генералу Крымову».
Багратион все же не решился итти походным порядком
и отдал распоряжение о погрузке в вагоны штаба корпуса.
Полк, в котором когда-то служил Евгений Листницкий,
совместно с остальными полками, входившими в состав
1 Донской казачьей дивизии, перебрасывался на Петроград
по линии Ревель — Везенберг — Нарва. 28-го в 5 пополудни
эшелон из двух сотен полка прибыл в Нарву. Командир эше-
лона узнал, что в ночь выехать нельзя, так как между Нарвой
и Ямбургом испорчен путь, часть железнодорожного батальона
направлена туда экстренным поездом, и к утру, если успеют
восстановить путь, эшелон будет отправлен. Волей-неволей
эшелонному пришлось согласиться. Чертыхаясь, он влез в свой
вагон, поделился новостью с офицерами, засел пить чай.
Ночь пришла пасмурная. С. залива дул сырой, пронизы-
вающий ветер. На путях, в вагонах глухо переговаривались
казаки, да копытили деревянные полы лошади, обеспокоен-
ные паровозными гудками. В хвосте эшелона молодой каза-
чий голос пел, жаловался в темноте неведомо кому:
Протай ты, город и местечко,
Прощай, родимый хуторок!
Прощай ты, девка молодая,
Ой, да прощай, лазоревый цветок!
Бывало, от зари до зорьки
Лежал у милки да на руке,
А и эх, теперя от зари до зорьки
Стою с винтовкою в руке...
Из-за серой махины пакгауза вышел человек. Постоял,
прислушиваясь к песне; оглядел пути, отмеченные желтыми
запятыми огней, уверенно пошел к эшелону. Шаги его немо
звучали на шпалах, глохли, когда ступал и шел по утрамбо-
ванному суглинку земли. Он миновал крайний вагон, его
окликнул, оборвав песню, стоявший у дверей казак.
— Кто таков?
— А тебе кого? — нехотя отозвался, уходя.
— Чего шляешься по ночам? Мы вас, жуликов, шле-
паем! Присматриваешь, что плохо лежит?
Не отвечая, человек прошел до средины состава, спросил,
просовывая голову в дверную щель вагона:
— Какая сотня?
— Арестантская, — хахакнули из темноты.
— Делом спрашиваю,— какая?
— Вторая.
159
— А четвертый взвод где?
— Шестой от головы вагон.
У шестого от паровоза вагона курили трое казаков. Один
сидел на корточках, двое стояли около. Они молча смотрели
на подходившего к ним человека.
— Здорово живете, станичники!
— Слава богу, — ответил один, всматриваясь в лицо
подошедшего.
— Никита Дугин живой? Тут он?
— А вот я, — певческим тенорком отозвался сидевший
на корточках и встал, каблуком задавил цыгарку.— Не опо-
знаю тебя. Чей ты? Откель? — Он вытянул бородатое лицо,
стараясь разглядеть незнакомого человека в шинели и помя-
той солдатской фуражке, и вдруг изумленно крякнул: —
Илья! Бунчук? Любезный мой, откель тебя лихоманец вы-
тряхнул?’
Подержав в шершавой ладони волосатую руку Бунчука,
нагибаясь к нему, негромко сказал:
— Это свои ребяты, ты их не боись. Откель ты очутился
тут? Говори же, еж тебя наколи!
Бунчук за руку поздоровался с остальными казаками,
ответил надломленным, чугунно-глухим голосом:
— Приехал из Питера, насилу разыскал вас. Дело есть.
Надо потолковать. Я, брат, рад видеть тебя живым и здо-
ровым.
Он улыбался, на сером квадрате его большого лобастого
лица белели зубы, тепло, сдержанно и весело поблескивали
глаза.
— Потолковать? — пел тенорок бородатого.— Ты хучь’
и офицер, а нашим кумпанством, значит, не требуешь? Ну
спасибо, Илюша, спаси Христос, а то мы ласковое слово и
ощупкой не пробовали... — в голосе его подрагивали нотки
добродушного, беззлобного смеха.
Бунчук также приветливо отшутился:
— Будет, будет тебе воду мутить! Ты все играешься!
Шутки шутишь, а у самого борода ниже пупка.
— Бороду мы могем в любой час побрить, а вот ты
скажи, что там в Питере? Бунты зачались?
— Пойдем-ка в вагон, — обещающе предложил Бунчук.
Они влезли в вагон. Дугин кого-то расталкивал ногами,
вполголоса говорил:
— Вставайте, ребятежь! Человек нужный прибыл к нам
в гости. Ну, поторапливайтесь, служивые, поскореича!
Казаки покряхтывали, вставали. Чьи-то большие, прово-
нявшие табаком и конским потом ладони, бережно касаясь,
ощупали в темноте лицо присевшего на седло Бунчука; гу-
стой мазутный бас спросил:
— Бунчук?
160
Ночью в Смольный прибыл В. И. Ленин
С рисунка Е. Кибрика
24 октября 1917 года
С картины В. Серова
— Я. А это ты, Чикамасов?
—- Я, я. Здорово, дружок!
— Здравствуй.
— Зараз сбегаю, ребят третьего взвода покличу.
— Ну-ну!.. Мотай.
Третий взвод пришел почти целиком, лишь двое остались
при лошадях. Казаки подходили к Бунчуку, совали черствые
краюхи ладоней, наклоняясь, вглядывались при свете фонаря
в его большое, угрюмоватое лицо, называли то Бунчуком, то
Ильей Митричем, то Илюшей, но во всех голосах одним тоном
звучал товарищеский теплый привет.
В вагоне стало душно. На дощатых стенах танцовали
световые блики, качались и увеличивались в размерах
безобразные тени, жирным лампадным светом дымился
фонарь.
Бунчука заботливо усадили к свету. Передние сидели на
корточках, остальные, стоя, обручем сомкнулись вокруг. Те-
нористый Дугин откашлялся.
— Письмо твою, Илья Митрич, мы надысь получили,
одначе нам хотится послушать от тебя, и чтоб ты посоветовал
нам, как в дальнейшем быть. Ить двигают нас к Питеру — что
ты поделаешь?
— Видишь, какое дело, Митрич,— заговорил стоявший у
самых дверей казак с серьгой в морщеной мочке уха, тот са-
мый казак, которого обидел некогда Листницкий, не разрешив
кипятить чай на окопном щите: — тут к нам подбиваются раз-
ные агитаторы, отговаривают—мол, не ходите на Петроград,
мол, воевать нам промеж себя не из чего, и разное подобное
гутарют. Мы слухать — слухаем, а веры им дюже не даем.
Чужой народ. Может, они нас под монастырь надворничать
ведут, — кто их знает? Откажись, а Корнилов черкесов напра-
вит — и вот опять кроворазлитие выйдет. А вот ты — наш, ка-
зак, и мы тебе веры больше даем и очень даже благодар-
ственны, что письмишки нам из Питера писал и газеты опять
же... тут, признаться, бумагой бедствовали, а газеты полу-
чим...
— Чего мелешь, чего брешешь, дурья голова? — возму-
щенно перебил один.— Ты — неграмотный, так думаешь—и
всем темно, как тебе? Как будто мы на курево газеты потреб-
ляли! Вперед, Илья Митрич, мы их от головы до хвоста пере-
читаем, бывалоча.
— Набрехал, дьявол грызной!
— «На курево» — рубанул тоже!
— С дуру, как с дубу!
— Братушки! Я не в том понятии сказал,—оправдывался
казак с серьгой.— Конешно, спервоначалу мы газеты чи-
тали...
— Вы самое читали?
11 За нашу Советскую Родину
161
— Мне грамоту не привелось узнать... к тому говорю, что
вообче читали, а потом уж на курево...
Бунчук, скупо улыбаясь, сидел на седле, посматривал на
казаков; ему неудобно было говорить сидя, он привстал и,
поворачиваясь к фонарю спиной, медленно, натужно и неуве-
ренно заговорил:
— В Петрограде вам делать нечего. Никаких бунтов там
нет. Знаете вы, для чего вас туда посылают? Чтобы свергнуть
Временное правительство... Вот! Кто вас ведет? — царский
генерал Корнилов. Для чего ему надо спихнуть Керенского?—
чтобы самому сесть на это место. Смотрите, станичники! Де-
ревянное ярмо с вас хочут скинуть, а уж ежели наденут, так
наденут стальное! Из двух бед надо выбирать беду, какая
поменьше. Не так ли? Вот и рассудите сами: при царе в зубы
вас били, вашими руками на войне жар загребали. Загребают
и при Керенском, но в зубы не бьют. При Керенском хоть
немножко, но лучше. Но еще лучше будет после Керенского,
когда власть перейдет к большевикам. Большевики войны не
хотят. Будь власть в их руках,— сейчас же был бы мир. Я не
за Керенского, чорт ему брат,— все они одним миром ма-
заны! — Бунчук улыбнулся и, вытирая рукавом пот со лба,
продолжал:—Но я зову вас не проливать кровь рабочих и
пока защищать Временное правительство. Почему защи-
щать? — а потому, что если будет Корнилов, то в рабочей
крови по колено станет бродить Россия, при нем труднее
будет вырвать власть и передать ее в руки трудящегося
народа.
— Погоди трошки, Илья Митрич! — сказал, выходя из
задних рядов, небольшой казак, такой же коренастый, как и
Бунчук; он откашлялся, потер длинные руки, похожие на об-
мытые водой корни дуба-перестарка, и, глядя на Бунчука
улыбающимися светлозелеными, клейкими, как молодые ли-
сточки, глазами, спросил:—Ты вот про ярмо гутарил...
А большевики, как заграбают власть, какую ярмо на нас на’
денут?
— Ты что же, сам на себя будешь ярмо надевать?
— Как это —сам?
— А так. Ведь при большевиках кто будет у власти? —
ты будешь, если выберут, или Дугин, или вот этот дядя. Вы-
борная власть, совет. Понял?
— А сверху кто?
— Опять же кого выберут. Выберут тебя — и ты будешь
сверху.
— Ой ли? А не брешешь ты, Митрич?
Казаки засмеялись, заговорили все сразу, даже часовой,
стоявший у двери, отошел на минуту, вмешался в раз-
говор.
— Ав счет землишки они как?
162
— Не заберут у нас?
— Войну-то прикончут? Или, может, зараз тольки сулятся,
чтоб за них руки подымали.
— Ты нам все по совести рассказывай!
— Мы тут в потемках блукаем.
— Чужим-то верить опасно. Брехни много...
— Вчерась матросик какой-то об Керенском плакал, а мы
его за волосья да из вагона.
— «Вы,— шумит,— кондры!..» Чудак!
— Мы этих слов не понимаем, с чем их едят.
Бунчук, поворачиваясь во все стороны, щупал глазами
казаков, ждал, пока угомонятся. У него исчезла бывшая вна-
чале неуверенность в успехе своего предприятия, и он, завла-
дев настроением казаков, уже твердо знал, что во что бы то
ни стало задержит эшелон в Нарве. Днем раньше, когда,
явившись в Петроградский районный комитет партии, он пред-
ложил себя в качестве агитатора для работы среди подходив-
ших к Петрограду частей 1-й Донской дивизии, был уверен в
успехе, но добрался до Нарвы — и уверенность в нем поколе-
балась. Он знал, что какими-то иными словами надо говорить
с казаками, со страхом чувствовал, что, пожалуй, и не най-
дет общего языка, потому что, вернувшись девять месяцев
назад в рабочую гущу, вновь кровно сросся с ней,— высту-
пая, привык, что его чувствуют и понимают с полуслова, а
тут, с земляками, требовался иной, полузабытый, черноземный
язык, ящериная изворотливость, какая-то большая сила убеж-
дения, — чтобы не только опалить, но и зажечь, чтобы уничто-
жить напластовывавшийся веками страх ослушания, раздавить
косность, внушить чувство своей правоты и повести за собой.
Вначале, когда заговорил, собственным слухом ловил в
голосе своем спотыкающуюся неуверенность, какую-то фальшь,
наигранность, будто со стороны вслушивался в свои бессон-
ные слова,— ужасался неубедительности приводимых дово-
дов, мучительно шарил в голове, разыскивал какие-то боль-
шие, тяжелые глыбы слов, чтобы ломать ими, крушить...
И вместо этого с неизъяснимой горечью ощущал, как мыль-
ными пузырями срываются с его губ легковесные фразы, а в
голове путаются выхолощенные скользкие мысли. Он стоял,
обжигаясь потом, тяжко дыша. Говорил, просверливаемый
навылет одной мыслью: «Мне доверили такое большое дело —
и вот я его поганю собственными руками... Слова не свяжу...
Да что же это со мной? Другой на моем месте сказал бы
и убедил в тысячу раз лучше... О, чорт, какая же я
бездарь!»
Казак с зелеными клейкими глазами, спросивший об ярме,
выбил из состояния дурного полузабытья; разговор, подняв-
шийся после этого, дал Бунчуку возможность встряхнуться,
оправиться, и после, дивясь самому себе, чувствуя необычай-
п*
163
ный прилив сил и богатейший подбор ярких, отточенных, ре-
жущих слов, он загорелся и, тая под внешним спокойствием
прихлынувшее возбуждение, уже веско и зло разил ехидные
вопросы, вел разговор, как всадник, усмиривший досель не-
объезженного, запененного в скачке коня.
— А ну, скажи: чем плохое Учредительное собрание?
— Ленина-то вашего немцы привезли... нет? А откель же
он взялся... с вербы?
— Митрич, ты своей охотой приехал, аль подослали тебя?
— Войсковые земли кому отойдут?
— А чем нам при царе плохо жилось?
— Меньшевики ить тоже за народ?
— У нас Войсковой круг, власть народная — на что нам
советы? —спрашивали казаки.
Разошлись за полночь. На следующее утро порешили со-
браться обеими сотнями на митинг. Бунчук остался ночевать
в вагоне. Чикамасов предложил ему ложиться с ним. Кре-
стясь на сон грядущий, укладываясь, предупредил:
— Ты, Илья Митрич, может, без опаски ложишься, так
ты извиняй... У нас, дружок, вошки водются. Коли набе-
решься — не обижайся. С тоски такую ядреную вшу развели,
что прямо беда! Каждая с холмогорскую телку ростом. —
Помолчав, тихонько спросил: — Илья Митрич, а из каких на-
родов Ленин будет? Словом, где он родился и произ-
растал?
— Ленин-то? Русский.
— Хо?!
— Верно, русский.
— Нет, браток! Ты, видать, плохо об нем знаешь,— с от-
тенком собственного превосходства пробасил Чикамасов.—
Знаешь, каких он кровей? — наших. Сам он из донских каза-
ков, родом из Сальского округа, станицы Великокняжеской,—
понял? Служил батарейцем, гутарют. И личность у него под-
ходящая,— как у низовских казаков: скулья здоровые и опять
же глаза.
— Откуда ты слышал?
— Гутарили промеж собой казаки, довелось слыхать.
— Нет, Чикамасов! Он — русский, Симбирской губернии
рожак.
— Нет, не поверю. А очень даже просто не поверю! Пугач
из казаков? А Степан Разин? А Ермак Тимофеевич? То-то и
оно! Все, какие беднеюшчий народ на царей подымали/— все
из казаков. А ты вот говоришь — Сибирской губернии. Даже
обидно, Митрич, слухать такое...
Улыбаясь, Бунчук спросил:
— Так говорят, что — казак?
— Он и есть казак, тольки зараз не объявляется. Я, как
на личность глазами кину,— до разу опознаю.— Чикамасов
164
закурил и, дыша в лицо Бунчуку густым махорочным запахом,
задумчиво кашлянул — Диву я даюсь, и мы тут до драки
спорили: ежели он, Владимир Ильич — нашенский казак, ба-
тареец, то откель он мог такую огромную науку почерпнуть?
Гутарют, будто спервоначалу войны попал он к немцам в
плен, обучался там, а потом все науки прошел, да как начал
ихних рабочих бунтовать да ученым очки вставлять,— они и
перепужались досмерти. «Иди, — говорят, — лобастый, во-
свояси, Христос с тобою, а то ты нам таких делов напут-
ляешь, что и в жисть не расхлебать!»—и проводили его в Рос-
сию, забоялись, как бы он рабочих не настропалил. Ого! Он,
брат, зубец! — не без хвастливости произнес Чикамасов по-
следнюю фразу, и радостно засмеялся в темноту.— Ты, Мит-
рич, не видал его? Нет? Жалко. Гутарют, у него башка агро-
мадная.— Покашлял, выпустил через ноздрину рыжий сноп
дыма и, докуривая цыгарку, продолжал: — Во каких бабы
побольше бы родили. Зубец, пра! Он ишо не одному царю
перекрут сделает... — И вздохнул: — Нет, Митрич, ты не спо-
рий со мной: Ильич-то — казак... Чего уж там тень на-
водить! В Сибирской губернии таких и на кореню не бы-
вает.
Бунчук промолчал, долго лежал, улыбаясь, не закрывая
глаз.
Уснул не скоро,— его и в самом деле густо обсыпали
вши, расползлись под рубахой огневой, нудной чесоткой; ря-
дом вздыхал и скреб тело Чикамасов, отпугивала дремоту
чья-то фыркающая беспокойная лошадь. Он совсем уже было
заснул, но неполадившие лошади подрались, затопали, зло
взвизжались.
— Балуй, дьявол!.. Тр-р-р! Тр-р-р, проклятый!..— заспан-
ным тенорком вскричал вскочивший Дугин и чем-то тяжелым
ударил ближнюю лошадь.
Бунчук, одолеваемый вшами, поворочался, перевернулся
на другой бок и, с досадой сознавая, что сон ушел надолго,
стал думать о завтрашнем митинге. Пытался представить
себе — во что выльется противодействие офицеров, усмех-
нулся: «Сбегут, наверное, если казаки дружно запротестуют,
а, впрочем, чорт их знает! На всякий случай договорюсь с
гарнизонным комитетом». Как-то непроизвольно вспомнил эпи-
зод из войны, атаку в октябре 1915 года, а затем память,
словно обрадовавшись, что направили ее на знакомую, утоп-
танную тропу, настойчиво и злорадно стала подсовывать об-
резки воспоминаний: лица, безобразные позы убитых русских
и немецких солдат, разноголосую речь, бескрасочные, стертые
временем куски виденных когда-то пейзажей, невысказанные,
почему-то сохранившиеся мысли, внутренне еле ощутимые от-
звуки канонады, знакомый стук пулемета и шорох ленты, бра-
вурную мелодию, красивый до боли, чуть блеклый рисунок рта
165
любимой когда-то женщины и опять — клочки войны: убитые,
осевшие холмики братских могил...
Он не уснул до утра. А с рассветом, пожелтевший, угрю-
мый больше, чем всегда, пошел в комитет железнодорож-
ников, договорился, что казачий эшелон из Нарвы не вы-
пустят, и через час вышел на поиски членов гарнизонного
комитета.
Вернулся к составу в восьмом часу. Шел, всем телом
ощущая утреннюю тепловатую прохладу, смутно радуясь и
вероятному успеху своей поездки, и солнцу, перелезавшему
через ржавую крышу пакгауза, и музыкальному, певучему
тембру доносившегося откуда-то женского голоса. Перед за-
рей отзвенел дождь, буйный, проливной и короткий. Песчаная
земля на путях была размыта, извилюжена следами крохот-
ных ручейковг, пресно пахла дождем и еще хранила на своей
поверхности, там, где втыкались дождевые капли, густой за-
сев чуть подсохших крохотных ямочек — будто оспа изря-
била ее.
Обходя состав, навстречу Бунчуку шел офицер в шинели
и высоких обляпанных грязью сапогах. Бунчук угадал есаула
Калмыкова, чуть замедлил шаг, выжидая. Они сошлись.
Калмыков остановился, холодно блеснул косыми черными
глазами.
— Хорунжий Бунчук? Ты на свободе? Прости, руки я
тебе не подам...
Он туго сжал губы, сунул руки в карманы шинели.
— Я не собираюсь протягивать тебе руку... ты поспе-
шил,— насмешливо отозвался Бунчук.
— Ты, что же, спасаешь здесь шкуру? Или... приехал из
Петрограда? Не от душки ли Керенского?
— Это что — допрос?
— Законное любопытство к судьбе некогда дезертировав-
шего сослуживца.
Бунчук, затая усмешку, пожал плечами.
— Могу тебя успокоить: я приехал сюда не от Керен-
ского.
— Но ведь вы же сейчас, перед лицом надвигающейся
опасности, трогательно единитесь. Итак, все же, кто ты?
Погон нет, шинель солдатская...— Калмыков, шевеля нозд-
рями, презрительно и сожалеюще оглядел сутуловатую фигуру
Бунчука:—Политический коммивояжер? Угадал? — не дожи-
даясь ответа, повернулся, размашисто зашагал.
У своего вагона Бунчука встретил Дугин.
— Чего ж ты? Митинг уж начался.
— Как начался?
— А так. Наш сотенный есаул Калмыков в отлучке был,
а нынче прикатил из Питера на паровозе, созвал казаков. За-
раз только пошел их уговаривать.
166
Бунчук задержался, выспрашивая о том, с какого времени
был откомандирован в Петроград Калмыков. Со слов Дугина
узнал, что тот отсутствовал почти месяц.
«Один из тех душителей революции, которых Корнилов
посылал в Питер под предлогом изучения бомбометания. Зна-
чит— надежный корниловец. Ну, ладно!» — отрывочно поду-
мал он, направляясь вместе с Дугиным к месту митинга.
За пакгаузом—серо-зеленый частокол казачьих гимна-
стерок и шинелей. В средине, окруженный офицерами, на
опрокинутом бочонке, стоял Калмыков, резко раздельно
кричал:
— ...довести до победного конца! Нам доверяют — и мы
оправдаем это доверие! Сейчас я прочту телеграмму генерала
Корнилова к казакам.
Он с излишней торопливостью вытащил из бокового кар-
мана френча помятый листок, пошептался с эшелонным.
Бунчук и Дугин подошли, смешались с казаками.
Казаки, дорогие станичники! — выразительно и не без
подъема читал Калмыков: — Не па костях ли ваших предков
расширялись и росли пределы государства российского? Не
вашей ли могучей доблестью, не вашими ли подвигами, жерт-
вами и геройством была сильна великая Россия? Вы, вольные,
свободные сыны тихого Дона, красавицы Кубани, буйного
Терека, залетные могучие орлы уральских, оренбургских, астра-
ханских, семиреченских и сибирских степей и гор и далеких
Забайкалья, Амура и Уссури всегда стояли на страже чести и
славы ваших знамен, и русская земля полна сказаниями
о подвигах ваших отцов и дедов. Ныне настал час, когда вы
должны прийти на помощь родине. Я обвиняю Временное пра-
вительство в нерешительности действий, в неумении и неспо-
собности управлять, в допущении немцев к полному хозяйни-
чанию внутри страны, о чем свидетельствует взрыв в Казани,
где взорвалось около миллиона снарядов и погибло 12 000 пу-
леметов. Более того. Я обвиняю некоторых членов правитель-
ства в прямом предательстве родины и тому привожу доказа-
тельства: когда я был на заседании Временного правительства
в Зимнем дворце, 3 августа, министр Керенский и Савинков
указали мне, что нельзя всего говорить, так как среди мини-
стров есть люди неверные. Ясно, что такое правительство ведет
страну к гибели, что такому правительству верить нельзя, и
вместе с ним не может быть спасения несчастной России...
Поэтому, когда вчера Временное правительство, в угоду вра-
гам, потребовал® от меня оставления должности верховного
главнокомандующего, я, как казак, по долгу совести и чести,
вынужден был отказаться от исполнения этого требования,
предпочитая смерть на поле брани позору и предательству
родины. Казаки, рыцари земли Русской! Вы обещали встать
вместе со мной на спасенье родины, когда я найду это нуж-
167
ним. Час пробил — родина накануне смерти! Я не подчиняюсь
распоряжениям Временного правительства и ради спасения
свободной России иду против него и против тех безответствен-
ных советников его, которые продают родину. Поддержите,
казаки, честь и славу беспримерно доблестного казачества, и
этим вы спасете родину и свободу, завоеванную революцией.
Слушайтесь же и исполняйте мои приказания! Идите же за
мной! 28 августа 1917 года. Верховный главнокомандующий
генерал Корнилов.
Калмыков помолчал; сворачивая листок, выкрикнул:
— Агенты большевиков и Керенского препятствуют про-
движению наших частей по железной дороге. Получено прика-
зание верховного главнокомандующего: в том случае, если не
представится возможным совершать переброску по железной
дороге, то итти на Петроград походным порядком. Сегодня же
мы выступаем. Приготовьтесь к выгрузке!
Бунчук, грубовато работая локтями, прорвался на сре-
дину; не подходя к кругу офицеров, зычно, по-митинговому
крикнул:
— Товарищи казаки! Я послан к вам петроградскими ра-
бочими и солдатами. Вас ведут на братоубийственную войну,
на разгром революции. Если вам хочется итти против народа,
если вам хочется восстановить монархию... — идите!.. Но петро-
градские рабочие и солдаты надеются, что вы не будете каи-
нами. Они шлют вам пламенный братский привет и хотят
видеть вас не врагами, а союзниками...
Договорить ему не дали. Поднялся неуемный шум, буря
выкриков словно сорвала Калмыкова с бочонка. Наклонившись,
он быстрыми шагами шел к Бунчуку; не дойдя несколько ша-
гов, крутнулся на каблуках.
— Казаки! Хорунжий Бунчук в прошлом году дезертиро-
вал с фронта,— вы это знаете. Что же, неужели мы будем слу-
шать этого труса и предателя?
Командир шестой сотни, войсковой старшина Сукин, смял
голос Калмыкова басистым раскатом:
— Арестовать его, подлеца! Мы кровь проливали, а он
спасался по тылам!.. Берите его!
— Погодим бра-а-ть!
— Пущай говорит!
— На чужой роток нечего накидывать платок. Пущай
выясняет свою направлению.
— Арестовать!
— Дезертиров нам не надо!
— Говори, Бунчук!
— Митрич! Рубани-ка их до сурепки!
— До-ло-о-ой!..
— Цыц, сучье вымя!
168
— Крой их! Крой их, Бунчук! Ты им вспоперек! Вспо-
перек!
На бочонок вскочил высокий, без фуражки, казак, член
полкового ревкома. На его тонкой шее по-змеиному вертелась
голо остриженная, шишкастая, как дыня-зимовка, голова. Он
горячо призывал казаков не подчиняться изменнику револю-
ции генералу Корнилову, говорил о гибельности войны с наро-
дом, закончил речь, обращаясь к Бунчуку:
— Л вы, товарищ, не думайте, что мы вас, как и господа
офицеры, презираем. Мы вам рады и уважаем как представи-
теля народа, и ишо за то уважаем, что, бывши вы офицером,
не притесняли казаков, а были с нами вроде как по-братски.
Грубого слова от вас мы не слыхали, но не думайте, что мы,
необразованные люди, не понимаем обхожденья,— ласковое
слово и скотина понимает, не то что человек. Земно вам кла-
няемся и просим передать питерским рабочим и солдатам, что
на них руку мы не подымем!
Будто в литавры ахнули: грохот одобрительных криков
достиг последней степени напряжения и, медленно спадая,
утих.
Вновь на бочонке качнулся, переламываясь статным тор-
сом, Калмыков. О славе и чести седого Дона, об исторической
миссии казачества, о совместно пролитой офицерами и каза-
ками крови говорил он, задыхаясь, мертвенно бледнея.
Калмыкова сменил плотный белобрысый казак. Злобную
речь его, направленную против Бунчука, прервали,— оратора
стянули за руки. На бочонок вспрыгнул Чикамасов. Будто
раскалывая полено, махнул руками, гаркнул:
— Не пойдем! Не будем сгружаться! В телеграмме пропи-
сано, будто казаки сулились помогать Корнилову,— а кто нас
пытал? Не сулились мы ему! Офицерья из казачьего союзного
совета сулились! Греков хвостом намотал,— пущай он и по-
могает!..
Все чаще сменялись выступавшие. Бунчук стоял, угнув
лобастую голову, земляным румянцем чернело его лицо, на
шее и висках во вздувшихся венах стремительно колотился
пульс. Сгущалась наэлектризованная атмосфера. Чувствова-
лось, что еще немного — и каким-нибудь безрассудным поступ-
ком, кровью разрядится напряженность.
Со станции толпой пришли солдаты гарнизона, и офицеры
покинули митинг.
Через полчаса запыхавшийся Дугин подбежал к Бунчуку.
— Митрич, что делать?.. Калмыков что-то удумал. Сгру-
жают зараз пулеметы, гонца верхового куда-то послали.
— Пойдем туда. Собери человек двадцать казаков! Живо!
У вагона эшелонного Калмыков и три офицера навьючи-
вали на лошадей пулеметы. Бунчук подошел первый, огля-
169
нулся на казаков и, сунув в карман шинели руку, выхватил
новенький, заботливо вычищенный офицерский наган.
— Калмыков, ты арестован! Руки!..
Калмыков прыгнул от лошади, избочился, лапнул кобуру,
но вытащить револьвера не успел: выше головы его цвинькнула
пуля; опережая звук выстрела, глухо, недобрым голосом крик-
нул Бунчук:
— Руки!..
Курок его нагана, обнажая клювик бойка, медленно под-
нялся до половины. Калмыков следил за ним сузившимися
глазами, трудно поднимал руки, пощелкивал пальцами.
Офицеры неохотно сдали оружие.
— И шашки прикажете снять? — почтительно спросил мо-
лодой хорунжий-пулеметчик.
- Да.
Казаки развьючили лошадей, внесли пулеметы в вагон.
— К этим приставить часовых,— обратился Бунчук к Ду-
гину. — Чикамасов арестует остальных и доставит их сюда.
Слышишь, Чикамасов? А Калмыкова мы с тобой поведем
в ревком гарнизона. Есаул Калмыков, изволь итти вперед.
— Ловко! Ловко! — восхищенно сказал один из офицеров,
прыгая в вагон и провожая глазами удалявшихся Бунчука,
Дугина и Калмыкова.
1928—1940 гг.
☆
В ШТАБЕ РЕВОЛЮЦИИ
(Из 2-го тома «История гражданской войны в СССР»)
Ленин с неослабной энергией руководил подготовкой
восстания. Скрывался он в это время на квартире у М. Фо-
фановой в Лесном районе. Из предосторожности квартиру по-
сещали только Надежда Константиновна Крупская и сестра
Ленина Мария Ильинична. Встречи Ленина со Сталиным и
совещания с Центральным Комитетом большевиков устраи-
вались в других помещениях. По указанию Центрального
Комитета Выборгский район установил у дома, где жил
Ленин, негласный красногвардейский пост.
На квартиру Ленину приносили газеты, доставляли
письма и записки. Дверь открывалась только на условленный
звонок. Как-то вечером Н. К. Крупская застала у дверей
квартиры студента. Это был племянник Фофановой. Он при-
шел, когда в квартире кроме Ленина никого не было. Ленину
звонок показался условленным; он решил было отворить
дверь, но, услышав чужой голос, вернулся в комнату. Сту-
дент продолжал звонить. Как раз в этот момент подошла
Надежда Константиновна.
170
— Знаете, в квартиру... забрался кто-то, — сказал расте-
рянно студент.
— Как забрался?
— Да, прихожу, звоню, мне какой-то мужской голос
ответил; потом звонил я, звонил — никто не отвечает.
Непрошенного гостя удалось спровадить.
Ленин редко выходил из своей тайной квартиры.
Однажды поздно ночью он возвращался с прогулки. Патруль
остановил его, но затем, не найдя ничего подозрительного,
отпустил. Ленин прошел мимо квартиры, боясь открыть свое
убежище.
Он вернулся через некоторое время; патруль все еще
стоял на прежнем месте. Пройти во двор незамеченным было
невозможно, и Ленин решил вернуться домой другим путем.
Он прошел на станцию Ланскую, пересек полотно железной
дороги, но в темноте заблудился и попал в болото. Только
на рассвете пришел домой.
Каждый день Ленин прочитывал целую охапку газет п
тут же писал статьи и заметки для «Правды», записки в
Центральный Комитет.
Утром 24 октября Лепин, как обычно, быстро просмотрел
газеты. Все говорило, что приближается развязка. Принесли
записку о юнкерском налете на «Правду» и мерах, принятых
Центральным Комитетом. Работа в учреждениях кончилась
рано ввиду тревожного настроения в городе. Квартирохо-
зяйка, едва перебравшаяся через Неву на лодке, рассказала
Ленину, чго правительство разводит мосты.
Владимир Ильич быстро написал записку. Он просил
разрешения приехать в Смольный.
— Сейчас же отвезите в Центральный Комитет и немед-
ленно вернитесь, — сказал Ленин Фофановой.
Хозяйка квартиры отнесла записку в Выборгский коми-
тет. Оттуда созвонились с Центральным Комитетом и выяс-
нили, что Ленину выходить еще рано.
Посланная вернулась с отрицательным ответом. Ленин
нервно ходил по комнате. Он забыл, что в отсутствие хо-
зяйки ему нельзя двигаться, чтобы в нижней квартире не слы-
шали шагов. Прочитав записку, Ленин набросал новое письмо:
«Товарищи!
Я пишу эти строки вечером 24-го, положение до-
нельзя критическое. Яснее ясного, что теперь, уже по-
истине, промедление в восстании смерти подобно.
Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь всё
висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, кото-
рые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы
даже съездами Советов), а исключительно народами,
массой, борьбой вооружённых масс.
171
Буржуазный натиск корниловцев, удаление Вер-
ховского показывает, что ждать нельзя. Надо, во что
бы то ни стало, сегодня вечером, сегодня ночью аре-
стовать правительство, обезоружив (победив, если
будут сопротивляться) юнкеров и т. д.
Нельзя ждать!! Можно потерять всё!!
Цена взятия власти тотчас: защита народа (не
съезда, а народа, армии и крестьян в первую голову)
от Корниловского правительства, которое прогнало
Верховского и составило второй Корниловский заговор.
Кто должен взять власть?
Это сейчас неважно: пусть её возьмёт Военно-
Революционный Комитет «или другое учреждение»,
которое заявит, что сдаст власть только истинным
представителям интересов народа, интересов армии
(предложение мира тотчас), интересов крестьян (землю
взять должно .тотчас, отменить частную собствен-
ность), интересов голодных...
Правительство колеблется. Надо добить его, во
что бы то ни стало!
Промедление в выступлении смерти подобно» ’.
В тот самый момент, когда Ленин писал свое письмо,
Сталин послал связного на конспиративную квартиру Ленина.
Центральный Комитет вызывал Ленина в Смольный.
Фофанова, носившая письмо Ленина в Смольный, верну-
лась на квартиру в половине десятого. В комнате Ленина
сидел уже связист Эйно Рахья.
Из конспиративных соображений, чтобы не было лиш-
него свидетеля, Ленин снова, в третий раз, написал какую-то
записку и отослал в Смольный.
— Ждем вас до 11 часов. Если вы не явитесь, я волен
буду делать так, как хочу, — сказал Ленин, провожая Фо-
фанову.
Трамваев уже не было. Пришлось итти пешком. Пока
посланец добирался в Смольный и обратно, прошло около
двух часов. Весь день был таким напряженным, что Владимир
Ильич забыл ряд предосторожностей. Было условлено, что
при уходе Фофановой из квартиры лампа не гасится, а только
завешивается, чтобы не видно было с улицы. А тут оказа-
лось, что в квартире темно. Фофанова нащупала спички, за-
жгла лампу — никого. На столе расставлена посуда, пальто
Ленина нет, галош нет, а на дне чистой глубокой тарелки
лежит записка:
«Ушел туда, куда вы не хотели, чтобы я уходил.
До свидания. Ильич».
1 В. И. Лен и н, Соч., т. ХХ[, стр. 362—363.
172
Вождь революции спешил быть там, где билось сердце
восстания, — в Смольном.
Переменив одежду, натянув на себя засаленную кепку
и обвязав щеку большим платком, Ленин в сопровождении
связного вышел на улицу. Улицы были пусты. Одинокий трам-
вай спешил в парк. Владимир Ильич вскочил в вагой и стал
расспрашивать кондукторшу, куда она едет.
— Вот чудак, откуда ты только выискался! Неужто не
знаешь, что в городе делается?
— Нет, не знаю.
— Какой же ты после этого рабочий, раз не знаешь, что
будет революция. Мы едем буржуев бить!..
Ленин улыбнулся и живо стал рассказывать, как именно
делать революцию. Спутник Ленина сидел как на иголках: в
вагоне был народ, могли узнать и выдать Ленина. Но трам-
вай сворачивал в парк. Пошли пешком. На Шпалерной их
нагнали два верховых юнкера. Потребовали пропуска. Рахья
вступил в пререкания с юнкерами, дав возможность Ленину
уйти вперед. Юнкера, видимо, решив, что имеют дело с под-
гулявшими рабочими, отстали.
После полуночи Ленин добрался к Смольному. Проник-
нуть в Смольный без пропусков оказалось не легко. У дверей
толпилось много народу. Владимир Ильич со своим спутником
вмешался в группу споривших с караулом. Толпа все больше
теснила караульных. Те не выдержали напора, подались в
сторону.
— Где наша ни берет, — смеясь, говорил Ленин, про-
тискиваясь вслед за толпой в двери Смольного.
Поднявшись наверх, Владимир Ильич сел у окна и по-
спал спутника известить Сталина о своем приходе. В этот
момент вошла группа меньшевиков. В одном из них Ленин
узнал Дана. Они присели к столу, и Дан, отдуваясь, обра-
тился к соседу:
— Хотите закусить? У меня французская булка с кол-
басой.
Разворачивая сверток, Дан вдруг внимательно присмот-
релся к Ленину, — видимо узнал, — потом поспешно сгреб
еду и выбежал из комнаты. Владимир Ильич расхохо-
тался.
В комнату, где ждал Ленин, вошел Сталии с группой
товарищей.
Ленина быстро ввели в курс событий: Сталин информи-
ровал его о последних решениях Центрального Комитета.
С этого момента Ленин не покидал Смольного. На крутом
перевале истории вождь революции непосредственно стоял
У руля.
173
...Здесь же, в Смольном, Ленин утвердил окончательный
план занятия последнего оплота Временного правительства —
Зимнего дворца.
Зимний дворец решено было окружить по линии — Зим-
няя канавка — Мойка до Мариинской площади и дальше к
Неве, — стянув постепенно кольцо блокады к выходам улиц,
упиравшихся в Дворцовую площадь. Для этой решающей
операции выделялись лучшие части Красной гвардии, флот-
ские экипажи и наиболее революционно настроенные части
гвардейских полков — Кексгольмского, Петроградского, Из-
майловского, Павловского и Егерского. Операцию предпола-
галось закончить к 12 часам дня 25 октября.
Штаб восстания разместился в Петропавловской кре-
пости. Там сосредоточилось теперь непосредственное руковод-
ство подготовкой к овладению Зимним дворцом и боевыми
действиями.
С прибытием Ленина работа Военно-революционного
комитета приняла необычайный размах. Вместе со своими
соратниками, Сталиным и Свердловым, Ленин широко раз-
вернул революционную инициативу и самодеятельность масс.
Ленин вызывал к себе красногвардейцев, представителей
районов, заводов и воинских частей. Давал точные, исчерпы-
вающие указания. Направлял представителей районов к чле-
нам Военно-революционного комитета, требуя немедленного
выполнения мероприятий, способствующих созданию гигант-
ского перевеса сил па отдельных ^важнейших участках.
Все нити восстания сосредоточились в руках у гениаль-
ного стратега пролетарской революции Владимира Ильича
Ленина и его ближайших учеников — Сталина и Свердлова.
В эту ночь на 25 октября у Ленина в Смольном перебы-
вали десятки рабочих и солдат — начальников красногвардей-
ских сотен, связистов. Представители Путиловского заводского
комитета и Совета Нарвской заставы лично от Ленина полу-
чили детальные указания, как организовать быстрый и пол-
ный захват власти в районе.
Вскоре после прибытия Ленина от подъезда Смольного
отделилась группа мотоциклов: в районы и на окраины сто-
лицы помчались вестники восстания.
...Планомерно и быстро шел захват важнейших пунктов
столицы. В 1 час 25 минут отряд красногвардейцев — вы-
боржцев, балтийцев, солдат Кексгольмского полка и матро-
сов— занял почтамт, уже до того находившийся под наблю-
дением пикетов рабочих Коломенского района. В 2 часа ночи
двумя сильными сводными отрядами были захвачены Нико-
лаевский и Балтийский вокзалы. На телеграфе Николаевского
вокзала пытались было оказать сопротивление. Красногвар-
дейцы-железнодорожники, присоединившиеся к сводному
174
отряду, очистили помещение телеграфа от контрреволюционе-
ров и арестовали зачинщиков сопротивления. Заняли все по-
сты телеграфной и телефонной связи. Контроль за телеграфом
поручили красногвардейцу-телеграфисту. Захватили и поста-
вили охрану в депо, в мастерских и у Американского моста.
В это же время революционные отряды заняли электро-
станции и другие важные предприятия столицы. На централь-
ной электрической станции городских железных дорог рабо-
чие установили свои посты. Работы не прекращались ни на
минуту. Трамвайщики могли бесперебойно выполнять свою
службу связи и переброску красногвардейцев.
Контрреволюция кое-где пыталась противостоять боевому
напору красногвардейцев. Ночью военный штаб округа пред-
принял попытки с помощью юнкеров вернуть занятые с ве-
чера Петроградское телеграфное агентство (ПТА) и Главный
телеграф. У некоторых мостов произошли стычки с юнкерами.
Но все попытки были отбиты революционными солдатами и
петроградскими красногвардейцами.
...Крейсеру «Аврора» Военно-революционный комитет от-
дал приказ:
«Комиссару Военно-революционного комитета
Петроградского Совета рабочих и солдатских депу-
татов на крейсере «Аврора». Военно-революционный
комитет Петроградского Совета рабочих и солдатских
депутатов постановил поручить вам всеми имею-
щимися в вашем распоряжении средствами восстано-
вить движение по Николаевскому мосту».
«Аврора» стояла в ремонте у франко-русского завода.
22 октября предполагалось уйти на пробу машин. Но Центро-
балт предложил матросам оставаться в Петрограде. Пушки
«Авроры» могли понадобиться в любой день в самом Петро-
граде.
В ночь на 24 октября, готовя свой удар по революции,
Временное правительство приказало вывести крейсер в море.
Моряки запросили Военно-революционный комитет. Оттуда
прислали приказ: «В море не выходить; посылаем комиссара
с подробными указаниями».
Получив распоряжение Военно-революционного комитета
занять Николаевский мост, комиссар приказал прогреть ма-
шины и сняться с якоря. Пока шли приготовления, комиссар
связался с 2-м Балтийским флотским экипажем, предложив
ему под прикрытием пушек «Авроры» занять мост и открыть
движение. Когда «Аврора» была готова к отплытию, коман-
дир отказался вести крейсер. «Боюсь посадить на мель»,—
оправдывался он, пытаясь увильнуть от участия в бою.
Комиссар приказал промерить фарватер Невы. Оказалось,
что корабль пройдет свободно. Всех офицеров немедленно
175
арестовали и стали сниматься с якоря. В самую последнюю
минуту командир согласился взять на себя руководство опе-
рацией. В 3 часа 30 минут утра «Аврора» отдала якорь у
моста, и матросы флотского экипажа начали наводить мост,
оттеснив юнкеров.
Под утро Красная гвардия Коломенского района сов-
местно с матросами «Авроры» и Гвардейского экипажа за-
хватили военную гостиницу «Астория» и очистили ее от
засевших там офицеров. Отряд рабочих завода Эриксон занял
манеж и Военно-техническое училище на Караванной улице.
В 6 часов утра 25 октября командой моряков Гвардей-
ского экипажа в сорок человек совместно с кексгольмцами
занят был без сопротивления со стороны караула Государ-
ственный банк. В карауле находились солдаты Семеновского
полка. Они заявили, что стоят за Военно-революционный
комитет и, если их снимут с постов, они сочтут это дня себя
позором. Семеновцев оставили на карауле вместе с прибыв-
шим отрядом.
Приказ о занятии Центральной телефонной станции был
дан около 4 часов утра. Путиловский завком и штаб Выборг-
ской стороны получили распоряжение к определенному часу
выслать отряды к Морской улице. Такой же приказ получил
Кексгольмский полк. Отряду красногвардейцев Трубочного
завода было поручено: «Из продовольственной базы за Нарв-
ской заставой доставить на телефонную станцию продукты
для 300 телефонисток».
Комиссар Кексгольмского полка М. Пригоровский взял
две роты солдат и двинулся к телефонной станции. Туда же
в седьмом часу прибыли красногвардейские отряды. Трубоч-
ники привезли продукты: 300 буханок хлеба, 300 банок кон-
сервов, сахар и чай.
Ворота телефонной станции оказались приоткрытыми.
Охранял их часовой-юнкер. Красногвардейцы и солдаты стре-
мительно бросились в ворота и проникли без всяких выстре-
лов во двор. Броневик, стоявший во дворе, был захвачен, —
пулеметчики, находившиеся в нем, спали.
В узкий двор станции из всех дверей стали сбегаться
юнкера. Защелкали ружейные затворы. Командир револю-
ционного отряда, пользуясь темнотой, громко скомандовал:
«Вынь патроны!» Не разобрав, кто командует, юнкера раз-
рядили винтовки. Красногвардейцы и кексгольмцы восполь-
зовались моментом, окружили юнкеров и разоружили их.
Дежурный по Петергофскому районному Совету, пути-
ловец Иван Газа, попытался связаться со Смольным по теле-
фону, чтобы доложить о выполнении приказа на выдачу про-
довольствия для телефонисток. Он позвонил как раз в тот
момент, когда красногвардейцы захватывали станцию. Долго
не получал соединения. Наконец в трубке послышался грубый
176
Взятие Зимнего
С картины П. Соколова-Скалз
Первые дни Октября
С картины Г. Савицкого
мужской голос: — Да я не знаю как соединить, а телефо-
нистки лежат в обмороке.
Телефонная станция была захвачена. Телефоны Зимнего
дворца и штаба округа были немедленно выключены. Это
крайне затруднило связь правительства и штаба со своими
частями и руководящими учреждениями. Правительству и
штабу пришлось прибегнуть к посылке связных на автомо-
билях, но и эта связь вскоре была прервана заставами
красногвардейских отрядов и революционных войск.
Утром отряд моряков и красногвардейцев занял послед-
нюю часть Дворцового моста, примыкавшую к Зимнему
дворцу. «Дворцовый мост (под окнами моих комнат), — с
тревогой записывал Керенский, — занят пикетами матросов-
большевиков».
В 8 часов революционные войска и рабочие Московской
заставы закрепили за собой Варшавский вокзал.
Так шаг за шагом отряды красногвардейцев, матросов
и солдат овладевали жизненными центрами и важнейшими в
тактическом отношении пунктами столицы. Все донесения
стекались в Смольный. Каждые 10—15 минут приносили
Военно-революционному комитету известия об успешном вы-
полнении войсками возложенных на них задач.
☆
В. МАЯКОВСКИЙ
ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН
(Отрывки из поэмы)
Поэма „Владимир Ильич Ленин" написана .
В. В. Маяковским после смерти Ленина в 1924 го-
ду и посвящена Российской Коммунистической
Партии (большевиков). Поэма эта—вдохновенный
гимн гению революции В. И. Ленину, русскому
революционному рабочему классу, великой пар-
тии большевиков, поэтическое утверждение тор-
жества ленинизма.
Слова
у нас,
до важного самого,
в привычку входят,
ветшают, как платье.
Хочу
сиять заставить заново
величественнейшее слово —
партия.
Единица!
Кому она нужна?!
Голос единицы
тоньше писка.
12 За нашу Советскую Родину»
177
Кто ее услышит? —
разве жена!
И то,
если не на базаре,
а близко.
Партия —
это
единый ураган,
из голосов спрессованный
тихих и тонких,
от него
лопаются
укрепления врага,
как в канонаду
от пушек
перепонки.
Плохо человеку,
когда он один.
Горе одному,
один не воин,—
каждый дюжий
ему господин,
и даже слабые,
если двое.
А если
в партию
сгрудились малые, —
сдайся, враг,
замри
и ляг!
Партия —
рука миллионопалая,
сжатая
в один
громящий кулак.
Единица — вздор,
единица — ноль,
один —
даже если
очень важный —
не подымет
простое
пятивершковое бревно,
тем более
дом пятиэтажный.
178
Партия —
это
миллионов плечи,
друг к другу
прижатые туго.
Партией
. стройки
в небо взмечем,
держа
и вздымая друг друга.
Партия — 4
спинной хребет рабочего класса.
Партия —
бессмертие нашего дела.
Партия — единственное,
что мне не изменит.
Сегодня приказчик,
а завтра
царства стираю в карте я.
Мозг класса,
дело класса,
сила класса,
слава класса —
вот что такое партия.
Партия и Ленин —
близнецы-братья,—
кто более
матери-истории ценен?
Мы говорим — Ленин,
подразумеваем —
партия,
мы говорим —
партия,
подразумеваем —
Ленин.
Пройдут
года
сегодняшних тягот,
летом коммуны
согреет лета,
и счастье,
сластью
огромных ягод,
дозреет
на красных
октябрьских цветах.
179
И тогда
у читающих
ленинские веления,
пожелтевших
декретов
перебирая листки,
выступят
слезы,
выведенные из употребления
и кровь
волнением
ударит в виски.
Когда я
итожу
то, что прожил,
и роюсь в днях —
ярчайший где,
я вспоминаю
одно и то же —
двадцать пятое,
первый день.
Штыками
тычется
чирканье молний,
матросы
в бомбы
играют, как в мячики.
От гуда
дрожит
взбудораженный Смольный.
В патронных лентах
внизу пулеметчики.
— Вас
вызывает
товарищ Сталин.
Направо
третья,
он
там. —
— Товарищи,
не останавливаться!
Чего стали?
В броневики
и на почтамт! —
— Есть! —
повернулся
и скрылся скоро,
180
и только
на ленте
у флотского
под лампой
блеснуло — «Аврора»,
Кто мчит с приказом,
кто в куче спорящих,
кто щелкал
затвором
на левом колене.
Сюда
с того конца коридорища
бочком
прошел
незаметный Ленин.
Уже
Ильичем
поведенные в битвы,
еще
не зная
его по портретам,
толкались,
орали,
острее бритвы
солдаты друг друга
крыли при этом.
И в этой желанной
железной буре
Ильич,
как будто
даже заспанный,
шагал,
становился
и глаз, сощуря,
вонзал,
заложивши
руки за спину.
В какого-то парня
в обмотках,
лохматого,
уставил
без промаха бьющий глаз,
как будто
сердце
с-под слов выматывал,
181
как будто
душу
тащил из-под фраз.
И знал я,
что все
раскрыто и понято
и этим
глазом
наверное выловится —
и крик крестьянский,
и вопли фронта
и воля нобельца,
и воля путпловца.
Он
в черепе
сотней губерний ворочал,
людей
носил
до миллиардов полутора.
Он
взвешивал
мир
в течение ночи,
а утром:
— Всем!
Всем!
Всем это —
фронтам,
кровью пьяным,
рабам
всякого рода,
в рабство
богатым отданным. —
Власть советам!
Земля крестьянам!
Мир народам!
Хлеб голодным! —
1924 г.
☆
182
В. МАЯКОВСКИЙ
ОКТЯБРЬ
(Из поэмы «Хорошо»)
Поэма „Хорошо" написана В. В. Маяковским
в 1927 году к 10-летию Великой Октябрьской
социалистической революции. В ней поэт славит
советское Отечество, завоеванное нашим наро-
дом в трудах и в бою под руководством боль-
шевистской партии.
В помещенном отрывке показано Октябрь-
ское вооруженное восстание и взятие Зимнего
дворца, последнего оплота контрреволюции в
Петрограде.
Дул,
как всегда,
октябрь
ветрами,
как дуют
при капитализме.
За Троицкий
дули
авто и трамы,
обычные
рельсы
вызмеив.
Под мостом
Нева-река.
По Неве
плывут кронштадтцы...
От винтовок говорка
скоро
Зимнему шататься.
В бешеном автомобиле,
покрышки сбивши,
тихий,
вроде
упакованной трубы,
За Гатчину,
забившись,
улепетывал бывший.1 —
1 Глава Временного правительства Керенский.
183
«В рог,
в бараний!
Взбунтовавшиеся рабы!..»
Видят
редких звезд глаза,
окружая
Зимний
в кольца,
по Мильонной
из казарм
надвигаются кексгольмцы.
А в Смольном,
в думах
о битве и войске,
Ильич
гримированный
мечет шажки,
да перед картою
Подвойский 1
втыкает
в места атак
флажки.
Лучше
власть
добром оставь,
никуда
тебе
не деться!
Ото всех
идут
застав
к Зимнему
красногвардейцы.
Отряды рабочих,
матросов,
голи,—
дошли,
штыком дом ер ца в,
как будто
руки
сошлись на горле,
холёном
, горле
дворца.
1 Подвойский Н. И., большевик, работавший в дни Октябрьского
вооруженного восстания 1917 г. в Военно-революционном комитете.
184
Две тени встало.
Огромных и шатких.
Сдвинулись.
Лоб о лоб.
И двор
дворцовый
руками решетки
стиснул
торс
толп.
Качались
две
огромных тени
от ветра
и пуль скоростей,—
да пулеметы,
будто
хрустенье
ломаемых костей.
Серчают стоящие павловцы.
«В политику...
начали...
баловаться...
Куда
против нас
бочкаревским дурам?! 1
Приказывали б
на штурм».
Но тень
боролась,
спутав лапы,—
и лап
никто
не разнимал и не рвал.
Не выдержав
молчания,
сдавался слабый —
уходил
от испуга,
от нерва.
Первым,
боязнью одолен,
снялся
бабий батальон.
1 Бочкаревские дуры — ударный женский батальон под командова-
нием Бочкаревой, сформированный контрреволюционным Временным прави-
тельством.
185
Ушли с батарей
к одиннадцати
михайловцы или константиновцы...
— А Керенский —
спрятался*
попробуй
вымань erol
Задумывалась
казачья башка.
И
редели
защитники Зимнего,
как зубья
у гребешка.
И долго
длилось
это молчанье,
молчанье надежд
и молчанье отчаянья.
А в Зимнем,
в мягких мебелях
с бронзовыми выкрутами,
сидят
министры
в меди блях,
и пахнет
гладко выбритыми.
На них не глядят
и их не слушают —
они
у штыков в лесу.
Они
упадут
переспевшей грушею,
как только
их
потрясут.
Голос — редок.
Шопотом,
знаками.
— Керенский где-то? —
— Он?
За казаками.—
186
И снова молча.
И только
под вечер:
— Где Прокопович? —
— Нет Прокоповича.—
Л из-за Николаевского
чугунного моста,
как смерть,
глядит
неласковая
Аврорьих
башен
сталь.
И вот
высоко
над воротником
поднялось
лицо Коновалова.
Шум,
который
тёк родником,
теперь
прибоем наваливал.
Кто длинный такой?..
Дотянуться смог!
По каждому
из стекол
удары палки.
Это —
из трехдюймовок
шарахнули
форты Петропавловки.
А поверху —
город
как будто взорван —
бабахнула
шестидюймовка Авророва.
И вот
еще
не успела она
рассыпаться,
^гулка и грозна,—
над Петропавловской
взвился
фонарь,
187
восстанья
условный знак.
— Долой!
На приступ!
Вперед!
- На приступ! —
Ворвались.
На ковры!
Под раззолоченный кров!
Каждой лестницы
каждый выступ
брали,
перешагивая
через юнкеров.
Как будто
водою
комнаты полня,
текли,
сливались
над каждой потерей,
и схватки
вспыхивали
жарче полдня
за каждым диваном,
у каждой портьеры.
По этой
анфиладе \
приветствиями оранной
монархам,
несущим
короны-клады, —
бархатными залами,
раскатистыми коридорами
гремели,
бились
сапоги и приклады.
Какой-то
смущенный
сукин сын,
а над ним
путиловец —
нежней папаши:
1 Анфилада — длинный ряд комнат.
188
«Ты, парнишка,
выкладай
ворованные часы —
часы
теперича
наши!»
Топот рос
и тех
тринадцать 1
сгреб,
забил,
зашиб,
затыркал.
Забились
под галстух—
за что им приняться?
Как будто
топор
навис над затылком.
За двести шагов...
за тридцать...
за двадцать...
Вбегает
юнкер:
«Драться глупо!»
Тринадцать визгов:
— Сдаваться!
Сдаваться! —
А в двери —
бушлаты,
шинели,
тулупы...
И в эту
тишину
раскатившийся всласть
бас,
окрепший
над реями рея:
«Которые тут временные?
Слазь!
Кончилось ваше время».
А в Смольном
толпа,
растопырив груди,
1 13 министров Временного буржуазного контрреволюционного пра-
вительства.
189
покрывала
песней
фейерверк сведений.
Впервые
вместо:
— и это будет...—
пели:
— и это есть
наш последний...—
До рассвета
осталось
не больше аршина,—
руки
лучей
с востока взмолены.
Товарищ Подвойский
сел в машину,
сказал устало:
х «Кончено...
В Смольный».
Умолк пулемет.
Угодил толков.
Умолкнул
пуль
звенящий улей.
Горели,
как звезды,
грани штыков,
бледнели
звезды небес
в карауле.
Дул,
как всегда,
октябрь
ветрами.
Рельсы
по мосту вызмеив,
гонку
свою
продолжали трамы,
уже —
при социализме.
1927 г.
☆
190
A. H. ТОЛСТОЙ
СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ОТЕЧЕСТВО
В ОПАСНОСТИ
(Отрывки из повести «Хлеб»)
В повести А. Н. Толстого „Хлеб" изобра-
жены исторические события первых месяцев
советской власти: борьба В. И. Ленина и
И. В. Сталина против немецкого империализма,
руководство товарища Сталина обороной Цари-
цына в 1918 году и его огромная работа по
снабжению голодающего центра хлебом, воен-
ная работа К. Е. Ворошилова.
В напечатанных в книге отрывках расска-
зано о гнусном предательстве Троцкого и „ле-
вых коммунистов" при заключении Брестского
мира, о наступлении германских войск на мо-
лодую Советскую республику, о провозглаше-
нии Лениным и Сталиным социалистического
Отечества в опасности и о создании Красной
Армии.
Сорок делегатов—Германии, Австро-Венгрии, Болгарии,
Турции — собрались за зеленым столом.
Сидящий справа от статс-секретаря фон-Кюльмана пред-
ставитель высшего германского командования генерал Гоф-
ман (у которого наготове стояли двадцать девять дивизий) —
крупный, розовый, бритый — брезгливо опускал губы. У сидя-
щего слева от статс-секретаря австрийского министра графа
Чернина дергалось тиком худое, измятое бессонницей лицо.
Жирный, черный болгарин Попов, министр юстиции, сопел,
как бы с трудом переваривая речи.
Было ясно, что в эти минуты решается судьба России.
Председатель советской делегации, с волчьим лбом, татар-
скими усиками, черной — узким клинышком — бородкой,
стоял в щегольской визитке, боком к столу, подняв плечи
супрематическим жестом,— похожий на актера, загримирован-
ного под дьявола.
Упираясь надменным взглядом через стекла пенсне в гер-
манского статс-секретаря фон-Кюльмана, у которого в кар-
мане пиджака лежала телеграмма Вильгельма об ультима-
туме, Троцкий сказал:
— Мы выходим из войны, но мы отказываемся от под-
писания мирного договора...
Ни мира, ни войны! Как раз то, что было нужно нем-
цам,— эта неожиданная шулерская формула развязывала им
руки. Генерал Гофман густо побагровел, откидываясь на
стуле. Граф Чернин вскинул худые руки, фон-Кюльман высо-
комерно усмехнулся. Ни мира, ни войны! Значит—война!
191
Так Троцкий нарушил директиву Ленина и Сталина,
совершил величайшее предательство: советская Россия, не-
готовая к сопротивлению, вместо мира и передышки получила
немедленную войну. Россия была отдана на растерзание.
Одиннадцатого советская делегация уехала в Петроград.
Шестнадцатого февраля генерал Гофман объявил Совету
народных комиссаров, что с двенадцати часов дня восемна-
дцатого февраля Германия возобновляет войну с советской
Россией..
Всю ночь мокрый снег лепил в большие окна. За при-
открытой дверью постукивал телеграфный аппарат. Ленин,
поднимая голову от бумаг, спрашивал: «Ну?» За дверью от-
вечали негромко: «Есть». Он озабоченно шел к аппарату.
Телеграфист, жмуря глаз от едкой махорки, подавал ленту.
На нескончаемой узкой бумажке бежали из аппарата сведе-
ния ставки,— тревога, тревога, тревога... В германских окопах
началось оживление. Повсюду задымили кухни. По ходам
сообщения двигаются крупные воинские части, одетые по-
походному. Появились аэропланы. Германская артиллерия
приближается на расстояние прямой наводки. Прожектора
ощупывают наши позиции.
Владимир Ильич читал, читал, и нос его собирался иро-
ническими морщинками. Не оставалось никакой надежды:
завтра, восемнадцатого февраля, немцы начнут наступление
по всему фронту — от Балтийского до Черного моря...
...Владимир Ильич вернулся к письменному столу. Бессон-
ными ночами, под мрачную музыку ночного ветра, между
телефонными звонками, разговорами по прямому проводу,
чтением бумаг, писем, стенограмм он обдумывал статью, где
хотел сосредоточить революционное возбуждение товарищей
на действительно грандиозных по замыслу, но реальных,
неимоверно трудных, но достижимых задачах построения со-
циалистического отечества.
Победу и успех революции он возлагал на творческие
силы народных масс и проводил линию оптимизма через все
беды, страдания и испытания. Он указывал на то, что рево-
люция уже вызвала к жизни сильный, волевой, творческий
тип российского человека. Он со страстью, с провидением
утверждал, что история России — история великого народа и
будущее ее велико и необъятно, если это понять и захотеть,
чтобы так было. «Понять, захотеть и — будет»,— социализм
был для него так же реален и близок, как свет рабочей
лампы, падающий на лист бумаги, по которому торопливо,
с брызгами чернил, бежало его перо...
Поздно ночью он заснул за столом, положив лоб на
ладонь и локтем упираясь в исписанные страницы. В начале
192
В. И. Ленин и И. В. Сталин у прямого провода
С картины Л. Моравова
В. И. Ленин и И. В. Сталин в штабе обороны Петрограда
С картины В. Орешникова
восьмого ему принесли снизу грязный от копоти чайник
с морковным чаем. Владимир Ильич отхлебнул кипятку, пах-
нущего тряпкой.
— Ну — что? — спросил глуховато-веселым голосом. —
Какие еще новости с фронта? .
— Скверные,— ответили из соседней комнаты, где тикал
телеграфный аппарат.
В девятом часу в кабинете Ленина снова собрался Цен-
тральный комитет.
Десять человек, не снимая шапок и верхней одежды, сели
перед столом. Ленин, перебирая в плохо сгибающихся озяб-
ших пальцах путающуюся бумажную ленту, начал прямо
с сообщения ставки за эту ночь.
— Немцы проявляют все признаки наступления... (Голос
его был глухой и злой. Был виден только его залысый лоб и
путающаяся в пальцах бумажная лента.) Осталось три часа...
Три часа, в которые мы еще можем спасти все... Нельзя
терять ни минуты... Мы можем предотвратить катастрофу...
Мы еще можем предложить мир.
Он говорил сжато, как бы вколачивая мысли. Кончив,
бросил бумажную ленту, и она запуталась вокруг черниль-
ницы. Сталин, стоявший у стола, заложив руки за спину, про-
говорил сейчас же:
— Вопрос, товарищи, стоит так: либо поражение нашей
революции и связывание революции в Европе, либо же мы
получаем передышку и укрепляемся... Этим не задерживаемся
революция на Западе... Либо передышка, либо гибель рево-
люции... Другого выхода нет...
Вождь «левых коммунистов» (тот, кого едва не побили
на Путиловском заводе),— в расстегнутой шубейке, в финской
шапке с отвисшими ушами,— сидя на подоконнике, крикнул
насмешливо — напористо:
— Да немцы же не будут наступать,— это всякому
ясно!.. Немецкие приготовления—демонстрация и только... На
кой же чорт им наступать, когда мы демобилизуем фронт.
Сталин, вынув изо рта трубку, медленно повернул к нему
голову и — холодно:
— Военный механизм сделан для войны, а не для демон-
страции. Немцы подготовили наступление и будут наступать,
потому что мы им не предложили мира. Если не предлагают
мира, то всякий здравомыслящий человек понимает, что пред-
лагают войну. Через три часа немцы начнут войну... А это
будет означать то, что через пять минут ураганного огня
у нас не останется ни одного солдата на фронте...
Ровно в двенадцать часов германо-австрийский фронт от
Ревеля до устья Дуная окутался ржавым дымом тяжелых
13 За нашу Советскую Родину /53
гаубиц, задрожала от грохота земля, поднялись лохматые
столбы разрывов, застучали в гнездах пулеметы, понеслись
над фронтом монопланы с черным крестом на крыльях, выше
поднялись привязанные аэростаты в виде колбас, отсвечиваю-
щих на солнце. Германские стальноголовые цепи вышли из
окопов на приступ русских мощных железобетонных укре-
плений.
Занимавшие их остатки бывшей царской армии, не спо-
собные ни к какому сопротивлению, в тот же час начали
«голосовать за мир ногами»,— побросав орудия, пулеметы,
кухни, военные запасы, хлынули назад, к железнодорожным
линиям и вокзалам.
То, что предвидел Ленин, случилось: советская Россия
стояла перед готовым к прыжку противником безоружная и
обнаженная. Солдаты влезали в поезда, на крыши вагонов,
цепляясь за буфера и ступеньки, грозили смертью машини-
стам... Разбивали вагоны с грузом,— на грязном талом снегу
вырастали кучи пиленого сахара, консервов, мерлушковых
шапок, защитной одежды. Миллионная армия, не желающая
стрелять, убивать, драться, отхлынула, как волна от скали-
стых утесов, потеряв всю ярость,— в пене и водоворотах по-
бежала назад, в родной океан.
Немцы ждали этого. У них все было обдумано и приго-
товлено для глубокого наступления. Они быстро расчистили
забитые железнодорожные узлы и двинулись по магистрали:
Брёст-Литовск — Брянск, Ровно — Киев — на Подолию, Одес-
сщину и Екатеринославщину...
Предательство Троцкого в Брест-Литовске обошлось
дороже, чем могло бы себе представить самое необузданное
воображение.
Немцы захватили шестьсот восемьдесят девять тысяч
квадратных километров территории советской России, три-
дцать восемь миллионов жителей и одних только военных
запасов — пушек, ружей, огнеприпасов, одежды и доволь-
ствия—на два миллиарда рублей золотом.
Вечером того же дня (третий раз за эти сутки) собрался
Центральный комитет.
Владимир Ильич начал говорить, сидя за столом, мед-
ленно потирая рукой лоб:
— Теперь не время посылать немцам бумажки... Игра
зашла в такой тупик, что крах революции неизбежен...
Вскочил — руки глубоко в карманах. Протиснулся между
товарищами на середину кабинета и забегал на двух квадрат-
ных аршинах... Лицо обтянулось, губы запеклись.
— Крах революции неизбежен, если будет и дальше про-
водиться средняя политика — ни да ни нет, ни мира ни
войны... Политика самая робкая, самая безнадежная, самая
неправильная изо всего возможного... Немцы наступают, про-
194
тиводействовать мы не можем. Выжидать, тянуть с подписа-
нием мира — значит сдавать русскую революцию на слом.
Мужик сейчас не пойдет на революционную войну, он сбро-
сит всякого, кто толкнет его на такую войну... Мы должны
подписать мир, хотя бы сегодня немцы предъявили нам еще
более тяжелые условия, если бы они потребовали от нас
невмешательства в дела Украины, Финляндии и Эстляндии...
то и на это надо пойти во имя спасения революции...
Вслед за этими словами начался водоворот в накуренной
комнате — слов, восклицаний, бешеных жестов. Сталин и
Свердлов придвинулись к Ленину. И — сразу тишина. Дей-
ствительно, нельзя было терять ни минуты. Началось голосо-
вание, и на этот раз Ленин проломил брешь: большинством
одного голоса Центральный комитет постановил послать гер-
манскому правительству радиотелеграмму о согласии подпи-
сать мир.
Телеграмма была послана в ту же ночь. Немцы продол-
жали решительно наступать по железнодорожным магистра-
лям. Впереди с еще большей быстротой откатывалась старая
царская армия, рассеивалась по деревням. Немецкие солдаты,
открывая вагонные окна, весело поглядывали на разбросан-
ные по косогорам — среди оголенных садов — белые хаты под
соломенными шапками, на приземистые амбары, на грачей,
встревоженно взлетающих над прошлогодними гнездами.
Здесь было вдоволь хлеба, и сала, и картошки, и сахара,
здесь, по рассказам, текли молочные реки в берегах из пум-
перникеля... 1. Немцы проникались беспечностью...
Через несколько дней эшелоны оккупантов были атако-
ваны красными. Но советские отряды, именовавшиеся украин-
скими армиями, насчитывали всего около пятнадцати тысяч
бойцов. Они были отброшены давлением в десять раз превос-
ходившего их противника.
Киев был взят. Первый германский корпус беспрепят-
ственно перешел Днепр и взял направление в районы шахт и
заводов Донбасса.
Одновременно с этим немцы силами двух дивизий начали
наступление та Нарву и Псков. Фронт был обнажен. Кре-
стьяне не брали вилы и не садились на коней.
Утром двадцать первого февраля Лепин объявил социа-
листическое отечество в опасности, рабочие и крестьяне при-
зывались защищать его своею жизнью. В тот же день пришел
ответ от германского правительства. Отвечая определенно на
неопределенную формулу «ли мира, ни войны», немцы требо-
1 Немецкий сладкий хлеб вроде коврижки.
13*
195
вали теперь: немедленного очищения всей Украины, Латвии,
Эстонии и Финляндии с отказом навсегда от этих территорий
и, кроме того, отдачи туркам Баку и Батума; срок ультима-
тума истекал через сорок восемь часов.
За сорок восемь часов нужно было решить: быть России
немецкой колонией или России итти независимым, никем
еще никогда не хоженным путем.
Весь день и всю ночь Смольный гудел, как улей, куда
залезла медвежья лапа. «Левые коммунисты», левые эсеры,
правые эсеры, меньшевики метались по заводам и фабрикам,
поднимая митинги.
Штормовой западный ветер лепил снегом в занавешенные
окна обывательских квартир, где настороженно ожидали со-
бытий. Через недельку — конец большевикам. Но немцы —
в Петрограде!.. Что там ни говори,— шуцман на Невском:
унизительно как будто! Обывательский патриотизм трещал
по всем швам. И тут всем попадало на орехи — и большеви-
кам, и Керенскому, и упрямому идиоту Николаю Второму.
Никто еще никогда не видел таким Владимира Ильича:
осунувшееся лицо его как будто загорело от внутреннего
огня, лоб исполосовали морщины, на скулах — пятна. Он
говорил с гневным отвращением, с гневным присвистом
сквозь стиснутые зубы:
— Больше не буду терпеть ни единой секунды! Довольно
фраз! Довольно игры! Ни единой секунды! Я выхожу из пра-
вительства, я выхожу из Центрального комитета, если хоть
одну секунду будет еще продолжаться эта политика револю-
ционных фраз!.. Или немедленный мир, или смертный при-
говор советской власти!..
Страстностью, непреклонностью, обнаженной логикой и
тем, что в эти часы на всех питерских заводах рабочие на-
чали, гоня к чорту с трибун троцкистов и «левых», кричать:
«Мы — за Ленина, за мир!» — ему удалось сломить оппо-
зицию.
В ночь на двадцать четвертое февраля началась борьба
во Всероссийском исполнительном комитете. «Левые комму-
нисты» и левые эсеры бросались, как бешеные, на трибуны
в полуосвещенном зале Таврического дворца. Логике Ленина
они противопоставили «ударц по нервам» — разворачи-
вали кружащие голову картины крестьянских восстаний. Неко-
торые из «левых» вскакивали на скамьи и с завыванием
заявляли об отказе от всех партийных и советских
постов.
Ленин, без шапки, в криво застегнутой шубе, с земли-
стым лицом, отделился от огромной колонны и протянул
руку, повисшую над беснующимся амфитеатром.
J96
— Можно кричать, протестовать, в бешенстве сжимать
кулаки... Иного выхода, как подписать эти условия, у нас
нет. Суровая действительность, сама доподлинная жизнь, не
созданная воображением, не вычитанная из книг, а такая,
какой она существует во всей своей ужасающей правдивости,
встала перед нами...
Только под утро согласие на жестокие условия мира
было проголосовано, и Всероссийский центральный исполни-
тельный комитет послал телеграмму в Берлин. В ответ на
нее двадцать четвертого февраля немцы заняли Псков.
Назавтра можно было ждать немецких конных разведчиков
у Нарвской и Московской застав.
Тревожные гудки, по приказу Ленина, раздались через
два часа после взятия Пскова. Ревели все петроградские
фабрики и заводы. Сбегавшимся рабочим раздавалось оружие
и патроны. Сбор назначался в Смольном.
Всю ночь со всех районов столицы, со всех окраин шли
кучки вооруженных — на широкий двор Смольного, где
горели костры, озаряя суровые, хмурые лица рабочих, их по-
ношенную одежду, превращенную наспех — поясом, патрон-
ташем, пулеметной лентой — в военную; шинели и рваные
папахи фронтовиков; золотые буквы на бескозырках балтий-
ских моряков, державшихся отдельно, как будто этот необы-
чайный смотр — лишь один из многих авралов при свежем
ветре революции.
Было много женщин — в шалях, в платках, в полушуб-
ках, иные с винтовками. Кое-где в темной толпе поблескивали
студенческие пуговицы. От озаряемой кострами колоннады
отскакивали всадники на худых лошаденках. Люди тащили
пулеметы, связки сабель, винтовки. Охрипшие голоса выкри-
кивали названия заводов. Кучки людей перебегали, строились,
сталкиваясь оружием.
— Смирна! — надрывались голоса.— Стройся! Владею-
щие оружием — шаг вперед!..
Снова пронеслись косматые, храпящие лошаденки. Хло-
пали двери под колоннадой. Выбегали военные, ныряли в вол-
нующуюся толпу... В костер летел кем-то принесенный золо-
ченый стул, высоко взметывая искры. Сырые облака рвали
свои лохмотья о голые вершины деревьев, заволакивали тре-
угольный фронтон Смольного.
Из темноты широкого Суворовского проспекта подходили
новые и новые отряды питерских рабочих, поднятых с убогих
коек и нар, из подвалов и лачуг неумолкаемой тревогой
гудков...
В коридорах Смольного рабочие двигались сплошной
стеной: одни — вверх по лестницам; другие, с оружием и
197
приказами, наспех набросанными на клочках бумаги,— вниз,
в морозную ночь, на вокзалы.
В третьем этаже, где находился кабинет Ленина,— в этой
давке протискивались вестовые, курьеры, народные комис-
сары, секретари партийных комитетов, военные, члены Всерос-
сийского центрального исполнительного комитета и Петро-
градского совета. Здесь видели прижатых к стене коридора,
растерянных «левых коммунистов». Здесь Иван Гора своими
ушами слышал, как старый путиловский мастер, в железных
очках, притиснутый к вождю «левых коммунистов», гово-
рил ему:
— Вот, садова голова, народная-то война когда начи-
нается... Это, видишь тебе — не фунт дыму...
Владимир Ильич у себя в кабинете — возбужденный,
быстрый, насмешливо-колючий, решительный — руководил
бурей: рассылал тысячи записок, сотни людей. От теле-
фона бежал к двери, вызывал человека, расспрашивал, при-
казывал, разъяснял короткими вопросами, резкими обна-
женными формулировками, как шпорами, поднимал па
дыбы волю у людей, растерявшихся в этой чудовищной
сутолоке.
Здесь же, освободив от бумаг и книг место за столом,
работал Сталин. Сведения с фронта поступали ужасающие,
позорные. Старая армия окончательно отказывалась повино-
ваться. Матросский отряд, на который возлагались боль-
шие надежды, внезапно, не приходя даже в соприкосно-
вение с неприятелем, оставил Нарву и покатился до
Гатчины... В минуты передышки Владимир Ильич, навалясь
локтями на кипы бумаг на столе, глядел в упор в глаза
Сталину:
— Успеем? Немецкие драгуны могут уже завтра утром
быть у Нарвских ворот.
Сталин отвечал тем же ровным, негромким, спокойным
голосом, каким вел все разговоры:
— Я полагаю — успеем... Роздано винтовок и пулеметов...
(Он прочел справку.) Немецкое командование уже осведом-
лено о настроении рабочих... Шпионов достаточно... С незна-
чительными силами немцы вряд ли решатся лезть сейчас
в Петроград...
В соседней пустой комнате, где на единственном столе
была развернута карта-десятиверстка, работал штаб. Ленин
вызвал военных специалистов из Могилева, где они ликвиди-
ровали штаб бывшей ставки. Ленин сказал им: «Войск у нас
нет,— рабочие Петрограда должны заменить вооруженную
силу». Генералы представили план: выслать немедленно в на-
правлении Нарвы и Пскова разведывательные группы по
тридцать-сорок бойцов и тем временем формировать и пере-
брасывать им в помощь боевые отряды по пятьдесят-сто
198
бойцов. Ленин и Сталин одобрили этот план. Немедленно,
в этой же комнате, с одним столом и табуреткой, штаб начал
формирование групп и отрядов и отправку их на фронт.
Всю ночь отходили поезда на Псков и Нарву. ДАногие из
рабочих первый раз держали винтовку в руках. Эти первые
отряды Красной армии были еще ничтожны по численности и
боевому значению. Но у людей — стиснуты зубы, напряжен
каждый нерв, натянут каждый мускул. Поезда проносились
по ночным снежным равнинам. Питерские рабочие понимали,
что вступают в борьбу с могучим врагом и враг этот носит
имя — мировой империализм... Это сознание огром-
ных задач оказывалось более грозным оружием, чем герман-
ские пушки и пулеметы.
Немцы надеялись без особых хлопот войти в Петроград.
Их многочисленные агенты готовили в Петрограде побоище —
взрыв изнутри. Тысячи немецких военнопленных — по тайным
приказам — подтягивались туда с севера, с востока — из
Сибири. Питерские обыватели перешептывались, глядя на
кучки немцев, без дела шатающихся по городу. Но в одну
черную ночь Петроград, по распоряжению Ленина и Сталина,
был сразу разгружен от германских подрывников. Взрыв не
удался.
Когда шпионы начали доносить немцам о возбуждении
питерских рабочих, о всеобщей рабочей мобилизации, когда
их передовые части стали натыкаться на огонь новосформи-
рованных пролетарских частей,— занятие северной столицы
показалось делом рискованным и ненадежным.
1937 г.
☆
К. СИМОНОВ
УДАР ПОД ПСКОВОМ
(Из поэмы «Ледовое побоище»)
Печатаемый здесь отрывок — заключитель-
ная часть поэмы. В ней показана картина
бегства немецких империалистов из Пскова
в 1918 году после нанесения им удара частями
молодой Красной Армии.
Перемежалась канонада
С холодным щелканьем патрон,
Красноармейские отряды
Ломились в город с трех сторон.
И немцы, бросив оборону,
Покрытые промозглой тьмой,
Поспешно метили вагоны:
«Нах Дейтчлянд» — стало быть, домой!
199
Скорей! Не солоно хлебнувши,
В грязи, в пыли, к вокзалу шли
Из той земли, где год минувший
Они бесплодно провели.
А впрочем, уж не столь бесплодно —
Все, что успели и смогли,
Они из Пскова благородно
В свой фатерлянд перевезли.
Тянули скопом, без разбора,
Листы железа с крыш псковских,
Комплект физических приборов
Из двух гимназий городских.
Со склада — лесоматерьялы,
Из элеватора — зерно,
Из госпиталя — одеяла,
С завода — хлебное вино.
С аптечных складов триста фунтов
Бинтов, пилюль и порошков.
С астрономического пункта —
Довольно скверный телескоп.
Окончив все труды дневные,
Под вечер выходил отряд
И ручки медные дверные
Снимал со всех дверей подряд.
Сейчас уже — при отступленья —
Герр лейтенант с большим трудом
Смог удержаться от стремленья
Еще обшарить каждый дом.
Он с горечью, как кот на сало,
Смотрел на дверь, где, как назло,
Щеколда медная сияла,
Начищенная, как стекло.
Они уж больше не грозились
Взять Петроград. Наоборот,—
С большой поспешностью грузились
И отбывали от ворот.
Гудки последних эшелонов,
Ряды погашенных окон,
И на последнем из вагонов
Последний путевой огонь.
200
Что ж, добрый путь! Пускай расскажут,
Как прелести чужой земли
Столь приглянулись им, что даже
Иные спать в нее легли!
На кладбище псковском осталась
Большая серая скала,
Она широко распласталась
Под сенью прусского орла.
И по ранжиру, с чувством меры,
Вокруг нее погребены
Отдельно унтер-офицеры,
Отдельно нижние чины.
Мне жаль солдат. Они служили,
Дрались, не зная за кого,
Бесславно головы сложили
Вдали от Рейна своего.
Мне жаль солдат. Но раз ты прибыл
Чужой порядок насаждать, —
Ты стал врагом. И кто бы ни был,—
Пощады ты не вправе ждать.
1937 г.
☆
И БРАЖНИН
ИНТЕРВЕНТЫ В АРХАНГЕЛЬСКЕ
(Из повести «Друзья встречаются»)
3 повести советского писателя Ильи Яков-
левича Бражника (род. в 1898 г.) „Друзья встре-
чаются* рассказывается об англо-американской
интервенции на севере России в 1918—1920 гг.
В напечатанном здесь отрывке дана картина
кровавой расправы английских, американских и
французских палачей над пленными красноар-
мейцами.
/
В Архангельске происходили крупные перемены.
Верховное управление Северной области развивало бур-
ную деятельность: длинные деревянные заборы Архангельска
оклеивались все новыми и новыми правительственными де-
кларациями и приказами.
Тридцатого августа, то-есть меньше, чем через месяц
после переворота, была введена смертная казнь, и начали
201
действовать особые военные суды. Спустя два дня издано
было постановление о возвращении прежним владельцам
национализированных Советами пароходов и прочего имуще-
ства. Все изданные советской властью декреты о социальном
страховании рабочих, о рабочем контроле были «отменены
немедленно». Немедленно же вводился в действие царский
свод законов и вывешивались над государственными учреж-
дениями трехцветные флаги. На окраинных Мхах копали мо-
гилы для расстрелянных, в них первыми легли тринадцать
нижних чинов Архангелогородского запасного полка, отказав-
шегося итти на фронт против большевиков.
Все эти меры проводились весьма решительно и красно-
речиво характеризовали новых правителей Севера, во главе
которых стоял убеленный сединами и умудренный контррево-
люционным опытом Чайковский. Бывший народник, позже
эсер, еще позже так называемый народный социалист, член
Учредительного собрания, член «Всероссийского комитета
спасения родины и революции», созданного по инициативе
меньшевиков для борьбы с большевиками и организации вос-
станий против советской власти, один из организаторов контрре-
волюционного «Союза возрождения», участник сговоров с
иностранными миссиями об интервенций, член организации
белогвардейского переворота на Севере — вот неполный
послужной список Чайковского.
Необычайная гибкость седобородого предателя, позволяв-
шая ему легко сговариваться и с эсерами, и с меньшевиками,
и с кадетами, и с иностранными заговорщиками, и со своими,
отечественными белогвардейцами, вознесла его на вершину
власти. Чайковский был облечен в сан главы Верховного
управления Северной области, в которое, кроме него, входили
шесть эсеров и два кадета.
Счастье оказалось непрочным. В один, как говорится,
прекрасный день правительство вдруг исчезло. Обнаружилось,
что исчезновение было организовано первым главнокомандую-
щим всеми вооруженными силами на Севере — капитаном
Чаплиным. Вдохновлявший его английский генерал Пуль,
который командовал экспедиционным корпусом интервен-
тов, полагал, что сумеет владеть и править краем без посред-
ничества министров Чайковского, а, кстати, и без него
самого.
Однако генерал Пуль и капитан Чаплин, ярые вояки, ока-
зались плохими политиками и не учли сложности обстановки,
в которой им приходилось действовать. Кулацко-эсеровское
правительство имело своих приверженцев, в городе начались
волнения. Иностранные послы, обеспокоенные многочислен-
ными петициями мелких буржуа, чиновников и опекаемых эсе-
рами земств, собрались на совещание, где и решили, что время
для открытой военной диктатуры еще не приспело, что демо-
202
кратическии маскарад является не только учреждением полез-
ным, но и необходимым, и вернули Чайковского из Соловков,
куда отправил его под усиленным конвоем Чаплин. Вместе с
Чайковским вернулись и все остальные министры.
Все закончилось миром, и пострадавшими оказались те,
кто не имел никакого отношения к этой опереточной авантюре.
Вернув из Соловков правительство, интервенты позабыли вер-
нуть из тюрем тех, кого бросил туда ретивый Чаплин, органи-
зовавший за время своего короткого владычества массовые
облавы и аресты.
Между тем, количество заключенных увеличивалось, да и
самая тюрьма становилась с каждым днем иной. Режим стал
жестче прежнего. Начался открытый террор.
Третьего ноября тысяча девятьсот восемнадцатого года, с
утра, -заключенные архангельской губернской тюрьмы были
предупреждены, что днем будет дан свисток и по этому сиг-
налу все должны повернуться спинами к окнам и не обора-
чиваться до второго свистка. В то же время наружным часо-
вым был отдан приказ стрелять в каждого, кто покажется
у окна.
Тюрьма притихла. Ждали свистка. К трем часам, исто-
мившись ожиданием, решили, что его вовсе не будет. Тогда
он вдруг прокатился по тюрьме — долгий, заливистый.
Все вздрогнули и безотчетным движением повернулись к
окнам. В камере, где сидел теперь Никишин, окна были
довольно низки, и, став поодаль от одного из них, Никишин,
благодаря высокому своему росту, видел все, что делалось
внизу.
Во дворе тюрьмы стояли молчаливыми группами солдаты.
Их было немного — человек тридцать. С первого взгляда
поражали разнообразие и пестрота их обмундирования. Зеле-
ные френчи англичан перемешивались с синими куртками
французов. Среди них были американцы и несколько добро-
вольцев из организованного англичанами так называемого
славяно-британского легиона. Было непонятно, зачем, для
какого дела собрали этих разноплеменников.
Ждать разгадки пришлось недолго. Из тюремного корпуса
вышел Шестерка, конвойные и среди них шестеро красноар-
мейцев. Одного из них вели под руки двое товарищей. Слева
поддерживал его светловолосый молодой командир. Он был
без шапки.
У тюремной стены стояли «стерлюги», высокие козлы для
пилки досок вручную — сооружение патриархальное, мирное.
К этим стерлюгам и подвели красноармейцев. Они стали спи-
ной к набитым на козлы доскам и взглянули на шеренгу
выстроенных перед ними солдат.
Строй был необычайно пестр. Слева стоял англичанин,
рядом с ним американец, дальше француз, потом русский
203
белогвардеец, опять англичанин, и так до конца шеренги.
Каждая из основных сил северной интервенции имела здесь
своего представителя. Это была круговая порука.
Красноармейцам протянули повязки. Командир тряхнул
головой и оттолкнул руку офицера.
— Если вам стыдно, завяжите глаза себе!
Он попросил закурить. Офицер дал ему сигарету. Легкий
дымок медленно поднялся к небу. Командир огляделся: това-
рищи стояли плечом к плечу и ждали. Чтобы не томить их
ожиданием, он бросил сигарету, не докурив. Раздался залп.
Они упали.
Командир стоял. На груди его проступили багровые
пятна. Командир шатался.
— Добивайте,— хрипло выговорил он, сплевывая кровью.
Офицер, давший сигарету, вырвал из кобуры револьвер и
дважды выстрелил в упор. Командир упал... Солдаты остав-
ляли двор. Шесть трупов лежали у мирных стерлюг.
Заключенные толпились у окна, и никакой запрет, ника-
кие угрозы не могли их остановить.
— Ларионов,— сказал кто-то возле Никишина,— я его
знаю... Это Ларионов...
— Какой Ларионов?
— Ларионов Степан, с Печоры!.. Он отрядом командовал.
Что же они, сволочи, у нас на глазах!..
Камера затихла.
Стоявший ближе к окну арестант в черной косоворотке
поднял голову и запел. Это был Шахов, пильщик из пригород-
ной Маймаксы. Песню подхватила вся камера:
Вы жертвою пали в борьбе роковой,
Любви беззаветной к народу.
Вы отдали*все, что могли за него —
За жизнь его, честь и свободу...
Песня прошла сквозь стены. Ее услышали в соседних
камерах и там подхватили. Она перекинулась в другие этажи,
вырвалась из тюрьмы через старые замшелые стены на улицу,
где толпились привлеченные выстрелами горожане. Услышав
песню, толпа затихла. Руки потянулись к шапкам.
☆
204
В. МАЯКОВСКИЙ
ГУЛОМ ВОССТАНИИ,
НА ЭХО ПОМНОЖЕННЫМ...
Одним из кровавых преступлений англий-
ских империалистов во время их военной ин-
тервенции в Баку и Закаспийском крае является
расстрел 26 Бакинских комиссаров.
Арестовав руководителей бакинских трудя-
щихся Степана Шаумяна, Прокофия Джапаридзе
(„Алеша*4), Мешади Азизбекова и других, ан-
глийские палачи ночью 20 сентября 1918 года
расстреляли их на 207 версте между станциями
Перевал и Ахча-Куйма.
В стихотворении „Гулом восстаний на эхо
помноженным.которое здесь печатается,
В. Маяковский обличает английских оккупантов,
учинивших зверскую расправу над славными
бакинскими комиссарами.
Гулом восстаний,
на эхо помноженным,
об этом дадут настоящий стих,
а я
лишь то,
что сегодня можно,
скажу
о деле 26-ти.
I
Нас
больше европейцев —
на двадцать сто.
Землею
больше, чем Запад.
Но мы —
азиатщина,
мы —
Восток.
На глотке
Европы лапа.
В Европе
женщины
радуют глаз.
205
Мужчины
тают
в комплиментных сантиментах.
У них манишки,
у них газ
и пушки
любых миллиметров и сантиметров.
У них —
машины.
А мы
за шаг,
с бою
у пустынь
и у гор взятый,
платим жизнью,
лихорадками дыша.
Что мы?!
Мы — азиаты.
И их рабов,
чтоб не смели мычать,
пером обложил
закон многолистый.
У них под законом
и подпись
и печать.
Они — умные,
они — империалисты.
Под их заботой
одет и пьян
закон:
«закуй и спаивай!»
они культурные,
у них
аэропланы,
и газ,
и пули Силаевы1.
1 Сипаи — индусы — солдаты английской колониальной армии.
206
II
Буржуй
шоферу
фыркает: «Вези!»
Кровь
бакинских рабочих —
бензин.
Приехал.
Ковер —
павлин рассиянный —
ему
соткали
рабы-персиане.
Буржуй
садится
к столу из пальмы —
ему
в Багдадах
срубили и дали мы.
Ему
кофейку вскипятили:
«Выпейте,
для вас
на плантациях
гибли в Египте!».
Ему молоко —
такого не видано, —
во-всю
отощавшая Индия выдоена.
Попил;
и лакей
преподносит, юрок,
сигары
из содранной кожи турок.
Он сыт.
Он всех,
от индуса
до грузина,
вогнал
в пресмыкающиеся твари,
207
чтоб сияли
витрины колониальных магазинов,
громоздя
товар на товаре.
III
Гроза
разрасталась со дня на день.
Окна дворцов
сыпались, дребезжа.
И первым
с Востока
на октябрьской баррикаде
встал Азербайджан.
Их знамя с нами —
рядом борются.
Барабаном борьбы
пронесло
волю
веками забитых горцев,
волю
низов нефтяных промыслов.
Сила
мильонов
восстанием била —
но тех,
кто умел весть,
борьбой закаленных.
этих было —
26.
В кавказских горах,
по закавказским степям
несущие
трудовую ношу, —
кому
из вас
не знаком Степан?
208
Расстрел 26 бакинских комиссаров
С картины И. Бродского
Допрос коммунистов
С картины. Б. Иогансена
Кто
не знал Алешу?1
Голос их —
голос рабочего низа,
Слова —
миллионов слова.
Их вызов —
классу буржуев вызов,
мысль —
пролетариата голова.
Буржуазия
в осаде нищих.
Маузер революции
у ее виска.
Впервые
ее
распухшую пятернищу
так
зажала
рабочая рука.
IV
Машина капитала.
Заработало колесо.
Забыв
и обед и жен,
Тиг Джонсу
депеши слал Моллесон * 2;
Моллесону
писал Тиг Джонс.
Как все их дела,
и это вот
до точки
с бандитов сколото.
‘Степан Шаумян и Прокофий Джапаридзе («Але-
ша») — бакинские комиссары, из числа двадцати шести, расстрелянных
20 сентября 1918 года английскими оккупантами.
2 Тиг Джонс, Моллесон — офицеры английской оккупацион-
ной армии — организаторы расстрела двадцати шести бакинских комис-
саров.
14 За нашу Советскую Родину
209
Буржуи
сейчас же
двинули в ход
предательство,
подкуп
и золото.
Их всех
заманили
в тюремный загон
какой-то
квитанцией ложненькой.
Их вывели ночью.
Загнали в вагон.
И всем объявили:
— заложники! —
Стали
на 207-й версте,
на насыпь
с площадок скинув.
И сотен винтовок
огонь засвистел—
стреляли в затылок и в спину.
— Рука, размахнись,
раззудись, душа!
Гуляй,
правосудие наше!
Хрипевших
били,
прикладом глуша.
И головы
к чорту с-под шашек!
Засыпав чуть
приличия для,
шакалам
не рыться чтоб слишком,—
вернулись
в вагон
и дрались,
деля
убитых
в крови барахлишко.
210
Буржуи,
воздайте помогшим вам!
(Шакал
помог покончить.)
На шею
шакалу —
орден Льва!
в 4 плеча
погончик!
Трубку
пасти каждой в оскал!
Кокарду
над мордою выставь!
Чем не майоры?
чем не войска
для империалистов?!
VI
Плач семейный —
не смочит платочки.
Плач ли
сжатому в боль кулаку?!
Это —
траур
не маленькой точки
в карте
выбившей буквы —
«Баку».
Не прощающим взором Ганди —
по-иному,
индусы,
гляньте!
Пусть
сегодня
сердце корейца
жаром
повой мести греется.
14*
211
Тряпку
с драконом
сними и скатай —
знамя
восстания
взвивший Китай!
Горе,
ливнем пуль
пройди по праву
по Сахарам,
никогда
не видевшим дождей.
Весь
трудящийся Восток,
сегодня —
в траур!
Ты
сегодня
чтишь
своих вождей.
VII
Никогда,
никогда
ваша кровь не остынет, —
26 —
Джапаридзе и Шаумян!
Окропленные
вашей кровью
пустыни
красным знаменем
реют,
над нами шумя.
Вчера —
20.
Сегодня —
100.
Завтра
миллионом станем.
Вставай, Восток!
Бейся, Восток —
одним
трудовым станом!
212
Вы не уйдете
из нашей памяти:
ей
и века — не расстояние.
Памятней будет,
чем камень памятника,
свист
и огонь восстания.
Вчера —
20.
Сегодня —
100.
Завтра
миллионом станем!
Вставай!
Подымись, трудовой Восток,
единым
красным станом!
☆
СМЕЛО МЫ В БОИ ПОЙДЕМ
(Песня)
Слушай, рабочий,
Война началася,
Бросай свое дело,
В поход собирайся!
Смело мы в бой пойдем
За власть Советов
И, как один, умрем
В борьбе за это!
Вот и окопы,
Рвутся снаряды,
Их не боятся
Наши отряды.
Смело мы в бой пойдем
За власть Советов
И, как один, умрем
В борьбе за это!
213
Вот и окопы,
Трещат пулеметы,
Смело вперед идут
Красные роты.
Смело мы в бой пойдем
За власть Советов
И, как один, умрем
В борьбе за это!
☆
Дм. ФУРМАНОВ
ЧАПАЕВ
(Отрывки из повести)
Повесть советского писателя Дмитрия
Андреевича Фурманова (1891 — 1926 гг.) „Чапаев",
отрывок из которой здесь напечатан, расска-
зывает о народном герое, легендарном пол-
ководце гражданской войны Василии Ивановиче
Чапаеве (1887—1919 гг.). Дивизия, которой он
командовал в 1918—1919 годах, успешно гро-
мила контрреволюционные войска Колчака в
Приуралье, на Поволжье и в Оренбургских
степях.
5 сентября 1919 года В. И. Чапаев со своим
штабом был окружен врагами в г. Лбишенске
и после ожесточенного боя, раненый, переплы-
вая реку Урал, погиб в ее волнах.
На вокзале давка. Народу — темная темь. Красноармей-
ская цепочка по перрону чуть держит оживленную гудящую
толпу. Сегодня в полночь уходит на Колчака собранный
Фрунзе рабочий отряд. Со всех иваново-вознесенских фабрик,
с заводов собрались рабочие проводить товарищей, братьев,
отцов, сыновей... Эти новые «солдаты» как-то смешны и
неловкостью и наивностью: многие только впервые надели сол-
датскую шинель; сидит она нескладно, кругом топорщится,
подымается, как тесто в квашне. Но что ж до того — это
хлопцам не мешает оставаться бравыми ребятами! Посмотри,
как этот «в рюмку» стянулся ремнем, чуть дышит сердешный,
а лихо отстукивает звонкими каблуками; или этот — с молод-
цеватой небрежностью, с видом старого вояки опустил руку
на эфес неуклюже подвязанной шашки и важно-важно о
чем-то спорит с соседом; третий подвесил с левого боку
револьвер, на правом — пару бутылочных бомб, как змеей,
214
окрутился лентой патронов и мечется от конца до конца по
площадке, желая хвальнуться друзьям, родным и знакомым
в этаком грозном виде...
Петербургский слесарь, только недавно приехавший в
Иваново, двадцатитрехлетний юноша с грустными темноси-
ними глазами, с бледным лицом, стройный и гибкий, с комму-
наркой на голове, в истертой коричневой шинелишке,— это
Андреев! Подходит четким шагом, точно на доклад; поров-
нялся, щелкнул в каблуки, взял под козырек и, без малейшей
усмешки, глядя в упор на Марфу чудесными серьезными
глазами, отрапортовал:
— Честь имею доложить вашему превосходительству:
поезд идет через сорок минут!
Марфа дернула за рукав:
— Прощаться-то будем, али нет? Ребята ждут,— слово
бы надо прощальное, што ли... Где Клычков? Куда он там
запропастился?
Андреев снова вскинул под козырек и тем же невозмути-
мым тоном отчеканил:
— Пузо чаем прополаскивает, ваше превосходительство!
Марфа ударила по руке:
— Брось ты, чорт, обалдел, што ли? На вот, генерала
себе какого нашел...
Он вмиг встрепенулся и к Марфе чистым, звонким,
«своим» голосом:
— Марфочка...
— А?
— Марфочка, ты сама-то... гм!
Андреев скорчил выразительную рожу, скомкав губы, вы-
лупив глаза.
— Чего ето? — поглядела на него Марфа.
— Отчекрыжишь, поди, што-нибудь?
Но Марфа ничего не ответила, приподнялась на носки,
посмотрела над толпой:
— Да вон и сами идут, надо быть...
Стоявшие около тоже поднялись, шеями вытянулись туда,
куда смотрела Марфа. Там шли трое, окруженные тесным
кольцом. Отчетливо выделялся Лопарь — с черными длинными
волосами, блестящими глазами, высокий, худой. Он шел и
братался, словно сам себе ногой на ногу приступал,— вихля-
стый такой, нескладный.
С ним рядом Елена Куницына, ткачиха, девушка два-
дцати двух лет, которую так любили за простую, за умную
речь, за ясные мысли, за голос красивый и крепкий, что слы-
хали так часто ткачи по митингам. Она еще не в комму-
нарке— повязана платком, не в солдатской шинели, а в чер-
ном легоньком пальтишке,— это в январские-то морозы! На
215
бледном строгом лице отпечатлелась внутренняя тихая ра-
дость.
С Еленой рядом — Федор Клычков. Этот не ткач,
вообще не рабочий; он не так давно воротился сюда из
Москвы, застрял, освоился, бегал по урокам, жил, как птица,
тем, что добудет. Был в студентах. В революции быстро на-
щупал в себе хорошего организатора, а на собраньях говорил
восторженно, увлекательно, жарко, хоть и не всегда одинаково
дельно. Клычкова рабочие знали близко, любили, считали
своим.
Толпа за перроном при виде Куницыной, Клычкова и Ло-
паря задвигалась, зашептала громким шопотом:
— Сейчас, надо быть, говорить станут.
— Отправляться скоро...
— Да уж раскланяться бы, што ли,— спать пора.
— А вот расцалуемся — и крышка.
— Слышь, звонок.
— Первый, што ли?
— Первый.
— В двенадцать трогать зачнут...
— В самую, вишь, полночь так и норовят!
Сальные короткие пальтишки, дрянненькие шубейки с пле-
шивыми, облезлыми воротниками, с короткими рукавами, про-
тертыми локтями; черные коротышки-тужурки —драповые,
суконные, кожаные. Стильная толпа!
Вокзал не широк, народу вбирает в себя мало. Кто посмы-
шленее — зацепились за изгородь, влезли на подоконники,
многие забрались на пристройку вокзала, свесили головы, та-
ращили глазами по толпе, скрючившись, висли на деревянных
скобах. Иные, цепляясь за карнизы, заняли проходы, умости-
лись на вагонных крышах, на лесенках, на приступках...
Давка. Каждому охота продраться вперед, поближе к ящику,
с которого станут говорить. Попискивают, покряхтывают, по-
ругивают, побраниваются. Вот на ящике показался Клычков,—
шинелишка старая, обтрепанная: она унаследовалась от той
войны. Без перчаток мерзнут руки — он их то и дело сует в
карманы, за пазуху, дует в красные хрусткие кулаки. Нынче
лицо у Федора бледней обыкновенного: две последние ночи
мало и плохо спал, днями торопился, много работал, затомел.
Голос, такой всегда чистый и звучный, глуховат, несвеж, гу-
дит, словно из пещеры.
Клычкову дали первое слово,— он будет от имени отряда
прощаться с ткачами. Холодно. Позамерзла толпа. Надо то-
ропиться. Речи должны быть кратки!
Федор обвел глазами и не увидел концов черной массы,—
они, концы, были где-то за площадью, освещенной в газовые
рожки. Ему показалось, что за этими вот тысячами, что стоят
у него на виду, тесно примыкая, пропадая в густую тьму»
216
стоят новые, а за теми — новые тысячи, и так без конца.
В эту последнюю минуту он с острой болью почувствовал
вдруг, как любима, дорога ему черная толпа, как тяжело с
ней расставаться.
«Увижу ли?.. Вернусь ли?.. Да и все вернемся ли когда
в родные места?.. Приду ли еще когда и стану ли говорить,
как говорил столь часто в эти годы?»
Переполненный скорбным чувством разлуки, не успев
обдумать свое короткое слово, не зная, о чем будет оно,
Клычков крикнул как-то особо громко — так он не кричал
никогда:
— Товарищи рабочие! Остались нам вместе минуты:
пробьют последние звонки,— и мы уедем. От имени красных
солдат отряда говорю вам: прощайте. Помните нас, своих ре-
бят, помните, куда и на что мы уехали, будьте готовы и сами
за нами итти по первому зову. Не порывайте с нами связь,
шлите вестников, шлите, что сможете, от грошей своих, помо-
гайте бойцам. На фронте голодно, товарищи, трудно — труд-
нее, чем здесь. Этого не забывайте! А еще не забывайте, что
многие из нас оставили беспризорные, необеспеченные семьи,
детей, обреченных на голод,— не оставляйте их. Тяжко будет
сидеть нам в окопах, страдать в походах, в боях... Но стократ
тяжелей будет вынести муку, если узнаем к тому, что семьи
наши умирают беспомощные, покинутые, всеми забытые...
И еще вам одно слово на разлуку: работайте! Дружнее рабо-
тайте! Вы — ткачи и знать про то должны, что, чем больше
соткете в Иванове, тем будет теплее в уральских, оренбургских
снежных степях,— везде, куда попадет отсюда ваше добро.
Работайте и накрепко запомните, что победа не только в на-
шем штыке, но еще и в вашем труде. Увидимся ли снова
когда? Станем верить, что да. Но если и не будет встречи —
что тужить: революция не считает отдельных жертв. Про-
щайте, дорогие товарищи, от имени красных солдат отряда —
прощайте...
Словно буйным бураном завыла снежная степь,— толпа
зарыдала ответным гулом:
— Прощайте, ребята! Счастливо... Не забудем...
И когда смолкли — установилась печальная тишина.
Так было минуту — и вдруг по толпе зашелестело
шопотком:
— Елена... Елена вышла... Куницына...
На ящике выросла Елена Куницына. Были густы и вовсе
черны светлокарие чудесные глаза Елены. Быстрым движе-
нием руки скользнула она по щеке, по виску, спрятала прядки
волос под платком, а платок обеими руками плотно примяла
к голове.
И сказала негромко, словно сама себе:
— Товарищи!
217
Вся вытянулась к ней онемелая, ждущая толпа.
— Я вам скажу на прощанье, товарищи, что мы будем
фронтом, а вы, например, тылом, но как есть одному без дру-
гого никак не устоять. Выручка, наша выручка — вот в чем
главная теперь задача. Когда мы будем знать, что за спиной
все спокойно да ладно, ништо не будет нам трудно, товарищи.
А ежели и у вас тут кисель пойдет — какая она будет, война?
Мы не зря, рабочие-то, два эти года мучились — али зазря,
али понапрасну? Нет, товарищи, по делу это все. Вот, к при-
меру, и мы идем, женщины: нас в отряде двадцать шесть че-
ловек. Мы тоже поняли, какой это момент переживает вся
страна. Надо, значит, итти — вот вами весь сказ! Женщины —
матери, жены, дочери, сестры, невесты, подруги — все они вам
посылают через меня свой последний поклон. Прощайте, това-
рищи, будьте крепки духом, а мы тоже...
В ответ ей тысячеустая грудная радость, страстные
клятвы, благодарность за умное, бодрое слово:
— Эх, Еленка, тебе бы в министрах быть! Ну и баба —
чисто машина работает!
Из толпы пробрался, влез на ящик одетый в желтую ка-
цавейку, в масляную кепку, в валяные сапоги старый ткач.
Морщинилось темными глубокими полосами иссохшее лицо
старика, шамкали смутным шопотом губы. По мокрым, но
светлым глазам, по озаренному лицу, словно волны, подыма-
лись накаты безмерной радости:
— Да, мы ответим... ответим... — Он замялся на миг и
вдруг обнажил сивую, оседелую голову.— Собирали мы
вас — знали на што! Всего навидаетесь, всего испытаете, мо-
жет, и вовсе не вернетесь к нам. Мы, отцы ваши,— ничего,
что тяжело,— скажем как раз: ступайте! Коли надо итти —
значит, итти. Неча тут смозоливать. Только бы дело свое не
посрамить,— то-то оно, дело-то! А в самые што ни есть плохие
дни и про нас поминайте, оно легче будет. Мы вам тоже за-
руку даем: детей не оставим, жен не забудем, помочь какую
ни есть, а дадим! Известно, дадим — на то война. Нешто
можно без того...
Старик степенно развел руками и грустно, внятно чмок-
нул:
— Все равно-де выходу нет иного!
Потом он минуту постоял, обождал свои мысли, и, не до-
ждавшись, махнул рукой, быстро насунул кепку на сивую
жидковолосую голову и — вовсе готовый уйти — крикнул
слышным, резким голосом:
— Прощайте, ребята... может, совсем...
Старый голос вздрогнул слезами, и слезная дрожь острым
током секанула толпу...
— Может, тово... всего бывает... Мало ли што, война-то...
Она тово...
218
И в темные морщины из мокрых глаз хлынули обильные
слезы. Грязным рукавом кацавейки он слезы мазал по лицу.
Многие плакали в толпе. Другие кричали спускавшемуся
вниз ткачу:
— Верно, отец! Правильно! Правильно, старина!
Старик сошел. Ящик остался пуст. Тонко и звонко над
толпой пробил второй звонок. Клычков вскочил в останный
раз на ящик:
— Ну, прощайте! Еще раз прощайте, товарищи! За нашу
встречу, за счастливую будущую встречу, ура!
— Ура... ура... ура!!!
И чуть стихло — команда:
— Отряд, по местам!
Замелькали суетно шапки, фуражки, коммунарки, защел-
кали прощальные поцелуи. Поплыли торопливым заливчатым
гудом напутственные речи, степенные советы, печальные
просьбы, напрасные утешения.
На плече у хмурого красноармейца вздрагивала материн-
ская голова. Слезы замочили серое лицо. Стонала, всхли-
пывала, плакала рокотно какая-то одна половинка,—
другая остыла, серьезная, крепкая и смолкшая в
задумье.
Отряд в вагонах. Ближе примкнула толпа,— она из вагон-
ных окон отлилась сплошной безликой массой. Масса вороча-
лась, гудела, волновалась, словно огромный шерстистый
зверь — тысячелапый, тысячеглазый, податливый, как медведь-
мохнач.
Третий звонок...
Засвистели свистки соловьями, загудели сычами гуд-
ки, зафыркала трудно паровозная глотка, зачадила, зады-
шала, лязгнули колеса по мерзлым рельсам, хрустнули
на съеме, треснули вагоны, снялись со стоянки, покатились...
Кричали красноармейцы из вагонов, кричала и вослед
бежала гибкая черная толпа. Потом вагоны пропали во
тьме, и только можно было слышать, как вдалеке что-то
ухало, скрежетало, все глубже, глубже уходило в черную ночь.
Рано утром, часов в пять-шесть кто-то твердо постучал
Федору в дверь. Отворил — стоит незнакомый человек.
— Здравствуйте. Я — Чапаев!
Пропали остатки дремоты, словно кто ударил и мигом
отрезвил от сна. Федор быстро взглянул ему в лицо, протянул
руку как-то слишком торопливо, старался остаться спо-
койным:
— Клычков. Давно приехали?..
— Только со станции... Там мои ребята... Я лошадей
послал...
219
Федор быстро-быстро обшаривал его пронизывающим
взглядом: хотелось поскорее рассмотреть, увидеть в нем все
и все понять. Так темной ночью, на фронте, шарит охочий
сыщик-прожектор, торопясь вонзиться в каждую щелку, вы-
гнать мрак из углов, обнажить стыдливую наготу земли.
«Обыкновенный человечек, сухощавый, среднего роста
видимо, небольшой силы, с тонкими, почти женскими руками;
жидкие темно-русые волосы прилипли косичками ко лбу;
короткий нервный, тонкий нос, тонкие брови в цепочку, тон-
кие губы, блестящие чистые зубы, бритый начисто подборо-
док, пышные фельдфебельские усы. Глаза... светлосиние,
почти зеленые — быстрые, умные, немигающие. Лицо матовое,
свежее, чистое, без прыщиков, без морщин. Одет в защитного
цвета френч, синие брюки, на ногах оленьи сапоги. Шапку
с красным околышем держит в руке, на плечах ремни, сбоку
револьвер. Серебряная шашка вместе с зеленой поддевкой
брошена на сундук»... — так записывал вечером Федор про
Чапаева.
Орудия ревом крыли окрестность. Шарахался по полю
гул, будто метался в стороны и смертно ревел гигантский
зверь, загнанный в круг. В стоне, в свисте и в реве шли весе-
лее цепи, ободренные огнем.
В черной шапке с красным околышем, в черной бурке,
будто демоновы крылья, летевшей по ветру, — из конца в
конец носился Чапаев. И все видели, как здесь и там появля-
лась вдруг и быстро исчезала его худенькая фигура, впаян-
ная в казацкое седло. Он на лету отдавал приказанья, сооб-
щал необходимое, задавал вопросы. И командиры, так хорошо
знавшие своего Чапая, кратко, быстро сообщали нужные
сведения — ни слова лишнего, ни мгновенья задержки.
— Все пулеметы целы? — бросал на скаку Чапаев.
— Целы, — кричал ему кто-то из цепей.
— Сколько повозок снарядных?
— Шесть...
— Где командир?
— На левом...
Он мчал на левый фланг.
Цепи кидались стремительным бегом. В тот же миг
срывались с цепей казачьи пулеметы. Цепи падали ниц, впи-
вались в снежную коросту — лежали замертво, ждали новую
команду.
Позади цепей носился Чапаев, кратко, быстро и властно
отдавал приказанья, ловил ответы.
Вот он круто свернул коня, мчит к командиру батареи:
— Бить по мельницам!
— Все пулеметы с мельниц скосить!
220
— Станицу не трогать, пока не скажу!
И быстро повернув, ускакал обратно к цепям. Чаще,
крепче и злей заговорили орудия. Станица нервно торопилась
остановить бегущие перебежками цепи. Мельницы взвыли и
вдруг разорвались, как лаем — сухим колючим треском: были
спущены все пулеметы враз. Обе стороны крепили огонь. Но
с каждой минутой ближе и ближе красноармейцы, все точней
падают-рвутся снаряды, дух мрет от мысли, что смерть так
близка, что близок враг, что надо смять его, у него на пле-
чах ворваться в станицу...
Возбужденный, с горящими глазами — мечется Чапаев
из конца в конец. Шлет гонцов то к пулеметам, то к снаря-
дам, то к командиру полка, то снова скачет сам, и видят
бойцы, как мелькает повсюду его худенькая фигурка. Вот
подлетел кавалерист, что-то быстро ему сказал.
— Где? На левом фланге? — вскинулся Чапаев.
— На левом...
— Много?
— Так точно...
— Пулеметы на месте?
— Все в порядке... Послали за подмогой...
И он скачет туда, на левый фланг, где грозно сдвинулась
опасность. Казаки несутся лавой... Уж близко видно скачу-
щих коней... Подлетел Чапай к командиру батальона:
— Ни с места!
— Так точно...
И он пронесся по рядам припавших к земле бойцов.
— Не робей, не робей, ребята! Не вставать... под-
пустить— и огонь по команде... Всем на месте...
Крепкое слово так нужно бойцам в эти последние, роко-
вые мгновенья! Они спокойны... Они слышат, они видят, что
Чапаев с ними. И верят, что не будет беды...
Как только лава домчалась на выстрел — ударил залп,
за ним другой... кинулась нервная пулеметная дрожь...
Сбита атака. Уж бойцы от земли подымают белые го-
ловы. У иных на лицах, неостывших и тревожных, чуть играет
пуганая улыбка... Цепи идут под самой станицей... Чаще,
чаще, чаще перебежки... Пулеметный казацкий огонь визгом
шарахает по цепи. И лишь она вскочит, цепь — бьют казац-
кие залпы, их покрывает мелкая волнующая рябь пулемет-
ной суеты... Уж бойцы забежали за первые мельницы, куч-
ками спрятались где за буграми, где у забора — все глубже,
глубже, глубже — в станицу...
И вдруг взорвалось нежданное:
— Товарищи! Ура... ура... ура!!!
Цепь передернулась, вздрогнула, винтовки схвачены на-
перевес, — это порывистой легкой скачыо неслись в послед-
нюю атаку...
221
Больше не слышно казацких пулеметов: изрублены на
месте пулеметчики... По станице шумные волны красноармей-
цев... Где-то далеко-далеко мелькают последние всадники...
Красная армия вступала в станицу Сломихинскую...
Приехали в Самару. Явились к Фрунзе. По-товарищески
позвал он Чапаева и Федора зайти к нему вечером на квар-
тиру— дотолковаться как следует по поводу предстоящих
операций. Пришли. Фрунзе объяснил положение на фронте,
говорил о том, как решительно надо теперь действовать,
какие нужны командиры по моменту. Когда Чапаев по
каким-то делам отлучился минут на пяток, Фрунзе спраши-
вает Федора:
— Дело серьезное, товарищ Клычков... Думаю назна-
чить Чапаева начальником дивизии. Что скажете? Я знаю
его мало, но слухов о нем — сами знаете... Как он на деле-то?
Вы с ним хоть сколько-нибудь да поработали...
Федор высказал ему все, что думал, — хорошее высказал
мнение, оттенил только незрелость политическую.
— Я и сам того же мнения,— заключил Фрунзе.— Чело-
век он, бесспорно, незаурядный... Пользу может дать огром-
ную, только вот партизанщиной все еще дышит жарко... Вы
постарайтесь... Ничего, что горяч: они, и горячие-то ручными
бывают...
Федор коротко пояснил Фрунзе, что в этом направлении
как раз и ведет свою работу, что симпатию и доверие Ча-
паева уже безусловно заслужил и думает, что в дальнейшем
сойдется с ним еще ближе.
Вошел Чапаев. После короткой беседы Фрунзе сообщил
ему о назначении и сказал, что ехать надо теперь же на
Уральск и там ждать распоряжений, так как общий план
предстоящей операции все еще довольно неясен. Простились.
Ушли. Через два часа уезжали из Самары. Перед отъездом
Чапаев попросил разрешения заехать в Вязовку —свое род-
ное село; Фрунзе согласился. Поехали на Вязовку.
...Через полчаса в огромном сыром неприютном зале
кинематографа, среди серых шинелей — яблоку негде было
упасть; еще больше осталось за дверями, не уместилось. На
эстраде стол, на столе, как водится, графин с водой, стакан,
блестящий звонок с деревянной ручкой... Как только появился
Чапаев — зашушукали, откашливались наспех, поправляли
шапки, сами хотели казаться молодцами. А как сказал он
первое слово, такое могучее и любимое:
«Товарищи» —
сомкнулась тесно безликая толпа, онемела, напряглась в
ожидании желанных слов.
222
— Товарищи, — обратился Чапаев. — Идем воевать на
Колчака. Много побили мы с вами казаков в степи — не при-
выкать к победам. Не уйдет от нас и адмирал Колчак...
Бурей неудержимых восторгов, криков и оглушительных
аплодисментов прорвалась молчавшая толпа. Атмосфера сразу
накалилась. Через две минуты все воспринималось острей и
горячее: грошовому слову алтын был цена, алтынное слово
ценилось на рубль. У Чапаева было в запасе несколько вы-
игрышных фраз — он не упускал никогда случая вставить их
в свою речь. Это, по существу, были совершенно безобидные
и даже вовсе не красочные места, но в примитивной, подо-
гретой и сочувственной аудитории они производили невыра-
зимый эффект.
— Я, товарищи, не старый генерал... — грозил проте-
стующий Чапаев. — Этот генерал, бывало, за триста верст
дает приказ взять, во что бы то ни стало, такую-то вот
сопку. Ему говорят, што без артиллерии не дойдешь, што тут
в тридцать рядов завита колючая проволока... А он, седой
чорт, приказ высылает: гимнастику вас учили делать?
Прыгать умеете? Вот и прыгайте!
В этом месте аудитория всегда разражалась дружным
хохотом и шумно выявляла оратору свое сочувствие: безобид-
ная элементарная картина приходилась по-сердцу, попадала
в точку.
— А я не генерал, — продолжал Чапаев, облизнувшись
и щипнув себя за ус, — я с вами сам и навсегда впереди, а
если грозит опасность, так первому она попадает мне
самому... Первая-то пуля мне летит... А душа ведь жизни про-
сит, умирать-то кому же охота?.. Я поэтому и выберу место,
штобы все вы были целы, да самому не погибнуть напрасно...
Вот мы как воюем, товарищи...
В этих словах и этих тонах выдерживал он всю свою
речь. Впрочем, надо к чести его сказать, долго болтать не
любил: не то что не мог, а понимал превосходство коротких
речей.
Когда окончил — трудно уж было выступать... и Федор
произвел не ахти какое впечатление. За речами — концерт. Он
был такой чудесной импровизацией, какую можно было встре-
тить лишь в те дни и, верно, только на фронте.
Едва умолкли последние слова последнего оратора, —
еще, казалось, стояли они в воздухе и все ждали следую-
щих, других слов, — как грянула гармошка. Откуда он,
гармонист, когда взгромоздился на эстраду — никто не заме-
тил, но действовал он, бесспорно, по чьей-то невидимой не-
слышимой команде. И что же грянул? Камаринского... Да
такого разудалого, что ноги затряслись от плясового зуда...
Чапаев выскочил молодчиком на самую середину эстрады и
пошел и пошел... Сначала лебедем, с изгибом, вкруговую...
223
Потом впритопку на каблуках, чечоткой... А когда в неисто-
вом порыве затикала, закричала и захлопала сочувственно
тысячеголовая толпа, левой рукой подхватил свою чудесную
серебряную шашку и отхватывал вприсядку — только шпоры
зазвенели, да шапка сорвалась набекрень. Уж как счастлив
был гармонист — вятский детина с горбатым лоснящимся
носом и крошечными, как у слона, глазами на широком лице:
подумайте, сам Чапаев отплясывает под его охрипшую, за-
игранную до смерти гармонь!
Последний прыжок, последняя молодецкая ухватка — и
Чапаев отскакивает в сторону, вытаскивает изрядно засален-
ный дымчатый платок, отирает довольное, веселое мок-
рое лицо...
Целый час не пустовать эстраде: плясуны теперь выска-
кивают даже не в одиночку, а целыми партиями. Охотников
нашлось так много, что сущая конкуренция. Заплясавшихся
подолгу бесцеремонно гонят: отплясал, дескать, свое — давай
место другому!
За плясунами пошли рассказчики-декламаторы: такую
несли дребедень, что только ахнуть можно. Не было еще
тогда на фронте ни книжек, ни сборников хороших, ни песен-
ников революционных, — на фронт все это попадало редко,
красноармейцы мало что знали, кроме собственных частушек
да массовых военных песен...
За рассказчиками надрывались певцы: тоже не задумы-
вались долго над песнями, распевали, что раньше взбредет
на ум. Канитель!.. Но веселая, сочная, многоцветная, искрен-
няя канитель. От походов, от боевой страды, от окопной на-
пряженной скуки, от полуголодной жизни — с какой охотой и
радостью отдыхали бойцы! Потом весь день по избам или
кучками на грязных оттаявших улицах, за столом, в конюшне,
за семечками — везде только и разговору было что про весе-
лый митинг-концерт... И в центре всех разговоров-воспоми-
наний стоит Чапаев: такой-то вот командир и люб бойцам...
Сегодня на заре по холодному туманному полю пусть ведет
он цепи и колонны на приступ, в атаку, в бой, а вечером,
под гармошку, пусть отчеканивает с ними вместе камарин-
ского... Знать, по тем временам и вправду нужен, необходим
был именно такой командир, рожденный крестьянской этой
массой, органически воплотивший все ее особенности.
1923 г.
☆
224
Чапаев
С картины П. Васильева
С картины С. Луппова
НАС ВЕДЕТ РОДНОЙ ЧАПАЕВ
Вьются с неба стаи чаек
Над игривою волной,
Нас ведет родной Чапаев
За Советы смело в бой.
Голубой простор высокий,
Дышишь свежестью вдали,
Прилетел к нам ясный сокол,
Боевой герой страны.
Кони мчатся вороные;
Впереди летит герой,
Шашки блещут золотые
Высоко над головой.
Много с белыми сражений
Наш Чапаев принимал.
Шел вперед без поражений
И назад не отступал.
Пусть слетают стаи чаек
На лазурную струю,
Встанем смело, как Чапаев,
Мы за Родину свою.
Записана в дер. Аряво, Городищенского района,
КуйбышевскЪй области
☆
ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ
(1883—1945 гг.)
ПРОВОДЫ
(Красноармейская песня)
Как родная мать меня
Провожала,
Как тут вся моя родня
Набежала:
«А куда ж ты, паренек?
А куда ты?
Не ходил бы ты, Ванек,
Да в солдаты!
15 За нашу Советскую Родину
225
В Красной Армии штыки,
Чай, найдутся.
Без тебя большевики
Обойдутся.
Поневоле ты идешь?
Аль с охоты?
Ваня, Ваня, пропадешь
Ни за что ты.
' Мать, страдая по тебе.
Поседела.
Эвон в поле и в избе
Сколько дела!
Как дела теперь пошли:
Любо-мило!
Сколько сразу нам земли
Привалило!
Утеснений прежних нет
И в помине.
Лучше б ты женился, свет,
На Арине.
С молодой бы жил женой,
Не ленился!»
Тут я матери родной
Поклонился.
Поклонился всей родне
У порога:
«Не скулите вы по мне,
Ради бога.
Будь такие все, как вы,
Ротозеи,
Чтоб осталось от Москвы,
От Расеи?
Все пошло б на старый лад,
На недолю.
Взяли б вновь от вас назад
Землю, волю;
Сел бы барин на земле
Злым Малютой.
Мы б завыли в кабале
Самой лютой.
А иду я не на пляс,
На пирушку,
Покидаючи на вас
Мать-старушку:
С Красной Армией пойду
Я походом.
Смертный бой я поведу
С барским сбродом.
226
।
Что с попом, что с кулаком —
Вся беседа:
В брюхо толстое штыком
Мироеда!
Не сдаешься? Помирай,
Шут с тобою!
Будет нам милее рай,
Взятый с бою, —
Не кровавый пьяный рай
Мироедский, —
Русь родная, вольный край,
Край советский!»
1918 г.
☆
А. С. СЕРАФИМОВИЧ
ЖЕЛЕЗНЫЙ ПОТОК
(Отрывок из повести)
В повести Железный поток" выдающийся
советский писатель А. С. Серафимович (псев-
доним А. С. Попова, 1863— 1949 гг.) описы-
вает героический поход Таманской армии по
Черноморскому побережью и через горы Кав-
каза в 1918 году для соединения с частями
Красной Армии. Вместе с Таманской армией
двигались десятки тысяч беженцев — стариков,
женщин и детей. Таманцы с боями прошли
500 километров по территории, занятой бело-
гвардейцами, и в конце сентября 1918 года осво-
бодили гор. Армавир,.а затем соединились с вой-
сками Красной Армии. В повести в ярких обра-
зах показано перерождение стихийной, неорга-
низованной крестьянской бедноты под руковод-
ством коммунистов в могучую боевую силу, спло-
ченную борьбой за власть Советов.
В напечатанном отрывке описывается ми-
тинг таманцев после успешного завершения ге-
роического похода.
Кавказское солнце — даром, что запоздалое — горячо.
Только степи прозрачны, только степи сини. Тонко блестит
паутина. Тополя задумчиво стоят с редеющей листвой. Чуть
тронулись желтизной сады.’ Белеет колокольня.
А за садом в степи бесчисленное людское море, как
тогда, при начале похода, такое же необозримое людское
море. Но что-то новое покрывает его. Те же бесчисленные
повозки беженцев, но отчего же на лицах, как отражение,
как живой отблеск, печать непотухающей уверенности?
15*
227
Те же бесчисленные обтрепанные, рваные, голые, босые
солдатские фигуры,— но отчего, как по нитке, молчаливо вы-
тянулись в бесконечные шеренги, и выкованы из почернелого
железа, исхудалые лица, и стройно, как музыка, темнеют
штыки? И отчего лицом к этим шеренгам стоят такие же бес-
конечные ряды одетых и обутых солдатских фигур, но врозь,
куда попало, покачнулись штыки, и оттиснулись на лицах рас-
терянность и жадное ожидание?
Как тогда, необозримая громада пыли, но теперь она
осела осенней отяжелелостью, и отчетливо прозрачна степь, и
отчетливо видна каждая черта на лицах.
Тогда среди безграничного взбаламученного людского мо-
ря зеленел пустой курган, и чернели на нем ветряки; а теперь
среди людского моря пустая полянка, и на ней темнеет повозка.
Только тогда буйное разливалось по степи человеческое
море, а теперь затаилось и молча стояло в железных берегах.
Ждали. И молчаливая, без звуков, без слов, торжествен-
ная музыка разливалась над необозримой толпой в синем
небе, в синей степи, в золотом зное.
Показалась небольшая толпа людей. И те, что стояли в
шеренгах с железными лицами, узнали в этой подходившей
кучке своих командиров, таких же исхудалых, почернелых,
как и они сами. И те, что стояли рядами против них, узнали
своих командиров, одетых, с здоровыми обветренными лицами,
как и у них самих.
И шел среди первых Кожух, небольшого роста, почерне-
лый до самых костей, исхудалый до самых костей, оборван-
ный, как босяк, и на ногах шмурыгали разбитые, с разину-
тыми почернелыми пальцами опорки. На голове замызгано
обвисла рваными полями когда-то соломенная шляпа.
Они подошли и сгрудились около повозки. Кожух
взобрался на повозку, стащил с головы ошметку соломы и
оглядел долгим взглядом и железные шеренги своих, и бес-
численно терявшиеся в степи повозки, и множество печальных
безлошадных беженцев, и ряды главных сил.
...Все, сколько их тут ни было, все смотрели на него. Он
сказал:
— Товарищи!..
Все знали, о чем здесь будут говорить, но мгновенная
искра пронизала смотревших.
— Товарищи, пятьсот верст мы йшлы, голодные, холод-
ные, разутые. Козаки до нас рвались, як скаженнии. Нэ було
ни хлеба, ни провьянту, ни фуража. Мерли люди, валились
под откосы, падали под вражьими пулями, нэ було патронов,
голыми руками... /
И, хоть знали это — сами всё вынесли, и знали другие по
тысячам их рассказов,слова Кожуха блеснули неиспытан-
ной новизной.
228
— ...дитэй оставляли в ущельях...
И над головами, над всем над громадным морем, пронес-
лось и впилось в сердце, впилось и задрожало:
— Ой, лишенько, диты наши!..
От края до края колыхнулось человеческое море:
— ...диты наши!., диты наши!..
Он каменно смотрел на них, выждал и сказал:
— А сколько полягло наших под пулями в степях, в ле-
сах, горах, поляглы навик вики!..
Все головы обнажились, и до самого края бесчислен-
но поплыло могильное молчание, и, как надгробная память,
как могильные цветы, в этой тишине тихие женские ры-
дания.
Кожух постоял с опущенной головой, потом поднял, огля-
дел эти тысячи и поломал молчание:
— Так за що ж терпели тысячи, десятки тысяч людей
цыи муки?., за що?!
Он опять посмотрел на них и вдруг сказал неожиданное:
— За одно: за совитску власть, бо вона одна крестьянам,
рабочим, нэма у них бильш ничого...
Тогда вырвался из груди неисчислимый вздох, стало
нестерпимо, и скупо поползли одинокие слезы по железным
лицам, медленно поползли по обветренным лицам встречав-
ших, по стариковским лицам, и засияли слезами дивочьи очи...
— ...за крестьянскую и рабочую...
«Так вон оно що! так вот за що мы бились, падалы,
мерлы, погибали, терялы дитэй!-»
Точно широко глаза разинулись, точно в первый раз услы-
шали тайную тайну.
— Та дайте ж, людэ добрии, мени казаты, — кричала,
горько сморкаясь, баба Горпина, продираясь к самой повозке,
цапаясь за колеса, за грядку,— та дайте ж мени...
— Та постой, бабо Горпино, нэхай же батько кончае,
нехай росказуе, а тоди ты!
— Та не трожьте мене,— отбивалась локтями старая и
цепко лезла — никак ее не стянешь.
И закричала, расхристанная, с выбившимися се-
дыми клочковатыми волосами, с сбившимся платком, за-
кричала:
— Ратуйте, добрии людэ, ратуйте! Самовар у дома вки-
нулы. Як мени замуж выходить, мамо в приданое дала тай
каже: береги ёго, як свет очей, а мы вкинулы. Та цур ёму,
нэхай пропадае! нэхай живе наша власть, наша ридна, бо мы
усю жисть горбы гнулы та радости не зналы. А сыны мои...
сыны мои...
И захлюпала старая старыми слезами не то от неизбыв-
ного горя, не то от смутной, самой ей непонятно блеснувшей
радости.
229
II опять по всему людскому морю взмыло тяжким и ра-
достным вздохом и побежало до самых до степных до краев.
А на повозку хмуро, молча лез Горпинин старик. Ну, этого не
стянешь,— здоровенный старина, насквозь проеденный дегтем,
земляной чернотой, и руки, как копыта.
Вылез и удивился, что высоко, и сейчас же забыл это, и,
юбветренный, стоеросый, как немазаная телега, захрипел
голос:
— Во!., старый коняка, а добрый був возовик. Цыганы,
сами знаете, наскрозь лошадей видють, скрозь ему лазили и
у роти, и пид хвость, кажуть, дэсять годив, а ему два-ад-цать
три!.. Смоляной зуб!..
Засмеялся старик, в первый раз засмеялся, собрал вокруг
глаз множество морщинок-лучинок, и хитро засмеялся дет-
ским, шаловливым, так не вязавшимся с его глыбисто-земля-
ной фигурой смехом.
А баба Горпина потерянно хлопнула себя по бедрам:
— Боже ж мий милий! Бачьте, добрии людэ, чи сказився,
чи що! Мовчав, мовчав, цилый вик мовчав; мовчки мени за-
муж узяв, мовчки любив, мовчки бив, а тут забалакав. Що
таке буде? Чи с глузду зъихав, бодай его, чи що!..
Старик сразу согнал морщинки, насунул обвисшие брови,
и опять на всю степь захрипела немазаная телега:
— Побилы коняку, сдох!.. Всё потеряв, що на возу, про-
пало. Ногами шли. Шлею зризав и ту покинув; самовар у
бабы и вся худоба дома пропала, а я, як перед истинным,—
и заревел стоеросовым голосом: — не жали-ю!.. нэхай, нэ
жалко, нэхай!.. бо це наша, хрестьянская власть. Без нэи мы
дохлятина, як та падаль пид тыном, воняемо... — и заплакал
скупыми собачьими слезами.
Валом взмыло, бурей прошлось из конца в конец:
— Га-а-а-а!.. Це ж наша громада-а! наша ридна власть!..
— Нэхай живе... бувай здорова, совитска власть!..
Из конца в конец.
«Так от воно, счастя?!.» — огненно обожгло в груди Ко-
жуха, и челюсти дрогнули.
«Так от яко воно!.. — нестерпимо-радостно своей неожи-
данностью зажглось в железных шеренгах исхудалых, в тря-
пье, людей.— Так от за вищо мы голоднии, холоднии, заму-
ченнии, нэ за шкуру тильки свою!..»
И матери с незаживающим сердцем, с невысыхающими
слезами,— нет, не забыть им никогда голодно-оскаленных
ущелий, никогда! Но и эти страшные места, страшная о них
память претворялись в тихую печаль и тоже находили свое
место в том торжественном и огромном, что беззвучно звучало
над бескрайно раскинувшейся по степи человеческой громадой.
1924 г.
☆
230
ОТ КРАЯ И ДО КРАЯ
(Песня)
От края и до края.
От моря и до моря
Берет винтовку
Народ трудовой,
Народ боевой,
Готовый на горе,
Готовый на муки,
Готовый на смертный бой.
За землю, за волю,
За лучшую долю
Идем опять на фронт,
Но зная за что.
Мы знаем за что —
За землю, за волю,
За лучшую долю
Готовы на смертный бой)
☆
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
ОБОРОНА ЦАРИЦЫНА
(Отрывки из повести «Хлеб»)
...Иван Гора с делегатами от петроградских заводов сидел
за длинным столом в чинном и тихом кабинете Совета народ-
ных комиссаров. За окном — стая московских галок, обеспо-
коенных все более скудным продовольствием, кружилась над
зубцами кремлевских стен. Чинная тишина кабинета, четвер-
тушки бумаги на вишневом сукне, кресла в чехлах, медлен-
ное тиканье стенных часов — все это понравилось делега-
там,— здесь советская власть сидела прочно.
Вошел Владимир Ильич, все в том же поношенном пид-
жачке, — свой, простой. Вошел из боковой дверцы и сейчас
же притворил ее за собой, повернул ключ.
Коротко поздоровался. Все встали.
— Садитесь, садитесь, товарищи! — Он сел в конце
стола на дубовый стул со спинкой, — выше его головы.
Быстро оглядел худые, морщинистые, суровые лица рабочих, и
по глазам его, желтоватым и чистым, с маленькими, как
просинка, зрачками, было заметно, что сделал соответствую-
231
щий вывод. Заметив Ивана Гору, приподнял бровь. Иван
Гора улыбнулся большим ртом от уха до уха.
Ленин вытащил из портфеля, лежащего на коленях,
исписанный листок, положил его перед собой и опять поднял
голову. Лицо у него было осунувшееся, как после болезни.
Делегаты молча глядели на него, иные вытягивали шеи
из-за плеча товарища. Многие видели Ленина в первый раз.
Они приехали к нему в Кремль по крайней нужде: Петро-
град умирал от голода. Деревня теперь и за деньги не давала
хлеба. Голод все туже затягивал пояс на пролетарском
животе.
— Рассказывайте. Будем думать — какой найти выход,—
сказал Владимир Ильич и опять, приподняв бровь, взглянул
на Ивана Гору.— На свете не бывает «ничего невозможного».
Иван ахнул: «Помнит!» Смутился, и оттого, что не мог
не глядеть на Владимира Ильича, не улыбаться от уха до
уха при виде его, — покраснел густо.
Сидевший рядом с Лениным депутат, старый, в желез-
ных очках, положив отекшие руки на лист бумаги, начал:
— Плохо, Владимир Ильич. Голодуем. Держимся, кре-
пимся, пролетарскую свободу не продадим. Но тревожимся:
до урожая ждать три месяца, а есть нечего, детишки по весне
начали помирать. Жалко, Владимир Ильич. У женщин ша-
тается воображение. Еду только во сне видим.
Другой депутат, широкоплечий новгородец, мрачный и
красивый, с упавшими на лоб черными кудрями, сказал,
не глядя ни на кого:
— Две недели петроградские районы могут продержаться
при условии осьмушки. Через две недели начнем помирать.
На заводах где половина, где и больше рабочих военного
времени — ушло. Мы о них, пожалуй, и не жалеем. Осталось
пролетарское ядро. Но его надо кормить...
Другие депутаты, не спеша, рассказывали подробности
о бедствиях голода, о том, как приходится заставлять частни-
ков выпекать хлеб со ста процентами припеку: «Получается
такой жидкий хлеб, Владимир Ильич, горстями его черпаешь,
и этой гадости выдаем только по осьмушке».
Рассказывали о беспорядках в продовольственных упра-
вах, где повсюду наталкиваешься на тайных организаторов
голода. На заводах — то тут, то там вспыхивает недоволь-
ство и обнаруживаются шептуны; одного обнаружат, на место
его — двое. Продотряды посылаются неорганизованно, часто
в них попадают те же шептуны, привозят мешки для себя, а
на собраниях плачут, что-де ничего не могли добыть...
— К примеру, Владимир Ильич, — откашлявшись, проба-
сил Иван Гора. — У нас на заводе секретаря партийного
коллектива товарища Ефимова совсем убили, едва отстояли...
Вдруг в литейном цеху — митинг. В чем дело? Шум, крик:
232
«У Ефимова на квартире — мука и сахар». И так кричат, так
разгорячились, — невозможно не верить... Я вижу — дело
плохо, — к телефону. Ефимов — как раз дома. Я ему —
тихо, чтобы ребята не слышали: «Уходи».
Он переспрашивает. Я — в другой раз:
— Уходи.
Он смеется:
— Да куда уходить-то?
Я ему внушаю: «Уходи».
— Да кто говорит-то?
— Иван Гора, — говорю. — Завод к тебе идет.
Он понял, в чем дело. Отвечает:
— Чего же им трудиться. Я сам к ним приду.
Приходит в литейную. Входит смело, глядит — огнем
жжет. Потом-то мне рассказывал: «Голову-то я держал вы-
соко, а у самого кровь в жилах сжалась». Ребята увидели
его — ревут: «Спекулянт! Сливочное масло жрешь!» Рвутся
к нему—вот-вот убьют. Он стоит, поднял руку, ждет, когда
отгорлопанят.
— Ну? — говорит спокойно. — Чего кричать-то. Вот
ключ. — И с досадой бросает ключ от своей квартиры.—
Идите, обыщите. Найдете хоть кусок хлеба — тогда мне
смерть. Ступайте, я обожду.
Человек двадцать побежало. Он стоит, закурил.
Возвращаются наши ребята, головы повесили — самим
стыдно в глаза ему глядеть.
— Вот, нашли, — говорят, — и показывают заплесневе-
лую корочку...
Он тут сразу и повеселел:
— Значит, убедились — муки, сахару у меня нет... Теперь
давайте у горлопанов поищем... — И показывает на Ваську
Васильева, который дня два вернулся с продотрядом и слезы
лил. Мы — к Ваське: «Веди, показывай».
— И нашли у него? — быстро спросил Ленин.
— А как же... Мука и сало, и в кухне привязана коза.
Продукты и козу приволокли на митинг. Ребята озверели.
Коза им, главное, в досаду. «Это,— кричат,— мировой позор!»
— Так, так, так, — повторил Ленин, уже не слушая рас-
сказа.—Так вот, товарищи. Теперь позвольте мне взять
слово...
— Просим, — сказали депутаты.
— ...Жалобами делу не поможешь... Положение страны
дошло до крайности... В стране голод... Голод стучится в дверь
рабочих, в дверь бедноты...
Ленин начал говорить негромко, глуховатым голосом,
даже как будто рассеянно... Грудь его была прижата к столу,
руками он придерживал портфель на коленях. Депутаты, не
233
шевелясь, глядели ему в осунувшееся, желтоватое лицо. Не
спеша стукали стенные часы...
— ...Все эти попытки добыть хлеб только себе, своему за-
воду— увеличивают дезорганизацию. Это никуда не годится...
А между тем в стране хлеб есть... — Он пробежал глазами
цифры на лежащем перед ним листке. — Хлеба хватит на
всех. Голод у нас не оттого, что нет хлеба, а оттого, что бур-
жуазия дает нам последний решительный бой... Буржуазия,
деревенские богатеи, кулаки срывают хлебную монополию,
твердые цены на хлеб. Они поддерживают все, что губи г
власть рабочих... — Он поднял голову и сказал жестко: — гу-
бит власть рабочих, добивающихся осуществить первое,
основное, коренное начало социализма: «Кто не работает, тот
не ест»...
Он помолчал и — опять:
— ...Девять десятых населения России согласны с этой
истиной. В ней основа социализма, неискоренимый источник
его силы, неистребимый залог его окончательной победы.
Он отодвинул стул, положил портфель и продолжал гово-
рить уже стоя, иногда делая несколько шагов у стола:
— Ha-днях я позволю себе обратиться с письмом к вам,
питерские товарищи... Питер — не Россия, — питерские рабо-
чие— малая часть рабочих России. Но они — один из луч-
ших, передовых, наиболее сознательных, наиболее револю-
ционных, твердых отрядов рабочего класса... Именно теперь,
когда наша революция подошла вплотную, практически к за-
дачам осуществления социализма, именно теперь на вопросе
о главном — о хлебе — яснее ясного видим необходимость
железной революционной власти — диктатуры пролетариата...
Он подкрепил это жестом — протянул к сидящим у стола
руку, сжал кулак, словно натягивая вожжи революции...
— ...«Кто не работает, тот не ест» — как провести это
в жизнь? Ясно, как божий день, — необходима, во-первых,
государственная монополия... Во-вторых — строжайший учет
всех излишков хлеба и правильный их подвоз... В-третьих —
правильное, справедливое,* не дающее никаких преимуществ
богатому, распределение хлеба между гражданами — под
контролем пролетарского государства.
Он с усилием начал было открывать захлопнувшийся за-
мочек портфеля. Пришурясь, взглянул на часы...
— ...Превосходно... Вы говорите: на Путиловском заводе
было сорок тысяч. Но из них большинство — «временные»
рабочие, не пролетарии, ненадежные, дряблые люди... Теперь
осталось пятнадцать тысяч. Но это — пролетарии, испытан-
ные и закаленные в борьбе...
Вот такой-то авангард революции — и в Питере и во всей
стране — должен кликнуть клич, должен подняться массой...
Должен понять, что в его руках спасение страны... Надо
234
организовать великий «крестовый поход» против спекулянтов
хлебом, кулаков, мироедов, дезорганизаторов, взяточников...
Депутаты уже не сидели у стола. Движением руки он их
поднял, и они окружили Владимира Ильича, — кивая, подда-
кивая, вздыхая от полноты ощущений... Иван Гора стоял прямо
перед ним, глядя сверху вниз разинутыми глазами ему на
твердый, твердо выбрасывающий слова, рот, где в углах губ
сбивалась пена волнения...
...Только массовый подъем передовых рабочих способен
спасти страну и революцию... Нужны десятки тысяч передови-
ков, закаленных пролетариев... Настолько сознательных, чтобы
разъяснить дело миллионам бедноты во всех концах страны
и встать во главе этих миллионов... Настолько выдержанных,
чтобы беспощадно отсекать от себя и расстреливать всякого,
кто «соблазнился» бы — бывает — соблазнами спекуляции...
Настолько твердых и преданных революции, чтобы вынести
все тяжести «крестового похода».
Это сделать потруднее, чем проявить героизм на несколько
дней... Революция идет вперед, развивается и растет... Растет
ширина и глубина борьбы. Правильное распределение хлеба и
топлива, усиление добычи их, строжайший учет и контроль
над этим со стороны рабочих и в общегосударственном мас-
штабе— это настоящее и главное преддверие социализма...
Это уже не «общереволюционная», а именно коммунистиче-
ская задача...
Подняв палец, Владимир Ильич повторил это, и зрачки
его как бы искали в глазах слушателей: «Понятно? Понятно?»
Иван Гора, тоже вытянув большой палец, проговорил:
— Правильно. Это задача видимая. Можем, Владимир
Ильич.
— Можем, можем, — заговорили депутаты...
— Товарищи, одно из величайших, неискоренимых дел
октябрьского — советского — переворота в том, что передовой
рабочий пошел в «народ», — пошел как руководитель бед-
ноты, как вождь деревенской трудящейся массы, как строи-
тель государства... Ио, товарищи, начав коммунистическую
революцию, рабочий класс не может одним ударом сбросить
с себя все слабости и пороки, унаследованные от общества
помещиков и капиталистов. Но рабочий класс может победить
и, наверное, неминуемо победит, в конце концов, старый
мир, его ророки и слабости, если против врага будут двигаемы
новые и новые, все более многочисленные, все более просве-
щенные опытом, все более закаленные на трудностях борьбы
отряды рабочих...
Владимир Ильич кивнул, — так-то, мол... Отступил на
шаг. Большие пальцы его рук попали в жилетные карманы.
С висков на углы век набежали морщинки, глаза засветились
юмором и добродушием...
235
— Вот, так-то, — сказал он...
Иван Гора засопел, с усилием удерживаясь, чтобы не
сгрести лапами этого человека, не расцеловать его — друга...
— Теперь, товарищи, набросаем конкретный план дей-
ствия... Присаживайтесь.
Владимир Ильич щелкнул выключателем, гася лампочку
на рабочем столе (электричество надо было экономить). Потер
усталые глаза. За незанавешенным раскрытым окном еще синел
тихий вечер. Засыпая, возились галки на кремлевской башне...
— Я только что получил сведения, правда, еще не прове-
ренные,— сказал Сталин.— В Царицыне, Саратове и Астра-
хани советы отменили хлебную монополию и твердые щены...
— Головотяпы! — Владимир Ильич потянулся за каран-
дашом, но не взял его.— Слушайте,— ведь это же — чорт
знает что такое!
— Не думаю, чтобы — просто головотяпство... На Ниж-
нем Поволжье с хлебозаготовками настоящая вакханалия...
Еще хуже на Северном Кавказе и в Ставропольской губер-
нии. Не сегодня — завтра Краснов перережет дорогу на Ти-
хорецкую, мы потеряем и Кавказ и Ставрополь... Так дальше
никуда не годится...
Галок на башне что-то встревожило, они поднялись и
снова сели.
— Конкретно — что вы предлагаете, товарищ Сталин?
Сталин потер спичку о коробку, головка, зашипев, отско-
чила, он чиркнул вторую,— огонек осветил его сощуренные,
будто усмешкой, блестевшие глаза с приподнятыми нижними
веками.
— Мы недооцениваем значение Царицына. На сегодняш-
ний день Царицын — основной форпост революции,— сказал
он, как всегда, будто всматриваясь в каждое слово.— Маги-
страль Тихорецкая — Царицын — Поворино — Москва — един-
ственная оставшаяся у нас питающая артерия. Потерять
Царицын — значит дать соединиться донской контрреволюции
с казацкими верхами Астраханского и Уральского войска.
Потеря Царицына немедленно создаст единый фронт контрре-
волюции от Дона до чехословаков. Мы теряем Каспий, мы
оставляем в беспомощном состоянии советские войска Север-
ного Кавказа.
Владимир Ильич включил лампочку. Белый свет лег на
бумаги и книги, на большие, с рыжеватыми волосками, его
руки, торопливо искавшие какой-то листочек. Сталин говорил
вполголоса:
— Все наше внимание должно быть сейчас устремлено
на Царицын. Оборонять его можно,— там тридцать пять, со-
рок тысяч рабочих и в округе — богатейшие запасы хлеба.
За Царицын нужно драться.
236
Владимир Ильич нашел, что ему было нужно, быстро
облокотился, положив ладонь на лоб, пробежал глазами испи-
санный листочек.
— «Крестовый поход» за хлебом нужно возглавить, —
сказал он.— Ошибка, что этого не было сделано раньше. Пре-
красно! Прекрасно! — Он откинулся в кресле, и лицо его стало
оживленным, лукавым.— Определяется центр борьбы — Цари-
цын! Прекрасно! И вот тут мы и победим...
Сталин усмехнулся под усами. Со сдержанным восхище-
нием он глядел на этого человека — величайшего оптимиста
истории, провидящего в самые тяжелые минуты трудностей
то новое, рождаемое этими трудностями, что можно было
взять как оружие для борьбы и победы...
Тридцать первого мая в московской «Правде» был опу-
бликован мандат:
«Член Совета народных комиссаров, народный
комиссар Иосиф Виссарионович Сталин, назначается
Советом народных комиссаров общим руководителем
продовольственного дела на юге России, облеченным
чрезвычайными правами.
Местные и областные совнаркомы, совдепы, рев-
комы, штабы и начальники отрядов, железнодорожные
организации и начальники станций, организации тор-
гового флота, речного и морского, почтово-телеграф-
ные и продовольственные организации, все комиссары
обязываются исполнять распоряжения товарища
Сталина.
Председатель Совета народных комиссаров:
В. У л ь я н о в (Ленин)».
Подошел московский поезд. На паровозе — спереди —
пулеметы. На площадках — два броневика. В хвосте — плат-
формы со шпалами и рельсами. Первым соскочил на перрон
комендант — жилистый, черноватый человек, весь в черной
коже, с деревянным чехлом маузера на боку. Ни на кого не
глядя, резким голосом подозвал начальника станции.
Затем начали сходить вооруженные винтовками москов-
ские рабочие, одетые вразнобой, — в рубахах, пиджаках, ко-
жаных куртках, кепках, — все перепоясанные новыми патрон-
ташами. У всех — неприветливые, худые, суровые лица. Без
говора, без шуток — стали вдоль вагонов, опустив винтовки
ложами на асфальт.
На площадку классного вагона вышел человек в черной—
до ворота застегнутой — гимнастерке, в черных штанах, за-
правленных в мягкие сапоги. Худощавое смуглое лицо его
было серьезное и спокойное, усы прикрывали рот. Он взялся
за поручень площадки и неторопливо сошел.
237
Первым, шаря глазами по окнам вагонов, увидел его
Москалев. Широко улыбаясь, помахивая протянутой рукой,—
поспешил навстречу. Взволнованно подошел Ерман. Осто-
рожно,— не доходя трех шагов и вытянувшись,— Носович.
— Здравствуйте, товарищи,— отчетливо сказал им
Сталин, и не то веселые, не то насмешливые морщинки
пошли от углов его глаз. Он поздоровался, не выделяя ни-
кого, со всеми,— не слишком горячо и не слишком сухо. Бы-
стрым движением зрачков оглядел всех, кто был на перроне.—
Товарищи, попрошу ко мне в вагон.
Повернулся спиной, поднялся на площадку и скрылся в
вагоне, не оглядываясь и не повторяя приглашения. Когда
все разместились в салоне, Сталин, раскурив трубку и поха-
живая около стола, начал задавать вопросы: о запасах хлеба
в крае, о работе продотрядов, о предполагаемом урожае, о
количестве штыков на фронте, о резервах, о продвижении
противника, о его силах,— десятки коротких и точных вопро-
сов... Когда тот, кого он спрашивал, начинал пространно раз-
жевывать,— Сталин прерывал:
— Мне нужны цифры, объяснений не нужно...
Собеседники его понемногу убеждались, что ему, должно
быть, все уже известно — и состояние на фронтах, и цифры
хлебных излишков, и все непорядки и неполадки, и даже то,
чего не знают они, царицынские вожди...
В вагон Сталина никого не пропускали. На путях стояли
часовые. По перрону ходил комендант, отвечая всем, кто бы
ни стремился видеть чрезвычайного комиссара:
— Ничего не знаю...
В вагоне сидели Ворошилов, Коля Руднев и Пархоменко.
На столе — жестяной чайник, стаканы и крошки хлеба. Все
трое курили московские папиросы. Была долгая беседа,—
Ворошилов рассказывал о походе от Харькова до Луганска.
Руднев и Пархоменко ревниво вспоминали упущенные подроб-
ности.
Сталин, опираясь коленом о банкетку,— под картой на
стене,— вертя в пальцах маленький циркуль, говорил:
— ...Справной мужик в октябре дрался за советскую
власть. Теперь он повернул против нас. Справной мужик по-
вернул против нас потому, что он ненавидит хлебную мо-
нополию, твердые цены, реквизицию и борьбу с мешочни-
чеством...
И вот результаты... (Он указал циркулем на карту около
Поворина.) На северном участке у нас в частях Миронова —
развал»— несколько его конных полков перебежало к Крас-
нову. Станичники и кулаки сагитировали справного мужика.
238
Миронова три раза окружали у Поворина и у Филонова и в
конце концов разбили наголову.
Краснов сейчас сильнее нас,— это нужно признать,—
и численностью и вооружением. Он ведет свою агитацию.
А наши четыре штаба никакой агитации не ведут и предостав-
ляют Краснову отрывать от нас колеблющиеся массы. У Крас-
нова хорошо снабженная армия. У нас армии нет.
По сведениям этих дней, добровольческая армия Дени-
кина, о которой упорно ничего не знают наши военные специ-
алисты, покинула Мечетинскую и Егорлыцкую станицы и раз-
вивает успешные операции на стыке Дона и Кубани. Вне вся-
кого сомнения, Деникин направит удары на железнодорожные
узлы — Торговую и Тихорецкую — и будет пытаться отрезать
от нас группу Калнина и приморскую группу Сорокина.
Кроме Краснова, мы получаем нового врага: офицерская
добровольческая армия снабжается Антантой, хорошо обу-
чена и пронизана классовой ненавистью. Это опасный враг.
Она угрожает нашему южному — важнейшему участку,—
хлебу и нефти.
У нас все еще не могут изжить отрядный способ ведения,
войны, и не изживают умышленно. Смотреть сквозь пальцы
на отрядную неразбериху, терпеть это головотяпство,— если
это не простое предательство,— значит, капитулировать. Со
всей решимостью, в кратчайший срок, мы должны сформиро-
вать из отрядов крупные соединения, подчинить их единому
командованию, преданному революции,— должны создать
регулярную армию...
Наши возможности таковы: первое — рабочие, шахтер-
ские и крестьянские отряды, приведенные вами, Климент
Ефремович,— они получили хорошую закалку. Донецко-моро-
зовские отряды Шаденко. Царицынские рабочие,— они могут,
хотят и будут драться не на живот, а на смерть, если мы смо-
жем изолировать их от контрреволюционной пропаганды эсе-
ров и меньшевиков. Казачьи части Миронова,— к нему по-
сланы пропагандисты, у него должно отсеяться крепкое бед-
няцкое ядро. Находящаяся там же, на севере—группа Кик-
видзе. В сегодняшних условиях она не боеспособна: это типич-
ное отрядное образование с отсутствием координации дей-
ствий, но группа Киквидзе — отличный материал. Затем —
пять тысяч военнопленных в Царицыне, большинство мадьяр,
с ними уже работает агитпроп. Сербский отряд, пробив-
шийся к нам из Украины. И, наконец,— в Сальских степях —
многочисленные отряды иногородних и беднейшего казаче-
ства... Условия борьбы там особо суровые, из этих отрядов
можно выковать железную дивизию.
239
Вот из чего мы можем создавать костяк армии. Придется
ломать сопротивление военных чиновников, они будут жало-
ваться в Москву и будут пакостить нам основательно. При-
дется, может быть, вступить в конфликт с Высшим военным
советом. Но и там мы сломим,— нам поможет Владимир
Ильич.
Формирование новой Красной армии,— это будет десятая
армия,— не так ли? — вы возьмете на себя, Климент
Ефремович.
У Ворошилова вспыхнули скулы. Снял руки со стола,
строго подобрался. Пархоменко пробасил в усы:
— Правильное решение.
Двадцать пятого июня на фронте — в окопах, по эшело-
нам, во всех обозах, на большом армейском митинге, в поле
перед станцией Кривая Музга — был прочитан приказ: «Все
оставшиеся части бывших 3-й и 5-й армий, части бывшей
армии Царицынского фронта и части, сформированные из
населения Морозовского и Донецкого округов, объединить
в одну группу, командующим которой назначается бывший
командующий 5-й армией товарищ Климент Ефремович
Ворошилов. Всем названным выше воинским частям впредь
именоваться «группой товарища Ворошилова». Приказ был
подписан народным комиссаром Сталиным.
Так началась оборона Царицына.
Вагон Сталина на путях юго-восточного вокзала был тем
сердцем, которое гнало организованную волю по всем извили-
нам города, с учреждениями, заводами и пристанями, по все-
му фронту, где формировались полки, бригады и дивизии и на
митингах военные комиссары разъясняли задачи революции,
по всему огромному округу, где агитаторы и продотряды ми-
тинговали по селам, станицам и хуторам, мобилизуя бедней-
шее и среднее крестьянство и ломая кулацкое сопротивление.
Тысячи подвод с хлебом тянулись к Царицыну, стада скота
брели по дорогам к волжским пристаням...
Ежедневно отправлялись маршрутные поезда на Москву.
На пристанях Царицына, Черного Яра, Камышина, Балашова
грузили на баржи скот, рыбу, хлеб и гнали вверх — на Ниж-
ний-Новгород. Северные столицы могли теперь бесперебойно
получать паек. Угроза смертельного голода миновала.
Но вся опасность была впереди. Контрреволюция не да-
вала даже короткой передышки. С конца июля началось гене-
ральное наступление на Царицын красновских генералов.
Аэропланы — германского типа Таубе — сбросили в Царицын
листовки — воззвание Мамонтова:
240
И. В. Сталин и К- Е. Ворошилов на фронте под Царицыном
С картины 41. Грекоса
Приезд И. В. Сталина в Первую Конную
С картины М. Авилова
«Граждане города Царицына и вы, заблудшие сыны
российской армии. К вам обращаюсь я с последним предло-
жением мирной и спокойной жизни в‘единой и великой Рос-
сии, России православной, России, в бога верующей.
Близок ваш час и близко возмездие божие за все ваши
преступления.
Скажите, за что погибнете вы, за что погибнут ваши жены
и дети, и богатый город обратится в пустыню и развалины?
За что вы умираете? За те триста рублей фальшивых, ничего
не стоящих керенок? Но что вы едите? У вас даже хлеба не-
хватает...
«Именем бога живого заклинаю вас: вспомните, что вы
русские люди, и перестаньте проливать братскую кровь.
Я предлагаю вам не позже пятнадцатого августа сдаться и
сдать ваш город нашим донским войскам. Если вы сдадитесь
без кровопролития и выдадите мне ваше оружие и военные
припасы, — я обещаю сохранить вам жизнь. В противном слу-
чае— смерть вам позорная. Жду До пятнадцатого августа.
После — пощады не будет».
Саша Трубка собрала митинг на «Грузолесе» и прочла
эту листовку.
— Кто желает возразить генералу Мамонтову? — окончив
чтение, спросила она и хлопнула себя по кобуре. — Возраже-
ния считаю излишними. Все ясно. В этой кобуре мой ответ
генералам... Предлагаю вам, мужики, вынести резолюцию:
всем без исключения итти на фронт. Всему «Грузолесу».
Бревна катать и пилить будем потом, когда перепилим Ма-
монтова.
Рабочие «Грузолеса» постановили — итти на фронт всем.
