/
Автор: Юнгер Э. Шмидт А. Дранов А. Казак Г.
Теги: художественная литература антиутопия утопия
ISBN: 5-01-003143-4
Год: 1992
Похожие
Текст
УТОПИЯ И АНТИУТОПИЯ XX ВЕКА
ИЗДАТЕЛЬСТВО ПРОГРЕСС МОСКВА
УТОПИЯ И АНТИУТОПИЯ XX ВЕКА
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ
Э. А. АрабОглы,
Ю. И. Архипов,
Э. Я. Баталов,
В. А. Скороденко,
П. М. Топер.
Ю П. Уваров,
Д. М. Урнов
А. П. Шишкин
НЕМЕЦКАЯ АНТИУТОПИЯ
РОМАНЫ
Перевод с немецкого
МОСКВА
«ПРОГРЕСС»
1992
ББК 84.4 Ф
Г 31
Составление Ю. И. Архипова
Предисловие А. Б. Дранова
Перевод Г. М. Косарик, А. А. Гугнина, Ю. И. Архипова,
Т. Л. Холодовой, А. В. Дранова
Художник С> Г. Якутович
Редактор О. С. Богданова
Младший редактор Т. Б. Деркач
Гелиополис: Пер. с нем. / Сост. Архипова Ю. И.;
Г31 Предисл. Драноьа А. В. — М.: Прогресс, 1992.—
814 стр.
В третий том серии «Утопия и антиутопия XX века» вошли
три блестящих романа — классические образцы жанра, — по «за-
стойным» соображениям не печатавшиеся у нас до сих пор: «Ге-
лиополис» (1949) Эрнста Юнгера, действие которого происходит в
далеком будущем, когда всчкые проблемы человека и «общества все
еще не изжиты при том, что человечество завоевало Вселенную и
обладает сверхмощным оружием; «Город за рекой» (1946) Германа
Казака — экзистенциальный роман, во многом переосмысляющий
мировоззрение Фрачна Кафки в свете истории нашего столетия,
«Республика ученых» (1957) Арно Шмидта, в сатирическом плане
подающего мир 2008 г. в апогее своего развития.
Романы трактуют фундаментальные проблемы человечества.
Для любителей увлекательного фантастического и философ-
ского чтения.
г 4703010100 -И 17 s6_92
006 (01)-92
ББК 84.4 Ф
© Составление, предисловие, перевод на рус-
ский язык, художественное гфюрмление
издательство «Прогресс» 1992
ISBN 5-01-003143-4
АНТИУТОПИЯ — ПУТЬ К ИСТИНЕ
Вне истины нет истины, — вне округлости нет
круга, вне человечества нет человека.
Николай Кузанский, «О сокрытом Боге»
Поток времени, несущий нас, непривычно густ и стре-
мителен — вот-вот станет реальностью пастернаковское
«счет пошел на миги»... Он уже открыт, молниеносный,
«гамбургский» счет истории, обжигающий ощущением по-
длинности невозможного — череды революций в Восточной
Европе, агонии советского Левиафана...
События накатывают — волна за волной — захлестывая
и смывая доселе незыблемые твердыни. Обваливает-
ся — целыми пластами — не только штукатурка официаль-
ной риторики, рушатся стены и перекрытия партийно-госу-
дарственных храмов, складов и казарм, пилястры идеоло-
гии и контрфорсы экономических догм.
Переживаемое нами горькое и веселое время руша-
щейся империи, эпоха «конца света», продуваемая
сквозняками истории, неожиданно ворвавшимися в за-
тхлую атмосферу некогда неприступной цитадели, помимо
всех своих бесспорных утрат и порой кажущихся со-
мнительными обретений, одарило нас новым качест-
вом — антиутопическпм мировосприятием. Оно привило
нам иммунитет ко всякого рода иллюзиям и самообольще-
ниям. И хотя на уровне мироощущения охлоса миражи
«золотого века» еще далеко нс рассеялись, прибытие в зем-
лю обетованную, где будут сплошные плюсы и ни одного
минуса, уже не предусматривается нашим «расписанием
движения». Наше время антиутопично по самой сьоей сути.
Мы вступили в эпоху обмирщления наших представлений
о жизни, о ее законах и смысле, в период секуляризации
жизненных ценностей. На наших глазах — в нас самих —
свершается смена мертво-рассудочной парадигмы — живо-
разумной. Схема уступает историческое место непредска-
зуемости, централизованное распределение жизненных
«благ» — свободной борьбе жизненных сил, «рынку» Из
состояния энергетического равновесия мы переходим к си-
5
стеме. открытой для превращений, антиподу энтропийного
общества. Из искусственно «гомогенизированного» соци-
ума через неизбежный период «атомизации» — всевозмож-
ных разбродов, шатаний и отпадений — идем к новому (а в
основе своей старому как мир, как «ветхий Адам») поряд-
ку жизни.
Романы, представленные в этом сборнике, пришлисв
как нелвзя более впору нашему времени — хотя и с более
чем сорокалетним опозданием. Что делать? Немцы именно
на этот срок опередили нас с антиутопической прививкой,
пройдя купель отрезвления, в которую мы до сих пор не
решаемся окунуться с головой — нет, мы «моемся частя-
ми», опуская туда сегодня правую руку, завтра — левую
ногу...
И сейчас, вновь обретая утраченный правый путь, про-
щаясь с мифами идеологии, мы чувствуем, что должны
пройти этот путь до конца, не можем остановиться на пол-
дороге, ограничившись лишь ревизией политической над-
стройки, — нет, необходимо спуститься в нижние этажи, в
подвалы культуры, проникнуть к ее фундаменту, чтобы
обрести неискаженную, адекватную картину прошлого, в
свете ее переоценить настоящее и по-иному взглянуть па
перспективы будущего.
Публикуемые впервые на русском языке романы — ве-
сомейший аргумент в пользу этих «раскопок». Ведь все че-
тыре послевоенных десятилетия наше литературоведение с
усердием, достойным лучшею применения, уподоблялось
бессмертному крыловскому персонажу — скрупулезно кол-
лекционируя и классифицируя «козявок» в «кунсткамере»
западногерманской литературы, оно упорно не хотело за-
мечать се «слонов».
Вспоминается анекдотический случай из моих студен-
ческих лет. Самос начало 1961 года... Апогей хрущевской
«оттепели»... Только что отшумела мода на вновь выныр-
нувшего из небытия Ремарка, восходит — впервые после
четвертьвекового перерыва — звезда Хемингуэя. И у нас,
германистов, — новый кумир! Нет, это еще не «запрещен-
ный» Кафка и не совсем уже «потусторонний» Бенн.
Это — Генрих Бёлль, чья негромкая, такая человечная по-
сле десятилетий «шума и ярости» антифашистских эпопей
проза впервые зазвучала на русском языке в 1957 году и
лишь в начале 60-х стала собирать все более широкий круг
поклонников Собравшись в одной из аудиторий филфака
на Моховой на встречу с аспирантами Гумбольдгского уни-
6
всрситета, .иы, конечно, не упускаем случая задать вопрос
«не по программе*. «Скажите, а что Вы думаете о творче-
стве Бёлля?», — заалевшись от смущения, голосом, садя-
щимся от собственной смелости, спрашивает гэдээровскую
аспирантку одна из наших отличниц. «Бёлль? — недо-
умевает та. — А кто это?» Сконфуженное молчание, при-
пахивающее международным скандалом, повисает в ауди-
тории. Чтобы как то помочь гостье прервать затянувшуюся
паузу, на выручку спешит другая отличница: «А какие
книги сейчас пользуются популярностью в ГДР?» Аспиран-
тка мгновенно приободряется, почувствовав прочную почву
под ногами: «Мы очень любим „Как закалялась сталь1,
„Молодую гвардию11»...
Сейчас в эго трудно поверить, но так действительно
было! Почти все мы — от студента до профессора — были в
те годы (да и много, много позже, вплоть до самого не-
давнего прошлого) такими же стальными «молодогвардей-
цами».
Мы перекраивали ландшафт западногерманской литера-
туры. повинуясь политической «злобе дня», создавая в
своем представлении поистине мифологизированное про-
странство. Подлинно крупные явления литературы игнори-
ровались нашим сознанием, а на передний план настойчи-
во выдвигались произведения и фигуры второго, третьего,
десятого калибра и ранга, обрабатывавшие (при всей своей
худо.жественной непритязательности) безупречную в поли-
тическом отношении тему, живописуя страдания «простых
людей» Германии в годы преступлений нацизма, в период
послевоенной разрухи и (пожалуй, с еще большим сладо-
страстием) в эпоху западногерманского «экономического
чуда», этого злокозненного детища не оставляющего своих
бесчеловечных замыслов империализма...
Прямым следствием целенаправленно!© манипулирова-
ния. которому подвергалось общественное сознание нашей
страны, усилиями рабски зависевшей от политической
цензуры издательской политики создавалась фантомная
история западногерманской литературы. На первых порах
ангажемент безраздельно принадлежал «старым борцам»,
эмигрантам-антифашистам, явившимся из изгнания «опло-
дотворять» выжженную войной литературную почву. Вслед
за ними — к концу 50-х, после toio, как к ним вниматель
но присмотрелись и не узрели в их писаниях прямой опас-
ности для монолита нашей идеологии, в ход пошли интел-
лигенты из группы 47. О, как только с ней ни носились, с
7
этой группой, как ни пропагандировали «антифашистские»
и «антимилитаристские» сочинения ее авторов. А гам при-
шел черед и следующей «плеяды» — группы 61, воспевшей
«человека труда». Сколько новых тем для диссертаций
принесла она нашим ортодоксам от литературоведения,
сколько копий в защиту «меньшого брата» (рабочего) было
сломано на страницах наших литературоведческих книг и
журналов!
Правда, в этом заблуждении нам усиленно помогала и
западногерманская критика, особенно левая. Это ведь
именно ее усилиями в западногерманской литературе был
утвержден незыблемый авторитет сакраментальной трои-
цы, подмявшей под себя все многоцветье, всю хаотическую
сложность реальной литературной жизни, — имена Белль—
Грасс—Ленц, казалось, навеки были вь жжены на небосво-
де западногерманской литературы. В их свете меркли дру-
гие звезды Впрочем, третий член этой триады не был
столь незаменим, как два первых, — порой Ленц уступал
место Вальзсру, а то и кому-нибудь из совсем молодых —
вроде пронесшегося метеором Хандке...
Именно левая, «демократическая» критика ФРГ уси-
ленно пропагандировала миф о первых послевоенных годах
как об этапе «сплошной вырубки», пустого места, «ничей-
ной земли» в западногерманской литературе, легенду о
полном разрыве традиций, об утрате всякой связи с 20-ми
годами, о приостановке имманентного литературного раз-
вития в период нацизма в Германии. Эта критика (и мы
вслед за ней и вместе с нею) не хотела замечать ни лите-
ратуры «магического реализма», ни христианской литера-
туры, и уж во всяком случае, даже вынужденная упомя-
нуть о них, всячески стремилась принизить их значение и
масштабы. А нам было и не привыкать к перекраиванию
истории — незримая тень «Краткого курса истории
ВКП(б)» плотно нависала над страной, метастазы этой, с
позволения сказать, методологии въелись в плоть и кровь
наших исследователей.
С подами, силою вещей, оценки, конечно, выравнива-
лись, кричащие несоответствия несколько сглаживались,
очевидные лакуны заполнялись — не мытьем, так катаньем
истина просачивалась на страницы академических историй
западногерманской литературы. Правда, писателей, не сде-
лавших выбора в пользу «классового» подхода или хотя бы
не заявивших во всеуслышание о своих симпатиях к нему,
всех этих «усомнившихся», «не понявших», «путаников»
8
по-прежнему продраивали «с песочком» паши нелицепри-
ятные критики, отечески похлопывая по плечу «добросо-
вестно заблуждавшихся» и меча громы и молнии в «злона-
меренных»... Порой в солидных, академических по форме
исследованиях начинал звучать прокурорский пафос,
напоминающий атмосферу то ли партийного собрания, раз-
бирающее персональное дело, то ли товарищеского суда,
выясняющего, «кто с кем живет» и «кто сколько пьет»...
Конечно, «мудрому — достаточно»... Человеку, научив-
шемуся читать между строк, достаточно любого текста, со-
держащего фамилию интересующего его писателя и список
его произведений — он и из критическою «разбора», силь-
но смахивающего на личное дело «выезжающего за рубеж»
(а иногда и на элементарный донос), сумеет извлечь необ-
ходимую, пусть и весьма ограниченную, информацию. Но
для широкой аудитории, для читательской массы всех этих
писателей — «упомянутых» (но не «допущенных ь
храм») — как бы не существовало. Не было переводов. Их
произведения не стали фактом нашей культуры.
Кстати, одна из испытаннейших и излюбленных в на-
шем советском обиходе форм замалчивания и искажения
позиции неугодных, сомнительных или в чем-то «проштра-
фившихся» западных писателей — запрет на перевод их
книг. О писателях знали, слышали (чаще всего где-то и
что то), с ними даже спорили, их обвиняли, их наставляли
на путь истинный — но не читали!
Сейчас этот заговор молчания рушится на наших гла-
зах. Свидетельством тому — публикация т/ех предлагае-
мых читателю романов.
* * *
Неблагодарна роль автора предисловий — особенно сей-
час. Отказавшись от позиции ментора, нависающего над
читателем, он словно теряет львиную долю своего освя-
щенною традицией авторитета, негласно предоставляющего
ему исключительное праьо — как хранителю «тайны и ве-
ры» — вынесения оправдательного или обвинительного вер-
дикта.
Но нет худа без добра — поступаясь частью своих (до-
вольно сомнительных) привилегий, автор предисловий
обретает, на мой взгляд, неведомую ему ранее свободу са-
мовыражения. Отпадает нужда в нудном пересказывании
сюжета — есть в конце концов текст, с которым читатель
9
волен ознакомиться сколь угодно полно и подробно, о кото-
ром он вправе вынести любое суждение — или не выносить
никакого, равнодушно отложив книгу. Единственное, что.
пожалуй, хотелось бы сохранить от «вергилиевой» функ-
ции автора предисловий, это возможность набросать перед
читателем общую картину литературного и жизненного
контекста, в котором осуществили себя авторы публикуе-
мых произведений. И попытаться — воспользовавшись да-
рованной временем возможностью — предложить читателю
свой вариант интерпретации идей и образов каждого из ро-
манов, некий герменевтический эскиз, не претендующий
ни па полноту, ни на общеобязательность.
1. «РЕАЛЬНОСТЬ —ВЕЛИЧАЙШЕЕ ЧУДО’»
Скажи, зачем живут? — Ч-.обы научиться уми-
рать.
Г Казак, «Город за рекой»
Вторая половина 40-х годов нашего века ознаменована
появлением в западной части оккупированной союзниками
Германии необычайно насыщенных философски, итого-
вых — и в то же время прогнозирующих — романов. Среди
них трилогия Стефана Андреса «Потек», трилогия Ханса
Хенни Янна «Река без берегов», «Неизгладимая печать»
Элизабет Лапггсссср, «Город за рекой» Германа Казака
Нет, не был пустым этот первый послевоенный период,
«эпоха развалин» — не о роковой растерянности, не о па-
раличе немецкого духа свидетельствует он, но его неожи-
данном и небывалом взлете.
Писатели, создавшие и доведшие до .даосической за-
вершенности жанр этого — назовем его «параболиче-
ским» — романа, выполняли функцию посредников между
традициями донацистского романа и послевоенной литера-
турой, строя мост из прошлого в будущее, восстанавливая
нарушенную эстафету культуры. Существеннейшей чертой
творческого метода этих художников, важные элементы
которою ПОД1О1ОВИЛИ экспрессионизм и сюрреализм, явля-
ется сосуществование (точнее, нерасторжимый сплав) ре-
ального плана повествования с иносказательным, с прит-
чей, параболой (отсюда и предлагаемое название). Этот
метод по праву получил название «магического реализма»
(который необходимо отличать от его побочного дети-
ща — латиноамериканского магического реализма 60—80-х
годов, воспринявшего не только имя от своего немецкого
предшественника, но и самый принцип изображения).
11
Стремясь поставить и разрешить высшие, «последние»
вопросы человеческого бытия, писатели конца 40-х вы-
страивали поистине «библейские» по своей масштабно-
сти, всеохватности и глубине концепции личности и
мира
И там, где судьба личности, вопрошающей о смысле
собственного бытия, сплеталась с судьбой породившего ее
общества, эти романы неизбежно обретали характер про-
гноза, предвосхищения будущего, смыкаясь с древней тра-
дицией европейской литературной утопии. Но поскольку
большинство ответов, добытых героями этих романов в хо-
де мучительных жизненных поисков, носили знак отрица-
ния и сомнения — отрицания путей и целей, избранных
современным обшеством, сомнений в оправданности ис-
пользуемых им средств, то произведения эти становились
во многом возражением на предлагаемый «план развития»,
становились антиутопиями. Сразу же оговоримся — запад-
ногерманские антиутопии отнюдь не продолжение и уж
тем более не подражание знаменитым антиутопиям Хаксли
и Оруэлла. В гораздо большей степени они питались соха-
ми собственных — немецких — традиций, черпали из не-
мецкого круга философских идей и представлений. Оки в
гораздо меньшей степени политизированы, привязаны к
возможному развитию реальных политических и социаль-
ных структур, чем романы Хаксли и Оруэлла. Они в гораз-
до большей степени персоналистичны, направлены на про-
блему становления Личности, продолжая старую линию
немецкого «романа воспитания». И при всей своей лично-
стной, индивидуальной направленности они гораздо белее
ко<мичны, всеобъемлющи, ставят более общие проблемы,
смелее «путешествуют» в пространстве и времени... Герои
этих романов куда меньше озабочены созданием «идеаль-
ного общества», чем поисками Истины и Добра. Они — по-
длинные наследники героев Монсальвата (если вспомнить
«Розу мира» Даниила Андреева), «взыскующие града», ис-
катели Грааля истины...
Внешне судьба Германа Казака <1896—1966) небогата
событиями. Уроженец Потсдама, в 1914—1920 гг. он сту-
дент, прилежно изучающий германистику и философию в
университетах Берлина и Мюнхена, типичный 1уманита-
рий, «книжный червь». С 1920 г. — незаметная работа в
издательствах, попытки самостоятельной издательской дея-
тельности. 1933 год, хотя и задел краем колеса тихого ли-
тератора (Казак был уволен с работы на радио), в общем
12
то рс означал для него катастрофы. Надо было жить — и
выжить. В этом ему помогло «существование в катаком-
бах». Казак, по его словам, в эти годы «спрятался в собст-
венные поэтические работы». Крах нацизма совпал с но-
вым подъемом творческих сил Казака — именно в конце
войны и сразу после нее он создает свой знаменитый роман
«Город за рекой», вызвавший при своем появлении столько
споров, отголоски которых не затихают и по ссй день. На
склоне лет и ему улыбается общественное признание — в
1953 г. Дармштадтская академия немецкого языка и лите-
ратуры избирает его своим президентом, в 1959 г. ему да-
же удается посетить «страну за рекой» — он становится го-
стем Института мировой литературы в Москве, где авгуры
советского литературоведения приветствовали «немецко-
го Данте», видя в нем прежде всего и главным образом
не путешественника, отважившегося отправиться в «го-
род мертвых», а критика капиталистической цивилиза-
ции.
Духовная родина Казака — немецкий экспрессионизм.
Он начинал в его лоне — как поэт, автор стихотворных
сборников «Человек» (1918) и «Остров» (1920). Уже тогда
комплекс экспрессионистических философем, образов и
представлений стал определяющим для него. Уже в те годы
кардинальными для его творчества стали проблемы жизни
и смерти человека, его самостояния, его «духовного дела
ния».
Главная идея экспрессионизма — идея неисчерпаемости
Человека — навсегда пленила Казака. Ему было близко от -
талкивание экспрессионизма от «евтрофии быта», от черес-
чур уравновешенного существования, превращающего че-
ловека в знак социальной функции. Для экспрессионизма
человек — целый мир, себе довлеющий. Он всегда больше
суммы составляющих его «факторов». Действительность
для экспрессионизма — воплощенный парадокс, она зага-
дочна, храня в себе некий не поддающийся формулировке
смысл.
Две темы отражаюг сущность экспрессионистического
художественного мироощущения — тема поиска истинно-
го пути в жизни, осознания и проживания своей Судь-
бы, и тема смерти — как таинственного первоначала
всего сущего, стоящего в исходной точке координат Бы-
тия.
Экспрессионизм первым в нашем веке «ввел» в немец-
кую (и мировую) литературу идею вселенского, косми-
13
ческою диалога, космического всеединства, «болырос,
всеобъемлющее чувство мира». Для экспрессиониста все
обретает связь с вечностью — Человек «вплетен» в космос,
люди «раскачиваются в космосе».
«Город за рекой» — продолжение и углубление всех
этих идей. Он проникнут пафосом «усмотрения сущности»,
гностической страстью к Знанию, освобождающему душу
от ска, от обольщений Майи. Так же, как в поэзии
экспрессионистов, в этом романс мотив смерти предвос-
хищает будущее возрождение человека. Те же ноты все-
могущей, всевластной жизни-смерти, их вечного взаимного
пресуществления образуют лейтмотивы «Города за ре-
кой», где на первый взгляд властвует «темный хаос пустой
возможности, где нет никакой надежной действительно-
сти»1, куда творческая фантазия Казака, преодолевшая
границу, отделяющую жизнь от смерти, уводит своего
героя, имя которого странно перекликается с именем
архивариуса Линдхорста из гофман овского «Золотого
горшка».
Велик соблазн (и ему поддались многие исследователи)
истолковывать роман Казака как отклик на «эпоху разва-
лин», как акт противоборства внутреннего эмигранта с бес-
человечным режимом, видеть в сценах, изображающих
мертвенный быт «города за рекой» с его нивелирующей
личность бюрократической иерархией, с его развалинами
и прячущимися в подвалах жителями, похожими на тени,
сатиру' или пародию на «новый порядок», установленный
нацистами в поверженной Европе. В последнее время все
меньше исследователей остаются на этой — откровенно
поверхностной — точке зрения. Уж слишком противоре-
чит такой трактовке сам текст. Ничто в нем (при тща-
тельном рассмотрении) не подтверждает предположения
о непосредственной аналогии реальности романа с ре
альностью войны и нацизма, не дает видеть в романе
незамысловатую аллегорию. Вейна, в обстановке которой
Казак начал писать свой роман, явилась всего лишь
внешним жизненным обстоятельством, нашедшим (не
очень и заметное) отражение в книге. Может быть, она
способствовала определенной расстановке акцентов — но
не более того. Истоки романного замысла, убежден, ле-
1 Николай Кузакский. «Об ученом незнании». Соч. 1979, т. I,
с. 172.
14
жат глубже. Думаю, не будь войны, не будь нацистской
диктатуры — «Город за рекой» все равно был бы написан и
мало чем отличался бы от того, каким он пришел к чита-
телю...
В последние годы получает все большее распростране-
ние трактовка романа, толкующая его как протест против
зашедшей в тупик западной цивилизации (главным аргу-
ментом выдвигается при этом ставший хрестоматийным об-
раз — два завода, один из которых производит из пыли
камни, а второй перемалывает их в пыль, чтобы из нее
скова делать такие же камни! И в романе можно найти не-
мало подтверждений этой версии.
Но я все больше склоняюсь к мысли, что и эта — удер-
живающая роман в строгих жанровых рамках антиуто-
пии — трактовка не исчерпывает всей глубины его пробле-
матики. Город мертвых в представлении Казака (и к этой
мысли в конце концов приходит герой романа, Роберт
Линдхоф) не столько «жупел», не столько олицетворение
исхода, которого всеми силами человек должен стремиться
избежать, сколько место обретения Истины, Город за ре-
кой — не объект критики. Он вообще вне моральных оце-
нок, как закон человеческой жизни, ведущий человека от
рождения к смерти, на который бессмысленно сетовать, ко-
торый бесполезно проклинать. Его необходимо принять как
Судьбу.
В этом, думается, разгадка романного «шифра». «Город
за рекой» — прибежище людей, достигших качественно
иного, более высокого состояния, чем «по эту сторону»
смерти. Здесь — царство Истины, здесь торжествует
власть закономерности. «Город» предоставляет людям
возможность приблизиться к подлинной — правда, нелегко
переносимой, холодноватой, лишенной человеческого
тепла — свободе, помогает им увидеть «простую суть ве-
щей» .
Трудно согласиться с мыслью о том, что «город за
рекой» олицетворяет собой мир «глубочайшего отчужде-
ния», сродни хаотическим видениям Кафки. И Кафка,
если уж говорить по существу, вовсе не хаотичен, а строго
логичен и прозрачен, и «город за рекой» символизирует
скорее подлинный Дом людей, их вечную родину, где
они обретают высшую, «последнюю» мудрость, понимание
смысла Бытия. Ведь всем им (и нам!) предстоит сюда
неминуемо «вернуться» — так о какой же враждебности,
15
чужеродности Города людской природе и жизни можно
говорить? Пафос романа, на мой взгляд, как раз в обрат-
ном — в стремлении освободить человека от животного
страха перед собственным исчезновением, умиранием,
диалектически «снять» противоположность между смертью
и жизнью, показать их глубинное, животворное родство.
Казак выступает против близоруко-позитивистского, огра-
ниченного, себялюбиво-капризного, потребительского от-
ношения к жизни — лишь сторонники «комфортного», ге-
донистического мировосприятия способны узреть в логике
событий романа критику «бессмысленности человеческою
деяния». Как раз обратное доказывает Казак — нет в
жизни ничего бессмысленною! И даже знаменитый образ
двух заводов оборачивается не символом бессмысленности
земной цивилизации — обще ли человеческой, капитали-
стической ли, — представляющим ее в виде некоей «белки
в колесе», а олицетворяет собой вечный закон бытия —
пресуществление всего сущего, превращение жизни в
смерть, смерти в жизнь...
Прозрения Роберта Линдхофа — ученого-вавилонисга,
специалиста по шумерским мифам — проникают гораздо
глубже социально-политических оболочек и одеяний, ко-
торыми укрывается «злоба Дня». Они осуществляются
на мифологическом, вневременном, впеисторическом
уровне, перекликаясь с откровениями духа Энкиду,
вызванною Гильгамешем из царства мертвых, рассказы-
вающего о печальной судьбе мертвых, страдающих от го-
лода и жажды, об «ужасном и тошнотворном порядке
мира»...
R своей печальной «саге» о путешествии нашего совре-
менника в загробный мир Казак аранжирует свой — более
мрачный, более трезвый, а оттого и более «ответствен-
ный» — вариант утопии Новалиса, мечтавшего с «золотом
веке», когда «...все поколения мира сойдутся после долгой
разлуки... встретятся древние осиротелые семьи и каждый
день будет свидетелем новых приветствий, новых объя-
тий... в каждом холме зашевелится вновь затлевший пепел,
всюду вспыхнет пламя жизни... обновятся древние времена
и история станет сном бесконечного, необозримого настоя-
щего»1.
1 Новалис. «Ученики в Сгисе». Немецкая романтическая повесть. М.,
1935, т. I, с. 118.
16
И они сошлись — поколения и времена, народы и
семьи. . Но в городе мертвых, в «городе за ре-
кой».
♦ ♦ *
2. МИР ПРЕКРАСЕН В ЦЕЛОМ...
Чю такое сердце человека, его мозг, его гла-
за? — Шепотка земли, горсть праха. И все же
именно этот гумус призван стать ареной все-
ленной.
Э. Юнгер, «Гелиополис»
Из троих авторов нашего сборника Эрнсту Юнгеру
(1895—1990) не повезло больше всех — его в глазах
ревнителей «анкетного» подхода постоянно подводило
«происхождение». За ним в нашем литературоведении
(да и в зарубежном — левом демократическом и социали-
стическом) стойко укрепилась репутация «буржуазного
писателя, проза которого содержит профашистские и пре-
зирающие народ элементы», одного из наиболее опасных
представителей неофашистской литературы в ФРГ, убеж-
денного антидемэкрата, ненавидящего «демократию, как
чуму» (высказал герой его военною очерка «Роща 125»
еще в 1920 г. такую мысль, было дело). Он прослыл у нас
автором милитаристских и националистических книг, про-
низанных «ложно-пафосным гоном», оракулом «офицер-
скою сброда», пополнявшею ряды контрреволюционных
банд и фашистских террористических союзов. Его идеи
безоговорочно объявлялись «духовно-аристократическим
вариантом фашистской идеологии». С порога отвергалось
любое проявление доброй воли Юнгера, доброкачествен-
ность и искренность его духовных поисков и устремле-
ний — во всем подозревались злонамеренность, ложный
пафос, бравада и гнилой эстетизм, а простой мундир лей-
тенанта рейхсвера (впоследствии капитана вермахта) на
его плечах представлялся нашим морализаторам “туникой
Нерона", украшенной хризантемой Оскара Уайльда». При
этом критикам не хватало то ли желания, то ли остроты
зрения, чтобы убедиться, что мундир Юнгера если и укра-
шен, то уж никак не «хризантемами», а полным набором
высших поенных орденов Германии, и что под ним скрыва-
ется более десятка ран, полученных двадцатилетиям маль-
чишкой, не успевшим залоснить и первых своих студенче-
ских брюк на университетской скамье и бросившимся очер-
тя голову (как годом раньше — в Африку в Иностранный
легион) в «стальные бури» на Марне и во Фландрии...
18
Сама мысль о возможном «обращении» бывшего «вои-
теля» и «аристократа» изначально отвергалась, а не «всего
лишь» ставилась иронически под сомнение, как это сделал
Г. Бенн в 1959 г., говоря, что Юнгер, под влиянием новой
волны набожности, широко разлившейся по западным стра-
нам, вместе с Деблином, Тойнби и Элиотом «напускает на
себя христиански-гуманистический тон». Мнение наших
литературоведов было не в пример более безапелляцион-
ным — например, С. С. Аверинцев счел себя вправе писать
о «дипломатических реверансах в сторону христианства и
гуманизма у послевоенною Эрнста Юкгера, который, ко-
нечно, никогда не пробовал быть христианином, как никог-
да не пробовал быть гуманистом»1. Вот так — ни более, ни
менее. «Никогда не пробовал». «Оставь надежды, всяк сю-
да входящий»...
Ставилось под сомнение и качество его таланта. Прав
да, здесь голоса уже не были столь единодушными. По
мнению одних, романам Юнгера все же была свойственна
«классичность», они «в чем-то» воплощали «идеалы клас-
сической завершенности», с его отточенным слогом несопо-
ставим низкопробный уровень большинства произведений
фашистской литературы. Признавалась не только «несом-
ненная литературная одаренность Юнгера, изящество его
стиля», но и его «некоторая» (!) «философская изощрен-
ность». Для других художественная часть творчества Юн-
гера никогда не имела отношения к его славе — слабость
его стиля, так, мол, и не превозмогшего «щеголеватость
военно-писарской души», для них несомненна, что же ка-
сается Славы — то ее принесли дневники и эссе...
Картина, разумеется, возникала малоприятная. Но по
здравом размышлении возражения напрашивались сами со
бой. Так ли уж Юнгер «кровожаден» и «воинственен», так
ли уж он односторонне милитаристичсн? Так ли уж отли-
чался он от громадного большинства своих современни-
ков — и сверстников, и людей куда более зрелых — ведь и
они восприняли войну как единственно достойное человека
«приключение», как выход из одуряющей скуки комфорта-
бельного довоенного существования. Да почти все экспрес-
сионисты сомкнутыми рядами замаршировали на фронт,
так что пыль столбом взвилась до небес! Что из того, что
те из них, кто не был убит в первые же месяцы, вскоре
1 Аверинцев С. С. «Ликратура христианско.'о направления. История
литературы ФРГ». М... Наука, 1980, с. 124
19
«прозрели» и отвернулись ст кровавой каши войны? Та же
картина наблюдалась и у нас в России, когда, но свиде-
тельству А. Толстого, все, что томилось, спивалось, скуча-
ло и бесилось, вдруг оделось в военную форму, натянуло
смазные сапоги и поехало воевать...
На «совести» тех же экспрессионистов (и далеко не
только их!) десятки заявлений, перекликающихся с гейге-
ровской апологией войны как «духовного переживания».
Странно, что почти никому из наших исследователей не
приходило в голову связать эти настроения с общей тен-
денцией, проявлявшейся с конца XIX века во всех евро-
пейских культурах — в образах всех этих «босяков», «со-
колов» и «буревестников» Горького, «грядущих гуннов»
Бр осова, в апокалиптических пророчествах Блока и Воло-
шина, в призывах немецких экспрессионистов к «опасной»
и «распахнутой» жизни, — с общим ростом агрессивной
пассионарности тогдашнего человечества. И почему никто
не задумается обвинить в милитаризме «звездных мальчи-
ков» нашей революции — тех же Гайдара, Островского,
Вишневского?
Нельзя, по моему мнению, отказывать Юнгеру, про-
жившему на удивление долгую, почти столетнюю жизнь, в
самом праве на внутреннюю эволюцию, равно как и отри-
цать сам факт этой эволюции. Ведь она несомненна. Про-
следим основные вехи ее.
Из окопов 1-й мировой Юнгер вынес вопрос, ставший
для него основным, — вопрос о роли войны, о роли насилия
и разрушения в жизни, в становлении и развитии бытия.
Поражение Германии в войне он воспринял как начало но -
вой великой исторической эпохи, войну — как повиваль-
ную бабку истории, как «огненную купель», в которой
омывается дух личности. Вот в чем истоки пафоса его «ми-
литаристских» повестей и «отчетов» 20-х годов. В 20-е го-
ды Юнгер создает свею модель бытия, воплощающую един-
ство рождения и уничтожения, ужасающе-прекрасную,
«полную смысла». Его наполняет вера в обновление чело-
вечества, он провозглашает (под несомненным влиянием
своего, ставшего притчей во язынех предшественника,
кстати артиллерийского офицера, Ф. Ницше) переоценку
«всех ценностей».
3 конце 20-х — начале 30-х годов начинается новый
этап — Юнгер пытается соединить личностное начало с
коллективным. В «Авантюрном сердце» (1929) он обраща-
ется к повседневной действительности, находя в ней все за-
20
родыши приключений и авантюр, доступные его «стерео-
скопическому» взгляду. Чудесное, утверждает он, «инкру-
стировано» в обыденное, как смерть «вмонтирована» в
жизнь, распад и хаос — в порядок.
Трактат «Рабочий» (1932) — результат стремления
Юнгера к саморастворению личности в коллективном ми-
фе. Экспрессионистическая вера в животворное разрушение
дополняется здесь пропоьедью всеорганизующей миссии
труда, единственно достойною человека занятия. Слыши-
те — труда, делания, а не войны, не разрушения! «Человек
труда, смоделированный Юнгером, господствует в той ме-
ре. в какой подчиняется: это не пролетарий, а титан само-
отвержения и жертвенности, одушевленный волей к преоб-
разованию природы. Пророчествам о гибели личности Юн-
гер в эти годы противопоставляет романтическую мечту о
примирении между природой и цивилизацией, соединении
интеллекта и инстинкта, духа и материи в иной, «органи-
ческой конструкции».
В 30 е годы, когда к власти приходят нацисты (Юнгер
еще в конце 20-х неоднократно отказывался принять ог
них депутатский мандат в рейхстаге), для писателя начи-
нается период «частной жизни», куда он уходит от публи-
цистики и политики. Юнгер теперь—«созерцатель», ви-
дящий свою задачу в «духовном постижении и осмыслении
предстоящей катастрофы», в наступлении которой он не
сомневается. «Героический реалист» становится сто-
иком — ужасной судьбы нельзя избегнуть, ее необходимо
изжить!
В годы войны Юнгер служит (за вычетом зимы 1942—
1943 гг., проведенной на русском фронте, на Кавказе) в ос-
новном в Париже, при штабе командующего немецкой ар-
мией вс Франции Штюльпнагеля, в 1944 г. казненного за
участие а «заговоре генералов» против Гитлера. События
войны разочаровали ею в возможности коллективного ре-
шения проблем, стоящих перед человечеством (жизнь оп-
ровергла прогноз, сделанный в «Рабочем»!). Теперь он
убежден, что нигилизм может быть преодолен лишь с по-
мощью веры, опираясь на личность, на индивидуум. Офор-
мляется новая большая тема его творчества, которую он
будет разрабатывать в послевоенные годы, — сохранение
свободы личности в условиях современного государства, все
более тяготеющею к тоталитаризму. Еще зимой 1941 —
1942 гг. он отходит от позиции «созерцателя» и начинает
работать над трактатом о мире, в котором призывает
21
немцев к раскаянию в совершенных преступлениях, к ду-
ховному самовосстановлению. В самый разгар войны Юн-
гер приходит к выводу, что свобода в духе XIX века не мо-
жет быть восстановлена, как многие еще мечтают об этом,
она должна подняться к новой, ледяной вершине историче-
ского процесса... Свобода должна пройти через бель — ее
необходимо вновь заслужить. В трактате «Мир», когорый
Юнгер начал распространять в машинописных копиях в
первые месяцы 1945 г., он утверждал; «Подлинный мир
требует мужества, превосходящего мужество войны; эго
выражение духовной работы, духовной силы... Личность
уподобляется свету, который, вспыхнув, побеждает окру-
жающую тьму».
В центре послевоенных эссе и романов Юнгера — про-
блемы преодоления нигилизма в условиях наступившей
«постнигилистической» эпохи. Изменения философской
парадигмы, всего строя мышления Юнгера в этот пери
од — несомненны. Узнавший бытие в экстатическом пере-
живании «боя», затем пытаясь постичь тайны мира с по-
мощью сюрреальности творчества, Юнгер переходит на по-
зиции сверхличностныс, па позиции веры. Он становится
христианином и гуманистом. Он переходит «черту ниги-
лизма», достигая высшей ступени своей духовной эволю-
ции, которую можно представить как гегелевскую триаду:
индивидуалист, анархист, авантюрист, нигилист, отрицаю-
щий «старые ценности» (тезис) — коллективист, «рабо-
чий», утверждающий наступление эры нового человечества
(антитезис) —анарх, гуманист, верующий (синтез).
Вне этой эволюции невозможно понять его романа «Ге-
лиополис», в котором дан художественный ответ на фило-
софские вопросы о роли и задачах личности. Здесь Юнгер
как бы подводит итоги своему внутреннему развитию — от
юного озорства и брегерстьа, кокетничанья собственным
бесстрашием и презрением к смерти — к общечеловеческой
тревоге, к вссоткрытости, космизапии мироощущения, де-
лая весомый вклад в новое, «постагрессивное» сознание со-
временное человечества.
В образе главного героя — команданта Люция де Гее-
ра — он рисует личность, способную, по его мнению,
осуществить высокое предназначение человека, не подвла-
стную соблазнам власти и материального комфорта, сво-
бодную от страха смерти. В борьбе двух властителей
Гелиополиса — предводителя аристократической элиты
проконсула и идола безгласных толи ландфогга — Юнгер
22
рисует две возможные опасности, угрожающие человечест-
ву в будущем. С одной стороны — это аристократическое
презрение к «простому» человеку, некая брезгливость к
малым сим, равнодушие к живой, «дышащей» личности,
соединяющиеся со слабостью воли и недостатком творче-
ской энергии. С другой — хамская власть комфорта, раз-
нузданная оргия наслаждающейся плоти, оргазм кейфую-
щей) человечества, неминуемо влекущий за собой забвение
духовных устремлений, нивелировку личности, гибель «не-
бесной природы» в человеке. Оба эти пути неприемлемы
для Люциуса —он выбирает третий, путь свободной лич-
ности, сострадающей и помогающей людям (даже в ущерб
«требованиям власти» — за это, собственно, его и увольня-
ют со службы проконсула), путь свободного знания, само-
стояния и ответственности, путь к познанию жизни на соб-
ственном опыте, за собственный счет, не перекладывая ни
на кого свои обязанности перед жизнью, не страшась боли
и страданий.
* * *
3. «бедный дьявол»
В конце bceio остается только одно: произведе-
ния искусства, красота природы; чистая наука.
Эта святая троица
Арно Шмидт
В 1949 г. Арно Шмидт жил в трех часах езды от Гам-
бурга, в глуши Люнебургской пустоши, в комнатушке мно-
гонаселенного дома, в которой в ноябре температура не
превышала 12° Цельсия. Примитивная деревянная кровать
с грубым шерстяным одеялом, картонные папки на полке,
стол, сделанный из классной доски, — вот в такой обета
новке Шмидт написал свой первый сборник рассказов «Ле-
виафан», сделавший его «в одну ночь» знаменитым. За не-
го ему была присуждена первая в послевоенной Германии
литературная премия — премия Майнцской академии наук
и литературы (10 тысяч марок поделили между пятью лау-
реатами). Вручал награду А. Дёблин, как бы символизируя
эстафету поколений.
Герман Гессе, прочитав «Левиафана», тут же вынес
свою оценку: «Настоящий писатель!» Г. Казак, восхищен-
ный его «динамикой слова», назвал Шмидта «самым сме-
лым пионером немецкой прозы». Не менее категоричен
был Альфред Акдерш: «Это гений!» Эрнст Кройдер востор-
женно восклицал: «Наконец-то появился настоящий поэт!
Ура Арно Шмидту!»
И последующие произведения Шмидта — «Брандов
луг» (1951), «Черные зеркала» (1951), «Из жизни фавна»
(1953), «Переселенцы» (1954), «Республика ученых»
(1957) — вызывали большой шум в критике. Резкость его
языка, чувственность мироощущения шокировала «поря-
дочную» публику, тогда как молодые литераторы восхища-
лись его книгами.
Раздавались и очень нелестные голоса. Хольтхузен счи-
тал литературную репутацию Шмидта раздутой, переходя-
щей все границы допустимых рекламных преувеличений;
критики сравнивали Шмидта с ассенизатором, приоткрыв-
24
шим крышку канализационного люка, чтобы «выпустить
вонь на поверхность»,.. Его называли «вульгарным до
крайности», сравнивали его произведения с «отвратительно
грязной водой», насыщенной «сексуальной гнилью». Ею
обвиняли в том, что для него нет никаких табу. Один из
литературоведов сгоряча посоветовал как можно скорее по-
местить Шмидта в американский военный юспиталь — в
отделение для самоубийц... «Литературный тапир, интел-
лектуальный фавн» — это еще не самые сильные выраже-
ния в его адрес' В прессе раздавались призывы: «Боже,
спаси от него нашу литературу!»
А тем временем «буйно помешанный из Люнебургской
пустоши», «бешеный огородник» жил в своей глуши, вряд
ли даже подозревая о той буре, которая разгорелась вокруг
его книг и его имени в немецкой прессе, читать которую
он не имел обыкновения. Ето гораздо больше увлекали
лингвистические изыскания, помогавшие ему разрабаты-
вать экспериментальную писательскую технику, углуб
ляться в бездны языка.
Сын полицейского чиновника, потомок силезских стек-
лодувов, родившийся в Гамбурге, Арно Шмидт
(1914—1979) при нацистах был вынужден оставить уни-
верситет (сестра его была замужем за евреем), распро
щаться с мечтами о математике, стать эстрадным артистом,
мастером быстрого счета (он мог мгновенно в уме перемно-
жать десятизначные числа!). Все, написанное им с 1930 по
1945 гг., пропало в Силезии. Пришлось после войны во
всех отношениях начинать с нуля. И, словно воспользовав-
шись этим обстоятельством, Шмидт начал новую жизнь,
попытавшись создать новую литературу, радикально разру-
шить литературные каноны, традиционный стиль, даже
пунктуацию.
Его называли немецким Джойсом — и ошибались, ибо с
творчеством великого ирландца он познакомился лишь, уже
написав все свои главные произведения. Но доля истины в
этом эпитете была — Шмидта отличала чисто джойсовская
одержимость в исследовании языка, чуть ли не маниакаль-
ное стремление разобрать слово на части, сломать его, что-
бы воссоздать заново...
С Джойсом роднит Шмидта и его темперамент — как
художественный, так и чисто человеческий. Он вновь ввел
в немецкую литературу — после многих десятилетий сте-
рильной благопристойности — традиции средневековой
«грубиянской» литературы, оживил стихию эроса, расцве-
25
тил свои книги всеми красками живой жизни, насытил
запахами — порой весьма неаппетитными. Разумеется,
далеки ст истины были критики, называвшие Шмидта сек-
суальным маньяком, эротоманом. Стихия эротики, пропи-
тывающая его прозу, все его «непристойности» — порожде-
ны желанием писателя охватить жизнь и челе века во всей
их телесно-вещной и эмоциональной полноте. Шмидт явно
солидаризируется с Генри Миллером, призывавшим «обост-
рять чувство реальности посредством непристойностей». Он
ничего не скрывает, ни о чем не умалчивает. Для него
действительно нет никаких табу. Писатель — убежден
Шмидт — должен смело схватить реальность, как пу-
чок крапивы, и показать всем нам се испачканный в
грязи корень, ядовито-зеленый стебель и прелестный цве-
ток.
Шмидт при всей его первоначальной славе далеко не
популярный писатель. Он никогда не работал на литера-
турный рынок. Это писатель поистине для немногих.
За семь лет (с 1950 по 1957 г.) было продано всего 902
экземпляра его первенца, «Левиафана», тиражи осталь-
ных книг ни разу не переступили трехтысячного рубе-
жа...
Со временем снобы, которые им сначала восхищались,
стали осторожно отстраняться — этот человек опасен?
Конечно, он опасен для мещан — ибо заставляет их рас-
статься со слепой верой в авторитеты, принимать самостоя-
тельные решения.
Всю свою жизнь Шмидт — этот «неудачник», этот, по
выражению Ж. Амери, «бедный дьявол», был изгоем, из-
гнанником «хорошего общества». Его творчество — страст-
ный монолог в защиту человека, которого он не уставал
презирать, как только тот унижал себя раболепием перед
любой властью, любым авторитетом. В каждом произведе-
нии Шмидта звучит предостережение: «Вы стоите на краю
пропасти, горе вам!»
Но в презрении Шмидта нет брезгливости и высокоме-
рия — оно питается высокой болью за человека, за судьбу
человечества, которому угрожают и ядерная катастрофа, и
внутреннее, духовное разложение. В своей первой анти-
утопии «Черные зеркала» (1951), описывая «жизнь» в
1955 г. после ядерпой войны, когда в Европе между
Гамбургом и Уралом не осталось ни одного живого суще-
ства, он саркастически констатирует: «Вонючий экспери-
мент под названием «человек» окончен!» Но в этом нара-
26
доксе нет ни цинизма, ни нигилизма. Никогда не останав-
ливаясь перед тем, чтобы лишний раз плюнуть в сторону
святынь, пнуть Бога, отечество и военную касту, Шмидт
руководствуется идеей, хорошо выраженной в словах Генри
Миллера: «Великое чудо в том, чтобы объединить всех лю-
дей».
Говоря о произведениях Шмидта, нельзя не сказать с
ею писательской технике. Проза Шмидта — не основанный
на случайностях процесс, лавинообразный и неуправляе-
мый, а рациональная в своей основе попытка создать тех-
нику передачи сообщения, доносящую до читателя впечат-
ления и эмоции писателя в их непосредственной реально-
сти. Общий процесс фиксирования внешних впечатлений у
Шмидта таков — сначала возникают, как в убыстренном
кинокадре, яркие разрозненные картинки, «фото», затем
вокруг них в ходе дальнейшего «припоминания» группиру-
ются дополняющие и объясняющие их кусочки, фрагмен-
ты, отрывки — «тексты». На втором этапе в сознании писа-
теля возникает некая связующая незначительные события
повседневности нить, на которую он нанизывает «жем-
чужины» воспоминаний, впечатлений, переживаний.
Затем наступает очередь «сна» и «игры мыслей» — воз-
никает «рагу из древесной смеси, обломков и слов-окур-
ков».
Шмидт — убежденный сторонник фрагментарности че-
ловеческого восприятия, он считает неоправданными
любые попытки придать этому процессу единый целена-
правленный характер: в нашем технизированном мире ато-
марным фактам должен отвечать атомарный стиль! В этой
связи главным объектом инвектив Шмидта является Гёте с
его стремлением гармонизировать хаос повседневного су-
ществования, из осколков склеить целое. Именно благода-
ря фрагментарности взгляда, считает Шмидт, его «мозаич-
ная» проза сохраняет «спортивную форму», поддерживая в
постоянной боевой готовности свое суховатое, хорошо тре-
нщюваннос тело...
И в тс же время этот «осквернитель святынь», этот
«фактограф» не забывает о главном — оно в отрицании
ложных идеалов «прогресса», уводящего человечество с пу-
тей духовности. Разочарование, которое испытывает «аме-
риканский журналист» Чарльз Генри Уайнер (alter ego
Шмидта), познакомившись с кошмарным бытом «высоко-
лобых» и «питомцев муз» на «острове блаженства», — не-
плохое противоядие! В безотрадной картине будущего, не
27
дающего человеку, казалось бы, никакого разумного вы-
хода, загоняющего его в выжженную аюмными взрывами
пустыню, обрекая на существование в облике чудовищных
мутантов, или на остров, жестоко пародирующий мечты
лучших умов человечества о «золотом веке» (ведь
«Республика ученых» Шмидта — явная травсстия знаме-
нитого трактата Клонштока «Немецкая республика уче-
ных», в котором провозглашалась вера в высокое на-
значение жрецов прекрасного и науки, во всесилие Ра-
зума), читатель должен, по замыслу Шмидта, услышать
предостережение, распознать подстерегающую его опас-
ность и найти спасительный выход в личном поступке, в
личном решении, не надеясь ни на «мировое правительст-
во», ни на «элиту», не обольщаясь прекраснодушными
утопиями.
Шмидт — писатель, с которым необходимо познако-
миться, нравятся нам его «циничные» прогнозы или
нет. Тем, кто интересуется подлинной историей запад-
ногерманской литературы, не обойтись без встречи с
ним.
* * *
Ни одно произведение художественной литературы не
равно себе. Каждое — больше собственного текста. Каж-
дое — переживает неисчислимое множество рождений, вся-
кий раз начиная новую жизнь при встрече с новым читате-
лем. И какие бы неожиданные оценки ни получили эти
романы, эти «протоколы ужасных секунд», главное — по-
мнить, что любая из них оправданна, если соблюдается
«презумпция невиновности» в отношении автора, если чи-
татель исходит из предположения, что художником движет
не злонамеренность, а любовь. И тогда прочитанная книга
предстанет не ареной политических страстей, не местом
«торговой казни», а ристалищем Духа, пространством ду-
ховной свободы. Что же касается возможных упреков авто-
рам этих романов в пессимизме, безысходности, неверии в
человека и имморализме, попробую отвести их с помощью
Теодора Адорно, так разрешившего парадокс об «отчаяв-
шихся» в искусстве: «Утешающее воздействие великих
произведений искусства заключается не столько в том, о
28
чем они рассказывают, сколько в самом факте их противо-
стояния бытию. Надежда чаще всего гнездится в душах от-
чаявшихся»1.
А. Драное
- Adorno Th. «Minima rr.oralia».
ГЕРМАН КАЗАК
Перевод Т. Холодовой, А. Гугнина
1
Когда поезд, сбавив скорость, медленно въехал на боль-
шой мос” через реку, сразу же за которым была конечная
станция, Роберт подошел к окну купе и напоследок окинул
взором оставшийся позади берег. Нот и добрался до места!
Вздохнув, он поглядел вниз, под мост, на глубокое ложе
реки, по которой проходила граница По обоим береговым
склонам, преждевременно обмелевшим в это раннее лето,
тянулись широкие оголенные полосы галечника. В воздухе
разливался бледный свет занимающегося утра.
Ночь Роберт провел в неопределенном состоянии полу
сна-полу бодрствования, из-за чего дорога показалась ему
нескончаемо долгой. Когда поезд плавно вкатился в не-
большой крытый перрон, он проверил — в который уже раз
за время пути! — на месте ли письмо из Префектуры, по
приглашению которой он ехал сюда, в этот город. Он сунул
письмо для удобства во внутренний карман пиджака, где
держал бумажник, подхватил чемодан и вышел из вагона.
