/
Автор: Кушко А. Таки В. Гром О.
Теги: всеобщая история история история россии российская империя история молдовы история бессарабии
ISBN: 978-5-86793-970-0
Год: 2012
Текст
HIS TO RIA ROS SICA
Окраины Российской империи
Андрей Кушко, Виктор Таки
при участии Олега Грома
Бессарабия
В СОСТАВЕ
РОССИЙСКОЙ
ИМПЕРИИ
1812-1917
Новое
Литературное
Обозрение
= 2012 =
УДК 94(478)"1812-1917"
ББК 63.3(4Мол)
Б53
Редколлегия серии
«Окраины Российской империи»
А.И. Миллер (председатель), \А.В. Ремнёду А. Рибер
Кушко, А., Таки, В. (при участии Грома, О.)
Б 53 Бессарабия в составе Российской империи (1812—1917) / Анд-
рей Кушко, Виктор Таки, при участии Олега Грома). — М.:
Новое литературное обозрение, 2012. — 400 с: ил. (Серия
«Historia Rossica / Окраины Российской империи»)
ISBN 978-5-86793-970-0
Бессарабия занимает особое место в ряду российских окраин. Будучи
последним территориальным приращением империи Романовых на юго-
западе, Бессарабская область (впоследствии губерния) совмещала в себе
типологические черты западных окраин и Новороссии. Комплексное взаи-
модействие имперского центра с местными элитами сочеталось в ней с
политикой колонизации, во многом определившей этнический состав со-
временной Республики Молдова. История Бессарабии в первой половине
XIX столетия наглядно илдюстрирует механизм интеграции новоприобре-
тенной территории в ментальное, политическое и социальное пространство
Российской империи. Во второй половине XIX — начале XX столетия в Бес-
сарабии, как и на других окраинах, усиливается административная, язы-
ковая и политическая ассимиляция. Одновременно данная территория ста-
новится местом взаимодействия различных проектов построения империи
и нации. Настоящая работа, выходящая в свет в год двухсотлетнего юби-
лея присоединения Бессарабии к Российской империи, представляет собой
попытку критической переоценки традиционных исторических нарративов
в свете последних исследований империи и национализма, осуществлен-
ных российскими и зарубежными историками.
УДК 94(478)"1812—1917м
ББК 63.3(4Мол)
© Кушко А., Таки В., Гром О., 2012
© ООО «Новое литературное обозрение», 2012
ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ СЕРИИ
Ни в историографии, ни в преподавании имперскому изме-
рению истории России у нас никогда не уделялось должного
внимания, и, даже при желании поговорить об этом со студента-
ми, преподавателю до недавнего времени просто не на что было бы
опереться — подходящая литература практически отсутствовала1.
Имперский нарратив, который в значительной мере унаследо-
ван современной русской историографией — во всяком случае, той
ее версией, которая отражается в учебниках истории, — неизмен-
но фокусировался на центре, на государстве, на власти.
Национальные же историографии тех народов, которые когда-
то входили в империю, в свою очередь, концентрируются на соб-
ственной нации и государстве, проецируя их в прошлое. Для них
империя — лишь тягостный контекст, в котором «просыпалась»,
зрела, боролась за независимость та или иная нация. В нацио-
нальных историографиях вопрос о мотивации политики централь-
ных властей почти никогда не ставится просто потому, что априор-
ное стремление власти сделать жизнь своих нерусских подданных
1 Ситуация начала меняться в последние годы. Открытие многих прежде
недоступных архивов вызвало настоящий взрыв интереса к истории Россий-
ской империи у зарубежных специалистов. Уже опубликован целый ряд пре-
восходных исследований американских, немецких и многих других европей-
ских историков, посвященных именно окраинной политике. Постепенно эти
работы становятся доступны в переводах на русский язык. Существует также
определенное количество российских исследователей, которые занимаются
этой проблематикой на высоком профессиональном уровне. Именно в обла-
сти изучения Российской империи наши специалисты вполне успешно и на
равных интегрируются в мировую науку. Помещенные в конце каждой из книг
настоящей серии библиографические списки, а также примечания в тексте по-
служат читателю ориентиром в этой новой литературе.
6
От редколлегии серии
как можно более несносной принимается на веру. Проблемы вза-
имодействия с другими этническими группами в таких нарративах
неизбежно отодвигаются на второй план.
Новая история империи — это именно та сложная ткань взаи-
модействия имперских властей и местных сообществ, которую
нужно воссоздать во всей ее полноте. Когда мы говорим об импер-
ском измерении российской истории, речь идет прежде всего о
многообразии населения империи, о сложных системах отношений
между центром и разнообразными окраинами, имперской властью
и локальными сообществами, об асимметричности административ-
но-политических и правовых структур, о ресурсах устойчивости
империи, о ее способности стабилизировать гетерогенное в этно-
конфессиональном и социокультурном отношении общество.
Разумеется, история центральных органов власти как таковых, ис-
тория армии как одного из ключевых имперских институтов, вне-
шняя политика, экономическое развитие — все эти сюжеты состав-
ляют важную часть истории империи, и многое еще предстоит
сделать для более полного их исследования. Но очень важно, чтобы
и при изучении этих вопросов, которыми историки традиционно
занимались больше, принимался во внимание фактор неоднород-
ности империи, и в фокусе исследования оказывалась взаимосвязь
внешнеполитических сюжетов (дипломатических или военных),
развития армии как института или экономических процессов в
империи с ее внутренней, окраинной и национальной политикой.
Вот перечень ключевых вопросов, на которые должна отвечать
современная историография Российской империи в той ее части,
которая занимается отношениями центра империи и ее окраин.
Как власти структурировали пространство империи, устанавливая
и меняя административное деление; вводя и отменяя должности
генерал-губернаторов и наместников; сохраняя или отменяя тради-
ционные для регионов законодательные нормы, расширяя или со-
кращая объем их автономии; основывая города и/или наделяя их
статусом административных центров; создавая университеты в од-
них и закрывая их в других городах; нарезая учебные округа; про-
кладывая каналы, железные дороги и телеграфные линии? Каки-
ми были экономические отношения окраин и центра? Как в разные
периоды строилась политика империи в вопросах религии, мисси-
онерской деятельности, смены вероисповедания ее подданными,
браков между людьми различных конфессий? Как регулировалось
употребление различных языков? Как центральные власти и чи-
От редколлегии серии
7
новники на местах вырабатывали и пытались проводить в жизнь
политику в отношении разных групп населения? Как опыт, приоб-
ретенный при управлении одними окраинами, влиял на политику
властей на других окраинах, путем заимствования управленческих
схем и законодательных решений или через чиновников, которые
в течение своей карьеры нередко несколько раз меняли место служ-
бы? Как местные элиты и сообщества реагировали на политику
имперских властей, как они отстаивали свои особые интересы,
если империя на них покушалась, но также — как они сотрудни-
чали с империей и как они пытались использовать имперские ре-
сурсы в местных интересах?
При этом нужно помнить, что число акторов, взаимодейство-
вавших в том или ином регионе, по тому или иному вопросу, не-
изменно было больше двух. Центральная бюрократия никогда не
была единой, у центральной власти, в свою очередь, могли быть и,
как правило, были серьезные расхождения в понимании ситуации
с чиновниками на местах. Но и местные сообщества не были еди-
ны. Их элиты часто оказывались расколоты, в том числе и по во-
просу о лояльности империи, и нередко апеллировали к властям
для решения внутренних конфликтов. Важно также иметь в виду,
что состав населения различных окраин империи со временем су-
щественно менялся, в том числе в результате миграций. Нередко
значительные по численности группы уходили из империи добро-
вольно или по принуждению. Наиболее известные примеры — му-
хаджирское движение кавказских горцев, польская, а затем еврей-
ская эмиграция. Во всех этих случаях число эмигрантов составляло
сотни тысяч. Еще более массовым явлением было переселение на
некоторые окраины казаков и населения центральных и юго-запад-
ных областей, а также немецких, сербских, чешских колонистов, а
на Дальнем Востоке — китайцев и корейцев. Различные религиоз-
ные и этнокультурные группы могли сотрудничать между собой в
противоборстве с центральной властью, могли конфликтовать друг
с другом и стараться заручиться поддержкой имперских властей в
этой борьбе. И власти империи, и местные элиты проводили асси-
миляторскую политику в отношении различных групп населения,
порой сотрудничая, но часто и противодействуя друг другу в этих
ассимиляторских усилиях, которые, в зависимости от обстоя-
тельств, бывали более или менее успешными. В результате этого
взаимодействия неизменно происходило усвоение разнообразных
8
От редколлегии серии
культурных навыков, что создавало огромное гетерогенное про-
странство смешанных и переходных культурных форм.
Характер этих взаимодействий постепенно менялся в XIX в. по
мере того, как отношения между различными группами населения
в модернизирующейся империи все более осмысливались в новых
категориях нации и класса. Пространство империи становится не
только ареной соревнования националистических движений, но и
объектом этого соревнования, поскольку каждое из движений фор-
мирует и внедряет в массовое сознание свой проект или образ на-
циональной территории, то есть той земли, которая «по праву» дол-
жна принадлежать именно этой нации, и никакой другой. Само
собой разумеется, что эти образы национальной территории, фор-
мируемые различными национальными движениями, находились
в конфликте между собой, как правило, частично «налагаясь» друг
на друга, претендуя на одни и те же территории, а порой и вовсе
отрицая право других групп претендовать на статус отдельной на-
ции. Взаимодействие национальных движений и соперничество их
проектов не имели заранее предопределенного исхода. Эти явления
могут быть поняты только в контексте имперской истории, ведь
национальные нарративы, призванные утвердить «естественность»,
неизбежность и глубину исторических корней нации, по самой
своей природе не способны уделить должного внимания проблеме
альтернативности процессов формирования наций.
Все это вполне относится и к русской историографии. Некото-
рые попытки перекроить традиционный имперский исторический
нарратив, сделав его более «национальным», сводятся к стремле-
нию рассказать историю русских отдельно от всех остальных жи-
телей империи. Такая стратегия заведомо обречена на неудачу, ведь
даже вопросы о том, кто же такие русские (например, когда и как
решилось, входят ли в их число белорусы и малороссы), или о том,
как складывались представления русских о своей «национальной»
территории (например, когда и как стали «русскими» Сибирь, Дон
или Ставрополье), можно четко сформулировать и исследовать
только в контексте истории империи.
Российская империя уже давно ушла в прошлое. Но изучение
перечисленных выше вопросов представляет не только академиче-
ский интерес. Современная ментальность и историческая память
русских имеет по крайней мере одно весьма существенное отличие
от ментальности и исторической памяти их соседей, как тех, кто
От редколлегии серии
9
живет сегодня в независимых государствах, так и тех, кто остают-
ся гражданами современной России. В написанном в 1946 г. эссе
венгерский мыслитель Иштван Бибо отметил особую психологи-
ческую черту народов этого региона — экзистенциальный страх,
переживаемый на коллективном уровне, страх перед реальной или
воображенной угрозой гибели национальной общности в результа-
те лишения государственной самостоятельности, ассимиляции,
депортации или геноцида2. Этот страх был связан сначала с турка-
ми, позже с немцами, в некоторых случаях с поляками, позднее и
с Россией. Германию перестали воспринимать как непосредствен-
ную угрозу после Второй мировой войны, Турцию много раньше.
Этот воспитанный веками непредсказуемого, часто катастрофиче-
ского развития экзистенциальный страх последние полвека был
сконцентрирован на СССР и перенесен после 1991 г. на современ-
ную Россию.
Для ментальное™ русских мотив этнической виктимизации до
последнего времени не был характерен. Русские всегда чувствова-
ли себя жертвами притеснения, но притеснения со стороны госу-
дарства, которое они не воспринимали как этнически чуждое. Фе-
номен, о котором говорил Бибо, для русских психологически не
близок и потому непонятен. Коллективные экзистенциальные
страхи трудно причислить к набору здоровых черт психики, одна-
ко и неумение их понять, задуматься о серьезности их причин
нельзя отнести к достоинствам, особенно у нации, которой остро
необходимо критическое осмысление своей истории, в том числе
и своих отношений с соседями. Именно здесь лежат исторические
корни того кризиса понимания и доверия, который так характерен
для отношений современной России с ее соседями. Каждой сторо-
не предстоит пройти свою часть пути к преодолению этого кризи-
са. Русским, среди прочего, предстоит полнее осознать репрессив-
ность империи, наследниками которой — как в положительном,
так и в отрицательном смысле — они являются. Соседям русских,
в свою очередь, предстоит преодолеть односторонне негативный
образ Российской империи, для которой, конечно, благополучие и
свобода ее подданных никогда не были приоритетом, но которая
2 Bibô Istvdn. The Distress of the East European Small States // Bibô I. De-
mocracy, Revolution, Self-Determination. New York, 1991. P. 39. Русский пере-
вод см.: Бибо И. О бедствиях и убожестве малых восточноевропейских госу-
дарств // Бибо И. О смысле европейского развития и другие работы. М.,
2004. С. 155-262.
10
От редколлегии серии
отнюдь не была той «империей зла», какой она предстает в совре-
менных школьных учебниках соседей России.
Книга, которую читатель держит в руках, является частью се-
рии, посвященной истории различных окраин Российской импе-
рии. Эти книги написаны авторами с учетом последних достиже-
ний нашей и зарубежной историографии, в попытке ответить хотя
бы на часть тех вопросов, о которых шла речь. Они адресованы
всем, кто хотел бы больше узнать об истории Российской империи.
Авторы не отступали от научных стандартов в аргументации и
представлении материала, поэтому и специалисты, и преподавате-
ли, и студенты найдут в этих книгах много полезного, в том числе
для сравнения политики империи на разных окраинах. Авторы
неизменно старались избегать «профессионального жаргона» исто-
риков, старались писать так, чтобы читатель без специального ис-
торического образования не испытывал при знакомстве с их тру-
дом дополнительных сложностей.
ОТ РЕДАКТОРА
Эта книга — пятый по счету том, выходящий в серии «окраи-
ны Российской империи». Он во многом отличается от прежних
томов серии. Первые четыре книги, вышедшие в 2006—2008 гг.,
были задуманы одновременно, в 2003 г., в рамках программы, фи-
нансировавшейся тогда Фондом Сороса. Идея этой книги возникла
уже после 2006 г., когда первый том серии вышел из печати. И свя-
зана эта идея была с тем, что в Центрально-Европейском универ-
ситете в Будапеште Виктор Таки и Андрей Кушко, два блестящих
молодых историка из Молдавии, готовились к защите своих дис-
сертаций, то есть уже были готовы взяться за этот новый проект и
выполнить его на так называемом «голом энтузиазме», без гонора-
ра. Те изменения в постановке задачи, с которыми столкнулись в
свое время авторы предыдущих томов, когда изначально эти кни-
ги задумывались в формате учебников и только потом были «пере-
кроены» в книги для широкой публики, пригодные в то же время
для обучения студентов, В. Таки и А. Кушко уже не коснулись.
И это весьма положительно повлияло на стилистические качества
конечного продукта.
Важно отметить и то обстоятельство, что Кушко и Таки — не
российские историки. Родились и учились они в Молдове, продол-
жили учиться в Будапеште. Виктор Таки сегодня живет и работает
в Канаде, а Андрей Кушко в Кишиневе. Во-первых, это тоже ново
для серии, которая до сих пор, в соответствии с установками фон-
да, изначально финансировавшего программу, создавалась уси-
лиями только российских ученых. Хочется надеяться, что объеди-
нение усилий российских и зарубежных историков позволит в
обозримом будущем справиться с написанием книг по истории тех
имперских окраин, которые мы в России своими силами «не по-
12
От редактора
тянули». Во-вторых, эта книга, на мой взгляд, очень убедительно
демонстрирует, как следует писать историю «поверх» националь-
ных нарративов, и представляет нашим читателям образец твор-
чества именно таких молодых зарубежных ученых, которые гото-
вы сотрудничать поверх национальных барьеров, а не погибать
(в своем качестве ученых) на фронтах исторической политики.
Бессарабия по своим размерам намного меньше тех обширных
окраин, которым были посвящены предыдущие книги. Но история
Бессарабии весьма интересна, к тому же авторы, рассказывая ее,
свободно (и уместно) выходят в своих рассуждениях далеко за рам-
ки собственно бессарабских сюжетов. Именно это я бы хотел осо-
бенно подчеркнуть — книга станет очень интересным и полезным
чтением даже для тех, кого собственно Бессарабия прежде никог-
да особенно не интересовала.
Когда эта книга готовилась к печати, пришла печальная весть,
что после тяжелой болезни умер Анатолий Викторович Ремнев,
член редколлегии нашей серии, человек, стоявший у истоков все-
го проекта. Память о нем будет долгой и доброй.
БЕССАРАБИЯ
В СОСТАВЕ
РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
(1812-1917)
Введение
Книга, которую читатель держит в руках, является продол-
жением серии «Окраины Российской империи», выходящей в
издательстве «Новое литературное обозрение» под редакцией
А.И. Миллера. Данная серия ставит перед собой задачу по-новому
осмыслить историю империи Романовых, исходя из перспективы
окраин и вписывая сложный процесс взаимодействия между цен-
тром и периферией в рамки «новой истории империи». Отметим
несколько несомненных достижений наших предшественников на
этом поприще. Во-первых, во многом удалось избавиться от упорно
сохраняющегося телеологического и эссенциалистского «прочте-
ния» территорий, переосмысленных в национальном ключе на про-
тяжении XX в. Во-вторых, подтвердилось предположение об отсут-
ствии некоего монолитного, унитарного видения «окраин» из
«центра». Не вдаваясь в детали сложной динамики изменения вос-
приятия имперского пространства (отсылаем заинтересованного
читателя к предыдущим томам серии), отметим лишь, что это вос-
приятие могло радикально меняться даже на протяжении относи-
тельно короткого временного отрезка (что мы надеемся показать на
примере Бессарабии). В-третьих, весьма подробно была описана
роль империи в конструировании тех «окраин», которые мы при-
нимаем как данность. Это касается не только прочерчивания адми-
нистративных границ, но в еще большей степени символического
включения окраин в «ментальные карты» империи. В-четвертых,
несомненным достоинством серии следует признать восстановле-
ние «голосов» и субъектности жителей самих окраин в имперском
контексте. С одной стороны, это проявляется в анализе множества
стратегий сотрудничества, интеграции, манипулирования и сопро-
тивления, характеризовавших взаимоотношения локальных об-
ществ с центром. Местные элиты и массы уже не выглядят просты-
ми «объектами» политики Петербурга, а обретают собственные
интересы, интенции и «вес», которые, безусловно, варьируются в
16
Введение
зависимости от конкретной ситуации и определяются фундамен-
тальным неравенством сил и возможностей между центром и пе-
риферией. С другой стороны, действия местных акторов не подвер-
жены искажающему влиянию национальной модели, которая
объясняет планы и саму сущность действующих лиц на окраинах
непоколебимой и имманентной логикой «национального возрож-
дения». Напротив, эти персонажи и группы «играют» по правилам
полиэтничной империи, ориентируясь на реалии и ценностные
установки, отличные от позиций национальных историографии
(а нередко прямо противоположные им). Наконец, особенно важ-
ной чертой данной серии публикаций мы считаем возможное по-
строение на основе имеющихся материалов, схемы сравнительно-
го изучения окраин Российской империи. Серия «НЛО» создает
хорошие предпосылки для комплексного обсуждения многих ос-
новных проблем истории империи Романовых. К числу таковых
относятся, например: ротация кадров на разных окраинах; формы
«косвенного управления» и их местные адаптации; формы и спе-
цифика описания культурной дистанции между метрополией и
периферией (варианты «ориентализма» в разных контекстах); заим-
ствования из административного опыта других империй и даже
национальных государств; конфессиональная и религиозная поли-
тика и т.д.
Опираясь в целом на «перечень ключевых вопросов», выделен-
ных редколлегией в общем введении к серии, и не забывая, что
«число акторов, взаимодействовавших в том или ином регионе, по
тому или иному вопросу, неизменно больше двух», авторы этого
тома столкнулись с рядом специфических проблем, связанных с
«окраинным статусом» Бессарабии. Если предыдущие книги серии
постоянно должны были напоминать читателям о зыбкости и не-
постоянстве территориальных рамок и определений или даже об
«искусственной» природе границ, охватывающих ту или иную ок-
раину и являвшихся, по сути, ментальными конструктами, то в
случае Бессарабии возникают не менее сложные вопросы, хотя и
несколько другого рода. Во-первых: для чего вообще нужен отдель-
ный том про мало кому известную, непримечательную «окраину»,
расположенную на крайнем юго-западе империи и не идущую ни
в какое сравнение с Польшей, Украиной, Сибирью или Кавказом
ни по протяженности, ни по своей значимости для имперского
самосознания, ни по экономическому потенциалу, ни по культур-
ной специфике и разнообразию, ни даже по длительности нахож-
Введение
17
дения в составе империи? Во-вторых, в чем важность бессарабского
случая для изучения и анализа политики Российской империи на
окраинах?
Данная территория (поделенная в настоящее время между Рес-
публикой Молдова и Украиной) до 1812 г. в основном являлась
частью Молдавского княжества, находившегося с начала XVI в. под
контролем Османской империи. Южная часть региона (так назы-
ваемый Буджак, то есть пространство, примыкающее к Черному
морю) была населена, вплоть до начала XIX в., татарами-ногай-
цами, пользовавшимися ограниченной автономией в рамках Ос-
манской империи. Крепости, расположенные на юге днестровско-
прутского междуречья (важнейшие из них — Бендерская, Изма-
ильская и Килийская), а также Хотинская крепость на севере и
прилегающие к ним области составляли так называемые райи /
реайи, контролируемые непосредственно османскими военными
властями. Этот период истории региона подробно рассмотрен в
первой главе нашей работы. Таким образом, эта территория до на-
чала XIX в. не составляла единой административной единицы.
В результате заключения в мае 1812 г. Бухарестского мира, поло-
жившего конец Русско-турецкой войне 1806—1812 гг., территория
между Днестром, Прутом, Дунаем и Черным морем отошла к Рос-
сийской империи. Название Бессарабия, распространявшееся
вначале лишь на Буджак, впоследствии закрепилось за всей но-
воприобретенной областью. Как происхождение, так и значение
данного термина трактовалось неоднозначно в имперский и в по-
следующие периоды истории региона. Постепенно топоним «Бес-
сарабия» превратился в объект «антропологической» и терминоло-
гической войны между российскими и румынскими политиками и
литераторами. Истоки и предполагаемые корни данного названия
интерпретировались по-разному, в зависимости от политических
интересов сторон1. Этот термин тем не менее укоренился и к на-
чалу XX в. даже воспринимался некоторыми имперскими бюро-
кратами и местными деятелями как основа для формирования и
укрепления особой региональной идентичности. Важно отметить,
что как в территориальном, так и в символическом смысле Бесса-
рабия представляла собой результат деятельности империи, стре-
мившейся упорядочить и рационализировать пространство, в то же
время пытаясь «освоить» и описать эту территорию. Конечно, на-
ложение нового имперского пласта на прежнюю общественную
структуру и культурные маркеры было процессом сложным и про-
18
Введение
тиворечивым, а сплав османских, поздневизантийских и других
элементов обусловил специфику имперской политики и видения
региона. Но период, предшествовавший 1812 г., воспринимался
либо как tabula rasa, либо как олицетворение «османского деспотиз-
ма», определяемого как полная противоположность основным по-
ложительным чертам российского имперского дискурса, согласно
которому империя выступала в роли носителя цивилизаторской
миссии, православной духовности и прогресса.
Бессарабская проблематика важна и интересна для исследова-
телей имперского измерения истории России по крайней мере с
трех точек зрения. Во-первых, Бессарабия является очень показа-
тельным примером «пограничья», то есть территории, находящейся
в «промежуточном» положении по отношению к двум или более
центрам политической власти и/или культурной гегемонии и, как
правило, спорной или оспариваемой этими центрами. Феномен
«пограничности» особенно интересен в евразийском контексте, где
соперничающие континентальные империи формировали «погра-
ничные идентичности» и боролись за преобладание в этих зонах
своего влияния и интересов. Бессарабия была частью «погра-
ничного пространства» Северного Причерноморья, которое харак-
теризовалось сложными взаимоотношениями между степью и
оседлыми сообществами, а также, начиная с XVIII в., обострением
соперничества между империями Османов и Романовых. Именно
в этом контексте следует анализировать возникновение новой рос-
сийской провинции на Нижнем Дунае. До конца XVIII в. Бессара-
бия была частью более обширного «пограничья», включавшего
Молдавское княжество и Крымское ханство. Вхождение в состав
Российской империи ознаменовало совершенно новый этап в эво-
люции бессарабского «пограничья». Как мы увидим далее, ситуа-
ция кардинальным образом изменилась во второй половине XIX в.
На протяжении всего XIX в. Бессарабия занимала «промежу-
точное» положение в административной и даже правовой системе
империи. Эта неопределенность может быть описана, используя
категорию «дуализма», проявлявшегося как на пространственном
уровне, так и в политике центра. Речь идет о существенных отли-
чиях в демографическом, экономическом и культурном плане меж-
ду северными и центральными районами Бессарабии (населенны-
ми преимущественно румыноязычными жителями и входившими
до 1812 г. в состав Молдавского княжества), с одной стороны, и
южной частью региона, — с другой. Юг Бессарабии являлся прежде
Введение 19
всего зоной колонизации и в этом отношении был схож с «пере-
селенческим регионом» Новороссии. Тот же дуализм присутство-
вал в политике властей по отношению к этой окраине.
Во-вторых, на протяжении XIX в. можно проследить интерес-
ные изменения способов описания и видения региона властями
империи. Пример Бессарабии иллюстрирует смену двух различных
(и даже противоположных) концепций имперского пространства,
каждая из которых требует особого способа описания. В первые
десятилетия после аннексии путешествия российских чиновников
по Бессарабии являются главным способом освоения новоприоб-
ретенной территории. Различные цели этих поездок и политиче-
ские обстоятельства, в которых они осуществлялись, определяли не
только способ восприятия и описания чиновниками данной обла-
сти, но и изменения ее положения в системе имперских владений,
что, в свою очередь, вело к смене форм местного управления. Вы-
явление взаимосвязи власти и путешествия потребовало особого
языка описания, который мы позаимствовали из феноменологи-
ческих исследований пространства. С течением времени путеше-
ствие как способ производства имперского пространства сменяется
абстрактным подходом модерной бюрократии, расчленяющим
конкретную взаимосвязь географического, социального и полити-
ческого ландшафта Бессарабии на статистические и этнографиче-
ские категории. В первой половине столетия многое зависело от
«непосредственного видения» того или иного высокопоставлен-
ного лица, посетившего область. Начиная с эпохи Великих реформ
доминирует стандартизирующий и обезличенный «взгляд» из цен-
тра, пытающийся перенести на окраины унифицирующую и уни-
версальную «рациональность» модерной империи. Конечно, сам
этот «взгляд» очень противоречив, однако меняется не только со-
держание политики властей, но и суть подхода имперской бюро-
кратии к бессарабской периферии.
В-третьих, основной особенностью бессарабского случая,
оправдывающей изучение данного региона как отдельного фено-
мена в контексте «новой истории империи», является спорный ха-
рактер этой территории начиная с 1860-х гг. и вплоть до падения
империи. После возникновения в 1862 г. румынского нацио-
нального государства Бессарабия сразу же стала потенциальным
(а вскоре и действительным) объектом «символического соревно-
вания» между Российской империей и Объединенными княжества-
ми Молдавии и Валахии (с 1881 г. Румынским королевством). Само
20
Введение
по себе такое «символическое противостояние» было довольно
распространенным явлением для континентальных империй вооб-
ще и Российской в частности. Феномен разделения межимперской
границей родственных этнических групп и возникавшие в резуль-
тате этого коллизии (или, напротив, заимствования) — обычная
тема при исследовании любых имперских окраин. Польский и
украинский случаи (в рамках тех же западных окраин, к которым
принадлежала и Бессарабия) выступают как наиболее яркие при-
меры взаимодействия между националистическими движениями,
имперскими элитами и массами, в разной степени вовлеченными
в процесс национализации. Та же логика функционировала, каза-
лось, и в Бессарабии (по крайней мере, в отношении румыноязыч-
ного населения). В чем же отличие бессарабского контекста? Бес-
сарабия была, пожалуй, единственной территорией Российской
империи, которая являлась объектом соперничества между импери-
ей и уже сформировавшимся государством-нацией. В этом коренное
отличие бессарабского случая от обычного соперничества между
империями или от борьбы империи с националистическим движе-
нием, не добившимся государственности. Другими словами, в слу-
чае Бессарабии сталкивались не просто два проекта присвоения и
«символического включения» некой территории, но также две мо-
дели политической легитимации, опиравшиеся на (теоретически)
прямо противоположные принципы. Безусловно, не стоит преуве-
личивать принципиальную разницу между «национальной румын-
ской» и «российской имперской» интерпретациями места Бессара-
бии в рамках соперничающих проектов. Разделяя неоднозначное
отношение к общей для российских и румынских элит «западной»
модели развития и сталкиваясь с похожими дилеммами модерни-
зации, оба соперничающих «центра» воспринимали Бессарабию
как объект, подлежащий интеграции и «слиянию» с пространством
империи (или нации). В этой схеме практически не оставалось
места для активной роли местных жителей как выразителей инте-
ресов окраины или эффективных посредников между планами вла-
стей и локальной спецификой. В этом смысле Бессарабия отлича-
лась крайне слабой мобилизацией местных элит и общества,
которые не выдвинули сколько-нибудь цельной альтернативной
программы развития края вплоть до начала XX в. К этому времени
политика властей исходила из особого статуса Бессарабии как оспа-
риваемой окраины, находящейся под угрозой подспудного «сепа-
ратизма» и румынского «ирредентизма». Мы попытаемся просле-
Иисдение
21
лить эту динамику как на уровне интеллектуальных построений,
гак и в конкретных проявлениях политики властей и реакции мест-
ного сообщества на эти процессы.
Обзор историографии. Этот историографический обзор будет
посвящен в основном периоду вхождения Бессарабии в состав Рос-
сийской империи, не игнорируя при этом работы, освещающие
более поздние процессы, но касающиеся уже имперского периода.
Для удобства дальнейшего обсуждения можно выделить четыре
больших историографических «блока»: 1) российская и советская
историографическая традиция, включающая самые разные прочте-
ния имперской сущности Российского государства и в целом по-
немически настроенная по отношению к румынским источникам;
2) позиции румынских историков по «бессарабскому вопросу»,
начиная с национализирующей интерпретации межвоенного пери-
ода, сменившейся сложными перипетиями «национал-коммуниз-
ма» и вновь вписавшейся в «национальную» схему после 1989 г.;
}) труды западных историков о Бессарабии (которые эволюциони-
ровали от узкого анализа частных проблем юридического статуса
или истории дипломатии к более сложным интерпретациям кон-
струирования региона и политических процессов в Бессарабии);
4) наконец, фрагментарный и неоднозначный вклад историков
Республики Молдова после 1991 г. в частичное переосмысление ис-
торического опыта Бессарабии в более широком контексте.
Было бы ошибкой утверждать, что данная работа восполняет
некий историографический вакуум. Никакое обсуждение импер-
ского измерения истории Бессарабии не может игнорировать мно-
гочисленные труды по истории региона в XIX и начале XX в.
Однако приходится констатировать отсутствие комплексного под-
хода, позволяющего «вписать» опыт Бессарабии в историю других
имперских окраин и показать долгосрочные тенденции и дилеммы,
вытекающие из спорного статуса Бессарабии. Большинство работ,
посвященных бессарабской тематике, было либо слишком спе-
циализированно, либо чересчур подвержено влиянию идеологии.
Именно этих крайностей мы пытаемся избежать. Ярким примером
такой предвзятости может служить советская историография
(включая ее «советскую молдавскую» версию). В своей интересной
книге, обсуждающей коммунистическую историографию «бесса-
рабского вопроса», голландский историк В.П. ван Мерс подчерки-
вает, что главной особенностью советской исторической школы
было воспроизведение двух основных «исторических мифов», ко-
22
Введение
торые резко сужали поле для дебатов и задавали рамки официаль-
ного нарратива. Как и в случае с другими «национальными окраи-
нами» СССР, история Бессарабии в советской интерпретации
строилась вокруг мифа меньшего зла и мифа о дружбе народов1. По-
скольку советская историография была подчинена проекту постро-
ения отдельной «молдавской нации», российский имперский
период приобрел двойное значение для идеологических задач со-
ветских историков. С одной стороны, 1812—1917 гг. описывались
как период «формирования молдавской буржуазной нации». Эта
концепция предполагала в целом положительное отношение к по-
литике царского правительства (оценивавшейся как «объективно
прогрессивная») и скорее позитивную интерпретацию российско-
го имперского наследия в экономическом и культурном плане.
С другой стороны, вторая половина XIX и начало XX в. воспри-
нимались телеологически, как «дореволюционный период», что
привело не только к преувеличению роли «революционного дви-
жения» и левой идеологии в регионе, но и к количественному пре-
обладанию узких работ по аграрной и социальной истории, напи-
санных с позиций марксистско-ленинской «ортодоксии». Даже
поверхностный анализ советской версии истории Бессарабии по-
казывает значительные усилия и ресурсы, вложенные в создание и
упрочение советского взгляда на имперский период в Бессарабии.
Так, между 1920-ми и концом 1980-х гг. было опубликовано свы-
ше 1500 работ, посвященных истории Бессарабии XIX и начала
XX в. В дальнейшем мы попытаемся обрисовать в общих чертах не-
которые темы этих работ, содержащих важный эмпирический ма-
териал, несмотря на их аналитическую несостоятельность.
В ряду вопросов, вызывавших наибольший интерес советских
историков, можно назвать следующие: проблема «вхождения Бес-
сарабии в состав Российской империи» в 1812 г., которая неизмен-
но рассматривалась с точки зрения освобождения бессарабского
населения от «османского ига»; русско-румынские отношения на
протяжении XIX в. и «прогрессивная» роль империи в поддержке
«освободительной борьбы» балканских народов; экономическая
история и история городов Бессарабии в XIX в. (в основном опи-
сательного характера); социальная история региона (которая
сводилась, в советской интерпретации, в основном к истории кре-
стьянства) и история общественных движений и социального про-
теста, проявления которого сознательно преувеличивались, дабы
подчеркнуть значение «классовой борьбы» в местном контексте;
Инедение
23
политические и идеологические аспекты, а также проблемы, свя-
занные с управлением Бессарабией и с правительственной полити-
кой (в общем, эта тема вызывала сравнительно слабый интерес у
советских историков). Отдельная исследовательская традиция, свя-
занная с более специальными работами по Бессарабии и содержа-
щая зачатки сравнительного подхода к происходившим в регионе
идеологическим процессам, представлена авторами, писавшими о
«революционных традициях» Юго-Восточной Европы. Некоторые
из этих авторов пытались интегрировать местные бессарабские
проявления политического инакомыслия в более широкий «бал-
канский» контекст. Труды этих авторов были во многом обесцене-
ны их приверженностью мифу о «дружбе народов», но все же их не
следует игнорировать. Другое исследовательское направление,
внесшее важный вклад в накопление источниковой базы по исто-
рии Бессарабии в XIX в., включает богатую литературу, посвящен-
ную демографическим процессам и колонизационной политике
российского правительства. Хотя аналитическая составляющая и в
этом случае оставляет желать лучшего, в целом авторам удалось
проследить общую динамику миграций и передвижений населения,
оказавших столь глубокое влияние на изменение демографии и
экологии причерноморского «пограничья», в том числе и Бесса-
рабии. Исследования в области культурных и образовательных
процессов, заметные в количественном отношении, не сумели
адекватно оценить и проанализировать мотивации и цели полити-
ки российских властей в данной сфере. Кроме детальных описаний
истории образовательных учреждений Бессарабской губернии и
упора на взаимные влияния, наложившие отпечаток на культурную
деятельность в регионе, не было предпринято практически ника-
ких попыток обсудить изменения, происходившие в среде местной
образованной прослойки, или формирование бессарабской «интел-
лигенции». Единственным подобным примером за весь советский
период является книга А.И. Бабия3. Молдавская наука советского
периода также отличалась серьезной традицией этнографических
исследований. Советские историки стремились к линейно-про-
грессивному описанию развития местной бессарабской этногра-
фии, которая якобы преодолела начальный этап отрывочных и
недифференцированных наблюдений и достигла стадии система-
тических исследований, проводившихся под эгидой профессио-
нальных научных обществ на центральном уровне (Императорское
Русское географическое общество) или силами местных научных
Введение
ассоциаций (например, Одесского Общества истории и древностей,
основанного в 1839 г.). Единственная работа, посвященная непо-
средственно проблемам взаимосвязи между местным бессарабским
контекстом этнографических изысканий и оживленными дебата-
ми о роли и методе этнографии, потрясавшими ИРГО в середине
XIX в., была опубликована в 1986 г.4 К сожалению, данная моно-
графия не идет дальше описательного и строго «эволюционного»
подхода. Автор рисует картину непрерывного прогресса «этногра-
фической науки», который «неизбежно» привел к «становлению
этнографии как самостоятельной науки» на местном уровне к на-
чалу XX в.5
Таким образом, несмотря на некоторые реальные достижения
историков советской эпохи (касающиеся в основном выявления и
первичной переработки источников), советская историография по
своей сути не была способна критически осмыслить российский
опыт империостроительства в Бессарабии. Практически то же са-
мое можно сказать и о румынской национальной историографии
в ее бессарабском измерении. Эти две традиции разделяли логику
упомянутого выше «символического противостояния» и в этом
смысле не могли предложить сбалансированный анализ ситуации
Бессарабии как имперской окраины. В некоторой степени они
оставались «в плену» полемики, возникшей в конце XIX в., хотя
содержание ее конкретных проявлений сильно изменилось. Боль-
шая часть исторической литературы о Бессарабии, увидевшей свет
в Румынии в 1918—1940 гг., была продуктом деятельности «нацио-
нальных активистов» бессарабского происхождения, ставивших
своей целью оправдать и аргументировать необходимость проекта
строительства румынской нации в регионе. Это привело к полеми-
чески настроенной и эмоционально нагруженной позиции по от-
ношению к политике Российской империи в Бессарабии. Всячески
подчеркивались темы «денационализации» и русификации местно-
го румыноязычного населения, а также отрицательное влияние
царской администрации на «национальное самосознание бессараб-
ских румын». Неоднородность этнического состава населения Бес-
сарабии рассматривалась либо как досадная случайность, либо как
печальный результат сознательного плана российских властей по
изменению этнической и демографической структуры края в целях
достижения «коварных» ассимиляторских и русификаторских пла-
нов империи. Однако румынская историография межвоенного пе-
риода не была монолитной. С одной стороны, периодически изда-
Введение
25
вались добротные, информированные и довольно нейтральные
исторические обзоры по периоду 1812—1918 гг. Самым удачным
примером в этом отношении является работа Александра Болдура6.
С другой стороны, целый ряд местных проектов, инициированных
молодыми бессарабскими интеллектуалами в этот период, приве-
ли к пересмотру некоторых аспектов истории региона в XIX в.
Кроме кружка писателей-«регионалистов», группировавшихся
в 1930-х гг. вокруг журнала «Viaţa Basarabiei» («Бессарабская
жизнь») и пытавшихся выступать в качестве защитников бессараб-
ской специфики, самая значительная попытка переосмыслить
историю Бессарабии, учитывая местный контекст, была предпри-
нята Георгием Безвикони7 Эти процессы были прерваны собы-
тиями 1940 г., которые привели к новому витку советско-румын-
ской полемики и к появлению множества сочинений, доказы-
вавших правомерность румынских аргументов в «бессарабском
вопросе». После кратковременного восстановления румынского
контроля (1941 — 1944 гг.) не произошло каких-либо заметных исто-
риографических сдвигов, однако место Бессарабии в рамках нацио-
нального нарратива стало более проблематичным. «Национальная
парадигма» подверглась радикальному пересмотру в связи с уста-
новлением в Румынии коммунистического режима, практически
запретившего любое упоминание Бессарабии вплоть до начала
1960-х гг. В этот период румынские историки в общем следовали
советской модели «дружбы народов», которая доминировала до
охлаждения советско-румынских отношений в 1962—1963 гг. Хотя
эта концепция становилась все более спорной по мере того, как
Румынская коммунистическая партия пересматривала свою куль-
турную политику, «бессарабский вопрос» оставался неудобной и
политически чувствительной темой до 1989 г. В этот период мож-
но выделить две высшие точки прямого столкновения между совет-
ской и румынской интерпретацией «бессарабского вопроса». Пер-
вый случай связан с обнаружением (или, вернее, с обработкой)
группой румынских историков неких неопубликованных антирос-
сийских замечаний К. Маркса, которые были собраны в специаль-
ном томе, изданном в 1964 г. под названием «Записки о румынах»8.
Хотя этот инцидент скорее вписывается в контекст тогдашнего
ухудшения советско-румынских отношений, он также показывает
потенциал манипулирования националистическим наследием
предшествующей историографии в политических целях. Второй
инцидент был спровоцирован публикацией, десятью годами поз-
Введение
же, обзорного труда идеологически подкованного молдавского со-
ветского историка Артема Лазарева, обсуждавшего «молдавскую
государственность» и «бессарабский вопрос»9. Это событие про-
изошло на фоне растущего недоверия и трений между румынски-
ми и советскими историками (так, некоторые румынские истори-
ки вошли, с советской точки зрения, в категорию «буржуазных
фальсификаторов»). Исследование Лазарева вызвало быструю и
однозначно отрицательную реакцию со стороны румынских акаде-
мических кругов, которая была несколько сглажена партийным
руководством из-за опасения политических осложнений. Такие
публичные проявления недовольства и налагаемые на них строгие
ограничения являлись частью сложного переплетения истории и
политики в Румынии при режиме Н. Чаушеску. Бессарабия посто-
янно присутствовала на этом фоне в качестве потенциальной темы
для дискуссий и разногласий. «Бессарабский вопрос» был доволь-
но эффективным политическим инструментом, но никогда не об-
суждался открыто, в рамках официальной риторики или пропаган-
ды. После 1989 г., несмотря на почти полную реабилитацию меж-
военного националистического дискурса о Бессарабии, этот регион
остался вне общей схемы написания истории в Румынии. Если не
считать нескольких учебных пособий, являющихся продуктом сов-
местных усилий молдавских и румынских историков, а также ряда
серьезных попыток рассмотреть сложный международный статус
Бессарабского региона с точки зрения истории дипломатии, пе-
риод до 1918 г. практически не подвергался систематическому ис-
следованию10. Как отмечают авторы недавнего обзора румынской
историографии после 1990 г., Яссы являются единственным уни-
верситетским центром, где наблюдается «постоянный научный ин-
терес к изучению Бессарабии»11. Хотя в общем румынские иссле-
довательские проекты довольно фрагментарны и уделяют мало
внимания российскому имперскому периоду, в последнее время
намечаются некоторые попытки преодолеть традиционную совет-
скую и румынскую перспективу и предложить более критический
подход к бессарабской проблематике12.
Понятие «западной историографии» Бессарабского региона
само по себе спорно, по крайней мере, с нескольких точек зрения.
Во-первых, число работ, посвященных Бессарабии как окраине
Российской империи, невелико и вряд ли составляет отдельную
историографическую традицию. Во-вторых, как и в случае украин-
ской историографии, «западный» исторический дискурс о Бесса-
рабии состоял до 1990 г. из двух отдельных направлений. С одной
Введение
27
стороны, существовала историческая «школа» румынской эмигра-
ции, которая продолжала межвоенную «национальную модель»,
воспринимая Бессарабию как спорную территорию между Румы-
нией и СССР. Эти тексты не могут быть однозначно включены в
категорию «националистической историографии», но они были
намного ближе к данной традиции, чем к основным современным
тенденциям западной исторической науки. Это касалось как их
содержания, так и их ярко выраженной полемической направлен-
ности. Уделяя больше внимания российскому имперскому насле-
дию и не подвергаясь прямому идеологическому давлению, эти
работы в то же время отличались недостаточностью архивных ис-
точников и первоначальными установками их авторов, не скрывав-
ших своих политических пристрастий. Деятельность этого направ-
ления достигла апогея в 1980-х гг., когда была опубликована
большая часть эмигрантской литературы по теме бессарабского
«пограничья» и «советско-румынского территориального спора»13.
Другое слабое место этих работ заключалось в их слишком обоб-
щающем подходе и в преувеличенном внимании к более поздним
периодам бессарабской истории, когда «бессарабский вопрос» ста-
вился более открыто на официальном уровне.
С другой стороны, еще до Второй мировой войны появилось
несколько книг, которые рассматривали бессарабский опыт в ши-
роком контексте нарождающейся «советологии» и традиции area
studies14. Одним из немногих примеров всеобъемлющего и ком-
плексного анализа раннего периода интеграции Бессарабии в рос-
сийскую имперскую систему является работа Джорджа Ф. Джусбе-
ри, которую можно отнести к возникшим в 1970-х гг. зачаткам
изучения «российского империализма». Несомненная важность
этой книги состоит в рассмотрении бессарабского случая как част-
ного примера, иллюстрирующего границы и условия имперской
экспансии и дилеммы управления окраинным регионом в контек-
сте конституционалистских и федералистских экспериментов
Александра I15. Для позднейшего периода политики империи в
Бессарабии подобного исследования не существует, отчасти в связи
с изменением методов интеграции Бессарабии в состав империи.
После 1990 г. западные историки уделяли основное внимание либо
периоду после Первой мировой войны, либо современным процес-
сам, происходящим в Республике Молдова. Хотя влияние россий-
ского имперского периода фигурировало тем или иным образом в
этих текстах, эта эпоха обычно воспринималась как фон для более
28
Введение
поздних событий. Все же период российского правления подроб-
но анализируется в некоторых работах, посвященных советской
эпохе или незавершенному советскому проекту построения «мол-
давской» нации в МАССР и МССР16. Также стоит отметить, что
отдельное (и успешно развивающееся) исследовательское направ-
ление посвящено истории некоторых этнических меньшинств края
в XIX и начале XX в. Литература о немецких колонистах и о бесса-
рабских евреях имеет давнюю и солидную традицию. Начало этим
исследованиям было положено эмигрантами бессарабского проис-
хождения, которые пытались обратиться к своему культурному
наследию или к памяти о трагических событиях прошлого, преодо-
левая некий «посттравматический» синдром (речь идет, например,
о кишиневском погроме 1903 г. или о принудительном переселе-
нии немецких колонистов в Германию в 1940 г.). Хотелось бы от-
метить важный вклад недавних исследований Марианны Хауслайт-
нер, знаменующих новый этап в изучении этнической политики в
Российской империи и «Великой Румынии»17.
К сожалению, долгосрочное сотрудничество между местными,
российскими и западными историками остается всего лишь благим
намерением. В отличие от Румынии в Республике Молдова воз-
можности для сотрудничества и полномасштабного диалога меж-
ду западными академическими кругами и местной научной средой
остались нереализованными. Молдавская постсоветская историо-
графия практически не связана с главными тенденциями мировой
исторической науки и очень .медленно преодолевает присущие ей
изоляционизм и инерцию. Не менее трудно идет процесс «воспри-
ятия и интеграции теоретических и методологических достижений,
которые отметили и ускорили развитие западных общественных
наук»18. Сложная политика идентичностей, характерная для пост-
советской Молдовы, все еще оказывает непосредственное влияние
на профессиональную среду историков, которые вовлечены в
постоянную «войну идентичностей» как между собой, так и с го-
сударством. В этих условиях период вхождения Бессарабии в состав
Российской империи все еще остается полем символического про-
тивостояния. 1990-е гг. ознаменовались сменой исторической па-
радигмы и возвращением к межвоенной версии румынской на-
циональной историографии. Отказ от советской модели имел
некоторые положительные последствия в плане издания новых ис-
точников и доступа к архивным материалам, но не привел к пере-
смотру исследовательских подходов. Большинство молдавских ис-
Введение
ториков не могут (или не хотят) преодолеть или хотя бы критически
осмыслить национальную интерпретацию истории Бессарабии.
Это утверждение касается не только «прорумынской» группы мест-
ных историков, по-прежнему доминирующей в профессиональных
кругах, но и их соперников — «молдовенистов». Последние сов-
мещают частично пересмотренный вариант советской модели с
элементами довольно сомнительной «молдавской» националисти-
ческой риторики. Этим во многом объясняется отсутствие значи-
тельных работ, рассматривающих историю Бессарабии до 1918 г. в
сравнительной перспективе. Одно из главных исследовательских
направлений, возникших после 1990 г., занимается проблемой «на-
ционального движения» в Бессарабии во второй половине XIX и в
начале XX в. Несмотря на обоснованные сомнения в примени-
мости термина по отношению к Бессарабии, введение в научный
оборот новых источников способствует лучшему пониманию воз-
никновения и динамики русско-румынского «символического про-
тивостояния». Среди молдавских историков, пишущих об этой
проблематике, выделяются Георге Негру и Ион Варта19. Даже учи-
тывая эту пессимистичную картину развития молдавской исто-
риографии, в последние годы наблюдаются некоторые элементы
инновационного подхода к интерпретации бессарабской проблема-
тики имперского периода. Значительным достижением стала пуб-
ликация в 2002 г. книги Юлиана Фрунташу «Этнополитическая ис-
тория Бессарабии»20. Эта работа предлагает «прочтение» истории
Бессарабии с позиций longue durée. История региона обсуждается
в рамках взаимосвязанных процессов социальной модернизации и
формирования нации. Хорошо ориентируясь в специальной запад-
ной литературе, автор пытается применить в своем анализе исто-
рии Бессарабии «стадиальную модель» национального движения
Мирослава Хроха, а также теоретические построения Р.Г Суни
относительно взаимодействия национальных и социальных факто-
ров в националистических движениях, возникших на территории
бывшей Российской империи. Автор также вносит определенный
вклад в анализ сложных и противоречивых отношений между раз-
личными проектами мобилизации масс в начале XX в. и их пред-
полагаемыми адресатами. Так, он описывает этот процесс, исполь-
зуя понятие «социальная инертность» (social intractability) no
отношению к бессарабскому крестьянству. Хотя книга Ю. Фрун-
ташу может быть подвергнута критике (начиная с довольно неудач-
ного выбора названия и заканчивая несколько поспешным при-
Введение
менением социологических моделей к бессарабскому обществу, а
также местами запутанной и неясной терминологией), эта работа
заслуживает весьма высокой оценки в контексте молдавской исто-
риографии. Во многом это связано с тем, что автор уделяет важное
место периоду 1812—1918 гг. как стадии формирования и консоли-
дации коллективных идентичностеи региона и связанных с ними
дискурсов. Другим недавним примером меняющегося интеллекту-
ального «климата» и большей открытости местных исследователей
по отношению к совместным проектам с западными коллегами
стал коллективный том, изданный в 2007 г. В данной работе, объ-
единившей усилия молдавских и западных исследователей регио-
на, обсуждаются проблемы молдавского «слабого государства» и
«неопределенного гражданства»21. Эти примеры вселяют надежду
на кардинальные изменения в историографии Бессарабии как
окраины империи Романовых.
Этот краткий обзор лишь обозначил основные тенденции в
развитии историографии Бессарабского региона как части Россий-
ской империи. Во многом обусловленная неразрывной связью ис-
тории и политики, литература о Бессарабии отразила динамику
истории этой окраины, которую мы попытаемся представить чи-
тателю на последующих страницах.
1 Так, в румынской литературе термин «Бессарабия» (Basarabia) тради-
ционно ассоциировался с валашской княжеской династией Басарабов,
владевшей местными придунайскими крепостями в конце XIV и начале
XV вв. Таким образом, румынские «исторические права» на эту терри-
торию как бы содержались в самом названии региона. В российских ис-
точниках мнения по этому поводу расходились. В основном слово «Бес-
сарабия» связывалось с античными племенами бастарнов или бессов и
лишалось всяких «национальных» ассоциаций. Хотя термин «Бессарабия»
для всего Днестровско-Пруте ко го междуречья был впервые применен рос-
сийскими властями, он прочно проник в румынскую литературу и разго-
ворную речь как обозначение этого региона уже ко второй половине XIX в.
и до сих пор общепринят.
2 Meurs, van, Wilhelmus P. Chestiunea Basarabiei în istoriografia comunistă.
Chişinău: ARC, 1996. P. 175.
3 Бабий Л.И. Формирование молдавской интеллигенции во второй
половине 19-го — начале 20 в. Кишинев: Штиинца, 1971.
4 Лукьянец О.С. Русские исследователи и молдавская этнографическая
наука в XIX — начале XX в. Кишинев: Штиинца, 1986.
5 Там же. С. 24.
Введение
31
6 BoldurA. Istoria Basarabiei. Bucureşti: Victor Frunză, 1992 (первоначаль-
но опубликована в трех томах в 1940 гг.). Болдур также написал обзорный
труд по периоду «бессарабской автономии», то есть 1812—1828 гг.: Al. Bol-
dur. Autonomia Basarabiei sub stăpânirea rusească în 1812—1828 Chişinău:
Cartea Românească, 1929.
7 Г Безвикони (Безвиконный) опубликовал большинство своих ра-
бот в журнале Din trecutul nostru («Страницы нашего прошлого»), который
он издавал в 1933—1940 гг.
8 Marx Karl. însemnări despre români (Manuscrise inedite) / Отв. ред.
А. Оцетя, С. Шванн. Bucureşti: Editura Academiei RPR, 1964.
9 Лазарев A.M. Молдавская советская государственность и бессараб-
ский вопрос. Кишинев: Картя Молдовеняскэ, 1974.
10 Scurtu loan, Dumitru Almas et al. Istoria Basarabiei: De la începuturi până
în 1994. Bucureşti: Tempus, 1994. Второе, расширенное и дополненное из-
дание, 1998; Cemovodeanu Paul. Basarabia Drama unei provincii istorice
româneşti în context politic internaţional, 1806—1920. Bucureşti: Albatros, 1993.
Как показывает название, новая историография продолжает традиции
националистической модели.
1 ' Petrescu, Cristina and Dragos Petrescu. Mastering vs. Coming to Terms with
the Past: A Critical Analysis of Post-Communist Romanian Historiography //
Narratives Unbound: Historical Studies in Post-Communist Eastern Europe /
Ed. by Sorin Antoni, Balazs Trencsenyi and Peter Apor. Budapest: CEU Press,
2007. P. 340.
12 Например, в коллективном томе: Basarabia: Dilemele identităţii / Ed.
Flavius Solomon and Alexandru Zub. Iaşi: "A D. ХепороГ Academic Foun-
dation, 2001.
13 Назовем лишь самые важные из этих работ: Cioranesco George.
Bessarabia: Disputed Land between East and West. Munich: Ion Dumitru Verlag,
1985; Dima Nicholas. Bessarabia and Bukovina: The Soviet-Romanian Territorial
Dispute. Boulder, Colorado: East European Monographs, 1982; Idem. From
Moldavia to Moldova: The Soviet-Romanian Territorial Dispute. Boulder,
Colorado: East European Monographs, 1991; Manoliu-Manea Maria, ed. The
Tragic Plight of a Border Area: Bassarabia and Bucovina. Los Angeles: Humboldt
State University Press, 1983; Hoßauer Hannes and Viorel Roman. Bukowina,
Bessarabien, Moldawien: Vergessenes Land zwischen Westeuropa, Russland und
der Türkei. Wien: Promedia, 1993. Более амбивалентная позиция характер-
на для книги Михаила Брухиса «Россия, Румыния и Бессарабия (1812—
1918-1924-1940)» (Иерусалим: Graph Press, 1979).
14 Среди обзорных трудов, связанных с советско-румынской «дипло-
матической войной» и имеющих популяризаторский характер, отметим:
Clark Charles Upson. Bessarabia: Russia and Roumania on the Black Sea New
York: Dodd Mead, 1927; Babel Antony. La Bessarabie. Etude historique, ethno-
graphique et économique. Paris: Felix Alean, 1926; UhligC Die Bessarabische
Frage. Eine geopolitische Betrachtung. Breslau: Ferdinand Hirt, 1926; или
Popovici Andrei. The Political Status of Bessarabia Washington, D.C.: Randell,
1931. В то же время эти работы были написаны в научном стиле.
32
Введение
Jembury George F. The Russian Annexation of Bessarabia: 1774—1828.
A Study of Imperial Expansion. Boulder, Colorado: East European Quarterly,
1976.
16 Хороший пример в этом смысле — интересная книга Чарльза Кин-
га: King Charles. The Moldovans: Romania, Russia, and the Politics of Culture.
Stanford: Stanford University Press, 2000. Российская политика в регионе и
политические процессы начала XX в. привлекли серьезное внимание ав-
тора.
17 См., например: Hausleitner Mariana. Die interethnischen Beziehungen
der Deutschen in Bessarabien im 19. und 20. Jahrhundert // Südostdeutsches
Archiv. 2003/2004. Vol. XLVI/XLVII. P 79-111, и особенно Eadem. Deutsche
und Juden in Bessarabien (1814—1941). Zur Minderheitenpolitik Russlands und
Großrumäniens. München: IKGS Verlag, 2005.
18 Iordachi Constantin, Balazs Trencsenyi. In Search of a Usable Past: The
Question of National Identity in Romanian Studies, 1990—2000 // East European
Politics and Societies. 2003. Vol. 17. P. 415—416.
19 Negru, Gheorghe. Ţarismul şşi mişcarea naţională a românilor din
Basarabia Chişinău: Prut Internaţional, 2000; Varta, Ion. «Unele aspecte privind
mişcarea naţională în Basarabia la începutul sec. al XX-lea» в: Revista de istorie
a Moldovei, 1993. Nr. 4. C. 14-27.
20 Fruntasu Iulian. O istorie etnopolitică a Basarabiei (1812—2002).
Chişinău: Cartier, 2002.
21 Stat slab, cetăţenie incertă: Studii despre Republica Moldova / Отв. ред.
Monica Heintz. Bucureşti: Curtea Veche, 2007. Несмотря на название, в не-
которых статьях обсуждаются проблемы бессарабской истории XIX и на-
чала XX в.
Глава 1
ОТ ОСМАНСКОГО
ФРОНТИРА
К РОССИЙСКОЙ ОКРАИНЕ
Согласно Бухарестскому миру от 16 мая 1812 г., завершавшему
шестилетнюю Русско-турецкую войну, Россия приобрела террито-
рию между Днестром, Прутом, Дунаем и Черным морем. Тем са-
мым Российская империя достигла предела своего территориаль-
ного расширения в юго-западном направлении, а новая граница по
реке Прут просуществовала (с небольшими изменениями в 1856—
1878 гг.) вплоть до революции 1917 г.1 Территориально-политиче-
ские изменения 1812 г. означали не только сокращение османских
пределов, но и утрату вассальным османским княжеством Молда-
вия значительной части своей территории. На протяжении XIX —
начала XX в. политическая эволюция запрутской Молдавии и
Бессарабии, как вскоре стала называться новая российская окра-
ина, проходила в очень разных направлениях. Вот почему и сама
окраина, и ее название пережили империю, их породившую, про-
должая существовать и в межвоенный период, когда создание Ве-
ликой Румынии временно ликвидировало границу на Пруте. Ка-
таклизмы Второй мировой войны и советизации 1940-х гг., с одной
стороны, привели к воссозданию границы 1812 г., а с другой — спо-
собствовали исчезновению старой Бессарабии и превращению
бывшей имперской окраины в новое этнополитическое формиро-
вание (Молдавская ССР), ставшее в 1991 г. независимым государ-
ством. Однако и по истечении двух десятилетий существования в
качестве субъекта международных отношений Республика Молдова
не утратила некоторых черт пограничного пространства, для луч-
Глава 1
шего понимания которых может быть полезным новое обращение
к истории Бессарабии как окраины Российской империи в 1812—
1917 гг. Данная глава представляет собой своеобразное предисловие
к этому периоду. В ней будет рассмотрен общий историко-геогра-
фический контекст, определивший специфику пруто-днестровско-
го междуречья к началу XIX столетия, который послужит основой
для последующего рассмотрения процесса конструирования Бес-
сарабии как имперской окраины.
Молдавия и Валахия в составе Османской империи
С момента своего формирования в середине XIV в. Молдавское
княжество, как и возникшая несколько ранее к югу от Карпат Ва-
лахия, было объектом борьбы нескольких соседних государств.
Появление обоих княжеств на политической карте было связано с
ослаблением Золотой Орды и усилением Венгерского и Польско-
го королевств2. В течение первого столетия своего существования
Молдавия и Валахия испытывали религиозное и культурно-поли-
тическое влияние увядающей Византии и соседних славянских
государств. При том, что этнические румыны составляли большин-
ство подданных молдавского и валашского господарей, свидетель-
ством изначальных славянских влияний был церковнославянский
язык, использовавшийся господарскими канцеляриями вплоть до
конца XVI в.3 К концу средневекового периода княжества вошли в
политическую орбиту Османской империи, оставаясь в ней вплоть
до начала XIX в., несмотря на периодическое усиление польских и
венгерских, а позднее австрийских влияний. В отличие от боль-
шинства соседей Молдавия и Валахия не были политическими
образованиями имперского типа. Элиты княжеств с течением вре-
мени становились все более гетерогенными с этнической точки
зрения, а их политическая культура определялась многовекторно-
стью политических и цивилизационных ориентации. Столетия су-
ществования в условиях фронтира4 наложили отпечаток на поли-
тические институты и социальные отношения, что, в свою очередь,
определило специфику и формы модернизации в XIX столетии.
Консолидация власти первых господарей проходила под воз-
действием византийской модели правителя-автократа, но без
присущих последнему имперских амбиций. Ряд высших государ-
ственных должностей (логофет, вестиар, спатарь, комис) и тип от-
От османского фронтира к российской окраине
ъъ
ношений светской и духовной власти также свидетельствовали о
византийских влияниях. С целью укрепления своей власти госпо-
дари использовали византийскую правовую традицию в пику не-
писаным обычаям страны5. В то же время поздневизантийские эле-
менты сосуществовали с автохтонными институтами, такими как
Великое собрание страны и крестьянское ополчение. Длительное
сохранение этих архаичных образований отражало раннюю кон-
центрацию политической власти в руках господарей в услови-
ях слабой социальной дифференциации и сравнительно позднего
попадания крестьянства в феодальную зависимость от бояр6. В от-
личие от территорий к югу от Дуная румынские крестьяне сохра-
няли общинные свободы и служили важной социальной опорой
господарей в течение первых полутора столетий истории княжеств.
Поддержка свободного крестьянства позволяла господарям выдер-
живать натиск султанов до конца XV столетия и впоследствии со-
хранить значительную автономию в составе Османской империи.
В то время как на территориях к югу от Дуная османское завое-
вание пресекло средневековую сербскую и болгарскую государ-
ственность и сопровождалось уничтожением или обращением в
ислам местных элит, Молдавия, как и соседняя Валахия, превра-
тилась в вассалов Порты на условиях выплаты ежегодной дани (ха-
рач) и предоставления вспомогательных отрядов во время султан-
ских походов. С течением времени Османы ужесточили свой
контроль, лишив господарей дееспособной армии и права вступать
во внешнеполитические союзы, а также установив торговую моно-
полию в княжествах. Несмотря на это, Молдавия и Валахия так и
не превратились в османские провинции (пашалыки) и остались
христианскими странами, в которых мусульманам селиться было
запрещено. В рамках исламской правовой традиции положение
княжеств определялось понятием «ахд», или соглашения, характе-
ризовавшего его как промежуточное пространство между «преде-
лом Ислама» и «пределом войны». В то же время статус княжеств
в системе османских владений оставался довольно неопреде-
ленным. Этому способствовала гетерогенность исламского права
(не все школы которого признавали категорию «ахд»), а также
склонность Османов рассматривать подобные соглашения с нему-
сульманскими вассальными территориями как временные и под-
лежащие отмене по окончательной победе ислама. В то время как
господари рассматривали договоры с Портой в контрактных кате-
гориях римско-византийского или европейского феодального пра-
Глава 1
ва как длительные и взаимообязывающие, Османы расценивали их
в качестве односторонних временных привилегий, предоставлен-
ных мусульманскими правителями немусульманскому населению
и нуждавшихся в постоянном подтверждении со стороны султа-
нов7. Конфликт интерпретаций, порожденных различными право-
выми традициями, на практике разрешался конкретным соотноше-
нием сил. С началом упадка Османской империи в конце XVI в. и
временного усиления Габсбургов и Польши превращение Молда-
вии в пашалык стало не только проблематичным, но и экономи-
чески невыгодным. Часто сменяя господарей и постоянно повышая
размеры дани и подарков, османские правители добились сущест-
венного увеличения доходов с Молдавии, чего нельзя было сказать
о других провинциях империи. Вот почему Османы предпочли со-
хранить местные институты и после того, как опасность потери
Молдавии и Валахии уменьшилась8.
Важным инструментом контроля над Молдавией и Валахией
стало создание турецких крепостей вдоль Дуная и Днестра, сопро-
вождавшееся отчуждением прилегающих территорий. Население
данных территорий выводилось из-под юрисдикции молдавских и
валашских властей и превращалось в «райя». Термин «райя» ис-
пользовался Османами для обозначения податного христианского
населения, находившегося под непосредственным управлением
пашей. Со временем термин «райя» стал применяться и для обозна-
чения отчужденных территорий. Истоки этой системы относятся
к 1417 г., когда валашский господарь Мирча Старый признал себя
вассалом султана и уступил Османам крепости Турну и Журжу на
левом берегу Дуная. После упорного сопротивления то же самое
сделал в 1484 г. молдавский господарь Штефан Великий, уступив-
ший крепости Килию и Белгород (Аккерман) османскому султану
Баязиду II. Спустя полстолетия, в ходе карательного похода в Мол-
давию, Сулейман Великолепный обращает в райя всю южную часть
пруто-днестровского междуречья и основывает крепость Бендер.
В 1595 г. Османы основывают крепость Измаил, а в 1622 г. — Рени.
Наконец, в 1713 г. вслед за Прутским походом Петра Великого, Ос-
маны превращают в райя земли вокруг крепости Хотин на севере
Молдавии. Создание райя не сопровождалось серьезным террито-
риальным размежеванием, что позволяло турецким пашам из при-
дунайских и приднестровских крепостей нарушать юрисдикцию
господарей и вторгаться в пределы Молдавии с целью обеспечения
своих гарнизонов продовольствием. Это обстоятельство способ-
От османского фронтира к российской окраине 37
ствовало низкой плотности населения в южных и восточных рай-
онах княжества и определяло высокую мобильность молдавского
крестьянства.
То же воздействие имели и частые набеги крымских татар, ис-
пользовавшиеся Османами в качестве способа наказания нелояль-
ных господарей. С первой половины XVI столетия Буджакская
степь, расположенная в нижней части пруто-днестровского между-
речья, превратилась в место кочевья ногайских вассалов крымских
ханов, составивших так называемую Белгородскую или Буджак-
скую орду. Ногайцы стали важным фактором контроля над Мол-
давией и при случае легко могли быть использованы в карательных
целях. В середине XVIII в. расположенное к югу от Кишинева ме-
стечко Каушаны стало ставкой крымского хана, Крым-Гирея, с
именем которого связан последний татарский набег на российские
территории в 1769 г. Периодические набеги крымцев и постоянное
присутствие их вассалов на юге определили специфику расселения
молдавского крестьянства. Селения обычно располагались в сторо-
не от больших дорог, где они могли стать легкой добычей османов
и татар, а крестьяне были постоянно готовы сняться с места и най-
ти убежище в густых кодрских лесах, что они нередко и делали. Все
вышеперечисленные обстоятельства делали Молдавию, и особен-
но ее восточную часть, контактной зоной оседлого населения и
кочевников, благодаря чему княжество сохраняло характер фрон-
тира на протяжении всего раннемодерного периода.
После того как правители Молдавии и Валахии стали вассала-
ми Османской империи, население этих княжеств оказалось втя-
нутым в региональное разделение труда, ставшее важным фактором
в эволюции отношений между господарями, боярами и крестьян-
ством. Экономика имперской столицы основывалась на двух клю-
чевых составляющих: поставках продовольствия и рабах. С целью
обеспечения снабжения Стамбула Османы были заинтересованы
в организации экспорта зерна и скота из княжеств сухим путем,
в дополнение к поставкам из Египта, осуществлявшимся по морю
и уязвимым для пиратских атак. До конца XV столетия значитель-
ные объемы зерна импортировались из польско-литовских земель
по Днепру и Черному морю при посредничестве генуэзцев. Паде-
ние Кафы и формирование стратегического союза между Портой
и крымскими ханами открыло период набегов крымских татар на
южные районы Речи Посполитой и Московского государства. Эти
набеги нарушили поставки зерна, но взамен обеспечили стамбульс-
Глава 1
кую экономику другой важной составляющей — рабами. В резуль-
тате в течение XVI в. Северное Причерноморье вновь обратилось
в «дикое поле», что создало условия для формирования казачьих
сообществ, в то время как экспорт польского зерна обратился на
север, превратив Гданьск в устье Вислы в важнейший торговый
центр9. В этих условиях Молдавия и Валахия заменили Речь Поспо-
литую в качестве основных поставщиков скота и зерна в столицу
Османской империи. Режим торговой монополии обеспечивал
Османов необходимым количеством продовольствия по ценам,
зафиксированным ниже рыночного уровня10. В то же время частые
военные действия и карательные рейды турок и татар определяли
предел развития экспортно ориентированной экономики в кня-
жествах и объясняли высокую для оседлого общества степень мо-
бильности крестьянства, в экономической деятельности которого
скотоводство характерным образом преобладало над земледелием11.
Ужесточение режима османского господства имело ряд поли-
тических и социальных последствий. В выигрыше оказалось бояр-
ство, укрепившее свои политические и социальные позиции на
фоне ослабления власти господарей и постепенного закрепощения
свободного крестьянства. Истощение господарского земельного
фонда и упадок таких архаичных эгалитарных институтов, как
Собрание страны и крестьянское ополчение, сопровождались уси-
лением боярского и церковного землевладения, а также увеличе-
нием сеньориальных податей. До определенного момента интегра-
ция Молдавии в экономическое разделение труда в Османской
империи была на руку крупному боярству, которое все более ори-
ентировалось на стамбульский рынок, извлекая существенные при-
были из поставок скота. Цена этого экономического сотрудниче-
ства между Османами и боярством легла на крестьян и города,
часть которых также попала в этот период в сеньориальную зави-
симость12.
Экономическое и социальное усиление молдавского и валаш-
ского боярства сопровождалось укреплением его политических
позиций, что превращало политическую систему княжества в бо-
ярскую олигархию13. Это особенно характерно для XVII столетия,
когда несколько крупных боярских родов (Мовилэ, Уреке, Костин)
монополизировали важнейшие государственные должности и
определяли избрание господарей, налагая на них условия, подоб-
ные тем, что польская шляхта сумела навязать королевской влас-
От османского фронтира к российской окраине
ти столетием ранее14. Первая половина XVII столетия были време-
нем наибольшего усиления культурного влияния Польши на Мол-
дову. В этот период польский становится вторым языком молдав-
ской элиты.
Однако, несмотря на значительность экономических и соци-
альных привилегий молдавских и валашских бояр, им не удалось
консолидировать свое политическое влияние посредством каких-
либо представительных институтов. Единство боярства как сосло-
вия ослаблялось проникновением в его ряды иноэтничных (пре-
имущественно греческих) элементов15. Отсутствие примогенитуры,
низкая производительность земельных угодий и частое их перерас-
пределение не позволяли боярству превратиться в классическую
земельную аристократию и делали его зависимым от централизо-
ванного распределения феодальной ренты, то есть от государства16.
Необходимость дополнять сеньориальную ренту доходами от госу-
дарственных должностей со временем позволила господарям «при-
ручить» молдавское боярство. Конкурируя между собой за доступ
к высшим государственным должностям, отдельные боярские кла-
ны порой добивались назначения своих ставленников на господар-
ский престол, однако боярству как классу так и не удалось добиться
установления «аристократической республики», подобной Речи
Посполитой17.
Начало оманского отступления в Европе в конце XVII в. де-
стабилизировало систему политических отношений, существовав-
шую на протяжении предыдущего столетия. С одной стороны, по-
ражение турок под стенами Вены в 1683 г. открыло перспективу
потери Османами контроля над Молдовой и Валахией. Наглядная
тому иллюстрация последовала тремя годами позже, когда лидер
антиосманской коалиции польский король Ян Собеский захватил
Яссы и приказал своим войскам сжечь списки молдавско-осман-
ских договоров, определявших вассальный статус княжества. Пере-
ход молдавского господаря Дмитрия Кантемира на сторону Петра I
во время Прутского похода 1711 г., а также потеря Малой Валахии
(Олтении) в ходе новой войны с Габсбургами в 1716—1718 гг. еще
более обеспокоили турецкое правительство18. В этих условиях гос-
подари и бояре проявили способности политического маневриро-
вания и многовекторной дипломатии, выработанные столетиями
выживания в пограничном пространстве. Чтобы избежать потери
княжеств, Османы отказались от назначения господарей из пред-
ставителей автохтонных боярских родов и установили в Молдавии
Глава 1
и Валахии монополию фанариотов19. Если ранее Османы исполь-
зовали молдавских бояр для контроля над господарями, отныне эту
функцию в отношении всей политической элиты княжеств стали
выполнять представители греческой аристократии из стамбульско-
го района Фанар. Помимо сохранения Молдавии и Валахии в по-
литической орбите Османской империи, новые правители кня-
жеств должны были решить другую, не менее настоятельную
задачу. Бедствия и разрушения, связанные с вторжениями осман-
ских, татарских, австрийских и российских войск, а также усиле-
ние сеньориальной эксплуатации вызвали массовое бегство крес-
тьян за Дунай и в Трансильванию. К четвертому десятилетию
XVIII в. масштабы данного процесса открыли перспективу полной
депопуляции княжеств20. Фанариоты должны были изменить си-
туацию хотя бы для того, чтобы быть в состоянии выплачивать дань
Порте, а также компенсировать те материальные затраты на подар-
ки османским чиновникам, которые открывали им путь к молдав-
скому и валашскому престолам.
Данные обстоятельства определили политику наиболее значи-
тельного представителя фанариотов, Константина Маврокордата,
попеременно занимавшего молдавский и валашский престолы на
протяжении тридцати лет. Не видя возможностей для сохранения
крепостной зависимости в условиях массового бегства крестьян, а
также стремясь перераспределить феодальную ренту в пользу го-
сударства, Маврокордат объявил крестьян лично свободными и
официально зафиксировал размеры барщины, которые те были
обязаны выполнять в пользу землевладельцев в обмен на право
пользоваться их землей21. Отдаленно напоминая политику защиты
крестьянства {Bauernschutz), проводимую в тот же период ав-
стрийскими Габсбургами, данные меры Маврокордата сопровож-
дались реформой внутреннего управления, в ходе которой принцип
«кормлений» был заменен жалованьями чиновникам, а во главе
уездной администрации назначалось сразу два исправника (в рас-
чете сократить тем самым их злоупотребления). В основу новой
системы налогообложения были положены так называемые «людо-
ры», или «числа», — фискальные единицы, включавшие в себя не-
сколько крестьянских семей22. Наконец, Маврокордат попытался
сделать государственную службу единственным источником со-
циально-привилегированного статуса, поставив наличие боярского
чина в зависимость от исправления индивидом определенных го-
сударственных должностей23. Данная политика государственной
От османского фронтира к российской окраине
41
консолидации и сокращения боярских привилегий и во второй по-
ловине XVIII столетия находила своих адептов, в частности, в лице
валашского господаря Александра Ипсиланти (1774—1782). Одна-
ко кратковременность пребывания фанариотских господарей у вла-
сти, а также зависимость успеха принятых ими мер от утверждения
преемниками определила плачевную судьбу многих преобразова-
ний. Ослабив боярскую олигархию, их политика так и не привела
к превращению последней в служилый класс, как то имело место
в России или в Пруссии. Возведение в боярское достоинство род-
ственников и людей из многочисленной свиты господарей про-
воцировало трения между фанариотскими и автохтонными эле-
ментами в среде молдавского и валашского боярства. Наконец,
сокращение объема оброка и барщины в пользу государственных
повинностей в середине XVIII столетия вызвало стремление бояр
«отыграться». Данное обстоятельство наделяло соседние империи
инструментом влияния на молдавские и валашские элиты, что и
было использовано российскими властями после присоединения
Бессарабии24.
Таким образом, социальная и политическая эволюция Молда-
вии и Валахии в период позднего Средневековья и раннего Ново-
го времени в значительной степени определялась ее расположени-
ем в зоне пограничья, включавшего Нижний Дунай и Северное
Причерноморье. Изменения в соотношении сил между Османской
империей, монархией Габсбургов и Польшей в этом пространстве
влияли на внутреннюю ситуацию румынских княжеств. В то же
время данная взаимосвязь никогда не была линейной. Порой один
и тот же внешний фактор мог повлечь за собой различные внутри-
политические изменения. Напротив, сходные внутренние процес-
сы могли быть обусловлены различными внешними влияниями.
Так, османский натиск первоначально оказывал мобилизующее
воздействие и способствовал консолидации власти господарей.
Однако в XVI и XVII столетиях установление османского господ-
ства повлекло за собой усиление боярства за счет господарской
власти. Начало османского отступления из Европы под давлением
Габсбургов на рубеже XVII—XVIII вв. привело к установлению
фанариотского режима, который способствовал одновременно и
полной подконтрольности господарей Порте, и ослаблению пози-
ций боярства. С другой стороны, упрочение османского контроля
над княжествами в первой половине XVIII в. не привело к их пре-
вращению в османские провинции и культурной ассимиляции.
42
Глава 1
Реформы господарей-фанариотов способствовали сохранению и
углублению социальной, политической и культурной обособленно-
сти Молдавии и Валахии в системе турецких владений. Эта обособ-
ленность послужила основой постепенного отмежевания княжеств
от Османской империи в XIX в.
ДУНАЙСКО-ПРИЧЕРНОМОРСКОЕ ПОГРАНИЧЬЕ
В XVIII — НАЧАЛЕ XIX В.
Данная тенденция была частью более масштабного изменения
дунайско-причерноморского пограничья в XVIII — начале XIX в.,
составляющего, в свою очередь, интересный аспект в общей эво-
люции фронтира как исторического феномена. В древности фрон-
тир представлял собой зону, непосредственно прилегающую к ли-
нии укреплений (таких, как римский лимес, Великая Китайская
стена) и возникавшую в ситуации, когда «крупное государство со
сложной организацией вступило в контакт с населением, отвергав-
шим порядок, мир, материальные и моральные аспекты цивилиза-
ции, предлагаемые данным государством». Сам термин «фронтир»,
появившийся в раннемодерный период, первоначально обозначал
фронт военных действий. Впоследствии он стал применяться фигу-
ративно по отношению к централизованной монархии и, наконец,
превратился в границу модерного государства, определяемую как
«территориальная проекция внешних пределов самоопределившей-
ся нации»25. Несмотря на явную упрощенность вышеприведенной
схемы26, эволюция фронтира в Европе так или иначе была связана
с возникновением территориального государства и территориаль-
ного суверенитета27. В то же время трансформация укрепленной
черты, отделяющей цивилизацию от варварства, во фронт военных
действий территориальной монархии и далее в демаркационную
линию между двумя национальными государствами составляла
лишь одну из возможных траекторий развития фронтира. В других
регионах, в частности на юго-востоке Европы, попытки воспроиз-
вести результат многовекового развития западноевропейского
фронтира, предпринятые в конце XIX — начале XX в., привели к
печальным последствиям ввиду того, что исходным пунктом эво-
люции здесь был исламский фронтир. Отражая разделение мира на
«предел Ислама» и «предел войны», исламский фронтир был про-
странством, в котором доминировали полукочевые «воины за
От османского фронтира к российской окраине
43
веру», такие как исламские «гази» или христианские ускоки, вла-
хи, гайдуки или казаки28. На протяжении двух столетий после
поражения Османов под стенами Вены экспансия Габсбургской
монархии, а позднее и Российской империи превратила дунайско-
причерноморское пограничье из исламского фронтира в модерную
разновидность римской «границы цивилизации», представлявшей
собой укрепленную линию с примыкающей к ней зоной сельско-
хозяйственной колонизации. Данный процесс в значительной сте-
пени изменил характер пограничного пространства и положил ко-
нец тысячелетнему господству в нем кочевых и полукочевых
элементов, которые были существенным фактором османской экс-
пансии на предыдущем этапе.
Если в XV, XVI и даже XVII столетиях союзы с полукочевыми
элементами пограничья, а также преобладающий способ ведения
войны способствовали господству Османской империи, обозначен-
ные выше изменения экологии пограничья усилили соперников
Турции. Изменения баланса сил на рубеже XVII и XVIII вв. послу-
жили началом преобразования исламского фронтира во фронтир
сельскохозяйственной колонизации, осуществлявшейся Габсбур-
гами и Романовыми, а затем и в совокупность модерных государ-
ственных границ. Специфика этого процесса заключалась в том,
что за османским завоеванием Балкан не последовала австрийская
или российская реконкиста. Вместо этого территориальная экспан-
сия соперников Османской империи с какого-то момента смени-
лась формированием и консолидацией небольших политических
образований, остававшихся до поры под формальным сюзерените-
том Османов, но все больше обретавших облик модерных госу-
дарств под протекторатом Австрийской или Российской империи.
Молдавия, Валахия и вновь возникшая на политической карте
Сербия интегрировались в систему европейских государств незави-
симо от Османской империи, частью которой они по-прежнему
формально являлись. Начавшийся Карловицким миром 1699 г. и
завершившийся Парижским миром 1856 г. и Берлинским конгрес-
сом 1878 г. данный процесс трансформации характера границ в
дунайско-причерноморском пространстве имел ряд важных инсти-
туциональных составляющих.
Карловицкий мир повлек за собой первую формальную демар-
кацию границ между османскими и габсбургскими владениями. На
протяжении XVIII столетия территории в регионе Triplex Confinium
(то есть на стыке австрийских, османских и венецианских владе-
Глава 1
ний) были нанесены на карту, в то время как пограничные межи,
заставы, пикеты, таможни и карантины стали определять физиче-
ский аспект границы. Институционализация границы преследова-
ла цель защиты австрийских владений от эпидемий чумы, неред-
ко опустошавших османские провинции, а также предоставила
местным и центральным властям возможность контролировать
движение населения и товаров29. Не менее важным было измене-
ние австрийской политики в отношении так называемой «военной
границы». Созданный в XVI столетии данный институт преследо-
вал цель мобилизации балканских пастухов-вой нов против осман-
ских «гази» и был попыткой обратить разрушительное воздействие
полукочевых элементов вовне30. Австрийское завоевание Баната и
Трансильвании сопровождалось распространением «военной гра-
ницы», в результате чего последняя стала простираться от Далма-
ции на западе до Молдавии и Польши на северо-востоке. Парал-
лельно происходит централизация управления «военной границы»,
которое переносится из Граца в Вену, сопровождавшаяся попыт-
ками превратить крестьян в воинов, одеть их в военную форму и
навязать им воинскую дисциплину, не снимая при этом их обяза-
тельств перед фиском. Данная политика, отдаленно напомина-
ющая «военные поселения» в России, натолкнулась на сильное со-
противление и была оставлена31. Позже стремление Иосифа II
реорганизовать граничар в кантоны и улучшить их военные и эко-
номические показатели было также безуспешно и даже стало одной
из причин массового восстания крестьян в Трансильвании под
руководством Хории в 1784 г.
Меры по институционализации границы сопровождались об-
щим умиротворением приграничных территорий, недавно отвое-
ванных у Османской империи. Под влиянием камералистских уче-
ний о приумножении государственного богатства австрийские
власти стремились заменить полукочевых воинов фронтира эпохи
«малой войны» (Kleinkrieg), которые часто не различали «своих» и
«чужих», на оседлое население, мирно занимающееся сельскохо-
зяйственной деятельностью. С этой целью Вена стала привлекать
на новозавоеванные территории немецкое население из-за преде-
лов империи. В глазах бюрократов-камералистов немцы были го-
раздо более предпочтительным инструментом колонизации, чем
сербы, массовая миграция которых на земли австрийской Воево-
дины и Баната произошла в конце XVII — начале XVIII в. Политике
колонизации сопутствовали другие меры по рациональному ис-
От османского фронтира к российской окраине
45
пользованию человеческих и природных ресурсов с целью увели-
чения налогооблагаемого богатства. Они включали проведение
земельного кадастра, разработку месторождений полезных ископа-
емых, охрану лесов, фискальную перепись населения, совер-
шенствование методов ведения сельского хозяйства, а также тра-
диционную для Габсбургов политику защиты крестьянства от
чрезмерной сеньориальной эксплуатации32. Одновременно были
приняты меры по благоустройству городов, заключавшиеся в пре-
дотвращении пожаров, публичной санитарии и строительной
политике. Достигнув апогея в период йозефинистских реформ
1780-х гг., данная политика, разумеется, вызывала различные фор-
мы сопротивления. В то время как крестьяне в пограничных тер-
риториях были недовольны ужесточением контроля над «военной
границей», венгерская земельная аристократия видела в централи-
зованной колонизации угрозу для своей монополии на землю и
стремилась заменить ее частновладельческой33.
Сходная политика проводилась российскими правителями
XVIII в., в особенности Екатериной II, чье правление совпало по
времени с решающим изменением баланса сил в севернопричерно-
морских степях. Завершение раннемодерной «военной революции»
в России в ходе Петровских реформ было началом конца для ко-
чевых и полукочевых элементов и привело к тому, что Уильям
МакНил назвал «закрытием степного фронтира» Европы34. Если
ранее борьба с кочевниками заключалась в создании заградитель-
ных черт, использовании казаков, а также натравливании одних
кочевников на других, то во второй половине XVIII в. политика
колонизации вызывает радикальные изменения «экологии» степ-
ного региона35. Исчезновение Крымского ханства — последнего
осколка Золотой Орды — и аннексия Крыма в 1783 г. стали круп-
нейшей победой империи над кочевниками и поворотным пунк-
том в эволюции степного фронтира. Новый расклад сил в степи
сопровождался изменением политики по отношению к тем полу-
кочевым элементам, которые ранее использовались империей для
защиты рубежей от кочевых набегов. Подобно габсбургским мерам
по централизации управления «военной границей», российские
власти устанавливают более жесткий контроль над казачьими вой-
сками, а в ряде случаев и вовсе распускают наиболее «неуправля-
емые» казачьи формирования. Эти меры говорят о том, что импер-
ские власти относились к казакам со все большим подозрением,
что неудивительно, поскольку лидеры крупнейших крестьянских
восстаний неизменно были выходцами из казачьей среды36.
Глава 1
Восстание Пугачева послужило катализатором сокращения
казачьих вольностей, полной реорганизации Яицкого казачьего
войска, уничтожения Запорожской Сечи, административной асси-
миляции Гетманщины и приведения Донского казачьего войска
под непосредственный контроль новороссийского генерал-губер-
натора37. На протяжении XVIII столетия часть донских и запорож-
ских казаков, не принявших ассимиляторской политики центра,
бежала на Дунай и поступила на службу к Османам. Так, вслед за
восстанием Кондратия Булавина часть донских казаков под руко-
водством атамана Игнатия Некрасова уходит в кубанские степи и
присягает на верность крымскому хану, а с конца 1730-х гг. пере-
селяется с Кубани на Нижний Дунай и принимает султанское под-
данство. Многократная смена лояльности характеризует в этот пе-
риод и запорожских казаков. Основание российской крепости
Каменный Затон близ Сечи и разорение последней российскими
войсками в наказание за союз запорожцев с Мазепой вызывает их
переселение в устье Днепра и переход под власть крымского хана
(так называемая Алешкинская Сечь). Тяжелые условия жизни на
новом месте заставляют их вернуться под российское подданство
в 1734 г.38 Однако восстановленная Запорожская Сечь вновь уни-
чтожается российскими властями четыре десятилетия спустя, вско-
ре после завершения победоносной войны с Османской империей.
В результате часть запорожцев присягает на верность османскому
султану и переходит на Буг, затем на Нижний Днестр, а в самом
конце XVIII в. основывает Задунайскую Сечь39. Прибытие некра-
совцев и запорожцев на Нижний Дунай в еще большей степени
делает этот соседний с румынскими княжествами регион местом
контакта полукочевого и оседлого населения. Таким образом, вы-
званное территориальной экспансией Австрийской и Российской
империй ослабление полукочевых элементов на одних участках
дунайско-причерноморского пограничья сопровождалось их кон-
центрацией на других. В результате степной фронтир постепенно
сжимается, но не исчезает, и Молдавия по-прежнему находится
поблизости от его центра.
С точки зрения тысячелетнего конфликта кочевого и оседлого
населения проект колонизации Северного Причерноморья, осуще-
ствлявшийся с середины XVIII в., был способом завершить эту
борьбу в пользу последнего посредством уничтожения экологиче-
ской составляющей, делавшей возможным кочевой образ жизни.
Началом этого проекта послужило создание в 1754 г. на землях к
От османского фронтира к российской окраине
югу от Гетманщины колонии под названием Новая Сербия. Насе-
ление колонии составляли сербы-эмигранты из Воеводины, Баната
и Южной Венгрии, недовольные упомянутой выше политикой ав-
стрийских властей по привлечению немецких колонистов на эти
территории. В 1760-х гг. правительство Екатерины II через посред-
ство своих дипломатических представителей за рубежом предпри-
няло масштабную акцию по привлечению колонистов со всей
Европы40. Прерванная Русско-турецкой войной 1768—1774 гг. по-
литика колонизации в Северном Причерноморье продолжилась с
еще большим размахом в последующие десятилетия под руковод-
ством Г.А. Потемкина и была связана с массовыми перемещения-
ми населения. Распашка степи неизбежно сокращала поголовье
скота, на котором основывалась экономика кочевников. Не желав-
шие менять своего образа жизни и переходить к земледелию кочев-
ники были вынуждены мигрировать. Наиболее драматичной иллю-
страцией этого процесса стало массовое переселение калмыков в
1771 г. из Нижнего Поволжья на Алтай, в ходе которого от казах-
ских набегов и голода погибло до двух третей мигрантов. Хотя она
и не была намеренно спровоцирована имперскими властями, дан-
ная демографическая катастрофа была частью цены «закрытия
степного фронтира Европы». В качестве другого примера можно
привести эмиграцию крымских татар в Османскую империю пос-
ле Русско-турецкой войны 1787—1792 гг.: общее число переселен-
цев превысило 100 тысяч человек41.
Из полумиллиона иностранных поселенцев, обосновавшихся в
Северном Причерноморье, Северном Кавказе и на Нижней Волге
в период правления Екатерины II, 56% пришлось на Новороссию,
однако этого было недостаточно для превращения бывшего степ-
ного фронтира в оседлую территорию42. Ввиду острой нехватки
населения власти организовали переселение сюда государственных
крестьян из центральных губерний43. Как и в допетровский пери-
од, недостаток рабочих рук заставлял правительство закрывать гла-
за на бегство крепостных на новозавоеванные окраины44. То же
обстоятельство определило включение этих территорий в состав
черты оседлости, установленной вскоре после аннексии восточных
регионов Польши, где проживало значительное количество ев-
реев45. Основание портовых городов открывало перед землевла-
дельцами Подолии, Волынии, Левобережной Украины, Дона, Кур-
ской и Воронежской губерний возможности экспорта зерна на
мировой рынок. В результате ориентированное на экспорт земледе-
Глава 1
лие развилось на землях, находившихся на расстоянии до 600 км от
черноморского побережья46. Объем зерна, экспортировавшегося
через южные порты, достиг в 1816—1820 гг. 80% всего зернового
экспорта России47. Как и в случае с австрийской политикой в при-
граничной зоне, ситуация в Северном Причерноморье характери-
зовалась внутренним напряжением между государственной коло-
низацией и расширением помещичьего землевладения. Раздача
земель российскому дворянству была одним из способов легитими-
зировать те усилия, которых стоило завоевание Новороссии и Кры-
ма48. Однако на практике помещики оказались плохими колониза-
торами и часто не выполняли поставленного перед ними условия
населить предоставленные им земли в положенный срок49. Кроме
того, по мере сокращения фонда свободных земель интересы по-
мещиков пришли в столкновение с интересами иностранных ко-
лонистов, привлекаемых российским правительством.
Молдавия и Валахия в ходе Русско-турецких войн
XVIII - НАЧАЛА XIX В.
Катализатором «закрытия степного фронтира» Европы была
серия Русско-турецких войн, начавшихся в конце XVII в. и продол-
жавшихся на протяжении последующих двух столетий. С начала
XVIII столетия дунайские княжества неизменно служат в качестве
основного театра военных действий российских и османских ар-
мий, что определенным образом сказывается на их политическом
и социально-экономическом развитии. Впервые российские вой-
ска вступили на территорию Молдавии в ходе Прутского похода
Петра I. Спровоцированная Карлом XII, бежавшим в Бендер пос-
ле Полтавы, Османская империя объявила войну России в ноябре
1710 г. Не желая нового столкновения с Турцией в условиях, ког-
да исход Северной войны все еще оставался нерешенным, Петр тем
не менее предпочел действовать наступательно и, пройдя через
польские территории, в июле 1711 г. вступил со своей армией в
Молдавию. Как известно, поход закончился для царя крайне
неудачно: задача достигнуть Дуная ранее, чем это сделает наступав-
шая с юга армия великого визиря Балтаджи, оказалась недостижи-
мой. Испытывая нехватку фуража и воды в условиях крайне засуш-
ливого лета, российские войска оказались прижатыми к Пруту
От османского фронтира к российской окраине
сильно их превосходящими турецко-татарскими силами близ се-
ления Станилешть, южнее Ясс. Несмотря на стойкость в бою,
российская армия вышла из окружения только в результате пере-
говоров и заключения мира, ценой которого была потеря всех за-
воеваний, сделанных Петром в ходе Азовских походов.
Началу похода предшествовали секретные переговоры с ва-
лашским господарем Константином Брынковяну и молдавским
господарем Дмитрием Кантемиром. В ходе этих переговоров Петр
стремился заручиться гарантией господарей на поставку продо-
вольствия и провианта для российской армии. В итоге между Пет-
ром и Кантемиром был подписан секретный Луцкий договор, по
которому Молдавия переходила под протекторат России50. По усло-
виям соглашения княжество сохраняло полную автономию во
внутренних делах и не облагалось податями в пользу российской
казны. Территории, ранее отчужденные турками, должны были
вернуться в состав Молдавии, в которой устанавливалась наслед-
ственная монархия Кантемиров. Наряду с этим в случае поражения
Петр обязался предоставить Дмитрию Кантемиру убежище в Рос-
сии51. Луцкий договор был не первой попыткой перехода Молда-
вии на политическую орбиту Московского государства. Не считая
родственных связей, установленных между Штефаном Великим и
Иваном III в конце XV столетия, политические связи молдавских
господарей с московскими царями интенсифицировались во вто-
рой половине XVII в. и были частью настойчивых усилий восточ-
ноправославных элит втянуть московских царей в антиосманскую
коалицию52. Алексей Михайлович неоднократно получал от мол-
давских господарей предложения заключить союз и даже перейти
в его подданство53. Однако данные контакты не имели каких-либо
практических последствий из-за войны России с Польшей и бояз-
ни Москвы идти на конфликт с Османской империей. Это опасе-
ние только подтвердилось поражением русских войск под Чигири-
мом в 1678 г. в ходе Русско-турецкой войны в царствование Федора
Алексеевича. В начале XVIII столетия Петр I впервые испробовал
себя в роли покровителя православных подданных османского сул-
тана, к которой его и его предшественников всячески подталкивали
греческие иерархи, посещавшие Москву с целью получения фи-
нансовой помощи54. Его обращения к сербам и черногорцам, а
также к населению княжеств, преследовавшие цель мобилизовать
православных христиан на антиосманскую борьбу, послужили при-
50 Глава 1
мером для целой череды манифестов, оглашавшихся российскими
правителями в начале каждой последующей войны с Турцией.
Неудача Прутского похода во многом объяснялась отсутствием
у царя прочной поддержки со стороны элит Молдавии и Валахии,
а также противоречиями, раздиравшими последние на рубеже
XVII—XVIII вв. Наиболее явным проявлением этих противоречий
была непримиримая вражда между Брынковяну и Кантемиром,
каждый из которых имел виды объединить в своих руках правле-
ние обоими княжествами и сделать свою власть наследственной.
Кантемир был назначен господарем Молдавии в 1710 г. в противо-
вес Брынковяну, чьи сношения с Петром вызывали озабоченность
у Порты. Проживший четыре года в Стамбуле в качестве заложни-
ка, взятого Османами для обеспечения лояльности его отца Кон-
стантина Кантемира, господаря Молдавии в 1685—1693 гг., Дмит-
рий Кантемир настолько усвоил турецкий язык и культуру, что его
лояльность султану первоначально не вызывала сомнений ни у ту-
рок, ни у молдавских бояр. Кантемир, однако, был убежден в не-
минуемом усилении России, что и способствовало заключению
секретного договора в Луцке. Когда же союз царя с молдавским
господарем перестал быть тайной, Брынковяну не только не вос-
препятствовал переправе османской армии через Дунай, но и пре-
доставил визирю поддержку, поспешив подчеркнуть свою предан-
ность Порте на фоне «предательства» Кантемира55. Тем не менее
образ «изменника Брынковяну», сложившийся впоследствии в
российской историографии, совершенно неоправдан. Различие
поведения молдавского и валашского господарей весной и летом
1711 г. определялось прежде всего относительной удаленностью
или близостью российских и османских войск56.
Другим обстоятельством, повлиявшим на исход похода, был
раскол в среде молдавского и валашского боярства. Первое было в
целом положительно настроено по поводу союза с Россией. Одна-
ко бояр не могло не настораживать стремление Дмитрия Кантеми-
ра расширить с помощью этого союза свои полномочия и основать
в Молдавии наследственное правление своей семьи57. Вот почему
далеко не все молдавские бояре выступили на стороне царя и гос-
подаря летом 1711 г. В еще большей степени эта ситуация была
характерна для Валахии, где более чем двадцатилетнее правление
Брынковяну не могло не вызвать формирования оппозиции госпо-
дарю. Лидер этой оппозиции Фома Кантакузин, чьи родственни-
ки были господарями Валахии до и после правления Брынковяну,
От османского фронтира к российской окраине
51
также находился в сношениях с Петром и попытался использовать
Прутский поход для свержения конкурента. Кантакузин поспешил
очернить валашского господаря перед царем как перебежчика, и
последнему ничего не оставалось, как стать таковым в условиях,
когда два его главных врага встали на сторону России, а с юга к
Дунаю приближалась армия визиря Балтаджи58.
Как уже было отмечено, Прутский поход усилил недоверие
Османов к представителям автохтонного боярства княжеств и уско-
рил установление монополии фанариотов на молдавский и валаш-
ский престолы. В течение последующих семидесяти лет случаев
перехода молдавских господарей на сторону противников Порты не
было, и Русско-турецкие войны XVIII столетия характеризовались
попытками российских властей заручиться поддержкой молдавско-
го боярства59. Одновременно Молдавия была объектом различных
политических проектов, каждый из которых предполагал прекра-
щение османского господства над княжеством. Вслед за победой
российских войск в решающей битве при Ставучанах в августе
1739 г. российский главнокомандующий фельдмаршал Миних
писал Анне Иоанновне о том, что «здешняя молдавская земля
несьма преизрядна и не хуже как Лифляндия», и потому «весьма
потребно оную землю в руках Е.И. Величества содержать и в вар-
варские руки паки не отдать»60. Результатом его усилий было об-
ращение части молдавских бояр к императрице, передававшее кня-
жество в российское подданство61. Однако данное обращение не
было сколько-нибудь репрезентативным и в любом случае оказа-
лось без последствий ввиду невыгодного мира, на который была
нынуждена пойти Россия в результате неожиданного выхода из
нойны союзной Австрии. Длительные переговоры, предшествовав-
шие заключению Кючук-Кайнарджийского трактата в 1774 г.,
сопровождались построением политических схем, предполагавших
объединение Молдавии и Валахии в единое государство под про-
юкторатом России62. Знаменитый «Греческий проект» Екатери-
ны II также предусматривал создание «Дакийского царства», ко-
рону которого примерял на себя Потемкин во время войны 1787—
1791 гг.63 Все эти планы остались на бумаге, в то время как
практическим результатом Русско-турецких войн XVIII столетия
стало: закрепление за Россией права представительства интересов
православных подданных османского султана в 1774 г., назначение
российских консулов в Молдавию и Валахию в 1782 г., а также уста-
новление в 1802 г. семилетнего периода правления господарей,
52
Глава 1
досрочное смещение которых могло отныне производиться Портой
только с согласия России64.
Вопреки официальному российскому и советскому дискурсу,
«прогрессивное» значение Русско-турецких войн в истории кня-
жеств далеко не очевидно65. Обозревая сношения России с Молда-
вией со времени Прутского похода, участник Русско-турецкой вой-
ны 1806—1812 гг. Алексей Мартос обращал внимание на то, что
«турки, заключив с Петром мир, поступили с невинными жителя-
ми Молдавии гораздо хуже и даже варварски»66. Если счастливое
избавление Петра от почти безвыходной ситуации заставляло рос-
сийских читателей забывать о последствиях Прутского похода для
местного населения, то дым румянцевских и суворовских побед
застилал от российской публики бедствия молдаван и валахов во
время Русско-турецких войн Екатерининской эпохи. С редкой для
российских авторов самокритичностью Мартос отмечал, что «не-
дисциплина войск, злоупотребления чинов, беспорядки внутрен-
него управления» во время российской оккупации княжеств в
1769—1774 гг. привели к тому, что «образ тогдашней войны отвра-
тил сердца доброго молдавского народа от русских»67 Наконец,
дипломатические соображения порой выливались в решения, пря-
мо противоположные целям освободительной борьбы, заявленным
в российских манифестах. Показательна в этом отношении война
1787—1791 гг., когда, вопреки изначальной цели, «[молдавский]
народ, будучи предметом зависти Австрийского дома, был остав-
лен Туркам по Ясскому трактату». По словам Мартоса, «это была
награда за его усилия и пожертвования в пользу наших»68. Таким
образом, за воинственными манифестами, призывавшими местное
население на борьбу против османского ига, следовали мирные
соглашения с Портой, неизменно оставлявшие княжества во вла-
дении последней. Это не могло не подрывать тот кредит доверия в
княжествах, которым изначально пользовалась Россия как едино-
верная держава.
Другим фактором, ограничивавшим российское влияние в ре-
гионе, было стремление европейских держав, и прежде всего Ав-
стрии, не допустить чрезмерного усиления России на фоне явно-
го упадка Османской империи. Именно подобные опасения Вены
послужили причиной австрийской аннексии северной части Мол-
давского княжества в 1775 г. После подписания мирного договора
между Османской и Российской империями в 1774 г. австрийские
войска оккупировали Черновицкий и часть Сучавского уезда Мол-
От османского фронтира к российской окраине
53
давии. Мотивация этого акта была двоякой. С одной стороны, ав-
стрийская монархия настаивала на адекватной территориальной
«компенсации» вследствие усиления позиций России в регионе.
Этот аргумент выдвигался австрийской делегацией на переговорах
с Портой, которая была вынуждена согласиться на территориаль-
ные уступки в мае 1775 г., подписав соответствующую конвенцию.
С другой стороны, своим российским союзникам Габсбурги объяс-
няли необходимость аннексии этой территории, используя «стра-
тегические» аргументы. Новая провинция должна была обеспечить
прямые военные коммуникации между новоприобретенной Гали-
цией (присоединенной к империи в результате первого раздела
Польши в 1772 г.) и венгерскими владениями австрийской коро-
ны. Территория новой провинции (получившей название Букови-
на) включала не только приграничную полосу, но и первую столицу
Молдавского княжества Сучаву и ряд важных духовных центров
Молдавии, в том числе старейшие средневековые монастыри и
существенную часть церковного землевладения. Символическое и
экономическое значение этих территорий для молдавской элиты
подтверждается беспрецедентным шагом тогдашнего господаря
Григория III Гики, который выступил с открытым протестом про-
тив «расчленения» Молдавии. Для самого господаря это закончи-
лось плачевно (он лишился не только престола, но и жизни), а
Буковина постепенно интегрировалась в монархию Габсбургов.
Как и в случае с Галицией, австрийские власти пытались опе-
реться и на риторику «исторических прав», утверждая, что Буко-
вина была пограничной «маркой» Венгерского королевства в XIV—
XV вв. (или, по другой версии, была тесно связана с Галицией). Тем
не менее статус новой провинции в рамках империи Габсбургов
был на первых порах весьма неопределенным. В 1774—1776 гг. Бу-
ковина находилась под военным правлением, а затем была выде-
лена в отдельную территориальную единицу с центром в Черно-
вцах. На протяжении 1770-х и 1780-х гг. велись активные споры по
поводу будущего статуса провинции. Император Иосиф II намере-
вался превратить Буковину в продолжение «военной границы» с
Османской империей и даже пытался провести необходимые ре-
формы в этом направлении. Он был полностью поддержан буко-
винским губернатором, генералом Карлом фон Энценбергом, у ко-
торого имелся богатый опыт управления «военной границей» в
Трансильвании. Однако эта попытка перенесения имперских прак-
тик из Трансильвании в Буковину не увенчалась успехом. Рефор-
54 Глава 1
маторские импульсы Иосифа II сменились во второй половине
1780-х гг. политикой уступок местным элитам, которая усилилась
при его преемниках. Под давлением галицийской шляхты, а так-
же в целях административной рационализации Буковина была
объединена с Галицией в 1786 г.
Это вызвало сопротивление местной боярской элиты, которая
пыталась последовать примеру «сословий» Галиции и обеспечить
собственное уравнение в правах с имперским «нобилитетом» на
выгодных для себя условиях. Другой целью бояр было предотвра-
тить планировавшееся объединение Буковины с Галицией69. В то
же время буковинские бояре сравнительно быстро адаптировались
к новым порядкам и стремились доказать свою лояльность Габ-
сбургам (например, своей ролью в организации добровольческих
частей во время войны с Османской империей в 1788—1791 гг. или
войн с Наполеоном в 1809 и 1813 гг.). Однако в целом ситуация
складывалась не в пользу местной элиты. После присоединения к
Галиции буковинские бояре получили права представительства в
провинциальном сейме, но предпочитали тактику бойкота и пас-
сивного сопротивления, что негативно сказалось на их влиянии на
местном уровне. Хотя после долгих переговоров боярам открылись
перспективы интеграции в привилегированный слой империи,
другим местным институтам (прежде всего православной церкви)
повезло меньше. Имущество монастырей было секуляризовано
просвещенной монархией Иосифа II (было сохранено лишь 3 мо-
настыря под строгим государственным контролем), а полученные
средства были переданы в Православный церковный фонд, создан-
ный в целях поддержки образования и обеспечения материальных
нужд местного духовенства и находившийся под контролем про-
винциальной администрации. Православный епископат был вы-
веден из-под юрисдикции молдавской митрополии и подчинен
сербскому карловицкому митрополиту. Реформизм Габсбургов
(в контексте политики централизации конца XVIII и начала XIX в.)
также проявился в сфере образования и еще долго оказывал влия-
ние на постепенное формирование публичной сферы в регионе.
Другим важнейшим результатом включения этой территории в
империю Габсбургов стал значительный рост этнического много-
образия. Если в момент аннексии румыноязычное население
составляло порядка 90%, то к 1848 г. этническая структура Буко-
вины претерпела существенные изменения. Доля румынского на-
От османского фронтира к российской окраине
55
селения упала до 55%, в то время как русины составили не менее
30%; образовались также большие еврейская и немецкая общины.
Эти изменения объяснялись не только интенсивной миграцией га-
лицийских русинов и евреев в Буковину, но и тенденциями есте-
ственного прироста населения. В 1849 г., в контексте конституци-
онных преобразований революционного периода, Буковина стала
отдельной провинцией («герцогством»), что существенно расшири-
ло поле политического действия местной элиты. Буковинские
румыны стали восприниматься Габсбургами как эффективный
противовес растущему русинскому населению. Хотя условия поли-
тического компромисса с представителями румынской элиты не
были такими «льготными», как в случае польской аристократии в
Галиции, они сохранились в целом вплоть до Первой мировой вой-
ны. Расширение политических прав к началу XX в. также способ-
ствовало укреплению лояльности Габсбургам значительной части
местного населения, что подтверждается и слабым влиянием ру-
мынского национального движения в регионе.
На рубеже XVIII—XIX столетий в противостояние трех конти-
нентальных империй вторгается революционная, а затем и напо-
леоновская Франция. Рост российского влияния на Балканах был
не только результатом побед над Османской империей, но и след-
ствием упадка или пассивности других «имперских центров» в дан-
ном регионе — монархии Габсбургов и Венецианской республики.
Захват Венеции наполеоновскими войсками в 1797 г. изменил си-
туацию и ознаменовал появление нового энергичного «имперско-
го игрока» на месте давно поблекшей «жемчужины Адриатики».
Французское военное присутствие и, что особенно важно, фран-
цузская революционная идеология обладали потенциалом проти-
водействия российскому влиянию. Непосредственным результатом
французской оккупации Ионических островов (бывших во владе-
нии Венеции до 1797 г.), а также наполеоновского похода в Египет
стал краткосрочный союз России и Османской империи, привед-
ший к изгнанию французов с Корфу и установлению Республики
Семи Островов под российским протекторатом. Вскоре после воз-
вращения из Египта и прихода к власти в результате государствен-
ного переворота Наполеон решил, что традиционная для француз-
ских королей политика тесных связей с Османской империей
является более выгодной, чем рискованная ставка на раздел по-
следней. В результате победы над российской и австрийской ар-
миями под Аустерлицем Наполеон принудил Австрийскую импе-
Глава 1
рию к уступке Истрии и тем самым консолидировал французское
присутствие на западной оконечности Балкан.
В ответ на это российский министр иностранных дел Адам
Чарторыйский выдвинул идею создания Балканской федерации
под эгидой России с целью нейтрализовать Османскую империю,
чья внешняя политика становилась все более профранцузской, а
также противостоять растущему влиянию Франции в регионе70.
Ориентиром для плана Чарторыйского стало антиосманское вос-
стание в Сербии, лидеры которого обратились к Александру I за
поддержкой. В результате скорой отставки министра и начала но-
вой Русско-турецкой войны план Чарторыйского остался на бума-
ге. Формальным поводом к войне послужило занятие российскими
войсками Дунайских княжеств в ответ на одностороннее смещение
Портой валашского и молдавского господарей Константина Ипси-
ланти и Александра Морузи до истечения семилетнего срока, уста-
новленного российско-османским соглашением 1802 г. Действия
Порты были спровоцированы не только французским посланни-
ком генералом О. Себастиани, но и самим валашским господарем,
который рассматривал очередную Русско-турецкую войну как спо-
соб распространить свою власть на Молдавию и Сербию и основать
наследственную монархию под российским протекторатом71. Вой-
на, в которой Османскую империю поддерживала Франция, пос-
ле заключения франко-русского союза в Тильзите затянулась на
пять лет и завершилась за несколько недель до вторжения Напо-
леона в Россию в 1812 г. Стремясь к аннексии Молдавии и Вала-
хии, но будучи не в состоянии на протяжении длительного време-
ни нанести решительное поражение турецким войскам, российские
власти поддерживали сербское восстание и установили связи с
полунезависимыми пашами Видина и Янины с целью противодей-
ствия французскому влиянию. Однако последнее только расшири-
лось в результате очередного поражения, нанесенного Австрии
Наполеоном в 1809 г., последовавшей аннексии Далмации и созда-
ния Иллирийских провинций Французской империи.
Создание Иллирийских провинций стало важным фактором
российской политики на Нижнем Дунае и повлияло на создание
Бессарабской области. Под энергичным руководством маршала
Мармона французские власти в Иллирии отменили крепостное
право, наделили крестьян землей, ввели Наполеоновский кодекс,
а также приняли ряд мер по охране лесов, восстановлению сельхоз-
угодий и улучшению санитарного положения72. Как и предшество-
От османского фронтира к российской окраине
51
навшие им венецианская и австрийская администрации, француз-
ские чиновники рассматривали местное население с позиции куль-
турного превосходства73. Однако «варварство» и «отсталость» або-
ригенов расценивались французами не только как препятствие для
реализации «цивилизаторской миссии», но и как условие ее осу-
ществления, что свидетельствует о своеобразной «диалектике Про-
свещения» в дискурсе наполеоновских администраторов. Постули-
руя отмену крепостного права как варварской практики, дискурс
«цивилизаторской миссии» тем не менее легитимировал использо-
вание принудительного труда в форме общественных работ. По
словам Мармона, «когда просвещенное правительство управляет
страной, населенной бедным и варварским населением, оно дол-
жно поспешить реализовать с помощью принудительного труда
важные предприятия, имеющие общественную пользу»74. Однако
массовое использование населения на общественных работах, цен-
трализованная администрация и упадок торговли в результате кон-
тинентальной блокады вскоре вызвали недовольство местного
населения75. В итоге прагматизм возобладал над идеологией и
французская администрация вернулась к политике опоры на тра-
диционные местные институты. Это в частности, проявилось в
сохранении института «военной границы», унаследованного от
Габсбургов76.
Политика российских оккупационных властей в Молдавии и
Валахии в тот же период претерпела сходные изменения77. Сопро-
вождая свои действия риторикой «цивилизаторской миссии», рос-
сийские администраторы, подобно их французским коллегам,
были вынуждены положиться на местные институты и практики
после непродолжительных попыток их изменить. После коротко-
го периода управления княжествами через посредничество Кон-
стантина Ипсиланти78 Александр I назначил сенатора С.С. Кушни-
кова председательствующим в диванах Молдавии и Валахии79.
В своих действиях Кушников должен был руководствоваться «обы-
чаями земли и в то же время стараться, насколько это позволяет
ситуация, привести эти обычаи в большее соответствие с россий-
скими практиками и коренными установлениями»80. Акцент на
«русификации» был сделан главнокомандующим Дунайской арми-
ей в 1809—1810 гг., П.И. Багратионом, который настаивал на не-
обходимости «постепенной имитации Российских законов и обы-
чаев в управлении княжествами». Однако в отсутствие «российской
модели» местного управления политика российских властей была
58 Глава 1
сходна с французской политикой в Иллирии более по духу, чем по
содержанию. Так, определяя принципы реформы местной админи-
страции, Багратион использовал идиому политической науки про-
свещения и настаивал, что «разумная экономия составляет один из
важнейших факторов благополучия страны и обнаруживает хоро-
шее правительство»81. Строгое определение размера налога, выпла-
чиваемого каждым налогоплательщиком в зависимости от его со-
циального положения, является условием осуществления «права
собственности как наиболее важного (после жизни и чести) атри-
бута каждого гражданина, живущего под сенью хорошего прави-
тельства»82. Облекая свою борьбу со злоупотреблениями в местной
администрации в риторику общественного блага, Багратион наста-
ивал на том, чтобы «доходы Валахии» рассматривались в качестве
«государственного имущества»83. Однако, несмотря на его отстаи-
вание имущественных интересов подданных, Багратион не ко-
леблясь принудил местное население к общественным работам
(не столько с целью постройки дорог и восстановления сельско-
хозяйственных угодий, сколько с целью удовлетворения нужд
действующей армии), что, разумеется, вызвало сопротивление.
Энергичные меры Багратиона и Кушникова в итоге не привели к
сколько-нибудь значимым результатам, а их преемники, генерал
H.H. Каменский и сенатор В.И. Красно-Милашевич, и вовсе от-
казались от масштабных преобразований, предпочитая полагаться
на существующие институты и практики и заключив, что «общее
искоренение злоупотреблений произойдет по истечении длитель-
ного времени и в результате изменения в образе управления»84.