Рабочие французского механического завода постановили —
итти на фронт всем. Рабочие орудийного завода постано-
вили — мобилизоваться на фронт всем и совместить это
с прокатом днем и ночью — в три смены стальной брони и
срочной постройкой бронепоездов.
За отрядами рабочих шли на фронт матери, жены,
сестры, дети, неся узелки и кошелки с едой, горшки с кислым
молоком... Провожающих не допускали до позиций, и жен-
щины и дети подолгу стояли где-нибудь на пригорке, глядя,
как их неумелые мужья и братья строятся в поле в два ряда,
и держат ружья, и повторяют: «Первый — второй, первый —
второй», и шагают, и поворачиваются, расстраивая ряды, и
ложатся, и примерно стреляют, и потом, немного научась,
уходят далеко в степь — защищать своей жизнью рабочую
свободу.
Оставив на пригорке узелки с хлебом, огурцами и луком
под охраной какого-нибудь служивого, женщины и дети,
взволнованные и молчаливые, возвращались в город, чтобы
заменить мужчин на оборонной работе.
15 За нашу Советскую Родину
241
Немало молодых женщин шло на фронт — санитарками,
бойцами, иные — грамотные — в агитпроп — читать в окопах
издаваемую теперь Межиным в Царицыне большую газету —
«Солдат революции».
К одной из таких девушек поздно вечером однажды в
овраге, где помещался штаб новосформированного Варваро-
польского шахтерского полка, — к огню костра подошла
Агриппина. Была она одета хорошо — в защитной, туго пере-
поясанной ремнем, рубашке, в новом картузе с красноармей-
ской звездой.
Лицо у нее было такое мрачное, будто она собиралась
перекусить горло этой девушке, разложившей на траве
у костра весь свой «струмент»: несколько газет и брошюр,
чернильницу и листочки бумаги... Брови у Агриппины были
сдвинуты, ноздри красивого носа вздрагивали, ресницы опу-
щены.
— Товарищ, мне с вами поговорить нужно, — сказала
она этой девушке. — Можете вы меня научить грамоте в две
недели или нет? Я к тому, что это для меня не шутки...
(Отвернула лицо и — тихо.) Я могу счастье свое потерять...
Горячие бои раньше двух недель не начнутся, время будет...
Надо понять, — на моем горбу двое детей. Им надо расти,
надо учиться, а я неграмотная... Кроме них — один человек,
он партийный, Ленина хорошо знает, Ворошилова знает...
И я вижу — ему моя темнота скоро станет поперек горла...
Он ротный командир, — это надо понять... Две недели, това-
рищ, даю вам сроку...
Агриппина так взглянула на городскую девушку, — та
сейчас же согласилась, и, не теряя времени, у костра начали
первый урок.
За июль месяц группа Ворошилова, снабженная военными
запасами, привезенными в эшелонах, расширила фронт, взяла
Калач и на правом берегу — станицу Нижнечирскую, где
были огромные запасы зерна.
Все понимали, что это продвижение ненадежно, что оно
может стать прочным, только когда будут разбиты главные
силы Мамонтова. Вся армия и тыл готовились к страдным
дням.
Военрук Снесарев, наконец, был отозван в Москву — по
настоянию Ленина в Высшем военном совете, где Троцкий
злобно защищал генерала. Это было крупной победой. Полу-
чив об этом известие, Сталин созвал у себя военное совеща-
ние. Нужно было сделать еще шаг в сторону организации
армии: уничтожить четыре царицынских штаба и на место их
поставить единый Военный совет. О гаком решении Сталин
телеграфировал в Москву, наметив пятерых членов Военного
совета: себя, Москалева, Ворошилова, политического комис-
242
сара штаба и Тритовского—военного специалиста, умно-
го, знающего и скромного человека из бывших ар-
мейцев.
Высший военный совет уперся и после нескольких дней
молчания ответил, что согласен на создание в Царицыне
Военного совета, но считает, что он должен состоять только
из трех членов: Сталина, Москалева и военного специалиста
Ковалевского.
Такое решение было прямым предательством со стороны
Троцкого. Тогда Сталин, не споря и не опровергая, сделал
еще один организационный шаг: приказал начальнику Чрез-
вычайной комиссии арестовать и допросить Носовича, Кова-
левского, Чебышева и весь их штаб. Это было уже в дни,
когда мамонтовские батареи опоясали фронт ураганным огнем
и казачьи полки, великолепно одетые в берлинское черное
сукно, тучами нависли над окопами.
Ковалевский, Чебышев, Сухотин, Лохматов и Кремнев, —
а несколькими часами позже — инженер Алексеев с обоими
сыновьями были арестованы, допрошены и после их призна-
ний расстреляны. Генерала Носовича спас Троцкий, освобо-
див его из-под ареста и направив в Балашов. Там Носович
вредил еще месяца два. Вскоре, опасаясь нового ареста, он
перешел фронт добровольческой армии и представил Дени-
кину свои объяснения.
Третьим членом Военного совета вместо Ковалевского
был назначен Ворошилов.
Мамонтов сосредоточивал главные силы непосредственно
против Царицына и наносил сквозной удар по магистрали, по
которой месяц тому назад пробивались эшелоны Ворошилова.
К концу второй недели боев Коммунистическая и Моро-
зовско-доненкая дивизии начали выматываться, — резервов
нехватало. Снаряды и патроны, привезенные эшелонами
Ворошилова, подходили к концу. Высший военный совет
в ответ на самые срочные требования прислать оружие и
огневое снаряжение ответил, наконец, что оружие и огнепри-
пасы могут быть присланы из Москвы лишь при условии, если
в заявках будут указаны точные цифры количества бой-
цов, которым нужно оружие, наличие военного имущества
в Царицыне и суммы, в рублях, ранее произведенных рас-
ходов.
Сталин послал в Москву Пархоменко, чтобы вырвать
у Высшего военного совета оружие и огнеприпасы, немед-
ленно привезти в Царицын.
Станицу Нижнечирскую пришлось оставить. Красные
отступили на левый берег Дона. Мост был отдан врагу. Калач
оставлен. В Царицын день и ночь подходили поезда, набитые
ранеными. Под Кривой Музгой лучшие полки Комдивизии
потеряли больше половины состава. Лукаш был тяжело ранен.
15*
243
Обливающаяся кровью, измученная Красная армия опиралась
теперь только на бронепоезда, — ураганным огнем они отбра-
сывали наседающие огромные резервы мамонтовцев. Но не-
хватало снарядов. Бешеными конными атаками враг неудер-
жимо рвался к городу.
От грохота орудий в Царицыне дребезжали стекла. Все
население торопливо копало на окраинах последнюю линию
укреплений. Сталин был в окопах. Туда ему принесли теле-
грамму с требованием: немедленно образовать Революцион-
ный совет Южного фронта на основании полного невмеша-
тельства комиссаров в оперативные дела, штаб поместить
в Козлове L
В тот же час в домишке на окраине города собрался
Военный совет, и Ленину и в Центральный комитет была
послана телеграмма:
«Известен ли Высшему военному совету вышеуказанный
приказ Троцкого? Телеграфный приказ Троцкого угрожает
развалом всему фронту и гибелью всему революционному
делу на юге и не может быть выполнен Военным советом
Южного фронта».
Сталин не выходил из окопов, руководя оттуда посылкой
резервов, подвозом огнеприпасов, отправкой нового броне-
поезда, вооруженного только что отлитыми тяжелыми пуш-
ками. В окоп спрыгнул Ворошилов, — он вернулся на броне-
вике с передовой линии, был весь в грязи, в машинном масле.
Он молча глядел на Сталина, — губы у него тряслись.
— Убит Коля Руднев, — сказал он и с минуту стоял
молча. — Патронов нет... Отбиваемся одними штыками... По-
тери большие... Ну, иду в цепь...
Вылез из окопа. Сел в броневик (приехавший за новыми
пулеметными дисками), умчался.
Когда мамонтовцам уже казалось, что они еще одним
последним усилием ворвутся в город, — против них выступил
сформированный на рабочих окраинах свежий Новониколь-
ский полк. Сталин сказал им несколько слов, и они пошли без
выстрела. Двигавшийся впереди них бронепоезд огневым
шквалом расчищал путь. Новоникольцы дошли до окопов
врага и бросились в штыки. Мамонтовская пехота, не ожи-
давшая удара свежих частей, дрогнула и побежала. Ее встре-
тили свои же казачьи сотни, кинувшиеся рубить бегущих.
Но и эти сотни были сметены огнем бронепоезда и батарей,
стоявших под городом. Усилие, с которым белые рвались к
городу, сломилось, как это часто бывает, о неожиданно вве-
денную против них новую силу. Белые, как обожженные, от-
скочили от Царицына. Мамонтов послал резервы. На них с
1 Козлов — 400 верст севернее Царицына.
244
фланга бешено ударил Громославский полк. Белые начали
откатываться за Кривую Музгу. Тогда на них напустилась
морозовская кавалерия и сбросила в Дон все ядро еще утром,
казалось,— победоносной, к вечеру — разгромленной Мамон-
товской армии.
«Наступление советских войск Царицынского района увен-
чалось успехом... Противник разбит наголову и отброшен за
Дон. Положение Царицына прочное. Наступление продол-
жается. Нарком Сталин».
1937 г.
☆
БОЛЬШЕВИСТСКАЯ ТВЕРДЫНЯ
(Песня посвящена обороне Царицына
под руководством товарища Сталина в 1918 году)
Шли деникинцы с осадой
На приволжский городок,
Где дрались бойцы десятой
На распутице дорог.
Надвигался с горизонта
Ураган казачьих пик.
В штаб царицынского фронта
Шел кремлевский броневик.
Прибыл в штаб товарищ Сталин
И повел войска вперед,
И бойцы десятой стали
Крепче каменных пород!
И рассказывает Волга,
Омывая берега:
Как взбесившегося волка,
Мы отбросили врага!
Шли бойцы сквозь звездный ливень
По колдобинам дорог.
Большевистскою твердыней
Стал приволжский городок.
245
A. H. ТОЛСТОЙ
АРТИЛЛЕРИ ИСКИ И УДАР
(Из трилогии «Хождение по мукам»)
В ромаие-трилогии А. Н. Толстого „Хожде-
ние по мукам" („Сестры", „Год 1918-й" и „Хму-
рое утро") дана широкая картина истории Рос-
сии в годы первой мировой войны, Великой
Октябрьской социалистической революции, в го-
ды иностранной военной интервенции и граж-
данской войны.
В напечатанном отрывке описывается раз-
гром белогвардейских казачьих частей под Ца-
рицыном осенью 1918 года.
Начальник артиллерии и начальник бронепоездов вер-
нулись на наблюдательный пункт, на одиноко торчащую
железнодорожную водокачку, которую весь день усиленно
обстреливали с земли и воздуха. Поднявшись наверх, где
помещались телефоны, они нашли принесенный нм ужин: два
ломтя черствого хлеба и на двоих половину недозрелого
арбуза. Начальник артиллерии был человек полнокровный и
жизнерадостный, и такой скудный рацион его огорчил.
— Дрянь арбуз,— говорил он, стоя у отверстия, проло-
манного в кирпичной стене,— если арбуз режут ножиком, это
уже не арбуз,— арбуз нужно колоть кулаком.— Выплевывая
косточки, прищуриваясь, он поглядывал на равнину, видную,
как на ладони, под закатным солнцем.— Горячих галушек
миску, вот это было бы сытно. А как ты думаешь, Василий,
ведь похоже на то, что в ночь будет приказ — отступить...
— To-есть как отступить? Отдать окружную дорогу? Да
ты в уме?
— А ты был в уме, когда допустил прорыв,— чего дре-
мали твои бронелетучки?
Начальник артиллерии, разговаривая, нет-нет да и под-
носил к глазу два раздвинутых пальца или вынимал из кар-
мана спичечную коробку и, держа ее в вытянутой руке,
определял углы и дистанции с точностью до полусотни шагов.
— Да у них же саперы специально шли за цепями и
успели подорвать путь в десяти местах.
— И все-таки клина нельзя было допустить,— упрямо
повторил начальник артиллерии.— Слушай, взгляни-ка, ты
ничего не замечаешь?
Только острый, наметанный глаз мог бы заметить, что
на бурой равнине, уходящей на запад, не было безлюдно и
спокойно, но происходило какое-то осторожное движение. Все
неровности земли, все бугорки, похожие на тысячи муравьи-
ных куч, отбрасывали длинные тени и некоторые из этих
теней медленно перемещались.
246
— Сменяются цепи,— сказал начальник артиллерии.—
Ползут, красавцы... Возьми-ка бинокль... Замечаешь, как
будто поблескивают полосочки?..
— Вижу ясно... Офицерские погоны...
— Это понятно, что офицерские погоны поблескивают...
Ух, как поползли, мать честная, гляди, как пауки!.. Что-то
много офицерских погонов... Других и не видно...
— Да, странно...
— Третьего дня Сталин предупреждал, чтоб мы этого
ждали... Вот, пожалуй, они самые и есть...
Алябьев взглянул на него. Снял картуз, провел ногтями
по черепу, взъерошив слипшиеся от пота волосы, серые глаза
его погасли, он опустил голову.
— Да,— сказал,— понятно, почему они так рано сегодня
успокоились... Этого надо было ждать... Это будет трудно...
Он быстро сел к телефону и начал названивать. Затем
надвинул картуз и скатился по винтовой лестнице.
Начальник артиллерии наблюдал за равниной, покуда не
село солнце. Тогда он позвонил в военсовет и сказал тихо и
внятно в трубку:
— На фронте офицерская бригада сменяет пластунов,
товарищ Сталин.
На это ему ответили:
— Знаю. Скоро ждите пакет.
Действительно, скоро послышался треск мотоцикла. Пэ
скрипучей лестнице затопали шаги, в люк едва пролез муж-
чина, весь в черной коже. Начальник артиллерии был не мал
ростом, а этот мотоциклист — навис над ним:
— Где здесь начальник артиллерии армии?
И, услышав: «Это я»,— мотоциклист потребовал еще и
удостоверение, чиркнул спичку и читал, покуда она не дого-
рела до ногтей. Тогда только он с величайшей подозритель-
ностью вручил, пакет и затопал вниз.
В пакете лежала половинка четвертушки желтой бугра-
стой бумаги, на ней рукой предвоенсовета было написано:
«Приказываю вам в ночь до рассвета сосредоточить все
(«все» было подчеркнуто) наличие артиллерии и боеприпасов
на пятиверстном участке в районе Воропоново—Садовая. Пере-
движение произвести по возможности незаметно для врага».
Начальник артиллерии читал и перечитывал неожиданный
и страшный приказ. Он был более чем рискован, выполнение
его — неимоверно трудно, он означал: сосредоточить на кро-
шечном участке (в районе прорыва) все двадцать семь ба-
тарей— двести орудий... А если противник не пожелает
полезть именно на это место, а ударит правее или левее, или,
что еще опаснее,— по флангам, на Сарепту и Гумрак?
Тогда — окружение, разгром!..
247
В глубоком душевном расстройстве начальник артилле-
рии сел к телефонам и начал вызывать командиров дивизио-
нов, давая им указания — по каким дорогам итти и в какие
места передвигать все огромное и громоздкое хозяйство:
тысячи людей, коней, двуколок, телег, палаток — все это
надо было нагрузить, отправить, передвинуть, разгрузить, по-
ставить на место, окопать орудия, протянуть проволоку, и все
это — за несколько часов до рассвета.
Не отрываясь от телефона, он крикнул вниз, чтобы при-
несли фонарь да сказали бы всем вестовым — держать коней
наготове. Расстегнув ворот суконной рубахи, поглаживая на-
чисто обритую голову, он диктовал короткие приказы. Весто-
вые, получая их, скатывались с водокачки, кидались на коней
и мчались в ночь. Начальник артиллерии был хитер,— он ве-
лел, чтобы на местах расположения батарей — после того как
они снимутся — разожгли бы костры, не слишком большие, а
такие, чтоб огонь горел натурально, — нехай враг думает, что
красные в студеную ночь греют у огня свои босые ноги.
Еще раз перечтя приказ, он размыслил, что не годится
совсем обнажать фланги, и решил все же оставить под Сареп-
той и Гумраком тридцать орудий. Когда командиры дивизио-
нов ответили ему, что упряжки на местах, снаряды и санитар-
ное хозяйство погружены и костры, как приказано, запалили
кое-где,— начальник артиллерии сел в старенький автомобиль,
ходивший на смеси спирта и керосина и гремевший кузовом,
как цыганская телега, и поехал в Царицын, в штаб.
Он прогромыхал по темному и пустынному городу, оста-
новился у купеческого особняка, взбежал по неосвещенной
лестнице на второй этаж и вошел в большую комнату с готи-
ческими окнами и дубовым потолком, освещенную лишь двумя
свечами: одна стояла на длинном столе, заваленном бума-
гами, другую высоко в руке держал командарм,— он стоял
у стены перед картой. Рядом с ним председатель военсовета
цветным карандашом намечал расположение войск для боя
на завтра.
Хотя в комнате были только эти двое старших товари-
щей— друзей,— начальник артиллерии со всей военной вы-
правкой подошел, остановился и рапортовал о предваритель-
ном исполнении приказа. Командарм опустил свечу и повер-
нулся к нему. Предвоенсовета отошел от карты и сел у стола.
— Двадцать батарей до рассвета будут передвинуты на
лобовой участок,— сказал ему начальник артиллерии,— семь
батарей я оставил на флангах, под Сарептой и Гумраком.
Предвоенсовета, зажигавший трубку, отмахнул от лица
дым и спросил тихо и сурово:
— Какие фланги? Причем тут Сарепта и Гумрак? В при-
казе о флангах не говорится ни слова,—вы не поняли приказа.
248
— Никак нет, я понял приказ.
— В приказе сказано (нижние веки у него дрогнули и
глаза сузились),— в приказе сказано ясно: сосредоточить на
лобовом участке всю артиллерию, всю до последней пушки.
Начальник артиллерии взглянул на командарма, но тот
тоже глядел на него серьезно и предостерегающе.
— Товарищи,— горячо заговорил начальник артилле-
рии,— ведь этот приказ — ставка на жизнь и на смерть.
— Так,— подтвердил предвоенсовета.
— Так,— сказал командарм.
— Ну, что из того, что на лобовом участке мы соберем
мощный кулак да начисто обнажим фланги? Где уверенность,
что белые полезут именно на лобовой участок? А если пове-
дут бой в другом месте? Одной пехоте атак не выдержать,
пехота вымоталась за сегодняшний день. А снова перестраи-
вать батареи будет уже поздно... Вот чего я боюсь... Бронеле-
тучки нам уже не подмога, пехоту все равно придется оття-
нуть за ночь от окружной дороги... Вот чего я боюсь.
— Не бояться! — Предвоенсовета стукнул пальцем в стол
один и другой раз.— Не бояться! Не колебаться! Неужели вам
не ясно, что белые все силы должны бросить завтра именно
на лобовой участок... Это неумолимо продиктовано всей обста-
новкой вчерашних боевых операций. Их серьезнейшая неудача
под Сарептой,— сунуться туда во второй раз они уже не за-
хотят, им известно движение бригады Буденного в тыл пятой
колонны. Их вчерашний успех на центральном участке —
удачное вклинение в наш фронт. Наконец, вся выгодность
плацдарма под Воропоново — Садовая,— овраги и кратчайшее
расстояние до Царицына. Вы сами сообщили мне о смене
пластунов офицерской бригадой. Делайте отсюда вывод. Офи-
церская бригада — это двенадцать тысяч добровольцев, кад-
ровых офицеров, умеющих драться. Мамонтов не станет бро-
сать такую часть для демонстрации... У нас все основания
быть уверенными в атаке на лобовой участок.
— Вечерняя сводка подтверждает это,— сказал коман-
дарм,— белые сняли с южного и северного направлений
четырнадцать или пятнадцать полков и передвигают их грун-
том... Это — не считая офицерской бригады...
— Таким образом,— сказал предвоенсовета,— противник
сам для себя создает обстановку, в которой — если мы без ко-
лебаний будем решительны и смелы — он сам подставит нам
для разгрома свои главные силы. И наша задача завтра — не
отразить атаку, а уничтожить ядро донской армии...
Начальник артиллерии широко усмехнулся, сел, стукнул
себя кулаком по колену:
— Смело! — сказал он,— смело! Возражать нечего. Так
я ж ему такую баню устрою, аж до самого Дону будет
бежать без памяти.
249
Предвоенсовета придвинул свечу к трехверстной карте,
и начальник артиллерии начал давать разъяснения, как он
намерен расположить батареи,— тесно, ось к оси, в несколько
ярусов.
— Не закапывайся в землю,— сказал ему командарм,—
ставь орудия на открытых буграх. Пехоту придвинем вплот-
ную к батареям. Иди звони командирам.
Через несколько минут на всем сорокаверстном фронте
началось молчаливое и торопливое движение. По темной рав-
нине, над которой вызвездило небо и млечный путь мерцал
так, как бывает только в редкие осенние ночи, мчались конные
упряжки с пушками и гаубицами, ползли — по восемь пар
коней — тяжелые орудия, вскачь проносились телеги и дву-
колки. Незаметно снимались и отступали пехотные части,
уплотняясь на суженном полукольце обороны.
На седой от инея равнине горнисты заиграли зорю, под-
нимая на бой казачьи полки. Выкатилось солнце из-за волж-
ских степей. Загремели вдали орудия. Застучали пулеметы.
Красный фронт молчал, он был весь в тени, против солнца.
Всем батареям было сказано: ждать сигнала — четырех вы-
соких разрывов шрапнели.
Атака белых началась ураганным огнем с линии гори-
зонта. Все живое прилегло, поджалось, притаилось, каждая
кочка, каждая ямка стала защитой. Сквозь грохот слышался
иногда дикий вскрик, да вместе с комьями рванувшейся земли
взлетало тележное колесо или дымящаяся солдатская ши-
нель. Сорок пять минут длилась артиллерийская подготовка.
Когда люди смогли поднять головы,— вся равнина уже колы-
халась от двигающихся войск. Шли в несколько рядов, уставя
штыки, офицерские цепи, не торопясь и не ложась, за ними
двенадцатью колоннами шли офицерские батальоны, с интер-
валами, как на параде. Развевались два полковых знамени,
поднятые высоко. Надрывно трещали барабаны. Свистали
флейты. А позади, за пехотой, колыхались черные массы бес-
численных казачьих сотен...
— ...Иван Ильич, вот это — классовые враги! Вот это
вояки!
— Обуты... Одеты... Мясом кормлены...
— Ох, жалко будет такую одежу рвать...
— Товарищи, перестаньте балагурить, насторожите вни-
мание.
— Так мы же со страху заговорили, товарищ Те-
легин...
...Передние ряды ускорили шаг, они были уже в пятистах
шагах... Можно было разглядеть лица... Не дай господи уви-
деть еще раз такие лица,— с запавшими, белесыми от ненави-
250
сти глазами, с обтянутыми скулами, напряженные перед тем,
как разодрать пасть ревом: «ура!»
Начальник артиллерии высунулся по пояс в пролом в кир-
пичной стене водокачки, вытянул позади себя руку, чтобы ею
подать сигнал телефонисту: четыре шрапнели! Ждал еще ми-
нутку: колыхающиеся в мерном шаге, под барабаны и флейты,
цепи и колонны должны перейти линию окружной железной
дороги... Еще минутка... Только бы они, дьяволы, не перешли
с шага на бег...
— ...Товарищ ротный... Не могу больше... Ей-богу...
— Лезь в окоп обратно, так твою...
— Тошнит... Я ж отойду только...
— Убью, так твою...
— Товарищ Иван Гора... Не надо!
— Бери винтовку!
...Начальник артиллерии загадал: вот эти передние дой-
дут до столбика... Передняя часть уже изгибается, колышется,
уже люди ступают косолапо, кое-как... Сощурясь, он четко
видел этот покосившийся столбик с обрывком проволоки...
Он-то и решал судьбу всей атаки, судьбу сегодняшнего дня,
судьбу Царицына, судьбу революции, чорт возьми!.. Вот
этот — в желтых сапогах — вырвался первый, шагнул за
столб... Начальник артиллерии разжал за спиной кулак, рас-
топырил пальцы, высунулся из пролома, рявкнул телефонисту:
«Сигнал!..»
Высоко над идущими колоннами в ясном небе лопнули
ватными облачками четыре шрапнели. Тяжелый, никем ни-
когда не слыханный грохот потряс воздух. Зашаталась камен-
ная водокачка. Телефонист уронил трубку и схватился за
уши. Начальник артиллерии топал ногами, точно плясал, и
руки его помахивали, будто перед оркестром...
Равнина, по которой только что стройно и грозно двига-
лись серо-зеленые батальоны, стала похожа на дымно кипя-
щий гигантский кратер вулкана. Сквозь пыль и дым можно
было разглядеть, как, пораженные, залегли наступавшие цепи,
смешались задние. С севера по оставшейся незанятой коль-
цевой дороге уже неслись им в тыл бронелетучки. Из окопов
поднялись красные роты и бросились в контратаку. Начальник
артиллерии выхватил у телефониста трубку: «Перенести огонь
глубже!..» И, когда огневой шквал загородил отступление
белым, в гущу их врезались грузовики с пулеметами, и на-
чался разгром.
1941 г.
☆
251
М. ГОЛОДНЫЙ
(1903—1949 гг.)
ПЕСНЯ О ЩОРСЕ
Песня посвящена выдающемуся герою граж-
данской войны талантливому командиру Красной
Армии Николаю Александровичу Щорсу (1895—
1919 гг.).
И. В. Сталин назвал Щорса „украинским
Чапаевым".
Шел отряд по берегу,
Шел издалека,
Шел под красным знаменем
Командир полка.
Голова обвязана,
Кровь на рукаве,
След кровавый стелется
По сырой траве.
«Хлопцы, чьи вы будете,
Кто вас в бой ведет?
Кто под красным знаменем
Раненый идет?»
«Мы сыны батрацкие,
Мы за новый мир,
Щорс идет под знаменем —
Красный командир.
В голоде и в холоде
Жизнь его прошла.
Но недаром пролита
Кровь его была.
За кордон отбросили
Лютого врага,
Закалились смолоду,
Честь нам дорога».
Тишина у берега,
Смолкли голоса,
Солнце книзу клонится,
Падает роса.
Лихо мчится конница,
Слышен стук копыт,
Знамя Щорса красное
На ветру шумит.
1935 г.
☆
252
м. .голодный
ПАРТИЗАН ЖЕЛЕЗНЯК
В степи под Херсоном
Высокие травы,
В степи под Хересном курган.
Лежит под курганом,
Овеянный славой,
Матрос Железняк, партизан.
Он шел на Одессу,
А вышел к Херсону —
В засаду попался отряд.
Полхлеба на брата,
Четыре патрона
И десять осталось гранат.
— Ребята,— сказал,
Повернувшись к отряду,
Матрос-партизан Железняк,
— Штыком и гранатой
Мы снимем засаду,
И десять гранат — не пустяк!
Сказали ребята:
Херсон перед нами,
И десять гранат — не пустяк.
Прорвались ребята,
Пробились штыками,
Остался в степи Железняк.
Веселые песни
Поет Украина,
Веселая юность цветет.
Подсолнух высокий,
И в небе далекий
Над степью кружит самолет.
В степи под Херсоном
Высокие травы,
В степи под Херсоном курган.
Лежит под курганом,
Овеянный славой,
Матрос Железняк, партизан.
1936 г.
☆
253
Дм. ФУРМАНОВ
ФРУНЗЕ ПОД УФОЙ
(Из воспоминаний)
В отрывка из воспоминаний Дмитрия Фур-
манова рассказывается о виднейшем деятеле
большевистской партии и Советского государ-
ства, выдающемся пролетарском полководце и
военном теоретике Михаиле Васильевиче Фрунзе
(1885—1925 гг.), в дни незабываемого 1919 года.
В это время Фрунзе командовал южной груп-
пой Восточного фронта. Вместе с ним работал
выдающийся деятель коммунистической партии
и Советского государства Валериан Владимиро-
вич Куйбышев (1888—1935 гг.). М. В. Фрунзе
готовил свое знаменитое контрнаступление про-
тив белогвардейских войск Колчака — главной
ударной силы первого похода империалистов
Антанты против Советской России.
Это блестящее контрнаступление стало на-
чалом разгрома Колчака. После поражения под
Уфой его армия быстро покатилась на восток.
Преследуя колчаковцев, наши войска освобо-
дили гор. Златоуст, Екатеринбург (теперь Сверд-
ловск). Колчак отступил в Сибирь, где и был
окончательно разгромлен.
В весенние месяцы девятнадцатого года черной тучей по-
вис над Волгой Колчак. Мы сдали Уфу, Белебей, Бугурус-
лан — в панике красные части россыпью катились на волж-
ские берега. У Бузулука под Самарой, у Кинеля взад и впе-
ред метались эшелоны, мялись на месте разбитые, упавшие
духом полки.
Казалось, ничто уже не может теперь вдохнуть дух жи-
вой в эти войска, потерявшие веру в себя.
Передовые разъезды Колчака рыскали в сорока верстах
от Бузулука, выщупывая Поволжье, шарили наши части. Бли-
зились дни драматической развязки.
Другие сутки в кабинете Фрунзе в оперативном отделе,
в штабе войск кипела страстная работа. Быстро снимались и
сгонялись в глубокий тыл те красные полки, у которых над-
ломились боевые крылья; туда, где теплилась хоть чуточку
надежда, — вливали здоровые, свежие роты, ставили новых
крепких командиров, гнали из тыла в строй отряды больше-
виков, целительным бальзамом оздоровляли недужный орга-
низм армии, с других участков, с других фронтов перекиды-
вали ядреные, испытанные части, в лоб Колчаку поставили
стальную дивизию чапаевских полков. Гнали на фронт артил-
лерийские резервы, гнали ящики патронов, винтовки, пуле-
меты, динамит, гнали продовольствие хозяйственным частям:
254
тыл поставили на колени перед фронтом — он в эти дни слу-
жил ему, как никогда.
«Все для фронта!» — и железной рукой проводили в жизнь
этот мужественный лозунг. У Фрунзе в кабинете совещания,
Фрунзе в штабе диктует приказы, Фрунзе в бессонные ночи
никнет над прямым проводом, Фрунзе тонкой палочкой водит
по огромным полотнищам раскинутых карт, бродит в цветни-
ках узорных флажков, плавает по тонким линиям рек, пере-
кидывается по горному горошку, идет шоссейными путями,
тонкой палочкой скачет по селам, деревням, задержится на
мгновенье над черным пятном большого города и снова сту-
чит, стучит, стучит по широкому простору красочной, причуд-
ливой, многоцветной карты...
Около — Куйбышев, встряхивая лохматой шевелюрой,
чуть раскрывает бессонные темные глаза.
Они советуются с Фрунзе на лету, они быстро прини-
мают исторические решения, гонят по фронту, по тылу,
в Москву — гонят тучи запросов, приказов, советов... И вместе
с ними — неразлучные, верные, лучшие, которых выбрал,
знал и любил Фрунзе. Они в те дни провели работу, которую
еще не узнала и не оценила история: это они ночи насквозь
корпели над мучительно-вздорными сводками фронта, вы-
лавливали оттуда крупицы правды, отметали паническую или
восторженную ложь, из этих крупиц составляли какую-то
свою, особенную и мудрую правду. Это они давали сырье
Фрунзе, Куйбышеву, Баранову, чтобы из этого многоцветного
сырья крепкие головы отжимали самое нужное, из отжатого
строили свои планы, из планов свивали грозную сеть, в кото-
рую должен был попасть Колчак. Кипел неугомонной пламен-
ной работой штаб. Все понимали, какой момент, какая ответ-
ственность: здесь не здоровье, не отдых, не жизнь человече-
ская была дорога, здесь ставилась на карту сама Советская
Россия. Бешеным потоком хлестала здесь через край творче-
ская энергия этих удивительных людей. Фрунзе умел подби-
рать своих помощников. С Фрунзе не задремлешь — он раз-
бередит твое нутро, мобилизует каждую крупинку твоей
мысли, воли, энергии, вскинет бодро на ноги, заставит сердце
твое биться и мысль твою волноваться так, как бьется сердце
и волнуется мысль у него самого.
Кто с Фрунзе работал, тот помнит и знает, с какой
неистовой радостью отдавал он мысль, чувство и энергию,
всего себя целиком в эти исключительные дни.
Крепко сжат был для удара по Колчаку железный кулак
Красной армии.
Фронт почувствовал дыханье свежей силы. Вздрогнул
фронт в надежде, в неожиданной радости. Вдруг, и неведомо
как, перестроились смятенные мысли, — полки остановились,
замерли в трепетном ожидании решающих перемен.
255
И вот наступили последние дни: Фрунзе повел полки
в наступление...
Как, неужели вперед? Неужели конец позорному бегству,
неужто Красная армия кинулась к новым победам?
В необузданном восторге, круто обернувшись лицом
к врагу, — вдохновенные, строгие, выросшие на целую голову
и не узнавшие себя, — бурной лавиной тронулись вперед наши
войска...
Вот сошлись с передовыми отрядами врага, легко и уве-
ренно сбросили их назад. Крепка вера в себя. Вог снова уда-
рились с грудью грудь — и снова отшибли вспять. Выросла
вера в огромную силу. Вот первые трофеи, первые партии
пленных, вот вести, что к нам перешел неприятельский полк,
что дрогнул враг по всему фронту...
Вот они первые вестники побед. О, какой радостью про-
катились по красным полкам эти громовые раскаты первых
победных дней! Все настойчивей, стремительней мчит вперед
неудержимая красная лава. Уже за нами Бугуруслан, за нами
Белебей, Чишма — мы выходим на берег бурной Белой, пе-
ред нами высоко по горе раскинулась красавица Уфа. Вот
он ключ к сибирским просторам, вот он город, который откры-
вает широкую дорогу новым победам, — Уфа должна быть во
что бы то ни стало взята!
Колчак ушел за реку, он на нашем пути взорвал пере-
правы, сжег запасы хлебов, фуражу, изуродовал селенья —
красные полки неслись пепелищами, голой ровеныо уфимских
просгоров. Враг ощетинился на высоком уфимском берегу
жерлами английских батарей, офицерскими полками, стальной
изгородью крепких надежных войск.
Фрунзе дал клятву взять Уфу, Колчак дал клятву
въехать в Москву: две исторические клятвы скрестились на
Уфимской горе.
Уфу стремительно надо вырвать из цепких лап врага. Но
как перейти эту бурную Белую, когда нет ни баржей, ни пло-
тов, ни пароходов? Что эти лодочки, что эти бревнышки, ста-
щенные нами к берегам! Нет, главным ударом надо бить не
здесь!
Где-то у Красного Яра, верстах в двадцати повыше Уфы,
наша кавалерия остановила в пути два парохода, груженных
офицерами: пароходы взяли, офицеров утопили в Белой. Эти
пароходишки и должны были сыграть видную роль. Живо
построили плоты, стянули к Яру красные дивизии — первой
пойдет Чапаевская, первым полком из чапаевских пойдет на
тот берег Иваново-Вознесенский.
Вечером в Красном Яру совещание всех командиров-
комиссаров из стянутых к берегу частей. На совещании
Фрунзе. Он тщательно взвешивает каждую мелочь, высчиты-
вает, сколько часов в короткой июньской ночи, когда упадет
256
в вечернем сумраке и снова займется заря, сколько можно
бойцов вбить битком на пароходы и плоты, во сколько минут
перебросят они на тот берег один, другой, третий полк...
Взвешено все, узнана каждая мелочь — как на ладони весь
план, как на ладони наши силы, наши возможности, выверена
тонко и точно сила врага, предусмотрены всякие случайности.
— Ну, ребята, разговорам конец, час пришел реши-
тельному делу!
И ночью, в напряженной сердитой тишине, когда белесым
золотом отливали рокотные волны Белой, погрузили первую
роту иваново-вознесенских ткачей... По берегу в нервном
молчанье шныряли смутные тени бойцов, толпились черной
массой у зыбких, скользких плотов, у вздыхающих мерно и
задушевно пароходов, таяли и пропадали в трепетной мути
реки и снова грудились к берегу и снова медленно исчезали
во тьме...
Отошла полночь тихой походью, в легких шорохах шел
рассвет. Полк уже был на том берегу. Бойцы торопливо по-
лезли цепями: с первой дрожью сизого рассвета они неждан-
ные грохнут на вражьи окопы.
Здесь по берегу всю команду вел Чапаев — командовать
полками за рекой услал Чапаев комбрига. За Ивановнами
всюду должны были плыть пугачевцы, разинцы, Домашкин-
ский полк... Наши батареи, готовые в бой, стоят на берегу —
они по чапаевской команде ухнут враз, вышвырнут врага из
окопов и нашим заречным цепям расчистят путь... Время
сжало свой ход, каждый миг долог, как час. Расплетались
последние кружева темных небес. Проступали спелые травы
в изумрудной росе. По заре холодок. По заре тишина. Редею-
щий сумрак ночи ползет с реки. И вдруг — команда! Охнули
тяжко гигантские жерла, дрогнула утренняя тишина над ре-
кой; звеня, свистя и стеная, шарахались в бешеном лете смер-
тоносные чудища, рвалась в глубокой небесной тьме гневная
шрапнель, сверканьем и огненным веером искр рассыпалась
в жидкую тьму. «Ох... х... Ох... х... Ох... хх...» — били орудия.
«У... з... з... и... и...» — рыдали снаряды.
В ужасе кинулся неприятель прочь из окопов. Тогда под-
нялся Ивановский полк и ровным ходом заколыхал вперед.
Артиллерия перенесла огонь—била дальнюю линию, куда
отступали колчаковские войска. Потом смолкла — орудия сни-
мали к переправе, торопили на тот берег.
Переправляли Пугачевский полк — он берегом шел по
реке, огибал крутой дугой неприятельский фланг. Иваново-
вознесенцы стремительно, без останову гнали перед собой
вражью цепь и ворвались с налету в побережный поселок
Новые Турбаевы. И здесь встали — безоглядно зарваться
вглубь было опасно. Чапаев быстро стягивал полки на том
берегу. Четыре громады броневика запыхтели тяжко, зары-
17 За нашу Советскую Родину 257
чали. Грузно поползли вверх гигантские стальные черепахи.
Но в зыбких кольях, в рыхлом песке побережья сразу три
кувырнулись, лежали бессильно, вздернув вверх чугунные
лапы. Отброшенный неприятель пришел в себя, осмотрелся
зорко, оправился, повернул к реке сомкнутые батальоны и,
сверкая штыками, дрожа пулеметами, пошел в наступление.
Было семь утра.
В четырехчасовом бою иваново-вознесенцы расстреляли
запас патронов, новых не было, с берега свозили туго, паро-
ходики грузили туши броневиков, артиллерию, перекидывали
другие полки.
Сизов отдал приказ:
— Ни шагу назад! Помнить бойцам: надеяться не на
что — сзади река, в резерве только... штык!
Когда неприятель упорно повел полки вперед, когда за-
рыдали Турбаевы от пулеметной дроби — не выдержали цепи,
сдали, попятились назад. Мечутся с фланга на фланг на
взмыленных конях командир и комиссар, гневно и хрипло
бросают команду:
— Ни шагу... Ни шагу назад! Принять атаку, в штыки!
Нет переправы через реку! Ложись до команды! Жди патро-
нов!
Видит враг растерянность в наших рядах — вот он мчится,
близкий и страшный, цепями к цепям... Вот нахлынет, затопит
в огне, сгубит в штыковой расправе...
В этот миг подскакали всадники, спрыгнули с коней, вбе-
жали в цепь...
— Товарищи! Везут патроны... Вперед, товарищи, вперед!
У р-ра!!!
И близкие узнали и передали дальним:
— Фрунзе в цепи! Фрунзе в цепи!..
Словно током вдруг передернуло цепь. Сжаты до хруста
в костях винтовки, вспыхнули восторгом бойцы, рванулись
вперед, опрокинули, йеревернули, погнали недоуменные, пере-
пуганные вражьи колонны. Рядом с Фрунзе в атаке Тралин,
начальник Поарма. И первая пуля сразу пробила смелому
воину грудь. Теперь в том месте, где черная ранка, — золотой
звездой горит на груди орден Красного Знамени!
Сизов вслед Фрунзе послал гонцов, наказал под дулом
нагана:
— Следить все время. Быть около. Живого или мертвого,
но вынести из боя, к переправе, на пароход!
Берегом уже гнали повозки патронов — их, ползком во-
лоча в траве, разносили к цепям, как только полегли они за
Турбаевыми. И когда осмелели, окрепли наши роты — скакал
обратно к пароходу Фрунзе. Вдруг грохнуло над головой,
и он вместе с конем ударился оземь. Коня наповал, Фрунзе
сотрясся в контузии. Живо ему на смену другого коня, с тру-
258
дом посадили, долго не могли уговорить, он, полубеспамят-
ный, уверял, что надо остаться в строю...
Чапаев командовал на берегу: всю тонкую, сложную
связь событий держал в руках. Скоро и он выбыл из строя —
пуля пробила голову. Взял командование Сизов. Жарок шел
до вечера бой. Ночью искрошили офицерские батальоны и луч-
ший у врага Каппелевский полк. Утром грозно вступали
в У(ру.
Из двух клятв, что скрестились на уфимских холмах,
сбылась одна: ворота к Сибири были распахнуты настежь.
4 ноября 1925 г.
ФРУНЗЕ
(Перевод с казахского)
Из глаз батыра 1 струился огонь, -
Он ехал ломать судьбу.
Уздою звенел его рыжий конь
С белым пятном на лбу.
Он ехал по солончакам, по траве,
По желтым горбам песков.
За ним колыхались в густой синеве
Тысячи светлых штыков.
Он по аулам встревожил молву
Силой и смелостью льва.
«Кто это?» — спрашивал ветер траву,
«Фрунзе!» — шептала трава.
Он появился, как сон наяву,
Слава его несла.
«Откуда он?» — спрашивал ветер траву,
«Сталин его послал!»
Множились сабли его и штыки!
Весь Казахстан — в пыли:
Все чабаны и все батраки
В дальний поход пошли.
Сын бедноты, он ломал судьбу,
Рвал звенья цепей,
Он поднимал на большую борьбу
Всю бедноту степей.
Как голубых его глаз нам не знать?
Как не помнить лица?
1 Батыр — богатырь.
17*
259
Белые банды и байскую 1 знать
Он разгромил до конца.
С другом, бывало, речь поведет —
Ласково говорит.
Слово его душисто, как мед,
Теплом, как весна, дарит.
Если же с баями вел он речь,
Он беспощаден бывал,
Слово его, будто кованый меч.
Било врагов наповал.
Сквозь Казахстан он прошел в огне,
Он победил судьбу.
Уздой звенел его рыжий конь
С белым пятном на лбу.
Записано в декабре 1936 года
со слов акына Утепа Онгарбаева
в Кастекском районе, Казахской
ССР.
К. ФЕДИН
СМОТР первой конной
(Из романа «Необыкновенное лето»)
Роман советского писателя Константина
Александровича Федина (род. в 1892 г.)
„Необыкновенное лето" изображает героиче-
скую борьбу советского народа с белогвардей-
щиной на Волге и на юге Советской России
в 1919 году.
В печатаемом отрывке автор описывает смотр
Первой конной армии товарищем Сталиным
перед походом ее на Ростов и Северный Кавказ.
Еще издалека Кирилл1 2 увидел темные расчлененные
линии построенных конных войск. Они занимали огромное
пространство своими, похожими на шпалы, разделеньями.
Ближе чернела сплошная полоса народа, вытянутая по
нитке, и, подъезжая к ней, санки все больше обгоняли запоз-
давших и торопящихся людей.
Когда приблизились к толпе и вылезли из санок, было
уже невозможно пробраться вперед к той центральной части
зрителей, где виднелись красные знамена и отведено было
место для тех, кто должен был принять парад. Кирилл с орди-
нарцем опять забрались в сапки и поехали позади толпы, вы-
искивая удобный, не очень плотно занятый народом участок.
1 Бай — кулак, богач.
2 Кирилл Извеков — один из главных героев романа, большевик.
260
Слышны были перекаты «ура», ветер то доносил музыку,
то заглатывал ее. Смотр уже начался — члены Революцион-
ных Военных Советов, объезжая построенные дивизии, здоро-
вались с частями.
Отыскав, наконец, подходящее место и протиснувшись
в передний ряд,' Кирилл окинул взоролм степь. Прямо перед
ним и справа она уходила к небу, и не было видно на ней
почти ни пятнышка, только далеко-далеко телеграфные стол-
бушки, в карандаш высотой, неясно проглядывали сквозь
рябизну поземки. Слева виднелась кавалерия, и можно было,
всмотревшись, отделить глазом на передней линии строя
полосу коней и узенькую полосу всадников над ними и
кое-где — знамена, вдруг вырастающие на ветру.
Музыка и крики кончились, стали перебегать линейные,
появились санитары с повязками на рукавах и сумками на
бедрах. Когда это мгновенное нервное оживление улеглось,
Кирилл увидел, как слева приближается вдоль толпы
к центру горстка верховых и с ними санная упряжка.
— Едут, едут,— сказал ординарец, подталкивая Кирилла
в бок.
Но почти сейчас же вся эта группа скачущих людей на-
столько приблизилась к переднему ряду толпы, что почти
слилась с ним, и Кирилл ничего не мог различить впереди,
хотя и выступил за край толпы на полный шаг.
Вслед за тем пронесся позывной медью сигнал фанфар
и отдаленно запели чуть слышные голоса команды. Но все
это неслось влево, почти поглощалось степью, и тут Кирилл
понял, как далеко он стоит от того места, где сосредоточилось
самое ядро происходящего события. Ему было досадно, что
он затерялся где-то в стороне, и хотелось быть в центре, но,
несмотря на досаду, в нем все росло настроение празднично-
сти, создаваемое зрелищем далекой неподвижной стены войск,
которая напряженно ждала призыва к движению, и осо-
бенно— зрелищем снежного пространства, словно подчинен-
ного общему строю людских масс.
Голоса команды совсем замерли, и в степной тишине
стало слышно, как припадал на землю ветер и шуршала сне-
гом жесткая поземка.
И вот загремела где-то близко музыка. Это был возбуж-
дающий кавалерийский марш, в котором сплетаются голоса
отваги и игривости и ритм которого рожден гарцованием вы-
школенного коня. И медленно, после того как заиграл
оркестр, в музыку вступил глухой гул, накатом близившийся
под землей: конница двинулась, торжественный марш
начался.
Но это было особое, вряд ли когда бывалое движение,
так же мало похожее на марш, как полет голубиной стаи
мало похож на шаг человека.
261
Дивизии шли по номерам, и парад открывала Четвертая.
Головной эскадрон, снявшись и пойдя с места рысью, почти
сразу затем поскакал. Бойцы вскинули над головами шашки.
Знаменщик, пригнувшись к седлу, охваченный, как языком
огня, красным полотнищем знамени и — как пику — устремив-
ший вперед древко, взрезывал собой,* точно клином, ледяной
воздух, и следом в распахнутые ворота простора летел неудер-
жимый эскадрон.
К тяжелому гулу прибавилось звонкое пение мерзлой
земли — подковы пробивали снежный покров, и почва зве-
нела, словно тысяча бубен. Конники грянули «ура». Эскадрон
перешел на полный карьер. Снег крутым паром заклубился
под копытами и каскадами ударил по сторонам.
С подавляющей быстротой передний этот вал нахлынул
к тому месту, откуда еще минуту назад слышался марш
музыкантов. В гудении земли, в крике бойцов, в барабанном
топоте сотен копыт музыка бесследно исчезла. Народ, в пер-
вый миг оглушенный низвергшимся обвалом лавины, вдруг
ответил встречной волной криков, и все слилось в нераздель-
ный громокипящий стон.
Кирилл едва успел выхватить взглядом из промчавшегося
эскадрона какой-то восторженный бронзово-красный лик со
сверкающим оскалом длинных зубов; какую-то пламенно-
желтую папаху; какую-то закинутую морду вороной лошади,
перекошенным ртом ожесточенно жевавшей удила; и потом —
сверкание размахиваемых клинков; и вдруг — огромный
черный сапог, бьющий шпорой по животу коня; и также
вдруг — припавшее к рыжей гриве бледное лицо юноши,—
едва все это взгляд Кирилла выхватил из белокипенной клу-
бящейся тучи, как уже эскадрон умелькнул далеко вправо,
а слева налетел другой, с гиком и неистовым «ура», в топоте
и храпе обезумевших коней.
Так рушился на Кирилла эскадрон за эскадроном, в пере-
мешанных одеждах — в полушубках, в шинелях, в казацких
поддевках и бурках, в рабочих стеганых куртках, в отвоеван-
ной у белых английской форме, за плечами — винтовки, на
головах — папахи да шапки, фуражки да треухи, под сед-
лами — разномастные, разнопородные кони. И только клинки
отточенных шашек сияли в воздухе одинаково горячим блес-
ком да нет-нет одинаково дзинькали певучей русской сталью.
— Шестая! Пошла дивизия Шестая! — закричал над
ухом Извекова его новый товарищ.
И Кирилл уже перевел глаза на знаменщика, пронзав-
шего острием древка встречный ветер, когда внезапно ото-
рвался от последнего эскадрона Четвертой темный комок и
закрутился в снежной пыли.
— Упал, упал! — раздались рядом с Кириллом воз-
гласы.— Сомнут! Затопчут!
262
Свалившийся конник лежал на спине, шагах в десяти от
края толпы, и чуть подальше била копытами воздух, стараясь
повернуться с бока и вскочить на ноги, упавшая лошадь.
Кирилл вырвался из линии, в три прыжка очутился над
бойцом и, схватив его за руку, начал тянуть по снегу. Но дру-
гая рука бойца была продета в темляк шашки, которая вот-
кнулась в землю и точно не желала пускать от себя своего
обладателя. Кирилл вырвал шашку из земли и снова потащил
бойца. Он слышал, как пронесся мимо знаменщик, и уже на-
валивался топот головного эскадрона Шестой. В этот миг
подоспевший санитар перехватил вместе с ним тяжелую ношу
и вдвоем они вынесли ее за линию. Испуганная лошадь уже
поднялась, к ней бросился линейный, рванул под уздцы и от-
бежал с ней в последнее мгновенье, когда эскадрон был тут
как тут. Конь правофлангового ударил перебегавшую дорогу
лошадь грудью в круп с такой силой, что она опять чуть»не
повалилась и не смяла собой людей.
Все это отняло несколько секунд, и так как очень торо-
пились, то бойца, как только вытащили из предела опасности,
так бросили на снег.
От толчка он пришел в себя. Это был плотный мужичок
в казачьей форме, какую носили в Конной «иногородние» с
Дона и казаки червонных частей. На голове его торчмя вилась
природная шапка русых кудрей, а то, что их покрывало, оста-
лось на попрание эскадронам. Приподнявшись и мутным взо-
ром глянув на народ, он быстро нащупал эфес шашки (Ки-
рилл успел вложить ее в ножны), как пружина, вспрыгнул на
ноги, запустил руки в кудри и провопил изо всей мочи:
— Машка! Где Машка, стерва?!
Тотчас разглядев за плечами людей свою кобылу, взвол-
нованно мотавшую мордой с пегим пятном на храпе, он ки-
нулся к ней, размашисто свистнул ее ребром ладони между
глаз и, вцепившись в поводья, дергая их из стороны в сто-
рону, закричал:
— Подвела! Язви тя в сердце! Позарился я на твою бело-
гвардейскую стать, пострели тя зараза!
На него скоро перестали смотреть, потому что сотни н
эскадроны продолжали и продолжали нестись со своими штан-
дартами на пиках.
— Одиннадцатая! — с упоением крикнул ординарец, когда
появились буйные всадники, как на подбор, до одного, в ши-
шаках-буденновках. Азарт их карьера казался еще разитель-
нее из-за однородности невиданной этой формы, еще отчаян-
нее был их напор, еще беспощаднее крик — они словно шли
в смертельную атаку.
С момента, когда Кирилл бросился на помощь упавшему
с лошадью кавалеристу, его праздничное возбуждение превра-
тилось в острое чувство участника этого марша в карьер. Он
263
как будто не смотрел на мелькание эскадронов, а сам летел
на незримом взмыленном коне в гуще армии. Разница была
разве в том, что любой из бойцов проносился перед народом
только один раз в строю своего эскадрона, а Кирилл несся
своим сердцем в каждом эскадроне и чуть не в каждом
бойце. Ему было жарко, он горел и задыхался.
Весь марш прошел молниеносно быстро. Едва ли не две
трети всего состава сабель Первой конной пролетели перед
своими вождями, принимавшими парад, в какую-нибудь чет-
верть часа.
Народ немедленно сломал порядок и бросился к центру
линии. Опять стала слышна музыка. Заколыхались знамена.
В толпе задвигались в разные стороны отдельные всадники.
— Смотрите прямо,— сказал не отступавший от Кирилла
спутник.— Конь белой масти. Вот группа верховых едет на
нас. Видите?
Кириллу мешали толпившиеся перед глазами люди. Потом
пронесли мимо стяг, за ним — другой.
— Направо, глядите направо! Скорей!
Кирилл увидел верховых, рысью отъезжавших в ту сто-
рону, куда умчались дивизии. Он старался разглядеть всад-
ников, но они ехали кучно и закрывали друг друга. Он услы-
шал голоса в народе:
.— Буденный, Буденный!
Ординарец потянул Кирилла в сторону.
— Санки видите? Сталин! В санках — Сталин.
На секунду Кирилл отчетливо увидел седока в шинели
солдатского сукна, в меховой шапке, похожей на шлем. Опу-
щенные наушники скрывали лицо.
Упряжка быстро исчезала на повороте, и только мелькнул
ковровый задок легких русских санок, вроде тех, на которых
приехал сюда Кирилл.
Он еще глядел вслед этой санной упряжке, в то время
как ему опять что-то сказал ординарец. Когда Кирилл огля-
нулся, не было уже ни ординарца, ни его саней с лошадью —
он вдруг еще легче бросил Кирилла в поле, чем взял его с
собой на смотр.
Кирилл засмеялся и с удовольствием зашагал вместе с
народом в город.
Как всегда в минуты душевного подъема, работа мысли
была одновременно ощущением. Телесное чувство жизни сли-
валось с тем неустанным ходом картин и рассуждений, кото-
рый занимал собою мозг. Степное однообразие и беспрепят-
ственная мерность шага только упрочивали это единство дум
и чувств. Итти становилось наслажденьем.
Кирилл не отбирал в мыслях отдельных черт поразив-
шего переживания. Он нес в себе это переживание неизмен-
ным во всей полноте.
264
Но за этот легкий путь в степи память несколько раз по-
вторила последнее сохранившееся впечатление. Оно было как
будто очень скромно: мелькнувшие на повороте ковровые
санки, седок в них, его плечо в солдатской шинели, его на-
глухо закрытая сзади шапка.
Имя Сталина к этому времени Южный фронт уже связал
со своим развернувшимся походом против Деникина. Оно на-
зывалось не только в штабах, его знали армии. Находились
конники, помнившие Сталина по своей первой с ним встрече
в Сальской степи — еще летом восемнадцатого года. Немного
больше года назад Сталин разбил казаков Краснова под Ца-
рицыном, и на юге было немало командиров и комиссаров,
рассказывавших красноармейцам о первых битвах революции
за Волгу. Но теперь слово — Сталин — облетело не одну
армию, не один фронт. После телеграммы Сталина о победе
под Воронежем его имя прозвучало на всех фронтах, и для
всей Красной Армии приобретало особое — полководческое —
содержание. Заключительная фраза этой телеграммы запом-
нилась Советской России: «Ореол непобедимости, созданный
вокруг имени генералов Мамонтова и Шкуро, доблестью
красных героев конкорпуса т. Буденного низвержен впрах».
Как для большинства коммунистов, для Извекова деятель-
ность Сталина после Октября не исчерпывалась его ролью в
борьбе на фронтах гражданской войны. Но непроизвольно и
все чаще Кирилл в своем-представлении о Сталине начинал
видеть его военным работником. Так, думая об июньских со-
бытиях в Петрограде, он вспоминал, что это Сталин подавил
контрреволюционное восстание кронштадтских фортов — Крас-
ной Горки и Серой Лошади. Так, с мыслью о советской кава-
лерии ему приходило на ум, что это Сталин подписал приказ
о создании Первой конной. Оставаясь в воображении Кирилла
партийным вождем, Сталин уже был для него, как для крас-
ноармейцев, советским полководцем.
Поэтому мелькнувшие в толпе ковровые санки все воз-
вращались и возвращались на память Кириллу. И удиви-
тельно странно, а вместе так понятно казалось ему, что
между впечатлением конницы, содрогнувшей степь, и впечат-
лением от человека в солдатской шинели, быстро скользнув-
шего по снегу в русских легких санках,— между этими раз-
ными впечатлениями заключалось такое нераздельное
единство.
Кирилл вошел в город, когда смеркалось. Он не знал, где
приведется заночевать. Но забота о ночлеге не смущала его.
В нем появилось чувство военного, подсказывающее, что если
он в армии, то все непременно устроится.
На перекрестке его окликнул громкий голос. Разбежав-
шуюся лошадь осадили посередине дороги. На маленьких са-
265
нях сидело четверо командиров, друг у друга на коленях. Один
из них соскочил. Кирилл узнал ординарца.
— Вы ступайте прямо к дому, где мы с вами были! —
кричал он, подбегая. — Только вас не пустят в этот дом. А там
подальше, еще через дом, есть флигелек... Да я вас сейчас
догоню!
Он не добежал до Кирилла, повернулся назад и прыгнул
на колени товарищу, когда уже дернула и пошла лошадь.
Вскоре Кирилл добрался до знакомого дома. Потемнело.
Светились желтыми огнями узкие оконца. У палисада стояли
на привязях оседланные кони. У дверей Кирилл заметил пику
со штандартом — матерчатым, наверно алым, но в темноте
почерневшим флажком. Бывалый кавалерист понял бы, что
здесь — специальная сотня штаба. Двое караульных охраняли
вход. Кругом, скрипя по снегу, двигались одинаковые в тем-
ноте фигуры.
Пройдя шагов полсотню, Кирилл увидел такие же огни в
маленьком флигеле. Из дверей выходили, шумно разговари-
вая, красноармейцы. Он только что хотел к ним обратиться,
как сзади подлетели сани.
— Вы уже здесь? Пошли закусывать! — воскликнул орди-
нарец, выпрыгивая из саней и подхватывая Кирилла под руку.
В горнице толпились командиры. На круглом столе резали
ситный, украинское сало в четыре пальца толщиной, говядину.
В россыпь лежали соленые огурцы, разворошенный вилок
розоватой квашеной капусты. По рукам ходил стакан. Широ-
коплечий усач в распахнутой овчинной бекешке разливал из
четверти густую, как варенье, чернильно-лиловую наливку.
— А ну, тесней, товарищи! Дайте-ка перехватить волжа-
нину,— сказал ординарец.
Кириллу налили вина. Дохнув пахучей снеди, он почув-
ствовал голод. Ему дали увесистый охотничий ножик. Он отре-
зал горбушку хлеба. Его спросили, из каких он мест. Кирилл
выпил залпом полный' стакан и, отдышавшись, ответил. На-
чался разговор.
После еды Кирилл обошел комнатки флигеля. Ордина-
рец, перед тем как снова скрыться, сказал ему, что здесь
можно переночевать, а поутру все разберется и станет на
место. Но несколько кроватей и сплоченные кухонные лавки
были уже заняты спящими людьми.
Кирилл вернулся в горницу, где у стола, точно на вок-
зале, все появлялись и исчезали новые едоки. В переднем
углу он обнаружил кривоногое кресло с промятыми пружи-
нами. Он расстегнул полушубок и уселся. Тепло и усталость
быстро нагнали дремоту.
Закрыв глаза, Кирилл думал, что непременно, как только
отдохнет, напишет письмо. Он выбирал то самое существен-
ное из своих мыслей, что надо было лучше запомнить и для
266
этого записать, чтобы новые переживания не оттеснили первых
впечатлений. Сначала он писал в уме одной Аночке. Потом
прибавилось письмо к матери. Он несколько раз начинал с
того, что ему сейчас очень хорошо и что он даже не может
объяснить какими-нибудь словами — почему так хорошо. Он
просто хотел, чтобы ему поверили без всяких слов, как ему
хорошо. Но он все-таки искал объяснения — почему же ему
хорошо? И он думал написать, как оглушил его и унес с со-
бою гул земли, раздавшийся из-под копыт эскадронов в
степи. Что этот гул слышен на весь мир. Что это — шаг исто-
рии. И что ему, Кириллу Извекову, так хорошо сейчас, по-
тому что он к удару громового этого шага присоединил свой
маленький, но верный шаг. Сказав себе это слово — шаг исто-
рии — Кирилл понял, что пишет не Аночке и не матери, а пи-
шет Рагозину. Все три письма тут же слились в его мыслях
в одно. Но он с усилием, которым человек борет сон, отделил
от письма всем троим письмо Аночке. И тогда он решил, что
напомнит Аночке давнишний разговор с ней, когда они впер-
вые встретились у матери. И он ясно-ясно увидел эту встречу,
когда мать пригладила на голове Аночки торчащий вихор и
улыбнулась ей. Кирилл напомнит в письме Аночки свой раз-
говор с ней об искусстве, о том, что он любит искусство. И он
напишет, что ему хорошо, потому что только здесь, где он
сейчас находится, с полной силой звучит для него поэтическое
содержание земли, только здесь и в эту минуту — нигде
больше. Что-то туманное начало затем являться его представ-
лениям, и ему все казалось, что он глубоко и плодотворно
думает и все пишет письмо, и только одного не мог он
подумать, что это уже наступил крепкий миротворный сон.
Кирилл очнулся наверно от тишины. В горнице за столом
сидел в папахе боец и мерно жевал сало. Другой боец спал
на полу, положив голову на предплечье далеко протянутой
вперед руки. Лампа потрескивала, догорая.
Застегнувшись, Кирилл вышел на улицу. Ветер улегся,
мороз сильно набавил, очищенное небо* было светло — луна,
на второй четверти, забралась высоко. Снег трепетал в ноч-
ном блеске, и улица, словно убегая кверху, звала итти по
белой своей целине.
Два-три человека, выйдя на волю, так же, как Кирилл,
неподвижно залюбовались зимней ночью. Безмолвие было
почти совершенным, лишь изредка раздавался где-нибудь
спросонок бурный храп коня.
Красноармеец выскочил из дома, который охранялся ка-
раулом, и побежал. Снег пел под его валенками хрустящую
плясовую.
Скрывшись во флигеле, красноармеец через минуту опять
показался на улице.
267
— Эй, товарищи! — голосисто позвал он.— Нет издесь с
вами такого Извекова?
Кирилл откликнулся.
— Идите со мной, вас требовают!
Он провел Кирилла мимо караульных.
В той большой комнате, где Кирилл пробыл дневной час
с ординарцем, было людно. Командиры, комиссары стояли у
стен, сидели на подоконниках и вокруг стола. Кирилл остано-
вился в дверях. Несколько разнообразных ламп многотонно
освещали всю картону. Бросалась в глаза большая карта юга
России на стене, позади стола. Флажки на карте и зримо на-
несенные красные, синие скобки, овалы, стрелы показывали,
чему она была посвящена. Стол украшался самоваром и та-
кой же простой народной снедью, какую Кирилл застал по
соседству, во флигеле. Вино уже не просвечивало в разноцвет-
ных бутылках. Сборная посуда была перепутана по краям
стола. Ужин, как видно, кончился.
У окон и стен вполголоса разговаривали, а те, кто обсту-
пили стол, вслушивались в общую, тоже негромкую беседу
маленькой группы, рассмотреть которую Кириллу мешала
лампа. Было накурено, ламповые стекла окружались голу-
быми мячами дыма.
Кирилл продвинулся от двери, чтобы разглядеть беседую-
щих за столом. В это время ординарец вдруг оказался рядом
с ним и достаточно слышно, но почему-то над самым ухом
сказал:
— Пошли представляться.
Едва подойдя к углу стола, он одернул Кирилла за рукав
и проговорил, обращаясь к спине военного, накрест перетяну-
той портупеями:
— Товарищ Ворошилов, по вашему приказанию — тот
саратовец, о котором я вам докладывал.
Ворошилов повернулся, быстро оглядел Извекова, сказал:
— Здравствуйте, товарищ комиссар.
— Я, товарищ Ворошилов, не комиссар,— ответил
Кирилл.
— Как не комиссар? А мне про вас такого насказали,
что хоть сейчас вам бригаду давай!
Кирилл помолчал. Отвечая на приветствие, он энергично
сдвинул вместе подошвы и забыл при этом, что на ногах —
валенки: получилось что-то развалистое, и он немножко сме-
шался.
— Ну, а в седле-то вы когда-нибудь сидели? — спросил
Ворошилов.
— Сидел.
— И ничего? Держались?
— Держался.
268
Ворошилов улыбнулся, слегка кивнул.
— Ну, пойдемте.
Они подошли к той группе за столом, где велась беседа.
Тут плотно друг к другу жались командиры и кто-то нетороп-
ливо говорил. Ворошилов развел рукой кольцо стоявших.
Кирилл продвинулся за ним.
В центре кружка сидели Сталин и Буденный. Рассказчик
чуть нагнулся к ним, опираясь локтями в колени, держал речь
без всякой жестикуляции, с расстановкой, видимо, привыкнув,
чтобы его слушали.
Сталин коротко и пристально взглядывал на него, про-
пуская папиросный дымок под темными усами.
— Сейчас же после Воронежа,— говорил рассказчик,—
посылаю я по пятам белых Мироненку. Он, знаете, из бывших
унтер-офицеров. Донбасский шахтер. Даю ему приказание
разведать со всей бригадой наступлением — в каких деревнях
белые стали, когда, в каком составе, ну и все прочее. По
исполнении спешно доложить. Да. Жду час, другой, третий.
Полночь. Ничего нет. Наконец, глухой ночью, влетает с паке-
том вестовой. Вскрываю пакет, смотрю — всего две строчки:
«Противник бежит в панике в направлении города Ростова».
А до Ростова пятьсот верст!
Сталин рассмеялся. Закуривая от одной папиросы другую,
он сказал весело:
— Когда спишь и видишь Ростов, тут уж не до тактиче-
ской разведки!
Несколько голосов живо подхватили этот разговор. Один
сказал:
— Устав-то все труднее соблюдать. Недавно назначаю
положенную дневку. Вдруг мне докладывают: бойцы оби-
жаются — на дневку уходит время, а надо наступать!
Другой заметил:
— На родину торопятся.
— На родину? — словно мимоходом, спросил Сталин.
— В моей части больше донцы да кубанцы. Скорее бы на
Дон, на Кубань.
Сталин медленно с лукавой усмешкой осмотрел собесед-
ников.
— Я в общем за соблюдение устава. Но, откровенно
говоря, я против того, чтобы дневки чересчур затягивались.
Мы, товарищи, кажется, немного засиделись?
Он поднялся. Все, кто сидел, принялись быстро вставать,
вынимая из карманов часы. Сталин еще раз, уже серьезно,
обвел взглядом окружавшие его лица и проговорил попреж-
нему тихим голосом:
— Повторяю: нам надо поспешить. Еще раз, товарищи
комиссары и командиры, желаю вам успеха. Успеха, который
будет полным уничтожением деникинских армий. Нынешний
269
смотр буденновской конницы показал, что мы можем в этом
не сомневаться.
Сталин пожал руку Буденному и повернулся, чтобы итти.
Ворошилов шагнул к нему.
— Я вам хочу, товарищ Сталин, представить саратов-
ского товарища. Он прибыл с отрядом конников для наших
новых формирований.
Сталин поздоровался с Кириллом и вдруг начал задавать
ему вопрос за вопросом: велик ли отряд, каков в нем народ,
хорошо ли обучен, сколько дней был в дороге, где выгру-
зился и затем — как Кирилла по фамилии, служил ли в
царской армии, где работал, каково настроение в Саратове.
— Продолжается набор добровольцев в кавалерию, люди
идут с охотой,— ответил Кирилл, припоминая митинг в Воен-
ном городке.
— Это хорошо. Волжане народ горячий, а в коннице го-
рячих ценят,— сказал Сталин.— Я полагаю, если саратовцы
помогут разгромить Деникина в Донбассе, они тем самым
наверняка устранят угрозу своей Волге.
Он взглянул на Ворошилова.
— Ну, что же, дело за назначением товарища в Первую
конную.
— Да я уж думаю для него о бригаде,— сказал
Ворошилов.
— Не маловато? По виду человек молодой, но, как
мне кажется, бывалый. К тому же волжане себе цену
знают.
Сталин улыбнулся Кириллу и протянул руку.
Все направились к выходу. Громче, полнозвучнее переме-
шались голоса. Старые половицы сеней заскрипели под тяже-
лой поступью плотной массы людей.
Ворошилов, оглянувшись и рассмотрев под мерклой на-
стенной лампой лицо Кирилла, сказал:
— Так ты, значит, поутру являйся ко" мне. Да пораньше!
Неожиданное, простое это «ты», вдруг изумив, напомнило
Кириллу необычайное чувство, когда в юности, на саратовских
горах, впервые в жизни старик-рабочий сказал ему ласково —
«товарищ» и когда он побежал по горам, чтобы усмирить свое
волненье.
С клубом тепла под ногами, который катился через отво-
ренные двери и таял на морозе, Кирилл вышел из дома. По
прямой снежной улице, как будто поднимавшейся кверху, он
двинулся в путь со своими новыми товарищами на солдатский
ночлег, чтобы, отдохнувши, встретить будущее утро.
1945—1948 гг.
☆
270
МЫ —КРАСНАЯ КАВАЛЕРИЯ
(Песня)
Мы — красная кавалерия, и про нас
Былинники речистые ведут рассказ:
О том, как в ночи ясные, о том, как в дни ненастные
Мы гордо, мы смело в бой идем.
Веди ж, Буденный, нас смелее в бой!
Пусть гром гремит,
Пускай пожар кругом:
Мы — беззаветные герои все,
И вся-то наша жизнь есть борьба!
Буденный — наш братишка, с нами весь народ,
Приказ: «Голов не вешать и глядеть вперед!»
Ведь с нами Ворошилов, первый красный офицер,
Сумеем кровь пролить за Эс-Эс-Эр.
Веди ж, Буденный, нас смелее в бой!
Пусть гром гремит,
Пускай пожар кругом:
Мы — беззаветные герои все,
И вся-то наша жизнь есть борьба!
Высоко в небе ясном вьется алый стяг,
Мы мчимся на конях туда, где виден враг.
И в битве упоительной, лавиною стремительной:
Даешь Варшаву! Дай Берлин! Уж врезались мы в Крым!
Веди ж, Буденный, нас смелее в бой!
Пусть гром гремит,
Пускай пожар кругом:
Мы — беззаветные герои все,
И вся-то наша жизнь есть борьба!
27 f
ВСЕВОЛОД ИВАНОВ
ПАРХОМЕНКО У ЛЕНИНА
(Глава из романа «Пархоменко»)
Герой гражданской войны Пархоменко Але-
ксандр Яковлевич (1885—1921 гг.) был рабочим
Луганского паровозостроительного завода, чле-
ном большевистской партии с 1904 года.
После Великой Октябрьской социалистиче^
ской революции А. Я. Пархоменко вместе о •
К. Е. Ворошиловым и под руководством
И. В. Сталина принимал активное участие в
борьбе с немецкими оккупантами и в обороне
Царицына. Находясь в составе Первой конной
армии, он участвовал в разгроме Деникина и
белополяков.
А. Я. Пархоменко героически погиб в боях
с бандами контрреволюционера Махно 3 января
1921 года.
Роман советского писателя Всеволода Вяче-
славовича Иванова (род. в 1895 г.)— „Пархо-
менко”, отрывок из которого напечатан в книге,
посвящен описанию яркой жизни и боевой
деятельности тов. Пархоменко, выдающегося
героя гражданской войны.
Ленин был один. Когда Пархоменко вошел, он перели-
стывал какую-то толстую книгу. Увидав Пархоменко, он
быстро закрыл книгу, поднял голову и спросил, похлопывая
ладонью по книге:
— Опять они там со снарядами вас задерживают?
— Снаряды сегодня, Владимир Ильич, удалось отправить
вне очереди.
— Ав Царицыне как^
Пархоменко хотел было сказать о телеграмме Сталина,
но Ленин прервал его, вставая:
— Видите ли, у нас любят, чуть что — и сложить руки!
Он опять хлопнул рукой по книге.
— А руки складывать никак нельзя. Скуют! Кандалы
наложат!— Он рассмеялся.— Я к ним звоню сегодня: в каком
положении отправка снарядов? А они мне читают телеграмму
Сталина к Пархоменко, что, мол, положение улучшено. По
всей видимости, какой-то неопытный ваш помощник показал
им эту телеграмму в ваше отсутствие, и они уже рады. Раз
положение улучшилось, то зачем снабжать. По-моему, наобо-
рот! Врага мы должны не только отражать, но главным обра-
зом гнать совершенно с лица земли. Как по-вашему? Я решил
с вами посоветоваться.
Пархоменко стоял, держа руки по швам, багровый и стра-
дающий от стыда: только отвернулся — и все уже пропало,
272
Атака конницы
С картины Н, Самокиша
Трубачи Первой Конной
С картины Л1. Грекова
покатилось вниз! А самое главное: то, что должен был сде-
лать он, Пархоменко, делает за него Ленин!
— Нехорошо, — сказал он.
— Что нехорошо?
— Да нехорошо я поступил. Отправил поезд и думаю —
все уже налажено и все готово.
Ленин засмеялся.
— Гм! Но, знаете, все же ведь есть советская власть, не
правда ли? Если советская власть по-настоящему будет на-
стаивать, чтобы вы получили снаряжение, кое-чего добиться
все-таки можно, а?
Зажглась красная лампочка. Ленин взял трубку теле-
фона. Он послушал говорившего и сказал:
— Совершенно верно, товарищ, положение в Царицыне
улучшилось, но врага приходится добивать. Таков закон исто-
рии. Я настаиваю, чтобы выдали все снаряжение, которое тре-
бует Пархоменко. Все! Вот он стоит здесь и кричит, и возму-
щается... — Ленин закрыл трубку ладонью и, улыбаясь, тихо
сказал: — Это, чтобы они не ссылались на то, что вы с ними
тихо разговариваете.
Он кивнул головой, снял руку с телефона и про-
должал:
— Да, да, я слышу ваши соображения. Что? Возражает?
А вы пошлите его к чорту, но только вежливо.
Он положил трубку, потер руки и прошелся по кабинету.
Видимо, он был доволен ходом дела. Он посматривал на
Пархоменко ясными, улыбчатыми глазами, и чувствовалось,
что ему не хотелось расставаться с этим простым рабочим
парнем в гимнастерке с обтертыми рукавами, с очень ловко
заштопанной прорехой на локте. Огорчение у Пархоменко
было такое простое, приятное. А как, наверное, человек этот
ловок и быстр на природе, среди поля или в лесу! Наверное,
он любит и знает рыбную ловлю, охоту, и как бесшумно ша-
гает он, вероятно, среди самого сухого валежника. Приятна
была и скороговорка его, напоминающая скороговорку сибир-
ских мужиков. И Ленин спросил:
— А вы сегодня брились?
— Брился, — изумленно ответил Пархоменко.
— А я еще нет. Пойдемте в парикмахерскую, кстати
прогуляемся.
Ленин шел быстро, раскланиваясь направо и налево, бро-
сая тому или иному встречному несколько фраз.
Ленин поражал Пархоменко тем, что, будучи Лениным,
то есть простым человеком, с которым Пархоменко разговари-
вал, шутил, который предупреждал встречных товарищей, что
на заседании надо быть аккуратно в половине седьмого, или
расспрашивал кого-то о здоровье, напоминая о необходимости
леченья, — Ленин в то же время был тем величественным и
18 За нашу Советскую Родину' 275
вдохновенным вождем, чей образ дойдет до отдаленнейших
наших потомков, кто постоянно будет стоять перед нашими
внуками, правнуками, миллионами, миллиардами людей!
Если бы Пархоменко мог это выразить словами, он бы назвал
это ощущение подлинным и неистребимым ощущением бес-
смертия. Но он не искал слов. Аристократы, купцы илй просто
обыватели подбирали для определения значения Ленина мно-
жество слов, которые пытались передать его силу или вну-
шаемый врагам ужас. Но никто, кроме трудящихся, именно
этих простых сердец, не мог так видеть и чувствовать в нем
подлинно то, что было одновременно и настоящим, и далеким
прошлым, нашедшим свой смысл и оправдание, и раскрыв-
шимся будущим.
Они шли по косогору, иногда останавливаясь. Ленин
смотрел на Замоскворечье, на дымку — чуть розовеющую, по-
тому что уже приближался закат. Среди домов, как поплавки,
видны были купола церквей.
— Там, кажется, есть озера—пониже Царицына? Пере-
давали, что там отличная охота?—спросил Ленин.
Пархоменко даже не сразу понял, о какой охоте идет
речь, и он сказал невпопад:
— Озера все соленые.
— А разве возле солончаков нет дичи?
Пархоменко, который считал охоту малостоящим заня-
тием, пренебрежительно ответил:
— Так, мальчишки ходят.
Ленин рассмеялся. «Пробовал охотиться, но, вероятно,
неудачно», — подумал он о Пархоменко. И так как и эта
дымка, и эти крыши, расстилавшиеся перед ними и отливав-
шие бронзой смутно напомнили ему какое-то стихотворение,
которое сейчас сразу нельзя было и вспомнить, он спросил:
— А кого вы любите из писателей?
— Мамина-Сибиряка, — сказал Пархоменко.
Ленин оглядел его еще раз и сказал:
— Хороший писатель. — Он посмотрел опять на дымку,
застилавшую Замоскворечье, и медленно сказал ему: — Но
Толстой лучше. Рекомендую перечесть.
1940 г.
274
НИКОЛАЙ ОСТРОВСКИЙ
А ТАКА
(Из романа «Как закалялась сталь»)
В романе „Как закалялась сталь" Николай
Александрович Островский (1904—1936 гг.) со-
здал яркий образ советского молодого человека
Павла Корчагина, пламенного патриота социа-
листической Родины, беззаветно преданного
большевистской партии. С исключительной си-
лой изобразил Островский картины борьбы на-
шего народа с немецкой оккупацией на Украине
в 1918 году, с белополяками в 1920 году, кар-
тины восстановления народного хозяйства и
борьбу партии с троцкизмом.
В печатаемом отрывке описывается стреми-
тельный прорыв Первой конной армией фронта
белополяков в районе Житомира в 1920 году.
5 июня 1920 года после нескольких коротких ожесточен-
ных схваток 1-я конная армия Буденного прорвала польский
фронт на стыке 3-й и 4-й польских армий, разгромив заграж-
давшую ей дорогу кавалерийскую бригаду генерала Савиц-
кого, и двинулась в направлении Ружин.
Польское командование для ликвидации прорыва с лихо-
радочной поспешностью создало ударную группу. Пять брони-
рованных гусеничных танков, только что снятых с платформы
станции Погребите, спешили к месту схватки.
Но конная армия обошла Зарудницы, из которых гото-
вился удар, и очутилась в тылу польских армий.
По пятам 1-й конной бросилась кавалерийская дивизия
генерала Корницкого. Ей было приказано, ударить в тыл
1-й конной армии, которая, по мнению польского командова-
ния, должна была устремиться на важнейший стратегический
пункт тыла поляков — Казатин. Но это не облегчило положе-
ния белополяков. Хотя на другой день они зашили дыру, про-
битую на фронте, и за конной армией сомкнулся фронт, но в
тылу у них оказался могучий конный коллектив, который,
уничтожив тыловые базы противника, должен был обрушиться
на киевскую группу поляков. На пути своего продвижения
конные дивизии уничтожали небольшие железнодорожные
мосты и разрушали железные дороги, чтобы лишить поляков
путей отступления.
Получив от пленных сведения о том, что в Житомире на-
ходится штаб армии,— на самом деле там был даже штаб
фронта,— командарм конной решил захватить важные желез-
нодорожные узлы и административные центры — Житомир и
Бердичев. Седьмого июня на рассвете на Житомир уже мча-
лась четвертая кавалерийская дивизия.
18*
275
В одном из эскадронов на месте погибшего Кулябко пра-
вофланговым скакал Корчагин. Он был принят в эскадрон по
коллективной просьбе бойцов, не пожелавших отпустить та-
кого знаменитого гармониста.
Развернулись веером у Житомира, не осаживая горячих
коней, заискрились на солнце серебряным блеском сабель.
Застонала земля, задышали кони, привстали на стременах
бойцы.
Быстро-быстро бежала под ногами земля. И большой
город с садами спешил навстречу дивизии. Проскочили пер-
вые сады, ворвались в центр, и страшное, жуткое, как смерть,
«даешь!» потрясло воздух.
Ошеломленные поляки почти не оказывали сопротивле-
ния. Местный гарнизон был раздавлен.
Пригибаясь к шее лошади, летел Корчагин. Рядом на
вороном тонконогом коне — Топтало.
На глазах у Павла срубил неумолимым ударом лихой
буденновец не успевшего вскинуть к плечу винтовку ле-
гионера.
Со скрежетом ударяли о камень мостовой кованые ко-
пыта. И вдруг на перекрестке — пулемет, прямо посреди
дороги, и, пригнувшись к нему, трое в голубых мундирах и
четырехугольных конфедератках. Четвертый, с золотым жгу-
том змеей на воротнике, увидев скачущих, выбросил вперед
руку с маузером.
Ни Топтало, ни Павел не могли сдержать коней и прямо
в когти смерти рванули на пулемет. Офицер выстрелил в
Корчагина... Мимо... Воробьем чирикнула пуля у щеки, и,
отброшенный грудью лошади, поручик, стукнувшись головой
о камни, упал навзничь.
В ту же секунду захохотал дико, лихорадочно спеша,
пулемет. И упал Топтало вместе с вороным, ужаленный
десятком шмелей.
Вздыбился конь Павла, испуганно храпя, рывком перенес
седока через упавших прямо на людей у пулемета, и шашка»
описав искровую дугу, впилась в голубой квадрат фуражки.
Снова сабля взметнулась в воздухе, готовая опуститься
на другую голову. Но горячий конь отпрянул в сторону.
Словно бешеная горная река, вылился на перекресток
эскадрон, и десятки сабель заполосовали в воздухе.
1932 г.
☆
276
В. МАЯКОВСКИЙ
БЕГСТВО ВРАНГЕЛЯ
(Из поэмы «Хорошо»)
Мне
рассказывал
тихий еврей,
Павел Ильич Лавут:
«Только что
вышел я
из дверей,
вижу —
они плывут...»
Бегут
по Севастополю
к дымящим пароходам.
За день
подметок стопали,
как за год похода.
На рейде
транспорты
и транспорточки,
драки,
крики,
ругня,
мотня,—
бегут
добровольцы,
задрав порточки,—
чистая публика
и солдатня.
У кого—
канарейка,
у кого —
роялина,
кто со шкафом,
кто
с утюгом.
Кадеты,—
на что уж
люди лояльные,—
толкались локтями,
крыли матюгом.
Забыли приличие,
бросили моду,
кто —
без юбки,
а кто —
без носков.
277
Бьет
мужчина
даму
в морду,
солдат
полковника
сбивает с мостков.
Наши наседали,
крыли по трапам,
кашей
грузился
последний эшелон.
Хлопнув
дверью,
сухой, как рапорт,
из штаба
опустевшего
вышел он.
Глядя
на ноги,
шагом
резким,
шел
Врангель
в черной черкеске.
Город бросили.
На молу —
голо.
Лодка
шестивесельная
стоит
у мола.
И над белым тленом,
как от пули падающий,
на оба
колена
упал главнокомандующий.
Трижды
землю
поцеловавши,
трижды
город
перекрестил.
Под пули
в лодку прыгнул...
— Ваше
превосходительство,
грести? —
— Грести! —
278
Убрали весло.
Мотор
заторкал.
Пошла
весело
к «Алмазу»
моторка.
Пулей
пролетела
штандартная яхта.
А в транспортах-галошинах
далеко
сзади
тащились
оторванные
от станка и пахот,
узлов
полтораста
накручивая за день.
От родины
в лапы турецкой полиции,
к туркам в дыру,
в Дарданеллы узкие,
плыли
завтрашние галлиполийцы,
плыли
вчерашние русские.
Впе-
реди
година на године.
Каждого
трясись,
который в каске.
Будешь
доить
коров в Аргентине,
будешь
мереть
по ямам африканским.
Чужие
волны
качали транспорты,
флаги
с полумесяцем
бросались в очи,
и с транспортов за яхтой
гналось:
«Аспиды,
279
сперли казну
и удрали, сволочи».
Уже
экипажам
оберегаться
пули
шальной
надо.
Два
миноносца-американца
стояли
на рейде
рядом.
Адмирал
трубой обвел
стреляющих
гор
край:
— Ол
райт. —
И ушли
в хвосте отступающих свор,—
орудия на город,
курс на Босфор.
В духовках солнца
горы
жаркое.
Воздух
цветы рассиропили.
Маши
с песней
идут от Джанкоя,
сыпятся
с Симферополя.
Перебивая
пуль разговор,
знаменами
бой
овевая,
с красными
вместе
спускается с гор
песня
боевая.
Не гнулась,
когда
пулеметом крошило,
280
вставала,
бесстрашная,
в дожде-свинце:
«И с нами
Ворошилов,
первый красный офицер».
Слушают
пушки,
морские ведьмы,
У-
ле-
петывая
во винты во все,
как сыпется
с гор
— «готовы умереть мы
за Эс-Эс-Эс-Эр!»
Начштаба
морщит лоб.
Пальцы
корявой руки
буквы
непослушные гнут:
«Врангель
оп-
раки-
нут
в море.
Пленных нет».
Покамест —
точка
. и телеграмме
и войне.
Вспомнили —
недопахано,
недожато у кого,
у кого
доменные
топки да зори.
И пошли,
отирая пот рукавом,
расставив
на вышках
дозоры.
☆
231
к. СЕДЫХ
ЛАЗО В БОЮ
(Глава из романа «Даурия*)
Лазо Сергей Георгиевич (1894—1920 гг.) был
замечательным большевиком, героем граждан-
ской войны, прославившимся своей самоотвер-
женной борьбой с врагами Советского государ-
ства на Дальнем Востоке.
В 1918 году С. Г. Лазо командовал Забайкаль-
ским фронтом и разгромил банды белогвардей-
ского атамана Семенова, подлого наймита аме-
риканского и японского империализма.
В 1919—1920 гг. С. Г. Лазо возглавлял на
Дальнем Востоке борьбу партизан против бело-
гвардейцев, японских и американских оккупан-
тов. Он был предательски схвачен японскими
изуверами и сожжен ими в паровозной топке.
Деятельность Лазо в Забайкалье показана
в романе советского писателя Константина
Федоровича Седых (род. в 1908 г.) „Даурия'4.
Над траурно-черной, выжженной палом степью ярко
сияло апрельское солнце. С утра разгулявшийся ветер клубил
травяную золу на пожарище, расстилал по широкой равнине
завесы летучей пыли. На высокой железнодорожной насыпи,
прямой как стрела, стоял и глядел в бинокль на юг Сергей
Лазо. Он был в застегнутой наглухо серой шинели. Ветер
трепал полу шинели, рвал с его забинтованной головы
фуражку с опущенным на подбородок ремешком.
Ночью его малочисленные, изнуренные неделей непрерыв-
ных боев отряды под сильным орудийным огнем противника
оставили станцию Борзю. Подготовленный к взрыву мост
через реку Борзя взорвать не удалось. Команда подрывников
была уничтожена засевшими у моста диверсантами. Узнав
об этом, Лазо повернул и повел в контратаку на мост спе-
шенный эскадрон Бориса Кларка. Но было уже поздно. Вы-
саженная с бронепоезда семеновская пехота окапывалась на
северном берегу реки. Встреченные сильным ружейно-пуле-
метным огнем красногвардейцы с большими потерями отошли
назад. В полуверсте от моста осколком снаряда Лазо был
ранен в голову.
Свою отступающую пехоту нагнал он у одного из разъ-
ездов между Хада-Булаком и Оловянной. С трудом держась
на ногах, собрал он командиров и приказал немедленно ока-
лываться, разбирать железнодорожное полотно, готовить
большой минированный завал. На какой-то срок это могло
задержать противника, главной силой которого были броне-
поезда.
282
Едва рассвело, как стал он ждать появления броне-
поездов, но время подходило к полдню, а их все не было.
Только гонимые ветром кустики перекати-поля бежали к
разъезду с юга, как наступающие перебежками солдаты.
В двенадцать часов на разъезд примчался с запада паро-
воз. Замедляя постепенно ход, он подошел почти вплотную
к завалу на пути, у которого сидели и курили усталые
красногвардейцы. С него легко спрыгнул на насыпь рослый
и широкоплечий человек в фуражке с красным околышем, в
крытой синим сукном казачьей татарке. По широкой разма-
шистой походке еще издали Лазо узнал в нем одного из ру-
ководителей Центросибири и члена Областного Ревштаба
Дмитрия Шилова, бывшего учителя и офицера военного
времени.
Превозмогая головокружение, Лазо медленно и прямо
пошел к нему навстречу. Шилов умерил шаг и, щеголяя
отменной выправкой, готовился принять его рапорт, но,
увидев на его голове окровавленную повязку, забыл про вся-
кую официальность и с тревогой спросил:
— Ты что, ранен, Сергей?
— Немножко царапнуло, — виновато улыбнулся Лазо и
вскинул руку под козырек: — Разрешите доложить обста-
новку, товарищ член ревштаба.
— Да, да... Если не трудно, расскажи, что у тебя тут
делается.
— Сегодня ночью пришлось оставить Борзю. Противник
имеет огромное превосходство в силах. У него по крайней
мере пять батарей и дивизион бронепоездов, а у нас ни одного
орудия. Мы отступили с тяжелым уроном и самое главное —
не могли взорвать мост на Борзе. Сейчас я жду с минуты
на минуту нового натиска. Все, что в наших силах, будет
сделано, но обстановка создалась критическая. Без артилле-
рии не удержаться.
— Артиллерия будет в твоем распоряжении завтра к
вечеру, — сказал Шилов. — В Карымской я обогнал эшелон
Иркутского коммунистического отряда. Иркутяне везут с со-
бой шестиорудийную батарею полевых орудий. Едут на фронт
также красногвардейцы из Сибири и с Дальнего Востока.
В Восточном Забайкалье спешно создаются и уходят на
фронт отряды добровольцев. Там Георгий Богомягков и Фрол
Балябин сколачивают наши аргунские полки. Вчера утвер-
ждено твое назначение командующим всеми частями этого
фронта, который решили именовать Даурским. Начальником
твоего штаба назначен Русских, помощником по политической
части — наш забайкалец Василий Андреевич Улыбин. Они
едут к тебе с иркутянами.
283
— Вот это приятные новости! — воскликнул Лазо, и на
смуглых туго налитых щеках его проступил горячий румянец,
ожили и заблестели черные, с едва заметным косым разрезом
глаза. Но тут же блеснувшее в них удовольствие сменилось
выражением озабоченности. Строго и с некоторым недоуме-
нием он спросил: — Неужели не нашли более опытного
товарища, чем я?
— Не нашли, Сергей. Твоя кандидатура оказалась наи-
более приемлемой. Даже Матвеев сказал про тебя, что ты
молодой да ранний, — щуря отчаянные, удивительного зеле-
ного цвета глаза, сказал Шилов. И с легкой усмешкой доба-
вил:— Тебе остается только доказать, что мы не ошиб-
лись.
— Нелегко это сделать, но... постараюсь, товарищ Шилов.
Через день иркутяне-красногвардейцы, которых было
четыреста с лишним человек, прибыли на разъезд. Орудия
быстро скатили с платформы на землю. Лазо распорядился
немедленно установить их на полверсты сзади красногвардей-
ских окопов. Там для них отрыли капониры справа и слева от
линии. К утру хорошо замаскированные пушки были подго-
товлены для стрельбы прямой наводкой. Самые лучшие на-
водчики дежурили у них, и одним из этих наводчиков был
сам Лазо.
Утром на восходе солнца возник на горизонте серый дым.
Красногвардейцы затаились в своих укрытиях. Семеновский
разведывательный бронепоезд «Атаман» не спеша подходил к
разъезду. Десятки глаз смотрели с него во все стороны и
не видели никакой опасности. Дойдя до разобранного пути,
он остановился, три орудия его уставились на видневшийся
впереди завал.
И в эту минуту ударили по нему с двух сторон красно-
гвардейские пушки. Били они с расстояния в триста-четыреста
метров. Два снаряда сразу же ударили в паровоз и разорва-
лись в его огненном чреве. Огромное облако белого пара
рванулось к небу, окутало вагоны, ослепив семеновских
артиллеристов. Красногвардейцы закричали «ура».
Не помышляя о сопротивлении, семеновцы выскочили из
бронированных коробок и побежали врассыпную на юг.
Когда рассеялся пар, их заметили и стали обстреливать.
А потом за ними пустились в погоню кавалеристы Кларка,
находившиеся за бугром на одной линии с красногвардей-
скими пушками. Скоро они переловили всех уцелевших семе-
новцев, среди которых было человек пятнадцать японцев,
усатый великан черногорец, два горбоносых румына и
даже один грек. Красногвардейцы разглядывали пленных и
смеялись:
— Вот это да!.. Со всех стран по солдату. И где только
Семенов их выкопал?
284
— На Харбинской барахолке!..
Совсем другие разговоры шли у захваченного броне-
поезда. Низенького роста красногвардеец в зеленых обмот-
ках, с винтовкой за плечами и двумя гранатами на поясе,
громко сетовал:
— Эх, путь-то не во-время разобрали! Знатье, так по-
временили бы. И ловко же товарищ Лазо придумал!.. Только
что теперь с этими коробками делать будем?
— Революции служить заставим. Как повернем пушки в
другую сторону — приходи кума париться...
Во втррой половине дня показалось еще два неприятель-
ских бронепоезда. С большого расстояния принялись
они обстреливать разъезд. Но когда красные артиллеристы
влепили в один из них пару снарядов, они уползли
обратно и больше не появлялись. Только кавалерийские
разъезды маячили до позднего вечера на дальних увалах
и сопках.
Предвидя, что скоро Семенов обрушится на него всеми
силами, Лазо развил кипучую деятельность. После личной
рекогносцировки окрестностей занялся он укреплением своих
позиций. Два небольших отряда выдвинул на сопки справа
и слева от линии на случай обходного движения семенов-
ской конницы. Батарейцы перевезли свои пушки на новое
место, оборудовали наблюдательные пункты и связали их с
батареей телефонными проводами. На разъезде позади пер-
вой линии окопов рыли вторую, строили блиндажи, способ-
ные выдержать прямое попадание трехдюймового снаряда.
Беседуя с красногвардейцами, Лазо говорил:
— Завтра, товарищи, легкой удачи не будет. Зарывай-
тесь поглубже в землю. Сейчас попотеем, да зато в бою
уцелеем.
1950 г.
285
А. ФАДЕЕВ
АМЕРИКАНСКИЕ ИНТЕРВЕНТЫ
В ПРИМОРЬЕ
(Из романа «Последний из Удеге»)
В романе советского писателя Александра
Александровича Фадеева (род. в 1901 г.) „Послед-
ний из Удеге“ о гражданской войне на Дальнем
Востоке — много ярких картин героической
борьбы советских партизан с разбойничьими
войсками американских и японских интервентов.
В напечатанном здесь отрывке рассказано
об одном из эпизодов этой борьбы.
Вороной, раздвинув кусты, ступил передними ногами на
каменистую площадку, остановился, упершись мордой в скалу,
и тихо заржал, повернув голову к всаднику.
— Придется оставить лошадей,— сказал Петр, обернув-
шись к американскому лейтенанту, лошадь которого, храпя,
выложила морду на круп вороного и стала чесаться.— Обо-
жди, Размахнин, тут не проедем! — крикнул Петр ординарцу,
продиравшемуся сзади сквозь кусты.
Последние клочья тумана растаяли в распадках, и от
камней, дрожа, заструилось тепло, когда Петр и ни на шаг
не отстававший от него лейтенант выбрались на скалистый
гребень хребта, отделявший Сучанскую долину от рудника, и
на самом гребне наткнулись на американского солдата с
ружьем: солдат, видно, давно заметил их и не проявил испуга,
когда перед ним выросла казачья папаха Суркова.
Лейтенант что-то спросил,— солдат ответил, отдав честь.
— Майор Грехэм ждет нас,— сказал лейтенант, тороп-
ливо одернув френч и поправив фуражку.
Они спустились ниже по тропинке и за поворотом ее, у
скалы, освещенной солнцем, увидели сидящего на мшистом
камне тучного майора. Возле него лежала фуражка защитного
цвета с вложенными в нее белыми перчатками. На разостлан-
ном на щебне бархатном коврике косо стояла бутылка с ви-
ном. Денщик на коленях откупоривал какие-то баночки.
Лейтенант, взяв под козырек, подскочил к майору с ра-
портом, но майор отвел его движением пальца и поднялся на-
встречу Петру, издавая горлом твердые приветственные звуки.
— Здравствуйте,— сказал Петр, холодно оглядывая лысе-
ющее темя и двойной, гладко выбритый подбородок майора.
Некоторое время они молча постояли друг против друга.
Лейтенант и солдат почтительно смотрели на них; денщик на
коленях откупоривал баночки.
Майор, снова издав какие-то зобатые горловые звуки,
жестом пригласил Петра присесть к своему коврику.
286
— Я не понимаю английского,— холодно сказал Петр.
— Майор Грехэм предлагает вам позавтракать с ним,—
поспешно сказал лейтенант.
— Скажите майору Грехэму, я не голоден и желал бы
скорей узнать, чему я обязан... — Петр запнулся,— чести ви-
деть его...
— Майор Грехэм считает целесообразным, чтобы раз-
говор происходил сидя,— перевел лейтенант слова улыбавше-
гося майора.
Петр, поправив кобуру нагана, опустился на камень, вы-
тянув мозжащую в бедре ногу.
«Где тут наши сидят?» — подумал он, прислушиваясь к
твердому урчанию майора.
— Майор Грехэм поручил мне сообщить вам следую-
щее,— сдержанно начал лейтенант, глядя Петру в глаза
своими твердыми карими глазами, которые с моменту встречи
с майором стали совершенно безжизненными.— Вверенные
ему войска, несшие до сих пор охрану Сучанских копей и
узкоколейной железной дороги, переводятся на участок: Кан-
гауз — Шкотово — Угольная... — Лейтенант говорил медленно
и осторожно, отбирая каждое слово.— Майор Грехэм поручил
мне отметить, что за все время пребывания американских
войск на копях... он не имел никаких оснований жаловаться
на нелойяльность партизан и имеет все основания утверждать,
что американские войска также вели себя лойяльно...
Известно, с другой стороны, что участок Кангауз — Шко-
тово — Угольная, охрана которого находилась до сих пор под
ответственностью японского командования, наиболее часто
подвергается нападениям партизан... Майор Грехэм спраши-
вает: может ли партизанское командование... в связи с пред-
стоящими переменами... обеспечить лойяльные отношения
между партизанами и американскими войсками на новом
участке?
Петр некоторое время помолчал, раздумывая.
— Два вопроса майору Грехэму,— сказал он, склоняя по-
русски фамилию майора.— Первый вопрос: означает ли пере-
броска американских войск с Сучанских копей, что на их ме-
сто будут введены японские войска? И второй вопрос: нельзя
ли слова майора Грехэма о лойяльных отношениях между
партизанами и американскими войсками рассматривать, как
предложение перенести военные операции партизан с участка
Кангауз — Шкотово — Угольная в район Сучанских копей?
Вопросы были поставлены настолько прямолинейно, что
лейтенант на мгновение смешался. Майор, с добродушным
любопытством наблюдавший за Петром, удивленно поднял ры-
жие брови, когда лейтенант перевел ему слова Петра, и потом
долго урчал что-то.
• —г Ответ майора Грехэм на ваши вопросы, — выслушав
287
продолжительное урчание майора, сказал лейтенант: — Со-
гласно декларации правительства Соединенных Штатов, до-
статочно широко распубликованной, американские войска не
вмешиваются в дела русского народа и не поддерживают ни
одной из борющихся политических группировок в России...
Единственная цель, которую преследуют американские вой-
ска,— охрана железных дорог и складов с ценным имуще-
ством. Поэтому... — лейтенант подумал, — майор Грехэм не
считает себя вправе вносить какие-либо предложения по по-
воду военных операций партизан... Он заинтересован только в
том, чтобы с наименьшими жертвами с обеих сторон обеспе-
чить охрану ввереннбго ему участка... Что касается ввода
японских войск в район копей, то майору Грехэм ничего об
этом неизвестно. Переброска японских войск подлежит ком-
петенции японского командования...
— Щироко известно, что правительство Соединенных
Штатов оказывает адмиралу Колчаку систематическую по-
мощь оружием и продовольствием, — резко сказал Петр. —
Широко известно, что железные дороги, охраняемые амери-
канскими войсками, беспрепятственно используются японцами
и войсками адмирала Колчака, тогда как партизаны не имеют
возможности пользоваться ими. Этих фактов совершенно до-
статочно для того, чтобы утверждать, что действия американ-
ских войск в Сибири являются поддержкой адмирала Колчака,
вопреки интересам народа...
В голосе майора, когда он отвечал на эти слова Петра,
появились басовитые ноты.
— Майор Грехэм не располагает данными судить, какой
из борющихся группировок в России принадлежат симпатии
народа, — медленно переводил лейтенант. — Но майор Грехэм
считает нужным опровергнуть ваше заявление о помощи ад-
миралу Колчаку со стороны американского правительства ору-
жием и продовольствием... Майору Грехэм неизвестно ни
одного факта такой помощи. Майору Грехэм известна только
благотворительная деятельность американского Красного
креста и Христианского союза молодых людей среди населе-
ния Сибири и среди больных и раненых солдат... Деятельность
эта не могла быть распространена на население районов, за-
нятых в настоящее время партизанами... не по вине этих орга-
низаций. Но если удастся продолжить лойяльные отношения
между партизанами и американскими войсками... особенно в
связи с переходом их на новый участок, — подчеркнул лейте-
нант,— майор Грехэм может взять на себя обязательство
договориться с этими организациями об известной помощи
и населению этих районов и больным и раненым пар-
тизанам...
— В чем же может выразиться эта помощь? — осторожно
спросил Петр.
288
В. И. Ленин и И. В. Сталин
С картины П. Васильева
Бой под Волочаевкой
С картины Е. Машкевича
— Конкретные формы и размеры помощи трудно было бы
установить до переговоров с этими организациями, — пере-
вел лейтенант. — Но если удастся договориться с вами по
основному вопросу, майор Грехэм может для начала предо-
ставить в ваше распоряжение двадцать пять комплектов гос-
питального белья и пятьдесят пар обуви...
«За полсотни пар ботинок купить хотят! — весело изу-
мился Петр. — Ай, да купчишки!»
— Скажите майору Грехэму, что предложение его не вы-
годно для нас, — сказал он. — Майору Грехэму должно быть
лучше меня известно, что в связи с уходом американских
войск на участок Кангауз — Угольная, охрана копей будет
передана другим военным силам. Колчаковское командование
не располагает собственными военными силами, а, следова-
тельно, в район копей будут брошены японские войска. Без-
деятельность партизан на участке Кангауз — Угольная будет
содействовать беспрепятственной переброске этих войск, а
американские войска, фактически обеспечивающие эту пере-
броску, будут делать вид полнейшего своего нейтралитета...
Согласитесь, что нам нет никакого расчета принимать пред-
ложение майора Грехэма.
— Майор Грехэм мог бы отпустить тридцать комплектов
белья и шестьдесят пар обуви, — невозмутимо отвечал лей-
тенант.
— Только в том случае, если американское командова-
ние сочтет возможным помочь нам известным количеством
оружия для борьбы с японцами, — сказал Петр, прямо глядя
в глаза лейтенанту, — только при этом условии мы сможем
принять предложение майора Грехэма...
Пока велись переговоры, денщик разостлал на коврике
белые салфетки, откупорил бутылку с вином и разложил бу-
терброды с икрой и ветчиной. Тучный майор, уже несколько
раз с вожделением поглядывавший и на бутылку и на бутер-
броды и колебавшийся между соображениями вежливости и
желанием покушать, наконец, не выдержал и, захватив пух-
лыми пальцами бутерброд, начал грустно жевать его. Но когда
лейтенант перевел ему последние слова Петра, глаза майора
округлились, он отнял руку с бутербродом ото рта и несколь-
ко секунд с изумлением смотрел на Петра. Потом он и вовсе
отложил бутерброд, и в голосе его появился такой басовитый
клекот, что Петр приготовился уже к резкому выпаду со
стороны майора.
— Майор Грехэм просит передать, что помощь оружием
той или иной из борющихся сторон расходилась бы с поли-
тикой невмешательства, проводимой американскими вой-
сками,— вежливо перевел лейтенант. — Но майор Грехэм мог
бы подарить вам лично револьвер системы «Кольт» и сто пат-
ронов к нему...
19 За нашу Советскую Родину
289
«Вот купчишки проклятые!» — с веселым бешенством по-
думал Петр, и краска выступила на его кирпичных щеках.
— На этих условиях мы не можем принять предложение
господина майора, — сказал он.
— Но майор ГрехЭхМ напоминает вам, что это будет озна-
чать начало военных действий между партизанами и амери-
канскими войсками!..
— Скажите, что я держусь такого же мнения, — ответил
Петр.
Некоторое время они сидели молча. Майор доел бутерброд.
— Это ваше окончательное решение? — спросил лейтенант.
Петр подумал.
— Я изложу предложения майора Грехэма партизанскому
ревкому, которому принадлежит вся полнота власти, и окон-
чательное решение ревкома сообщу вам...
Майор и лейтенант посовещались.
— Последний вопрос,— сказал лейтенант,— не можете
ли вы дать распоряжение своим отрядам на участке Кан-
гауз — Шкотово— Угольная не предпринимать враждебных
действий против американских войск, по крайней мере, до
окончательного решения ревкома?
— Такое обещание я могу дать, но это не имеет ника-
кого практического значения,— усмехнулся Петр. — Решение
ревкома состоится раньше, чем наше распоряжение дойдет до
отрядов. Ведь нейтралитет американских войск такого свой-
ства, что мы не можем пользоваться железнодорожным теле-
графом...
— Тогда майор Грехэм просит вас сообщить ревкому,
что в случае принятия его предложения он сможет отпустить
сорок комплектов белья и восемьдесят пар обуви...
— Хорошо, я передам это ревкому,— холодно сказал
Петр и встал.
Майор с вежливой улыбкой проурчал что-то.
— Майор Грехэм просит передать, что он рад доверию, ко-
торое вы оказали ему, и отдает должное вашему мужеству...
Некоторое время Петр, презрительно сощурив один глаз,
смотрел на лейтенанта. Потом, подчиняясь внезапно возник-
шему в нем мальчишескому желанию, заложил в рот два
своих коротких пальца и свистнул.
Он не успел еще насладиться выражением испуганного
изумления, возникшим на лицах майора и лейтенанта, когда
сверху посыпались мелкие камешки, — майор и лейтенант,
привстав, задрали головы, солдаты схватились за ружья, —
и со скалы свесилась чубатая голова в фуражке, украшенной
неистовых размеров красным бантом.
— Мы здесь, товарищ Сурков,— сказала чубатая голова...
— Проводите майора Грехэма до рудника... Счастливо
оставаться, — сказал Петр остолбеневшим американцам.
290
И, чуть коснувшись пальцем папахи, он начал взбираться
по тропинке на гребень хребта.
«Ах, купчишки проклятые!..» — думал он с досадой. Он
не сомневался в том, что уход американцев означает пере-
броску японских войск на рудник.
☆
С. АЛЫМОВ
ПО ДОЛИНАМ И ПО ВЗГОРЬЯМ
По долинам и по взгорьям
Шла дивизия вперед,
Чтобы с бою взять Приморье —
Белой армии оплот.
Наливалися знамена
Кумачом последних ран,
Шли лихие эскадроны
Приамурских партизан.
Этих дней не смолкнет слава,
Не померкнет никогда,
Партизанские отряды
Занимали города.
И останутся, как сказка,
Как манящие огни,
Штурмовые ночи Сяасска,
Волочаевские дни.
Разгромили атаманов,
Разогнали воевод
И на Тихом океане
Свой закончили поход.
☆
СЛАВА СТАЛИНУ БУДЕТ ВЕЧНАЯ
(Русская былина) 1
Не Белое море взволновалося, —
Молодецкое сердце стрепенулося,
Могучи плечи сшевелилися,
Иосиф-свет призамыслился.
Он задумал думушку крепкую.
Темны ноченьки просиживал,
Дни же белые продумывал.
1 Записана со слов сказительницы Марфы Крюковой из деревни
Нижняя Золотица Архангельской области.
19*
29!
Он решился итти в превеликий бой,
В превеликий бой за рабочий люд.
Он скорехонько тут собирался,
В путь-дорожечку поспешался.
Две-то зорюшки утренние сходилися,
Два-то ясных сокола слеталися,
Два дородных молодца съезжалися.
Первый-от был Ленин-свет,
Второй-от — славный Иосиф-свет.
Они свиделись, познакомились,
Познакомились, разговорилися.
Они начали меж собой разговор вести,
Что собрать надо крепку партию,
Крепку партию большевистскую,
Чтобы с ней заодно за весь мир стоять,
За весь мир стоять, за народ воевать.
Храбро бился за народ Иосиф-свет,
Не жалел себя, не жалел труда,
Многих он людей от смерти спас.
Да подкрались к нему лиходеи царя,
Когда крепко спал Иосиф-свет,
Да связали ему руки белые,
Опутали путами ременными,
Задергали в арканы железные,
Провели его через строй солдат,
Издевались над ним, изгилялися
Да не дрогнул тут Иосиф-свет!
Он прошел походочкой смелою,
Черны кудри его не стряхнулися,
Очи ясные его не помутилися,
Он вперед смотрел с улыбочкой.
Рассердились тут слуги царские,
Засадили его в темну темницу,
В темну темницу — злодейку заключенную.
Они хотели Иосифа-свет огнем сожгать,
Они хотели Иосифа-свет водой залить,
Они хотели его злым зверям отдать,
Они хотели сморить его голодом.
Уводили его во темны леса,
В страну северную, тундру холодную.
Они думали, что он там замрет,
Что погибнет он там смертью лютою.
Да не так-то все случило'ся,
Не по лютым врагам приходилося!
Где Иосиф-свет пройдет,
1 Изгилялис$ — издевалися.
292
Там ведь ключ пробьет,
Ключ пробьет, трава растет,
Трава растет, цветы цветут.
Полюбил Иосифа-свет трудовой народ,
Любил, хранил его от лихих врагов!
Ясна зорюшка занималась
Друзья мудрые опять сходилися:
Первый-от был все Ленин-свет,
А второй-от — его верный Сталин-друг.
Скоро, скоро созвали они крепку партию,
Крепку партию большевистскую.
Приходили к ним солдаты ратные,
Говорили, что прогнали царя-изменщика,
Что разорил царь, разрушил родину.
Вместе сделали заседаньице,
Порешили так дела свои:
Пусть народ теперь правит сам собой!
Руководит им славный Ленин-вождь
Со своим другом мудрым Сталиным.
Узнавали о том змеи лютые,
Узнавали о том звери дикие,
Узнавали о том птицы хищные,
Еще та ли вся армия белая
С офицерами да со царскими, —
Стали грабить они и жечь города,
Стали бить-обижать трудовой народ.
Не ясный сокол тут полетывал,—
Славный Сталин-свет поразъезживал
Со своими друзьями со храбрыми.
Со Красною Армиею верною
Он рубил и бил силу белую,
Он рубил и бил не день, не два.
Те остались жить, кто успел сбежать.
Он очистил дороги прямоезжие,
Он очистил города и деревеньки,
Еще те ли границы русские.
Он поставил на них стражу верную,
Еще славных ребят-пограничников.
Тут свалились с земли цепи крепкие,
Светом вся земля осветилася.
Растаяли, отошли вековые льды,
И свободным стал трудовой народ!
Тут взялись вожди за строительство,
За строительство за советское.
Да несчастье вдруг случилося —
Подкосила смерть вождя-Ленина.
293
При кончине своей ои призвал к себе
Друга верного славна Сталина:
«Ты примай, примай все дела мои.
Ты веди народ к счастью светлому,
Ты учи его, помогай ему».
Сталин дал ему слово верное,
Как булат, оно было крепкое.
Он пошел путями Ленина
И стопами большевистскими.
Начал мудрый вождь украшать страну,
Перестроил все ново-заново.
В деревнях пошли колхозы крепкие.
Работать стали все машинами.
Жить-то стали все зажиточно.
Зацвели сады фруктовые,
Запел народ песни веселые,
Стали веселы дети малые.
Города устроил людям на-диво,
Крышей в небо дома упираются.
А убранство в домах все пречудное,
Что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Как под матушкой каменной Москвой
Ходит чудо-машина подземельная.
Со всего свету люди съезжаются,
Делами Сталина-свет дивуются.
Есть чего попить, покушати,
Молодежи есть чему радоваться,
Есть чему и где поучитися.
Старикам-то жить снова хочется.
Границы у нас укрепленные,
От врага крепко защищенные.
Красна Армия наша храбрая.
Самолеты у нас тучей сдымутся,
Ледоколы у нас грудью двинутся, —
Только смей-ко враг потрогать нас!
Хороша Москва прекрасная!
Всего краше-дороже стена кремлевская
Со высокими все со башнями.
Со звездами все со блестящими.
Как со той башни день и ночь
Во платье-то во военном все,
В руках с трубочкой с подзорною,
Со улыбочкой со веселою
Глядит-правит страной заботливо
Превеликой вождь, предобрый отец
Еще славной, мудрой Сталин-свет.
Он глядит-глядит, не насмотрится,
294
Чутким ухом все прослушает,
Зорким взором все увидит-жо.
Он все слышит-видит, как живет парод,
Как живет народ, как работает.
За хороший труд награждает всех,
Он в Москву к себе приглашает тех.
Он встречает всех очень ласково,
Говорит-то со всеми весело,
Он проводит в свои светлы горницы,
Он садит их за столички точеные,
За точеные столички за дубовые,
Он на стулики садит на мягкие.
Порасспросит все, поразведает:
Как работают, чем нуждаются.
Сам дает советы мудрые.
Как про Сталина-свет дела славные,
Про его доброту превеликую
Ни пропеть будет, ни описать всего!
Слава Сталину будет вечная!
Много лет ему жить да здравствовать
Белому-то морю все на тишину,
А Москва-реке на велику честь!
☆
ОН ЖИВЕТ
(Перевод с даргинского)
Кто сказал, что умер Ленин?
Он живет!
В каждом новом поколеньи
Живет,
В нашей юности цветеньи
Живет,
В пролетарском единеньи
Живет,
В Конституции победной
Живет,
В революции всесветной
Живет,
В нашей правде беззаветной
Живет,
В клятве Сталина бессмертной
Живет,
В наших буднях и парадах
Живет,
295
На испанских баррикадах
Живет,
В Красной Армии отрядах
Живет,
В мудрых сталинских докладах
Живет,
В каждом новом дне на свете
Живет,
В честных путников беседе
Живет,
В голосах фанфарной меди
Живет,
В каждой сталинской победе
Живет,
В лучших помыслах народных
Живет,
В МТС и на заводах
Живет,
В нашем сердце песней гордой
Живет,
Ленин с нами, — знаем твердо —
4 Он живет!
Записано осенью 1936 г.
в ауле Урахи, Левашинского
района, Дагестанской АССР.
☆
АНРИ БАРБЮС
СТАЛИН—ЭТО ЛЕНИН СЕГОДНЯ
(Из книги «Сталин»)
Анри Барбюс (1874—1935 гг.) автор книги
„Сталин", отрывки из которой помещены в этом
сборнике, — выдающийся революционный фран-
цузский писатель, член коммунистической пар-
тии Франции, преданный друг Советского Союза
и непримиримый борец против фашизма. Перу
его принадлежат также известные романы
„В огне", „Ясность" и ряд очерков о нашей
стране.
Качества, обнаруженные Сталиным в драматических об-
стоятельствах гражданской войны, нисколько не были неожи-
данными для тех, кто знал этого человека. Он только приме-
нил в новой сфере деятельности свои личные данные: точ-
ность взгляда, уменье сразу схватывать решающие пункты
каждой конкретной ситуации, понимание подлинных причин и
296
неизбежных следствий любого факта, понимание связи этого
факта со всем процессом, отвращение к беспорядку и путани-
це, несгибаемое упорство в деле подготовки и создания всех
условий, необходимых для достижения поставленной цели,
раз уж эта цель обдумана и определена. Все это — не что
иное, как истинный марксизм, перенесенный на поля сражений.
История его жизни — это непрерывный ряд побед над не-
прерывным рядом чудовищных трудностей. Не было такого
года, начиная с 1917, когда он не совершил бы таких дея-
ний, которые любого прославили бы навсегда. Это — желез-
ный человек. Фамилия дает нам его образ: Сталин — сталь.
Он несгибаем и гибок, как сталь. Его сила — это его несрав-
ненный здравый смысл, широта его познаний, изумительная
внутренняя собранность, страсть к ясности, неумолимая после-
довательность, быстрота, твердость и сила решений, постоян-
ная забота о подборе людей.
После смерти человек живет только на земле. Ленин жи-
вет всюду, где есть революционеры. Но можно сказать: ни
в ком так не воплощены мысль и слово Ленина, как в
Сталине. Сталин — это Ленин сегодня.
...Когда проходишь ночью по Красной площади, ее об-
ширная панорама словно раздваивается: то, что есть теперь —
родина всех лучших людей земного шара, — и то архаическое,
что было до 1917 года. И кажется, что тот, кто лежит в
мавзолее посреди пустынной ночной площади, остался сейчас
единственным в мире, кто не спит; он бодрствует надо всем,
что простирается вокруг него, — над городами, над деревнями.
Он — подлинный вождь, человек, о котором рабочие гово-
рили, улыбаясь от радости, что он им и товарищ, и учитель
одновременно; он — отец и старший брат, действительно скло^
мявшийся надо всеми. Вы не знали его, а он знал вас, он ду-
мал о вас. Кто бы вы ни были, вы нуждаетесь в этом друге.
И кто бы вы ни были, лучшее в вашей судьбе находится в ,
руках того другого человека, который тоже бодрствует за
всех и работает, — человека с головою ученого, с лицом рабо-
чего, в одежде простого солдата.
1935 г.
☆
297
я. ИЛЬИН
РЕЧЬ СТАЛИНА
(Отрывок из романа <БольшОй конвейер»)
Сталинская политика индустриализации на-
шей великой Родины, превратившая ее в могу-
чую социалистическую индустриальную держа-
ву, позволила советскому народу обеспечить
Советскую Армию и Военно-Морской Флот
первоклассным стрелковым и артиллерийским
оружием, самолетами, танками и другими вида-
ми самой совершенной боевой техники.
В напечатанном отрывке из романа совет-
ского писателя Якова Наумовича Ильина (1906—
1932 гг.) „Большой конвейер0 рассказано об
историческом выступлении товарища Сталина
на совещании хозяйственников в 1931 году,
сыгравшем решающую роль в деле дальней-
шего развития индустриализации СССР.
Сзади, за спинами президиума, послышался шум. Орджо-
никидзе, сидящий, несмотря на то, что в зале было тепло, в
зимней шубе, наброшенной на плечи, привстал и оглянулся;
его секретарь, в защитной гимнастерке, сказал ему что-то на
ухо. Серго покраснел, глаза его округлились, он отдал
какое-то распоряжение.
Шум усиливался; в толпе, позади президиума, началось
беспокойное движение.
Орджоникидзе повернулся к залу и высоким голосом
крикнул:
— Сталин приехал!
Но об этом догадались по тому движению, которое про-
исходило за столом президиума. В рядах зашумели и захло-
пали, некоторые вытягивали головы, чтобы разглядеть среди
толпившихся в президиуме людей Сталина. Но его еще
не было.
Шум и крики возрастали, встал весь президиум. Орджо-
никидзе, поддерживая локтями спадающую шубу, бешено
аплодировал. Все его лицо блестело, он влюбленно глядел,
как сквозь расступавшуюся толпу несколько убыстренным,
энергичным шагом прошел Сталин в обычном своем костюме
цвета хаки. Вынув из кармана несколько исписанных листков,
Сталин положил их перед собой на трибуну.
Крики, шум и грохот аплодисментов усилились, слились,
звучали непрерывно, изредка прорывался чей-то голос: «Да
здравствует вождь партии» — и снова тонул в общем шуме.
Сталин стоял, заложив большой палец левой руки за
борт френча; правую он опустил на поручень трибуны. Подо-
293
ждав некоторое время, он медленным и внимательным взгля-
дом обвел хоры, партер, боковые ложи и, словно не желая
терять больше времени, приподнял правую руку. Апло-
дисменты затихли. Президиум сел. Сели все.
— Товарищи... — сказал Сталин.
Сталин говорил медленно и негромко. Жесты его были
скупы. Изредка он подымал согнутую в локте правую руку
до уровня плеча и опускал ее, сгибая кисть коротким движе-
нием, заканчивая, закрепляя мысль, как бы вколачивая ее
этим жестом в сознание слушателей. Ставя вопросы, он отве-
чал на них, и самая повторяемость этого приема, ясное, чет-
кое развитие мысли содействовали тому, что каждый мог
повторить за ним его сложные обобщения, итог гигантской
мыслительной работы.
— Есть ли у нас такая партия? — спрашивал он и смо-
трел прямо на аудиторию. — Да, есть. Правильна ли ее поли-
тика? Да, правильна, ибо она дает серьезные успехи.
И все знали, и все верили, и все были убеждены так же,
как и он: действительно, такая партия у нас есть, и политика
ее правильна, ибо она дает серьезные успехи.
Он говорил теперь о желании и умении претворить эти
возможности в жизнь.
Игнатов1 не занимался самоанализом. Он не видел
Сталина, потому что сидел вполоборота к нему, чтобы лучше
слышать. Когда Сталин говорил о старом, отжившем лозунге
о невмешательстве в технику, о том, что лежало в основе
объяснения такого пышного расцвета вредительства, о «руко-
водстве» путем одного только подписывания бумаг — всего
этого он не принимал на свой счет. Он, Игнатов, всегда и
повсюду, где бы он ни работал, во все вмешивался, вреди-
телей у себя на стройке нашел сам, а бумаг он вообще тер-
петь не мог: ни подписанных им, ни не подписанных. Но
когда Сталин сказал: «Пишите сколько угодно резолюций,
клянитесь какими угодно словами, но если не овладеете тех-
никой, экономикой, финансами завода, фабрики, шахты, —
толку не будет, единоначалия не будет!» — Игнатов почув-
ствовал, что это относится прямо и непосредственно к нему, и
даже оглянулся по сторонам.
Сталин отошел немного от трибуны.
— Задача, стало быть, состоит в том, — говорил он, —
чтобы нам самим овладеть техникой, самим стать хозяевами
1 Игнатов —герой романа, бывший начальник строительства и
директор тракторного завода.
299
дела. Только в этом гарантия того, что наши планы будут
полностью выполнены, а единоначалие будет проведено...
«Да, да, — думал Игнатов,— я не вник глубоко в дело,
не знал толком ни техники поточного производства, пи эконо-
мики его, никогда не интересовался финансами. Да, да, я
командовал, администрировал, во все вмешивался, писал
резолюции, клялся, не спал ночами, других мучил и сам
мучился, — и все просто, все объясняется просто: это было
не то вмешательство и не то командование, которое требо-
валось».
И как геолог, напавший на долго не дававшуюся ему руд-
ную жилу, обрадованный, не может отойти от нее, так и Игна-
тов, нашедший объяснение своему провалу в простом и ясном
толковании Сталина, топтался, отходил от этих мыслей и
снова возвращался к ним.
Между тем Сталин, как бы закончив первый круг своих
мыслей, остановился и отпил глоток воды.
— Иногда спрашивают, — сказал он: — «Нельзя ли не-
сколько замедлить темпы, придержать движение?» Нет,
нельзя, товарищи!—ответил он, повысив голос. — Нельзя
снижать темпы!
Видно было, что он и сам увлекся речью. Аудитория
молчала. Она не перебивала его ни репликами, ни аплодис-
ментами — ничем. Люди слушали и ждали еще, еще слов,
раскрывающих то, что волновало, мучило, тяготило их. Им
партия доверила самое важное дело — хозяйство страны, про-
мышленность.- С них партия спрашивала ответа за срыв пла-
нов, она же учила, как жить и работать дальше. И эта по-
стоянная, глубокая и сильная связь между членом партии
на любом участке работы и руководством партии казалась
сейчас ощутимой и конкретной, как никогда.
— Задержать темпы, — говорил Сталин, — это значит
отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми.
Нет, не хотим! — сказал он и, снова отойдя назад, усмех-
нулся.—История старой России состояла между прочим в том,
что ее непрерывно били за отсталость. — Остановившись,
Сталин обвел взглядом, как и в начале своей речи, и партер
и ложи. — Били монгольские ханы, — сказал он и коротко
взмахнул рукой. — Били турецкие беки. Били шведские фео-
далы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские
капиталисты. Били японские бароны... Били все,— сказал он,
заключив мысль тем же коротким взмахом руки, — за отста-
лость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за
отсталость государственную...— перечислял он.— Били потому,
что это было доходно и сходило безнаказанно...
Сталин видел и не мог не видеть, что аудитория, весь
зал, все сидящие здесь люди захвачены ходом его мыслей, и
300
/
он понимал, что все, что он говорит, проникает в самые глу-
бины сознания.
— В прошлом у нас не было и не могло быть отече-
ства,— говорил он. — Но теперь... у нас есть отечество, и мы
будем отстаивать его независимость. Хотите ли, — спросил
он, и все, все сидевшие в зале, чувствовали, что тут не ора-
торский прием, а самая острая и центральная проблема всей
политики партии, партии, к которой они принадлежали, инте-
ресы которой они ставили выше всего, — ...хотите ли, — спра-
шивал Сталин, — чтобы наше социалистическое отечество
было бито и чтобы оно утеряло свою независимость?
— Не хотите, — сказал он медленно. — Но если этого
не хотите, вы должны в кратчайший срок ликвидировать его
отсталость и развить настоящие большевистские темпы в деле
строительства его социалистического хозяйства. Других пу-
тей нет...
Селиверстов!, много раз слышавший Сталина, привык-
ший к его складу речи и силе убеждения, чувствовал себя
взволнованным. Ему даже неловко стало за себя. «Что это я,
как мальчишка, расчувствовался», — подумал он, но огля-
нувшись, он увидел на всех лицах то же увлечение, то же
торжественное и вместе с тем искреннее выражение, которое
бывает у людей, когда они, если им предложить немедленно
стать в строй и отправиться на фронт, не заезжая домой,
не прощаясь с семьями, станут в строй и отправятся с созна-
нием, что только так и надо действовать и это единственно
правильно.
Но от них требовали много большего. От них требовали
осилить то, что было наиболее сложно и важно для страны,—
овладеть хозяйством, знать технику, ликвидировать отста-
лость. И, заканчивая свои железные формулы, Сталин, обра-
щаясь к залу, коротко суммировал:
— Мы отстали от передовых стран на пятьдесят — сто
лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет.
В десять лет, — повторил он еще тверже. — Вот что диктуют
нам наши обязательства перед рабочими и крестьянами
СССР.
Когда Сталин кончил, зал несколько секунд, словно оглу-
шенный его речью, сидел молча. И уже, когда его спина
стала скрываться в толпе, окружавшей президиум, поднялся
сначала медленный, потом все убыстряющийся и нарастаю-
щий вал аплодисментов и криков.
Людям казалось, что их раскрыли, очистили, дали им
новый запас крови, мозга, энергии, бодрости и пустили их в
1 Селиверстов — герой романа, уполномоченный центра на
тракторном заводе.
301
ход. Они были благодарны искренне и глубоко: все, что тяго-
тило их, находило выход, разрешение.
И хотя, они, казалось, знали все, о чем говорил Сталин,
и раньше — и необходимость овладения производством, и
необходимость быстрейшей ликвидации хозяйственной отста-
лости страны, и свои обязанности перед международным
пролетариатом, — но все это было увязано теперь с их кон-
кретными хозяйственными задачами.
Сталин словно приоткрыл клапан, через который могли
выйти пары, и указал, что делать, чтобы паровоз пошел.
Селиверстов связывал мысленно речь с замучившими его
пятьюдесятью тысячами факторов.
Игнатов давал себе слово, что, зная теперь, за что ухва-
титься, он дело двинет и смоет оставшееся после провала на
Тракторном пятно.
Игнатов, которому теперь все его прежние обиды и опа-
сения относительно проработки казались мелкими, недостой-
ными его как коммуниста, — теперь, после речи, испытывал
настоятельную потребность что-нибудь немедленно сделать.
Сквозь густую толпу он протискивался к Орджоникидзе: тот
еще кричал и хлопал. Когда Серго повернулся, чтобы нагнать
Сталина на лестнице, Игнатов схватил его за руку и сказал
сердито и громко:
— Пошли меня куда хочешь, хоть на Сахалин...
— Завтра! — крикнул ему Орджоникидзе и, уронив
шубу на кресло, поспешил к лесенке, к которой пошел
Сталин.
— Ну, Коба, — называя его старым подпольным именем,
сказал Серго, — ну... — и, словно больше ничего не мог вы-
говорить от волнения, он пересел дыхание.
Ему хотелось сказать о том, что давно он не видел его
таким, что его речь и для него самого была огромна и значи-
тельна, и еще многое ему хотелось сказать, но кругом были
люди. Сталин улыбался...
302
М. ШОЛОХОВ
ПОДНЯТАЯ ЦЕЛИНА
(Отрывок)
Роман Михаила Александровича Шолохова
„Поднятая целина" рассказывает о создании
колхозов на Дону.
Победа сталинской политики социалистиче-
ской коллективизации, равнозначная по своим
результатам исторической победе в октябре
1917 года, неизмеримо укрепила экономическую
и военную мощь нашей Родины.
В напечатанном отрывке из романа расска-
зывается об организации колхоза на хуторе
„Гремячий Лог".
На сцене, сбитой из шалевок, стояли две сдвинутые уче-
нические парты. Давыдов с Нагульновым сели. Разметнов от-
крыл собрание. Президиум выбрали без задержки.
— Слово о колхозе предоставляется товарищу уполномо-
ченному райкома партии Давыдову, — голос Разметнова
смолк, и, резко убывая, пошел на отлив прибойный гул раз-
говоров.
Давыдов встал, поправил на голове повязку. Он с пол-
часа говорил, под конец осипшим голосом. Собрание мол-
чало. Все ощутимей становилась духота. При тусклом свете
двух ламп Давыдов видел лоснящиеся от пота лица в первых
рядах, дальше все крылось полусумраком. Его ни разу
не прервали, но когда он кончил и потянулся к стакану с
водой, ливнем хлынули вопросы:
— Все надо обобществлять?
— А дома?
— Это на время колхоз аль на вечность?
— Что единоличникам будет?
— Землю не отнимут у них?
— А жрать вместе?
Давыдов долго и толково отвечал. Когда дело касалось
сложных вопросов сельского хозяйства, ему помогали Нагуль-
нов и Андрей. Был прочитан примерный устав, но, несмотря
на это, вопросы не прекращались. Наконец из средних рядов
поднялся казак в лисьем треухе и настежь распахнутом чер-
ном полушубке. Он попросил слова. Висячая лампа кидала
косой свет на лисий треух, рыжие ворсины вспыхивали и
будто дымились.
— Я середняк-хлебороб, и я так скажу, граждаиы, что
оно, конечно, слов нет, дело хорошее колхоз, но тут надо
дюже подумать! Так нельзя чтобы — тяп-ляп и вот тебе кляп,
на — ешь, готово. Товарищ уполномоченный от партии гово-
303
рил, что дескать: «Просто сложитесь силами, и то выгода
будет. Так мол, даже товарищ Ленин говорил». Товарищ
уполномоченный в сельском хозяйстве мало понимает, за
плугом он кубыть не ходил по своей рабочей жизни, и небось
к быку не знает, с какой стороны надо зайтить. Через это
трошки и промахнулся. В колхоз надо, по-моему, людей так
сводить: какие работящие и имеют скотину — этих в один
колхоз, бедноту — в другой, зажиточных — само собой, а
самых лодырей на выселку, чтобы их ГПУ научила работать.
Людей мало в одну кучу свалить, толку один чорт не будет,
как в сказке лебедь крылами бьет и норовит лететь, а рак
его за гузно взял и тянет обратно, а щука — энта начерта-
лась, в воду лезет...
Собрание отозвалось сдержанным смешком. Сзади резко
визгнула девка, и тотчас же чей-то возмущенный голос
заорал:
— Вы там, которые слабые! Шшупаться можно и на
базу. Долой отседова!
Хозяин лисьего треуха вытер платочком лоб и губы, про-
должал:
— Людей надо так подбирать, как добрый хозяин быков.
Ить он же быков подбирает ровных по силам, по росту.
А запряги разных, что оно получится? Какой посильней —
будет заламывать, слабый станет, а через него и сильному
бесперечь надо становиться. Какая же с них работа? Товарищ
гутарил — всем хутором в один колхоз, окромя кулаков... Вот
оно и получится: Тит да Афанас, разымите нас!..
Любишкин встал, недобро пошевелил раскрылатившимся
черным усом, повернулся к говорившему:
— До чего ты, Кузьма, иной раз сладко да хорошо гута-
ришь! Бабой был бы — век тебя слухал! (Зашелестел сме-
шок.) Ты собрание уговариваешь, как Палату Кузьмичеву...
Хохот грохнул залпом. Из лампы по-змеиному метнулось
острое жало огня. Всему собранию был понятен намек,
вероятно содержавший в себе что-то непристойно-веселое.
Даже Нагульнов и тот улыбнулся глазами. Давыдов только
хотел спросить у него о причине смеха, как Любишкин пере-
кричал гул голосов:
— Голос-то — твой, песня — чужая! Тебе хорошо так
людей подбирать. Ты этому, должно, научился, когда у Фрола
Рваного в машинном товариществе состоял? Двигатель-то у
вас в прошлом году отняли. А зараз мы и Фрола твоего
растребушили с огнем и с дымом! Вы собрались вокруг Фро-
лова двигателя, тоже вроде колхоз, кулацкий только. Ты
не забыл, сколько вы за молотьбу драли? Не восьмой пуд?
Тебе бы, может, и зараз так хотелось: прислониться к бога-
теньким...
304
Такое поднялось, что насилу удалось Разметнову водво-
рить порядок. И еще долго остервенело — вешним градом —
сыпалось:
— То-то артелью вы нажили!
— Вшей одних трактором не подавишь!
— Сердце тебе кулаки запекли!
— Лизни его!
— Твоей головой бы подсолнух молотить!
Очередное слово выпросил маломощный середняк Нико-
лай Люшня.
— Ты без прениев. Тут дело ясное, — предупредил его
Нагульнов.
— То есть как же? А, может, я именно возопреть желаю.
Или мне нельзя супротив твоего мления гутарить? Я так
скажу: колхоз—дело это добровольное, хочешь — иди,
хочешь — со стороны гляди. Так вот мы хотим со стороны
поглядеть.
— Кто это «мы»? — спросил Давыдов.
— Хлеборобы то есть.
— Ты за себя, папаша, говори. У всякого язык некуплен-
ный, скажет.
— Могу и за себя. То есть за себя даже и гутарю.
Я хочу поглядеть, какая она в колхозе жизня взыграет. Ежели
хорошая — впишусь, а нет — так чего же я туда полезу. Игь
это рыба глупая, лезет в вентеря...1
— Правильно!
— Погодим вступать!
— Нехай спробуют другие новую жизнь!
— Лезь амором!1 2 Чего ее пробовать, девка она, что ли?
— Слово предоставляется Ахваткину. Говори.
— Я про себя, дорогие граждане, скажу: вот мы с род-
ным братом, с Петром, жили вместе. Ить не ужились! То
бабы промеж себя заведутся, водой не разольешь, за виски
растягивали, то мы с Петром не заладим. А тут весь хутор
хотят в мала-кучу свалить! Да тут неразбери-поймешь по-
лучится. Как в степь выедем пахать, беспременно драка.
Иван моих быков перегнал, а я его коней не доглядел^.. Тут
надо милиции жить безысходно. У каждого полон рот юшки
будет. Один больше сработает, другой меньше. Работа наша
разная, это не возля станка на заводе стоять. Там отдежурил
восемь часов и тростку в зубы, пошел...
— Ты на заводе был когда-нибудь?
— Я, товарищ Давыдов, не был, а знаю.
— Ничего ты не знаешь о рабочем! А если не был, не
1 Вентерь — рыболовная снасть.
2 Амором — быстро, мигом.
20 За нашу Советскую Родину
305
видел, чего же ты трепешь языком! Кулацкие разговоры на-
счет рабочего с тросточкой!
— Ну, хуть и без тросточки: отработал, иди. А у нас,
ишо темно — встаешь, пашешь. До ночи сорок потов с тебя
сойдут, на ногах кровяные волдыри с куриное яйцо, а ночью
быков паси, не спи: не нажрется бык, не потянет плуг. Я буду
стараться в колхозе, а другой, вот как наш Колыба, будет на
борозде спать. Хоть и говорит советская власть, что лодырей
из бедноты нету, что это кулаки выдумали, но это неправда.
Колыба всю жизнь на пече лежал. Весь хутор знает, как он
одну зиму на пече так-то спасался, ноги к двери протянул.
К утру ноги у него инеем оделись, а бок на кирпичине сжег.
Значица, человек до того обленился, что с печки и по надоб-
ности до ветру встать не могет. Как я с таким буду рабо-
тать? Не подписуюсь на колхоз!
— Слово предоставляется Кондрату Майданникову. Го-
вори.
Из задних рядов долго пробирался к сцене невысокий, в
сером зипуне, казак. Выцветший шишак буденновки покачи-
вался над папахами и треухами, над разноцветьем бабьих
шалек и платков.
Подошел, стал спиной к президиуму, неторопливо полез
в карман шаровар.
— Читать будешь речь? — спросил Демка Ушаков,
улыбаясь.
— Шапку сыми!
— Валяй наизусть!
— Этот всю жизнь свою на бумагу записывает.
— Ха-ха! Гра-а-амот-ный!..
Майданников достал засаленную записную книжонку,
торопливо стал искать исчерченные каракулями странички.
— Вы погодите смеяться, может, плакать придется!..—
заговорил он сердито. — Да, записываю, над чем кормлюсь.
И вот зараз прочту вам. Тут разные были голоса, и ни одного
путного. Об жизни мало думаете...
Давыдов насторожился. В передних рядах завиднелись
улыбки. Рябью — голоса по школе.
— Мое хозяйство середняцкое, — не смущаясь, уверенно
начал Майданников. — Сеял я в прошлом году пять десятин.
Имею, как вам известно, пару быков, коня, корову, жену и
троих детей. Рабочие руки — вот они, одни. С посева собрал
девяносто пудов пшеницы, восемнадцать жита и двадцать три
овса. Самому надо шестьдесят пудов на прокорм семьи, на
птицу надо пудов десять, овес коню остается. Что я могу про-
дать государству? Тридцать восемь пудов. Клади кругом по
рублю с гривенником, получится сорок один рубль чистого
доходу. Ну, птицу продам, утей отвезу в станицу, выручу
рублей пятнадцать. — И, тоскуя глазами, повысил голос. —
306
Можно мне на эти деньги обуться, одеться, racy *, серников,
мыла купить? А коня на полный круг подковать деньги стоит?
Чего же вы молчите? Можно мне так дальше жить? Да итьэто
хорошо, бедный ли, богатый урожай. А ну, хлоп неурожай?
Кто я тогда? Старец! Какое ж вы, вашу матушку, имеете
право меня от колхоза отговаривать, отпихивать? Неужели
мне там хуже этого будет? Брешете! И все вам так, какие из
середняков. А через чего вы супротивничаете и себе, и другим
головы морочите, зараз скажу.
— Сыпь им, сукиным котам, Кондрат! — в восторге за-
орал Любишкин.
— И всыплю, нехай почухаются! Через то вы против
колхоза, что за своей коровой да за своим скворешником-дво-
ром белого света не видите. Хоть сопливое, да мое. Вас ВКП
пихает на новую жизнь, а вы, как слепой телок: его к корове
под сиську ведут, а он и ногами брыкается, и головой мотает.
А телку сиську не сосать — на белом свете не жить! Вот и
все. Я нынче же сяду заявление в колхоз писать и других к
этому призываю. А кто не хочет—нехай и другим не мешает.
Разметнов встал.
— Тут дело ясное, граждане! Лампы у нас тухнут, и
время позднее. Подымайте руки, кто за колхоз. Одни хозяева
дворов подымают.
Из двухсот семнадцати присутствовавших домохозяев
руки подняли только шестьдесят семь.
— Кто против?
Ни одной руки не поднялось.
— Не хотите записываться в колхоз? — спросил Давы-
дов. — Значит, верно товарищ Майданников говорил?
— Не жа-ла-ем! — гундосый бабий голос.
— Нам твой Майданников не указ!
— Отцы-деды жили...
— Ты нас не силуй!
И когда уже замолкли выкрики, из задних рядов, из тем-
ноты, озаряемой вспышками цыгарок, чей-то запоздалый,
пронзенный злостью голос:
— Нас нечего загонять дуриком! Тебе Титок раз кровь
пустил, и ишо можно...
Будто плетью Давыдова хлестнули. Он в страшной ти-
шине с минуту стоял молча, бледнея, полураскрыв щербатый
рот, потом хрипло крикнул:
— Ты! Вражеский голос! Мне мало крови пустили! Я еще
доживу до той поры, пока таких, как ты, всех угробим. Но,
если понадобится, я за партию... я за свою партию, за дело
рабочих всю кровь отдам! Слышишь ты, кулацкая гадина?
Всю, до последней капли!
К Г ас — керосин.
20'
307
— Кто это шумнул? — Нагульнов выпрямился.
Разметнов соскочил со сцены. В задних рядах хрястнула
лавка, толпа человек в двадцать с шумом вышла в коридор.
Стали подниматься и в середине. Хрупнуло, звякнуло стекло:
кто-то выдавил оконный глазок. В пробоину хлынул свежий
ветер, смерчем закружился белый пар.
— Это никак Тимошка шумнул! Фрола Рваного...
— Выселить их из хутора!
— Нет, это Акимка! Тут с Тубянского есть казаки.
— Смутители, язви их в жилу. Выгнать!..
Далеко за полночь кончилось собрание. Говорили и за
колхоз и против до хрипоты, до помрачения в глазах. Кое-где
и даже возле сцены противники сходились и брали один дру-
гого за грудки, доказывая свою правоту. На Кондрате Май-
данникове родный кум его и сосед порвал до пупка рубаху.
Дело чуть не дошло до рукопашной. Демка Ушаков уж было
кинулся на подмогу Кондрату, прыгая через лавки, через
головы сидевших, но кумовьев развел Давыдов. И Демка же
первый съязвил насчет Майданникова:
— А ну, Кондрат, прикинь мозгой, сколько часов пахать
тебе за порватую рубаху?
— Посчитай ты, сколько у твоей бабы...
— Но-но! Я за такие шутки с собрания буду удалять.
Демид Молчун мирно спал под лавкой в задних рядах,
по-звериному лежа головой на ветер, тянувший из-под дверей,
укутав голову от излишнего шума полой зипуна. Пожилые
бабы, и на собрание пришедшие с недовязанными чулками,
дремали, как куры на шестке, роняя клубки и иголки. Многие
ушли. И когда неоднократно выступавший Аркашка Менок
хотел было еще что-то сказать в защиту колхоза, то из горла
его вырвалось нечто, похожее на гусиное ядовитейшее ши-
пенье. Аркашка помял кадык, горько махнул рукой, но все же
не вытерпел и, садясь на место, показал ярому противнику
колхоза, Николаю Ахваткину, что с ним будет после сплош-
ной коллективизации: на обкуренный ноготь большого пальца
положил другой ноготь и — хруп! Николай только плюнул,
шопотом матерясь.
Кондрат Майданников шел с собрания. Над ним вверху
непогасшим костром тлели Стожары. Было так тихо, что из-
далека слышались трески лопающейся от мороза земли,
шорох зябнущей ветки. Дома Кондрат зашел на баз к быкам,
подложил им в ясли скудную охапку сена; вспомнив, что
завтра вести их на общий баз, набрал огромное беремя сена,
вслух сказал:
— Ну вот и расставанье подошло... Подвинься, лысый!
Четыре года мы, казак на быка, а бык на казака работали...
И путного у нас ничего не вышло. И вам впроголодь, и мне
скушновато. Через это и меняю вас на общую жизнь. Ну, чего
308
разлопушился, будто и на самом деле понимаешь? — он
толкнул ногой борозденного быка, отвел рукой его жующую
слюнявую пасть и, встретившись глазами с лиловым бычьим
глазом, вдруг вспомнил, как ждал он этого быка пять лет на-
зад. Старая корова тогда приняла бугая так скрыто, что ни
пастух, ни Кондрат не видели. Осенью долго не было заметно
по ней, что она огулялась. «Яловой осталась, проклятая!» —
холодел Кондрат, поглядывая на корову. Но она започинала
в конце ноября, как и все старые коровы,— за месяц перед
отелом. Сколько раз к концу филипповок холодными ночами
Кондрат просыпался, как от толчка, и, всунув ноги в валенки,
в одних подштанниках бежал на теплый баз смотреть: не оте-
лилась ли? Давили морозы, телок мог замерзнуть, едва лишь
облизала бы его мать... Под исход поста Кондрат почти
не спал. Как-то Анна — жена его — утром вошла повеселев-
шая, даже торжественная:
— Старая жилы уж отпустила. Должно, ночью будет.
Кондрат прилег с вечера, не раздеваясь, не гася огня в
фонаре. Семь раз вышел он к корове! И только на восьмой,
уже перед светом, еще не открыв дверцы на коровий баз,
услышал глубокий и трудный стон, вошел: корова опрастыва-
лась от последа, а крохотный белоноздрый телок, уже обли-
занный, шершавый, жалко дрожащий, искал похолодевшими
губами вымя. Кондрат схватил выпавший послед, чтобы
корова его не съела а потом поднял телка на руки и, ото-
гревая его теплом своего дыхания, кутая в полу зипуна, на
рыси понес в хату.
— Бык! — обрадованно воскликнул он.
Анна перекрестилась.
— Слава тебе, господи! Оглянулся милостивец на нашу
нужду!
А нужды с одной лошаденкой хватнул Кондрат по
ноздри. И вот вырос бык и добре работал на Кондрата, летом
и в зимнюю стужу, бесчисленное количество раз переставляя
свои клешнятые копыта по дорогам и пашням, волоча плуг
или арбу.
Кондрат, глядя на быка, вдруг почувствовал острый
комок в горле, резь в глазах. Заплакал и пошел с база, как
будто облегченный прорвавшейся слезой. Остальцы ночи
не спал, курил.
...Как будет в колхозе? Всякий ли почувствует, поймет
так, как понял он, что путь туда — единственный, что это —
неотвратимо? Что, как ни жалко вести и кинуть на общие
руки худобу, выросшую вместе с детьми на земляном полу
1 До настоящей поры на Верхнем Дону широко распространено
поверье, что если корова съест послед, молоко нельзя употреблять
двенадцать суток. (Прим. авт.).
309
хаты, а надо вести. И подлюку-жалость эту к своему добру
надо давить, не давать ей ходу к сердцу... Об этом думал
Кондрат, лежа рядом с похрапывающей женой, глядя в чер-
ные провалы темноты невидящими, ослепленными темнотой
глазами. И еще думал: «А куда же ягнят, козлят сведем?
Ить им хата теплая нужна, большой догляд. Как их, враже-
нят, разбирать, ежели они все почти одинаковые? Их и матеря
будут путать и люди. А коровы? Корма как свозить? Поте-
ряем сколько! Что, если разбредутся люди через неделю же,
испугавшись трудного? Тогда — на шахты, кинув Гремячий
на всю жизнь. Не при чем жить остается».
Перед светом он забылся в дреме. И во сне ему было
трудно и тяжело. Нелегко давался Кондрату колхоз! Со сле-
зой и с кровью рвал Кондрат пуповину, соединявшую его с
собственностью, с быками, с родным паем земли...
Утром он позавтракал, долго писал заявление, мучи-
тельно морща лоб, обрезанный полосою загара. Получилось:
Товарищу Макару Нагульнову в ячейку
коммунистической гремяченской партии.
Заявление
Я, Кондрат Христофоров Майданников, середняк, прошу
принять меня в колхоз с моей супругой и детьми, и имуще-
ством, и со всей живностью. Прошу допустить меня до новой
жизни, так как я с ней вполне согласный.
К. Майданников.
— Вступил? — спросила жена.
— Вступил.
— Скотину поведешь?
— Зараз поведу... Ну, что же ты кричишь, идолова дура?
Мало я на тебя слов срасходовал, уговаривал, а ты опять за
старое? Ты же согласилась!
— Мне, Кондрата, одну корову жалко... Я согласная.
Только уж дюже сердце болит... — говорила она, улыбаясь и
завеской вытирая слезы. Следом за матерью заплакала и
Христишка, младшая четырехлетняя девчушка.
Кондрат выпустил с база корову и быков; обратав ло-
шадь, погнал к речке. Напоил. Быки повернули было домой,
но Кондрат с закипевшим на сердце злом, наезжая конем,
преградил им дорогу, направил к сельсовету.
Из окон, не отходя, глядели бабы, казаки поглядывали
через плетни, не показываясь на улицу. Не по себе стало
Кондрату! Но около совета увидел он, свернув за угол, огром-
ную, как на ярмарке, толпу, быков, лошадей, овец. Из со-
седнего проулка вывернулся Любишкин. Он тянул взналыган-
ную корову, за которой поспешал телок с болтавшейся на
шее веревкой.
310
— Давай им хвосты свяжем и погоним вместе, — попро-
бовал шутить Любишкин, а сам по виду был задумчив, строг.
Ему с не малым трудом удалось увести корову, свежая цара-
пина на щеке была тому свидетельством.
— Кто это тебя шкарябнул?
— Греха не скрою: баба! Баба-чертяка кинулась за ко-
рову.— Любишкин заправил в рот кончик уса, недовольно
цедил: — Пошла в наступ, как танка. Такое у нас кровораз-
литие вышло возле база, от суседей стыду теперь не обе-
решься. Кинулась с чаплей, не поверишь? «А, говорю, крас-
ного партизана бить? Мы, говорю, генералам, и то навты-
кали!» — да черк ее за виски. Со стороны кто глядел, ему
небось спектакля...
Ог сельсовета тронулись во двор к Титку. С утра еще
двенадцать середняков, одумавшись за ночь, принесли заявле-
ния, пригнали скот.
Нагульнов с двумя плотниками в титковом дворе тесал
ольхи на ясли. На первые общественные ясли в Гремячем
Логу.
1932 г.
☆
В. МАЯКОВСКИЙ
ДЕСЯТИЛЕТНЯЯ ПЕСНЯ
(К десятилетию Красной Армин)
Дрянь адмиральская,1
пан
и барон
шли
от шестнадцати
разных сторон.
Пушка
французская,
английский танк.
Белым
папаша —
антантовый стан!
Билась
Советская
наша страна,
дни
грохотали
разрывом гранат.
I Войска контрреволюционного адмирала Колчака.
311
Не для разбоя
битва зовет:
мы
защищаем
поля и завод.
Шли деревенские,
лезли из шахт,
дрались
голодные
в рвани
и вшах.
Серые шлемы
с красной звездой
белой ораве
крикнули —
стой!
Били Деникина,
били
Махно, —
так же
любого
с дороги смахнем.
Хрустнул,
проломанный,
Крыма хребет»
Красная
крепла
в громе побед.
С вами
сливалось,
победу растя,
сердце
рабочих,
сердце
крестьян.
С первой тревогою,
с наших низов
стомиллионные
встанем на зов.
Землю колебля,
в новый поход
двинут
дивизии
312
красных пехот.
Помня
принятие
красных присяг,
лава
Буденных
пойдет
на рысях.
Против
буржуевых
новых блокад
красные
птицы
займут облака.
Крепни
и славься
в битвах веков,
Красная
армия
большевиков!
1928 г.
☆
М. ГОРЬКИЙ
о красной армии
Одним из крупнейших и бесспорных достижений совет-
ской власти является организация Красной Армии. Интересно
было бы подсчитать, сколько грамотных людей дала деревне
Красная Армия за эти годы. Сколько из среды бойцов воспи-
тано председателей волостных и сельских комитетов? Сколько
бойцов ушло и уходит на рабфаки, в вузы, сколько их рабо-
тает в красноармейской прессе, сколько создано из них высо-
коквалифицированных рабочих, и вообще: какова цифра куль-
турных людей, воспитанных первой, за всю трагическую исто-
рию Европы, действительно народной армией, созданной не
для нападения, а для самозащиты?
Когда я осматривал великолепный московский дом Крас-
ной Армии, когда прислушивался в лагерях к обучению бой-
цов грамоте, смотрел на их занятия в поле, — память воскре-
шала мрачные картины рекрутских наборов старого времени,
картины казарменной жизни солдат, грубость и жестокость
учебы и весь этот дикий ужас фабрикации «пушечного мяса».
Далеко ушла Красная Армия от прошлого, и уже никогда,
313
никому не позволят наши бойцы повернуть их назад, потому
что всякий поворот назад был бы поворотом к их борьбе про-
тив себя, а не за себя, не за то, что завоевано отцами и стар-
шими братьями. Вспомнилось также и о том, что в час, когда
я свободно беседую с красными бойцами, — лагеря и казармы
Европы наполнены крестьянами и рабочими, которых усердно
готовят к позорному делу взаимного истребления, к новой
бойне, которая будет еще более ужасной, чем бойня 14—18 го-
дов, наградит мир новыми миллионами трупов, десятками ты-
сяч изуродованных людей, тысячами обезумевших от страха,
миллионами вдов и сирот. Снова станут разрушать города,
деревни, вытаптывать поля, портить плодородную землю и
всячески уничтожать плоды прекрасного человеческого тру-
да, — уничтожать культуру.
Вспомнилось, что сейчас десятки и сотни тысяч рабочих
на фабриках Европы делают пушки, ружья, взрывчатые веще-
ства и ядовитые газы, — все это для того, чтоб убивать друг
друга. Для кого, для чего необходимо взаимное истребление
рабочим народом самого себя? Для нескольких десятков ты-
сяч очень богатых и совершенно безответственных людей, ко-
торые «правят миром», т. е. — живут чужим трудом, чужой
кровью, заражая трудовой народ — как вши тифом — болез-
нями жадности, зависти и вражды.
Этой кучке морально тупых, выродившихся людей, кото-
рые, опираясь на безволие и слепоту рабочей массы, правят
миром, советская власть предложила два плана разоружения.
В первом плане говорилось о полном разоружении армии,
предлагалось закрыть все фабрики, изготовляющие все не-
обходимое для массового убийства людей, — убийства, кото-
рое почему-то не считается преступлением. Если б это пред-
ложение было принято правительствами Европы, оно освобо-
дило бы миллиарды золота, которые затрачиваются на истреб-
ление рабочих людей, вооруженных друг против друга. Сотни
миллиардов пошли бы на облегчение труда, на создание более
легких условий жизни, на развитие культуры, на сельское хо-
зяйство. Люди, командующие отвратительной действительно-
стью, люди, создавшие эту тяжелую, позорную жизнь, пол-
ную непримиримых противоречий, вражды, злобы, преступле-
ний, — люди эти, конечно, отказались разоружиться.
Отказались они и от второго предложения — разору-
житься не вполне, а частично. Этим отказом они признали,
что без войны, без массового убийства, они не могут существо-
вать. Этим отказом они признали, что основой их власти слу-
жат сотни тысяч вооруженных рабочих и крестьян, физиче-
ская сила которых — единственный источник власти и богат-
ства буржуазии. Она грабит рабочих людей и заставляет
ограбленных ею защищать ее. Вот как просто основано гос-
подство буржуазии. Надо сказать, что те люди, которые, по-
314
зволяя грабить себя, защищают грабителей с оружием в ру-
ках и не щадя себя,— тоже... простаки. Вообще,— все изу-
мительно просто, вполне понятно, непонятно только одно: по-
чему трудовые массы народа так медленно понимают мер-
зость этой простоты?
Представьте себе такую сцену: пойман привычный убийца,
его поймали добродушные люди и говорят ему:
«Брось нож, перестань убивать людей, не хорошо это».
«Не могу», —отвечает он. — «Если я перестану уби-
вать, — мне жить нечем будет».
Этот простенький ответ и есть ответ правительств Европы
на предложение советской власти, сделанное М. М. Литвино-
вым 1. И ответив так просто, ясно, буржуазия Европы усердно
и непрерывно натачивает ножи против рабоче-крестьянской
власти Союза Советов. Строительство новой жизни в Союзе
Советов развивается в условиях трудных, а все-таки успешно,
и успехи, достигнутые в разных областях труда, изумительны,
если не забывать о всей сложности условий, в которых живет
и работает наш трудовой народ. Нет сомнения в том, что
успехи были бы еще более значительны, если б народ не был
поставлен в необходимость тратить огромные средства на
свою самозащиту, на армию своих бойцов. Враг жаден, хитер
и богат, ему есть где и есть на что купить достаточное коли-
чество «пушечного мяса». Он может купить румын, поляков
и — мало ли на земле слепых людей, которые еще не доросли
до сознания своих действительных интересов! Наш трудовой
народ должен это знать, но он может смотреть в будущее без
страха, — защита у него прекрасна — не только потому, что
у нее хорошие штыки, но, главное, потому, что ее вооружили
непобедимой правдой, ее научили понимать бесчеловечную
«простоту» капиталистического государства. Красная Армия
не только боевая сила, она — культурная сила. Она является
мощной организацией, которая втягивает огромные массы
трудового населения Союза Советов в общественную и госу-
дарственную культурную работу. Она очень хорошо способ-
ствует росту культурной революции, внося в деревню грамот-
ность, а культура это та сила, которая только одна может
помочь Союзу Советов опередить капиталистические страны
в деле развития своих производительных сил, в быстроте хо-
зяйственного роста. Готовясь к обороне страны, Красная Ар-
мия уже перешла в наступление на хозяйственную и политиче-
скую косность массы, на ее древние предрассудки и пред-
убеждения.
Что это так — об этом красноречиво говорит факт отно-
шения крестьянской молодежи к службе в армии. Едва ли
1 М. М. Литвинов — в то время народный комиссар иностранных дел.
315
где-либо возможно такое отношение к армии, как в Союзе
Советов, где молодежь смотрит на армию, как на культурно-
воспитательное учреждение. Мне известен ряд случаев, когда
группы крестьянской молодежи призывного возраста настой-
чиво требовали зачисления в бойцы сверх комплекта. Это
было в текущем октябре. Никто ие скажет, что это случалось
и при старом порядке, когда рекруты шли в казармы с песней:
Во казармах жить тошнехонько,
Погибай наши головушки!
В Союзе Советов боец Красной Армии воспитывается как
строитель новой культуры, он не только защитник своего
народа, но — во многом и все более — становится учи-
телем его.
Люди, потерявшие возможность жить за счет чужой
силы, стонут и кричат: Россия погибает! Но это они сами по-
гибают, и страх пред неизбежной гибелью внушает им, что
вместе с ними погибает 150 миллионов талантливого народа,
который почти голыми руками все-таки успешно строит госу-
дарство для себя.
Много еще осталось в этой великой и прекрасной стране
«неограниченных возможностей» отвратительных пережитков
проклятой, грязной, позорной старины, но в ней уже достиг-
нуто самое главное: ее трудовой народ хорошо почувствовал
несокрушимость силы знания и, почувствовав это, он — учится
хорошо работать, по-новому жить. Школы, университеты,
рабфаки переполнены здоровой умной молодежью, и ее
стремление учиться так велико, что хотя 70 тысяч юношей
принуждены учиться по лекциям «Университета па дому»,
все-таки десятки тысяч остаются за дверями высших учебных
заведений. Это — плохо, но—как все плохое — это временно.
Красная Армия тоже служит школой, культурно воспитываю-
щей молодежь, и бойцы Красной Армии хорошо понимают, что
они не только защитники страны против внешнего врага, но и
должны быть борцами против внутреннего врага—против
старинной глупости, дрянных привычек, суеверий и — за но-
вую культуру.
1928 г.
*
316
Вас. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ
(1898—1949 гг.)
ВЕЛИКАЯ КЛЯТВА
Как знамя победное, вейся,
Гори, наша песня, огнем, —
Мы, воины-красноармейцы,
Народу присягу даем.
