Книга издана при поддержке
благотворительной организации
Институт «Открытое общество»
(Фонд Сороса)— Россия
в рамках программы
«Горячие точки»

Imre
Kertész
Az angol
lobogô

ROWOHLT TASCHENBUCH VERLAG

Имре
Кертес

Английский
флаг
ПОВЕСТИ

Перевод с венгерского
Юрия Гусева
Предисловие
Бенедикта Сарнова

«ТЕКСТ»
ЖУРНАЛ «ДРУЖБА НАРОДОВ»
МОСКВА 2001

ББК 84(4Вен)
К36

Издательство благодарит Фонд венгерской литературы
за помощь в издании этой книги

Художник Антонина Иващенко
В оформлении серии
использован фрагмент картины
Эдварда Мунка «Крик»

ISBN 5-7516-0297-8
Copyright © 1994, 1999 by Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH,
Reinbek bei Hamburg
.
© «Текст», издание на русском языке, 2001

ПРИЧАСТНЫ К МИРОВОМУ ЗЛУ
Сперва одно короткое воспоминание.
Было это ровно сорок пять лет тому назад. В тот день из ут­
ренних газет я узнал о расстреле Имре Надя... Сегодня, я ду­
маю, уже мало кто помнит это имя, поэтому кое-что тут при­
дется объяснить.
Когда волнения в Венгрии осенью 1956 года достигли кри­
тической точки и стало ясно, что вторжения советских войск не
избежать, Имре Надь (тогдашний премьер-министр Венгерской
Республики) обратился за помощью в Организацию Объеди­
ненных Наций. И тут стало ясно, что песенка его спета. Совет­
ский танки вошли в Будапешт, а Надь, хорошо зная нравы сво­
их бывших товарищей, укрылся в югославском посольстве.
Когда мятеж был подавлен, советские власти обратились к
Югославии с требованием выдать Надя. И после долгих перего­
воров те в конце концов его выдали, заручившись обещанием,
что никакая суровая расправа ему не грозит.
Наши такое обещание с легкостью дали. И с такой же лег­
костью его нарушили: Имре Надь бы расстрелян.
Я тогда — по молодости лет — был потрясен этим беззастен­
чивым, а главное, как мне тогда казалось, совершенно бессмыс­
ленным коварством.
— Главное — зачем?! Ведь в этом же нет никакого смысла! —
сказал я тогдашнему своему дружку Илье Звереву, одному из
немногих, с кем рисковал откровенничать на всю катушку.
Главная мысль моя заключалась в том, что моральные по­
тери, понесенные в этом случае нашей родной советской
властью, не диктовались никакой политической целесооб­
разностью.
Но Зверев отрезвил меня одной короткой фразой.
— Смысл в этом как раз есть, — сказал он.
И на мой немой вопрос пояснил:
5

— Чтобы все знали, что выход из банды карается смертью.
Этот давний (чуть ли не полувековой давности) разговор я
вдруг с поразительной ясностью припомнил недавно (даже ме­
сто вспомнил, где мы про это говорили: на Тверском бульваре,
неподалеку от памятника Тимирязеву), прочитав в книге Р. Пихоя «Советский Союз: история власти», в главе о венгерских со­
бытиях, такую короткую сноску:
«И. Надь, эмигрировавший в СССР в 1929 г., с января 1933 г.
стал агентом Главного управления госбезопасности НКВД по
кличке Володя».
Умница Зверев, объяснивший мне, в чем состояла «полити­
ческая целесообразность» расстрела Имре Надя, при всей сво­
ей сообразительности, конечно, не подозревал, что предложен­
ная им формула («за выход из банды») несет в себе еще и этот,
особый, вполне конкретный смысл.
Да, конечно, многое из того, что происходило тогда, окон­
чательно прояснилось нам в последующие годы, а кое-что — и
совсем недавно. Но это мое воспоминание свидетельствует, что
многое мы все-таки знали и понимали уже тогда.
Понимали главное: что правит нами — банда, руководству­
ющаяся в своих действиях законами уголовного мира. И втор­
жение советских войск в Венгрию — самая что ни на есть на­
стоящая бандитская акция.
Эта бандитская акция оставила глубокий шрам на нашей со­
вести. (Увы, не единственный, были и другие: до Венгрии —
Латвия, Литва, Эстония, раздел Польши, Финская война. По­
сле Венгрии — Чехословакия и Афганистан.)
Казалось бы, что нового мог я узнать об этом сегодня — спу­
стя почти полвека?
А вот — узнал. Узнал, прочитав книгу Имре Кертеса «Анг­
лийский флаг».
Книга эта состоит из трех повестей, не связанных друг с дру­
гом ни сюжетно, ни тематически.
Действие первой происходит как раз во время тех самых со­
бытий 1956 года. Действие второй — много лет спустя. Дейст­
вие последней — уже в нынешнее, новое время, в начале 90-х
годов. Но все они — об одном. В каждой из этих трех повестей
внимание автора обращено не на события, составляющие фа­
бульную основу повествования (события эти порой не слишком
даже и ясны, они — как бы в тумане), а на то, что происходит с
душой, сознанием, пожалуй, даже с подсознанием их героев.
6

Внешняя (событийная) сторона того, что происходит в пер­
вой повести, исчерпывается буквально несколькими строч­
ками:
«...появились танки. От спешки ли, от возбуждения ли, из
осторожности ли — каждый танк... делал один, всего один вы­
стрел — и только после этого с лязгом и грохотом устремлялся
вперед».
Вот, собственно, и всё — о бандитской акции, которая, как
поначалу мне представлялось, должна была стать главным со­
держанием повести и заполнить все ее текстовое пространство.
Но за вычетом этих — и еще нескольких таких же — строк, всё
остальное ее пространство занято описанием обстоятельств, со­
бытий и переживаний героя, казалось бы, совсем не идущих к
делу.
Главными событиями в жизни героя стали опера Рихарда
Вагнера «Валькирия» и книга Томаса Манна, в которой наи­
большее впечатление на него произвела статья о Гете и Тол­
стом. Но и эта история — история его встречи с Вагнером и То­
масом Манном — была лишь предысторией, преддверием
главной его встречи — встречи с английским флагом:
«В перспективе улицы возник мчащийся на всех парах авто­
мобиль вроде джипа, с сине-бело-красными национальными
британскими цветами на радиаторе: машину сплошь закрывал
английский флаг. Джип с сумасшедшей скоростью несся меж­
ду толпами, двигающимися с двух сторон улицы по тротуа­
рам, — и вдруг, сначала вразнобой, потом все более дружно,
люди... принялись аплодировать».
Какая тут связь? Как связаны между собой опера Вагнера,
статья Томаса Манна и английский флаг на промчавшемся на
бешеной скорости джипе? И почему этот промелькнувший на
миг английский флаг стал главным содержанием повести и да­
же — мало того! — дал ей название?
Герой повести — молодой журналист. И вот как рассуждает
он о своей профессии:
«...журналистское требование к созданию текстов, выража­
ющих жизнь, заведомо предполагает умение лгать; но ведь если
ты лжешь, то при этом ты, собственно говоря, вольно или не­
вольно размышляешь над тем, что есть правда, — вот и я писать
ложь о жизни мог бы только при условии, что, хотя бы частич­
но, знал правду о ней; а я эту правду, правду этой жизни, жиз­
ни, которой я и сам жил, не знал ни частично, ни в целом».
7

Рассуждение это только на первый взгляд имеет отношение
к профессии журналиста. На самом деле оно касается каждого.
И катастрофа, постигшая героя этой повести, — не профессио­
нальная, не журналистская, а — человеческая катастрофа:
«...я — по крайней мере, на время — выпал из мира, в кото­
ром возможно формулировать в виде текста то, что происходит
с тобой и с другими, а тем самым выпал и из мира, где мог про­
должать свою прежнюю жизнь...»
Опера Вагнера, статья Томаса Манна о Гете и Толстом и ан­
глийский флаг на промчавшемся джипе вернули ему ощущение
реальности. Они были подтверждением той несомненной исти­
ны, что в мире существует твердая почва. Где-то — пусть не
здесь — идет нормальная жизнь, где реальность не расползает­
ся, не теряет свои очертания, где не утрачена, не размыта гра­
ница, отделяющая правду от лжи.
Именно благодаря Вагнеру, Томасу Манну и английскому
флагу таким же возвращением к реальности стали для него и со­
бытия, творившиеся вокруг: распавшийся, разорванный, поте­
рявший реальные очертания мир вдруг собрался, обрел четкие
и ясные границы — как в первые дни творения, твердь вновь
отделилась от хляби.
Сюжет второй повести, как я уже говорил, не имеет ничего
общего с сюжетом первой. Но он возвращает нас к той же дра­
ме, к тем же проблемам, к тем же мыслям. Возвращает сразу,
короткой репликой, словно бы вскользь брошенной одним из
ее персонажей: «Все мы немного причастны к мировому злу».
Причастность его самого к мировому злу весьма сомнитель­
на, во всяком случае, она — минимальна:
«В конце концов, скрывать ему нечего... Да, очень при­
скорбно; даже говорить об этом и то крайне прискорбно и не­
приятно. Сам-то он тогда всем этим вещам особенного значе­
ния не придавал... Он, Германн, в те времена был, в сущности,
еще ребенок; нет-нет, это, конечно, не оправдание, всего толь­
ко объективное обстоятельство... Разумеется, до него и так до­
ходило то-ce... насчет того, что там творилось... вы же сами по­
нимаете... в общем, о некоторых вещах просто невозможно
было не знать, пускай ты этого и не хотел вовсе... Кто это отри­
цает, тот — лжесвидетель...»
Из этих сбивчивых и туманных объяснений мы можем умо­
заключить, что где-то рядом, неподалеку, был концлагерь. И
он, Германн, об этом, конечно, знал. Не мог не знать.

8

У нас нет никаких оснований ему не верить. Да, действи­
тельно, в те времена он был, в сущности, совсем ребенок. И ни­
какой вины за то, что происходило там, на нем нет.
Но если это так, почему он оправдывается? И почему, ког­
да гость Германна заводит об этом речь, автор мимоходом ро­
няет: «Германн слегка побледнел»? И уместно ли тут в таком
случае невольно сорвавшееся с его уст слово «лжесвидетельст­
во»? А несколькими страницами спустя, когда Германн отказы­
вается от своего намерения посетить вместе с гостем место быв­
шего концлагеря, ссылаясь при этом на внезапную болезнь
ребенка (даже привозит этого больного ребенка с собой как бы
в виде некоего «вещественного доказательства»), гость презри­
тельно роняет: «Алиби у вас, Германн, как всегда, безупречное».
Алиби... Так говорят, когда речь идет о преступлении.
Но в чем же в таком случае состоит преступление Герман­
на?
Как можно понять из дальнейшего, всего лишь в том, что он
отстраняется от своей причастности к мировому злу. На словах
готов признать, что причастен («как и все мы»), а на деле —
прячет голову, как страус. И даже сейчас, когда вроде деваться
уже было некуда, нашел все-таки способ уклониться — бежит
от этой причастности.
В основе третьей повести Имре Кертеса — вроде бы совсем
уже пустяковый эпизод. Можно даже сказать — казус. На пути
из Будапешта в Вену, в поезде, во время таможенного досмот­
ра у него почему-то не повернулся язык признаться, что у него
с собой четыре тысячи шиллингов: сказал, что везет тысячу. Об­
ман обнаружился, и таможенник конфискует все его деньги.
Пришлось ему несолоно хлебавши возвращаться назад, в Буда­
пешт.
Неприятно, конечно. Но стоит ли превращать это в драму?
Для автора, однако (на этот раз героем повествования стал
сам автор), этот «пустяковый» эпизод разрастается до масшта­
бов не драмы даже, а поистине кафкианской фантасмагории:
«Медленно, совсем медленно меня заполняет стьщ; подни­
маясь от пальцев ног, он достигает солнечного сплетения, по­
том горла — и горячей волной заливает мозг. Я прекрасно знаю,
что теперь дни, недели, месяцы меня будет терзать депрессия...
До сих пор я жил как раб, скрывая от всех свои мысли, свой та­
лант, подлинную свою сущность, ибо знал, что там, где я живу,
я могу быть свободным только как раб... Почему я посчитал, что
могу изменить эту жизнь...»
9

Вот что роднит эти три повести и — таких разных! — ее ге­
роев. Люди они почти ни в чем не схожие. Но их объединяет то,
что они знают правду. Ту тайную, постыдную правду, которую
англичане обозначают выражением скелет в шкафу. (С той
лишь разницей, что эта английская идиома подразумевает тай­
ну дома, семьи, а здесь речь идет о мрачных тайнах целой стра­
ны, нации, народа.)
И вот тут я не могу не сказать об остром чувстве зависти, ко­
торое я испытал, когда, читая эти три повести, оглянулся на се­
бя, на свою страну, на мой народ.
Да, герои повестей Имре Кертеса тоже далеки от идеала.
Прячутся от правды, бегут от нее. Но они ее хотя бы знают. По­
тому что живут в мире, где не знать ее невозможно.
У нас же, в той реальности, в которой мы и сейчас живем,
правда до сих пор не отделена от лжи. Как выразился однажды
по этому поводу Владимир Войнович, народ наш и истории
своей даже не знает, «имея в массе смутное представление, что
раньше кого-то за что-то сажали, зато непосаженным зарплату
платили вовремя и зимой отопление не отключали».
Недавно из какой-то телевизионной программы я узнал, что
в одном из городов Саратовской области поставили памятник
Сталину. Городской начальник, по чьей инициативе это было
сделано, как оказалось, не из книг и не из газет знает о преступ­
лениях сталинского режима: его родной отец сгинул в сталин­
ских лагерях. На экране возникло лицо этого человека. Пыта­
ясь объяснить мотивы этого своего поступка, он бормотал
что-то невнятное об исторических заслугах генералиссимуса,
без которого мы бы не выиграли войну. И, глядя на него, слу­
шая этот его невнятный лепет, я ясно увидел, что он — не мер­
завец, не политикан, не какой-нибудь там убежденный стали­
нист, а просто темный, малограмотный болван, в голове
которого — полная каша. Он не только не знает, где кончается
правда и начинается ложь, у него даже и потребности нет знать
правду.
Да и откуда ей взяться — этой потребности?
Полтораста лет тому назад Л.Н. Толстой написал:
«Зачем раздражать народ, вспоминать то, что прошло?
Прошло? Что прошло?
Разве может пройти то, чего мы не только не пытались ис­
коренять и лечить, но то, что боимся назвать по имени...
Оно и не проходит, и не пройдет никогда, и не может прой­
ти, пока мы не признаем себя больными...

10

А этого-то мы и не делаем».
И вот — полтора века минуло с того дня, как были произне­
сены эти слова, а мы всё талдычим: «Зачем раздражать народ?»
Не хотим признавать себя больными.
Понемножечку все-таки выздоравливаем, конечно. Но как
не хватает нам таких книг, как вот эта, только что мною прочи­
танная! Книг, которые говорили бы каждому своему читателю:
ты болен, все еще болен, если продолжаешь думать, что угне­
тавшее тебя зло творили бесконечно чуждые и враждебные те­
бе ОНИ. И не мни себя выздоровевшим, если не осознал, не
почувствовал, не взвесил степень своей личной причастности к
мировому злу.
Бенедикт САРНОВ

АНГЛИИСКИИ ФЛАГ
«...и впереди туман, и позади,
и утонувшая страна под нами».
Михай Бабич

Захоти я все-таки рассказать сейчас ту историю, историю
об английском флаге, к чему так настойчиво подбивали ме­
ня несколько дней — или месяцев? — тому назад в одной
дружеской компании, мне никак нельзя было бы обойтись
при этом без упоминания книги, которая впервые научила
меня — скажем так: до зубовного скрежета — восторгаться
английским флагом; но тогда, разумеется, я не мог бы не
рассказать о книгах, которые читал в те годы, о своей стра­
сти к чтению, о том, чем эта страсть питалась, какими слу­
чайностями была порождена — как, кстати, все, в чем мы
по прошествии какого-то времени склонны видеть то ли
последовательное упорство рока, то ли его слепоту, но, во
всяком случае, явное наличие рокового начала, — и еще
мне, хочешь не хочешь, пришлось бы поведать о том, как
эта страсть возникла и куда в конце концов привела; сло­
вом, понадобилось бы рассказать чуть ли не всю свою
жизнь. А поскольку для этого никакой возможности нет изза отсутствия как необходимого времени, так и необходи­
мых знаний — ведь кто же, простите меня, возьмет сме­
лость утверждать, что, владея теми скудными и в основном
лишь сбивающими с толку сведениями, которые, как он
полагает, относятся к его жизни, он уже знает и самое
жизнь, этот совершенно непонятный для него — причем в
наибольшей степени именно для него — процесс, с прису­
щими ему особенностями и исходом (exit, или exitus), — то,
видимо, правильнее всего было бы начать историю об анг­
лийском флаге с Рихарда Вагнера. И хотя Рихард Вагнер,
13

подобно четко звучащему лейтмотиву в музыкальном про­
изведении, с мистической неуклонностью привел бы нас
прямиком к английскому флагу, тем не менее рассказ о са­
мом Рихарде Вагнере мне пришлось бы начать с рассказа о
редакции. Сегодня редакции той уже не существует, как
давно не существует и здания, где в те времена (чтобы быть
точным: спустя три года после войны) та редакция для ме­
ня какое-то время очень даже существовала; и все же я не
могу умолчать о ней, с ее темными коридорами, пыльными
закутками, с комнатушками, полными сигаретного дыма и
кое-как освещенными голыми лампочками под потолком,
с пронзительными телефонными звонками и воплями, зо­
вущими того или иного сотрудника к телефону, с пулемет­
ным треском пишущих машинок, с внезапными и быстро
проходящими всплесками возбуждения и непреходящими
мрачными предчувствиями, с изменчивыми настроениями,
позже — с постоянным и все более плотным, как бы выпол­
зающим из каких-то закоулков и липким слоем оседающим
на всех предметах страхом, — редакции, давно уже не по­
хожей на нормальные редакции былых нормальных вре­
мен, редакции, куда я в те годы должен был каждодневно
являться к определенному, мучительно раннему для меня
часу, скажем, к семи утра. С какими надеждами я туда яв­
лялся? — размышлял я во всеуслышание в упомянутой вы­
ше дружеской компании, подбивавшей меня рассказать ис­
торию об английском флаге. Того молодого человека (ему
было тогда двадцать с чем-то лет), которого, вследствие
обычного, всем нам хорошо знакомого обмана чувств, я
ощущал как самое свое сокровенное «я», — я сегодня вос­
принимаю словно персонаж какого-то фильма, и в этом,
пожалуй, немалую роль играет одно мелкое обстоятельство:
он — то есть я — и сам воспринимал себя примерно так же,
то есть как персонаж какого-то фильма. С другой стороны,
несомненно, именно это обстоятельство делает настоящую
историю поддающейся связному изложению: ведь вообщето она, как любая история, изложению не поддается, то
есть вовсе и не является историей, а если бы я все-таки ее
изложил как историю, то, по всей вероятности, у меня по­
лучилось бы нечто прямо противоположное тому, что я со-

14

бирался изложить. Эту жизнь, жизнь молодого человека
двадцати с чем-то лет, сохраняло, поддерживало именно то,
что она поддавалась изложению в виде текста; эта жизнь, в
каждом ее трепетном движении, в каждом судорожном по­
рыве, и протекала-то именно в плоскости возможности из­
ложения в виде текста. Жизнь эта всеми фибрами хотела
одного: жить — оказываясь тем самым в явном противоре­
чии, например, с сегодняшним моим стремлением, а зна­
чит, с сегодняшними моими текстами, текстами, непре­
станно терпящими крах, непрестанно упирающимися в то,
что изложению в виде текста в принципе не подлежит, но
тем не менее непрестанно — и, разумеется, безрезультат­
но — с ним борющимися; нет, там и тогда смысл моего
стремления выразить жизнь с помощью текстов как раз и
заключался в том, чтобы отодвинуть на задний план, зама­
скировать вещи, которые выражению в тексте не поддают­
ся, то есть — суть, то есть — жизнь, которая, как правило,
протекает во тьме, пробирается на ощупь во тьме, несет на
себе груз тьмы, — ибо тот молодой человек (я) только та­
кой жизнью способен был жить. С внешним миром я со­
прикасался словно через какую-то защитную одежду — по­
средством чтения, самого верхнего кожного покрова моего
бытия. Этот мир, смягчаемый чтением, этот мир, через чте­
ние удаляемый, сшелушиваемый, этот мир, уничтожаемый
чтением, — и был мой, лживый, но единственно пригод­
ный для жизни, и более того: иной раз почти выносимый
мир. И в конце концов наступил момент, который можно
было предвидеть заранее, — момент, когда я умер для этой
редакции, а тем самым умер... чуть было не сказал, и для
общества, — но если бы общество существовало, вернее,
если бы то, что существовало, было обществом, то я умер
бы и для этой жалкой карикатуры на общество, для этой
алчной своры, то скулящей подобно побитой собаке, то во­
ющей подобно голодной гиене, всегда жаждущей добычи,
которую можно было бы разодрать; для себя самого я умер
уже давно, и почти умер и для жизни. Но даже в этой, низ­
шей точке бытия — по крайней мере, тогда я считал ее низ­
шей, пока не постиг точек глубже, потом — еще и еще глуб­
же, пока не постиг самое бездонность, — так вот, даже в
15

этой, низшей точке меня поддерживала и хранила возмож­
ность выразить себя и свои ощущения в виде текста, под­
держивал, можно сказать, постоянно ощущаемый объектив
камеры, через который я смотрел на себя и на мир, — объ­
ективом этим мог служить, например, один детективный
роман. Как он ко мне попал, как назывался, о чем шла в
нем речь — понятия не имею. Нынче я детективы не читаю;
не читаю с тех пор, как, углубившись в один такой роман,
понял вдруг, что меня просто-напросто не интересует, кто
там убийца, понял, что в этом мире — мире жестоком и
кровожадном — ломать голову над тем, кто убийца, занятие
не только пустое и, собственно говоря, безнравственное, но
и совершенно лишнее, потому что убийца — каждый. Од­
нако в те времена — лет, наверное, сорок тому назад — по­
добная формулировка мне, конечно, не приходила в голо­
ву: это была не та формулировка, из которой мои
тогдашние — тоже сорокалетней давности — устремления
могли извлечь хоть какую-то пользу для себя; ведь это был
всего-навсего факт, один — хотя, по всей очевидности, не
самый несущественный — из тех простых фактов, среди ко­
торых я жил, среди которых вынужден был жить (ибо хотел
жить); куда важнее в моих глазах был обычай, присущий
главному персонажу того детективного романа, человеку
полной приключений и опасности профессии — кажется,
он был частным сыщиком, — обычай перед тем, как пус­
титься в одно из своих смертельно опасных предприятий,
сделать себе какой-нибудь «подарок»: стаканчик виски, на­
пример, или женщину, а иной раз он довольствовался су­
масшедшей бесцельной гонкой на своем автомобиле гденибудь на загородном шоссе. Детективный роман этот
помог мне понять, что в редкие паузы между привычными
муками человеку необходимо немного радости; до того мо­
мента я не посмел бы это так сформулировать, а если по­
смел бы, то разве что стыдясь себя самого: ведь это было, в
сущности, допущение греха. В те времена меня уже подсте­
регало в той редакции немало смертельных опасностей;
чтобы быть точным, скажу: опасностей смертельно скуч­
ных, но от этого все же не менее смертельных — каждый
день они были новые, хотя каждый день те же самые. В те
16

времена, после краткого и ничем не мотивированного пе­
рерыва, снова были введены продовольственные карточки,
особенно на мясо, причем эти карточки — особенно на мя­
со — были совершенно ненужными, поскольку у них не бы­
ло никакого реального обеспечения, которое доказывало
бы серьезность их введения. Примерно в это же время по
соседству с редакцией был открыт — или заново открыт —
так называемый ресторан «Корвин», вернее, так называе­
мый ресторан «Корвин» при так называемом универмаге
«Корвин», и в ресторане этом (поскольку ресторан нахо­
дился в чужой собственности, точнее сказать, в собствен­
ности оккупационных властей) можно было заказывать и
мясные блюда, причем без всяких карточек, зато по двой­
ной цене (то есть стоили они вдвое больше, чем стоили бы
в любом другом месте, если бы в любом другом месте мож­
но было заказывать мясные блюда); и в те времена в случае,
когда, как можно было предполагать, в редакции меня под­
стерегала какая-нибудь очередная смертельно скучная
опасность — чаще всего, кстати сказать, в форме вполне
благородно звучащего «совещания», — я тоже иногда делал
себе «подарок»: шел в тот самый ресторан и заказывал (ча­
ще всего расплачиваясь из аванса, то есть в счет зарплаты
за следующий месяц: институт аванса — видимо, вследст­
вие чьей-то забывчивости — сохранялся какое-то время да­
же тогда, когда все прочие институты давно были ликвиди­
рованы) шницель по-венски; и, сколько бы и какие бы
смертельно скучные опасности меня ни подстерегали, со­
знание, что я ухитрился по такому случаю сделать себе «по­
дарок», сознание, что я подготовился к опасности, что у
меня есть тайна, мало того — у меня есть свобода, вопло­
тившаяся в шницеле по-венски без всяких карточек и в по­
лученном для этого авансе, о чем никто, кроме меня, не
знает, разве что официант, но тот знает лишь про шницель,
и разве что кассир, но тот знает лишь про аванс, — созна­
ние это помогало мне в тот день вынести все кошмары, все
унижения. Дело в том, что в те времена продолжающиеся
от восхода до восхода так называемые трудовые будни пре­
вратились в методичное, от восхода до восхода длящееся
унижение; однако какого-либо текста — тем более серии

17

текстов —- касательно того, как будни превратились в уни­
жение, текста, который запечатлел бы этот в общем-то на­
верняка достойный внимания процесс, в моей памяти не
осталось: видимо, их, по всей вероятности, среди тогдаш­
них моих текстов и не было. Причина тут, надо думать, в
том, что — как я уже упоминал — мои тогдашние тексты
служили только чистой реализации моей жизни, только
возможности осуществлять эту жизнь от восхода до восхо­
да, а сама жизнь при этом рассматривалась как данность,
как воздух, которым мне нужно дышать, или как вода, в ко­
торой мне нужно плыть. Что же касается качества этой
жизни как предмета текста, то оно просто-напросто остава­
лось вне моего внимания, поскольку тогдашние тексты мои
служили не познанию жизни, а, напротив, возможности —
как я уже говорил — просто жить этой жизнью, то есть за­
дачу воплощения жизни в текст не имели в виду. Скажем,
в те времена в стране проходили известные судебные про­
цессы, и на вопросы, прозвучавшие в дружеской компании,
подбивающей меня рассказать историю про английский
флаг, компании, которая состояла в основном из моих быв­
ших учеников, то есть людей, которые были моложе меня
лет на двадцать—тридцать, ео ipso* уже, конечно, были да­
леко не такими уж молодыми, — на нетерпеливые, настой­
чивые вопросы этой компании, которую не останавливало
даже то, что вопросами этими они отвлекают меня от исто­
рии про английский флаг, — в общем, на их вопросы,
смысл которых сводился главным образом к тому, «поверил
ли» я обвинениям, выдвинутым в тех процессах, «поверил
ли» в преступления обвиняемых и так далее, я ответил, что
такой вопрос, то есть вопрос о том, доверять тем процессам
или не доверять, в те времена у меня даже не возникал. В
мире, который меня тогда окружал, в мире лжи, страха и
убийств, как я, наверное, мог бы, sub specie aeternitatis**,
охарактеризовать этот мир, хотя характеристикой этой ни
реальности этого мира, ни его уникальности даже бы не за­
тронул, — словом, в том мире у меня даже подозрения не
*Тем самым (лат.).
*♦ С точки зрения вечности (лат.).

18

возникало насчет того, что процессы эти, все до единого, —
обман, что судьи, обвинители, защитники, свидетели, да и
сами обвиняемые, все до единого, — лгут, что здесь функ­
ционирует, зато функционирует неустанно, лишь одна
правда — правда палача, что, кроме этой правды, правды
ареста, заключения, высшей меры, расстрела или повеше­
ния, никакая другая правда здесь не действует и действо­
вать не может. Однако все это я формулирую так четко, в
таких недвусмысленно определенных понятиях, лишь сей­
час — можно подумать, что тогда (впрочем, то же самое
можно сказать и про сегодняшний день) была хоть какаято основа для четкого, недвусмысленного отношения к
этим вещам, — сейчас, когда меня уговаривают рассказать
историю про английский флаг и когда мне приходится все
это вспоминать под углом зрения данной истории, прида­
вая особое значение тому, что в общественном сознании —
в этом ложном сознании, возведенном в степень всеобщно­
сти, — с тех пор действительно приобрело особое значение,
а в тогдашней реальности — во всяком случае, для меня —
имело значение весьма скромное или совсем иное. Так что,
как ни кинь, я не могу, например, утверждать, что, размы­
шляя над проходившими в те времена судебными процес­
сами я — в те времена — испытывал какое-либо моральное
возмущение: не помню, чтобы я чувствовал что-нибудь в
этом роде, и не считаю такие чувства сколько-нибудь ре­
альными — просто потому хотя бы, что не знал, не чувст­
вовал никакой такой особой морали — ни в себе, ни вокруг
себя, — во имя которой мог бы испытывать возмущение.
Но, даже делая подобную оговорку, я, подчеркиваю, слиш­
ком переоцениваю, преувеличиваю значение этих процес­
сов для меня — для меня, то есть для того «я», которое я се­
годня вижу издали и со стороны, как бы на старой,
истертой, то и дело рвущейся киноленте с дергающимся
изображением, — ибо в действительности они, эти судеб­
ные процессы, всего лишь задевали, хотя и чувствительно
задевали, мое внимание; скажем так: они способствовали
усугублению ощущения постоянной угрозы, а тем самым и
моего постоянного отвращения к реальности, нагнетанию
атмосферы опасности, пускай она непосредственно меня,
19

может быть, пока не касалась; или, выражусь образно, они
способствовали дальнейшему потемнению горизонта, хотя
при таком освещении все еще можно было читать, когда
было что (например, «Триумфальную арку»). Процессы,
проходившие в те времена, я воспринимал не с точки зре­
ния морали; я воспринимал их скорее в плоскости непо­
средственных ощущений, вследствие чего рефлексии, ко­
торые они во мне вызывали, не были рефлексиями
морального плана, ограничиваясь сферой чувств и нервных
реакций, то есть, можно сказать, не выходили за пределы
эмоциональных состояний: например, упоминавшегося
выше отвращения ко всему и вся, тревоги, недоумения,
вспыхивающего и быстро проходящего недоверия, ощуще­
ния гнетущей неуверенности, ну и так далее. Помню, на­
пример, в те времена было лето, и лето это началось с со­
вершенно нестерпимой жары. Помню, в это невыносимо
жаркое лето кому-то в нашей редакции пришло в голову,
что так называемых «молодых сотрудников» пора приоб­
щить к более высоким, так называемым теоретическим зна­
ниям. Помню, в один особенно жаркий вечер этого невы­
носимо жаркого лета одно из самых важных лиц в нашей
редакции, лицо, представляющее самую важную партию и
являющее собой одно из самых важных лиц этой партии,
лицо, вызывающее страх у всех, кто его знал и кто не знал,
лицо, которое было главнее и ответственнее, чем даже глав­
ный и ответственный редактор, хотя власть свою — да поз­
волено мне будет воспользоваться парафразом из Хайдегге­
ра — предпочитало прятать в Некотором сумраке, —
словом, это важное лицо приобщало нас, так называемых
«молодых сотрудников», к так называемым теоретическим
знаниям — по линии партпросвета. Помню и комнату, где
проходили занятия, комнату, от которой сегодня и след
простыл — а простывший след этот давно чем-то застрои­
ли, — так называемое «машбюро», под которым подразуме­
валась масса пишущих машинок, множество машинисток,
выбивающих на этих машинках настоящую пулеметную
дробь, лабиринт столиков для пишущих машинок и обыч­
ных письменных столов, стульев, бесчисленные телефоны,
бесчисленных сотрудников, а значит, бесчисленные источ20

ники шума, которые в этот вечер все были выключены, вы­
несены, отодвинуты в сторону, преобразованы в благого­
вейно сидящую на стульях аудиторию и просвещающего их
докладчика. Помню, двустворчатая дверь на балкон была
распахнута настежь, и помню, как я завидовал докладчику,
который часто, потом уже чуть не поминутно, едва ли не на
каждой запятой в тексте своего доклада, выходил вдохнуть
воздуха на огромный балкон и, выйдя, не останавливался
до самых перил, где, перегнувшись, смотрел вниз, на пла­
вающее в горячем мареве ущелье Большого Кольца, а я в
душной комнате каждый раз мечтательно представлял себе
пыльные кроны деревьев вдоль тротуара, которые, может
быть, как раз шевельнулись в предзакатном воздухе под по­
рывом прохладного ветерка, и неспешно бредущих под ни­
ми прохожих, и замызганную террасу кафе «Симплон»
(позже — «Симпла») напротив, и перестук высоких каблуч­
ков тайных проституток, которые, уже причепурившись,
спешат, отнюдь не тайно, к своим постоянным рабочим
местам на улицах Народного театра и Извозчичьей. Тем
сильнее я был удивлен — хотя значение этому придал лишь
позже — тем, что, закончив доклад, важное лицо, красное
и распаренное, со струящимся со лба потом, с трясущими­
ся от усталости, как я тогда думал (если тогда вообще думал
что-то по этому поводу), руками, явно не очень торопилось
на улицу, но, напротив, никак не могло расстаться с нами,
подзывая к себе то одного, то другого; потом, когда мы в
конце концов избавились от него и я тоже наконец вышел
на балкон и со вздохом облегчения взглянул вниз, на ули­
цу, я увидел, как важное лицо вышло из дверей на улицу и
как из черного автомобиля, стоящего напротив подъезда,
тут же выскочили два услужливых человека зловещего вида
и энергично, хотя, пожалуй, слишком уж навязчиво, по­
могли важному лицу сесть в черный автомобиль, и в ту же
самую минуту, в неожиданно воцарившейся тишине, какая
в конце невыносимо тягостного дня, в опускающихся
сумерках, иногда на мгновение прерывает, подобно оркес­
тровой паузе или затишью перед кульминацией, беспоря­
дочный шум города, — вдруг вспыхнули призрачно блед­
ные уличные фонари. Вас, зрелых, образованных людей,

21

сказал я той, состоящей главным образом из бывших моих
учеников, дружеской компании, которая все уговаривала
меня рассказать историю про английский флаг, сегодня
уже нисколько не удивит, если вы узнаете, куда увез свою
добычу черный автомобиль и что важное лицо, выходя на
балкон, все время смотрело на этот автомобиль, стоящий
внизу в ожидании, какое-то время надеясь, что автомобиль
ждет не его, но по мере того, как шло время, все более
убеждаясь в обратном, и после этого лишь оттягивало,
сколько было возможно, момент, когда ему придется-таки
выйти из подъезда на улицу; меня же не знаю даже, что уди­
вило больше и, конечно, неприятнее: происшедшая не то
четыре, не то пять, не то шесть лет спустя, на тогда еще су­
ществующей аллее проспекта Андрашши, потом Сталина,
потом Венгерской Молодежи, потом Народной Республи­
ки и т. д., встреча с изуродованным до потери человеческо­
го облика, почти ослепшим, сломленным стариком, в кото­
ром я, к ужасу своему, узнал то самое важное лицо — или
срочно объявленное после сцены на балконе общее собра­
ние коллектива редакции, так называемое «внеочередное»
собрание, на котором об этом важном лице, вчера еще объ­
екте всеобщего страха, всеобщего преклонения, всеобщего
льстивого подхалимажа, пришлось услышать самые не­
вероятные, самые абсурдные вещи. И эту нелепицу, этот
абсурд вещал нам, то с истерической яростью капризного,
избалованного ребенка, то с выражением смертельного
ужаса, который заставлял его опускаться до некоего перво­
бытного, нечеловеческого состояния, состояния пульсиру­
ющей амебы, состояния примитивного подергивающегося
студня, и с этим состоянием, с этими эмоциями в полной
мере отождествляться, — словом, все это нам вещал вчера
еще готовый ползать перед важным лицом на брюхе, неве­
роятно боявшийся его, всеми способами добивавшийся его
расположения наш главный и ответственный редактор. Ли­
шенную всякой логики и смысла речь этого человека сего­
дня совершенно невозможно воспроизвести, да это и со­
вершенно не нужно: она представляла собой мешанину
клеветы, площадной ругани, вопиющих преувеличений,
трусливых самооправданий, гадостей, клятв, угроз и всяко22

го рода дичайшей чуши; в лексике обличения, например,
обильно фигурировали названия животных, особенно хищ­
ников из семейства собачьих, в клятвах и обетах — форму­
лы самых фанатичных религиозных сект. Что скрывать,
мне было весьма любопытно, способна ли моя дружеская
компания, которая подбивала меня рассказать историю об
английском флаге, хотя бы примерно представить эту сце­
ну; я даже специально попросил их об этом, поскольку, де­
скать, сам я, к сожалению, дара рассказчика лишен и необ­
ходимыми выразительными приемами не владею, — но,
как они ни кивали, как ни тужились, как ни напрягали
фантазию, я уверен, у них ничего не вышло — по той хотя
бы причине, что сцену эту в принципе невозможно пред­
ставить. Да, это так: просто невозможно представить, что­
бы взрослый, зрелый человек, хорошо за сорок, умеющий
пользоваться ножом и вилкой, каждое утро повязывающий
себе галстук, пользующийся словарным запасом образо­
ванного представителя среднего класса и, будучи главным
и ответственным редактором, претендующий на то, чтобы
его здравому смыслу люди безоглядно доверяли, — словом,
невозможно представить, чтобы такой человек, не будучи
пьян до потери человеческого облика и не потеряв внезап­
но рассудок, на глазах у всех валялся в блевотине собствен­
ного страха и, дергаясь, как эпилептик, визгливо изрыгал
дикий бред; невозможно допустить, чтобы такая ситуация
вообще имела место; но, коли уж она, несомненно, имела
место, то невозможно представить, как это могло случить­
ся; и, наконец, невозможно представить самое эту ситуа­
цию, эту сцену со всеми ее деталями: заполнивших комна­
ту притихших, присмиревших сотрудников, взрослых
мужчин и женщин, тридцати-, сорока-, пятидесяти- и даже
шестидесяти- и семидесятилетних журналистов, стеногра­
фистов, машинисток, всякого рода специалистов, которые
растерянно, но стараясь делать серьезные лица, без едино­
го слова сомнения и недоверия смотрят на этого шута го­
рохового, орущего, размахивающего руками, лезущего из
кожи вон, внимают его яростным воплям, в которых не ос­
талось ни здравого смысла, ни элементарной рассудитель­
ности, ни намека на воспитанность, ничего, кроме ненави-