В январе 1810 г., более чем за два года до окончания Русско-
турецкой войны, «Исторический, статистический и географиче-
ский журнал» опубликовал заметку под названием «Молдавия и
Валахия как российские провинции», в которой цитировались сло-
ва из речи Наполеона французскому Законодательному собранию.
В ней Наполеон сообщал, что его «союзник и друг, российский
император, к пространной своей империи присоединил Финлян-
дию, Молдавию, Валахию и часть Галиции». Поскольку француз-
ский император, по собственному признанию, «взирал без ревно-
вания на все то, что может возвысить счастие сей империи», журнал
полагал вопрос об уступке княжеств во владение Российской им-
перии решенным85. Обращение Наполеона отражало секретное
соглашение, подписанное между ним и Александром I при личной
От османского фронтира к российской окраине
встрече в Эрфурте в октябре 1808 г. Однако, несмотря на ритори-
ческое самоустранение Наполеона от предмета конфликта между
Россией и Османской империей, французский фактор был ключе-
вым как в период начала Русско-турецкой войны, так и в момент
ее окончания в мае 1812 г., а сама война была частью широкомас-
штабного противостояния России и наполеоновской Франции,
продолжавшегося целое десятилетие.
Сползание России и Франции к новой войне на протяжении
1811 и начала 1812 г. заставляло Александра I как можно скорее
завершить затянувшуюся войну с Турцией. В то же время импера-
тор настаивал на аннексии княжеств по соображениям престижа и
необходимости оправдать шестилетние затраты и жертвы. Пере-
говоры о мире велись с 1809 г., но, несмотря на периодически
возобновляемые военные действия, Махмуд II не соглашался на
уступку Молдавии и Валахии. Поражение, нанесенное новым рос-
сийским командующим М.И. Кутузовым османскому визирю в
ходе Рущукского маневра в сентябре—октябре 1811 г., вынудило
Османов снова сесть за стол переговоров. Осознавая, что время не
на стороне российской дипломатии, османская делегация оказа-
лась невосприимчивой к требованиям уступки Молдавии и Вала-
хии. В условиях, когда турки всячески затягивали переговоры,
Кутузов был вынужден оставить цель присоединения обоих кня-
жеств, казавшуюся почти достигнутой два года назад, и ограничить
российские требования уступкой Молдавии до реки Сирет. Демон-
стративное возобновление военных действий на правом берегу
Дуная не имело эффекта. Османы прекрасно понимали, что рос-
сийская армия не была способна осуществить вторжение в глубь
Европейской Турции после того, как значительная ее часть была
переведена на западные границы империи в ожидании вторжения
Наполеона. В конце концов Кутузов ограничил российские претен-
зии Прутом, чем и добился подписания мира менее чем за месяц
до того, как «Великая армия» пересекла Неман 12 июня 1812 г.86 Не
последнюю роль в заключении мира сыграли фанариотские эле-
менты. Если политические комбинации валашского господаря
Константина Ипсиланти способствовали началу войны в 1806 г., то
стремление фанариотов вернуться на господарские престолы уско-
рило подписание мирного договора после того, как российская
сторона оставила претензии на Валахию и большую часть Молда-
вии. Иначе трудно объяснить действия Порты в мае 1812 г. Если бы
Глава 1
османская делегация затянула переговоры еще на месяц, россий-
ской армии, по свидетельству участника войны А.Ф. Ланжерона,
пришлось бы уйти за Днестр ни с чем87.
Согласно статьям 4 и 5 мирного договора, «река Прут со входа
ее в Молдавию до соединения ее с Дунаем и левый берег Дуная
сего соединения до устья Килийского и до моря» становилась но-
вой границей двух империй. Статья 4 договора провозглашала,
что «Блистательная Порта Оттоманская уступает и отдает Россий-
скому императорскому двору земли, лежащие по левому берегу
Прута». Со своей стороны, «император и падишах Всероссий-
ский» возвращал Порте «землю Молдавскую, лежавшую на пра-
вом берегу реки Прута, а также Большую и Малую Валахию»88.
Договор подтверждал все предыдущие соглашения между Осман-
ской империей и Россией, а также право последней представлять
интересы княжеств. В то же время положение Валахии и террито-
риально урезанной Молдавии в системе османских владений
принципиальным образом не изменилось. Княжества остались
под управлением фанариотов, и новые господари Иоан Караджа
и Скарлат Каллимахи поспешили возместить те затраты, на кото-
рые им пришлось пойти для того, чтобы обеспечить их назначе-
ние. Молдавия и Валахия, как и прежде, казались частями веко-
вого османского фронтира. Однако его восстановление оказалось
недолгим. События, последовавшие за греческим восстанием
1821 г., с одной стороны, положили конец фанариотскому режи-
му в княжествах, а с другой — сделали необратимым процесс их
институционального отмежевания от Османской империи. Новая
Русско-турецкая война 1828—1829 гг. привела к превращению
княжеств на несколько десятилетий в буферные государства Рос-
сийской империи, после чего Крымская война открыла возмож-
ность объединения княжеств и создания на их основе Королев-
ства Румыния. Тем временем на левом берегу Прута происходил
процесс построения новой российской окраины, к рассмотрению
которого мы сейчас и обратимся.
1 См. официальный текст договора: ПСЗ. Серия 1. Т. 32. С. 316—322.
2 Papacostea Ş. Relaţiile internaţionale în răsăritul şi sudestul Europei în
secolul XIV—XV// Şerban Papacostea. Geneza statului românesc în Evul Mediu.
Bucureşti: Corint, 1999. P. 254-277.
3 Замена церковнославянского языка румынским происходила при
сохранении кириллического алфавита, который использовался вплоть до
От османского фронтира к российской окраине
61
1830-х гг. Она была связана с переселением в Молдавию и Валахию зна-
чительного числа трансильванских румын, происходившим в XVII в., что
еще более усилило румынский элемент к югу и востоку от Карпат. С се-
редины XVI столетия Трансильвания была местом противостояния различ-
ных течений протестантизма и контрреформации, что послужило катали-
затором развития там письменного румынского языка и в конечном счете
румынского национализма эпохи Нового времени.
4 Термин «фронтир» поливалентен и применяется разными авторами
для обозначения различных явлений. В данном исследовании фронтир
используется в зависимости от контекста в одном из трех следующих зна-
чений: 1) пограничной зоны, оспариваемой двумя или более имперскими
центрами; 2) процесса перемещения населения в ходе колонизации, пере-
селения или депортации; 3) символического рубежа, отделяющего «циви-
лизацию» от «варварства». См.: Rieber Л. J. Complex Ecology of Eurasian
Frontiers // Imperial Rule / Eds. AI. Miller, AJ. Rieber. Budapest: Central
European University, 2004. P. 178. Все три перечисленных значения вполне
применимы к Молдавии и Валахии на протяжении первых веков их ис-
тории.
5 Согласно легенде, содержащейся в сочинении молдавского господаря
Дмитрия Кантемира «Описание Молдавии» (1716), правивший в начале
XV в. господарь Александру Добрый вместе с короной принял от Визан-
тии и греческие законы, содержавшиеся в «Василиках». Достоверность
данного свидетельства была поставлена под сомнение Л.А. Кассо в рабо-
те «Византийское право в Бессарабии» (М.: Тип. Московского ун-та, 1906.
С. 18—20). Рецепция византийского права действительно имела место в ру-
мынских княжествах, но в более поздний период.
6 Georgescu Val. Bizanţul şi instituţiile româneşti pînă la mijlocul secolului
al — XVHI-lea. Bucureşti: Editura Academiei Republicii Socialiste România,
1980. P 45-83.
7 Так, одна из четырех исламских правовых школ — школа Ханефи,
принятая Османами, — оперировала только понятиями «Предела Ислама»
(dâral-Islâm) и «Предела Войны» (dâral-Harb), не признавая никаких про-
межуточных категорий. См.: Maxim M. Ţările Române şi înalta Poartă.
Bucureşti: Editura Encyclopedică, 1993. P 200—202.
4bid. P 131-132.
9 McNeill W.U. Europe's Steppe Frontier, 1500—1800. Chicago: University
of Chicago, 1964.
10 Hitchins K. The Romanians, 1774—1866. Oxford: Clarendon, 1996. P. 12.
11 В течение длительного периода после установления османского гос-
подства в княжествах Османы систематически прибегали к подобным рей-
лам для устрашения населения. Istoria României / Eds. A Oţetia D. Prodan,
M. Berza Bucureşti: Editura Academiei Republicii Populare Române, 1964.
Voi. 3. P 28.
12 Sugar P. South Eastern Europe under the Ottoman Rule, 1354—1804.
Seattle, London: University of Washington, 1977. P. 127.
13 Hitchins K. The Romanians. P. 19.
62
Глава 1
14 Sugar P. South Eastern Europe under the Ottoman Rule. P. 126.
15 Istoria României. Vol. 3. P. 201. Росту числа греческих элементов в
рядах молдавского и валашского боярства сопутствует и распространение
греческого языка среди элит княжеств, а также усиление византийской
правовой традиции. В совокупности они составляют аспекты феномена
«Византии после Византии». См.: Iorga N. Byzance après Byzance. Paris:
Balland, 1992 (оригинальное издание: Bucarest: Editions de l'Institut d'études
Byzantines, 1935); PippidiA. Tradiţia politică bizantină în tarile române în secolele
XVI—XVIII. Bucureşti: Ed. Academiei, 1983; см. также: Djuvara N. Les pays
roumains entre Orient et Occident. Les principautés danubiennes au début du
XIXe siècle. Paris: Publications orientalistes de France, 1989.
16 Djuvara N. Le Grands Bojars ont-ils constitué dans les principautés
roumaines une veritable oligarchie institutionele et héréditaire? // Südost
Forschungen. 1987. Vol. 26. S. 1-56.
17 Сказалось также и отсутствие в княжествах иностранных правящих
династий, противостояние с которыми способствовало формированию
аристократических «наций» в Венгрии и Польше эпохи раннего Нового
времени.
18 Papacostea Ş. Oltenia sub stăpînirea austriacă (1718—1739). Bucureşti:
Editura Academiei R.S.R., 1971.
19 Румынские историки XIX столетия критически относились к фана-
риотам. См.: Kogălniceanu M. L'Istoire de la Dacie, des Valaques Trasdanu-
biennes et de la Valachie. Berlin: Librairie B. Behr, 1854. P. 372; Xenopol A.D.
Epoca Fanarioţilor pana la 1812. Iaşi: Editura Librăriei şcoalelor Fraţii Şaraga,
1896. Этот подход был пересмотрен в XX в. Николае Йорга (Iorga N. Le
despotisme éclairé dans les pays roumains au XVIII-e siècle // Bulletin of the
International Committee of Historical Sciences. 1937. Vol. 11. No. 34. P. 101 —
115), а также Флорином Константиниу и Щербаном Папакостя (Constan-
tiniu F., Papacostea Ş. Les réformes des premiers princes phanariotes en Moldavie
et en Valachie: Essai d'interprétation // Balkan Studies. 1972. Vol. 13. No. 1.
P. 89—118). Обзор историографии проблемы можно найти в кн.: Lemny S.
La critique du regime phanariote: cliches mentaux et perspectives historio-
graphiques // Culture and Society / Ed. A Zub. Iaşi: Editura Academiei Re-
publicii Socialiste România, 1985. P. 17—30; Papacostea-Danielopolu С Etat
actuel des recherches sur l'époque phanariote // Revue des études sud-est
européens. 1986. Vol. 24. No. 3. P. 227-243.
20 Iscru G. Fuga ţăranilor — forma principală de lupta împotrivă exploatării
în veacul al XVIII-lea în Ţara Românească // Studii: Revistă de Istorie 18. 1965.
No. 1. P 128.
21 Mihordea V. Maîtres et paysans dans les Principautés romaines au XVIIle
siècle. Bucureşti: Editura Academiei R.S.R., 1971. P. 257; Istoria Romanilor.
Bucureşti: 2002. Vol. 4. P. 504. В качестве «компенсации» за отмену крепост-
ного права боярам разрешалось по закону владеть ограниченным количе-
ством лично зависимых людей (скутельников), не подпадавших под госу-
дарственное налогообложение.
От османского фронтира к российской окраине
63
22 Constantiniu F., Papacostea Ş. Les réformes des premiers princes phana-
riotes. P. 111.
23 Berindei D., Gavriliţa I. Mutaţii în sânul clasei dominante din Ţara
Românescă în perioada de destrămare a orânduiri feudale // Revista de istorie.
1981. Voi. 34. No. 11. P 2029-2046.
24 По вопросу боярской идеологии см.: Georgescu V. The Romanian
Boyars in the Eighteenth Century: Their Political Ideology // East European
Quarterly. 1973. Vol. 7. No. 1. P. 31—40; Idem. Political Ideas and Enlightenment
in the Romanian Principalities, 1750—1830. Boulder, Colorado: Eastern Euro-
pean Quarterly, 1971.
25 Febvre L. Frontière: the Word and the Concept // A New Kind of History:
From the Writings of [Lucien] Febrve / Ed. P. Burke, transi. К. Folca London:
Routledge and Kegan Paul, 1973. P. 211-212.
26 Линейная концепция превращения фронтира в фаницы государств
была подвергнута критике Питером Салинсом. См.: Sahlins P. Boundaries.
The Making of France and Spain in the Pyrenees. Berkley and Los Angeles:
University of California, 1991. P. 4—5. Салинс указывает на то обстоятельство,
что понятие фаницы как черты существовало и в древности, в то время как
многие черты фронтира сохраняются и после осуществления формальной
демаркации.
27 Febvre L. Frontière. P. 213. О постепенном формировании террито-
риальных государственных фаниц в процессе превращения правового су-
веренитета (jurisdictional sovereignty) в территориальный суверенитет
(territorial sovereignty) см.: Sahlins P. Boundaries. P. 28, 61 — 102.
28 Авторы основываются на типологии границ, предложенной Аль-
фредом Рибером. См.: RieberA.J. Frontiers in History// International Encyclo-
pedia of the Social and Behavioral Sciences / Eds. N.J. Smelser, PB. Bates. New
York: Elsevier Science, 2001. Vol. 9. P. 5812-5818.
29 Slukan M. Cartographic Sources for the History of Triplex Confinium.
Zagreb: Hrvatski drzavni arhiv (Zavod za hrvatsku povijest), 1999. P. 60—62,
80-81.
30 RothenbergG.E. Austrian Military Border in Croatia, 1522—1747. Urbana:
University of Illinois, 1960; Idem. The Military Border in Croatia, 1740—1881:
A Study of an Imperial Institution. Chicago: University of Chicago, 1966.
31 Ruegg F. La est, nimic nou. Timişoara: Eurostampa, 2002. P. 86—87.
32 О регулировании отношений помещиков и крестьян см.: Ingrao Ch.
The Habsburg Monarchy, 1618—1815. Cambridge: Cambridge University, 2000.
P. 185-188,201.
33 Ruegg F. La est nimic nou. P. 110—111. О сопротивлении венгерского
дворянства реформам Марии-Терезии и Иосифа II см.: Контлер Л. Исто-
рия Венгрии: тысячелетие в центре Европы. М.: Весь мир, 2002. Р. 264—
266, 281-282.
34 McNeill W. Europe's Steppe Frontier, 1500-1800. P. 130-131.
35 Khodarkovsky M. Russia's Steppe Frontier: The Making of a Colonial
Empire, 1500—1800. Bloomington: Indiana University, 2001.
Глава 1
*Avreh P. Russian Rebels, 1600-1800. New York: WW. Norton à Co., 1976.
P. 5-6.
37 Kohut Z. Russian Centralism and Ukrainian Autonomy: Imperial Absorb-
tion of the Hetmanate, 1760s—1830. Cambridge, Mass.: Harvard Ukrainian
Research Institute, 1988. P. 198—201.
38 Sumner H.B. Peter the Great and the Ottoman Empire. Hamden, CT:
Archon Books, 1965. P. 54—55, 58.
39 Во время Русско-турецкой войны 1828—1829 гг. некрасовцы и часть
запорожцев вновь переходят в российское подданство. Оставшаяся часть
запорожцев возвращается в пределы Российской империи в качестве рос-
сийскоподданных лишь после Крымской войны.
40 Bartlett R.P. Human Capital. The Settlement of Foreigners in Russia,
1762-1804. Cambridge: Cambridge University, 1979.
41 Lazzarini E. The Crimea under Russian Rule, 1783 to the Great Re-
forms// Russian Colonial Expansion to 1917 / Ed. M. Rywkin. London; New
York: Mancell, 1988. P. 123-141.
42 Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on
Russian Steppe. Ithaca: Cornell University, 2004. P. 77.
43 Ibid. P. 76.
44 Ibid. P. 75-76.
45 Klier J. Russia Gathers Her Jews. The Origin of the Pale of Settlement
1772-1825. DeKalb, 111.: Northern Illinois University, 1986. P. 150; Sunder-
land W. Taming the Wild Field. P. 118-122.
46 Фадеев A.B. Россия и восточный кризис 20-х гг. XIX в. М.: АН СССР,
1958. С. 27.
47 Там же. С. 28.
48 В некоторых губерниях Новороссии доля земель, розданных по-
мещикам, составляла до 75%. См.: Фадеев A.B. Россия и восточный кри-
зис 20-х гг. XIX в. С. 18.
49 В 1783 г. крестьяне Левобережной Украины были закрепощены.
В 1796 г. крестьянам Новороссии было также отказано в праве передвиже-
ния без специального на то разрешения. Несмотря на это, а также на по-
пытки ряда помещиков переселить своих крепостных на пожалованные им
земли, количество крепостных в Новороссии оставалось низким (в сред-
нем 25%, заметно меньше в Таврической (6%) и в Ставропольской (2,41%)
губерниях). См.: Там же. С. 26.
50 См. «Диплом и пункты» Петра I молдавскому господарю Дмитрию
Кантемиру, 13 апреля 1711 г. // Бессарабия на перекрестке европейской
дипломатии: Документы и материалы / Ред. В.Н. Виноградов. М.: Индрик,
1996. С. 49-54.
51 Sumner H.В. Peter the Great and the Ottoman Empire. Hamden, Conn.:
Archon Books, 1949. P. 43; Subtelny O. Domination of Eastern Europe. Native
Nobilities and Foreign Absolutism, 1500—1715. Kingston: McGill-Queen's
University Press, 1986. P. 139—140.
52 О попытках, предпринятых в этом отношении восточноправослав-
ными иерархами, см.: Каптерев Н. Характер отношений России к право-
От османского фронтира к российской окраине
славному Востоку в XVI и XVII столетиях. М.: Тип. Снегирева, 1885.
С. 262-272.
53 Sumner H.В. Peter the Great and the Ottoman Empire P. 42; Subtelny 0.
Domination of Eastern Europe. P. 140.
54 Кочубинский А. Сношения России при Петре Первом с южными сла-
вянами и румынами. М: ЧОИДР, 1872. С. 6—7; Sumner Н.В. Peter the Great
and the Ottoman Empire. P. 45—49.
55 Как известно, Петр отказался выдать туркам Кантемира, который
последовал за царем в Россию, где и провел последние двенадцать лет жиз-
ни, посвятив себя преимущественно научной деятельности. Вместе с Кан-
темиром в Россию переселилось до 4000 молдаван, включая свиту господа-
ря, ряд бояр, слуг и воинов молдавской армии, собранной Кантемиром в
процессе подготовки к Прутскому походу (правда, 3000 из них по проше-
ствии нескольких лет вернулись на родину). События 1711 г. были беспре-
цедентными на фоне предыдущей и последующей эмиграции представите-
лей знатных семей из княжеств в Россию. Поступление румынских бояр на
российскую службу началось еще в конце XV в. по случаю бракосочетания
дочери Штефана Великого Елены Волошанки и сына Ивана III Дмитрия и
продолжилось в последующие столетия. В конце XVII в. наиболее извест-
ным эмигрантом из Молдовы на российской службе был дипломат Нико-
лай Спатарий. В числе прибывших вместе с Кантемиром были предки
Михаила Хераскова, Николая Бантыш-Каменского и Ильи Мечникова.
Румынское или греко-румынское происхождение имели роды Абазы и
Каразиных (Караджа). В течение XVIII — первой половины XIX в. на рос-
сийскую службу поступило 13 представителей семейства Кантакузин. Пос-
ле заключения Ясского мира в 1791 г. в Россию переселяются представите-
ли боярских семейств Стурдзы, Бальшей, Россетти и Гика. См.: Cazacu M.
Familles de la noblesse roumaine au service de la Russie, XVe—XIXe siècle //
Cahiers du monde russe et soviétique. 1993. Vol. 34. Nos. 1—2. P. 211—226.
56 Несмотря на свою тайную ориентированность на Россию, Кантемир
долго колебался, прежде чем наконец открыто встать на сторону Петра, и
сделал это, уже когда российские войска приближались к Яссам. Неяс-
ность его позиции способствовала усилению подозрений молдавских бояр,
которые до самого последнего момента видели в нем турецкого ставлен-
ника и опасались, что его сношения с Петром — искусная провокация.
В результате большинство предпочло покинуть столицу и укрыться в своих
поместьях. См.: Subtelny О. Domination of Eastern Europe. P. 140.
57 Об этих противоречиях свидетельствует наличие второй версии Луц-
кого договора, включенной в летопись Иона Некулче, одного из крупных
молдавских бояр того времени. Эта редакция содержала две дополнитель-
ные статьи, согласно которым господарь не имел права лишать бояр их
титулов, а также подвергать боярина суду без участия других бояр. См.:
Subtelny О. Domination of Eastern Europe. P. 141.
58 Sumner H.B. Peter the Great and the Ottoman Empire. P. 43—44.
59 Лишь в 1786 г. внук главного архитектора фанариотского режима,
Великого Драгомана Порты Александра Маврокордата, Александр Мавро-
кордат-Фирарис (Беглец) бежал в Россию и принял российское поддан-
Глава 1
ство. То же самое сделал в 1821 г. и последний молдавский господарь-фа-
нариот, Михаил Суцу, скомпрометировавший себя в глазах Османов сво-
ими связями с Этерией.
60 Масловский Д. Ф. Ставучанский поход. Документы 1739 г. СПб., 1892.
С. 187-188.
61 Миних заверял императрицу, что «люди сея земли высочайшую
Е.И. Величества протекцию... приняли с великой и неизреченной слезной
радостию». См.: Там же. Текст условий вступления в российское под-
данство, составленный молдавскими боярами, с резолюциями Миниха,
опубликован в: Бессарабия на перекрестке Европейской дипломатии.
С. 54-59.
62 Во время войны молдавские и валашские бояре направили в Петер-
бург делегации с просьбой о принятии княжеств в российское подданство,
а также адресовали Екатерине II ряд грамот соответствующего содержания.
Грамоты молдавских бояр опубликованы в: Бессарабия на перекрестке Ев-
ропейской дипломатии. С. 60—74. В 1772 г., в контексте российско-осман-
ских переговоров в Фокшанах, идею объединения Молдавии и Валахии
сформулировал лидер антифанариотской партии в Бухаресте Михай Кан-
такузин. См.: Mémoires and projets de réforme dans les principautés roumaines,
1769—1830 / Ed. V. Georgescu. Bucharest: Association internationale d'Etudes
du Sud-Est Européen, 1970. P. 5—6. Годом ранее эту мысль изложил в сво-
ем сочинении голландский авантюрист на российской службе барон
Шарль де Билиштейн. См.: StroevA. Les Aventuriers des Lumières. Paris: Pion,
1999. P. 267-270.
63 О планах объединения Молдавии и Валахии в контексте «Греческого
проекта» Екатерины II и Потемкина см.: Гросул Г. Дунайские княжества в
политике России, 1774—1806. Кишинев: Штиинца, 1975. С. 92. В то же
время Потемкин был готов пойти на территориальные уступки Польше в
случае, если последняя примкнет к русско-австрийскому союзу против
Османской империи. См.: Стегний П.В. Разделы Польши и дипломатия
Екатерины II. М.: Междунар. отношения, 2002. С. 179. Позднее проект
русско-польского союза, выдвинутый российским посланником в Варшаве
О.М. Штакельбергом, предполагал приобретение Польшей в вечное вла-
дение части Бессарабии и Молдавии. См.: Там же. С. 201.
64 Об учреждении российских консульств в Яссах и Бухаресте см.: Гро-
сул Г. Дунайские княжества в политике России. С. 77—80.
65 Xenopol A.D. Războaiele dintre ruşi şi turci şi înrâurirea lor asupra Ţărilor
Române. Bucureşti: Albatros, 1997; GhideiA.V. Ruşii şi ţărănimea românească
în vremea ocupăriilor ruseşti. Bucureşti: Institutul de Arte Grafice «Eminescu»,
1902-1905. Vols. 1-3.
66 Записки инженерного офицера Мартоса о Турецкой войне в цар-
ствование Александра Павловича, 1806—1812 гг. // Русский архив. 1893.
4.2. С. 312.
67 Помимо непосредственного ущерба, наносимого военными действи-
ями, поставки продовольствия, тяглого скота и выполнение подводной
повинности неизбежно становились почвой для конфликтов и были фак-
тором, ослаблявшим политическое влияние России как единоверной стра-
От османского фронтира к российской окраине
ны. Помимо необходимости поставлять в больших количествах провиант
и фураж, крестьяне страдали от несанкционированных реквизиций со сто-
роны российских солдат и офицеров, а также от злоупотреблений местных
исправников, которые произвольно увеличивали подати, мотивируя это
необходимостью снабжать армию.
68 Записки инженерного офицера Мартоса... С. 312.
69 Так, в ноябре 1780 г. влиятельный буковинский землевладелец Ва-
силий Балш подал венскому двору петицию, в которой от имени «предста-
вителей» и «объединенных сословий» Буковины просил сделать местное
боярство «подобным австрийским подданным» (то есть наделить их теми
же правами). См.: Vasilie Balş. Descrierea Bucovinei şi a stării ei lăuntrice //
Bucovina în primele descrieri geografice, istorice, economice şi demografice /
Ed. R. Grigorovici. Bucureşti: Editura Academiei Române, 1998. P. 330.
70 Чарторыйский — Александру I. 11 (23) января 1806 г. РИО. Т. 82.
С. 254—255. См. также: Vernadsky G. Alexandre 1er et le problème slave
pendant la première moitié de son règne // Revue des études slaves. 1927.
Vol. 7. No. 1. P. 94-111.
71 О связях Ипсиланти с Чарторыйским см.: Mischevca V., Zavitsanos P.
Principele Constantin Ypsilanti, 1760—1816. Chişinău: Civitas, 1999. P 64—74.
72 Наиболее детально политика французских властей в Иллирии про-
анализирована в работе: Bundy F.J. The Administration of the Illyrian Pro-
vinces of the French Empire, 1809-1813. New York: Garland, 1987.
73 Wolff L. Venice and the Slavs: The Discovery of Dalmaţia in the Age of
Enlightenment. Stanford: Stanford University, 2001. P. 333—334.
74 См.: Marmont A.F.L. Mémoires du Maréchal Marmont, Duc de Raguse.
3d ed. Paris: Perrotin, 1857. Vol. 3. P. 64-65.
75 Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. New York: Rinehart & C°., 1958.
P 206-207.
76 Rothenberg G.E. The Military Border in Croatia P. 113—114.
77 Из современных авторов политика российских оккупационных вла-
стей в Молдавии и Валахии в 1806—1812 гг. полнее всего проанализиро-
вана у Jewsbury G F. The Russian Annexation of Bessarabia: 1774— 1828. A Study
of Imperial Expansion. New York: East European Monographs, 1976. № 15.
P. 30-54.
78 Ипсиланти, таким образом, добился на короткое время объедине-
ния в своих руках власти над обоими княжествами. Помимо очередной
Русско-турецкой войны, ценой политических комбинаций Константина
Ипсиланти стала мучительная смерть, которой Османы подвергли его
отца, Александра Ипсиланти, находившегося в Стамбуле,-в наказание за
отказ сына подчиниться приказу султана и его переход на сторону России.
См.: Mischevca V, Zavitsanos Р. Principele Constantin Ypsilanti. P. 93. В усло-
виях российской оккупации Ипсиланти правил княжествами немногим
более года, после чего конфликты вокруг поставок фуража и продоволь-
ствия российским войскам привели к его смещению и ссылке в Киев.
См.: Jewsbury G.F. The Russian Annexation of Bessarabia P. 37—43. Сыновья
Ипсиланти поступили на российскую службу: старший, Александр, веко-
Глава 1
ре стал адъютантом Александра I, а впоследствии и лидером Этерийского
восстания 1821 г.
79 Не обладая собственным штатом чиновников, российские главно-
командующие XVIII столетия предпочитали действовать через посредни-
чество местных институтов, рассчитывая легитимизировать таким образом
налоги и повинности, вводившиеся с целью снабжения армии. В частно-
сти, П.А. Румянцев полагал, что для завоевания лояльности местного на-
селения «надо не нарушать его свобод и осуществлять правосудие в соот-
ветствии с его законами». См.: Архив военно-походной канцелярии графа
П.А. Румянцева. 1700-1774 гг. // ЧОИДР. 1865. Т. 1. Отдел. 1. С. 243-244.
См. также: Ткач В. Организация центральных органов русско-молдавской
администрации в период Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. // Со-
циально-экономическая и политическая история Молдавии периода фео-
дализма / Ред. П.В. Советов. Кишинев: Штиинца, 1988. С. 127—134. Как
Румянцев в 1769—1774 гг., так и Потемкин в 1788—1791 гг. сохранили за
диванами все полномочия, ограничившись назначением российских офи-
церов среднего звена с целью наблюдения за действиями боярского пра-
вительства. Тем самым они избавлялись от необходимости входить в
детали местного управления. Это также означало, что все недостатки мест-
ного управления в мирное время сохранялись и во время военных дей-
ствий. Их искоренение требовало большей вовлеченности российских
военных властей в вопросы местного управления. Как показал опыт управ-
ления княжествами через посредничество российских сенаторов, предсе-
дательствовавших в молдавском и валашском диванах в 1808—1812 гг., это
было весьма проблематично в условиях продолжающихся военных дей-
ствий.
80 Материалы для новейшей истории Бессарабии // Записки Бессараб-
ского статистического комитета / Ред. А.Н. Егунов. Кишинев, 1868. Т. 3.
С. 144—145; Jewsbuty G.F. Russian Annexation of Bessarabia. P 47.
81 Из предложения П.И. Багратиона Дивану Валашского княжества.
28 января 1810 г.// Багратион в дунайских княжествах / Ред. Н.В. Берез-
няков и В.А. Богданова. Кишинев, 1949. С. 84.
82 Предложение Багратиона Дивану Валашского княжества. 28 янва-
ря 1810 г. // НАРМ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1418. Л. 23-23 об.
83 Багратион в дунайских княжествах. С. 87.
84 Всеподданнейший рапорт В.И. Красно-Милошевича от 15-го июня
1810 г. // Записки Бессарабского статистического комитета. С. 146.
85 См.: Исторический, статистический и географический журнал. Ян-
варь 1810 г. С. 47-48.
86 Об истории переговоров см.: Бессарабия на перекрестке Европей-
ской дипломатии. С. 104—116. См. также: Виноградов В.Н. «Странная» рус-
ско-турецкая война (1806—1812) и Бухарестский мир //Александр I, На-
полеон и Балканы. М.: Наука, 1997. С. 169—204; Румынские и молдавские
историки обращались к проблеме Бухарестского мира неднократно. См., в
частности: Columbeanu S. Contribuiţii privind situaţia internaţională a ţarilor
Române între 1806—1812 // Revista de Istorie. 1976. Voi. 7. No. 5. P. 657—677;
От османского фронтира к российской окраине
Nergu N. Rusia la Dunăre: 1812 // Bessarabia 1995. № 7. P. 7—17; GoşuA. Rusia
la Dunăre de jos. Pacea de la Bucureşti (Mai 1812) // Studii şi materiale de istorie
modernă. 1996. Voi. 10. P. 19—96; Mischevca V. Pacea de la Bucureşti (Din istoria
diplomatică a închererii tratatului de pace ruso-turc de la 16 (28) mai 1812).
Chişinău: Ed. ştiinţifică, 1992; Idem. Moldova în politică marilor puteri la
începutul sec. al XIX-lea Chişinău: Ed. Civitas, 1999.
87 Langeron A.F. Journal des campagnes faites en service de Russie //
Documente privitoare la istoria romînilor. Bucureşti: Academia Româna şi
Ministerul Cultelor şi Instrucţiunii Publice, 1889. Supplement I. Vol. III. P. 386.
Примеч. 2. Сговорчивость Порты на последнем этапе переговоров объяс-
нялась давлением Англии, стремившейся поддержать Россию в предстоя-
щем столкновении с Наполеоном, а также амбициями драгомана осман-
ской делегации Деметриуса Морузи, который метил в господари Валахии.
По свидетельству Ланжерона, Кутузов считал Морузи своим человеком.
См.: Ibid. P. 352. Уже после подписания Бухарестского мира и последовав-
шего за этим вторжения Наполеона в Россию к подобному же выводу не
без помощи французского посла Андреосси пришел и Махмуд II, осознав-
ший, насколько несвоевременным оказался заключенный мир. В резуль-
тате вместо заветного трона Валахии приказ султана содержал смертный
приговор для Мурузи, в соответствии с которым последний был задушен
в Шумле в октябре 1812 г.
88 ПСЗ. Сер. 1.Т. 32. С. 318.
Глава 2
БЕССАРАБИЯ
В СИМВОЛИЧЕСКОЙ
ГЕОГРАФИИ
РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
НАЧАЛА XIX в.
26 апреля 1818 г. император Александр I в сопровождении сви-
ты переправился через Днестр в районе Каменца-Подольского и
вступил в Бессарабию. Посещение новоприобретенной провинции
было частью путешествия по Южной России, предпринятого им-
ператором после успешного открытия первого сейма Царства
Польского в Варшаве. Краткий визит императора в Бессарабию
имел важные последствия для дальнейшей судьбы этого края в со-
ставе Российской империи. Прибыв в Кишинев, император утвер-
дил новоразработанный Устав образования Бессарабской области,
прослуживший основой местного управления на протяжении по-
следующего десятилетия. Генезис этого документа, его взаимосвязь
с общими процессами институционального развития Российской
империи в начале XIX в. и его роль в административной ассими-
ляции Бессарабии будут рассмотрены позже. Здесь же будет пред-
принята попытка исследовать интеграцию области в символиче-
ское пространство Российской империи, в котором путешествие
Александра I сыграло в некотором смысле ключевую роль.
Завоевания или аннексия, на первый взгляд, всегда предпола-
гают существование самой завоевываемой территории в качестве
идентифицируемого географического объекта. Однако ближайшее
Бессарабия в символической географии Российской империи 7 1
рассмотрение показывает, что интегрируемые пространства обла-
дают этим качеством далеко не всегда. Нередко мало связанные
между собой территории превращаются в единый регион именно
благодаря самому завоеванию. В этом случае завоевание является
не только военно-политическим, но и символическим, и даже ког-
нитивным процессом1. Это в значительной степени относится к
колониальной экспансии европейских стран в раннемодерный
период. В российском контексте в качестве примера можно при-
вести Сибирь, формирование которой как объекта знания затяну-
лось на столетия после ее превращения во владение империи2.
То же самое можно утверждать и о Поволжье, Кавказе и Средней
Азии, хотя в случае двух последних символическое освоение либо
сопутствовало, либо непосредственно следовало за завоеванием3.
С другой стороны, некоторые территории, такие как Балканы, ока-
зались прочно инкорпорированы в ментальную географию рос-
сийского имперского проекта, так и не став частью Российской
империи4. В этом отношении Бессарабия принадлежит к первой
категории как территория, завоеванная силой оружия, прежде чем
стать объектом некоего знания. Расширение сведений о новом вла-
дении было, в свою очередь, важным аспектом консолидации им-
перского контроля. Несколько десятилетий, последовавших за
Бухарестским миром, были периодом интенсивного конструирова-
ния Бессарабии в качестве определенного локуса на ментальной
карте Российской империи. Важной частью этого процесса стало
посещение императором Бессарабии — событие не только полити-
ческое, но и литературное.
Неразрывная взаимосвязь литературной репрезентации и режи-
ма власти стала общим методологическим посылом гуманитарных
исследований последних десятилетий. В применении к Восточно-
Европейскому региону рубежа XVIII—XIX вв. наиболее наглядно
политические аспекты репрезентации были исследованы на при-
мере описаний путешествий западноевропейских авторов, «от-
крывших» «Восточную Европу» для западной публики. Будучи
представлена как пространство, где Европа встречается с Азией,
XVIII век с древностью, а цивилизация с варварством, «Восточная
Европа» выполняла в эпоху Просвещения ту же функцию в опре-
делении смысла и границ «европеискости», какую в следующем
столетии обретет Восток в литературном, художественном и науч-
ном ориентализме5. Определяя способы восприятия и ментальные
карты западноевропейской публики, меняющаяся символическая,
72
Глава 2
или, как ее еще называют, воображаемая, география была и про-
должает оставаться важным фактором внутриполитической борь-
бы и международных отношений на протяжении последних трех
столетий6. Поэтому сам факт фиксации некой территории в когни-
тивном пространстве в качестве особого объекта не является поли-
тически нейтральным, но всегда предполагает некий политический
проект. История символического конструирования Бессарабии в
российском имперском дискурсе первой половины XIX в. пред-
ставляет собой один из частных случаев этого общего процесса, для
лучшего понимания которого необходимо кратко охарактеризовать
изменения, произошедшие в ментальных картах Европы в начале
этого столетия.
Американский историк Ларри Вульф заканчивает свое иссле-
дование «воображаемой географии» эпохи Просвещения рубежом
XVIII—XIX вв. Именно в начале XIX в. преобладающей формой
организации знания о некоей территории становится нацио-
нальный нарратив. Ему начинают подчиняться как описания пу-
тешествий, так и статистические описания, в которых все более
узнаваемы классические социологические категории XIX в., осно-
ванные на концепции национального пространства. Восточная
Европа, бывшая в XVIII столетии «лабораторией Просвещения»,
пространством философско-политических экспериментов, превра-
щается в оплот деспотизма, который теряет свой просвещенный
характер, становясь основной силой, противостоящей революции.
Последующий раскол континента на «Европу двух» (Англия и
Франция, ограниченные монархии) и «Европу трех» (Пруссия,
Австрия, Россия — неограниченные монархии) на политическом
уровне дополняется историческим дискурсом, определяющим на-
личие либо отсутствие тех или иных событий или явлений прошло-
го в качестве фатального критерия включенности или чуждости той
или иной страны европейской цивилизации7. Прошлое данной
территории также фигурировало в дискурсе Восточной Европы
эпохи Просвещения, однако речь, как правило, шла о далекой
древности, а не о более близком периоде Средневековья. Фигуры
амазонок, скифов, сарматов и гуннов, извлекаемые путешествен-
никами XVIII в. из описаний античных авторов, символизировали
отсутствие исторического развития как такового, что, с точки зре-
ния философов, вовсе не являлось недостатком. Напротив, фигу-
ра «благородного дикаря» позволяла им демонстрировать возмож-
ность прямого перехода от «природы» к «культуре», развития
Вессарабия в символической географии Российской империи 7 3
естественных способностей под руководством Разума, минуя длин-
ную череду заблуждений, фанатизма и религиозных войн. С нача-
лом романтизма ситуация коренным образом изменяется по мере
того, как непрерывность исторического развития становится для
Гизо и его современников истинным признаком цивилизации.
С этой точки зрения Россия, несмотря на недавно обретенные
внешние формы цивилизации, представлялась страной, чья чуж-
дость европейской цивилизации объяснялась отсутствием истори-
ческой глубины за театральными декорациями ее «потемкинских
деревень».
Простота этой схемы скрывает реальную сложность и многооб-
разие форм данного перехода, который ни в коем случае не явля-
ется одномоментным. Смена символической географии Просвеще-
ния с его номенклатурой литературных форм, тропов и сюжетов
новой парадигмой, рассматривающей цивилизацию как историче-
ский феномен, затянулась почти на целое столетие в различных ре-
гионах Восточной Европы и связана с различной хронологией
формирования национальных проектов. В отличие от территорий,
которые впоследствии окажутся включенными в Центральную
Европу (современные Польша, Чехия и Венгрия), на простран-
ствах, располагавшихся далее на восток, начало процессов нацио-
строительства относится лишь к середине XIX в. Вот почему на
протяжении первой половины столетия в отношении Северного
Причерноморья и Нижнего Подунавья можно говорить о продол-
жении парадигмы символической географии Просвещения. Как и
во многих других отношениях (экономическое развитие, полити-
ческие процессы), хронологическую границу между раннемодер-
ным и модерным периодами в этом смысле необходимо отодвинуть
к середине XIX в. Не будучи еще поделенным на национальные
ареалы в ходе «изобретения традиций», данный регион в первой
половине XIX в. представлял собой уменьшенный вариант Восточ-
ной Европы предыдущего столетия, продолжая оставаться про-
странством путешествий и «цивилизаторской миссии» империи.
В то же время дискурс «малой Восточной Европы» первой по-
ловины XIX в. отличался рядом существенных моментов, главным
из которых было то, что наряду с западноевропейскими путе-
шественниками его в не меньшей степени артикулировали и пред-
ставители вестернизированных восточноевропейских элит, и преж-
де всего российской. Типичным представителем последней был
адъютант Александра I А.И. Михайловский-Данилевский, сопро-
Глава 2
вождавший императора во время бессарабской поездки. Его воспо-
минания о нескольких днях, проведенных в Бессарабии, содержат
многие элементы имперского дискурса о новой провинции. Не-
смотря на то что, ввиду их позднейшей публикации, воспоминания
не были текстом, определившим литературное конструирование
Бессарабии в начале XIX в., они, безусловно, документируют спо-
соб восприятия этой территории, характеризовавший представите-
лей российской имперской элиты. Будучи участником Отечествен-
ной войны 1812 г. и зарубежных походов российской армии, а
впоследствии и известным военным историком, Михайловский,
подобно многим российским дворянам того периода, провел не-
сколько лет в немецких университетах. Образы и сравнения,
усвоенные им и другими представителями российской элиты вмес-
те с западной образованностью, объясняют частые сходства опи-
саний данного пространства у российских и западноевропейских
авторов.
Другой особенностью текста Михайловского, определяющей
его «центральность» среди других описаний российских авторов,
было непосредственное присутствие в нем Александра I, чей ви-
зит, как уже было отмечено, во многом определил положение
Бессарабии в политическом пространстве Российской империи.
Многочисленные поездки императора по России и за ее пределы
являлись частью общеевропейской тенденции перехода от «двор-
цового общества» XVIII в., характеризовавшегося фаворитизмом и
частым правлением женщин, к повышенной мобильности, мили-
таризации и маскулинизации монархического правления. Эти из-
менения сопровождались исключением женщин из политики в
результате проникновения в монархическую среду буржуазной
модели семьи8. Будучи ответом европейских монархов на вызов
Французской революции, частые путешествия монархических
особ по своим владениям можно рассматривать как некую разно-
видность власти, в которой сами правители брали на себя ин-
спекционные функции, преследуя идеал «регулярного полицей-
ского государства» XVIII столетия в новых условиях.
В российском контексте данная практика управления восходи-
ла к петровскому периоду. В определенном смысле правление Пет-
ра, начавшееся с путешествия царя в Европу в составе Великого
посольства, за которым последовало множество его поездок по
России, можно рассматривать как начало формирования модели
путешествия как особого способа актуализации власти, направлен-
Бессарабия в символической географии Российской империи... 7 5
ной на преобразование. Этот процесс продолжился во второй по-
ловине XVIII в. знаменитыми поездками Екатерины II по Волге,
в Новороссию и в Крым, а также деятельностью ее наместников в
новосозданных губерниях9. Спецификой этой модели было то, что
импульс преобразования в той или иной местности задавался
самим носителем власти (правителем или его уполномоченным
эмиссаром) в форме «проекта», успешное осуществление которо-
го зависело от поддержания данного импульса посредством ин-
спекционных поездок10. Данная взаимосвязь власти и путешествия
в российском контексте разрушает характерную для литературного
жанра травелогов «эстетическую» отстраненность путешественника
от конструируемого/описываемого пейзажа. Тем самым осуществ-
ляется переход от восприятия некоего природного и культурного
ландшафта к практическому действию по преобразованию оного.
Неразрывная связь восприятия и практического (политического)
действия, которую демонстрируют российский контекст в целом и
бессарабский случай в частности, в свою очередь требует коррек-
ции методологических предпосылок, на которых до сих пор изуча-
лась взаимосвязь власти и репрезентации в виде «символических
географий».
В распоряжении Михайловского и других авторов путешествий
по Бессарабии начала XIX в. был не только определенный литера-
турный жанр, но и некий минимум сведений о новом регионе, су-
ществовавший в форме слухов и рассказов участников Русско-ту-
рецкой войны 1806—1812 гг., а также в виде нескольких описаний
Бессарабии, появившихся сразу после ее аннексии. Последние
способствовали созданию представления о том, что новая импер-
ская провинция всегда составляла единый регион. Эти описания
притушевывали различия между территориями пруто-днестровско-
го междуречья и в то же время подчеркивали его единый характер.
Первое статистическое описание, составленное архиереем Петром
Куницким, все еще использовало термин «Бессарабия» в первона-
чальном узком смысле — для обозначения южной части пруто-дне-
стровского междуречья или Буджакской степи. Эта территория,
вместе с хотинской райей и шестью уездами Молдавского княже-
ства, получила у Куницкого название Заднестровская область.
Упоминая три составляющие новой области, Куницкий тем не
менее утверждал, что они «не отделяются друг от друга реками и
горами и, более того, объединяются нравами, обычаями и срод-
ством жителей, поскольку и Бессарабия и хотинская райя были
Глава 2
частью Молдавского княжества». Единство новой провинции
утверждалось с помощью исторического аргумента, посредством
указания на тот факт, что вся территория некогда принадлежала
Молдове. Таким образом, российская аннексия в каком-то смыс-
ле отождествлялась с восстановлением исторической целостности
молдавских земель, разделенных османским завоеванием. В то же
время необходимость утвердить историческую обособленность
Бессарабии от остальной части Молдовы была не менее значимой
для российских авторов, чем конструирование единства новой про-
винции. Так, автор другого описания Бессарабии, появившегося в
этот период, Павел Шабельский, подчеркивал стратегическое зна-
чение Бессарабии для Османов, а также ее роль как житницы Кон-
стантинополя наряду с Египтом. Вот почему Бессарабия всегда
была «отдельна от Молдовы, находясь под прямым турецким прав-
лением, и управлялась османскими пашами»11.
Несколько парадоксальным последствием процесса дискурсив-
ного построения Бессарабии было утверждение ее отличия от
остальных российских владений. Ассимиляторский дискурс, кото-
рый подчеркивал органическое слияние Бессарабии с Российской
империей, был более характерен для конца XIX — начала XX в.
В первые же десятилетия после аннексии преобладала тема эк-
зотической природы Бессарабии, которая определяла ее резкое от-
личие от российской глубинки. Несмотря на то что после 1812 г.
российская граница проходила по Пруту, российские авторы про-
должали рассматривать Днестр как «действительную границу меж-
ду цивилизованными и полудикими странами». Цивилизационная
граница совпадала с границей между двумя типами климата: за ней
начиналась страна, чью природу они находили экзотической в
сравнении с причерноморскими степями, не говоря уже о суровом
климате Великой Русской равнины12. Экзотические богатства фло-
ры и фауны компенсировали слаборазвитость земледелия: бесса-
рабские луга, покрытые невиданными в России цветами, и стреко-
тание миллионов насекомых, наполнявшее воздух ночной степи,
производили большое впечатление на российских путешественни-
ков. И если красоты местной природы были способны вызвать
восхищение у непосредственных наблюдателей, тем легче было
представить Бессарабию как «землю обетованную» тем, кто пред-
принимал воображаемые путешествия к Дунаю, читая «толстые
журналы» в Москве и Санкт-Петербурге. С другой стороны, необ-
ходимость оправдать потери, понесенные в предыдущей Русско-
Бессарабия в символической географии Российской империи...
турецкой войне, объясняла склонность к преувеличению богатств
новоприобретенной территории, которую называли «житницей
Константинополя, подобной Египту»13. Бессарабия была тем более
ценным приобретением, что в отличие от южных кавказских обла-
стей, «соседствующих с враждебными и грабительскими народа-
ми», край располагал «благодатным воздухом, здоровым климатом,
изобилием южных плодов, множеством источников и водопадов»,
и все это — по соседству с «мягкими и робкими молдаванами»14.
Повествования об «аромате акаций, пении соловьев, огромных
лососях в реках и неистощимых запасах дичи на болотах» превра-
щали Бессарабию в сказочную страну для жителей заснеженной
Москвы или сырого Санкт-Петербурга15. Восторженные отзывы
сочетались со слухами о невыносимой жаре, степях, кишащих зме-
ями, скорпионами и тарантулами, а также о чуме и вечных лихо-
радках16. Как воспевание богатства Бессарабии, так и рассказы о
таящихся в ней опасностях были двумя сторонами экзотизации
этой территории, которая и составляла ее привлекательность.
Данные мотивы, присутствовавшие в наиболее ранних описа-
ниях Бессарабии, выполнили минимальную когнитивную функ-
цию нанесения этой территории на ментальную карту. Однако к
моменту поездки Александра I в сопровождении Михайловского
Бессарабия оставалась столь же малоизвестной, сколь и экзотиче-
ски привлекательной. Записки Данилевского хорошо передают
чувство любопытства и нетерпения, которое испытывает путеше-
ственник перед вступлением в неизведанную страну. «В ожидании
парома я сидел с четверть часа на берегу Днестра, любовался кру-
тыми берегами его и с нетерпением желал переправиться на про-
тиволежащую сторону, чтобы увидеть новый край, который толь-
ко по местному положению своему причисляется к Европе». О том,
что Бессарабия в начале XIX в. во многих отношениях оставалась
неизведанной страной, свидетельствует хотя бы тот факт, что за три
года до путешествия Александра I российский Сенат направил в
Бессарабию чиновника особых поручений П.П. Свиньина для со-
бирания сведений, в том числе для ответа на вопрос, принадлежит
ли население Бессарабии к христианскому или мусульманскому
вероисповеданию. О восприятии Бессарабии и Молдавии как
неизведанных экзотических областей свидетельствуют и слухи о
предполагаемых залежах золотых и серебряных руд, неосвоенность
которых объяснялась якобы желанием господарей скрыть мине-
ральные богатства от турок17. Данные слухи побудили российское
78
Глава 2
правительство во время Русско-турецкой войны 1806—1812 гг. на-
править сюда группу мастеров-металлургов18. Говоря о неизвестно-
сти Бессарабии, Михайловский воспроизводил одно из классичес-
ких мест западноевропейских авторов, отмечавших, что Молдавия
и Валахия были «менее известными в Европе, чем Америка»19, и
утверждавших, что эти страны всегда находились на краю ойкуме-
ны, поскольку и римляне «знали о них не больше, чем сами евро-
пейцы о Кайене или Антильских островах»20.
Ощущение пересечения границы между цивилизованным и
нецивилизованным мирами создавалось российскими авторами
путем подчеркивания контрастов между левым и правым берегами
Днестра. Весьма живописное противопоставление двух берегов
реки содержится в описании встречи российского и османского
посольств на Днестре после завершения Русско-турецкой войны
1787—1791 гг., составленном секретарем российского посольства
Иваном Христиановичем Струве. На какой-то момент посольства,
состоявшие из множества дипломатов и военных, остановились на
разных берегах реки, что давало очевидцу возможность сравнить
турок и русских: «Там повсюду царил роскошный хаос: турецкие
лошади с богатой сбруей и покрытые бесценными попонами, бед-
ные и убогие повозки, сами турки в их восточных одеяниях про-
двигались в совершенном беспорядке; на нашей стороне, напротив,
все было в полнейшем порядке и приличии, и каждый маневр осу-
ществлялся с величайшей точностью. Оглушенные шумом, крика-
ми и варварской музыкой, мы продвигались в полнейшем спокой-
ствии, и наша музыка была тихой, богатой и усладительной»21.
Река, ставшая по результатам войны границей двух империй и на
какой-то момент разделившая посольства, трансформировалась в
описании российского дипломата в ментальную границу между
рациональностью, порядком и просвещением России и беспоря-
дочностью, внешним блеском и кричащими контрастами Турции.
Четверть века спустя Михайловский переносит тему инаковости на
саму территорию, лежащую по правому берегу реки. Не успел он
переехать Днестр, как все переменилось: «Земля, люди и само на-
речие; вместо церквей представились мечети, молдаванский язык
заступил место русскаго и польскаго, и вместо селений стояли раз-
бросанные в беспорядке хижины; стоило, наконец, взглянуть на
лица и одежду жителей, чтобы увериться, что я нахожусь в стране
хотя и повинующейся России, но не имеющей никакого сходства
ни с нею, ни с какою другой Европейской державой»22.
Бессарабия в символической географии Российской империи
Общими местами российских описаний Бессарабии были ску-
дость населения и невозделанность земли при несомненном богат-
стве почв. Проехав по Бессарабии 150 верст, Александр I и его сви-
та не встретили ни одного селения. Размышляя над обычаем
бессарабских жителей не селиться вдоль больших дорог, Михай-
ловский объяснял это тем, «что они страшатся проезжающих, не
надеясь на покровительство законов». Положение российских пу-
тешественников в этом смысле мало чем отличалось от положения
периодически вторгавшихся сюда до второй половины XVIII в.
крымских татар: и тех и других местное население встречало свое-
образной «стратегией исчезновения»23. Заночевав в городе Бельцы,
император и сопровождавшие его лица продолжили свой путь на
следующий день, однако «ни природа, ни люди не изменились; те
же степи, на которых нет ни одного дерева, все вокруг было пус-
тынно, не встречалось ни одного проезжающего»24. Для образован-
ного европейца, следовавшего существовавшей в конце XVIII —
начале XIX в. моде на ботанику, видимое отсутствие человека ком-
пенсировалось богатством растительных видов25. В своем описании
второго посещения Бессарабии в 1829 г. Михайловский упомина-
ет «изобильнейшие луга, испещренные цветами, какие у нас рас-
тут только в садах... желтые лилии, гелиотропы и тюльпаны»26.
Описываемая как пространство нереализованного природного изо-
билия, степь представляла собой нулевую степень культуры и од-
новременно пространство реализации «цивилизаторской миссии».
Пожалуй, наиболее сильным впечатлением от бессарабских
степей для российских путешественников был сам способ передви-
жения по ним. Вслед за переправой императора и его свиты через
Днестр, пишет Михайловский, «десять почти диких лошадей, на
которых вместо упряжи были накинуты на шеи веревки, помчали
нас со всей мочи». Исчисление дистанции, которое в Бессарабии
осуществлялось не верстами, а временем, необходимым для покры-
тия оной, свидетельствовало о том, что расстояния в этом крае
являлись не объективными величинами, а субъективным ощуще-
нием путешественника. О том же напоминали и головокружитель-
ная скорость, тряскость степных дорог, и неудобство повозок, ли-
шенных рессор. Образ суруджи — дикого погонщика, гнавшего
лошадей, сидя верхом на одной из них, дополнял общую картину
нецивилизованности передвижения. Подобный способ передвиже-
ния по бессарабским степям не обходился без анекдотических си-
туаций, когда хрупкие повозки, не выдерживая скорости и дорож-
80 Глава 2
ных ухабов, разваливались на ходу, оставляя пассажиров на земле
вместе со своим багажом, в то время как ямщики на передке уно-
сились вдаль27.
Одним из элементов местного ландшафта предстают в текстах
российских авторов бессарабские крестьяне, характеристики ко-
торых варьируют от негативных до снисходительно-сочувствен-
ных. Так, Михайловский называет хозяина, в хижине которого
ему пришлось отобедать по дороге из Бельц в Кишинев, «полуди-
ким»28. Мотив дикости местного населения еще более очевиден в
его описаниях второй поездки через Бессарабию, спустя одинна-
дцать лет, когда вслед за переправой через Днестр представились
ему «люди полунагие, со зверскими лицами, праздные, говорящие
языком еще чуждым для муз»29. Столь дегуманизирующее описа-
ние не было единичным и находит свои параллели у западноев-
ропейских путешественников по Молдавии и Валахии30. Тем не
менее не стоит полагать, что все российские авторы считали бес-
сарабских крестьян полулюдьми. Шабельский называл молдаван
«добрыми, кроткими и мирными», а И.П. Липранди находил их
законопослушными, отмечая, что «преступления, совершенные
простыми молдаванами, так немногочисленны, что их число едва
ли превышает число преступлений, совершенных бессарабскими
дворянами»31. Как и необработанность земли, антропологический
тип местного населения свидетельствовал о недостатке трудолю-
бия. «Ленивые молдаване наклонны к отучнелости», — заключал
попечитель Одесского учебного округа Д.М. Княжевич, в то вре-
мя как автор «Медико-топографического описания Бессарабской
области» отмечал, что молдаване редко бывают «легки, проворны
и деятельны», причиной чему была знаменитая мамалыга, кото-
рая, по его мнению, вызывала «тяжесть в пищеварении»32.
Характеристики местного населения в ранних описаниях Бес-
сарабии примечательны практическим отсутствием сравнений
между молдаванами и крестьянами других областей Российской
империи. Лишь у Ф.Ф. Вигеля можно найти замечание о том, что
«в молдавских поселянах нет бесчувственности чухонцев, а скорее
леность и флегматическое спокойствие малороссиян, с коими и в
обычаях имеют много сходства»33. Данное обстоятельство объяс-
няется тем, что в отличие от социологических категорий, подтал-
кивающих современного исследователя к подобным сравнениям,
путешественникам первой половины XIX в. было свойственно ско-
рее «эстетическое» восприятие данного пространства как некоего
Бессарабия в символической географии Российской империи 8 1
живописного ландшафта, элементами которого являлись сами по-
селенцы. Кроме того, как будет показано ниже, российский дис-
курс о Бессарабии прежде всего структурировал отношения пред-
ставителей имперской и местной элит, и потому характеристика
низших классов населения выполняла подчиненную роль, иллю-
стрируя последствия произвола бояр, господарей и турок34.
Наряду с границей, образом степи и зарисовками местного
населения описания городов были важным измерением россий-
ского дискурса о Бессарабии, определявшим ее в качестве азиат-
ской окраины. Когда к концу второго дня пути Михайловский,
сопровождавший Александра I, увидел областную столицу — Ки-
шинев, последний ему показался не городом, а «соединением не-
скольких деревень вместе, выстроенных без плана и без всякой
правильности»35. Многие путешественники находили Кишинев
того периода подобным азиатским городам, которые издали пред-
ставляли живописную картину, однако при ближайшем рассмот-
рении поражали своей неустроенностью и нечистотой. В этом они
повторяли описания Ясс и Бухареста, которые, в свою очередь,
напоминают впечатления западных авторов от Москвы. В своих
воспоминаниях А.Я. Стороженко представлял Кишинев издали
«обширным, красивым городом», «дремлющим среди тенистых
садов во вкусе азиатском»36. Более взыскательный наблюдатель
Ф.Ф. Вигель утверждал, что не видывал деревни «обширнее, бес-
конечнее, безобразнее и беспорядочнее. Издали [Кишинев] похож
еще на что-нибудь, но, въехав в него, я ахнул»37. Разыскивая дом
полицмейстера, в котором он, за неимением кровати, провел пер-
вую ночь на соломе, Вигель признавался, что «принужден был бес-
престанно зажимать нос, а часто закрывать и глаза». Впоследствии
Вигель перебрался в дом откупщика Варфоломея, снятый под квар-
тиру бессарабского наместника М.С. Воронцова, где нашел «мебе-
ли всех времен и фасонов в азиатском и европейском вкусе», од-
нако вскоре там обвалился потолок38.
Ключевым моментом посещения Александром I Бессарабии
была его встреча с представителями местной знати. Российские
описания уделяли именно этой части населения наибольшее вни-
мание, что неудивительно, учитывая социальное происхождение
самих авторов. Несколько преувеличивая, можно было бы утверж-
дать, что российский дискурс о Бессарабии определялся восприя-
тием местной элиты представителями имперской элиты. Фигура
молдавского боярина была для российских авторов любопытным
82
Глава 2
символом общественного состояния Бессарабии в начале XIX в.,
специфика которого определялась началом процессов вестерниза-
ции на фоне «азиатского» культурного ландшафта. В этом отноше-
нии Бессарабия была частью более обширного региона Нижнего
Подунавья и Южной России, привлекательность которого заклю-
чалась в том, что «здесь еще можно было застать следы уходящего
исторического образа жизни и в то же время понять, каким обра-
зом варварство сменяется цивилизацией и как надежда на будущее
рождается из ужасного прошлого»39. «Что может быть любопытнее
для наблюдательного ока, как рождающееся общество, в котором
видны остатки Восточных обычаев и начало Европейской образо-
ванности?» — восклицал Вигель, описывая быт бессарабских
бояр40. Частая ссылка на исторический переход, осуществляемый
местным обществом, служила одним из способов утверждения за
Российской империей «цивилизаторской миссии», тема которой
была центральной в российском дискурсе о Бессарабии.
По случаю визита российского императора в Кишинев съеха-
лись не только бессарабские дворяне, но и некоторые бояре из
княжеств. Благодаря усилиям жены бессарабского наместника
А.Н. Бахметьева кишиневские дамы «уже знали, что такое бал, чув-
ствовали уже необходимость во французском магазине мод, умели
уже разрядиться по венским и парижским образцам, умели уже ри-
соваться на кадрилях и мазурках»41. Этого, однако, нельзя было ска-
зать о приезжих боярах из княжеств, где кратковременное копиро-
вание западных мод во время российской оккупации 1806— 1812 гг.
сменилось возвращением к восточным нарядам после заключения
Бухарестского мира и восстановления османского господства42.
В результате посетителям представилось довольно пестрое собра-
ние, демонстрировавшее «всю роскошь Европы и Востока»43.
Император имел бы возможность наблюдать дам, окутанных турец-
кими шалями, а также высокие шапки и папуши (туфли с заострен-
ными и загнутыми вверх носами) бояр, если бы мадам Бахметьева
не заставила их снять эти восточные одеяния перед самым входом
императора в бальную залу. Бал открылся французской кадрилью,
освоенной кишиневскими дамами благодаря усилиям наместницы.
Однако впечатление европейскости местного общества, о поддер-
жании которого она всячески заботилась, оказалось нарушенным,
когда государь выразил желание видеть национальный танец: бо-
яре и куконы встали в круг и исполнили танец, который разные
свидетели идентифицировали как «митика» или «жок». Михайлов-
Вессарабия в символической географии Российской империи...
ский сравнил этот танец с «пляской диких, живущих на островах
океана». Александр, по-видимому, разделял впечатление своего
адъютанта, спросив его вполголоса на французском: «Как эти дамы
и господа могут получать удовольствие от подобного?»44
Во время своего визита в Кишинев Александр I встретился и с
митрополитом Бессарабским и Хотинским Гавриилом, «с которым
говорил так дружески и непринужденно, как будто бы давно был с
ним знаком»45. К этому времени у российских чиновников в Пе-
тербурге не могло быть уже сомнений в том, что большая часть
населения является единоверцами русских. Однако общее вероис-
поведание не столько обозначало предел дискурса инаковости бес-
сарабского населения, сколько открывало дополнительную воз-
можность для сравнений, утверждавших различие между местными
представителями привилегированного класса и вестернизиро-
ванной имперской элиты. Православие молдавских бояр служило
предлогом для сопоставлений их настоящего образа жизни с бытом
высшего служилого класса допетровской Руси. Как отмечал
Вигель,
сходство между образом жизни богатейших Молдаван и наших
предков, к стыду нашему, разительное; и потому Кишинев еще бо-
лее заслуживает внимания русских. Названия бояр, длинная их
одежда, длинные бороды, высокие шапки, богатые меха, которыми
они покрываются, их невежество, грубость, все напоминает древних
наших царедворцев. В домашнем быту сходство сие еще заметнее:
недостаток в самонужнейших предметах для удобства и приятности
жизни, низкие комнаты, коих убранство состоит в широких лавках
покрытых коврами; столы, отягченные множеством невкусных
блюд, многочисленная оборванная и засаленная услуга, между ста-
риками ревность, удаление женщин от всякого участия в общежи-
тии, великолепные одежды сих последних, алмазы, жемчуги, и вме-
сте с тем неопрятность, все как было у нас в старину. Если быть в
судебном месте, то легко счесть себя в приказной избе; а деловые
бумаги на Молдавском языке с крючками и под титлами писанные,
похожи ни дать ни взять на древние столбцы Московского архива.
Одним словом все мысленно переносит нас в семнадцатое столетие
и дает более чувствовать всю цену просвещения»46.
Вызывая порицания у российских авторов, культурные практи-
ки высших классов местного общества служили одним из про-
Глава 2
странств утверждения цивилизационного превосходства россий-
ской имперской элиты. Российские наблюдатели, однако, далеко
не всегда отличались способностью Вигеля проводить параллели
между тем или иным свидетельством местной «азиатскости» и рос-
сийскими реалиями, хотя бы и прошлых веков. Продолжая тему
Вигеля о быте бессарабской знати, Я. Сабуров писал в «Телеско-
пе» о том, как «стыдно, отвратительно и вместе с тем жалко смот-
реть на домы молдавских помещиков, набитые толпою цыган обо-
его пола, употребляемых для домашних услуг». Ставшие, благодаря
Пушкину, важной составляющей романтического образа Бессара-
бии, цыгане изначально были одним из доказательств нецивили-
зованности местного населения, включая и высшие классы, в
личной зависимости от которых они находились: «Оборванные, об-
щипанные, грязные, полунагие, полудикие — они работают как
скоты, без всякой платы, без всякой надежды на будущее»47.
Помимо бала в доме бессарабского наместника пребывание,
Александра I в Кишиневе ознаменовалось также и встречей импе-
ратора с представителями бессарабского дворянства. Этот прием
являлся собственно политической составляющей визита императо-
ра в Кишинев, в ходе которого, как уже было упомянуто, импера-
тор подписал новый устав Бессарабской области, сохранявший и
расширявший введенное здесь ранее автономное управление. По-
скольку последнее предоставляло местному дворянству права, ко-
торыми не обладали представители великороссийского дворянства,
российские авторы не упускали возможности прокомментировать
морально-политические качества местной элиты. Как и во многом
другом, описания бессарабских дворян находят свои параллели в
характеристике молдавских и валашских бояр у российских и за-
падных авторов. Наименее эмоциональным можно считать сужде-
ние И.П. Липранди, который заключал, что «бояре всех разрядов
совершенно отличаются от знати всех прочих стран Европы»48.
Характеризуя членов бессарабского Верховного совета, избранных
представителями местного дворянства, Вигель говорит о невозмож-
ности ожидать «чувств благородных, знания законов и усердного
исполнения обязанностей от людей, стоявших недавно на послед-
ней степени... рабской иерархии», в которой они были «слугами у
Молдаван (то есть бояр молдавского княжества. — А.К., В. Т.), под-
данных Греков, которые в свою очередь были рабами Турок»49.
В дополнение характеристики моральных качеств бессарабского
дворянства Вигель приводит пример бессарабского маршала Янко
Бессарабия в символической географии Российской империи... 8 5
Стурдза, которого представляет как исключение из общего прави-
ла: «Его почти нельзя считать молдаваном, ибо он никогда не за-
водил тяжб, не входил ни в какие подряды, исправно заплатил на-
следственные долги, а сам их никогда не делал, ни перед кем не
ползал, ни против кого не интриговал, и образ жизни его и образ
мыслей совсем Европейские; непонятно, как он был выбран!»50
Моральное состояние высшего класса Бессарабии полностью
соответствовало, по мнению российских авторов, существовавшим
» крае «практикам управления». Автор первого статистического
описания Бессарабии Петр Куницкий отмечал, что «права и зако-
ны Молдавии, как и политическое состояние ея, зыбки и не твер-
ды» и состоят преимущественно из отдельных грамот (хрисовов),
изданных господарями по тем или иным случаям. По свидетельству
автора, византийские судебники применялись в княжестве лишь в
тех случаях, когда их положения соответствовали воле господарей
или сильнейших бояр. Предвосхищая рассуждения Вигеля о «раб-
ской иерархии», Куницкий представлял политическую систему
княжества как иерархию произвола, где «воля султанов была зако-
ном для молдавских князей, воля князей была законом для Дива-
на... затем и воля Ливанских бояр была обыкновенно законом для
земских исправников и судий». Последние же, под видом выпол-
нения приказов вышестоящих, вершили произвол «так, что нако-
нец право сильного сделалось обычаем сей земли». Освободившись
от этих притеснений присоединением к России, бессарабские обы-
ватели, по мнению Куницкого, «не только не пожалеют о прави-
тельстве, под каковым они доселе были, но еще с великой радостью
примут те права и законы, какие им даны будут»51.
Пожалуй, главной претензией российских наблюдателей к
местным «практикам управления» была неспособность должност-
ных лиц отделять публичные дела от частных. Существовавшее до
1818 г. общее собрание департаментов областного правительства
было подобно дивану Молдавского княжества в том, что рассмат-
ривало лишь наиболее важные дела. «На все же прочие тракта-
ции, — писал Вигель, — зовут первостатейные бояры к себе в гос-
ти, как на вечеринку, слушают дела, спорят о них и подписывают
приговоры, кушая дулчецы (варенье с холодной водой. — А.К., В. Т.)
посреди густого табачного дыма»52. Архивов при этом не велось, что
\\ совокупности с частой сменой судей создавало идеальные усло-
вия для бесконечных тяжб и судебного произвола. Наконец, гла-
вы администрации в уездах (цинутах) — исправники, назначавшие-
Глава 2
ся из бояр, — не упускали ни одной возможности для личного обо-
гащения. Не обращая на предписания наместников и указы пра-
вительства никакого внимания, бессарабские исправники брали
пример со своих коллег из Молдавского княжества, где, по свиде-
тельству Вигеля, «почитается дураком тот исправник, который в год
не получит 100 тысяч левов» (20 тысяч рублей)53.
Описания природы, населения, состояния городов и характе-
ристики местной знати не оставались абсолютно неизменными на
протяжении первой половины XIX в. Так, например, Анатолий
Демидов, посетивший Бессарабию в 1837 г. в ходе своего научно-
го путешествия из Парижа в Южную Россию, уже не повторял
жалоб Вигеля относительно неустроенности кишиневской жизни.
После головокружительного галопа по бессарабским степям, где,
как и Михайловский, он не увидел «ни деревца, ни человека, ни
малейшего признака жилья», Демидов мог насладиться приятным
контрастом между степной дорогой и комфортом губернаторско-
го дома в Кишиневе, где его встретили «предупредительность, веж-
ливость и перспектива хорошего ужина», а диваны казались «мяг-
чайшим пухом в сравнении с жесткими кроватями скулянского
карантина». Отмечая большое количество бедных хижин и огром-
ную протяженность города, в котором чуть ли не каждый дом был
окружен садом, Демидов также обратил внимание на элегантность
новой частной застройки и изысканность стиля публичных зданий.
Расположение города на нескольких холмах позволило даже Деми-
дову уподобить Кишинев Риму, введя в обиход сравнение, которое
будет использоваться и впредь54.
Гиперболическое сравнение Кишинева с Римом было не един-
ственным случаем соотнесения Бессарабии со знаменитыми живо-
писными местами, служившими объектами все более популярно-
го в XIX в. туризма. Последние противостояли описаниям унылой
бессарабской степи и создавали образ провинции как земли кон-
трастов, что вполне соответствовало «экзотизации» как одной из
стратегий символического освоения Бессарабии. Вельтман нашел
часть Буджака, примыкающую к Пруту, «гористее и населеннее»,
в то время как сам берег был «покрыт садами и представляет собой
в миниатюре Италию, без ея истории и памятников прошедшего
величия»55. То же впечатление могли произвести в апреле 1818 г.
покрытые весенней зеленью живописные холмы, находившиеся к
югу от Кишинева. Увидев их, Александр I, по легенде, назвал Бес-
сарабию «золотым краем»56. В действительности именно реки, обо-
Бессарабия в символической географии Российской империи 8 7
значавшие пределы Бессарабии, были объектами наиболее захва-
тывающих сравнений. Шабельский называет Бессарабию, омы-
ваемую с трех сторон водами Днестра, Прута и Дуная, а также Чер-
ным морем, «совершенным полуостровом». Данная метафора,
безусловно, придавала новоприобретенной области экзотические
коннотации, одновременно определяя ее в категориях «естествен-
ных границ»57. Переправляясь через Днестр в 1829 г., Михайлов-
ский отмечал, что «крутые и излучистые берега... дают ему некото-
рое сходство с Рейном только с тою разницею, что на Рейне нет ни
аршина земли невозделанной, между тем как рука человеческая
почти никогда еще не прикасалась до земель, вдоль Днестра лежа-
щих»58. Наконец, в начале Крымской войны Рейн вновь возника-
ет в описании данной территории, на сей раз уже в качестве про-
тивоположности Дунаю. В то время как первый «украшен видами
только для привлечения праздных путешественников», последний,
будучи «главной природной дорогой, соединяющей образованную
Европу с цветущим Востоком», описывается как река, которой «са-
мой природой предназначено быть ареной великих событий»59.
С течением времени контрасты появляются и в описаниях об-
ластной столицы, которая в результате градостроительной полити-
ки теряет однозначно деревенский вид, не переставая, однако, слу-
жить одним из пространств развертывания фундаментальных
оппозиций российского дискурса. Присутствующее у Демидова
противопоставление между современным стилем новой частной и
правительственной застройки, с одной стороны, и бедными хи-
жинами, с другой, стало одним из общих мест в описаниях Ки-
шинева у российских авторов. Если у Михайловского и Вигеля
Кишинев был самой противоположностью европейского города, с
течением времени оппозиция между «европейскостью» и «азиат-
скостью» становится конститутивной оппозицией, структуриру-
ющей само городское пространство. Данное противопоставление
становится основополагающим в статье попечителя одесского
учебного округа Д.М. Княжевича, по свидетельству которого к
1845 г. Кишинев фактически состоял из двух частей. По его мне-
нию, «резко отличаясь между собой, каждая носит на себе особую
физиономию, особый отпечаток, который поражает при первом
взгляде»:
В Старом Городе, или Нижней Части, все здания построены на
азиатский манер или в азиатском вкусе, все более или менее обвет-
88
Глава 2
шалые, полуразвалившиеся; дворы и улицы тесны; неопрятность
напоминает Турцию; от нечистот и многолюдства воздух тяжел и
неприятен. Напротив, Верхняя Часть, или Магала, стройностью
расположения, прямотою и шириною улиц, щеголеватостью зданий
и повсеместной чистотой может поспорить с лучшим, благоустрой-
нейшим городом империи60.
Перед нами пример одной из базовых стратегий репрезентации
колониального режима власти. Помимо классического принципа
«разделяй и властвуй», наиболее важным разделением, привноси-
мым колониальным дискурсом, является противопоставление ко-
лонизаторов и колонизованных, проявляющееся в языке, одежде,
манере держать себя, формах общения и архитектуре. Значимость
последней для установления отношений колониального типа
нельзя переоценить, поскольку именно архитектура обеспечивает
физическую сегрегацию колонизаторских элит и колониальных
подданных61. Если Михайловский и Вигель еще застали Кишинев
«большой деревней», двумя десятилетиями позднее продуктом
имперского режима стало разделение городского пространства на
две части. Уже в 1818 г. Александр I имел возможность осматривать
местные «тюрьмы и больницы», а вслед за принятием плана город-
ского развития в середине 1830-х гг. в Кишиневе были построены
лютеранская и католическая церкви, клуб, школа для детей канце-
лярских служащих, пожарная служба с каланчой, полицейское
управление и православный собор. Однако современный полити-
ческий и административный центр не столько заменил собой ста-
рое торговое поселение, сколько развивался параллельно с ним.
В действительности так называемый «верхний город», с публичны-
ми зданиями и домами знати, построенными по европейскому об-
разцу, в определенном отношении даже способствовал растущей
перенаселенности «нижнего города», где проживали мелкие тор-
говцы, портные, сапожники и владельцы харчевен.
В своем описании Княжевич недвусмысленно определил при-
чину изменения облика областного центра. Кишинев находился
далеко от моря, а протекавшая через него река Бык была несудо-
ходной. Поэтому причиной столь быстрого роста города было не
географическое положение, а действия правительства: «Правитель-
ство, вот могучая волшебница (так!), которая своей попечительно-
стью, этим всесильным жезлом, могла совершить такое чудо»62.
В описании Княжевича колониальный режим власти, воплощен-
Бессарабия в символической географии Российской империи...
ный в градостроительстве, получил свое дискурсивное выражение.
Литературный текст акцентировал реально существовавшие разли-
чия между старым и новым городом, которые посетителям Киши-
нева в первой половине XIX в. все еще могли показаться не столь
очевидными, и тем самым способствовал утверждению культурной
дистанции между колонизаторами и колонизуемыми.
Однако было бы ошибкой преувеличивать четкость этого коло-
ниального разделения. Столичные наблюдатели, побывавшие в
Кишиневе в период Крымской войны, отмечали наличие средне-
го класса чиновников — «полумолдаван, полурусских». В город-
ском саду слышна была французская, польская, молдавская речь,
и «едва ли не менее всего говорят по-русски». Русский язык не
только не утвердился в качестве исключительного языка гос-
подствующего класса, но и сам по себе демонстрировал пестроту
и гибридность, свидетельствующую об отсутствии четких границ
между «колонизаторами» и «колонизуемыми». По признанию кор-
респондента «Москвитянина», «здесь немногие знают, что такое
чистый русский язык»63. Размытость языковых норм обозначала
предел разделительных оппозиций, характеризующих колониаль-
ный режим власти.
Последнее подтверждается противоречивостью отношений
между российской администрацией и местной элитой. С одной
стороны, как уже было продемонстрировано, российские авторы
описывали молдавских бояр с позиций культурного превосходства.
С другой — степень признания последними данного превосходства
остается неопределенной. Оставаясь лояльной имперскому центру
в узкополитическом смысле, местная знать, по крайней мере по-
началу, не демонстрировала признаков быстрой русификации.
По свидетельству Вигеля, «никто из бессарабских бояр не знал по-
русски и не полюбопытствовал взглянуть на Москву или Петер-
бург; из их слов можно было заметить, что наш север почитают они
дикою страной»64. Подобное обстоятельство было, по мнению ав-
тора, следствием усилий самих русских «совершенно поворотить их
на запад». Местная элита в определенном смысле воспринимала
русских как наставников, но только лишь как наставников в освое-
нии западных языков и манер. Целью реальных и символических
путешествий, которые бессарабские дворяне пытались осуществить
в начале XIX в., были не российские столицы, но Вена, «которая
гораздо ближе и где действительно и теплее и веселее»65. Другими
словами, бессарабские бояре признавали культурное превосходство
Глава 2
представителей имперской элиты как носителей универсальной
общеевропейской аристократической культуры, но не превосход-
ство русской культуры в целом, что не позволяет говорить о рус-
ских как о нации колонизаторов в бессарабском контексте.
Наконец, в имперском дискурсе «цивилизаторской миссии»
заключался его собственный предел, проявлявшийся в отдельных
деталях, ставивших под сомнение успешность самой этой миссии
в отношении Бессарабии. Вновь посетив Бессарабию по проше-
ствии одиннадцати лет со времени своей первой поездки по ней,
Михайловский увидел все те же «бедные селения, имевшие вид
усталый и пустынный» и все те же степи, где не наблюдалось при-
знаков культивации. Наблюдая полет хищных птиц «над сими
неизмеримыми пустынями», автор с грустью отмечал отсутствие
каких-либо усовершенствований: «Может быть, улучшения произ-
ведены в гражданском управлении, но по наружности все осталось
в прежнем хаосе, как будто бы страна сия теперь только вышла из
рук природы»66. То же впечатление вынес из своей поездки по Бес-
сарабии в 1829 г. А.Я. Стороженко, впервые побывавший здесь в
качестве участника Русско-турецкой войны 1806—1812 гг.: «Не
видно, чтобы благосостояние продвигалось вперед; напротив того,
когда в 1806 г. мы заняли Бессарабию, она была в гораздо цвету-
щем состоянии». Посетив немецкую колонию на юге области, ав-
тор заключал, что «в степях сих действительно одни пастухи мог-
ли бы быть довольны своим состоянием», указывая в качестве
доказательства на тот факт, что татары, выселенные в 1807 г., до сих
пор жалеют о Буджаке. Посетив Измаил, в осаде которого он при-
нимал участие, Стороженко обнаружил, что богатых фруктовых
садов, некогда украшавших город, не стало, а новых за прошедшие
22 года насажено не было. «Надобно, — писал он, — отдать спра-
ведливость Туркам в садоводстве и в устройстве богатых фонтанов,
а нашим — в истреблении сих вековечных заведений»67. Замечания
Стороженко напоминают свидетельства российского академика
Петера Симона Палласа, который, посетив Крым спустя 10 лет
после его присоединения к России, отмечал общее похолодание
климата, произошедшее за этот период. При этом Паллас приво-
дил версию местных татар, объяснявших данное обстоятельство
активной вырубкой лесов, защищавших южное побережье полуос-
трова от холодных северных ветров. Разумеется, свидетельства
Палласа ставили под сомнение имперский миф Екатерининской
Бессарабия в символической географии Российской империи... 9 1
эпохи, представлявший Крым райским садом империи, процвета-
ние которого было обеспечено установлением российской власти68.
Несогласованность вышеприведенных высказываний с общей
направленностью имперского дискурса представляет собой, одна-
ко, лишь поверхностное явление, которое не должно скрывать бо-
лее фундаментального противоречия — формальной конститутив-
ной характеристики цивилизаторского дискурса как такового.
Бессарабский случай как нельзя лучше демонстрирует фундамен-
тальную антиномию власти, основанной на мандате просвещения,
в которой целерациональное действие приходит в противоречие с
ценностнорациональным действием, или, попросту говоря, сред-
ство (просвещенная власть) вытесняет изначальную цель (про-
свещение посредством просвещенной власти) и становится само-
целью. Действительно, «цивилизаторская» власть предполагает
принципиально незавершенную «цивилизаторскую миссию». Не-
удача в достижении поставленной цели (просветить местное насе-
ление) столь же спасительна для этого типа власти, сколь фатален
ее успех (просвещенное местное население, делающее излишней
«власть просвещения», изначально монополизированную импер-
ским центром), напоминая кантовский тезис о просвещенном веке
как пределе века Просвещения.
Было бы неверно утверждать, что российские авторы описыва-
ли Бессарабию как страну без истории, как территорию, лишенную
какого бы то ни было прошлого и определяемую лишь настоящим
(российским господством) и будущим, то есть тем процветанием,
которое это господство должно было неминуемо принести. Одна-
ко бросается в глаза отсутствие ссылок на события и периоды, ко-
торые впоследствии станут ключевыми для румынского националь-
ного нарратива. В описаниях российских авторов практически
полностью отсутствуют упоминания молдавских господарей «геро-
ического» периода борьбы с османским завоеванием. С другой сто-
роны, можно встретить немало упоминаний более отдаленных
эпох. Подобно Тавриде и Новороссии, Бессарабия рассматривалась
сквозь призму античного прошлого как пространство контакта
между греко-римской цивилизацией и варварским миром. Фигура
Овидия как представителя античной цивилизации, не по своей
воли оказавшегося у пределов классической ойкумены — «в Мол-
давии, в глуши степей», послужила объектом иронической само-
идентификации для Пушкина, находившегося в начале 1820-х гг.
92
Глава 2
в ссылке в Кишиневе. Еще ранее П.П. Свиньин в своих «Воспоми-
наниях о степях бессарабских» превращает Овидия в культурного
посредника между двумя мирами, ссылаясь на свидетельства о том,
что поэт изучил язык проживавших здесь племен гетов и даже со-
чинял на нем стихи. Стремясь установить непосредственную связь
между классическим культурным ареалом и древними славянами,
Свиньин даже предположил, что Овидий с равным успехом мог
освоить славянский язык обитавших здесь же сарматов69.
Определяя данный регион как окраину греко-римского мира,
авторы всецело подчеркивали его беззащитность перед лицом эпо-
хальных перемещений народов, положивших конец античной
эпохе. По словам А.Ф. Вельтмана, автора «Начертаний древней ис-
тории Бессарабии», «почти в продолжение 2500 лет она (Бессара-
бия) была между владычествующими народами неуспокоенною
обителью, не знавшею, где живут ее постоянные обладатели»70.
В некотором смысле история Бессарабии представлялась россий-
ским авторам как Великое переселение народов, затянувшееся на
два тысячелетия, из-за чего здесь, в отличие от других частей Ев-
ропы, так и не было положено начало новой культуре. В не лишен-
ном ироничности описании Вельтмана российское завоевание
представлялось истинным событием на фоне этого исторического
небытия: «1812-й год решил жребий Бессарабии: двуглавый орел
расширил крыло далее на юг, и она под надежным кровом, пока не
достигнут бури, нарушающие благоденствие народов»71. Описания
Бессарабии как окраины греко-римской ойкумены способствовали
ее фиксации в качестве периферии Российской империи, в то вре-
мя как резкий переход от древности к современности служил уста-
новлению параллели между Российской империей и Римом. И в
древности, и в настоящем Бессарабия представлялась не субъектом
исторического развития, а территорией, чья судьба вершилась
«сильными мира сего». Вот почему, несмотря на наличие отсылок
к прошлому как одного из измерений российского дискурса, по-
следний никак нельзя назвать историческим.
Положение Бессарабии на ментальной шкале цивилизованно-
сти определялось не только упоминанием «курносых сарматов»,
«безобразных гуннов», а также аваров, куманов и печенегов, про-
ходивших через эту территорию. В ряде случаев само прошлое этого
региона описывалось посредством параллели с аборигенами, от-
крытыми европейскими путешественниками в колониальную эпо-
ху. Следуя распространенной практике цитирования западных ав-
Бессарабия в символической географии Российской империи
торов, журнал «Московский телеграф» в своем освещении театра
очередной войны между Россией и Османской империей приводил
следующие слова французского географа датского происхождения
Конрада Малшбрена (Malte-Brun): «Дикие племена с берегов Огайо
избрали обширную долину для места битв, вырубили леса и воспре-
тили всякую обработку земли, так, что только кровь должна была
утучнять сию долину смерти». Подобно североамериканским пре-
риям, утверждало издание, «страны, орошаемые Дунаем... при впа-
дении его в Черное море, с незапамятных времен испытывали жре-
бий кентуккийской долины битв; цветущие поля и лесные холмы
Молдавии, Валахии и Болгарии в самых отдаленных веках были
большой дорогой и местом кровавой борьбы для народов, двигав-
шихся из степей Азии в Европу». С началом новой Русско-турец-
кой войны «черный орел России, уже более полувека грозивший
бесчувственным повелителям богатых придунайских стран», возве-
щал изменения, подобные тем, что последовали за приходом евро-
пейцев на берега Огайо, когда «новые поколения прогнали лютых
воителей Огайо и там, где была долина битв, тысячи прекрасных
селений составляют ныне область Кентукки»72.
Сопоставление Нижнего Подунавья в древности с Северной
Америкой (пост)колониальной эпохи основывалось на том, что, по
мнению некоторых российских авторов, местное население состо-
яло из потомков римских ветеранов, осевших здесь после изгнания
даков, а также сосланных из Италии на поселение преступников73.
Другими словами, молдаване были продуктом античной колониза-
ции, и потому возобновление политики колонизации с учетом се-
вероамериканского опыта было способом восстановления перво-
начального процветания, утраченного в результате варварских
набегов. Высказывая необходимость составления полного топогра-
фического, статистического и исторического описания Бессарабии,
П. Шабельский обращался в 1815 г. на страницах «Сына Отечества»
к П.П. Свиньину, который в том же году был направлен россий-
ским Министерством иностранных дел в Бессарабию в целью сбора
информации. По мнению Шабельского, Свиньин был лучше дру-
гих подготовлен к выполнению этой задачи благодаря тому, что на
протяжении нескольких лет был российским консулом в Северной
Америке, «где он видел ежегодно возрастающее народонаселение
от переселенцев различных наций, способ водворения их, успехи
хлебопашества, народной промышленности, полезные человеко-
любивые заведения»74.
Глава 2
Если Бессарабия описывалась как земля, на протяжении веков
страдавшая от варварских вторжений, то Российская империя упо-
доблялась Древней Греции и Риму. С одной стороны, российские
авторы стремились подчеркнуть свою принадлежность к европей-
ской цивилизации, легитимизируя завоевательную политику в Се-
верном Причерноморье как освобождение земель классического
наследия из-под варварского гнета. С другой стороны, победы рос-
сийского оружия представлялись превосходящими военные подви-
ги древних, что было общей тенденцией эпохи Просвещения, от-
крывшейся, как известно, спором о превосходстве «древних и
новых книг». Земли, на которых сражались римские легионы, в Но-
вое время становились свидетелями военных успехов российских
полководцев. Бессарабия в описании Шабельского превращалась
в место своеобразного translatio imperii, так как здесь «ожидает
описателя ряд российских великих мужей», которые «победили по
обеим сторонам Троянова вала гордых Оттоманов, сокрушителей
римского могущества на востоке». Свидетелем этих «громких под-
вигов» было местное население, представлявшееся Шабельскому в
качестве «благодарных потомков тех же оскорбленных римлян»75.
Откликаясь на призыв Шабельского, дипломат и литератор
Павел Свиньин в своих воспоминаниях о Бессарабии описывает
эту область как «колыбель всех знаменитых российских полковод-
цев. Здесь развились и обрели бессмертие Румянцев, Суворов и
Кутузов. Здесь Потемкин... впервые проявил свои таланты и погиб
навсегда»76. Называя Бессарабию колыбелью российской воинской
славы, Свиньин не забывает об аллюзиях на Античность, которые
столь широко использовались в одической поэзии XVIII в.77 Опи-
сывая Кагульское сражение 1770 г., Свиньин воспроизводит обра-
щение П.А. Румянцева к своим солдатам накануне битвы, в кото-
ром российский полководец призывал их последовать по стопам
легионеров Траяна78. Участник Русско-турецкой войны 1806—
1812 гг. Андрей Энгельгардт в своем описании победы М.И. Куту-
зова под Рущуком ставит достижение российского полководца
выше любой другой победы, одержанной полководцами древности:
«Напрасно завидливая древность роется в славнейших деяниях
своих героев, не имея выставить похожего сравнения с подвигом
Кутузова; с соболезнованием только чувствуешь, что к совершен-
ствам его недостает еще примеров»79.
Несмотря на то что история Русско-турецких войн на Нижнем
Дунае началась с несомненного поражения, понесенного Петром I
Бессарабия в символической географии Российской империи 9 5
в Прутском походе 1711 г., это обстоятельство нисколько не пре-
пятствовало формированию имперского мифа. Вслед за Вольтером,
который под впечатлением событий Прутского похода в своей
«Истории войн Карла XII» положил начало петровскому мифу в
Западной Европе, российские авторы видели в обстоятельствах
этого поражения моральную победу российского монарха и тем
самым важное свидетельство культурного прогресса России. Буду-
чи окруженным превосходящими силами турецких и татарских
войск, Петр принял тяжелые условия мира, лишавшие его завое-
ваний Азовского похода. Не исключая возможности пленения,
Петр приказывал российскому Сенату не принимать во внимание
его просьбы о выкупе в случае, если он попадет плен, и указывал
следовать исключительно интересам государства. В описании Сви-
ньина берега Прута становились памятным местом монаршего при-
мера служения государству, а сама Бессарабия — местом мораль-
ного поединка между Петром I и Карлом XII, находившимся в тот
момент в Бендерской крепости, куда он бежал после Полтавского
поражения. Другим важным обстоятельством, которое подчерки-
вали российские авторы, была история спасения Петром молдав-
ского господаря Дмитрия Кантемира, ставшего союзником россий-
ского императора после подписания тайного договора в Луцке.
Согласно этим свидетельствам, Петр укрыл Кантемира в своей
карете и вывез из окружения после заключения мира с турками,
спася тем самым молдавского господаря от турецкого гнева80.
Встречая на каждом шагу «непросвещение и бедность», Михай-
ловский, подобно Шабельскому и Свиньину, находил Бессарабию
примечательной лишь в качестве «классической земли» военной
истории, где «подвизались Миних, Румянцев, Репнин, Суворов,
Потемкин, Кутузов и другие, осенившие русские знамена вечны-
ми лаврами». «Воспоминание об обильной жатве славы, стяжанной
сими полководцами» было тем более важно для Михайловского,
что, с одной стороны, все они были «государственными людьми»,
чья деятельность, подобно моральному подвигу Петра на берегах
Прута, свидетельствовала о политическом «взрослении» империи,
а с другой, их победы реализовывали завещание Петра там, где са-
мого императора постигла неудача81.
Подводя итог своему четырехдневному пребыванию в Бессара-
бии, Михайловский заключал, что «не видал ничего любопытно-
го», поскольку, если бы имелось нечто достойное внимания, это
непременно представили бы государю82. Тем не менее как воспо-
Глава 2
минания самого Михайловского, так и описания других авторов,
рассматривавшиеся выше, опровергают это утверждение. Бесса-
рабия начала XIX в. фигурирует в российском дискурсе как край
несомненно примечательный ввиду своей пустынности и невозде-
ланное™, «полудикости» населения и «азиатского» облика приви-
легированного класса в сочетании со скрытыми богатствами и
«восхитительными и разнородными красотами природы». Контра-
стность в описании местного ландшафта, обычаев населения и
облика городов составляла суть стратегии «экзотизации» Бессара-
бии в российском дискурсе, благодаря которой область наносилась
на ментальную карту Российской империи в качестве «увеселитель-
ного и плодоносного сада пространной России»83. Несмотря на
пылкость авторского воображения, ярко засвидетельствованную
данной метафорой, она характерна тем, что задает некий смысло-
вой горизонт дискурса «цивилизаторской миссии» империи, кото-
рый будет выполнять функцию легитимизации российской власти
в Бессарабии вплоть до самого конца старого режима.
Описания визита императора в Кишинев демонстрируют тес-
ную взаимосвязь между определенным литературным жанром и
режимом власти. С одной стороны, описания путешествий являют-
ся наиболее характерной литературной формой имперского дис-
курса. Исследования ориентализма и полуориенталистских дискур-
сов продемонстрировали роль травелогов в конструировании
Востока, Балкан и Восточной Европы как особых регионов, в от-
ношении которых Западная Европа выступает в качестве субъекта
«воображаемого империализма»84. Травелоги играли ключевую
роль и в строго колониальном контексте, где даже научные экс-
педиции, несмотря на всю их видимую нейтральность, делали
«воображаемый империализм» вполне реальным85. Описания путе-
шествий выполняли свою функцию и в рамках национальных
проектов, безусловно способствуя нанесению образа «идеального
отечества» на ментальную, а затем и политическую карту. Однако
их роль в этом процессе выглядит второстепенной в сравнении с
этнографическим и историофафическим дискурсами. Напротив, в
символической геофафии имперского проекта описания путеше-
ствий ифают ключевую роль. Данный жанр как нельзя лучше от-
ражает ситуацию афарно-литературных обществ, в которых импер-
ские элиты, объединенные «высокой письменной культурой»,
контролируют гетерогенное население, чья культура остается уст-
ной и локальной86.
Бессарабия в символической географии Российской империи...
«Имперская составляющая» литературного жанра путешествий
проявляется и в самом механизме производства знаний о пери-
ферийных территориях. Способствуя приращению знаний об им-
перском «фронтире», описания путешествий определяют его как
пространство между пунктом отправления и пунктом прибытия.
Последние, будучи часто «вынесены за скобки», позволяют путе-
шественнику сохранить свою идентичность перед калейдоскопом
постоянно меняющихся образов, производимых его перемещени-
ем в пространстве87. Данное обстоятельство «эстетизирует» отноше-
ние путешественника к любому конкретному контексту и наделя-
ет его привилегированной позицией наблюдателя следующих друг
за другом картин-ландшафтов. Пространственная последователь-
ность, обеспечивающаяся физическим передвижением, выражает-
ся в хронологической последовательности нарратива. Последняя
организована как временная серия событий-встреч путешествен-
ника с различными людьми, все многообразие которых можно све-
сти к двум категориям: те, кто разделяет с путешественником «вы-
сокую» цивилизованную культуру, и те (абсолютное большинство),
кто не принадлежит к ней, находясь на разных ступенях варварства.
С первыми путешественник спонтанно самоидентифицируется, в
то время как вторые становятся не более чем объектами его наблю-
дения, превращаясь в элементы культурного ландшафта.
Данная категоризация, однако, не должна рассматриваться как
тождественная себе. Ее принципиальная нестабильность является
следствием противоречивого положения традиционных региональ-
ных элит в ментальной географии империи, создаваемой травело-
гами. Момент встречи автора, принадлежащего к имперской эли-
те, с представителями местных и региональных элит, обязательно
присутствующий в описаниях путешествий данного типа, являет-
ся одновременно и моментом неопределенности. Именно от него
во многом зависит, будут ли эти элиты восприниматься как равные
или даже достойные подражания (то есть принадлежащие к первой
категории) или же как элементы культурного ландшафта, хотя бы
и доминирующие в нем. В последнем случае посещаемая террито-
рия превращается в объект «цивилизаторской миссии» имперской
элиты, необходимость в которой определяется именно «нецивили-
зованностью» местных элит88. В этом смысле можно говорить о су-
ществовании имперского «фронтира» в символическом его аспек-
те, то есть как пространства борьбы между «высокой культурой»
имперского центра и «варварскими» обычаями периферии89.
Глава 2
1 О недостатке интереса к территории как таковой со стороны импер-
ского центра до XVIII в. см., например: Sunderland W. Imperial Space:
Territorial Thought and Practice in the Eighteenth Century // Russian Empire.
Space People, Power, 1700—1930 / Ed. Burbank J., von Hagen M., Remnev
A Bloomington, IN: Indiana University, 2007. P. 33—35.
2 Bassin M. Expansion and Colonialism on Eastern Frontier: The Views of
Siberia and the Far East in Pre-Petrine Russia // Journal of Historical Geography.
1988. Vol. 14. No. 1. P. 3—21; Idem. Inventing Siberia: Visions of the Russian East
in the Early Nineteenth Century // American Historical Review. 1991. Vol. 96.
No. 3. P. 763-794.
3 О «неосвоенности» Поволжья см.: Миллер A.M. Империя и нация в
воображении русского национализма // Миллер А.И. Империя Романо-
вых и национализм. М.: Новое литературное обозрение, 2006. Р. 147. О ли-
тературном конструировании Кавказа см.: Hokanson К. Literary Imperialism,
Narodnost' and Pushkin's Invention of the Caucasus // The Russian Review.
1994. Vol. 53. No. 3. P. 336—52; Layton S. The Creation of an Imaginative
Caucasian Geography// Slavic Review. 1986. Vol. 45. No. 3. P. 470—485; Eadem.
Eros and Empire in Russian Literature about Georgia // Slavic Review 1992.
Vol. 51. No. 2. P. 195—213; Eadem. Russian Literature and Empire: Conquest of
the Caucasus from Pushkin to Tolstoy. Cambridge: Cambridge University, 1994;
Wolff L. The Invention of Eastern Europe: The Map of Civilization on the Mind
of Enlightenment. Stanford: Stanford University, 1994 (Русское издание:
ВульфЛ. Изобретая Восточную Европу. Карта цивилизации в сознании
эпохи Просвещения. М.: Новое литературное обозрение, 2003); Todorova M.
Imagining the Balkans. New York: Oxford University, 1997; Goldworthy V.
Inventing Ruritania: The Imperialism of the Imagination. New Haven: Yale
University, 1998.
4 О том, что империя всегда предполагает существование некоего иде-
ального горизонта имперской экспансии, см.: Филиппов А.Ф. Наблюдатель
империи (империя как социологическая категория и социальная пробле-
ма) // Вопросы социологии. 1992. № 1. С. 89—120; Он же. Смысл импе-
рии: к социологии политического пространства // Иное. Хрестоматия
нового российского самосознания. Т. 3: Россия как идея / Ред.-сост.
СБ. Чернышев. М.: Аргус, 1995. С. 421—476. В свете сделанных здесь за-
мечаний в отношении Сибири тезис Филиппова необходимо скорректи-
ровать. Будучи принципиально нетождественным пространству, реально
контролируемому имперским центром, идеальный горизонт имперского
завоевания одновременно и шире, и уже последнего, что придает империи
большую пространственную динамичность в сравнении с национальным
государством.
5 ВульфЛ. Изобретая Восточную Европу; Said E. Orientalism. New York:
Penguin, 1978. Стоит отметить, что в XVIII в. термин «Восточная Европа»
был неизвестен. Вместо него использовалось выражение «восток Европы».
Разумеется, такая подмена терминов неизбежно приводит к определенно-
му проецированию реалий XX столетия на век Просвещения, что было
Бессарабия в символической географии Российской империи...
отмечено критиками. См.: Шенк Ф.Б. Ментальные карты: конструирова-
ние географического пространства в Европе // Политическая наука. По-
литический дискурс: история и современные исследования. 2001. № 4. С. 7.
Общим недостатком работ Сайда и Вульфа является их концентрация на
французской и английской литературе и связанная с этим недооценка
немецких авторов. Для последних противопоставление Севера Югу вплоть
до 1830-х гг. преобладало над оппозицией Запад — Восток. См.: Там же.
6 О влиянии символической географии на политику и международные
отношения см.: Нойман Ивер. Использование «Другого». М.: Новое изда-
тельство, 2003. Обзор исследований символической географии представ-
лен в статье Ф.Б. Шенка «Ментальные карты» (С. 4—17).
7 Malia M. Russia Under Western Eyes: From Bronze Horseman to Lenin's
Mausoleum. Harvard, MA Harvard University, 1999. P. 89—92, 127—139.
8 О концепции «дворцового общества» см.: Elias N. The Court Society.
London: Pantheon Books, 1983. Об изменениях в характере монархическо-
го правления в начале XIX в. см.: Wortman R. Scenarios of Power. Myth and
Ceremony in Russian Monarchy from Peter the Great to the Abdication of
Nicholas II. Princeton, N.J.: Princeton University, 2006. P. 92, 146—148;
Bradley D.E. Frederick William IV and the Prussian Monarchy 1840—1861.
Oxford: Clarendon, 1995.
9 О путешествии Екатерины II по Волге см.: Alexander J. Т. Catherine the
Great: Life and Legend. New York, 1989. P. 107—12; О политическом значе-
нии путешествия Екатерины II в Крым см.: Madariaga I. de. Russia in the
Age of Catherine the Great. New Haven: Yale University, 1981. P. 170—173;
Wortman R. Scenarios of Power. P. 69—72; Dickinson S. Russia's First Orient:
Characterizing Crimea in 1787 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian
History. 2002. Vol. 3. No. 1. P. 3—25. Об инспекционных поездках екате-
рининских наместников см.: Jones R.E. Provincial Development in the
Eighteenth-Century Russia Catherine the Great and Jacob Sievers. New York:
Rutgers University, 1985.
10 См.: Yaney G.L. The Systematization of Russian Government: Social
Evolution in the Domestic Administration of Imperial Russia, 1711 — 1905.
Urbana: University of Illinois, 1973. P. 196-198.
11 Шабельский П. Краткое обозрение Бессарабии // Сын Отечества.
1815. №. 14. С. 35-36.
12 Михайловский-Данилевский А.И. Записки. 1829 г. // Русская старина.
1893. № 8. С. 182; Вельтман А.Ф. Воспоминания о Бессарабии // Совре-
менник. 1837. № 3. С. 229.
^Шабельский П. Краткое обозрение Бессарабии. С. 35—36.
14 Шабельский П. Краткое обозрение Бессарабии // Сын Отечества.
1815. № 16. С. 125-126.
15 Вельтман А. Ф. Воспоминания о Бессарабии. С. 246.
16 Там же. С. 227.
17 [Struve Johann Christian] Travels in the Crimea A History of the Embassy
from the Petersburg to Constantinople in 1793. London: G. and J. Robinson,
1802. P. 264.
100
Глава 2
,8НАРМ. Ф. 1.Д. 2858. Л. 6.
19 Raicevich LS. Osservazioni storiche, naturali e politiche intorno la Valachia
e Moldavia Napoli: Gaetano Raimondi, 1788. P. 4.
20 Kappa Ж.Л. История Молдавии и Валахии с рассуждением о насто-
ящем состоянии обеих княжеств. СПб.: Императорская типография, 1791.
С. 1. О коннотациях варварства и цивилизации, которые сопутствовали
известным и неизвестным землям, см.: Вульф Л. Изобретая Восточную
Европу. С. 265.
21 Travels in the Crimea P. 75—76.
22 Михайловский-Данилевский А.И. Из воспоминаний Михайловского-
Данилевского. Путешествие с императором Александром I по Южной
России // Русская старина. 1877. № 7. С. 76. В записках, упоминающих его
второе посещение Бессарабии в 1829 г., Михайловский прямо назовет
Днестр границей «между просвещенным миром и полудикими странами,
лежащими на правом берегу оного» (Михайловский-Данилевский А. И. За-
писки. 1829 г. С. 183).
23 О «стратегии исчезновения» см.: Virilio P. Negative Horizon. An Essay
on Dromology. Translated by Michael Degener. London and New York: Con-
tinuum, 2005. P. 80.
24 Михайловский-Данилевский А.И. Из воспоминаний. С. 76.
25 О роли ботаники в модели научного путешествия см.: Pratt M.L.
Imperial Eyes. Travel Writing and Transculturation. London: Routledge, 1992.
P. 15-38.
26 Михайловский-Данилевский A.M. Записки. 1829 г. С. 183.
27 Торнау Ф.Ф. Воспоминания о кампании 1829 г. в Европейской Тур-
ции. М., 1867. С. 16; Из Дневника П.Б. Воспоминания офицера о военных
действиях на Дунае в 1854 и 1855 г. СПб., 1887. С. 570.
28 Михайловский-Данилевский А.И. Из воспоминаний. С. 76.
29 Михайловский-Данилевский А.И. Записки. 1829 г. С. 183.
30 Как российские, так и западные авторы сравнивали молдавских кре-
стьян с троглодитами. См.: Mac Michael W. Journey from Moscow to Constan-
tinople in the Years 1817, 1818. London: John Murray, 1819. P. 105—106; Фон-
тон Ф. Воспоминания. Лейпциг, 1862. T. 2. С. 187. О сходных описаниях
крестьян Валахии см.: Wilkinson W. Tableau historique, géographique et
politique de la Moldavie et de la Valachie. Paris: Boucher, 1821. P. 140; Throuve-
nel E. La Hongrie et la Valachie. Paris: Arthur Bertrand, 1840. P. 171 — 172.
31 Липранди И.П. Краткое обозрение княжеств Молдавии и Валахии в
политическом отношении. М.: Издательство университетской типографии,
1861. С. 151.
32 КняжевичДМ. Город Кишинев // ЖМВД. Январь 1845. С. 240; Ме-
дико-топографическое описание Бессарабской области // ЖМВД. Ноябрь
1839. С. 188.
33 Вигель Ф.Ф. Воспоминания. М.: Университетская типография, 1865.
Ч. 6. С. 118. То же самое наблюдение делает и Петр Куницкий. См.: Ку-
ницкий П. Краткое статистическое описание Заднестровской области.
СПб.: Глазунов, 1813. С. 16-17.
l Бессарабия в символической географии Российской империи 101
34 Куницкий П. Краткое статистическое описание... С. 19.
35 Михайловский-Данилевский A.M. Из воспоминаний. С. 77.
36 Стороженко А.Я. Два месяца в дороге по Молдавии и Валахии //
ЧОИДР. 1871. Кн. 4. С. 6.
37 Вигель Ф.Ф. Воспоминания. Ч. 6. С. 93.
38 Там же. С. 96.
39 DemidoffA. Voyage dans la Russie méridionale et la Crimée par la Hongrie,
la Valachie et la Moldavie. Execute en 1837. Paris: Bourdin, 1840. P. 2.
40 Вигель Ф.Ф. Замечания на нынешнее состояние Бессарабии // Ви-
гель Ф.Ф. Записки. М.: Университетская типография, 1892, Ч. 6. С. 30.
41 Велыпман А.Ф. Воспоминания о Бессарабии. С. 230.
42 Бантыш-Каменский Д. M. Путешествие в Молдавию, Валахию и Сер-
бию, совершенное в 1808 г. М.: Тип. Решетникова, 1810. С. 70—71. MacMi-
chael W. Journey from Moscow to Constantinople. P. 118.
43 Велыпман А.Ф. Воспоминания о Бессарабии. С. 231.
44 Михайловский-Данилевский A.M. Из воспоминаний. С. 78. Слово «ку-
кона» (от рум. Cucoană) обозначало жену боярина.
45 Там же.
46 Вигель Ф.Ф. Замечания. С. 30. Здесь и далее при цитировании сохра-
няется пунктуация оригинала.
47 Сабуров Я. Цыгане и жиды бессарабские // Телескоп. 1831. № 9.
С. 69-70.
4*Липранди И.П. Дунайские княжества. М.: Издание Императорского
общества истории и древностей российских, 1877. С. 5. Михайловский же
попросту называет бессарабских дворян «настоящей сволочью». См.: Ми-
хайловский-Данилевский A.M. Из воспоминаний. С. 78.
49 Вигель Ф.Ф. Замечания. С. 10.
50 Там же. С. 8.
51 Куницкий П. Краткое статистическое описание Бессарабской обла-
сти. С. 19. К такому же выводу пришел и Л.С. Байков, составивший ин-
формативную записку о Бессарабии для Российского министерства поли-
ции по результатам своей инспекции края: «В обоих княжествах нет других
законов, кроме воли правительства и нескольких заповедей царя Юстиа-
на (так!)», которые мало кому известны. Общий же его вывод заключался
в том, что «обычаи состоят в праве сильного и в том, кто больше даст». Цит.
по: Накко А.Н. Очерк гражданского устройства Бессарабской области с
1812—1828 г. // Записки Одесского общества истории и древностей, 1900.
С. 120.
52 Вигель Ф. Ф. Замечания. С. 22—23.
53 Там же. С. 28, 30.
54 DemidoffA. Voyage dans la Russie méridionale. P. 298—299.
55 Велыпман А.Ф. Воспоминания о Бессарабии. С. 232. Бессарабия, та-
ким образом, была одновременно объектом ориенталистского дискурса и
сравнений, отсылающих к живописным местам в пределах самой Евро-
пы. Характерно, что столь противоречивые на первый взгляд стратегии
описания применялись и в отношении Крыма в процессе символической
102
Глава 2
интеграции последнего в пространство Российской империи в конце
XVIII в. См.: Dickinson Sara. Russia's First Orient: Characterizing Crimea in
1787 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3.
No. 1. P. 3-25.
56 Вельтман А.Ф. Воспоминания о Бессарабии. С. 233. См. также: Кас-
со Л. А. Россия на Дунае и образование Бессарабской области. М.: Типо-
графия Министерства народного просвещения, 1913. С. 217.
57 Шабельский П. Краткое обозрение Бессарабии // Сын Отечества.
1815. № 14. С. 35-36.
58 Михайловский-Данилевский А.И. Записки. 1829 г. С. 183.
59 Исторический очерк Молдавии и Валахии. 1854. С. 35.
60 Княжевич Д.М. Город Кишинев // ЖМВД. Январь 1845. № 17.
С. 97-98.
61 Наиболее ярким примером дискурсивного противопоставления ев-
ропейской и азиатской частей города в российском контексте был, пожа-
луй, Ташкент. См.: Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent, 1865—
1923. Bloomington à Indianapolis: Indiana University, 2007. P. 22—56.
62 Княжевич Д.М. Город Кишинев // ЖМВД. Февраль 1845. №. 18.
С. 222.
63 Кишинев в настоящую минуту // Москвитянин. Февраль 1855. Кн. 2.
№4. С. 10-11.
64 ВигельФ.Ф. Воспоминания. С. 98.
65 Там же.
66 Михайловский-Данилевский А.И. Записки. 1829 г. С. 182—183.
67 Стороженко A.B. Два месяца в дороге по Молдавии и Валахии. С. 22.
68 Schonle A. Garden of Empire: Catherine's Appropriation of Crimea //
Slavic Review. 2001. Vol. 60. No. 1. P. 1-31.
69 Свиньин П. Из воспоминаний в степях // Отечественные записки.
Январь 1821. Ч. 5. № 9. С. 9-10.
70 Вельтман А.Ф. Начертания древней истории Бессарабии. М.: Тип.
Селиванского, 1828. С. 54.
71 Там же.
72 Смесь. Молдавия, Валахия и Булгария // Московский телеграф. 1828.
№ 8. С. 523-524.
73 Куницкий П. Краткое статистическое описание заднестровской об-
ласти. С. 3.
74 Шабельский П. Краткое обозрение Бессарабии // Сын Отечества.
1815. № 18. С. 212.
75 Там же. С. 212, примеч.
76 Свиньин П. Из воспоминаний в степях // Отечественные записки.
Январь 1821. 4.5. №9. С. 4.
77 Проскурина В. Мифы империи. Литература и власть в эпоху Екате-
рины Второй. М.: Новое литературное обозрение, 2006. С. 147—195.
78 Свиньин П. Из воспоминаний в степях бессарабских // Отечествен-
ные записки. Июль 1822. Ч. И. № 27. С. 18—19.
79 Энгельгардт А. Взгляд на Дунайскую кампанию 1811. СПб.: Тип.
У. Уннесова, 1813. С. 46-47.
Бессарабия в символической географии Российской империи 103
80 Свиньин П. Из воспоминаний в степях бессарабских // Отечествен-
ные записки. Июль 1822. Ч. 11. № 27. С. 11—23.
81 Михайловский-Данилевский А.И. Из воспоминаний. С. 79.
82 Там же.
83 Шабельский П. Краткое обозрение Бессарабии // Сын Отечества.
1815. № 18. С. 211-212.
84 См. процитированные в начале главы работы Вульфа, Тодоровой и
Голдуорси.
85 Pratt M.L. Imperial Eyes. Travel Writing and Transculturation. P. 15—38.
86 Концепция «агро-литературных обществ» была выдвинута Эрнстом
Геллнером, см.: GellnerE. Nationsand Nationalism. London: Blackwell, 1983.
R9.
87 Продуцируемое знание, таким образом, является внешним по отно-
шению к описываемой территории. Несмотря на то что этнографическое
или историческое знание, производимое национальными элитами в про-
цессе построения «идеального отечества», было бы неправильно назвать
локальным, оно тем не менее может быть ретроспективно локализовано
«внутри» постулируемого им «национального пространства». О категории
«локального знания» см.: Geertz С. Local Knowledge: Fact and Law in Com-
parative Perspective // Geertz C. Local Knowledge: Further Essays in Inter-
pretative Anthropology. London: Fontana, 1983. P. 168—234.
88 Тем не менее было бы неверно называть фронтиром все имперские
окраины. Данный термин неприменим к Прибалтийским провинциям
Российской империи и территориям бывшей Речи Посполитой. В отличие
от элит восточных окраин, региональные элиты западных окраин не толь-
ко не определялись как «варварские», но даже в разные периоды вос-
принимались центром как объект для подражания (конечно, не без опре-
деленного скептицизма со стороны великорусского дворянства). Правда,
положение элит западных окраин в качестве примеров для подражания не
было постоянным. Так, польская шляхта, служившая культурной моделью
для российского дворянства в XVII — начале XVIII в., утратила эту функ-
цию в XIX в. Однако антипольская и русификаторская политика второй
половины XIX в. на западных окраинах не может рассматриваться в каче-
стве примера «цивилизаторской миссии», поскольку российская власть,
ранее определявшаяся в дискурсе западноевропейского просвещения как
«просвещенный деспотизм», в ходе XIX в. все чаще описывается как дес-
потизм восточный и тем самым утрачивает монополию на определение
смысла понятия «цивилизация» в отношении западных окраин.