В ряды боевые вступая,
Клянемся мы храбрыми быть, —
Врага побеждать, как Чапаев,
Как Чкалов, отчизну любить!
Клянемся мы выполнить свято
Военный устав и приказ,
И все, чем отчизна богата,
Хранить не’ смыкаючи глаз!
Чтоб крепко рукою умелой
Любого врага проучить,
Клянемся военное дело
До самых корней изучить!
Мы клятву приносим народу,
Правительству клятву даем:
Советскую честь й свободу
Огнем и мечом сбережем!
Ни пяди отчизны любимой
Врагу не позволим украсть,—
За Родину жизнь отдадим мы,
За нашу Советскую власть!
Геройскую нашу отвагу
Увидят враги на войне.
Не зря мы приносим присягу
Великой Советской стране!
☆
317
Герой Советского Союза
В. П. ЧКАЛОВ
(1904—1938 гг.)
ПРИСЯГА
Из крепчайшего сплава создала партия Ленина — Сталина
Рабоче-Крестьянскую Красную Армию. Каждый боец этой ар-
мии готов отдать свою жизнь за родину, за счастье трудя-
щихся.
Мне вспоминается тот день, когда я, рядовой боец Крас-
ной Армии, принимал присягу. Слова ее были и остались для
меня непоколебимым законом служения народу. Слова ее на-
всегда, на всю жизнь, вошли в мое сознание. Я помнил их,
когда начинал учиться летать, когда испытывал истребители,
когда вместе с Георгием Байдуковым и Александром Беляко-
вым совершал полет по Сталинскому маршруту, когда мы
прокладывали воздушный путь через Северный полюс в Сое-
диненные Штаты Америки.
Слова присяги — это концентрированное выражение тех
глубоких патриотических чувств, которыми полон каждый со-
ветский человек. Эти чувства наши люди проявляют всюду и
везде — на суше и на море, в воздухе и под землей. Великая
любовь к родине, к советскому народу делает людей героями.
Как прекрасны подвиги бойцов и командиров Красной Армии,
отмеченных высокими наградами за выполнение особых зада-
ний правительства по обороне страны! Как прекрасен героизм
наших пограничников, проявляемый ими на охране советских
границ!
Воодушевляемые героическими примерами, наши молодые
люди мечтают стать такими, как Герои Советского Союза, ко-
торые своей отвагой, мужеством и доблестью показали, что
значит верность присяге.
Сила и могущество нашей родины — в советских людях.
У нас есть танки и самолеты, морские корабли и дальнобой-
ные орудия, железобетонные крепости и подводный флот.
Обильная военная техника есть и в капиталистических стра-
нах, но людей, подобных нашим, может создать только совет-
ская система, только социалистическая страна. В руках этих
людей военная техника — грозное, несокрушимое оружие.
Почему наша страна стала страной героев? Потому что
у нас к героическим поступкам советских людей относятся не
с точки зрения корыстолюбия и материальных выгод, а с
точки зрения полезности для трудового человечества.
Товарищ Сталин, характеризуя мужество и героизм завое-
вателей Северного полюса, сказал, что у нас в стране капи-
талистический критерий человеческой храбрости похоронен, —
у нас смелым поступкам и талантам людей нет цены.
На нашей советской земле люди являются самым ценным
капиталом.
318
Товарищ Сталин призвал нас усвоить новую меру в
оценке людей — не по рублям, не по долларам и франкам, а
по их подвигам. Талант, отвагу, мужество, героизм нельзя
купить ни* за какие миллиарды!
Слушая его, я не мог удержаться от нахлынувших на
меня чувств любви к нему, той глубокой любви, которую ис-
пытывает к товарищу Сталину каждый советский человек.
Я поднялся и сказал то, что думают советские люди, сказал,
что готов умереть за Сталина.
Иосиф Виссарионович остановил меня, сказав: умереть
тяжко, но не так трудно, — я за людей, которые хотят жить;
жить как можно дольше, бороться во всех областях, разить
врагов и побеждать.
Тогда я от имени всех Героев Советского Союза заявил,
что мы будем так драться с врагом, как этого еще не
видел мир.
Все Герои Советского Союза, присутствовавшие на приеме,
окружили товарища Сталина, и я мысленно повторил красно-
армейскую присягу. Может быть, это были другие слова, но
они выражали те же чувства, которые испытывает боец Крас-
ной Армии, давая торжественное обещание служить трудо-
вому народу, до последней капли крови защищать с оружием
в руках нашу дорогую родину.
...Можно было бы привести многочисленные и ярчайшие
примеры самоотверженности и подлинного героизма бойцов и
командиров Красной Армии, которые в борьбе за Союз Со-
ветских Социалистических Республик, за дело социализма и
братство народов не щадили ни своих сил, ни своей жизни.
Советский народ свято чтит память о героях гражданской
войны, которые отдали свою жизнь за счастье трудящихся, за
братство народов в борьбе за социализм, против русской бе-
логвардейщины, организованной и поддержанной интервен-
цией четырнадцати буржуазных государств.
Вооруженные первоклассной техникой того времени, враги
двигались на Советскую страну по земле, воде, воздуху. Это
были тяжелые годы невиданной борьбы народа против вну-
тренней и международной контрреволюции, против иностран-
ных захватчиков. И случилось то, что под ударами молодой
и слабо вооруженной Красной Армии бежали белогвардейские
дивизии... Презренная империалистическая сволочь, наем-
ники эксплоататоров, сынки аристократов и капиталистов
были разгромлены полками рабочих и крестьян, одетых в
красноармейские шинели.
Так было много лет назад.
Но разве наше нынешнее время не богато примерами
беззаветного и благородного выполнения торжественного обе-
щания воинами Рабоче-Крестьянской Армии!
319
Советская власть отметила высокой наградой — орденом
Красного Знамени — красноармейца Ивана Трунова. Иван
Трунов выдержал бой один против пятнадцати вооруженных
бандитов, вторгшихся на советскую территорию из-за гра-
ницы. Трунов уничтожил восьмерых бандитов и расстреливал
последние патроны, когда к нему подоспели на помощь.
Вооруженная банда была разгромлена
На примерах пограничников Котельникова, Семена Ла-
годы и других героев, с оружием в руках защищавших совет-
ские границы и не пощадивших своей жизни, воспитываются
сотни тысяч молодых бойцов Красной Армии. Миллионы
юношей мечтают о том, как они на деле докажут свою пре-
данность родине, советскому правительству, партии Ленина —
Сталина, когда страна призовет их в ряды Рабоче-Крестьян-
ской Красной Армии.
Служба в Красной Армии — мечта нашей молодежи.
Сколько огорчения и разочарования испытывают юноши, кото-
рые по состоянию здоровья не могут быть допущены в вяды
Красной Армии! Сколько тысяч молодых людей мечтает
поступить в авиационные, артиллерийские, морские, хими-
ческие, инженерные училища, чтобы стать командирами
Красной Армии и сделать это своей пожизненной про-
фессией!
При увольнении в бессрочный отпуск тысячи бойцов и
краснофлотцев подают заявления командирам своих частей и
кораблей с просьбой оставить их на сверхсрочную службу в
Красной Армии и в Красном Флоте.
В каждом советском человеке на всю жизнь укоренилось
сознание того, что «защита отечества есть священный долг
каждого гражданина СССР». И каждый советский человек,
когда потребует родина, пойдет в бой против врагов, до
конца выполнит торжественное обещание воина рабочей и
крестьянской армии и будет «все свои действия и мысли на-
правлять к великой цели освобождения трудящихся», как
этого требует присяга.
Фашистские захватчики в звериной ненависти к нашему
народу, к нашей стране готовят вооруженное нападение на
первое в мире социалистическое государство рабочих и
крестьян. Империалистические страны задыхаются в бешеной
гонке вооружений. Малые государства находятся в постоян-
ной опасности подвергнуться иностранному вторжению и по-
терять свою независимость: им грозит опасность разделить
участь Абиссинии и Австрии, подмятых под сапог итальян-
ского и германского фашизма. Идет война, кровопролитная и
жестокая война в Испании и Китае. Мир находится в состоя-
нии предвоенной лихорадки.
И только одна страна в мире — Союз Советских Социа-
листических Республик стоит незыблемым утесом.
320
Враги знают силу нашей родины, силу нашего народа.
Страх перед Красной Армией удерживает даже самых отчаян-
ных фашистских разбойников от военных авантюр против
Советской страны.
Партия, товарищ Сталин учат нас постоянно помнить о
капиталистическом окружении. Мы должны быть в состоянии
постоянной мобилизационной готовности, должны, просто го-
воря, держать всегда порох сухим. Так мы и делаем!
Измена родине, измена присяге, данной трудящимся
СССР, — тяжелейшее преступление. С презрением и негодова-
нием советский народ произносит имена подлых изменников
родины — фашистских наемников, убийц, предателей и под-
жигателей войны. Суровая рука революционного закона бес-
пощадно уничтожила и будет уничтожать право-троцкистских
бандитов, которые хотели в потоках народной крови восста-
новить капитализм в нашей стране, расчленить ее, превратить
ее в колонию фашистских государств.
Советская разведка нанесла фашистским поджигателям
войны тяжелое поражение, но злоба врагов народа не умери-
лась. Они еще будут делать попытки восстановить свою
шпионскую и диверсантскую сеть в нашей стране, будут
пытаться вербовать агентуру среди неустойчивых людей.
Тем бдительнее будет каждый советский гражданин! Тем
бдительнее будут бойцы, командиры и комиссары Красной
Армии!
☆
Якуб КОЛ АС
(Род. в 1882 г.)
КРАСНАЯ АРМИЯ
Красная Армия — это скала,
Львиная храбрость и зоркость орла,
Чести, свободы пламенный щит.
Красная Армия — это гранит,
Воля стальная и сила земли,
Где новые зори над миром взошли.
Красная Армия — грозный народ,
I Красная Армия — мужества взлет,
Великого сердца горячая кровь,
Наша уверенность, слава, любовь.
Красная Армия — символ побед,
Красная Армия — солнечный свет,
Страшен железный ее ураган,
Красная Армия — смерть для врага!
☆
21 За нашу Советскую Родину
321
Демьян БЕДНЫЙ
СОВЕТСКИЙ ЧАСОВОЙ
(Баллада)
Заткало пряжею туманной
Весь левый склон береговой.
По склону поступью чеканной
Советский ходит часовой.
Во мгле туманной берег правый.
' За темной лентою Днестра
Припал к винтовке враг лукавый,
В чьем сердце ненависть остра.
Кто он? Захватчик ли румынский?
Иль русский белый офицер?
Иль самостийник украинский?
Или махновский изувер?
Пред ним, дразня его напевом
Рабочей песни боевой,
На берегу на том, на левом, ,
Советский ходит часовой.
Лукавый враг — стрелок искусный,
Послал он пулю, знал куда.
Но не ушел убийца гнусный
От справедливого суда:
В кругу ль убийц, ему подобных,
Наедине ли, — все равно,
Под вихрь и чувств и мыслей злобных
Ему мерещится одно:
Там, над Днестром, во мгле туманной,
Все с той же песнью боевой,
Все той же поступью чеканной
Советский ходит часовой!
1922 г.
☆
322
Герой Социалистического Труда
А. С. ЯКОВЛЕВ
(Род. в 1906 г.)
О ВЕЛИКОМ И ПРОСТОМ ЧЕЛОВЕКЕ
(Из книги «Рассказы конструктора»)
После первой встречи с товарищем Сталиным мне прихо-
дилось еще не раз встречаться с ним по работе, и все больше
и больше раскрывается передо мной образ этого великого че-
ловека.
Сталин во всем, что касается лично его, исключительно
скромен.
Одевается он просто. До войны он носил обычно серый
френч, особого типа — даже, собственно, не френч, а удоб-
ную, не стесняющую движений тужурку, — такого же ма-
териала серые брюки и легкие удобные сапоги из мягкой
кожи.
Во время разговора он мягко прохаживается по каби-
нету. Слушая собеседника, очень редко перебивает его, дает
высказаться до конца.
Я заметил, что на заседаниях в правительствен-
ных учреждениях ему часто посылают записки. Он всегда
прочитает записку, сложит аккуратно и положит в карман.
Ни одна из них не остается без внимания.
Сталин не терпит поверхностности и совершенйо безжа-
лостен к тем, кто при обсуждении какого-нибудь вопроса про-
являет незнание дела. Таких людей он остро и едко критикует,
поэтому выступать легкомысленно в его присутствии отпадает
охота раз и навсегда.
Требовательность в работе — характерная черта Сталина.
Не раз мне приходилось быть свидетелем такого раз-
говора. Дается какое-нибудь задание ответственному работ-
нику. Тот говорит:
— Товарищ Сталин, срок мал, и дело это очень
трудное!
А Сталин в ответ:
— А мы здесь только о трудных делах и говорим. По-
тому-то вас и пригласили сюда, что дело трудное. Скажите
лучше, какая вам нужна для этого помощь, и сделайте все,
что надо, и к сроку.
Сталин любит, чтобы на его вопросы давали короткий,
прямой и четкий ответ, без вихляний. Обычно тот, кто в пер-
вый раз бывает у него, долго не решается ответить на задан-
ный вопрос, старается хорошенько обдумать ответ, чтобы не
попасть впросак. Так и я первое время, прежде чем ответить
товарищу Сталину на какой-нибудь вопрос, мялся, смотрел
в окно, на потолок.
21*
323
А Сталин, смеясь, говорит:
— Вы на потолок зря смотрите, там ничего не напи-
сано. Вы уж лучше прямо смотрите и говорите, что думаете.
Это единственное, что от вас требуется.
Как-то на прямо поставленный вопрос я затруднился от-
ветить — не знал, как воспримет мой ответ Сталин, понра-
вится ли ему то, что я скажу.
Он заметил это и серьезно сказал:
— Только, пожалуйста, отвечайте так, как вы сами ду-
маете. Не старайтесь сказать то, что мне может понравиться.
В разговорах со мной не нужно этого. Мало пользы получится
от нашего разговора, если вы будете угадывать мои желания.
Не думайте, что если вы скажете невпопад с моим мнением,
эго будет плохо. Вы специалист. Мы с вами разговариваем
для того, чтобы у вас кое-чему поучиться, а не только, чтобы
вас учить.
Характеризуя одного руководящего работника, которого
в свое время освободили от должности, товарищ Сталин
сказал:
— Что в нем плохо? Прежде чем ответить на какой-ни-
будь вопрос, он прямо-таки по глазам старается угадать, что
нужно ответить, чтобы не получилось невпопад, как сказать,
чтобы угодить. Такой человек, сам того не желая, может при-
нести большой вред делу.
Как-то раз Сталин сказал:
— Если вы твердо убеждены, что правы, и сумеете до-
казать свою правоту, никогда не считайтесь с чьими-то мне-
ниями, а действуйте так, как вам подсказывает ваш разум и
ваша совесть.
Сталин не терпит безграмотности. Когда ему дают негра-
мотно составленный документ, он возмущается:
— Вот безграмотный человек! А попробуйте упрекнуть —
сейчас начнет свою неграмотность объяснять рабоче-кре-
стьянским происхождением. Это неправильно. Это некультур-
ность, неряшливость. Особенно в оборонном деле недопустимо
рабочим и крестьянским происхождением объяснять недо-
статки своего образования, свою техническую неподготовлен-
ность, некультурность или незнание дела. Враги нам скидки на
социальное происхождение не сделают. Именно потому, что
мы рабочие и крестьяне, мы должны быть всесторонне и без-
укоризненно подготовлены по всем вопросам не хуже
врага.
Некоторым из командиров армии, которые пытались не-
достаточное знание дела и, особенно, сложной боевой техники
искупить своей личной храбростью и презрением к опасности,
Сталин говорил не раз:
— Многие у нас кичатся своей смелостью. Одна смелость
без отличного овладения боевой техникой ничего не даст.
324
Одной смелости, одной ненависти к врагу недостаточно. Как
известно, американские индейцы были очень храбрыми
людьми, но и они ничего не могли сделать со своими луками
и стрелами против белых, вооруженных ружьями.
При решении отдельных вопросов в узком кругу лиц,
имеющих отношение к обсуждаемому делу, Сталин дает вы-
сказаться по желанию всем присутствующим. У некоторых он
сам спрашивает мнение и затем подводит итоги. Потом подо-
двигает кому-нибудь лист бумаги, карандаш и говорит:
— Пишите.
И сам диктует какой-нибудь важный документ.
Однажды пришлось мне писать под его диктовку. Я ста-
рался не сделать ни одной грамматической ошибки. А он дик-
тует и нет-нет да подойдет и через плечо поглядит, как полу-
чается. Вдруг он остановился, посмотрел написанное и моей
же рукой с карандашом поставил запятую.
В другой раз я не совсем удачно построил фразу. Сталин
и говорит:
— Что же вы подлежащее после сказуемого поставили?
С подлежащим у вас что-то не в порядке! Вот как нужно! —
И поправил.
После этого случая я очень внимательно перечитал грам-
матику русского языка.
Правильному, грамотному изложению мысли товарищ
Сталин придает очень большое значение.
— Если человек не может грамотно, правильно изложить
свои мысли, значит, он и мыслит также бессистемно, хаотично.
Как же он в порученном деле наведет порядок?
Сам Сталин и окружающие его работают с необычайной
четкостью.
Однажды вызвали меня в правительство и дали одно важ-
ное задание. Я взялся его выполнить.
Сталин сказал:
— Это срочное дело, его нужно очень быстро выполнить,
и мы решили поручить его вам. Чем нужно помочь?
Я говорю:
— Ничего не нужно, все у меня есть для того, чтобы
сделать.
— Хорошо, если что будет нужно, вы не стесняйтесь, зво-
ните, обращайтесь за помощью.
Тут я вспомнил:
— Товарищ Сталин, есть просьба! Но вопрос уж очень
маленький, стоит ли вас утруждать?
— Пожалуйста.
— При выполнении этого задания будет много разъездов
по аэродромам, а у меня на заводе плохо с автотранспортом.
Мне нужны две машины «М-1».
325
— Больше ничего? Только две машины?
— Да, больше ничего. Все остальное у меня есть.
И меня отпустили.
Я поехал тут же на завод. Приехал, а меня встречает за-
меститель и говорит:
— Александр Сергеевич, сейчас звонили из Наркомата
автотракторной промышленности, просили прислать человека
с доверенностью и получить две машины «М-1».
И дает мне подписать доверенность. Я подписал, и че-
рез сорок минут две новенькие машины «М-1» были уже на
заводе.
А через час мне позвонил секретарь товарища Молотова
и спросил, получили ли мы автомашины. Это была уже про-
верка исполнения. Я и подумал: вот сталинский стиль работы,
вот как нужно работать всем!
В государственной работе товарищу Сталину приходится
встречаться со многими людьми. Он любит новых людей, лю-
бит изучать их, знать, что каждый собой представляет,
что кому можно поручить, на что человек способен. Часто
в деловом разговоре у него проскальзывают шутки,
остроты.
Однажды мы были у Сталина по какому-то вопросу. Во
время беседы речь коснулась работников, не совсем хорошо
себя проявивших, и Сталин вскользь заметил:
— Вот Мильтиад и Фемистокл из Замоскворечья!
Сказал и внимательно посмотрел на нас: поняли шутку
или нет? Я не совсем понял и задал вопрос:
— Почему из Замоскворечья?
— А вы знаете, кто были Мильтиад и Фемистокл?
— Полководцы в древней Греции.
— А чем они отличились?
— В битвах каких-то, а чем, точно не знаю.
Мне сделалось очень стыдно за свое незнание истории
древней Греции.
Как-то характеризуя одного работника, Сталин сравнил
его с одним из чеховских персонажей в рассказе «Свадьба».
Сказал, а потом спрашивает:
— Помните этот рассказ?
— Нет, не помню, товарищ Сталин!
— Неужели вы Чехова не читали?.
— Читал всего Чехова несколько раз, а этого рассказа
не помню.
— Есть вещи, которые запоминаются.
Опять мне стало стыдно. А ведь я считал себя начитан-
ным и культурным человеком!
326
Технический ли идет разговор или на политическую тему,
Сталин любит приводить подходящие к случаю примеры из
истории, мифологии, из классической литературы.
Он замечательно, с большим юмором цитирует некоторые
места из «Истории одного города» и безжалостно высмеивает
тех, у кого еще кое-что сохранилось от щедринских героев.
Намечалось испытание одной новой машины. Провести
его нужно было очень срочно. И вот нашлись современные
пошехонцы, предложившие отвезти машину для испытания
далеко от завода на том основании, что летчики, которые
должны были испытывать ее, находятся там.
Сталин сказал: ।
— Зачем же машину везти? Проще летчикам сюда при-
ехать. Кто же так работает! Почему не подумаете? С глупов-
цев пример берете. Знаете, как они теленка на баню тащили,
а Волгу толокном замесили?
Как-то поздно ночью после затянувшегося делового раз-
говора в служебном кабинете Сталин пригласил всех присут-
ствовавших к себе домой поужинать:
— На сегодня, кажется, хватит. Не знаю, как другие, а я
проголодался. Специально никого не приглашаю, чтобы это
не приняли как обязательное и обременительное, а кто хочет
поужинать, милости просим!
Ну кто откажется со Сталиным поужинать? Часто ли при-
ходится получать такие приглашения?
Все идут вместе с ним на квартиру. К приходу гостей в
столовой уже накрыт стол. Обстановка в квартире у товарища
Сталина скромная и строгая. Поражает обилие книг.
Даже в столовой по стенам стоят шкафы, битком набитые
книгами.
Разговор за ужином касается самых разнообразных тем:
политических, международных, вопросов техники, литературы,
искусства. При этом все собеседники очень свободно и непри-
нужденно высказываются. Нет атмосферы подчинения, связан-
ности — все равны.
Сталин часто обращается за справками к книгам. Увлек-
шись каким-нибудь вопросом, он идет к книжному шкафу,
достает нужную книгу. Если разговор касается географии,
тогда он берет свою старую, уже потертую карту и го-
ворит:
— Посмотрите по моей карте. Правда, она истрепалась
вся, но еще служит.
Речь Сталина всегда Насыщена литературными приме-
рами. У него редкая память — большие отрывки из отдельных
произведений он приводит почти дословно. Особенно часто он
вспоминает Горького, Чехова, Салтыкова-Щедрина. Он внима-
тельно следит за современной литературой и всегда в курсе
последних литературных новинок.
327
Как-то зашел разговор о приключенческой литературе, о
произведениях Майн-Рида и Фенимора Купера. Сталин сказал,
что в детстве он увлекался романами этих писателей.
Сталин исключительно деликатен в обращении с людьми,
вежлив и внимателен к собеседникам. Вызывая к себе, он
всегда спрашивает:
— Вы не очень заняты?
Или:
— Могли бы вы сейчас без ущерба для дела, ко мне при-
ехать?
— Ну конечно, товарищ Сталин!
— Тогда приезжайте быстрее.
Первое время, когда я не был еще заместителем наркома
авиационной промышленности, каждый раз, когда я уходил,
Сталин спрашивал:
— Машина есть?
Это чтобы довезти, если нет машины.
Сталии часто ставит в пример жизнь и работу Владимира
Ильича Ленина. Он любит вспоминать о Ленине. Однажды
он рассказывал такой случай.
В 1918 году советское правительство решило переехать
из Петрограда в Москву. Время было тревожное, в
Москве только что был подавлен мятеж эсеров и мень-
шевиков.
— Когда мы приехали в Москву, — рассказывал
Сталин,— мы, спутники Владимира Ильича, очень боялись за
его безопасность. Поэтому, когда мы увидели, что ехать нужно
в открытой машине, мы посадили Ленина, а сами вокруг него
встали, чтобы не было видно Ильича и чтобы прикрыть его в
случае покушения. Владимир Ильич никак не хотел с этим
примириться и требовал, чтобы мы тоже сели рядом с ним.
Но мы отказались и всю дорогу ехали стоя.
Замечательную школу проходит каждый, кто встречается
по работе с товарищем Сталиным. Каждый разговор с ним
оставляет глубокий след. После каждой встречи ощущаешь
свой политический и деловой рост.
1950 г.
☆
323
СУЛЕЙМАН СТАЛЬСКИЙ
РОД ИНА 1
Сулейман Стальский (1868—1937 гг.)—на-
родный поэт Дагестана. Его стихи о Родине, о
большевистской партии, о Сталине получили
широкую известность среди народов СССР.
Одна на свете есть страна,
Ей слава всех времен дана.
Я знаю, речь моя бедна,
Чтоб Родину, воспеть достойно.
Необозрим ее простор
От волжских вод до снежных гор;
Узорный солнечный убор
Покрыл ее чело достойно.
В кольце могучих городов
Не молкнет говор поездов,
В морях и выше облаков
Проходят корабли достойно.
Страна, где уничтожен гнет,
Где сильный слабого не гнет,
Где воздают труду почет
И труд свой берегут достойно.
Где счастье входит в каждый дом,
Где жизнь в нарядё золотом,
Где вновь испытанным зерном
Поля засеяны достойно.
Одна на свете есть страна,
Ей сила всех времен дана,
Любая песнь пред ней бледна
И зваться песней не достойна.
Живет здесь богатырь народ,
Он строй счастливый создает,
Весь мир он наново кует,
Чтоб человек в нем жил достойно.
__________ /
1 Печатается с сокращениями.
329
к
* *
*
Товарищ мой, в такой стране
Впервые жизнь открылась мне.
На кабардинском скакуне
Догнал я молодость, счастливый.
Одна страна, один народ,
Всех стран надежда и оплот!
И каждый честный здесь найдет
Свою семью и дом счастливый.
И всем доступен, как родник,
Во всей стране один язык, —
Он в сердце каждого проник:
Язык большевиков счастливый.
Здесь нет рабов, здесь нет господ,
Страной здесь правит сам народ,
И каждый труженик несет
На благо всем свой труд счастливый.
И где б ногой я ни ступил,
Какую б воду я ни пил —
Я дома! И по мере сил
Я славлю в песнях край счастливый.
Вокруг меня огни в горах,
Сады взросли на пустырях,
Плоды пылают на ветвях,
И соловей поет счастливый.
Вот новых фабрик корпуса,
Заводов новых голоса,
Грядущих городов леса
И смех строителей счастливый.
Я славлю тысячи дорог,
Юг, запад, север и восток,
Грузинский древний городок,
Где вождь родился в день счастливый,
Цветов абхазских лепестки,
Вершин кавказских ледники,
Туркменистанские пески
И воздух северный счастливый.
Я славлю Рубас-чай и Дон,
Эльбрус, что солнцем озарен,
330
Как солнце, ясный наш закон
И сердце мира — Кремль счастливый.
Со всех концов видна Москва,
Небес московских синева,
Кремлевских башен кружева
И герб на знамени счастливый.
И всюду слышен, всюду жив
Могучий сталинский призыв, —
Народы мира окрылив,
Творит он жизнь страны счастливой.
Как всем другим, он слышен мне, .
Меня со всеми наравне
На кабардинском скакуне
Несет он вдаль путем счастливым.
* *
*
Товарищ милый, мир велик,
Но был он скуп, жесток и дик,
И вот явился большевик,
Чтоб переделать мир достойно.
Чтоб стал он щедрым, как весна,
Прозрачней меда, слаще сна,
Чтоб был он радостней вина
В кругу друзей, в пиру достойном.
Но враг не спит: его гнетет
Советов солнечный восход.
Он шлет убийц. Страшись, урод,
Наказан будешь ты достойно!
Напрасно, крадучись в ночи,
Готовят бойню палачи,—
Красноармейские мечи
С врагами справятся достойно.
Настанет день, настанет час,
Страна на подвиг кликнет нас.
Всю силу сердца, зоркость глаз
Мы отдадим борьбе достойно.
Мы ногу в стремя занесем.
Мы наши крылья развернем —
И грянем, как весенний гром, /
Вооруженные достойно.
‘331
Одна на свете есть страна,
Ей воля всех времен дана,
Чтоб правду всех времен она
Взрастила на земле достойно.
И нет на свете силы той,
Чтоб заслонить ей путь прямой, —
Могучей сталинской броней
Одета грудь ее достойно.
☆
Герой Советского Союза
В. П. ЧКАЛОВ
СПАСИБО СТАЛИНУ, СПАСИБО ПАРТИИ
(Из книги «Наш трансполярный рейс»)
СТАЛИН —ЭТО СИМВОЛ ПОБЕДЫ В АВИАЦИИ
Слово Сталина в авиации звучит как призыв к победе.
Сталина летчики любят крепко, по-особенному, всей душой.
И Сталин любит летчиков, Сталин лелеет, бережет их.
Нельзя не вспомнить несколько фактов заботливого, бе-
режливого отношения Сталина к «самому ценному капиталу»
нашей страны — к людям.
...Товарищ Сталин осматривал модель одной машины,
сконструированной инженером С. Ильюшиным. Когда кон-
структор закончил объяснения, товарищ Сталин, внимательно
слушавший, спросил:
— А как вы обеспечили экипажу возможность покинуть
самолет в случае аварии в воздухе?
Тогда С. Ильюшин тут же на модели показал технику
выбрасывания с парашютом. Товарищ Сталин заметил, что
для человека, находящегося в задней кабине, нужно обеспе-
чить возможность более быстрого выбрасывания, и в частно-
сти, предложил расширить нижний люк. В этом штрихе —
большая забота о человеке.
...Однажды у летчика Коккинаки в высотном полете отка-
зался работать кислородный прибор. Летчик успел быстро
спуститься вниз, не потеряв сознания. Об этом узнал Сталин,
и когда Коккинаки обратился за разрешением совершить по-
лет на побитие рекорда, Сталин спросил:
— А у вас в порядке кислородное оборудование?
332
2 мая 1935 г. на Центральном аэродроме им. Фрунзе я
был представлен товарищу Сталину. Он задал мне ряд
вопросов, внимательно выслушивал мои ответы и затем
спросил:
— Почему вы не пользуетесь парашютом, а обычно ста-
раетесь спасти машину?
Я ответил, что летаю на опытных, очень ценных машинах,
губить которые жалко. Обычно стараешься спасти машину, а
вместе с ней и себя.
— Ваша жизнь дороже нам любой машины, — сказал
Сталин.
Долгое время я ходил под впечатлением сталинских слов.
Много дней я обдумывал все сказанное им и сделал для себя
ряд практических выводов: стал летать много дисциплиниро-
ваннее, чем летал раньше, стал в воздухе спокойнее. Меня
поразила ясная сила сталинских слов: жизнь летчика дороже
машины!
Мне выпало счастье несколько раз встретиться и разго-
варивать с товарищем Сталиным. И всегда встречи с ним вы-
зывают у меня целый поток новых мыслей, идей, проектов.
Я иногда начинаю мечтать о таких вещах, которые раньше
казались неосуществимыми.
Такое восприятие сталинских слов, сталинской заботы,
его-ласки — не только у меня, а у каждого летчика, у каж-
дого конструктора нашей страны, встречавшегося и когда-
либо разговаривавшего со Сталиным. Авиация сроднилась со
Сталиным.
Выполняя сложные задания, летчик всегда думает о
Сталине. Летчик учится и лелеет мысль быть отличником: он
готовит самолет, проверяя все, до последней заклепки; он
взлетает, вкладывая все уменье, все мастерство; он в полете
берет от машины все без остатка; он идет на посадку — гор-
дый, счастливый, что он не уронил звания летчика сталинской
авиации.
Когда видишь Сталина в кругу летчиков, — а такие
встречи нередки, — испытываешь особенное счастье, особен-
ную гордость. Разве можно себе представить лучшего друга,
учителя, отца!
Если враг посмеет напасть на нашу родину, как жестоко
поплатится он в первой же схватке с этим отважным, бес-
страшным сталинским племенем. Мы пойдем в бой с именем
Сталина в сердце, и это даст нам безудержную смелость,
бесстрашие и решимость, о которые разобьется любой
враг.
Сталин наш, и мы безраздельно принадлежим ему!
Мы, советские летчики, клянемся партии, правительству,
народам нашей прекрасной родины, что за Сталина мы отда-
дим себя целиком, без остатка!
333
ПО СТАЛИНСКОМУ МАРШРУТУ
Июнь 1936 г. В Центральном Комитете ВКП(б) шло оче-
редное заседание. Дождавшись перерыва, мы подошли
к Серго Орджоникидзе и напомнили ему о своей просьбе раз-
решить полет. Товарищ Орджоникидзе был в курсе наших
работ, но он требовал самой тщательной проверки готовности
самолета и экипажа. Когда мы вновь обратились к нему
с просьбой выяснить судьбу нашего проекта, Серго, рассме-
явшись, сказал:
— Не сидится вам... А машину вы хорошо проверили?
Ну, ладно. Я вас с товарищем Сталиным сведу. Что он
скажет...
Нарком ушел, чтобы побеседовать с товарищем Сталиным.
Взволнованные, мы ожидали его возвращения.
В комнату вошел товарищ Сталин. Поздоровавшись с
нами и пожав нам руки, он спросил:
— В чем дело?. Что вы хотите, товарищ Чкалов?
— Просим Вашего разрешения, Иосиф Виссарионович,
совершить полет к Северному полюсу.
В этот момент к нашей группе подошли тт. Молотов,
Ворошилов и Каганович, которым т. Орджоникидзе сообщил
о нашем проекте.
На минуту воцарилось молчание. Несколько смущен-
ные встречей с вождем народа, мы ждали его ответа. Раз-
решит ли товарищ Сталин полет на полюс? Доверит ли он
нам эту ответственную и почетную задачу? А вдруг он
откажет?
Товарищ Сталин сказал:
— Зачем лететь обязательно на Северный полюс? Летчи-
кам все кажется нестрашным — рисковать привыкли. Зачем
рисковать без надобности?
...Не рисковать напрасно! Это мудрое предостережение
товарища Сталина, в котором еще раз сказались его любовь
к летчикам, его забота о людях, его сердечность, мы никогда
не забудем.
Иосиф Виссарионович показал нам на карте путь: Мо-
сква— Петропавловск-на-Камчатке. Об этой трассе мы ни-
когда не думали. Предложение товарища Сталина было не
только неожиданным, но и очень заманчивым. Путь от Мо-
сквы до Петропавловска-на-Камчатке сулил много новизны.
Надо было лететь над пространством, не облетанным еще ни
одним пилотом. Надо было проложить великую трассу, сое-
диняющую сердце страны — Москву — с ее дальневосточными
границами. Мы немедленно приняли этот маршрут, назвав его
«Сталинским маршрутом». Эти два слова мы написали на
334
фюзеляже самолета, завоевавшего гордую славу нашей авиа-
ционной технике.
Дни и ночи работали мы на аэродроме. Проверяли слож-
ное оборудование машины, разрабатывали трассу полета, го-
товили аварийный запас продовольствия. Дела было по горло.
И каждый день мы чувствовали, как внимательно следит за
нашей подготовкой товарищ Сталин.
Когда были закончены основные подготовительные ра-
боты и оставалось только назначить день отлета «РД» —
Байдуков, Беляков и я были приглашены в Кремль. Здесь
состоялась наша вторая встреча с товарищем Сталиным.
В кабинете, кроме товарища Сталина, были тт. Молотов и
Орджоникидзе.
Мы вошли в кабинет и поздоровались с присутствовав-
шими. Товарищ Сталин сказал:
— Докладывайте, товарищ Чкалов.
Мы повесили карту, и я стал подробно рассказывать о
предстоящем полете. На карту была уже нанесена трасса
перелета.
Наш проект был одобрен. Когда закончилась беседа,
товарищ Сталин, прощаясь с нами, шутливо спросил, указы-
вая на сердце:
— Ну, говорите по совести, как у вас там, все в порядке,
нет ли у вас там червяка сомнения?
— Нет, товарищ Сталин. Мы спокойны, мы готовы к
старту.
Тогда, тепло и дружески пожав нам руки, товарищ
Сталин сказал:
— Ну, хорошо. Пусть будет по-вашему.
Путевка на полет была дана.
Задание вождя народа было выполнено. Закончив пере-
лет по Сталинскому маршруту, мы возвращались в Москву.
Наш любимец «РД» опустился на одном из подмосковных
аэродромов. Товарищ Сталин встречал нас на аэродроме. Он
обнял и поцеловал каждого из нас, подробно расспрашивал
об условиях полета, хвалил. Мы не находили слов, чтобы вы-
разить этому великому человеку свою любовь и преданность.
Мы готовы были вновь подняться в воздух, чтобы повторить
свой перелет, чтобы лететь еще дальше, чтобы завоевать для
своей страны еще один новый рекорд.
Об этих чувствах я рассказал товарищу Сталину и чле-
нам правительства в Кремле, где был организован прием на-
шего экипажа. В Большом Кремлевском дворце собрались
руководители партии и правительства, летчики, конструкторы
и инженеры, работники тяжелой промышленности и Красной
Армии.
335
— За великую награду,—сказал я тогда, обращаясь
к товарищу Сталину,— за такую встречу разрешите нам,
товарищ Сталин, повторить этот маршрут...
...Нам было предложено отдохнуть, и мы поехали на ку-
рорт. Принимали ванны, купались, сражались на теннисных
кортах, на биллиарде...
В это лето выпало нам новое счастье. Неожиданно для
нас мы с семьями были приглашены в гости к товарищу
Сталину... Это необычайно нас взволновало.
Несколько минут мы сидели молча. Но затем побрились,
переоделись и с нетерпением поглядывали на часы. Когда на-
стало время ехать к товарищу Сталину, мы вновь стали вол-
новаться.
...Товарищ Сталин жил на даче, окруженной фрукто-
вым садом. Он встретил нас у парадного входа. Здесь же
стоял т. Жданов. Внимательно оглядев каждого из нас (под-
набрались ли сил на курорте!), товарищ Сталин пригласил
нас всех в сад. Много интересного узнали мы в этот день.
Товарищ Сталин оказался большим знатоком садо-
водства.
Осмотрев сад, мы пошли на веранду. Беседа стала еще
оживленнее. С огромным вниманием слушали мы каждое
слово вождя народа. Речь зашла о парашютах, и товарищ
Сталин сказал:
— Нехорошо, что еще не все летчики пользуются па-
рашютом при аварийных положениях. Лучше построить ты-
сячи новых самолетов, чем губить летчика. Человек — это са-
мое дорогое.
Затем зашел разговор о метеорологии. Оказалось, что
т. Жданов когда-то очень интересовался этой наукой. Во
время нашего перелета он внимательно следил за измене-
ниями метеорологической обстановки.
Весело и непринужденно прошел обед. Гостей было
много. Товарищ Сталин был внимателен к каждому из нас,
предлагал чувствовать себя, как дома.
Мы и здесь не удержались от того, чтобы снова не заго-
ворить о полете на полюс. Иосиф Виссарионович терпеливо
выслушал наши доводы и сказал, что мы еще недостаточно
изучили материалы, что в нашем распоряжении пока мало
ясных метеорологических и других научных данных. Он
снова предупредил, что в таком деле излишняя поспешность
может только все испортить. Одной уверенности в себе
и надежды на машину недостаточно. С этим делом
нельзя рисковать, нужно делать все без «авось», навер-
няка.
В этот день нам выпало большое счастье выслушать рас-
сказ товарища Сталина о годах, проведенных им в царском
подполье, в ссылке...
336
И. В. Сталин и К- Е. Ворошилов в Кремле
С картины А. Герасимова
Сталинский маршрут
С картины В. Прибыловского
В КРЕМЛЕ, У СТАЛИНА
Мы сидели за большим столом. За дверью слышались
шаги и голоса. В зал вошли товарищи Сталин, Молотов,
Ворошилов, Каганович. Мы встаем и пожимаем всем руки.
Товарищ Сталин встречает нас, как своих друзей. Он улы-
бается. Мы сразу чувствуем себя спокойными среди старших
товарищей.
— Что, опять земли нехватает? Опять собираетесь лететь?
— Да, товарищ Сталин, — говорю я. — Время подходит,
пришли просить разрешения правительства о перелете через
Северный полюс.
Слово предоставляется Леваневскому. Он рассказывает о
впечатлениях от недавней поездки в Америку, сообщает об
американских самолетах. И здесь я был вновь поражен огром-
ной осведомленностью товарища Сталина даже в узко-техни-
ческих авиационных проблемах.
Свое выступление я начал с характеристики «РД», ука-
зав, что именно на этом самолете, по нашему мнению, необхо-
димо совершить полет через полюс в Северную Америку.
Я напомнил, что свой предыдущий полет мы прервали только
из-за метеорологических условий, а в баках машины имелась
тогда еще тонна бензина...
— Так, значит, как обстоит у них дело с машиной? —
спросил товарищ Сталин.
— Она давно готова, товарищ Сталин. Вы ведь слышали.
— Да, слышал,— рассмеялся товарищ Сталин.— Впро-
чем, я об этом знал ранее.
На душе отлегло. Значит, товарищ Сталин знал о всей
нашей подготовительной работе. Занятый важнейшими госу-
дарственными делами, он не забывал о нас. Ну, а если он
знал о подготовке, значит...
Товарищ Сталин стал расспрашивать нас о всех подроб-
ностях проведенной работы, причем мы чувствовали, что он
великолепно понимает нас с полуслова, полностью ориентиро-
ван во всех работах.
— Так вы, товарищ Чкалов, говорите, что выбор само-
лета правилен? — спросил он меня.
Потом добавил:
— Все-таки один мотор... Этого надо не забывать.
Я ответил:
— Товарищ Сталин, мотор отличный. Это ведь доказано,
и нет оснований беспокоиться. А кроме того, — пошутил
я,— один-то мотор — сто процентов риска, а четыре — че-
тыреста.
Наступил самый решительный момент. Товарищ Сталин,
задав еще несколько вопросов, немного задумался, а потом
сказал;
— Я — за, но предлагаю обязать командира перелета
22 За нашу Советскую Родину 337
товарища Чкалова в случае малейшей опасности прекратить
полет в Канаде.
Эту фразу товарищ Сталин повторил и мне:
— Прекратить полет при первой угрозе опасности.
Я не знал, какими словами поблагодарить товарища
Сталина за величайшее доверие, оказанное нам. Крепко по-
жимая руку дорогому вождю, я сказал:
— Спасибо, товарищ Сталин, за доверие. Мы оправ-
даем его.
— Зачем же вы меня благодарите, — это я вам должен
сказать спасибо, — ответил товарищ Сталин.
Мы ушли из Кремля окрыленные.
Предстояло в кратчайший срок закончить тренировку и
оснащение машины.
На утро 26 мая мы втроем отправились на аэродром
ЦАГИ и занялись осмотром нашей машины.
ЗАДАНИЕ СТАЛИНА ВЫПОЛНЕНО
Начались горы, окружающие долину Мэкензи.
Облачность стала более плотной и скрыла землю. Высо-
та— 5500 метров. Беляков сообщает, что кислорода имеется
только на один час полета.
Стало холодно. Внутри кабины замерзла вода. Все пре-
вратилось в лед. Идем на малых оборотах. Увеличивать
число оборотов никто из нас не рискнул бы. Горючее надо
расходовать осторожно: обход циклона неизбежно повлечет
усиленный расход бензина.
45 часов полета на высоте 4000—4500 метров дают себя
знать. Становится необходимым гораздо чаще сменяться, а
главное, чаще прикладываться к кислороду. Больше часа те-
перь у штурвала не просидишь...
Самолет веду прежним курсом, через Скалистые горы —
к океану. Идем бреющим полетом над облаками. Просидев
час, прошу смены. Впереди облачность повышается. Высота —
6100 метров. Облака лезут еще выше. Егор влезает в них.
Мутная масса запеленала нас.
По расчетам, скоро должен быть берег. Кислород кон-
чился. Нужно снижаться. Без кислорода лететь на такой вы-
соте нельзя. За час полета самолет снизился до 4 тысяч мет-
ров. Вскоре показалась вода, — значит Скалистые горы
пройдены. Мы над Тихим океаном. На пересечение гор
затрачено свыше четырех часов полета. Берега закрыты
туманом. Солнца нет. Определить, где мы находимся, невоз-
можно.
В 1 час 20 минут туман разорвался, и слева показались
какие-то острова. Беляков объявил, что мы подходим к север-
ной оконечности островов Шарлотты.
338
Самолет летит вдоль берега. Ночь. В кабине горит свет.
Опять появились облака. Зажгли бортовые огни. Снова на-
чался слепой полет. Опять набор высоты. За бортом — ледя-
ная крупа. Темно. Хочется пить. Байдуков просит того же.
Но воды нет. Есть лед. Сосем ледышки.
Высота — 4500 метров. Ночь над Тихим океаном кон-
чается. Горизонт на востоке розовеет. Звезды гаснут. Внизу
слева заблестели огни какого-то города. Опускаемся ниже.
Началась Северная Америка.
60 часов полета. Белякова забросали вызовами. Все они
на английском языке. Разобраться в них невозможно, он
настраивается на Сиэттль. Оказывается, Сиэттль уже по-
зади. Нужно ждать маяка Портланда. Наконец, появился
маяк Портланда. По его позывным сигналам идем
уверенно.
Смотрю на карту. Река Колумбия. На левом берегу го-
род. Это Портланд. Мы уже 62 часа в полете.
Идет дождь. В расходном баке бензин кончается.
Надо заканчивать полет, садиться. Мы — над городом
Юджин. Как поступить? Решаем повернуть назад к Порт-
ланду. Несемся над разорванными клочьями тумана, над
лесами, над реками. Даю карту Егору. По ней видно, что
военный аэродром чуть дальше — у города Ванкувера. Летим
туда.
Летим совсем низко. Байдуков осматривает посадочное
поле. Узкий аэродром. Ангары. Знаков никаких.
Вираж. Мы несемся над землей.
— Газ давай! — кричу я Егору. Иначе попали бы в ка-
кую-то запаханную часть поля. Колеса коснулись американ-
ской земли. Беляков как ни в чем не бывало продолжал на-
чатую им еще в воздухе уборку самолета. Я кричу ему:
«Саша! Сели!» Никакого впечатления. Он собирает какие-то
веревочки, клочки бумаги, складывает карты, штурманские
«пожитки». Чего стоит такое доверие к нам, пилотам, штур-
мана Белякова! Он не сомневался в благополучной посадке,
как и я не сомневался, что Саша Беляков всегда даст пра-
вильный курс.
Говорят, что мы трое — совершенно различные по харак-
теру люди. Мне трудно судить об этом. Быть может, это и
так, но одно достоверно: мы — неплохо сработавшийся кол-
лектив. Мы знаем друг друга, знаем достоинства и недостат-
ки каждого и, что особенно важно, доверяем друг другу.
Это доверие, которое окрепло во время первого совместного
перелета, помогало нам. Я мог спокойно спать, отдав штур-
вал Егору Байдукову на несколько часов слепого полета в
тяжелой метеорологической обстановке. Я знал — Егор
отлично проведет машину.
22*
339
Несмотря на все трудности, нас ни разу не покидала
бодрость, вера в благополучное завершение полета. Источник
бодрости мы черпали в чувстве близости советского народа, в
сознании, что о нас заботится и думает дорогая родина, что
о нас вспоминает и следит за нашим полетом товарищ
Сталин. С такими чувствами никакие циклоны не
страшны!
Полет был закончен 20 июня в 16 часов 30 минут по
Гринвичу, или в 19 часов 30 минут по московскому времени.
Шел дождь.
СНОВА В КРЕМЛЕ, У СТАЛИНА
...Поезд мчится к столице. Мы уже видим Москву.
Белорусский вокзал. Выходим из вагона. Встреча с род-
ными, друзьями, знакомыми. Минута незабываемого волне-
ния. Выходим на площадь. Она полна народа. Мы едем ули-
цами столицы. Нас приветствуют тысячи дорогих и близких
нам москвичей.
Красная площадь... Я смотрю на звезды кремлевских ба-
шен, волнуюсь... И как же не волноваться, когда знаешь, что
сейчас увидишь любимого Сталина!
Мы входим в Георгиевский зал. Здесь собрались друзья,
товарищи и помощники по организации перелета из Москвы в
Северную Америку.
Но вот зал наполнился приветственными возгласами, ра-
достным, ликующим гулом. Входят руководители партии и
правительства, входит наш родной и любимый товарищ
Сталин. За ним идут товарищи Молотов, Каганович, Вороши-
лов, Калинин, Микоян.
Товарищ Сталин приглашает нас за стол президиума.
Преисполненный огромного счастья и радости, я иду к
Сталину, за мной — Байдуков и Беляков.
Товарищ Сталин крепко жмет нам руки, обнимает. Он
целует Байдукова, Белякова и меня, как родной отец. С нами
здороваются, нас поздравляют и обнимают лучшие соратники
товарища Сталина.
Мы садимся за стол президиума. Идет оживленная бе-
седа. Товарищ Сталин подробно расспрашивает нас о пере-
лете, интересуется, какие трудности мы встречали на своем
пути.
Здесь же я передаю товарищу Сталину дар русской сек-
ции Интернационального рабочего ордена США — серебряную
скульптуру. На точеном пьедестале три орла распахнутыми
крыльями поддерживают земной шар. Континенты Европы и
Америки соединены чертой, проходящей через полюс. А над
этой точкой парит самолет, на фюзеляже которого надпись:
«Сталинский маршрут».
340
Вечер подходит к концу. Мы прощаемся с руководите-
лями партии и правительства.
Мы уходим из Кремля, полные готовности выполнить лю-
бое задание партии, любое задание Сталина.
...Большое спасибо Вам, Иосиф Виссарионович! Пусть
знают враги, что по первому зову правительства в воздух
подымутся тысячи сталинских орлов, воспитанных Вами, и
грудью защитят свою страну.
☆
В. МАЯКОВСКИЙ
СТИХИ О СОВЕТСКОМ ПАСПОРТЕ
Я волком бы
выгрыз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но эту...
По длинному фронту
купе
и кают
чиновник
учтивый
движется.
Сдают паспорта,
и я
сдаю
мою
пурпурную книжицу.
К одним паспортам —
улыбка у рта.
К другим —
отношение плевое.
С почтеньем
берут, например,
паспорта
с двухспальным
английским левою.
341
Глазами
доброго дядю выев,
не переставая
кланяться,
берут,
как будто берут чаевые,
паспорт
американца.
На польский —
глядят,
как в афишу коза.
На польский —
выпяливают глаза
в тугой
полицейской слоновости —
откуда, мол,
и что это за
географические новости?
И не повернув
головы кочан
и чувств
никаких
не изведав,
берут,
не моргнув,
паспорта датчан
и разных
прочих
шведов.
И вдруг,
как будто
ожогом,
рот
скривило
господину.
Это
господин чиновник
берет
мою
краснокожую паспортипу.
Берет —
как бомбу,
берет —
как ежа,
342
как бритву
обоюдоострую,
берет,
как гремучую
в 20 жал
змею
двухметроворостую.
Моргнул
многозначуще
глаз носильщика,
хоть вещи
снесет задаром вам.
Жандарм
вопросительно
смотрит на сыщика,
сыщик
на жандарма.
С каким наслажденьем
жандармской кастой
Я был бы
исхлестан и распят
за то,
что в руках у меня
молоткастый,
серпастый
советский паспорт.
Я волком бы
выгрыз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но эту...
Я
достаю
из широких штанин
дубликатом
бесценного груза.
Читайте,
завидуйте,
я —
гражданин
Советского Союза.
343
Герой Социалистического Труда
В. А. ДЕГТЯРЕВ
(1880—1948 гг.)
ЗАДАНИЕ ВОЖДЯ
В январе 1940 года мне исполнилось шестьдесят лет.
Я встал, как всегда, рано и стал собираться на работу, а
вечером надеялся принять гостей и отметить день своего
шестидесятилетия.
Утро было тихое, морозное. Окна мерцали синеватым
узором.
Побрившись и умывшись, я включил радио и вышел в
столовую, где жена хлопотала с завтраком.
Она поздравила меня с днем рождения, мы закусили и
занялись чаепитием, слушая последние известия.
Вдруг голос диктора заставил нас насторожиться.
— Указ Президиума Верховного Совета СССР о награ-
ждении конструктора Дегтярева...
Мы с недоумением взглянули друг на друга.
А диктор отчетливо и громко продолжал:
«За выдающиеся успехи в деле изобретения и конструи-
рования новых, особо важных образцов вооружения Красной
Армии присвоить товарищу Василию Алексеевичу Дегтяреву
звание Героя Социалистического Труда с вручением высшей
награды СССР ордена Ленина и выдать денежную премию в
размере пятидесяти тысяч рублей...»
— За что мне такая высокая честь? — спрашивал я себя
и жену. И в волнении стал ходить по комнате.
Да и было отчего волноваться. Ведь до сих пор это
высокое звание было присвоено лишь одному товарищу
Сталину.
Раздался телефонный звонок. Дрожащими руками я снял
трубку и услышал радостный голос секретаря партийной
организации:
— Поздравляю вас, Василий Алексеевич, от души, от
всего сердца, желаю вам всяческих удач!
Я с трудом дослушал его слова.
Описать радость, охватившую меня, нет сил. Слезы
неудержимо катились из глаз. Я не знал, за что взяться.
Писать ли правительству благодарственное письмо, итти ли
к товарищам или отвечать на бесконечные поздравления по
телефону друзей, родственников, знакомых и даже совсем
неизвестных мне людей.
— Пойду в мастерскую, там ждут меня товарищи по ра-
боте, которым я немало обязан своими успехами.
Принесли телеграмму, но слезы радости мешали читать,
и я передал ее жене.
344
«В день вашего шестидесятилетия, — читала она, —
желаю вам счастья, постоянного здоровья, многих лет жизни
и дальнейшей творческой деятельности на благо нашей
родины. ВОРОШИЛОВ».
Несколько раз перечитав телеграмму, я положил ее в
карман и заторопился.
Вечером в городском клубе рабочие и ИТР устроили мне
настоящий юбилей. Я был очень смущен этим чествованием
и мечтал лишь о том, чтобы меня поскорей отпустили домой.
Вдруг директор клуба подбежал к столу президиума:
— Василий Алексеевич, вас срочно к телефону, вызывает
Москва, лично товарищ Сталин.
Я поднялся и поспешил к телефону.
Когда я, счастливый и сияющий, снова вышел на сцену,
меня оглушили аплодисменты. Уже все знали, что мне звонил
и со мной говорил товарищ Сталин. И каждый был до глу-
бины души тронут и горд тем, что Иосиф Виссарионович ока-
зал такую честь их товарищу по работе.
Меня попросили выйти на трибуну и потребовали, чтоб
я слово в слово передал, что сказал товарищ Сталин.
А когда они узнали, что товарищ Сталин поздравил меня
с высокой наградой и пригласил приехать к нему, в зале с но-
вой силой загремели аплодисменты, все встали, раздались
восторженные крики:
«Да здравствует товарищ Сталин!»
«Великому Сталину ура!»
Долго, очень долго не смолкали аплодисменты и возгласы.
Потом выступали с приветствиями многие товарищи. Но
что они говорили, я не слышал. Сидел в президиуме, был
в центре внимания и в то же время как бы отсутствовал.
Я был поглощен воспоминаниями о разговоре с вождем нашей
партии и народа товарищем Сталиным и мыслями о предстоя-
щей встрече с ним.
Неужели осуществится моя самая заветная мечта?
Неужели мне доведется увидеть товарища Сталина, погово-
рить с ним, пожать его руку!
На другой день утром, укутавшись в теплую шубу, я си-
дел в легковой машине, которая мчала меня в Москву.
Вот оно шоссе Энтузиастов — благоустроенная авто-
страда, с обеих сторон окруженная величественными много-
этажными домами. Да ведь это бывшая Владимирка, мрачная
дорога каторжан и ссыльных.
Как преображают мир советские люди! Вот показались
трубы бывшего завода Гужон. Теперь это гордость советской
металлургии, новый прославленный завод «Серп и молот».
А вот и Кремль. Машина мягко прошуршала по расчи-
щенной дорожке и остановилась у подъезда величественного
дворца...
345
В тот же вечер я возвращался обратно. Все мысли, все
силы моей души теперь были сосредогочены на одном — на
задании товарища Сталина. Нужно было увеличить емкость
магазина в сконструированном мной пуле мете-пистолете.
И сделать это срочно, спешно, немедленно. На Карельском
перешейке шли ожесточенные бои с белофиннами, и был до-
рог каждый час.
Я дал слово товарищу Сталину, что новый магазин для
пулемета-пистолета будет готов через семь дней, и теперь ду-
мал над тем, как бы еще сократить этот срок.
Вернулся я ночью. Но я не хотел, не имел права терять
ни одной минуты.
Тут же были собраны конструкторы, инженеры и мастера
опытной мастерской.
Очень кратко, экономя каждую минуту, я доложил о за-
дании товарища Сталина и призвал коллектив к напряженной
работе.
Наши работники без лишних слов обязались выполнить
задание вождя досрочно.
Я не пошел домой. От меня зависела работа других.
Я должен был придумать и с помощью инженеров рассчитать
конструкцию нового магазина. Мысль о его создании созрела
еще дорогой. Встреча с товарищем Сталиным меня вдохно-
вила. Теперь эту мысль следовало воплотить в чертежи и ме-
талл. Началась горячая работа. Такая работа, когда забы-
ваешь о доме, о семье, о еде, даже о сне и весь отдаешься
труду, уходишь в него, живешь и дышишь им.
Я твердо верил, что мы с нашим дружным, трудолюби-
вым коллективом сдержим обещание, данное любимому
вождю.
Сознание того, что мы выполняем личное задание
товарища Сталина, преобразило людей. Они стали более под-
тянутыми, строгими, сосредоточенными. Что бы они ни де-
лали: обтачивали ли деталь, подгоняли ли допуски — чув-
ствовалось, что они работают с душой и с полной ответствен-
ностью за порученное им дело.
Я не раз вспоминал о том, в каком одиночестве приходи-
лось работать конструкторам до революции.
Теперь можно было поделиться своими замыслами с
товарищами, найти помощь и поддержку. Тогда работал оди-
ночка, сейчас творцом была могучая коллективная мысль.
Я не говорю уже о том, что нами двигала великая любовь
к Родине, страстное желание сделать ее еще более могучей
в боевом отношении.
Прошло всего пять дней, и новый магазин пулемета-пи-
столета был опробован. Он показал отличные результаты, уве-
личив почти вдвое боеспособность оружия.
Эти дни я запомнил на всю жизнь.
346
Я много раз рассказывал товарищам по работе о своей
встрече с вождем. Меня приглашали то в один, то в другой
цех и всюду слушали, затаив дыхание.
После этих рассказов пожилые люди работали так, словно
помолодели на десять лет, а молодые — словно приобрели
опыт и мудрость пожилых. Мы все гордились вниманием и
заботой товарища Сталина и тем, что сумели выполнить
досрочно его важное задание.
1948 г.
☆
Герой Сот1налистип(^кого Труда
Ж. Я. КОТИН
(Род. в 1909 г.)
ПО УКАЗАНИЮ СТАЛИНА
В 1938 году мы, молодые конструкторы-танкисты, «дебю-
тировали» в работе по созданию самостоятельных конструк-
ций. В этот важный переломный момент развития советской
танковой техники мы получили от товарища Сталина ясное и
исчерпывающее указание о направлении нашей работы. Помню,
как в конце 1938 года в кабинете товарища Сталина рас-
сматривался проект тяжелого танка. Мы демонстрировали
чертежи и макет.
На предполагаемой нами машине имелись три орудийные
башни и стояло несколько пулеметов. Товарищ Сталин, под-
робно рассмотрев наш проект, некоторое время ходил по ка-
бинету, размышляя, а затем подошел к макету и снял одну
из башен танка.
— Сколько я снял? — спросил меня товарищ Сталин.
— Три тонны, — ответил я.
— Обратите их на усиление броневой защиты, — сказал
товарищ Сталин. — Нужно ориентироваться на утолщение
брони. Незачем иметь на танке большое количество башен.
В конструкторском бюро мы разрабатывали в то время
другой проект тяжелого танка — с мощной броней, но с од-
ной башней. Я сообщил об этом товарищу Сталину. Это его
очень заинтересовало. В дополнение к представленному
проекту товарищ Сталин предложил сделать вторую
машину — с толстой броней и одной мощной пушкой. Он по-
требовал построить машину в самый короткий срок. Новая
машина была названа КВ.
В течение нескольких месяцев оба образца тяжелых тан-
ков были построены, и нас снова пригласили в Кремль.
347
На совещании у товарища Сталина решался вопрос об
утверждении КВ для серийного производства. Нам был сде-
лан ряд замечаний по улучшению конструкции машины. Одно
из указаний касалось усиления защиты ходовой части.
— Здесь слабое место этого танка, — заметил товарищ
Сталин.
Применявшаяся тогда на танках общепринятая конструк-
ция подвески была сложна. Мы сказали товарищу Сталину,
что подвеску можно защитить только путем навешивания на
борта тяжелой брони, а это увеличит вес машины. Товарищ
Сталин ответил, что поэтому надо по-новому сконструировать
подвеску.
Следуя его указаниям, конструкторы начали искать ходо-
вую часть нового типа. И мы нашли оригинальное решение:
была осуществлена торсионная подвеска. Главная ее особен-
ность заключается в том, что каждый опорный каток танка
вместо обычных рессор, пружин и балансиров передает через
кривошип свои колебания при толчках на упругий торсионный
вал. Скручиваясь, он работает подобно рессоре и обеспечивает
танку плавность хода на неровном пути.
Такая подвеска явилась смелым нововведением, тем бо-
лее для такой тяжелой машины, как танк КВ. Конструкция
ходовой части стала исключительно простой. Танк получил
возможность двигаться даже в случае повреждения одного
или нескольких катков.
Таким образом, указания товарища Сталина послужили
толчком и основой для решения труднейшего вопроса в кон-
струировании тяжелого танка.
Товарищ Сталин учит советских конструкторов постоянно
смотреть вперед, заботиться и думать о завтрашнем дне тех-
ники. Он сам показывает конструкторам в этом отношении
пример. Я помню, как однажды в 1941 году, незадолго до
начала Отечественной войны, товарищ Сталин указал на необ-
ходимость еще больше увеличить толщину брони на наших
танках. Это было в то время, когда мы, конструкторы, счи-
тали броневую защиту наших танков самой крепкой и не ви-
дели никаких оснований для ее увеличения. Но товарищ
Сталин смотрел неизмеримо дальше нас. Его прогноз подтвер-
дился: в процессе войны толщина брони танков стала именно
такой, о которой говорил нам товарищ Сталин.
1946 г.
☆
М. ГОРЬКИЙ
«О СОЛДАТСКИХ ИДЕЯХ»'
Алексей Максимович Горький, пламенный бо-
рец против фашизма, неустанно разоблачал раз-
бойничьи империалистические устремления фа-
шистов.
В публикуемой здесь статье «О солдатских
идеях» М. Горький со свойственной ему остро-
•той и ненавистью к угнетателям трудящихся
ярко показывает, что фашизм является открытой
военной диктатурой империалистической буржуа-
зии, стремящейся к мировому господству.
Недавно в Берлине был парад «Стальной каски» —
«Штальгельма», и председатель этой организации Зельдте,
фабрикант ликеров, сказал: «Когда Штальгельм марширует,
это означает возрождение германского солдатского духа. Сол-
датские идеи и солдатские дела вновь нашли себе понимание
в Германии».
Лет за тридцать до наших дней в одной, не помню кем
написанной, биографии философа Фихте, было сказано: «Гер-
мания— страна философов, и в то время, как во Франции ад-
вокаты делают политику, в Германии — философы владеют
духом нации». Но, вот, мы видим, что в Германии начали де-
лать политику фабриканты ликеров. Это, разумеется, не вчера
началось, и хотя это — скверно, однако вполне естественно в
государстве капиталистов. Но все же фабриканта ликеров
едва ли можно признать философом. Известно, что буржуаз-
ный философ — любитель мудрости, рассуждающий в целях
«объяснить мир», или объяснить технику мышления о мире.
Это — его профессия, и, с точки зрения людей живого дела,
преобразующего мир, философа буржуазного — не обижая
его — можно назвать «бездельником». Фабрикант ликеров —
не философ, но тоже человек дела — «солдатского дела».
Легко представить себе, что такое «солдатские дела»:
кровавые ужасы этих «дел» 14—18 гг. еще не совсем забыты,
как это ясно по настроению широких масс, отраженному анти-
военным конгрессом в Амстердаме. Не забыты и ужасы под-
лой европейской интервенции в Союзе Советов. Недавно о
«солдатских делах» напомнило нам разрушение японцами Ча-
пея. Вообще о «солдатских делах» нам напоминают почти
непрерывно.
Но — что такое «солдатские идеи»? Насколько известно,
история философии не отмечает существования таковых, и
есть полная возможность утверждать, что «солдатские идеи»
вообще — невозможны, ибо всюду и всегда солдата учили «не
1 Печатается с сокращениями.
349
рассуждать», а если он все-таки рассуждал,— его за это на-
казывали...
Надев на человека солдатский мундир, человеку внушали,
что он не только не достоин и не должен знать, но по своей
«природе солдата» не может знать, лишен уменья знать все,
что за пределами законов его службы. Солдат буржуазных
армий,— это человек, которого оболванивает его классовый
враг для того, чтобы укрепить свою власть над ним — крестья-
нином, рабочим. Солдат европейских армий — это человек,
живущий в плену своих врагов, загипнотизированный ими, ра-
ботающий на них за нищенскую плату и плохой кусок хлеба.
В то же время солдаты — люди, отцы, матери, братья и
сестры которых работают и платят огромные налоги для того,
чтобы одеть, вооружить и кормить своих детей и братьев в
продолжение их службы в армии. А когда отцам и братьям
становится так тяжело жить, что они «бунтуют» против искон-
ных классовых врагов своих—солдаты обязаны стрелять в
«бунтовщиков». Они и стреляют,— так глубока степень идио-
тизма, до которого оболванили их капиталисты.
Более полугода приказчики капиталистов болтали в Же-
неве о разоружении. Солдаты европейских армий остались
глухи и немы к этой болтовне, а они могли бы превратить ее
в серьезное дело. Они могли бы сказать кое-что очень веское
по поводу все более растущих трат на вооружения, по поводу
бессмысленной траты металла на пушки и танки, по поводу
новой, затеваемой капиталистами всемирной бойни, которая
потребует превращения миллионов живых, здоровых людей в
трупы, потребует создания миллионов инвалидов. Но солдата
делают человеком, который не может знать и не рассуждает.
Фабрикант ликеров врет: у рядовых солдат никаких «солдат-
ских идей» не имеется. Но так как в армиях империалистов
не мало пролетариев, то, разумеется, пролетарии и в казармах
делают свое, пролетарское, исторически необходимое дело, и
солдаты буржуазии начинают рассуждать.
В мире есть только одна армия, бойцы которой имеют
право и обязаны рассуждать,— это Красная, наша армия. Ее
боец не говорит «не могу знать», он имеет право и должен
знать все или как можно больше. И он знает главное — кто и
где его враг, знает, что этот враг— собственник, и хочет жить
чужим трудом, жить только для себя, хищнической жизнью
паука. Боец Красной Армии — гражданин своей страны,
хозяин, страж ее и строитель ее будущего.
* *
*
На вопрос: «Из какого класса больше всего рекрутируются
члены «Стальной каски», мне ответили; «Это главным обра-
зом дети убитых на войне 14—18 гг., это мстители за отцов
своих и за поруганное отечество». Во Франции тоже, конечно,
350
г
очень много таких детей, и правительства всех стран, участ-
ники общеевропейской войны, воспитывают «мстителей», чтоб
ударить их лбами друг о друга. Науськивая «сирот» войны на
таких же сирот, прихвостни капитала, продажные души, мо-
шенники печати и разбойники пера скрывают от молодежи
простую, ясную правду: в убийстве виновна не столько рука
физического убийцы, как гнусная голова подстрекателя к
убийству. Никто не решится отрицать очевидное: подстрека-
тель— это капиталист, идолопоклонник частной собствен-
ности, существо, изуродованное ненасытной жадностью, зари-
стыо, бессмысленной страстью к накоплению денег и вещей,
существо человекоподобное, ио все более теряющее даже и
физическое сходство с нормальным человеком.
«Сироты войны», «мстители за отцов» играют роль оло-
вянных солдатиков в руках дегенеративного и злого маль-
чишки. Пресыщенный игрушками, он находит удовольствие
отрывать головы и ноги оловянным солдатам. Различие между
оловянным солдатом и «мстителем» только в том, что раньше,
чем оторвать голову «мстителю», ее набивают ядовитой че-
пухой. Его заставляют верить, что существует нечто, именуе-
мое отечеством, и он должен защищать это отечество, которое
целиком находится в руках безответственных и бесчеловеч-
ных хищников, фабрикантов пушек, ликеров и прочих «куль-
турных» ценностей. Анархическая эксплоатация физической
энергии рабочего класса довела европейские «отечества» до
ужасов массовой безработицы и голода, который, конечно,
разрушает здоровье трудового народа — здоровье «нации».
Безработица создает такие эффекты: за один день 10 августа
в Берлине пожарная команда вызывалась 15 раз для оказания
помощи самоубийцам, отравившимся светильным газом. Сюда,
однако, не входят самоубийцы-утопленники, самоубийцы, при-
бегнувшие к веревке, револьверу и выбросившиеся из окон.
Общая причина этих самоубийств — безработица.
«Это не так много для Берлина»,— сказал один из интел-
лигентов, оболваненных капитализмом, один из тех людей,
которые хорошо видят и понимают, что хозяин их глуп, пошл,
бесчеловечен, но — он «человек со средствами» и потому при-
ходится работать на него. Работать против него вместе с пере-
довой интернациональной партией рабочего класса у оболва-
ненного интеллигента нехватает смелости, хотя он должен бы
видеть, что история уже поставила перед ним
суровый вопрос о праве быть болваном.
В законах почти всех буржуазных стран существует
статья,— не помню ее подлинный текст, а смысл такой: чело-
век, который, присутствуя при акте преступления, не окажет
помощи жертве, считается соучастником преступника. Я пони-
маю. что в наши дни наивно говорить о законности в капита-
листическом обществе, хотя кажется, что в случаях, когда
351
жертвой преступления является буржуа, эту статью буржуазия
все-таки принимает. Но разумеется, она никогда не применя-
лась в случаях преступлений против рабочей массы, против
трудового народа. В наши дни рабочий класс — объект и
жертва преступных деяний капиталиста — всюду, во всем мире
поднимает голову, начинает чувствовать, что именно ему при-
надлежит право законодательствовать и судить. Он, конечно,
сохранит в памяти своей поразительные факты преступного
равнодушия зрителей цинических беззаконий, творимых капи-
талистами. В свое время он вспомнит, что когда он, безработ-
ный, издыхал с голода,— из пшеницы и кофе, смешанных со
смолой, делали брикеты для топлива. Он вспомнит, что фа-
шисты Англии нанимались добровольцами в армию Боливии
и Парагвая и что боливийский консул в Лондоне рассчитывал
купить 10 тысяч таких наемных убийц. Он, судья всех судей,
вспомнит многое, мимо чего равнодушно проходят люди, обол-
ваненные капитализмом, люди, которым не противно жить в
хаосе невероятных преступлений.
Каковы эти люди и что они сами думают о себе? Мне ка-
жется, что их довольно правильно охарактеризовал герой од-
ного из современных английских романов. Он говорит:
«Мне кажется, что жизнь требует столько внимания,
столько напряженной заботы о том, чтобы прожить прилично,
что и жить-то не охота. Я говорю, конечно, о жизни так на-
зываемой цивилизованной, а не о жизни на островах Фиджи
или в стране зулусов. У нас все в жизни так размерено, пре-
дусмотрено, осознано, требует столько тщательного обдумы-
вания и гарантии, что по-настоящему мы никогда просто и
легко не живем, не говоря уже о радости бытия, которая
нам неведома. Мы как будто все время ходим по канату и
радуемся, только когда можем сказать себе: «Ну, этот кусок
пройден благополучно». Если вы решили ни о чем не думать
и ловить наслаждение,— тогда очень скоро является пресыще-
ние, и все утрачивает для вас интерес; но если вы стараетесь
избежать пресыщения, это от вас требует таких усилий, что
наслаждаться жизнью вы уже не в состоянии. Если вы плы-
вете по течению, это кончается катастрофой, а если пытаетесь
править своим суденышком, вам приходится все время напря-
женно работать. Беда в том, что жизни нельзя доверять,—
все время надобно за ней следить, подправлять и подштопы-
вать. Так что единственная радость, какую она может нам
дать, похожа на то удовольствие, какое испытывают некото-
рые, возясь с радио или граммофоном. Пока вы меняете
волны и диски, радио работает, но и только. Вы не можете
просто сложить руки и слушать музыку».
Вот цель жизни: сложить руки и равнодушно наблюдать
вихри и бури жизни, не принимая в ней никакого участия. Ра-
зумеется, далеко не вся масса европейских интеллектуалистов
352
Бой на озере Хасан
С картины П, Соколова-Скаля
Штурм Выборга
С картины П. Соколова-Скаля
дожила до такой степени сознания своего бессилия, до такого
холодного отчаяния. Но очень примечательно, что именно в
Англии явилось такое унылое сознание духовной нищеты, в
Англии Киплинга, поэта империализма.
Отметив этот факт и отметив, что это настроение разрас-
тается, как плесень и гниль, по всей Европе, перекинулось и
в низколобую Америку севера, перейдем снова к «солдатским
идеям». Выше сказано, что у солдат нет «солдатских идей», и
мне думается, что прошло время, когда эти идеи можно было
глубоко, как гвозди в дерево, вбивать в мозги европейских
армий. Но солдатские идеи несомненно существуют и в наши
дни усиленно пропагандируются в форме фашизма. Это — не
новые идеи, истоки их можно проследить в книгах немецких
писателей, например, у знаменитого историка Генриха Трейчке,
а философско-художественное оформление этих идей дал
Фридрих Ницше в его образе «белокурой бестии». Проводни-
ком этих идей является Бенито Муссолини. В статье, написан-
ной им для «Итальянской энциклопедии», он пользуется всеми
установками душевно-больного Ницше, его проповедью
«любви к дальнему», презрительно отрицает идею братства
народов и социального равенства человеческих единиц, отри-
цает, конечно, и право большинства на власть.
Империализм, под гнетом которого погибают миллионы
народа, Муссолини приветствует и восхваляет войну, как выс-
шее выражение всех человеческих способностей,— об этом
раньше его кричал «футурист» Маринетти, и это маниакаль-
ная идея военных писателей. Война, по их мнению, делает
людей «более благородными», с чем едва ли согласятся побе-
жденные на войне. Никто и никогда не слышал, чтобы побе-
жденной сказал победителю с восторгом или удивлением:
ах, как ты меня благородно изувечил и ограбил! В 14—15 гг.
бельгийцы и французы ни слова не сказали о «благородстве»
победителей-немцев, наоборот, побежденные кричали «о сви-
репости тевтонов», приписывали им зверскую кровожадность и
другие качества, резко противоположные понятию о «благо-
родстве». Побежденные и ограбленные немцы тоже ничего не
говорили и все еще не говорят о благородстве и великодушии
победителей. Было бы весьма и даже слишком оригинально
назвать благородными такие действия интервентов в России,
как, например, расстрел англичанами 26 бакинских комисса-
ров, кражу чехами золотого запаса в Казани или сожжение
французами и греками в день их эвакуации из Херсона двух
тысяч мирных обывателей, которых благородные воины
заперли в амбарах пристани и подожгли. Решительно ничего
не говорит о «благородстве» воинов и военный генерал Греве,
командовавший в Сибири отрядом американских интервентов.
Можно еще упомянуть о грабеже немцев на Украине, можно
напомнить многое чем «культурная» Европа опозорила себя.
23 За нашу Советскую Родину 353
Не согласятся с мнением военных и фашистов о «благо-
родстве» войны и те сотни тысяч «победителей», которых
война сделала инвалидами и которых победители, морально
изувеченные, ныне принуждены избивать и разгонять, как это
было в Вашингтоне с армией «бонуса».
Не согласятся с фашистами и те миллионы побежденных
и победителей, которые теперь лишены права работать и уми-
рают с голода. Фашизм Италии мечтает о власти Рима над
миром, Гитлер проповедует, что фашизм «вознесет народ Гер-
мании над всем .человечеством», в Японии есть человек, кото-
рый утверждает, что скоро вся белая раса окажется во власти
желтой буржуазии, империалисты Франции хотели бы спря-
тать в свой карман всю Европу,— и нет слов, чтобы выразить,
до чего все это нищенски гнусно, как это бессмысленно и про-
тивно. Муссолини находит, что никогда еще «народы» не
жаждали так страстно сильной власти.
Весьма вероятно, что буржуазия еще успеет посадить
кое-где на престол дураков в коронах набекрень и со свинцо-
выми мозгами под черепом. Посадит, конечно, не надолго. Все
это — судороги одичавшего, издыхающего класса, все это бред
и агония смертельного больного. Художники слова, изображая
умирающих, часто заставляют их вспоминать прошлое, кар-
тины детства и юности. Именно это прошлое мерещится сей-
час больной буржуазии всего мира, а европейская буржуазия
вспоминает себя в конце XVIII века, когда она боролась под
лозунгом свободы, братства и равенства и вспоминает эту
борьбу, кажется, уже как печальную ошибку своей юности.
Ах, если бы можно было перестроиться на феодальный лад!
Вот к чему сводятся основные «солдатские идеи» фашизма.
В совершенно обнаженном виде современное настроение
буржуазии недавно с наивным цинизмом дикаря высказывал
в газете Гитлера «Фолькишер беобахтер» некто Альфред Ро-
зенберг по поводу приговора над пятью фашистами, которые
замучили и убили коммуниста в Бейтине. Убийство было со-
вершено так садически отвратительно, что даже буржуазный
суд приговорил убийц к смерти. Розенберг говорит;
«Приговор обнаружил глубокую бездну между нашим
мышлением и либерализмом. Господствующее либеральное
право утверждает: человек равен человеку. Это признается и
в Америке. Но там между белыми и цветными существует
непроходимая преграда. Черный не только не имеет права же-
ниться на белой, но даже лишен права ехать в одном вагоне
с белыми. Негр, изнасиловавший белую, линчуется. Это, ко-
нечно, «нехорошо», но это необходимо для защиты белой
расы. В начале мировой войны французский пацифист Жорес
был убит, — суд оправдал убийцу, но виновник покушения на
Клемансо был казнен — в обоих случаях Франция действо-
вала согласно своим жизненным интересам. Пять осуждены
354
на смерть за то, что они убили поляка, который к тому же был
большевиком,— приговор суда противоречит элементарному
чувству самозащиты нации. Мы ведем наступление на миро-
воззрение либералов так же, как и на марксистов. Для нас
душа не равна душе, человек не равен человеку. Наша цель —
сильный германский человек. Только исповедание неравенства
дает Германии политическую свободу».
Под влиянием такого бреда приговор суда над убийцами
смягчен и, кажется, намерены совсем отменить приговор. Вот
этот бред и есть основное содержание фашизма. Совершенно
ясно, что Европой, ее трудовым народом, правят люди обезу-
мевшие, что нет преступления, на которое они не были бы спо-
собны, нет1 такого количества крови, которое они побоялись
бы пролить. Для того, чтобы дожить до этого бреда, необхо-
димо было «пережить» или «изжить» Гёте и Канта, Шиллера
и Фихте и еще добрую сотню крупнейших мыслителей, поэтов,
творцов музыки, живописи. Культура буржуазии остается
неприкосновенной в библиотеках и музеях, именно неприкосно-
венной. А быт буржуазии становится все более грязным, ди-
ким, политика — все более садически бесчеловечной. Миром
за пределами Союза Советов командуют сумасшедшие.
1932 г.
☆
23*
В. ГУСЕВ
(1909 — 1944 гг.)
полюшко
(Степная кавалерийская)
Полюшко-поле,
Полюшко, широко поле! \
Едут по полю герои,
Эх, да Красной армии герои!
Девушки плачут,
Девушкам сегодня грустно,
Милый надолго уехал,
Эх, да милый в армию уехал!
Девушки, гляньте,
Гляньте на дорогу нашу.
Вьется дальняя дорога,
Эх, да развеселая дорога!
Едем мы, едем,
Едем,— а кругом колхозы,
Наши, девушки, колхозы,
Эх, да молодые наши села!
Только мы видим,
Видим мы седую тучу,
Вражья злоба из-за леса,
Эх, да вражья злоба, словно туча.
Девушки, гляньте,
Мы врага принять готовы, .
Наши кони быстроноги,
Эх, да наши танки быстроходны.
В небе за тучей
Грозные следят пилоты,
Быстро плавают подлодки,
Эх, да зорко смотрит Ворошилов.
Пусть же в колхозе
Дружная кипит работа,
Мы — дозорные сегодня,
Эх, да мы сегодня часовые.
356
Девушки, гляньте,
Девушки, утрите слезы.
Пусть сильнее грянет песня,
Эх, да наша песня боевая!
Полюшко-поле,
Полюшко, зелено поле!
Едут по полю герои,
Эх, да Красной армии герои!
☆
В. ГУСЕВ
ПЕСНЯ О КОМИССАРЕ ПОЖАРСКОМ
В августе 1928 года японские самураи со-
вершили провокационное нападение на нашу
Родину у озера Хасан. Советские дальневосточ-
ные войска достойно ответили на этот выпад
врага» наголову разгромив его части.
Советские воины дрались мужественно, с
достоинством и честью. „Песня о комиссаре
Пожарском“, павшем в боях за Родину, воспе-
вает героизм советских патриотов.
Сверкало озеро Хасан.
Бой у высот начался жаркий.
Нас вел в атаку комиссар
В боях испытанный Пожарский.
Бывало с ним любили мы
Вести беседы на привале.
Отцом его считали мы,
Душой своею называли.
И вот вчера он к нам пришел.
Нам объявил приказ почетный.
И с командиром нас повел
На штурм, на приступ Пулеметной.
Сверкало озеро Хасан.
За наше счастье мы сражались.
Нас вел отважный комиссар,
Японцы в страхе разбегались.
И вдруг у самой высоты
Тихонько пуля просвистала
И вдруг у самой высоты
Пробила сердце комиссара.
357
1938 г.
«Вперед, ребята!» — он сказал,
Рука его похолодела.
Упал на землю комиссар,
Трава от крови покраснела.
Сверкало озеро Хасан.
Мы шли вперед, покрыты дымом.
Так умер славный комиссар,
Сын нашей партии родимой.
Приказ исполнен был его:
Врага жестоко мы разбили.
За комиссара своего
Стократ японцам отомстили.
Сверкает озеро Хасан.
Наш флаг над Заозерной вьется.
И в нашем сердце, комиссар,
Твое живое сердце бьется!
☆
Б. ЛАСКИН
ТРИ ТАНКИСТА
На границе тучи ходят хмуро,
Край суровый тишиной объят.
У высоких берегов Амура
Часовые родины стоят.
Там заслон врагу готовят прочный,
Край суров, отважен и силен.
Там стоит в тайге дальневосточной
Огневой ударный батальон.
В нем живут, и песня в том порукой,
Нерушимой, крепкою семьей
Три танкиста, три веселых друга —
Экипаж машины боевой.
На траву легла роса густая,
Полегли туманы у реки...
В эту ночь решили самураи
Перейти границу у тайги.
358
Но глаза разведки видят точно,
И пошел, командою взметен,
По родной земле дальневосточной
Броневой ударный батальон.
Мчались танки, ветер поднимая,
И по сопкам лязгала броня,
И летели наземь самураи
Под напором стали и огня.
И добили, песня в том порукой,
Всех врагов в атаке огневой
Три танкиста, три веселых друга —
Экипаж машины боевой!
☆
А. ТВАРДОВСКИЙ
ВЧЕРА И СЕГОДНЯ
\
Стихотворение советского поэта Александра
Трифоновича Твардовского (род. в 1910 г.)
„Вчера и сегодня** посвящено освободительному
походу Красной Армии в Западную Украину
и Западную Белоруссию в 1939 году.
Вчера хлебороб,
Подневольный, бесправный,
Томился под панской
Пятою державной.
Вчера хлебороб —
Белорусе, украинец —
Стонал на убогой
Своей десятине.
Курицу выпустить
Некуда было.
А полгосударства —
В руках Радзивиллов.
Панскую землю
Крестьяне пахали,
А паны — за ихним *
Горбом — пановали,
359
Кичились, хвалились,
Чья кровь благородней.
Но все это было
Вчера. А сегодня
Праздничным солнцем
Земля обогрета.
Вчера были паны,
Сегодня их нету.
Сегодня онй,
Позабывши монатки.
Кто как, удирают,
Бегут без оглядки.
От силы единой,
От воли всегласной,
От грозной лавины,
От Армии Красной,
От. песни свободной,
От радостных кликов,
От мести народной,
От правды великой.
Свергнуто разом
Бесправье былое.
Вчера безземельный,
Сегодня — с землею.
Хватит терпеть
Беспросветную участь!
Вчера беззащитный,
Сегодня могучий,
Народ на себя
Начинает трудиться,
Жизни счастливой
У братьев учиться,
У братьев родных,
Что пришли на подмогу,
Что к счастью давно
Проложили дорогу...
Вчера хлебороб—
Белорусе, украинец —
Стонал на убогой
Своей десятине,
360
Вчера здесь батрак
Почитался за быдло
И доли иной
Ему было не видно.
Вчера были паны...
Услышьте же, люди:
Сегодня их нету —
И завтра не будет!
☆
Н. ТИХОНОВ
М О С Т
26 ноября 1939 года, подстрекаемые амери-
канскими, английскими и германскими империали-
стами, финляндские реакционеры начали войну .
против нашей Родины.
Сокрушительным ударом Красной Армии
была прорвана считавшаяся неприступной так на-
зываемая «линия Маннергейма» и взят гор. Вы-
борг. 12 марта 1940 года по просьбе Финляндии
в Москве был подписан мирный договор.
В этой войне Красная Армия нанесла серьез-
ный удар по объединенным силам международ-
ного империализма и в первую очередь по англо-
американскому и германскому империализму, пре-
вратившему Финляндию в плацдарм для нападе-
ния на СССР с северо-запада.
В напечатанном здесь рассказе советского
писателя Николая Семеновича Тихонова (род. в
1896 г.) «Мост» показаны эпизоды этой войны.
Лейтенант Анатолий Гурьянов медленно ехал на гнедом
своем коне Наскоке. А за ним ехали его пушки. Впереди его
разведчики, нагнувшись над гривой, внимательно рассматри-
вали дорогу. Вдруг лошадь одного разведчика дернулась, и
он, выпрямившись в седле, поднял вверх руку и закричал:
— Стой!
Гурьянов слез с коня и быстро пошел к разведчику. Раз-
ведчик показал ему на маленькие бугорки на дороге. Снежные,
незаметные, будто снегу намело просто так, но видел лейте-
нант, что это не просто так, а это белофинские мины. Как же
быть?
Оглянулся он — стоит его батарея, а ей двигаться нужно.
Надо мины уничтожать, а саперов поблизости нет.
Все на него смотрят, все ждут, что он скажет.
361
Он, ни слова не говоря, пошел к минам. Раскопал снег
вокруг одного бугорка и видит: лежит на соломе зеленая ка-
стрюля, вся в черных пятнах, как жаба. Никаких проволок от
нее не тянется, лежит она, как будто усмехается: вот попро-
буй, возьми меня... я тебе покажу!
«Л вот не покажешь!» — сказал про себя Гурьянов, взял
ее осторожно в руки и, не тряся, закрыв глаза, сделал два
шага. Открыл глаза: лежит зелейая жаба, не гремит. Донес
он ее до сугроба и тихо-тихо положил на снег... Лежит! Пошел
он обратно, раскопал следующую, опять понес, ноги чуть дро-
жат, а руки крепкие, держат, как в клещах, жуткую ка-
стрюлю. И эту положил на снег в стороне. Поставил он часо-
вого, чтобы никого к минам не подпускать, и принялся таскать
мины.
После десятой он уже был мокрый от пота, а все таскал
и таскал. Прошел вдоль пушек — и еще страшней стало. Ме-
жду колес, между лошадиных ног видит он бугорки. Вся ба-
тарея стоит на минном поле.
— Не двигаться никому с места! — скомандовал он.—
Я один хожу, не шевелиться!
Наклонится под лошадь и раскапывает снег. Взглянет на
всадника — побледнел боец, гладит лошадь. Как лейтенант
из-под него мину вынет, вздохнет человек и улыбнется даже
от волнения.
Гурьянов не знал устройства мин и разряжать их не умел.
Он только вытаскивал их из-под копыт, из-под колес, из-под
пушек. И скоро их было уже восемнадцать штук. Все пове-
рили, что он старый, опытный сапер, раз он так смело с ними
обращается.
Дорога стала свободной. Пошла батарея дальше, но уж
такой выдался трудный день — поперек дороги ров, да какой!
Целый танк можно в этом рву спрятать — не пройти тут пуш-
кам ни за что... Нужно искать обход. Пошли искать обход.
В лесу сбоку нашли обходную дорогу, и только стали по ней
убыстрять ход, опять кричат разведчики:
— Мины! Стой! •
Ужасно рассердился Гурьянов. «Что они тут целые ого-
роды этих мин развели? Думают меня остановить? Врешь!»
— Держи коня,—сказал он вестовому и опять пошел
искать зеленые кастрюли.
Опять батарея остановилась, все уже сами смотрят под
колеса, под лошадей, но мины только впереди на дороге.
Вынул новую мину Гурьянов и смотрит на нее. Так долго
смотрел, что подошли к нему другие командиры и говорят:
— Да брось ты с ней церемониться, давай мы в нее стре-
лять начнем...
А он посмотрел на них, злой, замученный, и сказал:
— А ну, гляди, как я ее сейчас ручной сделаю...
362
Видят все, что лежит мина на желтой соломе, круглая,
зеленая, страшенная. У нее медная гайка и болтик по сере-
дине. Гурьянов берет за болтик и начинает его вертеть. Тут
все командиры ушли от него и стали поодаль, кричат:
— Брось ее к собакам, она же взорвется!
А он кричит:
— Я догадался, в чем дело. Подумаешь — премудрость!
Смотрите.— Встает во весь рост и дает мине такой удар ногой,
будто это футбольный мяч. Мина летит по дороге, зарывается
в снег и молчит.
Никакого взрыва, потому что он вывинтил у нее капсюль.
Капсюль же он бросил вниз с откоса на камни.
Раздался легкий взрыв.
— Вот где ее душа-то черная была,— сказал Гурьянов и,
уже как настоящий сапер, стал вывинчивать из мин капсюли
и бросать их под обрыв. Теперь он уверенно швырял зеленые
кастрюли назад. Их подбирали и сваливали в кучу. И всем
стало веселей.
По сторонам дороги росли деревья. Впереди виднелся
мост. Около него, сбоку, небольшой дом. В окнах розовые за-
навески. Все было мирно, но уже Гурьянов ничему больше не
верил: ни деревьям, ни домику, ни мосту, ни дороге.
И только он взглянул под ноги коню, увидел, что под пе-
редними ногами Наскока тянется тонкая проволока. Как поды-
мет конь ногу — зацепит за проволоку.
«Это. еще что такое?» — подумал он, слез, не толкнув коня,
и обе ноги его своими руками перенес за проволоку, отвел
коня подальше и вернулся к проволоке. Пошел вдоль нее, а
она идет к дереву. Подошел на цыпочках, смотрит: проволока
к заряженной ручной гранате привязана. Если дернуть за про-
волоку, взорвется граната,— дерево подпилено и упадет на
дорогу.
Пошел он к другому дереву, куда вела проволока, а там
мина лежит под снегом, и тоже дерево подпилено.
— Вот хитрые, как мухи,— сказал Гурьянов.— Но я тоже
не таковский!
Взял у разведчика ножницы и перерезал проволоку, и
никакого взрыва не произошло. Уничтожили мину и ручную
гранату и пошли к мосту.
Вернулись от моста разведчики, говорят:
— Мост в порядке, можно дальше двигаться.
Он отдал приказ к мосту итти всей батарее. Тут разда-
лись выстрелы, и пули пропели у самого уха.
Огляделся Гурьянов: откуда это еще? Стреляли из тихого
домика. Чего только ни напридумали эти белофинны. Прямо
интересно с ними воевать: что ни шаг, то что-нибудь новень-
кое, как в цирке, честное слово!
363
Ударили по дому из пулеметов зажигательными пулями.
Загорелся дом, пошел огонь по всем окнам вырываться: дым
валит, стрельбы больше нет. Путь свободен. Подъехал он к
мосту и остановился. Стал мимо себя пропускать пушки.
Идут мимо него бойцы, тарахтят колеса, лошади боевые,
здоровые, трясут гривами, тащат пушки. Уже иные бойцы за
мост перешли,— все как будто благополучно, а у него на душе
стало еще тревожней.
Откуда такая тревога?
Посмотрел по сторонам и плюнул: ну и мрачное место.
Дом горит во-всю, черный дым клубами, лес строгий, черно-
зеленый, сугробы в лесу такие, что утонешь, тишина какая-то
зловещая, пустая дорога, небо серое, грязное, ветер ледяной
откуда-то налетает,— просто как на кладбище...
Сидит он в седле и думает: «Чего же ты еще недосмо-
трел, друг мой, чего это так на душе противно?» Стал переби-
рать вражеские уловки: мины на дороге ставили — раз, де-
ревья хотели на голову повалить — два, ров был — три, домик
стрелять начал, чтобы к мосту путь преградить,— четыре...
А мост! Неужели и его без всякой хитрости так вот взяли да
и отдали?.. В самом деле, мост-то?
Только посмотрел он на мост, на том берегу неожиданно
обвалились деревья и загородили дорогу. Бойцы отбежали,
смотрят, что дальше будет. На мосту скопились люди, ло-
шади, пушки, получилась толкучка, и тогда, не зная почему,
но твердо веря, что делает правильно, спрыгнул Гурьянов с
своего коня и бегом с берега крутого прямо вниз на ’лед, под
мост.
Сбежал он на лед, бросился к мосту и стал, как вкопан-
ный. Он стоит и над собой на мосту слышит — стучат лошади
копытами, люди кричат, а перед ним, привязанные к мосто-
вым устоям, стоят ящики со взрывчатыми веществами и мины,
его знакомые поганые кастрюли, грудой навалены. К крайней
идет шнур, и бежит шнуром огонек. Осталось уже совсем
немного,— все это грохнет, и мост вместе с его батареей взле-
тит на воздух.
И шнур горит с такой быстротой, что ничем не остановить.
— Эх, была не была! — сказал он, выхватил нож и начал
перерезать шнур.
Одним глазом косится на шнур — шнур горит, бежит ого-
нек все ближе; перерезал он шнур,— как раз почти огонек
добежал, ткнулся в руку, погас,— все, ничего не случилось.
Он пришел в себя окончательно. Стоит, и в руке пеплом
осыпается шнур, а на мосту двигаются, ничего не подозревая.
Гурьянов вышел наверх, и к нему подводят коня. Наскок но-
гой снег бьет, просится пробежаться. Завал на том берегу раз-
бирают. Все в порядке.
К нему подходят двое военных и говорят:
364
— Товарищ лейтенант, мы — Саперы, присланы в ваше
распоряжение.
Взглянул на них Гурьянов, усмехнулся и сказал:
— Прекрасно, товарищи, тут места тихие — о минах
почти и не слыхали. Идите сейчас под мост, там для вас най-
дется кое-какая работа, а потом пойдете с разведчиками,—
мало ли что там впереди... Эти белофинские лисицы очень
хитры, да ведь и мы не из каши сделаны.
Засмеялись саперы, отошли, сказали:
— Вот веселый командир, с таким не пропадешь.
Шла батарея через мост, смотрел Гурьянов вокруг и удив-
лялся. Как это ему показалось, что тут мрачно? Да тут просто
чудесно. Лес стоит радостный, праздничный, весь в снегу, суг-
робы такие, что только в снежки играть, мост знакомый ка-
кой-то, как на даче под Ленинградом, домик горит ярким ог-
нем, точно греться приглашает, а в небе голубые просветы, та-
кие хорошие, что лучше не надо, и снежок пошел маленький,
ласковый, теплый.
Морозный воздух опьяняющий, жизнь просто прекрасна.
Ему так понравились и лес, и мост, и холмы впереди, что он,
улыбаясь, сел на своего гнедого коня, и Наскок пошел бодрой,
крупной рысью.
1940 г.
☆
Вас. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ
ПЕСНЯ О РОДИНЕ
Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!
От Москвы до самых до окраин,
С южных гор до северных морей
Человек проходит как хозяин
Необъятной родины своей.
Всюду жизнь и вольно и широко,
Точно Волга полная течет.
Молодым —везде у нас дорога.
Старикам — везде у нас почет.
Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!
Наши нивы глазом не обшаришь,
Не упомнишь наших городов,
I !аше слово гордое — «товарищ» —
Нам дороже всех красивых слов.
С этим словом мы повсюду дома,
Нет для нас ни черных, ни цветных,
Это слово каждому знакомо,
С ним везде находим мы родных.
Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!
За столом никто у нас не лишний,
По заслугам каждый награжден.
Золотыми буквами мы пишем
Всенародный Сталинский закон.
Этих слов величие и славу
Никакие годы не сотрут:
— Человек всегда имеет право
На ученье, отдых и на труд.
366
Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Я Другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!
Над страной весенний ветер веет,
С каждым днем все радостнее жить.
И никто на свете не умеет
Лучше нас смеяться и любить.
Но сурово брови мы насупим,
Если враг захочет нас сломать,
Как невесту, родину мы любим,
Бережем, как ласковую мать!
Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!
☆
КАНТ АТ А О СТАЛИНЕ
От края до края, по горным вершинам,
Где вольный орел совершает полет,
О Сталине мудром, родном и любимом
Прекрасную песню слагает народ.
Летит эта песня быстрее, чем птица,
И мир угнетателей злобно дрожит.
Ее не удержат посты и границы,
Ее не удержат ничьи рубежи.
Ее не страшат ни нагайки, ни пули,
Звучит эта песня в огне баррикад,
Поют эту песню и рикша и кули,
Поет эту песню китайский солдат.
От края до края, по горным вершинам,
Где свой разговор ведет самолет,
О Сталине мудром, родном и любимом
Прекрасную песню поет весь народ.
Войну с фашистской Германией нельзя считать
войной обычной. Она является не только войной между
двумя армиями. Она является вместе с тем великой
войной всего советского народа против немецко-
фашистских войск. Целью этой всенародной отече-
ственной войны против фашистских угнетателей является
не только ликвидация опасности, нависшей над нашей
страной, но и помощь всем народам Европы, стонущим
под игом германского фашизма.
*11*
ВЕЛИКАЯ
ОТЕЧЕСТВЕННАЯ
ВОЙНА
24
В. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ
СВЯЩЕННАЯ ВОИНА
Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С фашистской силой темною,
С проклятою ордой.
Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна,—
Идет война народная,
Священная война!
Как два различных полюса,
Во всем враждебны мы:
За свет и мир мы боремся,
Они за царство тьмы.
Дадим отпор душителям
Всех пламенных идей,
Насильникам, грабителям,
Мучителям людей.
Не смеют крылья черные
Над Родиной летать,
Поля ее просторные
Не смеет враг топтать!
Гнилой фашистской нечисти
Загоним пулю в лоб,
Отребью человечества
Сколотим крепкий гроб.
Пойдем ломить всей силою,
Всем сердцем, всей душой
За землю нашу милую,
За наш Союз большой.
Встает страна огромная,
Встает на смертный бой
С фашистской силой темною,
С проклятою ордой.
Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна, —
Идет война народная,
Священная война!
1941 г.
☆
24*
371
♦ Л. Н. ТОЛСТОЙ
РОДИНА
За эти месяцы тяжелой решающей борьбы мы все глубже
познаем кровную связь с тобой, еще мучительнее любим тебя,
Родина.
Надвинулась общая беда. Враг разоряет нашу землю, от
пожарища к пожарищу бороздит ее танками и все наше —
вековечное — хочет назвать своим. Счастливый и несчастный
собираются у своего гнезда. Даже и тот, кто хотел укрыться,
как сверчок, в темную щель и посвистывать там до лучших
времен, и тот понимает, что теперь нельзя спастись в оди-
ночку.
Гнездо наше, Родина возобладала надо всеми нашими
чувствами. И все, что мы видим вокруг, что раньше, быть
может, мы и не замечали, не оценили, как пахнущий ржаным
хлебом дымок из занесенной снегом избы, — поразительно
дорого нам. Человеческие лица, ставшие такими серьезными,
и глаза всех такими похожими на глаза людей с одной все-
поглощающей мыслью, и говор русского языка, — все это
наше, родное, и мы, живущие в это лихолетье, — хранители и
сторожа Родины нашей.
Все наши мысли о ней, весь наш гнев, ярость—за ее по-
ругание, и наша готовность — умереть за нее. Жертвенность,
как тень, всегда сопутствует напряженной и большой любви.
Как юноша говорит своей возлюбленной: дай мне умереть за
тебя! Родина — это движение народа по своей земле из глу-
бин веков к желанному будущему, в которое он верит и со-
здает своими руками для себя и своих поколений. Это —
вечно отмирающий и вечно рождающийся поток людей, несу-
щий свой язык, свою духовную и материальную культуру
и непоколебимую веру в законность и неразрушимость своего
места на земле.
Когда-нибудь, наверное, национальные потоки сольются в
одно безбурное море — в единое человечество. Но для
нашего века это — за пределами мечты. Наш век — это суро-
вая, железная борьба за свою независимость, за свою сво-
боду и за право строить по своим законам свое общество и
свое счастье. Бешеный фашизм враждебен всякой националь-
ной культуре, в том числе и немецкой. Всякую национальную
культуру он стремится разгромить, уничтожить и стереть. Его
пангерманская идея «весь мир — для немцев» — лишь лов-
кий прием большой финансовой игры, где страны, города и
люди — лишь особый вид безликих биржевых ценностей, бро-
шенных в тотальную войну. Немецкие солдаты, которых берут
в плен под Можайском, Малоярославцем и под Ленинградом,
так же обезличены, потрепаны и грязны, как бумажные
деньги в руках аферистов и прочей международной сволочи.
372
Эти пленные, — предполагаемые украинские землевла-
дельцы, новоявленные орловские помещики, гордые арийцы,
хозяева мира, международные жандармы, владыки всех
океанских путей,— трясутся от холода и гриппа, в рваных
без исподнего белья гимнастерках, скребут вшей и грязь и
хотят только одного: конца войны, — это им Гитлер обещал
при взятии Москвы. Фашистское командование валит и валит,
как из мешка, эту отупевшую человеческую массу на красно-
армейские штыки и пушки. Они идут, ни во что уже больше
не веря: ни в то, что когда-то жили у себя на родине, ни в
то, что когда-нибудь вернутся. Германия — это только фаб-
рика военных машин и место формирования пушечного мяса.
Впереди — смерть, позади — террор и чудовищный обман. За
пятый месяц восточной войны каждый немец, если он не сла-
боумный, понял, что завоевать весь мир будет еще труднее,
чем продвинуться на десяток километров под Можайском. Их
гонят, кривых, хромых, больных, — лишь бы они стреляли из
автоматов, лишь бы они могли бежать за своими танками.
Эти люди намерены нас победить, бросить себе под ноги,
наступить нам сапогом на шею, изгнать нас навсегда из
Москвы, из всей нашей земли «оттич и дедич», как говорили
предки наши. Земля оттич и дедич — это те берега полновод-
ных рек и лесные поляны, куда пришел наш пращур жить на-
вечно. Он был силен и бородат, в посконной длинной рубахе,
соленой на лопатках. Смышлен и нетороплив, как вся дрему-
чая природа вокруг него. На бугре над рекою он огородил
тыном свое жилище и поглядел по пути солнца вдаль веков.
И ему померещилось многое: тяжелые и трудные времена,
красные щиты Игоря в половецких степях, и стоны русских
на Калке, и установленные под хоругвями Дмитрия мужицкие
копья на Куликовом поле, и кровью залитый лед Чудского
озера, и Грозный царь, раздвинувший единые, отныне неру-
шимые пределы земли от Сибири до Варяжского моря; и
снова — дымы и пепелища великого разорения... Но неттакого
лиха, которое уселось бы прочно на плечи русского человека.
Из разорения, смуты государство вышло и устроилось и
окрепло сильнее прежнего. Народный бунт, прокатившийся
вслед за тем по всему государству, утвердил народ в том, что
сил у него хватит, чтобы стать хозяином земли своей. Народ
сообразил свои выгоды и пошел за бронзовым всадником, под-
нявшим коня на берегу Невы, указывая путь в великое
будущее...
Многое мог увидеть пращур из-под ладони по солнцу...
«Ничего, мы сдюжим», — сказал он и начал жить. Росли и
множились позади него могилы отцов и дедов, рос и мно-
жился его народ. Дивной вязью он плел невидимую сеть рус-
ского языка — яркого, как радуга вслед весеннему ливню,
меткого, как стрелы, задушевного, как песня над колыбелью,
373
певучего и богатого. Он назвал все вещи именами и воспел
свой труд. И дремучий мир, на который он накинул волшеб-
ную сеть слова, покорился ему, как обузданный конь, и стал
его достоянием и для потомков его стал родиной — землей
оттич и дедич.
Русский народ создал огромную изустную литературу:
мудрые пословицы и хитрые загадки, врачевание, сопровож-
давшееся заговорами, веселые и печальные обрядовые песни,
торжественные былины, говорившиеся нараспев под звон
струн, о славных подвигах богатырей, защитников земли и
народа, героические, волшебные, бытовые и пересмешные
сказки.
Напрасно думать, что эта литература была лишь плодом
народного досуга. Она была достоинством и умом народа.
Она становила и укрепляла его нравственный облик, была его
исторической памятью, праздничными одеждами его души и
наполняла глубоким содержанием всю его размеренную
жизнь, текущую по обычаям и обрядам, связанным с его тру-
дом, природой и почитанием отцов и дедов.
Ни один из европейских народов не владеет таким худо-
жественным богатством. Там, на Западе, племена получили в
наследство римскую цивилизацию, которую они до сих пор
переваривают и не могут переварить. России достался в удел
пустынный лес да дикая степь. Вплоть до XVIII века Россия
жила по курным избам и все будущее богатство свое и сча-
стье создавала и носила в мечтах, как скатерть-самобранку —
за пазухой. Народ верил в свой талант, знал, что настанет
его черед и другие народы потеснятся, давая ему почетное
место в красном углу. Но путь к этому был долог, труден и
извилист. Культура древнего Киева погибла под копытами
татарских коней. Владимиро-Суздальской Руси пришлось
почти четыре столетия бороться и с Золотой ордой, и с
Тверью, и с Рязанью, и с Новгородом, собирая и укрепляя
землю. Во главе этой борьбы стала Москва.
Началась она с небольшого городища в том месте, где
речонка Яуза впадает в Москву-реку. В этом месте, заворачи-
вая на клязьминский волок — зимний торговый путь по
льду,— по рекам — из Новгорода и с Балтийского моря — в
Болгары на Волге и далее — в Персию.
Младший Мономахович — удельный князь Юрий — поста-
вил при устье Яузы мытный двор, чтобы брать дань с купе-
ческих обозов, поставил другой мытный двор в Мытищах на
Клязьме и поставил деревянный город — Кремль — на бугре
над Москвой-рекой. Место было бойкое, торговое, с удобными
во все стороны зимними и летними путями. И в Москву стал
тянуться народ из Переяславля-Залесского, из Суздаля и
Владимира и других мест. Москва обрастала слободами. По
всей Руси прогремела слава ее, когда московский князь Дмит-
374
рий, собрав ополчение, пошатнул татарское иго на Куликовом
поле. Москва становилась средоточием, сердцем всей
русской земли, которую иноземцы уже стали называть
Московией.
Иван Грозный, последний князь из гнезда Мономаха, за-
вершил дело, начатое его отцом и дедом, — со страстной на-
стойчивостью и жестокостью он разломал обветшавший застой
удельной Руси, разгромил вотчинников-князей и самовластное
боярство и основал единое русское государство и единую
государственность с новыми порядками и новыми задачами
огромного размаха.
Москва при Грозном обстраивается и украшается. Огром-
ные богатства стекаются в нее из Европы, Персии, Средней
Азии, Индии. Она оживляет торговлю и промыслы по всей
стране и бьется за морские торговые пути. Кремль стоял над
Москвой, как и сейчас стоит. Только на месте колокольни
Ивана Великого (поставленной при Годунове) стояла круглая
красная башня с колоколом — под ней ставили на правеж
должников и там же сидели площадные подьячие, строча
грамоты и кляузы.
Центр всей народной жизни был на Красной площади —
здесь шел торг, сюда стекался народ во время смут и волне-
ний, здесь вершились казни, отсюда цари и митрополиты
говорили с народом, здесь произошла знаменитая шекспиров-
ской силы, гениальная по замыслу и эффекту сцена между
Иваном Грозным и народом — опричный переворот. Здесь
через четверть века на Лобном месте лежал убитый лже-
Дмитрий в овечьей маске и с дудкой, сунутой ему в руки; от-
сюда нижегородское ополчение пошло штурмом на засев-
ших в Кремле поляков. С этих стен на пылающую Москву
хмуро глядел обреченный Наполеон. Не раз сгорая дотла п
восставая из пепла, Москва, — даже оставшись после Петра
«порфироносной вдовой», — не утратила своего значения, она
продолжала быть сердцем русской национальности, сокро-
вищницей русского языка и искусства, источником просвеще-
ния и свободомыслия даже в самые мрачные времена, узлом
торговли и промышленности.
Настало время, когда европейским державам пришлось
потесниться и дать место России в красном углу. Сделать их
это заставил русский народ, разгромивший, не щадя жизней
своих, непобедимую армию Наполеона. Русскому низко кла-
нялись короли и принцы всей Европы, хвалили его доблесть,
и парижские девицы ходили подручку с усатыми гренадерами
и чубатыми донскими казаками по Булонскому лесу.
Но не такой славы, не такого себе места хотел русский
народ, — время сидеть ему в красном углу было еще впереди.
Все же огромный национальный подъем всколыхнул все наше
государство. Творческие силы рванулись на поверхность с
375
мутного дна крепостнического болота, и наступил блистатель-
ный век русской литературы и искусства, открытый звездой
Пушкина.
Недаром пращур плел волшебную сеть русского языка,
недаром его поколения слагали песни и плясали под солнцем
на весенних буграх, недаром московские люди сиживали по
вечерам перед восковой свечой над книгами, а иные—в лес-
ных пустыньках, а иные, как неистовый поп Аввакум,— в яме,
в Пустоозерске и размышляли о правде человеческой и запи-
сывали уставом и полууставом мысли свои. Недаром буйная
казачья вольница разметывала переизбыток своих сил в на-
бегах и битвах — все, вся широкая творческая, страстная взы-
скующая душа народа русского нашла отражение в нашем
искусстве XIX века. Оно стало мировым и во многом повело
за собой искусство Европы и Америки.
Русская наука дала миру великих химиков, физиков и
математиков. Первая паровая машина была изобретена в Рос-
сии так же, как вольтова дуга, беспроволочный телеграф и
многое другое. Людям науки и в особенности изобретателям
приходилось с неимоверными трудами пробивать себе дорогу
и много гениальных людей так и погибло для науки, не про-
бившись. Свободная мысль и научная дерзость ломали свои
крылья о невежество и косность царского политического
строя. Россия медленно тащила колеса по трясине. А век был
такой, что отставание — «смерти подобно». Назревал реши-
тельный и окончательный удар по всей преступной системе,
кренившей Россию в пропасть и гибель. И удар произошел,
отозвавшись раскатами по всему миру. Народ стал хозяином
своей Родины.
Пращур наш, глядя посолонь, наверно, различил вдали
веков эти дела своего народа и сказал тогда на это: «Ничего,
мы сдюжим...».
И вот смертельный враг загораживает нашей родине путь
в будущее. Как будто тени минувших поколений, тех, кто
погиб в бесчисленных боях за честь и славу родины, и тех,
кто положил свои тяжкие труды на устроение ее, обступили
Москву и велят нам: свершайте!
На нас всей тяжестью легла ответственность перед исто-
рией нашей Родины. Позади нас — великая русская культура,
впереди — наши необъятные богатства и возможности, кото-
рыми хочет завладеть навсегда фашистская Германия. Но
эти богатства и возможности, — бескрайние земли и леса,
неистощимые земные недра, широкие реки, моря и океаны,
гигантские заводы и фабрики, те тучные нивы, которые зако-
лосятся, те бесчисленные стада, которые лягут под красным
солнцем на склонах гор, то изобилие жизни, которого мы
добьемся, вся наша воля к счастью, которое будет,— все
это — неотъемлемое наше навек, все это—наследство нашего
376
народа сильного, свободолюбивого, правдолюбивого, умного
и не обиженного талантом.
Так неужели можно даже помыслить, что мы не победим!
Мы сильнее обовшивевших гитлеровцев! Чорт с ними! Их мил-
лионы, нас миллионы вдвойне! У них на данное время пре-
имущество в вооружении, особенно в танках. Но из ружья
стреляет человек, Красная Армия истребляет этого стреляю-
щего человека. Все опытнее, увереннее и хладнокровнее наша
армия делает свое дело — истребление оккупантов. Они ведут
отчаянную и — по их расчетам — последнюю ставку за
Москву в истерической надежде хотя бы по сотням тысяч
своих трупов пробиться к сердцу нашей родины. Расчет невер-
ный и надежда безумная. Москва — это больше, чем стратеги-
ческая точка, больше, чем столица государства. Москва — это
идея, охватывающая всю нашу культуру во всем ее нацио-
нальном движении. Через Москву —наш путь в будущее.
Под Москвой германская военная машина изнеможет. И тогда
изменится весь ход войны.
Как Иван в сказке, схватился весь русский народсчудом-
юдом двенадцатиглавым на калиновом мосту. «Разъехались
они на три прыска лошадиных и ударились так, что земля
застонала, и сбил Иван чуду-юду все двенадцать голов и по-
кидал их под мост». —
Земля оттич и дедич не мало поглотила полчищ наезжав-
ших на нее насильников. На Западе возникали империи и
гибли. Из великих становились малыми, из богатых —
нищими. Наша родина ширилась и крепла, и ничто не могло
пошатнуть ее. Так же без следа поглотит она и эти фашист-
ские орды. Так было, так будет.
«Ничего, мы сдюжим...».
1941 г.
М. ШОЛОХОВ
НА ДОНУ
На станичную площадь спешат призванные в Красную
Армию и провожающие. Впереди меня бегут, взявшись за
руки, двое ребят в возрасте 7—10 лет. Родители их обгоняют
меня. Он — дюжий парень, по виду тракторист, в аккуратно
заштопанном синем комбинезоне, в чисто выстиранной ру-
башке. Она — молодая, смуглая женщина. Губы ее строго
поджаты, глаза заплаканы. Равняясь со мной, она тихо,
только мужу, говорит:
— Вот и опять эти немцы лезут на нас. Не дали они нам
с тобой мирно пожить... Ты же, Федя, гляди там, не давай
им спуску!
377
Медвежковатый Федя на ходу вытирает черным промас-
ленным платком потеющие ладони, снисходительно, покрови-
тельственно улыбается, басит:
— Всю ночь ты меня учила и все тебе мало. Хватит! Без
тебя ученый и свое дело знаю. Ты вот лучше, как приедешь
домой, скажи бригадиру вашему, что если они будут такие
копны класть, какие мы видали дорогой, возле Гнилого лога,
так мы с него шкуру спустим. Так ему и скажи! Понятно?
Женщина пытается еще что-то сказать, но муж досадливо
отмахивается от нее, совсем низким, рокочущим баском го-
ворит:
— Да хватит же тебе, уймись, ради бога! Вот придем на
площадь, там все одно лучше тебя скажут!
На станичной площади возле трибуны — строгие ряды
мобилизованных. Кругом—огромная толпа провожающих. На
трибуне высокий, с могучей грудью, казак Земляков Яков.
— Я—бывший батареец, красный партизан. Прошел всю
гражданскую войну. Я вырастил сына. Он теперь, как и я,
артиллерист, в рядах Красной Армии. Сражался с белофин-
нами, был ранен, теперь сражается с немецкими фашистами.
Я как отличный артиллерист-наводчик не мог вынести пре-
дательства фашистов и подал в военкомат заявление, чтобы
зачислили меня добровольцем в ряды Красной Армии, в одну
часть с сыном, чтобы нам вместе громить фашистскую сво-
лочь так же; как двадцать лет назад громили мы сволочь
белогвардейскую! Я хочу итти в бой коммунистом и прошу
партийную организацию принять меня в кандидаты партии.
Землякова сменяет молодой казак Выпряжкин Роман. Он
говорит:
— Финские белогвардейцы убили моего брата. Я прошу
зачислить меня добровольцем в ряды Красной Армии и по-
слать на Финский фронт, чтобы заступить место брата и
беспощадно отомстить за его смерть!
Старый рабочий Правденко говорит:
— У меня два сына в Красной Армии. Один — в авиа-
ции, другой в пехоте. Мой отцовский наказ им: бить врага
беспощадно, до полного уничтожения, и в воздухе и на земле.
А если понадобится им подспорье, то и я, старик, возьму
винтовку в руки и тряхну стариной!
Доцветающая озимая пшеница — густая, сочно-зеленая,
высокая — стоит стеной, как молодой камыш. Рожь—выше
человеческого роста. Сизые литые колосья тяжело клонятся,
покачиваются под ветром.
Сторонясь от встречной машины, всадник сворачивает в
рожь и тотчас исчезает. Не видно лошади, не видно белой
рубашки, только околыш казачьей фуражки краснеет над
зеленым разливом, словно головка цветущего татарника.
378
Останавливаем машину. Всадник выезжает на дорогу и,
указывая на рожь, говорит:
— Вот она какая раскрасавица уродилась, а тут этот гер-
манец, язви его в душу! Зря он лезет... Ох, зря! Вторые сутки
не был дома, угостите закурить,— из курева выбился,— и рас-
скажите, что слышно с фронта.
Мы рассказываем содержание последних сводок. Разгла-
живая тронутые сединой белесые усы, он говорит:
— Молодежь наша и то, гляди, как лихо сражается, а
что будет, когда покличут на фронт нас — бывалых, какие
три войны сломали? Рубить будем до самых узелков, какие им,
сукиным сынам, повитухи завязывали! Я же говорю, что зря
они лезут!
Казак спешивается, садится на корточки и закуривает, по-
ворачиваясь на ветер спиной, не выпуская из рук повода.
— Как у вас на хуторе? Что поговаривают пожилые ка-
заки насчет войны? — спрашиваем мы.
— Есть одна мысля: управиться с сенокосом и по-хоро-
шему убрать хлеб. Но, ежели понадобимся Красной Армии
скорее, — готовы хоть зараз. Бабы и без нас управятся. Вам
же известно, что мы из них загодя и трактористов и комбай-
неров понаделали. — Казак лукаво подмигивает, смеется: —
Советская власть, она тоже не дремлет, ей некогда дремать.
Тут, конешно, в степи жить затишнее, но ить казаки сроду
затишку не искали и ухоронов не хотели. А в этой войне
пойдем охотой. Великая в народе злость против этого
Гитлера. Что ему, тошно жить без войны? И куда он лезет?
Некоторое время наш собеседник молча курит, искоса по-
сматривая на мирно пасущегося коня, потом раздумчиво го-
ворит:
— Прослыхал я в воскресенье про речь товарища
Молотова, и всё во мне повернулось. Ночью никак не могу
уснуть, всё думаю: в прошлом году черепашка нас одолевала,
сейчас Гитлер приступает, все какое-то народу неудоволь-
ствие. И опять же думаю: что это есть за Гитлер, за такая
вредная насекомая, что он на всех насыкается и всем покою
не дает? А потом вспомнил за германскую войну, а мне до-
велось на ней до конца послужить, вспомнил про то, как
немцев рубили... Восьмерых вот этой рукой пришлось уло-
жить, и все в атаках. — Казак смущенно улыбается, впол-
голоса говорит: — Теперь об этом можно вслух сказать,
раньше-то все стеснялся... Двух Георгиев и три медали за-
служил. Не зря же мне их вешали? То-то и оно! И вот лежу
ночью, о прошлой войне вспоминаю, и пришло на ум: когда-то
давно в газетке читал, что Гитлер будто тоже на войне
германской был. И такая горькая досада меня за сердце
взяла, что я ажник привстал на кровати и вслух говорю: «Что
же он мне тогда из этих восьмерых под руку не попался?! Раз
379
махнуть — и свернулся бы надвое!» А жена спросонок спра-
шивает: «Ты об ком это горюешь?» — «Об Гитлере, — говорю
ей,— будь он трижды проклят! Спи, Настасья, не твоего это
ума дело».
Казак тушит в пальцах окурок и, уже садясь в седло,
роняет:
— Ну, да он, вражина, своего дождется! — И, помолчав,
натягивая поводья, строго обращается ко мне: — Доведется
тебе, Александрии, быть в Москве, передай через близких
людей товарищу Сталину, что донские казаки всех возрастов
к службе готовы. Ну, прощайте. Поспешаю на травокосный
участок гражданкам-бабам подсоблять!
Через минуту всадник скрывается, и только легкие, плы-
вущие по ветру комочки пыли, сорванные лошадиными копы-
тами с суглинистого склона балки, отмечают его путь.
Вечером на крыльце Моховского сельсовета собралась
группа колхозников. Немолодой, со впалыми щеками, колхоз-
ник Кузнецов говорит спокойно, его натруженные огромные
руки лежат на коленях.
— ...Раненый попал я к ним в плен. Чуть поправился, —
послали на работу. Запрягали нас по восемь человек в плуг.
Пахали немецкую землю. Потом отправились на шахты.
Норма — восемь тонн угля погрузить, а грузили от силы две.
Не выполнишь — бьют. Становят лицом к стене и бьют в
затылок так, чтобы лицом стукался об стену. Потом сажали
в клетку из колючей проволоки. Клетка низкая, сидеть можно
только на корточках. Два часа просидишь, а после этого тебя
оттуда кочергой выгребают, сам не выползешь... — Кузнецов
оглядывает слушателей тихими глазами, все так же спокойно
продолжает: — Поглядите на меня: я сейчас худой и хворый,
а вешу 70 килограммов, а у них в плену за все два с полови-
ной года больше 40 килограммов я не важил. Вот к чему
они меня произвели!
Считанные секунды молчания — и все тот же спокойный
голос колхозника Кузнецова:
—г Два моих сына сейчас сражаются с немецкими фаши-
стами. Я тоже думаю, что пришла пора пойти поквитаться.
Но только извините, граждане, я их брать в плен не буду.
Не могу.
Стоит глубокая настороженная тишина. Кузнецов, не под-
нимая глаз, смотрит на свои коричневые вздрагивающие руки,
сбавив голос, говорит:
— Я, конечно, извиняюсь, граждане, но здоровье они
мое все до дна выпили... И, ежели придется воевать, Солда-
тов ихних я, может быть, и буду брать в плен, а офицеров
не могу. Не могу—и все! Самое страшное я перенес там от
ихних господ офицеров. Так что тут уж извиняйте...— И встает
380
большой, худой, с неожиданно посветлевшими и помолодев-
шими в ненависти глазами.
В колхозе хутора Ващаевского на второй день войны в
поле вышли все от мала до велика. Вышли даже те, кто по
старости давным-давно были освобождены от работы. На рас-
чистке гумна неподалеку от хутора работали исключительно
старики и старухи. Древний, позеленевший от старости дед очи-
щал траву лопатой, сидя, широко расставив трясущиеся ноги.
— Что же это ты, дедушка, работаешь сидя?
— Спину сгинать трудно, кормилец, а сидя мне спо-
собней.— Но когда одна из работавших там же старух ска-
зала: «Шел бы домой, дед, без тебя тут управимся», — ста-
рик, подняв на нее младенчески бесцветные глаза, строго
ответил: — У меня три внука на войне с германцем бьются,
и я им должен хоть чем-нибудь пособлять. А ты молода меня
учить. Доживешь до моих лет, тогда и учи. Так-то!
Два чувства живут в сердцах донского казачества:
любовь к Родине, к великому Сталину и ненависть к фашист-
ским захватчикам.
Великое горе тому, кто разбудил эту ненависть и холод-
ную ярость народного гнева!
1941 г.
☆
ДЖАМБУЛ
(1846—1945 гг.)
ПОЭМА ЛЮБВИ И ГНЕВА
(Эту поэму певец Казахстана сложил на проводах
своих учеников-поэтов в действующую Красную Армию)
1
Сын мой, радость отцовских глаз!
Барымтач налетел на нас,
Злой басмач налетел на нас,
Он, палач, захотел у нас
Солнце сталинское украсть.
Он шакалью разинул пасть,
Обнажил он свои клыки.
Сталин в битву повел полки,
Сталин в битву народ позвал.
Я коня тебе оседлал,
Богатырский меч наточил.
Ты садись в седло и скачи,
Немцам головы ты коси,
Мою ненависть проноси.
Проноси ты Джамбулов гнев,
Проноси ты аулов гнев
В пепелящем врага огне!
381
2
Если встретится смерть тебе,
Перед нею, сын, не робей,
Спину ты перед ней не гни,
Ты узду назад не тяни,
Думы черные отгони.
Ты в глаза ей смелей взгляни,
Ты мечом тяжелей взмахни,
Ты скажи: «Сторонись, карга!» —
И увидишь — твоя нога
Через пропасть перешагнет,
Смерть с дороги твоей свернет.
Смерть бесстрашного не берет.
И тебя полюбит народ,
И воздаст он тебе почет,
И Джамбул о тебе споет,
И молва о тебе пойдет,
Сталин соколом назовет.
3
Ты во имя родной страны
Про свои забудь табуны,
Про аульные казаны,
Про расшитые чапаны.
Ни любимой своей жены,
Ни веселых своих детей,
Ни себя, мой сын, не жалей!
Ты и юрту свою забудь,
Под грозой расправляя грудь.
Вражьей кровью залей ты путь,
Настоящим воином будь!
Моих песен не осрами,
Змея Гитлера ты прижми
Богатырским своим плечом,
Отруби ему хвост мечом,
Жало гадины оторви,
Сапогом башку раздави,
А змеиное сердце вынь
И вонючим шакалам кинь.
4
Не давайся врагу живьем,
Бей копьем его и ружьем,
Будь отважен, как Суранши ’,
На фашиста огнем дыши,
382
И мечом летучим кроши,
Кулаком покруче круши, .
Пятерней могучей души,
Охнуть ты ему не давай,
В землю ты его забивай,
Чтоб дошла голова до ног,
Чтоб вовеки он встать не мог.
5
Если ж будет неравен бой,
Если сдавит аркан тугой,
Если вороны над тобой
Соберутся на черный той,
Будь бесстрашен, как Махамбет ’,
Ты ни слова врагу в ответ
И на пытке не говори.
Плюнь в глаза ему — и умри.
И тебя полюбит народ,
И воздаст он тебе почет.
И бессмертье к тебе придет.
Песню славы седой Джамбул
О тебе, мой сын, запоет!
Ты, мой сын, в грозовые дни
Дружбу сталинскую храни.
В сече смелой будь вожаком,
Как бесстрашный Амангельды
Будь батыром-большевиком!
У отчизны светлой моей
Много соколов-сыновей.
Сыновья летят в облаках
На крылатых аргамаках
И в стальном, боевом седле
Мчатся, грозные, по земле...
Дал им силу отец-народ.
Сталин в битву сынов ведет,
Смелых к подвигам он зовет.
Час расплаты с врагом настал.
Кто добычи у нас искал,
Тот могилу свою найдет.
Октябрь, 1941 г. Перевел П. Кузнецов
1 Сураншии М а х а м б е т —воины-казахи, проявившие муже-
ство в боях.
2 Амангельды И манов — герой казахского народа, вождь
восстания казахов в 1916 году против царского правительства.
383
АРКАДИЙ ГАЙДАР
(1904—1941 гг.)
ВОИНА И ДЕТИ
Тыловая железнодорожная станция на пути к фронту. Во-
донапорная башня. Два прямых старых тополя. Низкий кир-
пичный вокзал, опоясанный густыми акациями.
Воинский эшелон останавливается. К вагону с кошолками
в руках подбегают двое поселковых ребятишек.
Лейтенант Мартынов спрашивает:
— Почем смородина?
Старший отвечает:
— С вас денег не берем, товарищ командир.
Мальчишка добросовестно наполняет стакан верхом, так
что смородина сыплется на горячую пыль между шпал. Он
опрокидывает стакан в подставленный котелок, задирает го-
лову и, прислушиваясь к далекому гулу, объявляет:
— Хенкель гудит... Ух!.. Ух! Задохнулся. Вы не бойтесь,
товарищ лейтенант, вон они наши пошли истребители. Здесь
немцам по небу прохода нет.
Он подхватывает кошолку и мчится дальше. У вагона
остается его белобрысый, босоногий братишка лет семи от
роду. Он сосредоточенно прислушивается к далекому гуду зе-
ниток и серьезно объясняет:
— Ось! Там вона бухает...
Лейтенанта Мартынова это сообщение заинтересовывает.
Он садится на пол у дверей и, свесив ноги наружу, поедая
смородину, спрашивает:
— Гм! А что же, хлопец, на той войне люди делают?
— Стрыляют, — объясняет мальчишка, — берут ружье или
пушку, наводют... и бах! И готово.
— Что готово?
— Вот чего! — с досадой восклицает мальчишка. — Наве-
дут курок, нажмут, вот и смерть будет.
— Кому смерть — мне? — И Мартынов невозмутимо ты-
чет пальцем себе в грудь.
— Да ни! — огорченно вскрикивает удивленный непонят-
ливостью командира мальчишка. — Пришел якийсь-то злы-
день, бомбы на хаты швыряет, на сараи. Вот там бабку убили,
двух коров разорвало. О то чего, — насмешливо пристыдил он
лейтенанта, — наган нацепил, а как воевать не знает.
Лейтенант Мартынов сконфужен. Окружающие его коман-
диры хохочут.
Паровоз дает гудок.
Мальчишка, тот, что разносил смородину, берет рассер-
женного братишку за руку и, шагая к тронувшимся вагонам,
протяжно и снисходительно ему объясняет:
384
Выступление товарища И. В. Сталина 6 ноября 1941 года
С картины И. Тоидзе
«Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина»
С картины И. Тоидзе
— Они знают! Они шутят! Это такой народ едет... весе-
лый, отчаянный! Мне один командир за стакан смородины бу-
мажку трехрублевую на ходу подал. Ну, я за вагоном бежал,
бежал. Но все-таки бумажку в вагон сунул.
— Вот!.. — одобрительно кивает головой мальчишка.—
Тебе что! А он там на войне пусть квасу или ситра купит.
— Вот дурной! — ускоряя шаг и держась вровень с ваго-
ном, снисходительно говорит старший. — Разве на войне это
пьют? Да не жмись ты мне к боку! Не крути головой! Это
наш «И-16» — истребитель, а немецкий гудит тяжко, с пере-
дыхом. Война идет на второй месяц, а ты своих самолетов
не знаешь.
Фронтовая полоса. Пропуская гурты колхозного скота, ко-
торый уходит к спокойным пастбищам на восток, к пере-
крестку села, машина останавливается.
На ступеньку вскакивает Хлопчик лет пятнадцати. Он
чего-то просит. Скотина мычит, в клубах пыли щелкает длин-
ный бич. Тарахтит мотор, шофер отчаянно сигналит, отгоняя
бестолковую скотину, которая не свернет до тех пор, пока не
стукнется Лбом о радиатор. Что мальчишке надо? Нам непо-
нятно. Денег? Хлеба?
Потом вдруг оказывается:
— Дяденька, дайте два патрона.
— На что тебе патроны?
— А так... на память.
— На память патронов не дают.
Сую ему решетчатую оболочку от ручной гранаты и стре-
ляную блестящую гильзу.
Губы мальчишки презрительно кривятся:
— Ну вот! Что с них толку!
— Ах, дорогой! Так тебе нужна такая память, с которой
можно взять толку? Может быть, тебе дать вот эту зеленую
бутылку, или эту черную, яйцом, гранату? Может быть, тебе
отцепить от тягача вот ту небольшую противотанковую
пушку? Лезь в машину, не ври и говори все прямо.
И вот начинается рассказ, полный тайных недомолвок,
уверток, хотя в общем нам уже все давно ясно.
Сурово сомкнулся вокруг густой лес, легли поперек до-
роги глубокие овраги, распластались по берегам реки топкие
камышевые болота. Уходят отцы, дяди и старшие братья в
партизаны. А он еще молод, но ловок, смел. Он знает все ло-
щинки, последние тропинки на сорок километров в округе.
Боясь, что ему не поверят, он вытягивает из-за пазухи
завернутый в клеенку комсомольский билет. И, не будучи
вправе рассказать что-либо больше, облизывая потрескав-
шиеся, запыленные губы, он ждет, жадно и нетерпеливо.
Я смотрю ему в глаза. Я кладу ему в горячую руку
обойму. Это — обойма от моей винтовки. Она записана на мне.
25 За нашу Советскую Родину
385
Я беру на себя ответ за то, что каждая выпущенная из этих
пяти патронов пуля полетит точно в ту, куда надо, сторону.
— Как тебя зовут?
— Яков.
— Послушай, Яков, ну зачем тебе патроны, если у тебя
нет винтовки? Что же ты, из пустой кринки стрелять будешь?
...Грузовик трогается. Яков спрыгивает с подножки, он
подскакивает и весело кричит что-то несуразное, бестолковое.
Он смеется и загадочно грозит мне вдогонку пальцем. Потом,
двинув кулаком по морде вертевшуюся около корову, он ис-
чезает в клубах пыли.
Ой, нет! Этот паренек заложит обойму не в пустую
кринку.
Дети! На десятки тысяч из них война обрушилась точно
так же, как и на взрослых, уже хотя бы потому, что сбро-
шенные над мирными городами фашистские бомбы имеют
для всех одинаковую силу.
Остро, чаще острее, чем взрослые, подростки — мальчу-
ганы, девочки — переживают события Великой Отечественной
войны.
Они жадно, до последней точки, слушают сообщения
Информбюро, запоминают все детали героических поступ-
ков, выписывают имена героев, их звания, их фамилии.
Они с беспредельным уважением провожают уходящие
на фронт эшелоны, с безграничной любовью встречают при-
бывающих с фронта раненых.
Я видел наших детей в глубоком тылу, в тревожной при-
фронтовой полосе и даже на линии самого фронта. И по-
всюду я видел у них огромную жажду дела, работы и даже
подвига.
Перед боем на берегу одной речки встретил я недавно
парнишку.
Разыскивая пропавшую корову, чтобы сократить путь,
он переплыл реку и неожиданно очутился в расположении
немцев. Спрятавшись в кустах, он сидел в трех шагах от фа-
шистских командиров, которые долго разговаривали о чем-
то, держа перед собой карту.
Он вернулся к нам и рассказал о том, что видел.
Я у него спросил:
— Погоди! Но ведь ты слышал, что говорили их началь-
ники, это же для нас очень важно.
Паренек удивился:
— Так они же, товарищ командир, говорили по-немецки!
— Знаю, что не по-турецки. Ты сколько окончил классов?
Девять? Так ты должен был хоть что-нибудь понять из их
разговора!
386
Он уныло и огорченно развел руками:
— Эх, товарищ командир! Кабы я про эту встречу знал
раньше...
Пройдут годы. Вы станете взрослыми. И тогда в хоро-
ший час отдыха после большой и мирной работы вы будете
с радостью вспоминать о том, что когда-то, в грозные дни
для Родины, вы не болтались под ногами, не сидели сложа
руки, а чем могли помогали своей стране в ее тяжелой и
очень важной борьбе с человеконенавистным фашизмом.
1941 г.
А. СУРКОВ
(род. в 1899 г.)
КОГДА МЫ В ПОЛЕ, НА ВЕТРУ, СТОИМ
Когда мы в поле, на ветру, стоим
И нас встречает ураган свинца, —
Как в дни работы, именем твоим
Окрылены солдатские сердца.
Грохочут пушки, и свистит шрапнель,
Но цель ясна, и страха нет в груди.
Твою красноармейскую шинель
Боец в атаке видит впереди.
И перед каждым новым' рубежом.
Когда вступает смерть в свои права,
Мы, как святыню, в сердце бережем
Твои простые, ясные слова.
Пусть мы не все под отчий кров придем, —
Отца сменяя, сын возьмет ружье.
К победе путь указан мне вождем,
И коммунизм — бессмертие мое.
1941 г.
☆
25»
387
МИРЗО ТУРСУН-ЗАДЕ
(род. в 1911 г.)
ПАМЯТИ КАПИТАНА ГАСТЕЛЛО
Капитан Николаи Францевич Гастелло (род.
в 1907 г.) погиб в бою с немецко-фашистскими
захватчиками 26 июня 1й41 года. Подбитый и
объятый пламенем самолет Гастелло направил
на колонну вражеских танков и бензоцистерн.
Десятки вражеских машин оказались уничто-
женными.
Родина высоко оценила самоотверженный
подвиг своего сына: посмертно Гастелло присво-
ено звание Героя Советского Союза.
Образ сына Родины желанной»
Храброго героя капитана,
Озарен огнем, окутан дымом,
Стал родным и горячо любимым,
Завладел друзей моих сердцами:
Вот герой эпохи перед нами.
Ты парил, как сокол, на просторе,
С поднебесья видел землю, море,
Виноградники, крутые скалы,
Серебром журчащие каналы,
Пастбища зеленые в тюльпанах,
Города в садах благоуханных,
Села, где повсюду радость жизни,
Преданность людей своей Отчизне,
Труд отрадный в городах и селах
И детей, цветущих и веселых.
К Родине любовь пленила разом
Сердце смелое твое и разум.
Ты вождю дал клятву огневую:
Родину беречь, как мать родную.
Преданный вождю душой и телом
Дал обет быть пламенным и смелым
До тех пор, пока ты жив и дышишь,
Напрягаешь мышцы, видишь, слышишь,
Родине, всегда с народоги слитой,
Быть ее опорой и защитой.
Преданно служа родному краю,
Бросился один на волчью стаю,—
Верен в подвиге прекрасном этом
И великой клятве и обетам,—
Чтобы Родина была счастливой,
Богатырь и сокол горделивый
Бросился стремительно могучий
На врага, как молния из тучи,
Крылья смертоносные тараном
388
Сокрушая в пламени багряном...
Доблести, отваги беспримерной
Храбрый воин, сын народа верный!
Имя твое сказкой в мире стало
И, воспето, неба шире стало.
Глубину людского сердца тронув,
Светлый образ жив в сердцах мильонов,
Как любимый — в каждом человеке,
Ты бессмертно жив, ты жив вовеки!
1941 г.
☆
Б. ГОРБАТОВ
(род. в 1908 г.)
считайте меня коммунистом
Мирной и тихой жизнью жил Максим Афанасьев в род-
ном селе. Работал на тракторе. Ухаживал за девушкой. От-
кладывал деньги на новый костюм. Потом женился. Было
маленькое тихое счастье. Маленькие приятные заботы. О трак-
торе, о трудоднях, о доме, о новых обоях и пластинках к
патефону.
И за всем этим обыкновенным, будничным, мелькаю-
щим, как спицы в колесе, все некогда было подумать о боль-
шом и главном: о своем месте на земле, о своем месте в
борьбе. Так и жил Афанасьев тихой жизнью. Хороший
тракторист. Хороший муж. Аккуратный и непьющий че-
ловек.
И вот пришла война. Немец напал на нашу родину.
Куда-то вдаль отодвинулись маленькие семейные заботы. Над
большой семьей — над Родиной — нависла беда. Мир пы-
лает. Решается судьба миллионов Афанасьевых. Быть или
не быть власти Советов. Быть или не быть нашему
счастью.
И когда в первых боях тяжело ранили Максима Афа-
насьева и товарищи бережно несли его на руках на мед-
пункт, не о молодой жизни жалел Афанасьев, не о доме, не
о милой Марусе.
— Эх, — горько шептал он товарищам, —- эх, так и не
успел стать я коммунистом.
— Товарищи, — прохрипел он, — у людей спросите: я
честно выполнял свой долг. Все скажут. Если придется
умереть, убедительно вас прошу — считайте меня комму-
нистом.
<3<$9
«Считайте меня коммунистом». Живого или мертвого.
Тысячи просьб об этом. Это самое замечательное, самое вели-
колепное, что есть в нашей великой и святой борьбе.
Никогда не приходилось так много работать секретарю
партийной комиссии, батальонному комиссару товарищу Усти-
менко, как в эти дни.
— Народ требует принимать в партию до боя, в бою.
Люди хотят итти в бой коммунистами.
И Устименко и его комиссия работают прямо в бою. За
дни войны разобрано куда больше заявлений о приеме в
партию, чем за шесть предвоенных месяцев.
Каждый день рано утром отправляется партийная комис-
сия на передовые. Чаще всего пешком. Иногда ползком. Под
артиллерийским и минометным огнем.
Где-нибудь в рощице, подле огневой позиции, у стога
сена или прямо в поле, или за линией окопов открывает
свое заседание партийная комиссия. Тут же под рукой фото-
граф Люблинский, молодой человек, вздрагивающий при
свисте снарядов. Он фотографирует принятого в партию.
Нужно срочно изготовить карточку.
Часто бывает, что Люблинский только что установит свой
аппарат на треноге, скомандует «спокойно», а вражеский сна-
ряд шлепается неподалеку и «сорвет съемку», засыплет
землей фотографа и его объект. Тогда партийная комиссия
быстро меняет свою «огневую позицию». Сейчас Люблинскому
стало легче работать. К снарядам он привык и вместо ста-
рого аппарата на треноге у него «ФЭД».
Принимаемые в партию приходят на заседание комиссии
прямо с передовой. На их лицах дым боя. Они садятся на
траву. Волнуются. Один нервно покусывает травинку, другой
ждет в стороне, курит. Свершается великий момент в их
жизни. Они становятся коммунистами. Отсюда они уйдут
обратно в бой. Но уйдут людьми иного качества — больше-
виками.
И хотя вокруг гремит музыка боя, заседание партийной
комиссии проходит строго и сурово, как принято. Коротко из-
лагается биография вступающего, взвешивается, прощупы-
вается его жизнь. Достоин ли он высокого звания больше-
вика? Придирчиво и внимательно на него смотрят члены
партийной комиссии.
И главный, решающий вопрос задают каждому:
— Как дерешься? Как защищаешь Родину?
Семь километров нес на плечах Василий Копачевский
своего командира, своего парторга Гурковского. Вокруг были
немцы. Но не бросил Копачевский раненого парторга, и нес
его до ближайшего села. Но и в селе уже были немцы. Как
нашел здесь повозку Копачевский, как ушел от немцев и увез
Гурковского? Чудом! Но вот они оба здесь, среди своих, и
390
боец и парторг. Только сейчас заметил Копачевский, что и
сам он легко ранен.
Вот и принимают в партию Василия Копачевского, раз-
ведчика с бронемашины.
— Как дерешься? Как защищаешь Родину? — спраши-
вают и его.
Он смущается. Ему кажется, еще ничего геройского не
сделал он.
— Буду драться лучше.
— Кто рекомендует?
Парторг Гурковский, которого семь километров сквозь
вражье кольцо нес Копачевский, может дать ему лучшую
рекомендацию: она скреплена кровью.
Вот стоит перед партийной комиссией Павел Вербич.
Двадцать лет ему отроду. Украинец. Молодой боец.
Но уже успел отличиться в боях сапер Вербич.
Он мшгировал участок под огнем противника. С редким
хладнокровием делал он свое дело. Враг бил по нему, по его
смертоносным минам — он продолжал работать. И, только
заложив последнюю мину, ушел.
— Говорят, на ваших минах подорвались четыре немец-
кие машины и один танк?
— Не знаю, — смущается Вербич, — люди говорят так, а
сам я не видел.
Сапер редко видит результаты своего героического труда.
Принимается в партию связист Николай Боев. Только
вчера он представлен к награде, сегодня вступает в партию.
Боев — морзист. Но эта работа не понутру ему. Он рвется в
огонь, на линию, и часто в горячем бою добровольно идет с
катушкой наводить линию. Он знает — только геройский,
только смелый боец может стать коммунистом. Он честно за-
работал право на высокое звание.
И Копачевский, и Вербич, и Боев приняты в ряды
ВКП(б). Они поднимаются с травы радостные, возбужденные.
— Ну, — обращается к каждому из них Устименко,—
оправдаете доверие партии?
— Оправдаем.
— Жизни за Родину не пожалеете?
— Нет, не пожалеем.
И это звучит как клятва. Они уходят отсюда в бой. Нет,
не пожалеют они жизни за Родину.
29 августа был принят в ряды партии комсомолец Руси-
нов. 4 сентября он пал смертью героя. Такой смертью, о кото-
рой песни петь будут.
— Комсомольцы, ко мне! — кричал он.
И с двадцатью комсомольцами бросился в лихую и по-
следнюю атаку. Это было в бою под Каховкой. К старой песне
391
о Каховке поэты прибавят новые строки о коммунисте Руси-
нове, павшем в бою как большевик.
В грозные военные дни огромной волной идут в партию
бойцы и командиры. Еще крепче связывают они свою судьбу
с большевистской партией. Они знают: быть коммунистом
сейчас трудное, ответственное дело. Они рады этой ответ-
ственности. Они знают: быть коммунистом сейчас — значит,
драться впереди всех, смелее всех, бесстрашнее всех. Они
готовы к этому. Они не боятся смерти и презирают ее. Они
верят в победу и готовы за нее отдать жизнь.
Такой народ невозможно победить. Такую партию побе-
дить нельзя.
1941 г.
☆
А. СУРКОВ
ПЕСНЯ СМЕЛЫХ
Стелются черные тучи,
Молнии в небе снуют,
В облаке пыли летучей
Трубы тревогу поют.
С бандой фашистов сразиться
Сталин отважных зовет.
Смелого пуля боится,
Смелого штык не берет.
Ринулись ввысь самолеты,
Двинулся танковый строй,
С песней стрелковые роты
Вышли за Родину в бой.
Песня — крылатая птица —
Смелых скликает в поход.
Смелого пуля боится,
Смелого штык не берет.
Славой бессмертной покроем
В битвах свои имена.
Только отважным героям
Радость победы дана.
Смелый к победе стремится,
Смелым — дорога вперед.
Смелого пуля боится,
Смелого штык не берет.
392
Смелый дерется с врагами,
Жизни своей не щадя.
Смелый проносит, как знамя,
Светлое имя вождя.
Смелыми Сталин гордится,
Смелого любит народ.
Смелого пуля боится,
Смелого штык не берет.
1941 г
☆
Б. ГОРБАТОВ
О ЖИЗНИ И СМЕРТИ
1
Товарищ!
Сейчас нам прочитали приказ: с рассветом — в бой. Семь
часов осталось до рассвета.
Теперь ночь, дальнее мерцание звезд и тишина; смолк
артиллерийский гром, забылся коротким сном сосед, где-то
в углу чуть слышно поет зуммер, что-то шепчет связист...
Есть такие минуты особенной тишины, их никогда не
забыть!
Когда-нибудь буду вспоминать я сегодняшнюю ночь —
ночь на 30 октября 1941 года. Как плыла над донецкой
степью луна. Как дрожали, точно озябшие, звезды. Как во-
рочался во сне сосед. А над холмами, окопами, огневыми
позициями стояла тишина — грозная, пороховая тишина.
Тишина перед боем.
А я лежал в окопе, прикрывал фонарик полою мокрой
шинели, писал тебе письмо и думал... И так же, как я, мил-
лионы бойцов от Северного Ледовитого океана до Черного
моря лежали в эту ночь на мокрой, жухлым листом покрытой
земле, ждали рассвета и боя и думали о жизни и смерти,
о своей судьбе.
2
Товарищ!
Очень хочется жить.
Жить, дышать, ходить по земле, видеть небо над головой.
Но не всякой жизнью хочу я жить, не на всякую жизнь
согласен.
Вчера приполз к нам в окоп человек «с того берега» —
ушел от немцев. Приполз на распухших ногах, на изодран-
ных в. кровь локтях. Увидев нас, своих, заплакал. Все жал
393
руки. Все обнять хотел. И лицо его прыгало, и губы прыгали
тоже...
Мы отдали ему свой хлеб, свое сало и свой табак.
И когда человек насытился и успокоился, он рассказал нам
о фашистах: о насилиях, пытках, грабежах. И кровь закипела
у бойцов, слушавших его, и жарко стучало сердце.
А я глядел на спину этого человека. Только на спину.
Глядел, не отрываясь. Страшнее всяких рассказов была эта
спина.
Всего полтора месяца прожил этот человек под властью
фашистов, а спина его согнулась. Словно хребет ему перело-
мали. Словно все полтора месяца ходил он, кланяясь, изви-
ваясь, вздрагивая всей спиной в ожидании удара. Это была
спина подневольного человека. Это была спина раба.
— Выпрямься! — хотелось закричать ему.— Эй, разогни
плечи, товарищ! Ты среди своих.
Вот когда увидел я, с предельной ясностью увидел, что
несет мне фашизм: жизнь с переломанной, покоренной спиной.
Товарищ! Пять часов осталось до рассвета. Через пять
часов я пойду в бой. Не за этот серенький холм, что впереди,
буду я драться с немцем. Из-за большего идет драка.
Решается, кто будет хозяином моей судьбы: я или враг.
До сих пор я, ты, каждый был сам хозяином своей
судьбы. Мы избрали себе труд по призванию, профессию по
душе, подругу по сердцу. Свободные люди на свободной
земле, мы смело глядели в завтра. Вся страна была нашей
Родиной, в каждом доме — товарищи. Любая профессия была
почетна, труд — делом доблести и славы. Ты знал: каждая
новая тонна угля, добытая тобой в шахте, принесет тебе славу,
почет, награду. Каждый центнер хлеба, добытый тобой на
колхозном поле, умножит твое богатство, богатство твоей
семьи...
Ты чтил своих дорогих стариков — отца и мать,— они
тебя выкормили. Страна помогла тебе устроить им покойную,
почетную старость. Но фашисту не нужны старые русские
люди, они не имеют цены рабочего скота, и фашист не даст
тебе для твоих стариков ни грамма хлеба из центнеров, добы-
тых твоею же рукой...
Может быть, ты все это вынесешь, может, не сдохнешь,
отупев, смиришься, будешь влачить слепую, голодную, безра-
достную жизнь?!
Я такой жизни не хочу! Нет, не хочу. Нет, лучше смерть,
чем такая жизнь! Нет, лучше штык в глотку, чем ярмо на
шею! Нет, лучше умереть героем, чем жить рабом!
Товарищ!
Три часа осталось до рассвета. Судьба моя в моих руках.
На острие штыка моя судьба, а с нею и судьба моей семьи,
моей страны, моего народа.
394
3
Товарищ!
Сегодня днем мы расстреляли Антона Чувырина, бойца
третьей роты.
Полк стоял большим квадратом, небо было сурово, и жел-
тый лист, дрожа, падал в грязь, и строй наш был недвижим,
никто не шелохнулся.
Он стоял перед нами с руками за спиной, в шинели без
ремня, жалкий трус, предатель, дезертир Антон Чувырин, и
его глаза подло бегали по сторонам, нам в глаза не глядели.
Он нас боялся, товарищей. Ведь это он нас продал.
Хотел ли он победы немцу? Нет, нет, конечно, как всякий
русский человек. Но у него была душа зайца, а сердце хорька.
Он тоже, вероятно, размышлял о жизни и смерти, о своей
судьбе. И свою судьбу рассудил так: «Моя судьба — в моей
шкуре».
Ему казалось, что он рассуждает хитро: «Наша возь-
мет — прекрасно. А я как раз и шкуру сберег. Немец одо-
леет— ну что же, пойду в рабы к немцу. Опять моя шкура
при мне».
Он хотел отсидеться, убежать от войны, будто можно от
войны спрятаться! Он хотел, чтобы за него, за его судьбу дра-
лись и умирали товарищи, а не он сам.
Эх, просчитался ты, Антон Чувырин! Никто за тебя
драться не станет, если ты отойдешь в кусты. Здесь каждый
дерется за себя и за Родину! За свою семью и за Родину! За
свою судьбу и за судьбу Родины! Не отдерешь, слышишь, не
отдерешь нас от Родины: кровью, сердцем, мясом приросли
мы к ней. Ее судьба — наша судьба. Ее гибель — наша гибель.
Ее победа — наша победа.
И когда мы победим, мы каждого спросим: что ты для
победы сделал?
Мы ничего не забудем! Мы никого не простим!
Вот он лежит в бурьяне, Антон Проклятый — человек,
сам оторвавший себя от Родины в грозный для нее час. Он
берег свою шкуру для собачьей жизни и нашел собачью
смерть.
А мы проходим мимо поротно, железным шагом. Прохо-
дим мимо, не глядя, не жалея. С рассветом пойдем в бой.
В штыки. Будем драться, жизни своей не щадя. Может,
умрем. Но никто не скажет о нас, что мы струсили, что шкура
наша была нам дороже отчизны.
4
Товарищ!
Два часа осталось до рассвета. Давай помечтаем.
Я гляжу сквозь ночь глазами человека, которому бли-
зостью боя и смерти дано далеко видеть. Через многие ночи,
395
дни, месяцы гляжу я вперед и там, за горами горя, вижу
нашу победу. Л1ы добудем ее! Через потоки крови, через муки
и страдания, через грязь и ужас войны мы придем к ней.
К полной и окончательной победе над врагом! Мы ее выстра-
дали, мы ее завоюем.
Вспомни предвоенные годы. Над всем нашим поколе-
нием вечно висел меч войны. Мы жили, трудились, ласкали
жен, растили детей, но ни на минуту не забывали: там, за на-
шей границей, сопит, ворочается злобный зверь. Война была
нашим соседом. Дыхание гада отравляло нам и труд, и жизнь,
и любовь. И мы спали тревожно. На дно сундука не прятали
старой шинели. Ждали.
Враг напал на нас. Вот он на нашей земле. Идет страш-
ный бой. Не на жизнь — на смерть. Теперь нет компромиссов.
Нет выбора. Задушить, уничтожить, раз навсегда покончить
с гитлеровским зверем! И когда свалится в могилу последний
фашист, и когда смолкнет последний залп гаубиц,— как дур-
ной сон развеется коричневый кошмар, и наступит тишина,
величественная, прочная тишина победы. И мы услышим,
товарищ, не только, как шумит ветвями веселый лес. Мы
услышим, как облегченно, радостно вздохнет весь мир, все
человечество.
Мы войдем в города и села, освобожденные от врага, и
нас встретит торжественная тишина,— тишина переполненных
счастьем душ. А потом задымят восстановленные заводы, за-
бурлит жизнь... Замечательная жизнь, товарищ! Жизнь на сво-
бодной земле в братстве со всеми народами.
За такую жизнь и умереть не много. Это не смерть, а бес-
смертие.
5
Светает, товарищ...
По земле побежали робкие серые тени. Никогда еще не
казалась мне жизнь такой прекрасной, как в этот предрассвет-
ный час. Гляди, как похорошела донецкая степь, как заиграли
под лучами солнца меловые горы, стали серебряными.
Да, очень хочется жить. Увидеть победу. Прижать к шер-
шавой шинели кудрявую головку дочери.
Я очень люблю жизнь — и потому иду сейчас в бой.
Я иду в бой за жизнь. За настоящую, а не рабскую жизнь,
товарищ! За счастье моих детей. За счастье моей Родины. За
мое счастье. Я люблю жизнь, но смерти не испугаюсь. Жить,
как воин, и умереть, как воин, — вот как я понимаю жизнь.
Рассвет...
Загрохотали гаубицы. Артподготовка.
Сейчас и мы пойдем.
Товарищ!
Над родной донецкой степью встает солнце. Солнце боя.
396
Под его лучами я торжественно клянусь тебе, товарищ: я
не дрогну в бою. Раненый —не уйду из строя. Окруженный
врагами — не сдамся. Нет в моем сердце сейчас ни страха, ни
смятения, ни жалости к врагу,— только ненависть. Лютая не-
нависть. Сердце жжет. Это — наш смертный бой.
Иду.
1941 г.
☆
К. СИМОНОВ
СУРОВАЯ ГОДОВЩИНА
Товарищ Сталин, слышишь ли ты нас?
Ты должен слышать нас,— мы это знаем.
Не мать, не сына в этот грозный час —
Тебя мы самым первым вспоминаем.
Еще такой суровой годовщины
Никто из нас не знал за жизнь свою,
Но сердце настоящего мужчины
Лишь крепче закаляется в бою.
В дни празднеств проходя перед тобою,
Не думая о горестях войны,
Все те, кто праздник свой привык с тобою
В былые дни встречать у стен Кремля,
Встречают этот день на поле боя,
И кровью их обагрена земля.
Они везде — от пламенного Юга,
От укреплений под родной Москвой
До нашйх мест, где северная вьюга
В окопе заметает с головой.
Одетые по-праздничному люди,
Мы под оркестры шли за рядом ряд,
Над головой гремел салют орудий, —
Теперь орудья, смерть неся, гремят.
И мы, сменив пальто свои, надели,
Когда суровый час нам приказал,
Такие же солдатские шинели,
В какой на мавзолее ты стоял.
Ты помнишь, как высокие знамена.
Что море, шли, катя за валом вал;
Московские заводы поименно
По стягам ты с трибуны узнавал.
Теперь они обветрены от стужи,
Пробиты пулями, обожжены.
От этого они не стали хуже,
Они огнем войны освящены.
397
Есть те, кто в этот день в сраженьи
Во славу милой родины падет,
В их взоре, как последнее виденье,
Сегодня площадь Красная пройдет.
Товарищ Сталин, сердцем и душою
С тобою до конца твои сыны,
Мы твердо верим, что придем с тобою
К победному решению войны.
И жертвы, и потери, и страданья,
И битвы верность русскую крепят.
Мы знаем, что еще на площадь выйдем,
Добыв победу собственной рукой,
Мы знаем, что тебя еще увидим
Над праздничной народною рекой.
Как наше счастье, мы увидим снова
Твою шинель, солдатской простоты,
Твои родные, после битв суровых,
Немного постаревшие черты.
Ноябрь 1941 г.
☆
Л. СОБОЛЕВ
(род. в 1898 г.)
СОЛОВЕЙ
На фронте под Одессой работал отряд разведчиков-моря-
ков. По ночам они пробирались в тыл румынам, проползая на
животе между минными полями, переходя по грудь в воде
осеннего лимана, забираясь на шлюпке далеко за линию
фронта. Они снимали часовых ударом штыка или кинжала,
забрасывали гранатами хаты со штабами, сидели под обстре-
лом своих же батарей, корректируя огонь,— неуловимые, сме-
лые, быстрые «черные дьяволы», «черные комиссары», как с
ужасом звали их румыны.
Среди них был электрик с миноносца «Фрунзе», красивый
и статный моряк с гордыми усиками, которого за эти усики
и за любовь к кавалерийским штанам прозвали «гусаром».
Галифе, армейские гимнастерки и пилотки были вызваны не-
обходимостью: не очень-то ловко ползать по болотам в
широких морских штанах и флотских ботинках. Раз-
ведчики изменили морской форме, но «морская душа» —
полосатая тельняшка — свято сохранялась на теле и синела
сквозь ворот неоспоримым доказательством принадлежности
к флоту и на пилотке под звездочкой гордо поблескивал
якорек.
398
В жаркий пыльный день шестеро разведчиков шли через
Одессу из бани. Пить хотелось нестерпимо. Но пить в городе
хотелось всем, и у ларьков толпились очереди. Моряки со
вздохом прошли три ларька, поглядывая на часы. Стать в
очередь у них нехватало времени. Внезапно им «повезло»: с
неба раздался характерный жужжащий вой мины. Это было
на краю города, куда мины порой залетали, и звук их — про-
тивный, ноющий, длинный — был хорошо знаком одесситам.
Очередь распалась, люди попрыгали под защиту каменных
стен домов.
Но мина не взорвалась. Она проныла свою скверную
песню и бесследно пропала. Зато у освободившегося ларька,
откуда привычный ко всему продавец так и не ушел, уже
стоял «гусар» и с наслаждением тянул содовую воду, пригла-
шая остальных моряков.
Оказалось, что «гусар» был одарен необыкновенной спо-
собностью к звукоподражанию. Из его розовых полных губ
вылетали самые неожиданные звуки: свист снаряда, клох-
танье курицы, визг пилы, вой мины, щелканье соловья, ши-
пенье гранаты, лай щенка, отдаленный гул самолета. И спо-
собности эти, едва они только обнаружились, были немед-
ленно обращены на пользу дела.
«Гусара» объявили «флагманским сигнальщиком», разра-
ботали целый код и понесли его на утверждение командиру.
Клохтанье курицы означало, что у хаты замечен часовой,
кряк утки—что часовых двое. Пулеметчик, замаскированный
в кустах, вывывал жалобный посвист иволги. Место сбора
ночью после налета на румын определялось долгим пением
соловья, который с упоением артиста самозабвенно щелкал в
кустах или у шлюпки.