23

сти и страха; эти крики, в сущности, отрицают уже сами се­
бя, они почти лишены всякого значения. Повторю: во мне
ни на миг не возник вопрос о доверии или недоверии к об­
винениям в адрес важного лица: слова эти, достойные раз­
ве что бульварного романа, обвинения эти, вызывающие в
памяти средневековые хроники, где повествовалось о рас­
правах с еретиками, выходили далеко за пределы того, что
можно считать правосудием: кто мог тут судить и выносить
приговор, кроме тех, кто узурпировал роль судей? Какую
правду я мог бы увидеть и узнать здесь, кроме той прими­
тивной правды, что смехотворная эта и — в сущности — ре­
бяческая сцена в самом деле имела место? Ну, и кроме, ко­
нечно, той — опять же, в сущности, ребяческой (вот придет
бука и тебя заберет!) — правды, что черный автомобиль мо­
жет увезти кого угодно и когда угодно?.. Повторю: наш
двадцатилетний юноша (я), окончательно сбитый с толку,
растерявшийся, испытывающий то непреодолимый ужас,
то непреодолимое желание расхохотаться, отчетливо пони­
мал одно: человека, который вчера еще был в глазах всех
очень важным лицом, сегодня можно обзывать последними
словами, сравнивать со всякими отвратительными хищни­
ками семейства собачьих, можно увезти куда угодно и ког­
да угодно на черном автомобиле, — то есть ощущал только
отсутствие стабильности, твердой почвы под ногами. Вот,
наверное, почему, сидя в той дружеской компании, что уго­
варивала меня поведать историю об английском флаге, я,
увлекшись, высказался в том смысле, что мораль (в какомто смысле) есть, пожалуй, не что иное, как стабильность и
постоянство, и что состояния, которые могут быть охарак­
теризованы отсутствием постоянства, и создаются-то, воз­
можно, исключительно для того, чтобы ни у кого и мысли
не возникало ни о какой морали; если это, сделанное за
столиком в кафе, заявление мое в иной, более серьезной
обстановке, скажем, за письменным столом, покажется до­
вольно неряшливым и, пожалуй — да что пожалуй: несо­
мненно, — в значительной степени несостоятельным, я
все-таки буду настаивать на том, что, по крайней мере,
между постоянством и серьезностью точно существует са­
мая тесная связь. Взять хотя бы смерть: если ты в течение
24

жизни постоянно готовишь себя к ней как к стоящей перед
тобой подлинной и, более того, единственной достойной
задаче, если в течение жизни ты как бы репетируешь ее, ес­
ли учишься видеть в ней решение, в конечном счете даю­
щее покой, хотя и не во всем тебя удовлетворяющее, то
смерть — вещь серьезная. Но кирпич, который случайно
свалится на голову именно тебе, — вещь совсем не серьез­
ная. Палач — вещь не серьезная. И все же, судите сами: па­
лача боится даже тот, кто не боится смерти. Говоря это, я
всего лишь хочу описать — пускай сумбурно и неполно —
свое состояние; свое тогдашнее состояние. Состояние, ког­
да я, с одной стороны, умирал от страха, с другой — умирал
со смеху, а главное — когда я в известном смысле утратил
ориентиры, или, точнее сказать, оказался в кризисе, поте­
рял то прибежище, каким являлась для меня возможность
формулировать свою жизнь в виде текста: жизнь моя — ве­
роятно, вследствие ускоряющегося темпа, вследствие су­
масшедшей динамики — все менее поддавалась осмысле­
нию в виде текста, а значит, и возможность продолжать эту
жизнь становилась все более сомнительной. Тут я должен
напомнить, что, поскольку я был журналистом, осмысле­
ние жизни как текста для меня было — то есть должно бы­
ло быть — профессиональным занятием. Правда, журна­
листское требование к созданию текстов, выражающих
жизнь, заведомо предполагало умение лгать; но ведь если
ты лжешь, то при этом ты, собственно говоря, вольно или
невольно размышляешь над тем, что есть правда, — вот и я
писать ложь о жизни мог бы только при условии, что, хотя
бы частично, знал правду о ней; а я эту правду, правду этой
жизни, жизни, которой я и сам жил, не знал ни частично,
ни в целом. Так из способного журналиста я превратился в
этой редакции в журналиста бездарного. С той самой мину­
ты, когда я — по крайней мере, на время — выпал из мира,
в котором возможно формулировать в виде текста то, что
происходит с тобой и с другими, а тем самым выпал и из
мира, где мог продолжать свою прежнюю жизнь, — собы­
тия, происходящие вокруг меня (а значит, и я сам как со­
бытие), распались (распался) на отдельные, фрагментар­
ные впечатления. Правда, объективом той камеры, которая

25

собирала в себе эти смутные образы, голоса, даже мысли, —
все еще, мучительно, неизбывно, продолжал быть я, но та­
кое я, которое отдалялось от меня все больше и больше. В
котле так называемой всемирной истории, в котором все
мы бурлим и булькаем, дьявольская поварешка, помешива­
ющая человеческий суп, на сей раз задвинула меня на са­
мое дно. Я вижу там себя, не вылезающего из уныния и де­
прессии; я сижу на затягивающихся до рассвета собраниях,
где лают дьявольские псы, ежусь от хлещущих по спине би­
чей критики и самокритики — и жду, жду, когда же и где
же откроются двери, в которые я буду, неведомо куда, вы­
брошен... И вот, спустя некоторое время, я уже ковыляю
под уходящей в бесконечность путаницей трубопроводов
по двору угрюмого, словно казарма, завода: под ногами у
меня — ржавая пыль, впереди — безрадостные, пахнущие
чугунным литьем рассветы, тусклые дни, когда внешние
впечатления, проникая кое-как в отупевшее сознание,
взбухают тяжелыми металлическими пузырями на свинцо­
во-серой поверхности клубящейся массы и лопаются, не
оставляя следа. Да, я стал рабочим на заводе; но состояние
это, по крайней мере, можно было снова пытаться выра­
жать в виде текста, пускай такими словами, значение кото­
рых — нелепость, абсурд, смехотворность и страх, то есть
словами, суть которых была тождественна сути окружаю­
щего меня мира, — то есть я вновь кое-как обрел собствен­
ную жизнь. О том, что я мог бы ее обрести не кое-как, а в
полной мере, что вообще полная жизнь возможна (теперь,
когда эта жизнь почти прожита, теперь, когда то, что еще
остается из этой жизни — моей жизни,— тоже можно счи­
тать практически прожитым, я обязан формулировать свою
мысль точнее, да что точнее, я обязан формулировать ее
максимально точно: полная жизнь тоже могла бы стать для
меня возможной), — я стал догадываться лишь после того,
как однажды, после многочисленных опытов выражения в
виде текста жизненных ситуаций, вдруг, ошеломленный и
потрясенный, очутился лицом к лицу с феноменом текстотворения. Однако рассказ об этом невероятном пережи­
вании, которое и в сравнение не шло со всеми прежними
моими переживаниями, я должен начать — как я уже пре26

дупреждал в свое время — с Рихарда Вагнера, а рассказ о
Рихарде Вагнере — об этом я тоже предупреждал — мне
(уже) пришлось начать с редакции. Первое время, когда ме­
ня только «взяли» в эту редакцию, когда я стал приходить в
редакцию каждый Божий день, когда я каждый Божий день
звонил в редакцию из ратуши (поскольку меня определили
в отдел «Новости из ратуши») и сообщал, чту в ратуше про­
исходит, а иногда даже передавал оттуда целые репорта­
жи, — все эти моменты я сформулировал, тогда еще не без
некоторых оснований, в тексте: «я — журналист»; ведь ви­
димость и деятельность, которая эту видимость порождала,
в общем и целом действительно позволяли мне пользовать­
ся таким текстом. В моей жизни это был период наивных
текстов, период непредвзятых текстов, когда моя жизнь и
выражающие ее тексты не находились еще друг с другом в
неразрешимом — или разрешимом разве что с помощью ра­
дикальных средств — противоречии. Уже на само это по­
прище, а значит, и в эту редакцию меня подтолкнул один
текст, одна прочитанная книжка, — конечно, если не счи­
тать висящей надо мной гнетущей необходимости так на­
зываемого «выбора профессии», ну, и еще моего собст­
венного нетерпеливого желания стряхнуть с себя путы
родительской опеки и опостылевшего, невыносимо затя­
нувшегося, благодаря учебе, детства. После того как я по­
работал торговым агентом по сбыту вина и стройматериа­
лов, каковая деятельность завершилась смехотворными
результатами, даже, можно сказать, просто смехотворно;
затем попытался освоиться в типографском деле, точнее,
приобрести специальность наборщика, в итоге обогатив­
шись лишь опытом напрасных мучений и монотонного,
скучного труда, в руки мне совершенно случайно — если
такое существует, во что (то есть в случайность) сам я не ве­
рю — попала одна книга. Она представляла собой совер­
шенно лишенный правдивости, надуманный, но сделан­
ный — как мне вспоминается сегодня — с искренним
чувством, а потому и с искренней силой внушения текст,
описывающий жизнь одного журналиста — будапештского
журналиста, который проводит время в будапештских ка­
фе, в будапештских редакциях, в будапештских застольных
27

компаниях, крутит романы с будапештскими женщинами,
конкретнее — с двумя женщинами: с дамой господского со­
словия (ее он упоминает только по марке ее французских
духов) и с девушкой, простой, бедной и чистой, куда более
достойной внимания и любви, чем дама с французскими
духами, ибо девушку эту судьба наделила очень тонкой и
чувствительной душой, но при этом предопределила ей
жить под гнетом чужой воли, а потому девушка эта во всех,
кто ее знает, пробуждает вечные, можно сказать, социаль­
ные и метафизические, угрызения совести. Книга расска­
зывала о такой жизни, о таком мире, которые никогда не
существовали в действительности — они существовали раз­
ве что в текстах, причем в такого рода текстах, к каким поз­
же, стремясь сохранить свою жизнь, стремился и я сам, то
есть в таких текстах, которые перед жизнью, не поддаю­
щейся выражению в виде текста, перед жизнью, проходя­
щей во тьме, бредущей во тьме, несущей на себе тяжкий
груз тьмы, то есть перед жизнью как она есть, — помещают
смутно просвечивающий занавес. Книга эта, рассказываю­
щая о журналисте, а значит, в каком-то смысле и о журна­
листике, писалась в полном неведении ни о журналистике
времен катастрофы, ни вообще о самой катастрофе; книга
эта была добродушной и мудрой, то есть книгой наивного
неведения, но именно этот соблазн, соблазн неведения, и
оказал на меня роковое воздействие. Возможно, книга эта
лгала, но — как мне вспоминается сегодня — наверняка
лгала искренне, и вполне вероятно, что именно такая ложь
и была мне тогда необходима. Человек всегда находит ложь,
которая ему необходима, причем так же точно и быстро,
как и необходимую ему правду, — если вообще ощущает
необходимость в правде, то есть в расчете с жизнью. Самое
журналистику книга представляла как этакое легкое, чтобы
не сказать легкомысленное, занятие, как вопрос таланта, и
это в полной мере отвечало моим тогдашним, совершенно
абсурдным и совершенно наивным мечтаниям о легкомыс­
ленной, но все же в известной мере интеллектуальной жиз­
ни. Книгу эту я, с одной стороны, быстро забыл, а с другой
стороны — не забывал никогда; я никогда больше не пере­
читывал ее, никогда больше даже в руки не брал, сама она
28

в конце концов куда-то запропастилась, и я никогда ее не
искал. Однако позже, в результате осторожных, но целена­
правленных расспросов, я пришел к выводу, что автором ее
является не иначе как Эрне Сеп*; причем, скорее всего —
хотя это всего лишь предположение, сам я в этом не потру­
дился удостовериться, — это его роман «Адамово яблоко».
И уж если мне пришлось упомянуть эту книгу, которая
столь кардинально, с той загадочной неотвратимостью, с
какой сбываются вещие сны, повлияла на мою жизнь, то,
немного поколебавшись, я не удержался и в той дружеской
компании, где меня уговаривали поведать историю об анг­
лийском флаге, рассказал, что автора этой книги, Эрне Сепа — хотя я тогда еще и не подозревал, что именно он на­
писал эту книгу, пожалуй, отнюдь не самую значительную
среди его книг и даже нельзя сказать, что просто одну из
значительных его книг, — Эрне Сепа как раз в те времена,
то есть когда катастрофа была уже не только явной, давно
и несомненно очевидной, существующей рядом с нами, но
и, кроме катастрофы, ничто иное не было явным, очевид­
ным и существующим рядом с нами и, кроме катастрофы,
вообще ничего не существовало, ■— словом, в одном из тех,
когда-то называвшихся «литературными», кафе, которые в
те времена еще оставались, хотя, конечно, были уже лишь
как кафе периода катастрофы, и в которых витали, в поис­
ках тепла, короткого, на пару часов, прибежища и времен­
ной возможности создать какой-нибудь текст, призрачные
тени, — мне, так называемому «молодому журналисту», ра­
зок-другой показали Эрне Сепа. И разок-другой — а может,
раза два-три — меня, «молодого журналиста», даже пред­
ставили Эрне Сепу (который, разумеется, совершенно не
помнил предыдущих случаев, когда меня ему представля­
ли) — лишь для того, чтобы я получил возможность лиш­
ний раз услышать его, с тех пор ставшую легендой, да что
легендой — мифом, фразу, которую он имел обыкновение
произносить при знакомстве: «А я — был — Эрне Сеп». До­
бравшись до этого момента, я предложил дружеской ком♦Эрне Сеп (1884—1953) — венгерский прозаик, поэт, драматург,
популярный в Венгрии в двадцатых — тридцатых годах XX века.

29

пании, бывшим моим ученикам, которые так упорно угова­
ривали меня рассказать историю об английском флаге, —
на минутку остановиться. Почему? Потому, сказал я им,
что проходят годы, десятилетия, а я эту формулу знакомст­
ва не только не забыл, но, напротив, вспоминаю все чаще.
Конечно, сказал я, жаль, что вы не видели Эрне Сепа, точ­
нее, не видели старика, который когда-то был Эрне Сепом,
не видели этого миниатюрного, словно избавившегося да­
же от собственного веса старичонку, которого ветер катаст­
рофы, словно пылинку, носил по ледяным улицам, швыряя
от кафе к кафе. Жаль, сказал я, что вы не видели, напри­
мер, его шляпу: прежде, наверное, цвет ее назвали бы «си­
зым»; подобно боевому крейсеру после нескольких прямых
попаданий, она качалась, кренясь то туда, то сюда, на его
птичьей головенке. Жаль, сказал я, что вы не видели его
тщательно вычищенную, безнадежно серую пиджачную
тройку, его штанины, гармошкой спадающие на носки по­
луботинок. Я уже тогда подозревал, а сегодня знаю точно,
что эта формула знакомства, «А я — был — Эрне Сеп», бы­
ла не просто одной из остроумных шуток периода катаст­
рофы, в городе катастрофы, как ее принимали и восприни­
мали в ту, явно уже наступившую катастрофическую эпоху,
потому что не могли и не хотели принимать и восприни­
мать по-другому. Нет: эта формула знакомства была текс­
том, причем радикальным текстом, я бы сказал, текстовым
подвигом. Благодаря этому тексту Эрне Сеп остался Эрне
Сепом; более того, благодаря ему Эрне Сеп превратился в
Эрне Сепа, причем как раз тогда, когда он был уже всего
лишь Эрне Сеп, когда уничтожили, ликвидировали, наци­
онализировали все, что некогда еще позволяло Эрне Сепу
быть Эрне Сепом. Это просто был лапидарный, сведенный
к трем словам текст, выражающий актуальный момент ис­
тины, текст, который уже никакого отношения не имеет ни
к добродушию, ни к мудрости. Такой текст, который нико­
го ни к чему не склоняет, никого ничем не соблазняет, но
с которым никто никогда не сможет примириться, а пото­
му это — текст с дальним прицелом, с дальним отзвуком,
это в своем роде художественное произведение, которое,
может быть — рискну высказать такое предположение, —
30

будет жить дольше, чем все литературные произведения
Эрне Сепа... Тут мои друзья, мои бывшие ученики зашуме­
ли; иные выразили сомнение и стали возражать, дескать,
творчество — как они говорили —«ничем не может быть за­
менено», далее, что Эрне Сеп как раз в наши дни возрож­
дается к новой жизни, произведения его как раз сейчас лю­
ди снова начинают читать и ценить. Об этом я на сей раз
опять же не мог и не хотел ничего знать, поскольку я не ли­
тератор и беллитристику давно уже не люблю и не читаю.
Если мне нужны тексты, я ищу их в основном вне литера­
туры; а если бы я пытался сам их составлять, то, наверное,
остерегался бы того, чтобы тексты эти были литературны­
ми текстами, потому что — и, пожалуй, будет достаточно,
если я скажу то, что скажу, да больше я бы все равно нс мог
сказать, — словом, потому что литература перестала вну­
шать безусловное доверие к себе. Сейчас невольно опа­
саешься, что тексты, погруженные в растворитель лите­
ратуры, никогда более не обретут былой емкости и
жизненности. Нам следовало бы стремиться к таким текс­
там, которые охватывают жизненный опыт (то есть катаст­
рофу) в целом; к таким текстам, которые помогают уми­
рать — все-таки оставляя что-то в наследство и тем, кто
выжил. Говорят, такие тексты способна создавать и литера­
тура, — ничего не могу возразить против этого; однако все
отчетливее вижу, что способны на это лишь свидетельские
показания; ну, еще, может быть, такой способностью обла­
дает жизнь, прожитая в молчании, без попыток обратить ее
в текст, то есть — жизнь как текст. «Я пришел, чтобы сви­
детельствовать об истине», — это что, литература? «Я —
был — Эрне Сеп», — это что, литература? Так что — теперь
я вижу это отчетливо — рассказ о феномене текстотворения
(а вместе с тем — и историю об английском флаге) все-та­
ки нужно было начинать не с Рихарда Вагнера, как я думал
вначале, а с Эрне Сепа, но и в том, и в другом случае начи­
нать обязательно придется с редакции. В этой редакции,
куда привело меня, под влиянием Эрне Сепа, мое вообра­
жение — при несомненной роли внешних обстоятельств,
всегда, впрочем, с готовностью уступающих диктату вооб­
ражения, — в этой редакции я, таким образом, как бы про-

31

делал тот же путь — разве что более короткий и в более гу­
стой среде, хотя, конечно, никакого духовного следа в ней
не оставил, — тот же путь, какой Эрне Сеп проделал от до­
бродушного и мудрого неведения до текста «А я — был —
Эрне Сеп»; вся разница в том, что на месте того Будапеш­
та, который якобы тут существовал, я обнаружил лежащий
в руинах город, а в нем — лежащие в руинах жизни, лежа­
щие в руинах души и втоптанные в руины надежды. Моло­
дой человек, о котором я говорю — я, — тоже был одной из
тех потерянных душ, что брели среди руин в никуда, хотя
он — я — воспринимал эти руины лишь как декорации в ка­
ком-то фильме, себя же — как персонаж этого фильма,
фильма, пронизанного сплином, иронично и грустно мо­
дерного, иронично и модерно лживого; причем свою роль
в этом фильме, целиком опираясь на видимость из зритель­
ного зала и отметая всякие посторонние, смущающие об­
стоятельства (то есть действительность, или катастрофу),
он (я) формулировал так: «Я — журналист». Я вижу этого
молодого человека осенними утрами, туманную изморось
которых он вдыхал, словно быстро улетающую свободу; ви­
жу декорации вокруг него: влажно поблескивающий чер­
ный асфальт, привычные изгибы знакомых улиц, их уходя­
щие в никуда пустоты, за которыми жидкие клубы тумана
позволяют угадывать близость реки, вижу пахнущих сыро­
стью людей, которые вместе с ним ждут автобуса, влажные
зонтики, сплошь заклеенный цветными плакатами забор,
закрывающий оставшиеся после войны развалины жилого
дома, на месте которого сегодня, спустя четыре десятиле­
тия, вздымается другая развалина, развалина мирного вре­
мени, возведенная на месте военных руин, девятиэтажный
осыпающийся памятник тотальному миру, разъедаемый
преждевременной старостью, покрытый плавающей в воз­
духе копотью и нечистотами самого разного происхожде­
ния, памятник воровству, халатности, уходящей в беско­
нечность временности и равнодушия. Я вижу лестничную
клетку, по ступеням которой этот молодой человек вскоре
торопливо взбежит наверх, в свою редакцию, взбежит с уве­
ренностью людей, подгоняемых ложными идеями, с той
уверенностью, которая побуждала его — меня — говорить:
32

«Я — журналист», а значит, и с определенным сознанием
собственной важности, сознанием, которое подпитывала и
сама лестничная клетка, давно уже не существующая, но в
те времена успешно внушавшая ощущение однозначности
данной реальности, реальности настоящих редакций, ре­
альности былых журналистов, былой журналистики, реаль­
ности все это объемлющего в себе настроения; я вижу хро­
мого вахтера, так называемого «технического работника»,
или, точнее, технического работника редакции, исключи­
тельно важного человека, которого в те времена делали ис­
ключительно важным оказываемые им исключительно
важные услуги и который, проворно ковыляя из одной ре­
дакционной комнаты в другую, с той же готовностью уно­
сил и приносил рукописи, сверстанные полосы, выполнял
мелкие неотложные поручения, с какой давал в долг (под
небольшие проценты) деньги, когда они требовались поза­
рез; лишь позже он превратился во всевластного, неумоли­
мого, прячущегося в соболиной шубе своего высокомерия,
неприступного Служителя, который знаком нам только по
романам Кафки, ну и еще по так называемой социалис­
тической действительности. В одно такое осеннее утро...
нет, кажется, время уже шло к обеду... в общем, это случи­
лось, скорее всего, в часы постепенного затухания шумно­
го аврала вокруг сдачи очередного номера, в часы, когда все
замедляется и расслабляется, пронизанное некоторым
удовлетворением, — словом, в такой вот момент один сте­
нографист, служивший в нашей редакции, обратился ко
мне с вопросом, в какой театр я хотел бы получить бесплат­
ный билет. Этот стенографист — я и сегодня помню еще,
что его фамилия была Пастор, и, хотя он был старше меня
по крайней мере на пятьдесят лет, я, как и все остальные,
звал его Пастушком: это был миниатюрный человечек с
чрезвычайно ухоженной внешностью, он носил изыскан­
ные костюмы и тщательно подобранные к ним галстуки, а
также французскую обувь, напоминая какого-нибудь забы­
того здесь парламентского стенографиста — это в те време­
на, когда и парламент давно уже не был парламентом и сте­
нография уже не была стенографией, во времена готовых,
выпеченных на какой-то засекреченной фабрике текстов,
33

предварительно обсосанных, прошедших скрупулезную
цензуру текстов эпохи катастрофы, — итак, этот стеногра­
фист, с его кругленьким евнуховским животиком, яйцевид­
ной лысой головкой, лицом, напоминающим хорошо вы­
зревший мягкий сыр, и тревожно прячущимися в узких
щелках век глазками, нуждался в особенно снисходитель­
ном отношении, тем более что он еще и плохо слышал, что
для стенографиста, мягко говоря, явление парадоксальное,
ввиду чего, живя в том же самом городе, всего-то через не­
сколько улиц от места, где в тюрьмах и в различных ис­
правительных заведениях стали стремительно множиться
люди, стоящие в коридорах лицом к стене и с руками за
спиной, когда чрезвычайные трибуналы громогласно из­
вергали шитые на одну болванку приговоры, когда все, бук­
вально все, без различий в ранге и звании, кто находился
вне тюремных стен, могли рассматриваться как выпущен­
ные на волю, на неопределенный срок, заключенные, — он
невероятно боялся, что его — всем и без того известная —
глухота случайно может открыться и его, чего доброго, от­
правят на пенсию, — так вот, этот стенографист ведал в на­
шей редакции учетом потребностей в бесплатных билетах и
прав на их получение. Я еще помню двойственное чувство
удивления, возникшее у этого молодого человека, которо­
го я в то время — повторяю — носил и ощущал как себя са­
мого, когда он услышал обращенный к нему вопрос: ведь,
с одной стороны, у него — у меня — не было никакого же­
лания идти в театр, хотя бы уже из-за репертуара, отбиваю­
щего всякую охоту туда ходить; с другой стороны, само это
обращение он — я — мог рассматривать как признак завер­
шения практикантского стажа, как своего рода свидетель­
ство журналистского совершеннолетия, поскольку правом
на получение бесплатных билетов обладали у нас лишь пол­
ноправные и полноценные журналисты — так называемые
сотрудники. Помню, несколько минут, когда наши с ним,
такие чужие друг другу и такие в тот момент близкие, взгля­
ды встретились, мы — он, редуцировавшийся до своих ме­
лочных прагматических страхов старик, и я, молодой чело­
век, чьи страхи были куда более усложненными и более
общими — с искренним, можно сказать, коллегиальным
34

сомнением изучали скудный выбор спектаклей. Был еще
один вариант — Оперный театр. Идет «Валькирия», сказал
он. Эту оперу я в те времена не знал. И вообще не знал Ри­
харда Вагнера. Более того, я не знал вообще ни одной опе­
ры, вообще оперу не любил — почему, об этом стоило бы
задуматься особо, пускай не здесь и не сейчас, когда мне,
собственно говоря, предстоит поведать историю об англий­
ском флаге. Пока ограничусь тем, что оперу любила моя
семья: тогда станет немного понятней, почему не любил
оперу я. Семья моя, впрочем, любила отнюдь не Рихарда
Вагнера, а итальянскую оперу; вершиной вкуса — чуть не
сказал: вершиной терпимости — моей семьи была «Аида».
Я вырос в такой музыкальной среде — если, конечно, сре­
ду моего детства можно назвать музыкальной, чего я, одна­
ко, не могу сделать, ибо среду моего детства с более весо­
мыми основаниями можно назвать какой угодно, только не
музыкальной, — где насчет Рихарда Вагнера в ходу были,
например, такие мнения: Вагнер слишком громкий, Вагнер
слишком трудный; упомяну еще одно высказывание, свя­
занное, правда, с другим композитором: «Если уж Штраус,
так пусть будет Иоганн», и так далее. Короче говоря, в му­
зыкальном плане среда, в которой я вырос, была точно та­
кой же пошлой, как и во всех других отношениях; однако
нельзя сказать, что обстоятельство это никак не коснулось
моего вкуса. Я бы не посмел со всей решительностью за­
явить, что тут сказалось исключительное влияние моей се­
мьи, но факт остается фактом: до того момента, когда в на­
шей редакции этот стенографист по фамилии Пастор
вручил мне билет на оперу Рихарда Вагнера «Валькирия», я
любил исключительно инструментальную музыку и не лю­
бил никакой музыки, сопровождающейся пением (за ис­
ключением Девятой симфонии, и здесь я имею в виду Бет­
ховена, а не Девятую симфонию Малера, с которой я
познакомился позже, гораздо позже, причем в самый под­
ходящий момент, в то время, когда у меня появились мыс­
ли о смерти, когда я стал постепенно осваиваться с этими
мыслями, даже, не могу не сказать, старался свыкнуться с
ними, пускай окончательно так и не свыкся), — словно в
человеческом голосе, точнее — в человеческом пении мне
35

виделась некая посторонняя примесь, которая отбрасывает
дурной отсвет на музыку вообще. Все мое общение с музы­
кой, до знакомства с оперой Вагнера, ограничивалось чис­
то инструментальными произведениями, главным образом
в исполнении симфонического оркестра, на которые я по­
падал от случая к случаю, прежде всего благодаря одному
невероятно бесцеремонному, всегда с выражением подо­
зрительности на лице — следствие какого-то недостатка
зрения — старику, которого в те времена знали в Музы­
кальной академии все студенты и молодежь студенческого
возраста и который, если сунуть ему в руку один-два фо­
ринта, пропускал в зал любого студента и не студента, бес­
церемонно указывая им место у стены, а в тот момент, ког­
да в двери, выходящей на сцену, показывался дирижер,
суровым шепотом приказывая им занимать свободные ме­
ста. Сегодня я уже тщетно пытаюсь найти объяснение то­
му, почему, как и под влиянием каких причин я полюбил
музыку; но факт, что уже в те времена, когда я даже журна­
листом не мог себя назвать, когда моя жизнь, и без того
изобилующая проблемами, просто утопала в них, ибо нахо­
дилась в унизительной и безнадежной зависимости от
семьи, уже в те времена готовой развалиться, а немного
позже, с наступлением катастрофы, и в самом деле разва­
лившейся, распавшейся на атомы, иные из которых оказа­
лись в тюрьме, другие — за границей, в могиле, в нищете
или, куда реже, в благополучном бытии, — словом, жизнь
эта была такой, что уже тогда, как и позже, мне приходи­
лось постоянно спасаться от нее бегством, — в общем,
факт, что без музыки я уже тогда, будучи почти еще ребен­
ком, не вынес бы этой жизни, не вынес бы своей жизни.
Думаю, эта жизнь и подготовила или, пожалуй, лучше ска­
зать, натаскала меня, научив смиряться с предстоящей мне,
причем не в таком уж далеком будущем предстоящей, жиз­
нью в условиях катастрофы, жизнью, несколько смягча­
емой чтением и музыкой, жизнью, которая состояла из
многих, разных, незаметно переходящих друг в друга, про­
извольно уничтожающих друг друга и все же каким-то об­
разом поддерживающих друг друга в равновесии жизней,
предлагающих мне некие постоянные тексты как факторы

36

стабильности. В этом и только в этом смысле, то есть в
смысле постоянной необходимости поддержания, с помо­
щью манипулирования мелкими грузами, душевного рав­
новесия, посещение и прослушивание «Валькирии», вос­
приятие «Валькирии», обвал «Валькирии» на мою бедную
голову — все это в каком-то роде, несомненно, означало
для меня опасность: на чашу весов упала слишком большая
гиря. К тому же это событие — опера Рихарда Вагнера
«Валькирия» — настигло меня, словно нападение грабите­
лей в темном переулке, нападение, к которому я ни в каком
смысле не был подготовлен. Разумеется, я все же не был на­
столько невежествен, чтобы не знать: Рихард Вагнер сам
сочинял либретто для своих опер, так что эти тексты реко­
мендуется прочитать перед тем, как слушать оперу. Вот
только либретто «Валькирии», как и другие либретто Ваг­
нера, я не смог достать, в чем, несомненно, сыграли роль и
пессимизм, питаемый моим окружением, и мое собствен­
ное, порожденное пессимизмом наплевательство, всегда
готовое побудить меня немедленно отказаться от чего угод­
но; однако для полноты картины я должен еще добавить,
что в ту катастрофическую эпоху, то есть именно в ту эпо­
ху, когда Рихард Вагнер начал меня интересовать, он ока­
зался композитором non grata, а потому оперы его, как пра­
вило, не ставились и их либретто не продавались, а почему
из всех его опер в репертуар попадала именно «Валькирия»,
причем довольно упорно, этого я до сих пор не понимаю и
объяснения этому найти не могу. Помню, в газетных киос­
ках продавались так называемые программы, типичные
программы эпохи катастрофы, которые наряду с изложени­
ем — изложением в духе эпохи катастрофы, естественно, —
содержания всяких других опер, балетов, фильмов, драма­
тических и кукольных спектаклей давали и, если можно так
выразиться, «содержание» «Валькирии»; это занимало
пять-шесть строчек, из которых я ничегошеньки не понял
и которые, как можно предположить — хотя тогда я об этом
не думал, — заведомо были составлены так, чтобы никто
ничего из них не понял; должен еще сказать — зачем же
молчать об этом? — я тогда и понятия не имел, что «Валь­
кирия» — вторая часть оперной тетралогии. Так, в неведе-

37

нии, я занял место в зрительном зале Оперного театра, ко­
торый даже в ту катастрофическую эпоху производил чрез­
вычайно импозантное, даже торжественное впечатление.
Потом со мной произошло то, что произошло: «...в зале
стало темно, в оркестровой яме неистово загремела увертю­
ра. Буря, буря... Буря, кругом полыхают молнии. Ураган в
лесу. И возгремело суровое веление Бога, затем оно повто­
рилось, искаженное гневом, и следом послушно грянул
гром небесный. С шорохом, словно подхваченный беше­
ным порывом ветра, раздвинулся занавес. И вот перед на­
ми языческий храм, на заднем плане — очаг с тлеющими
углями, в центре —- уходящий ввысь силуэт ствола ясеня. В
деревянной двери появляется Зигмунд, у него розовое ли­
цо и пшеничная бородка; шатаясь от изнурения, он прива­
лился к косяку. Потом ноги его, обернутые в звериные
шкуры и обвязанные ремешками, с трагической медлитель­
ностью шагнули вперед. Синие, недоуменно вопрошающие
глаза его из-под светлых локонов парика и светлых бровей
устремились, как бы с мольбой, на дирижера, и музыка на­
конец отступила, на какое-то мгновение стихла, чтобы
можно было расслышать тенор солиста, звучащий звонко,
словно металл, и лишь чуть приглушаемый сбивчивым ды­
ханием... Прошла минута, наполненная распевной, повест­
вующей, возвещающей значение происходящего музыкой,
которая мощно струила свой ток у подножия событий. Сле­
ва появилась Зиглинда; зазвучала глубокая, протяжная пес­
ня. И взгляды их, встретившись, углубились друг в друга, и
в оркестре вновь возникла тягучая, полная желания, глубо­
кая мелодия...» Да, все так и было. Из текста арий я, даже
напрягая изо всех сил слух и зрение, не мог понять ни од­
ного слова. Я понятия не имел, кто такие Зигмунд и Зиг­
линда, кто такие Вотан и валькирия и чего вообще они
хотят. «Близился финал. Раскрылись бескрайние перспек­
тивы, обозначились высокие цели. Эпической торжествен­
ностью было исполнено все. Брунгильда спала, Бог шагал
по скалам». Да, а я вышел из Оперного театра на проспект
Сталина, как его в те времена как раз называли. Я даже не
пытаюсь — естественно, если бы и пытался, то ничего бы
из этого не вышло -— анализировать здесь и сейчас так на-

38

зываемое художественное воздействие, эстетическое пере­
живание мною оперы; если касаться лишь сути — прибег­
ну, поступившись своими вкусами, к сравнению, взятому
из литературы, — со мной было примерно то же самое, что
с главными персонажами другой оперы того же Рихарда
Вагнера, «Тристан и Изольда» (о ней я тогда знал только,
что такая опера существует), после того, как они выпили
колдовского зелья: яд проник в меня до самых глубин и
волнами ходил по жилам. С этого времени каждый раз, ког­
да в Оперном театре давали «Валькирию», я, если не было
каких-нибудь особых обстоятельств, сидел в зрительном
зале; в те времена, кроме зрительного зала Оперного теат­
ра и, увы, достаточно все же редких представлений «Валь­
кирии», у меня было еще лишь одно-единственное убежи­
ще, где я мог порой укрыться, пускай на условиях хрупкой
временности, среди всеобщей, то есть захватывающей и об­
щественную, и личную жизнь, катастрофы: бассейн «Лу­
кач». В двух этих местах, когда я погружался в совершенно
иную среду: в бассейне с его, тогда еще зеленоватой, водой
из подземных источников — сугубо телесно, в красноватом
полумраке Оперного театра — и телесно, и духовно, — в эти
редкие счастливые минуты в сознании моем начинало
брезжить — конечно, в недостижимой дали — представле­
ние о том, что такое личная жизнь. Если подобного рода
догадка, как я уже упоминал, и таила в себе известную
опасность, то, с другой стороны, я не мог не чувствовать ее
необратимость и на это прочное чувство мог опереться, как
на некое метафизическое утешение; попросту говоря, ни­
когда более, даже в самой пучине катастрофы и в самом
глубоком осознании катастрофы, я уже не мог жить так,
словно не видел и не слышал оперы Рихарда Вагнера
«Валькирия», словно Рихард Вагнер никогда не написал
оперы «Валькирия», словно эта опера, мир этой оперы не
существовали — даже в мире катастрофы — как особый
цельный мир. Этот мир я любил, а тот, другой, вынужден
был терпеть. Вотан был мне интересен, мой главный редак­
тор — нет. Тайна Зигмунда и Зиглинды волновала меня,
тайна фактически окружающего меня мира — мира факти­
ческой катастрофы — нет. Само собой разумеется, тогда я
39

не мог все это сформулировать для себя так просто, по­
скольку все это и не было, не могло быть таким простым.
Думаю, я слишком уж уступал террору так называемой ре­
альности, которую катастрофа потом представила как ре­
альность безвыходную, как единственный и не подлежа­
щий обжалованию реальный мир; и хотя, конечно, для себя
я теперь — после «Валькирии», благодаря «Валькирии» —
был неопровержимо уверен и в не подлежащей обжалова­
нию реальности другого мира, но уверен был в ней как бы
тайно, знал о ней знанием, в известном смысле нарушаю­
щим закон, то есть знанием хотя и не подлежащим сомне­
нию, но сопряженным с чувством вины. Думаю, тогда я
еще понятия не имел, что это тайное и как бы греховное
знание и есть, собственно говоря, знание о самом себе. Я
не знал, что бытие всегда позволяет узнать что-либо о себе
в форме тайного и греховного знания и что мир катастро­
фы — это, собственно говоря, усугубленный до самоотре­
чения мир тайного и грешного знания, мир, вознаграждаю­
щий только и исключительно добродетель самоотречения,
обеспечивающий блаженство только и исключительно в са­
моотречении; то есть, как ни смотри, мир катастрофы —
это в известном смысле мир религиозный. Таким образом,
никакой связи между катастрофическим миром «Вальки­
рии» и фактическим миром катастрофы я не видел, хотя, с
другой стороны, о реальности обоих этих миров обладал
неопровержимым, не подлежащим обжалованию знанием.
Я просто не знал, каким образом перекинуть мост через
разделяющую эти два мира пропасть, или, точнее сказать,
не пропасть, а скорее расщепление сознания; так же как не
знал, почему необходимость перекинуть мост через эту
пропасть, или, скорее, расщепление сознания, я ощущаю
как свою задачу — задачу немного смутную, немного болез­
ненную, но в то же время некоторым образом и обнадежи­
вающую. «...Он посмотрел в оркестр. Оркестровая яма бы­
ла освещена, там кипела работа: бегали пальцы по струнам,
видны были руки, взмахивающие смычками, надутые щеки
и губы, прильнувшие к мундштукам духовых инструментов;
там находились простые, энергичные люди, они служили
искусству, которое порождено было огромным страданием

40

и которое наверху, на сцене, воплощалось в детские и воз­
вышенные видения... Искусство! Как рождается искусство?
В груди его шевельнулась боль, а может быть, это была ли­
хорадка или страстное желание, сладкое ощущение тоски
по чему-то недостающему -- что это была за тоска? тоска
по чему? Чувство это было таким смутным, таким постыд­
но путаным! Он ощущал два слова. Творчество... Страсть. В
висках его горячо пульсировала кровь, а в сознании рожда­
лось жадное понимание: творчество рождается из страсти,
чтобы после снова принять облик страсти. Он видел блед­
ную, измученную женщину, которая горевала на коленях у
мужчины-беглеца, он видел безвыходность их положения и
чувствовал: вот такая жизнь и нужна для того, чтобы чело­
век мог творить...» Эти слова я читал с таким ощущением,
словно вообще читал первый раз в жизни, словно первый
раз в жизни увидел слова, слова тайные, существующие
только и исключительно для меня, понятные только и ис­
ключительно мне; со мной происходило то же самое, что
происходило, когда я, первый раз в жизни, слушал «Валь­
кирию». В этой новелле Томаса Манна «Кровь Вельзунгов» говорилось о «Валькирии», это сразу выдавало ее на­
звание; читать ее я начал в надежде, что, возможно, узнаю
из нее что-нибудь о «Валькирии», — и, прочитав, закрыл с
испуганным изумлением, словно узнал что-то про самого
себя, словно прочитал некое пророчество. Все совпадало:
«Валькирия», необходимость скрываться, безвыходность —
все. Тут я должен заметить, что между первым моим зна­
комством с «Валькирией», между первым случаем, когда
«Валькирия» обрушилась на меня, и первым случаем, ког­
да на меня обрушилась эта книжечка, прошли годы, и до­
статочно, если я скажу, что это были очень непростые го­
ды; поэтому, чтобы несколько прояснить предыдущее мое
утверждение, насчет того, что «все совпадало», — я вынуж­
ден чуть-чуть отвлечься и хотя бы в общих чертах описать
обстоятельства моей тогдашней жизни — тем более что
мне и самому не мешает немного разобраться в сумятице
лет и событий, чтобы, не дай Бог, не потерять нить, что ве­
дет к той истории, истории об английском флаге. Новелла
эта — «Кровь Вельзунгов» — попала мне в руки после того,
41