89 Данное обстоятельство как нельзя лучше раскрывает имперское из-
мерение самого «проекта Просвещения». Будучи изначально способом
возведения «масс» до высокой культуры, «просвещение» также становит-
ся содержанием диалога между властителями западноевропейских дум и
владельцами восточноевропейских душ, претерпевая определенные изме-
нения по мере перемещения с запада на восток континента. В социокуль-
турном контексте «горизонтально организованных обществ» Восточной
Европы оно существенно ограничивается рамками социально-привилеги-
104
Глава 2
рованного класса и, в специфически имперской форме «цивилизаторской
миссии», определяет отношения между правителями и дворянством, а так-
же между имперскими и периферийными элитами. «Проект Просвеще-
ния», таким образом, не только постулирует новый тип социума, но и ста-
новится формой структурирования физического пространства. При этом
раскрывается принципиальная взаимосвязанность обоих аспектов, требу-
ющая рассмотрения социально-политических отношений в простран-
ственных категориях и демонстрирующая невозможность «чистого про-
странства», не наполненного социально-политическим содержанием, —
пространства, которое можно было бы без потерь вынести за скобки ана-
лиза власти. Принципиальная изоморфность пространства и власти, в
свою очередь, позволяет говорить о «власти-пространстве», не сводимой
ни к «пространству власти» политического анализа, ни к «власти про-
странств» социологии и культурологии, — и рассматривать путешествия
(как культурную практику и литературный жанр) в качестве исходного
пункта ее феноменологического изучения.
Глава 3
ИНТЕГРАЦИЯ БЕССАРАБИИ
В ПОЛИТИЧЕСКОЕ
ПРОСТРАНСТВО
РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
В предыдущей главе был рассмотрен процесс символического
конструирования Бессарабии в первые десятилетия после 1812 г. и,
в частности, продемонстрировано, сколь важную роль в нем игра-
ли описания путешествий. В то же время читатель не мог не заме-
тить, что остались не рассмотрены политические последствия
путешествия Александра I, которое послужило в качестве орга-
низующего элемента нарратива. Тем самым методологическая
заявка на выявление взаимосвязи восприятия и практического (по-
литического) действия осталась в значительной степени нереали-
зованной. Данное «упущение» было сознательным и объясняется
необходимостью дополнительной контекстуализации кишиневско-
го визита императора. Последний, как будет продемонстрировано
в данной главе, был лишь наиболее характерным, но не единствен-
ным примером практической значимости путешествий лиц, наде-
ленных политической властью. В некотором смысле историю ин-
теграции Бессарабии в политическое пространство Российской
империи можно представить как череду кратковременных посеще-
ний области российскими политическими деятелями, за каждым из
которых следовали существенные изменения в положении данной
территории. Эти посещения представляли собой моменты пересе-
чения российских административных схем и местных практик
управления, всякий раз пропускавшихся высокопоставленными
106
Глава 3
российскими посетителями сквозь вышеописанную когнитивную
призму.
Совокупным результатом этой серии событий стало институ-
циональное «конструирование» Бессарабии, которое представляло
собой более специфический вариант ее символического построе-
ния. Речь идет об объединении населения, ресурсов и коммуника-
ций в некое «территориальное тело», подчиненное выполнению
определенных политических функций (ресурсной, военной, внеш-
неполитической)1. Несколько видоизменяя гоббсовскую метафору
государства как «коллективного тела», можно утверждать, что в
результате аннексии новой территории к телу империи добавляет-
ся новый член, которым она на протяжении некоторого времени
учится действовать, координируя его движения с движениями дру-
гих членов. Данное «освоение» прямо противоположно плану ре-
презентации, при котором новая территория рассматривается как
объект концептуализации, как предмет, на который направлено
имперское «сознание». Естественность владения «членом» дости-
гается тогда, когда последний как раз перестает быть «объектом»
сам по себе, но включается в общую направленность тела на дру-
гой объект. Описание имперской экспансии через категорию «тер-
риториального тела» позволяет объяснить потенциальную беско-
нечность этого процесса. Все дело в том, что аннексия превращает
территорию из объекта, на который направлено «тело» империи, в
новый «член» этого тела, направленный на овладение более удален-
ными территориальными объектами. Именно этот момент превра-
щения Бессарабии из объекта имперской экспансии в часть «им-
перского тела» мы и постараемся зафиксировать в предлагаемом
ниже анализе административной ассимиляции новой окраины.
Ключевым для понятия «территориального тела» свойством
является его направленность на объект, называемая в феномено-
логии интенциональностью. Благодаря этой характеристике кате-
гория «территориального тела» позволяет преодолеть статичность,
которой неизбежно наделяет пространство анализ его символиче-
ских репрезентаций. Интенциональность раскрывает динамику
имперского пространства и позволяет увидеть его как процесс эк-
спансии «территориального тела». Развивая аналогию между тер-
риториальным телом империи и «коллективным телом» политиче-
ской философии, нетрудно заключить, что интенциональность
«территориального тела», в свою очередь, является следствием упо-
рядочивания взаимодействия индивидуальных тел, своего рода
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
107
синхронизации их интенциональностей. Эта своеобразная коорди-
нация движений является не менее важной характеристикой «тер-
риториального тела», чем вышеупомянутая экспансивность. При
ближайшем рассмотрении именно к координации действий сво-
дится в конечном счете процесс ассимиляции окраины, описыва-
емый обычно в категориях взаимодействия «имперской модели» и
«местных практик». За анонимностью научной терминологии
скрывается взаимодействие конкретных людей. Разумеется, как и
любые властные отношения, это взаимодействие принципиально
асимметрично. Движения тел подданных в значительной степени
определяются движениями высочайшего тела, так же как действия
солдат задаются действиями офицера. Именно они придают «тер-
риториальному телу» определенную траекторию и в конечном счете
наделяют «векторностью» само пространство его движения. Вот
почему анализ интеграции окраины в «территориальное тело» им-
перии имеет смысл начать с рассмотрения путешествий по ней лиц,
наделенных властью, и вызванных ими изменений. Подобный ана-
лиз стал бы введением в «пространственную историю», которая не
сводится к статическим репрезентациям пространства, но также
стремится описать сформировавшие его траектории движения тел2.
Сделанная в предыдущей главе заявка на феноменологическое
изучение «власти-пространства» требует уточнения используемого
здесь термина «конструирование» в применении к пространству, а
гакже прояснения того, что, собственно, понимается под простран-
ством. Феноменологу архитектурная метафора «конструирования»
вряд ли придется по вкусу, поскольку, на первый взгляд, она уж
слишком явно предполагает наличие субъектно-объектных от-
ношений, где действующий извне «строитель» совершает серию
действий, результатом которых является постройка. Сам процесс
построения тем самым характеризуется посредством причинно-
следственных связей, которые феноменология в принципе от-
вергает3. В этом смысле «конструирование», характерное для
политической модерности, весьма созвучно с метафорой «государ-
ства-садовода», предложенной Зигмунтом Бауманом в продолже-
ние философской линии «диалектики Просвещения» Адорно и
Хоркхаймера, и выражает тот же объективистский подход рацио-
нального переустройства общества, какой привел к катастрофиче-
ским последствиям в XX в.4 В этой метафоре государство уподоб-
ляется садовнику, придающему деревьям «правильные» формы с
целью достижения эстетического эффекта парковой геометрии.
108
Глава 3
Феноменологическая реинтерпретация данной проблемы вно-
сит в эту картину существенное изменение: принципиальная
«включенность» человека в мир делает невозможной объективную
точку зрения и тем самым сам процесс «строительства» как созда-
ние внеположного «строителю» объекта. Поэтому «конструирова-
ние» возможно, но лишь изнутри того, что конструируется5. Поня-
тое в этом смысле конструирование пространства неотделимо от
расширения «территориального тела», заключающегося в посте-
пенной интеграции внешних объектов в тело, их превращении в
телесные члены6. Пространство определяется предельным горизон-
том телесных возможностей, притом что принципиально невоз-
можно провести границу между телом и пространством и, следо-
вательно, говорить о теле в пространстве. Скорее, правильнее было
бы говорить о «теле-пространстве», понимая под этим наличие двух
различных, но неразделимых элементов. «Конструирование» Бес-
сарабии как некоего пространства, рассмотренное в предыдущей
главе, сопровождает расширение «территориального тела» им-
перии, о котором пойдет речь ниже. И, подобно тому как превра-
щение Франции в конце XVII в. в «территориальное тело» было
связано с инспекционными поездками маршала Вобана по провин-
циям, история интеграции Бессарабии в «территориальное тело»
Российской империи связана с поездками по ней конкретных лиц,
наделенных властью либо имевших на нее влияние. Речь идет о
посещении Бессарабии И.А. Каподистрией, Александром I и
М.С. Воронцовым, с каждым из которых были связаны изменения
в управлении новой имперской окраиной.
«Греческий проект» Иоанна Каподистрии
И.А. Каподистрия, поступивший в 1809 г. на российскую дип-
ломатическую службу, был уроженцем острова Корфу, находив-
шегося во владении Венеции. Определяющее влияние на его взгля-
ды и политическую деятельность оказала сложившаяся в конце
XVIII в. идеология неогреческого культурного возрождения, кото-
рая в результате экспансии революционной Франции в Средизем-
номорье открыла перспективу политических переустройств на Бал-
канах. За установлением французского контроля над Венецией и
Корфу в 1797 г. последовала российская оккупация Корфу и созда-
ние Республики Семи Островов, в правительстве которой Каподис-
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
109
трия занимал должность секретаря по иностранным делам. В раз-
вернувшемся противостоянии России и Франции за влияние на
Балканах Каподистрия принял сторону первой, полагая, что имен-
но с ее помощью можно добиться греческого национального осво-
бождения. Поражение России и Австрии под Аустерлицем и за-
ключение Тильзитского мира положили конец кратковременному
существованию Республики Семи Островов, а сам Каподистрия
принял предложение российского МИДа и поступил на россий-
скую службу. Выполняя на протяжении последующих полутора де-
сятилетий различные поручения и будучи с 1815 г. фактическим
министром иностранных дел, Каподистрия в течение всего этого
периода так или иначе занимался продвижением российских ин-
тересов на Балканах, по возможности используя свое положение
для помощи соотечественникам.
Бессарабия попала в поле зрения Каподистрии именно в кон-
тексте его вовлеченности в имперскую борьбу на Балканах. Будучи
секретарем российского посольства в Вене, Каподистрия адресо-
вал российскому МИДу ряд записок, рассматривавших возможные
варианты действий в условиях, когда затянувшаяся война с Осман-
ской империей осложнялась все более реальной перспективой но-
вого столкновения с наполеоновской Францией. В одной из их,
называвшейся «О средствах, позволяющих завершить текущую
войну с Турцией», Каподистрия настаивал на необходимости завое-
вать симпатии греков. По мнению Каподистрии, военный потен-
циал и политическая дееспособность Османской империи в значи-
тельной степени определялись поддержкой константинопольской
греческой аристократии (фанариотов). Чтобы побудить фанарио-
тов переключить свою лояльность с Османской империи на Рос-
сию, последняя должна была открыть перед ними перспективу
консолидации их политического, культурного и экономического
влияния в Дунайских княжествах под российским протекторатом.
Политика, предлагавшаяся Каподистрией в 1810 г., была доволь-
но радикальна по своему характеру и масштабу и в чем-то напоми-
нала французскую политику в Иллирии. Усилия российской адми-
нистрации в княжествах должны были быть направлены на
утверждение прав собственности, классификацию собственников,
создание различных государственных учреждений и собраний с
целью кодификации местных законов, основание образовательных
заведений, экономических, сельскохозяйственных и литературных
обществ, (а также) создание основ развития торговли7.
no
Глава 3
В записке «О нынешнем состоянии греков», составленной в на-
чале 1812 г., Каподистрия рассматривал перспективы российского
влияния на Балканах и политические настроения греков по случаю
близившегося подписания мира с Турцией. Приветствуя недавнее
назначение митрополита Арты в Эпире Игнация митрополитом
Молдовлахийским,8 а также назначение генерала Н.М. Комнено,
грека по происхождению, на должность вице-председателя валаш-
ского и молдавского диванов, Каподистрия указывал на то, что
российское правительство не должно забывать и о греческих тор-
говых слоях в Балканском регионе. Наполеоновская Франция мог-
ла завоевать их приверженность в случае, если России не удастся
предоставить им надежное покровительство по заключении мир-
ного договора. Поэтому «вне зависимости от того, каковыми будут
новые границы России и Османской империи, территории, кото-
рые первая приобретет (то, что границы России расширятся, само
собой разумелось. — А.К., В. Т.), должны стать обетованными зем-
лями для греков». По мнению Каподистрии, Крым и Бессарабия
могли стать греческой «землей обетованной». Рассуждая о выгоде
греческой колонизации для российского правительства, Каподис-
трия привел пример австрийского Триеста, вступившего в полосу
процветания после того, как Мария-Терезия решила привлечь туда
греческих купцов через посредничество православных иерархов9.
Наконец, третья записка содержала план диверсии против Ил-
лирийских провинций Французской империи и тем самым возрож-
дала план Балканской федерации, выдвинутый Адамом Чарторый-
ским в его бытность российским министром иностранных дел в
1804—1806 гг.10 После поражения, нанесенного М.И. Кутузовым
османским войскам под Рущуком в октябре 1811 г., подписание
мира с Турцией стало лишь вопросом времени. Открылась пер-
спектива подписания мира с Турцией. Каподистрия предлагал
сразу после заключения мира с Портой использовать освобождав-
шуюся Дунайскую армию для диверсии против Иллирийских про-
винций Французской империи и разрушения этого бастиона фран-
цузского влияния в Балканском регионе. По мнению Каподистрии,
перспектива преобладания Франции на Балканах была вполне
реальна, ибо Наполеон мог «обещать княжества местным правите-
лям, свободу крестьянам и уважение литераторам (так!)». Чтобы
предотвратить это, необходимо было в скорейшем времени прину-
дить Османскую империю подписать мир и вступить в союз с Рос-
сией, в то время как российская армия должна была отправиться с
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
111
Дуная в Иллирию по суше и по морю. В случае, если Османская
империя откажется вступить в союз с Россией, Каподистрия пред-
лагал сформировать корпус из болгарских и других славянских
добровольцев, начать восстание в Европейской Турции, а также
оказать на Порту давление посредством фанариотов, греков и
армян11.
Несмотря на всю его утопичность, план Каподистрии нашел
горячего сторонника в лице российского морского министра адми-
рала П.В. Чичагова, который предложил направить Дунайскую
армию в Боснию, Далмацию и Хорватию при поддержке британ-
ского флота, а также сербов и черногорцев. В своем отчаянном
стремлении оттянуть часть французских сил с главного направле-
ния готовившегося Наполеоном удара, Александр I ухватился за эту
идею, безусловно напоминавшую ему план Чарторыйского. С це-
лью привлечения балканских славян на сторону России царь упол-
номочил Чичагова «обещать славянам независимость, создание
славянского царства, а также щедро раздавать награды и титулы их
вождям». Назначенный главнокомандующим Дунайской армией на
смену Кутузову Чичагов прибыл в Бухарест уже после того, как
последний подписал условия мира с Турцией12. Как и можно было
ожидать, Бухарестский мир не содержал упоминания антифранцуз-
ского союза между Россией и Османской империей, и британский
посол в Константинополе не выразил желания оказывать давление
на султана по этому поводу. Между тем наполеоновская армия
форсировала Неман и стала стремительно продвигаться в глубь
России. В этих условиях Александру I ничего не оставалось, как
отдать приказ Чичагову отступать на север. Проходя через новопри-
обретенные земли между Прутом и Днестром, Чичагов и Каподи-
стрия не упустили возможности оказать влияние на будущее их
устройство13. При этом борьба с французским влиянием на Балка-
нах все еще продолжала занимать внимание адмирала и его дипло-
матического советника.
К тому времени неутешительные результаты российского
управления Молдавией и Валахией были очевидны, что обуслови-
ло смену подхода. В своем письме к императору Чичагов описывал
Бессарабию как «прекрасную страну», которая предоставляет боль-
шие выгоды, «но надо ей дать несколько времени отдохнуть». На-
ряду с освобождением населения Бессарабии от рекрутской повин-
ности и с временным освобождением его от налогов Чичагов
настаивал на сохранении местных институтов: «Здесь ничего не
112
Глава 3
следует делать, ничего устраивать, что не согласно с местными
нуждами и что не согласно с местными средствами»14. Чичагов
критиковал российские оккупационные власти в княжествах с
1806—1812 гг. за то, что они не последовали примеру Румянцева и
Потемкина и, вместо того чтобы управлять через диваны, «искази-
ли правительство, создав тысячи мелких должностей, тем самым
увеличив расходы в четыре раза, а злоупотребления — до бесконеч-
ности»15. Предупреждая Александра I об опасности «умножения
властей», Чичагов выразил надежду, что император не допустит,
хотя бы на время, чтобы его администрация «вмешалась в это дело;
иначе она расстроит все наши будущие планы»16.
«Правила временного управления Бессарабской областью»,
разработанные Каподистрией в октябре 1812 г., представляли со-
бой отступление от принципов российской политики в Молдавии
и Валахии в 1808—1812 гг., рассмотренных в первой главе. Автор
отказался от цели «привести местные учреждения в соответствие с
российскими» и провозгласил местные законы и обычаи основой
управления17. Делопроизводство и суд должны были вершиться на
румынском языке. Область освобождалась от налогов на три года.
Ее жители освобождались от воинской обязанности и сохраняли
личную свободу, которую они получили в результате отмены кре-
постного права в княжествах в середине XVIII в. Для Каподистрии,
определявшего российскую политику в Бессарабии вплоть до на-
чала 1820-х гг., только «областное правительство, согласное с мест-
ными законами, нравами и обычаями» могло обеспечить «преиму-
щества отеческого и на христианской вере основанного правления»
и «постепенное развитие тех ресурсов, которыми природа так щед-
ро наделила эту землю»18. Основополагающим принципом подхо-
да Каподистрии была невозможность ожидать, что «народ поменя-
ет свое свойство, дабы соответствовать правлению, которое для
него чуждо».
Инструкция Чичагова первому бессарабскому губернатору
Скарлату Стурдзе, написанная Каподистрией, сочетала риторику
«цивилизаторской миссии» с акцентом на необходимость учета
местной специфики: «Обеспечьте собственность каждого владель-
ца, доставьте поселяющимся в оном делать новые приобретения,
приложите старания, чтобы общественные должности были пра-
восудно распределены, чтобы правота правителей, вам подве-
домственных, заставила бессарабских жителей забыть отсутствие
законов, приведенных в систему»19. Впоследствии, будучи уже рос-
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
из
сийским статс-секретарем по иностранным делам и обращаясь к
бессарабскому наместнику А.Н. Бахметьеву, Каподистрия писал о
«присущих краю пороках», объясняя их тем обстоятельством, что
«страна получила только молдавское, т.е. турецкое воспитание».
Тем не менее Каподистрия полагал, что хороший пример являет-
ся лучшим способом воспитания общественных добродетелей, не-
жели законодательные акты, которые не соответствуют характеру
народа20. Внимание к местным особенностям должно было со-
четаться с постепенностью «цивилизаторской политики». Соглас-
но инструкции Чичагова Стурдзе, «истинное счастье народа не
может быть учреждено в короткое время. Сперва нужно с подроб-
ностью узнать состояние сего народа, вникнуть в его состав, взве-
сить, что в нем есть порочного, и потом составить приличный план,
чтобы довести оный, мало-помалу, до возможной степени совер-
шенства»21.
Основные положения «Правил» и инструкции, безусловно,
отражали философские взгляды Каподистрии, укорененные в по-
литической теории XVIII в., прежде всего концепции Монтескье о
взаимосвязи законодательства с нравами, обычаями и природны-
ми условиями. Однако не стоит забывать о том, что рефлексия над
принципами политического устройства сочеталась в его случае
с вполне конкретной, почти телесной включенностью в опреде-
ленные связи. Во время своего пребывания в Петербурге в конце
1800-х гг. Каподистрия, ведший довольно замкнутый образ жизни,
общался с греками-эмигрантами аристократического происхожде-
ния, среди которых были бывший господарь Молдовы Александр
Маврокордат, семьи Комнено и Стурдзы. Глава последней, этни-
ческий румын Скарлат Стурдза, был женат на гречанке и представ-
лял собой типичный пример эллинизированного молдавского бо-
ярина, который за поддержку России во время Русско-турецкой
нойны 1787—1792 гг. по ходатайству канцлера Безбородко получил
1емли на левом берегу Днестра в Очаковской губернии, а также по-
местье в Могилевской губернии. Каподистрия безуспешно просил
руки дочери Стурдзы, Роксандры, будущей графини Эдлинг и
и звестной мемуаристки. Сын Стурдзы, Александр Скарлатович, из-
нсстный мистик и литератор, на долгие годы стал другом и помощ-
ником Каподистрии, разделявшим его интерес к Балканам, поддер-
живавшим связи со своими многочисленными родственниками в
Ьсссарабии, Молдавии и Буковине и даже написавшим в 1828 г.
проект конституции Дунайских княжеств22. Поэтому неудивитель-
114
Глава 3
но, что именно Скарлат Стурдза был назначен первым губернато-
ром Бессарабии. При этом не стоит слишком поспешно преувели-
чивать роль этничности в этих связях: скрепляющим элементом
здесь выступала не столько общность «крови и почвы» (Скарлат
Стурдза прожил двадцать лет в России, а Каподистрия побывал в
Бессарабии всего единожды, в августе 1812 г.), сколько культурная
общность эмигрантской среды, сохранившей некую простран-
ственную ориентированность на Балканы. Именно эта «вектор-
ность» личных связей лиц, наделенных властью либо имевших вли-
яние, и определила в данный момент динамику конструирования
пространства и расширения «территориального тела» империи.
Именно она составляла содержание того, что выше было названо
«имперским виденьем».
Инструкция Чичагова—Каподистрии иллюстрирует данный
процесс. Помимо благосостояния местного населения ее ритори-
ка подчеркивала важность Бессарабии для утверждения российско-
го влияния на Балканах. Политическая задача бессарабского губер-
натора состояла в том, чтобы «искусным образом обратить на сию
область внимание пограничных народов». После того как «послед-
няя война занимала умы и надежды молдаван, валахов, греков,
болгар, сербов и всех народов, привязанных к России», было край-
не важным не обмануть их надежды:
Война на севере открывает новое поприще для сей (то есть
Дунайской. — А.К., В.Т.) армии. Дух народов сих может впасть в
порабощение, и неприятели наши овладеют ими. Итак, надобно
сохранить привязанность сих народов и охранить их от влияния
наших врагов. Из сего замечания почерпнете вы основание, к кое-
му должны быть применяемы все ваши действия, до управления
относящиеся, и политическую цель вашего определения в сие за-
дание23.
Обеспечение «истинного процветания» Бессарабии было спо-
собом привлечения к ней всех народов, которые имели связи с
полиэтничным населением новой области: «Болгары, сербы, мол-
даване и валахи ищут отечества. Вы можете предложить им оное в
сем крае»24. Используя аргументы, изложенные в меморандумах
Каподистрии 1810—1811 гг., инструкция Чичагова—Каподистрии
определила развитие торговли как один из приоритетов для бесса-
рабского губернатора. С целью привлечения капиталов инструкция
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
115
предписывала Стурдзе пригласить один из греческих торговых до-
мов Вены, Триеста, Ливорно, Генуи или Венеции, которые несли
потери в результате континентальной блокады. По мнению Капо-
дистрии, если хотя бы один из таких торговых домов переселился
в Бессарабию, другие последуют его примеру.
Первые меры по обустройству Бессарабии были предприняты
Чичаговым и Каподистрией с целью сохранения российского вли-
яния на православные балканские народы, чье положение в составе
Османской империи недостаточно обеспечивалось Бухарестским
миром. Оставляя своих союзников на милость османских властей,
российские чиновники опасались потерять в будущем традицион-
ную поддержку, которую оказывали российской армии греки, сер-
бы и черногорцы. Бессарабия была призвана выполнять функцию
убежища для тех, кто скомпрометировал себя в глазах османов со-
трудничеством с российскими властями в ходе последней войны.
В то же время особое положение Бессарабии было более чем про-
стой компенсацией для бывших клиентов. Подобно Иллирийским
провинциям Французской империи, находившимся на другой око-
нечности Балкан, Бессарабия мыслилась как плацдарм россий-
ского влияния в регионе. Для выполнения этой функции Бессараб-
ская область должна была представить образец царского правления
и тем самым сделать его привлекательным для местного населения.
Утверждение Александром I планов Чичагова и Каподистрии в
отношении новой провинции объяснялось еще и тем, что они ре-
юнировали с политическим видением, заключавшимся в «Грече-
ском проекте» Екатерины II и Потемкина, безусловно знакомом
императору.
Возникновение особой формы управления в Бессарабии как
нельзя лучше иллюстрирует феноменологию имперской экспан-
сии. Главной отличительной чертой этого процесса было то, что
жспансия не сводилась к присвоению некой территории как про-
стого объекта в пространстве. Аннексия Бессарабии приобретала
смысл лишь как часть более общего процесса: новая провинция
была элементом новой организации пространства. Последнее не
ограничивалось формальной границей империи (где бы та ни про-
ходила) и простиралось вплоть до горизонта, определяемого кон-
кретной ситуацией франко-российской борьбы, спецификой ин-
струментов влияния (религиозными связями) и тем ареалом и
населением, которое они охватывали (единоверными балканскими
народами). Организация пространства носила отпечаток совокуп-
116 Глава 3
ности интенциональностей (желания Александра I активно проти-
водействовать Наполеону и стремления Каподистрии способство-
вать продвижению интересов его греческих соотечественников).
Стратегическое видение российского монарха и его будущего ми-
нистра иностранных дел было продолжением экспансии «террито-
риального тела» империи. В совокупности они составляли момент
движения, наделявший имперское пространство своеобразной
«векторностью», которая является одной из базовых характеристик
последнего.
«Бессарабский эксперимент» Александра I
По прошествии почти четырех лет после подписания Бухарест-
ского мира Александр I вновь обратил внимание на Бессарабию.
Прибыв в Петербург из Европы по окончании Венского конгрес-
са, император занялся вопросами внутреннего управления, давно
требовавшими его внимания. По свидетельству Каподистрии, вер-
нувшегося с Венского конгресса в качестве статс-секретаря по ино-
странным делам, в этот период Александр I уделил немало време-
ни внутреннему устройству Бессарабии. К этому времени слабость
администрации и злоупотребления ввергли область в администра-
тивный хаос и поставили амбициозные планы Чичагова и Каподи-
стрии в отношении нового региона на грань краха. Характерной
реакцией императора и его секретаря на сообщения о беспорядках
и злоупотреблениях было ретроспективное изъяснение интенций,
определивших первоначальный выбор политики, а также экспери-
ментального характера изначальной схемы:
Учреждая временное управление в Бессарабии, я положил оно-
му в основание давнишние ея обычаи и преимущества. Не присту-
пая к окончательному его образованию, Я хотел прежде научиться
из опытов, и ожидал, что время и обстоятельства, а также точные
обо всем донесения покажут мне, каких должно ожидать послед-
ствий от сего опыта25.
Рескрипт, в котором содержались эти разъяснения первона-
чального замысла, адресовался митрополиту Гавриилу и предна-
значался ддя оповещения бессарабского дворянства, жаловавшего-
ся перед тем на преемника Стурдзы, губернатора И.М. Гартинга.
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
117
Александр также писал, что с прискорбием узнал о злоупотребле-
ниях, вызвавших бегство жителей за Прут в Молдову, сообщал, что
посылает наместника для исправления ситуации, а также высказы-
вал свое намерение и впредь уважать местные законы и обычаи:
Мое намерение состоит в том, чтобы указать ей (Бессарабии. —
А.К., В.Т.) гражданское управление, соответственное с ее нравами,
обычаями и ее законами. Все состояния жителей имеют равное
право на наследие предков своих и на мое к ним благоволение, и
все духовенство, дворянство, граждане и народ должны найти рав-
ную защиту и покров в сем новом образовании26.
В высочайшем рескрипте на имя наместника А.Н. Бахметьева
от 21 мая 1816 г. упоминалось обещание, данное при присоедине-
нии Бессарабии ее жителям от имени императора: «Предоставить
все выгоды чадолюбивого и на христианской вере основанного
правления»27.
Сей цели нельзя достигнуть иначе, как дав Бессарабии особое
областное управление, согласное с коренными ее законами, с нра-
вами и обычаями, достаточное к обеспечению прав и преимуществ,
принадлежащих к каждому сословию жителей, и, наконец, способ-
ное к постепенному раскрытию тех обильных источников, коими
природа так щедро наградила сию землю28.
Рескрипт предписывал наместнику напрямую обращаться к
государю по всем вопросам, касающимся управления краем. При-
ложенная к рескрипту высочайше утвержденная записка содержала
инструкции по образованию областного правительства, свидетель-
ствующие о несомненном участии Каподистрии в их разработке.
«Можно ли надеяться, — вопрошал документ, — чтобы щастие ка-
кого бы то ни было народа устроилось через принуждение, чтобы
он переменил свойство свое и подчинил его образу правления, со-
всем для него чуждому?»29 В качестве дополнительного побуждения
к данному предприятию отмечалось желание заверить обитателей
близлежащих турецких областей в «миролюбивых стремлениях»
императора30.
Наместнику предписывалось восстановить управление на тех
простых основаниях, которые были с самого начала указаны в ин-
струкции Чичагова—Каподистрии Стурдзе, и после этого присту-
118
Глава 3
пить собственно к «образованию» правительства, окружив себя
дальновидными людьми из местных жителей, опрашивая которых
о местных традициях и обычаях можно было бы окончательно
определить форму областного правления. На место проворовав-
шихся чиновников предполагалось назначить способных местных
жителей. Главной же задачей наместника была разработка нового
устава области, призванного заменить «Правила». Проект должен
был содержать четыре непременных элемента: определение прав и
обязанностей всех классов населения31, порядок выборов в област-
ное правительство и исправников в уездах, определение судопро-
изводства на молдавском языке и по земским законам, для коди-
фикации которых предполагалось составить комиссию из местных
помещиков, и, наконец, устав внутренней и пограничной полиции
области32.
Назначение на должность наместника подольского военного
губернатора А.Н. Бахметьева само по себе значительно33. Подолия
представляла собой регион, аннексированный Российской им-
перией в результате разделов Польши, в котором социально до-
минировала польская знать. В течение двух десятилетий с момен-
та аннексии Подолии отношения между имперским центром и
польской элитой оставались неопределенными, особенно прини-
мая во внимание противоборство России с революционной, а за-
тем и наполеоновской Францией. В борьбе за лояльность польских
элит два имперских центра использовали риторику признания ис-
торических прав34. В ответ на создание герцогства Варшавского,
накануне наполеоновского вторжения в Россию, Александр I сиг-
нализировал через Адама Чарторыйского свое намерение предо-
ставить полякам широкую автономию. После разгрома Наполеона,
несмотря на участие поляков в походе Великой армии, император
создал конституционное Царство Польское, соединенное с Россий-
ской империей лишь личной унией35. Он также рассматривал воз-
можность расширения Царства Польского за счет губерний, при-
соединенных к России в результате второго и третьего разделов
Речи Посполитой, чем вызвал большое недовольство российского
дворянства36. В 1816 г. политика сотрудничества с польскими эли-
тами на западных окраинах была в полном разгаре, и назначение
подольского военного губернатора бессарабским наместником оз-
начало, что император рассматривает Бессарабию как часть «запад-
ных окраин».
Данное предположение подтверждается инструкцией импера-
тора Бахметьеву, в которой отмечалось, что «система», принятая в
Интеграция Бессарабии в политическое пространство 119
отношении Бессарабии, «находится с полном соответствии с тою,
которую Его Императорскому Величеству было угодно принять в
отношении других территорий, приобретенных в правление Его
Императорского Величества»37 Отсылка к Великому герцогству
Финляндскому и Царству Польскому здесь очевидна, что потенци-
ально наделяло местное дворянство той же ролью и значимостью
в областном управлении, коими располагали финские и польские
злиты в соответствующих регионах. Таким образом, назначение
подольского военного губернатора могло создать впечатление, что
привилегии бессарабской знати являются приоритетом для импер-
ского центра, а поставленная перед Бахметьевым задача разработ-
ки нового устава на основе местных законов, обычаев и традиций
открывала перспективу консолидации позиций бояр. Отчасти это
впечатление подтвердилось весьма либеральной политикой по во-
просу признания боярских титулов, а также началом работ по
кодификации молдавского права38. Таким образом, политика
имперского центра в отношении польских элит, имитировавшая в
некотором отношении польскую политику Наполеона, в свою оче-
редь служила моделью для «конструирования провинции» в Бесса-
рабии. Речь идет не просто о внешнем сходстве, но и о непосред-
ственном влиянии одного контекста на другой: Бахметьев привез
с собой в Бессарабию штат польских чиновников, один из которых,
начальник его канцелярии H.A. Криницкий, и был фактическим
автором «Устава образования Бессарабской области»39.
В то же время «бессарабский эксперимент» был частью более
общего процесса институциональной трансформации Российской
империи в первые десятилетия XIX в., в ходе которой вырабатыва-
лась конституция ее «территориального тела». Об этом свидетель-
ствует то обстоятельство, что император занялся бессарабскими
делами в начале 1816 г., то есть вскоре после того, как, по возвра-
щении из Европы, он сигнализировал представителям имперской
элиты о своем намерении заняться проблемами внутреннего управ-
ления империей. Примечательно также, что назначение Бахметь-
ева произошло в период, когда император был увлечен идеей раз-
деления всей империи на наместничества. Замыслы Александра I
в последнее десятилетие его жизни демонстрировали тенденцию,
прямо противоположную направленности реформ первой полови-
ны царствования. Если создание министерств и Государственного
совета в 1802—1811 гг. было шагом в сторону большей централи-
зации и бюрократизации управления, то разделение империи на
120
Глава 3
наместничества можно рассматривать как возвращение к принци-
пам «дворянской империи» Екатерины II и в перспективе откры-
вало путь к усилению существующих и возникновению новых ре-
гиональных элит.
«Проект учреждения наместничеств», составленный мини-
стром полиции А.Д. Балашевым либо имперским комиссаром в
Царстве Польском H.H. Новосильцевым, предполагал разделение
Российской империи на десять или двенадцать наместничеств.
Возводя наместников в ранг министров, предоставляя им наряду с
функциями надзора полномочия по исправлению злоупотреблений
и упущений губернской администрации, а также давая право в
чрезвычайных случаях пересматривать решения Сената и мини-
стерств40 и вмешиваться в делопроизводство41, проект по-новому
определял структуру административного пространства. Создание
значительных наместнических канцелярий и советов наместни-
честв, дублирующих структуры центральных министерств42, приве-
ло бы к образованию промежуточных региональных элит. С другой
стороны, личностный характер наместнического управления был
потенциально более благоприятным для сохранения местных «тра-
диций» в администрировании регионов империи.
В то же время децентрализация управления вовсе не обязатель-
но предполагала сохранение местной специфики и порой могла
сопровождаться униформизацией практик управления. Собствен-
но, именно такие черты — децентрализацию и унификацию — со-
четала в себе губернская система Екатерины II, приведшая к отмене
(в ряде случаев временной) специфических институтов местного
управления, существовавших на окраинах империи. В рассматри-
ваемый нами период той же логике следовала «Государственная
уставная грамота Российской империи», разработанная в канце-
лярии H.H. Новосильцева в 1818—1820 гг. Выражая «конститу-
ционалистские» устремления Александра I, «Грамота» предполага-
ла введение представительных органов. Согласно ей, империя
разделялась на наместничества, состоявшие из нескольких губер-
ний «по мере народонаселения, расстояния, обширности и смот-
ря на нравы, обычаи и особенные или местные законы, жителей
между собой сближающие»43. Центральные государственные орга-
ны (исполнительные, законодательные и судебные) дублировались
на уровне наместничеств. Законодательные органы последних (сей-
мы наместничеств) участвовали в разработке местных законов,
окончательное утверждение которых зависело, однако, исключи-
Интеграция Бессарабии в политическое пространство... 121
тельно от государя44. Несмотря на то что законодательная и куль-
турно-историческая специфика должна была стать одним из прин-
ципов формирования наместничеств, «Грамота» предполагала
отмену конституционной хартии Царства Польского и его превра-
щение в одно из наместничеств, что мотивировалось близостью
принципов Хартии и Уставной грамоты, а также нецелесообраз-
ностью двух конституций в одной империи45. Таким образом,
представляя собой попытку систематизации административно-по-
литических «экспериментов», предпринимавшихся на западных
окраинах Российской империи, «Грамота», в случае ее введения,
означала бы утрату Польшей, Финляндией и Бессарабией их осо-
бого положения в системе российских владений.
Наиболее активным противником подобных экспериментов
стал министр финансов Д.А. Гурьев. Будучи сторонником разделе-
ния властей, Гурьев возражал против их объединения на региональ-
ном уровне в руках наместника, а также против выполнения им
одновременно функций управления и надзора. По его мнению,
учреждение института наместничества со столь широкими полно-
мочиями привело бы к разрушению существующей министерской
системы управления.
Единство правил и действия есть главное основание учрежде-
ния министерств. Надлежит, чтобы каждое министерство имело
свою сферу, правильно и точно обозначенную, чтобы радиусы от-
ходили от центра до самых конечностей сферы и чтобы министр мог
видеть и действовать посредством каждого луча от сосредоточения
правительства и до самых отдаленных пределов государства, так,
чтобы их действие не было прерываемо или останавливаемо ника-
кою другою постороннею властию46.
Министерство уподобляется некоему идеальному контролеру,
находящемуся в центре и потому полностью контролирующему
гомогенное и абсолютно прозрачное административное простран-
ство, не искажаемое никакими другими локусами власти и особы-
ми административными режимами, предполагавшимися системой
наместничеств: «Если по местным положениям нужны некоторые
отступления от общего порядка, то оныя должны быть следствием
собственной заботливости и предусмотрительности верховнаго
правительства, а не настояний местного управления»47. Последнее
привело бы к борьбе за частные выгоды территорий и к появлению
122
Глава 3
разнородных требований, отстаиваемых каждым наместничеством.
Ссылаясь на успешный опыт административной унификации Ан-
глии и Франции и проблемы, с которыми сталкивались гетероген-
ные Испания и Австрия, Гурьев задавал вопрос о целесообразно-
сти «посевать семена разнообразных интересов и вводить начала
федеративной системы» в стране, которая, по его мнению, всегда
была унитарной48.
Современный исследователь не без оснований может усмотреть
в создании министерств, с одной стороны, и в планах по разделу
империи на наместничества, с другой, проявления двух противо-
положных тенденций институционального развития — бюрократи-
ческого централизма и протофедерализма. Однако этого будет не-
достаточно для выявления всей глубины заключавшегося здесь
противоречия. Для того чтобы понять значение проекта наместни-
честв, недостаточно просто представить себе Российскую импе-
рию, разделенную на крупные административные образования.
Речь шла не столько о том, останется ли одно и то же пространство
единым или будет поделено на сегменты, сколько о двух принци-
пиально разных типах пространства.
Возрождая институт генерал-губернаторства, введенный его
бабкой, Александр тем не менее придал ему военизированный ха-
рактер, отличавшийся от придворного стиля екатерининских наме-
стников. В этом смысле можно утверждать, что генерал-губернато-
ры наследовали военным губернаторам Павла I не в меньшей
степени, чем наместникам-вельможам Екатерины II. Это вполне
соответствовало милитаризованному типу правления, характеризо-
вавшему первую половину XIX в. в Европе. «Парадомания» россий-
ских императоров конца XVIII — первой половины XIX в. не раз
отмечалась исследователями. О пристрастии Александра I к пара-
дам свидетельствуют хотя бы знаменитые военные маневры в Вер-
тю, устроенные им в 1815 г. после окончательного разгрома Напо-
леона и столь поразившие присутствовавших монарших особ и
прочих европейских наблюдателей. В этом смысле назначение ге-
нерал-губернаторов практически во все регионы империи, вклю-
чая и центральные губернии, было лучшим подтверждением того,
что Александр I унаследовал от своего отца представление об ар-
мии как эпитоме общества не в меньшей степени, чем его младший
брат Николай. Посвятив немало сил и времени войнам, император
мыслил себя прежде всего в качестве главнокомандующего, не-
смотря на то что был до поры неудачлив в личном соперничестве
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
123
с Наполеоном. Поездки по империи в поздние годы царствования
носили характер военных инспекций и смотров49. Отношения
императора с генерал-губернаторами ничем не отличались от его
отношений с командирами частей: и те и другие строились на лич-
ном доверии и позволяли ему обходить бюрократический фор-
мализм. Проецируя военные отношения на административные
вопросы, император стремился сохранить личный контакт с управ-
ляющими крупными территориальными округами и тем самым с
самими территориями. Можно также сказать, что эти отношения
были отношениями командования, а не управления и были гораздо
более индивидуализированными, чем последние. Как и провинции
во Франции во времена Вобана, губернии и области уподоблялись
военным частям50. Но, будучи подобны батальонам и полкам во
время смотра, губернии не были статистическими единицами и
географическими объектами, а были скорее членами «территори-
ального тела»51.
Пространство, в котором действовал Александр I, как и впо-
следствии Николай I, было пространством военных действий, ма-
невров и смотров. Вот почему, несмотря на несомненную бюро-
кратизацию в течение XIX столетия, имперское пространство не
может быть сведено к абстрактным статистическим выкладкам, но
сохраняет свой феноменологический аспект. Хотя большинство
чиновников производило бумаги, не сдвигаясь с места, какая-то их
часть, в которую входили генерал-губернаторы, губернаторы и чи-
новники особых поручений, постоянно перемещалась по вверен-
ной им территории, представляя собой «перамбулаторный» тип
власти52. Напротив, министерский или функциональный принцип,
который отстаивал Гурьев, предполагал строгую пространственную
фиксированность администратора, которая была условием его эф-
фективности. Можно даже предположить, что озабоченность Гурь-
ева и прочих сторонников министерского управления вызывала не
столько склонность генерал-губернаторов отстаивать частные вы-
годы подвластных им территорий, сколько именно то обстоятель-
ство, что они постоянно передвигались, чем неизбежно вызывали
искажение прямолинейной перспективы министра. Эффект «лу-
чей», посредством которых каждый министр в своей четко опреде-
ленной сфере мог воздействовать из центра на самые отдаленные
окраины государства, заключался в генерировании «объективного»
пространства путем расщепления пространства феноменологи-
ческого.
124
Глава 3
Общим для генерал-губернаторов и министров было то, что их
роль в управлении была интервенционистской. Первые зачастую
назначались, подобно Бахметьеву, с целью осуществления опреде-
ленного проекта (подавления восстаний, как на Кавказе, или
освоения территории, как в Новороссии), в то время как вторые
осуществляли преобразования в масштабах всей страны. Но в то
время как министр в своей деятельности опирался на репрезента-
ции реальности, основанные на статистических данных, генерал-
губернатор управлял тем, что непосредственно видел. Кроме того,
генерал-губернатор и особенно наместник были лицами, непосред-
ственно замещавшими императора, отражая желание потомка Пет-
ра быть вездесущим подобно основателю империи, не располагая
при этом энергией последнего. Наместник не только представлял
отсутствующего императора, но и, что особенно важно, был про-
водником его личных интенций. Это было не доступно ни одному
министерскому чиновнику, включая и самих министров, ввиду их
«специализации», неизбежно расщеплявшей феноменологическое
единство императорской воли на «объективные» составляющие
предписаний и распоряжений. Характерно, что в одном из рес-
криптов Бахметьеву Александр I называет того «просвещенным
хранителем моих намерений». Непосредственно сообщенная высо-
копоставленному исполнителю совокупность намерений правителя
объясняла мистику императорской власти, в то время как частные
бюрократические предписания, несмотря на всю их рациональ-
ность, часто выглядели бессмысленными.
Прибыв в Бессарабию и приняв правление от губернатора Гар-
тинга, Бахметьев в течение последующего года сочетал решение
текущих проблем области с разработкой устава, регулярно отправ-
ляя рапорты на высочайшее имя53. Результатом его усилий стал
«Проект главных оснований к образованию внутреннего граждан-
ского управления в Бессарабской области», посланный на рассмот-
рение в Петербург в апреле 1817 г. и легший в основу «Устава об-
разования Бессарабской области»54. Согласно этому уставу, во главе
«областного начальства» учреждался Верховный совет, состоявший
из президента (наместника или военного губернатора), граждан-
ского губернатора, вице-губернатора, председателей уголовного и
гражданского судов и четырех депутатов от дворянства, избираемых
каждое трехлетие. Совет определялся последней административной
и апелляционной инстанцией и решал большинством голосов все
административные и судебные вопросы. Решения по тем делам,
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
125
осуществление которых не требовало выхода за пределы существу-
ющего законодательства, немедленно приводились в исполнение,
хотя недовольные могли их обжаловать в Государственном совете
через министра юстиции или генерал-прокурора55. Уголовные, рас-
порядительные и казенные дела производились на русском, а граж-
данские на румынском языке.
Главой областного начальства являлся наместник или военный
губернатор, в полномочия которого входило утверждение всех вы-
борных должностей, а также председательство в Верховном совете
и представление его мнений по вопросам, выходящим за рамки
существующего законодательства, в Государственном совете. Сле-
дуя предписаниям инструкций, областное начальство делилось на
правительственную и судебную части. Собственно областное пра-
вительство состояло из исполнительной и казенной экспедиций,
осуществлявших рутинные дела независимо друг от друга, но объ-
единявшихся в полное собрание областного правительства для
решения дел «особой важности»56. Судебная часть областного на-
чальства состояла из уголовного и гражданского судов57. Оба пред-
седателя и по одному советнику в каждый суд назначались коро-
ной, остальные избирались дворянством на трехлетний срок.
Уголовные дела рассматривались на русском языке и в соот-
ветствии с российским законодательством и могли быть пере-
смотрены губернатором при наличии достаточных оснований. При
рассмотрении гражданских дел проект устава предписывал «руко-
водствоваться... правилами и обычаями молдавскими и произво-
дить оные на том же языке». В казенных делах предусматривался
российский порядок производства, но в то же время предписыва-
лось следовать «правам, преимуществам и обычаям земли» в во-
просах охранения частной собственности58. На уровне цынутов со-
став земских исправничеств и судов должен был определяться по
выборам из местного дворянства. Важным нововведением по срав-
нению с «Правилами временного управления Бессарабией» был
институт областного и цынутных прокураторов, создававшийся для
контроля над местной администрацией и предотвращения злоупо-
треблений чиновников, что было шагом в сторону российской ад-
министративной практики.
Таким образом, проект устава сохранял преемственность с
«Правилами» 1813 г. и представлял собой дальнейшую консолида-
цию особой формы правления Бессарабии на основе местной спе-
цифики. После предварительного утверждения в Петербурге в
126
Глава 3
1817 г. «Устав образования Бессарабской области» был введен в
силу 29 апреля 1818 г., во время пребывания Александра I в Киши-
неве. Помимо формальных положений устава о целях данного до-
кумента свидетельствует сама форма его утверждения. Устав был
введен в силу лично императором вслед за уже описанным смот-
ром бессарабского дворянства, что позволяет говорить о нем не как
о продукте бюрократического аппарата, спущенном сверху, а как
о своеобразном соглашении Александра I с представителями мест-
ной знати. Последние получали возможность широкого участия в
местном управлении при сохранении значительного объема мест-
ной правовой традиции и административных практик. Взамен им-
ператор ожидал, что представители бессарабской знати не будут
рассматривать «народный характер» области и «особый образ
управления» исключительно в смысле подтверждения узкосослов-
ных привилегий. Как отмечал император в рескрипте на имя Бах-
метьева от 29 апреля 1818 г., его «намерение не клонится к тому,
чтобы сие безмерное благо и все от него проистекающее были ис-
ключительным уделом одного сословия жителей; все должны иметь
участие к тому в справедливой мере». Поскольку столь важное по-
становление нуждалось в проверке «временем и опытом», его
утверждение было не окончательным, что в равной степени свиде-
тельствовало как о «контрактном» характере устава, так и том, что
«эксперимент» продолжался59.
Не менее важно и то, что устав был утвержден вскоре после
первого заседания сейма Царства Польского, в торжественной речи
на закрытии которого Александр I заявил о своем намерении «рас-
пространить законно-свободные учреждения» на все свои владе-
ния. Бессарабский устав был первым примером реализации данно-
го замысла, и это позволяет говорить о нем как о своеобразном
проявлении «конституционализма» Александра I. Он не носил ха-
рактера конституционной хартии, но это лишь соответствовало
местным традициям и обычаям, поскольку, несмотря на сильные
польские влияния, отношения молдавских господарей с боярами
не регулировались взаимообязывающими формально-правовыми
документами наподобие pacta conventa Кроме того, как показали
сложные отношения между Александром и польским сеймом в
первой половине 1820-х гг., император не воспринимал пожалован-
ную им конституционную хартию в качестве документа, в равной
степени обязывающего его и представителей польской шляхты.
В этом смысле все законодательные акты, определявшие формы
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
127
управления на окраинах и выстраивавшие отношения с региональ-
ными элитами, вне зависимости от их формально-правового харак-
тера рассматривались императором как результат собственного
благоволения. Эту особенность «конституционализма» Александ-
ра I как нельзя лучше определил Сперанский, который отмечал, что
в отличие от конституций других государств, «[устрояемых] в раз-
ные времена, отрывками и по большей части среди жестоких по-
литических превращений... российская конституция одолжена бу-
дет бытием своим... благодетельному вдохновению центральной
власти»60.
Жезл для наместника
Утверждая устав, Александр I осознавал, что новую провинцию
невозможно привести в цветущее состояние одним росчерком пера.
Однако император был уверен, что его намерения, воплотившие-
ся в данном документе, возымеют результаты благодаря усердию
исполнителей. Как отмечалось в его рескрипте Бахметьеву, «[все]
надлежало устроить в Бессарабии и много еще довершить остает-
ся. Источники обильны. Способы к обращению оных в пользу,
готовы... Остается только привести сии способы в действие с чис-
тотой намерений, с желанием постоянным». Покидая Кишинев,
Александр I завещал Бахметьеву «наблюсти и заставить других на-
блюдать неусыпно, за всем ходом сего нового учреждения и за все-
ми чиновниками в округах сей Области состоящих». Сентимен-
тальное настроение, характерное для императора в поздние годы
его царствования, отразилось и в языке рескрипта: «Я видел эту
страну; я ее еще увижу, если Всевышнему сие угодно будет. На-
деюсь найти в ней на каждом шагу плоды Моих учреждений и
вместе с тем опыты усердия чиновников, коим соблюдение сих
учреждений доверено будет»61.
Александру действительно довелось еще раз вступить на Бес-
сарабскую землю, когда в августе 1823 г. он проезжал через Хотин-
ский уезд по пути в Черновцы, на встречу с австрийским импера-
тором Францем I. Однако император не заезжал в Кишинев и
потому не мог оценить результаты своего бессарабского «экспери-
мента». Это сделал другой человек — М.С. Воронцов, назначенный
новороссийским генерал-губернатором и бессарабским намест-
ником 7 мая 1823 г. Направляясь к российско-австрийской грани-
128
Глава 3
це, чтобы встретить Александра I, Воронцов проехал по Бессара-
бии в своей первой инспекционной поездке. Подобно пребыванию
здесь Чичагова и Каподистрии в 1812 г. и посещению Александра I
в 1818 г., данная поездка стала судьбоносной для новой имперской
окраины.
После отставки Каподистрии в 1822 г. общее ведение бессараб-
ских дел перешло от Министерства иностранных дел к МВД, ко-
торым с 1814 г. управлял В.П. Кочубей. Последний принадлежал к
реформистскому крылу имперской элиты, будучи членом «Неглас-
ного комитета», созданного Александром I сразу после вступления
на престол и выступившего с инициативой ряда важных преобра-
зований. Во второй половине царствования Кочубей был сторон-
ником разделения Российской империи на наместничества, что
могло свидетельствовать о его симпатии к идее местной автономии.
Однако, ввиду занятости Кочубея другими делами, его роль в
управлении Бессарабией была минимальной. Непосредственное
курирование бессарабских дел в центральном правительстве осуще-
ствлял его заместитель Д.Н. Блудов, который, в отличие от своего
начальника, был сторонником униформизации и централизации
имперского управления62. Несмотря на это, роль центральной бю-
рократии в изменении имперской политики в Бессарабии была
второстепенной. Подобно тому как возникновение и развитие осо-
бой формы правления в Бессарабии было связано с посещениями
лиц, обладающих властью, ее фактическая отмена также была свя-
зана с посещением высокопоставленного лица.
Сын российского посла в Лондоне и одного из самых знаме-
нитых российских англофилов XVIII столетия СР. Воронцова,
М.С. Воронцов был воспитан в духе уважения к британским пар-
ламентским свободам и аристократическим вольностям в целом.
Об отношении Воронцовых к польскому вопросу свидетельствует
тот факт, что СР. Воронцов убедил сына не покупать имения в
польских губерниях, поскольку полагал, что последние должны
быть независимыми63. Сам же Воронцов-младший, по-видимому,
относился к польской аристократии с симпатией, поскольку еще
в период Наполеоновских войн высказывал в письме к другу же-
лание служить в Подолии или в Волынии и в конце концов, как и
Бахметьев, женился на представительнице польской аристокра-
тии — дочери графини Браницкой. Назначение «известного либе-
рала и англичанина в душе» вызвало, по свидетельству Вигеля,
состояние эйфории в среде бессарабского дворянства, которое
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
129
ожидало наступления «совершенной свободы», тем более что, в
отличие от его предшественника И.Н. Инзова, новый наместник
намеревался жить в Симферополе. Наконец, будучи одним из наи-
более значимых российских государственных деятелей первой по-
ловины XIX в., Воронцов ни в коем случае не был бюрократом. Тем
не менее именно он сыграл ключевую роль в отмене устава 1818 г.64
Современный российский исследователь жизни и деятельности
Воронцова М.И. Микешин называет свою работу попыткой рекон-
струкции того, как Воронцов мыслил, по самым разнообразным
«отпечаткам», оставленным его личностью, начиная от его воспри-
ятия другими людьми и заканчивая архитектурой знаменитого
дворца в Алупке65. Задача, сложность которой объясняется тем, что
Воронцов не оставил каких-либо произведений, выражавших его
философские взгляды, становится немного легче, если не опреде-
лять мышление метафизически. С феноменологической точки зре-
ния мышление неотделимо от восприятия, и потому разгадка во-
проса о том, как Воронцов мыслил, заключается в том, как он видел.
То, что Воронцов увидел в Бессарабии, определялось не только
особенностями его воспитания, жизненного опыта и личных свя-
зей, но и маршрутом его поездки, «векторностью» его перемеще-
ния в пространстве.
Выше уже обращалось внимание на то значение, какое для раз-
вития бессарабской автономии имело назначение в 1816 г. намест-
ником именно военного губернатора Подолии — территории, ха-
рактеризовавшейся доминированием польских элит, которое
опиралось на исторические привилегии и особую правовую тради-
цию. Напротив, в лице Воронцова управление Бессарабией было
объединено с администрацией региона, в котором на протяжении
полувека проводилась государственная политика колонизации и
развития торговли. Если ранее определение Бессарабии как части
«западных окраин» сопровождалось акцентом на «исторические
права» и местные обычаи, реклассификация региона как части
Новороссии в 1820-х гг. привела к усилению дискурса «цивили-
заторской миссии»66. Предшественники Воронцова в Одессе,
А.Э. Ришелье и А.Ф. Ланжерон, представляли собой довольно ти-
пичных «просвещенных администраторов», оперировавших той же
«цивилизаторской» идеей. Ни один из них не участвовал непосред-
ственно в управлении Бессарабией. Однако Ришелье сыграл важ-
ную роль в депортации ногаев из Буджакской степи в 1807 г., что
открыло это пространство для болгарских, немецких и русских ко-
130
Глава 3
лонистов67. Что же до Ланжерона, то его мемуары о Русско-ту-
рецких войнах 1787—1791 и 1806—1812 гг. представляли собой наи-
более характерное описание Молдавии и Валахии в категориях
«варварства» и «восточного деспотизма», которые можно было
преодолеть лишь посредством рационального и просвещенного
правления68. Примечательно и то, что жена Воронцова Е.К Браниц-
кая была внучатой племянницей Г.А. Потемкина и наследницей
его огромных владений. Поэтому, получив назначение в Новорос-
сию, Воронцов, по словам Вигеля, «как бы вступил в законное на-
следство»69. Неудивительно, что он перенял потемкинское виденье
этого края как пространства колонизации. Наконец, важна и сама
география его поездки: в отличие от Бахметьева и Александра I,
прибывших в Бессарабию из Подолии, Воронцов (в 1823 г. и позд-
нее) въезжал в нее со стороны Одессы.
Несмотря на то что Воронцов в принципе симпатизировал ис-
торическим правам и привилегиям местных элит благодаря свое-
му англофильству, в отношении Бессарабии он вполне унаследо-
вал «цивилизаторский» подход своих предшественников после
того, как первая же инспекционная поездка выявила администра-
тивный хаос, скрывавшийся под прикрытием местной автономии70.
Новый наместник нашел «великое число во всех судебных местах
дел нерешенных, накопление недоимок... и общее пагубное обык-
новение, возродившееся от долговременного послабления во всех
судебных местах, и в лицах должностью обязанных, которые не
только не чинят никакого исполнения по предписаниям высших
областных инстанций и самого главного начальства, но даже оста-
ются в совершенном по оном молчании». Воронцов не скрывал от
членов Верховного совета, что при отъезде из Петербурга «слышал
многое про здешние беспорядки». Сообщая о предстоящей своей
встрече с императором, наместник не таил своих намерений:
«Я обязан по долгу службы и по совести донести справедливо обо
всем, что я нашел и что я надеюсь впоследствии увидеть»71.
«Не могу вам описать всех тех мерзостей и беспорядков, кото-
рые тут мы нашли по всем частям», — писал начальник первого
отряда канцелярии Воронцова Никанор Михайлович Лонгинов в
своих путевых письмах. «Законы в бездействии; финансы в запус-
тении и безчетности; народ в угнетении; полиция и старосты дес-
потствуют; варварство на каждом шагу»72. В письме отцу М.С. Во-
ронцова СР. Воронцову давний друг семьи и секретарь импера-
трицы Елизаветы Алексеевны Николай Михайлович Лонгинов
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
131
писал, что из рассказов брата раскрываются «такие ужасные вещи,
что волосы становятся дыбом». В частности, «тюрьмы были пол-
ны людей, посаженных туда без всякого следствия», которых дер-
жали там «из страха, чтобы они не донесли, как их обкрадывали,
грабили и жестоко обижали». В подобных свидетельствах сквозит
неприязнь чиновников, составлявших команду нового наместни-
ка, по отношению к тем, что прибыли в Бессарабию вместе с Бах-
метьевым. Лонгинов называл Бессарабию «несчастливой страной,
отданной на грабеж целой ужасной шайке мошенников, привезен-
ных Бахметьевым из Подолии». «Атаманом» этой «шайки» Лон-
гинов называл жену последнего, урожденную Потоцкую, в руках
которой были назначения на все должностные места и которая
торговала ими за деньги73. Преемник же Бахметьева в 1820—1823 гг.
генерал Инзов, по характеристике Лонгинова, «человек боль-
ной, ленивый, без всяких способностей и какого-то бы ни было
влияния, только и смог сделать, что предоставил делам идти как
прежде».
Подобные свидетельства не были объективными, но они отра-
жали восприятие Воронцовым сложившегося положения вещей и
даже, в определенной степени, влияли на него. Показательна в этом
отношении роль «Замечаний на нынешнее состояние Бессарабской
области», составленных Вигелем осенью 1823 г., после того как, по
рекомендации Блудова, тот попал в команду чиновников нового
наместника и был назначен Воронцовым членом бессарабского
Верховного совета от короны. Прочитав документ, Воронцов ска-
зал автору: «Знаете ли вы, что вы с моих глаз как будто сняли по-
вязку: так явственно изображены положение края и характеры
людей»74. Записка Вигеля была, пожалуй, наиболее пристрастным
описанием положения Бессарабии из всех когда-либо составлен-
ных скептически настроенными российскими чиновниками. До-
статочно сказать, что и сам автор признался позднее в своих вос-
поминаниях, что писал ее в «самом дурном расположении духа»75.
В то же время записка была наиболее обстоятельной критикой
«бессарабского эксперимента» Александра I и Каподистрии. Здесь
нет возможности перечислять многочисленные ее предметы, начи-
ная от характеристики местного дворянства, уже рассмотренной в
предыдущей главе, и заканчивая администрацией цынутов. Доста-
точно лишь обозначить то, что Вигель считал главными недостат-
ками, поскольку это проливает свет на логику последовавших из-
менений, осуществленных Воронцовым.
132
Глава 3
Главной причиной бедственного положения области Вигель
считал создание Верховного совета, которое он считал следствием
интриг «хитрых молдаван», сумевших убедить «властолюбивого, но
легкомысленного» Бахметьева, что через это его власть только рас-
ширится. На деле Совет был наилучшей иллюстрацией полной
административной недееспособности местного дворянства. Остав-
шийся в Бессарабии после отбытия наместника и его свиты и вы-
нужденный постоянно присутствовать на заседаниях Совета Вигель
оставил почти карикатурное описание его работы:
Обыкновенно же собираются в 10 часов с видом неудоволь-
ствия, потом слушают дела с видом скуки и равнодушия, более
шести раз в час каждый зевает; когда же пробьет 12 часов, то все
взоры устремляются поминутно на стенные часы в присутствии. Во
второй половине первого являются признаки нетерпения и аппети-
та; кто встает, сядет и потом опять встает, телодвижениями, взора-
ми показывают другие, что им несносно, и когда пробьет час, то все
с шумом поднимаются, восклицая: «Домой, пора обедать», хотя бы
одну страницу осталось еще дослушать из начатого дела76.
Однако проблема Верховного совета Бессарабии заключалась
не только в его неэффективности, но и в том положении, которое
он занимал в соответствии с уставом 1818 г. Состоявший из четы-
рех высших чиновников области и пяти депутатов от дворянства
Совет решал дела большинством голосов (голос наместника был
решающим при равном их разделении), что неизменно давало
преимущество представителям местного дворянства, которые бло-
кировали открыто или тайно всякие попытки «доставить какие-ни-
будь выгоды казне» или другие «общеполезные меры». Противосто-
яние наместника и депутатов в Верховном совете сопровождалось
склоками различных партий во время дворянских выборов, бездей-
ствием исполнительной экспедиции под руководством граждан-
ского губернатора Катакази, злоупотреблениями с налоговыми,
винными и прочими откупами в казенно-экономической экспе-
диции и бесправием в судах, основывавшихся на обычаях земли,
которые Вигель называл «памятником варварства»77. Подобное со-
стояние областного правительства позволяло расцветать взяточни-
честву и злоупотреблениям в цынутной администрации, где, как и
в соседней Молдавии, почитался дураком тот исправник, который
за год не делал 100 000 леев (ок. 20 0000 руб)78.
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
\ъъ
Способом решения проблем, существовавших в администра-
ции Бессарабии, Вигель видел введение российской губернской
модели управления, русского языка и русских законов. Исповедо-
вавшиеся Каподистрией идеи законодательства, основанного на
историческом праве, Вигель считал вредными, поскольку на прак-
тике они покрывали «собрание нелепостей и несправедливостей»,
по сравнению с которыми российские законы «со всем их несовер-
шенством» были бы благом. Для того чтобы привлечь способных
чиновников в Бессарабию, «когда пугает одно ее имя, и считают ее
в соседстве с Грузией», Вигель предлагал ввести здесь преимуще-
ства быстрого продвижения по службе и отмены обязательных эк-
заменов при переходе из одного чина в другой. Это могло привлечь
и «праздных» молдаван на российскую службу79. Советуя Воронцо-
ву отменить Верховный совет, Вигель признавал опасности, заклю-
чавшиеся в единоначалии: «Боже сохрани нас от желания видеть в
руках начальников губерний власть неограниченную! Сегодня мы
счастливы, сегодня у нас есть начальник умный, справедливый,
просвещенный, бескорыстный; но кто может ручаться, что завтра
не пришлют к нам по неспособности к фронтовой службе такого
генерала, от которого горько нам придется...» Тем не менее хаос,
существовавший в Бессарабии, оправдывал этот риск: «чтобы во-
дворить в сем крае порядок, просвещение, правосудие, необходи-
мо еще железным жезлом вооружить на некоторое время руку
наместника»80.
Первые действия Воронцова, по свидетельству Вигеля, возыме-
ли почти физическое воздействие на должностных лиц Бессарабии:
«Деятельность вовсе неизвестная жителям здешнего края ознаме-
новала первые шаги нового начальника. Подобно электрическому
удару поразила она иных, других оживила»81. Граф сразу же заме-
нил всю прежнюю полицию в полном составе новой и назначил
над первой следствие82. Был также сменен состав казенно-эконо-
мической экспедиции, приняты меры по улучшению путей сооб-
щения и проведению генерального размежевания области, возоб-
новлена деятельность по разработке положения, регулирующего
отношения крестьян и землевладельцев. Проявлением принципа
единоначалия стала замена исправников и председателей цы-
нутных судов, избиравшихся в соответствии с уставом 1818 г. из
местного дворянства, назначенцами от короны83. Было проведено
новое размежевание волостей, произведены выборы волостных ста-
рост с участием сельских обществ, которые должны были действо-
134
Глава 3
вать на основании специальной инструкции. Было отменено хож-
дение турецкой монеты, а также институт посыльных (кэлэрашей),
находившихся в подчинении исправников, бывший источником
многочисленных злоупотреблений84. Были приняты меры по даль-
нейшей колонизации Бессарабии сербами, запорожскими каза-
ками, проживавшими за Дунаем после разгона Сечи, а также
произведено переселение 20 000 государственных крестьян из цен-
тральных губерний85. Одновременно Воронцов предпринял первые
шаги по подчинению бессарабских органов российским инстан-
циям. Если ранее жалобы на решения гражданского и уголовного
судов рассматривались в Петербурге особым Бессарабским коми-
тетом под председательством Каподистрии, то в 1825 г. апелляци-
онным судом высшей инстанции для Бессарабии стал Второй де-
партамент Сената86.
Свою записку Вигель адресовал не только Воронцову, но и
Блудову, который был его близким знакомым. Очень скоро това-
рищ министра внутренних дел пришел к выводу, что причиной
«кричащих беспорядков» в Бессарабии были не столько «недостат-
ки отдельных индивидов... сколько прекрасные обычаи, благород-
ные обыкновения этой дорогой страны. Было большой ошибкой
рассматривать их в качестве основных законов (loix fondamen-
tales)»87. Блудову как министерскому чиновнику прежде всего не
нравился Верховный совет, который, «будучи сосредоточением
всех властей, всех отраслей управления, являлся способом остано-
вить течение всех дел, часто попадавших в руки интриганов». То же
относилось к системе сбора налогов, где требовалось по возмож-
ности сократить контакты между сборщиками и налогоплательщи-
ками, а также к цынутным судам, в отношении которых требова-
лось отменить положение устава, дававшее возможность постоянно
возобновлять тяжебные процессы88. Наконец, Блудов скептически
относился к проекту кодификации бессарабских законов, осуще-
ствляемому по заданию Каподистрии89. К счастью, неокончатель-
ный характер утверждения устава 1818 г. позволял осуществить
реформы, соблюдая предоставленные области привилегии и в то же
время «приближаясь к институтам, существующим внутри импе-
рии, для того чтобы постепенно сгладить различия между областя-
ми и стараться достичь единства в системе законов и управления,
которое в итоге приведет к единству нравов и интересов, желатель-
ному везде, а особенно в России, именно ввиду ее несравненной
протяженности»90.
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
135
Редкое в российской практике единомыслие генерал-губерна-
тора и министерства определило скорую отмену бессарабской ав-
тономии. Пользуясь полной поддержкой Блудова, Воронцов учре-
дил комитет для разработки нового положения для управления
областью. В ноябре 1824 г. план уложения был в принципе одоб-
рен Комитетом министров, и в 1826 г. проект нового устава был
представлен на рассмотрение Государственного совета91. Во время
своего продолжительного пребывания в Петербурге с ноября 1826
по март 1828 г. Воронцов приложил все усилия, чтобы убедить
нового императора и членов Совета в преимуществах нового поло-
жения. Наконец в феврале 1828 г. появилось «Учреждение для
управления Бессарабской областью», принятие которого положи-
ло конец продлившемуся полтора десятилетия периоду существо-
вания Бессарабской автономии. Верховный совет был превращен
в Областной с изменением принципа его формирования — из семи
его членов лишь один (областной предводитель дворянства) был
выборным лицом. Все остальные либо были членами Совета ех
otYicio, либо назначались Сенатом по представлению председатель-
ствовавшего в Совете генерал-губернатора. О резком сокращении
роли местного дворянства свидетельствует хотя бы тот факт, что из
62 выборных должностей, введенных уставом 1818 г., новое учреж-
дение оставляло лишь 26. Не менее существенно было и общее
распределение выборных должностей в администрации, не остав-
лявшее «анклавов», не подконтрольных власти наместника. За ис-
ключением областного и уездных предводителей дворянства, изби-
рательные должности находились в областных и уездных судах, ни
один из которых бессарабское дворянство не контролировало пол-
ностью. Все исполнительные должности заполнялись по назначе-
нию. Пожалуй, наиболее важной была смена принципа выборно-
сти принципом назначения в отношении исправников и членов
омских судов. Особый раздел «Учреждения» прописывал отноше-
ния между различными частями областной администрации, а так-
же устанавливал ее общую подотчетность российскому Сенату,
министерствам и наместнику в исполнительных, фискальных и
судебных делах92. Само же делопроизводство по прошествии пяти
лет было полностью переведено на русский язык с целью облегче-
ния контроля.
Отмена бессарабской автономии в конце 1820-х гг. часто интер-
претировалась как результат централизации и бюрократизации
управления в Российской империи во второй четверти XIX в. Без-
Глава 3
условно, приведенные выше слова Блудова о необходимости сбли-
жения институтов и законов различных областей империи иллюс-
трируют логику административной униформизации. Однако, как
было показано, решающий импульс процессу отмены особой фор-
мы управления Бессарабией придал не товарищ министра внутрен-
них дел, а именно наместник. Бюрократизация управления при
Николае I, конечно же, имела место. Тем не менее основные шаги
в этом направлении были сделаны не до, а после принятия прин-
ципиального решения об отмене бессарабской автономии. Поэтому
бюрократизацию можно считать тем институциональным контек-
стом, который облегчил задачу Воронцова, но никак не собствен-
но причиной замены устава 1818 г. «Учреждением» 1828 г. Реша-
ющей причиной было стремление самого Воронцова установить
прочный контроль над местным управлением, необходимый ему
для реализации главного намерения — продолжения колонизаци-
онного проекта в Новороссийском регионе, частью которого наме-
стник видел и Бессарабию.
Вот почему концептуальную пару «автономия — централиза-
ция», используемую для описания интеграции Бессарабии (да и
любой другой имперской окраины), необходимо пересмотреть.
Историю империостроительства не стоит воспринимать сквозь
призму извечного российского «централизма», неизбежно беруще-
го вверх над местными особенностями и стирающего всякую ло-
кальную специфику. Процессы ассимиляции не разворачиваются
в случае империи по прямолинейной логике смены местных инсти-
тутов и административных практик управленческими моделями,
существующими в центре. Сам имперский центр не является пред-
существующим ядром, которое постепенно стягивает вокруг себя
окраины; скорее, окраины и центр формируются одновременно,
этот процесс можно уподобить растущей координации телесных
движений. Успех последней зависит не от стирания различий меж-
ду членами, но, наоборот, от их все большей специализации при
одновременном сохранении взаимосвязи. Вот почему оппозицию
«центр— периферия», организующую «территориальное тело»
империи, не стоит уподоблять оппозиции «столица — провинция»,
которая определяет структуру гомогенного пространства нацио-
нального государства. Результатом действий Воронцова не стало
превращение Бессарабии в российскую провинцию. На протяже-
нии всего рассматриваемого периода и в течение последующих
десятилетий Бессарабия продолжала оставаться именно «окраи-
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
137
мой» Российский империи. Но важность периода 1812—1828 гг.
заключалась как раз в определении того, окраиной какого типа
будет Бессарабия. Если Каподистрия мыслил новую область как
витрину Российской империи на Балканах, а Александр I в какой-
то момент рассматривал ее как часть западных окраин и элемент
общей попытки организовать управление империей на новых
принципах, то для Воронцова Бессарабия была прежде всего час-
тью Новороссии. Идентифицируя свою деятельность с проектом
Екатерины II и Потемкина, Воронцов видел в Бессарабии продол-
жение пространства колонизации.
Не менее важна «векторность» трех рассмотренных здесь путе-
шествий, совпавших с основными этапами интеграции Бессарабии
и политическое пространство Российской империи. Первоначаль-
ный замысел Чичагова—Каподистрии нельзя понять до конца, если
не принимать во внимание то, что они смотрели на Бессарабию,
передвигаясь по ней вместе с отступавшей с Дуная российской ар-
мией. Их взгляд был подобен тому, как смотрит временно сдающий
позиции полководец на оставляемую за рекой территорию. В пред-
ставлении Каподистрии Бессарабия была тем, что оставляла пос-
ле себя российская армия единоверному населению Европейской
Турции, среди которого были и его соотечественники. Подобным
же образом посещение Александром I Кишинева в 1818 г. неотде-
лимо от того факта, что император ехал из Варшавы, с первой сес-
сии польского сейма, в Россию с намерением распространить на
нее «законно-свободные» учреждения, а также от его желания со-
хранить личные отношения с каждой из подвластных ему террито-
рий посредством наместников. Наконец, инспекционная поездка
Воронцова не может рассматриваться в отрыве от его недавнего
назначения на должность новороссийского генерал-губернатора,
делавшего его наследником «колонизаторского» проекта Потемки-
на и Ришелье со всей сопутствующей ему риторикой цивилизатор-
ской миссии. Порожденные каждой из трех поездок проекты адми-
нистративного устройства новой области как бы воплощали в себе
направленность движения, а вместе с нею и конкретную интенци-
ональность путешественников.
Рассмотренная здесь интеграция новой территории в полити-
ческое пространство Российской империи в некотором смысле
противоположна тому, что называется «административной ассими-
ляцией». Главное различие заключается в типе пространства, в
котором разворачивается каждый из этих процессов. Как было
138
Глава 3
продемонстрировано, «Правила временного управления» 1813 г.,
«Устав образования Бессарабской области» 1818 г. и «Учреждение
для управления Бессарабией» 1828 г. были продуктами «субъектив-
ного» пространства путешествий Каподистрии, Александра I и
Воронцова. Их физическое перемещение по новоприобретенной
территории предвосхищало расширение «территориального тела»
империи, отразившееся в вышеупомянутых документах. Наличие
двух планов телесности позволяет объяснить сочетание личного и
безличного в процессе пространственной интеграции Бессарабии
в течение первых десятилетий после ее аннексии. Напротив, адми-
нистративная ассимиляция Бессарабии, ее превращение в обычную
российскую губернию, произошедшее спустя полвека, происходи-
ло в «объективном» пространстве, генерированном «науками о тер-
ритории и населении» и административными практиками центра-
лизованного министерского управления. Если в рассмотренном
выше процессе пространство принципиально дано посредством
тела (индивидуального или коллективного), то пространство адми-
нистративной ассимиляции Бессарабии во второй половине XIX в.
есть уже абстрактное нейтральное пространство «объектов», от-
чужденное от конкретного «виденья» посредством техник репре-
зентации. С этой точки зрения динамика перехода от феноменоло-
гического «пространства-тела» к «объективному» пространству
репрезентации является одной из основных составляющих эволю-
ции империи в XIX в., которую мы постараемся проследить и в
дальнейшем на примере Бессарабии.
1 Категория «территориального тела» разрабатывалась французским
философом и критиком архитектуры Полем Вирильо, выступающим в
качестве продолжателя феноменологического подхода Мориса Мерло-
Понти. Постулируя территориальное тело как составную часть политиче-
ского, Вирильо стремился преодолеть характерную для западной полити-
ческой традиции тенденцию рассматривать политический субьект в
качестве индивида или группы в отрыве от их телесности. В своем анали-
зе Вирильо, напротив, исходит из идеи о принципиальной взаимосвязи
«животного тела» (любого отдельно взятого индивида), «социального тела»
(четы, пары) и «территориального тела» (нашей планеты). Территориаль-
ное тело выступает как то, без чего не могут существовать ни социальное,
ни животное тела, ни сам политический субьект, а потому в некотором
смысле именно территориальное тело является основой политического
анализа (см.: Уилсон Луиза. Кибервойна, Бог и Телевидение: Интервью с
Полем Вирильо // CTHEORY 21 октября 1994 г. http://www.commentmag.
Интеграция Бессарабии в политическое пространство... 139
ru/archive/6/ 10vir.htm. Дата последнего посещения: 22.11.11). Для Вирильо,
исследующего технологическую составляющую глобализации, территори-
альное тело — это вся планета, однако в домодерную эпоху представляет-
ся возможным говорить о субглобальных (и даже локальных) территори-
альных телах, одной из разновидностей которых является континентальная
империя. Политическую историю Османской империи невозможно изло-
жить без учета принципиальной ее особенности как территориального
тела — расположения ее столицы на берегу пролива, соединяющего Сре-
диземное море с Черным. Точно так же невозможно изложить политиче-
скую историю Российской империи, не принимая во внимание такую ба-
зовую черту ее телесной конституции, как соседство лесной и степной зон,
а также определенным образом расположенную систему больших рав-
нинных рек и ограниченный доступ к незамерзающим морям. Наконец,
заимствуя у Вирильо категорию «территориального тела» в качестве ана-
литического инструмента, отметим также и принципиальное для этого ис-
следователя понимание тела (в том числе и территориального) как неста-
тичного, находящегося в постоянном движении.
2 О понятии «пространственной истории» см.: Carter P. The Road to
Botany Bay. An Exploration of Landscape in History. New York: Alfred A Knopf,
1988. P. xxi—xxiv et passim.
3 См., в частности: Мерло-Понти M. Феноменология восприятия / Пер.
с франц. Ред. И.С. Вдовина, С.Л. Фокин. СПб.: Ювента; Наука, 1999.
4 Baumann Z The Ambivalence of Modernity. London: Polity, 1995. P. 20;
Scott J.C. Seeing Like a State. How Certain Schemes to Improve Human
Conditions Have Failed. New Haven: Yale University, 1998.
5 О процессе построения пространства «изнутри» см.: Башляр Г Из-
бранное. Поэтика пространства. М.: РОССПЭН, 2004. С. 99.
6 Образ расширения «территориального тела» прямо противоположен
органицистской метафоре роста. Речь идет не о «природном» процессе,
который делал бы имперскую экспансию чем-то в прямом смысле есте-
ственным, но скорее о таком «расширении» тела, которое происходит, ког-
да человек учится ходить на ходулях или водить машину.
7 Mémoire sur les moyens qui peuvent concurrir a terminer la guerre actuelle
entre la Russie et la Porte // АВПРИ. Ф. 133. On. 468. Д. 13377. Л. 237-245.
8 Каподистрия познакомился с Игнацием в бытность свою секретарем
по иностранным делам Республики Семи Островов. Последний также со-
фудничал с Россией и после заключения Тильзитского мира, подобно
Каподистрии, предпочел эмигрировать в Россию, где и находился вплоть
до назначения на Молдовлахийский престол.
9 Mémoire sur l'état actuel des Grecs// АВПРИ. Ф. 133. On. 468. Д. 13377.
Л. 259-260.
10 О внешнеполитических идеях Каподистрии см.: Kennedy-Grimstead P.
Capodistria and the New Order for Restoration Europe: The Liberal Ideas of a
Russian Foreign Minister, 1814—1822//Journal of Modern History.1968. Vol. 40.
No. 2. P. 166—192, а также: Idem. The Foreign Ministers of Alexander I: Political
Attitudes and the Conduct of Russian Diplomacy 1801—1825. Berkley: University
of California, 1969.
140
Глава 3
11 Mémoire sur une diversion à opérer dans le Midi de l'Europe en cas de
guerre entre la Russie et la France. Vienne. 1811 // АВПРИ. Ф. 133. On. 468.
Д. 11607. Л. 299-311.
12 Здесь его поддержал Каподистрия, которого российское Министер-
ство иностранных дел незадолго перед тем назначило начальником дип-
ломатической канцелярии Дунайской армии.
13 По некоторым оценкам, население Бессарабии в 1812 г. составляло
от 250 тыс. до 300 тыс. человек. См.: Кабузан В.М. Народонаселение Бес-
сарабской области и левобережных районов Приднестровья. Кишинев:
Штиинца, 1974. С. 26-27.
14 Чичагов -Александру 1.6 августа 1812 г.// РИО. 1871. Т. 6. С. 28-29.
15 Mémoires Inédits de l'Amiral Tchitchagoff. Berlin: Scheneider, 1855. P. 15.
16 Чичагов — Александру I. 2 августа 1812 г. // РИО. 1871. Т. 6. С. 13.
17 Записки Бессарабского статистического комитета / Ред. А. Н. Егу-
нов. Кишинев: Тип. Областного Правления, 1968. Т. 3. С. 109—110. Art. 11.
18 Рескрипт Александра I Бессарабскому наместнику А.Н. Бахметьеву.
21 мая 1816 г. // РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. № 70. Л. 18-19. На протяжении
целого десятилетия 1812—1822 гг. Каподистрия приложил руку ко всем
базовым документам, определявшим российскую политику в Бессарабии,
включая и данный рескрипт. Можно с уверенностью утверждать, что со-
держащиеся в нем формулировки отражали взгляды министра.
19 Записки Бессарабского статистического комитета. С. 112.
20 Каподистрия — Бахметьеву. 4 июня 1816 г. // История Молдавии:
Документы и материалы / Ред. К.П. Крыжановская и Е.М. Руссев. Киши-
нев: Гос. изд-во Молдавии, 1957. Т. 2. С. 206.
21 Записки Бессарабского статистического комитета. С. 111.
22 Стурдза-младший, также вошедший в состав дипломатической кан-
целярии Чичагова в 1812 г., принимал участие в разработке «Правил» в
качестве секретаря Каподистрии (Ghetvas S. Réinventer la tradition. Alexandre
Stourdza et l'Europe de la Sainte-Alliance. Paris: Honoré Champion Editeur,
2008. P. 62). Не менее важно и то, что в Могилевской губернии, где он
провел в изгнании все время царствования Павла I, Скарлат Стурдза был
соседом по поместью П.В. Чичагова, ставшего другом семьи (Там же.
С. 31). Каподистрия наверняка был лично знаком с П.В. Чичаговым еще
до своего назначения в дипломатическую канцелярию Дунайской армии,
что предлагает дополнительные возможности для объяснения схожести их
взглядов в отношении балканской диверсии в 1812 г.
23 ЗагАски Бессарабского статистического комитета. С. 111.
24 Там же. С. 112.
25 РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 70. Л. 11.
26 Там же. Л. 57-58.
27 Там же. Л. 18.
28 Там же. Л. 19.
29 Там же. Л. 25.
30 Там же. Л. 26.
31 Инструкция оставляла в целом неприкосновенной социальную
структуру области, однако институт скутельников — лично зависимых
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
141
крестьян и дворовых, изъятых из государственного налогообложения, —
уничтожался навсегда.
32 РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 70. Л. 30-33.
33 См.: Высочайшее повеление, объявленное Комитету Министров
графом Аракчеевым. О назначении в Бессарабской области полномочно-
го наместника. 26 мая 1816 г. // ПСЗ. Сер. 1. Т. 23. №. 26289.
34 О политике Наполеона в Польше см.: Blackburn С. Napoleon and
Szlachta Boulder, Colorado: East European Monographs, 1998. О российской
политике в «губерниях от Польши возвращенных» см.: Западные окраины
Российской империи / Ред. М.Д. Долбилов и А.И. Миллер. М.: Новое
литературное обозрение, 2006. С. 75—78. Сравнительное исследование
политики России, Австрии и Пруссии на территориях бывшей Речи По-
сполитой предпринято в: Wandycz P. The Lands of Partitioned Poland, 1795—
1918. Seattle: University of Washington, 1993.
35 О намерении Александра I предоставить Польше автономию нака-
нуне войны с Наполеоном см.: Чарторыйский А. Мемуары князя Адама
Чарторыйского и его переписка с Александром I / Пер. А. Дмитриевой.
М.: В.Ф. Некрасов, 1913. Т. 2. С. 151 —155. О создании Царства Польско-
го и его существовании в Российской империи см.: Западные окраины
Российской империи. С. 83—94; Thackeray F. W. Antecedents of Revolution:
Alexander I and the Polish Kingdom, 1815—1825. Boulder, Colorado: East
European Monographs, 1980.
36 Западные окраины Российской империи. С. 90—91.
37Александр I — А.Н. Бахметьеву // РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 70.
Я. 25-26.
38 Крупенский А.Н. Очерк о бессарабском дворянстве. Кишинев: Гу-
бернская типография, 1912. С. 11 — 12.
39 Вигель Ф.Ф. Замечания на нынешнее состояние Бессарабии // Ви-
гельФ.Ф. Записки. М.: Университетская типография, 1892. Ч. 6. С. 4.
40 Проект учреждения наместничеств // Материалы, собранные для
высочайше учрежденной Комиссии о преобразовании губернских и уезд-
пых учреждениий. СПб.: б.и. 1870. Отдел административный. Ч. 1: Мате-
риалы исторические и законодательные. Отделение 1. Параграф 38. С. 19.
41 Там же. Параграфы 32—33. С. 17.
42 Там же. Параграф 68. С. 33-34.
43 Государственная уставная грамота Российской империи 1820 года /
Ред. Теодор Шиман. Берлин: Готгеймер, 1903. Ст. 2. С. 11.
44 Там же. Ст. 32. С. 25.
45 Проект соответствующего указа был опубликован в: Вернадский Г.
Государственная уставная грамота Российской империи 1820 года. Прага,
1925. С. 42-43.
46 Гурьев Д.А. Мнение министра финансов о проекте учреждения о
наместниках, сообщенном ему по Высочайшему повелению // Комиссия
о губернских и уездных учреждениях. С. 48.
47 Там же. С. 49.
48 Там же. С. 50.
142
Глава 3
49 Примечательно, что во время визита Александра 1 в Бессарабию в
числе сопровождавших его лиц был только один штатский человек — за-
ведовавший его канцелярией статс-секретарь В. Р. Марченко.
50 См.: Virilio P. Negative Horizon. An Essay in Dromoscopy. London:
Continuum, 2005. P. 69.
51 Известно, что с помощью муштры военные теоретики и практики
XVIII столетия стремились превратить солдата в механизм (см.: Фуко М.
Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. M.: Ad Marginem, 1999.
С. 248). Однако часто упускается из виду, что целью этих манипуляций
было достижение слаженности коллективных действий. Оборотной сторо-
ной «расчеловечивания» отдельного солдата было превращение армии в
коллективное тело, направляемое волей командующего, причем речь шла
не столько об абстрактном пространстве парадного плаца, сколько о кон-
кретном пространстве поля битвы, которое в этот период все еще остава-
лось обозримым, как и плац. Армия была расширением тела полководца,
и наиболее успешными были те, кто управлял ею с телесной ловкостью.
Потому примечательно, что Наполеона охватило некое телесное оцепене-
ние во время битвы при Ватерлоо, в которой он понес поражение. Несмот-
ря на всю его приверженность к абстрактному пространству парада, Алек-
сандр предпринял попытку, правда неудачную, перенесения армии в
конкретное пространство: его злополучные военные поселения в равной
степени могут считаться как стремлением преодолеть барьер между армией
и населением, так и опытом превращения страны в армию.
52 В одновременном увлечении Александра I «конституционализмом»
и превращением управления империей в разновидность командования не
было противоречия. Дворянские собрания и сеймы, собиравшиеся в при-
сутствии императора, его наместника или губернатора на краткий период
для рассмотрения определенных дел, также были разновидностью смотра.
53 Практическим результатом назначения наместника стало создание
временного комитета из десяти молдавских дворян под председатель-
ством гражданского губернатора И.Х. Калагеоргия, в задачи которого
Бахметьев вменил учреждение управленческих органов края. В уездных
(цынутных) присутствиях помимо исправника и ревизора назначался
особый чиновник, являвшийся «доверенным лицом к защите дворянства
и народа на землях его водворявшегося, ото всех несвойственных правам
их притязаний и самовольных, а тем более противузаконных налогов»
(см.: НаккоЛ.Н. Очерк гражданского устройства Бессарабской области с
1812-1828 гг. // ЗООИДР. 1900. № 22. С. 153-154, 158).
54 Собственно, «Устав» представлял собой «Проект» 1817 г., рассмот-
ренный выше, дополненный положениями о правах и преимуществах
жителей, о гражданском губернаторе, о губернском прокуроре, о полно-
мочиях цынутных исправников и судов и о порядке делопроизводства.
55 Законодательные функции Совета формулировались с характерной
туманностью: «Все вообще дела сего края чрезвычайные, заключающие
в себе особую важность и требующие новых постановлений, в отмену или
в дополнение прежних установлений высшей власти, либо совершенно но-
вых, [Совет] рассматривает общим своим собранием, по предложениям
Интеграция Бессарабии в политическое пространство 143
наместника области, или в его отсутствие по отзывам гражданского губер-
натора» (Материалы для новейшей истории Бессарабии. С. 147). Этот от-
рывок из проекта 1817 г. без изменений перешел в «Устав» 1818 г., см.:
Устав образования Бессарабской области // ПСЗ. Сер. 1. Т. 35. № 27357.
С. 223-224.
56 Записки Бессарабского статистического комитета. С. 148. В эту ка-
тегорию входили подряды с казной, претензии частных лиц к казне, дела
о налогах и сборах казенных податей и земских повинностей. Главами
исполнительной и казенной экспедиций являлись соответственно граж-
данский губернатор и вице-губернатор. Как и Совет, правительство
частично формировалось на выборной основе (два советника и асессор в
распорядительной — исполнительной экспедиции). Язык, на котором рас-
сматривались дела, определялся в каждом случае особо. Расходная часть
областного бюджета оставалась под контролем Министерства финансов.
См.: Там же. С. 149.
57 Каждый состоял из председателя и четырех советников.
58 Записки Бессарабского статистического комитета. С. 150. Уездная
(цынутная) администрация состояла из капитана-исправника и четырех
заседателей или комиссаров по выбору дворянства. Там же создавались
уездные (цынутные) суды по делам уголовным и гражданским, формиро-
вавшиеся на основе дворянских выборов. См.: Там же. С. 152.
59 Рескрипт Александра 1 — А.Н. Бахметьеву. 29 апреля 1818 г. // ПСЗ.
Сер. 1.Т. 35. №27357. С. 222.
60 Сперанский М. План всеобщего государственного образования //
Сперанский М. Руководство к познанию законов. СПб.: Наука, 2002.
С. 342.
61 Рескрипт Александра I — А.Н. Бахметьеву. 29 апреля 1818 г. // ПСЗ.
Сер. 1.Т. 35. № 27357. С. 223.
62 О Д.Н. Блудове см.: Уортман Р. Властители и судьи. М.: Новое ли-
тературное обозрение, 2003. Гл. VI.
63 Mikeshin M.I. Mikhail Vorontsov. A Metaphysical Portrait in a Landscape.
St. Petersburg: б.и. 1998. P. 42. http://ideashistory.org.ru/pdfs/mikvoreng.pdf.
Дата последнего посещения: 22.11.11.
64 См.: Rhinelander A. Prince Michael Vorontsov. Vice-Roy to the Tsar.
Montreal: McGill University, 1990. P. 67—93.
65 Mikeshin M.I. Mikhail Vorontsov. P. 2.
66 Это обстоятельство демонстрирует различия в подходе генерал-гу-
бернаторов западных окраин, чья задача состояла в обеспечении лояльно-
сти местных элит, и генерал-губернаторов степных областей, чьей главной
задачей была колонизация. Сходным образом, описывая ситуацию второй
половины XIX в., Кимитака Мацузато разделяет генерал-губернаторов на
«этнобонапартистов» и «хозяйственников». См.: Мацузато К. Генерал-гу-
бернаторства Российской империи: От этнического к пространственному
подходу // Новая имперская история постсоветского пространства / Ред.
И. Герасимов и др. Казань: Центр исследования национализма и империи,
2004. С. 427-458.
144
Глава 3
67 О переселении ногаев из Бессарабии см.: Sunderland W. Taming the
Wild Field: Colonization and Empire on Russian Steppe. Ithaca: Cornell
University, 2004. P. 112.
68 См.: Langeron A. F. Journal des campagnes faites en service de Rus-
sie // Documente privitoare la istoria romînilor. Bucureşti: Academia Româna
şi Ministerul Cultelor şi Instrucţiunii Publice, 1889. Supplement I. Vol. 3.
P. 160—392. Рус. изд.: Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806—
1812 гг. // Русская старина. 1907. № 6—7.
69 Вигель Ф.Ф. Воспоминания. С. 91.
70 См.: М.С. Воронцов — Д.М. Блудову 4 октября 1823 г. // Архив
кн. Воронцова. М.: Тип. А.И. Мамонтова, 1880. Т. 18. С. 291 — и после-
дующую переписку.
71 Предложение Верховному совету 8 августа 1823 г. цитируется по:
НаккоА.Н. Очерк гражданского устройства. С. 195—196.
72 Путевые письма Никанора Михайловича Лонгинова. Июнь—сен-
тябрь 1823 г. // Русский архив. 1905. № 12. С. 569.
73 Н.М. Лонгинов — СР. Воронцову 4 сентября 1823 г. // Русский ар-
хив. 1912. №7. С. 408.
74 Вигель Ф.Ф. Воспоминания. С. 102.
75 Вигель Ф.Ф. Записки / Ред. и вступ. ст. С.Я. Штрайх. М.: Артель пи-
сателей «Круг», 1928. Т. 2. С. 206.
76 Вигель Ф.Ф. Замечания на нынешнее состояние Бессарабии // Ви-
гель Ф.Ф. Записки. М.: Университетская типография, 1892. С. 14. Данная
записка, полная язвительных выпадов против Бессарабской системы в це-
лом и отдельных чиновников и советников Бессарабского правительства
в частности, вызвала ненависть к нему со стороны молдавской знати (Ви-
гель Ф.Ф. Записки. Т. 2. С. 206).
77Вигель Ф.Ф. Замечания. С. 11—22.
78 Там же. С. 28.
79 Там же. С. 34-35.
80 Там же. С. 7.
81 Там же. С. 5.
82 Н.М. Лонгинов — СР. Воронцову 7 июня 1823 г. // Русский архив.
1912. № 7. С. 408.
83 Об определении в Бессарабской области земских исправников и за-
седателей от короны. 2 сентября 1824 г. // ПСЗ. Сер. 1. № 30048. Т. 39.
С. 510-512.
84Для содержания кэлэрашей исправники бесконтрольно взимали с
населения суммы, в 2—3 раза превосходящие ту, что была предписана за-
коном. При этом реально существовало не более половины кэлэрашей,
заявленных на бумаге. Последние набирались исправниками из бродяг, не
получали никакой платы и сами не упускали возможности обогатиться.
См.: Накко А.Н. Очерк гражданского устройства. С. 203.
85 См.: О водворении в Бессарабии сербов. 9 февраля 1826 г. // ПСЗ.
Сер. 2. № 132. Т. 1. С. 194—196; О водворении запорожских казаков и дру-
гих заграничных выходцев в Бессарабской области. 19 февраля 1827 г. //
Интеграция Бессарабии в политическое пространство...
145
ИСЗ. Сер. 2. № 913. Т. 2. С. 190—192; О переселении крестьян из внутрен-
них губерний в Бессарабскую область. 21 сентября 1826 г. // ПСЗ. Сер. 2.
№592. Т. 1. С. 998-1000.
86 Высочайше утвержденное положение Комитета министров. О взносе
всех приговоров о дворянах и чиновниках Бессарабской области по уго-
ловным делам на рассмотрение в Правительствующий Сенат. 15 апреля
1825 г. // ПСЗ. Сер. 1. № 29869. Т. 39; О переносе дел на апелляцию из
Ьессарабского областного Гражданского суда во 2-ой департамент Сена-
ia. 3 августа 1825 г. // ПСЗ. Сер. 1. Т. 40. № 30439.
87 Д.М. Блудов — М.С. Воронцову 29 декабря 1823 г. // Архив кн. Во-
ронцова Т. 38. С. 295. Ту же самую идею высказывал Воронцов в своем
письме к Блудову от 4 декабря 1823 г. См.: Там же. С. 291.
88 Д.М. Блудов— М.С. Воронцову. 8 октября 1823 г. // Там же.
С 288-289.
89 Д.М. Блудов— М.С. Воронцову. 29 декабря 1823 г. // Там же.
С 296-297.
90 Д.М. Блудов — М.С. Воронцову. 8 октября 1823 г. // Там же. С. 289.
91 Rhinelander A. Prince Michael Vorontsov. P. 70; Кассо Л.А. Россия на
Дунае. С. 223.
92 Высочайше утвержденное мнение Государственного Совета. 11 мар-
la 1828 г. // ПСЗ. Сер. 2. Т. 3. № 1864.
Глава 4
БЕССАРАБИЯ
В СОЦИАЛЬНОМ
ПРОСТРАНСТВЕ
РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ.
ДВОРЯНСТВО
В самом начале своих «Замечаний на нынешнее состояние
Бессарабии» Ф.Ф. Вигель отмечал, что последняя «составлена из
двух частей, совсем почти между собой различных». Речь идет об
уже упоминавшихся отличиях между Центральной и Северной
Бессарабией, состоявших из Хотинского, Оргеевского и Ясского
цынутов, и южной части, которую составляли Измаильский, Бен-
дерский и Аккерманский цынуты. «В первой из сих частей живут
почти одни природные молдаване, — писал Вигель, — другая же
заселена русскими, болгарскими, польскими и немецкими коло-
нистами. Земли и селения в первых трех цынутах принадлежат
почти вообще помещикам и разного рода владельцам; в послед-
них же все казенное»1. Перед нами пространственная фиксация
специфических социальных отношений Бессарабии XIX в., своего
рода ее социальная география. Если в предыдущей главе обсужда-
лось то, каким образом различные способы восприятия Бессара-
бии определяли основные вехи ее интеграции в российское поли-
тическое пространство, то в этой и последующей главах будет
рассмотрено формирование социальной географии новой облас-
ти и интеграция различных групп ее населения в социальное про-
странство империи.
Бессарабия в социальном пространстве...
147
Социальная история, как и подобает одной из отраслей исто-
риографии, рассматривает изменения социальных групп и отноше-
ний между ними во временной последовательности, обычно выво-
дя за скобки пространственный аспект анализируемых явлений.
Похоже, что депроблематизация пространства стала условием за-
рождения социологии, у которой социальная история черпает свои
теоретические модели. Речь идет не о совершенном отсутствии
пространственных метафор в классической социологии, а скорее об
их характере. Так, основной тезис исторического материализма о
«базисе и надстройке» представляет собой архитектурный образ,
который уподобляет общество строению и превращает его в объект
наблюдения социального мыслителя, находящегося вне этого стро-
ения2. То же самое относится и к социологии Эмиля Дюркгейма,
призывавшего рассматривать социальные явления как вещи, суще-
ствующие объективно, несмотря на то что они являются продук-
тами коллективных репрезентаций3. Сформированное его работа-
ми представление об обществе как о «системе» предполагает в
качестве условия наличие единого и гомогенного социального про-
странства. Последнее было не чем иным, как универсальным про-
странством репрезентации, абстрагированным от конкретного
ландшафта в ходе развития картографии и «наук о населении». Как
отмечает И. Валлерстайн, это делает социологию с ее фундамен-
тльной идеей «общества» коррелятом консолидации территори-
альных национальных государств в XIX в.4
Однако попытка применить социальную историю к контексту
раннемодерной империи ставит под вопрос основные допущения
«социологического воображения», и прежде всего само абстракт-
ное пространство классической социологии. Лучшим тому под-
терждением служит фундаментальная «Социальная история Рос-
сии» Б.Н. Миронова, проблема которой заключается не только в
организации материала посредством российского исторического
парратива и связанной с этим недооценкой многонационального
характера империи5. Проблема еще и в применении самой парадиг-
мы общества, порожденного территориальным государством с чет-
ко определенными границами, к раннемодерной империи, находя-
щейся в состоянии постоянной экспансии. Означает ли это, что
социальная история последней невозможна в принципе? В после-
дующем исследовании социальных процессов, происходивших в
первой половине XIX в. на бессарабской окраине, мы исходим из
гого, что такая история возможна, но лишь в качестве феномено-
ногии социального пространства империи.
148
Глава 4
Успешность данного предприятия зависит от отказа от выне-
сения пространства за скобки при рассмотрении социальных явле-
ний6. Предполагаемая этим разделением идея «нейтрального» про-
странства на самом деле отражает определенный исторически
сложившийся тип пространства, почти синонимичного саморепре-
зентации власти модерного территориального государства. В адми-
нистративной практике модерного государства социальность фи-
гурирует в виде более или менее читаемого текста статистических
выкладок, условием возникновения которого является абстрагиро-
вание от бесконечной сложности конкретного социального ланд-
шафта7. Бюрократическая категоризация трансформирует социаль-
ность из пространственного со-присутствия индивидов в план
бесконтактной со-временности имен и категорий, превращается из
пространства телесного взаимодействия в абстрактное простран-
ство текста8. Власть перестает зависеть от присутствия, а следова-
тельно, перестает быть тождественной конкретному пространству
физического и визуального взаимодействия тел, стратегий скрытия
и выявления, трансгрессии и наказания, в которую вовлечены гла-
вы семейств, их жены и дети, старейшины, дворовые, управля-
ющий поместьем, волостные приставы, сборщики податей, при-
ходские священники, определенные на постой солдаты, бродяги,
нищие, гайдуки в пределах данной округи. Вместо этого модерные
административные практики порождают абстрактные группы кре-
стьянства, землевладельцев, духовенства, мещанства, фигурирую-
щие в виде цифр в статистических таблицах, которые впоследствии
заимствуются модерной социологией и социальной историей9.
Конечно же, превращение социального ландшафта в абстракт-
ное пространство репрезентации и связанное с этим радикальное
упрощение социальности никогда не бывает полным. Однако об-
наружение этого факта заставляет теоретиков сопротивления и
девиантности слишком поспешно постулировать наличие «альтер-
нативных пространств», которые не менее однородны и находятся
в тех же отношениях к «содержимым» в них феноменам, что и
«нейтральное» пространство классической социологии10. При этом
социальное пространство дробится на бесконечное количество
составляющих, не утрачивая своей гомогенности. Преимущество
феноменологии социального пространства заключается в возмож-
ности избежать иллюзии «объективного» описания социальных
феноменов с трансцендентальной точки зрения, не скатываясь при
этом в абсолютный релятивизм.
Бессарабия в социальном пространстве...
149
Данный подход позволяет удержать в перспективе единство
социального пространства и одновременно учесть его принципи-
альную отмеченность конфликтом. Определяя раннемодерную со-
циальность через антиномию конкретного со-присутствия и аб-
страктной со-временности, феноменологический подход позволяет
преодолеть тенденцию к развоплощению социальной субъектно-
сти, присущую классической социологии. Категория со-присут-
ствия демонстрирует принципиальную взаимосвязь пространства,
с одной стороны, и субъектности и власти — с другой. Будучи след-
ствием телесной соотнесенности и взаимодействия, со-присутствие
генерирует пространство, субъектность и власть как изначально
неразделимые эффекты. Прежде чем вышеописанные администра-
тивные практики модерного государства и универсальная грамот-
ность снизят значимость присутствия для воспроизводства власти
и субъектности, последние могут существовать только лишь во-
площенными в конкретном социально-географическом ландшаф-
те. Укорененность индивидов в нем обеспечивает преемственность
стратегий и тактик доминации и сопротивления. Введение данно-
го ландшафта в исторический анализ избавляет от необходимости
предполагать наличие часто недоказуемого группового или классо-
иого сознания или интереса для объяснения континуитета суще-
ствования социальных субъектов и конфликтов между ними.
Несмотря на возможные ассоциации с теннисовским поняти-
ем «Gemeinschaft»11, категория со-присутствия используется здесь
не столько для определения различия традиционных и модерных
социальных связей, сколько для описания социальных процессов
и условиях имперской экспансии и трансформации фронтира. Речь
идет, таким образом, не об анализе исторической эволюции опре-
деленного общества, а об исследовании производства пространства
и становления социальных субъектов. Производство пространства
есть не что иное, как перенесенный в социологию феноменологи-
ческий тезис о пространстве как о своеобразной проекции тела.
В условиях со-присутствия данная экспансивность превращает со-
циальные субъекты в противоречивые тенденции производства
пространства, конфликтующие «векторности» его становления12.
Основывающийся на перемещении акцента с мыслимого и воспри-
нимаемого пространства (space conceived, space perceived) на про-
живаемое пространство (space lived)13, тезис Анри Лефевра о
производстве пространства представляет собой социологическую
вариацию на тему бытия человека «навстречу к миру» (ek-stasis) в
150
Глава 4
классической феноменологии14. Будучи попыткой феноменологи-
ческого прочтения марксизма, лефевровский анализ производства
пространства как основного содержания социального процесса
одновременно корректирует некоторую умозрительность трактов-
ки пространства и субъекта в классической феноменологии и по-
зволяет сделать шаг от моделирования последних к изучению их
конкретно-исторического становления^.
Изоморфность имперской экспансии и экспансивности ста-
новления социальных субъектов, проявляющаяся в производстве
социального пространства, слишком очевидна, чтобы ее игнориро-
вать. Рискнем утверждать, что это обстоятельство делает империю
не менее предпочтительным объектом приложения предложенной
Лефевром феноменологической социологии, чем урбанистическое
пространство, изучению которого он посвятил столько времени.
Империя является политической формой экспансии модерности,
которая одновременно противостоит имплозивному характеру мо-
дерного социального пространства. В отличие от национального
государства, нивелирующего различия, империя использует модер-
ные институты и практики для управления различиями16. Данная
амбивалентность делает империю пределом превращения социаль-
ного пространства в общество, что означало бы сведение не подда-
ющейся репрезентации множественности социальных конфликтов
к единому коллективному субъекту истории. В свою очередь, сам
имперский фронтир, будучи процессом становления социальных
субъектов в ходе производства пространства—власти, одновремен-
но являет собой сопротивление самого пространства характерной
для модерного периода репрезентативной гомогенизации. Эти ка-
чества делают империю в целом и имперский фронтир в частности
передовой линией теоретического переосмысления социальных
процессов Нового времени.
Социальное измерение имперского пространства как нельзя
лучше раскрывается на примере Бессарабии первой половины
XIX в. Будучи историческим моментом закрытия евразийского
степного фронтира17, история этой имперской окраины включает
в себя помещичью и поселенческую колонизации, в ходе которых
бессарабское поместное дворянство и свободные колонисты фор-
мируются как социальные субъекты. В ходе производства социаль-
ного пространства конфликтующие принципы его организации
способствовали кристаллизации различных пространственных рит-
мов или укладов, знаменовавших постепенную трансформацию
Бессарабия в социальном пространстве...
151
пространства в совокупность мест™. Последнее позволяет говорить
о формировании социальной географии, на которую указывает
приведенное выше наблюдение Вигеля. В то же время процесс за-
крытия имперского фронтира оставался принципиально неза-
вершенным, о чем свидетельствует большое количество беглых
крепостных из внутренних российских губерний, а также такие со-
циальные явления, как разбойничество и контрабанда. В этом
смысле Бессарабия, как и вся степная зона, продолжала оставать-
ся пространственным пределом крепостных отношений и тем са-
мым сохраняла функции социального фронтира на всем протяже-
нии имперского периода.
Таким образом, в начале XIX в. Бессарабия представляла собой
социальный фронтир империи сразу в трех отношениях (как про-
странство помещичьей колонизации, как пространство поселен-
ческой колонизации и как пространство крестьянской свободы),
каждое из которых нуждается в отдельном рассмотрении. В этой и
следующей главе будут охарактеризованы основные социальные
конфликты, обозначившие становление различных социальных
субъектов, а также противоречия, сопровождавшиеся интеграцией
последних в социальные структуры Российской империи. Описа-
ние производства социального пространства позволит нам завер-
шить характеристику конструирования имперской окраины, нача-
тую в предыдущих двух главах, и подготовит почву для обсуждения
процессов, составлявших основное содержание истории Бессара-
бии во второй половине XIX — начале XX в.
От боярства к дворянству
Процессы интеграции региональных элит, сопутствующие им-
перской экспансии, часто характеризуются высокой степенью кон-
фликтности. Говоря о Российской империи, достаточно упомянуть
польские элиты западных окраин как пример неудавшейся ассими-
ляции, осложнявший ее существование на протяжении многих
десятилетий. Той или иной степенью конфликтности отличались
отношения между имперским центром и украинской казачьей
старшиной, грузинскими элитами, а также различными элитами
степных народов. На этом фоне симбиоз, сразу же сложившийся
между самодержавием и балтийскими немцами, является скорее
исключением, которое нуждается в объяснении в гораздо большей
152
Глава 4
степени, чем все многочисленные примеры столкновений цент-
ральных элит с местными19. В попытке описания этих конфликтов
историки нередко ссылаются на различия в политической культу-
ре великороссийского дворянства и окраинных элит. Насколько
оправданна подобная эссенциализация культурных различий? Не
играет ли тезис о культурной инаковости роль джокера, заменя-
ющего любой недостающий аргумент?
Пример интеграции бессарабских бояр в имперское дворянство
демонстрирует необходимость пересмотра самого понятия культур-
ных различий в объяснении взаимоотношений центра и перифе-
рии. Широко распространено представление о том, что встреча
представителей двух привилегированных групп делает явными уже
существующие культурные различия, накопленные в ходе их пре-
бывания в различных контекстах. В основе нашего анализа лежит
прямо противоположная идея о том, что культурные различия яв-
ляются продуктами встречи представителей двух (элитных) групп.
В ряде случаев эти различия ретроспективно проецируются в про-
шлое, способствуя формированию групповой идентичности. Само
существование культурной специфики возможно лишь в простран-
стве, созданном данным взаимодействием. Вот почему, несмотря
на обманчивую форму традиции, в которой она себя представля-
ет, культура как явление принадлежит прежде всего к категории
пространства, а не к категории времени, и анализировать ее следует
соответствующим образом.
Поскольку речь идет о взаимодействии элитных групп, каждая
из которых контролирует определенное население, то оно неизбеж-
но выражается в формировании асимметричных властных отноше-
ний, соответствующих одному из основных определений импе-
рии20. Поэтому пространство «встречи» (encounter), генерирующее
культурные различия, является зачастую имперским простран-
ством, что, в свою очередь, позволяет определить империю в каче-
стве одного из основных условий возможности культуры. Однако,
будучи пространством производства культурных различий, импер-
ская ситуация вовсе не предопределяет их фиксацию в виде кон-
фликтных идентичностей, поскольку всегда предполагает возмож-
ность альтернативы. Рассматриваемая здесь реакция бессарабской
знати на имперскую политику интересна именно тем, что являет
собой случай относительно успешной интеграции, сопровождав-
шейся не ослаблением, а усилением социальной «субъектности».
Бессарабия в социальном пространстве...
153
Наконец, стоит подчеркнуть, что и сами имперская и регио-
нальная элиты являются продуктами имперской ситуации. В этом
смысле процесс конструирования инаковости, отчасти уже рас-
смотренный ранее, является не чем иным, как пространственным
становлением самих элитных групп. Во второй главе было проде-
монстрировано, что производство инаковости бессарабских бояр в
российском дискурсе было пространственным явлением, обуслов-
ленным специфической ситуацией путешествия. Здесь же мы по-
стараемся проследить другую сторону этого процесса, а именно
реакцию бояр на этот дискурс, выражавшую становление бессараб-
ской знати как социального субъекта, и сопряженные с этим кон-
фликты.
Начнем с того, что на момент заключения Бухарестского мира
бессарабской знати как таковой не существовало. Как уже отмеча-
лось, северная и центральная части междуречья Прута и Днестра
были территориями, находившимися во владении бояр, проживав-
ших в запрутской Молдове, в то время как южная его часть нахо-
дилась под непосредственным контролем турок и татар. Несмотря
на то что в период позднего Средневековья власть молдавских гос-
подарей простиралась до устья Днестра и Черного моря, эта терри-
тория была своеобразным фронтиром княжества, о чем свидетель-
ствует картография селений и городов, большая часть которых
находилась к западу от Прута. С другой стороны, высокая концен-
трация крепостей позволяет говорить о землях вдоль Днестра как
о фронтире в изначальном военном смысле этого слова21. Неуди-
вительно поэтому, что владельцы земель в пруто-днестровском
междуречье предпочитали проживать в запрутской Молдове и рас-
сматривали пространство, известное после 1812 г. как Бессарабия,
в качестве небезопасной окраины.
Установление российского господства, сопровождавшееся из-
гнанием ногайских орд из Буджака и упразднением турецких райя
вкупе с провозглашением политики автономии, превратило Бес-
сарабию из небезопасной окраины в поле возможностей для ко-
лонизации. Приглашение поселиться на ставшей российской тер-
ритории открывало перед молдавскими боярами перспективу
возвращения конфискованных при создании райя владений и при-
обретения новых земель. Это привлекало прежде всего третьераз-
рядных бояр, которые видели в таком переселении возможность
продвижения по социальной лестнице, а также тех, кто скомпро-
метировал себя в глазах турок своим сотрудничеством с россий-
1 54 Глава 4
скими оккупационными властями в 1806—1812 гг. Наконец, в Бес-
сарабию получили возможность вернуться те, кто по той же при-
чине был вынужден эмигрировать в Россию после окончания Рус-
ско-турецкой войны 1787—1792 гг. и получил за свои услуги земли
в Очаковской губернии, на территории современного Приднестро-
вья22. В эту категорию входило уже упомянутое семейство Скарла-
та Стурдзы, а также И. Бальша и И.Ф. Катаржи, которые за время
своего пребывания в России успели дослужиться до высоких воен-
ных и придворных чинов.
Содержавшееся в «Правилах временного управления Бесса-
рабией» предписание бессарабскому губернатору «избрать из по-
мещиков по способности для заседания в департаментах (об-
ластного гражданского управления. — А.К., В.Т.), под названием
советников» обуславливало первую форму собрания бессарабской
знати в качестве конкретной группы людей23. Состоявшее из семи
переселившихся в Бессарабию бояр временное правление, учреж-
денное в Кишиневе, не было еще благородным собранием, но обес-
печивало непосредственный контакт лиц, превратившихся со вре-
менем в особую социальную группу. К 1814 г. относится то, что
можно было бы назвать первым публичным собранием бессараб-
ской знати, не связанным с исполнением государственных долж-
ностей. Его целью была отправка депутации в Санкт-Петербург для
выражения верноподданнических чувств императору. Однако еще
более важную роль в становлении бессарабской знати как социаль-
ного субъекта сыграла политическая борьба вокруг автономии,
продолжавшаяся на протяжении всего периода ее существования.