Вечерами, когда разведчики отдыхали после опас-
ного рейда, «гусар» устраивал в хате концерт. Моряки
лежали на охапках сена, и он, закинув руки за голову,
свистел.
В темной хате, где свежо и тонко пахло сеном, он сви-
стел чисто и сильно, и верный, прозрачный его свист, кото-
рому аккомпанировали глухие, непрерывные гулы своих и
чужих орудий и взрывов (постоянная симфония осажденной
Одессы), звучал далекой мечтой о мирной, спокойной жизни,
о ярком свете на улицах и в залах, о белых нарядных платьях
и чистых руках, о забытом, утерянном спокойствии, уюте и
доме. Моряки слушали молча, и, когда замирал последний,
утончающийся и переходящий в хорошую, умную тишину
звук, гигант-комендор тем глухим урчанием, которое иногда
слышишь в могучей дымовой трубе линейного корабля, не-
громко басил:
— Ще давай... Гарно свистишь.
399
И моряки лежали на сене и думали о войне, судьбе и
победе и о том, что будет еще (непременно будет!) жизнь
с такой же тишиной и с мечтательной песней. И орудия за
стенами хаты извергали металл и крошили тех, кто ворвался
в нашу мирную жизнь.
В очередном походе в румынский тыл «гусар» остался в
шлюпке в камышах — охранять это единственное средство
возвращения к своим и, как обычно, быть «флагманским
сигнальщиком». Ночью моряки натворили дел в тылу, сняли
два пулемета, взорвали хату с румынским штабом и к шести
утра возвращались к шлюпке. Крадучись, они подходили к
камышам. Одного несли на руках — его ранило разрывной
пулей в бедро, двоих товарищей недосчитывались. В камы-
шах все прилегли отдохнуть и стали слушать ночь, чтобы
определить, где находится шлюпка.
В ночи пел соловей. Он щелкал и свистел, но трели его
были затруднены и пение прерывисто. Порой он замолкал.
ПотохМ пение возобновлялось, но такая тоска и тревога были
в нем, что моряки оставили тяжелое тело раненого под охра-
ной и кинулись на свист соловья.
«Гусар» лежал в шлюпке навзничь. В темноте не было
видно его лица, но грудь его была в липкой крови. Автомат
его валялся на дне, все диски были пусты. В камышах моряки
наткнулись на трупы врагов. Очевидно, они обнаружили днем
шлюпку, и здесь был неравный бой.
«Гусар» не узнавал родных голосов. Он лежал на спине
и хрипел тяжко и трудно. Потом он набирался сил, и тонкий
свист вылетал из-под его усиков сквозь непослушные, холо-
деющие губы. Не видя, не сознавая, что те, кому он должен
был дать спасительный сигнал, уже вернулись к шлюпке, он
продолжал свистеть. Он свистел даже тогда, когда все сели
в шлюпку и, осторожно опустив весла, пошли по тихому тем-
ному морю.
И соловей — птица кустов и деревьев — пел и щелкал над
морем. В шлюпке молчали, и только иногда шумно и долго
вздыхал огромный комендор, лежавший рядом с .«гусаром».
«Гусар» все свистел, замирая, отдыхая, трудно втягивая
воздух. Он все свистел, и небо над морем стало розоветь, и
щелканье соловья перешло в мелодию.
Оборванная, изуродованная, как и его тело, она металась
над светлеющим морем, и моряки, прислушиваясь к ней,
гребли яростно и быстро.
1941 г.
☆
400
РОДИНА-МАТЬ
ЗОВЕТ!
С плаката И. Тоидзе
Зоя
С картины Кукрыниксов
С. ЩИПАЧЕВ
(род. в 1899 г.)
О КРАСОТЕ
Его любой себе представит живо.
Он каску снял, стирает пот с лица.
Бесстрашием и мужеством красиво
Лицо простого русского бойца.
Ни перед чем такой крутить не станет,—
Ходил в штыки четырнадцатый раз.
Случится, смерть в глаза ему заглянет,—
Он не зажмурит юных, дерзких глаз.
Казалось мне — земле, и той хотелось
Запечатлеть широкий шаг бойца.
Неразделимы красота и смелость:
Отвратен трус — пускай красив с лица.
1942 г.
☆
М. АЛИГЕР
ЗОЯ
(Отрывки из поэмы)
Поэма советской поэтессы Маргариты Али-
гер (род. в 1915 г.) „Зоя" рисует благородный
образ Героя Советского Союза, комсомолки-пар-
тизанки Зои Анатольевны Космодемьянской
(1923—1941 гг.). Зоя в начале Великой Отечест-
венной войны вступила в партизанский отряд.
Она выполняла в нем наиболее трудные зада-
ния. В ноябре 1941 года Зоя была схвачена
гитлеровцами. Девушка назвалась Таней. При
допросах, несмотря на жестокие пытки, отказа-
лась дать какие-либо показания. Утром 29 ноя-
бря озверелые фашисты «повесили мужественную
советскую патриотку в дер. Петрищево, Верей-
ского района, Московской области.
Как собачий лай, чужая речь.
Привели ее в избу большую.
Куртку ватную сорвали с плеч.
Старенькая бабка топит печь...
Пламя вырывается, бушуя...
Сапоги с трудом стянули с ног.
Гимнастерку сняли, свитер сняли
Всю, как есть,
от головы до ног,
всю обшарили и обыскали.
26 За нашу Советскую Родину
401
Малые ребята на печи
притаились.
Смотрят и не дышат.
Тише, тише, сердце, не стучи,—
пусть враги тревоги не услышат.
Каменная оторопь—не страх.
Плечики остры, и руки тонки.
Ты осталась в стеганых штанах
и в домашней старенькой кофтенке.
И на ней мелькают там и тут
мамины заштопки и заплатки,
и родные запахи живут
в каждой сборочке и в каждой складке.
Все, чем ты дышала и росла,
вплоть до этой кофточки измятой,
ты с собою вместе принесла,—
пусть глядят фашистские солдаты.
Постарался поудобней сесть
офицер,
бумаги вынимая.
Ты стоишь пред ним, какая есть —
тоненькая,
русская,
прямая.
Это все не снится, все всерьез.
Вот оно надвинулось, родная.
Глухо начинается допрос.
— Отвечай!
— Я ничего не знаю.—
Вот и все.
Вот это мой конец.
Не конец. Еще придется круто.
Это все враги,
а я — боец.
Вот и наступила та минута.
— Отвечай, не то тебе капут! —
Он подходит к ней развалкой пьяной.
— Кто ты есть и как тебя зовут?
Отвечай!
— Меня зовут Татьяной.
* " *
*
...Хозяйка детей увела в закут.
Пахнет капустой, скребутся мыши.
— Мама, за что они ее бьют?
— За правду, доченька. Тише, тише...
— Мама, глянь-ка в щелочку, глянь:
402
у нее сорочка в крови.
Мне страшно, мама, мне больно.
— Тише, доченька, тише, тише...
— Мама, зачем она не кричит?
Она, небось, железная?
Живая бы давно закричала.
— Тише, доченька, тише, тише...
— Мама, а если ее убыот,—
стало быть, правду убили тоже?
— Тише, доченька, тише...—
Нет!
Девочка, слушай меня без дрожи.
Слушай,
тебе одиннадцать лет.
Если ни разу она не заплачет,
что бы ни делали изверги с ней,
если умрет,
но не сдастся, —
значит,
правда ее даже смерти сильней.
Лучшими силами в человеке
я бы хотела тебе помочь,
чтобы запомнила Ты навеки
эту кровавую, страшную ночь.
Чтобы чудесная Зоина сила,
как вдохновенье, тебя носила,
стала бы примесью крови твоей.
Чтобы, когда ты станешь большою,
сердцем горячим,
верной душою
ты показала, что помнишь о ней.
* *
*
Стала ты под пыткою Татьяной,
онехмела, замерла без слез.
Босиком,
в одной рубашке рваной
Зою выгоняли на мороз.
И своей летающей походкой
шла она под окриком врага.
Тень ее, очерченная четко,
падала на лунные снега.
Это было все на самом деле,
и она была одна, без нас.
Где мы были?
В комнате сидели?
Как могли дышать мы в этот час?
26»
403
На одной земле,
под тем же светом,
по другую сторону черты.
Что-то есть чудовищное в этом.
Зоя, это ты или не ты?
Снегом запорошенные прядки
коротко остриженных волос.
— Это я,
не бойтесь,
все в порядке.
Я молчала.
Кончился допрос.
Только б не упасть... Ценой любою...—
Окрик:
— Русс! —
И ты идешь назад.
И опять глумится над тобою
гитлеровской армии солдат.
Русский воин,
юноша, одетый
в справедливую шинель бойца,
ты обязан помнить все приметы
этого звериного лица.
Ты его преследовать обязан,
как бы он ни отступал назад,
чтоб твоей рукою был наказан
гитлеровской армии солдат,
чтобы он припомнил, умирая,
на снегу кровавый Зоин след.
Но постой, постой, ведь я не знаю
всех его отличий и примет.
Малого, большого ль был он роста?
Черномазый,
рыжий ли?
Бог весть!
Я не знаю.
Как же быть?
А просто.
Бей любого!
Это он и есть.
Встань над ним карающей грозою.
Твердо помни: это он и был,
это он истерзанную Зою
по снегам Петрищева водил.
И покуда собственной рукою
ты его не свалишь наповал,
я хочу, чтоб счастья и покоя
воспаленным сердцем ты не знал.
404
Чтобы видел,
будто бы воочыо,
русское село,—
светло, как днем.
Залит мир декабрьской лунной ночью,
пахнет ветер дымом и огнем.
И уже почти что над снегами,
легким телом устремись вперед,
девочка
последними шагами
босиком в бессмертие идет.
* *
л
Как морозно!
Как светла дорога,
утренняя, как твоя судьба!
Поскорей бы!
Нет, еще немного!
Нет, еще не скоро...
От порога...
По тропинке...
до того столба...
Надо ведь еще дойти дотуда,
этот длинный путь еше прожить...
Может ведь еще случится чудо...
Где-то я читала...
Может быть...
Жить...
Потом не жить...
Что это значит?
Видеть день...
Потом не видеть дня...
Это как?
Зачем старуха плачет?
Кто ее обидел?
Жаль меня!
Почему ей жаль меня?
Не будет
ни земли,
ни боли...
Слово «жить»...
Будет свет,
и снег,
и эти люди.
Будет все как есть.
Не может быть!
Если мимо виселицы прямо
все итти к востоку — там Москва.
405
Если очень громко крикнуть «мама»...
Люди смотрят.
Есть еще слова...
— Граждане,
не стойте,
не смотрите!
(Я живая,— голос мой звучит.)
Убивайте их, травите, жгите...
Я умру, но правда победит!
Родина!
Слова звучат, как будто
это вовсе не в последний раз.
— Всех не перевешать,
много нас!
Миллионы нас...—
Еще минута —
и удар наотмашь между глаз.
Лучше бы скорей,
пускай уж сразу,
чтобы больше не коснулся враг.
И уже без всякого приказа
делает она последний шаг.
Смело подымаешься сама ты.
Шаг
на ящик,
к смерти
и вперед.
Вкруг тебя немецкие солдаты,
русская деревня,
твой народ.
Вот оно!
Морозно, снежно, мглисто...
Розовые дымы... Блеск дорог...
Родина!
Тупой сапог фашиста
выбивает ящик из-под ног.
* *
*
Ты лежишь на снегу.
О, как много за нас отдала ты,
чтобы гордо откинуться чистым прекрасным
лицом!
За доспехи героя,
за тяжелые ржавые латы,
за святое блаженство быть храбрым бойцом.
406
Стань же пашен любимицей, символом правды
и силы,
чтоб была наша верность, как гибель твоя,
высока.
Мимо твоей занесенной снегами могилы,—
на запад, на запад! —
идут,
присягая,
войска.
1942 г.
М. БУБЕНЦОВ
БЕЛАЯ БЕРЕЗА
(Из одноименного романа)
Роман советского писателя Михаила Семе-
новича Бубеннова (род. в 1909 г.) „Белая береза",
отрывок из которого напечатан в сборнике,
посвящен описанию героической битвы советских
воинов с немецко-фашистскими захватчиками в
1941 году под Москвой.
1
Необычно встретила Москва это праздничное утро — пер-
вое утро зимы. Над огромной столицей, раскрашенной пе-
стрыми красками маскировки и густо запорошенной снегом,
висело низкое хмурое небо. Ветер повсюду трепал флаги,
кружил снег на просторных площадях, разносил его по всем
закоулкам города. В пустынных парках, где уже появились
стаи краснобрюхих снегирей, девушки в синих комбинезонах
озабоченно хлопотали вкруг спущенных серебристых аэроста-
тов. По улицам быстро проносились крытые брезентами воен-
ные грузовики — за ними гонялась метель. Простуженно хри-
пели по скверам репродукторы, тревожно вещая о войне. На
окраинах, затянутых белесой дымкой, призывно гудели
в морозном воздухе заводские гудки.
Никто в Москве не думал в это утро о торжествах, ка-
кими до войны славилась столица. Каждый отмечал великий
праздник в душе. Все москвичи с особым чувством брались за
труд, укрепляющий силы Москвы, зная, что в этом — ее спа-
сение, ее будущее. В суровой, но вдохновенной работе нача-
лось это утро в столице.
Во всех немецких газетах давно уже сообщалось, что
7 ноября, в день рождения советской власти в России, в ее
побежденной столице Москве состоится парад немецкой армии.
407
Но у жизни свои законы.
Утром 7 ноября в Москве, на Красной площади, как было
заведено много лет назад, состоялся парад частей Красной
Армии.
...Рано утром из штаба армии на передний край, в полк
Озерова, прибыла закрытая машина. Ее поставили в безопас-
ное место — в лесной овраг, метров за триста позади линии
обороны. От машины протянули шнур до самой опушки леса,
и там, на молодей елке, укрепили репродуктор, похожий на
огромный раскрывающийся цветок голубого колокольчика.
И когда начался парад войск в Москве, от елки на несколько
километров вокруг, над лабиринтом траншей со множеством
тайных подземных жилищ, заваленных снегом, над полями,
по которым кое-где поигрывала метель, раскатисто понесло,
все заглушая, налитые спокойствием и силой слова Сталина:
— «...Враг рассчитывал на то, что после первого же удара
наша армия будет рассеяна, наша страна будет поставлена
на колени. Но враг жестоко просчитался...».
Из всех землянок, дзотов и блиндажей показались внима-
тельные лица солдат. Повсюду в транщее замелькали каски.
Солдаты ловили слова вождя с таким чувством, словно запа-
сались перед боем патронами и гранатами.
— «Враг не так силен, — гремело над обороной, — как
изображают его некоторые .перепуганные интеллигентики. Не
так страшен чорт, как его малюют...»
В блиндаже Олейника все слушали вождя молча, и только
Умрихина, всем назло, так и подмывало на разговор. В те се-
кунды, когда репродуктор, бросив в воздух несколько слов,
затихал ненадолго, Умрихин непременно хватал кого-нибудь
за рукав, восторженно подмигивал, вставлял свое замечание
или просто переспрашивал:
— Слыхал, брат, а ? Вот здорово!
Андрей не вытерпел, рванул его за плечо от входа.
— Да заткни ты глотку!
Но в глубине блиндажа Умрихин стал хуже разби-
рать слова и тут же, обращаясь к Осипу Чернышеву, за-
метил:
— Что-то вроде бы хрипло стало, а?
— Машина же передает! Чего ты хочешь?—досадливо и
быстро пояснил Чернышев, сторонясь Умрихина. — И пере-
стань!
— Не захворал бы, вот что! Студеное время-то, а человек
В годах...
— Тьфу! Типун тебе на язык! И замолчи, чего ты бол-
таешь тут?
— Я же так, к примеру, — Умрихин опасливо попятился
в угол блиндажа.— Тоже, раскипелся, как полковая кухня!
А над полем летели и летели громовые слова...
408
Майор Озеров, слушая вождя, стоял в траншейке у входа
в свой блиндаж на наблюдательном пункте,— зная, что
немцы сегодня начнут бой, он перебрался сюда еще ночью.
В траншейках, ведущих в соседние блиндажи, толпились
бойцы и командиры, состоящие при штабе полка. А на ближ-
ней лохматой ели, на небольшом помосте из обрезков
досок, в густой хвое сидел наблюдатель; один из всех он
смотрел не в тыл, откуда летели слова вождя, а на запад,
только на запад... По-ребячьи радуясь, он нагнулся и крик-
нул вниз:
— Вот это гремит! И немцам, пожалуй, слышно!
И той же секундой он весь сжался у ствола ели. За тем-
ными лесами на западе ударили немецкие батареи, и Озеров,
дрогнув, быстро подал команду:
— По ще-елям!
Все рванулись в блиндажи.
А через несколько мгновений застонало все небо, над
обороной раздался свист и вой, и земля, брызнув сотнями
огней, будто ударилась во что-то со всего своего хода;
с деревьев посыпались ветки и хвоя, весь рубеж полка
обдало снегом и дымом, во все стороны рванули волны
раскатистого горного грохота. От лесов, объятых порошей,
подняло и заметало в хмурой вышине, отнеся на восток,
стайки птиц...
Немцы начали артподготовку.
Боец-наблюдатель рухнул с елки. Перевернувшись в снегу,
он на четвереньках бросился в траншею и заскочил в блиндаж
командира полка. И там, не отряхивая снег, забился в угол и
начал звонко икать, хватаясь за грудь и смотря на всех оша-
лелыми глазами.
— Пройдет! —ободрил его Озеров.
Артподготовка была необычайно напряженной и проводи-
лась, вероятно, на участке всего полка. Отдельные взрывы
слышались редко, — над обороной стоял сплошной оглушаю-
щий грохот, скрежет, визг и стон. Землю било крупной
дрожью, а иногда так встряхивало, что деревья сшибали друг
у друга сучья, хвою и шишки. Временами казалось, что верх-
ний пласт земли сползает куда-то в пропасть. Стало душно
от запахов пороховой гари и горелого железа. Над всем ру-
бежом, не стихая, полыхали огни и клубились ядовитые, угар-
ные дымы, как на лесном пожарище. Потемнело небо. Стало
сумеречно и жутко, как при затмении солнца.
А на опушке леса все еще гремел репродуктор, и
изредка, сквозь грохот артподготовки, прорывались и летели
по округе слова вождя, доносимые из Москвы:
—. «Пусть осенит вас... знамя великого Ленина!..
Смерть немецким оккупантам!»
4G9
В блиндаже Озерова стало пыльно. Казалось, что блин-
даж без конца толкало с разных сторон, передвигая с места
на место. Между бревен накатника трусилась земля, а от
стен — один за другим — откалывались большие комья.
Стоило связному ПеТе Уральцу отвести руку от коптилки, —
ее снесло со стола. Боец-наблюдатель, оправясь после тех
секунд ужаса, которые он пережил на елке, отыскал в тем-
ноте коптилку и вновь зажег огонь.
— Держи в руках! — крикнул ему Озеров.
...С большим внутренним напряжением ожидал Озеров
этого боя. Озеров понимал: он будет тяжелым и важным ис-
пытанием стойкости его полка, всех сокровенных сил, какими
полк живет сейчас, в днц великой битвы под Москвой. Он по-
нимал: от результатов этого боя будет зависеть честь и слава
его полка. И поэтому Озеров все последние дни жил одной
думой — как можно лучше подготовить полк к бою. За корот-
кое время он сумел сделать множество больших и мелких ра-
бот по укреплению рубежа обороны, — прочно сложенные во-
едино, они должны были стать основой будущей победы. За-
нимаясь этой подготовкой, он всем своим видом и поведением,
всей своей жизнью, почти безотчетно для себя самого и неза-
метно для других, убеждал людей в том, в чем сам был убеж-
ден так же твердо, как, скажем, в скором приходе зимы.
В своем блиндаже па командном пункте он создал такой уют,
какой только возможен на передней линии фронта. Он завел
даже кошку, — подобрал в ближней покинутой деревеньке.
И по всему полку пошли тогда разговоры:
— Слыхали, как майор-то наш поселился? Ну, братцы,
видать, надолго! Даже кошка есть. Видать, крепко здесь стоять
будем!
Майор Озеров беспредельно верил, что его полк выдер-
жит любой натиск врага. А вера командира передается его
солдатам, как ток по незримым нитям, и в зависимости от ее
силы горят, подобно лампочкам, солдатские сердца: слаба
вера — тускло, едва теплясь; сильна вера — весело и ослепи-
тельно...
И вот начался бей.
2
...Хотя Андрей и давно был на войне, ио тоже, как и мно-
гие другие солдаты полка, впервые испытывал все ужасы
ожесточенной артподготовки. Каждое мгновение, весь сжи-
маясь, он ожидал, что в блиндаж ударит еще один снаряд, —
и тогда... Но о том, что будет тогда, он не хотел думать: он
уже приучил себя не думать о смерти. Пролетали минута за
минутой, и все его существо было наполнено одним ожида-
нием взрыва над головой. «Только бы не ударило!» — изредка
410
восклицал он про себя. Но хотя все его существо и замирало
от ожидания, где-то в глубине души, как родничок, все струи-
лась и струилась надежда, что все кончится благополучно —
и тогда... И вот о том, что будет тогда, когда все окончится
благополучно, он охотно и живо думал в те немногие секунды,
когда был способен думать.
Раньше, бывало, Андрей относился к участию в бою, как
к суровой необходимости. Но когда возвращался из санбата и
увидел, какой труд кладет народ для обороны Москвы, впер-
вые почувствовал щемящее, пощипывающее сердце желание
поскорее встретиться с врагом. События последних дней в
полку еще более обострили это желание.
Никто из солдат, сколько они ни ожидали, так и не услы-
шал, когда оборвался грохот артподготовки. Услышал это
только Матвей Юргин. Выхватив из ниши две гранаты, он
сразу закричал, обращаясь в глубину блиндажа:
— За мной! В траншею!
Многие с удивлением услышали его голос, но никто не по-
нял, что он кричит, и не тронулся с места. Юргин стал хва-
тать рукой в полутьме солдат, отрывать их от земли.
— В траншею! По местам!
Солдаты, наконец, услышали, что земля не дрожит и над
блиндажом прекратился грохот взрывов, и они, приходя в себя,
начали хватать оружие.
...Дым совсем разнесло — и открылось все поле до гряды
леса, откуда взлетали ракеты. На дальнем краю поля показа-
лись немецкие танки. Они с гулом шли к обороне, пыля сне-
гом. Позади них мелькали маленькие фигурки немецких сол-
дат. По всей обороне послышались крикливые голоса и лязг
оружия.
Юргин побежал по траншее, крича во весь голос:
— Приготовить гранаты! Бутылки! Не робеть!
Андрей установил на площадке пулемет. Рядом невысо-
кий Нургалей, не сгибаясь в траншее, быстренько поглядывая
на своего старшего товарища, начал укладывать диски, гра-
наты и бутылки с горючей смесью. А с левой стороны, невда-
леке, встал Умрихин. Остальные бойцы тоже встали на свои
места, и по тому, как они вскидывали на бруствер винтовки
и перекликались, Андрей понял, что тот страх, который мучил
их в полутемном блиндаже, уступил место новому чувству:
жить и действовать, как того требует бой. Сам Андрей уже не
чувствовал в себе никакой боязни, и только усталость, порож-
денная долгим ожиданием взрыва в блиндаже, еще держалась
во всем теле да каска казалась такой тяжелой и так она туго
сидела на голове, что гудело в ушах. По в траншее было
больше свежего воздуха, и с каждой секундой дышалось
легче, и с каждой секундой в душе росло предчувствие того
наслаждения, какое он должен испытать сейчас в бою.
411
Ведущие танки, не отрываясь от пехоты, начали прибли-
жаться к пригорку с белой, сверкающей березой. Кое-где из
дзотов наши пулеметы открыли огонь по немецкой пехоте,
группами бредущей за танками. Вслед за ними сухо захло-
пали и винтовки. Некоторые танки начали немедленно отве-
чать из пушек по замеченным дзотам, из пулеметов—по
траншее. •
— Ребя-ята-а! — закричал Андрей, оглядываясь по сто-
ронам. — По пехо-оте! Бей гадов, чтоб кровью икали!
Нургалей, не вытерпев, сам открыл огонь из пулемета.
Выпустив диск и увидев около себя Андрея, закричал, свер-
кая черными глазами и, как всегда в минуты азарта, весь
блестя от пота:
— Горя-я-ят! Пропадал немец! Помирать ложился!
Андрей не слышал, как наши противотанковые пушки,
стоявшие в засадах у переднего края, открыли по танкам бег-
лый огонь прямой наводкой. Два танка в самом деле стояли
у пригорка с березой и густо дымили, как лесные смолокурни,
а из их железных чрев сказочно быстро прорастали острые,
как у ландыша, листья огней. Через секунду один танк так
рвануло, должно быть, изнутри, что его разорвало на куски,
а столб дыма вымахнуло под небосвод. Другие танки приба-
вили газ и, хлопая из своих орудий, рванулись вперед еще
быстрее. В это время, в помощь маленьким противотанковым
пушечкам, ударили с закрытых позиций наши тяжелые бата-
реи. В небе раздался пронзительный свист и вой, и все поле,
где шли танки, содрогнулось от гула и грохота.
— Наши бьют, а? — крикнул Умрихин.
— На-аши!—ответил Андрей. — Не видишь?
— О-о! Ой-е-е-е-о! — ужаснулся Умрихин и, думая, что
Андрей все же расслышит его, закричал, размахивая рукой: —
Вот это дают! Это не как у тон речки! Помнишь, а? О, ба-
тюшки! О, родные! Андрюха! Андрюха! — все кричал он, при-
жимаясь к стенке траншеи.— Не-е-ет, теперь нас не возьмешь!
Андрюха, живе-ем! Теперь не возьмешь!
Наши батареи не стихали. Дымом покрыло все поле перед
рубежом полка. Многие танки потерялись из виду. Некото-
рые метались, плеща огнем. Но два танка вырвались из зоны
обстрела и двинулись к траншее — па участок взвода Матвея
Юргина. Теперь, без пехоты, им не было никакого смысла
итти на траншею, но танкисты шли, обезумев от своей не-
удачи и ярости.
Наша пушка прямой наводки, стоявшая на участке
взвода, успела дать несколько выстрелов по переднему танку,
он завернул и, виляя, скрежеща гусеницами, пошел обратно,
волоча за собой павлиний хвост огня и дыма. Но второй
танк, шедший позади, обнаружил пушку и одним метким уда-
ром вывел ее из строя. Расчистив себе путь к траншее, он по-
412
шел не очень тихо, но и не очень быстро, — вероятно, опа-
саясь мин, — пошел прямо на Андрея и его товарищей.
Все, что произошло дальше, заняло, может быть, не
больше трех минут. Но Андрей не замечал, с какой быстротой
мыслил и делал необходимые движения, и поэтому считал,
что бой с танком занял не мало времени.
Это была его вторая встреча с танком. И хотя первая
встреча за Вазузой окончилась неудачно, она не прошла для
него бесследно. К тому же, из бесчисленных разговоров с бой-
цами, которым пришлось отражать танковую атаку, он неза-
метно насбирал очень много крупиц различных познаний, не-
обходимых в борьбе с танками врага. Этого было достаточно,
чтобы теперь мужественно принять бой с бронированной гро-
мадиной. И поэтому Андрей не испугался, когда понял, что
наши артиллеристы не успеют и не смогут, боясь поразить
своих, задержать танк и что его придется бить ручными сред-
ствами. Им полностью владело одно желание — то, которое
в последние дни настойчиво звало его в бой.
Андрей снял с площадки пулемет и диски, приготовил
противотанковую гранату к броску, крикнул Умрихину и Нур-
галею, чтобы и они были наготове, поправил каску на голове,
присел в траншее, пробуя, как будет делать бросок, и потом
замер в напряженном ожидании встречи с танком врага. Танк
шел, то и дело рубя очередями по траншее. Пули врезались
то перед бруствером, то со свистом прошивали снег на его
гребне. Из траншеи нельзя было поднять головы, чтобы по-
смотреть, как близко подходит танк. Надо было напрячь все
чувства и вслепую уловить тот момент, когда он подойдет так
близко, что не сможет бить по гребню бруствера, а лишь зна-
чительно выше его. Упустить этот момент — значило опоздать
с броском гранаты, танк успеет пронестись над траншеей. Из
всех секунд, которые оставались до встречи с танком, надо
было уловить точно эту секунду.
Грохот боя мешал Андрею подстерегать нужный для
броска момент. Когда не слышно было пуль над головой, он
каким-то особенным чутьем определял, что танк еще далеко.
И так тяжело было ждать его приближения, что с Андрея гра-
дом лил пот. Ему было трудно стоять на ногах от того на-
пряжения, какое скопилось в нем, от той силы, какую
он приготовил в себе для встречи танка. Мелькнула мысль,
что танк может неожиданно свернуть со своего прямого пути.
Эта мысль испугала Андрея: он знал, что, кроме Умрихина,
никто из солдат отделения не встречался с танками, и поэтому
при первой встрече каждый мог растеряться и пропустить
танк за траншею. «Только бы не свернул! — подумал Андрей
горячо. — Только бы на меня!»
Над траншеей легко, свободно свистнула струя пуль, и
Андрея так и прожгло: вот он, этот момент! С необычайным
413
облегчением, от которого душа будто стала крылатой, Андрей
разом выпрямился над бруствером. Танк пересекал как раз ту
линию, на которой мечтал поймать его Андрей. И он со всей
силой бешенства и торжества всадил гранату под днище танка.
Грохнул взрыв.
Над траншеей посыпались комья земли, промело снегом,
как в метель, и пронесло клубы дыма. Андрей хотел тут же
выглянуть из траншеи, но раздался второй взрыв, за ним тре-
тий, четвертый... Это Умрихин, Петро Семиглаз и Осип Чер-
нышев, заранее подбежавшие на помощь Андрею, побросали
в танк свои гранаты. А горячий Нургалей сразу после этих
взрывов, как белка, выскочил из траншеи с двумя бутылками
горючей смеси. Танк был изранен, но еще жил злой, огнеды-
шащей жизнью и, завернув, пытался уйти обратно. Не думая
об опасности, Нургалей бросился к нему и, когда подбежал
совсем близко, одну за другой разнес вдребезги на его броне
свои бутылки. По танку потекли ручьи огня, и он густо зады-
мил вонючим дымом, пахнущим тухлыми яйцами...
Ничего этого Андрей не видел: ему запорошило землей
глаза. Но вскоре он услышал радостные голоса солдат по сто-
ронам, а потом — совсем рядом — голос Юргина:
— Ребята, молодцы-ы! Громи их так!
— Мы им дали жизни! Вот дали! —должно быть отвечая
ему, заорал Умрихин. — Они навек запомнят! Вот их как
надо поить!
Позади раздался такой шум и свист, точно из недр земли,
найдя отдушину, рванулись на волю раскаленные пары, рва-
нулись, выдирая вокруг десятки деревьев.
— Р-р-ры-ык! Ры-ы-ык!
А через несколько секунд по всему дальнему краю поля,
куда уходили немногие уцелевшие немецкие танки и бежали
одинокие солдаты, взметнулись и заиграли чубатые волны
огня, и весь запад заслонило клубами дыма.
— О, родные! — радостно застонал Умрихин.
— «Катюша» это!—во весь голос пояснил Юргин.
Очень хотелось Андрею взглянуть в эту минуту на поле
боя, но он все еще сгибался в траншее, протирая глаза...
3
Вскоре немцы бросили танки в атаку на другие участки
обороны полка, а тем временем несколько немецких батарей,
словно в отместку за поражения, обрушили шквальный огонь
на участок батальона Шаракшанэ.
И опять все несколько минут сидели в блиндажах, над ними
выло, стонало, громыхало и вихрило в дымной темени огня.
За несколько минут до артналета сержанта Олейника от-
правили в санчасть; отравление оказалось настолько сильным
414
и рвота так измучила его, что ему не скоро предстояло вер-
нуться в строй. А в самом начале налета ранило Андрея —
разорвало осколком раковину уха. Санитар перевязал Андрея
в блиндаже. Когда затих грохот взрывов, санитар посоветовал
ему тоже уйти в тыл.
— Иди, там зашьют тебе ухо-то! — сказал он, возясь со
своей сумкой,— Оно у тебя разрезано, как у хряка, ска-
зать бы...
— Тоже, пойду я с ухом! Чорт с ним, что разрезано!
Тоже и заживет, как у хряка!
— Красоты той, знаешь ли, не будет.
— Или в ухе вся красота? А ну, посторонись!
И Андрей выскочил из блиндажа.
По командам и крикам в траншее он сразу понял, что в
атаку идет немецкая пехота. Это было поразительно и не-
объяснимо. Почему вдруг пехота пошла там, где не могли
пройти танки? Но, взглянув за бруствер, Андрей убедился,
что это именно так: вдали по снежному полю, в черных оспи-
нах воронок, шла огромная серая толпа. Она уже приближа-
лась к пригорку с березой, вокруг которой стояли сгоревшие
немецкие танки. Значит, немцы вышли из лесу и прошли часть
пути, когда над нашей обороной бушевал артиллерийский
огонь.
— Диски! — закричал Андрей.
Нургалей сунул ему диск в руки.
Заряжая пулемет, Андрей услышал голос Юргина:
— Подпускай ближе! Бей в упор!
— Этой... «Катюшей» бы их! — заголосил Умрихин.
И все бойцы, дозаряжая винтовки, ждали, что вот сейчас
как зашумит да рявкнет за лесом страшная «Катюша», кото-
рой они еще ни разу не видели, — и всю эту толпу враз за-
хлестнут волны чубатого огня...
Но на наблюдательном пункте командира полка в это
время произошло следующее. Сидевший на елке боец-наблюда-
тель оторвался от бинокля и завозился на своей площадке,
откидывая ветки. Увидев выходящего из блиндажа майора
Озерова в белом маскировочном халате, он склонился с пло-
щадки, держась за сук ели, и тревожно доложил:
— Товарищ майор, это наши!
— Какие там наши?
— Честное слово, наши! В наших шинелях! И без оружия!
Майор Озеров поднял к глазам бинокль.
По снежному полю не цепями, как ходят немцы, а огром-
ной толпой шагали, увязая в снегу и падая, безоружные люди
в серых обтрепанных русских шинелях. Хорошо были видны их
лица. Не было никакого сомнения, что это были действи-
тельно русские. И Озеров мгновенно догадался: немцы гонят
перед собой наших пленных, что они, по слухам, делали часто.
415
— Л позади? — крикнул Озеров, поднимая глаза на ель.—
Есть там кто позади?
— А позади... Есть позади! Немцы, товарищ майор!
— Ракеты! — крикнул Озеров в блиндаж.
Горячо шипя, белая ракета выписала в воздухе легкое
полудужье. Вторая ракета взлетела выше, и свет се был более
резок и тревожен.
— Что такое! — замер Юргин. — Не стрелять? — И он
схватил за плечо Андрея, который, не заметив ракет, целился,
готовясь дать первую очередь из своего пулемета.— Стой!
Над траншеей полетели команды:
— Отста-а-авить!
— Стой! Не стреляй!
Всюду поднялись каски.
Серая лавина людей, в ширину метров на двести, без-
остановочно двигалась к обороне. Присмотревшись к ней,
Матвей Юргин вдруг тоже с ужасом понял, что затеяли немцы,
и его забило такой крупной дрожью, что он, боясь уронить,
положил на край траншеи гранаты, с которыми не расста-
вался с начала боя. Он хотел что-то делать, что-то кричать
бойцам своего взвода, но и сил не было и голоса. Он нс
растерялся, — это с ним никогда не случалось, но то, что
делали немцы, было так ошеломляюще преступно и бесчело-
вечно, что Матвей Юргин на несколько секунд совершенно
упал духом.
Но когда другие в траншее еще только начинали пони-
мать, что произошло, Матвей Юргин, справясь с собой, уже
мыслил отчетливо и быстро. Он понял, что у врага расчет
прост: русские, увидев своих, не откроют, конечно, огня и да-
дут немцам возможность, прячась за толпой пленных, подойти
к траншее, а когда толпа хлынет в нее и смешается с солда-
тами, — забросать гранатами и пленных, и солдат, а потом
ворваться в глубину обороны полка. Юргин понимал, что если
толпа пленных хлынет в траншею, то в ней на некоторое время
создастся такая толкучка, что наши бойцы не успеют как сле-
дует встретить врага. Но что было делать? Летели секунды,
такие дорогие в бою. Юргин несколько раз оглядывался назад:
никто из старших командиров не подавал никаких новых
команд. А толпа пленных все приближалась и приближалась.
Надо было принимать решение самостоятельно. И Юргин ре-
шил: если рукопашная схватка неизбежна, то она должна
произойти не в траншее, в сутолоке, а за несколько десяткоз
метров перед траншеей, и схватка эта должна быть неожидан-
ной для врага.
Схватив гранаты, Юргин подал команду готовиться
к атаке. Его команда, от бойца к бойцу, полетела по траншее
в обе стороны.
416
— Товарищ лейтенант! — подскочил Андрей. — Это же
наши!
— Знаю! Л за ними — немцы!
Юргин опять начал кричать, объясняя своим солдатам,
что надо проскочить толпу пленных и сойтись с немцами в
штыки. Услышав, что его команды крикливо повторяются по
всему участку взвода, Матвей Юргин выпрыгнул из траншеи
и, оглядываясь с бруствера по сторонам, закричал протяжно:
— За мно-о-ой!
Повсюду бойцы начали выскакивать из траншеи.
Торопя солдат, Юргин услышал, как на флангах зароко-
тали моторы. Наши танки «Т-34», по приказу Озерова, рвану-
лись из своих лесных засад в поле. Поднимая снежные метели,
они вырвались далеко на открытое место и, почти поровняв-
шись с толпой, с двух сторон открыли пулеметный огонь.
Толпа пленных закричала на сотни голосов, заметалась в смя-
тении по полю, шарахнулась было назад, но тут же, сшибая
с ног отдельные фигуры, вновь хлынула вперед—к траншее.
А танки все били и били с двух сторон, направляясь ближе к
толпе, и Юргин наконец-то понял: они бьют по немцам, отсе-
кая их цепи от толпы пленных и давая пленным путь вперед.
Матвей Юргин обрадованно подумал, что свое решение,
первое самостоятельное решение в бою, и такое важное, он
принял правильно. Его выполнение облегчалось теперь тем,
что на поле боя вышли наши танки. Соскакивая с бруствера и
бросаясь навстречу толпе, Матвей Юргин в исступлении за-
кричал, размахивая гранатой:
— Сюда-а-а, бего-о-ом!
За ним бросились его бойцы.
Приближаясь к траншее, толпа пленных заметно редела:
сильные, поняв, .что пришло спасение, вырвались вперед, а
ослабевшие и раненые — отстали и тащились позади, зады-
хаясь и падая, волоча по снегу полы своих истрепанных
шинелей. Взвод Матвея Юргина врезался в поредевшую толпу
пленных.
У взвода была одна задача — как можно скорее про-
рваться сквозь толпу пленных и броситься на немцев вслед за
танками, которые уже гремели впереди. Ио толпа пленных
бросилась к своим с гулом радостных криков, со слезами
счастья... Изможденные, бородатые люди, полураздетые или в
обтрепанной одежде, в грязных бинтах, с непокрытыми голо-
вами, задыхаясь от слабости и всхлипывая, начали кидаться
к бойцам, задерживая их в своих объятиях, бессвязно выкри-
кивая им слова благодарности. То счастье, какое неожиданно
досталось им сейчас на поле боя, так переполняло их души,
что они не способны были что-либо понимать, и ничто, должно
быть, не могло унять их крики и слезы.
27 За нашу Советскую Родину ’ 4/7
Прорываясь сквозь толпу, бойцы кричали:
— Пустите, пустите! Да что вы! После! После!
— О, батюшки! — чаще всех восклицал Умрихин; как са-
мого приметного по росту, его особенно осаждали пленные. —
Да очумели вы, что ли? Братцы, дай дорогу! Дай, не держи!
С большим трудом бойцы пробивались сквозь толпу. По-
зади ее, отстав, тащились одиночки — больные, израненные,
истощенные в неволе. Одного пленного, молодого высокого
парня в разорванной гимнастерке, с забинтованной грудью,
тащили под руки два товарища, а ои упирался и кричал
охрипшим голосом:
— A-а, паршивые суки, прячетесь за наши спины? Тру-
сите? А мы должны... своим телом должны... Никогда! Долой!
Убейте меня на этом месте! Я не пойду! Я не желаю!
У бойцов взвода огнем обожгло сердца. С яростью, от
которой искрит в глазах, они рванулись вперед, за танками, и
над полем прокатился боевой русский клич:
— У-р-р-ра-а-аа!..
Из траншеи, на поддержку Матвея Юргина, бросилась
вся рота. Началась наша контратака. Там, где лежали на от-
крытом месте немецкие цепи, загремела ружейная пальба, по-
сыпались сухие хлопки гранат.
И тогда вновь заговорили наши батареи. Сплошным вою-
щим потоком пошли снаряды высоко над полем, где бойцы
в рукопашной схватке истребляли врага, и над немецкими по-
зициями могучей гривастой волной, не спадая, заиграло пламя.
Весь запад заслонило темной ночью.
4
За день немцы предприняли несколько ожесточенных
атак на полк Озерова, но ни на один шаг не-смогли продви-
нуться к Москве. Десятки немецких танков были разбиты и
сожжены за день боя, сотни немцев легли костьми перед обо-
роной полка.
К вечеру затих грохот битвы.
На переднем крае опустели траншеи. Бойцы и командиры
забились в свои холодные и сырые блиндажи, полные запахов
прелой соломы и хвои. На постах остались только часовые.
По всему переднему краю быстро крепла по-особому чуткая
фронтовая тишина. Лишь изредка раздавались еще по закоул-
кам траншей голоса бойцов похоронной команды: они отыски-
вали убитых и подбирали их оружие. Там и сям из-под земли
потянуло дымки,— продрогшие бойцы, не в силах дождаться
полной темноты, разжигали камельки в своих тайных убе-
жищах.
Быстро дожевывая кусок хлеба, Андрей первым из своего
отделения, не отдохнув после боя, встал на пост в траншее.
418
Теперь, после многих часов напряженного боя, его трудно
было узнать. Это был совсем не тот красивый, задумчивый и
тихий парень, каким его знали в Ольховке. Это был человек
с огрубевшим, суровым выражением лица и темным, насторо-
женным взглядом, — такой бывает у людей, которые видели
смерть, узнали, что не всегда она всесильна. У Андрея было
забинтовано грязноватой марлей левое ухо, а на правой скуле,
тоже задетой осколком, светилась белая заплатка. Новая ши-
нель, которую он так берег до боя, в нескольких местах была
изорвана, до крайности замызгана и обляпана глиной.
Андрею трудно было держаться на ногах, он слышал, как
ныли все суставы. Но непомерную усталость и тяжкую боль
заглушало в нем ощущение какого-то особенного счастья.
Андрей не мог понять, когда и почему появилось это ощуще-
ние, но точно знал, что он испытывает его впервые в жизни.
Зарядив винтовку и поправив на голове каску, Андрей
выпрямился во весь рост и глянул из траншеи вперед — на
поле недавнего боя. За гребнем далекого черного леса укла-
дывалась на покой бледная и немощная заря. Отовсюду текли
сумерки, но зоркий глаз мог еще видеть далеко. Все поле
было сплошь изрыто снарядами и минами. Местами первый
снег был сметен начисто, словно железной метлой, местами —
густо перемешан с землей и покрыт пороховой гарью. Всюду
по полю чернели груды металла, совсем недавно обладавшего
могучей жизнью и силой, — от иных все еще струился желто-
ватый чад. И всюду на клочках поля, где остался снег, видне-
лись темные пятна трупов... А среди этого страшного поля,
где целый день с неистовой силой бушевал огонь и железо, где
все было попрано смертью, на небольшом голом пригорке, как
и утром, стояла и тихо светилась в сумерках одинокая белая
береза.
— Стоит? — изумленно прошептал Андрей.
И Андрею показалось необычайно значительным, полным
глубокого смысла, что вот здесь, на открытом месте, в таком
жестоком бою, как святая, выжила эта береза — красивое пе-
сенное дерево. Сама природа поставила ее здесь для украше-
ния бедного в убранстве поля и, значит, сама природа даро-
вала ей бессмертие. И еще сильнее почувствовал Андрей то,
что пришло к нему впервые в жизни. Но теперь он знал: это —
счастье победы. Он был счастлив, что стал солдатом, . что
вечером стоит на том же самом месте, где утром начал бой.
Несколько секунд Андрей не отрывал от березы очарованного
взгляда. Затем, тронув рукой край траншеи и, будто клянясь
самой земле, сказал с большим торжеством и ликованием
в душе:
— И будет стоять!
1947 г.
☆
27-
419
А. ТВАРДОВСКИЙ
БАЛЛАДА О МОСКВЕ
(В основу этого сказания о битве пот Москвой положена легенда,
записанная со слов крестьян дер. Чернава, Курской области).
А может быть, не в деревушке,
Где взад-вперед прошла война,—
В пути, в какой-нибудь теплушке,
Как песня, родилась она.
А может быть, в лесу, в землянке
У камелька из трех камней,
Развесив заполночь портянки,
Бойцы прислушивались к ней.
А может быть, проделав ныне
Тысячеверстын путь молвы,
Она сюда, в края степные,
Пришла из-под самой Москвы...
А может быть, каким-то чудом
Сквозь фронт, по снежной целине,
Пришла, как весточка, оттуда,
Где ждут и видят нас во сне.
Не уследить — легка, что ветер,
И не с газетного листа
Пошла — и стало быть на свете,—
Из уст в уста, из уст в уста...
Идет, как эхо, перекатом,
По селам из жилья в жилье,
От деда, старого солдата,
Я записал на днях ее...
То был такой великий бой,
Что нет к нему присловья.
Стоял противник под Москвой,
Горело Подмосковье.
Он — вот он, враг. За ним давно
Калуга, Клин, Бородино
И волжское верховье.
А шел он в битву не один,
Валил несметной лавой.
Тут был венгерец, финн, румын
И прочие державы.
Его мороз наш торопил,
Уже в ладоши немец бил
420
У городской заставы.
Уже вблизи его войска
Гремят броней стальною,
Уже видна ему Москва
С кремлевскою стеною.
И воют бомбы не впервой
Над славным городом Москвой
И над Москвой-рекою.
Уже слова «Моя Москва»
По-русски враг заучивал.
Нет, ты возьми ее сперва.
Потом усы покручивай.
Доныне с гордой головой
Москва над той рекой-Москвои
Стоит, гудит, могучая.
Вот наши — греть его огнем
Со всех своих позиций,
За каждым камнем, каждым пнем,
Покуда дышишь,— биться.
И смерть встречать лицом к лицу,
Как долг и честь велят бойцу,
И не сдавать столицы.
Да, то была сама Москва,
Круты ее пороги.
И вражьи танки, как дрова,
Пылали на дороге.
Но немец брал за’пядью пядь.
И вот уж дальше отступать
Нельзя. И нет подмоги.
Все ближе, ближе рвется враг,
Все злей,— и наши просят:
— Товарищ Сталин, так и так,
Нельзя ли сил подбросить?
Еще стоим — боец в бойца,
Но без подмоги до конца
Не устоим. Покосит...
И Сталин тотчас шлет ответ
По фронту телеграммой:
— Покамест что подмоги нет,—
И говорит им прямо: —
Москва надеется на вас,
Стоять, ребята, мой приказ,
Хотя б до смерти самой...
Стоять? Стоять! Про все забудь,—
Сказали наши витязи.
421
Стоят, встречают грудь на грудь
Немецкие дивизии...
А немец прет, мороз дерет,
Ему б к зиме кончать поход,
Подзапастись провизией.
Ему б дорваться до тепла,
Передохнуть с неделю.
Отмыться в бане добела
Да вошь унять на теле.
Попить, поесть, пограбить всласть,
Свою в Москве поставить власть,—
А что ж! И в самом деле!
А бой идет. Мильоном ног
Натоптан снег кровавый.
И битым немцем вдоль дорог
Завалены канавы.
А сила вражья велика,
Он гонит новые войска,—
Возносит нашу славу.
Но слава эта дорога
И нам. И нашей кровью
Обильно политы снега
И земли Подмосковья.
У стен Москвы по суткам в ряд
Ее защитники лежат
С гранатой в изголовье.
И вот до них доходит весть,
Вождя родное слово:
— Подмога есть, полков не счесть,
И к бою все готовы,
Но не настал их день и час.
Держать, ребята, — был приказ,
И был приказ суровый.
И было в тысячах сердец:
— Держать ценой любою.
И трижды раненый боец
Не покидает боя.
И под огнем другой ползет,
Чтоб грудью вражий пулемет
Закрыть, — самим собою.
Гудит под танками земля,
Горят зарницы вспышек...
Но свой приказ в стенах Кремля
Уже победа пишет.
422
Там Сталин заполночь не спит,
И как перо его скрипит —
Того никто не слышит.
На Спасской башне время бьет,
Столица в снежной пене.
Метель вчерашняя метет,
Но ветер — к перемене.
Метет над городом метель.
Вот Сталин встал, надел шинель
И тихо вышел в сени.
Проходит Сталин вдоль стены
Дорожкою особой,
Где елочки, занесены,
Стоят рядком в сугробах.
И, снег стряхнув, проходит вниз,
И там три лампочки зажглись —
У ленинского гроба.
И с непокрытой головой
Он сходит по ступеням...
Метель редеет над Москвой,
И город в ровных тенях
Лежит в ночи как бы пустой...
Мороз крепчает молодой,
Крепчает — к перемене.
Звезда кремлевская горит,
И в небе звезды в сборе.
Полмира спит, а фронт гремит
От моря и до моря...
А сколько крови, сколько слез
Один тот немец в мир принес,
А сколько мук и горя...
У мавзолея часовой
Пост уступает смене.
И с непокрытой головой
Обратно по ступеням
Поднялся Сталин. Над Москвой
Рассвет забрезжил боевой
К великой перемене.
Настал тот день, настал тот час
Отрадный, небывалый,
Как отдал Сталин свой приказ
Бойцам и генералам.
И на позиции врага
В атаку двинулись войска,
И было их не мало...
423
И видит враг: Москва идет
Всем фронтом в наступление:
«Вперед за Родину! Вперед
За Сталина, за Ленина!» —
А сам-то враг давно не тот:
И пушек тех не прежний счет,
И танков умаление.
И услыхал весь мир слова
Великие, простые:
— Врага отбросила Москва,
И спасена Россия!
А враг ее и всех людей —
Не перед кем, а перед ней
Подался вспять впервые.
Забыл, как звать «Моя Москва»,
Забыл, как петь «Москва моя».
Нет, ты возьми ее сперва,
Москву-то! — Вещь упрямая.
С непобедимой головой
Москва над той рекой-Москвой
Стоит, гудит. Та самая!
1942 г.
☆
АРКАДИЙ ГАЙДАР
РАКЕТЫ И ГРАНАТЫ
Десять разведчиков под командой молодого сержанта Ля-
пунова крутой тропкой спускаются к речному броду.
Бойцы торопятся. Темнеет, и надо успеть в последний раз
на ночь перекурить в покинутом пастушьем шалаше, близ ко-
торого расположился и окопался полевой караул сторожевой
заставы.
Дальше — где-то на том берегу — враг. Его надо разы-
скать.
Пока десять человек в лежку — голова к голове — жадно
затягиваются крепким махорочным дымом, начальник раз-
ведки молодой сержант Ляпунов такого же молодого началь-
ника караула сержанта Бурыкина предупреждает:
— Пойдем назад, так я тебе, дорогой, с того берега про-
пуск орать не буду. И ты по этому поводу огонь по мне от-
крывать не вздумай. Я вышлю бойца вперед. Ты его окрикни
с берега на воду тихо. Он подойдет, тогда скажет.
— Знаю,— важно отвечает Бурыкин.— Наука нехитрая.
424
— То-то, нехитрая! А вчера часовой так громко крик-
нул, что противник мог бы услышать. Что на том берегу?
Тихо?
— Две ракеты вот так в направлении. Потом два вы-
стрела,— объясняет Бурыкин.— Иногда ветер дунет — тарах-
тит что-то. Да! Потом самолет прилетал, разведчик. Покру-
тился, покружился да вон туда, сволочь, скрылся.
— Самолет — хищник неба,— солидно говорит сержант
Ляпунов,—а наше дело — шарь по земле, по траве и по лесу.
Ну! —сурово поворачивается он.—Как, перекурили? И какая
• у меня мечта — это некурящая разведка, а они без табачной
соски жить не могуг.
Подвесив на шею патронташи, держа над водой винтовки
и гранаты, темная цепочка переходит реку.
Голубоватым огоньком мерцает над волнами яркий цифер-
блат компаса на руке сержанта.
Выбравшись на лесную опушку, сержант отстегивает све-
тящийся компас, прячет его в карман, и безмолвная разведка'
исчезает в лесной чаще.
Ядро разведки движется по лесной дорожке. Два чело-
века впереди, по два слева и справа. Через каждые десять ми-
нут без часов, без команды, по чутью разведка останавли-
вается. Упершись прикладами в землю, опустившись на ко-
лени, затаив дыхание, люди напряженно вслушиваются в ноч-
ные звуки и шорохи.
Чу! Прокричал где-то еще не сожранный немцами петух.
Потом что-то вдалеке загудело, звякнуло, как будто бы
стукнулись буферами два пустых вагона.
А вот что-то затарахтело... Эго мотор. Здесь где-то бро-
дят мотоциклисты. Их надо разыскать во что бы то ни стало.
Из темноты возникает красноармеец Мельчаков и, запы-
хавшись, докладывает:
— Товарищ, сержант, на пригорке, через дорогу, под но-
гами — провод.
Сержант идёт вперед. Он ощупывает провод рукою и раз-
думывает: итти по проводу влево или вправо? Но оказывается,
что слева провод уходит в топкое болото. Нога вязнет, и сапог
с трудом выдирается из липкой грязи. Вправо то же самое.
К сержанту подходит Мельчаков, вынимает нож и пред-
лагает:
— Разрешите, товарищ сержант, я провод перережу.
Сержант Мельникова останавливает. Он хмурится, потом
хватает провод, наматывает его на ножны штыка и с силой
тянет. Провод подается. В болоте что-то чавкает. И вот на
дорогу выползает тяжелый камень.
Сержант торжествует. Ага, значит, провод фальшивый.
Так и есть, на другом конце провода привязан и заброшен в
осоку кусок железной рессоры.
425
— «Перережу, перережу»! — передразнивает сержант
Мельчакова.— «Товарищ сержант, доношу, что телефонную
связь между двумя батальонами болотных лягушек уничто-
жил». Очень ты, Мельчаков, на все тороплив. Иди вперед.
Ищи. Где-нибудь неподалеку тут есть настоящий провод.
Опять слышится впереди фырчанье мотора. Разведка дви-
жется ползком по песчаной опушке. Отсюда виден за кустар-
ником силуэт хаты. У хаты — плетень. За плетнем — неясный
шум.
Сержант топотом приказывает:
— Приготовить гранаты. Подползти к плетню. Я с тремя
иду вперед справа. Гранаты бросать точно по тому направле-
нию, куда я дам пологий удар красной ракетой.
Приготовить гранаты — это значит: щелк — взвод,
щелк — предохранитель, щелк — и капсюль на место.
И вот он, скрытый, готовый взорваться огонь, лежит
возле груди, у самого сердца.
Проходит минута, другая, пять, десять. Ракеты нет. Нако-
нец появляется сержант Ляпунов и приказывает:
— Разрядить гранаты. Дом брошен. Это бьется во дворе,
у сарая, раненая лошадь. Быстро поднимайся. Берем влево.
Слышите? Немцы где-то здесь, за горкой.
К сержанту подходит Мельчаков. Он мнется и правую
руку, сжатую кулаком, держит как-то странно наотлет.
— Товарищ сержант,— сконфуженно говорит он,— у меня
граната — не «бутылка», а «Ф-1», «лимонка». И вот — резуль-
тат печальный.
— Какой результат? Что ты бормочешь?
— Она, товарищ сержант, стоит на боевом взводе.
Мгновенно, инстинктивно от Мельчакова все шарахаются.
— Химик! — отчаянным шопотом восклицает озадаченный
сержант.— Так ты что... уже чеку выдернул?
— Да, товарищ командир. Я думал: сейчас будет ракета,
и я ее тут же брошу.
— «Брошу, брошу»! — огрызается сержант.— Ну, теперь
держи ее в кулаке и не разжимай руки хоть до рассвета.
Положение у Мельчакова незавидное. Он поторопился, и
боек гранаты теперь держится только зажатой в ладони ско-
бой. Вставить предохранитель, не зажигая огня, нельзя. Бро-
сить гранату в лес, в болото нельзя тоже — будет сорвана вся
разведка.
Бойцы на ходу шопотом Мельчакова ругают:
— Ты куда, парень, к людям жмешься? Ты иди стороной
пли боком.
— Куда ему боком? Пусть идет дорогой, где глаже, а то
о корень зацепится да как брякнет.
— Не махай рукой, не на параде. Ты ее держи, гранату,
двумя руками.
426
В конце концов у обиженного Мельчакова забирают вин-
товку и его с гранатой посылают вперед, головным дозорным.
Через несколько минут ядро разведки 'застает его сидя-
щим на краю дороги.
— Ты что?
— У меня тут под ногой провод,— хмуро сообщает Мель*
чаков.
Разведка идет по проводу. Вдруг треск моторов раздается
совсем рядом. Блеснул и потух огонь. Впереди, у колхозных
сараев, шум, движение. Сержант, за ним вся разведка плашмя
падают на землю и ползут прочь от дороги, на которой вот-
вот, вероятно неподалеку, стоит сторожевое охранение.
Двести метров разведка ползет минут сорок. Потом долго
лежит недвижимо, прислушиваясь к шуму, треску и звукам
незнакомого языка.
Сержант дергает Мельчакова за пятку и показывает ему
на заряженную ракетницу, Мельчаков молча и понимающе
кивает головой. Сержант отползает.
Опять одна, другая, долгие минуты. Вдруг красной змей-
кой, показывая направление, вспыхивает брошенная сержан-
том ракета.
Мельчаков вскакивает и что есть силы бросает свою гра-
нату через крышу сарая.
Раздается гром, потом вой, затем оглушительный треск
моторов сливается с треском немецких автоматчиков.
Разведчики открывают огонь.
Загорается соломенная крыша сарая. Светло. Видны
враги. Так и есть — это мотоциклетная рота.
Но вот в бестолковый треск автоматов ввязываются тяже-
лые пулеметы.
Перерезав в нескольких местах провод, разведка отходит.
Пальба сзади не прекращается. Теперь она будет продол-
жаться до рассвета.
Темно. Далеко на том берегу проснулся, конечно, коман-
дир роты. Он слышит этот огонь и думает сейчас о своей раз-
ведке.
А его разведчики шагают по лесу дружно и быстро. Не-
сердито ругают они теперь длинноногого Мельчакова. Нетер-
пеливо ощупывают карманы с махоркой.
И, чтобы хоть за рекой, в шалаше, он дал им вдоволь
накуриться, дружно и громко хвалят они своего молодого
сержанта.
1941 г.
427
Н. ТИХОНОВ
♦КИРОВ С НАМИ
Поэма советского писателя Николая Семе-
ногича Тихонова (род. в 1896 г.) „Киров с нами"
показывает героическую оборону Ленинграда в
дни Великой Отечественной войны и рисует
неразрывно связанный с городом Ленина образ
Сергея Мироновича Кирова (1886—1934 гг.),
выдающегося деятеля большевистской партии,
пламенного трибуна революции, ближайшего
друга и соратника И. В. Сталина.
1
Домов затемненных громады
В зловещем подобии сна>
В железных ночах Ленинграда
Осадной поры тишина.
Но тишь разрывается воем,
Сирены зовут на посты,
И бомбы свистят над Невою,
Огнем обжигая мосты.
Под грохот полночных снарядов,
В полночный воздушный налет,
В железных ночах Ленинграда
По городу Киров идет.
В шинели армейской походной,
Как будто полков впереди,
Идет он тем шагом свободным,
Каким он в сраженьи ходил.
Звезда на фуражке алеет,
Горит его взор огневой.
Идет, ленинградцев жалея,
Гордясь их красой боевой.
2
Стоит часовой над водою,
Моряк Ленинград сторожит.
И это лицо молодое
О многом ему говорит.
И он вспоминает матросов
Каспийских своих кораблей,
Что дрались на волжских откосах,
Среди астраханских полей.
И в этом юнце крепкожилом
Такая ж пригожая стать,
' Такая ж геройская сила,
Такой же огонь неспроста.
428
Прожектор из сумрака вырыл
Его бескозырку в огне,
Названье победное «Киров»
Грозой заблистало на ней...
3
Разбиты дома и ограды,
Зияет разрушенный свод.
В железных ночах Ленинграда
По городу Киров идет.
Боец, справедливый и грозный,
По городу тихо идет.
Час поздний, глухой и морозный...
Суровый, как крепость, завод.
Здесь нет перерывов в работе,
Здесь отдых забыли и сон,
Здесь люди в великой заботе,
Лишь в капельках пота висок.
Пусть красное пламя снаряда
Не раз полыхало в цехах,
Работай на совесть, как надо,
Гони и усталость, и страх.
Мгновенная оторопь свяжет
Людей, но выходит старик,—
Послушай, что дед этот скажет.
Его неподкупен язык.
— Пусть наши супы водяные,
Пусть хлеб на вес золота стал,—
Мы будем стоять, как стальные,
Потом мы успеем устать.
Враг силой не мог нас осилить,
Нас голодом хочет он взять,
Отнять Ленинград у России,
В полон ленинградцев забрать.
Такого вовеки не будет
На невском святом берегу,
Рабочие русские люди
Умрут — не сдадутся врагу!
Мы выкуем фронту обновы.
Мы вражье кольцо разорвем.
Недаром завод наш суровый
Мы Кировским гордо зовем.
4
В железных ночах Ленинграда
По городу Киров идет.
И сердце прегордое радо,
Что так непреклонен народ,
429
Что крепки советские люди
На страже родимой земли...
Все ближе удары орудий,
И рядом разрывы легли.
И бомбы удавили рядом,
Дом падает, дымом обвит,
И девушка вместе с отрядом
Бесстрашно на помощь спешит.
Пусть рушатся стены и балки,
Кирпич мимо уха свистит,
Здесь собственной жизни не жалко,
Чтоб жизнь тех, зарытых, спасти.
Вот юность — гроза и отрада,
Такую ничто не берет.
В железных ночах Ленинграда
По городу Киров идет...
5
Глашатай советского века,
Трибуном он, воином был
На снежных предгорьях Казбека,
Во мраке подпольной борьбы.
Он помнит кровавые, злые,
В огне астраханские дни
И ночи степные,— кривые,
Как сабли, сверкали огни.
Так сердцем, железным и нежным,
Осилил он много дорог,
Сражений, просторов безбрежных,
Опасностей, горя, тревог.
Но всей большевистской душою
Любил он громаду громад.
Любовью последней, большою —
Большой трудовой Ленинград.
...Но черные дни набежали,
Ударили свистом свинца,
Здесь люди его провожали,
Как друга, вождя и отца.
И Киров остался меж ними,
Сражаясь, в работе спеша,
Лишь вспомнят могучее имя,
И мужеством крепнет душа.
6
На улицах рвы, баррикады,
Окопы у самых ворот.
В железных ночах Ленинграда
За город он тихо идет.
430
И видит: взлетают ракеты,
Пожаров ночная заря,
Там вражьи таятся пикеты,
Немецких зверей лагеря.
Там глухо стучат автоматы,
Там вспышки, как всплески ножа,
Там, тускло мерцая, как латы,
Подбитые танки лежат.
Враг к городу рвется со злобой,
Давай ему дом и уют,
Набей пирогами утробу,
Отдай ему дочку свою.
Оружьем обвешан и страшен,
В награбленных женских мехах,
Он рвется с затоптанных пашен
К огням на твоих очагах.
Но путь преградить супостату
Идет наш народ молодой.
Выходит, сжимая гранату,
Старик на сраженье с ордой.
И танки с оснеженной пашни
Уходят тяжелые в бой.
«За Родину» — надпись на башне,
И «Киров» — на башне другой.
И в ярости злой канонады
Немецкую гробить орду
В железных ночах Ленинграда
На бой ленинградцы идут.
И красное знамя над ними,
Как знамя победы, встает.
И Кирова грозное имя
Полки ленинградцев ведет!
1941 г.
☆
431
ДЖАМБУЛ
ЛЕНИНГРАДЦЫ, ДЕТИ МОИ!
Ленинградцы, дети мои!
Ленинградцы, гордость моя!
Мне в струе степного ручья
Виден отблеск невской струи.
Если вдоль снеговых хребтов
Взором старческим я скользну,—
Вижу своды ваших мостов,
Зорь балтийских голубизну,
Фонарей вечерних рои,
Золоченых крыш острия...
Ленинградцы, дети мои!
Ленинградцы, гордость моя!
Не затем я на свете жил,
Чтоб разбойничий чуять смрад;
Не затем вам, братья, служил,
Чтоб забрался ползучий гад
В город сказочный, в город-сад;
Не затем к себе Ленинград
Взор Джамбула приворожил!
А затем я на свете жил,
Чтобы сброд фашистских громил,
Не успев отпрянуть назад,
Волчьи кости свои сложил
У священных ваших оград.
Вот зачем на север бегут
Казахстанских рельс колеи,
Вот зачем Неву берегут
Ваших набережных края,
Ленинградцы, дети мои!
Ленинградцы, гордость моя!
Ваших дедов помнит Джамбул,
Ваших прадедов помнит он:
Их ссылали в его аул,
И кандальный он слышал звон.
Пережив четырех царей,
Испытал я свирепость их;
Я хотел, чтоб пала скорей
Петербургская крепость их;
Я Под рокот моей струны
Воспевал, уже поседев,
Грозный ход балтийской волны,
Где бурлил всенародный гнев.
432
Это в ваших стройных домах
Проблеск Ленинских слов-лучей
Заиграл впервые впотьмах!
Это ваш, и больше ничей,
Первый натиск его речей
И руки его первый взмах!
Ваших лучших станков дары
Киров к нам привез неспроста:
Мы родня вам с давней поры,
Ближе брата, ближе сестры
Ленинграду Алма-Ата.
Не случайно Балтийский флот,
Славный мужеством двух веков,
Делегации моряков
В Казахстан ежегодно шлет,
И недаром своих сынов
С юных лет на выучку мы
Шлем к Неве, к основе основ,
Где, мужая, зреют умы.
Что же слышит Джамбул теперь?
К вам в стальную ломится дверь,
Словно вечность проголодав,
Обезумевший от потерь
Многоглавый жадный удав...
Сдохнет он у ваших застав!
Без зубов и без чешуи
Будет в корчах шипеть змея!
Будут снова петь соловьи,
Будет вольной наша семья,
Ленинградцы, дети мои!
Ленинградцы, гордость моя!
Как владычицу меж владык,
Почитать я землю привык.
Ныне страшный в ней выжжен след,
Причинен ей огромный вред,
Беспощадно ее грызет
Окровавленный людоед.
Но последний близок расчет,
И земля — в преддверье побед.
Вся страна идет на врага,
Поднимается весь народ,
И не сломит наших свобод
Груз фашистского сапога,
Не коснется вражья нога
Вас, наследственный наш оплот,
Ленинградские берега!
28 За нашу Советскую Родину
433
Вы громили врага и встарь:
Не одна враждебная тварь
Свой могильный нашла покров
У прославленных островов.
К вам, в разгар гражданской войны,
Подбирался царский холоп —
Вы его увидали в лоб.
Увидали и со спины.
Ленинград сильней и грозней,
Чем в любой из прежних годов:
Он напор отразить готов!
Не расколют его камней,
Не растопчут его садов.
К Ленинграду со всех концов
Направляются поезда,
Провожают своих бойцов
Наши села и города.
Взор страны грозово-свинцов,
И готова уже узда
На зарвавшихся подлецов.
Из глубин казахской земли
Реки нефти к вам потекли,
Черный уголь, красная медь
И свинец, что в срок и впопад
Песню смерти готов пропеть
Бандам, рвущимся в Ленинград.
Хлеб в тяжелом, как дробь, зерне
Со свинцом идет наравне.
Наших лучших коней приплод,
Груды яблок, сладких, как мед,—
Это все должно вам помочь
Душегубов откинуть прочь.
Не бывать им в нашем жилье!
Не жиреть на нашем сырье!
Ленинградцы, дети мои!
Ленинградцы, гордость моя!
Слышат пастбища Сыр-Дарьи
Вой взбесившегося зверья.
Если б ныне к земле приник,
Только ухом приник Джамбул,—
Обрела бы земля язык
И дошел бы сквозь недра гул,
Гул отечественной войны
На просторах родной страны.
Всех к отпору Жданов призвал:
От подъемных кранов призвал,
434
От огромных станков призвал,
От учебных столов призвал.
В бой полки Ворошилов ведет,
Вдоль холмов и долов ведет,
Невских он новоселов ведет,
Невских он старожилов ведет.
Беспечален будь, Ленинград,—
Скажет Сталин: «В путь! В Ленинград!»
Все пойдут на выручку к вам,
Полководческим вняв словам.
Предстоят большие бои,
Но не будет врагам житья!
Спать не в силах сегодня я...
Пусть подмогой будут, друзья,
Песни вам на рассвете мои,
Ленинградцы, дети мои!
Ленинградцы, гордость моя!
1941 г.
Перевел М. Тарловский
☆
А. Н. ТОЛСТОЙ
СМЕЛЬЧАКИ
Это было на северо-западном направлении.
Лежали в пахучей траве, в густом орешнике. Пункт связи
укрыт надежно; побледневшее от зноя небо — пустынно. Зной
был такой, что, казалось, трещали листья. Где-то неподалеку
находилась муравьиная куча, и лейтенант Жабин нет-нет Да
и смахивал со щеки муравья. Покусывая стебелек травы, он
не торопился с рассказом.
— Немецкому солдату думать запрещено, этот процесс у
фашистов считается вредным,— говорит он.— Котелок у него
не приспособлен для быстрого соображения,— покуда он еще
спохватится. Вот на этих секундах мы и выигрывали... А дело
было трудное, вспомнить,— так задним числом мороз дерет
по спине... Ну и народ, конечно, у нас смелый. Взгляните на
связиста Петрова,— по лицу никак не заметно, что отчаянный
парень. Чересчур для мужчины смазливый, глаза сонные,—
мгла какая-то в глазах; девушке каждый день открытки пи-
шет... Бойцы ему постоянно: «Петров, да кто ты1—человек
или пень ходячий! Ведь ты же на войне,— расшевелись...» —
«Отвяжитесь от меня,— отвечает,— когда надо — расшеве-
люсь...»
28*
435
— Товарищ Жабин, как же вам все-таки удалось столько
дней пробыть с двадцатью пятью красноармейцами в фашист-
ском тылу и уйти невредимым? — спросил человек с блокно-
том па коленях.
Жабин повернулся на бок:
— У меня шофер очень сообразительный. Я ему говорю:
«Зачем ты, Шмельков, вертишь эту баранку? Тебе в универ-
ситет надо, на физико-математический...» — «Да так, говорит,
смолоду засосала шоферская жизнь...» Вы спрашиваете, как
мы попали к немцам? Мне было приказано в местечке П. со-
средоточить все средства связи и связь держать со штабом
до последней возможности.
Там я и оказался в окружении. Под вечер два грузовика,
битком набитые фашистами, ничего не думая, сунулись в
Дубки. Мы немцев спокойно пропустили, с флангов полили их
из пулеметов, когда они из машин расползлись,— мы их в
штыки. Немцы этого не любят, некоторым удалось убежать,
офицер их кинулся в камыши и сидит в воде так, что видны
одни ноздри. Взяли у него сумку с важными документами.
Завели мы немецкие грузовики, погрузились в них все
двадцать пять бойцов, да вот мы с Петровым, за рулем на
переднем — Шмельков. Небо заволокло, звезд не видно, луна
еще не всходила. Едем по фашистскому тылу вдоль фронта.
Час-другой не встречаем ни души, на западе полыхают зарева,
на востоке — стрельба и тяжелые взрывы. По заревам, по гро-
хоту пушек ориентируемся.
Впереди должна быть знакомая деревня. Остановились.
Петров соскакивает:
«Разрешите мне в разведку».
Вот, думаю, когда человек оживился и девчонку свою
забыл. «Иди». Он — гранаты по карманам и быстро так, сно-
ровисто, умело пошел. Минут через сорок зашелестели кусты,
он стоит у кабинки:
«В деревне — колонна фашистских автомашин».
Думаю,— это неприятно. Но — дорога одна, справа-слева
болота, а возвращаться назад нам нет никакого расчета.
Шмельков говорит успокоительно:
«Садись, ребята, проедем».
Наши стальные шлемы в темноте могут сойти за немец-
кие, отличительных значков не разобрать, только штыки наши
русские, четырехгранные, могут выдать. Я приказал бойцам
держать винтовки на коленях.
Скоро увидели три синих огонька — германский «стоп-сиг-
нал» в голове автоколонны. Шмельков включил свет в под-
фарники, видим— семитонные грузовики с ящиками, на радиа-
торах — белый диск с черной свастикой. Сбоку дороги трое
офицеров, глядят в нашу сторону и вертят электрическими
фонариками. Шмельков дал полный свет в фары, офицеры
436
сморщились, заслонили глаза ладонями, и мы равнодушно
проезжаем мимо автоколонны, отворачивая головы, чтобы не
показывать красную звезду на каске. Прибавляем скорость,
проезжаем деревеньку, уютную, милую, с тихими хатами
среди густых вишен и яблонь, где жить Да жить. Деревня
пуста, все население ушло.
Около деревянной церковки в открытой машине сидит
морщинистый немецкий офицер с дряблым кадыком и фона-
риком освещает карту. Едва-едва я успел схватить Петрова за
руку, — он было высунулся из кабинки, замахнулся гранатой.
Но все-таки офицер что-то заподозрил. Когда миновали
село, нас догоняет двадцатисильный мотоцикл с прицепом, в
кабине — пулеметчик. Тут Петров и швырнул гранату, да так
ловко, что пулеметчик на полтора метра подпрыгнул из ка-
бины, будто торопился что-то нам рассказать, а водитель
вместе с мотоциклом вперед головой кинулся в канаву.
Мчимся в темноте с погашенными фарами. Большое зарево
на горизонте отражается впереди за черными кустами: здесь
речонка и деревянный мост. Сбавляем ход. Слышим окрик по-
немецки. У нас оружие и гранаты наготове, сидим молча.
Приближаются две неясные фигуры часовых. Один остано-
вился, другой подошел к кабинке и вглядывается, прижал нос
к стеклу,— встретились мы с ним глазами... Вдруг он мне
закивал, закивал и — шопотом — ломанно по-русски:
«Рус, мост не ехай, там стреляйт фашист...»
Километров пять ехали мы по лугу вдоль берега реки,
слушая, как кричат лягушки. Выбрались на дорогу и опять
видим синие огоньки, слышим лязг железа, идут танки, и пе-
редний от нас в тридцати шагах.
«Ложись,— говорю бойцам,— чтобы хвост ни у кого
наружу не торчал».
Свернули мы к обочине дороги и почтительно, не спеша,
едем, пропуская тяжелые черные танки с белым кругом и
свастикой, как глаз. Фашисты предполагают, что, например,
череп и кости у них в петлицах, черные танки, воющие бомбы
должны наводить панический ужас на врага. Может быть, им
виднее. Некоторые дикари надевают на войну маски с клы-
ками и рогами,— тоже, говорят, страшно...
За танками шли зенитки, цистерны, грузовики. Вижу,—
попали в кашу и нам тут беды не миновать, надо выбиваться
на другую дорогу. Но как повернуть? Повернешься — сейчас
же вызовешь подозрение.
Справа от дороги показалась березовая аллея. Шмельков
сразу сообразил, в чем тут дело, свернул в аллею, замелькали
в глазах белые стволы, и мы прямехонько вкатились на двор
совхоза, к гаражу.
Шмельков с ходу развернул машину и начал подавать ее
задом, будто бы для заправки. Несколько немецких солдат
437
подбежали отворять двери гаража. Вот и хорошо, что Гитлер
не учил их думать и скоро соображать. Шмельков, а за ним
наша вторая машина, развернувшись, погасили огни и полным
ходом дунули обратно в березовую аллею. Позади начали
кричать, стрелять, но мы уже выехали на дорогу, где все еще
шла автоколонна, и с полным правом, как люди, только что
заправившиеся бензином, перегнали танки и свернули в высо-
кую рожь.
На рассвете доехали до лесочка, и тут у нас кончилось
горючее. Мы укрыли грузовики и стали закусывать. Вдруг
Петров зажал сухарь в зубах и поворачивает голову, вскочил,
кинулся в папоротники,— там что-то пискнуло,— и он ташит
за руку мальчишку лет девяти, стриженого, тупоносого, со
злыми глазами.
— Ну, чего ты? Видишь — я свой, пусти,— говорит маль-
чик,— я же думал это фашисты...
— Ты чего тут делаешь, постреленок?
— Я разведчик. Мы с дедом Оксеном работаем...
Оказалось, этот мальчишка и еще пятеро таких же с чер-
ными пятками остались на хуторе с восьмидесятилетним дедом
Оксеном. Мужчины, женщины с малыми детьми и скотом
ушли в лесное болото и оттуда начали партизанить. Штаб был
на хуторе у деда Оксена. Шестеро его мальчиков целый день
шныряли по окрестностям, не боялись даже подходить к нем-
цам, — будто бы, сопя носом, поклянчить сухарика, — все ви-
дели, все узнавали и к вечеру сведения относили к деду на
хутор. Ночью туда пробирались партизаны, и дед раздавал им
работу: в таком-то месте расположился штаб,— его надо
уничтожить, в такое-то место подвезли бензин, там подошел
танковый взвод, который требуется подорвать.
Мальчишка оказался очень смышленый; покуда солнце
не встало, он нас повел на другой конец леса,— полз, черте-
нок, как ящерица, в папоротнике, мы за ним едва поспевали.
Там на опушке стояли заправочные цистерны и пять истре-
бителей.
С этим делом мы справились без большого труда. Когда
грохнули выстрелы моих снайперов и дозорные немцы, шагав-
шие, чтобы не задремать, около своих окопчиков, повалились
носом в землю,— мы выскочили из папоротника: «Ура!» Этот
крик тяжело действует на немецкие нервы, не то что воющие
бомбы. Повысыпали фашисты из земли, из щелей,— кто руки
сразу вверх, кто, как чумной, крутится, стреляя из автомата.
Одного летчика вытащили за парашютные ремни прямо из
истребителя. Свидетелей этого дела не оставили. Подожгли
цистерны и самолеты и вернулись в лес. Мальчишка нам
говорит:
«Я побегу, прощайте, скажу деду, а то он на этот аэро-
дром собрался послать большую партию...»
438
Здесь мы провели весь день. Слышали, как проехали танки
и прочесали пулеметами лес, но мы были хорошо укрыты.
Решили ночью пробираться вдоль Двины, ища слабого места.
У фашистов сплошного фронта нет,— они наступают, очертя
голову, узкими клиньями, и если у тебя котелок варит —
всегда можно проскочить.
Ночью пошли развернутым фронтом, с пулеметами на
флангах. Вдалеке пылал город Д., по всему городу пламя
выбивало под самые тучи. Фашисты любят такие иллюмина-
ции много больше, чем ходить в кино; вокруг горящего города
бьют с самолетов по бегущим, загоняя детей, женщин, стари-
ков обратно в огонь.
Ну, ладно... Мы были так злы,— сами искали, с кем бы
сцепиться. Остановили легковую машину с тремя офицерами
и перед смертью заставили их повернуть морды на город Д.»
чтобы зрелище это показалось им менее занимательным, чем
кино. Порезали много проводов связи. Напали на колонну в
двенадцать цистерн, перебили прислугу, выпустили и подожгли
бензин,— и сами не были рады: очень яркое получилось осве-
щение. Выследили три танка на медленном ходу и пожалели,
что нет у нас с собой бутылок с горючим. Все-таки Петров и
двое красноармейцев-гранатометчиков, взяв у товарищей
побольше гранат, забежали вперед, притаились в обочине до-
роги и бросили связки гранат — каждый под намеченный им
танк. Передний встал на дыбы, два другие, подорванные,
только и смогли, что палить в темноту.
Так шли всю ночь полями, перелесками и добрались до
хутора, где немцы, видимо, еще не появлялись. В одном, дру-
гом домике ставни закрыты, на дворе — ни воробья; вдруг на
одной хатенке, на соломенной крыше, запел петух на зеленый
рассвет. Видим — у крыльца стоит низенький лысый старик и
сухонькая старушка и ждут смерти.
«Старик,— говорит она,— да никак это наши...»
И давай нас крестить и каждого целовать. А нам — не со
старушкой целоваться, мы — голодные. Старик принес каравай
и стал резать, раздавать ломти, а старушечка — мазать их
медом, с приговором: «Кушайте, родные, кушайте, заступ-
ники...»
Дневать на хуторе было неудобно. Старик обулся, надел
баранью шапку и повел нас лесными болотами на деревню,
где помещался у них партизанский лазарет. К нам сбежалась
вся деревня, женщины повели нас по избам. Обижать добрых
людей не хотелось, пришлось подчиниться: дорожный человек
костоват и черен, по старому обычаю его надо помыть, накор-
мить и обласкать. Женщины сами нас разули, у кого ноги
были стерты — вымыли их, дали чистые портяночки и давай
угощать всем, что у кого было в печи.
439
Петров, — гляжу, — опять размяк, в глазах мгла и
влага... Крестьяне сильно нас уговаривали, чтобы остаться
с ними партизанить... И нам этого хотелось... Но — долг
службы...
Лейтенант Жабин легким движением приподнялся... «Воз-
дух!» — скомандовал он. В траве между ореховыми кустами
сейчас же началось движение. В небе на большой высоте обо-
значились пять фашистских бомбардировщиков. Не прошло и
трех минут после того, как пункт связи сообщил о них на
аэродром,— появилось звено наших истребителей. Как натяну-
тые струны — грозно и сильно — пели они, круто поднимаясь
к строю бомбардировщиков... И фашистские тяжелые машины,
блеснув крыльями, начали поворачивать. Но было поздно...
С выцветшего неба донеслась слабая трескотня пулеметных
очередей. Истребители настигали. Один из бомбардировщи-
ков качнулся, клюнул носом и пошел вниз, за ним потянулась
полоса дыма...
☆
К. СИМОНОВ
СЫН АРТИЛЛЕРИСТА
Был у майора Деева
Товарищ, майор Петров,
Дружили еще с гражданской.
Еще с двадцатых годов.
Вместе рубали белых
Шашками на скаку,
Вместе потом служили
В артиллерийском полку.
А у майора Петрова
Был Ленька, любимый сын.
Без матери, при казарме
Рос мальчишка один.
И если Петров в отъезде —
Бывало, вместо отца
Друг его оставался
Для этого сорванца.
Вызовет Деев Леньку:
— А ну, поедем гулять,
Сыну артиллериста
Пора к коню привыкать!
440
С Ленькой вдвовхМ поедет
В рысь, а потом в карьер.
Бывало, Ленька спасует,
Взять не сможет барьер.
Свалится и захнычет.
— Понятно, еще малец!
Деев его поднимет,
Словно второй отец,
Подсадит снова на лошадь:
— Учись, брат, барьеры брать!
Держись, мой мальчик, на свете
Два раза не умирать.
Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла!
Такая уж поговорка
У майора была.
Прошло еще два-три года,
И в стороны унесло
Деева и Петрова
Военное ремесло.
Уехал Деев на Север
И даже адрес забыл.
Увидеться—это б здорово!
А писем — он не любил.
Но оттого, должно быть,
Что сам уж детей не ждал,
О Леньке с какой-то грустью
Иногда вспоминал.
Десять лет пролетело.
Вдруг кончилась тишина,
Внезапно загрохотала
Над родиною война.
Деев дрался на Севере;
В полярной глуши своей
Иногда по газетам
Искал имена друзей..
Однажды нашел Петрова:
— Значит, жив и здоров!
В газете его хвалили,
На Юге дрался Петров.
Потом, приехавши с юга,
Кто-то сказал ему,
Что Петров, Николай Егорыч,
Геройски погиб в Крыму.
Деев вынул газету,
Спросил: какого числа?
441
И с грустью понял, что почта
Сюда слишком долго шла.
А вскоре в один из пасмурных
Северных вечеров
К Дееву в полк назначен
Был лейтенант Петров.
Деев сидел над картой
При двух чадящих свечах,
Вошел высокий военный,
Косая сажень в плечах.
В первые две минуты
Майор его не узнал,
Лишь голос у лейтенанта
О чем-то напоминал.
— А ну, повернитесь к свету. —
И свечку к нему поднес.
Все те же детские губы,
Тот же курносый нос,
А что усы — так ведь это
Сбрить! — и весь разговор.
— Ленька? — Так точно, Ленька,
Он самый, товарищ майор!
— Значит, окончил школу,
Будем вместе служить.
Жаль, до такого счастья
Отцу не пришлось дожить.
У Леньки в глазах блеснула
Непрошенная слеза.
Он, скрипнув зубами, молча
Отер рукавом глаза.
И снова пришлось майору,
Как в детстве, ему сказать:
— Держись, мой мальчик, на свете
Два раза не умирать.
Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла!
Такая уж поговорка
У майора была.
А через две недели
Шел в скалах тяжелый бой.
Чтоб выручить всех, был должен
Кто-то рискнуть собой.
Майор к себе вызвал Леньку,
Взглянул на него в упор.
— По вашему приказанью,
Явился, товарищ майор.
— Ну, что ж, хорошо, что явился,
442
Оставь документы мне,
Возьмешь с собою радиста,
Рацию на спине.
И через фронт, по скалам,
Ночью в немецкий тыл
Пройдешь по такой тропинке,
Где никто не ходил.
Будешь оттуда по радио
Вести огонь батарей.
Ясно? — Так точно, ясно.
— Ну, так иди скорей.
Нет, погоди немножко.—
Майор на секунду встал,
Как в детстве, двумя руками
Леньку к себе прижал:
— Идешь на такое дело,
Что трудно притти назад.
Как командир тебя я
Туда посылать не рад,
Но, как отец... ответь мне:
Отец я тебе иль нет?
— Отец,— сказал ему Ленька
И обнял его в ответ.
— Так вот, как отец, раз вышло
На жизнь и смерть воевать,
Отцовский мой долг и право
Сыном своим рисковать;
Раньше других я должен
Сына вперед посылать,
Держись, мой мальчик, на свете
Два раза не умирать.
Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла!
Такая уж поговорка
У майора была.
— Понял меня? — Все понял.
Разрешите итти? — Иди!
Майор остался в землянке,
Снаряды рвались впереди.
Где-то гремело и ухало.
Майор следил по часам,
В сто раз ему было б легче,
Если бы шел он сам.
Двенадцать — сейчас, наверно,
Прошел он через посты.
Час — сейчас он добрался
К подножию высоты.
Два — он теперь, должно быть,
443
Ползет на самый хребет.
Три — поскорей бы, чтобы
Его не застал рассвет.
Деев вышел на воздух —
Как ярко светит луна,
Не могла подождать до завтра,
Проклята будь она!
Всю ночь, шагая как маятник,
Глаз майор не смыкал,
Пока по радио утром
Донесся первый сигнал:
— Все в порядке, добрался.
Немцы левей меня,
Координат — три, десять,
Скорей давайте огня!
Орудия зарядили,
Майор рассчитал все сам,
И с ревом первые залпы
Ударили по горам.
И снова сигнал по радио:
— Немцы правей меня,
Координат — пять, десять,
Скорее еще огня!
Летели земля и скалы,
Столбом поднимался дым,
Казалось, теперь оттуда
Никто не уйдет живым.
Третий сигнал по радио:
— Немцы вокруг меня,
Бейте — четыре, десять,
Не жалейте огня!
Майор побледнел, услышав—
Четыре, десять — как раз
То место, где его Ленька
Должен сидеть сейчас.
Но, не подавши виду,
Забыл, что он был отцом,
Майор продолжал командовать
Со спокойным лицом:
— Огонь! — Летели снаряды.
— Огонь!—Заряжай скорей!
По квадрату четыре — десять
Било пять батарей.
Радио час молчало.
Потом донесся сигнал:
— Молчал — оглушило взрывом,
Бейте, как я сказал.
444
Я верю, свои снаряды
Не могут тронуть меня.
Немцы бегут, нажмите,
Дайте море огня!
И на командном пункте,
Приняв последний сигнал,
Майор в оглохшее радио,
Не выдержав, закричал:
— Ты слышишь меня, я верю,
Смертью таких не взять,
Держись, мой мальчик, на свете
Два раза не умирать.
Никто нас в жизни не может
Вышибить из седла!
Такая уж поговорка
У майора была.
В атаку пошла пехота,
К полудню была чиста
От убегавших немцев
Скалистая высота.
Всюду валялись трупы,
Раненый, но живой
Был найден в ущелье Ленька
С обвязанной головой.
Когда размотали повязку,
Что наспех он завязал,
Майор поглядел на Леньку,
И вдруг его не узнал—
Был он все тот же, прежний,
Спокойный и молодой,
Все те же глаза мальчишки,
Но только — совсем седой.
Он обнял майора, прежде
Чем в госпиталь уезжать:
— Держись, отец, на свете
Два раза не умирать.
Ничто нас в жизни не может
Вышибить из седла!
Такая уж поговорка
Теперь у Леньки была...
Вот какая история
Про славные эти дела
На полуострове Среднем
Рассказана мне была.
И при свече в землянке
В ту ночь мы подняли тост
445
За тех, кто в бою не дрогнул,
Кто мужественен и прост!
За то, чтоб у этой истории
Был счастливый конец,
За то, чтобы выжил Ленька,
Чтоб им гордился отец.
За бойцов, защищавших
Границы страны своей,
За отцов, воспитавших
Достойных их сыновей!
А вверху, над горами,
Все так же плыла луна,
Близко грохали взрывы,
Продолжалась война,
Трещал телефон, и, волнуясь,
Командир по землянке ходил,
И кто-то так же, как Ленька,
Шел к немцам сегодня в тыл.
1941 г.
☆
Л. СОБОЛЕВ
В СТАРОМ РАВЕЛИНЕ
Эту старинную крепость знает всякий, кто бывал в Сева-
стополе.
У самого выхода из бухты стоит на Северной стороне
каменный форт, отвесно опуская свои высокие стены в лазо-
ревую воду бухты. Почти сто лет тому назад он видел в про-
зрачной этой воде черные громады восьмидесятичетырехпу-
шечных кораблей, затопленных поперек входа в бухту героями
первой севастопольской обороны, и снятые с этих кораблей
морские пушки били тогда по Bparaivi из широких его
амбразур.
Во второй севастопольской обороне правнуки нахимовских
матросов снова подняли над старым равелином гордое знамя
черноморской славы. Равелин был очень нужен врагу. Завла-
дев им, фашисты могли окончательно прекратить всякую воз-
можность прохода кораблей и катеров в море. Равелин запи-
рал выход из бухты, и немцы стремились овладеть им как
можно скорее.
В последние трагические дни обороны Севастополя семь-
десят четыре краснофлотца охраны водного района под коман-
дой капитана третьего ранга Евсеева и батальонного комиси
сара Кулинича дали героическому городу слово — держать
446
равелин и выход из бухты. Они поднялись на древние камен-
ные стены с автоматами в руках. В первой же атаке немцев
моряки уложили более пятидесяти их автоматчиков, заставив
остальных отхлынуть.
Тогда фашисты бросили на равелин большие силы. На
старую крепость пошли танки. Сотни снарядов стали падать
на гранитные стены. Эти стены умели когда-то выдерживать
удары круглых бомб первой севастопольской осады, но ост-
рых и сильных современных снарядов они выдержать не
могли.
Атака за атакой, с фронта и с флангов, танками и пехо-
той, одна за другой накатывались на равелин, накатывались
и разбивались, как волны. В промежутках между атаками на
старый форт падали новые сотни снарядов.
Они пробивали в его стенах огромные бреши, они разби-
вали гранит, и высокое облако сухой каменной пыли подыма-
лось столбом к синему крымскому небу. Но каждый раз,
когда немцы с гиканьем и воплями победы устремлялись на
равелин, из этого облака пыли стучали очереди автоматов и
пулеметов, и атака вновь захлебывалась.
Защитников форта было мало, и каждому приходилось
драться за целую роту. На левом фланге стоял одинокий пу-
лемет; возле него был только один моряк — комсомолец
Компанией. Шестьдесят немецких автоматчиков хлынули
в образовавшийся после обстрела провал стены, рассчи-
тывая ворваться с фланга. Компанией одной длинной
очередью повалил тридцать немцев, и остальные отка-
тились.
Обстрел, атаки, натиск танков продолжались три дня.
Трое суток семьдесят четыре моряка противостояли огромным
силам и технике врага. За широкими спинами моряков был
выход из фухты, там должны были проходить корабли, и раве-
лин надо было держать. Надо...
И моряки держали равелин трое суток, пока не вышли из
бухты все корабли и катера, и ни одному фашисту не удалось
пройти через развалины равелина до прозрачной лазоревой
воды.
Стены равелина рушились, обвалы засыпали моряков. Они
выползали из-под камней, отряхиваясь, и снова втискивались
в щели между развалинами, выискивая цель для каждой своей
пули. Раненые, они снова ползли на камни, с трудом таща за
собой автомат, и снова били врага. Раненым помогал воен-
фельдшер Кусов. Он лежал с автоматом на разрушенной стене
и стрелял по фашистам. Его окликали. Он откладывал авто-
мат, перевязывал раненого и снова карабкался на стенку,
чтобы отбивать атаку. Так он перевязывал и стрелял, стрелял
и перевязывал, пока снаряд, ударивший рядом, не оборвал
его мужественной жизни.
447
На воде, у стен равелина, обращенных к городу, стояли
шлюпки. Можно было сесть в них и оставить равелин. Можно
было уйти из этого ада, держаться в котором, казалось, не
было уже возможности. Но это означало — отдать врагу вы-
ход из бухты. Это означало — отрезать путь тем, кто мог еще
уйти из Севастополя.
И шлюпки стояли у стен равелина в тихой прозрачной
воде, прислушиваясь к разрывам снарядов, к долгой речи пуле-
метов. Они стояли и ждали, и мимо них проходили в море
корабли и катера.
В конце второго дня боя из развалин вышли два моряка
с носилками. На носилках лежал комсомолец Грошов, радист,
старшина второй статьи. Его откопали из-под стенки, пова-
ленной очередным снарядом, и решили отправить на тот берег.
Он лежал в обрывках одежды, и сквозь них синела на непо-
движном теле тельняшка, но белые полоски на ней нельзя
было различить: весь он был в земле, в едкой пыли раздроб-
ленного столетнего гранита.
У воды он очнулся, приподнял голову и посмотрел на
шлюпки.
— Давай назад,— сказал он хрипло.— Я еще не мертвый,
куда тащите? Есть пока силы бить поганых фашистов. Несите
назад, ребята...
Моряки молча шли к шлюпкам.
— Назад неси, говорю! — крикнул он в бешенстве, при-
подымаясь на носилках.
И столько ярости и силы было в этом окрике раненого,
что моряки так же молча повернулись у самых шлюпок и по-
несли его в равелин.
Шлюпки продолжали ждать. Ждать им пришлось долго —
еще вечер, еще день, еще ночь. Лишь на рассвете четвертого
дня из облака каменной пыли, стоявшей над фортом, вышли
моряки, неся раненых и оружие: приказ отозвал их на послед-
ний корабль.
Они шли к воде молча, неторопливо, изодранные, засы-
панные каменной пылью, израненные, шли торжественной
процессией героев, грозным и прекрасным видением черномор-
ской славы, правнуки севастопольских матросов, строивших
когда-то этот старый равелин.
1942 г.
☆
443
Уличный бой в Севастополе
С картины П. Пинкисевича
Линкор «Марат» ведет огонь по позициям фашистов
С картины Г. Нисского
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
ФЛАГ СЕВАСТОПОЛЯ
Со второго на третье июля Севастополь приспустил флаг.
В последние дни обороны Севастополя — города русской
славы — его гарнизон со всей злобой и небрежением к смерти
дрался в городских предместьях и на улицах, имея задачу —
выгадать часы для эвакуации войск и населения и еще и еще
дороже отдать любимый город за фашистскую кровь.
Черноморцы и красноармейцы героического гарнизона сде-
лали все возможное и дважды сверх возможного, чтобы победу
немцев превратить в их поражение, чтобы не немецкая, но
русская слава загремела по миру. Храбр не тот, кто, очертя
голову, кидается на смерть, а тот, кто терпелив к смерти, кто
ей говорит спокойно: «А ну, безносая, посторонись, мне еще
некогда...» Таков русский солдат: он знает свой долг, а об
остальном, важном и неважном, подумает на досуге, а привя-
жется тоска — пошутит и, идя на смерть, наденет чистую
рубашку.
Одиннадцатая немецкая армия, в составе трехсот тысяч
штыков, почти тысячи самолетов, танкового корпуса и мощной
артиллерии, в которой были орудия большего калибра, чем
знаменитая «Берта», семь месяцев и еще двадцать пять дней
грызла и ломала зубы о севастопольский орешек.
Все преимущества были на стороне немцев: они владели
плацдармом Крыма, всеми аэродромами, железными дорогами
для подвоза резервов и огнеприпасов. У них был последний
приказ Гитлера — не оглядываясь ни на какие потери, покон-
чить с Севастополем в 4—5 дней, а это означало, что для
трехсот тысяч немцев и румын не представлялось иного вы-
хода, как под угрозой наведенных в затылок пулеметов СС
лезть по кучам своих трупов на штурм.
И они лезли и лезли по разлагающемуся месиву своих
трупов,— месиво поливали с самолетов формалином и карбол-
кой, но сверху наваливались новые. А город не сдавался.
Севастополь был лишь кружочком на карте Крыма. Ре-
зервы, огнеприпасы и питание приходилось с большим трудом
и потерями подвозить на судах, отстреливающихся в открытом
море ог пикирующих бомбардировщиков и торпедоносцев.
Севастопольский гарнизон был лишен возможности маневра и
тем самым инициативы боя. На каждого защитника крепости
приходилось по крайней мере пять врагов; когда он убивал
эту пятерку, на грузовиках подкатывали свеженькие — длин-
ные немцы и черномазые румыны.
Зато на священном клочке севастопольской земли пылала
неугасаемо доблесть русского моряка и солдата, крепкая ста-
рыми традициями, гордая своей родиной.
*9 За нашу Советскую Родину
449
Задача Севастополя была в том, чтобы оттянуть на себя
возможно больше сил врага, сковать их, истреблять и пере-
малывать и тем самым спутать планы весеннего гитлеровского
наступления. Одна из причин конечного поражения немцев в
1918 году заключалась в бессмысленном израсходовании ими
своих отборных дивизий под Верденом. Людендорфу так и не
удалось заткнуть в армии эту кровоточащую рану. За два-
дцать пять дней июня 1942 года немцы потеряли под Севасто-
полем разгромленными полностью 7 немецких и 3 румынские
дивизии, больше половины танкового корпуса, треть самоле-
тов. Всего за восемь месяцев осады Севастополя немцы поте-
ряли около трехсот тысяч солдат в офицеров, из них не менее
ста тысяч убитыми. Это была цена крови за развалины Сева-
стополя, который будет взят нами обратно,— защитники Сева-
стополя поклялись в этом; весь Советский Союз дает клятву:
город славы снова будет наш.
Севастополь ушел под землю, в щели и укрытия. Рабо-
чие,— большинство из них были женщины,— не оставили стан-
ков в эти часы, готовя минометы, мины, гранаты, ремонтируя
танки, орудия, грузовики. Потери убитыми и ранеными были
ничтожны: по нескольку человек на полк. Бомбардировка про-
должалась пять дней, от зари до зари. Весь город пылал.
Рано утром седьмого июня после короткой артиллерий-
ской подготовки на наши роты и батареи, которые теорети-
чески должны были быть смешанными с развороченной зем-
лей, пикировали бомбардировщики, и сейчас же танки и за
ними пехота пошли на штурм.
Исковырянный воронками, превращенный в пустыню,
наш фронт ожил,— из щелей высунулись пулеметы, винтовки
и автоматы, из укрытий поднялись стволы пушек, иные выка-
тились на открытые позиции, к противотанковым ружьям
Прильнули истребители, повернулись башни орудий на судах
и в фортах, в телефонные трубки закричали корректировщики,
и тяжелый массированный огонь Севастополя обрушился на
наступающие немецкие дивизии.
У фашистов — смерть перед глазами и смерть за спиной,—
они валились, и новые — шли, бежали, ползли, кричали со-
бачьими голосами. Иным удалось достичь края обороны, но
здесь их ударили штыками черноморцы и красноармейцы. Мо-
ряки на место шлема в атаку надевали шапочку с ленточками.
Не сложена еще песня про эту шапочку!
Пятнадцать часов длился первый штурм. Отхлынули
немцы, залегли, попрятались в воронках, поползли назад, бе-
жали. И некому было подбирать их тысячи трупов, тысячи
раненых. Так длилось двадцать пять дней.
Вся наша страна болела душой за легендарных героев,
обороняющих славу и честь нашей Родины. С каждым новым
днем, узнавая, что стоит Севастополь, дымясь развалинами на
450
берегах исторических бухт,— гордостью и благодарностью,
болью и тревогой полнились наши сердца. Севастополь при-
спустил флаг, Севастополь выполнил задачу, но лишь для
того, чтобы скоро, скоро в час боевой тревоги снова поднять
его. Не отдали защитники славу и честь Родины нашей, но
возвеличили свою и нашу славу и честь. Севастополь был и
будет крепостью Черноморского флота.
1942 г.
☆
М. ШОЛОХОВ
ОНИ СРАЖАЛИСЬ ЗА РОДИНУ
(Отрывки)
Николай доел кашу, вымыл и насухо вытер котелок. Ло-
пахин не стал есть свою порцию. Он на корточках сидел
около костра, мешал палкой в ведре и с вожделением смот-
рел на раков, вытянувших неподвижные клешни из окутан-
ной паром воды. Приторный запах разваренного укропа
стоял возле костра, и Лопахин время от времени шевелил
ноздрями, вкусно причмокивал и говорил:
— Ну просто совсем как на Садовой в гостинице
«Интурист»: укропчиком пахнет, свежими раками... Полдю-
жины пива бы сюда, ледяного, трехгорного, и больше ничего
не надо. Ой, держите меня, товарищи! От этих ароматов я в
огонь могу свалиться!
По переулку, с интервалами, шли на восток автомашины
медсанбата. Последней прошла открытая машина, новенькая,
тускло отсвечивающая зеленой краской, но уже во многих
местах продырявленная пулями, с изуродованным осколками
капотом. Прислонясь к бортам, на ней сидели легко раненые;
оттеняя их смуглые, загорелые лица, ослепительно белели
свежие* бинты.
— Хоть бы брезентом накрыли машину,— с досадой ска-
зал Николай.— Испекутся ведь на такой жаре!
Высокий красноармеец проводил взглядом раненых,
вздохнул.
— За каким лешим понесло их днем? Степь голая, нале-
тят самолеты, ну и наделают лапши. Соображения у людей
нету!
— А, может, они по необходимости тронулись, — возра-
зил другой.— Вон что-то и саперы перестали молотками сту-
чать, одни мы прохлаждаемся.
Николай прислушался: в хуторе стояла нехорошая
тишина, слышался только удаляющийся шум авто-
29* 451
машин да беззаботное воркование горлинки, но вскоре
с запада донесся знакомый, стонущий гул артиллерийской
стрельбы.
— Улыбнулись н‘ам раки!—с отчаянием в голосе вос-
кликнул Лопахин и замысловато, по-шахтерски выругался.
Раков, действительно, не удалось доварить. Через не-
сколько минут полк подняли по тревоге.
Капитан Сумсков бегло оглядел построившихся красно-
армейцев и, подергивая контуженной головой, слегка вол-
нуясь, сказал:
— Товарищи! Получен приказ — занять оборону на вы-
соте, находящейся за хутором, на скрещении дорог. Оборонять
высоту до подхода подкреплений. Задача ясна? За послед-
ние дни мы много потеряли, но сохранили знамя полка,
надо сохранить и честь полка. Держаться будем до послед-
него.
...Четырнадцать немецких самолетов, возникнув чуть выше
кромки горизонта, стремительно приближались. Лопахин еще
не успел добежать до своего окопа, как из школьного сада
звонко ударили зенитки. Темносерые венчики разрывов вспых-
нули чуть впереди и ниже первых самолетов. Затем разрывы
зенитных снарядов стали умножаться и, перемещаясь в
безоблачном небе, поплыли рядом с самолетами, раскалывая
их строй, заставляя менять направление.
— Один готов! — в восторге рявкнул Сашка Копытовский.
Лопахин прыгнул в окоп и, когда поднял голову,— увидел,
как ведущий самолет, нелепо завалившись на крыло, оделся
черным дымом и стал косо падать. С буревым свистом и воем,
окутанный дымом и пламенем, пронесся он над линией око-
пов и взорвался на собственных бомбах, ударившись об утрам-
бованную землю хуторского выгона. Грохот взрыва был так
силен, что Лопахин на миг закрыл глаза. А потом повернул
к Сашке сияющее лицо, сказал:
— Ну, и серьезная же начинка у него... Если бы эти под-
небесные черти, зенитчики, всегда так стреляли!
Еще один самолет, от прямого попадания снаряда разва-
ливаясь в воздухе на куски, упал уже далеко за хутором.
Остальные успели прорваться к переправе. Встреченные огнем
пулеметов и второй зенитной батареи, расположенной у самой
переправы, они беспорядочно сбросили бомбы, потянули прямо
на запад, обходя опасную зону.
Не успела улечься поднятая фугасками пыль, как из-за
горы появилась вторая волна немецких бомбардировщиков, на
этот раз уже числом около тридцати машин. Четыре самолета
отделились, повернули к линии обороны.
— На нас идут,— сквозь стиснутые зубы проговорил
452
дрогнувшим голосом Сашка. — Гляди, Лопахин, это — пики-
ровщики, сейчас начнут падать... Вот они, пошли!
Слегка побледневший Лопахин, выставив ружье и крепко
упираясь ногой в нижний уступ окопа, тщательно целился.
Светлые глаза его были так плотно прижмурены, что Сашка,
мельком взглянув на него, увидел только крохотные, словно
ножом прорезанные щели, с глубокими морщинками по краям
обтянутых черной кожей глазниц.
— На три корпуса... на три с половиной... на четыре бери
вперед! — сквозь режущее уши тугое завывание моторов успел
крикнуть растерявшийся Сашка.
Лопахин как сквозь сон слышал его возглас и знакомый
надтреснутый голос лейтенанта Голощекова, на высокой ноте
прокричавшего привычное: «По самолетам против-ни-ка!..» Он
успел выстрелить и ощутить плечом и всем телом весомый
толчок отдачи, в какую-то крохотную долю секунды успел
осознать и то, что промахнулся. Знакомый отвратительный
свист бомбы вырос мгновенно, сомкнулся с оглушительным
взрывом. По каске, по униженно согнутой спине Лопахина,
как крупный град, с силой забарабанили комья вздыбленной и
падающей земли, в ноздри вторгнулся и захватил дыхание
едкий металлический запах сгоревшей взрывчатки. Бомбы
часто рвались вдоль линии окопов, но значительно большее
число взрывов гремело позади окопов, в школьном саду. Ло-
пахин, пересилив себя, поднял голову, сквозь мутно-бурую пе-
лену взвихрившейся пыли увидел слева взмывавший в голубое
небо самолет, различил даже свастику на хвосте его и разо-
гнулся словно пружина, в бешенстве скрипнув зубами, снова
припал к ружью.
— Бей же его, стерву! Бей скорее!.. — лихорадочно дрожа,
кричал на ухо Сашка.
Нет, на этот раз Лопахин не мог, не имел права промах-
нуться! Он весь как бы окаменел, только руки его, железной
крепости руки забойщика, слившись воедино с ружьем, дви-
гались влево, да прищуренные глаза, налитые кровью и полы-
хавшие ненавистью, скользили впереди тянувшего ввысь само-
лета, беря нужное упреждение. И все же он промахнулся и
на этот раз... Губы его мелко задрожали, когда он увидел,
как самолет, набрав нужную высоту и с ревом развернувшись,
снова стал пикировать на окопы.
— Патрон! — клокочущим голосом крикнул он.
«10-87» резко снижался, поливая желтые гнезда окопов
огнем из всех своих пулеметов. Навстречу ему, яростно захле-
бываясь, бил ручной пулемет сержанта Никифорова, часто
щелкали винтовочные выстрелы, дробно и глухо, сливаясь
воедино, стучали очереди автоматов. Лопахин выжидал. Он
неотрывно наблюдал за самолетом, снижавшимся с низким,
тягучим и нарастающим воем, и в то же время слух его не-
453
вольно фиксировал все разнородные звуки огня: и обвальный
грохот фугасок, сыпавшихся в школьном саду возле огневых
позиций зенитной батареи, и частые удары зениток, и заливи-
стые пулеметные трели. Ему удалось различить даже не-
сколько выстрелов из противотанковых ружей. Очевидно, н£
он один охотился с противотанковым ружьем за обнаглевшим
пикировщиком.
— Что ты застыл?! Что застыл, спрашиваю? Ты не ране-
ный?! — кричал Сашка.
Но Лопахин, не отрывая взгляда от самолета, только
коротко и страшно выругался, и Сашка присел на шерохова-
тое, усыпанное комками земли дно окопа, убедившись в том,
что Лопахин жив и невредим.
На втором заходе кипящая пулеметная струя, подняв
пыльцу, начисто сбрила у переднего бруствера окопа низкий
полынок, краем захватила и насыпь бруствера, но Лопахин не
пошевельнулся.
— Нагнись! Прошьет он тебя, шалавый! — громко вы-
крикнул Сашка.
— Врешь, не успеет! — прохрипел Лопахин и, выждав
момент, когда самолет только что выровнялся на выходе из
пике, нажал на спусковой крючок.
Самолет слегка клюнул носом, но сейчас же выправился
и пошел на юг, покачиваясь, как подбитая птица, медленно и
неуверенно набирая высоту. Около левой плоскости его пока-
зался зловещий дымок.
— Ага, долетался, так твою и разэтак! — тихо сказал
Лопахин, подымаясь в окопе во весь рост. — Долетался! — еще
тише и значимей повторил он, жадно следя за каждым движе-
нием подбитого самолета.
Не дотянув до горы, самолет закачался, почти отвесно
рухнул вниз. Он ударился о землю с таким треском, словно
где-то рядом о стол разбили печеное яйцо, и только тогда Ло-
пахин с огромным и радостным облегчением вздохнул, вздох-
нул всей грудью, повернулся лицом к Сашке.
— Вог как надо их бить! — сказал он, раздувая побелев-
шие ноздри, уже не скрывая своего торжества.
— Ничего не скажешь, ловко ты его долбанул, Петр Фе-
дотович! — восторженно проговорил Сашка, чуть ли не впер-
вые за все время совместной службы величая Лопахина по
отчеству.
Лопахин трясущимися руками торопливо свернул папи-
роску, усталый и как-то обмякший, сел на дно окопа, не-
сколько раз подряд жадно затянулся.
— Думал, что уйдет проклятый! —сказал он уже спокой-
нее, но от волнения все еще замедляя речь. — Завалил бы за
бугор, ну, а там чорт его знает — то ли упал он, то ли до-
454
брался до своего логова. Л это —дело надежное, стукнулся
о землю и гори на доброе здоровье...
Не докурив папиросы, он поднялся и с минуту удовлетво-
ренно, молча смотрел на чадившие вдали обломки сбитого
самолета. Остальные три самолета, бомбившие зенитную бата-
рею, уходили на юг, но над переправой все еще кружили
хищно бомбардировщики, хлопали зенитки, рвались бомбы и
высоко вздымались радужно отсвечивавшие на солнце бледно-
зеленые столбы воды. Вскоре налет окончился, и прибежавший
связной позвал Лопахина к командиру роты.
...Лейтенант Голощеков встретил Лопахина широкой улыб-
кой, движением руки пригласил спуститься в окоп. Пользуясь
коротким затишьем, он только что наспех позавтракал. Голо-
щеков вытер черным от грязи носовььм платком рот, лукаво
подмигнул:
— Ты его снизил, Лопахин?
— Будто бы я, товарищ лейтенант.
— Чисто сработано. Это у тебя первый в практике?
— Первый.
— Ну, присаживайся, гостем будешь. Так говоришь —
первый, но надо думать, не последний? — пошутил лейтенант,
пряча в нишу котелок с недоеденной порцией каши и доставая
оттуда вместительную трофейную флягу.
В окопе лейтенанта пахло не только неуспевшей подсох-
нуть влажной глиной и полынью, но и ременной кожей аму-
ниции, чуть-чуть — одеколоном, уксусно-терпким мужским по-
том и махоркой. Лопахин подумал о том, с какой удивитель-
ной быстротой обживают люди окопы, населяя временное
жилье своими запахами, совершенно разными и присущими
только каждому отдельному человеку. Он некстати вспомнил
слова сержанта Никифорова и улыбнулся, но лейтенант
истолковал его улыбку по-своему и, наливая в алюминиевый
стаканчик водку, сдержанно сказал:
— Это соседи наши, зенитчики, сегодня снабдили горю-
чим, своей у меня давно уже не было... Что же, поздравляю
с удачей, бери, выпей.
Лопахин двумя пальцами бережно принял стаканчик, ска-
зал спасибо, но про себя с огорчением подумал, что посуда
уж больно не по-русски мелка, и, закрыв глаза, медленно,
с чувством, выпил теплую, пахнущую керосином водку.
Лейтенант крякнул одновременно с Лопахиным, как бы
вместе с ним разделяя удовольствие, но сам пить не стал,
убрал фляжку.
— А народец-то стал каков у нас, Лопахин, а? Раньше,
бывало, как только самолеты — все вповалку лежат и землю
нюхают, а сейчас уже не то, сейчас ходи над нами на прилич-
ной высоте, а то ноги переломаем, а? Так ведь, Лопахин?
— Точно, товарищ лейтенант.
455
— Подполковник звонил недавно, спрашивал, кто сбил
самолет. Народ на тебя указал, да и сам я видел. Наверное,
будешь представлен к награде. Ну, ступай, скоро надо ждать
наступления, смотри не подкачай насчет танков. Зайди к Бор-
зых, предупреди от моего имени, бой будет серьезный, стоять
надо, как говорится, насмерть. Скажи, что я надеюсь на него,
а я сейчас пройдусь на правый фланг. Да, что-то немцы усерд-
ствуют с налетами, дорогу к переправе себе расчищают... жар-
кий будет денек, так что смотри в оба!
* ♦
*
Спустя полчаса немцы повторили атаку. На этот раз
около десятка немецких танков уже в сопровождении автомат-
чиков попробовали пробить брешь в обороне на стыке двух
рот, одной из которых командовал Лейтенант Голощеков.
Удар пришелся по левому флангу роты Голощекова. Шед-
ший впереди средний танк противника с ходу налетел на плет-
невую, обмазанную глиной колхозную кузницу, на миг весь
окутался пылью и, вырвавшись из-под рухнувших обломков,
неся на броне сухой хворост и осыпающийся мусор, расстре-
лял пушечным огнем расчет станкового пулемета, успел разда-
вить несколько стрелковых ячеек... Он шел зигзагами, утюжа
гусеницами окопы, ворочая низко срезанным, тупым, серым
рылом. Он быстро приближался к Лопахину, и когда, покрыв
всей громадиной окоп ефрейтора Кочетыгова, вдруг затормо-
зил одну гусеницу и завертелся на месте, стараясь завалить
землей глубокий окоп, — Лопахин выстрелил. Но не он унич-
тожил этот танк: по грудь засыпанный землею, уже умираю-
щий, ефрейтор Кочетыгов потянулся вверх, и едва лишь танк
сполз с его разрушенного окопа, слабым, детским движением
взмахнул рукой. Бутылка тоненько, неслышно в грохоте боя
чокнулась с покатой серой бронею танка, звякнула и разлете-
лась на мелкие осколки, а по литой броне поползло горючее
пламя, кучерявый, нежноголубой дымок...
Горящий танк, с взревевшим словно от нестерпимой боли
мотором, повернул под прямым углом, ринулся в сад, пытаясь
сбить пламя о ветви поверженного огнем густого вишенника.
Ослепленный и полузадушенный дымом водитель, навер-
ное, плохо видел: на полном ходу танк попал в пустой забро-
шенный колодец, ударился о выложенную камнем стенку и,
накренившись, приподняв дышащее перегретым маслом черное
днище, так и застыл там, обезвреженный, ожидающий гибели...
Все еще с бешеной скоростью вращалась левая гусеница его,
тщетно пытаясь ухватиться белыми траками за землю, а пра-
вая, прогибаясь, повисла над взрытой землей, бессильная и
жалкая.
Все это видел Копытовский. Дыша коротко и часто, сле-
дил он округлившимися глазами за свирепым движением и
456
гибелью вражеского танка и опомнился только тогда, когда
над ухом лопнул знакомый выстрел своего, лопахинского,
ружья. С птичьей быстротой повернув голову, Копытовский
увидел справа, в сотне метров от окопа, танк, шедший неров-
ными, судорожными рывками и через короткое мгновение
остановившийся, и почти вплотную возле себя, сбоку — багро-
вое, чужое лицо Лопахина.
Два фашистских танкиста, словно серые тени, метнулись
из люка остановившейся машины. Один из них в распахнутом
мундире, падая на спину, круто повернулся на каблуках, кре-
стом раскинул руки, второй — без шапки, темноволосый, в се-
рой рубашке с завернутыми по локоть рукавами — хотел было
встать на колени и вдруг опять приник к земле, приник всем
телом, пополз, извиваясь по-змеиному, почти не шевеля ру-
ками...
В это самое мгновение замешкавшийся на секунду Копы-
товский почувствовал, как из рук его с силой рванули авто-
мат: Лопахин, не сводя завороженных глаз с ползущего тан-
киста, тянул к себе автомат Копытовского, но как только
справа, из окопа Звягинцева, треснул одинокий выстрел и пол-
зущий танкист уткнулся носом в землю, Лопахин отпустил
автомат, повернул к Копытовскому исказившееся от гнева
лицо, со свистом втягивая сквозь стиснутые зубы воздух, заи-
каясь, сказал:
— Ты... сволочь, раздолбанное корыто!.. Ты воюешь или
как?! Чего во-время не стрелял? Ждешь, когда он в плен
начнет сдаваться?! Бей его, пока он руки вверх не успел под-
нять! Бей его с лету! Мне фашист на моей земле не пленный
нужен, мне он тут нужен — мертвый, понятно тебе, ты, ма-
мин сын?!
Уже высоко над истерзанной снарядами землей поднялось
в синем и хорошем небе солнце, уже острее, горше и милее
сердцу стал запах пригретого солнцем степного полынка,
когда из-за окутанных маревом донских высот снова появились
танки, и немецкая пехота снова поднялась в третью по счету
бесплодную атаку.
♦ *
*
Ночью шел дождь, порывами бил сырой, пронизывающий
ветер, и глухо, протяжно стонали высокие тополи левобереж-
ной лесистой стороны Дона. Насквозь промокший и продрог-
ший, Лопахин жался к безмятежно храпевшему Копытовскому,
натягивал на голову тяжелую пропитанную водой полу ши-
нели, сквозь сон прислушивался к раскатам грома, звучав-
шего в сравнении с артиллерийской стрельбой по-домашнему
мирно и необычайно добродушно.
С рассветом дождь прекратился. Пал густой туман. Лопа-
хин забылся тревожным и тяжелым сном, но вскоре его раз-
457
будили. Старшина поднял всех на ноги, охрипшим от кашля
голосом сказал:
— Лейтенанта надо похоронить, как полагается, и итти,
нечего нам тут без толку киселя месить.
На поляне возле дикой яблони с поникшими листьями,
осыпанными слезинками дождя, Лопахин и еще один красно-
армеец, по фамилии Майборода, вырыли могилу. Когда сняли
первые пласты земли, Майборода сказал:
— Смотри, какой дождь полоскал всю ночь, а земля и на
четверть не промокла.
— Да, — сказал Лопахин.
И больше, до конца работы, они не обмолвились ни одним
словом. Последнюю лопатку земли со дна готовой могилы вы-
бросил Майборода. Он вытер ладонью покрытый испариной
лоб, вздохнул.
— Ну, вот и отрыли нашему лейтенанту последний
окопчик...
— Да, — снова сказал Лопахин.
— Теперь закурим? — спросил Майборода.
Лопахин отрицательно качнул головой. Желтое, измятое
бессонницей лицо его вдруг сморщилось, и он отвернулся, но
быстро овладел собой, твердым голосом сказал:
— Пойду, старшине доложу, а ты... ты покури пока.
Старшина любил поговорить, Лопахин это знал и больше
всего боялся, что у могилы лейтенанта, оскорбляя слух, ко-
щунственно зазвучат пустые и ненужные, казенные слова. Он
с тревогой и недоверием смотрел на старое рыжеусое, с при-
пухшими глазами лицо старшины, переводил взгляд на ремни
и потрепанную полевую сумку лейтенанта, которую старшина
осторожно прижимал к груди левой рукой.
Только вчера он, Лопахин, пил водку в окопе лейтенанта,
всего лишь несколько часов назад и эта сумка и пропотевшие
ремни портупеи плотно прилегали к горячему, ладному телу
лейтенанта, а сейчас лежит это же тело у края могилы, не-
подвижное и как бы укороченное смертью, лежит мертвый
лейтенант Голощеков, завернутый в окровавленную плащ-па-
латку, и не тают, не расползаются на бледном лице его ка-
пельки дождя; и вот уже подходит последняя минута про-
щания...
Лопахин вздрогнул, когда старшина хрипло и тихо заго-
ворил:
— Товарищи бойцы, сынки мои, солдаты! Мы хороним
нашего лейтенанта... Он был тоже с Украины, только области
он был соседней со мной, Днепропетровской. У него там на
Украине мать-старуха осталась, жинка и трое мелких дети-
шек, это я точно знаю...
458
Он был хороший командир и товарищ, вы сами знаете, и
не об этом я хочу сейчас сказать... Я хочу сказать возле этой
дорогой могилы...
Старшина умолк, подыскивая нужные слова, и уже дру-
гим, чудесно окрепшим и исполненным большой внутренней
силы голосом сказал:
— Глядите, сыны, какой великий туман кругом! Видите?
Вот таким же туманом черное горе висит над народом, какой
там на Украине нашей и в других местах под Гитлером остался!
Это горе люди и ночью спят — не заспят, и днем через это
горе белого света не видят... А мы об этом должны помнить
всегда: и сейчас, когда товарища похороняем, и потом, когда,
может быть, гармошка где-нибудь на привале будет возле нас
играть. И мы всегда помним! Мы на восток шли, а глаза
наши глядели на запад. Давайте туда и будем глядеть до тех
пор, пока последний фашист от наших рук не ляжет на нашей
земле! Мы, сынки, отступали, но бились как полагается, вон
сколько нас осталось — раз, два, и обчелся... Нам не стыдно
добрым людям в глаза глядеть. Не стыдно... только и радости,
что не стыдно, но и не легко! От земли в гору нам глаза поды-
мать пока рано. Рано подымать! А я так хочу, чтобы нам не
стыдно было поглядеть в глаза сиротам нашего убитого това-
рища лейтенанта, чтобы не стыдно было поглядеть в глаза
его матери и жене и чтобы могли мы им, когда свидимся, ска-
зать честным голосом: «Л1ы идем кончать то, что начали вме-
сте с вашим сыном и отцом, за что он — ваш дорогой чело-
век — жизнь свою на Донщине отдал, — фашиста идем кон-
чать, чтоб он выздох!» Нас потрепали, тут уж ничего не ска-
жешь, потрепали-таки добре. Но я старый среди вас человек
и солдат старый,— слава богу, четвертую войну ломаю,— и
знаю, что живая кость мясом всегда обрастет. Обрастем и мы!
Пополнится наш полк людями, и вскорости опять пойдем мы
хоженой дорогой назад, на заход солнца. Тяжелыми шагами
пойдем... Такими тяжелыми, что у фашистов под ногами
земля затрясется!
Старшина трудно, по-стариковски, преклонил одно колено
и, нагнувшись над телом лейтенанта, сказал так тихо, что
взволнованный Лопахин еле расслышал:
— Может, и вы, товарищ лейтенант, еще услышите нашу по-
ходку... Может, и до вашей могилки долетит ветер с Украины...
Двое бойцов соскочили в могилу, бережно приняли на
руки негнущееся тело лейтенанта. Не подымаясь с колен,
старшина бросил горсть песчаной земли и поднял руку.
Быстро вырос над могилой маленький песчаный холмик,
отгремел троекратный ружейный салют и, с удесятеренной и
разгневанной силой продолжая его, загрохотала расположен-
ная неподалеку гаубичная батарея.
459
Командир дивизии полковник Марченко, раненный под
Серафимовичем в предплечье и голову, в это утро, после пе-
ревязки, выпил стакан крепкого чая, прилег отдохнуть. От по-
тери крови и бессонных ночей все эти дни после ранения он
чувствовал непреходящую слабость и болезненную, бесившую
его сонливость. Однако едва лишь овладело им короткое за-
бытье,— в дверь кто-то негромко, но настойчиво постучался.
Не ожидая разрешения, в полутемную комнату вошел нач-
штаба майор Головков.
— Ты не спишь, Василий Семенович? — спросил он.
— Нет, а что ты хотел?
Преждевременно полнеющий, бочковатый и низкорослый
Головков быстрыми шагами подошел к окну, снял пенсне и,
протирая его носовым платком, стоя спиной к Марченко, ска-
зал дрогнувшим голосом:
— Прибыл тридцать восьмой...
— А-а-а... — Марченко резко приподнялся на койке и со
скрежетом стиснул зубы: острая боль в височной кости чуть
не опрокинула его навзничь.
Он снова прилег, собрал все силы, спросил чужим и дале-
ким голосом:
— Как же?..
И откуда-то издалека дошел до его слуха знакомый голос
Головкова:
— Двадцать семь бойцов. Из них пятеро легко раненых.
Привел старшина Поприщенко. Большинство — из второго ба-
тальона. Материальная часть — ты знаешь... ‘Знамя полка со-
хранено. Люди ждут в строю. — И совсем близко, над ухом:—
Вася, ты не вставай. Приму я. Не вставай же, чудак, тебе
худо! Ты белый, как стенка. Ну, разве можно так?!
Несколько минут Марченко сидел на койке, тихо покачи-
ваясь, положив смуглую руку на забинтованную голову. На
правом виске его густо высыпали мелкие росинки пота. Пос-
ледним усилием воли он поднял свое большое костистое тело,
твердо сказал:
— Я выйду к ним. Ты знаешь, Федор, под этим знаменем
я прослужил до войны восемь лет... Я сам к ним выйду.
— Не упадешь, как вчера?
— Нет, — сухо ответил Марченко.
— Может быть, поддержать тебя под локоть?
— Нет. Пойди, скажи — рапорта не надо. Знамя рас-
чехлить.
С крыльца Марченко сходил, медленно и осторожно ставя
ноги на шаткие ступеньки, придерживаясь рукой за перила,
и когда грузно ступил на землю — в строю глухо и согласно
щелкнули двадцать семь пар стоптанных солдатских каблуков.
Как слепой, сначала на носок, а затем уже на всю по-
дошву ставя ногу, — полковник тихо подходил к строю. Стар-
460
шина Поприщенко молча шевелил губами. В немой тишине
слышно было сдержанно взволнованное дыхание бойцов и
шорох песка под ногами полковника.
Остановившись, он оглядел лица бойцов одним незабинто-
ванным и сверкавшим, как кусок антрацита, черным глазом,
неожиданно звучным голосом сказал:
— Солдаты! Родина и Сталин никогда не забудут ни под-
вигов ваших, ни страданий. Спасибо за то, что сохранили свя-
тыню полка — знамя. — Полковник волновался и не мог
скрыть волнения: правую щеку его подергивал нервный тик.
Выдержав короткую паузу, он заговорил снова:
— Этому знамени в 1919 году дважды отдавал воинскую
честь наш великий Сталии, когда был на Южном фронте, где
сражался полк с деникинскими бандами. Это знамя видел на
Сиваше товарищ Фрунзе. Развернутым, это знамя многократно
видели в бою товарищи Ворошилов и Буденный...
Полковник поднял над головой сжатую в кулак смуглую
руку. Голос его, исполненный страстной веры и предельного
напряжения, вырос и зазвенел, как туго натянутая струна:
— Пусть враг временно торжествует, но победа будет за
нами!.. Вы принесете ваше знамя в Германию! И... в послед-
них сражениях на немецкой земле развернутся алые знамена
нашей... нашей великой Армии-Освободительницы!.. Спасибо
вам, солдаты!
Ветер тихо шевелил потускневшую золотую бахрому на
малиновом полотнище, свисавшем над древком тяжелыми,
литыми складками. Полковник тихо подошел к знамени, пре-
клонил колено. На секунду он качнулся и тяжело оперся
пальцами правой руки о влажный песок, но, мгновенно пре-
одолев слабость, выпрямился, благоговейно склонил забинто-
ванную голову, прижимаясь трепещущими губами к краю бар-
хатного полотнища, пропахшего пороховой гарью, пылью даль-
них дорог и неистребимым запахом степной полыни...
Сжав челюсти, Лопахин стоял не шевелясь, и лишь тогда,
когда услышал справа от себя глухой, задавленный всхлип, —
слегка повернул голову: у старшины, у боевого служаки По-
прищенко, вздрагивали плечи и тряслись вытянутые по швам
руки, а из-под опущенных век торопливо бежали по старчески
дряблым щекам мелкие светлые слезы. Но, покорный воле
устава, он не поднимал руки, чтобы вытереть слезы, и только
все ниже и ниже клонил свою седую голову.
☆
461
С. ВАСИЛЬЕВ
(род. в 1911 г.)
связист
Оно приходит неожиданно —
несчастье.
В разгаре боя вдруг оборвалась,
оставив штаб отрезанным от части,
с большим трудом налаженная связь.
Порвался провод и умолк, запутан,
а немцы рядом, немцы жмут как раз.
— Восстановить,
не медля ни минуты!—
сержанту Новикову отдан был приказ.
И он пошел окольною тропою,
Он понимал, что он не чародей,
но в этот час он был властитель боя:
в его руках была судьба людей.
Он отыскал разрыв и поднял провод,
соединил отдельных два конца.
Колючая, певучая, как овод,
шмыгнула пуля возле храбреца.
И началось! Запело, засвистало.
Посыпал густо вражеский свинец.
«Не отступлюсь.
Во что бы то ни стало
налажу связь!» —
в ответ решил боец.
А немцы шли, блестя стальными лбами,
сквозь дикую метелицу стеной.
Тогда он стиснул два конца зубами
и принял бой,
неравный, дерзкий бой.
Его нашли, когда уже смеркалось.
В руках винтовка, поднятый прицел.
В зубах был провод. Связь не прерывалась.
Вблизи валялась груда вражьих тел.
Он тихо умер, чуть назад отпрянув,
прижавшись к ели и оледенев,
но на лице его, спокойном и упрямом,
не ужас был, а ненависть и гнев.
462
Н, ВИРТА
(род. в 1906 г.)
СТАЛИНГРАДСКАЯ БИТВА
(Отрывки из литературного киносценария)
МОСКВА. СТАВКА
СТАЛИН и ВАСИЛЕВСКИЙ
Василевский. ...Еременко просит усилить его фронт,
товарищ Сталин.
Сталин (после паузы). Передайте в его распоряжение
первую Гвардейскую армию.
Василевский. Слушаюсь.
(Входит секретарь Сталина Поскребышев).
Поскребышев. Товарищ Сталин, Черчилль будет
здесь через десять минут...
(Черный лимузин Черчилля
и сопровождающие машины идут по улицам Москвы. Черчилль с любо,
пытством рассматривает город. Машины идут по улице Горького. Они
у Кремля...)
МОСКВА. СТАВКА
(Сталин, Молотов, Черчилль, английский посол, Гарриман, переводчик)
Черчилль. Итак, мы пришли к выводу...
Гарриман склоняет голову, чтобы не видеть устремленных на него
взглядов...
Мне тяжело говорить об этом, но...
Сталин. Здесь нет слабонервных, господин премьер-
министр.
Черчилль. ...вторжение в Европу в этом году невоз-
можно...
(общее движение)
Великобритания не может позволить себе в данный мо-
мент рисковать в операции, которая не сулит решающей
удачи.
(Молчание)
Сталин. Значит, английские и американские деятели
отказываются от торжественного обещания, данного нам вес-
ной этого года?
Черчилль. Генерал Монтгомери в настоящее время за-
нят подготовкой наступления в Северной Африке. Кроме того,
как вы знаете, мы планируем грандиозную десантную опера-
цию в Африке между Алжиром и Касабланкой.
Молотов. Это не отвлечет с нашего фронта ни одной
немецкой дивизии.
Сталин. И даже больше того — разведка донесла, что
к Дону подходят части восьмой итальянской армии. Кроме
463
того, отмечено прибытие дивизии из Африки, из армии
Роммеля.
Черчилль. Это ничего не значит... Мы предполагаем
вторжение в Сицилию.
Сталин. Этот фронт будет скорее политическим, нежели
военным.
Молотов. И по сравнению с фронтом во Франции он
не будет иметь серьезного военного значения.
Черчилль. Мы делаем все, что в наших силах.
Молотов. Такой образ действий, господин премьер,
ничего хорошего в будущем не обещает.
Г а р р и м а н. Мы привезли вам торжественное обещание
правительств Соединенных Штатов и Великобритании: в ты-
сяча девятьсот сорок третьем году вторжение во Францию бу-
дет осуществлено.
Молотов. Оно нужно сейчас. Оно нужно не только нам,
но и всему человечеству.
Сталин. Где гарантия, что и это торжественное обеща-
ние не будет нарушено?
Молотов. Господин британский премьер-министр смо-
жет опять доказать, что его страна не в состоянии жертвовать
людьми...
Сталин. Господин премьер-министр, Советский Союз
и его армия задержат наступление немцев. Но вся ответ-
ственность за новые десятки тысяч жертв в Европе падет
на головы тех, кто нарушил свои торжественные обе-
щания.
Черчилль. Мне тяжело говорить это, но, к сожалению,
в настоящее время я не вижу силы, которая предотвратила бы
падение Сталинграда.
Молотов. Господин премьер-министр, эта сила есть —
она называется Советским Союзом! Советский Союз и его ар-
мии этот город не сдадут врагу.
Черчилль. Армия Гота форсировала Дон. Она в одном
переходе от Сталинграда. Она будет на Волге завтра.
Молотов. По нашим сведениям, они собирались быть
там двадцать пятого июля — почти месяц назад.
Черчилль. Месяц задержки — какие пустяки!
Сталин. Этот месяц и приведет Германию к катастрофе. .
Черчилль. К катастрофе? Но они у Сталинграда! Они
в Майкопе, Краснодаре и в Минеральных Водах! Они рядом
с Баку!
Молотов. Господин премьер-министр, один военный
специалист писал, что инициатива, строго говоря, не есть
исключительная принадлежность наступающего, обычно она
принадлежит мудрейшему.
Черчилль. Я не знаю этого автора.
464
БЕИ НАСМЕРТЬ!
L
С плаката Н. Жукова
Первый подвиг
С картины Н. Обрыньба
Сталин. Но мы знаем, что Красная Армия теперь в со-
стоянии не только обороняться, но и нападать на врага. Обо-
рона, господин премьер-министр, оправдывает себя лишь в
том случае, если она венчается поражением противника.
Черчилль. Но для этого надо наступать.
Сталин. Я и говорю о контрнаступлении и прошу этого
не смешивать с контратакой. Я говорю о контрнаступлении
после успешного наступления противника, не добившегося,
однако, решающего результата, в течение которого обороняю-
щийся собирает силы, переходит в контрнаступление и нано-
сит противнику решающее поражение.
Г ар р и м а н. Господин премьер-министр, но для этого
нужны резервы...
Сталин. Они у нас есть. Я думаю, что хорошо органи-
зованное контрнаступление является очень интересным видом
наступления. Еще древние парфяне знали о таком контрна-
ступлении, когда они завлекли римского полководца Красса
и его войска в глубь своей страны, а потом перешли в контр-
наступление и уничтожили их.
Черчилль. Древняя история...
Сталин. Есть примеры и из новой истории. Очень хо-
рошо знал об этом также наш гениальный полководец Куту-
зов, который победил Наполеона и его армию при помощи
хорошо подготовленного контрнаступления.
Черчилль. Другие времена были, господин премьер-
министр.
Сталин. Мы готовим стратегическое наступление, гос-
подин премьер-министр, в процессе нашей оборонительной
борьбы. Мы организуем контрнаступление, с помощью кото-
рого не только освободим Сталинград, но и истребим герман-
ские войска под этим городом.
Гарриман. И именно район Сталинграда вы избираете
для осуществления контрнаступления?
Сталин. В этом и состоит наша стратегия — нано-
сить удары там, где они могут дать максимум резуль-
татов.
Черчилль (вставая). Мы будем рады, если вам это
удастся.
(Все встают, прощаются, уходят. Пауза)
Сталин. Все понятно. Кампания в Африке... Италия.
Они просто хотят первыми притти на Балканы. Хотят дать нам
истечь кровью, чтобы потом диктовать нам... хотят добиться
своих целей чужими руками. Не выйдет! Славяне будут с
нами. (Пауза). Надеются, что мы сдадим Сталинград и поте-
ряем плацдарм для наступления... И это не выйдет! Вячеслав
Михайлович, предлагаю послать в Сталинград Маленкова в
качестве представителя Государственного Комитета Обороны
и с ним товарища Василевского.
30 За нашу Советскую Родину
465
Молотов. Решено. (Прощается со Сталиным и уходит.)
Долго шагает Сталин по кабинету из угла в угол. Подхо-
дит к окну — перед ним Москва в вечернем сумраке угасаю-
щего августовского дня. Потом он склоняется к карте, смот-
рит на нее и решительным движением набрасывает каранда-
шом две стрелы. Они начинаются у Волги: одна —
южнее, другая — северо-западнее Сталинграда. Их острия
сходятся далеко за Сталинградом — у Дона, в районе
Калача...
1947 г.
☆
А. СУРКОВ
ЗАЩИТНИК СТАЛИНГРАДА
В зное заводы, дома, вокзал.
Пыль на крутом берегу.
Сталин привел его и сказал:
— Город не- сдай врагу.—
Верный присяге русский солдат,
Он защищал Сталинград.
Гулко катился в кровавой мгле
Сотой атаки вал.
Злой и упрямый, по грудь в земле,
Насмерть солдат стоял.
Знал он, что нет дороги назад,—
Он защищал Сталинград.
Сто пикировщиков выли над ним
В небе, как огненный змей.
Он не покинул окопа, храним
Верностью русской своей.
Меж обгорелых черных громад
• Он защищал Сталинград.
Танк на него надвигался, рыча,
Мукой и смертью грозил.
Он, затаившись в канаве, с плеча
Танки гранатой разил.
Пулю — за пулю. Снаряд—за снаряд.
Он защищал Сталинград.
Смерть подступала к нему в упор.
Сталью хлестала тьма.
Артиллерист, пехотинец, сапер —
Он не сошел с ума.
Что ему пламя геенны, ад?..
Он защищал Сталинград.
466
Просто солдат, лейтенант, генерал,
Рос он в страде боевой.
Там, где в огне умирает металл,
Он проходил живой.
Сто изнурительных дней подряд
Он защищал Сталинград.
Время придет — рассеется дым,
Смолкнет военный гром.
Шапку снимая при встрече с ним,
Скажет народ о нем:
— Это железный русский солдат,
Он защищал Сталинград!
1942 г.
☆
К. СИМОНОВ
ДНИ И НОЧИ
(Отрывки из одноименного романа)
„Дни и ночи" — роман о героической защите
волжской твердыни — Сталинграда от немецко-
фашистских захватчиков в годы Великой Отече-
ственной войны. Писатель К. Симонов воссоздал
в романе яркую картину грандиозной битвы,
явившейся закатом для немецко-фашистской
армии.
После двухчасового затишья с рассветом начался бой,
который с тех пор не прекращался четверо суток. Начался он
с бомбежки, во время которой Сабурова, уже в пятый раз за
эту войну, слегка поцарапало. Бомбежка была долгой и бес-
пощадной. Вместе с «Юнкерсами-88» позицию батальона бом-
били и «Юнкерсы-87»,— те самые пикирующие бомбардиров-
щики с воющими бомбами, о которых так много говорили во
время немецкого вторжения во Францию. На самом деле ни-
каких воющих бомб не было: просто под плоскостями самоле-
тов были устроены приспособления, которые издавали страш-
ный вой, когда «Юнкерсы» пикировали. В сущности, это была
нехитрая выдумка, в принципе повторяющая детские трещотки
и пищалки на воздушных змеях. Однако не только Сабуров,
которому уже приходилось раньше попадать под бомбежку
воющих самолетов, но и большинство его бойцов, которые
слышали этот вой в первый раз, мало боялись этих рассчитан-
ных на психологический эффект машин.
— Завыли, — говорили они, поворачивая головы от
земли и глядя вверх.— Ишь, завыли...
467
К удивлению Сабурова, Конюков, так решительно дей-
ствовавший ночью, просто-напросто перетрусил во время бом-
бежки и лежал на земле ничком, как убитый, не поднимая
головы.
— Конюков,— окликнул Сабуров, подходя к нему.—
Конюков!
Конюков опасливо поднял голову, увидел капитана, не-
ожиданно вскочил, схватил его за плечо и повалил рядом
с собой.
— Ложитесь!—закричал он не своим голосом.
Сабуров с трудом оторвал его руку от своего плеча и сел
рядом с ним.
— Что «ложитесь»?
— Ложитесь,— повторил Конюков, снова пытаясь вце-
питься в него и повалить на землю.
И Сабуров понял, что только въевшаяся в плоть и кровь
солдатская дисциплина в соединении с привычкой беречь
командира заставила смертельно испуганного Конюкова вско-
чить с земли для того, чтобы заставить его, Сабурова, лечь
рядом с собой.
— Что, страшно? — спокойно и понимающе сказал Сабу-
ров, и на эту интонацию Конюков откликнулся так же просто
и задушевно:
— Ох, и страшно! Вот напасть...
— Так и будешь лежать все время?
— Как прикажете, товарищ капитан.
— Да что ж прикажу... Лежи, терпи, только зачем время
терять... Бомбят—приляг, улетели — поднимись.
— Боязно, товарищ капитан. Вы не думайте,— я обтерп-
люсь, а то ведь боязно, страшно как-то.
Именно эта искренность убедила Сабурова в том, что
Конюков действительно не нынче-завтра обтерпится.
Перед полуднем по телефону позвонил Бабченко.
— Я у тебя не буду,— сказал он,— я в другое хозяйство
схожу. К тебе, наверное, хозяин придет, так что смотри...
И он положил трубку.
Хозяином, как водится, в дивизии называли Проценко.
«Смотри» означало, что Сабуров должен проявить характер и
постараться не пустить хозяина в самые опасные места, куда
тот будет лезть.
И в самом деле, вскоре пришел Проценко со своим адъю-.
тантом и автоматчиком. После того как Сабуров отрапортовал
ему, он, по обыкновению, спросил:
— Как здоровье, Алексей Иванович? — и протянул левую,
здоровую руку. Правая после ранения у него все еще не рабо-
тала, и он во время разговора шевелил пальцами, пробуя
этим восстановить кровообращение и заменить предписанный
врачами массаж.—Добре, добре,—прохаживаясь, говорил он
468
и оценивающим взглядом окидывал потолок.—Пятьсот кило-
граммов придется фрыцу,— он говорил «фриц» на «ы», с укра-
инским акцентом,— пятьсот килограммов на тебя придется
фрыцу потратить, если ты ему не понравишься. А если пять-
сот потратить пожалеет, так ничего и не будет.
Он облазил с Сабуровым пулеметные точки, потом подо-
шел с ним вместе к каменной стене, за которой отрыли себе
окопы и расположились минометчики. Он недовольно посмот-
рел на мелкие, небрежно вырытые щели и, обращаясь в про-
странство, как будто не замечая тут же находившихся мино-
метчиков, сказал:
— Как ты думаешь, Алексей Иванович, кто на войне нас
убивает? Ты мне скажешь: немец... А я тебе скажу — не
только немец, а, случается, еще и лень.
Он повернулся к минометчикам и спросил сразу ставшего
перед ним навытяжку сержанта:
— Ты африканскую птицу страуса знаешь?
— Так точно.
— А чем он на тебя похож, знаешь? Не знаешь. Так
он тем на тебя похож, что так же, как и ты, прячется:
голову спрячет, а задница наружу, и думает, что весь спря-
тался. Ложись! — вдруг пронзительным голосом закричал
Проценко.
— Что? — не поняв, переспросил сержант.
— Ложись! Вот — мина. Ложись в свой окоп, пока
живой...
Сержант с размаху бросился в свой маленький окопчик,
в котором, как и предсказал Проценко, он весь не уместился.
— Ну вот,— сказал Проценко,— голова, правда, цела,
а ползадницы отстрелили. Нету. Встать! — опять резко крик-
нул он.
Сержант встал, смущенно улыбаясь.
— Отдай приказание,— сказал Проценко Сабурову и, по-
вернувшись, пошел дальше.
Сабуров, задержавшись, приказал отрыть глубокие окопы
и бросился догонять Проценко.
У каменной стены лежали двое пулеметчиков. Они по-
старались спрятаться поглубже за стенку и действительно
спрятались так глубоко, что дуло их пулемета глядело чуть ли
не в небо. Проценко, подойдя, лег за пулемет, проверил при-
цел и потом, стряхивая с колен каменную пыль, встал.
— Охотник? — спросил он немолодого рябоватого сер-
жанта, первого номера пулемета.
— Да, случалось, товарищ полковник, — настроившись
на задушевный разговор с начальником, с готовностью ска-
зал тот.
— Вот я и вижу, что ты охотник,— сказал Проценко.—
Уток тут бить собираешься, пулемет в небо уставил... Хорошо
469
уставил, как раз на взлете их бить,— мечтательно и в то же
время иронически добавил он.— Жаль только, что немцы все
больше по земле ходят, а то бы, ничего не скажешь, хорошо
устроился...
И он, повернувшись, все той же неторопливой походкой
пошел дальше. Первый номер проводил его смущенным взгля-
дом и набросился на второй номер.
— Я же тебе говорил, куда дуло глядит — в небо... Куда
пулемет поставил, а?
— Да вы что ж,— растерянно оправдывался второй
номер.— Я же, как вы...
— Мало ли что я. А ты как второй номер должен вместе
со мной позицию выбирать...
Окончания их спора Сабуров не расслышал. Проценко
шел дальше и все пошевеливал пальцами раненой руки так,
словно мысленно барабанил по воздуху какую-то мелодию,
говорил, не обращаясь к Сабурову, опять в пространство, что
было у него признаком дурного настроения.
— Командир дивизии устанавливает, куда пулемет дол-
жен глядеть — в небо или на землю... Очень хорошо. Для
этого его в Академии генерального штаба учили... И когда вы
у меня краснеть научитесь? — резко повернувшись, крикнул он
Сабурову.— Когда я вас краснеть научу?
Сабуров молчал. Полковник был прав, и, даже если бы
это позволил устав, возразить было нечего.
— Вот когда у нас командиры дивизии перестанут пуле-
меты устанавливать и когда вы у меня краснеть научитесь,
вот тогда мы выиграем войну, а раньше мы ни за что не вы-
играем,— так ты и знай...
Только что успели они оба вернуться в штабной подвал,
как немцы начали перед атакой артиллерийскую и миномет-
ную подготовку.
— В общем зацепился ты ничего, зацепился так, что
удержишь,— сказал Проценко, наклонив немного голову на-
бок и прислушиваясь к разрывам.— Удержишься, но людей
учить надо... День и ночь надо учить... Потому что если ты
его сегодня не научишь, то завтра его убьют, и не просто
убьют,— просто убьют,— ну, что ж, на то и война,— а зада-
ром убьют, вот что печально. Где у тебя наблюдательный
пункт?
— На четвертом этаже, под крышей.
— Ну-ка, слазай, как там... А тут скажи, чтоб мне пока
закусить что-нибудь дали.
Сабуров на ходу шепнул Пете, чтобы тот накормил пол-
ковника, и полез на четвертый этаж. Оттуда, из широкого
трехстворчатрго окна, выходившего на обгорелый балкон,
было видно почти все происходившее впереди. На соседней
улице от дома к дому, от палисадника к палисаднику
470
перебегали немцы. Снаряды вздымали столбы земли у са-
мого дома, иные из них с грохотом попадали в стены, и
тогда весь дом содрогался, словно его качало большой
волной.
Сабуров заметил, что больше всего мелькания и суеты
у немцев было против правого дома, там, где теперь сидел
вместо убитого Парфенова Масленников. Сабуров сбежал по
лестнице в подвал и позвонил по телефону сначала Масленни-
кову, а потом Гордиенко, предупреждая их о готовящейся
атаке. Оба они ответили, что наблюдают сами и к бою
готовы.
Проценко, без крайней нужды не любивший вмешиваться
в распоряжения своих подчиненных, сидел в подвале и спо-
койно грыз черный сухарь, положив на него кусок сухой кол-
басы. Когда под гул все продолжавшихся минных разрывов
началась немецкая атака, Проценко, несмотря на уговоры
Сабурова, сам поднялся с ним на наблюдательный пункт. Там
они стояли примерно час. Сабуров нервничал, ему хотелось
увести Проценко куда-нибудь вниз. Когда тяжелый снаряд
пробил стену, разорвался в соседней комнате и оттуда через
пролом посыпались куски кирпича и штукатурка, он дернул
полковника за руку и хотел почти насильно стащить вниз. По
Проценко освободил руку, посмотрел на него и, вместо пола-
гающегося в таких случаях начальнического окрика, сказал
только:
— Сколько мы с тобой воюем? Второй год? Так что ж ты
меня за руку тянешь...— и, считая разговор законченным, сняв
фуражку, стал щелчками аккуратно сбивать с нее известковую
пыль.
Когда немцы отступили после первой неудачной атаки и
Сабуров с Проценко стали спускаться с наблюдательного
пункта вниз, запоздалый снаряд ударил как раз в лестничную
клетку на этаж ниже их. Взрывом был начисто выдран целый
пролет лестницы, и им пришлось спускаться, цепляясь за вы-
вернутые балки и остатки перил.
— Понимаешь теперь, что нельзя начальство торопить? —
сказал Проценко.— Поторопил бы, как раз и подставил бы
меня под эту дулю. Тебе что Бабченко говорил: «Хозяин
будет, имей в виду...» — вдруг смешно скопировал он Баб-
ченко.— А ты бы меня под дулю подвел. Видишь, как...
Проценко ушел от Сабурова в час затишья, между первой
и второй атакой немцев.
— Ничего, бывай здоровенек,— сказал он Сабурову на
прощанье. И добавил конфиденциально: — Вот когда научусь
совсем хорошо воевать, то в батальоны ходить перестану,
пусть командиры полков ходят, а я только до штаба полка
ходить стану... Но к тебе по старому знакомству буду загля-
471
дывать. Кто вместе под Воронежем был, то все равно, что
вместе детей крестили. Как к куму заходить буду.
Он повернулся и вышел, как всегда, немножко прихрамы-
вая и барабаня по воздуху пальцами.
Перед вечером немцы еще раз пошли в атаку, но были
отбиты. Когда начало темнеть, Петя принес Сабурову котелок
вареной картошки.
— Где достал? — удивился Сабуров.
— Здесь, поблизости,— сказал Петя.
— А где же все-таки?
— Да так, поблизости,— скрытничая, повторил Петя.
И когда Сабуров, которому хотелось есть и некогда было
объясняться, стал уплетать за обе щеки картошку, Петя стоял
над ним в позе заботливой матери.
— А где же ты все-таки ее добыл? — уже сытым, разме-
ренным голосом спросил Сабуров.
На лице Пети изобразилась душевная борьба. С одной
стороны, нужно было ответить на вопрос, с другой стороны,
ему хотелось удержать перед капитаном в тайне вновь откры-
тую им базу снабжения. Сабуров посмотрел на его каменное
лицо и улыбнулся.
Петя отличался храбростью, заботливостью и веселым
нравом,— словом, тремя главными качествами, которые можно
пожелать в ординарце. До войны он работал агентом по снаб-
жению на одном из московских заводов. Эту работу он полю-
бил еще во времена первой пятилетки. Достать неведомо как
и неведомо где-то, чего никто не мог достать,— в этом была
для него особая прелесть. Он доставал двутавровые балки
в Ялте, виноград в Костроме и строевой лес в Каракумах. Он
делал заведомо невозможное, и это его привлекало. Он ничего
не искал и не устраивал лично для себя, но для того, чтобы
достать нужные материалы заводу, на котором он работал, он
был готов почти на все. Его ненавидели конкуренты, его
ценили начальники. На войне, попав ординарцем к Сабурову,
он, кроме храбрости перед лицом неприятеля, обнаружил не-
имоверное мужество перед лицом всяческих трудностей воен-
ного снабжения. Когда в батальоне нечего было есть, Сабуров
отправлял на поиски еды Петю, и Петя всегда что-нибудь на-
ходил... Когда нечего было курить, Петя находил и курево.
Когда нечего было пить, Петя всегда отыскивал хоть неболь-
шую толику водки так быстро, что Сабуров подозревал, чго
у него имеется тайный неприкосновенный запас.
У Пети был только один недостаток: хотя он никогда не
совершал ничего незаконного, но все свои успехи любил по-
крывать дымкой таинственности и очень огорчался, когда
Сабуров или кто-нибудь другой задавали ему вопросы по
этому поводу.
472
— Так где же ты все-таки достал? — повторил Сабуров,
и Петя, чувствуя, что ему не отвертеться, решил признаться.
— Здесь,— сказал он.— Там во дворе флигелек, под фли-
гельком подвал, а в этом подвале гражданка...
— Какая гражданка? — поднял брови Сабуров.'
— Сталинградская гражданка, здесь и жила во фли-
гельке. Муж убитый... С троими детьми в подвал залезла и
сидит... У нее там всего — картошки, морковки и прочего...
чтоб с голоду не помереть. И даже коза у нее в подвале,
только, говорит, от темноты доиться перестала. Я говорю:
«Командир мой картошку уважает». Она без звука котелок
наварила, говорит: «Когда нужно, пожалуйста», и даже сало
дала... Вот вы ж не замечаете, а, между прочим, с салом кар-
тошку кушаете,— с огорчением добавил Петя.
Сабуров, удивленный тем, что среди этих развалин вдруг
оказалась женщина с детьми, быстро поднялся, нахлобучил
фуражку и сказал Пете:
— Веди, где она?
Они пошли коридорами, пригнувшись, пробежали простре-
ливаемое место до флигелька, и там действительно, среди раз-
валившихся стен, Сабуров увидел обложенное камнями и дос-
ками подобие двери. По самодельной лестнице из нескольких
ступенек они спустились вниз. Это был большой подвал,
видимо, во время войны еще расширенный. Поставленная на
прикрытую досками бочку, в углу горела коптилка.
Около бочки на корточках сидела еще не старая, с изму-
ченным лицом женщина и укачивала ребенка. Две девочки, на
вид лет восьми и десяти, сидели рядом с ней и большими,
остановившимися от любопытства круглыми глазами смотрели
на вошедших.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте,— сказала женщина.
— Почему вы здесь остались? — спросил Сабуров.
— А куда же нам итти?
— Да ведь здесь были немцы?
— А мы сверху завалились всем,— спокойно сказала жен-
щина,— так, что и не видно.
— Завалились... Так задохнуться можно было.
— А все равно, если немцы.
— Сегодня уже поздно,— сказал Сабуров.— Завтра я по-
думаю, как вас отправить отсюда.
— А я и не пойду.
— Как не пойдете?
— Не пойду,— упрямо повторила она.—Куда я пойду?
— На ту сторону, за Волгу.
— Не пойду. С ними? — указала женщина рукой на
детей.—Одна бы пошла, с ними не пойду. Сама жива буду,
473
а их поморю, помрут там за Волгой. Помрут,— убеждению по-
вторила женщина.
— А здесь?
— Не знаю. Вот я снесла все, что было, сюда. Может, на
месяц, может, на два хватит, а там, может, вы немцев ото-
бьете. Л если итти — так помрут.
— Ну, а вдруг бомба или снаряд, об этом вы поду-
мали? — сказал Сабуров, уже не пытаясь ее убедить, но все
еще будучи не в состоянии примириться с мыслью, что здесь,
рядом с его солдатами, продолжает жить женщина с тремя
детьми.
— Что ж, — спокойно сказала женщина, — попадет, так
уж всех сразу, и меня, и их, один конец с ними вместе.
Сабуров не знал, что ей сказать. Наступило долгое мол-
чание.
— А если что сготовить, так я сготовлю, кушайте^ У меня
картошки много... Пусть он скажет, если надо,— кивнула она
на Петю.— Я и щи сварю, только без мяса. А то козу за-
режу,— после паузы добавила она.— Зарежу, тогда можно и
с мясом.
Она почувствовала по глазам Сабурова, что он понял ее
и не будет больше настаивать, чтобы она ушла, и если она
сейчас говорила о том, что сготовит и сварит, то не ради того,
чтобы ее оставили здесь и не трогали, а просто по той искон-
ной русской бабьей жалости ей казалось, что вот эти сол-
даты,— в чинах она не разбиралась,— небось, немытые, не
штопанные, не сытые и когда-то они еще в свой дом придут.
Надо им сготовить, покуда они здесь, хотя бы щей, а уж коли
щи варить, то и козу не жалко зарезать,— на что она теперь,
коза? Все равно не доится.
Сабуров вышел на воздух и, посмотрев на развалины, еще
раз подумал, так же, как тогда, в Эльтоне: «Куда загнали, а?»
Впереди, насколько хватал глаз, были немцы. Он оглянулся
на свой изрешеченный, избитый осколками дом.
«А вот это мы...»
И он спокойно подумал, что никуда не уйдет из этого
дома.
Ночь прошла в беспрерывной перестрелке.
С рассветом немцы пошли в третью атаку. Им не удалось
продвинуться прямо против домов, которые занимал Сабуров,
но справа и слева от него они прорвались по окраинам пло-
щади. В девять часов утра он услышал по телефону, как
всегда, глуховатый, ворчливый голос Бабченко.
— Ну, как там, держишься?
— Держусь.
— Держись, держись. Я скоро к тебе сам приду.
Эти слова были последними, что он слышал по телефону.
Через минуту связь оборвалась, и хотя он не любил ни самого
474
Бабченко, ни его ворчливый голос, но все следующие трое
суток, когда не было никакой связи ни с кем,— он все вспоми-
нал и вспоминал эти слова, и они помогали ему верить, что он
не один, что еще будет и телефон, и Бабченко, и дивизия, и
все вообще.
Связь была оборвана. Бабченко, конечно, к нему не до-
шел, немцы заняли сзади всю площадь и дома кругом нее, и
Сабуров вместе со всем батальоном попал в обстановку, кото-
рая в бесконечно разнообразных ее видах на войне называется
общим словом «окружение». Ему предстояло сидеть здесь, не
пускать сюда немцев и ждать, — либо того, что к нему про-
рвутся и помогут, либо того, что у них выйдут последние мины
и последние патроны и им останется умереть. И хотя иногда
он сам склонен был думать, что случится второе и что мины и
патроны у них кончатся раньше, чем придут на помощь свои,
но всем, кто был вокруг него,— и командирам, и бойцам,— он
старался внушить обратное. И так как они знали только то,
сколько у них у самих патронов в подсумке и мин в ящике,
им казалось, что у него, у капитана, есть еще запас. А он
знал, что этого запаса нет и не будет. И от этого было труд-
нее, чем всем остальным.
Он учил стрелять наверняка, только наверняка. Он ото-
брал патроны у большинства бойцов, скопив их только у от-
личных стрелков. У остальных он оставил лишь гранаты, на
случай боя с прорвавшимися немцами уже в самом доме. До
этого за трое суток дошло только дважды,— немцев удалось
отразить оба раза. У стены, на дворе, прямо перед выбитыми
окнами дома, лежали в разных позах мертвые немцы.
Их никто не убирал — не было ни времени, ни сил, ни же-
лания...
На третий день в подвале, где расположился Сабуров,
разорвался пробивший стену снаряд. По странной случайности
никого не убило: Петя вышел, а Сабуров, который на минуту
прилег на койку, от удара только свалился с нее и, подняв-
шись, заметил, что вся стена над его головой была словно
в кровавых пятнах,— это отбитая в сотне мест штукатурка
обнажила кирпичи.