как мы с моей будущей женой, а также с одним нашим до­
брым другом в одно прекрасное летнее утро прошагали
чуть не полгорода, таща с бывшей улицы Лоняи, потом Са­
муэли (сегодня опять Лоняи), четырехколесную ручную те­
лежку, на которой сложен был наш нехитрый домашний
скарб. Произошло это как раз вовремя, потому что в квар­
тире на улице Лоняи, потом Самуэли, где мы снимали с мо­
ей будущей женой комнату, жить стало совершенно невы­
носимо. С будущей моей женой мы познакомились на
исходе предыдущего лета, она как раз вернулась из лагеря
для интернированных, где ее продержали, с обычным обос­
нованием — то есть без всяких обоснований — целых пять
лет. Какое-то время моя будущая жена ютилась на кухне у
своей прежней подруги, куда та пустила ее пожить — пока
что-нибудь не представится, — поскольку квартиру моей
будущей жены как раз занимала некая Шоймоши. Кварти­
ру эта Шоймоши получила сразу после ареста моей буду­
щей жены, получила чрезвычайно подозрительным — или,
если угодно, чрезвычайно будничным — путем, при содей­
ствии того самого учреждения, которое и арестовало — в
сущности, без всяких законных оснований и даже без вся­
ких поводов — мою будущую жену. Едва прослышав, что
моя будущая жена вышла из лагеря, эта персона (Шоймо­
ши) тут же (в заказном письме) потребовала, чтобы моя бу­
дущая жена немедля забрала свою мебель, незаконно нахо­
дящуюся в ее (Шоймоши) законной квартире, и перевезла
ее на свое нынешнее место жительства (то есть на кухню
подруги, временно приютившей мою будущую жену). Поз­
же, после того как, в итоге длительного судебного процес­
са, но скорее все же благодаря неисповедимому стечению
обстоятельств, или, скажем так, удачному моменту, буду­
щей моей жене вернули ее прежнюю квартиру, среди вся­
кого брошенного там хлама, книг и прочей чепухи мы на­
шли пачку соединенных скрепкой, исписанных мелким,
округлым женским почерком бумажных листков, из кото­
рых я, в качестве иллюстративного дополнения к какомунибудь судебному делу, да хоть и к эстетике катастрофы, не
постыжусь сделать, под общим названием «Заметки к одно­
му доносу» или «Фрагменты одного доноса», некоторые

42

выписки. Вот, например: «Сочиняла на меня разные доно­
сы в Совет и в полицию, дескать, я незаконно заняла ее
квартиру и присвоила имущество... Она думала, до смерти
перепугают меня эти наскоки и я тут же откажусь от квар­
тиры... Квартира предоставлена мне решением властей без
права обжалования, а ее мебели в моей квартире делать не­
чего... Мебель: 3 шкафа, 1 угловой диван, 4 стула... Пускай
отвезет куда-нибудь на склад, я что, подрядилась тут ее хра­
нить, уже полтора года?..» Здесь следует несколько дат —
видимо, для памяти: «17.Х. 1952 — подала заявление,
29.Х — получен ордер, 23.XI — вскрыли дверь, составление
описи, 15.XI — вселение, 18.XI — УГБ, Совет = УГБ;
УГБ —- 2 р. = ответа нет, секретариат Ракоши (...сентябрь
1953 г. — В-не» (то есть моя будущая жена). «В-не утром...
я потребовала трансп. мебель, заказное письмо... Свою ме­
бель мне что, в подвале держать, а ее шмотье хранить?.. Все
ее (сверху вставлено: грязное) тряпье затолкано в шкафы,
опечатано УГБ, даже и не проветришь... Говорит, нет жи­
лья, живет у знакомых. Что ж ей, не нужны, что ли, вещи,
которые в шкафах? Язык у дамочки хорошо подвешен, и
рыдать, если надо, умеет, у меня все это в печенках уже, а
чужую мебель в своей квартире больше терпеть не желаю...»
Таким образом, эту катастрофическую зиму, которая уже в
самом начале обрушила на нас двадцати-, двадатипятиградусные морозы, нам пришлось ютиться по разным углам, в
том числе в уже упомянутой кухне у прежней подруги, за­
тем в каморке у дальних родственников, которые, уступая
ее нам, очень выразительно дали понять, что уступают ее на
время; затем в одной, сверх всякой меры несимпатичной
квартире, которую сделал особенно незабываемой продува­
емый всеми ветрами сортир в конце висячей галереи, и так
далее, пока на нас не свалилось чудо — правда, как выяс­
нилось, тоже весьма-таки недолгое — в лице Бесси, быв­
шей заклинательницы змей и владелицы роскошной
квартиры на улице Лоняи, потом Самуэли. Сегодня уже аб­
солютно все равно, как и почему свалилось на нас это чу­
до, хотя в нашей истории — истории об английском фла­
ге — никак не может быть пропущен земной посредник
этого небесного чуда, некто, известный среди завсегдатаев

43

кафе и увеселительных заведений на улице Надьмезё как
дядя Банди Фараго, господин с седыми висками, по тем
временам — временам катастрофы — и в той ситуации —
катастрофической ситуации — выглядевший несколько
кричаще: даже в те времена он носил аристократическую
зеленую охотничью шляпу, короткую шубу и английские
спортивные костюмы, лицо его даже в ту смертельно блед­
ную зиму всегда было бодрым и загорелым, а вообще — как
говорили — он был профессиональным мошенником и
брачным аферистом, что и подтвердилось десятилетия спу­
стя, когда, купив, по чистой рассеянности, газету (вооб­
ще-то так называемые новости меня не интересовали), я, с
тихой и искренней скорбью, узнал о его кончине, последо­
вавшей в известной уголовной тюрьме, где его — как гово­
рили — даже в то время, которое он проводил на воле, жда­
ли постоянная камера, шлепанцы и купальный халат; так
вот, в одном из упомянутых увеселительных заведений в
окрестностях улицы Надьмезё, заведений, которые, нахо­
дясь уже несколько лет в ведении государства, пришли в
крайний упадок, но, по крайней мере, находясь в ведении
государства, хорошо отапливались и были открыты до по­
здней ночи, вследствие чего эти дешевые, шумные от голо­
сов и громкой музыки, пронизанные сквозняками, темные
и грязные заведения стали нелегальными дневными и ноч­
ными прибежищами для изгоев этого общества, заведений,
где и мы с моей будущей женой, утратив надежду найти да­
же временный угол, можно сказать, временно все-таки
проживали, — в одном из таких заведений, в предвечерний
час, дядя Банди Фараго неожиданно подошел к нашему
столику и, не утомляя себя всякого рода пустыми формаль­
ностями, предусмотренными для процедуры предваритель­
ного знакомства, заявил: «Слыхать, парень, вы жилье ище­
те. — И, услышав мой апатичный, заведомо исключающий
всякую надежду ответ, продолжал: — Что ж ты, милый мой,
мне-то не сказал?» В голосе его звучали такое искреннее
удивление, такой естественный и глубокий упрек, что я от
стыда не знал, что и сказать. Потом, когда мы отправились
по полученному от него адресу на улицу Самуэли, где нам
открыла дверь — как, вероятно, выразился бы Дюла Кру-

44

ди — аристократического телосложения, немолодая уже да­
ма с желтыми локонами, выбивавшимися из-под зеленого
тюрбана, несколько застывшим, от толстого слоя грима,
лицом, с астрологическими и геометрическими знаками,
которыми были густо усеяны ее необычные шелковые ша­
ровары, и, не удовлетворившись нашими устными объяс­
нениями, ни на дюйм не отступила назад, чтобы впустить
нас в прихожую, пока не увидела собственноручно напи­
санную дядей Банди Фараго записку с поставленной внизу
закорючкой — подписью дяди Банди Фараго, — итак, ког­
да эта дама провела нас, то есть мою будущую жену и меня,
в сдаваемое помещение, просторную, даже с эркером угло­
вую комнату, где доминирующими предметами обстановки
были: рассчитанная неизвестно на сколько человек — по
крайней мере на четверых — тахта, зеркало напротив тахты
и мистически мерцающий торшер с абажуром, оклеенным
вышедшими из употребления дензнаками, в том числе не
такими уж старыми купюрами достоинством в миллион и
биллион пенге, — у нас с моей будущей женой ни на мгно­
вение не осталось сомнений относительно подлинного
предназначения этой комнаты, и самым вероятным объяс­
нением (а вместе с тем и объяснением свалившегося на нас
чуда) выглядело следующее: в те времена, времена непуга­
ных доносчиков, использование этой комнаты по назначе­
нию — кто знает, может быть, как раз из-за какого-нибудь
или, скорее, каких-нибудь придержанных в чиновничьем
столе доносов — не представлялось, чтобы быть кратким,
целесообразным. К осени это вполне могло измениться; но
пока, зимой, мы получили возможность заглянуть в про­
шлое нашей хозяйки: мы видели ее юной дамой, со страу­
синым пером на шелковом тюрбане, с огромным пятнис­
тым удавом, обвившим ее обнаженную талию, в каком-то
оранском, алжирском или танжерском кабаре, что сейчас,
в эпоху катастрофы, и здесь, в квартире на улице Лоняи (в
данное время Самуэли), казалось в высшей степени неве­
роятным; мы могли щупать и брать в руки, выражая риту­
альное удивление, бесчисленные реликвии, которые пред­
ставлялись нам не менее нереальными, чем кабаре в
Танжере. Правда, спустя пару месяцев заклинательница

45

змей резко изменила свое отношение к нам, и по ее настро­
ению, которое становилось все более неприветливым, мы
ясно видели, что дело тут не в обычной неприязни, которая
со временем может естественно возникать между живущи­
ми вместе людьми, что ею руководит не столько абстракт­
ная трансцендентная мизантропия, сколько очень даже
конкретная прагматическая цель: она хотела получить на­
зад свою комнату, так как с нею, видимо, были связаны
иные и, как можно было предположить, более доходные
планы. Я стараюсь побыстрее одолеть все эти подробности:
ведь они, эти подробности, могут быть изложены здесь
только и исключительно в духе данного текста, что, конеч­
но, отнюдь не тождественно подлинному их духу, соотно­
симому с тем, как я жил в той реальности и как ее пережил,
и это прекрасно показывает железный занавес, жестко раз­
деляющий текст и подлинное бытие, железный занавес, же­
стко разделяющий рассказчика и его аудиторию, железный
занавес, жестко разделяющий человека и человека, и, нако­
нец, непроницаемый железный занавес, жестко отделяю­
щий человека от его собственной жизни. Все это дошло до
меня в тот момент, когда я читал эти слова: «...видел безвы­
ходность их положения и чувствовал: вот такая жизнь и
нужна для того, чтобы человек мог творить». Слова эти
вдруг пробудили меня к собственной жизни, в их ослепи­
тельном свете я вдруг увидел свою жизнь, эти слова — так
я чувствовал — изменили мою жизнь в корне. Эту книгу,
которая в мгновение ока смела с поверхности моей жизни
туманную дымку текстов, смела так, что я вдруг увидел эту
жизнь лицом к лицу, в свежих, удивительных и смелых кра­
сках, красках, присущих только серьезности, — эту книгу я
нашел среди хлама, забытого в нашей новой квартире, ко­
торая была возвращена моей будущей жене, среди упомя­
нутых выше заготовок к доносам, нескольких зачитанных
бульварных романов, романов про ударников и партизан и
когда-то давным-давно изданных любовных романов, нащел там, где она совсем не должна была быть, но оказалась
по какому-то невероятному стечению обстоятельств, вслед­
ствие какого-то, только для меня случившегося — в этом я
убежден и сегодня — чуда. С этой книги — так я чувство46

вал — начинается радикализация моей жизни, когда моя
жизнь и тексты, ее выражающие, больше ни в коей мере не
будут противоречить друг другу. В то время я давным-дав­
но уже не был ни журналистом, ни рабочим, в то время я
погрузился в свои, тогда казавшиеся безбрежными — я ве­
рил, что они безбрежны, и хотел, чтобы они были безбреж­
ными, — изыскания, и при этом, благодаря своему врож­
денному органическому недугу, мог хоть месяцами не
посещать службу, на которой я тогда состоял, не рискуя
при этом приблизиться к опасной грани, за которой мой
образ жизни мог бы быть квалифицирован как «злостное
тунеядство», равнозначное уголовному преступлению и
подпадающее под действие уголовного кодекса. Открыв­
шиеся передо мной возможности переполняли меня, про­
буждая ощущение подъема, задачи. Полагаю, именно тогда
я познакомился с истинным переживанием чтения, пере­
живанием, которое ничего общего не имеет с занятием, на­
зываемым чтением в обычной жизни; я узнал, что такое
приступы чтения, что такое безумие чтения, которое чело­
веку дано испытать в лучшем случае раз или два в жизни. В
это примерно время появилась и книга автора «Кровь Вельзунгов», сборник, в котором была статья о Гете и Толстом,
где уже названия глав: «Вопросы ранга», «Болезнь», «Сво­
бода и аристократичность», «Обаяние дворянства» и про­
чие — едва не сводили меня с ума. Помню, в то время я все­
гда и всюду читал эту книгу, всегда и всюду таскал под
мышкой статью о Гете и Толстом, со статьей о Гете и Тол­
стом садился в трамвай, заходил в магазин, бродил по ули­
цам — с нею же в один необычайно хороший день поздней
осени, в ранний предвечерний час, отправился и в Istituto
Italiano di Cultura per 1’Ungheria, Институт итальянской
культуры, где в то время, в своей безбрежной тяге к знани­
ям, учил итальянский язык. Уже идя по городу, я обратил
внимание на необычное оживление, царившее на улицах, а
кое-где, пусть в качестве зеваки, даже поучаствовал в пья­
нящих событиях того дня, позже ставшего незабываемым.
Ни мне, ни кому-либо другому и в голову не могло прий­
ти, что день тот войдет в историю. Помню, я был несколь­
ко удивлен, когда, торопясь на занятия в институт, здание
47

которого некогда было построено для венгерского парла­
мента, свернул с Музейного кольца на обычно безлюдную
улицу Шандора Броди. Занятия, впрочем, начались как
обычно. Однако через некоторое время даже через закры­
тые окна в зал проник с улицы гул толпы. Signore Perselli,
direttore Итальянского института, изысканного господина с
черными, словно углем начерченными усами, в его редкие
посещения занятий могло вывести из себя разве что вопи­
юще небрежно произнесенное слово «molto»*, и тогда он
показывал, как нужно с итальянской тающей мягкостью
произнести в начале слова закрытое, в конце — краткое
«о», а находящиеся между ними согласные — со сдвинутым
к гортани языком, так что получалось почти «мальто». Сей­
час direttore, задыхаясь, словно чахоточный, ворвался в
аудиторию, обменялся несколькими словами, наверняка
выражающими дипломатическую обеспокоенность, с на­
шим преподавателем, затем помчался дальше, в другие по­
мещения. Спустя минуту все мы столпились у окон. В мед­
ленно густеющих сумерках я хорошо видел, как впереди и
слева, из здания Радио, взлетели над темнеющей, колышу­
щейся, грозно гудящей толпой несколько зеленых ракет. В
тот же момент с противоположного конца улицы, со сторо­
ны Музейного кольца, появились три открытых грузовика;
сверху я отчетливо различал сидящих на скамьях солдат
внутренних войск, с зелеными петлицами пограничников,
с винтовками, поставленными между колен. В кузове пер­
вой машины, опираясь на кабину водителя, стоял старший
лейтенант, видимо их командир. Толпа смолкла, давая им
дорогу, потом зашумела. Здесь мне совсем ни к чему при­
водить выражения, которые люди внизу выкрикивали в ад­
рес солдат и которые в тот момент, момент стихийного па­
фоса, звучали по-настоящему патетически. В густой толпе
грузовики замедлили движение, потом совсем останови­
лись. Старший лейтенант повернулся и быстрым движени­
ем взметнул руку вверх. Последняя машина двинулась зад­
ним ходом, за ней последовали две другие, толпа
восторженно заревела, и тогда нам, гостям Итальянского
* Много (um.).

48

института, которые оказались вдруг с точки зрения италь­
янской дипломатии, стоявшей вне всего и над всем, неже­
лательными и кто знает, на какие эмоциональные и прочие
проявления способными, было приказано собраться в вес­
тибюле, под длинными неоренессансными сводами. Тяже­
лая двустворчатая дверь внизу была заперта на железную
перекладину. Тут мы и стояли, сбившись в тесную груду,
между бушующим снаружи, все усиливающимся беспоря­
дочным гулом и людьми внутренней охраны, выстроивши­
мися у нас за спинами в состоянии полной готовности, по­
ка институтский привратник, мужчина весьма плотного
телосложения, дождавшись, видимо, сигнала, не убрал пе­
рекладину. Он быстро открыл ворота, через которые мы,
словно вытолкнутые каким-то мощным насосом, в одно
мгновение и все сразу — а нас было человек шестьдесятвосемьдесят — вывалились на улицу, в уже сгустившиеся
сумерки, в водоворот взлетающих голосов, беспорядочного
движения, неудержимых страстей и непостижимых собы­
тий... В последующие дни внимание мое разделилось меж­
ду статьей о Гете и Толстом и тем, что происходило в горо­
де; или, чтобы быть более точным, тайное и не выразимое
словами обещание, которое было скрыто в статье о Гете и
Толстом и которое я постепенно, ступень за ступенью, по­
стигал, потом усваивал — неким странным, но совершенно
само собой разумеющимся образом связывалось во мне с
таким же не поддающимся текстовому выражению, столь
же смутным, но при этом более масштабным обещанием,
которое было скрыто в происходящих в городе событиях.
Не могу сказать, что эти события, сотрясавшие внешний
мир, снижали мой интерес к статье о Гете и Толстом, — на­
против, скорее усиливали его; с другой стороны, опять же
не могу сказать, будто я, полностью погрузившись в мир
статьи о Гете и Толстом, переживая душевное и духовное
потрясение, вызванное этой статьей, время от времени рас­
сеянно обращал внимание и на то, что творилось на ули­
цах; нет, это никак не отвечает истинному положению дел:
скорее я должен сказать, сколь бы странно это ни звучало,
что события в городе подтверждали, оправдывали мое по­
вышенное внимание к статье о Гете и Толстом; более того,

49

события, происходившие в эти дни на улицах, и сообщали,
собственно говоря, подлинный и неопровержимый смысл
моему повышенному вниманию к статье о Гете и Толстом.
Погода портилась; она стала такой, какой и должна быть
поздней осенью; последовало несколько более или менее
спокойных дней. Конечно, и выходя из дому, но, главное,
глядя из окна, я видел, как изменилась улица: оборванные
трамвайные провода валялись, скрученные, на рельсах, над
дверями магазинов свисали продырявленные пулями выве­
ски, зияли окна с выбитыми стеклами, на домах с осыпаю­
щейся штукатуркой чернели свежие следы пуль, на тротуа­
рах вдоль длинной-предлинной улицы, до самого дальнего
поворота, темнели густые толпы людей, лишь мостовая бы­
ла пуста, лишь изредка по ней на большой скорости проно­
силась машина, легковая или грузовая, с каким-нибудь
бросающимся в глаза, по возможности как можно более яр­
ким отличительным знаком... В перспективе улицы возник
мчащийся на всех парах автомобиль вроде джипа, с синебело-красными национальными британскими цветами на
радиаторе: машину сплошь закрывал английский флаг.
Джип с сумасшедшей скоростью несся между толпами,
двигающимися с двух сторон улицы по тротуарам, — и
вдруг, сначала вразнобой, потом все более дружно, люди —
видимо, в знак симпатии — принялись аплодировать. Этот
автомобиль я увидел сзади, когда он промчался мимо меня;
в тот момент, когда аплодисменты стали усиливаться, мож­
но сказать, густеть, из окна машины, с левой стороны, не­
решительно, даже сначала как бы неохотно, высунулась ру­
ка. Она была обтянута светлой перчаткой; я, правда, не
видел ее вблизи, но предполагаю, что это была замшевая
перчатка; и, видимо, в ответ на аплодисменты рука совер­
шила несколько осторожных помахиваний в направлении,
параллельном движению джипа. Это явно было приветст­
вие, весьма дружелюбное, возможно, с некоторой долей со­
чувствия, во всяком случае, с бесспорным одобрением; но
чувствовалось, кстати, в этом помахивании и твердое со­
знание того, что вскоре эта рука будет легко опираться на
перила трапа, ведущего с самолета на бетон аэродрома да­
лекой островной страны... Потом джип, рука, английский
50

флаг — все исчезло за поворотом, и аплодисменты посте­
пенно стихли.
Вот и вся история об английском флаге. «Джонни безо­
глядно радовался предстоящему поединку; ни он, ни Баттстрем не испытывали того тяжкого предчувствия, которое
владело мной», — читал я той, быстро навалившейся на го­
род, тяжелой зимой, когда произошло обострение моей, уже
упоминавшейся выше болезни, обострение, выразившееся,
в частности, в форме, так сказать, читательской лихорад­
ки, — или, может быть, это моя читательская лихорадка на­
шла выход в форме упоминавшейся выше болезни? «Джон­
ни, мило картавя, вновь заявил, что юноши будут драться
вполне серьезно, как подобает мужчинам; потом с веселой и
чуть насмешливой рассудительностью стал прикидывать, у
кого больше шансов на победу... Наблюдая за ним, я полу­
чил первое представление о том своеобразном свойстве ан­
глийского характера, которое так выделяет его среди прочих
и которым со временем я научился восхищаться так безза­
ветно», — читал я.
К истории этой, хотя, может быть, говорить об этом из­
лишне, но совершенно естественно относится еще тот факт,
что там, где исчез английский флаг, на том самом повороте
только с противоположного направления, спустя несколько
дней появились танки. От спешки ли, от возбуждения ли, из
осторожности ли — каждый танк на повороте на мгновение
застывал, казалось готовый отпрянуть назад, и, хотя мосто­
вая, тротуары, район, город — все было безлюдно, нигде ни
человека, ни голоса, ни души, каждый танк, как бы норовя
опередить любые возможные сомнения, делал один, всего
один выстрел — и только после этого с лязгом и грохотом
устремлялся вперед. Поскольку позиция, направление и
траектория выстрела были всегда одни и те же, снаряды не­
сколько дней подряд били в окна, потом уже в голые стены
второго этажа одного и того же старого многоквартирного
дома в стиле модерн, так что зияющая брешь на нем в кон­
це концов выглядела как разинутый в предсмертном удивле­
нии рот покойника, которому все еще, по инерции, выбива­
ют, по одному, оставшиеся зубы.
51

Но здесь история об английском флаге, эта грустная, хо­
тя, может быть, не такая уж многозначительная история, —
в самом деле заканчивается. Мне никогда не пришло бы в
голову ее рассказать, если бы дружеская компания, бывшие
мои ученики, которые собрались отметить, что отрицать,
мой уже довольно солидный юбилей, не уломали меня
вспомнить ее, пока жена готовила на кухне вино и закуски.
Дескать, у них, «у молодых», нет, так сказать, «непосредст­
венных впечатлений»... они, дескать, знают и слышат уже
одни только героические истории, или истории-страшилки,
или героические истории-страшилки... дескать, день рож­
дения — вещь хорошая, но, принимая во внимание мое ска­
чущее давление, мой «революционный» (сорок восемь уда­
ров в минуту) пульс и рано или поздно неизбежный
пейсмекер... одним словом, опасаясь, что я еще, пожалуй,
унесу свои истории, свои впечатления, весь свой жизнен­
ный опыт в могилу, тогда как вокруг почти уже не остается
очевидцев, которым можно доверять, и историй, которые
можно услышать... так что, дескать, они, это, так сказать,
«поколение», рискуют остаться с богатыми, вполне объек­
тивными, но совершенно нежизненными и шаблонными
познаниями и сведениями... ну и так далее. Я старался их ус­
покоить, мол, нет в этом ничего страшного, ведь если не
иметь в виду исторические анекдоты, то истории, все и каж­
дая, по сути дела, мало чем друг от друга отличаются, в об­
щем-то это одинаковые истории — в сущности, это дейст­
вительно страшилки, и, в сущности, все, что происходит, в
самом деле сплошной ужас, и, в сущности, сама всемирная
история давным-давно уже — не более чем страшилка. А
все-таки, спросили они тогда, как могло получиться, что,
рассказывая свою собственную историю-страшилку, я ухит­
рился поведать о таких душевных переживаниях, о которых
поведал; и еще: где, собственно, у того, что я в ходе своего
рассказа называл «задачей», продолжение, и не отказался ли
я от этой самой «задачи», — и потом, из моей истории им
стало предельно ясно одно: а именно то — говорили они, —
что они и так, думая обо мне, всегда чувствовали и предпо­
лагали, — то есть что я, скромно и незаметно затаившись в
узкой своей специальности, жил редуцированной, сведен52

ной до минимума жизнью, хотя вполне мог бы жить и жиз­
нью духовной и пускай в узкой своей специальности, но мог
бы заниматься и творческой работой, — словом, им не сов­
сем понятно, где и когда, как они выразились, произошел
«слом» на моем, так сказать, «поприще». Слушая это, я толь­
ко рот раскрывал от удивления: ведь, судя по их словам, по­
лучается, что я совершенно напрасно рассказал им историю
об английском флаге и что, видимо, они, эти дети катастро­
фы, уже не понимают, не способны понять, что разрушения,
причиненные тотальной войной, возведены были в полную
и, так сказать, абсолютную разруху не чем иным, как тоталь­
ным миром. И одно замечание о духовной жизни: да ведь ес­
ли я, предположим, жил духовной жизнью, то я мог бы до­
стичь этого только ценой самоотречения, то есть мог бы
сохранять разве что видимость духовной жизни; стало быть,
выбери я духовную жизнь или отказ от духовной жизни, я бы
в любом случае выбрал только и исключительно самоотрече­
ние. Так что, принимая в расчет, что, по логике вещей, они
меня все равно не поймут, потому что не способны понять,
я попытался объяснить им: и речи нет о том, что я, так ска­
зать, «отрекся» от того, что обозначил как свою задачу, — то
есть от желания добиться, чтобы между моей жизнью и вы­
ражающими ее текстами не было более противоречия, по
крайней мере радикального противоречия. Я напомнил им
слова великого философа истории, Вильгельма Дильтея, с
которым их, своих прежних учеников, старался позна­
комить еще в годы их ученичества: «Чтобы понять что-то,
нужно предварительно прожить это что-то, а переживание
становится жизненным опытом лишь благодаря тому, что
понимание переводит нас из узости и субъективности пе­
реживания в сферу целого и общего». Я — так мне кажет­
ся — совершил этот переход. Я понял, что творцом могу
здесь стать только в самоотречении, что единственное твор­
чество, возможное в этом, посюстороннем мире, есть само­
отречение как творчество. Возможно, я выразился слишком
радикально, ну да ничего, не важно, они меня все равно не
поняли; я рассказал им, что именно в этом смысле, после­
довательно признавая это, я пережил, понял и выполнил,
если можно так выразиться, обязательный в моральном пла-

53

не опыт жизни — посюсторонней жизни — и что именно в
этом смысле моя жизнь служит свидетельством, — поэтому
я спокоен. Я напомнил им тексты, взятые из истории и из
истории об английском флаге: «Я на то пришел в этот мир,
чтобы свидетельствовать об истине»* и « Я — был — Эрне
Сеп». Нет свидетельства более радикального, нет опыта бо­
лее полного, чем эти слова. Другой вопрос, задумался я по­
том, кому нужно все это, кому нужно именно это — кому ну­
жен наш опыт? Кто будет видеть нашими глазами? Жизнь,
размышлял я, это любезность, оказанная Богу. И в то время
как общее внимание обратилось к внесенным блюдам, к
рюмкам, поднимаемым в честь моего дня рождения, я хотя
и без особой радости, но с некоторым облегчением подумал
о том, что то более отрадное будущее, которым нам нынче
грозят со всех сторон, мне уже ни переживать, ни понимать
не придется.
1991

•Евангелие от Иоанна, 18, 37.

ПО СЛЕДАМ

В ГОСТЯХ

Хозяин дома — некто со сложной фамилией, но с простым
именем Германн — непринужденно болтал, ни о чем не по­
дозревая: по всей вероятности, он в самом деле видел в гос­
те всего лишь коллегу; а тот, посасывая трубку (неудобное,
но, надо отдать должное, в иных случаях весьма необходи­
мое приспособление), исподволь изучал его лицо. Ничего из
ряда вон выходящего там не было: самое обычное, излучаю­
щее безоблачную самоуверенность лицо человека средних
лет, овальное, с прямым носом, правильным ртом, голубы­
ми глазами, темными волосами, обрамляющими покатый
лоб. Пока трудно было понять, что стоит за этой словоохот­
ливостью: привычная маскировка или всего лишь наивная,
ребяческая доверчивость — гость склонялся ко второму ва­
рианту; хотя — размышлял он — разницей между тем и дру­
гим можно, собственно говоря, пренебречь. Он бросил на
хозяина пристальный взгляд: неужто тот всерьез полагает,
что ему удалось окончательно и бесповоротно отсечь нити,
ведущие в прошлое? Ну, ничего, скоро ему придется понять,
что нити эти бесследно удалить невозможно и что он, как и
все другие свидетели, рано или поздно должен будет давать
показания.
Он решил подарить хозяину еще минуту, минуту ничем
не омраченной беспечности, а сам вслушивался в его слова.
Германн рассуждал о своей профессии, точнее, о труднос­
тях этой профессии, охотно раскрываясь перед коллегой —
или он считал его сообщником? — и делая вид, будто край­
не этими трудностями озабочен; то есть, в сущности, делая
55

вид, что иных проблем вообще на свете не существует. Лов­
ко, не мог не признать гость, очень ловко; такого сломать
будет наверняка нелегко. Мысленным взором он окинул
поле действия: ситуация выглядела благоприятной. Они си­
дели в углу комнаты, за журнальным столиком, в креслах,
обитых поскрипывающей зеленой кожей; их жены в другом
углу увлеченно примеряли туфли друг друга, с головой уйдя
в это излюбленное женское занятие. Да, пора приступать к
работе.
Он вынул изо рта трубку и с заранее рассчитанным, хо­
лодным недружелюбием прервал хозяина. Затем в одной
лаконичной фразе сообщил, кто он такой, какова его мис­
сия и в чем цель расследования, которое он собирается
провести; Германн слегка побледнел. Однако тут же взял
себя в руки, как, кстати, и можно было ожидать; в какойто степени, сказал он, неожиданное это заявление его удив­
ляет, ведь до сих пор все говорило о том, что гость — доро­
гой коллега — прибыл в их город лишь для участия в
конференции по теме, связанной с их общей профессией
(конференция накануне закончилась), так что он даже не
знает, что и сказать, да еще в такой поздний час...
— И спустя столько лет, — вставил гость.
— Ладно, не стану и этого отрицать,— продолжал Гер­
манн. — Но прежде всего хочу спросить: обязан ли я вооб­
ще отвечать на ваши вопросы?
— Нет, — прозвучал быстрый ответ. — Вы подчиняетесь
только и исключительно своим собственным законам. Это
вам обязательно следует знать, и совершенно непроститель­
но, что я не с этого начал разговор.
Германн поблагодарил: только это ему и хотелось услы­
шать; так что теперь, заявил он с улыбкой, он готов давать
свидетельские показания, причем идет на это добровольно
и без какого-либо принуждения, как гость и сам может ви­
деть. Разумеется, кивнул гость; правда, в глазах его не было
той признательности, какую Германн, видимо, ожидал,
проявляя столь великодушную готовность к сотрудничест­
ву. Очевидно, гость был уверен — удивительная, однако, са­
монадеянность! — что Германн заговорит так и так. Смуща­
ло только одно: гость ничего не спрашивал; он спокойно
56

сидел в своем кресле, посасывая трубку, и, казалось, почти
скучал.
Спустя минуту Германн сам нарушил молчание и осто­
рожно поинтересовался: а что, собственно говоря, гостя
интересует? Тот, однако, медлил с ответом, словно взве­
шивая что-то про себя. Может быть, продолжал Гер­
манн, вы хотите задать мне какие-то вопросы личного ха­
рактера? Скажем, удостовериться, добавил он с легкой
полуулыбкой, которая как бы авансировала полное взаи­
мопонимание, которого ты вправе ожидать, когда речь
идет о двух равноправных собеседниках, что и сколько мне
известно?
— Что ж, это, во всяком случае, было бы весьма интерес­
но, — с некоторым безразличием ответил гость. — Охотно
готов вас выслушать; конечно, при условии, что вам самому
об этом хочется рассказать.
— Ну отчего же, —- пожал Германн плечами. В конце
концов, скрывать ему нечего. Тем более что особенно мно­
го сказать он и не смог бы... Да, слышать об этом он слы­
шал, факт. И знает, что произошло это тут, в окрестностях.
Да, очень прискорбно; даже говорить об этом и то крайне
прискорбно и неприятно. Сам-то он тогда всем этим вещам
особенного значения не придавал. Не хочется утомлять
гостя оправданиями, объяснениями, но ведь в любом слу­
чае одна причина — чтобы о прочих не поминать — и так
очевидна: он, Германн, в те времена был, в сущности, еще
ребенок; нет-нет, это, конечно, не оправдание, всего толь­
ко объективное обстоятельство, но в какой-то мере свет на
ситуацию оно проливает... Разумеется, до него и так дохо­
дило то-ce... насчет того, что там творилось... Хотя попыт­
ки воспрепятствовать распространению слухов предприни­
мались немалые... а возможно, как раз именно благодаря
таким попыткам, вы же сами понимаете... в общем, о неко­
торых вещах просто невозможно было не знать, пускай ты
этого и не хотел вовсе... Кто это отрицает, тот — лжесвиде­
тель... Что же касается деталей, масштабов, то есть, собст­
венно, конкретных данных об этом... предприятии, то они
стали вырисовываться в более или менее четком виде лишь
позже.

57

Германн на минуту замолчал; его подвижные руки, со­
провождавшие речь постоянной жестикуляцией, поясняю­
щей фразы, теперь, словно он нашел для них наконец проч­
ную опору, сплелись вокруг высоко поднятых колен; в
тишине возникшей паузы отчетливо слышалось легкое по­
хрустывание суставов пальцев.
Конечно, конечно, он мог бы, как многие другие, просто
отмахнуться от всяких там слухов — кто бы его упрекнул за
это? Но, продолжал Германн, что-то не давало ему покоя,
что-то тревожило, разжигало его любопытство... Нет, нет,
любопытство — не то слово, и дело тут не в стыдливости;
может, надо говорить скорее о чувстве долга, о мучительной
внутренней потребности знать истину... Словом, он углу­
бился в настоящую исследовательскую работу, принялся ли­
хорадочно искать факты; причем прежде всего факты чет­
кие, неопровержимые, без которых он не мог добиться
ясности в этом деле. Он собирал доказательства, составлял
досье, у него накопился целый архив — о, ему было бы что
продемонстрировать гостю. Оставалось лишь сесть и систе­
матизировать всю эту массу вещественных доказательств, да
только... И тут Германн глубоко вздохнул, откинулся в крес­
ле, не опуская колен, и на мгновение прикрыл глаза, слов­
но яркий свет лампы раздражал его.
— Только вот беда, — продолжил он наконец, — даже
простые предположения иногда могут далеко завести...
слишком далеко. Конечно, человек так устроен: не может
он некоторые вещи не домысливать до конца, просто не мо­
жет... Пусть эти мысли принадлежат не ему, и все-таки...
вытекают не из его собственных взглядов, а... как бы это
сказать... Вы понимаете меня? Словом... есть в этом что-то
отпугивающее. Что-то в тебе вдруг поднимает голову... вну­
тренний протест, что ли?.. Какое-то чувство, которому
трудно найти название... Боюсь, я выражаюсь недостаточно
ясно...
Он опять замолчал, нерешительно взглянув на гостя. И
хотя тот остерегался каким-либо словом повлиять на наст­
роение хозяина, Германн, видимо, увидел в его лице что-то
вроде одобрения — и заговорил снова.
58

— Может быть, — сказал он, — уже сам факт, что такое —
возможно... Да-да, как если бы ты предположил невероят­
ное и вдруг наткнулся на подтверждение, что... что оно ве­
роятно... Ну вот, — воскликнул он возбужденно, — мне, ка­
жется, удалось уловить то чувство. — Он наклонился к гостю
совсем близко, глаза его горели странным светом, голос пе­
решел почти в шепот. — Сама возможность. Вы понимаете?
Ничего больше, лишь голая возможность. Ведь если что-то
случилось хотя бы один-единственный раз, с одним-единственным человеком, значит, оно уже перешагнуло границу
возможного, это уже реальность, это уже закон реальнос­
ти... — Он замолчал, глядя перед собой с таким выражени­
ем, словно у него кончились последние силы; а потом сму­
щенно продолжил: — Не знаю, понятно ли вам, что я имею
в виду...
— О, вполне, — кивнул гость. — Интересная мысль. И по
всей вероятности, очень верная. Ведь и то сказать: что бы
питало наши извечные страхи, если бы мы не ощущали се­
бя хоть немного причастными к мировому злу?..
— Да! Да! Я вижу, вы абсолютно меня понимаете! — вос­
кликнул Германн — и в каком-то внезапном порыве востор­
га протянул к гостю обе руки, но затем, не найдя, может
быть, этому патетическому жесту логического оправдания,
снова положил их себе на колени. — Я так рад, что мы с ва­
ми встретились! Так рад, что вы здесь! Более того, я вам пря­
мо скажу: жаль, что вы не приехали раньше!
— Возможности не было, — словно оправдываясь, отве­
тил гость.
— Нам с вами много, много о чем надо было бы погово­
рить! Было время, когда я очень ждал... можно сказать, еже­
дневно, ежечасно ждал вашего появления!
— Мне жаль, но так вышло. Возможность возникла толь­
ко теперь, — терпеливо объяснял гость.
— Мне тоже жаль. Теперь уже не имеет значения, но —
все равно жаль... — Германн мало-помалу брал себя в руки,
слова в его фразах обретали рациональный порядок, словно
каменные блоки в стенах строящегося дома. — Д-да, такой
груз на плечах, — говорил он задумчиво, — и так мало воз­
можностей для какого-нибудь решительного, безоглядного
59

поступка. — Германн поведал, как долго он терзался, снеда­
емый мыслью: что же все-таки можно сделать — сверх того,
что ты и так делаешь изо дня в день? Но, если говорить че­
стно, к каким-то существенным результатам эти раздумья
так и не привели. А потом — потом внимание и энергию
пришлось переключить на другие задачи, которые ставила
жизнь: Германн потратил немало сил, чтобы добиться поло­
жения в обществе, учился, сколотил состояние, завел се­
мью... Ей-богу, достигнуть всего того, что у него есть сей­
час, — это ведь тоже не даром далось... Он ужасно бы не
хотел, чтобы гость понял его как-то не так, чтобы, не дай
Бог, пришел к выводу, будто он, Германн, окончательно
снял этот вопрос с повестки дня; нет, нет, это совсем не так,
и, само собой разумеется, он без всяких оглядок и оговорок
берется выполнить все, что от него потребуется, все, в чем
последствия тех прискорбных событий как-то касаются и
его, причем, естественно — этот момент он хотел бы особен­
но подчеркнуть, — берется по доброй воле и без всякого
принуждения, точно так же, как согласился дать свидетель­
ские показания. Германн улыбнулся; улыбка его была ску­
пой и невеселой.
— Как это вы только что выразились? Все мы немного
причастны к мировому злу?.. Да, наверное, вы правы, на­
верное, именно по этой причине. — То есть, продолжал
Германн, в сущности, им движет только чувство долга, в
широко понимаемом смысле этого слова — по мнению не­
которых, например по мнению его супруги, понимаемом
слишком уж широко; ведь его, собственно говоря, ничего,
совершенно ничего не связывает напрямую с теми событи­
ями, да это уже и так давно ясно, так что и повторять ни к
чему. Короче говоря, пусть это совсем немного, но это при­
мерно все, что он со своей стороны может сказать, заклю­
чил он.
— Благодарю, — ответил гость, — мне было чрезвычайно
интересно вас слушать. Все, что касается лично вас, дейст­
вительно не относится к материалам расследования, и вы,
конечно же, не забыли, что я не просил вас высказываться в
свою защиту: я всего лишь не возражал против этого, учи­
тывая, что вы, по всей очевидности, ощущали в этом необ-