Миновал вместе с народом, сошедшим с поезда, туннель и
оказался вскоре у таможенного барьера, где чиновник,
приземистый мужчина, с угрюмым безразличием проверял
документы. Так же равнодушно он глянул мельком на со-
держимое чемодана, состоявшее из самых необходимых ве-
щей, какие берут с собой, когда сдут на короткий срок. Но
затем на лице его мелькнуло изумление: Роберт показал
бумагу из Префектуры.
— Проходите! — воскликнул таможенник, делая широ-
кое движение рукой.
Роберт был человек чужой здесь, и потому никто его не
встречал. Поскольку вокзал, как ему сказали, находился
на порядочном расстоянии от города, то он очень обрадо-
вался, когда, выйдя на привокзальную площадь, увидел
трамвай, на который не рассчитывал в столь ранний час.
На вопрос, доедет ли он этим трамваем до города — ему
надо в Префектуру, уточнил он, — кондуктор утвердитель-
но кивнул. Вагон, сколько позволял разглядеть неверный
голубоватый полусвет, заполнен был простенько одетыми
людьми. Головы женщин покрывали платки, завязанные
2 Заказ 146
33
под подбородком. На коленях у них, как, впрочем, и у
мужчин, стояли дорожные плетеные корзинки со снедью,
прикрытые сверху холстинами. Роберт прокомпостировал
билет и прошел в середину вагона, где оставалось еще одно
свободное место.
Только он сел, как трамвай, звякнув звонком, тронул-
ся. Скоро они обогнали кучками шедших вдоль дороги лю-
дей, которые прибыли тем же поездом и теперь направля-
лись в сторону юрода. Поскольку все окна были закраше-
ны синеватой краской, отчетливо рассмотреть что-либо
снаружи не представлялось возможным. Там, где они про -
езжали, была, похоже, открытая голая местность с разбро-
санными редкими строениями.
Монотонное гудение электрическою мотора действовало
усыпляюще на людей, проведших утомительную ночь в до-
роге. Головы у всех свешивались на грудь, тела мерно рас-
качивались из стороны в сторону и внезапно вздрагивали
на остановках. Скоро и Роберт почувствовал, как его обни-
мает дремота. Но когда почти все пассажиры сошли, каж-
дый где нужно, и уже последние стали покидать вагон, он
встревожился. Тщетно пытался он разглядеть хоть что-ни-
будь за окном: там все тонуло в призрачной туманной си-
неве. Ни намека на улицы или кварталы домов — вообще
никаких признаков, которые бы указывали на то, что оь
подъезжает к юроду. Роберт оглянулся назад, за помощью
к кондуктору, но того не оказалось на месте. Он не знал,
что кондуктор и водитель — одно и то же лицо, и почувст-
вовал вдруг себя во власти слепой механики безостановоч-
ного движения, которому, казалось, не будет конца. И
хотя прошло, может быть, всего несколько минут, пока
трамвай не остановился снова, он потерял ощущение
времени. Только когда послышались шаги сходящего с пе-
редней плошадки водителя, он очнулся и, поднявшись с
места, вышел из вагона.
Тут, верно, была конечная остановка трамвая, хотя
рельсы тянулись еще куда-то дальше. Увидев, что он нахо-
дится в предместье большого города, Роберт первым делом
подумал, где бы ему приютиться на время или хотя бы
пристроить багаж. Он хотел обратиться за справкой к во-
дителю, но тот странным образом исчез куда-то, точно
сквозь землю провалился. Сероватая дымка еще окутывала
дома, ограды, скверы и улицы. Город, как видно, еще спал,
и Роберт в нерешительности замедлил шаги, когда через
некоторое время неожиданно вышел на продолговатую пло-
34
щадь, от которой расходились в разные стороны улицы.
Посреди площади стоял фонтан — скульптура с вставлен-
ным в нее сосудом, из суженного горла которого струя тек-
ла в каменную чашу бассейна. «Вода пригодна для
питья», — гласила надпись на узкой деревянной дощечке
Роберт прислонился к стенке бассейна и достал письмо
из городской Префектуры, которая предлагала ему какое-
то значительное место в системе магистрата. Он еще раз
пробежал глазами эти несколько строк и почувствовал, не-
смотря на предупредительный в целом тон, некоторую ка-
тегоричность обращения, чуть ли не приказание. О харак-
тере работы не говорилось ни слова. Впрочем, все эго он
выяснит теперь на месте, в Префектуре, уже в ближайшие
часы.
Оглядевшись вокруг, он обнаружил странную особен-
ность: у домов, рядами расходившихся от площади, были
одни только фасады, так что сквозь зияющие проемы окон
виднелись кусочки неба. Пораженный этим открытием, Ро-
берт прошелся по площади туда и сюда, всматриваясь в
дома, и убедился, что почти везде за голыми внешними
стенами было пустое пространство. Жуткое впечатление,
произведенное на него этой картиной, впрочем, скоро рас-
сеялось; теперь уже те немногие из строений, что еще уце-
лели, казались чужеродными частями в общей панораме
городских развалин.
Тут к фонтану подбежала стайка молодых женщин и
девушек. Сни стали набирать воду в кувшины, которые по-
очередно ставили на железную решетку под стекавшую
струю. При этом взгляды их были устремлены куда-то в
невидимую даль, лежащую, казалось, по ту сторону горо-
да, и лица румянились в розовых лучах разгорающейся ут-
ренней зари. Одеты они были в яркие однотонные платья
разных фасонов. Роберту показалось, что он как будто
встречал уже однажды какую-то из этих девушек, однако
нс мог припомнить, где и когда. Поэтому он вовсе не уди-
вился, увидев, что одна из них, после того как наполнила
свои кувшины, направилась прямо к нему. Ее, как видно,
заинтересовал чемодан, который Роберт поставил пока на
землю возле себя, ибо она, подойдя, показала на него гла-
зами и махнула рукой d сторону одного дома рядом с пло-
щадью. Видя, что он мнется, она нетерпеливо хлопнула
два-три раза в ладоши, затем подхватила свои кувшины и
снова мотнула головой в сторону дома, как бы поторапли-
вая Роберта идти за ней.
2*
35
В ее быстрых резковатых движениях было что то отда-
ленно знакомое, в памяти его неожиданно всплыл образ
молодой женщины, которая роковым образом вошла когда-
то в жизнь Роберта. Девушка между тем уже направилась
к дому, и он только растерянно оглянулся на женщин, еще
хлопотавших у фонтана: те слегка кивали ему головами.
Тогда он взял чемодан и поспешил за девушкой. И в по-
ходке ее тоже было что-то знакомое: она шла несколько
размашистым крупным шагом, хотя ноша вовсе не отяго-
щала ее.
Подойдя к глухому фасаду дома, она вошла не в дверь,
а в небольшой, аккуратно пробитый рядом с нею проем;
Роберт сначала не заметил его. За этим входом сейчас же
начиналась каменная лестница, которая спускалась вниз и
выводила в подземный коридор.
По обе стороны шли низкие подвальные помещения,
едва освещенные светом, скупо лившимся сверху через
шахту. Поскольку двери были отворены настежь, а где и
вовсе отсутствовали, Роберт мог, проходя по коридору,
мельком заглянуть вовнутрь помещений, в них, как ему
показалось, ютилось множество людей. Но вот проводница
его остановилась возле ниши в стене, где были сложены
чемоданы, коробки, узлы. Она велела ему оставить тут
свой багаж, затем показала на дверь напротив, а сама по-
шла дальше по коридору. С минуту он смотрел ей вслед,
потом крикнул:
— А где я тебя еще увижу?
Она остановилась, поставила на пол один из своих кув-
шинов, полуобернувшись к нему, приложила палеи к гу-
бам и еще раз со значением повторила этот жест. Свет, од-
нако, был настолько тускл, что он не мог с уверенностью
сказать, Анну ли он видит перед собой — или чужой, лишь
похожий на нес образ. Он остался один.
Помещение, в которое он вошел, напоминало своим
видом монастырскую трапезную. Стены были выкрашены
белой краской, и со сводчатого потолка свисали на желез-
ных цепях старинные лампы, которые лили искусственный
желтоватый свет, За длинными столами сидели кучками
пожилые мужчины и женщины. Перед ними стояли про-
стые металлические миски, из которых они жестяными
ложками черпали какое-то дымящееся варево и поспешно
отправляли в рот. Горячий пар, густо валивший от мисок,
заливал весь воздух и скрадывал очертания предметов;
только слышались частые беспорядочные звуки, производи-
36
мые ложками, которыми едоки стучали о края посудин или
скребли по дну. Содержимое мисок, похоже, не убавля-
лось, едоки же все еще как будто оставались голодны, ибо
продолжали с прежней жадностью насыщать себя. Во вся-
ком случае, слышно было, как они учащенно и жадно же-
вали.
Публика, собравшаяся тут, состояла, судя по одежде,
из представителей разных слоев общества, хотя многие об -
лачились, может быть, в лучшие из своих нарядов. Своим
безжизненным видом они напоминали картинки, вырезан-
ные из рекламного каталога мод какого-нибудь салона го-
тового платья, только в натуральную величину. На многих
были дорогие украшения из золота или серебра; тускло
поблескивали нашейные цепочки, броши или булавки на
галстуках, кольца и браслеты, вспыхивали огоньки драго-
ценных камней — натуральных или, может быть, поддель-
ных — в ушах, на шеях, на пальцах. Некоторые оставались
в верхней одежде и в шляпах, точно собирались в любую
минуту встать и уйти. В то время хак Роберг протискивал-
ся между столами, высматривая свободное место — ведь его
привели сюда, как он полагал, для гою, чтобы он переку-
сил, — кто-то вдруг окликнул ею по имени и схватил сза-
ди за рукав.
— Роберт! И ты здесь?
Он обернулся и увидел перед собой своего отца. Роберт
побледнел и в первую минуту даже не нашелся что ска-
зать. Но старик, не дожидаясь, сам принялся говорить, да
еще так поспешно и увлеченно, точно до того год целый
молчал.
— Как это замечательно, — бойко сыпал старик, — что
я тебя встретил. Но какой ты бледный, Роберт, все так же
много куришь? А я уже обвыкся здесь. Ну как гам дома?
Жена, дети — здоровы? Надеюсь, ты доволен, сын мой, я
имею в виду — внутренне удовлетворен? Я ведь всегда для
тебя делал, что мог, ты знаешь. Жаль, что ты не захотел
стать юристом, а то бы к тебе, как к адвокату, давно бы
уже могла перейти моя клиентура, хорошее дело. Но тебя
тянуло к древностям. Вот мне и пришлось тогда взять
Фельбера, знаю, ты его невысоко ценишь, но, согласись, у
Фельбера есть свои достоинства. Словом, мы бы вполне
ужились, а? Работе не видно конца, покоя нет. Но ты, мо-
жет, позавтракаешь вместе со мной? Иди, мы потеснимся,
здесь всем хватит места.
Роберт снова и снова тер глаза под очками большим и
37
указательным пальцами. Он не мог не признать, что голос,
который он слышал, был голос его отца; a dot в лице все
еще не так отчетливо улавливал сходство с прежними
образами, запечатлевшимися в его памяти. Он подался
вперед и резко встряхнул головой, чтобы отделаться от на-
важдения, ибо ничем иным и не представлялся ему этот
немыслимый случай. И снова стали отчетливо слышны сту-
канье и звякапье ложек ненасытных едоков. Роберт оперся
обеими руками о деревянную столешницу и впился глаза-
ми в призрака, выдававшего себя за его отца. Разве и
раньше не случалось ему слышать подобные речи? Разве и
раньше не являлась ему временами тень отца? И что же,
теперь он снова сидит перед ним живой?
— Поешь, — сказал отец, — горячее — это хорошо.
— Но я думал, — прошептал Роберт, — что ты умер.
— Тс-с, — произнес старик, и слабая усмешка тронула
его губы, искривленные судорогой, — такое неприятно слы -
шать.
— И все же странно... — начал было Роберт.
— Что — странно? — насторожился отец.
— Что я встретил тебя здесь, — сказал Роберт. — Прав-
да, меня самого не было тогда дема, когда... — он запнулся
на мгновение, подыскивая подходящее выражение, — когда
это случилось.
— Вот именно, тебя не было тогда дома, — спокойно
отвечал старик, — и потому ты нс можешь этого знать.
— Но мать писала мне, будто ты совершенно неожи-
данно... — Роберт в волнении оборвал фразу.
— Ты ведь знаешь мать, — высокомерно усмехнулся
старик. — Ей вечно все представлялось в самом мрачном
виде. Когда со мной сделался тогда апоплексический
удар, — ты, наверное, уже заметил, что у меня рот чуть
перекошен, — то она решила, что мне — конец. Но я, что-
бы избежать шума и огласки, взял и тихонько перебрался
сюда на отдых. И оно, как видишь, не пошло во вред.
— Но почему ты не писал? — удивился Роберт. — По-
чему ни разу не дал знать о себе?
— Пусть ходят разные слухи и легенды, жизнь состоит
из заблуждений. Ты поймешь меня.
Старик снова принялся за завтрак. Роберт смотрел на
скопище жуюших людей и никак не мег поверить, что все
это происходит с ним наяву. Разве тогда на самом деле не
представлялось так, что отец умер? Он хорошо помнит,
что, когда заезжал ненадолго домой несколько месяцев на-
38
зад, мать носила черное платье. Правда, ничего необычно-
го в этом для пожилых дам нет. Об отце тогда говорили
мало и не без смущения, как об отсутствующем. Хотя ка-
бинет его стоял нетронутым, словно бы он еще мог возвра-
титься. На двери, ведущий ь служебные иомешения, где
адвокатской практикой теперь занимался Фельбер, еще ос-
тавалась прежняя табличка, на которой значилось имя от-
ца. Перебирая в памяти эти и другие подробности, Роберт
вспомнил, что ведь мать ни разу не водила его на кладбище.
— Так значит, ты не умер? — сказал Роберт, возвраща-
ясь к действительности.
— Ну посмотри на меня хорошенько, Фома неверую-
щий’ — воскликнул отец, откладывая ложку; он лукаво
сверкнул глазами на сына. — Разве я не выгляжу теперь
лучше — и, в общем, даже моложе?
Тут Роберт, как бы решив отбросить последние сомне-
ния, порывисто склонился к отцу и обеими руками крепко
сжал его плечи.
— В самом деле, ты!
— Прожив в браке тридцать с лишним лет, приятно
сыграть шутку с близкими, чтобы наконец снова побыть
наедине с самим собой. — И старик засмеялся своим до-
вольным смехом, так хорошо знакомым Роберту по преж-
ним временам.
— Вот теперь я узнаю тебя, — с улыбкой заметил он.
На секунду огонь в лампах дрогнул, замигал, потом
опять разгорелся ровно.
— И я не жалею, — продолжал старик, чмокнув язы-
ком, — что перебрался тогда сюда. Жить как бы инкогни-
то — в этом есть какая-то прелесть. Ну а поскольку я не
могу без работы, тс готовлю теперь помаленьку акт для
бракоразводного процесса: Мертенс против Мертенс. Дело
требует осмотрительности. Я рад твоему приезду, ведь мы
должны наконец поговорить об этом спокойно и начистоту.
Не здесь, разумеется, а где-нибудь в другой обстановке,
более подходящей для столь щекотливого предмета. — Он
обвел слегка пренебрежительным взглядом столы с жую-
щими мужчинами и женщинами.
Роберт обратил внимание, что отец, когда ел свой суп,
все так же шумно прихлебывал из ложки, как и прежде.
Соседи по столу так увлечены были едой, что не замечали
ничего рядом с собой, весь их интерес как будто только и
состоял в поглощении пищи.
— Разве дело все еще нс закончено? — осведомился Ро-
39
берт. — Я думал, что суд уже тогда вынес решение о раз-
воде.
— Возможно, — сказал отец. — По во второй инстан-
ции оно рассматривается здесь. И это послужило еще од-
ним основанием для моего переезда сюда. Ты тогда тоже
был втянут в это дело, и я постарался вывести из процесса
тебя и твои показания как свидетеля. Ты ведь бывал в до-
ме Мертенсов, не так ли? А из некоторых признаний фрау
Мертенс, сделанных ею в одной из наших частных бесед, я
заключил, что есть вещи, которые не следовало бы пре-
давать огласке. У меня сейчас нет с собой моих бумаг, но
мы с тобой еще поговорим об этом как-нибудь при случае,
с глазу на глаз.
— Вполне возможно, что я видел сегодня Анну, — за-
думчиво сказал Роберт.
— Здесь? — воскликнул адвокат. — Фрау Мертенс
здесь, в городе? Эго могло бы мне значительно облегчить
ведение дела.
— У меня нет полной уверенности, — сказал Роберт, —
у меня только впечатление такое, что это могла быть Ан-
на — та женщина, что привела меня сюда.
— Это надо непременно выяснить, Роберт. Ты, может
быть, получил приглашение от противной стороны и поэто-
му прибыл сюда?
— Что за мысль, — возразил Роберт, которого уже на-
чинал раздражать этот разговор. — Я получил вот эту бу-
магу из Префектуры! — Он достал из внутреннего кармана
письмо и протянул отцу. Тот внимательно прочел.
— Серьезный документ, — одобрительно сказал ста-
рик, — приглашение от самой Префектуры, каким не-
многих удостаивают, Отсюда следует, — пояснил он, с
уважением глядя на сына и возвращая бумагу, — что тебе
гарантирован здесь длительный срок. Именно то, о чем
хлопочет наш брат. Ты будешь избавлен от всяческих не-
приятностей и тревог, поскольку тебе нс придется всякий
раз выискивать обоснование для твоего пребывания. В этом
плане ты можешь быть совершенно спокоен.
Роберта же успокаивало скорее то, что письмо эго, как
он понял, вряд ли имело какое-нибудь отношение к про-
цессу Анны и привлечению его в качестве свидетеля; ведь
Префектура чисто административное учреждение и только
косвенно могла влиять на судопроизводство, которое дейст-
вовало само по себе. Отец, кажется, расценивал эту бумагу
как своего рода дипломатический паспорт, который давал
40
Роберту допуск к значительным должностным местам. В
любом случае, думал он, скоро разъяснится, с какой целью
он сюда вызван. Он не понимал только, почему отец его
обретается в этих душных подвалах, в столь странном со-
обществе.
— Что это за люди? — спросил он. — Та небольшая
часть города, которую я уже видел, напоминает развалины,
как после землетрясения или каких-нибудь военных дейст-
вий. Что с этим городом?
— Ты давно здесь? — осведомился отец.
— Только что приехал и думал, где бы приютиться.
— Ну, если ты только приехал, — сказал отец с видом
некоторого превосходства, чуть выпятив вперед нижнюю
губу, — то, конечно, еще не можешь знать, что жизнь про-
текает здесь, так сказать, под землей. Это дело привычки.
Тут разговор их прервался, так как неожиданно раз-
дался пронзительный звук сирены. Едоки все разом повска-
кали из за столов и устремились к выходу; в дверях обра-
зовалась давка. Толпа захлестнула старика, и Роберт,
прежде чем успел договориться с ним о встрече, потерял
его из виду. Скоро он и сам был подхвачен человеческим
потоком, который, как вязкое тесто, тянулся по коридору.
Только когда народ начал растекаться по другим, от-
ветвлявшимся в разные стороны коридорам, он смог нако-
нец отделиться от людской массы. Кругом были указа гели
с буквенными и цифровыми обозначениями, которые ниче-
го ему не говорили; он в нерешительности замедлил шаги,
раздумывая, в каком направлении пойти, и после некото-
рых колебаний двинулся наугад, надеясь, что как-нибудь
да выберется из этого лабиринта наружу. Мимо торопливо
проходили люди, но всякий, к кому он обращался с рас-
спросами, только тряс головой и бежал дальше, точно был
озабочен наиважнейшими делами.
2
После недолгих блужданий он неожиданно оказался на
территории двора, окруженного невысокими строениями.
Внешне они мало чем отличались от домов на площади с
фонтаном, только от них веяло устоявшимся жилым духом,
как от обитаемых помещений. Во фронтоны многих зданий
были несимметрично вделаны квадры и обломки колонн,
по всей видимости, отдельные части, ранее принадлежав-
41
шие каким-то более древним сооружениям. Двор покрыва-
ли истертые каменные плиты, только местами еще прогля-
дывал неметрический узор инкрустированного мозаичного
орнамента. В щелях между плитами разросся мох, из тре-
щин там и сям торчали пучки выжженной солнцем травы.
Кое-где плиты были выломаны, вероятно, уже в более поз-
днее время, и на их месте устроены узкие цветочные газо-
ны. Несколько широких, сильно избитых ступеней вели
вверх, к полукруглой арке, которая, возможно; когда-то
была частью внутренних ворот старинного дверца.
В обширное помещение этого бывшего дворца встроены
были в разных направлениях ряды домов, расположение
которых соответствовало внутренней планировке залов и
мощным сводам прежнего сооружения. Высокие оконные
пролеты заделаны были кирпичной кладкой, так что те-
перь от них оставались лишь небольшие люки; крошечные
балконы висели в воздухе, точно открытые клетки для
птиц. Полы и лестницы были из дорогого камня и странно
контрастировали с убогостью более поздних построек. Яр-
кий свет делал еще более ослепительными освещенные по-
верхности и более густыми тени. Первоначально древний
дворец, должно быть, был сооружен в форме прямоуголь-
ника по типу укрепленного замка. По крайним строениям,
возведенным на месте внешних стен, можно было соста-
вить представление о размерах сооружения в целом. Три
стороны его обращены были к городской территории, север-
ный же фасад выходил на пустырь, круто спускавшийся к
галечному руслу большой реки, той самой реки, которую
Роберт переезжал по железнодорожному мосту. Там, где ее
излучина ближе всего подходила к городу, и стоял дво-
рец — или комплекс строений, располагавшийся ныне на
его месте, — Префектура города.
В нижних этажах всех этих строений, которые сообща
лись одно с другим, в отгороженных помещениях, похожих
на соты, сидели за мраморными столами мужчины и жен-
щины. Одни перебирали бумаги, ставили на них какие-то
отметки или штемпелевали, другие оформляли документы,
листали пухлые подшивки, которые дооавали из стальных
шкафов. Груды папок переносились с места на место, из
одной папки что-то изымалось, в другую добавлялось. Вся
эта работа проделывалась без особого усердия и интереса,
по давно отлаженной схеме. Когда мужчины и женщины
поднимали глаза от бумаг, то взгляд их отражал пустую
серьезность. Важная отрешенность их гладких лиц оттеня-
42
лась зелеными головными уборами, напоминавшими тюр-
баны. На всех служащих были совершенно одинаковые
форменные куртки в серую и желтую полоску, единствен-
ное, что их отличало, — это нашитые на правом рукаве
эмблемы, соответствующие значению и рангу занимаемой
должности. Из помещения в помещение сновали многочис-
ленные посыльные с поспешной деловитостью, которая
придавала их бессловесной деятельности какую-то суетли-
вость.
Пройдя через несколько комнат, Роберт подошел нако-
нец к одному посыльному и протянул ему письмо из Пре-
фектуры. Тот взглянул на номерной знак в верхнем углу
бумага и, скрестив руки на груди, пригласил Роберта сле-
довать за ним. Он привел его через пустынный обширный
двор в довольно большое здание, в вестибюле которого по-
просил подождать. Через некоторое время Роберт был пре-
провожден, уже другим посыльным, в приемное помещение
Высшего Комиссариата по делам управления городом. Пол,
а также столы и кресла здесь были из цветною инкрусти-
рованного мрамора. Холодная торжественность апартамен-
та, в котором Роберта оставили одного, не дав никаких
разъяснений, соответствующим образом подействовала на
его внутреннее состояние. Чувство напряженного ожидания
предстоящей встречи с Префектом или с кем-то из его
людей, от которых зависела будущая судьба Роберта, воз-
растало с каждой минутой. Он уже начал нетерпеливо ба-
рабанить пальцами по столу. Ничего не происходило. Вре-
мя как будто остановилось. Оно возобновило свой ход лишь
в гот момент, когда Роберта наконец пригласили войти че-
рез узкую боковую дверь в рабочий кабинет Комиссара,
Высокий чиновник встретил Роберта сразу же при вхо-
де, почти у самых дверей. На нем была точно такая же
форменная куртка в полоску, как и на всех других служа-
щих, включая посыльных, так что Роберт, который еще не
разбирался в нашитых на рукавах знаках различия, вряд
ли мог в иной ситуации опознать в нем высокопоставлен-
ное лицо. Разница была только в том, что свой зеленый
тюрбан чиновник держал в руке, благодаря чему оставался
обнаженным его голый череп. Он, казалось, был тщательно
выбрит и напоминал голову какого-нибудь азиатского вель-
можи. Чиновник почтительно приветствовал Роберта и
предложил ему мраморное кресло с мягким сиденьем (ко-
торое вызвало приятное ощущение у Роберга, как только
он опустился на него), сам же прошел к большому пись-
43
менному столу и сел за него, устремив на гостя взгляд из-
за возвышавшихся приборов и горы папок. Роберту броси-
лась в глаза установка с микрофоном и громкоговорителем.
— Господин Префект, — заговорил Высокий Комиссар
звучным монотонным голосом, в котором чувствовалась
утомленность, — господин Префект просил меня принять
вас, мой уважаемый господин, вместо себя. Мы благодарим
вас за то, что вы последовали нашему приглашению. Две
причины побудили нас обратиться к вам. Одна — это от-
крывшееся вакантное место. С другой стороны, у нас со-
здалось впечатление, что вы, господин доктор Линдхоф, в
вашей прежней жизни не имели возможности в полную
меру реализовать себя в соответствии с вашими способно-
стями. Или я ошибаюсь?
— Почти что так, — сказал Роберт. — Пять лет я рабо-
тал научным сотрудником в Институте исследований кли-
нописных языков. С тех пор как его вынуждены были за-
крыть в связи с общим бездействием очагов культуры, я
мог писать что-то только для себя — без надежды на пуб
ликацию. О трудностях житейского характера и говорить
нечего.
Комиссар кивнул.
— Ваши научные интересы, естественно, извест-
ны, — сказал он. — Область исследования, которой можно
было бы занятося у нас, лежит, правда, не в частном
прошлом, как ваши, к примеру, аккадские штудии гилыа-
мешского эпоса, а во всеобщей, я бы сказал, в еще опреде-
ленной эпохе прошлого. Речь идет о той сфере, где жизнь
находится в преддверии прошлого. Вы, господин доктор
Линдхоф, если очертить вашу задачу, могли бы запечат-
леть какие-то процессы и явления, прежде чем они уйдут в
небытие.
Роберт внимательно слушал, слегка наклонив голову
вперед.
— То есть это была бы, как я понимаю, своего рода
должность храни геля.
— Нет ничего важнее поддержания памяти в людях, —
продолжал Комиссар размеренным сухим тоном, как будто
читал лекцию. — Жизнь отдельного человека коротка и
нередко предоставляет стишком малое пространство для
развертывания судьбы. Люди оставляют после себя много
неиережитого — того, что не нашло выражения. Их суще-
ствование поэтому несовершенно. — Он подавил приступ
кашля. — Что исчерпывается мгновением, — продолжал
44
ои^ — умирает вместе с ним. То, что мы называем искусст-
вом, Сеть не что иное, как живая традиция духа. Храмы и
статуи, живописные полотна и песни — это непреходящее,
то, что переживает людей и народы, но вернее всего слу-
жив духу письменное слово. Не будь написаны эпос о
Гильгамеше, Упанишады, Песни Гомера, «Дао дэ цзин»
или «Божественная комедия» — ограничимся хотя бы эти-
ми из древних сборников, — мир людей сегодня ничем не
отличался бы от мира муравьев.
Высокий Комиссар прервал свою речь и пристально по-
смотрел на Роберта. Тот следовал скорее общему течению
мыслей, не фиксируя внимание на частностях. Трезвый
тон речи, словно дело шло о самых естественных вещах,
возбуждал его. Незаметно взгляд его оторвался от Комис-
сара и начал блуждать по окрестности, открывавшейся за
его спиной, в широком проеме двери, что вела на террасу.
Низкая каменная балюстрада, замыкавшая се, позволяла
беспрепятственно обозревать тонувшее в бесконечной сине-
ющей дали пространство, вплоть до самого горизонта, где
высились в серебристом мареве гребни гор. Там вспыхива-
ли временами огненные точки; возможно, эго блистали
оконные стекла в каком-то здании от лучей солнца, уда-
рявших в них. Голова и плечи Комиссара приходились как
раз па середину дверного проема, и он казался сидящей
фигурой святого на переднем плане какого-нибудь живо-
писного полотна. Если бы он отбрасывал тень, то она дол-
жна была бы охватить всю землю и небо.
— У меня такое чувство, — сказал Роберт, — как будто
высказаны были мысли, родственные моим. Хотя они близ-
ки мне, я, кажется, ни за что бы не смог так свободно об-
лечь их в слова.
— Я могу это расценивать как выражение готовности
заняться той рабской, какую мы вам предлагаем? — спро-
сил Комиссзр.
Роберт смущенно признался, что он все же не совсем
ясно представляет себе характер своих будущих занятий.
На это Комиссар заявил, что городские власти хотели бы
иметь в его лице архивариуса и хрониста.
— Задача состоит в том, —объяснил чиновник, —что-
бы проследить не только обычаи и характерные особенно-
-'ти нашею города, но и судьбу его жителей и в слове запе
чатлеть то, что могло бы быть полезным для всеобщего
опыта.
Далее чиновник сказал, что должность эта независи-
45
мая, доктор Линдхоф, мол, волен сам решать, что ценно
для исследования и заслуживает сохранения. Он лишь
может рекомендовать ему ознакомиться с коммунальными
архивами последнего столетия. Служебные помещения на-
ходятся в здании Старых Ворог.
Роберт выразил удивление, что это место не предложи-
ли кому-нибудь из местных жителей, кто давно живет
здесь и знает свой край, но Высокий Комиссар заметил в
ответ, что сторонний человек в состоянии смотреть на ве-
щи непредубежденным взглядом и более объективно. К то-
му же, пояснил он, нежелательно допускать разные группы
местного населения к городскому Архиву, где наряду с
важными документами прежних времен хранятся в том
числе и секретные бумаги из наследия того или иного из
их сограждан. Ознакомление с этими досье, разумеется,
помогло бы Роберту сделать важные наблюдения. Глав-
ное — это проследить, насколько дух порядка, даже — как
считают высшие служащие Префектуры — дух бытия, вы-
ражается в положении вещей в городе.
— Бытия?! — удивленно воскликнул Роберт. Он поду-
мал при этом о странных подвалах, о кварталах, лежащих
в руинах, вспомнил слова отца, говорившего, что жизнь
здесь протекает под землей. Но он счел, что сейчас не вре-
мя поднимать все эти чрезвычайно любопытные вопросы.
Работа, которую ему предлагают тут, позволит ближе уз-
нать город и особенности устройства его жизни, показав-
шиеся па первый взгляд столь необычными.
Комиссар заметил, что во всем установившемся скрыто
присутствует как бывшее, так и предбудущее. В заключе-
ние он рассказал о стараниях Префектуры сделать жизнь
вверенных ей граждан свободной от всего случайного, что-
бы единичные жизненные пути привести в соответствие со
всеобщими линиями судьбы.
Мысленно Роберт уже видел себя в окружении древних
фолиантов, погруженным в размышления над прожитыми
судьбами.
А его собственная судьба?
Мелодия прерывистого трезвучия, повторившегося не-
сколько раз с короткими интервалами, вернула его к дейст-
вительности. Этот звуковой сигнал прозвучал из громкого-
ворителя. Роберт вопросительно посмотрел на Комиссара.
— Господин Префект дает знать о своем желании лич-
но сказато вам несколько слов.
Роберт поднялся с кресла, полагая, что Префект войдет
46
сейчас в комнату. Комиссар пояснил, что Префект остается
невидимым и общается с населением города исключительно
через микрофон. Его резиденция находится в предгорье, в
дальнем здании; отсюда видно иногда, как на фронтонных
окнах его играют отблески света. Эго необычный знак вни-
мания, когда Префект лично приветствует приезжего.
Когда отзвучал мелодический сигнал. Комиссар при-
двинул микрофон на столе ближе к Роберту, чтобы он мог
использовать его для ответов на возможные вопросы.
Но вот раздался голос Префекта. Звуки медленно роня-
емых слов наполнили помещение. Комиссар тоже поднялся
из-за своего стола. Голос, хотя и густой, лился, подобно
холодному свету. Фразы, как рентгеновские лучи, прони-
зывали тело.
— Приходящий сюда, — звучало из громкоговорите-
ля, — хорошо сделает, если отбросит свое знание, как бал-
ласт. Логика и разум, которыми так гордится европейский
человек, замутняют картину природы. Ибо — что есть при-
рода?
От этого вопроса, так неожиданно и прямо поставлен-
ного, Роберт оторопел. То, что говорящий оставался
невидимым, не давало возможности составить живое впе-
чатление о нем и отодвигало его в некую таинственную
внеземную сферу. Роберт посмотрел на Комиссара, словно
ища поддержки, но ничего не мог прочесть в его лице, ка-
завшемся непроницаемым. Голос в громкоговорителе все
еще молчал.
— Природа, — пробормотал Роберт поспешно, пока еще
длилась пауза, — есть движение элементов.
— А элементы? — продолжал допрашивать невидимый
говорящий.
— Эго космос. Природа, — торопливо прибавил он, осе-
ненный внезапной мыслью, — это разговор богов.
— Простейший ответ на этот вопрос, — услышал он го-
лос, — был бы такой: природа есть дух.
Роберт почувствовал себя поставленным в положение
испытуемого на экзамене, от которого зависит, сочтут ли
его пригодным для должности. Вместе с тем он ощущал,
насколько сильно уже им владело желание проникнуть в
тайны этого города. Подняв глаза, он снова увидел в про-
еме открытой двери вспыхивающие вдалеке окна, за кото-
рыми Префект, точно в горном утесе из света, ждал отве-
та. Тем не менее Роберт продолжал молчать. Его бросало в
дрожь. Снова послышался размеренный низкий голос
47
— Кто полагается на видимый мир, тот принимает пре
ходящее за действительность. Дух незрим. Если уже в крЬ-
шечнем семени изначально заложены строение и свойства
будущего растения, если в нем невидимо присутствуют уже
и цвет и плод, не угадываемые ни одним, хотя бы и вели-
чайшим человеческим умом, — что это означает?
— Это означает, — тотчас сказал Роберт, — что жизнь
подчиняется некоему высшему закону в сравнении с зако-
ном просто причины и следствия.
— Это означает — и это был бы простейший от-
вет, — что дух есть природа.
Роберт почувствовал себя одураченным.
— Но закон, — воскликнул он, — первейший закон, ко-
торому подчинен каждый человек, как сегодня, так и сто и
тысячу лет назад, и перед которыми все живущее рав-
но — во все времена! —
— Я рад приветствовать Вас здесь, у нас, доктор Линд-
хоф, — послышался голос Префекта.
Снова в громкоговорителе зазвучала прерывистая мело-
дия. Она уже смолкла, а Роберт все еще смотрел как заво-
роженный на аппарат, словно ожидая, что в нем снова
оживет го;.ос.
— Аудиенция окончена, — сказал Комиссар. — Сядем!
— А у меня еще столько было на душе, — с чувством
заметил Роберт.
— К самому Префекту непосредственно не обращаются
с вопросами, — возразил Комиссар. — Он сделал вам двой-
ное напутствие. Я поздравляю вас с назначением.
— Тем более, — признался Роберт, — я сомневаюсь,
что справлюсь с задачей.
— Скажу вам одно, господин доктор. Вы пока что не
разделили нашу судьбу, вас принимают только как гостя в
наше сообщество. С незапамятных времен хроника наша
ведется гостем. Почему — вы поймете позже, когда хорошо
ознакомитесь с Архивом. Если вам на первых порах, пока
вы осмотритесь в городе, понадобится сопровождающий, то
всегда, я думаю, найдется такой, кто бы мог взять на себя
эту миссию.
— Я уже встретил здесь своего отца, — сказал Ро-
берт, — и... — он осекся. В высоких инстанциях, должно
быть, и так все знают.
— Нет ничего, что бы могло вам внушать опасе-
ния, — учтиво сказал Комиссар. С этими словами он встал
и слегка поклонился.
48
J \ Роберта отпустили. Ему показалось, что чиновник
утомлен, отчего улыбка его казалась восковой. В соседнем
помещении Роберта принял секретарь Высокого Комиссара.
У него было полное лицо, голубые глаза весело сверкали
За Толстыми стеклами очков.
— Дело за некоторыми формальностями, — сказал он и
положил письмо из Префектуры, протянутое Робертом, на
стоп перед собой. Он выписал ему удостоверение, которое
давало право входа в любое место — в казармы, в частные
дома, в районы катакомб.
— Подземные области, — пояснил секретарь, потирая
рукой свои розовые шеки, — простираются в северо-восточ-
ном направлении далеко за пределы видимых очертаний
нашего города, очень далеко.
Он дал понять как бы вскользь, что они теряются в
беспредельности. Но поскольку условия згой местности по
мерс удаления от центра города становятся все более суро-
выми, то желанию углубляться в нее весьма скоро наступа-
ет естественный предел.
— Вы подпишитесь своим именем, господин доктор?
Вообще мы не выдаем специальных удостоверений, но в
вашем случае это представляется уместным. Чтобы у вас
нс возникало трудностей.
Роберт достал авторучку и расписался. Чиновник по-
ставил на документ печать и выдал ему чеки — один на
квартиру, один на еду и еще один на покупки, — которые
давали Роберту право покрывать все его личные расходы за
счет города.
— Жалованье, — разъяснил он вкратце, — выплачива-
ется продуктами питания и платежными чеками в зави-
симости от ранга и значения занимаемой должности. Со-
гласно значению вашей должности, вам как городскому
архивариусу полагается четвертая из восемнадцати ступе-
ней оплаты труда. Поскольку деньги вам здесь нигде не
понадобятся, в том числе и для приглашения родственни-
ков, друзей или подруг, — секретарь весело сверкнул гла-
зами на Роберта из-под стекол очков, — то какая-то часть
ваших доходов может, если вы пожелаете, переводиться
вашей оставшейся на родине семье в виде принятых там
платежных средств.
Роберт кивнул. Затем секретарь назвал ему секретный
номер своего телефона, право пользоваться которым имели
только высшие служащие, описал местоположение Старых
Ворот, где находились служебные помещения, и дорогу к
49
удобной ему гостинице. Пожелав Роберту успешней
деятельности, розовощекий секретарь простился с ним, по-
яснив, что теперь он должен снова обратиться к своим слу-
жебным обязанностям. Роберт, несколько удивленный
столь деловитой озабоченностью секретаря, вежливо побла-
годарил его за прием, взял удостоверение, прочие бумаги и
покинул Префектуру.
3
В квартале города, где, по описанию секретаря, должна
была находиться гостиница, царила какая-то торжествен-
ная тишина, резко контрастировавшая с тем оживленным
движением, кото]юе Роберт наблюдал в подземных коридо-
рах и подвалах. Поначалу теплый воздух улиц после про-
хладных помещений Префектуры приятно действовал па
него; скоро, однако, солнце поднялось довольно высоко и
все сильнее стало припекать. Он снял пиджак и перекинул
его через плечо. Потом взглянул на свои часы: они показы-
вали без пяти минут одиннадцать.
Кривые улочки и переулки ответвлялись от широкой
улицы, которая в виде полукружия огибала пятиугольную
нлошадь. Взгляд уже привычно скользил по домам-разва-
линам, голые обшарпанные стены которых поднимались не
выше двух-трех этажей; было такое впечатление, будто
верхние этажи у них снесло вместе с крышами ураганным
ветром. Только четырехугольные каменные остовы дымо-
вых труб торчали ьверх, подобно маленьким башням.
На фасадных стенах сплошь и рядом зияли трещины,
штукатурка во многих местах отвалилась большими куска-
ми; в продуваемых ветром помещениях там и тут торчали
из дверных рам клочья войлока; расколотые трубы, за-
ржавевшие стальные балки глядели наружу, как обнажен-
ные части скелета. Во избежание обвала кое-где установле-
ны были опорные балки и металлические скоб) я. Многие
здания внутри были опустошены пожаром, уцелели только
каменные лестничные клетки и перекрытия. Тут Роберт
догадался о целесообразности мраморных столов и кресел в
Префектуре, которые сначала отчасти удивили его. По мо-
стовой громыхали двухколесные тележки Мужчины, пере-
ходя от дома к дому, собирали в ведра мусор, который уже
лежал кучками у арок, и ссыпали его в большой контей-
нер. Каждый раз, перед тем как тронуться с места, один из
50
мужчин, чтобы привести тележку в движение, хватался за
спицы колес. На одной тележке была наклонно установ-
лена бочка с водой; с помощью примитивного насосншо
устройства из нее поливали дорогу. Мужчины, занятые
уборкой улиц, были в кожаных фартуках и кепках с ко-
зырьками.
Вообще Роберту бросилась в глаза будничная чистота
как на улицах, так и в пустых домах. Нигде не валялись
обгоревшие предметы домашней угвари, не громоздились
груды строительного мусора и щебня; даже там, где от зда-
ния оставался один лишь фундамент, были расчищены ши-
рокие плошадки с аккуратно сгребенными в кучку битым
камнем и кирпичом. По некоторым признакам можно было
заключить, что катастрофа, постигшая город, произошла в
далеком прошлом. Обитаемы ли были останки домов? По-
мещения в нижних этажах казались жилыми. Кое какие
приметы указывали на то, что и во втором этаже отдель-
ные комнаты использовались если не для жилья, то, во
всяком случае, для каких-то еще целей. К примеру, там,
где в оконные проемы вставлены были гладко обструганные
дощатые щиты. Впрочем, они выглядели так, как будто
вставлены были совсем недавно, и это вызвало у Роберта
сомнение относительно времени общего разрушения. Воз-
можно, оно произошло не в одночасье, а повторялось через
неопределенные промежутки времени. С этим, по-видимо-
му, было связано и то, что нигде не велось основательных
восстановительных работ, а принимались лишь временные
меры.
У одного из таких домов Роберт увидел лестницу, при-
ставленную к фасадной стене, и на пей женщину в корич-
невой блузе с ведерком воды; женщина эта тщательно мы-
ла щеткой доски, которыми было заделано окно. Покончив
с мытьем, она принялась протирать доски куском кожи,
точно это были стекла, и терла их до тех пор, пока их
желтоватые поверхности не заблестели как глянец. Роберт
только покачал головой. Он не просто подивился действиям
эгой женщины, но и предположил, что в них таится некий
смысл, который он, может быть, поймет со временем, когда
найдет ключ к разгадке этого города. С точки зрения здра-
вого смысла все, что он увидел здесь уже в первые часы
своего пребывания, находилось в странном противоречии с
нормальней жизнью. Сама беседа с Высоким Комиссаром
протекала весьма необычным образом. Говорили друг с
друтом так, будто между ними и действительностью стояла
51
некая стена. Хотя в Префектуре он настолько захвачен
был атмосферой момента, что необычность ситуации, моле-
но сказать, не осознавалась им. И даже сам факт, что Пре-
фект говорил с ним через микрофонную установку, не
столько поразил его, сколько в известном смысле заворо-
жил. Конечно, это выглядело странным, что его — вместо
того чтобы объяснить характер и особенности рабо-
ты — тотчас вовлекли в обсуждение вопросов человеческо-
го существования, которые теперь ему представлялись не
чем иным, как философскими хитросплетениями. Посколь-
ку сам он не хлопотал ни о какой должности для себя, а
получил приглашение от юродских властей, то уместнее
было бы очертить круг его будущих обязанностей, опреде-
лить рамки служебной деятельности, часы работы. Что
скрывалось за этими старомодными званиями архивариуса
и хрониста? Не отводят ли ему роль некоего средневеково-
го писаря? Он вдруг подумал, что у него нет даже пись-
менного договора на руках. Этот улыбчивый розовощекий
секретарь, хотя и оформил на него ряд документов, лишь
туманно намекнул на какую-то четвертую ступень жало-
ванья и на положение высшего служащего. Может ли он
уже считать себя связанным работой в этом городе — или
Префектура молча давала ему лишь испытательный срок?
Роберт с удовольствием съел бы сейчас порцию моро-
женого, но, сколько он ни оглядывался по сторонам в по-
исках какой-нибудь закусочной или кафе, он ничего не
нашел. Кругом были одни только безжизненные подобия
домов, казавшихся бутафорскими. Можно было подумать,
что это какой-то мир декораций, как в фильме.
В одном месте от фасада дома отвалился большой кусок
штукатурки и шлепнулся на землю прямо в нескольких
шагах перед ним. Он невольно прижался к стене. Сна не
прогнулась, нет, это была настоящая стена, из камня, а не
из холста или фанеры. Проходившая по другой стороне
улицы женщина только мельком взглянула на взвившееся
облако пыли.
На соседней улице, неподалеку от пятиугольной пло-
щади, о которой ему говорил секретарь, Роберт увидел вы-
веску гостиницы; эго было одно из немногих уцелевших
зданий. Он взглянул на часы: они показывали без пяти ми-
нут одиннадцать. Подосадовав, что не завел вовремя часы,
Роберт с силой потянул металлический шнур звонка у вхо-
да в гостиницу. Дверь не открывали. Он нетерпеливо потя-
нул еще раз. Нет ответа. Тогда Роберт попробовал нажать
«
ручку двери книзу, она поддалась. Он вошел в дверь и ока-
зало? в полутемном помещении вестибюля.
Дысэкое зеркало в декоративной золоченой раме стаяло
на низком консоле наклонно вперед; рядом на фигурной
деревянной тумбочке красовался букет искусственных цве-
тов. Несколько кресел с изогнутыми ножками и золочены-
ми подлокотниками, с сильно потертой обивкой расставле-
ны были вокруг низкого стола, по другую сторону зеркала.
Вся эта обстановка напоминала убранство прежних двор-
цов с их искусственным великолепием и роскошью
Роберт кашлянул раза два-три, давая знать о себе, но
никто из содержателей или служителей гостиницы не появ-
лялся. От вестибюля отходил темный коридор, в глубине
которого виднелась винтовая лестница, ведущая наверх.
— Эй* — позвал он вполголоса, потом громче.
Через некоторое время в верхнем этаже послышались
шаркающие шаги и отозвался женский голос. Наконец с
лестницы неспешно спустилась женщина с лампой в руке
и, разглядев в полумраке гостя, обратилась к нему на не-
понятном языке. Это была старуха с заколотыми на затыл-
ке волосами и серыми водянистыми глазами. Во рту у нее
недоставало многих зубов. Поставив лампу на ступени лес-
тницы, она пригладила обеими руками свой сбившийся в
сторону фартук. Роберт затоворил с ней относительно
жилья, но после первых же слов увидел, что старуха не
понимает его. Она растерянно смотрела на Роберта и таль-
ки повторяла какую-то фразу, смысл которой он не понял,
уловив лишь извинительный тон. Роберт пожал плечами.
Он подосадовал, что чемодан, по которому она догадалась
бы, что он приезжий, остался в нише в подвале. Неужели
здесь не было никого, с кем бы он мог объясниться? Он не-
довольно огляделся по сторонам. Старуха вдруг всплеснула
руками и, приблизившись к Роберту — лицо ее при этом
просияло, — ткнула ему в грудь указательным пальцем,
затем приложила обе ладони к своим дряблым шекам и с
минуту стояла так, слегка покачивая холовой и телом. По-
казав этой позой спящего, что она поняла намерение гостя,
старуха махнула ему рукой и быстро засеменила к лестни-
це. Отыскав в большой связке ключ, она отперла какую-то
высокую дверь. Роберт, обрадованный, не отставал от ста-
рухи. Та уже прошла к окну и толчком распахнула ставни.
Помещение, похожее на залу, все было заставлено ме-
белью и разными предметами домашнего обихода. Множе-
ство железных кроватей с голыми рамами — при беглом
53
взгляде Роберт насчитал их штук семь, — шкафы и комоды
стояли вдоль и поперек, загромождая все пространство, так
что оставались только узкие проходы; в одном углу на
полу высились груды тарелок, чашек, блюд вперемежку с
какими-то мелкими вещами, назначение которых трудно
было определить.
Старуха выжидающе смотрела на Роберта. Нравит-
ся? — как будто спрашивал се взгляд. Она широко развела
руки, точно приглашая его воспользоваться всеми этими
сокровищами и великолепием. Потом бросилась отворять
другие окна и поманила его к одному окну полюбоваться
видом.
— Ай! Ай! — восклицала она одобрительно, по вынуж-
дена была щорчиться, увидев, что кэсть не выражает радо-
сти. За окном простиралась, насколько мог видеть взгляд,
широкая равнина. Вдалеке плавной излучиной сверкала
лента уже знакомой Роберту реки.
Старуха стала показывать поочередно то на одну, то на
другую кровать, как бы спрашивая Роберта, которую из
них ей застелить. Роберт замотал головой. На лице стару-
хи выразилось разочарование. Тут она снова испустила ка-
кой-то из своих птичьих возгласов и, тряхнув связкой клю-
чей, засеменила к двери. Роберт вышел за ней в коридор.
Старуха поспешно отперла еще несколько комнат, распах-
нула ставни и стала показывать, перебегая из комнаты в
комнату, то на один, то на другой предмет — там на удоб-
ный стул или ковер, тут на бюро, на картину или торшер,
при этом она одобрительно причмокивала.
Одна из комнат, довольно небольшая, была угловой.
Одно окно выходило на равнину с рекой, другое — на ле-
жащие в развалинах городские кварталы. Этот вид старухе,
судя по выражению се лица, не нравился. Роберт же, если
уж он вообще должен был здесь обосноваться, счел его
вполне приемлемым. Ненужные вещи, подумал он, можно
убрать, а из других комнат принести какие -то более подхо-
дящие. И стол придвинуть к окну, чтобы можно было, под-
нял глаза от работы, созерцать широкий простор неба. В
целом все было даже романтично.
Занятый своими мыслями, он не заметил, как служанка
куда-то скрылась. Когда он вышел в коридор, чтобы при-
глядетв в других комнатах что-нибудь пригодное из вещей,
он услышал приглушенный разговор, доносившийся со сто-
роны лестницы. В оживленную речь старухи вплетался ко-
роткими вопросами скрипучий мужской голос. В нем СКВО-
54
зили начальственнее нотки. Затем послышались семеня-
щие шаги старухи, взбиравшейся по лестнице. Роберт сто-
ял, поджидая, в открытых дверях. Показалась старуха и
сделала ему знак следовать за ней. Она привела ето снова
в вестибюль, который теперь уже был освещен искусствен-
ным светом. В одном из кресел в важной позе сидел до-
вольно плотный господин с франтовски подвитыми усами,
кончики которых торчали вверх. Ок поднялся с места и, с
достоинством поприветствовав Роберта и пригласив его
сесть, снова опустился в кресло. Замедленными угловатыми
движениями он напоминал деревянный манекен.
— Вы хозяин? — осведомился Роберт.
— Не хозяин, — отвечал господин с усиками, — а толь-
ко управляющий, — и прибавил, что прозвучало безрадост-
но; — Временно, не так ли?
Роберт, не поняв, к чему относились эти слова — к
управляющему или к нему и его пребыванию здесь, — про-
тянул мужчине свое удостоверение и чек на жилье, выдан-
ные ему в Префектуре.
— Очень хорошо, — сказал хозяин, — очень хорошо.
Секретарь — мой приятель. Комната устраивает? — Он го-
ворил с некоторым усилием, и в скрипучести голоса про-
скальзывал как будто иностранный акцент.
Роберт, довольный гем, что мог наконец объясниться
на своем языке, высказал пожелания относительно кое-ка-
кой перестановки в комнате, которую, как он пояснил, хо-
тел бы не просто использовать для жилья, не и чувствовать
себя в ней уютно.