Пришлось перебраться в чудом сохранившуюся квартиоу
первого этажа, куда еще два дня назад просил его пере-
браться Петя. То, что квартира сохранилась среди общего раз-
грома, внушало суеверную мысль, что, быть может, в нее так
и не попадет ни один снаряд.
На четвертый день, когда все тряслось и дрожало от
артиллерийской канонады, в комнату тихо вошла женщина и
поставила на стол глиняную миску.
— Вот щи сварила, попробуйте,— сказала женщина.
— Спасибо.
— Если понравятся, еще принесу.
475
Сабуров посмотрел на нее и ничего не ответил. Все это
было странно, почти невероятно,— блиндаж с тремя детьми,
женщина, сварившая щи... И в то же время было в этом неи-
моверное спокойствие, то самое, с которым бронебойщик,
берясь за свое противотанковое ружье, вместо того, чтобы
бросить и примять сапогом цыгарку, кладет ее в окопе на зем-
ляную полочку, с тем чтобы докурить ее потом, когда кон-
чится... Что-то такое же было и в этой женщине, в том, как
она пришла...
— Спасибо, спасибо,— повторил Сабуров, видя, что она
продолжает молча стоять, и, вдруг поняв, чего она ждет, вы-
тащил из-за голенища ложку.
— Хорошие щи, вкусные,— сказал он,— очень вкусные...
Вы идите, а то сейчас опять стрелять начнут.
Ночью, воспользовавшись темнотой, к Сабурову добрался
Масленников, и Сабуров с трудом узнал его — таким он был
небритым и вдруг странно повзрослевшим. Глядя на Маслен-
никова, Сабуров подумал, что, наверное, он и сам переме-
нился за эти дни. Он очень устал, не столько от постоянного
чувства опасности, сколько от той ответственности, которая
легла на его плечи. Он не знал, что было южнее и что север-
нее, хотя, судя по канонаде, кругом повсюду шел бой,— но
одно он твердо знал и еще тверже чувствовал: эти три дома,
разломанные окна, разбитые квартиры, он, его солдаты, уби-
тые и живые, женщина с тремя детьми в подвале,— все это
вместе взятое была Россия, и он, Сабуров, защищал ее. Если
он умрет или сдастся, то этот кусочек перестанет быть Рос-
сией и станет немецкой землей, а этого он не мог себе пред-
ставить.
Всю четвертую, последнюю, ночь слева и справа гремела
отчаянная канонада. На двор и прямо в дома залетали сна-
ряды, очевидно, и немецкие и наши, и к утру наши, пожалуй,
даже чаще, чем немецкие. Сабуров сначала не верил, потом
верил, потом опять не верил и только уже к рассвету поду-
мал, что иначе не может быть и что к нему пробиваются
свои.
С рассветом во двор левого крайнего дома ворвались
наши автоматчики, потные, грязные, яростные. Они гнались за
немцами, им казалось, что и здесь тоже немцы. Было трудно,
почти невозможно удержать их и не дать им бежать дальше
по этим коридорам и подвалам дома в поисках немцев.
Одним из первых, кого увидел и обнял Сабуров, был Баб-
ченко, такой нелюбимый, грубый и придирчивый, такой уста-
лый, обросший, милый, долгожданный Бабченко, с повешен-
ным на шею автоматом, с руками и коленками, измазанными
в грязи и известке.
— Я ж тебе говорил по телефону, что скоро приду,—
сказал, почти крикнул Бабченко, стараясь поскорее скрыть
476
вдруг появившееся у него необычайное и неподобающее при
разговоре между начальником и подчиненным волнение.
Все еще непривычно улыбаясь, Бабченко два раза пере-
сек комнату, потом, стукнув автоматом, сел за стол, прива-
лясь к нему, и, наконец, с трудом придав своему лицу обыч-
ное скучнее и недовольное выражение, спросил прежним,
своим тоном:
— Сколько потерь? •
— Пятьдесят три убитых, сто сорок пять раненых,— ска-
зал Сабуров.
— Не бережешь людей,— сказал Бабченко,— не бере-
жешь, мало бережешь. А так ничего, держался хорошо.
Скажи, чтобы мне воды дали.
Сабуров повернулся к Пете и сказал насчет воды, но
когда он обернулся снова, то оказалось, что вода подполков-
нику уже больше не нужна: привалившись на край стола и
уронив голову на неловко торчавший из-под руки диск авто-
мата, он спал. Наверное, он не спал все эти дни, так же, как
и Сабуров. Сабуров подумал об этом и вдруг, вспомнив о себе
и обо всех этих четырех днях, неожиданно почувствовал
ломившую кости усталость. Чтобы не свалиться у стола, так
же как Бабченко, он встал, прислонившись к стене, и с тру-
дом вытащил из кармана свои большие часы. На них было
9.15 — прошло ровно четверо суток и семь часов с тех пор,
как он, подсаженный Петей через проломанное окно, вслед за
брошенной гранатой вскочил в этот дом.
1943-1944 гг.
☆
В. ГРОССМАН
(род. в 1905 г.)
ГЛАЗАМИ ЧЕХОВА
Много дней и много ночей эти всевидящие глаза смотрят
с пятого этажа разрушенного дома на город. Эти глаза видят
улицу, площадь, десятки домов с провалившимися полами, пус-
тые, мертвые коробки, полные обманчивой тишины. Эти корич-
невые круглые, чуть желтые, чуть зеленоватые, глаза — не
поймешь, светлые они или темные — видят далекие холмы, из-
рытые немецкими блиндажами, они считают дымки костров и
кухонь, машины и конные обозы, подъезжающие к городу
с запада. Иногда бывает очень тихо, и тогда слышно, как
в доме напротив, где сидят немцы, обваливаются небольшие
куски, штукатурки, иногда слышна немецкая речь и скрип
немецких сапог. И иногда бомбежка и стрельба так сильны,
477
что приходится наклоняться к уху товарища и кричать во весь
голос, и товарищ разводит руками, показывает: «не слышу».
Анатолию Чехову идет двадцатый год... Сын рабочего
химического завода, этот юноша с ясным умом, добрым серд-
цем и недюжинными способностями, обожавший книги, знаток
и любитель географии, мечтавший о путешествиях, любимый
товарищами, соседями, завоевавший неприступные сердца
рабочих-стариков своей готовностью помочь обиженному, с
десятилетнего возраста познал темные стороны жизни. Отец
его пил, жестоко и несправедливо обращался с женой, сыном,
дочерьми. Года за два до войны Анатолий Чехов оставил
школу, где шел по всем предметам круглым отличником, и
поступил работать на казанскую фабрику. Он легко и быстро
овладел многими рабочими специальностями, стал электри-
ком, газосварщиком, аккумуляторщиком, незаменимым и
всеми уважаемым мастером.
29 марта 1942 года его вызвали повесткой в военкомат,
и он попросился в школу снайперов.
— Вообще я в детстве не стрелял ни из рогатки, ни из
чего, жалел бить по живому» — говорил он. — Ну, я хотя
в школе снайперов шел по всем предметам отлично, при пер-
вой стрельбе совершенно оскандалился — выбил девять очков
из пятидесяти возможных. Лейтенант сказал мне: «По всем
предметам отлично, а по стрельбе плохо. Ничего из вас не
выйдет».
Но Чехов не стал расстраиваться, он добавил к дневным
часам занятий долгое ночное время. Десятки часов подряд
читал теорию, изучал боевое оружие. Он очень уважал тео-
рию и верил в силу книги, он в совершенстве изучил многие
принципы оптики и мог, как заправский физик, говорить о
законах преломления света, о действительном и мнимом изо-
бражении, рисовать сложный путь светового луча через девять
линз оптического прицела, он понял внутренний теоретиче-
ский принцип всех приспособлений: и поворота дистанцион-
ного маховичка, и связи пенька, приподымающегося ’при при-
целивании, с горизонтальными нитями... И объемное, широ-
кое, четырехкратно приближенное изображение Чехов воспри-
нимал не только глазами стрелка, но и физика.
Лейтенант ошибся — при стрельбе из боевого оружия по
движущейся мишени Чехов поразил «в головку» всеми тремя
данными ему патронами маленькую юркую фигурку. Он кон-
чил снайперскую школу отличником, первым, и сразу же по-
просился в часть добровольцем, хотя его оставили инструкто-
ром — учить курсантов снайперской и обычной стрельбе, поль-
зованию автоматом и различными гранатами. Так уж повелось,
что в школе, и на производстве, и в военном деле он легко
и в совершенстве овладевал пониманием различных пред-
метов.
478
Этому юноше, которого все любили за доброту и предан-
ность матери и сестрам, не пулявшему в детстве из рогатки, ибо
он — «жалел бить по живому», захотелось пойти на пере-
довую.
— Я хотел лишь стать таким человеком, который сам
уничтожает врага,— сказал мне Чехов.
На марше он тренировал себя по определению расстояния
без оптического прибора. Анатолий загадывал — «Сколько До
того дерева?» — и шагами проверял. Сперва получалась пол-
ная ерунда, но постепенно он научился определять большие
расстояния на глаз с точностью до двух-трех метров. И эта
нехитрая наука помогла ему на войне не меньше, чем знание
сложной оптики и законов движения луча через комбинацию
девяти двояковыпуклых и вогнутых линз. Самый идилличе-
ский пейзаж научился он воспринимать как совокупность
ориентиров: березки, кусты шиповника, ветряные мельницы
стали для него местами, откуда мог появиться противник,
и помогали быстро и точно повернуть дистанционный махо-
вичок.
Первые свои сталинградские дни Чехов командовал пе-
хотным отделением, а затем минометным взводом. Чехов сам
себе ставил задачи и сам остроумно и тонко решал их, и
в этих решениях ему приходилось напрягать не только свои
сильные молодые руки и ноги, ясные совершенные глаза, но
и думать — думать напряженно, быстро, трудно, как, пожалуй,
не случалось ему при решении самых сложных задач по
физике и алгебре, которые любил для устрашения школяров
закатывать педагог.
С первых же дней боев он перестал воспринимать сраже-
ние как хаос огня и грохота, а научился угадывать, чего хочет
противник.
— Было ли страшно в первые дни? Нет. У меня такое
чувство было, что я учу бойцов маскироваться, стрелять, на-
ступать, словно это и не война.
На фронте часто заводят разговор о храбрости. Обычно
разговор этот превращается в горячий спор. Одни говорят, что
храбрость — это забвение, приходящее в бою. Другие чисто-
сердечно рассказывают, что, совершая мужественные поступки,
они испытывают немалый страх и крепко берут себя в руки,
заставляют усилием воли, подняв голову, выполнять долг,
итти навстречу смерти. Третьи говорят: «Я храбр, ибо уверил
себя в том, что меня никогда не убьют».
Капитан Козлов, человек очень храбрый, много раз водив-
ший свой мотострелковый батальон в тяжелые атаки, говорил
мне, что он, наоборот, храбр оттого, что убежден в своей
смерти и ему все равно, придет к нему смерть сегодня или
завтра. Многие считают, что источник храбрости — это при-
вычка к опасности, равнодушие к смерти, приходящее под
479
постоянным огнем. У большинства в подоснове мужества и
презрения к смерти лежит чувство долга, ненависть к против-
нику, желание мстить за страшные бедствия, принесенные
оккупантами нашей стране. Молодые люди говорят, что они
совершают подвиги из желания славы, некоторым кажется,
что на них в бою смотрят их друзья, родные, невесты. Один
пожилой командир дивизии, человек большого мужества, на
просьбу адъютанта уйти из-под огня, смеясь, сказал:
— Я так сильно люблю своих двух детей, что меня
никогда не могут убить.
Я думаю, что спорить фронтовому народу о природе
храбрости нечего. Каждый храбрец храбр по-своему. Велико
и ветвисто могучее дерево мужества, тысячи ветвей его, пере-
плетаясь, высоко поднимают к небу славу нашей армии, на-
шего великого народа.
Но если каждый отважный отважен по-своему, то себялю-
бивая трусость всегда в одном: в рабскОхМ подчинении
инстинкту сохранения своего живота. Человек, сегодня бежав-
ший с поля боя, завтра выбежит из горящего дома, оставив
огню свою старуху-мать, жену, малых ребят.
У Чехова увидел я еще одну разновидность мужества,
самую простую, пожалуй, самую «круглую», прочную: ему
органически, от природы было чуждо чувство страха смерти —
так же, как орлу чужд страх перед высотой.
Он получил свою снайперскую винтовку перед вечером.
Долго обдумывал он, какое место занять ему — в подвале ли,
засесть ли на первом этаже, укрыться ли в груде кирпича,
выбитого тяжелой фугаской из стены многоэтажного дома.
Он осматривал медленно и пытливо дома переднего края на-
шей обороны — окна с обгоревшими лоскутками занавесок,
свисавшую железными спутанными космами арматуру, про-
гнувшиеся балки межэтажиых перекрытий, обломки трельяжей,
потускневшие в пламени никелированные остовы двуспальных
супружеских кроватей. Его пытливый и совершенный глаз
ловил и фиксировал все мелочи. Он видел велосипеды, висев-
шие на стенах над пропастью пяти обвалившихся этажей, он
видел поблескивавшие осколки зеленоватых хрустальных
рюмок, куски зеркала, порыжевшие и обгоревшие усы финико-
вых пальм на подоконниках, покоробившиеся куски жести,
развеянные дыханием пожара, словно легкие листы бумаги,
обнажившиеся из-под земли черные кабели, толстые водопро'
водные трубы — мышцы и кости города.
Чехов сделал выбор — он вошел в парадную дверь высо-
кого дома и по уцелевшей лестнице стал подниматься на пя-
тый этаж. Местами ступени были раздроблены, на площадках
лестниц в прямоугольники сгоревших дверей видны были
пустые коробки; этажи различались лишь по разной окраске
стен: квартира второго этажа была розовой, третьего — темно-
го
синей, четвертого — фисташковой с коричневой панелью. Че-
хов поднялся на площадку пятого этажа: это было то, что он
искал. Обвалившаяся стена открывала широкий вид: прямо и
несколько наискосок стояли занятые немцами дома, влево
шла прямая широкая улица, дальше, метрах в семистах, начи-
налась площадь. Все это было немецким. Чехов устроился на
лестничной площадке у остроконечного выступа стены устро-
ился так, чтобы тень от выступа падала на него, — он стано-
вился совершенно невидим в этой тени, когда вокруг все осве-
щалось солнцем. Винтовку он положил на чугунные узорча-
тые перила. Он поглядел вниз. Привычно определил ориен-
тиры, их было не мало. По пустынной улице шли два немецких
солдата. Они остановились в ста метрах от того места, где
сидел Чехов. Четыре минуты юноша смотрел на немцев. Он
медлил. Это странное чувство нерешительности знакомо почти
всем снайперам перед первым выстрелом. О нпм рассказывал
Чехову знаменитый Пчелинцев, приезжавший в школу снайпе-
ров и вспоминавший о своем первом снайперском, охотничьем
выстреле по фашистскому солдату.
Вскоре наступила ночь. Голубое небо стало темносиним.
Словно серые тихие покойники, стояли высокие обгоревшие
дома. Взошла луна. Она стояла в небесном зените большая,
ясная,— толстое стальное зеркало танкиста, равнодушно отра-
жающее жестокую картину битвы. Луна была медово-желтой,
спелой, а свет ее, словно отделившийся от меда сухой белый
воск, казался легким, не имеющим ни вкуса, ни запаха, ни
тепла. Этот восковой белый свет тонкой пленкой лег на мертвый
город, на сотни безглазых домов, на поблескивающий, как лед,
асфальт улиц и площадей. Чехову вспомнились книги о раз-
валинах древних городов и страшная, горькая боль сжала его
молодое сердце. Ему показалось, что он задыхается, так остро
и мучительно было желание увидеть этот город свободным,
вновь ожившим, шумным, веселым, вернуть из холодной степи
эти тысячи девушек, которые, кутаясь в шубки, ожидали на
грейдере попутных машин; этих мальчишек и девчонок, со
старческой серьезностью провожавших глазами идущие в сто-
рону Сталинграда войска; этих стариков, кутающихся в бабьи
платки, городских бабушек, надевших поверх кацавеек сы-
новьи пальто и шинельки.
Тень мелькнула по карнизу. Бесшумно прошла большая
сибирская кошка, распушив хвост. Она поглядела на Чехова,
глаз ее засветился синим электрическим огнем. Где-то в конце
улицы залаяла собака, за ней вторая, третья, послышался сер-
дитый голос немца, пистолетный выстрел, отчаянный визг со-
баки и снова злобный, тревожный и дружный лай: это верные
жилью псы мешали немцам шарить в ночное время по разру-
шенным квартирам. Чехов приподнялся, посмотрел: в тени
улицы мелькали быстрые темные фигуры — немцы — несли к
31 За нашу Советскую Родину 481
дому мешки, подушки. Стрелять нельзя было — вспышка вы-
стрела сразу же демаскировала бы снайпера. «Эх, чего наши
смотрят?» — подумал с тоской Чехов, и сразу же, едва появи-
лась у него эта мысль, где-то сбоку густо, с железной злобой
заработал советский пулемет. Чехов встал и осторожно, ста-
раясь не хрустеть блестящими при луне осколками стекол,
стал спукаться вниз. В подвале здания разместилось пехотное
отделение. Сержант спал на никелированной кровати, бойцы'
лежали на полуобгоревших обрывках плюшевых и шелковых
одеял. Чехову налили чаю в жестяную кружку, чайник только
что вскипел, и края кружки обжигали рот. Есть Чехову не
хотелось, и он отказался от пшенной каши; сидел на кирпи-
чиках, рассматривал пепельницу с надписью «Жена, не серди
мужа» и слушал, как в темном углу подвала красноармеец-
сталинградец рассказывал о былой жизни: какие были кино,
какие картины в них показывали, о водной станции, о пляже,
о театре, о слоне из зоологического, погибшем при бомбежке,
о танцевальных площадках, о славных девчатах. И, слушая
его, Чехов все еще видел перед собой картину мертвого
Сталинграда, освещенного полной луной. Он рано, с самых
детских лет, познал тяжесть жизни. «Отец часто шумел,— мне
и читать, и уроки учить трудно было, своего уголочка не
имел», — печально сказал он мне. Но в эту ночь он впервые
во всей глубине понял страшную силу зла, принесенного фа-
шистами нашей стране, он понял, что малые горести и невзгоды
ничто по сравнению с великой народной бедой. И его молодое
и доброе сердце стало горячим, оно жгло его.
Сержант проснулся, заскрипел пружинной кроватью и
спросил:
— Ну, что, Чехов, много на почин убил сегодня фашистов?
Чехов сидел задумавшись, потом вдруг сказал бойцам,
вернувшимся недавно из боевого охранения и налаживавшим
патефон:
— Ребята, патефон сегодня я прошу не заводить.
Утром он встал до рассвета, не попил, не поел, а лишь
налил в баклажку воды и положил в карман несколько суха-
рей и поднялся на свой пост. Он лежал на холодных камнях
•лестничной площадки и ждал. Рассвело, кругом все освети-
лось, и так велика была жизненная сила молодого утреннего
солнца, что даже несчастный город, казалось, печально и тихо
улыбнулся. Только под выступом стены, где лежал Чехов,
стояла холодная серая тень. Из-за угла дома вышел фашист с
эмалированным ведром. Потом уже Чехов узнал, что в это
время солдаты всегда ходят с ведрами, носят офицерам
мыться. Чехов повернул дистанционный маховичок, поплыл
кверху крест нитей, он отнес прицел от носа солдата на
четыре сантиметра вперед и выстрелил. Из-под пилотки
482
мелькнуло что-то темное, голова мотнулась назад, ведро вы-
пало из рук, солдат упал на бок. Чехова затрясло. Через
минуту из-за угла появился второй фашист, в руках его был
бинокль. Чехов нажал спусковой крючок. Потом появился
третий — он хотел пройти к лежавшему с ведром, но он не
прошел. «Три», — сказал Чехов и стал спокоен. В этот день
много видели глаза Чехова. Он определил дорогу, которой
немцы ходили в штаб, расположенный за домом, стоявшим
наискосок, — туда всегда бежали солдаты, держа в руке
белую бумагу — донесения. Он определил дорогу, по которой
немцы подносили боеприпасы к дому напротив, где сидели
автоматчики и пулеметчики. Он определил дорогу, которой
немцы несли обед и воду для умывания и питья. Обедали
немцы всухомятку — Чехов знал их меню, утреннее и дневное:
хлеб и консервы. Немцы в обед открыли сильный минометный
огонь, вели его примерно тридцать — сорок минут и после
кричали хором: «Рус, обедать!» Это приглашение к при-
мирению привело Чехова в бешенство. Ему, веселому, смеш-
ливому юноше, казалось отвратительным, что фашисты
пытаются заигрывать с ним в этом трагически разрушен-
ном, несчастном и мертвом городе. Это оскорбило чистоту
его души, и в обеденный час он был особенно беспощаден. Он
быстро научился отличать солдат от офицеров. У офицеров
были тужурки, фуражки, они не носили поясного ремня, хо-
дили в ботинках. Солдат он сразу отличал по сапогам, ремню,
пилотке. Ему хотелось, чтобы немцы не ходили по городу во
весь рост, чтобы они не пили свежей воды, чтобы они не ели
завтраков и обедов. Он зубами скрипел от желания пригнуть
их к земле, вогнать в самую землю. Юный Чехов, любивший
книги и географию, мечтавший о далеких путешествиях, неж-
ный сын и брат, не стрелявший в детстве из рогатки — «жалел
бить по живому», стал страшным человеком: истребителем
оккупантов. Не в этом ли железная, святая логика Отечествен-
ной войны?
К концу первого дня Чехов увидел офицера. Офицер шел
уверенно, изо всех домов выскакивали автоматчики, станови-
лись перед ним навытяжку. И снова Чехов повернул дистан-
ционный маховичок, поплыл кверху крест нитей, офицер мот-
нул головой, упал боком, ботинками в сторону Чехова.
Чехов заметил, что ему легче стрелять в бегущего чело-
века, чем в стоящего: попадание получалось точно в голову.
Он сделал одно открытие, помогавшее ему стать невидимым для
противника. Снайпер чаще всего обнаруживается при выстреле
по вспышке, и Чехов стрелял всегда на фоне белой стены, не
выдвигая дуло винтовки до края стены сантиметров на че-
тырнадцать-двадцать. На белом фоне выстрел не был виден.
Он желал теперь лишь одного, чтобы фашисты не ходили
по Сталинграду во весь рост, он желал пригнуть их к земле,
31*
483
вогнать в самую землю. И он добился своего: к концу первого
дня враги не ходили, а бегали, к концу второго дня они
стали ползать. Утренний солдат не пошел уже за водой для
офицера. Дорожка, по которой немцы ходили за питьевой
водой, стала пустынной, они отказались от свежей воды и
пользовались гнилой, из котла. Вечером второго дня, нажимая
на спусковой крючок, Чехов сказал: «Семнадцать». В этот
вечер немецкие автоматчики сидели без ужина. Чехов спу-
стился вниз. Ребята завели патефон, ели кашу и слушали пла-
стинку «Синенький скромный платочек». Потом все пели
хором «Раскинулось море широко». Немцы открыли бешеный
огонь — били минометы, пушки, станковые пулеметы. Особенно
упорно «тыркали и гремели» голодные автоматчики. Они уже
больше не кричали: «Рус, ужинать!»
Всю ночь слышны были удары кирки и лопаты — немцы
копали в мерзлой земле ход сообщения. На третье утро Че-
хов увидел множество изменений: немцы подвели две траншеи
к асфальтовой ленте улицы—они отказались от воды, но
хотели по этим траншейкам подтаскивать боеприпасы. «Вот я
вас и пригнул к земле», — подумал Чехов. Он сразу увидел
в стене дома напротив маленькую амбразурку. Вчера ее не
было. Чехов понял: «немецкий снайпер». «Гляди», — шепнул он
сержанту, пришедшему смотреть его работу, и нажал на спу-
сковой крючок. Послышался крик, топот сапог — автоматчики
унесли снайпера, не успевшего сделать ни одного выстрела по
Чехову. Чехов занялся траншеей. Немцы ползком пробирались
до асфальта, перебегали асфальт и снова прыгали во вторую
траншею. Чехов стал бить в тот момент, когда они вылезали
на асфальт. Первый немец пополз обратно в траншею.
— Вот я вогнал тебя в землю,— сказал Чехов.
На восьмой день Чехов держал под контролем все дороги
к немецким'домам. Надо было менять позицию, немцы пере-
стали ходить и стрелять. Он лежал на площадке и смотрел
своими молодыми глазами на умерщвленный фашистами
Сталинград,— юноша, жалевший бить «по живому» из ро-
гатки, ставший железной и святой логикой Отечественной
войны страшным человеком, мстителем.
1942 г.
☆
434
УТЕС
(Песня)
Есть на Волге утес,
Он бронею оброс,
Что из нашей отваги куется.
В мире нет никого,
Кто не знал бы его,—
Тот утес Сталинградом зовется.
На утесе на том,
На посту боевом,
Стали грудью орлы-сталинградцы.
Воет вражья орда,
Но врагу никогда
На приволжский утес не взобраться.
Там снаряды летят,
Там пожары горят,
Волга-матушка вся почернела,
Но стоит Сталинград,
И герои стоят
За великое, правое дело.
Там, в дыму боевом,
Смерть гуляла кругом,
Но герои с постов не сходили,
Кровь смывали порой
Черной волжской водой
И друзей без гробов хоронили.
Сколько лет ни пройдет,
Не забудет народ,
Как на Волге мы кровь проливали,
Как десятки ночей
Не смыкали очей,
Но врагу Сталинград не отдали.
Эй ты, Волга-река,
Ты сильна, глубока,
Ты видала сражений не мало.
Но такой лютый бой
Ты, родная, впервой
На своих берегах увидала.
Мы покончим с врагом,
Мы к победе придем,
Солнце празднично нам улыбнется.
Мы на празднике том
Об утесе споем,
Что стальным Сталинградом зовется.
☆
485
АРКАДИЙ ПЕРВЕНЦЕВ
ЗА СТАЛИНГРАД!
(Отрывок из романа «Честь смолоду»)
Роман советского писателя Аркадия Алек-
сеевича Первенцева (род. в 1905 г.) „Честь смо-
лоду1* рассказывает о росте и становлении мо-
лодого советского человека. Лучшие черты ха-
рактера, которые свойственны людям сталин-
ской эпохи, — честность, правдивость, товари-
щество, любовь к социалистической Родине,
_к партии Ленина — Сталина—ярко проявляются
в главном герое романа Сергее Лагунове. Лагу-
нов проходит большую школу Великой Отече-
ственной войны.
В печатаемом отрывке рассказывается о бое-
вых действиях советских войск в дни нашего
наступления под Сталинградом, в котором уча-
ствует и рота офицера Лагунова.
...Незадолго до зимнего рассвета меня разбудила орудий-
ная канонада.
Стальной пояс окружения начал сжиматься. Пришедшее
из древности понятие «Канны», сотни лет не сходившее со
страниц военных учебников, уступало место новому синониму
стратегического окружения и разгрома — «Сталинград».
Через несколько часов к нам поступило первое сообщение:
взято в плен тринадцать тысяч солдат и офицеров. Итак, «не-
победимая» армия, прошедшая Европу, маршировавшая по
Антверпену, Брюсселю, Парижу, начала разрушаться под уда-
рами советских войск.
Мы целовали друг друга. Мы не стеснялись наших чувств.
Успех наступления был налицо, и мы торжествовали.
А потом в бой вступила и наша дивизия. Наконец-то пре-
кратилось тягостное затишье!
Командир батальона собрал командиров рот и их заме-
стителей по политической части в своем блиндаже и, покаш-
ливая, как всегда, деловито и спокойно провел совещание.
Этой же ночью мы повели свои роты к исходному рубежу,
в лощину. Сразу же после выхода из траншей попали на ма-
териковые снега. В таких снегах мы должны были скопиться
перед броском. Глухая ночь помогала нам. Красноармейцы
были одеты в маскировочные халаты, оружие прикрывали,
чтобы оно не чернело на снегу. Противник не ожидал именно
здесь, на нашем участке, активных боевых действий.
«Языки» — обычно румыны — показывали на допросах, что
немцы уверены в стабильности нашего направления.
Оставив условные проходы для танков поддержки, коман-
диры рот собрались ко мне. Первой ротой командовал Бахтиа-
486
ров. Андрианова перевели в другой полк. На третьей роте
стоял Загоруйко. Четвертой ротой командовал кадровый капи-
тан, умный и хладнокровный узбек, которого мы называли
«Атаке», то-есть «отец».
Еще перед выходом на исходный рубеж мы надели маски-
ровочные халаты. Здесь, в снежной лощине, продуваемой вет-
ром, мы зябко поеживались, склонившись головами друг к
другу; мы обсуждали, кому из нас выпадет честь встать пер-
вым во весь рост, крикнуть: «За Родину! За Сталина!» — и
броситься вперед, увлекая за собой весь батальон.
...Томительно тянется время. Волнение проходит. Я думаю
не о том, что произойдет. Я думаю о Викторе, о моем погиб-
шем друге. Я чувствую, что именно эти мысли помогут мне
подняться без страха и без страха итти вперед. Меня воспи-
тали в любви к человеку, но мое сердце сейчас полно нена-
висти, созревшей в дни моего горя. Я поднимусь сейчас в
атаку не только против Н-ского батальона, Н-ского пехотного
полка какой-нибудь там Вестфальской или Баварской диви-
зии,— я поднимусь против мрака и злобы, против будущих
войн. Я поднимусь против убийц Виктора.
Я готовлю гранату «РГД» 1942 года. Она дает светлый
столб пламени, прослоенного мельчайшими осколками.
Я хитро, по-звериному, вкопался в снег, притаился. Я долго
лежу в снегу, заметаемый снегом. Но близится рассвет, бли-
зится час возмездия.
Ветер дует нам в спину и несет снежный поток в лицо
немцам.
И вдруг словно тысячи южных гроз разразились — бьет
артиллерия всего кольца. Близкие громы сливаются с даль-
ними. Рокот сталкивается, расходится, и снова звуковые волны
ударяются друг о друга — гремит симфония войны: только
медь и барабаны, барабаны и медь.
Залпы «Катюш» прикрывают нас.
Мы ползем в снегу ближе и ближе к траншеям врага. Вал
огня впереди нас. Мы ползем, разрывая своими телами наме-
таемый косыми валами снег. Каждый спешит. Нет отстаю-
щих. Это не принуждение, не слепое исполнение устава,— это
подвиг тысяч по велению собственного сердца.
Вверх взвиваются две ракеты: зеленая — это цвет наших
полей, и красная — цвет нашего знамени. И я, поднявшись во
весь рост, кричу: «За Родину! За Сталина!» — и бегу вперед,
туда, где бушует огонь.
Федя Шапкин уже впереди, с пистолетом в руке — коре-
настый, небольшой, но сейчас он кажется мне великаном.
— Бей! — кричит Шапкин;— Бей!
Якуба бежит в белом халате, не поворачивая головы.
У него в руках винтовка, нацеленная трехгранным штыком
487
вперед. Сибиряки-зверобои ходят так на медведя и бьют его
в сердце, пронзая твердую кожу, заросшую густой шерстью.
Я одновременно с Якубой проваливаюсь в занесенную сне-
гом траншею. Черные тени немцев сбились вправо, уходят.
И я кричу Якубе и подбежавшим к нему солдатам:
— Ложись!
Я бросаю гранату и падаю в снег грудью.
И вслед* за глуховатым треском разрыва быстротечная
траншейная схватка. Мы добиваем тех, кто продолжает со-
противляться.
Федя Шапкин кричит в ухо:
— Сережа! Комбат приказал не задерживаться в тран-
шеях! Траншеи промоет вторая волна! Танки уже впереди,
Сергей!
Федя почти тащит меня. Мы обходим труп нашего бойца
с расползающимся пятном крови на маскхалате, перепрыги-
ваем через пулеметное бетонированное гнездо с кучей гильз
на снегу и свистками собираем роту для броска.
Нас обгоняет лыжный батальон — физкультурники-ком-
сомольцы, прибывшие под Сталинград по специальному
отбору.
Веселые, краснощекие ребята проносятся лыжным, еще не
сломанным строем мимо нас, как озорной ветер.
Это они — хлопотуны и спорщики, танцоры и певцы на
вечерах самодеятельности, недавние пионеры, шумные посети-
тели стадионов, кино, литературных вечеров.
У них пистолеты-пулеметы на груди, диски с мелкими ав-
томатными патронами, как семечки в шляпке подсолнуха.
Лыжники несутся по степи, словно буера под белыми
парусами.
Высокий, веселыйч в развевающемся белом халате обора-
чивается ко мне, может быть и не ко мне, и кричит:
— За Сталинград!
Лыжные батальоны врезаются, как ракетные снаряды, в
глубину вражеской обороны. Вот высокий, веселый свалился,
упал на спину. Парус-халат сорвало порывом ветра. Пятно
крови на парусе покрывается по краям щетиной инея.
— Вперед!
На лыжах несутся девушки-санитарки, собравшие пучками
косы на затылке, с глазами-фиалками. Ишь, какими цветами
расцветает сталинградская выожпая степь! Девушка-санитарка
бросается к упавшему. Вот парус снова поднят над снежным
ветряным морем. Шатается, обвисает в милых девичьих руках.
Не умирай, паренек! Ты еще должен увидеть в своей жизни
фиалки! Открой глаза!
Вперед!
488
Вперед, чтобы скорее прийти к труду, чтобы скорее сбро-
сить маскировочную одежду, чтобы вытряхнуть из кармана
патроны, чтобы омыть, омыть руки! Чтобы омытыми руками
принести солнце Родине. Пусть вечно нам светит!
1946—1948 гг.
☆
Е. ДОЛМАТОВСКИЙ
(род. в 1915 г.)
ПЕСНЯ О ДНЕПРЕ
У прибрежных лоз, у высоких круч
И любили мы и росли.
Ой, Днепре, Днепро, ты широк, могуч,
Над тобой летят журавли.
Ты увидел бой, Днепр, отец-река,
Мы в атаку шли под горой.
Кто погиб за Днепр, будет жить века,
Коль сражался он, как герой.
Враг напал на нас, мы с Днепра ушли;
Смертный бой гремел, как гроза.
Ой, Днепро. Днепро, ты течешь вдали,
И волна твоя, как слеза.
Из твоих стремнин ворог воду пьет,
Захлебнется он той водой!
Славный час настал, мы идем вперед,
И увидимся вновь с тобой.
Кровь фашистских псов пусть рекой течет,
Враг советский край не возьмет.
Как весенний Днепр, всех врагов сметет
Наша армия, наш народ.
1942 г.
☆
489
Дважды Герой Советского Союза А. ФЕДОРОВ
ПЕРВЫЕ УСПЕХИ
(Отрывки из книги „Подпольный обком действует")
Дважды Герой Советского Союза Алексей
Федорович Федеров, в прошлом секретарь Чер-
ниговского обкома ВКГ1(б), во время Великой
Отечественной войны командовал одним из круп-
нейших партизанских соединений на Украи ie.
В его книге воспоминаний „Подпольный
обком действует", отрывки из которой здесь
напечатаны, рассказано об образовании парти-
занских отрядов на территории Черниговщины,
о героической борьбе этих отрядов с немецко-
фашистскими оккупантами.
А. Федоров большое внимание уделяет в
книге показу руководящей роли партии в пар-
тизанской борьбе.
Одной из главных задач, поставленных обкомом в то
время перед коммунистами и комсомольцами, была борьба за
строжайшую партизанскую дисциплину, против распущенности,
расхлябанности, безответственности.
Пришлось кое-кому разъяснить, что и партизанское дви-
жение не может быть отдано партией самотеку, стихии. Стро-
гая дисциплина, плановость, организованность, взаимовыручка
между отрядами, между бойцами, высокие моральные требо-
вания к каждому партизану, а к коммунисту, к комсомольцу
особенно высокие.
Коммунист везде коммунист. Ни в лесу, ни в подполье,
ни в компании друзей, ни в семье,— словом, нигде коммунист
не имеет права распускаться, не имеет права забывать устав
партии и всегда, во всякой обстановке должен быть комму-
нистом.
В некоторых отрядах, особенно в тех, которые организо-
вались уже после оккупации, возникла давно осужденная пар-
тией система выборов на командирские посты. В одном из
небольших отрядов даже не выбирали на командирскую дол-
жность, а устроили нечто вроде лотереи: мерили на палке,
кому стать командиром.
Обком осудил практику выборов на командирские посты
и потребовал, чтобы все отряды, дислоцирующиеся на терри-
тории Черниговской области, были связаны с областным шта-
бом и координировали с ним свои действия.
Одновременно обком вел работу по укреплению единона-
чалия и командирского авторитета. Слово командира — закон.
Обком требовал пресекать немедленно всякие попытки митин-
говать по поводу уже принятых решений, обсуждать приказы
командиров.
490
Партизаны — это свободные граждане оккупированных
районов. Но это не свобода гуляния по лесам. Личную свою
свободу нельзя отделять от свободы всего советского народа.
Партизаны нынешней войны должны рассматривать себя как
бойцов Красной Армии. Мы говорили каждому партизану:
— В армию ты идешь потому, что тебя к этому обязывает
Основной Закон Советского государства. И не забывай, доро-
гой товарищ, что Украина, хотя и пришел сюда враг, осталась
частью великого Советского Союза. В партизанах ты потому,
что тебя к этому обязывает совесть советского гражданина.
Так будь же дисциплинирован по совести, по сознанию. То,
что ты пришел добровольно, не снимает с тебя обязанности
быть дисциплинированным.
Очень удивились некоторые товарищи такой установке.
Что ж это, в самом деле, творится? Формы у нас нет, люди
мы вроде штатские. Есть среди нас даже и не военнообязан-
ные. Старики или, к примеру, женщины. Есть и подростки,
чуть ли не дети. Выходит, и им следует подчиниться армей-
ской дисциплине?
Мне доложили, что один ярый сторонник вольницы про-
поведует такие идеи:
— Я,— говорит,— может быть, нарочно при отходе Чер-
вонной Армии остался здесь, в лисе. Я,— говорит,— обожаю
партизанщину, чтобы, значит, свобода — и никаких гвоздей!
Что значит ты командир? Командир тот, за кем поднимется
в бой народ! Партизана нельзя притеснять. Партизан, як
зверь лесной, як волк. В стаю собирается, когда врагов надо
бить, а после драки опять соби хозяин!
Вызвали этого «волка» в штаб.
— Так это ты серьезно говоришь, что остался в лесу по
собственной, так сказать, инициативе?
— Я,— отвечает,— черниговец. Я дальше Черниговщины
уходить не захотел. Решил мстить и биться только на своей
родной земле.
— To-есть как это не захотел? Выходит, что ты из армии
дезертировал, так, что ли?
— Я по своему характеру в партизанах больше пользы
принесу. Армейская дисциплина подавляет меня, як личность.
— Нет, ты отвечай на вопрос: из Красной Армии дезер-
тировал?
Защитник «свободы личности» слегка приуныл. Подумал
немного, огляделся по сторонам, видит,— поддержки в штабе
ни у кого не получит.
— Я,— отвечает,— не дезертировал, а только переменил
род войск.
— Приказ об этом получил?
— Мне совесть приказала.
491
— Ав каком звании эта самая твоя совесть, если она
даже приказы Главного Командования отменяет? Сдать ору-
жие и на гауптвахту!
К счастью этого любителя «волчьей свободы», надо ска-
зать, что со временем он совершенно изменился и хорошо
воевал.
Обком требовал от каждого коммуниста, чтобы он воспи-
тывал в партизанах любовь и уважение к Красной Армии.
Каждый из нас был бы рад стать бойцом или офицером Крас-
ной Армии. Мы должны понимать, что партизанское движение
есть следствие временных неудач Красной Армии, следствие
временного превосходства вражеских войск, следствие того,
что мы вынуждены воевать на своей территории. И когда
Красная Армия при нашей помощи выбьет отсюда врага,
мы будем радоваться и гордиться, что сможем вступить в ее
ряды.
Товарищ, о котором я только что упомянул, пришел в пар-
тизаны из армии. Он знал, что такое воинская дисциплина.
Мы ему только напомнили, что распускаться не следует. Боль-
шинство же партизан, особенно в тот первый период, состояло
из людей гражданских, глубоко штатских. Им трудно было
отрешиться от привычки критиковать и обсуждать. Трудно
было переменить довоенные представления о самих себе.
Выяснилось как-то, что некоторые из наших бойцов вся-
кими правдами и неправдами увиливают от несения карауль-
ной службы и от хозяйственных нарядов. Доложили об одном
весьма почтенном человеке, что он ни разу не стоял на посту.
— Да, факт,— признался товарищ.— Но ведь просятся:
давай, Сергей Николаевич, мы за тебя постоим. Ты человек
в летах, тебе трудно...
— Благородные какие люди!
— Да оно, это верно, благородные, только дорого, черти,
дерут за благородство.
— Сколько же? Какая, нынче такса?
— А это смотря за что. Вот, скажем, отдежурить у прод-
склада — жменя махорки или два ломтя хлеба. Чистить кар-
тошку на кухне — за это немного меньше берут.
— Неужели хлеба людям нехватает? А ты-то откуда лиш-
ний берешь?
— Да, видите ли, мне персонально хватает. Курить я
только здесь, в партизанах, начал. Курю немного. И ем тоже
помалу...
:— Понятно, раз мало работаешь, значит мало и ешь.
— И это отчасти верно. Только в хлебе-то нуждаются
главным образом новички, которые из окруженцев или беглых
пленных. Они наголодались, пока бродили по лесу... Ну, про-
сто, жалко людей. Честное слово, сами просятся.
Когда его выругали и наказали, обиделся товарищ.
492
Всех случаев нарушений дисциплины я приводить не со-
бираюсь. Хотя их было не так уж и много. Тогда, впрочем,
и народу у нас было немного. И народ был хороший. Уж одно
то, что все добровольцы, а большинство партизан еще до при-
хода немцев записалось в отряды, показывает, что люди хо-
тели воевать не за страх, а за совесть. Большинство нашего
областного отряда составляли индустриальные рабочие, пар-
тийные и комсомольские работники, люди, до конца предан-
ные советскому строю. Позднее отряды пополнялись людьми,
среди которых кое-кто не мог похвастать чистой совестью. Они
кровью должны были смывать прегрешения перед Родиной.
В тот организационный период болезни наши были, пожа-
луй, болезнями роста. Их порождала неуверенность в себе,
весьма смутное представление о сроках борьбы и оторванность
ст масс. Да, несомненно, оторванность была. Уже третий
месяц отряд отсиживался в лесу, партизаны очень мало обща-
лись с населением, и жизнь и интересы населения оккупиро-
ванных сел и городов им были мало известны.
Отрыв от масс, от народа мог стать гибельным для нас.
Обком принял решение — ориентировать людей на продолжи-
тельные сроки партизанской борьбы. Чем скорее Красная
Армия перейдет в наступление и очистит нашу область от нем-
цев, тем лучше. Пока же надо прекратить разговоры о сроках,
не переживать, не думать о том, как продержаться, а дей-
ствовать.
ОбкохМ дал указание штабу подготовить серьезную насту-
пательную операцию. Она должна стать испытанием всех ка-
честв наших людей и нашей организации.
Погорельская операция не относится к числу крупных или
очень искусных в военном отношении. Просто внезапный дерз-
кий налет. Внезапный для противника. Мы же довольно долго
провозились с его подготовкой. Я не уверен даже, что мы не
допустили тактических ошибок.
Однако значение этой операции для нас было очень ве-
лико. Впоследствии и командиры и бойцы вспоминали ее у
костров, рассказывали о ней новичкам. Да и теперь, стоит нам
собраться, непременно перебираем эпизоды этого боя. Участво-
вало в нем с нашей стороны двести сорок два человека.
И каждый, кто остался жив, старается припомнить какой-ни-
будь эпизод. Ну и каждый, конечно, рассказывает немного по-
своему. Попытаюсь передать и я, как сам .помню.
Подползая к селу Погорельцы, волновались в то раннее
утро больше всего командиры и члены обкома. Они понимали,
что неудача — это почти провал партизанского движения в об-
ласти. Если не провал, то очень большое отступление: надо
будет начинать наново. На карту поставлено очень многое.
493
Вот как выглядела эта карта. Большое темное село в за-
снеженной степи. Через него проходит шоссейная дорога, пе-
ресекают село несколько улиц. Лес, тот самый лес, из кото-
рого мы два часа назад вышли,— в семи километрах. Светит
поздняя, закатная луна. Мороз, небольшой ветер.
Группа, с которой были Попудренко, Яременко, Рванов
и я, растянулась цепочкой по дну овражка. Всего нас в этой
группе вместе с бойцами шестнадцать человек. А вокруг села,
в разных местах четыре группы — двести сорок два парти-
зана. Мы стараемся не только не говорить, даже не шеп-
таться.
Наш командный пункт избран давно, он помечен в плане.
Все бойцы и командиры осведомлены о месте его расположе-
ния. Это бывший хозяйственный двор колхоза. Сломанная
веялка, маховик от локомобиля, куча ржавых шестеренок, из-
ношенный жернов.
Мы вглядываемся в стрелки часов. У всех они идут по-
разному. Решено равняться на Рванова. До сигнала еще не-
сколько минут.
Эти несколько минут самые напряженные. Мы смотрим в
одну точку. В центре села над высокой хатой вьется дымок с
искрами. Вьется мирно. Однако там штаб. Не только дым над
хатой, все село выглядит так, будто и нет никакой войны. Но
там свыше пятисот вражеских солдат и офицеров, прибывших
сюда специально, чтобы уничтожить нас. Сейчас фрицы спят,
храпят, почесываются. Это мы воображаем. Кто знает, воз-
можно, они давно приготовились? Сидят в засадах и хихи-
кают, ждут, когда мы дадим сигнал и поднимемся. В селе две-
надцать человек знают, что в 5.00 Рванов выпустит в небо зе-
леную ракету. Если из двенадцати наших помощников один
оказался предателем...
Рванов поднимает ракетницу, нажимает спусковой крю-
чок. Но выстрела нет. И в ту же секунду в центре села раз-
дается удар по рельсу.
— Сволочи, тревога! — не удерживается Попудренко и,
конечно, выскакивает из укрытия.
Я тяну его за кожанку назад. Второй, третий удар по
рельсу. В селе почему-то попрежнему тихо. Удивил меня в
этот момент своей дисциплинированностью Рванов: ракетница
отказала, а он только шопотом матерился. В селе раздается
четвертый, пятый удар по рельсу... Рванов со всего размаха
ударяет бойком ракетницы по жернову. С шипением и тре-
ском вылетает в небо зеленый огонек.
Нет, в селе никто не подымал тревоги. Просто аккуратные
немцы отбивали часы.
Проходит секунда, две секунды, потом слышатся сразу
несколько выстрелов. Поднялись, бегут к селу наши. Справа,
494
у церкви, раздается взрыв. Огромное пламя освещает село.
Это пламя все растет, наклоняется над Погорельцами. Теперь
нам видны и немцы. Звенят стекла, белые фигурки сыплются
из окон, падают. Начал цокотать немецкий пулемет, но тотчас
захлебнулся. Сквозь треск автоматов и винтовок все громче
слышен вой. Полуодетые немцы десятками бегут куда попало
и орут, все как один орут. Их крик сливается в вой. Бегут и к
нам, прямо на КП, штук десять этих воющих. Они орут два
слова:
— Руссише партизан, руссише, руссише, руссише пар-
тизан!
Мы потом три года подряд довольно часто будем слышать
этот вопль. Из подорванных танков, из горящих штабов, из
разбитых вагонов будут бежать обезумевшие немцы и орать,
как сегодня:
— Руссише, руссише, руссише партизан!!!
Пламя все разрастается: ребята из взвода Громенко по-
дожгли склад горючего.
Тех немцев, что в горячке напоролись на КП, мы уложили
всех до одного. А потом не выдержали и вслед за Попудренко
пошли к центру боя, перенесли командный пункт на главную
улицу. Здесь светло и оживленно. Горят автомобили. Прыгают
с них немцы в горящей одежде. Бой затихает. Идем дальше,
и вдруг я вижу: стоит на крыльце, в одном платье, вся осве-
щенная пожаром девочка. Фу ты чорт, да ведь это Галя. Она
меня тоже узнала.
— Галя,— кричу я ей.— Уходи, давай прячься!
Она оборачивается ко мне и весело говорит:
— Так нимцив бильше нема — усе мертвяки.
Подбегает женщина:
— Идыть сюда, у мене в бане три ницмя ховаются.
Но там уже все кончено. Наши ребята закидали баню
гранатами. Стихают выстрелы. Я смотрю на часы — бой
длится уже сорок минут.
Кричит Капранов, зовет народ на помощь. Надо собирать
и грузить трофеи. Подбегает ко мне Новиков. Он узнал Галю.
— А ну, где твои красивые немцы с чемоданом?
Галя очень огорчена: они сбежали. Вместе с нами идет
она по улице. Всматривается в скрюченные трупы. Их много.
По специальному указанию их подсчитывают два бойца.
И вдруг Галя бежит вперед.
— Вот он, тот самый, помогите! — кричит она и сама пы-
тается стянуть труп огромного рыжего унтера с чемодана.
Большой дюралюминиевый, тисненный под кожу, чемодан
с чехословацкой маркой. Балабай вскрывает его, как консерв-
ную коробку, штыком. Дамские воротники, каракулевые
шкурки, часы и даже шелковый трикотаж и бюстгальтеры
495
аккуратно сложены в этом чемодане. Народ собирается вокруг
нас. Это повод для митинга.
Поднимается на крыльцо хаты Яременко. Сбегаются со
всех сторон партизаны и селяне. Бегут и женщины. Многие
прибегают с хлебом и крынками молока.
— Вот что нужно от нас фашистам, — говорит Яременко
и поднимает, вываливает перед всеми содержимое чемодана.
Это действует сильнее длинной речи. Хохот, крик:
— От це вояки!
Среди партизан я вижу много новичков. Их можно отли-
чить от наших ребят по вооружению. У наших на плечах и
русское, и польское, и немецкое оружие, у новичков, погорель-
ских крестьян, только немецкие и венгерские автоматы и
винтовки.
Подходит Рванов:
— Пора давать отбой. Операция рассчитана на полчаса,
прошло уже больше часа.
Но тут же подбегает наш фельдшер Емельянов:
— У нас трое раненых. Есть рана с переломом. Нужен
гипс, но гипса нет... Я бегал в больницу, там засело несколько
немцев с пулеметом.
Бой за гипс длился восемь минут. Из новой немецкой ра-
кетницы Рванов выпускает белую ракету. Отбой. Партизаны
сбегаются. Строем покидаем Погорельцы. И уже в поле, за
полкилометра от села, крик, шум, взаимные объятия и по-
здравления. Все наперебой рассказывают, и даже стонущие
раненые пытаются что-то рассказать.
Во всех этих селах, расположенных в радиусе десяти-пят-
надцати километров, в то раннее утро, когда в Погорельцах
шел бой, люди высыпали на улицу, смотрели на зарево и слу-
шали: с надеждой и трепетом слушали отзвуки боя. Стре-
ляют пулеметы, минометы, пушки, рвутся снаряды. Все пони-
мали, что каратели не могли так разбушеваться. Прорвалась
Красная Армия? Выбросили десант? Каких только предполо-
жений не строили.
У нас были тысячи зрителей и слушателей. И уж, конечно,
мгновенно разнеслась молва. Без газет и без радио во всех
ближних селах, да и в дальних тоже, узнали, что партизаны
вышли,, наконец, из леса и бьют немцев. Совсем недавно
немцы и их ставленники повсюду трубили, что никаких пар-
тизан нет. «В лесах прячутся незначительные группы больше-
вистских бандитов. Скоро их выловят и уничтожат». А теперь
немцы бегут в панике, разбегаются по полям и шляхам в од-
них кальсонах... Шутка сказать, напасть на такой гарнизон!
Нет, в лесах не маленькие группы, там сотни, а может быть,
и тысячи партизан. У них и пулеметы, и минометы, и пушки!
496 ч
Партизаны на приеме у товарища И. В. Сталина
С картины Ф. Модорова
За Сталинград
С картины Ю. Грузе
Сами немцы теперь везде кричат, что на них напал мощ-
ный, хорошо вооруженный отряд. Нельзя же, в самом деле,
сознаться, что гарнизон разбежался под натиском группы
партизан. ч
В Черниговской области это было первое заметное выступ-
ление партизан. Оно показало народу, что есть у него защит-
ники, есть мстители за поруганную его честь. Советские люди
начали поднимать головы.
1948 г.
☆
С. ЩИПАЧЕВ
ЛЕНИН
Из бронзы Ленин... Тополя в пыли.
Развалины сожженного квартала.
Враги в советский городок вошли
И статую низвергли с пьедестала.
Полковник-щеголь был заметно рад,
Что с памятником справился так скоро.
И щелкал долго фотоаппарат
Услужливого фоторепортера.
Полковник ночью хвастал, выпивал,
А на рассвете задрожал от страха:
Как прежде, памятник в саду стоял,
Незримой силой поднятый из праха.
Заторопились офицеры вдруг:
Вдали неясные мелькали тени.
То партизаны, замыкая круг,
Шли на врага. И вел их Ленин.
1941 г.
☆
32 За нашу Советскую родлпу
497
Дважды Герой Советского Союза С. А. КОВПАК
В КРЕМЛЕ
(Глава из книги „От Путивля до Карпат")
В своей книге „От Путивля до Карпат"
прославленный командир партизанских отрядов
дважды Герой Советского Союза Сидор Артемье-
вич Ковпак (род. в 1887 г.) рассказывает о той
огромной борьбе, которую вели советские парти-
заны в тылу немецко-фашистских захватчиков
в годы Великой Отечественной войны.
Удары партизан ослабляли врага, содейство-
вали успехам Советской Армии. Великая Отече-
ственная война была подлинно всенародной
войной советских людей за свою Родину.
Вскоре по приезде — это было 31 августа — нас предупре-
дили по телефону, чтобы мы никуда не уходили из своих номе-
ров— ждали вызова в Кремль на прием к товарищу Сталину.
И вот нас вызвали. Это не было неожиданностью, мы еще на
самолете представляли, как это может произойти, но по пути
в Кремль я думал только об одном: сейчас приедем, войдем
в кабинет, увидим Сталина. Прежде чем попасть в кабинет
Сталина, пришлось пройти несколько комнат. Я думая: вот
сейчас увижу. Сталин все время стоял перед глазами такой,
каким я его знал по довоенным портретам. И точно таким я
увидел Сталина, когда раскрылась дверь в его кабинет. Мне
показалось, что я уже много раз встречал Сталина. Иосиф
Виссарионович стоял посреди комнаты в костюме, известном
всему миру. Рядом — Ворошилов в маршальской форме.
Сталин поздоровался с нами, пожал каждому руку и, по-
казав на длинный стол, предложил сесть. Моим соседом за
столом оказался товарищ Молотов. Я увидел Вячеслава
Михайловича, когда уже сидел рядом с ним. Вероятно, я вол-
новался, поэтому сначала и не заметил Молотова. Когда
Ворошилов назвал мою фамилию, я не подумал, что речь идет
обо мне. Как будто Ковпак был кто-то другой.
На приеме у товарища Сталина нас собралось человек
двадцать — командиров партизанских соединений и отрядов:
русских, украинцев, белорусов. С одними я часто встречался
в тылу врага — наши отряды действовали бок о бок, с дру-
гими установил связь незадолго до полета в Москву — на пар-
тизанском совещании в Брянских лесах, с некоторыми позна-
комился уже в самолете, а до того знал их только по парти-
занским кличкам да по народной славе. Но вот сели мы, пар-
тизаны, за длинный стол в кремлевском кабинете, сел и
товарищ Сталин, заговорил с нами. Все это было так просто,
словно мы уже не раз собирались тут и все хорошо знали друг
498
друга. И в то же время знакомые лица выглядели как-то
необычайно.
С именем Сталина мы шли в бой, как с именем Родины,
а теперь вот сидим со Сталиным за одним столом, дружески
разговариваем. Как тут было не волноваться!
Мы думали, что прием будет очень короткий — ведь та-
кое тяжелое время. Но Сталин не торопился. Он заботливо
расспрашивал о наших семьях — поддерживаем ли мы с ними
связь и как. Иногда, задав вопрос, ему приходилось преры-
вать беседу, вставать из-за стола, подходить к телефонам, от-
давать приказания. Чувствовалось, что мы на командном
пункте, который управляет всеми фронтами. Мне особенно за-
помнились слова Сталина, сказанные им кому-то в трубку:
— Почему послали только один полк бомбардировщиков?
Сейчас же посылайте второй.
Вернувшись к столу, Сталин повторял вопрос. Он спраши-
вал то одного, то другого. Спросит меня и, кажется, будто он
взял меня тихонечко за руку и приблизил к себе. Вероятно,
у всех было такое чувство, и это всех быстро успокоило, при-
вело в себя.
Тогда начался разговор о партизанских делах. Прежде
всего Иосиф Виссарионович спросил, как мы держали связь с
народом, как относится к нам население. Я встал, хотел до-
кладывать, но Сталин сказал, что докладывать не нужно,
чтобы я сел и отвечал на вопросы, которые он будет за-
давать.
Вопросов нам задано было много. Когда партизаны заго-
ворили о том, как они держат связь с населением, как насе-
ление помогает партизанам, Сталин сразу дал нам почувство-
вать, что это очень важно, что этому он придает огромное зна-
чение. Он несколько раз кивнул головой, как бы говоря: «Так,
так, надо поближе держаться к народу».
На некоторых вопросах Иосиф Виссарионович останавли-
вал наше внимание, другие задавал попутно, мимоходом.
В ходе разговора он спросил, нужны ли в партизанских отря-
дах комиссары. И когда я стал говорить, что командиру са-
мому трудно справиться со всей политической работой, что эту
работу наша партийная организация ведет не только в отряде,
но и среди населения, Сталин сказал:
— Понятно,— и больше к этому уже не возвращался.
На вопрос Иосифа Виссарионовича, как мы вооружены,
обмундированы, какой у нас источник пополнения боепри-
пасами, я ответил:
— Один источник, товарищ Сталин,— за счет противника,
трофеи.
— Ничего,— сказал Сталин,— теперь мы поможем отече-
ственным вооружением.
32* 499
Тут я вдруг понял, что то, о чем мы говорим, Сталину
хорошо известно, что он спрашивает нас не для того, чтобы
получить какие-нибудь сведения — у него их достаточно, а
чтобы навести нас на какую-то мысль, помочь нам самим
что-то уяснить.
Сталин спросил, почему наш отряд стал рейдирующим.
Я попытался рассказать о тех выгодах маневренных действий,
в которых мы убедились на своем опыте борьбы на Сумщине.
Выслушав меня, Иосиф Виссарионович задал мне неожидан-
ный вопрос: если все это так, если рейды оправдывают себя,
то не можем ли мы совершить рейд на правый берег Днепра.
Почувствовав, что я затрудняюсь сразу ответить, Сталин
сказал:
— Подумайте,— и стал задавать вопросы другим.
О выходе на Правобережную Украину у нас никогда не
заходила речь. Мы не смели мечтать об этом, пока фронт был
на Волге. Товарищ Сталин назвал наш отряд рейдирующим.
Это совершенно точно, в этом вся суть нашей тактики. Сталин
одним метким словом определил ее. Но мы совершали рейды
из одного района в другой. А тут предстояло пройти несколько
областей, форсировать Десну, Днепр. Масштабы совсем дру-
гие. Ну и что же из этого, подумал я. Разве операции, кото-
рые мы предпринимали из Хипельских лесов, из Старой Гуты,
по своим масштабам не превзошли все, что мы делали на пер-
вых порах, разве летний рейд в Путивле не оставил по своему
размаху далеко позади зимний рейд из Хвощевки? Масштабы
наших операций непрерывно расширяются. Сначала мы не
выходили из пределов района, потом рейдировали уже по всей
северной части Сумской области, а теперь мы вышли уже из
пределов Сумщины. Так что ничего неожиданного в вопросе
товарища Сталина нет. Просто он сделал из нашего опыта
выводы, которые мы сами не могли сделать, направляет нас
туда, куда это сейчас, видимо, нужнее всего. Действительно,
почему мы должны все время кружиться на Сумщине вокруг
своего гнезда? Ведь все преимущество нашей маневренной
тактики в том, что мы все время держим инициативу в своих
руках, всегда можем нанести удар врагу в самое больное
место. Это решало для меня вопрос.
Иосиф Виссарионович, разговаривавший в это время с
другими, мельком взглянул на меня и сразу, должно быть, по
моему виду понял, что я могу уже ответить, жду, когда он
обратится ко мне. Повернувшись ко мне, Сталин сказал:
— Пожалуйста, я слушаю вас, товарищ Ковпак
— Я думаю, товарищ Сталин,— сказал я,— что выйти на
правый берег Днепра мы можем.
Напротив меня сидел командир другого украинского пар-
тизанского соединения Сабуров. Еще до вылета в Москву мы
500
с ним толковали о совместном рейде. Он сказал товарищу
Сталину, что тоже хотел бы пойти со своими отрядами на пра-
вый берег Днепра.
— А что вам для этого нужно? — спросил Иосиф
Виссарионович.
Мы ответили, что больше всего нам нужны будут пушки,
автоматы, противотанковые ружья.
— Все будет,— сказал Сталин и приказал нам тут же
составить заявку на все, что требуется для рейда на Право-
бережье.
Я написал заявку и, подсчитав количество самолето-выле-
тов, необходимых для того, чтобы перебросить все, что я
прошу, ужаснулся — цифра мне показалась огромной: сто са-
молето-вылетов. «Разве можно сейчас просить столько»,— по-
думал я и переписал свою заявку, урезав ее наполовину.
И все-таки, передавая свою заявку Сталину, я боялся, что
он скажет: «Да, размахнулись вы, товарищ Ковпак». Произо-
шло совсем по-другому. Взглянув на поданную мной бу-
мажку, Сталин спросил:
— Разве это вас обеспечит?
А когда я сказал, что не решился просить большего,
Сталин вернул мне заявку и приказал составить заново.
— Мы можем дать все, что нужно,— сказал он.
Пересоставляя заявку, я подумал, что было бы очень хо-
рошо получить для бойцов сапоги, но решил, что это будет
уже чересчур, и вместо сапог попросил ботинки. Сталин, про-
читав новую заявку, тотчас вычеркнул ботинки... «Ну вот, а я
еще хотел сапоги просить». Но не успел я выругать себя, как
над зачеркнутым словом «ботинки» рукой Сталина было напи-
сано «сапоги».
Разговаривал с нами Иосиф Виссарионович так, как будто
времени у него много, не торопил нас, давал спокойно со-
браться с мыслями, а решал все тут же при нас, не отклады-
вая ни на минуту. Во время беседы меня не раз поражало —
до чего все ясно и просто становится, когда Сталин скажет
свое слово.
На прощанье, напутствуя нас, Иосиф Виссарионович
сказал:
— Главное, товарищи, крепче держите связь с народом,—
и, улыбнувшись, провел рукой, показал на всех нас, сидящих
у стола: — пока вы наш второй фронт.
Когда мы выходили из Кремля, вероятно, никто из нас
не мог еще в полной мере охватить весь смысл, все содержа-
ние беседы товарища Сталина, всю глубину его указаний, все
значение отдельных, казалось бы, случайно оброненных слов.
Уж очень мы были возбуждены, обрадованы. «Ну, теперь все
501
ясно, все в порядке, мы во много раз сильнее, чем это думают
наши враги, да и наши союзники»,— вот как можно прибли-
зительно выразить наши общие мысли и чувства после беседы
со Сталиным. Потом уже у себя в номере, вспоминая все за-
данные Сталиным вопросы, все его замечания, указания, пе-
ред нами постепенно все глубже и многостороннее раскрывался
и смысл их и значение.
Много толковали мы тогда о том, что Иосиф Виссарио-
нович, конечно, не случайно назвал нас, партизан, вторым
фронтом. Нам стало ясно, что на союзников особенно рассчи-
тывать не приходится. Что ж, — пришли мы к выводу, — у
советского народа хватит сил разгромить врага без чужой
помощи. Американцы и англичане не торопятся открывать
второй фронт в Европе — так мы сами откроем его, один
фронт у нас на Волге, а второй, партизанский, будет на
Днепре.
Возвращаясь на самолетах обратно через фронт в Брян-
ские леса, мы были твердо убеждены, что приближаются дни
коренного перелома в ходе войны. Беседа с товарищем
Сталиным и приказ на выход в рейд, который мы с Сабуро-
вым прочли под -расписку перед вылетом из Москвы, не оста-
вляли на этот счет никакого сомнения.
Нам было приказано выйти в районы Житомирской и
Киевской областей. В приказе говорилось, что эти районы,
расположенные в Правобережной Украине, с разветвленной
сетью железных и шоссейных дорог, с многочисленными пере-
правами через реки, являются в данный момент важнейшими
стратегическими путями. Наша задача состоит в диверсионной
работе на этих путях подвоза из Германии живой силы и тех-
ники к Волге и предгорьям Кавказа, где происходили тогда
решающие бои. Одновременно нам ставилась задача по раз-
ведке укреплений, возводимых немцами на правом берегу
Днепра, и тут же указывалось, что этот господствующий берег,
несомненно, будет скоро представлять собой плацдарм оже-
сточенных боев.
Приказ был совершенно секретный. По некоторым
вскользь оброненным словам товарища Сталина можно было
догадаться, что этот партизанский рейд связывается в его
замысле с какой-то большей, очень скрытно подготавливаю-
щейся операцией Красной Армии, что как ни тяжело сейчас
на фронте, а надо ждать радостных событий и они произой-
дут скоро. Тем большая ответственность лежала на нас за со-
хранение тайны.
Вернувшись в Старую Гуту, я прежде всего рассказал о
беседе с товарищем Сталиным Рудневу. Только комиссару
можно было сообщить полностью содержание секретного при-
каза. Мы заперлись с Семеном Васильевичем в трофейной
502
венгерской санитарке, стоявшей в лесу рядом со штабным
шалашом на случай, если кому нужно уединиться, чтобы по-
работать спокойно.
— Вот,— сказал я, постучав пальцем по карте в районе
междуречья Волги и Дона, — вот куда мы смотрели. А вот
куда показал нам Сталин,— я очертил пальцем указанные в
приказе районы Правобережной Украины.
Наверное, у меня так блестели тогда глаза, что Семен
Васильевич и без слов мог понять, что это означает.
Он молча посмотрел на меня.
— Понял? — спросил я.
— Кажется, — ответил Семен Васильевич, — ты хочешь
сказать, что мы идем на правый берег Днепра.
— Да, идут пока только наши отряды и Сабурова. —
Я сказал это так, что Семен Васильевич тоже сразу понял, что
означает «пока». Вообще нам не надо было много слов, чтобы
понять друг друга. Во время этого памятного разговора
Семен Васильевич вдруг спросил меня,-
— А карту видел?
Нечего было спрашивать, какой картой он интересуется.
Эта карта у нас с ним всегда была в мыслях. Сколько раз
мы представляли Сталина, отмечающего на этой карте наш
боевой маршрут!
Я сознался, что не обратил внимания на карту,— не до
того было, когда Сталин с нами разговаривал.
— Ну, теперь уже не будешь больше беспокоиться, —
заулыбался Семен Васильевич.
В начальный период партизанской борьбы, пока у нас не
было постоянной связи с советским командованием, нас часто
беспокоил вопрос: туда ли мы бьем, куда надо, оказываем ли
фронту существенную помощь? Потом, с установлением
радиосвязи мы действовали уже увереннее. Это очень важно
было для всех наших людей — сознание, что мы воюем не сами
по себе, так, как заблагорассудится командиру и комиссару
отряда, а действуем по указаниям, по общему плану высшего
командования. А теперь вот пойдем по боевому маршруту,
который дан нам самим Сталиным. Что же может быть
тверже, надежнее!
— Да, теперь мы имеем полную установку, все ясно, —
согласился со мной Семен Васильевич.
Мы просидели тогда с Рудневым в санитарке перед кар-
той, разложенной на выдвижном столике, несколько часов, и
никто не прерывал нашей беседы, хотя вокруг штаба нетерпе-
ливо похаживало очень много нашего народа, жаждавшего
поскорее услышать что-нибудь о Сталине.
503
Боевой у нас народ был, но скромный. На следующий
день на митингах, проведенных по отрядам, командиры объя-
вили, что нам предстоит выполнить задание Сталина. Народ
ответил на это восторженным криком «ура», и ни один боец
не задал командиру вопроса — какое задание, куда пойдем,
как будто это никого не интересовало. Достаточно было того,
что пойдем по заданию Сталина.
1946 г.
☆
М. ИСАКОВСКИЙ
(род. в 1900 г.)
О И, ТУМАНЫ МОИ...
Ой, туманы мои, растуманы,
Ой, родные леса и луга!
Уходили в поход партизаны,
Уходили в поход на врага.
На прощанье сказали герои:
— Ожидайте хороших вестей. —
И на старой смоленской дороге
Повстречали незваных гостей.
Повстречали — огнем угощали,
Навсегда уложили в лесу
За великие наши печали,
За горючую нашу слезу.
С той поры да по всей по округе
Потеряли злодеи покой:
День и ночь партизанские вьюги
Над разбойной гудят головой.
Не уйдет чужеземец незваный,
Своего не увидит жилья...
Ой, туманы мои, растуманы,
Ой, родная сторонка моя!
1942 г.
☆
504
А. ФАДЕЕВ
МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ
(Отрывки из одноименного романа)
Роман А. А. Фадеева „Молодая гвардия"
посвящен описанию героической деятельности
подпольной комсомольской группы „Молодая
гвардия" в г. Краснодоне (Донбасс) в дни немец-
ко-фашистской оккупации. Писатель создал в
романе яркие художественные образы юных
советских патриотов — Олега Кошевого, Ули
Громовой, Любы Шевцовой и других, героически
боровшихся против гитлеровских захватчиков,
за свободу и честь советской Отчизны.
После объяснения Олега с матерью ничто уже не проти-
востояло его деятельности: весь дом был вовлечен в нее, род-
ные были его помощниками, и мать была первой среди них.
Никто не мог бы сказать, в каком тигле сердца у этого
шестнадцатилетнего юноши сплавилось воедино что-то из са-
мого ценного опыта старших поколений, незаметно почерпну-
тое из книг, из рассказов отчима, с испытанным им самим и
его товарищами кратким, но необыкновенно интенсивным опы-
том поражений и первых осуществленных замыслов. Но по
мере развертывания деятельности «Молодой гвардии» Олег
обретал все большее влияние на своих товарищей и сам все
больше сознавал это. Он был настолько общителен, жизнелю-
бив, непосредственен, что не только мысль о господстве над
товарищами, но даже простое невнимание к ним, к их мнению
и опыту были противны его душе. Но он все более сознавал,
что успех или неуспех их деятельности во многом зависит от
того, насколько он, Олег, среди всех своих товарищей сможет
все предусмотреть или ошибется.
Он был связан дружбой с девушкой старше его, девушкой
необыкновенной простоты, бесстрашной, молчаливой и роман-
тичной, с этими тяжелыми темными завитками волос, спускав-
шимися на ее круглые сильные плечи, с красивыми, смуглыми
до черноты руками и с этим выражением вызова, страсти, по-
лета в раскрылии бровей над карими широкими глазами. Нина
Иванцова угадывала каждый его взгляд, движение и — бес-
прекословно, бесстрашно, точно— выполняла любое его по-
ручение.
Всегда занятые то листовками, то планом какой-нибудь
местности, то донесением областному партизанскому штабу,
то временными комсомольскими билетами, они могли часами
молчать друг возле друга не скучая. А если уж они говорили,
то они летели высоко над землей: все, созданное величием че-
ловеческого духа и доступное детскому взору, проносилось
перед их воображением. А иногда им было так беспричинно
505
весело вдвоем, что они только смеялись — Олег безудержно,
по-мальчишески, потирая копчики пальцев, просто до слез, а она
с девической, тихой, доверчивой веселостью, а то вдруг жен-
ственно, немного даже загадочно, будто таила что-то от него.
И так случилось, что в этот самый тяжелый период жизни
Олег вошел в самую счастливую пору расцвета всех своих
юношеских сил. Он был всегда возбужденно-деятелен, всегда
весел и в то же время аккуратен, расчетлив, требователен.
Там, где дело касалось его одного, в нем еще сказывался
мальчишка, — ему хотелось самому расклеивать листовки,
жечь скирды, красть оружие и бить немцев из-за угла. Но на
одном из заседаний штаба Туркенич и Ваня Земнухов по
предварительному сговору обвинили его в легкомыслии. Он
был смущен, как напроказивший школьник.
Шестого ноября, в канун Октябрьского праздника, днем,
штаб «Молодой гвардии» собрался в полном составе на квар-
тире Кошевого, с участием связных — Вали Борц, Нины и
Оли Иванцовых. Олег решил ознаменовать этот день тор-
жественным принятием в комсомол Радика Юркина.
Радик Юркин уже не был тем мальчиком с тихими крот-
кими глазами, который сказал Жоре Арутюнянцу: «Ведь я
привык рано ложиться». После своего участия в казни Фомина
Радик Юркин был включен в боевую группу Тюленина и уча-
ствовал в ночных нападениях на немецкие грузовые машины.
Он довольно уверенно сидел на стуле у двери и прямо, не
мигая, смотрел в окно напротив, через комнату, пока Олег
произносил вступительную речь, а потом Тюленин давал ха-
рактеристику ему, Радику. Иногда в нем пробуждалось любо-
пытство, что же это за люди вершат его судьбу. И он пере-
водил свой спокойный взгляд из-под длинных серых ресниц
на членов штаба, сидевших вокруг большого обеденного
стола, накрытого, как на званом обеде. Но две девушки —
одна светлая, другая черная — сейчас же начинали так
ласково улыбаться ему и обе они были так хороши собой, что
Радик вдруг чувствовал прилив необыкновенного смущения
и отводил взгляд.
— Б-будут вопросы к товарищу Радику Юркину? — спро-
сил Олег.
Все молчали.
— Пусть биографию расскажет, — сказал Ваня Туркенич.
— Расскажи б-биографию...
Радик Юркин встал и, глядя в окно, звонким голосом, ка-
ким он отвечал урок в классе, сказал:
— Я родился в городе Краснодоне в тысяча девятьсот
двадцать восьмом году. Учился в школе имени Горького...—
На этом и кончалась биография Радика Юркина, но он сам
чувотвовал, что этого мало, и менее уверенно добавил: —
А как немцы пришли, теперь уже не учусь...
506
Все опять помолчали.
— Общественных обязанностей не нес? — спросил Ваня
Земнухов.
— Не нес, — с глубоким мальчишеским вздохом сказал
Радик Юркин.
— Задачи комсомола знаешь? — снова спросил Ваня,
уставившись в стол сквозь свои роговые очки.
— Задачи комсомола — бить немецко-фашистских захват-
чиков, пока не останется ни одного, — очень четко сказал Ра-
дик Юркин.
— Что ж, я считаю, парень вполне политически грамот-
ный,— сказал Туркенич.
— Конечно, принять!—сказала Любка, всем сердцем
болевшая за то, чтобы все вышло хорошо у Радика Юркина.
— Принять, принять!.. — сказали и другие члены штаба.
— Кто за то, чтобы принять в члены комсомола товарища
Радика Юркина? — с широкой улыбкой спросил Олег и сам
поднял руку.
Все подняли руки.
— Ед-диногласно,—сказал Олег и встал.—Подойди сюда...
Радик слегка побледнел и подошел к столу меж раздви-
нувшимися, чтобы дать ему место, и серьезно смотревшими на
него Туркеничем и Улей Громовой.
— Радик! — торжественно сказал Олег. — По поручению
штаба вручаю тебе временный комсомольский билет. Храни
его, как собственную честь. Членские взносы будешь уплачи-
вать в своей пятерке. А когда вернется Красная Армия, рай-
ком комсомола обменяет тебе этот временный билет на по-
стоянный...
Радик протянул тонкую загорелую руку и взял билет.
Билет был того же размера, что и взаправдашний, сделан из
плотной бумаги, на какой чертят планы и карты, сложен
вдвое. На лицевой стороне вверху маленькими скачущими
типографскими буквами было напечатано: «Смерть немецким
оккупантам!» Немного ниже «Всесоюзный Ленинский Комму-
нистический Союз Молодежи». Еще ниже немного покрупнее:
«Временный комсомольский билет». На развороте билета слева
написаны были фамилия, имя и отчество Радика, год его
рождения; ниже — время вступления в комсомол: «6 ноября
1942 года», еще ниже — «Выдан комсомольской организацией
«хМолодой гвардии» в г. Краснодоне. Секретарь: Кашук». На
правой стороне билета были расчерчены графы для уплаты
членских взносов.
— Я зашью его в курточку и буду всегда носить с со-
бой, — сказал Радик чуть слышно и спрятал билет во внутрен-
ний карман курточки.
— Можешь итти, — сказал Олег.
Все поздравили Радика Юркина и пожали ему руку.
507
Радик вышел на Садовую. Дождя не было, но было
очень ветрено и холодно. Близились сумерки. Этой ночью
Радик должен был возглавить группу из трех ребят для про-
ведения большого праздничного задания. Чувствуя у себя на
груди билет, Радик с суровым и счастливым выражением лица
пошел цо улице домой. На спуске ко второму переезду у зда-
ния районного исполкома, где помещалась теперь сельскохо-
зяйственная комендатура, Радик, чуть подобрав нижнюю че-
люсть, раздвинул губы и издал пронзительный свист — просто,
чтобы немцы знали, что он существует на свете.
Этой ночью не только Радик Юркин, а почти вся органи-
зация участвовала в большом праздничном задании.
— Не забудьте: кто освободится, прямо ко мне!—гово-
рил Олег. — Кроме первомайцев!
Первомайцы устраивали на квартире сестер Нванихиных
октябрьскую вечеринку.
В комнате остались Олег, Туркенич, Ваня Земнухов и
связные — Нина и Оля. Лицо Олега вдруг выразило вол-
нение.
— Д-девушки, м-милые, п-пора, — сказал он, сильно заи-
каясь. Он подошел к двери в комнату Николая Николаевича и
постучал. — Тетя Марина! П-пора...
Марина в пальто, повязывая на ходу платок, вышла из
комнаты, за ней дядя Коля. Бабушка Вера и Елена Нико-
лаевна тоже вышли из своей комнаты.
Марина, Оля и Нина, одевшись, вышли из дома — они
должны были обеспечить охрану ближайших улиц.
Опасная это была дерзость: пойти на это в такой час,
когда в домах не спали и люди еще ходили по улицам, но
разве можно было упустить это!
Сумерки сгустились. Бабушка Вера опустила затемнение
и зажгла коптилку. Олег вышел во двор к Марине. Она отде-
лилась от стены дома.
— Нема никого.
Дядя Коля высунулся из форточки и, оглядевшись, про-
тянул Олегу конец провода. Олег прицепил его к шесту и по-
весил шест на провод возле самого столба, так, что и шест и
столб слились в темноте.
Олег, Туркенич и Ваня Земнухов сидели в комнате дяди
Коли у письменного стола, держа наготове карандаши. Ба-
бушка Вера, прямая, с непроницаемым выражением, и Елена
Николаевна, подавшись вперед с наивным и немного испуган-
ным выражением лица, сидели поодаль на кровати, обратив
глаза к аппарату.
Только дядя Коля с его спокойными точными руками мог
так сразу, бесшумно включиться в нужную волну. Они вклю-
чились прямо в овации. Разряды в воздухе не давали расслы-
шать голос, который говорил, но они расслышали имя, которое
508
произнес этот голос. Шум оваций, воспринимавшийся здесь,
как вырвавшийся наружу шум из морской раковины, запол-
нил комнату и не смолкал долго, долго. Иногда все же
можно было различить отдельные возгласы, даже хлопки. Ио
вот все стихло, и в этой тишине, прерываемой иногда раз-
рядами в воздухе, зазвучал спокойный, тихий, мужественный
голос:
— Товарищи! Сегодня мы празднуем двадцатипятилетие
победы Советской революции в нашей стране. Прошло два-
дцать пять лет с того времени, как установился у нас Совет-
ский строй. Мы стоим на пороге следующего, двадцать ше-
стого года существования Советского строя...
С того времени, как в прошлом году, седьмого ноября,
передавали его речь на параде Красной Армии на Красной
площади в Москве, они не слышали его голоса... Нельзя было
не узнать его. И все же трудно было поверить, что это он.
И Елена Николаевна, еще больше подавшись вперед, спро-
сила едва слышно:
— Неужели он?
— Да... Тише! — прошипел Олег, страстно сверкнув гла-
зами.
Туркенич с лицом спокойным и серьезным и Ваня, при-
близив очки почти к самой тетрадке, быстро записывали. За-
писывать не трудно было: он говорил не торопясь. Иногда он
смолкал на некоторое время и слышно было, как он наливает
в стакан воду, ставит стакан на место. Все же первое время
все их душевные силы уходили на то, чтобы ничего не упу-
стить. Потом они приспособились к ритму речи, и тогда со-
знание необыкновенности, почти невозможности того, в чем
они участвуют, овладело каждым из них. «Да, это он... он!
И я здесь, в Краснодоне, слушаю и записываю его! Неужели
это возможно?» — так думал каждый из них.
Тот, кто не сидел при свете коптилки в него пленной ком-
натке или в блиндаже, когда не только бушует на дворе осен-
няя стужа, — когда человек унижен, растоптан, нищ, — кто не
ловил окоченевшей рукой у потайного радио свободную волну
своей Родины, тот никогда не поймет, с каким чувством слу-
шали они эту неторопливую спокойную речь...
Все, что неосознанно жило в патриотическом чувстве этих
людей, от шестнадцатилетнего мальчика до старой женщины,
дочери сельского столяра, — все это возвращалось к ним те-
перь, облеченное в простую, прямую правду фактов, цифр,
одухотворенное орлиным взором в будущее.
Это они, простые люди, на долю которых выпали такие
немыслимые страдания и мучения, говорили сейчас его голо-
сом миру:
«Гитлеровские мерзавцы... насилуют и убивают граждан-
ское население оккупированных территорий нашей страны,
509
мужчин и женщин, детей и стариков, наших братьев и се-
стёр... Только низкие люди и подлецы, лишённые чести и пав-
шие до состояния животных, могут позволить себе такие безо-
бразия в отношении невинных безоружных людей... Мы знаем
виновников этих безобразий, строителей «нового порядка в
Европе», всех этих новоиспечённых генерал-губернаторов и
просто губернаторов, комендантов и под комендантов. Их имена
известны десяткам тысяч замученных людей. Пусть знают эти
палачи, что им не уйти от ответственности за свои преступле-
ния и не миновать карающей руки замученных народов».
Это говорила их месть устами человечнейшего из людей...
Дыхание огромного мира, окружающего их маленький го-
родок, затоптанный в грязи сапогами вражеских солдат, мощ-
ное содрогание родной земли, биение ночной Москвы ворва-
лись в комнату и наполнили их сердца счастьем сознания
своей принадлежности к этому миру...
Шум оваций покрывал каждую здравицу его речи.
— Нашим партизанам и партизанкам — слава!
— Вы слышали?.. Он это сказал!.. — воскликнул Олег,
глядя на всех блестящими счастливыми глазами.
Дядя Коля выключил радио, и вдруг наступила страшная
тишина. Только что это было, и вот уже нет ничего... Позва-
нивает форточка. Осенний ветер свистит за окном. Они сидят
одни в полутемной комнатке, и сотни километров горя отде-
ляют их от мира, который только что прошумел...
Ночь была так черна, что, вплотную соткнувшись лицами,
нельзя было видеть друг друга. Сырой, холодный ветер мчался
по улицам, завихряясь на перекрестках, он погромыхивал
крышами, стонал по трубам, свистел в проводах, дудел в
столбах. Нужно было знать город так, как они, чтобы по не-
вылазной грязи, во тьме, выйти точно к проходной будке.
Обычно на этом отрезке дороги — от Ворошиловградского
шоссе до клуба имени Горького — ходил ночью дежурный по-
лицай. Но, видно, грязь и стужа загнали его куда-нибудь под
крышу.
Проходная будка была сложена из камня, — это была не
будка, а целая башня с зубцами наверху, как в замке, в ее
низу были конторка и проход на территорию шахты. Направо
и налево от башни шла высокая каменная стена.
Они были точно созданы для того, чтобы проделать это
вдвоем, — широкоплечий Сергей Левашов и Любка со своими
сильными ногами и легкая, как огонь. Сергей выставил колено
и протянул Любке руки. Она, не видя их, сразу попала в них
своими маленькими ручками и тихо засмеялась. Она поста-
вила ногу в ботике на колено к нему и в то же мгновение
была уже у него на плечах и положила руки на каменную
ограду. Он крепко держал ее за ноги повыше ботиков, чтобы
она не упала. Платье ее билось над его головой, как флаг. Она
510
легла животом на ограду, уцепившись с той стороны за стену
поджатыми под себя руками: руки у нее были недостаточно
сильные, чтобы подтянуть Сергея, но в такой позе она смогла
удержаться, когда он, крепко взявшись за ее талию и упи-
раясь ногами в стену, сам подтянулся на руках и быстрым
сильным движением перенес одну, потом другую руку на
стену. Теперь Любке осталось только освободить ему место, —
он был уже рядом с ней.
Поверхность толстой стены была ребром — и мокрая, и
очень легко было соскользнуть. Но Сергей стоял крепко, при-
слонившись лбом к стене башни и распластав по ней руки.
Теперь Любка уже сама взлезла ему на плечи по опине, все-
таки он был очень силен. Зубцы башни оказались на уровне
ее груди, и она легко взлезла на башню. Ветер так рвал ее
платье и жакет, что казалось — вот-вот сбросит ее. Но теперь
самое трудное было позади...
Она вынула из-за пазухи сверточек, нащупала шпагат,
продетый сквозь оборку с узкого края, и, не давая развер-
нуться на ветру, прикрепила к флагштоку. И только она отпу-
стила, ветер подхватил это с такой яростной силой, что у
Любки забилось сердце от волнения. Она достала второй,
меньший, сверточек и надвязала у самого подножья флаг-
штока, так, что это было уже внутри, за зубцами.
Таким же образом, по спине Сергея, она спустилась на
стену, но не решилась спрыгнуть в грязь и села, свесив ноги.
Сергей спрыгнул и снизу тихо позвал ее, подставив руки.
Она не видела его, а только чувствовала его по голосу. У нее
вдруг замерло сердце, — она протянула вперед руки, зажму-
рила глаза и прыгнула. Она упала ему прямо в руки и обняла
его за шею, и он подержал ее так некоторое время. Но она
высвободилась, спрыгнула на землю и, дыша ему в лицо, воз-
бужденно зашептала:
— Сережка! Захватим гитару, а?
— Идет! И я переоденусь, ты меня всего вывозила сво-
ими ботиками, — сказал он, счастливый.
— Ни-ни! Примут нас, какие есть! — Она весело засмея-
лась.
Вале и Сережке Тюленину достался центр города—самый
опасный район: немецкие часовые стояли у здания райиспол-
кома, у здания биржи, полицай дежурил у дирекциона, под
горой была жандармерия. Но тьма и ветер благоприятствовали
им. Сережка облюбовал пустующий дом «бешеного барина»,
и, пока Валя дежурила с той стороны дома, что была обра-
щена к райисполкому, Сережка взобрался по гнилой лестнице,
приставленной к чердаку, должно быть, еще в те времена,
когда жив был «бешеный барин», — и все обстряпал в пятна-
дцать минут.
511
Вале было очень холодно, и она рада была, что все так
быстро кончилось. Но Сережка, склонившись к самому ее
лицу и смеясь, тихо сказал:
— А у меня еще один в запасе. Давай — на дирекцион!
— А полицай?
— А пожарная лестница?
В самом деле, пожарная лестница была со стороны, про-
тивоположной главному подъезду.
— Пошли, — сказала она.
В чернильной тьме они спустились на железнодорожную
ветку и долго шли по шпалам. Вале казалось, что они идут
уже к Верхнедуванной, но это было не так: Сережка видел в
темноте, как кошка.
— Вот здесь, — сказал он. — Только иди за мной, а то
слева косогор и вылезешь прямо на школу полицаев...
Ветер бушевал среди деревьев парка, стучал голыми ветка-
ми и кропил Валю и Сережку холодными каплями с веток. Се-
режка уверенно и быстро вел ее из аллеи в аллею, и Валя догада-
лась, что они подошли к школе,— так сильно грохотала крыша.
Вот уже не слышно стало дрожания железной лестницы,
по которой поднимался Сережка. Его все не было и не было...
Валя стояла одна в темноте у подножья лестницы. Как бес-
приютна и ужасна была эта ночь с этим стуком голых веток!
И какие слабые, беспомощные в этом темном ужасном мире
были ее мама и она, Валя, и маленькая Люся... А отец? Что,
если он бредет сейчас где-нибудь без крова, полуслепой?..
Валя представила себе все огромное пространство донецкой
степи, взорванные шахты, мокрые городки и поселки без
света, с этими жандармериями... Вдруг ей показалось, что
Сережка никогда не спустится с этой грохочущей крыши, и
мужество покинуло ее. Но в это мгновение она почувствовала
дрожание лестницы, и лицо ее приняло холодное и независи-
мое выражение.
— Ты здесь?.. — Он улыбался в темноте.
Она почувствовала, что он протянул к ней руку, и подала
свою. Рука его была холодна, как ледышка. Что только он не
переносил, — худенький, в дырявых ботинках, в которых он
уже столько часов ходил по грязи, — наверно, они были полны
воды, — в старенькой, прохудившейся курточке нараспашку?..
Обеими руками она взяла его за щеки, они тоже были холод-
ные, как ледышки.
— Ты же совсем окоченел, — сказала она, не отнимая
рук от его лица.
Он мгновенно притих, и так они постояли неко-
торое время. Только голые ветки стучали. Потом он
прошептал:
— Больше не будем кружить... Отойдем немного — да
через забор...
512
Краснодонцы
С картины П. Соколова-Скаля
Мать
С картины Б. Йеменского
Она отняла руки.
Они подошли к домику Олега с той стороны, где жили
Саплины. Вдруг Сережка схватил Валю за руку, и они оба
прижались к стенке. Валя, ничего не понимавшая, подставила
ему ухо к самым губам.
— Шли двое навстречу. Услышали нас и тоже останови-
лись... — прошептал он.
— Показалось!
— Нет, стоят...
— Давай отсюда во двор!
Но едва они обогнули дом со стороны Саплиных, как
Сережка опять остановил Валю: те двое проделали то же с
противоположной стороны дома.
— Тебе почудилось, наверно...
— Нет, стоят.
Открылась дверь в квартире Кошевых, кто-то вышел и
наткнулся на людей, от которых прятались Сережка и
Валя.
— Любка? Чего вы не заходите? — раздался тихий голос
Елены Николаевны.
— Тсс... #
— Свои! — сказал Сережка и, схватив Валю за руку, по-
влек за собой.
В темноте послышался тихий смех Любки. И она с Сер-
геем Левашовым с гитарой и Сережка и Валя, давясь от
смеха и хватая друг друга за руки, вбежали на кухню к Ко-
шевым. Они были такие мокрые, грязные и такие счастливые,
что бабушка Вера подняла длинные костлявые руки в цвета-
стых рукавах и сказала:
— Ратуйте, люди добрые!
За всю их жизнь не было у них такой вечеринки, как
эта, при свете коптилок, в нетопленной комнате, в городе, где
уже более трех месяцев господствовали немцы.
...По привычке заботиться о доме и детях тетя Маруся
проснулась, едва рассвело; сунула ноги в шлепанцы, наки-
нула домашнее платье, быстро растопила плиту и поставила
чайник и, задумавшись, подошла к окну, выходящему на пу-
стырь, с левой стороны которого виднелись здания детской
больницы и школы имени Ворошилова, а с правой, на холме,—
здания райисполкома и «бешеного барина». И вдруг она
издала легкий крик... Под сильно пасмурным, с мчащимися
по нему низкими рваными тучами небом, на здании школы
Ворошилова развевался на ветру красный флаг. Ветер то
натягивал его с такой силой, что он весь вытягивался в тре-
пещущий прямоугольник, то чуть отпускал его, и тогда он
33 За нашу Советскую Родину 513
ниспадал складками, и края его завивались и разви-
вались.
Красный флаг еще больших размеров развевался на зда-
нии «бешеного барина». Большая группа немецких солдат и
несколько человек в штатском стояли у дома, у приставной
деревянной лестницы, и смотрели на флаг. Двое солдат стояли
на самой лестнице, один в том месте, где она опиралась
на крышу, другой чуть пониже, и то поглядывали на флаг,
то переговаривались со стоявшими внизу, но почему-то никто
из них не лез выше и не убирал флага. На этой самой
высокой точке флаг величественно развевался, видный всему
городу.
Тетя Маруся, не помня себя, сбросила шлепанцы, сунула
ноги в туфли и, даже не накинув платка, нечесаная, побе-
жала к соседке.
Калерия Александровна в нижней рубашке, с опухшими
ногами, на коленях стояла на подоконнике, взявшись руками
за наличники, и глядела на флаги с выражением экстаза на
лице. Слезы ручьями бежали по ее худым темным щекам.
— Маруся! — сказала она. — Маруся! Это сделано для
нас, советских людей. О нас помнят, мы нашими не забыты.
Я... я поздравляю тебя...
И они кинулись друг другу в объятья.
Красные флаги развевались не только над зданиями
«бешеного барина» и школы имени Ворошилова. Красные
флаги развевались над днрекционом и над бывшим райпотреб-
союзом, над шахтами № 12, № 7—10, № 2-бис, № 1-бис, над
шахтами Первомайки и поселка Краснодон.
Народ со всех концов города стекался смотреть на
флаги... У зданий и пропускных будок собирались целые
толпы. Жандармы и полицейские сбились с ног, разгоняя на-
род, но никто из них не решился снять флаги: у подножья
каждого флага прикреплен был кусок белой материи с черной
надписью: «Заминировано».
Унтер Фенбонг, поднявшийся на здание школы имени
Ворошилова, обнаружил провод, идущий от флага в чердач-
ное окно. И на чердаке действительно лежала мина под стре-
хой,— она даже не была замаскирована.
Ни в жандармерии, ни в команде СС не было никого, кто
умел бы обращаться с минами. Гауптвахтмайстер Брюкнер
послал свою машину в окружную жандармерию в Ровеньки за
минерами. Но минеров не оказалось и в Ровеньках, и машина
помчалась в Ворошиловград.
Во втором часу дня прибывшие из Ворошиловграда ми-
неры разрядили мину на чердаке школы, а во всех осталь-
ных местах мин обнаружено не было.
514
Молва о красных флагах, вывешенных в Краснодоне в
честь Великой Октябрьской революции, прошла по всем горо-
дам и поселкам Донецкого бассейна. Позор немецкой жан-
дармерии уже не мог быть скрыт от фельдкоменданта обла-
сти в Юзовке, генерал-майора Клера. И майстер Брюкнер по-
лучил приказ во что бы то ни стало раскрыть и выловить под-
польную организацию, в противном случае ему предлагалось
снять с погон птички и пойти в солдаты.
Не имея никакого представления об организации, кото-
рую ему предстояло выловить, майстер Брюкнер поступил так,
как поступали на его месте все жандармерии и гестапо:
он снова запустил свой «частый бредень», как назвал это
когда-то Сергей Левашов: в городе и в районе были аресто-
ваны десятки невинных людей. Но как ни част был бредень,
он не захватил никого из членов «Молодой гвардии». Немцы
не могли предположить, что эта организация состоит из маль-
чиков и девочек.
1945 г.
☆
33*
515
ПРИКАЗ
НАРОДНОГО КОМИССАРА ОБОРОНЫ
8 сентября 1943 г. № 269 г. Москва
23 февраля 1943 года гвардии рядовой 254 Гвар-
дейского стрелкового полка 56 Гвардейской стрелко-
вой дивизии Александр Матвеевич Матросов, в реша-
ющую минуту боя с немецко-фашистскими захватчи-
ками за дер. Чернушки, прорвавшись к вражескому
ДЗОТ’у, закрыл своим телом амбразуру, пожертвовал
собой и тем обеспечил успех наступающего подразде-
ления.
Указом Президиума Верховного Совета СССР от
19 июня 1943 г. гвардии рядовому тов. Матросову по-
смертно присвоено звание Героя Советского Союза.
Великий подвиг товарища Матросова должен слу-
жить примером воинской доблести и героизма для всех
воинов Красной Армии.
Для увековечения памяти Героя Советского Союза
гвардии рядового Александра Матвеевича Матросова
приказываю:
1. 254 Гвардейскому стрелковому полку 56 Гвар-
дейской стрелковой дивизии присвоить наименование:
«254 Гвардейский стрелковый полк имени Але-
ксандра Матросова».
2. Героя Советского Союза гвардии рядового
Александра Матвеевича Матросова зачислить навечно
в списки 1-й роты 254 Гвардейского полка имени
Александра Матросова.
Народный Комиссар Обороны
Маршал Советского Союза И. СТАЛИН
☆
516
л. ОШАНИН
(род. в 1912 г.)
БАЛЛАДА
ОБ АЛЕКСАНДРЕ МАТРОСОВЕ
Зимний ветер свистел на откосах.
Мы лежали в цепи огневой.
С нами был комсомолец Матросов,
Друг-товарищ, боец рядовой.
Командир наш испытанный бледен, —
Неужели мы здесь не пройдем?
Вражий дот на дороге к победе
Косит русские цепи огнем.
Не пройти сквозь огонь пулеметов,
Но Матросов рванулся вперед,
Прямо к черному вражьему доту
Друг-товарищ бесстрашно ползет.
Вражьи пули свистят на откосах,
Лютой злобой к герою полны.
Но отважный гвардеец Матросов
Поднялся у бетонной стены.
И рванувшись в атаку за другом,
В этот миг услыхали друзья,
Что свинцовая кончилась вьюга,
Огневая замолкла струя.
Это трепетом сердца живого
Наш Матросов закрыл пулемет.
Никогда своего рядового
Не забудет советский народ!
☆
517
Б. ПОЛЕВОЙ
ПОВЕСТЬ О НАСТОЯЩЕМ ЧЕЛОВЕКЕ
(Отрывки)
Алексей Мересьев— герой „Повести о на-
стоящем человеке” — один из самых любимых
литературных героев советских воинов. Глубокий
патриотизм, беззаветная преданность Родине,
незнание страха в борьбе с врагами — вот драго-
ценные качества, которыми пленяет этот образ.
В образе Мересьева писатель Борис Нико-
лаевич Полевой (род. в 1905 г.) изобразил Героя
Советского Союза летчика Алексея Маресьева.
С появлением в сорок второй нового больного, которого
все стали называть между собой Комиссаром, весь строй
жизни палаты сразу переменился. Этот грузный и немощный
человек на второй же день со всеми перезнакомился и, как
выразился потом о нем Степан Иванович, сумел при этом к
«каждому подобрать свой особый ключик».
Со Степаном Ивановичем он потолковал всласть о конях
и об охоте, которую они оба очень любили, будучи большими
знатоками. С Мересьевым, любившим вникать в суть войны,
задорно поспорил о современных способах применения авиа-
ции, танков и кавалерии, причем не без страсти доказывал,
что авиация и танки — это, конечно, славная штука, но что и
конь себя не изжил и еще покажет, и если сейчас хорошо под-
ремонтировать кавалерийские части да подкрепить их техни-
кой, да и в помощь старым рубакам-командирам вырастить
широко и смело мыслящую молодежь, — наша конница еще
удивит мир. Даже с молчаливым танкистом он нашел общий
язык. Оказалось, дивизия, в которой он был комиссаром, вое-
вала у Ярцева, а потом на Духовщине, участвуя в знамени-
том коневском контрударе, там, где танкист со своей группой
выбился из окружения. И Комиссар с увлечением называл
знакомые им обоим названия деревень и рассказывал, как и
где именно досталось там немцам. Танкист попрежнему мол-
чал, но не отворачивался, как, бывало, раньше. Лица его из-за
бинтов не было видно, но он согласно покачивал головой.
Кукушкин же сразу сменил гнев на милость, когда Комиссар
предложил ему сыграть партию в шахматы. Доска стояла
у Кукушкина на койке, а Комиссар играл «вслепую», лежа
с закрытыми глазами. Он в пух и прах разбил сварливого
лейтенанта и этим окончательно примирил его с собой.
С появлением Комиссара в сорок второй произошло что-то
подобное тому, что бывало по утрам, когда сиделка открывала
форточки и в нудную больничную тишину вместе с весе-
лым шумом улиц врывался свежий и влажный воздух
ранней московской весны. Комиссар не делал для этого
518
никаких усилий. Он просто жил, жил жадно и полнокровно,
забывая или заставляя себя забывать о мучивших его
недугах.
Просыпаясь по утрам, он садился на койке, разводил ру-
ками вверх, вбок, наклонялся, выпрямлялся, ритмично вращал
и наклонял голову — делал гимнастику. Когда давали
умыться, он требовал воду похолоднее, долго фыркал и плес-
кался над тазом, а потом вытирался полотенцем с таким азар-
том, что краснота выступала на его отекшем теле, и, глядя на
него, всем невольно хотелось сделать то же. Приносили га-
зеты. Он жадно выхватывал их у- сестры и торопливо вслух
читал сводку Советского Информбюро, потом уже обстоя-
тельно, одну за другой, — корреспонденции с фронта. И чи-
тать он умел как-то по-своему, так сказать, активно: то вдруг
начинал шопотом повторять понравившееся ему место и бор-
мотать «правильно» и что-то подчеркивал, то вдруг сердито
восклицал: «Врет, собака, ставлю мою голову против пивной
бутылки, что на фронте не был. Вот мерзавец! А пишет». Од-
нажды, рассердившись на какого-то завравшегося корреспон-
дента, он тут же написал в редакцию газеты сердитую от-
крытку, доказывая в ней, что на войне таких вещей не бывает,
быть не может, прося унять расходившегося враля. А то за-
думывался над газетой, откидывался на подушку и лежал
так с раскрытыми глазами или начинал вдруг рассказывать
интересные истории о своих конниках, которые, если судить
с его слов, все были герой к герою и молодец к молодцу.
А потом снова принимался за чтение. И странно, эти его за-
мечания и лирические отступления нисколько не мешали слу-
шателям, не отвлекали, а наоборот, помогали постигать зна-
чение прочитанного.
Два часа в день, между обедом и лечебными процедурами,
он занимался немецким языком, твердил слова, составлял
фразы и иногда, вдруг задумываясь над смыслом чужого
языка, говорил:
— А знаете, хлопцы, как по-немецки цыпленок? Кюхель-
хен. Здорово! Кюхельхен, что-то эдакое маленькое, пушистое,
нежное. А колокольчик, знаете как? Глеклинг. Звонкое слово,
верно?
Как-то раз Степан Иванович не утерпел:
— А на что вам, товарищ полковой комиссар, немецкий-
то язык? Не зря ли себя томите? Силы бы вам поберечь...
Комиссар хитро глянул на старого солдата:
— Э, борода, разве это для русского человека жизнь?
А на каком же языке я буду с немками в Берлине разго-
варивать, когда туда придем? По-твоему, по-чалдонски,
что ли? А?
Степан Иванович, сидевший на койке у Комиссара, хотел,
должно быть, резонно возразить, что-де линия фронта идет
519
пока близко от Москвы и что до немок далековато, но в го-
лосе Комиссара звучала такая веселая убежденность, что сол-
дат только крякнул и деловито добавил:
— Так-то так, не по-чалдонски, конечно, однако по-
беречься бы вам, товарищ комиссар, после эдакой-то кон-
тузии.
— Бережен-то конь первым с копыт и валится. Не слы-
хал? Нехорошо, борода!
Никто из больных бороды не носил. Комиссар же всех
почему-то именовал «бородами». Получалось это у него не
обидно, а весело, и у всех от этого шутливого названия лег-
чало на душе.
Алексей целыми днями приглядывался к Комиссару, пы-
таясь понять секрет его неиссякаемой бодрости. Несомненно,
тот сильно страдал. Стоило ему заснуть и потерять контроль
над собой, как он сразу же начинал стонать, метаться, скре-
жетать зубами, лицо его искажалось судорогой. Вероятно, он
знал это и старался не спать днем, находя для себя какое-
нибудь занятие. Бодрствуя же, он был неизменно спокоен и
ровен, как будто и не мучил его страшный недуг, нетороп-
ливо разговаривал с врачами, пошучивал, когда те прощупы-
вали и осматривали у него больные места, и разве только по
тому, как рука его при этом комкала простыню, да по бисе-
ринкам пота, выступавшим на переносице, можно было уга-
дать, до чего трудно ему было сдерживаться. Летчик не по-
нимал, как может этот человек подавлять страшную боль, от-
куда у него столько энергии, бодрости, жизнерадостности.
Алексею тем более хотелось понять аТо, потому что, несмотря
на все увеличивавшиеся дозы наркотиков, он сам не мог
уже спать по ночам и иногда до утра лежал с откры-
тыми глазами, вцепившись зубами в одеяло, чтобы не
стонать.
Все чаще, все настойчивее звучало теперь на осмотрах
зловещее слово «ампутация». Чувствуя неуклонное приближе-
ние страшного дня, Алексей решил, что жить без ног не стоит.
* ♦
Яс
Слабел с каждым днем и Алексей Мересьев. В очередном
письме он сообщил даже Л1етеорологическому Сержанту, един-
ственно кому поверял теперь свои горести, что, пожалуй, ему
отсюда уже не выйти, что это даже и лучше, потому что лет-
чик без ног—все равно что птица без крыльев, которая
жить и клевать еще может, но летать — никогда, что не хочет
он оставаться бескрылой птицей и готов спокойно встретить
самый плохой исход, лишь бы скорее он наступал. Писать
так было, пожалуй, жестоко: в ходе переписки девушка при-
зналась, что давно уже неравнодушна к «товарищу старшему
520
лейтенанту», но что нипочем бы ему в этом не созналась, не
приключись с ним такое горе.
— Замуж хочет, мужчина нынче в цене. Ей ноги что, был
бы побольше аттестат, — язвительно прокомментировал вер-
ный себе Кукушкин.
Но Алексей помнил бледное прижавшёеся к нему девичье
лицо в час, когда смерть просвистала над их головами. Он
знал, что это не так. Знал он также, что девушке тяжело чи-
тать его грустные откровенности. Не узнав даже, как зовут
Метеорологического Сержанта, он продолжал поверять ей свои
невеселые мысли.
Ко всем Комиссар умел «найти ключик», а вот Алексей
Мересьев не поддавался и ему. В первый же день после опе-
рации Мересьева появилась в палате книжка «Как закалялась
сталь». Ее начали читать вслух. Алексей понял, кому адресо-
вано это чтение, но оно мало утешило его. Павла Корчагина
он уважал с детства. Это был один из любимых его героев.
«Но Корчагин ведь не был летчиком, — думал теперь Алек-
сей. — Разве он знал, что значит «заболеть воздухом»? Ведь
Островский писал в постели свои книжки не в те дни, когда
все мужчины и многие женщины страны воюют, когда даже
сопливые мальчишки, став на ящики, так как у них нехватает
роста для работы на станке, точат снаряды».
Словом, книжка в данном случае успеха не имела. Тогда
Комиссар начал обходное движение. Будто невзначай, он рас-
сказал о другом человеке, который с парализованными но-
гами мог выполнять большую общественную работу. Степан
Иванович, всем на свете интересовавшийся, стал удивленно
охать. И сам вспомнил, что в их краях есть безрукий врач,
наипервейший на весь район лекарь, и на лошади он верхом
ездит, и охотится, да при этом так одной рукой с ружьем
справляется, что белку дробиной в глаз сшибает. Тут Комис-
сар помянул покойного академика Вильямса, которого лично
знал еще по эмтээсовским делам. Этот человек, наполовину
парализованный, владея только одной рукой, продолжал
руководить институтом и вел работы огромных мас-
штабов.
Мересьев слушал и усмехался: думать, говорить, писать,
приказывать, лечить, даже охотиться можно и вовсе без ног,
но он-то летчик, летчик по призванию, летчик с детства,
с того самого дня, когда мальчишкой, карауля бахчу, где
среди вялой листвы на сухой, потрескавшейся земле лежали
огромные полосатые шары славившихся на всю Волгу арбу-
зов, услышал, а потом увидел маленькую серебряную стре-
козу, сверкнувшую на солнце двойными крыльями и медленно
проплывшую высоко над пыльной степью куда-то по направ-
лению к Сталинграду.
521
— Он же не летчик, этот ваш человек, — сказал Алексей
и отвернулся к стене.
Но Комиссар не оставил своих попыток «отомкнуть» его.
Однажды, находясь в обычнохм состоянии равнодушного оце-
пенения, Алексей услышал комиссарский бас:
— Леша, глянь: тут о тебе написано.
Степан Иванович уже нес Мересьеву журнал. Небольшая
статья была отчеркнута карандашом. Алексей быстро пробе-
жал глазами отмеченное и не встретил своей фамилии. Это
была статейка о русских летчиках времен первой мировой
войны. Со страницы журнала глядело на Алексея незнакомое
лицо молодого офицера с маленькими усиками, закрученными
шильцем, с белой кокардой на пилотке, надвинутой на самое
ухо.
— Читай, читай, прямо для тебя, — настаивал Комиссар.
Мересьев прочел. Повествовалось в статье о русском воен-
ном летчике, поручике Валерьяне Аркадьевиче Карповиче. Ле-
тая над вражескими позициями, поручик Карпович был ра-
нен д ногу немецкой разрывной пулей дум-дум. С раздроблен-
ной негой он сумел на своем «Фармане» перетянуть через ли-
нию фронта и сесть у своих. Ступню ему отняли, но молодой
офицер не пожелал увольняться из армии. Он изобрел протез
собственной конструкции. Он долго и упорно занимался гим-
настикой, тренировался и благодаря этому к концу войны вер-
нулся в армию. Он служил инспектором в школе военных пи-
лотов и даже, как говорилось в заметке, «порой рисковал
подниматься в воздух на своем аэроплане». Он был на-
гражден офицерским «Георгием» и успешно служил
в русской военной авиации, пока не погиб в результате
катастрофы.
Мересьев прочел эту заметку раз, другой, третий. Не-
множко напряженно, но в общем лихо улыбался со снимка
молодой худощавый поручик с усталым волевым лицом. Вся
палата безмолвно наблюдала за Алексеем. Он поерошил во-
лосы и, не отрывая от статейки глаз, нащупал рукой на тум-
бочке карандаш и тщательно, аккуратно обвел ее.
— Прочел? — хитровато спросил Комиссар. Алексей мол-
чал, все еще бегая глазами по строчкам. — Ну, что скажешь?
— Но у него не было только ступни.
— А ты же советский человек.
— Он летал на «Фармане». Разве это самолет? Это эта-
жерка. На нем чего не летать? Там такое управление, что ни
ловкости, ни быстроты не надо.
— Но ты ж советский человек! — настаивал Комиссар.
— Советский человек, — машинально повторил Алексей,
все еще не отрывая глаз от заметки; потом бледное лицо его
осветилось каким-то внутренним румянцем и он обвел всех
изумленно радостным взглядом.
522
На ночь Алексей сунул журнал под подушку, сунул и
вспомнил, что в детстве, забираясь на ночь на полати, где
спал он с братьями, клал он так под подушку уродливого,
корноухого медведя, сшитого ему матерью из старой плюше-
вой кофты. И он засмеялся этому своему воспоминанию, за-
смеялся на всю комнату.
Ночью он не сомкнул глаз. Тяжелым сном забылась па-
лата. Скрипя пружинами, вертелся на койке Гвоздев. С при-
свистом, так, что, казалось, рвутся у него внутренности, хра-
пел Степан Иванович. Изредка поворачиваясь, тихо, сквозь
зубы постанывал Комиссар. Но Алексей ничего не слышал. Он
то и дело доставал журнал и при свете ночника смотрел на
улыбающееся лицо поручика. «Тебе было трудно, но ты все-
таки сумел, — думал он. — Мне вдесятеро труднее, но вот
увидишь, я тоже не отстану».
Среди ночи Комиссар вдруг стих. Алексей приподнялся и
увидел, что лежит он бледный, спокойный и, кажется, уже не
дышит. Летчик схватил колокольчик и бешено затряс им.
Прибежала Клавдия Михайловна, простоволосая, с помятым
лицом, с рассыпавшейся косой. Через несколько минут вызвали
ординатора. Щупали пульс, впрыскивали камфору, совали
в рот шланг с кислородом. Возня эта продолжалась около
часа и порой казалась безнадежной. Наконец, Комиссар от-
крыл глаза, слабо, еле заметно улыбнулся Клавдии Михай-
ловне и тихонько сказал:
— Извините, взбулгачил я вас, а без толку. До ада так
и не добрался и мазь-то от веснушек не достал. Так что
вам, родная, придется в веснушках щеголять, ничего не по-
делаешь.
От шутки всем стало легче на душе. Крепок же этот дуб,
может, выстоит он и эту бурю. Ушел ординатор, скрип его бо-
тинок медленно угас в конце коридора, разошлись сиделки, и
только Клавдия Михайловна осталась, усевшись бочком на
кровати Комиссара. Больные уснули, но Мересьев лежал с за-
крытыми глазами, думая о протезах, которые можно было бы
прикреплять к ножному управлению в самолете хотя бы рем-
нями. Вспомнил он, что когда-то, еще в аэроклубе, он слы-
шал от инструктора, старого летчика времен гражданской
войны, что один коротконогий пилот привязывал к педалям
колодочки.
«Я, брат, от тебя не отстану», — убеждал он Карповича.
«Буду, буду летать!», — звенело и пело в голове Алексея,
отгоняя сон. Он лежал тихо, закрыв глаза. Со стороны
можно было подумать, что он крепко спит, улыбаясь
во сне.
И тут услышал он разговор, который потом не раз вспо-
минал в трудные минуты жизни.
523
— Ну, зачем, зачем вы так? Это страшно — смеяться, шу-
тить, когда такая боль. У меня сердце каменеет, когда я ду-
маю, как вам больно. Почему вы отказались от отдельной па-
латы?
Казалось, что говорила это не палатная сестра Клавдия
Михайловна, хорошенькая, ласковая, но какая-то бесплотная.
Говорила женщина страстная и протестующая. В голосе ее
звучало горе и, может быть, нечто большее. Мересьев открыл
глаза. В свете затененного косынкой ночника увидел он на
подушке бледное распухшее лицо Комиссара с тихо и ласково
посверкивающими глазами и мягкий, женственный профиль
сестры.
Свет, падавший сзади, делал ее пышные русые волосы
словно сияющими, и Мересьев, сознавая, что делает нехорошо,
не мог оторвать от нее взгляда.
— Ай-яй-яй, сестреночка... Слезки, вот так раз! Мо-
жет, бромчику примем? — как девочке, сказал ей Ко-
миссар.
— Опять смеетесь. Ну что вы за человек? Ведь это же
чудовищно, понимаете, чудовищно: смеяться, когда нужно пла-
кать, успокаивать других, когда самого рвет на части. Хоро-
ший вы мой, хороший! Вы не смеете, слышите, не смеете так
относиться к себе.
Она долго беззвучно плакала, опустив голову. Л Комис-
сар смотрел на худенькие вздрагивающие под халатом
плечи грустным, ласковым взглядом:
— Поздно, поздно, родная. В личных делах я всегда без-
образно опаздывал, все некогда да недосуг, а теперь, кажется,
опоздал совсем.
Комиссар вздохнул. Сестра выпрямилась и полными слез
глазами, с жадным ожиданием посмотрела на него. Он улыб-
нулся, еще вздохнул и своим обычным, добрым и чуть насмеш-
ливым тоном продолжал:
— Слушайте-ка, умница, историю. Мне вдруг вспомни-
лось. Давно это было, еще в гражданскую войну в Турке-
стане. Да. Эскадрон один увлекся погоней за басмачами да за-
брался в такую пустыню, что кони — а кони были российские,
к пескам непривычные,—падать начали. И стали мы вдруг
пехотой. Да. И вот командир принял решение: вьюки по-
бросать и с одним оружием пешком выходить на большой
город. А до него километров сто шестьдесят — да по голому
песку. Понимаете, умница? Идем мы день, идем второй, идем
третий. Солнце палит, жарит. Нечего пить. Во рту кожа тре-
скаться стала, а в воздухе горячий лесок, под ногами песок
поет, на зубах хрустит, в глазах саднит, в глотку набивается,
ну — мочи нет. Упадет человек на бурун, сунется лицом в
землю и лежит. А комиссаром у нас был Володин Яков
Павлович. На вид хлипкий, интеллигент — историком он был...
524
Но крепкий большевик. Ему бы как будто первому упасть,
а он идет и все людей шевелит: дескать, близко, скоро —
и пистолетом трясет над теми, кто ложится: вставай, при-
стрелю...
На четвертые сутки, когда до города всего километров
пятнадцать осталось, люди вовсе из сил выбились. Шатает
нас, идем, как пьяные, и след за нами неровный, как за ра-
неным зверем. И вдруг комиссар наш песню завел. Голос
у него дрянной, жидкий, и песню завел чепуховую, старую
солдатскую: «Чубарики, чубчики», — а ведь поддержали, за-
пели. Я скомандовал: «Построиться»,— шаг подсчитал, и — не
поверите — легче итти стало.
За этой песней оторвали другую, потом третью. Пони-
маете, сестренка, сухими, потрескавшимися ртами да на та-
кой жаре! Все песни по дороге перепели, какие знали, и до-
шли, и ни одного на песке не оставили... Видите, какая
штука!
— А комиссар? — спросила Клавдия Михайловна.
— А что комиссар? Жив, здоров и теперь. Профессор он,
археолог. Доисторические поселения какие-то из земли выка-
пывает. Голоса он после того, верно, лишился. Хрипит. Да на
что ему голос? Он же не Лемешев... А ну, хватит баек, сту-
пайте, умница, даю вам слово конника больше сегодня не по-
мирать.
Мересьев заснул, наконец, глубоким и покойным сном.
Снилась ему песчаная пустыня, которой он никогда в жизни
не видел, окровавленные, потрескавшиеся рты, из которых
вылетают звуки песни, и этот самый Володин, который во сне
почему-то походил на комиссара Воробьева.
Проснулся Алексей поздно, когда солнечные зайчики ле-
жали уже посреди палаты, что служило признаком полдня, —
и проснулся с сознанием чего-то радостного. Сон? Какой сон...
Взгляд его упал на журнал, который и во сне крепко сжи-
мала его рука. Поручик Карпович все так же натянуто и лихо
улыбался с помятой страницы. Мересьев бережно разгладил
журнал и подмигнул ему.
Уже умытый и причесанный Комиссар с улыбкой следил
за Алексеем.
— Чего ты с ним перемигиваешься? — довольно спро-
сил он.
— Полетим, — ответил Алексей.
— А как же? У него только одной ноги нехватает, а у
тебя обеих?
— Так ведь я ж советский русский! — отозвался Ме-
ресьев.
Он произнес эти два слова так, как будто они гарантиро-
вали ему, что он обязательно превзойдет поручика Карповича
и будет летать.
525
Враги неслись навстречу друг другу на полном газу.
«Лавочкин-5» и «Фокке-Вульф-190» были быстроходными
самолетами. Враги сближались со скоростью, превышающей
скорость звука.
Алексей Мересьев и неизвестный ему немецкий ас из зна-
менитой эскадры «Рихтгофен» шли на атаку в лоб. Лобовая
атака в авиации продолжается мгновения, за которые самый
проворный человек не успеет закурить папиросу. Но эти мгно-
вения требуют от летчика такого нервного напряжения, та-
кого испытания всех духовных сил, какого в наземном бою
хватило бы на целый день сражения.
Представьте себе два скоростных истребителя, несущихся
прямо друг на друга на полной боевой скорости. Самолет
врага растет на глазах. Вот он мелькнул во всех деталях,
видны его плоскости, сверкающий круг винта, черные точки
пушек. Еще мгновение — и самолеты столкнутся и разлетятся
в такие клочья, по каким нельзя будет угадать ни машину, ни
человека. В это мгновение испытываются не только воля пи-
лота, но и все его духовные силы. Тот, кто малодушен, кто не
выдерживает чудовищного нервного напряжения, кто не чув-
ствует себя в силах погибнуть для победы, тот инстинктивно
рванет ручку на себя, чтобы перескочить несущийся на него
смертельный ураган, и в следующее мгновение его самолет
полетит вниз с распоротым брюхом или отсеченной пло-
скостью. Спасения ему нет. Опытные летчики отлично это
знают, и лишь самые храбрые из них решаются на лобовую
атаку.
Враги бешено мчались друг на друга.
Алексей понимал, что навстречу ему идет не мальчишка
из так называемого призыва Геринга, наскоро обученный ле-
тать по сокращенной программе и брошенный в бой, чтобы
заткнуть дыру, образовавшуюся в немецкой авиации вслед-
ствие огромных потерь на Восточном фронте. Навстречу Ме-
ресьеву шел ас из «Рихтгофена», на машине которого, навер-
няка, была изображена в виде самолетных силуэтов не одна
воздушная победа. Этот не оплошает, не уклонится, не удерет
из схватки.
— Держись, «Рихтгофен»! — промычал сквозь зубы Алек-
сей и, до крови закусив губу, сжавшись в комок твердых мус-
кулов, впился глазами в цель, всей своей волей заставляя
себя не закрывать глаз перед несущейся на него вражеской
машиной.
Он так напрягся, что ему показалось, будто за светлым
полукружьем своего винта он видит прозрачный щиток ка-
бины противника и сквозь него — два напряженно смотрящих
на него человеческих глаза. Только глаза, горящие неистовой
526
ненавистью. Это было видение, вызванное нервным напряже-
нием. Но Алексей ясно видел их. «Все», — подумал он, еще
плотнее стиснув в тугой комок все свои мускулы. Все! Смотря
вперед, он летел навстречу нарастающему вихрю. Нет, не-
мец тоже не отвернет. Все!
Он приготовился к мгновенной смерти. И вдруг где-то,
как ему показалось, на расстоянии вытянутой руки от его са-
молета, немец не выдержал, скользнул вверх, и, когда впе-
реди, как вспышка молнии, мелькнуло освещенное солнцем
голубое брюхо, Алексей, нажав сразу все гашетки, распорол
его тремя огненными струями. Он тотчас же сделал мертвую
петлю и, когда земля проносилась у него над головой, увидел
на ее фоне медленно и бессильно порхающий самолет. Не-
истовое торжество вспыхнуло в нем. Он закричал: — Оля! —
позабыл обо всем и стал вычерчивать в воздухе крутые круги,
провожая немца в его последний путь до самой красневшей
от бурьяна земли, пока немец не ударился о нее, подняв це-
лый столб черного дыма.
1946 г.
☆
М. ИСАКОВСКИЙ
УКРАИНА МОЯ, УКРАИНА!
Памяти неизвестного лейтенанта,
геройски погибшего в боях 33 Украину.
Пробил час, наступило мгновенье,
И в неясной предутренней мгле
Поднимались войска в наступленье,
Шли войска к украинской земле;
Шли на запад по снежным равнинам
Земляки, побратимы, друзья...
Украина моя, Украина,
Мать родная моя!
Все, что думалось, чудилось, пелось,
Все на этом лежало пути...
Раньше всех лейтенанту хотелось
До своей Украины дойти.
Вся в цвету вспоминалась калина,
Что под вечер ждала соловья...
Украина моя, Украина,
Мать родная моя!
527
Сколько б верст до тебя ни осталось,—
Мы к порогу придем твоему...
Но упал лейтенант, и казалось.
Что уже не подняться ему:
Налетела немецкая мина,
Жаркой крови хлестнула струя...
Украина моя, Украина,
Мать родная моя!
Всю тебя искромсали, скрутили,
Исковеркали всю чужаки...
— Поднимите меня, побратимы,
Дайте на ноги встать, земляки!
Я рядов боевых не покину,
Пусть умру, но дойду до нее...
Украина моя, Украина,
Сердце мое!..
Мы противиться были не в силах,
Возразить не могли ничего, —
В те часы даже смерть отступила
Перед жгучим желаньем его.
Он поднялся: — За мною, орлята! —
И взметнулась людская волна.
И видны уже белые хаты,
Украина видна!..
Он дошел до родимого края,
С честью выполнил воинский долг,
Но, последние силы теряя,
Покачнулся, упал и замолк.
Скорбно шапки снимала дружина —
Земляки, побратимы, друзья...
Украина моя, Украина,
Ненько моя!..
1943 г.
☆
528
А. ТВАРДОВСКИЙ
ВАСИЛИИ ТЕРКИН
(Главы из поэмы)
Поэма „Василин Теркин" (книга про бойца)
написана А. Твардовским в годы Великой Оте-
чественной войны. В ней поэт создал муже-
ственный образ русского советского воина,
жизнерадостного, смышленого, преодолеваю-
щего все трудности суровой боевой жизни,
беззаветно любящего сбою Родину и пылающего
жгучей ненавистью к врагу.
О НАГРАДЕ
— Нет, ребята, я не гордый.
Не загадывая вдаль,
Так скажу: зачем мне орден?
Я согласен на медаль.
На медаль. И то не к спеху.
Вот закончили б войну,
Вот бы в отпуск я приехал
На родную сторону.
Буду ль жив еще? — едва ли.
Тут воюй, а не гадай.
Но скажу насчет медали:
Мне ее тогда подай.
Обеспечь, раз я достоин.
И понять вы все должны:
Дело самое простое —
Человек пришел с войны.
Вот пришел я с полустанка
В свой родимый сельсовет.
Я пришел, а тут гулянка!
Нет гулянки? Ладно, нет.
Я в другой колхоз
и в третий —
Вся округа на виду.
Где-нибудь я в сельсовете
На гулянку попаду.
И, явившись на вечорку,
Хоть не гордый человек,
Я б не стал курить махорку,
А достал бы я «Казбек».
И сидел бы я, ребята,
Там как раз, друзья мои,
Где мальцом под лавку прятал
Ноги босые свои.
34 За нашу Советскую Родину
529
И дымил бы папиросой,
Угощал бы всех вокруг
И на всякие вопросы
Отвечал бы я не вдруг.
— Как, мол, что? — Бывало всяко.
— Трудно все же? — Как когда.
— Много раз ходил в атаку?
— Да, случалось иногда.
И девчонки на вечорке
Позабыли б всех ребят,
Только слушали б девчонки,
Как ремни на мне скрипят.
И шутил бы я со всеми,
И была б меж них одна...
И медаль на это время
Мне, друзья, вот так нужна!
Ждет девчонка, хоть не мучай,
Слова, взгляда твоего...
— Но, позволь, на этот случай
Орден тоже ничего?
Вот сидишь ты на вечорке,
И девчонка — самый цвет.
— Нет, — сказал Василий Теркин.
И вздохнул. И снова: — Нет.
Нет, ребята. Что там орден.
Не загадывая вдаль,
Я ж сказал, что я не гордый,
Я согласен на медаль...
♦ *
*
Теркин, Теркин, добрый малый,
Что тут смех, а что печаль,
Загадал ты, друг, не мало,
Загадал далеко вдаль.
Были листья — стали почки,
Почки стали вновь листвой,
Но не носит писем почта
В край родной, смоленский, твой.
Где девчонки, где вечорки,
Где родимый сельсовет?
Знаешь сам, Василий Теркин,
Что туда дороги нет.
530
Нет дороги, нету права
Побывать в родном селе.
Страшный бой идет, кровавый,
Смертный бой не ради славы, —
Ради жизни на земле.
ГАРМОНЬ
По дороге прифронтовой,
Запоясан, как в строю,
Шел боец в шинели новой.
Догонял свой полк стрелковый,
Роту первую свою.
Шел легко и даже браво
По причине по такой,
Что махал своею правой,
Как и левою рукой.
Отлежался. Да к тому же
Щелкал по лесу мороз
Защемлял в пути все туже,
Подгонял, подмышки нес.
Вдруг — сигнал за поворотом,
Дверцу выбросил шофер,
Тормозит: — Садись, пехота,
Щеки снегом бы натер.
Далеко ль?
— На фронт обратно.
Руку вылечил. — Понятно.
Не герой? — Покамест нет.
— Доставай тогда кисет.
Курят, едут. Гроб — дорога:
Меж сугробами — туннель.
Чуть ли что, свернешь немного,
Как свернул — снимай шинель.
— Хорошо, как есть лопата.
— Хорошо, а то беда.
— Хорошо — свои ребята.
— Хорошо. Да как когда...
Грузовик гремит трехтонный.
Вдруг колонна впереди.
Будь ты пеший или конный,
А с машиной — стой и жди.
34*
531
С толком пользуйся стоянкой.
Разговор — не разговор.
Наклонился над баранкой,
Смолк шофер,
Заснул шофер.
Сколько суток полусонных,
Сколько верст в пурге слепой
На дорогах занесенных
Он оставил за собой...
От глухой лесной опушки
До невидимой реки
Встали танки, кухни, пушки,
Тягачи, грузовики,
Легковые — криво, косо,
В ряд, не в ряд, вперед-назад.
Гусеницы и колеса
На снегу еще визжат.
На просторе ветер резок,
Зол мороз вблизи железа,
Дует в душу, входит в грудь —
Не дотронься как-нибудь.
— Вот беда! Во всей колонне
Завалящей нет гармони,
А мороз — ни стать, ни сесть...
Снял перчатки, трет ладони,
Слышит вдруг:
— Гармонь-то есть...
Уминая снег зернистый,
Впеременку, — пляс не пляс,—
Возле танка два танкиста
Греют ноги про запас.
— У кого гармонь, ребята?
— Да она-то здесь, браток, —
Оглянулся виновато
На водителя стрелок.
— Так сыграть бы на дорожку?
— Да сыграть — оно б не вред.
— В чем же дело? Чья гармошка?
— Чья была, того, брат, нет.
И сказал уже водитель
Вместо друга своего:
— Командир наш был любитель...
Схоронили мы его.—
532
— Так... —
С неловкою улыбкой
Поглядел боец вокруг,
Словно он кого ошибкой,
Не хотя, обидел вдруг.
Поясняет осторожно,
Чтоб на том покончить речь:
— Я считал, сыграть-то можно,
Думал, что ж ее беречь.—
А стрелок:
— Вот в этой башне
Он сидел в бою вчерашнем...
Трое — были мы друзья. —
— Да нельзя, так уж нельзя.
Я ведь сам понять умею,
Я вторую, брат, войну...
И ранение имею,
И контузию одну.
И опять же, посудите,
Может, завтра — с места в бой.
— Знаешь что,— сказал водитель, —
Ну, сыграй ты, шут с тобой! —
Только взял боец трехрядку,
Сразу видно — гармонист.
Для начала, для порядку
Кинул пальцы сверху вниз.
Что-то медленно по слуху
Подбирал, как будто лень,
На гармонь склонившись ухом,
Шапку сдвинув набекрень.
Позабытый деревенский
Вдруг завел, глаза закрыв.
Стороны родной смоленской
Грустный памятный мотив.
И от той гармошки старой,
Что осталась сиротой,
Как-то вдруг теплее стало
На дороге фронтовой.
От машин заиндевелых
Шел народ, как на огонь.
И кому какое дело:
Кто играет, чья гармонь.
533
Только двое тех танкистов,
Тот водитель и стрелок,
Все глядят на гармониста,—
Словно что-то невдомек.
Что-то чудится ребятам,
В снежной крутится пыли.
Будто виделись когда-то,
Словно где-то подвезли...
И, сменивши пальцы быстро,
Он, как будто на заказ,
Вдруг повел о трех танкистах,
Трех товарищах рассказ.
Не про них ли
слово в слово,
Не о том ли песня вся?
И потупились сурово
В шлемах кожаных друзья.
А боец зовет куда-то,
Далеко, легко ведет.
— Ах, какой вы все, ребята,
Молодой еще народ.
Я не то еще сказал бы,—
Про себя поберегу,
Я не так еще сыграл бы,—1
Жаль, что лучше не могу.
Я забылся на минутку,
Заигрался на ходу,
И давайте я на шутку.
Это все переведу.
Обогреться, потолкаться
К гармонисту все идут.
Обступают.
— Стойте, братцы,
Дайте на руки подуть.
— Отморозил парень пальцы,—
Надо помощь скорую.
— Знаешь, брось ты эти вальсы,
Дай-ка ту, которую...
И опять долой перчатку,
Оглянулся молодцом
И как будто ту трехрядку
Повернул другим концом.
И забыто — не забыто,
Да не время вспоминать,
534
Где и кто лежит убитый
И кому еще лежать.
И кому траву живому
На земле топтать потом,
До жены притти, до дому,
Где жена и где тот дом!
Плясуны на пару пара
С места кинулися вдруг.
Задышал морозным паром,
Разогрелся тесный круг.
— Веселей кружитесь, дамы,
На носки не наступать! —
И бежит шофер тот самый,
Опасаясь опоздать.
Чей кормилец, чей поилец,
Где пришелся ко двору?
Крикнул так, что расступились:
— Дайте мне, а то помру!
И пошел, пошел работать,
Наступая и грозя,
Да как выдумает что-то,
Что и высказать нельзя.
Словно в праздник на вечорке
Половицы гнет в избе,
Прибаутки, поговорки
Сыплет под ноги себе.
Подает за штукой штуку:
— Эх, жаль, что нету стуку,
Эх, друг,
Кабы стук,
Кабы вдруг —
Мощеный круг!
Кабы валенки отбросить,
Подковаться на каблук,
Припечатать так, чтоб сразу
Каблуку тому—каюк!
А гармонь зовет куда-то,
Далеко, легко ведет.
Нет, какой вы все, ребята,
Удивительный народ.
Хоть бы что ребятам этим,
С места — в воду и в огонь-
Все, что может быть на свете,
Хоть бы что — гудит гармонь.
535
Выговаривает чисто,
До души доносит звук.
И сказали два танкиста
Гармонисту:
— Знаешь, друг...
Не знакомы ль мы с тобою,
Не тебя ли это, брат,
Что-то помнится, из боя
Доставляли мы в санбат?
Вся в крови была одежа,’
И просил ты пить, да пить...
Приглушил гармонь:
— Ну, что же,
Очень даже может быть.
— Нам теперь стоять в ремонте,
У тебя маршрут иной.
— Это точно!
— А гармонь-то,
Знаешь что, бери с собой!
Забирай, играй в охоту,
В этом деле ты мастак,
Весели свою пехоту...
— Что вы, хлопцы, как же так?
— Ничего,— сказал водитель,—
Так и будет. Ничего.
Командир наш был любитель,
Это — память про него...
И с опушки отдаленной,
Из-за тысячи колес,
Из конца в конец колонны:
«По машинам!» — донеслось.
И опять увалы, взгорки,
Снег да елки с двух сторон.
Едет дальше Вася Теркин,—
Это был, конечно, он...
НА ДНЕПРЕ
За рекой еще Угрою,
Что осталась позади,
Генерал сказал герою:
— Нам с тобою по пути...
Вот, казалось, парню счастье,
Наступать расчет прямой:
Со своей гвардейской частью
На войне придет домой.
536
Но едва ль уже мой Теркин,
Жизнью тертый человек,
При девчонках на вечорке
Помышлял курить «Казбек»...
Все же, с каждым переходом,
С каждым днем, что ближе к ней,
Сторона, откуда родом,
Земляку была больней.
И в пути, в горячке боя,
На привале и во сне
В нем жила сама собою
Речь к родимой стороне.
— Мать-земля моя родная,
Сторона моя лесная,
Приднепровский отчий край,
Здравствуй, сына привечай!
Здравствуй, пестрая осинка,
Ранней осени краса,
Здравствуй, Ельня, здравствуй, Глинка,
Здравствуй, речка Лучеса...
Мать-земля моя родная,
Я твою изведал власть,
Как душа моя больная
Издали к тебе рвалась!
И загнул такого крюку,
Я прошел такую даль
И видал такую муку
И такую знал печаль.
Мать-земля моя родная,
Дымный дедовский большак,
Я про то не вспоминаю,
Не хвалюсь, а просто так...
Я иду к тебе с востока,
Я тот самый, не иной.
Ты взгляни, вздохни глубоко,
Встреться наново со мной.
Мать-земля моя родная,
Ради радостного дня,
Ты прости,— за что, не знаю,—
Только ты прости меня...
537
Так в пути, в горячке боя,
В суете хлопот и встреч,
В нем жила сама собою
Эта песня или речь.
Но война — ей все едино,
Все — хорошие края:
Что Кавказ, что Украина,
Что Смоленщина твоя.
Через реки и речонки,
По мостам, и вплавь, и вброд,
Мимо, мимо той сторонки
Шла дивизия вперед.
А левее той порою,
Ранней осенью сухой,
Занимал село героя
Генерал совсем другой...
Фронт полнел, как половодье,
Вширь и вдаль. К Днепру, к Днепру,
Кони шли, прося поводья,
Как с дороги ко двору.
И в пыли, рябой от пота,
Фронтовой смеялся люд:
Хорошо идет пехота,
Раз колеса отстают.
Нипочем, что уставали
По пути к большой реке
Так, что ложку на привале
Не могли держать в руке.
Вновь сильны святым порывом,
Шли вперед своим путем,
Со страдальчески-счастливым,
От жары открытым ртом.
Слева наши, справа наши,
Не отстать бы на ходу.
— Немец кухни с теплой кашей
Второпях забыл в саду.
— Подпереть его, да в воду.
— Занял берег, сукин сын!
— Говорят, уж занял с ходу
Населенный пункт Берлин...
538
Золотое бабье лето
Оставляя за собой,
Шли войска — и вдруг с рассвета
Наступил днепровский бой...
Может быть, в иные годы,
Очищая русла рек,
Все, что скрыли эти воды,
Вновь увидит человек.
Обнаружит в илах сонных,
Извлечет из рыбьей мглы,
Как стволы дубов мореных,
Орудийные стволы.
Русский танк с немецким в паре,
Что нашли один конец,
И обоих полушарий
Сталь, резину и свинец.
Хлам войны — понтона днище,
Трос оборванный в песке
И топор без топорища,
Что сапер держал в руке...
Может быть, куда как пуще
И об этом топоре
Скажет кто-нибудь в грядущей
Громкой песне о Днепре.
О страде неимоверной
Кровью памятного дня.
Но о чем-нибудь, наверно,
Он не скажет за меня.
Пусть не мне еще с задачей
Было сладить. Не беда.
В чем-то я его богаче,
Я ступал в тот след горячий.
Я там был. Я жил тогда.
Если с грузом многотонным
Отстают грузовики,
И когда-то мост понтонный
Доберется до реки,—
Под огнем не ждет пехота,
Уставной держась статьи,
За паром идут ворота,
Доски, бревна — за ладьи.
539
К ночи будут переправы,
В срок поднимутся мосты,
А ребятам берег правый
Свесил на воду кусты.
Подплывай, хватай за гриву,
Словно доброго коня.
Передышка под обрывом
И защита от огня.
Не беда, что с гимнастерки,
Со всего ручьем течет...
Точно так Василий Теркин
И вступил на берег тот.
На заре туман кудлатый,
Спутав дымы и дымки,
В берегах сползал куда-то,
Как река поверх реки.
И еще не настоящим
Берег чудился родной:
Чем-то странным и щемящим,
Новизной и стариной...
— Тут бы, братцы... Тут бы знамя
Развернуть. Гляди весь мир:
Наступаем. Днепр за нами!
А, товарищ командир?..
— Погоди, маленько рано,—
Не сказал, подумал тот,—
Знамя сзади под охраной
В полковых тылах идет.
И еще в разгаре боя.
Нынче, может быть, вот-вот, —
Вместе с берегом, с землею
Будет в воду сброшен взвод.
Впрочем, всякое привычно,
Срок войны, что жизни век.
От заставы пограничной
До Москвы-реки столичной
И обратно — столько рек!
Вот уже боец последний
Вылезает на песок.
И жует сухарь немедля,
Потому — в Днепре намок.
540
Мокрый сам, шуршит штанами.
Ничего! — на то десант.
— Наступаем. Днепр за нами.
А, товарищ лейтенант?..
Бой гремел за переправу,
А внизу, южнее чуть,—
Немцы с левого на правый,
Запоздав, держали путь.
Но уже не разминуться,
Теркин строго говорит:
— Пусть на левом в плен сдаются,
Здесь пока прием закрыт.
А на левом с ходу, с ходу
Подоспевшие штыки
Их толкали в воду, в воду,
А вода себе — теки...
И еще меж берегами
Без разбору, наугад,
Бомбы сваи помогали
Загонять, стелить накат.
Но уже из погребушек,
Из кустов, лесных берлог
Шел народ — родные души —
По обочинам дорог...
К штабу на берег восточный
Плелся стежкой, стороной
Некий немец беспорточный,
Веселя народ честной.
— С переправы?
— С переправы.
Только-только из Днепра.
— Плавал, значит?
— Плавал, дьявол,
Потому пришла жара...
— Сытый, чорт!
Чистопородный.
— В плен спешит, как на привал...
Но уже любимец взводный,
Теркин, в шутки не встревал.
Он курил, смотрел не строго,
Думой занятый своей.
За спиной его дорога
Много раз была длинней.
541
И молчал он не в обиде,
Не кому-нибудь в упрек,
Просто, больше знал и видел,
Потерял и уберег...
— Мать-земля моя родная,
Вся смоленская родня,
Ты прости, — за что, не знаю,—
Только ты прости меня.
Не в плену тебя жестоком
По дороге фронтовой,
А в родном тылу глубоком
Оставляет Теркин твой.
Минул срок годины горькой,
Не воротится назад...
— Что ж ты, брат, Василий Теркин,
Плачешь вроде?..
— Виноват...
1941—1945 гг.
☆
И. козлов
В ТЫЛ ВРАГА
(Из книги «В Крымском подполье»)
Иван Андреевич Козлов — большевик, пар-
тийный работник. В своей книге воспо-
минаний „В крымском подполье" он просто и
убедительно рассказал о партийном руководстве
мужественной борьбой советских партизан и
патриотов-подпольщиков против немецко-фа-
шистских оккупантов в Крыму во время Вели-
кой Отечественной войны.
В напечатанном отрывке показано, как
И. А. Козлов, получив партийное задание, от-
правляется в тыл врага, в г. Симферополь для
организации подпольной борьбы с фашистами.
В Сочи все крымское руководство помещалось в неболь-
шой двухэтажной гостинице, закрытой с улицы густой зеленые
тополей и кипарисов. Я встретил много друзей и знакомых по
работе в Крыму. Все жили здесь на положении «командиро-
вочных», по-холостяцки, по нескольку человек в комнате,
храня свои «канцелярии» в карманах и портфелях.
Обком деятельно готовился к возвращению в Крым, осво-
бождение которого быстро приближалось.
542
По вызову обкома уже съехалось много партийных и со-
ветских работников: и ответственных, и технических, и все
они, как говорят, «сидели на колесах».
Комплектовались партийные и советские органы для горо-
дов и районов Крыма. Устанавливалась связь с эвакуирован-
ными из Крыма заводами и фабриками. Разыскивались по
Кубани и Кавказу скот, тракторы, сельскохозяйственные маши-
ны и другое эвакуированное имущество совхозов и колхозов.
Владимир Семенович встретил меня очень тепло, расспро-
сил о здоровье, о семье. Разговор быстро перешел на волную-
щую обоих нас тему — о положении в Крыму.
— Там дела жаркие,— Владимир Семенович потирал
руки,— партизаны крепко лупят фрицев.
— Вы связаны с Крымом?
— А как же! Имеем с партизанами регулярную связь по
радио и самолетами. Снабжаем отряды продовольствием,
обмундированием, оружием и боеприпасами. Из леса вывозим
на самолетах раненых, больных и лечим их здесь в госпи-
талях.
— А как с подпольем?
Он нахмурился.
— С подпольщиками хуже. В некоторых местах есть
патриотические группы. Кое-где удалось установить с ними
связь, но за последние месяцы много провалов. Народ горячий,
к конспирации относится пренебрежительно, в результате в
организации проникли непроверенные люди, даже провока-
торы. Много подпольщиков погибло в гестапо. — Он прошелся
по комнате. — Сюда народа съехалось, хоть отбавляй! Доза-
резу нужно послать опытного работника в Симферополь для
руководства партийным подпольем. Пересмотрели, перемыли
весь наш актив по косточкам, а такого человека не нашли.
Я ждал, что он скажет дальше, но Владимир Семенович
молчал.
— Если вы не возражаете, я согласен еще раз побывать
в подполье,— сказал я.
— Никогда не сомневался в вас,— Владимир Семенович
довольно улыбнулся.— Лучшего подпольщика нам не найти.
По секрету сказать, в ЦК меня ругали, что мы вас расконспи-
рировали в Керчи.
— Ну вот, давайте я и проберусь в Симферополь.
— Но ведь в Симферополе вас хорошо знают.
— А я после Керчи себя гораздо увереннее чувствую.
Немцев мы перехитрим! Они нас недооценивают. Кстати,
сколько населения теперь в Симферополе?
— Говорят, на половину уменьшилось, осталось около
пятидесяти тысяч. А что?
— Я думаю, Владимир Семенович, если там найдется
тысяча предателей, то сорок девять тысяч наших советских
543
людей всегда помогут мне укрыться от врага и делать то, что
нужно.
Он засмеялся.
— Раз так, давайте готовиться. Сейчас здесь Павел Ро-
манович. Он был представителем обкома у партизан. Обста-
новку в Крыму хорошо знает. Мы его утвердили секретарем
нового областного подпольного центра. На днях он опять ле-
тит в лес. Повидайтесь с ним, поговорите, а потом все решим.
В тот же день я встретился с Павлом Романовичем. Мы
хорошо знали друг друг по работе в обкоме.
Павел Романович мало изменился: все такой же тяжело-
весный, говорит подробно, обстоятельно. Только в черных во-
лосах стала заметна седина.
— Ты, старина, хорошо сделал, что приехал,— сказал
Павел Романович. — Полетим вместе. В лесу ребята замеча-
тельные. Я там был с сентября сорок второго по июль сорок
третьего года. Вызвали меня с докладом в обком, потом в
Москву и ЦК, потом поехал в Среднюю Азию повидаться с
семьей. Недавно только вернулся из этого кругосветного путе-
шествия. Что Там, в Симферополе, произошло с подпольщи-
ками за последнее время — толком не знаю. Ознакомься с
материалами. В обкоме имеются докладные мои и командира
бригады Лугового. Это секретарь Зуйского райкома партии.
— Я его знаю хорошо. Ну, что ж. Когда полетим?
— На днях. Все, что нужно тебе для подполья, добывай
здесь. На лес не надейся.
Я стал спешно готовиться. Из материалов обкома узнал,
что в Крыму существуют три основных подпольных центра.
Первым — Феодосийским — руководила Нина Михайловна
Листовничая, беспартийная, до войны заведывавшая детскими
яслями. В Сейтлерском районе — Иван Сергеевич Дьяченко.
И, наконец, в Симферополе уполномоченным от обкома был
Иван Яковлевич Бабичев. Сам он в городе не жил, только
приходил из леса на несколько дней и уходил обратно.
Когда начались провалы, Бабичева перестали посылать,
так как провокатор знал его в лицо. Потом Бабичев заболел,
и его эвакуировали в тыл.
Этого Бабичева я и должен был заменить, но с тем, чтобы
постоянно жить в Симферополе, на месте руководить под-
польем и держать связь с лесом.
В Симферополе существовали подпольные организации
«дяди Вани», «дяди Яши», «Димы», «дяди Володи» и другие.
Каждая из них объединяла несколько патриотических групп,
возникших в сорок втором году.
В марте сорок третьего года подпольщикам удалось свя-
заться с лесом, но уже в июне начались провалы, аресты, и
связь порвалась.
544
Штаб партизан попытался связаться с подпольщиками
через своих разведчиков Беспалова, Сбойчакова и представи-
теля симферопольской молодежной организации Семена Куса-
кина, но при первом же появлении в городе все они были
схвачены гестаповцами и погибли.
Создалась чрезвычайно сложная обстановка.
Меня предупредили, что к партизанам просачивается не-
мецкая агентура и что в лесу мне нужно сохранить строгую
конспирацию.
В керченском подполье я был столяром-хозяйчиком. Для
Симферополя требовалась другая профессия. Я умел чинить
обувь и решил стать рабочим-сапожником. Купил на базаре
засаленную и заплатанную одежду, сапожные инструменты,
гвозди и обрезки кожи.
Мне изготовили фиктивные документы. Из кладовой об-
кома я получил на дорогу продукты. Все свои вещи уложил
в купленный на базаре старый мешок. Написал письмо жене.
Прощаясь со мной, Владимир Семенович записал мои но-
вые «позывные»: в лесу я буду Василий Иванович, сапожник-
партизан, а в Симферополе — по паспорту Иван Андреевич
Бунаков, по кличке «Андрей».
Чтобы лучше замаскировать свой отъезд, я взял команди-
ровку в Краснодар.
— Куда вы собираетесь? — спросил меня один из работа
ников.
— Посылают в командировку.
— Надолго?
— Пока не выполню задание.
На другой день мы с Павлом Романовичем должны были
вылететь. На аэродром нас провожали секретари обкома пар-
тии и несколько руководящих работников, связанных с парти-
занским движением в Крыму.
Погода была тихая, жаркая. Небо ясное. Я думал, что мы
полетим в закрытом военном самолете, и оделся по-летнему.
Владимир Семенович удивленно оглядел меня.
— Разве у вас нет теплой одежды и шапки?'
— А зачем?
— Как зачем? Вы полетите вон на тех «уточках». Замерз-
нете.
И он подвел меня к двум маленьким учебным самолетам
«У-2» с открытыми кабинами.
— Неужели на этих полетим? — спросил я с недоумением
и некоторой тревогой, осматривая самолеты.
— А что вы думали? Это замечательные машины. Они
уже сослужили большую службу партизанам.
35 За нашу Советскую Родину 545
)
Тут же на аэродроме он достал для меня меховую жи-
летку, кожаный шлем и шерстяные перчатки. Мне пришлось
расконспирировать свои «секретные фонды», приготовленные
для подполья. Вытащил из мешка купленные на базаре брюки,
пиджак, тужурку и все это натянул на себя. Вид у меня по-
лучился, очевидно, довольно комичный и для воздушного
путешественника не подходящий. Наблюдавшие за моим пере-
одеванием товарищи смеялись.
— Сразу видно, что подпольщик.
— Смотрите не подкачайте,— Владимир Семенович крепко
обнял меня.
Взобравшись на самолет, я с трудом уселся в открытой и
тесной кабинке. Кое-как затолкал свой мешок под ноги, а
фляжку с вином сунул себе в карман для подкрепления в не-
обычной дороге. «Уточка» наша зашумела, быстро запрыгала
по полю и незаметно оторвалась от земли. Глянул вниз.
Товарищи дружно махали нам носовыми платками и голов-
ными уборами.
— Прощайте, дорогие друзья! — крикнул я и тоже бодро
замахал перчаткой.
Но ветер остервенело рванул ее, и перчатка мгновенно
исчезла за самолетом.
Я смущенно покосился на летчика, спокойно сидевшего
впереди, в своей кабине. Спрятав зябнувшие пальцы в рукава,
я плотно прижался к стенке сиденья. Под нами ползли зеле-
ные горы, пестрые поля и деревни. Я любовался густой сине-
вой безоблачного неба. О том, что ждет меня впереди, в эти
часы как-то не думалось.
Начинало темнеть, когда мотор вдруг замолк, самолет
начал снижаться и приземлился где-то в открытом поле. Лет-
чик вылез из кабины и подошел ко мне.
— Выходите, отдохнем.
— Где мы?
— В Краснодаре, на Пашковском аэродроме.
Он пояснил, что здесь мы должны запастись горючим, и
когда совсем стемнеет, полетим прямо в Крым. На поле стояли
величественные четырехмоторные бомбардировщики, около
них мелькали люди с факелами, готовили машины к боевому
вылету.
— Скажите, нас немцы будут обстреливать? — спросил я
летчика.
— Всяко бывает.
— Почему же у нас нет парашютов?
Летчик улыбнулся.
— Вы не беспокойтесь, мне не в первый раз. Сидите в ка-
бине спокойно. Можете спать. Все будет в порядке.
Подошел Павел Романович.
— Ну, как, старина, жив?
546
— Жив. А ты знаешь, где и как мы будем садиться?
— Знаю. Большой наш аэродром заняли немцы. Сядем у
Иваненковой казармы. По сигналам.
Я не знай ни Большого аэродрома, ни Иваненковой ка-
зармы, но расспрашивать больше не стал. Мы зашли в зем-
лянку, освещенную коптилкой. Сидящие за столом пилоты
оборвали разговор. Узнав, что мы летим к партизанам, они
оживились. Хорошо угостили нас и рассказали несколько
интересных эпизодов из своей летной жизни.
Задержавшись в ожидании подвоза горючего из Красно-
дара, мы вылетели в Крым с опозданием на три часа, когда,
по расчетам летчика, наши «уточки» уже должны быть у пар-
тизан.
Мы беспокоились, что высланные для приемки самолетов
партизаны не дождутся нас и уйдут с аэродрома.
Ночь была темная и холодная. Земля погрузилась в глу-
бокий мрак. Лишь изредка мелькали одинокие огоньки. Перед
нашим самолетом то опускалась, то поднималась красная
звездочка. Другой самолет предупреждал о своем местона-
хождении, словно указывая нам путь.
Позади появилось небольшое зарево. Оно быстро крас-
нело, расширялось. Из-за горизонта показалась огромная луна.
Поднимаясь на небо, луна становилась меньше, но ярче осве-
щала серые крылья наших самолетов. Я с тревогой погляды-
вал то на море, над которым мы уже летели, то на луну,
опасаясь, как бы эта неожиданная спутница не выдала нас
немцам.
Вдали зачернели берега. Я, не отрываясь, смотрел вниз
на силуэты гор, ища таинственные сигналы партизан. Вдруг
под нами вспыхнул костер, за ним второй, третий. Они обра-
зовали букву Т. Наши самолеты, сделав круг, пошли на по-
садку и приземлились.
Нас окружили вооруженные люди. Мне помогли выбраться
из кабины, вытащили мой мешок и привезенную нами почту.
Костры сразу были потушены.
— Как обстановка? —тихо спросил летчик.
— Противник недалеко.
Летчик заторопился. Осмотрел самолет и, попрощавшись,
вскочил в кабинку.
Как только «уточки» поднялись в воздух и скрылись за
горами, ко мне подошел Павел Романович с коренастым,
среднего роста, партизаном. Это был Луговой.
— Ну, партизанский командир, вот тебе новое пополне-
ние,— сказал Павел Романович Луговому. И, обращаясь ко
мне, добавил: — Сейчас пойдем. Держись ребят, не отставай,
чтобы не заблудиться.
35*
547
Луговой крепко пожал мне руку, и они ушли вперед.
Партизаны, а с ними и я, двинулись к лесу. Ко мне подошел
какой-то человек.
— Вы товарищ Козлов? — шопотом спросил он.
Я вздрогнул.
— Нет!
Луна ярко светила. Приглядевшись, я узнал знакомого
инженера из керченских каменоломен.
— Я — Кущенко Андрей из Керчи. Помните?
— Хорошо помню и узнаю тебя, Андрей.— Я взял его под
руку. — Только запомни: в лесу я не Козлов, а Васи-
лий Иванович. Никого не знаю и меня никто не должен
знать.
— Понятно. Давайте ваш мешок, я помогу.
1947 г.
☆
Н. БОГДАНОВ
БЕСПРИМЕРНАЯ СТОЙКОСТЬ ГВАРДЕЙЦА
Предоставим слово свидетелям:
«Я, комсорг 2 батальона гвардейского стрелкового полка
гвардии старший лейтенант Кустов Петр Алексеевич, нахо-
дясь в боевых порядках своего полка, прорвавшего оборону
немцев вблизи деревни Шалашино, Оршанского района, Ви-
тебской области, проходил немецкими позициями и зашел
в штабной блиндаж. Блиндаж представлял собой просторное
помещение, стены его были обиты стругаными досками, по-
средине стоял большой стол, стены были увешаны плакатами,
среди них два портрета Гитлера.
Взглянув на правую стену блиндажа, я увидел присло-
ненного, как мне показалось, человека, обнаженного, с рас-
кинутыми руками. Подойдя ближе, я разглядел, что человек
этот прибит гвоздями к доскам блиндажа. Тело его было рас-
пято на специальной крестовине из досок. Одна доска прохо-
дила вдоль спины, а вторая — поперек, на высоте плеч. Так
что получался крест. Руки человека были прибиты к этому
кресту гвоздями. Гвозди были большие и загнаны по самые
шляпки. Два гвоздя торчали во лбу, представляя собой ко-
стыли без шляпок. Они пронизывали голову насквозь повыше
глаз. Ноги распятого были прибиты гвоздями со шляпками,
в подъемах. Ноги были в носках, а весь труп был раздет на-
голо и почернел — видимо, от ударов. На груди виднелись
глубокие разрезы и ножевые раны. Лицо распухло, оно было
обезображено ударами холодного оружия.
548
Оглядев помещение внимательней, я увидел на столе
красноармейскую книжку и раскрытый комсомольский билет.
Я прочел эти документы и установил, что они принадлежат
гвардии рядовому Юрию Васильевичу Смирнову 1-го баталь-
она, гвардейского стрелкового полка нашей дивизии.
Со мной вместе оказались в помещении гвардии старшина
Байнов Михаил, гвардии рядовой Лебедев, мой ординарец
гвардии рядовой Мацина. Я взял документы распятого комсо-
мольца и отправился в подразделения, которые вели бой.
Гвардии старшина Байнов был мною оставлен для снятия
с креста и погребения комсомольца-гвардейца Смирнова Юрия,
что и было сделано похоронной командой. Могила Смирнова
находится в деревне Шалашино».
Прежде чем старшина Байнов похоронил распятого ком-
сомольца, в блиндаже побывало немало людей, повидавших
новое чудовищное злодеяние фашистов.
И те, что побывали в блиндаже, те, что снимали Смир-
нова с креста, те, что опустили его в родную землю и помогли
насыпать могильный холм, разнесли по батальонам и ротам
рассказ о распятом гвардейце. Армия, в которой служил он,
преследовала немцев. Она с боями шла через Березину и Не-
ман и в один месяц дошла до границ Восточной Пруссии. Это
были солдаты-мстители. Одна лишь рота, в которой служил
Юрий Смирнов, мстя за него, уничтожила в рукопашных
схватках до двухсот гитлеровцев, захватила батарею дально-
бойных орудий, захватила эшелон с паровозом под парами,
взяла 60 пленных, первой в дивизии вплавь переправилась
через Неман.
* *
*
Кто же этот молодой гвардеец, комсомолец Юрий Ва-
сильевич Смирнов, на долю которого выпало перенести нече-
ловеческие муки распятия на кресте? Могильный холм у де-
ревни Шалашино скрыл от нас обезображенное пытками тело
героя-мученика, но его светлый облик будет всегда перед
нами. Он не отличался от тысяч простых и хороших совет-
ских юношей. Он рос в городе Макарьеве, на реке Унже, впа-
дающей в Волгу. Там и сейчас на Кладбищенской улице
в доме № 32 живет его мать, Мария Федоровна. В этом го-
роде он учился, окончил курсы электросварщиков и семна-
дцати лет стал рабочим.
Его отец Василий Аверьянович Смирнов пал смертью
храбрых, защищая волжскую твердыню Сталинград.
Он пришел на войну, чтобы защитить свою Родину от
вражьего нашествия. Верный сын ее и честный труженик, он
стал хорошим и честным солдатом. Вот что рассказали нам
о Смирнове его товарищи:
— Среди других бойцов выделялся он какой-то особенной
549
подтянутостью, вежливостью. Был уважителен к старым сол-
датам. Приказ начальника всегда выполнял быстро, с веселым
лицом, — говорит гвардии старшина Петр Прошин. — Мы
с удовольствием вручили ему нагрудный знак гвардейца.
— Зная Смирнова как вожака молодежи, я удивился,
когда узнал, что он еще не в комсомоле, — рассказывает ком-
сорг батальона Константин Шмырев. — Когда я сказал ему об
этом, Смирнов ответил:
— «Я еще не воевал; вот испытаю себя в бою, каков я
солдат, тогда и вступлю в комсомол».
Он был очень строг к себе. Испытание не заставило себя
ждать. В бою под Городком зимой он шел в первой цепи на-
ступающих, был ранен и не ушел с поля боя. А когда вер-
нулся из госпиталя, мы с радостью приняли его в свои ряды.