60

ходимость. С какой стати мне было отказывать вам в такой
небольшой любезности? При всем том благодарю вас, мне
было очень интересно, — повторил он.
Германн смотрел на него ошеломленно.
— В свою защиту?.. — Он сдвинул брови. — Надеюсь, вы
не сомневаетесь, что я говорю правду? — спросил он. — Ес­
ли желаете, я покажу бумаги...
— На это у меня нет полномочий, — остановил его
гость. — Кстати говоря, собранная мною о вас информация
полностью совпадает с тем, что вы говорили. Вы, Германн,
стоите выше подозрений.
Что ж, он весьма рад слышать это, кисло ответил Гер­
манн, тут же добавив, что рад, само собой разумеется, не
по личным причинам — что касается его лично, у него и
сомнений никогда не было, да и быть не могло, — а в том,
более широком смысле, которого они касались только что.
То есть он рад, что не стал жертвой пустых домыслов, не
говоря уж об известных предубеждениях, о склонности лю­
дей к беспочвенным обобщениям, к наклеиванию ярлы­
ков; ведь люди так любят ставить клеймо сначала на от­
дельных индивидах, потом на семьях, потом на краях, а там
и на целых народах, что, надо честно признаться, чрезвы­
чайно обидно.
— Понимаю, — заметил гость. — У меня тоже есть неко­
торый опыт в этом отношении. Подобные обобщения все­
гда неприятны.
Именно, именно, согласился с ним Германн; особенно
же досадно, что в таких случаях ничего не стоит дать себя во­
влечь в нескончаемые бесплодные разбирательства. Ведь что
скрывать, все мы небезразличны к некоторым моментам и
болезненно реагируем, когда репутации нашей грозит опас­
ность.
— Вам, коллега, — продолжал он, — наверно, не нужно
напоминать о постоянном дефиците времени, без чего нашу
с вами профессию просто трудно представить. Сейчас вот
мне придется ох как это почувствовать: дело в том, что я как
раз ожидаю повышения по службе и мне придется осваивать
новый круг обязанностей.
61

Тут гость на минутку перебил его, чтобы принести свои
поздравления и пожелать удачи.
— Большое спасибо, — поклонился сидя Германн, затем
небрежно откинулся в кресле, по-свойски вытянув ноги в
домашних шлепанцах. — Но вы, разумеется, и в дальней­
шем можете мною располагать, а я по мере своих скромных
сил буду помогать вам в любом вопросе и любыми средст­
вами.
Гость поспешил заверить его, что ни в коем случае не со­
бирается злоупотреблять ни временем, ни терпением хозяи­
на: речь идет лишь о некоторых сведениях, которые он хо­
тел бы попросить у Германна на предмет осмотра места
действия; дело в том, что первый выезд туда должен состо­
яться уже завтра. Потом понадобится еще одна поездка, в
другое место — но сейчас об этом говорить рано, пока что
есть смысл сосредоточиться на дне завтрашнем, благо цель
завтрашней поездки находится, можно сказать, тут, в окре­
стностях. Гость прежде всего хотел бы знать: все ли там в це­
лости и сохранности?
— А как же, — ответил Германн и добавил: — За этим мы
следили.
И правильно делали, ответил гость, это очень важный,
если не самый важный, момент, поскольку уничтожение
следов — один из самых любимых и опасных приемов про­
тивника: ведь подобное может поставить под вопрос эф­
фективность даже самого добросовестного расследова­
ния — ну, конечно, как раз на этом расчеты противника и
строятся.
Германн, словно взвешивая слова гостя, задумчиво смо­
трел в пространство перед собой.
— Но простите, — произнес он наконец с удивлением, —
о каком противнике вы, собственно, говорите? Могу вас за­
верить, в наших краях, если и можно говорить о каком-то
серьезном противнике (тут гость рассмеялся)... ну хорошо,
положим... все равно он не посмел бы идти на такой риск,
как, например, уничтожение следов, и я гарантирую вам,
что никто, разве только время...
— Время — опасный противник, — бесцеремонно пере­
бил его гость.
62

Германн оживился; о, он со своей стороны не совсем
склонен разделять подобное мнение, начал он с улыбкой,
долженствующей выражать вежливое, но твердое несогла­
сие, как и приличествует в беседах на принципиальные те­
мы. Но гость коротким жестом остановил его: в настоящий
момент, заявил он, дискутировать на эту тему он не считает
целесообразным. На лице у Германна появилось обижен­
ное, даже несколько рассерженное выражение: судя по все­
му, он как раз собрался было оседлать своего любимого
конька и изложить, какова его позиция по затронутому во­
просу, позиция, возможно выношенная и отстоявшаяся за
много лет; еще менее, очевидно, пришлось ему по вкусу то,
что ему просто-напросто заткнули рот — да еще в его собст­
венном доме. Кажется, пару минут он всерьез прикидывал,
не напомнить ли гостю о некоторых общепринятых прави­
лах хорошего тона; но в конце концов не стал этого делать —
кто знает почему. Возможно, с тем же тайным ходом мысли
связано было и последовавшее изменение позы: Германн
подтянул вытянутые ноги и сдвинулся в кресле чуть вперед;
сидеть так было менее удобно, зато сохранялась должная
официальность. Допрос продолжался. Гостя интересовало,
где точно находится место, куда он должен ехать. Германн
посмотрел на него с некоторой растерянностью.
— Но ведь вы должны это знать, — произнес он наконец
несколько напряженным тоном, в котором в то же время
ощущалось желание быть предельно тактичным.
— Разумеется, — прозвучал ответ. — Как только окажусь
там, узнаю сразу. Я только не очень представляю, как туда
ехать, и это, наверно, понятно: в конце концов, я ведь в этих
краях чужой. А что, туда так сложно добраться?
— Напротив, — поспешил успокоить его хозяин, — очень
даже просто. Прежде всего вам надо попасть в соседний го­
род: это совсем рядом, все на той же, на нашей прекрасной
плодородной равнине. — Тут Германн тихо улыбнулся и, как
бы между прочим, заметил: он надеется, поездка и осмотр
места не потребуют слишком много времени и гость найдет
возможность уделить часок-другой достопримечательнос­
тям упомянутого города, которые имеют прямое отношение
к культуре всего нашего континента; а оттуда, продолжал он
63

ощутимо более сухим голосом и с уже появлявшейся на его
лице легкой гримасой принужденности, оттуда до цели ру­
кой подать: километров шесть или восемь, самое большее
десять — что-то в этом роде, совсем точно он затрудняется
сказать.
— Ну еще бы, — кивнул гость. — Ведь по дороге туда вам,
наверно, было не до того, чтобы считать километры: вы сов­
сем другим были заняты.
Тишина — можно даже сказать: неловкая тишина — за­
тянулась более чем на минуту. Что касается дороги туда,
произнес затем Германн, то, если уж быть до конца откро­
венным, он, собственно говоря, там ни разу еще не бывал.
Ах, вот как, ответил гость, тогда он, разумеется, просит ве­
ликодушно извинить его за бестактную реплику. Пустяки, о
чем речь, возразил Германн, и вообще он чувствует, что, мо­
жет быть, это он должен в каком-то смысле просить проще­
ния; что ж, сказал гость, если Германн действительно так
чувствует, то его ни в коем случае нельзя обвинить в непо­
следовательности — разве что в некоторой забывчивости; да,
ответил Германн, он признает, видимость как будто в самом
деле говорит не в его пользу, однако истина все же не в этом:
истина в том, что он не раз уже собирался туда съездить, но
все что-нибудь да мешало: то семейные обстоятельства, то
ситуация на службе, так что каждый раз, по независящим от
него причинам, поездку приходилось откладывать. Он наде­
ется, коллега его поймет: при наличии семьи и высокоответ­
ственной службы ты не всегда волен распоряжаться своим
временем. Конечно, гость это очень даже понимал, все мы,
в конце концов, в одинаковом положении: из-за второсте­
пенных обязанностей откладываешь главные дела, так и
жизнь проходит, и потом ты растерянно спрашиваешь себя,
что же, в сущности, за столько лет сделано?..
— Что говорить, тема эта — неисчерпаемая, — продолжал
он. — Но боюсь, я и так уже злоупотребил вашим гостепри­
имством. Во всяком случае, благодарю вас за ценную ин­
формацию: это было интересно, очень интересно, — доба­
вил он, вставая.
Германн тоже вскочил со своего кресла; он выглядел
взволнованным.
64

— Минуточку, — сказал он. — Как же, вы так и уйдете?!
Да постойте же... Что вы там ищете, Господи Боже мой?!
— Зонтик, — ответил гость, который в это время дейст­
вительно ходил по комнате, заглядывая в углы и даже в ще­
ли между стенами и мебелью: ему помнилось, он положил
свой зонтик где-то здесь (когда они выходили из отеля, бы­
ло пасмурно, душно, явно парило). — Вы не видели моего
зонтика?
— Нет, не видел, — с досадой ответил Германн, стараясь
поспеть за гостем, вследствие чего один раз, когда тот нео­
жиданно остановился и двинулся в другом направлении,
они чуть было не столкнулись; счастье еще, что дамы не бы­
ли свидетелями этой нелепой сцены: покончив с туфлями,
они удалились в соседнюю комнату, и по доносящемуся от­
туда сюсюканью можно было понять, что они как раз любо­
вались маленьким сынишкой хозяев, который из-за этого,
очевидно, проснулся, во всяком случае, он вдруг горько рас­
плакался — наверное, испугался, увидев незнакомое ли­
цо. — Мы же еще ничего не обсудили, — настаивал Гер­
манн. — Как вы, например, собираетесь туда ехать?!
— На поезде, потом на автобусе, — ответил гость, все
еще, безрезультатно, озираясь вокруг. — Я слышал, сообще­
ние там хорошее, оба вида транспорта — быстрые и удоб­
ные.
Да-да, абсолютно верно, поспешил заверить его Гер­
манн; в общем, как он видит, гость все же более информи­
рован насчет здешнего сообщения, чем можно было судить
по его словам; Германн лишь опасается, не будет ли эта по­
ездка, да с пересадкой, да еще в такую жару, слишком уто­
мительной для гостя.
В ответ гость рассмеялся; смех его был коротким, мрач­
ным и, как все в нем, будил беспокойство; но тут он, по
крайней мере, повернулся к Германну лицом — и заверил
хозяина, что в свое время ему довелось добираться туда и с
гораздо меньшим комфортом; уж не хочет ли гость сказать,
что однажды он уже проделал эту дорогу, спросил Германн;
именно так, именно об этом и речь, хотя это к делу сейчас
не относится, ответил гость с некоторым раздражением в
голосе; то есть как это не относится, запротестовал Гер65

манн, ведь он только теперь видит, что до сих пор они раз­
говаривали отвлеченно, так сказать, в чисто принципиаль­
ной плоскости, тогда как у гостя тут налицо и мотивы лич­
ные; принципиальной стороны дела это совершенно не
касается и в этом плане ничего не меняет, твердо заявил
гость; разумеется, не меняет, согласился Германн, однако,
принимая во внимание все обстоятельства, он видит, что у
него еще больше оснований задать тот же вопрос: не счита­
ет ли гость, что эта поездка для него будет слишком тяже­
лым испытанием? — ничего подобного, возразил гость, уж
если он чего-то опасается, то разве что... как бы сказать?.,
что даже страх — чувство недостаточно прочно запомина­
ющееся, так что если смотреть с точки зрения результатив­
ности предстоящей поездки, то было бы прямо-таки жела­
тельно искать как раз не легких путей, а, наоборот, самых
тяжелых и изнурительных, и вообще правильнее всего бы­
ло бы отправиться туда — если бы не жена — пешком и с
пустым желудком.
— Вот-вот! Именно поэтому, именно из-за вашей супру­
ги! — ухватился за эти слова Германн. — Но так же невоз­
можно беседовать... Сядьте же вы наконец!
Он почти подтащил гостя к креслу; они сели. Германн
взял ежедневник в кожаном переплете и стал листать его.
— Так-так, посмотрим... Стало быть, завтра... Хм... Завт­
ра, собственно, я назначен с докладом к директору... — на­
чал он; гость сделал нетерпеливое движение, явно собираясь
встать; Германну пришлось говорить быстрее, почти скоро­
говоркой: — Впрочем, если утром, пораньше, позвонить... С
директором мы, знаете, в довольно хороших отношениях...
В общем, если желаете, я с удовольствием отвезу вас туда на
машине.
Гость, на сей раз удобно развалившись в кресле и даже
положив ногу на ногу, улыбнулся.
— Ловко, Германн, очень ловко, — покивал он, глядя на
хозяина. — «Если желаете», стало быть... Хм, сказал бы я,
как только что сказали вы. Ну так вот, Германн: прямой во­
прос требует прямого же ответа — нет, я этого не желаю.
— Это значит, — поднял на него взгляд Германн, — вы
отказываетесь от моего предложения?
66

— А вот этого я не говорил, — покачал головой гость. —
Возможно, я соглашусь, чтобы вы меня отвезли; возможно,
смирюсь с этой мыслью, поскольку предложение ваше уже
несколько минут остается без ответа... С вашего разреше­
ния, должен признаться: я почти чувствовал, как предложе­
ние это созревает в вас, пока вы любезно помогали мне ис­
кать зонтик; да, логика нашего разговора вела именно к
такому итогу — и закономерно пришла к нему, и тут, что от­
рицать, чуточку виноват и я сам. Теперь что касается поже­
ланий: с моей стороны, уверяю вас, и речи быть ни о чем по­
добном не может, а с вашей, как я могу предположить, тем
более, — во всяком случае, если учесть, сколько случаев вы
до сих пор упустили... Нет, нет, не оправдывайтесь, ведь я
вас не упрекаю ни в чем. Все это я считаю необходимым
упомянуть исключительно ради полноты картины... чтобы,
так сказать, протоптать прямую тропу в джунглях пожела­
ний, а еще — чтобы мое дело и ваше как-нибудь, не дай Бог,
не перемешались друг с другом. Дело в том, что не только
вы, я тоже ценю свою независимость.
Германн выглядел смущенным.
— М-м-м... Тогда, — спросил он, — что же вы, в конце
концов, решили?
Гость насмешливо склонил голову набок:
— Вам не кажется, что вы запутались в каких-то стран­
ных противоречиях, Германн? Вначале заявляете о своей не­
зависимости, потом готовы выполнить мое пожелание, а те­
перь уже — и подчиниться моему решению... Чего вы,
собственно, от меня ждете? Приказа? Или может, хотите,
чтобы я отпустил вас с миром?.. Полно, Германн, к чему нам
играть в прятки, говорить обиняками?! Разве достойное это
занятие для взрослых людей! Можно подумать, вы не пони­
маете, что вам в любом случае нужно ехать... Или в самом
деле не понимаете?
Германн опустил голову; некоторое время стояла ти­
шина.
— Да нет, понимаю, — ответил он наконец, и в поднятом
его взгляде, в фарфорово поблескивающих глазах, устрем­
ленных на гостя, тот впервые увидел некое новое, незнако­
мое, немного еще боязливое, но уже откровенно враждебное

67

выражение. И, словно это не только не огорчало его, но, на­
против, было ему очень даже по душе, — он, глядя на Гер­
манна, рассмеялся; рассмеялся уже по-другому, чем до сих
пор, мягче, почти с симпатией.
— Меня, — сказал он, — вы ни в чем не можете упрек­
нуть. Широко понимаемое чувство долга — это, видите ли,
ловушка, которую вы сами себе и поставили; я разве что
подтолкнул вас чуть-чуть, чтобы вы точно попали в нее.
— Вы меня Бог знает в чем подозреваете, — пробормотал
Германн. — А ведь я не дал вам никаких оснований...
Такая уж у него миссия, оправдывался гость; он не мо­
жет не быть подозрительным к людям; но при этом, есте­
ственно, у него одна цель: развеять всяческие недоразуме­
ния, а обидеть хозяина совсем не входило в его планы.
— Ну хорошо, — сказал он затем, — пусть так и будет,
я окажу вам эту маленькую любезность: можете меня от­
везти. Нет-нет, не надо благодарить... или вы другое что-то
хотели сказать? Ничего? Ну что ж, ладно и так. Наверное,
нет нужды предупреждать вас, что завтрашний день, ско­
рее всего, будет нелегким. В ходе расследования мне при­
дется показать вам кое-какие вещи... без этого не обой­
тись. Ну, и запах... Вонь там стоит просто жуткая, надеюсь,
мы ее почувствуем. На всякий случай советую вам не зав­
тракать.
Они условились, что завтра, в девять утра, Германн за­
едет за ними к гостиницу. Я правильно понял, спросил Гер­
манн, ваша супруга тоже составит нам компанию? Да, сухо
ответил гость; и на лице Германна, утратившем вдруг дело­
вую собранность (на нем даже проявились складки усталос­
ти), как будто растаявшем в душном тепле комнаты, в лучах
яркой люстры, — скользнула, словно вызванная этим изве­
стием, беглая тень облегчения, похожая на луч какой-то
блеснувшей надежды; гостю было неприятно увидеть это.
Но разговаривать больше не было возможности: в комнату
вернулись дамы. Жена Германна, крупная, белокурая, с
пышной грудью, на белых полушариях которой, в вырезе
платья, жемчужно поблескивали капельки пота, держала на
руках ребенка; видимо, она вынула его из кроватки, чтобы
успокоить: только что он издавал совершенно душераздира68

ющий плач, — а вместе с тем, возможно, подчиняясь неосо­
знанной потребности, свойственной некоторым женщинам,
не позволять окружающим надолго забывать за делами веч­
ный образ матери и дитяти и тем самым напоминая мужчи­
нам об их сладостном долге; само дитя выглядело не столь
торжественным — скорее сонным и рассеянным; вскоре оно
было отправлено обратно в кроватку, гости откланялись
(зонтик в конце концов обнаружился на месте, в передней);
великодушное предложение Германна отвезти их домой на
машине они отвергли, сказав, что с удовольствием пройдут­
ся пешком.
В небе за эти часы произошли изменения: супругов
встретила чистая летняя ночь с брезжащими неяркими звез­
дами; погода завтра обещала быть прекрасной. Во время ко­
роткой прогулки до отеля посланец посвятил жену в план
завтрашней поездки; несколько слов он сказал и о городе,
куда они попадут: это столица старинного герцогства, с ог­
ромным количеством достопримечательностей; нехорошо,
если они не включат их в программу, подытожил он свой
рассказ. Женщина — он ощутил это по локтю, прижатому к
его боку, — слегка вздрогнула; в глазах ее — привычном и
таком родном зеркале — появился невысказанный вопрос;
посланец отвернулся.
— Ты не достопримечательности осматривать туда
едешь, — сказала она.
— Нет, — ответил он. — У меня будут кое-какие дела в
окрестностях.
— И конференция, и отпуск, и вся поездка — для тебя это
был только повод, чтобы туда попасть.
— Может быть, — сознался муж. — Когда-нибудь я все
равно должен сделать эту работу, — добавил он, и голос его
прозвучал резче, чем ему бы хотелось.
— Ты говоришь: работа... Но речь о другом, — сказала
жена.
— Полно, — запротестовал он. — Что ты имеешь в виду?
— Не знаю... Но мне страшно, — ответила она. Муж
поспешил ее успокоить: никаких причин для пережива­
ний нет, дело это совсем не опасное, много времени не
займет и совсем не помешает экскурсии. Жена ничего не

69

ответила; хотел бы я знать, что именно ей известно, раз­
мышлял он.
— Когда мы поедем к морю? — спросила она спустя не­
которое время.
— Через три дня, — ответил он. Да, жена — упорный и
весьма опасный противник: у нее огромная власть, и она, по
всей вероятности, не упустит случая ею воспользоваться,
чтобы смягчить то, что должно ныть и саднить, а следова­
тельно, оставаться живым; в этом смысле коварный Гер­
манн, конечно же, ухитрился-таки заглянуть в его карты.
Посланец не боялся борьбы; но то, что он вынужден будет
сопротивляться жене и оба они неизбежно должны будут хи­
трить, притворяться, хотя и не ослабляло его решимости,
тем не менее в эту минуту наполнило его душу некой не име­
ющей названия грустью... Они услышали приглушенную
портьерами музыку, увидели ярко освещенный подъезд: это
был их отель.

ПОВОРОТНЫЙ МОМЕНТ.
ПЕРВЫЕ СЛЕДЫ.
ДИАЛОГ НА ПЛОЩАДИ
На следующий день посланец с женой еще сидели за обиль­
ным завтраком в ресторане отеля, когда официант в белом
пиджаке, проворно скользнув к их столику, сообщил, что
господина просят к телефону.
— Я сейчас, — сказал посланец жене, кладя на тарелку
вилку и нож.
Он пересек зал — телефон находился в вестибюле — и
шагнул прямо в кабинку, на которую ему широким жестом
указал дежурный портье.
— Алло, это Германн? — произнес он, беря трубку.
— Д-да, — прозвучал удивленный голос на другом конце
провода. — Как вы узнали?
— Что узнал?
— Что это я...
— Я уже ждал вашего звонка, — ответил посланец. —
Собственно говоря, вам бы следовало позвонить раньше.
— Но... ведь... — все не мог прийти в себя ошеломленный
Германн. — С чего вы взяли, что я вам буду звонить? Мы об
этом не договаривались.
— Ну хорошо, — сказал посланец. — У вас, если не оши­
баюсь, что-то случилось, верно?
— Д-да... — донесся далекий голос. — Случилось. Ребе­
нок...
— Ребенок?!
— Да. Ребенок... заболел.
Посланец закусил губу. Самая банальная, самая прими­
тивная отговорка! Неужто даже не покраснел? — думал по­
сланец.
71

— Очень жаль, — сказал он в трубку. — Если бы вы по­
трудились сообщить это хотя бы десятью минутами раньше,
у нас еще была бы надежда успеть на утренний поезд.
— И речи не может идти ни о каком поезде, — запротес­
товал Германн; собственно, он звонит, чтобы спросить: не
рассердится ли коллега, если, по причине изменившихся об­
стоятельств, время отъезда будет сдвинуто на полчаса?
— Как? — недоуменно спросил посланец. — Вы все-таки
едете?
— Конечно, — ответил Германн. — То есть... Я потом вам
все объясню.
Они договорились о встрече; посланец вернулся к столи­
ку; в глазах у него, когда он брал в руки приборы, все еще
стояло легкое удивление.
Спустя полчаса посланец с женой через вращающиеся
двери отеля вышли на улицу. Ослепительно сияющее, чис­
тое, без единого облачка летнее небо рассыпало по земле
колючие искры — погода подходящая, весьма подходящая:
жара, ожидаемая к полудню, не будет слишком давящей и,
как можно надеяться, не лишит его духовной энергии, не­
обходимой для осмотра места действия; правда, с другой
стороны — если, конечно, определенные закономерности,
действующие в далеком прошлом, все еще остаются в си­
ле, — с другой стороны, там, на возвышенности, всегда
можно рассчитывать на порыв освежающего ветерка. И,
словно прохладное дуновение уже коснулось в этот момент
его кожи — или зыбкое ощущение это вызвано было лишь
чистой мыслью, нетерпеливым, лихорадочным ожидани­
ем? — посланец вдруг ощутил легкий озноб, пробежавший
по его телу.
— Ты что, зябнешь? — посмотрела на него жена.
— Зябну?! — воскликнул он со смехом. — В эту жару? —
Но вопрос этот стал еще одним предупреждением для него:
будь осторожен, за каждым твоим движением пристально
наблюдают.
Блеснуло ветровое стекло подъехавшей машины: это был
Германн. Они обменялись короткими приветствиями; Гер­
манн открыл им дверцы и, очевидно, чтобы освободить по­
больше места, наклонился к заднему сиденью и отодвинул

72

какой-то лежащий там белый сверток. На первый взгляд его
можно было принять за обычный багаж — если бы сверток
не издавал звуки, одновременно жалобные и требователь­
ные, даже в нечленораздельности своей отчетливо выража­
ющие недовольство.
— Что это? — отпрянул посланец.
— Ребенок, — ответил Германн.
Уполномоченный больше не задавал вопросов; пригнув­
шись, он уселся на переднее сиденье, рядом с Германном;
жена устроилась сзади, возле ребенка; Германн тронул ма­
шину и сразу выжал большую скорость, как человек, кото­
рый очень спешит. Его лицо, которое сейчас было видно
лишь в профиль — поскольку глаза его были устремлены на
дорогу, внимание приковано к баранке руля и рычагу пере­
ключения передач (нельзя не признать, эти вещи порой вы­
ручают не хуже, чем трубка), — нынешним утром было
бледным, утомленным и в то же время непроницаемым,
почти металлически жестким. Несколько крутых вира­
жей — и вот они уже мчатся по шоссе; только тут Германн
заговорил.
Началось все внезапно, рассказывал он, как это и быва­
ет у таких крох. Гости только-только ушли; ничто не пред­
вещало беды, обстановка была спокойной, мирной, как все­
гда. Они с женой быстро навели порядок, осталось даже
время на последнюю рюмку вина и коротенький разговор
перед сном. У них заведено перед тем, как лечь, заглянуть на
минутку к ребенку, постоять над кроваткой, унося образ
спящего малыша с собой на покой; так было и на сей раз.
Они тихо любовались посапывающим сынишкой; ситуация
была самая идиллическая. Но словно бы что-то все-таки бы­
ло не совсем так, как обычно; ребенок вдруг зашевелился, и
они вопросительно переглянулись: от чего он прячет так бо­
язливо свое личико? Они подумали было, что ему мешает
свет, и пошли к выключателю. Но ребенок вдруг открыл
глазки, и из горла у него вырвались хриплые, болезненные
звуки. Родители склонились над ним, пытаясь успокоить ла­
сковыми словами, поцелуями, поглаживаниями — и в испу­
ге отдернули руки: маленькое тельце просто пылало жаром.
Бросились за термометром: тридцать девять! Тут же кину-

73

лись к телефону, вызвали врача — то есть «букаку» (тут Гер­
манн с растроганной улыбкой объяснил пассажирам, что по
какой-то неведомой причине именно этим странным звуко­
сочетанием в словаре ребенка обозначается «дядя доктор»),
и врач поставил диагноз: интоксикация, причем острая, хо­
тя — будем надеяться — не грозящая серьезными осложне­
ниями.
Германн замолчал и, благо на шоссе перед ними как раз
было пусто, бросил через плечо тревожный взгляд на малы­
ша. Причин для тревоги, однако, не было: внимание ребен­
ка мало-помалу сосредоточилось на незнакомой женщине,
что сидела возле него. Плач его постепенно стих, перейдя
во всхлипы, потом сменился неосмысленным, но интен­
сивным любопытством, которое выражалось в пускании пу­
зырей и красноречивом агуканье; младенец с живейшим
интересом следил за пурпурно-красными ногтями склонив­
шейся над ним женщины и пытался схватить то блестящий
медальон, висящий у нее на шее, то цветные пуговицы на
ее платье.
— Смотри-ка, — улыбнулся посланец, — каков разбой­
ник! Наверно, просто хотел вчера припугнуть родителей
своей температурой.
— Нет-нет, — энергично запротестовал Германн, — это
всего лишь временное облегчение, после инъекции с жаро­
понижающим. До полного выздоровления еще далеко, тут
нужен заботливый уход. Потому и отправляем его в деревню
к бабушке, на свежий воздух, в сад.
— Из-за нас вам, наверно, большой крюк приходится де­
лать, — забеспокоился посланец.
— Пустяки, — махнул рукой Германн; он, правда, не ста­
нет утверждать, что город, куда они направляются, ему по
пути, но небольшой крюк ради них он с удовольствием сде­
лает. До конечной своей цели они легко доберутся на рейсо­
вом автобусе, о нем вчера уже шла речь; ну, а сам Германн
поспешит дальше: очень бы хотелось, чтобы малыш как
можно скорее оказался в постели, под присмотром.
— Сколько хлопот мы вам причинили, — сокрушался по­
сланец. — Будто у вас и без того мало огорчений! — В свое
оправдание, продолжал он, ему нечего сказать; он может
74

разве что напомнить Германну, что тот сам предложил, при­
чем настойчиво, даже, можно сказать, навязал им вчера ве­
чером свои услуги.
Германн пожал плечами и в знак своего бессилия перед
обстоятельствами развел руками — но тут же поспешил
схватиться за руль.
— Добрая воля, — сказал он, — имела место; не моя ви­
на, что обстоятельства сложились по-другому... Вы ведь са­
ми видите.
— Конечно, — согласился уполномоченный. — Алиби у
вас, Германн, как всегда, безупречное.
Наступила тишина; каменное лицо Германна, обрам­
ленное с двух сторон прядями волос, которые трепал ветер,
и напоминающее крылатый щит, было устремлено вперед.
Он увеличил скорость, чтобы обогнать пыхтящий трактор,
потом резко нажал на тормоз, уклоняясь от неуклюже ле­
зущего вперед встречного грузовика; он переключал пере­
дачи, крутил баранку и, лишь когда машина вновь поехала
по шоссе прямо, сощурив глаза, совсем тихо, словно сам
еще не решил, хочет ли, чтобы его услышали, произнес:
— Вы не человек. Нет. Вы не человек.
Автомобиль несся вперед ровно и мощно, с шелестом
разрезая воздух. Посланец, казалось, задумался.
— В каком-то смысле вы, несомненно, правы, Гер­
манн, — признал он спустя какое-то время.
Теперь замолчал Германн. Но лицо его утратило преж­
нюю каменность: на гладких чертах возникали едва замет­
ные, лишенные системы движения: как можно было пред­
положить, эта игра теней отражала какую-то внутреннюю
борьбу.
— Простите меня, — наконец неуверенно произнес он, —
я просто нервничаю. Боюсь, что я... В общем, я не хотел вас
обидеть.
Посланец вскинул голову. Как? Неужто о нем кто-то
может хоть на секунду предположить, что он собирался оп­
равдываться?.. Он ломал голову, подыскивая слова для рез­
кой отповеди, которая все расставила бы по своим мес­
там... И он уже нашел такие слова — и вдруг решил
промолчать. Ведь, собственно говоря, он уже добился, че-

75

го хотел... А чего он хотел? Отомстить? Или — найти союз­
ника?.. Сейчас, когда он был так близко к цели, это каза­
лось совсем неважным. Они молчали; машина летела впе­
ред, шурша шинами. Лишь с заднего сиденья доносились
оживленные звуки: ребенок, после того как первая эйфо­
рия и связанное с нею счастливое беспокойство миновали,
сосредоточил свою энергию на единственной, уже более
определенной задаче: упорно предпринимая попытку за
попыткой, он норовил схватить ручонками глаза женщины
(видимо, его очень влекли эти красивые яркие игрушки,
блеск которых еще сильнее подчеркивали штрихи черной
туши вокруг них); на заднем сиденье было явно весело —
женщины и дети в конце концов всегда находят общий
язык друг с другом.
Посланец закурил дорогую, с горьковатым ароматом си­
гарету (трубка была бы здесь неуместна, да он и не взял ее с
собой) и удобно откинулся на сиденье, сосредоточив внима­
ние на проносящемся мимо пейзаже. Ага, они ведь, кажет­
ся, едут по той знаменитой дороге, вдоль которой растут
старые сливовые деревья; по дороге, которая прославилась
и в литературе? Если и так, к делу это не относится; столь­
ко раз проклинаемый, преданный анафеме поэт, срывав­
ший с этих деревьев свежие, сочные сливы — как он упоми­
нает об этом в своем труде, посвященном романтической
школе, — уже более столетия как мертв. Но это лишь упро­
чивает старинную славу сливовой аллеи, которая с тех пор
так и стоит в исконном, нетронутом виде. Ландшаф за дере­
вьями очень разумно организован, созерцателю трудно ус­
тоять, не поддаться чувству умиротворенности, когда он
смотрит на проплывающие мимо нежно-зеленые делянки с
овощами и желтеющие хлебные нивы. Вот уютный малень­
кий ресторанчик, возле него, в тенечке, два крестьянина в
сапогах и темно-синих передниках пьют что-то — судя по
форме кружек, пиво; дальше вдруг встает у дороги лес с раз­
весистыми кронами, поросшими мхом стволами. Земля под
деревьями покрыта прошлогодней опавшей листвой, влаж­
ным, гниющим гумусом; в глубине леса — мягко струящие­
ся световые колонны, а там, где лучи солнца еще не успели
рассеять утреннюю дымку, колышутся волшебные тени,

76

плывут шлейфы парящих фей, мелькают причудливые фи­
гуры. Машин на шоссе немного; часто приходится обгонять
крестьян на велосипедах; у большинства женщин — запле­
тенные в тугие косички и кольцом укрепленные на затылке
бесцветные волосы; когда мимо проезжает машина, они
старательно прижимают широкие юбки к коленям. Да, ни­
чего, что заслуживало бы внимания: старинный тракт, кото­
рый, кстати сказать, и с культурной точки зрения выполня­
ет свое, несомненно, почетное предназначение, в первую
очередь является объектом сугубо практическим и живет бе­
зобидной, повседневной жизнью, — безупречно сделано,
нельзя не признать, просто безупречно, кивнул своим мыс­
лям посланец.
С обочины шоссе метнулась навстречу им табличка с
крупно написанным названием города. Германн сбавил ход;
на лице его, вновь оживившемся, о недавнем инциденте на­
поминала лишь тень некоего далекого напряжения.
— Город, — произнес он, и на сей раз бесполезно было
гадать, что стоит за его улыбкой.
Неужто же это был он, тот самый город? Они миновали
дома, группы домов; потом пошли нормальные городские
улицы. Взгляд уполномоченного пытливо всматривался во
все, что попадало в поле его зрения: в мостовую, тротуары,
здания, в идущих мимо людей; да, тут тоже организован­
ность, тоже продуманный до мелочей порядок, тоже безу­
пречно налаженный материальный быт. Все как на шоссе,
по которому они только что ехали, — трудно, очень трудно
будет собрать здесь какие-то доказательства. Никого здесь
не упрекнешь в попытке сокрытия памяти о содеянном; не­
сомненно, с городом они обошлись достойно, ничего, в
сущности, не сдвинули с места; все вокруг: и неожиданные
углы, и узкие переулки, и удивительные проходные дво­
рики, и вымощенные булыжником площади, большие и
крохотные, но обязательно со статуей, или фонтаном, или
одновременно тем и другим, искусно объединенным фан­
тазией художника в изящный шедевр, и парадные подъез­
ды с пандусом и колоннами, и античные треугольные
фронтоны, и балконы, и выходящие на улицу галереи, и ба­
люстрады — все это выглядит вечным, неподвластным вре-

77

мени, все восславляет нетленность Духа и Красоты, — да,
тут все безупречно, как оптический обман, как мираж: ни­
где — ни зазора, ни небрежной стыковки, нигде — ни ма­
лейшего повода для критики, для недовольства; все — на
виду, все — лицом к наблюдателю, и тем не менее не поз­
воляет подступиться к себе, сопротивляясь любому про­
никновению к своей сути; все — здесь, что должно быть
здесь, и все однако фальшиво, все — не такое, каким бы
должно быть.
До него не сразу дошел вопрос Германна; тот, должно
быть, говорил уже не одну минуту: он хотел знать, доволен
ли посланец тем, что увидел.
— Ничего, сойдет, —- ответил он. Германн не должен ни­
чего замечать; настороженный профиль его уже готов дать
пристанище самому бесстыдному торжеству; в этот момент
посланец вдруг понял — и какую боль доставило ему это по­
нимание! — почему Германн согласился приехать с ним в
этот город и почему не намерен ехать дальше.
— Кое-что, конечно, здесь изменилось, — улыбнулся
Германн.
— Вижу, — ответил посланец, сумев справиться если не
с чувствами, то, во всяком случае, с голосом. Если Германн
хотел стать очевидцем его провала, то место он, вне всяких
сомнений, выбрал великолепно: здесь он держит посланца в
руках, здесь он диктует ему условия... Германн вел машину
на максимальной скорости, какую позволяло уличное дви­
жение, не оставляя глазу, ищущему хоть какие-то следы, ни
времени, ни зацепки. Ужасная, глупая ситуация... но посла­
нец ничего не мог предпринять, если не хотел выдать себя и
тем самым непоправимо подчинить себя чужой воле; к сча­
стью, на одном перекрестке светофор показывал красный;
посланец наклонился к ветровому стеклу: что-то в этом пе­
рекрестке показалось ему подозрительным. Но красный свет
быстро сменился зеленым, машина рванулась с места, по­
сланца бросило назад, потом вперед, так что лоб его едва не
ударился о стекло.
— Осторожней! — испуганно вскрикнул Германн.
— Все в порядке, — успокоил его посланец, хотя чувст­
вовал, что внутри у него все дрожит... Ладно, город — это не
78

так важно, конечный результат расследования определится
в другом месте; но соображение это годилось разве что лишь
как аргумент, для утешения его было мало: ведь осмотр ме­
ста преступления, в сущности, начинается здесь, а если с го­
родом ничего не получится, на что рассчитывать посланцу
потом? Взгляд его, теперь уже без всякой системы, беспоря­
дочно метался по сторонам, влево, вправо, вверх, вниз, опи­
сывал перед несущейся машиной спиральные круги; но все
было впустую, желаемая ясность не приходила, автомобиль
мчался вперед, а пассажир терял бесценные, невосполни­
мые секунды и минуты.
Посланец откинулся на сиденье: ничего не поделаешь,
придется, видимо, сдаться. Глаза его горели от напряжения,
перед ними плыли цветные круги; он зажмурился, чтобы
дать глазам отдохнуть; голова его лежала на подголовнике.
Потом он открыл их, ни о чем не думая, просто потому, что
почувствовал себя отдохнувшим, и — удивленно выпрямил­
ся: сейчас, когда он уже ни на что не рассчитывал, город
внезапно заговорил. Что же произошло? — посланец в этот
момент едва ли способен был объяснить что-либо даже се­
бе самому. Ошибка, видимо, крылась в методе, в том мето­
де, которому он до этих пор упрямо, негибко, слепо следо­
вал, считая его единственным способом, который приведет
к цели: он все всматривался в углы, перекрестки, фрагмен­
ты улиц, желая из неопределенных слагаемых получить ка­
кой-то определенный итог, из призрачных, рассыпающих­
ся деталей — некое прочное целое; все это должно было,
закономерно и неизбежно, закончиться крахом. Нет, его не
обвели вокруг пальца: он сам доверчиво вошел в подстав­
ленную ловушку; никто и никогда не смог бы его обмануть,
если бы он не обманулся сам; ведь он заранее должен был
принимать в расчет — и настроить себя соответственно, —
что все детали будут ловко упрятаны под колдовским по­
кровом чар вечности и под текуче-обманчивым флером на­
стоящего, одеты в маскарадный наряд ухмыляющейся обы­
денности, и целеустремленно ищущий взгляд его будет
бессильно срываться с этой скользкой поверхности... И
вдруг, больше уже ни на что не надеясь и уныло, почти рас­
сеянно созерцая, где-то на уровне верхних этажей, бегущие
79

за стеклом машины дома, — он, вполне возможно, благода­
ря лишь углу падающих солнечных лучей и господствующе­
му цвету — цвету, который то ли забыли, то ли не сумели
изменить, — вдруг достиг цели. Что же это был за цвет? Он
столь однозначно исходил от всех зданий, был столь мощ­
ным, столь постоянным и столь очевидным, что посланец
не мог не задуматься: что же это за цвет? Желтый? Да, ко­
нечно. Но можно ли было сказать о нем что-либо более оп­
ределенное? И вообще, способны ли звуки, сложившиеся в
данное случайное, условное сочетание, в отвлеченно пустой
эпитет, приблизиться к сущности этого сокрушительного,
как взрыв, и все же неуловимого, летучего откровения? По­
сланец смотрел на город не двигаясь, почти не моргая, по­
давленный им; даже не то чтобы смотрел, скорее — воспри­
нимал его, впитывал, словно некий нестойкий, летучий
аромат, как бы улавливая его посредством всех своих
чувств, осторожно, но с упрямым намерением выследить
его, завладеть им и увезти с собой. Никаких сомнений: этот
цвет, в сочетании с сиянием летнего неба, тоже вечен; но
воспринять его позволил вполне заурядный момент; мо­
мент, однако, совсем особый, реальность которого посла­
нец мог ощутить лишь в неумолимых тисках этого иллюзор­
ного настоящего, — реальность эта не могла быть должным
образом доказана никаким соответствием географической
карте, никаким совпадением результата с конечным итогом
когда-то давно проведенной инвентаризации. Удачу ему
принесло как раз то, чего он упорно и методично старался
всегда избегать: удачу принесла случайность — элемент лю­
бого расследования, который никто никогда не принимает
в расчет и который тем не менее неизменно в расследова­
нии участвует. Выходит, не холодный расчет ему необхо­
дим, а нежданный сюрприз; он с ног сбился, пытаясь най­
ти, что от него скрывали, тогда как нужно лишь было
увидеть то, что находилось перед глазами; сознательно или
бессознательно, он все время ждал и искал то, что с самого
начала и до конца оставлял вне внимания, — этот вот жел­
тый цвет, это вот потрясшее, перевернувшее его прозрение;
и с прозрением этим, которое порождено было днем насто­
ящим, возник, сразу и неожиданно, и другой день, день, до
80

сих пор ускользавший от него, кем-то скрываемый, но в то
же время сохранившийся для него и способный воскрес­
нуть только в нем, только через него одного, день из про­
шлого, — и все вдруг стало доказанным, неопровержимым
и до боли реальным.
Да, да, это оно, то неповторимое сияние неба, это он,
тот неповторимый шафранно-желтый цвет. В этом безжа­
лостном свете, в этом желтом сиянии внезапно рухнуло,
развалилось все то, что до сих пор держалось упорно и
прочно; вековые стены вдруг стали податливыми, как губ­
ка; всякое сопротивление было сломлено. Под испытую­
щим взглядом посланца город сделался трусливо слово­
охотливым: он лежал перед ним, открыв ему все свои поры,
разоблаченный, побежденный, лежал, еще упираясь по
инерции, но уже сдавшись на его милость. Он был как фо­
топластинка в ванночке с проявителем: под его взглядом он
оживал, пропечатываясь из-под тонкой белесой пелены.
Благородная красота слезала с домов, как обгоревшая кожа;
на ее месте стыли трухлявая патина и задубевшее высоко­
мерие, обветшавшие, осыпающиеся, беспомощные. При­
хотливо сплетенная мелодия барочной помпезности (так
бывает, когда в мирно звучащую музыку врывается грохот
орудий) утратила монолитность, пошла трещинами, стала
рассыпаться на нелепо взвизгивающие, надрывные аккор­
ды. Улицы города, его здания, его орнаменты, его архитек­
турные излишества вдруг окунулись в реальное время: гля­
нец вечности осыпался с них, и открылась непрочность,
мгновенность их бескрылой посюсторонности, их случай­
ная одноразовость, вопиющая их неуместность. Уполномо­
ченный смотрел — и видел: город совсем не таков, каким
его показывают, а таков, каким должен быть. В груди его
вздымалось мрачное ликование: ага, работа начинается ус­
пешно; в какой-то момент он спохватился, вспомнив, что
он не один. Германн рядом с ним все говорил — обращаясь
уже не столько к нему, сколько назад, к его жене и прости­
рая руки к тому миру, который все навязчивее требовал к
себе внимания; Германн показывал, объяснял: здесь жил
такой-то, там выступали с лекциями, отсюда держали речь,
оттуда управляли герцогством; а женщина -- по неосведом-

81

ленности ли своей? или потому, что цели их где-то пересе­
кались? — подбадривала его вопросами, громко выражая
свое восхищение, свой интерес.
— Где тут можно сесть на автобус? — сухо перебил его по­
сланец; мгновению нельзя дать сломаться, ему и так уже
отовсюду грозила опасность; к счастью, Германн сразу же
указал пальцем на площадь в конце улицы: зеленые кроны
деревьев и пестрые колышущиеся навесы над витринами на
ней были уже почти рядом. Однако перед самой площадью
машина неожиданно свернула на боковую улочку; Германн
объяснил свой маневр предписаниями уличного движения:
действительно, еще один поворот — и они вновь увидели
площадь, но уже с другого угла. Германн остановил машину
в устье улицы и показал на серые громады автобусов, стоя­
щие возле асфальтового островка. Они поблагодарили его и
вышли; ребенок, с удивлением обнаружив утрату предмета
своей шумной дорожной радости и догадавшись, что проис­
шедшее изменение, видимо, необратимо, разразился серди­
тым ревом, и женщина снова склонилась к нему, чтобы уте­
шить дитя по крайней мере еще одним поцелуем, еще одним
прикосновением; затем, взаимно желая друг другу успехов,
Германн и его пассажиры распрощались. Лицо Германна —
лицо беглеца, обретшего наконец свободу и не способного
скрыть свое облегчение, — доброжелательно обернулось к
ним из бокового окна; он дал им еще несколько добрых со­
ветов: обедать здесь стоит только в том знаменитом отеле,
который получил свое имя то ли от носорога, то ли от гип­
попотама — посланец тут не очень внимательно его слу­
шал, — во всяком случае, от какого-то южного большого
животного; и еще вот что: если они ничего не имеют против,
то на обратном пути он готов их снова забрать, если, конеч­
но, им подойдет время, половина пятого, здесь же, на этой
площади. Женщине предложение очень понравилось, так
что отказаться было неловко; хотя, конечно, большой во­
прос, закончит ли посланец к этому времени свои дела; да и
вообще — не на то ли годен любой точный срок, чтобы пре­
пятствовать ему в выполнении его долга?.. Наконец они ос­
тались на площади одни.
— Так, — спросила жена, — куда теперь?