Господин с усиками наморщил лоб, как будто что-то
соображая.
— Вы меня понимаете? — спросил Роберт.
— Отчасти. Давайте посмотрим, что возможно сделать.
Вещи лишь частично являются собственностью гостиницы,
многое здесь взято напрокат. Но посмотрим. А то...
Он оборвал себя на полуслове, сделав многозначитель-
ный жест, который, вероятно, должен был относиться к со-
стоянию 1остевых комнат, пригодных скорее для роботов,
нежели для людей. Но, может быть, этим жестом он хотел
также извиниться за неуклюжесть своей речи. Он сделал
несколько распоряжений служанке, стоявшей на некотором
отдалении и с испуганным выражением на лице внимавшей
разговору; та, кивнув в ответ, исчезла.
— Что это за язык? — поинтересовался Роберт.
— О! — воскликнул хозяин, — всего лишь древний диа-
55
лект, на котором объясняются с простым народом. Персо-
нал обычно не задерживается, то и дело меняется, равно
как и постояльцы. Мильта, вот эта служанка, недавно
здесь. Временно, не так ли? — снова прибавил он.
Из скупых пслуфраз хозяина, которые тот как бы с
усилием выдавливал из себя, Роберт понял, что в настоя-
щий момент он — единственный .ость в гостинице. Столо-
ваться он будет здесь, поскольку Институт общественного
питания находится в распоряжении местных жителей. Хо-
зяйка готовит превосходно, сейчас она как раз хлопочет с
обедом, а то гость наверняка проголодался с дороги. Что
касается его багажа, то за ним пошлют посыльного, тот су-
меет отыскать его в подвалах у площади с фонтаном, на
нем ведь должна быть табличка с именем.
Хозяин поднялся, чтобы проводить Роберта в столовую.
Его тучное тело передвигалось короткими пружинистыми
рывками, и этим он напоминал заводную шагающую
куклу.
В просторном помещении столовой с искусственными
комнатными пальмами стояло два-три десятка столов с
придвинутыми к ним стульями. Хозяин подошел к одному
из столов у стены и сказал;
— Вот ваше место, господин доктор!
Он достал из конторки потрепанную книгу в кожаном
переплете и распахнул ее перед Робертом.
— Книга отзывов и предложений! — произнес он тор-
жественно, и кончики усов его при этом гордо взметнулись
кверху.
Было такое впечатление, как будто он, угадав тайные
сомнения Роберта, спешил заверить, что тот имеет дело с
настоящей гостиницей.
— Только высокие гости оставляют в ней запись, —ле-
ниво сказал хозяин и, попросив Роберта оказать честь кни-
ге, объявил, извинившись, что удалится до обеда, который
не заставит долго ждать.
— А сколько сейчас времени? — крикнул ему вслед Ро-
берт. — У меня часы остановились.
Хозяин удивленно обернулся.
— Полдень, — не сразу отозвался он.
— А точнее? — спросил Роберт. — Мне надо поставить
часы.
Хозяин пожал плечами и невозмутимо вышел за дверь.
Чтобы скоротать время, Роберт принялся листать книгу
отзывов и, к изумлению своему, обнаружил, что по-
56
следний гость оставил в ней запись уже много недель
назад.
Нс попытаться ли ему с помощью секретаря перебрать-
ся из этой запустелой гостиницы в какой-нибудь другой,
не столь старомодный отель? Почему тот рекомендовал ему
именно эту гостиницу? Только потому, что управляю-
щий — его приятель? Он рассеянно листал книгу, скользя
по именам и записям, нередко в форме банальных стихо-
творных изречений, восхваляющих или порицающих, ос-
тавленных, впрочем, гостями из разных стран, на разных
языках.
Сопоставив количество записей с отрезком времени, на
протяжении которого они вносились — начиная чуть ли не
с прошлого века, — Роберт заключил, что в гостинице ос-
танавливалось не так много людей.
Старая служанка, которая, очевидно, рада была появ-
лению гостя, несколько раз заходила в зал, раскинула на
столе скатерть в серую клетку, поставила прибор, поло-
жила салфетку, потом принесла графин и стакан. Чем
дольше сидел он в ожидании обеда, тем сиротливее чувст-
вовал себя в этом пустынном помещении. Надо надеяться,
что со временем ему будет не так одиноко. Во всяком слу-
чае, он попробует договориться о том, чтобы в последую-
щие дни иногда обедать вместе с отпом.
Но вот ударили в гонг. Дверь отворилась. Первой на
пороге появилась Мильта, держа перед собой на вытянутых
руках поднос; за ней вошла женщина с лицом южанки, с
нарумяненными щеками и накрашенными губами, возмож-
но хозяйка, и наконец сам хозяин, еще с гонгом в руке.
Все трое с торжественным выражением лица двинулись
гуськом между столов по направлению к Роберту. Хозяин
ритмично ударял палочкой в такт шагам, хозяйка плавно
покачивала бедрами. Шелестел дорогой шелк ее платья.
Группа остановилась, окружив полукольцом стол Роберта,
который не без смущения наблюдал этот выход. По знаку
хозяина хозяйка взяла с подноса супницу, поставила ее на
стол и, слегка поклонившись Роберту, стала наполнять се-
ребряным половником его тарелку. Хозяин тем временем
блуждал глазами по потолку, как бы снисходительно
выжидая, пока выполнят эту черновую работу. Старая
служанка сделала реверанс, хозяйка покрыла крышкой су-
повую чашу и легонько махнула рукой. Хозяин, усы у ко-
торого сделались как будто еще чернее, оценивающим
взглядом обвел стол и гостя и для порядка провел ладонью
57
пс скатерти. Потом пожелал гостю приятного аппетита и
стукнул палочкой о край стола. По этому знаку обе жен-
щины повернулись, и вся группа — теперь уже в обратном
порядке и предводительствуемая хозяином, но под то же
забавное отстукивание палочкой — направилась через зал
к выходу. Роберт проводил глазами шествие до конца, пока
все трое не скрылись, один за другим, за дверью, и только
потом уже взял ложку и приступил к еде. Скоро он опу-
стошил тарелку, после чего наполнил ее снова и с аппети-
том принялся за вторую порцию. Последние ложки он ел
не спеша, растягивая удовольствие. Покончив с супом, он
откинулся на спинку стула.
Шли минута за минутой. Безмолвие пустого зала ста-
новилось все тягостнее. Роберт чувствовал, что еще не со-
всем насытился, но, может быть, в этих краях принято до-
вольствоваться обедом из одного блюда, и, значит, другой
еды могло не последовать. Праздное сидение его угнетало,
пожалуй, сильнее, чем ожидание в Префектуре.
Разве ему нечем было заняться? Предстояло осмотреть
служебные помещения Архива в Старых Воротах, начать
ознакомление с новым предметом. Хотелось разузнать и об
этой женщине, которую он встретил утром у фонтана. Ес-
ли это Анна, в чем он уже почти не сомневался, тс у них
обоих теперь появлялась возможность встретиться и испы-
тать свою судьбу, может быть, в какой-нибудь совместной
поездке.
— Это должна быть Анна, — вслух произнес Роберт и,
бросив салфетку на стол, отодвинул стул, чтобы встать.
Тут дверь в столовую распахнулась, вошла знакомая
группа из трех лиц и гуськом медленно направилась через
зал к столу Роберта. Этот церемониал уже становился не-
стерпимым. Но таков, видно, был местный обычай, и Ро-
берт смирился. Он снова придвинул стул к столу и послуш-
но положил салфетку на колени. Только когда процессия
вплотную приблизилась к нему, он поднял глаза. Мильга,
с натянутым торжественно-похоронным выражением лица,
держала на вытянутых руках поднос, уставленный множе-
ством разноцветных горшочков и мисок, открытых и под
крышками. У хозяйки в руках была корзинка с откупорен-
ной бутылкой, из которой хозяин собственноручно перелил
вино в график.
— Гости редки, — сконфуженно пробормотал Роберт.
— К сожалению, — сказал хозяин, — времена!
Он внимательно наблюдал за сменой тарелок, раз при-
58
щелкнул языком, выражая недовольство тем, что какая-то
из них не в гой последовательности, на его взгляд, была
переставлена с подноса на стол. После того как все было
расставлено но местам, женщины отступили на шаг от сто-
ла и патрон сделал несколько завораживающих пассов над
тарелками, как будто хотел придать блюдам особый смак.
Затем он поманил хозяйку, и та налила юстю вина в бо-
кал, а сам в это время подправил сервировку, чуть сдвинув
одну тарелку туда, другую сюда.
— Вы слишком себя утруждаете, — пробормотал Ро-
берт, которого ужасно тяготили нарочитые хлопоты вокруг
его персоны
— Зато нас не упрекнут, — возразил хозяин, — что мы
разучились подавать обеды по всем правилам хорошего
тона.
Он тихонько ударил палочкой по с голу, женщины за-
няли каждая свое место, и он, возглавив шествие, со стро-
гим достоинством важно зашагал к выходу.
Роберт напряженно смотрел вслед маленькой процессии
и свободно вздохнул лишь после того, как дверь затвори-
лась. Тогда он взял бокал с вином светло-красного цвета,
которое слегка пенилось, и залпом осушил его.
Еда состояла преимущественно из разных салатов и
овощей, отчасти незнакомых ему, и мало возбуждала аппе-
тит. Роберт находил, что блюда мало чем отличались по
вкусу одно от другого. Тем нс менее он ел.
Покончив с обедом, он почувствовал насыщение, но не
удовлетворение. Он решил, не откладывая, набросать на
бумаге кое-какие свои впечатления, полученные от города,
сделать своего рода первые заготовки для будущей хрони-
ки, ведение которой он рассматривал как одну из задач,
поставленных перед ним Префектурой, — в том числе под-
робно описать церемонию обеда.
4
Старые Ворота находились на полдсроге между гости-
ницей и площадью с фонтаном.
Прежде чем отправиться туда, Роберт осведомился у
хозяина, нет ли в гостинице плана города или проспекта с
описанием достопримечательностей. Патрон покачал голо-
вой и только показал ему спуск в подвалы. Эти подвалы,
по его словам, сообщались с шахтами катакомб, которые
59
простирались во всех направлениях над наземными строе
ниями города.
Правда, нужна длительная тренировка, заметил хозя-
ин, чтобы ориентироваться в этом лабиринте коридоров и
переходов, хотя они и четко распланированы, тем более
что не везде предусмотрены общественные входы и выхо-
ды. Один коридор, к примеру, непосредственно ведет от го-
стиницы к Префектуре, или к Старым Воротам, точнее, в
Старые Ворога, и по многим причинам выгоднее пользо-
ваться им, нежели улицами наземного города. Поскольку
жителям, в общем, запрещено без специального разреше-
ния перемещаться из одной части города в другую, то ни-
кто точно не знает, где, собственно, проходит граница его
района. Справку на этот счет могут дать лишь охранни-
ки, которые стоят на границах между отдельными райо-
нами.
Роберта, который привык к мысли, что имеет дело с
весьма своеобразным городом, никакие странности уже нс
смущали; он пе стал пускаться в расспросы и, готовый к
возможным неожиданностям как к само собой разумею
шимся вещам, отправился в путь через подземные коридо-
ры к Старым Ворогам, чтобы ознакомиться со служебными
помещениями. Жизнь в подземных каменных коридорах,
по которым он сейчас проходил мимо лепившихся одна к
другой отгороженных каморок и клетушек, протекала за-
метно оживленнее, чем наверху, на улицах и в развалинах
домов. В полумраке не ощущалось уже налета призрачно-
сти, который ранее, как паутина, обволакивал предметы и
даже самих людей. Из каморок, в которые он заглядывал
через открытые двери или откинутые пологи, кричали не
только нищета, но и какая-то мелочная скупость бедности.
Среди жалких пожитков обитателей клетушек лишь изред-
ка попадались, сколько он мог заметить, добротные вещи.
Часто недостающую ножку стола или стула заменял по-
ставленный на попа ящик; на полках, сколоченных из пре
стых досок, красовались совершенно никчемные предметы:
помятые жестянки, ржавые гвозди, отдельные детали инст-
рументов, картонки, пустые склянки из-под лекарств, ос-
колки ваз. Зесь этот хлам был выставлен точно коллекции
антикварных вещей в музее. Мужчины и женщины подолгу
смотрели на эти бездушные предметы, любуясь ими, и всё
как будто не могли налюбоваться, и глаза их так и горели
жадным огнем.
Многие обитатели сидели прямо на каменном полу, ви-
60
димо, они берегли стулья и скамейки, чтобы иметь воз-
можность подольше радоваться своему имуществу. Они си-
дели с задумчивой сосредоточенностью на лицах, порой
поднимали кверху указательный палец, словно в памяти у
них вдруг сживало воспоминание о чем-то былом. Некото-
рые увлеченно играли в кости, они бросали их и по числу
выигранных очков клали цветные камешки на определен-
ные места, помеченные на доске. В этих отгороженных
жилых клетушках Роберту чудилось какое-то странное
сходство с камерами одной огромней тюрьмы. Откуда-то
издалека порой доносился сигнал, по звучанию похожий на
школьный звонок, извещающий об окончании урока. По
коридорам волной прокатывался шум, усиливаемый эхом,
слышались глухие голоса, топот множества ног. Затем шум
постепенно стихал.
Все время, пока Роберт шел, он не мог отделаться от
ощущения, что его присутствие здесь не только не остава-
лось незамеченным, но даже как будто все сильнее возбуж-
дало внимание обитателей подземных каморок. Сперва это
были отдельные лица, потом, казалось, уже целые группы
людей ожидали его там и тут, встречая и провожая шу-
шуканием и жестами, в которых сквозила плохо скрытая
зависть. Уж нс сжимали ли они кулаки?
«Вот он! — даже почудился ему возглас. — Городской
писарь! Городской архивариус! Новый!» И они тыкали
пальцами в воздух. Опасались его9
Роберт торопливо шагал, спустив голову. Только когда
он вполне убедился, что никто его не преследует, он не-
много успокоился. Видимо, от незнания характера своей
новой службы он проявил неосторожность, открыто и без-
застенчиво наблюдая этот мир. Но им двигало не столько
нетерпеливое желание подглядывать обычаи подземной
жизни, сколько оправданное стремление ближе узнать этот
мир, предмет его исследования. Должно быть, он превысил
свои полномочия — еще даже не вступив в новую долж
пость. Он шел сейчас к месту службы, и там, в стенах Ар-
хива, ему разъяснят, надо полагать, его обязанности. Этот
путь от гостиницы до Старых Ворог ему придется, верно,
проделывать ежедневно, и то, что теперь кажется непонят-
ным и чуждым, со временем станет привычным и близким,
да и сам он примелькается в этом районе. Своим нарочи-
тым интересом к подробностям житья-бытья здесь, где все,
по-видимому, знают друг друга, он, вероятно, вызвал подо-
зрительность к себе; возможно, его приняли за соглядатая,
61
сыщика, который шпионит тут, чтобы потом донести, и это
внушало опасения людям, потому что, быть может, грози-
ло нарушить заведенный порядок их жизни. Но ни о чем
таком он даже не помышлял. Ни теперь, ни когда- либо во-
обще не пришло бы ему в голову сообщать властям что-то,
что могло бы повлечь за собой изменения в жизни города.
Многое казалось ему странным, и слишком мало еще пони-
мал он в устройстве города, и все же на основании некото-
рых своих наблюдений он пришел к твердому убеждению,
что дело тут идет о некоей целостной системе, в которой
все взаимоувязано и все, до самого малого, подчинено оп-
ределенному замыслу. Он ютов был отказаться от любою
собственного критерия, от всякого сравнения с обычаями
других стран и времен и всецело положиться на данность.
Ибо — как ему подсказывал уже первый опыт пребывания
в городе — одно только доверие к окружающему могло от-
крыта ему смысл.
А возгласы «Новый!», «Городской писарь!», «Хронист!»
он, может быть, как-то не так понял. Ибо — что в нем бы-
ло такого особенного, чтобы привлечь всеобщее внимание.
Теперь он шел неспешно, приняв праздный вид, чтобы
не отличаться от других, и вскоре заметил, что люди кру-
гом снова сидели или стояли, занятые сами собой, не про
являя к его особе никакого интереса. Откуда у них столько
свободного времени? Он не отваживался ни с кем заговари-
вать, боясь разоблачить себя; ведь многие из этих людей
гоже могли говорить на местном диалекте, как старая
Мильта.
Так Роберт засомневался, правильно ли он понял жест
одного молодого мужчины, будто бы поманившего его вой-
ти в помещение, мимо которого он как раз проходил. Ведь
жест этот мог относиться вовсе нс к нему, поскольку моло-
дой человек стоял там не один, а с группой приятелей и
они вместе рассматривали при свете лампы настенную
фреску. Роберт счел за лучшее молча пройти мимо. Време-
нами у него возникало ощущение, будто все, что он видел,
было чередой сцен в некоей театральной пьесе, где каждая
играла свою роль, и только про себя он не знал — зритель
он или действующее лицо.
Ему показалось, что он сбился с пути. Неужели он про-
глядел переход, который выводит к Старым Воротам? Ко-
ридор стал шире и перешел в продолговатую площадь.
Кучка мужчин стояла в ожидании перед отгороженным по-
мещением, в котором пятеро или шестеро человек в пыль-
62
ных куртках занимались тем, что наводили красоту на
мужчин, брили им бороды, стригли волосы и ногти. Хотя
руки цирюльников двигались проворно и сноровисто и ра-
бота их не прерывалась ни на минуту, число страждущих
тем не менее не уменьшалось. Похоже было, что те, кто
уже получил возможность приукрасить свою наружность,
повторно становились в очередь, ибо они, как Роберт заме-
тил, послонявшись минуту другую по площади, снова на-
правлялись к цирюльне, с недовольным видом ощупывая
свои щеки и подбородки, точно на них успела уже отрасти
щетина.
Многие вытаскивали из кармана газету, разворачивали
и жадно пробегали глазами грязные надорванные страни-
цы. По отдельным заголовкам, напечатанным крупным
жирным шрифтом, Роберт определил, что это были газеты
самых разных стран мира: польские, русские и немецкие,
итальянские, французские и английские. Загоревшись же-
ланием узнать о последних новостях, он украдкой заглянул
сбоку в одну газету, потом в другую. Сказалось, что номе-
ра были недельной и даже месячной давности. Но это ни-
сколько не ослабляло интереса мужчин: они с живостью
прочитывали от корки до корки свои потрепанные газеты,
после чего бережно сворачивали их, точно это были какие-
нибудь редкие сокровища. Иные господа во время чтения
нарочито поигрывали мизинцем левой руки, который укра-
шал искусно обработанный ноготь непомерной длины. Они
как будто очень гордились этим своим погтем, на который
так и просился какой-нибудь защитный футляр, ведь он
мег служить наглядным свидетельством того, что владель-
цу его не приходится выполнять грязной физической ра-
боты.
Роберт в рассеянности остановился в хвосте очереди и
вздрогнул от неожиданности, услышав рядом с собой голос:
«Позвольте попросить ваше удостоверение!» По нагрудной
полированной табличке он догадался, что перед ним город-
ской охранник. У него было серое землистое лицо, которое
не позволяло спределить возраст. Роберт предъявил удосто-
верение Префектуры. Охранник, отдав честь, сказал: «Не
советовал бы вам пользоваться услугами этого заведения. В
вашем случае предпочтительнее было бы вызвать парикма-
хера на дом».
Роберт, который остановился тут по нечаянности,
улыбнулся.
— Да-да, конечно, — согласился он и осведомился у ох-
63
ранника, как пройти к Старым Воротам. Тот вызвался про-
водить его кратчайшим путем. Но Роберт, вдруг вспомнив
об Анне, отказался. Он подумал, что важнее всего сейчас
было выяснить, действительно ли Анна в городе. В Старые
же Ворота он еще успеет сегодня. .Мысль об Анне дала
ему новый импульс.
— Как добраться до той части города, где площадь с
фонтаном? — поспешно спросил он.
— Этот район начинается вон там, — сказал охранник,
пройдя несколько шагов и указывая Роберту на широкий
каменный коридор. — В местах ответвления держитесь все
время правой стороны. Отрезок пути равняется примерно
шести стадиям.
Коротко кивнув охраннику, Роберт твердо зашагал в
указанном направлении, как будто ему открылись теперь
смысл и цель ею нахождения в этом городе. Только потом
уже до его сознания дошло, что охранник для обозначения
меры длины употребил греческое название, каким ни один
человек в нынешнее время не пользовался. Забавно, поду-
мал Роберт и улыбнулся. Но его улыбка уже относилась к
желанной встрече с Анной.
Свежий ветерок омывал лицо. Дуло откуда-то из боко-
вой шахты. Повернув в ту сторону, он вскоре вышел в от-
крытые подвальные помещения; голые полуразвалившиеся
стены поднимались высоко вверх, и квадраты неба над го-
ловой казались отсюда, из глубины, синее и бездоннее, чем
на улицах. Тут веяло каким то ледяным холодом мирового
пространства. Чисто выметенные помещения сообщались
одно с другим широкими проемами в стенах и походили на
пчелиные соты, как и те комнаты, что он видел в здании
Префектуры. Только эти имели нежилой вид. В одном мес-
те он обнаружил на стене следы фресковой живописи;
только он остановился, чтобы рассмотреть ее, как послы-
шались оживленные голоса и шаги. В группе вошедших лю-
дей Роберт узнал тех самых молодых мужчин, которых он
уже видел, проходя по подземному коридору, в одном из
помещений, где они стояли у стены, разглядывая фреску
Молодые люди и здесь тотчас обратились к настенной жи-
вописи, а один, кто будто бы махнул тогда Роберту рукой,
отделился от своих спутников и направился прямо к нему.
По тому, как он шел, слегка волоча левую ногу, Роберт
узнал в нем приятеля, с которым когда-то вместе учился.
— Привет, Линдхоф!
— Привет, Катель!
64
Они пожали друг другу руки. У Кагеля была все такая
же темная пышная шевелюра, и он таким же резким дви-
жением головы отбрасывал ее назад.
— И ты, значит, перебрался сюда, — сказал Катель с
понимающей улыбкой. — Что ж, Линдхоф, старина, тут
ничего не попишешь. Я рад, что мы снова встретились.
А ведь я тебя уже раньше заметил — только ты прошел
мимо.
— Если бы я мог знать...
— Ничего, — прервал его Катель, — здесь не един раз
встречаются.
— Мы в последние годы как-то потеряли друг друга из
виду, — сказал Роберт, внимательно оглядывая товарища
юности, — но ты как будто ничуть не изменился.
Лицо Кателя в самом деле казалось таким же тонким и
нежным, лучистые серые глаза его в эту минуту смотрели
так же доверчиво и вдохновенно, как и в те годы, когда
Роберта и Кателя связывала дружба. Только в уголках рта
залегли скорбные складки, которых прежде не было. И
одевался Катель с той же небрежной элегантностью свет
ского человека, хотя он постоянно испытывал, сколько Ро-
берт помнил, денежные затруднения. Когда однажды он
упрекнул товарища в пристрастии к роскошным костюмам,
па которые тот никогда не жалел средств, Катель заявил:
он, мол, готов голодать и занять лишний раз, только бы по
его виду нс думали, что он нуждается. Нередко он с покро-
вительственной миной испанского гранда тратил последние
деньги на богатые чаевые, так что у него не оставалось да-
же на транспорт, чтобы добраться до дома; после этого он,
бывало, неделями сидел в своей мастерской на жидкой по-
хлебке и сухарях. Возможно, показной аристократизм
скрывал от посторонних глаз внутреннюю неустроенность,
но в детских чертах отражался мир несбывшихся надежд.
— А как твоя рука? — спросил Роберт.
— Все больше слабела, пока я уже не в силах был
держать кисть. Но со временем я научился работать ле-
вой рукой. В конечном счете ведь дело нс в руке, а в
голове.
— В последнее время, — сказал Роберт, оставив без
внимания замечание художника, — я, можно сказать, со-
всем не бывал на художественных выставках. Может быть,
это плохо, что я отошел от всего и целиком погрузился в
свой предмет.
— Да что там, — махнул рухой художник, — тут нечс-
3 Заказ 146
65
го извиняться. Все мои работы, так или иначе, дело про-
шлое.
Роберт припомнил две-три картины, которые художник
писал на eio глазах.
— Ты еще не забыл... — сказал Катель, откинув назад
волосы и задумчиво потирая указательным пальцем
лоб. — Нет, — продолжал он, — тс были незрелые работы,
можно сказать этюды, я только теперь начинаю видеть ве-
щи — теперь, когда уже поздно.
— Поздно? — удивился Роберт. — И это говоришь
ты — в свои неполные тридцать пять!
— Да что там, ты же знаешь, — вскользь заметил Ка-
тель. — Его взгляд подернулся печалью, и вместе с тем в
нем как будто промелькнул испуг — выражение, которое
хорошо знакомо было Роберту по прежним временам.
— А чем ты теперь занимаешься?
— Я тогда надеялся, что еще сумею закончить одну
картину, а здесь у меня другая задача — восстановить
фрески. В этом деле требуется осторожность, чтобы не
ошибиться. Я ведь раньше, как ты, может быть, помнишь,
покрывал основу своих картин слоем золотой краски, а те-
перь вижу, что старые мастера применяли, оказывается,
точно такой же способ. Здесь живопись частично восходит
к очень ранней эпохе. По, — Катель взял Роберта за ло-
коть, чтобы пройтись немного взад и вперед, — но тебя-то
как угораздило попасть сюда?
— Угораздило? — Роберт рассмеялся. — Я прибыл по
приглашению вашей Префектуры, которая предложила
мне, к моему удивлению, место архивариуса.
— Ах! — Художник вздрогнул и невольно снял руку с
плеча Роберта, отступая шаг назад. — Вот око что, — про-
бормотал он. — Ты прибыл к нам как хронист! Так-
так... — Катель умолк.
— Что тут тебя удивляет? — спроси.™ Роберт, от кото-
рого не ускользнула перемена, произошедшая в товарище.
— Вот как, оказывается, обстоит дело с тобой! — Ка-
тель пристально посмотрел на Роберта.
— Но что в этом такого особенного? — недоумевал Ро-
берт.
— Ну конечно, это не совсем обычное дело и ответст-
венная задача, — отвечал Катель, который тем временем
снова овладел собой. — Коль скоро ты новый хронист и го-
родской архивариус, то, значит, и мой начальник теперь. Я
и моя работа — в твоем ведении.
66
Роберт, который в этих словах нашел для себя объясне-
ние внезапного испуга приятеля, дружески хлопнул его по
плечу:
— Тебе нечею беспокоиться на этот счет, — заверил он
товарища. — Я даже не представляю себе телком, чем, соб-
ственно, должен заниматься, и буду только рад, если ты
сможешь хоть чем-то помочь мне тут. Впрочем, неизвест-
но, справлюсь ли я еше со своей задачей и не отправят ли
меня в скором времени назад.
— Да,—задумчиво произнес художник,—тебя, конечно,
могут отправить назад. В твоем случае это возможно. Кто-
то, может быть, и пожелал бы тебе этого, только не я.
Исчезла та непринужденность разговора, которая была
в первые минуты встречи, и Роберту, как он ни старался,
не удавалось ее вернуть. Катель не то чтобы проявлял не-
доверие к нему, но держался как-то отдаленно. Как будто
между ними пролегала теперь разделяющая черта.
Художник представил нового архивариуса своим спут-
никам (среди них было также несколько иностранцев), те
довольно сдержанно приняли Роберта в своем кругу. Разго-
вор шел об особенностях настенной живописи в этом поме-
щении, восстановление которой было ближайшей задачей
Кателя.
— Мы сообща обсуждаем эту работу,—объяснил ху-
дожник Роберту, — потому что меня самого власти могут
отозвать еще до того, как она будет закончена. На этот
случай коллектив должен ознакомиться с моим методом
настолько, чтобы каждый мог йогом продолжать работу без
ущерба для искусства.
Когда группа разбрелась по помещению, чтобы перене-
сти размеры фрески на кзртон, Роберт отвел Кателя в сто
рону.
— Ты уже освоился здесь, — обратился он к товари-
щу.— Я разыскиваю одного человека, который, по всей
видимости, тоже живет в этом городе. Речь идет об одной
женщине, жене хирурга Мертенса. Про него самого не
знаю, здесь он или нет, скорее всего, нет, потому что они
разводятся. Мой отец, я встретил его случайно сегодня ут-
ром — ты, помнится, не был знаком с ним, хотя знаешь,
наверное, что он адвокат, — так вот, отец как раз защища-
ет эту самую фрау Мертенс в бракоразводном процессе. И
потому мне очень важно ее увидеть. Ты, может быть, зна-
ком с ней и знаешь, где она живет или где ее вообще мож-
но увидеть.
3*
67
— Я не знаком с фрау Мертенс, — сказал художник.
— Видишь ли, — продолжат Роберт, — я знаю, что
она всегда интересовалась житгписью и ходила на все
выставки, и ей должно быт. известно, я думаю, твое
имя.
— Я не знаком с ней, — повторил Катель, — во всяком
случае, по имени. В лицо, может быть, и знаю, но это тебе
все равно не помогло бы.
— Извини, что я занимаю тебя этим вопросом, — ска-
зал Роберт. — Мне надо было сразу обратиться в адресный
стол в Префектуре. Я, — прибавил он, заметив удивлен-
ный взгляд товарища, — я имею право пользоваться теле-
фоном.
— Ты, разумеется, имеешь такое право, — подтвердил
художник. И снова Роберту послышалась в голосе приятеля
какая-то отчужденность. — Но поскольку ты не знаешь ее
номера, — продолжал Катель, — то всякая попытка твоя
разузнать о фрау Мертенс, можно сказать, обречена на не-
удачу.
— Но у меня есть номер телефона Префектуры, — с
досадой воскликнул Роберт, — хотя он и секретный. Секре-
тарь сам дал мне его.
— Не сомневаюсь. — спокойно возразил художник, —
но я имею в виду номерной знак фрау Мертенс. Все приез-
жающие регистрируются властями не по имени, а по номе-
ру прибытия. И поэтому с одним только именем мало что
узнаешь. — Катель расстегнул левой рукой верхнюю пуго
вицу рубашки и вытащил металлическую бляшку, которая
висела у него на шее, — вот это, например, мой номер, под
ним в городских бумагах значатся мои анкетные данные,
предыстория, род занятий, указание местопребывания и
прочее.
Художник снова спрятал свой номерной знак под ру-
башку и застегнул пуговицу.
— А почему мне нс выдали номерной знак? — сказал
Роберт, скорее размышляя про себя, нежели обращаясь к
Кателю.
— Наверное, еще успеют это сделать, — помедлив, про-
изнес художник, — потом, когда укоренишься и твое пре-
бывание здесь не будет рассматриваться властями как
временное. Хотя, может быть, это вышло просто по недо-
смотру Префектуры.
Роберт молчал, покусывая нижнюю губу.
— Значит, мне нс остается ничего другого, — сказал
68
он через некоторое время, — как положиться на счаст-
ливый случай, который мог бы свести меня с фрау Мер-
тенс.
— А опа знает, что ты здесь? — спросил художник.
Роберт дал понять только, что допускает такую воз-
можность, умолчав о встрече с Анной рано утром.
— Если она знает, что ты здесь, — сказал Ка-
тель, — тогда совсем другое дело Ты можешь быть уверен,
что она найдет способ встретиться с тобой.
— А если у нее есть причина избегать меня, — возра-
зил Роберт.
— Но даже и в этом случае она вряд ли сумеет избе-
жать встречи с тобой.
Роберт недоверчиво посмотрел на него.
— Вот ведь мы с тобой встретились снова, хотя ты и
скрылся от меня первый раз там, в коридоре.
Роберт хотел было возразить, что он вовсе не утаился,
но вспомнил об Анне — ведь ее он тоже не узнал или не
дал ей понять, что узнал, — и промолчал.
В ходе разговора у него возникло ощущение, что он
странным образом уступает другу. В сравнении с днями и
часами их прежней дружбы он за все эти годы как будто
не продвинулся вперед ни на шаг, тогда как Катель об-
наруживал степень зрелости и достоинства, которых ему
самому, кажется, все еще недоставало. А ведь они были
примерно одного возраста. Дело заключалось не столько в
знании, сколько в умении оперировать знанием, что давало
возможность видеть простой и ясный смысл вещей. Тут
была та же естественность, какую он почувствовал уже во
время беседы в Префектуре и даже, в своих пределах, в
поведении хозяина гостиницы. Здесь чувствовался общий
дух, каким веяло от устройства и физиономии города — го
рода, в котором он был чужим, но который все сильнее
возбуждал в нем любопытство и притягивал к себе.
— Я бьюсь, как рыба, попавшая в сеть.
— Ничего плохого в этом состоянии нет, — сказал ху-
дожник неожиданно теплым голосом. — Оно не только дает
ощущение свободы, но вместе с тем допускает и возмож -
ность выскользнуть через ячею — действительно на свобо-
ду. Пойдем, Линдхоф. Тебе, ты говорил, нужно к площади
с фонтаном? Мы можем, не делая крюка, пройти через от-
крытые подвалы.
Сн с видимой любезностью предоставил Роберту идти с
иравой стороны. Они молча шли через пустые помещения,
69
которые лежали глубоко под землей под открытым небом.
В одном месте Роберт остановился, изумленный представ-
шим его глазам зрелищем. Внутри прямоугольною поме-
щения с широкими дверными проемами в голых стенах он
увидел множество колыхающихся женских фигур, объеди-
ненных в общем немом и выразительном действе. Тут,
кажется, были женщины разного происхождения и возра-
ста. Судя по движениям их рук, они как будто занимались
тем, что вынимали из шкафов и комодов какие-то лич-
ные вещи, платки, рубашки и другие принадлежности
белья, развертывали их, рассматривали и снова уклады-
вали в шкафы и комоды с той бережной аккуратностью,
которая совершенно не вязалась с ничтожностью их за-
нятия. Ибо — в то время как они, ритмично склоняя голо-
вы, считали свои вещи, штуку за штукой, — в руках их
не было ничего, они лишь имитировали жесты, будто
бы что-то разбирали и перекладывали. Даже мебель —
шкафы и комоды — существовала только в их воображе-
нии. Но так живы были в их памяти картины и образы
привычного и обустроенного, но утраченного быта, что они
представляли, будто и в самом деле выдвигают ящики ко-
модов или открывают и закрывают дверцы шкафов — тогда
как на месте этих воображаемых предметов было ничто,
пустота.
Их лица выражали озабоченную сосредоточенность.
Время от времени та или иная из женщин досадливо кача-
ла головой, как будто что-то было не в порядке или недо-
ставало какой-то вещи, но потом вдруг словно бы вспоми-
нала, где она могла лежать, и с радостной улыбкой извле-
кала ее из укрытия. И так каждый раз женщины убежда-
лись в наличии и сохранности своего воображаемого добра,
которое они заботливо и ревниво оберегали, и какой-то дух
алчности витал над ними.
Они протягивали попеременно друг другу ту или иную
вешь, ощупывали ее, как бы оценивая ее добротность или
определяя степень поношенности, и клали в соответствую-
щую кучку. Некоторые, присев на корточки, будто бы вде-
вали нитку в иголку и начинали что то штопать или шить.
И хотя вешь существовала только в их воображении, они,
прошив строчку или две, со вздохом прерывали занятие,
чтобы дать своим пальцам немного отдохнуть, после чего с
прежним усердием принимались снова за работу, ведь за-
пас вещей казался неисчерпаемым. Движения женщин, что
бы они ни делали — разбирали ли белье или укладывали
70
его в стопки, зашивали или штопали, — сохраняли опреде-
ленную плавности, танцевальность, как если бы они разыг-
рывали пантомиму. Ведь они объяснялись без слов, только
взглядами, в которых проскальзывало что то плутова-
тое — как у согласно действующих воров, крадущих чужое
добре. И все же это было, несомненно, их собственное до-
бро, которое, возможно, досталось им от родителей или
еще от бабушек и дедушек и которое они приумножили
или сами нажили, чтобы передать потом наследникам. Так
озабоченной деятельности их, как бы она ни противоречи-
ла всякой практической цели, присущ был дух извечного
бытия. Деловитая сосредоточенность, с какой повторялись
все жесты, последовательность непрсрывающстося дейст-
вия, хотя никакого действия, в сущности, уже не было,
возводили усилия и тщетность повседневной жизни в абсо-
лютный образ.
У Роберта, который как завороженный смотрел на это
зрелище, возникло ощущение, сходное с тем, какое он ис-
пытывал с Кателем: что он странным образом уступает
женщинам в знании вещей. Когда он наконец оглянулся на
художника, который, примостившись в углу, зарисовывал
эту картину в свой альбом, у него мелькнула мысль: а нет
ли среди этих женщин и Анны?
В это время где-то близко неожиданно прозвучал, как
и утром б трапезном зале, сигнальный гудок, который ото-
рвал женщин от их занятия. Они проворно уложили в
шкасЬы и комоды воображаемое добро и, окинув ею напо-
следок любовным взглядом, неспешно разошлись.
Слабые сумеречные тени легли на голый прямоуголь-
ник пола. Небо, хотя оставалось еще светлым, казалось
уже не таким бездонно-синим, зато более сияющим, как
будто оно все было пронизано в этот закатный час лучами
солнца.
Катель захлопнул свой альбом.
— Час закончился, — сказал он так, словно говорил не-
что само собой разумеющееся для Роберта.
— А Анна не могла быть среди этих женщин? — спро-
сил Роберт, не замечая, что, назвав фрау Мертенс по име-
ни, выдал свое отношение к ней.
Однако художник оставил это без внимания и повел
Роберта через открытые подвальные помещения к камен-
ному коридору. Он объяснил Роберту, что тот должен ид-
ти, следуя все время за знаком К-1, чтобы не пропустить
выход наверх, к площади с фонтаном. На прощание Катель
71
обещал заглянуть как-нибудь к нему в служебные помеще-
ния в Старых Воротах. Нанести визит в гостиницу он отка-
зался.
5
Роберт сидел в своем гостиничном номере в кресле, от-
кинувшись назад и заложив руки за голову, и смотрел на
тянувшиеся вверх языки пламени двух восковых свечей,
стоявших перед ним на столе.
Расставшись с Кателем, он благополучно добрался до
знакомых окрестностей подземною города в районе площа-
ди с фонтаном. В трапезную он не заглядывал. По пресно
му запаху, который плыл по коридору, он заключил, что
пожилые мужчины и женщины снова сидели за своими ды-
мящимися мисками. Он прошел только к нише и забрал
свой чемодан. С минуту постоял на том месте, где утром
последний раз видел Анну, как будто надеялся, что ею же-
лание встретиться с ней сможет каким-то чудом вызвать ее
появление. Но Анны не было ни в подвалах, ни наверху, у
фонтана.
Он стоял, как и утром, подле каменной чаши бассейна,
прислушиваясь к журчанию стекаюшей струи, и блуждал
взглядом по всему пространству площади, над которой уже
сгущались вечерние сумерки. Окрестность казалась теперь
не столь чуждой, напротив, чуть ли не близкой, но Анну
он так и не встретил; значит, он должен прийти сюда, что-
бы увидеть ее, завтра утром, в такое же время, как сего-
дня, когда он приехал с вокзала. В столь ранний час ею
еще не могут ждать в архивных помещениях, и он до
службы успеет заглянуть на плошадь с фонтаном.
Предсказание Кателя, что ему не избежать встречи с
Анной, пока что нс сбылось. Но ведь оно не тотчас же дол-
жно было сбыться и необязательно сегодня, как того ожи-
дал Роберт в своем нетерпеливом желании.
Ему захотелось пить, и он попытался набрать воды в
ладони, один раз и другой. Но это нс освежило его, и тогда
он, нагнувшись, подставил под струю открытый рот. От
фыркиваясь, отпрыгнул назад, отер брызги с липа и очков
носовым платком и по пустынным улицам направился, по-
лагаясь скорее на чутье, чем на знание, к гостинице. День
угасал. Сумрак уже густыми тенями лег на землю, когда
Роберт оказался перед каким-то невысоким строением, ко-
71
торос примыкало к пилону массивных арочных ворот. Тя-
желые ставни закрывали окна, расположенные низко от
земли. Широкий пролет арки был загорожен двойной же-
лезной решеткой. Без сомнения, эго были Старые Верота.
Он медленно обошел их кругом, высматривая вход, но нс
нашел его. Поскольку время для посещения все равно было
позднее, он двинулся дальше своей дороюй. На улицах бы
до темно, может быть, освещение отсутствовало или его не
включали. Только над входом в гостиницу светила подвес-
ная синяя лампа. У себя в комнате вместе с оставленным
для него ужином на столе он нашел записку, в которой хо-
зяин сообщал в двух-трех вежливых фразах, что они на-
прасно ждали его возвращения к положенному часу, но
ему, очевидно, пришлось задержаться на службе. Хлеб и
фрукты в прохладных вазах и графин с вином вызвали у
него приятное чувство. Карточка на столе обращала внима-
ние гостя на то, что электрическое освещение в комнате
всегда отключается спустя час после захода солнца, но
можно использовать свечи. Роберт надеялся договориться с
Мильтой, старей служанкой, чтобы та разбудила его с вос-
ходом солнца, но вся гостиница была темной и как будто
вымершей, люди, очевидно, уже легли спать.
И ьот Роберт сидел теперь в кресле и смотрел на чуть
дрожавшее пламя свечей. Потом он дослал из чемодана
белье и едва только вытянулся на кровати, как сейчас же
погрузился в сон.
Когда он пробудился, за окнами было уже светло. Он
быстро оделся, недовольный, и поспешил из комнаты.
Встретив в вестибюле хозяина, он осведомился у нею о
времени. Утро в самом разгаре — таков был ответ. Женщи-
ны, наверное, уже ходили к фонтану за водой? На это
хозяин ответил, что час, когда они набирают воду, уже
прошел. От завтрака Роберт отказался, служащие, мол,
имеют обыкновение завтракать у себя в присутствии или
где-нибудь в кафе, по дороге на службу. Он приподнял
шляпу и вышел из гостиницы.
Поскольку время, в которое он надеялся встретить
Анну, было упущено, то он сразу направился в Старые
Ворота через подземный город. Он шел, не задерживая
внимания на подробностях житья-бытья в подвальных по-
мещениях, которое, в общем, походило на картину вче-
рашнего дня, и, когда уже подходил к площади, где была
Цирюльня, обнаружил ответвлявшийся от коридора ход и
далее лестницу. Поднявшись по ее отлогим ступеням, он
73
вышел прямо к пилону широких арочных ворот, решетка у
которых теперь стояла открытой. За нею, в глубине, он
увидел узкую дубовую дверь с роскошным резным окла-
дом. Роберт потянул шнур звонка. Через несколько секунд
дверь открыл пожилой служащий в простой форменной
куртке, которая покроем широких рукавов напоминала ря-
су. Служащий со строгим достоинством приветствовал гос-
тя и пригласил его подняться по ступеням лестницы в ка-
менный вестибюль. Оттуда он провел его в продолговатое,
устланное цветными циновками помещение. Выложенные
толстыми квадрами стены и окна, похожие ка бойницы, со-
общали ему приятную прохладу и погружали в мягкий
свет.
Служащий, несомненно уведомленный Префектурой,
подвел Роберта к большому бюро, стоявшему торцом к ок-
ну Он дал ему какое-то время осмотреться в помещении,
затем удалился. В нескольких местах в стены вделаны бы-
ли высокие книжные стеллажи, на которых стояли фолиан-
ты в переплетах из свиной кожи или пергамента, каталоги-
указатели с наклейками буквенных и цифровых шифров.
Два рабочих стола средней величины, заваленные бумага-
ми, конторка, передвижной столик на колесах для книг,
низкие стулья и табуретки с мягкими сиденьями — во всей
этой обстановке ощущалась атмосфера покоя и отрешенно-
сти от мира.
Служащий между тем принес на подносе завтрак и
предложил архивариусу перекусить. Завтрак состоял из
простой пшенной каши, какой питались обычно ассистенты
Архива. Все время, пока старый служащий — Перкинг, как
он назвался, — рассказывал степенно, ровным голосом об
устройстве Архива и сто хранителях, Роберт внимательно
рассматривал умное лицо с узкими бровями и лучиками
морщин возле глаз.
— Здесь всегда двенадцать сотрудников, — говорил
Перкинг, — которым предписано поддерживать порядок
Архива. Исполняя наши обязанности, мы постоянно чере-
дуемся таким образом, что работа не прерывается ни на
минуту как днем, так и ночыс. Архив должен быть готов в
любой момент немедленно дать справку на возможные за-
просы из Префектуры. Кроме того, ежедневно поступают
новые бумаги, тексты, документы, которые подлежат не
только регистрации, ко и классификации по их содержа-
нию. а также замене. Один упущенный день, даже час не-
возможно наверстать и в вечности.
74
— Я понимаю, — кивнул Роберт, который при этом по-
думал о своих отношениях с Анной.
— Хотя деятельность эта, — продолжал Перкинг, —
предполагает и требует определенной духовной способно-
сти, она являет собой, естественно, посильное и весьма
скромное участие в ходе человеческой истории и так же
незначительно может оцениваться в сравнении с той муд-
ростью, с какой законодательное руководство Префектуры
управляет целой системой города-страны. Ассистенты Ар-
хива, несмотря на свое отличное от всего остального насе-1
ления положение, суть только помощники, исполнители
линии, которую проводит высшая власть.
— А моя задача? — спросил Роберт.
— Вы как заведующий Архивом должны полагаться на
то, — мягко разъяснял служащий, — что каждый из нас
осознает обязанность соответствовать духу Архива.
Должен, пожалуй, сказать, что мы верные и испытанные
служители. Вы сможете на основе выборочной проверки
убедиться, что за текущей деятельностью мы не упускаем
нашей собственной работы.
— Господин Перкинг, — сказал Роберт, — я был бы
вам бла1Одарен, если бы вы помогли мне войти в курс
дела.
Служащий чуть заметно улыбнулся и показал Роберту
на обширную картотеку, которая в строгом порядке распо-
лагалась в ящичках на письменном столе.
— Здесь находится ключевая настольная картотека по
использованию архивных материалов, — пояснил он, — ко-
торую составил наш Мастер Гогфрид, ваш предшествен-
ник, за долгие годы работы. Архивариусы по истечении
определенного срока испытания получают обычно такое
звание — и вам, господин доктор, тоже будет пожаловано
со временем звание Мастер Роберт. По каждой предметной
рубрике в этой картотеке вы найдете описание означенного
предмета, а также подробные разъяснения по использова-
нию списка дополнительных досье и местоположение обра-
ботанной или еще только подлежащей оценке литературы,
в том числе и фотоматериалов. Мы, ассистенты, можно
сказать, не нуждаемся в помощи картотеки, потому что
благодаря долюй практической работе знакомы со структу-
рой и фондами Архива во всех его подразделениях, нович-
ку же она поможет освоиться здесь, у нас, без посторонней
помощи.
Роберт молча принял эти слова, расценив их как намек
75
в свой адрес, и дал возможность Перкингу, не отвлекаясь,
продолжать разъяснения.
— Если представить себе, что здесь содержится духов-
ное наследие пусть не всего мира, а хотя бы только ев-
разийской его части, как оно собиралось на протяжении
столетий и даже тысячелетий — по сути, со времени уста-
новления письменной традиции смертных — и неизменно
расширялось, то можно считать, что для этого не хватило
бы ни помещений Старых Ворот с его, разумеется, обшир-
ными подземными этажами-хранилищами, ни вообще ка-
кого-либо архива мира. Да. это можно было бы счесть, как
я вижу по вашему изумленному взгляду, за утверждение
сумасшедшего или безумца, тем более если я прибавлю,
что подавляющая часть наших рукописей принадлежит к
менее известной и считающейся исчезнувшей литературе.
Однако мы не мечтатели, если даже нам приходится зани-
маться благоглупостью, равно как и всей той мудростью,
что присуща людям. В противоположность библиотекам и
научным институтам всех ведущих стран, в которых хра-
нится все случайно собранное, независимо от качества и от
степени использования, в нашем Архиве с каждым новым
поступлением автоматически подвергается сортировке и от-
бору все наличное духовное наследие. Творческих мыс-
лей, — продолжал сотрудник, — не так много, чтобы их
нельзя было зафиксировать, подобно созвездиям на небе
Масштабы и объем духовной субстанции исчисляются при-
родой с такой же точностью, как песчинки земли. Подобно
им, запас идей нельзя умножить или уменьшить. Различны
только формы, в которых они выступают, неодинакова
лишь интенсивность, с какой протекает обновление мыс-
лей.
— Если я правильно понимаю, — сказал Ро-
берт,— здесь собрано все значительное, что когда-либо
возникало в умах людей и записывалось на их языках, то
есть сумма подлинного наследия — сокровищница и бездна
духа!
Перкинг слегка поднял вверх левую руку, так что об-
нажился край красной шелковой подкладки просторного
рукава. Вытянув указательный палец, как будто он хотел
нарисовать в воздухе какой-то знак, ассистент сказал нази-
дательно:
— Сокровищница и бездна духа — как точно подмече-
но! Так, пожалуй, мог бы выразиться Курцико.
Он медленно опустил руку.
76
— Поведение человекг*. — продолжал старый Пер-
кинг, — которое он занимает го отношению к повседневно-
сти, любви, смерти, по оти.зию к власти, истине и бо-
жественному закону, подчинится, как вы знаете, твердым
ритуалам, в том числе определенным ритуалам выражения.
Они, как волны, ритмически движутся, бьются внутри вре -
менного целого. Они всегда присутствуют. Кто однажды
приобрел кругозор, тот различает соответствия отдельных
периодов и вкладов народов. Далее обнаруживается, что
каждая запись, будь то песня, мысль, изображение или
описание, имеет в духовном пространстве свой образ и
прототип. Не всегда это такое новое, которое превосходит
старое по силе и глубине. Э'о облегчает нашу работу. Но я
утомляю ваше внимание сведениями, которые вам как уче-
ному, само собой, известны.
— Где бы я здесь ни оказывался, — возразил Ро-
берт,— среди людей или вешей, я попадаю в положение
человека, который учится. Со мной уже было такое в Пре-
фектуре, когда я слушал Высокого Комиссара.
— Высокий Комиссар, — сказал ассистент Перкинг,
почтительно склонив голову,—один из великих Земли.
Что мы, помощники, в сравнении с ним!
— Я попросил бы вас, — сказал Роберт, — рассказать
мне поподробнее об Архиве.
— Смысл его можег лишь угадываться, — объяснял
Перкинг. — Разумеется, в сочинениях философов, поэтов,
ученых исследователей содержится сумма знаний прошло-
го, но к этим основным достижениям творческой деятель-
ности на Земле присоединяется немалая доля вообще
всякого рода письменных свидетельств в форме писем, дне-
вников, рукописного наследия и записок, насколько в
них, — тут старый ассистент замедлил речь и конец фразы
произнес с особенным смыслом, подчеркивая каждое сло-
во, — насколько в них человеческая судьба показательна
для судьбы космоса.
Роберт долго не отвечал на слова ассистента, продол-
жая смотреть прямо ему в глаза. Наконец он сказал:
— Я только задаюсь вопросом, когда думаю обо всем
этом, какая же инстанция обладает правом и способностью
судить о ценности или пеценности того или иного продукта
духовной деятельности. Если я не ошибаюсь, то речь здесь
идет о бессмертии. — Не давая помощнику перебить себя
признательным кивком головы, Роберт жиьо продол-
жал: — Каждый, кому важен был его труд, не щадил для
77
него своих усилий. Многое, что способно, быть может, ока-
зывать воздействие в момент появления, со временем теря-
ет силу, другое же, что в глазах современников, случается,
выглядит малозначительным или сомнительным, потомки,
напротив, с гордостью превозносят.
— Все написанное, — возразил Перкинг, — претендует
на длительную жизнь. Ибо оно запечатлевает мгновение.