— Мы лежали с ним вместе в госпитале, — говорит его
командир отделения гвардии сержант Михаил Степанов,—
и разговаривали о жизни. Любил Смирнов свою профессию
электросварщика, частенько рассказывал о том, какие чудеса
можно творить с металлом. Ранен он был в рот и вначале,
когда приходилось молчать, читал книги. С особым интересом
перечитывал «Как закалялась сталь», потом мне ее передал.
Из госпиталя стремился снова в роту, боялся опоздать
к решительным летним боям. Когда наш хирург хотел ему
вставить зубы и сделать повторную операцию, чтобы не было
шрама в углу рта, он не согласился и сказал:
— Зубов у меня еще хватит, а царапин прибавится, тогда
исправите все сразу.
Так и отшутился. Вообще характер у него был русский,
веселый.
— Когда вызвали охотников в танковый десант, мы
сразу поняли, что дело затевается дерзкое, необыкновенное,—
сказал гвардии сержант Шегвалиев. — Ведь обыкновенно
охотников не вызывают, а просто ставят задачу и сажают ав-
томатчиков на танки. А тут и по небольшому количеству тан-
ков, и по вызову добровольцев, и по всей обстановке мы дога-
дались, что это будет отвлекающий немцев неожиданный
ночной удар.
Конечно, Юрий Смирнов отлично знал, на какое дело он
вызвался. Понимал, что рискует головой, но готов был при-
нести себя в жертву во имя победы.
Видно, его молодость несколько смутила командира роты.
Гвардии старший лейтенант Зеленюк, земляк Николая Остров-
ского, не расстававшийся никогда с заветной книжкой его ре-
чей и писем, в последнюю минуту хотел оставить Смирнова
при взводе управления. Но комсомолец-гвардеец сказал:
— Павел Корчагин тоже вызвался бы в этот десант!
Зеленюк улыбнулся и оставил молодого солдата на танке.
550
Очень хотел Юрий поскорее до немцев добраться, да не
повезло, на полном ходу шальная пуля сбила его с танка.
ж *
*
Фашистские изверги, позаимствовавшие из тьмы веков чудо-
вищную пытку распятием, принадлежали к солдатам и офи-
церам 78-й штурмовой дивизии под командованием генерал-
лейтенанта Траута. В одном из штабных блиндажей этой
дивизии и было найдено истерзанное тело Юрия Смирнова.
Дивизия Траута, в боях 1943 года вдребезги разбитая
гвардейцами генерала Галицкого, бежала от Жиздры к Орше,
где и зацепилась за выгодные рубежи.
Заново пополненная и вооруженная, она, не испытывая
серьезных ударов, дольше других удерживала свои позиции,
за что и попала в милость к Гитлеру. Ее командир Траут был
вызван в ставку «фюрера5», осыпан милостями, получил рыцар-
ский железный крест и напутствие: удерживать самый ответ-
ственный участок центрального бастиона немецкого восточ-
ного вала — автомагистраль Москва — Минск, севернее Орши.
Отсюда Гитлер намеревался «угрожать Москве».
Чтобы поддержать в своих солдатах дух остервенения,
Траут, используя затишье, постоянно направлял карательные
экспедиции против «партизан», сжигая мирные села и деревни
Белоруссии, истребляя тысячами стариков, подростков и детей.
Солдаты и офицеры дивизии бравировали тем, что они
«пленных не берут». Попадавших к ним в руки раненых крас-
ноармейцев, украденные трупы убитых они разрубали на
куски и подбрасывали в наше расположение. Траут пытался
устрашить наших бойцов свирепостью своих солдат-разбойни-
ков, а немцев устрашить возможностью возмездия и тем сде-
лать стойкими в бою.
Такими «подвигами» отличалась пресловутая 78-я штур-
мовая дивизия.
Изуверская казнь Смирнова — не случайность. Она — по-
рождение всей кровожадной методики воспитания разбойничьей
армии фашистского образца.
* *
*
И вот эта «образцовая» фашистская дивизия, «вырази-
тельница истинного солдатского духа» гитлеровской армии,
в первые же часы нашего грозного удара 24 июня 1944 года
обанкротилась.
Много месяцев сидела она в обороне. Как отвратительный
паук, оплела паутиной своих укреплений огромный участок
севернее Орши. 17 линий одних лишь траншей полного про-
филя. Блиндажи, имеющие по 12 накатов. Противотанковые
рвы, ямы, эскарпы, мины-попрыгухи противопехотные, ракет-
55/
ные. Подземные ходы сообщения, бронеколпаки «лошадиный
череп», лисьи норы... Ничто не помогло!
После ураганного огня артиллерии гвардейцы генерала
Галицкого вклинились в стык дивизии с ее соседом. Снаряды,
авиабомбы и дерзкие штурмовые группы порвали связь
Траута с войсками. По отрывочным сведениям он догадался,
что его обходит русская пехота по непроходимым оснновским
болотам.
Ночью танки, не зажигая фар и неся на себе десанты,
состоящие из дерзких штурмовых групп, прошли по команд-
ным блиндажам 78-й штурмовой дивизии, окончательно нару-
шив ее связь и управление.
Этот дерзкий отвлекающий удар блестяще удался. Штаб
Траута вместе со своим руководителем совершенно потерял
голову. 78-я дивизия стала запрашивать о своем положении
у высшего командования.
— Где русские танки? Куда прорвались танки? — неслись
в эфир вопли, перехваченные нашими радистами.
В это время и был захвачен и притащен в один из команд-
ных блиндажей 78-й штурмовой дивизии раненый и упавший
с танка гвардеец Смирнов.
Растерянные, сбитые с толку внезапностью и мощью на-
шего наступления, немцы нуждались в сведениях с поля боя
и решили во что бы то ни стало вытянуть из русского сол-
дата эти сведения.
Опытный офицер-разведчик даже по одной детали, сооб-"
щенной пленным солдатом, может нащупать нити операции.
Но в Смирнове встретили гитлеровцы стойкого советского
воина, который поклялся Родине не выдавать военной тайны
врагу.
Обычные методы допроса не дали результата. И тогда
перед воспаленными умами фашистских офицеров из тьмы
времен всплыли черные атрибуты страшной пытки — крест и
распятие!
Смирнов выдержал эту нечеловеческую пытку.
Он умер, ничего не выдав. Тогда взбесившиеся палачи
стали издеваться над трупом. Одного костыля, вбитого в голову
и пронзившего мозг героя, им было мало,—они загнали второй.
Слыша грохот приближающегося возмездия, враги по-
спешно бежали. Бежали в таком страхе, что бросили на столе
штабные документы, а на стенах оставили портреты своего
бесноватого вурдалака Гитлера.
Боясь, как огня, гвардейцев генерала Галицкого, солдаты
и офицеры 78-й дивизии откатились на юг и после скитаний
по лесам были либо истреблены, либо взяты в плен где-то
у Могилева. Среди 19 пленных фашистских генералов уныло
прошагал по Москве и чванливый изувер Траут...
552 \
Jk *
*
Если бы уста Смирнова раскрылись и выдали военную
тайну, очевидно, Траут принял бы меры против наших танков,
прорвавшихся ему в тыл и уходящих на запад по авто-
магистрали Москва — Минск. Он не узнал об этом. И пока
Траут упрямо цеплялся за свои семнадцать линий траншей,
обманывая своих начальников, что отбил все атаки, наши
танки уже ушли на 200 километров к Борисову, как по шву
надвое распарывая весь немецкий «бастион».
Оценивая подвиг гвардии рядового Юрия Смирнова,
командир полка подполковник Лапчинский, представляя его
посмертно к высокой правительственной награде, написал:
«Своей стойкостью и мужеством Смирнов содействовал
успеху сражения, совершив тем самым один из высочайших
подвигов солдатской доблести».
Молодой советский воин вынес чудовищные пытки, но
остался верен присяге. Своим необычайным мужеством он
одержал величайшую победу светлого духа над зловещей
фашистской тьмой.
Его подвиг воспитает тысячи новых героев. Светлый
облик героя будет для нас священным, как и для наших
потомков.
☆
М. МАТУСОВСКИЙ
(род. в 1915 г.)
БЕССМЕРТНЫЙ подвиг
Когда в штабной блиндаж враги ввели Смирнова,
Увидев смерть в лицо, пройдя сквозь боль и гнев,
Он не взглянул на них, не проронил ни слова,
Он даже не стонал, почти окаменев.
Мальчишкой он не раз видал закалку стали,
И этот твердый нрав он перенял у ней.
Чем злее палачи сейчас его пытали,
Тем становился он упрямей и сильней.
С сухим от жажды ртом, превозмогая муки,
Он словно видел свет в предсмертной темноте.
Тогда они ему вонзили гвозди в руки
И с хохотом, глумясь, распяли на кресте.
Но покарал врагов жестоко и сурово
Наш праведный металл, огонь смертельный наш,
И молодой боец, похожий на Смирнова,
С гранатой ворвался в разрушенный блиндаж.
Бойцы-фронтовики—друзья его и братья —
Саперы, снайперы, связисты и стрелки
Прошли по одному у страшного распятья,
Не вытирая слез и стиснув кулаки.
# 553
Трижды Герой Советского Союза И. КОЖЕДУБ
(род. в 1920 г.)
САМОЛЕТ КОЛХОЗНИКА КОНЕВА
(Из книги «Служу Родине»)
Второго мая рано утрохм Ольховский вызвал меня
на КП:
— Полетите на тыловой аэродром. Получите там подарок
от колхозника из Сталинградской области. Полетите с Брыз-
галовым на «По-2».
Я не стал расспрашивать командира. Взял парашют и
отправился с Брызгаловым к «По-2».
В последний раз я летал на нем, когда сдавал испытания
в аэроклубе. Много воды утекло с той поры!
Я летел, прижимаясь к складкам местности; следовало
быть начеку, чтобы не подкрались «охотники» противника.
Прилетев на аэродром, я еще издали заметил на стоянке
в стороне от других новенький, поблескивавший на солнце
самолет.
Меня и Брызгалова окружили корреспонденты.
Оказалось, что машина, которую командование поручило
мне, была построена на личные сбережения колхозника Ко-
нева. Летчик, пригнавший ее, сказал, что самолет хороший,
облегченного типа. Я быстро зашагал к самолету, продолжая
расспрашивать летчика.
На хвосте самолета стоял № 14. На левом борту крас-
ными буквами было начертано: «Имени Героя Советского
Союза подполковника Конева Н.», а на правом борту — «От
колхозника Конева Василия Викторовича».
Ко мне подошел представитель штаба нашего авиасоеди-
нения, пожал руку и сказал:
— Вы уже, вероятно, прочли надписи на бортах машины.
У нее замечательная история. Шестидесятилетний колхозник-
пчеловод Василий Викторович Конев из колхоза «Большевик»
Сталинградской области внес свои трудовые сбережения
в фонд Советской Армии и попросил товарища Сталина
о том, чтобы на них был построен самолет имени Героя Со-
ветского Союза Конева. Просьба славного советского патриота
выполнена. Василий Викторович Конев — односельчанин под-
полковника Конева, павшего смертью храбрых в неравном
бою в начале войны. Вот послушайте, что пишет колхозник
Конев...
Представитель штаба соединения вынул из планшета
письмо Конева и прочитал его.
Колхозник Конев просил летчика, которому будет вручен
самолет имени Героя Советского Союза Конева, беспощадно
мстить фашистам за смерть героя Конева, бить врага до на-
шей окончательной победы.
554
— Машина прислана в распоряжение командования на-
шего авиасоединения, — продолжал представитель штаба, —
и оно решило дар сталинградского колхозника передать
вам, капитан Кожедуб... Поздравляю вас, искренне желаю
успехов!
Подошел один из корреспондентов и сказал, что он зна-
вал подполковника Конева, что герой-летчик летал на само-
лете за № 33 и что про него есть стихотворение, сложенное
авиаторами.
И он прочел эти незатейливые, но написанные ст души
фронтовые стихи:
Конев отважно дерется с врагом
За Родину, Сталина, отчий дом.
Если над краем передним летал,
Каждый боец его узнавал:
Ну-ка, товарищ, зорче смотри!
Кажется, мчится вдали «33»...
Хотелось подробнее расспросить о подполковнике Коневе,
но время было горячее, и я не мог задерживаться ни па се-
кунду.
Наспех попрощался со всеми и позвал Брызгалова:
— Пора Домой, Паша. Полетишь на «По-2», только смо-
три в оба за «мессершмиттами».
И мы отправились в путь на своих машинах.
В этот вечер мне долго не спалось. Я раздумывал о но-
вом самолете, готовился к его боевому крещению. Перед сном
написал письмо колхознику Коневу:
«Дорогой Василий Викторович!
С радостью сообщаю вам, что ваш самолет мне вручили
сегодня, 2 мая 1944 года, на прифронтовом аэродроме. Это
новый, прекрасный наш отечественный самолет «Лавочкин»
с надписями, которые вы просили сделать.
Позвольте заверить вас, Василий Викторович, что я буду
бить врага на вашем самолете так, как приказывает великий
Сталин. Сейчас у меня на счету тридцать семь сбитых немец-
ких самолетов. Но это только начало мести врагу за*убитых
и замученных советских людей, за разрушенные врагом села
и города. О каждой своей победе над врагом буду вам сооб-
щать. Вас же прошу — пишите о своем житье-бытье. Хочется
знать об успехах в вашем колхозе «Большевик», о том, кто
из ваших родных и близких находится на фронтах Отечествен-
ной войны.
Желаю вам здоровья и успехов.
С боевым приветом
Герой Советского Союза Иван Кожедуб».
555
* ♦
*
На следующий день я повел группу самолетов на при-
крытие войск. Над линией фронта мы встретили восемь
истребителей противника. Они не приняли боя и ушли к
Яссам.
Раздалась команда с земли:
— Ястребы, ястребы, будьте внимательны: сюда прибли-
жается большая группа бомбардировщиков противника!
Больше тридцати вражеских самолетов направлялись
к линии фронта. К ним присоединились и восемь истребите-
лей, уклонившихся от боя.
Я подал команду:
— Орлы, атакуем!
Мы сзади, сверху, всей группой врезались в строй бомбар-
дировщиков. Амелин зажег один «юнкере». Вражеские летчики
в замешательстве начали бросать бомбы на свои же войска.
Нам мешали «мессершмитты». Пришлось вступить с ними
в бой. Не выдержав нашего натиска, немцы повернули обратно.
К линии фронта приближалась вторая группа вражеских
бомбардировщиков и истребителей. Я принял такое решение:
частью наших сил связать боем истребители противника, а
остальным — атаковать бомбардировщики.
Началась воздушная «карусель». Нам удалось расстроить
боевой порядок «юнкерсов». Часть наших самолетов получила
повреждения и вынуждена была уйти на свой аэродром. Про-
тивник, очевидно, по радио вызвал подмогу — истребителей.
Смотрю и глазам не верю: кругом мелькают одни лишь кресты,
а своих самолетов не вижу!
Невдалеке — маленькое облачко. Направляюсь к нему.
Не успел как следует осмотреться — снова раздалась команда
с земли:
— Ястребы, ястребы, приближается третья группа бом-
бардировщиков противника! Сбейте ведущего!
Высота три тысячи пятьсот метров. Еще раз внимательно
всматриваюсь. Не так-то просто сбить ведущего!
Да, это настоящее крещение моего нового самолета. При-
каз всегда выполняется немедленно, а сейчас тем более нельзя
медлить. Передаю по радио:
— Понял вас. Иду в атаку.
Маскируясь маленьким облачком, иду навстречу против-
нику. Отчетливо вижу ведущего. Немцы, видимо, принимают
меня за своего. Но не успел я открыть огонь, как мимо меня
полетели десятки трасс. Быо ведущего в упор. Он нырнул под
мой самолет и пошел вниз. Очевидно, сбил его. Меня окру-
жили вражеские самолеты.
Обстановка напряженная, нет времени осмотреться. Знаю:
если отверну, меня немедленно расстреляют с бомбардиров-
556
шиков. Поэтому решил итти на встречных курсах. Нацелился,
проскочил сквозь строй «юнкерсов» и развернулся на свою
территорию. И тут на меня «навалились» три вражеских
истребителя. Гибель почти неминуема. На какую-то долю се-
кунды я растерялся. Стало тихо. Только рокот мотора подбад-
ривал меня. «Нет, не дамся, вырвусь!» приказываю себе и на-
чинаю стремительно перекидывать свой послушный самолет
из стороны в сторожу.
Ведущий вражеской тройки яростно обстреливает меня,
а двое сверху прикрывают его действия.
Теперь все зависит от моей силы и выносливости. Кто
окажется выносливее — враг или я? Очевидно, силы немца
были на исходе. Мне тоже приходилось нелегко. Но я еще
мог продержаться.
Огненные трассы уже не долетают до меня. Выжимаю из
самолета все, что он может дать. Вряд ли немцу удастся те-
перь сбить меня. Но неприятно, когда на «хвосте» у тебя «ви-
сит» враг.
Начинаю еще стремительнее бросать самолет из стороны
в сторону. И вдруг немцы поворачивают назад. Они, видимо,
растратили все боеприпасы. Наконец-то я один в воздухе!
Кричу по радио:
— Орлы, соберитесь! Нахожусь в районе сбора!
Не узнаю своего голоса — в горле так пересохло, что я
уже не кричу, а хриплю. Волнуюсь за ребят. Горючего у
меня в обрез, и я «впритирку» иду на посадку. Домой верну-
лись и все мои товарищи.
Этот бой был проверкой моей выносливости, физической
закалки. Без них меня, вероятно, не спасли бы ни опыт, ни
даже замечательные качества моей машины. И опять мне
вспомнился первый боевой вылет, когда у меня болели все му-
скулы и особенно шея — так я вертел головой и столько де-
лал лишних движений. Сейчас у меня ничего не болело. Чув-
ствовалась лишь усталость. Вот что значит тренировка.
* *
*
Когда самолет приземлился, я еще не знал, удалось ли
мне выполнить приказ — сбить ведущего. Это меня сильно
беспокоило.
Я быстро пошел на КП и еще издали увидел большой
плакат: на нем крупными красными буквами была написана
фамилия Евстигнеева, а пониже — моя. Прошел мимо, спеша
доложить командиру о выполнении задания.
Кирилл Евстигнеев заканчивал свой доклад о результа-
тах боя, проведенного под его руководством группой в восемь
самолетов. Они вели бой с тридцатью восемью «юнкер-
сами-87», предпринявшими налет на боевые порядки наших
войск. Группа Евстигнеева рассеяла бомбардировщиков про-
557
тивника. Немцы вынуждены были сбросить бомбы на свои же
войска.
В этом мастерски проведенном воздушном бою наши лет-
чики сбили четыре немецких самолета. Лично Кирилл сбил два.
Внимательно слушаю доклад Евстигнеева. Он, как всегда,
сдержанно и скромно рассказывает о своей замечательной
победе.
Кирилл закончил доклад и устало улыбнулся. Командир
поздравил его. Я на ходу пожал руку старому другу и начал
докладывать Ольховскому о выполнении боевого задания.
Когда я сказал ему о том, что не уверен, сбит ли ведущий,
Ольховский заметил:
— Успокойтесь, ведущий сбит. Он упал невдалеке от на-
блюдательного пункта и разбился.
У меня даже усталость прошла...
Евстигнеев ждал меня. Мы вышли вместе, делясь впечат-
лениями о сегодняшних боях. Остановились у плаката. Пока
мы были на командном пункте, еще несколько летчиков нашей
части одержали очередные победы, и на плакате появились их
фамилии и краткие сообщения о проведенных ими боях, о ко-
личестве сбитых вражеских самолетов.
Вечером партийная организация устроила митинг, посвя-
щенный боям, успешно проведенным однополчанами в этот
день.
И так бывало часто: приземлишься, идешь докладывать
на КП о результатах боя и вдруг видишь плакат об успешном
выполнении группой задания. О сбитых немецких самолетах,
о результатах боя ведущий обычно кратко сообщал по радио
на командный пункт, еще находясь в воздухе. Быстро, опера-
тивно отмечали политработники победы летчиков в воздуш-
ных боях: за несколько минут они успевали оформить и пове-
сить у входа на командный пункт, в столовой, в общежитии,
землянках яркие плакаты, сообщавшие об очередной победе
летчиков...
За семь дней горячих боев на самолете имени Героя Со-
ветского Союза Конева мне удалось сбить восемь вражеских
самолетов. Тогда я написал рапорт колхознику Коневу:
«Дорогой Василий Викторович! Спешу сообщить, что на
вашем самолете я сбил восемь самолетов врага, из них пять
хваленых «Фокке-Вульфов-190». Теперь на моем счету сорок
пять лично сбитых немецких самолетов.
Позвольте закончить это письмо уверением, что мой бое-
вой счет будет все время расти.
С горячим приветом
капитан Кожедуб».
1949 г.
☆
558
ЛЕОНИД СОБОЛЕВ
СЕВАСТОПОЛЬ
(Из книги „Дорогами побед")
Свидание мое с Севастополем было кратко. Мы должны
были покинуть его. Утром перед отъездом я поднялся на
гору в центре города — к собору, на разрушенных стенах ко-
торого уцелели мраморные доски с именами черноморских
адмиралов, защитников Севастополя в первой осаде: Нахи-
мов, Истомин, Лазарев, Корнилов.
Я был здесь один на один с великим городом. Бухта си-
нела внизу. Море уходило в бесконечную даль. Севастополь
сбегал к нему ступенями лестниц, развалинами домов, са-
дами, бульварами. Всюду, куда хватал глаз, виднелись одни
руины — рассыпавшиеся дома, недвижные трупы кварталов.
Зелень листвы пробивалась в мостовых, одичавшая сирень
лиловела в камнях.
В благородном молчании доблестной воинской смерти
лежал передо мной великий город Черноморского флота, уни-
чтоженный немцами, но не сдавшийся. Я смотрел на его
руины и думал о том, что дивная слава Севастополя будет
вечно жить в сердцах людей.
Город на скалах — он сам стоял в двух оборонах, как
скала. Город у моря — он сам несет в себе душу моря, бес-
смертную, гордую и отважную. Город южного солнца — он
сам сияет в веках ослепительным блеском военной доблести.
И вот что осталось нынче от него: скалы, море да солнце.
Да бессмертная слава, которая возродит эти груды камней.
Торжественная могучая тишина истории плывет над раз-
валинами, — истории, созданной моими прадедами и твори-
мой моими современниками. Дыхание веков проносится над
городом, унося в будущее двойную славу Севастополя, славу
двух оборон.
И в отблеске этой славы я вдруг ощутил собственное
бессмертие. Оно лежало на моей груди круглой пластинкой
бронзы на светлозеленой ленте. Я был один здесь на горе:
я снял с груди свое бессмертие и поцеловал его — севасто-
польскую медаль, которой Родина приобщила меня к бессмерт-
ной славе бессмертного города.
Никогда с такой силой не ощущал я счастья и гордости
принадлежать к великому народу, жить в великой эпохе и
быть свидетелем великих дел. На высоком холме разрушен-
ного Севастополя в час его освобождения, в день возрожде-
ния его к жизни я с необычайной ясностью понял это.
Из-за одного такого мгновенья стоит жить.
1944 г.
☆
559
В. ЛЕБЕДЕВ-КУМАЧ
БЕССМЕРТНЫЙ город
Ты снова с нами, Севастополь,
Час нашей радости настал!
Твой каждый уцелевший тополь
Легендою народной стал.
Израненный, но величавый,
Войдешь ты в летопись веков —
Бессмертный город нашей славы,
Святыня русских моряков.
И наши дети внукам нашим
Расскажут в бухте Голубой,
Как ты стоял на смертной страже,
Прикрывши Родину собой.
1944 г.
☆
Э. ГРИН
(род. в 1909 г.)
ВЕТЕР С ЮГ А
(Отрывки из одноименной повести)
В войне против Советского Союза на сто-
роне гитлеровской Германии участвовала и фа-
шистская Финляндия. Под могучими ударами
советских войск в 1944 г. финская реакция оказа-
лась разгромленной. Финляндия была вынуждена
признать себя побежденной и выйти из гитле-
ровской коалиции.
Ветер с юга, из страны социализма донес
до финских трудящихся большую правду о госу-
дарстве рабочих и крестьян. Под воздействием
великих социалистических идей начинает про-
буждаться классовое самосознание трудящихся
финнов ...
Об этом рассказывает в своей книге „Ветер
с юга" советский писатель Эльмар (Александр
Васильевич) Грин.
Я плохо помню, как все это произошло. Мы не успели
опомниться, как все началось и кончилось. Правда, мы ожи-
дали этого и усиленно готовились. Мы возили камни в лес.
Мы рубили, копали и строили, не переводя дыхания. Нам уве-
личили паек и заставляли работать весь длинный летний день
от зари до темноты. Но это была пустая работа, и поздно
было за нее приниматься.
560
Письмо с фронта
С картины А. Лактионова
Завод «Красный Октябрь»
С картины П. Баранова
Я работал на второй линии нашей обороны. Она счита-
лась самой крепкой из всех. Кто-то дал ей название: «Оже-
релье смерти». Все наши силы ушли на то, чтобы создать ее
страшные звенья и срастить их между собой.
Русские ударили раньше, чем мы ожидали, хотя ожидали
мы их все время. Но это ожидание длилось так долго, что
мы устали ожидать. И в этот момент они ударили.
Все наши «ожерелья смерти» они прорвали и промчались
одним рывком от Пиетари до Виипури. Я не знаю, как это вы-
глядело, но, говорят, это’ было похоже на то, как будто сам
бог разгневался на маленькую грешную Суоми и метнул в
нее полную пригоршню огня и железа вместе с русскими
солдатами.
Я не знаю, как это выглядело, упаси меня боже знать!
Я был как во сне. Все перемешалось для меня в этом мире,
и я перестал помнить, где я и кто я. Но если это был сон, то
очень страшный, вовсе не похожий на тот, где тихо и мирно
стоял в тени скалы на покатом каменном бугре маленький
красный домик с белыми окнами.
На мою спину лил холодный дождь, и в мокрое лицо дул
ветер. Я прижался щекой к шершавому фундаменту неболь-
шого дома, от которого остался только один кусок стены с
расщепленными бревнами. Я прижался к нему и к земле
и думал о том, чтобы меня не заметили. Только об этом я
думал тогда. Больше у меня ничего не было в голове.
А вокруг меня грохотал гром, и подо мной вздрагивала земля.
Тогда я не мог ничего понять и даже не пытался понять.
Я только думал о том, чтобы меня не заметили и не разда-
вили. Но кто стал бы меня замечать? Что я значил тогда
среди этой ревущей каши из огня и железа, по которой молча
хлестал косой холодный дождь?
Я прижался к мокрому фундаменту, ища у него спасения.
Железные горы мчались, как ветер, сквозь дым и дождь,
грохоча гусеницами, а перед ними и рядом с ними и позади
них взлетали кверху столбы черной, сырой земли. Они взле-
тали выше танков и застывали так на секунду, похожие в
это время на куст, у которого вместо листьев и плодов чер-
ные земляные комья. А потом эти комья падали вниз, рас-
сыпаясь по башням танков, и уже новые глыбы земли висели
в воздухе на их месте.
Русские танки катились вперед рядами, и одному из них
некуда было свернуть, когда на его пути попался небольшой
дом. Он прошел сквозь этот дом, как утюг проходит по склад-
кам белья.
Я даже не слыхал треска. Слишком много было всякого
другого треска. Я только видел, как часть крыши зацепилась
за башню, протащилась за ней немного и потом отвалилась.
36 За нашу Советскую Родину
561
По танкам били наши пушки. От их выстрелов вырастали
возле танков черные кусты земли и дыма с красными вспыш-
ками посредине. Некоторые снаряды попадали в танк. Они
ударялись о броню, лопались и разлетались. Тогда я не пони-
мал, что это значит, и мне было все равно, что это значит,
лишь бы танк не раздавил меня. Но теперь мне ясно. Снаряды
наши отскакивали от русской брони. Они не могли ее пробить.
Но вот один снаряд, кажется, все-таки проник в танк, и
тот сразу вздрогнул и остановился. Появилось много черного
дыма. А потом открылся верхний люк и оттуда, хлопая себя
руками по горящей одежде, вывалился человек. Только один.
И сразу же из люка вырвались широкие языки огня и за-
метались вправо и влево, слизывая с башни зеленую краску.
А потом страшный гром раздался над самой моей головой.
Я закрыл глаза, прижимаясь к земле еще плотнее. Камень
фундамента дрогнул, толкнув меня в плечо и в скулу, но не
отвалился. Подо мной сильно встряхнулась земля, и гром по-
катился куда-то дальше в сторону севера, сверля и колыхая
воздух на своем пути. Надо мной прошел русский танк.
Когда я снова поднял голову и открыл глаза, я увидел
кое-что пострашнее танков. Я увидел русских. Они бежали в
мою сторону.
Я увидел все поля и нивы, от разбитой деревни до отда-
ленного леса, и все эти поля и нивы были покрыты бегущими
прямо на меня русскими солдатами. Господи боже мой! Это
шла на нас Россия. Мы раздразнили ее, и она двинулась с
места и пошла в нашу сторону всей своей громадой. х
На их пути еще продолжали кое-где вырастать кусты из
черной земли и камней, и с каких-то скалистых бугров за-
свистели им навстречу наши пули, но они бежали вперед...
Я только таращил глаза на их мокрые лица, по которым
хлестал косой дождь, на их раскрытые рты, из которых выры-
валось частое и тяжелое дыхание. И у меня рябило в глазах
от множества этих лиц, которые казались мне похожими одно
на другое.
Но вот один из них, бежавший впереди, заметил, должно
быть, кого-нибудь из моих товарищей, которые, как и я, не
успели во-время убежать. Он вскинул на ходу автомат и дал
короткую очередь. Пробежав после этого еще несколько
шагов, он заметил еще кого-то уже в другом месте и снова
выпустил из автомата несколько пуль.
Тогда я ни о чем не думал. Все в мире перемешалось в
одну страшную кучу: разрывы снарядов, свист пуль, огонь,
дым и дождь, но русский солдат проходил сквозь все это
и что-то еще видел и соображал.
А потом он так же точно заметил меня, повернул автомат
и в мою сторону, и я почувствовал, как мелкие крошки камня
и цемента брызнули мне в лицо. Я припал к земле. Но уже
562
нельзя было лежать больше ни секунды, если я хотел
остаться в живых.
Я вскочил на ноги, забыв про свой автомат, и бросился
наперерез бегущим русским, мимо облепленного грязью и оку-
танного дымом мертвого русского танка, мимо обломка
крыши, туда, где виднелись кусты смородины и мелкие де-
ревья позади огородов.
Я добежал до кустов и бросился наземь. А надо мной
пропели русские пули — целая очередь из автомата. Я вы-
ждал, пока они умолкли, потом вскочил, пробежал немного
и снова лег. Русские с криком проносились мимо. Они про-
бегали впереди меня и позади меня. Они пересекали весь
этот большой, засаженный смородиной и малиной огород,
в котором я думал укрыться, и я ползал, как червяк, от
куста к кусту, чтобы они меня не заметили и не прикон-
чили.
Не знаю, сколько их пробежало и сколько осталось
лежать, скошенных нашими пулями. Но когда стало немного
тише, я вскочил и побежал к деревьям позади огорода. А от
них я взял направление на лес, который начинался в стороне
от деревни. Это был мой родной финский лес. Он, как мать
родная, укрыл бы меня от всех этих страшных дел, которые
тут творились, и указал бы мне путь домой.
Но когда я перебегал последнюю поляну, перескакивая
через убитых и раненых, кто-то схватил меня за ногу и крик-
нул по-русски: «Стой!» А потом сразу же добавил по-фински:
«Сейс!» и выругался по-русски. Я потерял равновесие и уда-
рился о землю лицом и грудью.
Пока я поднимался, русский тоже успел подняться. Он
понял, куда я держу путь, и загородил мне дорогу к лесу. Его
зеленая рубашка была разорвана на груди и намокла от
крови.
Он сделал ко мне шаг и вдруг наморщил от боли заго-
релое молодое лицо, которое напоминало чем-то молодое лицо
Вилхо. Только оно выглядело рыхлее и желтее, чем у Вилхо.
Он сделал ко мне шаг и еще раз сказал с болью в голосе:
— Сейс! I
Я смотрел на него, и мне было любопытно и страшно.
Вот стоит передо мной тот, о котором у нас столько говорили
и писали, но о котором я ничего не знал. Он подошел ко мне
так близко, что я отчетливо увидел свежую ссадину на его
подбородке и брызги грязи на его щеке, а в карих глазах —
боль и ярость. Целых двадцать семь лет мне твердили о нем,
о его голой, пустой и огромной стране. И вот он стоит предо
мной, наклонив слегка голову, и кричит:
— Стой, гад! Сейс!
3S*
563
Я не понимаю его слов. Я слышу только звуки, которые
вылетают из его запекшихся губ, и думаю о том, как бы от
него скорее уйти, пока не подбежали другие русские, и пры-
гаю в сторону.
Но он хватает меня за плечо. Он чуть поменьше меня
ростом, но я чувствую страшную силу его пальцев. Мне стоит
большого труда освободиться от него. Но он снова хватает
меня, а я изо всей силы отталкиваю его. Тогда он падает и,
падая, цепляется за меня. Я тоже падаю прямо на него, на
его окровавленную грудь.
Должно быть, я больно надавил на него во время паде-
ния, потому что он застонал. Но он не выпустил меня, и мы
стали кататься по траве, хватая друг друга за горло и ударяя
друг друга кулаками.
Все же я выбрал момент, когда он закашлялся и слегка
разжал руки. Я вырвался и вскочил на ноги.
Можно было тут же ударить его камнем по голове и
убить, но я не мог его ударить камнем. Не хотел с ним вовсе
драться. Как не мог он этого понять? Ведь он не убил моего
брата. Это я теперь точно знал. Я только отскочил от него,
чтобы он снова не схватил меня за ногу своей железной рукой,
и побежал. На этот раз я добрался до леса.
* *
*
Я незаметно проскочил мимо русских на свою сторону,
но из леса не выходил. Я встретил в лесу еще нескольких
таких же горемык, как я, и мы решили укрыться в гуще
ветвей от всего мира на то время, пока люди сходят
с ума.
В пустом лесном домике мы нашли брошенную в под-
вале старую картошку и решили, что как-нибудь проживем.
Однако нас выловили из леса свои же. Они не спросили у
нас, голодны мы или нет. Они прогнали нас без остановки
пешком сорок километров и совсем ослабевших заперли в
лагерь, где уже были десятки таких же, как мы.
Нас долго держали там, очень долго. Никогда раньше я
не думал, что родная Суоми 1 может так немилостиво посту-
пить со своими бедными сынами. Мы работали, как лошади,
а кормили нас, как цыплят.
Это очень тяжело, когда живешь и чувствуешь, как день
за днем уходят из твоего тела соки и не возвращаются
обратно. Тяжело жить и думать, что не для тебя светит жар-
кое летнее солнце, не для тебя ясный божий день и вся кра-
сота земли.
1 Суоми — Финляндия.
564
Эльза, конечно, ничего не знала о моей судьбе, и я ничего
не писал ей. Зачем писать? Чтобы она тревожилась и возила
мне последние крохи? Пусть лучше ничего не знает. Я мо-
лился только об одном, чтобы дотянуть до конца и не сва-
литься раньше времени.
Нам страшно было смотреть друг на друга — такие мы
стали. И мы уже не шутили/не смеялись, не дружили друг с
другом, хотя арестовали нас всех за одинаковые мысли и
проступки. И теперь я знаю, как просто можно нарушить
людскую дружбу. Перестань давать людям есть, и они будут
смотреть друг на друга волками.
Но в тот день, когда до нас дошла весть о конце войны,
мы все-таки взглянули друг на друга не так угрюмо.
И всю ночь мы ) переговаривались, лежа на деревянных
нарах:
— Вот кончилась война, а кончилась ли она для нас?
— А почему бы ей не кончиться и для нас?
— Мы не поверили в свои силы... мы ушли...
— И правильно сделали. Разве не ясно теперь, что
верить было 'не во что?
— Как не во что? Ведь Россия пошла на мир. Если бы
мы оказались слабыми, она бы совсем раздавила нас.
— У России нет привычки давить кого-нибудь.
— Кончилась война для Суоми. Ио как же теперь мы?..
Неужели нас не скоро отпустят?
— Отпустят.
— Не отпустят. Мы грецшы перед своей родиной.
— Зато мы не грешны перед Россией.
— А что от этого изменится?
— Все изменится. Россия сильна. Она заставит наших
правителей выпустить из тюрьмы всех, кто был против войны
с ней. Ведь ты читал условия договора. Разве мы не приняли
их? Кто заставил наших правителей принять их?
— Да. Это сила... это сила.
— Россия... что мы знаем о ней?
— Ничего мы не знаем.
— А ведь она была все время совсем рядом с нами.
И мы не видали от нее никакого зла, а говорили про нее
только злое.
— Зато теперь ты узнал ее.
— Немцы помогли тебе узнать ее. Их благодари.
— Немцы!.. Попался бы мне в руки хоть один из них,
перкеле!..
— Да, кончилась, наконец, война для Суоми. Но
как же мы?.. Может ли Россия заставить выпустить
нас?
565
— Конечно, может. И обязательно заставит. Ведь мы тоже
были против войны с Россией и своим делом доказали это.
Россия не забывает своих друзей.
— Друзей? Давно ли рюсся-большевик стал другом
финна?
Это я так сказал. Не мог я вытерпеть. Надо было кому-то
так сказать, иначе, чорт знает, до чего можно было дока-
титься. Я не знаю, правильно ли я поступил, что так сказал,
но должен был кто-то это сказать в конце концов, или к чорту
пошло все, чему учили людей в Суоми два десятка лет.
Может быть, не мне, а кому-нибудь другому следовало
это сказать, но не сказать нельзя было никак, и вот я
сказал.
А мне сразу же ответили:
— Ты старый идиот. Только такая дружба и дала бы
покой твоей Суоми. Если бы не торчал так заметно из-за
спины у наших правителей зажатый в кулак нож против Рос-
сии, то жил бы ты в мире уже двадцать семь лет. Не было бы
зимней войны сорокового года и не было бы этой проклятой
бойни. И шла бы наша граница на юге попрежнему
по Rajajoki ’, потому что Россия умеет жить в мире с
любым соседом, если только он сам от всего сердца этого
желает.
Так мне сказали, и я промолчал в ответ, потому что
я — это был я, перкеле... Чего от меня еще ждать? Не я со-
здавал то, что было вокруг.
А они продолжали беседовать:
— Да, дорого обошелся нам этот торчавший за спиной
нож. А за чьей спиной он торчал?
— А вот это нужно выяснить и взыскать с того за нашу
кровь и слезы.
— Хо-хо! Чего захотел! Взыскать! Будь доволен тем, что
сам уцелел.
— Все можно сделать в дружбе с Россией. Ворочать
можно горы вместе с ней.
— Да. Кончилась война для Суоми, наконец. Кончилась.
И как бы тяжело ни достался мир, а для народа он все-таки
радость. Но что будет теперь с нами?
— Ничего страшного. Только бы не нарушался мир с
Россией. Она поможет нам.
Но тут я опять вставил свое слово:
— Стыдно принимать помощь от злейшего врага Суоми,
от рюсси.
1 Сестра-река.
566
И я опять сказал то, что должно было быть сказано. Как
же не сказать этого, бог ты мой! Где же мы тогда и кто мы?
Но мне опять ответили: «Дурак».
Я повернулся на спину, вытянул свои ноги так, что они
свесились над краем нар, и закрыл глаза, как человек, имею-
щий полное право отдохнуть после выполненных хороших дел.
И я сказал:
— Сами вы дураки. Совсе*м спятили все от страха перед
рюссями.
А они продолжали твердить свое: «Россия, Россия». Бог
с ними..
Я не знаю, что могло так быстро испортить людей, кото-
рые двадцать семь лет понимали все совсем по-иному. А теперь
они говорили такие вещи, каких мне раньше ни от кого не
приходилось слышать, разве только от своего глупого Вилхо.
Так мы беседовали в ту первую ночь мира. Тощие лица
смотрели с двухэтажных нар на одну единственную бледную
лампочку, свисавшую с потолка. Каждый говорил вслух то,
что думал, но никто не улыбался.
И с тех пор уже не было таким беседам конца. С тех
пор каждую новость, доходившую до нас, мы глотали с такой
же жадностью, как свой водянистый суп. Некоторых из нас
навещали жены или сестры. Они рассказывали, что делается
на свете.
Немцы все еще сидели в нашей стране, не желая уходить,
хотя им делать уже больше было нечего. Они уже сделали
свое дело, заставив нас пройти сквозь все, что только может
вынести человек. Чего им надо было еще? Говорили, что они
под конец прямо-таки захватили наш север и что там нача-
лась настоящая война между нашими войсками и немецкими.
И те, кто говорил это, не выглядели огорченными таким по-
воротом дел. Скорее даже наоборот. Вот как кончаются дела
между союзниками, где один из них захотел быть хозяином
другого.
В Хельсинки приехала русская комиссия, чтобы просле-
дить, как мы выполняем условия перемирия.
Услыхали мы также о том, что все русские скоро будут
отправлены к себе на родину, а наши вернутся из России. Вот
это было бы хорошо. У меня сердце заколотилось от радости,
когда я узнал об этом. Значит, и Вилхо тоже скоро будет
дома. Как же иначе? Вернется и он, раз вернутся другие.
Единственный мой брат, глупый Вилхо...
1947 г.
567
М. ИСАКОВСКИЙ
ГДЕ Ж ВЬЕ ГДЕ Ж ВЫ, ОЧИ КАРИЕ?
Где ж вы, где ж вы, очи карие?
Где ж ты, мой родимый край?
Впереди — страна Болгария,
Позади — река Дунай.
Много верст в походах пройдено
По земле и по воде,
Но советской нашей Родины
Не забыли мы нигде.
И под звездами балканскими
Вспоминаем неспроста
Ярославские, да брянские,
Да смоленские места.
Вспоминаем очи карие,
Тихий говор, звонкий смех...
Хороша страна Болгария,
А Россия лучше всех.
1944 г.
☆
К. СИМОНОВ
серьезный разговор
Этот разговор произошел несколько недель тому назад на
аэродроме между корреспондентом одной из крупных амери-
канских газет, назовем его мистером Лесли, летевшим в
Москву после посещения Люблина, и командиром стрелкового
полка майором Панкратьевым, после ранения также летевшим
в Москву для свидания с семьей.
Разговор этот начался при следующих самых простых
обстоятельствах. Погода, как это часто случается в зимние
месяцы, была в общем совсем не летная, но летчик, как это
тоже часто случается с русскими летчиками, все-таки соби-
рался лететь и поджидал, если не совсем хорошей, то хоть
сколько-нибудь менее угрожающей метеосводки.
Самолет был не рейсовый, а бомбардировщик, на который
летчик брал всего только этих двух пассажиров. Таким обра-
зом, оба они — и мистер Лесли, и майор Панкратьев — были
обречены на вынужденное сиденье в одной из пустых комнат
аэропорта с глазу на глаз.
568
Майор Панкратьев, пожалуй, не заговорил бы первым,
ибо он вообще был неразговорчив, а, кроме того, он не пред-
полагал, что этот иностранец знает русский язык.
Мистер Лесли, напротив, с самого начала, оставшись
наедине с майором, был весьма расположен заговорить с ним,
во-первых, потому, что он был прежде всего корреспондентом
и никогда не считал лишним побеседовать со случайно встре-
ченным человеком, а, во-вторых, потому, что хотя он и неплохо
знал русский язык, но всегда считал полезным попрактико-
ваться.
Разговор начался с того, что мистер Лесли предложил
майору Панкратьеву сигарету и спросил, также ли Панкратьев
летит до Москвы, как и он, Лесли. Панкратьев, в свою оче-
редь, предложил ему папиросу и сказал, что да, совершенно
верно, он тоже летит в Москву.
— Откуда? — спросил мистер Лесли.
— Последнее мое местопребывание — госпиталь, а до
этого, недели полторы тому назад, был в Восточной
Пруссии.
— Значит, впервые воевали за границей? — спросил ми-
стер Лесли.
— Нет, почему же, — сказал Панкратьев, — приходилось
и раньше.
Мистер Лесли поднял глаза на Панкратьева и впервые
окинул его более внимательным взглядом. Панкратьев был
одет в армейскую шинель, аккуратную, но, видимо, не раз
побывавшую в переделках. Она была расстегнута, и из-под
нее виднелся орден Красного Знамени. Судя по тому, что
орден был привинчен с краю, надо было предполагать, что
за ним следовали и другие ордена, но какие—мистер Лесли
не мог разглядеть. Сапоги на майоре были грубые, армей-
ские, шапка фронтовая, бобриковая. На вид майору можно
было дать лет сорок пять—возраст довольно редкий для
майора кадровой армии, но, пожалуй, довольно обычный для
человека, пришедшего из запаса. Тем не менее, майор
не производил впечатления человека, пришедшего из за-
паса; военная форма сидела на нем как-то особенно
привычно.
— Что, раньше в Испании воевали? —спросил Лесли.
— В Испании? Нет. Почему в Испании? — сказал Пан-
кратьев. — Где сейчас, там и раньше воевал: в Восточной
Пруссии.
— Сколько же вам лет? — спросил мистер Лесли.
— Пятьдесят три.
— Неужели? Вы молодо выглядите.
— В самом деле?
— В самом деле.
569
— От легкой жизни, должно быть, — сказал Панкратьев,
чуть заметно усмехнувшись.
— Ну, это вы, положим, несерьезно, — сказал мистер
Лесли, — я бы не назвал вашу жизнь легкой.
— Почему же? — сказал Панкратьев. — Когда совесть
чиста, то и на душе легко, а когда на душе легко, тогда и
жить как-то легче. А что потопать много пришлось от Сталин-
града до Танненберга, так это на ногах сказывается, ревма-
тизм иногда мучает, а по лицу нё видно.
— Неужели пятьдесят три?
— Пятьдесят три. Еще молодым унтером в Восточной
Пруссии был в 1914 году.
— Замечательно сейчас идет ваше наступление, — сказал
мистер Лесли.
— Да, хорошо.
— Вот когда качества старого русского солдата прояви-
лись в полной мере;—сказал мистер Лесли. — В конце кон-
цов, как бы ни было трудно, но великие традиции сказы-
ваются в народе...
— Традиции хорошие, что и говорить, — согласился Пан-
кратьев.
Мистеру Лесли, который в кругу журналистов считался
знатоком русской истории и в самом деле ее неплохо знал,
захотелось щегольнуть неожиданными подробностями. Он
встал с места и прошелся несколько раз взад и вперед по
комнате.
— То поистине суворовское упорство, с которым сейчас
дерутся ваши войска, напоминает мне троекратные суворов-
ские атаки при Нови.
— Да, конечно, — после некоторой паузы сказал Пан-
кратьев, — напоминает. А мне еще больше напоминает то, как
мы при форсировании Днепра дрались. Тоже упорные бои
были. До десяти атак в день у нас в дивизии доходило.
— Да, все меняется, — сказал Лесли, — все. И прави-
тельства, и государственный строй, но великолепные свойства
русского солдата остаются незыблемыми.
— Почему же незыблемыми? — заметил Панкратьев. —
Я бы этого не сказал.
— Вы отрицаете это? — быстро спросил Лесли.
— Не то, что отрицаю, но не совсем согласен. Незыб-
лемо— это ведь, когда ничего не меняется, а перемены
большие.
— В чем же вы видите перемены? — спросил Лесли, кото-
рый в последнее время, увлеченный успехами русского оружия,
специально перелистывал книги, имевшие касательство к рус-
ской военной истории. Он искал аналогий, свидетельствовав-
570
ших о неизменных традициях русской солдатской храбрости
и выносливости.
— Как вам ответить? — сказал Панкратьев. — На такой
вопрос ответить сразу трудно. Я не историк и не писатель.
Я могу сказать только о своей жизни и о тех людях, которых
я видел своими глазами.
— Тем интереснее, — сказал мистер Лесли.
— Ну, что же^ — Панкратьев задумался. — Видите ли...
Может быть, вы мне сейчас и не поверите, скажете, что
я думаю задним числом, но я в ту войну не был доволен
своей армией. Было у меня какое-то чувство горечи по отно-
шению ко всему происходившему. Я служил унтер-офицером,
но горечь была. Я и тогда чувствовал, что мы можем по своим
качествам воевать лучше немцев.
Но сейчас я это вижу. Мы и в самом деле воюем лучше
их. А тогда я это/только чувствовал, а воевали мы не лучше
их, а иногда и хуже.
— Вы давно сейчас в России? — вдруг, прервав свою
речь, спросил Панкратьев у мистера Лесли.
— С 1942х года.
— Значит, вы, верно, читали доклад Сталина в 1942 году,
где он подсчитывал, сколько немецких дивизий противостояло
нам в ту и в эту войну?
— Читал, — сказал Лесли.
— Так вот, я думаю, что по нынешним нашим силам и
умению, если бы против нас стояло то, что стояло в ту
войну — восемьдесят пять немецких дивизий, — так мы бы
еще в позапрошлом году были в Берлине, смею вас уверить.
И, однако, тогда против нас восемьдесят пять дивизий стояли,
а дальше Галиции и Восточной Пруссии мы не заходили, а
сейчас против нас втрое больше стоит, и мы в Западную
Пруссию вступили, и в Силезию вошли, к Познани подошли и
дальше пойдем — нет сомнения.
А ведь я не сказал бы, что тогда в России меньше народу
мобилизовали, чем сейчас. Вот и выходит, что не только в
традициях дело.
— Историю я знаю, — сказал мистер Лесли. — Вы мне
хотели сказать о ваших личных впечатлениях.
— Я скажу и об этом. Помню, подходили мы в четырна-
дцатом году к Инстербургу, который сейчас уже взят. И, ка-
залось бы, вперед шли и как будто хорошо двигались, а вот
было у меня, у маленького человека, унтер-офицера, какое-то
неуверенное чувство.
— Почему?
— Попробую объяснить. Сейчас, через некоторое время,
это даже легко объяснить.
Я вот был из безземельной крестьянской семьи, с мальчи-
шек жил в батраках. Не могу сказать, чтобы я не любил и
571
тогда свою родину, нашу природу, русскую жизнь и ее обычаи.
Но мне поперек этой любви становилось воспоминание о по-
мещике господине Телятникове, у которого я работал с 12 лет
за такие гроши, о которых сейчас даже смешно вспомнить. Он
стоял между мною и Россией и мешал мне понять до конца,
что такое Россия. И в дни войны рождалось какое-то смутное
чувство, когда я вспоминал отца, убитого карателями
в 1915 году, господина Телятникова, волостного старшину,
который на моих глазах за налоги чуть не с руками отрывал
у плакавшей матери самовар. И даже когда командир полка
вешал мне на грудь солдатский крест, то, при всей торжест-
венности минуты, горечь не исчезала. «Вот, — думалось, —
сегодня ты вешаешь мне крест на грудь, а послезавтра
я с войны приду домой к господину Телятникову, поклонюсь
и скажу: — Сделайте милость, возьмите меня обратно в бат-
раки, как был.
— И он не посмотрит на этот твой крест, потому что
крест крестом, а земли у тебя все равно столько, что сел на
нее — и из-под тебя не видно».
— Однако вы уже, по-моему, занялись чистой пропаган-
дой, — сказал мистер Лесли.
— Нет, я просто рассказываю вам свою жизнь, — отве-
тил Панкратьев. — Но это только первое, о чем я хотел вам
сказать.
Теперь второе. Как раз около Инстербурга мы взяли
тогда удачной атакой три линии немецких окопов. Взяли ар-
тиллерийские позиции, тяжелую артиллерию. На той позиции,
которую мы атаковали, было свыше сорока орудий, из
них двенадцать тяжелых, да таких, что мы раньше и не
видели.
А нас всего две батареи трехдюймовок поддерживали.
Хорошо стреляли. Но всего две, понимаете, против сорока
орудий. А остальное мы должны были уравновешивать своим
штыковым ударом, своей готовностью умереть. А этого от сол-
дата не скроешь.
И если бы мы хоть знали, что Россия настолько бедна,
что больше ничего не может создать нам в помощь. Но мы
знали, как у нас помещики Телятниковы живут, как у нас
купцы живут, как на нижегородской ярмарке миллионы про-
плывают.
Мы просто чувствовали, что нас вполне сознательно и ци-
нично посылают в бой почти с голыми руками, надеясь, чУо
мы и так осилим, а если мы умрем при этом, то ведь не они
же, а мы умрем. И это второе горькое чувство тоже надры-
вало сердце.
Иногда лежишь в десяти шагах от немецкой проволоки, а
намотано ее чорт знает сколько рядов. А сзади пушка, раз-два
стрельнет и замолчит. И вот думаешь: если бы сейчас изо всех
572
орудий, из десяти батарей ударили бы, пробили бы проход в
этой проволоке, мы бы пошли на прорыв, и никто бы нас не
удержал. А то лежи и режь ножницами один ряд, другой ряд,
третий, пока не убьют.
— Ну, как — обратился он к мистеру Лесли,— это тоже,
по-вашему, пропаганда?
— Я вас внимательно слушаю,— сказал мистер Лесли,—
только мне кажется, что вы все это рисуете в слишком черных
красках.
— Почему же слишком черных?—сказал Панкратьев.—
Я только говорю об обстоятельствах, в которых мы воевали,
а воевать мы все-таки воевали и неплохо, и я сам два сол-
датских «Георгия» получил и жив остался, и сейчас, вспоми-
ная, думаю, что, как мог, защищал родину. Но, однако, при
всем том, из песни слова не выкинешь. Что было, то
было.
Теперь третье, о чем стоит сказать. Когда мы уходили на
войну, то в нашей роте, не считая унтер-офицеров, было
202 нижних чина, из них грамотных — человек 60, а остальные
неграмотные или малограмотные; больше двух третей. Конечно,
эти люди при всех своих природных качествах не могли так
воевать, как если бы они были грамотными.
— А, пожалуй, это спорный вопрос,— сказал мистер
Лесли.— Мне кажется, что в иных случаях неграмотный чело-
век, не способный размышлять, может оказаться лучшим сол-
датом.
— А мне не кажется,— сказал Панкратьев.— Я, между
прочим, совсем не думаю, что ваши солдаты на границах Гер-
мании сегодня еще не пошли на решительный штурм потому,
что они слишком грамотны. На это есть другие, очевидно,
стратегические причины. А излишняя грамотность воевать ни-
кому и никогда не мешала.
— По-моему, вы немножко сердитесь,— сказал мистер
Лесли.— Я ошибаюсь?
— Нет, вы не ошибаетесь,— сказал Панкратьев.— Я, по-
жалуй, действительно, немножко сержусь и даже не немножко,
а просто сержусь.
Не на ваших солдат, разумеется. Но мне часто приходи-
лось читать, что ваши журналисты объясняют наши успехи
в самых тяжелых условиях войны тем, что наш солдат
какой-то особенно неприхотливый и ко всему привычный и
вполне может перенести то, что никто другой не может
перенести, и поэтому он готов в самых тяжелых условиях
совершать то, на что другие люди не способны.
И вот, когда я читаю такие вещи, нет слов, чтобы выра-
зить, как я на это злюсь. Уверяю вас, что не меньше, чем
англичанин или американец, наш солдат любит и поесть во-
время, и поспать на постели, а не на снегу, и проехать на
573
машине там, где можно ехать, а не итти пешком. И ’так же
ему не хочется умирать. А просто-напросто сегодня он гораздо
злее на немцев, гораздо сильнее хочет скорейшего разгрома
Германии, и поэтому не считает для себя непреодолимыми
трудностями то, что до сих пор, к сожалению, иногда у вас
за непреодолимые трудности считают.
Вот и все. Да и, кстати сказать, сейчас наш советский
боец уж, конечно, не менее грамотен, чем ваш солдат. А о гра-
мотности старого солдата я заговорил, прежде всего, в чисто
военном отношении. В пехоте, где народу убывает немало,
многих людей приходится заменять на ходу. И в старой армии
у нас это было трудно, потому что человека грамоте в один
день не научишь. Бывало так, что все четыре «Георгия» унтер-
офицер получит и его в прапорщики можно было бы произ-
вести, а грамотность не позволяет. И армия в ту войну слабела
из-за убыли старого и недостаточного притока нового офицер-
ского состава.
— Я понимаю вас так,— сказал мистер Лесли,— что вы
осуждаете кастовость старого русского офицерства. Вы счи-
таете это одной из причин того, что русская армия воевала
тогда хуже, чем теперь?
— Нет,— ответил Панкратьев,— я осуждаю гораздо
большее. Я осуждаю строй, при котором возможна была такая
каста, при котором образование давали слишком малому
количеству людей и боялись дать его всему народу. Вот пер-
вопричина.
Кадровое офицерство выбывало каждый день, но его в
огромном большинстве случаев нельзя было пополнять из
среды солдат и унтер-офицеров потому, что этого боялись и
не хотели. К тому же русский солдат был совсем не то, что
сегодня советский солдат. У него в огромном большинстве
был слишком низкий культурный уровень, и при всей его
храбрости из него нельзя было сделать в течение нескольких
месяцев офицера.
— А вы считаете, что культурный уровень советского
солдата очень отличается от культурного уровня старого
солдата?
— Да, считаю,— сказал Панкратьев,— и не только считаю,
но это, действительно, так. Я в старое время окончил два
класса церковно-приходской школы, и этого было достаточно
для того, чтобы в армии я сразу же был зачислен в школу
унтер-офицеров. Два класса. А сейчас у меня в полку каждый
второй боец, худо ли, хорошо ли, окончил семь или все десять
классов, то-есть имеет среднее образование. А человек со
средним образованием, который прошел все ступени — от сол-
дата до старшего сержанта, старшины — и повоевал год-
другой, если у него есть при этом голова на плечах, смелость
и способность решительно действовать самому и повелевать
574
другими»—такого человека легко сделать офицером» и в девя-
носта девяти случаях из ста это не будет ошибкой.
Образование советского бойца сказывается во всем.
Я могу посадить его в танк» и он в два дня будет знать, что
такое панорама. Я могу дать ему снайперскую винтовку, и он
быстро поймет, что такое оптический прицел. Я сделаю его
артиллерийским разведчиком, и он будет знать, что такое
координаты. Я посажу его на связь, и он будет знать, как
зашифровать радиограмму. Наконец» я его просто пошлю по-
сыльным, и он передаст точно мое приказание не только
потому, что зазубрит его наизусть, а просто потому, что если
даже он забудет какое-то слово, то восстановит его по
смыслу. Вот вам, кстати сказать, один из практических
результатов того, что в 1917 году в России произошла рево-
люция. Без всякой» как вы выражаетесь, пропаганды» а
просто с точки зрения командира полка, военного профес-
сионала.
— А вы все это время с 1914 года были в армии? — спро-
сил мистер Лесли.
— Нет,— ответил Панкратьев,— двадцать лет, с 1921 по
1941 год, я не был в армии. Числился в запасе, а был район-
ным агрономом в Тамбовской области.
— Наверное, вам на войне помогло то, что вы знаете
крестьянскую психологию?
— Да, и колхозную,— сказал Панкратьев.
— А разве это две разные психологии? — улыбнулся
мистер Лесли.
— Думаю, что разные, если условиться, что крестьянской
психологией мы будем называть психологию единоличника,—
в свою очередь улыбнулся Панкратьев.— Да. Я в общем
неплохо знал психологию людей, которые пришли к нам из
деревни. Это мне помогло, когда я стал командиром стрелко-
вой роты, потому что две трети моих солдат были из деревни.
И, кстати сказать, заметьте себе: две трети, а не девять деся-
тых, как это было в той армии, в которой я служил в
1914 году.
-т- Однако, вы до сих пор говорили о качественной раз-
нице, а сейчас заговорили о количественной,— заметил мистер
Лесли.
— Нет, я просто не договорил. Я только хотел добавить,
что лицо нашей деревни так переменилось, что иногда трудно
увидеть разницу между человеком городским и деревенским.
Деревня наша машинизирована. В числе этих двух третей ко
мне приходили работники машинотракторных, ремонтных, се-
лекционных станций, полеводы, зоотехники, колхозные счето-
воды, словом, деревенская интеллигенция, понятие о которой
почти отсутствовало в царское время. Если вы вдумаетесь, то
575
почувствуете, какая в этом большая разница, принципиальная
причем.
— Может быть,— кивнул головой мистер Лесли,— может
быть. Но вы меня простите, если я вас прерву. Мне будет
очень жаль, если сейчас войдут, скажут, что можно лететь, и
мы так и не успеем договорить с вами, я вам не задал еще
самого интересного для меня вопроса.
— Слушаю вас.
— Вот вы, господин майор, говорили о некоторых фактах,
быть может, существенных, и я не хочу сейчас спорить с
вами, потому что у меня в руках меньше материала, чем у
вас. Но вот, позвольте мне задать такой вопрос, который
касается главного в человеке, а, значит, и в солдате,—
его души. *
Я надеюсь, что вы не настолько материалист, чтобы
отрицать, что душа человека, его душевные силы, в конце
концрв, иногда оказываются тем, что решает.
— Я именно материалист,— улыбнулся Панкратьев,— и
как раз поэтому знаю, какую роль для войны играют душев-
ное воспитание и душевные силы солдата. По-моему, как раз
ведь не у нас, а у вас на Западе выдвигали теорию робо-
тов и механических армий. Мы в России никогда их не вы-
двигали.
— Так вот, господин майор,— сказал мистер Лесли,—
если вы этого не отрицаете, чему я очень рад, то скажите мне,
неужели при всех тех переменах, о которых вы сказали,
неужели в душе русского солдата не играют попрежнему глав-
ную роль его исконная жертвенность, свойственная русскому
характеру?
— Что вы называете жертвенностью? — поднял глаза
Панкратьев.
— Ну, презрение к смерти, о которой так-много у вас же
писали, готовность легко пожертвовать собой, принести себя
в жертву во имя идеалов, во имя своей родины.
— Во всем том, что вы сказали, я возражаю против слова
«легко»,— сказал Панкратьев.
— Почему?
— Потому что это не легко и никогда не было легко, и
легко жертвовать собой — никогда не было исконным чув-
ством русского человека и русского солдата. Все, что вы мне
сказали, мне кажется, не больше, как следствие того, что вы
неправильно прочитали русскую литературу, хотя бы Толстого.
— Почему неправильно?
— Потому что вы прочли в «Войне и мире» Платона Ка-
ратаева и забыли обо всем остальном.
— Я не забыл обе всем остальном.
— Нет, вы забыли. Платон Каратаев добр, но русский
народ, когда его рассердят, беспощаден. Платон Каратаев
576
Капитуляция немецких войск в Берлине 2 мая 1945 года
С картины П. Кривоногова
Конец
С картины Кукрыниксов
готов пожертвовать своей жизнью, но народ не готов пожер-
твовать ни своей жизнью, ни своей свободой, ни своей землей,
ничем. И поэтому, именно поэтому, 1812 год был катастро-
фой для Наполеона. Да, конечно, у нас умеют жертвовать
жизнью, но у нас жертвуют десятью жизнями для того,
чтобы истребить сто жизней врага и спасти сто жизней своих
людей, а не потому, что любят вообще жертвовать
жизнью и что это вообще легко и в характере русского
человека.
— История иногда расходится с вами,— возразил мистер
Лесли.
— Например?
— Например, хотя бы жертвенная история Севастополь-
ской эпопеи в прошлом веке.
— Ну, что же,— сказал Панкратьев,— Севастопольская
эпопея — это для нас пример русского мужества, но не при-
мер наилучшего ведения войны.
— Однако, вы ею восхищаетесь и сейчас.
— Да, как примером мужества в тех невероятно тяжелых
и неравных обстоятельствах, в которые поставил тогдашний
государственный строй и тогдашнее царское правительство
сражавшуюся там русскую армию. Но если бы тогда против
парового флота наших противников у нас тож^ был паровой
флот, а не парусный, и если бы наша артиллерия блистала не
только качеством, но и количеством, и если бы у нас были
уже построены железные дороги в такой же мере, как в
Европе, и могла бы производиться своевременная переброска
войск, то, может быть, весь ход войны был бы иной и
не было бы этой Севастопольской эпопеи, которую можно
назвать победой духа, но нельзя назвать вообще
победой.
— Конечно, трудно проводить аналогии,— сказал мистер
Лесли, — но, по-моему, в эту войну ваша защита Севастополя
была тоже только победой духа.
— Видите ли, — усмехнулся Панкратьев, — есть у нас та-
кая русская поговорка, простая, но очень хорошая: «Цыплят
по осени считают». И сейчас, во всяком случае, от Севастополя
до линии фронта больше тысячи километров по прямой.
Прошло не так уж много времени после нашей обороны Сева-
стополя, и теперь мы уже в Германии. Как вы помните,
прошлая Крымская война, несмотря на героизм русского
солдата, закончилась для России поражением. Вот вам и раз-
ница между защитой Севастополя в 1854—1855 гг. и оборо-
ной Севастополя в 1941—1942 гг. Но вы знаете, мне
даже не хочется спорить об этом. Мне кажется, я понял
существо вашего вопроса и смогу вам на него ответить
вполне дружелюбно, без всяких излишних препира-
тельств.
37 За нашу Советскую Родину
577
Теория об исконной жертвенности русского солдата, мне
кажется, возникла на Западе потому, что на протяжении почти
всей истории русский солдат сражался в невыгодных Для
себя внешних материальных условиях.
То русских было 10 тысяч против 70 тысяч турок, как
при Рымнике, то Суворов переходил через Альпы, преданный
австрийцами, в одиночестве, отрезанный от баз снабжения.
То, как во время Крымской кампании, русские солдаты, обо-
краденные царскими интендантами, должны были воевать раз-
детые и голодные, то в турецкую кампанию даже такая
отсталая страна, как Турция, обладала вывезенным из Европы
более современным пехотным вооружением, чем русские сол-
даты. То, наконец, в прошлую мировую войну, для того чтобы
получить винтовку в руки, русские солдаты вынуждены были
ждать, когда убыот их соседа, а у артиллеристов имелось
всего по нескольку снарядов на орудие для целого дня боя.
Несмотря на это, русская армия и русские солдаты в пер-
вую очередь всегда с честью выполняли свой долг. Они били
турок при Рымнике, французских генералов при Нови, они
одиннадцать месяцев обороняли развалины Севастополя, они,
несмотря на новые турецкие ружья, подходили к Константи-
нополю и, наконец, они, несмотря на гигантское превосход-
ство немцев в силе огня и техники, в 1914—1918 годах
достойно противостояли врагу.
И вот тут родились два выражения: «Несмотря ни на что*
и «Что бы там ни было». Несмотря ни на что, русский солдат
стоял, до смерти не отступал и, что бы там ни было, поддер-
живала его артиллерия или не поддерживала, косили его пу-
леметы или не косили, он шел в атаку. «Несмотря ни на что»
и «Что бы там ни было», он воевал все равно храбро и хо-
рошо. Из этого на Западе вывели теорию о нашей жертвен-
ности. Неверная теория.
— Почему неверная? — сказал мистер Лесли.—Ваши
слова только подтверждают, что эта жертвенность как раз
была.
— Конечно, была, я не отрицаю того, что русские солдаты
всегда умели жертвовать собой. Но ведь на Западе некоторые
считают, что это стало чуть ли не их привычкой, чуть ли не
их второй натурой, что они любят эту жертвенность, что это
неотъемлемое их свойство. Я помню, как мы проклинали царя,
министров, государственную думу, все на свете, за то, что у
нас было в 1915 году по одной винтовке на троих. Я помню,
как мы чертыхались, считая патроны. Да, мы шли вперед и
все-таки атаковывали, но мы проклинали тот строй, то госу-
дарство, которое пыталось завоевать победу, кладя десятки
наших жизней там, где можно было положить одну. И глав-
ная горечь, знаете, в чем заключалась? В том, что наша спо-
собность, несмотря ни на что, пойти в атаку и без патронов,—
578
как бы вам сказать, при старом режиме почти планировалась.
Во время войны считалось, что благодаря этим незыблемым
свойствам русского солдата можно меньше заботиться о коли-
честве артиллерии, о своевременном подвозе снарядов, о до-
статочном масштабе изготовления патронов. Вот в чем была
подлость. Вот почему, любя Россию, мы, солдаты, ненавидели
тот режим, который в ней был.
— По-моему,— сказал мистер Лесли,— если вы уже заго-
ворили об этом, то и в этой войне были минуты и, я бы даже
сказал, месяцы, когда у вас было подобное же почти нера-
венство в силах с немцами и когда ваши солдаты бросались
под танк, обвязав себя гранатами. Нельзя сказать, что
это — наиболее современный и рациональный способ борьбы
с тапками. Я усматриваю тут опасные для вас ана-
логии.
— А я тут не усматриваю никаких аналогий,— сказал
Панкратьев.— То количественное превосходство в технике,
танках и авиации, которое было у немцев в начале войны, это
был факт, с которым мы не мирились ни на одну минуту. Наше
правительство не сказало: «Ну, что ж, русский солдат все вы-
несет». Наоборот, нам было сказано: «Держитесь, будет сде-
лано все для того, чтобы уравнять нашу армию с немцами и
в танках, и в самолетах, а потом обогнать их и в этом». И это
было не только сказано, но и сделано. И в то, что это будет
сделано, мы, советские воины, верили с самого начала войны,
как бы нам тяжело ни приходилось.
Старый русский солдат гордился тем, что он, что бы там
ни было, а и с одной винтовкой стоит против врага, у которого
в пять раз больше сил, чем у него. На войне бывают разные
обстоятельства, и в тех обстоятельствах, когда нашему совет-
скому бойцу приходится,— а бывает так, что и в дни побед в
каких-то случаях приходится,— стоять с одной винтовкой про-
тив в пять раз сильнейшего противника* он говорит: «Буду
стоять и выстою, что бы там ни было». Но это частный слу-
чай и частные обстоятельства, которые, если даже они и по-
вторялись тысячи раз на такой гигантской войне, все же
остаются частными случаями.
Советский солдат готов к ним, когда он в них попадает,
но он не имеет нужды привыкать к ним, привыкать к превос-
ходству противника в технике, в количестве, в организован-
ности.
Наоборот, с каждым днем советский солдат все больше
привыкал к тому, что и численность, и техника, и организо-
ванность на нашей стороне, на его стороне. Он готов драться,
когда нужно, сам-друг с винтовкой, но он никогда не говорит:
«Мы как-нибудь и так, сам-друг с винтовкой». Нет, он с гор-
достью смотрит на танки, идущие по дорогам, на орудия, на
самолеты, летящие над ним, — на все, что сопровождает его в
37*
579
дни штурма. Он прорывает линию немецкой обороны, зная,
что перед этим на нее обрушена такая огромная мощь нашего
огня, какую только можно представить себе в современных
условиях войны.
А если говорить о душе человека, то тут-то как раз и ле-
жит самая большая разница. Русский солдат в старое время
шел на бой, чувствуя, что его мало берегут и о нем мало ду-
мают. Наш советский боец идет сейчас в бой, зная, что, может
быть, ему и придется пожертвовать своей жизнью, но он также
знает, что о нем думают, его жизнь берегут и делают все,
чтобы ее сохранить в условиях войны, в которых сохранить ее
так трудно. И когда нашему бойцу приходится тяжело, то,
поверьте, что его не смущают никакие душевные сомнения.
Он идет по той жизненной дороге, которую выбрал себе сам.
Он защищает свою родину-мать, мать, а не мачеху. А в этих
случаях человек обычно никогда не приходит в противоречие
с самим собой.
Как видите, мистер Лесли, я не настолько, как вы выра-
зились, материалист, чтобы не думать о душе солдата. Мне
кажется, я говорил о ней слишком много, так что вас утомил.
— Нет, отчего же,— сказал мистер Лесли.— Мне было так
интересно слушать, что я вот уже час, как не курю и даже
этого не заметил. Но только мне кажется, что вы несколько
излишне критически отнеслись к прошлому России, более кри-
тически, чем это у нас в последнее время принято.
— Не знаю, — сказал Панкратьев, — я высказываю свое
личное мнение. Мне кажется, что если уж говорить о свой-
ствах русского характера, то одно из главных его свойств —
это свойство относиться критически к тому, что было плохо
в прошлом. Мы продолжаем хорошие традиции и никогда не
поклоняемся плохим. И если, например, русский человек
иногда и с голыми руками осиливал вооруженного врага, то
мы готовы отдать должное его мужеству в прошлом, но
отнюдь не собираемся делать это традицией.
Панкратьев замолчал и несколько раз затянулся папирос-
кой. В комнату заглянул дежурный по аэродрому.
— Приготовьтесь, погоду дали. Наверное, минут через
пять можно будет итти к самолету.
— Ну, вот,— сказал мистер Лесли, вставая,— мы и по-
летим.
Он посмотрел на часы.
— За разговором незаметно почти два часа прошло.
Панкратьев тоже поднялся.
— Да. И, по-моему, мистер Лесли, нам с вами уже можно
выходить на летное поле. Летчик уже вышел.
— Пойдемте,— сказал мистер Лесли.
— Надеюсь, я вас не задел резкостью некоторых своих
суждений? — спросил Панкратьев уже на ходу.
580
— Нет, почему же,— сказал мистер Лесли,— я в свою
очередь тоже довольно резко ставил вопросы.
— Ну, вот и очень хорошо,— сказал Панкратьев.— Стало
быть, квиты. Я ведь не дипломат. Я — солдат. Как думаю, так
и говорю.
По узкой железной лестнице оба вскарабкались в штур-
мовую кабину самолета, и бомбардировщик быстро по-
несся по летному полю, оторвался и пошел курсом на
Москву.
1944 г.
☆
М. ИСАКОВСКИЙ
РУССКОЙ ЖЕНЩИНЕ
...Да разве об этом расскажешь —
В какие ты годы жила,
Какая безмерная тяжесть
На женские плечи легла!..
В то утро простился с тобою
Твой муж, или брат, или сын,
И ты со своею судьбою
Осталась один на один.
Один на один со слезами,
С несжатыми в поле хлебами
Ты встретила эту войну.
И все — без конца и без счета —
Печали, труды и заботы
Пришлись на тебя на одну.
Одной тебе — волей-неволей,
А надо повсюду поспеть;
Одна ты и дома, и в поле,
Одной тебе плакать и петь.
А тучи свисают все ниже,
А громы грохочут все ближе,
Все чаще — недобрая весть.
И ты перед всею страною,
И ты перед всею войною
Сказалась — какая ты есть.
581
Ты шла, затаив свое горе,
Суровым путем трудовым.
Весь фронт, что от моря до моря,
Кормила ты хлебом своим.
В холодные зимы, в метели,
У той у далекой черты
Солдат согревали шинели,
Что сшила заботливо ты.
Бросалися в грохоте, в дыме
Советские воины в бой,
И рушились вражьи твердыни
От бомб, начиненных тобой.
За все ты бралася без страха
И, как в поговорке какой,
Была ты и пряхой, и ткахой,
Умела — иглой и пилой.
Рубила, возила, копала,
Да разве же все перечтешь?
А в письмах на фронт уверяла,
Что будто б отлично живешь.
Бойцы твои письма читали,
И там, на переднем краю,
Они хорошо понимали
Святую неправду твою.
И воин, идущий на битву
И встретить готовый ее,
Как клятву, шептал, как молитву,
Далекое имя твое...
1945 г.
☆
582
АННА КАРАВАЕВА
ОГНИ
(Отрывок из одноименного романа)
Роман советской писательницы Анны Алек-
сандровны Караваевой (род. в 1893 г.) „Огни"
рассказывает о самоотверженном труде совет-
ских рабочих на одном из сталелитейных заводов
Урала в годы Великой Отечественной войны.
Вместе с воинами фронта люди тыла ковали
победу над врагом.
«Саше с-под Ростова» надо было немного поостыть, хотя
бы потому, что после неудачи на новом мартене ему особенно
хотелось «вытянуть» от Ланских какой-то важный «секрет»,
который неведомо почему не дается Нечпоруку.
На другой день он восполнил свою неудачу: снял четыр-
надцать и девять десятых тонны.
— А я тебя опять перекрыл! — заявил он хозяину, до-
вольно неуклюже гордясь и едва успев занять предложенное
ему место в светлой комнате Ланских. — У, сколько у тебя
книг! — заглаживая свою неловкость, похвалил Нечпорук. —
Здорово! Целый шкаф книг!
Нечпорук, уже накрепко остыв, опять был добродушным
и размашистым парнем.
— Эге, да у тебя и карта есть! — опять изумился Нечпо-
рук.— Сколько флажколв понатыкано!
— А как же! Отмечаем наше наступление. Советую и
тебе такую карту завести.
— Да, треба, треба, — признался Нечпорук. — Я, знаешь,
до книг как-то не очень охотник, и в школе я больше всякое
ручное дело любил.
— Ну, книжки, брат, рукам даже очень помогают,— веско
возразил Ланских.
— Это ты верно...— уронил Нечпорук, чем-то втайне
смущенный.
Ему всегда казалось, что все «рабочие живут схоже, як
браты»,— примерно так, как жили они с Марийкой до войны.
Он считал, что у рабочего человека в жизни все просто и по-
нятно: есть в руках мастерство, ну и работай, старайся.
А Ланских, как показывала каждая мелочь в его «интелли-
гентной», что отметил про себя Нечпорук, убранной комнате,
собирал в своей жизни много такого, о чем «Саша с-под Ро-
стова» никогда не задумывался. Жена Ланских тоже не похо-
дила на «жену рабочего», как привык себе представлять Неч-
порук, глядя на свою красивую, добрую, но взбалмошную
Марийку. Жена Ланских, бледная сероглазая брюнетка, без
шума собиралась к себе на работу,— она, как пояснил Лан-
ских, руководительница детского сада.
«И жену себе подстать подобрал!»—отметил Нечпорук.
583
Ему было досадно, что Ланских все как бы поясняет
ему — и по самым неожиданным для Нечпорука поводам.
Раньше ему не случалось бывать у Ланских, никакой разницы
между собой и своим сменщиком он не видел, даже считал, что,
живя в своем незаметном Лесогорске, Ланских, конечно, видел
и знал меньше, чем южный сталевар Нечпорук с прославлен-
ного на весь мир завода. И вдруг «все оказалось наоборот».
— Чую, наши с тобой характеры не сходятся,— с обычной
своей откровенностью заявил Нечпорук. — Из-за характеров у
нас и спор: ты осторожный да тихий, а я лихой да риско-
вый... печь одна, а характеров два! Мешают они друг другу...
вот что!
— Ну и что из того, что характеры разные? — улыбнулся
Ланских.— Ты чудак, ей-богу. Что бы это за жизнь была, если
бы люди на одну колодку были сбиты!
— Я о труде говорю!
— Такияотомже. Труд, брат, особенно наш фронтовой
труд, всего требует: и серьезности, и смекалки, и ровности, и
быстроты. Эх, Саша с-под Ростова, мил человек, уж коли на
то пошло, от того обстоятельства, что твой и мой нрав раз-
ные, дело даже выигрывает... уверяю тебя! Я тебя поддразни-
ваю, а ты меня... А стали-то все больше на фашистских гадов
льется! — и Ланских хитро подмигнул сменщику.
— Да, уж зальем мы гитлерякам глотку нашей сталью!—
воскликнул Нечпорук.— Я ведь только и желаю одного —
фронту все больше стали давать!.. И, скажу тебе по правде,
до войны у меня таких плавок не бывало.
— Так и у меня тоже. Эх, товарищ Нечпорук! Об этом
стоит подумать. Скажи бы мне кто-нибудь до войны, сколько
тонн я потом буду давать стали за смену, я бы не поверил.
Да спроси любого стахановца, инженера или начальника цеха,
всякий тебе скажет, что так, как теперь, люди еще никогда
не работали. А ведь советская власть работать нас учила и
техническую культуру нашу все время возвышала всеми сред-
ствами — и все-таки, гляди, оказывается, мы еще многое и
многое можем. Оказывается, мы себя не знали, даже изум-
ленье берет! Да и разве себе только изумляешься? Не только
наш возраст, — ты стариков возьми. Старики наши, которые
на покой было ушли, в войну на завод вернулись — работают
как, видал?
— Еще бы, конечно,’ видал.
— Сила в народе открылась, брат, богатимая. Изумлен
человек собой и другими.
— Верно, когда в ярость входишь, сам себя не узнаешь,—
согласился Нечпорук и начал вспоминать, как всего два ме-
сяца назад сбил он свою бригаду из «совсем зеленых хлоп-
цев», которые удивительно быстро освоили и оседлали «ста-
рого мартына».
584
Ланских одобрительно кивал, не прерывая рассказа, и его
голубые глаза опять казались сонными. Нечпоруку вспомни-
лась неудача в первый же день работы па новом мартене и
досада охватила его вспыльчивую, самолюбивую душу.
— Я рвался тебя перекрыть, и вдруг — не вышло! Я чело-
век азартный, не могу терпеть, когда с первой линии съез-
жаю!.. Что за чорт? А ты, извини на простом слове, так иногда
смотришь, будто по воскресеньям только глаза как следует
отворяешь... Что за дьявольщина! Нет такого у меня рекорда,
который ты не перекрыл бы!
Нечпорук перегнулся через стол и, сверкая глазами,
жадно проговорил:
— Какой у тебя секрет? Кажи хоть самый краешек!
Я болтать не стану, ни-ни, все вот здесь у меня останется,
честью моей клянусь!
И Нечпорук страстно ударил себя в грудь.
Ланских вдруг засмеялся, его толстые веки поднялись, и
сквозь поволоку глянула яркая голубизна его глаз.
— Да не только «самый краешек», а все как есть, все
мои «секреты»,— он опять засмеялся,— целиком могу тебе
передать!
Ланских начал рассказывать, почему все его зовут «осто-
рожным» сталеваром. Нечпорук полтора десятка лет варил
сталь и, казалось, знал весь ее «нрав», а теперь выходило,
что нрав этот таил в себе разные открытия.
Рассказывая о своем труде, Ланских преобразился. Его
толстые веки уже не нависали на глаза, которые то искрились
глубокой серьезностью, то посверкивали хитрецой, улыбка его
светилась умом и каким-то особым, радостным самому себе
упрямством и пониманием. Но хотя все это было неожиданно
интересно, все-таки Нечпорук не чувствовал, что у него в ру-
ках тот большой и важный «секрет», ради которого он пришел
к Ланских.
— Ты здорово умеешь о «ней» рассказывать,— похвалил
он, подразумевая под словом «она» сталь, о которой време-
нами он говорил даже суеверно-иносказательно.— «Она» лю-
бит, когда для нее так стараются. Но все-таки, дорогой това-
рищ, це ж одни мелочишки!
— Да ну? — удивился Ланских и снял со стены неболь-
шую фотографию под стеклом и показал сменщику.
— Что такое? Железный человек?—удивился Нечпорук.
— Нет, это рыцарские доспехи. Я видел их в музее, и
так понравилась мне замечательная работа неизвестного ма-
стера, что на память купил картинку. Вообрази все это в на-
туральную величину. Этот панцырь и все прочее надевалось
на живое человеческое тело...
— Чортова прорва металла! Да ведь в ней надо было
человеку двигать руками и ногами,— сказал Нечпорук.
585
— Вот это самое я и проверил! — с веселым и хитрым
лицом подхватил Ланских.— Тут, брат, своя диалектика,
говоря научно: доспехи-то тяжеленные, а отделка каждого
винтика и каждой бляшечки легкая, тонкая. Благодаря этой
отделке, точности и прочности, опять очень качественной и
гибкой, всю эту стальную громадину и можно было на живое
тело надеть. Эх, многодавнее наше сталеварское искусство!
И как подумаешь, что за много сот лет до нас люди уже
умели сталь варить и чудные дела из нее делать,— так как
же, брат, мы, сталевары Отечественной войны, должны каче-
ственно работать! Вот ты говоришь о «мелочишках» и вроде
даже пренебрегаешь ими, а ведь качество создается из боль-
шого и малого. Далее, ты все ждешь от меня какого-то глав-
ного «секрета», а его-то и нет! — Ланских широко развел
руками и повторил: — А его-то и нет! И не может быть, ло-
думай-ка. Я мыслю так: мастерство — это тебе не дверь со
стандартным замком: повернул ключ и готово. Нет, товарищ,
всегда искать надо и ничем, ни-чем не пренебрегать!
Он вдруг встал с места, подошел ближе к сменщику и
пристально заглянул ему в глаза.
— Я все тебе рассказываю, что сам знаю, не потому, что
я так уж добер, а по убеждению.
— Что ж ты... по убеждению будешь глядеть, как я но-
вый рекорд поставлю и опять тебя перекрою,— уж будем на-
прямик выражаться.
— В том-то и дело, что не в рекордах только сила...
— Ав чем же, бис тебя возьми, мудреный ты человек?!
— Ав том, чтобы мы, передовые скоростники, стали бы
вожаками в цехе и подтянули бы всех до нашего уровня.
— Значит, чтобы вске, кто ни попало,— Нечпорук презри-
тельно фыркнул,— заимели бы такие же рекорды, как и мы
с тобой? К чему вообще тогда рекорды?
— Да, да, в самом деле, к чему наши рекорды, если
рядом с тобой работает — еле-еле топчется какой-нибудь
Алексаха Маковкин или Серега Журавлев или Никола Бочков.
Все они рабочие ниже среднего и своей плохой выработкой
все наши рекорды почти на-нет сведут. Ты знаешь, что наш
цех в ноябре план не выполнил?
— Ну-ну, знаю... восемьдесят процентов мы дали.
— Так. Несмотря на твои и мои высокие рекорды. Ты
последнюю статью Пластунова читал? Да вот он, номер га-
зеты. Чи-тай.
Нечпорук развернул газету и прочел:
«Мы очень уважаем мастеров высоких рекордов за то,
что они показывают образцы передового труда, но смысл ре-
кордов заключается не только в личной славе стахановцев —
даже далеко не в этом. Рекорды должны помогать закреплять
общие достижения и способствовать повышению труда всей
586
массы рабочих данного цеха. Если каждый рекорд потянет за
собой увеличение продукции всей массы рабочих, хоть бы на
десять-пятнадцать процентов, то они будут означать неизме-
римо больше, чем высокие рекорды».
— Спасибочки вам! — и Нечпорук, щелкнув по газете,
низко поклонился.— Что ж это, люди добрые? Выходит, ка-
кой-то там паршивый пачкун плетется в хвосте, а я должен
с ним за это славой моей делиться! Да пропади они все,
неумехам я не дядя!
— Так есть еще молодые сталевары, Нечпорук, — предо-
стерег его Ланских.
— Пусть каждый сам и работает для себя. А ты мне
только задуриваешь голову...
Нечпорук вышел от Ланских, с силой хлопнув дверью.
Сменапрошла даже выше, чем обычно. Нечпорук выдал пят-
надцать и три десятых тонны. На другой день он узнал, что Лан-
ских «снизился» и выдал всего четырнадцать и восемь десятых.
«За Алексахами начал ухаживать, вот и снизил»,— объ-
яснил себе Нечпорук.
Когда он снял первую плавку, к нему подошел Василий
Полев, гигант с густой, пыльно-рыжей от седины шапкой во-
лос, и Семен Тушканов, толстяк лет под сорок.
— Шуруешь? — трубной октавой спросил Василий Полев.
— Ясно! — ответил Нечпорук и побежал к печи, думая,
что соседи сейчас уйдут.
Но они еще стояли, будто на его площадке № 1 твори-
лось что-то иное, чем у людей.
— Лопаты! — сердито крикнул Нечпорук Ваське Лузину,
который уже начал пялить на соседей озорные глаза.
— Значит, шуруешь себе? — опять прогудел Василий По-
лев, а толстяк Семен Тушканов произнес своим тонким, всегда
словно посмеивающимся тенорком:
— Дай бог дождичка на мою полосыньку!..
Нечпорук, украдкой посматривая, что делается у соседей,
не вытерпел и, найдя предлог, прошелся по всему пролету.
Около печи Алексахи Маковкина Нечпорук увидел Полева и
Тушканова.
«Пришли над Алексахой контроль наводить!» — поду-
мал он.
Все знали, что Алексаха Маковкин, несмотря на свои
двадцать четыре года, не в меру выпивал и был «человек
несчастной жизни», как он сам себя называл. Мягкого, без-
вольного парня женила на себе бойкая вдова и, чтобы удер-
жать его, старательно спаивала брагой, варить которую была
большая мастерица.
— Люди добрые, почему это мы пьяниц должны плечом
своим подпирать? — недоумевал Нечпорук.
587
Но он не мог не заметить, что Алексаха сегодня трезв,
повидимому, за него крепко взялась «школа сталеваров-ско-
ростников». Об этом Нечпорук уже слышал.
В обеденный перерыв Нечпорук видел, как контролеры и
подручные уселись за один стол с беспутным Алексахой,
чему-то смеялись, похлопывали его по спине. Около столика
Нечпорука сегодня, как нарочно, никого не было, зато вокруг
Алексахи было людно и весело. Нечпорук, не желая вслуши-
ваться во все эти разговоры, звякал ложкой и громко хлебал
борщ, к тому же пересоленный им самим.
Васька Лузин, любопытствуя, подсел было к веселой ком-
пании, но скорехонько вернулся с видом незваного гостя, для
которого не оказалось места.
«Та-ак! Не только меня, но и всю бригаду мою бойкоти-
руют!» — злобно подумал Нечпорук.
После обеда он заметил, что и его подручные перешепты-
ваются. Он несколько раз прикрикнул на них, но шепотки
продолжались за его спиной. Потом он выследил и чуть не за
ухо притащил на место Лузина, который успел-такн пошны-
рять по цеху и принес очередную новость: «школа скоростни-
ков» взялась и за Николая Бочкова.
— Подтыкают Николу со всех сторон, как черти вилами
в аду! — похохатывал продувной парень.
«А меня так и без всяких вил до самой печенки подты-
кают», — горько подумал Нечпорук.
Печь шла на доводку, но он уже равнодушно думал, на
сколько минут удалось ему еще «сжать» время. Он подозри-
тельно оглядывал своих подручных и впервые в жизни не знал
как вести себя со своей бригадой. Васька Лузин, конечно,
уже просветил всех его подручных, и они делают свои выводы
из происходящего, потому что понимают все, что бригада
Нечпорука осталась в стороне от чего-то нового, живого.
К концу смены он увидел, как в цехе появились Пластунов
и директор. Они побывали у Алексахи, потом подошли к печи
Николы Бочкова. Нечпорук ревнивым взглядом смотрел, как
Алексаха, отвечая Пластунову, смущенный и довольный, встря-
хивал головой и даже что-то рассказывал. Обычно директор
(да и Пластунов тоже) заглядывали на площадку Нечпорука,
а сегодня прошли стороной.
Когда после смены он увидел Ланских, в груди «Саши
с-под Ростова» все закипело.
— Ты что мимо живого человека молчком идешь? Рас-
травил меня, задурил голову, а теперь в молчки играешь?
— Вот те на?.. А не ты ли дверью хлопнул?
— Ну, что ж из того?
Но больше ничего не сказалось,— правда была сильнее
обиды. Как во сне, вышел он из душевой и вдруг повернул
обратно к своему шкафчику, надел спецовку и пошел в цех.
588
Едва он услышал знакомый звенящий шум завалки и уви-
дел широкий пролет, озаренный розово-оранжевыми сполохами
печей, как грудь его сразу перестало теснить и он понял, что
ему надо делать.
— Ты что? —спросил Ланских, но, увидев выражение его
взгляда, понимающе глянул ему в ответ.
— Кто сегодня по плану на контроль поставлен? — спро-
сил Нечпорук требовательным, хозяйским голосом.
— К Сергею Журавлеву загляни,— посоветовал Ланских.
Когда Нечпорук уже поздно вечером пришел домой, Ма-
рийка сердито встретила его. Между ними вспыхнула одна из
привычных перебранок, сначала шопотом («постыдись людей!»),
потом на весь голос, чтобы, наконец, завершиться обидными,
ревнивыми слезами Марийки: «Коли уж разлюбил, так уж го-
лову не морочил бы!»
Но сегодня, вместо всяких увещаний, Нечпорук отрубил
одним махом:
— У тебя все любовь да любовь на уме! Узнай сперва,
почему человек весь день в цехе?
— Ну, почему, говори же...
— Эх, непонятная... Мы главных наших срывщиков:
Алексаху Маковкина, Николу Бочкова, Серегу Журавлева
так, брат, подтянули, что они как ошпаренные задвигались...
хо!.. хо! У Алексахи — сто один процент, у Николы — девя-
носто восемь и восемь, у Сереги — сто два процента выполне-
ния плана! Им же и во сне не снилось такое, а мы им это сде-
лали. Теперь цех наш план выполняет, а под новый год мы
такое загвоздим, такое загвоздим!
И Нечпорук действительно «загвоздил» под новый,
1942 год.
— Работать быстрей, чем дьяволы в аду! — грозно вну-
шил он своей бригаде.
Печь он завалил раньше всех, и в печи начался «кип»,
сильный, ровный, как гудение огромной бандуры. Он вслуши-
вался в густой голос металла: сегодня сталь взбурливала
как-то особенно, без всплесков и шлепков.
Сегодня все побывали у его мартена. И Алексаха Маков-
кин с непривычным для него достоинством подошел вместе
со своими контролерами, Василием Полевым и Семеном Туш-
кановым.
— Эх, и сталь идет! — восхищался Семен.— Прямо, брат,
варенье!
— А вот этим вареньем я Гитлера и угощу! — гордо ска-
зал Нечпорук.
Ланских в ту смену пришел в ночь.
— Как дела?—задал он обычный вопрос.
— Дела? Перекрыл я тебя: пятнадцать и четыре десятых
тонны.
589
— Поздравляю,— просто сказал Ланских и пожал руку
сменщику.
— Хоть бы позавидовал, чорт упрямый! — добродушно
фыркнул Нечпорук.— Ведь плавка-то была моя!
— И твое, и мое — общее, наше! — ответил Ланских.
— Новый год счастливо тебе встретить! — кажется, впер-
вые в жизни от всего сердца пожелал ему Нечпорук.
В. АЖАЕВ
ОТЧЕТ ПЕРЕД РОДИНОЙ
(Из романа «Далеко от Москвы»)
Роман советского писателя Василия Нико-
лаевича Ажаева (род. в 1915 г.) „Далеко от Мо-
сквы” посвящен строительству нефтепровода на
Дальнем Востоке в годы Великой Отечествен-
ной войны. Писатель нарисовал яркие картины
трудового героизма советских людей, создал
замечательные образы строителей — рядовых
рабочих и инженеров, одухотворенных беззавет-
ной преданностью социалистической Родине.
Алексей прилетел в Новинск, не успел даже умыться и
переодеться. Его перехватили возле управленческого аэро-
дрома и велели немедленно итти на совещание к начальнику
строительства.
Все в управлении уже знали о поездке Ковшова в Москву,
и, пока он шел к Батманову, встречавшиеся на пути сотруд-
ники поздравляли его и желали успеха. В коридоре Алексей
неожиданно столкнулся с Женей. Она растерянно ответила на
его приветствие и поспешно ушла.
В приемной, у двери в кабинет Батманова, топтался
Либерман. Он был на базе, не знал про совещание и,
опоздав, не решался войти. Появление инженера* обрадовало
Либермана, вдвоем с ним он почувствовал себя
смелее.
— На какую тему совещание? — спросил Ковшов.
— Маменька родная! Тебе посвящается! О том, как сна-
ряжать тебя в Москву. Мы с тобой здорово опоздали, началь-
ник выступает с заключением.
Они вошли в кабинет вместе. В помещении было очень
душно в этот час заката. У многих лица блестели от пота.
Батманов, по своему обыкновению, расхаживал вдоль длин-
ного стола.
590
Он поздоровался с Алексеем, окинув холодным взглядом
пробиравшегося на свободный стул Либермана.
— Повторяю, речь идет об отчете перед Москвой, —
громко сказал Батманов, пристально посмотрев на Ковшова.
Опаленный солнцем, в клетчатой ковбойке и покрытых пылью
сапогах, он был здесь как-то не на месте и словно ждал
немедленной команды вернуться туда, откуда появился. — Мы
не бездельничали и должны ясно, вразумительно рассказать,
что нами сделано для войны, для страны, для народа. У нас
крупное хозяйство, миллионные средства, огромные людские
ресурсы — пустячками нельзя отделаться. Каждый пони-
мает — спрос с него сейчас не только перед непосредствен-
ным начальником, но и перед правительством. Стоять перед
правительством и отвечать ему нелегко. Надо подумать, что
сказать и как сказать правительству. Я недоволен выступле-
ниями начальников отделов: они не дотянулись до уровня по-
ставленной задачи.
Либерман коснулся горячей и влажной рукой локтя
Алексея и показал ему на Гречкина. Плановик, буквально,
обливался потом и сердито смотрел по сторонам. Он был
убежден, что из совещания ничего путного не выйдет и отчет-
ный доклад для Москвы все равно придется готовить ему.
— Вижу по вашим лицам,— продолжал начальник, — вы
так и останетесь при своем заблуждении: мол, главное — это
построить, отчитаться же нетрудно, это обязанность бухгал-
теров и экономистов, они за отчеты зарплату получают...
— Правильно! — засмеялся Федосов.
— Совсем неправильно! Ваша реплика весьма харак-
терна. Вы предпочтете два дня потратить на добывание тонны
битума, чем два часа подумать над таким вопросом, как ваш
отчет перед Москвой. Это пахнет делячеством. Разумеется,
главное — построить. Но разве маловажно осмыслить свою
работу в тот момент, когда стройка вступила в завершающий
период? Видите ли, Федосов, Москва далеко и занята войной,
нам она доверила судьбу нефтепровода. Однако Москва хочет
знать твердо, что мы не подведем ее в критический момент.
Немцы рвутся к кавказской нефти, они собрали со всей
Европы немалые силы. Интерес государства к нашему нефте-
проводу все возрастает. А по цифрам и сводкам Гречкина еще
не разгадаешь, будет ли готов нефтепровод в срок или нет.
Времени мало, объемы невыполненных работ велики, по циф-
рам дело выглядит не вполне надежно. Не удивительно, что
Москва вызывает нас, хочет во всем разобраться. Подумайте,
Федосрв... У нас работают тысячи людей — это же полки, вы-
веденные из состава Красной Армии. АГпожество лошадей мы
используем — это же конница. Автомашины, тракторы — они
тоже из арсенала Красной Армии. Разве не святая наша обя-
занность — показать, в каких трудовых сражениях участвовали
591
наши люди, наша конница, наши механизированные части, и
чего они достигли?
У Алексея странное состояние: словно кто-то расколол его
сознание на две половины. Одной половиной он внимает Бат-
манову. Этот человек всегда влияет на тех, к кому обращается.
Речи, советы, даже выговоры его возбуждают в людях хоро-
шее беспокойство, от него уходят заряженные стремлением
действовать, бороться. Алексею трудно его слушать, и он не
может не слушать... Второй половиной сознания Алексей
далеко отсюда...
— Мне и Ковшову труднее, чем вам,— говорит Батманов
и опять смотрит на Алексея, чуть заметно улыбаясь.— Мы
с ним отчитываемся за все в целом: я — как ответственный за
стройку и за вас всех, Ковшов — как наш посланец в Москву.
И мы ставим перед вами условие: облегчите нашу задачу, от-
читайтесь каждый за себя. Поймите: смысл не в формальном
отчете... Представляется случай проверить себя со всех сторон,
сделать анализ, обобщение: достойное ли место занимает
в бою каждый из нас и все мы вместе, не попала ли наша
трудовая армия в своего рода окружение, из которого надо
выходить во что бы то ни стало? Через несколько дней Ков-
шов отправится в Москву. Формально мы подготовим за это
время и дадим ему в руки отчетный доклад — двадцать стра-
ниц, отпечатанных на машинке, плюс всякие таблицы, схемы,
диаграммы, графики. Не формально — мы обязаны профиль-
тровать в мозгу все то, что немыслимо вместить в двадцать
страниц. Подумайте, куда Ковшов едет! Призовите к нему на
помощь и совесть вашу, и разум. Вернувшись отсюда в свои
отделы, постарайтесь не тонуть в деляческих пустяках, про-
сейте через сито анализа цифры, факты и выводы,— как
у каменщика, у вас останутся на сетке крупные камни важ-
ных дел, мелочь проскочит...
Залкинд сидит у окна, ощущая спиной приятную свежесть
наступающего вечера. Михаил Борисович с интересом наблю-
дает, как прочувствованное слово Батманова постепенно тре-
вожит людей. Будто огонек, горит во рту парторга золотой
зуб, он улыбается тому, что лица можно читать, словно
книги. Вот уже почти рассеялось недовольство Гречкина, он
перестал таращить глаза и коситься по сторонам. Жадно
слушает Таня Васильченко. Михаил Борисович вспоминает,
как в начале зимы примчалась она с участка в управление,
готовая бесстрашно вступить в драку с новым руководством
стройки. Сколько событий и перемен произошло с тех пор!
Как изменились люди! Залкинд переводит взгляд на Федо-
сова — ага, и он заинтересовался! А считал это совещание
ненужным—«Надо отчитаться? О чем же разговор? Отчи-
таемся, эка хитрость». Так, да не так, мой голубчик!..
592
Уславливаясь о совещании, они с Батмановым тоже не
возлагали на него особых надежд: вряд ли можно было рас-
считывать на то, что начальники отделов после совещания при-
думают что-либо сверх обычных, давно установленных форм
отчета. Но, чорт побери, надо, чтобы их пронизала беспокой-
ная мысль об ответственности момента! Надо, чтобы их взвол-
новала нелегкая миссия Алексея! Пусть они не дадут ничего
особенного для доклада Ковшова, они наверняка добьются
большей, чем сейчас, пользы в работе!
— Я слушал вас всех внимательно, — раздавался голос
Батманова. Он стоял у окна с откинутой назад головой и
с огоньком в глазах оглядывал людей. —Хочу остановиться
на конкретных примерах. Начну с главного бухгалтера. Он
забросал нас тут цифрами, и многие заскучали. Должен ли
Ковшов стать в такую же позицию и ошеломить товарищей
из главка цифрами?
— Цифры — вещь великая, от них не убежите! — бросил
реплику главный бухгалтер, дородный старик с самодоволь-
ным лицом.
— Еще чего нехватало: бегать от ваших цифр! Долж-
ность и возраст мне не позволяют! — усмехнулся Батманов.
Засмеялись и остальные.— Не стращайте нас, товарищ бухгал-
тер, цифрами. Сами по себе они мертвы и догонять нас не
будут. Они либо продремлют в папке Ковшова, либо проле-
тят из уха в ухо, не задев за живое тех, перед кем ему при-
дется отчитываться. — Василий Максимович повел взглядом
по лицам сидящих людей.— Коснемся, к примеру, такого во-
проса. Товарищ Сталин обязал нас, хозяйственников, пере-
строить все на военный лад, и мы это сделали. Мы проявили
необычную для мирного времени жизнеспособность, обошлись
во многом без помощи Москвы даже и тогда, когда эта по-
мощь .казалась неизбежной. Как вы расскажете об этом?
Федосов, я ведь вас спрашиваю!
Федосов поднялся, румяный от духоты и смущения.
— Понимаю вас, Василий Максимович. У меня есть, что
сказать и цифрами, и живым словом: львиную долю техниче-
ских материалов мы изыскали на месте, без всяких государ-
ственных фондов.
Батманов, остановившись возле снабженца, с интересом
его выслушал. Он остался явно неудовлетворенным—помор-
щился и махнул рукой.
— Львиная доля! Корявая фраза, где царь зверей —
лев — выступает в роли измерителя кровельного железа и
совковых лопат! — Начальника перебил разом грохнувший
смех. Василий Максимович выждал, пока все успокоятся. —
Сказали бы просто: к нам на помощь пришли Терехов и дру-
гие замечательные дальневосточные командиры производства,
они сделали для нас, например, опрессовочные агрегаты, кото-
38 За нашу Советскую Родину 593
рые мы не смогли получить. Они изготовили недосланные нам
детали к американским насосам.
В своих мастерских и лабораториях мы научились делать
электроды, карбид кальция, инструменты, гвозди, разные при-
боры.— Батманов взглянул на Либермана: — Вы опоздали,
и я вас не слышал. Как вы намерены отчитываться перед
правительством?
Либерман поднялся и молча уставился на начальника
строительства.
— Вот уж не хотел бы я, чтобы Ковшов так же, подобно
вам, моргал глазами, выступая с отчетом! — сказал Батманов,
не дождавшись ответа от Либермана.— По вашему лицу вижу,
что вы обиделись на меня. Но при чем же здесь я, если вам
нечего сказать в такую важную минуту! Вспомните, как вы
приносили мне телеграммы и докладные с бесконечными тре-
бованиями теплой одежды и обуви. Вы даже завели, на вся-
кий пожарный случай, специальное дело с такими телеграм-
мами и докладными. Хотите, я извлеку его из своего сейфа и
дам Ковшову? Пусть он покозыряет в Москве копиями ваших
бумажек: мы вам писали, а вы нам не помогали. Что мол-
чите-то? Не подходят сейчас ваши бумажки, верно? Так вот,
Либерман... Если в вашем отделе отчет будет готовить чело-
век с кругозором кладовщика, он скучно проканючит: сколько
сапог, портянок, курток и брюк выдано рабочим, сколько
израсходовано продуктов, уложились ли мы в нормы. Человек
с государственным пониманием дела расскажет о другом: на-
ступила зима, у нас почти не было теплой одежды, и все-таки
мы отказались от государственных фондов, а то, что было по-
лучше, отдали Красной Армии. Рабочих, меж тем, одели... во
что, Либерман,’ неужели забыли? Мы же с вами пошили
огромное количество бушлатов, телогреек и бурок из обмун-
дирования, списанного в утиль воинскими частями! Мы с
вами научились ценить изношенные вещи, ремонтировать их
и сто раз латать, вместо того, чтобы сразу выкинуть. Вы
забыли про сапоги из утильных автопокрышек, про вату из
тряпья? А имеем ли мы право, говоря о продовольствии,
не упомянуть о помощи нанайцев и нивхов, о помощи рыба-
ков из колхоза Карпова? Сосчитайте повнимательней, сколько
мяса и рыбы они нам дали.
Залкинд незаметно улыбается, он доволен совещанием.
Либерману, конечно, обидно, недаром он так надулся. И еще
кое-кому обидно. Но если спросить начистоту того же Либер-
мана или Федосова: так ли уж недовольны они Батмановым,
не хотят ли они другого начальника строительства — помягче,
поделикатнее, не такого беспокойного и острого на язык, как
Батманов?
Да, Василий Максимович крут. Он резок, иногда беспо-
щаден. И, однако, ни один из них от Батманова не отступится.
594
Они не променяют его, скажем, на Сидоренко. С Батма-
новым они познали то, что сам Василий Максимович
любит называть большевистским организационным твор-
чеством.
— Какие люди у нас работают на трассе, товарищи! —
говорит Батманов с чувством.— Очень умно назвал их Пущин
в газете гвардейцами тыла. Мы обязаны о них так же хорошо
рассказать в своем отчете, как это делают армейские полит-
работники во фронтовых донесениях об отличившихся в боях
солдатах и офицерах.— Василий Максимович усмехнулся.
Глаза его блеснули.— А вот наш отдел кадров! Могу пору-
читься: товарищи, ведающие кадрами, преподнесут листы
бумаги со словами и цифрами — сколько у нас мужчин и жен-
щин, сколько в том числе с высшим образованием и сколько
со средним и низшим. Будет у них и такая продукция — я
как-то уже видел нечто похожее — охват соревнованием
в процентах в разрезе месяцев. И пропадет, товарищи, в этом
словесно-цифровом скрежетании главное — душа людей. Тут
уж не найдется места рассказу о том, как у нас не было свя-
зистов, и комсомольцы, под началом Тани Васильченко, сде-
лались ими; как у нас нехватало сварщиков, и Умара Магомет
один заменил четверых; как бригада дорожников тащила на
себе машину шофера Махова, чтобы он не сдал первенства;
как люди гибли, ибо дело для них было дороже собственной
жизни. Имеем ли мы право забыть инженера Тополева, десят-
ника Гончарука, тракториста Силина?
...В раздвоенном сознании Ковшова одна половина взвол-
нована речью Батманова и живет происходящим на совеща-
нии, другая — на покинутом боевом участке. Как все бурлит
там сейчас! Беридзе стоит перед глазами: «Будь покоен,
Алеша. Надейся на меня — не подведу!» Нет, он не стоит,
Беридзе! Он распоряжается, хозяйничает на его участке. Вот
он быстро обходит показавшуюся ему сомнительной секцию
трубопровода, сапоги его вязнут в рыхлом грунте, вынутом из
траншеи. Георгий Давыдович обливается потом и вытирает
лицо рукавом уже серой от пыли рубахи. В трубопровод, тем
временем, продолжают нагнетать воду. Насосы гонят и
гонят ее без конца. Люди ждут, волнуются. Один Беридзе
спокоен, он не имеет права волноваться. Он даже сумел
умиротворить Умару Магомета, который не утерпел и при-
ехал к испытательной установке. Беридзе ему говорит:
«Не будем волноваться. Давай лучше покурим — я тебе,
кстати, одну смешную историю расскажу».
Вокруг Беридзе и Умары толпа, главный инженер безза-
ботно рассказывает, как однажды, в ранней молодости, он по-
знакомился в море, далеко от берега, с хорошей девушкой.
Толпа смеется, и никто не разоблачает Беридзе, хотя многие
38*
595
знают, что плавать он почти не умеет. Алексей едва вытащил
его из пролива...
— Что скажет нам наше бюро изобретательства?—слы-
шит Алексей вопрос начальника строительства, обращенный
к аккуратному, всегда подчеркнуто любезному инженеру
Полозкову.
Полозков поднимается.
— Я думаю дать товарищу Ковшову две диаграммы:
динамику поступления рацпредложений по месяцам и сумму
условной годовой экономии, полученной от изобретатель-
ства.
Совещание хохочет. Батманов смотрит сердитыми глазами
на Полозкова.
— Не нужна ваша «динамика» и «условная экономия»!
Вы дайте нам живое человеческое сообщение о безусловном
творчестве наших инженеров и рядовых строителей. На участ-
ках мы видели изобретательство на каждом шагу. Вся лево-
бережная трасса Беридзе и Карпова — что это такое? А спо-
соб развозки труб «на себя» Ковшова и Махова? А премиаль-
ный ларек Рогова и Кучиной? Или силинский бульдозер,
подминающий тайгу? Или взрывной метод рытья траншей
Кузьмы Кузьмича Тополева? А сварка труб в зимних усло-
виях? А передвижка по льду стальных плетей длиной в кило-
метр? Товарищи дорогие, ведь все это — новаторство!
...Алексей реально представляет себе: подходит критиче-
ский момент испытания. Беридзе теперь уж не покидает
опрессовочного аппарата. Сотни внимательных и насторожен-
ных глаз строителей прикованы к манометрам. Давление
в нефтепроводе неуклонно поднимается. Либо оно достигнет
красной черты — семидесяти атмосфер, и тогда загремят апло-
дисменты и многоголосое восторженное «ура!», Беридзе
с Умарой, подхваченные сильными руками, взлетят над тол-
пой. Либо уплотненная вода разорвет стыки — и тогда... «Они,
чего доброго, увлеклись там, как бы не случилось несча-
стья» — беспокоится Алексей и в ответ явственно слышит, как
голосом Грубского непрерывно передается по тридцатикило-
метровой трассе предостережение: — «Отойти от траншеи —
опасно! Отойти от трубопровода — высокое давление, опасно!
Товарищи, осторожно! Внимание!»
— Вы смело и честно, товарищ Ковшов, говорите
в Москве о наших недостатках, промахах, неудачах и ошиб-
ках! — гремит голос Батманова. — В наш коллектив пробра-
лись предатели — мы не сразу их раскусили. В нашей среде
нашлись дезертиры, шкурники и трусы — не замалчивайте
этого. У нас были и такие, которые не верили, что можно по-
строить нефтепровод за год. Были и такие, что не считали
строительство стоящим делом и подавали рапорты об от-
правке их на фронт.
596
Гречкин толкает Алексея в бок:
— Про тебя речь. Чувствуешь?
— Расскажите все, как было, товарищ Ковшов, — заглу-
шает Гречкина Батманов.— Мы сначала неправильно поняли
режим военного времени, не занимались бытом. Инженеры
мерзли у нас в обледенелых каморках, в столовой кормили
одной картошкой. «Что ж поделаешь — война!»
...Алексей в уме отсчитывает секунды и еле сидит на
месте. «Пора бы... Почему Беридзе молчит? Неужели ката-
строфа?» В кабинет торопливо входит секретарша и, покосив-
шись на Алексея, что-то шепчет начальнику строительства.
Тот протягивает руку к отставленному в сторону селекторному
аппарату. Алексей вскакивает...
...Шум врывается в кабинет, как вода в пустой шлюз.
Сначала ничего нельзя разобрать, чувствуется лишь, что шум
означает нечто огромное и значительное: не то бушующее
море, не то грохот большого сражения. Все напряженно вслу-
шиваются. В оглушающем хаосе звуков, вдруг отчетливо зву-
чат отдельные человеческие голоса, восклицания: «Это
Сталину нашему подарок!», «Качать Умару Магомета!», «Где
товарищ Ковшов? Где наш начальник? Качать товарища Ков-
шова!», «Ура главному инженеру Беридзе!» И снова голоса
растворяются в усиливающемся шуме, теперь понятном:
это рукоплескания, овация тысячной толпы строителей.
Алексей, не дыша, стиснув зубы, прильнул к селектору.
Он словно впитывал в себя отголоски жизни своего участка.
Наконец, буря звуков начала утихать. Возник голос
Беридзе.
— Управление! Управление!
— Я управление!—ответил Батманов.
— Докладывает главный инженер Беридзе. Испытание
головного участка прошло блестяще! Трубопровод в тридцать
километров не дал ни одного разрыва даже при максималь-
ном давлении в семьдесят атмосфер! Поздравляю вас, това-
рищ начальник строительства, и прошу передать поздравление
товарищу Ковшову и всему коллективу управления!
— Вас от души поздравляю, товарищи!—ответил с жа-
ром Батманов.— Работа строителей головного участка заслу-
живает самой высокой оценки. Красное знамя управления
оставляем за участком. Немедленно же сообщим о вашей
победе в Москву и Рубежанск.
— Начальник, хорош моя сварка?—вмешался Умара Маго-
мет.— Помнишь, говорил: «Быстро варишь, брак не сделай». Ни
один стык не порвался. Премия давай сварщикам, обещал!
— К ночи получите приказ с премиями,— взволнованно
сказал Батманов.
...Вспыхивают аплодисменты — и теперь не на участке,
а в кабинете Батманова. Все, стоя, хлопают в ладоши и смот-
t 597
рят на Ковшова. Он никого не замечает, напряженно при-
гнулся к селектору, губы у него шевелятся, глаза часто-часто
моргают. Парторг кивком показывает на него Батманову, сам
придвигается к микрофону, кричит:
— Товарищи строители головного боевого участка!
У аппарата ваш начальник инженер Ковшов. По срочному за-
данию он вылетает в Москву, поэтому его нет сейчас с вами.
Он хочет сказать вам слово...
Участок замирает... Алексей с минуту молчит, собирая
мысли.
— Товарищи, дорогие!—говорит он, преодолев волнение.—
В самый критический момент мне пришлось покинуть участок.
Но и отсюда, за несколько сотен километров, я сердцем своим
ощущал, как минута за минутой проходило испытание. Как я
рад, дорогие, что нефтепровод наш в порядке! Молодец,
Умара! Молодцы, сварщики! Мысленно обнимаю вас и жму
руки.
— Алеша!—снова слышен голос Беридзе, голос захме-
левшего человека.— Меня все просят передать тебе... Очень
заметно твое отсутствие. Как могу, стараюсь заменить тебя.
Мы гордимся, что именно ты — посланник от нашего коллек-
тива в Л1оскву. Скажи столице: все наши думы о ней!
— Сталину доклад делай: весь нефтепровод будет такой,
как наш участок! Ни одного разрыва стыка! Даю слово! —
тоном приказа говорит Умара.
Алексей послушно кивает головой...
1948 г.
☆
А. ГОНЧАР
ЗНАМЕНОСЦЫ
(Из одноименного романа)
В романе советского писателя Александра
Терентьевича Гончара (род. в 1918 г.) „Знаме-
носцы" рассказывается, как Советская Армия
избавила народы Румынии, Венгрии и Чехо-
словакии от фашистского ига.
ш В этих странах освобожденные народы соз-
дали новый режим — режим народной демокра-
тии— и при братской поддержке Советского
Союза успешно идут по пути к социализму.
ГОЛУБОЙ ДУНАЙ
26 декабря 1944 года на северо-западе от Будапешта со-
ветские войска взяли город Эстергом. В этом районе войска
3-го Украинского фронта, обойдя венгерскую столицу за
Дунаем с запада, сомкнулись с войсками 2-го Украинского,
шедшими им навстречу.
598
Будапешт был окружен.
Днем позже огромное кольцо было рассечено надвое.
Одну часть вражеской группировки наши войска загнали в
придунайские горы и леса, на север от столицы, и постепенно
уничтожили. Другую, основную, зажали в самом Будапеште.
Уже 27 декабря завязались бои на окраинах города, начался
тот славный будапештский штурм, который продолжался
около двух месяцев.
Немецкое командование придавало огромное значение
обороне Будапешта. Расположенный на узле двадцати шести
железных дорог и шоссейных магистралей, Будапешт страте-
гически представлял своеобразные ворота в Австрию, Чехо-
словакию, в южные провинции собственно Германии, которые
до последнего времени у немцев считались глубоким тылом.
Падение венгерской столицы неминуемо должно было выбить
у Гитлера последнего и самого закоренелого сателлита. По-
шатнулся бы весь южный фланг немецкого фронта, который
все еще нависал над Балканами.
Поэтому не удивительно, что немецко-фашистское
командование стягивало под Будапешт многочисленные
войска, перебрасывало сюда лучшие свои резервы. Немецкие
генералы грозили дать Советской Армии под стенами Буда-
пешта неслыханный реванш за Сталинград. Бойцы говорили,
что кто-то где-то уже читал немецкие, как всегда безграмот-
ные, шутовские листовки, в которых фюрер хвалился: «Берлин
сдам, а 3-й Украинский в Дунае выкупаю».
И вот теперь этот колоссальный город в двести квадрат-
ных километров территории, начиненный войсками и техникой,
с действующими заводами, которые еще выпускали танки и
снаряды, оказался зажатым в железные тиски.
Разгорался девятый сталинский удар.
Всю ночь на 29 декабря и утром 29 декабря армейские
мощные звуковые станции с переднего края беспрерывно пе-
редавали окруженным войскам сообщение советского коман-
дования.
Дикторы сообщали, что 29 декабря в 11 часов по москов-
скому времени в расположение противника прибудут совет-
ские парламентеры для того, чтобы вручить окруженным
ультиматум. Чтобы сберечь Будапешт, спасти от гибели его
исторические ценности, памятники культуры и искусства,
чтобы избежать многочисленных жертв среди мирного населе-
ния, советское командование предлагало окруженным гуман-
ные условия капитуляции.
29-го, точно в 11 часов, в направлении Кишпешта1 вы-
ехала легковая машина. Над ней развевался большой белый
флаг. В машине ехал офицер-парламентер с текстом ультпма-
1 Предместье Будапешта.
599
тума, подписанного командующими обоих Украинских фрон-
тов. Всюду вдоль шоссе, по которому проезжала машина пар-
ламентера, наступала тишина. Наши бойцы заранее получили
приказ прекратить огонь в этом районе. Фашистам так же был
хорошо известен маршрут следования нашего парламентера.
Белый флаг над машиной был далеко виден. И все же, когда
машина въехала в расположение вражеских передовых по-
зиций, из всех окон й чердаков по стеклам кабины ударили
немецкие пулеметы.
Парламентер был убит.
В тот же час, на другой берег Дуная, в Буду, был направ-
лен второй парламентер с переводчиком. Тут события развер-
нулись иначе. Фашисты пропустили парламентера через пе-
редний край и направили в свой штаб. В штабе командование
заявило парламентеру, что оно отказывается принять ульти-
матум. Офицера вежливо отпустили. Выходя из штаба, он не
знал, что, обгоняя его, по проводам на передний край уже
летят приказы тех, с которыми он только что разговаривал.
И когда он возвращался в нашу зону, фашисты открыли огонь
ему в спину. Этот парламентер был также убит. Переводчик
каким-то чудом проскочил и добрался к своим.
Так могли поступить только фашисты. Разбоем они начи-
нали, разбоем и заканчивали. С давних времен во всех войнах
парламентеры пользовались правом неприкосновенности.
А сейчас они истекали кровью на правом и на левом берегах
Дуная, в предместьях европейской столицы. Упали на мокрую
мостовую иссеченные белые флаги, которые должны были
даровать жизнь тысячам людей, спасти от разрушения огром-
ный город. Теперь оставалось одно: карать!
Подлое убийство парламентеров вызвало волну гнева и
возмущения среди наших войск. Очевидцы их смерти бойцы
передовой линии сурово смотрели из-под ушанок на чужой
огромный город. Сердито набивали диски, заряжали тяжелые
гранаты. Пушкари с грохотом вкатывали на руках артилле-
рию в подвалы, во дворы, за углы домов. Поднялись тысячи
жерл, ожидая команды.
— Держись, проклятый гад! — говорили бойцы. — По-
щады теперь не жди!
Убийство парламентеров было провокационным вызовом.
Армия вандалов, загнанная в безысходность, осталась и тут
верной себе. Она не дорожила ничем. Что ей было до этого
города, до его жителей? Обреченная сама на гибель, она все
хотела потянуть за собой в пропасть. Она бросила вызов...
И тысячи советских орудий ответили на него. Как живые,
задрожали серые кварталы. Загудел, раскаляясь, влажный
воздух. Будапешт, выбрасывая гигантские языки пламени,
окутался едким дымом на пятьдесят дней и ночей.
600
Завязались бои в кварталах.
С начала городских боев в минометной роте Брянского
произошло не мало перемен. Теперь она уже не делилась на
«тыл» и огневую. В городских условиях исчезла необходи-
мость в таком разделении. Сейчас все снабжение происходило
непосредственно из полка. Вообще весь гибкий армейский ор-
ганизм здесь сжался, стал тугим, как мускул. Штабы и тыло-
вые базы, которые в полевых условиях, согласно уставам,
размещались на определенном отдалении от фронта, сейчас
получили возможность базироваться у самого переднего края,
в соседних кварталах.
Командир роты Кармазин, собрав всю роту вместе, пре-
вратил и ездовых в огневиков. Старшина Багиров временно
исполнял обязанности командира взвода, а тайком мечтал
о том, что ему дадут штурмовую группу. Собственно, у мино-
метчиков такие штурмовые группы были уже подготовлены;
в свободные часы сам Багиров обучал их уличному бою по
сталинградским правилам. В тылах остался один Гриша, ко-
торый заменял на батальонной кухне контуженного повара.
Черныш, как и раньше, занимался преимущественно кор-
ректированием. Даже придирчивый Иван Антонович давал
его работе положительную оценку.
Черныш стоял на чердаке высокого дома и вел наблюде-
ние через слуховое окно. Объектом его наблюдений было го-
родское кладбище. Оно лежало за квартал впереди, окружен-
ное каменной стеной. Через дорогу напротив стены, в разва-
линах кирпичных строений, засели стрелковые подразделения
батальона.
Перед Чернышом открывалась панорама большого города.
После многонедельных дождей и туманов впервые распо-
годилось, и в ясном воздухе над Будапештом с утра и до
ночи висела наша авиация. Окруженный город еще дымился
сотнями заводских труб, воздетых ввысь, как жерла крепост-
ных орудий. На заводах до сих пор производились танки,
бронемашины, тысячи снарядов для окруженных войск. Совет-
ские летчики то в одном, то в другом районе города с грохо-
том опускали бомбы на военные цехи. Казалось, лопается
земная кора до самых глубин. Языки неярких дневных пожа-
ров выбивались то там, то здесь над пестрыми пропастями
многочисленных кварталов.
Небо, не мрачное и не голубое, было затянуто каким-то
высоким белым покровом, и серебристое холодное солнце ли-
лось сквозь него, словно сквозь грандиозный матово-белый
абажур. Под молочными лучами тускло, как броневые плиты,
поблескивали крыши домов. На них, отбрасывая косые тени,
торчали шеренги дымоходов, как будто поднятые в атаку
солдаты: встали, глянули вперед, в пропасти глубоких улиц,
и замерли на месте.
601
Над кварталами, как гигантские фаустпатроны, высились
водонапорные башни. И до самого горизонта, сколько хватал
глаз, — каменные ярусы кварталов, башни, шпили, купола
храмов, заводские трубы, и снова каменные застывшие ка-
скады на том берегу Дуная.
Горячий гул опоясывает каменный необозримый лагерь,
канонада не смолкает ни на минуту, грохоча методично, как
огромные камнедробильные тараны, заведенные раз и на-
всегда. Над ближними кварталами — запад тола, пушистая
сажа.
Внимание Черныша приковано к кладбищу. Зажав в зу-
бах давно погасшую цыгарку, он припал к узкому окну. Он
обыскивает взглядом тот прямоугольник, который лоснится
мраморными плитами, надмогильными столбиками, белеет
крылатыми серафимами. Лейтенант знает, что за каждым бла-
годушным серафимом притаился автоматчик. Черныш ищет
вражеские пулеметы. Командир стрелковой роты с самого
утра чертыхается по телефону: пулеметы противника связы-
вают ему руки. Чернышу удалось подавить несколько огневых
точек, но на их месте оживают другие.
В правом углу кладбища стоит, как бабуся, круглая ча-
совенка. Взгляд лейтенанта поймал под ее крышей едва за-
метную вспышку. Быстро вычислив данные, Черныш крикнул
Маковейчику:
— Передай!
Маковейчик прижался под балкой, согнувшись над аппа-
ратом. Он выкрикивает цифры в трубку.
Лейтенант, нервничая, следит за тем, как мины рвутся
вокруг часовенки. Наконец, одна — в крышу.
— На! — выдавливает сквозь зубы Черныш.
Часовенка дымится.
На этом же чердаке, возле другого окна, стоит лейтенант
Сиверцев, высокий курчавый блондин с золотистыми бакен-
бардами. Он ведет наблюдение за другим сектором, собирая
данные для своей батареи. Иногда он кричит Чернышу:
— Женя! Какая видимость в твой телескоп?
— Много нечисти вижу.
— Пропеки, прожги...
— Жгу.
В этот момент крыша рассекается огнем, словно в нее
ударяет молния. Саша Сиверцев падает, закрывая голову ру-
ками, как будто только ее и бережет. Тяжелая мина взры-
вается на балке, озарив весь чердак. В туче дыма и пыли про-
свистели осколки. Саша поднимается, протирает глаза. Они у
него живые, подвижные, схватывают все сразу. Бакенбарды
стали серыми от пыли.
— Женя, ты живой? — кричит Сиверцев.
— Кажется.
602
Они встают и, снимая с себя паутину, идут навстречу
друг другу.
— Неужели нащупал? Как ты думаешь, Женя? Выкурит
пас из этой мансарды?
— Ты по чему бьешь? — спрашивает Черныш.
— По семнадцатому объекту. Уже горит.
Закурили, присели.
Сиверцев в свое время много рассказывал Чернышу о
Ленинграде, о трагедии блокады. Перед войной он закончил
среднюю школу и мечтал о художественном .институте. Саша
знал не только Ленинград, но и Пушкин, Гатчину, Петергоф,
как свой дом. Все дворцы, памятники, аллеи, статуи... О них
он подробно говорил с Чернышом, даже горячо советовался,
как лучше будет реставрировать тот или иной дворец.
В азарте он забыл, что Черныш не ленинградец и знает не
все, о чем идет речь.
— Как, ты не знаешь статуи Самсона? — искренне удив-
лялся Сиверцев. — Женя, ты шутишь...
Он всех считал ленинградцами. Иногда начинал:
— Да, ты знаешь, Женя, Эрмитаж восстановили.
Саша хорошо знал, что это не так, и все же, почти под-
сознательно, пылким своим воображением он уже заглаживал
воронки на ленинградских площадях, реставрировал Эрмитаж,
вводил в порт пароходы. У него все становилось на свои ме-
ста. Черныш, слушая трогательную неправду своего друга,
поддакивал и невесело усмехался.
Теперь, когда они сидели, покуривая, под будапештской
крышей, Черныш подумал, что его другу-ленинградцу, навер-
ное, хочется здесь все стереть с лица земли. Сиверцев с такой
гордостью сообщил, что его семнадцатый объект уже горит.
— Скажи, Саша, тебе иногда хочется за все, за все...
За Петергоф... За ленинградские развалины. Понимаешь? Сде-
лать и тут так, — Черныш кивнул в сторону окна. — Чтоб все
дотла... чтоб распахать плугами! И начать все заново...
Скажи...
Сиверцев задумался. Его мальчишеское лицо сразу по-
взрослело.
— Нет, — наконец, ответил он, вздохнув. — Нет, Женя.
Разве Эрмитаж бомбили из Будапештского музея? Разве я не
знаю, кто это делал?
— А мне иногда хочется.
— Не дури, Женя. Разве я тебя не знаю! Кстати, тебе
показывал Ференц фотографии дунайских мостов? Красота!
— Взорвали салашисты.
— Что ты? — ужаснулся Сиверцев. — Кто сказал?
— Были вчера перебежчики.
Сиверцев помолчал.
— Цепной мост, — стал припоминать он.
603
— Нету.
— Эржебет-хид...1
— Нету.
— Ференц-йозеф-хид...1 2
—• Нету.
— Проклятые, проклятые! — неожиданно крикнул Сивер-
цев.— От Пушкина до Дуная! Всюду рвут, рвут, уничто-
жают! — Его охватила ненависть, как будто он говорил о соб-
ственном уничтоженном добре. — А послушать их — только и
слышно: цивилизация и цивилизация.
— Они краснобаи, — Черныш грубо выругался. — Ма-
стера на крокодиловы слезы.
В этот момент Маковей, подслушав разговор на КП,
закричал:
— Самоходки!
— Где? Чьи? — офицеры вскочили.
— Наши. Будут таранить стену.
Штурмовым группам никак не удавалось ворваться на
кладбище. Несколько раз они пытались перескочить через
стену, но неудачно. Свалились на тротуар первые атакующие.
По требованию комбата поддерживающий артиллерийский
полк выслал два самоходных орудия. Они вышли на передний
край и с расстояния в несколько десятков метров прямой на-
водкой ударили в стену.
Снаряды прогудели у самой земли. Пушки били раз за
разом по одному и тому же месту. Стена окуталась тучей
каменной пыли. Сквозь нее засветились пробоины. Один за
другим штурмовики ринулись в свежие провалы и рассыпа-
лись по кладбищу.
Черныш переносил огонь все глубже и глубже, впереди
штурмовиков. Словно вымащивал бойцам горячую мостовую,
выкладывал ее огненным щебнем.
Вечерело, и пожары над городом, мало заметные днем,
теперь как бы разбухали, наливались кровью. Их стало не-
ожиданно много.
ЗЛАТА ПРАГА
Хому в этот день видели повсюду. То он стоял в дверях
паровой мельницы и громко витийствовал перед словаками,
советуя им «обобществлять предприятия для народа»; то си-
дел, распустив усы, за столом в садике католического свя-
щенника и поносил перед ним папу римского; то, наконец, хо-
дил по селу с захмелевшими хлеборобами и угрожал поделить
чьи-то земли.
1 Мост Елизаветы.
2 Z4oct Франца-Иосифа.
604
В конце концов, слух об этом дошел до майора Ворон-
цова, и тот приказал немедленно вызвать Хаецкого к нему.
«Дай ему волю, так он завтра колхоз организует, — думал
Воронцов о подолянине, — а ты в дивизии за него пилюли
глотай».
Вскоре Хома явился на вызов. Он прибыл не один, а в со-
провождении целой толпы штатских, с которыми, видимо,
успел где-то угоститься сливовицей. Словаки уже звали его
по имени, как своего односельчанина, и, размахивая руками,
клялись, что избрали б Хому своим приматором, если б он
остался здесь.
— Приматор — это что? Председатель сельсовета? —
спрашивал Хома и уверял своих новых друзей, что его, мол, на
такой пост и дома выберут. Такая самоуверенность удивляла
и радовала словаков. Это были в большинстве пожилые сте-
пенные крестьяне с трубками в зубах. Им не нужен был пере-
водчик: словацкий язык удивительно близок певучему подоль-
скому диалекту Хомы.
Шагая по улице, подолянин безудержу шутил, а словаки,
весело толпясь вокруг, на ходу заглядывали ему в рот, ло-
вили каждое сказанное им слово.
— Если товарищ майор будет меня слишком уж распе-
кать, так вы меня поддержите, — поучал Хома своих новых
приятелей. — Мою руку держите... Будьте живыми свидете-
лями, говорите, что, мол, Хома нас ничем не обидел...
Возле двора, где расположилась политчасть, Хаецкий
столкнулся с Воронцовым. Майор вышел из ворот, с ним было
несколько вооруженных юношей в коротких пиджаках и
в гетрах, с партизанскими ленточками на шляпах.
Юноши оживленно рассказывали Воронцову о «Степе из
Русека».
Увидев Хаецкого, майор остановился.
— Рассказывайте,— строго обратился он к минометчику,—
чью там землю вы собрались делить? Может быть, у вас тут
собственные поля? И кто вас вообще уполномочил на такие
вещи?
Хома, вытянувшись, некоторое время ел майора глазами,
стараясь угадать настроение начальства.
— Совесть меня уполномочила, товарищ гвардии майор!—
наконец, уверенно выпалил он.— Речь шла о земле тех преда-
телей, что с немцами поудирали.
— То гардисты! Тиссовцы! Полицианты! — дружно загу-
дели словаки. — Бежали б они к своей могиле!
— Не будет им нашей земли!
— Пусть им Гитлер дает!..
Хома, поддержанный этим единодушным хором, сразу
приободрился и, видимо, не чувствуя на себе никакого греха,
смело продолжал:
605
— Зачем бы я их землю делил? Разве вы, братья-сло-
ваки, сами не способны управиться? Разве вы позволите вра-
гам народа вернуться из-под немца и осесть на этих полях?
— Не позволим, пане Хома! — возбужденно запротесто-
вали словаки.
— Я, товарищ гвардии майор, только советовал им, как
лучше...
— Что ж именно вы советовали?
— А мой совет был такой: обработанные и засеянные
поля предателей распределить между партизанскими вдовами
и матерями. Здесь есть даже такие семьи, что сыны их у гене-
рала Свободы воюют... А незасеянные поля нарезать более
крепким хозяйствам, которые собственное тягло имеют...
А чтоб не было никаких нареканий и перегибов, надо выбрать
такую комиссию, как наши комнезамы были!
«Что ты ему возразишь?—думал,'улыбаясь в душе, Во-
ронцов. — Не плохо рассудил, чорт возьми!»
— Все эти вопросы, Хаецкий, будут разрешены органами
новой гражданской власти. Я уверен, что здесь обойдутся без
вашего вмешательства. Товарищи словаки сами управятся с
такими делами. Как вы скажете, товарищи? — приветливо
обратился Воронцов к свидетелям Хомы. — Управитесь?
— Управимся, товарищ майор! — энергично закивали
усатые крестьяне.
— Вот видите, Хома, — улыбнулся Воронцов, — выходит,
что ваше вмешательство непродуманно и излишне.
— Товарищ гвардии майор! — почти с дружеской сердеч-
ностью воскликнул Хома, уловив знакомые веселые искорки
в глазах майора. — Да разве я очень вмешиваюсь? И могу ли
я во все вмешиваться! Но если меня люди со всех сторон дер-
гают: расскажи, помоги, посоветуй, — должен же я посове-
товать! А как же! Ты, говорят, Хома, уже академию социа-
лизма прошел, а мы только за парту садимся. У тебя вон ка-
кая практика за плечами, а мы еще только по первой борозде
проходим. Так должен же я людям помочь, свой опыт передать!
Воронцов едва сдерживал улыбку, глядя на распаливше-
гося Хому. Вспомнилось майору, как в прошлом году в Аль-
пах товарищи тянули Хаецкого канатом на отвесную скалу.
А сейчас «патку, мий патку» — уже сам вытягивает других.
«Теперь за папу римского начнется», — догадался Хома
по тому, что майор снова нахмурился. Хаецкий не сомневался
в том, что вся эта волокита началась из-за попа, с которым
он сегодня выпил чарку, а после жестоко поспорил. Надо бы
его совсем не трогать. Ткнуть бы ему фигу при встрече, как
мать учила когда-то, и пойти себе прочь. Л1ожет, это и пред-
рассудок, но помогает наверняка. Чуть ли не всем чернорясни-
кам Европы Хома уже понатыкал кукишей, чтобы никакой
беды не случилось, а этого пощадил. И вот пожалуйста: за-
606
работал неприятность. Конечно, это поп пожаловался зампо-
литу. Наверное, рассказал, какие угрозы посылал Хома папе
римскому, сидя за поповским столом... Сейчас начнется, дер-
жись, Хома!
Однако майора интересовало совсем другое.
— Докладывайте, как вы там на мельнице распоряжались.
— Должен был, товарищ гвардии майор! — честно до-
кладывал Хома, обрадовавшись, что самая главная, по его
мнению, опасность миновала. — Должен был! Хозяин той
мельницы в Австрию пятки нарезал, а у людей мука кончи-
лась. Как быть? Выходит, надо обобществлять предприятие...
Я им прямо говорю: обобществляйте! Набейте жернова по-
новому и пускайте машину! А то как же?.. Правдивое мое
слово, Юраш? — апеллирует Хома к одному из своих явных
приверженцев, стоящему ближе других.
— О, Хома,—с удовлетворением откликнулся Юраш.—
Обобществим для народа, чорт его дери!
Воронцов переглянулся с юношами-партизанами, которые
весело следили за происходящим, и все засмеялись. А неуго-
монный Хома разошелся и уже допрашивал другого:
— Штефан, а твоя думка какая?
— То так должно быть! — воскликнул Штефан, приземи-
стый, воинственный, видимо, готовый хоть сейчас взяться за
мельницу богача. — То буде демократицка справа! г
— Францишек! А ты почему молчишь? Ты — за?
— Айно1, — решительно топнул босой потрескавшейся
ногой Францишек. — Айно!
— Айно! — подхватили в один голос остальные крестьяне.
— Слышите, все говорят: файно1 2!—резюмировал Хома.—
Народ хочет! А если народ чего-нибудь дружно захочет, то уж
так и будет, клянусь своими сынами!
Воронцов отпустил подолянина, не наложив на него взы-
скания. Однако серьезно предупредил, чтобы в дальнейшем
Хома не брался распределять землю, которая ему не принад-
лежит.
Хома заверил, что линию не перегнет...
А часом позже уже хозяйничал в роте. У него и тут было
не мало дел.
Офицеры только что привели нескольких бойцов молодого
пополнения, и Хаецкий, осуществляя свои старшинские права,
должен был выстроить их и проинструктировать. Иван Анто-
нович, лейтенант Черныш и все расчеты, посмеиваясь, наблю-
дали, как Хома приструнивал новичков. А он начал с того,
что, не моргнув бровью, важно обошел шеренгу. Что там го-
ворить, он знал, с чего начать! Прежде всего, стал экзамено-
1 Да (словацк.).
2 Красиво, хорошо (укр. запади, диалект.).
607
вать новоприбывших: твердо ли запомнили номера своих ав-
томатов и карабинов? Потом просовывал свою руку за ремень
каждого и выворачивал, определяя, туго ли затянуты орлы.
Видно, Хома остался доволен.
— То, что номер карабинки заучил, — это раз хорошо.
То, *1то погоны на тебе сидят, как влитые, — это два хорошо.
А то, что вид имеешь молодецкий, — это три хорошо. Таким
будь! — восклицал Хома. — Должны и в дальнейшем внима-
тельно за собой следить, бо у меня на тяп-ляп не проживешь.
За первую пуговицу даю замечание, за другую — уже взыска-
ние накладываю. Звезды на пилотках чтоб сияли у вас на две
версты вперед! Иначе я не признаю. Ведь ты не какой-нибудь
там ай-цвай, ты — великий человек! На тебя весь мир смот-
рит, следит, как ты сел, как встал, как двинулся, как пошел!..
Все это вы должны себе раз навсегда зарубить на носу и дер-
жать голову высоко. В нашей минометной нема таких, что
уши по земле волочат. У нас такой народ, что сам на чужие
уши наступает. Всем понятно?
— Понятно.
— Не слышу!
— Понятно!!!
— Разойдись!..
* *
*
В предобеденную пору полк встретил несколько машин с
надписями на бортах: CSR \ Хозяева машин, энергичные сим-
патичные юноши, оказались участниками пражского восста-
ния. Бойцы обступили своих братьев по оружию.
— Куда? Откуда?
— На Братиславу, из Праги!
Они везут братьям в Словакии сообщение о том, что
Злата Прага уже свободна: сегодня ее освободили советские
танкисты.
— Как это произошло?
Произошло это на рассвете. Озверевшие фашисты еще
тиранили многострадальную Прагу, расстреливая на площадях
ее лучших сынов; еще выпущенные фашистами гранаты взры-
вались в подвалах Панкраца, разрывая беззащитных женщин,
детей и стариков; еще пулеметные очереди решетили окна
«Людового дома»; еще вооруженные до зубов бандиты шли
на штурм баррикад, гоня впереди себя заложников, — еще
все это было, когда в горячий стрекот уличных боев неожи-
данно ворвался могучий и решающий голос советских мото-
ров. Сплошными потоками, на максимальной скорости танки
влетели в чешскую столицу с северо-запада, со стороны
Берлина, и с юго-востока от города Брно. Неслыханный по
1 Чехословацкая республика.
608
Победа
С картины П. Кривоногова
Наши в Праге
С картины Г. Яблонского
темпу, несравненный по героизму многосуточный марш тан-
кистов Рыбалко, Лелюшенко, Кравченко достиг своей цели:
Прага была спасена от разрушения, а жители ее — от уничто-
жения. Из тяжелых фугасок, дремавших под влтавскими
мостами и под фундаментами города, в последнее мгновение
были вынуты запалы. Сотни тысяч неугомонившихся фаши-
стов были зажаты в железное кольцо сталинскими бронетан-
ковыми армиями.
— Воля Сталина, воля советского народа выполнена, —
радостно рассказывали чехи.—Прага жива, Прага цветет!..
У Маковея сразу отлегло от сердца. Свободна!.. Спа-
сена!.. Уже слышался ему праздничный гомон славянской сто-
лицы, лопотанье высоких флагов, музыка, и солнце, и цветы
на площадях. Пролетев на коне мимо Ясногорской и Чер-
ныша, Маковей обрадовал и их счастливой новостью.
— Прага освобождена! Танкисты-рыбалковцы вступили
в нее с севера!
Теперь уже, казалось, можно было не спешить. Теперь
уже можно было, расседлав коней, пустить их на луг, почи-
стить оружие и залить маслом стволы — щедро, надолго. Те-
перь уже можно было заняться и самим собой. Рассупониться,
освободиться от солдатских ремней, побриться, выкупаться,
попеть на досуге... Вдали заманчиво синеют на лугах озера,
зовут, зазывают Маковея своей свежей влагой! В этот день
небо как бы расслоилось, огромными пластами осело на
землю, засинело на ней всюду.
— Хома,— кричал телефонист Хаецкому, поравнявшись с
ним, — ты видишь, какие озера?
— Вижу, Маковей, синие!
— Не я ли вам говорил, что в этот день все реки на свете
станут такими!.. И Дунай, и Морава, и Днепро, и Волга!..
Правда, как льны цветут? Скинуть бы с себя все и побол-
таться в тех льнах!..
* *
*
...Тем временем чешская краса вица-столица шумела ра-
достным праздником.
Злата Прага...
В этот день она была действительно золотой. Словно все
предыдущие весны, украденные у нее оккупантами, сейчас
возвращались к ней с утроенной звонкостью, роскошью
солнца, половодьем музыки.
Шумные человеческие реки затопили пражские сады,
улицы, площади. Торжественно выстроилась вдоль проспектов
зеленая стража каштанов — почетная стража весны.
Стоит на Староместском майдане врезанный в века Ян
Гус, осматривает свой старинный град. Еще никогда этот сла-
вянский город не был таким молодым и солнечным. Еще ни-
39 За вашу Советскую Родину-
609
когда такой счастливый шум не клокотал здесь от края до
края...
Стоят на Карловом мосту гигантские фигуры двенадцати
апостолов, смотрят на ярко разукрашенные набережные, на
спокойные воды синей Влтавы. Сегодня Влтава не хмурится
ни одной тучкой, потому что не хмурится небо над ней. Уже
не падает тень на Злату Уличку, узкое и извилистое убежище
средневековых мечтателей-алхимиков... Сегодня она стала по-
настоящему золотой, не в мечтах, а наяву. Сегодня она как
будто стала шире и выпрямилась, вышла в залитые солнцем
проспекты.
Стоят на проспекте имени Сталина десятки тысяч праж-
цев, еще бледных от хронического недоедания, буйно опьянев-
ших от чистого воздуха свободы. Прекрасный проспект, кото-
рому народ сегодня дал имя освободителя, очищаясь от бар-
рикад, становится просторнее, вытягивается вдаль,- убегает
куда-то за город, будто к самому солнцу. Прага звенит, поет,
празднует победу...
— Итти по ней, итти по великой магистрали Сталина!
Все радиостанции транслируют советские марши. Сквозь
гром оваций, сквозь неутихающее на протяжении километров
тысячеголосое «наздар!» проходят танки победителей. Укра-
шенные зеленью, усыпанные цветами, они проплывают сквозь
человеческое море, как огромные живые клумбы. А на танке
в замасленном шлеме с развернутым знаменем в руке стоит
добродушный русый парняга, улыбаясь народу своей широкой
уверенной улыбкой:
— Порядок в танковых частях!
Так вот он какой, боец армии Сталина... Десятилетиями
на него клеветали. Десятилетиями народам мира говорили
о нем неправду. Теперь он, услышав призыв изнемогающей
Праги, пришел сюда железным маршем, высоко выпрямился
на своей расцвеченной машине, и народы могут, наконец, по-
смотреть на него вблизи. Озаренный сиянием Сталинграда,
вооруженный посланец молодого мира, он стал для них
надежным образцом, показав, как надо защищать свою сво-
боду и честь, как надо карать врагов человечества. Великий
справедливец, собственной грудью он защитил народы мира
от разбойничьего потопа.
Теперь он стоит на танке, гордо держа в руке знамя своей
Отчизны. Багряная тень шелка ложится на юношеское лицо,
переливается в умных глазах, перевидавших многое, вобрав-
ших в себя полмира...
Танк пролетает Вацлавским наместьем, и тысячи подня-
тых рук рвутся вперед за знаменосцем. Они хотели бы под-
нять его вместе с танком и понести, как свою надежду, через
весь город. И очень скоро произойдет именно так: на город-
ской площади свободные руки воздвигнут высокий пьедестал
610
и водрузят на нем этот советский обстрелянный танк, отли-
тый из уральской победоносной стали...
Злата Прага...
Никогда еще не была она такой золотой. Поэзия свободы,
солнечная гроза революций слышалась в ее триумфальном
клекоте.
В скромный домик на Гибернской улице, где когда-то со-
стоялась Пражская партийная конференция, в комнату, где
тридцать три года назад бывал великий Ленин, шли и шли
делегации воинских частей. Днепровские и Трансильванские,
Берлинские и Будапештские, Белградские и Братиславские
полки и дивизии посылали сюда своих представителей. Густо
загоревшие, бывалые воины в орденах и медалях, с венками
и флагами в руках поднимались за проводниками-чехами на
четвертый этаж, на высокий командный пункт гениального
стратега революции. Несли ему великий сталинский рапорт,
докладывали об исполнении его заветов. Задумчивые, притих-
шие, с пилотками в руках стояли среди венков и знамен, раз-
глядывая отсюда самые далекие горизонты истории, свое про-
шлое и свое будущее. И эта скромная сумеречная комната,
полная музейного торжественного холодка, казалась им воз-
несенной над миром выше дворцов, выше небоскребов.
Посланцы Сталина, освободители Праги, они отчитыва-
лись перед Ильичем самим появлением своим здесь, в этой
комнате, которую когда-то так ревностно разыскивали шпики
царской охранки и австро-венгерской жандармерии. Отчиты-
вались перед ним великой победой. За окном раскрывалась
панорама свободного города, плывущего в потопе солнца,
в мареве знамен. Везде и всюду плещутся они на балконах
домов, на крышах и па башнях, касаясь множеством крыльев
тонкой голубизны небосвода. Трехцветные чехословацкие и
рядом с ними, как их старшие братья,— красные советские
с серпом и молотом. Вот он, триумфальный поход ленинизма,
воплощенный материально, видимый и ощущаемый уже всей
планетой!
Одной из первых в этот день комнату Ленина посетила
группа танкистов. В книге впечатлений танкисты оставили
свою короткую запись, которая заканчивалась рядом подписей
на полстраницы. Среди других стояла подпись и гвардии лей-
тенанта Николая Воронцова. Молодой офицер-танкист, сын
замполита Воронцова, оставляя свою запись, конечно, не знал,
что через несколько часов ее прочтут разведчики самиевского
полка и привезут майору радостную весть о сыне.
Полк вступил в Прагу под вечер. На рысях проходил по
людным рабочим окраинам, получив новое боевое задание, на-
правляясь дальше на запад.
Рабочие разбирали последние баррикады, поднимали
опрокинутые трамваи. Женщины и дети с криками и прокля-
39*
611
тьями гнали за город толпы растрепанных, одичавших посад-
ников-швабов. Чтоб не смердело фашистским духом в золотой
Праге! Чтоб не гнездилась здесь опостылевшая тевтонская
агентура!.. А по крышам и чердакам дружно сновали рабочие
подростки в новых фуражках народной милиции. Упорно вы-
искивали одиноких фашистских крыс, насквозь прочесывали
родные окраины, радостно кричали сверху:
— Наздар!
Мостовая звенит.
Летят и летят ряды озаренных солнцем лиц, обветренных
и загоревших, закаленных стужами и зноем. Летят, впервые
увиденные Прагой и уже навеки родные ей... Видит она
в большой гвардейской колонне и сурово настороженного
Васю Багирова, с древком в руках, и возбужденного Казакова,
и майора Воронцова, который оглядывает бойцов, словно
спрашивая самого себя: который из них ему дороже, который
для него самый родной? И каждого ласкает теплым взглядом,
и каждым гордится, и каждого чувствует сыном... А рядом
скачет маленький горячий Самиев на высоком коне...
А дальше — играет золотыми погонами новый комбат, заме-
нивший Чумаченко... Едут Черныш с Маковеем, оба задумчи-
вые, оба грозно нахмуренные. За ними, плечо к плечу, дви-
гаются Сагайда и Ягодка. Дальше высятся братья Блаженко,
Роман и Денис, как два отлитых бронзовых гиганта. Мчится
на своем резвом жеребчике Хома Хаецкнй, решительно по-
водя усами, зачарованно осматривая Прагу. Строго покрики-
вает, закинув голову, обращаясь к молодой чешской милиции:
— Ищите по всем щелям, по всем дымарям!.. Не давайте
им вить гнезда! Выводите их на площади и судите великим
судом! Чтоб знали, какая доля разбойников ждет! Чтоб зака-
зали всем внукам и правнукам—до десятого колена!..
Рота за ротой проходит полк, гремит и звенит по праж-
ской мостовой. Ряды уже заполнены, по ним уже не видно,
чего стоили полку Плацдарм и Долина красных маков, Альпы
и тысячи других боев. Проходит он, сдерживая в себе свои
большие боли и радости, неся в себе непоколебимые свои
присяги и мечты.
Рядовой и обычный, похожий на тысячи других полков,
проходящих здесь в этот день.
Монолитной сомкнутой колонной при развернутом зна-
мени, лицом к солнцу...
Таким пройдет он через всю Прагу, высекая на степах
чешской столицы свои знаменитые указки. Таким пройдет он
за город — в золотое марево далеких незнакомых дорог.
Испытанный всем.
Готовый ко всему.
1947—1948 гт.
Перевел с украинского Л. Шапиро
☆
612
Э. КАЗАКЕВИЧ
ВЕСНА НА ОДЕРЕ
(Отрывок из романа)
Роман советского писателя Эмануила Генри-
ховича Казакевича (род. в 1913 г.) „Весна на
Одере" посвящен заключительному этапу Вели-
кой Отечественной войны—полному разгрому
гитлеровской Германии.
В напечатанном здесь отрывке рассказано о
подготовке к наступлению на Берлин.
Они ехали шагом, так как у Лубенцова еще болела нога.
Вороной конь гвардии майора, Орлик, все порывался перейти
на рысь, но сдерживаемый седоком вынужден был итти ша-
гом, видимо, немало удивляясь странной прихоти хозяина.
Они вскоре въехали в огромный лес, называвшийся
«Форет Альт-Литцегерике», по имени маленького городка на
его западной опушке. Обычный немецкий лес, с высажен-
ными в военном порядке и даже пронумерованными елями и
соснами, в эту апрельскую безлунную ночь казался диким и
непроходимым. В ветвях деревьев что-то несуразное бормо-
тал сердитый ветер, провожая, как соглядатай, всадников.
В темноте порой вырисовывались очертания машин, броне-
транспортеров, пушек и танков, укрытых хвоей и притаив-
шихся в напряженном ожидании на лесных просеках.
Здесь тоже/ видимо, готовились к переходу на плац-
дарм. »
По мере приближения к Одеру все громче и раскатистей
раздавалась артиллерийская канонада. Сначала глухая и от-
даленная, она вскоре превратилась в беспрерывный вой, за-
глушавший шум ветра и выбивший из головы все мысли,
кроме мысли о смертельной опасности. Однако эта мысль,
как ни была она тошнотворна, не могла ни на минуту оста-
новить никого в этом лесу. Вой становился все яростней, по-
том он прекратился, чтобы через пять минут разразиться но-
вым, еще более пронзительным ревом.
К этому реву вскоре прибавился гул моторов — прерыви-
стый и тяжкий шум немецких бомбардировщиков. Тут*же по
ночному небу поплыли блистающими ручейками трассирую-
щие пули, вспыхнули стрелы прожекторов и зачастили
вспышки зенитных снарядов — то тут, то там, то тут, то там.
Раздалось несколько оглушительных взрывов, и снова ввысь
поплыли ручейки разноцветных трассирующих пуль — с земли
на небо, казалось, очень медленно, словно любуясь собствен-
ной красотой.
Лес кончился внезапно. По сторонам дороги возникли
дома, и дорога превратилась в деревенскую улицу. Только
теперь можно было вполне осознать, как хорошо в лесу; хо-
613
телось, может быть, остановиться на опушке еще хоть на ми-
нуту, на две, насладиться последним призраком безопасности.
Flo надо было итти вперед, в этот гул и огонь, разгорев-
шийся за рекой, в громовой рассвет, встававший над Одером.
Чем ближе к реке, тем окружающий мир становился
грозней. И при свете пламени на западном берегу и при роб-
ком сиянии встающего рассвета Лубенцов увидел то место,
о котором уже ходили среди солдат таинственные, может
быть, бессмертные легенды.
Это был знаменитый мост через Одер, к плацдарму. Его
называли «мост смерти» и «мост победы», «берлинский мост»
и «адов мост», «смерть сапера» и «Гитлер капут».
Его строили в прибрежных лесах саперы, русские мастеро-
вые, жившие в землянках и подвалах домов вдоль берега
реки. Немцы прекрасно понимали, что означает этот мост,
выросший в одну прекрасную ночь над серыми волнами
Одера. И они держали его под круглосуточным обстрелом
дальнобойной, корпусной и дивизионной артиллерии, беспре-
рывно бросали на него всю свою бомбардировочную авиацию:
тяжёлую, среднюю и легкую.
Немецкие снаряды сыпались вокруг, вырывая сваи, обру-
шивая в воду прогоны, и всякий раз саперы восстанавливали
мост, бесстрашно ползали на его огромной спине, гибли, но
не прекращали работы. Это был поистине бессмертный мост,
но строили его смертные люди.
Берег реки был сплошь покрыт воронками и щелями.
Здесь стояли зенитные орудия, вокруг которых копошились
бойцы зенитной дивизии. В щелях гнездились дизельмолоты
для забивки свай, огромные змеи тросов, лебедки и тракторы.
В полузасыпанных землей щелях завтракали солдаты.
Смешанный запах гари, конских трупов, свежеобструган-
ных досок, дыма и солярового масла одурманивал и повер-
гал в трепет.
Слева и справа от главного моста находилось еще два
легких, понтонных. Их разводили на день, укрывая понтоны
в береговых зарослях, а на ночь сводили снова. Скрипели ка-
наты. Какая-то часть расположилась в сараях, ожидая пере-
правы. Молодые солдаты тревожно прислушивались к насту-
пившей неверной тишине.
Л у самого настила стояли два офицера, предупреждаю-
щие каждого всходившего на деревянный помост:
— Скорее, не задерживаться! Как можно скорее!
Дощатый настил был метров в шесть ширины, без перил,
с колесоотбоями по бокам. Солдаты, обслуживающие пере-
праву, с непогашенными фонариками в руках, хотя уже сов-
сем рассвело, тоже торопили проходящих и проезжающих:
— Скорей, ребята, сейчас начнется концерт!
614
Эта забота о людях со стороны люден, которые обязаны
были все время находиться здесь, на этом страшном посту,
тронула Лубенцова.
В утреннем тумане на досках настила вырисовывались то
очертания убитой лошади, то остов разбитой машины —
остатки последней немецкой бомбардировки. Орлик, довольно
равнодушно взиравший на мертвые человеческие тела, в ужасе
шарахался при виде лошадиного трупа.
На этом мосту, перед лицом смерти, при полной невоз-
можности закопаться в землю, которая всюду является по-
следним прибежищем солдата, мир казался совсем другим, до
крайности отвратительным. Здесь теряли чувство юмора
даже самые выдержанные и видавшие виды люди.
На самой середине реки негромкое шарканье ног, скри-
пенье колес и шелест автомобильных шин были нарушены
нарастающим гулом. Справа от моста, в воде, разорвалось
несколько снарядов. Черные волны поднялись выше моста и
окатили брызгами и пеной всю массу людей. Настил затрепе-
тал. Истошный свист прорезал дрожащий воздух. Орлик за;
танцовал на месте, порываясь к пропасти. Лубенцов с трудом
сдержал его, потом оглянулся на Каблукова. Тот сидел
в седле — маленький, напряженный, бледный — и неотрывно
глядел на гвардии майора. Лубенцов, как мог, улыбнулся
ему. Улыбка, правда, получилась не ахти какая.
— Держись, — сказал Лубенцов.
— Есть! — выкрикнул Каблуков срывающимся голосом.
Люди продолжали двигаться, ускоряя по возможности
шаг. Вдруг какая-то машина метнулась влево и с налету уда-
рилась о другую. Снаряд, угодив в реку совсем близко, ока-
тил людей на мосту мощным фонтаном воды. Люди шарах-
нулись в сторону и назад: путь вперед закрыли две разбитые
машины. Послышался вопль раненого. В это время раздался
раздраженный, властный голос:
— Спокойно!
Посреди моста стояли два генерала. Лубенцов узнал в од-
ном из них Сизокрылова. Второй — тщедушный, бледный,
небритый, очень непредставительный генерал-майор, с покрас-
невшими от бессонницы глазами—был строителем и началь-
ником переправы.
— Сбросить машины в реку! — приказал член Военного
Совета.
Солдаты кинулись исполнять приказание. Майор, сидев-
ший в кабине поврежденной машины, подошел к генералу и,
приложив руку к фуражке, умоляюще сказал:
— Товарищ генерал, в машине у меня мины для гвар-
дейских минометов.
Сизокрылов ничего не ответил. Он следил за солдатами,
в страшной спешке работавшими возле машин. Майор все
615
еще стоял с рукой у фуражки. Внезапно Сизокрылов резко
обернулся к нему и спросил:
— Почему вы не помогаете?
Майор торопливо опустил руку и начал с остервенением
толкать свою машину к краю моста. Обе машины одновре-
менно ухнули в воду, и люди, повозки, грузовики быстро дви-
нулись дальше.
Сизокрылов. сказал:
— Поскорей, но без паники!
Свист снарядов, одного, другого и третьего, прервал его
слова, но Сизокрылов продолжал говорить. И хотя за сви-
стом и разрывами его никто не слышал — все, однако, смот-
рели на генерала, а он говорил. Когда же снаряды, наконец,
разорвались в реке неподалеку, солдаты услышали все тот же
ровный голос, продолжавший:
— ...выдерживать интервалы и не распускать нюни.
Поняли?
— Поняли! — дружно гаркнули солдаты, чрезвычайно
довольные тем, что и эти снаряды пролетели мимо.