82

— Прежде всего я должен сделать свою работу, — отве­
тил он.
— Хорошо, — сказала она. — Поехали.
Они сделали несколько шагов и из глубокой тени пере­
улка вышли на площадь, залитую пламенным светом летне­
го солнца. Несмотря на раннее время, площадь отнюдь не
выглядела пустынной; чувствовалось, что она — живое, про­
питанное коммерческим духом сердце большого артистиче­
ского квартала; недалеко от угла, напротив массивного фон­
тана, они увидели кондитерскую с террасой, которая манила
прохожих пестрыми солнечными зонтиками, яркими цвет­
ными скатертями и удобными камышовыми креслами. Еще
шаг-другой — и будет поздно; посланец остановился.
— Тебе, — сказал он, — не обязательно со мной ехать. Ес­
ли нет настроения, оставайся.
— Почему это у меня нет настроения? — взглянула на не­
го жена, и ее открытый взгляд, уверенное лицо вдруг пробу­
дили в нем какое-то дурное предчувствие.
— Боюсь, — ответил он, — что... в общем, что тебе будет
скучно. Ты могла бы пока погулять по городу. А потом бы
подождала меня, скажем, в этой кондитерской.
Она внимательно оглядела террасу.
— Это будет еще скучнее, — ответила она серьезно.
— Тогда пройдись по магазинам, — предложил муж.
— Зачем? — Ее настойчивый взгляд был устремлен на не­
го; посланцу пришлось отвести глаза, чтобы продолжить.
— Ну, мало ли. Что-нибудь тебе наверняка захочется ку­
пить.
— Не захочется, — прозвучал ответ. Они помолчали. На
той стороне, возле автобусов, возникла какая-то суета, слов­
но перед отправлением; время явно торопит, а жена не же­
лает облегчить ему задачу.
— Мне нужно побыть одному! — вырвалось наконец у
него грубо, почти неприязненно, словно признание в пре­
ступлении.
— Ты обманываешь себя, — пожала она плечами. —
Нельзя тебе одному, ты сам знаешь.
Да, он знал это, хотя не желал знать; он отчетливо видел
ту водную бездну, ту воронку, в которой бессильно и вяло
83

кружились, погружаясь все глубже, обломки его решения —
некогда гордого корабля.
— Я твоя жена, — продолжала она. Они опять помол­
чали; посланец подыскивал слова для ответа, но жена опе­
редила его. — Я хочу ехать с тобой, — произнесла она твер­
до и просто, с уверенным сознанием своей безграничной
власти.
Посланец опустил взгляд на тротуар; он еще пытался бо­
роться, но чувствовал уже, что проиграл. Он понимал, что
поступает легкомысленно, что совершает большую ошиб­
ку — именно этого он все время боялся; и все-таки он ска­
зал — ничего другого не оставалось:
— Поехали.
Они огляделись, стоя на краю тротуара, потом, взявшись
за руки — как ходили всегда, — пересекли мостовую, лави­
руя между едущим транспортом, и направились прямо к ав­
тобусам.

УТРАТА ОРИЕНТИРОВ.
ВОРОТА
Когда они оказались на другой стороне, посланец так уди­
вился, что ему пришлось задать себе вопрос: а на что, соб­
ственно, он рассчитывал? Что его тут удивляет? Что не
один-единственный, совершенно особый автобус отправ­
ляется по одному-единственному, совершенно особому
маршруту? Но ведь никто ни о чем подобном ему не гово­
рил, да и сам он не мог, при трезвом свете дня, такого
предположить; так что если что-то и заставило горько ра­
зочароваться, то это что-то — его собственные иллюзии.
Они оказались на самом обычном автовокзале, где им при­
шлось искать нужный маршрут среди пяти или шести оди­
наковых автобусов, которые курсировали между городом и
окрестными селениями. Подобно всем остальным, их мар­
шрут целесообразно продуманный, представлял собой
обыкновенный сельский рейс, с определенным числом ос­
тановок, на одной из которых — название они нашли на
пыльной табличке, в ряду прочих, малозначительных, ни­
кому ничего не говорящих названий — им предстоит сой­
ти. Исключительно ловко, покачал головой посланец.
Просто диву даешься, до чего примитивный, бесхитрост­
ный, но как раз поэтому эффективный и опасный метод.
Расчет тут строится на монотонной скуке долгого ожида­
ния, опасность таится в том, что в конце концов ты готов
смириться со всем; да и долго ли можно сохранять целе­
устремленность, сидя на липком сиденье из искусственной
кожи, нагретой падающими через закрытые окна солнеч­
ными лучами; можно ли долго сопротивляться заволакива­
ющему сознание безразличию в несмолкающем, заставля-

85

ющем дрожать все вокруг реве заведенного мотора и в рав­
нодушной, усыпляющей болтовне пассажиров в тяжкой
духоте салона?
К счастью, шофер — который выполнял и обязанности
кондуктора, продавая билеты, — заверил их, что до отправ­
ления остается всего-навсего десять минут; быстрый под­
счет показал, что едва ли они окажутся на месте раньше по­
лудня, а в половине пятого их уже будет ждать здесь, на
площади, Германн, и ведь нужно еще считаться с женой:
может ли посланец отказать ей в обеде, в отдыхе где-нибудь
под тенистыми кронами, в приятном времяпрепровожде­
нии? В общем, на осмотр места остается часа три, не боль­
ше, озабоченно покачал головой посланец. Он посмотрел
на жену: она молча сидела рядом, лишь на лице у нее на­
писано было, как ей не по себе в этой обстановке и как она
старается не быть ему в тягость, — может ли он допустить,
чтобы долгое ожидание и раздражение, связанное со всеми
этими мелкими досадными обстоятельствами, настроили
его против нее? Разумнее было присмотреться к попутчи­
кам: почти все это были крестьяне и крестьянки, редко кто
среди них выделялся чуть более городской внешностью —
наверное, это были местные ремесленники. Бросалось в
глаза множество полнокровных, красных лиц с сеткой ли­
ловых жилок, темные платки на плечах, жирные затылки,
непомерно большие конечности и тяжелые, носимые как
посторонний груз, животы и груди. Люди громогласно пе­
реговаривались, выходили из автобуса, карабкались по
крутым ступенькам назад, поднимали в багажные сетки уз­
лы и снимали их, перекликались с сидящими на дальних
сиденьях знакомыми, те так же громко кричали что-то в
ответ — слепые орудия какого-то хитроумного замысла,
они добросовестно играли свои роли, послушно соответст­
вуя связанному с ними расчету. Женщина сельского вида в
чепце везла в корзине молодых уток; одна из них нашла
возле кромки платка, которым завязана была сверху корзи­
на, доступ к живительному воздуху — и то и дело высовы­
вала в щель желтый крякающий клюв, хватая им пустоту;
хозяйка, ни на минуту не прерывая оживленный обмен
мнениями с соседями, большим пальцем небрежно вдавли-

86

вала шумно протестующую утиную голову под платок; сце­
на повторялась многократно — утки и люди старательно
перекрикивали и перекрикивали друг друга, — пока нако­
нец утиная шея не была безжалостно свернута набок, а узел
платка над ней не затянут натуго. Жена посланца — она на­
блюдала за событиями с ошеломленным лицом — несколь­
ко раз поворачивалась к мужу, собираясь что-то сказать, но
по какой-то причине удерживалась от реплик; однако эк­
зекуция, проведенная с таким вопиющим безразличием,
заставила ее выразить свое возмущение вслух; муж ответил,
что не видел ничего, что расходилось бы с общепринятой
практикой.
— Да неужели можно так поступать? — с горечью вырва­
лось у женщины. — Мы же все-таки люди!
— Мы — люди. Но уток едим, — со странной улыбкой от­
ветил посланец, и жена замолчала.
Они едва заметили, как автобус тронулся и выехал на
шоссе; посланец не ждал от дороги ничего существенного,
заботясь скорее о том, чтобы держать свое внимание в со­
стоянии постоянной готовности, оберегая его от сбивающих
с толку посторонних впечатлений, которые угрожали ему
как внутри салона, так и извне, из-за трясущихся стен. Же­
на, сидя рядом с ним, безмолвно — словно дав себе некий
тайный обет — терпела все неудобства, хотя накапливающе­
еся напряжение время от времени отражалось в ее глазах или
в каком-нибудь нервном жесте; порой ей все же не удава­
лось проглотить вырывающееся наружу замечание, касаю­
щееся какого-нибудь чувства, мысли или наблюдения, и
она, сначала вполголоса, осторожно, потом, забывшись, все
оживленнее высказывала их, ожидая ответа, и муж в конце
концов обнаружил, что у них идет нормальный дорожный
разговор. Он с досадой отвернулся к окну; если так пойдет
дальше, тихая подрывная деятельность жены сведет на нет
даже тот слабенький результат, которого он было добился в
городе; ее присутствие ставило ограничения любой работе,
все загоняя в рамки непозволительной в такой ситуации
сдержанности, — вот она, цена его ошибки, плод легкомыс­
лия, плод, за сладость которого ему уже приходится горько
расплачиваться.
87

— Скоро нам сходить? — спросила жена.
— Я скажу, — ответил он. Во всяком случае, это будет,
видимо, там, где кончается пологий подъем; более точных
сведений они ни у кого не пытались узнать: унизительную
эту помощь — хотя жена и говорила о ней как о чем-то та­
ком, что само собой разумеется, — посланец в самом нача­
ле пути с раздражением отверг, словно ему предлагали вос­
пользоваться костылем, и в дальнейшем жена целиком
положилась на его память.
Пока что, однако, хрипя и хватая ртом воздух, они дви­
гались вверх по склону; поверхность эта, разодранная бо­
лью, изрытая, исколотая оружием, поверхность, которая
должна была бы ожесточенно, словно приступ лихорадки,
трясти едущих по ней, швыряя их оземь то носом, то задом,
валя набок, потом пинками заставляя вновь подниматься, —
поверхность эта теперь была туго и без морщин натянута на
ровную плоскость шоссе, став аккуратной, надежной транс­
портной артерией, проложенной в ничем не примечатель­
ной гористой местности; правда, ровная котловина внизу,
нельзя отрицать, представляла собой трогательное зрелище,
но, вообще, пейзаж был самым заурядным и с таким же ус­
пехом мог бы находиться где угодно; во всяком случае, по­
сланец созерцал его с холодным равнодушием, почти с пре­
зрением.
В монотонно-натужном реве автобуса вдруг наметились
изменения: выбравшись на ровное место, он со скрежетом
сменил передачу и стал замедлять ход; судя по всему, они
приближались к остановке.
Посланец поднялся с сиденья.
— Выходим, — сказал он жене.
Никто не вышел следом за ними; на этой заброшенной
остановке ни у кого больше не нашлось дела, и, когда авто­
бус двинулся дальше, они остались на вымершем плоского­
рье одни — обстоятельство, впрочем, отрадное, для работы
оно только на пользу.
Но где они находятся сейчас? Шоссе описывало здесь
размашистый вираж и, метров через сто, опять уходило
вниз, под уклон; при всем том возвышенность эта, место,
где они стояли, беззащитные в убийственном сиянии полу88

денного солнца, все еще не было самой высокой точкой на­
горья. Вокруг — лишенный растительности, усыпанный бе­
лым гравием, усиливающим солнечный свет до нестерпи­
мой для глаз, ослепительной мощи, голый пустырь, и
ничего больше; от длинного, приземистого барака, кото­
рый, по расчетам посланца, должен был находиться левей и
выше и в центральной части которого, перпендикулярно к
основному строению, должен был вздыматься высокий на­
вес, а главное, на мачте рядом с которым в такое время, в
летний полдень, должен был вяло колыхаться флаг — на на­
стоящий момент все равно какой, — словом, от этого бара­
ка не осталось и следа. Неужто обман? Или посланец сам
где-то ошибся?.. Жена неподвижно, терпеливо стояла ря­
дом, молча глядя на него; а он в это мгновение, которое,
очевидно, должно было стать самым первым мгновением,
предназначенным для долгожданного действия, стоял, па­
рализованный беспомощностью, и тревожно озирался во­
круг.
— Случилось что-нибудь? — несмело спросила жена;
значит, крах уже отразился у него на лице; но может ли он
признать это, может ли снова выглядеть слабым перед ней,
перед женщиной?
— Я заблудился. Не знаю, куда идти, — ответил он.
— Давай спросим у кого-нибудь, — тихо сказала жена без
всяких признаков удивления, улыбкой своей внося в это не­
лепое предложение магию простых вещей; и в душе послан­
ца вдруг, словно жгучий стыд, разлилась горячая радость,
что он не одинок, что у беспомощности его нашелся пони­
мающий, доброжелательный свидетель.
— У кого? — вздохнул он.
— Да у кого угодно. Вон у него, например... — И она по­
казала на приближавшегося к ним человека.
Правда, человек этот, по всей очевидности, направлялся
не к ним и, не останови они его, скорее всего, прошел бы
мимо, в сторону автобусной остановки.
Но Боже мой, что это был за человек! Посланец смот­
рел на него со все большим изумлением. Он был в поход­
ном костюме туриста, весь, с головы до ног, в крупную
клетку; в эту жару на нем были спортивная куртка и брю89

ки гольф, башмаки, шерстяные носки, а на голове красо­
валась кепка с козырьком, сшитая из того же клетчатого
материала. Шагал он, словно на ходулях с осторожной уве­
ренностью пробираясь по какой-то, хорошо известной ему
трясине; на длинном носу сидели очки в золотой оправе;
дружелюбная улыбка открывала зубной протез из чистого
золота.
Как он оказался здесь, в этой безлюдной местности,
причем именно в тот момент, когда в нем возникла необ­
ходимость? Кто он: паломник — или местный житель; ре­
альность — или плод фантазии?.. Посланец терялся в до­
гадках.
Во всяком случае, человек этот был тут, и он говорил:
сомневаться в его реальности было невозможно. Как же,
как же, он с удовольствием им поможет, блеснули его гла­
за; он вытянул длинную руку с большой костлявой кистью,
но вытянул ее в направлении, прямо противоположном то­
му, которое имел в виду посланец. Стало быть, вы интере­
суетесь местной достопримечательностью? Ступайте в ту
сторону, только поторопитесь, программа вот-вот начнет­
ся: там и кино, и музей, исторические руины и современ­
ные произведения, живым — зрелище, мертвым — упоко­
ение; программа — разнообразна и поучительна, к тому же
выверена по минутам, соответствие расписанию гаранти­
ровано, для каждого пункта — свой специалист, лектор
или гид.
— Что-что?.. Что это вы говорите такое?! — ошеломлен­
но смотрел на него посланец.
— Все так и есть, — улыбнулся человек.
— Вы что, там уже были? — с подозрением смотрел на не­
го посланец..
— И не раз, — прозвучал гордый ответ.
— Зачем? — последовал резкий, как выстрел, вопрос.
— Я здесь живу недалеко, человек я одинокий; что мне
делать по воскресеньям? — Незнакомец смотрел на послан­
ца сердито, почти с упреком.
— Пойдем! — сказал посланец, беря жену под руку и по­
ворачивая ее в указанном направлении. Человек этот — ско­
рее всего, сумасшедший; если не сумасшедший, то, навер90

ное, негодяй; что ж, какая разница: скоро выяснится, прав­
ду ли он сказал.
Они прошли всего несколько шагов — и оказались на
вершине холма в форме усеченного конуса; легкое дунове­
ние ветра освежило их разгоряченные лица; посланец не­
вольно улыбнулся — так мы встречаем ожидаемое привет­
ствие, — потом сделал глубокий, сосредоточенный вдох: так
гурманы дегустируют аромат выдержанного вина... Но без
помех работать ему, кажется, не удастся; глаза его сощури­
лись от почти нестерпимого блеска: в некотором отдалении
лучи солнца совершали безумную пляску на стеклянных и
металлических плоскостях. Неужели автобусы? Да, это бы­
ли автобусы, по всей видимости пустые, в ожидании своих
пассажиров; почти полдюжины их замерло на парковочной
площадке; они никак не могли относиться к парку местных
транспортных средств: тем, серым и обшарпанным, было
бы стыдно среди этих синих, красных, желтых, зеленых и
коричневых шедевров автомобилестроения, некоторые гор­
деливо несли на себе второй этаж, были оборудованы кон­
диционерами, и даже у самого скромного на боку красова­
лась яркая эмблема какой-нибудь турфирмы, прельщая
путешественников громогласными обещаниями неслыхан­
ного комфорта и сервиса. Посланец подошел ближе, чтобы
получше их рассмотреть: он видел названия городов, стран,
далеких и близких, едва ли не со всех континентов Земли.
Удар был неожиданным: на присутствие туристов он уж
совсем не рассчитывал; хотя, если хорошенько подумать и
даже если не принимать во внимание слова чудака в клет­
чатом, то не он ли сам виноват, что это обстоятельство за­
стало его врасплох? Туристы — как муравьи: по крошке, по
зернышку, неутомимо растаскивают они значимость ве­
щей; каждым отдельным словом, каждой фотовспышкой
чуть-чуть истирают, замасливают окружающую их немую
весомость, — он должен, должен был предусмотреть, что
эту возможность противник ни за что не упустит. Куда же
они подевались? — с горьким любопытством огляделся он
вокруг; то ли как раз имел место производственный пере­
рыв, то ли, наоборот, приготовленные для них зрелища бы­
ли в самом разгаре — этого он не мог понять; туристов ни91

где не было видно, и право владения пустынной этой тер­
риторией могли сейчас оспаривать у него лишь оставлен­
ные людьми автобусы с исходящей от них молчаливой уг­
розой.
Голос жены заставил его обернуться; торопливо шагая
вперед, он оставил ее позади, и теперь она звала его. Она на
что-то показывала; посланец поднял голову, чтобы просле­
дить, что находится в направлении ее вытянутой руки.
— Смотри, ворота! — сказала женщина.
Да: на самом гребне холма, на границе земли и пустоты,
где кончался крутой склон и воображение угадывало провал,
стояли одинокие двустворчатые ворота, казалось ведущие в
небо.
Посланец двинулся к ним с нарочитой медлительностью,
словно осторожность эта определяла масштаб его надежды:
неужели — те самые ворота?
Да, это вполне могли быть они; почему бы и нет: сам ха­
рактер ландшафта и эта, видная отовсюду точка на верхней
кромке склона — все словно создано для того, чтобы там
стояли ворота. Как говорится, гипотеза имеет право на су­
ществование; вот только внезапное сердцебиение совсем
ни к чему: конечно, сердце, оно без памяти набрасывается
на каждый, даже пускай недоказанный шанс, увлекая на
ложный путь разум, трезво взвешивающий факты; ведь ло­
гика памяти говорит: ворота должны были бы быть боль­
ше, а те, что видны отсюда, слишком уж незначительны,
еле заметны, они теряются среди прочих деталей ландшаф­
та, они почти смешны; а этот орнамент на створках! эти
узоры! эти завитушки! Замысловатое переплетение чугун­
ных кос, прядей и нитей, что перетекают друг в друга, пе­
ресекаются, низвергаются лавовыми каскадами, взаимо­
связанными, словно дороги судьбы, — где они? Орнамент
на этих воротах до того примитивен, что нет взгляда, кото­
рый моментально не расшифровал бы его: ромбы, зауряд­
ные чугунные ромбы, вертикальными прямыми разделен­
ные на параллельные ряды, с утолщениями в местах
пересечения; нет, ничего не скажешь, работа хорошая, но
это вовсе не то изощренное, возведенное в ранг искусства
ремесленное изделие, каким оно должно бы быть; и все-та-

92

ки, несмотря ни на что, все-таки это ворота; несомненно,
ворота.
— Я вижу там, в середине, какие-то буквы, — сказала же­
на; они стояли слишком далеко, чтобы ясно различать соче­
тания букв — по всей видимости, два слова, которые, буду­
чи вплетены в рисунок, казались отсюда всего лишь
дополнительными завитушками. — К... ка... — пыталась она
разобрать надпись.
— «Каждому свое», — подсказал ей посланец.
Она онемела; отвернувшись и склонив голову, она похо­
жа была на сконфуженного ребенка, которого в разгар само­
забвенной игры вдруг пристыдили за что-то.
— Странно, — тихо сказала она.
— Это точно, — улыбнулся посланец. — Для многих —
наверняка странно. Но есть тут кое-что, заслуживающее
внимания... надо только догадаться, — добавил он.
Женщина испытующе смотрела ему в лицо.
— Нашего внимания — тоже?
Посланец молчал.
— Ты меня задерживаешь, — сказал он через некоторое
время. — Мне нужно идти.
Он широкими шагами двинулся вверх по склону и в два
счета оказался возле ворот.
— Мне нужно все посмотреть, — пробормотал он.
Но той, для которой предназначалось это поспешное
объяснение, больше похожее на отговорку — жены, — рядом
не было. Он обернулся: она одиноко, потерянно стояла на
прежнем месте. Она ни шагу не сделала следом за ним, не
шевельнулась, чтобы его догнать; она лишь проводила его
глазами, которые казались измученными от безрезультатной
борьбы со слепящим солнечным светом. Подняв руку к ли­
цу, тоненькой, жалкой тенью этой она пыталась защитить
глаза; расстояние и безграничная пустота пространства вни­
зу делали фигуру ее маленькой и бесконечно хрупкой, и по­
сланец на минуту поддался щемящей безымянной жалости,
которую внушала ему эта ранящая сердце картина. Что он
может сделать для этой женщины? Сложив ладони рупором,
он поднес их ко рту.
— Я вернусь! — крикнул он, стоя на фоне створки ворот.
93

Лицо жены, казалось, свело судорогой от усилия, с каким
она ответила ему.
— Когда?.. — долетел к нему ее голос, отозвавшись в нем
каким-то странным чувством, удивительным ощущением
узнавания — словно он уже слышал это когда-то во сне... Да,
именно этот вопрос должен был тут прозвучать; и прозву­
чать именно так: беспомощно растворяясь в пространстве и
все же многократно усиливаясь благодаря эху, словно —
да, — словно это был не один вопрос, заданный одной жен­
щиной, его женой, а немые души неисчислимых вопросов,
обитающие на этом склоне и воскрешенные одним живым
голосом; посланец вдруг содрогнулся, осознав, что на сей
раз именно он должен дать на него ответ.
— Через полтора часа, когда автобус пойдет обратно! —
прокричал он.
Что за странная слабость вдруг овладела им? Почему он
уступил требованию, которое даже не прозвучало еще? Он
отвернулся, почти испугавшись себя самого: достаточно, он
и так пожертвовал ради жены многим, слишком многим; те­
перь же — коли уж он загнал себя, опять же из-за нее, в тес­
ные временные рамки — он не должен потратить впустую ни
единой секунды.

ОШЕЛОМЛЕНИЕ.
ОСМОТР.
РЕСТОРАН
Он двинулся прямо к воротам; но, едва сделав шаг или два,
замер, словно споткнувшись; то, что он должен был бы ви­
деть все время и что — как второстепенное обстоятельство —
оставалось, однако, вне поля его внимания, сейчас вдруг вы­
росло перед ним как жесткий, упрямо сопротивляющийся
любым манипуляциям факт: ворота были закрыты. Изна­
чальный план: пройдя в них, ступить на арену предстоящей
работы, — придется, видимо, изменить; уполномоченного
вдруг охватила ярость. Значит, его вынуждают пойти в об­
ход? Через заднюю дверь, крадучись проскользнуть туда, ку­
да он должен войти с высоко поднятой головой, как победи­
тель? Он ощутил острое желание просто броситься на
ворота, вышибить или выдавить их, сломив это злобное и на
каждом шагу возобновляющееся сопротивление вещей; од­
нако трезвый разум быстро взял верх над чувствами.
От ворот его отделяли еще шага два-три; он должен был
подняться к ним вверх по склону. Так что пока он не мог ви­
деть, что находится за воротами: не мог видеть, что там на­
чинается спуск. Однако, борясь с воротами, мог ли он усто­
ять от соблазна бросить хотя бы один-единственный взгляд
за ворота, подвергая тем самым риску главную цель, свою
работу, ожидания, которые он связывал с тем, что должно
ему там открыться?
И он двинулся по тропе; это была не столько тропа,
сколько память о тех шагах, что проделали люди по этой
земле, своего рода межа; она бежала вдоль остатков старой,
съеденной ржавчиной, рассыпающейся колючей проволо­
ки; по всей видимости, заботиться о ней никто не считал

95

нужным: пускай ее разъедает время. Кончиками пальцев по­
сланец коснулся колючек с осыпающейся ржавчиной; м-да,
ловкий трюк, особенно в самом начале осмотра, констати­
ровал он. Тому, кто видит эти останки ограды, ей-богу, труд­
но удержаться от соблазна остановиться и послушно пораз­
мышлять над столь выразительным символом бренности...
конечно, тому, кто не догадывается, что именно в этом и
кроется цель противника и что вся комедия эта — не более
чем наживка для доверчивых зевак-туристов. Но — грех от­
рицать, ловушка изощренная, решение остроумное, не мог
не признать он; итак, к чему он должен еще приготовиться?
Самое главное — никакой торопливости; он сейчас незави­
сим; никто не ставит перед ним условий или ограничений;
он сам выбирает законы своей работы, сам перед собой не­
сет ответственность и за ошибки, и за успехи. Здесь нужен
иной метод, не тот, что внизу, в городе; здесь он не окруже­
ние должен вынудить давать показания, здесь он сам станет
пробным камнем для всего, что увидит, здесь он сам должен
говорить. Стать чем-то вроде музыкального инструмента,
звучание которого и послужит сигналом; да, на сей раз он
должен не раскрывать то, что прячется под видимостью, а
сам раскрывать себя перед видимым; не собирать доказа­
тельства, а самому сыграть роль доказательства, выступить
объективным, но неумолимым свидетелем, который уско­
рит хотя и нелегкий, хотя и больно ранящий сердце, но —
триумф.
Еще один-два шага, и проволочное заграждение конча­
ется; значит, там надо будет повернуть влево: тогда он уви­
дит... Посланец остановился, собрался с мыслями; да, план
местности — на всякий случай он держал его в кармане —
доставать ни к чему. Столько заранее проведенных прики­
док, замеров, проверок, перепроверок, столько времени на
подготовку — все это должно было дать свои результаты: он
точно знал, что предстанет перед его глазами, эта картина в
ее застывших, уже мертвых контурах стояла перед ним, со
всеми закоулками, площадями, строениями, проходами; ему
ничего не нужно делать, только сопоставить увиденное с
тем, что он и так знает, а потом растворить себя в этом зна­
нии, отождествить себя с ним.
96

Он повернулся и, находясь в той, самой выгодной для об­
зора точке возвышенности, откуда открывался широкий
простор для глаза, отпустил взгляд на волю, как охотник пу­
скает ловчего сокола; но, когда он осознал то, что перед ним
открылось, он остолбенел.
Под ним лежало пустое поле; продуваемый всеми ветра­
ми, заросший травой, голый склон холма, который тянулся
от его ног до далекой темной полоски леса, охватывающего
это поле подковой.
Кто совершил это святотатство? Природа? Или человече­
ские руки? Нет, такую безупречную работу природа сама по
себе не способна проделать. Посланец потерянно огляделся:
нигде ничего, лишь этот чистый и ровный отлогий склон с
зеленым покровом, зовущим погулять по нему. Да, работа
безупречная; хотя именно безупречность эта и выдает страх,
который, по всей очевидности, породил ее. На сей раз они
не позволили себе никаких уступок, ничего не доверили го­
лой видимости, ни в чем не положились на случай, который,
дескать, как-нибудь, да вывезет в лабиринте процессов есте­
ственной порчи и нестареющих фактов, могущих завести в
пропасть рискованных выводов. И — разве они не достигли
цели? Разве не возникает — уже! — сомнение относительно
самого этого места?.. И посланца — впервые за всю поезд­
ку — охватило похожее на парализующее беспамятство тя­
желых, полных кошмарных видений снов предчувствие не­
минуемого поражения.
За что же ему уцепиться, чтобы вновь обрести уверен­
ность? Против чего бороться, если его лишили самих объек­
тов борьбы? На чем испытать свою способность к сопротив­
лению, если ничто ей не противостоит? Он готовился к
сражению, а обнаружил брошенное поле боя; сложить ору­
жие его вынуждает не враг, а — отсутствие такового...
На ослепительном сиянии залитого солнцем поля обо­
значились вдруг живые человеческие фигуры; они двига­
лись, и посланец досадливо вскинул голову. Да, справа к не­
му приближались люди. Кто эта женщина с вытянутой
гусиной шеей? Маленькая голова ее со старушечьим лицом
напоминала яблоко, сморщенное в сушильне страдальчес­
кого служебного рвения; протестующие руки уже издали
97

яростно взлетали и падали, словно цеп на току; что должна
означать ее серая униформа с выцветшим галстуком? Кто
она: представитель администрации, гид с выставки, коман­
дир бойскаутов или кладбищенский сторож? И что это за
неподвижная фигура позади нее, возле одной из складок зе­
леного склона, что это за высокая немая фигура в черном,
почти до щиколоток, одеянии, в траурной вуали, которую
треплет вокруг ее головы легкий ветер? Кто этот черный
призрак, возникший вдруг в синеве и золоте летнего полу­
дня: античное привидение, Антигона, пускай не на фоне
благородной фиванской колоннады, а всего лишь с суровым
и трезвым абрисом изъеденной дымом холодной трубы у нее
за спиной, в отдалении?
Женщина в униформе уже стояла перед посланцем; он не
понимал, что она говорит. В эту минуту, минуту полной
ошеломленности, лицом к лицу с безжалостно оголенным
зрелищем предательства и неверности, он понимал лишь,
что кто-то хочет встать у него на пути, создать новую препо­
ну его работе, помешать ему двигаться дальше. За кого они
принимают его: за случайного прохожего? За отбившегося
от стада туриста? Посланец что-то ответил ей, сам не ведая
что; но почувствовал, что голос его летит над этим пустын­
ным склоном, словно гром, что слова его способны проло­
мить массивные шлюзы или остановить полноводные реки;
он швырнул ей в лицо, кто он такой, и вложил в свой ответ
всю страстность сотрясающего его гнева.
Как онемела вдруг эта женщина! Как торопливо она уб­
ралась подальше с глаз его! Должно быть, он показался ей
могучим великаном, если таков был эффект. Но — не слиш­
ком значительное утешение... Что ему с этого?
И посланец двинулся по склону куда-то вниз и наиско­
сок; куда он шагал, с какой целью —■ он уже сам не знал. Но­
ги несли его все быстрее; он сворачивал то туда, то сюда,
словно собака-ищейка, потерявшая след, рысью пробегал
по несуществующим тропкам, в направлении воображаемых
мест, где должны находиться искомые доказательства, — и
не обнаруживал ничего; место преступления простиралось
перед ним покорно, податливо, с тем ласковым и злорадным
терпением, которое свойственно девственным ландшафтам,

98

горным склонам и тихим долинам. Посланец то попадал в
высокую, до колен траву, то продирался через бурьян, то под
его каблуками скрежетала галька; стебли цветов вздрагива­
ли и пригибались, когда на них садились кузнечики, бабоч­
ки исполняли свой трепетный летний танец, а высоко над
лесом парил, хищно высматривая добычу, ястреб; мало-по­
малу посланцем овладело тоскливое чувство нереальности
окружающего. Неужто он все-таки заблудился? Если тут нет
ничего, что должно было бы быть, значит, все его предвари­
тельные расчеты, предположения были ошибочными, со­
бранные свидетельства — ложными и лишенными смысла.
В таком случае и место это не настоящее, а всего лишь ми­
раж, порожденный его маниакальным упрямством; тогда и
он сам, и его миссия — тоже не настоящие. Пространство,
время, земля у него под ногами — всё, всё здесь не настоя­
щее. И тогда нет вообще ничего настоящего, есть лишь это
упорное наваждение, оно штурмует все органы чувств, пере­
полняя его до краев: эта тишина, летняя умиротворенность
ласкового пологого склона... Но тогда он должен отказаться
от своей миссии и принять — как единственно истинную и
логичную данность — кружащую голову роскошь золотого
лета, принять его так же, как принимают его, например, бы­
стрые ящерицы, которых вспугнули его шаги, на мгновение
нарушившие их блаженный покой под водопадом солнечно­
го сияния.
Он двинулся назад, вверх по склону, к тому месту, отку­
да начал свой путь. Что ж, выходит, ему остается лишь сми­
риться со своим поражением? Удовлетвориться той враж­
дебной реальностью, которую составляют тут и ящерицы, и
бабочки, и сама местность со всем, что на ней находится, и
солнце, и небо, и его собственные ощущения, и его тело, ко­
торое уж никак не подвергнешь сомнению? Разве отяжелев­
шие, свинцовые ноги, уставшие от яркого солнца глаза, вхо­
лостую работающий мозг — это иллюзия? Да и сам он, уже
склоняющийся к тому, чтобы поддаться, уступить соблаз­
ну, — разве он теперь не враг самому себе?! Уполномочен­
ный огляделся: с чем бы ему еще попытать счастья? По­
одаль, ближе к гребню, зеленый склон испещрен был
двигающимися куда-то вереницами темных фигур. Что это?
99

Туристы? Видно, у них закончился очередной номер про­
граммы и сейчас должен начаться следующий? В отдалении
посланец увидел какое-то одинокое, в виде павильона со­
оружение; шествие направлялось в ту сторону; словно по­
слушное стадо, туристы двигались туда, куда их гнали; без­
заботный их галдеж уже всполошил спящий ландшафт.
Посланец ускорил шаги; смешаться с толпой было делом
пустячным. Он оказался в помещении, в чем-то вроде вы­
ставочного зала; что это? Он словно попал в какой-то аква­
риум: вокруг — сдохшие чудища, чучела драконов, древние
окаменелости; в зале еще стоит запах свежей краски, все ос­
вещено ярким, веселым светом, все огорожено шнурами,
убрано за стеклянные стенки; в этой спокойной, внушаю­
щей чувство надежности обстановке упорядоченности, с на­
учной обстоятельностью обработанных и систематизиро­
ванных препаратов и тактичной абстрактности — странные,
если не постыдные экспонаты; склад аксессуаров для филь­
ма ужасов, ярмарка образцов грязных, кошмарных снов,
коллекция мертвых орудий давно прошедших эпох, под­
польная лавка курьезов... Он смотрел — и не мог ничего уз­
нать. Что может рассказать, доказать ему или кому угодно
другому этот чулан для хранения хлама, ловко, очень ловко
замаскированный под обычный пыльный музей? Собран­
ные тут вещи могло бы пробудить к жизни только использо­
вание их, испытанием их эффективности мог бы стать толь­
ко опыт; здесь же нет иной правды, кроме этой толпы и
духоты в зале; да и толпа — достаточно ли она скучена, а
зал — достаточно ли душен? Как, в сущности, комфортно
чувствует себя здесь, среди кондиционеров, брезгливая эта
масса: на лицах туристов — умеренное любопытство, слегка
возбужденное предвкушением заранее известных, заранее
просчитанных переживаний, на которые они пошли кто по
легкомыслию, кто от скуки; теперь они кивают, разглядывая
витрины, кое-что им нравится, кое-что вызывает брезгливое
осуждение, и тогда они отворачиваются или быстро прохо­
дят дальше.
Здесь ему нечего делать! Прочь отсюда, прочь, к солнеч­
ному сиянию и зеленому склону, которые, по крайней мере,
молчат, замкнувшись в своем отрицании того, чего отрицать

100

невозможно... Посланцу пришлось проталкиваться через
очередную толпу, ожидающую своей очереди перед входом;
он ощущал тепло их тел, обонял ароматы табака и духов,
слышал их болтовню, сливающуюся в раздражающий гул.
Работая локтями, он наконец вырвался на свободу; шум их
сопровождал его до самого гребня.
Было еще рано; направляясь сюда, посланец считал, что
трех часов ему, скорее всего, не хватит, потом с сожалением
понял, что вынужден ограничиться полутора часами, а в
конце концов даже этого оказалось много, — жены еще не
было видно нигде. Он решил чуть-чуть прогуляться — и по­
шел куда глаза глядят; безымянные, хранящие свои тайны
тропинки вели его куда-то, молчаливые, равнодушные, как
тягловая скотина, которая терпеливо влачит на себе груз, не
обременяя себя памятью о его весе... Но что за новый со­
блазн привлек его взгляд в плавной складке холмистой ме­
стности, в кольце припаркованных автомобилей? Это была
новая постройка: по всей видимости, чье-то воображение
недавно вписало ее в пространство, да и с возведением не
тянули; неужели это ресторан? Почему бы и нет; посланец
даже не удивился. По крайней мере, откровенно, и это уже
подкупает; во всяком случае, хорошо, что объект не пытает­
ся скрыть своего предназначения. Он неторопливо напра­
вился к ресторану; вывеска обещала первоклассное пиво,
прохладительные напитки со льдом, холодные и горячие за­
куски — полезное заведение, вне всяких сомнений; потреб­
ности, которые оно призвано удовлетворять, столь же не­
умолимы, как невинность ребенка.
Он вошел и, остановившись возле дверей — как клиент,
выбирающий место, — оглядел помещение. Зал был набит
битком, все столики заняты, официанты бегом сновали ту­
да-сюда, прокладывая себе дорогу с тяжелыми подносами и
пенящимися напитками. Сощуренный взгляд его вдруг ос­
тановился на одном столике. Это была шумная мужская
компания; перед ними — тарелки с остатками блюд, батарея
полных и уже опустошенных пивных кружек. Это не турис­
ты, сразу видно; или если туристы, то не простые. Они чув­
ствовали себя по-свойски, словно сознавая свое право соб­
ственности на все, что их здесь окружает; и при всем том
101

была в их лицах некая напряженность, даже, может быть, от­
чужденность; конечно же он их узнал, еще бы ему не узнать
их! Да, это они, незнакомые знакомцы, которых что-то вы­
нудило вернуться сюда; вот так всех нас тянет вновь и вновь
увидеть терзающие нас сны, — может быть, в тайной надеж­
де, что когда-нибудь мы разгадаем их недоступный понима­
нию смысл... Так что ж, их поездка была успешной — или
они потерпели крах; что они празднуют: победу или пораже­
ние? Было бы интересно спросить их об этом... Глаза его пе­
ребегали с одного лица на другое; и, должно быть, они не
могли не почувствовать на себе этот пристальный, жадный
взгляд: во всяком случае, словно по велению инстинкта,
вздрогнувшего и насторожившегося даже под завесой
хмельного веселья, они вдруг замолчали и, прежде чем опять
повернуться друг к другу, внимательно посмотрели на ново­
го гостя; и посланец вдруг ощутил, что его просто сотрясает
нестерпимое желание сесть среди них, за их столик и — от­
крыться им.
Полно; чего он этим достигнет? Выдать себя, довершить
свой провал? Попробовать разделить с ними то, чего разде­
лить нельзя; уверить себя в том, что он не один? Нет, такие
решения судьба бережет для счастливчиков. Он пока проиг­
рал, но игра не закончена; его миссия все еще связывает его;
да, подумал он с горечью, поражение еще не исчерпано до
конца.
Ничем не выдав того, что происходило в его душе, он по­
вернулся и вышел. И сразу направился к автобусной оста­
новке, где его, вероятно, уже ждала жена.