Известно, однако, что часто воля, тщеславие, желание по-
казать себя движут пишущим, нередко это — неосознанное
чувство опьянения жизнью, потребность высказаться,
эмоциональный порыв или накопление знания. Частное,
субъективное никогда нс достигает бессмсртия; оно задер-
живается лишь на короткий срок. Лишь когда голоса свыше
руководят человеком, слова его приобретают творческую
силу. Лишь анонимное имеет своего рода бессмертие. Что
при этом сам человек — инструмент добрых или злых сид,
сосуд божественного или демонического — это для смерт-
ных остается неизвестным. Поэтому современники, мой
господин доктор, охотно пребывают в заблуждении, хотя и
потомки тоже судят не всегда верно. Но, как бы там ни
было, для установления, что обладает действительной си-
лой и на какой период времени ее сохраняет, имеется одна
инстанция. Единственная авторитетная инстанция, в пре-
делы которой вы как раз вступили, — Архив.
— Абсолютная инстанция, — воскликнул Роберт с со-
мнением, — которая справедливо решает вопрос о бессмер-
тии каждого творения?!
— Органически решает, — поправил старый помощ-
ник. — В той мере, в какой человеческой судьбой управля-
ет Префектура.
— Ах! — вырвалось у Роберта; он в волнении заходил
взад и вперед по комнате. — К чему это мне, — он остано-
вился, — мне, которото назначили сюда архивариусом! Я
бы никогда не отважился вершить подобной) рода суд пе-
ред лицом истории!
— Ни вам, ни нам, помощникам, это не пристало
бы, — возразил Перкинг тихим голосом. — Пригоьор выно-
сится сам собой. Он изначально уже содержится в каждой
вещи — так же как судьба в человеке. Как не Префект су-
дит, а Префектура, так и тут — не архивариус, но Архив.
— Но что оно должно означать — Архив?! — восклик-
нул Роберт. — Неужели существует только обезличенный
механизм?
Он в вызывающей позе стоял перед Псркингом, сжи-
78
мая в кулаки руки в карманах брюк. Тот провел кончика-
ми пальцев по своему рукаву, как будто смахивая пылин-
ки, потом сказал:
— Какие цели преследует Префектура с вашим назна
чением на должность архивариуса, никто из нас, помощни-
ков, не может знать.
Роберт попросил извинить за тс, что погорячился.
Перкинг, молча приняв его извинения, сказал, что он за-
трудняется объяснить ему существо инстанции, которая не-
посвященному, как он понимает, может представляться на
первый взгляд чем-то непостижимым. Но дело обстоит так,
как он только что заметил: приговор выносится сам собой
благодаря характеру каждой вещи в отдельности.
— Мы, помощники, — пояснил он, — только следим за
исполнением. Сочинения, которые недостаточно проникну-
ты живой силой духа, бракуются, другими словами, рассы-
паются в прах без нашего участия. Бывает, конечно, что
мы ускоряем этот процесс, как, например, в случаях с де-
магогическими учениями или с литературной продукцией,
которая служит дешевым целям дня. Тем скорее без поль-
зы потраченные мысли и чувствования могут как основной
материал снова освободиться; освободиться, после того как
они прошли чистилище. И они тоже нуждаются в очище-
нии. С другой стороны, мы сохраняем некоторые страшные
примеры духовного заблуждения и человеческой самонаде-
янности. Делаем мы это для того чтобы пригвоздить к по-
зорному столбу глупость и ужасную закоснелость людей.
Ибо, — старый помощник ближе склонился к Робер
ту, — ибо не ложь заклятый враг правды, а глупость.
С этими словами Перкинг подошел к одному из столов,
на котором лежала стопа рукописей.
— Как раз среди бумаг, поступивших вчера, — сказал
он, — мне попалась одна запись, которая иллюстрирует
высказанное мной соображение. Встретилась она мне на
страницах дневника одного человека, который не опубли-
ковал в своей жизни ни строчки; как служащий бюро одно-
го предприятия, он вел неприметную жизнь и втайне, для
себя только, записывал свои мысли. Вот это место: «Я верю
если не в бессмертие души, то по крайней мере в бессмер-
тие глупости. Если когда-нибудь от нашей Земли совсем
ничего не останется, то вместо нее в мировом пространстве
еще долго будет кружить туманное облако — сгусток испа-
рений всей человеческой глупости, начиная с Адама».
— Хорошо подмечено, — сказал Роберт, — хотя три по-
79
следних слова снижают емкость высказывания. В целом же
типичный сарказм позднего времени.
— У вас верный глаз, — с похвалой отозвался асси-
стент.
Он предложил Роберту осмотреть Архив, чтобы заодно
познакомить его с другими сотрудниками. Ассистенты в
большинстве своем были, как и Перкинг, пожилые мужчи-
ны, седовласые, с умными, проницательными глазами; они
только на секунду поднимали взгляд на Роберта и снова
погружались в неоглядный мир, в котором они пребывали
во время своих чтений и записей. Одни сидели со своей ра-
ботой на корточках, другие стояли перед конторками. Их
позы и движения были спокойны и сдержанны; в них нс
чувствовалось усталости, скорее блатотворное терпение.
Многие помещения Архива уходили вниз, в подземные
этажи, куда вела винтовая лестница. Перкинг тихо расска-
зывал о работе ассистентов, которая состояла в системати-
зации, отборе и аннулировании материалов.
— К нашему Мастеру Магусу, — сказал он, — храни-
телю печати секретных бумаг, который пребывает в самой
глубокой крипте Архива, вы спуститесь как-нибудь в дру-
гой раз.
В залах семи этажей, которые, подобно пещерам, вы-
рублены были в толще земной породы, высокими рядами
стояли стеллажи с подшивками бумаг, папками, фолианта-
ми, свитками — свидетельствами прошлого, завещанные
настоящему. Молодые служители в форменной одежде по-
сыльных оберегали в ярко освещенных помещениях духов-
ное наследие мира, которое Роберт обводил почтительным
взглядом. В нескольких подземных залах он обратил вни-
мание на внушительное собрание из китайского и тибет-
ского наследия, в сравнении с которым эллинистический и
римский вклад выглядел довольно скромным. Так, к при-
меру, здесь находилось необъятное количество свидетельств
живительной силы Дао. Но сейчас не время было вникать в
подробности. Это был не более чем ознакомительный ос-
мотр фондов, чтобы новый архивариус мог составить себе
некоторое представление о них.
— Какие сокровища! — воскликнул он, когда они с
Перкингом снова поднимались вверх по избитым каменным
ступеням винтовой лестницы. — Какая жизнь после смер-
ти!
— Если вы, господин доктор, изволите совсем к нам
переселиться, то к вашим услугам, помимо рабочего каби-
80
нета, еще персональное помещение, где вы могли бы нахо-
диться в свободное от службы время и спать.
Роберт полюбопытствовал, что это за помещение.
— Оно, — сказал Перкинг, — в другом крыле Старых
Ворот, в круглом пилоне, к которому в отличие от нашего
крыла нс примыкает, как вы уже, должно быть, заметили,
строение. Возможно, оно и предусматривалось первона-
чально, для симметрии, но в целом ансамбль так и не был
завершен. Поэтому наши Старые Ворота с одной стороны
имеют как бы усеченный вид, что, однако, не бросается в
глаза, так как к Ворогам с противоположной стороны, той,
что оставалась открытой, впоследствии почти вплотную по-
дошла городская застройка. Этот изолированный объемный
пилон, в котором находится приготовленный для вас по-
кой, соединяется с помещениями Архива скрытой галереей,
проходящей на высоте арки ворог.
Ассистент первым поднялся по крутой спиральной ле-
сенке. Галерея, соединявшая оба пилона, была такой низ-
кой, что по ней можно было идти, только пригнувшись. И
света сюда проникало совсем мало через круглые оконца. В
противоположном пилоне точно такая же крутая лесенка
вела вниз, к дощатой площадке, где располагалась полу-
круглая солнечная комната.
Когда они вошли в нее, Перкинг сказал, что эго поме-
щение сообщается через потайной ход с подземным тунне-
лем и далее с катакомбами.
— Вон там, — показал ассистент, — дверца люка, веду-
щая в подполье. Таким образом, в комнату можно попасть
и выйти из нее, не прибегая к кружному пути через гале-
рею и здание Архива.
Роберт оценил это преимущество; ему импонировала и
необычность жилья.
Тем же путем они вернулись назад, в противоположное
крыло Старых Ворот. Когда они вошли в уже знакомое Ро-
берту рабочее помещение, Перкинг заметил, что он поль-
зовался той комнатой в пилоне какое-то время, пока отсут-
ствовал заведующий, но теперь он охотно освободит ее для
вновь назначенного архивариуса. Его присутствие как
старшего из ассистентов гак или иначе требуется во мно-
гих помещениях Архива.
С этими словами он вручил Роберту ключи — как от
главного входа и решетки ворот, так и от потайного хода
через люк. Роберт решил пока что нс съезжать из своею
номера в гостинице, но в каких-то особых случаях, если, к
81
примеру, засидится допоздна за работой, использовать и
эту комнату в Архиве. Перкинг положил ему на письмен-
ный стол толстую тетрадь для записей, как он пояснил, те-
кущей хроники и вышел в соседнее помещение, где стал
беседовать с одним из ассистентов на иностранном языке.
Дверь стояла открытой. Что он должен записывать? Роберт
нерешительно отвинтил колпачок своей самописки, рас
крыл пустой том и вывел на первой странице: «С сего-
дняшнего дня доктор Роберт Линдхоф вступает в свою но-
вую должность». Чуть помедлив, он задумчиво снова надел
колпачок на ручку.
Каким целям служил Архив, который, как он уже дога-
дывался, в корне отличался от любой из общепринятых
библиотек и от всяких прочих книгохранилищ? Перкинг,
проводя eio но архивным помещениям, заметил вскользь,
что он служит установлению ясного знания. Но кому это
идет на пользу? Чему могло бы способствовать ведение те-
кущей хроники?
Он подумал было опять обратиться к Перкингу за разъ-
яснениями, когда с улицы послышался шум. Ассистенты в
соседнем помещении продолжали как ни в чем нс бывало
заниматься своим делом; Роберту же, который для начала
погрузился было в чтение дневниковых записей одного
коммерческого служащего, нарастающий шум снаружи ме-
шал сосредоточиться, и он, досадливо морщась, оставил бу-
маги и подошел к окну. Вдоль дороги, на всем протяжении
ее до поворота, кучами толпился народ, преимущественно
женщины, и сбегались еще и еще люди из соседних пере-
улков, даже из оконных проемов домов высовывались лица
и с нетерпением всматривались в конец улицы. Очевидно,
там чего-то ждали. Через некоторое время толпа радостно
всколыхнулась, женщины подталкивали друг друга, улыба-
лись и кивали одна другой.
— Идут! Идут! — восклицали голоса на углу улицы.
Возглас, подхваченный всеми, катился по толпе. Последние
из запоздалых зрителей, точно подстегнутые, бежали со
всех ног, спеша присоединиться к ожидающим. Голые фа-
сады отсвечивали желтовато-красным блеском. Всеобщее
напряжение передалось и Роберту, он облокотился поглуб-
же на широкий подоконник, припав лицом к стеклу. Тут в
глаза ему бросился один худощавый господин в сером ци-
линдре, который вроде бы небрежно расхаживал взад и
вперед с невозмутимым видом, точно ему дела не было до
происходящего. В то же время оп, казалось, вес видел, за-
82
мсчал своим острым, приметливым глазом. Не ускользнул
от его цепкого взгляда и Роберт, но, когда тог осознал это,
господин в сером цилиндре уже повернулся, как бы равно-
душно, к нему спиной и замешался в толпе.
Народ стеной стоял вдоль дороги, по которой теперь
двигалось, колыхаясь, длинное шествие. Это были дети,
мальчики и девочки. Их маленькие тела пружинили, как
будто путь их проходил по висячему мосту, по которому
они ступали, едва касаясь его ногами. Они шли по четверо
в ряду, многие крепко держались за руки, точно это прида-
вало им уверенности, иные шагали сами по себе.
На головах у детей были веночки из цветов; некоторые
держали перед собой букетики, зажав их в кулачках, у
других букетики приколоты были к волосам Впереди ша-
гали самые маленькие, кажется, еще только начавшие хо-
дить, за ними следовали дети постарше и, наконец, самые
старшие, лет по двенадцати-тринадцати. Девочки одеты
были в светлые, большей частью белые платьица, мальчи-
ки — з прогулочные костюмчики или матроски. У одних
были на спинах школьные ранцы, другие крепко сжимали
в руках какую-нибудь игрушку: куклу, кораблик или об-
руч.
По всем признакам это была не какая-то процессия,
как поначалу могло представляться. Шествие напоминало
скорее экскурсию; оно наводило на мысль об отверженных,
об изгнанниках, которые отправлялись, казалось, в чужие
края. Глаза у детей блестели, и солнце, пс-видимому, не
мешало им, ибо они глядели вверх не мигая. Уты у них
были раскрыты, как если бы они пели, хотя не слышалось
ни единого звука. Временами это вызывало иллюзию не
столько пения, сколько немого крика. У многих брови бы-
ли приподняты кверху и кожа на лбу чуть морщинилась
продольными складками, что придавало их лицам выраже-
ние недетской задумчивости, страдальческого недоумения.
Правда, иные как будто улыбались, хотя улыбка не озаря-
ла их лиц и выглядела скорее умильно-слащавой Над го-
ловами детей висела дрожащая, переливающаяся зелеными
и синими тонами пелена. Присмотревшись получше, Ро-
берт увидел, что это были мухи, которые тучами роились в
воздухе, сопровождая детей на всем их пути; они вились
вокруг их фигурок, садились на руки, на лица, назойливо
кружили перед глазами. В воздухе стояло монотонное ядо-
витое гудение. Какой-то сердобольный мужчина в пере-
днем ряду поймал одну муху в ладонь, взял, осторожно
83
разжав пальцы, за крылышки и с наслаждением оторвал ей
по одной все лапки, после чего раздавил ногой.
Шествие между тем достигло Старых Ворог и свернуло
под арку; решетка, как Роберт еще с утра заметил, была
отворена. Дети ни малейшего внимания не обращали на
взрослых, которые не сводили с них глаз. Они спокойно и
твердо шли своей дорогой, и ни один ни разу не оглянулся,
хотя из толпы часто окликали того или другого ласкатель-
ными именами. Нередко какая-нибудь из женщин напря-
женно устремляла взгляд к тому или иному ребенку, при
виде его в ней как будто оживало воспоминание о чем то
близком, дорогом. Тут и Роберт невольно подумал о своих
детях, он даже высматривал их, Беттину и Эриха, среди
проходившей детворы, как будто и те тоже могли там идти.
Их, конечно, не было, но ему казалось, что он узнавал их
и в том и в другом — во всяком из детских ликов, настоль-
ко сходство не определившихся еще черт преобладало над
частными различиями.
Внезапно он понял, отчего этот город казался таким
безрадостно-пустым; нигде на улицах, площадях и в ка-
такомбах не видно было детворы, не слышалось шума не-
винных детских игр, звуков беззаботных и звонких ребяче-
ских голосов. Здесь не было детей; это напоминало,
насколько он представлял себе, атмосферу санаториев и
лечебных курортов, где, заботясь о покое больных, жажду-
щих исцеления, гонят детей из близлежащих парков и
скверов. Про себя Роберт всегда думал, что крик детей мо-
жет выдерживать только тот, кто сам его порождает; их
несмолкаемый шум и гомон на улицах, их разноголосый
галдеж, неудержимый истошный плач так часто бывал не-
стерпим и мешал ему в часы уединенных занятий. Но
здесь эти дети не плакали, а мирно, спокойно и уверенно
шли своей дорогой. Точно в колдовском шествии, проходи-
ли они, заполняя всю улицу, и чего бы, кажется, он не дал
теперь, чтобы только не видеть их такими смирными; как
хотел он, чтобы улица огласилась их веселыми криками,
чтобы их радостно звеневшие голоса проникали сюда, под
своды Архива. Но уже одно это шествие и возможность ви-
деть его придавало физиономии этого города без детей хотя
бы на какое-то время новое, особенное выражение. Теперь
он понимал, почему жители с таким волнением ожидали
детей и такими благоговейными взглядами провожали.
Ведь и эти дети шли, казалось, откуда-то из другой страны
и только проходили» через город.
84
Ни один из жителей не последовал за ними. Сзади шли
только служители, которые несли открытые паланкины. В
них лежали совсем крошечные, грудные, дети, сг.еленутые
и с сосками во рту. Йх можно было бы принять за воско-
вых кукол, если бы они нс дергали своими крохотными
ручками и время от времени не выпрастывали из пеленок
ножки. Городские служители, которые с безучастными ли-
цами несли эту легкую ношу, были в таких же кожаных
фартуках и кепках с козырьками, как и те мужчины, что
убирали мусор на улицах юрода. Дрожь пробежала по те-
лу Роберта. Из толпы зрителей раздавались умильные воз-
гласы: «Ах, какая маленькая крошка с голубой ленточ-
кой!», «Какой же он опрятненький, вы только поглядите!»,
«Какая она нежная, пои та, с розовым бантиком в воло-
сах!». При этом женщины, старые и молодые, слегка пока-
чивались из стороны в сторону, вытянув перед собой обна-
женные руки. Каждая как будто убаюкивала ребенка, пока
проносили паланкины. Но вот последний исчез из виду.
Тут и туча мух рассеялась.
В то время когда городской служитель, замыкавший
шествие, равнодушно затворил за собой решетку, в комна-
ту вошел ассистент, тот, который говорил, что чувства
должны разрушаться, чтобы высвобождались их основные
элементы, — то ест о старый Перкинг. Он подошел к стояв-
шему у окна Роберту.
— Почти через день, — сказал сн осторожно, — жители
вот таким образом провожают толпу детей, проходящих
через город. Хотя зрелище это повторяется часто, оно не
утрачивает своей притягательной силы для массы. По-
скольку население добровольно принимает участие в этом
маленьком параде, то оно, естественно, засчитывается как
час упражнений. Для многих это приятное и волнующее
событие.
— Но можно узнать, — сказал Роберт, — куда они на-
правляются?
— Они приходят, они идут, — возразил Перкинг. — В
северо-западном направлении от города простираются об-
ширные поля.
— Мне уже говорили об этом в Префектуре, — сказал
Роберт.
— Это совершенно естественно, — заметил асси-
стент, — дети проходят через город, не задерживаясь в
нем. Их жизнь еще не отмечена печатью собственной
судьбы.
<5
Робере кивнул.
— Можно было бы подумать о рае, — сказал он, — о
невинности знания. Но, — помолчав, продолжал он, — эта
ядовитая туча мух, эта гадость!
— Наверху мухи, а внизу крысы! — сказал Пер-
кинг. — Это остатки животной жизни, для которой даже
река не преграда.
Как будто спохватившись, что он слишком много ска-
зал или предложил, старый ассистент оборвал разговор и
поспешно удалился.
Улица снова обрела свой обычный вид. Толпа разо-
шлась, лишь немногие зрители еще стояли там или тут и
переминались с ноги на ногу, прежде чем тронуться с мес-
та. Роберт отошел ст окна с намерением обратиться снова
к своим бумагам, но здруг замер на месте, словно его
что-то кольнуло в сердце. Он выждал с минуту, потом бро-
сился вон из комнаты, едва удостоив кивком почтенных ас-
систентов, сидевших в соседнем помещении. Впрочем, те
настолько погружены были в свою работу, что, кажется,
даже не обратили внимание на шо поспешность. На бегу
схватив в гардеробе шляпу и перчатки, Роберт вылетел из
вестибюля, и не успела еще дверь захлопнуться за ним,
как он уже стоял на улице. Не спеша ему навстречу шла
Анна.
6
Анна была в таком же легком костюме, что и накануне
утром. Только сегодня она надела на голову светлую соло-
менную шляпку с цветной лентой, концы которой весело
трепетали. Увидев Роберта, она приостановилась. На лице
ее играла чуть заметная насмешливая улыбка, которая
должна была скрывать ее смущение.
— Ты! — воскликнул он, шагнув к ней, и взял за руку.
— Конечно! — сказала она. — Вот и ты теперь здесь,
Роб!
Она высвободила свою руку из его руки и плотнее на-
тянула рукав жакета на запястье.
— Ты, верно, рассердилась на меня, — поспешно заго-
ворил Роберт, чтобы облегчить свою совесть, — за то, что я
вчера утром не сразу узнал тебя.
— Вчера утром? — переспросила Анна и опустила
глаза.
86
— Ну да, ты же знаешь, — сказал он. — Я только что
приехал с вокзала и стоял на плошади, а ты как раз при-
шла за водой к фонтану, вместе с другими женщинами.
— Да, — подтвердила она, — мы всегда ходим гуда ра-
но утром. Так это было вчера? Я знаю только, что ты меня
не узнал. — Она улыбнулась и посмотрела прямо ему в
глаза.
— Тебя эго обидело? — озабоченно спросил он.
— Нет-нет, — возразила она.
— Ты можешь понять, — продолжал он, — мне ведь все
казалось новым и непривычным, поездка сюда, которая
случилась совершенно неожиданно, утомительная дорога,
долгий путь о г вокзала к городу, одним словом, я был го-
тов к чему угодно, но только не к тому, что ты будешь
первой, кого я здесь встречу.
— Так ено, кажется, и было, — кивнула Анна.
— Правда, очень скоро у меня возникло ощущение, что
женщина, которая привела меня в подвальные помещения,
была ты. Потому я и окликнул тебя там, в коридоре, когда
ты уже пошла, — но в полумраке я не был точно уверен.
— Ты уже нашел себе жилье?
— Да, Анна, спасибо. Если бы ты сразу заговорила и я
услышал твой голос — вот так, как я его слышу сей-
час, — я бы сразу узнал тебя. Но ты приложила палец к
губам...
— Да и ты мог быть миражом, — сказала она.
— Не шути так, Анна, — взмолился он.
— А что было потом?
— Потом, — сказал он, — ах, это слишком долго рас-
сказывать и далеко увелс бы В сущности, я весь день ис-
кал тебя?
— Ты этим занимался, Роб? Как чудесно!
— Но Анна! Ты знаешь, как я всегда ждал тебя.
Всегда.
— Что значит это в сравнении с ожиданием здесь! —
воскликнула она. — Но теперь я рада. Ведь ты приехал. Ты
в самом деле последовал за мной.
Роберт помолчал, как бы соображая. Потом взял ее за
руку и сказал только:
— Пойдем. Пройдемся немного.
Они шли как будто по заколдованным улочкам, словно
были одни в этом мире. Сворачивали то вправо, то влево,
не замечая, что кружат по одним и тем же местам. Шли
не спеша, одинаковым шагом. Мало-помалу разговор, по-
87
еле первых торопливых слов, которыми они обменялись
при встрече, потек спокойно.
Да, она, конечно, предполагала, что он тоже должен
быть среди зрителей, которые собираются во время шест-
вия детей. Кто же упустит такое зрелище. Она еще и сей-
час все не может отделаться от впечатления, как будто пе-
ред глазами проходили и те, кто еще не родился, во плоти
и крови. Нет, она не плачет. Просто она не могла знать,
где именно он стоял, и поэтому потихоньку прошла всю
улицу до самых Старых Ворот, почти отчаявшись его
встретить. Вообще она старается обходить это место. Какое
именно? Ну это, где испокон веку сидят городские писари,
эти стражи душ, перед которыми будто бы уже нет ника-
ких тайн. И все же у нее есть тайна, все еще есть. Даже
перед ними. Иначе какая бы она была женщина!
От ее смеха веяло соблазном. Он крепче обхватил се
рукой. Не только ее замечание о Старых Воротах удержало
Роберта от того, чтобы рассказать Анне о своей связи с Ар-
хивом. Слишком хорошо он помнил, какое странное впе-
чатление произвело его сообщение об этом на Кателя. Но
не заметила ли она, что он вышел ей навстречу из-под ар-
ки или что он наблюдал шествие из окна Архива?
— Я как раз вышел оттуда, — сказал он.
— Ты не снизу шел? — спросила она, не вкладывая в
слова никакого особого смысла, ведь она знала о выходе из
катакомб на улицу внутри арки.
— Не совсем оттуда, — отвечал он. — Я наблюдал шес-
твие детей из окна Архива, куда меня вызвали.
— Ну да,—вздохнув, сказала она. — Мы постоянно
чем-то заняты. У каждого вечно находится что-то, что надо
доделать, устроить, довести до конца. — Она теребила пу-
говицу на своем жакете. — Наверное, от •’ебя потребовали
все твои рукописи и бумаги, ведь они присваивают- себе
всякое написанное слово, чтобы его использовать, как они
утверждают — во благо человечества! Смешно, но мне
стыдно становится, когда я думаю, что и мои помыслы мо-
гут быть там классифицированы.
— Как ты горячишься, родная! — сказал Роберт, оста-
навливаясь. Немного помолчав, он осведомился, не было
ли ее среди тех женщин, что разыгрывали танцевальное
представление в открытых подвалах.
— Я часто бываю занята в таких пантомимах, — сказа-
ла опа хотя и доброжелательно, но с оттенком пренебреже-
ния, как бы отмахиваясь от докучливого вопроса. — Это
88
наши регулярные часы упражнений. Но стоит ли об этом
говорить.
— Я здесь человек новый, — сказал он извинительным
тоном.
— Пойдем дальше, — предложила она ласковым голо-
сом.
И снова они шли бок о бок по извилистым улочкам, не
замечая окружающего их убожества. Минутами бедра их
соприкасались. Они молчали.
Оба преисполнены были чувства единства, какого они
никогда раньше не испытывали. Они могли идти ря-
дом — спободно, не таясь. Прежде они вынуждены были
встречаться украдкой, места для прогулок выбирали за го
родом, на отдаленных проселочных дорогах, опасаясь не-
желательных встреч со знакомыми, которые могли пере-
дать потом мужу Анны или жене Роберта, что видели их
вдвоем.
— А я встретил приятеля молодости, — сказал Ро-
берт, — о котором уже много лет ничего не слышал, Кате-
ля. Ты с ним лично не была знакома, я знаю, это было
еще до того, как мы начали с тобой встречаться. Но ты
могла видеть его акварели у нас на старой квартире, одна
висела в комнате Элизабет.
— Ах да, Элизабет, — рассеянно проговорила она, —
как далеко это все.
— Ты тогда училась, — продолжал он, — была совсем
еще девочка. Я как сейчас помню: ты пришла ко мне в Ин-
ститут, это было на семинаре восточных языков, и я еще
рассказывал тебе об ассирийской глиняной круглой печати
с изображением прыгающего носорога. Это была наша пер
вая встреча с тобой.
— Ты еше это помнишь! — сказала она, глядя перед со-
бой куда-то вдаль.
— Мы так давно знакомы с юбой, Анна!
— Очень давно, Роб!
— С перерывами, — сказал он, — со странными пере-
рывами. Когда ты неожиданно вышла замуж... но не стоит,
пожалуй, вызывать прошлое
— Не стоит? — спросила она.
Они шли мимо холодных стен разрешенных домов, по
улицам, которые казались вымершими.
— Ты снова рядом, — сказал он. — Последний разрыв
был самый ужасный, когда ты уехала куда-то в горы и ни-
кто ничего не знал о тебе Я не хотел верить, что мы уже
89
никогда не встретимся, не будем идти вместе — вот так,
как теперь. Катель, впрочем, предсказал, что мы непре-
менно свидимся, это, дескать, неизбежно, если тебе извест-
но, что я здесь.
— Роб, — сказала она, — новые связи здесь не завязы-
ваются, нити могут только сплетаться до конца. Мы были
предназначены друг для друга, разве не так? И нашей с то-
бой жизни мы еще не вкусили в полной мере.
Роберта так тронуло это искреннее признание Анны,
что он не мог говорить и только нежно поглаживал се ру-
ку. Как просто, как естественно вдруг стало все между ни-
ми. Но разве не она сама всегда оказывала ему тайное со-
противление в решающие минуты и умела помешать тому,
о чем она сейчас говорила.
— Теперь я действительно свободна, — живо продолжа-
ла ока, — и ты в равной степени.
Роберт, подумав, что Анна, юворя эго, имела в виду
свой развод с мужем, сказал:
— Так этот процесс закончился?
— Вог дуралей, — небрежно сказала она, — ты же и
сам знаешь, что закончился. Чего прикидываешься.
— Позволь, — возразил он, — отец говорил мне, что
дело о разводе слушается здесь во второй инстанции.
— Твой отец?
— Я встретил его вчера в подвалах, в столовой, после
TOio как ты оставила меня гам, в коридоре.
— Так он все еще здесь? — спросила ока. — Впрочем,
почему бы и нет. Ах, ты имеешь в виду тот процесс,
Роб! — Ее голос звучал неуверенно. — Я так мало знаю,
что там. Забудь это.
Их взгляды скользили по скучным развалинам домсв,
по голым фасадам, за которыми сгорела уютная жизнь, и
оба мысленно видели комнату и сад, поля далеко за горо-
дом и край, мосты к которому были разрушены. И боль,
как рана, жгла того и другого, только у каждого она была
своя.
— Какая у тебя холодная рука, — сказал он и прило-
жил ее ладонь к своим губам.
— Не здесь! — пробормотала она и поспешно отдернула
Руку.
— Чего ты боишься? — удивился Роберт. — Тут никою
поблизости, да и кто может нас знать?
— Я думаю, что всегда наблюдают, — возразила Анна.
И снова нервно натянула рукав жакета на запястье. — Мне
90
что-то холодно стало, Роб. Ты все-таки останешься со
мной?
— Мы неразумно долго находились в тени, у этих
стен, — сказал он. — Пойдем на солнце.
— Мне страшно, — прошептала Анна. Но она уже ов-
ладела собой. — Прости меня, Роб’ Мне пришла нехорошая
мысль. Ты еще не знаешь. Люди здесь придают большое
значение приметам.
Она решительно направилась крупными, размашистыми
шагами к площади, которая вся была залита солнечным
светом. Пересекая ее, она украдкой оглянулась.
— Смотри! — весело воскликнула сна, замедлив шаги
недалеко от фонтана, так что Роберт, оказавшись впереди,
остановился и обернулся к ней. — Смотри, как наши тени
сливаются в одну. — Голос ее звучал уже свободно.
— И здесь мы в первый раз встретились, — счастливо
сказал он. Она приложила указательный палец к губам,
вытянув их дудочкой, Но Роберт чуть подался впе-
ред — так, что его тень укоротилась, — и искусными дви-
жениями рук заставил танцевать течи фигур на земле. Ан-
на стояла неподвижно и с видимым удовольствием наблю-
дала, как он проделывал свой фокус.
— Тень от тебя, — сказал он, — выглядит несколько
светлее, чем моя. Странно! Такого я еще никогда не ви-
дал!
— Ты ошибаешься, — возразила сна.
— Оттенок светлее, — утверждал он, — это очевидно.
Если я, к примеру, держу руки вот так, то тень от них па-
дает как раз на тень, которую отбрасывает твоя фигура, и
она в этом месте становится явно темнее. Разве ты не ви-
дишь, как она выделяется на общем фоне. А вот сейчас она
темнее примерно там, где сердце, а сейчас... — Ок осто-
рожно опустил свои ладони, так что они более темным
пятном скользили вдоль бедер ее тени.
— Что ты делаешь... — сказала Анна. Едва она это
проговорила, как колени у нее подогнулись, и Роберт под-
хватил падающую Анну на руки. Лицо ее было бледно, в
губах ни кровинки. Он подтащил ее к фонтану, ноги ее
безжизненно волочились по земле.
Он бережно опустил ее на землю, прислонив спиной к
стенке бассейна. Поддерживая ее одной рукой, вытянул из
кармана носовой платок, смочил в воде и приложил не-
сколько раз к ее лбу, потом к сухим губам — наконец она
слабо шевельнулась.
— Анна.,. — прошептал он, склонившись над ней, и
еще раз: — Анна...
Она открыла глаза, качнулась вперед и повела мутным
взглядом вокруг себя, посмотрела на него, но глядела как
бы сквозь него, не узнавая. Потом веки ее снова сомкну-
лись. Он испуганно схватил ее руку, бессильно повисшую,
и стал нащупывать пульс. К своему удивлению, он обнару-
жил на ее запястье толстую повязку, которая не давала
ему нащупать пульс. Он в растерянности отступился. Когда
Анна снова открыла глаза, ее блуждающий взгляд был уже
более спокойным и сосредоточился на его лице.
— Ах! — воскликнула она, и на лице ее выразилось
удивление. — Ты еще здесь7 А я думала, что это ко-
нец, — невнятно лепетала она.
— Не надо говорить, любимая, — просил Роберт. — Где
же мне быть, как не с тсбой!
— Я не знаю, — пробормотала она. — И ты все
еще — Роберт?
— Я, Роберт, — успокаивал он ее, —да, да, я. Тебе ну-
жен покой, Анна, тебе надо отдохнуть.
— А я хочу танцевать, — возразила она. Губы ее уже
слегка порозовели, — с тобой танцевать. Да, хочу, кажет-
ся. — Она усиленно закивала головой. — Оставь ме-
ня! — крикнула она, когда он попытался ее удержать, и
высвободилась каким то неласковым движением из его рук.
Шляпка ее развязалась. Она поднялась на ноги и сде-
лала несколько неверных шагов, широко ступая, как в тан-
це, и раскачивая головой. Потом откинулась всем телом
назад, ухватившись обеими руками за край бассейна, что-
бы не упасть.
— Я устала больше, чем думала, — сказала она и глу-
боко вздохнула. — Но это сейчас пройдет.
Она попробовала подтянуться, чтобы сесть на край бас-
сейна, Роберт хотел се поддержать, но она обошлась свои-
ми силами.
— Пожалуйста, Роб, — попросила она серьезно, без
улыбки, — помоги мне снять туфли и чулки, а? Я опущу
ноги в холодную воду, и мне станет лучше.
Роберт поспешно стянул с ее ног туфли, не развязывая
шнурков, потом резинки, которые она сама молча рас-
стегнула, и нагнулся ниже, чтобы снять тонкие чулки пау-
тинку.
— Я первый раз это делаю тебе, — сказал он, выпрям-
ляя спину.
п
Кровь бросилась ему в голову.
— В самом деле? — проговорила она. — Значит, мне
это всегда только снилось. Может, оно и сейчас так?
Он засмеялся. Она схватила его сверху за волосы. Он
сделал движение, чтобы обнять ее и прижать к себе. Но
она уже подняла одну ногу и перекинула ее через край
бассейна, затем другую и, подобрав подол юбки, опустила
ступни в воду. Она сидела и озорно, как ребенок, шлепала
ступнями по воде. Он обнял ее сзади, обхватив руками
грудь. Безоблачное небо сияло в своей ослепительной сине-
ве, и эта синева, которая, казалось, всегда неизменной ос-
тавалась над уродом, лежала на них, словно груз.
— Но ты уже больше нс сон, — сказал он.
— Я опоздала! — крикнула вдруг она, подняв испуган-
ный взгляд на солнце.
Она быстро вытащила ноги из воды и ступила босыми
ногами на землю. Торопливо надела свою шляпку с широ-
кими полями и сказала Роберту, чтобы он подождал ее.
Это недолю, она только отпросится у начальника. На вто-
рую половину дня. А он тем временем может осмотреть со-
бор, недалеко отсюда, и таким образом исполнит заодно
одну из своих обязанностей. Она показала в ту сторону,
где сужался овал площади. А потом они встретятся на ос-
тановке трамвая.
— Прихвати мои вещи, — крикнула она уже на хо-
ду, — пока я сбегаю.
Роберт, ничего толком не поняв из торопливых слов
Анны растерянно смотрел, как она бежала широкими ша-
гами к спуску в подземный туннель. Ее как будто ничуть
не смущало, что она прямо босиком прыгала по мостовой.
Когда она исчезла из виду, он посмотрел в указанном ею
направлении: там в дрожащем мареве виднелись очертания
сужающшося кверху фронтона, в которых угадывалось
культовое сооружение Он взял в руку чулки и туфли Ан-
ны и задумчиво двинулся через площадь к собору.
Чем вызвана столь внезапная поспешность, с какой она
помчалась «отпрашиваться», и что она имела в виду, когда
говорила ему об исполнении ежедневной обязанности? Он
волен, в силу своей должности, сам решать, куда ему хо-
дить, чем заниматься в тот или иной момент — исходя из
задачи, которая стоит перед ним здесь. Анна, конечно, не
могла знать, что он вправе распоряжаться своим временем,
как он сам считает нужным. Но пока она была о ним, она
находилась под его защитой. Что ему до какого-то там час-
93
тного «начальника», у которого она сейчас «отпрашивает-
ся», у него в кармане особое удостоверение, и ему в край-
нем случае достаточно воспользоваться телефонным номе-
ром Префектуры, чтобы освободить Анну от возможных
нагрузок. Раздражение захлестнуло его. В конце концов,
настало время подумать и об обеде. Как чудесно они могли
посидеть вдвоем, не в гостинице, разумеется, а, скажем, в
каком-нибудь ресторанчике. Ну, раз уж гак получилось,
он осмотрит пока что храм. Давно уже в церкви ходят не
из набожности, а с целью осмотреть архитектуру здания,
произведения искусства. При этом, правда, можно приоб-
щиться к тайнам бытия, как было когда-то с верующими,
ходившими в церковь.
Перед ним возвышался на краю площади фасад древне-
го храма. Высокие каменные ступени во всю ширину фа-
садной стены вели вниз, к порталу. Вниз — ибо почтенное
сооружение располагалось на месте, пс уровню много ниже
окрестной территории. Представлялось так, как будто оно,
оседая, постепенно погружалось в глубь земли, хотя на са-
мом деле это только окрестность со временем стала выше
Роберт из своей археологической практики знал, что разва-
лины древних городов, храмы и дверцы почти всегда из-
влекали из глубинных пластов земли, которые постепенно
возникали в результате наносов речного песка, каменной
пыли, обломков строений, пострадавших от землетрясения
Ему известны были и такие места, где было сразу несколь-
ко погребенных одна под другой культур, часто с сохранив-
шимися величественными обломками. Именно так он объ-
яснял себе и заглубленное местоположение этого храма,
который первоначально был возведен, может быть, ка вы-
соком месте и выгодно выделялся из общей застройки. Те-
перь он, вероятно, в значительной степени утратил величе-
ственный вид. какой имел прежде.
Стена, сложенная из плотно пригнанных серых продол-
говатых квадров, обнаруживала богатство декоративной от-
делки. Поверх украшенного символами портала тянулся
фриз в виде гирлянды растений с круглыми листьями, в
промежутках между отдельными звеньями которой были
каменные выступы со скульптурными человечьими и зве-
риными головами. Розетка над ним была замурована. Дру-
гие членения и детали фасадной плоскости также были
удалены или замаскированы в более позднее время, что
придавало ей в целом вид глухой стены. В нишах по обеим
сторонам портала отсутствовали статуи. В арочной пере-
94
мычке входа, которая находилась приблизительно на том
же уровне, что и площадь, сверкал зеленый глаз огромной
каменной головы. Хотел ли он взглядом Горгоны приковать
к месту незваного гостя? Или проницательной суровостью
небесного отпа заклинал желанного посетителя, вступаю-
щего под своды храма? Волосы каменной головы то будто
извивались змеями, то закручивались завитками, из ко-
торых, как из лепестков лотоса, воспаряли многочислен-
ные маленькие фигурки — блаженные жизни, безмолвно
сидевшие на корточках, подобно ученикам Будды, парящие
на крылышках, как эльфы, с просветленными ликами хе-
рувимов. Вся эта благодать не смягчала суровости глядяще-
го каменного ска.
Сходя вниз но лестнице, Роберт задерживался на каж-
дой ступени, чтобы сравнить разные впечатления от глаза,
выражение которого изменялось по мере того, как он спу
скался все ниже. Так, он постепенно пришел к мысли, что
это скульптурное изображение должно было означать не-
что большее, чем просто украшающий вход рельеф. Благо-
даря все увеличивающемуся объему головы взгляд все вре-
мя мог охватить полностью лишь один из двух ее глаз.
Этот глаз был как будто оторван от стены и петому казал-
ся как бы выпученным, возможно, он был тут изначально;
это был пустой глаз, он не смотрел ни перед собой, ни вов-
нутрь себя. Со следующей ступени глазная щель, казалось,
сужалась по краям, как будто затягивалась шлаком при
виде картины всеобщего разрушения. Налет скорби можно
было различить, если спуститься еще ниже, хотя глаз оста-
вался все же слишком открытым, без слез, чтобы что-то
значить. Сн не выражал доверия, но вместе с тем обезору-
живал всякое всезнайство. Взгляд по-прежнему оставался
пустым, Роберт медленно спустился на ступень ниже, гля-
дя вверх. Ничего скорбящего, ничего терпящего, скорее
всего, бытие страдания сделало непроницаемым образ. Мо-
ментами проступало что-то женское в разрезе глаза, напо-
миная мученическое выражение, известное по скульптур-
ным изображениям Будды и Христа. Кое-где виднелись ед-
ва различимые следы росписи. Какая эпоха, какой оди-
нокий дух трудился над этим? Разве не было искуплено
знание о вселенском страхе, победившем самого се-
бя — смертью в жизни? Роберт не мог припомнить ни од-
ного изображения, которое годилось бы для сравнения с
этим. Что он знал из культур чужих стран и народов, все и
всегда уже варьировалось в человеческом. Но здесь — и с
95
самой нижней ступени это было видно совершенно отчет-
ливо — у ока творения отсутствовало выражение божест-
венного, но также и демоническою. Безучастно смотрело
оно не только поверх людей и человеческих судеб, оно нс
замечало их, как копошащееся в бесплодных усилиях ни-
что. Не застланное пеленой, оно казалось погруженным в
долгий сон, оно было угасшим, но посюсторонним. Что ле-
жало за ним, святая святых — или мрак?
С трезвым чувством, хотя и не без внутреннего трепе-
та, вошел он через высокие створки дверей, которые толь-
ко слегка были притворены. Не недра мира приняли его в
себя — пустынное безмолвное пространство тонувшею в
голубом полусумраке помещения обступило его. Что то
тонко хрустело, как песок, у нею под ногами, нарушая ти-
шину. Это заставило Роберта после нескольких шамв оста-
новиться. Он нагнулся к полу и увидел, что его покрывала
толстая стеклянная пленка. Возможно, она предохраняла
цветные плитки мозаики, которыми был выложен пол.
Сверкающие блики прихотливо переливались и трепетали
на его поверхности, скрадывая очертания узора. Свет стру-
ился сверху широкими потоками и рассеивался по всему
помещению. Купола, который должен был венчать строе-
ние, не было. Само небо осеняло культовое здание своей
бездонной синевой. С продольных боковых балок фермы
свисали, отливая на солнце зеленью, мощные медные пла-
стины, сплющенные в одну покореженную массу с зазуб-
ренными краями. Казалось, что медный шлем купола был
проломлен и вывернулся наизнанку. Стало быть, разруше-
ние и здесь оставило свои следы
Помещение поначалу могло представляться открытой
сверху базиликой. Однако скоро из сумрака проступили
два боковых нефа; они отделялись от центрального тяжело-
весными колоннами, которые высились, подобно окаменев-
шим стволам деревьев.
Неспешно ступая через пустынный удлиненный зал
главного пефа по направлению к апсиде, Рэберг неожи-
данно оказался на месте, где продольное помещение пере
сскал широкий поперечный неф. Его стены цвета слоновой
кости были не очень высоки, по бокам обозначались в
сумрачном свете небольшие капеллы. Повернув налево,
Роберт почувствовал, что пол, теперь уже не покрытый
стеклянным настилом, довольно круто шел под уклон. Сте-
ны, казалось, были вырублены в толще скальной породы.
Он обнаружил здесь ниши с многочисленными фигурами
чь
святых па невысоких цоколях. Одни, в монашеских одея-
ниях, стояли, подобно пророчествующим, в соответствую-
щих позах, другие сидели, погруженные в медитацию. Тут
были целые скульптурные группы в натуральную величи-
ну, изображающие сиены из жизни святых. 3 застывших
движениях и жестах, при всей искусственности, какая чув-
ствуется обычно в расписанных деревянных скульптурах,
было нечто в высшей степени волнующее. На их непо-
движные лица, казалось, были надеты маски, но не для со -
крытия чего-то, тут как бы сама вечность удерживала
некое волнующее мгновение жизни.
Здесь стояли, широко расставив ноги, рыцари и князья
в Одеждах из дерева и камня, некоторые опираясь па ру-
кояти мечей, там у входа в грот виднелись две фигуры
основателей церкви с самонадеянным видом патрициев. По
светскому великолепию и пышности Роберт узнал в от-
дельных группах образы французского христианства, в
других — изображения из буддийскою святого учения. Вон
там как будто стоял Ананда, любимый ученик Будды, за-
стывший в порыве неземного экстаза, с вытянутой рукой,
словно бы поддерживающий воздушный купол над землей;
а тут как будто Иоанн, любимый апостол Господа, скло-
нивший голову на плечо, словно само смирение внимало
верным голосам; а тут — разве нс дервиш или сам Шива,
застывший в танце, там — разве не Йога сидел в пещере и
нс нищенствующий монах держал свои» мцрку?
Если уже собрание персонажей из разных религий мира
в поперечном нефе поразило воображение Роберта, то
каково же было его изумление и восхищение, когда он
обернулся в противоположную сторону. Рядом с разнооб-
разными скульптурными фигурами Кваннона он увидел
множество изваяний Марии и мадонны на низких цоколях,
то в крестьянской, то в стилизованной одежде. Их лица
нежно розовели, как будто еще хранили следы живого ори-
гинала. Руки свободно покоились на лоне, ни одна не де-
ржала в руках младенца Иисуса. Но в струящихся волнами
складках одежд чувствовалось, что каждая сшс как будто
видела перед собой ангела блатовещения. Стена позади них
была местами разрушена, но сами фигуры были целы.
Сколько рук ваятелей на протяжении веков трудилось над
ними? Углубляясь внутрь боковою крыла, он видел все но-
вые и новые фигуры коленопреклоненных, со сложенными
в молитве ладонями, со склоненными или обращенными
кверху головами. Возможно, это были другие Марии, изо-
4 Заказ 146
97
бражения Марии Магдалины, босыми ступнями стоявшие
на земле. Часто одна только шаль покрывала их обнажен-
ные плечи, юбки из благородной ткани свисали рваными
лоскутами. На головах у них как будто были парики, но
волосы, спадавшие на плечи локонами или длинными коса-
ми, выглядели естественно. Казалось, будто они, когда он
проходил среди них, провожали его взглядами, вздохами. А
эти фигуры, что стояли тесно, как в мастерской ваяте-
ля, — разве не вдохновлялся творец, создавая их, образами
Семирамиды, Нинон или Лсйс, всех безымянных дочерей
Лилит, матери-Земли, великих в своей любви возлюблен-
ных? Диотима и Мона Лиза, Кундра и Лукреция, жрица и
гетера — какой круг превращения и возобновления в садах
познания!
Незаметно помещение перешло в открытое пространст-
во, только убогие каменные стены высотой в половину че-
ловеческого роста поднимались над фундаментом, возле
которого буйно разрослись трава и дикий фенхель. Сму-
щенный, Роберт поспешно повернул назад. Не была ли это
Анна, воплощенная в десятках, сотнях образов? Или она
восседала среди мадонн? Он вдруг вспомнил о чулках и
туфлях, которые так и держал все это время в руке, и по-
дошел с ближайшему изваянию одной из колено преклонен-
ных, с босыми ступнями, неподвижно глядевшей на него,
точно он раскинул перед ней дар. Он испуганно огляделся
вокруг себя, хотя тут никто не мог наблюдать за ним. Ро-
берт прошел несколько шагов по направлению к выходу,
когда неожиданно пронзительный вой сирены огласил по-
мещение. С этим сигналом фигуры там и тут начали посте-
пенно выходить из оцепенения, сидевшие на корточках
медленно поднимались, расправляя затекшие члены, и ос-
торожно, точно опасаясь что-нибудь повредить, сходили со
своих цоколей; все потягивались, разминали руки и ноги,
многие снимали маски с лиц, некоторые судорожно зевали,
как после напряжения. Служители храма с ручными те-
лежками обходили помещение, собирали и складывали кос-
тюмы и маски, рясы и доспехи, стихари и мантильи, кото-
рые поспешно сбрасывали с себя статисты. Кто-то уже пе-
реоделся в свою повседневную одежду и спешил к выходу.
Магдалины прыгали с легкостью балерин за занавеску, где
торопливо одевались.
Теперь уже Роберт стоял неподвижно, подобно статич-
ной фигуре, среди всеобщего пробуждения. Один служи-
тель, очевидно приняв Роберта за участника, коснулся
98
пальцем его груди и сказал: «Час закончен». Просторный
зал опустел. Служители увозили последние тележки с
одеждой. Окинув растерянным взглядом помещение, Ро-
берт увидел на одном из цоколей пару чулок и туфли.
Он направился к выходу. Под ногами, хрустела стеклян-
ная защитная пленка, покрывавшая цветную мозаику.
Узор представлял собой звездообразно расположенные пра-
вильные квадраты с разнообразным рисунком. Здесь наряду
со знаками зодиака виднелись извилистые линии, изобра-
жения змей, хризантем, лучевидных рыб, торсы между
грифами и злыми духами, древние символы универсума и
их земных соответствий. Все они располагались вокруг ос
новных знаков инь и ян, которые, наподобие раскинутой
сетки, лежали посредине.
Поднявшись по широким ступеням лестницы наверх,
Роберт увидел статистов живого паноптикума, быстро
пересекавших площадь. Какая шутка! Он напоследок огля-
нулся на фасад собора. Над порталом перед каменным гла-
зом покачивалась на веревке деревянная доска, на которой
большими буквами было написано на нескольких языках:
ВРЕМЕННО ЗАКРЫТО
7
Весь во власти впечатлений от увиденного, Роберт за-
думчиво подошел к трамвайной остановке и, щурясь ог яр-
кого света огляделся по сторонам. Анны нигде не было
видно. Жара сгущалась. Роберт почувствовал внезапную
усталость и голод. Прохаживаясь взад и вперед вдоль рель-
сового полотна, он обнаружил невдалеке у проволочного
забора скамейку. Он подошел к ней и уже собрался сесть,
когда увидел записку, которая лежала на сиденье, прижа-
тая двумя камнями величиною с кулак. Рукой Анны было
выведено: «Затруднения. Завтра в это же время». Под Сло-
вами нарисовано было ’сердце, в середине которого стояла
начальная буква ее имени.
Роберт сердился: он не хотел признаться себе, что от-
срочка свидания не вызывала у него досады, оттого что все
мысли и чувства его и без того уже были чрезмерно воз-
буждены от переизбытка впечатлений. Знакомство с Архи-
вом и разговор с Перкинсом, необычное шествие детей,
встреча и прогулка с Анной, каменное око над порталом
собора и живой паноптикум с фигурами святых — столько
4*
94
событий сразу в измеримый промежуток времени, все в не-
сколько часов — с утра до полудня! Теперь, когда возбуж-
дение медленно спадало, утомление взяло верх. Клочки и
отрывки картин, образов, мыслей несвязно проносились в
его голове, кровь стучала в висках. И хотя он видел из-
под сощуренных век, как один трамвай остановился на
другой стороне, он не двинулся с места. Вагон и люди рас-
плывались, ускользали от взора, как игрушка выскальзы-
вает из рук уставшего ребенка. Сон овладел им.
Когда он проснулся, то не соазу сообразил, где он нахо-
дится; только постепенно до его сознания дошло, что он
пребывает не в каком-нибудь мире грез и нс дома, а в го-
роде, куда его пригласили в качестве хрониста. Он испу-
ганно вскочил. Солнце клонилось к горизонту. Старые
женщины, сгорбленные, с спущенными головами, проходи-
ли мимо с лейками в руках. Когда он закурил сигарету, то
они удивленно посмотрели на него. Взгляд его упал на за-
писку Анны. Он взял записку и написал на обороте: «Жди
меня. Я приду». Внизу, под словами, он вывел большое
«Р» и точно так же обвел букву кружком в виде сердпа.