Сизокрылов сказал, обращаясь к начальнику переправы:
— А вас, товарищ генерал, попрошу без либерализма:
все, что мешает — любой груз, — прочь в воду!
— Ясно, товарищ член Военного Совета, — сказал сапер-
ный генерал и гораздо тише добавил: — Прошу вас самым
настоятельным образом проследовать в мою землянку. Тут
небезопасно. Ночью убило полковника — начальника политот-
дела бригады. Да-с. Очень прошу.
— Вы полагаете, снаряды опасны только для политра-
ботников? ।
Они медленно пошли к берегу, но тут Сизокрылов заме-
тил проезжавшего Лубенцова и узнал его. Поздоровавшись
с ним, генерал сказал:
— Мне докладывали о вашем пленном. Полезный немец.
Он внес важные коррективы в наше представление о немец-
кой группировке. Привет Середе и его дочери. Надеюсь, она
во втором эшелоне?
— Да, товарищ генерал, — ответил Лубенцов и сразу
обрел то спокойствие, которым славился всегда, но запасы
которого, видимо, у него поубавились за полтора месяца ле-
жания в медсанбате.
Над переправой распространялось облако дыма. Оно все
более густело, мощными клубамц обволакивая знаменитый
мост: то пустили дымовую завесу, заслышав гул немецких
бомбардировщиков. Раздались лающие выстрелы зениток, и
вскоре — клекот советских истребителей. Где-то, высоко над
облаками, завязался воздушный бой.
Но Лубенцов был уже на твердой земле, на земле плац-
дарма.
616
Местность, открывшаяся перед Лубенцовым, напом-
нила ему передовую где-нибудь под Оршей. Это была изре-
шеченная пулями, перерытая снарядами, голая земля, на ко-
торой сохранились в целости только многочисленные ка-
навы— по-немецки: «грабены», — спасающие низину от затоп-
ления водами Одера. Росшие здесь во множестве фруктовые
деревья были изломаны в щепы, и цветы яблонь белым пу-
хом летали по краям воронок. На берегах «грабенов» тор-
чали разбитые водяные мельницы.
В подвале одной из мельниц Лубенцов нашел офицера
разведки того полка, который должен был быть сменен диви-
зией генерала Середы. Офицер рассказал Лубенцо-ву о проти-
востоящем противнике. То была та самая 606-я дивизия осо-
бого назначения, недавно пригнанная с западного фронта,
о которой вскользь упомянул Фриц Армут.
Небритое и бледное лицо офицера, да и вообще вся
атмосфера в штабе полка многое сказали Лубенцову о том,
что пришлось испытать людям здесь, на плацдарме. В тече-
ние почти двух месяцев немцы непрерывно атаковали их тан-
ками и пехотой, обстреливали и бомбили, но не сумели ни на
метр отодвинуть вспять. Штаб полка остался без начальника,
его первого помощника, начальника связи и начальника
артиллерии: они были либо убиты, либо ранены. Офицер раз-
ведки замещал первых двух продолжительное время, пока,
наконец, сюда не прислали новых офицеров. Командир полка
был ранен, но остался в строю, командуя полком по телефону,
со своей койки.
Остаток дня гвардии майор наблюдал за немцами из пе-
редней траншеи, сравнивая то, что он видел, с тем, что было
изображено на карте, полученной от офицера разведки.
Немецкий передний край находился на расстоянии от 70
до 200 метров от нашего. Столько траншей, ходов сообщений
и дзотов, столько колючей проволоки и перекопанной земли
Лубенцов еще никогда не видел, хотя за войну немало на-
смотрелся на вражеские укрепленные районы. Немецкая обо-
рона была доотказа насыщена пулеметными точками. На этой
низменной серой равнине не осталось ни одного метра непро-
стреливаемой земли.
Когда стемнело, гвардии майор покинул траншею, нашел
в овражке за мельницей Каблукова с лошадьми и, переждав
очередной артиллерийский обстрел, переправился обратно на
восточный берег...
В 24.00 дивизии, сосредоточенные в лесу, начали пере-
правляться по трем мостам одновременно. Во время этой без-
молвной переправы впервые заговорила часть нашей спря-
танной в лесу артиллерии: ей был отдан приказ подавить
артиллерию немцев. На рассвете наступила очередь дивизии
генерала Середы. Немецкие бомбардировщики свирепствовали
617
во-всю. Зенитки ревели. Потом появились советские истреби-
тели, и над темными мостами, полными шопотов и шарканья
ног, возникли воздушные бои, жуткие в своей полной отре-
шенности от земли.
Но отрешенность эта была кажущаяся.
Лубенцов, сидевший с наушниками у рации в машине
комдива, наткнулся на волну наших летчиков и услышал их
разговоры:
— Костя, у тебя «мессер» на хвосте!..
— Левей, левей, Ваня!.. Гони его, «юнкерса»!
Невидимые воздушные «Кости» и «Вани» охраняли пе-
ших. Два немецких самолета низринулись вниз двумя кусками
беснующегося огня, и воды Одера слева от переправ погло-
тили их. Огонь горящих самолетов осветил на мгновенье бе-
лые лица идущих по левому понтонному мосту солдат и тем-
ные колышущиеся гривы лошадей.
Вскоре переправились и комдив с Лубенцовым. Лубен-
цов проводил генерала на НП, к той самой водяной мель-
нице, где побывал вчера. Сюда приехал и полковник Плот-
ников. Он обошел все полки и должен был опять вернуться
на восточный берег: там, в политотделе, происходило сове-
щание парторгов рот.
Совещание парторгов началось утром, часа через три
после ночного перехода и сосредоточения в лесу. В охотничьем
домике какого-то немецкого буржуя, невдалеке от смоло-
курни, где расположился штаб дивизии, собрались люди из
всех рот и батарей. Майор Гарин принимал их и регистри-
ровал.
Парторги пришли командами, в касках, с автоматами,
винтовками и даже с ложками, как и полагается солдатам.
Парторги были просто солдатами и сержантами. Но вни-
мательный наблюдатель мог заметить в их уверенных движе-
ниях, в их ясном и спокойном взгляде нечто такое, что отли-
чало их от обыкновенных солдат. Прежде всего это был цвет
стрелков и артиллеристов. Тут нельзя было ошибиться: эти
люди привыкли не повелевать, а понимать и объяснять. Бу-
дучи такими же, как все остальные солдаты, и так же не
пользуясь никакими привилегиями, они чувствовали, однако,
что на них лежала дополнительная ответственность: они были
представителями партии большевиков — пусть маленькими де-
ятелями, но все-таки деятелями. И им мало было просто
хорошо сражаться и, если нужно, умирать, — они должны
были заражать высоким боевым духом своих товарищей. Они
были самыми кончиками нервов, проникающих весь организм
армии. Слабые и негодные, если такие и попадались, не могли
долго оставаться на этом, на первый взгляд, невысоком по-
618
Оту. В ротё пригодность человека для работы парторга опре-
делялась почти немедленно: под огнем, средн непрерывных
смертельных опасностей, где человеку подчас еле-еле хватает
сил, чтобы отвечать за самого себя, всех подбадривать и за
всех отвечать могут только избранные. Вот эти избранные и
собрались теперь в немецком охотничьем домике.
Полковник Плотников начал занятия с доклада о между-
народном положении, потом прочитал лекцию Гарин — о пар-
тийной работе и задачах ротных парторганизаций. Вечером
был объявлен перерыв. Парторги разошлись по своим частям,
начавшим переправляться через Одер. Утром они вернулись
в охотничий домик.
Начался второй день занятий.
Парторги выступали перед своими товарищами, делились
опытом работы. Плотников записывал в свою полевую
книжку самое интересное из того, о чем они рассказывали.
Потом начальник разведки дивизии гвардии майор Лу-
бенцов ознакомил парторгов с положением во вражеском ла-
гере, особо отметив вредность существующего среди солдат
мнения о легкости предстоящих боев. Верно, гитлеровская
ставка в панике, Гиммлер отстранен от командования армей-
ской группой, но все это не значит, что фашисты сложили
оружие.
Гвардии майор рассказал о лихорадочных оборонитель-
ных работах немцев, о том, что на Одер брошены крупные
силы, в частности 606-я дивизия особого назначения и мото-
дивизия СС «Фюрер».
Парторги старательно записывали все в свои блокноты
и тетрадки.
Вдруг Плотников насторожился: послышался отрывистый
вой автомобильной сирены, и возле охотничьего домика оста-
новились машина и бронетранспортер.
Плотников встал. Дверь распахнулась, и на пороге пока-
зался генерал Сизокрылов. Он обвел глазами собрание. Авто-
маты, винтовки и карабины стояли, прислоненные к стульям
и диванам возле каждого парторга — участника семинара.
Генерал поздоровался.
— Здравия желаем, товарищ генерал! — в ответ отчека-
нили солдаты, и снова воцарилась тишина.
Все сели, и генерал начал говорить.
Член Военного Совета встретил внимательный взгляд
Сливенко, и в глазах старшего сержанта увидел такое глубо-
кое понимание и такую чуткую настороженность, что уже не
отводил от него взгляда, словно обращаясь к нему одному.
— Наша близкая победа, — сказал Сизокрылов, — есть
ярчайшее утверждение мощи советского строя. Она — доказа-
тельство того, что справедливое, прогрессивное дело непобе-
димо. Много было врагов, которые хотели сорвать строитель-
619
ство новой жизни в нашей стране. Не было такой подлости,
которую они постеснялись бы применить против нашего госу-
дарства. Они сооружали вокруг нас «санитарные кордоны»,
они подкарауливали наших людей на каждом шагу. Наконец,
в той стране, где мы находимся теперь, они разгромили орга-
низации рабочего класса, и 22 июня 1941 года черные пол-
чища хлынули на нашу мирную землю.
Не думайте, что фашизм является только лишь детищем
германского империализма. Фашизм — это новейшее порожде-
ние капитализма вообще, возникшее из его страха перед ком-
мунистическими устремлениями масс. Это борьба гнилого на-
чала с началом созидательным, борьба прошлого с будущим.
Фашизм —это ударный кулак загнивающего капитализма,
его последняя попытка удержаться на поверхности.
Наша победа — доказательство того, что агрессивным
силам угнетения и бесправия противостоит могучая, непобе-
димая реальная сила. Не только справедливая идея, но и
реальная сила!
Эту силу создала наша партия, партия Ленина—Сталина,
взрастившая и воспитавшая нас. Слава этой партии!
Идея коммунизма вошла в плоть и кровь нашего народа.
Она обрела свой дом, землю, рудники, заводы, лаборатории.
На шестой части земного шара возвышается великий совет-
ский дом. И мы с вами — хозяева этого дома. Хорошо ли мы
хозяйничаем? Хорошо, ибо в противном случае мы не очути-
лись бы зйесь. Крепок ли этот дом? Силен ли? Да, крепок,
силен, иначе мы не сумели бы пройти в таких боях свой путь
до фашистской столицы.
Коммунизм стал могучей силой, и теперь есть все осно-
вания думать, что он восторжествует на земле.
...Не будем скрывать: мы горды тем, что предсказания
гениальных умов о великом будущем России оправдались,
что в нынешнее время самое передовое говорит на русском
языке, языке Ленина и Сталина, Пушкина, Белинского и
Толстого.
...Строительство коммунизма после победы будет продол-
жаться с удесятеренной силой. Преимущества нашего строя
еще удивят весь мир. Порукой в этом мы с вами, воспитан-
ники партии, солдаты Сталина...
Жестом руки член Военного Совета приостановил начав-
шуюся было овацию и закончил так:
— Разрешите мне поделиться с вами военной тайной.
Наступление на Берлин начнется завтра.
Эти слова вызвали бурю. Раздались громкие возгласы
восторга. Бешено хлопали жесткие солдатские ладони. Люди,
идущие завтра, быть может, на смерть, приветствовали бое-
вой приказ как выражение величайшей мудрости и высочай-
шего смысла, перед лицом которых смерть единиц — ничто.
620
Полковник Плотников произнес дрогнувшим голосом:
— Ввиду предстоящего наступления объявляю совеща-
ние закрытым.
Сизокрылое несколько мгновений смотрел в окно на сол-
дат, уже строившихся в ряды.
— Начинается последнее сражение, — сказал он. — Зав-
тра вы услышите артподготовку, равной которой еще не зна-
ла история войн. По приказанию товарища Сталина здесь
сосредоточены небывалые массы техники, — он пожал руку
Плотникову: — Желаю успеха. Обращение Военного Совета
к войскам вы получите сегодня. Ну, что еще? — он повто-
рил:— Желаю успеха!
Он пошел к своей машине. Солдаты из его охраны тороп-
ливо вскочили на бронетранспортер. Машины вскоре скры-
лись в лесу.
1949 г.
☆
А. СУРКОВ
САПЕР
Осторожно пощупал кисет — не промок.
Вынул бережно щепоть махорки.
Завернул. Закурил. И поднялся дымок,
По-домашнему теплый и горький.
Черным дегтем внизу клокотала река.
В белом инее стыла береза.
По холодному небу текли облака.
Может быть, от родного колхоза.
Он устало присел на подрубленный ствол
Возле самого края обрыва.
А по мосту, который он за ночь навел,
Горный полк проходил торопливо.
Грохотали орудия разных систем.
Шелестели по наледи шины.
Он сидел и курил, и завидовал тем,
Кто ведет боевые машины.
Завивался и таял табачный дымок,
Как тепло задушевной беседы.
Был он плотник. И было ему невдомек,
Что за ним — половина победы.
☆
62!
Г
Дважды Герой Советского Союза П. РЫБАЛКО
(1894—1948 гг.)
УДАР С ЮГА
(Из воспоминаний)
...Еще когда мы подходили к Висле, на моем командном
пункте висел план Большого Берлина. Я запоминал названия
улиц германской столицы, расположение заводов, парков и
площадей, изучал подступы к Берлину.
Никогда не забыть, как однажды маршал Конев, накло-
нившись ко мне, как бы по «секрету», тихонько сказал:
— Имей в виду, Берлин будем брать.
И я также «потихоньку» начал настраивать своих генера-
лов, офицеров и солдат на мысль о том, что мы будем брать
Берлин.
Правда, я думал, что нам придется брать Берлин с во-
стока. Оказалось иначе.
Когда мы вышли на исходные рубежи у реки Нейсе,
стало ясно, что путь наш значительно южнее — на город
Бранденбург.
Неужели все труды по изучению Берлина пропали даром?
Признаюсь, хотя я отлично понимал, что и на этом направле-
нии мы участвуем в Берлинской операции, это известие
ошеломило меня. Но только на минуту. Так или иначе,
я был уверен, что где-нибудь да «подвернут» нас к Бер-
лину.
С первого дня операции все наши действия можно оха-
рактеризовать одним словом — стремительность. На реке
Нейсе танки прорывали вражескую оборону в боевых поряд-
ках пехоты. Мы не стали ждать, пока будут наведены
переправы через реку. Танкисты тщательно задраили
люки и пустили танки вброд. Никогда не забыть мне
надписи на одном танке: «У меня заправка до самого
Берлина».
В 3 часа 10 минут 18 апреля, когда мы были в двух кило-
метрах от Шпрее и устремлялись на Бранденбург, я получил
директиву от командующего фронтом форсировать Шпрее
и развивать стремительное наступление в общем направле-
нии Фетшау, Гальсек, Барут, Тельтов, южная окраина
Берлина.
Итак — стремительно на Берлин! Как этот приказ окры-
лил нас!
Начался марш-маневр частей 1-го Украинского фронта
к Берлину.
Ночью 18 апреля по глухим лесным дорогам соединения
вышли к реке Шпрее. Здесь противник ожидал нас меньше
всего.
622
В районе Брензихен танкисты нащупали слабое место в
обороне немцев. Через коридор, проделанный передовыми от-
рядами, на оперативный простор вырвались все танковые со-
единения.
Сотни машин устремились к переправе. На реке Шпрее
танковые соединения оторвались от пехоты.
Немцы не сумели занять подготовленную ими оборону на
западном берегу Шпрее. Противник был упрежден.
Шпрее быстро осталась позади. И дальше события разви-
вались с такой же стремительностью. Все бралось с хода.
Меня немного тревожило, что мы не встречаем серьезного со-
противления. Сопротивлялись только небольшие гарнизоны.
Создавалось впечатление, что где-то противник держит кулак,
готовый к удару. Пленные давали нахальные показания. Не-
которые из mix так и говорили: «Ну, что ж, вы под Берлином,
а мы тоже были под Москвой».
И поэтому, когда в Цоссенских болотах и лесах мы встре-
тились с более серьезным сопротивлением, это даже обрадо-
вало меня.
Севернее Цоссена проходило внешнее кольцо обороны
Берлина, прикрываемое многочисленными заграждениями —
завалами, рвами, минами. Цоссен имел расположенные вкру-
говую доты с очень сильными гарнизонами. Здесь находи-
лась ставка верховного германского командования. Про-
грызая десятикилометровую полосу цоссенских позиций,
мы задержались на два дня. 22 апреля войска овладели
Цоссеном.
Нам некогда было лазить тогда по подземным убежищам,
в которых были расположены кабинеты гитлеровских генера-
лов. Ставка Гитлера бежала, но мы надеялись на встречу в
Берлине.
Мы шли вперед в то время, как позади нас оставались
еще недобитые немецкие дивизии. Мы не боялись за наши
коммуникации, так как знали, что высшим командованием
приняты все меры для ликвидации этих недобитков. Фланги
и тыл в продолжение всей операции были надежно при-
крыты.
Взятые в плен немецкие генералы признавались, что никто
в Берлине не ожидал появления русских танков с юга, что
оборона на южной окраине Берлина была занята немецкими
частями лишь тогда, когда русские танки уже прорвались к
Цоссену.
И здесь просчитался немецкий генштаб, недооценивший
оперативных возможностей советских танковых соединений.
Маневр больших масс советских танков спутал все карты
немецкой обороны.
Пусть люди, которые мало знают нашу страну и не пони-
мают природы советского человека, объясняя наши победы,
623
говорят о чуде. Мы же, советские люди, знаем природу наших
чудес. И чудесная стремительность наших войск в продвиже-
нии к Берлину имеет под собой крепкие и ясно ощутимые
корни. Эту стремительность воспитала в нас партия Ленина —
Сталина. Эта стремительность выковывалась в сражениях
Отечественной войны от одного боя к другому. Эта стре-
мительность была основана на высоком воинском мастер-
стве и на желании скорее закончить войну и уничтожить
фашизм.
Мы — люди сталинского наступления.
Никогда за весь свой боевой путь во время Отечественной
войны я не помню другого такого дружного, сокрушительного
удара, как удар, который обрушился с юга на ошеломленный
Берлин.
Все сделал противник, чтобы не пропустить нас через
Тельтов-канал. Были взорваны тридцать мостов.
ТельтоЬ-канал представлял собой огромный противотанко-
вый ров, наполненный водой. Не только для танкистов,
но и для пехотинцев этот канал был серьезным препят-
ствием.
Прорыв обороны немцев на Тельтов-канале — триумф
взаимодействия всех родов войск. Вместе с танкистами и
мотострелками дружно работали артиллеристы и славные
летчики.
24 апреля мой наблюдательный пункт на берегу Тель-
тов-канала посетил командующий фронтом маршал
Конев.
Маршал поднялся на чердак шестиэтажного дома, с кото-
рого была видна южная часть Берлина. Но оказалось, что
с моего наблюдательного пункта не все было видно, что хотел
видеть маршал. Мы перешли на наблюдательный пункт
командира авиационного соединения генерал-майора Ники-
шова. С плоской крыши открывалась огромная панорама:
и лес Грюневальд, и Ботанический сад. А за ними — маги-
страли, застроенные многоэтажными домами.
Через груды развалин лезли танки. Немецкие солдаты,
оборонявшие Тельтов-канал, были вооружены фаустпатронами.
Фаустники сидели во всех щелях, подворотнях, подъездах...
Но вместе с нашими танками шли автоматчики, снайперы.
Они выковыривали и уничтожали фаустников. Воин с авто-
матом в руке рядом с танком — какую роль сыграл он в этих
уличных боях!
Танки метр за метром углублялись в центр Берлина.
Видно было, где затухал бой, где разгорался.
Генералы и офицеры, окружавшие маршала, смотрели
с крыши на Берлин, окутанный дымом, на вспышки разрывов
и огни пожарищ.
624
Триумф победившей Родины
С картины М. Хмелька
За великий русский народ
С картины М. Хмельно
Командующий фронтом приказал выдвинуть вперед тя-
желую артиллерию.
Все двигалось вперед, подпирая и содействуя друг
другу.
Советские танки в Берлине! Разве это не классический
ответ на крик немецкого генерала Гудериана: «Внимание,
танки!»?
☆
Герой Советского Союза М. ЕГОРОВ
ЗНАМЯ ПОБЕДЫ НАД РЕЙХСТАГОМ
(Из воспоминаний)
Рота уже находилась возле канала, когда мне и млад-
шему сержанту комсомольцу Кантария вручили красное знамя.
Чувствовалось, что нам поручено дело, которое имеет значе-
ние не только для нашей роты или даже полка, а может
быть, для всей дивизии. Всем хотелось руками прикоснуться
к знамени, которое нам предстояло водрузить на самый
рейхстаг.
Огонь за окном был сильный. Наступил момент нам
выходить, и мы побежали один за другим. Вместе с нами
послали радистов и телефонистов, которые должны были,
как только мы водрузим знамя, передать об этом командиру
полка полковнику Зинченко.
Мы пробежали немного, но пришлось залечь в воронку.
С полчаса лежали, потому что огонь был невозможный. Ле-
жим в воронке и все время смотрим на знамя. Оно было
у нас в чехле. Мы боялись, чтобы чехол не развязался, пока
бежали. Все в порядке. Мы выскакиваем из воронки и бежим
дальше. До рейхстага было уже недалеко. Мы условились
больше остановок не делать. Рота уже перешла канал, теперь
стало веселее.
Вот мы уже достигли широкой лестницы. Поднимаемся по
ней. Огонь сильный, мы никого не видим, но чувствуем, что
из подвала на нас смотрят; из рейхстага, — а там уже были
наши, — тоже наблюдают. И командир полка наверняка
следит.
На пороге валялась стремянка, я приставил ее к колонне
на крыльце рейхстага и кричу:
— Развязывай, ^Кантария, чехол быстрее.
— А чем привязывать будем? — кричит мне в ответ
Кантария.
40 За нашу Советскую Родину 625
Тут я подумал, что мы ведь, действительно, веревки не
захватили.
— Чехлом привяжем, — кричу я, а сам поднимаюсь по
стремянке вверх. Стоять неудобно, стремянка качается, вот-
вот упадет.
Знамя приладили. Оно развевается при входе в рейхстаг.
— Пойдем в середину, — говорит мне Кантария, — по-
смотрим, что там происходит.
Пошли налево. Темно. Все окна кирпичом забиты. По-
бежали на второй этаж. Там — горячий бой. Немец бьет
сверху фаустпатронами.
У нас было с собой пять гранат, значит, и мы тоже могли
кое-чем подсобить пехоте.
— Если пехота наверх забралась, значит, знамя тоже
наверху должно стоять, — сказал Кантария и стал спускаться
вниз.
Я за ним. Мы сняли знамя и побежали наверх. Выста-
вили его в бойнице второго этажа. Хотелось бы знамя еще
выше поднять, но пробраться туда невозможно, верхние
этажи еще заняты немцами. Но вот обстановка меняется.
Можно теперь проникнуть и на-третий этаж. Вскоре знамя
уже развевалось там. Мы хотели, чтобы оно было там, где
бой идет.
Пришлось следить, чтобы какой-нибудь немец не под-
крался к знамени. А такие попытки они несколько раз де-
лали. Потом наша пехота откинула немцев направо, и образо-
вался проход на чердак. Опять снимаем знамя, пробираемся
наверх к самому коню, что стоит на крыше рейхстага. Стало
светло, мы со знаменем на самой крыше были. Оглянулись —
весь Берлин под нашими ногами лежит. Город горит. Кругом
стелется черный дым. На крыше снаряды рвутся. Мы стоим
со знаменем и обдумываем, куда лучше его поставить. Дер-
жимся за железного коня, чтобы воздушной волной нас не
снесло. В это время осколок ударил в самого коня и пробил
ему брюхо. Конь был полым, и образовалась дыра. Кантария
говорит:
— Давай, сюда просунем.
Мы воткнули древко в пробоину железного коня и начали
спускаться вниз. Навстречу бежит боец:
— Знамя видно только с одной стороны, — кричит он,—
потом, снизу получается, что держит его в руках верховой, что
на железном коне сидит. Меня послали переставить его.
— Нет, шутишь, — говорим мы ему, — за советы спасибо,
а уж знамя сами поправим.
Мы снова поднялись на крышу. Под ногами скрипит би-
тое стекло. Повсюду осколки снарядов валяются. Куда же
знамя поставить, чтобы на весь Берлин было видно? На
купол. Но купол весь разбит. Как подняться на него? Стекла
626
вылетели, остались одни ребра. Решили по этим ребрам
подниматься. Посмотрели вниз через купол — пропасть глу-
бокая, жутко. Но времени терять нечего. То и дело на крыше
снаряды рвутся. Кантария впереди, а я сзади него, ка-
рабкаемся вместе по ребрам купола. Поднялись на самый
верх, выше некуда. Привязали покрепче знамя чехлом в
спустились вниз.
Перебегаем площадь. Со всех сторон немецкие снайперы
быот. То в одном, то в другом конце слышатся крики «ура».
Это наши воины идут на штурм. Их зовет в бой знамя,
поднятое над рейхстагом. Теперь и мы, оглянувшись,
впервые увидели, как оно развевается. На душе стало
весело.
Полковник Зинченко встретил нас, как родных сыновей.
— Товарищ полковнцк, — докладывает Кантария, —
ваше приказание выполнили, знамя на рейхстаг водрузили.
— Молодцы, — отвечает полковник и крепко нас обни-
мает, — теперь отдыхайте.
Нас потянуло в рейхстаг, где товарищи под победным
знаменем вели ожесточенный бой. Вместе с группой бойцов
мы понесли в рейхстаг ящики с гранатами.
Гранаты доставили, понесли рацию. Каждый раз, проби-
раясь через площадь, мы смотрели на знамя Победы, разве-
вавшееся на куполе рейхстага. Как-то нам показалось, что
древко немного наклонилось. Мы побежали наверх. Прове-
рили, убедились, что это нам померещилось, — знамя стояло
прямо.
☆
СТЕПАН ЩИПАЧЕВ
(Род. в 1899 г.)
СОЛДАТ
Он там, на Эльбе, далеко от дома,
Дойдя до края самого войны,
Он в. стольких битвах не оглох от грома,
А вот сейчас оглох от тишины.
Вот он стоит на смолкшем поле боя,
Поднявшись в полный рост, глядит кругом —
На черный лес, на небо голубое,
И пот со лба стирает рукавом.
Не раз и смерть глаза его видали,
Но он сумел и смерть столкнуть с пути.
Суровые солдатские медали
Блестят от солнца на его груди.
40*
627
Он, улыбаясь, жмурится от света,
Еще пропахший дымом весь, в пыли.
Так, значит, вот каков он, день Победы,
Так вот когда мы до нее дошли.
Ведь это он из Эльбы черпал воду,
Своим помятым котелком звеня...
И вспомнил он товарищей по взводу,
Что не дошли до праздничного дня,
И вспомнил он о Родине далекой.
Не к ней ли уплывают облака?
Хоть ни в какие не видна бинокли
Земля родная — как она близка!
А там, сейчас, как о любимом сыне,
Народ и Сталин думают о нем,
О нем, кто на плечах могучих вынес
Всю тяжесть битв, не дрогнув под огнем.
1945 г.
☆
В. ВЕЛИЧКО
(Род. в 1908 г.)
ПОБЕДА В МАНЬЧЖУРИИ
(Отрывки ио книги жО великом и вечном»)
Туман спустился на землю Дальнего Востока.
Скрылись леса и сопки. Исчез из виду величественный
Амур. Всё потонуло в белой мгле.
А затем хлынули ливни. С вершин гор и сопок броси-
лась вниз вода. Забушевала стихия. Всё преобразилось. Реки
разлились, озёра вспухли, стремнина рванулась в горные до-
лины. И там, где было сухо, забурлили потоки.
Густо дымилась тайга.
Так наступила ночь на 9-е августа 1945 года. Она была
непроглядно темна. Кругом было глухо. Казалось, повсюду
нет ничего живого — ни звука, ни шороха. Бескрайние не-
проходимые леса... Безмолвие. Необъятность.
А там, впереди, в сотне шагов — граница, японцы.
Вдруг где-то жалобно заплакал шакал. Как чёрная мол-
ния, мелькнула встревоженная чем-то тигрица. И вновь тихо,
попрежнему льётся с неба вода и шуршит тёплый дождь.
628
Затем появился из темноты пограничник-разведчик, сказал
кому-то в тем1ноту:
— Кругом спокойно, но звери чуют войска.
— А японцы? — отозвался голос.
— Японцы не чуют.
Чей-то властный голос приказал насторожиться всем.
И только теперь, по легкому шороху, пробежавшему в ночи,
можно было заметить, что здесь, в этих первозданных деб-
рях, стоят войска. Их было великое множество. Если бы
можно было рассеять мглу и глянуть на тысячи километров,
то можно было бы увидеть, что войска стоят повсюду — от
Тихого океана до Байкала: люди, пушки, танки, самолёты.
Всю их громадность скрыли леса и камень. Солдаты и гро-
моздкие механизмы были врыты в землю.
Перед этими войсками лежала Маньчжурия — огромная
страна в 1300 тысяч квадратных километров, — страна, заду-
шенная и раздавленная японцами.
После разгрома фашистской Германии японские империа-
листы не сложили и не хотели складывать оружие. Сухопутная
армия этого империалистического хищника еще не понесла су-
щественных потерь в войне с Соединенными Штатами Аме-
рики и Англией. Военный пожар мог полыхать еще длитель-
ное время, человечество несло бы все новые жертвы, испыты-
вало бы новые страдания.
В ту тёмную ночь на 9-е августа советские войска, что
придвинулись к маньчжурской границе, в напряжении ждали,
что скажет Япония. Победит ли в ее стане трезвый разум,
и она капитулирует или в японском лагере победит без-
умство— надменная и вероломная военщина, и придётся со-
ветским войскам взяться за оружие, чтобы привести Японию в
чувство и утвердить мир на Востоке.
Советским войскам здесь противостояла огромная Кван-
тунская армия. Она создавалась и пестовалась японской во-
енщиной тридцать девять лет. Её части проходили практику
войны в Китае. Она сохранилась, как до предела отточенное
оружие. Отъявленный фанатизм лежал в её основе. Каждый
её солдат и офицер носил особый нож для себя — для хара-
кири во имя господства Японии над миром. То были самураи
последних времён.
Армия бряцала оружием и жаждала войны. В её строю
находилось до миллиона штыков, за её спиной держались
резервы в 1500 тысяч человек. Это были военные поселения
японцев в Маньчжурии, в совершенстве обученные военному
делу, — от пехотинцев до лётчиков и танкистов. Эти кадры
могли в любую минуту выйти из своих каменных посёлков
и стать в строй целыми бригадами.
Квантунская армия была армией нападения на Совет-
ский Союз.
629
Из Маньчжурии Япония рассчитывала вторгнуться в Со-
ветский Союз и захватить его богатейшие пространства до
Уральского хребта. В тайных пограничных складах уже ле-
жали заранее подготовленные листовки японцев, возвещаю-
щие вторжение в СССР.
Трезвый разум в японском лагере не победил, нет.
Срок истёк. Настал час расплаты для японских разбой-
ников. Советский Союз объявил войну Японии.,
Главнокомандующий советскими войсками на Дальнем
Востоке маршал Александр Василевский отдал приказ насту-
пать. Маршал подошёл к столу, опустил свет пониже и при-
вычно склонился над картой.
Было 1 час 00 минут ночи 9-го августа 1945 года.
Все три фронта дальневосточных советских войск от
Байкала до Тихого океана — Забайкальский, 2-й Дальнево-
сточный и 1-й Дальневосточный — двинулись в Маньчжурию.
То было наступление, замечательное по замыслу, по ши-
роте размаха, по характеру.
1700 километров с севера на юг и 1400 километров с во-
стока на запад, то-есть всю Маньчжурию, вдоль и поперёк
советские войска должны были пронизать, протаранить одним
комбинированным ударом. Забайкальский фронт и 1-й Даль-
невосточный фронт наносят удары с запада и востока и сое-
диняются в районе столицы Маньчжурии — городе Чанчунь.
Между ними бьёт прямо перед собою 2-й Дальневосточный
фронт — через непроходимые дебри, через стремнины Амура
и Сунгари.
Огромные непроходимые пространства гор, дебрей, пу-
стынь, горных перевалов, озёр и рек Маньчжурии, укреплён-
ные районы Квантунской армии — всё это должно было быть
преодолено Красной Армией.
Войска 1-го Дальневосточного фронта вёл маршал
Мерецков.
...Беззвучно шли цепи батальонов, неся штыки наперевес,
расстегнув сумки с гранатами. Шаг за шагом.
И вдруг внезапное громоподобное «ура», штыки и ливень
огня обрушились на японцев.
Удар был страшен. Дикие, шакальи вопли японцев про-
резали шум этой атаки. Японцы всюду видели штыки, навис-
шие над ними. Их поражал огонь, рвали гранаты. По тран-
шеям катилась смертоносная лава советской пехоты.
Так началось великое сражение в Маньчжурии.
Передовой батальон капитана Ивана Куренкова пролетел
вперёд, как смерч. '
630
— Ветром, вперёд! Быстрее ветра! — приказал Курен-
кову полковник Уфимцев.
Во мгле рассвета встали перед солдатами тёмные высоты
«Офицерская», «Гарнизонная», «Верблюд»—тяжёлые басти-
оны Волынского укрепленного района. Они седлали един-
ственную здесь дорогу и преграждали проход в глубь страны.
Взвилась зелёная ракета, и батальон Куренкова пошёл
на штурм «Офицерской».
Солдаты карабкались вверх. Вот они минули надолбы,
скрылись в противотанковом рву, появились перед проволо-
кой. Видно было, как передние рвали проволоку гранатами
и скрылись в траншее, вырезанной в гранитном горбу сопки.
Батальон атаковал отважно и умело. 1-я рота старшего лей-
тенанта Герасимчука поползла, побежала, рванулась в обход
справа; 3-я рота капитана Барышкина скользила по камню
слева; 2-я рота старшего лейтенанта Кулаева била в лоб.
Каждая рота действовала против указанных ей дотов.
...Японцы уже оправились от первого внезапного, ошелом-
ляющего удара. Из дотов полился огонь. Засветились пять
огневых струй дота «Центрального». Он был на самой ма-
кушке высоты, огонь его пяти амбразур поражал все под-
ступы. Японцы уже поднимали из нижних погребов снаряды
к орудиям и мортирам, засаженным в этот дот.
Мгновения решали судьбу атаки.
— Атаковать «Центральный»! — приказал капитан Иван
Куренков.
Штурмовая группа огнемётчиков ефрейтора Алексея
Макарова легла на гранит и поползла вверх, вверх, вверх.
Огнемётчики стлались по камню, обтекали его, словно ручей.
Бой разгорался.
Пал Никонов — разведчик-пограничник, человек безза-
ветной храбрости. Три пули сразу пронзили его лоб. Был
плотен огонь японцев. Штурмовая группа ефрейтора Алексея
Макарова ползла под ним всё выше.
Огнемётчиков было пятеро.
И вот они уже высоко-высоко, у самого дота «Централь-
ный».
— На каждого по амбразуре! — отрывисто бросил това-
рищам Алексей, молодой, крутой парень.
Красноармейцы Кузин и Гришаев бросились в тыл доту;
ефрейторы Сдобное и Шибалов и сам Алексей поползли под
амбразуры, в лоб. Жарко свистели пули над их головами.
Снизу было видно, как они бросили гранаты в амбразуры, как
затем поднялись на ноги и все пятеро открыли свои огне-
мёты. Рыжий огонь, чёрный дым и рёв поднялись над «Цен-
тральным». Все пять амбразур его захлебнулись.
С криком бросилась вперёд и вверх рота Кулаева.
631
Чёрные от дыма, потерявшие голос, огнемётчики что-то
хрипло кричали им навстречу. Чёрный пот струился по их
лицам.
А по дороге уже двигались танки.
Ворота в глубь Маньчжурии были протаранены.
Батальон капитана Ивана Куренкова катился с горы,
вниз — к броне. Танки капитана Белан подняли стрелков на
свои борты и унесли вперёд.
Танковый десант скрылся за высотой.
* *
*
По прямому проводу маршал Василевский доложил в
Кремль Генералиссимусу Сталину о том, что железобетонная
линия японцев прорвана.
С востока и с запада наши войска ворвались в
Маньчжурию.
* *
*
Войска Забайкальского фронта вёл маршал Малиновский.
...Закипела Аргунь.
Десантные батальоны бросились через стремнину молча.
Они смяли японские кордоны. Когда забрезжил рассвет, на
высотах командных пограничных сопок глаз ясно различал
силуэты советских солдат. Они стояли лицом к врагу. За их
спиной переправлялись через Аргунь войска.
Маньчжурия!
Пустыня открылась перед войсками: безлюдье, унылое
пространство раскинулось повсюду, куда хватал глаз. Челове-
ческая жизнь не могла пустить корня в этой угрюмой земле.
Тишина... Начало подниматься солнце. Поднялось и за-
жгло, запалило. Словно языки пламени, лучи солнца лизали
солдатам руки, лица.
Зной...
Войска нацелились на Хайлар. Он лежал в 120 кило-
метрах— там, за пустыней.
...Хайлар являлся главным заслоном японцев на пути к
Хинганскому перевалу. Это был укреплённый район предель-
ной мощности. Слияние водных путей и дорог завязывалось
здесь в важный, решающий узел. Город с его мостами лежал
внизу, словно на дне гигантской каменной чаши. А вокруг
поднималась цепь больших высот. Они обнимали город тес-
ным кольцом.
Грозен Хайлар. Остроконечные громады опорных пунк-
тов Обо-ту, Хэнаньтай, Шитон, Идунь-тай, Лин-тай словно
зубцы одной гигантской крепости преграждали путь.
Они могли остановить любое войско.
Ярусами вверх поднимались доты. То были железобетон-
ные сооружения, уходящие в глубь гор на 27 метров: в глубь
632
Капитуляция японской армии
С картины П. Судакова
Возвращение победителей
С картины Л. Голованова
гор спускались три-четыре этажа — боевые и наблюдатель-
ные казематы, арсеналы и бункеры для гарнизонов. Эти доты
многим напоминали залитый каменной лавой город.
Обо-ту имел 19 дотов, Хэнаньтай — 22, Шитон — 36,
Идунь-тай—15, Лин-тай—19 дотов.
Каждый из этих опорных пунктов имел круговую обо-
рону. Они могли вести бой каждый самостоятельно и в общем
взаимодействии. В них были свои радиостанции, водопровод,
электричество. Они были опутаны сетью траншей, ходов
сообщения, колючей проволокой, противотанковыми рвами.
Подземные ходы сообщения и подземный кабель соединяли
эти опорные пункты в один кулак; можно было маневриро-
вать живой силой под землёй. Его гарнизон составлял
6500 человек.
Хэнаньтай и Шитон имели дополнительные форты. Они
были призваны прикрывать огнём другие опорные пункты.
Словно гранитный бастион, высился Обо-ту — гора, за-
кованная в сталь и цемент. Её доты были сильнейшие. Поез-
да с боеприпасами входили внутрь Обо-ту, питая его гарни-
зон. Железобетонные тумбы, соединённые стальными брусь-
ями, прикрывали подошву Обо-ту.
Обо-ту стоял впереди всех опорных пунктов с севера и
первым должен был встретить советские войска.
Таков был Хайлар — японское пекло, твердыня.
Этот укреплённый район строился японцами около 15 лет.
На его сооружение были согнаны десятки тысяч китайцев.
Все работы велись в строжайшей тайне. Рабочие особо
секретных объектов по окончании работ уничтожались. Так
японцы уничтожили тысячи людей.
Укреплённый район был закончен. Генерал Номура спо-
койно засел в этом подземном городе огня, словно седой и
злобный каменный крот. Кроме того, он надеялся на 120-ки-
лометровую пустыню, отделявшую его укреплённый район от
советской границы.
Тишина пустыни оказалась роковой.
В полночь у подошвы Обо-ту загрохотали советские тан-
ки подполковника Курносова — части Бурмасова с хода вор-
вались в Хайлар.
Бойцы подполковника Харченко уже пересели с авто-
машин на броню. С лязгом прошумели гусеницы, огибая
Обо-ту,— в город. Прокатила артиллерия — туда же. Удар
был внезапен, дерзок. Японцы были захвачены врасплох.
Долго стояла зловещая тишина. Доты молчали. Оцепе-
нело всё — город, боевые высоты, оцепенела самая ночь.
Затем грянул бой. В отсветах огней показался подпол-
ковник Харченко.
— К мостам! К мостам! — коротко приказывал он, про-
вожая мчащиеся мимо него танковые десанты.
633
Подполковник Курносов выбрасывал свои машины впе-
рёд. Уже разворачивались орудия майора Поднос. Бой раз-
горался. Заговорили доты Обо-ту, в городе поднялось пламя.
И начала каменная чаша Хайлара наполняться дымом и
огнём.
Японцы бросились на русских. И впервые послышался
пронзительный, гортанный крик:
— Банзай!
Батальон капитана Левченко вошёл в бой весь. Рота
старшего лейтенанта Васильева мчалась по улицам на тан-
ках, захватив сразу три квартала. Она вырвалась на первый
и второй мосты, захватила их и уже отражала контратаку
японцев. Рядом с первым мостом вёл бой танковый экипаж
младшего лейтенанта Мышкова. Танк захватил третий мост
и, яростно ведя огонь, не отходил от моста ни на шаг.
Японцы лезли на танк. Их косили пулемётами.
Японцы выкатили артиллерию. Танк расстрелял две
пушки.
Всюду был огонь, — город огня, спавший 15 лет, ожил.
По захваченным мостам уже двигались самоходы, тан-
ки, артиллерия, всё глубже врезаясь в японский гарнизон.
Новые силы входили в бой. И никто не заметил, как прошёл
день, как спустился вечер. На высотах густо дымился порох:
артиллерия вела огонь по бесчисленным дотам. Оттуда по
траншеям скатывались в город японцы — на помощь своему
гарнизону.
И уже наши карабкались вверх, навстречу японцам.
Сошлись люто.
Вторая стрелковая рота встретила японцев огнём в упор
и штыками. Командир роты пал. Лейтенант Мурзин повёл
бойцов. Рота опрокинула японцев и засела в их траншеях.
— Банзай!—слышалось слева.
Рота японцев бежала вниз. Офицер сверкал саблей, раз-
махивая ею над головой. Пятеро японцев ворвались в окоп
рядового Аникина.
— Самураи! — прохрипел Аникин.
Он бросил гранату им под ноги. Японцы были уничто-
жены: как сноп, упал на них и сам Аникин—славный герой
3-го батальона... Прорвались японцы к орудию сержанта
Бянкина. Японский офицер всё ещё махал саблей и кричал:
«Банзай!». Бянкин бросился на него. Успел, проклятый япо-
нец! Сверкнула сабля, отлетела прочь левая рука у Бянкина.
Как лев, кинулся Бянкин на своего противника и правой ру-
кой сдавил ему горло.
Так и умер, зажав глотку самурая в своей руке, слав-
ный артиллерист Бянкин...
Японское пекло кипело.
634
— Не спеши, ребята! Не дури понапрасну!—строго по-
крикивал старший сержант Бынков своим четырём товари-
щам.—Бей наверняка!
Они держали мост.
Взвод японцев атаковал их, но ничего не мог сделать.
16 японских трупов уже лежало перед мостом. Бынков, рядо-
вые Перминов, Тюрин, Просвирин и Карташов, потемневшие
от пыли и мокрые от пота, старательно вели огонь.
Японцы откатились.
Атака русских продолжалась. Всюду гремели гусеницы,
визжало железо. И, наконец, из хайларской чаши поднялся
дым к небу, словно выплеснулся вон, и поплыл.
* *
*
Советские войска вошли в глубь Маньчжурии.
И открылась им страна трагической нищеты, страна бес-
предельного горя. Казалось, японцы выпили из народа Мань-
чжурии самое кровь.
В каких-то чёрных вонючих ямах ютились люди. Эти
ямы были еле прикрыты, а то и совсем без кровли. Голые
люди, худые и истощённые, как скелеты. Многие из них были
одеты в траву. Стебли длинной травы прикрывали их спины
и бёдра. Эти существа походили на пещерных людей. Нельзя
было смотреть на них без содрогания.
Они ели что-то чёрное. Эю оказалась земля, так назы-
ваемая «съедобная глина».
Там, где они жили, властвовал голод. Еле теплилась
жизнь. Призрак смерти витал над этими жилищами, и ка-
жется, он уже объял их, и её дыхание уже пахнуло в лица
этих людей. А по долинам — цветущие, чудно возделанные
ими же поля. Они полны плодов и злаков. Но это всё было
для японцев. Их изящные каменные коттеджи стоят над этой
невероятной, неизъяснимой нищетой.
Китайские крошечные сёла обнесены стенами, по углам
стен туры с бойницами — памятники борьбы. Они полураз-
рушены. Но зато там, где живут японцы, — там настоящие
железобетонные доты в пять и восемь амбразур кругового
обстрела.
Где японец, там дот...
Китайцы, корейцы, маньчжуры — все, от мала до велика,
стоят на дорогах, встречая Красную Армию. Они ждут сут-
ками, ночуют на дорогах, боясь пропустить встречу. Они во-
сторженно кричат:
— Здравствуйте! Спасибо! Шанго-о-о!
Они рукоплещут и плачут от радости. На улицы своих
нищих сёл они вынесли чистую воду, расставили столы с
бедной пищей — всё, что есть, от чистого сердца.
635
И мгновенно эта нищие сёла расцветают красными и на-
циональными китайскими флагами...
Видели советские солдаты, что это народ великий, что
это люди большого сердца, и не у одного нашего бойца на-
вёртывались на глаза непослушные слёзы, и не один думал:
«Мы пришли во-время. Во-время подоспели!»
Велик китайский народ, и велико было его горе. Но сла-
ва его народному величию, его большому сердцу, его безгра-
ничному чувству братства!
Советские войска двигались вперёд!
* ♦
*
Наступило 19-е августа 1945 года.
Этот ясный и жаркий день был переполнен событиями,
и они, словно бурный поток, выплёскивались вон, нагромож-
дались друг на друга.
В этот день началась сдача в плен разбитой Квантун-
ской армии.
В первой половине дня семь советских тяжёлых десант-
ных кораблей появились над прежней столицей Маньчжу-
рии городом Гирином. Воздушные корабли плавали в густом,
непроницаемом тумане. Земли не было. Штурманы прове-
ряли себя. Пассажирами самолётов были автоматчики во
главе с полковником Лебедевым — представителем маршала
Мерецкова.
— Под нами Гирин, — доложил полковнику Лебедеву
подполковник Константинов.
Корабли пошли вниз, пробили туман и спустились на
Гиринском аэродроме. Как град, рассыпались во все стороны
автоматчики, занимая круговую оборону. И в воздухе повис-
ла раскалённая тишина. Полковник потребовал главу Гирин-
ского гарнизона японцев. Явился генерал. Он улыбался.
Вдруг над советскими автоматчиками засвистели пули.
Полковник Лебедев сухо сказал японскому генералу:
— Прекратите огонь, или я даю команду бомбардировать
город.
Огонь был прекращён.
За столом в резиденции японского генерала полковник
диктовал приказ маршала Мерецкова.
— Сложить оружие. Сдать по описи склады, вооруже-
ние. Соблюдать полный порядок и полное подчинение.
Японский генерал послушно писал приказ своим вой-
скам...
В то же время над современной столицей Маньчжурии —
городом Чанчунем — появился советский десантный самолёт
в сопровождении четырёх истребителей. Он сделал круг нал
ставкой главнокомандующего Квантунской армией барона
636
Ямада Отодзо и поплыл к аэродрому. Из самолёта вышел
представитель маршала Малиновского полковник Артёменко
с пятью офицерами и шестью автоматчиками. Старшина Ни-
конов приказал автоматчикам занять оборону. Начались пе-
реговоры о капитуляции.
Советский полковник диктовал приказ маршала Мали-
новского:
— С 16 часов 00 минут 19-го августа 1945 года до 16
часов 00 минут 20-го августа 1945 года вывести из столицы
войска, танки, артиллерию. Подготовить к разоружению и
сдаче в плен.
Вывод войск начался.
На другой день командующий Квантунской армией
барон Ямада Отодзо стоял перед генералом Ковалёвым, за-
местителем маршала Малиновского, в почтительной позе. Он
ждал приказа, где и каким порядком разоружать его армию...
События развертывались с головокружительной бы-
стротой.
Переговоры о капитуляции шли также и в Мукдене.
В города Маньчжурии мчались на поездах советские войска:
пехота, танки, артиллерия. Поезда вели китайские рабочие-
железнодорожники. Летели эти поезда со скоростью курьер-
ских экспрессов.
Машинист Юй Кин-син, помощник Хань Цзы-кин, коче-
гар Шань Е-фа работали в будке своего паровоза словно в
Жарком доте. Они везли передовые войска 1-го Дальнево-
сточного фронта и по праву чувствовали себя, как в бою.
Мимо летели туннели, станции.
Напряжённый, сосредоточенный Юй Кин-син восклицал:
— О, Красная Армия!.. О!
— О-о-о! — отзывались его помощники.
Пот лился с них. Они улыбались. У них не было слов, .
чтобы выразить всё, что переживали их сердца.
Поезда мчались на Гирин. А тем временем передовые
части Забайкальского фронта также перевозились по желез-
ной дороге. Их составы шли на Чанчунь. И всюду, на всех
станциях, их встречали восторженные толпы китайцев, корей-
цев, маньчжуров. Царил великий душевный подъём. С плат-
форм поездов бойцы бросали в толпы хлеб, сухари, галеты.
На одной из станций седой китаец, по старинному обычаю,
брызгал на бойцов свежей водой и выкрикивал лишь одно
русское слово:
— Живите! Живите! Живите!
Так поезда вкатили в обе столицы.
Фронты — Забайкальский и 1-й Дальневосточный — со-
единились. Герои Хингана и герои прорыва железобетонных
рубежей встретились.
637
Правое крыло Забайкальского фронта продолжало на-
ступать. Завершение победы уже приближалось. 22 августа
гвардейский воздушный десант майора Белодед спустился в
Порт-Артуре. Начальник порт-артурского японского гарни-
зона вице-адмирал Кабаяси предстал перед советским
майором.
Войска правого крыла Забайкальского фронта вышли к
Жёлтому морю.
Удар Красной Армии был завершён.
♦ *
*
На дорогах Маньчжурии творилось невероятное. Двига-
лись советские, японские, китайские войска. Некоторые япон-
ские полки шли со своими боевыми знамёнами. Знаменосцы
подносили их к советским генералам и опускали к их ногам.
Японцы складывали своё оружие в козлы и бунты тут же на
дорогах. Целые полки японских солдат ещё шли с оружием
на пункты разоружения. Эти полки брали перед советскими
войсками «на-караул».
Бесконечно текли колонны разоружённых японских диви-
зий и бригад.
Капитан Аосима, старый, седой командир кавалерий-
ского эскадрона, смотрел на всё это своими жёлтыми гла-
зами, полными непроницаемого спокойствия. Он сказал лишь
три слова:
— Да, это русские...
Его адъютант, старший сержант Симидзу, молодой па-
рень, стоял, раскрыв рот от крайнего удивления.
Так наступил конец Квантунской императорской армии
Японии...
Ещё старые люди говорили, что судьба Японии решится
на сопках Маньчжурии, что Японии не уйти от возмездия.
Жизнь неумолима.
Стратегический план Верховного Главнокомандования
был выполнен Красной Армией строго и точно. Сотни кило-
метров пустынь, горы, непроходимые дебри, хребты и пере-
валы, бурные реки и озёра покорно легли под ногами совет-
ских воинов. Враг пал. Он был выбит из железобетонных ук-
реплений, выкорчеван из каменного нутра гор, найден в пу-
стыне и дебрях, настигнут на высотах, за облаками.
23-го августа вестник победы — приказ Генералиссимуса
Сталина — прозвучал над Маньчжурией. Война с Японией
закончилась.
Венок славы опустился на голову советского солдата.
1945 г.
☆
638
ВИССАРИОН САЯНОВ
(Род. в 1903 г.)
СВЕРШЕНИЕ
Помню улицы города хмурые,
Злое небо десятых годов,
Всхлипы вальса «На сопках Маньчжурии»
В тишине постоялых дворов
И рассказ, как заря над «Варягом»
Догорала в далеком краю,
На корме, под простреленным флагом,
Умирали матросы в бою.
Не сдаваясь, открывши кингстоны,
В грозный час «Стерегущий» тонул,
С порт-артурских высот опаленных
Сквозь года доносился к нам гул.
Но взошло беззакатное солнце,
И под сенью советских знамен
Мы сполна отплатили японцам
За Цусиму давнишних времен.
Мы выходим со славой былинной
На простор океанских равнин,
Снова остров родной, соколиный
Стал до края весь наш — Сахалин.
Так свершаются времени сроки,
Выплывает наш флот молодой
На простор океанский, широкий,
За туманной Курильской грядой. /
1946 г.
*
639
М. ИСАКОВСКИЙ
СЛОВО К ТОВАРИЩУ СТАЛИНУ
Оно пришло, не ожидая зова,
Пришло само — и не сдержать его...
Позвольте ж мне сказать Вам это слово,
Простое слово сердца моего.
Тот день настал. Исполнилися сроки.
Земля опять покой свой обрела.
Спасибо ж Вам за подвиг Ваш высокий,
За Ваши многотрудные дела.
Спасибо Вам, что в годы испытаний
Вы помогли нам устоять в борьбе.
Мы так Вам верили, товарищ Сталин,
Как, может быть, не верили себе.
Вы были нам оплотом и порукой,
Что от расплаты не уйти врагам.
Позвольте ж мне пожать Вам коепко руку,
Земным поклоном поклониться Вам —
За Вашу верность матери-отчизне,
За Вашу мудрость и за Вашу честь,
За чистоту и правду Вашей жизни,
За то, что Вы — такой, какой Вы есть.
Спасибо Вам, что в дни великих бедствий
О всех о нас Вы думали в Кремле,
За то, что Вы повсюду с нами вместе,
За то, что Вы живете на земле.
1945 г.
Вооружённые Силы Советского-Союза — наши Сухо-
путные войска, Военно-воздушные силы и Военно-
Морской Флот— выполнили свой долг перед Родиной
в Великой Отечественной войне.
Теперь перед нашими Вооружёнными Силами стоит
не менее важная задача — бдительно охранять завоё-
ванный мир и созидательный труд советского народа,
быть надёжной опорой интересов Советского Союза.
И. В. СТАЛИН
НА СТРАЖЕ МИРА
БЕЗОПАСНОСТИ
41
НАША ЦЕЛЬ —КОММУНИЗМ
М. ШОЛОХОВ
СЛОВО О РОДИНЕ
(Отрывок)
Зима. Ночь...
Побудь немного в тишине и одиночестве, мой дорогой
соотечественник и друг, закрой глаза, вспомни недавнее прош-
лое, и мысленным взором ты увидишь:
...Холодный белесый туман призрачно клубится над ле-
сами и болотами Белоруссии, над пустыми, давно покинутыми
блиндажами, заросшими пожухлым папоротником, над обва-
лившимися траншеями и налитыми ржавой водой стрелко-
выми ячейками. Тускло мерцают на дне их позеленевшие
от времени гильзы винтовочных патронов...
Под густым северным ветром клонят вершины и глухо
шумят иссеченные осколками сосны Смоленщины и Под-
московья.
Споро идет белый, пушистый снежок, словно спешит при-
крыть истерзанную войной, священную для нашего народа
землю в окрестностях бессмертного города Ленина.
Солнечные тени скользят по воскресшим полям Украины,
много раз перепаханным снарядами, все еще помнящим гро-
мовые гулы невиданных битв.
Возле Курска и Орла, возле Воронежа и Тулы, над
исконной русской землей, три года стонавшей под тяжестью
десятков тысяч танков, стелется косая метель; падают с де-
ревьев последние, сожженные заморозком листья, и всюду —
в полях, на большаках и проселках, вдоль и поперек, шаг за
шагом исхоженных терпеливыми ногами нашей лучшей в мире
пехоты, краснеют они, как выступающая из-под снега кровь.
В бескрайних степях под Сталинградом, • где каждый
клочок земли, словно зерном, засеян осколками некогда
смертоносного металла, где в прах и тлен превратились от-
борные гитлеровские дивизии, заволжский злой ветер гонит
перекати-поле, такое же мрачное, ржаво-бурое, как и разбро-
санные всюду по степи остовы застывших навеки немецких
танков и автомашин.
41*
643
А в Крыму, в голубых предгорьях Кавказа еще плавают
в прозрачном похолодевшем воздухе ослепительно белые нити
йаутины. Погожими утренними зорями там, где когда-то
не затихали бои, окопы и воронки, опушенные по краям
лохматым бурьяном, как серебряной сеткой, затянуты паути-
ной, и каждая ниточка ее прогибается и тихо дрожит, вся
унизанная крохотными блистающими слезинками росы...
Но от Сталинграда до Берлина и от Кавказа до Варен-
цова моря, где бы, мой друг, ни остановился твой взгляд,
всюду увидишь ты дорогие сердцу матери-Родины могилы
погибших в сражениях бойцов. И в эту минуту ты острее
вспомнишь те бесчисленные жертвы, которые принесла твоя
страна в защиту родной советской власти, и величественном
реквиемом 1 зазвучат в твоей памяти слова сталинских при-
казов: «Вечная слава героям, павшим в борьбе за свободу и
независимость нашей Родины...»
Мой дорогой друг и соотечественник! Пусть не остынет
наша ненависть к врагу, даже поверженному! И пусть с уде-
сятеренной яростью кипит, клокочет она в наших сердцах к
тем, кому нет названия на человеческом языке, кто все еще
не насытился прибылями, нажитыми на крови миллионов, кто
в сатанинском слепом безумии готовит исстрадавшемуся
человечеству новую войну!
Их зловещие имена с проклятиями, с гадливостью про-
износит каждый честный человек в мире, они обречены исто-
рией на черную погибель, и время со всей старательностью
уже плетет для них надежные удавки. Но пока они живы,
пока, не скупясь, отсыпают миллиарды долларов на создание
атомных бомб, на подготовку новой чудовищной войны, —
пусть живет и наша неистребимая ненависть к ним. Она при-
годится в нужную минуту!
Вспомни, друг: за тридцать лет существования советской
власти Страна Советов не знала поражений ни в войнах, ни
в преодолении любых трудностей, ценою неслыханных жертв
и народных страданий мы вышли победителями и в послед-
ней, величайшей из войн. Но жертвы, принесенные во имя
спасения Родины, не убавили наших сил, а горечь незабывае-
мых утрат не принизила нашего духа...
С дивной, сказочной быстротой врачует народ-созидатель
нанесенные войной раны: поднимаются из руин разрушенные
города и сожженные села, вернулись к жизни шахты родного
Донбасса, уже золотится хлебная стерня на тех полях, где
два года назад чертополохом, злою непролазью дико щети-
нился бурьян, дымят трубы восстановленных заводов и фаб-
рик, новые промышленные предприятия зарождаются там,
где недавно были глушь и запустение. И даже бывалый, ви-
1 Реквием — музыкальное произведение траурного характера.
644
давший виды советский человек, давно уверовавший в твор-
ческую силу своего трудового гения,— узнав о досрочном
пуске восстановленного гиганта металлургии или о всесоюз-
ном рекорде доселе не известного стране стахановца, — в ра-
достном изумлении разводит руками.
А гордость Родины — ленинградский рабочий класс —
уже зовет трудящихся на завершение пятилетки в четыре
года. И уже зримо встают перед нами начертанные рукою
вождя величавые контуры новой прекрасной жизни...
Поистине невиданно могущественна партия, сумевшая
организовать, воспитать, вооружить и повести за собой
народ на свершение небывалых в истории подвигов! По-
истине велик и непобедим народ, сумевший не только от-
стоять свою независимость и разгромить всех врагов, но и
стать единственным светочем надежды для трудящихся во
всем мире!
Быть верным сыном такого народа и такой партии — это
ли, мой друг, не самое высокое счастье в жизни для нас и
наших современников? И не нас ли, ныне живущих, окрыляет
на неустанный труд и новые подвиги суровая ответствен-
ность за судьбы Отчизны, за дело партии, ответственность,
которую мы несем не только перед грядущими поколениями,
но и перед светлой памятью тех, кто сражался и шел на
смерть со словами: «За Родину! За Сталина!»
В памятные ленинские дни трудящиеся мира, как и два-
дцать четыре года назад, как и всегда, в день скорбной го-
довщины, склонят головы, вспоминая того, кто указал чело-
вечеству путь к новой жизни. Он — вождь великой партии и
создатель первого в мире социалистического государства —
сказал в 1919 году незабываемые слова:
«Первый раз в мире власть государства построена у нас
в России таким образом, что только рабочие, только трудя-
щиеся крестьяне, исключая эксплуататоров, составляют мас-
совые организации — Советы, и этим Советам передается' вся
государственная власть. Вот почему, как ни клевещут на
Россию представители буржуазии во всех странах, а везде
в мире слово «Совет» стало не только понятным, стало по-
пулярным, стало любимым для рабочих, для всех трудя-
щихся».
«Советская власть, — говорил Владимир Ильич, — есть
путь к социализму, найденный массами трудящихся и по-
тому — верный и потому — непобедимый».
Наша страна, страна победившего социализма, ведомая
великим Сталиным, стоит несокрушимо в мире...
1948 г.
☆
645
АЛЕКСЕЙ СУРКОВ
ИМЯ-ЗНАМЯ
Сталин!
Снова,
снова
и снова,
в разных концах
обширной земли,
от наших границ
вблизи и вдали,
слышится
это ясное слово.
Китайский рабочий,
яванский повстанец,
французский шахтер,
батрак итальянец,
негр в Алабаме,
воин в Вьетнаме,
несут это имя,
как факел,
как знамя.
Я в жизни объехал
много стран.
Англию видел,
знаю Иран,
был в Скандинавии, в Альпах.
И всюду,
где трудно живется
рабочему люду,
слово Сталин,
как дружбы начало,
на всех языках
сердечно звучало.
Его,
на закате жизни короткой,
в тревожной и душной
иранской ночи,
шептали,
сжигаемые чахоткой,
маленькие ткачи.
В стране,
где песни звучат, как рыданье,
толпой бандитов
зажаты в кольцо,
646
то слово
нефтяники в Абадане
бросали
своим убийцам в лицо.
Шахтеры
в шотландском городе Глазго
вложили в него
надежду и ласку.
И тысячи лондонцев
в светлом зале
навстречу этому слову
вставали.
В Варшаве,
в Констанце,
в Пеште —
везде,
где счастье труда
осенило людей,
над морем голов,
над людскими колоннами,
знаменами,
песнями окрыленными,
над звоном оркестров
слова вырастали:
Hex жие Сталин!
Трайаска Сталин!
Ел иен Сталин!
Мы знаем —
в мире опять неспокойно.
Торговцы смертью
планируют войны.
Но, разливаясь
все шире и шире,
движенье за мир
разрастается в мире.
И знают люди
в каждой стране:
СТАЛИН —
это не быть войне!
СТАЛИН —
это свободно жить!
СТАЛИН —
это социализм творить!
И потому
в просторах земли,
над Вислой,
над Гангом,
вблизи и вдали,
647
на разных наречьях,
снова
и снова,
слышится
твердое, ясное слово —
СТАЛИН!
☆
С. МАРШАК
(род. в 1887 г.)
ПАМЯТНАЯ СТРАНИЦА
Хочу я внуку рассказать о том,
Что бережно в душе моей хранится.
Рассказ начну я с памятной страницы.
В большом дворце Кремлевском был прием.
В те дни, когда летучие ракеты
Нам озаряли сумерки весной,
Когда салют и гром — глашатай лета —
Гремели, чередуясь, над страной;
Когда войска — народ вооруженный,—
По площади широкой проходя,
Бросали с бою взятые знамена
Перед трибуной славного вождя;
Когда шагали по Москве солдаты,
Еще недавно бравшие Берлин,—
И пожилой гвардеец седоватый,
И — рядом с ним — двадцатилетний сын,—
В те дни и твоему случилось деду
Бродить в толпе народной по Москве,
А вечером — на первом торжестве —
С творцом победы праздновать победу.
Такой счастливый, долгожданный час
Бывает в нашей жизни только раз,
И если был,— то кажется нам сказкой.
Под звон часов пришли мы к башне Спасской
Под звон, который знает вся земля,
Вошли в ворота старого Кремля.
Шагая по асфальтовой панели,
Мы огибали белые дома.
Шаги веков — казалось нам — звенели
Здесь, на вершине древнего холма.
648
Мы думали, прервав свои беседы,
Что за одним из окон здесь живет
Тот, чья рука ведет родной народ
Высокими дорогами победы.
Чю здесь в былые дни работал Ленин,
Писал декреты, планы создавал.
Вот и дворец. Широкие ступени —
И входим мы в Георгиевский зал.
Меж белых стен, где памятные доски
Еще хранят преданья старины,
Проходят Василевский, Рокоссовский,
Толбухин, Конев — только что с войны.
Проходят боевые сталинградцы,
Герои Черноморья и Днепра...
Вокруг столов сверкающих садятся
Те, кто в землянках жил еще вчера.
И вдруг опять в огромном светлом зале,
Порывом окрыленные одним,
Все поднялись. Вошел товарищ Сталин,
И Молотов и Ворошилов с ним.
Катясь подобно рокоту морскому,
Рукоплесканья потрясали зал.
Но вот он встал — такой нам всем знакомый,—
Держа в руке наполненный бокал.
Он встал под шум торжественный привета,
Наш полководец мира и войны,
Тот, на кого во всех краях планеты
С надеждою глаза обращены.
И сохранились в памяти навеки
Его неторопливые слова
О рядовом герое торжества —
Простом и незаметном человеке.
И сам он был так бесконечно прост —
Народный вождь, военачальник, зодчий.
И вспомнился его давнишний тост
В Батуме — в тесной комнатке рабочей.
В кругу друзей встречал он Новый год
И, у окна синеющего стоя,
Сказал он: — Всходит солнце молодое.
Настанет день — для нас оно взойдет! —
Оно взошло с востока величаво
И не померкнет в небе никогда
Над той страной, где воинская слава
Стоит на страже мира и труда!
☆
649
МАКСИМ РЫЛЬСКИЙ
(род, в 1895 г.)
ВЕЛИКОЕ ИМЯ
Пройди по свежей борозде
Просторами родными,
Где люди славятся в труде
Победами своими,—
И ты повсюду и везде
Его услышишь имя.
Где правда в руки меч берет
И песня кривды спета,
Где за свободу встал народ —
В любой частице света,
У всех долгот, у всех широт
Услышишь имя это.
Его портрет—во всех краях,
Где люди к миру рвутся,
Его слова — во всех сердцах,
Что для народа бьются,
Что презирают ложь и страх
И гнету не сдаются...
Над Ильичем в последний раз,
Холодною зимою,
Он присягнул в прощальный час
Присягою святою
И, помня Ленинский наказ,
Повел нас за собою.
В любом ударе молотка,
В любой бороздке поля,
В труде кипучем, как река,
На фабрике и в школе —
Великого большевика
Мечта, порыв и воля.
Перевел с украинского Мих. М а т у с о в с к и й.
☆
650
АРКАДИЙ КУЛЕШОВ
(род. в 1914 г.)
СЛОВО О ВОЖДЕ НАРОДОВ
(Из поэмы)
Сегодня мой стол рабочий
Столом не могу я назвать.
Сегодня — это трибуна,
С которой мне выступать.
Пускай летит мое слово
За горы, за океан.
Я к вам его обращаю,
Трудящиеся всех стран.
Я — металлист, электрик,
Колхозный комбайнер я.
Я — гражданин советский.
О Сталине речь моя.
Лети, мое слово, в Софию,
В Прагу, в Пекин, в Шанхай.
Из рупора рвись, мое слово,
На площадях громыхай.
Лети и туда, где неволя
Ютится в подвалах сырых,
Где люди ни неба, ни солнца
Не видят из окон своих.
Лети, мое слово, в подвалы,
В промозглую темь бункеров,
Хоть там и не слышен сегодня
Торжественный гул рупоров.
Там примут тебя и без рупора
Баграк, рудокоп иль кузнец,
Настроив на волны советские
Приемники братских сердец.
Они загорятся весельем
При встрече с могучей волной,
Что соединила сердца их
С моею отчизной родной.
651
Тем людям, что солнца не видели,
Так дорог наш солнечный дом!
Они товарища Сталина
Своим называют вождем.
* *
♦
Я — моторист, механик,
Танкист, самоходчик я.
О нашей победе великой,
О Сталине речь моя.
Он с площади Красной бесстрашно
На фронт, что гремел под Москвой,
Полки посылал боевые
Простертой на Запад рукой.
Когда же приблизился к Волге
Сраженья жестокого гром,
Он принял решенье:
тот город
Над Волгой поставить щитом.
Держали тот щит солдаты
И знали: ни шагу назад!
Не зря ведь начертано было
На грозном щите:
СТАЛИНГРАД.
Ни бомбы фашистские — с неба,
Ни рурские танки — с земли,
Ни тысячи вражьих снарядов
Щит этот пробить не могли.
Тогда еще Сталин предвидел
Боев сталинградских исход,
Когда он путем пятилеток
По-ленински вел нас вперед.
Тогда еще мы заслонили
Стальным сталинградским шитом
От смерти — детей своих малых,
От пламени — отчий свой дом.
Тогда еще нам довелося
От гибели злой уберечь
Народы, чью силу фашисты
Хотели в Майданеке сжечь.
652
* *
*
Сегодня стол мой — трибуна,
С которой мне выступать.
Земель обездоленных люди,
Я к вам обращаюсь опять.
Сегодня солдат наш вчерашний
Стоит за рабочим станком,
Сидит самоходчик на тракторе,
Танкист на комбайне своем.
Хоть вражеских армий фашистских
Закончили мы разгром,
Но битва с капитализмом
Не завершилась на том.
Сегодня она — в сраженье
Трудящихся мира за мир.
Проходит линия фронта
Через Париж и Каир.
Проходит она океаном,
Идет по Нью-Йорку она,
Откуда свободе и миру
Опять угрожает война.
Оружьем и долларом снова
Бряцают палач и банкир.
Нам старая эта угроза
Знакома, как старый их мир.
Друзья! Не достаточно ль попили
Они нашей крови и слез?!
Наш мир не пора ль нам избавить
От них и от подлых угроз?!
Я этим вопросом закончить
Свое обращенье хочу.
Товарищи! Вместе со Сталиным
Боритесь по Ильичу.
Чтоб правда, врагов побеждая,
Вот так же дойти к вам смогла,
Как нынче она до Китая
Дорогой победы дошла.
Авторизованный перевод с белорусского
Якова Хелемского.
1949 г.
☆
653
СЕСТРА ВОЖДЯ
МИРМУХСИН
(род. в 1921 г.)
В тяжелой раме золотой
На полстены — картина.
Приходит к ней старик седой,
И мать приводит сына.
Не пожалел художник сил,
На краски не скупился.
Тому, что он изобразил,
Узбекистан дивился.
Нарисовал дехканку он
В президиуме съезда.
И все узнали Таджихон:
— Эх, хороша невеста!
Стоит.
Косички заплела.
Ну, прямо как живая!
Улыбка девичья светла.
Косынка — голубая.
Цветы,
цветы,
цветы вокруг.
И на трибуне Сталин.
Приветствовать его, мой друг,
Все делегаты встали.
Мираб 1,
дехканин,
агроном
Ему рукоплескали.
Как будто прокатился гром
В Большом Кремлевском зале.
Стоит и наша Таджихон —
Вождя призывы слышит.
Сестрой назвал дехканку он.
Об этом «Правда» пишет.
...Прошли года.
И седина
Посеребрила косы.
Но не ушла ее весна.
Не увядают розы!
На ней тот самый, голубой
Платок, что на картине.
1 Мираб — колхозник, ведающий распределением
воды арыков.
654
Ее колхоз передовой
Известен всей долине.
И земли у «Большевика»
Без края, без границы.
И вспять повернута река,
Чтоб хлопок мог напиться.
И трактора идут, гудя,
Полями на рассвете.
И Таджихон —
Сестра вождя —
Ведет подруг к Победе!
Перевел с узбекского С. Гудзенко.
☆
АБУ САРСЕНБАЕВ
СВЕТ В ПУСТЫНЕ
Пустыня.
Песок да небо на свете.
Мир
Горизонтом зажат в кольцо.
Только дышит
горячий
ветер,
Пламенем обжигая лицо.
Веет ветер.
Куда?
Откуда?
Песчаный смерч
заметает пути.
Дюны встают горбами верблюда.
Тут не пройти.
Пески кочуют. Пески наступают.
Сыпучкой.
Наплывами.
Зыбью полос.
Лишь кое-где
солонцы сверкают
Седыми пятнами
засохших слез.
Обиженный край.
Не чирикнет
пичуга.
Не скрасит
унынья
даже бурьян.
655
Лето? З'има ли? Сменяют друг друга
Самум песчаный и снежный буран.
За ямами дюны.
За дюнами ямы.
Над ними — за веком век...
Москва.
Кремль.
Из траурной рамы
Пристально в мир глядит человек.
А за столом
другой,
помоложе,
Над картой
плечи
склонил,
И зоркий глаз, на орлиный похожий,
Оглядывал край — Косшагыл.
Чуть-чуть дымится короткая трубка.
Порою вспыхнет. Порой засипит.
За темным окном —
московская крупка.
Спит столица.
Но вождь не спит.
Вот он берет
цветной карандаш,
Острый,
как мысль полководца.
Перед ним
змеится
горный кряж,
Дорога
к низинам вьется.
Вот степи пошли.
Вот пустыня пошла,
Мертвый покой Косшагыла,
«Проклятые земли», исчадие зла,
Где вместо жилья —
могилы.
Бьют куранты на башне Кремля.
Бледнеет небо востока.
Привольно
дышит
родная
земля
От Минска
до Владивостока.
656
Утро нашей Родины
С картины Ф. Шурпина
Лишь тут,
в Косшагыле,
царствует смерть.
Самум
летит
многоверстный.
Но карандаш
на крутящийся смерч
Наносит
алые
звезды.
Песок да небо.
Пустыня.
Но разве пустыня она?
Обычно
под жгучей
синыо —
Безжизненная тишина.
А здесь?
Рассвет еще дымчато-сер...
Но говор, но шум!
Как все незнакомо...
— Кто этот юноша?
— Инженер!
— А тот, пожилой?
— Секретарь райкома.
— А этот? Видите? Златокудрый?
— В кепке?
- Да.
— Парторг из Москвы.
Сталинский план,
прозорливый,
мудрый,
Вышел из карты
за ткань канвы
И лег
на дюны,
на зыбуны,
На эти пески тугие
Плацдармами
большевистской
войны
С великой
желтой
стихией.
Бураны воют, как прежде выли,
Как прежде, кочуют отары пыли,
42 За нашу Советскую Родину
657
Но в дюнах
уже
озера горят,
Радугой черной блистая,
Как будто воде подарила наряд
Большая
павлинья стая.
Звонит колокольчик
на шее
верблюда.
В пустыню вступил караван.
За желтой грудой желтая груда —
Встает за барханом бархан...
И вдруг...
Не мираж ли это плывет?
О, нет! Караванщик зорок —
Он ясно видит:
могучий флот
Стоит
на черных
озерах!
Он слышит:
люди, волнуясь, кричат,
В отъезд собираясь как будто...
Но то —
нефтяные
вышки
торчат,
Но то —
озера
мазута,
Но то —
бурильщиков шумный народ,
Гордясь
трудовою
силой,
Свою
большую
работу
ведет
В зыбучих песках Косшагыла.
В пустыне, где вечно плясали
метели,
Где смерчи кружились,
самумы свистели,
Где вечно тянулись дорогой тоски
Одни пески да пески, —
658
Там,
побеждая
стихии,
По замыслу большевика —
Вдруг
засияли
огни золотые
И путь осветили
народу
в века!
Перевел с казахского Илья Сельв и некий.
☆
С. ЧИКОВАНИ
(род. в 1902 г.)
В ПОТСДАМЕ
Я посмотрел с моста на улицы Потсдама,
Где Фридрих кончил жизнь, пьяней от войны.
Дворец и озеро, и парков панорама
Мне были с высоты отчетливо видны.
Как мирно над водой теперь белеет парус!
В лесу ль затих огонь, иль в этой глубине?
Мне в выраженье волн почудилась усталость —
Гнездом затихших бурь они казались мне.
И долго я смотрел на тихие аллеи...
Был славный год, когда наперекор врагу
Великий Сталин наш, за Родину болея,
Задумчиво стоял на этом берегу.
Он полчища врагов преодолел, могучий,
Он бурю укротил на рубеже эпох,
Он душу мирную — залог эпохи лучшей —
Вдохнул в решения Совета Четырех.
Уж снова к западу от озера ложились
Ночные сумерки... Но, презирая тьму,
Кормило мирных дней держал он, и стремились
Все помыслы Вождя к народу своему.
Он в доме этом жил, где парк шумит зеленый,
Где по утрам лежит серебряный туман,
Он здесь гулял в саду, и поднимали кроны
Над головой его чинара и платан.
Когда герой-солдат, страдая от ранений,
Спешил на Родину, где все цвело окрест,
Под купами берез искал он мирной тени
И слушал Сталина из этих дальних мест.
42*
659
Когда рабочие для пятилетки новой
Обдумывали свой первоначальный план —
.Любой из них стоял как мира страж суровый
И слушал Сталина из этих дальних стран.
Плывет осенний лист по озеру Потсдама,
Вечерняя заря над городом встает.
Враждебный гул войны и глухо, и упрямо
Американский здесь проносит самолет.
Он хочет поразить младенца в колыбели,
Он хочет повернуть историю назад...
Но нет! В июньский день не будет вновь метели —
В борьбе за общий мир народы победят!
Вот голубь вдалеке над озером взлетает,
И парус шелестит над пеленою вод.
И взор мой пристальный окрестность обнимает,
Где жил наш мудрый Вождь в тот незабвенный год.
То, что сказал он здесь,— все остается в силе,
Весь мир помолодел, почуяв новый путь.
И если только шум американских крыльев
Глухой удар войны обрушит где-нибудь,—
Народы всей земли всей яростью своею,
Всей силою своих мильоиных голосов
Сумеют оборвать кровавую затею, —
Им дорог Сталинский животворящий зов.
Перевел с грузинского Н. Заболоцкий.
☆
СУЛЕЙМАН РУСТАМ
(род. в 1906 г.)
УЧЕНИК СТАЛИНА
Я у моря гуляю с мальчуганом родным,
Знамя детское вьется, полыхает над ним.
Машет сын мой ручонкой — и трепещет сильней
Знамя мира и счастья, знамя будущих дней.
Сердце мальчика бьется, это счастье ценя.
Он вопросами щедро засыпает меня.
Мы по городу нефти держим с мальчиком шаг.
Мой Баку — первой бури на Востоке очаг.
Сын мой памятник видит, и подходит, и встал,
И глядит изумленно на гранит и металл.
— Папа, кто это, папа?
— Мальчик, это Ханлар!
660
Дай-ка лучше стихами расскажу я о нем,
Сближу в сердце и в песне Прошлый с Будущим
днем.
Шел Ханлар против гнета, сил своих не щадя,
Был питомцем и другом он родного Вождя.
Голос бедных селений с детства он понимал,
Слово правды рабочей он, как штык, поднимал.
Ухом к сердцу народа с юных лет он приник
И народа любимцем
стал, Вождя ученик.
Он за Кобой, за Кобой шел всегда и во всем,
Зная: в мир коммунизма мы планету ведем.
Благородный, учиться он у Мудрого рад —
И бросается в битву, как герой, как солдат!
Вся в борьбе, вся в грядущем у Ханлара душа,
Стачке, схватке, сраженью говорит он: Яша! 1
Он горит настоящим большевистским огнем:
От величия Кобы чю-то чуется в нем.
Ясность утра, отвага есть в глазах у него,
Отблеск алого стяга есть в глазах у него.
И такая в нем вера в правоты торжество,
Что ни ссылка на север милых сердцу его,
Ни шпионская слежка, ни угроза штыком,
Ни жандармские плети — он и с ними знаком! —
Ни кровавые пятна на тюремной стене —
Не страшны ему вовсе! Нет, он тверже вдвойне!
Дом всемирной свободы, человеческих прав
Строит он, в основанье первым камнем отдав
Большевистское сердце... Строит он и поет.
Но увы! Совершилось... Плакал в горе народ...
Черной ночью однажды на морском берегу —
Я об этом спокойно говорить не могу! —
За Ханларом следили. И напали. И он
Рухнул наземь, родимый... Нет, он не был сражен!
Здесь он кем-то из наших найден был поутру.
Он сказал: — Я не умер... я вовек не умру...
Искрой весть о злодействе город нефти зажгла —
И пожар забастовок охватил промысла!
Так пожар за пожаром, за ударом удар —
Мстил за сына мой город, непреклонен и яр.
1 Яша — да здравствует.
66/
Пусть Ханлар бездыханен — верность жизни храня,
Стал он дивной частицей солнца нашего дня.
Сон его охраняя — сон бессмертного свят,—
В карауле почетном вместе с Кобой стоят
Мешади Азизбеков, Фиолетов Иван,
Шаумян и безмолвный от печали и ран
Мой народ непокорный...
Спит любимец наш, спит...
А гудки сиротливо стонут, плачут навзрыд.
Траур Биби-Эйбата. Тишина. Тишина.
Налетевшего ветра песня тоже грустна.
Даже малые дети знали имя борца.
Гроб его проносили сквозь людские сердца.
Говорило молчанье:—Душу к бою готовь!
Смерть за смерть — наша мера!
Боль за боль!
Кровь за кровь!
Обернулся оружьем этот гроб — и вперед,
Пробивая дорогу, вел к победе .народ.
Взвили флаги печали на судах моряки.
Тучи в небе сгустились — тяжелы, широки.
Эти грозные тучи не из глаз ли людей?
О, как страшен мой город в лютой муке своей!
Чтобы Кобу родного от врагов уберечь,
У рабочего люда глаз отточен, как меч...
На лице Кобы строгом — все, что скрыто в груди:
Буря скорби и гнева. Он идет впереди.
Так разлука с питомцем для него тяжела,
Что горою на плечи и на душу легла...
Боль утраты крепчает, словно ветер,— и вдруг
Зазвучала над бухтой песня мужества, друг,
И ее подхватили, и шумит, как прибой,
Песнь о славных, кто жертвой пал в борьбе роковой.
Веря в близость победы мудрой верой его,
Все глядели на Кобу, на Вождя своего.
Шел за Кобой любимым
на врагов,
на господ
Героический, сильный, непреклонный народ!
Сын мой!
В этой могиле
спит народный герой,
Это море знакомо с той ненастной порой.
662
Эти горы видали, как, не согнут бедой,
Над могилой Ханлара Сталин встал молодой.
Это небо слыхало, да и Родина вся,
Как великою клятвой он тогда поклялся:
Знамя Ленина свято над землею нести,
Никогда не сгибаться с ним в победном пути!..
Города и селенья — вся родная страна,
Повторив эту клятву, ей осталась верна.
Был к последнему бою каждый сердцем готов,
Сталин вел их к победе, к счастью вольных годов.
Сталин — партии воля, Сталин — недругам страх,
С революцией слился он в правдивых сердцах.
* *
*
С той кровавой годины много минуло лет,
Но не стерся в народе друга Сталина след.
Верным сыном Отчизны мы навеки горды,
Он трудов своих видит золотые плоды.
Труд его превратился
в песню,
в камень,
в металл:
Здесь он улицей чудной, там он городом стал.
Славен он на советской, на свободной земле,
И всегда о Ханларе помнит Сталин в Кремле.
☆
ВЛ. МОЗУРЮНАС
(род. в 1922 г.)
С ИМЕНЕМ ВОЖДЯ
Тридцать девятый. Забастовка.
Реакция идет на нас.
Но вновь подпольная листовка
Зовет к борьбе рабочий класс.
Подвал. Свеча во тьме подвала
Качает тени по стенам...
Здесь слово Сталина звучало,
Пути указывая нам.
Глухая ночь плыла снаружи.
Слова борьбы запрещены.
И только лязгало оружье
Среди тюремной тишины.
663
Литва звенела кандалами,
Закованная на века.
Литву за круглыми столами
Распродавали с молотка.
Но в глубине кромешной ночи
Глаза горели у людей,
Когда в подвале встал рабочий,
Сказав, что близок светлый день.
Он видел приближенье срока.
Руками стены разводя,
Он говорил про свет с Востока,
Про путь великого вождя.
И вождь глядел на нас
с портрета —
И будто поредела мгла,
И будто бы лучами света
Душа освещена была.
И мы пошли тогда на приступ,
Срывая тяжкий груз оков,
Услышав в слове коммуниста
Зов партии большевиков.
Пусть славит гордая отчизна
В пылу свободного труда
Путь Сталина, путь коммунизма,
Которым мы пошли тогда.
Перевел с литовского Д. Самойлов.
☆
ЛИВИУ ДЕЛЯНУ
ВСЕНАРОДНАЯ ЛЮБОВЬ
Когда ты видишь: в домнах золотой
Металл клокочет, озарив Урал,
Знай — это только капля силы той,
Что Вождь Отчизне и народу дал.
И если в Дагестане сад цветет,
Идет в Донбассе уголь на-гора,
А в Заполярье зреет первый плод,
От стужи сбережен дымком костра,
664
И если, радуя казаха взгляд,
В степи сверкает хлопок серебром,
И если виноградарь стал богат
В Молдавии, над голубым Днестром,—
Знай, радость изобилия и свет,
И песни счастья на путях побед —
Со Сталиным мы это обрели.
Живи, Учитель, много-много лет,
Любовью всенародною согрет,
Воспет на сотнях языков земли!
Вольный перевод с молдавского Ник. Сидоренко.
☆
АНДРИС ВЕЯН
Л АТ Г АЛ ЬСК И И КОЛХОЗНИК-
СТАЛИН У
За то,
Что, сбросив беды с батрака,
Меня ты крепко на ноги поставил,
За то, что землю дал мне на века,—
Благодарю тебя, товарищ Сталин!
За то,
Что, нас сплотивши навсегда,
Ведешь крестьян ты в солнечные дали,
За радость коллективного труда —
Благодарю тебя я, мудрый Сталин!
За то,
Что на пригорке светлый дом
Поднялся вместо дедовских развалин,
За яблони, что расцвели кругом,—
Благодарю тебя, великий Сталин!
За то,
Что сыновей моих шоссе
Уводит в школу счастья от окраин,
За коммунизма негасимый свет —
Благодарю тебя, любимый Сталин!
Перевел с латышского В. Журавлев.
☆
665
ААЛЫ ТОКОМБАЕВ
(род. в 1904 г.)
СТАЛИНУ
Встают леса зелеными рядами,
Текут арыки по пескам, журча,
И это значит:
поднял ты над нами
Развернутое знамя Ильича.
Пускай враги,
оружием сверкая,
Грозят народам огненной войной,
Но гимн труду гремит, не умолкая,
По всей стране,
на целый шар земной.
Горды своим величием и ростом,
Навстречу наступающим векам,
Товарищ Сталин,
по кремлевским звездам
Идут народы,
как по маякам!
Ты смелостью сердца наполнил наши.
С тобою, вождь, народы поднялись.
И жизнь турбин, и жизнь просторных пашен
С твоею жизнью навсегда слились.
Для всех людей мечта твоя открыта.
Она окрепла,
словно сталь, в борьбе.
И как железо тянется к магниту —
Сердца народов
тянутся к тебе.
Тебе цветы в долинах собирают,
И чтоб тебя прославить на века,
Слова любви народы выбирают
Из лучших слов
родного языка.
Чтоб коммунизму ярче разгореться,
Пылает сердце горячо в Кремле.
И знаем мы —
с ударом каждым сердца
Все больше счастья
на родной земле.
Вольный перевод с киргизского Юрия Яковлева.
☆
666
МИРЗО ТУРСУН-ЗАДЕ
СОЛНЦЕ МИРА
Отец любимый,
Сталин наш великий,
Привет Вам —
Утреннему солнцу Мира!
Поклон глубокий Вам
От всей страны таджиков —
От Каратага, Вахша и Памира.
Привет сыновний
От земли счастливой,
От края,
Сказочно преображенного.
Вам в пояс кланяются
Горделивые
Вершины Таджа,
Вечно оснеженного.
Наш край издревле звали
«Мира кровлей»,
Но с этой кровли
Мир нам был не виден.
Под вражьей плетью,
Обливаясь кровью,
Конца не ведали мы
Бедам и обидам.
Отец! Вы нашу жизнь,
Как солнце, озарили,
Вы нам к свободе,
К счастью путь открыли!
Как небо светит нам
Планетами и звездами,
Как ниву ливнем
Орошают тучи —
Так вечно край родной
Пребудет в нами созданной
Красе и силе —
Мощным и цветущим.
И повторяем мы
Название Памира
С глубоким новым смыслом:
Крыша мира!
667
То правда! Нам теперь
Все во вселенной зримо
Под солнцем
Справедливости и мира,
Под Вашим солнцем,
Сталин наш любимый!
И как в волшебном зеркале
огромном,
Мы видим все:
Над Индией светает,
Бушует Ганг в разливе неуемном,
Синеет даль свободного Китая.
И выше гор
Над всей землей безмерной,
Светилом человеческих стремлений
Сияет миру Ваш могучий гений,
Как горы наши вечные,
Бессмертный!
Перевел с таджикского Владимир Державин.
☆
ГЕВОРК ЭМИН
(род. в 1918 г.)
ЕМУ Я ВЕРЕН НЕИЗМЕННО...
Как счастлив я сегодня утром
Тем, что живу, трудясь, мечтая,
В советском государстве мудром;
Что я в Москве, где золотая
Заря горит над миром ясно,
Повсюду тянутся к ней всходы;
Я счастлив, что упорно, страстно
Стремятся к миру все народы.
Во мне, со мной моя отчизна,
Моя Армения родная
Идет к высотам коммунизма.
Я счастлив, чувствуя и зная,
Что мы уже в его преддверье
На крутизне высокой, гордой,
Что вижу свет его теперь я
Над мощной Сталинской когортой.
А более всего я счастлив,
Что Сталин радостен сегодня,
Что миновали дни ненастья,
Травой повянув прошлогодней,
668
Что в Сталинской улыбке отчей
И для меня есть ласки доля,
Он — моего сознанья зодчий,
Ему не причинил я боли.
Ему я верен неизменно,
Хочу, чтоб не был он печален.
Где б ни был я — со мной бессменно
Одна лишь мысль; что скажет
Сталин?
Я в каждом, самом скромном деле
Стремился быть прямым и чистым,
Как будто на меня глядели
Его глаза, светясь лучисто.
Пока живу я в этом мире,
Не позабуду дня июля,
Когда услышал я в эфире
Слова, что жизнь в меня вдохнули.
Он говорил нам: «братья, сестры»,
С таким доверьем, так сердечно...
Мне что-то грудь пронзило остро —
Тот миг я буду помнить вечно!
Я был в бою неутомимым,
Тот голос шел за мною следом,
Любимый стал вдвойне любимым,
И он привел меня к победам.
Но лишь тогда мы стали юны
И поняли, что мир вернулся,
Когда вот с этой же трибуны.
Он весело нам улыбнулся.
Родной отец мой в трудной доле
Мог думать лишь о кровном сыне,
Но мудрой сталинскою волей
Все дети счастливы отныне.
20-й год — мой край усталый
Из мрака к свету вывел Сталин.
Сказал: «во что бы то ни стало!» —
И мы навек свободны стали!
Живя одной великой целью —
Любовью к людям беспредельной,
Он над моею колыбелью
Увидел ятаган смертельный —
И смерть отвел от изголовья.
И дал мне хлеб, и кров, и знанья...
Какой горячею любовью
Я отдарю его даянья?!
669
Я рос, чтоб стать его солдатом,
Его учеником достойным,
И опытом его богатым
Возвысить дух свой неспокойный,
Чтоб Вождь смотрел без укоризны,
Знал, как его мечта близка мне.
...Я счастлив: в зданье коммунизма
Уверенно кладем мы камни!
Сегодня я — поэт счастливый —
С душой, открытой нараспашку,
Стою, смотрю нетерпеливо.1
Он улыбнулся, снял фуражку,
Он машет доброю рукою,
И каждый думает: не мне ли?
И вдруг мне грудь прожгло тоскою:
Как эти пряди поседели!
Как много, как безмерно много
Он пережил и сделал в жизни!
И приказал себе я строго:
Ты будешь так служить Отчизне,
Чтоб больше ни одной морщины
И не единой белой пряди
Не принесла ему кручина,
Лишь радость искрилась во взгляде!
Чтоб годы шли, как мы — рядами,
А он стоял таким же точно
Перед моими сыновьями,
Чтоб счастье мира было прочно,
Чтоб коммунизм даря народам
В наследие тысячелетьям —
Как и сейчас, под синим сводом,
Он улыбался нашим детям.
Перевела с армянского Вера Звягинцева.
☆
КАРА СЕЙТЛИЕВ
(род. в 1915 г.)
ИСТОЧНИК ПОБЕД
Громя селенья, в тучах пыли
Орда летела за ордой,
И длился беспрерывный бой,
И кровью деды исходили,
Благословляя край родной.
Степей нещедрая природа
Немилостива к ним была,
670
И стала жребием народа
Лука верблюжьего седла,
И на кочевьях полусонных
Не дольше дня горел очаг,
И слезы горя у влюбленных
Не высыхали на очах,
И увядали слишком рано
Едва расцветшие мечты,
Как под дыханием хазана 1
Печальной осени цветы.
На небе траурные тучи
Клубились пред лицом светил,
Но в грозный век народ могучий
Оружья чести не сложил.
Рубились насмерть наши деды.
Шли дни, сменялся годом год;
Шла жизнь, сменялся родом род,
И солнце дальнее победы
Уже забрезжило в ночи.
Рубились насмерть наши деды.
Сверкали вольности мечи.
Зардело ленинское знамя,
Подобно пламенной заре,
Зардело сталинское знамя;
Ряды смыкались за рядами,
Россия встала в Октябре.
Под красным знаменем свободы
Великий начался поход,
И русский доблестный народ
Вольнолюбивые народы
Возглавил и повел вперед.
И нам два мудреца, два солнца
Открыли светозарный путь,
И нам два мудреца, два солнца
Согрели светом счастья грудь.
Минула черная година,
И узы братства воедино
Соединили племена.
И сердце и язык — свободны,
И поле, и цветник — свободны,
Свободна отчая страна.
1 Хазан — резкий осенний ветер.
671
Под этим ярким небосводом
Не умолкал напев труда.
Пастух недавний стал ученым,
В степях возникли города,
В пустыни хлынула вода.
И жизнь моя, моя отрада —
Бессмертным солнцем осиян,
Прекрасней розового сада
Расцвел и мой Туркменистан.
Но взвился ураган ревучий,
Восстала против света — тьма,
И солнце обступили тучи,
И на весну пошла зима.
Чтоб дать отпор врагам кровавым,
Под гул орудий грозовой
Повел народ дорогой славы
Великий Сталин за собой.
Мы путь победы прилагали
За пядыо пядь, за шагом шаг,
И, дрогнув, заметался враг
В сплошном кольце огня и стали.
В тылу для фронта стар и млад
Трудились, рук не покладая,
Пока врага гнала назад
К Берлину армия стальная.
И разноцветный водомет
Всю землю озарил сверкая.
Победу праздновал народ,
И засияло солнце мая,
И вновь, как роза молодая,
Земля советская цветет.
Вас, послужившие Отчизне,
Народа верные сыны,
Вас, павшие во имя жизни
На грозном поприще войны —
Вас нет, но в памяти народной
Не гаснут ваши имена,
И чтит ваш подвиг благородный
Освобожденная страна.
672
Для счастья народа
С картины Д. Налбандяна
Комсомольцы-строители Москвы. Каменщики
С картины Г. Сателя
Что смерть?! Нет смерти для героя,
Он только входит нам в сердца,
И блещет молнией живою
В стихе свободного певца.
Опять над розой благовонной
Крылами плещет соловей,
И смотрит юноша влюбленный
В глаза избранницы своей,
И снова зеленеют нивы,
И снова слышен смех счастливый
В садах играющих детей...
Хвала тебе, наш вождь любимый,
Источник пламенный побед!
Хвала тебе, наш вождь любимый,
Ты вывел мой народ родимый
Из непроглядной тьмы на свет.
Ты — ум и сердце государства,
Где ни печали, ни коварству,
Ни угнетенью места нет.
Мы твердо помним, твердо знаем,
Что ты и партия — одно.
Тобою и над нашим краеАм
Светило счастья зажжено.
Перевел с туркменского А. Тарковский.
А
МАРТ Р А УД
(род. в 1903 г.)
ПОЧЕТНАЯ ВАХТА
Мерно шагая, сменяются воины
На карауле Кремлевском,
Вахты у Спасских ворот удостоены
Светлою ночью московской.
Здесь, под пятью знаменитыми
звездами,’
В нашей великой столице,
Славы оружие юношам роздано —
Сталинский мир здесь хранится.
Время проходит. На пост, по обычаю,
Молча становится смена,
43 За нашу Советскую Родину
673
Кто б ни стоял здесь — Отчизны
величие
В каждом живет неизменно.
Юные братья, какие мечтания
Греют сердца боевые?
Только ли ветра ночного дыхание —
Слышите вы, часовые?
Нет, на посту говорит с вами
Родина
Ласковыми голосами,
Помнится все вам, что создано,
пройдено,
Все, что вы сделали сами!
С вами здесь пажити ваши
родимые,
Горное великолепье,
Море, тайга и селенья любимые,
Тихие звезды над степью...
С вами друзья.: сталевары,
проходчики,
Те, чье величье — работа,
С вами — в боях побеждавшие
летчики,
Мужественная пехота.
Помнятся домики вам невысокие,
Песни ликующей встречи
В селах родных, и другие — далекие,
На незнакомом наречье.
Многое в добрую память вмещается.
Волга, и Неман, и Терек,
Сосны качаются, волны вздымаются,
Брызгая пеной на берег...
Звезды кремлевские пятиугольные
Светят над всею страною,
Оберегают просторы привольные,
Все достоянье родное.
Именно здесь и мечты всенародные
Силу найдут и опору,
Все человечное и благородное
Здесь открывается взору.
674
Понято это сердец миллионами:
Слышат далекие дали,
Вместе с курантов полночными
звонами
Многомильонное —
СТАЛИН!
Перевела с эстонского Вера Звягинцева.
☆
Т. ГУТАРИ
Я ГОЛОСУЮ ЗА СТАЛИНА
За Сталина отдал я свой бюллетень —
Мне право такое дано.
Высокое счастье Карельской земли
Народом ему вручено.
Ему, кто в Карелию солнце принес,
Сверкающее огнем,
Чье имя в могучих лесах звенит
В озерном краю моем.
Ему, кто к победе народы привел,
Чья слава войдет в века,
Кто прям и по-ленински неколебим,
Чья воля, как сталь, крепка.
Ему, кто в завтрашний день глядит,
Победами окрылен.
Ему, кто народам моей страны
Вручил Основной Закон.
Ему, кто народы моей страны
В единую слил семью,
Чей голос, зовущий всегда вперед,
Услышишь в любом краю.
Я знаю: в Карелии все, как один,
Отдали ему голоса:
И те, кто работает на полях,
И те, кто рубит леса.
Свои голоса отдавая ему,
Мы завтрашний день куем,
И этого дня золотые лучи
Сверкают в краю моем.
Кто подал за Сталина
свой бюллетень,
Счастливую строит жизнь.
И сердце мое голосует всегда
За Сталина, за коммунизм!
Перевел с финского Леонид Хаустов.
☆
43*
675
П. ПАВЛЕНКО
ВСТРЕЧА СОСТАЛИНЫМ
(Из романа «Счастье»)
В романе „Счастье" советский писатель
Петр Андреевич Павленко (род. в 1899 г.) рисует
героику социалистического строительства в кол-
хозах Крыма в послевоенный период.
В напечатанном отрывке рассказано о
встрече одного из героев романа — Воропаева
с товарищем И. В. Сталиным.
...Воропаев, смущаясь за Романенко, заковылял вслед но-
вому провожатому. Повернули за дом. Прошли караул. Про-
вожатый остановился. Вместе с ним остановился и Воропаев.
Провожатый растерянно взглянул на него и чуть повел в
сторону взглядом, и в тот же момент Воропаев услышал
голос, который нельзя было не узнать:
— Пожалуйте сюда, товарищ Воропаев, не стесняйтесь.
Воропаев, однако, не двигался — ноги ему не подчи-
нялись.
Он увидел Сталина.
В светлом весеннем кителе и светлой фуражке Сталин
стоял рядом со стариком-садовником у виноградного куста,
вцепившегося узловатыми лапами в высокую шпалеру у
стены. Глядя на Воропаева, он еще доказывал садовнику
что-то, что их обоих, было видно, интересовало всерьез.
— Вы попробуйте этот метод, не бойтесь, — говорил
Сталин, — я сам его проверил, не подведет.
А садовник, растерянно и вместе с тем по-детски восхи-
щенно глядя на своего собеседника, разводил руками.
— Против науки боязно как-то, Иосиф Виссарионович.
При царе у нас тут какие специалисты были, а воздержи-
вались.
— Мало ли от чего они воздерживались, — возразил
Сталин. — При царе и люди плохо росли, так что же, — нам
с этим считаться не следует. Смелее экспериментируйте! Вино-
град и лимоны нам не только в ваших краях нужны.
— Климат, Иосиф Виссарионович, ставит знак препи-
нания. Ведь это нежность какая, тонкость, куда ее на мо-
роз! — показывал он рукой на виноград.
— Приучайте к суровым условиям, не бойтесь! Мы с
вами южане, а на севере тоже себя не плохо чувствуем,—
договорил Сталин и сделал несколько шагов навстречу
Воропаеву.
— Ах, боже-ж мой! — прошептал садовник.
— Как делать глупости, так он впереди, а как отвечать
за них, так его с места не сдвинешь,— сказал Сталин, и
Воропаев с ужасом увидел, что он идет к нему навстре-
676
чу, протягивая руки и улыбаясь своей всепоглощающей
улыбкой.
— Рассказывали мне, что вы тут колхозы в атаку водите.
Очень интересно, хотя и не совсем правильно, на мой взгляд.
Сталин поздоровался и, не выпуская руки Воропаева из
своей, повел к столику и плетеным креслам, в одном из кото-
рых сидел Вячеслав Михайлович Молотов. К нему то и дело
подходили дипломатические работники и что-то на ухо до-
кладывали, и он отвечал им вполголоса. Руки его были
заняты бумагами. Он пожал плечами, извиняясь улыбкой за
свою занятость.
Сталин был спокоен до неправдоподобия. Казалось, из
всех интересов в мире его сейчас наиболее занимает воропаев-
ская судьба и еще, может быть, белесо-синее небо, тепло
прильнувшее к морю, на которое он, ласково щурясь, время
от времени взглядывал.
Воропаеву показалось, что Сталин не постарел с тех пор,
как он его видел в последний .раз на параде 7 ноября
1941 года, но резко изменился в ином направлении.
Лицо его, все то же, знакомое до мельчайшей складки,
приобрело новые черты, черты торжественности, и Воропаев
обрадовался, приметив их.
Лицо Сталина не могло не измениться и не стать не-
сколько иным, потому что народ глядел в него, как в зеркало,
и видел в нем себя, а народ изменился в сторону еще боль-
шей величавости.
Вячеслав Михайлович помог преодолеть смущение пер-
вых минут, и разговор стал общим.
— Мне рассказывали о вас, и на мой взгляд, вы хорошо
поступили,— сразу же сказал Сталин,— что избрали себе
районную дея!ельность. У нас еще, к сожалению, много
таких людей, которые предпочитают быть чиновниками в
Москве, нежели хозяевами на периферии.
Он взглянул на Молотова, и тот улыбнулся, точно зная,
кого именно имеют в виду эти слова.
— Есть еще такие люди, — продолжал Сталин. — Но
скоро их время кончится... Расскажите, какие нужды, по
вашему мнению, самые неотложные? Не стесняйтесь, гово-
рите. — Сталин поудобнее сел в кресло и протянул руку к
папиросной коробке. Трубки почему-то не было с ним.
— Люди, — ответил Воропаев. — Ив первую очередь —
умные люди, товарищ Сталин.
Сталин негромко засмеялся, поглядывая на Молотова, и
тот тоже улыбнулся.
— Умные люди везде нужны, — сказал Вячеслав Михай-
лович.
— Делать надо умных людей, товарищ полковник, —-
быстро и как бы приказывая, сказал Сталин, — делать самим
677
на местах, не ожидая, пока они свалятся вам на голову из
Москвы. Как же так? Нигде не сказано, что хорошие работ-
ники родятся только в Москве.
— Растут, конечно, и здесь, но медленно, а нужда
велика, везде голо, — отвечал Воропаев, чувствуя, что в этом
вопросе он не встретит поддержки Сталина.
— А как вы сами живете, не легко? — искоса взглянув,
спросил Сталин, будто желая узнать не столько то, что ему
самому уже хорошо известно, сколько услышать тон ответа.
— Не легко.
— Вот это хорошо, что попросту сказали. А то спросишь:
«Как живешь?» — «Замечательно, — говорит, — живу», а на
деле выходит, что не каждый день обедает... Да, живем пока
плохо, но скажите колхозникам: скоро все решительно изме-
нится к лучшему. Вопросы питания страны партия будет
решать с такой же энергией, как в свое время решала во-
просы индустриализации. Все сделаем, чтобы люди начали
хорошо жить. Лучше, чем до войны. Расскажите о людях, кто
они, откуда, что делают.
Воропаев на мгновение задумался, выбирая, с кого бы
начать, но, видно, Сталину показалось, что Воропаев ищет
формулировок, и он недовольно поморщился.
— Не ищите формулировок, дайте живые зарисовки. Мы
уже сами как-нибудь сформулируем.
И Воропаев стал взволнованно рассказывать о всех, кто
был ему близок,— о Викторе Огарнове, Паусове, Цимбале, о
Марии Богдановне с ее детским санаторием, Аннушке Ступи-
ной, о чете Поднебеско, Городцове, о всех тех, с кем он
мечтал о будущем.
— А говорили, вам люди нужны! — удивленно сказал
Вячеслав Михайлович. — Да у вас питомник. Мы сами у вас
скоро начнем брать.
Сталин долго молчал, зажигая и раскуривая папиросу.
— Если таким, как эти Поднебеско,— тихо, точно самому
себе, сказал он, — дать силу — хорошо шагнем... Или эта
девушка Ступина... она на одной ненависти к фашистам жизнь
поднимет. Конечно, если эту силу верно направить. А Цим-
бала вы берегите, не давайте в обиду. Такие беспокойные
старики нужны, их молодежь ценит... Ну, еще кто есть?..
И еще, и еще расспрашивал, задумывался, внезапно ухо-
дил в себя, точно сравнивая услышанное сейчас с услышан-
ным ранее и определяя, где правда, и снова оживлялся,
радуясь каждому новому имени.
Услышав от Воропаева о том, как тоскует Городцов по
хлебу, как видит он во сне поля пшеницы до горизонта, встал
и прошелся, раздумывая.
Воропаев тоже встал, не зная, следовать ли ему за
Сталиным, или остаться у стола, но Молотов сказал:
678
— Сидите, Иосиф Виссарионович любит походить, по-
думать.
Возвращаясь к столу, Сталин сказал:
— Тоска по хлебу — это хорошо. Это тоска по самому
главному. Но виноград, инжир, яблоки — они тоже нужны.
Вы ему скажите, Городцову... он человек военный, поймет,
что вы тут вроде второго эшелона, резерв. С хлебом решим,
за вас возьмемся.
Он оживился, вспомнив свой разговор с садовником.
— Вот садовник — сорок пять лет работает, а все науки
боится. Это, говорит, не пойдет, другое, говорит, не пойдет.
Во времена Пушкина баклажаны в Одессу из Греции приво-
зили как редкость, а лет пятнадцать назад мы в Мурманске
помидоры стали выращивать. Захотели — пошло. Виноград,
лимоны, инжир тоже надо на север проталкивать. Нам гово-
рили, что хлопок не пойдет на Кубани, на Украине, а он
пошел. Все дело в том, чтобы хотеть и добиться. Вы ему так
и скажите, — еще раз повторил Сталин. — Как он сказал,
этот Городцов: вижу, говорит, во сне хлеб?
— Да. Вижу, говорит, во сне, как пшеницу убираю. Про-
снусь — плечи болят от работы, и в комнате свежим зерном
пахнет.
— А может, такого Городцова в степные районы на пше-
ницу бросить? — вдруг предложил Сталин. — Русский чело-
век— хлебороб. Подумайте. Поговорите с вашим руковод-
ством. Ну, еще о ком расскажете?
Бесконечно взволнованный этим сжигающим душу раз-
говором, Воропаев опустил руку в карман шинели и вместе
с платком вытащил и уронил наземь букетик утренних под-
снежников.
Провожатый, что был невдалеке, поднял их, и Воропаев
снова опустил цветы в карман.
Сталин с любопытством глядел.
— Карманы, насколько я знаю, не для цветов, — сказал
он убежденно.— Дайте ваши цветы. Вот мы как сделаем,—
f и присоединил их к огромному букету, стоявшему на столе
в широкой и низкой вазе.
— Или, может быть, вы кому-нибудь их предназначили?
Воропаев рассказал о маленькой Твороженковой, о том,
как она мечтала подарить эти цветы Сталину и как неожи-
данно сбылась ее мечта.
Сталин забеспокоился, чем бы ему одарить Творожен-
кову, и, вызвав кого-то, попросил принести несколько пирож-
ных в специальной корзиночке.
Как только эта корзиночка была принесена, Воропаев
попросил разрешения итти.
679
— Молодец, что так поступили, молодец, — сказал на
прощанье Сталин. — Никого не слушайте, кто ругать будет.
Чиновников у нас и так чрезвычайно много. Молодец, мо-
лодец!..
И, прямо взглянув в глаза Воропаеву, как-то сверкнул
лицом, точно по лицу его промчался луч солнца.
1947 г.
☆
М. ЛУКОНИН
НА ЧА Л О ДНЯ
(Из поэмы «Рабочий день»)
Луконин Михаил Кузьмич (род. в 1918 г.) —
советский поэт. В поэме „Рабочий день", отрывки
из которой напечатаны в этой книге, М. Луконин
воспевает радость творческого социалистиче-
ского труда рабочего класса нашей великой
Родины.
Рассвет
в работе укачало.
Он ватник сбросил,
В руках его
Кипит начало
Любых
ремесел.
Встает
и машет кистью белой.
Мазки
мгновенны,
И под его рукой умелой
Белеют стены.
Нет мастерства
его вернее,
Такое нам бы!
Перед его трудом бледнеют
Электролампы.
Остаток ночи вороненой
Смывает с окон;
Оглядывает цех
влюбленно
Хозяйским оком.
Под крышу влез
без опасений,
680
В одежде маркой,
И лозунг:
«Встретим
сев
весенний!»
Вписал над аркой.
Цех зажил.
Воздух жаром взбит...
Подвижен, ладен,
Как в юности своей,
стоит,
Смеется Бадин.
Он цех еще окинул взором.
В печь заглянул,
И грянул
электромотором
Высокий гул.
Он вставил стебель раскаленный,
Нажал педаль,
И молот
стукнулся
с разгона
В тугую сталь.
Гудит стремительный огонь
В печах нагрева.
Работница,
подняв ладонь,
Глядит налево.
Слепит оконце выкидное,
Горит оконце,
Здесь первозданной новизною
Пылает солнце.
Его в печи огнем скрутило,
Заваркой долгой,
Чтоб через полчаса
светило
Над самой Волгой.
У нагревальщицы
лицо
Огнем трепещет.
Она следит за кузнецом,
Разводит клещи.
— Давай! —
И вот,
совсем спела.
Почти сквозная,
Болванка сразу поплыла,
Еще пылая.
681
К подручному плывет. Гринько
С зубчатой ленты
Берет калено-е древко
Одним моментом.
Он страстно, весело живет,
В работе жаден.
Оттяжка сделана,
и вот —
Держи-ка, Бадин!..
А молот ходит вверх и вниз
Нетерпеливо,
Он любит веер быстрых брызг.
Стальное диво.
Болванка — вот она, живьем
Пылает смаху.
А Бадин в клещи взял ее,
Толкнул на плаху.
Тяжелый молот
взмыл
вверх,
И вдруг —
обвал,
Его горячий пар
поверг
На белый вал.
Болванка сплющена слегка,
Она покорна,
Ей надавила на бока
Стальная форма.
Удар и — пламя!
У Ставь вперед
Защиту — локоть.
И эхо
гулкое
идет
Под крышей окать.
Но выдержит земная гладь,
Она недаром
Училась
противостоять
Любым ударам.
А молот
силой не иссяк,
Кузнец вдобавок
Кладет болванку так и сяк
И с боку на бок.
682
Болванку?
Нет!
Шатун в руках,
Он яркоал.
Взмыл молот вновь
на новый взмах.
Опять обвал
Сталь многотонным кулаком
Отжал,
Обмял.
Взлетает вверх
одним рывком.
Обвал!
Обвал!
Карп Федорович,
’ шатун
долой!
Ложись-ка в тень!
Так начал путь свой трудовой
Рабочий день.
Так был рожден
стальной шатун
Из-под огня,
Из
двадцати восьми секунд
Начала дня.
1948 г.
☆
БОРИС ГАЛИН
СЕРЖАНТ ЛЕГОСТАЕВ
(Отрывки из книги «В одном населенном пункте»)
Очерки советского писателя Бориса Яковле-
вича Галина (Рогалина, род. в 1904 г.) посвящены
описанию жизни, быта и творческого труда
шахтеров Донбасса в послегоенный период.
В напечатанных отрывках рассказано о ра-
боте новатора производства, врубмашиниста,
бывшего сержанта Легостаева.
Главную задачу дня Герасим Иванович видел в том,
чтобы шахтеры «Девятой» лучше работали.
— Уголь, — говорил он,— это хлеб! Настоящий хлеб про-
мышленности. Так сказал дорогой и бессмертный товарищ
Владимир Ильич Ленин. Без этого хлеба жить не может про-
мышленность. Понятно?
Хозяйка, видимо, сказала ему, что в соседней комнате
спит товарищ из райкома, потому что Герасим Иванович за-
683
говорил шёпотом. Я взял лежавшую на столе книгу «Родная
речь» и прилег на кушетке. Из книги выпали какие-то листки.
Это были благодарности, вынесенные сержанту Легостаеву в
дни войны. За форсирование Воркслы, за форсирование
Днепра, за форсирование Одера, за взятие Берлина.
Как прекрасно звучит прощальное напутственное письмо
Военного Совета фронта демобилизованному сержанту Лего-
стаеву.
«Боевому товарищу.
Сержант Легостаев Андрей Иванович!
Вы демобилизуетесь из действующей армии и возвра-
щаетесь на Родину. Вы прошли большой и тяжелый путь по
дорогам войны. Немало суровых испытаний выпало на вашу
долю. Но трудности и лишения, которые пришлось пережить
в сражениях и походах, не прошли даром. На вашу долю
выпала великая честь добить врага в центре его звериного
логова и водрузить над Берлином знамя Победы. В это
великое дело внесли свой вклад и вы, дорогой товарищ. Это
о вас говорил Генералиссимус Советского Союза товарищ
Сталин на приеме в Кремле в честь участников парада
Победы, как о людях простых, скромных... звания у которых
нет, и чинов мало, но о людях, являющихся такими «винти-
ками», которые держат в состоянии активности наш великий
государственный механизм во всех отраслях науки, хозяйства
и военного дела, людях, которые держат нас, как основание
держит вершину. Теперь вам предстоит сменить оружие
войны на орудие труда.
Будьте и впредь в первых рядах нашего героического
народа. Под руководством нашей славной большевистской
партии, под водительством нашего великого вождя товарища
Сталина отдавайте мирному труду все свои знания и силу,
как отдавали их делу победы.
Счастливого вам пути, дорогой товарищ!»
Я поднимаю голову от этого прощального письма Воен-
ного Совета фронта, письма, охватывающего фронтовую
жизнь Андрея Легостаева, его будущую дорогу в жизнь, и
прислушиваюсь к голосу Герасима Ивановича, который зву-
чит за дощатой стеной.
Разговор с Легостаевым надолго запомнился мне. Вот он
сидит передо мной — решительное и спокойное лицо, коротко
стриженая голова, крупные черты, чуть сдвинутые брови. Его
большие и крепкие руки со сбитыми ногтями лежат на
столе — они отдыхают. Рубец проходит по правой руке.
Я спрашиваю Легостаева:
— Какое ранение?
684
Он молча берет мою руку и кладет на рубец. Я нащу-
пываю что-то твердое — это осколок, кусочек металла.
Я спрашиваю — где его ранило.
— На Шпрее, — говорит Легостаев. — В уличном бою.
— На Шпрее,— машинально говорю я, все еще держа
свою руку на его рубце. — В каком населенном пункте?
— Берлин, — говорит Легостаев.
И мы оба смеемся: вот так населенный пункт!
«Сержант Андрей Легостаев, — подумал я, — трудно по-
верить, что вы, прошедший полмира по дорогам войны, много
испытавший в своей жизни, много видевший, что вы доволь-
ствуетесь тихой жизнью»...
На столе лежала наша районная газета. Там рассказы-
валось о том, что в Снежнянке Герасим Запорожец дал на
врубовку свыше десяти тысяч тонн в месяц. Герасим Запоро-
жец— восходящая звезда Донбасса. Я читаю заметку вслух
и вдруг вижу, как сжались руки Легостаева; подняв голову,
я увидел сдвинутые брови Андрея Легостаева.
— А какой у Запорожца пласт? — вдруг спросил он.
Хорошо, что кое-что из биографии кандидата в депутаты
Верховного Совета УССР Герасима Запорожца я записал:
— Общая мощность пласта достигает 1,06 метра, полез-
ная — 0,99 метра. Почва пласта — устойчивый песчаник...
И тут Легостаев вдруг перебивает меня:
— Песчанистый сланец,— говорит он,— а по мере уборки
подрубленного угля они кровлю подкрепляют распилом по
две стойки, оставляя свободной грудь забоя. А по мере под-
рубки ставят третью стойку у груди забоя.
Я улыбнулся. «Да ты, друг мой, лучше моего знаешь,
как живет и работает Герасим Запорожец. Стало быть, ты
интересуешься работой лучших передовых людей Донбасса».
Взяв из моих рук карандаш и развернув блокнот, он на-
чертил схему движения своей врубовки в лаве. Вот так идет
лава, вот так он заводит свою врубовую машину, вот так он
ставит бар и идет снизу вверх, стараясь не искривить лаву,
добиваясь полного вруба.
Я долго говорил с ним о том, что сержант Легостаев,
прошедший по дорогам войны полмира, должен быть более
активным в труде.
— Вы должны начать, должны сделать почин, товарищ
Легостаев, и за вами потянутся остальные.
Он встал и быстрыми шагами молча прошелся по ком-
нате. Ему, видимо, хотелось, чтобы я лучше понял его мысль:
горное дело — это искусство, требующее от человека внима-
ния, энергии, таланта.
Подойдя к столу, он решительным движением закрыл мой
блокнот и сказал:
— Пойдем, товарищ политрук, в лаву.
685
И мы пошли на третий горизонт. В пятой лаве находи-
лась врубовая машина. Присев на корточки, он стал осматри-
вать все ее части — режущую, мотор, ведущую. На штреке
включили ток, и вскоре врубовка пришла в движение. Стоя
на коленях впереди машины и словно сливаясь с врубовкой,
чувствуя, как она стальной режущей частью вгрызается в
угольный пласт, он вел машину вверх по лаве. Казалось, он
как бы увлекает ее за собою, ведет ее вперед и вперед. Свет
лампы, прикрепленной к шахтерской каске, выхватывал из
тьмы глухо работавшую врубовку, тускло блестевший уголь.
Черный от угольной пыли пот струился по лицу и обнажен-
ной груди машиниста.
К нам подполз Страшко и, посветив лампой, поздоро-
вался со мной. Легостаев сказал ему, указывая на меня:
— Это мой помощник.
Когда мы поднялись на поверхность и отошли километра
полтора от шахты, Легостаев вдруг остановился и сказал:
— Вот где мы с вами работали. В этом месте, на глубине
трехсот метров... И он улыбнулся.
Доклад врубмашиниста Легостаева на бюро райкома
партии был одним из звеньев общего плана борьбы за исполь-
зование мощностей.
Открывая заседание, Василий Степанович Егоров коротко
сказал, что бюро райкома решило послушать рассказ това-
рища Легостаева о его работе, а затем обменяться мнениями,
каким образом организовать социалистическое соревнование
машинистов врубовых машин, как подтянуть остальные
квалификации, решающие вопрос производительности вру-
бовой машины.
Затем он предоставил слово Легостаеву.
Легостаев долго молчал. Он посмотрел на парторга Ме-
щерякова, на начальника участка Страшко, на Приходько,
на меня.
— Вы, я вижу, смущаетесь,— сказал Егоров,— напрасно,
товарищ Легостаев! Отбросьте робость и расскажите нам про-
стыми словами, как вы работаете в своей лаве, что вас вол-
нует, какие ваши желания, какие у вас есть к нам претензии,
в общем, все: как вы живете и, так сказать, дышите.
Мещеряков хотел помочь Легостаеву, но Егоров сердито
повел плечом.
— Дайте ему самому сказать, что он думает.
Легостаеву, как мне кажется, не совсем ясно было, по-
чему вопрос о работе врубмашиниста поставлен в повестку
дня заседания бюро райкома.
— Как я работаю? — медленно сказал он.
686
Желая помочь ему, Егоров вынул из своей записной
книжки листок и положил его перед Легостаевым.
— Это ваша схема движения врубовой машины?
Легостаев взял в руки листок. Да, это был его рисунок.
Он удивился. Как он попал к Егорову, этот листок? Он по-
смотрел на меня, и я кивнул ему головой: «Да, это я дал ваш
рисунок Егорову». Легостаев взял листок в руки и словно пе-
ренесся в свою лаву.
— Машина моя очень хорошая, — сказал он, — сильная.
Присмотрелся я к машине и увидел, что многое еще можно
сделать, чтобы поднять ее производительность, и решили мы
со Страшко увеличить рабочую скорость хода машины, удли-
нить бар на врубовке. И благодаря этому мы увеличили пло-
щадь подрубаемого пласта. И скорость хода машины мы под-
няли с полуметра в минуту до одного метра.
Егоров медленным движением привстал из-за стола и при-
слонился к стене, согнув в коленке больную, опухшую ногу.
Лицо его просияло, когда он услышал слова Легостаева.
Легостаев говорил о машине с огромным уважением. По
его словам, все дело заключается в том, чтобы умело подойти
к машине, учитывая при этом не только ее силу, но и всю
обстановку в лаве. Он расчленял свою работу на отдельные
составные элементы. Все в работе врубмашиниста важно. Все
влияет на конечный результат труда. И то, как перед заруб-
кой осмотреть машину, как проверять болты на режущей и
ведущей частях, как протереть ее, врубовую машину, как сма-
зать ее, как менять зубки во-время... Он, Легостаев, воочию
убедился, что как бы хорошо ни работал отдельный врубма-
шинист, общий успех работы лавы всей шахты зависит от
труда навалоотбойщиков, бутчиков, бурильщиков, слесарей.
Егоров спросил у начальника участка Страшко, легко ли
ему работать с Легостаевым. Страшко замялся.
— И легко и трудно, — ответил он.
— Вот именно трудно. — В том, что с Легостаевым легко
работать, Василий Степанович не сомневался. Он спросил: —
А почему трудно?
Страшко ответил:
— Требовательный очень Легостаев. Дай ему дорогу!
— Зубастый? — спросил Приходько.
— Зубастый...
— Зубастый, — сказал Егоров. — И это хорошо. Да, да,
вы должны быть зубастыми, потому что вы думаете не
столько о себе, сколько о том, чтобы дать стране больше угля.
Зубастый, — повторил он.
— В чем сила таких людей, как Андрей Легостаев? —
спрашивал Егоров и отвечал: — Сила их в том, что они рабо-
637
тают с душой, тревожась о добыче угля. В методе товарища
Легостаева как будто бы нет ничего особенного. Он любит
порядок, он требует хорошей дороги в лаве, но вместе с тем,
он из той породы советских людей, которые любят вносить
в работу новое, пусть хотя бы на сантиметр, на один грамм,
на какую-то долю, но свое, легостаёвское. Мы видим это
зерно творчества в том, как товарищ Легостаев удлинил бар
своей машины, ускорил движение всей машины и тем самым
добился более высокой производительности врубовки.
Егоров обратился к Панченко: простой подсчет показы-
вает, что если все сорок пять врубовых машинистов, работаю-
щих на шахтах района, подтянутся до уровня Легостаева, то
это даст огромный прирост всей добычи.
Но тут Егоров, усмехнувшись, добавил, что сделать этот
подсчет на бумаге очень легко — взял да умножил. Значи-
тельно труднее добиться общего подъема в работе.
— Тут мы с вами, — сказал он, обращаясь к Панченко,
к Приходько, к парторгам шахт, начальникам участков, —
тут мы с вами должны поработать, все зависит от нас, от того,
насколько мы сумеем организовать людей, пробудить в них
высокую сознательность, желание быть последователями Ле-
гостаева и насколько мы сумеем обеспечить им в‘сем хорошие
условия работы, ту дорогу, которой требует и добивается
Легостаев. Дорогу создают люди. Отчетливо возникает взаимо-
зависимость частей горного дела, единая цепь общих усилий,
которая, если взять ее в широком плане, тянется от врубо-
вого машиниста до секретаря райкома, до управляющего
трестом.
Я взглянул на Легостаева. Он не спускал глаз с Егорова,
схватывая его слова, его мысли.
— Я хотел бы, — сказал Егоров, обращаясь к Лего-
стаеву, — чтобы вы нас правильно поняли. Видите, сколько
хороших слов было сказано по вашему адресу. Вы должны
понимать — то, чего вы достигли, это первая ступень. Боже
вас упаси — успокоиться. В угольной промышленности много
хороших людей.
Егоров помолчал некоторое время, затем, улыбнувшись,
продолжал:
— Хотя надо сказать, что абсолютно хороших людей не
бывает: сегодня хорош, завтра, глядишь чуть запылился.
У нас в Донбассе говорят: хороший человек — это понятие
подвижное, как рабочее место на шахте. Сегодня хорош на
все сто процентов, завтра — только на девяносто. Я думаю,
что вы, товарищ Легостаев, не из тех людей, чтобы запы-
литься. Вы много видели в своей жизни, много испытали. Вы
в какой дивизии служили?
— В шахтерской дивизии генерала Провалова.
Егоров встрепенулся. Эту дивизию он хорошо знал.
688
— Чей полк? — спросил Егоров.
— Лымаря, — ответил Легостаев.
— Батальон? — спросил Егоров.
— Капитана Кельбаса, — ответил Легостаев.
— Глеба Кельбаса! — воскликнул Василий Степанович.—
Я же его хорошо знал, Глеба Кельбаса. Под Красным Лучом
стояли?
— Стояли, — все более оживляясь, заговорил Легостаев.
— Высоту «Яблочко» помнишь?
— Как же! — воскликнул Легостаев. — Мы там оборону
держали, товарищ Василий Степанович.
— Вы, товарищ Легостаев,—сказал секретарь райкома,—
кажетесь мне человеком боевым, вы смотрите вперед. И это
хорошо! Партия стремится дать больше угля для народного
хозяйства, и вы к этому стремитесь. Значит, у вас общие
с партией интересы, хотя вы и беспартийный человек. Я хочу
вам напомнить одну сталинскую мысль. Беспартийных, — го-
ворил Иосиф Виссарионович, — отделяет теперь от буржуазии
барьер, называемый советским общественным строем. Этот же
барьер объединяет беспартийных с коммунистами в один
общий коллектив советских людей. Живя в общем коллек-
тиве, они вместе боролись за укрепление могущества нашей
страны, вместе воевали и проливали кровь на фронтах, во имя
свободы и величия нашей Родины, вместе ковали и выковали
победу над врагами нашей страны. Важно то, что и те и дру-
гие творят одно общее дело. Ведь так, товарищ сержант Ле-
гостаев?
Легостаев встал. — Так, — тихо сказал он.
Егоров вплотную подошел к Легостаеву и, глядя ему
в глаза, спросил:
— Какие же ваши личные планы, Легостаев?
— Хорошо работать, — сказал Легостаев.
— Чудесно! — воскликнул Егоров. — Но этого мало. Еще
что вы думаете сделать?
Легостаев задумался. Он как бы спрашивал себя, чего же
он еще хочет.
— Берусь обучить своего молодого помощника, — сказал
он и посмотрел на Егорова, как бы желая спросить его:
«Этого достаточно?»
Но Егоров решительно сказал:
— Маловато, товарищ Легостаев. — Он словно подталки-
вал тяжелого, неуклюжего врубмашиниста, пробуждая в нем
какие-то новые желания.
— Берите шире, — сказал Егоров. — Вы, товарищ Лего-
стаев, зажгли искорку, искорку социалистического соревнова-
ния. И мы сделаем все, чтобы помочь вам выйти на широкую
дорогу, чтобы ваш опыт стал достоянием масс. Мы тут посо-
44 За нашу Советскую Родину
689
ветовались и решили поставить ваш доклад на районном
слете врубмашинистов. Как вы думаете?
— Какой же я докладчик, Василий Степанович? — ши-
роко улыбаясь, сказал Легостаев.
— О, мы знаем, что вы прекрасный докладчик. Вы только
не смущайтесь, вы выступите на слете, расскажите народу
о своем методе работы. Просто и деловито. Вы так должны
сказать своим товарищам, чтобы они, глядя на вас, сказали
себе: да чем же' мы, чёрт возьми, хуже этого Андрея Лего-
стаева? Я уверяю вас, если вы зажжете в них искорку сорев-
нования, зароните в их души зерно твррчества, то мы
добьемся перелома в работе.
Я вспомнил то утро, когда Егоров с опухшей ногой лежал
на кровати, обложенный газетами и книгами, когда он читал
мне вслух тургеневский рассказ «Певцы» и искал решения,
как лучше использовать мощности, как лучше перегруппиро-
вать партийные силы в забоях и лавах. И мне кажется, что
мысли и думы, которые волновали его в то майское утро,
нашли свое отражение на этом заседании бюро райкома,
когда обсуждался вопрос о наилучшем использовании врубо-
вых машин.
Он все время держал в центре внимания заседания глав-
ное и решающее — вопрос об использовании мощностей. И он
не давал никому отклоняться в сторону от этого главного и
решающего. Он как бы хотел дать понять людям, от которых
зависела судьба района, что мы вступаем в новую полосу
развития, что перед нами стоит главная проблема — освоить
мощности. Предлагая выступить Легостаеву и другим товари-
щам, он подталкивал их разобраться: видят ли они, куда
идет жизнь, кто растет и что растет, кто стареет и что ста-
реет...
Герасим Иванович попросил слова. Он встал и пошел
быстрыми шагами к столу, за которым сидели Егоров, При-
ходько, Панченко. Он шел быстро, бросая сердитые взгляды.
И все заулыбались и оживились: что скажет Герасим Ива-
нович.
— Ближе к жизни трудящегося человека, — сказал Гера-
сим Иванович. Он посмотрел на товарищей, сидевших в пре-
зидиуме, на Егорова, потом на Панченко, потом на Степана
Герасимовича, своего сына. На молодом Приходько он не-
сколько задержался. Ко второму секретарю райкома у него
были свои повышенные требования.— Ближе к жизни трудя-
щегося, — повторил он.
— То правда, Герасим Иванович, — раздался голос
Панченко.
Старый горный мастер ни минуты не сомневался в том,
что чем ближе к жизни трудящихся, тем короче путь к победе.
690
И он напомнил всем сидевшим на заседании бюро, что
в борьбе за использование всех механизмов, всех мощностей
нужно итти от человека, от души человека.
— Душа, — сказал он, — это великий фактор. — И, оста-
ваясь верным себе, заговорил стихами;
«А сердце человечье — с кулак величиной...
Горит и светит вечно на весь простор земной».
1947 г.
☆
АЛЕКСАНДР ЯШИН
АЛЁНА ФОМИНА
(Главы из поэмы)
„Алёна Фомина" — поэма советского писа-
теля Александра Яковлевича Яшина (Попова,
род. в 1913 г.) показывает яркий образ простой
русской женщины-колхозницы, советской патри-
отки. Поэт рассказал, как Алёна Фомина в дни
Великой Отечественной войны и после ее побе-
доносного окончания, будучи председателем
колхоза, сумела сделать свой колхоз передовым
в районе.
Утро в горячую пору лета —
Самое лучшее время дня.
Встанет Алёна еще до света,
В легкий ходок запряжет коня.
И объезжает свои владенья —
Нет ли какого где упущенья,
Всюду ли дела хорошо идут?
Едет в районные учрежденья,
А это порой невеселый труд:
Все ли бригады имеют наряды?
Недогляди — пойдет беспорядок.
А чтоб везде успеть побывать,
Чтобы хватало суток, ей надо
С вечера раньше ложиться спать.
Но лишь стемнеет и стихнет селенье,
С книгой сидит Фомина у огня:
Вечер для чтения,
Для учения —
Самое лучшее время дня.
44*
691
В стопках на скатерти домотканной
Есть и учебники,
И романы,
Пачка брошюрок, бумаги десть,
Даже стихи и поэмы есть.
Карта развернутая,
На карте
Наши победы — карандашом,
Краткий курс истории партии,
Сталин —
С резною закладкой том.
Кто не видал столов в кабинетах
Директоров, генералов, поэтов? —
Книжные полки,
Натертый пол...
То — в городах, вдалеке от сел.
Это ж — нигде небывалое,
Это —
Русской крестьянки письменный стол.
Стол председателя сельхозартели!
В песнях еще его не воспели,
Часто простой,
Без ножек резных,
Два только ящика выдвижных.
Но и на нем и сметы и схемы,
Пишутся книги,
Творятся поэмы.
Может ведь статься, что Фомина
В полночь, когда отдыхаем все мы,
Песни слагает, оставшись одна.
Где она—лапотная,
Глухая,
Старая Русь,
Уездный застой?
Книги читают наперебой,
Тысячи курсов — и мест нехватает,
Ленин и Сталин в избе любой.
Окна открыты,
И шелест клена,
Шелест рябины слышен в избе.
С карандашом, с тетрадкой Алёна
Читает «Историю ВКП(б)».
692
Словно бы шире становятся плечи.
Хоть по четыре странички в вечер
Даже в страду решила читать.
Думала раньше — сил недостанет:
Дело приходит —
Другое тянет,
А начала — не охота спать.
Жизнь — все концы ее и начала —
С книгою этой понятней стала,
Все расстоянья не велики,
Словно на берег большой реки
Вышла
И‘глянула из-под руки.
После — любое возьми сочиненье,
Если написано с чистой душой,
Воспринимается как дополненье
К этой книге —
Простой и большой.
Полночь.
Хотя петухи пропели,
Дню трудовому не вышел срок,
Над пятилетним планом артели
Надо еще посидеть с часок.
Только когда будильник трезвоном
На подоконнике залился,
Кой-что еще в дневник занеся,
Пз-за стола поднялась Алёна.
Все селенье было в сборе.
Секретарь райкома сам
Обещал подъехать вскоре —
Ожидали по часам.
Место каждому по чину
За столом отведено.
Михалёву в середину
Было сесть предложено:
Он, раскланявшись со всеми,
Сел в сторонке,
Не за стол.
— Начинать бы надо — время! —
По рядам шумок прошел.
693
У Алёны все готово:
Избу взглядом обвела,
Просмотрела папки снова,
Все «таблицы» и «дела». .
— Председатель, ваше слово! —
И Алёна начала.
— Мы составили правленьем
План на пять годов вперед —
На твое теперь, народ,
Предлагаем усмотренье.
Первый пункт ее доклада —
Хлеб.
«...Поля теснит тайга.
Площадь их расширить надо
За пять лет на тридцать га.
Вновь заполнить надо хлебом
Элеваторы страны.
Это сделать мы должны.
Манны ждать не будем с неба,
Раскорчуем новины.
Раскорчуем, унавозим...»
Пункт второй — рабочий скот.
«...От кого скрывать: в колхозе
Лошадей недостает...»
Молоко и масло — третий.
«...То о нас шумит молва:
Лучше нет на целом свете
Масла вологодского.
Мы не делаем погоду,
Но и мы за пять годов
Раздоим своих коров;
Холмогорскую породу
Доведем до ста голов».
Пункт четвертый — парк машинный...
И пошла, пошла, пошла...
Деготь — промысел старинный,
Кружева, горшки, корзины, —
Что за дом без ремесла!..
«...Нынче есть гидротурбины
Специально для села.
694
Победителям без света,
Прямо скажем, ходу нет.
Поднажмем — так за два лета
Ток дадим —
И будет свет!
Пункт еще немаловажный —
О культуре.
Прямо стыд:
Все еще в избе не в каждой
Репродуктор говорит.
Узел есть, а мало точек,
Виновата молодежь,
Передачи дни и ночи
Из Москвы —
И, между прочим,
Пропадают ни за грош...»
Николай сидел в углу
За холодною печуркой,
Жег махорку —
И окурки
Клал к порогу под метлу.
Вряд ли он когда хоть раз
Так еще доклады слушал:
Цифры радовали душу,
Принимались, как приказ.
И усталости не стало,
Все понятно — что к чему,
В сердце словно рассветало...
Вот чего недоставало
В эти месяцы ему!
Вот за что велась война,
Вот чего желают люди!
В плане все дано сполна,
Все, к чему рвалась страна.
А записано —так будет.
В плане три десятка лет
Нашей славы и работы,
До Берлина путь побед,
Марши танков и пехоты...
695
И Алёна,
Да и дед —
До чего же оба правы:
Медлить нам расчета нет,
Не дано такого права.
Сев, уборка,
Снова сев...
Нет, ты людям ставь задачи,
Чтобы больше, больше значил
Каждый будний день для всех!
— Кто желает слово взять?
Счетовод привстал:
— Желаю!
Кто-то охнул:
— Дед опять!
Посидел бы молча с краю,
Молодым бы дал сказать!
— Я не турка, чтоб молчать,
И скажу, что знаю.
Да и мне не двести лет,
Отчитаю любо-мило.
План, по-моему, по силам,
По душе!
— -Устанешь, дед!
— Может статься, и устану,
Только ног не волочу,
Хоть и стар.
Коли по плану,
Я еще работать стану —
Умирать не захочу.
Я по плану жить привык,
Без него нельзя подняться...
Тут Козлов не мог сдержаться:
— Очень правильно, старик!
Точно так же и в бою:
Дайте только направленье,
Чтоб любое отделенье
Знало линию свою,
А уж мы не. подведем.
696
— Хорошо, сынок,
Дойдем!
Не садится счетовод:
— Я еще сказать желаю
Про свою про власть, —
Что знаю,
Как она ведет народ.
/
Верит в наши силы власть.
Ведь кругом работы — страсть,
В деревнях и в городах
Круглый год идет страда.
И какая все работа!
Сам учись,
Других учи...
Старику подчас охота
Поваляться на печи.
Ну, а власть возьмет и скажет:
— Ты устал,
Но видишь вот...—
И такую даль покажет,
Что аж сердце запоет.
Могута отколь берется! —
Снова в бой,
К работе рвется
За вождем родной народ.
Уважает нас она,
Верит: сдюжим, все распашем...
Потому, что правильна,
Потому, что наша!
Сколько раньше ради нас
Гибло смелых, лучших самых.
Тюрьмы... ссылки...
Если б Маркс
Видел этот сход сейчас!..
Если б Ленин побыл с нами!..
Тут Козлов сказал Алёне:
— Надо так вести дела,
Чтобы не было в районе
Лучше нашего села.
697
Михалёв ему заметил:
— Так должно вести дела,
Чтобы вашего села
Лучше не было на свете;
Чтоб счастливей и красивей
Было с каждым днем оно —
Все для этого дано:
Что другим народам в диво,
То у нас заведено.
Мы Отчизну отстояли,
Новым битвам срок настал,
Так держитесь стар и мал,
Чтобы сам товарищ Сталин
Нас в лицо любого знал.
Говорили кто о чем,
У кого что наболело,
И клялись большое дело
Поднимать одним плечом.
Хлеба будет через край.
Но сказать пора настала:
Одного богатства мало,
Книгу нам теперь подай.
Фомина Алёна снова
Поднялась —
Затих народ.
Заключительное слово —
Словно песня,
Как полет.
Будто стены у избы,
У колхозного правленья
Распахнулись на мгновенье,
И под небом голубым
Вот она — Россия вся —
Север, юг, восток, — смотрите!
И везде советский житель,
Храбрый воин, победитель
За работу принялся.
Сталь на всех широтах льют.
Степи с лесополосами
Поражают чудесами:
С га по десять тонн дают.
698
Тракторов не перечесть.
Самоходные комбайны
По полям плывут бескрайним.
Тут и наша слава есть!
Надо—реки вспять текут,
Солнце, ветер — вся природа
В услуженье у народа.
Тут и наш, сельчане, труд!
Размахнулись — не сдержать.
К нам из разных стран соседи
Поучиться жизни едут,
Правду нашу перенять.
Говорит Алёна — и
Видит: все моложе стали,
Распрямились и подняли
Выше головы свои.
А изба уже летела
Над Уралом,
Над Москвой,
И не виделось предела
Радости людской.
1944—1949 гг. ’
☆
С. МИХАЛКОВ
РУБЛЬ И ДОЛЛАР
(Басня)
Американский Доллар важный,
Который нынче лезет всем взаем,
Однажды
С советским встретился Рублем
И ну куражиться и ну во-всю хвалиться:
«Передо мной трепещет род людской!
Открыты для меня все двери, все границы!
Министры и купцы и прочих званий лица
Спешат ко мне с протянутой рукой.
Я все могу купить, что ни пожелаю.
Одних я жалую, других казнить велю,
Я видел Грецию, бывал в Индокитае...
Сравниться ли со мной какому-то рублю?!»
699
«А я с тобой не думаю равняться! —
Советский новый Рубль сказал ему в ответ. —
Я знаю, кто ты есть, и, если уж признаться, —
Что из того, что ты объездил свет?
Тебе в любой стране довольно объявиться,
Как по твоим следам нужда и смерть идут:
За черные дела тебя берут убийцы,
Торговцы родиной тебя в карман кладут.
А я народный Рубль, и я в руках народа,
Который строит мир и к миру мир зовет,
И Доллару назло я крепну год от года.
А ну, посторонись: Советский Рубль идет!»
☆
ИМПЕРИАЛИСТЫ-ВРАГИ ДЕМОКРАТИИ
И СОЦИАЛИЗМА
м. горький
ГОРОД ЖЕЛТОГО ДЬЯВОЛА
...Над океаном и землею висел туман, густо смешанный
с дымом, мелкий дождь лениво падал на темные здания го-
рода и мутную воду рейда.
У бортов парохода собрались эмигранты, молча глядя на
все вокруг пытливыми глазами надежд и опасений, страха и
радости.
— Это — кто? — тихо спросила девушка-полька, изум-
ленно указывая на статую Свободы. Кто-то ответил:
— Американский бог...
Массивная фигура бронзовой женщины покрыта с ног до
головы зеленой окисью. Холодное лицо слепо смотрит сквозь
туман в пустыню океана, точно бронза ждет солнца, чтобы
оно оживило ее мертвые глаза. Под ногами Свободы — мало
земли, она кажется поднявшейся из океана, пьедестал ее —
как застывшие волны. Ее рука, высоко поднятая над океаном
и мачтами судов, придает позе гордое величие и красоту. Ка-
жется — вот факел в крепко сжатых пальцах ярко вспыхнет,
разгонит серый дым и щедро обольет все кругом горячим, ра-
достным светом.
А кругом ничтожного куска земли, на котором она стоит,
скользят по воде океана, как допотопные чудовища, огром-
ные железные суда, мелькают, точно голодные хищники, ма-
ленькие катера. Ревут сирены, подобно голосам сказочных
гигантов, раздаются сердитые свистки, гремят цепи якорей,
сурово плещут волны океана.
Все вокруг бежит, стремится, вздрагивает напряженно.
Винты и колеса пароходов торопливо бьют воду — она по-
крыта желтой пеной, изрезана морщинами.
И кажется, что все — железо, камни/ вода, дерево —
полно протеста против жизни без солнца, без песен и счастья,
в плену тяжелого труда. Все стонет, воет, скрежещет, пови-
нуясь воле какой-то тайной силы, враждебной человеку.
701
Повсюду на груди воды, изрытой и разорванной железом, за-
пачканной жирными пятнами нефти, засоренной щепами и
стружками, соломой и остатками пищи — работает невидимая
глазом холодная и злая сила. Она сурово и однообразно дает
толчки всей этой необъятной машине, в ней корабли и
доки — только маленькие части, а человек — ничтожный винт,
невидимая точка среди уродливых, грязных сплетений же-
леза, дерева, в хаосе судов, лодок и каких-то плоских барок,
нагруженных вагонами.
Ошеломленное, оглохшее от шума, задерганное этой пляс-
кой мертвой материи двуногое существо, все в черной копоти
и масле, странно смотрит на меня, сунув руки в карманы шта-
нов. Лицо его замазано густым налетом жирной грязи, и не
глаза живого человека сверкают на нем, а белая кость зубов.
* *
♦
Медленно ползет судно среди толпы других судов. Лица
эмигрантов стали странно серы, отупели, что-то однообразно-
овечье покрыло все глаза. Люди стоят у борта и безмолвно
смотрят в туман.
А в нем рождается, растет нечто непостижимо огромное,
полное гулкого ропота, оно дышит навстречу людям тяжелым,
пахучим дыханием, и в шуме его слышно что-то грозное,
жадное.
Это — город, это — Нью-Йорк. На берегу стоят два-
дцатиэтажные дома, безмолвные и темные «скребницы неба».
Квадратные, лишенные желания быть красивыми, тупые, тя-
желые здания поднимаются вверх угрюмо и скучно. В каждом
доме чувствуется надменная кичливость своей высотой, своим
уродством. В окнах нет цветов и не видно детей...
Издали город кажется огромной челюстью, с неровными
черными зубами. Он дышит в небо тучами дыма и сопит, как
обжора, страдающий ожирением.
Войдя в него, чувствуешь, что ты попал в желудок из
камня и железа, в желудок, который проглотил несколько
миллионов людей и растирает, переваривает их.
Улица — скользкое, алчное горло; по нему куда-то вглубь
плывут темные куски пищи города — живые люди. Везде —
над головой, под ногами и рядом с тобой живет, грохочет,
торжествуя свои победы, железо. Вызванное к жизни силою
Золота, одушевленное им, оно окружает человека своей па-
утиной, глушит его, сосет кровь и мозг, пожирает мускулы и
нервы и растет, растет, опираясь на безмолвный камень, все
шире раскидывая звенья своей цепи.
Как огромные черви ползут локомотивы, влача за собою
вагоны, крякают, подобно жирным уткам, рожки автомобилей,
угрюмо воет электричество, — душный воздух напоен, точно
702
губка влагой, тысячами ревущих звуков. Придавленный
к этому грязному городу, испачканный дымом фабрик, он не-
подвижен среди высоких стен, покрытых копотью.
* *
. * ।
На площадях и в маленьких скверах, где пыльные листья
деревьев мертво висят на ветвях, — возвышаются темные мо-
нументы. Их лица покрыты толстым слоем грязи, глаза их,
когда-то горевшие любовью к родине, засыпаны пылью го-
рода. Эти бронзовые люди мертвы и одиноки в сетях много-
этажных домов, они кажутся карликами в черной тени высо-
ких стен, они заплутались в хаосе безумия вокруг них, оста-
новились и, полуослепленные, грустно, с болью в сердце смот-
рят на жадную суету людей у ног их. Люди, маленькие, чер-
ные, суетливо бегут мимо монументов, и никто не бросит
взгляда на лицо героя. Ихтиозавры капитала стерли из па-
мяти людей значение творцов свободы.
Кажется, что бронзовые люди охвачены одной и той же
тяжелой мыслью:
— Разве такую жизнь хотел я создать?
Вокруг кипит, как суп на плите, лихорадочная жизнь,
бегут, вертятся, исчезают в этом кипении, точно крупинки
в бульоне, как щепки в море, маленькие люди. Город ревет
и глотает их одного за другим ненасытной пастью.
Одни из героев опустили руки, другие подняли их, протя-
гивая над головами людей, предостерегая:
— Остановитесь! Это не жизнь, это безумие...
Все они — лишние в хаосе уличной жизни, все не на месте
в диком реве жадности, в тесном плену угрюмой фантазии из
камня, стекла и железа.
Однажды ночью они все вдруг сойдут с пьедесталов и
тяжелыми шагами оскорбленных пройдут по улицам, унося
тоску своего одиночества прочь из этого города, в поле, где
блестит луна, есть воздух и тихий покой. Когда человек всю
жизнь трудился на благо своей родины, он этим несомненно
заслужил, чтоб после смерти его оставили в покое.
* *
*
Внизу, под железной сетью «воздушной дороги», в пыли
и грязи мостовых, безмолвно возятся дети, — безмолвно, хотя
они смеются и кричат, как дети всего мира, но голоса их то-
нут в грохоте над ними, точно капли дождя в море. Они ка-
жутся цветами, которые чья-то грубая рука выбросила из
окон домов в грязь улицы. Питая свои тела жирными испаре-
ниями города, они бледны и желты, кровь их отравлена,
нервы раздражены зловещим криком ржавого металла, угрю-
мым воем порабощенных молний.
703
Разве из этих детей вырастут здоровые, смелые, гордые
люди? — спрашиваешь себя. В ответ отовсюду скрежет, хохот,
злой визг.
Вагоны несутся мимо Ист-Сайда, квартала бедных, компост-
ной ямы города. Глубокие канавы улиц, ведущие людей
куда-то в глубины города, где — представляется уму —
устроена огромная, бездонная дыра — котел или кастрюля, —
туда стекаются все эти люди, и там из них вываривают зо-
лото. Канавы улиц кишат детьми.
Я очень много видел нищеты, мне хорошо знакомо ее зе-
леное, бескровное, костлявое лицо. Ее глаза, тупые от голода
и горящие жадностью, хитрые и мстительные или рабски по-
корные и всегда нечеловеческие, я всюду видел, но ужас ни-
щеты Ист-Сайда — мрачнее всего, что я знаю.
В этих улицах, набитых людьми, точно мешки крупой,
дети жадно ищут в коробках с мусором, стоящих у панелей,
загнившие овощи и пожирают их вместе с плесенью тут же,
в едкой пыли и духоте.
Когда они находят корку загнившего хлеба, она возбу-
ждает среди них дикую вражду; охваченные желанием про-
глотить ее, они дерутся, как маленькие собачонки. Они по-
крывают мостовые стаями, точно прожорливые голуби; в час
ночи, в два и позднее — они все еще роются в грязи, жалкие
микробы нищеты, живые упреки жадности богатых рабов
Желтого Дьявола.
На углах грязных улиц стоят какие-то печи или жаровни,
в них что-то варится, пар, вырываясь по тонкой трубке на
воздух, свистит в маленький свисток на конце ее. Тонкий, ре-
жущий ухо свист прорывает своим дрожащим острием все
звуки улиц, он тянется бесконечно, как ослепительно белая,
холодная нить, он закручивается вокруг горла, путает мысли
в голове, бесит, гонит куда-то и, не смолкая ни на секунду,
дрожит в гнилом запахе, пожравшем воздух, дрожит насмеш-
ливо, злобно пронизывая эту жизнь в грязи.
Грязь — стихия, она пропитала собою все: стены домов,
стекла окон, одежды людей, поры их тела, мозги, желания,
мысли...
В этих улицах — темные впадины дверей подобны загнив-
шим ранам в камне стен. Когда, заглянув в них, увидишь
грязные ступени лестниц, покрытые мусором, кажется, что
там, внутри, все разложилось и гнойно, как во чреве трупа.
А люди представляются червями...
Высокая женщина с большими темными глазами стоит
у двери; на руках у нее ребенок, ее кофта расстегнута, бес-
сильно повисла длинным кошелем ее синяя грудь. Ребенок
кричит, царапая пальцами вялое, голодное тело матери, ты-
чется в него лицом, чмокает губами, на минуту умолкает,
вновь кричит с большей силой, бьет руками и ногами грудь
704
матери. Она стоит, точно каменная, и глаза ее круглы, как
у совы — они смотрят упорно в одну точку перед собой. Чув-
ствуешь, что этот взгляд не может видеть ничего, кроме
хлеба. Она плотно сжала губы и дышит носом, ноздри ее
вздрагивают, втягивая пахучий, густой воздух улицы; этот че-
ловек живет воспоминанием о пище, проглоченной им вчера,
мечтой о куске, который он, может быть, съест когда-нибудь.
Ребенок кричит, судорожно подергиваясь маленьким, жел-
тым тельцем,— она не слышит его криков, не чувствует
ударов...
Старик, длинный и худой, с хищным лицом, без шляпы
на седой голове, прищурив красные веки больных глаз, осто-
рожно роется в куче мусора, отбирая куски угля. Когда
к нему подходят, он неуклюже, точно волк, поворачивает ту-
ловище и что-то говорит.
Юноша, очень бледный и худой, опираясь на столб фо-
наря, смотрит серыми глазами вдоль улицы и по временам
встряхивает курчавой головой. Его руки засунуты глубоко
в карманы брюк и судорожно шевелят там пальцами...
Здесь, в этих улицах, человек заметен, слышен его голос,
озлобленный, раздраженный, мстительный. Здесь у человека
есть лиио — голодное, возбужденное, тоскующее. Видно, что
люди чувствуют, заметно, что они думают. Они кишат в гряз-
ных канавах, трутся друг о друга, точно сор в потоке мутной
воды; их кружит и вертит сила голода, оживляет острое же-
лание съесть что-нибудь.
В ожидании пищи, в мечтах о наслаждении быть сытыми
они глотают насыщенный ядами воздух, и в темных глубинах
их душ рождаются острые мысли, хитрые чувства, преступ-
ные желания.
Они подобны болезнетворным микробам в желудке го-
рода, и будет время, когда они его отравят теми же ядами,
которыми он так щедро питает их теперь!
Юноша у фонаря время от времени встряхивает головой,
крепко стиснув голодные зубы. Мне кажется, я понимаю,
о чем он думает, чего он хочет — иметь огромные руки страш-
ной силы и крылья за спиной он хочет, мне кажется. Это для
того, чтобы однажды днем подняться над городом, опустить
в него руки, как два стальных рычага, и смешать в нем все
в груду мусора и праха,— кирпич и жемчуг, золото и мясо ра-
бов, стекло и миллионеров, грязь, идиотов, храмы, деревья,
отравленные грязью, и эти глупые, многоэтажные «скребницы
неба», все, весь город — в кучу, в тесто из грязи и крови лю-
дей — в скверный хаос. Это страшное желание естественно
в мозгу юноши, как нарыв на теле худосочного. Где много ра-
боты рабов, там не может быть места для свободной, творче-
ской мысли, там могут цвести только идеи разрушения, ядо-
витые цветы мести, буйный протест животного. Это понятно —
45 За нашу Советскую Родину /05
искажая душу человека, люди не должны ждать от него мило-
сердия к ним.
Человек имеет право мести — это право дают ему люди.
* *
*
В мутном небе, покрытом копотью, гаснет день. Огром-
ные дома становятся еще мрачнее, тяжелее. Кое-где в их тем-
ных недрах вспыхивают огни и блестят, точно желтые глаза
странных зверей, которые должны всю ночь стеречь мертвое
богатство этих гробниц.
Люди кончили работу дня и, — не думая о том, зачем
она сделана, нужна ли она для них, — быстро бегут спать.
Тротуары залиты темными потоками человеческого тела. Все
головы однообразно покрыты круглыми шляпами, и все
мозги — это видно по глазам — уже уснули. Работа кончена,
думать больше не о чем. Все думают только для хозяина,
о себе думать нечего: если есть работа — будет хлеб и деше-
вые наслаждения жизнью, кроме этого ничего не нужно чело-
веку в городе Желтого Дьявола.
Люди идут к своим постелям, к женщинам своим, своим
мужчинам, и ночью, в душных комнатах, потные и скользкие
от пота, будут целоваться, чтобы для города родилась новая,
свежая пища...
Идут. Не слышно смеха, нет веселого говора, и не бле-
стят улыбки.
Крякают автомобили, щелкают бичи, густо поют электри-
ческие провода, гремят вагоны. Вероятно, где-нибудь играет
музыка.
Мальчишки резко выкрикивают названия газет. Подлый
звук шарманки и чей-то вопль сливаются в трагикомическом
объятии убийцы и балаганного шута. Безвольно идут малень-
кие люди, — точно камни катятся под гору...
Все больше .и больше вспыхивает желтых огней — целые
стены сверкают пламенными словами о пиве, о виске, о мыле,
новой бритве, шляпах, сигарах, о театрах. Грохот железа, го-
нимого всюду вдоль улиц жадными толчками Золота, не ста-
новится тише. Теперь, когда везде горят огни, этот непрерыв-
ный вопль еще значительнее, он приобретает новый смысл,
более тяжелую силу.
Со стен домов, с вывесок, из окон ресторанов — льется
►ослепляющий свет расплавленного Золота. Нахальный, кри-
кливый, он торжествующе трепещет всюду, режет глаза, иска-
жает лица своим холодным блеском. Его хитрое сверкание
полно острой жажды вытянуть из карманов людей ничтожные
крупицы их заработка, — он слагает свои подмигивания
в огненные слова и этими словами молча зовет рабочих к де-
шевым удовольствиям, предлагает им удобные вещи...
706
Страшно много огня в этом городе! Сначала это кажется
красивым и, возбуждая, веселит. Огонь — свободная стихия,
гордое дитя солнца. Когда он буйно расцветает — его цветы
трепещут и живут прекрасней всех цветов земли. Он очищает
жизнь, он может уничтожить все ветхое, умершее и грязное.
Но когда в этом городе смотришь на огонь, заключенный
в прозрачные темницы из стекла, понимаешь, что здесь — как
всё — огонь порабощен. Он служит Золоту, для Золота и
враждебно далек от людей...
Как всё — железо, камень, дерево — огонь тоже в заго-
воре против человека; ослепляя его, он зовет:
— Иди сюда!
И выманивает:
— Отдай твои деньги!..
Люди идут на его зов, покупают ненужную им дрянь и
смотрят на зрелища, отупляющие их.
Кажется, что где-то в центре города вертится со сладо-
страстным визгом и ужасающей быстротой большой ком Зо-
лота, он распыливает по всем улицам мелкие пылинки, и це-
лый день люди жадно ловят, ищут, хватают их. Но вот насту-
пает вечер, ком Золота начинает вертеться в противополож-
ную сторону, образуя холодный, огненный вихрь, и втягивает
в него людей затем, чтобы они отдали назад золотую пыль,
пойманную днем. Они Отдают всегда больше того, сколько
взяли, и на утро другого дня ком Золота увеличивается
в объеме, его вращение становится быстрее, громче звучит
торжествующий вой железа, его раба, грохот всех сил, пора-
бощенных им.
И жаднее, с большей властью, чем вчера, оно сосет кровь
и мозг людей для того, чтобы к вечеру эта кровь, этот мозг
обратились в холодный, желтый металл. Ком Золота — сердце
города. В его биении — вся жизньгв росте его объема — весь
смысл ее.
Для этого люди целыми днями роют землю, куют железо,
строят дома, дышат дымом фабрик, всасывают порами тела
грязь отравленного, больного воздуха, для этого они продают
свое красивое тело.
Это скверное волшебство усыпляет их души, оно делает
людей гибкими орудиями в руке Желтого Дьявола, рудой, из
которой Он неустанно плавит Золото, свою плоть и кровь.
♦ ♦
*
Из пустыни океана идет ночь и дышит на город прохлад-
ным, соленым дыханием. Тысячами стрел вонзаются в нее хо-
лодные огни — она идет, сострадательно окутывая темными
одеждами безобразие домов, мерзость узких улиц, прикрывая
грязь лохмотьев нищеты. Дикий вопль жадного безумия не-
4о*
707
сется ей навстречу, разрывая ее тишину — она идет и мед-
ленно гасит нахальный блеск порабощенного огня, закрывая
своей мягкой рукой гнойные язвы города.