ЗИМНИЙ САД.
ЖЕНЩИНА В ЧЕРНОМ

Он успел вовремя: они с женой только-только поприветст­
вовали друг друга, а на повороте шоссе уже показался авто­
бус; вопрос, готовый сорваться с губ жены, так и не прозву­
чал. К счастью, хриплый рев двигателя —- водитель, видимо,
использовал его на спуске для торможения — заглушал все
другие звуки, так что для разговора не представилось воз­
можности и в пути; да и что он мог сообщить ей? Расска­
зать о своей миссии он не имеет права: он не выдержит, ес­
ли ее взгляд, обращенный на него, перестанет быть таким
серьезным, если он ощутит, что она, пусть только в мыслях,
не согласна с ним! Он даже не может спросить, что означа­
ет этот букетик полевых цветов у нее на коленях: может
быть, она собирается отвезти их домой, сохранить как ре­
ликвию молчаливого их союзничества? Не может спросить
и где она была, пока он осматривал место преступления, и
в чем ее успели здесь убедить, в какие ловушки заманива­
ли, жертвой каких иллюзий она успела стать. Презритель­
но-гордый ответ на вызывающую насмешку, с какой взира­
ют на нас голые факты, способен дать только мятеж
жалости и сочувствия; так что тайну свою он должен хра­
нить в душе, ответственность свою — эту грызущую пусто­
ту — должен нести в одиночку.
Почему же сейчас, наблюдая, как жена с безмолвной по­
корностью подыгрывает ему, не препятствуя его метаниям,
он вместо благодарности ощущает скорее позыв к придир­
чивому недовольству?.. Дурацкий вопрос, который сейчас
только отвлек бы его от работы.

103

Он подал жене руку, помогая ей выйти из автобуса; они
снова были на той же площади: на мягком от зноя асфальте
бурлила дневная жизнь. Они решили пойти пообедать; оба
были голодны. Коротко посовещавшись, в каком направле­
нии двинуться, они вспомнили совет Германна, и выясни­
лось, что оба поняли его слова по-разному; после чего они
отдались на волю случая, бредя мимо маленьких особняков,
дремлющих площадей, скверов с аккуратно подстриженны­
ми кустами и хмельными от солнца ивами, сворачивая в от­
крывающиеся то там, то сям переулочки и проходы, словно
были уверены в том, что желание в конце концов само при­
ведет их к цели.
Ошибиться тут было никак нельзя: этот гордый фрон­
тон, эта старомодная вращающаяся дверь, этот швейцар в
наполовину серьезной, наполовину шутовской ливрее с
позументами и эполетами — все это не могло обмануть.
Поклон швейцара был приветствием, обращенным к со­
общникам, его гостеприимный жест — королевское при­
глашение в волшебную страну; они пересекли тонущий в
сумраке вестибюль; упругий, словно газон, ковер ласкал
им ноги; вокруг — лаково поблескивающие низкие столи­
ки, магия мягкой обивки, словно безмолвная песня сирен,
что манит того, кто способен умереть со счастливой улыб­
кой на губах, сев на мель в этих роскошных загадочных
бухтах. В дверях ресторана их встретил метрдотель; офици­
ант во фраке проводил их через зал и — о, эта неожидан­
ная зеленовато-прозрачная полутьма морских глубин! —
привел в зимний сад с пальмами. Выбор меню превратил­
ся в беседу посвященных, в скрупулезное взаимное прощу­
пывание, в обряд сдержанно завуалированных вопросов и
обладающих волшебной силой, снимающих все сомнения
ответов, обряд, который перешел в бесконечно тактичное,
быстрое и бесшумное обслуживание. Этот мир — мир гра­
неного хрусталя, столового серебра, благородного фарфо­
ра — затянул посланца; негромкий многоязычный говор,
тонкие улыбки убаюкали его тревогу; легкий перезвон
приборов, изысканные ароматы блюд, изменчиво извива­
ющийся, подобно ленивым морским тварям, сигаретный
дым окружил и оплел его; искристые, пенящиеся напитки,
104

чуть влажные, словно с поволокой внезапной растроган­
ности, яркие цветные бутылки погрузили его в тихое цар­
ство волшебных чар; неторопливый процесс насыщения,
когда ничто не мешает подолгу наслаждаться вкусами и за­
пахами, умиротворил усталое тело — посланец сидел и,
растворившись в толще зеленоватого сумрака, грезил на­
яву о чем-то неуловимо прекрасном, словно нанюхавшись
лотоса. Где она, его работа, его миссия? Существует ли она
вообще?
Расслабленно откинувшись на спинки стульев, довер­
шив обеденное священнодействие ароматными сигаретами,
двое изгоев торжествующего настоящего неторопливо об­
суждали возможности дальнейшего времяпрепровождения.
Жена предложила прогуляться по городу; она напомнила
мужу его вчерашние слова, справедливо надеясь, что он
сдержит свое обещание насчет экскурсии; поставив его пе­
ред соблазном, виртуозно упрятанным в требование, кото­
рое прозвучало так удивительно вовремя, перед соблазном
подытожить этот расколотый на фрагменты, полный ост­
рых переживаний и неудач день, уравновесив его, словно
десертом после обеда, доброй порцией прекрасного, — в
этот момент сытого довольства, когда всякая мысль о мо­
ральном долге выглядела по меньшей мере занудством, же­
на даже не оставила посланцу шансов найти какой-нибудь
контраргумент.
Они попросили счет; грубая операция оплаты была мак­
симально смягчена интимностью процесса — с тактично от­
веденными в сторону взглядами и снисходительно-понима­
ющими улыбками. Затем они вновь окунулись в мягкий
комфорт вестибюля: пока жена, захватив косметичку, уда­
лилась, чтобы привести себя в порядок, посланец стоял, за­
думчиво поглядывая на вместительные и такие манящие
кресла.
Что мешает ему, подчиняясь велению тела, броситься в
одно из этих кресел и, сладко зевнув, утонуть в нем? Гнев­
ный стыд, прожигающий даже тягучую лень послеобеден­
ной сытости? Или, может быть, та женская фигура в темном
одеянии, что, возникнув неизвестно откуда, бесшумно
скользит по мягкому ковру и останавливается прямо перед

105

ним, устремив на него загадочно горящий взгляд из-под
темной вуали?
Как она оказалась здесь? Опередила их? Или, может
быть, шла следом? Тогда почему она молчит?
— Мадам? — произнес он наконец, мимолетно удивив­
шись, как ему пришло в голову это полувопросительное,
помогающее сохранить дистанцию, старомодное обраще­
ние.
— Месье? — прозвучал, подхватив его стиль, глубокий
женский голос, и траурная вуаль колыхнулась, словно от
сдавленной усмешки.
— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросил посланец.
— Никто не может мне помочь, — ответила женщина. —
Я видела вас там, наверху, — добавила она спустя несколь­
ко секунд.
— Наверху? — неуверенно отозвался посланец.
— Вы прогнали смотрительницу. И говорили о своей
миссии. Что вы успели сделать? — Ее требовательная инто­
нация заставила посланца вздрогнуть.
— С какой стати я должен давать вам отчет? — спросил
он резче, чем намеревался.
— А с какой стати вам это скрывать?! — не менее резко
ответила женщина.
— Мадам, я не знаю, кто вы такая, — смущенно произ­
нес посланец.
— Я теперь и сама этого не знаю, — прозвучал ее голос.
Лицо под траурной вуалью повернулось немного в сторо­
ну. — Мой отец, — произнесла она медленно, делая паузу
после каждого слова. — Мой брат. Мой жених.
— Весьма сожалею, — сказал уполномоченный, — но я
ничего не могу для вас сделать.
Траурная вуаль вновь обратилась к нему.
— Отец, брат, жених, — повторила женщина, словно не
слыша его.
— Я сделал все, что было в моих силах, — продолжал
уполномоченный. — Вам не в чем меня обвинить.
— Вы меня не так поняли, — ответила женщина. — В чем
мне вас винить? Нет обвинения, которого вы не сумели бы
опровергнуть: ведь вы здесь.

106

— Я здесь случайно, — ответил он, отводя взгляд.
— Случайностей не бывает, — глухо прозвучал дрожа­
щий голос из-под вуали. — Бывает только несправедли­
вость.
Возникла пауза; на это ему нечего было ответить. Как он
мог доказать обратное? И найдется ли достойный доверия
свидетель, который мог бы доказать это?
— Я здесь затем, чтобы попытаться компенсировать эту
несправедливость, — все же произнес он, тихо, почти оправ­
дываясь.
— Компенсировать?.. Как? Чем?
И посланец вдруг нашел нужные слова — словно увидев
их перед собой, напечатанными, черным по белому, на ли­
сте бумаги.
—- Тем, что соберу доказательства всего, что видел. — За­
тем, с некоторой жалобной интонацией, словно лишь раз­
мышляя вслух, добавил: — Я не думал, что здесь мне так за­
труднят работу.
— Может быть, вы ее сами себе затрудняете: тем, что
слишком уж облегчаете себе жизнь, — прозвучал жесткий
ответ.
— Что вы имеете в виду? — спросил посланец.
— Что здесь делает ваша жена?
Хотя у посланца было такое ощущение, что он ждал это­
го вопроса, его вдруг охватила слабость, он ощутил себя без­
защитным.
— Молчите? Это говорит в вашу пользу, — менее резко
сказала она. Руки ее поднялись к вуали и легким движени­
ем откинули ее: посланец увидел ее лицо — даже не то что­
бы лицо, скорее желтую, высохшую, окаменевшую маску. И
эта маска, жизнь которой сообщал лишь отсвет некоего
яростного внутреннего огня, с молчаливой и ненасытной
требовательностью была обращена сейчас к нему; требова­
тельность эта поглощала все прочее, словно изваяние не­
умолимости.
Посланец в ужасе отвел взгляд.
— Нет, — сказал он. — Я все сделал. Все. Вы не можете
требовать от меня чего-то, что превосходит мои способнос­
ти. Чего вы еще хотите? У моих возможностей тоже есть гра107

ницы... у моих сил есть предел... У меня тоже ведь есть пра­
ва! — почти выкрикнул он.
— Ну так пусть они у вас и останутся! — услышал он глу­
бокий органный голос; и, пока он собрался с духом и бро­
сился было за ней — чтобы удержать? чтобы добиться про­
щения? — он уже обнаружил перед собой лишь улыбку
вернувшейся жены.
— Что случилось? — спросила она.
— Ничего, — ответил посланец. — Вот только, — доба­
вил он быстро, — придется немного изменить наши пла­
ны. — И он увидел, как гаснет живое сияние ее лица и увя­
дает улыбка.

ЧАС ПИК

Они более не смотрели, куда идут. Народу вокруг станови­
лось все больше; им приходилось едва ли не проталкивать­
ся сквозь толпу; какая-то особенно шумная и напористая
группа разделила их, и, когда посланец выбрался из толкуч­
ки, жены нигде не было видно. Наконец он обнаружил ее:
отстав от него на несколько шагов, она задержалась у книж­
ной лавки, среди книг, выставленных на вращающихся
стеллажах, в ящиках и даже просто на тротуаре; в руках у нее
был какой-то старый, потрепанный томик.
— «Ифигения в Тавриде», — улыбнулась она ему, накло­
няясь, чтобы положить книгу в один из ящиков, откуда, ви­
димо, перед этим взяла.
— Дешевая, болтливая романтика, замаскированная под
классицизм, — презрительно махнул рукой посланец.
— Не знаю, — ответила жена. — Когда я была студент­
кой, мне эта вещь почему-то очень нравилась. А сегодня я
даже плохо помню, о чем она.
— Это и к лучшему, — сказал посланец. — Обман и ложь,
только в рифму...
— Мне она запомнилась по-другому, — возразила же­
на. — Там речь о любви... — Она наморщила лоб, напрягая
память. — Кто-то там отказывается от девушки, которую
любит, — медленно говорила она. — Ради благородных
принципов...
— Ну еще бы! — отозвался муж. — Такие неотесанные
мужланы в классицистических пьесах всегда уж до того бла­
городны...
109

— Ага, я вспомнила! — Голос жены зазвучал живее. —
Она была жрицей, а на самом деле — пленницей царя вар­
варов на каком-то маленьком полуострове.
— Тавриде, — пробормотал посланец.
— Как она туда попала, не помнишь? — посмотрела на
него жена.
— Очень просто: ее папаша, знаменитый военачальник,
желая обеспечить победу для своего флота и благоприятные
ветры, решил пожертвовать богине дочку, свою любимицу.
Ну, а богиня вытащила девушку из весело пылавшего кост­
ра и перенесла ее прямо в Тавриду.
— Ужасная история, — сказала жена.
— Да уж, история невеселая, — согласился муж. — Одна­
ко в Тавриде ее ждал еще более горький удел: ей пришлось
стать жрицей какого-то варварского божества и участвовать
в жертвоприношениях: перерезать глотки воинам, взятым
туземцами в плен.
— Да, да... Но я вспоминаю, со временем ей удалось-таки изменить этот жестокий обычай. Она убедила царя, что
пленников стоит приносить в жертву символически, не уби­
вая их на самом деле.
— Ну разумеется, — рассеянно кивнул посланец.
— Мне там особенно нравилась последняя часть, — про­
должала жена. — То место, когда в Тавриду приплывает брат
девушки, чтобы вызволить ее из плена и отвезти домой. На
берег тайно высаживается отряд воинов, брат и сестра узна­
ют друг друга... Если я правильно помню, девушка даже не
хотела сразу бежать с ними: ей казалось недостойным вот
так, потихоньку бросить царя...
— Это — мелочь, — пожал плечами муж. — Главное — в
том, что царь узнал о вторжении, собрал отборных голово­
резов и напал на лагерь пришельцев. Они к тому же еще и
обокрасть его собирались.
— Они это не считали кражей: просто хотели забрать
свою реликвию, изображение богини, и отвезти ее в более
подходящее место...
— В соответствии с местными правовыми нормами это
все равно была кража, — непререкаемым тоном сказал по­
сланец.

НО

— Ну хорошо, — не стала спорить жена. — Значит, у ца­
ря были даже две причины для мести. А он вместо этого по­
степенно склоняется перед доводами жрицы, отказывается
не только от мести, но и от своей любви. Он дает ей свобо­
ду, да еще и одаривает на прощанье. — Муж молчал, и она
спросила: — Так это было?
— Во всяком случае, нас очень хотят уверить, что было
так, — ответил он.
Толпа вокруг все густела; кого-то им приходилось обхо­
дить, другие обходили их. Потом дома вдруг раздвинулись,
и посланец с женой вновь оказались на знакомой площади.
Лавируя между несущимися куда-то людьми и машинами,
они обнаружили, что находятся поблизости от той самой
кондитерской, что еще утром привлекла их внимание; тер­
раса возле кондитерской представлялась удобным убежи­
щем. Один столик с двумя легкими плетеными креслами, в
удобном углу, словно ложа, обращенная к тротуару и мелан­
холично плещущему фонтану в форме конуса, как раз был
свободен; они заняли его.
— А как было на самом деле? — спросила жена.
— Совсем по-другому, — мрачно ответил муж, закуривая
сигарету, затем заказав напитки со льдом у подошедшей к
ним девушки-официантки в белой наколке.
— Ну, а все-таки? — не сдавалась жена.
— Как?.. — Посланец на какое-то время как будто зако­
лебался. — Ладно, если это тебя так интересует... Словом,
головорезы окружили воинов, набросились на них, обезору­
жили и связали. После этого, на глазах у воинов, по очере­
ди насиловали жрицу. Потом, на глазах у жрицы, по очере­
ди зарубили связанных воинов. Затем обратили взгляд на
царя: тот подождал, пока на лице у жрицы появится безраз­
личие — безразличие унижения, степень которого уже не­
возможно усугубить, — и милостиво махнул рукой. И тогда
головорезы избавили жрицу от дальнейших страданий: при­
кончили ее... Да, чуть не забыл: вечером они всей компани­
ей пошли в театр, смотреть, как царь варваров вершит ми­
лосердный суд, и весело ржали, зажав рот кулаком и присев
между рядами.
Они помолчали.

111

— Ты несправедлив, — спустя какое-то время сказала же­
на; голос ее был тих и казался усталым.
— Да, наверное, — ответил муж, опустив глаза, словно
ему было стыдно. — Я не могу быть справедливым, — доба­
вил он, уже несколько рассеянно.
Внимание его в этот момент — собственно говоря, уже
добрых несколько минут — было сосредоточено на другом.
Взгляд его был направлен на улицу; сначала он обшарил
тротуар, потом — всю большую площадь с четырехрядной
проезжей частью, барьерами, закрывающими проход, поло­
сами кругового объезда, островками автобусных остановок:
что, собственно, здесь, у него на глазах, происходит? Пока
что он тщетно искал ответ на этот вопрос: в эти минуты —
суматошные, раздираемые грохотом, машинным гулом, ляз­
гом, слепящими вспышками — можно было лишь сделать
вывод о наличии несомненного, но пока что неопределен­
ного, смутного предчувствия какого-то приближающегося
события и о собственном, все возрастающем волнении. Что
именно ожидается, что должно произойти, чему он станет
очевидцем, а может, даже участником — он не знал. И по­
тому молча сидел на месте, руки его покоились на столике,
меж пальцев дымилась, слегка дрожа, сигарета; напряжение
возрастало, тревога, только что едва осознаваемая, накаля­
лась, жгла грудь, перерастая в страх, от которого сдавливало
дыхание: все органы чувств находились в готовности, соби­
рая впечатления, улавливая сигналы, хотя толковать эти
сигналы посланец едва ли был способен. Что можно тут сде­
лать? Он огляделся — и невольно должен был убедиться, что
все вокруг сплачивается против него, должен был обнару­
жить неумолимо точное, целенаправленное переплетение
множества обстоятельств. Предотвратить что-либо, остано­
вить все ощутимее назревающий и, очевидно, грозящий ка­
тастрофой процесс — или хотя бы с ясным сознанием на­
блюдать и систематизировать его симптомы — было сейчас
невозможно.
Как раз перед их ложей — словно перед островком, ко­
торый в бурлящей сумятице царящего вокруг хаоса казался
пока довольно устойчивым, — находилась остановка город­
ского автобуса; машины прибывали на нее почти непрерыв112

но и тут же, рыча, уносились дальше. В распахивающиеся их
двери торопливо вываливались слипшиеся людские сгустки,
на их место всасывались новые — все это напоминало обмен
веществ у каких-то огромных животных. Высадившиеся
пассажиры, ненадолго столкнувшись с теми, кто устремлял­
ся внутрь, растекались затем по площади, подпитывая вспу­
чившийся и без того неудержимый поток уличного движе­
ния. Люди и транспортные средства лились непрерывно;
устье каждой из улиц, выходящих на площадь, было словно
бездонный мешок, неисчерпаемое содержимое которого ту­
гими волнами гнал и гнал наружу штормовой ветер; да, этих
людей словно кто-то сгонял на площадь, посланец будто
слышал внутренним слухом отрывистые слова команд и рез­
кие щелчки бича; казалось, еще немного, и здесь соберется
население со всего города — а может, со всех четырех сто­
рон света?
Посланцу вдруг бросился в глаза какой-то молодой чело­
век; опираясь бедром на ограду террасы, он стоял непода­
леку — неподвижная точка в бурлящем море движения. На
серьезном его лице — молодцеватые, шутовские усики; бле­
стящие волосы локонами ниспадают на плечи; одухотворен­
ная шелковистая бородка делает его похожим на святого,
курточка с меховой опушкой — на завзятого модника. Он
как раз поднял руку, чтобы что-то поправить, одернуть на
этой куртке. Пожалуй, именно это движение и привлекло к
нему взгляд посланца; это движение — и тонкая, не знаю­
щая покоя, нервная рука, которая на какой-то момент, с по­
догнутым средним пальцем, рассеянно замерла на груди.
Странное чувство охватило посланца — некая неуверен­
ность относительно того, где и когда он находится, некое
ощущение déjà vu*: это движение, это лицо, этого молодого
человека он уже видел где-то, если и не в реальной жизни,
то, может быть, в фильме, на фотографии, на картине. И —
непонятно, благодаря каким ассоциациям, — посланцу
вспомнились его собственные слова, которые, едва час тому
назад, он увидел словно напечатанными на белом листе бу­
маги; а слова эти заставили его вспомнить имя — имя худож* Дежавю (фр.).

113

ника, который когда-то, давным-давно, в глубине ушедше­
го времени, странствовал в этих краях и в серии гравюр за­
свидетельствовал все то, что видел...
Посланца вдруг охватил страх: ему показалось, в водово­
роте, в вихре беспорядочного движения он потерял молодо­
го человека с бородкой из виду; но нет, вот он, на том же ме­
сте, стоит, прислонившись к ограде; вот он рассматривает
улицу, вот поворачивается лицом сюда, и лицо это — лицо
молодого Альбрехта Дюрера... Словно картина ожила на гла­
зах у посланца, а вместе с ней ожил и сам художник, точ­
нее — созданный им автопортрет в меховой опушке ворот­
ника; что же это: видение, галлюцинация или слепая
случайность? Откуда он явился, этот молодой человек? По­
сланец не видел, как он подошел; и все-таки вот он, здесь,
почти рядом, стоит с такой молчаливой уверенностью, слов­
но пост этот для него — вечное пристанище в вечном хаосе.
Что он рассматривает там? По загадочному, меланхолич­
ному взгляду необычно посаженных глаз — взгляд этот, вне
всяких сомнений, уже нашел, что искал, но с упорством,
свойственным художникам и, пожалуй, еще карманникам,
продолжает изучать людей — выяснить это нельзя. Посла­
нец отвернулся, чтобы проследить хотя бы направление это­
го ни на чем не сосредоточенного и тем не менее всевидя­
щего взгляда: и тут же все обрело смысл, и стремительно
мчащийся ряд сменяющих друг друга явлений внезапно на­
полнился содержанием. Посланец — видел; видел так же,
как утром.
Площадь раздвинулась до невероятных размеров; середи­
на ее прогнулась, перспективы исчезли, возвышенность, на
которой посланец побывал утром и которая только что сине­
ла вдали, теперь словно бы вырастала из противоположного
края площади. На скрещении световых преломлений, в во­
допаде слепящих искр, раскрылось небо; раскрылось и в по­
ловодье огненных волн немилосердного солнца — в полово­
дье, которое отражалось и усиливалось до яростного
свечения магмы тысячами металлических предметов, хроми­
рованных деталей, стеклянных поверхностей и светлой чере­
пицы на крышах, — готово было рухнуть на землю. Вопли
автомобильных сигналов на семи углах площади — это вопль

114

измученных двигателей? или трубы архангелов, возвещаю­
щих Dies irae?* Фонтан напротив террасы, напоминающий
огромное вымя, которое чьи-то безжалостные руки, грубо
смяв, превратили в кратер извергающегося вулкана, •— с хри­
пом, свистящим шипением, в бессильных судорогах выпле­
вывал мутную жидкость; это была уже не площадь, это была
юдоль скорби. Многие из тех, кто сидел на террасе, в ужасе
повскакивали со своих мест, чтобы яснее видеть, как в бес­
крайней пробке, порожденной часом пик, все и вся судо­
рожно, бессмысленно, беспорядочно гудит и дергается, не в
состоянии сдвинуться ни на пядь. Мостовая сейчас походи­
ла на русло реки, где все остановилось, стеснилось, где каж­
дое судно, большое, маленькое ли, получило пробоину и
каждый, кто находился на судне, борется за глоток воздуха,
за жизнь; в одном из открытых автомобилей две руки, возде­
тые к небесам, вздымались из мешанины крутящихся, по­
крытых пеной обломков, словно последняя мольба о помо­
щи, доносящаяся из уходящей под воду шлюпки...
На берегу — тротуаре — положение было еще отчаяннее.
В гуще жалобных и сердитых криков, под гневно пылающим
солнцем люди теснились, сталкивались друг с другом, теря­
ли равновесие, в панике ища руками хоть какой-то опоры.
Что за лица выталкивал на поверхность и затем вновь затя­
гивал в глубину этот водоворот! В нем кружились все, кого
только можно представить: толстые и худые, сломленные и
никогда не теряющие надежды, всеведущие, отмеченные
знаком судьбы пессимисты и тайные оптимисты, уверен­
ные, что у кого, у кого, а у них-то есть все основания наде­
яться на спасение. Однако в апокалиптическом этом месиве
все были равны, все были в одинаковом положении: что зна­
чат тут различия в возрасте, судьбе, жизненном пути, прист­
растиях? Общий удел, который собрал сюда всех, объединил
их в общей борьбе за жизнь, ни для чего не оставив места,
кроме общей боли, общих мучений; он заглушал и отметал
прочь любое непокорное чувство, готовое высвободиться
из-под гнета общей судьбы; так всевластен беспрекослов­
ный приказ угрюмого деспота, так всевластен маниакаль* Судный день (лат.).

115

ный замысел великого художника, безжалостно подчиняю­
щий любой мотив, любой штрих на фреске диктату однойединственной мысли: их безумная воля, любой ценой про­
водимая в жизнь, обеспечивает, как это ни странно, ясное и
логичное видение всего, от мироздания до мельчайшей пы­
линки...
Да, каждое лицо здесь кричало об одном, требовало од­
ного, об одном молило: «Выбраться, спастись отсюда!» Это
было написано на лице пожилого лысого человека там, не­
подалеку — пусть сил у него хватало только на то, чтобы
просто зажмурить глаза и спрятать в ладонях искаженные
страхом и болью черты; и на лице молодой матери с загнан­
ным выражением в глазах, которая — непонятно, на чью
уповая милость, — в отчаянии срывала пеленки со своего ре­
бенка, чтобы открыть окружающим его беззащитное тельце;
и на сморщенном старческом личике малыша, которого за­
ставил вдруг повзрослеть непостижимый, неодолимый страх
и который, скривив в рыданиях ротик, справлял малую нуж­
ду на краю тротуара. Был ли здесь хоть кто-нибудь, кто ду­
мал не только о себе? И если были такие, то — где они бы­
ли? Устав и бессильно махнув на все рукой, проклиная день,
когда они родились; или смирившись, воспринимая проис­
ходящее как слепой рок; терпеливо снося унижения, каж­
дый толчок, каждый пинок, каждую неудачу принимая едва
ли не с неким мудрым предвидением, с неким горьким праг­
матизмом; влачась по течению или влача других, спотыка­
ясь или шагая по телам ближних — люди здесь жили только
по законам водоворота. И были такие, кто настолько погряз
в оргии общих страданий, что почти слились и отождестви­
лись с ней, — как это демонстрирует вон там, поодаль, жен­
ская голова, которая, кажется, почти плывет среди прочих
на обретшей самостоятельность, склонившейся набок бес­
сильной шее: запавшие щеки, приоткрытый рот — словно у
грешника, терпящего адские муки, пылающие волосы —
словно вопль ужаса, боль в пустом, бессмысленном взгляде
уже неотличима от какого-то сумасшедшего наслаждения.
Стоп: что это там происходит? Какая-то женщина колы­
шущейся походкой, покачивая бедрами, рассекает толпу,
дающую ей дорогу; на минуту все словно забыто, спешка и
116

суета отошли куда-то на задний план: что это — толпа по­
клоняется своей королеве? Со всех сторон к ней устремле­
ны полные восторга и обожания взгляды; взгляды, которые
и в этой безумной, убийственной гонке наполняет надежда
на спасение, на облегчение и, уж во всяком случае, на крат­
кую передышку, на нежданно блеснувшее утешение; взгля­
ды, которые — все без исключения — мечтают обладать ею
и — опять же все без исключения — в конце концов встре­
чаются и примиряются в несбыточной общей надежде. Не
было никого, кто бы не обернулся ей вслед: мужчины, стар­
цы, юноши, мужья, которых держат под руку жены, да и са­
ми жены; в скрещении желаний, мечтаний, страстных по­
рывов, скрытой похоти и открытых притязаний двигалась
меж ними, словно сквозь строй, эта заворожившая всех жен­
щина, и казалось, она прекрасно чувствует себя в фокусе
столь разных и столь одинаковых чувств, где, рядом с муж­
скими взглядами, яростными искрами сверкали в глазах у
женщин зависть, восхищение или досадливое бессилие. Но­
ги несли ее вперед с инстинктивной уверенностью, словно
она сама не очень понимала, где находится; застывшая на
губах улыбка, в сочетании с устремленным в пространство
взглядом, обращена была ко всем и ни к кому — если толь­
ко не к себе самой; к окружающим же выдвинута была сей­
час только ее правая рука, державшая вафельный стаканчик
с мороженым, украшенным фруктами и каким-то анилино­
вым орнаментом, словно символ щедрости, — возможно,
впрочем, руку она отставила в сторону лишь для того, что­
бы мороженое не капнуло ей на платье.
Как она была прекрасна, приближаясь к террасе сквозь
внезапно притихшую толпу, с красным заревом, пылающим
у нее за спиной, — это всего лишь солнце отражалось в ок­
нах верхнего этажа одного из зданий, но впечатление было
такое, будто горит Вавилон. Она немного отличалась от рас­
пространенного здесь женского типа: стройностью, узкими
бедрами, чистым лбом, темными глазами, благородной фор­
мой изящного носа; ее яркое летнее платье необычного по­
кроя колыхалось свободно, доставая почти до пят, зато ос­
тавляя обнаженными плечи и руки ниже локтей; на шее,
запястьях, пальцах блестели кольца, перстни, браслеты,
117

ожерелья; на голове каким-то чудом держалась шляпка, или
скорее намек на шляпку: подобное человек, озабоченный
модой, мог встретить в последнее время на глянцевых стра­
ницах итальянских — возможно, венецианских? — журна­
лов.
Да, она была хороша; и все-таки в облике этой женщины
было что-то ущербное. В ее блеске просвечивало некоторое
отчаяние натужности; в самоуверенности — нечто лунатиче­
ское; в красоте — некая бесконтрольная, вот-вот готовая пе­
рейти в безобразие скрытая черточка, грозившая в любой
момент высвободиться и, неожиданно обернувшись судоро­
гой, завладеть этим чистым лицом.
Кто же она, эта женщина? Ведьма? Олицетворение пор­
чи? Где посланец видел ее лицо? На первом плане в какомнибудь фильме, на иконе, на обложке порножурнала? Дей­
ствительно ли она несет с собой порчу, или она сама —
жертва порчи: кто разгадает тайну этой женщины? Она —
здесь, и все же ее здесь нет; она предлагает себя всем взгля­
дам — и все же неуловима; она — как замороженная сласть
у нее в руке, что разойдется в сладкую жижу, едва к ней при­
коснутся живые губы; на ней все — фальшиво, одна лишь
фальшь ее — подлинная. Да, все ясно; тому, кто способен
видеть, открыты взаимосвязи: ее подвергают порче, чтобы
назвать испорченной; ее подвергают порче, чтобы она несла
порчу другим. Минута, когда она проходит сквозь поклоня­
ющуюся ей, загипнотизированную самобичующей страстью
толпу, превратится в легенду, а этот обманчивый триумф —
в само заблуждение. О ней сочинят мифы, и она падет
скорбной жертвой этих мифов; она считает себя покори­
тельницей, хотя не более чем доверчивая добыча; она счита­
ет себя воплощением рока, а на самом деле — брошенная
толпе кость; она флиртует со свободой и спит с тиранством.
И вот все завершилось; она исчезла, словно мираж; а там,
где она только что прошла, вновь забурлили, яростнее, чем
когда-либо, страсти. Сумки, трости, зонтики обратились
друг против друга; на хмельных лицах победителей и на му­
чительно стиснувших зубы лицах побежденных пылала не­
нависть, униженность, злоба, жажда крови; в ушах стоял не­
смолкающий визг и хохот чудищ, галопом скачущих над
118

толпой и до неистовства раздувающих слепую ее злобу. Вон
прямо по мостовой, между машинами, бежит человек: он то­
ропится на автобус. Его примитивный расчет на то, что ему
удастся обмануть судьбу, перечеркнул светофор, давший зе­
леный свет ангелам мести: и вот по четырехполосной проез­
жей части несутся к нему, обгоняя друг друга, сразу четыре
машины. Из окна одной из них — ветхой, давно потерявшей
цвет развалины, похожей скорее на остов автомобиля, чем
на автомобиль, — высовывается испитое лицо бородатого
старикана; в неподвижных расширенных зрачках его застыл
ужас, на губах — безумная ухмылка; из второго выглядыва­
ет голова мужчины с шевелюрой Медузы Горгоны, на голом
его лице — беспощадность скорости и боль неудержимости;
в третьем видна лишь высоко воздетая рука, в угрожающе
стиснутом кулаке только карающего меча не хватает; в чет­
вертом — снова кто-то с бородой, на набычившемся радиа­
торе его помпезной машины, отражающей всю лучистую
роскошь небосвода, странное украшение: натянутая до пре­
дела тетива лука и готовая сорваться стрела. Пешеход на
мостовой ненужным движением оборачивается назад, левую
руку — знак запрета? или мольбы? — вскидывает вверх, по­
том бежит дальше, преследуемый четырьмя разъяренными
фуриями, — пока всех их не загораживает стреляющая чер­
ным газом грузная туша автобуса... Атам? Кто-то упал? Мо­
жет, окружающие бросились ему помочь? Несколько чело­
век, споткнувшись, рухнули на упавшего, и в гуще потных,
переплетенных, дергающихся тел с трудом можно различить
искаженные лица, судорожно втягивающие воздух носы, ра­
зинутые рты, обращенные кверху, — а оттуда, сверху, с ди­
ким воем, от которого закладывает уши, кажется, прямо на
них опускается, готовясь к приземлению, самолет с ястреби­
ным клювом; «вее! вееее!» — звучит, выходя за границы пе­
реносимого, его пронзительный клич, и вопли внизу словно
складываются в общий ответ, в глухой рев ужаса, во все уси­
ливающийся дружный стон. Горе, горе, горе тем, кто обита­
ет на этой земле...
Слова эти вдруг возникли перед посланцем, потом исчез­
ли — так, что он не успел и понять, прочел он их или услы­
шал?.. Разумеется, он их где-то читал; но сейчас они словно

119

прозвучали в ушах. Посланец обернулся к жене; та, видимо,
ничего не заметила; среди оргии страшного суда, вершивше­
гося вокруг, она безмятежно сидела в кресле. Голова чуть от­
кинута назад, глаза полуприкрыты; солнце, уже клонящееся
к западу и льющее свой свет на террасу, отбрасывало на ее
умиротворенное лицо золотистый флер; посланец вдруг осо­
знал, что и облик жены воспринимает сейчас как бы сквозь
контур того, другого женского облика... Ничего, это не важ­
но, правду настоящего момента это не меняет ни на йоту; а
правда эта, пожалуй, лишь в том, что жена видит не то, что
видит он. О чем она думает, не было никаких сомнений: са­
мозабвенная улыбка на губах — ее доверчивый ответ солн­
цу; на лице — неумолимая беззаботность купающихся, соле­
ное обещание мирно плещущегося моря... И грудь посланца
вдруг залила беглая волна горечи, как бы ставя преграду
тяжкой лавине громоздившихся перед ним отречений. Бла­
годарный взгляд его искал молодого человека с бородкой,
который помог ему стать зрячим; но того не было ни на
прежнем месте, ни в толпе. За оградой террасы все шло сво­
им чередом, слепо, неудержимо; каждый был занят своим —
и только своим — делом, с безразличием привычки и с са­
моубийственной ловкостью самообмана терпя и усугубляя
обыденный этот кошмар. Да, знание его — бесполезно,
правду его ни с кем нельзя разделить.
Он поднял руку, прося принести счет, и, ласково коснув­
шись локтя жены, напомнил ей: если они хотят воспользо­
ваться любезным приглашением Германна, пора идти.