Зарождение бессарабской элиты было связано с развертыванием
потенциально конфликтного пространства, определяемого удален-
ностью императора, провозгласившего политику автономии, в
Санкт-Петербурге и чрезмерной близостью российских чиновни-
ков, стремившихся к ее ограничению.
Приняв с подачи Чичагова и Каподистрии решение не до-
пускать вмешательства российской администрации в управление
Бессарабией, Александр 1 тем не менее оставил в области некий
минимум российских чиновников для обеспечения связи с россий-
скими государственными органами. Не обладая стратегическим
видением Каподистрии, последние усматривали в особой форме
управления лишь ограничение той функции, с которой они себя
более всего отождествляли, а именно функции контроля. К незна-
нию румынского языка, на котором велось делопроизводство, до-
Бессарабия в социальном пространстве...
\ъъ
бавлялась крайняя малочисленность российских чиновников24, что
не могло не создавать у них ощущения изоляции, преодоление
которой они видели в преобразовании местного управления по
российским образцам. Первым эту идею высказал действительный
статский советник Л.Г Байков, проезжавший через Кишинев в
1813 г. и составивший записку о положении Бессарабии, которую
он представил лично министру внутренних дел князю Куракину.
Перечисляя многочисленные злоупотребления, имевшие место под
управлением дряхлого Стурдзы, Байков писал:
Ежели уже по каким бы то ни было причинам невозможно в
Бессарабской области учредить правительства, одинакового с дру-
гими российскими губерниями... то вместо того, чтобы заводить
неуместные новости и не только бесполезные, но даже вредные,
есть готовые для бессарабского правительства и лучшие образцы
управления: управление Тавридою и Грузиею, тогда правительство
сие, по примеру прочих в целом государстве существующих (без
всякого нарушения привилегий), должно войти в подчиненность
сенату и другим правительствам25.
Бывший комендант Хотинской крепости генерал-майор Иван
Маркович Гартинг, назначенный губернатором после увольнения
Стурдзы в 1813 г., полностью разделял это мнение26. Прежде всего
он стремился заменить советников областного правительства, ра-
нее назначенных Стурдзой из числа местных помещиков, пересе-
лившихся в Бессарабию сразу же после заключения мира. По мне-
нию Гартинга, они оказались не способны ни к российской, ни к
молдавской службе: «Пользуясь большинством голосов их и защи-
щаясь своими многоразличными и умонепостижимыми обычаями,
о коих однако же нужных актов не предъявляют, они употребляют
себя более к нарушению, нежели к соблюдению правосудия»27.
В «Проекте образования по части гражданского управления», пред-
ставленном министру полиции CK. Вязмитинову в 1814 г., Гартинг
обосновывал целесообразность отмены «Правил для временного
управления Бессарабии» необходимостью восполнить отсутствие
кодифицированных молдавских законов российским законода-
1Сльством28. «Первых из них, по-видимому, вовсе не существует, —
писал Гартинг, — ибо нигде нет никаких ни книг молдавским за-
конам, ни актов, чтобы хотя какие-либо сторонние законы в Мол-
давии были введены в употребление; а рассказывают лишь молдав-
Глава 4
ские бояры и чиновники словесно, что в Молдавии есть обычаи, в
свое время употребляемые»29.
Еще ранее в письме министру юстиции Болотникову Гартинг
делал типичные для российских авторов ссылки на «право сильного
и деспотизм господарей» и писал о том, что «нет никакой возмож-
ности к отысканию молдавских прав, по неимению их, для упо-
требления в Бессарабской области, а паче при таком случае, когда
чиновники за преступление своих должностей подвергаются суду».
Ввиду этого Гартинг просил разрешения министра, чтобы «как
ныне, так и впредь молдавские чиновники, за преступления долж-
ностей, были судимы в здешнем областном правительстве корен-
ными российскими законами, тем более что они стоят на службе
Его Императорского Величества, получают довольно достаточное
жалование и пользуются всеми привилегиями, Государем импера-
тором здешнему дворянству данными»30. Однако, заняв негативную
позицию по отношению к местным управленческим практикам, он
также не считал возможным прямое введение в области общерос-
сийской губернской администрации. Новый губернатор предлагал
взять за образец Таврическую губернию, «бывшую краем, равно-
мерно как Бессарабская область, принадлежавшим Турции, где
также прежде не было никаких законов», и представлявшую, по-
добно Бессарабии, «особенные виды к населению оной и расши-
рению торговли»31.
Между тем назначение Гартингом ряда русских чиновников в
центральные и уездные органы власти и стремление сократить ав-
тономию области вызвали недовольство бессарабских бояр. Ими
были адресованы петиции царю, Комитету министров и лично
председательствовавшему в нем графу Н.И. Салтыкову. В своем
обращении к царю бессарабские бояре просили не верить представ-
лениям, «по некоторому неблагожеланию к жребию нашему сде-
ланные, якобы молдаване по природе склонны к худым поступкам
и якобы нужны законы для наказания их», и просили сохранить
природные законы края до тех пор, пока не будет учреждено «не-
пременное на правах в здешней области правление»32. В петиции
графу Салтыкову бояре ссылались на высочайше утвержденную
инструкцию Чичагова Стурдзе, «где ясно изображено, что Монарх
даровал нам правила, привилегии и обычаи земли нашей»33. Нако-
нец, бессарабская оппозиция обратилась к митрополиту Кишинев-
скому и Хотинскому Гавриилу, прося его сыграть роль посредни-
ка между ними и высшими российскими инстанциями. Если в
Гнчсарабия в социальном пространстве...
157
петициях императору и председателю Государственного совета
Гюяре апеллировали к российским постановлениям, то в обра-
щении к митрополиту они ссылались на молдавскую правовую тра-
дицию:
Четвертый истекает век, как Молдавия управляется законами
и правилами своими, и потому можно ли поверить, что она не име-
ла и ныне не имеет оных? Разве не существуют все древние обычаи
молдавские и непременные правила? Разве нет печатных правил
Василия Воеводы? Не существуют ли изданные в разные времена
узаконения господарей, грамоты и завещания? Не производятся ли
дела на основании законов Юстиниана и других греческих импе-
раторов?34
Предметом особого возмущения бояр стала просьба Гартинга
к российскому Министерству юстиции о введении в Бессарабии
российского законодательства, позволяющего наказывать прови-
нившихся чиновников, — бояре видели в этом угрозу применения
к ним губернатором телесных наказаний по своему усмотрению.
В письме к Гавриилу оппозиция отмечала, что «и тогда, когда на-
ходились под тиранским правлением, бояре молдавские не были
наказываемы телесно, кроме злоумышленников против государства
и изменников, да и сии, по указу Порты Воеводе, первые лишаемы
Пыли чина боярского и исключаемы из списков благородных»35,
(вою петицию митрополиту Гавриилу они заканчивали просьбой
передать императору их желание иметь в качестве губернатора
«природного молдаванина, из числа верноподданных Российско-
го Престола, который бы знал наш характер, веру нашу и законы,
которому были бы известны наши дворянские роды, чины, обычаи
и правила земли». При этом называлась конкретная кандидатура
И.Ф. Катаржи, принадлежавшего к оппозиции и являвшегося од-
новременно генералом российской службы.
Привлечение митрополита было неслучайным. В глазах прави-
тельства он был, несомненно, наиболее авторитетной фигурой в
Ьессарабии, особенно благодаря поддержке, оказанной церковью
российской военной администрации в Дунайских княжествах во
иремя последней войны, в период которой он был назначен экзар-
хом Молдовлахийским. Не менее значимым был вклад Гавриила в
прекращение массового исхода крестьян за Прут, который начал-
си из-за злоупотреблений властей и слухов о возможности распро-
158
Глава 4
странения на область крепостного права. В своем письме к обер-
прокурору Святейшего синода А.Н. Голицыну Гавриил развил ар-
гумент о наличии в Бессарабии особой местной юридической тра-
диции. Митрополит происходил из Трансильвании, где во второй
половине XVIII — начале XIX в. в церковных кругах развернула
свою деятельность арделянская школа, выдвинувшая тезис о латин-
ском происхождении румынского языка. Поэтому не случайно
появление в его письме тезиса о римских истоках молдавского за-
конодательства:
Молдавия как римская колония управлялась издревле римски-
ми законами; впоследствии времени она сделалась областью кон-
стантинопольского государства, и как христианские, так и мусуль-
манские потом государи не отнимали у них прав. Молдавский
диван и теперь имеет для руководства Юстиниановы законы. Что
же касается злоупотреблений, то они не могут считаться доказатель-
ством отсутствия законов36.
Петиции бессарабских бояр и ходатайство Гавриила возымели
результат. В мае 1815 г. в Бессарабию был направлен чиновник
МИДа П.П. Свиньин с целью сбора информации о местном за-
конодательстве. Несмотря на то что рассказ Свиньина об этой
поездке лег в основу гоголевского «Ревизора»37, в действительно-
сти бояре, по-видимому, нашли с ним общий язык, ибо Свиньин
решительно признал существование региональной правовой тради-
ции, восходящей к римско-византийскому праву. В своем обстоя-
тельном «Описании Бессарабской области» Свиньин указывал на
Юстиниановы законы, введенные в Молдавии под именем «Васи-
лика» господарем Александру Добрым в начале XV в., уложение
господаря Василия 1646 г., кодексы Леона и Арменопуло и скру-
пулезно перечислял разновидности хрисовов, фирманов и хатт-и-
шерифов, действовавших на территории Бессарабии до вхождения
ее в состав Российской империи. Наличие же злоупотреблений чи-
новник относил к неизжитому «духу турецкого деспотизма», а не
к недостатку законов38. Данные, предоставленные Свиньиным,
были расценены императором и Каподистрией как подтверждение
принципиальной правильности избранного курса. Царь и его со-
ветник предпочли увидеть в осложнении ситуации в Бессарабии не
результат неспособности бессарабских бояр к управлению, а след-
ствие неадекватности действий самих российских чиновников, на-
Бессарабия в социальном пространстве...
159
холившихся в области, что предопределило скорую отставку Гар-
тинга и назначение Бахметьева наместником.
Первый эпизод истории бессарабской элиты подтверждает сде-
ланные выше замечания относительно роли имперской экспансии
в становлении местных элит и связанном с этим производстве
культурных различий, отмечающих принципиальную конфликт-
ность этого процесса. Язык петиций бессарабских бояр, свидетель-
ствовавший о появлении нового субъекта, представляет собой при-
мер «изобретения традиции». Несмотря на то что упоминающиеся
в нем аргументы в пользу существования молдавской правовой
традиции небезосновательны, в то же время они представляют со-
бой продукт вполне определенной ситуации, связанной с вхожде-
нием Бессарабии в состав Российской империи. Традиционалист-
ский дискурс бояр был бы, попросту говоря, невозможен без двух
условий: 1) риторики управления в соответствии с местными пра-
вами и обычаями, избранной императором для реализации далеко-
идущих планов, и 2) присутствия на месте российских чиновников,
стремившихся расширить свои полномочия за счет автономии и
отрицавших с этой целью наличие местных законов, достойных
называться таковыми. Становление бессарабской знати в качестве
социального субъекта сопровождалось, таким образом, производ-
ством пространства, отмеченного «удаленностью» императора и
близостью немногочисленных российских чиновников. Как пока-
зывает исход противостояния Гартинга с боярской оппозицией,
последняя сумела превратить эту близость в его недостаток, одно-
временно обратив «удаленность» императора в свое преимущество.
Отстранение Гартинга от дел, а также назначение наместника
отметили новый этап истории бессарабской «оппозиции». Прибыв
в Бессарабию, Бахметьев учредил под руководством И.Х. Калаге-
оргия Временный комитет из десяти бояр, который помимо теку-
щих дел, а также разработки устава области должен был заняться
определением прав всех сословий и составлением списка дворян-
ских родов. Однако, несмотря на указание наместника членам ко-
митета, «дабы имели ежедневное хождение в комитеты и тем уско-
рили бы окончание дел, на оный возложенных», бояре постоянно
уклонялись от участия в заседаниях39. В результате «Устав образо-
вания Бессарабской области» был продуктом канцелярии Бахметь-
ева. То же самое относилось и к задаче составления списка дворян-
ских родов. Ни сокращение состава комитета, ни назначение
специальной комиссии (составленной, впрочем, из членов коми-
160
Глава 4
тета) не позволили завершить работу над родовой книгой к момен-
ту приезда в Кишинев императора. Помимо непривычности бояр
к постоянным заседаниям в присутственных местах, которая харак-
теризовала и членов российских коллегий XVIII в., (без)действие
бояр могло быть обусловлено трудностями, которые перед ними
ставила необходимость документально подтвердить свое благород-
ное происхождение.
Формальным основанием для признания благородства служила
грамота господаря Константина Маврокордата от 1734 г., соглас-
но которой «благородному сословию бояр» предоставлялась на-
следственная привилегия освобождения от налогов, вне зависимо-
сти от факта занятия индивидом государственной должности.
Ранее боярин, не находившийся на службе, переходил в категорию
мазыл. Оставаясь в привилегированном положении по отношению
к остальному населению, он был тем не менее обязан платить опре-
деленные подати. Согласно грамоте, к боярскому сословию при-
числялись все лица, занимавшие один из четырнадцати высших
чинов в служилой иерархии (от великого логофета до третьего ло-
гофета). Запрещая доступ в категорию мазыл простолюдинам, гра-
мота Маврокордата представляла собой попытку провести более
четкую границу между лицами благородного и неблагородного
происхождения в сложной социальной иерархии Молдавского кня-
жества, характеризовавшейся бесконечными градациями привиле-
гированности. Однако этот документ вряд ли стоит рассматривать
в качестве свидетельства о рождении боярства как благородного
сословия, поскольку акты, издававшиеся молдавскими князьями в
фанариотский период, имели обязательную силу лишь на период
правления данного господаря. Повелевая, дабы сие положение
«навсегда оставалось неизменяемым», Маврокордат понимал огра-
ниченность своей власти, свидетельством чему была следующая
формулировка, редко используемая при составлении основопола-
гающих законов: «Просим имеющих после нас быть князей соблю-
сти сие наше благодеяние без уменьшения и умаления»40.
В последующий период нижняя граница, отделявшая боярство
от остальной части населения, не стала более ощутимой. Фанари-
оты широко практиковали возведение в боярское сословие за день-
ги, в результате чего число боярских фамилий в Молдавском кня-
жестве к концу 1810-х гг. достигло четырехсот41. В то же время шел
процесс дифференциации среди самих бояр, отразившийся, в част-
ности, в их разделении на первый, второй и третий ранги, в зави-
Бессарабия в социальном пространстве...
161
симости от занимаемого чина. Лишь первоклассные бояре, имев-
шие один из пяти высших чинов в боярской иерархии, могут быть
уподоблены традиционной аристократии. Составляя более или
менее замкнутый круг, известный под названием нямуров, они на
протяжении поколений часто занимали высшие государственные
посты. Бояре же третьего класса были зачастую слугами пер-
воклассных бояр и назывались в этом случае чокоями. Среди
множества лиц, внесенных в 1818 г. в родовую книгу бессарабского
дворянства, к первоклассным боярам относилась лишь горстка че-
ловек, в то время как основная масса принадлежала ко второму и
третьему классу.
Наряду с размытостью границы между благородным и неблаго-
родным населением и внутренней дифференциацией боярства,
сама специфика личных отношений бояр составляла препятствие
на пути их превращения в сословие. В этой связи примечательна
история первого собрания бессарабского дворянства, прошедшего
по случаю выборов в областные и уездные органы в июне 1818 г., в
соответствии с положениями устава 1818 г.42 Она показывает, на-
сколько конфликтными были отношения внутри бессарабской зна-
ти. Лица, претендовавшие на благородное звание, собрались за две
недели до выборов в Кишиневе для подачи подтверждающих доку-
ментов в комиссию по составлению родовой книги. По утверж-
дению Вигеля, наместник «приватно поручил комиссии не быть
очень разборчивой и на скорую руку наделать побольше дворян»43.
Бахметьевым двигала необходимость заполнить посредством выбо-
ров дворянских депутатов более шестидесяти должностей, создан-
ных уставом. В результате к моменту первых выборов в Бессарабии
было зарегистрировано 260 дворянских родов. Примечательно, что
бояре стремились не ограничить доступ в дворянское сословие, а,
наоборот, расширить его. Как пишет Вигель, «один предлагал сво-
его кучера, и другой соглашался с условием, чтобы принять его по-
вара»44. Если отбросить анекдотичность стиля, перед нами свиде-
тельство стремления бояр провести в дворянское сословие как
можно большее число своих клиентов для того, чтобы составить
«партию» во время выборов.
Первые же выборы продемонстрировали, что ни в коем случае
не стоит преувеличивать степень единства местной элиты, ложное
нпечатление о котором могло создать ее относительно успешное
противостояние Гартингу. В условиях, когда столкновения между
Оессарабскими боярами и российскими чиновниками вокруг во-
162
Глава 4
проса об автономии временно ослабли, конфликтность сразу же
переместилась в среду самой местной знати. Как пишет Вигель, в
день выборов после принесения присяги наблюдались «явления
забавные и ужасные. Начались сильные прения, потом подлые ру-
гательства, наконец, дело дошло до драки и кровопролития. Жизнь
камергера Бальша и вице-губернатора Крупенского была в опасно-
сти»45. Впоследствии Бахметьев писал дворянскому предводителю,
что до него дошли сведения о бочке вина, появившейся в собрании
в день выборов, и «будто припитые оного вина исполняли выбо-
ры», за что наместник объявил предводителю строгий выговор46.
Как бы там ни было, на первых дворянских выборах победила
партия боярина Баланеско Россета, собравшего вокруг себя лиц,
которые ранее «не то что избирать или баллотироваться, но даже
сидеть не смели в присутствии авторитетных, богатых и целыми
поколениями уважаемых родов»47 Люди Россета получили боль-
шинство мест в области, тогда как «дерзнувшие им сопротивлять-
ся вышли с окровавленным носом и подбитыми глазами»48.
Помещики, колонисты и крестьяне
Столкновение с противниками автономии среди российских
чиновников и противоречия между различными боярскими груп-
пировками не исчерпывали конфликтности, характеризовавшей
становление бессарабской знати в качестве социального субъекта.
Не менее важна и история взаимоотношений между помещиками
и поселенцами из различных областей, способствовавшими уве-
личению населения Бессарабии в первые годы после ее присо-
единения к Российской империи. Конфликт между помещиками
и колонистами в еще большей степени демонстрирует важность
пространственного аспекта социальной истории. К совокупности
дистанций, определявших расстояние между различными власт-
ными инстанциями и социальными группами, в данном случае
прибавлялся вполне конкретный спор по поводу пространства
хозяйственной деятельности. Последний был почти неизбежен,
учитывая как заинтересованность обеих групп прежде всего в сель-
скохозяйственной «колонизации», так и разнонаправленные траек-
тории их движения.
Однако в еще большей степени конфликт помещиков и коло-
нистов демонстрирует тезис о том, что пространство было ресур-
Всссарабия в социальном пространстве...
сом власти и играло позитивную роль в становлении социальных
субъектов. Историки, невольно заимствовавшие у имперских чи-
новников точку зрения бюрократического контроля, часто уподоб-
ляют историческое исследование администрированию и описыва-
ют имперскую власть как осуществлявшуюся вопреки расстояниям
и оттого сильно терявшую в эффективности. При этом они упус-
кают из виду позитивный аспект пространства. Империя существо-
вала не только вопреки, но и благодаря тому, что была огромной.
«Соблазняя» различные группы возможностями открытого про-
странства имперского фронтира, имперские власти получали воз-
можность манипулировать им. Привлечение в Бессарабию молдав-
ских бояр из княжества, а также поселенцев из разных областей
Европы было реализацией условия возможности самой империи.
При этом манипуляция ни в коем случае не была односторонней:
в той или иной мере «соблазненные» имперской риторикой поме-
щики и колонисты в свою очередь сами манипулировали различ-
ными имперскими инстанциями49.
Боярская «колонизация» Бессарабии началась еще во время
Русско-турецкой войны 1806—1812 гг. В ответ на петицию молдав-
ского дивана Александр I согласился признать права молдавских
бояр на владение землями в хотинском цынуте, отчужденными тур-
ками от Молдавского княжества в 1713 г. и превращенными в райю
в наказание за поддержку, которую оказал молдавский господарь
Дмитрий Кантемир Петру I во время Прутского похода. Предсе-
дательствовавший в молдавском и валашском диванах сенатор
С.С. Кушников назначил специальную комиссию из бояр, с зада-
чей подтвердить права собственности претендентов50. Комиссия
продолжала свою работу вплоть до конца российской оккупации
княжеств, несмотря на сведения об имевшихся в ней злоупотреб-
лениях. Относительная легкость, с которой молдавские бояре
добивались подтверждения своих прав на земли, потерянные столе-
тие назад, и приобретали новые, свидетельствует о том, что россий-
ские власти рассматривали Бессарабию как территорию с истори-
чески сложившейся правовой традицией земельной аристократии,
а не как «terra nullius»51. Несмотря на это, уже до 1812 г. действия
российских властей в Бессарабии содержали и элементы колони-
заторской политики, характерной для Новороссии. Так, в 1807 г.
было осуществлено переселение нескольких тысяч ногайцев из
Буджакской степи в глубь империи. Через несколько лет эти ногаи
предпочли эмигрировать за Дунай. Будучи ранее во владении
Глава 4
османских султанов и крымских ханов, Буджак перешел «по на-
следству» российской короне, и, хотя российское правительство
раздавало земли на юге Бессарабии молдавским боярам, Буджак-
ская степь оставалась по преимуществу незаселенной, что откры-
вало возможности для более интенсивной колонизации52.
Наплыв задунайских поселенцев (в основном болгар) в Бесса-
рабию начался еще до окончания Русско-турецкой войны. Воен-
ные действия за Дунаем вызывали вынужденные перемещения
населения. Как османские, так и российские войска практикова-
ли политику выжженной земли, при отступлении используя любую
возможность захватить с собой и местных жителей, для того чтобы
лишить наступавшего противника провианта. Стремясь этого избе-
жать, значительное количество болгар пересекло Дунай и осело в
княжествах. Однако здесь они очень скоро стали добычей местной
администрации. Пользуясь сложившейся ситуацией, российский
главнокомандующий П.И. Багратион совместно с губернатором
Одессы герцогом Ришелье попытался организовать переселение
болгар в Херсонскую губернию. Даже посреди военной кампании
наиболее дальновидные российские военачальники не забывали о
«политике населения», заключавшейся в замене кочевого и полу-
кочевого населения оседлыми земледельцами. В представлении
российских властей, оседлые болгары были гораздо предпочтитель-
нее полукочевых ногаев, обитавших в Буджаке и Едисане (будущих
Очаковской и Херсонской губерниях) до российского завоевания.
Однако поселенцы не проявили особого желания селиться на
далеких херсонских землях и предпочли осесть поближе к грани-
це, что позволяло им вернуться на родину в случае, если их ожи-
дания окажутся обманутыми53. В апреле 1811 г. новый главноко-
мандующий Дунайской армией М.И. Кутузов принял меры для
поощрения поселения болгар на левом берегу Дуная, на террито-
рии османских райя Брэилэ и Журжа. Поселенцам предоставлялись
земельные наделы и освобождение от налогов на три года, взамен
которых они были обязаны нести пограничную службу54. Однако
очень скоро переселенцы стали жаловаться на поборы со стороны
валашских чиновников. Отражая их стремление избежать налого-
вого гнета, которому подвергалось валашское крестьянство, ново-
назначенный глава администрации поселенцев А. Коронелли пред-
ложил определить местом поселения болгар Бессарабию, а также
сформировать из болгар казачье войско55. Для задунайских посе-
Бессарабия в социальном пространстве...
ленцев этот вариант оказался оптимальным, учитывая не только их
избавление от валашской администрации, но и то, что заключен-
ный вскоре Бухарестский мир сохранил княжества, а также райи
Брэилэ и Журжу за Османской империей.
Таким образом, уже до заключения Бухарестского мира и фор-
мального присоединения Бессарабии к Российской империи рос-
сийские власти использовали два различных подхода к управлению
регионом, не осознавая до конца заключавшегося в них противо-
речия. С одной стороны, желание заручиться поддержкой молдав-
ской знати привело к очень либеральной политике по отношению
к претензиям бояр на земли бывших турецких райя. С другой сто-
роны, пустынность Буджака подталкивала имперскую администра-
цию к поощрению поселения болгар и прочих колонистов. Хотя и
го и другое было частью политики превращения Бессарабии в «но-
вое отечество» для единоверных балканских народов, российские
власти не предвидели осложнений, связанных с различием со-
циального состава потенциальных колонистов. В то время как
«молдаване» и «валахи» были представлены прежде всего боярами,
прочие балканские народы, привлекавшиеся в Бессарабию, не
имели своей аристократии и представляли собой по преимуществу
крестьянское население. Если первых влекла в Бессарабию воз-
можность восстановить свою земельную собственность, утрачен-
ную в период османского господства, то вторые были собственно
колонистами, всячески стремившимися избежать сеньориального
контроля. Заключавшаяся здесь возможность конфликта была усу-
гублена беспорядочностью процесса раздачи земель боярам и ко-
понистам, проводившейся в отсутствие земельного кадастра. Вот
почему вскоре после того, как Дунайская армия под предводитель-
ством Чичагова покинула Бессарабию, местные власти оказались
втянутыми в конфликт, поставивший под вопрос реализацию уже
рассмотренного проекта Чичагова—Каподистрии.
Поведение задунайских поселенцев во время войны и сразу же
мосле ее окончания в высшей степени характеризует их как пред-
ставителей пограничного населения, способного манипулировать
имперской политикой, используя неопределенности имперского
фронтира. Получив возможность осесть в Бессарабии, поселенцы
осуществили это предсказуемо хаотическим способом, заняв как
коронные территории, так и земли, недавно пожалованные россий-
скими властями молдавским боярам. Так, часть задунайских посе-
пснцев осела на землях, недавно перешедших в собственность по-
166 Глава 4
мещика Иммануила Бальша, молдавского боярина, эмигрировав-
шего совместно со Скарлатом Стурдзой в Россию после Русско-
турецкой войны 1787—1792 гг. и дослужившегося до высокого при-
дворного чина камергера. Однако вскоре поселенцы приняли
решение покинуть земли Бальша и, собрав урожай и разобрав свои
хижины, перешли на коронные земли в Буджаке56. Это послужило
причиной конфликта между Бальшем и поселенцами, в ходе кото-
рого первый настаивал на выплате поселенцами годичных податей
за пользование землей в соответствии с молдавскими обычаями,
подтвержденными «Правилами временного управления Бессараби-
ей». В свою очередь крестьяне отстаивали свой статус свободных
поселенцев, ссылаясь на манифест Кутузова, освобождавший их от
всех налогов57.
Ситуация осложнялась отсутствием четкого разделения юрис-
дикции между российскими военными и гражданскими властями,
чем обе конфликтующих стороны не преминули воспользоваться.
В то время как губернатор Бессарабии И.М. Гартинг и областное
правительство, состоявшее из помещиков, приняли сторону Баль-
ша и отдали приказ о возвращении переселенцев на помещичьи
земли, крестьяне обратились к командованию Второй армии с
просьбой предоставить им статус казачьего формирования по при-
меру Донского казачьего войска и закрепить за ними право по-
селения на коронных землях вдоль Дуная. С санкции министра
внутренних дел И.К. Козодавлева командующий Второй армией
Л.Л. Беннингсен создал для разрешения конфликта следственную
комиссию под начальством будущего декабриста Ю.М. Юшнев-
ского58. Прибыв в Бессарабию в марте 1816 г., Юшневский принял
сторону поселенцев и стал убеждать свое начальство в необходимо-
сти прекратить насильственное возвращение поселенцев на поме-
щичьи земли, поскольку это послужит их разорению и не поспо-
собствует осуществлению задачи колонизации Бессарабии59.
Конфликт между помещиками и колонистами происходил на
фоне начавшегося в 1814 г. массового перехода крестьянского на-
селения Бессарабии в запрутскую Молдову, вызванного слухами о
приближающемся восстановлении крепостного права. И хотя эта
эмиграция отчасти компенсировалась притоком в Бессарабию не-
мецких колонистов из бывшего герцогства Варшавского, общее
население Бессарабии в 1814 г. сократилось60. Крестьянская эми-
грация продолжилась и в 1815 г., когда 3353 семьи переселились в
австрийскую Буковину и еще большее количество собиралось за
Бессарабия в социальном пространстве...
167
ними последовать. Более важным, чем баланс отбывших и при-
бывших, было политическое значение самого факта эмиграции:
бессарабское население бежало от преимуществ «чадолюбивого и
на христианской вере основанного правления», что вряд ли дела-
ло Российскую империю привлекательной для балканских народов.
Для предотвращения столь неблагоприятного развития событий
российские власти прибегли к помощи митрополита Гавриила.
В своем обращении к населению последний опроверг слухи о гото-
нящемся введении крепостного права и тем самым остановил
переселение многих тысяч крестьянских семей61. Со своей сторо-
ны российские власти отложили начало взимания государственных
податей еще на три года и освободили население от воинской
повинности на 50 лет. В результате ситуация улучшилась, и к 1818 г.
из запрутской Молдовы в Бессарабию вернулось около 9000 че-
ловек62.
Тем не менее проблема осталась. Переходя за Прут в 1814—
1815 гг., бессарабские крестьяне выражали свое недовольство тем
же самым образом, каким румынское крестьянство XVIII — нача-
ла XIX в. реагировало на постоянные войны и усиливавшуюся го-
сударственную и сеньориальную эксплуатацию, а именно исполь-
зуя возможности для бегства, существовавшие в этом пограничном
регионе. Задунайские поселенцы также демонстрировали свойства
пограничного населения: по прошествии четырех лет по заключе-
нии Бухарестского мира они все еще не принесли присяги россий-
скому государству и ставили свою лояльность короне в зависимость
от позитивного разрешения их конфликта с помещиками и под-
тверждения их привилегированного статуса. Ситуации неопреде-
ленности способствовали и действия молдавского боярства, кото-
рое не в меньшей степени, чем поселенцы, владело навыками
выживания в пограничье. Заявив о своем желании переселиться в
Г>ессарабию и стать российскими подданными, многие молдавские
бояре не торопились продавать свои поместья в запрутской Мол-
лове и добивались от российских властей неоднократного продле-
ния срока, в течение которого они должны были окончательно
определиться со своим выбором. Тем самым они сохраняли за со-
бой возможность вернуться в княжество в случае, если ситуация в
Ьессарабии будет развиваться в неблагоприятную для них сторону,
что некоторые из них в конце концов и сделали.
Назначение наместника в 1816 г. ознаменовало новую стадию
и конфликте помещиков и колонистов. Ощущая повышение вни-
168
Глава 4
мания к региону со стороны центральных властей, и те и другие
стремились добиться решающих изменений в свою пользу. Проти-
воречивость ситуации заключалась в том, что доброжелательная
позиция властей по отношению к поселенцам совпала по времени
с новым этапом в развитии «бессарабского эксперимента», пред-
полагавшего опору на местные обычаи и традиции. С целью пре-
кратить бегство крестьян и привести поселенцев к присяге, Бахме-
тьев объявил в своем манифесте к местному населению, что «Бес-
сарабская область будет управляться на основании коренных
законов и в соответствии с нравами, обычаями и привилегиями,
принадлежащими каждому сословию». Наместник также подтвер-
дил освобождение жителей от воинской повинности, право на экс-
порт зерновых и скота, а также право обращаться с петициями к
нему лично63. В отношении поселенцев его первой мерой было
временное прекращение их перевода с коронных земель на поме-
щичьи или обратно до тех пор, пока не будет принято окончатель-
ное решение64. Выступая за предоставление задунайским поселен-
цам статуса колонистов, Бахметьев был против формирования из
них казацкого войска, указывая на их успехи в земледелии и малую
эффективность в военных действиях, а также на сомнительность
лояльности этих бывших османских подданных, проживающих
вблизи турецкой границы65.
Недовольные позицией Бахметьева помещики снова обрати-
лись к царю, основывая свои требования к поселенцам на местной
правовой традиции. Они ссылались на Юстинианов кодекс, запре-
щавший крестьянам переходить от одного землевладельца к друго-
му без согласия первого, а также на ряд прецедентов, в которых
конфликты между беглыми крестьянами и помещиками разреша-
лись в пользу последних66. Отвечая на обращение бояр, Каподис-
трия посоветовал Бахметьеву рассмотреть это дело со всей серьез-
ностью. Бахметьев же перепоручил его Временному комитету,
состоявшему из гражданского губернатора Бессарабии Калагеор-
гия, Юшневского и девяти представителей от местного дворянства.
Подобный состав комитета предопределил его позицию по вопросу
поселенцев: в то время как Калагеоргий и Юшневский приняли
сторону поселенцев, представители от дворянства поддержали по-
мещиков67. После того как коллегиальный способ разрешения спо-
ра показал свою неэффективность, Бахметьев подчинил задунай-
ских поселенцев специально созданной администрации, во главе
которой поставил российского офицера болгарского происхожде-
Бессарабия в социальном пространстве...
ния. Тем самым наместник сделал первый шаг в сторону выведе-
ния колонистов из-под юрисдикции бессарабского правительства,
что в конце концов позволило разрешить противоречия политики
создания «нового отечества» на основе местных законов68.
Решение, принятое Бахметьевым, было подтверждено импера-
тором. Утверждая «Устав образования Бессарабской области»,
Александр I одновременно подчинил задунайских поселенцев
«Конторе иностранных поселенцев Юга России» и, следуя реко-
мендации Бахметьева, предоставил им статус иностранных колони-
стов69. Соответствующее предложение было представлено импера-
тору во время его кишиневского визита начальником Конторы,
генералом И.Н. Инзовым, который, подобно Юшневскому и Ка-
лагеоргию, принял сторону поселенцев и активно отстаивал их
интересы70. Подчинение колонистов особой администрации было
равносильно признанию того, что южная часть Бессарабии как
пространство колонизации отличалась по характеру от централь-
ной и северной частей области и потому не могла управляться бес-
сарабским Верховным советом, в котором преобладали помещичьи
интересы. В то же время Контора иностранных поселенцев, ко-
торой стали подчиняться бессарабские колонисты, управляла
людьми, а не территориями. Поэтому подобное разрешение кон-
фликта между помещиками и задунайскими поселенцами не при-
вело к присоединению Южной Бессарабии к другой области или
выделению ее в особую административную единицу. Бессарабское
правительство сохраняло здесь номинальную юрисдикцию, однако
колонисты Буджака как бы приобретали право экстерриториаль-
ности.
Уступив в споре с задунайскими поселенцами, помещики до-
бились, однако, запрета перехода крестьян на казенные земли,
случаи которого имели место в 1813—1815 гг. Сохраняя за кресть-
янами личную свободу, обретенную ими в середине XVIII в., устав
1818 г. провозглашал, что крестьяне «сохраняют право перехода с
земель одного владельца на земли другого, но на казенные земли
не принимаются»71. Это положение послужило основой дальней-
шей консолидации гегемонии помещиков в центре и на севере
страны. Несмотря на то что это пространство было частью княже-
ства и находилось во владении бояр, степень изначальной гегемо-
нии последних не стоит преувеличивать. Отсутствие крепостного
права, а также склонность крестьян к бегству как основная форма
«классовой борьбы» в условиях частых войн и близости границ
170
Глава 4
объясняют, почему значительная их часть в течение первого деся-
тилетия после присоединения Бессарабии к России «кочевала».
Нередки были случаи, когда в результате бегства крестьян целые
селения превращались в опустелые урочища, сохранявшие лишь
прежние названия. Бояре, приобретавшие новые земли в Бессара-
бии, часто не находили указанных в документах селений и, стре-
мясь возместить убытки, присваивали соседние деревни, называя
их именами исчезнувших72.
Чтобы преодолеть возникавшие из-за этого тяжбы, Верховный
совет в мае 1819 г. занялся определением взаимных обязанностей
крестьян и землевладельцев. Отражая интересы помещиков, Совет
выражал озабоченность тем, что «многие из земледельцев, предав-
шись праздности, не только не хотят нести законных повинностей
помещикам, но даже не радеют о собственном хозяйстве своем и все
благополучие свое полагают единственно в том, чтобы, не основав
нигде постоянного жительства, переходить по примеру цыган с мес-
та на другое»73. Результатом стало положение о взаимных обязанно-
стях помещиков и поселян, определявшее обязанности последних в
соответствии с грамотой молдавского господаря Александра Мору-
зи от 1805 г., отражавшей «сеньориальную реакцию», которая име-
ла место в княжествах после отмены крепостной зависимости. Не
будучи в состоянии лишить крестьян личной свободы, гарантиро-
ванной уставом 1818г., проект положения стремился к ограниче-
нию реальной возможности перехода, ставя его в зависимость от
разрешения областного начальства и помещика74. Учитывая доми-
нирование помещиков в областной и уездной администрации,
реальная возможность перехода крестьян сильно ограничивалась.
Несмотря на то что действие положения было приостановлено Бах-
метьевым, проект положил начало консолидации власти помещи-
ков в центре и на севере Бессарабии в 1820—1830-х гг.
Помимо обычных для российской администрации волокиты и
разобщенности действий причина, по которой на разрешение кон-
фликта между помещиками и поселенцами ушло так много време-
ни, заключалась в противоречивом характере обязательств, взятых
на себя российскими властями на момент присоединения Бессара-
бии. С одной стороны, стремление продолжить политику колони-
зации, начатую во второй половине XVIII в. в Новороссии, и пре-
вратить Бессарабию в привлекательную для балканских христиан
провинцию не позволяло российской администрации проигнори-
ровать интересы задунайских поселенцев и оставить их на милость
Бессарабия в социальном пространстве...
171
бессарабских помещиков. С другой стороны, желание сохранить
влияние на Молдавию и Валахию не позволяло российским влас-
тям решить эту проблему чисто административным способом за
счет помещиков. Вот почему в итоге российские власти постара-
лись найти золотую середину в конфликте помещиков и колонис-
тов, преследуя несколько утопичную цель сделать Бессарабию при-
влекательной и для тех, и для других.
В то же время разрешение данного конфликта не стоит вос-
принимать как свидетельство осознания российскими властями
принципиального противоречия между политикой сохранения
местных узаконений, избранной политикой и режимом максималь-
ного благоприятствования колонизации. В сознании главного ар-
хитектора «бессарабского эксперимента» — И.А. Каподистрии —
эти два аспекта автономии были неразделимы. Подтверждением
является то, что по прошествии двух лет после выведения поселен-
цев из-под юрисдикции бессарабского правительства начальство-
вавший над ними Инзов был назначен бессарабским наместником
взамен ушедшего в отставку Бахметьева. Тем самым администра-
ция колонистов и управление областью оказались совмещены в
руках одного чиновника75. Со сменой Бахметьева Инзовым, став-
шим в 1822 г. еще и новороссийским генерал-губернатором, возни-
кала неясность, принадлежит ли Бессарабия к западным окраинам,
на что указывал «конституционалистский» характер «эксперимен-
та» Александра I, или же к пространству колонизации, которым
традиционно руководили преемники Потемкина.
Неопределенность категоризации Бессарабии в политическом
пространстве Российской империи отражала сложность ее социаль-
ного пространства, производство которого определялось становле-
нием конфликтующих между собой групп. И для помещиков, и для
колонистов область представляла собой фронтир, который пони-
мается здесь как пространственно-временная категория, обознача-
ющая поле возможностей колонизации. Полная или частичная
реализация этих возможностей способствовала постепенному «за-
крытию фронтира», то есть смене динамичного пространства кон-
фликтного становления социальных субъектов совокупностью
мест, представляющих конкретное воплощение различных типов
социальных отношений. В то время как бессарабская поместная
знать расширяла и упрочивала свой контроль над землями в цен-
тре и на севере Бессарабии, а также над администрацией области
в целом, поселенцы успешно отстаивали свой привилегированный
172 Глава 4
статус и свободу хозяйствования на юге. Изначальный конфликт не
исчез, но приобрел иные формы. В отличие от универсализации
социальных противоречий в абстрактном пространстве модерного
«общества» на имперской окраине происходит постепенная «ло-
кализация» конфликтных социальных укладов. При этом само
имперское пространство остается бесконечно гетерогенным и мно-
гослойным76, что делает империю не менее сложным для социоло-
гической репрезентации объектом, чем была внутренность жерла
Везувия для «поэтического воображения» конца XVIII в.77
Проблемная ассимиляция
Проведение первых дворянских выборов в Верховный совет
области в соответствии с уставом 1818 г. не положило конец про-
тиворечиям между бессарабской знатью. Указывая комиссии по
проверке благородных титулов не слишком придираться к предо-
ставляемым доказательствам благородного происхождения, Бахме-
тьев, по-видимому, недостаточно задумывался о последствиях, не
замедливших проявиться после того, как избранные депутаты при-
ступили к деятельности. Наместник не принял во внимание нали-
чие партий в бессарабском дворянстве и не вмешался в выборы, для
того чтобы не допустить безоговорочной победы одной из них. Это
позволило бы ему манипулировать разногласиями и не допускать
формирования единой оппозиции. Свою ошибку он заметил толь-
ко в 1819 г., когда Верховный совет области вступил в действие.
Председательствуя в Верховном совете, Бахметьев обнаружил, что
мог положиться лишь на голоса губернатора и вице-губернатора, в
то время как пять депутатов от дворян и областной предводитель
часто голосовали против его решений. «Встречая на каждом шагу
упорство власти, которую он сам себе противопоставил, сердился
он, принимал строгие меры. Ему указывали на точный смысл об-
разования; люди, которые накануне были у ног его, принимали вид
защитников прав народных против самовластия»78.
Противостояние первого наместника и Верховного совета во
многом повторяет борьбу Гартинга с бессарабской знатью. И в том,
и в другом случае глава администрации требовал подчинения и
получал в ответ ссылки на пожалованное императором самоуправ-
ление, с той лишь только разницей, что в 1814—1815 гг. бессараб-
ские бояре ссылались на кодифицированные правовые документы
Бессарабия в социальном пространстве...
\1Ъ
и неписаные обычаи, в то время как партия Россета с гораздо боль-
шим основанием указывала на недавно утвержденный «Устав». Так
же как и пятью годами ранее, конфликт закончился сменой рос-
сийского чиновника. Тем не менее триумф оппозиции был лишь
частичным, поскольку наряду со сменой Бахметьева Инзовым в
состав Верховного совета были введены еще два представителя
короны, что при равном количестве голосов делало голос намест-
ника решающим. Сам же Инзов, как человек осторожный и нере-
шительный, не представлял большой угрозы для бессарабского
самоуправления. Однако, будучи начальником иностранных посе-
ленцев, а затем новороссийским генерал-губернатором, новый на-
местник скорее рассматривал Бессарабию как часть Новороссии,
где правительство на протяжении десятилетий проводило политику
колонизации, и потому критически относился к бессарабским дво-
рянским вольностям.
Решив не повторять ошибку Бахметьева, Инзов хорошо «под-
готовился» к следующим дворянским выборам, состоявшимся в
конце 1821 г. Испросив высочайшего разрешения, он назначил
новую комиссию для разбора дворянских титулов и потребовал от
всех лиц, носивших благородное звание, повторно представить
подтверждающие документы. В результате более скрупулезного
рассмотрения комиссия сократила список бессарабских дворян-
ских родов, имевших право голосовать и быть избранными, на це-
лую треть (с 260 до 170)79. Остальные же могли называться дворя-
нами, но не допускались к выборам до утверждения российской
герольдией. Заручившись разрешением императора, Инзов отстра-
нил от участия в выборах Россета и его ближайших сторонников и
лично присутствовал в зале во избежание эксцессов. В результате
большая часть депутатов была переизбрана, что обеспечило намест-
нику более сговорчивый Верховный совет80. Несмотря на это, Ин-
зову не удалось установить эффективный контроль над областью,
и количество злоупотреблений в местной администрации при нем
росло. Осознавая это, но будучи не в силах что-либо изменить,
Инзов встретил известие о своей отставке с поста наместника в
июне 1823 г. почти с радостью и посвятил последующие два деся-
тилетия устройству быта иностранных колонистов на юге Бессара-
бии, начальником которых он оставался до своей смерти в 1845 г.
Со сменой Инзова гораздо более влиятельным и энергичным
Воронцовым случаи прямого столкновения между главой област-
ного правительства и дворянской оппозицией прекратились вовсе.
1 74 Глава 4
Определенную роль в этом сыграло изменение властного простран-
ства, определявшегося совокупностью дистанций между бессараб-
ской знатью, главой областной администрации и императором.
Гартинг и Инзов постоянно находились в Кишиневе, в то время
как Бахметьев проводил в областной столице большую часть вре-
мени, отлучаясь периодически в Каменец-Подольск. Подобная
близость к бессарабским делам делала всех троих непосредствен-
но ответственными в глазах высших инстанций за беспорядки в
местной администрации, что умело использовалось бессарабской
оппозицией. Напротив, Воронцов, избравший местом постоянного
проживания Одессу и лишь периодически «наезжавший» в Киши-
нев с инспекциями, был одновременно достаточно далеко, чтобы
не покрыться бессарабской пылью, и в то же время достаточно
близко, чтобы держать все под контролем через посредство своих
надежных подчиненных. Эту выгодную позицию Воронцов соче-
тал со стратегией постоянной ротации своих представителей в
Кишиневе, не позволяя им быть кооптированными бессарабской
знатью81.
Осознавая бесперспективность прямой оппозиции наместни-
ку, бессарабская знать сменила тактику и вместо политического
контроля над областью в целом стала заботиться о расширении и
упрочении своих социальных привилегий. Вместо жалоб на ущем-
ление местных прав и обычаев областная элита встретила жесткие
меры Воронцова прошениями о расширении специфически со-
словных институтов бессарабского дворянства. В 1823 г., посове-
товавшись с дворянами, областной предводитель Янко Стурдза
ходатайствовал в Верховный совет области об испрошении высо-
чайшего разрешения на учреждение в Бессарабии дворянских опек
и уездных предводителей дворянства по примеру великороссий-
ских губерний. Одновременно дворянское депутатское собрание,
собиравшееся ранее лишь по случаю проходивших раз в три года
выборов, ходатайствовало об открытии своего постоянного присут-
ствия. Примечательно, что данные требования показались вполне
законными как самому наместнику, так и его подчиненным (позна-
комившись со Стурдзой, Вигель нашел «образ жизни его и образ
мыслей совсем Европейскими»)82. В результате по представлению
Воронцова бессарабское дворянство получило разрешение импера-
тора избирать уездных предводителей, учреждать опеки и иметь
постоянное дворянское присутствие, что фактически устранило
какие-либо формально-правовые отличия между ним и россий-
Бессарабия в социальном пространстве...
175
ским дворянством83. Развитие института дворянских предводителей
выражало появление новой формы публичности, не связанной
напрямую с государственной службой. Не желая превращения дво-
рянских предводителей в государственных чиновников, собрание
бессарабского дворянства проголосовало против предоставления
им государственного жалованья, о чем в конце 1820-х гг. ходатай-
ствовало дворянство некоторых российских губерний84.
Превращение бессарабской знати в российское дворянство не
означает полного исчезновения противоречий между ней и импер-
ской администрацией. Для того чтобы иметь представление об
интересах местной элиты, достаточно суммировать основные пунк-
ты петиции, которую бессарабское дворянство направило в 1830 г.
Воронцову: 1) использование только румынского языка во всех
правовых и юридических вопросах; 2) развитие образования, осо-
бенно для детей дворян; 3) сохранение особой правовой системы
в области и дальнейшая консолидация местного права; 4) различ-
ные экономические требования, отражавшие интересы бессараб-
ских землевладельцев; 5) улучшение административной структуры
и более систематическое правоприменение по всей области85. Та-
ким образом, имеют место элементы преемственности по отноше-
нию к боярской риторике предыдущего периода, однако требова-
ния стали более конкретными, отражающими узкосословные
интересы. Хотя представители бессарабского дворянства все еще
позиционировали себя в качестве гарантов процветания региона,
они также рассматривали себя в качестве части имперского дворян-
ства и были готовы сделать свой вклад в общее процветание, как
они его понимали, на равных с российскими дворянами.
Почему бессарабская знать не оказала существенного сопро-
тивления и успешно приспособилась к имперскому режиму? Од-
ним из факторов было отсутствие конкурирующих политических
проектов в первые десятилетия после аннексии Бессарабии. Поли-
тическая эволюция соседнего Молдавского княжества не создава-
ла угроз легитимности российского господства в Бессарабии как
минимум вплоть до создания румынского национального государ-
ства в 1859—1862 гг. Даже после того, как это произошло, лишь
меньшинство бессарабских дворян, сознававших свою этническую
принадлежность к румынам, было восприимчиво к идеям нацио-
нального государства. В меньшей степени это объясняется эконо-
мическим ослаблением бессарабской знати в результате раздачи
земель на юге Бессарабии колонистам и продажи бессарабскими
176
Глава 4
помещиками своих владений в запрутской Молдове (либо эмигра-
ции в нее и последующей продажи бессарабских имений) под дав-
лением государства. Необходимо помнить, что параллельно шла
консолидация контроля помещиков, своеобразная «помещичья
колонизация», в Центральной и Северной Бессарабии, выразивша-
яся в сокращении традиционного «блуждания» крестьян, что, одна-
ко, не привело к формальному их закрепощению86. То же относится
к тезису о постепенной «смене менталитета», особенно если под
этим подразумевается замена традиционного «сословного со-
знания» бояр этикой государственной службы. Интеграция бес-
сарабской знати в российское дворянство сопровождалась не
ослаблением, а как раз укреплением сословности, усилением
«субъектности» этой группы, что, в свою очередь, делает обманчи-
вым термин «ассимиляция» применительно к рассматриваемому
процессу.
Важным моментом, ограничивавшим сословность румынско-
го боярства, было отсутствие четкой социальной границы, отделяв-
шей его от остальных категорий населения. Несмотря на огром-
ность социальной дистанции, отделявшей диванного боярина от
простого крестьянина, расстояние между ними не было пропастью,
но представляло собой континуум градаций социальной при-
вилегированности и патронажных связей патриархального типа,
свидетельствовавших о пережитках родовых отношений. Наряду с
этим сохранялась неопределенность в отношениях боярства и гос-
подарской власти, лишь усилившаяся в результате наступления фа-
нариотов на боярскую олигархию. Несмотря на безусловную силу
румынского боярства в раннемодерный период, ему так и не уда-
лось окончательно превратить чин в статус. Размытость социаль-
ной границы между привилегированным и непривилегированным
населением имела место и в России, где лишь одна пятая часть всех
лиц дворянского происхождения располагала доходом, позволяв-
шим вести образ жизни, приличествующий дворянскому сословию.
Однако следствием екатерининской политики в отношении дво-
рянства и консолидации крепостного права стало углубление фор-
мально-правового различия между дворянами и недворянским на-
селением и тем самым консолидация сословного принципа. Тот же
эффект имело формальное освобождение дворянства от обязатель-
ной государственной службы, что отменяло существовавшую ранее
зависимость между привилегией и обязанностью и открывало путь
к превращению российского дворянства в самодостаточное со-
словие.
Нессарабия в социальном пространстве...
Ill
Эффект российской политики в отношении бессарабской знати
был поэтому противоречивым. С одной стороны, российская кон-
цепция дворянства была более расширительной и «эгалитарной»,
чем иерархизированное румынское боярство. С другой стороны,
«эгалитарность» и меритократический принцип, регулировавший
отношения внутри дворянства, сопровождались четким его отделе-
нием от остального населения. Характерно, что в период после
греческого восстания 1821 г. бессарабские сословные институты
вызывали интерес со стороны мелкого боярства в запрутской Мол-
лове, сочетавшего радикальную патриотическую критику крупных
бояр, скомпрометировавших себя в глазах Османов своими связя-
ми с «Этерией», со стремлением закрепить и расширить свои при-
вилегии по отношению к остальному населению87. Несмотря на
всю их конфликтность, создание комиссии по рассмотрению дво-
рянских титулов, заведение родовой книги бессарабского дво-
рянства и учреждение института дворянского собрания, с его по-
стоянным депутатским присутствием и трехгодичными выборами,
формировали пространство кристаллизации сословного сознания
бессарабской знати. Молдавские бояре, эмигрировавшие в Бесса-
рабию после 1812 г., обрели сословные институты и в конце кон-
цов стали сословием, в которое боярство из запрутской Молдовы
гак никогда и не превратилось88. Другими словами, сословность
была не столько специфической чертой бессарабской знати, опре-
деляющей ее оппозиционность имперской администрации, сколь-
ко самой формой интеграции бояр в дворянство империи.
Причины относительной успешности последней становятся
(шлее понятными, если соотнести бессарабскую автономию и ее
последующую отмену с социальными и институциональными из-
менениями в Российской империи. В исторической литературе
противопоставляется курс на автономию и тенденция к централи-
кщии управления, причем возобладание последней представляет-
ся практически неизбежным89. В предыдущей главе уже отмеча-
лось, что отмена бессарабской автономии в конце 1820-х гг. была
не столько победой бюрократического централизма, сколько след-
ствием консолидации территориальной власти наместника. Здесь
же необходимо прояснить смысл автономии с точки зрения изме-
няющегося положения местного дворянства в административной
системе Российской империи. Как уже было отмечено в предыду-
щей главе, «бессарабский эксперимент» был частью попытки вос-
становления «дворянской империи» Екатерины II, предпринятой
178 Глава 4
во второй половине царствования Александра I. Специфика поли-
тической системы, созданной Екатериной, заключалась в унифор-
мизации административных и сословных институтов в сочетании
с децентрализацией управления90. Результатом стала сословная
консолидация имперского дворянства, с одной стороны, и повы-
шение его роли в местном управлении — с другой91. Такая полити-
ка, будучи «ассимиляционной» по отношению к региональным
элитам на имперских окраинах, далеко не всегда предполагала
ослабление их позиций, а в ряде случаев даже способствовала уси-
лению местного нобилитета. Так, введение губернских институтов
в Витебске и Могилеве, отошедших к России в результате первого
раздела Польши, укрепило довольно чахлую польскую шляхту в
этих областях92.
Сходным образом имперская политика по отношению к бесса-
рабской знати в годы автономии сочетала идеалы децентрализации
управления с униформизацией дворянского сословия, призванного
играть столь же активную роль в местной администрации, какая
отводилась губернской реформой Екатерины II российскому дво-
рянству. То обстоятельство, что стандартное губернское управление
не было сразу введено в Бессарабии, нисколько не противоречит
данному утверждению. Ко второму десятилетию XIX в. российские
губернские институты находились в упадке, который объясняется
прежде всего абсентеизмом наиболее дееспособных представителей
провинциального дворянства, предпочитавших военную службу
или карьеру в столице93. Рассчитывая на активную роль бессараб-
ской знати в областном управлении, Александр I стремился в ходе
«бессарабского эксперимента» возродить скорее изначальный дух
местных учреждений Екатерины II, чем распространить на Бесса-
рабию те омертвелые формы, которые остались после ее реформы
к началу XIX в.
Специфическая роль дворянства екатерининской губернской
администрации, сопровождавшаяся консолидацией его сословных
привилегий, позволяет говорить о гибридности этой социальной
группы. Став благодаря «Жалованной грамоте» 1785 г. гораздо бо-
лее похожим на сословие в европейском смысле этого слова, дво-
рянство, несмотря на формальную отмену обязательной государ-
ственной службы, должно было по замыслу императрицы служить
продолжением чиновничества. Даже тогда, когда дворяне не зани-
мали никаких формальных должностей, они оказались наделенны-
ми управленческими функциями, главной из которых был «поли-
Бессарабия в социальном пространстве...
179
цейский» надзор над их крепостными крестьянами. Одновременно
дворяне подвергались «цивилизующему» воздействию со стороны
дворянских собраний и институтов дворянской опеки, способство-
вавших проникновению в провинциальную среду вестернизиро-
ванных манер и политеса. Таким образом, реформы Екатерины II
представляли попытку расширения «полицейского» (в раннемодер-
ном смысле этого слова) государства Петра I в провинции, в кото-
рой местное дворянство должно было играть ключевую роль.
Стагнация губернских учреждений в самом конце XVIII—
XIX в., вызванная пассивностью провинциального дворянства,
способствовала в конечном итоге консолидации министерств, ко-
торые начиная со второго десятилетия XIX в. создают сеть спе-
циализированных местных органов за счет коллегиальных губерн-
ских94. Само же поместное дворянство в этих условиях все более
приобретало черты классического привилегированного сословия,
сохраняя свои эксклюзивные права и освобождаясь от админи-
стративных обязанностей. Таким образом, эволюция в сторону ев-
ропейского нобилитета, намеченная «Жалованной грамотой»
1785 г., завершилась лишь в период правления Николая I, который
характерным образом совпал с расцветом сословной системы95. Со
своей стороны, самодержавие в лице Николая, не уверенное в по-
литической лояльности дворянства в постдекабристский период,
не препятствовало относительному самоустранению поместного
дворянства от государственной службы и предпочитало опираться
на все более профессиональное чиновничество, номинально при-
надлежавшее благородному сословию, но отличавшееся от помест-
ного дворянства зависимостью от госслужбы и менталитетом96.
Это изменение содержания сословия и сословной политики
юсударства по времени совпало с периодом бессарабской автоно-
мии и объясняет парадоксальный на первый взгляд феномен, ког-
да сокращение участия бессарабской знати в управлении областью
не усиливает, а ослабляет ее сопротивление государственной поли-
гике и способствует ее ассимиляции. Сопротивление бессарабской
тати в первые десятилетия после аннексии вызывалось не стрем-
иением российской власти ограничить ее влияние, а, напротив,
фебованием активного участия в управлении, подобного тому,
какое ожидала Екатерина II от российского дворянства. Предста-
мители бессарабской знати, входившие во Временный комитет,
созданный Бахметьевым с целью разработки будущего устава Бес-
сарабской области, имели непосредственную возможность опреде-
180 Глава А
лить форму автономии. Они же составляли комиссию по кодифи-
кации бессарабского законодательства и, благодаря этому, имели
возможность зафиксировать местную правовую традицию в наибо-
лее выгодной для себя форме. Тем не менее они предпочли сабо-
тировать обе комиссии, в результате чего «Устав» был разработан
польским секретарем Бахметьева Криницким, а кодификацией
законов занялся барон Ф.И. Бруннов, не владевший румынским
языком97.
То, что бессарабская знать фактически саботировала возмож-
ность собственного политического участия, не стоит интерпрети-
ровать как свидетельство отличия ее политической культуры от
российской. В сущности, тезис «культурной инаковости» являет-
ся современной версией того дискурса «цивилизационного превос-
ходства», который определял отношение российских чиновников
к местному населению, а к концу XIX в. был обращен румынски-
ми интеллектуалами против самих русских98. Напротив, саботаж
имперской политики бессарабской знатью лишь подтверждает те-
зис о фундаментальном социологическом сходстве румынского
боярства и российского дворянства. Последнее также встретило
приглашение центральной власти принять активное участие в мест-
ном управлении, сделанное в ходе губернской реформы, пассивно-
стью и абсентеизмом, который и стал основной причиной упадка
губернских учреждений. В этом смысле «бессарабский экспери-
мент» был в равной степени повторением печального российского
опыта и элементом неудачной попытки его преодолеть. Как и рос-
сийское провинциальное дворянство, бессарабская знать стреми-
лась избежать функции «квазичиновничества» и связанных с этим
обязанностей и ответственности.
Смена скрытого «саботажа» 1810—1820-х гг. все возрастающей
лояльностью, знаменовавшая превращение бессарабских бояр н
российских дворян, объяснялась тем, что вместе с отменой авто-
номии Бессарабия включалась в общероссийскую тенденцию, за-
ключавшуюся в освобождении поместного дворянства от грузи
административного «довеска», которым оно было наделено в Ека-
терининскую эпоху. Это позволяло боярам впервые в их истории
стать сословием в собственном смысле этого слова. Приняв изме-
нившиеся правила игры, заключавшиеся, в частности, в перехо-
де из пространства неписаного молдавского права в пространство
российского законодательства, кодифицированного к началу
1830-х гг., бессарабская знать стала еще более, чем когда-либо, са-
Бессарабия в социальном пространстве...
181
модостаточной и привилегированной по отношению к остальной
части населения группой. В этом смысле можно утверждать, что
преодоление оппозиционности бессарабской знати произошло не
вопреки отмене автономии, а во многом благодаря ей.
История интеграции бессарабской знати в социальное про-
странство Российской империи демонстрирует неправомерность
одностороннего противопоставления защиты местной элитой
локальных институтов и практик и тенденции имперской админи-
страции к их униформизации. Логическая оппозиция между со-
словным традиционализмом бояр и бюрократизмом российских
чиновников должна быть пересмотрена, так же как и упоминавша-
яся в предыдущей главе концептуальная пара «автономия—центра-
лизация». Вместо этого упор на местные особенности (права, обы-
чаи, традиции), с одной стороны, и воспроизводство российских
институтов и практик, с другой, представляют собой два вида по-
литической риторики, которые в равной степени являются пред-
метом манипуляций со стороны как представителей имперского
центра, так и местной элиты в ходе политической борьбы, со-
провождавшей становление последней как социального субъекта
(сословия)99. Исключительная способность имперского центра
определять переход от одной риторики к другой, отражающая
принципиальную асимметричность любых властных отношений,
не должна скрывать «полиглотность» местной элиты, ее способ-
ность формулировать свои интересы на разных языках. Последнее
указывает на невозможность полной монополизации власти, кото-
рая реализуется не только в «смене парадигм», но и в разнонаправ-
ленной манипуляции внутри них.
Данное наблюдение позволяет заключить, что власть не яв-
ляется трансцендентной социальным отношениям, но скорее
располагается на границе политического и социального. Она не
должна рассматриваться как эффект взаимодействия неких соци-
альных групп в пространстве, как если бы эти группы существо-
вали до самого момента своего взаимодействия. Власть как мани-
пуляция не является чем-то чисто внешним по отношению к
самой группе, которая ее осуществляет, точно так же, как послед-
няя не является чем-то внешним по отношению к пространству
>той манипуляции. Другими словами, бессарабская знать как со-
циальный субъект не существовала до 1812 г. И «традициона-
листская» риторика 1810-х гг., и многоаспектная «имитация» рос-
сийских моделей в 1820-х гг. являются первыми проявлениями ее
182
Глава 4
существования. С этой точки зрения в проблематизации процесса
ассимиляции местных элит в исторической литературе проб-
лемным является, в первую очередь, само понятие «ассимиля-
ция». История «ассимиляции» бессарабской знати демонстрирует,
прежде всего, отмеченную Мишелем Фуко «продуктивную» при-
роду власти и позволяет заключить, что власть есть не что иное,
как процесс производства (а не подавления или угнетения) соци-
альных субъектов. При этом формирование местной элиты было
неотделимо от производства пространства, отмеченного становле-
нием других групп (в данном случае колонистов), противоречи-
вость которого проявляется в социальной географии Бессарабии,
зафиксированной Вигелем.
1 Вигель Ф.Ф. Замечания на нынешнее состояние Бессарабии // Ви-
гельФ.Ф. Записки. М.: Университетская типография, 1892. Ч. 6. С. 1.
2 И, конечно же, архитектурное пространство (паноптикум) играет
важную роль в социальном теоретизировании Мишеля Фуко. См.: Фуко М.
Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. M: Ad Marginem, 1999.
3 См.: Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение /
Пер. с франц., сост., послесловие и примеч. А.Б. Гофмана. М.: Канон,
1995. Это представление подкреплялось пластической метафорой «соци-
альной морфологии». См.: Gregory D. Geographical Imaginations. Cambridge,
МД Oxford, UK: Blackwell, 1994. P. 48.
4 Wallerstein I. Societal Development, or Development of the World-Sys-
tem // Wallerstein I. Unthinking Social Science: The Limits of Nineteenth-
Century Paradigms. [Cambridge, MA]: Polity Press in association with
B. Blackwell, 1991. P. 64-80.
5 Миронов Б.H. Социальная история России. СПб.: Дмитрий Буланин,
2003. Т. 1-2.
6 При этом абсолютно неважно, идет ли речь об объективистском про-
странстве вульгарного материализма или о кантианской трансценденталь-
ной апперцепции (категории человеческого разума). И то и другое пред-
ставляет собой «контейнер», никак на содержание не влияющий. Замена
дюркгеймовских «вещей» парсоновскими «акторами» также недостаточна,
поскольку описания асимметричных отношений между «акторами» не
исчерпывают феномена власти, который включает в себя само простран-
ство их взаимоотношений.
7 Об этом см.: Scott J.C. Seeing Like a State: How Certain Schemes to
Improve Human Condition Failed. New Haven: Yale University, 1998. Для
успешного выполнения своих функций модерный чиновник не должен
вступать в непосредственный контакт с социальным ландшафтом, который
в традиционных обществах является непосредственной производной ланд-
шафта географического. Его удаленность от управляемых (благодаря его
Бессарабия в социальном пространс?пве...
183
нахождению в далекой столице или благодаря ограде, которую выстраи-
вает вокруг него бюрократическая процедура) является его преиму-
ществом.
8 О различении со-присутствия и со-временности как двух различных
типов взаимодействия индивидов см.: Schutz A. Phenomenology of the Social
World. North Western University, 1967. P. 163—202.
9 Социальные категории в скором времени обретают политическую
субъектность групп и классов через посредство местных и национальных
выборов (оставаясь при этом совокупностью цифр).
10 Характерно, что анализ «альтернативных пространств» остается ло-
гически зависим от «доминантного» пространства и тем самым косвенно
способствует его воспроизводству. Это, в частности, относится к противо-
поставлению «стратегий» власти и «тактик» сопротивления Мишеля де
Серто. См.: Massey D. Entanglements of Power: Reflections // Entanglement of
Power: Geographies of Domination / Resistance / Ed. J. Sharpe, P. Routledge,
С Philo, R. Paddison. London: Routledge, 2000. P. 179—187; Certeau Michel de.
The Practice of Everyday Life. Berkeley: University of California, 1988.
11 Теннис Фердинанд. Общность и общество. Основные понятия чистой
социологии. М.: Владимир Даль, 2002. С. 9—15.
12 О производстве пространства см.: Lefebvre H. The Production of
Space/Trans. Donald Nickolson-Smith. Oxford, OX, UK; Wiley-Blackwell,
1991. Важным популяризатором идей Лефевра является Эдвард Сойя.
См.: Soja E. Postmodern Geographies. Reassertion of Space in Critical Social
Theory. London: Verso, 1989; Soja E. Third-Space: Journey to Los Angeles and
Other Real and Imagined Places. Cambridge, MA Blackwell, 1996.
13 Lefebvre H. The Production of Space. P. 33, 39.
14 В сущности, тезис Лефевра представляет реализацию феноменоло-
гической тенденции марксизма, также отвергающего «теорию отражения»
и включающего фундаментальную интуицию о труде как самосоздании
коллективного человечества в ходе практической деятельности, обращен-
ной к природе. См.: Kolakowski L. The Main Currents of Marxism. Oxford:
Clarendon, 1978. Vol. 1. P. 137-138.
15 Помимо работ Лефевра и Сойя данное рассмотрение основывается
на исследованиях феноменологической географии, в частности: Black-
hous G. Towards Phenomenology of Cognitive Mapping // Earth Ways: Framing
Geographical Meanings / Ed. G. Blackhous, J. Murunji. Lanham: Lexington
Books, 2004. P. 59—77; Thrift N. Spatial Formations. London: Sage Publications,
1996; Pickles J. Phenomenology, Science and Geography. Spatiality in Human
Sciences. Cambridge: Cambridge University, 1985.
16 Об имплозивном пространстве см.: МакЛюэн M. Понимание медиа:
расширения человека. М.: Канон Пресс-Ц, 2003, а также: Virilio P. Speed and
Politics: An Essay on Dromology. New York: Columbia University, 1986. О по-
литических аспектах имплозии см.: Бодрийяр Ж. В тени молчаливого боль-
шинства. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2000. С. 67—72.
17 Тезис о пространстве Среднего и Нижнего Дуная и Северного При-
черноморья как фронтире Европы в раннемодерный период, а также о его
184
Глава 4
«закрытии» в конце XVIII в. был сформулирован Уильямом Харди МакНи-
лом в книге: McNeill W.H. Europe's Steppe Frontier, 1500—1800. Chicago:
University of Chicago, 1964— под несомненным влиянием концепции
фронтира в американской истории Фредерика Дж. Тернера.
18 О понятии «мест» как генезисе «перманентностей» во флюидном
пространстве см.: Harvey D. Justice, Nature and Geography of Difference.
Oxford: Blackwell, 1996. P. 281.
19 Уточним, что здесь речь идет о начальных стадиях интеграции мест-
ных элит в состав империи, которые практически во всех случаях харак-
теризовались большей конфликтностью, чем в последующий период. Так,
например, украинская казачья старшина и грузинская знать изначально
находились в весьма антагонистических отношениях с имперским цен-
тром, но впоследствии стали гораздо более лояльными.
20 Doyle M. Empires. Ithaca, New York: Cornell University, 1986. P. 12.
21 Об этимологии фронтира см.: Febvre L. Frontière: the Word and the
Concept // Economy and Society in Early Modern Europe: Essays from Anna-
les/ Ed. Peter Burke. New York: Harper à Row, 1972. P. 211—212.
22 О заселении земель новоприобретенных от Порты Оттоман-
ской, между рек Буга и Днестра лежащих // ПСЗ. Сер. 1. № 17019. § 5.
С. 301-302.
23 См.: Записки Бессарабского статистического комитета / Ред.
А.Н. Егунов. Кишинев: Тип. областного правления, 1968. Т. 3. С. 109—110.
24 Так, при первом губернаторе, Скарлате Стурдзе, в состав областно-
го управления входил только один российский штаб-офицер.
25 Накко А.Н. Очерк гражданского устройства Бессарабской Обла-
сти// Записки Одесского общества истории и древностей, 1900. Т. 22.
С. 120.
26 В вопросе о назначении Гартинга губернатором Бессарабии, по-ви-
димому, также не обошлось без родственных связей. Этот выходец из Гол-
ландии, поступивший на российскую службу и прошедший в качестве
военного инженера Русско-турецкую войну 1806—1812 гг., был женат на
Елене Гика, урожденной Стурдза, приходившейся Скарлату Стурдзе пле-
мянницей. Первый муж Елены, Григоре Гика, стал впоследствии госпо-
дарем Валахии, а ее брат Михай Стурдза — господарем Молдавии. В све-
те описываемого ниже конфликта между Гартингом и бессарабской знатью
символично то, что отношения с супругой у него не сложились.
27 И.М. Гартинг — С.К. Вязмитинову. 23 декабря 1814 г. // Материа-
лы для новейшей истории Бессарабии // Записки Бессарабского ста-
тистического комитета. Т. 3. С. 115.
28 Проект образования по части гражданского управления 1814 г. //
Записки Бессарабского статистического комитета. Т. 3. С. 118—121.
29 Исчисление неудобств теперешнего образа правления в области и
происходящих от оных последствий // Записки Бессарабского статистиче-
ского комитета. Т. 3. С. 124. Утверждение Гартинга о полном отсутствии
в Бессарабии писаных законов было явным преувеличением. В то же вре-
мя надо учитывать вполне естественное желание бессарабских бояр оста-
Бессарабия в социальном пространстве...
185
ваться единственными толкователями местного права. Поэтому не исклю-
чено умышленное сокрытие от Гартинга правовых актов и сборников.
30 Цит. по: Накко А.Н. Очерк гражданского устройства Бессарабской
Области. С. 123.
31 И.M Гартинг— Болотникову. 10 окт. 1813 г. Цит. по: Накко Л.Н.
Очерк гражданского устройства Бессарабской Области. С. 126.
32 Там же. С. 128.
33 Там же.
34 Стадницкий А. Гавриил Банулеско-Бодони, экзарх Молдовлахий-
ский и митрополит Кишиневский. Кишинев, 1894. С. 283.
35 Там же. С. 284.
36 Там же. С. 287.
37 См.: Ely С. This Meagre Nature: Landscape and National Identity in
Imperial Russia DeKalb: Northern Illinois University, 2002. P. 73.
38 Свиньин П.П. Описание Бессарабской области // Записки Одесско-
го общества истории и древностей. 1867. № 6. С. 222—225.
39 Цит. по: Накко Л.Н. Очерк гражданского устройства Бессарабской
Области. С. 155.
40 Цит. по: КрупенскыиА.Н. Краткий очерк о Бессарабском дворянстве.
СПб.: Тип. А. Голике, Р. Вильборг, 1912. С. 16.
41 Platon G., Platon A.F. Boierimea din Moldavia on secolul al XlX-lea.
Bucureşti: Ed. Academiei, 1995. P. 92—93. Для сравнения: в конце XVII в.
число бояр в России составляло около 50 человек.
42 «По приведении в ясность документов, доказывающих дворянское
происхождение всякого дворянина, составится в Верховном Совете обла-
сти дворянская книга и внесется род каждого в оную». Помимо этого устав
предписывал бессарабскому дворянству «избрать между себя, с утвержде-
нием военного генерал-губернатора, областного предводителя для ходатай-
ства по делам сего общества и для защиты вдов и сирот». См.: Крупен-
скииА.Н. Краткий очерк. С. 14.
43 Вигель Ф.Ф. Замечания. С. 13. Столь же либеральный подход был
принят российскими властями в отношении признания дворянских титу-
лов казачьей старшины в процессе административной интеграции Гетман-
щины в состав Российской империи при Екатерине II.
44 Там же. С. 14.
45 Там же. С. 12.
46 Архив Бессарабского Дворянского Депутатского собрания. Дело
1818 г. № 13. С. 3. Цит. по: Крупенскии А.Н. Краткий очерк. С. 21.
47 Там же.
48 Вигель Ф.Ф. Замечания. С. 12.
49 О соблазне как форме власти, альтернативной дисциплинарным
практикам и присущей именно открытым пространствам, см.: Allen J. Lost
(ieographies of Power. Oxford: Blackwell, 2003. P. 175—176. См. также его
сопоставление соблазна и манипуляции: Ibid. P. 10—11, 31, 150. О проти-
воречивых отношениях соблазна и власти см.: Бодрийяр Ж. Соблазн. M.: Ad
Marginem, 2000.
186
Глава 4
50 См.: Халиппа П. Описание архива господ Сенаторов, председатель-
ствовавших в диванах Молдавии и Валахии в 1808—1812 гг. // Труды Бес-
сарабской Архивной комиссии. Кишинев, 1907. Т. 1. С. 335.
51 В общей сложности бояре получили 117 тысяч десятин земли.
См.: Мещерюк Е.И. Антикрепостническая борьба гагаузов и болгар Бесса-
рабии в 1812-1820 гг. Кишинев: Госиздат МССР, 1957. С. 20.
52 Общее рассмотрение колонизаторской политики в Новороссии и
степном регионе осуществлено в: Sunderland W Taming the Wild Field.
Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca: Cornell University, 2006.
53 В начале 1811 г. преемник П.И. Багратиона на посту главнокоман-
дующего российской армией H.H. Каменский и председательствовавший
в диванах сенатор В.И. Красно-Милошевич во второй раз безуспешно
пытались привлечь поселенцев на Херсонские земли.
54 История Молдавии: Документы и материалы. Кишинев: Академия
наук МССР, 1957. Т. 2 / Ред. К.П. Крыжановская и Е.М. Руссев. С. 1. Да-
лее цитируется как История Молдавии.
55 Краткая записка А.Я. Коронелли — М.И. Кутузову о задунайских
поселенцах 15 ноября 1811 г. // История Молдавии. С. 28.
56 Ситуация еще более осложнялась тем, что помимо болгарских семей,
прибывших в Бессарабию после оглашения кутузовского манифеста, в
числе перешедших с земель Бальша на коронные земли в Буджаке были и
местные крестьяне.
57 См.: Манифест Кутузова задунайским поселенцам. 26 апреля
1811 г.// История Молдавии. С. 1.
58 См. документы от 8 и 20 сентября 1815 г. // История Молдавии.
С. 100-103.
59 Ю.М. Юшневский — И.М. Гартингу. 1 июня 1816 г. // Там же.
С. 199-201.
60 Кабузан В.М. Народонаселение Молдавии. С. 29.
61 См.: Протоиерей Петр Куницкий // Херсонские епархиальные ве-
домости 1861. № 18. С. 88.
62 В 1815 г. власти насчитали 73 704 двора, или 368 520 жителей. Пер-
вая ревизия, предпринятая в 1817 г., выявила 98 526 семей общим числом
491 685 человек. Это число отражало как приток крестьян из Подолии, так
и большую точность подсчетов. См.: Кабузан В.М. Народонаселение Мол-
давии. С. 29—30.
63 РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 70. Л. 59-60.
64 См.: Приказ Бахметьева от 1 июля 1816 г. // История Молдавии.
С. 224.
65 Бахметьев — Александру I. 3 июля 1816 г. // История Молдавии.
С. 225-228.
66 26 июля 1816 г.// История Молдавии. С. 252.
67 См. отчеты Временного комитета от 23 июня, 1 и 11 августа 1816 г.//
История Молдавии. С. 415—426, 426—431, 432—433.
6S Бахметьев— Вакиоти. 10 июля 1816 г. // История Молдавии.
С. 236-239.
Бессарабия в социальном пространстве...
187
69 См. Положение о главном управлении Южного края России // ПСЗ.
Сер. 1. Т. 35. № 27312. С. 154-158.
70 См.: Решение Комитета министров от 18 октября 1819 г.// История
Молдавии. С. 537—539.
71 См.: Устав // ПСЗ. Сер. 1. Т. 35. № 27357. С. 230.
72 Вигель Ф. Ф. Замечания. С. 24.
73 Накко А.Н. Очерк гражданского устройства Бессарабской области.
С. 183.
74 Гросул Я.М. Труды по истории Молдавии. Кишинев: Штиинца, 1982.
С. 67.
75 При этом в проекте инструкции Инзову Каподистрия вновь говорил
о «законах, обычаях, языке и привилегиях страны» как основе автономии
и об обещании «утвердить на основании этих уступок режим, соответству-
ющий национальному духу обывателей, их потребностям и обыкновени-
ям» (Projet d'instruction pour le General Inzoff. 22 июня 1820 г. Цит. по:
Kennedy-Grimstead P. Capodistria and the New Order for Restoration Europe.
The «Liberal Ideas» of a Russian Foreign Minister, 1814—1822 // The Journal
of Modern History. 1968. Vol. 40. No. 2. P. 182).
76 О многослойности, или «седиментарности», социальных форм им-
перской России см.: Rieber A. J. Sedimentary Society // Between Tsar and
People: Educated Society and the Quest for Imperial Identity in Late Imperial
Russia/Ed. E.W. Clowes et al. Princeton: Princeton University, 1991. P. 75—89.
77 См.: Ямпольский M. Наблюдатель: Очерки истории видения. M.: Ad
Marginem, 2000. С. 96.
78 Вигель Ф.Ф. Замечания. С. 7.
79 В самих же выборах участвовало и того меньше народу — всего
134 человека. См.: Крупенский А.Н. Краткий очерк. С. 27, сноска.
80Накко А.Н. Очерк гражданского устройства Бессарабской Области.
С. 191-193.
81 Так, в течение первого десятилетия его наместничества в Бессара-
бии сменилось пять гражданских губернаторов.
82 Вигель Ф. Ф. Замечания. С. 8.
83 Накко А.Н. Очерк гражданского устройства Бессарабской Области.
С. 200—201. Примечательно также и то, что уездные дворянские институ-
ты были созданы только в центральных и северных уездах Бессарабии, в
то время как на юге области продолжилась политика колонизации, что
способствовало формированию различных социальных укладов в разных
ее частях.
84 Крупенский А.Н. Краткий очерк. С. 30.
85 Там же. С. 32-37.
86 В 1820-х гг. разработкой проекта положения об обязанностях поме-
щиков и крестьян занимался И.Н. Инзов, сменивший Бахметьева на по-
сту наместника, а сразу после назначения наместником Воронцова —
Ф.Ф. Вигель. Затем все три проекта рассматривались в Комитете ми-
нистров, а председательствовавший в нем В.П. Кочубей даже написал про-
странные комментарии и отправил проект на доработку. В конце концов
188
Глава 4
в 1834 г. было принято «Положение о царанах или свободных земледель-
цах бессарабской области», которое унифицировало государственные по-
дати и подтвердило положения устава 1818 г. в отношении личной свобо-
ды крестьян, поставив возможность перехода в зависимость от выполнения
крестьянином контракта (либо разрешения помещика и администрации).
Подати крестьян помещикам при этом увеличились как формально, так и
фактически, так как с течением времени возрастала способность помещи-
ков получать требуемое с крестьян. Наконец произошло общее перерас-
пределение ренты между государством и помещиками в пользу последних.
См.: Гросул Я.М. Труды по истории Молдавии. С. 75.
87 Filitti I.C. Frământările politice on Principatele Române de la 1821 la 1828.
Bucureşti: Cartea Româneasca, 1932. P. 96. Устремления радикального мел-
кого боярства выражались в требованиях создания представительного
собрания по формуле, обеспечивавшей численное превосходство мелко-
го и среднего боярства. Создание такого собрания, одной из функций ко-
торого был контроль над распределением боярских привилегий, было од-
новременно способом ограничения бесконтрольной торговли боярскими
титулами, осуществлявшейся господарями, и средством ослабить велико-
боярскую олигархию, обеспечив более справедливое распределение при-
вилегий между боярами первого, второго и третьего рангов. См., напри-
мер: Xenopol A.D. Primul proect de constituţie a Moldovei, cel din 1822.
Bucureşti: Institutul de arte Grafice Carl Gobi, 1898.
88 В Молдавском княжестве понятие наследственного нобилитета по
российской модели было введено лишь в начале 1830-х гг. Органическим
регламентом, а институт благородных собраний так никогда и не был со-
здан. См.: Regulamentul Organic al Moldovei/ Ed. G. Bâdărău, D. Vitcu. Iaşi:
Junimea, 2004. P. 330. В результате на протяжении четверти века после вве-
дения Органического регламента молдавское боярство не только не обре-
ло сословное сознание, но, напротив, становилось все более разнородным
с социально-экономической точки зрения, что в конце концов определи-
ло отмену боярских титулов в 1858 г.
89 Это относится к дореволюционной российской, межвоенной румын-
ской, советской и постсоветской историографии. См., например: Кае-
соЛ.А. Россия на Дунае и образование Бессарабской области; Boldur А.
Autonomia Basarabiei sub Stăpânirea rusească 1818—1828. Studii. Chişinău:
1929; Гросул Я.М. Труды по истории Молдавии. Кишинев: Штиинца, 1982.
С. 211; Гросул В.Я. Система управления Молдавии в составе России // На-
циональные окраины в составе России (XVIII — начало XX в.). М., 1997.
С. 162-184.
90 См.: Le Donne J. Ruling Russia: Politics and Administration in the Age of
Absolutism, 1762—1796. Princeton, N.J.: Princeton University, 1984.
91 Jones R.E. Emancipation of Russian Nobility. Princeton: Princeton
University, 1973.
92 Thaden E. Russia's Western Borderlands, 1710—1870. Princeton, N.J.:
Princeton University, 1984. P. 44—45.
93 Jones R.E. Emancipation of Russian Nobility. P. 237.
Исссарабия в социальном пространстве...
189
94 См.: LeDonne J.P. Administrative Regionalization in the Russian Empire,
1802-1826 // Cahiers du monde russe. 2002. № 43. P. 5-34.
95 О позднем развитии сословной системы в России см.: Freeze G.L. The
Soslovie (Estate) Paradigm in Russian Social History // American Historical
Review. 1986. Vol. 91. No. 1. P. 11-36.
96 Pintner W.M. The Social Characteristics of the Early Nineteenth-Century
Russian Bureaucracy // Russian Review. 1970. Vol. 29. No. 3. P. 429—443 ука-
пывает на сокращение удельного веса дворянства в губернской админи-
страции (Р. 439, сноска 18), а также говорит о консолидации «профессио-
нальной» бюрократии, состоявшей из беспоместных или малопоместных
дворян, не разделявших интересов помещиков. О формировании новой
правовой культуры чиновничества см.: Уортман Р. Властители и судьи.
Развитие правового сознания в императорской России. М.: Новое литера-
турное обозрение, 2004, а также: Lincoln W.B. In the Vanguard of Reform:
Russia's Enlightened Bureaucrats, 1825—1861. DeKalb: Northern Illinois
University, 1981.
97 Об усилиях по кодификации бессарабского права см.: Кассо Л.А.
Петр Манега — забытый кодификатор бессарабского права. СПб., 1914.
Кодекс бессарабских законов был разработан к 1825 г. и имел многие черты
Кодекса Наполеона, что связано с французским юридическим образова-
нием сотрудника Бруннова, Петра Манеги. Попав в Петербург, кодекс был
успешно «забыт» и был опубликован лишь в начале XX в. См.: Гроссман
СМ. Местные законы Бессарабии. СПб.: б.и., 1904. К тому времени судо-
производство Бессарабии давно осуществлялось на основе общероссийс-
кого законодательства.
98 См.: Ivanov L. Imaginea ruşilor şi a Rusiei în literatura Română. Iaşi:
Junimea, 2003.
99 При этом, в то время как имперские администраторы (и современ-
ные историки) могли усматривать в развитии бессарабских дворянских
институтов признаки социальной униформизации и ассимиляции, для
самих представителей бессарабской элиты они были способом утвержде-
ния своих интересов с помощью имитации соответствующих институтов
российского дворянства.
Глава 5
УПРАВЛЕНИЕ
МНОГООБРАЗИЕМ
НА ИМПЕРСКОЙ ОКРАИНЕ
Сохранение социального статус-кво зачастую определяется как
характерная черта имперской политики на завоеванных территори-
ях и объясняется стремлением имперского центра кооптировать
местные элиты, а также отсутствием у традиционных континен-
тальных империй модернизационного потенциала. Условность
данного тезиса была выявлена в предыдущей главе, где было про-
демонстрировано, что дискурс местных прав и обычаев в ряде слу-
чаев представляет собой контекст становления самой местной эли-
ты. Бессарабская знать не существовала до 1812 г. и оформилась как
социальная группа лишь в ходе интеграции новоприобретенной
окраины в «территориальное тело» империи. Анализ положения
других групп бессарабского населения в социальном пространстве
Российской империи в первые десятилетия после аннексии демон-
стрирует, что статус-кво является «эпистемологической пробле-
мой» не только для современного историка, но и для имперского
бюрократа. Сохранение за различными сословиями и состояния-
ми их прав и привилегий не может считаться изначальной формой
имперского «управления многообразием» хотя бы потому, что им-
перским чиновникам изначально не было известно, в чем эти права
и привилегии заключаются. В условиях отсутствия кодифициро-
ванного права для установления статус-кво необходимо было ис-
следование существующих социальных отношений и их последу-
ющая формализация в имперском законодательстве. Разумеется,
здесь не обошлось без своеобразного «эффекта наблюдателя»1,
\ правление многообразием на имперской окраине
поскольку и исследования, и формализация оказали на социальные
отношения обратное воздействие.
Именно этот процесс имел место в Бессарабии в первой поло-
вине XIX в. Поскольку проект кодекса бессарабских законов стал
одной из жертв отмены областной автономии в 1820-х гг., установ-
ление статус-кво происходило не в форме кодификации местного
права, а в форме инкорпорации отдельных его элементов в состав
имперского законодательства. Вот почему представляется целесо-
образным обозначить его как «социальное картографирование»,
или нанесение социального ландшафта области на «правовую кар-
гу» империи, создание которой отразилось в составлении Полно-
го собрания законов. Функциональность этой «карты» зависела от
шмены, где это было возможно, местных терминов имперскими
жвивалентами. Поскольку оттенки значений неизбежно терялись
и переводе, «правовая карта» не только отражала, но и модифици-
ровала существовавшие в области социальные категории. В резуль-
тате стремление к наиболее адекватному отражению социального
пространства неизбежно вызывало его трансформацию. Другими
словами, сам поиск статус-кво приводил к изменениям в положе-
нии отдельных сословий и состояний.
Провозгласив, что «жителям Бессарабской области предостав-
ляются их права», имперские власти оказались перед необходимо-
стью выяснить, в чем эти права заключаются. С этой целью в
1815 г. сюда был направлен П. Свиньин, чье «Описание Бессара-
бии» содержало минимум информации о различных состояниях
жителей. Эти, а также собранные Бахметьевым данные легли в
основу раздела «О правах и преимуществах жителей» устава
1818 г. Однако на этом «социальное картографирование» Бессара-
бии вовсе не было завершено. Степень прописанности в уставе
прав и обязанностей представителей различных социальных кате-
горий сильно варьировалась. В ряде случаев эти «преимущества»
были обозначены достаточно полно, тогда как в других их опре-
деление затянулось на десятилетия. Характеристика этого процес-
са составляет отправной пункт исследования «управления много-
образием» в Бессарабии, которому посвящена данная глава. Вслед
m этим будет проанализирована смена «парадигмы» в ходе Вели-
ких реформ 1860—1870-х гг., в результате которых этническое
многообразие заменяет социальное в качестве основной пробле-
мы управления. Завершит главу обзор изменений, произошедших
it положении наиболее значимых этнических меньшинств Бесса-
рабии на протяжении XIX в.
192
Глава 5
«Социальная картография» Бессарабии
в первой половине XIX в.
Как уже упоминалось, определение прав и преимуществ жите-
лей было одной из задач первого бессарабского наместника и со-
ставляло специальный раздел устава 1818 г. Здесь, пожалуй, в наи-
большей степени проявился присущий российской политике
акцент на сохранение местных законов и обычаев. Как следствие,
в Бессарабии на протяжении первой половины XIX в. сохранялась
существовавшая в Молдавском княжестве социальная номенкла-
тура2. Исключение составляет лишь категория скутельников. По-
следние появились в середине XVIII в. и представляли собой свое-
образную компенсацию, предоставленную боярам Константином
Маврокордатом в момент отмены крепостного права. Каждый бо-
ярин, в зависимости от ранга, получал право на определенное чис-
ло лично зависимых людей (от 1 до 80), которые освобождались от
государственных повинностей и платили посемейный налог (бир)
в сокращенном размере. В последующий период данная практика
стала источником злоупотреблений, так как бояре всеми способа-
ми добивались владения большим числом скутельников, чем это
было определено законом, что неизбежно вело к сокращению го-
сударственных налогоплательщиков. Надо отметить, что, посколь-
ку государственное налогообложение существенно превосходило
сеньориальную ренту, податное население в целом охотно исполь-
зовало возможность стать скутельниками. По свидетельству Сви-
ньина, в начале XIX в. масштабы этого явления были таковы, что
«если сей обычай не уничтожится, то скоро все жители превратят-
ся в скутельников»3. Не желая остаться без налогоплательщиков,
Каподистрия и Александр I решили сделать одно исключение
в принятом ими за основу правиле о сохранении за жителями
Бессарабской области их привилегий. Высочайшие инструкции
Бахметьеву предписывали уничтожение скутельников, что под-
тверждалось императорским рескриптом на имя наместника, пред-
варявшим устав 1818 г.4
Отменив скутельников, устав 1818 г. сохранил категории боя-
ринашей, мазылов, рупташей и резешей. Первые определялись как
класс лиц недворянского происхождения, дослужившихся в мол-
давской иерархии до одного из низших боярских чинов5. Боярина-
ши очень напоминают «детей боярских» Московского государства,
однако в послепетровскую эпоху эта категория в России уже не
Дунайские княжества в 1806—1812 гг.
Дунайские княжества после Крымской войны (1856 г.)
Бессарабская губерния в конце XIX — начале XX вв.
Уезды: 1. Хотинский, 2. Сорокский, 3. Бельцкий, 4. Оргеевский,
5. Кишиневский, 6. Бендерский, 7. Измаильский, 8. Аккерманский.
Источник: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона.
T. IIIA. СПб., 1892.
Этнографическая карта Бессарабии в начале XX в.
Источники: Бутович В.Н. Материалы для этнографической карты
Бессарабии. Киев, 1916; Этнографическая карта сельского
населения Бессарабии // Берг Л.С. Население Бессарабии.
Этнофафический состав и численность. Пг., 1923; Первая всеобщая
перепись населения Российской империи. Т. III. СПб., 1905.
И. А. Каподистрия, статс-секретарь, управляющий
Министерством Иностранных Дел (1816—1822 гг.)
M. С. Воронцов, Новороссийский генерал-губернатор
и полномочный Наместник Бессарабской Области
Серафим (Чичагов), епископ Кишиневский и Хотинский
(1908—1914 гг.), с 1912 года — архиепископ
Редакция газеты «Basarabia». Слева на право:
Тудосе Роман, Штефан Усиневич, Г Рачковский, Пан. Халиппа,
Н. Рошка, Г Стырча, Теодор Инкулец, Алексей Матеевич,
Серджиу Кужба, Михай Вынту, Ион Пеливан.
Внизу: два продавца газеты. Кишинев, 1906
Управление многообразием на имперской окраине
193
существовала. Устав 1818 г. сделал первый шаг в сторону прирав-
нивания бояринашей к личным дворянам, предоставив им пользо-
ваться правами личного благородства, с тем, однако, что их дети
перейдут в следующее по степени привилегированности звание
мазылов. Бояринаши не подлежали телесному наказанию и осво-
бождались, в соответствии с господарскими грамотами, от уплаты
всех государственных и общественных пошлин, однако в отличие
от дворян были обязаны уплачивать налоги с овец, свиней, вина
и меда, хотя и в уменьшенном по сравнению с простолюдинами
размере6.
Подобно бояринашам, мазылы также представляли собой соци-
альный слой, генетически связанный с боярством, существование
которого лишний раз подтверждает тезис об отсутствии четкой
сословной границы, отделявшей молдавских бояр от непривиле-
гированной части населения. В своем «Описании Бессарабии»
П. Свиньин сравнивал их с польскими шляхтичами7. Первоначаль-
но мазылами назывались бояре, снятые с государственных долж-
ностей господарями-фанариотами и потому утратившие право ис-
пользования боярского титула8. Возникнув в середине XVIII в.,
мазылы постепенно превратились в наследственную категорию,
пополнявшуюся зачастую за счет сыновей третьеразрядных бояр,
а также представителей других состояний9. Устав подтверждал при-
вилегированное положение мазылов в соответствии с господарски-
ми грамотами, объявляя их не подлежащими телесному наказанию
без суда. Мазылы освобождались от земских повинностей, а взамен
должны были выполнять различные поручения правительства.
Подобно непривилегированному населению, мазылы должны были
платить налоги на овец, вино и табак, однако с них собиралась
уменьшенная десятина, а вместо базовой подушной подати — бира,
взимавшегося с простолюдинов, — мазылы были обязаны вносить
особый налог — даждию, не подлежавший, в отличие от бира, из-
менениям10. Наконец, представители мазылов избирались в цынут-
ные (уездные) суды, в которых заседали наряду с депутатами от
дворянства.
По соотношению обязанностей и привилегий рупташи очень
напоминали мазылов, отличаясь от последних прежде всего проис-
хождением. В уставе 1818 г. рупташи определялись как привилеги-
рованное сословие, состоявшее из потомков духовенства, остав-
шихся в миру. Созданная незадолго до российской аннексии
Бессарабии данная социальная категория Молдавского княжества
194
Глава S
отличалась от непривилегированного населения тем, что вместо
бира платила облегченный государственный налог, называемый
рупта. Как и мазылы, рупташи вносили уменьшенную десятину, н
то время как налоги на овец, вино и табак с них взимались в пол-
ном объеме. Подобно представителям предыдущих двух категорий,
протоиерейские и пресвитерские дети, поступавшие в звание руп-
ташей, также не подлежали телесному наказанию без судебного
приговора11. Подобно мазылам, рупташи имели своих представи-
телей в уездных судах.
На протяжении трех последующих десятилетий бояринаши,
мазылы и рупташи продолжали оставаться специфическими эле-
ментами бессарабской сословной структуры, однако параллельно
происходила их интеграция в правовое и фискальное пространство
империи12. «Учреждение для управления Бессарабской областью»
1828 г., оставившее права различных состояний без изменений,
предписывало тем не менее избрание представителей от мазылон
и рупташей в состав уездных судов, которые до этого составлялись
исключительно из депутатов от дворянства13. Важным этапом н
оформлении статуса этих полупривилегированных состояний стал
указ «О правах и состояниях жителей Бессарабской области» от
10 марта 1847 г. Указ лишь слегка изменил положение бояринашей,
чьи сыновья отныне автоматически переводились в положение
мазылов лишь в том случае, если до 22 лет не воспользовались воз-
можностью поступить на государственную службу на правах детей
личных дворян. Более подробно описывалось положение мазылон
и рупташей. Представители обеих категорий, проживавшие на
частновладельческих землях, подчинялись юрисдикции уездных
судов, в то время как проживавшие на казенных землях подчиня-
лись Министерству государственных имуществ. В качестве земской
повинности мазылы и рупташи привлекались к исполнению раз-
личных административных и полицейских поручений, таких как
сопровождение войск и казенных транспортов. В каждом округе,
насчитывавшем 100—150 мазыльских семейств, указ предписывал
избирать капитана мазылов, в функции которого входило наблю-
дение за порядком и тишиной в селениях, а также за исправным
внесением государственных податей, в случае невыплаты которых
мазылы теряли свои привилегии и переходили на положение про-
стых крестьян. Сыновья мазылов и рупташей могли поступать ни
военную службу на правах однодворцев, а в случае успехов в уче-
нии — и на гражданскую, на правах третьеразрядных канцелярских
Управление многообразием на имперской окраине
195
служителей. Наконец, указ признавал за бояринашами, мазылами
и рупташами право приобретения населенных и незаселенных
имений, лишая их, однако, права владеть крепостными. В резуль-
тате осуществленного указом уточнения статуса трех полупривиле-
I ированных категорий бессарабского населения бояринаши при-
близились по своему положению к российским личным дворянам,
в то время как мазылы и рупташи стали весьма напоминать россий-
ских однодворцев. Поэтому, утверждая положения Государствен-
ного совета, Николай I предложил и вовсе заменить молдавские
названия российскими14.
Совершенно особую категорию населения составляли резеши.
Последние были мелкими и мельчайшими вотчинниками, высту-
павшими в качестве совладельцев имений. Не отличаясь по свое-
му быту от крестьян, резеши тем не менее были наиболее древним
осколком боярского класса. Эти «окрестьянившиеся» в XVII—
XVIII вв. мелкие землевладельцы составляли тесные общины, осно-
ванные на общем пользовании землей в сочетании с правом каж-
дой семьи на наследственную долю всех владений села. Размер
долей варьировался от случая к случаю, но с течением времени не-
уклонно уменьшался. Так называемые резеши-пармаки владели
полосками земли шириной в несколько сантиметров и простирав-
шихся на всю длину владений села. Подобная чересполосица была
вызвана, с одной стороны, отсутствием в Молдове примогенитуры
и бесконечным дроблением владений, а с другой — резешским пра-
вом, ограничивавшим отчуждение долей в пользу лиц, не явля-
ющимся членами резешской общины. Наиболее многочисленные
в центральной части Бессарабии резеши выделялись на фоне
основной массы бессарабского крестьянства воспоминаниями о
своем благородном происхождении, а также более развитым об-
щинным принципом15.
В отличие от бояринашей, мазылов и рупташей резеши не име-
ли эквивалента в российской номенклатуре состояний. Свиньин
утверждал, что они не составляют особого класса обывателей, и
находил их в некотором смысле подобными российским однодвор-
цам, «с той только разностью, что резешем может быть простой
крестьянин и первый боярин»16. Указывая на склонность резешей
к сутяжничеству, Свиньин полагал, что «весьма полезно было бы
мри новом образовании этой области поступить с ними по примеру
валашского господаря Ипсилантия», который определил размер
минимального земельного владения в 10 десятин и назначил срок
Глава 5
для продажи мельчайших участков. Составители устава 18818 г., од-
нако, не последовали его совету и, «в отвращение всяких притес-
нений, могущих лишить резешей права владения их», подтверди-
ли в их отношении положение соборной грамоты молдавского
господаря Александра Маврокордата от 1785 г. о запрете продажи
резешской земли за пределы общины17.
В то же время устав 1818 г.не выделял резешей в качестве
отдельного состояния, а их права и привилегии остались наименее
прописанными в последующем законодательстве18. Не будучи спо-
собными как-либо классифицировать резешей и тем самым пре-
вратить их в особое состояние, российские чиновники предостави-
ли резешские общины самим себе. Неудача попытки правовой
фиксации статус-кво приводит к постепенному разложению резеш-
ских сообществ в течение первой половины XIX в. Это происходит
на фоне роста количества резешских вотчин совместного совладе-
ния, где наряду с резешами членами общин становятся купцы, ме-
щане, рупташи, мазылы и бояринаши. В свою очередь помещики
усиливают свое давление на резешские общины извне и одновре-
менно стремятся разрушить их изнутри. Ввиду того, что генераль-
ное межевание земли не было осуществлено в Бессарабии вплоть
до второй половины XIX в., крупные землевладельцы втягивали ре-
зешей в бесконечные судебные процессы19. Параллельно с этим по-
мещики предпринимают небезуспешные попытки стать членами
резешских обществ, с тем чтобы использовать запрет на продажу
земли за пределы общины для скупки остальных резешских долей,
Ввиду неуклонного сокращения владений резеши вынуждены были
арендовать землю у помещиков на тех же условиях, что и простые
крестьяне, что постепенно способствовало растворению большин-
ства резешей в общей массе бессарабского крестьянства20. С дру-
гой стороны, из резешской среды выделяются резеши-однодворцы,
помещики, купцы и мещане, предпочитавшие выплачивать нало-
ги самостоятельно и связанные с общиной лишь использованием
коллективных угодий21.
Существовавшее в Молдавском княжестве правило, согласно
которому торговлей могли заниматься лица всех сословий, а так-
же иностранцы (при условии уплаты соответствующих податей),
имело следствием отсутствие купечества и мещанства как юриди-
чески оформленных сословий22. Вот почему роль имперской поли-
тики в фиксации этих социальных категорий не менее существен-
на, чем в сословно-корпоративном становлении бессарабского
Управление многообразием на имперской окраине
197
дворянства. В отличие от вышеперечисленных категорий устав
1818 г. посвящал купцам и мещанам лишь несколько строк, предо-
ставляя им право свободы торговли, «приноровленной к общим в
империи правилам», и упоминая господарские грамоты как осно-
ву налогообложения23. Реальное положение торгового люда в пер-
вые десятилетия российского господства определялось сохранени-
ем по всему периметру Бессарабской области таможенных линий.
В этот период крупная торговля регулировалась множеством осо-
бых правил о порядке ввоза и вывоза различных товаров через оп-
ределенные таможенные пункты. Статусное оформление бессараб-
ского купечества последовало после упразднения таможенной
линии на Днестре в 1830 г., когда на Бессарабию было распро-
странено общероссийское гильдейское устройство 1824 г. Соглас-
но утвержденному в этом году «Дополнительному положению о
гильдиях», торговое сословие состояло из купцов трех гильдий,
торгующих мещан, торгующих крестьян четырех родов и приказ-
чиков двух классов. В Бессарабии все эти категории получали пя-
тилетнюю отсрочку по оплате торговых свидетельств, которая
впоследствии была продлена еще на десять лет24. Это привело к ум-
ножению числа гильдейских купцов в Бессарабии, однако после от-
мены льгот в 1840-х гг. их число и объем капиталов стали неуклон-
но сокращаться25.
Согласно «Учреждению для управления Бессарабской обла-
стью» 1828 г., представители купечества избирались в областной
уголовный и гражданский суд, а также совестный суд, где они за-
седали наряду с депутатами от дворянства26. Помимо этого купцы
и мещане имели свой сословный суд — магистрат. Наконец, и те
и другие формально обладали правом, а фактически были обязаны
участвовать в органах самоуправления — городских думах, на ко-
торые возлагалась забота о городском хозяйстве27. Непопулярность
этой обременительной «привилегии» объяснялась тем, что купцы,
мещане и ремесленники фактически должны были оплачивать бла-
гоустройство городов, которым пользовалось большое число порой
очень состоятельных людей, не участвовавших в городских думах
ввиду принадлежности к другим сословиям. Характерно, что в мо-
мент осуществления общероссийской гильдейской реформы 1824 г.
купцы первой и второй гильдий добились возможности не участво-
иать в городских думах, переложив бремя заботы о фонарях и вы-
гребных ямах на третьестатейных купцов и мещан, что еще более
усугубило упадок городского самоуправления28.
198
Глава 5
Спецификой Бессарабии было существование частновладель-
ческих городов. Собственно в 1812 г. на всей территории между
Прутом и Днестром было только 5 городов, принадлежавших ко-
роне, и все они представляли собой бывшие турецкие крепости,
расположенные на Днестре или Дунае (Хотин, Бендер, Аккерман,
Измаил и Килия). Помимо этого в области существовало двена-
дцать торговых местечек (tîrg), из которых десять находились во
владении бояр или монастырей29. Кроме городов-крепостей город-
ская полиция, а также городские и цеховые думы были учреждены
в принадлежавшем короне местечке Рени, в Кишиневе, уступлен-
ном монастырем Галата государству, а также в оставшихся в част-
ном владении Бельцах30. Позднее, при создании Леовского, Сорок-
ского и Кишиневского уездов, до статуса уездных городов были
возведены частновладельческие местечки Фрумоаса (Кагул), Соро-
ка и Орхей31. «Повышение в статусе» сопровождалось созданием в
частновладельческих городах городовых магистратов, городских и
цеховых дум или ратуш, что сразу же вызвало сопротивление как
владельцев, так и жителей32. В результате по ходатайству М.С. Во-
ронцова открытие органов городского самоуправления в новых
уездных центрах было приостановлено на неопределенный срок
ввиду отсутствия «достаточного количества городских доходов»33.
Одновременно бессарабские землевладельцы добились права уч-
реждения новых местечек на своих землях34. Изначально отноше-
ния между владельцами частных городов и местечек и их жителя-
ми регулировались на основании господарских грамот и неписаных
обычаев страны. Позднее, стремясь уменьшить споры вокруг раз-
меров оброка (чинша), имперские власти приняли положения,
которые предписывали владельцам и жителям в двухлетний срок
заключить добровольные письменные условия об объеме сборов,
взимаемых первыми со вторых35. На случай уклонения сторон от
подписания письменных договоров спустя пять лет был принят
своего рода «нормальный контракт», определявший разновидности
и объем сборов36.
Основную массу непривилегированного населения Бессарабии
составляли лично свободные крестьяне, называвшиеся царанами,
Как уже было отмечено, короткий период неопределенности ста-
туса крестьян в 1810-х гг. завершился подтверждением их личной
свободы в уставе 1818 г. В определении «прав и преимуществ» кре-
стьян устав подробно перечислял их подати казне и лишь вскользь
упоминал работы и повинности, которыми крестьяне были обяза-
Управление многообразием на имперской окраине
199
ны владельцам земель, «сходственно молдавским учреждениям»3'.
Подобная лаконичность отражала существенную неопределенность
в отношениях крестьян и землевладельцев в начале XIX в., форма-
лизация которых затянулась на десятилетия. Потеряв право владеть
скутельниками, бессарабские помещики стремились изменить в
свою пользу существующие нормы крестьянских повинностей.
Речь шла о так называемых «вистиерских пунктах» господаря Гри-
гория Гики 1766 г., предписывавших выполнение крестьянами две-
надцатидневной барщины в пользу помещиков за пользование их
землей. Пункты определяли объем работ, или «урок», который
представлял собой один отработочный день38. «Сеньориальная ре-
акция» конца XVIII — начала XIX в. привела к тому, что на осно-
вании указа господаря Александра Морузи 1805 г. число барщин-
ных дней возросло до 14 в год, а объем «урока» увеличился39.
Осложняясь бюрократической волокитой, борьба между помещи-
ками и казной за перераспределение феодальной ренты после
1812г. выразилась в многократных попытках разработать специаль-
ное положение о «взаимных обязанностях помещиков и живущих
на их землях вольных поселян».
Первый проект подобного положения, разработанный бесса-
рабским Верховным советом в 1819 г., увеличивал урочную систе-
му и сильно ограничивал реальную возможность перехода кресть-
ян, а потому был отклонен Бахметьевым. Сменивший Бахметьева
Инзов разработал альтернативный проект, представленный, наряду
с первым, на рассмотрение Министерства внутренних дел, откуда
перенаправлен к новому бессарабскому наместнику Воронцову.
Последний поручил Вигелю разработать на основании этих двух
проектов новый, который затем был представлен на рассмотрение
бессарабского Верховного совета. Конечный результат всех этих
усилий был вновь направлен Воронцовым в МВД с предложени-
ем подвергнуть проект рассмотрению особой комиссии, которая,
наряду с чиновниками от короны и представителями дворянства,
включала бы и крестьянских депутатов. Найдя подобное предложе-
ние разумным, управлявший МВД Д.Н. Блудов представил его на
рассмотрение в Комитет министров на утверждение40.
Однако потребовалось еще двадцать лет для превращения про-
екта в закон. Прежде чем это произошло, правительство попы-
талось уклониться от объективно трудной задачи определения
«взаимных обязанностей», предоставив помещикам и крестьянам
нозможность определить таковые «полюбовно». Высочайше ут-
200
Глава 5
вержденное 24 января 1834 г. «Положение о царанах или свобод-
ных землевладельцах Бессарабской области» предписывало земле-
владельцам и крестьянам в двухгодичный срок заключить добро-
вольные письменные условия о повинностях, которыми последние
были обязаны первым за пользование землей. Заключаемые на
срок от трех до двадцати лет, условия должны были четко опреде-
лять размеры земли и угодий, находившихся в пользовании кре-
стьян, а также размеры денежной, натуральной или отработочной
ренты. В случае неподписания сторонами добровольных письмен-
ных условий крестьянам предписывалось в соответствии с молдав-
скими обычаями работать на землевладельца в течение двенадца-
ти дней в году, под надзором последнего и под наблюдением
сельской полиции, отдавая при этом десятую часть урожая с тех зе-
мель, которые находились в их непосредственном пользовании41.
Не определяя «урока», «Положение» 1834 г. оставляло помещикам
широкий простор для маневра42. По истечении срока договора и
выполнения условий крестьяне могли переходить на земли других
владельцев или переселяться в города. Важной уступкой помещи-
кам был запрет местным крестьянам переселяться на казенные зем-
ли43. Это создавало своего рода барьер между северной и централь-
ной частью Бессарабии и Буджаком, который в 1810-х гг. был
пространством крестьянской свободы.
Как и можно было предположить, в большинстве случаев доб-
ровольные письменные условия не были подписаны, что остави-
ло бы «Положение о царанах» абсолютно бесполезным докумен-
том, если бы большая его часть не была посвящена устройству
сельской полиции44. Наконец, по прошествии двенадцати лет были
утверждены «Правила, утверждающие взаимные обязанности бес-
сарабских владельцев земель и живущих на них крестьян». Данный
документ содержал определение «нормального контракта», вступа-
вшего в силу автоматически в том случае, если помещики и кресть-
яне не подписывали добровольных письменных условий в течение
двухлетнего срока45. «Правила» 1846 г. были запоздалым эквивален-
том молдавского Органического регламента и, подобно последне-
му, ставили размеры земельных угодий, предоставляемых помещи-
ком в пользование крестьянину, в зависимость от имевшегося у
того количества тяглого скота. «Правила» четко определяли раз-
меры различных податей, которые помещик мог взимать с кресть-
янина, а также определяли объем работ, составлявших один уроч-
Управление многообразием на имперской окраине
201
ный день. При этом объем повинностей крестьян в пользу земле-
владельцев, устанавливаемый «Правилами», был существенно
ниже, чем в соседнем княжестве. Это соответствовало избранной
в 1812 г. политике сделать Бессарабию привлекательной для насе-
ления сопредельных территорий и способствовало переходу сюда
крестьян из запрутской Молдавии.
На протяжении полувека, разделявшего аннексию Бессарабии
и крестьянскую реформу, область была магнитом для беглых кре-
постных из соседних и более отдаленных губерний. До 1812 г. в
этом качестве выступало Молдавское княжество, куда наряду с
крепостными направлялись и многочисленные российские рели-
гиозные сектанты. Приняв принципиальное решение о нераспро-
странении на Бессарабию крепостного права, российские власти
должны были определиться с политикой в отношении беглых. Уже
в период Русско-турецкой войны 1806—1812 гг. председательство-
вавший в Молдавском и Валашском диванах сенатор С.С. Кушни-
ков получал от подольских помещиков ходатайства о возвращении
укрывавшихся в княжествах беглецов46. После 1812 г. в подобной
же ситуации оказался Бахметьев, рапортовавший о том, что поме-
щики Киевской губернии присылают за беглыми поверенных, не
располагающих никакими удостоверяющими бегство документами.
Инструкции, сопровождавшие его назначение, предписывали ос-
тавлять крестьян, перебравшихся за Днестр до 1812 г., и возвращать
лишь тех, кто бежал в Бессарабию после Бухарестского мира. Од-
нако отсутствие у помещичьих агентов соответствующей докумен-
тации не позволяло отличать одних от других47. Об остроте пробле-
мы бегства и бродяжничества свидетельствует указ августа 1828 г.,
предоставивший определенные сроки, в течение которых беглые и
бродяги могли добровольно приписаться или быть объявлены ук-
рывавшими их лицами. После этого земской и городской полиции
предписывалось безапелляционно возвращать беглых их бывшим
владельцам, а бродяг забирать в арестантские роты или отправлять
в Сибирь на поселение. Самой же полиции указ грозил строгой
расправой в случае несоблюдения установленных правил, что
свидетельствует о пределах эффективности подобного законо-
дательства48.
Конец 1820-х— начало 1830-х гг. были периодом наибольше-
го обострения проблемы беглых и бродяжничества, чему, по всей
видимости, способствовала Русско-турецкая война 1828—1829 гг.,
вызвавшая массовые дислокации населения в регионе южного
202
Глава 5
Дуная49. В последующие два десятилетия данный вопрос не привле-
кал внимание центральных властей, и новый указ о бродягах в Бес-
сарабской области был издан лишь в 1856 г. Это лишний раз сви-
детельствует о том, что война (на этот раз Крымская) служила
катализатором феномена бродяжничества. В отличие от указов пре-
дыдущего периода «Положение» Комитета министров 1856 г. упо-
минает и о бродягах, зашедших в Бессарабию из Дунайских кня-
жеств, что говорит о сохраняющейся проницаемости границы50.
Стоит также упомянуть, что, несмотря на фактор границы, Бесса-
рабия не была уникальной «черной дырой» в социальном простран-
стве дореформенной России и в большинстве подобных указов
фигурировала наряду с Новороссией, а иногда и с территорией
Войска Донского. Это способствовало дальнейшей символической
фиксации Бессарабии как части «южной России», после того как
в начале 1820-х гг. она была переведена из категории «западных
окраин» в разряд территорий, подлежавших колонизации.
В те же годы Бессарабия становится не только прибежищем
беглых крепостных, но и краем, породившим целую плеяду зна-
менитых гайдуков: Тудора Тобултока, Николая Мунтяна, Устина
Лита и др. Гайдучество как социальный феномен оформляется
в раннемодерный период в европейских владениях Османской
империи, включая Молдавию и Валахию. С течением времени кон-
солидация государственной власти и полиции в княжествах силь-
но осложнила жизнь гайдуков и в конце концов привела к исчез-
новению гайдучества как такового51. Важную роль в этом процессе
сыграли реформы рубежа 1820—1830-х гг. в Молдавии и Валахии,
сопровождавшиеся разоружением арнаутов и созданием более или
менее эффективной милиции и пограничной стражи. Тем не менее
третье и четвертое десятилетия XIX столетия были периодом со-
циально-политического кризиса в княжествах, вызванного грече-
ским восстанием и «революцией» Тудора Владимиреску. Это спо-
собствовало временному расширению деятельности гайдуков как
в Молдавии, так и в соседней Бессарабии, граница между которы-
ми, как уже отмечалось, в этот период была довольно условной.