Подгоняемый голодом, он быстро шагал к гостинице.
Хозяин не упрекнул его за то, что он пропустил церемо-
нию обеда. Роберт не отказал ему в желании возместить
упущенное за ужином, хотя он предпочел бы без всякой
торжественности скромно поесть у себя в комнате. Когда
он вошел в помещение столовой, в которой и на этот раз
не было ни единого гостя, старая Мильта уже накрывала
на стол. Она встретила его потоком непонятных слов, вы-
ражая радость по поводу ею появления. Потом встала пе-
ред ним и, кивнув на прибор, подняла вверх один палец,
потом два и ждала, вопросительно глядя на него. Когда Ро-
берт дал понять, что достаточно одною прибора, служанка
разочарованно покачала головой.
Потерянный вечер, думал Роберт. Ведь Анна могла бы
сейчас быть с ним, здесь. Как было бы чудесно Видимо,
тут ждали, что он приведет с собой гостя. А он даже адреса
ее не знал. Пока сервировали стол, он осведомится у хозя-
ина, не спрашивал ли кто его за это время, и получил от-
рицательный ответ.
Он попросил вторую бутылку вина. В промежутке меж-
ду сменой блюд он, чтобы заполнить чем-то паузу, внес
запись в книгу для гостей. Потом начал писать письмо ма-
тери. Элизабет тоже скоро должна получить весточку от
нею. Ему казалось, что прошло уже несколько дней, как
fOO
он уехал из дома. Но он хорошо знал это чувство, которое
всегда, когда уезжаешь, возникает именно в первые дни
из за обилия новых впечатлений и особой обостренности
восприятия. Поднявшись к себе в комнату, он попробовал
записать кое-какие свои наблюдения о городе. Потом долго
лежал в постели без сна. Ему досадно было сознавать, что
он так оконфузился в соборе; в каком смешном виде вы -
ставил он себя, возложив, словно дар, чулки и туфли Анны
к ногам полунагой Магдалины! Только теперь до него до-
шло, что все эти князья, апостолы и святые заступники,
которых он принял за статуи, смотрели глазами живых
людей, наблюдали за ним. Ведь они могли счесть его за ду-
рака. Расхаживать по залу культового здания с дамскими
чулками и туфлями на «шпильках»! Не знать, что там как
раз состоялся час упражнений, в которых вполне могла
принимать участие и Анна.
Благодаря своему особому положению служащего го-
родской Префектуры он, должно быть, был освобожден от
всякого рода часов упражнений, из которых, по всей види-
мости, складывалась повседневная жизнь подавляющей ча-
сти местного населения. Случай в соборе и для частного
лица был малоприятен. А уж для должностного лица это
было просто постыдно. Как он осрамил себя! Его мучило,
что своим поведением, которое теперь не исправить, он в
первые же часы своего пребывания в этом городе уронил
звание архивариуса в общественном мнении. Ведь это, без
сомнения, выплывет в скором времени на поверхность,
пойдут разговоры, и все узнают, кто был этот незнакомец
в культовом здании.
Правда, на другой день, после ночного сна неприятное
чувство в душе несколько изгладилось, и он уже без ужаса
вспоминал о вчерашнем происшествии. Теперь уже не ка-
залось, что тайна его отношений с Анной раскрылась и что
сам случай этот повредил его деятельности как архивариу-
са. Если бы потребовались разъяснения, он бы нашел, как
оправдаться, чтобы это выглядело убедительно, сказал бы,
к примеру, что чулки и туфли подобрал на площади у
фонтана и отнес их в ближайший собор, сочтя, что они
принадлежат какой-нибудь из девушек, участвующей там
в упражнениях. Такое объяснение выглядело бы вполне
правдоподобно. Но пока что никто не требовал от него ни-
каких разъяснений, и это избавляло его от необходимости
прибегать к стыдливым уверткам и тем самым затемнять
истинное положение вещей.
101
Первую полсвину дня он провел в Архиве. Осмотрелся
в помещениях, расположился с бумагами за письменным
столом, еще раз оглядел комнату в противоположном кры-
ле, предоставленную ему в личное пользование. В убранст-
ве ее не было никаких излишеств; в ней стояли: стол,
диван-кровать, несколько небольших кресел, шкафы, умы-
вальник, книжный стеллаж — словом, все самое необходи-
мое. Мысль о переселении сюда все более и более занимала
его. Затем он принялся просматривать картотеку, но пона-
чалу мало что понял из записей, отсылок и шифров. Ему
казалось, что он едва ли когда-нибудь сможет составить
представление о принципах организации и расположении
всего этого обширного собрания материалов. Он чувствовал
себя в новом мире еще неуверенно или — вернее ска-
зать — бесприютно.
Почтенные ассистенты в соседних помещениях при его
появлении замыкались в себе, как будто боялись, что их
потревожат, правда, их холодная отстраненность была
иной, чем у Кателя. Со старым Перкингом он перекиды-
вался время от времени двумя-тремя фразами, серьезный
же разговор не завязывался. Когда он утром входил в зда-
ние Архива, ему казалось, что он не вынесет этих долгих
часов, что отделяли ею от встречи с Анной, но, к своему
удивлению, даже не заметил, как протекло время до полу-
дня; один из посыльных юношей вовремя напомнил ему об
обеде, сказав, что еда для юсподина архивариуса уже до-
ставлена сюда из гостиницы. Обрадованный, Роберт побла-
годарил юношу за старание и попросил принести еду прямо
к нему в кабинет.
Уже торопясь уходить и немного нервничая из-за бояз-
ни опоздать, он просил того же посыльного передать Пер-
кингу, что он должен выйти в город, но что до конца дня,
возможно, еше появится в Архиве и просидит, может быть,
целый вечер.
Проходя по улицам, он внимательно ко всему пригля-
дывался, почитая это своей обязанностью. Сегодня он
избрал новый путь, чтобы ознакомиться с другими город-
скими кварталами. Улицы и переулки здесь являли собой
картину запустения. Мостовые вс многих местах были вы-
щерблены и только кое-где частично подлатаны; обломки
камня валялись кучами в сточных канавах. Из людей, ка-
кие ему попадались тут, одни занимались тем, что счища-
ли эти обломки от грязи и укладывали аккуратно в ряд,
другие рылись в кучах мусора, как будто выискивая
102
что-то еще пригодное, и создавали тем самым новый беспо-
рядок.
Он обратил внимание на то, что очень мало магазинов;
те немногие, что встречались, были оборудованы в нижних
этажах пуегых домов-развалин. Окна-витрины, уродливо
заделанные простыми деревянными щитами, позволяли
заглянуть вовнутрь лишь через небольшие отверстия,
залепленные прозрачной бумагой. Там лежали пыльные
муляжи, выцветшие круглые жестянки, помятые ксробки,
разные образцы товаров, неряшливо, без вкуса расставлен-
ные и наводившие уныние своим мертвенным видом.
У входа в одну из торговых лавок перед закрытой
дверью стояла длинная очередь, безжизненные фшуры,
ждавшие какой-то выдачи. Из обрывков разговоров, кото-
рые он слышал, проходя мимо, Роберт узнал, что самые
первые заняли очередь еще до восхода солнца, но все еще
ждали, не продвинувшись вперед ни на шаг. Очередь мало-
помалу начала расходиться. Нет смысла стоять, раздава-
лись голоса, надо попробовать на следующий день. Те, кто
пришел позже и стоял в хвоею, не хотели верить и, как
будто еще надеясь дождаться, поспешно проходили вперед,
занимая место ушедших. «Ничего не поможет», — сказала
одна женщина тягучим юлоссм своей соседке. «Но мы хотя
бы время скоротали», — отвечала та.
Выбравшись из тесного сплетения улочек центральной
части юрода, Роберт почувствовал облегчение. Он снял
пиджак и перекинул его через руку, расстегнул верхнюю
пуговицу на вороте рубашки. Проходя через площадь с
фонтаном, он украдкой бросил взгляд в сторону собоэа,
бледный силуэт которого обозначался на фоне выпуклой
синевы неба. Когда он вышел к трамвайной остановке,
сердце у него учащенно забилось.
Анны нигде нс было. На скамейке все так же лежала
записка, никем не замеченная. Он сунул ее в бумажник и
сел на лавку. Всякий раз, как только поблизости раздава-
лись шаги, он мгновенно вскидывал глаза, думая, что это
наконец Анна. Но она все не шла. Вот так бывало прежде,
мелькнуло у него, она всегда приходила слишком поздно.
Чем дольше он ждал, тем сильнее овладевало им беспо-
койство. Не случилось ли с ней чего? Воображение рисова-
ло ему самые разные картины: что, к примеру, может про-
изойти, если они все же встретятся, если он останется
когда-нибудь с нею наедине. Мысли разжигали чувствен-
ность.
юз
— Ку-ку, — послышался голос, и две руки сзади обви-
ли его шею. Он схватился за очки, которые едва не со-
скользнули на нос, так порывисто обняла его Анна. Дурное
настроение вмиг улетучилось.
Они решили обойтись без трамвая, который все равно
ходил редко и нерегулярно, тем более что идти было не
так долго. Анна приглашала его в загородный поселок с ча-
стными владениями; располагался он неподалеку отсюда,
но левую сторону от трамвайных путей. Роберт взял чемо-
дан с вещами, который она прихватила с собой.
— Эта окончательный переезд, — с гордостью сказала
она.
Впрочем, получить разрешение переселиться в их родо-
вой дом оказалось труднее, чем она предполагала. Началь-
ник района выразил опасения, отпуская се преждевременно
из обшей подвальной квартиры, где она была закреплена
за соответствующей ей группой и включена в список так
называемых добровольных. В этом списке отмечено, что
преждевременное переселение ее в эти края обусловливало
пребывание на полумонастырском положении. При ее не-
опытности в сношении с властями она опрометчиво понаде-
ялась, что достаточно будет коротких переговоров, чтобы
поменять место пребывания в городе. Потребовалось, од-
нако, написать прошение, заполнить кучу формуляров и
ответить на уйму вопросов, хотя администрации с самого
начала известны все подробности о каждом из жителей.
Когда сна в спешке оставляла на скамейке записку для Ро-
берта, она еще не знала, разрешится ли ее дело в течение
суток. Ночь ей пришлось провести, как и всегда, в пере-
полненном спальном помещении вместе с другими напар-
ницами, это человек сорок-пятьдесят, вместо того чтобы
насладиться наконец уединением. И вот только что, в обе-
денный час, посте тою как начальник, по ее настоянию,
связался непосредственно с Префектурой, при этом было
упомянуто и имя Роберта, ей быстро предоставили продол-
жительный отпуск. Нс вместе с тем обратили ее внимание
на связанные с этим опасности и советовали не ускорять
искусственно процесс. Ну да, кивнула она в ответ и даже
подписала бумагу, потом уложила вещи и теперь, когда ее
желание наконец исполнилось, чувствует себя бодрой и ра-
достной.
Пока она говорила все это со свойственной ей живо-
стью, они уже свернули с трамвайных путей и оказались в
загородной местности, где располагался поселок с частными
104
владениями. Белесоватая пыльная пелена висела над де-
ревьями и кустами, за которыми там и сям мелькали низ-
кие строения.
Роберт рассказал о вчерашнем досадном происшествии
с ее туфлями и чулками, но она не придала этому особого
значения. Потеря, казалось, не огорчила ее.
— Если не найдутся в соборе, — сказала она, — при-
дется раздобыть что-нибудь взамен на толкучке. Пока что
я обхожусь, как видишь, сандалиями.
Она шла своим широким, пружинящим шагом, который
он так любил.
— Теперь я свободна,—сказала она посте минутною
молчания.
Они шли рядом по одной из узких грунтовых дорожек,
которые, регулярно чередуясь, пролегали между правильно
расчерченными участками земли. Палисадники отгорожены
были железными решетками или коваными цепями, протя-
нутыми от одного каменного столбика к другому. Место
напоминало дачный поселок с личными земельными участ-
ками, на котором лежал налет скучного аристократизма. В
воздухе стоял прелый запах, отдававший осенней гнилью.
В каждом из хорошо ухоженных нарядных садиков
прилежно пололи, поливали, окапывали, сажали. Это все
были, насколько Роберт мог определить, прилично одетые
пожилые люди, еще достаточно бодрые, что позволяло им
заниматься посильной садовой работой. Сни трудились не
для заработка, эта деятельность скорее скрашивала их
досуг, и в нее они вкладывали всю свою душу. Они подби-
рали листья на дорожках и выпалывали сорную траву;
осторожно ходили между грядками, нагибаясь над каждым
кустиком и внимательно осматривая стебли; поливали из
маленьких леек, которые наполняли ведой из лоханок, по-
хожих на цистерны, рыхлили землю и если нечаянно на-
ступали ноюй на чистое, ухоженное место, то сейчас же
рыхлили его заново с такой тщательностью, как будто для
них было главным все оставлять после себя непременно в
состоянии совершенного порядка.
В идиллически уютную картину вписывались и строе-
ния, которые па первый взгляд обнаруживали не столь
значительные следы разрушения в сравнении со зданиями
на улицах города. Гладкие стены блестели, точно полиро-
ванные цоколи памятников. Правда, кое-где на фронтонах,
часто украшенных замысловатыми башенками или фигур-
ками из штукатурного гипса, виднелись трещины; частично
103
отсутствовали стекла в узких окнах, которые в нижних
этажах были зарешечены. В расщелинах разросся мох. В
целом же на поселке лежал отпечаток некоей благородной
старины, если даже иной особняк стоял заброшенный в
своем запустелом садике. Он наводил на мысль о вымер-
шем роде. Далеко в просвете между деревьями и домиками
Роберт заметил на открытой местности строения с ко-
лоннадами. Анна пояснила ему, что это не храм, как он
было подумал, а военно-спортивные сооружения и
казармы.
— Собственно, я совсем не знаю этот район, — сказала
она. — Что-то меня всегда удерживало от того, чтобы ра-
зыскать наш старинный родовой дом.
Она шла уверенно, как будто к дому ее вела интуи-
ция, пока не остановилась наконец перед низким строе-
нием.
— Должно быть, здесь, — сказала она Роберту. Она за-
крыла глаза, словно ей требовалось еще сверить внешний
образ с каким-то внутренним представлением. Низкое
строение, стоявшее в глубине сада, имело вид скромного
господского дема. Окна далеко отстояли друг от друга.
Желтой охрой сверкала оштукатуренная поверхность стены
сквозь шрлянды растений, которыми был увит домик. Че-
рез палисадник между елями и ползучими вечнозелеными
растениями шла усыпанная гравием дорожка к входной
двери, находившейся не посередине фасада а сбоку. Над
дверью виднелось круглое окошко.
На лавочке возле открытой двери сидела на солнце по-
жилая супружеская пара. Женщина с бледным лицом и ре-
дкими седыми волосами, расчесанными на прямей пробор,
вязала бордовую шаль, которая широким полотнищем по-
крывала ее колени и пол возле ног. Привычные пальцы
механически двигались, исполняя работу, за которой она
едва следила глазами. У мужчины в бархатной круглой
шапочке темного цвета были красные щеки и белая клино-
образная, как у гнома, бородка. Он приставил ладонь к
глазам, всматриваясь в пришедших.
— Наша Анна, — сказал он жене.
— В самом деле Анна, — отозвалась та, — и она уже, в
свои двадцать восемь лет.
— Вот ия, — сказала Анна, коротко приветствуя роди-
телей. Она как будто испытывала некоторую неловкость
при виде их.
Мать, продолжая сидеть, слащаво улыбалась.
106
— Вот почему я последние дни нс видела тебя во
сне, — сказала она, — вот почему. Ты уже собиралась сюда.
— Она все вяжет, — сказал отец. — Ес манера.
— Позвольте, — перебила Анна, — представить вам
господина доктора Линдхофа.
Роберт отставил в сторону чемодан р молча покло
нился.
— Твой кавалер? — спросила мать.
— Чиновник из города7 — осведомился отец.
— Мой спутник, — сказала Анна и непринужденно по-
ложила руку на плечо Роберту.
— Он нес ее вещи, — сказала мать и покосилась на
мужа.
— Ну да, — отозвался старик.
— Но эго не Хассо, — сказала мать, продолжая посту-
кивать спицами.
— А я по старой привычке вожусь понемногу в са-
ду, — обратился старик к Роберту, который смущенно от-
странился от Анны. — С появлением здесь мама, — пояс-
нил он, — еще лучше поддерживается порядок.
— Он вечером всегда ходит к сьоему бочонку, — сказа-
ла старуха.
— Вечером я люблю ходить к своему бочонку, — под-
твердил тот. — Спускаюсь в погреб, хлопаю по деревянно-
му чреву и думаю, что вот стоит мне только вынуть
шпунт, как польется вино. Но я каждый раз откладываю
на следующий вечер. И так у меня остается радость ожида-
ния, и я не разочаровываюсь. В мои юды это лучшая фер-
ма заполнения жизни.
— Но он каждый вечер ходит к своему бочонку, — ска-
зала старуха.
— А ты без конца вяжешь свею шаль, — возразил он.
— Не ссорьтесь, — сказала Анна.
— Мы пользуемся привилегией, — снова обратился ста-
рик к Роберту, — еще какой-то срок оставаться в нашем
старинном родовом доме. Пройдемте два шага по саду — и
вы убедитесь, что память наших предков почитается.
— Он все содержит в порядке, — сказала мать, — это
надо признать.
Старичок пригласил Роберта пройти к торцовой стене
дома; там были установлены полукругом невысокие камен-
ные плиты, на каждой в овальном медальоне барельеф
мужской головы, окруженный самшитом. Никаких дат и
имен. Чем дальше углублялись они в родовое владение,
107
тем старее были каменные плиты, заметнее следы разру-
шения от времени и непогоды.
— Навести и ты своих прастцев, — сказала мать Ан-
не, — прежде чем входить в дом.
Отец, который принес тем временем лопату, сказал Ро-
берту:
— Когда в дом приходит пополнение, это значит, что
пора позаботиться об установке собственного камня. Види-
те, господин инспектор, я разбираюсь в обычаях.
— Никакой он не инспектор, — насмешливо сказала
Анна.
— Я знаю, что я знаю и что приличествует,—добро-
желательно сказал отец. Он повернулся и как раз рядом с
последней по времени плитой воткнул лопату в землю. —
Каждый день на капельку глубже, — сказал он. — Конец
станет началом.
— От сына у нас есть внук! — крикнула со своего места
старуха.
Анна тронула Роберта за руку.
— Пойдем, — сказала она.
Он взял чемодан и последовал за ней.
— Для нас это честь, — крикнул им вдогонку старик,
перегнувшись через лопату, — если вы удостоите своим по-
сещением наш дом.
Когда Анна проходила мимо матери, старуха, перед тем
как дочь переступила порог, шепнула ей: «Огонь в плите
все время горит. Твоя каморка наверху» — и Роберту: «На-
шей дочери больше нечего терять. Даже честь».
Очи вошли в обшитую панелями переднюю, убранную
цветами и декоративными растениями. Летние гортензии,
рододендроны и агавы стояли в горшках и кадках на полу,
который был выложен метлахской плиткой. Из гостиной,
обставленной дорогой фамильной мебелью, железная ле-
сенка вела в галерею верхнего этажа под самой крышей.
На стенах висели гравюры с видами древних городов. Из-
за слабого света Роберт не мог разглядеть подробности.
8
Каморка Анны, как се назвала мать, оказалась про-
сторной и светлой комнатой. Анна пеэеступнла порог без
любопытства, хотя обстановка была ей незнакома. Сна
обошла комнату, окинула все взглядом. В комнате ничего
108
не изменилось, и поэтому она очень скоро освоилась в
ней.
— Миг, — сказал она, — которого я ждала всю жизнь!
Моя комната! Совсем как прежде и совсем иначе.
Она достала из чемодана шнурованный кошель и рас-
крыла его. Со смехом вытряхнула из него содержимое на
серебряный поднос.
— Сухарь! — воскликнула она. — Неприкосновенный
запас! Перекуси, если голоден. Я приготовлю пока чай.
Сунув в роз кусвчек сухаря; она ушла вниз, на кухню
В комнате, хотя и богато, со вкусом обставленной, было
что-то обезличенно холодное. На мебели ни пылинки. По-
душки на тахте покоились в оберегаемой неприкосновенно-
сти. На всем лежал отпечаток ничем не возмущаемого ук-
ромного мира. Через два открытых окна из сада доносился
звук лопаты и сухое постукивание спиц. Роберт закрыл
глаза и тотчас увидел комнату в доме Мергенсоь. Он уви-
дел ее в тот решающий вечер, когда Мертенса позвали на
консультацию. Теплый летний воздух, струившийся через
окно, потрескивал, как электричество. Когда это началось?
В тот вечер? Нет, это началось с первой встречи, когда она
еще училась, много лет назад, годы, которые, казалось,
унеслись, а теперь непережитое стало живым. С того мгно-
вения речь шла уже не о приключении, эго была любовь,
когда судьба слепо бросает поводья.
— Отвернись, пожалуйста, — попросила Анна, после
того как принесла чай.
Ока подошла к зеркалу перед туалетным столиком, на
котором во множестве стояли, как в уборной актера, раз-
ные флаконы, коробки с пудрой, баночки с кремами и вся-
кая косметика. Она искусно подвела дуги бровей, подрумя-
нила щеки, подкрасила губы. Потом переоделась в другое
платье, всунула ноги в шелковых чулках в красные лако-
вые туфли.
— Конечно, это было бы удобнее сделать за шир-
мой, — щебетала она. — Бедняга, так долго пришлось
ждать!
Она еще раз взглянула на себя в зеркало, подвела тем-
ным уголки глаз и нажала резиновую грушу пульверизато-
ра. Потом подошла к креслу, в котором сидел отвернув-
шись Роберт, и склонила голову к его голове. Он улыбнул-
ся ей в ответ.
юч
— Ты хорошо выглядишь, — сказал он, втягивая носом
аромат незнакомых духов.
Когда он хотел притянуть ее к себе, она с обещающим
взглядом откинулась назад, при этом поднятые руки ее на
какое-то мгновение застыли в воздухе. Она на цыпочках
прошла к окнам, закрыла все створки и плотно завесила
оба окна шторами. Она продетала вес это не спеша и уже
в полумраке комнаты так же неторопливо придвинула тор-
шер к низенькому столу и включила свет.
— Так уютнее, ведь правда? — сказала она, усаживаясь
напротив Роберта в одно из кресел с цветной обив-
кой. — Имитация вечера, хотя уже и не испытываешь вол-
нующего чувства перед ночью и близостью. Бери и ешь.
Прекрасно — наконец-то позаботиться о тебе.
Он тем не менее не мог отделаться от чувства неловко-
сти. Он ощущал себя скорее пассивным созерцателем, чем
действующим лицом. Может быть, эта стесненность проис-
ходила еще и оттого, что мысли его постоянно возвраща-
лись к Архиву, где его ждали обязанности. Что могли по-
думать о нем почтенные ассистенты, если он чуть ли не в
первый день отлучился на вторую половику дня по своим
личным делам? Может ли он считать этот свой выход до
некоторой степени работой вне стен Архива? Надо все же
упорядочить свои обязанности и отношения с Анной по-
строить таким образом, чтобы это не мешало ето служ-
бе в Архиве.
Когда Анна взялась за чашку, чтобы отставить ее в
сторону, фарфор тоненько зазвенел. Он увидел, что рука у
нее дрожит.
— И зачем ты только вышла за Хассо!
Сна приняла его слова за вопрос и, глядя мимо него,
куда-то в стену, сказала:
— Потому что я тебя любила — любила всегда.
— Уже тогда?
— Да, — кивнула она. — Только тогда я не знала этого
так определенно, как знаю теперь. А ты уже был связан с
Элизабет. Это, должно быть, произошло, когда я пришла к
вам в дом и к тебе, незадолго перед рождением твоего
мальчика — как сто, кстати, звали?
— Эрик, — сказал он. — Теперь ему уже семь.
— Многого я уже не знаю, — задумчиво проговорила
она, — одно же, напротив, так свежо в памяти, точно было
вот только что.
Она придвинула к нему хлеб и фруктовое повидло и
110
снова испуганно натянула рукав на запястье, прежде чем
налить еще чаю в чашки.
— Я все вижу в картинках, — продолжала она своим
плавно-тягучим голосом, — как отдельные мгновения, вне
времени и без связи. Вся жизнь мне теперь представляется,
точно мозаика, сложенная из камешков, которые тускнеют
один за другим и выламываются.
— Удерживается, пожалуй, лишь то, — сказал Ро-
берт, — чего ст ыдятся.
— Хассо, к примеру, — продолжала она после минутно-
го молчания, — я вижу точно таким, как и тогда, когда он
влюбился в меня. Сияющим — из-за того, что ему удалась
операция. Сияющим и несколько шумным. В сущности, он
любил не меня самое, а случай, пациентку. Это оставалось
основой нашего брака — после того как он женился на мне,
словно бы вытащил меня из больничной койки. Он не был
так уж несчастлив, как это тебе иной раз представлялось
Только...
Роберт смотрел на нее не сводя глаз. Анна сидела, при-
крыв лицо ладонью, как будто защищаясь от света, хотя ок
не был ярким. Голова ее оставалась чуть склоненной на-
бок, когда опа снова заговорила:
— Когда меня привезли с прободением слепой кишки, о
чем ты в свое время даже на догадывался, в сущности,
было стишком поздно Хассо по крайней мере всегда
представлял все дело так, будто бы он вернул меня к
жизни. Я даже уверовала, что уже тогда стояла на краю
смерти.
Ока была так захвачена силой образа, вызванного вос-
поминанием, что даже умолкла. Роберт, не менее петря
сенный словами Анны, благодаря которым в новом свете
представали уже известные ему вещи, и страшился слиш -
ком откровенного признания Анны, и мучительно ждал
его. Для слушающего эта минута внезапно могла стать
опаснее, чем для говорящего.
— Я припоминаю, — заговорил наконец Роберт, чтобы
нарушить напряженное молчание, — для Хассо ты стала
новой дочерью, которую он воскресил из мертвых. Он оп-
равдывал этим, отчасти подавая как веление судьбы, свои
притязания на тебя.
Поскольку Анна ничего не сказала в ответ, то непонят-
но было, слышала ли она вообще его слова. Тишина звене-
ла у него в ушах. Точно марево струилось в замкнутой
комнате, дрожало вокруг небольшого яркого пятна от лам-
111
пы. Ок, сжимая обеими руками подлокотники кресла, весь
подался вперед, словно приготовился к прыжку. Глухой
протяжный звук, похожий на стон, вырвался у Анны
сквозь полуоткрытые губы
— Воскресил, — раздумчиво произнесла она. — Но нс
Хассо, а ты — здесь. Теперь, когда все обнажилось, когда
времени у нас уже почти не осталось, все выглядит со-
вершенно иначе. Заблуждения прошли, обнажилась суть.
Разве и для тебя это не так — и разве оно не лучше для
тебя?
— Но мы еще играем, — сказал он убедительно, оста-
ваясь в той же напряженной позе. — Мы оба участвуем в
прекрасной, в непреходяще-преходящей игре!
— Но сейчас мы играем до конца, — сказала Анна
твердым голосом.
В ту же секунду туман перед его глазами рассеялся и
предметы стали близкими, как будто он сидел в старой
комнате в доме Мсртенсов, за разговором вiроем, замирая
в ожидании минут, когда он останется с Анней наедине.
Как точно они умели тогда рассчитывать смысл слов, подо-
бно движению бильярдного шара, который катается во всех
направлениях по поверхности, чтобы после соприкоснове-
ния со вторым шаром рикошетом попасть в третий. Какая
шифрованная игра друг с другом, когда он говорил о гиль-
гамешском эпосе и воскрешал дух древних песен, чтобы
при истолковании отрывков текста выразить безотрадность
их положения в присутствии ее мужа. Как наслаждался
живым участием, с которым она внимала ему! Какой раз-
лив мыслей, таинственных сил! Разве не вернулось оно,
это волнующее напряжение тех последних двух лет? Мо-
жет быть, стоит только раздвинуть шторы — и за окнами
предстанет обширный сад со старыми деревьями, а в нем
он увидит себя и Анну, украдкой прохаживающихся взад и
вперед по дорожкам.
Они сидели вдвоем друг против друга. Точно заворо-
женный, Роберт погянулся ноюй, чтобы ДОТ[ЮИуТЬСЯ до
ступни Анны, и задел стол. Чашки тонко зазвенели. Ни он,
ни она как будто не заметили этого.
— Ты, — ласково сказал он.
Внизу, в передней, послышались шаги. Кто-то не спе-
ша поднимался вверх по лестнице, уже ступал по га-
лерее.
«Совсем как тогда, — подумал Роберт, — когда неожи-
данно появлялся Хассо».
112
— Фрау Мертенс? — раздался вопросительный мужской
голос.
— Мой отец, — сказал Роберт, — подумать только — в
такой момент!
— Надеюсь, я не помешаю, — проговорил старый совет-
ник юстиции, входя в дверь, которую открыла Анна.
Он был в синем плаще, в левой руке держал вместе с
портфелем свою широкополую шляпу. После подъема по
лестнице он дышал учащенно.
— Пардон, но я, кажется, все-таки помешал,—сказал
старик, увидев, что Анна не одна. — А, это ты, мой маль-
чик, — продолжал он, подойдя ближе, и прищурил левый
глаз. — Не слишком ли торопливо и неосторожно вы посту-
паете? Я, собственно говоря, надеялся, что ты дашь мне
знать, как только убедишься, что фрау Мертенс в городе. А
так мне пришлось самому приложить усилия, чтобы ра-
зыскать жилье родителей фрау Анны, которые счастливо
пребывают за городом, в родовом доме, и теперь вот уз-
наю, что и моя уважаемая клиентка, оказывается, тоже
здесь.
Он заговорил о покойном уюте старых людей внизу в
доме, которые представляются ему Филемоном и Бавкидой,
выразил удивление, что в комнате искусственное освеще-
ние, тогда как на дворе день, затем осведомился у сына о
состоянии его дел, на что Роберт отвечал уклончиво, и на-
конец перешел к иску о разводе. Ибо, заключил старик
свою обильную речь, он занимался тем, что составлял но-
вый документ.
Он говорил слегка надломленным голосом и с видимым
удовольствием, что может покрасоваться перед своей дове-
рительницей. Поскольку она, судя по всему, не собиралась
просить Роберта оставить их вдвоем для предстоящего раз-
говора, то отец вовлек в беседу я сына. Возможно, это
даже и хорошо для него. Он расположился за столом,
оставаясь в плаще. Вытащил из своего портфеля помятую
бумагу, испещренную новыми пометками и поправками.
Сначала говорил почти он один. На все его вопросы Анна
отвечала односложно и без интереса. Роберт с видимой до-
садой наблюдал за отцом, решив по возможности сдержи-
ваться.
Отец углубился в документы о ходе процесса, говорил о
трудностях определения вины при расторжении брака, ска-
зал, что дело поначалу шло так великолепно, так по-чело-
вечески великодушно, ведь он старый искусный практик,
113
но затем вступило в стадию ожесточения. Противная сто
рона стала угрожать оглаской нелицеприятных вещей, при-
чем остается неясным, то ли адвокатская контора дала то-
му толчок, то ли сам профессор Мертенс, которого он рань-
ше исключительно ценил как личность и считал безупреч-
ным врачом и хирургом, хотя тут, кажется, есть все же
один пункт, темное место, некий щепетильный момент, ко-
торый придется затронуть в качестве ответной меры, чтобы
предотвратить возможный скандал.
Он полистал пожелтевшие бумаги и пробурчал что-то
себе под нос.
Роберт заметил, что у Анны на лице проступила под
пуд/юй чуть заметная краска смущения.
— Остается предположить, — сказал адвокат, — что
профессор Мертенс произвел однажды какое-нибудь запре-
щенное вмешательстве, при известных условиях, в самом
тесном кругу, тогда, можеть быть...
Советник юстиции увидел, что Анна молча покачала
головой.
— Должно что-то быть, что-то сомнительное у против-
ной стороны, — упорствовал старик.
Тогда Анна сказала, что она знает только об одной опе-
рации, которой Хассо лучше бы не делал. Она даже не раз
упрекала ею за эго.
— Ага. —оживился советник юстиции и приложил ла
день к своей мясистой ушной раковине.
— Это, — сказала Анна, — была та операция, благода-
ря которой Хассо спас мне когда-то жизнь, чтобы на мне
жениться.
Роберт заметил, как отец отрицательно покачал голо-
вой и принялся играть серебряным карандашом, как бы по-
казызая, что это несущественный момент.
— Воспаление слепой кишки, — продолжала Анна, гля-
дя при этом на Роберта, — это была только побочная реак-
ция моего тела. В действительности же было разбито серд-
це, что вылилось в смертельную болезнь Об этом, правда,
никто не догадывался. Тогда, — она перевела взгляд на от
ца Роберта, — я любила другого, господин советник юсти-
ции, любила женатого мужчину, с ним, и только с ним, я
желала бы соединиться, и он тогда тоже хотел быть только
со мной. В этом напряжении вибрировал нескончаемый миг
одного длинного года. Тот, другой, не чувствовал этого или
не знал так, как знала я, ко всему прочему, я была совсем
еше молода, стояла, что называется, на пороге жизни. Он
114
даже долго не знал, что хирург женился на мне, равно как
Хассо со своей стороны не мог знать, что вместе с этим
надрезом, при помощи которою он выпустил гной, должна
была зарубцеваться и моя душа. Но этот рубец, с которым
началась жизнь с Хассо, постоянно расползался.
Отец Роберта, продолжая играть карандашом, сделал
несколько жевательных движений, потом сказал, что с
юридической точки зрения приведенные доводы мало чло
дают, тем более что для иска о разводе это потеряло силу
за давностью лет. Душевные рубцы, мол, красивый образ,
который он мог бы, пожалуй, взять в свой лексикон, но не
осязаемый аргумент для практики. Он засмеялся доволь-
ным и добродушным смехом.
Роберт, наблюдая и слушая, стыдился за отца и так бы,
кажется, и заткнул ему рот. Анна, упершись локтями в
спинку кресла, рассматривала кончики своих пальцев, за-
думчиво перебирая ими. Муки прошлого, от которых стра-
дал Роберт, казалось, не трогали ее. Она как будто пребы-
вала в каком-то другом мире.
Советник юстиции перекладывал бумаги и мял при
этом листы. Речь идет о том, возобновил он нить разгово-
ра, что противная сторона манипулирует смутными подо-
зрениями относительно недостойного поведения в браке его
клиентки, среди прочих фигурирует и имя Роберга.
— Я могу уйти, — резко сказал Роберт.
— Ни в коем случае, ни в коем случае, — потребовал
отец, — мы же всегда находили общий язык.
— Как хочешь, — холодно сказал сын. Он упрямо, как
мальчишка, смотрел в потолок.
Обращаясь к Анне, чей взгляд блуждал между отцом и
сыном, советник юстиции сказал, что уже не раз намере-
вался объясниться со своим сыном. Ведь и для него сущест-
вует такое понятие, как честь семьи. И потому именно,
что его сын здесь совсем недавно, мысли его еще витают
вокруг семьи и детей. Тем более необходимо оставить чис-
тым фамильный герб. Процесс есть борьба, не иск. Вот что
хотел он сказать.
Анна и Роберт переглянулись. Старик как будто произ-
носил речь перед трибуналом мировою суда. Тайное согла-
сие всех любящих придавало им силы.
Впутывать же своего сына, уверял советник, повысив
голос, в это дело, kotoixjc он как адвоказ охотно — впро-
чем, какое там охотно, — ведение которого он продолжает
и сейчас расценивать как свое, — впутывать сюда своего
115
сына означает не что иное, как закладывать мину против
себя самого.
— И мой сын этого нс сделает, — говорил старик чуть
не плача. — Я оспариваю каши утверждения, мои господа.
Это заговор противной стороны, которая хочет принудить
меня сложить с себя полномочия ввиду заинтересованно-
сти. Они желают отделаться от меня, поставить меня в по-
ложение ненужного здесь человека.
Он сжал правую ладонь в кулак, неплотно сомкнув
пальцы, и поднес, как бокал, к губам.
— Тут нет больше заинтересованности, — заявил он с
воодушевлением, — здесь предмет обретает наконец свой
окончательный вид.
Он, держа ладонь слеженной в кулак, отхлебнул из во-
ображаемого бокала.
— Мама идет! — крикнул Роберт насмешливо.
Отец испуганно стал потирать ладони, как будто желая
замять дело.
Анна засмеялась, но тут же прикрыла рот рукой. Ро-
берт сидел в выжидающей позе.
— Как известно, — заговорил отец посте короткого
молчания, снова войдя в роль адвоката, — после шести лет
брака, даже бездетного, чтобы предъязить иск о разводе,
когда жизнь так коротка, требуется объяснение, основание
для моего документа перед местной инстанцией.
Анна обратила внимание, что на лбу старого советника,
когда он хотел придать какому-то пункту своей речи осо •
бый смысл, неизменно образовывалось множество мелких
морщин в виде маленьких полукружий, которые точно ко-
пировали дуги приподнятых бровей.
— Возможно, — сказала Анна, — что с момента моего
замужества прошло гак много лет, как вы утверждаете. Я,
зо всяком случае, знаю только, что спустя четыре го-
да — это был день на исходе сентября, краски деревьев си-
яли ярче обычного, когда посмотришь в сад, и синева неба
казалась почти такой же металлической, какой она всегда
бывает здесь, бурые каменные плиты так резко контрасти-
ровали с волнистой зеленью травы, и георгины пылали,
они даже в сумерки еще пылали, я как сейчас это вижу...
3 то время как Роберт восторженно смотрел на Анну,
лицо которой озарилось светом, отец напомнил ей, что
она, кажется, намеревалась сообщить что-то конкретное.,
мол, она начала с того, что по прошествии четырех лет за-
мужества...
116
— Да, — сказала Анна, — тогда в первый раз ко мне
снова пришел тот, другой мужчина, и с его приходом ру-
бец моей души перестал болеть.
— Но-но, — живо предупредил советник юстиции.
— Я воспользовалась случаем, — запинаясь, продолжа-
ла Анна, — чтобы пригласить его. Написала ему письмо по
поводу его новой книги, исследования, которое меня и
раньше интересовало. Хассо всегда говорил только о своей
врачебной практике.
— Конечно, — раздраженно поддакнул адвокат. — Но
если бы даже при возобновлении этих отношений дело до-
шло до таких фактов, которые бы противная сторона могла
использовать в качестве аргументов, это уже устарело, по-
тому что...
— «При этих отношениях», — перебила его Анна, —
вообще ни один «такой факт» не имел места.
— Ну тогда, — досадливо возразил советник юсти-
ции, — эго никуда не ведет.
— Это ведет нас как раз сюда, — сказала Анна, чувст-
вуя, с каким напряженным вниманием следует Роберт за
ее словами. Старая игра ь треугольнике бильярдных шаров
продолжалась. — Ведь тот, другой, — продолжала она, — в
течение последних двух испепеляющих лет завладел мной,
и я недооценила, какие права я предоставила ему тем, что
и я владела им.
— И все-таки, — возразил советник юстиции Линдхоф,
глядя немигающим взглядом, — все оставалось, как вы уже
признались, в допустимых границах.
— Внешне и с бытовой точки зрения, пожалуй, что
так, — сказал она, — но в моем воображении все происхо-
дило, как если бы оно было на самом деле, и — кто знает?
Роберт, который тщетно старался уловить отрешенность
во взгляде Анны, вынужден был сдерживать себя, чтобы не
выдать чувств, поднявшихся в душе.
— Сударыня, — наставительно произнес совет-
ник, — мечтания с юридической точки зрения не имеют
ровным счетом никакого значения, не говоря уже о том,
чтобы быть аргументом.
— Однако я очень страдала от внутреннего чувства
вины, — сказала Анна, медленно проводя рукой по воло-
сам.
— Ну, — ободрил адвокат, — это все.личные, человече-
ские соображения совести, може^ быть заслуживающие
внимания с точки зрения нравственности, но едва ли при-
нт
л
годные для использования их в качестве доводов противной
стороной.
— Но Хассо, — упорствовала Анна так, как будто вела
разговор сама с собой, — это, кажется, чувствовал.
— Разве вы с того момента отказывали своему супру-
гу? — возразил адвокат.
Она подалась вперед в своем кресле и резко кивнула
годовой. Роберт, которому был хорошо знаком этот корот
кий и властный кивок головой, один из ее характерных
жестов, замеченный им и в то памятное утро на площади с
фонтаном, невольно присвистнул.
Советник юстиции повернул голову.
— В доме мыши? — осведомился он.
— Нет, — сказал Роберт, — только чувства.
— Ведь я не могла того, другого, — продолжала Анна,
глядя в пустоту, — с тех пор как ему снова принадлежала,
пусть даже только в мыслях, я не могла его обманывать с
Хассо. Есть только одна верность. И она сильнее смерти.
Роберт перевел дыхание. Анна сидела неподвижно, точ-
но окаменевшая.
— С юридической точки зрения, — сказал советник юс-
тиции, — это действительно глупая вещь, из которой суд
но возможности заключил бы, что существовало нечто
большее, чем душевная связь с другим мужчиной. На него
в таком случае легло бы бремя доказательства обратного,
что представляло бы особенную трудность, ибо неизвестно,
когда дружеский партнер прибудет сюда, чтобы предста-
вить свои показания. А не было ли у вас, — продолжал ад-
вокат, — я имею в виду перед вашим последним путешест-
вием, возобновления отношений с вашим мужем — я пола-
гаю, здесь нет ничего необычного.
Она молчала.
— Я имею в виду, — внушал старый советник юсти-
ции, — может быть, это у вас из памяти только вылетело,
бывает, что в силу особых условий здесь многое начинает
представляться несущественным и лишним, не так ли?
Анна скользнула взглядом по напряженно-неподвижно-
му лицу Роберта и пожала плечами.
— Во всяком случае, — сказал адвокат, — вы сначала
помышляли соединиться с этим другим мужчиной после
расторжения брака?
— Естественно, я часто думала об этом, — отвечала
Анна несколько утомленным голосом, — Но чем ближе
придвигался срок решения о разводе, тем сильнее я стра-
не
шилась действительности, ведь сна предварена была з мо-
их мечтах.
— Понятно. Но, — сказал советник юстиции, роясь в
своих записях, — вы ведь сами, кажется, говорили, что
тот, другой, тоже был женат?
— Для нас не имели значения официальные формаль-
ности. Я любила его жену. Он, независимо от моего и на-
шего положения, хотел разводиться с ней, в чем я, правда,
сомневалась — но, как теперь вижу, напрасно.
— После того как состоялась наша последняя с вами
беседа перед решением суда, — заметил адвокат, — вы
уехали в горы, никто ничего нс знал о вас, о вашем место-
пребывании.
— Никто не мог знать, где я была, — подтвердила
она. — Мне хотелось побыть одной, чтобы испытать свой
будущий путь. Наконец, главным для меня было не столь-
ко оправдательный приговор в бракоразводном процессе,
сколько оправдание себя самой.
— Пусть так, — согласился адвокат, — только о вас, к
сожалению, ничего с тех пор больше не слышали. Я сам
почувствовал себя несколько нездоровым, о чем я уже рас-
сказывал сыну, так что даже не могу сказать, состоялось
ли еще раз слушание. Вы не получали повестки из суда?
Она не в силах была сдержать улыбку.
— Я отсутствовала, — сказала опа, сверкнув глазами.
— В любом случае, — рассудил советник юстиции, —
мы должны, фрау Мертенс, теперь, когда мы снова встре-
тились здесь, — он слегка согнулся в своем кресле, — про-
должать прямо с того места, где остановились. В качестве
нового аргумента, который пустит в ход противная сторо-
на, теперь, разумеется прибавится обстоятельство, которое
можно было бы квалифицировать как злонамеренное ос-
тавление супруга.
— Это произошло добровольно, — сказала она и снова
нервно натянула рукав на запястье. — Это равным образом
должно касаться и другого мужчины.
— В случае, если он был осведомлен, — сказал адво-
кат. — Вы сами упомянули, что вы уединились оконча-
тельно.
Анна, покусывая нижнюю i-убу, бросила испытующий
взгляд на Роберта. Для того внезапно прояснилось то неяс-
ное, что усложняло его отношения с Анной в эти два по-
следних года. Даже неясная загадочная пауза, когда он ни-
чего о ней не слышал. Но насколько ясность эта освобож-
119
дала его, настолько же ошеломляло хладнокровие, с каким
она могла обо всем говорить, словно чувство положено бы-
ло на тонкий лсд.
Анна между тем собрала чайную посуду и отставила на
комод.
Советник юстиции листал свои бумаги. Па его морщи-
нистом лбу выступили капли пота, он отер их шелковым
платком.
— А нет ли признаков того, — спросил он вполголо-
са,— что профессор Мертенс также прибудет сюда в бли-
жайшее время?
— Не мой муж последовал сюда, — торжественно за-
явила Анна, — а... — Она оборвала на полуслове. — Не бу-
дем больше задерживаться на бракоразводном процессе,
господин советник юстиции. Это запоздало
— Ничего не запоздало, — пробормотал адвокат, — все
еще только раскручивается.
Впрочем, нелюбовь к прошлому, прибавил он, есть, как
известно, не что иное, как уклонение от будущего.
— Ну и что, — возразила она, — я ощущаю себя сво-
бодной.
Но адвокат заявил, что это-де субъективный взгляд.
— Ибо, — сказал он с натянутым смешком, — так
удобно перечеркнуть былое и сделать вид, будто до него
никому больше нет дела.
— Даже если оно окончено для нас? — резко спросила
Анна.
— Для Анны, — вмешался наконец Роберт, — брак ни-
когда не имел значения таинства, которое утрачивает силу
лишь со смертью.
— Даже если у фрау Анны, — небрежно заметил
отец, — или у нас нет уже больше веры, действие закона
механически продолжается.
— И вы, — насмешливо воскликнула Анна, — и вы хо-
тели бы вести дело с разводе?!
— Закон живет правонарушениями, — заметил адвокат,
приложив правую руку к груди.
Тут уже Роберт не выдержал и крикнул:
— Ты имитатор жизни!
Губы отца вытянулись трубочкой.
— Тс-с, — произнес он, как и тогда, в подвальной сто-
ловой, когда сын усомнился в его реальности.
Анна вскочила с места и заходила по комнате резкими,
крупными шагами. Она ступала с тяжелым величием тра-
па
гичсской актрисы, шагающей по сцене. После каждого
третьего шага она поворачивала в правом углу комнаты в
сторону, как будто размечала шагами какой-то магиче-
ский квадрат. Очертания предметов стали неясными. Нако-
нец она остановилась и прислушалась, полузакрыв глаза, у
оконных штор.
— Скоро начнет смеркаться, — сказала она.
Старик встрепенулся.
— Ты, господин советник юстиции, — сказала Анна с
застывшим выражением на лице, — потерял силу со свои-
ми бумагами. Никому больше не нужен твой акт, посред-
ством которого ты, господин советник, хитростью добива-
ешься обоснования своего пребывания здесь.
Щеки старика надулись, с губ сорвались сухие щелкаю-
щие звуки, подобные хлопкам пробок, выстреливающих из
бутылок.
— Судьба, — напористо продолжала Анна, — освободи-
ла всякий суд от решения, господин адвокат. Потому что
тот, другой, о котором шла и идет речь, тоже прибыл сю-
да, чтобы разделить со мной то, чего жизнь доныне нам не
дала. Теперь мы соединились навечно.
Она протянула руку Роберту, который тем временем
подошел к ней. Он привлек ее к себе и, заключив в объя-
тия, ках при торжественной церемонии, поцеловал в хо-
лодные губы.
— И это делаешь ты, Роберт, — прошептал старик. Он
проглотил комок. - Сотворить такое со мной! — Он зашар-
кал ногами под столом. — Глупости! — крикнул он. — Бес-
смысленные повторения!
— Я достаточно зрел, чтобы знать, что я делаю, — ска-
зал Роберт, по-прежнему держа возлюбленную в объятиях.
Отец смотрел из своего кресла на пару, которая напо-
минала фотографию на почтовой открытке.
— И вы не избежите ваших заблуждений, — изрек он,
точно пророк из Ветхого Завета. Он с гортанным, клокочу-
щим звуком, походившим на нечто среднее между смехом
и рыданием, швырнул свою папку на стол.
— И от полномочий, — сказала Анна, голос которой об-
рел естественное звучание, — от полномочий, возложенных
на вас когда-то, тоже откажитесь.
— Но вы должны войти в мое положение, — пробормо-
тал старик дрожащим голосом. Казалось, что он готов был
упасть им в ноги. — Я хорошо чувствую себя здесь, Ро-
берт, ведь эго и тебе выгодно, мой мальчик, если исх в ме-
121
стной инстанции долго разбирается и затягивается. Ты еще
не так хорошо освоился здесь. Смеркается...
Он умолк.
— Тебе нечето беспокоиться о нас, — сухо возразил Ро-
берт.
Анна кивнула в знак согласия.
— Я человек самостоятельный и обеспеченный, — при-
бавил он, не замечая банальности в стиле объявлений о
бракосочетании.
Он раздвинул шторы и распахнул створку окна. Воз-
дух, хотя и теплый еще, был не так душен и сперт, как в
комнате. На небе краснела полоса заката.
Отец заторопился уходить, чтобы успеть засветло до-
браться до подземного города. Анна проводила его до вход-
ной двери.
— Мне жаль, — сказала она, — что ваша роль оконче-
на. По я должна думать о своей.
Старик засеменил прочь.
Увидев на столе оставленные отцом бумаги, Роберт, не
заглядывая в них, взял их себе, чтобы передать в Архив.
Он подумал, что тем самым хотя бы что-то наконец сделал
в этот день во исполнение своих служебных обязанностей.
Снизу его позвала Анна. В передней перед окном трепетал
на ветке черный платок. Вошел со двора отец Анны, кото-
рый закрыл ставни на окнах в нижнем этаже. Его спраши-
вали, кивнул старик на Роберта, какой-то солдат хотел ви-
деть господина доктора Линдхофа.
Роберт, изумленный, остановился. Старик рассказал,
что солдату, молодому человеку в кепи, якобы сообщили в
ведомстве, где служит Роберт, что господин доктор Линд-
хоф здесь и задержится до вечера. Однако отец Анны ото-
слал солдата, потому что наверху шел разговор, которому
он не хотел мешать. Роберт нахмурился; неприятно задело
не столько самоуправство старика, сколько то, что знали о
том, что он посещал Анну в доме ее родителей. Хорошо,
что хоть в разговоре не упоминалось слово Архив, а шла
речь о некоем ведомстве.
Мать пригласила Роберта отужинать вместе с ними,
мол, все уже приготовлено. Анна молча смотрела на него.
Оба старика так сердечно упрашивали, что он не в силах
был им отказать. Ели в кухне за деревянным столом,
выскобленным добела. Роберт, все еще терзаемый досадой,
мало говорил, но несколько раз подкладывал себе варено-
го картофеля с овощами. После ужина каждый вымыл за
122
собой посуду з раковине, которая стояла в углу рядом с
плитой.
— А теперь я пойду к моему бочонку, — сказал красно-
щекий, как гном, старичок.
Оч уговорил Роберта спуститься вместе с ним в под-
вальчик. Это было узкое каменное помещение, половину
которого, сколько позволял разглядеть свет переносной
лампы, занимал лежавший на полу бочонок
— Похлопайте, господин инспектор, — предложил ста-
ричок и сам постучал костяшками пальцев по округлому
боку. — Слышите? Доверху наполнен. — Он придвинул
скамеечку и стал возиться со шпунтом. — Знаете, — сказал
он, — вообще я никогда этсно не делаю. Но глоток на про-
щание за меня и глоток при встрече за Анну, пожалуй,
можно. — Он старательно наполнил две глиняные кружки.