Но, вступая в сети улиц, она не в силах победить, разо-
гнать своим свежим дыханием ядовитые испарения города.
Она трется о камень стен, нагретый солнцем, ползет по ржа-
вому железу крыш, по грязи мостовых, пропитывается ядови-
той пылью, глотает запахи и, опуская крылья, бессильно,
неподвижно ложится на крыши домов, в канавы улиц. От нее
осталась только тьма, — свежесть и прохлада исчезли, прогло-
ченные камнем, железом, деревом, грязными легкими людей.
В ней больше нет тишины, нет поэзии...
Город засыпает в духоте, он ворчит, как огромное живот-
ное. Оно слишком много пожрало за день разной пищи, ему
жарко, неловко и снятся дурные, тяжелые сны.
Вздрагивая, угасает огонь, отслужив свою жалкую
службу провокатора, лакея рекламы. Дома всасывают людей,
одного за другим, в свои каменные внутренности.
Худой, высокий и сутулый человек стоит на углу улицы и
скучно, бесцветными глазами смотрит направо и налево, мед-
ленно повертывая голову. Куда итти? Все улицы одинаковы,
и все дома смотрят друг на друга бельмами тусклых окон
одинаково безразлично и мертво...
Душная тоска давит горло теплой рукой, стесняя дыха-
ние. Над крышами домов неподвижно стоит прозрачное
облако дневных испарений проклятого, несчастного города.
Сквозь эту пелену в недосягаемой высоте небес тускло мер-
цают тихие звезды.
Человек снял шляпу, поднял голову, смотрит вверх. Вы-
сота домов в этом городе оттолкнула небо дальше от земли,
чем где-либо. Звезды — мелки, одиноки...
Вдали тревожно звучит медная труба. Длинные ноги че-
ловека странно вздрагивают, и он идет в одну из улиц, шагая
медленно, наклонив голову и размахивая руками. Уже поздно,
улицы становятся все более пустынными. Одинокие малень-
кие люди исчезают, точно мухи, пропадая во тьме. На углах
неподвижно стоят полицейские, в серых шляпах, с палками
в руках. Они жуют табак, медленно двигая челюстями.
Человек идет мимо них, мимо телефонных столбов и мно-
жества черных дверей в стенах домов, — черных дверей, сонно
разинувших квадратные пасти. Где-то далеко гремит и воет
вагон трамвая. Ночь задохнулась в глубоких клетках улиц,
ночь умерла.
Человек идет, размеренно передвигая ноги, и качает
свой длинный, согнутый корпус. В его фигуре есть что-то
думающее и хотя нерешительно, но — решающее...
Мне кажется, он — вор.
708
Приятно видеть человека, который чувствует себя живым
в черных сетях города.
Раскрытые окна дышат тошным запахом человеческого
пота.
Непонятные, глухие звуки дремотно возятся в душной,
тоскливой тьме...
Уснул и сонно бредит мрачный город Желтого Дьявола.
1906 г.
☆
в. маяковскии
БЛЭК ЭН Д У АНТ1
Если
Гаванну
окинуть мигом —
рай-страна,
страна что надо.
Под пальмой
на ножке
стоят фламинго.
Цветет
колларио * 2
по всей Ведадо3.
В Гаванне
все разграничено четко:
у белых доллары,
у черных — нет.
Поэтому
Вилли
стоит со щеткой
у «Энри Клей энд Бок, лимитейд».
Много <
за жизнь
повымел Вилли —
одних пылинок
целый лес, —
поэтому
волос у Вилли
вылез,
поэтому
живот у Вилли
влез.
з Блэк энд уайт—черное и белое.
2 Колларио—гаванские цветы.
3 Ведадо—загородный квартал богачей.
709
Мал его радостей тусклый спектр:
шесть часов поспать на боку,
да разве что
вор —
портовый инспектор
кинет
негру
цент на бегу.
От этой грязи скроешься разве?
Разве что
стали б
ходить на голове.
И то
намели бы
больше грязи:
волосьев тыщи,
а ног —
две.
Рядом
шла
нарядная Прадо1.
То звякнет,
то вспыхнет
трехверстный джаз.
Дурно покажется, что и взаправду
бывший рай
в Гаванне как раз.
В мозгу у Вилли
мало извилин,
мало всходов,
мало посева.
Одно
единственное
вызубрил Вилли
тверже,
чем камень
памятника Масео:
«Белый
ест
ананас спелый,
черный —
гнилью моченный.
Белую работу
делает белый,
черную работу —
черный».
1 Прадо -главная улица Гаванны.
710
Мало вопросов Вилли сверлили.
Но один был закорюка из закорюк.
И когда
вопрос этот
влезал в Вилли,
щетка
падала
из виллиных рук.
И надо же случиться,
чтоб как раз тогда
к королю сигарному
Энри Клей
пришел,
белей, чем облаков стада,
величественнейший из сахарных королей.
Негр
подходит
к туше дебелой:
«Ай бэг ёр пардон \ мистер Брэгг!
Почему и сахар,
белый-белый,
должен делать
черный негр?
Черная сигара
не идет в усах вам. —
она для негра
с черными усами.
А если вы
любите
кофий с сахаром,
то сахар
извольте
делать сами».
Такой вопрос
не проходит даром.
Король
из белого
становится желт.
Вывернулся
король
сообразно с ударом,
выбросил обе перчатки
и ушел.
Цвели
кругом
чудеса ботаники.
1 Ай бэг ёр пйрдон—прошу прощения.
711
1925 г.
Бананы
сплетали
сплошной кров.
Вытер
негр
о белые подштанники
РУКУ.
с носа утершую кровь.
Негр
посопел подбитым носом,
поднял щетку,
держась за скулу.
Откуда знать ему,
что с таким вопросом
надо обращаться в Коминтерн,
в Москву?
☆
М. ГОРЬКИЙ
один из королей республики
...Стальные, керосиновые и все другие короли Соединен-
ных Штатов всегда смущали мое воображение. Людей, у кото-
рых так много денег, я не мог себе представить обыкновен-
ными людьми.
Мне казалось, что у каждого из них по крайней мере три
желудка и полтораста штук зубов во рту. Я был уверен, что
миллионер каждый день с шести часов утра и до двенадцати
ночи, все время без отдыха — ест. Он истребляет самую доро-
гую пищу: гусей, индеек, поросят, редиску с маслом, пуддинги,
кэки и прочие вкусные вещи. К вечеру он так устает работать
челюстями, что приказывает жевать пищу неграм, а сам уж
только проглатывает ее. Наконец, он совершенно теряет энер-
гию, и, облитого потом, задыхающегося, негры уносят его
спать. А наутро, с шести часов, он снова начинает свою мучи-
тельную жизнь.
Однако, и такое напряжение сил не позволяет ему проесть
даже половину процентов с капитала.
Разумеется, такая жизнь тяжела. Но — что же делать?
Какой смысл быть миллионером, если ты не можешь съесть
больше, чем обыкновенный человек?
Мне казалось, он должен носить белье из парчи, каблуки
его сапог подбиты золотыми гвоздями, а на голове, вместо
шляпы, что-нибудь из бриллиантов. Его сюртук сшит из са-
мого дорогого бархата, имеет не менее пятидесяти футов
712
длины и украшен золотыми пуговицами в количестве не
меньше трехсот штук. По праздникам он надевает сразу восемь
сюртуков и шесть пар брюк. Конечно, это и неудобно, и стес-
няет... Но, будучи таким богатым, нельзя же одеваться
как все...
Карман миллионера я понимал как яму, куда свободно
можно спрятать церковь, здание сената и все, что нужно...
Однако, представляя емкость живота такого джентльмена
подобной трюму хорошего морского парохода,— я не мог во-
образить длину ноги и брюк этого существа. Но я думал, что
одеяло, под которым он спит, должно быть не меньше квад-
ратной мили. И если он жует табак, то, разумеется, самый
лучший и фунта по два сразу. А если нюхает, так не меньше
фунта на один прием. Деньги требуют, чтобы их тратили...
Пальцы его рук обладают удивительным чутьем и- волшеб-
ной силой удлиняться по желанию: если он, сидя в Нью-Йорке,
почувствует, что где-то в Сибири вырос доллар — он протяги-
вает руку через Берингов пролив и срывает любимое растение,
не сходя с места.
Странно, что при всем этом я не мог представить — какой
вид имеет голова чудовища. Более того, голова казалась мне
совершенно лишней при этой массе мускулов и кости, одушев-
ленной влечением выжимать из всего золото. Вообще, мое пред-
ставление о миллионере не имело законченной формы. В крат-
ких словах, это были прежде всего длинные эластичные руки.
Они охватили весь земной шар, приблизили его к большой,
темной пасти, и эта пасть сосет, грызет и жует нашу планету,
обливая ее жадной слюной, как горячую печеную карто-
фелину...
Можете вообразить мое изумление, когда я, встретив мил-
лионера, увидал, что это самый обыкновенный человек.
Передо мной сидел в глубоком кресле длинный, сухой
старик, спокойно сложив на животе нормального размера
коричневые сморщенные руки обычной человеческой величины.
Дряблая кожа его лица была тщательно выбрита, устало опу-
щенная нижняя губа открывала хорошо сделанные челюсти,
они были усажены золотыми зубами. Верхняя губа — бритая,
бескровная и тонкая — плотно прилипла к его жевательной
машинке, и когда старик говорил, она почти не двигалась. Его
бесцветные глаза не имели бровей, матовый череп был лишен
волос. Казалось, что этому лицу немного нехватало кожи, и
все оно — красноватое, неподвижное и гладкое — напоминало
о лице новорожденного ребенка. Трудно было определить —
начинает это существо свою жизнь или уже подошло к ее
концу...
Одет он был тоже как простой смертный. Перстень, часы
и зубы — это все золото, какое было на нем. Взятое вместе
оно весило, вероятно, менее полуфунта. В общем этот человек
713
напоминал собой старого слугу из аристократического дома
Европы...
Обстановка комнаты, в которой он принял меня, не пора-
жала роскошью, не восхищала красотой. Мебель была солид-
ная, вот все, что можно сказать о ней.
Вероятно, в этот дом иногда заходят слоны — вот какую
мысль вызывала мебель.
— Это вы... миллионер? — спросил я, не веря своим
глазам.
— О, да! — ответил он, убежденно кивая головой.
Я сделал вид, что верю ему, и решил сразу вывести его
на чистую воду.
— Сколько вы можете съесть мяса за завтраком? —
поставил я ему вопрос.
— Я не ем мяса! — объявил он.— Ломтик апельсина,
яйцо, маленькая чашка чая — вот все...
Его невинные глаза младенца тускло блестели передо
мной, как две большие капли мутной воды, и я не видел в них
ни одной искры лжи.
— Хорошо! — сказал я в недоумении.— Но, будьте
искренны, скажите мне откровенно — сколько раз в день
едите вы?
— Два! — спокойно, ответил он.— Завтрак и обед — это
вполне достаточно для меня. На обед тарелка супа, белое мясо
и что-нибудь сладкое. Фрукты. Чашка кофе. Сигара...
Мое изумление росло с быстротой тыквы. Он смотрел на
меня глазами святого. Я перевел дух и сказал:
— Но если это правда,— что же вы делаете с вашими
деньгами?
Тогда он немного приподнял плечи, его глаза пошевели-
лись в орбитах, и он ответил:
— Я делаю ими еще деньги...
— Зачем?
— Чтобы сделать еще деньги...
— Зачем? — повторил я.
Он наклонился ко мне, упираясь локтями в ручки кресла,
и с оттенком некоторого любопытства спросил:
— Вы — сумасшедший?
— А вы? — ответил я вопросом.
Старик наклонил голову и сквозь золото зубов протянул:
— Забавный малый... Я, может быть, первый раз вижу
такого...
После этого он поднял голову и, растянув рот далеко к
ушам, стал молча рассматривать меня. Судя по спокойствию
его лица, он, видимо, считал себя вполне нормальным челове-
ком. В его галстуке я заметил булавку с небольшим брилли-
антом. Имей этот камень величину каблука, я еще понял бы
что-нибудь.
714
— Чем же вы занимаетесь? — спросил я.
— Делаю деньги! — кратко сказал он, подняв плечи.
— Фальшивый монетчик? — с радостью воскликнул я; мне
показалось, что я приближаюсь к открытию тайны. Но тут он
начал негромко икать. Все его тело вздрагивало, как будто
невидимая рука щекотала его подмышками. Его глаза часто
мигали.
— Это весело! — сказал он, успокоясь и обливая мое лицо
влагой довольного взгляда.— Спросите еще что-нибудь! —
предложил он и зачем-то надул щеки.
Я подумал и твердо поставил ему вопрос:
— Как вы делаете деньги?
— А! Понимаю! — сказал он, кивая головой.— Это очень
просто. У меня железные дороги. Фермеры производят товар.
Я его доставляю на рынки. Рассчитываешь, сколько нужно
оставить фермеру денег, чтоб он не умер с голоду и мог рабо-
тать дальше, а все остальное берешь себе, как тариф за про-
воз. Очень просто.
— Фермеры довольны этим?
— Не все, я думаю! — сказал он с детской простотой.—
Но, говорят, все люди ничем и никогда не могут быть до-
вольны. Всегда есть чудаки, которые ворчат...
— Правительство не мешает вам? — скромно спросил я.
— Правительство? — повторил он и задумался, потирая
пальцами лоб. Потом, как бы вспомнив что-то, кивнул голо-
вой.— Ага... Это те... в Вашингтоне? Нет, они не мешают. Это
очень добрые ребята... Среди них есть кое-кто из моего клуба.
Но их редко видишь... Поэтому иногда забываешь о них. Нет,
они не мешают,— повторил он и тотчас же с любопытством
спросил:
— А разве есть правительства, которые мешают людям
делать деньги?
Я почувствовал себя смущенным моей наивностью и его
мудростью.
— Нет,— тихо сказал я,— я не о том... Я, видите ли, ду-
мал, что иногда правительство должно бы запрещать явный
грабеж...
— Н-но! — возразил он.— Это идеализм. Здесь это не
принято. Правительство не имеет права вмешиваться в част-
ные дела...
Моя скромность увеличивалась перед этой спокойной
мудростью ребенка.
— Но разве разорение одним человеком многих—частное
дело? — вежливо осведомился я.
— Разорение? — повторил он, широко открыв глаза.—
Разорение — это когда дороги рабочие руки. И когда стачка.
Но у нас есть эмигранты. Они всегда понижают плату рабо-
чим и охотно замещают стачечников. Когда их наберется в
715
страну достаточно для того, чтобы они дешево работали и
много покупали,— все будет хорошо.
Он несколько оживился и стал менее похож на старика и
младенца, смешанных в одном лице. Его тонкие темные паль-
цы зашевелились, и сухой голос быстрее затрещал в моих ушах.
— Правительство? Это, пожалуй, интересный вопрос, да.
Хорошее правительство необходимо. Оно разрешает такие за-
дачи: в стране должно быть столько народа, сколько мне
нужно для того, чтобы он купил у меня все, что я хочу про-
дать. Рабочих должно быть столько, чтобы я в них не нуж-
дался. Но г-ни одного лишнего! Тогда — не будет социали-
стов. И стачек. Правительство не должно брать высоких нало-
гов. Все, что может дать народ,— я сам возьму. Вот что я на-
зываю — хорошее правительство.
«Он обнаруживает глупость — это несомненный признак
сознания своего величия,— подумал я.— Пожалуй, он действи-
тельно король...»
— Мне нужно,— продолжал он уверенным и твердым то-
ном,— чтобы в стране был порядок. Правительство нанимает
за небольшую плату разных философов, которые не менее
восьми часов каждое воскресенье учат народ уважать законы.
Если для этого недостаточно философов — пускайте в дело
солдат. Здесь важны не приемы, а только результаты. Потре-
битель и рабочий обязаны уважать законы. Вот и все! — закон-
чил он, играя пальцами.
«Нет, он не глуп, едва ли он король!» — подумал я и спро-
сил: — Вы довольны современным правительством?
Ои ответил не сразу.
— Оно делает меньше, чем может. Я говорю: эмигрантов
нужно пока пускать в страну. Но у нас есть политическая
свобода, которой они пользуются,— за это нужно заплатить.
Пусть же каждый из них привозит с собой хотя бы 500 дол-
ларов. Человек, у которого есть 500 долларов, в десять раз
лучше того, который имеет только 50... Дурные люди — бро-
дяги, нищие, больные и прочие лентяи нигде не нужны.
— Но ведь это сократит приток эмигрантов...— сказал я.
Старик утвердительно кивнул головой.
— Со временем я предложу совершенно закрыть для них
двери в страну... А пока, пусть каждый привезет немного зо-
лота... Это полезно для страны. Потом, необходимо увеличить
срок для получения гражданских прав. Впоследствии его при-
дется вовсе уничтожить. Пусть те, которые желают работать
для американцев — работают, но совсем не следует давать им
права американских граждан. Американцев уже довольно сде-
лано. Каждый из них сам способен позаботиться о том, чтобы
население страны увеличивалось. Все это — дело правитель-
ства. Его необходимо поставить иначе. Члены правительства
все должны быть акционерами в промышленных предприя-
716
тиях,— тогда они скорее и легче поймут интересы страны. Те-
перь мне нужно покупать сенаторов, чтобы убедить их в необ-
ходимости для меня... разных мелочей. Тогда это будет
лишнее...
Он вздохнул, дрыгнул ногой и добавил:
— Жизнь видишь правильно только с высоты горы золота.
Теперь, когда его политические взгляды были достаточно
ясны, я спросил его:
— А каИ вы думаете о религии?
— О! — воскликнул он, ударив себя по колену и энер-
гично двигая бровями.— Очень хорошо думаю! Религия — это
необходимо народу. Я искренно верю в это! И даже сам по
воскресеньям говорю проповеди в церкви... да, как же!
— Л что вы говорите? — спросил я.
— Все, что может сказать в церкви истинный христианин,
все! — убежденно сказал он.— Я проповедую, конечно, в бед-
ном приходе — бедняки всегда нуждаются в добром слове и
отеческом поучении... Я говорю им...
Лицо его на минуту приняло младенческое выражение, но
вслед за тем, он плотно сжал губы и поднял глаза к потолку,
где амуры стыдливо закрывали обнаженное тело толстой жен-
щины с розовой кожей йоркширской свиньи. Бесцветные глаза
его отразили в своей глубине пестроту красок на потолке и
заблестели разноцветными искрами. Он тихо начал:
— Братья и сестры во Христе! Не поддавайтесь внуше-
ниям хитрого дьявола зависти, гоните прочь от себя все зем-
ное. Жизнь на земле кратковременна: человек только до со-
рока лет хороший работник, после сорока — его уже не при-
нимают на фабрики. Жизнь — не прочна. Вы работаете,—
неверное движение руки — и машина дробит вам кости,— сол-
нечный удар — и готово! Вас везде стерегут болезни, всюду
несчастия! Бедный человек подобен слепому на крыше высо-
кого дома,— куда бы он ни пошел, он упадет и разобьется,
как говорит апостол Иаков, брат апостола Иуды. Братья! Вы
не должны ценить земную жизнь, она — создание дьявола,
похитителя душ. Царство ваше, о милые дети Христа, не от
мира сего, как и царство отца вашего,— оно на небесах.
И если вы терпеливо, без жалоб, без ропота, тихо окончите
ваш земной путь, он примет вас в селениях рая и наградит вас
за труды на земле — вечным блаженством. Эта жизнь —
только чистилище для ваших душ, и чем больше вы страдаете
здесь, тем большее блаженство ждет вас там,— как сказал
сам апостол Иуда.
Он указал рукой в потолок, подумал и продолжал холодно
и твердо:
— Да, дорогие братья и сестры! Вся эта жизнь пуста и
ничтожна, если мы не приносим ее в жертву любви к ближ-
нему, кто бы он ни был. Не отдавайте сердца во власть бесам
717
зависти! Чему вы можете завидовать? Земные блага — эта
призраки, это игрушки дьявола. Мы все умрем — богатые и
бедные, цари и углекопы, банкиры и чистильщики улиц. В про-
хладных садах рая, быть может, углекопы станут царями,
а царь будет сметать метлой с дорожек сада опавшие листья
и бумажки от конфет, которыми вы будете питаться каждый
день. Братья! Чего желать на земле, в этом темном лесу греха,,
где душа плутает, как ребенок? Идите в рай путем любви и
кротости, терпите молча все, что выпадет вам на долю. Лю-
бите всех и даже унижающих вас...
Он вновь закрыл глаза и, покачиваясь в кресле, про-
должал:
— Не слушайте людей, которые возбуждают в сердцах
ваших греховное чувство зависти, указывая вам на бедность
одних и богатство других. Эти люди — посланники дьявола,
господь запрещает завидовать ближнему. И богатые бедны,
они бедны любовью к ним. Возлюбите богатого, ибо он есть
избранник божий! — воскликнул Иуда, брат господень, перво-
священник храма.— Не внимайте проповеди равенства и дру-
гих измышлений дьявола. Что значит равенство здесь, на
земле? Стремитесь только сравняться друг с другом в чистоте
души пред лицом бога вашего. Несите терпеливо крест ваш, и
покорность облегчит вам эту ношу. С вами бог, дети мои, и
больше вам ничего не нужно!
Старик замолчал, расширив рот, и, блестя золотом зубов,
с торжеством посмотрел на меня.
— Вы хорошо пользуетесь религией! — заметил я.
— О, да! Я знаю цену ей,— сказал он.— Повторяю вам —
религия необходима для бедных. Мне она нравится. На земле
все принадлежит дьяволу, говорит она. О, человек, если хо-
чешь спасти душу, не желай и ничего не трогай здесь на
земле. Ты насладишься жизнью после смерти — на небе все
для тебя! Когда люди верят в это — с ними легко иметь дело.
Да. Религия — масло. Чем обильнее мы будем смазывать ею
машину жизни, тем меньше будет трения частей, тем легче
задача машиниста...
«Да, он король»,— решил я и почтительно спросил у этого
недавнего потомка свинопаса:
— Л вы себя считаете христианином?
— О, да, конечно! — воскликнул он с полным убежде-
нием.— Но,— он поднял руку кверху и внушительно сказал: —
я в то же время американец и, как таковой, я строгий мо-
ралист...
Его лицо приняло выражение драматическое: он оттопы-
рил губы и подвинул уши к носу.
— Что вы хотите сказать?..— понизив голос, осведо-
мился я.
718
— Пусть это будет между нами! — тихо предупредил он.—
Для американца невозможно признать Христа!
— Невозможно? — шопотом спросил я после паузы.
— Конечно, нет! — подтвердил он тоже шопотом.
— Л почему? — спросил я, помолчав.
— Он — незаконнорожденный! — Старик подмигнул мне
глазом и оглянулся вокруг.— Вы понимаете? Незаконнорож-
денный в Америке не может быть не только богом, но даже
чиновником. Его нигде не принимают в приличном обществе. За
него не выйдет замуж ни одна девушка. О, мы очень строги!
А если бы мы признали Христа—нам пришлось бы признавать
всех незаконнорожденных порядочными людьми... даже если
это дети негра и белой. Подумайте, как это ужасно! А?
Должно быть, это было действительно ужасно — глаза
старика позеленели и стали круглыми, как у совы. Он с уси-
лием подтянул нижнюю губу кверху и плотно приклеил ее к
зубам. Вероятно, он полагал, что эта гримаса сделает его
лицо внушительным и строгим.
— А негра вы никак не можете признать за человека? —
осведомился я, подавленный моралью демократической страны.
— Вот наивный малый! — воскликнул он с сожалением.—
Да ведь они же черные! И от них пахнет. Мы линчуем негра,
лишь только узнаем, что он жил с белой, как с женой. Сейчас
его за шею веревкой и на дерево... без проволочек! Мы очень
строги, если дело касается морали...
Он внушал мне теперь то почтение, с которым невольно
относишься к несвежему трупу. Но я взялся за дело и должен
исполнить его до конца. Я продолжал ставить вопросы, же-
лая ускорить процесс истязания правды, свободы, разума и
всего светлого, во что я верю.
— Как вы относитесь к социалистам? 1
— Они-то и есть слуги дьявола! — быстро отозвался он,
ударив себя ладонью по колену. — Социалисты — песок в ма-
шине жизни, песок, который, проникая всюду, расстраивает
правильную работу механизма. У хорошего правительства не
должно быть социалистов. В Америке они родятся. Значит —
люди в Вашингтоне не вполне ясно понимают свои задачи.
Они должны лишать социалистов гражданских прав. Это уже
кое-что. Я говорю — правительство должно стоять ближе
к жизни. Для этого все его члены должны быть набираемы
в среде миллионеров. Так!
— Вы очень цельный человек! — сказал я.
1 Здесь говорится о социалистах — подлинных борцах за дело
трудящихся против эксплоататоров, а не о тех социалистах — верных ла-
кеях империалистических хищников, каковыми являются лейбористы
в Англии (Эттли, Бевин и др.), правые социалисты во Франции (Блюм,
Мейер и др.), профсоюзные лидеры в США (Грин, Кери и др.).
719
— О, да! — согласился он, утвердительно кивая головой.
Теперь с его лица совершенно исчезло все детское, и на щеках
явились глубокие морщины.
Мне захотелось спросить его об искусстве.
— Как вы относитесь... — начал я, но он поднял палец и
заговорил сам:
— В голове социалиста — атеизм, в животе у него —
анархизм. Его душа окрылена дьяволом крыльями безумия и
злобы... Для борьбы с социалистом необходимо иметь больше
религии и солдат. Религия — против атеизма, солдаты — для
анархии. Сначала — насыпьте в голову социалиста свинца цер-
ковных проповедей. Если это не вылечит его — пусть солдаты
набросают ему свинца в живот!..
Он убежденно кивнул головой и твердо сказал:
— Велика сила дьявола!
— О, да! — охотно согласился я.
Впервые наблюдал я силу влияния Желтого Дьявола —
Золота — в такой яркой форме. Сухие, просверленные пода-
грой и ревматизмом кости старика, его слабое, истощенное
тело в мешке старой кожи, вся эта небольшая куча ветхого
хлама была теперь воодушевлена холодной и жесткой волей
Желтого Отца лжи и духовного разврата. Глаза старика
сверкали, как две новые монеты, и весь он стал крепче и суше.
Теперь он еще больше походил на слугу, но я уже знал, кто
его господин.
— Что вы думаете об искусстве? — спросил я.
Он взглянул на меня, провел рукой по своему лицу и стер
с него выражение жесткой злобы. Снова что-то младенческое
явилось на этом лице.
— Как вы сказали? — спросил он.
— Что вы думаете об искусстве?
— О! — спокойно отозвался он. — Я не думаю о нем,
я просто покупаю его...
— Мне это известно. Но, может быть, у вас есть свои
взгляды и требования к нему?
— А! Конечно, я имею требования... Оно должно быть
забавно, это искусство, — вот чего я требую. Нужно, чтобы
я смеялся. В моем деле мало смешного. Необходимо вспрыс-
нуть мозг иногда чем-нибудь успокаивающим... а иногда воз-
буждающим энергию тела. Когда искусство делают на потолке
или на стенах, оно должно возбуждать аппетит... Рекламы
следует писать самыми лучшими, яркими красками. Нужно,
чтобы реклама схватила вас за нос издали, еще за милю от
нее, и сразу привела, куда она зовет. Тогда она оправдает
деньги. Статуи или вазы — всегда лучше из бронзы, чем из
мрамора или фарфора: прислуга не так часто сломает бронзу,
как фарфор. Очень хорошо — бои петухов и травля крыс. Это
я видел в Лондоне... очень хорошо! Бокс — тоже хорошо, но
720
ВОТ ОНА, АМЕРИКА...
Он потерял надежду найти работу
За слово правды
Против поджигателей новой войны
Только за то, что сн черный
С рисунков Б. Пророкова
ВОТ ОНА, АМЕРИКА...
А жить негде
С рисунка В. Литвиненко
Ему некогда учиться
С рисунка Б. Пророкова
Узники
С рисунка Б. Пророкова
Дети
С рисунка Б. Пророкова
не следует допускать убийства... Музыка должна быть патрио-
тична. Марш — это всегда хорошо, но лучший марш — амери-
канский. Америка — лучшая страна мира, — вот почему аме-
риканская музыка лучше всех на земле. Хорошая музыка
всегда там, где хорошие люди. Американцы — лучшие люди
земли. У них больше всего денег. Никто не имеет столько де-
нег, как мы. Поэтому к нам скоро приедет весь мир...
Я слушал, как самодовольно болтал этот больной ребе-
нок, и с благодарностью думал о дикарях Тасмании. Говорят,
и они тоже людоеды, но у них, все-таки, развито эстетическое
чувство.
— Вы бываете в театре? — спросил я старого раба Жел-
того Дьявола, чтобы остановить его хвастовство страной, ко-
торую он осквернил своей жизнью.
— Театр? О, да! Я знаю, это тоже искусство! —« уверенно
сказал он.
— Л что вам нравится в театре?
— Хорошо, когда много молодых дам декольте, а вы си-
дите выше их! — ответил он, подумав.
— Что вы любите больше всего в театре? — спросил я,
приходя в отчаяние.
— О! — воскликнул он, раздвинув рот во всю ширину
щек. — Конечно, артисток, как все люди... Если артистки кра-
сивы и молоды — они всегда искусны. Но трудно угадать
сразу, которая действительно молода. Они все так хорошо
притворяются. Я понимаю, это их ремесло. Но иногда ду-
маешь— ага! Вот это девушка! Потом оказывается, что ей
пятьдесят лет и она имела не менее двухсот любовников. Это
уже неприятно... Артистки цйрка лучше артисток театра. Они
почти всегда моложе и более гибки...
Он, видимо, был хорошим знатоком в этой области. Даже
я, закоренелый грешник, всю жизнь утопавший в пороках,
многое узнал от него только впервые.
— А как вам нравятся стихи? — спросил я его.
— Стихи? — переспросил он, опуская глаза к сапогам и
наморщив лоб. Подумал и, вскинув голову, показал мне все зу-
бы сразу.—Стихи? О, да! Мне очень нравятся стихи. Жизнь будет
очень весела, когда все начнут печатать рекламы в стихах.
— Кто ваш любимый поэт? — поспешил я поставить дру-
гой вопрос.
Старик взглянул на меня в недоумении и медленно спро-
сил:
— Как вы сказали?
Я повторил вопрос.
— Гм... вы очень забавный малый! — сказал он, с сомне-
нием качая головой. — За что же я буду любить поэта? И за-
чем нужно любить его?
— Извините меня! — произнес я, отирая пот со лба. —
46 За нашу Советскую Родину 721
Я хотел спросить вас, какая ваша любимая книга? Я исклю-
чаю книжку чеков...
— О! Это другое дело!—согласился он.— Я люблю две
книги_ Библию и Главную Бухгалтерскую. Они обе одина-
ково вдохновляют ум. Уже когда берешь их в руки, — чув-
ствуешь, что в них сила, которая дает тебе все, что нужно.
«Он издевается надо мной!» — подумал я и внимательно
взглянул в его лицо. Нет. Его глаза убивали всякое сомнение
в искренности этого младенца. Он сидел в кресле, как высох-
шее ядро ореха в своей скорлупе, и было видно, что он уве-
рен в истине своих слов.
— Да!—продолжал он, рассматривая ногти:—это вполне
хорошие книги! Одну написали пророки, другую создал я сам.
В моей книге мало слов. В ней цифры. Они рассказывают
о том, что может сделать человек, если захочет работать
честно и усердно. После моей смерти правительство должно
бы опубликовать мою книгу. Пусть люди видят, как нужно
итти, чтобы подняться на эту высоту.
И торжественным жестом победителя он обвел вокруг себя.
Я чувствовал, что пора прекратить беседу. Не всякая голова
способна относиться безразлично, когда по ней топают ногами.
— Может быть, вы скажете что-нибудь о науке? — тихо
спросил я.
— Наука? — он поднял палец, глаза и посмотрел в пото-
лок. Затем вынул часы, взглянул, который час, закрыл крышку
и, намотав цепочку на палец, покачал часами в воздухе.
После всего этого он вздохнул и заговорил:
— Наука... да, я знаю! Это — книги. Если в них хорошо
пишут об Америке,— книги полезны. Но в книгах редко пи-
шут правду. Эти... поэты, которые делают книги, — мало зара-
батывают, я думаю. В стране, где каждый занят делом,
некому читать книги... Да, поэты злы, потому что у них не
покупают книг. Правительство должно хорошо платить писа-
телям книг. Сытый человек всегда добр и весел. Если вообще
нужны книги об Америке, следует нанять хороших поэтов,
а тогда будут сделаны все книги, какие нужны для Америки...
Вот и все.
— Вы несколько узко определяете науку, — заметил я.
Он опустил веки и задумался. Потом вновь открыл глаза
и уверенно Продолжал:
— Ну, да, учителя, философы... это тоже наука. Профес-
сора, акушерки, дантисты, я знаю. Адвокаты, доктора, инже-
неры. All right. Это необходимо. Хорошие науки... не должны
учить дурному... Но — учитель дочери моей сказал мне
однажды, что существуют социальные науки... Этого я не по-
нимаю. Я думаю, это вредно. Хорошая наука не может быть
сделана социалистом. Социалисты вовсе не должны делать
науку. Науку, которая полезна или забавна, делает Эдисон, да.
722
Фонограф, синематограф — это полезно. А когда много книг
с науками — это лишнее. Людям не следует читать книг, ко-
торые могут возбудить в уме... разные сомнения. Все на земле
йдет как нужно... и вовсе незачем путать книги в дела.
Я встал.
— О! Вы уходите? — спросил он.
— Да! — сказал я. — Быть может, теперь, когда я ухожу,
вы, наконец, все-таки объясните мне — какой смысл быть
миллионером?
Он начал икать и дрыгать ногами вместо ответа. Может
быть, такова была его манера смеяться?
— Это привычка! — воскликнул он, переводя дух.
— Что привычка? — спросил я.
— Быть миллионером... это привычка!
Я подумал и поставил ему мой последний вопрос:
— Вы думаете, что бродяги, курильщики опиума и мил-
лионеры — явления одного порядка?
Это, должно быть, обидело его. Он сделал круглые глаза,
окрасил их желчью в зеленый цвет и сухо ответил:
— Я думаю, что вы плохо воспитаны.
— До свиданья! — сказал я.
Он любезно проводил меня до крыльца и остался стоять на
верхней ступеньке лестницы, внимательно рассматривая носки
своих сапог. Перед его домом лежала площадка, поросшая
густой, ровно подстриженной травой. Я шагал по ней и наслаж-
дался мыслью о том, что больше уже не увижу этого человека.
— Галло! — услышал я сзади себя.
Обернулся. Он стоял там, на крыльце, и смотрел на меня.
— А что, у вас в Европе есть лишние короли? — мед-
ленно спросил он.
—< Мне кажется, они все лишние! — ответил я.
Он сплюнул направо и сказал:
— Я думаю нанять для себя пару хороших королей, а?
—г Зачем это вам?
— Забавно, знаете. Я приказал бы им боксировать вот
здесь...
Он указал на площадку перед домом и добавил тоном
вопроса:
— От часа до половины второго каждый день, а? После
завтрака приятно отдать полчаса искусству... хорошо.
Он говорил серьезно, и было видно, что он приложит все
усилия, чтобы осуществить свое желание.
— Зачем вам нужны короли для этой цели?—осведо-
мился я.
— Этого здесь еще ни у кого нет! — кратко объяснил он.
— Но ведь короли дерутся только чужими руками! —
сказал я и пошел.
— Галло! — позвал он в другой раз.
46*
723
Я снова остановился. Он все еше стоял на старом месте,
сунув руки в карманы. На лице erq выражалось что-то мечта-
тельное.
— Вы что? — спросил я.
Он пожевал губами и медленно сказал:
— А как вы думаете, сколько это будет стоить — два коро-
ля для бокса, каждый день полчаса в течение трех месяцев, э?
1906 г.
С. МИХАЛКОВ
ОРЕХ
(Басня)
Мартышка где-то разыскала
Невиданный кокосовый Орех...
Им накормить бы можно было всех!
Он мог бы радости доставить всем не мало,
И счастья, и утех! —
Мартышка же грозить Орехом стала
И всех вокруг пугать не устает:
«Вот, если он кому на голову, сорвется,
Да разорвется,
То будет уж не смех, а грех —
Он многим, кажется, внизу испортит мех!»
«Нет спору, плод велик! Кто отрицать посмеет?! —
Мартышке как-то раз заметил старый Крот, —
Но если кто другой такой же плод имеет?
Ты заглянула бы в соседний огород!
Быть может, там такой Арбуз растет
Или такая Тыква зреет,
Что перед ними твой Орех бледнеет?»...
TZ
Кто спросит у меня, о чем здесь речь идет,
Какой вопрос меня волнует? —
Тому отвечу я, и всяк меня поймет:
Не так уж страшен чорт, как нам его малюют.
(
☆
724
С. МАРШАК
ПТИЧИЙ ДВОР
Давно ль,
Давно ль,
Петух де Голль1
Был перелетной птицей?
Теперь де Голль
Играет роль
И бодро петушится.
Надут де Голль,
Что твой король.
Чего же хочет
Кочет?
Свою страну
Втянуть в войну, —
Вот он о чем хлопочет.
Ку-ка-ре-ку,
Марш на Москву! —
Поет петух протяжно.
Ему в ответ
Индюк-сосед:
Блюм-блюм!2 — бормочет важно.
— Что там за гам? —
Кричит друзьям
Павлин роскошный Мейер,
Раскрыв свой клюв
И хвост раздув,
Широкий, точно веер.
Кричит петух,
Войдя в азарт,
Роняя пух
И перья:
— Я буду новый Бонапарт.
Да здравствует империя!
Генерал де-Голль — злейший враг Советского Союза, руководи-
тель французской фашистской партии (РПФ), находящейся на содержа-
нии и на службе у англо-американских поджигателей войны.
2 Леон Блюм и Поль Рамадье — подлые предатели дела рабочего
класса, непримиримые враги коммунизма, лидеры французской партии
правых социалистов, верных и преданных слуг американских и фран-
цузских империалистов.
725
Гусь Даладье,1
Гусь Рамадье
Кричат: — Го-го. Де Голля
Пора признать.
И не давать
Го-го-суДарству воли.
— Что тут за шум,
Друзья, у вас?
Шипит гусак Шу-шуман.1 2
Зерном сейчас
Покормит нас
Та-га-га-гарри Трумэн.
Поет петух, ,
Терзая слух:
— Какая щедрость, птицы!
Сам дядя Сам
Пшеницу нам
Прислал из-за границы...
Клюет заморское зерно
Петух,
Тряся короной.
Но петуху
Не суждено
Попасть в Наполеоны.
У петуха
Хозяин скуп,
И если кормит вволю,
То это значит:
Скоро в суп
Придется лезть де Голлю.
☆
1 Даладье — французский реакционер, матерый предатель фран-
цузского народа, непримиримый враг СССР. Бывший министр.
2 Шуман — французский реакционер, министр, враг трудящихся.
Принадлежит к католической партии (МРП), возглавляемой Бидо.
726
к. СИМОНОВ
. МИТИНГ В КАНАДЕ
Я вышел на трибуну, в зал,
Мне зал напоминал войну,
А тишина — ту тишину,
Что обрывает первый залп.
Мы были предупреждены
О том, что первых три ряда
Нас освистать пришли сюда
В знак объявленья нам войны.
Я вышел и увидел их,
Их, в трех рядах, их, в двух шагах,
Их, злобных, сытых, молодых,
В плащах, со жвачками в зубах,
В карман — рука, зубов оскал,
Подошвы — на ногу нога...
Так вот оно, лицо врага!
А сзади только черный зал,
И я не вижу лиц друзей,
Хотя они, наверно, есть,
Хотя они, наверно, здесь.
Но их ряды — там, где темней,
Наверно, там, наверно, так,
Но пусть хоть их глаза горят,
Чтоб я их видел, как маяк!
За третьим рядом полный мрак,
В лицо мне курит первый ряд.
Почувствовав почти ожог,
Шагнув, я начинаю речь.
Ее начало, как прыжок
В атаку, чтоб уже не лечь:
— «Россия, Сталин, Сталинград!»
Три первые ряда молчат.
Но где-то сзади легкий шум,
И прежде чем пришло на ум,
Через молчащие ряды,
Вдруг, как обвал, как вал воды,
Как сдвинувшаяся гора,
Навстречу рушится «ура!»
Уж заполночь, и далеко,
А митинг все еще идет,
И зал встает, и зал поет,
И в зале дышится легко.
727
А первых три ряда молчат.
Молчат, чтоб не было беды,
Молчат, набравши в рот воды,
Молчат четвертый час подряд!
............................
Но я конца не рассказал,
А он простой: теперь, когда
Войной грозят нам, иногда
Я вспоминаю этот зал.
Зал!
А не первых три ряда.
1948 г.
НА СТРАЖЕ МИРА И БЕЗОПАСНОСТИ
А. СУРКОВ
ВОЗВЫСЬТЕ ГОЛОС, ЧЕСТНЫЕ ЛЮДИ
Над лесом ранняя осень простерла
Крыло холодной зари.
Гнев огненным комом стоит у горла
И требует: — Говори!
Приспело время гневной и горькой,
Взять правде свои права.
В Париже, в Лондоне и Нью-Йорке
Пусть слышат эти слова.
Еще поля лежат в запустеньи,
Не высохли слезы вдов,
А землю опять застилают тени
Одетых в траур годов.
Словесный лом атлантических хартий
Лежит на дне сундука.
И снова жадно шарит по карте
В стальной перчатке рука.
С трибун лицемеры клянут захваты,
Сулят и мир и любовь,
Но после войны ушли в дипломаты
Начальники их штабов.
И возлюбили их генералы
В посольских дворцах уют.
Пейзажи Камчатки, Баку, Урала
Опять им спать не дают.
Запасы атомных бомб в избытке
Расставлены напоказ.
И головы подняли недобитки
Восточных и северных рас.
Все злее становятся и наглее
Писанья ученой тли,
Чьи предки замучили Галилея,
Джордано Бруно сожгли.
И ложь нависает смрадным туманом
729
1947 г.
У мира над головой.
И слышен все громче за океаном
Вчерашний фашистский вой.
Газетный наемник и лжец ретивый
Анафеме предает
Тебя, героический, миролюбивый,
Родной советский народ.
Когда из пепла руин и разора
Свой дом поднимаешь ты,
Тебя чернит стоязыкая свора
Потоками клеветы.
И мы этот сдобренный словом божьим,
Горячечный, злобный бред
Оставить на совести их не можем —
У них ведь совести нет.
И не на что ставить пробу и пломбы...
Они от своих щедрот
Пихают кукиш атомной бомбы
Голодной Европе в рот.
Бряцая оружием, сея страхи,
Грозя растоптать и сжечь,
Они под шумок сдирают рубахи
У ближних с костлявых плеч.
Шантаж называя долгом высоким,
Обман громоздя на обман,
Они выжимают последние соки
Из обескровленных стран.
Приятно щекочет их обонянье
Кровавый запах войны...
Но на крушенье их планы заранее
Историей обречены.
Недавней войны кровавая рана
Не даст нам победу проспать.
И в недрах земли нехватит урана,
Чтоб двинуть историю вспять.
Я вижу над их бесславным закатом
Свободных народов суд.
Ни доллар, ни ложь, ни разбуженный атом
От кары их не спасут.
Пока не взревели глотки орудий
И стены не пали ниц,
Возвысьте голос, честные люди,
Сорвите маски с убийц!
☆
730
ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ
(род. в 1891 г.)
НАША КЛЯТВА
День ранней осени стал Днем мира. Есть в этом глубокое
значение. Убран и обмолочен хлеб, срезаны тугие гроздья ви-
нограда, собраны тяжелые яблоки. Плоды труда напоминают
человеку о великой ценности мира, который хотят похитить
жадные и злые люди. В ясный день осени небо кажется осо-
бенно высоким, тишина особенно значительной, все распола-
гает к сосредоточенности, к раздумиям.
Сегодня люди на всем свете еще раз подтвердят свою
привязанность к простейшему и первейшему благу жизни: к
миру. Как хорошо, что зеленеет озимь, которую не вытопчут
танки! Как хорошо, что в эти ранние осенние вечера города
залиты светом и что окно не ослепнет от воя сирены! Как хо-
рошо, что ста^ушка-мать, хлопоча над ужином, спокойно ждет
•сына/что ее закат не омрачит письмоносец с ужасной вестью!
В этот день ранней осени люди на всем свете с любовью
и с тревогой повторяют слово «мир». Причмокивая, пробуют
новое вино крестьяне Бургундии, но у чудесного вина горь-
кий привкус: зловещие слухи, как туман, окутывают города
и села Франции. Собирает сливки сицилийский батрак, он
сладко поет, но слова песни застревают в горле: и до него
дошли темные толки; олива, это дерево мира, которое нужно
столько растить, так жаловать, чтобы оно кормило человека,
кажется ему обреченным. Горняк Уэллса, вернувшись из душ-
ной шахты, слушает, как его сынишка учит таблицу умноже:
ния,— и вдруг этот шахтер в тоске, в негодовании откладывает
газету; зачем он добывал для старой Англии свет и тепло, за-
чем растил детей?
Велика и сильна Советская страна, наши люди не стра-
шатся бурь, но до горных деревень Армении, до заполярных
зимовищ, до астронома в обсерватории и до рыбака среди
моря доходят вести о той отвратительной, бесчеловечной
суетне, которая царит теперь в Америке. Студентка в Пензе
сидит над томиком Радищева, от благородных слов чаще
бьется сердце. Что ей курс акций «Стандарт-ойл», речи Дал-
леса или Черчилля? Своей чистотой она ограждена от того
мира, где жизнь людей, их пот, их слезы, их кровь помечаются
мелом на черных досках биржи. Но эта студентка твердо
знает, что Даллес и Черчилль вмешиваются в ее судьбу, хотят
ей горя, как они хотят горя миллионам русских и англичан,
французов и американцев. На лесной станции в Тамбовской
области старый агроном с нежностью поглядывает на саженцы.
Он .никогда не увидит, как они станут тенистыми деревьями,
но, человек большого сердца, он живет для того дня, который
ему не дано увидеть. Он изучил жизнь деревьев, их слабости,
731
их вкусы, их биографию, о каждом деревце он мог бы написать
увлекательную книгу. Казалось бы, ему нет дела до маневров
генерала Брэдли или до пробирок с ботулином. Но он знает,
что и на его саженцы замахнулись далекие варвары.
Кто лучше советских людей понимает всю ценность мира?
Кто крепче ненавидит войну? Ведь мы с ней знакомы не по-
наслышке, не по дурацким фильмам, не по хвастливым коррес-
понденциям в «Дейли-ньюс» — мы воевали и так воевали, как
не воевал никогда никто.
Американцы изготовили недавно кинокартину «Случайный
герой». В этой картине показан солдат, которого по болезни
освободили от службы. Когда война кончилась и он должен
был вернуться домой, он выпросил у' другого солдата боевые
медали. Земляки приняли его за героя: помилуйте, это он
выиграл войну! До чего похожи на этого «случайного героя»
некоторые армии, присвоившие себе чужие подвиги и чужую
победу!
Мы выиграли войну потому, что мы ненавидели войну, и,
победив, мы с радостью променяли громкие военные сводки
на скромные сообщения о выпуске кастрюль, об урожае свек-
ловицы, о подготовке к учебному году. Что касается «случай-
ных героев», то в годы войны они мирно отсиживались за
океаном, но как только настал мир, они заговорили о новой
войне.
Помню в Глухове, когда оттуда выбили гитлеровцев, яб-
лони. Они казались живыми; румянцем заката догорали на
них крупные яблоки. Мы подошли поближе,—все деревья
были подпилены. Помню мальчика в Тростянце; гитлеровцы
его убили перед уходом. Рядом с ним лежала книжка, детское
издание «Дон-Кихота». Пусть люди на всем свете задумаются.
Сколько лет нужно выращивать яблоню! Может быть, мальчик
в Тростянце стал бы новым Сервантесом, новым Толстым. На
сады старой Европы, на ее колыбели, на мальчиков и на де-
вочек покушаются испытанные народоубийцы.
Я не раз видел в американских газетах карты с обозначе-
нием, какие советские города собираются бомбить воздушные
пираты. Сейчас передо мной еще одна карта в журнале
«Лайф», на ней под огнем американцев сердце Европы —
Страсбург, который был городом вдохновенной готики и
«Марсельезы» и который американцы выбрали как свою Дво-
рецкую.
Тень смерти ложится на Европу, на ее каменные гнезда,
на ее сады и музеи, на ее заводы и книгохранилища. Не в
один день, не в один век это создано.
Маяковский поехал в Америку (это было в 1925 году),
увлеченный рассказами об индустриальной архитектуре, о тех-
нике. Возвращаясь из Америки и увидев первую пядь европей-
ской земли — Нормандию, он писал:
732
«Каждый вершок земли взят вековой борьбой, веками
истощаем и с аптекарской мелочностью использован под
фиалки или салат. Но даже это презираемое за домик, за зе-
мельку, за свое, даже это веками обдуманное цепляние каза-
лось мне теперь невероятной культурой в сравнении с бивуач-
ным строем, рваческим характером американской жизни».
Теперь американские рвачи хотят вытоптать нормандские
сады, уже покалеченные войной. Вот почему французы и по-
ляки, итальянцы и англичане, чехи и норвежцы, венгры и дат-
чане, румыны и бельгийцы, все народы Европы проклинают
людей, подготовляющих новую ужасную бойню.
Их проклинают и те американцы, которые способны ви-
деть, думать, понимать. Ведь каждому здравомыслящему че-
ловеку ясно, что если американцы подымут руку на Европу,
то война перелетит, переплывет, перешагнет океан. Пусть нов
еще и не обжит американский дом, пусть нет в нем прекрас-
ных реликвий прошлого, пусть он напоминает, как метко ска-
зал Маяковский, бивуак, все же для американцев этот би-
вуак— родной дом. Они хорошо сделают, если подумают о
судьбе своего дома, своих яблонь и своих, детей.
Я знаю, что рядовой американец не причастен к предвоен-
ной суете, затеянной сенаторами, биржевиками, журналистами.
Этот рядовой американец зарабатывает столько-то долларов,
играет со своими детьми, ходит на матч футбола, или в кино
и считает себя самым миролюбивым человеком на свете. Пусть
он задумается над своей судьбой. От его имени заключают
военные пакты. На его деньги вооружают наемные армии. Его
хотят оторвать от детей, от футбола, от кино и послать на-
встречу смерти. Сегодня он еще может сказать «нет» — се-
годня еще слышен человеческий голос. Пусть он не ожидает
того часа, когда заговорят орудия.
Бизнесмены хотят, чтобы за них воевали другие. Древние
и славные страны Европы они превращают в свои вотчины.
Газета «Монд» — официоз того французского правительства,
которое живет американцами и для американцев. Но даже
господа из «Монд» всполошились. .Вот что пишет в этой газете
г. Морис Дюверже о стандартном американском бизнесмене,
которого он именует «мистером Бэбиттом»: «Он полон абсо-
лютной веры в превосходство американской промышленности,
американских нравов, американской философии, американского
образа жизни. Одновременно он презирает выродившиеся и
непонятные ему народы Старого Света... Он намерен построить
в Европе свои заводы, эксплуатировать ее природные богат-
ства, извлекая из этого законные барыши. Он постарается пе-
ревоспитать народы Европы, не слишком на том настаивая,—
они смогут сохранить свои туземные нравы, как бравые граж-
дане негритянской Либерии. Политика мистера Бэбитта — это
полуколониальные поползновения: он хочет применить ко
733
всему миру методы дипломатов янки в республиках Централь-
ной и Южной Америки».
Это говорю не я, это говорят не французские коммунисты,
это говорит газета г. Шумана. Кому же лучше знать крутой
нрав разбушевавшегося барина?.. Они посылают оружие в
страны Западной Европы, надеясь, что потомки санкюлотов
станут привратниками «Стандарт-ойл», что потомки гарибаль-
дийцев превратятся в ночных сторожей Уолл-стрита. Они за-
бывают, что ружье умеет поворачиваться и что оно повинуется
совести солдата, а не бессовестной команде заморских бизнес-
менов.
Подготовляя войну, правители Америки ежедневно твер-
дят о своем миролюбии. Они воркуют на военных советах и
на маневрах. Они уверяют, что их бомбардировщики с атом-
ными бомбами — это голубки, оснащенные масличной ветвью.
Они клянутся, что готовятся к войне только для того, чтобы
осчастливить человечество. Недавно в Ньюкестле (штат Кен-
тукки) задержали некоего Джисса Веста, который обвиняется
в семнадцати поджогах. Когда его спросили, почему он совер-
шил эти преступления, он ответил: «Я поджигал, чтобы потом
тушить». Я не знаю, грабил ли Джисс Вест во время пожаров
или свои злодеяния он совершал бескорыстно. Но я знаю, что
американские хищники наживаются и на том, что поджигают,
и на том, что гасят огонь, особенно они наживаются на том»
что чужие дома горят.
Да, о новой войне могут мечтать только те, которым
война выгодна, для которых расщепленный город — это не ги-
бель людей, не трагедия, а дивиденды, повышение акций, то-
есть цель их корыстной и бессердечной жизни. Газета «Лос-
Анджелос дейли-ньюс» недавно писала: «Авиационная про-
мышленность, значительная часть которой сосредоточена в
Южной Калифорнии, бесспорно выиграет от недавних измене-
ний военного руководства и его планов. Однако возможно, что
выступление за мир, предпринятое теперь русскими, подорвет
этот выигрыш».
Можно ли быть откровеннее? Пусть они говорят на Ассам-
блее Объединенных Наций, что они якобы боятся русских по-
тому, что русские хотят войны. На самом деле они боятся
русских потому, что русские хотят мира.
Они говорят, что советский народ угрожает Америке и
Западной Европе. Чем же мы им угрожаем? Может быть, тем,
что спасли их от Гитлера? Тем, что наши люди стояли на-
смерть у Сталинграда, в то время как они читали на досуге
описание кровопролитнейшей битвы? Может быть, мы им
угрожаем тем, что отстраиваем разрушенные города, сажаем
деревья, пишем книги? Я никогда не слыхал, чтобы кто-либо
у нас кричал: «Разбомбим Нью-Йорк! Уничтожим Вашинг-
тон!» Я никогда не видел в наших газетах описаний предпо-
734
лагаемого нападения на Сан-Франциско или на Бостон. Ни-
когда советские люди не говорили мне с ненавистью об аме-
риканском народе, не говорили, да и не могли говорить, по-
тому что такой ненависти нет. Мы ненавидим кучку людей,
которые хотят погубить миллионы и миллионы — не только
наши города, но и города Франции, Англии. Этих людей воз-
ненавидят не сегодня-завтра сами американцы.
Они говорят, что мы угрожаем миру тем, что мы думаем
не так, как они, другое любим, другое ценим. Но ведь мы не
говорим, что они угрожают миру тем, что они предпочитают
биржевой азарт разумному плану или детективный роман
серьезной книге. Мы говорим, что они угрожают миру дру-
гим: тем, что они хотят силой оружия доказать превосходство
своей системы, своего образа жизни. Если они так уверены в
преимуществе своей социальной системы, почему они нервни-
чают? Почему они не доверяют великому арбитру: времени?
Они говорят, что мы угрожаем миру нашим политическим
и духовным влиянием. Они ссылаются на то, что в разных
странах растет число коммунистов. -Но большие идеи никогда
не останавливались перед постами пограничников и таможен-
ников. Разве идеи Вольтера и французских энциклопедистов
не сыграли огромной роли в жизни всех европейских стран?
Разве не помогла американская Декларация независимости,
составленная Джефферсоном и Франклином, авторам фран-
цузской Декларации прав человека и гражданина? Разве не
было «якобинцев» в разных странах Европы? Разве револю-
ция 1848 года остановилась в парижских пригородах.-* Разве
не переменили труды Карла Маркса облика стран, уроженцем
которых он не был? Почему же распространение коммунисти-
ческих идей американские неучи считают кознями советских
дипломатов? Разумеется, во всех странах мира теперь читают
книги Сталина, и, разумеется, никому, кроме американских
чиновников, не придет в голову изучать спичи, произнесенные
г. Трумэном. Разумеется, во всех странах мира люди спорят
о советской экономике, и никто не считает, что «черная пят-
ница» или «черная среда» на нью-йоркской бирже внесли нечто
новое в сокровищницу человеческого познания.
Мы им не угрожаем, им угрожает время. Но спор со вре-
менем нельзя разрешить даже самым усовершенствованным
оружием. Кучка людей, понимая, что они обречены, мечтает
о войне, как о своем последнем шансе. Подобно знахарям,
они кричат: «война, война!», надеясь, что этими заклинаниями
вызовут духов войны. Они не только обманывают своих сооте-
чественников, они их доводят до безумия повседневными кро-
вожадными разговорами, атмосферой ужаса, злобы, смерти.
В маленьком городке Кэмден (штат Нью-Джерси) 6 сентября
произошло событие, потрясшее Америку. Некто Говард
Ульрих, двадцати грех лет от роду, демобилизованный сол-
735
дат, в течение получаса застрелил всех своих соседей — пять
женщин, пять мужчин и двух детей. Когда его спросили: «Что
они вам сделали?»,— он удовлетворенно ответил: «Ничего. Но
я им теперь кое-что сделал». В его квартире нашли целый ар-
сенал усовершенствованного оружия и библию с отчеркнутыми
фразами: «Также услышите о войнах и о военных слухах.
Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть». Ко-
нечно, Говард Ульрих — душевнобольной, и я не стал бы
останавливаться на этом кровавом происшествии, если бы оно
не определяло той атмосферы, в которой живет Америка на-
ших дней. Ведь и сумасшедшие бывают разные, но в Америке
они теперь все сходят с ума на один лад — от бывшего воен-
ного министра до скромного обитателя города Кэмден.
Время положить конец этому безумию. Время сказать —
просто, по-человечески, со всей убежденностью матери, кото-
рая ограждает своих детей, садовода, который бережет свои
насаждения, время сказать спокойно и грозно: остановитесь!
Вам не спасти себя гибелью мира. Но если вы двинетесь с
места, если посмеете перёйти от злых и блудливых речей к
темному делу, вас будут судить все народы, все матери, все
каменщики, все пахари, страшным судом они будут судить
народоубийц. Мы вам говорим: одумайтесь! Мы не дремлем.
Мы не отворачиваемся. Мы смотрим на вас, мы следим за
каждым вашим движением, мы вам не дадим поднять руку,
мы выбьем из этой руки нож. Дети будут расти. Яблони будут
расти. Мы, люди всего света, торжественно обещаем: мы от-
стоим мир, мир для всех, мир детского смеха, зерна и цветов.
Октябрь 1949 г.
☆
ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ
НАДЕЖДА МИРА
Одна из наиболее известных картин Веронезе написана на
сюжет мифа; Юпитер, обратившийся в быка, похищает пре-
красную финикиянку Европу. Девушка не сопротивляется, но
лицо ее выражает глубокое смятение. Я вспомнил эту картину,
когда попытался собрать в одно путевые впечатления, долгие
беседы, короткие встречи, Париж и Стокгольм, Рим и Брюс-
сель, Женеву и Берлин. Я не намереваюсь сравнивать почтен-
ных американских дипломатов с быком и еще менее с Юпите-
ром; я не склонен также принимать Европу за перепуганную
девственницу. И все же передо мной глаза веронезовской фи-
никиянки, их можно теперь увидеть и на набережных Селы, и
под римскими пиниями.
736
Товарищ Сталин на крейсере «Молотов» среди матросов (фрагмент)
С картины П. Мальцева
НА СТРАЖЕ МИРНОГО ТРУДА
С плаката П. Кривокогова
Как будто мало что изменилось. Попрежнему океан яро-
стно колотится в скалы Бретани; Северное море, измученное
приступом, уходит далеко от земли, оставляя на песке причуд-
ливые водоросли; ветер переносит огромные дюны с места на
место и, утомленный, едва колышет листву тополя. Попреж-
нему грохочут альпийские водопады, и среди глубокой ти-
шины летнего полудня слышно, как летит шмель. Попрежнему
высятся каменные рощи готических соборов, зябнут в предут-
реннем холоде мраморные нимфы, и остается нераспутанной
густая паутина узких улиц. Попрежнему Европа кажется древ-
ней и нежной. Правда, если приглядеться, видны раны минув-
шей войны, уродливые развалины, к которым не прикоснулась
рука каменщика и которые обходит трава: природа сердо-
больно прикрывает руины замков или храмов, подточенных
временем, но она не спешит накинуть зеленый плащ на черные
дела человека. Глядя на развалины, говоришь себе: это не
первые раны, они закроются и забудутся. Ведь как быстро вы-
росли сожженные села нашей Белоруссии, как упорно отстраи-
ваются Сталинград или Минск, или Орел. Когда я увидел-
впервые Варшаву, я растерялся: это был надломленный ске-
лет. Из года в год я видел, как воскресает Варшава, как ли-
хорадочно возводят леса, кладут кирпич, кроют крыши, как
заполняются домами пустыри, как смерть уступает место
жизни. Я помню Францию после первой мировой войны; она
тогда потеряла у Вердена цвет нации: все же вскоре ожили
расщепленные города ее севера. А теперь французы уныло
смотрят на застывшие развалины — не потому, что они хотят
запомнить прошедшую войну, а потому, что слишком часто
они слышат о будущей войне. У них нет душевного покоя,
уверенности, которые позволяют человеку строить дом, сажать
дерево, растить ребенка.
Газеты много писали о последствиях «плана Маршалла»,
приводили цифры. Но может ли статистика выразить то смя-
тение, которое внесли в жизнь Европы живодеры, прикидывав-
шиеся докторами? О, конечно, хаос существовал в мире денег
и до того, как г. Маршалл разрешился своим «планом»; и до
того в Америке жгли хлопок, а люди ходили раздетые, приме-
шивали к пшенице эозин, а люди ходили голодные. И до того
топили зернами кофе бразильские паровозы, удобряли землю
датскими свиньями, ломали станки и отдавали лопухам тучные
нивы. Теперь к этому бесплановому хаосу прибавился самый
страшный хаос — «плана». Бельгийские ткачи лишились ра-
боты, потому что из Западной Германии американцы везут в
Бельгию дешевые ткани. Французские рыбаки швыряют рыбу
в море, потому что американцы везут из Норвегии во Фран-
цию дешевую рыбу. Зачем пасутся прославленные швейцарские
коровы? Горе коровам, горе их владельцам: американцы изго-
47 За нашу Советскую Родину 7 37
товляют молочный порошок. Закрылись авиационные заводы
Франции, машиностроительные заводы Италии; замерли в
портах суда Швеции. Люди теряют работу, теряют место в
жизни, теряют последнюю надежду; тогда-то им говорят:
«Это — помощь»; и они больше ничего не понимают или они
начинаю! все понимать.
«Помощь»? Богатая Франция разорена. Конечно, можно
в ее городах увидеть и нарядных дам, и витрины роскошных
магазинов, и первоклассные рестораны, где готовят снедь по
всем правилам Брия-Саверена. Но сколько людей теперь во
Франции ломают себе голову над проблемой, в разрешении ко-
торой им не помогут ни логика Декарта, ни гармония Иль-де
Франса: как прожить один день?.. Заработки выросли в десять
раз, а цены — в двадцать: человеку выдают половинку былой
жизни. Я видел англичан в Стокгольме, в Цюрихе; забыв при-
сущую им гордость, они жадно разглядывали витрины лавок,
которые завалены товарами, изготовленными в Англии: «Мы
этого никогда не видим в Лондоне»... Пять лет прошло с окон-
чания войны; был знаменитый «план», не менее знаменитая
«помощь». Но сколько детей — во Франции, в Италии — про-
сыпаются и засыпают голодные?7 Дети не хлопок и не урановая
руда, дети не котируются на бирже. Деловые люди заняты де-
лом: в Соединенных Штатах слишком много картофеля, нужно
его уничтожить.
Бельгийский академик Броннэ, которого трудно заподо-
зрить в неблагонадежности, пишет: «Если бы кто-нибудь с
другой планеты посмотрел на нас, вряд ли у него составилось
бы высокое представление об умственных способностях людей.
Одна часть человечества умирает от голода, другая подыхает
от излишков. Едва люди избавились от ужасной бойни, как
готовится новая, последствий которой нельзя предвидеть».
«Помощь»?.. О ней может кое-что рассказать обыкновен-
ный французский налогоплательщик, мосье Дюран. В прош-
лом году Франция получила от Соединенных Штатов 280 мил-
лиардов франков. На восстановление промышленности?
На строительство? На покупку сырья? Нет, на военные рас-
ходы. Эти расходы связаны не со страхами мосье Дюрана из
Тараскона, а с необузданным аппетитом мистера Ачесона из
Вашингтона. Получив от американцев 280 миллиардов, фран-
цузы должны были выложить на военные расходы 550 милли-
ардов. Такова их «помощь».
В разных странах Западной Европы люди говорят, что
война — это безумие. В разных странах Западной Европы у
власти стоят люди, которые не только ничего не делают,
чтобы предотвратить войну, но делают все, чтобы война про-
шла по их земле. Американские стратеги диктуют инструкции
для своевременного уничтожения французских мостов, тонне-
лей, шлюзов. В Италии устраиваются базы для американских
738 \
кораблей. Я видел, как бельгийцы строят дороги для амери-
канских танков. «Нейтральная» Швейцария посылает своих
летчиков в американские военные школы. В Западной Герма-
нии нацистские генералы и офицеры нетерпеливо поглядывают
на восток. Спросите итальянского министра, лионского фаб-
риканта, лондонского парламентария, что они думают о той
войне, которую они подготовляют — одни своей малопочтен-
ной деятельностью, другие молчанием и потворством, — все
вам ответят: «Это катастрофа, гибель...» Говоря это, они про-
должают выполнять приказы Америки или одобрять их.
«Убийцы», — крикнул по адресу таких господ один француз-
ский депутат; \южет быть, следует добавить: и самоубийцы.
Если аристократия отличалась авантюризмом, то третье
сословие всегда обожало порядок, размеренность, устойчи-
вость жизни. Сто лет подряд французские романисты описы-
вали надежды, тяжбы, преступления, связанные с наслед-
ством; завещание было для буржуа величайшим актом жизни.
Работая, он твердо знал, что он оставит детям. Его мир
мог казаться невзрачным, но никто не мог усомниться в со-
лидности этого мира. Француз должен был в полдень сесть
за стол и повязаться салфеткой. Англичанин умирал, если
в пять часов перед ним не было чашки чая. Немец в поло-
женный час проглатывал бутерброды, где бы он ни был, —
на заседании, на концерте или торопясь на свидание. Меня-
лись правительства, конституции, флаги, но торговые фирмы
оставались. Уклад жизни был незыблемым. Буря войны снесла
сотни городов, растрепала семьи, разорила страны. Когда
кончилась война, обыватель вспомнил про быт, про привыч-
ные мелочи, которые смягчают горе потери. Что помешало
жизни войти в колею? Не воспоминания, а предчувствия:
угроза, повисшая не только над культурой Европы, но и над
любой квартирой, над любым обеденным столом, вокруг ко-
торого собрались уцелевшие домочадцы. Прежде французы
читали, что в некоторых далеких странах вулканическая
почва; они не представляли себе, как можно жить в ожида-
нии землетрясения. Теперь земля Прованса или Пикардии
стала зыбкой; обыватель не знает, что с ним будет завтра, и
старается об этом не думать.
Можно жить без конфет, без шелковых рубашек, без
кресла. Но нельзя жить без будущего: надежда необходима
человеку, как воздух, когда он перестает загадывать, меч-
тать, он перестает жить, его сознание распадается, поступки
становятся механическими, он теряет право называться чело-
веком.
Люди, стоящие у власти в различных странах Западной
Европы, одержимы страхом. Они боятся американских на-
чальников и своих подчиненных, шумных демонстраций и ти-
хой комнаты, народов и своей совести. Я испытал на себе,
47*
739
чю значит этот страх. Меня не впустили во Францию, хотя я
прожил там много лет. Французские власти мотивировали
отказ тем, что я «недружелюбно» отношусь к Франции. Ме-
жду тем каждый француз знает, что я люблю Францию;
именно поэтому г. Бидо и не дал мне визы — люди, которые
подготовляют новую войну, сеют ненависть, и слова дружбы
для них помеха. Когда я захотел проехать в Швейцарию,
власти этой якобы нейтральной страны предложили мне под-
писать бумажку, в которой я обязывался не раскрывать рта,
даже не «показываться» на собраниях (в том числе на лите-
ратурных). Одновременно со мной в ту же Швейцарию при-
ехал американский генерал. Он не подписывал никаких обя-
зательств и открыто произносил речи. Но этот генерал говорил
о войне, а швейцарские власти боялись, что советский писатель
может заговорить о мире. Слуги часто перенимают мании
своих господ: правители различных стран Западной Европы
боятся теперь даже слова «мир»: маленькая голубка мешает
«летающим крепостям».
Как известно, Международный Красный Крест обратился
к правительствам всех стран с призывом запретить атомное
оружие. В женевском кантональном совете обсуждалось пред-,
ложение поддержать призыв Красного Креста. Один из
депутатов сказал: «Мы должны единогласно принять эту ре-
золюцию. Все человечество живет теперь в страхе»... Его пре-
рвал другой депутат, примерный ученик г. Ачесона; «Челове-
чество живет в страхе перед коммунизмом». Этот безумец
настолько боится идеи социальной справедливости, что атом-
ная бомба кажется ему спасением. После бурного заседания
кантонального совета г. Рене Бювар писал в буржуазной га-
зете «Трибюн де Женев»: «Так в Женеве, в этой колыбели
Красного Креста, страх перед коммунистами оказался сильнее
всех благородных порывов».
От страха они теряют голову. Во французской газете
«Монд» г. Сириус пишет: «Американцы теперь признают, что
холодная война уже не лозунг, а настоящая война, которой
они руководят и на которую они ставят все... Нельзя просто
прибавить Эссен к Детройту и 250 миллионов европейцев к
150 миллионам американцев — складывать коз и капусту —
это плохое счетоводство... Англо-саксы не хотят войны, но если
она им представится неизбежной, они хотят ее выиграть. Для
нас, жителей континента, в такой войне не может быть
выигрыша». Для г. Сириуса ясно, что Атлантический пакт не-
сет гибель Франции, но он знает, что крупные буржуа, чита-
тели «Монд» боятся коммунистов больше, чем атомной бомбы,
и г. Сириус меланхолично добавляет: «Критика пакта теперь
рассматривается, как содействие коммунистам». Повторяется
сказка про белого бычка. В 1936 году они говорили: «Лучше
Гитлер, чем Народный фронт». Они получили Гитлера, и
740
только геройство советских людей спасло Францию от петли.
Теперь эти господа, если не говорят, то пришептывают: «Лучше
атомная бомба, чем сторонники мира». Нет, не эти огород-
ники спасут капусту от бодрых детройтских коз...
Этой весной в восточных кварталах Берлина я видел мир-
ных девушек, которые пели мирные песни. Я пошел в за-
падные кварталы и увидел там броневики. Два мира, разде-
ленные иллюзорной незримой чертой, как бы демонстрировали
свои методы, свои чаяния, свою сущность. Годы фашизма не
прошли для Германии бесследно, они оставили после себя
развалины городов, развалины государства. На востоке люди
начали думать, читать; они старались освободиться от позора
прошлого; выросли юноши, с детских лет воспринявшие за-
веты братства. Что же происходит на западе? Там нацист-
ские офицеры готовятся к походу, промышленники подсчи-
тывают предвоенные барыши, а маленькие люди заняты ма-
ленькой спекуляцией, короткими мыслями о коротком дне; они
боятся задуматься над тем, что их ожидает.
Чего опасались американцы, приведя войска в боевую
готовность? Неужто юношей и девушек, которые приехали в
Берлин, чтобы сказать о своем миролюбии? Может быть, чеш-
ских студенток и польских детей? Или звуков «Интернацио-
нала»? Или голубки мира, парившей над Унтер ден Линден?
В те дни весь мир жадно следил за сообщениями из Берлина.
Жители Парижа и Варшавы, Праги и Брюсселя понимали,
что в западном секторе происходит черновая репетиция войны
и что в восточном собрались дети новой Германии, которая
раскрыла книгу мира, склонилась над первыми словами чело-
веческого братства.
Люди во всем мире хотят жить; это звучит слишком про-
сто и это самая большая правда наших дней, когда жизнь
человека поставлена под удар, когда она зависит от лихо-
радки биржи, от продажи и перепродажи урана, от пресс-
конференции очередного умалишенного, от левой ноги пра-
вого джентльмена. Услыхав впервые о Стокгольмском обра-
щении, мастера вашингтонских пресс-конференций усмехну-
лись. «Это перепись коммунистов», — писала «Нью-Йорк
тайме». Теперь они видят, что это не регистрация членов од-
ной партии, а присяга людей всех толков, всех верований,
всех стран. Кто только не ставит свою подпись под этим обра-
щением? Первый магистр Франции и либеральные премьеры
Италии, автор «Атлантиды» и матросы Гётеборга, Томас Манн
и протестантские епископы, канадские фермеры и знаменитые
актеры, крестьяне Калабрии и горняки Боринажа, муници-
пальный совет Версаля и внуки коммунаров, студенты Кэм-
бриджа и норвежские рыбаки, председатель государственного
совета Египта и кубинские сигарщицы, профессора Нью-Йорк-
ского университета и неграмотные негры Сенегала, женщины
741
Китая и архитекторы Берлина, пастухи Мексики и клерки
Дании.
Может быть, иной скептик скажет: что значат листы, бу-
маги, испещренные подписями, рядом с «летающей кре-
постью»? Но войну и мир решают люди, а подписи под Сток-
гольмским обращением это не чистописание, не коллекция
автографов, это клятва миллионов, десятков миллионов, сотен,
клятва каждого маленького человека и клятва всего челове-
чества: загородить дорогу войне. Есть слова, которые бросают
на ветер, а есть другие слова — их не сдвинет и буря, они
тяжелее камней. Когда говорит краснобай, люди слушают,
свистят, аплодируют и тотчас забывают о сказанном, даже
если у краснобая громкий титул или ученая степень. Но
когда говорят народы, их слова — дело.
Я видел в Западной Европе докеров, которые отказались
выгружать оружие. Они шли вперед, когда в них стреляли.
Они не испугались петли голода. В тюрьме они пугали тю-
ремщиков своим спокойствием, а на судебных процессах су-
дили своих судей. Маленькая женщина Франции кинулась
на рельсы, чтобы не пропустить военный эшелон. Теперь на-
род Франции, народ Италии, народы Европы бросаются впе-
ред, чтобы не пропустить войну.
Я говорил, что, думая о З'ападной Европе, я вспоминаю
глаза похищаемой финикиянки, смутные от смятения и пе-
чали. Но я видел на Западе и другие глаза — гневные, гроз-
ные, полные решимости. Нет, Европа народов — не финикий-
ская царевна, ее не умыкнуть. Вот легкая улыбка озарила ее
прекрасное лицо: народы подымаются, народы говорят «нет!»
Я видел, как отстраивают Варшаву, как в глухой долине
Вага вспыхнули огни электростанции. Я видел польского
поэта, сжимающего лиру Словацкого, и чешские кукольные
фильмы, веселые, нежные, похожие на паутину зеленых
листьев в горячий летний день. Я видел жизнь, которую люди
строят и которой не отдадут.
Спокойствие овладевает человеком, когда после разлуки
он снова видит Москву, шумливую и пеструю, школьниц в
белых платьях после выпускного вечера и леса домов, рабо-
чего с букетом ромашек и загорелых подростков у «Динамо»,
сложный, горячий, многоликий мир. Этого спокойствия не мо-
гут нарушить ни разведывательный самолет над нашим запад-
ным городом, ни бомбардировщики, пикирующие возле наших
восточных границ. Это спокойствие связано с ощущением внут-
ренней силы. Пока американские кликуши кричат о водородной
бомбе, наши агрономы, питомцы «Тимирязевки», разъехавшись
по стране, взращивают нивы, бахчи, сады и рощи. Пусть оче-
редной умалишенный грозит войной на разных пресс-конфе-
ренциях. Мы.заняты серьезным делом: мы строим наше буду-
щее. Наши газеты отводят полосы для научных дискуссий;
742
они думают не только о завтрашнем дне, но и о том мире,
в котором будут жить наши дети, наши внуки. Первый чело-
век нашего государства нашел время, чтобы внести ценный
вклад в науку о языке. Разве это не прекрасное доказатель-
ство нашего спокойствия?
Мы завоевали право на спокойствие. Когда на нас напал
враг, мы не растерялись, мы отбили его приступ, спасли на-
роды от злой тирании. Мы говорили тогда: «Победа будет за
нами». Мы не хотим воевать, мы хотим жить — для себя, для
детей, для нашей чудесной земли. Мы не только любим мир,
мы его отстаиваем — нашим трудом, нашей выдержкой, на-
шим сознанием. И теперь мы говорим: «Победа будет за
миром».
Нас много, но мы не одни: с нами все народы. С нами
и та прекрасная финикиянка, на которую покушается эрзац-
Юпитер. Мы не дадим ее в обиду. Осенью обмолотят хлеб,
соберут пахучие северные яблоки и восковые гроздья юга.
Молодая мать поведет своего первенца в школу, и неопытной
рукой, склонив голову набок, чуть приоткрыв рот, он выведет
первое слово: «Мир».
Июнь 1950 г.
☆
Л. ОШАНИН
ГИМН ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ МОЛОДЕЖИ
Дети разных народов,
Мы мечтою о мире живем,
В эти грозные годы
Мы за счастье бороться идем.
В разных землях и странах,
На морях, океанах
Каждый, кто молод,
Дайте нам руки,
В наши ряды, друзья!
Припев:
Песню дружбы запевает молодежь,
Молодежь, молодежь.
Эту песню не задушишь, не убьешь.
Не убьешь, не убьешь.
Нам, ‘молодым,
Вторит песней той
Весь шар земной!
Эту песню не задушишь, не убьешь!
Не убьешь! Не убьешь!
743
Помним грохот металла
И друзей боевых имена.
Кровью праведной алой
Наша дружба навек скреплена.
Всех, кто честен душою,
Мы зовем за собою.
Счастье народов,
Светлое завтра
В наших руках, друзья!
Припев.
Молодыми сердцами
Повторяем мы клятвы слова.
Поднимаем мы знамя
За священные наши права!
Снова черные силы
Роют миру могилы, —
Каждый, кто честен,
Встань с нами вместе
Против огня войны!
Припев:
Песню дружбы запевает молодежь,
Молодежь, молодежь.
Эту песню не задушишь, не убьешь,
Не убьешь, не убьешь.
Нам, молодым,
Вторит песней той
Весь шар земной!
Эту песню не задушишь, не убьешь!
Не убьешь! Не убьешь!
☆
744
ЛЮДМИЛ СТОЯНОВ!
РУССКОМУ НАРОДУ
Бдительным стражем вставая в родном небосводе,
Смотрят Балканские кряжи далеко вперед.
В дни потрясений суровых о нашем народе
Издавна думает русский великий народ.
Кровью багряной окрашены венчики маков.
Шипку и Плевну еще не забыли отцы.
Девушки наши с цветами встречали казаков.
Песни о русских героях слагали певцы.
Русскою славой гордятся Балканы седые,
Русская доблесть и честь воспеваются тут.
И про солдатские подвиги песни простые
Девушки, сидя за прялкой, поныне поют.
Сеятель счастья, свободы поборник упорный,
Мира всеобщего неколебимый оплот!
Правды твоей не иссякнет родник животворный.
Сколько в тебе человечности, русский народ!
Кто превзошел тебя в доблести, мужестве, силе?
Кто тебя в дружбе и братской любви превзойдет?
Нас бы нужда и бесправье поныне косили,
Если б с тобой не сроднился болгарский народ.
Нет ничего благороднее русского слова,
Нет этой речи величественней и звучней!
Все, что правдиво и мудро, свободно и ново,
Все, что зовет к созиданию,— слышится в ней.
Мы изнывали бы в сумрачной тесной могиле,
Мы бы во мгле непроглядной блуждали и впредь,
Мы не могли бы о вольности, чести и силе
Так широко, так свободно и радостно петь,
Если бы не было с нами бойцов непреклонных,
Братьев, пришедших на помощь из русской земли.
Молот и серп начертали они на знаменах,
Алые звезды высоко над миром зажгли.
Великодушья, геройства и славы страница
В нашу историю вписана братской рукой.
Русского гнева размах с ураганом сравнится,
Русской любви широта — с полноводной рекой.
1 Людмил Стоянов — болгарский поэт.
745
Братская дружба приносит обильные всходы,
Непревзойденной сердечностью озарена.
Русскую правду познав, прозревают народы,
С ней возмужала и выросла наша страна.
Бдительным стражем вставая в родном небосводе,
Смотрят Балканские кряжи далеко вперед.
В дни потрясений суровых о нашем народе
Издавна думает русский великий народ.
Перевела В. Потапова.
☆
ЖОРЖИ АМАДУ1
СПАСИТЕЛЬНИЦА МИРА
1
Убийцы вновь оттачивают когти,
Готовят пушки, ружья, пулеметы,
Зловещий Трумэн атомною бомбой
Грозит стереть с лица земли свободу...
Но взор мы устремляем на тебя,
Советская земля!.. О да, мы знаем:
Бессмертна ты в веках, непобедима!
Живешь ты в сердце каждого из нас!
Твои пределы шире рубежей
Земель твоих, обильных и счастливых.
Народы мира — вот твои пределы
Безбрежные. Им нет конца и края.
Вчера ты защитила всех. Спасла
Ты всем нам жизнь, да, всем без исключенья,
И даже тем, кто на тебя сегодня
Поднять дерзает руку, как предатель.
Когда нас ночь позора покрывала
Своим плащом, когда кругом царили
Рыданья, стоны, ужас, злоба, смерть —
Ты подняла над миром свет надежды,
И этот свет был — кровь твоих детей!
И если мы живем еще, то жизнью
Обязаны тебе. И даже хлеб,
Что мы едим,— он твой. Ты за него
Тяжелою ценою заплатила
Мильонов жизней. И вода, что пьем мы, —
1 Жоржи Амаду — прогрессивный бразильский поэт и писатель.
746
Она твоя... Ее живой родник
Своим штыком открыла ты для нас.
Ты, сыновья твои, твои солдаты
Нам подарили жизнь и то «сегодня»,
Которым мы живем, и утро новой,
Прекрасной жизни, о которой грезим.
Советская земля! Ты — наша мать,
Сестра, любовь, спасительница мира!
2
В тревожный час угроз и клеветы
Прими привет от имени народов,
Вступивших в смертный бой с врагами жизни.
Владыки доллара, исчадья тьмы —
Наш общий враг.
Спешил я издалека
К тебе с приветом. Я принес его
Из мрака тюрем и из недр подполья,
От книг сожженных, от людей убитых,
Привет посмертный от людей, погибших
В борьбе за жизнь. Приветствую тебя
От имени мильонов бедняков
И белых, и мулатов, и индейцев,
От имени китайцев и от негров,
Униженных в Америке моей.
Вот что они сказать тебе велели:
«Страна надежды, знай: не наши руки
Нарушат мир твоих земель счастливых!
Не с наших баз воздушные убийцы
Поднимутся, неся с собою смерть.
И рук своих мы им не отдадим.
Мы сами завоюем честь и право
Располагать судьбой своей. Мы, руку
Подав тебе, пойдем с тобою вместе —
Ты нас навстречу счастью поведешь!» —
Так говорят, так мне сказать велят
Чилийцы и кубинцы, уругвайцы
И аргентинцы — люди всей Латинской
Америки, от Мексики горячей
До Патагонии... От них от всех
Тебе принес я пламенный привет,
О, наша мать — Советская земля,
Надежда мира и оплот вселенной!
Перевел Федор Кельи н.
☆
747
ЯКУБ КОЛАС
СОЛДАТАМ И ОФИЦЕРАМ СОВЕТСКОЙ
АРМИИ
Какою песней небывалой
Прославить вас, богатыри?
И слов моих и песен мало,
Скромны они, мои дары.
Вы — песня над родной землею
И выше вы любых похвал,
Вы — солнце над моей страною,
Отчизны радужный кристалл.
Вы в грозных битвах не устали
И, закаленные войной,
Румяным утром засияли,
Прекрасной юною весной.
Лишь ваши руки, ваши плечи
Все выдержать, снести могли.
Ваш ратный подвиг будет вечен,
Он — честь и слава всей земли.
Пред вашей волей, сильной, твердой,
Как лед на реках по весне,
Качнулись вражеские орды
И вспять пошли в дыму, в огне.
Так пусть же в вашем сердце львином
Не угасает жар святой!
Пусть к новым вас ведет вершинам
Великий Вождь страны родной!
Перевел с белорусского Андрей Кленов.
1949 г.
☆
748
А. ГОНЧАР
ГОРЫ ПОЮТ
(Рассказ)
1
Кончилась война, отгремели победные салюты. Дивизия
раскинулась лагерем в горах, в просторной альпийской до-
лине, окруженной скалами и лесами. Радостно затрубили
в небо полковые трубачи. Раскатисто зазвучало в межгорьях
энергичное ржание расседланных коней. Жизнь обретала
мирный тембр.
Полки дивизии расположились рядом, вытянувшись на
целые километры по краю котловины. На дне оврага выстрои-
лись длинной шеренгой многочисленные повозки и пушки. Их
колеса скрывались в буйной траве.
Старшины разошлись по окрестным горным селениям.
Возвращались, нагруженные различным инструментом, взятым
под расписки.
По всей долине развертывалось бурное строительство.
Возникли кузницы и мастерские. Весело застучали молотки.
Запели горячие пилы, вгрызаясь в душистое дерево.
Командиры под шнур размечали площадки для будущих
палаток. Было приказано строить легкие, временные палатки
шалашного типа: Но гвардейские архитекторы в порыве вдох^
новения вместо шалашей возводили настоящие дома, в кото-
рых можно было зимовать. Хотелось сделать все как следует,
капитально, хоть на день, но по-настоящему. Эго была не
простая работа: это был какой-то праздник созидания, все-
сильное виртуозное творчество изголодавшихся по труду рук.
Не лагерь, а стройный белый город рождался в долине на
глазах удивленных крестьян.
Крытые тесом, выбеленные известью, аккуратные поселки
подразделений вырастали на зеленом Т1лато не по дням, а по
часам. Каждый стремился проявить полностью свои довоен-
ные таланты.
Оказалось, что все умеют делать эти мудрые солдатские
руки! Уже загорелые косари в погонах идут по будущему
учебному плацу, ритмично поблескивая косами, с выражением
хмельного счастья в глазах. Уже офицер стал электриком,
сержант превратился в столяра, а снайпер — в художника-
декоратора. Уже тянут провод в палатки, уже роют криницы
по всему лагерю, уже, размахиваясь по-шахтерски; крошат
камень и утрамбовывают им линейки.
Несколько дней окружающие села ложились и вставали
под звуки трудовой симфонии, неустанно гремевшей в горах.
Наконец строительство закончилось. Старшины, идеально
наточив инструменты, отнесли их хозяевам.
749
Над лагерем взвился государственный флаг Советского
Союза.
Начались занятия по строгому расписанию. По сигналу —
на плац! По сигналу — с плаца. С песнями туда, с песнями
обратно. Сведенные в лагерь полки и разбросанные за лаге-
рем горные села привыкали жить по сигналу трубачей.
2
— Сегодня после вечерней поверки мы вместе с другими
подразделениями будем исполнять наш Государственный
гимн,— торжественно говорил старшина третьей стрелковой,
прохаживаясь перед строем роты в начищенных, словно лаки-
рованных, сапогах.— До сих пор мы пели поротно, а теперь
грянем всеми полками сразу. На правом фланге станет
оркестр, он будет для нас дирижером. Так вот, наша с вами
задача — завоевать по пению первенство, отличиться своими
голосами.
Старшина передохнул, вытер вспотевший лоб.
— Не забудьте, что слева у нас будет пулеметная; там
народ тоже горластый и давно спевшийся. У нас лучшие по-
казатели по тактике, а если тут осрамимся, то... — Старшина
горько махнул рукой, не закончив тирады; это означало, что
подобного он даже предполагать не хочет.
— О голосе, как об оружии, надо заботиться, — поучал
он дальше, грозно раздувая свои полные выбритые до блеска
щеки.— А у нас еще есть, к сожалению, такие люди, которых
это мало беспокоит. Я говорю о вас, рядовой Перейма и
ефрейтор Снежков. Вы думаете, я не заметил, куда вы шмыг-
нули после обеда? Опять к ручью бегали! Холодной роднико-
вой захотелось? Весь лагерь из бачков пьет, а они, видите ли,
не могут! В бачках вода для них неподходящая: в бачках
теплая, в бачки медики дезинфекцию набросали, аптекой, ви-
дите ли, отдает... с тем не считаются, что дезинфекцию в
бачки напускают для нашего с вами здоровья, против всяких
хвороб... Знать этого не хотят, идут в горы, пьют из ручьев,
а потом простужаются, хрипнут... Ты уже, наверно, хрипишь,
Снежков? Ну-ка, подай голос.
— Нет, не хриплю,— прозвучал звонкий ответ.
— А ты, Перейма?
— И я не хриплю,— прозвучало еще звонче.
Эти ответы как будто успокоили старшину. Но его все-
видящее око уже впивалось в глубину шеренг, кого-то на-
стойчиво искало и наконец нашло в самом дальнем ряду:
— Светличный!
- Я!
Маленький, круглолицый, симпатично курносый боец от
собственного «я!» покраснел до ушей.
750
— И ты тоже... От тебя, Светличный, я этого никак не
ожидал! Снайпер, комсомолец, голос лехмешевский— и вот
тебе, пожалуйста... Тоже махнул в горы!
—• Я не пить.
— Он бегал за цветами для нашей палатки,— вступились
за Светличного товарищи.
— Если так, тогда другое дело,— сразу подо’брел стар-
шина.— Я на твой голос, Светличный, возлагаю большие на-
дежды. Хотя согласно ранжиру тебе всегда приходится стоять
сзади, среди самых низкорослых, на этот раз я ранжир ломаю.
Ставлю тебя посредине роты, в самом центре. Потому что
есть у нас еще такие певуны, как, скажем, Загоруйко, для
него ноты — не закон, дисциплина голоса совсем расшатана...
Ни к кому не прислушивается, никого не признает, как только
начал, так и пошел и пошел себе напрямик... Всех заглушает.
Поэтому я решил так: поставлю Загоруйко рядом с тобой,
Светличный. Он будет равняться на твой голос. Слышишь,
Загоруйко? Чтоб не забегал вперед и не отставал, чтобы не
блуждал где-то вокруг да около... Прислушивайся к Светлич-
ному. Он будет, так сказать, корректировать твой песенный
огонь.
3
Виктору Светличному очень хотелось, чтобы его рота пела
лучше всех. И поэтому, очутившись вечером по воле стар-
шины в самом центре подразделения, он не шутя пригрозил
стоявшему рядом Загоруйко:
— Смотри мне, друг... Только зафальшивишь — ноги на-
чисто оттопчу!
Загоруйко — ростом выше Светличногр на целую го-
лову — добродушно улыбался и обещал своему маленькому
наставнику честно «тянуть за всеми».
Где-то в темноте уверенно откашливалась пулеметная, за-
ранее набираясь духу. Светличный воспринимал это откашли-
вание как личный вызов, как лукавую товарищескую угрозу,
и ему сейчас особенно хотелось перещеголять, перепеть пуле-
метную во что бы то ни стало.
Подразделения стояли, выстроившись перед лагерем в ли-
нию взводных колонн. Поверка уже закончилась, старшины
один за другим бегали с рапортами к дежурным. Было
слышно, что и в других полках звучат рапорты, то громкие,
четкие — поблизости, то едва слышные — на далеких, крайних
флангах.
Перед колоннами тяжело высились темные горы, достигая
вершинами звезд. Раскаленные 'за день скалы еще дышали
на бойцов нежным, ласковым теплом, а снизу от росистых
трав уже струилась терпкая, свежая прохлада.
751
И вот наконец рапорты затихли, подразделения насторо-
жились, как перед взлетом, и оркестр заиграл Государствен-
ный гимн. Долина подхватила его сразу тысячами голо-
сов, запела от края до края. Мелодия, быстро разрастаясь и
набирая силу, со сказочной стремительностью разворачивалась
в могучее гармоничное море.
Некоторое время Светличный еще помнил приказ стар-
шины, еще прислушивался к Загоруйко, еще ревниво сравни-
вал голоса своих с голосами соседей-пулеметчиков. Но это
длилось недолго. Продолжая петь, распаляясь внутренним
огнем песни, он постепенно терял контроль над собой и дру-
гими, песня все больше втягивала его в себя, и он сам стано-
вился как бы ее частицей.
Каждой своей клеточкой чувствовал, как растет, подни-
мается куда-то, насквозь пронизанный током необычайной
энергии, завороженный мощной красотой пения. Казалось, он
уже не поет, а песня льется сама, выражая его мысли и чув-
ства о самом себе, о своих близких, о том далеком и самом
дорогом в жизни, что зовется Родиной. Песня была способна
вместить в себя все. Ритм могучего похода, суровое величие
борьбы, счастье победы, властные фанфары солнечного буду-
щего — все зазвучало в ней. Все, чем он жил, проявилось, за-
звенело, превратилось в мажорную музыку. Он пел себя, свою
молодую жизнь, расцветшую в окопах и маршах. Ведь это
она, его жизнь, уже воплотилась в музыку, приобрела силу
песни, превратилась в гимн!..
Он знал, что сейчас, во время поверки, его песня звучит
не только здесь, в этом высоком горном лагере. Она сейчас
всюду, везде... На севере и на юге, во всех странах, где ныне
стоят лагерями советские полки, гремят в этот вечерний час
величественные хоры победителей. Словно сторожевые посты
Отчизны, перекликаются они между собой через горы и через
долы, сверяют свои сердца по сигналу гордой музыки, по
паролю державной песни. Светличный уже ясно слышал эти
далекие братские хоры, гремящие из-за горизонта золотыми
громами. Он пел для них и вместе с ними, чувствуя себя за-
певалой всего мира.
В самом деле, разве он был сейчас тем маленьким снай-
пером, который до сих пор не привык еще бросать окурки в
лагерные урны? Старшина, наверно, не узнал бы его в этот
момент.
Светличный не помнил сейчас ни о Загоруйко, ни о со-
пернице-пулеметной, ибо они уже не существовали, исчезли,
как шум отдельных деревьев исчезает в шуме большого леса.
Среди скал бушевало единое горячее половодье музыки, за-
бираясь в самые глубокие ущелья, перекатываясь по гулким
долинам, утверждая себя повсюду.
А когда все улеглось и старшины уже разводили подраз-
752
деления по палаткам, Светличному вдруг показалось, что
окружающие горы продолжают петь.
— Молодцы! Пели прекрасно,— говорил старшина, обходя
перед сном палатки.
— А как я сегодня? — обратился к нему Загоруйко,
толкая Светличного в бок; они лежали рядом на общих
нарах.
— Ты, Загоруйко... О тебе пусть Светличный ска-
жет.
— Что тут говорить! — засмеялся Светличный. — По-
моему, очень хорошо. Собственно, я... не слыхал. Ни его не
слыхал, ни себя.
— Кого же вы слышали в таком случае?
— Кого?.. Всех!
Против ожидания эта откровенность ничуть не удивила
старшину.
— Вы поверите, — вдруг признался и он бойцам, — со
мной тоже что-то творилось... Как вступил в песню, как взяло
меня за душу... Про все забыл. В чистом виде... Ну, спите,
ребятки.
Светличный долго не мог уснуть. В ушах еще зве-
нели могучие ритмы, нервная дрожь пронизывала его воз-
бужденное тело. Видел через открытую дверь, как темные
горы постепенно окутываются низовыми белыми тума-
нами.
Прислушивался.
Опять казалось, что горы чуть слышно поют.
Эхо или действительно так?
4
В последующие вечера он убедился, что действительно так.
Как после выяснилось, торжественная песня полков была
слышна далеко за границами лагеря. Все окружающие горные
селения, низовые и вершинные, уже хорошо знали время по-
верки, время большого пения. В этот час местные жители
целыми семьями выходили на свои веранды. Выключали
радио, останавливали патефоны. Стояли, прислушиваясь к
межгорьям, словно к грандиозным репродукторам, ожидая
первых звуков военного оркестра.
И когда полки начинали исполнять гимн, когда высокое
поющее плато словно выплывало на волнах/мелодии из бар-
хатной синевы горного вечера, многочисленные разбросанные
в горах слушатели постепенно и сами становились певцами.
Девушки каким-то образом раздобыли в лагере ноты и раз-
множали их от руки.
С каждым вечером все больше и больше молодых голо-
сов, мужских и женских, вплеталось в единую симфонию.
48 За нашу Советскую Родину 753
Вначале не совсем ладно, на первых порах вполголоса, а по-
том все увереннее, все громче.
И даже после того, как дивизия снялась и ушла в другие
края, навсегда оставив свой аккуратный альпийский лагерь
с его палатками и клумбами, с криницами и дорожками,—
даже после этого ничего здесь не исчезло, ничто не забылось.
В привычный час вечерней поверки горы начинали петь.
☆
С. БАБАЕВСКИЙ
НА ПАРАДЕ ТАНКИСТОВ
(Из романа «Кавалер Золотой Звезды»)
Бабаевский Семен Петрович (род. в 1899 г.) —
советский писатель. Роман „Кавалер Золотой
Звезды" показывает социалистическую жизнь
и героический самоотверженный труд колхоз-
ников на Кубани в послевоенный период.
В напечатанном отрывке рассказано о при-
езде одного из главных героев романа Героя
Советского Союза Сергея Тутарпнова из кол-
хоза в танковую часть, в которой он был во
время Великой Отечественной войны, и его
участии в параде на Красной площади в „День
танкистов".
Машина пронеслась мимо часового, стоявшего под пару-
синовым грибком, и остановилась возле высокой квадратной
палатки. Сергей подбежал к раскрытым дверям и увидел
генерала — знакомое лицо, добрую улыбку и веселые серые
глаза. Ему казалось, что это было продолжение светлого
сна, виденного им в вагоне, и он разволновался еще сильнее,
приложил дрожащую руку к козырьку, нечаянно сдвинул фу-
ражку и, стараясь казаться спокойным, ловко щелкнул каб-
луками.
— Разрешите, товарищ генерал!
— А! Тутаринов! Заходи, заходи!
Генерал обнял Сергея, положил руку на его плечо и
смотрел на смуглое, до черноты загорелое лицо офицера с та-
кой радостной улыбкой, с какой может смотреть только отец
на сына, встретив его после долгой разлуки. За четыре года
войны многие молодые офицеры так же, как и Тутаринов, вы-
росли на его глазах, не один из них так же, как и Тутаринов,
отличился в боях и прошел тяжелую дорогу от Сталинграда
до Берлина. Опытный боевой генерал, прошедший путь от ря-
дового бойца до командира гвардейской дивизии, умел со
всеми подчиненными быть одинаково требовательным, стро-
754
гим, одинаково ласковым и внимательным, и никто в дивизии
не мог даже и подумать, что этот чернолицый юноша из гор-
ной казачьей станицы был у него на особом счету и что к
нему генерал питал по-настоящему отцовскую любовь. Еще
под Сталинградом, после многодневных и кровопролитных
боев, генерал высоко оценил умение, находчивость и храбрость
никому еще не известного в дивизии старшего сержанта Тута-
ринова. Тогда же он представил Сергея к званию Героя Совет-
ского Союза и подписал представление о производстве в офи-
церы. Прославленный механик-водитель был вызван в штаб.
Генерал беседовал с ним долго и запросто, сидя в землянке.
Ему понравились смелые суждения Сергея о войне, о танковой
атаке, о внезапности ночного налета... Вернулся Сергей в свой
батальон командиром танка. И хотя после этого памятного
разговора их отношения и не вышли за рамки обычной армей-
ской субординации, однако с тех пор между ними протянулась
невидимая, но крепко связавшая их нить сердечной дружбы и
взаимного уважения. Генерал постоянно интересовался жизнью
и боевыми делами своего молодого офицера, а Сергей, где бы
ни находился, в каком бы жарком сражении ни участвовал,
всегда думал о генерале, и одно желание наполняло его
сердце — делать все так, чтобы командир дивизии был дово-
лен. Давая согласие на увольнение Сергея из армии, генерал
думал о том, что такой офицер, как Тутаринов, там, в кубан-
ской станице, теперь, пожалуй, нужнее, нежели в дивизии. Пе-
ред отъездом Сергея генерал вызвал его к себе, и они, вспо-
миная прошедшее и разговаривая о будущем, просидели
весь вечер. Генерал говорил о пятилетием плане страны,
о том, чем заняться Сергею дома... Многое, конечно, из того,
за что так горячо брался Сергей, в частности составление
пятилетнего плана станицы, делалось им по совету гене-
рала.
— А вот ты теперь каков! —сказал генерал.— Совсем по-
чернел под кубанским солнцем... Ну, как твои дела? Как по-
живают отец и мать? А мне ночью из Управления позвонили о
тебе. Да ты чего же стоишь? Садись, теперь ты у меня гость!
Признаться, Тутаринов, я жалел, что дал согласие на твое
увольнение из армии... Да ты садись.
Сергей присел на край стула.
— А я вот увидел следы гусениц,— заговорил Сергей,—
услышал гул моторов, увидел палатки, вас... и хочется мне
попроситься снова к вам...
— Зачем же проситься? — Генерал сел рядом.— Про-
ситься не надо. Когда будет нужно, я и сам тебя позову. Вот
как сейчас.
— Разве это вы меня вызвали?
— Не я, но по моей просьбе,— с улыбкой ответил генерал.
Сергей хотел что-то сказать и по привычке снова встал.
48*
755
— Сиди, сиди, чего ты вскакиваешь! Ну, расскажи, как
ты там дома постоял за честь нашей гвардии? Чем зани-
мался?— Генерал опять положил руку на его плечо.— Не же-
нился?
— Не успел.
— Жаль! Ну, ничего, это еще успеешь. А как жизнь в
станице? Что там делают демобилизованные?
Он расспрашивал с таким искренним участием, что Сергей
вдруг увидел рядом с собой не только своего любимого гене-
рала с такой же Золотой Звездой на груди, как и у него, но и
самого близкого человека, и то различие в воинском звании,
о котором Сергей никогда не забывал, теперь куда-то исчезло.
Сергей рассказывал все подробно, как обычно рассказывают
задушевному другу: и о пятилетием плане Усть-Невинской, и
о поездке в Пятигорск и в Ставрополь, и о Семене Гонча-
ренко, и о том, как сплавляли лес, и о разговоре с Бойченко.
Не умолчал также и о предложении, которое сделал ему Бой-
ченко.
— Предложение, на мой взгляд, очень лестное,— сказал
генерал.— И что же ты ответил? Дал согласие?
— Нет. Я сказал, что подумаю.— Сергей посмотрел на
генерала. — Вы меня знаете, может быть, даже лучше, чем мой
отец... Посоветуйте, как мне быть? Соглашаться?
Генерал задумался, достал коробку папирос, угостил Сер-
гея и закурил сам. Некоторое время они сидели молча.
— Район большой?
— Не очень. На Кубани такой район считается средним.
Две МТС, три совхоза.
— Направление хозяйства?
— Хлеб и животноводство. Развиты также огородничество
и садоводство. Особенно в предгорной части района.
— Право, не знаю, что тебе и посоветовать,— сказал гене-
рал и внимательно посмотрел Сергею в глаза.— А как ты сам
на это смотришь?
— Вам скажу правду... Вначале, когда приехал в ста-
ницу, мне хотелось только помочь местным работникам. Пом-
ните, вы тоже об этом мне говорили. И я помогал, как мог.
Теперь же мне кажется, что одной помощи мало, и у меня
есть желание попробовать свои силы на большем, но боязно...
А что если не справлюсь? Вот чего я боюсь. Помогать и одно-
временно оставаться временным гостем — одно дело, а стать
хозяином района — совсем другое... И вот я не знаю, как мне
быть. Хотел бы услышать, что вы скажете...
— В этом деле, как ты знаешь, я советчик плохой,— ска-
зал генерал.— Как я понимаю, быть председателем райиспол-
кома куда труднее, нежели, скажем, вести в -бой танк. Долж-
ность эта и почетная и ответственная. Если приравнять ее к
воинским званиям, то ты должен запять генеральский пост.
756
Да, генеральский! А это ко многому обязывает.— Генерал
встал, подошел к дверям, заслонив своей коренастой фигурой
весь просвет, отчего в палатке стало темнее.— Да, трудно
сказать что-либо определенное.— Он снова сел рядом с Сер-
геем.— Знаешь что, Сережа, без моего совета и наставления
домой ты не уедешь. Давай покамест отложим этот разговор.
Посоветуемся с начальником политотдела, он сам в прошлом
председатель облисполкома и в этих делах хорошо разби-
рается... Тогда и решим. Теперь же поговорим о другом. Скоро
наш праздник. Партия и правительство высоко оценили
заслуги нашей дивизии перед Родиной. Нам предоставлена
великая честь — пройти в этот день боевым маршем по Крас-
ной площади... Ты у нас нынче почетный гость, и я хотел бы
знать, где ты пожелаешь быть в этот торжественный час —
на гостевых трибунах или с нами на марше?
— С вами,— не задумываясь, сказал Сергей и встал.
— Я так и думал... Тогда готовься, поведешь машину.
«Готовься, поведешь машину...» Кажется, эти слова были
сказаны просто и с дружеским участием, но для Сергея они
прозвучали, как приказ, и он уже не мог сидеть. Быстро опра-
вив гимнастерку под ремнем, он выпрямился и стоял перед ге-
нералом по всем правилам устава—так, как не один раз
приходилось ему стоять во время войны.
— Есть — готовить машину! — громко сказал он. — Раз-
решите итти?
— Погоди,— проговорил генерал.— После марша поедем
со мной на дачу. А теперь иди и передай мое приказание
командиру батальона. Они стоят тут рядом.
В свой батальон Сергей пришел в середине дня. В лесу
было душно. На поляне двумя рядами стояли палатки, между
ними темнели расчищенные в траве дорожки. В сторонке, под
широким покровом веток, выстроились поротно танки... Они
были укрыты чехлами, нагретый на солнце брезент плотно
облегал броню, ствол пушки и опускался до земли. Батальон
обедал, в лагере было шумно, гремели котелки, алюминиевая
посуда. Сергей направился в офицерскую столовую, белевшую
столиками в зелени деревьев. Незаметно подошел к крайнему
столику и, улыбаясь, стал во фронт перед старшим лейтенантом
Кравцовым — командиром своей роты... Что тут потом было!
Кравцов вскочил, опрокинул стул, подбежал к Сергею, и два
друга обнялись. Со всех сторон понеслись веселые голоса:
— Сережа! Здорово!
— Тутаринов явился!
— Откуда?
— Тащи его к столу!
— Сережа, какими ветрами?
Многие офицеры перестали есть и обступили нежданного
гостя. Пожимали ему руку, каждый приглашал к своему столу,
757
попросив официантку, чтобы та захватила лишнюю кружку
пива. Сергей только радостно улыбался и не знал, кому же
отдать предпочтение, с кем сесть обедать,— все, кто его звал
к себе, были его старые друзья, и с каждым из них Сергею
хотелось посидеть за столом.
— Л мы сядем все вместе! — сказал Кравцов.— Сдвинуть
столы!
Вокруг столов, сдвинутых один к другому, уселась шум-
ная компания молодых людей. Полилось в стаканы пиво,
только что вынутое из ледника. Говорили все разом, и Сергей,
глядя на знакомые лица, не поспевал отвечать на вопросы.
Ему было весело, но не верилось, что он снова в кругу своих
фронтовых друзей. Молоденькая официантка, недавно посту-
пившая на работу в столовую, обслуживая столы, то и дело
посматривала на Сергея, не понимая, кто этот чернолицый
офицер и почему ему оказана такая радушная встреча.
— Кто это к йам приехал? — шопотом спросила она у
повара, принимая вторые блюда.
— Да Сережка Тутаринов. Наш герой!
После обеда Сергей и Кравцов прошли по лагерю. Сергей
рассказал о беседе с генералом, о том, что ему приказано го-
товить машину к боевому маршу.
— Я рад за тебя, Сережа!— сказал Кравцов.— Это будет
исторический марш, а как мы к нему готовимся, если бы ты
знал!.. Командиру батальона ты представился? Комбат у нас
новый. Майор. А Гребенников уже в академии. Пойдем
к майору, пусть он на тебя посмотрит.
— Ну, как мой танк? — по дороге в штаб спросил Сергей.
— В порядке,— с улыбкой ответил Кравцов.— Экипаж на
нем весь новый. Молодежь, недавние курсанты.
Возвращаясь от комбата, они направились к танкам. Свою
машину Сергей узнал издали по каким-то одному ему извест-
ным приметам. Танк был раскрыт, сложенный брезент белел
под деревом. У лобовой брони, завидев старшего лейтенанта,
выстроился экипаж — молодые, незнакомые Сергею парни в
замасленных комбинезонах. Подавая команду «Смирно», коре-
настый, с круглым лицом, сержант выскочил вперед и сбив-
чиво, еще неокрепшим голосом отрапортовал подходившим
офицерам. \
— Вольно! — сказал Кравцов и обратился к сержанту: —
Командиром вашего танка временно назначен гвардии млад-
ший лейтенант Тутаринов... Для сведения экипажа: Герой
Советского Союза Тутаринов совсем еще недавно был коман-
диром этого же танка.— Кравцов обратился к Сергею: — Ну,
знакомься с экипажем, а я займусь своими делами.— И ушел.
Знакомство продолжалось недолго. Сергей узнал фамилии
и имена всех членов экипажа и спросил:
— Кубанцы среди вас есть?
758
— Есть один! — крикнул белобрысый паренек.— Младший
сержант Чикильдин.
— Из какой станицы?
— Беломечетинской!
— Значит, мой сосед.
Сергей не спеша обошел вокруг танка, похлопал ладонью
теплую, досуха вытертую броню, посмотрел на знакомую, уже
застаревшую царапину на башне — узкий осколочный след на
металле почернел и был похож на восклицательный знак. Вни-
мательно осмотрел гусеницы, тоже чистые, протертые тряпкой,
опорные катки, поцарапал ногтем резиновые бандажи. За ним
молча шли танкисты.
— Ну, как, ребята, надежный у вас дом?— спросил Сергей.
— Домишко ничего, подходящий,— за всех ответил
Бурцев.
— Снаружи он у вас чистенький, а посмотрим, как он
выглядит внутри.
Сергей поставил ногу на лобовую броню танка и проворно
спустился в передний люк... Ему показалось, что он еще
никогда с такой легкостью не влезал в это узкое окно. Внутри
танка пахло знакомой, но давно уже остывшей пороховой
гарью. Усевшись в кресло водителя, Сергей . сразу ощутил
приятный покой во всем теле. Все, к чему он прикасался, на
что смотрел, было так знакомо и привычно, как только бывают
знакомы и привычны вещи в хорошо обжитой комнате. Руки
сами потянулись к рычагам управления, а левая нога уже
давно стояла на педали. Сергей улыбнулся... Сколько же не
часов, а суток провел он, когда был водителем, вот так, не
снимая коченеющих рук с рычагов и не отрывая ног от педа-
лей!.. «А ну, отвечай,— негромко заговорил он, обращаясь к
танку.— Как ты тут поживаешь без меня? Здоров ли ты? Все
ли у тебя в порядке?» — и левая рука потянулась к стартеру.
Танк, точно и в самом деле услышал знакомый голос своего
старого хозяина, встрепенулся, ответил мгновенно — и таким
оглушительным рокотом, что задрожала земля и с ближнего
дерева упали оранжево-желтые листья. Сергей прогревал мотор
и внимательно вслушивался в ровное, учащенное биение
огромного сердца машины... Когда мотор умолк и наступила
тишина, а в ушах еще звенело, Сергей обернулся и только сей-
час заметил, что все члены экипажа сидели на своих местах.
— Ну, как? — с гордой улыбкой на широком лице спро-
сил Бурцев.
— Ничего, — сдержанно ответил Сергей. — Узнал по
голосу.
— Гвардии младший лейтенант,— обратился к Сергею
Чикильдин, сидевший на месте радиста-пулеметчика.— Разре-
шите спросить. На этом танке вы получили героя?
759
— Нет, не на этом,— ответил Сергей и задумался.— Та
машина сгорела под Сталинградом. Экипаж уцелел, а танк
погиб. Да, это был выдающийся танк. За свой короткий век
он много горя наделал немцам. А за время войны мне приш-
лось сменить не одного стального коня... Но, я понимаю, вас
интересует именно этот танк. Его я получил уже в Польше,
новенький, только что прибывший с Урала. На нем побывал
и в Германии, на нем проезжал по улицам столицы Чехосло-
вакии... Так что и эта машина тоже бывалая.— Сергей
посмотрел на строгие лица танкистов.— Подсаживайтесь по-
ближе, я расскажу вам, по каким военным дорогам прошел
уже ваш танк...
Незаметно пролетело время в лесном лагере, и наступило
утро восьмого сентября... В жарком пламени вставало солнце
над далекими корпусами. Сергей вел свой танк в головной
походной заставе. В узкой щели перископа темнела гладь
шоссе, мелькали и блестели зубчатые пояса гусениц передних
танков, кружился сизый дымок у выхлопных труб, легко и, ка-
залось, бесшумно катились по асфальту мотоциклы, а на их
седлах — чуть согнутые фигуры водителей. Вся дивизия, как
гибкий, воедино собранный организм, гремящим потоком устре-
милась к столице, запрудила людную, залитую солнцем и по-
праздничному убранную улицу Горького и замерла у пред-
дверий Красной площади... Сергей вылез из танка. Улица на-
поминала конвейер гигантского завода, и во всю длину ее,
сколько видел глаз, в три ряда стояли стволом к стволу и
средние и мощные танки, и быстроходные транспортеры с пу-
леметчиками, и самоходные зенитные установки, и тяжелая
самоходная артиллерия с толстыми хоботами, и автомашины
с мотопехотой, и мотоциклы, и «катюши» под зеленым брезен-
том... А сколько здесь собралось гостей! Повсюду мелькали
пестрые цвета праздничной одежды. Там пожилой мужчина о
чем-то разговаривал с офицером, там толпа окружила артил-
леристов, там девушки с веселыми, смеющимися лицами да-
рили танкистам цветы и ласковые улыбки, и в глазах всех
людей Сергей видел и радость и удивление... «Так вот чем мы
богаты и всесильны»,— точно говорили их восторженные
взгляды. «Нет, нет,— думал Сергей,— это не гости явились к
нам, а хозяева всего, что я вижу на обширной московской
улице, и пришли они сюда, чтобы еще раз посмотреть на сде-
ланное их же руками оружие и чтобы взглянуть в лица тем,
кто прошел с этим оружием такой беспримерный путь...» Он
задумался и не заметил, как к нему подошли девушки. Одна
из них, самая бойкая, с цветами в руках, легко взобралась на
лобовую броню танка и обняла Сергея. Она была так похожа
на кубанскую возницу Ирину, что Сергей невольно удержал
ее руку и уже хотел было крикнуть: «Иринушка, и ты здесь!»
А девушка, смущенная и тем пристальным взглядом танкиста-
760
героя, которым он посмотрел на нее, и еще более тем, что он
задержал ее мягкую маленькую руку в своей крепкой, твердой
ладони, покраснела и, не зная, что ей делать, спрыгнула на
землю и уже боялась взглянуть на Сергея.
— Милые девушки...— сказал Сергей и не успел за-
кончить...
Где-то в головной части колонны раздалась команда: «По
местам!» — и покатилось вдоль улицы на разных голосах мно-
гократное, как эхо в ущелье, протяжное, слитое в одно слово:
«По-о-ме-ста-а-а-м!» Инстинктивно Сергей посмотрел на часы.
Было без десяти пять. Не раздумывая, точно желая показать
безупречность тренировки, он одним прыжком очутился в
танке, коротким, но строгим взглядом посмотрел на членов
экипажа, бросил Бурцеву цветы, захлопнул люк и в ту же
минуту забыл и о девушках, и о цветах. Он нажал кнопку
стартера, мотор сердито взвыл, но вскоре успокоился. Припа-
дая к перископу, Сергей видел, как заблестели гусеницы пе-
редних танков. Отпустил педаль, и танк плавно покатился по
мягкому, нагретому асфальту... Весь конвейер вздрогнул и
загремел, и навстречу Красной площади понеслась мощная
музыка моторов, ритмичный лязг и грохот железа,— до боли
в сердце радостные звуки знакомой поступи машин!.. Впереди
мчалась командирская машина. По обе ее стороны, как ка-
теры вокруг линкора, катились мотоциклы, бронетранспор-
теры. Генерал стоял в открытом люке. У него в руках — гвар-
дейское знамя, ветер раскинул алый шелк, и портрет Ленина
поднялся над головой генерала... Сергей пригнулся к рычагам,
уперся лбом в броню и, припав к перископу, не выпускал из
виду пламеневшее гвардейское знамя, силуэт Ленина на
шелку. Когда подумал, что пройдет еще одна минута и он
увидит Сталина,— тело его точно слилось с машиной, сердце
забилось учащенно, а в ушах с необыкновенной силой загре-
мела стоголосая музыка моторов. А в перископе уже лежала
вся Красная площадь, необычайно торжественная и строгая в
своем праздничном убранстве. Мимо мавзолея проносились
танки, трепетало на ветру, как пламя, гвардейское знамя, и
Сергей увидел на мраморной трибуне товарища Сталина с под-
нятой рукой. В этот миг ему хотелось остановить танк, открыть
люк, но колонна машин с лязгом и рокотом неудержимо кати-
лась вперед. Его танк шел с замедленной скоростью, а ему
казалось, что он летел с невероятной быстротой и, чем ближе
он подходил, тем настойчивее вправо отходил мавзолей, а пло-
щадь суживалась и становилась короче. Теперь уже Сергей ви-
дел только Спасскую башню, но сознание само говорило ему,
что в эту минуту он проезжает мимо мавзолея, и он всем те-
лом, сквозь броню, чувствовал на себе взгляд Сталина и перед
его глазами стоял живой и любимый образ вождя. А в пери-
скопе вправо уходила Спасская башня, впереди лежало Лоб-
75/
ное место в алых стягах, и вдали белой террасой выступала
набережная... Минута счастья! Как же ты радостна и коротка!
На второй день вечером Сергей гостил у генерала.
— Ну, кубанец,— с улыбкой спросил генерал,— видел
товарища Сталина?
— Видел, но мы слишком быстро ехали,— ответил Сер-
гей.— Мне казалось, что мы неслись на полных скоростях, так,
как, помните, прорывались к Праге.
— А мне казалось,— продолжая улыбаться, сказал гене-
рал,— что мы ехали в самый раз.
Они сидели на веранде, обращенной к лесу. Тишина ца-
рила вокруг. За оранжево-зелеными верхушками деревьев
догорал закат.
— Ну, Сережа, я разговаривал с начальником полит-
отдела... Благословляю тебя на пост председателя райиспол-
кома. Только вот что я тебе скажу на прощанье. Ты вступаешь
в новую и нелегкую жизнь, и тут одной старой славой не про-
живешь — об этом никогда не надо забывать. Теперь тебе
надлежит свою военную славу ежедневно обновлять в труде,
чтобы она у тебя не потускнела и чтобы не появилась на ней
ржавчина, а проще сказать — зазнайство. Бойся этого, как
огня. Обычно говорят, что правительственные награды, укра-
шающие грудь воина, есть зеркало его души,— это, пожалуй,
верно. Но в этом душевном зеркале люди видят только наше
прошлое и настоящее, а будущее еще должно отразиться в на-
ших делах,— независимо от того, где и чем мы будем зани-
маться: будем ли мы воевать, или строить!.. И вот, Сережа,
от всей души желаю тебе, как сыну родному, чтобы через год
или два на твоей груди рядом с наградами за военные под-
виги появился бы орден за подвиги трудовые... Ну, мы еще об
этом поговорим. Будешь покидать Москву, заезжай ко мне
проститься, и тогда я подробно скажу, что я думаю о твоей
будущей работе на посту председателя райисполкома. А сей-
час пойдем к гостям. Нас ждут.
Утром Сергей послал депутату Бойченко в Ставрополь
телеграмму: «Согласен дома буду двадцатого Тутаринов».
1948 г.
☆
762
СЕМЕН ГУДЗЕНКО
ДОРОГА К ПОДВИГУ
(Из поэмы «Дальний гарнизон»)
Поэма советского поэта Семена Петровича
Гудзенко (род. в 1922 г.) „Дальний гарнизон",
отрывок из которой напечатан в книге, расска-
зывает о жизни воинов Советской Армии в дни
мира. Она показывает, как сталинские солдаты,
несущие службу в Туркестану, оттачивают свое
боевое мастерство, бдительно охраняют сози-
дательный труд нашего народа, строящего ком-
мунизм.
Пока еще
на Карпатах,
на западе нашей страны,
на горных заставах
к солдатам
приходят высокие сны;
пока еще
в Туркестане,
в районе сыпучих песков,
пехота по горну не встанет
с шинелей и вещмешков —
светило восходит на Дальнем.
На радость дневальным идет,
искрясь,
по казарменным спальням,
/ на запад,
на запад,
вперед
к Восточной Сибири,
к Уралу,
к Поволжью,
к Донским берегам.
И так оно, мало-помалу,
проходит по всем округам.
Проходит,
проводит побудку
в стране от Днестра до Курил.
И Сталин короткую трубку
на фото в углу
закурил.
Дневальный задумался глядя.
И взор посветлел, потеплел:
— Все ночи он с нами в наряде!
А сколько без этого дел?!
763
...Творец Сталинградской победы
и двадцатилетний солдат,
храня Коммунизма рассветы,
на главных участках стоят!
— Подъем! —
безотказное слово.
И солнце уже в небесах.
И все начинается снова
у нас в туркестанских песках!
И на
знаменитых знаменах,
и на
знаменитых стволах;
и на
непривычно зеленых
в пустыне
колхозных полях;
и на
знаменитых заводах,
где только что выдан металл;
на стеклах умытых,
на водах,
которые рвутся в канал;
и на
убеленной вершине —
весеннего
солнца
лучи!
И зорю играют в пустыне
полков боевых трубачи.
Трубят под безоблачным небом,
где только сейчас рассвело,
где за ночь пехоту, как снегом,
обильным песком замело,
где только улегся «афганец»,
солдата в песках схоронив.
Но двинул солдат сапогами,
чихнул —
и попрежнему жив!
И к маршу готов без отсрочки,
и только с ухмылкой ворчит,
что весь аж до нижней сорочки,
как сахар толченый, хрустит.
764
Смеется:
— Я за ночь гостинца
припас для чаевников, друг!
И снова шинель пехотинца
в спасательный скатана круг:
она и от снега спасала,
спасла от сыпучих песков.
...Под ней высекало кресало
искру для бивачных костров.
На ней, заслоняя собою,
четыре окопных дружка —
несли мы зовущего к бою,
израненного политрука.
И ночью в минуты привала
над черной германской рекой,
как мать, нас шинель согревала,
как мать, приносила покой.
Писалось на ней заявленье:
«Навеки считайте меня...».
В шинели мое поколенье
вернулось домой из огня.
О, шитая ладно и просто,
ты в самую пору бойцу,
ты только бесстрашным по росту
и только бессмертным к лицу!
Отечеством призванный, воин!
В стрелковый придя батальон,
будь серой шинели достоин
и алых достоин погон!
...Играет трубач построенье,
по взводу равняется взвод.
Такое у всех настроенье,
что самое время в поход...
Пора!
За спиною граница —
под утренней дымкой ручей.
Уходит домой вереница
приземистых арттягачей.
Цепями полязгав на спуске,
плывут’ по барханам в пыли
машины при полной нагрузке
легонечко, как корабли.
765
И двинулись роты...
Но с ходу
«афганец» ударил с высот,
где он караулил пехоту,
готовую выйти в поход.
Он ночью провел уже поиск,
хозяйничал у рубежа —
солдат засыпая по пояс,
глаза часовым пороша.
Он между хребтов, как в туннеле,
спрессованный,
сжатый с боков,
накапливался недели —
и вырвался из оков.
И двинул пески навесные,
рванул на себя зыбуны.
Пошли они злые,
шальные —
да так, что уже не видны
друг другу в шеренге солдаты,
да так, что хоть наземь ложись.
— Ох, будет работка, ребята!
Начнется веселая жизнь.
Эй, Зыков! Ты жив? Страшновато?
— Живем ничего, старшина!
— И правильно^ парень! Солдата
не свалит такая волна.
Ты голову, друг, поупрямей
нагни и шагай напролом,
буран разгребая руками,
как бурную речку веслом!
Зажмурься — и жми, пехотинец,
да так, чтоб верхом не догнать!
Крепчает,
крепчает
«афганец».
Ну, кто мог заранее знать,
что встретится полк на походе
с песчаным бураном шальным,
что трудно придется пехоте,
не легче орудьям стальным,
что будет казаться прогулкой
вчерашний нелегкий бросок,
766
что ветер, как в парусе, гулкий
вокруг взбаламутит песок.
И ты по колесному визгу
поймешь:
— У соседей беда!
Застряло орудие близко —
и надо пробиться туда!
А там,
за песчаной стеною,
две силы, сшибаясь, гудят:
— За мной, туркестанцы!
За мною! —
кричит батарейцам комбат.
(Так было над Волгой когда-то
в степи, что от снега бела,
железная воля комбата
в пургу батарею вела —
ни стонов,
ни вздохов,
ни вскриков.
Над каждым движением власть!)
— Солдат я,—
сказал себе Зыков,
плечом к колесу привалясь.
— Солдат я! —
два гордые слова
сказал туркестанец себе.
И пушка подвинута снова
к накатанной узкой тропе.
И парень впервые доволен,
как дома, тяжелым трудом.
...Стоит у обочины воин,
идут тягачи напролом.
Идет напролом по пустыне
Берлинский прославленный полк.
Под этим же стягом
в Берлине
он с честью свой выполнил долг.
Под этим Же стягом Россия,
великая Родина-мать,
его собирала,
растила,
учила врагов побеждать!
767
Под Ленинско-Сталинским стягом
он встал в приграничье страны,
к стремительным контратакам
готовый, как в годы войны.
Есть в мирной учебе солдата
ключи к героизму в бою.
Ты сам начинал так когда-то
под Брестом дорогу свою —
из роты учебной, где в муках
был собран впервые затвор,
где ты разобрался в науках,
откуда ушел на простор;
где ползал травою примятой,
на росном весеннем лугу,
где ты полновесной гранатой
учился владеть на бегу.
...Мы опытней стали и старше,
уже серебрятся виски,
но наши учебные марши,
«атаки»,
«прорывы»,
броски,
как школьные дни, незабвенны.
И ты благодарен был им,
когда на переднем у Вены
пополз под огнем проливным.
Азы героизма —
в учебе:
и в преодоленном песке,
и в первом стрелковом окопе,
и в первом пластунском ползке,
и в первом полете под тучи,
и в первой прицельной стрельбе.
Комзвода!
Ты мужеству учишь!
Бойцы подражают тебе!
Да здравствует подвиг бессмертный
и к подвигу верный маршрут:
учителя труд беспримерный,
солдат ученический труд!
1950 г.
☆
768
А. ТВАРДОВСКИЙ
ПЕСНЯ О ПЕХОТЕ
(Из поэмы «Василий Теркин»)
Любят летчиков у нас,
Конники в почете.
Обратитесь, просим вас,
К матушке пехоте.
Пусть тот конник на коне,
Летчик в самолете,
И, однако, на войне
Первый ряд — пехоте.
Пусть танкист красив собой
И горяч в работе,
А ведешь машину в бой,—
Поклонись пехоте.
Пусть форсист артиллерист
В боевом расчете,
Отстрелялся — не гордись,
Дела суть — в пехоте.
Обойдите всех подряд,
Лучше не найдете.
Обратите нежный взгляд,
Девушки, к пехоте.
Полюбите молодца,
Сердце подарите.
До победного конца,
Верно полюбите.
☆
МАРШ ТАНКИСТОВ
Броня крепка и танки наши быстры,
И наши люди мужества полны.
Громят врагов советские танкисты,
Своей великой Родины сыны.
Припев:
Гремя огнем, сверкая блеском стали,
Идут машины в яростный поход.
Нас в грозный бой послал товарищ Сталин,
Любимый маршал смело в бой ведет.
49 За нашу Советскую Родину
769
Заводов труд и труд колхозных пашен
Мы защитим, страну свою храня,
Ударной силой орудийных башен
И быстротой и натиском огня.
Припев.
Пусть знает враг итог борьбы великой:
Народ-герой никем непобедим!
Мы смерть несем фашистской банде дикой,
Мы от фашизма мир освободим!
Припев.
Сгорит в огне свободы враг матерый,
Он будет бит повсюду и везде!
На полный газ работают моторы
И по лесам, оврагам и воде.
Припев:
Гремя огнем, сверкая блеском стали,
Идут машины в яростный поход.
Нас в грозный бой послал товарищ Сталин,
Любимый маршал смело в бой ведет.
☆
МАРШ АРТИЛЛЕРИИ
То не гром грохочет в тучах
И не молнии горят.
Это голосом могучим
Наши пушки говорят.
Припев:
Не трогай, враг, земли родной,
Страну труда не тронь!
Святая месть ведет на бой!
Прицел верней! Огонь! Огонь! Огонь!
Наши прадеды и деды
Завещали нам в бою
Насмерть биться до победы
За Россию за свою.
Припев.
Огневых ударов сила
Нас прославила давно: >
У подножья Измаила,
На холмах Бородино.
Припев.
770
Танкам — верная подмога,
Пехотинцу — друг и брат,
Пробивает путь-дорогу
Дальнобойный наш снаряд.
Припев.
Для советской крепкой стали
Нет заслонов и преград,
Это снова доказали
Ленинград и Сталинград.
Припев:
Не трогай, враг, земли родной,
Страну труда не тронь!
Святая месть ведет на бой!
Прицел верней! Огонь! Огонь! Огонь!
☆
ВСЕ ВЫШЕ
(Марш летчиков)
Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
Преодолеть пространство и простор.
Нам разум дал Стальные руки — крылья,
А вместо сердца — пламенный мотор.
Припев:
Все выше, выше и выше
Стремим мы полет наших птиц,
И в каждом пропеллере дышит
Спокойствие наших границ.
Бросая ввысь свой аппарат послушный
Или творя невиданный полет,
Мы сознаем, как крепнет флот воздушный,
Наш первый в мире пролетарский флот!
Припев.
Наш острый взгляд пронзает каждый атом,
Наш каждый нерв решимостью одет.
И, верьте нам, на всякий ультиматум
Воздушный флот сумеет дать ответ.
Припев:
Все выше, выше и выше
Стремим мы полет наших птиц,
И в каждом пропеллере дышит
Спокойствие наших границ.
☆
49*
771
СТ АЛ И Н СКАЯ КОННИЦА
(Песня)
Дружит с конными полками
Слава с дедовских времен.
Перед русскими клинками
Удирал Наполеон.
Припев:
Гей, да кони-соколы, вперед! Вперед!
Сталинская конница идет. Идет!
В бой за Родину святую
Конница идет, конница идет!
Вспомним славу Первой Конной,
Как дорогой храбрецов
Командарм Семен Буденный
На врага водил отцов.
Припев.
Кто сказал, что в новых битвах
Будут лишними клинки?
Снова славою покрыты
Русской конницы полки.
Припев.
Мы форсировали реки,
Налетали, словно вихрь.
И запомнятся навеки
Рейды конников лихих.
Припев.
Если надо,— как пехота
В обороне мы стоим.
Если надо,— в бой с похода
Грозной лавою летим.
Припев.
Добрый конь — товарищ лучший
В час походов и атак.
Конной гвардии летучей,
Как огня, боится враг.
Припев.
772
Против танков мы стояли,
Сквозь огонь мы шли вперед.
Светят ордена, медали —
Это конница идет.
Припев:
Гей, да кони-соколы, вперед! Вперед!
Сталинская конница идет. Идет!
В бой за Родину святую
Конница идет, конница идет!
☆
Л. ЛЕОНОВ
(род. в 1899 г.)
СЛОВО О ПЕРВОМ ДЕПУТАТЕ
(Отрывки)
Имени Сталина во всех его делах предшествует имя
Ленина, равно как имени Ленина, подобно горному эхо, отзы-
вается в веках имя Сталина. Здесь мы раскрываем далеко
еще не полную книгу этой большой жизни; пусть до конца
дней, пока движется солнце в поднебесье, полнятся ее увлека-
тельные страницы. Как и книга ленинской жизни, она начата
в ту отдаленную эпоху, когда самый помысел о трудовом
единстве людей представлялся созданием если не смешной, то
во всяком случае отвлеченной мысли. Так ученые создают зна-
ние о космическом светиле, изучают его объем и скорость, но
какому исполину удавалось дотянуться до него рукой, чтоб
сделать достоянием людского племени?.. Это есть прежде
всего книга титанического труда, и только наш народ, сам
умеющий самоотверженно поработать во имя иХеи, даже не
доставляющей немедленной политической выгоды, может оце-
нить подвиг Сталина.— Мы опускаем детство и юность гения,
известные всякому школяру; вспомним только, как чист воз-
дух в Гори, как глубоки снега в Новой Уде. Мы были.малень-
кие тогда, мы еле помним, как, подобно лесному пожару, осво-
бодительное пламя охватывало империю; гасители в жан-
дармских галунах притопчут его, бывало, на опушке,— оно
с дерзкой яростью подымется в глубине... и вот уже нехватало
полицейских сапог покрыть полностью всю площадь Россий-
ского государства!.. Начнем прямо с того памятного года,
когда из опустелой гавани старой истории Россия вышла
в свой справедливый и бескрайний путь.
773
Не испытав законной гордости за наше историческое
прошлое, мы ни на шаг не продвинемся вперед.— Это теперь
имеются точные маршруты и лоции, по которым рано или
поздно целой армадой поплывет человечество... В ту пору вели
нас, товарищ, верный ленинско-сталинский компас, проверен-
ный в бурях 1905 года, да молодая отвага рабочего класса,
да еще вера народная в орлиную зоркость глаза, в непреклон-
ную твердость капитанской руки... Помнишь, вас сразу обняли
океанские бури, смешались часы суток, дни и ночи, когда
волна гражданской войны хлестнула через палубу, смывая
обломки старого корабля,— трещали деревянные бока россий-
ского корабля. И хотя сменился потом безветрием этот первый
шторм, оба капитана угадывали чортов смысл того коварного
затишья. Куда в такую дальнюю дорожку, да на парусах!..
Дана была команда — не убавляя ходу, одеть корабль
в броню, чтоб не раздавила враждебная стихия. Оказалось
мало: ветер срывал обветшалую снасть, в преисподнюю то и
дело швыряло вас из-под облаков. Вы поставили в корабель-
ное сердце все механизмы, какие нашлись под рукой у рабо-
чего класса, но нехватало в них силы провернуть винты в сгу-
стившейся бездне. Тогда почти из ничего, из воздуха Родины,
из песен да из скудного пайка вы сотворили новые* машины, и,
верно, помнят ваши домохозяйки, сколько насущного хлеба
нужно было уплотнить, чтоб получилась сталь требуемой мар-
кировки. Три пятилетки вы не спали, и вряд ли за всю дорогу
вздремнули толком хоть разок ваши рабочие подруги... Ни на
минуту за весь рейс не покинул мостика бессонный и немного-
словный капитан. Жуть и стужа неизвестности леденили ваше
сердце,— но улыбка и песня не сходили с ваших уст, чтоб не
утратил он веры в свой народ, из которого черпал свою волю.
Он вел напрямки отяжелевшее от сокровищ корабельное тело,
даже когда океан выгибал перед ним свою крутую левиа-
фанью спину; он вел и не спускал взора с путеводной звезды,
которая была — Ленин... Мало было бы сто очей иметь, чтоб
видеть на столетие вперед и на вершок вблизи.
Малодушных и ослабевших немедля смывало волной.
Иные сговаривались в трюме предаться на милость волны,
чтоб занесла на тихий островок, к укромному шалашику с по-
дачей пива и ширпотреба. Они хватались за руль, подымали
воровской нож во мраке такой непогоды,— народ нещадно
спихивал их за борт: совсем вблизи вас поджидали самые
коварные рифы истории. На всем бегу через пучину вы пере-
строили свое экономическое оснащение для повышения устой-
чивости корабля... О, помнится, даже пыль не прежняя, а но-
вая летала в ваших тесных пока, неблагоустроенных каютах!
При этом следовало подружить — казалось бы, более поляр-
ные, чем вода и огонь, стихии, способные разнести в клочья
иную социальную тару,— вопросы личной и общественной
774
пользы, многоязычного государства и национального процве-
тания, мно-говековогэ прошлого отдельных народов и стреми-
тельной братской новизны и, наконец, добиться безопасного
социалистического бытия в разноименном окружении. Еще
теснее крестьянство сплотилось с рабочим классом: нынче и
дураку внятно, что было бы без коллективизации, без со-
средоточения двухсот миллионов воль в одном лезвее, кото-
рым рассекалась пучина. Так сколько же времени прошло
с тех пор, как Россия легла на этот курс — тысячелетие или
минута?.. Но к месту величайшего исторического испытания
подходила уже не прежняя, шитая на гвоздях, парусная посу-
дина, а пловучая, вполне современная крепость, в которой
каждая заклепка была умна, как человек, и каждый человек
выглядел крепче стальной заклепки... Потом, все сразу, вы
увидели пресловутые рифы фашизма. Они стояли наготове,
в шахматном порядке, как танковые надолбы,— как шеренги
отборных солдат встали они перед вами. Они и родились
лишь для того, чтоб не пустить нас к праведной земле...
И вдруг они сами, как в бредовом сне, сорвались, зашумели
и, буровя вбды, пошли в атаку. Хоть всем было известно, что
большие клады, подобные нашей мечте, не даются даром, во
многих из наших зарубежных друзей дрогнуло сердце — они
ли, рифы, распорят наше стальное чрево, мы ли с ходу раскро-
шим их тяжестью накопленного могущества. Так началось это.
За четверть века кем только ни прикидывалась лодлая
бессмертная смерть, пытаясь потоптать самую честную и жи-
вучую поросль человеческого рода. Она рядилась в белых
генералов на пышных конях или без оных, в трусов и капи-
тулянтов, в сладкоголосую птицу-чаровницу, соблазнительно
напевавшую о санаторном отдыхе для страны, уже разгоря-
ченной созидательным трудом, в ползучую диверсантскую
тать... и всякий раз, железною скребницей содрав ее непроч-
ный грим, мы видели одно и то же, давно знакомое нам, кос-
тистое и с зубатым оскалом личико, которого, казалось, хоть
кулак искровяни, ничем не проймешь. Теперь она оделась
в голубой мундирчик со свастикой на рукаве, черную прядку
клинышком наклеила поперек лба и клоунские усики над
губою; она сменила прежнее, сенокосного типа, вооружение на
иное, похитрей и посовременней; она раздвоилась, расчетвери-
лась, размиллионилась... ни один самый ядовитый микроб не
плодится так, как размножилась эта — даже не в черные
кулиги саранчи, а в несметные рати смертяшек! И у каждой
из них имелся походный котелок на твоего куренка, вострый
зубок на твое, пусть даже зеленое, яблочко, ножичек на твое
дитя, хомут и печка на тебя самого. Впрочем, куда там: они
видели в нас даже не послушные рабские машины, но сырье
для своих мыловарен, медицинских застенков и компостных
куч. Им нужна была твоя шкура для обивки мебели, кровь
775
твоих малюток для врачеванья недостреленных сквернавцев,
локоны твоей невесты для их похабных семейных тюфяков.
Хорош ты был в полной срамной своей наготе, распоясав-
шийся старый мир!
Когда на Нюрнбергском процессе переводчик шептал мне
в микрофон о подробностях зверского фашистского изуверства,
казалось мне — это совесть шепчет мне в ухо:
— Что, понял теперь» миленький, почему уголь, нефть и
сталь полтора десятка лет не сходили с наших газетных столб-
цов? Потому, что из этих первородных грубых стихий, с при-
бавкой человеческого творчества, создается таинственный
сплав свободы и счастья. Ими заряжаются пушки, они текут
в крови державы... Теперь полностью дошло до твоего сердца
вещее капитанское слово, сказанное в начале нашего похода
к праведной земле: «либо мы сделаем это, либо нас сомнут»?
И если ты металлург — не из твоей ли плавки родился снаряд,
которым была окончательно расширена брешь в бетоне гер-
манской обороны. И если ты текстильщик — не твое ли проч-
ное волоконце вплетено в петл^, в которой со временем по-
виснут нюрнбергские лиходеи И если ты крестьянин, то,
может быть, именно твоей щедрой горстью колхозной ржи
были засыпаны глаза главной смертяшки... Бережно храни на
груди этот университетский диплом сталинской науки!.. И если
завтра снова повелит капитан удвоить засыпку хлеба в пазуху
государства, утроить скорость станков, учетверить приплод
твоих домен и мартенов — станешь ли ты теперь желать вре-
мени на перекурку да пряничка к светлому дню? Гляди вни-
мательней на этих призраков фашистской ночи, пока не раз-
веял их в прах приговор Трибунала. Тебя даже не засекли бы,
из тебя выцедили бы твою жизнь, как, из тюбика, по мере
надобности для германского хозяйства... если бы не капитан-
ская прозорливость и всенародное трудовое единство рабочих
и служащих, солдат, крестьян и нашей отличной советской
интеллигенции. Вот что бывает, когда пять разновеликих паль-
цев сжимаются в кулак!
И опять не станем перечислять всех этапов того беспри-
мерного поединка со смертью. Мы все — как бирки, на кото-
рых каждый денек войны надежно зарублен для памяти.
Кроме того, у солдат крепче, чем у поэтов, память на собы-
тия последних лет... Были горестные дни вначале: помнится,
черный иней свисал с деревьев в эту самую пору, и хлебушко
был черствей камня, и самая водка отзывала пригарью.
Не меньше, чем добытую радость, береги эту светлую скорбь
по родимой земле, попираемой ногами завоевателя!.. Со сжа-
тыми зубами дралась Родина, и все дралось в ней — воины и
1 Очерк написан во время Нюрнбергского процесса над главными
фашистскими преступниками в 1946 г.
776
старухи, даже пылающие леса, даже самый воздух, раскален-
ный русским морозом досиня. Все двигалось и сшибалось, и,
может быть, только он один, Сталин, мыслитель и полководец,
стоял так прямо и безмолвно, со своим бессонным штабом,
посреди этого губительного вихря воющего железа, огня и
разъятых тел. Он был видней всех врагу, как голова партии
и армии, и потому это был самый передовой солдат в самой
передовой цепи. Как на сторожевую твердыню, рушились на
него первее всех заботы, тревоги и прямая вражеская нена-
висть, и всякий из нас, как бы железен ни был он, сломился
бы при этом, как тростинка. Вспомни, как качался маятник
победы меж двух враждебных лагерей, и тогда стало необхо-
димо в каждого вложить частицу капитанской воли, чтоб
укрепить решимость к преодолению гибели; так от щепотки
благородного вольфрама крепчает и становится несокрушимой
сталь. И вот он раздал нам себя... Так сколько же нужно
было иметь внутри, чтоб не иссякнуть, чтоб хватило на всех,
чтоб по стольку осталось в каждом про запас. Не говоря уже
о молодежи, иным стало душевное вещество и старшего поко-
ления. Это хорошо сознают и наши всемирно знаменитые пол-
ководцы, и хозяева заводов, откуда, подобно вулканической
лаве, круглосуточно извергались танки и пушки, — блистатель-
ные советские артисты и рекордсмены социалистического труда,
преобразователи природы, и тот безвестный письмоносец, кото-
рый понесет мое слово по всем капиллярам родины,— иска-
тели горных богатств, конструкторы сторуких машин и строи-
тели вместительных палат для них, рворцы слова и пахари
колхозных нив, мастера атомной инженерии и сами высокие
соратники его, на которых лежит его свет, как на его соб-
ственном челе почил навечно отблеск ленинского гения. И это
есть правда наша, потому что имя Сталина сделалось нынче
паролем победы, содержанием эпохи и биографией страны.
Не потому ли с его именем в сердце советские танкисты
с таким упорством вгрызались почти в неприступные немец-
кие фронты, а наши летчики, пускай — один на шестерых,
длинным огнем рубили вражеские эскадрильи? Не потому ли
уже сомкнутые смертью не имена жены и детей, самого доро-
гого на свете, шептали холодеющие губы героя, а имя
Сталина шептали они, ибо в этом слове заключено будущее
Родины и оставляемой семьи? Вот почему выше всяких наград
было нам его тихое поощрительное хорошо, способное
даже по радио, через десяток тысяч таежных километров,
вздыбить морскую волну, двинуть сухопутное железо и вос-
пламенить людские души...
Стеснясь в братский круг, все мы смотрим теперь на
человека, стоящего посреди своей семьи. Нам хорошо с ним.
Он научил нас не щадить мелкого для достижения большого,
777
и таким путем узнали мы нечто дороже жизни. Мы честно
прожили эти годы творчества и борьбы, в которые тащили
лемеха новой цивилизации по застарелой целине. Мы впрягли
в тот плуг все, что имели,— свою раскованную силу и природ-
ные дарованья, и этот Человек шел первым, шел там, где
не виднелось ни следа, ни борозды. Вместе с ним мы воздви-
гали нашу стройку, по пылинке складывая одну на другую.
И уже сегодня просторно и умно в этом доме,— мы ощутим
его тепло, когда такая же красивая и надежная крыша воз-
ляжет на эти циклопические стены... И опять глядим мы в его
лицо,— не коснулись ли тяжелые заботы его душевной моло-
дости. И хотя мы помним, когда прочертилась там каждая
морщинка и при каких условиях побелела каждая прядь его
волос, мы спокойны за будущее своей страны и своего
вождя.— Орлы не стареют, нет таких песен на свете про ста-
рость горного орла! С годами лишь уверенней опирается
о ветер его широкое крыло. И чем сильней задувает встреч-
ная буря, тем стремительней ввысь подымается орлиная стая
вслед за своим вожаком.— Пусть любовь народная охранит
его от человеческих бед!
☆
АРКАДИЙ КУЛЕШОВ
КОММУНИСТЫ
Коммунисты — это слово крепче стали,
Коммунисты — это слово, как набат.
Маркс и Энгельс нам такое имя дали
В год рожденья наш — сто лет тому назад.
И хотя сто лет назад нас было мало,
Вышли мы на правый бой, на смертный бой.
Мы копаем — с песней — яму капиталу, —
Пусть стучит земля по крышке гробовой.
Нет, не верим мы ни в бога, ни в молитвы,
И не знаем мы иных священных слов,
Кроме лозунгов, сзывающих на битвы,
Кроме песен, от каких вскипает кровь.
Поднялись мы в высоту, полны отваги.
Коммунизма даль, к тебе сердца летят!
Крылья наши — это огненные флаги,
Гнезда наши — это камни баррикад.
778
Коммунисты никогда еще в бессилье
Не роняли красных флагов боевых:
Если падал кто, сейчас же флаги-крылья
Поднимались за плечами у живых.
Стяг крылатый от сраженья до сраженья
По земле нас вел сквозь бурю, сквозь пургу.
Коммунисты!.. Это слово без волненья
Я не мог произнести и не могу.
Коммунисты — это люди грозной силы,
Поколенье бесконечное борцов.
Закалили в революции горниле
Ленин, Сталин нас для боя, для веков.
Мы бессмертны, революции солдаты:
Павшим в битвах снятся будущего сны.
У кронштадтских стен, в руинах Сталинграда,
Обняв землю, спят земли своей сыны.
В грозных битвах мы не дрогнем от ударов,
До конца за наше дело постоим,
Знамя красное бессмертных коммунаров
Для полета нашей смене отдадим.
Так и я отдам в наследство дар заветный —
Жар борьбы, который в сердце берегу.
Коммунисты!.. Этот клич на бой победный
Без волненья повторять я не могу.
Этим словом, самым верным, самым чистым,
Самых близких называю не один.
Я хочу, чтоб назывался коммунистом
Сын родной мой и родного сына сын.
С каждым годом все сильнее над планетой
Наше солнце разгорается во мгле.
Скоро будут называться — знаю это! —
Коммунистами все люди на земле.
1948 г.
1
СОДЕРЖАНИ Е
☆
Стр.
Предисловие...............................................* . 3
Гимн Советского Союза........................................ 5
Интернационал.............................................. 6
Военная присяга ............................................. 8
Раздел I
ГЕРОИЧЕСКИЕ БОЕВЫЕ ТРАДИЦИИ НАШЕГО НАРОДА
Слово о полку Игореве.......................................... 11
К. Симонов. Ледовое побоище.................................... 17
С. Бородин. Куликовская битва.................................. 23
В. Г. Белинский. О Минине и Пожарском.......................... 32
В. Костылев. Кузьма Минин...................................... 33
К. Рылеев. Иван Сусанин........................................ 39
Натан Рыбак. Зборовская битва.................................. 42
Н. В. Гоголь. Тарас Бульба .................................... 48
А. Чапыгин. У ( амарской Луки.................................. 57
Степан Разин (Народная песня) . . ............................ 62
А. Н. Толстой. Петр Первый..................................... 63
А. С. Пушкин. Полтавский бой.................................. 68
В. Шишков. Емельян Пугачев.................................... 71
Георгий Шторм. Сражение при ФидоНиси........................... 74
Леонтий Раковский. Измаил...................................... 80
К. Симонов. Суворов............................................... 88
А. Н. Радищев. Беседа о том, что есть сын Отечества.............. 92
Л. Н. Толстой. Война и мир .................................... 94
М. Ю. Лермонтов. Бородино.......................................НО
И. А. Крылов. Всяк на псарне..................................112
А. С. Пушкин. К Чаадаеву.......................................ИЗ
А. С. Пушкин. В Сибирь........................................114
А. И. Одоевский. А. С. Пушкину в ответ на его послание в Сибирь . 115
И. С. Никитин. Русь ............................................ —
С. Сергеев-Ценский. Нахимов...................................119
Л. Н. Толстой. Севастопольские рассказы........................124
Н. Г. Чернышевский. О русском народе...........................129
Н. А. Добролюбов. Вставай же, Русь, на подвиг славы............130
Н. А. Некрасов. Русь...........................................131
Н. А. Некрасов. Не может сын глядеть спокойно..................132
М. Е. Салтыков-Щедрин. Об Отечестве............................. —
780
Стр,
Раздел II
ЗА ВЛАСТЬ СОВЕТОВ, ЗА СОЦИАЛИЗМ
М. Горький. Песня о буревестнике...............................
С. Я. Аллилуев. В Закавказье...................................
М. Горький. ...................................................
М. Горький. На Лондонском съезде.....................'.........
Смело товарищи в ногу (революционная песня)....................
В. Маяковский. Ленин с нами....................................
М. Шолохов. У ворот Петрограда.................................
В штабе революции..............................................
В. Маяковский. Владимир Ильич Ленин............................
В. Маяковский. Октябрь.........................................
А. Н. Толстой. Социалистическое Отечество в опасности..........
К. Симонов. Удар под Псковом...................................
И. Бражнин. Интервенты в Архангельске..........................
В. Маяковский. Гулом восстаний, на эхо помноженным.............
Смело мы в бой пойдем (песня)..................................
Д. Фурманов. Чапаев............................................
Нас ведет родной Чапаев (народное творчество)..................
Демьян Бедный. Проводы.........................................
А. Серафимович. Железный поток.................................
От края и до края (песня)......................................
А. Н. Толстой. Оборона Царицына................................
Большевистская твердыня (песня)................................
А. Н. Толстой. Артиллерийский удар ...........................
М. Голодный. Песня о Щорсе.....................................
М. Голодный. Партизан Железняк.................................
Д. Фурманов. Фрунзе под Уфой...................................
Ф, унзе (стих, перевод с казахского) ..........................
К. Федин. Смотр Первой Конной....................................
Мы красная кавалерия (песня)...................................
В. Иванов. Пархоменко у Ленина................................
Николай Островский. Атака......................................
В. Маяковский. Бегство Врангеля................................
К. Седых. Лазо в бою.............................................
А. Фадеев. Американские интервенты в Приморье..................
С. Алымов. По долинам и по взгорьям...........................
Слава Сталину будет вечная (русская былина)....................
Он вет (стих, перевод с даргинского)...........................
Анри Барбюс. Сталин—это Ленин сегодня..........................
Я. Ильин. Речь Сталина.........................................
М. Шолохов. Поднятая целина....................................
В. Маяковский. Десятилетняя песня................................
М. Горький. О Красной Армии......................................
Вас. Лебедев-Кумач. Великая клятва...............................
В. П. Чкалов. Присяга........................................•
Якуб Колас. Красная Армия................................
Демьян Бедный. Советский часовой.............................•
А. С. Яковлев. О великом простом человеке........................
Сулейман Стальский. Родина ....................................
В. П. Чкалов. Спасибо Сталину, спасибо партии................•
В. Маяковский. Стихи о советском паспорте .....................
В. А. Дегтярев. Задание вождя..................................
Ж- Я. Котин. По указанию Сталина...............................
М. Горький. О солдатских идеях..........................* • • •
135
136
139
150
153
154
157
170
177
183
191
199
201
205
213
214
225
227
231
245
246
252
253
254
259
260
271
272
275
277
282
286
291
295
296
298
303
311
313
317
318
321
322
323
329
332
341
344
347
349
781
Стр.
В. Гусев. Полюшко (песня)......................................356
В. Гусев. Песня о комиссаре Пожарском..........................357
Б. Ласкин. Три танкиста...................*....................358
А. Твардовский. Вчера и сегодня ..........................’. . 359
Н. Тихонов. Мост...............................................361
Вас. Лебедев-Кумач. Песня о Родине.............................366
Кантата о Сталине....................................^. ... . 367
Раздел III
ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА
Вас. Лебедев Кумач. Священная война.............371
А. Н. Толстой. Родина...........................372
Мих. Шолохов. На Дону.......................... 377
Джамбул. Поэма любви и гнева....................381
Аркадий Гайдар. Война и дети........•...........384
А. Сурков. Третье июля..........................387
Мирзо Турсун-Заде. Памяти капитана Гастелло ....388
Б. Горбатов. Считайте меня коммунистом..........389
А. Сурков. Песня смелых.........................392
Б. Горбатов. О жизни и смерти................ . 393
К. Симонов. Суровая годовщина . ... ‘...........397
Л. Соболев. Соловей ........................ 398
С. Щипачев. О красоте ...................... 401
М. Алигер. Зоя...................................
М. Бубеннов. Белая береза.......................407
А. Твардовский. Баллада о Москве ................. 420
Аркадий Гайдар. Ракеты и гранаты................424
Н. Тихонов. Киров с нами........................428
Джамбул. Ленинградцы, дети мои ........... .....432
А. Н. Толстой. Смельчаки ..................... 435
К. Симонов. Сын артиллериста.........................440
Л. Соболев. В старом равелине.........................446
А. Н. Толстой. Флаг Севастополя .....................449
М. Шолохов. Они сражались за Родину..................451
С. Васильев. Связист.................................462
Н. Вирта. Сталинградская битва.......................463
А. Сурков. Защитник Сталинграда......................466
К. Симонов. Дни и ночи...............................467
В. Гроссман. Глазами Чехова ................... 477
Утес (песня).............х............................485
А. Первенцев. За Сталинград! ................... 486
Е. Долматовский. Песня о Днепре......................489
А. Федоров. Первые успехи............................490
С. Щипачев. Ленин....................................497
С. Ковпак. В Кремле.................................498
М. Исаковский. Ой, туманы мои.......................504
А. Фадеев. Молодая гвардия..........................505
Приказ Народного Комиссара Обороны Маршала Советского
Союза И. Сталина от 8 сентября 1943 года..........516
Л. Ошанин. Баллада об Александре Матросове..........517
Б. Полевой. Повесть о настоящем человеке............518
М. Исаковский. Украина моя, Украина ............... 527
А. Твардовский. Василий Теркин .................. 529
И. Козлов. В тыл врага..............................542
Н. Богданов. Беспримерная стойкость гвардейца.......548
М. Матусовский. Бессмертный подвиг..................553
782
Стр,
И. Кожедуб. Самолет колхозника Конева..........................554
Л. Соболев. Севастополь........................................559
Вас. Лебедев-Кумач. Бессмертный город......................... 560
Э. Грин. Ветер с юга.............................................—
М. Исаковский. Где ж вы, где ж вы, очи карие?................568
К. Симонов. Серьезный разговор.................................. —
М. Исаковский. Русской женщине .............................581
А. Караваева. Огни............................................583
В. Ажаев. Отчет перед Родиной..................................590
• А. Гончар. Знаменосцы ..............................•..........598
Э. Казакевич. Весна на Сдере...................................613
А. Сурков. Сапер..............................................621
П. Рыбалко. Удар с юга.........................................622
М. Егоров. Знамя победы над рейхстагом.........................625
СуЩилачев. Солдат..............................................627
а. Величко. Победа в Маньчжурии................................628
Виссарион Саянов. Свершение..............•.....................639
М. Исаковский. Слово к товарищу Сталину........................640
Раздел IV
НА СТРАЖЕ МИРА И БЕЗОПАСНОСТИ
Наша цель — коммунизм
М. Шолохов. Слово о Родине................................643
А. Сурков. Имя—знамя....................................646
С. Маршак. Памятная страница............................648
Максим Рыльский. Великое имя............................650
Аркадий Кулешов. Слово о вожде народов.......................651
Мирмухсин. Сестра вождя ......................................654
Абу Сарсенбаев. Свет в пустыне................................655
С. Чиковани. В Потсдаме ......................................659
Сулейман Рустам. Ученик Сталина.............................
Вл. Мозурюнас. С именем вождя...............................
Ливиу Деляну. Всенародная любовь............................
Андрис Веян. Латгальский колхозник — Сталину................
Аалы Токомбаев. Сталину.....................................
Мирзо Турсун-Заде. Солнце мира..............................
Геворк Эмин. Ему я верен неизменно..........................
Кара Сейтлиев. Источник побед ..............................
Март Рауд. Почетная вахта...................................
Т. Гу тар и. Я голосую за Сталина...........................
П. Павленко. Встреча со Сталиным...........................
М. Луконин. Начало дня......................................
Б. Галин. Сержант Легостаев..........w......................
А. Яшин. Алена Фомина............................... . . .
Сергей Михалков. Рубль и Доллар.............................
Империалисты — враги демократии и социализма
М. Горький. Город Желтого Дьявола..............................
В. Маяковский. Блэк энд уайт...................................
М. Горький. Один из королей Республики.........................
С. Михалков. Орех .............................................
С. Маршак. Птичий двор.........................................
К. Симонов. Митинг в Канаде....................................
660
663
664
665
666
667
668
670
673
675
676
680
683
691
699
701
709
712
724
725
727
783
На страже мира и безопасности
А. Сурков. Возвысьте голос, честные люди ..........729
Илья Эренбург. Наша клятва.........................731
Илья Эренбург. Надежда мира ... 736
Лев Ошанин. Гимн демократической молодежи..........743
Людмил Стоянов. Русскому народу....................745
Жоржи Амаду. Спасительница мира....................746
Якуб Кол ас. Солдатам и офицерам Советской Армии...748
А. Гончар. Горы поют...............................749
С. Бабаевский. На параде танкистов ................ 754
Семен Гудзенко. Дорога к подвигу...................763
А. Твардовский. Песня о пехоте.....................769
Марш, танкистов....................................769
Марш артиллерии ......................... 770
Все выше...........................................771
Сталинская конница ........................ 772
Л. Леонов. Слово о первом депутате.................773
Аркадий Кулешов. Коммунисты........................718
☆
СОСТАВИЛИ:
полковник СКУРИХИН М. Д.,
подполковник ВЕЛИЧКО В. Е., подполковник НИКИТИН А. М.
Редактор Козлов И. Т.
Художник Кузанян П. М.
Технический редактор Коновалова Е. К. Корректор Иванова А. П.
Г32427. Подписано к печати 18. 7. 1950 г. Изд. № 1/3918.
Формат бумаги 6OX92,/ie—24,5 б. л. — 49 п. л. 4-накидки и вклейки 2 б. л. = 4 п. л.
Отпечатано с матриц в типографиях М-123 и М-402.
ОПЕЧАТКА
Страница Строка Напечатано Должно быть
782 15 сверху А. Сурков. Третье июля А. Сурков. Когда мы в поле, на ветру, стоим
«За нашу Советскую Родину»
Цена 12 руб.
А