Так, например, исторический прототип пушкинской повести
«Кирджали», Георгий Кирджали, в феврале 1823 г. со своей бандой
напал на пограничное местечко Скуляны, после чего перешел в
Бессарабию. Пойманный и выданный молдавским властям Кирд-
жали бежал из заключения и опять принялся за грабеж, хотя вско-
ре был снова схвачен и казнен52. В 1830-х гг. центр активности бес-
Управление многообразием на имперской окраине
203
сарабских разбойников перемещается из северных и центральных
уездов области на юг, а к концу десятилетия происходит заметное
ослабление гайдуцкого движения. Тем не менее пережитки фено-
мена гайдучества сохранились вплоть до начала XX столетия, про-
явившись в деятельности «последнего гайдука», «стихийного ком-
муниста» Григория Котовского.
Реформы I860—1870-х гг. в Бессарабии
Основная масса бессарабского крестьянства была затронута
общероссийской крестьянской реформой лишь в конце 1860-х гг.,
что еще раз свидетельствует о специфичности социального ланд-
шафта Бессарабии. Собственно, знаменитое «Положение о кресть-
янах» 19 февраля 1861 г. распространялось лишь на ничтожное
количество крепостных, составлявших на тот момент 1,7% населе-
ния области. Принципиальное решение не вводить в Бессарабии
крепостное право сопровождалось запретом российским поме-
щикам, приобретавшим земли в Бессарабии, переводить на них
крепостных из своих поместий в центральных губерниях. В резуль-
тате к 1861 г. в Бессарабии находилось лишь небольшое число
российских дворовых людей, которые отныне получали личную
свободу. Большую же часть немногочисленных крепостных Бесса-
рабии составляли цыгане, как правило, выполнявшие функции
дворовой прислуги бессарабских помещиков. Следствием специ-
фического состава и малочисленности бессарабских крепостных
было то, что отмена крепостного права в области скорее напоми-
нала соответствующие меры Константина Маврокордата 1746 г. в
Молдавии, нежели крестьянскую реформу во внутренних губер-
ниях Российской империи. Подобно молдавским крестьянам в се-
редине XVIII в. и в отличие от современных им российских крес-
тьян, бессарабские крепостные были освобождены от личной
зависимости без земли.
Ликвидация крепостной зависимости в центральных губерниях
не устранила специфику Бессарабии в социальном пространстве
Российской империи. Напротив, стремление центральной админи-
страции к рациональной реорганизации отношений между бесса-
рабскими землевладельцами и крестьянами лишь возросло. Уже в
процессе подготовки реформы 1861 г. председатель Редакционных
комиссий Я.И. Ростовцев внес в Государственный комитет пред-
204
Глава 5
ложение о пересмотре «Положения о царанах» 1834 г. и «Правил»
1846 г. Особая комиссия, созданная в марте 1861 г. под руко-
водством новороссийского и бессарабского генерал-губернатора
А.Н. Строганова и состоявшая из представителей МВД, Министер-
ства государственных имуществ, бессарабского дворянства, мона-
стырей и крестьянства, должна была разработать предложения по
улучшению быта последних. Речь шла о расширении реальной воз-
можности перехода крестьян от одного землевладельца к другому,
предоставлении им права переселения в другие губернии, а также
справедливом определении размеров земельных наделов и обязан-
ностей крестьян перед землевладельцами53. Однако труды комис-
сии оказались напрасными, поскольку в итоге было решено осно-
вать общественное устройство бессарабских крестьян на базе
общего «Положения о крестьянах» от 19 февраля 1861 г.
Согласно изданному 14 июля 1868 г. «Положению о позе-
мельном устройстве поселян (царан) Бессарабской области», кре-
стьяне наделялись наследственными наделами в размере от 8 до
13,5 десятины, что на первый взгляд значительно превышало сред-
нюю величину надела в целом по России54. В то же время помещи-
ки имели право сокращать крестьянские наделы до четверти дан-
ной величины в случае, если в результате распределения в их
непосредственном распоряжении оставалось менее трети общей
земли поместья или если более половины остававшихся у него уго-
дий занимал лес. В результате этих оговорок реальный размер кре-
стьянского надела существенно сократился и к 1875 г. в среднем по
Бессарабии составлял 2,9 десятины, не отличаясь от данного пока-
зателя в целом по России55. За пользование землей устанавливался
денежный налог в размере до двух с половиной рублей за десятину.
В отличие от российских крестьян бессарабские крестьяне имели
право отказываться от предоставляемых им участков либо переда-
вать их другому лицу, что, безусловно, отражало слабость общин-
ных начал. В совокупности с формальным правом отказа от выку-
па участков (бывшего обязательным во внутренних губерниях)
возможность их индивидуального отчуждения может создать впе-
чатление, что условия крестьянской реформы в Бессарабии были
более либеральными, чем в других частях империи56. Однако, как
и в случае с величиной наделов, преимущество бессарабских кре-
стьян было мнимым, так как в случае отказа от выкупа крестьяне
теряли право дальнейшего пользования наделами, а для принятия
Управление многообразием на имперской окраине
205
решения об отказе требовалось согласие двух третей «всех поселян,
имеющих голос на сходе». В результате в последующие два десяти-
летия 60% крестьянских семей перешли на выкуп, после чего был
принят закон об обязательном выкупе от 14 мая 1888 г.
Сравнение крестьянской реформы в Бессарабии с предшество-
вавшей ей политикой выявляет кардинальную смену подхода.
И «Положение о царанах» 1834 г., и «Правила» 1846 г. основыва-
лись на принципе «справедливого определения взаимных обязан-
ностей (курсив наш. — А.К., В. Т.)» конкретного помещика и от-
дельной крестьянской семьи. Подобно фанариотским господарям
XVIII в., российскую администрацию в Бессарабии в дореформен-
ный период заботил, в сущности, фискальный вопрос о соотноше-
нии государственной и частновладельческой ренты. Напротив,
изданное 14 июля 1868 г. «Положение о поземельном устройстве
поселян (царан) Бессарабской области» имело в виду справедливое
распределение земли между помещиком и крестьянами, взятыми в
качестве коллективного субъекта. Подобная постановка вопроса
была, безусловно, навеяна российской спецификой, которая отли-
чалась от бессарабской наличием сильной крестьянской общины
и отчасти связанной с нею немыслимостью освобождения кресть-
ян без земли. Это обстоятельство способствовало сохранению осо-
бой роли общины как механизма передачи части помещичьей зем-
ли крестьянству на условиях последующего выкупа и коллективной
ответственности крестьян перед государством. Хотя российское
крестьянство вовсе не находило справедливой данную схему, по-
следняя обладала определенной рациональностью в глазах «просве-
щенных бюрократов», а сам факт наделения крестьян землей внеш-
не соответствовал принципам известной «моральной экономии».
Однако немыслимая во внутренних губерниях отмена крепостной
зависимости без наделения землей была осуществлена на террито-
рии Бессарабии еще в середине XVIII в., а затем повторена в ми-
ниатюре в 1861 г. при освобождении цыган и дворовых. Это дела-
ло сомнительной рациональность содержания реформы 1868 г.,
предполагавшей превращение крестьян в собственников наделов,
которые были заведомо слишком малы, чтобы освободить кресть-
ян от необходимости арендовать оставшуюся у помещиков землю57.
С другой стороны, слабость крестьянской общины в Бессарабии
делала «противоестественным» механизм осуществления реформы,
заключавшийся, как и в центральных губерниях, в опоре именно
на общинные начала (коллективное решение крестьян о выкупе
206
Глава 5
или отказе от него, поощрение коллективного выкупа, а не инди-
видуального)58. Находясь в существенном конфликте с общей на-
правленностью предшествовавшей российской политики в вопросе
поземельного устройства в Бессарабии, реформа 1868 г. являет со-
бой пример униформизаторской логики модерной бюрократии.
Та же логика отражается и в других реформах конца 1860-х —
начала 1870-х гг. Непосредственно следом за крестьянской рефор-
мой в Бессарабии была осуществлена судебная реформа. Россий-
ские судебные уставы от 20 ноября 1864 г. были введены в области
высочайше утвержденным мнением Государственного совета от
8 апреля 1869 г.59 Специфика судебной реформы заключалась в чет-
ком отделении судебной власти от администрации, а также в заме-
не сословных судов всесословными. Уголовный и гражданский
суды области, совестной суд, городовые магистраты, а также уезд-
ные суды, существовавшие со времен устава 1818 г. и «Учреждения»
1828 г., отменялись, а вместо них в Бессарабии создавался единый
окружной суд, относившийся к Одесской судебной палате. Если в
прежних судебных заведениях должности замещались посредством
периодически проходивших выборов, то новый суд состоял из про-
фессиональных юристов, назначавшихся пожизненно, а также
предполагал участие присяжных заседателей и поверенных. Бесса-
рабский окружной суд рассматривал как уголовные, так и граждан-
ские дела, за исключением особенно важных, попадавших в веде-
ние Одесской судебной палаты. Последняя также выступала в роли
апелляционной инстанции, решения которой в свою очередь мог-
ли быть обжалованы в Сенате. Параллельно с этим вводился инсти-
тут мирового суда, в функции которого входило рассмотрение ос-
новной массы мелких уголовных и гражданских дел на местах.
Положение о земских учреждениях от 1 января 1864 г. было
распространено на Бессарабию 15 ноября 1869 г.60 Реформа заклю-
чалась в создании губернского и уездных всесословных земских
собраний, формировавшихся посредством выборов на сходах зем-
левладельцев и членов городских и сельских обществ. Избираемые
на три года земские собрания должны были собираться ежегодно
для рассмотрения мер по развитию народного хозяйства, созданию
школ, дорог, больниц и благотворительных заведений на средства,
поступавшие от специально вводимого земского налога. Непосред-
ственное осуществление этих мер возлагалось на избираемые на
собраниях уездные и губернскую земские управы. Не будучи на-
Управление многообразием на имперской окраине
207
деленными принудительной властью, земства оказались под фак-
тическим контролем губернского правления. Эта общая для всех
земских учреждений слабость дополнялась в случае Бессарабии
слабостью «третьего элемента», предопределившей преобладание
помещиков.
Вскоре земства были дополнены новыми органами городско-
го самоуправления. В отличие от земской и судебной реформ «Го-
родовое положение» от 16 июня 1870 г. было распространено на
Бессарабию одновременно с его введением в центральных губерни-
ях61. Как и судебные уставы, «Городовое положение» основывалось
на принципе всесословности, что означало отмену существовавших
до сих пор сословных органов городского самоуправления — город-
ских дум и цеховых управ. Новые городские думы избирались на
сходах крупных, средних и мелких налогоплательщиков и город-
ских собственников, которые зачастую не были членами дорефор-
менных городских дум в силу сословной принадлежности. Повто-
ряя структуру земств, «Городовое положение», наряду с думами,
создавало распорядительные органы в виде городских управ, в ве-
дение которых входило благоустройство городов. Первая городская
дума нового образца была создана в Кишиневе в марте 1871 г., пос-
ле чего думы были созданы в шести других городах Бессарабии.
Своеобразным завершением реформ 1860—1870-х гг. стало пре-
вращение Бессарабии в губернию, объявленное в декабре 1873 г.62
Свидетельством особого положения, в котором находилась Бесса-
рабия с момента отмены автономии в 1828 г. и до середины столе-
тия, было нераспространение на область «Общего наказа граждан-
ским губернаторам» от 3 июня 1837 г., а также «Учреждения о
губернских правлениях» 1845 г. В обоих случаях область была ис-
ключена из действия этих положений наряду с остзейскими губер-
ниями, Сибирью, Кавказской областью и Закавказским краем.
Таким образом, в первой половине XIX в. Бессарабия была в не-
котором смысле более «окраинной», чем, например, Западный и
Юго-Западный край. Во второй половине века ее статус в системе
имперских владений сильно изменился63. К моменту переименова-
ния в губернию Бессарабия имела те же земские институты, что
и «внутренние губернии», в то время как в губерниях Западного
и Юго-Западного края они появились только в 1911 г.64 Это свиде-
тельствует о том, что реформам сопутствовала важная смена пара-
дигмы в «управлении многообразием», в результате которой за
прежней «особостью» Бессарабии было обнаружено ее фундамен-
тальное сходство с «внутренними губерниями»65.
208
Глава 5
Реформы конца 1860-х — начала 1870-х гг. представляют собой
значительный отрыв от политики, проводившейся имперскими
властями в первой половине XIX в. Несмотря на всю разнонаправ-
ленность замыслов Каподистрии и Воронцова, в их деятельности
было нечто общее. И в том, и в другом случаях административное
конструирование Бессарабии в качестве особой области было усло-
вием ее начальной интеграции в политическое и социальное про-
странство Российской империи. Другими словами, для того чтобы
стать частью империи, Бессарабия должна была стать идентифици-
руемой, а значит, минимально отдельной от нее административной
и социально-экономической единицей66. Рассмотренное выше «со-
циальное картографирование» Бессарабской области (как и любой
другой окраины) необходимым образом предшествовало подоб-
ному же предприятию в масштабах всей империи. «Прочтение»
российскими чиновниками «социальной карты» Бессарабии, со-
провождавшееся «переводом» ряда социальных категорий Молдав-
ского княжества в термины российской номенклатуры сословий и
состояний, не означало уничтожения первых, а в ряде случаев даже
способствовало их консолидации. По прошествии пятидесяти лет
с момента российской аннексии Бессарабии эта «карта» оставалась
столь же подробной, несмотря на то что значительная ее часть была
переведена на русский язык.
Реформы 1860—1870-х гг. отличались от «социального карто-
графирования» предыдущего периода способом интеграции раз-
личных групп населения в социальное пространство империи.
Права и привилегии состояний стали определяться исходя не из ло-
кальной традиции, а из места этих групп в универсальной модели
общественного устройства, воплощенной в Великих реформах.
Новые институты перекрывали многообразие локальных «истори-
ческих» прав и как бы вводили новый объем привилегий, распре-
деляя его по единой формуле между представителями различных
социальных групп и сословий в центральных и части окраинных
регионов империи. Унифицирующий эффект реформ заключался
именно в единообразии предоставленного ими ограниченного мест-
ного самоуправления, в котором наиболее активным социальным
элементам передавался определенный объем забот об обществен-
ном благоустройстве. В отличие от индивидуальных автономий
начала XIX в. единообразные земские и муниципальные органы
способствовали развитию «горизонтальных» групповых идентично-
стей в масштабах всей империи, которые проявились позднее в
.1 правление многообразием на имперской окраине
209
период думской монархии. Создание в Бессарабии новых органов
местного самоуправления сыграло ту же самую роль, что и отмена
бессарабской автономии четырьмя десятилетиями ранее: и то и
другое способствовало дальнейшей интеграции окраины в социаль-
ное пространство империи.
Одновременно произошла перемена парадигмы «управления
многообразием». На смену «социальному картографированию»
пришла «политика населения». В основе последней были новые
пауки о населении, прежде всего военная статистика и этнография,
предполагавшие расщепление комплексной человеческой массы на
«элементы» с последующей оценкой каждого из них в свете различ-
ных военных и политических проектов. Науки о населении в еще
большей степени представляли собой разновидность картогра-
фирования и, в отличие от правовой репрезентации социального
ландшафта, подразумевали составление вполне конкретных карт.
Вместо специфических привилегий и повинностей основой для
различения «элементов» стали язык и быт. И если фиксация ста-
тус-кво подразумевала субъективную способность конкретных чи-
новников классифицировать местные социальные группы соглас-
но имперской номенклатуре сословий и состояний, выделение
этнографических «элементов» происходило посредством примене-
ния научных критериев, выдержанных в духе возобладавшего во
второй половине столетия позитивизма. Новое явление не обошло
стороной и Бессарабию. В этот период она становится объектом
целого ряда исследований, переносивших акцент с социального на
этническое многообразие, — исследований, с которыми все боль-
ше согласуются и практики управления имперской окраиной.
Формирование и динамика полиэтничности
в российской Бессарабии
Бессарабия была одной из наиболее «пестрых» по этническому
составу населения окраин Российской империи. Процессы, при-
ведшие к значительному изменению этнической структуры в реги-
оне на протяжении XIX в., были не только результатом государ-
ственной политики колонизации (что характерно прежде всего для
южной части края), но и «спонтанных» миграционных потоков.
В целом вопрос возникновения и эволюции полиэтничности в Бес-
сарабии остается недостаточно изученным и во многом политизи-
210
Глава S
рованным. Трактовка «многонациональное™» Бессарабии в совет-
ский период сводилась к разнообразным вариациям на тему «друж-
бы народов» и к довольно солидным, но не выходящим за рамки
официального нарратива монографиям по демографическим ас-
пектам истории Новороссии и Бессарабии. Эти труды уделяли не-
которое внимание проблемам колонизации Южной Бессарабии
и межэтническим отношениям в крае. Национальная историогра-
фия постсоветской Молдовы, по понятным причинам, подчерки-
вала репрессивный характер царского режима по отношению к
местному румыноязычному населению, усматривая в политике
властей хорошо продуманную стратегию русификации и уменьше-
ния доли «коренного» населения путем искусственного насаждения
«инородных» элементов. В лучшем случае «национальные мень-
шинства» рассматривались как «аппендикс» к истории молдавского
населения и весьма редко описывались как полноправные участ-
ники бессарабской истории имперского периода. Мы попытаемся
обсудить проблему полиэтничности в Бессарабии исходя из пред-
положения, что именно в этом измерении наиболее ярко проявля-
ется «окраинный» статус Бессарабии в рамках империи. Более того,
полиэтничность была одной из основных категорий, с помощью
которых российские власти и ученые описывали и конструирова-
ли Бессарабию на протяжении второй половины XIX в. Это не
означает преобладания этнической классификации как главного
критерия идентификации местного населения, но позволяет выде-
лить этнографические очерки, повествующие о быте и отличитель-
ных чертах местных этносов, как один из главных источников, свя-
зывающих имперский «взгляд» центра и практические аспекты
окраинной политики в бессарабском случае. Эта область стала
объектом изучения и интереса имперской науки одновременно с ее
интеграцией в имперскую систему. Этническое многообразие было
важно не только само по себе, но и для определения статуса реги-
она внутри империи. Во время событий 1917 г., когда один из быв-
ших чиновников назвал Бессарабию «Россией в миниатюре», все
понимали, что речь шла не просто о риторическом приеме, но и о
неоспоримых местных реалиях. Прежде чем перейти к анализу этих
реалий, важно понять, как имперский центр воспринимал окраи-
ны с этнографической точки зрения.
На протяжении XIX в. этнография в Российской империи при-
обрела особое значение как один из основных инструментов науч-
ного описания и освоения окраин. Однако в российском случае
Управление многообразием на имперской окраине
211
вряд ли можно говорить о прямой и неразрывной связи имперских
практик со специализированным научным «знанием» экспертов.
Этнографические описания были важным источником информа-
ции для местных (и особенно столичных) чиновников, но редко
влияли на пересмотр стереотипного восприятия той или иной тер-
ритории (и даже под него подстраивались, особенно в последние
десятилетия существования империи Романовых). С другой сторо-
ны, сама этнографическая наука, окончательно получившая офи-
циальный статус в середине XIX в., в рамках созданного в 1845 г.
Императорского Русского географического общества (ИРГО), была
объектом противостояния двух противоположных течений, претен-
довавших на монополию в определении ее сущности и задач. По-
тенциальный конфликт между «просвещенческой» моделью, осно-
ванной на принципах «чистой науки» и единства человеческой
«природы», и «национальным» течением, интерпретировавшим
науку как гражданский и патриотический долг образованного об-
щества перед собственной нацией, вылился в открытые дебаты в
конце 1840-х гг. В результате этого противостояния возобладала
точка зрения, согласно которой главным объектом этнографии
должна была стать «народность», выражавшаяся прежде всего в
быту русского народа. Другими словами, российская имперская
этнография постепенно превратилась в русскую национальную
этнографию, что сильно отличалось от западноевропейских тен-
денций67. Империя по-прежнему состояла из множества отдельных
и индивидуальных этнических групп (разнообразие никуда не ис-
чезло), но критерием их описания и сравнения стало не универ-
сальное Просвещение, а их соответствие идеалу народности. Даже
известный критик славянофильства и «либеральный националист»
А.Н. Пыпин считал национальный принцип (то есть народность)
краеугольным камнем русской этнографии68. Все же параллельное
существование «имперской» и «национальной» модели российской
этнографии продолжалось до начала XX в. Это особенно проявля-
лось в случае некоторых имперских окраин, которые не вполне
вписывались в вышеописанную схему. Именно в этом заключает-
ся одна из основных характерных черт бессарабского контекста.
Исследования российских этнографов в Бессарабии лишь из-
редка вызывали интерес историков. Работы, обсуждавшие эту тему
в советский период, ограничивались подробным перечислением
трудов по «общей статистике» региона, написанных на протяжении
XIX и в начале XX в. Молдавские советские историки пытались
212
Глава 5
выделить в этих текстах определенные описательные элементы,
которые трактовались как «материалы этнографических исследова-
ний». Развитие местной бессарабской этнографии понималось в
категориях прогресса и перехода от этапа разрозненных наблюде-
ний к систематической программе исследований, проводимых под
эгидой центральных (например, ИРГО) или местных научных об-
ществ (в этом смысле показательной была деятельность Одесского
общества истории и древностей, созданного в 1839 г.). Единствен-
ная монография, посвященная проблемам взаимодействия бесса-
рабских инициатив и центральных учреждений (в рамках общих
тенденций российской этнографии в XIX в.), была издана лишь в
1986 г.69 Однако автор строго придерживается «эволюционного»
подхода: возникает образ непрерывного прогресса «этнографиче-
ской науки», который якобы привел к «становлению этнографии
как самостоятельной науки» на местном уровне к началу XX в.70
В бессарабском случае можно выделить несколько особенно-
стей, которые важны для понимания специфики «имперского
взгляда» на окраины. Самой важной чертой является сохранение в
течение довольно долгого периода «имперской» модели этногра-
фии при исследовании этнографического разнообразия Бессараб-
ского региона. По крайней мере, до последнего десятилетия XIX в.
интерес «центра» к населению Бессарабии (с этнографической точ-
ки зрения) основывался на принципах «имперской науки», кото-
рая потерпела поражение в борьбе с «национальным» течением еще
в середине века. Во второй половине XIX в. этнографическое ис-
следование молдавского населения Бессарабии было, как и ранее,
основано на понятии «быта», включавшее основные черты образа
жизни и «народного духа». Быт становится совокупностью черт,
определяющих «национальную сущность» любой этнической
группы. Преобладание «национального принципа» в этнографии
привело парадоксальным образом к нейтральной или даже поло-
жительной оценке некоторых нерусских этнических групп (с «на-
учной» точки зрения). Российская империя стала постепенно
восприниматься некоторыми этнографами не просто как полиэт-
ничное образование, но как конгломерат «национальных сооб-
ществ». Хотя «инородческие» этносы должны были, в более или
менее отдаленном будущем, подпасть под влияние цивилизатор-
ской миссии империи и русской культуры, их невозможно было
рассматривать лишь как «этнографический материал». Они пред-
ставляли собой потенциальные «национальные организмы», народ-
Управление многообразием на имперской окраине
213
мая сущность которых была сравнимой с характерными чертами
«народности», присущими русским. С другой стороны, румыно-
н зычное население Бессарабии рассматривалось как «археологи-
ческий материал» или как «пережиток» давно минувшей эпохи.
Молдаване были «народом без истории», потерявшим свою жизне-
способность и, вследствие этого, интересным лишь как «фольклор-
ный анахронизм» или музейный экспонат. Двусмысленность офи-
циального дискурса объяснялась не только борьбой «имперского»
и «национального» течений в российской этнографии, но и доволь-
но частыми сравнениями ситуации молдавского населения Бесса-
рабии с жителями «румынской Молдавии». Подобные сравнения
встречаются в большинстве российских публикаций по бессараб-
ской тематике71. Вплоть до последних десятилетий XIX в. позиция
российских этнографов (или «околонаучных» экспертов по регио-
ну) отличалась двусмысленностью. Все же начиная с 1890-х гг. в
некоторых трудах, посвященных Бессарабской губернии (и на-
целенных на широкую читающую публику), появляются прямые
высказывания о необходимости обрусения местного нерусского на-
селения (в первую очередь, молдаван). «Исторические права» Рос-
сийской империи на Бессарабию все чаще обосновывались путем
отрицания или минимизации культурных отличий бессарабских
молдаван от русского (в смысле «большой русской нации») насе-
ления империи72. Российская этнография, являясь одним из основ-
ных инструментов накопления информации об окраинах и важным
средством конструирования «культурной дистанции» между импер-
ским государством и его подданными, в то же время подрывала
образ единства империи благодаря вниманию, которое она уделя-
ла этническому и культурному разнообразию внутри империи.
Другая особенность бессарабского контекста связана с инсти-
туциональной средой, в рамках которой действовали местные про-
фессиональные этнографы. Несмотря на постоянные попытки ко-
ординации программы этнографических исследований в регионе,
непосредственная роль ИРГО в продвижении «русской националь-
ной» линии в бессарабской этнографии была минимальной. Если
на уровне общей программы и научных принципов этнографиче-
ский отдел ИРГО имел определенную «направляющую» роль, на
уровне практического сбора и обработки данных существовала
большая децентрализация. Эта специфическая ситуация частично
объясняется активным вовлечением Одесского общества истории
и древностей в этнографические исследования на местном уровне.
214
Глава S
Это научное общество, воспринимавшее собственные научные
изыскания как особую форму «служения государству», в то же вре-
мя проявляло большую гибкость и интерес к местным особен-
ностям и региональной специфике. Заметное место Общества и
«публичной сфере» Новороссии и Бессарабии обусловило значи-
тельную автономию научных интересов его членов и меньшее вли-
яние «национального течения» в этнографии, представленного
Н.И. Надеждиным и его последователями73. Хотя археологическое
измерение деятельности Общества также объясняет его особый
интерес по отношению к материальным и духовным «артефактам»,
которые нередко связывались с архаичными обычаями и традици-
ями местного населения, основы мировоззрения большинства его
членов можно скорее приписать «равноудаленному» научному под-
ходу имперской модели этнографии. Романтические и национали-
стические элементы, выдвигавшиеся на первый план Надеждиным
и «национальной школой» этнографии, были в целом чужды иссле-
довательским интересам Общества. Стоит, однако, отметить, что
сам Надеждин был одним из учредителей и активных членов Об-
щества в начальный период его деятельности, в 1840-х гг.
Наконец, последний фактор, повлиявший на статус Бессарабии
как объекта российской этнографии, касался «статистического»
измерения этнографических исследований. «Статистика» в тогдаш-
нем смысле еще не вполне утратила свое широкое и обобщающее
значение «науки о государстве», а статистические описания содер-
жали подробную информацию о географических, экономических,
исторических и этнографических особенностях определенной об-
ласти империи. Статистика была частью «освоения» окраин и яв-
лялась специальностью военных чиновников, в особенности офи-
церов Генерального штаба, которые в почти буквальном смысле
«наносили на карту» новоприобретенные территории, порой опи-
сывая их в нейтральных терминах. Казалось бы, труды по «статис-
тике» не должны были уделять какого-либо внимания проблемам
«народности» и этнографическим изысканиям. Тем не менее важ-
нейшие статистические работы, касавшиеся Новороссии и Бесса-
рабии, содержали обширные и подробные «этнографические»
очерки об основных этнических группах бессарабского населения,
вплоть до мельчайших бытовых деталей74. Безусловно, эти обзоры
не испытали прямого влияния тогдашних идеологических разно-
гласий внутри ИРГО и продолжали придерживаться традиционных
подходов «имперской этнографии» времен Просвещения, воспри-
Управление многообразием на имперской окраине
215
мимавшей этническое разнообразие как нечто естественное. Эти
тенденции ограничивали влияние «национальной ориентации» в
российской этнографии вплоть до начала XX в. Они также свиде-
тельствуют о противоречивости и неоднородности имперского
«взгляда» на окраины даже в период «национализации» империи и
имперских элит. Таким образом, российская этнография была од-
новременно и «наукой об империи», и «наукой о нации». В Бесса-
рабии российские чиновники и ученые сотрудничали в целях
управления и «описания» этой окраины, но научные знания почти
не использовались в формулировании конкретных проектов инте-
грации Бессарабии в состав империи. Политика властей исходила
из реалий полиэтничности, но никогда не играла однозначной роли
к этой сфере. Этническое многообразие в Бессарабии можно рас-
сматривать и как «продукт империи», и как одну из основных ди-
лемм «окраинной политики» в регионе.
Основным пространством колонизации в Бессарабии стала
южная часть области, которая выделялась особой «мозаичностью»
этнической структуры. Важно отметить, что в первой половине
XIX в. статистическая информация по численности и этническому
составу населения довольно отрывочна и малодостоверна. Несмот-
ря на периодичность «ревизий» (переписей населения, проводив-
шихся на основе налогооблагаемых единиц вплоть до 1858 г.), пер-
вые попытки обобщить разрозненные статистические данные
относятся лишь к 1840-м гг. По результатам первой «ревизии»
1817 г. в Бессарабии насчитывалось 96 000 семей, то есть около
482 000 жителей. Из них 86,8% составляли «молдаване», 6,2% —
«малороссы», 4% — евреи, 1,2% — русские-раскольники (липоване),
при незначительном количестве греков, армян, болгар и гагаузов75.
В последующие десятилетия в Южной Бессарабии выросло число
немецких и «задунайских» колонистов, а в городах значительно
повысилась доля еврейского и восточнославянского населения.
В 1843—1844 гг. по запросу Академии наук на имя бессарабского
губернатора П.И. Федорова были собраны более полные данные по
численности и структуре бессарабского населения. При сравнении
этих данных с ситуацией, характерной для начала века, становят-
ся очевидными не только кардинальные сдвиги в составе населе-
ния, но и различия в его распределении в городах и селах губернии.
В общей структуре населения, которое к тому моменту выросло до
700 000 человек, молдаване составляли 59%, малороссы / русины
17,2%, болгары (включая гагаузов) — 9,3%, евреи — 7,1%, немцы —
216
Глава S
2,2%, великороссы — 2,2%. В то же время в городах ситуация была
совершенно иной: молдаване (26,2%) уступали по численности
малороссам (28,5%), в то время как евреи (20,8%) и великороссы
(12,2%) также имели ощутимый вес в составе городского населе-
ния76. Эти тенденции сохранились и позже, хотя разброс в числах
вызывает некоторое недоумение. Так, в статистическом сборнике,
составленном А.И. Защуком, при общей численности населения и
915 000 человек, по данным на 1861 г. молдаване составляли поряд-
ка 2/3 населения (65,6%). Малороссы и русины (к последним от-
носили жителей Хотинского уезда и вообще Северной Бессарабии)
насчитывали 13,8%, евреи — 8,6%, болгары — 5,3%, немцы — 2,6%,
великороссы — 2,2%, цыгане — 1,2% и другие этнические груп-
пы — 0,7% от общего числа населения. При этом следует учиты-
вать, что часть Южной Бессарабии (Измаильский уезд) была в это
время под контролем Молдавии, а затем Румынии (до 1878 г.)77,
Данные, приводимые Защуком, неоднократно подвергались кри-
тике из-за предполагаемого завышения доли молдавского населе-
ния при одновременном занижении «украинского элемента»78. До
некоторой степени это подтверждается данными, содержащимися
в первом томе «Записок Бессарабского областного статистического
комитета», опубликованном в 1864 г. Согласно этой статистике
(также относящейся к 1861 г.), в Бессарабии насчитывалось
1 003 035 человек, из которых «молдаван и валахов» было 51,4%,
«малороссов и русинов» — 21,5%, «великороссов» — 6,8%, болгар -
5,6%, евреев — 9,5%, немцев — 3%, цыган — 1,3% и т.д.79 Практи-
чески те же пропорции приводятся во всеподданнейшем отчете
бессарабского губернатора за 1868 г. В том же документе дается
краткий анализ распределения разных этнических групп в город-
ской и сельской местности. Как и следовало ожидать, молдаване
очень слабо представлены в городах губернии (15,7% против 59,1%
в селах), в то время как в случае восточных славян и евреев ситуа-
ция прямо противоположная (56,9% и 28% и, соответственно,
24,6% и 6%). В отчете также подчеркивается особая экономическая
и культурная роль «русских» и евреев как наиболее динамичных
элементов, преобладающих в бессарабских промышленных и куль-
турных центрах80. Этот вывод вполне вписывается в общую направ-
ленность государственной политики модернизации при Алек-
сандре II.
С начала 1870-х гг. до первой всеобщей переписи 1897 г. ста-
тистические данные крайне скудны. Не вдаваясь в подробности
Управление многообразием на имперской окраине 217
методов классификации, использовавшихся имперскими властями,
отметим, что этничность никоим образом не была в этом плане
основным критерием, уступая по важности конфессиональным или
лаже сословным признакам. Как известно, перепись 1897 г. также
не оперировала понятием «национальность». В анкетах указыва-
лась лишь языковая принадлежность подданных, что не всегда со-
впадало с их самоидентификацией в этническом смысле. В румын-
ской и молдавской постсоветской историографии данные переписи
нередко оценивались как «тенденциозные», «предвзятые» и даже
«сфальсифицированные». При этом, сознательно или нет, не учи-
тывалась специфика проведения переписи и иерархия критериев
классификации «человеческого многообразия» в Российской им-
перии. Население Бессарабии выросло до 1 935 000 человек, из
которых румыноязычное население составляло 920 919 человек
(47,58%), малороссы — 19,6%, евреи — 11,79%, великороссы — 8%
(в их число можно, безусловно, включить большую часть бессараб-
ской русскоязычной интеллигенции), болгары — 5,33%, немцы —
3,1 %, «турки» (то есть гагаузы) — 2,9%81. По другой статистике (ото-
бражавшей ситуацию на 1901 г.), доля молдаван несколько выросла
(до 51%), что можно объяснить разницей в критериях классифи-
кации. Некоторое различие наблюдается также в оценке числен-
ности «малороссов» (в сторону уменьшения), болгар и немцев
(в сторону увеличения)82. Население Бессарабии оценивалось в
2 170 000 человек. Наконец, по оценке последней официальной
российской статистики царского периода, опубликованной в
1915 г., на 1 января этого года в Бессарабии проживало 2 686 000 че-
ловек83. На протяжении XIX в. облик населения Бессарабии глубо-
ко изменился: эта территория превратилась из малонаселенного
«фронтира» в густонаселенную и полиэтничную «окраину» Россий-
ской империи.
Немецкая колонизация в Южной Бессарабии.
«Еврейский вопрос» до начала XX в.
Еще во время Русско-турецкой войны 1806—1812 гг. россий-
ские власти начали проводить активную политику колонизации
Южной Бессарабии (Буджака) «задунайскими переселенцами»
(в основном болгарами и гагаузами), продолжая в этом плане уси-
лия по освоению Новороссии времен Екатерины II и Потемкина.
218 Глава S
Колонисты освобождались от налогов (сроком на 3 года, с возмож-
ностью продления этой привилегии) и получали земельные наде-
лы на льготных условиях. К 1812 г. в Бессарабии было основано
60 болгарских сел, где проживало около 6000 семей «задунайских»
колонистов. Более значительная волна болгарской колонизации
связана с Русско-турецкой войной 1828—1829 гг. После ее завер-
шения количество задунайских переселенцев резко возросло. 16 ав-
густа 1830 г. генерал И.Н. Инзов, глава Попечительного комитета
иностранных колоний Южной России, доносил из Болграда бес-
сарабскому гражданскому губернатору А.И. Сорокунскому, что п
колониях Южной Бессарабии проживают около 7000 семей заду-
найских переселенцев. Кроме того, планировалось переселение
еще 1000 семей84. Однако недостаток свободной земли, фонд кото-
рой к тому времени был уже в значительной степени исчерпан,
неурожай, а также отсутствие организованных действий со сторо-
ны российских властей привели к тому, что значительная часть
новоприбывших предпочла вернуться обратно85.
Положение оставшихся ухудшилось в 1840-х гг. ввиду посте-
пенного сокращения наделов на фоне естественного прироста на-
селения, а также усиления административного вмешательства и
увеличения налогового бремени, последовавших в результате фор-
мального переподчинения колонистов вместо Министерства внут-
ренних дел Министерству государственных имуществ86. Рост недо-
вольства болгарских поселенцев выразился в потоке жалоб, отказе
от выполнения повинностей и угрозах переселиться обратно за
Дунай. В эти же годы болгарское население юга Бессарабии стано-
вится питательной средой для различных проектов освобождения
Болгарии от османского господства, благодаря чему Буджак на ка-
кой-то момент начинает выступать в роли своеобразного болгарс-
кого «Пьемонта». Бессарабские болгары участвуют в выступлении
Георгия Мамарчева в Силистрии в 1829 г. и в Брэильских бунтах
1841 г. После неудачи последних болгары Аккерманского уезда
организуют тайное общество по типу греческой Этерии двадцати-
летней давности и в январе 1842 г. предпринимают еще одну не-
удачную попытку начать антиосманскую борьбу. Неучастие бесса-
рабских болгар в третьем (и последнем) Брэильском бунте 1843 г.
является свидетельством небезуспешных усилий российской адми-
нистрации ужесточить контроль над границей и пресечь ее несан-
кционированное пересечение87. Однако в целом история болгар-
Управление многообразием на имперской окраине
219
ских колоний на юге Бессарабии в первой половине XIX в. нагляд-
но демонстрирует предел способности имперской администрации
управлять миграционными процессами на имперской окраине.
Другим важным компонентом колонизационной политики
Александра I являлось привлечение немецких колонистов в Юж-
ную Бессарабию. Уже в апреле 1813 г. A.A. Аракчеев направил
бессарабскому губернатору запрос о возможности поселения в Бес-
сарабии немцев-колонистов из Варшавского герцогства, с подроб-
ным указанием прав и льгот, которые предусматривались в подоб-
ных случаях. 22 января 1814 г. последовал императорский указ,
определявший конкретные условия переселения и привилегии бу-
дущих колонистов. Им гарантировалась полная свобода вероиспо-
ведания, освобождение от рекрутского набора и от налогов (сроком
на 10 лет). Каждая семья получала земельный надел в размере 60 де-
сятин88. Большинство переселившихся в Бессарабию немцев про-
исходило из Южной Германии (в основном из Вюртемберга).
Поток колонистов усилился после 1818 г., когда был отменен за-
прет на эмиграцию из Вюртемберга. Этот процесс был вызван как
экономическими причинами (последствиями Наполеоновских
иойн), так и религиозными факторами. Большинство эмигрантов
были протестантами-пиетистами, среди которых были особенно
сильны эсхатологические настроения. Воспринимая владычество
Наполеона как «знак Апокалипсиса», многие колонисты видели в
Российской империи «землю обетованную» или, по крайней мере,
относились к Александру I как к главному «борцу с Антихристом»
(в лице Наполеона). Эти настроения колонистов были использо-
ваны российскими властями при выборе названий для новых не-
мецких колоний. Некоторые из них напоминали о победах русской
армии над Наполеоном (например, Березина, Бородино, Лейпциг,
Арциз, Париж), а в других угадывались религиозно-утопические
устремления самих колонистов (Фриденсталь, Хоффнунгсталь,
Гнаденталь и др.)89. В первой половине XIX в. государство актив-
но поддерживало экономическое развитие колоний: их жителям
разрешалось покупать землю у местных землевладельцев и основы-
вать на них дочерние поселения. Особую роль в этом плане играл
Попечительный комитет о колонистах Южной России с центром
в Екатеринославе, затем в Кишиневе (1822—1833 гг.) и, наконец,
\\ Одессе (до 1871 г.). Жители немецких колоний Южной Бессара-
бии имели ограниченные контакты с остальными этническими
группами и почти не выполняли функцию «образцовых крестьян-
220
Глава ^
ских хозяйств», предполагавшуюся в начальный период колониза-
ции. Начиная с 1830-х гг. возросло экономическое значение немец-
ких колоний. В отличие от большинства крестьянского населении
Бессарабии немецкие (и, частично, болгарские) колонисты прак-
тиковали интенсивное сельское хозяйство и были активно вовле-
чены в производство сырья на экспорт. В некоторых сферах (осо-
бенно виноградарстве и виноделии) колонисты сохраняли почти
монопольное положение на протяжении всего XIX в. Немецкие
колонии пользовались ограниченным самоуправлением под надзо-
ром Попечительного комитета. Административный центр поселе-
ний находился в местечке Тарутино, а своеобразным культурным
центром была Сарата, где с 1844 г. существовало педагогическое
училище, готовившее кадры для школ немецких колонистов всего
юга России. В 1869 г. училище было переименовано в Центральную
школу и продолжало существовать до 1940 г. Первоначальным
импульсом для открытия этого заведения послужило вышеупомя-
нутое религиозное движение пиетизма, однако к началу 1840-х гг,
российские власти установили более пристальный контроль нал
культурной жизнью колонистов. В этот же период подходит к кон-
цу активная фаза колонизации.
Коренные изменения в статусе и положении колоний про-
изошли в 1860-х и 1870-х гг., в эпоху Великих реформ Алексан-
дра II. Общая тенденция к централизации и полной администра-
тивной интеграции Бессарабии отразилась и на поселенцах. Пер-
вые меры, подорвавшие автономный (даже изолированный) уклад
немецких колоний, затронули сферу образования. Начиная с
1864 г. школы колонистов были подчинены Одесскому учебному
округу, ас 1871 г. 2/3 школьной программы в обязательном поряд-
ке переводились на русский язык обучения. С 1887 г. было введе-
но преподавание исключительно на русском (хотя сельские шко-
лы колонистов в целом успешно игнорировали это предписание до
начала XX в.). Тем не менее успехи немцев-колонистов в этой сфе-
ре впечатляют: по данным переписи 1897 г., немцы занимали пер-
вое место по грамотности среди других этнических групп Бессара-
бии (около 63%). Еще более серьезные последствия для немецких
и других колонистов края имел указ от 4 июня 1871 г., отменивший
их особый статус и привилегии. Их особые органы самоуправления
ликвидировались и включались в систему земств, а русский стал
единственным языком администрации90. Еще более ощутимый удар
по замкнутой жизни немецких колоний был нанесен введением
\ Правление многообразием на имперской окраине
221
всеобщей воинской повинности в 1874 г. Первоначальным резуль-
татом растущих опасений немцев стала волна эмиграции в Север-
ную и Южную Америку. Однако это движение оказалось недолго-
вечным и быстро пошло на спад. В целом бессарабские немцы
были лояльными подданными империи и не проявляли никаких
признаков национализма. Их связи с Германией были крайне ред-
кими, а отсутствие дворянской элиты делало их еще менее опасны-
ми в глазах имперских властей. Тем не менее с начала XX в. в кон-
1ексте усиления антинемецких настроений русские националисты
нее чаще обвиняли колонистов в «изоляции» от остального насе-
ления. Этому способствовали как их пространственная обособлен-
ность, так и разница в религии и образовательном уровне. Первые
признаки «коллективного действия» немецких колонистов Ново-
россии и Бессарабии появились после издания Манифеста 17 ок-
тября 1905 г., когда были созданы два немецких культурных обще-
ства, вскоре перешедшие под эгиду протестантской церкви. В это
же время, в связи с «открытием» политического пространства и
организацией выборов в Первую Государственную думу, бессараб-
ские немцы выдвигают своих представителей в законодательный
орган империи. В Первой думе колонистов представлял известный
юмский активист Андреас Видмер, а во Второй — крупный земле-
владелец Йоханнес Герстенбергер. Основным вопросом, волновав-
шим большинство колонистов вплоть до Первой мировой войны,
были усиливавшиеся препоны их экономической деятельности и
и особенности наметившаяся тенденция к запрету земельных при-
обретений. Если в сфере торговли и кредитования колонисты
достигли несомненных успехов (так, к началу XX в. развилось ко-
оперативное движение, а в 1910 г. в Аккермане был создан специ-
альный банк для кредитования крестьянских хозяйств), то «аграр-
ный вопрос» ставился все острее. После столыпинской реформы
1906 г. националистические круги все чаще призывали к запрету
или резкому ограничению покупки земли немецкими колониста-
ми. После «боснийского кризиса», в контексте ухудшения россий-
ско-немецких отношений, в Думу было внесено предложение по
ограничению земельной собственности бессарабских и волынских
немцев. Проект запрещал строительство новых поселений. Хотя
это предложение было в конечном итоге отклонено, в декабре
1912 г. данный вопрос вновь возник на повестке дня. В январе
1913 г. в Москве состоялась встреча представителей немецких ко-
лонистов со всей территории империи, на которой обсуждались
Глава 5
планы по блокированию этих проектов. В этой встрече участвова-
ло 8 бессарабских представителей, в том числе уже упоминавший-
ся Андреас Видмер. В 1914 г. Видмер опубликовал меморандум, в
котором доказывал лояльность бессарабских немцев по отношению
к правительству и пытался опровергнуть обвинения в изоляции и
«закрытости» своей общины91. Численность «интеллигентской»
прослойки среди бессарабских немцев осталась крайне низкой
вплоть до Первой мировой войны. До 1914 г. Одесса была основ-
ным культурным центром для бессарабских немцев. Там выходи-
ли две главные немецкоязычные газеты региона: «Christliche Volks-
bote» («Христианский народный вестник») и «Odessaer Zeitung»
(«Одесская газета»). Главный редактор «Одесской газеты» был уро-
женцем Южной Бессарабии, а само издание часто печатало статьи
по бессарабской тематике. Собственная газета появилась у немцев
Южной Бессарабии лишь в 1919г., когда любые контакты с Одес-
сой были прерваны92. Положение бессарабских немцев резко ухуд-
шилось во время Первой мировой войны, когда они подпали под
категорию «вражеских инородцев». Имелись даже планы по пол-
ному выселению бессарабских немцев. Эта операция намечалась на
начало 1917 г. и не удалась только по причине падения монархии.
Тем не менее бывшие колонисты подверглись другим формам дис-
криминации (полный запрет немецкого языка в сфере образования
и особенно принятие долго откладывавшихся законов о лишении
немцев земельной собственности). В феврале и декабре 1915 г.
были приняты так называемые «ликвидационные законы», соглас-
но которым все немцы, проживавшие в приграничной полосе (что
относилось и к Бессарабии) или ставшие российскими подданны-
ми после 1880 г., были обязаны продать свои земли в течение де-
сяти месяцев. В противном случае эти земли могли быть проданы
с аукциона. Хотя эти репрессивные меры коснулись лишь части
бессарабских немцев, последние потеряли существенную часть
своей земельной собственности (несмотря на отмену этих чрезвы-
чайных законов Временным правительством).
К моменту частичной переписи населения 1817 г. в Бессарабии
проживало около 25 000 евреев (приблизительно 5000 семей), что
составляло 5% от общего числа населения области. Евреи, жившие
в Молдавском княжестве, были в основном сефардами («восточны-
ми» евреями), но в Бессарабии они были в меньшинстве. Большая
часть местных евреев принадлежала к группе ашкенази и эми-
грировала в восточную часть Молдавского княжества на протяже-
Управление многообразием на имперской окраине
нии XVIII и начала XIX в. из бывших владений Речи Посполитой
(Галиции, Подолии и т.д.). Первоначально Бессарабия официаль-
но в черту оседлости не входила, хотя евреи имели право селиться
на всей территории области. Интересно отметить, что российские
власти предоставили бессарабским евреям некоторые привилегии,
приближавшие их положение к статусу колонистов (освобождение
от уплаты налогов сроком на 3 года и освобождение от рекрутской
повинности)93. Учитывая эти благоприятные условия, в первой
половине XIX в. еврейская иммиграция была довольно интенсив-
ной: к началу 1860-х гг. евреи составляли около 9% населения, то
есть немногим более 80 000 человек. Ограничения для еврейских
поселенцев вводились только в случае некоторых сел колонистов
на юге и пограничной зоны. Еврейское население Бессарабии кон-
центрировалось в основном в ее северной части, где евреи преоб-
ладали в составе жителей городов.
В течение первых десятилетий XIX в. бессарабские евреи нахо-
дились даже в несколько более привилегированном положении,
чем жители «черты оседлости». Российские власти преследовали
цели заселения и «освоения» края, которые не противоречили тра-
диционным занятиям еврейского населения, а поощряли их. Устав
1818 г. предусматривал привилегии для всех торговцев, посе-
лявшихся в Бессарабии, вне зависимости от их происхождения.
В 1830 г. налоговые льготы были продлены еще на 5 лет, а затем,
до начала 1840-х гг., налоги оставались намного ниже, чем на тер-
риториях «черты оседлости». В результате число еврейских купцов
и торговцев значительно увеличилось. Этому способствовала и от-
мена торговой монополии Османской империи на Черном море
после Адрианопольского мира 1829 г., что привело к росту роли
Одессы как главного центра для экспорта бессарабских товаров.
Еврейское купечество играло важнейшую посредническую роль в
этом процессе. Большинство еврейского населения Бессарабии
составляли мелкие городские торговцы и ремесленники. Однако в
отличие от «черты оседлости» в Бессарабии евреям была разреше-
на аренда и покупка незаселенной казенной земли94. Число евре-
ев-земледельцев осталось незначительным, и все же между 1836 и
1853 гг. при поддержке государства были основаны 17 земледель-
ческих колоний, в которых, по данным на 1858 г., проживало по-
чти 11 000 человек (то есть приблизительно 12,5% от всех бессараб-
ских евреев). Большая часть земли, принадлежавшей колониям в
Бендерском, Сорокском и Аккерманском уездах (около 14 000 де-
224
Глава 5
сятин), была арендована бароном Йозефом Гюнцбургом. Еврей-
ские колонии находились в основном в северных и центральных
областях Бессарабии. Сношения еврейского населения с колони-
стами Южной Бессарабии были довольно редкими. Постепенно,
начиная с 1840-х гг., «исключительные законы», действовавшие в
«черте оседлости», начали распространяться и на Бессарабию. В це-
лом, начиная с введения рекрутской повинности и кончая отменой
особых органов самоуправления (кагала) в 1844 г., политика цен-
тра по отношению к бессарабским евреям все больше вписывалась
в общий курс властей в «еврейском вопросе» на западных окра-
инах95.
Во второй половине XIX в. роль еврейского населения в эконо-
мике Бессарабии выросла не только в связи с более либеральной
политикой Александра II в «еврейском вопросе», но и благодаря
активному вовлечению евреев в процессы урбанизации и инду-
стриализации в крае. По данным переписи 1897 г., доля еврейско-
го населения выросла до 11,8%, а согласно статистике 1912 г. евреи
составляли 37,2% городского населения. Хотя, согласно «Времен-
ным правилам» о поселении евреев от 3/15 мая 1882 г., евреям за-
прещалось селиться в сельской местности, к началу XX в. в Бесса-
рабии около 10 000 семей все еще проживали в земледельческих
колониях. Особую роль в поддержке колонистов играло Общество
для распространения ремесленного и земледельческого труда сре-
ди евреев (ОРТ), созданное в 1880 г. и получавшее финансовую
помощь из-за рубежа. В 1860-х и 1870-х гг. очевидные успехи в
процессе ассимиляции и интеграции евреев в российское общество
отразились и на Бессарабии. Хотя многие евреи (особенно из об-
разованных слоев) перешли в православие или лютеранство, тра-
диционный и консервативный уклад бессарабского общества не
позволял им преодолеть общественную изоляцию. Общее положе-
ние бессарабских евреев оставалось вплоть до начала XX в. более
стабильным и спокойным, чем в других районах «черты оседлости».
Это подтверждается и переселением многих евреев западных окра-
ин в Бессарабию после волны погромов 1880-х гг. Хотя политика
правительства Александра III негативно сказалась на политических
правах и социальной мобильности евреев, их экономическая роль
в Бессарабии (как посредников при торговле зерном, перевозчиков
или владельцев промышленных предприятий, и особенно в кредит-
ной сфере) была очень важной. В это же время растет стремление
еврейского сообщества к экономической взаимопомощи. В 1901 г.
Управление многообразием на имперской окраине
несколько еврейских лидеров создали в этих целях «товарищескую
кредитную кассу». Министерство финансов настояло, чтобы в ру-
ководство этой организации вошли и неевреи. В качестве их пред-
ставителя был делегирован кишиневский городской голова, Карл
Шмидт, у которого сложились довольно благожелательные отно-
шения с еврейскими активистами. Это должно было сыграть опре-
деленную роль в контексте погрома 1903 г.
К началу XX в. евреи составляли 45% населения Кишинева, то
есть около 50 000 человек, из которых 30% были уроженцами дру-
гих губерний «черты оседлости». Почти ЪА кишиневских фабрик и
промышленных предприятий принадлежало евреям, что усилива-
ло социальную напряженность в контексте экономического кризи-
са начала века. Политическое значение «еврейского вопроса» при-
вело к нараставшей поляризации местного общества. «Публичная
сфера» в регионе развилась сравнительно поздно. К началу XX в.
в бессарабской прессе определились два основных течения, кото-
рые преобладали вплоть до Первой мировой войны. Либеральные
круги группировались вокруг газеты «Бессарабская жизнь». Рупо-
ром правых элементов была газета «Бессарабец», издававшаяся
одной из самых противоречивых и колоритных публичных фигур
тогдашней Бессарабии — публицистом и журналистом Павлом
Крушеваном (1860—1909). Молдаванин по происхождению, Кру-
шеван стал одним из самых заметных деятелей «русской партии» в
регионе и позднее принадлежал к лидерам местного отделения
Союза русского народа. Тема «еврейского засилья» в экономичес-
кой сфере была все более популярной в праворадикальной бесса-
рабской прессе. В этом контексте «экономический антисемитизм»,
проповедуемый Крушеваном в своих статьях и рассказах, сыграл
весомую роль в нагнетании антиеврейских настроений в первые
годы XX в. Успех евреев в экономической жизни и их транснаци-
ональные связи с зарубежными еврейскими организациями вызы-
вали особую тревогу у Крушевана и его единомышленников96. В то
же время влияние прессы не было единственным фактором, обус-
ловившим апрельские события 1903 г. Безусловно, эти события
оказались переломным моментом в истории бессарабского еврей-
ства и глубоко повлияли не только на дальнейшую судьбу евреев,
но и на общую политическую и экономическую ситуацию в Бес-
сарабии, которая внезапно стала одной из «проблемных» окраин
Российской империи.
226
Глава 5
1 Речь идет об изменениях, вносимых в наблюдаемый процесс самим
актом наблюдения.
2 Всего устав выделял 9 состояний: духовенство, дворянство, боярина-
шеи, мазылов, рупташей, купцов и мещан, царан или поселян-земледель-
цев, цыган и евреев. В данном разделе не рассматривается положение бо-
ярства/дворянства, которому была посвящена большая часть предыдущей
главы, а также евреев, положение которых будет рассмотрено отдельно в
конце данной главы.
3 Свиньин П. П. Описание Бессарабии // Stratum plus. 2001/2002. № 6.
С. 359.
4 Устав образования Бессарабской области // ПСЗ. Сер. 1. Т. 35.
№ 27357. С. 222.
5 Напомним, что права наследственного дворянства получали те, кто
обладал в Молдавском княжестве одним из 14 высших чинов от великого
логофета до великого шатраря.
6 Устав образования Бессарабской области. С. 229.
7 Свиньин П.П. Описание Бессарабии. С. 358.
8 Румынский глагол a mazili, от которого происходит название этого
сословия, означает «отставлять с должности».
9 Свиньин советовал «обратить внимание на выданные 2-м департа-
ментом (бессарабского правительства. — А.К., В. Т.) документы на звание
мазылское, коих с некоторого времени весьма умножилось, отчего про-
изошла новая тягость для обывателей, ущерб же казне» (Свиньин П.П.
Описание Бессарабии. С. 358).
10 Устав образования Бессарабской области. С. 230. Налоговые льго-
ты делали мазыльский статус привлекательным для менее привилеги-
рованных групп населения, представители которых в первые годы рос-
сийской власти стремились добиться от бессарабского правительства
возведения в мазыльское достоинство. Как и в случае со скутельниками,
это шло вразрез интересам фиска.
11 Устав образования Бессарабской области. С. 230.
12 Иллюстрацией данного процесса служит, в частности, положение
1832 г. «О предоставлении приговоров лицам мазыльского состояния,
вынесенных уголовным судом на ревизию в сенат» или последовавший
спустя семь лет указ «Об обложении мазылов и рупташей денежными и
хлебными сборами». См.: ПСЗ. Сер. 2. Т. 7. № 5793 и Т. 14. № 12362 соот-
ветственно.
13 Там же. Т. 3. № 1834. С. 200.
14 Там же. Т. 22, ч. 1. № 20987. С. 190-197.
15 В конце XVIII в. резеши составляли 24% общего числа крестьянских
семей в Бессарабии и владели 18% всех пахотных земель в Оргеевском,
Ясском и Хотинском уездах. См.: Маршалковский Ф.Я., Мунтян М.П. Ре-
зеши Молдавии (конец XVIII — середина XIX в.). Кишинев: Штиинца,
1985. С. 18-22.
16 Свиньин П.П. Описание Бессарабии. С. 358.
Управление многообразием на имперской окраине 227
17 Устав образования Бессарабской области. С. 232.
18 Лишь в 1875 г. был принят особый указ о распространении на резеш-
ские вотчины принципов крестьянской реформы 1860-х гг. (о которой
см. ниже).
19 Размежевание коронных земель в Буджаке было осуществлено в
начале 1820-х гг. Устав 1818 г. сопровождался подробными инструкциями
относительно межевания частных владений в трех уездах северной и цен-
тральной части Бессарабии. Однако неспособность чиновников решить,
какие именно законодательные акты или неписаные обычаи будут служить
основанием для решения межевых споров, привела к тому, что задача оста-
валась невыполненной и спустя три десятилетия. См.: Учреждение особой
комиссии для составления правил генерального размежевания земель Бес-
сарабской области // ПСЗ. Сер. 2. Т. 24, ч. 2. № 23578. С. 94-106.
20 Маршалковский Ф.Я., Мунтян М.П. Резеши Молдавии. С. 76—77.
21 Зеленчук В С. Население Бессарабии и Приднестровья в XIX — на-
чале XX в. Кишинев: Штиинца, 1979. С. 138-139.
22 В рамках сословно не оформленного городского населения выделя-
ются более мелкие категории, такие как рупта-де-камарэ и рупта-де-вес-
герие, состоявшие из потомков сербов и болгар, поселившихся в молдав-
ских городах. Объединяя обе категории под единым термином «руптиле»,
Свиньин сравнивал этот класс «промышленников и ремесленников» с
российским купечеством и мещанством и полагал, что «весьма полезно
будет для правительства разделить [их] на гильдии, чего и сами они весь-
ма желают, понимая выгоды, с тем сопряженные» (Свиньин П.П. Описа-
ние Бессарабии. С. 358).
23 Устав образования Бессарабской области. С. 230.
24 ПСЗ. Сер. 2. Т. 5. Ч. 2. № 3952. С. 72-73.
25 Томулец В.Н. Особенности гильдейской реформы в Бессарабии и их
влияние на роль купечества и купеческого капитала (1830—1861 гг.) //
Вопросы истории Молдавии XIX — начала XX в. Кишинев: Штиинца,
1989. С. 114-133.
26 ПСЗ. Сер. 2. Т. 3. № 1834. С. 199.
27 Там же. С. 200. Речь идет об избираемых купцами, ремесленниками
и почетными гражданами городских думах и цеховых управах, созданных
в России на основании «Грамоты на права и выгоды городам» 1785 г. и
введенных в Бессарабии уставом 1818 г.
28 Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюци-
онной России. М.: Высшая школа, 1983. С. 178—179.
29 Poştarencu Dinu. Contribuţii la istoria modernă a Basarabiei. Chişinău:
Grafema Libris, 2005. P. 16.
30 О штате для полиции в городах Кили и Рени // ПСЗ. Сер. 1. Т. 38.
№ 29747. С. 28. Устав 1818 г. предписывал создание полиции в Кишиневе
и Бельцах. См.: Устав образования Бессарабской области. С. 228—229.
В конце 1820-х гг. городовые управления существовали в Кишиневе, Бен-
дерах, Измаиле, Бельцах, Хотине, Аккермане, Кили и Рени, из которых
228
Глава 5
первые шесть были также и центрами уездов. См.: Учреждение для управ-
ления Бессарабской областью. 1828 г. // ПСЗ. Сер. 2. Т. 3. № 1834. С. 198.
31 В 1836 г. существовавший на тот момент Оргеевский уезд с центром
в Кишиневе был переименован в Кишиневский. Одновременно были со-
зданы Сорокский и новый Оргеевский уезды, включившие в себя часть
территорий Кишиневского, Хотинского и Ясского уездов. См.: Об учреж-
дении в Бессарабской области двух новых уездов Оргеевского и Сорок-
ского. 24 декабря 1835 г. // ПСЗ. Сер. 2. Т. 10, ч. 2. № 8683. С. 1187-1189.
В 1830 г. в связи с созданием особого Измаильского градоначальства быв-
ший Измаильский уезд был переименован в Леовский, уездным городом
которого на 5 лет стало частновладельческое местечко Леово. См.: Об уч-
реждении Измаильского градоначальства. 26 сентября 1830 г. // ПСЗ.
Сер. 2. Т. 5, ч. 2. № 3953. С. 73—74. В 1836 г. уездный центр Измаильско-
го уезда был перенесен в местечко Фрумоасу, переименованное по этому
случаю в город Кагул.
32 В частности, коллежский асессор Катаржи, владелец местечка Бель-
цы, назначенного уездным городом Ясского уезда, дважды добивался в нем
отмены городской и цеховых дум, создание которых предписывалось уста-
вом 1818 г. и «Учреждением» 1828 г., мотивируя это тем, что означенные
места «служат отягощением для жителей» и «стесняют свободу промыш-
ленности, входя в распоряжения по торговым делам». См. соответствен-
но, указы от 24 декабря 1827 г. (ПСЗ. Сер. 2. Т. 2. № 1645. С. 1101-1102)
и 3 февраля 1831 г. (ПСЗ. Сер. 2. Т. 2. № 4320. С. 122-124).
33 О приостановлении на время открытия ратуш в трех новых городах
Бессарабской области. 22 сентября 1836 г. // ПСЗ. Сер. 2. Т. 11, ч. 2.
№ 9539. С. 35-37.
34 О дозволении учреждать местечки в помещичьих имениях Новорос-
сийского края и Бессарабии. 14 ноября 1836 г. // ПСЗ. Сер. 2. Т. 13, ч. 2.
№ 11746. С. 304—305. К 1859 г. число частновладельческих местечек в об-
ласти достигло 18. См.: Зеленчук B.C. Население Бессарабии и Придне-
стровья. С. 94.
35 См.: Положение о взаимных отношениях владельцев и жителей и
принадлежащих частным лицам и обществам местечках и городах Бесса-
рабской области. 1 июня 1839 г. // ПСЗ. Сер. 2. Т. 14, ч. 1. № 12400. С. 535-
536, а также: О взаимных отношениях владельцев городов и местечек Бес-
сарабской области и жителей оных. 24 января 1844 г. // ПСЗ. Сер. 2. Т. 19,
ч. 1.№ 17555. С. 56.
36 См.: Положение о взаимных отношениях между владельцами мес-
течек и городов Бессарабии и жителями оных. 21 ноября 1844 г. // ПСЗ.
Сер. 2. Т. 19, ч. 1. № 18453. С. 780-782.
37 Устав образования Бессарабской области. С. 230.
38 По некоторым подсчетам, для отработки 12 урочных дней на самом
деле требовалось 44 дня. См.: Зеленчук B.C. Население Бессарабии и При-
днестровья. С. 129.
39 Там же. С. 129-130.
Управление многообразием на имперской окраине 229
40 См.: Высочайше утвержденное положение Комитета Министров об
учреждении в Бессарабии особой комиссии для рассмотрения проекта о
взаимных обязанностях бессарабских помещиков и живущих на их землях
вольных поселян // ПСЗ. Сер. 2. Т. 1. № 340. С. 460—462.
41 См.: ПСЗ. Сер. 2. Т. 9. № 6739. С. 75—77. Опубликование «Положе-
ния» 1834 г. сопровождалось сокращением числа государственных нало-
гов. Из существовавших ранее посемейной подати (бира), земской повин-
ности, налога на свиней и пчел (дижма), овец (гоштина), вино (вадрарит)
и табак (погонарит) сохранились только первые две. При этом сумма на-
логов в денежном выражении возросла. См.: Зеленчук B.C. Население Бес-
сарабии и Приднестровья. С. 131.
42 Для сравнения, принятый в соседней Молдавии под наблюдением
временной российской администрации Органический регламент 1832 г.
посвящал целые страницы определению объема отработочной ренты, стре-
мясь (хотя и довольно безуспешно) сократить возможности манипулиро-
вания «уроком».
43 См. § 11 «Правил» // ПСЗ. Сер. 2. Т. 9. № 6739. С. 76.
44 Данное обстоятельство сводило на нет последовавшее за ним вско-
ре разрешение бессарабским крестьянам по истечении срока письменно-
го соглашения переселяться в города. См.: О правах царан или свободных
земледельцев Бессарабской области. 11 ноября 1835 г. // ПСЗ. Сер. 2. Т. 10,
ч. 2. № 8566. С. 1092-1093.
45 Там же. Т. 21, ч. 1. № 19881. С. 404-410.
46 Халиппа И.Н. Описание архива гг. Сенаторов, председательствовав-
ших в диванах княжеств Молдавии и Валахии с 1808 по 1813 г. // Труды
бессарабской ученой архивной комиссии. Кишинев: Э. Шлиомович, 1900.
Т. 1. С. 332-334.
47 О требуемых помещиками обратно беглых людях их, находящихся
в Бессарабии // ПСЗ. Сер. 1. Т. 34. № 27122. С. 875.
48 О мерах прекращения бродяжничества в Новороссийском крае и
Бессарабской области // ПСЗ. Сер. 2. Т. 3. № 2237. С. 783—784.
49 В данный период общее число указов и положений о беглых и бро-
дягах в целом по империи достигает максимума и начинает сокращаться
со второй половины 1830-х гг.
50 Об установлении особых правил для прекращения бродяжничества
в Бессарабской области, Новороссийском крае и Земле Войска Донского.
24 апреля 1856 г. // ПСЗ. Сер. 2. Т. 31, ч. 1. № 30426. С. 242-243.
51 ПСЗ. Сер. 2. Т. 6, ч. 2. № 4929. С. 191-192.
52 Из донесения бессарабского наместника И.Н. Инзова от 29 марта
1823 г. См.: Трубецкой Б.А. Пушкин в Молдавии. Кишинев: Литература Ар-
гистикэ, 1990. С. 121. В своих записках Вигель повествует о другой подоб-
ной группе, сформировавшейся под предводительством некоего Урсула во
время бурных событий 1821 г. в Молдавии. После занятия княжеств осман-
скими войсками банда Урсула перешла в Бессарабию, усилившись по пути
арнаутами из гвардии бежавшего в Кишинев фанариотского господаря
Михаила Суцу. Преследуемые солдатами люди Урсула обосновались в
230
Глава 5
труднодоступном местечке под названием Малина в шести верстах от
Кишинева, собирая дань с окрестных сел. Военная команда держала это
место в осаде, но, по свидетельству Вигеля, не решалась проникнуть в него.
Урсул был схвачен в тот момент, когда пытался покинуть свое логово и
скрыться в самом Кишиневе. Преследуемый толпой атаман и его товари-
щи проскакали по улицам города, стремясь достигнуть нижней его части
и «исчезнуть в ее излучистом зловонии, что при плохой тогда полиции
было бы удобно». По иронии судьбы, Урсул пал жертвой все той же «не-
исправности полиции», когда нога его лошади провалилась в одну из дыр
мостика через реку Бык, составлявшей тогда границу Кишинева. См.: Ви-
гель Ф.Ф. Записки. М.: Артель писателей «Круг», 1928. Т. 2. С. 287. По дру-
гой версии, содержащейся в воспоминаниях А.Ф. Вельтмана, Урсула опо-
знал ограбленный им на большой дороге купец после того, как атаман и
его вооруженные до зубов люди решили попировать в корчме при въезде
в город. Столь смелое поведение Вельтман объяснял тем, что «в Молдавии
и вообще в Турции разбойники разъезжают отрядами по деревням, берут
дань, пируют в корчмах, и их никто не трогает». Согласно Вельтману, это
происшествие вдохновило находившегося в то время в ссылке в Кишине-
ве Пушкина на написание поэмы «Разбойники». См.: Вельтман А.Ф. Вос-
поминания о Бессарабии // Пушкин в воспоминаниях современников.
3-е изд., доп. СПб.: Академический проект, 1998. Т. 1. С. 272—284.
53 Учреждение особой комиссии для пересмотра существующих поста-
новлений о бессарабских царанах // ПСЗ. Сер. 2. Т. 36, ч. 1. № 36646.
С. 125-126.
54 Там же. Т. 43, ч. 2. № 46133. С. 81-100.
55 При том, что в дореформенной Бессарабии средняя величина наде-
лов, находившихся в пользовании крестьян, была значительно выше сред-
ней по России и составляла 6 десятин. См.: Зеленчук B.C. Население Бес-
сарабии и Приднестровья. С. 132.
56 Выкупные цены превышали рыночные примерно в 2 раза. См.: Зай-
ончковский П.А. Отмена Крепостного права в России. М.: Просвещение,
1968. С. 343.
57 Не случайно введение реформы сопровождалось всплеском кресть-
янских выступлений. В 1869—1872 гг. произошло более 80 крестьянских
волнений, для подавления 41 из них посылались войска.
58 Сохраняя традиционные «арендаторские» отношения между поме-
щиком и крестьянином, реформа фактически принуждала последнего к
выкупу недостаточного участка по завышенным ценам и тем самым была
способом дополнительной единовременной экспроприации крестьянства.
В целом очевидная «неестественность» общероссийской модели «позе-
мельного устройства» в бессарабских условиях позволяет увидеть под мас-
ками «бюрократической рациональности» и «моральной экономии» истин-
ное классовое лицо крестьянской реформы 1861 г.
59 ПСЗ. Сер. 2. Т. 44, ч. 2. № 46950. С. 309.
60 См.: Высочайше утвержденное мнение Государственного Совета от
28 октября 1869 г. // ПСЗ. Сер. 2. Т. 43, ч. 2. № 46404. С. 386.
Управление многообразием на имперской окраине 231
61 Там же. Т. 45, ч. 1. № 48498. С. 821.
62 Строго говоря, последней реформой была военная, осуществленная
в 1874 г. Согласно положениям этой реформы, в Бессарабии, как и в боль-
шинстве других частей Российской империи, вводилась всеобщая воин-
ская повинность. Напомним, что в 1815 г. Бессарабия наряду с Грузией и
землями малороссийских казаков была освобождена от воинской повин-
ности. См.: ПСЗ. Сер. 1. Т. 33. № 25942. С. 278—279. О превращении Бес-
сарабии в губернию см.: ПСЗ. Сер. 2. Т. 48, ч. 2. № 52721. С. 370. Смена
административного статуса окраины, на протяжении полувека имено-
вавшейся «областью», не привела к каким-либо существенным адми-
нистративным изменениям и вызвала лишь ликвидацию Бессарабского
областного совета, созданного «Учреждением» 1828 г. и не игравшего
сколько-нибудь существенной роли в управлении.
63 Общее учреждение губернских правлений было распространено на
Бессарабию еще в 1854 г., после отставки Воронцова с постов новороссий-
ского и бессарабского генерал-губернатора и Кавказского наместника.
См.: ПСЗ. Сер. 2. Т. 29, ч. 2. № 28066. С. 111 — 112. Это лишний раз свиде-
тельствует о важной роли Воронцова в сохранении особого положения
Бессарабии.
64 Западные окраины Российской империи / Ред. М. Долбилов,
А. Миллер. М.: Новое литературное обозрение, 2006. С. 381. Однако в
урезанном виде земства были введены в части западных губерний неза-
долго до революции 1905 г. См.: Там же. С. 259—276.
65 В случае с западными окраинами изменение было прямо противо-
положным.
66 Вопрос о том, кто будет выразителем этой «идентичности», местная
знать или новороссийский генерал-губернатор, был, в конечном счете,
вторичным.
67 Подробное обсуждение этой проблематики, с идеологической и
институциональной точки зрения см. в: Найт Натаниель. Наука, импе-
рия и народность: этнография в Русском географическом обществе,
1845—1855 // Российская империя в зарубежной историографии / Сост.
П. Верт, П.С. Кабытов, А.И. Миллер. М.: Новое издательство, 2005.
С. 155—198. Также отметим очень интересное исследование М. Лески-
нен: Лескинен М.В. Поляки и финны в российской науке второй полови-
ны XIX в.: «другой» сквозь призму идентичности. М.: Индрик, 2010.
68 Пыпин А.Н. О задачах русской этнографии. Читано в заседании
отдела этнографии 17 апреля 1885 г. СПб.: Тип. A.C. Суворина, 1885. С. 15.
69 Лукьянец О.С. Русские исследователи и молдавская этнографическая
наука в XIX — начале XX в. Кишинев: Штиинца, 1986.
70 Там же. С. 92.
Наиболее интересным примером в этом смысле является простран-
ный том под редакцией офицера российского Генерального штаба ка-
питана А.И. Защука: Материалы для географии и статистики России. Бес-
сарабская область / Сост. А.И. Защук. СПб., 1862. Защук допускает
Глава 5
постепенное формирование в Бессарабии особой этнической общности
из-за нахождения молдаван вне румынского национального государства.
72 Краткое обсуждение «этнографического измерения» этой пробле-
матики см. в: Лукьянец О.С. Русские исследователи... С. 70. Среди литера-
туры XIX в. в этом отношении выделяется издание под редакцией П.Н. Ба-
тюшкова: Батюшков П.Н. Бессарабия. Историческое описание. СПб.:
Изд-во МВД, 1892.
73 Подробное обсуждение роли ООИД см. в: Лукьянец О.С. Русские
исследователи... С. 34—38.
74 Как пример можно привести следующие работы: Скальковский A.A.
Опыт статистического описания Новороссийского края: В 2 ч. Одесса,
1850—1853; Дараган М. Военно-статистическое обозрение Российской
империи. Бессарабская Область. СПб., 1849; и, в первую очередь, Мате-
риалы для географии и статистики России / Сост. А.И. Защук.
75 Эти данные были опубликованы Бессарабской губернской ученой
архивной комиссией в 1907 г. и впоследствии неоднократно цитировались
румынскими и советскими историками. По другим оценкам, молдаване
составляли около 80% населения.
76 Poştarencu Dinu. Contribuţii la istoria modernă a Basarabiei (И). Chişinău:
Tipografia Centrală, 2009. С 32—35.
77 Ibid. С. 43.
78 Например, в труде молдавского советского демографа и этнографа
B.C. Зеленчука: Население Бессарабии. С. 152.
79 Записки Бессарабского областного статистического комитета. Ки-
шинев: Тип. Областного Правления, 1867. Т. 1. С. 91—92.
80 РГИА. Ф. 1281. Оп. 7. Д. 50. Л. 35-37. Цит. по: Poştarencu Dinu.
Contribuţii. С. 50.
81 Подробный анализ данных переписи (с позиций «национальной»
историографии) см.: Poştarencu Dinu. Contribuţii. С. 54—63.
82 Ibid. С. 64-65.
83 БергЛ.С. Население Бессарабии: этнографический состав и числен-
ность. Пг.: 1923. С. 9.
84 Poştarencu Dinu. Contribuţii. С. 20. Цит. по: НАРМ. Ф. 2. Оп. 1.
Д. 1485. Л. 44.
85 См.: Мещерюк И.И. Переселение болгар в Южную Бессарабию
1828—1834 гг. Кишинев: Штиинца, 1965. Мещерюк определяет число но-
воприбывших (за вычетом тех, кто вскоре вернулся за Дунай) в 26 тыс. чел.
Кабузан В.М. (Народонаселение Бессарабской области и левобережных
районов Приднестровья (конец XVIII — первая пол. XIX в.). Кишинев:
Штиинца, 1974) дает цифру 36 тыс., а Зеленчук B.C. (Население Бессара-
бии и левобережных районов Приднестровья XIX—XX вв. Кишинев: Шти-
инца, 1979. С. 188) и вовсе 50. Число реэмигрировавших составило по не-
которым оценкам 18 тыс. чел. См.: Грек И.Ф,Червенков Н. Българите от
Украина и Молдова: Минало и настояще. София, 1993.
86 Грек И.Ф. Общественное движение и классовая борьба болгар и га-
гаузов юга России (конец 20-х — середина 50-х гг. XIX в.). Кишинев: Шти-
инца, 1988. С. 69.
Управление многообразием на имперской окраине
233
87 Там же. С. 46-52.
88 Poştarencu. Contribuţii. С. 18. Также см.: Hausleitner Mariana. Deutsche
und Juden in Bessarabien (1814—1941). Zur Minderheitenpolitik Russlands und
Großrumäniens. München: IKGS Verlag, 2005. S. 20.
89 Буквально: «долина мира», «долина надежды», «долина милости».
90 Подробнее см.: Hausleitner M. Deutsche und Juden in Bessarabien.
С 34-35.
91 Как пример он приводил тот факт, что гимназию в с. Тарутино,
финансируемую немецкой общиной, посещали также и дети русских, бол-
гар и других национальностей, а тарутинская община выделила участок
под строительство православной церкви и церковной школы.
92 Hausleitner M. Deutsche und Juden in Bessarabien. S. 37—38.
93 Евреи Российской империи не подлежали рекрутской повинности
до 1827 г.
94 См.: Устав образования Бессарабской области. С. 231.
95 Hausleitner M. Deutsche und Juden in Bessarabien. S. 26—27.
96 Крушеван выражал свои антисемитские взгляды и в литературной
форме. Особенно показательны его короткие рассказы, которые он поме-
стил в «литературный отдел» альманаха «Бессарабия», изданного под его
редакцией в 1903 г.: Бессарабия: Географический, исторический, статис-
тический, экономический и справочный сборник. М., 1903. См. особен-
но с. 306—313.
Глава 6
ПРОБЛЕМА
ЮЖНОЙ БЕССАРАБИИ
И РУССКО-РУМЫНСКАЯ
«ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ
ВОЙНА» 1878 г.
Южная Бессарабия в составе Румынии (1856—1878)
и «измаильская аномалия»
Возникновение румынского национального государства в
1862 г. не привело к изменению российской официальной позиции
или политики властей в отношении дальней бессарабской окраи-
ны. В период 1860-х гг. потенциальная угроза со стороны румын-
ского национального проекта воспринималась имперской бюро-
кратией Бессарабии как в лучшем случае туманная и маловероят-
ная перспектива. В редких отчетах местной полиции, которые
якобы фиксировали существование некой «румынской» партии,
состоявшей из кучки молодых дворян, подчеркивалась «платони-
ческая» природа их национальных чувств и в целом не ставилась
под сомнение лояльность даже этих «неблагонадежных» элементов,
достойных полицейского надзора1. К тому же эти опасения россий-
ской администрации были связаны прежде всего с внутриимпер-
скими политическими волнениями, вызванными январским вос-
станием 1863 г. Неудивительно упоминание «польской интриги» в
качестве возможного катализатора нарождающегося бессарабско-
Проблема Южной Бессарабии...
го «национального движения», которое оставалось в зачаточной
стадии на протяжении всей второй половины XIX в. Вновь соеди-
ненные румынские княжества вряд ли рассматривались как буду-
щий «Пьемонт» для румын, живущих в Бессарабской губернии.
В целом нельзя говорить о прямом конфликте между двумя ясно
очерченными проектами относительно Бессарабии — российским
и румынским, которые бы охватывали весь период до Первой ми-
ровой войны. Всплески «символического напряжения» в русско-
румынских отношениях определялись международным контек-
стом, а их эволюция и интенсивное использование риторических
ресурсов обуславливались разницей в критериях и принципах по-
литического строя и легитимации власти в этих государствах.
И все же российская администрация в Бессарабии оказалась
достаточно гибкой, чтобы приспособить несколько иностранных
«моделей» к собственным нуждам. Неоднородность региона сохра-
нилась на протяжении всего XIX и начала XX в. Такие примеры,
конечно же, труднее привести для второй половины XIX в., когда
стандартизирующий импульс периода Великих реформ, а также
внутренняя общественная динамика в самой Бессарабии, казалось,
не способствовали возникновению каких бы то ни было «чрезвы-
чайных» административных или институциональных проектов в
Бессарабской губернии. Однако, благодаря стечению обстоятельств
международной дипломатии, в российский имперский контекст
(который был далеко не предрасположен к подобным нежелатель-
ным «исключениям») была привнесена юридическая и админист-
ративная система зарождающегося национального государства. Эта
система оказалась достаточно прочной, чтобы просуществовать в
течение сорока лет и успешно преодолеть все попытки привести ее
в соответствие с всероссийскими стандартами. Случай Измаиль-
ского уезда является редким примером трансфера/переноса «на-
циональных» административных практик в контекст многонацио-
нальной империи.
Интересующая нас территория включала крайнюю юго-запад-
ную часть Бессарабской губернии (в ее границах 1812 г.) и пример-
но совпадала с пространством между Дунаем и Черным морем, за-
нимая общую площадь около 9000 кв. км. Вследствие Крымской
войны этот регион вместе с дельтой Дуная был уступлен (исходя из
сугубо стратегических соображений) Молдавскому княжеству, яв-
лявшемуся в то время автономной частью Османской империи.
Согласно Парижскому договору 1856 г., княжество должно было
Глава 6
находиться под «коллективной гарантией» победивших союзников.
Как российские, так и румынские элиты прекрасно понимали, что
изменение пограничной линии в Бессарабии обусловлено прагма-
тическими расчетами международной дипломатии и что, таким
образом, стабильность новой ситуации зависела от конфигурации
сил внутри европейской системы государств. Прагматические ас-
пекты этого «стратегического отступления» Российской империи
были совершенно ясны двадцать лет спустя румынскому министру
иностранных дел в связи с очередным пересмотром территориаль-
ного статус-кво в данном регионе:
Почему нам была дана (Южная) Бессарабия? Потому что мы об
этом просили? Потому что Европа хотела сделать нам приятное?
Потому что мы происходим от императора Траяна? Ничего подоб-
ного. Нам дали Бессарабию в 1856 году, потому что Великие дер-
жавы Европы решили, что европейский интерес требует наиболь-
шего удаления России от Дуная2.
Это прагматическое измерение важно отметить, так как острое
восприятие недолговечности и уязвимости нового приобретения
напрямую повлияло на «национализирующие» устремления моло-
дого Румынского государства в Южной Бессарабии.
Эффективность румынской политики в Южной Бессарабии
была поставлена под сомнение несколькими российскими автора-
ми и чиновниками, писавшими обзорные труды по данному реги-
ону в конце XIX в. Российская позиция по отношению к практи-
кам и целям румынской администрации была пронизана четкой
риторической тенденцией, сводившейся к минимизации любого
возможного или потенциального влияния румынского правитель-
ства на местные реалии и местное общество. Так, в специальной
работе, написанной через двадцать лет после «воссоединения»
Измаильского уезда с Российской империей (и приуроченной к
этому юбилею), автор приходил к следующим выводам:
Румынское правительство понимало, что край этот, отторгну-
тый от России в силу политических соображений, но добытый рус-
скою кровью, населенный и устроенный усилиями русского прави-
тельства и составляющий притом по своему географическому
положению и этнографическому составу населения естественную
часть русской Бессарабии, всегда будет тяготеть к России и рань-
Проблема Южной Бессарабии...
237
ше или позже возвратится в ее пределы. Поэтому на обладание
Южною Бессарабиею румыны всегда смотрели как на временное
владение, как бы на аренду, и действовали, придерживаясь прави-
ла: «Брать — как можно больше, давать — как можно меньше».
К интересам края относились исключительно с точки зрения фис-
ка и чиновничьих интересов3.
Политика модернизации (часто принудительной), проводимая
румынским национализирующим государством, являлась главным
объектом критики, высказываемой российскими авторами и чи-
новниками по отношению к предыдущему режиму. По сути, рос-
сийская позиция в этом вопросе отличалась любопытной двусмыс-
ленностью: настаивая на сомнительности достижений румынских
властей в вопросах, касавшихся благосостояния местного населе-
ния4, эти авторы в то же время подчеркивали постоянное давление
и даже иногда насилие местной администрации. В результате созда-
вался образ, прямо противоположный благожелательному отноше-
нию российских властей к населению региона. Отрицая утверж-
дения румынского правительства о «просвещении» местных жите-
лей в области гражданских прав и политических институтов,
российские писатели также отрицали негласную иерархию форм
правления, в рамках которой имперская модель считалась архаич-
ной и несовершенной с точки зрения бюрократической рациональ-
ности. Вопреки этому образу упорядоченной и демократической
политической системы российские авторы настаивали на том, что
румынская администрация не справлялась даже с самыми элемен-
тарными обязанностями, включая обеспечение безопасности своих
граждан или соблюдение прав полиэтничного населения Южной
Бессарабии. В общих чертах эти аргументы сводились к концепции
румынского «псевдоконституционализма», которая должна была
еще больше подчеркнуть положительные черты российской поли-
тики в данном регионе5. Более того, ассимиляторский потенциал
Румынского государства был прямо поставлен под вопрос и оценен
как весьма слабый, даже если признавалось существование «на-
ционализирующих тенденций»6. Этот образ слабого государства,
контролируемого хищнической бюрократией и выставляющего на-
показ лишь поверхностные черты современной политии, исходил,
с одной стороны, из давно утвердившихся стереотипов, обвиняв-
ших румынскую элиту в рабском подражании западным образцам
и в потере ею любой связи с «народом». С другой стороны, этот
238
Глава 6
образ также являлся подходящей тактикой для того, чтобы дискре-
дитировать всякое предположение о прямой связи между ускорен-
ным темпом модернизации и существованием (формально) плюра-
листической политической системы.
Привела ли в конечном счете эта негативная оценка румынских
усилий по нациестроительству к полному отрицанию и отказу от
институциональных и административных рамок, выработанных
этим зарождающимся национальным государством? Отнюдь нет.
Напротив, российские власти воспользовались альтернативной
моделью административной униформизации, проводимой румын-
ским правительством, и успешно приспособили ее для своих соб-
ственных целей. Прежде чем обратиться к данному аспекту, мы
вкратце коснемся вопроса о конкретных проявлениях румынско-
го национального проекта в Южной Бессарабии в течение двух
десятилетий нахождения этого региона в составе Румынии. Проб-
лема полиэтничности и связанные с ней дилеммы, без сомнения,
играли главную роль в процессе интеграции и управления новопри-
обретенным регионом после 1856 г. Эта территория ранее также
имела несколько обособленный административный статус в соста-
ве Российской империи. Это объяснялось, с одной стороны, суще-
ствованием отдельной территориальной единицы, включавшей
город Измаил и его окрестности (Измаильское градоначальство), и,
с другой стороны, привилегированным статусом болгарских коло-
ний юга Бессарабии, которые пользовались известной долей само-
управления и были подчинены надзору специального управления
по делам бессарабских колоний, имевшего свой административный
центр в городе Болграде. Эти институциональные особенности и
несоответствия никак не вписывались в цели румынского центра-
лизованного бюрократического аппарата. После вхождения Юж-
ной Бессарабии в состав Молдавского княжества некоторые ру-
мынские публичные деятели и даже случайные путешественники
по этому региону высказывали свое разочарование и недовольство
обширными привилегиями, которыми были наделены болгарские
колонисты. Националистическая тональность подобных коммен-
тариев была почти неприкрытой: «Румынское правительство не
может поддерживать такие привилегии, основная цель которых —
развитие племени (race — так в оригинале), которое может служить
противовесом нашему национальному элементу. Другими словами,
эти чужеродные [болгарские элементы] должны слиться с румын-
ским элементом, раз уж судьба отныне связала их с нашей землей»7.
Проблема Южной Бессарабии...
239
Подобные пожелания не ограничивались лишь рамками сферы
риторики и дискурса, а постепенно становились руководящими
принципами государственной политики одновременно с консоли-
дацией румынских учреждений и институтов.
Данная политика не обязательно и не всегда сводилась к сис-
тематической стратегии языковой или культурной ассимиляции.
Нерумынскому (и особенно болгарскому) населению, напротив,
было предоставлено значительное самоуправление в образователь-
ной и культурной сфере, что выразилось в открытии болгарского
«центрального училища» в Болграде и в чрезвычайно активной
деятельности в области прессы и возникновения разных культур-
ных обществ и ассоциаций. Южная Бессарабия также становится
важным центром для болгарских эмигрантских политических орга-
низаций и даже одним из основных источников для образования
и подготовки будущей элиты болгарского автономного государства
после 1878 г.8 Несмотря на это, совершенно не признавалось и не
поощрялось никакой институциональной или правовой автоно-
мии, особенно после введения в действие в начале 1860-х гг. новым
правительством Объединенных княжеств под руководством князя
Ал.И. Кузы целого ряда радикальных реформистских мер, направ-
ленных на большую централизацию и модернизацию государства.
Административное деление (на уезды и коммуны), судебная сис-
тема и финансовое законодательство были приведены в соответ-
ствие с французскими образцами (в первую очередь, с Наполеонов-
ским кодексом, послужившим основным источником заимствова-
ний). В экономическом плане самым важным преобразованием
стала аграрная реформа 1864 г. Проведенная под влиянием отмены
крепостного строя в Российской империи, эта реформа должна
была привести к появлению особого слоя зажиточных крестьян-
собственников, но осталась незаконченной и не затронула основ
крупного землевладения. Было также расширено избирательное
право (при сохранении образовательного и имущественного цен-
за). Среди этого комплекса мер выделяются ликвидация отдельной
администрации болгарских колоний и принудительное введение
общей воинской повинности (что было разительным нарушением
прежнего статуса колонистов в этом регионе). Эти реформы были
введены быстро и успешно, несмотря на активное сопротивление
местного населения9. Реформирование и перестройка политиче-
ской сферы, на которую указывали подобные меры, были заверше-
ны после введения в действие нового Гражданского кодекса (от-
240
Глава 6
крыто подражавшего Кодексу Наполеона) в 1865 г. и особенно
после принятия Конституции 1866 г. Согласно новой конституции,
было введено новое административное (коммунальное) территори-
альное деление, которое лишило три уезда Южной Бессарабии
последних остатков их административной обособленности. В этом
смысле стандартизирующие проекты и меры румынского прави-
тельства оказались довольно успешными; именно этот успех от-
части объясняет сохранение и использование этой структуры и пос-
ле 1878 г.
Деятельность румынского правительства по «национальному
строительству» проявлялась главным образом в сфере образования
(так, румынский язык стал обязательным предметом программы в
школах всех уровней обучения) и особенно в области церковной
политики. Современниками подчеркивалась тесная связь между
правительственной политикой в сфере образования и церковной
организацией в плане «румынизации» края: «Для румынизации
страны в Измаиле была учреждена особая Нижнедунайская епар-
хия и стали заводиться румынские школы: их, по коммунальным
законам, должна была открывать и содержать каждая община»10.
К концу румынского правления в Южной Бессарабии были откры-
ты: классическая гимназия в Болграде, четырехклассная гимназия
в Измаиле, семь четырехклассных городских училищ, три мужских
и два женских училища и 124 сельских училища, то есть, в общей
сложности, около 140 учебных заведений с 4000 учащихся11.
Церковь открыто воспринималась государством как эффектив-
ный инструмент воспитания и насаждения национальных румын-
ских ценностей в среде полиэтничного населения данного регио-
на и, таким образом, была подчинена румынским «национальным
интересам». Как пример конкретного проявления такой политики
можно привести учреждение в 1864 г. нового епископства Нижне-
го Дуная. Административным центром епархии стал Измаил. Глав-
ной целью организации этой епархии была «необходимость орумы-
нивать [de a româniza], непрерывно и ежедневно, бессарабскую
Церковь, чего можно достичь только посредством прямого и на-
ционального управления и попечения о материальных и духовных
интересах Церкви этого края»12. «Цель создания епископства Ниж-
него Дуная была двоякой: [с одной стороны], воспитание и разви-
тие религиозного православного чувства и сознания в народе и,
[с другой стороны], отождествление разношерстных [этнических]
элементов Нижней Бессарабии с идеалом румынизма»13. Румын-
Проблема Южной Бессарабии...
241
ский автор, писавший после передачи данного региона под кон-
троль молдавских властей в 1857 г., осуждал российские планы по
«денационализации» местного населения и «введению в край
славянского элемента через школу и церковь», но в то же время не
решался «осуждать такую политику в целом: если бы мы были рус-
скими, мы бы тоже посодействовали этому грандиозному пред-
приятию»14. Другими словами, предполагаемая логика российских
властей была, по крайней мере, понятной, если не похвальной.
Политика румынских властей в церковной сфере вызывала осо-
бое раздражение российских авторов и подвергалась резкой крити-
ке. Помимо упомянутых мер по «румынизации» церкви румынское
правительство оказывало открытую поддержку старообрядцам,
выражавшуюся в поощрении их миграции в Южную Бессарабию
и в официальной политике веротерпимости. В Молдавии, а затем
в Румынии «приобретение [старообрядцами] политических и граж-
данских прав не встречало на первых порах никаких препятствий,
ввиду объявленной молдавским правительством свободы всех ве-
роисповеданий»15. Не менее серьезному осуждению подвергались
меры по секуляризации монастырских имуществ, расценивавши-
еся как очередное проявление той же тенденции к «румынизации
края»16. Эта отрицательная оценка усугублялась не только упразд-
нением богослужения на церковнославянском языке, но и вопро-
сом принадлежности имущества ликвидированных «преклоненных
монастырей», находившегося на территории Российской империи,
а по большей части в Бессарабии. Таким образом, румынское пра-
вительство проводило довольно последовательную политику мо-
дернизации и «национализации» этого региона, несмотря на очень
скептические оценки ее результатов, озвученные некоторыми рос-
сийскими наблюдателями и комментаторами. Самым прочным
наследием в этом отношении оказались институциональная обо-
собленность и специфическая структура Измаильского уезда, ко-
торые сохранились после его возвращения в состав Российской
империи в 1878 г.
Позиция заинтересованных российских чиновников по отно-
шению к административной аномалии в Измаильском уезде была
довольно противоречивой. С одной стороны, представляется, что
аргумент возросшей эффективности и несомненной рационально-
сти местной администрации, построенной по французскому образ-
цу, оказал значительное влияние на часть российской центральной
бюрократии. Перед началом Первой мировой войны было пред-
242 Глава 6
принято несколько попыток пересмотреть «исключительный» ста-
тус и институциональную структуру этого уезда, но они ни к чему
не привели. Контекст, возникший вследствие Великих реформ, а
также неопределенная ситуация с развитием местной администра-
ции в Российской империи в целом тоже повлияли на сохранение
особого положения Измаильского уезда. С другой стороны, про-
должавшаяся терпимость центра к институциональной разно-
родности была связана с разнообразием мнений, которых при-
держивались конфликтующие группировки в высших эшелонах
государственной власти. Российская бюрократия была разделена
между противоположными интересами и целями государственно-
го строительства. Разные министерства и государственные учреж-
дения вели постоянную борьбу за влияние и ресурсы. Даже если
приписать измаильский случай и все дискуссии вокруг этого во-
проса всего лишь традиционной инерции государственного аппа-
рата, похоже, что на измаильский эксперимент благосклонно смот-
рела часть имперских сановников. Кроме того, лояльность местных
жителей оставалась спорным и сложным вопросом в смысле, в
котором это было невозможно до 1856 г. Вот как описывает «изма-
ильский вопрос» бессарабский губернатор С.Д. Урусов в своих
мемуарах:
Совершенно особое положение в Бессарабии занимает Изма-
ильский уезд, вновь присоединенный к России в 1878 г., после вой-
ны с Турцией... Ни дворянских учреждений, ни земства, ни волост-
ного и сельского управлений с земскими начальниками не было и
Измаильском уезде, в котором сохранилось румынское коммуналь-
ное устройство. Каждое поселение, как сельское, так и городское,
образовывало коммуну, в состав которой входили все владельцы
земли и все жители поселений без различия состояния, классов и
т.п. Исполнительный орган коммуны — примар, с коммунальным
советом из 12 членов, вершил все дела самоуправления и выполнял
те общегосударственные обязанности, которые передаются в Рос-
сии местным учреждениям. Губернатор мало вмешивался в дели
местного управления Измаильского уезда... К губернатору перешли,
в отношении самоуправляющихся единиц уезда, функции коро-
левской власти, а петербургское начальство совсем не касалось Из-
маила и имело самое туманное представление об устройстве на-
званного уезда. Однако в Министерстве внутренних дел не прекра-
щалась забота о введении в Измаиле русских учреждений — земских
Проблема Южной Бессарабци...
243
начальников, волостей, дворянства и нового земско-городового
положения, но государственный совет всегда отвергал такого рода
проекты министерства под предлогом недосказанности и недоста-
точной обоснованности идеи о необходимости разрушить старый
местный строй во имя общей нивелировки управления. Так и остал-
ся Измаильский уезд до сего времени исключением в русском уезд-
ном строе; ему, вероятно, суждено дождаться общей реформы на-
шего местного управления, если он опять, по какой-нибудь между-
народной комбинации, не отойдет к Румынии, простирающей к
нему материнские объятия через пограничную реку Прут17.
Нейтральная позиция, высказанная процитированным авто-
ром, выявляет существование довольно ровного (и даже положи-
тельного) отношения к перенесению этой модернизированной
юридической и институциональной схемы в российский импер-
ский контекст. По давней традиции приведения юридических по-
ложений и норм на окраинах в соответствие с имперским законо-
дательством, в 1879 г. были высочайше утверждены специальные
правила, детально прописывавшие подробнейшую процедуру про-
цесса юридической гармонизации в Измаильском уезде. Подчер-
кивалась фундаментальная совместимость румынской и россий-
ской систем (по крайней мере, в их практическом применении).
К самим правилам прилагался объяснительный императорский
указ18. Степень, в которой данные правила «нормализировали»
смену и переход судебной и законодательной юрисдикции из на-
ционального контекста в имперский, может на первый взгляд по-
казаться удивительной. Естественно, приоритет имперского
законодательства оставался фундаментальным принципом этого
переходного периода. Тем не менее ни в формулировках, ни в со-
держательной части вышеназванного документа не наблюдается
тенденции к радикальному отрицанию или разрыву с предыдущей
юридической системой. Безболезненная процедура приспособле-
ния румынских национальных законодательных принципов к за-
конам Российской империи свидетельствовала о прагматизме рос-
сийских властей. Та же тенденция проявилась, судя по всему, в
значительной автономии, предоставленной местным властям во
время процесса приведения румынских законов в соответствие с
общеимперскими нормами19. В общем, местная элита играла веду-
щую роль в процессе переноса, трансформации и адаптации зако-
нодательства, о котором говорилось выше. Преемственность адми-
244 Глава 6
нистративных учреждений в Измаиле не находит объяснения, если
не брать в расчет преемственность внутри ядра местных элитных
группировок, сумевших обеспечить свое дальнейшее решающее
влияние на местные дела уже под контролем российского импер-
ского правительства.
Все же потенциальная или скрытая опасность для единства
империи и региональной лояльности, предполагавшаяся существо-
ванием исключительного статуса Измаильского уезда, не прошла
незамеченной для более внимательных российских наблюдателей.
Особенно в начале XX в. (и, скорее всего, в связи с активными
дискуссиями вокруг необходимости введения российских земских
учреждений на западных окраинах империи) «неопределенность»
статуса Южной Бессарабии становится причиной серьезного бес-
покойства среди определенной части российских правящих кругов.
В напряженном предвоенном контексте подобные опасения явля-
лись знаком растущей неуверенности агентов имперского контроля
на окраинах государства. В содержательном обзорном донесении на
тему общей ситуации в Бессарабии, написанном российским офи-
цером контрразведки (очевидно, бессарабского происхождения
или хорошо знакомым с местными реалиями) и посланном на имя
директора Департамента полиции из Константинополя 19 февра-
ля 1914 г., «измаильской проблеме» отводилось значительное мес-
то. В донесении особо подчеркивалось следующее:
В худших условиях [по сравнению с остальными] состоит Из-
маильский уезд Бессарабской губернии, в каковом со времени его
присоединения к России не заметно ни малейшей русификации и
кажется, что находишься в Румынии. Этому способствуют, поми-
мо недавнего включения края в состав России, связи местных жи-
телей с румынскими: почти весь сбыт сельскохозяйственных про-
дуктов в Румынию, кредитование сельских хозяев там же, ввиду
лучших условий, нежели в частных еврейских банках юга России,
а также и то, что до сего времени сохранены румынские земское,
городское и сельское положения20.
Степень остроты и дальнейшее обсуждение «измаильской
проблемы» даже в 1914 г., спустя столько времени, довольно симп-
томатичны. Частично по причине бюрократической инерции и
частично в связи с аргументами, доказывавшими лучшую эффек-
тивность учреждений данного региона, построенных по западно-
Проблема Южной Бессарабии...
245
му образцу, Измаильский уезд сохранил свой исключительный и
привилегированный статус в составе Бессарабии и постоянно ис-
пользовался как пример российской административной рациональ-
ности (или, наоборот, небрежности и неорганизованности). Посте-
пенная «национализация» имперского дискурса и практической
политики во время Первой мировой войны делала дальнейшее су-
ществование подобных административных исключений все более
проблематичным в будущем. Все же тот факт, что такая ситуация
была допустима в течение почти сорока лет, доказывает существо-
вание сложного и неоднозначного отношения к иностранным об-
разцам и управленческим моделям даже в рамках поздней Россий-
ской империи, которая менее терпимо относилась к региональному
и местному разнообразию. Сосуществование «рациональной»
административной структуры, во многом подражающей француз-
скому примеру, в удаленном пограничном уголке империи с мно-
гоуровневой российской системой местного управления может слу-
жить хорошим примером гибкости российских властей. Этот
случай также мог бы служить напоминанием о том, что окраины и
пограничные регионы империи были излюбленными местами для
проведения административных и социальных экспериментов
вплоть до падения императорского режима в 1917 г.
Русско-румынский дипломатический конфликт
и вопрос о Южной Бессарабии в 1877—1878 гг.
«Бессарабский вопрос» впервые возник как проблемный аспект
русско-румынских отношений в кульминационный период «вос-
точного кризиса» 1875—1878 гг., ознаменовавшегося Русско-турец-
кой войной 1877—1878 гг. Этот момент обозначил официальную
позицию румынского правительства по отношению к включению
(Южной) Бессарабии в «национальный организм» и спровоциро-
нал отрицательную реакцию российских официальных и полуофи-
циальных кругов, которые выдвинули целый ряд контраргументов.
И все же эта острая стадия русско-румынских противоречий была
но многом парадоксальной. Сам объект территориального спора не
поддавался прямой интеграции в модель румынского нациестрои-
юльства как по этнографическим, так и по историческим причи-
нам. Кроме довольно узкой линии по Пруту, румыноязычное на-
селение было в меньшинстве в этом регионе и, таким образом,
246
Глава О
плохо подходило для роли единственных «исконных» жителей
края. К тому же большая часть этой территории находилась под
прямым контролем османских властей на протяжении почти трех
столетий, предшествовавших российской аннексии в 1812 г. Нако-
нец, в течение первых десятилетий XIX в. данный регион также
стал центром государственной колонизации, что не способствовало
целям румынского национального проекта. Традиционный аргу-
мент приоритета «исторических прав» дополнялся экономиче-
скими, стратегическими и юридическими аспектами «бессарабско-
го вопроса». Эта дискурсивная стратегия была явно ориентирована
на международную (прежде всего западноевропейскую) аудиторию
и опиралась на «европейские интересы» в районе Нижнего Дуная,
в соблюдении которых Румынии отводилась особая роль.
Таким образом, аргументы, используемые румынскими властя-
ми и публицистами, отличались в зависимости не только от их
«адресата», но и от учреждений или лиц, которые их озвучивали.
Русско-румынское дипломатическое противостояние велось и
основном на официальном уровне, что не могло не сказаться на его
проявлениях. Позиция румынских властей была выражена в раз-
личных дипломатических документах (телеграммах, циркулярах,
меморандумах), адресованных не только румынским дипломатам
за рубежом, но и российским чиновникам, вплоть до канцлера
A.M. Горчакова. Большинство этих документов исходило из кан-
целярии румынского МИДа, руководимого в то время Михаилом
Когэлничану, одним из самых видных деятелей революционного
«поколения» 1848 г. И все же эта официальная, «умеренная» линия
подвергалась значительному давлению по крайней мере с двух сто-
рон. Во-первых, выделялась «внутренняя оппозиция» в рамках ли-
берального правительства. Во-вторых, еще более непримиримую
позицию заняли некоторые круги консервативной оппозиции,
группировавшиеся вокруг печатного органа партии — газеты Timpul
[Время]. Обобщая значимость и последствия этой дипломатиче-
ской полемики, отметим, что, во-первых, невозможно говорить о
монолитном румынском «видении» «бессарабского вопроса» во
время дипломатического конфликта 1878 г. Во-вторых, этот кон-
фликт имел далекоидущие последствия на уровне практической
политики. В интеллектуальной сфере он лишь усилил ранее суще-
ствовавшие антироссийские тенденции. В то же время события,
связанные с русско-румынским противостоянием 1878 г., привели
к сближению румынского правительства с Германией и Австро-
Проблема Южной Бессарабии...
247
Венгрией и в конечном итоге к подписанию в 1883 г. секретного
договора о присоединении Румынии к блоку Центральных держав.
Хотя после 1878 г. «бессарабский вопрос» не принадлежал к числу
приоритетов румынской дипломатии, его внезапное обострение во
время Первой мировой войны нельзя объяснить только ирреден-
тистскими устремлениями Румынского национального государ-
ства. Предыдущий опыт русско-румынского «символического про-
тивостояния» также сыграл свою роль.
Можно выделить две стадии дипломатической деятельности,
подготовившие почву для союза против Османской империи и
выявившие основные разногласия между сторонами. Первая ста-
дия связана с предварительными переговорами между румынским
премьер-министром И.К. Брэтиану и российским канцлером
A.M. Горчаковым, состоявшимися в Ливадии осенью 1876 г. Во
время этих переговоров «бессарабский вопрос» фигурировал в чис-
ле самых неудобных и проблематичных аспектов русско-румын-
ских отношений. Некоторым румынским писателям, придерживав-
шимся «русофильского» направления, было ясно, что «между
румынским и российским правительством было достигнуто, по
крайней мере, частичное соглашение в этом вопросе [о возвраще-
нии трех бессарабских уездов с последующей территориальной
компенсацией]»21. Противоположная точка зрения, поддержива-
емая большинством румынских публицистов и «национально
ориентированных» историков, обвиняла российское правительство
в тактике обмана, настаивая на распространенном мифе «россий-
ского экспансионизма». Эта упрощенная объяснительная схема со-
ответствовала целям румынского национального проекта, хотя и
совсем не отображала сложную динамику русско-румынских отно-
шений в этот период22. Более внимательный анализ румынских
источников показывает, что бухарестское правительство, ясно
осознавая серьезность российских претензий на Южную Бессара-
бию, решило следовать стратегии «замалчивания» «бессарабского
вопроса» до конца войны в надежде достичь удовлетворительного
результата на мирной конференции. Эта стратегия повлияла на
вторую стадию румыно-русских переговоров, закончившихся под-
писанием военной конвенции, определявшей правила транзита
российских войск через территорию Румынии и их статус во вре-
мя нахождения в стране.
С одной стороны, либеральное правительство пыталось полу-
чить ясную и недвусмысленную гарантию неприкосновенности
248
Глава О
румынской территории в самом тексте конвенции, что, по его мне-
нию, устранило бы любую основу для будущих российских терри-
ториальных притязаний с точки зрения международного права.
Именно этот юридический аспект привел к затягиванию перегово-
ров, которые продолжались с ноября 1876 г. по начало апреля
1877 г. Несмотря на заинтересованность российского правитель-
ства в скорейшем заключении конвенции (что подтверждается се-
кретной миссией главы дипломатической канцелярии российского
Генерального штаба А.И. Нелидова, посланного в Бухарест 15 ноя-
бря 1876 г.), румыны придерживались крайне осторожной тактики.
Военная конвенция была наконец подписана 4/16 апреля 1877 г.,
буквально за неделю до начала военных действий. Статья 2, содер-
жавшая наиболее важные моменты, касавшиеся юридического и
политического статуса Румынии в период военных действий, пре-
дусматривала: «Дабы не последовало никакого неудобства или
опасности для Румынии вследствие перехода российских войск
через ее территорию, правительство Е.В. Императора Всероссий-
ского обязуется поддерживать и соблюдать политические права
румынского государства, так как последние проистекают из внут-
ренних законов и существующих договоров, а также поддерживать
и защищать нынешнюю целостность Румынии [l'intégrité actuelle de
la Roumanie]»23. Именно эта фраза станет одним из главных юри-
дических аргументов румынской стороны как в случае протестов,
адресованных российским властям, так и во время обсуждения
«румынского вопроса» на Берлинском конгрессе в июне 1878 г.
С другой стороны, румынские руководители прекрасно пони-
мали, что победа России в войне будет означать автоматическую
отмену Парижского трактата 1856 г. и создаст условия для возвра-
щения Южной Бессарабии в состав Российской империи. В доне-
сении российского консула Д.И. Стюарта отмечается: «Он [Брэ-
тиану] признается, что поездка в Ливадию совершенно убедила его,
что Бессарабия навсегда потеряна для Румынии и что Россия не
преминет воспользоваться случаем вернуть себе этот маленький
кусок земли, который так необходим ей, при первой же возможно-
сти»24. Приветствуя «реалистичную» позицию румынского прави-
тельства, Стюарт считал, что Румыния, «свыкшись с идеей отказа
от Бессарабии, втайне надеется получить от великодушия России
компенсацию» за Южную Бессарабию25. Следуя той же логике бу-
дущей территориальной компенсации, А.И. Нелидов выработал
проект, который предусматривал закрепление за Румынией дель-
Проблема Южной Бессарабии...
249
ты Дуная, а также части «территории между Дунаем, Сербией и
течением реки Лом, с крепостью Видин» вместо Добруджи26. Эта
провинция должна была стать частью будущего Болгарского кня-
жества. Нелидов полагал, что «из стратегических соображений» для
России «было бы желательным сохранить прямую связь с Болгари-
ей, чтобы не быть вынужденными в будущем, в случае новой кам-
пании за Дунаем, пересекать территорию Румынии, которая станет
независимой и, возможно, враждебно настроенной по отношению
к нам»27. Участие Румынии в войне было также частично обуслов-
лено попыткой достижения территориального компромисса с Рос-
сийской империей. Это хорошо понимали и российские диплома-
ты, которые долго противились вовлечению румынской армии в
военные действия. «Пограничный спор» с Российской империей
стал одним из основных факторов в решении румынского прави-
тельства отправить войска на Балканский фронт. В инструкции,
посланной румынскому посланнику в Вене в ноябре 1877 г., М. Ко-
гэлничану открыто заявил: «Обязанность спасти эту часть нашей
страны [Южную Бессарабию] была, в значительной степени, при-
чиной сотрудничества нашей армии перед стенами Плевны. Мы
отдали нашу кровь, чтобы не отдавать нашу землю»28.
Противостояние по «бессарабскому вопросу» вошло в острую
фазу после окончания активных боевых операций зимой 1877/
1878 г. Официальная позиция российского правительства была вы-
ражена в письме канцлера A.M. Горчакова румынскому министру
иностранных дел М. Когэлничану, привезенном в Бухарест в ян-
варе 1878 г. генералом Н.П. Игнатьевым, который проезжал через
Румынию в качестве уполномоченного для подписания перемирия
с Османской империей. Отмечая предпосылки для установления
«специальных» отношений между Российской империей и Ру-
мынией (среди которых упоминались активная роль России
в «восточном вопросе» и режим протектората, существовавший
в 1774—1856 гг.), канцлер призывал румынское правительство к
«реалистичной» политике в «бессарабском вопросе». Н.П. Игнать-
еву поручалось разъяснить позицию петербургского кабинета во
время его переговоров с румынскими лидерами29. Несмотря на все
эти подготовительные меры, 14/26 января 1878 г. разразился дип-
ломатический конфликт, который вылился в прямое столкновение
имперского и национального дискурса. Аргументы, использовав-
шиеся с обеих сторон, стали первым проявлением «символического
противостояния» между российским и румынским видением Бес-
250
Глава о
сарабского региона. Румынский посланник в Париже сообщал о
своей беседе с российским послом во Франции князем Орловым,
во время которой обсуждалась проблема Южной Бессарабии. Рос-
сийский посол перечислил причины, которые, по его мнению,
делали «вероятным» возвращение этой области и оправдывали рос-
сийские требования: «Что в Измаиле и его окрестностях сохрани-
лись воспоминания и памятники славных битв, которые дороги
сердцу каждого русского человека; что он помнит, как во время
Парижского конгресса эта уступка стоила [России] больше, чем
уничтожение ее флота; он знает, что император Александр лично
придает большое значение этому вопросу и что, наконец, эта проб-
лема была, возможно, одной из основных причин нынешней вой-
ны»30. Таким образом, аргументы стратегического характера и вос-
поминания о прошлых и настоящих военных подвигах, а также
восстановление чести царствующего монарха (что отсылает к об-
разу императора как «покорителя», являвшегося частью имперских
«сценариев власти») слились в довольно стройную систему легити-
мации притязаний империи на недавно потерянную территорию.
Еще более характерный пример «символического противо-
стояния» по «бессарабскому вопросу» содержится в телеграмме,
отосланной в Бухарест в тот же день румынским посланником в
Петербурге И.Гр. Гикой. Информируя министерство о «формаль-
ном намерении» императора «вернуть себе часть Бессарабии вплоть
до Килии», вместо которой Румыния должна получить «дельту Ду-
ная и Добруджу с Констанцей», румынский дипломат вновь пере-
числил основные аргументы, которыми император и канцлер обо-
сновывали свое требование: «Что эта территория была возвращена,
в 1856 году, Молдавии, а не Румынии; что она была отторгнута от
России договором, от которого совсем ничего не осталось; что не-
справедливо, чтобы одна Россия придерживалась этого договора,
к ущербу для самой себя; и что это требование является [для Рос-
сии] вопросом национальной чести и национального достоин-
ства»31. Хотя по сравнению с предыдущим документом акцент
переместился на юридические аспекты, общая тема «чести и до-
стоинства» государства или монарха дает возможность проследить,
насколько подобная лексика влияла на мировоззрение российских
элит и насколько она была связана с их самовосприятием32. Ответ
румынского дипломата был сформулирован в недвусмысленно «на-
циональных» терминах. Гика прямо заявил, что «эта территория —
частичка нашего собственного тела, владение, на которое у нас
Проблема Южной Бессарабии...