Роберт собрался уходить,
— Ты не останешься? — спросила Анна. — А я думала,
что этот вечер будет наш.
— Не сегодня, Анна, — сказал он, — ты ведь гоже, на-
верное, утомилась.
— Ах, нет, — возразила она и тряхнула голо-
вой, — только грустно, Роб.
— Мы скоро увидимся, — ласково сказал он. — Я ведь
здесь надолго, но сперва мне надо осмотреться.
— Здесь никогда не знаешь, — испуганно сказала
она, — что случится с нашим братом.
— У меня уже есть планы относительно нашего буду-
щего.
— Не лучше ли было бы сразу отправить старика, что-
бы сберечь эти часы для себя?
— Не надо так думать, — возразил он, — и ты ведь
должна была когда-нибудь сбросить этот груз прошлого.
Мы слишком долго шли друг к другу, Анна, чтобы прида-
вать значение первому же часу.
— Ты тоже ждал меня, Роб?
— Я только теперь узнал, Анна, как ты любила меня.
Они не спеша прошли по усыпанной гравием дорожке к
садовой калитке и стояли в лунном свете перед открытой
дверцей, медля с расставанием.
— Какое-то время, — тихо сказала она, растерянно по-
глаживая рукой свою юбку, — я даже забыла уже, как ты
выглядишь.
— А теперь снова знаешь, — сказал он вполголоса.
— Да, — прошептала Анна и опустила лицо.
123
Он притянул ее голову к своему плечу и нежно гладил,
— У тебя волосы пахнут какой-то крепкой эссенцией.
— Не так, как обычно? — озабоченно спросила она.
— Это, может быть, ночные запахи из сада, — предпо-
ложил он.
— Я боюсь за тебя, Роб. Ты никогда не обманешь
меня?
Он увидел, что она дрожит.
— Дурашка! — пошутил он.
— Да, я совсем потеряла голову, — сказала она. — Из-
за тебя.
Он поцеловал ее.
— И никогда не оставишь меня, Роб?
— Никогда не обману и не оставлю, — заверил он. —
Классическая формула всех влюбленных!
— Поклянись!
— Клянусь, — весело сказал Роберт, — что я весь твой,
душой и телом и всем, что у меня есть. Теперь еще тебе
остается сказать: «Возлюбленный мой!» — а мне: «Наве-
ки», и тогда все было бы как в романе.
— Тогда это как в жизни, — сказала она и засмеялась
вместе с ним.
Когда он, дойдя до поворота, еще раз оглянулся назад,
то увидел, как Анна машет ему вслед. Позади нее в блед-
ном свете луны вдалеке неясно обозначались стены святи
лища — солдатских казарм. Проходя через площадь с фон-
таном, он увидел в сумраке фигуру, в которой узнал госпо-
дина в сером цилиндре, который ему уже раз попадался на
глаза. Тот стоял неподвижно в выжидательной позе и, ког-
да Роберт приблизился на достаточное расстояние, припод-
нял шляпу. Роберт огветил на приветствие, но свернул в
сторону. Господин, точно он ничего другого не ожидал, об
локотился на округлую стенку бассейна и более уже не
глядел на Роберта. Тот направился прямо к Архиву.
9
В последующие дни у Роберта не раз возникало жела-
ние связаться по телефону с секретарем Префектуры. По-
сле того как он побывал в родительском доме Анны, он все
сильнее испытывал потребности поговорить с кем-нибудь,
кто был выше всего, что волновало его, кто мог бы все его
разрозненные впечатления от города собрать в фокус.
124
В ту ночь, когда он впервые воспользовался своей ком-
натой в Архиве, городскими стражами был взят хозяин гос-
тиницы и отправлен, как говорили, з отдаленные поля в
северо-западном направлении.
Роберт узнал об этом па другой день, когда церемонией
обеда в гостинице руководил некий светловолосый госпо-
дин, который представился новым экономом. Это был коре-
настый мужчина, носивший, как виноделы, нарукавники
поверх рукавов рубашки. Никогда не знаешь, угрюмо ска-
зал он, сколько тебе еще остается сроку и когда и для кого
прозвучит рожок — сигнал отправления. Роберт признался,
что он не слышал рожкз ни в прошедшую ночь, ни рань-
ше. Хозяин косо глянул на него и, опустив голову, пошел
прочь. Старая Мильта при виде Роберта широко всплесну-
ла руками, что означало скорее удивление, нежели испуг.
У хозяйки было то же выражение немого послушания. Ка-
жется, с приходом нового хозяина в ней произошла пере-
мена. Уже скоро Роберг увидел, как она, разряженная,
шла через двор под руку со светловолосым. У него все еще
как будто звучал в ушах меланхолический голос предшест-
венника, каким он говорил свое. «Временно, не так ли?»
В Архиве Роберт лишь изредка обменивался двумя-тре-
мя фразами с старым Перкингом или с кем-нибудь еще из
помощников. Как только он заговаривал о том или ином
событии, касающемся жизни юрода — к примеру, что оз-
начает внезапное исчезновение прежнего хозяина гостини-
цы или кто такой господин d сером цилиндре и что это за
часы упражнений, в которых участвует местное населе-
ние, — то неизменно наталкивался на глухое молчание,
как будто спрашивал о каких-то будничных, совершенно
не стоящих разговора вещах.
Когда он осведомился у Перкинга о солдате, который
будто бы разыскивал его, но с тех пор больше не объявлял-
ся, на старом лице помощника еще резче обозначились
морщины. Случается, сказал он, что гот или иной из жите-
лей города приходит к архивариусу, занимающему особое
положение, с какой-нибудь нуждой, надеясь исхлопотать
что-то для себя, для облегчения своей участи, хотя это ед-
ва ли может помочь страждущему — ибо колесо всеобщей
судьбы, в которую втянут каждый, катится, и ничье, хотя
бы и самое горячее желание не в состоянии его остановить,
не говоря уже о том, чтобы повернуть вспять.
— Более приятные обители лежат позади нас, — за-
ключил Перкинг свои разъяснения и обратился к текущей
12$
работе. Он составлял очередной отчет, который каждый
третий день подавался в Префектуру и содержал краткие
сведения о результатах обработанных архивных поступле-
ний. Роберт выразил желание ознакомиться со списком.
— Все перед вашими глазами, — отвечал Перкинг. —
Комментировать — выше моих полномочий. Табель еще не
закрыт.
Роберт склонился над листом бумаги, который лежал,
освещенный лампой, на конторке ассистента.
Он прочел следующее;
«Общее число досье: 7839. Из них словесная шелуха,
обусловленная местом, временем, конъюнктурой, модой:
7312. Выбраковано без срока ожидания: 7308. Оставлено
для прояснения: 4 Чистая область испытания: 527, количе-
ство листов: свыше 19 000.
По разделам: записки 18
дневники 23
письма 64
стихи 19
мысли 402
деловые
бумаги 1
527 (как и выше)
Размещение в Архиве: традиция — 19, мудрость — 5,
благочестие — 0, жалоба — 26, судьба — 386, знание — 79,
культ— 12, в сумме — 527 (как и выше). Предварительное
решение: на короткий период — 508, на средний пери-
од — 9, на длительный период — 6, сохранение — 4, освя-
щение— 0. В сумме 527 (как и выше). Заполнено—102,
Погашено — 984. Таким образом, прирост — 0, поте-
ря — 357».
Роберт еще раз проглядел список и, хотя не все понял d
нем, пришел к выводу, что лишь небольшая часть текущих
архивных поступлений была признана достойной хранения
на какой то срок. Он вернулся в свой кабинет, Перкинг же
продолжал колдовать над списком. Эти короткие беседы не
рассеивали тревожных сомнений и мыслей архивариуса от-
носительно своей службы и пребывания здесь, но он все же
надеялся, что со временем акклиматизируется в стенах Ар-
хива, втянется в дела и это поможет ему постепенно срод-
ниться с местными условиями и порядками, которые все
еще оставались непонятными ему и чуждыми. Он счел, од-
нако, за лучшее не заниматься пока отборочной работой
126
текущих входя ще исходящих материалов, за которыми,
как он уже догадывался, крылась некая связь с жителями
города, и решил использовать Фонды Архива — благо что
они находились, как ни у кою другого, в его распоряже-
нии — для собственной научной работы
Он попытался погрузиться в предмет, который и рань-
ше уже занимал его в процессе штудий древних восточных
языков, но для которого ему недоставало обширного срав-
нительного материала, а именно, традиции мифических
мотивов в поэзии и народных верованиях. Он знал, что
древние жреческие и королевские хроники неизменно вели
свое начало от происхождения мира и его божеств. Вопрос
как будто состоял в том, что цепь эта никогда не прерыва-
лась, и он искал новые тому подтверждения. Что западно-
европейская культура уходила своими кернями в азиатский
мир, эта мысль была^ему близка. Теперь оказывалось, что
эта мысль как единородная сила неизменно возвращалась в
образном видении многих поэтов позднего времени, словно
они были наследниками духа и носителями того архаиче-
ского мира. Приблизиться к истокам, к тому бытию, где
человек еще оставался слитым с природой и всемогу-
щим, — все это еще и соответствовало тому душевному со-
стоянию, в котором Роберт теперь находился.
Во все времена и во всех регионах были люди, которые
хранили тайну единства всех движуших сил и передавали
через столетия‘пламя своего знания. Они не всегда говори-
ли об этом и о том, что записывали, не кричали на всех
углах. Возможно, что они даже не осознавали свой задачи,
своего предназначения, как не осознают великие любящие,
что они для того только и существуют, чтобы на земле со
хранилась любовь, или как великие праведники, которых
часто и не знают, являются в мир, чтобы справедливость
не исчезала, а великие умирающие — чтобы смерть остава-
лась.
Те, кто своим существованием и делом поддерживал
неугасающим огонь созидания и передавал его, они, эти
великие неизвестные, были хранителями мира. Их живой
дух изведал небо и ад, если даже они и жили, казалось
бы, затворниками. Они пировали с богами своих предков
и с демонами прошли непроходимое, и то, что презрел их
взгляд, стало данностью для других.
Роберт рылся в древних рукописях буддийских мона-
стырей, переведенных и прокомментированных прежними
сотрудниками Архива, листал эпос и хроники, которые, бу-
127
дучи собраны усилиями ученых ассистентов, содержали те-
матически расположенный материал мистиков, проповед-
ников, сектантов. Он понял ценность картотеки, которую
составил с педантической аккуратностью и старанием cio
предшественник, чтобы находить параллельные места в
литературе адептов, изменения ритуалов, искажения
легендами. Чем больше погружался он в источники, тем
ненужнее становились спекулятивные изложения позднего
времени, содержащие хитроумный анализ ученые сочине-
ния, о которых он знал, но которые не были удостоены по-
стоянного места в Архиве. Часто тот или иной фолиант
приносил Роберту в с<о кабинет кто-нибудь из юных слу-
жителей в форме посыльных, которых использовали обыч-
но для мелких услуг и поручений. Бывало, что и сам он
спускался в помещения подземных этажей, чтобы прямо на
месте справиться по какому-нибудь вопросу. Почтенные
ассистенты, хотя и ощущали его присутствие как нечто
чуждое, все же были любезны с ним, и нередко в течение
дня у него завязывался с кем-нибудь из них разговор,
Прежде всего беседы с Мастером Магусом (как его все
тут называли), которые всегда были для Роберта волную-
щим событием. Он был, как сворили, старейшим среди со-
трудников, но, пожалуй, не по летам, которым здесь не
вели счет, а по времени рабогы в Архиве, где он пребывал
дольше всех остальных. Знания его и опыт казались неис-
черпаемыми, его совет, за которым обращались в трудных
случаях, был решающим. Всем своим существом, чуждым
всякой позы, он напоминал какого-нибудь индийского свя-
того, избранного Гуру. Собственного имени его Роберт нс
знал; их, казалось, было множество. Перкинг называл его
Ли Хан, другие — Гоьелеан и Номенсис, словно самые раз-
ные лица персонифицировала собой фигура Мастера Магу-
са. Ему, хранителю печати Архива, были доверены тайные
протоколы. Его едва ли видели где-нибудь вне стен глубо
чайших подземных этажей, которые были вырублены в
толще земной породы. Он, как и другие сотрудники, никог-
да не покидал помещений Архива.
При первой же встрече с ним Роберту бросился в глаза
вихор, который, как завитой локон, торчал над убегающим
вверх лбом. Его пергаментное лицо носило на себе отпеча
ток вечности. Маленькие, умные, как у слона, глазки уст-
ремлены были всегда в какую-то невидимую далекую точ-
ку. Только когда он говорил, они ненадолго упирались в
глаза собеседника и оставались открытыми его взору, кото-
128
рый всасывался в них, как в бездонные озерца. Его намять,
говорили, хранила все, что могли когда-либо впитать его
ум и сердце. Способность помнить он считал жизнесохра-
няющей силой людей и планет.
Беседуя однажды с Робертом, старый Мастер Магус го-
ворил об управляющих землей демонических силах, при-
чем говорил так, как будто сам был свидетелем событий, о
которых рассказывал. Что, мол, демоны на протяжении
многих эпох существования Земли сами пользовались
элементами, чтобы через разрушение установить форму
жизни. Их силой вызывались природные катастрофы, зем-
летрясения и моретрясения, изменялись очертания матери-
ков, поднимались и опускались острова, континенты; куль-
туры и царства в одно мгновение превращались в пепел и
пустыню. Со временем демоны стали использовать силь-
фов, те несли через все земли бациллы, вызывающие не-
слыханные эпидемии: чуму, проказу, холеру, сыпной тиф.
Когда люди, все больше и больше утверждаясь на планете,
научились побеждать эпидемии, духи демонов стали капать
яд им прямо в мозг, так что мысли начали резвиться неу-
гомонно и человек возомнил, будто эн способен объяснить
все тайны. Люди пытались перехитрить законы природы,
изобрели искусственное и синтетическое производство, где
недоставало органического, придумывали машины, усовер-
шенствовали технику. И так роились и играли мысли, что
люди вообразили себе, будто бы они в считанные десятиле-
тия осилили развитие вечности. Как подхлестывал их
демонический яд ко все новым рекордам, достижениям,
темпам! Как они овладевали природой, чтобы стать рабами
железных машин!
Все новые и новые картины заблуждения рисовал Мас-
тер Магус. Едва только осуществилась тысячелетняя мечта
человека подняться в воздух, парить, летать, как люди на-
чали использовать свои новые машины для того только,
чтобы уничтожать творения своего прошлого сверху, с воз-
духа. Точно Индра, который в своей неистовости в разру-
шении превзошел демонические силы, вдохновлял
их, — так безудержно восходили они к вакханалии смерти,
чтобы в стократно больших масштабах, чем в прежних
кровопролитных войнах, разрушать дворцы и здания боль-
ших городов, теперь уже с апокалиптической силой.
Инстинкт истребления во все времена находил себе со-
ответствие в силе, продолжал свою речь старец, но то, что
люди в таком масштабе использовали для этого собствен-
5 Заказ 146
129
ные изобретения и конструкции, выглядело совсем неуте-
шительно. Стало быть, так сильно уже смертельный яд
ума. который оторвался от мирового разума и сделался са-
мовластным в своей логике, отравил и развратил здравый
смысл людей. Их заносчивая самоуверенность, их спесь
вытащили на поверхность жизни механическую машину
преисподней. Своенравие и глупость упредили царство
смерти. Лишь Одни орудия — бездуховные, оставленные
богом носители бацилл, расщепители атома. Жалкие, бес-
нующиеся существа, последние отпрыски двух тысячелетий
западной культуры.
Глаза Мастера Магуса светились матовым блеском, как
кратерные озерца. Голос звучал все тише и тише, пока гу-
бы не выдохнули едва различимое слухом.
«В пропасть... — уловил Роберт, — через мост... — и
последнее, как дуновение: — Закон...»
Земля, казалось, угасла.
Один из юных служителей в форме посыльного подал
Роберту записку; кто-то вызывал его наверх. Гостем, ожи-
давшим архивариуса, был Катель.
Тяжело, точно не в силах был оторваться от видения,
явленного взору Мастером Магусом, двинулся Роберт к ле-
стнице. Дыхание мировой пустыни, как ее нарисовал ста-
рец, он ощущал почти физически, всходя по ступеням вин-
товой лестницы, которая, казалось, бесконечной спиралью
уводила в ничто. Пошатываясь, добрел он до своего каби-
нета, стены которого вдруг показались тесными и словно
сжали его Время шло; он сидел и как будто не осознавал,
что невежливо заставлять художника ждать в вестибюле,
где ему предложили присесть на банкетку. Разве это не
мог быть Урих, легендарный город, d котором он находил-
ся? Разве это не Энкиду, который предостерегая, стучал в
ворота?
Когда Катель вошел в кабинет, то увидел, что архива-
риус сидит за письменным столом, опершись лбом на ле-
вую руку.
— Ты занят, — сказал художник полувопросительным
тоном, в котором сквозило разочарование.
— Нет, — возразил Роберт, рассеянно поднимая взгляд
на друга, — ты для меня желанный гость.
— Я помешал тебе, приятель — городской пи-
сарь, — твердил Катель.
Роберт движением руки пригласил eio сесть. Жест вы-
глядел официальным.
во
Катель сел, небрежно закинув левую ногу на правую.
Взор его беспокойно блуждал по высоким стеллажам,
скользил по корешкам старинных пергаментных перепле-
тов, по раскрытым книгам на столах, время от времени на
мгновение задерживался на архивариусе, который сидел
теперь откинувшись назад в своем кресле и заложив руки
за голову. Это сидел он, пришелец, проникший в таинст-
венные пределы Архива, которые оставались недоступными
для местных жителей. Сидел, как иноземный посланник, в
безопасности, в атмосфере ничем не смущаемого покоя, за-
страхованный от воздействия разрушающих сил, перед ко-
торыми он, Катель, как и все другие его собратья, разделя-
ющие одну судьбу, оставался незащищенным. Косой луч
проник через глубокую нишу окна и лег полосой между
Кателем и Робертом.
— Тебе тут, конечно, хорошо работается, — сказал
спустя некоторое время художник. Он снова замолчал. На-
стоящий разговор не завязывался. Роберт чувствовал, что
приятеля сверлит какая-то мысль и он пришел с этим, но
не решается прямо заговорить. Он как будто терялся в об-
становке Архива. В затаенном блеске его глаз минутами
проскальзывало что-то от животного страха, какой бывает
ю взгляде затравленного зверя. Движения его были нер-
возны и суетливы, фразы отрывисты, тин мрачен Когда
он заговорил об Архиве, стены которого якобы служат на-
дежным укрытием для того, кто тут работает, и обеспечи-
вают спокойное существование, Роберту послышался чуть
ли не упрек в его адрес. Когда же художник намекнул на
большой отчет-сообщение, который, дескать, должен посто-
янно оставаться в центре внимания Роберта во все время
его пребывания здесь, архивариус, удивленный, поднял на
него глаза.
Это, должно быть, заманчиво, говорил Катель, участво-
вать в написании хроники человечества. Роберт было со-
брался что-то сказать в ответ, как вдруг заметил за спиной
художника лицо почтенного Перкинга, которое на мгнове-
ние показалось в проеме двери и снова исчезло. Роберт не-
брежно обронил несколько слов относительно замечания
Кателя, хотя оно не оставило его равнодушным. Он не-
вольно потянулся рукой к пухлому тому с чистыми страни-
цами, которые ждали его записей.
Чтобы удержать разговор, то и дело прерывавшийся, он
поинтересовался у художника, как идет его работа.
— Да что там. — отозвался Катель, небрежно махнув
5*
1*1
рукой. — Видишь ли, — сказал он после минутною молча-
ния, — какой смысл писать картины без культовой задачи?
Только для тою, может быть, чтобы последующие поколе-
ния проезжались по твоему адресу.
Он, мол. от души рад, что срок ею истек в этом комич-
ном доме дураков, который именует себя человеческим ми-
ром.
В то время как Катель говорил, он не переставал бол-
тать одной ногой, небрежно закинутой на другую.
— У тебя, — продолжал он, — есть задача. То, что ты
пишешь, служит не искусству, которое существует только
ради красоты или самолюбования, это сообщение-отчет о
том, что действительно, что имеет силу для живущих. Так
я, во всяком случае, представляю себе твою служебную
обязанность.
В то самое время, когда художник во второй раз намек-
нул на хронику, в проеме двери снова на мгновение пока-
залось лицо Перкинга. Роберт подумал: что бы это могло
означать — предупреждение, что он ведет разювор об этом
предмете с посторонним, не имеющим отношения к Архи-
ву, или напоминание о его собственной задаче? Он сидел
неподвижно и молча глядел в пустоту. Мир вокруг него
точно погрузился в сон, и обидные слова приятеля, кото
рые тот мрачно бросал, пролетали, равно как и его пытли-
во настороженные вопросы, мимо ушей Роберта.
Только когда Катель уже собрался уходить, он вдруг
обратил внимание на сильно изменившуюся наружность
приятеля. Его возбуждение отразилось на коже, которая
приобрела фосфоресцирующий блеск. Протянув архивари-
усу на прощание обе руки, художник как-то робко, чего не
мог не заметить Роберт, осведомился, находятся ли еще
пока его бумаги в Архиве. Не получив ответа, он сказал:
— Понимаю, служебная тайна! У тебя служебная пе-
чать на устах.
Он улыбнулся несколько кривой улыбкой и пошел
прочь, с заметным усилием волоча левую ногу.
Спустя сколько-то времени после ухода Кателя архива-
риус распорядился, чтобы все книги, касающиеся предмета
древних мифов, посыльные унесли из его кабинета обратно
в подземные этажи. Он обратился к Перкингу, с тем чтобы
тот предоставил ему возможность регулярно просматривать
поступающие бумаги, насколько они, согласно списку, со-
ставляемому каждые три дня для Префектуры, признава-
лись годными для хранения в Архиве на короткий или дли-
132
тельный срок. Разумеется, при таком большом количестве
нередко обширных досье, к тому же еще и на разных язы-
ках Европы и Азии, он не видит для себя возможным вни-
мательно знакомиться хотя бы и с малой их частью — так,
как этого, несомненно, требует всякая работа. Но, может
быть, ввиду такого замечательного аппарата, какой пред-
ставляет Архив, нетрудно будет найти способ информиро-
вать его о тех документах, которые ему как архивариусу
позволили бы судить о том, как распоряжается Архив судь-
бами. Насколько он помнит, в том списке, который Пер-
кинг на днях составлял для Префектуры, был, кажется,
раздел с самым большим количеством бумаг, обозначенный
порядковым термином «судьба».
Старый Перкинг внимательно слушал, стоя перед ним в
позе услужливого кельнера, который принимает непростой
заказ искушенного в блюдах и напитках гостя и только
изредка неприметным движением брови выражает свое
отношение к тому или иному пункту. На вопрос, где заре-
гистрированы принятые на временное хранение папки по-
следнего времени, помощник в ответ посоветовал архива-
риусу не торопить события и приступить к знакомству с
означенными папками лишь тогда, когда в процессе погру-
жения в работу он составит себе более полную общую
картину Архива и города. Роберт поразился этим словам
опытного сотрудника, водь он думал только о том, как
бы незаметно разузнать, имелись ли в Архиве какие-либо
бумаги Кателя и Анны. Была у него и тайная мысль,
как-нибудь осторожно разведать о своих собственных рабо-
тах.
Вечером он долго раздумывал над словами Кателя, на-
мекавшего на отчет, на писание хроники. Конечно, с нес
именно надо было начинать, а он вместо этого спокойно
расположился в Архиве со своей работой, погрузился в
прежний предмет исследования, в отвлеченные научные
штудии, которые никого в городе не касались, ни Префек-
туры, ни жителей. Со временем он, может быть, и сделал
бы какие-то успехи, которые привлекли бы внимание узко-
го круга специалистов, однако все это не имело прямого
отношения к настоящему. Отгородившись, как в крепости,
в стенах Архива от внешнего мира, он занялся работой,
которую вовсе нс имели в виду его доверители, когда пред-
лагали ему место архивариуса. Он запретил себе думать
какое-то время о любимой женщине, почти не выходил в
город, полагая, что таким образом выйдет на верный путь
133
в своей деятельности, но он, оказывается, обманулся, по-
шел в ложном направлении.
После лавины впечатлений, обрушившихся на него в
первые дни пребывания в городе, после ошеломляющих
встреч с Анной и с отцом он ушел в себя, затворился в ка-
бинете, точно ему не было дела до загадки настоящего.
И вот Катель, его товарищ, дал ему понять, что он избрал
не ту деятельность, неверно определил свою задачу здесь.
Так, древние фолианты, которыми он окружил себя, были
возвращены на прежнее место, а выписки из книг от-
ложены до поры до времени в ящик письменного стола.
Решив в корне изменить распорядок дня и занятий,
он объявил Перкинсу о своем намерении активнее вклю-
читься в текущую работу Архива, заниматься просмотром
и отбором свежих поступлений, имеющих непосредствен-
ное отношение к человеческим судьбам. Не только в
этой деятельности он видел оправдание своего пребыва-
ния здесь. Чтобы устоять перед соблазном погружения
в прошлый мир через чтение древних сочинений, он ре-
шил снова повернуться лицом к повседневной жизни
города, приобщиться к ней так же естественно, как это
получалось у него в первые дни. Сколь волнующими были
те часы, когда он бродил вместе с Анной по незнакомым
улочкам, по площади с фонтаном, где вес вокруг так
просто говорило само за себя; сколь впечатляющим со-
бытием было посещение родительскою дома Анны и тот
памятный разювор, который иначе высветил многие вещи
из прежней его жизни и мною дал для понимания прожи-
тою, ставшего теперь прошлым, — как раз этим он, может
быть, вырвал сю из колеи установившихся представлений
о былом, которые уже застыли в определенных формах и
обоазах.
Трудности, всю жизнь сопутствовавшие его отношени-
ям с Анной, были теперь, насколько ок понимал, устране-
ны, ничто нс мешало соединиться с ней. И все же после
свидания с Анной он погрузился в эту отчасти искусствен-
ную архивную работу, не ощущая отсутствия любимой.
Неужели встреча с ней, возможность любить пришли
слишком поздно? Нет, стоило ему только представить, что
Анна, которую он с таким трудом и, кажется, теперь уже
навсегда обрел, могла покинуть эти края, пусть даже не к
Мертенсу возвратиться, а просто отбыть отсюда в неизвест-
ном направлении, как в душе у него снова все пробужда-
лось. Разве их не ждали впереди вечера, прогулки вдвоем
134
по городу и окрестностям, с которыми он так или иначе
должен знакомиться, положив это для себя первейшей за-
дачей наряду с деятельностью в Архиве. За время, что ему
отведено здесь, он должен по возможности понять смысл и
связь вещей, скрывающиеся за внешними признаками и
проявлениями жизни города и его обитателей. Должен про
никнуть в тайну, окружавшую этот город. Не только при-
глашение, которое привело его сюда, обязывало к этому,
он понимал это теперь уже как самозадачу, как свое на-
значение.
В один из последующих дней пополудни Роберт собрал-
ся совершить прогулку по городу. Обед (как всегда без мя-
са) ему снова принес из гостиницы молодой посыльный,
который в последнее время все чаще оказывал архивариусу
разные мелкие услуги.
Леснхард, как звали этого посыльною в Архиве, вызвал
в его памяти юношеский образ одноклассника, в семнад-
цать лет утонувшею в море во время каникул. Неясные
обст оятельства ею гибели вызвали тогда множество толков,
неизвестно было, по своей ли воле ушел из жизни этот
юноша, которому часто приходилось терпеть несправедли-
вое обращение учителя, или это был несчастный случай.
Предполагали всякое: то ли он, купаясь ночью, не рассчи-
тал свои силы и слишком далеко заплыл, то ли течение
подхватило юношу и панический ужас парализовал сто.
Отдаленное внешнее сходство Леон харда с бывшим школь-
ным товарищем, живой образ коте рою почти стерся за го-
ды в памяти Роберта, пробудило в нем воспоминание о тех
давних событиях, и сн с первой минуты проникся симпа-
тией к юноше-посыльному.
Существовало некое общее правило, согласно которому
люди из обслуживающего персонала сами никогда прямо
не обращались к ассистентам, тем более к заведующему
Архивом, кажется, даже условие было такое, что они сво-
им молчанием выслуживали право оставаться в Архиве, оз-
начавшее для них награду и привилегию. Так и сейчас,
когда Роберт поблагодарил молодого человека за любезно
доставленный обед и прибавил еще несколько теплых слов,
Леонхард, хотя глаза его радостно засветились и щеки за
рдели румянцем, не проронил ни звука и на благодарность
и приветливость архивариуса ответил лишь молчаливым,
почти смущенным поклоном. Только потом уже, когда ар
хивариус все чаще стал использовать Леонхарда для своих
надобностей, отношения их сделались менее официальны-
1Э5
ми. Отпустив посыльного, Роберт проводил его теплым
взглядом и принялся за еду.
Сухим раскаленным воздухом дохнуло на архивариуса
на улицах города. Он избрал новый маршрут, направив-
шись не в сторону площади с фонтаном и пограничного с
ней участка с родовыми владениями и не в сторону Пре-
фектуры, а в незнакомые кварталы. Он решил изучить
сперва наземную часть >юрода в более широком радиусе, а
потом уже начать знакомиться с районом катакомб. От-
выкнув за время неотлучного сидения в стенах Архива от
внешнего вида города, он испытывал некоторое отвраще-
ние, проходя теперь вдоль выжженных солнцем кварталов
с их домами-развалинами, хотя они мало чем отличались
от тех кварталов, в которых он уже бывал. Чем-то
злобным веяло от голых каменных строений, чьи обломки
фасадов, словно призраки, обозначались на фоне ослепи-
тельной синевы кеба. От первородной чистоты этого неба,
которое Роберт еще ни разу за все время пребывания здесь
не видел затянутым облаками, исходила какая-то сила яс-
ности, казавшаяся жуткой, ибо ничего общего не имела ни
с чем на земле. Солнце в вогнутом воздушном куполе по-
ходило на огненную, с рваными краями дыру и своей отре-
шенностью от мира напоминало нечеловеческий глаз над
порталом собора. Такой же безучастной и монотонной бы-
ла жара, которая стесняла дыхание и притупляла чувства,
одновременно раздражая их, и ослепительный свет, равно-
душно сияющий над уничтоженным миром. Может быть,
еще и поэтому местные жители, насколько он мог заме-
тить, в общем, старались избегать наземных улиц и пред-
почитали передвигаться по проложенным под землей ходам
и переходам.
Мало-помалу Роберт добрался до отдаленных кварта-
лов, которые казались более разрушенными, чем другие.
Фасады у домов былп наполовину, а то и вовсе снесены,
так что взгляд глубоко проникал в зияющие пустотой
внутренние помещения. В многочисленных проломах и
трещинах, которые еще резче выделялись при ослепи-
тельном свете, разрослись мох и сорная трава, между
тем как обломки камня и шебень лежали аккуратно
сгребенными в кучки. Чем дальше он пробирался по
улочкам, становившимся зсе уже, теснее, тем более обе
зображенное зрелище являла собой эта часть города. Когда
он один раз закрыл на минуту глаза, то ему представился
игрушечный город из каменных кубиков, через который
136
тяжело и неуклюже ступал гневными шагами ребенок-ве-
ликан.
Редкие прохожие безучастно проходили по этим квар-
тала м-ру ивам, точно их уже не трогал унылый окрестный
ландшафт. Иногда откуда-нибудь вывертывалась навстречу
кучка работников и работниц, человек десять-пятнадцать,
очевидно возвращавшихся после рабочей смены. Но они
всякий раз, когда он приближался к ним, спускались в
подвал какого-нибудь здания, который, должно быть, сооб-'
щался через подземный ход с катакомбами.
Время от времени встречал он людей и в разрушенных
помещениях, кажется уже не пригодных для жилья. Они
рылись там в кучах щебня и, похоже, отыскивали остатки
засыпанных предметов домашней утвари, извлекая из му-
сора где кусок жести или дерева, где обрывок проволоки,
которые клали в сумки, подобные школьным ранцам. По-
топтавшись на одном месте, они переходили на друоте, как
неуверенные кладоискатели, и лица их казались измучен-
ными. Если вдруг они замечали устремленный на них
вгляд незнакомца, каковым был Роберт, то сейчас же дела-
ли вид, будто они возятся там просто так, для забавы, точ-
но опасаясь, что их могут заподозрить в мародерстве. Одни
закатывали, как дети, глаза кверху, вторые принимались
услужливо отряхивать платье друг другу или смахивать
пучком травы пыль с башмаков, на ком они были. Роберт,
чтобы не смущать их, поскорее отводил взгляд. Один раз,
когда он уже прошел мимо, ему вслед полетело несколько
камней, которые, правда, не попали в него: он оглянулся,
но люди уже снова копались в мусоре. Иногда из проема
окна там или тут высовывалась чья-н тбудь фигура и
всматривалась в улицу, поворачивая отлову то в одну, то в
другую сторону, как будто считала прохожих или прислу-
шивалась к тишине; впрочем, в этой тишине и Роберту чу-
дилось что-то тревожное. Через сколько-то времени, когда
он в очередной раз свернул в какой-то переулок, ему пока-
залось, что он потерял ориентацию; если и дальше углуб-
ляться в этот район — а он, отправляясь на прогулку, на-
меревался достигнуть черты города,—то потом, пожалуй,
можно не найти дорогу назад, к окрестностям гостиницы и
Архива. Пришлось отказаться от первоначального плана,
тем более что солнце уже далеко перешло за зенит и пред-
меты отбрасывали длинные тени.
В то время как он, стоя на перекрестке улиц, раздумы-
вал, куда ему теперь повернуть, он различил глухой мно-
137
гоголосый шум толпы. Он пошел в ту сторону и скоро по
нестройному гомону и гудению голосов догадался, что это
шумела ярмарка. Ухабистая дорсга полою шла под уклон,
многоголосый гул становился все громче, и вот за послед-
ним поворотом неожиданно открылся вид на продолгова-
тую площадь, которая лежала в котловине и к которой
веером сбегали вниз улицы. На площади сбоку толпился
кучами народ. С другого беку по краю ее тянулись тор-
говые ряды. Осматривая с возвышенности лежавшую внизу
площадь, Роберт увидел, что толпившийся там народ со-
ставляли одни мужчины.
Они стояли кучками и, живо жестикулируя, что-то го-
рячо обсуждали, даже как будто спорили, причем некото-
рые внезапно покидали свою кучку и переходили к другой
и там завязывали знакомство и затевали новый спор. Заин-
тересовавшись этим, Роберт медленно спустился вниз, к
самой площади, и краем стал обходить ее. Перед фасадами
магазинов, оборудованных в нижних этажах щ роений без
крыш, проходила каменная галерея, в многочисленных
стрельчатых арках которой торговали с лотков разным то-
варом. В основном это были предметы повседневной необ-
ходимости, часто подержанные, старомодные вещи, здесь
две-три пары брюк и пиджаков, ремни с серебряными
пряжками, галстуки и пестрые платки, там башмаки и са-
поги всяких фасонов, в большинстве своем изрядно поно-
шенные. В другом месте болтались на плечиках помятые
костюмы разных размеров, национальные куртки и кресть-
янские фуфайки устаревшего покроя. Вперемешку лежали
там и тут штопаные чулки, носки, рубашки, шляпы — пре-
имущественно, товары для мужчин, среди которых попада-
лись также трости и суковатые палки, но кое-где мелькали
и предметы женского туалета, впрочем, все безделицы, ка-
кие-нибудь дешевые украшения. Торговцы сидели позади
своих прилавков на бочонках, поджав под себя ноги (что
отчасти выглядело странным), и оттуда настороженно сле-
дили из-под полуприкрытых век каждый за своим участ-
ком. Никто, однако, не рвался к их прилавкам, изредка
кто-нибудь приостанавливался на минуту, быстро огляды-
вал товар и шел дальше. И кажется, ни один еще не изъя-
вил желания что-нибудь приобрести.
Чтобы убедиться ь том, что вещи — продаются, а не
выставлены только так, для видимости, Роберт подошел к
одному лотку и показал пальцем на старую кружевную
шаль, решив сделать подарок Анне. Старьевщик с кирпич-
138
ного цвета лицом лишь слегка наклонился вперед со своей
бочки, схватил длинный изогнутый шест, похожий на пас-
туший, и, быстрым взглядом окинув Фигуру Роберта,
ткнул им в авторучку, кончик которой высовывался из
верхнего кармана его пиджака. Этот жест, несомненно, оз-
начал, что кружевную шаль торговец хотел обменять на
авюручку. Когда Роберт отрицательно покачал головой и
дал понять, что желает купить эту шаль, старьевщик по-
жал плечами и застыл в прежней неподвижной позе. Ро-
берт между тем достал товарную карточку, выданную ему
в Префектуре секретарем, и протянул ее через прилавок.
Старьевщик скосил было равнодушно глаза на бумагу с пе-
чатью, но затем, как будто сообразив, что это такое, про-
ворно спрыгнул со своего высокого сиденья-бочки и что-то
быстро забормотал, показывая при этом жестами, что юс-
подин может приобрести не только кружевную шаль, но и
другие вещи, чем больше, тем лучше. Пока Роберт огляды-
вал прилаьок, не находя, впрочем, ничего подходящего,
уже и другие старьевщики обратили на него внимание.
Они повскакали со своих бочек и махали Роберту, подзы-
вая подойти и посмотреть их товар, а трос или четверо да-
же подбежали и, лопоча на непонятном наречии, совали
ему наперебой кто разноцветные стеклянные или коралло-
вые бусы, кто дешевые украшения и приносящие счастье
амулеты, которые они извлекали из карманов и еще отку-
да-то из потайных мест у себя под одеждой.
«Карточка Префектуры — это хорошо» — так, кажется,
оценивали они се, толкуя между собой. Рсбсрт с трудом
отбивался от них, как от назойливых мух. Насилу ему уда-
лось-таки приобрести кружевную шаль, взамен которой
старьевщик оторва,! от его карточки один купон и тотчас
припрятал его куда-то в надежное место как какую-нибудь
богатую добычу. После этого Роберт обошел, подталкивае-
мый торговцами, еше несколько прилавков и в конце кон-
цов приобрел за очередной купон своей карточки крепкую
трость для себя. С нею он стал протискиваться сквозь тол-
пу торговцев, которые липли к нему как репейники, навя-
зываясь со своим товаром. Только когда он удалился от
торговых лавок на изрядное расстояние, старьевщики от-
стали, не решаясь, как видно, слишком далеко отходить от
кромки плошади, точно они закреплены были за ней.
Сколько-то времени они еще стояли, простирая руки к не-
му и зазывая, затем возвратились к своим лоткам. Скоро
все уже снова сидели, поджав нога, па бочонках и стерегли
139
свой товар, который издали походил на нарисованные кар-
тинки. Роберт отвел взгляд от лавочек и продолжал свой
путь через площадь.
Толпившиеся кучами люди были заняты своим делом и
не обращали внимания на то, что происходило на другом
краю площади. Роберт незаметно влился в толпу мужчин,
их азарт передался и ему. Он присоединился к одной тол-
пе, в центре внимания которой были двое мужчин- моло-
дой с оттопыренными ушами и старик со вздернутым но-
сом. Старик придирчиво оглядывал и ощупывал тужурку,
которую перед тем стащил с себя молодой. Видя, что ста-
рик мнется, хозяин тужурки усиленно расхваливав ее, по-
казывая тс на утепленную подкладку, на которой нашиты
были заплаты, то на пуговицы из оленьего рога, и на все
высказываемые сомнения старика бурно возражал, оттаи-
вая преимущества своей вещи. Тот, зажав локтем пару вы-
соких сапог из невыделанной кожи, переминался с ноги на
ногу и отвечал отказом па предлагаемый товар.
Из мужчин, что их окружали, одни горячо поддержива-
ли хозяина тужурки, другие держали сторону владельца
сапог и этим только мешали договориться об обмене, а тут,
судя по всему, речь шла именно об обмене. Один убеждал,
другой уговаривал, и это выглядело так, как будто каждый
хотел обмануть другого. Если курносый показывал на дыру
на рукаве тужурки, то второй, с оттопыренными ушами,
тотчас обращал внимание на треснувшую подметку у сапо-
га; так они тыкали поочередно пальцем в тот или иной
изъян, пока наконец не пришли к обоюдному согласию, ре
шив под бурные выкрики болельщиков, что обе вещи стоят
одна другой. Все же молодому, казалось, так важно было
заполучить высокие сапоги, что он нехотя решился под
одобрительные возгласы сторонников старика отдать за них
в придачу к обменной веши еще широкий ремень, который
был у пего на поясе.
— Ладно! — крикнул старик. — Идет!
— Идет! — подхватили хором обе партии, скрепляя до-
говор, в то время как сапоги и тужурка переходили из рук
в руки их владельцев.
Сторонники обоих мужчин поздравили того и другого с
удачным обменом, и жужжание голосов понеслось, подобно
потревоженному пчелиному рою, дальше через площадь.
Мужчины, совершившие обмен, разошлись в разные сторо-
ны и устремились к другим кучкам, болельщики же еще
долго обсуждали состоявшуюся сделку. Роберт последовал
140
за молодым, который бойко вышагивал с сапогами в ру-
ках, хвастливо размахивая ими, чтобы привлечь внимание.
Скоро вокруг него уже сбилась новая кучка людей, каж-
дый совал ему свою вещь, подстрекая к обмену. Один де-
ржал наготове шапку из бараньего меха и пару кожаных
перчаток, другой давал понять, что может пожертвовать
своими вязаными цветными носками, третий предлагал ру-
башку и шелковый галстук, четвертый — пальто крикливо-
го цвета. В то время как мужчина с сапогами разглядывал,
примериваясь, предлагаемый товар, сторонники желающих
обменяться наперебой расхваливали достоинства вешей,
подбивая хозяина сапог к обмену.
Снова начался шумный торг, который завершился об
меном. Бойкому удалось выторговать за пару сапог бараш-
ковую шапку и пару кожаных перчаток, которые он обме-
нял затем на пальто. Курносый же тем временем за куртку
с пуговицами из оленьего рога приобрел чугунок, но тот
вскоре перешел к новому владельцу за перстень с печат-
кой Кто-то под смех публики стягивал с себя штаны, ибо
непременно хотел получить от человека с оттопыренными
ушами чемодан, который тот уже получил взамен пальто.
Там и тут мужчины сбивались в новые кучки, предлагая
на обмен свои вещи, там и тут затевался торг, причем
каждый стремился как-нибудь да надуть другого. Вещи пе-
реходили из рук в руки как разменные монеты, и хор
праздных зевак все громче выкрикивал: «Ладно* Идет!»
Портфель обменивался на зонт, зонт — на исподнюю ру-
баху, рубаха — на шотландские гольфы, те в свою очередь
на вязаные нарукавники, и так до тех пор, пока нарукав-
ники нс обменивались снова на портфель, а зонт, пройдя
подобный же круг, не возвращался наконец к своему преж-
нему владельцу. И каждый финал сопровождался бурным
ликованием зрителей-болельщиков
Все громче звучали подзуживающие возгласы из толпы,
всеобщее возбуждение нарастало. Там и тут мужчины бра-
лись под руки и шли цепью на другую цепь, толкая и тес-
ня каждого, кто попадался на пути, и притоптывая ногами,
как в грубой крестьянской пляске. Там и тут раздавались
выкрики, предлагались вещи на обмен. Отдельные группы
объединялись. Неожиданно Роберт оказался окруженным
разгулявшимися толпами, наседавшими на него со всех
сторон. Он пытался протесниться сквозь них, устремляясь
то в один, то в другой образующийся просвет, ко круг вся-
кий раз тотчас смыкался перед ним. Люди злорадно крича-
141
ли: «Третейский судья! Арбитр!» Они то отступали, то сно-
ва надвигались на него, пока не оттеснили на середину
площади. Солнце стояло уже совсем низко над горизонтом.
Он оказался в плотно сжатом кольце, где подходил к
концу последний торгобмен. Курносый снова натягивал
свои сапоги, которые выторговал напоследок, а мужчина с
оттопыренными ушами выпрашивал свою тужурку, однако
того, что он предлагал в обмен за нес промежуточному
владельцу, было, как видно, недостаточно. «Третейский
судья! Третейский судья!» — вопила толпа. Кто-то начал
размахивать в воздухе платком, и тотчас взметнулись
над головами десятки других платков, белых и цветных.
Роберт поднял кверху кружевную шаль и тоже стал ею
размахивать. Он и не увидел, как бойкий выхватил шаль у
него из рук и бросил партнеру, который не уступал ему
куртку. Но тот не удовлетворился прибавкой. «Третейский
судья! Третейский судья!» — взывала толпа
— Господа! — воскликнул архивариус, который стоял
стиснутый с боков обоими торговавшимися мужчина-
ми, — я чужой здесь. Вы не можете от меня требовать,
чтобы я...
Его слова утонули в шуме голосов. Мужчина с отюпы-
ренными ушами злобно выхватил у Роберта трость, швыр-
нул ее под ноги партнеру и рванул у него из рук куртку.
Он вряд ли заметил, что одна из пуговиц была оторвана.
Круговой обмен на этом завершился. Каждый из мужчин
снова вернул себе свою вещь. Если даже это придавало
всему действу характер некой игры, все же ни один из
участников, казалось, не был уверен в правилах настолько,
чтобы оставаться спокойным за ставку. Таким образом, это
сулило удовлетворение, приятную неожиданность — снова
вернуть свое как нечто новое.
Первые сумеречные тени легли на площадь в котлови-
не. Платки, только что развевавшиеся в воздухе, опусти-
лись, толпа разом притихла и хлынула безмолвно с площа
ди, пасюка ясь по расходившимся от нее веером улицам.
Люди убегали, стараясь не смотреть друг на друга. Роберт
увидел, как через пустеющую арену медленно шел госпо-
дин в се{юм цилиндре. Его появление спугнуло, как мы-
шей, последних людей. И торговцы, поснимав и прибрав
свой товар на лотках, поспешно разбежались.
Удрученный, архивариус медленно всходил в гору на-
угад по какой-то из улиц, надеясь, что потом как-нибудь
да выйдет к Старым Воротам. Что-то как бы сверлило его
142
неприятно в затылок Он обернулся, но нр увидел никого,
кто бы смотрел ему вслед или шел за ним'. Он чувствовал
себя обманутым, лишившись кружевной шали, которой хо-
тел приятно удивить Анну, и трости, что сгодилась бы ему
в прогулках по городу. Итак, никакой осязаемой Вещи он
домой не принесет. Он, однако, скорее, чем ожидал, и еще
до наступления ночи добрался до Архива, где в комнате в
пилоне ею ждал ужин, принесенный Леонхардом. Долго
сидел в этот вечер хронист, погрузившись в думы. Тишина
действовала угнетающе. Около полуночи он услыхал звук
рожка. Это был сиплый звук, похожий на звучание охот-
ничьего рожка, созывающего на охоту.
10
Нервы у архивариуса расшатались. По улицам города
он проходил всегда торопливо, пряча взгляд, точно боясь
встретить чье-нибудь знакомое лицо или оказаться заме-
шанным в новом происшествии. Сидя у себя в. кабинете,
невольно вздрагивал при стуке в дверь, тревожно вскиды-
вал глаза, заслышав шорох С того дня, как старая Милыа
освободила место новой служанке, черноволосой женщине,
которая с любопытством косилась на архивариуса, ему
привычнее стало проводить ночи в маленькой комнате в
пилоне по другую сторону архивных помещений; из номера
гостиницы, правда, он пока не съезжал. Часто он засижи-
вался допоздна, но спал некрепко и неспокойно, мучимый
сновидениями, в которых мешались картины из нынешней
его жизни с образами прежнего времени. Физическое на-
пряжение тоже отчасти усиливало его нервозность.
Когда у него исчерпался запас сигарет и даже юный
Леонхард, с полуслова угадывавший любое его желание, не
знал, чем тут помочь, Роберт воспользовался служебным
телефоном, номер которого ему дал секретарь из Префек-
туры еще в первый день по приезде его сюда. Архивариусу
сказали, что табак ему, конечно, могут выделить из резер-
ва для представителей иностранных миссий; вместе с тем
его просили по возможности воздержаться от курения, по
крайней мере в общественных местах, и благодарили за го-
товность пожертвовать привычкой ради поддержания суще-
ствующего в городе порядка
Роберт и правда за все время не видел ни одного из ме-
стных жителей курящим; он вспомнил, как удивленно по-
143.
косились на него женщины, когда он, ожидая Анну, заку-
рил на трамвайной остановке Он решил пойти навстречу
пожеланиям Префектуры и вовсе отказаться ст курения.
Без табака было, конечно, трудно, особенно в первые дни,
и он нервничал и раздражался, но успокаивал себя тем со-
ображением, что воздержание от курения будет более род-
нить его с остальными местными жителями. Бокал же вина
Леонхард (знавший о пристрастии архивариуса) оставлял
для него каждый вечер, вместе с начищенным шандалом
для свечей. Стопа листов с записями и выдержками, кото-
рые Роберт делал для себя из приносимых Перкингом ру-
кописных поступлений, касающихся человеческих судеб,
все росла, и он уже боялся, что вряд ли когда-либо сможет
систематизировать и обобщить весь этот обширный матери-
ал. Но не одно только это тревожило его. Нс раз брался он
за перо с намерением обобщить свои наблюдения, истолко-
вать смысл событий, которые он здесь пережил, а в этом
ведь и состояла ею задача как хрониста. Ни одно из сде-
ланных изложений его нс удовлетворяло, и не было нико-
го, кому бы он мог поверить свои заботы и сомнения. Мас-
тер Магус, погруженный в глубинные сферы бытия как
хранитель печати знания, оставался вне круга тех, к кому
можно было бы прямо обратиться с вс просом. Перкинг при
всей готовности дать разъяснения но частному вопросу со-
хранял общую для всех вежливую сдержанность, равно как
и все почтенные ассистенты, а юный Леонхард боязливо
молчал. Отец, в радушии и внимании которого с самого на-
чала сквозило подозрение, мало значил для нею теперь,
после последней встречи в доме родителей Анны. Катель
же, единственный, с кем он, пожалуй, мог общаться здесь
на равных, Катель, в отличие от прежних лет их дружбы,
оставался странно отчужденным. А он многое, наверное,
мог разъяснить из тою, что Роберту представлялось таин-
ственным и загадочным. Только с Анной не чувствовал он
себя словно разделенным, как с другими, пропастью, хотя
и между ними, если признаться, отчасти возникла отчуж-
денность. Неизменно возвращался он к мысли, которая его
тревожила: что оч, может быть, вызван сюда, как это
предположил однажды отец, из-за Анны и что место архи-
вариуса было только предлогом.
Много раз он как будто видел во сне профессора Мер-
тенса. Врач, низко склонив свое лицо над Робертом, как
над пациентом, предостерегающе говорил: «Я сообщу о ва-
шем случае по радио». Роберт мучительно отворачивал-
144
ся, но лицо доктора опять возникало перед ним. «Это
ничему не поможет, — заявлял профессор Мертенс, — об-
щественность узнает о вашей поездке». Потом Роберт
видел себя будто бы сидящим у репродуктора и слы-
шал голос: «Под предлогом написания хроники бежав-
ший доктор Линдхоф разыскивает фрау Анну Мертенс».
Тут будто бы Элизабет безмолвно явилась перед ним, и
перламутровый веер прохладной волной обдал его жаркое
лицо При каждом взмахе из веера выпархивали фотогра-
фии, новые снимки его детей. Они рассыпались по полу,
а он не мог поднять, потому что рука его была
слаба и не слушалась, и мать, которая гоже оказалась нео-
жиданно в комнате, подбирала их. Дзерная портьера раз-
двинулась, и кто-то голосом, похожим на голос отца,
сказал: «Эти все зафиксировано в официальных бу-
магах».