ДОСАДНЫЕ МЕЛОЧИ. ОЧНЫЕ СТАВКИ.
РАЗОБЛАЧЕНИЕ. РАСЧЕТ
Маршрут, запланированный на следующий день, был более
дальний; посланец встал рано — жена еще спала — и на вид­
ном месте, чтобы она, проснувшись, сразу заметила, оставил
ей коротенькую записку; в ресторане отеля заказал сытный
завтрак и спустя полчаса шагал к вокзалу. Ему нужно было
попасть в городок 3. — городок? или, скорее, деревню? Бо­
лее или менее подробной информации о 3. он нигде не су­
мел получить, даже железнодорожникам пришлось обра­
титься к таблицам и карте, чтобы снабдить его точными
сведениями о продолжительности пути и выдать билет. До
железнодорожного узла, недалеко от которого находится 3.,
скорый поезд идет пятьдесят четыре минуты; там нужно пе­
ресесть на пригородный. При пересадке сорок минут будет
потеряно впустую — крайне досадное обстоятельство: в по­
следний день, отведенный для выполнения задания — завт­
ра они с женой едут к морю, — жалко каждую минуту; еще
досаднее было то, что по истечении срока, и без того щедро
отмеренного на пересадку, он, стоя на перроне, тщетно
вглядывался в перспективу уходящего вдаль рельсового пу­
ти: поезда не было и в помине.
Минут десять он кипел от возмущения, потом наконец
поймал какого-то станционного служащего; и узнал, что по­
езд опаздывает; ответом на раздраженно-требовательные во­
просы было лишь флегматичное пожатие плечами: дело
обычное, поезд идет издалека и путь ему предстоит еще дол­
гий, пусть господин радуется, если опоздание не превысит
те сорок пять минут, с которыми, по состоянию дел на дан­
ный момент, так и так надо считаться.
121

В итоге поезд опоздал ровно на час; и в дальнейшем, как
это явно чувствовалось, старался не сократить, а увеличить
свое опоздание; на каком-то занюханном полустанке, напри­
мер, торчал целых двенадцать с половиной минут, один Бог
знает, чего дожидаясь. А когда, наконец, посланец уже счи­
тал, что прибыл к цели назначения, и, выйдя со станции 3. —
которая уже заведомо показалась ему подозрительной, — ог­
ляделся, он был неприятно удивлен: где же пыльная пристан­
ционная площадь с хилыми, полузасохшими деревьями, где
же открытый всем ветрам тракт, зовущий в пешее паломни­
чество — которое ему еще предстояло — под жестким, беспо­
щадно, соответственно случаю, искрящимся, раскаленным
небом? Вместо них он видел кривую, застроенную сельскими
домишками улицу; куда бы он ни смотрел, взгляд всюду упи­
рался в подобный пейзаж.
Он вернулся на станцию требовать объяснений; в слу­
жебном помещении он кое-как растолковал, что ищет завод,
который должен быть в этих местах. За стеклом сидела дев­
ственно дремучая девица с белесыми волосенками под же­
лезнодорожной фуражкой, с пухлыми детскими щеками; по
всей видимости, она понятия не имела, о чем идет речь, —
удастся ли ему втолковать ей что-либо? Или его путешест­
вие на этом закончится, не сумев одолеть препятствия в
виде белых, хотя местами уже с заплатами дешевого золота
зубов и розовых пухлых губок, которые медленно, с терпе­
ливой улыбкой матери, разговаривающей с грудным дитя­
тей, повторяют одно и то же слово: «Хют-хи-э-вэ-э-кэ»? «Да
нет, Бэ-Ха-Бэ-А-Гэ», — возражал ей посланец. «Хют-хи-эвэ-э-кэ», — слышал он в ответ, снова и снова.
В конце концов, в какой-то момент, когда уже и надеж­
ды не оставалось, к нему пришло нежданное озарение: ведь
оба они все время говорят об одном и том же объекте, толь­
ко понятия о нем у них разные; но тогда он узнал, что ему
опять предстоит ехать на поезде; девица высунула в нижнюю
щель окна руку и показала пальцем на обшарпанный паро­
вичок с парой вагонов, как раз отправляющийся с самого
дальнего пути. Промчавшись сломя голову сотню метров,
прыгая через рельсы и шпалы, посланец ухитрился-таки
вспрыгнуть на ступеньку последнего вагона.
122

Следующие двадцать семь минут его качало и болтало на
деревянной скамье; что это — конечная станция, куда они
наконец прибыли, или конец света? Рельсовый путь просто
обрывался посреди голого поля и выжженных солнцем пус­
тырей: в конце его торчал одинокий буфер с двумя чугунны­
ми дисками, которые, казалось, готовы были расплавиться в
яростном пламени солнца; а впереди, немного подальше, на
плоскую равнину тяжко легла тень клубов разноцветного
дыма, подымающегося из заводских труб. Пассажиры — не­
сколько человек, сельские жители и рабочие с виду — исчез­
ли как-то внезапно, молча и сразу, словно их всосало кудато; остались только ветхая будка да толстая женщина в
железнодорожной форме и с красным флажком в руке.
Есть ли отсюда дорога обратно? — на всякий случай по­
интересовался посланец. Есть, был ответ, через полтора ча­
са поезд отправится назад. Этого мало, ему не хватит време­
ни, встревожился посланец. Женщина, судя по выражению
лица, задумалась: тут, поблизости, завод есть, сказала она;
да, он о нем слышал, вставил посланец; так вот, от главной
проходной в таком-то часу пополудни отходит автобус, за­
кончила женщина.
— Как? — не поверил своим ушам посланец. — Значит,
автобус все еще ходит?
— А чего ему не ходить-то? — удивилась в свою очередь
женщина. Рейс рассчитан так, чтобы успевать в 3., к пасса­
жирскому поезду; а тот везет людей на железнодорожный
узел, где можно пересесть на скорый. Посланец взглянул на
часы: стало быть, вместо целого дня, отведенного для рабо­
ты, безжалостная система расписаний, пересадок и ожида­
ний опять оставляет ему лишь пару часов, пришел он к пе­
чальному выводу.
Но — там ли он, по крайней мере, где должен быть?
Уполномоченный огляделся: нет, эта плоская пустынная
местность на краю света, которую и местностью-то с трудом
можно назвать; этот ушедший куда-то в глубь котловины, в
безнадежную впадину край, куда он, словно на дно колодца,
спустился, преодолев столько препятствий, с гористой воз­
вышенности, скорее угадываемой, чем видимой на горизон­
те, — не оставляют сомнений. Эти унылые земли, тощие
123

пашни, которые палящий солнечный свет, едва ли не потре­
скивая, словно огонь сухим хворостом, оголяет до голой су­
ти; эти жалкие ряды растений, не то тыквы, не то репы, с
бесформенными корнями и вздутыми клубневидными наро­
стами, прозябающие, как воплощение унизительного и
скудного бытия, меж серых комьев; этот трубопровод, обры­
вающийся среди поля и окруженный жирными черными
пятнами конечного продукта; эта странная, уродливая рас­
тительность на отравленной почве — все, все здесь осталось
по-прежнему. Вот и пустынный в этот час тракт; а там, в уг­
рюмой дали, в облаках дыма, с угрожающе торчащими тру­
бами, яростно сверкающими градирнями и нацеленными в
небо, готовыми проткнуть его костлявыми подъемными
кранами, — там причина и начало всего, там находится все­
могущий монстр Ваал; да, там, со всем многообразием пых­
тящего, исторгающего, перемешивающего, разлагающего,
всасывающего и отводящего оборудования, там живет чуди­
ще, ненасытный Молох, завод.
Словом, для раздумий и колебаний причин больше не
было, и посланец двинулся по тракту. Готового плана у не­
го не было; на сей раз он целиком полагался на случай, ес­
ли угодно — на вдохновение. И разве это не самое правиль­
ное? — остановился вдруг, после короткого маршевого
отрезка, посланец. Перед ним была развилка, и выглядела
она так же, как прежде: из земли торчал железный кол с си­
ней табличкой, показывающей направление к населенному
пункту, название которого было на ней написано: потряса­
ющее совпадение — или просто признак небрежности? Нет,
едва ли это небрежность; указатель скорее подтверждает его
логику: индустриальная эта местность столь скупо наделена
от природы, что производить какие-то перемены, не нару­
шая суровой целесообразности, здесь просто невозможно; и
никакое честолюбие, никакая необходимость манипуляций
не оправдывает риска нарушить деловой порядок — в этом
плане посланец может пожелать себе удачи: расчеты его, вне
всяких сомнений, оказались правильными.
Он продолжил путь; шел он быстро, не давая себе рас­
слабляться и не отводя напряженного взгляда от цели; так
он двигался минут десять, когда до слуха его донесся нео-

124

бычный звук. Это, вне всяких сомнений, заговорил колосс;
голос его был глубок, словно шел из самого нутра, из желуд­
ка; три-четыре тяжелых рыка, похожие на ворчание адских
псов. Ошеломленный, посланец даже остановился на миг:
вот оно, приветствие, на которое он не надеялся, — неужто
колосс узнал его? Предостережение это — или зов? Ну что
ж, двинулся он дальше, на сей раз положение в корне иное,
чудище не властно над ним; напротив, теперь оно будет слу­
жить его целям.
Да, но как он подчинит колосса своей власти? Торопли­
вая жажда действия овладела посланцем; этот тракт, эта ме­
стность, как и беспомощный гигант там, впереди — они ко­
нечно же только и ожидают его прибытия; они — рабы его
воли: сотворить или отбросить; ввергнуть в аморфное убо­
жество небытия — или дать им жизнь из собственного бы­
тия, чтобы, спасши из безымянной материальности, разбу­
дить их, заставить дышать и чувствовать: все зависит сейчас
от его сил, от его способностей. Вон там — ворота; не те са­
мые, но — не все ли равно; может, он в самом деле совер­
шил ошибку, не подготовив свое появление: теперь он мог
бы проникнуть глубже в смертоносную его плоть, вскрыть
его алчные жилы, покопаться во внутренностях, и эти уси­
лия, слившись с болью операции, в нежданный какой-то
миг заставили бы, возможно, ярко вспыхнуть огонь понима­
ния, который бросит на беспощадную эту встречу свет не
подлежащей сомнению достоверности.
Впрочем — он ведь может войти и так; посланец — от­
ступив на обочину, чтобы дать проехать встречной маши­
не, — постоял, размышляя, прикидывая, чем это может кон­
читься. А если его остановят сразу в воротах? Наверное,
следовало бы предварительно обратиться куда-то, испраши­
вать разрешения; индустрия в собственной сфере располага­
ет независимой властью; ему пришлось бы столкнуться со
всякого рода препятствиями, пускаться в переговоры, убеж­
дать незнакомых людей в своих правах, предъявлять доку­
менты. И, столкнись он с доброжелательством или с бюро­
кратической подозрительностью, ему все равно пришлось
бы отдать себя в чужие руки, запутавшись в паутине пара­
графов, ожиданий, шагов с неизвестным исходом, целей и
125

стремлений, далеких от его миссии; не говоря уж о неизбеж­
ной при всех вариантах потере драгоценного времени...
Значит, не остается ничего, кроме как обойти завод сна­
ружи, вдоль ограждения. Обойти снаружи? — хм, подобное
предприятие съест все его время, которое — посланец бро­
сил взгляд на часы — и без того начинает его поджимать; да
и так ли необходимо делать полный круг? Не все стороны у
завода важны одинаково; в конце концов, можно удовлетво­
риться одной, этой вот стороной, вдоль которой тянется
тракт.
Итак, вперед: время торопит; посланец зашагал вдоль ог­
рады. Точнее, это была не ограда, а стена, увидеть, что там
за ней —- если не считать возвышающихся башен, труб, стро­
ений, — было невозможно. Ну и что ж: разве он не видит
мысленно эти закоулки, лабиринты, путаницу рельсов, таб­
лички, обозначающие места для курения, суровые запреты,
скупые разрешения, закопанные в землю кабели и извиваю­
щиеся в воздухе трубы? А если не что другое, то уж запахито выдают все его секреты: вот эта острая вонь исходит от
определенного рода химикатов — она одна раскрывает боль­
ше тайн, чем все остальное; а эта специфическая смесь за­
пахов смолы и сырых досок принадлежит градирням: не
внутренняя ли их опалубка сооружается из этих досок, ко­
торые поднимаются на канатах на все более сужающуюся,
рискованную высоту, балансируя над кружащим голову тя­
готением, над пляшущей, бурлящей, курящейся внизу жид­
костью? Напрасно завод прикрывается стенами, напрасно
прячется за канавами, за дышащими серой ямами, за ворча­
щими котлованами: для его властелина и мастера здесь нет
тайн.
При все том было нечто, что, вне всяких сомнений, пу­
тало карты; посланцу потребовалось какое-то время, пока
он сумел наконец разобраться, в чем тут дело: причиной не­
доумения были доносящиеся из-за стены шумы: непривыч­
ные торопливые звуки, слышимые усилия вещей, предметов
и двигающих ими невидимых существ. Мурлыканье и вор­
чанье машин, звон вагонных буферов, грохот сыплющегося
в них груза, громкие выкрики, гудение электрических про­
водов, пыхтение топок, своим пламенем окрашивающих на126

клоняющиеся к ним лица; голоса, шаги, рабочая суета, пре­
вращающая цеха и лаборатории в жужжащие ульи; глухой
гул земли, дрожание воздуха. Итак, очевидно: там, за сте­
ной, кипит работа; а тебя тут словно никто не имеет в виду,
качал головой посланец.
Тридцать четыре минуты он шагал вдоль тракта, так и не
сделав ни одного — если не считать этих нескольких, вне
всяких сомнений, полезных наблюдений — существенного
вывода. Смутно брезжущее сквозь адские дымы, туманное,
красное солнце прошло уже точку зенита, жара становилась
невыносимой; посланцу то и дело приходилось вытирать
платком вспотевшее лицо; иногда его сотрясали приступы
кашля. Мимо с воем, словно гиены, проносились, оскалив­
шись, грузовики — приземистые, зловонные от своего соча­
щегося груза, в пятнах и потеках грузовики, хищники заво­
да, с плотоядным урчанием тащившие, туда и оттуда, свою
добычу. Да, его тут будто и нет: они бесстыдно, непринуж­
денно делают свое дело.
Еще немного, и он подойдет к концу этого участка пути:
уже видно, как стена, повернув под прямым углом, уходит в
другом направлении: что можно ждать от оставшихся не­
скольких метров? И посланец — волей-неволей — признал,
что и тут потерпел поражение; что толку от всех, будь они
достоверны на сто процентов, объективных свидетельств: с
этими фактами ему, увы, нечего делать. Но почему, поче­
му? — ломал он голову. Сейчас, когда все, что должно быть
собрано, уже собрано; сейчас, когда место преступления
позволяет раскрыть полную картину самого преступления;
сейчас, когда все детали абсолютно совпадают и согласуют­
ся друг с другом, — что мешает ему безоглядно в них погру­
зиться? Как это получилось, что вчера, когда он ничего не
нашел, когда, разбираясь с ложными местами преступле­
ния, в состоянии был противопоставить им лишь отсутствие
их подлинных форм, их подлинной сути, — тогда он, мож­
но сказать, достиг большего, чем сегодня, когда все оказа­
лось на месте?! Вчерашнее поражение было его победой; что
же, нынешняя победа в таком случае окажется поражением?
Он еще раз окинул взглядом этот предметный мир; и еще
раз случилось то, что, перед кратким его триумфом, случи-

127

лось вчера, в городе: он вынужден был ощутить, как взгляд
его, попадая на эти предметы, растворяется в пустоте, схо­
дит на нет, ломается, как сила его исчезает на их поверхно­
сти; собственно говоря — вынужден был он признать, — ему
действительно нечего с ними делать. Он пойдет дальше,
своей дорогой, а они останутся здесь; останутся навсегда,
замкнутые сами в себе, не нуждающиеся в искуплении;
здесь останутся их формы, их материал и их запах; они ос­
танутся, так и не дав показаний и не обещая их дать; пред­
меты эти ни в чем никогда не признаются, ни в чем не по­
могут ему разобраться.
Вот как обстоит дело; но разве это какая-то новая прав­
да? Разве это не было очевидно и без того; разве не знал он
этого совершенно точно, как любой человек, в определен­
ном возрасте и с определенным опытом за плечами, знает —
до скуки, до зевоты — все общие истины? Разве не прини­
мал он это в расчет, когда решился на эту поездку? И не за
тем ли приехал сюда, чтобы сразиться с этой плоской, жал­
кой, ненужной истиной и, если удастся, одолеть ее?.. А если
не за этим, то — за чем? Всего лишь за тем, чтобы убедить­
ся в собственном существовании?
Посланец стоял у дороги, словно громом пораженный:
истина эта здесь, на обочине тракта, вдруг попалась ему на
глаза, словно опавший плод — путнику; и, словно сок, за­
бродивший под загнивающей кожицей, ударил ему в голо­
ву, — он ощутил легкое головокружение. Значит, вот чего он
искал?! Значит, он хотел получить лишь точное и недву­
смысленное подтверждение своего зыбкого, вызывающего
сомнение бытия? Да — и факт этот с такой же скупой, го­
лой четкостью встал сейчас перед ним, как эта бескрайняя
местность и этот бесконечный тракт, залитый безжалост­
ным светом солнца; да, он хотел именно этого: блеснуть
своим присутствием, возвестить свое превосходство, отпра­
здновать ритуальное пиршество своего бытия, насладиться
своим триумфом перед лицом этих немых и бессильных ве­
щей; и детская обида его навеяна только тем, что приглаше­
ние к торжеству осталось никем не услышанным. Эти пред­
меты вокруг — молчат, словно замкнутые в себе чужаки,
они цельны и самодостаточны, они не кинутся подтверж-

128

дать его существование. Пускай он найдет подтверждение
это в какой-нибудь посторонней случайности — или ищет в
самом себе; пускай примет его как есть — или отвергнет;
этому краю, не ведающему сантиментов, и всем этим, упря­
мо иным, вещам на его заботы сейчас — как, впрочем, и
всегда — глубоко наплевать. Тщетно он ждет ответа от них:
они не отвергают его, но и не принимают; они просто —
другие. В одно с ними он никогда не сольется, не обнару­
жит в них ничего, кроме этой несовместимости: по его мер­
ке они — чужие, а если он станет мерить себя по ним, то
он — лишний.
Он нерешительно двинулся дальше; спешить было неку­
да: может ли он еще ссылаться на свою миссию, действи­
тельны ли еще его полномочия?.. Там, где стена заканчива­
лась углом и завод обращался боком уже не к тракту, а к
открытым полям, под оградой тянулась желтая полоса, чтото вроде широкой тропы; да, это была песчаная дорога. Она
была узковата; ей следовало бы быть шире, гораздо шире; и
все-таки это она, никаких сомнений, решил путешествен­
ник. По песчаной дороге к нему приближался парень на ве­
лосипеде; в знак приветствия он коснулся пальцем козырь­
ка своей кепки.
— ... день! — произнес он с туповатым любопытством на
лице: видимо, увидел в нем чужака.
— Добрый, —- ответил путешественник; а разве не был он
в самом деле здесь чужаком?
Путешественник нерешительно посмотрел на песчаный
проселок, потом перевел взгляд на тракт; там, немного по­
дальше — если идти вперед, оставив завод за спиной, — сле­
ва от дороги, среди поля, должен быть четырехугольный уча­
сток голой земли. Путешественника забрало любопытство;
по времени он может это себе позволить; и, прошагав еще
четверть часа, он подошел к четырехугольному участку зем­
ли, окруженному дощатым забором.
Широкие ворота были распахнуты настежь; что это: хо­
зяйственный двор какой-нибудь сельской усадьбы? На гли­
нистой почве — следы копыт, затвердевшие колеи от теле­
жных и машинных колес; в стороне, смотри-ка, сарай; а в
задней части участка, где — открывая свободный вид на по129

ля — вместо забора границу обозначают лишь обрубки бре­
вен да жерди — загон для скота; то у одной, то у другой из
привязанных здесь коров вырывается время от времени жа­
лобное мычание, словно траурный трубный зов, такой уме­
стный на этой бескрайней равнине.
Откуда-то появился человек: чего это он, что ему нужно?
Он средних лет, по виду крестьянин; не будь у него на за­
гривке и на бедрах столько лишней плоти, он бы выглядел
молодцеватым; редеющие, белесые волосы еще помнят, по­
жалуй, время, когда они были золотистыми своевольными
кудрями, а в мутных глазах еще жив проблеск сине-стально­
го быстрого взгляда. А вон приближается еще один, с зем­
листым лицом, с вилами в руке.
— Ищешь кого-нибудь, барин? — спросил первый крес­
тьянин.
— Помочь чем, мил человек? — присоединился к нему
второй, с вилами.
— Не всегда здесь коров держали, —- сказал путешествен­
ник; или это был скорее вопрос? Крестьяне, во всяком слу­
чае, стали еще угрюмее.
— Откуда мне знать, кого здесь держали, — сказал пер­
вый. — Может, ты знаешь? Так скажи барину, — повернул­
ся он к товарищу с вилами.
— Я?! — возмутился тот. — Мне-то откуда знать, коли ты
не знаешь?!
— Нас сюда наняли, мы здесь и служим, — объяснил пер­
вый.
— Что нам велят, то мы и стережем, — пожал плечами
второй.
— Платят нам мало, вот мы и делаем, что велят, — снова
подал голос первый.
— Мы работаем честно! — добавил второй, тот, что с ви­
лами. И шагнул вперед; его товарищ, плечом к плечу, встал
рядом с ним.
— Тебе, барин, — сказал первый, — чего тут надобно-то?
В самом деле: что ему тут надобно? Стояла тишина; три
пары глаз молча следили друг за другом. Путешественник
огляделся: двор был пуст, кроме этих двоих, никого; еще за­
подозрят его в чем-нибудь нехорошем. Кто знает, что с ним

130

тут может случиться: могут прогнать пинками, а могут и за­
держать; свяжут, бросят к скотине, полицию вызовут. При­
крутят к столбу и забудут; и он останется здесь, ноги его
врастут в глинистую, смешанную с навозом почву, пустят
корни; корни будут уходить все глубже и глубже, в глубине
наткнутся на кости — и по-братски обовьются вокруг них;
на лицо его ляжет спокойствие окаменелости, и позвонки
его, отвердев, превратившись в ископаемое, вечно будут
стоять здесь, среди этих комьев, похожих на бесформенные
останки, на фоне синеющей горной гряды, угадываемой на
горизонте, словно недвижная и вечно недостижимая на­
дежда.
Путешественник зябко повел плечами.
— Да нет, ничего, — улыбнулся он; рука его, пошарив в
кармане, нащупала сигареты, и он протянул крестьянам ко­
робку с открытой крышкой. Первый неуверенно посмотрел
на коробку.
— Американские! — медленно распустилась в улыбку же­
сткая складка его губ. Но недоверчивая позиция второго, то­
го, что с вилами, казалась более обоснованной, и от внима­
ния путешественника не ускользнуло, как второй слегка
ткнул локтем первого.
— Я-то сам не курю, да ладно, сгодится, отдам прияте­
лю, — ухмыльнулся наконец и второй, тоже запуская паль­
цы в коробку. Путешественник, поблагодарив собеседников
за полученную информацию, попрощался.
— Храни тебя Бог, барин!
— И все святые! — услышал он за спиной, выходя из во­
рот.

НА СТАНЦИИ
Времени было потеряно много; надо поторопиться, если он
хочет успеть на автобус. Тяжело дыша, он шагал — вернее,
почти бежал — вдоль тракта; бросить хотя бы один-единственный взгляд на завод не было никакой возможности. Что­
бы попасть к проходной, надо было еще свернуть влево: и
смотри ты, какая уже толпа вокруг сверкающей громады ав­
тобуса! Должно быть, как раз кончилась смена; лишь благо­
даря тактичной работе локтями, а также вежливости мест­
ных жителей по отношению к явно не местному, ему
удалось вообще проникнуть в автобус; что же касается воз­
духа, то, среди падающих то туда, то сюда потных попутчи­
ков, на это нечего было и надеяться. К тому же — как выяс­
нилось — автобус направляется куда дальше, чем ему было
нужно, и проезжает мимо станции; а где ему следует выйти,
среди незнакомых деревень, улиц и дорог, он и сам не знал.
Пришлось прибегнуть к расспросам; в готовности помочь не
было недостатка: целый хор голосов предупредил его о при­
ближающейся остановке.
Кривая, пыльная улочка показалась ему знакомой; одна­
ко эти проклятые деревенские улицы все похожи одна на
другую. Теперь куда: направо или налево? Может, подска­
жет эта старуха в темном головном платке и мужских полу­
ботинках, тяжело ковыляющая по дорогеАга, налево; она тоже туда направляется, пускай барин
идет с ней, предложила старуха.
— Ты что, нездешний? — спросила она, пройдя несколь­
ко шагов.
— Нет, — ответил он.

132

— Поди, город наш приехали посмотреть? — поинтере­
совалась она.
— Да, — ответил он.
— 3. — город красивый, — покосилась на него, снизу
вверх, попутчица.
— Красивый, — ответил он. — Хотя, — добавил он, — я,
если по правде говорить, собственно, на завод взглянуть
приезжал.
— А, на завод, — просияла старуха. — Красивый у нас за­
вод, — опять взглянула она на него.
— Красивый, — согласился чужак.
Интересно, куда косит теперь так многозначительно
взгляд старой карги? Не проследить его направление было
бы непростительно: и путешественник увидел несколько
подстриженных кустиков, за ними искусственный холмик с
камнями — жалкое подобие японского садика.
— Красивый парк, — поспешил он заметить; старуха без­
застенчиво приняла похвалу — дешевую плату за помощь;
они были у цели.
Что за пыльный, заброшенный, зачуханный полустанок!
Путешественник только сейчас увидел все это. По перрону
уже слонялось несколько ожидающих — скорее всего, ме­
стные или из ближайших окрестностей: взгляды их, мало­
осмысленные и липкие, все скошены на него, чужака; по­
езд, конечно, опаздывает, хотя — говорят — ненамного.
Что ж, пока можно было бы съесть что-нибудь; но на стан­
ции — ничего; даже кружки пенящегося пива и той — не­
ту; только какой-то инвалид продает газеты — что ж, путе­
шественник купил одну. Сев на скамью на краю перрона,
он рассеянно перелистывал газету; и на одной из последних
страниц, где-то сбоку, вдруг наткнулся на маленькую за­
метку. В одном из номеров главной гостиницы земельной
столицы — читал он — сегодня рано утром нашли труп
женщины. Тревогу подняла горничная: она обратила вни­
мание, что в номере целую ночь, даже после рассвета, го­
рели все лампы, это видно было по полоске света под две­
рью. На стук никто не ответил; тут уж горничная поставила
в известность компетентных лиц. Дверь взломали; номер
снимала одинокая дама: ее компетентные лица и обнару-

133

жили — висящей на люстре. Несчастная повесилась на соб­
ственной траурной вуали, скрученной жгутом, — роковой
траурной вуали, которую, по утверждению персонала гос­
тиницы, женщина носила все время, не снимая ни перед
кем. Расследование еще не закончено, но, судя по обстоя­
тельствам, едва ли возникнут сомнения, что имело место
самоубийство.
Путешественник опустил руки с газетой; он украдкой ог­
лядел перрон во всю его длину — и сконфуженно опустил
взгляд. Как?! Уж не обвинителей ли своих он ищет?.. Он
встал, потом снова сел. Пальцы его искали что-то в карма­
не. В руки ему попал блокнот и прилагаемый к нему каран­
даш; минутой позже путешественник поймал себя на том,
что с головой ушел в примерный подсчет расходов на поезд­
ку к морю, которая начинается завтра.
1975-1998

ПРОТОКОЛ

...И прости нам долги наши,
как и мы прощаем должникам нашим;
и не введи нас в искушение,
но избавь нас от лукавого...

Настоящий протокол обязан своим появлением ощущаемой
нами необходимости подтвердить, а вместе с тем и несколь­
ко уравновесить тот, другой, вне всяких сомнений более
официальный, хотя, если честно, отнюдь не более достовер­
ный протокол, который был составлен и (очевидно) зареги­
стрирован в определенном месте, в определенный день и
определенный час, каковые детали, однако, нам представля­
ется целесообразным на этот момент опустить.
Данный протокол составлен отнюдь не с той целью, что­
бы исправить, опровергнуть или дополнить некие факты, —
будто мы, скажем, все еще верим в важность фактов, не го­
воря уж об истине вообще. Мы уже ни во что не верим; раз­
ве что — при одинаковой слепоте и глухоте и к правде, и ко
лжи — верим единственно в силу исповеди, которая прими­
ряет и роднит нас с собственным одиночеством и как бы
мягко подтаскивает нас за уши к окончательному прозре­
нию, превращая вдруг ужасное имя его в бегущего перед на­
ми агнца, за которым — и это лишь сейчас доходит до нас —
мы давным-давно следуем; и которого на сей раз, если толь­
ко ни на йоту не погрешим против свойственной нам после­
довательности, мы, может быть, и догоним.

♦
Как-то раз, чудесным апрельским днем тысяча девятьсот...
года, мне пришла в голову плодотворная мысль: а что, если
взять и на пару дней — на два, ну, самое большее, на три —
смотаться в Вену? Кто усомнится в том, что подобная, вре-

135

мя от времени предпринимаемая перемена места и атмосфе­
ры чрезвычайно полезна с точки зрения здоровья, да что
здоровья: с точки зрения общего творческого тонуса, той по­
стоянной душевной активности (motus animi continuus), ко­
торая — во всяком случае, во мне — начинает, я бы сказал,
тут же бить ключом, стоит мне пересечь границу этой стра­
ны... При всем том в первую очередь мною руководили все
же мотивы чисто практические. Чтобы не особенно распро­
страняться на эту тему, скажу: я должен был найти возмож­
ность нанести визит вежливости д-ру У., сотруднику тамош­
него министерства культуры, где мои скромные — нет, в
самом деле скромные — успехи на ниве перевода австрий­
ских писателей на венгерский язык встретили некоторое
одобрительное внимание, в чем они не постеснялись откры­
то признаться; затем мне предстояло посетить Институт ан­
тропологии, который незадолго до этого известил меня, что
готов предоставить мне стипендию с проживанием в Вене,
оказав таким образом поддержку находящемуся в стадии
рождения моему переводу Витгенштейна; однако столь ле­
стное намерение влекло за собой некоторые проблемы с жи­
льем, которые проще всего было решить на месте; ну и так
далее. Не могу не добавить, что эта жажда душевного отдох­
новения, это тайно тлеющее во всех нас, подчас кажущееся
едва ли не естественным желание думать о себе как о само­
ценной, ни от кого не зависящей личности, просто как о че­
ловеке, - скорее всего, не прорезались бы во мне, не про­
будились бы от продолжительного и глубокого забытья, если
б не некоторые новые факторы, питающие иллюзии о сво­
боде личности, факторы, источник которых, вне всяких со­
мнений, следовало искать прежде всего в нетерпеливых,
преступно нетерпеливых (и удивительно неожиданно воз­
никших) порывах моей собственной души; однако нельзя не
отметить, что эти иллюзии свободы — или атмосфера иллю­
зорной свободы — не могли, конечно, в какой-то степени не
быть подогреваемы и определенными официальными заяв­
лениями, и безответственными высказываниями, звучавши­
ми в последнее время.
Как бы там ни было, между Будапештом и Веной пошли
оживленные телефонные переговоры: выяснение с господа136

ми из министерства и института сроков приезда и отъезда,
бронирование места в дешевой, но надежной гостинице и
тому подобное. Имели место и тревожные мысли: есть ли у
меня моральное право, пусть всего на два дня, покинуть
близкого человека, болезнь которого как раз вступила в кри­
тическую фазу? Тем не менее я иду в кассу и самонадеянно
покупаю билет на поезд, даже с доплатой за место. И в тот
же день, к вечеру, у меня начинается грипп с высокой тем­
пературой; в довершение всего у меня воспалился зуб и
флюсом раздуло половину лица. Ночью мне пришлось пере­
жить нечто ужасное. Раздается звонок в дверь, я выгляды­
ваю в глазок и вижу молодого человека — зрелище это за­
ставляет меня содрогнуться. Ко мне явился мой личный
Спаситель; но насколько же он выглядел по-другому, чем в
прошлый раз — добрых четыре года тому назад, — когда он
посетил меня впервые, внезапно материализовавшись у мо­
ей постели и чуть нависнув над ней, как бы сошедши с гор­
них высот и шагнув ко мне прямо через стену, которая, повидимому, не была для него препятствием; тогда у него была
рыжеватая мягкая бородка, узкие голубые глаза взирали на
меня с непередаваемой, заставляющей со стыдом отринуть
всяческие сомнения, тихой добротой; неловким, но все же
решительно однозначным движением руки он благословил
меня, как бы утвердив в моем существовании и укрепив в
убеждении, что так, как я живу, и следует жить, и то, что я
делаю, и следует делать. Убеждение это, благодаря ему, пе­
реросло в душе моей в сияющий свет откровения, живое
тепло которого долго грело меня, да порой и сейчас еще я
ощущаю, как оно гуляет в груди.
Молодой человек, стоящий сейчас у двери, даже близко
не напоминал того, прежнего; больше всего он походил на
бездомного бродягу, внезапно появившегося из бурлящих
апокалиптических глубин города: внешность опустившегося
алкаша, светлая щетина на немытых щеках... И тем не менее
я ни на миг не усомнился, что это — он. Он мог бы вполне
обойтись без путаных, лишних, неубедительных объяснений
насчет того, что он-де был хорошо знаком с моим близким
(тем самым, что в данный момент находился в больнице) че­
ловеком, которого, да я ведь и так это знаю, он иногда по-

137

сещал в роли какого-то там проповедника и даже продал ему
однажды Библию. Он и сейчас-де зашел узнать о его здоро­
вье. Я чувствовал: хотя он говорит правду, ни одному его
слову нельзя верить; скорее всего, он лишь испытывает ме­
ня и будет вести себя сообразно моему поведению; и, по ме­
ре того как росло во мне постыдное, но все более неподвла­
стное разуму черное подозрение, менялся и он; правда, лицо
его, голубые глаза оставались все такими же добрыми и сми­
ренными, словно он понятия не имел, что в это время дела­
ет его рука. А рука — рука его каким-то непостижимым об­
разом протиснулась через круглый глазок в двери; я в ужасе
попятился в глубину прихожей, потом дальше, в кухню, од­
нако рука, которая все тянулась за мной наподобие слоно­
вьего хобота или гигантского удава, и пальцы, похожие сей­
час на какое-то хватательное устройство, преследовали меня
повсюду, проникали за мной везде. Я дико закричал, зовя на
помощь; не пустив его в дверь, теперь я видел в нем убийцу;
не имеющая названия, не к этому миру относящаяся связь
между нами превратилась в связь между преследователем и
преследуемым, и последний — то есть я, — охваченный аб­
сурдной, смехотворной паникой, звал на помощь — поли­
цию, чтобы та защитила меня от него... В конце концов же­
на разбудила меня, но на самом деле я не знаю, от чего я
пробудился — от кошмарного сна или от жизни: слишком
хрупкой была разница между ними; я чувствовал, что мне
никак не обойтись без какого-то объяснения, без попытки
разобраться во всем этом... Я сел за письменный стол, как
садился столько раз в жизни, как сажусь в последние годы
всегда — и как теперь, однако, сажусь все реже, с тех пор как
сидение за письменным столом стало (за неимением лучше­
го) моей профессией. В результате прояснилось лишь то, что
и без того было очевидно: если не считать боли, гнездящей­
ся в корне зуба, сон этот отражает мои радикально скверные
отношения с самим собой, отсутствие любви к людям вооб­
ще и к самому себе в частности. Ну и, разумеется, — memen­
to mon; но на сей раз это не утешение и поддержка, как в хо­
рошие времена, а — гнетущая, не оставляющая никакой
надежды угроза. Я понял правильно: Спаситель мне сообща­
ет, что он в кризисе, что я забросил его, что он готов меня

138

наказать, даже убить — меня, то есть себя самого. Торопли­
вым, неровным почерком я записал на листке, вырванном
из тетради, следующие строки: «Итак, быть начеку, пытать­
ся выйти к исконному счастью, таящемуся в глубине всего,
к творчеству, писать; а с другой стороны, со вниманием от­
носиться к тем, кто меня окружает, — искать одиночество,
даже создавать его, по возможности все же не уничтожая
преступно все, как ты обычно делаешь».
На другой день, рано утром, зазвонил телефон: близкий
мне человек скончался. Умер без меня, пока я гриппую.
Факт тот, что меня рядом с ним не было. Да, я был болен.
Причина это? Или повод? Человек в любом случае хоть не­
много, но виновен. Еще с высокой температурой иду к сто­
матологу, мне удаляют зуб. На следующий день — в больни­
цу, где умер мой родственник; разговор с меланхолическим
доктором Л. «Я умираю, вы остаетесь жить; но кто из нас
должен другому завидовать, ведает только Господь», — с ти­
хой улыбкой цитирует он моего родственника. Мы долго бе­
седуем. Затем я с головой погружаюсь в бездушную, однако
каким-то образом действующую на меня отрезвляюще, то
есть в конечном счете благотворную беготню по учреждени­
ям. Оформляю свидетельство о смерти, обсуждаю сроки и
детали похорон, а главное: выкладываю, выкладываю, вы­
кладываю деньги.
Немного поколебавшись, я все же решил не отказывать­
ся от поездки в Вену. Снова телефонные переговоры, объ­
яснения, извинения, перенос сроков. Снова покупка биле­
тов; билеты я опять же прошу с обозначением места. Зря вы
это, говорит кассирша, поезд в Вену ходит полупустой. Но
я хочу ехать без забот, ни о чем не тревожась, застрахован­
ный от любых случайностей. Лишние расходы меня в ту ми­
нуту не беспокоят; с расходами я успел как-то свыкнуться.
Поездку эту я готовлю себе как подарок; как сюрприз, ко­
торый я, щедрый друг с благотворительными порывами,
преподнесу себе самому. Я люблю путешествовать; в сущ­
ности, только путешествовать я и люблю. Я тоже — хорошо
езжу и плохо приезжаю, как говорит про себя Бернгард. В
ящике моего стола тихо лежат четыре тысячи шиллингов;
если у меня есть друзья, которых я могу величать «своими
139

преданными читателями», они должны знать, конечно, что
два с половиной года тому назад, то есть в 1989-м, я выхло­
потал себе небольшую стипендию на четыре недели пребы­
вания в Вене; сейчас я могу признаться «преданным чита­
телям», что тогда мне и удалось сэкономить эти четыре
тысячи; тогда же я получил какую-то бумагу — то ли разре­
шение, то ли еще что — на право владения валютой, в че­
ках и наличными; вообще-то я ничего в этих делах не смыс­
лю: как только мне на глаза попадают какие-нибудь
параграфы и статьи закона, я засыпаю в ту же секунду; за­
сыпаю с тем большей поспешностью, что в стране, где мне
выпало жить, все статьи закона, все параграфы всегда, с са­
мого моего рождения, направлены против меня — часто
против самого факта моего физического существования, —
а в тех случаях, когда по замыслу своему они вроде бы долж­
ны меня защищать, каждый раз оказывается, что их тоже
можно обратить против меня; так с какой, собственно, ста­
ти мне их изучать? Короче говоря, эти четыре тысячи (4000)
шиллингов, хранившиеся у меня аж с 1989 года, я просто
сунул в карман. В конце концов, в Вену я еду не для того,
чтобы экономить там каждый грош: если, приехав, увижу в
программе Концертхауса или Музикферейнзаала какой-ни­
будь достойный внимания концерт, то куплю билет и пой­
ду на концерт; если захочу поужинать, пойду в ресторан и
поужинаю, ну и так далее.
Неправильно было бы опустить в настоящем протоколе
еще один момент: накануне отъезда у меня звонит телефон,
и один мой знакомый, человек очень любезный — в самом
чистом и благородном смысле этого слова — спрашивает,
не хочу ли я послушать «Реквием» Верди: у него как раз
один лишний билет. Так что вечером того же дня — нака­
нуне отъезда — я еще слушал в Оперном театре «Реквием»
Верди, и, когда шел домой, в голове у меня гремели боже­
ственные аккорды «Libéra me Domine de morte aeterna»*, a в
душе, как всегда, потрясение боролось с сомнением: я во
всем готов склонить голову перед высокими истинами, но с
мыслью о грядущем воскресении по сей день не могу при* Избави меня, Боже, от смерти вечной (лат.).