251
имеются права ab antiquo»33. Реакция M. Когэлничану напоминает
скорее эмоциональный ответ интеллектуала-националиста. В от-
ветной телеграмме министр прибегает к классическому приему
«национальной виктимизации»: «Итак, мы пролили свою кровь,
мы обессилили и опустошили собственную страну не для того, что-
бы приумножить, и даже не для того, чтобы сохранить [нашу тер-
риторию], но чтобы потерять! Не лучше бы было в таком случае
позволить туркам одержать победу? Они, конечно, в случае победы
не отняли бы у нас Бессарабию!»34 Такое сравнение звучит вполне
логично в устах одного из интеллектуальных «отцов-основателей»
румынской нации, начавшего свою карьеру в качестве издателя
средневековых хроник и автора первой «национально ориентиро-
ванной» истории румын, написанной в конце 1830-х гг. Когэлни-
чану также добавил неожиданную «личную» нотку (его семья была
бессарабского происхождения): «В данный момент с вами говорит
не министр; с вами говорит румын, потомок тех, кто протестовал,
даже под турецким игом, против аннексии Буковины, против ан-
нексии Бессарабии!» Важность этих источников определяется до-
вольно четким формулированием двух противоположных точек
зрения в румынских и российских источниках. В румынском слу-
чае прослеживается национально окрашенный дискурс, который
должен был принимать во внимание реакцию общественного мне-
ния и в то же время служить целям дипломатического конфликта,
дополняя и местами подменяя инструменты «реальной политики».
Румынская позиция по Южной Бессарабии отличалась двусмыс-
ленностью. С одной стороны, «национальные» аргументы были
ориентированы на «внутреннее потребление» румынскими поли-
тическими элитами и образованной публикой. С другой стороны,
юридические и стратегические аргументы имели больше шансов на
успех на международной арене, где румынское правительство на-
деялось получить поддержку.
Русско-румынское противостояние достигло апогея в марте
1878 г., после подписания предварительного Сан-Стефанского
мирного договора. Непосредственно перед этим событием россий-
ское правительство предприняло последнюю попытку «умиротво-
рения» Бухареста. Эта миссия, возложенная на признанного спе-
циалиста в «восточном вопросе» Н.П. Игнатьева, не имела успеха,
отчасти по причине неверной оценки российским посланцем сте-
пени несговорчивости румынской стороны. Сан-Стефанский до-
говор окончательно подорвал надежды румынской дипломатии на
Глава С)
сохранение Южной Бессарабии, что очевидно из телеграмм румын-
ского представителя в Петербурге35. Реакция румынского прави-
тельства была изложена в двух пространных письмах-меморанду-
мах, написанных Когэлничану соответственно 8/20 и 10/22 марта
и переданных через румынского посланника в Петербурге россий-
ским официальным лицам. Поскольку оба документа были адре-
сованы российским чиновникам, неудивительно, что тема «исто-
рических прав» и «национального достоинства» вновь вышла на
первый план. Это, конечно, не помешало российским властям об-
винить Бухарест в манипуляции и искусственном провоцировании
проявлений протеста, в том числе и в самой Южной Бессарабии
(видимо, эти обвинения не были лишены оснований). По словам
российского представителя в Бухаресте Д.И. Стюарта, Румынии
проявляла «полное равнодушие по отношению к Бессарабии до
того дня, когда возник вопрос о ее возвращении России». Это по-
рождало «сомнения в искренности тех чувств, которые вызвали
жалобы» румынского правительства36.
Тенденция оспорить российское видение роли империи в ру-
мынских княжествах и в регионе в целом с «внутренней» точки
зрения была еще более ярко выраженной во втором меморандуме,
посвященном историческому измерению «бессарабского вопроса»,
Представляя собой историческую панораму русско-румынских
отношений на протяжении XVIII и XIX вв., документ уделял основ-
ное внимание сравнению положительных и отрицательных сторон
российского влияния на княжества. Автор прибегает к специфиче-
ской тактике отказа от обсуждения национальных аспектов «бес-
сарабского вопроса», в то же время прямо полемизируя с целым
рядом аргументов, характерных для российской точки зрения:
«Я воздерживаюсь от обсуждения вопроса о настоящей националь-
ности жителей бессарабских уездов и о правах собственности Ру-
мынии на Бессарабию. Сущность этой национальности и подлин-
ность этих прав достаточно доказаны неоспоримыми документами,
и ученые возражения наших публицистов на научно ошибочные
утверждения некоторых российских печатных органов уже дискре-
дитировали остроумные теории, которые пытались доказать, что
Бессарабия была отвоевана российскими армиями у татарских орл
и, таким образом, принадлежит России по суверенному праву
силы»37. Несмотря на заверения Когэлничану в «объективности»,
влияние национального дискурса вполне ощутимо. В-третьих, Ко*
гэлничану явно отдавал себе отчет в растущем влиянии нацио-
Проблема Южной Бессарабии...
нальных коллективных «ритуалов памяти», которым в бессараб-
ском случае он придавал неожиданное «пророссийское» значение.
Он отметил фундаментальное отличие в мемориальных практиках,
связанных с «потерей» Буковины в 1775 г. и с «аннексией» Бесса-
рабии в 1812г., что должно было служить доказательством румын-
ских «чувств по отношению к России». События 1775 г. являлись
«объектом [ежегодной] патриотической церемонии несколько по-
хоронного характера»38, которая постепенно превратилась в «пери-
одически повторяющийся протест», несмотря на «великолепные
отношения» Румынии с Австро-Венгрией. Напротив, отношение к
«потере» Бессарабии было совсем иным: «Потеря Бессарабии в
1812 г., хотя память о ней все еще жива и откликается болью, ни-
когда не была отмечена подобными проявлениями, а уважение
румын по отношению к российскому двору всегда служило поме-
хой открытому выражению их сожаления по этому поводу»39. Та-
ким образом, «маргинальная» роль Бессарабии в рамках румын-
ского национального проекта стала еще одним (парадоксальным)
аргументом в построении образа «морального превосходства»,
муссировавшегося румынской стороной в этом конфликте. Эта
«символическая инверсия» также была своеобразным ответом на
российские обвинения в «равнодушии» и отсутствии интереса ру-
мынского правительства по отношению к Южной Бессарабии.
Данные меморандумы должны рассматриваться в контексте
активной дипломатической борьбы, разыгравшейся в марте 1878 г.
и отмеченной постоянными румынскими протестами против ста-
тей Сан-Стефанского договора40. Особый интерес именно к этим
официальным документам объясняется тем, что они подтолкнули
российские власти к выработке продуманного и подробного отве-
та, который можно рассматривать как наиболее полное отражение
российской позиции по «бессарабскому вопросу». Российская ре-
акция появилась в форме статьи, опубликованной 16/28 марта
1878 г. в полуофициальном органе Министерства иностранных дел
Journal de St. Petersbourg. Прямо оспаривая румынскую официаль-
ную точку зрения, озвученную М. Когэлничану, эта статья содер-
жала в сжатом виде главные российские аргументы в «южнобесса-
рабской» полемике. Автор (скорее всего, высокопоставленный
чиновник МИДа) использовал целую серию доводов, последова-
тельно критиковавших и отрицавших румынскую точку зрения.
Некоторые из этих аргументов поразительно напоминают поздней-
шую советскую риторику. Перечислим основные возражения рос-
254
Глава Ь
сийской стороны: 1) в период, когда произошло «отторжение»
Южной Бессарабии от России (1856 г.), не существовало незави-
симого Румынского государства. В любом случае территориальные
изменения, последовавшие в результате Парижского трактата, не
были продиктованы «законом или правом», а исключительно «ев-
ропейскими интересами»; 2) Парижский договор 1856 г., явля-
ющийся единственным законным основанием румынского владе-
ния Южной Бессарабией, больше не имеет юридической силы
из-за его постоянного нарушения всеми подписавшими его держа-
вами; 3) военный альянс Румынии с Российской империей подра-
зумевал предварительное уведомление румынской стороны о рос-
сийских территориальных требованиях, а все попытки Румынии
доказать обратное являются всего лишь тактикой обмана и введе-
ния в заблуждение; 4) румынская администрация в Южной Бесса-
рабии оказалась совершенно неэффективной и принесла этой тер-
ритории больше вреда, чем пользы, что не оставляет никакого
морального оправдания для румынских претензий; 5) стратегиче-
ское и экономическое значение Добруджи как «более чем адекват-
ной» компенсации за Южную Бессарабию41. Эта всеобъемлющая
критика румынской точки зрения ознаменовала кульминацию дип-
ломатического противостояния по «бессарабскому вопросу». Начи-
ная с апреля 1878 г. эта проблема постепенно отошла на второй
план в рамках русско-румынской полемики.
Последняя попытка «интернационализировать» проблему
Южной Бессарабии, соединив стратегию «реальной политики» с
пресловутой темой «исторических прав», была предпринята румын-
ской делегацией на Берлинском конгрессе 19 июня / 1 июля 1878 г.
в меморандуме, прочитанном Когэлничану на специальном засе-
дании, заслушавшем румынских представителей. Хотя бесполез-
ность дальнейших дипломатических маневров была очевидна, ру-
мынская позиция остается интересной с точки зрения совмещения
юридических, экономических и «национальных» аргументов. Эти
более частные принципы исходили из представлений об особой
роли и специальной «миссии» Румынии на Востоке, заключавшей-
ся в водворении «порядка, цивилизации и прогресса» в этом ре-
гионе42. Особое беспокойство румынской делегации вызывала
отмена режима коллективной гарантии великих держав, функ-
ционировавшего с 1856 г. Представители Румынии озвучили пять
условий, которые, по их словам, отвечали «законной необходимо-
сти и пожеланиям страны», в том числе: 1) отказ от уступки любой
Проблема Южной Бессарабии...
части румынской территории (прямая ссылка на Южную Бесса-
рабию); 2) просьба отменить статью, гарантирующую право прохо-
да российских войск через румынскую территорию в течение двух
лет; 3) возвращение Румынии дунайской дельты и прилегающих
островов на Нижнем Дунае; 4) присуждение финансовой компен-
сации исходя из военных и материальных потерь во время войны;
5) окончательное подтверждение независимости Румынии и ней-
трализация ее территории43. Отличительной чертой этого докумен-
та было явное преобладание риторики «исторических прав», обыч-
но использовавшейся в рамках более узкой российско-румынской
полемики. Российские представители пытались не допустить ру-
мынскую делегацию к прениям, справедливо опасаясь нежелатель-
ной огласки обоюдных претензий44. Когэлничану попытался пред-
ставить содержательное и систематическое опровержение целого
ряда аргументов российских публицистов и официальных лиц
(часть из которых обсуждалась выше). Самые важные критические
элементы касались следующих пунктов: 1) предполагаемого «пра-
ва завоевания», на которое опиралась Российская империя в леги-
тимации своего правления в Бессарабии. Заявляя, что «разделение
1812 г. не могло быть оправдано ни фактически, ни правом завое-
вания», румынский делегат приводил два основных тезиса в под-
держку своего утверждения (сознательно сравнивая события 1812
и 1878 гг.). Во-первых, он упомянул проблему внешнеполитиче-
ского статуса княжеств, доказывая, что «в 1812 г. Бессарабия зави-
села от княжества, автономия которого была торжественно призна-
на всеми договорами, ранее заключенными между Российской и
Османской империей»45. Во-вторых, под вдохновенным взглядом
Когэлничану Молдавское княжество 1812 г. приобрело не только
ясно очерченную юридическую и институциональную структуру,
но и все характерные черты коллективной национальной идентич-
ности. Более того, все эти учреждения были якобы подтверждены
императором Александром I в официальном указе, санкциониро-
вавшем вхождение Бессарабии в состав Российской империи46;
2) утверждения о важности «татарского» исторического наследия в
Южной Бессарабии, которое представляло «освободительную»
миссию России в регионе не только логически обоснованной, но
и необходимой, в то же время лишая румынский исторический
нарратив всякого смысла и содержания; 3) темы «освободительной
миссии» России на Балканах и воспоминаний о прошлых военных
подвигах российских войск, которые составляли основу россий-
256 Глава 6
ской версии аргумента «исторических прав» на владение Бессара-
бией; 4) активно обсуждавшегося обвинения Румынии в «неблаго-
дарности». В этом случае Когэлничану вернулся к своим прежним
рассуждениям на тему «плюсов и минусов» в русско-румынских
отношениях и закончил свое выступление выводом о том, что са-
мой чувствительной была «потеря, в пользу России, половины
Молдавии, то есть Бессарабии между Прутом и Днестром»47. Брэ-
тиану добавил более «прагматическое» измерение к исторической
аргументации Когэлничану, подчеркнув опасные последствия,
которые могли возникнуть в результате потери Южной Бессарабии
как для будущего национального развития Румынии, так и для
успешного осуществления ее прогрессивной «цивилизаторской
миссии» в регионе48.
Русско-румынское противостояние 1878 г. стало определяющим
моментом для позднейшей националистической переработки «бес-
сарабского вопроса» в начале XX в. и не только породило лексику
национального ирредентизма, но и сформировало тематические
рамки румынского «видения» Бессарабии как части национально-
го пространства. Предложенный здесь анализ, несомненно, доволь-
но односторонен. Наше обсуждение опиралось главным образом на
официальную дипломатическую переписку, игнорируя возможные
альтернативные взгляды интеллектуалов и публицистов, оппози-
ционно настроенных по отношению к правительству. Это объясня-
ется стремлением показать влияние «реальной политики» на сущ-
ности национальной риторики, которая могла изменяться ради-
кальным образом в зависимости от внешних факторов и адресата.
Прагматические соображения дипломатии и «политики интересов»
могли гармонировать с исторической аргументацией и даже с пред-
ставлениями о цельном «национальном организме», но могли всту-
пать с ними и в непримиримые противоречия. Мы также попыта-
лись показать неразрывную связь между русскими и румынскими
интерпретациями «бессарабского вопроса» и непосредственно меж-
ду прямыми участниками этой полемики. В определенной степени
это был диалог двух сторон, каждая из которых пыталась выявить
уязвимые места «противника» и приспособить аргументы соперни-
ка к собственным нуждам политической легитимации.
Берлинский конгресс помимо подтверждения независимости
Румынии (с определенными условиями) ознаменовал высшую точ-
ку «интернационализации» «бессарабского вопроса» вплоть до
Первой мировой войны. Его решения также привели к фундамен-
тальным изменениям в формулировании и стратегии румынской
Проблема Южной Бессарабии...
257
внешней политики. Эта стратегия была озвучена тем же деятелем,
который руководил румынской внешней политикой во время рус-
ско-румынского конфликта 1878 г., — Михаилом Когэлничану.
В речи, произнесенной в румынском парламенте 30 сентября
1878 г. по случаю ратификации Берлинского договора, но и в ответ
на речь Д.А. Стурдзы, который выступал за «непримиримое» отно-
шение к любому территориальному обмену49, Когэлничану заявил:
Какие стремления можем питать мы, румыны? Можем ли мы
позволить себе такие стремления за Карпатами [в Трансильвании]
или за Прутом? Посмеет ли [г. Стурдза] порекомендовать своей
стране такую революционную политику, и можем ли мы надеяться
обеспечить будущее нашего отечества путем такой политики? В бу-
дущем Господь может свернуть горы и осушить реки, но, если мы
хотим вступить в семью европейских государств и жить в мире с ее
членами, мы должны... жить в мире с нашими соседями, с русски-
ми и с венграми, и решительно отказаться от любой политики [тер-
риториальных] притязаний за Прутом и за Карпатами50.
Таким образом, влияние «реальной политики» оттеснило на
второй план тему «национального достоинства», которая во мно-
гом определяла позицию румынской дипломатии во время русско-
румынского противостояния. С другой стороны, «русофобство»
стало постоянной чертой румынского националистического мыш-
ления и даже приобрело статус некой общепринятой истины в на-
ционалистической публицистике. Этот «консенсус» редко подвер-
гался сомнению и был серьезно оспорен лишь в период Первой
мировой войны.
Таким образом, очевидно двойственное отношение румынских
властей к России, с одной стороны, и к остальным европейским
«великим державам» — с другой. Брэтиану открыто признал суще-
ствование такой стратегии во время парламентских дебатов в сен-
тябре 1878 г.:
России мы представили [наши требования на Берлинском кон-
грессе], настаивая на наших исконных [ab antiquo] правах на Бес-
сарабию. Мы сказали ее [дипломатам]: Бессарабия никогда не была
вашей; она была нашей, а вы отняли ее у нас без всякого законно-
го основания. [Вы сделали это] раньше, как вы делаете это и сей-
час, нарушив формальные обязательства, которые вы же на себя
258
Глава 6
взяли. Европе же мы сказали, что сохранение Бессарабии в наших
руках соответствует европейским интересам51.
В заключение отметим, что национальный дискурс как таковой
был внутренне неоднородным и подвергался постоянным коле-
баниям между лексиконом «национального достоинства» и влия-
нием подхода «реальной политики». Гибкая позиция румынского
руководства и ее противоречивое приспособление к разным «ауди-
ториям» также способствовали этой неоднородности. И все же са-
мым важным последствием русско-румынского противостояния
1878 г., в долгосрочной перспективе, стало выделение Бессарабии
(парадоксально, ее южной части, где доля румыноязычного насе-
ления была наименьшей) в качестве самостоятельного и ясно очер-
ченного объекта притязаний румынского национального проекта.
Другими словами, после 1878 г. Бессарабия стала частью румын-
ского воображаемого «национального пространства».
1 НАРМ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 7573. Л. 65-66 об.
2 Poştarencu Dinu. Aspecte privind retrocedarea Sudului Basarabiei către
Principatul Moldovei la 1856—1857 // Destin Românesc. 1999. № 2. С 75.
3 Давидович С. Воссоединенная Бессарабия // Живописная Россия
1898. Т. 5. Гл. II. С. 173.
4 Вышеупомянутый автор, например, не преминул заметить, что «два-
дцатидвухлетнее владычество Румынии нельзя сказать, чтобы было очень
благодетельно для этой части Бессарабии» (Давидович С. Воссоединенная
Бессарабия. С. 173).
5 Там же. С. 173, 176.
6 Там же. С. 179.
7 Sion G. Suvenire de călătorie în Basarabia meridională. Bucureşti, 1857.
P 78.
8 Siupiur Elena. Pătrunderea instituţiilor moderne româneşti în Sudul
Basarabiei după Războiul Crimeii (1856—1878) // Destin Românesc. 1996. № 4.
R 42-43.
9 Сопротивление болгарских колонистов и подавление этих выступле-
ний описано в: Давидович С. Воссоединенная Бессарабия. С. 174—175.
10 Бессарабия: Географический, исторический, статистический, эконо-
мический, этнографический, литературный и справочный сборник / Ред.
П.А. Крушеван. М.: Тип. A.B. Васильева, 1903. С. 135.
11 Там же.
12 Раси М. Amintiri bisericeşti şi culturale din Basarabia Sudică sub cârmuirea
română din 1857—1878 // Revista Societăţii Istorico-Arheologice Bisericeşti din
Chişinău. 1929. Voi. XIX. С 379-392, здесь С. 382.
13 Ibid. С. 383. Паку также назвал епископский дворец, возведенный н
Измаиле, «самым значительным национальным памятником этого горо-
Проблема Южной Бессарабии...
259
да и всей Южной Бессарабии», построенным при румынском правитель-
стве. См.: Ibid. С. 384.
14 SionG. Suvenire. P. 41.
15 Бессарабия: Географический, исторический, статистический, эконо-
мический, этнографический, литературный и справочный сборник. С. 135.
16 Там же.
17 Урусов С.Д. Записки губернатора: Кишинев, 1903—1904 гг. Кишинев:
Litera, 2004. С. 206-207.
18 Правила, подлежащие соблюдению при рассмотрении уголовных и
гражданских дел, возникших при Румынском правительстве в присоеди-
ненной к России по Берлинскому трактату части Бессарабии // H АРМ.
Ф. 2. Оп. 1. Д. 8465.
19 Урусов С.Д. Записки. С. 206.
20 Секретное донесение № 39. 19 февраля 1914 г. (ошибочно датиро-
вано 1913г.)//ГАРФ. Ф. 529. Оп. 1. Д. 26. Л. 9-11, здесь Л. 11.
21 Calmuschi Const. Relatiunile politice ale Ţărilor Române cu Rusia Galaţi:
Tipografia Buciumul Român, 1911. C. 278.
22 Более сбалансированный подход см. в: Braiianu G.I. Le problème des
frontières russo-roumaines pendant la guerre de 1877—1878 et au Congrès de
Berlin. Bucarest: Cartea Românească, 1928, особенно Р. 39—49. С другой сто-
роны, мотив российского экспансионизма присутствует в радикальной
форме в: Xenopol A.D. Războaiele dintre Ruşi şi Turci şi înrâurirea lor asupra
Ţărilor Române. Bucureşti: Albatros, 1997. С 326—369.
23 Conventions conclues entre la Russie et la Roumanie le 4/16 avril 1877/
Edition officielle. Bucarest: Imprimerie de l'Etat, 1877. С 3—4.
24 АВПРИ. Фонд Канцелярия. 1877. Д. 17. Л. 49—50. Цит. по: Вино-
градов В.Н., Ерещенко МД. и др. Бессарабия на перекрестке европейской
дипломатии: Документы и материалы. М.: Индрик, 1996. С. 146.
25 Там же. Цит. по: Виноградов В.Н. и др. Бессарабия на перекрестке...
С. 146-147.
26 АВПРИ. Фонд Главный Архив. У-А 1. Д. 1. Л. 97. Цит. по: Виногра-
дов В.Н. и др. Бессарабия на перекрестке. С. 149.
27 Там же. С. 148.
28 Iorga N. Războiul pentru independenţa României: acţiuni diplomatice şi
stări de spirit. Bucureşti: Albatros, 1998. С 169—170. Подчеркнуто в ори-
гинале.
29 Congrès de Berlin. Actes et discours des Plénipotentiaires de S.A le Prince
de Roumanie. Bucarest: Imprimerie Officielle, 1878. P. 12.
30 Телеграмма H. Каллимаки-Катарджи M. Когэлничану. Париж,
14/26 января 1878 г. Цит. по: Documente oficiale din Corespondinta diplo-
matica de la 5 (17) octombrie 1877 până la 15 (27) septembrie 1878, prezentate
corpurilor legiuitoare în sesiunea anului 1880—1881. Bucureşti: Imprimeria
Oficiala, 1881. P. 22.
31 Телеграмма ген. И. Гики М. Когэлничану. Петербург, 14/26 января
1878 г. См.: Ibid.
32 Было бы большим искушением «прочитать» в этом фрагменте воз-
можное влияние «национализирующей» тенденции (особенно в связи с
260
Глава 6
упоминанием «национальной чести и достоинства»). Однако во француз-
ском оригинале, скорее всего, под словом «nationale» понимается «государ-
ственный».
33 Телеграмма ген. И. Гики М. Когэлничану. Петербург, 14/26 января
1878 г. См.: Documente oficiale... P. 22.
34 Телефамма M. Когэлничану И. Гике. Бухарест, 15/27 января 1878 г.
См.: Там же. Р. 23.
35 Там же. Р. 89.
36 АВПРИ. Фонд Канцелярия. 1878. Д. 15. Л. 68. Цит. по: Виногра-
дов В.Н. и др. Бессарабия на перекрестке... С. 162.
37 Documente oficiale. P. 115.
38 Ibid.
39 Ibid.
40 Другим подобным примером является циркуляр румынского МИДа
от 16/28 марта, где вновь разыфывается тема «европейских интересов» на
Нижнем Дунае в расчете на поддержку «европейского концерта». См. те-
лефамму М. Когэлничану дипломатическим представителям Румынии за
фаницей там же (Р. 118).
41 Виноградов В.Н и др. Бессарабия на перекрестке... С. 157—160.
42 См.: Congrès de Berlin. A:tes et discours. P. 7.
43 Ibid.
44 Этот вопрос привел к горячим дебатам между основными участни-
ками конфесса. См. детали в: Les Protocoles du Congrès de Berlin avec le traité
préliminaire de San Stefano et le Traité de Berlin. Bucarest: Imprimerie Officielle,
1878. P. 67-70.
45 Congrès de Berlin. A:tes et discours. P. 9.
46 Ibid. P. 9—10. Не совсем ясно, имеются ли здесь в виду «Временные
правила по управлению» Бессарабией 1813 г. или устав 1818 г. Во всяком
случае, в интерпретации Когэлничану «Бессарабия была румынской зем-
лей, с румынскими учреждениями и законами, которые были сохранены
Е.В. императором Александром I. Это уважение к древней национально-
сти [края] было сформулировано в имперском указе... без всякого отличия
между Нижней и Верхней Бессарабией».
47 Ibid. P. 10.
48 Ibid. P. 12.
49 Имеется в виду присоединение к Румынии Добруджи в качестве
«компенсации» за Южную Бессарабию.
50 Kogâlniceanu Mihaii Discursuri parlamentare. Bucureşti: Minerva, 1994,
P. 142.
51 Ibid. P. 120.
Глава 7
БЕССАРАБИЯ
В НАЧАЛЕ XX в.:
ОТ ПОГРОМА 1903 г.
ДО ПЕРВОЙ РУССКОЙ
РЕВОЛЮЦИИ
Политическая мобилизация и этническое насилие
в Бессарабии в начале XX в.:
от студенческих землячеств до погрома 1903 г.
В данной главе мы рассмотрим процессы, происходившие в
Бессарабии в начале XX в. Мы попытаемся проследить начальный
этап политической мобилизации масс в регионе, связанный с по-
громом 1903 г. и первой русской революцией 1905—1907 гг. Преж-
де всего необходимо подробнее остановиться на политической
ситуации в крае в начале XX в. Хотя влияние «политики масс» к
этому моменту было очевидно на всей территории Российской
империи, Бессарабия была одной из наименее политически актив-
ных окраин. Это объяснялось целым рядом факторов, среди кото-
рых можно выделить следующие: подавляющая доля крестьянского
населения, слабо реагирующего на политическую мобилизацию;
специфическая «клановая» система местной власти, находившая-
ся в большой степени под контролем семьи Крупенских; отсут-
ствие значительной «интеллигентской» прослойки, способной
выдвинуть эффективную программу политического действия; не-
развитость местной прессы и, как следствие, местной «публичной
262
Глава 7
сферы». Вплоть до революции 1905—1907 гг. влияние общеимпер-
ских политических процессов на Бессарабию было незначитель-
ным. Все же два события, предшествовавшие революционным вол-
нениям, оставили заметный след как в плане возникновения
интеллектуальных основ будущего националистического движе-
ния, так и в более широком контексте «мобилизации этничности»
и усиления радикальных тенденций в местной политике. Другими
словами, постепенная «национализация» империи начинает откры-
то проявляться даже на этой отдаленной юго-западной окраине.
Речь идет, во-первых, о создании так называемого «дерптского зем-
лячества» бессарабских студентов (первой организации, мобилизо-
вавшей часть местной интеллигенции и ставившей перед собой
радикальные политические цели). Во-вторых, еще более важным
представляется получивший широкую огласку еврейский погром
1903 г., который привел не только к значительным изменениям в
политике властей, но и к беспрецедентной мобилизации и поляри-
зации местного общественного мнения.
Феномен «студенческих землячеств» был довольно распростра-
нен к концу XIX в., отчасти благодаря расширению возможностей
получения высшего образования, отчасти из-за полиэтничного и
поликонфессионального состава студенчества, группировавшего-
ся по этническому или территориальному принципу. Роль универ-
ситетов как рассадников оппозиционных настроений и насторо-
женное, если не враждебное, отношение властей к подобным
процессам способствовали политизации большинства высших
учебных заведений. Политическая и этическая составляющие «ин-
теллигентской» модели являлись, таким образом, общеимперски-
ми феноменами и не могли не отразиться на опыте бессарабской
молодежи, впервые получившей неограниченный доступ в универ-
ситеты Российской империи в конце XIX в. Это во многом объяс-
няет «имитационный» характер зачаточной стадии местного нацио-
нализма, выразившегося в политической программе «дерптского
землячества». Отметим, что в бессарабском случае очевиден вто-
ричный и незавершенный характер политической мобилизации
местной интеллигенции, позднее составившей ядро «националь-
ных активистов», которые во время революции 1905—1907 гг. вы-
двигали автономистские лозунги. Поздняя и слабая «национализа-
ция» бессарабской образованной прослойки указывает не столько
на успех политики центра в регионе, сколько на неприменимость
«национальной» модели к Бессарабии начала XX в. В то же время
нетипичность бессарабского случая связана с вторичной природой
Бессарабия в начале XX в.: от погрома 1903 г
263
местного национализма, производного либо от национальных дви-
жений на других окраинах Российской империи, либо, в гораздо
меньшей степени, от румынской модели1. Безусловно, взаимодей-
ствие между социальными и национальными факторами заслужи-
вает внимания, однако игнорирование имперского контекста не
позволяет выявить специфику региона как окраины.
Организация, возникшая в среде студентов бессарабского
происхождения Юрьевского (Дерптского) университета в конце
1899 г., по-видимому, ставила перед собой две основные цели. Во-
первых, члены «землячества» стремились к «получению из Румы-
нии и распространению в России нелегальных изданий»2, хотя из
документов Департамента полиции не совсем ясно, имели ли бес-
сарабские студенты какие-либо связи с революционными кругами
внутри или за пределами Бессарабии. Во-вторых, результаты до-
знания и частная переписка членов этой организации указывают на
возможное «национальное» измерение их деятельности. Другими
словами, налицо некий синтез социальных и национальных требо-
ваний, что было типично для оппозиционного движения на окраи-
нах Российской империи3. Тот же вывод о двойном направлении
деятельности «землячества» вытекает из программных принципов
организации, выработанных на первом заседании «бессарабского
кружка»: «1. Политическая пропаганда в целях уничтожения цар-
ского режима и введения нового режима, построенного на изме-
ненных политических и общественных основах. 2. Национальная
пропаганда в целях возрождения национального самосознания
молдавского народа в Бессарабии. 3. Нравственная солидарность
членов организации. 4. Моральная и материальная взаимопо-
мощь»4. В качестве средств пропаганды предполагалось использо-
вать конференции, книги, брошюры, манифесты (листовки), а так-
же российские и румынские газеты. Ядро первого поколения
основателей землячества (происходивших в основном из семей
сельского бессарабского духовенства и являвшихся выпускниками
Кишиневской семинарии) было неоднородным как по своим по-
литическим воззрениям, как и по дальнейшей эволюции полити-
ческих убеждений, что еще раз подтверждает неопределенный и
расплывчатый характер их программы. Среди членов кружка нахо-
дились как позднейший «горячий сторонник национализации мол-
даван» И. Пеливан5, так и социал-демократ, а позднее активист
румынского коммунистического движения и член ВКП(б) / КПСС
Г Кику6. Пик деятельности этой организации пришелся на 1900—
1902 гг. и в принципе не отличался от других похожих студенческих
264
Глава 7
«кружков». Большинство членов «землячества» было арестовано н
конце февраля 1902 г., а часть бывших студентов Юрьевского уни-
верситета (около 10 человек), находившихся в то время в Бессара-
бии, были взяты под стражу летом того же года по запросу Лиф-
ляндского жандармского управления.
В ходе официального дознания один из главных вопросов, ин-
тересовавших чиновников Департамента полиции, касался связей
«неблагонадежных» студентов с эмигрантами бессарабского проис-
хождения, проживавшими в Румынии. Так, в секретном донесе-
нии, посланном 25 января 1903 г. на имя директора Департамента
полиции, один из агентов внешней разведки в Бухаресте отмечал,
что «письмами от 12 сего января из Кишинева некто Андрей про-
сит проживающего в Бухаресте и известного Департаменту поли-
ции Георгия Мадана [одного из бессарабских эмигрантов в Румы-
нии] прислать разные румынские патриотические книги» одному
из бывших членов «землячества», все еще учившемуся в Юрьеве.
Последний должен был передать эти материалы «румынским при-
ятелям», находившимся в заключении7. Как явствует из ответа
Департамента полиции, там были прекрасно осведомлены о деле
«бессарабской организации» и о систематической переписке меж-
ду ее членами и тем же Г. Маданом, который снабжал их румын-
скими книгами и печатными изданиями8. Таким образом, под-
спудно возникает тема «сепаратизма», которая присутствовала в
воззрениях российских бюрократов наряду с не менее важным
мотивом «революционной пропаганды». Было бы ошибкой преуве-
личивать значение таких эпизодических примеров сотрудничества
между бессарабской эмиграцией в Румынии и местными «нацио-
нально сознательными» активистами. Более организованные уси-
лия в этом направлении прослеживаются во время революции
1905—1907 гг. Еще большим преувеличением была бы интерпрета-
ция этого явления сквозь призму румынской национальной ис-
ториографии, рассматривающей эту организацию как пример
«преемственности национального движения». Являясь объедине-
нием отдельных представителей зарождающейся интеллигентской
«контрэлиты», бессарабское «землячество» может претендовать
лишь на статус одного из первых проявлений зачатков модерного
политического мышления в бессарабском контексте, в рамках ко-
торого собственно «национальный» фактор имел важное, но дале-
ко не определяющее значение.
Бессарабия в начале XX в.: от погрома 1903 г
265
Вторым событием, прямо повлиявшим на ситуацию в Бессара-
бии в начале XX в. и на политику центра, был кишиневский погром
1903 г. События, разыгравшиеся во время пасхальных праздников
в Кишиневе, стали «поворотной точкой» во взаимодействии офи-
циального дискурса и «окраинной политики» в бессарабском кон-
тексте. Бессарабия принадлежала к «черте оседлости», а доля еврей-
ского населения приближалась к 12% от общей численности, что
не могло не отразиться на степени остроты «еврейского вопроса»
в регионе. Именно еврейский вопрос стал индикатором проникно-
вения в Бессарабию радикальных моделей «мобилизации этнично-
сти» и связанных с ними феноменов. Кишиневский погром был не
только первым подобным событием в начале XX в., но и первым
после довольно длительного периода «затишья», создавшего иллю-
зию спада напряженности в межэтнических отношениях и укреп-
ления правительственного контроля на окраинах. Это во многом
объясняет широкий резонанс и далеко идущие последствия киши-
невских событий. К началу XX в. даже на обычно «спокойной» бес-
сарабской окраине стали проявляться признаки роста социально-
го напряжения, нередко выражавшегося в этнических категориях.
Роль еврейских предпринимателей в развитии промышленности,
важность еврейских посредников в торговых операциях, концен-
трация значительной доли капитала и предприятий в руках по-
следних, а также рост еврейского населения в городах часто при-
водятся в качестве «объективных» предпосылок для усиления
антисемитских настроений на окраинах, в том числе в Бессарабии.
Несомненно, революционный социализм, радикальный национа-
лизм и нараставшая волна антисемитизма были тесно связаны и
обусловили взрывоопасность ситуации9. Однако в бессарабском
случае невозможно ограничиться лишь общими объяснениями, не
учитывающими местный политический и экономический кон-
текст, роль радикальной прессы в нагнетании атмосферы и преж-
де всего противоречия и неэффективность местной власти, оказав-
шейся неспособной контролировать ситуацию. Эти обстоятельства
имели тяжелые последствия для общего состояния еврейского во-
проса и для образа российского самодержавного режима на меж-
дународной арене.
В первые годы XX в. Кишинев был стремительно развивавшим-
ся экономическим центром, еврейское население которого (около
45% от общего числа жителей к 1900 г.) состояло в основной сво-
ей массе из бедных торговцев и ремесленников, еле сводивших
266
Глава 7
концы с концами. При этом выделялись зажиточные элементы,
служившие главными мишенями для обвинений в «экономическом
засилье», участившихся в начале нового столетия в связи с эконо-
мическим спадом и ростом безработицы. Кроме этого, был распро-
странен крестьянский «экономический антисемитизм», подогрева-
емый антисемитскими агитаторами из числа местных активистов.
Среди последних особенно выделялся влиятельный публицист
Павел (Паволакий) Крушеван, издававший единственную на тот
момент ежедневную газету в губернии «Бессарабец». Первоначаль-
но придерживавшийся либеральных взглядов Крушеван постепен-
но стал одним из наиболее ярых проповедников крайне правых и,
в первую очередь, антисемитских идей в Бессарабии. Евреи для
него были не просто опасными «инородцами», а хорошо органи-
зованной законспирированной группой заговорщиков, стремив-
шихся подчинить и закабалить христиан. Помимо постоянных
скандальных публикаций на страницах «Бессарабца» и своих соб-
ственных трудов он был также причастен к изготовлению и ти-
ражированию мифического «плана по завоеванию еврейского
мирового господства» — «Протоколов Сионских мудрецов»10. Кру-
шевана можно однозначно считать одним из «моральных авторов»
погрома не только из-за его взглядов, но и из-за непосредственной
роли его газеты в распространении провокационных слухов и в
радикализации общественных настроений накануне апрельских
событий. В то же время непосредственное участие Крушевана в
самом ходе этих событий было минимальным: на протяжении
1903 г. он жил в Петербурге, где занимался другим издательским
проектом — газетой «Знамя», выходившей под негласным патрона-
жем правительства. Не менее значительной в разжигании погром-
ных настроений была роль «агента» и сподвижника Крушевана в
Кишиневе — Г.А. Пронина. В отличие от Крушевана у Пронина не
было прочных связей с Бессарабией. Уроженец Орловской губер-
нии, он принадлежал к мещанскому сословию и был мелким пред-
принимателем (строительным подрядчиком) с довольно противо-
речивой репутацией. Попробовав сделать карьеру в Одессе, он
добился некоторого успеха, но был вынужден покинуть город из-
за конфликта с местными властями. Деятельность Пронина достиг-
ла намного большего размаха в Кишиневе, куда он переехал впо-
следствии. Здесь он столкнулся с острой конкуренцией еврейских
предпринимателей, которым нередко удавалось его «обходить»
благодаря более низким ценам и более высокому качеству услуг.
Бессарабия в начале XX в.: от погрома 1903 г
267
Пронин увидел в антисемитизме отличную возможность не только
подорвать экономическое влияние своих конкурентов и укрепить
свои позиции, но и сделать успешную политическую карьеру, по-
зиционируя себя как русского патриота и защитника интересов
угнетенных русских и молдавских рабочих. В этих целях он нашел
ценного союзника в Крушеване и стал сотрудником его газеты.
Именно Крушеван и Пронин сыграли ведущую роль в массовой
агитации, повлекшей трагические последствия. Это доказывает
важную роль местных акторов11.
Довольно сложно оценить роль местных властей в контексте
невиданной до тех пор в Бессарабии вспышки этнического насилия.
Очевидно, что губернатор P.C. фон Раабен ни в коей мере не был
антисемитом и даже имел хорошие отношения с местным еврей-
ским обществом. Однако он был неэффективным администратором
и мало интересовался текущими делами. Во время самого погрома
он проявил себя как нерешительный и медлительный руководитель,
предпочитавший отдавать распоряжения из собственного кабинета
вместо непосредственного руководства подавлением беспорядков.
С другой стороны, вице-губернатор В.Г Устругов, которому фон
Раабен практически делегировал свои полномочия, был энергич-
ным и талантливым управленцем, но проводил ярко выраженную
антиеврейскую политику. Он считал евреев «чумой», поразившей
общественное тело, и главной проблемой Бессарабии. Он принимал
драконовские меры для буквального соблюдения «Правил» 1882 г. и
считал именно евреев очагом социального напряжения в Кишиневе
и других городах губернии. Влияние Устругова проявлялось в общей
линии бессарабской администрации в еврейском вопросе и во мно-
гом определило реакцию на погром и последующие попытки обви-
нить самих евреев в подстрекательстве. Это очевидно также из дей-
ствий шефа полиции А.К. Ханженкова и начальника бессарабских
жандармов полковника И.Г. Чарнолусского (последний, например,
считал евреев — не без некоторых оснований — главным источни-
ком революционной активности и покровительствовал Крушева-
ну). Роль высшей иерархии бессарабской православной церкви
(в лице тогдашнего епископа Иакова Пятницкого) также нельзя
было назвать конструктивной: церковные деятели не смогли (или
не захотели) оперативно вмешаться и повлиять на настроения своей
паствы в период, предшествовавший погрому, хотя власти явно
осознавали грозящую опасность. Позиция церкви в еврейском во-
просе была неоднозначной, что проявилось и в контексте бессараб-
268
Глава 7
ских событий 1903 г. Не до конца выясненной остается роль началь-
ника местного охранного отделения, барона Левендаля, которого
позднее обвиняли в косвенном поощрении радикальных тенденций
и в том, что именно он убедил губернатора придерживаться выжи-
дательной тактики, когда нужно было действовать без промедления.
Однако не существует никаких доказательств, прямо или косвенно
связывающих деятельность Левендаля с погромом. С другой сторо-
ны, было бы совершенно ошибочно описывать всех бессарабских
чиновников как «скрытых антисемитов» либо пассивных наблюда-
телей. Так, бессарабский прокурор В.Н. Горемыкин и начальник
кишиневского гарнизона генерал-лейтенант В.А. Бекман были яр-
кими примерами имперских гражданских и военных чиновников,
пытавшихся проводить сбалансированную политику по отношению
ко всем этническим группам и доказавших свою беспристрастность
в ходе восстановления порядка и последующего дознания. Одно-
значной была позиция кишиневского городского головы Карла
Шмидта, одного из наиболее заметных представителей местного
общества. Его тесные отношения с еврейскими деятелями были
широко известны, а в ходе процесса по делу о погроме он открыто
защищал правоту пострадавших евреев. Таким образом, несмотря
на проявления антисемитизма в среде администрации, речь может
идти скорее о ее нерасторопности и неэффективности, чем о злом
умысле или преднамеренном нагнетании ситуации12.
Непосредственным поводом для роста напряженности в Киши-
неве послужили слухи о якобы имевшем место в феврале 1903 г.
«ритуальном убийстве» евреями православного юноши в местечке
Дубоссары, расположенном на левом берегу Днестра, в 50 километ-
рах от Кишинева. Вполне вписываясь в предрассудки, связанные
с религиозной отчужденностью евреев, эта версия была, однако,
очень быстро опровергнута следствием. Тем не менее в первой
половине марта крушевановская газета «Бессарабец» опубликова-
ла крайне тенденциозную и скандальную версию происшествия,
настаивавшую именно на ритуальном характере убийства. Несмот-
ря на оперативные попытки властей бороться с разраставшейся
антиеврейской кампанией (так, 19 марта в «Бессарабце» было опуб-
ликовано официальное опровержение, а на следующий день похо-
жая статья появилась в «Бессарабских губернских ведомостях»), к
концу марта положение обострилось до предела. В Кишиневе по-
явились печатные листовки (по-видимому, распространяемые сто-
ронниками Пронина), повторявшие обвинения против евреев и
Бессарабия в начале XX в.: от погрома 1903 г
269
призывавшие местное христианское население расправиться с ев-
реями «именем царя». Кроме того, по городу ходили упорные слу-
хи о некоем «секретном указе» царя, в котором якобы говорилось
о разрешении грабить и убивать евреев в течение трех дней во вре-
мя будущих пасхальных праздников13. Все это еще больше накали-
ло обстановку. Несмотря на растущие опасения еврейского сооб-
щества и на заверения губернатора в их необоснованности, власти
не предприняли серьезных шагов для предотвращения насилия,
ограничившись увеличением присутствия полиции на городских
улицах. Беспорядки начались в Пасхальное воскресенье, 6 апреля
1903 г., во второй половине дня. Погромщики действовали группа-
ми в несколько десятков человек, нападая на еврейские кварталы
и лавки (причем тяжелее всего пострадали беднейшие кварталы).
Нельзя говорить о полной спонтанности происходившего, по-
скольку у погромщиков имелись определенные списки с конкрет-
ными адресами и именами владельцев, а нападавшие действовали
методично. Однако основной причиной, позволившей погрому
разрастись и принять особенно угрожающие масштабы на сле-
дующий день, 7 апреля, было невмешательство властей на началь-
ном этапе и очень медленное развертывание военной силы, что со-
здало среди погромщиков ложное впечатление о терпимости или
даже попустительстве властей по отношению к их действиям. Это
подтверждается и тем, что в первый день погрома практически не
было случаев физического насилия, участившихся лишь следу-
ющим утром, когда погромщики уверились в своей безнаказанно-
сти. Такому развитию событий способствовал и разгон полицией
утром 7 апреля группы из 100 еврейских ремесленников, вооружив-
шихся для самообороны на рыночной площади. Апогей насилия
пришелся на понедельник, когда власти все еще медлили с реши-
тельными действиями, ожидая инструкций из Петербурга. Лишь
после получения указаний главы МВД В.К. Плеве о скорейшем
восстановлении порядка в Кишиневе губернатор решился действо-
вать стремительно. Около 4 часов дня 7 апреля начальник гарни-
зона Бекман получил официальный приказ о разрешении приме-
нения оружия. Прибегать к насилию, однако, не пришлось: увидев
решительный настрой властей, толпы погромщиков начали быстро
редеть, а беспорядки утихли в течение нескольких часов. К вечеру
понедельника город был уже спокоен (хотя в пригородах насилие
продолжалось в меньших масштабах еще несколько дней)14. Это
еще раз подтверждает важность «сигналов», посылаемых властями.
270
Глава 7
Последствия погрома могли быть гораздо менее трагическими,
если бы власти были готовы к подобному развитию событий.
Их бездействие породило упорные слухи о роли правительства
в организации погрома, которые не имели никаких серьезных
оснований.
В результате погрома погиб 51 человек, в том числе 49 евреев.
Количество раненых составило около 500 человек (по данным глав-
ного врача кишиневской еврейской больницы Моисея Слуцкого).
Материальные потери также были огромны: в общей сложности
пострадало около 1300 зданий (приблизительно 600 домов и 700 ла-
вок и магазинов), то есть около трети всех городских построек.
Общий материальный ущерб был оценен в астрономическую по
тем временам сумму: два миллиона рублей15. По горячим следам
было арестовано около 800 человек (что превышало вместимость
местной тюрьмы), из которых более 100 человек предстали перед
судом по серьезным обвинениям в разбое и убийствах. Отряды
нападавших состояли в основном из кишиневских мещан, кресть-
ян соседних деревень, солдат-резервистов и других представителей
непривилегированных сословий. С этнической точки зрения ряды
погромщиков представляли собой довольно точный «срез» киши-
невского православного населения: большинство арестованных
были «великороссами» и «малороссами» и около '/3 — молдавана-
ми (что соответствовало структуре населения Кишинева). Точно
оценить общее количество участников этой вспышки этническо-
го насилия невозможно, но, по приблизительным подсчетам, оно
не превышало 2000 человек16. Через несколько дней после киши-
невских событий в Бессарабию для проведения расследования при-
был директор Департамента полиции A.A. Лопухин, который встре-
тился с высшими бессарабскими чиновниками и с еврейской
делегацией. Официальная позиция правительства (основанная
прежде всего на выводах Лопухина) была сформулирована в цир-
куляре МВД на имя губернаторов, изданном в конце апреля. Кос-
венно критикуя губернатора фон Раабена и начальника местной
полиции, этот документ в то же время возлагал часть ответствен-
ности на самих евреев и не упоминал о провокационных действи-
ях местных радикальных активистов. Губернаторам предписыва-
лось строго пресекать любые проявления насилия во вверенных им
регионах, но и всячески препятствовать возникновению организа-
ций еврейской самообороны. Прямым последствием официального
разбирательства было отстранение от должности губернатора фон
Бессарабия в начале XX в.: от погрома 1903 г
271
Раабена и начальника полиции Ханженкова. Однако другие чинов-
ники бессарабской администрации сохранили свои посты, а Кру-
шеван и другие радикальные местные деятели сохранили благо-
склонность правящих кругов. Из 800 человек, арестованных «по
горячим следам», 664 было предъявлено обвинение, а 308 участни-
ков были приговорены к различным штрафам и коротким тюрем-
ным срокам. Осенью 1903 г. началось судебное дело о погроме с
участием основных обвиняемых, в ходе которого бессарабский
прокурор В.Н. Горемыкин показал себя как беспристрастный и
дотошный чиновник. Несмотря на его усилия, государственное
обвинение подвергалось критике как со стороны еврейской общи-
ны, так и со стороны правых кругов. Один из основных вопросов
на подготовительной стадии процесса касался его характера и ме-
ста проведения. Глава Одесской судебной палаты А.И. Поллан на-
стаивал на закрытом процессе и на его переносе в другой город, в то
время как губернатор С.Д. Урусов выступал за слушание дела в Ки-
шиневе при его полной открытости. Глава МВД Плеве принял
компромиссное решение: местом слушаний остался Кишинев, но
слушания были объявлены закрытыми (что только усугубило по-
дозрения в отношении тактики правительства). Основное дело в
рамках процесса рассматривалось в течение месяца: с 6 ноября по
начало декабря 1903 г. Если обвинение пыталось обратить основ-
ное внимание на конкретные преступления, совершенные в ходе
погрома, то адвокаты обвиняемых и жалобщиков вступили в свое-
образный союз, делая упор на роли властей. В общем, вопрос о
вине правительства и о «настоящих поджигателях» погрома во
многом затмил частный разбор поступков самих участников погро-
ма (вопреки настояниям правительства). Этому способствовало
участие в процессе ряда известных либеральных адвокатов, пред-
ставлявших интересы пострадавших евреев. Возобладала все же
«узкая» интерпретация, ограничившая круг осужденных непосред-
ственными участниками погрома. 25 из 37 обвиняемых в тяжких
преступлениях были осуждены на сроки от 6 месяцев до 7 лет. Та-
кой результат не удовлетворил ни одну из сторон: защита пыталась
доказать, что погромщики были всего лишь «жертвами антисемит-
ской пропаганды», а представители пострадавшей стороны возла-
гали львиную долю ответственности на правительство17.
Кишиневский погром имел огромный международный и внут-
риполитический резонанс. Российское общественное мнение не-
однозначно восприняло кишиневские события. Несмотря на цен-
272
Глава 7
зуру, в оппозиционной прессе появились критические статьи,
а известные публичные фигуры (среди которых выделялись
Л.Н. Толстой, В.Г. Короленко и М. Горький) резко осудили как
само насилие, так и позицию правительства в этом вопросе. Роль
иностранной прессы в освещении кишиневских событий была бес-
прецедентной. Кроме детальных журналистских расследований (са-
мое известное из них принадлежало ирландскому националисту и
независимому публицисту Майклу Девитту) в западной прессе по-
явились «сенсационные» разоблачения, ставившие российское
правительство в затруднительное положение. Так, в мае 1903 г. в
лондонской газете «Тайме» была опубликована «телеграмма» Пле-
ве, адресованная фон Раабену, в которой министр, ясно осознавая
взрывоопасность ситуации, якобы запрещал губернатору исполь-
зовать вооруженные силы для подавления назревавшего погрома,
дабы не провоцировать «недовольства» по отношению к прави-
тельству среди православного населения18. В этом контексте пра-
вительство повело себя совершенно неадекватно: официальное
опровержение было опубликовано лишь через неделю, а Петербург
фактически проиграл «информационную войну» и лишь усугубил
свое положение неудачными дипломатическими шагами (напри-
мер, выдворением корреспондента газеты «Тайме» из России или
отказом принять петицию еврейских деятелей США по официаль-
ным каналам). Это еще больше усилило впечатление о непосред-
ственной заинтересованности правительства в сокрытии истины
или даже об участии Петербурга в кишиневских событиях. Лишь в
конце мая и начале июня Плеве и Лопухин попытались изменить
положение. Во-первых, бессарабским губернатором был назначен
князь С.Д. Урусов, имевший репутацию либерала и получивший
прямые указания по «успокоению» бессарабской общественности.
Во-вторых, Плеве провел ряд встреч с представителями еврейской
общины (в том числе с лидером сионистского движения Т. Герц-
лем), в ходе которых он попытался смягчить впечатление о прави-
тельственной политике в еврейском вопросе. В-третьих, россий-
ское правительство развернуло ответную кампанию в зарубежной
прессе, однако ее результаты оказались неудовлетворительными.
В целом именно ошибочная тактика правительства во многом при-
вела к преобладанию в историографии мнения о «вине» и «соучас-
тии» правящих кругов в кишиневском погроме.
Между тем «доказательства» прямой причастности правитель-
ства к кишиневскому погрому не являются убедительными. Пуб-
Бессарабия в начале XX в.: от погрома 1903 г
273
ликация в «Тайме» («телеграмма» Плеве фон Раабену), скорее все-
го, была фальшивкой (по крайней мере, оригинал не найден, а
последующие действия Плеве говорят о другом). Мемуары Витте,
инкриминирующие Плеве, являются сомнительным источником
(особенно учитывая их взаимную личную неприязнь и соперни-
чество). И князь Урусов, и A.A. Лопухин (который в качестве
директора Департамента полиции не мог не знать о готовящемся
погроме) настаивают на непричастности правительства к его орга-
низации. Это ни в коей мере не освобождает власти от косвенной
ответственности за этническое насилие в Бессарабии. «Сигналы»,
посылаемые из Петербурга, правительственная поддержка ради-
кальной бессарабской прессы и поощрение антисемитских на-
строений в обществе, дискриминационные меры в отношении
евреев, особенно после 1881 г., неэффективность местной админи-
страции и, наконец, антисемитские взгляды части бессарабских чи-
новников наложили свой отпечаток на предпосылки погрома и на
сами события. Однако все эти факторы были лишь частью карти-
ны, которую мы пытались здесь обрисовать. Вспышка этническо-
го насилия в Бессарабии была в некотором роде единичным слу-
чаем в начале XX в. Однако уже во время революции 1905—1907 гг.
погромы стали частью «спирали насилия», характерной для России
в период потрясений, войн и революций первых двух десятилетий
XX в. Следующий погром произошел в Кишиневе во время первой
русской революции, в октябре 1905 г. (хотя и в меньших масшта-
бах). Однако это уже не было ни для кого неожиданностью: бесса-
рабские события вписывались в общеимперский контекст. В этом
смысле кишиневскому «пасхальному погрому» принадлежало пе-
чальное первенство выражения зачаточной политической мобили-
зации масс через этническое насилие.
Дискуссия, разгоревшаяся вокруг обстоятельств, основных
участников и последствий погрома 1903 г., является знаковой по
нескольким причинам. Во-первых, были затронуты вопросы о при-
частности и/или ответственности правительства, о манипулирова-
нии общественным мнением и о влиянии местной прессы на на-
гнетание антисемитских настроений в этот период. Во-вторых, эта
дискуссия очень важна для выявления глубоких противоречий,
существовавших внутри российской бюрократии (и между некото-
рыми элементами бюрократии, с одной стороны, и императорским
двором — с другой) по вопросу о целях и дальнейшей политике
властей на полиэтничных окраинах империи. Степень участия (или
274
Глава 7
даже молчаливой поддержки) правительства в кишиневском погро-
ме довольно быстро стала основным вопросом официального рас-
следования событий, оставив в тени сами эти события. Либераль-
ные критики правительственной политики в еврейском вопросе и,
в частности, действий, связанных с кишиневским погромом, уде-
ляли особое внимание двум основным проблемам. Во-первых, они
осуждали роль местной радикальной и антисемитской прессы,
представленной, в первую очередь, изданиями, подконтрольными
известному журналисту и писателю Павлу Крушевану (который
рассматривался многими наблюдателями в качестве «морального
автора» погрома). Во-вторых, имелись в виду «знаки», исходившие
от высших эшелонов власти, которые терпимо относились или
даже прямо попустительствовали антиеврейским (или, шире, ан-
тиинородческим) настроениям. Одна из наиболее четко сформули-
рованных и критически настроенных позиций в отношении поли-
тики центра на окраинах империи принадлежит назначенному и
1903 г., по горячим следам погрома, бессарабским губернатором
князю С.Д. Урусову, чиновнику либерального направления, позд-
нее ставшему депутатом Первой Государственной думы.
Получив назначение в Бессарабию как в целях умиротворении
крайне напряженной ситуации, сложившейся в результате погро-
ма, так и для координации официального расследования кишинев-
ских событий, Урусов оставил одно из самых полных и разносто*
ронних описаний местного политического контекста в Бессарабии
в первые годы XX в. По мнению губернатора, центральное прави-
тельство несло ответственность за создание атмосферы, которая
сделала возможным взрыв антиеврейских настроений, переросших
в массовый погром: «Я отмечаю очень настойчиво эту характерную
черту кишиневского погрома. Преобладавшим мотивом в дей-
ствиях погромщиков были не ненависть, не месть, а выполнение
таких действий, которые, по мнению одних, содействовали целям
и видам правительства, по мнению других, были даже разрешены
и, наконец, по объяснению мудрости народной, являлись выпол-
нением царского приказа»19. Если следовать схеме, предложенной
польским историком Витольдом Родкевичем для объяснения и
анализа этапов и динамики «национальной политики» в Россий-
ской империи, в случае Урусова очевидна коллизия между подхо-
дом «бюрократического национализма» и «имперской идеей». «Им-
перская идея», в отличие от «бюрократического национализма»,
«уделяла особое внимание над-национальным связям, которые
Бессарабия в начале XX в.: от погрома 1903 г
275
обеспечивали единство империи — в первую очередь династии и
лояльности по отношению к государству — и общему интересу зем-
левладельцев и состоятельных элементов в сохранении порядка и
стабильности»20.
Наблюдения и выводы Урусова указывают на глубокое несоот-
ветствие между «легалистской» политической культурой умеренных
элементов российской бюрократии и общественного мнения и
национализирующими тенденциями правящей династии, которая
стремилась пересмотреть основы легитимности самодержавия,
настаивая на прямой и непосредственной «органической» связи
между монархом и массой его подданных. По сути, тенденция к
упразднению «символического возвышения» монарха или, по
крайней мере, к переносу «центра тяжести» и легитимности монар-
хии в «приземленную» сферу практической политики имела важ-
ные последствия не только на уровне центральной бюрократии, но
и на уровне местной администрации, в том числе в Бессарабии. Как
подчеркивает Р. Уортман, «нарратив национальной монархии...
свел абстрактные понятия государства и власти к личным репрезен-
тациям господства и подчинения. Учреждения бюрократии были
представлены, в рамках этой концепции, просто как нежелательное
препятствие, как некое "средостение" между царем и народом»21.
Отрицательное отношение к бюрократическим учреждениям и
попытка создать каналы «прямой связи» с народом побудили мо-
нархию поддержать и стимулировать политическую мобилизацию
консервативных и ультрамонархических элементов. Хотя отноше-
ния между императорским двором и «черносотенными» организа-
циями никогда не были однозначными и простыми, их особые
«привилегии, которые не распространялись на другие политиче-
ские группировки»22 ясно указывали на главные особенности и
общий характер «сценария власти», которому следовал Николай II.
Этот общий контекст во многом помогает объяснить возросшую
сложность управления полиэтничными окраинами, входившими в
состав империи, которая все меньше воспринималась как надна-
циональное формирование и все чаще описывалась (по крайней
мере, частично) в категориях «русской земли».
Упомянутое выше несоответствие между «легалистским» поли-
тическим сознанием либерально настроенных чиновников и мол-
чаливой или даже открытой поддержкой дискриминационной по-
литики по отношению к инородцам, пропагандируемой местными
радикальными публичными фигурами и поддерживаемой частью
276
Глава 7
правительственных и придворных кругов, ярко описано в бессараб-
ском случае в той же работе губернатора Урусова. Подробно обсуж-
дая причины и общие последствия кишиневского погрома, чинов-
ник приходит к следующим выводам:
Затем, местный обыватель не мог не заметить отражения бла-
госклонных правительственных взглядов [к радикальному правому
общественному мнению] на поведении и [политической] програм-
ме тех лиц, которые облекали свою деятельность, хотя бы совер-
шенно частную, в патриотические формы, стараясь везде проявлять
свой «русский» дух. Уродливые проявления этого духа, создавшие
впоследствии знаменитые организации «истинно русских людей»,
общеизвестны, а принадлежность к составу этих патриотов многих
лиц с темным прошлым, с незавидной репутацией и с испачканной
совестью — замечены, вероятно, большинством непредубежденных
людей [в России]23.
Далее, касаясь прямых обвинений против правительства, Уру-
сов занял более жесткую позицию: «Что такого рода люди пользо-
вались известным покровительством правительства, видевшего и
них также "здоровую основу", патриотический оплот самодержа-
вия и русской народности, — в этом нельзя сомневаться»24. Возра-
жая этой концепции правительственного поощрения и поддержки
«русского элемента», вновь назначенный губернатор выдвинул
довольно четкую «легалистскую» программу управления окраин-
ными территориями Российской империи. Даже если выводы Уру-
сова применимы прежде всего к еврейскому вопросу (безусловно,
одной из самых сложных проблем как на местном, бессарабском,
уровне, так и в политическом контексте всей империи в первые
годы XX столетия), его мнения и высказывания позволяют оценить
глубину различий между легально-рациональной традицией, при-
сущей российской бюрократии, особенно начиная с эпохи Великих
реформ, и тенденциями к восстановлению традиционного само-
державия (с национальным уклоном), возникшими при последних
представителях династии Романовых. Урусов особо подчеркивал:
«Я решил, во-первых, что существующие законы, ограничивающие
права евреев, должны быть применяемы мной во всех случаях, бс \
послаблений и колебаний, несмотря на высказанное мне в Петер-
бурге многими компетентными лицами мнение о том, что прави-
ла 3 мая 1882 г. оказались правительственной ошибкой и цели не
Бессарабия в начале XX в.: от погрома 1903 г
277
достигли»25. Это уважение к «букве закона» было провозглашено
одним из основных принципов будущего губернаторства Урусова
и должно было гарантировать исключение любых личных или не-
законных элементов из его образа действий во время нахождения
на должности губернатора. Не соглашаясь с буквальной интерпре-
тацией значения понятия «начальник губернии», которое часто
использовалось как тождественное губернаторской должности в
поздний период Российской империи, Урусов, во-первых, возра-
жал против непосредственного подчинения губернатора МВД и
против нарушения министерством сферы компетенции губернато-
ров, что не соответствовало предписаниям законодательства26. Во-
вторых, он указывал на «опасность внесения в управление губер-
нией своих вкусов и предубеждений», что побудило его «строго
держаться в еврейском вопросе законных рамок»27.
Урусов также подробно описал общие принципы «националь-
ной политики», которых он придерживался во время нахождения
в Бессарабии. Эти принципы отражали, с одной стороны, модер-
ное юридическое понимание гражданства и, с другой стороны (бо-
лее двусмысленно), терпимое отношение к этническому многооб-
разию, которое могло бы быть поддержано имперским центром,
при условии сохранения «баланса» политической легитимности.
Губернатор стремился «всегда, последовательно и твердо стоять на
той точке зрения, что евреи такие же русские подданные, как и все
прочее население России», и, следовательно, могут пользоваться,
«в отношении безопасности, наравне с другими, покровительством
законов и властей» империи28. Князь Урусов, очевидно, принад-
лежал к той части российской элиты и бюрократии, которая чув-
ствовала растущее отчуждение по отношению к монархии. Новое
определение лояльности и сущности режима исходило не из тра-
диционной роли монархии как блюстителя государственного един-
ства и «общего блага» своих подданных, а из укреплявшейся кон-
цепции царской власти как воплощения и символа «русского
народа» (в сущности, отождествляемого с крестьянством). Эта кон-
сервативная и национально ориентированная риторика вызывала
явное раздражение Урусова, придерживавшегося понимания импе-
рии как совокупности учреждений, которые должны были служить
арбитром многочисленных и противоречивых интересов разнооб-
разного населения государства Романовых. Из его позиции можно
заключить, что политика петербургских правящих кругов виделась
бессарабскому губернатору в довольно мрачном свете как порож-
278
Глава 7
дающая опасность подрыва этнического и сословного равновесия,
которое государство, по его мнению, обязано было сохранить. Уру-
сов завершает свой анализ факторов, приведших к кишиневскому
погрому 1903 г., следующими выводами: «Я считаю наше прави-
тельство виновным в покровительстве, оказываемом им узко-наци-
оналистической идее; в недальновидной и грубой по приемам по-
литике его по отношению к окраинам и инородцам; в том, что эта
политика поддерживала среди отдельных народностей взаимное
недоверие и ненависть... Обвинение в попустительстве правитель-
ства погромам я считаю, таким образом, доказанным»29. Отсутствие
единства, внутренние конфликты и порой открытая поддержка
радикальных или даже «националистических» элементов, которые
составляют основные черты правительственной политики в интер-
претации Урусова, указывают на сложности, с которыми сталки-
вался официальный дискурс легитимации империи в контексте все
более напряженной обстановки начала XX в.
Революция 1905—1907 гг. и политическая ситуация
в Бессарабии
Влияние первой русской революции на события в Бессарабии
определяется не столько интенсивностью революционных про-
явлений в регионе, сколько долгосрочными последствиями рас-
ширения политического пространства. Открытые выступлении
революционного характера были крайне ограниченными, что
объяснялось прежде всего отсутствием серьезной социальной осно-
вы для пропаганды революционных организаций. Количество про-
мышленных рабочих в Бессарабии было незначительным (по дан-
ным 1907 г., оно составляло около 30 000 человек, то есть на уров-
не 1,2% от общего числа населения). Эта категория отличалась
слабой политической мобилизацией — первая забастовка в Киши-
неве была организована лишь в 1899 г. Вопреки идеологически ок-
рашенным утверждениям советской историографии, влияние со-
циал-демократических организаций в среде местных рабочих было
практически незаметным (частичное исключение составляли же-
лезнодорожные рабочие, проявившие особую активность в пери-
од подъема революционной волны в конце 1905 — начале 1906 г.),
Наибольшей популярностью среди всех партий «революционного
направления» в Бессарабии пользовались эсеры. Первые эсерскис
Бессарабия в начале XX в.: от погрома 1903 г
279
кружки возникли в Кишиневе еще в 1902—1903 гг., однако они не
имели четкой структуры вплоть до 1905 г., когда была создана «бое-
вая организация», которая намечала проведение серии терактов
против представителей администрации. Эсеры добились заметных
успехов в крестьянской среде благодаря их позиции в аграрном
вопросе. Однако, в отличие от бурных событий 1917 г., в период ре-
волюции 1905—1907 гг. крестьянские выступления были споради-
ческими и не носили массового характера. Судя по донесениям
Бессарабского жандармского управления, власти не слишком по-
дробно вникали в тонкости политических убеждений социал-де-
мократов, эсеров и анархистов, соединяя представителей этих тече-
ний в общую категорию «революционеров». В целом бессарабские
«кружки» были довольно пассивны и находились под влиянием
более крупных центров революционной деятельности (в первую
очередь, Одессы). Кроме определенных категорий рабочих важной
питательной средой для революционной пропаганды были бесса-
рабские учебные заведения, в которых были сильны радикальные
настроения. В частности, годы революции были отмечены вол-
нениями среди учащихся Кишиневской духовной семинарии, вы-
пускники которой традиционно играли важную роль в общест-
венно-политической жизни Бессарабии. 20 ноября 1905 г. семина-
ристы направили руководству учебного заведения петицию и
прекратили занятия. Большинство требований семинаристов каса-
лись демократизации учебного процесса (предлагалось преобразо-
вать семинарию в школу гимназического типа и предоставить вы-
пускникам возможность поступать на юридические, медицинские,
исторические и филологические факультеты без экзаменов, а на
математические и педагогические с экзаменами). Руководство се-
минарии крайне негативно отнеслось к требованиям учащихся, и
с разрешения Синода занятия были прекращены. Учебный процесс
возобновился в полном объеме только в январе 1906 г. Однако при-
нятые меры не принесли желаемого успокоения. Для расследо-
вания причин беспорядков была организована специальная ин-
спекция. Ревизоры заключили, что беспорядки не были напрямую
вызваны революционными событиями, хотя последние «имели не-
которую долю влияния, подготавливая почву для них»30. Также
было установлено, что с 1904 г. действовала Кишиневская органи-
зация учащихся, устраивавшая чтения социалистической литера-
туры и занимавшаяся пропагандой революционных идей31. Одна-
ко в целом, по сравнению с другими губерниями Европейской
280
Глава 7
России, Бессарабия оставалась спокойной, а политическая обста-
новка не вышла из-под контроля властей.
Осенью 1905 г. в Бессарабии предпринимаются первые попыт-
ки создания политических организаций либерального направле-
ния, которые были легализованы после издания Манифеста 17 ок-
тября. В начальный период революции (включая кампанию по
выборам в Первую Государственную думу), в условиях низкого
влияния левых сил в Бессарабии и проповедуемой ими тактики
бойкота новых представительных органов, именно либеральная
оппозиция оказалась наиболее активным политическим элементом
местного общества. Это во многом противоречит распространен-
ному мнению о Бессарабии как об одной из наиболее «лояльных»
и «проправительственных» окраин империи. Консервативные
и правые элементы действительно имели преобладающее влияние
в позднейший период революции, но эта тенденция вполне вписы-
валась в общий имперский контекст. Ядро либеральной оппозиции
состояло из нескольких известных бессарабских общественных и
земских деятелей. Среди них выделялись барон А.Ф. Стуарт, буду-
щий депутат Первой думы К.Ф. Казимир, бывший кишиневский
городской голова Карл Шмидт, земский активист А. Алейников. На
земском губернском съезде в сентябре 1905 г. была создана бесса-
рабская «партия прогрессистов», программа которой была практи-
чески идентичной основным тезисам формировавшейся в то же
время партии кадетов. Либералы имели собственный печатный
орган — газету «Бессарабская жизнь», которая успешно конкури-
ровала с изданиями правого толка, выходившими под эгидой ра-
дикального публициста и одного из руководителей Союза русско-
го народа П.А. Крушевана. В начале октября 1905 г. в Хотине
состоялся первый съезд партии прогрессистов под руководством
К.Ф. Казимира. «Прогрессисты» положительно восприняли изда-
ние Манифеста 17 октября и выступали за дальнейшие политиче-
ские преобразования, однако сохраняли умеренную позицию н
аграрном вопросе. Постепенно бессарабские «прогрессисты» фак-
тически слились с губернским отделением кадетской партии, кото-
рое находилось под влиянием группы местных деятелей во главе с
Л.Е. Сицинским и редакционным коллективом газеты «Бессараб-
ская жизнь». К весне 1906 г. в Бессарабии действовало 11 кадетских
партийных организаций, включавших более 600 членов. По мерс
активизации этих организаций менялось отношение властей к де-
ятельности бессарабских кадетов. Если вначале они практически не
Бессарабия в начале XX в.: от погрома 1903 г
281
препятствовали их агитации и собраниям, с приближением выбо-
ров в Думу политика администрации стала репрессивной. Поми-
мо увольнения неугодных чиновников и ликвидации части мест-
ных отделений партии кадетов (например, в Бельцах, Хотине,
Комрате), власти пристально следили за печатными органами, от-
ражавшими их позицию32. Кадеты подвергались резкой критике в
правой бессарабской прессе. Их обвиняли в скрытом анархизме,
стремлении к сепаратизму (в этом смысле интерпретировались
лозунги о культурной автономии) и утопичности взглядов. Инте-
ресно отметить, что некоторые будущие активисты молдавского
«национального движения» были первоначально вовлечены в по-
литическую деятельность под крылом кадетской партии (например,
Алексис Ноур или Михай Вынту). Влияние кадетов достигло апогея
в первой половине 1906 г., когда они добились заметного успеха на
думских выборах. Так, из девяти депутатов от Бессарабской губер-
нии в Первой Государственной думе семь (П.И. Богач, A.A. Вид-
мер, В.И. Гума, К.Ф. Казимир, А.Ф. Попов, Л.Е. Сицинский,
В.В. Яновский) либо представляли непосредственно кадетов, либо
примыкали к «прогрессистам», разделявшим основные элементы
кадетской платформы. Еще один депутат (Ф.А. Сеффер) примкнул
к трудовикам (хотя позиционировал себя как «левее кадетов»), и
лишь землевладелец А.К. Демянович был «умеренно правым»33.
Несмотря на эти успехи либеральной оппозиции (точнее, час-
ти бессарабских «земских активистов»), во второй половине 1906 г.
политическая инициатива переходит к правым. Отличительной
чертой Бессарабии было незначительное влияние центрального
ядра партии октябристов, фактически представлявших думское
большинство на протяжении последующего десятилетия. Это
объяснялось не только аморфностью самого Союза 17 октября, но
и существованием особого бессарабского политического формиро-
вания, отражавшего интересы дворянской «группировки Крупен-
ских», которая контролировала политическую жизнь губернии в
период с 1880-х гг. до первого десятилетия XX в. Сочетая элемен-
ты «клановой системы» с опорой на часть правительственных кру-
гов, семье Крупенских удалось монополизировать большую часть
выборных дворянских и земских должностей и сконцентрировать
в собственных руках огромные земельные владения (в основном в
северной части Бессарабии). Сложно сказать, насколько применим
ярлык «партии власти» по отношению к разнородной группиров-
ке, находившейся под патронажем Крупенских. В любом случае
282
Глава 7
способность этой группировки «договариваться» с центром и отста-
ивать собственные интересы, порой даже вопреки политике мест-
ной администрации, превышала возможности их противников.
«Произвол» Крупенских и их сторонников вызывал растущее не-
довольство радикальных и популистских правых организаций, ко-
торые пытались занять привилегированное положение «правитель-
ственной партии» в Бессарабии. По мнению П.А. Крушевана,
непримиримого противника Крупенских, их «клан» не только узур-
пировал полномочия земства и подавлял всякую неугодную ини-
циативу, но создал режим «дикого восточного деспотизма» в Бес-
сарабии34. Очевидно, речь идет о противоборстве на местном
уровне и о своеобразном соревновании на роль «истинного» выра-
зителя интересов населения Бессарабии в центре. «Партия Крупен-
ских» политически оформилась в декабре 1905 г. как «Бессарабская
партия центра», заняв промежуточную политическую нишу меж-
ду октябристами и крайне правыми движениями. Программа
«партии центра» состояла из 8 тезисов, направленных на поддержку
правительства в «водворении законности и порядка» и признавав-
ших необходимость реформ и Манифеста 17 октября. В то же вре-
мя «партия центра» выступала против всякого ограничения само-
державной власти, хотя считала Думу единственным органом
народного представительства. Принцип равного избирательного
права был отвергнут как преждевременный и опасный для государ-
ственного единства. Опираясь на традиционные принципы леги-
тимизма, эта организация призывала к «сохранению единой и не-
делимой России» и к охране крестьянства от «засилья чуждых
элементов» (в чем проявлялся явный «экономический антисеми-
тизм»). «Центристы» добились успехов уже на выборах во Вторую
думу (куда они сумели провести представителя бессарабских нем-
цев И.Г Герстенбергера и П.Н. Крупенского) и сохранили свои
позиции и в следующих составах Думы. «Партия центра» вступи-
ла в острую идеологическую полемику с прогрессистами и кадета-
ми, во многом повторяя в их отношении обвинения в «революци-
онной деятельности» и подрывной агитации, выдвигаемые на
страницах газет «Бессарабец» и «Друг». Постепенно «партия цент-
ра» сместилась вправо и стала все чаще ассоциироваться с органи-
зациями русских националистов, особенно после 1908 г.
Наконец, начиная со второй половины 1906 г., в Бессарабии
наблюдается рост активности крайне правых («черносотенных»)
движений. Как и на западных окраинах, полиэтничность, присут-
Бессарабия в начале XX в.: от погрома 1903 г
283
ствие значительного молдавского и восточнославянского право-
славного населения (потенциальный объект включения в русский
национальный проект) и еврейский вопрос были главными эле-
ментами, которыми манипулировали монархические и национали-
стические организации. Тема прямой и «органичной» связи меж-
ду монархом и народом и сохранения традиционной общественной
иерархии совмещалась в риторике Союза русского народа и других
подобных течений с популистскими и радикальными элементами,
которые ознаменовали растущее значение «политики масс» в на-
чале XX в. Хотя вряд ли можно говорить о цельной «идеологии»
крайне правых организаций, их влияние на политическую обста-
новку на окраинах (в том числе в Бессарабии) было очевидным.
Самой влиятельной группой в Бессарабии был Союз русского на-
рода. Это неудивительно, учитывая, что два видных лидера Со-
юза — В.М. Пуришкевич и П.А. Крушеван — были выходцами из
Бессарабии. Первый из них имел крупные земельные владения в
Аккерманском уезде Южной Бессарабии и в течение многих лет
заседал в уездном земском собрании, выступая как ярый против-
ник «клана Крупенских» и защитник интересов православного
крестьянства. Не случайно именно Пуришкевич стал автором
аграрной программы Союза русского народа, провозглашавшей ис-
ключительно «земледельческий» характер российской экономики
и предлагавшей передать крестьянам часть земель «общего пользо-
вания» под строгим государственным контролем, при сохранении
частной собственности на землю и без уравнительного передела
земли. Крушеван (происходивший из мелкого молдавского дворян-
ского рода) «прославился» не только как талантливый публицист
и журналист, но и как один из идейных вдохновителей погрома
1903 г. По его инициативе (и при косвенной поддержке властей)
еще в апреле 1905 г. в Кишиневе была создана Бессарабская пат-
риотическая лига как центр противодействия революционной про-
паганде. Однако бессарабские монархисты начали проявлять ини-
циативу лишь после издания Октябрьского манифеста, когда от
имени Союза русского народа в Бессарабию направляются эмис-
сары для создания местных отделений. Одним из первых (3 янва-
ря 1906 г.) был создан Аккерманский отдел. Сравнительно поздняя
мобилизация правых элементов и некоторое затишье в их деятель-
ности, наступившее в первой половине 1906 г., не позволили им
перехватить инициативу на первых выборах в Думу. Однако уже во
Второй думе Крушеван и Пуришкевич получили депутатские ман-
284 Глава 7
даты. К тому же политическому спектру принадлежал и кишинев-
ский городской голова П.В. Синадино (член Союза русских монар-
хистов). Последние заседали во всех составах Думы (Крушеван
умер в 1909 г.). 29 июня 1906 г. был создан Кишиневский отдел
Союза русского народа во главе с Крушеваном. По официальным
данным, в общей сложности в Бессарабии после 1907 г. действова-
ло 194 отдела с 16 000 членов (в основном в сельской местности).
Открытым остается вопрос о степени влияния правых активистов
на бессарабское (в том числе молдавское) крестьянство. Тенденция
минимизировать это влияние (или объяснить его чисто инструмен-
тально), характерная для национальной историографии, не учиты-
вает традиционные факторы в крестьянском мировоззрении и в
особенности роль части православного духовенства как «агентов
политизации» масс. Эта роль усилилась при архиепископе Серафи-
ме Чичагове (1908—1914), который был активным членом (а пос-
ле смерти Крушевана фактически лидером) Союза русского наро-
да и открыто способствовал упрочению его позиций в Бессарабии35.
Все же не стоит преувеличивать степень организованности и спло-
чения крайне правых деятелей в Бессарабии. Зачастую местные
отделения раздирались личными и идеологическими противоречи-
ями (как пример можно привести соперничество между П. Круше-
ваном и его заместителем по кишиневскому отделу Ф. Воловеем).
Особую роль в пропаганде политической программы Союза
русского народа и в радикализации общественных настроений иг-
рали газеты, выпускаемые Крушеваном. Другой лидер движения,
Пуришкевич, отвечал за «комиссию по делам прессы» на уровне
всего Союза и предлагал подвергнуть особой цензуре местные из-
дания как подверженные «еврейскому влиянию». Отдельный во-
прос касается отношения властей к черносотенным организациям.
Судя по примеру Бессарабии, они пользовались определенной бла-
госклонностью администрации, при условии сохранения законных
рамок в своей деятельности. В конце 1907 г. в Союзе русского
народа произошел раскол, вызванный разногласиями между А. Ду-
бровиным (выступавшим за насильственные методы борьбы с
«революционерами» и некоторыми представителями власти) и
В. Пуришкевичем, признававшим необходимость парламентских
учреждений и предпочитавшим «конституционные» методы борь-
бы. Сторонники Пуришкевича создали Союз русского народа име-
ни Михаила Архангела, насчитывавший около 20 000 членов по
всей империи, но не достигший влияния своего предшественника
Бессарабия в начале XX в.: от погрома 1903 г
285
в период апогея. В целом особая активность «правых» партий в Бес-
сарабии вписывалась в общую тенденцию «национализации» им-
перии в начале XX в., в рамках которой западные окраины и Бес-
сарабия наравне с ними воспринимались как особо символически
и политически значимые пространства для успеха проекта «боль-
шой русской нации» и для решения еврейского вопроса.
Проявления молдавского национализма
в период революции 1905—1907 гг.
На рубеже веков идеи социальной реформации и национализ-
ма все чаще начинают звучать в среде молдавских интеллектуалов
Бессарабии. Революция 1905—1907 гг. способствовала организаци-
онному оформлению молдорумынского национального движения
в Бессарабской губернии. Можно выделить две группы национали-
стов — «умеренных», сгруппировавшихся вокруг Бессарабского
молдавского общества содействия народному образованию и изу-
чению родного края Павла Дическула, и «радикалов», сплотивших-
ся вокруг первой молдавской газеты «Basarabia» («Басарабия»).
«Молдавское общество» оформилось осенью 1905 г. В нем состоя-
ли в основном представители местного молдавского дворянства.
Общество ставило на повестку дня исключительно культурные и
просветительские цели, прежде всего распространение образования
на молдавском языке, и дистанцировалось от обсуждения полити-
ческих вопросов36. «Кружок Басарабии» состоял преимущественно
из молодых интеллектуалов-разночинцев, многие из которых были
бывшими участниками бессарабских землячеств.
Основной проблемой бессарабских интеллектуалов, как «моло-
дых», так и «старых», было отсутствие средств трансляции идей от
узких слоев образованной публики к широким массам населения.
До начала XX в. «публичная сфера» в Бессарабии была почти ис-
ключительно русской и русскоязычной. Иными словами, они осоз-
навали, что без собственного печатного органа и румыноязычной
прессы в целом невозможна реализация их политических, социо-
культурных и национальных программ.
Первая попытка организовать местную молдавскую газету была
предпринята еще в 1903 г. неким дворянином Н. Шафиром, кото-
рый ходатайствовал в цензурный комитет с просьбой разрешить
публикацию двуязычной газеты с предположительным названием
286
Глава 7
«Басарабия». Однако Шафиру было отказано в этом начинании с
подачи бессарабского губернатора С.Д. Урусова, писавшего, что
«маловероятно, что этот проект может быть реализован, потому что
в подобном издании нет необходимости. Хотя большинство мест-
ного населения понимает и говорит на этом языке, круг тех, кто
читает по-молдавски, очень ограничен»37. Несмотря на очевидную
репрессивность предложенного Урусовым решения, в его словах
была значительная доля истины — рецепция национальных и со-
циальных идей широкими массами была ограничена низкой гра-
мотностью молдавского населения. В этом отношении показателен
тот факт, что подавляющее большинство румыноязычных печат-
ных изданий в Бессарабии вплоть до 1918 г. использовало кирил-
лический алфавит, причем максимально приближенный к нормам
русского правописания, более или менее известного грамотным
бессарабцам38.
Начало первой русской революции и либерализация обще-
ственной жизни в Российской империи позволили в 1906 г. нако-
нец организовать издание молдавской газеты «Басарабия». Финан-
сирование газеты производилось как на деньги местных деятелей,
так и за счет помощи бессарабских эмигрантов в Румынии. Особую
роль сыграл видный румынский политический деятель, также
эмигрантского происхождения, Константин Стере39.
В вопросе о национальной идентичности бессарабских молда-
ван большинство членов «кружка Басарабии» разделяло идею об их
принадлежности к «большой румынской нации». «Воскрешение»
национальной жизни и выход из того состояния культурного ваку-
ума, в котором оказался «бессарабский народ», виделись бессараб-
ским интеллектуалам в возможности приобщения к развитой ру-
мынской культуре. «Вместе с этой газетой, — писала «Basarabia», —
будет также положено начало народной литературы: наш молдава-
нин начнет утолять жажду из красивой и богатой литературы, над
которой наши братья из-за Прута, из-за Карпат трудились почти
сто лет (имеется в виду, что бессарабские молдаване практически
не принимали участия в развитии общерумынской культуры, так
как находились под русским господством. — О.Г.)»40. Следование
запрутской модели национализма становится общим местом для
«группы Басарабии».
Однако часть бессарабских националистов (например, А. Ма-
теевич, Г. Стырча) акцентировала внимание на внутрибессараб-
ской проблематике и не очень активно интересовалась запрутски-
Бессарабия в начале XX в.: от погрома 1903 г
287
ми делами. Их можно скорее охарактеризовать как регионалистов.
Важно понимать, что между двумя этими группами не сущест-
вовало ярко выраженной границы — регионализм не означал
особого молдавского национализма и не исключал возможности
осуществления панрумынского проекта. Примечательно, что не су-
ществовало какой-либо конвенции по вопросу о том, как называть
собственную «нацию». Для этих целей использовалось как мини-
мум три термина (румыны, молдаване и бессарабцы), а их употреб-
ление на страницах «Басарабии» носило спорадический характер.
Например, в одном и том же тексте могли быть использованы од-
новременно все три термина, или народ назывался румынским, а
в скобках молдавским, или наоборот. Таким образом, привычно-
го сегодняшнему наблюдателю дискурса «молдовенизма» и проти-
вопоставления молдавской и румынской идентичности в начале
XX в. просто не существовало.
В двенадцатом номере газеты была опубликована программа
«кружка Басарабии», которая в общем виде сводилась к четырем
пунктам: «Автономия (т.е. самоуправление). Румынский язык и
культура. Полные гражданские права для Бессарабии. Земля для
бессарабских крестьян»41.
Вопрос об автономии был одним из ключевых для «кружка
Басарабии». В программной статье говорилось, что «Бессарабия,
оставаясь единой и неделимой частью Российской империи, долж-
на быть организована на основе принципов, начертанных во вре-
мя ее присоединения к Российской империи через устав образова-
ния Бессарабской области 1818 г.». Суть автономии включала в себя
использование молдавского языка во всех сферах общественной
жизни, в то время как «русский язык как язык государственный
будет применяться только в центральных учреждениях, в армии и
на флоте». Автономия предполагала «самоуправление», а также
«признание румынской нации, господствующей в этой провинции,
[ее] права на свободное и беспрепятственное развитие». Помимо
этого предполагалось создать верховный провинциальный совет
(sfatul provincial superior), который будет организован на демокра-
тических принципах, имеющих в основе принципы гражданского
права, равного, прямого и тайного голосования»42. Автономия Бес-
сарабии мыслилась как национальная на основании того, что ру-
мынский (молдавский) народ составляет большинство населения
окраины. При этом вопрос о полиэтничности жителей губернии,
288
Глана 7
а также о южных и северных уездах, где молдаване не составляли
большинства, попросту не поднимался.
Требования автономии подкреплялись историческими аргу-
ментами — «памятью» об автономии 1818—1828 гг. При этом суще-
ственно, что эта автономия описывалась националистами начали
XX в. в национальных терминах. Поскольку молдавский язык до-
пускался уставом 1818 г. в делопроизводстве и образовании, а и
воображении интеллектуалов начала XX в. язык представлял собой
основной маркер национальной идентичности, постольку стала
возможной подобная трансформация административного в на-
циональное.
Языковой вопрос занимал важнейшее место в программе «мол-
давской национальной партии». Почти каждый номер газеты «Ба-
сарабия» содержал хотя бы одну статью по вопросу эмансипации
национального языка и расширения его сферы применения. Пер-
воочередной задачей выступало введение преподавания на молдав-
ском в церковно-приходских и светских школах.
Молдавские националисты принимали активное участие в кам-
паниях по выборам в Государственную думу. Однако им так и не
удалось провести ни одного своего кандидата. Крестьянские мас-
сы, которым в первую очередь была адресована газета «Басарабия»,
оставались глухи к призывам националистов и на выборах различ-
ных уровней с завидной регулярностью отдавали предпочтение
представителям правых партий. Румынский публицист, сотрудник
«Басарабии» С. Кужба в статье «Шесть месяцев борьбы» (приуро-
ченной к полугодовому юбилею газеты) с досадой заключал, что
«национально-демократическое движение в крае практически про-
играло предвыборную кампанию, которая закончилась победой
реакционных сил в Бессарабии»43.
Буквально сразу после выхода первых номеров «Басарабия»
была атакована на страницах газеты П. Крушевана «Друг». Основ-
ной мишенью Крушевана стали аграрная и политическая состав-
ляющие программы «Басарабии». Кроме того, Крушеван называл
газету «сепаратистской» и выступал против национальных требо-
ваний, как, например, введение преподавания на молдавском язы-
ке, которое, по его мнению, «не имело никакой пользы»44.
Другим вызовом, с которым столкнулись националисты из «Ба-
сарабии», стало появление в начале 1907 г. второй румыноязычной
газеты «Молдованул» («Молдаванин»). Ее редактором и автором
большинства статей был Георгий Мадан.
Бессарабия в начале XX в.; от погрома 1903 г
289
Газета «Молдованул» стала ответом властей на националисти-
ческие и революционные вызовы «Басарабии». Губернатор Хару-
зин писал в своем донесении в Петербург: «По моему убеждению,
представляется лишь один путь борьбы с названной газетой — из-
дание молдавской же газеты противоположного, чем «Basarabia»,
направления»45. Финансирование также осуществлялось за счет
губернских властей: «Ныне мысль моя об издании молдавской га-
зеты, благодаря отпущенным в мое распоряжение г. Министром
средствам, осуществлена (издается газета "Молдованул", т.е. "Мол-
дованин"), и я рассчитываю на успех этого издания. Считаю не
лишним присовокупить, что эта газета не носит характера офици-
оза (в противном случае она не могла бы иметь успеха), а представ-
ляет из себя как бы совершенно частное предприятие»46.
Культурная программа «Басарабии», равно как панрумынист-
ское прочтение идентичности бессарабских молдаван, не вызыва-
ла у Мадана отторжения, несмотря на то что одной из основных
целей газеты была борьба с «румынофильским» сепаратизмом.
Однако в отношении политической программы «кружка Баса-
рабии» Мадан казался непримиримым. В его интерпретации «Ба-
сарабия» представляла собой «мерзкую газету», состоявшую из се-
паратистов, которая распространяла среди населения губернии
неправду. Мадан писал: «Люди добрые... защищайтесь от этой
газеты как от чумы. Она многих сводит с ума»47 Истинными
друзьями молдавского народа Мадан называл членов Союза рус-
ского народа. Полемика между двумя молдавскими газетами ско-
ро переросла в перебранку с оскорблениями и взаимными обвине-
ниями в предательстве интересов молдавского народа.
По мере спада революционных настроений, как на губернском,
так и на общеимперском уровне, власти осознали неэффективность
борьбы с националистами с помощью «Молдованул», и в марте
1907 г. «Басарабия» была запрещена в административном порядке.
После закрытия «Басарабии» местные национальные акти-
висты попытались издавать новые газеты национальной направ-
ленности, но более умеренные по содержанию. Так, в конце марта
появляется издание «Basarabia reînnoită» («Обновленная Бесса-
рабия»), а в апреле 1907 г. — «Viaţa Basarabiei» («Бессарабская
жизнь») Алексиса Ноура. Однако эти газеты не просуществовали
долго и вскоре перестали выходить. С ликвидацией газет как «цен-
тра притяжения» национальное движение сошло на нет, и вплоть
290
Глава 7
до Первой мировой войны отмечались лишь спорадические вы-
ступления национальных агитаторов.
Редакция «Молдованул» вскоре после исчезновения основно-
го «конкурента» отошла от политической борьбы, полностью скон-
центрировавшись на культурно-просветительской проблематике.
На ее страницах активно публиковались умеренные националис-
ты из «Молдавского общества» Дическула. По сути, «Молдованул»
вплоть до его закрытия 15 октября 1908 г. выполнял роль неофи-
циального печатного органа общества.
Революционные выступления бессарабских националистом
были кратковременным явлением, с которым губернские власти
справились достаточно легко. Однако формулирование особого
проекта нациостроительства заставило власти губернии обратить
внимание на «молдавский вопрос» и определенным образом отре-
агировать, что способствовало утверждению восприятия Бессара-
бии как проблемной национальной окраины Российской империи.
При этом следует отметить, что рецепция националистической
пропаганды в среде крестьян как основных адресатов «национа-
листического послания» была крайне ограниченной. Впрочем,
учитывая кратковременность воздействия, традиционно низкую
социальную мобильность молдавских крестьян и их тотальную не-
грамотность, подобный результат был вполне предсказуем.
1 В этом контексте отметим опасный «соблазн» механического и упро-
щенного прочтения схемы М. Хроха. Это видно на примере некоторых
недавних работ молдавских авторов: Fruntaşu Iulian. O istorie etnopolitică a
Basarabiei, 1812-2002. Chişinău: Cartier, 2002. P. 18-19, 72-73.
2 ГАРФ. Ф. 505. On. 1. Д. 70. Л. 221.
3 Классический анализ этого взаимодействия принадлежит Р.Г. Суни.
См.: Suny R.G. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the
Collapse of the Soviet Union. Stanford, CA Stanford University Press, 1993.
4 Colesnic Iurie. Un dosar uitat al istoriei: Prmântenia basarabeană de la
Dorpat — prima organizaţie naţională. Chişinru: Ulysse, 2008. P. 24.
5 ГАРФ. Ф. 102. On. 121. Д. 7, ч. 11. Л. 1 (данный документ относится
к 1912 г.).
6 Последний оставил в высшей степени интересные мемуары о дея-
тельности дерптского землячества. Подробнее о Г Кику см.: Colesnic I. Un
dosar uitat. С. 42—43.
7 ГАРФ. Ф. 505. On. 1. Д. 70. Л. 61.
8 Там же. Л. 221.
9 Judge Edward H. Easter in Kishinev: The Anatomy of a Pogrom. New York:
New York University Press, 1992. P. 23.
Бессарабия в начале XX в.: от погрома 1903 г
291
10 Ibid. P. 32. О роли Крушевана в этот период также см. гл. 5.
11 Ibid. P. 34.
12 Ibid. P. 35-40.
13 Hausleitner Marianna. Deutsche und Juden in Bessarabien (1814—1941).
Zur Minderheitenpolitik Russlands und Großrumäniens. München: IKGS Verlag,
2005. P. 41.
14 Judge E. Easter in Kishinev. P. 64—72.
15 Ibid. P. 73-75.
16 Ibid. P. 69-70.
17 Ibid. P. 107—126. См. также: Hausleitner M. Deutsche und Juden. С. 44.
18 Judge Е. Easter in Kishinev. P. 86—87.
19 Урусов С.Д. Записки губернатора. Кишинев: Litera, 2004, С. 132.
20 Rodkiewicz Witold. Russian Nationality Policy in the Western Provinces of
the Empire (1863-1905). Lublin: Scientific Society of Lublin, 1998. P. 6.
21 Уортман P. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монар-
хии: В 2 т. М.: ОГИ, 2004. Т. 2. С. 448.
22 Там же. С. 465.
23 Урусов С.Д. Записки губернатора. С. 130—131.
24 Там же. С. 131.
25 Там же. С. 20.
26 Там же. С. 13.
27 Там же. С. 20.
28 Там же. С. 21.
29 Там же. С. 132.
30 НАРМ. Ф. 1862. Оп. 9. Д. 227. Л. 1.
31 Там же. Л. 3.
32 Так, в декабре 1905 г. было конфисковано несколько номеров газеты
«Бессарабская жизнь», посвященных тогдашним московским событиям.
33 Государственная Дума Первого созыва: Портреты, краткие биогра-
фии и характеристики депутатов. М.: Возрождение, 1906. С. 6—8.
34 Dulschi Silvia. Partide şi organizaţii politice în Basarabia în perioada
Revoluţiei din 1905—1907: Неопубликованная диссертация. Chişinău, 2008.
P. 79.
35 О важной роли С. Чичагова в этот период см. гл. 9, раздел «Право-
славная церковь в Бессарабии и национальный вопрос».
36 устав Бессарабского Молдавского Общества содействия народному
образованию и изучению родного края // Negru Gh. Ţarismul şi mişcarea
naţională a românilor din Basarabia Chişinău: Prut Internaţional, 2000. P. 150.
37 Negru Gh. Ziarul «Basarabia» (1906—1907): informaţii inedite // Destin
Românesc. 2001. № 3. P 66.
38 Исключение составляли, пожалуй, церковный журнал «Лумин-
эторул», использовавший старый вариант молдавской кириллицы, и га-
зета Алексиса Ноура «Viaţa Basarabiei», выходившая в двух вариантах:
«для тех, кто читает по-русски», на кириллице, и «для широкой интелли-
гентной публики в Бессарабии и всех странах, населенных румынами»,
на латинице.
292
Глава 7
39 По просьбе Стере Еуджениу Карала, на тот момент организатор
Национального банка в Яссах, пожертвовал будущей газете 10 000 золотых
рублей. См.: Coval D. Ziarul «Basarabia» (1906—1907) în contextul primei
revoluţii ruse. Chişinău, 1990. P. 7.
^'Basarabia 1906. № 1. С 1.
41 Ibid. № 12. С. 4.
42 Ibid. С. 5.
43 Ibid. № 53. С. 3.
44 Друг. 1906. № 153.
45 Negru Gh. Ţarismul şi mişcarea naţională a românilor din Basarabia
Chişinău: Prut Internaţional, 2000. P. 156.
46 Ibid. P. 156-157.
47 Молдованул. 1907. № 8. С. 1.
Глава 8
«РИТУАЛЫ» ИМПЕРИИ
И НАЦИИ
В БЕССАРАБСКОМ
КОНТЕКСТЕ
В НАЧАЛЕ XX в.
Юбилей 1912 г. и социальное измерение
имперского дискурса
Во времена существования Молдавской Советской Социали-
стической Республики историография «бессарабского вопроса» вы-
зывала особый интерес в периоды, совпадавшие с очередной годов-
щиной вхождения Бессарабии в состав Российской империи в
1812 г. Советская историография считала события 1812 г. одной из
вех становления «молдавской советской государственности». Это
подтверждается и многочисленными работами местных историков,
приуроченными к этой дате. В то время как ритуальные образы,
используемые в таких случаях, отсылали к центральному советско-
му мифу «дружбы народов», они также имели безусловное сходство
с символическим наследием имперского периода. Это наследие
имело косвенное отношение к советской риторике и, конечно, не
могло быть воспринято в первоначальном виде в рамках советского
дискурса, основанного на совершенно других принципах легити-
мации. Все же положительное отношение советской официальной
историографии к некоторым аспектам российского имперского
294
Глава Н
опыта, характерное для послевоенного периода, не привело к по-
хожему пересмотру «ритуалов империи». Как ни парадоксально это
звучит, элементы советской «политики памяти» по отношению к
событиям 1812 г. во многом напоминали имперские церемонии.
Это объяснялось общими чертами, вытекавшими из фундаменталь-
ного значения таких церемоний как в имперском, так и в советском
контексте: подтверждение окончательного включения Бессарабии
в символическое пространство государства, управляемого из Пе-
тербурга или Москвы. Несмотря на значительные различия и
области риторических приемов и символически значимых сцена-
риев, «ритуалы включения» бессарабской окраины в общее про-
странство империи сохранили важное место в качестве инструмен-
та интеграции центра и периферии. Мы уделим особое внимание
«ритуалам империи», то есть церемониям и политическим меро-
приятиям, которые должны были закрепить статус Бессарабии как
неотъемлемой части национализирующегося пространства импе-
рии. В этом смысле празднование столетия присоединения Бесса-
рабии к Российской империи в 1912 г. знаменует собой высшую
точку усилий властей империи и российского общественного мне-
ния сконструировать цельный образ бессарабской окраины. Успех
этих попыток оказался в конечном итоге весьма сомнительным,
что было обусловлено несколькими основными факторами. Во-
первых, неоднородность и противоречия в самовосприятии рос-
сийских элит, а также растущее влияние национализирующих
тенденций начиная с царствования Александра III во многом
усложнили задачу определения критериев принадлежности к
идеальному «российскому» (или «русскому») отечеству. Лояльность
по отношению к монарху все еще воспринималась прежде всего в
династических и традиционалистских терминах, даже если сама
династия стремилась описать самое себя как воплощение пока еще
туманно очерченного национального сообщества. В бессарабском
случае эта двойственность очевидна как на поверхностном уровне
риторики, так и на более глубоком смысловом уровне языков са-
моописания. Язык династии и православия часто совмещался
(не всегда удачно) с элементами усиливавшейся национальной ри-
торики, которая стремилась к символическому включению Бесса-
рабии не только в «ментальное пространство» Российской империи
как полиэтнического и «наднационального» образования, но и в
более узкие рамки «русской нации». Расплывчатость и незавершен-
ность проекта «большой русской нации» во многом обусловила
«Ритуалы» империи и нации в Бессарабском контексте...
295
сохранение влияния традиционных критериев политической леги-
тимности даже в начале XX в. Эта особенность ярко проявилась в
контексте праздничных церемоний, связанных с юбилеем 1912 г.
В то же время все более частое появление и усиление нацио-
нальных мотивов указывает на возможное направление развития
российской политики, прерванное Первой мировой войной и ее
последствиями. Безусловно, этот гипотетический сценарий не мо-
жет служить доказательством некой «преемственности» между Рос-
сийской империей и СССР в сфере управления «окраинами». Он
лишь подтверждает противоречивость и спорную сущность рос-
сийского имперского дискурса, а также попытки его создателей
преодолеть дилемму полиэтничного характера Бессарабии путем
идентификации империи с династией и официальной версией пра-
вославия. В том же ключе стоит упомянуть особую роль духовен-
ства в организации и интерпретации юбилейных церемоний в
1912 г. Эти особенности, однако, связаны не только с местным бес-
сарабским контекстом, но и с более масштабными изменениями в
репрезентации российской монархии, которые стали очевидными
после восшествия на престол Александра III в 1881 г.
Как подчеркивает американский историк Ричард Уортман в
своем фундаментальном исследовании российских «сценариев вла-
сти», коронация императора в этот период «выражала не единство
петровской империи со старой Россией, а настоящую московскую
идентичность российской монархии, несмотря на ее западные
внешние формы»1. Новые элементы легитимации российского мо-
нархического режима были описаны Уортманом при помощи ка-
тегории «синхронного варианта символического возвышения [мо-
нарха], введенного одновременно с национальным мифом»2. Все
же постоянное упоминание «московской традиции» было, по сути,
«глубоко антитрадиционным», так как оно «приуменьшало значе-
ние восемнадцатого и девятнадцатого [веков] и ставило под сомне-
ние легитимность легалистской бюрократии, интеллигенции и
динамики реформ, которая достигла кульминации во время преды-
дущего царствования»3. Конечно, вряд ли можно говорить о созна-
тельно и систематически проводимой политике «русификации» как
одной из основных целей российского правительства на окраинах.
Тем не менее в сфере представлений о роли монархии и в ее сим-
волическом измерении произошли кардинальные перемены. В ин-
терпретации того же Р. Уортмана, эти процессы привели к тому,
что «идеализированная концепция империи, основанной на службе
296
Глава Н
многонациональной элиты "западному", европейскому императо-
ру, сменилась моделью православной, этнически русской элиты,
находящейся на службе у русского царя»4. В плане риторики и лек-
сических приемов можно в принципе согласиться с допущением
автора, что «символический разрыв стал очевиден в первые меся-
цы царствования Александра III, когда термин истинно русский стал
синонимом для кругов, выступавших за проведение радикально-
этнической и авторитарной политики»5. Похожие тенденции пре-
обладали и во время следующего царствования, когда усилившие-
ся элементы политической мобилизации еще больше усложнили
картину политики центра на окраинах. Эти процессы свидетель-
ствовали не столько о «регрессивной» или «реакционной» политике
монархии, сколько о специфических методах манипулирования
потенциалом национализма в целях консолидации императорского
режима на основе новых, модерных принципов легитимации. Цен-
тральная и местная бюрократия, не оставаясь в стороне от новых
политических веяний, была в целом пассивной. Чиновники за-
частую придерживались очень разных и противоречивых мнений
не только в отношении «национализации» монархии, но и (в осо-
бенности) практического применения подобных мер на окраинах.
В дальнейшем мы попытаемся проследить основные варианты
имперского дискурса в отношении Бессарабии, сопоставляя их с
определенными общественными группами или институциями, ока-
завшими особое влияние на его формирование. В следующем раз-
деле мы обратимся к теме империи как «семьи народов», которая
выступает как некий лейтмотив новой интерпретации роли бесса-
рабской окраины в рамках «национализирующейся» империи. «Се-
мейная» метафора являлась своеобразной формой интеграции раз-
личных моделей и взглядов, которые будут представлены в этом
разделе. Празднование столетнего юбилея «присоединения» Бесса-
рабии к России в 1912 г. является прекрасным примером того, как
социальные противоречия и политические процессы, происходив-
шие на местном уровне, влияли на стратегии «символического
включения» Бессарабии в имперское пространство. Самые ранние
предпосылки для «символического» конфликта, который разыграл-
ся вокруг официальной подготовки и организации торжественных
юбилейных церемоний, были связаны с обстоятельствами создания
специального организационного комитета для планирования и
координации праздничных мероприятий в мае 1912 г. Инициати-
ва создания этого органа исходила от губернского земского собра-
«Ритуалы» империи и нации в Бессарабском контексте...
297
ния и некоторых элементов дворянского сословия во главе с гу-
бернским предводителем дворянства А.Н. Крупенским ( 1908—
1912 гг.). Между земством и дворянским собранием, которые долж-
ны были сотрудничать в организации празднеств, сразу же возник
острый конфликт, который обострялся по мере приближения даты
юбилея и достиг апогея летом 1911 г., когда существовавшие раз-
ногласия были обнародованы. Важность этого конфликта между
частью земских чиновников, которые стремились к более широко-
му представительству сословий и социальных групп губернии в
рамках комитета и интересами могущественного клана Крупенских
состоит в раскрытии механизмов функционирования специфичес-
кой системы «личной» власти этой семьи. Эта система основыва-
лась на разветвленной сети «клиентов», прочных связях в окруже-
нии императора и стремлении монополизировать традиционную
роль дворянства как главного посредника в отношениях между
центром и окраинами, в то же время манипулируя потенциалом
мобилизации консервативных элементов внутри местного «обще-
ства». Крупенские выступали главными проводниками «нацио-
нально-монархического» курса, поддерживаемого властями, и в
этом качестве являлись основными противниками умеренного те-
чения, группировавшегося вокруг земства и части молдавского
дворянства, выступившего инициатором создания в 1905 г. Мол-
давского общества, активно пропагандировавшего тему «культур-
ного возрождения» при сохранении лояльности монархии. В кон-
тексте дебатов вокруг юбилейного комитета, Крупенские пытались
выработать собственный план торжеств, который бы, с одной сто-
роны, сохранил ведущую роль дворянства как основного гаранта и
воплощения коллективных интересов губернии и, с другой сторо-
ны, позволил бы клану Крупенских подтвердить свои притязания
на особый статус в бессарабском обществе. Однако эти усилия не
увенчались успехом (что свидетельствует, между прочим, о сниже-
нии роли дворянства и о постепенном вытеснении этого сословия
с «первых ролей» в общественной жизни губернии), а представи-
тель семьи Крупенских был вынужден подать в отставку с поста
главы юбилейного комитета.
Впоследствии роль и личный состав комитета стали объектом
спора между гражданской администрацией губернии и представи-
телями духовенства, которые попытались заменить дворянство в
роли главного выразителя общественного мнения Бессарабии. Зна-
чение этих альтернативных «проектов» дворянства и духовенства
298
Глава Н
связано с подрывом монополии бюрократии на формирование
«публичной сферы» в регионе, а также с внутренними противоре-
чиями, которые проявились в этом случае. Образ единства и гар-
монии местного общества, настойчиво проповедуемый официаль-
ным нарративом, ставился под сомнение остротой и широким
резонансом таких дебатов. Например, довольно интересны об-
винения в «узурпации» приближающегося юбилея кланом Кру-
пенских6, озвученные в ряде петиций, явно испытавших влияние
местных «земских» деятелей. Это еще раз указывает на глубокие
разногласия в среде местных элит, пытавшихся заручиться под-
держкой центра. Более того, один из самых жестких текстов по-
добного рода был, скорее всего, написан под прямым влиянием из-
вестного бессарабского радикального политического деятеля и
публициста В.М. Пуришкевича7. Налицо конфликт между более
«государственно ориентированной», традиционной и «дворянской»
версией официальной позиции, поддерживаемой А.Н. Крупенским
и его соратниками, и радикально-демагогическими, право-попу-
листскими заявлениями лидеров организаций черносотенного на-
правления, соревновавшихся на бессарабской политической сце-
не. Каждая из этих «партий» не ограничивалась полемикой на
местном уровне, а активно использовала поддержку заинтересован-
ных элементов в центральной бюрократии. В частности, в данном
случае «центр» также оказался замешан в местной борьбе за власть,
особенно после опубликования статьи, явно направленной против
Крупенских, в газете «Русское знамя» в июле 1911 г.8
Как А.Н. Крупенский, так и его оппоненты, группировавшие-
ся вокруг В.М. Пуришкевича, настаивали на необходимости мас-
сового вовлечения населения Бессарабии в празднование предсто-
ящего юбилея. Так, Крупенский подчеркивал, что «инициатива
чествования этого знаменательного события, а также и руководя-
щая роль в этом чествовании не может и не должна принадлежать
никому иному, как самому населению нашего края, в лице его
выборных представителей, то есть общественных и сословных де-
ятелей»9. Комиссия, организованная А. Крупенским, во время сво-
его первого официального заседания, назначенного на 10 мая
1911 г., перешла к выработке конкретной программы праздничных
церемоний. С одной стороны, эта программа предусматривала
организацию «местных празднеств в форме молебнов, парадов, уго-
щений, иллюминаций, фейерверков, публичных чтений и т.п.»10.
С другой стороны, предполагалось возведение «постоянного памят-
«Ритуалы» империи и нации в Бессарабском контексте...
299
ника, могущего напоминать всем будущим поколениям о чувствах
предков их к общему отечеству»11. Критика оппонентов Крупен-
ского из земской среды касалась не программы праздничных ме-
роприятий и даже не символической составляющей юбилейных
торжеств. Возражения касались прежде всего предполагаемой
«узурпации» юбилея «группой из 3—4 лиц, пытающихся захватить
в свои руки дело организации юбилейных торжеств от лица гу-
бернии»12. Камнем преткновения была степень и сущность пред-
ставительства интересов местного населения. Радикальные земские
деятели отказывали комиссии Крупенского именно в этой предпо-
лагаемой роли выразителя интересов бессарабских масс. Другим
проблемным аспектом организации юбилейных торжеств оказалась
невозможность наладить сотрудничество между губернской адми-
нистрацией в лице губернатора и инициативным комитетом, нахо-
дящимся под совместным руководством предводителя дворянства
и архиепископа Кишиневского и Хотинского Серафима. Губерна-
тор И.В. Канкрин открыто писал в Петербург о закрытом характе-
ре приготовлений к юбилею и намекал на конфликт между ним и
А.Н. Крупенским, отстаивая активное вовлечение губернатора в
организацию торжеств и осуждая превращение «государственного
дела» в частный праздник части местного «общества»13. Конечно,
эти противоречия имели в большей степени внутренний характер
и не подрывали официального нарратива. В конечном итоге был
достигнут компромисс, который закрепил позиции и «разделитель-
ные линии», существовавшие в рядах бессарабских элит.
Более интересным и значимым примером альтернативного
«центра», внесшего весомый вклад в проект интеграции Бессара-
бии в российское имперское пространство, является деятельность
местного духовенства, выразившаяся в активной роли епископа
(позже архиепископа) Серафима Чичагова в подготовке и органи-
зации официальных юбилейных церемоний. Роль церкви в бесса-
рабском обществе в этот период трудно переоценить. Во-первых,
во время революции 1905—1907 гг. в церковных кругах усиливают-
ся либеральные и оппозиционные настроения, проявившиеся осо-
бенно на епархиальном съезде 1906 г., выдвинувшем ряд довольно
радикальных проектов по увеличению автономии и общей либера-
лизации церковных устоев. Во-вторых, в это же время церковная
пресса становится ареной горячих дебатов по поводу своевремен-
ности и степени «национализации» бессарабской церкви в связи с
«молдавским вопросом». В-третьих, терпимая политика епископа
300
Глава Н
Владимира (1904—1908 гг.) по отношению к различным течениям
в местной церкви и его миссионерская деятельность, включавшая
восстановление молдавской типографии и активную проповедни-
ческую деятельность в сельской местности, привела к увеличению
роли церкви в общественной жизни. Хотя политика его преемни-
ка, Серафима Чичагова (1908—1914 гг.), в корне отличалась от ли-
беральных тенденций предшествующего периода, она также пред-
полагала нахождение церковной иерархии в центре общественных
дебатов. Политика Серафима преследовала две основные цели.
В первую очередь, внимание церковных властей было направлено
на борьбу с сектантским движением иннокентьевцев, созданным
опальным молдавским монахом Иннокентием и проповедовавшим
радикально эсхатологическую доктрину. Основывая свою дея-
тельность на богатом опыте борьбы против раскольнического дви-
жения в России, Серафим также попытался опереться на «обнов-
ленческое» движение в русской церкви, в котором приходское
духовенство играло особую роль. Это предопределило «наступа-
тельную» тактику епископа, попытавшегося достичь большей цен-
трализации и контроля над местным духовенством, но в то же вре-
мя вынужденным считаться с недавно возросшим общественным
весом некоторых неформальных лидеров из среды местных свя-
щенников. Второй частью политической программы Серафима
являлось «национальное измерение». В отличие от своих предшест-
венников С. Чичагов был активным участником политических про-
цессов начала XX в. Более того, он был открытым сторонником
поступательной «национализации» империи, хотя его конкретные
воззрения все еще недостаточно исследованы. Показательной яв-
ляется его руководящая роль в рамках бессарабского отделения
Союза русского народа, одной из самых известных радикально-
монархических организаций того периода. Серафима также мож-
но считать одним из основоположников «молдовенизма», то есть
теории о существовании в Бессарабии отдельной молдавской на-
ции, отличной от румынской и близкой по своим культурным при-
знакам русскому населению. Все же следует довольно осторожно
относиться к попыткам сравнения мнений, высказанных Серафи-
мом, с позднейшими построениями советских идеологов. Учиты-
вая особенности позиции Серафима и его отрицательное отноше-
ние к культурной «румынизации» молдавского населения, мы не
можем до конца прояснить источники и идеологическую подопле-
ку его воззрений. В любом случае «особость» бессарабских молда-
«Ритуалы» империи и нации в Бессарабском контексте...
301
ван по отношению к румынам была ценна не сама по себе, а в ка-
честве дополнительного аргумента включения Бессарабии в «на-
циональное ядро» Российской империи. Неясно, отражали ли по-
добные высказывания только личные пристрастия епископа или
более широкую тенденцию к пересмотру позиции молдаван, до тех
пор, как правило, отождествлявшихся с румынами, в этнической
иерархии Российской империи. Являясь одной из самых ярких и
неоднозначных личностей тогдашней Бессарабии, С. Чичагов не
мог остаться в стороне от юбилейных мероприятий, во время ко-
торых он, безусловно, сыграл одну из главных ролей.
Так, в итоговом отчете о деятельности юбилейного комитета,
представленном 16 мая 1912 г., и.о. бессарабского предводителя
дворянства А.К. Леонард отмечал: «Инициатива организации цен-
трального органа для разработки программы и способов чествова-
ния столетнего юбилея достопамятного исторического события
присоединения Бессарабии к России... принадлежит преосвящен-
ному Серафиму, епископу Кишиневскому и Хотинскому, давше-
му этой организации первый толчок и устроившему в своих поко-
ях 29-го апреля 1911 г. многочисленное собрание»14. Леонард
пытался приуменьшить масштабы конфликта в среде местной эли-
ты, не касаясь причин, приведших к отставке А.Н. Крупенского с
поста председателя юбилейного комитета, и проблемы представи-
тельства всех слоев бессарабского населения в этом учреждении.
Важная роль духовенства в праздничных церемониях и конфлик-
ты между различными социальными группами и ветвями местной
администрации должны также рассматриваться в более широком
контексте столкновения различных концепций развития империи.
Эта неопределенность еще больше усиливалась в эпоху револю-
ционных волнений и изменений, когда основы легитимности Рос-
сийского государства были поставлены под сомнение. Сложная
картина взаимосвязанных, но в то же время противоположных ин-
терпретаций российской истории, преобладавших в начале XX в.