Когда Роберт отправился навестить Анну, в голове его
еше мешались обрывки снов. Ландшафт растворялся в по-
луденном снеге. Неуверенно шел архивариус по узкой до-
рожке меж домиков загородного поселка, не в силах при-
помнить то место, где они с Анной свернули в прошлый
раз к дому ее родителей. Все строения в эту пору были по-
хожи одно на другое и казались заброшенными, необитае-
мыми. Железные цепи покачивались низко над землей и
позвякивали, точно сотрясаемые подземными толчками.
Напрасно высматривал Роберт строения храма-казармы, по
которым можно было сориентироваться. Он метался в не-
терпении взад и вперед, кидался то в одну сторону, то в
другую и всякий раз обманывался.
Неожиданно перед ним возник, словно вырос из-под
земли, родительский дом Анны. Оба старика сидели на ла-
вочке у входа. Анны дома не оказалось.
— Пошла за сушеными овощами, — сказала мать, не
отрываясь от вязания, — она вечно печется о запасе.
Роберт расспросил, как пройти к пункту раздачи (он
располагался на пути к вокзалу), и попрощался со сконфу-
женными стариками.
— Брат и сестра Анны, — разъяснял отец, который
встал проводить Роберта до калитки, — не забывают своих
родителей, это нам так отрадно.
Роберт рассеянно кивнул.
— Анна, — продолжал старик, — беспокоит меня. Она
здесь еще совсем недавно, нс уже никто ее не посещает.
Здоровье ухудшается, все худеет, скоро совсем прозрачная
145
станет. Вы же понимаете, господин инспектор, какая тут
опасность таится.
Роберт брел по дорожкам меж садиков точно вымершей
дачной местности, раздумывая над словами старика. На ду-
ше у него было неуютно. В чем причина нездоровья Анны?
Не мучается ли она от того, что он отдалился от нее? Ему
казалось, что он живой, идет через пустыню, где нет ни
цели, ни ответа. Эта земля, которую небо осеняло своей
неумолимой синевой, как будто вселяла чувство потерян-
ности, безысходности. У дороги ки одного налитого соком
деревца, лепестки у цветов какие-то негнущиеся, точно из
воска, листья шуршат, как бумага, расчерченные участки
газонов лежат, будто развернутые пыльные ковры. Острее
чем когда-либо ощущал он во всем заброшенность. Двери
наполовину висели на петлях, проломы в заборах небреж-
но заделаны где куском драной мешковины, где шифером.
Он не мог отделаться ст впечатления, будто везде равно-
душно соблюдалась видимость порядка. Каждая отдельная
картина была как бы выражением единого стиля жизни, он
вдруг понял смысл французского nature roorte.
Неожиданно с боковой дорожки ему навстречу вывер-
нулась Анна. Он, смущенный, остановился перед нею.
— Эй! — крикнула она, опуская на землю корзину, на-
полненную сушеными овощами.
Ола была в костюме, без шляпки. Прогулка как будто
не пошла ей на пользу, лицо казалось бледным, чуть ли не
прозрачным.
Роберт погладил се по щеке, и улыбка озарила черты
Анны, но глаза смотрели безучастно и едза ли не печально
в ослепительном небесном свете.
— Вот мы и опять свиделись, — сказал он. — Хорошо
ли тебе живется?
— Порой я вижу все как в тумане. Ты должен поцело-
вать меня в глаза.
Роберг взял Анну за руку и стал прохаживаться с нею
взад и вперед между садовыми оградами. Корзина с овоща-
ми стояла на земле, и всякий раз, как они сворачивали на
ту дорожку, она притягивала взор Анны, точно магнит, ко-
торый определял круг се мыслей.
Когда Роберт спросил, отчего вокруг так безлюдно, Ан-
на сказала, что одни в это время, возможно, участвуют в
часах упражнений или заняты на службе, другие отправля-
ются к вокзалу — посмотреть, нет ли среди вновь прибыв-
ших кого-нибудь из родственников или друзей.
146
Она, кажется, поверила ему, когда он сказал, что тоже
был загружен разными делами и потому все откладывал
свидание с ней со дкя на день.
Они остановились у поворота дорожки. Анна острым
носком своей туфельки буравила ямку в вязком песке.
— Ты, мне кажется, — сказала она после короткого
молчания, — мало ценишь драгоценный случай, который
снова свел нас. Может случиться, что скоро настанут вре-
мена великих бедствий и невзгод, о чем упоминается в ро-
довой хронике предков.
— Что, у вас в доме есть какие-то записи? — восклик-
нул изумленно Роберт
— Отец, — продолжала Анна, — рассказывает нам
иногда, в сумерках, когда мы бережем свет, что периодиче-
ски, через неопределенные промежутки, наш край постига-
ют облачные катастрофы.
— Так, значит, — прервал Роберт, — эго только устное
предание, а не письменная хроника?
— Почему это тебя так волнует, — сказала Анна, кото-
рая уловила особенную интонацию в его голосе, — и поче-
му ты упираешь на слово «хроника»?
— Ты ведь знаешь, что я уже и рапыпе интересовался
древними письменными свидетельствами, — уклончиво от-
вечал Роберт.
Он снова взял ее за руку и стал прохаживаться взад и
вперед по дорожке.
— То, о чем я говорю, — настойчиво продолжала Ан-
на, — не имеет никакого отношения к твоему Гильгамешу,
это — настоящее и касайся нас. Тебя нс тревожит это пре
достережение?
Роберт молчал.
— Подумай только, — снова заговорила Анна удиви-
тельно певучим голосом. — Это значит, что псе вре-
мя — это лишь заповедное время перед неизвестностью,
все пространство — лишь защитное пространство на мгно-
вение, вся деятельность — лишь вспомогательная деятель-
ность для другой половины царства. Гебе нельзя мешкать,
любимый! Нагрянут беды — с кровавыми ливнями, с засу-
хой, ночь опустится на землю, мы будем жить в пещерах
без солнца, и силы пучины восстанут против нас. Это про-
изойдет в один миг — то, что низвергнет нас в небытие. С
нами случился го же, чго с праотцами! Вспомни о прили-
вах и отливах!
— Ты произносишь не свои слова, — сказал Роберт, по-
147
раженный ее чрезвычайным возбуждением. — Что за про-
видец заговорил в тебе?
— Почему ты не веришь? — сдержанно возразила
она. — Почему ты не хочешь прочувствовать остаток бы-
тия? Дорог каждый миг! Что останется?
Возможно, Анна думала, когда говорила все это, о себе
и об их отношениях. Для него же ее слова звучали как на-
поминание о его собственной задаче — быть архивариусом
и хронистом города.
— Что, какая сила, — сказала она со вздохом, — удер-
живает тебя вдали оз меня? Разве гы не можешь освобо-
диться — для нас?
Она и не подозревала, в какое смущение повергла этим
вопросом Роберта, который не думал отказываться ст своей
деятельности, рвать связь с Архивом.
— Когда у меня будет ясное осознание самого себя
здесь и своей задачи, — мягко сказал он, — настанет
и для нас настоящий день, как он назначен нам судь-
бой.
Анна чувствовала, что он чего-то нс договаривает.
— Любовь, — возразила она, — не терпит отсрочки.
Мои родители пусть тебя не смущают. Ты спсксйно мо-
жешь оставаться у нас в доме на ночь. Но могу я прихо-
дить к тебе, если ты так более уверенно чувствовал бы
себя.
«Да! — сказал в нем внутренний голос. — Приходи ты
ко мне». Но Роберт замялся с ответом. Ему казалось не-
возможным, чтобы она приходила к нему в гостиницу или
в Архив. Но потом ок вспомнил о потайном ходе в его ком-
нату в пилоне, которым можно было воспользоваться, что-
бы не попадаться никому на глаза.
— Давай прогуляемся немного по окрестностям, — ска-
зал он оживленно, — а потом пойдем ко мне, да?
Он подхватил корзину с овощами, весело качнул ею
раза два-три в воздухе и повесил за ручку на столбик огра-
ды. Мысль о прогулке вдвоем с любимой воодушевила его
А потом они пойдут к нему!
— Как я рад, — сказал он, почувствовав себя внезапно
освобожденным, точно груз сбросил с плеч, — кзк я рад,
что ты есть! Какой же я был дурак, давая всяким призра-
кам уводить себя от действительности, в которой ты! —
Сказал, точно отогнал широким движением руки всяческих
призраков.
14з
Налетел легкий ветерок Вее вокруг как будто оживи-
лось. Анна, почувствовав дуновение, искоса взглянула
вверх.
— Снова подошел поезд с пассажирами, — сказала
она. — Ты, наверное, тоже уже слышал, что пассажирские
перевозки за последнее время возросли. Я так редко встре-
чаю знакомых оттого, может быть, что немного рановато
переселилась сюда.
Она уже взяла гем временем корзину и попросила Ро-
берта отнести ее домой.
— Солдат в кепи, — щебетала она по дороге, — я из-
редка вижусь с ним, рассказывал, что ожидается значи-
тельное увеличение численности состава гарнизона. Пред-
полагается расширение зоны казарм и строительство новых
бункеров и убежищ в окрестностях города. С этим солда-
том я познакомилась давно, еще девчонкой, во время поез-
дки в Париж. Он был тогда студентом Сорбонны.
Роберт поинтересовался, не тот ли это солдат, что при-
ходил в прошлый раз, когда они сидели наверху в доме
Анны и ее отец отослал его. Когда она подтвердила, что
этот тот самый солдат, Роберт украдкой взглянул на иее
сбоку.
— Но тут, должно быть, какое-то недоразуме-
ние. — спокойно продолжала говорить Анна, — потому что
он не Роберта спрашивал, а юродского архивариуса, лицо
из высокого ведомства. Впрочем, молодой человек, как мне
думается, использовал это только как предлог, чтобы воз-
обновить наше знакомство.
Они уже подошли к родительскому дому Анны и оста-
новились в нескольких шагах от калитки. Анна выглядела
теперь свежее и оживленнее.
— Можно было бы как-нибудь прогуляться туда, к хра-
му-казарме,— сказал Роберт,—это ведь где-то здесь, не-
далеко.
Анна заметила в ответ, что без специального удостове-
рения не пройдешь дальше заграждения из колючей прово-
локи, которой оцеплена вся военная зона, занимающая
обширную территорию. Но и оттуда, впрочем, видна ка-
кая-то часть античного сооружения.
Роберт умолчал о том, что у него есть специальное удо-
стоверение, которое позволяло ему проходить через посты
охраны и, бесспорно, давало право проводить и Анну с со-
бой.
— Может быть, месье Бертеле, — предположила Ан-
149
на, — смог бы нам помочь в отношении пропуска. Только
как его найти сейчас, не знаю.
Роберт согласился с ней. К тому же уже далеко перева-
лило за полдень Впав в задумчивость, он долго глядел на
солнце, пока не заболели глаза; он отвернулся. Перед гла-
зами, куда он ни смотрел, мельтешили красные и темные
круги с огненно-радужными краями, сталкивались и разле-
тались, разрывая очертания предметов. Он сдвинул очки
на лоб и протер глаза
— Я вспомнил, — сказал он, — что на ближайшие дни
договорился о встрече с художником Кателем и это займет
у меня больше времени, чем хотелось бы.
— Я не могу пойти к тебе? — спросила она.
— Сегодня не совсем удобно. Я в другой раз возьму
тебя.
Она шутливо раздвинула лайканы его пиджака и ле-
гонько уперлась сложенными вместе указательным и
средним пальцами ему в грудь.
— Ты, — сказала она
— Да, — кивнул он в ответ и накрыл ее руку своей ла-
донью, — скоро.
В глазах у него еще не прояснилось, и лицо Анны пла-
вало перед ним как ь тумане. Он отстранился от нее.
— Ты несчастлив, Роб
— Но, — возразил он, — когда-нибудь мы все же будем
счастливы.
— А что есть счастье?
— Это зависит от запросов.
— Ты не знаешь, — сказала она, и тонкий налет грусти
подернул ее черты, — как я люблю тебя, одного тебя. Роб.
Ее глаза смотрели куда-то вдаль, как будто она хотела
что-то разглядеть там.
— Можно обмануться в жизни, — сказала опа, — но не
в смерти.
Он обеими руками сжал на прощание ее руку и пошел,
уже не оглядываясь назад. Она покачала ему вслед голо-
вой, прежде чем отворить калитку, потом, проскользнув
мимо родителей, сидевших на скамейке у входа, поднялась
наверх, в свою комнату.
Роберт еще по дороге перебрал связку ключей, которую
ему в свое время вручил Перкинг, и, удостоверившись в
наличии старомодного, с длинной бородкой ключа от по-
тайной двери, решил теперь же по возвращении воспользо-
ваться подземным ходом. Он снял пиджак и перевесил его
150
через плечо Воображение его ожило и наполнилось чувст-
венными образами, которыми он пьянил и услаждал себя.
Две молоденькие женщины смутно рисовались ему, те, что
были вместе с Анной у фонтана в го утро, когда он при-
ехал в город. Он пытался оживить в памяти их черты, фи-
гуры, движения, ко они оставались неуловимыми и усколь-
зали от его мысленного взора. Кто могли быть те девушки,
в облике которых ему почудилось тогда что-то отдаленно
знакомое? Ютта, Эрдмуте — да нет, ведь обе уже много
лет как умерли. Здесь ли они еще, эти девушки — и где
обретаются? А в какой жизни пребывала Элизабет? Нет, у
него была Анна, здесь — только Анна, и никакая другая
женщина.
Почти во всех письменных свидетельствах интимного
характера, которые ежедневно проходили через Архив,
речь шла о кипении крови. Любовь и ненависть, наслажде-
ние и отвращение, ревност ь и стыд, страдания и нанесение
обид — всегда томление и смятенность чувств, всегда судь-
ба из погружения «я» в дурман — рука Демиурга, которая
творит лишь мир пьяного, любовного угара. Жизнь пред-
ставлялась нс чем иным, как только непрерывной пляской
вокруг божества Эроса! Людишки были только нотами его
нескончаемой мелодии.
Мог ли архивариус, которому по долгу службы надле-
жало установить равновесие между романтикой и циниз-
мом, мог ли он вообще забываться в любовных мечтаниях?
Но был ли в городе такой бордель, куда ходили бы и
приличные мужчины? Он ставил ьопрог исключительно в
академической плоскости. В Помпее, припомнил он, при
раскопках был обнаружен один, с тесными голыми камор-
ками, который спустя два тысячелетия запустения выгля-
дел таким диким и унылым, каким, пожалуй, казался уже
и в свое время. И игривая атмосфера древних вакханалий,
которая еще дышала в салонах в доме мистерий, вызывала
ощущение затхлости и пошлости.
Но каждый хочет оставить свидетельства своих эроти-
ческих переживаний в грубей или утонченной форме и
свои личные признания расценивает как исключительные.
Целые столетия жили безрассудно дерзкими любовными и
скандальными историями, которые воспроизводят с грязны-
ми, чувственно-жадными сплетнями. Наверное, можно бы-
ло писать историю культуры с точки зрения адюльтера, но
она, при всей обнаженности и эксцентричности примеров,
вряд ли с течением времени могла предложить жизни
151
чувств нечто новое и скоро наверняка стала бы неким
справочником скуки.
Архивариус пришел к твердому убеждению, что пору-
ченная ему хроника должна быть свободной от всяких
субъективных признаний. И в фондах Архива, насколько
он уже имел об этом представление, исповедальная лите-
ратура о любви не занимала должного места. Судя по
замечанию Перкинга, которое тот недавне обронил, про-
сматривая толстую кипу вновь поступивших печатных и
рукописных материалов, для экстаза и теперь еще вполне
доставало образца любовных посланий, писанных Клео-
патре. Или это были письма к Семирамиде? Как бы то ни
было, по уже они представляли лишь варианты любовной
лирики Адама и Евы. С тех пор на свет не являлось ни од-
ного достойного упоминания варианта, который по вырази-
тельности значительно превосходил бы то, что уже не раз
повторялось. Старое клише еще не исчерпалось. Все после-
дующее в этом жанре было мелко и затасканно и даже в
лучших своих образцах не задерживалось в Архиве.
Когда Роберт, погруженный в эти будто бы служебные
мысли, вышел к площади с фонтаном, то увидел, что она
вся запружена народом. Люди кучками прогуливались
вокруг каменной чаши бассейна, останавливались, привет-
ствовали друг друга и шли дальше; они все время двига-
лись по кругу, как ходит обычно публика в фойе театра в
перерыве между действиями. Вид у всех был озабоченный,
и все напоминали статистов, которым отказано в серьезной
роли; их можно было принять еще за курортников, явив-
шихся со своими дамами на гулянье с музыкой, только
здесь вместо музыки слышалось журчание воды в старом
фонтане, если оно вообще слышалось сквозь гудение и
жужжание взволнованных людских голосов.
Роберт, к тому времени снова надевший пиджак, уви-
дел, что гуляющими были пассажиры, которые только что
прибыли поездом и теперь, видимо, коротали здесь время
перед регистрацией и распределением но квартирам. В то
время как он не без труда протискивался, не приглядыва-
ясь к лицам, сквозь кружащие по площади толпы, до его
слуха доносились с разных стерон обрывки фраз, звучав-
шие как тревожные удары барабана.
— Я никогда не счроил себе иллюзий...
— Заключенным всегда остаешься...
— Теперь увидят, как оно без меня идет...
— Какая-то эпидемия, на мой взгляд...
«51
— Это ведет к полной пролетаризации...
— Нс сегодня, но, может быть, завтра...
— Я всегда беру для выпечки кокосовое масло...
— Морально другие были виноваты...
— Всё только расчет...
— Как говорится, туз червей был в скате...
— После щей цианистый калий или газ...
— Не сегодня, но, может быть, завтра.
— Я любил петь в смешанном хоре.
— Что наш брат имел в жизни...
— Тут надо было просто задрать юбки...
— я никогда не состоял членом этой партии...
— Дважды два — четыре..
— Нс сегодня, но, может быть, завтра...
— Как меня, еще никого нс любили...
— Всё только кажущиеся решения...
— Сомневаться и не работать...
— Кто сейчас понимает свое место в мире. .
— Не сегодня, но, может быть, завтра. .
— Сам Цезарь, говорят, был еврей...
— Всяк сам своего счастья кузнец...
— Мало-помалу я понимаю...
— От одного уже больше ничего не зависит...
— Кто говорит о новых богах...
— Не сегодня, но, может быть, завтра-
Роберт пересек площадь. Обрывки фраз перестали до
него доноситься, когда он достиг спасительного убежища в
катакомбах. Лишь на подземной площади у отгороженного
помещения цирюльни стояла очередь страждущих На этот
раз тут было немало женщин.
Сколько архивариус ни искал, он так и не нашел
скрытый ход, который вел из подземелья к потайной двери
в его комнату в пилоне Ему пришлось, чтобы попасть в
Архив, воспользоваться обычным путем, то есть лестницей,
выводившейся наверх, прямо к Старым Воротом. Не задер-
живаясь ь рабочем кабинете, он поспешно прошел через
низкую галерею в свою комнату в противоположном
крыле, там он сейчас же кинулся к каменной плите в полу
и попробовал приподнять ее за металлическое кольцо. Ему
не сразу удалось это сделать, а только после того, как оп
отомкнул потайной затвор. Дверца заскрипела на тяжелых
ржавых шарнирах. Четырехугольная, довольно просторная
шахта уходила вглубь и тонула во мраке. Роберт лег на го-
лый пол, и посветил лампой вниз. Он обнаружил там лест-
153
ницу и, ощупав ее, увидел, что она была сплетена из ко-
жи, потом разглядел выступы в каменной стене. Он осто-
рожно стал спускаться по слегка шатавшейся висячей лест-
нице и примерно после тридцати ступеней почувствовал
под ногой твердую опору. Шахта расширялась книзу, но
никуда дальше, казалось, не вела. Только потом он увидел
в степс поперечную замочную скважину, к которой как раз
подошел ключ с длинной бородкой. Толстостенная створка
двери, с обоих сторон облицованная каменными плитами,
поддалась не сразу. Через нее он проник в темный туннель
и в нескольких шагах от себя увидел лестницу, выводив-
шую к Старым Воротам.
Убедившись, что и с наружной стороны двери была
скважина, к которой подходил тот же ключ, Роберт изме-
рил пальцами расстояние от нее до пола и вбок до конца
стены, потом плотно затворил дверь со стороны подземного
коридора, после чего потянул ее на себя. Она легко от то-
рилась. Еще раз повторив то же самое, он вытащил ключ и
прошел шагов тридцать в глубь коридора в направлении
площади с цирюльней. Потом повернул назад и попытался
найти новый ход- Уж не стояла ли за его спиной Анна,
когда он в темноте снова измерял пальцами расстояние до
скважины сбоку и снизу и, нащупав наконец потайной за-
твор в стене, отомкнул его?
Он взобрался по висячей лестнице наверх и вылез че-
рез люк в комнату: перед ним стоял Леонхард, который
только что поставил на стол свечи и вино на вечер. Юно-
ша, разинув рот, смотрел на архивариуса. Тот подвигал
дверцей, немилосердно скрипевшей на шарнирах.
— Достань масло и смажь петли, — сказал архивариус.
— Я еще ни разу не видел, пока я здесь, — пробормо-
тал юноша, — чтобы пользовались этим ходом.
— Тебе не нужно извиняться, — возразил Роберт. — Я
буду только благодарен тебе, если ты без лишних слов
приведешь это все в порядок.
Леонхард немедленно принес все необходимое и тотчас
принялся за дело. Потайная дверца теперь не скрипела
— Да у тебя руки дрожат, — заметил Роберт, когда Ле-
онхард поднялся с колен и осторожно опустил дверцу.
— Это от того, что я заглянул в глубь шахты, — сму-
щенно оправдывался юноша. — В бездне есть что-то заса-
сывающее — Он покраснел — Архивариус, — быстро спро-
сил он, — будет ужинать как обычно у себя в кабинете или
мне принести ужин сюда?
154
— Сюда, — сказал Роберт. — И сегодня, и в другие
дни — сюда. Приготовь еше бокал вина. Ваш край иссуша-
ет И ваза, Леонхард, пусть стоит всегда с фруктами! И
чтобы непременно два прибора было всегда!
Посте того как юноша все исполнил и удостоился по-
хвалы архивариуса, он не сразу вышел из комнаты.
Роберт, осушивший тем временем два бокала вина кряду,
заметил, что юноша медлит в дверях, и осведомился, не
хочет ли тот еще что-то сказать.
— Ничего, — отвечал Леонхард. — Может быть, только
то, что у меня еще никогда при заглядывании в бездну не
дрожали так руки...
Роберт поднес ему бокал вина и предложил отпить.
Юноша только чуть пригубил и робко поднял глаза на
Роберта, потом вдруг схватился руками за стену.
— Это от того, — с виноватой заминкой пробормотал
он, — что архивариус переживает не пережитое мной. Мне
было семнадцать, когда я поступил сюда.
— Фантазер! — крикнул Роберт вслед юноше, который
поспешно удалился. — Леонхард! — позвал он в открытую
дверь. Только ступени скрипели под шагами посыльного.
Архивариус выпил залпом бокал, который юноша толь-
ко пригубил, и уселся в кресло в своей любимой позе, за-
ложив руки за голову. Что могло угнетать Леонхарда? И
что означают его слова «переживать не пережитое»? Образ
Анны встал перед глазами. В голове навязчиво вертелась
фраза, которую он несколько раз слышал нынче, проходя
по площади через толпы гулявших: «Не сегодня, но, может
быть, завтра».
Он долго глядел на пламя свечи, которая должна сама
себя пожрать. Потом задул огонь и в темноте прошел к по-
стели и лег.
1 1
Мысль посетить фабрики вместе с Катслем, который
сам предложил свои услуги, пришлась по душе архивариу-
су. Художник, как он сказал, давно уже собирался еще раз
осмотреть фрески в старом зале для приемов на территории
кирпичной фабрики. Предлог ли это был или соответство-
вало действительности, но Роберт охотно согласился взять
товарища в сопровождающие, надеясь тем самым облегчить
себе задачу.
155
Решено было выйти рано утром, чтобы, как пояснил
Катель, своевременно добраться до фабричной зоны, зани-
мавшей обширное пространство на восточной окраине горо-
да. От Архива они сразу же взяли путь через подземные
коридоры, в сложней разветвленной системе которых мог
ориентироваться и не потерять направление только чело-
век, хорошо знающий местность. Иногда, чтобы срезать до-
рогу, они поднимались по скрытой лестнице наверх и пере-
секали тот или иной квартал городских развалин, потом
через потайной лаз в подвале какого-нибудь дома спуска-
лись снова под землю и шли дальше зигзагообразными ко
ридорами. Один, без приятеля, Роберт запутался бы в этом
лабиринте ходов и переходов.
Дорогой художник избегал говорить на личные темы,
ограничившись небольшими замечаниями о двух фабриках,
подведомственных администрации города, этих гигантских,
как он сказал, предприятиях, которые великолепным обра-
зом дополняли др} г друга. В результате особой системы, на
протяжении многих поколений все более совершенствовав-
шейся, стало возможным вовлекать в непрерывный произ-
водственный процесс почти четыре пятых населения.
По мере того как они приближались к зоне одного из
этих фабричных комплексов, все оживленнее становилась
картина подземного мира. В конце коридора, который вли-
вался в широкий туннель, их остановили несколько служа-
щих фабричной охраны. Роберт предъявил свое удостовере-
ние Префектуры и засвидетельствовал личность художни-
ка; от проводника, предложенного охраной, он отказался.
Его желание удовлетворили. Потом, правда, Катель заме-
тил, что один из охранников наблюдает за ними, поти-
хоньку следуя сзади.
Они прошли еще шагов двадцать и оказались у тунне-
ля, тут Роберт остановился и прижался к скальной стене.
Мимо в подслеповатом искусственном свете нескончаемым
потоком текли рабочие, которые толкали перед собой ваго-
нетки, тележки, контейнеры, груженные штабелями строи-
тельного кирпича, одновременно по другой стороне тунне-
ля встречным потоком двигались томно такие же вагонетки
и тележки, груженные измельченной каменной породой.
Блестели обнаженные по пояс потные тела, глухой равно-
мерный топот сотен тяжелых деревянных башмаков напо-
минал перестук копыт. Лица у большинства рабочих от
напряжения были опущены вниз. За каждой грузовой по
возкой шло несколько человек, с усилием толкавших ее по
156
глубокой колес, за долгое время выбитой колесами в ка-
менном полу. В обоих направлениях тянулись и тянулись
колонны, которым не видно было ни начала, ни конца.
Между отдельными эшелонами иногда шел конвоир с руд-
ничной лампой, следивший за тем, чтобы с точностью со-
блюдалось расстояние в несколько метров между единица-
ми грузопотока. У некоторых конвоиров через плечо была
перекинута на ремешке, как ружье, проволочная корзинка,
в которую они складывали падавшие иногда с тележек кир-
пичи.
В грохот и визг колес вплетались негромкая брань и
кряхтенье; но в натруженных, набрякших шеях и руках
людей, толкавших тележки с грузом, было скорее нечто
безропотное, нежели озлобленное. Над согнутыми спинами
сотен и сотен транспортных рабочих, казалось, веял дух
внушенной покорности. Если движение грузопотока замед-
лялось, то это ставило под угрозу темп работы всего кон-
вейера. В таких случаях вмешивались конвоиры, они с гру-
быми окриками отводили группу, готовую вот-вот застопо-
риться, в боковую штольню, такие были предусмотрены в
качестве запасных разъездов. Временами налетало облако
пыли и окутывало скопление людей и тележек; порой вол-
нами наплывал кисловатый запах теплого пара Тележки и
вагонетки шли одна за другой плотной вереницей, так что
никакой возможности не было пересечь широкий туннель.
Только сбоку оставалась свободная узкая полоса, по кото-
рой следом дру! за другом двигались теперь Роберт и Ка-
тель. Люди, тянувшиеся им навстречу с грузом, не обраща-
ли на них ни малейшего внимания.
Туннель стал расширяться и вскоре перешел в обшир-
ное помещение, своды которого подпирали прямоугольные
колонны. Гудящий шум не давал говорить, заглушая слова.
Катель свернул во внутренний коридор, круто уводивший
вверх. Шум, хотя и доносился сюда, был мяг^е, приглу-
шеннее. Через небольшие открытые проемы в каменной
стене можно было заглянуть в зал внизу. Остановившись у
одного из таких проемов, Роберт стзл обозревать сверху
движущуюся панораму монотонного напряженного труда
Это был один из семнадцати цехов, откуда отгружались
партии готовой продукции, а именно шестигранные формо-
вые кирпичи, производство которых состояло в ведении го-
родской администрации. Сюда же одновременно подвози-
лось сырье, ссыпавшееся в огромные резервуары с металли-
ческими круговыми сходнями.
157
От этих стальных резервуаров тянулись, как пояснил
Катель, многочисленные скрытые трубы к другим, тоже
подземным цехам, куда по этим трубам откачивалось по
мере надобности сырье, которое затем запускалось непос-
редственно в обработку. Готовая продукция в свою очередь
беспрерывно поступала по лентам транспортеров на антре-
соль, занимавшую более трети общего пространства цеха.
Оттуда кирпичи переправлялись по многочисленным дере-
вянным движущимся желобам в специальный отсек, где
они сгружались в подъезжающие одна за другой вагонетки,
которые транспортные рабы толкали затем к туннелю.
Десятки и сотни подсобных рабочих — подносчиков, раз-
датчиков, наладчиков — обеспечивали безостановочный
процесс поступления и отгрузки материала.
Огромное помещение цеха мерцало в матовом полусве-
те, который прорезывался яркими вспышками многочис-
ленных прожекторов, высвечивавших те или иные участки
работы. Как будто колоссальный дрожащий полип, каза-
лось Роберту, наносил, размахивая руками, удары во все
стороны. В сплетении проводов, баллонов и штанг шевели-
лась масса тел, как единый управляемый механизм. В ка-
менные колонны были встроены небольшие кабины, из
которых специальные уполномоченные в форме муници-
пальных служащих наблюдали за процессом производства.
Они в бинокли следили каждый за своим участком. При
малейшем сбое ритма работы они при помощи автоматиче-
ского управления устанавливали прожекторы, которые тот-
час нацеливали свой хищный конус света на то место, где
замечалось ослабление интенсивности труда. Через цвет-
ную световую сигнализацию они поддерживали связь с ин-
женерным отделом, уведомляя о необходимости ускорить
темп работы в тех случаях, когда партия, назначенная на
определенный час отгрузки, угрожала отстать из-за сни-
жавшейся производительности. Тем же способом подава-
лись сигналы к пересменкам и сменам бригад.
Катель во второй или третий раз потянул Роберта за
рукав, пока гот не оторвался наконец ст зрелища трудово-
го процесса. Он пытался представить себе сразу все сем-
надцать, подобных этому, цехов. Для какой цели, для
какой стройки производилось такое огромное количество
фермового кирпича?
Задумчиво последовал Роберт за художником, который
предложил ему пройти в отдел главного управления. Его
помещения располагались в так называемой стеклянной ra-
ise
лерее, встроенной в объемистую пещеру, выдолбленную в
толще скальной породы. У этих помещений не только сте-
ны, но и пол и потолки были из стекла. Здесь исполняли
свои обязанности управляющие и директора, инженеры и
статистики, заседали комитеты и комиссии технического
аппарата Перед входом в стеклянный апартамент Главного
Управляющею Роберту и Кателю предложили надеть на
ноги поверх обуви просторные войлочные туфли, подобные
тем, что надевают в музеях и дворцах, где дорогие паркет-
ные полы. Так они торжественно вплыли в стеклянное
царство. Архиьариус почувствовал легкое головокружение,
оттого что вся мебель на прозрачном стеклянном полу и
сам Управляющий, вышедший им навстречу, словно бы па-
рили в воздухе. Эго ощущение отсутствия твердой опоры
усилилось, когда архивариус не только сбоку от себя, но и
над собой и под собой увидел предметы и людей, которые
казались подвешенными точно муляжи. Чья-то фигура си-
дела прямо над его головой, тогда как он сам, казалось,
ступал по голозам сидящих внизу.
Управляющий, которому Катель представил Роберта
как нового хрониста города и своего давнишнего знакомого
и просителя, принял его с чопорной вежливостью. Эго был
долговязый тип лет под сорок, с худым бледным лицом, с
длинными, уже редеющими рыжеватыми волосами, заче-
санными назад. Голова его была как-то неестественно
втянута в плечи и свешивалась вперед независимо от того,
сидел он или стоял. Тонкие губы казались сухими и бес-
кровными. Жесты, которыми он обильно сопровождал свою
речь, были несколько неуклюжи, голос звучал как-то наро-
чито приглушенно. Он придвинул Роберту кресло с войлоч-
ными чехлами на ножках.
Художник отправился смотреть фрески в старый зал
для приемов, который когда-то служил для застолий, но
уже давно не использовался. Роберт видел, как Казель ото-
двинул стеклянную подвижную стену настолько, чтобы
пройти, таким же образом миновал еще несколько помеще-
ний и вдруг воспарил вверх. Роберт невольно вцепился
обеими руками в подлокотники кресла. Только потом он
нашел объяснение столь невероятному на первый взгляд
обстоятельству: просто художник воспользовался одним из
стеклянных лифтов, которые двигались между этажами га-
лереи.
— Стало быть, вы, — заговорил Управляющий ломким,
сбивающимся на фальцет голосом, — стало быть, вы спу-
159
стились в наши подземные области, чтобы ознакомиться с
таинственным управлением, которое всегда рождало в го-
ловах людей тьму вопросов. Вы, вероятно, уже обратили
внимание, что они являют собой зеркально осаженный
мир. — Все это время долговязый смотрел куда-то в сторо-
ну, а руки его описывали в воздухе круги, подобно веслам.
Рсберт молчал.
— Что касается меня, — продолжал свою речь Управ-
ляющий, — то я говорю вам ос имени тех тысяч и тысяч,
что со времен Адама исполняют подневольную работу.
Я — управляющий массой.
Роберт- поднял на пего глаза. Оттого что голова его све-
шивалась вперед, возникало впечатление, будто на спине у
него горб.
— А вы давно работаете здесь, внизу? — осведомился
архивариус.
— Удивляешься всякому дню, который обретаешь для
себя, — сказал долговязый. — Время ускользает от нашего
представления перед лицом непрерывной деятельности.
Прежде, видите ли, я имел собственное фабричное заведе-
ние, мое имя как изобретателя, возможно, и сейчас еще
помнят. Здесь же я, как и любой, разумеется, всего лишь
уполномоченный. Вы едва ли сможете нам помочь.
— Если бы вы объяснили мне целое... — сказал Роберт,
глядя в рассеянный свет.
Управляющий поднялся с места и широким жестом
пригласил хрониста пройтись по стеклянным помещениям.
В первую очередь он обратил его внимание на директоров
в нижнем отсеке, которые, сидя в неподвижных позах с от
решенно-задумчивыми лицами, предавались немому обме-
ну мыслями. В довольно обширном помещении наверху он
предложил оценить по достоинству трезвую серьезность, с
какой инструкторы технического бюро решали текущие за-
дачи дня. Потом показал на темные силуэты двумя этажа-
ми ниже и выше их, которые свидетельствовали о том, что
никаких изменений в планировании инженеров не предви-
дится.
Как раз состояние полнейшего безмолвия, присущее
фигурам и исполняемым ими функциями, и насторожило
Роберта. Ему показалось, что от прежних обязанностей у
всех оставались одни только жесты, тогда как живая сущ-
ность уже отошла в область паноптикума. Своими застыв-
шими движениями они напоминали позирующие фигуры
во время длительной съемки.
140
Еще на одно помещение внизу сбоку от них долговязый
указал как бы вскользь, но с горделивой дрожью в голосе.
Там состоялось совместное заседание административного
совета в полном составе, что бывало, как пояснил Управ-
ляющий, лишь в чрезвычайных случаях. Человек двадцать
сидело неподвижно в глубоких креслах вокруг длинного
стола, на котором не было ни единой бумаги или докумен-
та. Только посредине стоял именинный пирог, правда не
увенчанный еще свечами, они лежали пока в коробке ря-
дом. Один из участников уже поднялся со своего места и
будто бы произносил приветственную речь, насколько Ро-
берт мог понять по его позе и выразительным жестам. По-
скольку слов через стеклянные стены не было слышно, то
вся эта сцена производила комическое и вместе с тем жал-
кое впечатление.
Управляющий, отвернувшись в сторону, потирал руки.
Слышавшийся скрип напоминал звуки, какие раздаются
при точке ножа, и это позволило хронисту сделать важное
наблюдение. Он внимательно оглядел сидевшее внизу со-
брание. У каждого из двадцати его участников голова была
втянута в плечи и свешивалась вперед, блаюдаря чему на
спине образовывался как бы небольшой герб. Цвет волос у
всех отдавал в рыжину. Каждое из лиц обнаруживало
сходство с наружностью долговязого. У молодых черты ка-
зались еше яркими и свежими, волосы, также зачесанные
назад, выглядели еще довольно густыми и губы, хотя и
тонкие, сохраняли сочность и краску. От юловы к голове
губы становились все суше и бескровнее, цвет лица более
поблекшим, волосы редели и морщины все резче подчерки-
вали худобу шек: эти двадцать лиц отображали облик
Главного Управляющего в его поэтапном становлении.
Роберт как будто догадался, в чем тут дело.
— Разрешите поздравить вас, — сказал он, протягивая
руку Управляющему.
— О, — прогнусавил тот с кислой миной, не подавая
руки. — Вы, однако, наблюдательны. Здесь вообще-то уже
не обращают на это внимания. Есть вещи более важные.
— Эти люди, — заметил архивариус, — вроде как со-
вершают некий магический обряд.
Долговязый повернулся вокруг собственной оси.
— Впрочем, — сказал он, приглашая 1остя пройти в
следующую стеклянную пещеру, — все клише, но мы уп-
равляем массами!
Эти слова разорвали тишину стеклянного царства. Си-
6 Заказ 146
161
девший в своем отсеке статистик задергал, как кукла, ру-
ками и ногами и воскликнул обиженным голосом чревове-
щателя:
— Я просил бы вас не мешать моим работникам!
Управляющий и архивариус удалились, а напуганный
статистик долго еще не мог прийти в себя.
— Этот здесь недавно, — извиняющимся тоном сказал
Управляющий.
— Вот как.
— И у нас постоянная смена кадров сказывается неже-
лательным образом, — пояснил долговязый. — То один ис-
чезает, то другой, чтобы уступить место очередному пре-
емнику. Каждый только передает место другому.
— Вот как.
— Оно и со мной обстоит не иначе, — продолжал ры-
жеволосый. — Никто не застрахован навечно. Отсюда и
ежедневные отсев и приток рабочей силы, занятой на про-
изводстве и перевозках. Перемещения регулируются вот
этой административной группой.
Архивариус увидел целый сонм бухгалтеров и бухгал-
терш, которые усердно записывали и вымарывали индексы
рабочих и служащих.
— Соответствующие сведения и указания поступают на
фабфику из Префектуры, — пояснил Главный Управляю-
щий. — Впрочем, крут обязанностей каждого, который
обусловливает статус его пребывания, определяется город-
скими властями с самого начала. Пока тот или иной нахо-
дится здесь, он остается ла должности, изначально ему
предписанной или предназначенной.
— Но чем предопределяется положение7 — спросил
хронист.
— Об этом я ничего не могу сказать, — отвечал рыже-
волосый. — Я вижу только готовые табели. Один из высо-
ких чиновников Префектуры в разговоре со мной — первом
и единственном, который имел место при моем вступлении
в должность, — высказал весьма любопытное замечание,
что это, мод, зависит от ранее благоприобретенной судьбы
Уполномоченный стряхнул кончиком ногтя пылинку со
своего рукава.
— От ранее благоприобретенной судьбы?! — восклик-
нул хронист. — В самом деле, любопытное замечание.
Роберт не в силах был долее оставаться в этой стеклян-
ной тюрьме. Он сказал долговязому, что не может задер-
живать внимание на частностях в разных секторах, потому
162
как многое еще должен осмотреть здесь, на фабрике, чтобы
составить представление о производстве в целом. Уполно-
моченный проводил его до выхода из стеклянной галереи и
поручил дежурному отвести господина хрониста к фабрич-
ному мастеру производственной ступени I В.
— Премного вам благодарен, — сказал архивариус.
— Всегда к вашим услугам, — отвечал уполномочен-
ный.
Освободившись от войлочных туфель и снова ощутив
под ногами естественный пол, Роберт почувствовал облег-
чение. Дежурный, юркий человечек, воспользовался случа-
ем и осведомился у архивариуса, пока они шли к цеху, нет
ли у него при себе лишней пуговицы. Тут только Роберт
обратил внимание, что у дежурного на куртке оборваны
все пуговицы. Он пошарил в карманах, но не нашел ни-
чего.
— Но на пиджаках бывают запасные, — заметил ма-
ленький служащий. — Вы не могли бы пожертвовать одну
из ваших? — Он показал на три пуговицы; нашитые кряду
на обшлаге рукава Робертова пиджака. — Такого фасона у
меня как раз еще нет, — прибавил он. — Да, — признался
он в ответ на вопрос Роберта, — раньше я собирал марки,
ко поскольку их теперь нет, то многие коллекционируют
пуговицы. Мы нашиваем их на ленты в соответствии с ве-
личиной, цветом и назначением, а кое-кто даже выставля-
ет такие ленты в витринах. Коллекционироьание — это,
пожалуй, древняя страсть, которая все еще сидит в людях,
не так ли? Прошу извинить меня.
К огорчению дежурного, Роберт отказался посмотреть
его коллекцию, но оторвал одну из запасных декоративных
пуговиц на своем рукаве, которую тот принял с сияющей
улыбкой.
Цеха, в которых изготовлялся формовой кирпич, распо-
лагались не слишком глубоко под землей. Широкие шахты
пропускали воздух и свет в многочисленные производст-
венные отсеки, где работали преимущественно женщины.
Фабричный мастер, пожилой мужчина, угрюмый скорее на
вид, чем по характеру, коротко и сжато списал Роберту
процесс изготовления кирпича.
Поступающая по всасывающим трубам измельченная
каменная порода ссыпалась в небольшие стальные резерву-
ары. Эго была, как Роберт определил на ощупь, грану-
лированная масса. Она проходила последовательно ряд
химических п|юцессов, технология которых держалась под
6*
163
секретом. В результате получалась кашеобразная масса,
подвергавшаяся затем сильному нагреву.
При этом все решающим образом зависело от точного
соблюдения температурного режима,
Мастер провел хрониста по цехам и дал некоторые
разъяснения по технологии процесса. У него была привыч-
ка то и дело потирать нос тыльной стороной ладони. Ро-
берт увидел, как в кашеобразную массу подгонялась ме-
таллическая режущая решетка, которая позволяла потом
легко отделить каменные кубики. И здесь тоже необходимо
было уловить точный момент, потому что отвердевание
массы зависело от степени охлаждения. Если передержать
ножевую решетку, то ее уже нельзя отделить, и запечен-
ный блок тогда уже с большим трудом поддавался расчле-
нению на кубики нужной формы. Если же недодержать
массу, то на поверхности кубиков образовывались наросты,
которые не так просто было устранить. Таким образом,
весь процесс требовал наивысшего внимания.
Еще поколение назад, разъяснял мастер, потирая при
этом свой нос, на процесс обработки сырой массы до полу-
чения готовых кирпичей затрачивалось тридцать два рабо
чих часа. Теперь на это уходит всего лишь восемь часов с
небольшим, и можно не сомневаться, что и этот срок в ре-
зультате совершенствования процесса сократится — без
снижения при этом качества продукции. Напротив, недав-
но удалось повысить степень прочности кирпича на десять
с лишним процентов. С другой стороны, постоянное повы-
шение качества поставляемого сырья ставит перед руковод-
ством фабрики новые задачи.
Хронист присутствовал при смене рабочих бригад. Но-
вые работницы заступили на место прежних в ту же мину-
ту, как прозвучал сигнал, так что трудовой процесс не
приостанавливался. Это произошло с такой же четкостью и
точностью, как смена военного караула.
— Механика хорошо отработана, — сказал мастер с ух-
мылкой. — А похоже на прирожденное свойство, даже не
подумаешь, что большинство уже при поступлении сюда
переучивается. И все же оно так. Я сам работал раньше на
пивоваренном заводе.
Ни у одной из женщин, закончивших смену, не было и
тени радости на лице. Вид у всех был изможденный, руки
натружены. Их сменщицы молча, без приветствия включи-
лись в процесс. Они отчасти походили на неодушевленные
предметы, в особенности их руки, которые двигались меха-
Т44
ничсски жестко, как независимые от них автоматы. И все
же в телодвижениях, в изгибах шей, в движении ног еще
угадывалась смутно застенчивая грация.
Хронист заговорил с одной из женщин, закончившей
смену, о ее работе. Та округлила глаза и, помедлив, ска-
зала;
— Нездешняя. Не понимаю.
Ксгда он подошел к другой кучке женщин, те боязливо
разбежались.
— Наша очередь не подошла, — крикнула одна на бе-
гу, — дайте нам еще раз увидеть восход солнца!
Роберт, думая об Анне, которую миновала подобная
участь, рассеянно слушал мастера; тот рассказывал,
что уже разрабатывается технология изготовления разно-
цветного кирпича, метод, дескать, уже опробуется в лабо-
раториях. Это нсвшсс1во, разумеется, повлечет за собой
решительные изменения в организации процесса.
Тем временем они вошли в складское помещение юсо-
вой продукции, откуда уложенный блоками кирпич пере-
правлялся по лентам транспортеров в транспортный цех,
здесь квалифицированные рабочие осматривали каждый
кубик кирпича, проверяя качество. Недоброкачественные
кирпичи отбирались и в зависимости ст вида брака причис-
лялись к партии второго или третьего сорта.
— А кто же, — поинтересовался хронист, подбрасывая
на ладони шлифованный кубик, — приобретет эту громад-
ную кучу продукции? Это куда-нибудь экспортируется? На
строительство чего она идет?
— Я человек маленький, — сказал простодушно мас-
тер, — и не осведомлен о назначении и цели этого пред-
приятия. Во все времена из этого возводились пирамиды,
но, может быть, это сказка.
— Сегодня это совершенно немыслимо, — возразил Ро-
берт.
— На должности, подобной моей, — заметил мастер
производства, — не подобает иметь собственное суждение.
— Вы женаты? — полюбопытствовал Роберт.
— Был женат, — сказал мастер, потирая нос. — И
раньше думал, что еще встречусь с ней, но так больше и
не видел ее. Говорят, — прибавил он тихо, — говорят, она
тоже работала здесь какое-то время. Но разве можно что
узнать.
Он вытащил из кармана куртки потрепанный бумаж-
ник, достал из него карточку и протянул Роберту.
565
— Да, — кивнул Роберт.
— Вообще они отбирают всякое такое. — сказал
он, — а я вот сберег. Здесь уж не получишь никакой кар-
точки. — Он бережно упрятал памятную вещь в бумажник.
— Только хорошенько храните, — сказал Роберт.
По лентам транспортеров непрерывно ползли сложен-
ные блоками каменные кубики в штольни транспортного
цеха. Было семнадцать больших цехов.
Хронист поблагодарил мастера производства за все
разъяснения и пожелал ему всего доброго. Он все еще ви-
дел перед собой образы отбывающих трудовую повинность
людей, когда карлик привел его к старому залу для при-
емов, который находился на некотором отдалении ст ново-
го фабричного комплекса. Бесперебойно функционирующая,
образцово отлаженная фабрика произвела на него удруча-
ющее впечатление. Он чувствовал себя опустошенным.
Карлик указал ему на обветшалую дверь и исчез в щели
стены, как крыса.
12
Не очень обширное помещение, именуемое старым за-
лом для приемов, имело запущенный вид. Наземное строе-
ние, которому когда то принадлежало это подвальное по-
мещение, обрушилось, и на его месте теперь был пустырь.
Сверху сквозь проломы в обвалившейся крыше струился
потоками свет, и к нему упрямо тянулись стебли бурьяна,
буйно разросшегося в кучах щебня. На вьющихся растени-
ях были желтые цветки. Несмотря на свежий воздух, по-
ступавший снаружи, внизу у пола ощущалась сырость, к
которой примешивался тепловатый прелый запах.
Катель сидел посреди пустынного помещения на потре-
скавшейся каменной глыбе, уперев локти в колени и об-
хватив ладонями голову. Он уныло взглянул на вошедшего
Роберта.
— Вот, — сказал художник, — уместно процитировать
античного поэта, стих Горация, например, или кого-нибудь
еше из древних: «И спят руины, пугая своей тишиной».
Что-нибудь в этом роде, наверняка уже когда-нибудь и
кем-нибудь говорилось. — Он умолк.
— У меня такое чувство, — сказал Роберт, ища глаза-
ми, куда бы присесть, — как будто все, что я пережил
здесь под землей, было бесконечным повторением.
166
Катель усмехнулся,
— Жизнь, — помедлив, сказал он, — есть цепь псвто
рений. Мы это забываем, и потому каждому из нас мир
представляется неповторимым, единственным в своем роде,
и любое событие — всякий раз новым. — Художник вско-
чил с места. — Но что с тобой, Линдхоф?
Роберт, зажимая рукой сердце и тяжело дыша, опу-
стился на камень. Слабым голосом он попросил художни-
ка, который встревоженно смотрел на него, не придавать
значения его минутной слабости. Он, мол, время от време-
ни испытывает, с тех пор как находится в этом городе,
жжение и стеснение в груди.
— Это пройдет, — сказал он, вытаскивая из кармана
пиджака несколько булочек. — На сей раз это, может
быть, только голод, — предположил он.
Он пригласил Кателя перекусить вместе с ним, но тот,
поблагодарив, отказался. Художник снова обратился к фре-
скам на каменных стенах зала. Расплывшиеся во многих
местах коричневые пятна сырости позволяли только до-
гадываться о тонах красок и рисунке; отдельные куски
давали целостное представление о древней настенной жи-
вописи.
— Скажи о своем впечатлении, — попросил архивари-
ус, который вергслся на своем обломке камня, осматривая
стены.
— Разрушение, — сказал художник, — с тех пор как я
был тут последний раз, идет с поразительной быстротой.
Краска откалывается, цвета от сырости и плесени все боль-
ше тускнеют, ничего нельзя спасти. Мне уже нечего тут
делать. Скоро картины уйдут в небытие, из которого они
родились в свое время. — Художник на минуту умолк и
обошел вокруг камня, на котором сидел архивариус. Потом
остановился прямо против него. — Слова, — продолжал
он, — пойми меня правильно, Линдхоф, слова остаются и
живут. Поэзия сохраняет свой магический смысл, письмен-
ное слово поддерживает традицию человеческого духа
дольше всего. Ты знаешь, и Префектура это тоже хорошо
знала, когда она учреждала Архив. Не музей, не картин-
ную галерею, не музыкальный институт — Архив, собира-
ющий и хранящий слово.
— Но кому это нужно? — спросил наконец архивариус,
который все еще ощущал в груди тяжелые удары сердца.
— У тебя своя задача, — возразил Катель. — Впро-
чем, — заметил он, снова принимаясь расхаживать туда и
147
сюда, — и тот неизвестный мастер, который начертал се-
рию этих картин тысячелетие назад, тоже хотел лишь
запечатлеть свое время. Скупые остатки сегодня, королев-
ские краски, обращенные временем в негатив. Византий-
ская школа. Контуры фигур, начертанные на полированной
скальной стене. Как безжизненно повисли одежды на фигу-
рах, точно под ними остались одни только скелеты! Во всех
картинах рассказаны истории, к примеру изготовление
камня, каменных кубиков, как прежде, так и ныне. Смот-
ри, Линдхоф, — и Роберт последовал взглядом за указа-
тельным пальцем художника, — смотри, вог создатели мо-
дели, вот подносчики, вальцовщики, вот те, кто обжигает,
каждый еще в одеянии своей земной профессии! Там — аб-
бат или духовное лицо, здесь — могол со своей свитой, тут
рыцарь или сеньор и вассалы, монахи в рясах и мусульма-
не, которые добывают камень, купцы и ремесленники, ко-
торые его обрабатывают, монашенки подают, мещаночки
укладывают, горожане и крестьяне, шеффекы и принципа-
лы, члены муниципалитета и бюргерши, странствующие
подмастерья и дворяне — все включены в один про-
цесс — поднося породу, увозя камень.