140

мириться. «Тогда я и умирать не желаю», — как якобы ска­
зал Марат.
Однако не это стало причиной, что в ту ночь я глаз не со­
мкнул, — не Верди, а обычный мандраж, который одолева­
ет меня перед любой дальней дорогой, что-то вроде детско­
го невроза, который преследует меня едва ли не с
младенческих лет и в зрелом, даже, можно сказать, перезре­
лом возрасте снова и снова превращает меня в ребенка; я
ничего не могу поделать с ним, хотя упорно ему сопротив­
ляюсь — как такому проявлению инфантильности, на кото­
ром в конце концов ловлю себя; повторяю, против невроза
этого я совершенно беспомощен — а уж что говорить о тех
формах инфантильности, что, подобно скрытому яду, вновь
и вновь завладевают мной, подчиняя себе весь организм,
вроде алкоголя или какого-нибудь наркотика, без которого
ты не можешь обойтись.
Ложась спать, я позвонил в телефонную службу и попро­
сил разбудить меня в половине пятого — но в четыре был
уже на ногах. Терпеть не могу вставать рано; но если уж при­
ходится, то встаю еще раньше. Жена, бедняжка, с трудом
разлепив глаза, готовит мне завтрак и бутерброды в дорогу.
Апельсин. Шоколад. Восточный вокзал; я словно попадаю
на берега Ганга, на какой-нибудь индуистский праздник.
Нищие с черными, словно обугленными, ногами; орущие
торговцы; липкие, исподлобья, взгляды алкашей. Я тороп­
ливо бегу мимо, оберегая, прижимая к себе висящую на пле­
че дорожную сумку; я не смею остановиться даже на миг,
никому ничего не подаю, ни у кого ничего не покупаю; я ни­
кому не верю, нет во мне любви к ближнему. Поезд уже у
перрона; вот мой вагон, номер — вот он у меня в билете; вот
мое место у окна, номер — вот он у меня в билете. Кажется,
все в порядке. В вагоне работает отопление. Места рядом со
мной свободны; я радуюсь, что никого рядом нет, нет во мне
любви к ближнему. Я вытаскиваю взятые в дорогу газеты.
Новости, сообщаемые в них, вызывают у меня отвращение.
В передовице, пожалуй, чувствуется некоторая нравствен­
ная позиция, но это лишь усугубляет ситуацию. Быть нрав­
ственным в безнравственном мире — тоже безнравствен­
ность. Где выход? Не знаю. Сложив газету, засовываю ее в
141

карман пустого сиденья передо мной. Беру журнал «2000».
Пробежав глазами содержание, чувствую: если что-то мне и
будет тут интересно, то это, скорее всего, дневник Дали.
«Diary of a Genius». «Дневник гения»... Нет, нет, преувели­
чения я тут не вижу, с названием я согласен, хотя, может
быть, оно и слегка претенциозно; в первых же фразах меня
валит с ног, подминает странная смесь гениальности, ребя­
ческой беззастенчивости и хвастовства; в удушливой атмо­
сфере этой мне удается вдохнуть глоток воздуха лишь в тех
небольших просветах, которые представляют собой попада­
ющиеся кое-где в тексте вкрапления лжи. Быстрая, разоча­
ровывающая ассоциация: мой собственный дневник. Какое
бишь я дал ему название? «Дневник галерника». Если отбро­
сить всякие характеристики и попытки сопоставления мас­
штабности, то человек, окажись он и в самом деле гением,
может себя чувствовать здесь разве что виноватым; но кому
на этом восточноевропейском полушарии придет в голову
считать себе гением? Разве что — антигениям: массовым
убийцам да узурпаторам.
Даже через закрытое окно в вагон вдруг проникает обла­
ко вони: своего рода атмосферная иллюстрация к эсхатоло­
гическим мотивам, трактуемым в тексте; я отрываюсь от
страниц журнала: поезд едет мимо Татабани. Гиблый, вспо­
ротый вдоль и поперек, голый, апокалиптический ланд­
шафт, коптящие небо бетонные колоссы, трубы, строитель­
ные леса, наискось располосовавшие небо, словно штрихи,
твердой рукой вычеркивающие то ли кусок текста, то ли ку­
сок бытия; всюду ничем не прикрытое потребительство,
бесстыдная целесообразность, рациональность, равнодушие
к красоте, die Wüste wächst*, отвечаю я Дали, пейзаж, в ко­
тором нет природы, он даже не ужасен, он лишь безутешен,
как правда. Паспорт у меня проверили раньше, сейчас вагон
оккупируют люди в серой таможенной униформе. Один из
них, быстрый в движениях, смуглый, черноволосый, подхо­
дит ко мне. Венгерская таможня, говорит он. Нейтральным
голосом, скромно, словно не придавая своей персоне ника­
кого значения, просит показать паспорт. И все же, когда я
* Пустыня ширится (нем.).

142

встаю, чтобы снова достать паспорт из внутреннего кармана
моего кожаного жилета, висящего на крючке, в голове у ме­
ня, совершенно необъяснимо, без всякой причины — вот
так, без всякой причины, светит на небе солнце, — про­
носится мысль: в этом человеке нет любви к ближнему.
Возможно, это еще влияние дневника Дали — странное
ощущение, охватившее вдруг мою нарциссическую, вечно
жаждущую любви душу, душу ребенка и художника, став­
шую в этот момент беззащитной и безмерно чувствитель­
ной. Таможенник, по всей видимости, со мной закончил; за­
крыв паспорт, он уже готов вернуть его мне — однако тут,
тем же нейтральным голосом, но как-то очень поспешно,
так что лишь мой, обострившийся на Сальвадоре Дали слух
улавливает в его голосе какой-то коварный оттенок, спра­
шивает, сколько валюты (или девизы: разницу между двумя
этими понятиями я, по всей вероятности, никогда не усвою)
я «вывожу» — буквально так. Тысячу шиллингов, почему-то
отвечаю я без колебаний. Таможенник реагирует на это уди­
вительным образом. «Много, много, много», — шепотом по­
вторяет он трижды, как бы сам себе (так в старых пьесах
произносились реплики «в сторону»). Почему? — удивляюсь
я. Он отвечает: потому, что сумма «выходит за разрешенный
лимит» — чего-то, что я не успеваю точно понять. Ну хоро­
шо, покажите эту тысячу шиллингов, просит он. Мною на­
чинает овладевать странное состояние спокойной уверенно­
сти, которое прекрасно знакомо мне по богатому — во
всяком случае, в этом отношении — жизненному опыту:
будто я в каком-то смысле покидаю место действия и все,
что сейчас происходит, происходит уже не со мной. В таком
состоянии ты спокоен и полон беззаветной покорности. Той
покорности, с какой человек движется к роковой развязке,
испытывая бесконечное доверие к моменту, к каждой дета­
ли, к каждому, даже самому незаметному движению, но в то
же время про себя твердо зная — и, может быть, даже не жа­
лея об этом, — что приближение рока неотвратимо. Лишь в
одном тебя не щадят остатки того ясного видения, которое
в такой ситуации как бы заменяет твое собственное присут­
ствие: ты со всей четкостью сознаешь, что становишься ча­
стью какой-то механической несуразицы, которая — ты уве-

143

рен — абсолютно чужда тебе, чужда твоей сокровенной сущ­
ности, и это тебя все время немного смущает, но ты совер­
шенно бессилен остановить этот самостоятельно работаю­
щий механизм; вот так человек не способен справиться с
диафрагмой, которая сама по себе начинает трястись, когда
он смотрит на какие-нибудь идиотские выходки дешевого
ярмарочного клоуна.
Итак, я снова засовываю руку во внутренний карман жи­
лета; пальцы мои даже не дрожат, разве что колеблются ка­
кое-то мгновение, когда я из четырех сложенных вдвое ку­
пюр вытаскиваю — движением фокусника, вынужденного
выступать, даже если он сильно не в форме, — одну тысяче­
шиллинговую бумажку. Сколько у меня с собой венгерских
денег? — звучит следующий вопрос. Семьсот форинтов, отве­
чаю я. Покажите. Я показываю. Таможенник пересчитыва­
ет: да, все точно, ровно семьсот. А теперь — звучит тихая, но
решительная просьба — выложите все, что у вас в карманах.
Я выкладываю. Бумажник, носовые платки, проездной би­
лет на трамвай, перочинный ножик, то, се. Сторонний на­
блюдатель, которым в эти минуты я являюсь куда в большей
степени, чем это, обыскивающее собственные карманы, на­
поминающее Чарли Чаплина существо, — качает тем време­
нем головой с недоуменной, но снисходительной улыбкой.
Таможеннику самому приходится указать, причем указа­
тельным пальцем, на тот карман, о котором я, видимо, сов­
сем позабыл. Я должен бы поразиться его интуиции, однако
в тот момент я ничему не способен удивляться; а позже не
удивляюсь потому, что прихожу к догадке: его маленькие,
но — по крайней мере в одном отношении — не умеющие
ошибаться глаза, глаза, какими обладают таможенники и
фининспекторы, глаза, вобравшие в себя опыт и проница­
тельность, накопленные за многие тысяч лет, с тех пор как
то ли древние египтяне, то ли персы, а может, инки или эт­
руски придумали таможенный досмотр, — словом, глаза его
давным-давно уловили и отметили про себя секундное коле­
бание моих пальцев. Едва ли не с детским любопытством я
засовываю руку во внутренний карман жилета — и, это же
надо, что я там обнаруживаю: три тысячи шиллингов. Я, без
всякого преувеличения, невероятно удивлен. Таможенник

144

же, напротив, действует мгновенно: он конфискует мои
деньги. Он так и сообщает мне: деньги он конфискует, по­
скольку я «заявил» — как он выражается — тысячу шиллин­
гов, а на самом деле имел при себе четыре тысячи. Верно.
Что верно, то верно. Но я все-таки не понимаю точно, в
чем — кроме этого обмана — моя вина. В конце концов, он
ведь нашел у меня мои деньги, не чужие, не краденые. Да,
отвечает он, но мне следовало получить «разрешение на вы­
воз». Я искренне удивлен: этого я не знал. Наоборот, толь­
ко и слышишь вокруг, что все теперь либерализовано, свои
деньги ты можешь свободно класть в банк и брать из банка,
не как в те времена, когда все было в руках государства. Да­
же заграничный паспорт не нужно просить для каждого от­
дельного выезда; так мог ли я подумать, что мои деньги —
причем настоящие деньги, то есть западные, — все еще при­
надлежат государству? Ничего страшного, говорит таможен­
ник; однако три тысячи шиллингов, а также мой паспорт он
оставит у себя.
В тот же момент колдовство рассеивается: я внезапно
прихожу в себя. И решительным тоном призываю его не де­
лать этого: на 12 часов у меня назначена в Вене встреча с
господами из министерства, после обеда меня ждут в другом
учреждении, и у меня уже заказан номер в гостинице. Не
могу же я прибыть в Вену с пустыми карманами. Вы не име­
ете права ставить меня в такое положение. «Все в порядке,
господин Кертес, садитесь, садитесь, мне сейчас некогда, у
нас работа, а потом я вернусь», — так, буквально так, гово­
рит таможенник и удаляется. Удаляется вместе с моими
деньгами, с моим паспортом.
Я сажусь. Кроме некоторой досады, я не чувствую ниче­
го; лишь спустя некоторое время мне приходит в голову, что
меня, собственно говоря, публично оскорбили. Особого
волнения эта мысль у меня тоже не вызывает, поскольку из­
вестный опыт у меня в таких делах есть. Тем не менее я ис­
подтишка оглядываю вагон: через широкий проход, у окна,
сидит, погрузившись в газету, какая-то женщина; пассажи­
ры, которые сидят дальше, скорее всего, вообще ничего не
заметили; весь эпизод занял минуты две, не больше; кроме
меня и моего инквизитора в таможенной форме — его кол-

145

леги занимаются с пассажирами в разных частях вагона, —
никто не может знать, что между нами произошло.
А что, собственно, со мной может случиться? «Именем
народа Франции мне отрубят голову на городской площа­
ди?» Паспорт, очевидно, мне должны вернуть, прежде чем
мы пересечем австрийскую границу. С утратой трех тысяч
шиллингов, увы, мне, наверное, придется смириться. Не
могу сказать, что меня душат слезы, когда я об этом думаю.
Факт, что мое отношение к деньгам вряд ли можно назвать
пламенной страстью. И если, с одной стороны, это недоста­
ток, то в данный момент я скорее ощущаю его преимущест­
ва. А в Вене у меня найдутся друзья, которые, если надо, с
радостью меня выручат.
Но почему же все-таки я признался в наличии у меня
всего одной тысячи шиллингов (что, кстати говоря, по всем
признакам такой же проступок, как и попытка провезти все
четыре тысячи)? Не знаю. Я долго, честно ломаю над этим
голову, но ответа не нахожу. Не знаю. В таможеннике не бы­
ло любви к ближнему, но ведь это нельзя считать веской
причиной; да и где вы видели таможенников, которые бы
относились с любовью к тем, кого досматривают? Почему,
скажите, почему вы стреляли в тело, лежащее на земле? По­
чему я сразу не сознался, что у меня четыре тысячи? Не
знаю. Я глубоко заглядываю к себе в душу. Поверьте, неко­
торый опыт самоанализа у меня есть. И — все равно не знаю.
Вынимаю журнал и вновь окунаюсь в умопомрачитель­
ный дневник Дали. Пытаюсь постичь тесную взаимосвязь
между фекалиями и золотом, о которой пишет Дали, но,
как я узнаю, наличие такой взаимосвязи доказывают и пси­
хоаналитики. На самом деле я этого тоже не понимаю, как
ни ломаю голову; с другой стороны, чувства мои почему-то
склонны принять — рациональной разгадке не поддающу­
юся — мысль о том, что да, эта связь существует. Кто уви­
дит эту зависимость, эту тесную связь между фекалиями и
золотом, именно увидит, не поймет, и с плодотворным тор­
жествующим воплем с ней согласится, тот обязательно ста­
нет богатым, как стал богатым Дали. С другой стороны,
очевидно, что подобное озарение от гениальности совсем
не зависит; а может быть, две эти вещи взаимно исключают
146

друг друга. Ну так вот: мне очень даже интересно, какие из
действительно гениальных полотен Дали были вдохновле­
ны, так сказать, его кристально чистым, рядом с грязью да­
же не лежавшим, гением и какие — его ненасытным ко­
шельком, очень даже связанным с работой кишечного
тракта и постоянно внимающим процессу опорожнения;
факт, что, каким бы триумфальным ни представлял он свой
путь к славе, жизнь его вряд ли была такой уж безоблачной,
размышлял я.
Позади остались Комаром, Дьёр; время летит, а где мой
паспорт? Я начинаю чувствовать себя не в своей тарелке,
хотя беспокойство мое не так велико, как, наверное, рас­
считывал компетентный товарищ — или товарищи. Нако­
нец мой таможенник возвращается. Он идет торопливее,
чем обычно, и выглядит мрачным. Он забирает у меня ос­
тавшуюся тысячу шиллингов, затем, вместо того чтобы вер­
нуть мне паспорт, сообщает, что в Хедешхаломе мне при­
дется сойти с поезда. Я удивленно и неловко протестую. Его
это мало интересует. И об этом он прямо и говорит. Вместо
«заявленной» тысячи шиллингов он нашел у меня четыре
тысячи. Он очень сожалеет. В Хедешхаломе встречаемся у
последнего вагона, сообщает он, но это уже, по всей види­
мости, приказ. И с этим он исчезает.
Какое-то время я сидел, не в силах пошевелиться. Более
точное выражение: будто меня обухом по голове ударили.
Потом быстро вскочил, чувствуя, как во мне пылает гнев,
пылает агрессивность, этот животворный огонь бытия. Вы­
хватив из багажной сетки — едва не вместе с сеткой — свою
дорожную сумку, я, словно танк, двигаюсь по вагонам, на­
правляясь к последнему. В самом последнем купе, за закры­
той стеклянной дверью сидят люди в сером. По всей види­
мости, им весело. Я сразу замечаю среди них своего
таможенника. Коротко постучав, я рывком открываю дверь.
Они смолкают, глядя на меня с нескрываемым отвращени­
ем; эти взгляды болезненно ранят мое чувствительное серд­
це. Как человек искусства, я куда больше люблю аплодис­
менты, чем неприязнь. Но, Господи Боже мой, что делать:
на сей раз мне досталась не самая лучшая роль. Еще одно
мое слабое место: во враждебной среде я совершенно неспо147

собен спокойно и связно высказывать свои доводы; к тому
же, если я возбужден и готов кричать, у меня на какое-то
время вообще пропадает голос. Я опять сбивчиво лепечу про
важные встречи в Вене; это их не интересует, повторяет мой
таможенник; я предлагаю ему вернуть мне паспорт и тыся­
чу шиллингов, три тысячи пусть остаются у них как залог,
ведь завтра — об этом свидетельствует и заранее купленный
обратный билет — я возвращаюсь вечерним поездом в Бу­
дапешт, и тогда можно будет все уладить; что касается трех
тысяч, с улыбкой (хотя и совсем не ласковой) отвечает мой
таможенник, то с ними мне в любом случае придется рас­
статься, поскольку они конфискованы, то же самое отно­
сится к оставшейся тысяче шиллингов и паспорту — и он
еще раз монотонно излагает, какая разница обнаружилась
между суммой, мною заявленной, и суммой, им обнаружен­
ной. Мне не приходит в голову ничего лучшего, как поздра­
вить его с великолепным уловом: еще бы, ему удалось ото­
брать у меня мои четыре тысячи шиллингов, как будто мы
не знаем, как другие люди, более умные, сплавляют за ру­
беж миллионы. Если у вас будет информация о таком слу­
чае, не забудьте сообщить, сухо говорит мой таможенник, а
пока не стоит кивать на других: ведь это не у других, а у ме­
ня обнаружено было на три тысячи больше «заявленной»
суммы. Ответ убедительный, ничего не скажешь. Я чувст­
вую, этим я наполнил чашу их терпения до краев, не оста­
вив себе никакого резерва. Хлопнув дверью купе, я выхожу
в последний тамбур последнего вагона и жду: скорее бы Хедешхалом.
Хедешхалом! Символ минувших десятилетий: In hoc
signo vinces* — при выезде; и — «Оставь надежду, всяк сю­
да сходящий», «Труд — дело чести, доблести и геройства»,
«Труд освобождает человека» — лозунги при въезде. Но как
реальность, как населенный пункт, как железнодорожная
станция — просто пыльная, зачуханная дыра. Я уныло то­
роплюсь следом за серыми униформами. Затем сижу в голом
зале с белеными стенами, дальнюю часть которого вдоль и
поперек разделяют какие-то барьеры непонятного для меня
* Под этим знаменем победишь (лат.).

148

назначения. Я тут не один: вместе со мной с поезда сняли
еще одного пассажира: это крупный мужчина неопределен­
ного возраста, с большим животом, тоскливо вываливаю­
щимся на колени между поясным ремнем и вздернувшимся
пуловером; серая рубашка, серая куртка, серые брюки, раз­
жиревшее, без особых примет лицо, запотевшие очки, за ко­
торыми ничего не видно, тем более — взгляда. Когда на не­
го составляют протокол, я слышу, как на вопрос о
профессии он дает какой-то невнятный ответ: «заведующий
отделом». Он сопит, вздыхает, откашливается, иногда очки
его косятся на меня, он явно пытается поймать мой взгляд:
все напрасно, я не обращаю на него внимания, не считаю
его товарищем по несчастью, не желаю признавать общ­
ность судьбы, на его историю мне глубоко наплевать. Весь­
ма сожалею. Нет во мне любви к ближнему. При всем том я
не могу не видеть, как подобострастен он к начальству, с ка­
кой готовностью подписывает все, что перед ним кладут.
Его вызывают, он уходит, через некоторое время возвраща­
ется. Дверь он оставляет открытой. В нетопленом помеще­
нии гуляют ледяные сквозняки; в раскрытую дверь врывает­
ся туча бензиновой вони: рядом, на путях, елозит туда-сюда
маневровый дизельный тепловозик. Я прошу соседа закрыть
дверь. Он закрывает, но не на защелку, и сквозняк снова
распахивает ее. Ногой я как раз достаю до двери — и с тре­
ском захлопываю. Не очень изысканно, согласен; но что-то
вокруг я не замечаю слишком уж много изысканности. Ви­
жу, завотделом обиделся на меня. Моя грубость, пожалуй,
может бросить неблагоприятный свет и на него, и он спе­
шить отделить себя от меня. Что случилось, то случилось,
дергаться теперь ни к чему, говорит он с упреком. Я отве­
чаю, что и не думаю дергаться, однако наказание вряд ли
включает в себя необходимость сидеть на сквозняке и ды­
шать бензиновой гарью.
Я опять погружаюсь в дневник Дали. Меня интригует его
отношение к Ницше. Я давно обратил внимание на этот
странный феномен — особое внимание испанцев в герман­
цам. Учеником Ницше был и Ортега; а Унамуно вполне мог
бы претендовать на звание самого скучного из ницшеанцев.
«Ницше был таким слизняком и ничтожеством, что в конце
149

концов сошел с ума; а ведь в этом мире одна лишь вещь сто­
ит чего-то — оставаться нормальным!» Эта фраза Дали воз­
мущает меня до глубины души. Неужто этот человек не спо­
собен понять, что безумие было самым честным и самым
последовательным поступком Ницше? И что анальная золо­
тая диарея никогда не лилась бы неудержимым потоком в
раскрытый кошелек Дали, будь Ницше столь же «норма­
лен», то есть трезв и расчетлив, как он? В конце концов, ктото должен пойти на крест за мораль, чтобы другие потом
могли торговать ею за хорошие денежки...
Но дальше поразмышлять на эту тему мне не удается: ме­
ня вызывают; «он торопливо вскочил и последовал за тамо­
женником в кабинет». Там они все и сидели, люди в сером.
«Один курил, второй перелистывал какие-то бумаги, третий
смотрел на вошедшего; перед его замутненным взглядом
они слились воедино, так что Кёвеш в конце концов стал
воспринимать их как машину с тремя головами и шестью
руками», — это мои собственные пророческие слова из ро­
мана «Крах». Мой таможенник — он, видимо, старший по
званию — кладет передо мной листки: прочитайте и подпи­
шите. Что это? Протокол, отвечает он. Я начинаю читать. На
первой же фразе — она занимает чуть не три строчки — у ме­
ня перехватывает дыхание. В этот миг на меня нисходит, за­
полняя меня, ошеломляя, ясное, четкое видение. В этот миг
я наконец понимаю, что со мной произошло. Я почти готов
воскликнуть: «Эврика!» Да, апреля 16-го числа 1991 года и
так далее, после того как он, служащий таможенного ведом­
ства, ознакомил меня с соответствующими правилами, ка­
сающимися обращения с валютой, предельных сумм вывоза
и необходимости разрешения на вывоз сумм, выходящих за
эти пределы, он обратился ко мне и так далее. Но ведь он,
этот человек, и не подумал ни с чем меня ознакомить. Об­
ратиться с просьбой — да, обратился, однако сделал это не
в форме корректного и соответствующего закону обраще­
ния, а в форме неожиданного вопроса, вопроса-ловушки.
Тем самым дело было предрешено, механизм был запущен.
По крайней мере уже пятьдесят лет, с тех пор как моя стра­
на вступила в войну против внешнего мира и, главным об­
разом, против самой себя, с тех самых пор в этой стране —

150

скажем, с трехлетним перерывом — все законы, без исклю­
чения, были беззаконными. За коварным вопросом тамо­
женника, который заведомо смотрел на меня как на пре­
ступника, я слышал, как топают сапоги, как гремят
революционные песни, как вспарывают предрассветную ти­
шину звонки у входных дверей; перед глазами моими воз­
никли решетки на окнах камер и ограда из колючей прово­
локи. А тот, кто с готовностью ответил на этот вопрос, был
не я, а десятилетиями терзаемый, дрессируемый, с ущерб­
ным сознанием, личностью, нервной системой, пусть и не
до смерти замученный гражданин; даже сейчас, даже здесь,
даже в эту долю секунды меня ошеломила, перевернула ос­
трая жалость к себе, пронзительная мысль, что я прожил
жизнь так, как прожил, и что черная печать недостойной
этой, нечеловеческой жизни так глубоко врезалась в мое
подсознание. Таможенник — допускаю, не отдавая себе от­
чета в этом, — заведомо, уже своим поведением, своей ма­
нерой держаться вынудил меня лгать. Приговор не выносит­
ся сразу, но разбирательство постепенно переходит в
приговор (Франц Кафка, «Процесс»). Мне было почти жаль,
что я не мог разделить это озарение со своим таможенни­
ком, не мог открыть ему эту очевидную истину. В конце
концов, он ведь тоже человек, у него тоже есть подсознание.
И минувшие десятилетия впечатали в его подсознание то же
самое, что и в мое, — только с противоположным знаком.
Но поскольку отношения между нами именно такие, а не
другие (прибегнув к эвфемизму, скажу так: официальные, то
есть на сто процентов отчужденные), то я никогда не смогу
объяснить ему это — даже если он и поймет мою логику, во
что я никак не могу поверить.
Короче, я заявил, что протокол, в данном его виде, я не
подпишу. Почему? Потому что слова, будто он предвари­
тельно ознакомил меня с положениями закона, не соответ­
ствуют действительности. Нет, соответствуют, настаивает
он. Хорошо, говорю я, подпишу, но при условии, что добав­
лю свое замечание. Какое еще замечание? А вот какое:
прежде чем спросить меня о деньгах, мне не дали никаких
шансов все взвесить, обдумать, чтобы здравый смысл взял
верх над эмоциями. Протокол вы подпишете или в таком

151

виде, или ни в каком, звучит ответ. Тогда — ни в каком, го­
ворю я. Таможенник пренебрежительно, хотя и раздражен­
но пожимает плечами. Младший таможенник со светлыми
усиками, сидящий тут же, делает следующее заявление: «Я
свидетель: я присутствовал, когда ты его предупреждал».
Слова его меня не удивляют, но сейчас я определенно бо­
рюсь с тошнотой. Вскользь замечаю, что свидетели, от древ­
ности до наших дней, находились всегда и во всем. И, полу­
чив свой паспорт — вместе с квитанцией о конфискованных
четырех тысячах шиллингов, — добавляю: очень трудно бу­
дет внушить этой стране, будто она стала свободной. Об
этом я, правда, тут же пожалел: я произнес фразу, которая
онтологически так же лишена смысла, как и семантически,
да и с самой узкой практической точки зрения тоже. Гораз­
до в большей мере меня сейчас занимает то, я бы сказал,
внушающее удовлетворение чувство, что все происшедшее и
происходящее тут — плод моего собственного воображения.
Могу снова обратиться к — пускай одному-единственному — «преданному моему читателю», которым, возможно, я
сам и являюсь: в моем пророческом романе он может про­
честь все это чуть ли не слово в слово. Те же повадки, те же
приемы, та же тошнотворная игра в законность, когда тебя
грабят, отнимают последний грош, а потом, унизив и испач­
кав туманными угрозами, выталкивают на все четыре сторо­
ны. Подобно моему альтер-эго из романа, чудаку Кёвешу, я
тоже отважился выбраться из дому, посмотреть мир, чтобы
в конце концов оказаться на этой занюханной, Богом забы­
той пограничной станции, где я нахожусь дома, до убожест­
ва, роковым, смертельным образом — дома. Вот, пожалуй­
ста, жизнь подражает искусству; правда, только такому
искусству, которое подражает жизни, то есть закону. Слу­
чайностей — не бывает, все происходит для меня и через ме­
ня, и, когда я пройду свой путь до конца, я пойму наконец
собственную жизнь.
Я выхожу из здания; светит солнце. Мне приходит в го­
лову, что надо бы позвонить домой. Отчасти затем, чтобы
хоть на минуту покинуть эту враждебную, сухую, скрежещу­
щую всеми шарнирами среду и наконец услышать любящий
человеческий голос; отчасти же чтобы сообщить: планы мои
152

изменились и я буду обедать дома. Но я нигде не могу най­
ти телефон. Заглядываю в залы ожидания, в кассовый зал:
ничего. Из неописуемого вида буфета плывет неописуемый
запах; навстречу мне из дверей вываливается плотный, с
медно-красным лицом, пьяный до блаженного состояния
пожилой господин; я спрашиваю его, где тут телефон; он не
знает — и в приподнятом настроении, с красными глазами,
с просветленным лицом удаляется восвояси. Буфетчица со­
ветует мне выйти со станции, за шлагбаумом повернуть на­
право (или налево — не помню), и там, метрах в трехстах, я
увижу желтое здание, почту: там телефон наверняка должен
быть. Я выхожу со станции — и, увидев пыльную дорогу,
пыльное небо, пыльные дома и зияющие передо мной три­
ста метров, понимаю, что никуда не буду звонить. Обратно
в кассовый зал: узнать, как поскорее попасть в Будапешт.
Спрашиваю кассиршу: а что, скорый поезд, который от­
правляется отсюда в десять пятьдесят, как значится в распи­
сании, существует? Существует, говорит она, но это между­
народный поезд. Вот и прекрасно, отвечаю я и скорее
утвердительным, чем вопросительным тоном говорю: билет,
купленный до Вены и обратно, действителен на него, верно?
Да, отвечает кассирша, только она ведь только что мне ска­
зала: это международный поезд. И что это значит? — вдруг
просыпается во мне черное подозрение. А то, что садиться
на него запрещено, звучит четкое объяснение. Я говорю, что
купил за две с половины тысячи форинтов международный
билет, туда и обратно, причем даже первую его половину ис­
пользовал не полностью, а вторую не использовал вовсе. Ви­
жу, аргументы мои слишком большого эффекта не вызыва­
ют; следующий поезд, как значится в расписании, обычный
пассажирский, отправляется он где-то вечером и тащится до
Будапешта несколько часов; в конце концов кассирша дает
мне добрый совет: надо обратиться к таможенникам, чтобы
они дали мне разрешение с моим действующим билетом
сесть на поезд, на который я этот билет купил.
Итак, обратно в таможню. Все тут предупредительны до
предела. Так вы что, все же не едете в Вену? — интересует­
ся мой таможенник. Я не понимаю вопроса, а шутить, пе­
ремигиваться у меня нет никакого желания; я спрашиваю
153

его, не возражает ли он, если я с моим действующим биле­
том сяду на международный скорый; с его стороны — ни­
каких возражений, говорит таможенник, но этого в данном
случае недостаточно: разрешение дают пограничники. Я
вижу нескольких солдат, околачивающихся на перроне; у
одного из них на шее, на белом ремне, висит нечто вроде
ночной прикроватной тумбочки. Я излагаю свою просьбу.
На меня смотрят пустые лица. Я постепенно теряю уверен­
ность: может, я обратился к ним на японском или на какомто другом языке, неведомом ни мне, ни, главное, этим сол­
датам? Наконец кто-то из них говорит: надо дождаться
начальника. Спустя добрые четверть часа я вижу, как вдоль
рельсов спешит сухощавый, пожилой офицер с админист­
ративным лицом и в очках; за ним поспевают несколько
мундиров более низкого ранга. Я обращаюсь к нему и по­
вторяю просьбу. Чувствую, меня начинает одолевать уны­
ние. Но офицер, кажется, понимает, что я ему говорю.
«Пришлось сойти с венского экспресса?» — спрашивает он
дипломатично, но строго. Да, пришлось. Ладно, говорит он,
разрешаю; быстро, со сдержанным презрением окидывает
меня взглядом с ног до головы, затем уходит. И все-таки я
определенно чувствую: в этом офицере есть любовь к ближ­
нему. В тюрьмах, лагерях, прочих подобных местах всегда
найдется такой вот офицер или сержант, который вернет
тебе веру в жизнь. Такому офицеру ты доверяешь: если он
допрашивает тебя, стараешься не врать; его прихода ждешь,
как утешения; и если даже он ведет тебя на расстрел, ты
знаешь, что делает он это не ради своего удовольствия, а по­
тому, что другого выхода нет.
Вот и поезд. Я сажусь в вагон. Постучавшись в дверь ку­
пе второго класса, для некурящих, прошу разрешения вой­
ти. Сидящие в нем, по всему судя, чужие друг другу дама и
господин по-венгерски не понимают; в эту минуту я поче­
му-то воспринимаю это как благоприятное обстоятельство.
Появляется проводник. За проезд, сообщает он мне, при­
дется доплатить. Сколько? — спрашиваю я очень скромно и
очень вежливо. Потому, принимается он объяснять, что... Я
не об этом, останавливаю я его очень скромно и вежливо, я
спрашиваю: сколько — вдруг у меня не хватит денег. Пять-

154

сот сорок форинтов, звучит ответ. Я успокаиваюсь и выни­
маю деньги. Проводник тем не менее считает своим долгом
дать мне объяснение; напрасно: я очень скромно и очень
вежливо выслушиваю его, но понять не могу; впрочем, мне
это и не интересно. Главное, что не нужно опять сходить с
поезда.
Экспресс катится ровно, почти бесшумно. Тишина. Гос­
подин дремлет, дама читает. Английский роман, вижу я по
обложке. Я сижу неподвижно. Взгляд мой скользит, вместе
с поездом, чуть выше линии горизонта за окном; я смотрю
на проплывающий ландшафт, но не вижу его; я ничего не
желаю видеть. Медленно, совсем медленно меня заполняет
стьщ; поднимаясь от пальцев ног, он достигает солнечного
сплетения, потом горла — и горячей волной заливает мозг.
Я прекрасно знаю, что теперь дни, недели, месяцы меня бу­
дет терзать депрессия. С чего это я взял, что могу взять и вот
так, запросто, съездить в Вену? С чего это я взял, что могу
теперь жить по-другому, чем жил до сих пор? До сих пор я
жил как раб, скрывая от всех свои мысли, свой талант, под­
линную свою сущность, ибо знал, что там, где я живу, я мо­
гу быть свободным только как раб. Я ведь знал, что свобода
эта — всего лишь свобода раба, то есть иллюзия; но по край­
ней мере — так я считал — иллюзия честная. Более честная,
чем если бы я жил как раб, но в иллюзии свободы. Я пре­
красно видел опасности этой жизни, знал, что рабская
жизнь в конце концов превращает тебя в раба, вынуждает
тебя жить на уровне куда более низком, чем общий культур­
ный уровень двадцатого столетия, что она сужает твой кру­
гозор, перемалывает твой талант. И все-таки я хотел так
жить, веря, что это тоже жизнь, жизнь, для которой кто-то —
может быть, именно я — должен найти точное словесное вы­
ражение. С какой стати мне вздумалось бежать от этой жиз­
ни или, во всяком случае, получить некоторый отпуск? По­
чему я посчитал, что могу изменить эту жизнь, на которую
давным-давно уже смотрю и с которой давным-давно уже
обращаюсь так, словно это вовсе не моя жизнь, а врученный
мне — как задание, от которого нельзя отвертеться, — пред­
мет изучения; по отношению к этому предмету у меня одна
привилегия — или, если угодно, одна возможность свобод155

ного выбора: если случится так, что меня одолеет невыноси­
мое, до судорог, отвращение, то, с помощью двух пачек сно­
творного и полбутылки скверного албанского коньяка, я от
него сумею-таки избавиться...
В это мгновение я прихожу в себя. Поезд снова идет че­
рез Татабаню. За это время и я прошел свой круг: вот, смо­
трите, я уже понимаю свою жизнь. Если я стал объектом аг­
рессии, то, как обычно, я — иного выхода у меня просто
нет — торопливо хватаюсь за нее, словно за кинжал, и пово­
рачиваю к себе, против себя его лезвие; но та сила, то горь­
кое наслаждение, с которыми мысли мои в этот раз как бы
подняли на меня руку, своей искренней кровожадностью
почти ужасают меня. Все, все,/ все понимаю, / все вижу я
насквозь! Шуршанье крыльев слышу воронов твоих... — да,
чаша полна до краев, новых ран — дело выглядит так — я
уже не снесу. Шесть прожитых десятилетий с их то и дело
меняющимися, хотя и однообразными диктатурами плюс
эта нынешняя, пока безымянная, остаточная диктатура —
истрепали, израсходовали мой, питаемый терпением — тер­
пением глупым, бессильным — иммунитет. На моем, вдоль
и поперек исколотом, держащемся лишь на истертых ниточ­
ках нервов, израненном теле нет больше места не то что для
острия пики — для инъекционной иглы. Я утратил способ­
ность к терпению, я более не раним даже. Я погиб. Види­
мость такова, будто я еду на поезде, но на самом деле поезд
везет лишь труп. Я — мертв. (И чтобы все свершилось до
конца, чтобы я чувствовал себя не таким сиротливым и оди­
ноким, мне остается лишь пожелать, чтобы на могилу мою,
или урну, или что уж там от меня останется, в знак — пус­
кай, может быть, не реабилитации, но по крайней мере жа­
лости и прощения — положит одну-единственную розу ка­
кой-нибудь таможенник...)
1991

СОДЕРЖАНИЕ
Бенедикт Сарнов. Причастны к мировому злу

5

АНГЛИЙСКИЙ ФЛАГ
13
ПОСЛЕДАМ
55

ПРОТОКОЛ
135

К36

Кертес И.
Английский флаг: Повести: Пер. с венгер. — М.: Текст,
2001.- 157 с.
ISBN 5-7516-0297-8
В сборник известного венгерского писателя Имре Кертеса (р. 1929)
вошли три повести, в которых писатель размышляет о печальном
опыте тоталитаризма в его жестких, нечеловеческих формах при фа­
шизме и сталинизме и в «мягких», но не менее унизительных — при
режимах, сложившихся после войны в странах Восточной Европы.

ББК 84(4Вен)

Имре Кертес
Английский
флаг
ПОВЕСТИ

Редактор И.В.Опимах

Лицензия ИД № 03308 от 20.11.2000
Подписано в печать 14.12.2001. Формат 60 х 90/^.
Усл.печ.л. 10. Уч.-изд.л. 8,87. Тираж 3500 экз. Изд. № 396.
Заказ № 939

Издательство «Тека*
125299 Москва, ул. Космонавта Волкова, д. 7/1
Тел./факс: (095) 150-04-82
E-mail: textpubl@mtu-net.ru
http://www.mtu-net.ru/textpubl
Представитель в СПб. и «Книга — почтой»: (812) 311-96-31
Отпечатано в ООО типографии*«ПОЛИМАГ»
127247 Москва, Дмитровское шоссе, 107

Имре Кертес родился в 1929 году
в Будапеште. Когда в 1944 году
в оккупированной Венгрии
начались массовые депортации
евреев, Кертес попал в Освенцим.
Ужасы лагеря смерти навсегда
остались в его памяти, и не случайно
тема Холокоста — одна из основных
в творчестве писателя.
После войны Кертес работал в газете,
потом, показавшись властям
недостаточно благонадежным,
на заводе. С 1953 года он полностью
посвятил себя литературе.
Его романы и повести — «Фиаско»,
«Человек без судьбы», «Кадиш
по неродившемуся младенцу» и другие —
о противостоянии тоталитаризму
в любых его формах.
В последнее время
Кертес живет
в Германии.

ISBN 5-7516-0297- 8

78575

602970