в контексте ритуалов и публичных церемоний, проводившихся под
эгидой монархии, прекрасно проанализирована Р. Уортманом на
примере празднования трехсотлетия династии Романовых в 1913 г.
Аналитическая схема, предложенная Уортманом, вполне примени-
ма к частному бессарабскому случаю (учитывая естественные раз-
личия в масштабе и существование альтернативного румынского
видения этой пограничной территории). Классификация амери-
канского историка, различающего «умеренно-государственную»,
302 Глава 8
«монархическую» и «церковную» версии исторического развития
Российской империи, отражает двусмысленность и многообразие
российских имперских дискурсов и позволяет выявить существен-
ные черты этих текстов. Выявление основных мотивов возможно,
несмотря на их разброс по различным видам источников (пропо-
ведей, официальных прокламаций или частных петиций)15.
Можно выделить несколько примеров того, как высшая иерар-
хия бессарабского духовенства использовала официальные церемо-
нии для открытого провозглашения православия главным факто-
ром, обосновывавшим закономерность включения Бессарабии в
состав Российской империи. Эти примеры являются не только ва-
риациями на тему «православного мессианизма» России в Балкан-
ском регионе. Они также выдвигают аргументы в пользу упрочения
роли духовенства как опоры самодержавия и главного препятствия
против разлагающего влияния модерных политических доктрин.
Хотя имеющиеся источники выражают в большей степени взгля-
ды высших слоев церковной иерархии, они также важны для оцен-
ки более широких общественных процессов. Даже в случаях, когда
иерархи настаивали на незыблемой православной вере бессараб-
ского населения как на главном признаке, приближавшем это на-
селение, в плане культуры, к жителям великорусских губерний,
двусмысленность официальной позиции была очевидна:
Чем превосходила [Россия] те государства и племена, которые
властвовали в придунайских странах?.. Несомненно, Россия не
имела в те времена [первых Русско-турецких войн] ни лучшего во-
оружения, ни больших средств, ни союзников, ни просвещения,
а турецкое войско было всегда многочисленно, отважно, храбро
и победоносно. Преимущество России и сила Молдавии заключа-
лись единственно в преданности их народов истинной, православ-
ной вере16.
Таким образом, православие само по себе являлось сущностью
«национального характера» русских и молдаван. В интерпретации
духовенства, религиозное измерение освободительной «миссии»
России на Балканах имело особое значение. Неудивительно, что
довольно часто звучали призывы к взгляду на «прошлое, ото-
шедшее в область истории», на основе «духовного взгляда на со-
бытия»17. Та же тенденция выражалась и в подчеркивании «ре-
«Ритуалы» империи и нации в Бессарабском контексте...
зоз
лигиозного характера» Русско-турецких войн или в немного эк-
зальтированной оценке тех же событий как «народных» и «идейных
войн»18. Представители церкви (и особенно С. Чичагов) не менее
часто прибегали к популистским приемам, отдавая дань веяниям
времени. Еще более характерно конструирование образа духовен-
ства как основного инструмента прогресса, просвещения и насаж-
дения цивилизации в Бессарабии (или пособника центрального
правительства в достижении этих результатов). В своем «слове», по-
священном столетию присоединения Бессарабии к России, епис-
коп прямо заявлял: «Русские власти могли начать работать только
при содействии местного духовенства, которому и обязана страна
своим первоначальным просвещением»19. В отличие от светской
модели прогресса, которую предпочитала государственная бюро-
кратия, духовенство описывается здесь как социальная группа,
внесшая самый важный вклад в процесс включения Бессарабии в
состав империи.
Сталкиваясь с размыванием традиционной социальной иерар-
хии и с ослаблением традиционных общественных связей, бесса-
рабское духовенство находилось в этот период в состоянии посто-
янного напряжения и во многом утратило свою прежнюю роль
«посредника» между центральной властью и крестьянскими масса-
ми. Опасения и растущая неуверенность, порождаемые этими про-
цессами, выразились и в контексте юбилейных церемоний. Специ-
фические «послания» церковной иерархии касались не только
имперского пространства в целом, но и конкретной ситуации в
Бессарабии. Кроме явных реформистских тенденций, назревавших
внутри местных церковных учреждений, официальное православие
в Бессарабии было в это время серьезно ослаблено уже упоминав-
шимся радикальным движением иннокентьевцев. Являясь типич-
ным примером утопично-протестных устремлений части низшего
духовенства и крестьян, иннокентизм проповедовал довольно раз-
мытую доктрину эсхатологического характера. Причина успеха
этого движения заключалась в проповедях на румынском языке,
нацеленных именно на крестьянскую аудиторию. Пик активности
иннокентьевцев пришелся на 1909—1912 гг. Хорошо понимая всю
серьезность угрозы, которую это сектантское течение представля-
ло для бессарабской церкви, Серафим предпринял целый ряд мер
по борьбе с этим явлением, но добился лишь частичного успеха.
Явная обеспокоенность епископа по поводу распространения в
местном обществе «нездоровых» идей (вызванных далеко не толь-
304
Глава 8
ко сектантством) выражена следующим образом: «К сожалению, за
последние годы замечается, что население поддается влиянию со-
временных недугов вообще. К общим государственным недугам
надо отнести падение религиозного самосознания, церковной жиз-
ни и духовно-нравственного воспитания в обществе и в народе,
которые вытесняются современными научными и политическими
направлениями... Требуется духовное возрождение прежде всего»20.
Эта риторика «христианского возрождения» была лишь частью
общей критики модерного общества, которая выражалась в посто-
янных призывах епископа к восстановлению консервативных об-
щественных устоев. Как мы показали выше, Серафим принадлежал
к «политически активной» части церковной иерархии, имевшей
тесные связи с придворными кругами. Он пытался восстановить
общественный престиж и статус духовенства путем безоговорочной
поддержки имперского «сценария власти», хотя и не вполне в этом
преуспел. Серьезная попытка достичь своего рода «симфонии»
между местным духовенством и центральной властью (не только на
символическом, но и непосредственно на личном уровне) была
предпринята Серафимом во время поездки делегации представи-
телей бессарабских «сословий» в Петербург в июне 1912 г. — час-
ти заключительного этапа юбилейных церемоний. Хотя в делега-
ции принимали участие отдельные представители дворянства,
земских организаций, городов и сельских общин21, ее возглавлял
архиепископ Серафим, а духовенство особо выделялось среди его
членов. Настаивая на представительном характере этой депутации,
которая должна была служить достоверным «срезом» бессарабского
общества и «верноподданного народа», Серафим не преминул от-
метить: «Единение помазанника Божия с избранниками Божиими,
служителями алтаря — это единственная духовная сила на земле, и
верно, что никакая другая сила не может ее побороть»22. Бессараб-
ское духовенство приписывало себе особые отношения с монар-
хом, особенно учитывая, что православие было основной чертой,
сближавшей жителей Бессарабии с жителями центральных губер-
ний (воспринимавшихся все чаще в национальных категориях).
Православие претендовало на роль главного составного элемента
в вырисовывавшемся проекте будущего построения общей иден-
тичности молдаван и русских.
В бессарабском случае вряд ли можно провести четкую разгра-
ничительную линию между «государственной» и «монархической»
моделями включения Бессарабии в имперское пространство. Та-
«Ритуалы» империи и нации в Бессарабском контексте...
305
ким образом, можно принять упрощенную версию схемы Р. Уорт-
мана и ограничиться выделением церковного и государственно-
монархического вариантов официального дискурса. Это частично
объяснялось слабостью местных учреждений, которые не смогли
предложить видение роли бессарабской окраины, альтернативное
«монархической» концепции, преобладавшей в придворных кругах.
Все же «умеренно-государственные» мотивы характерны для боль-
шей части источников, посвященных юбилейным церемониям
1912 г. «Государственная» интерпретация роли Бессарабии в рам-
ках Российской империи выражалась в форме вариаций на тему
лояльности по отношению к правящей династии и «общности су-
деб» бессарабской окраины и остальной части империи. Все эти
черты проявились в сжатой форме в «Высочайшей грамоте, данной
населению Бессарабии в день столетнего присоединения ее к Рос-
сийской Империи», провозглашенной 16 мая 1912 г. Особенность
этого документа состоит в открытом признании «завоевательного»
элемента российской политики в Бессарабии, что отличает его от
других примеров официальной риторики. В «грамоте» подчеркива-
ется, что «этим достопамятным событием, послужившим к вяще-
му возвеличению славы Нашей Империи, не только расширены
были ее пределы, но многие сотни тысяч единоверных нам право-
славных христиан прияли подданство Российское»23. «Освободи-
тельное» значение событий 1812 г., конечно, не оспаривалось, но
выступало как «второстепенный» фактор по сравнению с импер-
ской славой, приобретенной «геройскими усилиями доблестных
Российских войск». «Государственная» ориентация этой проклама-
ции лишь усиливается благодаря упоминаниям об «общем благе»,
обеспеченном «тесным приобщением» Бессарабии к «общей жиз-
ни Государства Нашего»24. Лояльность «отечеству» и монарху, ко-
торые полностью отождествляются согласно общей тенденции,
преобладавшей в этот период, также представлена как одна из ха-
рактерных черт бессарабского населения. Бессарабская окраина
должна была вписаться в идеальный образ единой империи, по-
строенной как на основе традиционных критериев династической
лояльности, так и исходя из административной эффективности и
экономических выгод, обусловленных сущностью имперского про-
странства. Население Бессарабии выступает как объект наблюде-
ния со стороны центра, а ценность этой окраины пропорциональ-
на ее вкладу в приумножение «пользы и славы» империи.
306
Глава Н
«Государственный» вариант официального нарратива часто
использовал контраст между современным состоянием прогресса
и процветания и отсталым состоянием провинции в эпоху до
1812 г. Это противопоставление двух периодов не было лишь отра-
жением распространенной концепции «цивилизаторской миссии»
империи на окраинах. Оно также отсылало к взглядам на роль го-
сударства, характерным для эпохи Просвещения. Это указывает на
двойственность самоидентификации российской элиты в начале
XX в. Если на уровне центральной власти все больше усиливались
регрессивные тенденции (в смысле идеализации допетровского
периода, в особенности XVII в.), то на окраинах продолжало пре-
обладать представление о цивилизаторском и упорядочивающем
характере имперского владычества. Так, в одной из официальных
публикаций, посвященной юбилейным церемониям, в ответ на
вопрос «Что представляла собой Бессарабия в 1812 г.?» излагается
почти полная версия классического примера «восточного деспотиз-
ма»: «Деспотическая власть господаря распространялась на все от-
расли управления... Городское и сельское благоустройство, пути
сообщения, торговля, промышленность, образование, правосудие,
словом, все, что не входило в программу денежной эксплуатации,
не имело никакой организации»25 (так в оригинале. — А.К.). Про-
тивопоставление «хаоса / беспорядка», царившего до 1812 г., про-
цветанию и «порядку», олицетворяемым имперской властью, было
одним из важнейших элементов в структуре «включения» Бессара-
бии в имперское пространство. Тема империи как воплощения и
основного носителя цивилизации в регионе ярко выражена и п
позиции церковной иерархии, несмотря на амбивалентное отноше-
ние церкви к модерности в целом. В речи С. Чичагова, произнесен-
ной 16 мая 1912 г., проводится то же сравнение между двумя пери-
одами, с особым упором на «возрождение Бессарабии к новой
жизни» под покровительством России. В то же время в проповеди
измаильского епископа Зиновия, произнесенной днем ранее, само
значение юбилейных церемоний сводится к прославлению россий-
ских материальных и духовных достижений в Бессарабии: «И если
мы восстановим в памяти этот период гнета и унижения и сопо-
ставим его с периодом вольной и спокойной жизни Бессарабии под
скипетром русских Монархов, то уясним самый смысл торже-
ства»26. Тема прогресса еще более явственно проскальзывает в дру-
гом месте проповеди: «Сто лет прошло с тех пор, как Бессарабия
стала частью России, и за это время она процвела и возвеличилась:
«Ритуалы» империи и нации в Бессарабском контексте 307
умножилось ее богатство, увеличилось народонаселение, усилилась
грамотность, привилась культура и цивилизация»27. Те же самые
мотивы звучат в «адресе» Киевской митрополии по случаю юбилей-
ных торжеств: «[Бессарабия] во всех областях своей жизни — эко-
номической, социальной и духовной — проявила и проявляет такое
могучее движение вперед, что каждый обитатель этой прекрасной
нашей окраины с чувством глубокой благодарности Богу, неизмен-
ной преданности Русскому Престолу и полного внутреннего удов-
летворения может оглянуться назад в сознании счастливо пройден-
ного пути»28. Можно привести еще немало подобных примеров,
указывающих на определенную преемственность по отношению к
ситуации начала XIX в. И все же в начале XX в. произошли глубо-
кие изменения в символической сфере и появились совершенно
новые элементы, которые подтверждают постепенное вовлечение
российской монархии в «эру национализма».
Включение Бессарабии в пространство империи:
империя как «семья народов»
Одним из самых интересных примеров в этом отношении яв-
ляется часто повторяющаяся репрезентация империи как семьи
народов, а также постоянное использование «семейных» образов
при описании имперского пространства в официальных публика-
циях. Этот аспект важен для нас по двум причинам. Во-первых,
прослеживается довольно неожиданная преемственность между
имперской моделью и позднейшими советскими вариациями на
тему «дружбы народов». Безусловно, между этими двумя лексико-
нами и соответствующими политическими режимами имелись
фундаментальные отличия. В советский период муссирование темы
«дружбы народов» было связано с попыткой доказать «доброволь-
ность» соединения составных частей СССР в единое государство и,
таким образом, дистанцироваться от любой возможной параллели
с имперским прошлым России. В начале XX в. данная тема свиде-
тельствовала, скорее, о растущей «национализации» режима Рома-
новых и о кризисе традиционных основ легитимности империи.
Однако невозможно отрицать наличие некоторых общих черт,
вытекавших из критериев взаимного «сближения» подданных или
граждан Российского / Советского государства. Не указывая на
прямую связь между имперским и советским контекстом, эти об-
308
Глава Н
щие черты позволяют оценить, насколько часто российские бюро-
краты прибегали к приемам, характерным для националистическо-
го лексикона («нация как семья»). Эти приемы зачастую исполь-
зовались в целях легитимации благодетельного и патерналистского
отношения империи к своим подданным. Во-вторых, сущность
отношения Бессарабии к Российскому государству обычно описы-
валась целым рядом терминов, выражавших очень близкую связь
между бессарабской окраиной и ядром империи. Когда шла речь о
государственной сфере и ценностях материальной цивилизации,
имевших отношение к российской политике в регионе, использо-
вался термин «приобщение». С другой стороны, если имелся в виду
естественный и органичный характер вхождения Бессарабии в рос-
сийское пространство, а также существование прямой «духовной»
связи между русским и молдавским народами, чаще использовал-
ся термин «слияние». Заметная роль «семейных» метафор не может
быть автоматически соотнесена с растущим влиянием национализ-
ма на взгляды российских бюрократов и местных интеллектуалов.
Однако в конкретном случае символической репрезентации бесса-
рабской окраины можно выделить элементы перехода к более осо-
знанному «национализирующему» нарративу. Это выражалось и и
двойственном статусе Бессарабии по отношению к имперскому
ядру. Воспринимаемой как окраина (со всеми вытекающими при-
знаками «инаковости») Бессарабии в то же время приписывалась
особая близость к великорусским губерниям. Кроме очевидного
аргумента общности православной веры, объединявшей русских с
жителями Бессарабии, ту же тенденцию можно проследить на при-
мере не менее часто упоминавшихся «семейных» аналогий. Эти
аналогии составляли один из основных элементов образа Бессара-
бии в глазах российского «общественного мнения» (при всей услов-
ности данной категории). Такие сравнения возникали в трех основ-
ных формах: 1) прямые указания на «отеческие / материнские» или
«братские» отношения между Бессарабией и Россией; 2) прямая
связь и схожесть между русским и молдавским народами, что со-
здавало предпосылки для постепенного «слияния» полиэтничного
(и прежде всего румыноязычного) населения Бессарабии с импер-
ским ядром; 3) введение темы русской крови как символа освобож-
дения региона от «османского ига» и его неоспоримой принадлеж-
ности империи.
Одно из самых недвусмысленных проявлений «семейной» ана-
логии содержится в отчете губернского предводителя дворянства о
«Ритуалы» империи и нации в Бессарабском контексте...
309
деятельности юбилейного комитета, связанной с возведением па-
мятника Александру I (который был официально открыт лишь
3 июня 1914 г.). Памятник должен был символизировать «неру-
шимую связь» между бессарабской окраиной и всей империей.
Скульптурный ансамбль должен был включать не только статую
императора, но и аллегорическую репрезентацию, которая должна
была быть «прочитана» следующим образом: «На передней сторо-
не пьедестала находится бронзовый аллегорический рельеф, изо-
бражающий Россию, обнимающую Бессарабию, над рельефом же
бронзовый двуглавый орел»29. Тема «империи как семьи» достигает
здесь своего апогея. Памятник Александру I, возведенный напро-
тив резиденции архиепископа, должен был стать материальным
воплощением принадлежности Бессарабии имперскому простран-
ству. Как писали «Кишиневские епархиальные ведомости» по слу-
чаю инаугурации памятника, бронзовая статуя императора была
помещена на пьедестал из гранита, к которому вели семь ступеней
из того же материала. Перед пьедесталом была сооружена рельеф-
ная группа, состоявшая из двух женщин. Одна из них, симво-
лизировавшая Россию, обнимает другую, символизирующую Бес-
сарабию30. Важность таких знаков российского материального
присутствия на окраинах указывает на серьезные усилия властей по
реализации проектов «русификации пространства» на определен-
ных территориях. Современники не были чужды восприятию таких
«имперских посланий», что было доказано разрушением скульптур-
ного комплекса во время событий 1917—1918 гг.
Вторая тематическая группа репрезентаций связана с особой
ролью русского народа в процессе символического «слияния» Бес-
сарабии с имперским ядром. Уже упоминавшееся вовлечение Се-
рафима в деятельность Союза русского народа (он был почетным
председателем бессарабского отделения этой организации) не мог-
ло не отразиться на явно «националистической» направленности
некоторых проповедей и речей епископа во время праздничных
церемоний. Это еще раз подтверждает сложную взаимосвязь меж-
ду политической активностью, бюрократическими установками и
сословным «духом», характерную для многих местных чиновников
в этот период. Растущая роль масс как объекта и части имперско-
го проекта очевидна, например, во вводной речи Серафима, про-
изнесенной им на торжественном собрании сословных представи-
телей 15 мая 1912 г. Несмотря на присутствие традиционных
элементов, обосновывающих события 1812 г. (триумф православия
310
Глава Н
над исламом и цивилизации над варварством), следующие фразы
епископа явно не вписывались в традиционную модель имперской
легитимности: «Сто лет назад, 16 мая было для молдавского наро-
да не только днем радости и счастья, но и торжества... человеческих
прав, возвращенных ему русским народом»31. На следующий день,
на церемонии закладки памятника Александру I, Серафим заявил:
«Молдавский народ, лишенный в продолжение многих веков чело-
веческих прав и мира, был освобожден и призван к новой жизни»32.
Апеллируя к «коллективному сознанию» народа как единственно-
му хранителю «настоящей памяти» о событиях столетней давности,
местные власти (в лице Серафима) ясно осознавали потенциал
«национальных» аргументов в изменившемся контексте начала
XX в. Манипулируя образом народа как «хранителя истины», епис-
коп почти дословно повторял некоторые клише националистиче-
ского мышления (например, идеализировал «народную мудрость»,
которая «имеет то преимущество, что не поддается современному
мышлению отдельных людей и потому... близка к правде»)33. Здесь
также присутствует отсылка к современным политическим доктри-
нам, «ущербности» которых противопоставляется цельное и ин-
туитивное восприятие «истины» коллективным народным созна-
нием. В этом ключе интерпретируются особые отношения между
русским и молдавским народами, которые послужили краеуголь-
ным камнем позднейшего советского мифа о «дружбе народов».
Тем не менее концепция, преобладавшая в начале XX в., карди-
нально отличалась от последующих «переработок».
Во-первых, Бессарабия составляла неотъемлемую часть ядра
империи не только благодаря духовной общности молдаван и рус-
ских, но и в силу ее исторической принадлежности «русскому про-
странству». Связь этого региона со славянством выражалась в спе-
цифической форме «скифской темы». Идентификация древних
скифов со славянами имела давнюю традицию и играла роль одно-
го из основных культурных мотивов в российской литературе и
историографии. С одной стороны, это позволяло российской эли-
те косвенно «приобщиться» к античной цивилизации (что было
очевидно на примере Крыма). С другой стороны, таким же обра-
зом решалась проблема преемственности славянских поселений в
Восточной Европе. Хотя территория Бессарабии часто признава-
лась частью «славянского наследия», в этот период такие аргумен-
ты прямо выдвигаются для оправдания включения Бессарабии в
состав империи: так как Бессарабия «принадлежала издревле ски-
«Ритуалы» империи и нации в Бессарабском контексте...
311
фам, т.е. русским славянам»34, ее вхождение в Российскую импе-
рию было в некотором роде лишь «восстановлением исторической
справедливости». Во-вторых, в обсуждаемых текстах часто исполь-
зуется понятие «молдавского народа». Это также не вполне впи-
сывается в традиционную риторику российских чиновников.
Категории, в которых описывается этническое многообразие про-
винции, уже не нейтральны, а имеют явное политическое значение
в контексте юбилейных церемоний. Молдавский «народ» высту-
пает как главный объект благодеяний империи, но занимает под-
чиненное положение в иерархии предполагаемого процесса «ак-
культурации». Серафим проводит интересное разделение между
«открытой» и «идеальной» русификацией. Последняя должна была
превратить молдаван в русских на более глубоком, почти под-
сознательном уровне. Включение Бессарабии в «русское про-
странство» предполагало «научить молдаван не только говорить и
молиться на русском языке, но и как думать, чувствовать и действо-
вать по-русски»35.
Третья группа репрезентаций «включения» Бессарабии в им-
перское (и/или национальное) пространство России связана с те-
мой русской крови, которая должна была доказать органичную и
«материальную» связь между землей Бессарабии и Российским го-
сударством и народом. Сложно определить, насколько измени-
лось значение таких «ритуальных фраз» на протяжении XIX в. и в
какой степени «героическая» модель сменилась национальной.
К началу XX в. власти осознавали, что принадлежность Бессарабии
к имперскому пространству не была неоспоримой. К тому же они
пытались реагировать на угрозу румынского национального ирре-
дентизма, который использовал те же метафоры «крови и почвы»
в своих собственных целях. Присутствие этой темы в российском
контексте не было случайным. Совмещение типично имперской
темы «завоевания» с метафорой «крови» усиливало притязания на
окончательное включение Бессарабии в «тело» Российского госу-
дарства. Приведем пример официальной риторики: «Тысячи героев
оросили и напоили землю Бессарабии своею кровью. На их крови
и костях заложен для Бессарабии фундамент новой жизни, начав-
шейся 16 мая 1812 г.»36 Возрождение Бессарабии к «новой жизни»
было возможно лишь ценой жертвы, принесенной российским
«политическим телом». Именно это подтверждало право Россий-
ской империи на владение Бессарабией. Этот регион был присво-
ен российской «символической географией» не только в качестве
312
Глава Н
поля столкновения между российской и османской армиями, но и
как «священная земля», особое значение которой исходило из
освободительного и основополагающего характера российских во-
енных походов. «Русская кровь» была постоянным напоминанием
о принадлежности края не столько империи в целом, сколько ее
русскому и православному ядру. Таким образом, анализ россий-
ского «видения» Бессарабии в контексте юбилея 1912 г. позволяет
выявить основные черты образа бессарабской окраины в поли-
этничном контексте Российской империи. К началу XX в. «нацио-
нализирующие» тенденции привели к утверждению концепции об
органичной и «естественной» связи между Бессарабией и импер-
ским центром. Несмотря на кажущееся единство, спорный харак-
тер принадлежности Бессарабии подрывал усилия имперских
администраторов в этом направлении. Российские власти осо-
знавали, что празднование столетия присоединения Бессарабии
к России могло спровоцировать резко отрицательную реакцию в
Румынии.
Имперские страхи и национальные надежды:
«символическое противостояние»
в контексте юбилея 1912 г.
1912 год ознаменовался не только столкновением двух диамет-
рально противоположных образов Бессарабии, но и серьезной
угрозой дипломатического конфликта между Российской импе-
рией и Румынией. У бессарабской администрации вызывала беспо-
койство перспектива румынских национальных «демаршей», кото-
рые могли бы оспорить тщательно продуманный образ Бессарабии
как неотъемлемой части Российской империи. За три недели до
официального юбилея (16 мая) бессарабские полицейские чинов-
ники начали открыто выражать свои опасения по этому поводу.
Начальник бессарабского жандармского управления писал в своем
отчете на имя министра внутренних дел, что в связи с наступа-
ющим юбилеем «румынской прессой организована агитация об
объявлении дней торжеств в Кишиневе днями национального ру-
мынского траура»37. У российских чиновников имелась подробная
информация о намечавшихся манифестациях, так как они упоми-
нают целый ряд мероприятий с сильной символической нагрузкой,
находившихся в стадии подготовки. Инициатива организации этих
«Ритуалы» империи и нации в Бессарабском контексте...
313
мероприятий, по мнению местных чиновников, исходила «снизу»,
то есть из части журналистских и интеллектуальных кругов. Кро-
ме чисто демонстративных жестов (как, например, «украсить дома
в Яссах, Галаце и Браилове траурными флагами и появляться на
улицах в траурных платьях»)38 предполагалась серия «ответных мер»
в символической сфере. Особое внимание уделялось «публичным
лекциям, а также лекциям в учебных заведениях, с изложением
исторического хода события "отторжения части румынского наро-
да" с указанием на незакономерные действия Русского Государства
в отношении Румынии»39. Другой частью этого процесса символи-
ческого противостояния было предложение «составить брошюры
на ту же тему», адресованное «двум профессорам истории»40. Хотя
источники довольно фрагментарны, они указывают на растущий
интерес бессарабской администрации по отношению к потен-
циальной угрозе румынского национального движения.
В другом документе эта тема возникает с еще большей остро-
той: упоминаются некие «агентурные сведения», согласно которым
«в связи с празднованием столетия Бессарабии, в Румынии гото-
вятся антирусские демонстрации»41. Обобщения автора выходят за
рамки информации, содержавшейся в более раннем документе
(на который он опирается). Так, утверждается, что «[в Румынии]
открыто ведутся разговоры об аннексии части нашей Бессара-
бии»42. Последнее замечание особенно важно для понимания об-
раза «румынского ирредентизма», выработанного российскими чи-
новниками, хотя оно не соответствовало ни заявлениям румынской
прессы того времени, ни воззрениям румынских интеллектуалов.
Эти опасения породили интересную переписку между россий-
скими ведомствами (МВД и МИД), во многом проясняющую ис-
точники и основные действующие лица предполагавшихся про-
тестов. Центром событий должен был стать Ясский университет,
а инициатива их организации принадлежала одному из основате-
лей румынской национальной историографии, А.Д. Ксенополу43.
В этом контексте российские источники указывают на неоднород-
ность реакции румынского общества по отношению к юбилейным
торжествам в Российской империи. Ясские интеллектуалы высту-
пают как альтернативный центр румынского национализма, цели
которого в «бессарабском вопросе» во многом отличались от буха-
рестских кругов под руководством другого видного представителя
румынской историографии — Н. Йорги. Все же позиция россий-
ских властей по отношению к румынским «демонстрациям» была
314
Глава Н
далеко не однозначной. Реакция румынской общественности про-
тивопоставлялась спокойным и рассудительным действиям румын-
ских властей. В официальном письме военного министра на имя
министра внутренних дел это разделение между «общественным
мнением» (которое сводилось к националистически настроенным
интеллектуалам) и разумной осторожностью властей отмечено не-
двусмысленно: «Предполагаемые по сему случаю в Бессарабии
юбилейные празднества... нашли болезненный отклик в румын-
ском обществе вообще, особенно же в интеллигентной среде меж-
ду профессорами и учащимися. Румынские шовинисты подняли
уже в стране агитацию с целью протестовать против празднования
горестного для Румынии события — захвата Россией якобы румын-
ской провинции»44. Однако возможные последствия таких попы-
ток мобилизации широких слоев населения в национальных целях
являлись, по мнению российских наблюдателей, минимальными:
«Как румынское правительство, так и серьезные государственные
люди страны непричастны к этой агитации». Оптимизм российских
чиновников был даже несколько преувеличен: они надеялись, что
«она не достигнет больших размеров и не примет вызывающего по
отношению к России характера»45. Несмотря на это, другой рос-
сийский чиновник настаивал на подрывном характере действий
румынских интеллектуалов, которые должны были последовать
согласно плану А.Д. Ксенопола. По его мнению, «быть может, при-
знавалось бы соответственным принять меры против проникнове-
ния в Россию предположенных к составлению румынскими про-
фессорами брошюр»46. Эти чиновники осознавали опасность,
исходившую от румынского националистического движения и ир-
редентистского направления, приобретавшего все большую попу-
лярность среди румынских интеллектуальных и политических элит
накануне Первой мировой войны.
Это ни в коем случае не означало, что тема Бессарабии была
центральной в рамках румынского национального проекта. Одна-
ко в контексте все более напряженных международных отношений
в последние предвоенные годы часть российской бюрократии стала
воспринимать Бессарабию как территорию, подверженную прямой
«сепаратистской» или даже военной угрозе. Усиление «националь-
ной» составляющей российского дискурса также способствовало
этим изменениям. В этом смысле военное измерение имперского
контроля приобретает все более ощутимый вес. Можно привести
два примера в том же контексте церемоний 1912 г. Первый из них
«Ритуалы» империи и нации в Бессарабском контексте...
315
представляет собой любопытную попытку «умиротворения» ру-
мынских властей, которая выражалась в сомнениях относительно
целесообразности участия военных в юбилейных церемониях.
Цитируя просьбу архиепископа Серафима о командировании в
Кишинев двух пехотных батальонов для участия в официальных
церемониях, военный министр Поливанов в письме на имя главы
МВД использует довольно осторожные выражения. Так, министр
интересуется, «представляется ли... желательным, имея в виду вы-
шеприведенные соображения Министра Иностранных Дел [о ней-
тральной позиции румынского правительства], участие в таковых
торжествах войсковых частей»47. Хотя эти опасения никак не по-
влияли на решение Совета министров утвердить присутствие воен-
ных на юбилейных церемониях, такие «тактические» разногласия
между различными учреждениями российского правительства ука-
зывают на потенциальные конфликты внутри российской бюро-
кратии. Российскому правительству почти никогда не удавалось
выступить в качестве цельного и унитарного «актора» по отноше-
нию к бессарабской окраине. Второй пример прямо связан с дип-
ломатическим инцидентом, омрачившим русско-румынские отно-
шения во время праздничных мероприятий. Хотя сам инцидент
был незначительным, его символическое значение и последствия
воспринимались обеими сторонами как очень серьезные. Чтобы
оценить тогдашнее состояние русско-румынских отношений и
остроту «бессарабского вопроса», достаточно процитировать ввод-
ную часть отчета, содержавшего описание этого события: «Румы-
ния, находящаяся в союзе с Австро-Венгрией, мечтает, в случае
войны между Россией и Австрией, получить себе всю Бессарабию
от Австрии в награду за ее выступление против России»48. Эта во-
инственная риторика (особенно характерная для полицейских чи-
новников) свидетельствует о степени румыно-русских разногласий
и трений, которые становились явными в моменты открытого сим-
волического противостояния. В своем отчете бессарабский жан-
дармский чиновник утверждает, что «Румыния первоначально ре-
шила в этот день облечься в траур, вывесив черные флаги, но потом
это решение было отменено и составлен проект» другого рода49.
Сама «демонстрация» состояла в путешествии румынского короля
Карла I из Галаца вниз по Дунаю, «возле самого Русского берега,
на своей яхте, под охраной двух миноносцев» и «со свитой», при-
чем «миноносцы и яхта были расцвечены румынскими флагами»50.
Имеются и другие примеры возросшей нервозности и подозритель-
316
Глава Н
ности российских чиновников, особенно на местном уровне. Иног-
да такие проявления могли принимать гротескный и даже забавный
вид. Так, в российской прессе довольно широко обсуждался «меж-
дународный инцидент», якобы произошедший в день юбилея в
пофаничном городке Леово на реке Прут. Местная «публика» стала
свидетелем румынской «национальной демонстрации», перерос-
шей в своеобразный «обмен любезностями» между русскими и ру-
мынами. Прибывший русский оркестр в знак добрососедских от-
ношений сыграл румынский «народный гимн», но взаимности от
румынской стороны не дождался. Напротив, румыны якобы сы-
грали еще раз свой же гимн и «пустились в пляску» (по другой вер-
сии, речь шла о «траурном марше»), что окончательно оскорбило
русскую «публику»51. Этот «инцидент» привел к жандармскому
дознанию, которое выяснило, что ничего подобного не происходи-
ло и что все сводилось к бурному воображению журналистов мест-
ной газеты «Бессарабская жизнь». В итоге начальнику бессараб-
ского жандармского управления Нордбергу пришлось объяснять
Департаменту полиции, что «как с нашей стороны не был игран
оркесфом румынский гимн, так и со стороны румын никаких тра-
урных маршей (!) не игралось и, вообще, случай этот характера
политической манифестации не имел»52. Эти примеры могут слу-
жить подтверждением растущей политизации воззрений россий-
ских и румынских элит в отношении «бессарабского вопроса» во
время празднования столетия присоединения Бессарабии к России
в 1912 г. Бессарабский регион становится объектом символическо-
го и политического противостояния, а его образы и структура от-
ношений с «центром» реконструируются в зависимости от интере-
сов каждого из альтернативных проектов интеграции Бессарабии
в соответствующее пространство.
Хотя мы не будем подробно обсуждать отношение румынско-
го национального проекта к «бессарабскому вопросу», следует от-
метить некоторые моменты, важные в сравнительной перспекти-
ве. Румынский национальный нарратив был более цельным и
последовательным по сравнению со своим российским «конкурен-
том». В среде румынских элит существовал некий консенсус, вос-
принимавший Бессарабию как временно отчужденную часть «на-
ционального тела». На уровне риторики и «языков описания»
метафора «семьи» использовалась так же часто, как и в российском
случае. Основное отличие касается оценки событий 1812г., кото-
рые имели в румынском случае то же значение «основополагающе-
«Ритуалы» империи и нации в Бессарабском контексте...
Ъ\1
го момента». Но если российская интерпретация строится на по-
нятиях, связанных с интеграцией, мирной ассимиляцией или ор-
ганичным единством (например, присоединение, слияние или приоб-
щение), то румынская версия основывалась на постулировании
насильственного, радикального и полного разрыва с прошлым,
который воспринимался крайне отрицательно. В румынских ис-
точниках часто использовались термины: аннексия [anexarea], от-
чуждение [înstrăinarea] или даже похищение [răpirea] Бессарабии.
Другое выражение относилось к нарушению первоначального
«единства» Молдавского княжества в результате российского экс-
пансионизма: в этом случае говорилось о «растерзании молдавских
земель». «Терминологическая война» была наиболее очевидным
уровнем символического противостояния. Цельность румынского
национального видения Бессарабии также объяснялась организа-
ционной консолидацией движения за «национальное объедине-
ние» вокруг так называемой Лиги культурного единства всех румын
(Liga pentru unitatea culturală a tuturor românilor), больше известной
современникам под названием Культурная лига (Liga culturală).
Деятельность этого общества (проповедовавшего ирредентистские
лозунги и субсидируемого румынским правительством) достигла
апогея в годы Первой мировой войны. Все же юбилей 1912 г. стал
важным этапом в становлении окончательного варианта румын-
ской интерпретации «бессарабского вопроса». Румынский нарра-
тив совмещал риторику «исторических прав» с темой «прогресса»,
преувеличивая успехи румынского «государственного строитель-
ства» и рисуя оптимистичную картину современного состояния Ру-
мынского королевства. Конечной целью этих аргументов было
представить Румынию в качестве возможного «Пьемонта» для «от-
чужденных провинций» (это общее название использовалось в ру-
мынском национальном лексиконе для обозначения Бессарабии,
Трансильвании и Буковины). В контексте церемоний 1912 г. все
эти темы получили наиболее полное и сжатое выражение в не-
скольких работах главного деятеля румынского националистиче-
ского движения начала XX в. и по совместительству одного из са-
мых известных румынских историков — Николае Йорги53. Эти
работы отличались сложной взаимосвязью националистических и
популистских мотивов (что было типично для подхода Йорги в этот
период) и были специально приурочены к годовщине «потери»
Бессарабии в 1812 г.54
318
Глава Н
Характерное «смешение» национализма и «консервативного»
популизма в случае Йорги выражалось в идеализации крестьянской
«аутентичности», восхвалении предполагаемого «сопротивления»
румынских масс Бессарабии процессу русификации, критике по
отношению к традиционным боярским элитам, «предавшим» свою
миссию в 1812 г., и радикальном антиреволюционном пафосе, свя-
занном с новыми политическими веяниями, исходящими из Рос-
сии. Остановимся лишь на конкретном примере сравнения «бес-
сарабского вопроса» с франко-немецким конфликтом в отношении
Эльзаса и Лотарингии (это сравнение встречается в румынских
источниках довольно часто). Йорга проводит прямую параллель
между «утратой» Бессарабии в 1812 г. и аннексией Эльзаса и Лота-
рингии Германской империей в 1871 г.55 Манипулируя аргумента-
ми, часто использовавшимися для доказательства российских прав
на владение Бессарабией, румынский историк и националист на-
стаивает на отсутствии в 1812 г. румынского национального госу-
дарства, которое могло бы уступить Бессарабию России на закон-
ных основаниях. Более того, вопреки своим обычным взглядам,
Йорга четко разделяет государство и нацию в целях оправдания
нации как исторического актора. Учитывая многовековую тради-
цию французской государственности, последствия немецкой ан-
нексии для французской «национальной сущности» выглядят, в
интерпретации Йорги, более опасными, чем в румынском случае.
В своем «прочтении» Франко-прусской войны он придерживает-
ся упомянутого разделения государства и нации и приходит к вы-
воду, что, хотя французское правительство и проиграло войну,
«французы чувствовали и чувствуют, что не они, не их свобода, не
их национальная энергия, не их ответственность были сокрушены
немцами. И, таким образом, год горя [1871] не стал для них годом
стыда»56. Упоминание французской модели было далеко не случай-
ным и должно было служить «моральным» примером для румын-
ского общественного мнения. Йорга вполне сознавал эмоциональ-
ную нагрузку таких сравнений в контексте франкофильского
настроя тогдашних румынских элит (по крайней мере, их либераль-
ного крыла). Йорга также стремился «зарядить» свою аудиторию
историческим оптимизмом по примеру отношения Франции к
«национальной травме», связанной с потерей Эльзаса и Лотарин-
гии. Однако Йорга не ограничивал свои сравнения французскими
параллелями. Он прямо сравнивает «потерю» Бессарабии с «аннек-
сией» Финляндии Российской империей в 1809 г., уделяя особое
внимание факторам, которые усилили бы шансы Румынии в борьбе
«Ритуалы» империи и нации в Бессарабском контексте 319
за «отчужденные территории». Этот фрагмент довольно интересен
для понимания контекста, в котором возникал «бессарабский
вопрос» в рамках румынского национального проекта. По словам
Йорги,
другие обделенные 1812 года [!], шведы, находятся в таком же труд-
ном положении, как и мы, лицом к лицу с тем же огромным вра-
гом, но они превосходят нас благодаря политическому участию
крестьянского элемента и благодаря нравственной силе, происхо-
дящей из мирного и законного сотрудничества целого народа. Но
даже шведы не могут обнаружить, помимо предательства их коро-
ля, помимо трусости их господствующего класса, ни одного героя
сопротивления и отмщения, с именем которого была бы навеки
связана и овеяна славой потеря Финляндии57.
Кроме явного «морализаторского» уклона националистических
воззрений румынского историка этот текст также указывает на тен-
денцию к более широкому (хотя и одностороннему) взгляду на
Бессарабию как на частный случай в рамках столкновения между
национальными и имперскими принципами, который оставил глу-
бокий отпечаток на позиции румынских политических и интеллек-
туальных элит в начале XX в.
Наконец, важным знаком растущего интереса к «бессарабско-
му вопросу» в контексте румынского национального проекта явля-
ется публикация серии брошюр и учебных пособий по бессараб-
ской тематике. Хотя уровень этих публикаций оставлял желать
лучшего, они были ориентированы на широкую читающую публи-
ку и на образовательную систему. Безусловно, «бессарабская тема»
не была одним из центральных элементов румынского националь-
ного проекта вплоть до Первой мировой войны. И все же после
революции 1905—1907 гг. и особенно в связи с юбилейными цере-
мониями 1912 г. были созданы предпосылки для символического
конструирования Бессарабии как «румынской земли» и для откры-
того противостояния российской модели интеграции Бессарабии
в состав империи. В заключение отметим, что юбилейные цере-
монии 1912 г. в Российской империи имели ряд важных и порой
неожиданных последствий. Одним из этих последствий стало
«нанесение» Бессарабии на ментальные карты румынского интел-
лектуального сообщества. Этот феномен достигнет своего пика во
время Первой мировой войны, когда интересы национальных ак-
тивистов и прагматических государственных деятелей совпадут и
320 ГлаваН
обеспечат «бессарабскому вопросу» видное место во внутри- и
внешнеполитической деятельности Румынского королевства.
1 Уортман Р. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии:
В 2 т. М.: ОГИ, 2004. Т. 2. С. 236.
2 Там же.
3 Там же. С. 236-237.
4 Там же.
5 Там же.
6 АНРМ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 9053 («Отношения Министерства внутренних
дел о комиссии по разработке предположений о чествовании 100-летнего
юбилея присоединения Бессарабии к России»). Л. 1—8.
7 Там же. Л. 6—8.
8 Там же. Л. 1—3.
9 Там же. Л. 5.
10 Там же.
11 Там же.
12 Там же. Л. 8.
13 Там же. Л. 10-12.
14 Празднование Столетия присоединения Бессарабии к Российской
Империи / Ред. Н. Лашков. Кишинев, 1914. С. 49.
15 Уортман Р. Сценарии власти. Т. 2. С. 439—449.
16 К столетию присоединения Бессарабии к России. Кишинев, 1912.
С. 20-21.
17 Там же. С. 20.
18 Празднование Столетия присоединения Бессарабии к Российской
Империи / Ред. Н. Лашков. Кишинев, 1914. С. 34, 37.
19 К столетию присоединения Бессарабии к России. С. 22.
20 Там же. С. 23.
21 Празднование Столетия присоединения Бессарабии к Российской
Империи. С. 121 — 122. Интересно отметить, что земство воспринималось
в этом случае как отдельное сословие.
22 Там же. С. 126.
23 К столетию присоединения Бессарабии к России. С. 1.
24 Там же.
25 Празднование Столетия присоединения Бессарабии к Российской
Империи. С. 38.
26 К столетию присоединения Бессарабии к России. С. 8.
27 Там же. С. И.
28 Там же. С. 15.
29 Празднование Столетия присоединения Бессарабии к Российской
Империи. С. 50.
30 Poştarencu Dinu. O istorie a Basarabiei în date şi documente, 1812—1940.
Chişinău: Cartier, 1998. P 154.
31 К столетию присоединения Бессарабии к России. С. 20.
«Ритуалы» империи и нации в Бессарабском контексте...
321
32 Там же. С. 24.
33 Празднование Столетия присоединения Бессарабии к Российской
Империи. С. 22.
34 К столетию присоединения Бессарабии к России. С. 20.
35 Празднование Столетия присоединения Бессарабии к Российской
Империи. С. 21.
36 Бессарабия: К столетию присоединения к России. 1812—1912 / Сост.
Н. Лашков. Кишинев, 1912. С. II.
37 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 121. Д. 179 («О праздновании столетнего юбилея
присоединения Бессарабии к России»). Л. 1—2.
38 Там же. Л. 1.
39 Там же. Л. 2. Кавычки в оригинале.
40 Там же.
41 Там же. Л. 3. Документ датирован 4 мая 1912 г.
42 Там же.
43 Там же. Л. 5. Непосредственным источником этой информации была
ясская газета «Минерва» от 20 марта 1912 г.
44 Там же. Л. 7.
45 Там же.
46 Там же. Л. 20.
47 Там же. Л. 8.
48 Город Рени. Донесение помощника начальника Бессарабского гу-
бернского жандармского управления в Департамент полиции. 23 мая
1912 г.//ГАРФ. Ф. 102. Оп. 121. Д. 179. Л. 17.
49 Там же.
50 Там же. Подчеркнуто в оригинале.
51 Там же. Л. 23-25.
52 Там же. Л. 25.
53 Йорга также играл выдающуюся роль в рамках упоминавшейся
Культурной лиги, одним из создателей и руководителей которой он яв-
лялся.
54 Взгляды Йорги (разделявшиеся к тому времени большей частью
румынской политической элиты) были выражены в двух брошюрах, напе-
чатанных в мае 1912 г. Первая имела более общий характер и вышла под
названием «Значение запрутских земель для истории румын и для румын-
ского фольклора». Вторая брошюра представляла собой печатную версию
речи, произнесенной Йоргой в Бухаресте 16 мая 1912 г. по случаю «озна-
менования памяти потери Бессарабии».
55 Iorga N. Cuvântare ţinută în Bucureşti la 16 Mai 1912: Cu prilejul
comemorării pierderii Basarabiei. Vălenii de Munte: Tipografia Societăţii
«Neamul Românesc», 1912. R 5—6.
56 Ibid. P. 6.
57 Ibid. P. 9.
Глава 9
БЕССАРАБИЯ НАКАНУНЕ
И ВО ВРЕМЯ
ПЕРВОЙ МИРОВОЙ
ВОЙНЫ
Православная церковь в Бессарабии
и «национальный вопрос»
Роль православной церкви в становлении и развитии национа-
лизма (как локального румыно-молдавского, так и русского) отно-
сится к числу наименее проработанных в историографии аспектов
проблемы. Уже тот факт, что единственное крупное монографиче-
ское исследование, посвященное российской церковной политике
и роли церкви в жизни окраины, вышло в свет более 70 лет назад1,
говорит о недостаточном внимании к теме «церковного национа-
лизма». Тем не менее роль церкви в становлении бессарабского
национализма была значительной, а в некоторых случаях ключе-
вой. Чтобы представить масштабность явления, достаточно упомя-
нуть тот факт, что все деятели бессарабского национализма, за ред-
ким исключением, были выпускниками Кишиневской духовной
семинарии и в той или иной степени были знакомы с церковным
вопросом. Значимость православной церкви была определена спо-
собами, благодаря которым осуществлялась коммуникация между
российскими властями и бессарабским населением, в массе своей
крестьянским. Церковь имела развитую систему представительства
на местах — более развитую, чем светская администрация. Таким
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны
образом, она выступала своего рода посредником во взаимодей-
ствии империи и подданных.
Прежде чем перейти непосредственно к событиям начала XX в.,
нелишним будет обозначить некоторые аспекты конфессиональ-
ной ситуации в Бессарабии во второй половине XIX в. Начало «ру-
сификаторской» политике в отношении церкви было положено
при архиепископе Иринархе Попове (1844—1858 гг.). При нем
большая часть протоиереев-молдаван была заменена русскими. Ки-
шиневская епархиальная типография, основанная еще в 1813 г.
митрополитом Гавриилом Бэнулеску-Бодони и служившая цент-
ром румынской книжности в крае, теряет свое прежнее значение.
В 1840—1850-х гг. количество издаваемых книг резко сокращается;
фактически типография печатает только Псалтырь на молдавском
языке2.
Тем не менее русификацию церкви в этот период нельзя счи-
тать жесткой. Церковная служба продолжает вестись на молдав-
ском языке, причем не только в сельской местности, но зачастую
и в городах, включая Кишинев. Обучение священников русскому
языку продвигалось крайне медленно: лишь половина протоиере-
ев и около 10% рядовых священников имели семинарское образо-
вание на русском языке3. Учитывая, что рядовые священники на-
бирались в основном из местных молдаван, можно заключить, что
лишь небольшая их часть была в состоянии эффективно вести
службу на русском языке.
Преемник Иринарха Антоний в целом продолжал ту же по-
литику в отношении молдавского языка: необходимость русифи-
кации декларировалась, но на местах репрессивные меры не при-
нимались. Примером двойственности отношения к языковому
вопросу в церкви может служить то, что издававшиеся с 1867 г.
«Кишиневские епархиальные ведомости» выходили также и на
румынском языке4.
Эпоха форсированной русификации церковной жизни на-
чалась с вступлением в должность епископа Павла (Лебедева)
(1871 — 1882 гг.), «убежденного и страстного русского патриота».
Особое внимание Павел уделял монастырям. При нем система вы-
боров игуменов была отменена как способствовавшая появлению
молдавской оппозиции. По его постановлению монахи обязаны
были учиться русскому языку, а монастыри должны были откры-
вать русские школы за свой счет5. В обычных же приходских шко-
лах в обязательном порядке вводилось обучение русскому языку.
324
Глава О
В случае, если это было невозможно, приходы должны были от-
правлять учащихся в монастырские школы6.
При епископе Павле епархиальная типография хоть и не была
закрыта, но фактически прекратила свою деятельность. С 1871 г.
параллельная версия «Кишиневских епархиальных ведомостей» на
румынском языке перестает выпускаться.
В историю Бессарабии владыка Павел вошел как епископ, про-
славившийся тем, что закрыл 340 церквей — четвертую часть всех
приходов, действовавших в губернии. Формальным поводом было
незначительное количество прихожан, особенно в сельской мест-
ности, но фактически церкви закрывались по причине того, что в
них невозможно было в краткий срок организовать службу на рус-
ском языке. Тем не менее к концу правления Лебедева в Бессара-
бии оставалось 417 молдавских церквей, притом что русских насчи-
тывалось 6087.
Интересна деятельность владыки Павла по реорганизации цер-
ковной жизни во вновь присоединенных в 1878 г. к России южных
уездах. Местные священники, в значительной мере румынизиро-
ванные за 20 лет нахождения этих территорий в составе Румынии,
были переведены в другие уезды и заменены русскими либо были
обязаны в течение двух лет выучить русский язык8.
Политика владыки Павла в целом соответствовала русифика-
торскому духу эпохи. За свою деятельность он был возведен в зва-
ние архиепископа, награжден и в конце концов назначен экзархом
Грузии, где также прославился на поприще русификации9.
Последователи Лебедева продолжали, хоть и не столь рьяно, его
политику. Так, при епископе Сергии была окончательно закрыта
Епархиальная типография. Принимая во внимание, что в епископ-
ство Павла румынские книги не печатались, а «по всем церквям
епархии введена служба на славянском языке», Святейший синод
санкционировал ее закрытие. Попытки Кицканского монастыря
открыть собственную типографию для продолжения издания ру-
мынских религиозных книг были пресечены10.
Репрессивная русификация, проводившаяся в последней тре-
ти XIX в., привела к тому, что служба в подавляющем большинстве
приходов была переведена на церковнославянский язык. Однако
вместо ожидаемого епархиальным начальством восприятия и
усвоения через церковную службу и проповедь русского языка и
культуры идеологи ассимиляции столкнулись с ростом формально-
го, а зачастую и вовсе безразличного отношения молдавского крес-
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны
325
тьянства к официальной церкви и службе, смысл которой теперь
становился для них недоступным. К концу XIX в. для кишиневских
архиереев становится очевидным, что борьба за души и умы бес-
сарабских верующих нерусского происхождения методами, прак-
тиковавшимися во времена епископов Павла и Сергия, мало-
эффективна. На рубеже веков епископ Иаков (Пятницкий) дважды
ходатайствовал перед Синодом о разрешении публикации рели-
гиозных брошюр на молдавском языке. В своих обращениях он
подчеркивал, что православное население Бессарабии состоит пре-
имущественно из молдаван, которые совсем не понимают церков-
нославянскую службу, а русская религиозная литература им пол-
ностью недоступна. «Необходимость молдавской литературы,
которая бы утоляла жажду православных молдаван, очень велика.
Существуют, правда, молдавские издания за границей, в Румынии,
но... они напечатаны латинскими буквами, недоступными или с
трудом доступными местным грамотным людям»11. Синод удовлет-
ворил просьбу Иакова и разрешил печать молдавских религиозных
книг и брошюр под контролем кишиневского Христорождествен-
ского братства.
Первая русская революция и сопутствующие ей изменения в
православной церкви привели к радикализации бессарабского кли-
ра. В этот период можно наблюдать появление своеобразного «дви-
жения» в среде молдавских священников, поставивших на повестку
дня вопросы национального характера. Общеепархиальный съезд
1905 г. принял решение о введении преподавания молдавского язы-
ка и церковного пения в качестве необязательных предметов в
Кишиневской духовной семинарии12. Этот же съезд высказался за
необходимость издания средствами Христорождественского брат-
ства на молдавском языке религиозного журнала «Луминэторул»
(«Просветитель»)13. Епископ Владимир одобрил решение съезда и
лично пообещал пожертвовать 100 рублей на это начинание14. Уже
в конце 1907 г. последовал указ Синода, разрешающий препода-
вание молдавского языка в семинарии и издание церковного
журнала15.
Для осуществления намеченной программы предполагалось
восстановить работу епархиальной типографии16. Желание открыть
молдавскую типографию было всесторонне поддержано епископом
Владимиром. В резолюции к решению съезда Владимир написал:
«Желание духовенства иметь собственную типографию — это и мое
желание: я буду от всей души рад, когда мы это желание осу-
ществим»17.
326
Глава ()
Чтобы лучше понять логику русского архипастыря, относивше-
гося более чем лояльно к потребностям молдавского духовенства,
стоит обратиться к некоторым фактам его биографии. Владимир не
был случайным человеком в епархиях на инородческих окраинах
Российской империи. На протяжении 1870—1890-х гг. он был
участником и руководителем различных православных миссий в
казахской степи, а также перевел на киргизский (казахский) язык
и напечатал для новокрещеных киргизов первоначальные сведения
о православной вере, Евангелие от Матфея, основные молитвы и
др.18 Определенных успехов в миссионерской деятельности Вла-
димир достиг в качестве главы Владикавказской епархии, где его
деятельность была направлена на укрепление веры среди осетин,
христианизацию горцев-мусульман, а также на борьбу со старо-
обрядчеством и сектантством19. Таким образом, либерализм ки-
шиневского владыки может быть объяснен с учетом его миссио-
нерского опыта на различных окраинах. Примечательно также
отношение Владимира к проблеме перевода богослужения на со-
временный русский язык. Так, в 1905 г. он предложил рассмотреть
на поместном соборе вопрос «о возможности допустить соверше-
ние церковного богослужения, таинств, чинов и обрядов на рус-
ском языке, понятном для всех русскоподданных великороссов,
малороссов и белороссов»20.
Однако далеко не все разделяли идеи «национальных» активи-
стов и главы епархии. Среди священников (зачастую из числа мол-
даван) нередким было непонимание необходимости введения на-
родного языка в богослужебные практики. Логика противников
ограничения роли церковнославянского языка была следующей: с
переводом богослужения на «народные» языки теряется сакраль-
ный смысл службы. Эта идея не была новой для православной цер-
кви: конец XIX в. был отмечен спорами между архаистами и рефор-
маторами по вопросу о перспективах развития литургического
языка. В частности, Н.И. Ильминский отстаивал позицию, соглас-
но которой церковнославянский — это священный, классический
язык, который может быть усвоен только путем постоянного за-
учивания21. В отношении нерусских народов подобный подход мог
быть интерпретирован таким образом, что церковнославянский
язык становился одинаково понятным как русским, так и право-
славным инородцам.
Следует остановиться на другом аспекте проблемы, имеющем
непосредственное отношение к проблеме идентичности румыно-
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны
327
язычного населения Бессарабии. Речь идет о дискуссии, развернув-
шейся на страницах «Кишиневских епархиальных ведомостей» по
вопросу языка, на котором печаталась религиозная литература,
адресованная румыноязычному населению окраины. Почти сразу
после выхода первых номеров «Луминэторула» стали появляться
отзывы на него, а также на другие издания Христорождественско-
го братства. Большинство рецензентов соглашались с важностью и
полезностью существования подобных изданий и приветствовали
ту популярность, которой они пользовались в народе. Но обнару-
жились и несогласные с «лингвистической политикой» издателей.
Например, в рецензии на «Учебник закона божьего» (Carte de
învăţătură despre legea lui Dumnezeu), написанный иеромонахом Гу-
рием, молдавский священник говорит о «непонятности» и необхо-
димости разъяснения многих слов для прихожан, которым (реже
которыми) эта книга читалась. Подобная непонятность списыва-
лась автором статьи на «румынскость» языка, используемого Гу-
рием, и его желание следовать запрутской литературной традиции.
Рецензент писал: «Даже мы, священники, с большим трудом пой-
мем (если еще поймем) какую-либо книгу новейшего румынского
издания... Знающих этот румынский язык у нас мало в Бессара-
бии»22. И далее: «В одном только можно упрекнуть о[тца] перевод-
чика (официально книги, издаваемые Христорождественским
братством, «переводились» с молдавского на молдавский, то есть
редактировались в соответствии с русскими образцами и прибли-
жались к разговорному языку. — О.Г.), а именно в желании "очи-
стить" молдавскую речь заменой некоторых слов более звучными,
но у нас в Бессарабии не употребляющимися»23. Этот же недоста-
ток автор статьи находил и в языке «Луминэторула». Впрочем, те-
зис о «румынское™» языка бессарабских церковных изданий едва
ли можно признать убедительным. Сомнительно, чтобы прихожа-
нам, а тем более священникам на самом деле не было понятно,
например, упоминаемое в статье слово «аминтеште» (вспоминает),
употребленное вместо просторечного выражения «адуче аминте»
(вспоминает, напоминает, дословно «приносит воспоминание»,
слова одного корня). По всей вероятности, претензии были вызва-
ны не столько действительной чуждостью языка, сколько опасени-
ями румынизации посредством издательской деятельности Гурия,
который, благодаря своим связям с церковными кругами Румынии,
имел репутацию «румынофила».
Критикам «Луминэторула» и издателей из Христорождествен-
ского братства вскоре был дан ответ. Так, в статье А. Усиневича
328
Глава 9
«Несколько слов о языке Луминэторула и других изданий» несоот-
ветствие книжного языка и разговорного объяснялось вовсе не
румынским влиянием, а авторитетом старых молдавских книг, на
которые ориентировались издатели. Недовольство части священ-
ников приписывалось их неграмотности и незнанию литературного
«церковномолдавского» языка24.
В определенной мере ситуация, сложившаяся вокруг «цер-
ковномолдавского» языка, и споры по поводу перспектив его мо-
дернизации были отражением процессов, происходивших в Румы-
нии в 1870—1880 гг., и споров по поводу литургического языка в
Русской православной церкви. Несмотря на то что верующие Ру-
мынского королевства считались единоверными православными,
в течение XIX в. пути румынского и русского православия в значи-
тельной степени разошлись. Румынская церковь приняла латин-
ский алфавит и григорианский календарь, религиозная литерату-
ра испытала значительное влияние трансильванской униатской
традиции25.
Другой потенциальной опасностью, связанной с «румынским
влиянием», выступало усиление католической пропаганды в Румы-
нии в конце XIX — начале XX в. Русский исследователь и архиерей
бессарабского происхождения, Арсений Стадницкий, написавший
фундаментальную монографию по истории румынской церкви,
утверждал, что румыны, как и другие романоязычные народы,
«склонны если не совершенно перейти в католицизм, то по край-
ней мере присоединиться к унии с Римом»26. Курс на вестерниза-
цию румынской культуры, взятый национальной элитой, а также
нахождение на троне короля-католика Карла I укрепляли образ
Румынии как страны, подверженной прозелитизму со стороны
католической церкви. В определенном смысле в глазах консерва-
тивной части бессарабского клира румынское церковное влияние
было не менее чуждым, чем финское лютеранство в Карелии или
католичество в Северо-Западном крае27.
Дискуссии по вопросам богослужебного языка и румынского
влияния во многом определили политику борьбы с «сепаратизмом»
в православной церкви, инспирированную новым бессарабским
епископом Серафимом (Чичаговым).
Серафим (в миру Леонид Михайлович Чичагов), в прошлом
военный, оставивший службу ради духовной карьеры, имел репу-
тацию яростного борца за идеалы православия и русского нацио-
нализма. В 1907 г. он стал присутствующим членом Святейшего
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны
329
синода, где занимался церковно-приходскими вопросами28. Его
успешная, по мнению церковных властей, деятельность на орлов-
ской кафедре стала одной из причин назначения в 1908 г. в «проб-
лемную» Кишиневскую епархию.
Серафим прибыл в Кишинев 28 октября 1908 г.29 В своем при-
ветственном слове он заявил, что Бессарабия ему не чужда и «из-
вестен добрый, мирный и верующий молдавский народ», намекая
тем самым, что его предок адмирал Чичагов был активным участ-
ником покорения окраины30. Но в то же время новый епископ сра-
зу дал понять националистически настроенным священникам, что
его отношение будет отличаться от либерализма, присущего поли-
тике владыки Владимира. Серафим сделал заявление о важности
русских националистических монархических организаций, преж-
де всего Союза русского народа, и подчеркнул роль, которую иг-
рала эта организация и ее бессарабский лидер Павел Крушеван31.
По всей вероятности, «борьба с сепаратизмом» была в большей
степени инспирирована высшими церковными и гражданскими
властями империи и не являлась в полной мере инициативой са-
мого епископа. «При моем назначении, — писал Серафим в отче-
те прокурору Синода в 1910 г., — мне указали (курсив мой. — О.Г.)
на существующую среди молдавского духовенства тенденцию к
сепаратизму и автокефалии молдавской церкви, а также на нацио-
нальное движение в Бессарабии, выражающееся через желание
священников вести службу на их языке, через перевод церковных
книг и учебников на молдавский язык, через издание церковно-
молдавского журнала, через введение церковного пения по-мол-
давски и через преподавание в церковно-приходских и духовных
школах молдавского языка»32.
По наблюдениям Серафима, «молдавская партия в Бессарабии
состоит всего из 15—20 священников, но, к сожалению, из самых
талантливых, сильных, трудолюбивых, имеющих влияние в епар-
хии»33. Однако, признавая преувеличенность масштабов угрозы,
Серафим все же считал борьбу с сепаратизмом краеугольным кам-
нем своей бессарабской миссии.
Обосновывая необходимость борьбы с сепаратизмом, Серафим
выделял три источника этого явления. Во-первых, «сепаратизм», по
мнению преосвященного, был инспирирован молдаванами, кото-
рые получили образование в Румынии. «Они — наши самые страш-
ные враги», — писал он34. Во-вторых, корень зла он видел в совре-
менной религиозной и светской литературе. И, наконец, третьим
330
Глава 9
источником всех зол Серафим объявлял евреев, которые «в нача-
ле революции 1905 г. с помощью их друзей из Румынии пытались
создать сепаратизм среди населения Бессарабии и стремление к
объединению с молдаванами Румынии, они даже начали печатать
в Кишиневе свою газету (речь идет о «Basarabia». — О.Г.), но все это
было быстро запрещено администрацией»35. Ссылка на евреев в
данном случае не была удивительной. Антисемитизм в Бессарабии
фактически стал универсальным средством для утверждения и кон-
струирования идентичностей как для молдо-румынских патриотов,
так и для их русских соперников36.
Методика борьбы Серафима с молдавским сепаратизмом на
первый взгляд не отличалась оригинальностью. Большая часть свя-
щенников, так или иначе связанных с «национальным движени-
ем», попала в опалу. В основном репрессии коснулись священни-
ков, группировавшихся вокруг журнала «Луминэторул», который
Серафим называл «бандой сепаратистов»37. Так, в 1909 г. иеромо-
нах Гурий (Гросу), наиболее влиятельный член этой «банды», был
выслан из епархии в один из монастырей Смоленской губернии38.
Некоторых священников кишиневский владыка отстранил от
службы, как, к примеру, Константина Поповича, который остал-
ся только преподавателем семинарии39.
Впрочем, Серафим внес ряд нововведений, которые не были
знакомы ни духовным, ни светским властям Бессарабии. Так, важ-
нейшей мерой по борьбе с сепаратизмом была попытка культи-
вировать самостоятельный молдавский язык и оградить его от ру-
мынского влияния. Резюмируя свое видение отношений между
румынским и молдавским языками, Серафим писал в возражении
на статью церковного публициста H.H. Дурново «Новые сепарати-
сты (О мнимо-румынском языке в Бессарабии)»:
Считаю долгом заявить, что автор [Дурново] введен в обман...
Свидетельствую, что мои старания заключаются в сохранении
чистого молдавского языка в богослужении. Борюсь против сепа-
ратистов, стремящихся обучать молдаван культурному румынско-
му языку, неизвестному молдаванам, сердечно преданным Царю и
России40.
Примечательно, что, проводя четкую границу между румын-
ским и молдавским языками и, следовательно, между двумя раз-
личными идентичностями, Серафим сам не знал ни «культурного
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны
ъъ\
румынского», ни «чистого молдавского» и заведомо не был в состо-
янии аргументированно указать на диалектные различия. Со-
мнительно, чтобы у него были консультанты по лингвистическим
вопросам, учитывая напряженные отношения с молдавскими свя-
щенниками, которые уже только в силу своего происхождения ав-
томатически попадали под подозрения в сепаратизме. Вероятнее
всего, источником информации для Серафима могли служить дис-
куссии на страницах «Епархиальных ведомостей» (о которых гово-
рилось выше) по вопросу приближения языка издаваемых церков-
ных книг к разговорному. Впрочем, в отличие от участников
дискуссии из факта диалектных и стилистических различий Сера-
фим делал вывод о существовании двух языков и, как следствие,
двух разных или даже (в интерпретации Серафима) антагонистич-
ных народов. В любом случае незнание языка не мешало архипас-
тырю четко отделять «молдавское» от «румынского». Так, в 1908 г.
вышел в свет «Учебник закона Божьего», написанный епархиаль-
ным миссионером Гурием (Гросу). Учебник этот был рекомендо-
ван епархиальным училищным советом для изучения религии в
начальных школах. Но Серафим, только недавно назначенный
кишиневским епископом, по сути, запретил книгу, мотивируя за-
прет тем, что она написана «на языке, малопонятном молдаванам
Бессарабии, и если говорить точнее, на румынском языке»41.
Идея существования двух самостоятельных языков и, как след-
ствие, двух «наций» — молдавской и румынской — никогда ранее
не артикулировалась в русском националистическом дискурсе42.
Таким образом, Серафима можно считать первым «молдовенис-
том» в современном понимании этого слова. Его идеи во многом
были похожи на то, что пытались реализовать в 1920—1930-х гг. в
МАССР и позднее на территории МССР43.
Борьба против сепаратизма и за ограждение молдаван от чуж-
дого влияния сочеталась у Серафима с типичной верой в лояль-
ность «народа» и его преданность имперским и монархическим
идеалам. «Все слухи о церковном сепаратизме и автокефалии не
имеют серьезного обоснования, ввиду того, что народ чужд подоб-
ным идеям и большинство священников склонны к объединению
с Россией... Молдавский народ слабо развит, но все же он добрый,
верующий, предан России и любит царя»44. Серафим четко разде-
лял священников-молдаван и «молдавский народ». Молдавано-
фильство (румынофильство), по его мнению, имело в Бессарабии
определенную силу, равно как и основу, но в то же время народ-
ного «сепаратизма» не наблюдалось45.
Глава 9
Антисепаратистская борьба Серафима была тесно связана с
борьбой против распространения сектантства среди бессарабских
молдаван, в частности против получившего широкое распростра-
нение движения иннокентьевцев (иннокентизма). Иннокентизм
появился в Бессарабии в 1909 г. Его основателем был иеромонах
Балтского монастыря (Подольской губернии) Иннокентий. Благо-
даря знанию румынского языка Иннокентий приобрел популяр-
ность среди бессарабских паломников, которым он читал пропо-
веди, исповедовал, изгонял бесов и т.д.46
Первоначально бессарабские церковные власти не восприни-
мали «балтское движение» как нечто особо опасное. Так, съезд
духовенства Кишиневской епархии 1909 г. постановил в целях
борьбы с балтским движением читать в церквях Бессарабии особые
молитвы47. Впрочем, в самом содержании этих молитв не было
ничего специфически антисектантского. Кроме того, написаны
они были на церковнославянском языке, а следовательно, их пря-
мой и скрытый смысл оставался совершенно непонятным боль-
шинству прихожан.
Однако уже к началу 1910 г. масштаб движения стал всерьез
беспокоить власти епархии, и прежде всего самого Серафима, ко-
торый ясно осознавал угрозу, исходившую от Иннокентия для его
молдавской паствы. В своем обращении к духовенству преосвящен-
ный подчеркивал, что иеромонах Иннокентий — молдаванин по
рождению и его проповеди имеют большой успех среди молдаван48.
Циркулярным указом Кишиневской духовной консистории духо-
венству епархии предписывалось передать запрет Серафима на вся-
кое паломничество в Балту и пояснить, что неисполнение просьбы
архипастыря «будет большим грехом». Кроме этого, священникам
и настоятелям монастырей следовало собирать всю информацию о
проявлениях балтского движения во вверенных им приходах49.
Съезд духовенства 1910 г. также выразил озабоченность раз-
махом сектантского движения. Депутаты постановили, что для
борьбы с иннокентьевщиной необходимо открывать приходские
библиотеки, а также печатать в «Луминэторуле» специальные ан-
тисектантские статьи на молдавском языке50. Однако и эти меры не
принесли желаемого результата. Паломничество в Подольскую гу-
бернию продолжалось, и даже, более того, участились случаи сбо-
ра средств в пользу Балтского монастыря, в том числе и инно-
кентьевцами-самозванцами. В конце концов власти епархии были
вынуждены обратиться к полиции51.
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны
ъъъ
Насчет сущности иннокентизма в Кишиневской епархии не
было единого мнения. Во многом это объясняется тем, что «уче-
ние» Иннокентия, несмотря на заметную долю религиозного мис-
тицизма, мало чем отличалось от догматической веры официаль-
ной церкви. Если эти отличия были очевидны богословам, то для
крестьян, пошедших за балтским монахом, их попросту не суще-
ствовало.
Борьба с иннокентизмом актуализировала молдовенизаторскую
деятельность епископа Серафима. В начале 1913 г. владыка пору-
чил миссионеру А.И. Сквознякову в целях «успокоения населения»
печатать листовки антисектантского содержания на молдавском
языке. Уже в апреле этого же года вышла в свет листовка, распро-
странявшаяся на русском и молдавском языках под названием
«Слово спасения православному молдаванину» (Cuvânt de mântuire
către dreptcredinciosul moldovan)52. Продолжая свою политику по
ограждению паствы от румынского влияния, епископ настаивал на
том, чтобы листовки писались на народном молдавском языке, а
недостающие слова заменялись русскими53.
В целом балтское движение было сугубо религиозным феноме-
ном. Однако благодаря лингвистической случайности — его лидер
говорил и проповедовал по-молдавски — оно приобрело опреде-
ленную этническую коннотацию. Иннокентизм продемонстриро-
вал властям епархии, что пренебрежительное отношение к молдав-
ской пастве грозило, с одной стороны, перспективой отпадения
значительных масс населения от православия, с другой — ростом
влияния среди молдавских крестьян тех сепаратистских групп, ко-
торые были в состоянии проповедовать (и в прямом, и в перенос-
ном значениях слова) на понятном крестьянам языке.
Национальный вопрос в Бессарабии
накануне Первой мировой войны
Можно считать очевидным, что вплоть до революции 1905—
1907 гг. в Бессарабии не может идти речь о каком-либо «националь-
ном движении», несмотря на эпизодические упоминания «молдо-
фильских тенденций» и политической неблагонадежности части
местной интеллигенции. Лояльность подавляющего большинства
местного населения по отношению к империи не вызывала сомне-
ний российских властей, которые ограничивались, как правило,
334
Глава 9
краткими замечаниями об удовлетворительной ситуации в Бесса-
рабии, описывая местное (не только молдавское) крестьянство как
инертную, пассивную и «темную» массу, не осознающую собствен-
ных интересов и подлежащую просвещению. Этот регион не вос-
принимался (в отличие от большей части западных окраин или
Кавказа) как территория, находившаяся под прямой угрозой под-
рывных действий тайных или явных противников императорского
режима или «инородных» элементов. Хотя существование Румын-
ского королевства было постоянным напоминанием о потенциале
бессарабского ирредентизма, эти опасения редко выходили за рам-
ки чисто интеллектуальной сферы или специфической деятельно-
сти российской контрразведки. Одним из примеров подобного
отношения к «неблагонадежным элементам» является отчет одно-
го из сотрудников российской контрразведки в Румынии, послан-
ный на имя начальника Бессарабского охранного отделения 31 мая
1903 г. В этом документе содержится описание якобы существу-
ющего в Бухаресте «преступного кружка Бессарабец, в состав кое-
го вошли выехавшие в 1900 и 1901 гг. из России в Румынию и
поступившие в Бухарестский университет бывшие воспитанники
разных бывших учебных заведений и Кишиневской Духовной
Семинарии»54. Все дальнейшее изложение представляет собой при-
чудливое переплетение реальных фактов (тенденции к консолида-
ции сообщества бессарабских эмигрантов в Румынии, связи по-
следних с революционными кругами и т.д.) и попыток создать
образ цельного и непрерывного «национального движения», про-
явлением которого якобы был данный «кружок». При этом автор
отчета не смог избежать явных противоречий. Например, говоря о
«сообществе бессарабцев», Тржецяк признает, что оно «не имеет
какой-либо правильной организации», но в то же время «существу-
ет в Румынии (?) еще со времени присоединения Бессарабии к Рос-
сии». Таким же спорным выглядит и утверждение, что конечной
целью этого кружка было «присоединение Бессарабии к Румынии
и достижение в будущем самостоятельности Бессарабии под покро-
вительством Румынии». Таким образом, российский агент сильно
преувеличивает внутреннее единство и влияние этого малочислен-
ного и маргинального «кружка». Во всяком случае, воображаемая
угроза румынского ирредентизма в очень малой степени влияла на
практические меры российского правительства в регионе.
Ситуация коренным образом меняется во время первой рус-
ской революции, когда Бессарабия становится одной из «проблем-
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны
ъъъ
ных» окраин Российской империи. Хотя революционные события
затронули Бессарабию лишь незначительно (этот регион оставал-
ся одним из наиболее «спокойных» уголков империи), в это время
местные власти вполне осознали значение национального вопро-
са в губернии и попытались выработать конкретные меры по пре-
дотвращению «национализации» местной интеллигенции и осо-
бенно крестьянских масс. Темы сепаратизма и ирредентизма все
чаще возникают в контексте политической мобилизации части
образованного слоя, особенно после издания Манифеста 17 октяб-
ря и избирательной кампании по выборам в Первую Государствен-
ную думу. Ослабление правительственного контроля на всей тер-
ритории империи, а также возможность открытой политической
борьбы создали новые условия для местной власти в Бессарабии.
Бессарабский губернатор А.Н. Харузин (1904—1908 гг.) сознавал
осложнения, связанные с «национальным вопросом», и подчерки-
вал необходимость принятия срочных мер против усиливавшейся
«национальной пропаганды», главным источником которой была
издававшаяся с середины 1906 г. газета «Басарабия». Непосред-
ственной причиной, побудившей бессарабских чиновников перей-
ти к активным действиям, было отношение Департамента полиции
бессарабскому губернатору от 11 ноября 1906 г., в котором говори-
лось о «румынской пропаганде в пользу автономии Бессарабии» и
содержалась просьба о предоставлении дополнительных сведений
«относительно румынофильского течения, существующего среди
населения» губернии55. В ответной записке бессарабского губерна-
тора, подготовленной в январе 1907 г., содержался подробный ана-
лиз политической ситуации в регионе в период революции. Како-
вы же были основные данные «бессарабского вопроса», по мнению
начальника губернии?
Во-первых, Харузин отмечал, что «широкие массы местного
молдавского населения этого [румынофильского] течения совер-
шенно чужды» и «не заслуживают упрека в какой-либо неверности
Престолу и Русскому Государству»56. Кроме этого общего замеча-
ния губернатор попытался объяснить причины лояльности молдав-
ского населения, которые сводились к трем основным факторам:
1) роли России как «покровительницы... христиан румынской и
молдавской народности», вследствие чего «присоединение совре-
менной территории Бессарабской губернии к России не носило
характера враждебного местному населению завоевания, а [носи-
ло] характер присоединения к дружественной державе»; 2) общно-
336
Глава 9
сти православной веры, которая «упрочивала единение и взаимное
понимание молдаван» и русских, переселившихся в Бессарабию;
3) отсутствию антагонизма между молдаванами и русскими в бы-
товой и общественной сфере, объяснявшемуся «благосклонным от-
ношением к молдаванам высшего Правительства и местных влас-
тей, которые... не смотрели на молдаван, как на чуждых интересам
России инородцев»57. Губернатор заключал, что идентичность мол-
даван определялась их особой близостью к русским: «Весьма неред-
ко местный молдаванин, не отрекаясь от своей народности, считает
себя русским или именует себя неопределенным термином "бесса-
рабец"»58. Иными словами, речь шла о спонтанной ассимиляции
или аккультурации, которая представлялась местным чиновникам
почти неизбежным результатом интеграционных процессов на этой
окраине. Отсутствие «признаков ирредентизма» в «широких мас-
сах молдавского населения» было также связано с экономическими
факторами, в первую очередь с преимуществами общероссийско-
го рынка и с худшим положением, в котором находилось румын-
ское крестьянство.
Во-вторых, губернатор настаивал на сомнительной политиче-
ской благонадежности местного дворянства. Некоторые представи-
тели дворянского сословия были активными участниками зарож-
дающейся «молдавской партии», существование которой якобы
объяснялось общими интересами и кровными узами, соединявши-
ми их с «членами высших классов в Румынии». Хотя эта дворян-
ская партия «неоднократно проявляла некоторую упругость в во-
просах националистического свойства»59, Харузин не был склонен
преувеличивать опасность такого рода манифестаций, учитывая
постепенную интеграцию бессарабских помещиков в ряды россий-
ского дворянства. Гораздо большие опасения вызывал у россий-
ского чиновника так называемый «третий элемент» местного обще-
ства, который состоял из «лиц самых разнообразных профессий...
именующих себя интеллигентами»60. Бессарабские власти хорошо
понимали потенциальную опасность соединения революционных
лозунгов с национальной мобилизацией на окраинах, особенно при
почти полном бездействии центральной администрации. Харузин
прямо говорил об «общем на окраинах стремлении к сепаратизму»,
которое подготавливало почву для «националистического движе-
ния» в Бессарабии. Во многом благодаря использованию «языко-
вого фактора» (то есть выпуску прокламаций на «молдавском язы-
ке») эти «элементы» смогли перехватить инициативу в конце 1905
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны
337
и начале 1906 г. В этом контексте особенно интересны ответные
меры властей, проявивших гибкость и прагматизм в борьбе с «под-
рывной пропагандой» оппозиционных организаций. Действия
местной администрации состояли из трех основных компонентов,
призванных ослабить и нейтрализовать влияние оппозиционного
движения. Первым элементом этой стратегии было массовое рас-
пространение прокламаций и воззваний от имени губернатора в
сельской местности (в том числе на румынском языке). Всего было
выпущено около миллиона экземпляров61. Вторым уровнем ответ-
ной тактики властей стала публикация альтернативного печатно-
го органа, который должен был пресечь влияние газеты «Басара-
бия», являвшейся главным рупором национальной интеллигенции
и издававшейся при прямой финансовой поддержке бессарабских
эмигрантов в Румынии (К. Стере, 3. Арборе). Это издание также
пользовалось негласной поддержкой румынского правительства.
Проект «лояльной» молдавской газеты, тайно финансировавшей-
ся Министерством внутренних дел, был реализован в начале 1907 г.
Новое издание под названием «Молдованул» («Молдаванин»), про-
пагандировавшее умеренные монархические взгляды и цели «куль-
турного просвещения молдаван», выходило под редакцией Георгия
Мадана, одной из самых интересных и противоречивых фигур Бес-
сарабии начала XX в.62 Власти попытались дистанцироваться от
этой газеты, справедливо опасаясь, что поддержка на официальном
уровне могла лишь повредить их конечным целям. Наконец, важ-
нейшим противовесом «ирредентистской пропаганде» должно
было стать местное отделение Союза русского народа. Как свиде-
тельство Харузина, так и другие источники (в том числе результа-
ты выборов в Государственную думу) подтверждают значительное
влияние этой организации в Бессарабии в данный период. В интер-
претации Харузина, это было связано отнюдь не с этнической
структурой губернии, а скорее с традиционализмом местного кре-
стьянства: «Тот успех, который имеет этот Союз в Бессарабии, не
следует объяснять наличностью в губернии многочисленного эле-
мента людей русской народности, а тем, что понятная для кресть-
янина-молдаванина идея "За Родину, За Царя, За верность Пре-
столу" получила живой отклик среди молдаван, чуждых идей
румынофильства»63.
Отчет Харузина, написанный на пике революционных событий
в Бессарабии, ознаменовал изменение российской политики в ре-
гионе в двух основных измерениях. Прежде всего, впервые была
338
Глава 9
выработана ясная и конкретная стратегия по борьбе с потенциаль-
ной угрозой ирредентизма. Это указывает на изменение позиции
российской бюрократии в «бессарабском вопросе». Безусловно,
этот сдвиг относится скорее к ментальным проекциям российских
чиновников, чем к реальному усилению националистической мо-
билизации в самой губернии. Интенсивность «национального дви-
жения» оставалась крайне низкой вплоть до 1917 г. (несмотря на
влияние полемики вокруг «юбилейных торжеств» 1912 г.). Однако
опасения российских властей проявлялись все чаще. С другой сто-
роны, манипулирование традиционными темами династической и
государственной лояльности приобрело сознательный характер и
в то же время стало более проблематичным для бюрократии, кото-
рая стремилась не допустить выхода политизированных масс из-
под контроля властей. Эти факторы будут оказывать решающее
влияние на «окраинную политику» в Бессарабии на протяжении
последующего десятилетия. В заключительной части своей запис-
ки Харузин еще раз повторил, что «общая масса молдавского на-
селения чужда румынофильства» и что «среди революционных кру-
гов, при помощи румынских националистов, идет деятельная
работа в сепаратическом и ирридентическом (!) направлениях». На-
стаивая на «бдительном внимании и постоянном, но рациональном
противодействии», губернатор признавал, что «в противном случае,
без сомнения, в неотдаленном будущем, в Бессарабии возникнет
весьма серьезный окраинный вопрос»64. Таким образом, «окраин-
ный» статус Бессарабии стал проблемным на официальном уров-
не, а Российская империя стала «играть по правилам» национа-
лизма даже в тех случаях, когда потенциальный соперник не
представлял какой-либо реальной опасности.
Даже после спада революционной волны губернские власти не
ослабили своего внимания к ирредентистской тенденции в среде
части местной интеллигенции. Более того, они были все более за-
интересованы в основных направлениях румынского национализ-
ма. Губернатор А.Н. Харузин прибег в этих целях к услугам уже
упоминавшегося Георгия Мадана. При назначении на должность
цензора румынских публикаций в октябре 1908 г. Мадан получил
от губернатора подробные инструкции, которые намного превос-
ходили обычный объем работы простого цензора. Мадану вменя-
лось в обязанность, среди прочего: 1) уделять особое внимание
«антирусскому направлению» румынских изданий, а также «уста-
новить определенную и точную систему борьбы с ирридентическим
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны
339
в пользу Румынии течением, а равно и движением там национа-
листическим в ущерб интересам России»; 2) проявлять полную
осведомленность о «политических движениях Румынии», а также
ознакомиться с «деятельностью важнейших и виднейших руково-
дителей румынских националистических организаций», как на бес-
сарабском, так и на буковинском или трансильванском направле-
нии; 3) ознакомиться с «теми мерами, которые принимают в
отношении румынской пропаганды» правительства Австрии и Вен-
грии; 4) собрать сведения о румынских периодических изданиях и
книгах «политического характера», печатающихся в Румынии и
«сбывающихся в Трансильвании», а также о вовлеченных в контра-
банду этих изданий личностях; 5) выяснить, «в каких местах, сло-
ях, общественных группах и партиях замечается наибольший ин-
терес к Румынии, ко всему румынскому или увлечение идеею
о "Великой Румынии", или увлечение "румынской культурой"»;
6) наконец, установить, «идут ли в пределах Бессарабии румынские
симпатии к росту или угасанию, усиливается или нет процесс ас-
симиляции местного населения с Империею». В случае отрицатель-
ного ответа на последний вопрос (интересно, что это допускалось
уже самой формулировкой) Мадану предписывалось «выяснить
культурно-исторические причины этого явления»65. В этом случае
перед нами пример широкой программы мер по обузданию и ней-
трализации якобы нарастающей «румынской угрозы». Особый
интерес вызывает «межимперское» измерение, выступающее здесь
в форме заимствования опыта соседней Австро- Венгерской монар-
хии в области решения «румынского вопроса». Сотрудничество и
заимствования в случае империй, включавших представителей той
же этнической группы по разные стороны границы, были нередким
явлением на евразийском пространстве. Во время Первой мировой
войны та же «этническая карта» будет использоваться воюющими
державами с целью подрыва военной мощи и пропагандистских
усилий противника. «Бессарабский вопрос» также сыграет опреде-
ленную (хотя и второстепенную) роль в российско-немецком про-
тивостоянии за гегемонию в Восточной Европе.
Дебаты, разгоревшиеся среди местной и центральной бюро-
кратии по поводу возможной смены правительственной стратегии
в «окраинной» политике, затронули Бессарабию после 1905 г. не
столько из-за усиления самого «национального движения», но бла-
годаря потенциальному союзу местных национальных активистов
с революционными элементами. Влияние польских и украинских
340
Глава 9
националистов на бессарабскую интеллигенцию (в том числе через
уже упоминавшиеся студенческие «землячества») тоже не осталось
незамеченным. Во всяком случае, власти понимали необходимость
кооптации крестьянских масс как части «имперского проекта»
прежде, чем последние могли бы стать полноценным объектом
«национализации» со стороны активистов «румынизма». Один из
самых интересных вариантов такой стратегии содержался в двух
больших меморандумах того же Георгия Мадана, подготовленных
им в 1909 г., когда он состоял на службе местного жандармского
управления в качестве внештатного агента (под псевдонимом За-
граничный). Самым оригинальным вкладом Мадана в современ-
ные ему дебаты было предложение альтернативного метода «руси-
фикации» Бессарабии. Его подход к этой проблеме исходил из
кажущегося противоречия между неоспоримой лояльностью мол-
давского населения по отношению к империи и неспособностью
властей ассимилировать местное население в языковом и культур-
ном смысле. Противоречие касалось не столько долгосрочных це-
лей российской политики в Бессарабии, сколько малоэффективных
средств, используемых властями для их достижения. В некотором
смысле идеи Мадана напоминают «систему Ильминского», пред-
полагавшую использование местных языков в Волжском регионе
для противодействия татарскому влиянию и христианизации мест-
ного нетатарского населения. Хотя сам «метод Ильминского» под-
вергался к началу XX в. острой критике, Мадан считал, что упро-
чение русского «патриотизма» возможно лишь путем постоянной
пропаганды на румынском языке. Другими словами, он предпочи-
тал внедрение «культурной» и «государственно-патриотической»
версии русификации вместо языковой русификации через школь-
ную систему, которая не привела к осязаемым результатам. Мадан
связывал частичный успех «панрумынской» пропаганды с языко-
вым фактором и с очевидной неэффективностью школьной систе-
мы как проводника просвещения и «аккультурации» нерусского
населения губернии. Система русскоязычных церковно-приход-
ских школ явно не справлялась с подобными задачами (уровень
грамотности среди молдаван колебался к началу XX в. около сред-
ней отметки в 6%), а сеть государственных начальных учебных за-
ведений была в зачаточном состоянии. К началу XX в. ситуация в
плане интеграции Бессарабии в культурное пространство империи
выглядела довольно парадоксальной. Это побудило Мадана задать-
ся риторическим вопросом: «Кто бы мог подумать, что бессараб-
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны
341
ские молдаване, присоединенные к России сто лет тому назад, ког-
да не существовало никакой Румынской национальной культуры,
никакой национальной сознательности, гордости, что эти молда-
ване, размножившись до l Vi миллиона за это время, живя совмест-
но со славянскими элементами, пребывая под русским владыче-
ством, не только не ассимилировались, не только не обрусели, но
омолдаванили и продолжают омолдаванивать славянские элемен-
ты?»66 Несмотря на эту пессимистичную картину, автор в то же
время отмечал, что на протяжении XIX в. ситуация была совершен-
но иной: «Если мы изучим народную душу до конца прошлого сто-
летия, то увидим, что молдаване питают самую беззаветную любовь
и верность к Государю-Императору, самое глубокое благоговение
к Великой, святой России и горячо желают научиться по-русски,
стать русскими совсем». В том же духе Мадан утверждает, что «бес-
сарабские молдаване, хотя и незнающие по-русски, считают себя
русскими, желают научиться по-русски, приобщиться к русской
культуре»67. Автор косвенно обвиняет правительство в упущении
благоприятного момента для продвижения «органичной» русифи-
кации и в уступках реформистским и революционным тенденци-
ям, которые смогли перехватить политическую инициативу в гу-
бернии. Предлагая свою собственную стратегию по преодолению
этой ситуации, он исходит из специфики положения в Бессарабии:
В настоящее время нет никакой серьезной организации, веду-
щей активную панрумынскую деятельность; есть только отдельные
личности, но поле для подобной агитации в Бессарабии обширное.
Это поле вспахано и засеяно уже местами румынизмом. Нужно
перепахать его и засеять руссизмом и сделать это словом понятным
и нужно придать большее значение проведению русской Государ-
ственности, русской культуры, русского патриотизма, чем насиль-
ственному навязыванию русского языка. По крайней мере пока
молдаване [не] обрусеют, можно проповедовать любовь к России,
единение с русским народом и на молдавском языке68.
Подобно Харузину, Мадан осознавал важность использования
местного языка в целях политической мобилизации прежде пассив-
ного сельского населения. Однако, как и на западных окраинах, это
население никогда не воспринималось как равноправный участник
проектов национального или имперского строительства. Крестьян-
ское большинство неизменно оставалось лишь пассивным объек-
342
Глава 9
том таких проектов. Очевидна и другая параллель с политикой цен-
тра на западных окраинах: российские власти активно проводили
политику «символической русификации» территории, но практи-
чески не предпринимали конкретных попыток вовлечения масс в
проекты консолидации национального ядра внутри империи. Язы-
ковые отличия действительно усложняли эту задачу, но такой сце-
нарий мог иметь шансы на успех, учитывая важность традицион-
ных форм идентичности в среде местного крестьянства. В условиях
наступившей «эры национализма» имперские власти должны были
усвоить правила политической конкуренции на окраинах. Второй
аспект аргументации Мадана касался исторических условий, отли-
чавших развитие Бессарабии от остальных румыноязычных тер-
риторий и приведших к возникновению современной угрозы ру-
мынского национализма. Подчеркивая позитивное отношение
«молдо-валахов» к Российской империи в первой половине XIX в.,
автор в то же время сравнивает бурное развитие «национального
движения» в Дунайских княжествах и Трансильвании и почти пол-
ное отсутствие подобных проявлений в Бессарабии на протяжении
XIX в. Ситуация изменилась, по мнению Мадана, лишь когда
российское революционное движение стало восприимчивым к
«окраинному вопросу» и выступило как союзник национальных ак-
тивистов из интеллигентской среды. В результате, по его мнению,
«Бессарабия и Румыния стали революционным антирусским ла-
герем»69.
Существование Румынского государства представляло опас-
ность для российских властей в Бессарабии не только из-за влия-
ния румынских националистических кругов, но и благодаря пре-
обладанию румыноязычного населения в Бессарабии. Придержи-
ваясь позиции о необходимости альтернативной русификации
края, Мадан ратовал за более активное участие чиновников бесса-
рабского происхождения в мерах по внедрению «русской культу-
ры» в сельской местности: «От молдаван, находящихся на государ-
ственной службе, нужно требовать, чтобы они содействовали пло-
дотворно русификации масс, как наиболее близкие к народу и
пользующиеся доверием его»70. При этом возникал вопрос, на-
сколько можно было доверять местным уроженцам, но с этим при-
ходилось мириться ввиду отсутствия значительного «славянского
элемента» в губернии как потенциального агента русификации71.
Следуя логике русско-румынского «соревнования» за лояльность
бессарабского населения, Мадан сознательно преувеличивает асси-
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны
ЪАЪ
миляторский потенциал Румынского государства и роль Румынии
как потенциального «Пьемонта» для молдаван Бессарабии. С од-
ной стороны, автор приводит пример Добруджи как объекта «ру-
мынизации»: «Тридцать лет тому назад к Румынии была присоеди-
нена Добруджа, населенная не румынами. Теперь, спустя тридцать
лет, все население Добруджи знает по-румынски, а в Бессарабии на
каждом шагу нужен русскому переводчик»72. С другой стороны,
российский агент настаивал на особой уязвимости Бессарабии по
отношению к румынской национально-культурной пропаганде.
Румыния предстает в его описании как вполне приемлемая альтер-
натива российскому имперскому строю: «Около Бессарабии про-
цветает (!) независимое, благоустроенное Румынское королевство;
его влияние на бессарабцев будет оказываться все больше и боль-
ше. Да и само по себе это племя довольно многочисленное, в своем
целом 10 000 000, и занимает площадь больше Италии»73. Кроме
того, в донесении Мадана звучат тревожные предостережения в
связи с «тихой» культурной экспансией Румынии, которая могла
помешать окончательной интеграции Бессарабии в российское
пространство: «Хотя политические границы Румынии кончаются у
Прута, граница ее культурного влияния простирается до Днестра...
В деревнях и городах замечается сильное движение к своим родным
[в этническом смысле], а в части интеллигенции увлечение румын-
ской культурой, даже революционным национализмом»74. Хотя
правдоподобность таких оценок довольно сомнительна, этот текст
показывает, насколько российские чиновники были готовы при-
нять «национально» окрашенную версию событий. Прежняя «ней-
тральная» позиция в отношении лояльности бессарабского населе-
ния постепенно сменяется опасениями за стабильность россий-
ского владычества в Бессарабии, исходящими из восприятия
«угрозы» румынского ирредентизма. Таким образом, предложения
Мадана по интеграции местного крестьянства в российское импер-
ское (или даже русское национальное) пространство были напря-
мую связаны с новым статусом Бессарабии как объекта соперни-
чества русских и румынских политических проектов.
Очень интересны размышления Мадана о возможности заим-
ствования австро-венгерской «модели» борьбы с румынским на-
циональным движением. Помимо предложения о создании спе-
циального «департамента национальностей», который, подобно
своему австро-венгерскому аналогу, изучал и наблюдал бы за раз-
витием национальных организаций, Мадан также горячо поддер-
344
Глава 9
живал создание альтернативных румыноязычных публикаций, ко-
торые бы подрывали националистические тенденции «изнутри».
В венгерском случае эти газеты успешно боролись против «сепара-
тизма» и проповедовали «идеи мадьярской культуры и государ-
ственности, братства и единения с венграми». По мнению Мада-
на, такая стратегия «ужасно портит панрумынской пропаганде»75.
Автор намекал, что в бессарабском случае эта стратегия могла
иметь еще больший успех, учитывая гораздо более слабую «нацио-
нализацию» масс и меньшую интенсивность национального дви-
жения. Не стоит забывать, что у самого Мадана имелся личный
опыт руководства подобным издательским проектом. Механизм
заимствования управленческих практик у соседних империй был
вполне применим и в случае Бессарабии.
Внимание местных властей по отношению к «румынофиль-
скому» движению в Бессарабии сохранилось вплоть до Первой ми-
ровой войны. Однако в этот период сложно обнаружить похожие
обширные меморандумы по национальному вопросу в Бессарабии.
Губернская администрация ограничивалась агентурным наблюде-
нием за немногочисленными национальными активистами и по-
давлением редких попыток публикации умеренно оппозиционных
газет в обход официальной цензуры76. И все же деятельность мест-
ной интеллигенции периодически порождала подозрения местных
официальных лиц, что было особенно характерно для жандармских
органов. Так, в начале 1914 г. начальник бессарабского жандарм-
ского управления отмечал, что «в последнее время среди некото-
рой части бессарабской интеллигенции появилось стремление к на-
циональному "Самоопределению" и "Культурной работе" среди
молдавского населения Бессарабии»77. Было очевидно, что власти
больше беспокоились о потенциальной роли Румынии как центра
национальной агитации, чем о ситуации в самой Бессарабии. Еще
одним подтверждением в этом смысле может служить донесение
офицера российской контрразведки на Балканах, хорошо осведом-
ленного о положении в Бессарабии. В этом донесении, посланном
на имя директора Департамента полиции из Константинополя в
феврале 1914 г., во-первых, описывалась деятельность румынских
«националистов» в Бессарабии и, во-вторых, обсуждались совре-
менные политические тенденции в губернии. В целом этот доку-
мент отличался более сбалансированным подходом к проблемам
Российской империи в регионе. Первая часть записки была посвя-
щена деятельности так называемой «Культурной Лиги»78, которая
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны 345
в отличие от прежних «национальных кружков», имела продуман-
ную и амбициозную программу действий. Пользуясь поддержкой
румынского «общественного мнения» и политической элиты, эта
организация, по мнению автора, далеко не ограничивалась куль-
турной сферой, а стремилась к «поддержанию среди румын, жи-
вущих вне Румынии, чувства национального самосознания и
единства»79. Автор обращал особое внимание на различия между
бессарабским и трансильванским контекстом. Если в случае Тран-
сильвании венгерское правительство должно было лавировать, учи-
тывая интенсивность национальной мобилизации румынского на-
селения, то усилия, направленные на мобилизацию бессарабских
масс во время революции 1905—1907 гг., не увенчались успехом80.
Российский агент заключал, что со времени подавления револю-
ционных выступлений 1905—1907 гг. в Бессарабии не было заметно
каких-либо признаков сепаратизма, несмотря на полемику, воз-
никшую в связи с юбилейными торжествами 1912 г. Даже Культур-
ная лига должна была признать, что в Бессарабии не было предпо-
сылок для полноценной «национальной пропаганды» (опять же, в
отличие от Трансильвании): «В отношении Бессарабской губернии
[на одном из последних заседаний Лиги] решено, что в данное вре-
мя, ввиду низкой степени развития сельского класса и при твердом
правительственном режиме России, нельзя ничего предпринять, за
исключением снабжения населения книгами для чтения»81. С этой
точки зрения, пресловутая «румынская угроза» была, скорее, проб-
лемой отдаленного будущего, а не прямым вызовом российскому
правительству.
Во второй части донесения, целиком посвященной ситуации в
самой Бессарабии, картина усложняется. Наряду с оптимизмом,
основанным на успехе властей в подавлении оппозиционных на-
строений части местной «интеллигенции» и на прочной лояльно-
сти крестьянства по отношению к императорскому режиму, в ана-
лизе автора проскальзывают явные пессимистические нотки:
Мне как знающему [Бессарабию] во всех отношениях и име-
ющему связи во всех без исключения слоях известно достоверно,
что, хотя сельское население, большинство духовенства и учителей
низших школ в душе предпочитает русскому все румынское, сепа-
ратизма не заметно. Национализм выражается в разговоре на мол-
давском языке, что существовало всегда, чтении (пока редко)
румынских книг и пении румынских национальных песен не рево-
346
Глава 9
люционного характера. Дальше этого означенные элементы насе-
ления не идут и являются верноподданными. Интеллигенция и, в
особенности, помещики, хотя и говорят иногда дома на молдавском
языке, но, благодаря покровительству русского правительства, без-
условно, предпочитают свое нахождение в русском подданстве и яв-
ляются наиболее преданными в Империи Престолу и России, что
доказали неоднократно. Среди последних есть также румынофилы,
но число их весьма незначительно82.
Итак, накануне Первой мировой войны Бессарабия уже не вос-
принималась российской бюрократией и имперской элитой одно-
значно. Хотя национальный вопрос в губернии был скорее порож-
дением страхов и ожиданий императорских чиновников, чем
отражением реальной ситуации, «логика» национализма оказывала
все большее влияние на представления и практики режима. Бесса-
рабия постепенно превращалась из «спокойной» и лояльной окра-
ины в объект приложения взаимоисключающих и антагонистиче-
ских проектов, которые формировали образ местного населения и
отношение к нему соперничающих «центров». Эти тенденции про-
явились в полной мере во время войны и последующих событий,
радикально изменивших как саму Бессарабию, так и понимание
политики в Восточной Европе и за ее пределами.
Бессарабия и «бессарабский вопрос» в годы
Первой мировой войны (1914—1916)
Первая мировая война стала переломным моментом для Рос-
сийской империи не только с точки зрения дальнейших событий,
приведших к революции и Гражданской войне, но и в более узком
смысле этнической и «национальной» политики. Тенденции по
«национализации» империи, проявлявшиеся все более отчетливо в
начале XX в., резко возросли с началом военных действий. Не огра-
ничиваясь кратковременным подъемом патриотических настрое-
ний в начальный период войны (это было характерно для всех
воюющих держав), эти тенденции также затронули основные прин-
ципы имперской политики по отношению к окраинам. Это каса-
лось в первую очередь «политизации этничности», то есть выделе-
ния некоторых этнических групп как нелояльных и опасных «чу-
жеродных элементов». Впервые в истории Российской империи
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны 347
этническая принадлежность стала основным критерием, опре-
делявшим политику центральной власти по отношению к отдель-
ным группам населения, которые, с точки зрения военной и граж-
данской администрации, могли перейти на сторону неприятеля.
Жесткая увязка лояльности и этничности привела к широкомас-
штабным мерам по насильственному переселению (депортации)
«неблагонадежных» этнических групп с западных окраин во внут-
ренние губернии империи. Эти меры применялись прежде всего к
немцам, евреям и полякам, ставшим главными объектами подозре-
ний и репрессивной политики властей. Прежние этнические сте-
реотипы и возросшая регулирующая роль государства (особенно
военного управления) на окраинах послужили основанием для пер-
вых систематических «этнических чисток» в истории империи Ро-
мановых (правда, более мелкие «операции» проводились ранее в
отношении кавказских горцев). Вся прифронтовая полоса находи-
лась фактически в состоянии чрезвычайного положения, согласно
Военному уставу, вступившему в силу в конце июля 1914 г. Воен-
ные власти (которые были главными проводниками запретитель-
ных мер в отношении «неблагонадежных» этнических групп)
пользовались практически неограниченными полномочиями на
всей этой территории (включая и Бессарабию). Это еще более усу-
губило традиционное соперничество между разными ветвями рос-
сийского государственного аппарата и способствовало распростра-
нению атмосферы взаимного подозрения и неопределенности.
Война также разрушила систему «сдержек и противовесов», дей-
ствовавшую ранее в отношениях между соперничающими импе-
риями. Исчезли границы, определявшие традиционное равновесие
между «имперскими игроками» в Восточной Европе. Прагматизм
сменился «тотальной войной» на уничтожение. При этом исполь-
зовались любые уязвимые точки противников, в том числе этни-
ческий фактор. В целях подрыва военного потенциала и внутрен-
ней стабильности воюющие стороны пользовались обоюдоострым
оружием полиэтничности друг против друга. Например, если Рос-
сийская империя активно пропагандировала идею «воссоединения
русских земель» и пыталась следовать этому принципу во время
кратковременной оккупации Галиции в 1915 г., то Германия и Ав-
стро-Венгрия не менее активно выступали за радикальный пере-
смотр территориального статус-кво на западных окраинах и под-
держивали украинское национальное движение. Бессарабия тоже
не осталась вне игры, особенно на начальном этапе войны, когда
348
Глава 9
Антанта и Центральные державы пытались привлечь Румынию на
свою сторону.
После официального объявления войны в конце июля 1914 г.
Бессарабия вошла в зону военной администрации. Это временное
изменение в юридическом статусе региона имело прямые послед-
ствия для имперской политики в Бессарабии. Кроме присутствия
в губернии «нелояльных» евреев и немецких колонистов проблема-
тичной, с точки зрения властей, выглядела и лояльность румыно-
язычного населения. Хотя любое сравнение в этом смысле было бы
рискованным, потенциальное обвинение в «румынофильстве» мог-
ло повлечь гораздо более серьезные последствия, чем раньше,
в условиях неопределенности курса румынского правительства и
реальной угрозы присоединения Румынии к Центральным держа-
вам. Важные изменения произошли в отношении местной власти
к проявлениям «подрывной деятельности». Распространение лож-
ных или вредных слухов среди гражданского населения губернии,
и в особенности в рядах резервистов, в период мобилизации стало
уголовно наказуемым преступлением. Роль слухов в общем контек-
сте военных неудач и периодически возникавшей «паники» в свя-
зи с намерениями Румынии была довольно значительным феноме-
ном в годы войны83. Одним из знаковых примеров этой тенденции
был арест и разбирательство в деле известной активистки нацио-
нального движения, а позднее одной из самых известных фигур
движения за права женщин в Румынии Елены Алистар, которая в
то время училась в Румынии. Ее обвинили в распространении лож-
ных слухов о якобы назревавшей русско-румынской войне среди
резервистов, мобилизованных из ее родной деревни. Обвинения
были достаточно серьезными, чтобы привлечь внимание начальни-
ка бессарабских жандармов, который допросил ее лично. Не най-
дя в деятельности Алистар явных доказательств «подрывной анти-
военной пропаганды», он тем не менее рекомендовал «воспретить
Елене Алистар жительство в Бессарабской и других приграничных
губерниях на все время состояния их на военном положении» на
основании того, что она являлась «убежденной и крайней румыно-
филкой»84. Положение Алистар усугублялось тем, что она «находи-
лась в постоянных сношениях с румынским подданным Георгием85
Константинеско, арестованным и привлеченным к следствию по
обвинению в военном шпионстве»86. Этот случай не был единич-
ным: в конце 1915 г. похожее решение было принято в отношении
Даниила Чугуряна, одного из лидеров того же «кружка» местных
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны
349
националистов, ставшего в конце 1917 г. министром в первом пра-
вительстве Молдавской Демократической Республики87. Характер-
но, что стремление военных властей к применению радикальных
репрессивных мер по отношению к «неблагонадежным лицам»
натолкнулось на сопротивление гражданских чиновников, которые
отвергли рекомендации шефа жандармов. Даже в условиях воен-
ного времени российская бюрократия продолжала традиции взаим-
ного соперничества.
К концу 1915 г. в официальной переписке жандармского управ-
ления вновь возникает «призрак» сепаратизма и национального
движения в Бессарабии. Несмотря на усиление проантантистских
симпатий в Румынии, позиция бухарестского правительства оста-
валась неопределенной, а возможность российско-румынского
конфликта — вполне реальной. В этом контексте жандармский
чиновник отмечал «особенность Бессарабской губернии — нацио-
нальный молдавский вопрос, который до сего мало, или лучше
сказать совсем, не обращал на себя внимание, так как население
этой национальности считается вполне лояльным. Безусловно, это
так»88. Крестьянские массы описываются как «спокойные», не
слишком восприимчивые к «русскому патриотизму», но в то же
время хорошо осознающие экономическую выгоду своего нахож-
дения в составе Российской империи, особенно по сравнению с ру-
мынским крестьянством89. Все же Нордберг подчеркивал, что «в
последнее время события 1905 г. и празднование столетия присо-
единения Бессарабской губернии создало среди местной интелли-
генции группу людей, стремящихся к "культурному самосознанию
молдаван", или, как они теперь чаще называют, "румын"»90. Осо-
бое беспокойство вызывало у шефа жандармов то, что «эти элемен-
ты начинают вести пропаганду в крестьянской массе». Касаясь
непосредственно военного контекста, Нордберг заключал, что «на-
стоящая война создает... иллюзии сепаратического характера», а
само движение «имеет отражение в обществе»91. Статус «оспари-
ваемой окраины» приобретал осязаемые формы в условиях дипло-
матических маневров противоборствующих сторон в Восточной
Европе. Умеренные требования национально ориентированной
бессарабской «интеллигенции» (составлявшей явное меньшинство
местного «общества») преподносились как проявления полномас-
штабного «сепаратистского» проекта. Опасения насчет дестабили-
зации ситуации на окраинах (в том числе в Бессарабии) все же
имели определенные основания. Как и в других подобных случаях,
350
Глава 9
война полностью изменила данные «бессарабского вопроса», пере-
местив его из сферы русско-румынского «символического проти-
востояния» в сферу практической политики.
До начала Первой мировой войны интерес румынских интел-
лектуальных и политических элит к Бессарабии был в лучшем слу-
чае непостоянным, проявляясь лишь в определенные моменты
нестабильности политической системы Российской империи (на-
пример, во время революции 1905—1907 гг.) или являясь ответной
реакцией на «ритуалы империи» (например, в 1912 г.). Русско-ру-
мынские отношения в этот период были довольно прохладными
(Румыния присоединилась к Тройственному союзу в 1883 г.). Од-
нако к началу 1914 г. ситуация во многом изменилась. Внутри ру-
мынских элит росло недовольство в связи с действиями Австро-
Венгрии в Трансильвании. Ассимиляторская политика венгерского
правительства, двусмысленная стратегия двуединой монархии во
время последнего этапа Балканских войн, смена лидеров и поко-
лений в руководстве основных румынских политических партий,
растущее франкофильское течение среди румынской политической
элиты — все это способствовало постепенной смене внешнеполи-
тического курса. Хотя правительство консерваторов продлило со-
юзный договор с Центральными державами в 1913 г., немецкая и
австро-венгерская дипломатия все отчетливее осознавали, что
Румыния стала ненадежным партнером. Более того, прямые пере-
говоры между венгерским премьер-министром графом Тисой и ли-
дерами румынских национальных партий в Трансильвании, орга-
низованные в начале 1914 г. при посредничестве румынского
правительства и Министерства иностранных дел Австро-Венгрии,
провалились. Таким образом, надежды на какой-либо компромисс
в «румынском вопросе» не оправдались, а попытка Австро-Венгрии
улучшить отношения со своим номинальным союзником не уда-
лась. Параллельно с этим начала меняться атмосфера в области
русско-румынских отношений. Это объяснялось как «нормали-
зацией» образа Российской империи в Западной Европе в пред-
военные годы, так и нарастанием франкофильских симпатий в Ру-
мынии. Позиция главы российского МИДа С.Д. Сазонова также
способствовала проведению прямых переговоров между россий-
скими и румынскими официальными лицами. Результатом этих
усилий стала личная встреча между императором Николаем II и
румынским королем Карлом I, состоявшаяся в Констанце в сере-
дине июня 1914 г., за две недели до сараевского убийства92. Неуве-
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны 351
ренность в румынских правящих кругах лишь усилилась после на-
чала военных действий. Румынская политическая элита фактиче-
ски разделилась на два противоборствующих лагеря. На Коронном
совете, созванном 3 августа 1914 г. для решения вопроса о дальней-
ших действиях Румынии, подавляющее большинство румынских
политических деятелей отвергло предложение короля о присоеди-
нении к блоку Центральных держав и высказалось за «строгий ней-
тралитет». Это фактически положило начало интенсивной дипло-
матической кампании, во время которой воюющие блоки пытались
«выторговать» участие Румынии в войне ценой территориальных
уступок. В самой Румынии в это же время разворачивалась острая
полемика по вопросу о национальных приоритетах и о будущем
курсе действий. После смерти в сентябре 1914 г. короля Карла I,
поддерживавшего курс на сближение с Германией, влияние сто-
ронников Центральных держав пошло на убыль. Проантантистские
силы опирались не только на поддержку общественного мнения,
но и значительную часть политической элиты (фракции, поддер-
живавшие присоединение к Антанте, существовали внутри обеих
основных политических партий). Либеральное правительство, при-
шедшее к власти в январе 1914 г. под руководством Иона И.К. Брэ-
тиану, лавировало между этими полюсами на протяжении двух лет,
добиваясь наиболее выгодных условий для вступления Румынии в
войну. Хотя либералы все больше склонялись в сторону Антанты,
Румыния вступила в войну лишь в августе 1916 г. Именно в этом
двухлетнем промежутке полемика вокруг национальных приорите-
тов достигла апогея, а «бессарабский вопрос» стал одним из основ-
ных компонентов этой полемики.
Сторонники Центральных держав, для которых «бессарабский
вопрос» являлся основной проблемой румынской политики того
времени, не составляли единой группы. Эта разношерстная коали-
ция состояла из отдельных политических деятелей, объединенных
лишь внешнеполитическими предпочтениями. Сюда входили, с
одной стороны, старые руководители Консервативной партии
(П.П. Карп и Титу Майореску), традиционно следовавшие анти-
русской и пронемецкой ориентации. С другой стороны, особой
активностью отличалась группа под руководством Константина
Стере и 3. Ралли-Арборе, в которую входила большая часть бесса-
рабских эмигрантов, проживавших в Румынии. Именно представи-
тели «бессарабского крыла» (в первую очередь сам К. Стере) были
радикальными противниками любой формы союза с Россией и
Глава 9
ратовали за «освобождение Бессарабии от русского владычества».
Произведения этих авторов печатались под эгидой так называемой
Лиги за освобождение Бессарабии, являвшейся координационным
центром для пропаганды «бессарабского вопроса», в публичной
сфере. Другим важным печатным органом, представлявшим ин-
тересы этой группы, была газета «Минерва», по-видимому, финан-
сировавшаяся немецким посольством в Бухаресте. Все же публич-
ные выступления «бессарабской фракции» уступали по интенсив-
ности (и по влиянию) хорошо скоординированным мероприятиям
их противников. Аргументы, важные для обсуждения «бессараб-
ского вопроса», и полемическую литературу по этой тематике
можно условно разделить на три категории: «экономическую»,
«геополитическую» и «национальную». «Экономические» аргумен-
ты подчеркивали коммерческие выгоды и практическую важность
приобретения Бессарабии для укрепления позиции Румынии на
Черном море. С этой точки зрения, на первый план выходило пря-
мое соперничество с Российской империей в сфере экспорта пше-
ницы и нефти на мировые рынки. Ослабление влияния России в
Черноморском регионе и особенно переход дельты Дуная под кон-
троль Румынии и исключение России из числа дунайских держав
могли быть достигнуты, по мнению сторонников Германии, путем
интеграции Бессарабии в Румынское королевство. «Геополитиче-
ская» перспектива основывалась на предположении о стремлении
России к контролю над проливами и Константинополем. Кроме
традиционных опасений румынской элиты относительно «россий-
ского экспансионизма» такие настроения подогревались слухами
о секретных англо-франко-русских переговорах по послевоенному
урегулированию и взаимным компенсациям между союзными
державами. Кажущаяся готовность французского и английского
правительств признать приоритет российских интересов в районе
проливов, а также заявления высших российских сановников не-
однократно приводились в качестве «доказательств» опасности рос-
сийской победы в войне для будущего Румынии. Геополитические
аргументы основывались и на идее «большей относительной опас-
ности» России для румынских интересов по сравнению с Герма-
нией или Австро-Венгрией. По мнению этих авторов, ни одна из
Центральных держав не стремилась к ослаблению Румынии, в то
время как Россия рассматривала Румынию в качестве основного
препятствия на пути своих стратегических интересов. Третье изме-
рение «бессарабского вопроса» касалось проблемы национальных
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны
ъъъ
приоритетов. Антантофильские круги настаивали на гораздо боль-
шей важности Трансильвании для достижения «национального
единства». Символическое соревнование Бессарабии и Трансиль-
вании в рамках образа «румынского идеального отечества» оста-
вило «бессарабскую фракцию» в явном меньшинстве. Ее предста-
вители пытались оспорить эти аргументы, выдвигая программу
«цельности и единства национального тела» в качестве основной
предпосылки румынской внешней политики. В принципе речь шла
о двух прямо противоположных версиях румынского националь-
ного проекта. На протяжении 1914—1916 гг. становилось все более
очевидным, что Румыния не присоединится к Центральным дер-
жавам, а к началу 1916 г. спорными оставались лишь условия, на
которых Румыния вступит в войну на стороне Антанты. Однако
именно в этот период «бессарабский вопрос» становится частью
информационной войны между воюющими сторонами.
Бессарабия не фигурировала в качестве важного пункта стра-
тегического противостояния между двумя враждебными блоками.
Тем не менее эта территория изредка воспринималась в тогдашних
источниках либо как потенциальная база для военных операций
против России, либо как одна из «национальных окраин» Россий-
ской империи, отторжение которой соответствовало интересам ее
противников. Возможность такого развития событий обсуждалась
не только прогерманскими кругами в Румынии, но и антироссий-
скими эмигрантскими организациями. Украинская эмиграция
была крайне активной в Румынии в период нейтралитета и имела
прочные связи с прогерманскими элементами, в том числе с бес-
сарабскими эмигрантами в Бухаресте. Союз освобождения Украи-
ны (СОУ), созданный во Львове в августе 1914 г. с целью органи-
зации восстания в российской части «украинских» территорий при
поддержке Центральных держав, вскоре распространил свою дея-
тельность на Румынию. После российской оккупации Галиции
осенью 1914 г. эта организация (включавшая несколько известных
украинских националистов как из Австро-Венгрии, так и из Рос-
сийской империи) перенесла свою штаб-квартиру в Вену, а свою
пропагандистскую деятельность — в основном в свои филиалы в
Бухаресте и Константинополе. В сентябре 1914 г. бухарестский
филиал СОУ издал манифест, в котором призывал к общей борь-
бе украинского и румынского народов против российского само-
державия. Манифест также содержал отдельный «Призыв к румын-
скому народу» и предисловие, написанное известным бессарабским
354 Глава 9
эмигрантом с богатым революционным прошлым Замфиром Рал-
ли-Арборе. Это неудивительно, учитывая социал-демократические
убеждения большинства членов СОУ и связи самого Арборе с рос-
сийским левым движением93. Один из самых любопытных планов
по использованию территории Бессарабии для подрывной деятель-
ности связан с представителями той же организации, находивши-
мися на территории Османской империи в начальный период
войны. Константинопольское отделение СОУ планировало сов-
местную военную операцию турецких войск и украинских добро-
вольческих отрядов, которые должны были одновременно выса-
диться около Одессы (в Южной Бессарабии) и на Кубани и поднять
восстание среди местного населения. Хотя из этого утопического
плана ничего не вышло, неудачная операция по высадке турецко-
го десанта в регионе все же состоялась в декабре 1914 г. Первона-
чальный план предусматривал высадку 24 турецких кавалеристов в
Южной Бессарабии (около Аккермана). Этот малый отряд должен
был прорваться в Румынию, предварительно уничтожив часть рос-
сийской инфраструктуры в Бессарабии. В конце концов высадка
десанта состоялась на острове Змеином, в устье Дуная, и закончи-
лась полным провалом: отряд попал прямо в руки российских
войск94. В целом военная уязвимость Бессарабии не вызывала осо-
бого интереса противников России и имела довольно ограничен-
ное влияние на ситуацию в крае (если не считать мелких стычек
между российскими и австрийскими войсками в приграничной
зоне на севере Хотинского уезда).
Все же пропагандистская война между Антантой и Централь-
ными державами оставила важное документальное свидетельство,
имеющее прямое отношение к Бессарабии. Речь идет о меморан-
думе, автором которого был известный бессарабский писатель и
журналист Алексей (Алексис) Ноур. Он участвовал в издании пер-
вой румыноязычной газеты в Бессарабии в 1906—1907 гг., являясь
в то же время (с 1903 г.) издателем одного из самых популярных
печатных органов Бессарабии — либеральной газеты «Бессарабская
жизнь», симпатизировавшей кадетам. Около 1912 г. он эмигриро-
вал в Румынию и, обосновавшись в Яссах, стал одним из основных
сотрудников уже упоминавшегося Константина Стере. В это вре-
мя он публикует ряд своих статей по «бессарабскому вопросу» в
печатном органе «попоранистского»95 кружка Стере — журнале
Viaţa Românească («Румынская Жизнь»)96. Меморандум Ноура пря-
мо связан с информационной войной, в которую были вовлечены
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны
восточноевропейские империи, пытаясь использовать «нацио-
нальную карту» друг против друга. Одним из аспектов этой «се-
кретной войны» была поддержка, оказываемая немецким прави-
тельством эмигрантским организациям антироссийского направле-
ния. Одной из таких организаций была Лига инородцев России
{Liga der Fremdvölkern Rußlands), созданная в апреле 1916 г. и бази-
ровавшаяся в Швейцарии и Швеции. Эта организация появилась
в результате слияния ранее существовавшего Союза национально-
стей, во главе с известным литовским писателем и журналистом
Юозасом Габрисом, с более мелким прогерманским эмигрантским
кружком под руководством прибалтийского немца барона Фридри-
ха фон Роппа. Лига финансировалась германским Министерством
иностранных дел и стала одним из главных центров антироссий-
ской пропаганды97. Непосредственным предлогом для написания
меморандума был манифест Лиги, обнародованный в марте 1916 г.
и призывавший к опубликованию коллективной работы по нацио-
нальному вопросу в России, в которой содержалось бы описание
основных национальностей империи Романовых в «сравнитель-
ной» перспективе. Хотя целью этой работы объявлялось «инфор-
мирование европейского общественного мнения», она носила ярко
выраженный прогерманский характер. Меморандум Ноура стал
одной из глав этой книги, выведшей «бессарабский вопрос» в сферу
международной полемики.
Меморандум датирован 15 мая 1916 г. и был передан немецким
послом в Бухаресте канцлеру Бетманн-Гольвегу месяцем позже.
Важность этого документа вытекает из двух основных факторов.
Во-первых, он являлся чуть ли не первым примером интернацио-
нализации «бессарабского вопроса» до падения династии Романо-
вых. Хотя после 1917 г. «бессарабский вопрос» активно обсуждал-
ся в контексте советско-румынских отношений, меморандум
Ноура был первым прецедентом, обрисовавшим основные данные
этого конфликта на международной арене. Во-вторых, это один из
немногих примеров описания бессарабского случая в Румынии вне
рамок узкого национального контекста. С одной стороны, мемо-
рандум прямо намекал на дебаты о возможной перестройке Рос-
сийской империи на федеративных основах. С другой стороны,
Ноур построил свой текст как идеологический призыв к румынско-
украинскому союзу против Российской империи (вспомним, что
поздней весной 1916 г. Румыния все еще была нейтральной). От-
ношение Ноура к федерализму как возможной альтернативе «еди-
Глава 9
ной и неделимой России» очень двусмысленно. Федералистские
идеи были очень популярны среди большинства политических дви-
жений в Бессарабии (особенно в рядах левых партий). Это стало
вполне очевидным в 1917г., когда националисты оказались в мень-
шинстве и не воспринимались серьезно вплоть до прихода к влас-
ти большевиков и коллапса местной власти в январе 1918 г. Феде-
рализм имел определенных сторонников и в Румынии, особенно
среди интеллектуалов, находившихся под влиянием Стере или ав-
стро-венгерских политических дебатов. Ноур, однако, совершен-
но отвергал такую возможность, считая крушение Российской
империи лишь делом времени и предрекая создание на ее основе
ряда независимых государств (на окраинах), связанных между со-
бой союзными договорами. В случае Бессарабии, по мнению Но-
ура, единственной реальной альтернативой было ее объединение с
Румынией98. Ноур подчеркивал стратегическую важность Бессара-
бии для румынского национального проекта и остро критиковал
румынские элиты за «игнорирование» и «незнание» бессарабских
реалий. При этом он приводил пример реакции на юбилейные це-
ремонии 1912 г., сравнивая ее (в отрицательном ключе) с гораздо
более энергичными протестами по случаю празднования столетия
австрийской аннексии Буковины в 1875 г. В целом меморандум
Ноура, хотя и предназначенный для иностранной аудитории, также
отражал усиливавшуюся тенденцию в бессарабском политическом
спектре, предпочитавшую национализм, а не социальный рефор-
мизм или федерализм в качестве своей политической платформы.
После вступления Румынии в войну на стороне Антанты в августе
1916 г. наступило временное затишье, вскоре сменившееся револю-
ционной «бурей» 1917 г.
1 Popovschi Nicolae. Istoria Bisericii din Basarabia în veacul al XIX-lea sub
ruşi. Chişinău, 1931. Переиздана в 2000 г.
2 Cazacu Petre. Moldova dintre Prut şi Nistru 1812—1918. Chişinău: Ştiinţa,
1992. P. 173.
3 Ibid. P. 174.
4 Moraru Anton. Istoria românilor: Basarabia şi Transnistria (1812—1993).
Chişinău: Editura «Aiva», 1995. P 86.
5 Cazacu P. Moldova dintre Prut şi Nistru. P 175.
6 Ibid. P. 176.
7 Ciobanu Ştefan. Cultura românească în Basarabia sub stăpânirea rusă.
Chişinău: Editura Enciclopedică, 1992. P. 118.
8 Cazacu P. Moldova dintre Prut şi Nistru. P. 176—177.
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны 357
9 Ibid. P. 177.
10 Ibid. P. 178.
11 Ibid. P. 179.
12 Кишиневские епархиальные ведомости (далее КЕВ). 1905. № 24.
С. 697.
13 Журнал Епархиального Съезда № 15 // Там же. С. 25.
14 Luminătorul. Noiembrie 1908. Cartea XI. P. 53.
15 КЕВ. 1908. № l.C. 1-3.
16 При епископе Павле Лебедеве была прекращена печать румыно-
язычной литературы, хотя формально епархиальная типография была за-
крыта при Сергии (Ляпидевском).
17 Poştarencu Dinu. O istorie a Basarabiei în date şi documente, 1812—1940.
Chişinău: Cartier, 1998. P 135.
18 Владимир (в мире Филарет Синьковский) // Энциклопедический
словарь Брокгауза и Ефрона. Источник: http://www.vehi.net/brokgauz/
index.html
19 Гедеон (митрополит Ставропольский и Бакинский). История христи-
анства на Северном Кавказе до и после присоединения его к России.
М.; Пятигорск, 1992. С. 175.
20 Кравецкий А.Г., Плетнева A.A. История церковнославянского языка
в России (конец XIX — XX в.). М.: Языки русской культуры, 2001. С. 71.
21 Там же. С. 49.
22 КЕВ. 1909. №9. С. 373.
23 Там же. С. 374.
24 Там же. № 47. С. 407.
25 Подробнее см.: Арсений (Стадницкий). Исследования и монографии
по истории молдавской церкви. СПб., 1904. С. 211—309, 407—458 (о секу-
ляризации и противостоянии церкви и государства); 493—512 (о борьбе с
католической и протестантской угрозой и о проблеме модернизации цер-
ковного языка).
26 Там же. С. 487.
27 См., напр.: Челак А. Бессарабские богослужебные книги на румын-
ском языке // КЕВ. 1908. № 31—32. Автор статьи указывает на то, что с
переходом на использование латинского алфавита в богослужении румын-
ская церковь переняла много униатского и тем самым отдалилась от ис-
тинного православия.
28 Черная-Чичагова В.В. Краткое жизнеописание высокопреосвящен-
ного митрополита Серафима (Чичагова). М., 1993.
29 КЕВ. 1908. № 45. С. 1658.
30 Там же. С. 1623.
31 Там же. С. 1660.
32 Цит. по: Popovschi N. Istoria bisericii din Basarabia P. 303.
33 Cazacu P. Moldova dintre Prut şi Nistru. P 180.
34 Popovschi N. Istoria bisericii din Basarabia P 303.
35 Ibid. P. 303-304.
36 Fruntaşu Iulian. O istorie etnopolitică a Basarabiei (1812—2002). Chişinău:
Cartier, 2002. P 49.
358
Глава 9
37 Popovici С. Amintiri. P. 281. Цит. по: Colesnic Iurie. Basarabia necu-
noscută. Vol. I. Chişinău: Universitas, 1993. P. 125.
38 Danilov M. Gurie Grosu în documente inedite: 1902—1909 / 1917—
1919// Mitropolitul Gurie. Misiune de credinţă şi cultură / Coord, de Silvia
Grossu. Chişinău: Epigraf, 2007. P. 88.
39 Colesnic Iurie. Basarabia necunoscută. Vol. I. P 123.
40 Друг. 1910. №3. С. 2.
41 Ţurcanu I. Un părinte spiritual al Basarabiei // Mitropolitul Gurie. Misiune
de credinţă şi cultură. / Coord, de Silvia Grossu. Chişinău: Epigraf, 2007. P 56.
42 Подробнее о национальной идентичности бессарабских молдаван
в российском дискурсе см.: CuşcoA., Şarov I. Identitatea naţională a basara-
benilor în istoriografia rusă din secolul XIX // Basarabia: Dilemele identităţii //
Ed. de Flavius Solomon, Alexandru Zub. Iaşi: Fundaţia Academică «A. D. Xe-
nopol», 2001. P 21-35.
43 Подробнее о проектах культивирования молдавской идентичности
в M АССР см.: King Charles. Moldovenii. România, Rusia şi politica culturală.
Chişinău: ARC, 2002. P 61—87; Negru Elena. Politica etnoculturală în RAS.S.
Moldovenească, 1924—1940. Chişinău: Prut Internaţional, 2003.
44 Popovschi N. Istoria bisericii din Basarabia P 303.
45 Cazacu P. Moldova dintre Prut şi Nistru. P 181.
46 Ibid. P. 286-287.
47 ANRM. F. 208. înv. 3. D. 4547. F. 12.
44bid. înv. 4. D. 3009. Fill.
49 Ibid. Fill verso.
50 Ibid. F. 230. înv. 1. D. 18. F. 42 verso.
51 Ibid. F 208. înv. 4. D. 3009. F. 156.
52 Popovschi N. Istoria bisericii din Basarabia P 287.
53 Cazacu P. Moldova dintre Prut şi Nistru. C. 256.
54 Секретный отчет ротмистра В. В. Тржецяка Начальнику Бессараб-
ского охранного отделения. 31 мая 1903 г. // НАРМ. Ф. 215. Оп. 1. Д. 4.
Л. 37.
55 ГАРФ. Департамент полиции. Особое отделение. Ф. 102. 1906.
Оп. 235. Д. 936. Л. 9.
56 Совершенно секретное письмо бессарабского губернатора А.Н. Ха-
рузина директору Департамента полиции М.И. Трусевичу. 15 января
1907 г. // ГАРФ. Департамент полиции. Особое отделение. Ф. 102. 1906.
Оп. 235. Д. 936. Л. И.
57 Там же. Л. 11-12.
58 Там же.
59 Там же.
60 Там же. Л. 13.
61 Неудивительно, что «промонархические» листовки, по словам губер-
натора, «в деревне преобладали».
62 Мадан был видным членом бессарабского эмигрантского сообще-
ства в Румынии в начале XX в. После 1905 г. он вернулся в Бессарабию
Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны
359
(по одной из версий, он был выслан из Румынии за шпионскую деятель-
ность) и поступил на службу российского правительства в качестве цензора
румынских публикаций и секретного агента российской разведки в Румы-
нии. Мы вернемся к роли Мадана чуть позже.
63 ГАРФ. Ф. 102. 1906. Оп. 235. Д. 936. Л. 14.
64 Там же. Л. 15.
65 НАРМ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 9263. Л. 16-16 verso.
66 Там же. Ф. 297. Оп. 1. Д. 98. Л. 181.
67 Там же.
68 Там же. Л. 182.
69 Там же. Л. 181.
70 Там же. Л. 182.
71 Интересно, что при этом игнорируется «малорусское» население
Бессарабии, которое составляло около 12% от общего количества. Види-
мо, «русскость» этой группы была довольно сомнительной в глазах опре-
деленной части местной бюрократии.
72 НАРМ. Ф. 297. Оп. 1. Д. 98. Л. 182 verso.
73 Там же.
74 Там же. Л. 183.
75 Там же.
76 Такой случай имел место, например, во время празднеств 1912 г.
См.: НАРМ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 9263. Л. 4-5, 10.
77 ГАРФ. Ф. 102. Оп. Департамента полиции. Особый отдел. 1914.
Д. 300. Л. 24. Кавычки в оригинале.
78 Полное название этой организации — Лига за культурное единство
всех румын. В ее состав входил ряд видных румынских интеллектуалов и
политических деятелей, ставивших своей целью достижение «националь-
ного единства» путем культурной пропаганды среди румыноязычного на-
селения Российской и Австро-Венгерской империй.
79 ГАРФ. Ф. 529. Оп. 1.Л. 9.
80 В целом данная оценка ситуации в революционный период заслу-
живает большего доверия, чем мнение Мадана.
81 ГАРФ. Ф. 529. Оп. 1.Л. 10.
82 Там же. Л. 11. В том же контексте автор обсуждает «измаильскую
аномалию», о которой мы говорили ранее.
83 Это неудивительно, учитывая шпиономанию, процветавшую в этот
период. Вообще, слухи возникали с завидной регулярностью в моменты
осложнения международной ситуации. Так, во время Русско-японской
войны появились туманные разговоры о «делегации бессарабцев», якобы
посетившей румынского короля Карла I и попросившей его держать ру-
мынские войска наготове для «занятия Бессарабии» в случае поражения
России. Эта информация содержится в упоминавшихся донесениях Мада-
на. См.: НАРМ. Ф. 297. Оп. 1. Д. 26. Л. 12.
84 Постановление начальника Бессарабского жандармского управ-
ления Нордберга от 19 сентября 1914 г. // НАРМ. Ф. 297. Оп. 1. Д. 520.
Л. 31-33.
Глава 9
85 В документ вкралась ошибка: в действительности Константинеску
звали Григорием.
86 НАРМ. Ф. 297. Оп. 1. Д. 520. Константинеску также был одним из
видных деятелей «румынофильского» движения.
87 Там же. Д. 358. Л. 17-18.
88 Там же. Д. 312. Л. 6, 9.
89 Там же.
90 Там же. Л. 9.
91 Там же.
92 Ciachir Nicolae. Marile Puteri şi România (1856—1947). Bucureşti:
Albatros, 1996. P. 155-156.
93 Pavel Teodor. între Rusia ţarilor şi Germania Wilhelmiană: Un memoriu
basarabean inedit din 1916. Cluj-Napoca: Presa Universitară Clujeană, 1996.
R 60, 99.
94 Kirimli Hakan. The Activities of the Union for the Liberation of Ukraine
in the Ottoman Empire during the First World War // Middle Eastern Studies.
October 1998. Vol. 34. № 4. P. 177-200, здесь Р. 190.
95 «Попоранизм» (poporanism, от рум. Popor— народ) — идеологиче-
ское течение в Румынии, во многом напоминавшее русское народниче-
ство. К. Стере был одним из его главных вдохновителей.
96 Например: Nour Alexis. «Alsacia-Lorena» româno-rusă // Viaţa Româ-
nească. Апрель 1915. T. X. № 4. P. 170—203.
97 Teodor Pavel. între Rusia ţarilor. P. 100—102.
98 Ibid. P. 71-78.
Заключение
БЕССАРАБИЯ
В 1917—1918 гг.:
ОТ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
К «ВЕЛИКОЙ РУМЫНИИ»
Февральская революция, падение императорского режима в
марте 1917 г. и последующие события оказали глубокое влияние на
ситуацию в Бессарабии. Главным вопросом, определившим поли-
тическую конфигурацию в этот период, стал конфликт между на-
циональным и социальным аспектами революционных преобразо-
ваний. Как и на других окраинах Российской империи (и с гораздо
большей интенсивностью, чем в 1905 г.), противостояние между
«социалистами» и «националистами» стало основным водоразде-
лом в политической борьбе, разгоревшейся в Бессарабии между
мартом 1917 и мартом 1918 г. В это время предпринимаются пер-
вые успешные шаги по политизации и (в меньшей степени) наци-
онализации крестьянских масс. Среди политических сил, которые
боролись за преобладание на местном уровне, можно условно вы-
делить три основных «лагеря»:
1) революционное течение, представленное местными органи-
зациями большевиков и социалистов-революционеров (эсеров),
которые выступали за скорейшее решение аграрного вопроса и за
уравнительное распределение земельной собственности между кре-
стьянами губернии. Протестные настроения крестьянства, вкупе с
активной пропагандой левых партий в сельской местности, приве-
ли к беспрецедентному всплеску крестьянского насилия на протя-
жении 1917 г. Результатом многочисленных крестьянских восста-
362
Заключение
ний и бунтов стала фактическая ликвидация крупного землевладе-
ния в Бессарабии, что позднее отразилось на условиях проведения
аграрной реформы в регионе;
2) националистическое течение, группировавшееся вокруг га-
зеты «Кувынт Молдовенеск» («Молдавское Слово») и, позднее, во-
круг Молдавской национальной партии (МНП), созданной в апре-
ле 1917 г. Тем не менее молдавское национальное движение было
далеко от единства в вопросе о будущем статусе края и о приори-
тетах политического действия в контексте революции. Так, ради-
кально настроенное националистическое крыло (во главе с Панте-
леймоном Халиппой и Ионом Пеливаном) настаивало с самого
начала на приоритете национальных и культурных требований и на
частичной политической самостоятельности. В отличие от них
«петроградская группа» (состоявшая в основном из членов партии
эсеров молдавского происхождения, находившихся в российской
столице и участвовавших в февральских революционных событиях)
отвергала любые проявления сепаратизма, настаивая на признании
верховной власти Временного правительства и на безусловном
приоритете социальных реформ. Главными представителями этой
группы, вернувшимися в Бессарабию летом 1917 г., были Ион
Инкулец и Пантелеймон Ерхан;
3) правые и монархические организации находились в глубоком
кризисе, особенно после фактической дезинтеграции органов мест-
ной власти весной 1917 г. Как дворянские элементы, так и попу-
листские лидеры право-монархических формирований не смогли
организовать какого-либо значительного отпора революционной
волне, захлестнувшей Бессарабию. Это показывает глубину соци-
альных изменений, произошедших за годы войны, и прямую зави-
симость этих кругов от государственной поддержки. Впрочем, уме-
ренные монархисты и деятели земского движения оставались
активными участниками политического процесса (можно привес-
ти примеры Константина Мими и Владимира Кристи, которые
были назначены губернскими комиссарами, то есть представите-
лями Временного правительства в Бессарабии).
Местные бессарабские мнения о будущем статусе Бессарабии
в рамках зыбкого постимперского пространства в основном гово-
рили об автономии, ставшей главным требованием местных элит.
Понимание сущности и рамок бессарабской автономии было раз-
личным, в зависимости от политических пристрастий, планов и
конкретного контекста того или иного проекта. Так, в начале ап-
реля 1917 г. программа Молдавской национальной партии (кото-
Бессарабия в 1917—1918 гг.: от русской революции... 363
рая уделяла основное внимание «молдавскому вопросу») требова-
ла «широкой автономии» для Бессарабии в административной,
судебной, церковной, образовательной и экономической областях.
Характерно, что одним из основных аргументов для новоявленных
бессарабских автономистов был прецедент кратковременного «ав-
тономистского эксперимента» начала XIX в. В то же время в про-
грамме МНП упоминался принцип «национального самоопределе-
ния». Распространенное в молдавской историографии мнение о
том, что лидеры МНП перешли от первоначального «конфеде-
ративного сценария» к более умеренным требованиям «националь-
но-региональной автономии», представляется по меньшей мере
сомнительным. Напротив, лидеры этой организации на всем про-
тяжении 1917 г. колебались между различными моделями отноше-
ний с центральной властью, но никоим образом не ставили под
вопрос принадлежность Бессарабии к Российскому государству.
Радикальные сдвиги в первоначально умеренной автономистской
программе произошли только после прихода к власти большевиков
в октябре 1917 г. В общем, пока существовала реальная надежда на
восстановление и консолидацию стабильного центрального прави-
тельства в Петрограде, местные бессарабские лидеры, безусловно,
оставались в рамках воображаемого (и реального) российского
политического пространства.
В то же время в Бессарабии этого периода было очевидно влия-
ние федералистских проектов, в том числе заимствованных (пря-
мо или косвенно) из репертуара тогдашних дебатов по поводу пе-
рестройки политического пространства в монархии Габсбургов.
Федералистская модель была, пожалуй, доминирующей среди бес-
сарабских политических деятелей данного периода. Однако прин-
ципы будущей федеральной организации Российского государства
были объектом жарких споров бессарабских политических форми-
рований. На протяжении 1917 г. велись переговоры о достижении
компромисса между этнонациональными принципами, отстаивав-
шимися представителями «молдавского блока» во главе с МНП, и
территориальными критериями, за которые выступали представи-
тели других этнических групп, опасавшиеся превращения поли-
этничной Бессарабии в «молдавское» национальное образование.
Эти конфликты вылились в открытое противостояние в ходе под-
готовительных заседаний, предшествовавших созыву местной
представительной ассамблеи — Сфатул Цэрий. Этот орган форми-
ровался не на основе прямых выборов, а путем кооптирования
представителей местных крестьянских сообществ, земств, профес-
Заключение
сиональных корпораций и сословий. Сфатул Цэрий должен был
выполнять функции высшего представительного и законодатель-
ного органа на местном уровне вплоть до созыва всероссийского
Учредительного собрания. Представителям «молдавского блока»
удалось провести принцип этнического представительства, соглас-
но которому молдаване должны были иметь в будущем собрании
70% депутатов (105 из 150 членов), в то время как остальным этни-
ческим группам отводилось всего лишь 30% от общего числа де-
путатов. Это вызвало протесты меньшинств, которые доказывали,
что данное распределение мандатов не только не соответствует де-
мографической пропорции молдавского населения в Бессарабии1,
но и подготавливает почву для провозглашения «национального го-
сударства» в регионе. Так, один из бывших российских чиновни-
ков заявлял: «Я знаю, что вы [молдавские сепаратисты] хотите со-
здать в Бессарабии национальное государство. Это мечта всего
XIX в., но она не удалась в Великороссии, а вы хотите провозгла-
сить национальное государство здесь, в Бессарабии, которая так
похожа на Россию с этнографической точки зрения»2. Казалось бы,
в этом случае очевидно столкновение между унитарной моделью
российской государственности и тенденцией к распаду бывшей
империи по этническому и национальному признаку. Однако си-
туация была далеко не такой однозначной. Местный национализм
оставался крайне слабым и, в принципе, не оспаривал принадлеж-
ность Бессарабии к символическому и политическому простран-
ству России. Процесс «национализации» части бессарабских интел-
лектуалов был двусмысленным и незавершенным даже накануне
событий 1918 г., приведших к интеграции Бессарабии в Румынское
королевство. Один из самых интересных примеров в этом смысле
содержится в официальной декларации автономии Бессарабии
(Молдавской Демократической Республики), принятой Сфатул
Цэрий 2 декабря 1917 г. Этот основополагающий документ бесса-
рабской автономии завершался торжественным упоминанием «на-
шей общей матери — Великой Российской Демократической Рес-
публики» (которая к тому времени стала, в свою очередь, лишь
воображаемым проектом). По иронии судьбы, всего лишь через три
с половиной месяца после этого события то же собрание тор-
жественно провозгласило «вечное объединение» Бессарабии со
своей «матерью — Румынией». Что же объясняет превращение мар-
гинального проекта панрумынского объединения во вполне жизне-
способный и реальный вариант развития событий к весне 1918 г.?
Бессарабия в 1917—1918 гг.: от русской революции...
По нашему мнению, три основных фактора привели к карди-
нальному изменению политической ситуации в Бессарабии. Во-
первых, нужно вкратце остановиться на важнейшей роли молдав-
ских «национальных» военных формирований в национализации
бессарабского политического спектра. В результате политики на-
ционализации армии, проводимой Временным правительством,
а частично и в результате самоорганизации солдатских комитетов
в условиях анархии, царившей на Румынском фронте в 1917 г.,
в политическом сознании солдат и офицеров бессарабского проис-
хождения произошли значительные изменения. Российская армия
оказалась очень эффективным инструментом возросшей полити-
зации и национализации крестьянских масс. Кроме влияния про-
паганды революционных партий первые признаки национальных
требований среди «молдавских отрядов» были заметны уже весной
1917 г. Кампания по национализации молдавских войск, дислоци-
рованных в Киеве и Одессе, приняла особый размах вследствие
интенсивных контактов с румынскими пленными из австро-вен-
герской армии. Влияние этих процессов довольно скоро стало оче-
видным и в самой Бессарабии. Первые полноценные политические
программы были сформулированы еще на съездах крестьян и учи-
телей, проходивших в апреле и мае 1917 г. Однако решающие шаги
по оформлению требований автономии Бессарабии и созыва мест-
ного собрания (Сфатул Цэрий) были предприняты именно во
время молдавского военного съезда, состоявшегося в Кишиневе
20—27 октября 1917 г. Именно здесь проявились в полной мере глу-
бокие разногласия между национально и социально ориентирован-
ными группами внутри бессарабских политических и военных
организаций. Финальная резолюция съезда, представлявшая собой
компромисс между противоборствующими течениями, провозгла-
сила приверженность Бессарабии проекту Российской федератив-
ной демократической республики, частью которой объявлялась
бывшая губерния. Обсуждение конкретных условий политической
и территориальной автономии Бессарабии предполагалось от-
ложить до созыва всероссийского Учредительного собрания. Итак,
рамки политической легитимности все еще определялись при-
надлежностью к Российскому государству и исходили из будущего
решения представительного органа обновленной и «демократиче-
ской» России.
Два других фактора сделали невозможным такое развитие со-
бытий. Первый из них был связан с объявлением автономии, а
затем и независимости Украинского государства. Отношения
366
Заключение
бессарабской временной администрации и политических элит с
Украинской радой были довольно напряженными из-за террито-
риальных претензий, выдвигавшихся киевским правительством.
Эти требования вначале касались Хотинского и Аккерманского
уездов (где «русинские» и «малороссийские» элементы составляли
значительную часть населения), но потом были расширены, рас-
пространившись на всю территорию Бессарабии. Отклонение этих
требований и противостояние «украинской угрозе» было полно-
стью поддержано всеми политическими партиями Бессарабии и
явилось одной из главных причин официального провозглашения
автономии 2 декабря 1917 г. Более того, существование украин-
ского политического образования автоматически означало разрыв
всех прямых связей с петроградским правительством. Это серьез-
но повлияло на сторонников центрального правительства в реги-
оне, сделав их более восприимчивыми к лозунгу местной автоно-
мии. Вторым и, по существу, решающим фактором, повлиявшим
на дальнейшее развитие событий, было исчезновение какого бы то
ни было легитимного центра власти в России, в глазах бессарабских
элит, после прихода к власти большевиков. Кроме местного отде-
ления РСДРП(б), ни одна группа политически активного бессараб-
ского населения не признала новое правительство в Петрограде. На
начальном этапе призыв к румынским войскам занять Бессарабию,
озвученный частью Сфатул Цэрий в первых числах января 1918г.,
объяснялся крайне напряженной внутренней ситуацией в Бессара-
бии, неспособностью местной власти контролировать события и
реальной угрозой захвата власти большевиками в Кишиневе и дру-
гих крупных городах. Другими словами, местные элиты стремились
восстановить порядок и стабилизировать военную ситуацию в
условиях полной дезинтеграции фронта. Постепенно вариант объе-
динения с Румынией стал восприниматься как «меньшее зло» в
тогдашних обстоятельствах. Это касалось как зажиточных элемен-
тов среди горожан, крестьянства и части дворянства (направивших
петицию румынскому королю Фердинанду I еще в январе 1918 г.),
так и большей части членов Сфатул Цэрий, даже из числа симпа-
тизировавших более умеренным левым партиям. Хотя Румынское
государство казалось далеко не идеальным с точки зрения обще-
ственных устоев и политической системы, оно воспринималось как
единственная альтернатива распадавшемуся и хаотичному россий-
скому социальному и политическому пространству. Тема румын-
ского культурного и политического единения периодически возни-
кала на протяжении 1917 и начала 1918 г. Радикальные молдавские
Бессарабия в 19П—1918 гг.: от русской революции
националисты и некоторые румынские интеллектуалы (как, напри-
мер, трансильванский писатель и журналист Онисифор Гибу) пы-
тались вести пропаганду в этом направлении. Это течение, одна-
ко, оставалось абсолютно маргинальным в плане политического
действия как до, так и во время русской революции 1917 г. Только
непредвиденные события военного времени, перипетии междуна-
родной политики и полная (как тогда казалось) дезинтеграция рос-
сийского политического пространства вынудили большую часть
бессарабских элит к переговорам и поиску компромисса с румынс-
ким правительством в первые месяцы 1918 г.
24 января 1918 г., в условиях немецкой военной гегемонии в
Восточной Европе, была провозглашена независимость Молдав-
ской Демократической Республики (дата была выбрана не случай-
но: она совпадала с годовщиной объединения Молдавии и Валахии
в 1859 г.). Через два месяца, 27 марта / 9 апреля 1918г., большин-
ством голосов Сфатул Цэрий (86 за, 3 против, при 36 воздержав-
шихся; остальные депутаты не приняли участие в голосовании)
была принята Декларация об объединении Бессарабии с Румы-
нией. По сути, этот документ был именно попыткой компромис-
са между бессарабскими политическими кругами и румынским
правительством. В Декларации предусматривалось 11 условий, на
которых Бессарабия присоединялась к Румынии. Гарантировалось
сохранение Сфатул Цэрий в качестве местного представительного
органа, скорейшее проведение радикальной аграрной реформы,
сохранение автономии, введение всеобщего избирательного права,
создание особых местных воинских частей, соблюдение прав этни-
ческих меньшинств, а также основных гражданских прав и свобод.
Видимо, бессарабские политики планировали создание федера-
листской схемы отношений между центром и новоприсоединенной
провинцией. Хотя шансы для практического воплощения такого
сценария были минимальными (учитывая структуру румынской
политической системы и ограниченное пространство для маневров,
остававшееся бессарабским лидерам), этот документ очень показа-
телен для политического направления тогдашней бессарабской
элиты. Перспектива национального объединения была лишь одним
из многих вариантов развития событий (и отнюдь не самым попу-
лярным) на протяжении 1917 г. Этот вариант стал серьезно рас-
сматриваться лишь в начале 1918 г., когда сложились описанные
выше обстоятельства.
Несоответствие между сферами дискурса и практической поли-
тики, свойственное бессарабскому контексту, особенно ярко про-
Заключение
явилось в 1917—1918 гг. Ожидания и политические стратегии бес-
сарабских элит были гораздо больше ориентированы на решение
неотложных социальных проблем, обострившихся во время рево-
люции, чем на воплощение румынского национального проекта.
Когда им наконец позволили проявить свою «субъектность», поли-
тически активные слои бессарабского (в том числе румыноязычно-
го) населения во многом проигнорировали логику русских и ру-
мынских проектов, боровшихся за их лояльность, и попытались
выработать собственную политическую программу. В этой про-
грамме преобладали автономистские и федералистские элементы.
Однако к концу 1918 г. динамика событий вновь сменила траек-
торию и положила начало новому этапу истории бессарабской
«окраины», на этот раз в составе Румынии. На своем последнем за-
седании, созванном 27 ноября 1918 г., Сфатул Цэрий отменил все
прежние условия объединения с Румынией, а затем самораспустил-
ся. Несколько дней спустя, 1 декабря 1918 г., на карте Европы по-
явилось новое государство — Великая Румыния, продукт сложной
послевоенной международной политики и дипломатических ком-
бинаций, осуществивших мечту румынских националистов о «го-
сударстве всех румын». Бессарабия была полностью включена (хотя
и ненадолго) в проект румынского нациестроительства.
Русско-румынское противостояние вошло в новую фазу, имев-
шую печальные последствия для жителей Бессарабии. Мы попы-
тались обозначить лишь первую «главу» «бессарабского вопроса» в
контексте империи Романовых. «Окраинность» этой территории
(и ее частичной правопреемницы Республики Молдова) все еще
очевидна в начале XXI в., а «символическое противостояние» про-
должается, в других формах, внутри самого молдавского общества.
Но это уже другая история...
1 Напомним, что, согласно данным переписи 1897 г., включавшей
классификацию на основе «родного языка», молдаване составляли лишь
47,6% населения Бессарабии. Реальное число колебалось, видимо, около
отметки в 50—55%.
2 Negru Gheorghe. Ţarismul şi mişcarea naţională a românilor din Basarabia
Chişinău: Prut International, 2000. P. 96.
Список губернаторов
Список управляющих и наместников
Бессарабской Области
с 1823 года — по совместительству,
ОВОРОССИЙСКИХ ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРОВ;
в 1828-1874 гг.-
Новороссийских и Бессарабских генерал-губернаторов)
П.В. Чичагов, адмирал (1812—1813)
А.Н. Бахметьев, генерал-лейтенант, Подольский военный гене-
рал-губернатор (1816—1820)
И.Н. Инзов, попечитель иностранных колонистов Южной Рос-
сии, генерал-лейтенант, и.о. наместника (1820—1823)
М.С. Воронцов, граф, генерал-адъютант, генерал от инфанте-
рии (1823-1844 [1854])'
Ф.П. Пален, граф, тайный советник, и.о. генерал-губернатора
(1826; 1830-1832)
H.H. Анненков, сенатор, генерал-адъютант (1854—1855)
А.Г. Строганов, граф, генерал-адъютант (1855—1862)
П.Е. Коцебу, генерал-адъютант (1862—1874)
СПИСОК ГРАЖДАНСКИХ И ВОЕННЫХ ГУБЕРНАТОРОВ
Бессарабии (1812—1917 гг.)
С.Д. Стурдза, действительный статский советник, гражданский
губернатор (1812-1813)
И.М. Гартинг, генерал-майор, военный и гражданский губер-
натор (1813-1816)
â
1 После перевода на Кавказ оставался номинальным Новороссийским и
Бессарабским генерал-губернатором до 1854 года
370
Список губернаторов
И.Х. Калагеоргий, гражданский губернатор Бессарабский
и Екатеринославский (1816—1817)
К.А. Катакази, действительный статский советник, граждан-
ский губернатор (1817—1825)
В.Ф. Тимковский, статский советник, гражданский губернатор
(1825-1828)
A.M. Тургенев, действительный статский советник, граждан-
ский губернатор (1828)
Н.П. Пражевский, действительный статский советник, граж-
данский губернатор (1828—1829)
А.И. Сорокунский, действительный статский советник, граж-
данский губернатор (1829—1833)
П.И. Аверин, действительный статский советник, гражданский
губернатор (1833-1834)
П.И. Федоров, генерал-майор, генерал от инфантерии, граж-
данский (с 1836 года — военный) губернатор (1834—1854)
М.С. Ильинский, генерал-майор, военный губернатор (1854—
1857)
М.Л. Фантон де Веррайон, генерал-майор, военный губернатор
(1857-1862)
И.О. Велио, барон, камер-юнкер, статский советник, граждан-
ский губернатор (1862—1863)
П.А. Антонович, генерал-майор, военный губернатор ( 1863—
1867)
И.Е. Гангардт, генерал-лейтенант, военный губернатор (1867—
1871)
Н.И. Шебеко, генерал-майор, военный губернатор (1871 —1879)
Е.О. Янковский, генерал-майор, военный губернатор (1879—
1881)
М.М. Кониар, действительный статский советник (1881 — 1883)
А.П. Константинович, генерал-майор, генерал-лейтенант
(с 1889), военный губернатор (1883-1899)
Р.-В.С. Фон Раабен, генерал-лейтенант (1899—1903)
С.Д. Урусов, князь, статский советник (1903—1904)
А.Н. Харузин, камергер, статский советник (1904—1908)
И.В. Канкрин, граф, шталмейстер Высочайшего Двора, дей-
ствительный статский советник (1908—1912)
А.Н. Юган, действительный статский советник, и.о. губернато-
ра (1912)
Список губернаторов
371
М.Э. Гильхен, камергер, действительный статский советник
(1912-1915)
М.М. Воронович, действительный статский советник (1915—
1917)
Источники
Адрес-календарь Бессарабской Губернии на 1912 год. Издание Бессараб-
ского Губернского Статистического Комитета. Под редакцией Б. А. Топи-
ро. Кишинев: Типография Бессарабского Губернского Правления, 1911,
стр. 256-263
Dinu Poştarencu, O istorie a Basarabiei în date şi documente, 1812—1940
[История Бессарабии в датах и документах, 1812 — 1940 гг.]. Chişinău:
Cartier, 1998, стр. 159-160
http://www.bessarabiaru/socium3.htm (список губернаторов Бессарабии)
Библиография
Архив военно-походной канцелярии графа П.А. Румянцева, 1700—
1774 гг. // ЧОИДР. 1865. Кн. 1. Отдел. 1.
Архив кн. Воронцова. Т. 18. М., 1880.
Бабий А. И. Формирование молдавской интеллигенции во второй по-
ловине 19-го— начале 20-го века. Кишинёв, 1971.
Багратион в дунайских княжествах. Под ред. Н.В. Березнякова и
В.А.Богдановой. Кишинев, 1949.
Бантыш-Каменский Д.M. Путешествие в Молдавию, Валахию и Сер-
бию совершенное в 1808 г. М., 1810.
Батюшков, П.Н. Бессарабия. Историческое описание. СПб., 1892.
Башляр Г. Избранное. Поэтика пространства. Москва, 2004.
Берг Л.С. Население Бессарабии: Этнофафический состав и числен-
ность. Петроград, 1923.
Бессарабия на перекрестке Европейской дипломатии. Документы и
материалы. Под ред. В.Н. Виноградова. М., 1996.
Бессарабия. Географический, исторический, статистический, эконо-
мический, этнофафический, литературный и справочный сборник. Под
ред. П.А. Крушевана. Москва, 1903.
БодрийярЖ. Соблазн. М., 2000.
Бодрийяр Ж. В тени молчаливого большинства. Екатеринбург, 2000.
Брухис М. Россия, Румыния и Бессарабия (1812—1918—1924—1940).
Иерусалим, 1979.
Вельтман А.Ф. Воспоминания о Бессарабии // Пушкин в воспомина-
ниях современников. СПб., 1998.
Вельтман А.Ф. Начертания древней истории Бессарабии. М., 1828.
Вернадский Г. Государственная Уставная Грамота Российской Импе-
рии 1820 года. Прага, 1925.
Вигель Ф.Ф. Воспоминания. М., 1865. Ч. 6.
Вигель Ф.Ф. Записки. Редакция и вступительная статья С. Я. Штрай-
ха. М., 1928. Т. 2.
Виноградов В.Н. "Странная" русско-турецкая война (1806—1812) и Бу-
харестский мир // Отв. ред. В.Н. Виноградов. Александр 1, Наполеон
и Балканы. М., 1997.
Библиография
373
Вирильо П. "Кибервойна, Бог и Телевидение" Интервью с Полем Ви-
рильо. От журнала CTHEORY — Луиза Уилсон, 21 Октября 1994. Интер-
нет: http://www.commentmag.rU/archive/6/10vir.htm. Дата последнего посе-
щения 01.01.11.
Вульф Л. Изобретая Восточную Европу. Карта цивилизации в созна-
нии эпохи Просвещения. М., 2003.
Гедеон (митрополит Ставропольский и Бакинский). История хрис-
тианства на Северном Кавказе до и после присоединения его к России.
М.-Пятигорск, 1992.
Город Кишинев // ЖМВД. 1845. №. 17 (январь), №. 18 (февраль).
Государственная Дума Первого созыва. Портреты, краткие биографии
и характеристики депутатов. М.,1906.
Государственная Уставная Грамота Российской Империи 1820 года.
Издание Теодора Шимана. Берлин, 1903.
Грек И.Ф. Общественное Движение и классовая борьба болгар и га-
гаузов юга России (конец 20-х — середина 50-х гг XIX в.). Кишинев, 1988.
Гроссман СМ. Местные законы Бессарабии. СПб., 1904.
Гросул В.Я. Система управления Молдавии в составе России // Нацио-
нальные окраины в составе России (XVIII— начало XX v.). M., 1997.
Гросул ГС. Дунайские княжества в политике России, 1774—1806. Ки-
шинев, 1975.
Гросул Я.М. Труды по истории Молдавии. Кишинев, 1982.
Давидовиче Воссоединённая Бессарабия//Живописная Россия. 1898.
Т. 5.
Дараган М. Военно-статистическое обозрение Российской Империи.
Бессарабская Область. СПб., 1849.
Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение / Пер.
с фр., составление, послесловие и примечания А. Б. Гофмана. М., 1995.
Зайоннковский П.А. Отмена Крепостного права в России. М., 1968.
Западные окраины Российской империи. Под ред. М.Д. Долбилова и
А.И. Миллера. М., 2006.
Записки графа Ланжерона. Война с Турцией 1806—1812 гг. // Русская
Старина. 1907. № 6—7.
Записки инженерного офицера Мартоса о Турецкой войне в царство-
вание Александра Павловича, 1806—1812 гг. // Русский Архив. 1893. Ч. 2.
Зеленчук B.C. Население Бессарабии и Приднестровья в XIX — нач.
XX вв. Кишинев, 1979.
Из дневника П.Б. Воспоминания офицера о военных действиях на Ду-
нае в 1854 и 1854 г. СПб., 1887.
История Молдавии. Документы и Материалы. Под ред. К.П. Кыржа-
новской и Е.М. Руссева. Кишинев, 1957. Т. 2.
К столетию присоединения Бессарабии к России. Кишинёв, 1912.
Кабузан В.М. Народонаселение Бессарабской области и левобережных
районов Приднестровья. Кишинев, 1974.
Kanmepee H. Характер отношений России к Православному Востоку в
16 и 17 столетиях. М., 1885.
374
Библиография
Kappa Ж.-Л. История Молдавии и Валахии с рассуждением о настоя-
щем состоянии обеих княжеств. СПб., 1791.
Кассо Л.А. Византийское право в Бессарабии. М., 1906.
Кассо Л.А. Петр Манега — забытый кодификатор бессарабского пра-
ва. СПб., 1914.
Кассо Л.А. Россия на Дунае и образование Бессарабской области. М.,
1913.
Кишинев в настоящую минуту // Московитянин. 1855. Кн. 2, № 4.
КняжевичД.М. Город Кишинев // ЖМВД. 1845. № 1.
КонтлерЛ. История Венгрии: тысячелетие в центре Европы. М., 2002.
Кочубинский А. Сношения Росии при Петре Первом с южными славя-
нами и румынами. М., 1872.
Кравецкий А.Г., Плетнева A.A. История церковнославянского языка в
России (конец XIX - XX в.). М., 2001.
Крупенский А.Н. Краткий очерк о Бессарабском дворянстве. СПб.,
1912.
Куницкии П. Краткое статистическое описание Заднестровской об-
ласти. СПб., 1813.
Лазарев A.M. Молдавская советская государственность и бессарабский
вопрос. Кишинёв, 1974.
Лескинен М.В. Поляки и финны в российской науке второй полови-
ны XIX века: "Другой" сквозь призму идентичности. М., 2010.
Липранди И. П. Дунайские княжества. М., 1877.
Липранди И. П. Краткое обозрение княжеств Молдавии и Валахии в
политическом отношении. М., 1861.
Лонгинов Н.М. Путевые письма Никанора Михайловича Лонгинова.
Июнь — сентябрь 1823 г. // Русский Архив. 1905. № 12.
Лукьянец О.С. Русские исследователи и молдавская этнографическая
наука в XIX — начале XX века. Кишинёв, 1986.
МакЛюэн М. Понимание медиа: расширения человека. М., 2003.
Маршалковский Ф.Я., Мунтян М.П. Резеши Молдавии (кон. XVIII —
сер. XIX в.) Кишинев, 1985.
Масловский Д.Ф. Ставучанский поход. Документы 1739 г. СПб., 1892.
Материалы для географии и статистики России. Бессарабская область.
Сост. А. И. Защук. СПб., 1862.
Материалы для новейшей истории Бессарабии // Записки Бесса-
рабского статистического комитета. Под. ред. А.Н. Егунова. Кишинев,
1868. Т. 3.
Материалы, собранные для высочайше учрежденной Комиссии о пре-
образовании губернских и уездных учреждениий. Отдел административ-
ный. Ч. I. Материалы исторические и законодательные. Отделение 1. СПб.,
1870.
Маиузато К. Генерал-гебернаторства Росийской империи. От этниче-
ского к пространственному подходу // Новая имперская история постсо-
ветского пространства. Под ред. И. Герасимова и др. Казань, 2004.
Библиография
375
Медико-топографическое описание Бессарабской области // ЖМВД.
1839. № 11.
Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. Пер. с французского
под редакцией И.С. Вдовиной С.Л. Фокина. СПб., 1999.
Мещерюк И. И. Антикрепостническая борьба гагаузов и болгар Бесса-
рабии в 1812—1820 гг. Кишинев, 1957.
Мещерюк И.И. Переселение болгар в Южную Бессарабию 1828—
1834 гг. Кишинев, 1965.
Миллер Л.И. Империя и нация в воображении русского национализ-
ма // Миллер А.И. Империя Романовых и национализм. М., 2006.
Миронов Б.Н. Социальная История России. СПб., 2003. Т. 1—2.
Михайловский-Данилевский Л.И. Из воспоминаний Михайловского-
Данилевского. Путешествие с императором Александром I по Южной
России // Русская Старина. 1877. №. 7.
Михайловский-Данилевский Л.И. Записки. 1829 г. // Русская Старина.
1893. №8.
Найт Н. Наука, империя и народность: Этнография в Русском Геогра-
фическом Обществе, 1845—1855 // Российская Империя в зарубежной
историографии. Сост. П. Верт, П.С. Кабытов, А.И. Миллер. М., 2005.
Накко А.И. Очерк гражданского устройства Бессарабской области с
1812—1828 г. // Записки Одесского общества истории и древностей. 1900.
Т. 22.
Нойман И. Использование "Другого" М., 2003.
Празднование Столетия присоединения Бессарабии к Российской
Империи. Под ред. Н. Дашкова. Кишинёв, 1914.
Проскурина В. Мифы империи. Литература и власть в эпоху Екатери-
ны Второй. М., 2006.
Пыпин А.Н. О задачах русской этнографии. Читано в заседании отде-
ла этнографии 17 апреля 1885 г. СПб., 1885.
Сабуров Я. Цыгане и жиды бессарабские // Телескоп. 1831. № 9.
Свиньин П. Из воспоминаний в степях // Отечественные записки. 1821.
Ч. 5, №9. 1822. Ч. И. №27.
Свиньин П. П. Описание Бессарабии // Stratum plus. 2001—2002. № 6.
Свиньин П.П. Описание Бессарабской области // Записки Одесского
Общества Истории и Древностей Российских. 1867. Т. 6.
Скальковский A.A. Опыт статистического описания Новороссийского
края. Одесса, 1850-1853. Ч. 1-2.
Смесь. Молдавия, Валахия и Булгария // Телеграф. 1828. № 8.
Сперанский М. План всеобщего государственного образования // Спе-
ранский М. Руководство к познанию законов. СПб., 2002.
Стадницкий А. Исследования и монографии по истории молдавской
церкви. СПб., 1904.
Стадницкий А. Гавриил Банулеско-Бодони, экзарх Молдовлахийский
и митрополит Кишиневский. Кишинев, 1894.
Библиография
Стегний П.В. Разделы Польши и дипломатия Екатерины II. М., 2002.
Стороженко А.Я. Два месяца в дорогое по Молдавии и Валахии //
ЧОИДР, 1871. Кн. 4.
Ткач В. Организация центральных органов русско-молдавской адми-
нистрации в период русско-турецкой войны 1768—1774 гг. // Социально-
эклономическая и политическая история Молдавии периода феодализма.
Под ред. П.В. Советова. Кишинев, 1988.
Томулец В.Н. Особенности гильдейской реформы в Бессарабии и их
влияние на роль купечества и купеческого капитала (1830—1861 гг.) //
Вопросы истории Молдавии XIX — начала XX в. Кишинев, 1989.
ТорнауФ.Ф. Воспоминания о кампании 1829 года в Европейской Тур-
ции. М., 1867.
Трубецкой Б.А. Пушкин в Молдавии. Кишинев, 1990.
Уортман Р. Властители и судьи. М., 2003.
Урусов С.Д. Записки губернатора: Кишинёв, 1903—1904 гг. Кишинев,
2004.
Фадеев A.B. Россия и восточный кризис 20-х гг. 19-го в. М., 1958.
Филиппов А.Ф. Наблюдатель империи (империя как социологическая
категория и социальная проблема) // Вопросы социологии. 1992. № 1.
Филиппов А.Ф. Смысл империи: к социологии политического про-
странства // Иное. Хрестоматия нового российского самосознания. Т. 3.
Россия как идея. Ред.-сост. СБ. Чернышев. М., 1995.
Фонтон. Ф. Воспоминания. Лейпциг, 1862. Т. 1—2.
Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1999.
Халиппа П. Описание архива господ Сенаторов председательствовав-
ших в Диванах Молдавии и Валахии в 1808—1812 гг. // Труды Бессараб-
ской Архивной комиссии. Кишинев, 1907. Т. 1.
Чарторыйский А. Мемуары князя Адама Чарторыйского и его перепис-
ка с Александром I. Т. 1—2. Перевод А. Дмитриевой. М., 1912—1913.
Челак А. Бессарабские богослужебные книги на румынском языке //
КЕВ. 1908. №№ 31-32.
Черная-Чичагова В.В. Краткое жизнеописание высокопреосвященно-
го Митрополита Серафима (Чичагова). М., 1993.
Шабелъский П. Краткое обозрение Бессарабии // Сын Отечества. 1815.
№№ 14, 16, 18.
Шенк Ф.Б. Ментальные карты: конструирование географического про-
странства в Европе // Политическая наука. 2001. № 4.
Энгельгардт А. Взгляд на Дунайскую кампанию 1811. СПб., 1813.
Ямпольский М. Наблюдатель. Очерки истории видения. М., 2000.
Alexander J. Т. Catherine the Great: Life and Legend. New York: Oxford
University Press, 1989.
Allen J. Lost Geographies of Power. Oxford: Blackwell, 2003.
Antony B. La Bessarabie. Etude historique, ethnographique et économique.
Paris: Felix Alean, 1926.
Avreh P. Russian Rebels, 1600-1800. New York: W. W. Norton&Co., 1976.
Библиография 377
Bartlett R.P Human Capital. The Settlement of Foreigners in Russia, 1762—
1804. Cambridge University Press, 1979.
Bassin M. Expansion and Colonialism on Eastern Frontier: The Views of
Siberia and the Far East in Pre-Petrine Russia //Journal of Historical Geography.
1988. Vol. 14, No. 1.
Bassin M. Inventing Siberia: Visions of the Russian East in the Early
Nineteenth Century//American Historical Review. 1991. Vol. 96. No. 3.
Baumann Z. The Ambivalence of Modernity London: Polity Press, 1995.
Berindei D., Gavriliţa I. Mutaţii în sânul clasei dominante din Ţara Ro-
mânescă în perioada de destrîmare a orînduiri feudale // Revista de istorie. 1981.
Voi. 34. No. 11.
Blackburn С. Napoleon and Szlachta Boulder, Colo.: East European Mono-
graphs, 1998.
Blackhous G. Towards Phenomenology of Cognitive Mapping // Earth Ways:
Framing Geographical Meanings. Ed. by G. Blackhous, J. Murunji. Lanham:
Lexington Books, 2004.
BoldurA. Autonomia Basarabiei sub stăpânirea rusească 1818—1828. Studii.
Chişinău: n/a 1929.
BoldurA. Istoria Basarabiei. Bucureşti: Victor Frunza, 1992.
Bradley D.E. Frederick William IV and the Prussian Monarchy 1840—1861.
Oxford: Clarendon Press, 1995.
Brătianu G.I. Le problème des frontières russo-roumaines pendant la guerre
de 1877—1878 et au Congres de Berlin. Bucureşti: Cartea Românească, 1928.
Bundy F.J. The Administration of the Illyrian Provinces of the French
Empire, 1809—1813. Taylor & Francis Inc., 1987.
Calmuschi С Relaţiunile politice ale Ţarilor Române cu Rusia Galaţi:
Tipografia Buciumul Român, 1911.
Carter P. The Road to Botany Bay. An Exploration of Landscape in History.
New York: Alfred A Knopf, 1988.
Cazacu M. Familles de la noblesse roumaine au service de la Russie, XVe —
XIXe siècle // Cahiers du monde russe et soviétique. 1993. Vol. 34. Nos. 1—2.
Cazacu P. Moldova dintre Prut şi Nistru 1812—1918. Chişinău: Ştiinţa, 1992.
Cernovodeanu P. Basarabia Drama unei provincii istorice româneşti în
context politic internaţional, 1806—1920 Bucureşti: Albatros, 1993.
Certeau Michel de. The Practice of Everyday Life. Berkeley: University of
California Press, 1988.
Clark Ch. U. Bessarabia: Russia and Roumania on the Black Sea New York:
Dodd Mead, 1927.
CiachirN. Marile Puteri şi România 1856—1947. Bucureşti: Albatros, 1996.
Cioranesco G. Bessarabia: Disputed Land between East and West. Munich:
Ion Dumitru Verlag, 1985.
Colesnic I. Un dosar uitat al istoriei: Pământenia basarabeană de la Dorpat —
prima organizaţie naţională. Chişinău: Ulysse, 2008.
Columbeanu Ţ. Contribuiţii privind situaţia internaţională a Ţarilor Române
între 1806-1812 // Revista de Istorie. 1976. Voi 29. No. 5.
378
Библиография
Congres de Berlin. Actes et discours des Plenipotentiares de S. A. le Prince
de Roumanie. Bucarest, 1878.
Constantiniu F., Papacostea Ş. Les réformes des premiers princes phanariotes
en Moldavie et en Valachie: Essai d'interprétation // Balkan Studies. 1972.
Vol. 13. No. 1.
Conventions conclues entre la Russie et la Roumanie le 4/16 avril 1877.
Edition officielle. Bucarest: Imprimerie de l'Etat, 1877.
Coval D. Ziarul «Basarabia» (1906 — 1907) în contextual primei revoluţiei
ruse. Chişinău: n/a, 1990.
Cuşco A., Şarov I. Identitatea naţională a basarabenilor în istoriografia rusă
din secolul XIX // Basarabia: dilemele identităţii. Eds. Flavius Solomon,
Alexandru Zub. Iaşi: Fundaţia academica «A D. Xenopol», 2002.
Danilov M. Gurie Grosu în documente inedite: 1902—1909/1917—1919//
Mitropolitul Gurie. Misiune de credinţă şi cultură. Chişinău: Epigraf, 2007
DemidoffA. Voyage dans la Russie meridionale et la Crimée par la Hongrie,
la Valachie et la Moldavie. Execute en 1837. Paris: Bourdin, 1840.
Dickinson S. Russia's First Orient: Characterizing Crimea in 1787 // Kritika:
Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. No. 1.
Dima N. Bessarabia and Bukovina: The Soviet-Romanian Territorial Dispute.
Boulder, Colo.: East European Monographs, 1982.
Djuvara N. Le Grands Bojars ont-ils constitué dans les principautés rou-
maines une veritable oligarchie institutionele et héréditaire? // Südost Forschun-
gen. 1987. Vol. 26.
Djuvara N. Les pays roumains entre Orient et Occident. Les Principautés
danubiennes au début du XIXe siècle. Paris: Publications Orientalistes de France,
1989.
Documente oficiale din Corespondinta diplomatica de la 5 (17) octombrie
1877 pana la 15 (27) septembrie 1878, prezentate corpurilor legiuitoare in sesiunea
anului 1880—1881. Bucureşti: Noua tipographie naţională, 1880.
Doyle M. Empires. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1986.
Elias N. The Court Society. London: Pantheon Books, 1983.
Ely С This Meagre Nature: Landscape and National Identity in Imperial
Russia De Kalb: Northern Illinois University Press, 2002.
Febvre L. Frontière: the Word and the Concept // A New Kind of History:
From the Writings of [Lucien] Febrve. Ed. P. Burke, tranls. K. Folca London:
Routledge and Kegan Paul, 1973.
Filitti 1С. Frământările politice în Principatele Române de la 1821 la 1828.
Bucureşti: Cartea Românească, 1932.
Freeze G.L. The Soslovie (Estate) Paradigm in Russian Social History //
American Historical Review. 1986. Vol. 91. No. 1.
Fruntaşu I. O istorie etnopolitică a Basarabiei. 1812—2002. Chişinău: Cartier,
2002.
Geertz C. Local Knowledge: Fact and Law in Comparative Perspective //
Geertz C. Local Knowledge: Further Essays in Interpretative Anthropology.
London: Fontana Press, 1983.
Gellner E. Nationsand Nationalism. London: Blackwell Publishing, 1983.
Библиография
379
Georgescu V. Mémoires and projets de réforme dans les principautés Roumai-
nes, 1769—1830. Bucureşti: Association internationale d'Etudes du Sud-Est
Européen, 1970.
Georgescu V. Political Ideas and Enlightenment in the Romanian Princi-
palities, 1750—1830. Boulder, Colo.: Eastern European Quarterly, 1971.
Georgescu V. The Romanian Boyars in the Eighteenth Century: Their
Political Ideology // East European Quarterly. 1973. Vol. 7. No. 1.
Georgescu Val. Bizanţul şi instituţiile româneşti pînă la mijlocul secolului al —
XVIII-lea Bucureşti: Editura Academiei Republicii Socialiste România, 1980.
Ghervas S. Réinventer la tradition. Alexandre Stourdza et l'Europe de la
Sainte-Alliance. Paris: Honoré Champion Editeur, 2008.
Ghidei A. V. Ruşii şi ţărănimea românească în vremea ocupaţiilor ruseşti.
Bucureşti: Institutul de Arte Grafice «Eminescu», 1902—1905. Vols. 1—3.
Goldworthy V. Inventing Ruritania: the Imperialism of the Imagination. New
Haven: Yale University Press, 1998.
Goşu A. Rusia la Dunăre de jos. Pacea de la Bucureşti (Mai 1812) // Studii
şi materiale de istorie modernă. 1996. Voi. 10.
Gregory D. Geographical Imaginations. Cambridge, MA, Oxfrod, UK:
Blackwell, 1994.
Harvey D. Justice, Nature and Geography of Différence, Oxford: Blackwell,
1996.
Hausleitner M. Deutsche und Juden in Bessarabien (1814—1941). Zur
Minderheitenpolitik Russlands und Großrumäniens. München: IKGS Verlag
2005.
Hausleitner M. Die interethnischen Beziehungen der Deutschen in Bessa-
rabien im 19. und 20. Jahrhundert // Südostdeutsches Archiv. 2003—2004.
Vols. 46-47.
Hitchins K. The Romanians, 1774—1866. Oxford: Clarendon Press, 1996.
Hoßauer H. Roman, V. Bukowina, Bessarabien, Moldawien: vergessenes
Land zwischen Westeuropa, Russland und der Türkei. Wien: Promedia, 1993.
Hokanson K. Literary Imperialism, Narodnost' and Pushkin's invention of
the Caucases // The Russian Review. 1994. Vol. 53. No. 3.
Ingrao Ch. The Habsburg Monarchy, 1618—1815. Cambridge: Cambridge
University Press, 2000.
Iordachi C, Trencsenyi B. In Search of a Usable Past: The Question of
National Identity in Romanian Studies, 1990—2000 // East European Politics and
Societies 2003. Vol. 17. No. 3.
Iorga N. Byzance après Byzance. Paris: Balland, 1992.
Iorga N. Le Despotisme éclairé dans les pays roumains au XXVIIIème sièc-
le // Bulletin of the International Committee of Historical Sciences. 1937. Vol. 9.
Iorga N. Războiul pentru independenţa României: acţiuni diplomatice si stări
de spirit. Bucureşti: Albatros, 1998.
Iscru G. Fuga ţăranilor — forma principală de lupta împotriva exploatării în
veacul al XVIII-lea în Ţara Românească // Studii: Revistă de Istorie. 1965.
Voi. 18. No. 1.
Istoria Romîniei. Bucureşti: Editura Academiei Republicii Populare Romîne,
1964. Voi. 3.
380
Библиография
Ivanov L. Imaginea ruşilor şi a Rusiei în literatura Română. Iaşi: Junimea,
2003.
Jewsbury G.F. The Russian Annexation of Bessarabia: 1774—1828. A Study
of Imperial Expansion. New York and Guildford, Surrey: East European Mono-
graphs, 1976.
Jones R.E. Emancipation of Russian Nobility. Princeton: Princeton Univer-
sity Press, 1973.
Jones R.E. Provincial Development in the 18th century Russia Catherine the
Great and Jacob Sievers. New York: Rutgers University Press, 1985.
Judge, Edward H. Easter in Kishinev: The Anatomy of a Pogrom. New York:
New York University Press, 1992.
Kennedy-Grimstead P. Capodistria and the New Order for Restoration
Europe: The Liberal Ideas of a Russian Foreign Minister, 1814—1822 //Journal
of Modern History. 1968. Vol. 40. No. 2.
Kennedy-Grimstead P. The Foreign Ministers of Alexander I: Political
Attitudes and the Conduct of Russian Diplomacy 1801 — 1825. Berkley: University
of California Press, 1969.
Khodarkovsky M. Russia's Steppe Frontier: The Making of a Colonial
Empire, 1500—1800. Bloomington: Indiana University Press, 2001.
King Ch. The Moldovans: Romania, Russia, and the Politics of Culture.
Stanford: Stanford University Press, 2000.
Kirimli H. The A:tivities of the Union for the Liberation of Ukraine in the
Ottoman Empire during the First World War // Middle Eastern Studies. 1998.
Vol. 34. No. 4.
KlierJ. Russia Gathers Her Jews. The Origin of the Pale of Settlement 1772—
1825. DeKalb, IU.: Northern Illinois University Press, 1986.
Kogâlniceanu M. L'Istoire de la Dacie, des Valaques Trasdanubiennes et de
la Valachie. Berlin: Librairie B. Behr, 1854.
Kogâlniceanu M. Discursuri parlamentare. Bucureşti: Minerva, 1994.
KohutZ. Russian Centralism and Ukrainian Autonomy: Imperial Absorbtion
of the Hetmanate, 1760s — 1830. Cambridge, Mass.: Harvard Ukrainian Re-
search Institute, 1988.
Kolakowski L. The Main Currents of Marxism. Oxford: Clarendon Press,
1978. Vol. 1.
Langeron Л. F. Journal des campagnes faites en service de Russie // Docu-
mente privitoare la istoria romînilor. Bucureşti: A:ademia Romîna şi Ministerul
Cultelor şi Instrucţiunii Publice, 1889. Supplement I. Vol. 3.
Layton S. Eros and Empire in Russian Literature about Georgia // Slavic
Review. 1992. Vol. 51. No. 2.
Layton S. Russian Literature and Empire: Conquest of the Caucasus from
Puskin to Tolstoy. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.
Layton S. The Creation of an Imaginative Caucasian Geography // Slavic
Review. 1986. Vol. 45. No. 3.
Lazzarini E. The Crimea under Russian Rule. 1783 to the Great Reforms //
Russian Colonial Expansion to 1917. Ed. by M. Rywkin. London and New York:
Mancell Publishing House, 1988.
Библиография
381
LeDonneJ.P. Administrative Regionalization in the Russian Empire, 1802—
1826 // Cahiers du Monde Russe. 2002. Vol. 43. No. 1.
LeDonne J. Ruling Russia: Politics and Administration in the Age of Abso-
lutism, 1762—1796. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1984.
Lefebvre H. The Production of Space. Trans. By Donald Nickolson-Smith.
Oxford: Wiley-Blackwell, 1991.
Lemny S. La Critique du régime phanariote: Cliches mentaux et perspectives
historiographiques // Culture and Society. Ed. A Zub. Iaşi: Editura Academiei
Republicii Socialiste România, 1985.
Les Protocoles du Congres de Berlin avec le traité préliminaire de San
Stefano et le Traité de Berlin. Bucureşti: Tipografia oficială, 1878.
Lincoln W.B. In the Vanguard of Reform: Russia's Enlightened Bureaucrats,
1825—1861. De Kalb: Northern Illinois University Press, 1981.
MacMichael W. Journey from Moscow to Constantinople in the Years 1817,
1818. London: John Murray, 1819.
Madariaga I. de. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven: Yale
University Press, 1981.
Malia M. Russia under Western Eyes: From Bronze Horseman to Lenin's
Mausoleum. Harvard University Press, 1999.
Marmont A.F.L. Mémoires du Maréchal Marmont, Duc de Raguse. Paris:
Perrotin, 1857. Vol. 3.
MarxK. însemnări despre români. Ed. A Oţetia, S. Şvann. Bucureşti: Editura
A:ademiei Republicii Populare Române, 1964.
Massey D. Entanglements of Power: Reflections // Entanglement of Power:
Geographies of Domination/Resistance. Ed. by J. Sharpe, P. Routledge, Philo C,
Paddison. London: Routledge, 2000.
Maxim M. Ţările Române şi înalta Poartă. Bucureşti: Editura Encyclopedică,
1993.
McNeill W.H. Europe's Steppe Frontier, 1500—1800. Chicago: University of
Chicago Press, 1964.
Mémoires Inédits de l'Amiral TchitchagofT. Berlin: Scheneider et сотр.,
1855.
Meur Wilhelmus P. van. Chestiunea Basarabiei în istoriografia comunistă.
Chişinău: ARC, 1996.
Mihordea V. Maîtres et paysans dans les Principautés romaines au XVIIle
siècle. Bucureşti: Editura Academiei R. S. R., 1971.
Mikeshin M.I. Mikhail Vorontsov. A Metaphysical Portrait in a Landscape.
St. Petersburg, 1998.
Mischevca V. Moldova în politicr marilor puteri la onceputul sec. al XIX —
lea Chişinău: Civitas, 1999.
Mischevca V. Pacea de la Bucureşti. Din istoria diplomatică a închererii
tratatului de pace ruso-turc de la 16 (28) mai 1812. Chişinău: Editura ştiinţifică,
1992.
Mischevca V., Zavitsanos P. Principele Constantin Ypsilanti, 1760—1816.
Chişinău: Civitas, 1999.
382
Библиография
Negru Е. Politica etnoculturală în R.AS.S. Moldovenească. Chişinău: Prut
Internaţional, 2003.
Negru Gh. Ţarismul şi mişcarea naţională a românilor din Basarabia Chi-
şinău: Prut Internaţional, 2000.
Negru Gh. Ziarul «Basarabia» (1906—1907): informaţii inedite // Destin
Românesc. 2001. No. 3.
Nour A. «Alsacia-Lorena» româno-rusă//Viata Romaneasca 1915. Voi. 10.
No. 4.
Pacu M. Amintiri bisericeşti şi culturale din Basarabia Sudică sub cârmuirea
română din 1857—1878 // Revista Societăţii Istorico-Arheologice Bisericeşti din
Chişinău. 1929. Voi. 19.
Papacostea Ş. Oltenia sub stăpînirea austriacă. 1718—1739. Bucureşti:
Editura A:ademiei R. S. R., 1971.
Papacostea Ş. Relaţiile internaţionale în răsăritul şi sudestul Europei în
secolul XIV-XV // Ş. Papacostea Geneza statului românesc în Evul Mediu.
Bucureşti: Corint, 1999.
Papacostea-Danielopolu C. Etat actuel des recherches sur l'époque phanario-
te // Revue des études sud-est européens. 1986. Vol. 24. No. 3.
Pavel T. Intre Rusia tarilor si Germania Wilhelmiana: Un memoriu basa-
rabean inedit din 1916. Cluj: Editura Presa Universitară Clujeană, 1996.
Petrescu C, Petrescu D. Mastering vs. Coming to Terms with the Past.
A Critical Analysis of Post-Communist Romanian Historiography // Narratives
Unbound. Historical Studies in Post-Communist Eastern Europe. Ed. by
S. Antoni, В. Trencsényi, P. Apor. Budapest: Central European University Press,
2007.
Pickles J. Phenomenology, Science and Geography. Spatiality in Human
Sciences. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.
Pintner W.M. The Social Characteristics of the Early Nineteenth-Century
Russian Bureaucracy // Russian Review. 1970. Vol. 29. No. 3.
PippidiA. Tradiţia politica bizantină on tarile române on secolele XVI-XVIII.
Bucureşti: Editura Academiei Republicii Socialiste Române, 1983.
Platon G., Platon A.F. Boierimea din Moldavia în secolul al XIX-lea. Bucu-
reşti: Editura Academiei, 1995.
Popovici A. The Political Status of Bessarabia Washington, D.C.: Randell,
1931.
Popovschi N. Istoria Bisericii din Basarabia în veacul al XIX-lea sub ruşi.
Chişinău: Museum, 2000.
Poştarencu D. Aspecte privind retrocedarea Sudului Basarabiei către Prin-
cipatul Moldovei la 1856—1857 // Destin Românesc. 1999. No. 2.
Poştarencu D. Contribuţii la istoria modernă a Basarabiei. Chişinău: Tipo-
grafia Centrală, 2009. Voi. 2.
Poştarencu D. O istorie a Basarabiei în date şi documente, 1812—1940.
Chişinău: Cartier, 1998.
Pratt M L. Imperial Eyes. Travel Writing and Transculturation. London:
Routledge, 1992.
Библиография
383
Stat slab, cetăţenie incertă: Studii despre Republica Moldova Ed. M. Heinz.
Bucureşti: Curtea Veche, 2007.
Suny R.G. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the
Collapse of the Soviet Union. Stanford, CA Stanford University Press, 1993.
Raicevich I.S. Osservazioni Storiche, Naturali e Politiche intorno la Valachia
e Moldavia Napoli: Gaetano Raimondi, 1788.
Regulamentul Organic al Moldovei. Ed. by G. Bădărău, D. Vitcu. Iaşi:
Junimea, 2004.
Rhinelander A. Prince Michael Vorontsov. Vice-Roy to the Tsar. Montreal:
McGill University Press, 1990.
Rieber A J. Complex Ecology of Eurasian Frontiers // Imperial Rule. Eds.
AI. Miller, A J. Rieber. Budapest: Central European University Press, 2004.
Rieber A.J. Frontiers in History // International Encyclopedia of the Social
and Behavioral Sciences. 2001. Vol. 9.
Rieber A.J. Sedimentary Society // Between Tsar and People: Educated
Society and the Quest for Imperial Identity in Late Imperial Russia. Eds.
E.W. Clowes et. al. Princeton: Princeton University Press, 1991.
Rothenberg G.E. Austrian Military Border in Croatia, 1522—1747. Urbana:
University of Illinois Press, 1960.
Rothenberg G.E. The Military Border in Croatia, 1740—1881: A Study of an
Imperial Institution. Chicago: University of Chicago Press, 1966.
Ruegg F. La est, nimic nou. Timişoara: Eurostampa, 2002.
SahadeoJ. Russian Colonial Society in Tashkent, 1865—1923. Bloomington
& Indianapolis: Indiana University Press, 2007.
Sahlins P. Boundaries. The Making of France and Spain in the Pyrenees.
Berkley and Los Angeles: University of California Press, 1991.
Said E. Orientalism. New York: Penguin Books, 1978.
SchonleA. Garden of Empire: Catherine's Appropriation of Crimea // Slavic
Review 2000. Vol. 60. No. 1.
Schutz A. Phenomenology of the Social World. Evanston, IL: North Western
University Press, 1967.
Scott J. С Seeing Like a State. How Certain Schemes to Improve Human
Conditions Have Failed. New Haven: Yale University Press, 1998.
Scurtu I., Almas D. et al. Istoria Basarabiei: De la începuturi până în 1994.
Bucureşti: Tempus, 1994.
Sion G. Suvenire de călătorie în Basarabia meridională. Bucureşti: n/a 1857.
Siupiur E. Pătrunderea instituţiilor moderne româneşti în Sudul Basarabiei
după Războiul Crimeii (1856-1878) // Destin Românesc. 1996. No. 4.
Slukan M. Cartografic Sources for the History of Triplex Confinium. Zagreb:
Hrvatski drzavni arhiv. Zavod za hrvatsku povijest, 1999.
Soja E. Postmodern Geographies. Reassertion of Space in Critical Social
Theory. London: Verso, 1989.
Soja E. Third-Space: Journey to Los Angeles and Other Real and Imagined
Places. Cambridge, MA Blackwell, 1996.
Stavrianos L.S. The Balkans since 1453. New York: Rinehart & Co. Inc.,
1958.
384
Библиография
Stroev Л. Les Aventuriers des Lumières. Paris: Pion, 1999.
Subtelny O. Domination of Eastern Europe. Native Nobilities and Foreign
Absolutism, 1500—1715. Montreal: McG ill-Queen's University Press, 1986.
Sugar P. South Eastern Europe under the Ottoman Rule 1354—1804. Seattle
and London: University of Washington Press, 1977.
Sumner H.В. Peter the Great and the Ottoman Empire. Hamden, CT: Archon
Books, 1965.
Sunderland W Imperial Space: Territorial Thought and Practice in the
Eighteenth Century// Russian Empire. Space People, Power, 1700—1930. Ed. by
J. Burbank, M. von Hagen M., A Remnev. Bloomington, IN: Indiana University
Press, 2007.
Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on Russian
Steppe. Ithaca: Cornell University Press, 2004.
Thackeray F.W Antecedents of Revolution: Alexander I and the Polish
Kingdom, 1815—1825. Columbia University Press, Boulder, Colorado: East
European Monographs, 1980.
Thaden E. Russia's Western Borderlands, 1710—1870. Princeton, N.J.:
Princeton University Press, 1984.
The Tragic Plight of a Border Area: Bassarabia and Bucovina Ed. by Maria
Manoliu-Manea Los Angeles: Humboldt State University Press, 1983.
Thouvenel E. La Hongrie et la Valachie. Paris: Arthur Bertrand, 1840.
Todorova M. Imagining the Balkans. New York: Oxford University Press,
1997.
Travels in the Crimea A History of the Embassy from the Petersburg to
Constantinople in 1793. London: G. and J. Robinson, 1802.
Uhlig С Die Bessarabische Frage. Eine geopolitische Betrachtung. Breslau:
Ferdinand Hirt, 1926.
Vernadsky G. Alexandre 1er et le problème slave pendant la première moitié
de son règne // Revue des études slaves. 1927. Vol. 7. No. 1.
Virilio P. Negative Horizon. An Essay on Dromology. translated by Micheal
Degener. London and New York: Continuum, 2005.
Virilio P. Speed ad Politics: An Essay on Dromology. New York, NY, USA
Columbia University, 1986.
WadyczP. The Lands of Partitioned Poland, 1795—1918. Seattle: University
of Washington Press, 1993.
Wallerstein I. Societal Development, or Development of the World-System
// I. Wallerstein Unthinking Social Science: The Limits of Nineteenth-Century
Paradigms. Cambridge, MA Polity Press in association with B. Blackwell, 1991.
Wilkinson W. Tableau Historique, Géographique et Politique de la Moldavie
et de la Valachie. Paris: Boucher, 1821.
Wolff L. The Invention of Eastern Europe: the Map of Civilization on the
Mind of Enlightenment. Stanford: Stanford University Press, 1994.
Wolff L. Venice and the Slavs: The Discovery of Dalmaţia in the Age of
Enlightenment. Stanford: Stanford University Press, 2001.
Wortman R. Scenarios of Power. Myth and Ceremony in the Russian Monar-
chy. Princeton: Princeton University Press, 2000. Vol. 2.
Библиография
385
XenopolA.D. Epoca Fanarioţilor până la 1812. Iaşi: Editura Librăriei şcoalelor
Fraţii Şaraga, 1896.
Xenopol A.D. Războaiele dintre ruşi şi turci şi înrăurirea lor asupra Ţărilor
Române. Bucureşti: Albatros, 1997.
Xenopol A.D. Primul proect de constituţie a Moldovei, cel din 1822. Bucu-
reşti: Institutul de arte Grafice Carl Gobi, 1898.
Yaney G.L. The Systematization of Russian Government: Social Evolution
in the Domestic Administration of Imperial Russia, 1711 — 1905. University of
Illinois Press, 1973.
Именной указатель
Абаза, дворянский род 65
Аврех П. (Avreh P.) 64
Адорно Т. 64, 107
Алейников A.M. 280
Александр I, император 56—57, 68,
70, 79, 83-84, 86, 88, 111, 116,
118, 120, 124, 126-128, 131,
137-138, 140, 142-143, 178 219,
309-310
Александр II, император 220
Александр III, император 224, 294,
296
Александр Дж. Т. (Alexander J.Т.)
Александру Добрый, господарь 61
Алексей Михайлович, царь 49
Алистар Е. 348
Ллмаш Д. (Almas D.) 31
Анна Иоанновна, империатрица 51
Антоний, архиепископ Кишинев-
ский и Хотинский 323
Аракчеев A.A. 219
Арборе (Ралли) 3. (Arbore Z.) 337,
351, 354
Арсений Стадницкий, архиерей
185, 328, 357
БабелА. (Babel А.) 31
Бабий А.И. 30
Багратион П.И. 58, 68, 164
БайковЛ.Г. 101, 155
Баланеско Россет 162
Балашев А.Д. 328
Балтаджи, визирь 48
Балыи В. (Balş V) 67
БальшИ. 154, 162, 166, 186
Бальши, боярский род 65
Банди ФДж. (Bundy F.J.) 67
Бантыш—Каменский Д.Н. 101
Бартлетт Р. П. (Bartlett R.P.) 64
Бассин M. (Bassin M.) 98
Батюшков П.H. 232
Бахметьев А.Н. 119, 124, 128, 142,
159, 162, 168, 172, 174, 186, 201
Башляр Г. 139
Баязид II, султан 36
Безвикони Г. (Bezviconi G.) 31
Бекман В.А. 268—269
Беннингсен Л.Л. 166
БергЛ.С. 232
Бериндей Д. (Berindei D.) 63
Бетманн-Гольвег Т. 355
БеркП. (Burke Р.) 63, 184
Бибо И. (Bibô I.) 9
БлудовД.Н. 128, 134, 145, 199
Блэкберн К. (Blackburn С.) 141
Блэкхауз Г. (Blackhous G.) 183
БодрийярЖ. 183, 185
Богач П.И. 281
Богданова В.А. 68
БолдурА. (Boldur А.) 31, 188
Браницкая Е.К 128
Бреза M. (Berza M.) 61
БрунновФ.И. 180, 189
Брухис M. (Bruchis M.) 31
Брэтиану И.И.К. (Brătianu I.I.С),
1864-1927 247, 257
Брэтиану И.К. (Brătianu I.C.),
1821-1891, 247, 257
Брынковяну Константин, госпо-
дарь 49, 50
Именной указатель
387
Булавин Кондратай 46
Бурбанк Дж. (Burbank J.) 98
Бэдэрэу Г. (Bădărău G.) 188
Валлерстайн И. 147
Варта И. (Varta I.) 29
Василий Воевода (Василий Лупу),
господарь 157, 158
Вельтман А.Ф. 86, 92, 99, 101-102,
230
ВертП. (WerthP.)231
Вигель Ф.Ф. 81-85, 88, 100-102,
131-134, 141, 144, 146, 161-
162, 174, 182, 185, 187, 229
Видмер A.A. 221—222
Виноградов В.Н. 64, 68, 259, 260
Вирильо П. (Virilio P.) 100, 138-139,
142, 183
Витку Д (VitcuD.) 188
Витте СЮ. 273
Владимир Синьковский, епископ
Кишиневский и Хотинский
183, 325-326, 357
Владимиреску Т. 202
Вобан, маршал 108, 123
Воронцов М.С. 127-131, 134-135,
137, 144-145, 174
Воронцов СР. 128, 130, 144
ВульфЛ. (Wolff L.) 72, 98, 100
Вынту M. 281
Вязмитинов CK. 155, 184
Габрис Ю. (Gabrys Ju.) 355
Габсбурги, династия 36, 39—41, 43,
45, 53-55, 57, 363
Гавриил Бэнулеску-Бодони, митро-
полит Кишиневский и Хотин-
ский 83, 116, 156-158, 167, 185,
323
Гаврилица И. (Gavriliţa I.) 63
Гартинг И.М. 155-156, 166, 174,
184-185
Гедеон, митрополит Ставропольский
и Бакинский 357
Герасимов И. 143
Гервас С (Ghervas S.) 140
Герстенбергер Й. 221
Гибу О. 367
Гизо Ф. 73
Гика, боярский род 65
Гика Григорий III, господарь 53,
199
Гика Григорий IV, господарь 184
Гика И.Г (Ghica I.G.), дипломат
250, 259-260, 270
Гири, К. (Geertz С.) 103
Голдуорси В. (Goldworthy V) 98
Голицын А.Н.158
Горемыкин В.Н. 268, 271
Горчаков A.M. 246, 247, 249
Горький A.M. 272
Гошу A. (Goşu А.) 69
Грегори Д. (Gregory D.) 182
Грек И.Ф. 232
Гросул В.Я. 188
Гросул Г.С 66
Гросул Я. M. 187, 188
Григорович P. (Grigorovici R.) 67
Гума В.И. 181
Гурий Гросу, иеромонах 330
Гурьев Д.AL 121-123, 141
Гюнцбург Й. 224
Давидович С 258
Данилов M. (Danilov M.) 358
Дараган M. 232
Девитт M. (Davitt M.) 272
Демидов A. (Demidoff A) 86—87, 101
Демянович А.К. 281
Джадж Э. (Judge E.) 290-291
Джонс P.E. (Jones R.E.) 99, 188
Джорджеску Вал. (Georgescu Val.) 61
Джорджеску В. (Georgescu V) 63, 66
Джувара H. (Djuvara N.) 62
Джусбери Дж. (Jewsbury G.) 32, 67—
68
Дима H. (DimaN.) 31
Дикинсон С. (Dickinson S.) 99, 102
Дическул П. 285, 290
Дойль М. (Doyle M.) 184
388
Именной указатель
Долбилов МЛ 141, 231
Дульски С. (Dulschi S.) 291
Дурново H.H. 330
Дюркгейм Э. 147, 182
Егунов А.Н. 68, 184
Екатерина II, императрица 45, 47,
51-52,66,75,99, 115, 120, 122,
137, 177-179, 185, 217,
Елизавета Алексеевна, империатри-
ца 130
Ерошкин Н.П. 227
Ерхан П. 362
Завицанос П. (Zavitsanos P.) 67
Зайончковский П.А. 230
ЗащукА.И. 216, 231-232
Зеленчук B.C. 227-230, 232
Зиновий, епископ Измаильский 306
Зуб A. (ZubA)31,62, 358
Иаков Пятницкий, епископ Киши-
невский и Хотинский 267, 325
Иван III, великий князь 49, 65
Иванов Л. (Ivanov L.) 189
Игнатьев Н.П. 249, 251
Игнаций, митрополит Арты ПО,
139
Ильминский Н.И. 326, 340
Или К. (Ely С.) 185
Инзов И.Н. 129, 131, 169, 171, 173,
187, 199, 216, 229
Инкулец И. 362
Иннокентий, монах 332—333
Иордаки К. (Iordachi С.) 32
Иосиф II, император 44, 53—54, 63
Ипсиланти Александр, господарь
41,67, 195
Ипсиланти Константин, господарь
56-57, 59, 67
Иринарх Попов, архиепископ Ки-
шиневский и Хотинский 323
Искру Г. (Iscru G.) 62
Йорга H. (Iorga N.) 62, 259, 318, 321
Кабузан В.М. 140, 186, 232
Кабытов П.С. 231
Казаку П. (Cazacu P.) 356—358
Казаку М. (Cazacu M.) 65
Казимир К.Ф. 280—281
Калагеоргий И.Х. 142, 159, 168
Каллимаки-Катарджи H. (Callima-
chi-Catargi N.) 259
Калмуст К (Calmuschi С.) 259
Каменский H.H. 58, 186
Канкрин И.В. 299
Кантакузин Михай, валашский
боярин 66
Кантакузин Фома, валашский боя-
рин 50-51
Кантакузины, боярский род 65
Кантемир Дмитрий, господарь 39,
49-50, 64-65, 95, 163
Каподистрия И.А. 108-117, 128,
131, 134, 137-140, 154,158,165,
171, 187, 192,208
Каптерев Н. 64
Карада Е. 292
Каразины, дворянский род 65
Карл I, король Румынии 315, 350—
351, 359
Карл XII, король Швеции 48, 95
Карп П.П. (Carp P.P.) 351,
Kappa Ж.Л. 100
Картер П. (Carter P.) 139
КассоЛ.А. 61, 145, 188-189
Катакази К.А. 132
Катаржи И.Ф. 154, 157, 228
Кеннеди-Гримстед П. ( Kennedy-
Grimstead P.) 139, 184
Кику Г. 263, 290
Кинг Ч. (King Ch.) 32, 358
Кирджали Г. 202
Киримли X. (Kirimli H.) 360
Кларк ЧУ. (Clark C.U.) 31
КяиерДж. (Klier J.) 64
Княжевич Д.М. 80, 87-88, 100, 102
Коваль Д. (Coval D.) 292
КогутЗ. (Kohut Z.) 64
Когэлничану М. (Kogălniceanu M.)
62, 246, 249, 251-257, 259-260
Именной указатель
389
Козодавлев И.К. 166
Колаковский Л. (Kolakowski L.) 183
Колесник Ю. (Colesnic lu.) 290, 358
Колумбяну Ш. (Columbeanu Ş.) 68
Комнено Н.М. ПО
Константинеску Г 360
Константиниу Ф. (Constantiniu F.)
62-63
Короленко В. Г. 272
Костин, боярский род 38
Котовский Г.И. 203
Кочубей В.П. 128, 187
Кочубинекий А. 65
Кравецкий А. Г. 357
Красно-Милошевич В.И. 68, 186
Криницкий H.A. 119, 180
Кристи В. Г 362
Крупенские 261, 281-282, 297-298
Крупенский А.Н. 141, 185, 187,
297-299, 301
Крупенский М.Е. 162
Крупенский П.Н. 282
Крушеван П.А. 225, 233, 258, 266—
268, 274, 280, 282-284, 288, 291,
329
Крыжановская К П. 140, 186
Крым-Гирей, хан 37
Ксенопол А.Д. (Xenopol A.D.) 62,
66, 188, 259, 313, 314
Кужба С. 288
Куза А.И., румынский князь 239
Куницкий П. 75, 85, 100-102, 186
Кутузов М.И. 59, 69, 94-95, 110-
111, 164, 166, 186
Кушко A. (Cuşco А.) 358
КушниковС.С. 57, 59, 163
Лазарев A.M. 26, 31
Лаззарини Е. (Lazzarini E.) 64
Ланжерон А.Ф. (Langeron A.F.) 60,
69, 129-130, 144
Лашков Н.В. 320—321
Левендаль, барон 268
ЛедоннДж. (LeDonne J.) 188—189
Лемни С. (Lemny S.) 62
Леонард А. К. 301
Лескинен М.В. 231
ЛефеврА. (Lefebvre H.) 149-150, 183
Линкольн У.Б. (Lincoln W.B.) 189
Липранди И.П. 80, 84, 100-101
Лит У., гайдук 202
Лонгинов Никанор Михайлович
130
Лонгинов Николай Михайлович
130-131
Лопухин A.A. 270, 272-273
Лукьянец О.С. 30, 231-232
Лэйтон С. (Layton S.) 98
Маврокордат Александр, великий
драгоман Порты 65
Маврокордат Александр, господарь
65, 113, 196
Маврокордат Константин, госпо-
дарь 40, 160, 192,203
Мадан Г 264, 288-289, 337-344,
359
Мадарьяга И. de (Madariaga I. de) 99
Мазепа, гетман 46
Майореску T. (Maiorescu T.) 351
МакЛюэн М. 183
МакМайкл У. (MacMichael W.) 100
МакНил У. (McNeill W.H.) 45, 61-63
Максим M. (Maxim M.) 61
Malia M. (Малия M.) 99
Малшбрен К. (Matle-Brun С.) 93
Мамарчев Г. 218
Манега П. 189
Манолиу-Маня М. (Manoliu-Ma-
nea M.) 31
Маркс К. 25
Мармон А.Ф.Л. (Marmont A.F.L.),
маршал 56—57
Мартос А. 52, 66—67
Марченко В.Р. 142
Маршалковский Ф.Я. 226—227
Масловский Д.Ф. 66
Масси Д. (Massey D.) 183
Махмуд II, султан 59, 69
Мацу за то К. 143
Мерло-Понти М. 138-139
Мерс В.П. ван (Van Meurs W.P.) 21, 30
390
Именной указатель
Мещерюк И. И. 186, 232
Микешин М.И. (Mikeshin M.I.) 129,
143
Миронов E.H. 147, 182
Миллер А.И. 15, 61,98, 141,231
Мими К.А. 362
Миних, фельдмаршал 51, 66, 95
Мирча Старый, господарь 36
Мискевка В. (Mischevca V.) 67, 69
Михордя В. (Mihordea V.) 62
Михайловский-Данилевский А.И.
73-75, 77-81, 86-88, 90, 95-
96,99-103
Мовилэ, боярский род 38
Морару А. (Могаги А) 356
Морузи Александр, господарь 56,
69, 199
Морузи Д. 69
Мунтян М.П. 226-227
Мунтян Н., гайдук 202
Наит Н. (Knight N.) 231
НаккоА.Н. 101, 142, 144, 185, 187
Наполеон I, император 54—56, 58—
59,69, 110-111, 116, 118-119,
123, 141-142, 189, 219
Негру Г. (Negru Gh.) 32, 291-292,
368
Негру Е. (Negru E.) 358
Нелидов А.И. 248-249
Некрасов Игнатий 46
Николай I, император 122—123,
136, 179, 195
Николай II, император 275, 350
Николай Спатарий 65
Новосильцев H.H. 120
Ногайцы 17, 37, 163
Пойман И. (Neuman I.) 99
Нордберг, барон 316, 349, 359
Ноур A. (Nour А.) 281, 289, 291,
354-356, 360
Орлов H.A., князь 250
Османы, династия 18, 35—40, 43,
46, 50-51, 59, 61, 66-67, 76,
115, 177
ОцетяА. (Oţetia А) 31
Павел Лебедев, епископ Кишинев-
ский и Хотинский 323—324, 357
Павел Т. (Pavel Т.) 360
Паку М. (Pacu M.) 258
Паллас П.С. 90
Папакостя Ш. (Papacostea Ş.) 60,
62-63
Папакостя-Даниелополу С. ( Papacos-
tea- Danielopolu С.) 62
Пеливан И. 262—263
Пётр I (Великий), император 36, 39,
48-52, 64-65, 75, 95, 163, 179
Петреску Д. (Petrescu D.) 31
Петреску К. (Petrescu С.) 31
Пинтнер У.М. (Pintner WM.) 189
Платон А.Ф. (Platon AF) 185
Платон Г. (Platon G.) 185
Плеве В.К. 269, 271-273
Плетнева A.A. 357
Поливанов A.A. 315
Поллан А.И. 271
Попов А.Ф. 281
Попович A. (Popovici A) 31
Попович К. (Popovici С.) 330
Поповски H (Popovschi N.) 356—358
Потемкин Г.А. 47, 51, 66, 68, 94-95,
112, 115, 130, 137, 171,217
Поштаренку Д. (Poştarencu D.) 227,
232-233, 258, 320, 357
Пратт М.Л. (Pratt M.L.) 100, 103
Продан Д. (Prodan D.) 61
Пронин Г.А. 266—268
Проскурина В. 102
Пугачев Емельян 46
Пуришкевич В.М. 283—284, 298
Пыпин А.Н. 211, 231
Раабен P.C. фон 267, 270-273
Райнлендер A. (Rhinelander A) 143,
145
Райчевич И.С. (Raicevich I.S.) 100
РемневА.В. 12
Репнин Н.В. 95
Рибер АДж. (Rieber AJ.) 61, 63, 187
Ришелье А.Э. 129, 137, 164
Родкевич В. (Rodkiewicz W.) 274, 291
Роман В. (Roman V) 31
Именной указатель
391
Романовы, династия 16, 18, 30, 43,
211,276-277, 301,355, 368
Ростовцев Я. И. 203
Россетти, боярский род 65
Ротенберг Т.Е. (Rothenberg G.E.) 63,
67
Руегг Ф. (Ruegg F.) 63
Руссев ЕМ. 140, 186
Румянцев П.А. 68, 94—95, 112
Сабуров Я. 84, 101
Сазонов С.Д. 350
Салтыков Н.И. 156
Сандерленд У. (Sunderland W.) 64, 98,
144, 186
Самнер Х.Б. (Sumner H.В.) 64—65
Свиньин П.П. 77, 92-95, 102-103,
158, 185, 191, 195, 226-227
Себастиани О. 56
Серафим Чичагов, (архи)епископ
Кишиневский и Хотинский
111-117, 128, 137, 140, 154, 156,
165, 284, 291, 299-303, 306,
328-329, 357
Сергий Ляпидевский, епископ Ки-
шиневский и Хотинский 357
Серто M. de (Certeau M. de) 183
СефферФ.А. 281
Синадино П.В 284
Сион Г. (Sion G.) 258-259
Сицинский Л.Е. 281
Скальковский A.A. 232
Сквозняков А.И. 333
Скотт Дж С (Scott J.C.) 139, 182
Скурту И. (Scurtu I.) 31
Слукан M. (Slukan M.) 63
Слуцкий M. 270
Советов П. В. 68
Сойя Э. (Soja E.) 183
Соломон Ф. (Solomon F.) 31, 358
Сорокунский А.И. 218
Сперанский М.М. 127, 143
Срифт Н. (Thrift N.) 183
Стегний П. В. 66
СтадницкийА. 185, 328, 357
Стере К. (Stere С.) 286, 292, 337, 351,
354, 356, 360
Ставриянос Л.С (Stavrianos L.S.) 67
Стороженко А.Я. 81, 90, 101-102
Строганов А.Н. 204
Струве И.Х. (Struve J.Ch.) 78, 99
Стуарт А.Ф. 280
Стурдза, боярский род 65, 184
Стурдза A.C. 113—140
Стурдза Д.A. (Sturdza D.A) 257
Стурдза С. 112-114, 140, 184
Стурдза P.C. 113
Стурдза Я. 84-85, 174
Строев A. (Stroev A) 66
Стырча Г. 286
Стюарт Д.И. 248, 252
Субтельный О. (Subtelny О.) 64—65
Суворов A.B.
Сулейман Великолепный, султан 36
Суни Р.Г. (Suny R.G.) 29, 290
Суцо Михаил, господарь 66, 229
Сюпюр Е. (Siupiur E.) 258
Теккерей Ф.В. (Thackeray FW.) 141
Теннис Ф. 183
Тернер Ф.Дж. 184
Тиса И. (Tisza I.) 350
Ткан В. 68
Тобулток Т., гайдук 202
Тодорова M. (Todorova M.) 98
Толстой Л.H. 272
Томулец В.Н. 227
Торнау Ф.Ф. 100
Тренчени Б. (Trencsényi В.) 31—32
Тржецяк В. В. 334, 358
Трубецкой Б.А. 229
Тэйден Э. (Thaden E.) 188
Уилкинсон У. (Wilkinson W) 100
УилсонЛ. 138
Уортман P. (Wortman R.) 143, 189,
275,291,295, 301, 320-321
Уреке, боярский род 38
Урсул, гайдук 229—230
Урусов С.Д. 242, 259, 271-278, 286,
291
Усиневич А. 327
Устругов В.Г. 267
392
Именной указатель
Фадеев A.B. 64
ФеврЛ. (Febvre L.) 63, 184
Федор Алексеевич, царь 49
Федоров П.И. 215
Фердинанд I, король Румынии 366
Филиппов А.Ф. 98
Филитти И.Ч. (Filitti I.C.) 188
Фонтом Ф. 100
Фриз Г.Л. (Freeze G.L.) 189
Фрунташу Ю. (Fruntaşii Iu.) 29, 32,
290, 357
Фуко M. 142, 182
Хаген M. фон (Hagen M. von) 98
Хайнц M. (Heintz M.) 32
Халиппа И.Н. 229,
Халиппа П.H. 186, 362
Ханженков А.К. 267, 271
Харви Д. (Harvey D.) 184
Харузин АН. 335-338, 341
Хауслайтнер М. (Hausleitner M.) 32,
233, 291
Херасков M. 65
Хитчинс К. (Hitchins К.) 61
Ходорковский M. (Khodarkovsky M.)
63
Хоркхаймер M. 107
Хокансон К. (Hokanson К.) 98
Хория, лидер крестьянского восста-
ния 44
Хофбауэр X. (Hofbauer H.) 31
Хрох M. (Hroch M.) 29, 290
Цуркану И. (Ţurcanu I.) 358
Чакир H. (Ciachir N.) 360
Чарнолусский И.Г. 267
Чарторыйский А.Е. 56, 67, 111, 118,
141
Челак А. 357
Червенков Н.В. 232
Черная-Чичагова В. В. 357
Черноводяну П. (Cernovodeanu P.) 31
Чернышев СБ. 98
Чичагов Л.М. см. Серафим Чича-
гов, (архи)епископ Кишинев-
ский и Хотинский
Чичагов П.В. 111-117, 128, 137,
140, 154, 156, 165
Чобану Ш. (Ciobanu Şt.) 356
Чугурян Д. 348
Шабельский П. 76, 80, 87, 93-95,
99, 102-103
Шафир Н. 285-286
Шенк Ф.Б. 99
Шмидт К. 225, 268, 280
ШонлеА. (Schonle А.) 102
Штакельберг О.М. 66
Штефан Великий, господарь 36, 49,
65
Шугар П. (Sugar P.) 61-62
ШутцА. (Schutz А.) 183
Элиас Н. (Elias N.) 99
Энгельгардт А. 94, 102
Энценберг К. фон 53
Юстиниан, император 157—158, 168
Юшневский Ю.М. 166, 168-169,
186
Ямпольский М. 187
Ян Собеский, король Польши 39
Яней Г.Л. (Yaney G.L.) 99
Яновский В.В. 281
Оглавление
Введение к серии 5
От редактора 11
БЕССАРАБИЯ В СОСТАВЕ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ (1812-1917)
Введение (Андрей Кушко) 15
Глава 1. От османского фронтира к российской окраине (Виктор Таки) 33
Глава 2. Бессарабия в символической географии Российской империи начала
XIX в. (Виктор Таки) 70
Глава 3. Интеграция Бессарабии в политическое пространство Российской
империи (Виктор Таки) 105
Глава 4. Бессарабия в социальном пространстве Российской империи.
Дворянство (Виктор Таки) 146
Глава 5. Управление многообразием на имперской окраине (Виктор Таки,
Андрей Кушко) 190
Глава 6. Проблема Южной Бессарабии и русско-румынская «дипломатическая
война» 1878 г. (Андрей Кушко) 234
Глава 7. Бессарабия в начале XX в.: от погрома 1903 г. до первой русской
революции (Андрей Кушко при участии Олега Грома) 261
Глава 8. «Ритуалы» империи и нации в бессарабском контексте в начале XX в.
(Андрей Кушко) 293
Глава 9. Бессарабия накануне и во время Первой мировой войны (Андрей Кушко
при участии Олега Грома) 322
Заключение. Бессарабия в 1917—1918 гг.: от русской революции к «Великой
Румынии» (Андрей Кушко) 361
Список губернаторов 369
Библиография 372
Указатель имен 386
Андрей Кушко, Виктор Таки
(при участии Олега Грома)
БЕССАРАБИЯ В СОСТАВЕ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
(1812-1917)
Научный редактор А. Миллер
Редактор Е. Леменева
Художник Д. Черногаев
Корректоры Л. Морозова, М. Смирнова
Верстка С. Пчелинцев
Налоговая льгота —
общероссийский классификатор продукции
ОК-005-93, том 2;
953000 — книги, брошюры
ООО «РЕДАКЦИЯ ЖУРНАЛА
'НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ"»
Адрес издательства:
129626, Москва,
абонентский ящик 55
тел./факс: (495) 229-91-03
e-mail: real@nlo.magazine.ru
Интернет: http://www.nlobooks.ru
Формат 60x90 '/16. Бумага офсетная № 1.
Печ. л. 25. Тираж 1000. Заказ № 1520
Отпечатано с готовых файлов заказчика
в ОАО «Первая Образцовая типография»,
филиал «УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ»
432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14
Издательство
НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
2012 г.
Серия «HISTORIA ROSSICA»
Эрик Лор
Русский национализм и Российская империя:
Кампания против «вражеских подданных»
в годы Первой мировой войны
Книга американского историка Эрика
Лора посвящена важнейшему сюжету
истории Первой мировой войны в
России — притеснительной и каратель-
ной политике властей в отношении
подданных враждебных государств и,
в еще большей степени, тех российс-
ких подданных, которые были сочте-
ны неблагонадежными в силу своей
национальности или этнического про-
исхождения. Начавшись с временных
мер, призванных обеспечить безопас-
ность тыла, эта политика переросла в
широкомасштабную кампанию «нацио-
нализации» империи. Отказ от натура-
лизации иностранцев, конфискация
земель и предприятий у целых кате-
горий этнически нерусского населения
в пользу «русского элемента», массо-
вые депортации евреев и немецких
колонистов, вольное или невольное
поощрение стихийного насилия про-
тив «инородцев» — все это бумеран-
гом ударило по традиционным осно- Перевод с английского
ваниям имперского строя. Попытка g Макарова
старого режима мобилизовать русский
национализм немедленно отозвалась
ростом националистических и сепара-
тистских настроений в среде мень-
шинств и тем самым приблизила ре-
волюционные потрясения. Вышедшая
на английском языке в 2003 году,
монография Э. Лора остается одной из
самых цитируемых работ по предрево-
люционной эпохе.
Издательство
НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
2012 г.
Серия «HISTORIA ROSSICA»
Пол Верт
Православие, инославие, иноверие:
Очерки по истории религиозного разнообразия Российской империи
Перевод с английского
Наталии Мишаковой,
Михаила Долбилова,
Елизаветы Зуевой и автора
В исследовании американского
историка Пола Верта феномен по-
ликонфессиональности Российс-
кой империи изучается сквозь при-
зму проблем имперского строя и
управления в XIX — начале XX вв.
Автор рассматривает в едином кон-
тексте православие и так называе-
мые «иностранные исповедания»,
освещает значение и последствия
этнического разнообразия внутри
православного сообщества. Нема-
лое внимание уделяется и таким
сюжетам, как переходы из одного
исповедания в другое и взаимо-
связь конфессиональных дел со
сферой гражданских прав и с внеш-
ней политикой. В книге представ-
лен целый ряд регионов Российс-
кой империи — Кавказ, Царство
Польское, Западный и Прибал-
тийский края, восточная окраина
Европейской России — и, соответ-
ственно, разные религии и испове-
дания: ислам, язычество, католи-
цизм, православие, протестантство,
армянская апостольская церковь.
Рисуемая автором яркая картина
религиозного разнообразия углуб-
ляет наше понимание специфики
Российской империи.
Книги и журналы
«Нового литературного обозрения»
можно приобрести в интернет-магазине издательства
www.nlobooks.mags.ru
и в следующих книжных магазинах:
в МОСКВЕ:
• «Библио-Глобус» — ул. Мясницкая, 6, 924-46-80
• Галерея книги «Нина» — ул. Бахрушина, 28, 959-20-94
• «Гараж» — ул. Образцова, 19-А (магазин в центре современной
культуры «Гараж»), 645-05-21
• «Гилея» — Тверской бульвар, 9 (помещение Московского музея
современного искусства), (495) 925-81-66
• Книготорговая компания «Берроунз» — (495) 971-47-92
• «Книги в Билингве» — Кривоколенный пер., 10, стр. 5, (495) 623-66-83
• «Культ-парк» — Крымский вал, 10 (магазин в ЦДХ)
• «Молодая гвардия» — ул. Большая Полянка, 28, (499) 238-50-01,
(495) 780-33-70
«Москва» - ул. Тверская, 8, (495) 629-64-83, (495) 797-87-17
«Московский Дом Книги» — ул. Новый Арбат, 8, (495) 789-35-91
«Мир Кино» - ул. Маросейка, 8, (495) 628-51-45
«Новое Искусство» — Цветной бульвар, 3, (495) 625-44-85
«Проект ОГИ» — Потаповский пер., 8/12, стр. 2, (495) 627-56-09
«Старый свет» — Тверской бульвар, 25 (книжная лавка при
Литинституте, вход с М. Бронной), (495) 202-86-08
• «У Кентавра» — ул. Чаянова, д. 15 (магазин в РГГУ), (495) 250-65-46
• «Фаланстер» — Малый Гнездниковский пер., 12/27, 629-88-21
• «Фаланстер» (На Винзаводе) — 4-й Сыромятнический пр., 1, стр. 6
(территория ЦСИ Винзавод), (495) 926-30-42
«Циолковский» — Новая пл., 3/4, подъезд 7Д (в здании
Политехнического Музея), 628-64-42, 628-62-48
«Dodo Magic Bookroom» — Рождественский бульвар, 10/7,
(495) 628-67-38
• «Jabberwocky Magic Bookroom» — ул. Покровка, 47/24 (в здании
Центрального дома предпринимателя), (495) 917-59-44
• Книжные лавки издательства «РОССПЭН»:
• Киоск № 1 в здании Института истории РАН —
ул. Дм. Ульянова, 19, (499) 126-94-18
• «Книжная лавка историка» в РГАСПИ —
Б. Дмитровка, 15, (495) 694-50-07
«Книжная лавка обществоведа» в И H ИОН РАН —
Нахимовский пр., 51/21, (499) 120-30-81
• Киоск в кафе «АртАкадемия» — Берсеневская набережная, 6, стр. 1
• Книжный магазин в кафе «МАРТ» — ул. Петровка, 25 (здание
Московского музея современного искусства)
в САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ:
• На складе нашего издательства — Лиговский пр., 27/7, (812) 275-05-21
• «Академическая литература» — Менделеевская линия, 5 (в здании
Истфака СПбГУ), (812) 328-96-91
«Академкнига» — Литейный пр., 57, (812) 230-13-28
«Борхес» — Невский пр., 32-34 (дворик у Римско-католического
собора Святой Екатерины), (921) 655-64-04
• «Буквально» — ул. Малая Садовая, 1, (812) 315-42-10
• Галерея «Новый музей современного искусства» — 6-я линия ВО, 29,
(812) 323-50-90
• Киоск в Библиотеке Академии наук — ВО, Биржевая линия, 1
• Киоск в Доме Кино — Караванная ул., 12 (3 этаж)
• «Классное чтение» — 6-я линия ВО, 15, (812) 328-62-13
• «Книги и Кофе» — наб. Макарова, 10 (кафе-клуб при Центре
современной литературы и искусства), (812) 328-67-08
«КнигиПодарки» — ул. Колокольная, 10, (812) 715-33-07
«Книжная лавка» — в фойе Академии Художеств, Университетская
наб., 17
«Книжный Окоп» — Тучков пер., д. 11/5 (вход в арке), (812) 323-85-84
«Книжный салон» — Университетская наб., 11 (в фойе
филологического факультета СПбГУ), (812) 328-95-11
• Книжные салоны при Российской национальной библиотеке —
Садовая ул., 20; Московский пр., 165, (812) 310-44-87
• Книжный магазин-клуб «Квилт» — Каменноостровский пр., 13,
(812) 232-33-07
• «Подписные издания» — Литейный пр., 57, (812) 273-50-53
• «Порядок слов» — Наб. реки Фонтанки, 15 (812) 310-50-36
• «Проектор» — Лиговский пр., 74 (Лофт-проект «Этажи», 4 этаж),
(911) 935-27-31
«Ретро» — Стенд № 24 (1 этаж) на книжной ярмарке в ДК
Крупской, пр. Обуховской обороны, 105
«Санкт-Петербургский Дом Книги» (Дом Зингера) — Невский пр., 28,
(812) 448-23-57
• «Университетская лавка» — 7 линия ВО, 38 (во дворе), (812) 325-15-43
• «Фонотека» — ул. Марата, 28, (812) 712-30-13
• Bookstore «Все свободны» — Волынский пер., 4 или наб. Мойки, 28
(второй двор, код 489), (911) 977-40-47
в ЕКАТЕРИНБУРГЕ:
• «Дом книги» — ул. Антона Валека, 12, (343) 253-50-10
в КРАСНОЯРСКЕ:
• «Русское слово» — ул. Ленина, 28, (3912) 27-13-60
в НИЖНЕМ НОВГОРОДЕ:
• «Дирижабль» — ул. Б. Покровская, 46, (8312) 31-64-71
в НОВОСИБИРСКЕ:
• Литературный магазин «КапиталЪ» — ул. Горького, 78, (383) 223-69-73
• Магазин «BOOK-LOOK» - Красный пр., 29/1, 2 этаж, (383) 362-18-24;
- Ильича, 6 (у фонтана), (383) 217-44-30
в ПЕРМИ:
«Пиотровский» — ул. Луначарского, 51а, (342) 243-03-51
в ЯРОСЛАВЛЕ:
• Книжная лавка гуманитарной литературы — ул.Свердлова, 9,
(4852) 72-57-96
в МИНСКЕ:
• ИП Людоговский Александр Сергеевич — ул. Козлова, 3
• ООО «МЕТ» - ул. Киселева, 20, 1 этаж, +375 (17) 284-36-21
в СТОКГОЛЬМЕ:
• Русский книжный магазин «INTERBOK» — Hantverkargatan, 32,
Stockholm, 08-651-1147
в ХЕЛЬСИНКИ:
• «Ruslania Books Oy» — Bulevardi, 7, 00120, Helsinki, Finland,
+358 9 272-70-70
в КИЕВЕ:
• ООО «АВР» - +38 (044) 273-64-07
• Книжный рынок «Петровка» — ул. Вербовая, 23, Павел Швед,
+38 (068) 358-00-84
• Книжный интернет-магазин «Лавка Бабуин» (http://lavkababuin.com/) —
ул. Верхний Вал, 40 (оф. 7, код #423), +38 (044) 537-22-43;
+38 (050) 444-84-02
• Интернет-магазин «Librabook» (http://www.librabook.com.ua/)
(044) 383-20-95; (093) 204-33-66; icq 570-251-870,
info@librabook.com.ua
БЕССАРАБИЯ В СОСТАВЕ
РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
1812-1917
Бессарабия занимает особое место в ряду российских окраин.
Будучи последним территориальным приращением империи
Романовых на юго-западе, Бессарабская область (впослед-
ствии губерния) совмещала в себе типологические черты
западных окраин и Новороссии. Комплексное взаимодей-
ствие имперского центра с местными элитами сочеталось
в ней с политикой колонизации, во многом определив-
шей этнический состав современной Республики Молдова.
История Бессарабии в первой половине XIX столетия нагляд-
но иллюстрирует механизм интеграции новоприобретенной
территории в ментальное, политическое и социальное про-
странство Российской империи. Во второй половине XIX —
начале хх столетия в Бессарабии,,как и на других окраинах,
усиливается административная, языковая и политическая
ассимиляция. Одновременно данная территория становится
местом взаимодействия различных проектов построения
империи и нации. Настоящая работа, выходящая в свет в
год двухсотлетнего юбилея присоединения Бессарабии к
Российской империи, представляет собой попытку крити-
ческой переоценки традиционных исторических нарративов
в свете последних исследований империи и национализма,
осуществленных российскими и зарубежными историками.