Архивариус скользил взглядом по фрескам; он обратил
внимание на искусственность движений точно привинчен-
ных конечностей, па беспомощное усердие божьей твари,
страшно впечатляющую силу выпученных глаз, пестрое
разноцветье камзолов и плащей. Над все этим, возвыша-
ясь, как бы во втором ряду стояли надзиратели и над-
смотрщики, городские стражи с кнутами, служители с
пиками. Схватили преступника, сочли, видимо, что он до-
ставил мало камня. Следующая сцена изображала, как его
тащили, истязали, наконец повесили на виселице. Изо рта
профессора торчал лист пергамента, па котором, возможно,
означен был приговор. По верхнему краю фриза, как бы
уже па заднем плане, шел городской пейзаж, изотутая
линия крепостного вала, развалины бастиона и голые фаса-
ды — оставалось неясно, го ли они изначально были так
нарисованы, то ли сырость и плесень со временем разъели
изображение. Но еще можно было различить мосты, на
которых теснились толпы людей, пеших и конных, в
полозках и каретах, спешивших попасть в город за ре-
кой.
— Все, о чем повествуют эти сюжеты, —спокойно рас-
сказывал Катель, — не аллегория, а изображение бытия,
действительности. В этих фигурах запечатлена реальность.
168
В целом сюжет представляет, как ты понимаешь, своего
рода хоонику.
Роберт поднялся с камня. В этой галерее образов слов-
но бы развертывалась история сотворения смерти. Тут бы-
ла замурована монашенка в камнях, которые она сама из-
готовила. Там гнали нищею. Здесь вырывали язык болту-
ну. Охотились за людьми, полыхали костры. Морские духи
воспаряли из затонувших кораблей. Лее знамен над полем
битвы. Тут отовсюду выползали страх, юлод, нищета.
Слепой сидел на корточках, и слезы лились из пустых
глазниц Дозорный на башне трубил в горн, и несметные
толпы с простертыми вперед руками низвергались во мрак.
Казалось невозможным охватить всю совокупность отдель-
ных судеб. Расплывшееся гнилостное пятно на прелом по-
зеленевшем участке стены приковало к себе взгляд архива-
риуса. Призрачно выступали на нем очертания необычных
голов, окруженных жертвенным сиянием, золото которого
со временем превратилось в черноту В одной из них архи-
вариус как будто все явственнее различал, чем долее он
вглядывался, черты Высокого Комиссара. Он вздрогнул.
— Какое сходство, — поразился он.
— Да, — кивнул Катель. — Еще вполне угадывается
оригинал.
— Древние роды коренного населения города, — сказал
Роберт. — Удивительно, как в длинном ряду предков со-
храняются сходные черты. Можно подумать, будто это он
сам.
— Что значит тысяча лет для природы? Дух ве“ен.
— Катель! — порывисто бросился Роберт к художнику,
обхватив его руками за плечи. — Катель! Ты еще не поте-
рял рассудок? Что здесь происходит7 Друг ты мне или нет?
Если друг, то объясни, где я нахожусь? Почему, — продол-
жал он в псрыве возбуждения и не дожидаясь отве-
та, — почему ты говоришь о дууе и природе теми же сло-
вами, что и Префект, когда я его слушал в день приезда
сюда?
— Ты слышал голос Префекта — и живешь? — взвол-
нованно сказал Катель.
Роберт по-прежнему крепко сжимал руками плечи
друга.
— Где мы7 — спрашивал он.
Ему вдруг показалось, что пол под ним плывет. Но это
Дрожали его ноги от слабости.
— Одним, — сказал Катель, — здесь, как говорят, Да-
149
ется длительная передышка, другим — более короткая или
совсем короткая. Возвращение, или бессмертие, — он
протянул руку к древнему изображению Высокого Комис-
сара, — означает для нас лишь сходный образ.
— Порой ты говоришь совсем как Перкинг, — сказал
Роберт, снимая руки с плеч товарища
— Перкинга, — заметил Катель, — угадываешь, кажет-
ся, вон в том образе, среди портретных изображений сооб-
щества Архива. Я затрудняюсь сказать, так ли оно на
самом деле. Он, говорят, был ученик Данте. Это фреска
более позднего времени. Конца четырнадцатого века.
Архивариус подошел ближе к полустертому изображе-
нию. Двенадцать фигур почти в натуральную величину си-
дели или стояли вокруг длинного стола. Место для тринад-
цатой фигуры оставалось свободным или было закрашено
позднее. Одни держали в руках рукописные листы, другие
читали или разбирали бумаги. С гол стоял в полуоткрытой
беседке у Старых Ворот. Вглядываясь поочередно в лица,
Роберт остановился на одном. Фигура стояла сбоку у кон-
торки, опершись на нее, и строго смотрела вниз.
— Этот, — сказал Роберт
— Говорят, — уточнил художник. — Правда беседки
на том месте теперь нет.
— Пожалуй, это мог бы быть Перкинг, — сказал архи-
вариус, внимательно всматриваясь в фигуру.
— Как тип, возможно.
— А этот, — воскликнул Роберт, показывая на фигуру
в середине группового портрета, — напоминает Мастера
Магуса.
— Я сам, — отозвался художник, — Мастера Магуса
ни разу не видел. Думаю, что это легендарная лич-
ность.
— Он есть, — возразил Роберт. — Хотя мы. кажется,
накладываем знакомые черты на изображенные здесь лица,
ведь соответствия встречаются довольно часто.
— Может быть, — согласился художник.
Он уже начал набрасывать угольным карандашом на
месте отсутствующей тринадцатой фигуры фигуру Роберта
в старинном одеянии архивного хрониста с пером в руке и
в бархатном берете.
— Ты что, спятил? — крикнул Роберт.
— Я восстанавливаю древние портреты, — пояснил ху-
дожник.
Архивариус решительно зашагал к двери.
170
— Я ухожу, — сказал он. — Оставаться здесь дольше у
меня уже нет сил. Мне надо возвращаться
Когда Роберт оглянулся на Кателя, он почувствовал в
его позе насмешку.
— Кстати, — повернулся к нему художник, — тебе не
случилось встретить за это время фрау Анну?
Этот вопрос поверг Роберта в смущение. Он с болью во
взгляде прижал кулак к левой стороне груди. В тишине
послышался верещащий звук, который с промежутками
настойчиво возобновлялся. Художник удивленно поднял
глаза. Архивариус осторожно направился в ту сторону,
откуда доносился звук, и возле входной двери обнаружил
над чашей для святой воды черный полированный ящичек.
Открыв его, он увидал ржавый металлический звонок теле-
фона.
— Новшество!—воскликнул художник,— Техника сле-
дит за нами.
Снова зажужжал аппарат, и Роберт приложил к уху
телефонную трубку. На его вопросительное «алло» ответил
далекий голос. «Мы соединяем», — услышал он. В трубке
что-то щелкнуло. Другой женский пэлос осведомился, гос-
подин ли доктор Линдхоф у аппарата. Роберт подтвердил.
«Соединяем», — снова сказали в трубке. Роберт ждал.
— Алло, господин доктор Линдхоф, — услышал он у са-
мого уха близкий мягкий голос, похожий на голос Высоко-
го Комиссара. — Извините, что помешал вам. Префектура
выражает вам благодарность, господин архивариус, за то,
что вы и дальше намереваетесь исполнять ,аши обязанно-
сти.
— Но, — пробормотал Роберт, — я не знаю... я боюсь,
что я... не понимаю... — Он хватало ч рукой за воздух.
«Все, все», — снова сказал в трубке женский голос. Роберт
все еще стоял в нерешительности у мертвого провода, ког-
да Катель крикнул ему:
— Трубку можешь положить!
Роберт послушно подчинился. Потом опять настойчиво
повторил, что желает немедленно возвратиться ь Архив.
Катель, еще раз окинув взглядом фрески, напомнил ар-
хивариусу, что он осмотрел только одну фабрику и должен
еще ознакомиться со второй, как бы дополняющей первую,
чтобы составить представление обо всем производстве. По-
колебавшись с минуту, Роберт согласился, поставив при
этом условие — сократить по возможности осмогр второй
фабрики, ограничившись самым главным.
171
Но дороге к другому фабричному комплексу, который
располагался на противоположной окраине города, Роберт
мучительно раздумывал над вопросом Кателя об Анне и
над звонком из Префектуры. Зачем он был здесь и кому
нужно его назначение?
— Мир, — сказал художник, — круглый. Только мы
этого не замечаем. Мы не замечаем даже, что он все время
вращается вокруг самого себя.
Они шли спешными шагами, как будто приходилось на-
верстывать упущенное. Давно осталась позади зона кир-
пичной фабрики; они уже пересекли тот район 1орода; где
были катакомбы, и вышли на территорию второго фабрич-
ного комплекса. Здесь тоже охрана потребовала удостове-
рение, и один из охранников также тихонько последовал за
ними, шпионя.
Когда они вышли из подземелья наверх, художник об-
ратил внимание архивариуса на то, что здесь производст-
венные цеха находятся под открытым небом и что вся эта
фабричная зона, над которой стоит немолчный раскати-
стый гул, простирается до самых пограничных берегов ре-
ки. Архивариус, равнодушно скользя взглядом по окрестно-
сти, рассеянно слушал разъяснения товарища, лишь время
от времени отзываясь коротким «ну да». Он, кажется, не
ощущал теперь даже солнца, которое немилосердно жгло
голую каменистую местность. Кружащаяся песочная пыль
висела над всей фабричной территорией, застилая солнеч-
ный диск. Сухой горячий воздух раздражал дыхательные
пути. Они вошли в одно из крытых каменных строений, во
множестве разбросанных посреди содрогавшегося от гула
поля. Помещение, походившее на ящик, освещено было ис-
кусственным светом. Жужжащие вентиляторы едва ли ос-
вежали спертый душный воздух. У щита с приборами уп
равления, занимавшего все пространство задней стены, си-
дели человек двадцать женщин в потертых спецовках и
блестящих наушниках. В соответствии с поступающими
указаниями они переключали рычаги и устанавливали ре-
гуляторы по стрелке-указателю световой шкалы. Время от
времени они произносили вслух какие-то цифры.
Мужчина в грязной рубашке, видимо механик, внима-
тельно следил со своей табуретки за работой женщин, что-
то брюзжа себе под нос: «Желтый семь с половиной» или
«Синий плюс тринадцать». Женщины корректировали в со-
ответствии с этим управление. Длинной палкой, походив-
шей на бильярдный кий, он, не сходя с места, время от
171
времени передвигал, как будто бессмысленно, цветные ла-
тунные пластинки на контрольном стенде с одной клетки
на другую. Этой же палкой он тыкал в спину между лопа-
ток то одну, то вторую женщину, которая, как ему каза-
лось, проявляла невнимательность. Минутами помещение
содрогалось от подземных вибраций, как судно при борто-
вой качке.
Катель между тем подвел Роберта к какому-то разря-
женному господину, тог прервал свою диктовку секретарше
и приветствовал его.
— Видехук, — представился он. — Специальный агент
семь тысяч два. Честь имею, 1осподин советник Архива!
Это был мужчина крепкого сложения, с быстрыми дви-
жениями, но говоривший сипло и с одышкой, как астма-
тик. Он псяснил архивариусу, что они находятся в зале
машинного управления XI, который состоит под его особым
контролем.
— В темпе! В темпе! — крикнул он в гущу людей, как
будто желая подчеркнуть значительность своей должности,
и отдал распоряжение секретарше подготовить на запрос
дирекции предприятия последние данные, поступившие от
мастера машинного отделения.
— Видите, — обратился господин Видехук к архивариу-
су. — Темп не должен снижаться! Концентрация — вот в
чем секрет. Но посочувствуйте этим беднягам, которые
представляли себе это иначе, когда их сюда откомандиро-
вали, а теперь вот пыль глотаку, пыль да и только. И это
у нас, в машинном управлении, где еще не гак скверно,
как снаружи. Там, где изготовляют материал, работать
можно только в защитных масках.
Сипящая речь агента прервалась першением в горле и
кашлем.
Далее он разъяснил архивариусу, что назначение этой
фабрики состоит в том, чтобы изготавливать для другой,
кирпичной, фабрики материал и непрерывно поставлять
егс туда в необходимых количествах. Он назвал огромное
число кубометров измельченного камня, которое изготав-
ливалось от восхода до захода солнца. Обооот материала
возрастает от одной луны к другой, соответственно повы-
шаются требования к подопечным — так называл он рабо-
чих и служащих обоего пола.
— Срывов быть не должно, — прошептал господин Ви-
дехук. — Кирпичная фабрика зависит от нас в той же ме-
ре, как и мы ст нее.
173
Архивариус насторожился.
— Таким образом, — заключил специальный агент, —
одно производство подстегивает друюе. При этом всякая
конкуренция исключена
Господин Видехук казался человеком, не лишенным
ироничности. Нельзя было не уловить и ехидного тщесла-
вия, когда он говорил об изобретательности ведущих инже-
неров и физиков, которые неустанно совершенствовали
технологию приготовления сырья, с тем чтобы осложнять
работу встречной фабрики. Если раньше, к примеру, по-
ступающий сюда материал, пояснил агент, размалывался в
крупную зернистую крошку, то теперь камни стали пред
варительно плющить и дробить вальцовочными машинами,
а затем уже в механических воронковых мельницах расти-
рать, можно сказать, в пыль.
Когда архивариус спросил, не может ли каменная поро-
да в этой местности со временем исчерпаться при тех за-
тратах ее на сырье, которое, как он понял, в огромных
количествах непрерывно должно поставляться на кирпич-
ную фабрику, то в ответ услышал смущенное покашлива-
ние агента, перешедшее затем в судорожный смех.
— Ну и ну, — сказал тот своим сипловатым голо-
сом, — господин архивариус изболит шутить! Куда бы мы
пришли тогда, если бы сами же стали истощать нашу род-
ную землю! Видите ли, — продолжал он, понизив голос и
бросив быстрый взгляд на подопечных, которые, впрочем,
за напряженным трудовым ритмом не обращали внимания
на их разговор,— материал для перемалывания мы получа-
ем исключительно с кирпичной фабрики. В этом как раз и
состоит ее производственная задача.
— Как вы сказали?! — переспросил архивариус, пора-
женный услышанным.
— Если бы мы, — пояснил агент, — использовали для
дробления еше и горную породу, то не только взаимное
соотношение нарушилось бы, но и круговорот порядка. На-
личная материя не может быть ни увеличена, ни уменьше-
на, так ведь?
— Значит, — с заминкой сказал архивариус, — кирпич
прессуется исключительно для того, чтобы...
— Чтобы он здесь, у нас, — подхватил агент с доволь-
ной и ехидной ухмылкой, — снова перемалывался.
— И, — досадливо воскликнул архивариус, — изготов-
ляемая из него порошкообразная масса...
— Совершенно верно, — утвердительно кивнул агент,—
174
она служит сырьем для фабрики на apyiOM конце горо-
да — для производства нового формового кирпича.
— Но это же... — топнул негой архивариус.
— Образцово отработано, — заключил господин Виде-
хук, — и притом так просто.
Женщины и девушки у приборною щита под наблюде-
нием мастера манипулировали разными рычагами, посред-
ством которых производилось управление па расстоянии
ходом вальцовочных машин и воронковых мельниц и регу-
лировалась прежде всего скорость. Знали ли они, что вся-
кое новое ускорение, которое они задавали легким поворо-
том регуляторов, означало для армии рабочих за стенами
этого машинного зала едва ли посильный темп работы и
выжимзло из людей новый пот, новый кашель? А тс в свою
очередь неужели не подозревали, что постоянно были за-
ложниками не только одного и того же процесса, но и по-
стоянного превращения одной и той же материи?
— Я не понимаю. — сказал архивариус, у которого
мысли мешались в голове, — я нс понимаю этих ненужных
колоссальных затрат, этого постоянною ускорения, мето-
дичности процесса.
— Для отдельного человека, — сухо возразил агент, —
это усиливает привлекательность механической игры.
— Для чего, — воскликнул архивариус, все больше воз-
буждаясь, — эта прямо-таки смехотворная серьезность, с
какой на одной фабрике изготавливаются каменные куби-
ки, все более прочные, более качественные и более краси-
вые на вид, с тем только, чтобы на другой фабрике их все
быстрее, все изощреннее превращать в первоначальное со-
стояние, в пыль. Это абсурд!
— Вы смотрите слишком уж нравственно, — сказал гос-
подин Видехук, подавляя зевоту. — Видите ли, господин
архивариус, — продолжал он приглушенным голосом, по-
тирая руки и крутя кольцо на своем указательном
пальце, — для массы бессмысленность ее труда остается,
естественно, тайной. Она доверчиво держится за иллюзию
деятельности, возложенной на нее Префектурой. Мы, аген-
ты, хотя и заглядываем за кулисы театра, все же не упол-
номочены проникать в глубинный смысл пьесы. — Он обор-
вал свею речь и прислушался, приложив ладонь к уху. — Я
не ошибся, — сказал он. — Вот удачный случай для вас,
господин архивариус. Президент нашего фабричного комп-
лекса как раз делает обход.
Специальный агент сделал кое-какие распоряжения;
175
открыли соседнее помещение, развернули ковровую дорсж-
ку, протянув ее через порог входной двери к дороге. Сна-
ружи доносился приближающийся звон бубенцов, как буд-
то кто-то ехал на санях, послышался топот шагов, и агент
поспешил к выходу.
— Внимание! Внимание! — крикнул он.
Двое телохранителей, позвякивая колокольчиками, ста-
ли по обе стороны двери. Носильщики в обшитых галунами
мундирах внесли паланкин и, пройдя в середину зала, бе-
режно опустили его на пол. В то время как двое других те-
лохранителей под соответствующие звуки колокольчиков
раскачивали маленькие серебряные кадильницы, носиль-
щики опустили парчовый верх паланкина. Все присутству-
ющие, даже девушки и женщины у пульта управления,
поднялись со своих мест и преклонили колени. Мастер ма-
шинного отделения осенил себя крестным знамением. Ка-
тель склонился в низком поклоне, неуклюже свесив руки
вперед чуть не до пола. Архивариус, слегка опустив
голову, смотрел во вес глаза. Стала видна плотно обтяну-
тая роскошным одеянием, высохшая карликовая фигурка
мумия в сидячей позе, с желто-восковым лицом, с высовы-
вающимися из-под ткани кончиками омертвелых рук. Го-
лову ее украшала обшитая цветными лентами треуголка.
Благовоние разлилось по помещению.
— Мой Президент! — воскликнул агент, сделав рукой
широкий приветственный жест.
Мумия неподвижно смотрела прямо перед собой.
— Продолжать! — звучным голосом сказала она.
Женщины тотчас юркнули к своим рычагам на пульте
управления. Мастер принялся усердно передвигать метал-
лические пластинки. Господин Видехук сделал несколько
шагов назад. Паланкин с Президентом подняли и перенес-
ли в соседнее помещение, где его установили на подиум.
После того как носильщики, грузно ступая, удалились,
архивариус вошел вслед за агентом в смежное помещение.
Они встали у паланкина, агент по едну сторону, архи-
вариус по другую, так что ему был виден профиль Пре-
зидента. Выступающий вперед нос казался вырезанным из
слоновой кости. Тонкое лицо выглядело бескровным. Наро-
читая торжественность пышного ритуала произвела на ар-
хивариуса такое впечатление, будто выставили на обозре-
ние дряхлость какого-нибудь далай-ламы или папы.
— Что разрушение? — осведомился президент-му-
мия. — Делает успехи?
176
— Круговорот материи все ускоряется, — сказал агент с
придыханием в голосе.
— Благодарю, — отозвался старец. Он слегка потянул
носом. — У нзс посетитель? Гость?
— Неверующий, мой Президент, — ревностно отвечал
агент.
Лицо мумии медленно повернулось к Роберту.
— Из Аохива? — спросил старец. — Там всё еще муча-
ются вопросами, — сказал он бодро и подвигал кснчиками
пальцев, как бы барабаня. — Всё еще хотят спасти и со-
хранить дух.
Роберт так и впился в него горящими глазами.
— Каждый, — продолжала мумия, — кто хоть немного
задумывался над вещами, знает, что все в жизни только
пыль. Философы во все времена делали из этого мировую
трагедию. В нашем крае, господин мой, преодолены роман-
тика и пафос.
Старец, спсленутый в одежды, сидел недвижно.
— Сколько городов,—оживленно сказал он, — воз-
двигнутых с такими трудами и тщанием, разрушено на
протяжении тысячелетий. Сколько платьев, которые
шились с таким прилежанием и любовью, порвано и изно-
шено. И мои пирамиды превращаются в пыль. Жизнь
материи ограничена. Под моим президентством процесс
разрушения ускоряется. Нэша игра в фабрики есть отобра-
жение символической ценности, как ее представляет лога-
рифм.
— Это какой-то ад, — сказал Роберт.
— Для людей здесь не существует ни ада, ни
рая, — возразила мумия. — Хотя работники кирпичной
фабрики верят в созидание, а работники моей — в разру-
шение. За Высокой Префектурой остается право следить,
чтобы созидание и разрушение всегда уравновешивали друг
друга. Правда, ей все труднее становится удерживать рав-
новесие. Можно ожидать, что с невей эрой расщепления
атома, которую подготовили мои алхимики, разрушение
примет еще большие размеры и ему уже не так легко бу-
дет противостоять. Тогда ваш Архив, все еще взывающий к
гуманности, потеряет всякое значение.
— Какой цинизм! — вырвалось у Роберта.
— Я не антидух, за которого вы меня принимае-
те, — небрежно сказала мумия, издав сквозь зубы сви-
стящий звук. — Я только наперед хотел обратить ваше
внимание на тщетность вашей работы в Архиве. Тра-
177
диция когда-то прервется. Станет очень пусто. И здесь тоже.
Лицо мумии медленно отвернулось от Робер~а.
— Блаюдарю.
Роберт смотрел на антидуха, на его сияющий лик свя-
тоши, хотевший затмить Мастера Магуса. Крылья носа му-
мии слегка вздрагивали. Как окончательный приговор про-
звучали слова Президента, сказанные напоследок:
— Больше пыли!
Специальный агент приказал войти носильщикам, ко-
торые бережно опустили верх паланкина и осторожно по-
несли ношу, причем событие это осталось незамеченным
остальными людьми. Послышался удаляющийся звон коло-
кольчиков.
Архивариус вернулся в зал машинного отделения и,
отыскав глазами Кателя, подошел к нему. Художник вы-
рвал из своего альбома два листа, один протянул архивари-
усу, другой — господину Видехуку. На первом был набро-
сан штрихами мумиеподобный образ Главного Президента,
этого властелина отрицания, на втором — портрет агента,
беседующего с архивариусом.
— Charmant, — похвалил агент, кокетливо вильнув
бедрами. — В самом деле charmant. Господин фон Катель
знает свое дело.
— Мне не нужна от тебя такая память, — резко сказал
Роберт художнику.
— Блаженны неведающие, — заметил Видехук.
Агент чувствовал себя польщенным визитом старого
президента и ободренным, в выполнении своих обязанно-
стей. Он пришпилил рисунок Кателя к стене над своим
столом и пригласил архивариуса «на минутку», как он вы-
разился, заглянуть в производственную зону — посмотреть
действующие вальцовочные машины и воронковые мельни-
цы. При этом он предложил воспользоваться пылезащит-
ной маской.
— Пойдем вместе, Линдхоф, — сказал Катель.
Втроем они прошли участок каменистою поля, которое
довольно круто поднималось в гору. С возвышенности ар-
хивариус увидел вдали перед собой фонтаны пыли, которая
вздымалась вверх широким веером, рассыпалась и медлен-
но оседала вниз. Фонтаны били из огромных воронковых
мельниц, вокруг которых сновали, как муравьи, кучи лю-
дей. Скрежет и визг железа проникал сквозь ушные за-
слонки маски. Земля гудела и дрожала, сотрясаемая мощ-
ными толчками. Тело архивариуса как будто было намаг-
178
ничено. Когда рассеивалось там или тут какое-нибудь об-
лако пыли, то в образующийся временно просвет можно
было разглядеть широкое русло реки вдалеке, на границе
каменистого ландшафта. Над противоположным берегом
висела белесоватая мгла, сквозь которую не проникал
взгляд. Это мог быть туман, но, возможно, это запотели
стекла его маски, думал Роберт.
Когда агент предложил архивариусу по очереди ознако-
миться со всеми стадиями процесса изготовления пыли,
чтобы составить впечатление о размерах разрушения, Ро-
берт с нетерпеливой досадой махнул рукой. В первый же
удобный момент он овободился от защитной маски и не-
сколько раз быстро вздохнул. Он отказался и от предложе-
ния посетить главный корпус, где издавна занимались сво-
ими исследованиями крупнейшие физики, которых народ-
ная молва нарекла «свихнувшимися учеными», потому что
они служили делу разрушения. У барака машинного уп-
равления он попрощался с господином Видехуксм.
— Архив ждет! — сказал он и поспешно зашагал прочь.
Художник последовал было за ним, но его остановили,
схвагиь за руку. Специальный агент, скорчив пренебрежи-
тельную мину, заметил ему, что архивариус пошел не гой
дорогой, а в направлении к каменному спуску под землю.
— Пусть его идет, — просипел он, сверкнув глазами на
Кателя, который сделал нетерпеливое движение. — Ваш
господин чересчур торопится, в таком разе не повредит за-
держка в тупике.
— Вы, агенты, — досадливо сказал Катель, — никак не
можете без того, чтобы не шпионить. И все бы вам только
дурачить опекаемых Префектурой.
— Уж не причисляете ли вы себя к внешнему штабу
Высокого Комиссара! Я принадлежу к категории привиле-
гированных висельников. Мы несем дозор за промежуточ-
ным миром своим способом, вы — своим. Пока господин
архивариус находится в пределах нашей территории, име-
ют силу наши средства. К тому же это вполне безобидное
испытание, и оно должно, как, впрочем, и все остальное,
послужить для него хорошим уроком. Уж не взыщите, гос-
подин фон Катель.
Роберт, хотевший кратчайшим путем добраться до Ар-
хива, спустился тем временем по каменным ступеням и
оказался в темной штольне, через которую он надеялся бы-
стро выйти в знакомые подземные кварталы города. Он
беспечно шагал по сумрачному коридору на едва различи-
179
мую вдалеке полоску света, который за крутым поворотом
хлынул неожиданно ярким потоком. Когда он, пройдя ша-
гов двадцать, поднял глаза, то увидел впереди себя на не-
котором отдалении фигуру, которая двигалась ему навстре-
чу. Она по мере приближения стремительно увеличивалась
в размерах и замерла на месте в тот момент, когда он сам
остановился. Почти осязаемой стояла в двух шагах перед
ним фигура, в которой он, к своему удивлению, узнал се-
бя. Он невольно поднес левую руку к глазам и отвернулся.
Когда он через несколько секунд медленно опустил руку и
взглянул перед собой, то увидел уже десятки фигур, точ-
ные копии себя в уменьшенных размерах. Они все разом
подняли ногу и двинулись ему навстречу, едва он тронулся
с места. Он шагнул словно в пустоту; крошечные фигурки
стояли в отдалении, как нарочно расставленные игрушки;
они все разом одинаково взмахивали рукой, когда он под-
нимал руку, точно заводные куклы, управляемые на рас-
стоянии. Он насмешливым взглядом обвел эту игрушечную
толпу, но тут прямо па него надвинулось его собственное,
увеличенное до сверхчеловеческих размеров лицо. Он за-
стыл на месте. Чуть только он наклонил голову вперед,
как зеркальное отражение расплылось в таких уродливо
бесформенных очертаниях, что он даже испугался самого
себя. Он попытался улыбнуться, но увидел в ответ растя-
нутый в безобразной ухмылке рот.
Он зажмурил глаза и осторожно шагнул в сторону. Не-
ужели это снова его образ, тот, что выступил ему навстре-
чу из полумрака? Впереди него двигалась чья-то фигура,
несколько быстрее, чем он сам, так что он как бы шел
вслед за нею. Походка, положение левой руки, заложенной
за спину, которая казалась чуть ссутуленной, — все явст-
венно выдавало жесты его отпа, каким он часто наблюдал
его ребенком во время их совместных прогулок. Вог он
почти поравнялся с ним, уже потянулся рукой, чтобы схва-
тить за плечо, но фигура неожиданно ускользнула, а его
рука уперлась в гладкое сверкающее стекло. Неужели он
стал так похож на своего отца, чья сущность и чье глупое
адвокатство всю жизнь претили ему? Ведь он чувствовал,
что кругом, куда бы он ни оборачивался, его мистифициро-
вали таинственные образы его собственного «я».
Теперь eio «я» шагало, раздвоенное, по обе стороны от
пего, то карикатурно вытянутое в длину, то уродливо
сплющенное в толщину То непомерно массивный купол
венчал крошечную вертлявую фигурку, то чересчур узкая
180
головка вихлялась над тучным туловищем Околдованный,
шел он навстречу себе, шагал сквозь себя, следовал за со-
бой. Вот на зеркальной поверхности вспыхнула надпись:
«Ghoihi Scauton» — «Познай самою себя», следом выплыла
другая: «Tattwam asi» — «Вот ты! Это ты!» У него кружи-
лась голова. Как шальные, вертелись и прыгали вокруг не-
го образы вывернутого наизнанку его «я». Он остановил-
ся — и все они разом застыли на месте.
Пытаясь найти выход, он двигался на ощупь, шаря ру-
ками по зеркальным стенам, но они или отступали, проги-
баясь, назад, или выпячивались, извиваясь зигзагами, и сн
всякий раз упирался в тупик. И всюду видел он только
себя, утыкался в самого себя, подстерегал сам себя — каза-
лось, никакой возможности не было выбраться из этой
зеркальной тюрьмы! Он уже начал сомневаться в себе, в
реальности своего существа. Может быть, он попал на
какое-то своеобразное торжище подземного города, где
толкался и кружил весь мир, и он в каждом только узна-
вал себя? Может быть, это была своего рода галерея обра-
зов — наподобие фриза в старом зале кирпичной фабри-
ки, — которая рассказывала по-своему таинственные исто
рии?
Был момент, когда он с ненавистью подумал о Кателе,
который привел его на эти фабрики. Но едва только мельк-
нула у него недобрая мысль о приятеле, как сн увидел се-
бя в зеркале сжимающим кому-то невидимому горло, и
внезапно тень художника рухнула, бездыханная, наземь.
На минуту ему представилась Анна, и он уже видел себя в
новом образе — распаленного похотью любовника. Вот
выплыла другая фигура, и в ней узнал он снова самого
себя — склоненного над архивными книгами и бумагами,
отказывающегося от обеда, который принес ему юный фа-
мулус. Из-за его плеча, подобно призраку, глядело лицо
Перкинга, и огромный вытянутый перст указывал, сетуя,
на пустые страницы хроники На переплете сидела мумия,
и том рассыпался в прах. Мумия исчезла, палец скрючил-
ся, и возник господин в сером цилиндре, который небрежно
помахивал парой голубых кожаных перчаток. Он увидел в
зеркале испуганное, отчаянное выражение своего лица, ка-
кое оно приняло, вероятно, в этот момент на самом деле.
Все фигуры сиюминутно исполняли то, о чем он только что
помыслил. Заглушенные желания и порывы, тайные думы,
сокровенные движения души, любовь и ненависть — все в
обнаженном виде представало перед ним, как зеркально
181
отображенные действия. Образы проносились, как кадры
все быстрее прокручиваемой киноленты.
Теперь он видел себя спускающимся крадучись по объ-
ятому ночным мраком каменистому склону вниз, к погра-
ничной реке, ступающим в воду, чтобы переплыть на тот
берег. Но, как это бывает во сне, он не может сдвинуться с
места, вода засасывает, точно тина, и, сколько он ни си-
лится удержаться, все больше заглатывает его; вот он уже
погрузился по пояс, вот уже одна только голова высовыва-
ется из воды, и он кричит в ужасе. А эго сам Роберт, у ко-
торого плавали перед глазами зеркальные своды, повернул
голову. Тут надвинулась на него голова Горгоны с его ли-
цом, искаженным страшной гримасой. Когда он уперся ру-
кой ей в грудь, все безмолвные фигуры вокруг, его отраже-
ния, схватились за сердце.
Искусственный свет погас, и мистифицирующие зер-
кальные стены померкли. Постепенно он пришел в себя и,
различив в сумраке слабо мерцающий свет в глубине кори-
дора, двинулся на него. Чем дальше, тем светлее становил-
ся коридор. Вот он уже достиг лестницы и медленно стал
всходить по ней. На верхней ступени стоял, ожидая, Ка-
тель, это он выключил искусственное освещение, чтобы
Роберт смог найти выход из лабиринта. С чувством облег-
чения Роберт устремился к нему, чуть пошатываясь.
— Ты снова тут! Спасибо тебе! — говорил он, сжимая
руку приятеля и долго не выпуская ее
— Пока еще тут, — сказал Катель.
— Но где я блуждал? Это было страшно, я думал, что
всю жизнь теперь уже не спасусь от этих зеркал, которые
показывали мне изнанку моего существа. А я еще хотел
кратчайшим путем попасть к себе.
— Этого хочет каждый, — заметил Катель.
— Пойдем отсюда, — с дрожью пробормотал Роберт, —
тут все еше веет таким холодом!
Не сразу художнику удалось успокоить напуганного
приятеля. По дороге в город эн объяснил ему, что тот по-
пал в один из старых тупиков, которые устроены в давние
времена и задуманы как ловушки, чтобы сбивать с пути
беглецов и дезертиров.
— Много есть чудаков, — говорил Катель,.— которые
тоскуют по соли земли. Но еще никому не удавалось, что
бы ни рассказывало предание, сбежать из нашего города.
— Катель, — сказал Роберт, который мало-помалу со-
брался с мыслями, — что это за мир, куда меня заслали?
182
Что все это означает? Порой мне кажется, что я как будто
в каком-то чистилище.
— Возможно; это путь большого очищения — промежу-
точное царство, как иные говорят, где отделяются шлаки
земли.
— Но куда ведет этот путь? — допытывался Роберт.
— На подобный вопрос мне в Префектуре однажды от-
ветили так: одни полагают, что он каждого приводит к се-
бе, другие — что уводит ст себя.
Сколько-то времени они шли молча сквозь серую мглу
сумерек, которые быстро сгущались в воздухе.
— Мне кажется, — вновь заговорил архивариус, — что
какая-то страшная связь существует между всеми вещами.
— Пожалуй, с помощью Анны, — сказал Катель, — гы
когда-нибудь обретешь ясность и испытаешь свободу пле-
ненного сушестьования.
Уже стемнело, когда у Старых Ворот архивариус рас-
стался с художником, который сосредоточенным взглядом
проводил Роберта, пека тот не скрылся за дверями Архива.
13
Одна за другой представлялись ему картины, виденные
во время посещения городских фабрик, вызывая в нем му-
чительные вопросы. Он часто ловил себя на гом, что ходит
сгорбившись по своему кабинету из угла в угол; было та-
кое ощущение, как будто какой-то мешок с прахом давит
на его плечи. Блуждание в зеркальном лабиринте напоми-
нало своей жуткостью ситуации, сходные с теми, в кото-
рых оказывались тс или иные группы местного населения,
и вот теперь он сам попал в подобное положение.
В тяжелом раздумье смотрел архивариус на пустые
страницы тома, врученного ему для ведения хроники. На-
конец он ьзялся за перс и сделал кое-какие пробные запи-
си, попытавшись суммировать пережитые впечатления. В
верхнем правом углу листа он вывел слово «Фабрика», но
тотчас зачеркнул и надписал над ним: «При знакомстве с
фабриками». Далее он набросал следующее: «Жители горо-
да суть инструменты слепой власти. Их действия подобны
оборотам холостого хода. Существование их протекает в
какой-то игрушечной комнате времени, если это так мож-
но назвать. Здесь картина жизни как будто проходит в сно-
видении. Бее движутся по какому-то утерянному следу.
183
Они кажутся затравленными, точно над ними нависла
гильотина вечности.
Чем больше я наблюдаю эту жизнь здесь, тем больше
некоторые выглядят как куклы».
Потом он исправил слово «куклы» на «муляжи». Напи-
сав еще две-три фразы, он прочел все от начала до конца
и, недовольный написанным, вырвал страницу из тома,
скомкал и бросил в яшик стола.
Как-то раз он взялся было написать Анне письмо, кото-
рое думал отправить через Лсонхарда. Но желание излить
свои чувства прошло. Перед лицом страшной картины,
представшей ему на фабриках, с втянутыми в процесс жал-
кими людскими массами, которые тратили неимоверные
усилия впустую, его отношения с Анной казались не менее
призрачными.
Вопросы, которые невольно теснились один за другим в
его уме, представлялись столь важными, что всякие мысли
о личной жизни и взаимоотношениях с любимой сами со-
бой отступили на задний план. Пребывание в этом городе
означало теперь уже, кажется, большее, чем просто еди-
ничную судьбу.
Он отложил в сторону начатое письмо и живо отклик-
нулся на предложение Перкинса, старшею из почтенных
ассистентов, который заговорил однажды с Робертом о том,
что пора возобновить прежнюю традицию, а именно регу-
лярно принимать в определенные часы местное население.
Это, как он пояснил, входило если и не в обязанность ар-
хивариуса, то по крайней мере в заведенный издавна поря-
док — принимать депутации, выслушивать просителей и
ходатаев, по возможности учитывая всякого рода информа-
цию от населения, насколько она могла быть полезной для
Архива. Кроме того, как сказал тот же Перкинг, часть
давно осевшей здесь касты служащих выражала желание,
чтобы их по-прежнему информировали, как это издревле
повелось, о разных природных явлениях, к примеру об об-
разовании облаков и дождей, но также и о политическом
развитии более отдаленного зарубежья. Для этого архива-
риус мог бы использовать соответствующие материалы Ар-
хива — в том случае, если он откажется от сообщения на
основе своих жизненных воспоминаний.
Роберт обещал заняться и тем и другим. Его привлека-
ла перспектива ощутимой, конкретней деятельности,
во-первых, она приносила бы непосредственную пользу,
во-вторых, он работал бы тогда в Архиве не только как бы
184
для самого себя, но и был бы втянут, как любой другой, в
повседневную круговерть. К тому же он полагал, что бла-
годаря общению с разного рода группами населения сумеет
лучше узнать желания и нравы местных жителей.
Перкинг заметил ему, что каждый житель имеет право
только на одноразовое посещение архивариуса в приемные
часы и что многие наперед отказались от этой возможно-
сти. Чтобы несколько охладить чрезмерный пыл архивари-
уса и дать ему представление о реальном содержании этой
побочной деятельности, помощник сказал, что посетителей
можно распределить по группам, каждая из которых более
или менее однородна.
Так, к примеру, имеется довольно многочисленная
группа посетителей, обращающихся с просьбами личного
характера, не имеющими отношения к кругу вопросов Ар-
хива. Немалую группу составляют жалобщики, которые
чувствуют себя недостойным образом уязвленными в своем
самолюбии; считая себя обойденными вниманием и посто-
янно стесненными обстоятельствами, они предъявляют жа-
лобы часто в обвинительном тоне. К третьей группе можно
отнести лиц, склонных к болтливости, собирающих в своем
любопытстве всякую мелочь и придающих ей несоразмер-
ное значение. Сюда же относятся разные кумушки и
сплетницы, которые суют свой нос в горшок к соседу, что-
бы судачить потом на всех углах и порождать слухи.
Для всех этих категорий посетителей имелась установ-
ленная форма обыкновенного в таких случаях обхождения
и ответа. Старый Перкинг дал Роберту образец текста, где
говорилось, что Архив берется рассмотреть возбуждаемые
вопросы и по возможности проверить. Таким образом, за-
дача состояла в том, чтобы терпеливо выслушать посетите-
ля, дать ему возможность высказаться и излить свои чувст-
ва, доставив ему тем самым облегчение и удовлетворив шо
самоощущение как личности, которое отчасти еще сохра-
няется в каждом. Кроме этих посетителей, в большинстве
своем, как выразился Перкинг, дилетантов судьбы, случа-
ются и такие, чьи признания заслуживают внимания Архи-
ва. Он привел ряд примеров, когда Архиву удалось этим
способом заполучить важные протоколы страшных секунд
жизни.
Посвятив определенную часть своего служебного време-
ни общению с публикой, архивариус очень скоро мог убе-
диться в верности замечаний, сделанных Перкингом, Едва
ли не у каждого из посетителей выступало на первый план
185
честолюбие; они или справлялись о местонахождении ста-
рых писем, о наличии дневников, которые они старательно
и скрупулезно вели, или претендовали на иное, более соот-
ветствующее их способностям положение, чем то, что им
отведено в городе. Иные желали взять назад прежние свои
мысли и поступки, другие хотели восстановить какие-то из
пробелов в памяти, что-то прибавить к своим жизненным
воспоминаниям. Немало было и таких, кто кичился своим
праведным образом жизни и настаивал на подтверждении
своих моральных заслуг. Они прямо говорили о вознаграж-
дении, которое им будто бы нс раз уже обещали на словах
и письменно, и требовали исполнения, подобно тому как
заявляют обыкновенно о своем праве на отдых и пенсию по
истечении срока верной службы.
Архивариус, хотя и подчеркивал в каждом из таких
случаев, что рассмотрение подобного рода просьб не входи-
ло в его компетенцию, все же принимал эти сведения и до-
кументы для Архива. Они подвергались процессу отсева.
Как-то раз пополудни выступил он и с сообщением пе-
ред кастой чиновников. Сотни две лиц из разных отделов
городского управленческого аппарата приглашены были на
это мероприятие в зал без окон одного глухого строения в
квартале, приписанном к Префектуре. Это были мужчины
и дамы, старые ведомственные чиновники, исполнявшие
более или менее значительные функции референтов, депо-
производителей, протоколистов и им подобных. Архивариус
рассказал о природе своего родного края, прочел стихи, ко-
торые благодаря поэтической силе слова етовно вызвали к
жизни то, что было чуждо разрушенному городу и чего
люди здесь были лишены. Белые облака плыли по небу,
бушевали грозы, веяли прохладные ветры, кружились в
воздухе птицы, и перхали мотыльки. Зеркальные озера,
шум дубрав, волнистая зелень трав, лошади и коровы, со-
баки и кошки, цветущие города и села — как будто снова
вернулось все, что когда-то было реальностью, снова тор-
жествовали полные красок и голосов жизнь и земля. Во
время своего выступления Роберт испытывал чувство, по-
добное ошущению слепца, который внезапно прозрел.
Архивариус делал свое сообщение, стоя у длинного сто-
ла, за которым сидел президиум собрания; он состоял пре-
имущественно из представителей высшего секретариата
Префектуры, среди которых был и знакомый ему розово-
щекий секретарь в очках с толстыми стеклами, тот самый,
кто оформил Роберту по его прибытии сюда удостоверение
186
и бумаги. Ок и сегодня живо приветствовал архивариуса,
осведомился о его самочувствии и о работе и ободрил его,
когда тот косвенно выразил сомнения и неуверенности от-
носительно своей службы. Его непринужденная манера и
предупредительный тон резко контрастировали с той офи-
циальностью, с какой ведущий собрания поблагодарил ар-
хивариуса за сделанное сообщение. Казалось, что он наи-
более важной частью этого мероприятия считал прения, к
которым склонял теперь собравшихся. Им предлагалось в
форме свободного обсуждения открыто высказать свои со-
ображения относительно того, насколько значительным ка-
залось им теперь, после выступления архивариуса, то, что
они имели в прошлом и ныне утратили.
Одни говорили с ехидной ухмылкой, что наступила,
мол, новая эра, для которой природа есть пережиток и
воспоминание о ее красотах принадлежит к области атави-
стических чувств; другие пошли еше дальше, поставив под
сомнение научную ценность подобного рода свидетельств,
которые именно благодаря уровню художественного изо-
бражения представляют собой опасное орудие, ибо откры-
вают лазейку для отсталых взглядов. Кому-то показалось
достойным стремление сохранить в памяти то, что, как
правило, уничтожается школой и образованием; кго-то по-
хвалил декламационные способности архивариуса. Одни с
неодобрением указывали на то, что предмет с точки зрения
здешних потребностей обнаруживает недостаток реализма
и что подобного рода отвлеченные описания природы при-
надлежат к области утопии. Другие выступили с назида-
тельными речами, составленными из банальных общих
фраз и не имевшими никакого отношения к теме. Часть
хвалила оптимизм, другая признавала его неуместным.
Для одних содержание представлялось слишком тенденци-
озным, другим казалось в концептуальном смысле недоста-
точно определенным. Один находил, что сообщение изоби-
лует конкретными деталями, второй — что оно символично
в целом, третий — что абстрактно по идее, четвертый—что
слишком фантастично по сюжету. Одни признавали ниги-
лизм, который вытекал из тщетных иллюзий, вредным,
другие считали его единственно правомерным. Нашлись и
такие, кто увидел в картине, набросанной архивариусом о
другой части мира, попытку построить из важнейших жиз-
ненных процессов некое всеобщее уравнение с общим зна-
менателем. Эта группа составляла меньшинство
Председательствующий объявил об окончании прений и
187
поблагодарил участников за разносторонние замечания, ко-
торые он записал. Розовощекий секретарь нагнулся к архи-
вариусу.
— Мы ничего не имеем против, — шепнул он ему на
ухо, — если люди здесь говорят только сентенциями. Это
как раз и делает их такими удивительно нереальны-
ми. — Он довольно засмеялся.
Прения в конечном счете настолько смутили Роберта,
что он собрался немедленно уходить. У него было такое
ощущение, что дискуссия, в которую втянули участников,
была нс чем иным, как проверкой их взглядов со вполне
определенной целью. Мнения, которые выудили у них, ви-
димо, будут соответствующим образом учтены для даль-
нейшего использования их как служащих. Тс, кто не вы-
сказался, обратил на себя внимание тем, что молча остался
в стороне, а кто выступил, получил соответствующую по-
метку в секретных документах. Возможно, это все делалось
для статистики. Но кто здесь занимался статистикой и ее
обработкой?
Во всяком случае, сам архивариус счел уместным де-
лать краткие записи о посетителях, которых принимал в
приемные часы. Так он мог бы в любое время на запрос
Префектуры дать отчет и об этой стороне своей деятельно-
сти. Он поручил юному Леонхарду вести картотеку, где по-
сетители подразделялись бы на определенные типы в зави-
симости от характера просьбы. Леонхард с таким умением
повел дело, что архивариус скоро предоставил ему некото-
рую самостоятельность.
Большинство дел улаживалось в соответствии с уста-
новленной формой. Правда, один посетитель, музыкант,
norepi архивариуса в немалое смущение. Тот, по его сло-
вам, находился здесь проездом и хотел воспользоваться
этим случаем, чтобы исполнить одну из своих симфоний
(которой намерен был дирижировать сам) с максимальным
совершенством. Костюм музыканта выглядел неряшливо, в
выражении лица было что-то мечтательно-рассеянное. Вен-
чик растрепанных волос обрамлял сзади лысеющий череп.
Движения были плавно танцевальные, но оставалось непо-
нятно, естественны они или наигранны.
Если с симфонией, пояснил он, возникнут трудности,
то можно выбрать меньшую композицию, какое-нибудь хо-
ревое произведение, к примеру ораторию, что, может быть,
будет уместнее. Он считал, видимо, что партитуры всех его
сочинений, само собой разумеется, находятся в Архиве.
188
Роберт, которому имя композитора было и раньше из-
вестно, постеснялся признаться, что он не так давно всту-
пил в должность архивариуса и пока что ничего не слышал
о музыкальном отделе. Он незаметно посмотрел картотеку,
составленную его предшественником, но никаких сведений
о наличии сочинений музыканта не нашел. При этом он
не обнаружил указаний и на имена других славных
композиторов. Это его озадачило. В то время как му-
зыкальный деятель пространно рассуждал о сосгаве испол-
нителей, прежде всего о четырех сольных партиях, архива-
риус бросил вопросительный взгляд на Лсонхарда. Юный
помощник жестом дал понять, что и ему ничего не из-
вестно о музыкальном собрании в Архиве. После этого
он по знаку архивариуса вышел в соседнее помещение за
помощью к сведущему Псркингу. Роберт в это время заве-
рил музыканта, что он лично готов только приветствовать
концерт и желает, чтобы таковой состоялся, тем более что
он еще не имел возможности послушать музыку ни разу,
пока находится здесь, и очень хорошо может представить
себе, что и другие в этом городе лишены такого удовольст-
вия.
Леонхард вернулся один, без Перкинга, который просил
передать Роберту, что его присутствие во время приема по-
сетителей может скорее помешать, нежели помочь чем-то,
и что обсуждение вопросов предоставлено исключительно
архивариусу. Чтобы Роберт, однако, скорее мог сориенти-
роваться, Перкинг прислал ему с Леонхардом записку, в
которой указал картографический знак соответствующего
справочника.
Леонхард уже достал с книжного стеллажа нужный том
и положил на стол архивариуса. В нем в надлежащем
месте сообщалось, что собрание партитур, насколько они
вообще признавались достойными хранения, содержится
опечатанным под строгим запретом среди неприкосновен-
ных секретных бумаг. Музыкант, который какое-то время
отрешенно расхаживал взад и вперед, вдруг остановился и
с вдохновенным видом обеими руками стал делать дири-
жерские жесты перед воображаемым оркестром, чуть пока-
чиваясь ритмически из стороны в сторону и грациозно от
топырив мизинец левой руки.
— Слышите? — сказал он с оживленной мимикой на
лице. — А теперь эта тема в обращении интервала: ля, фа,
ре, ми...
Но звуки, которые, ему казалось, он пропел, на слух
189
были всего лишь словесными обозначениями нот. Просвет-
ленный взгляд его угас.
— Но я только что это слышал, — сказал он удивлен-
но. — А звук исчез.
С минуту он вслушивался в пустоту. Потом выпрямил-
ся, точно приготовившись дать знак к вступлению. Руки
его повисли бессильно.
— Ничего нет, — сказал он с грустью, — это как вче-
ра — или когда это было?
И он рассказал, как он вскоре по прибытии в город от-
правился в разрушенный храм, чтобы поиграть на органе;
он пролез к захламленным хорам, смахнул пыль со скамьи
и с клавиатур, попробовал регистры и ударил пальцами по
клавишам. В первые секунды ему показалось, будто бурля-
щий звук старого барочного органа, дорогого инструмента,
прокатился под сводами, но эго было только кипение ду-
ши, слышался лишь костяной стук клавиш и от педали под
негой. Для органных труб не имелось ни автоматической
подачи воздуха, ни воздуходувного меха.
Леонхард слушал его с таким видом, как будто тот рас-
сказывал сказку. Музыкант повернулся к архивариусу.
— Я думал, что вы в курсе дела и сможете мне помочь
Для Роберта же сей случай явился подтверждением то-
го, о чем он уже раньше догадывался, — в городе отсутст-
вовала музыка, как отсутствовали в нем дети, и это тоже
было отличительной чертой управляемого Префектурой
края. Он ни разу за все время не слышал, чтобы здесь че-
рез открытые окна лилась музыка из репродукторов, на-
водняя надоедливым звучанием улицы и утомляя слух, не
слышал, чтобы откуда-нибудь доносилась изнурительно
монотонная игра упражняющегося на фортепиано любите-
ля. Здесь нигде не звучали ни военные марши, ни вальсы,
ни шарманка, ни губная гармоника, ни поющий голос, ни
пронзительно насвистываемые мелодии. Должно быть, су-
ществовал запрет. Он испытывал благотворное чувство от
того, что был избавлен от всех этих создающих шум ме-
ханических аппаратов типа граммофонов и патефонов,
которые, умерщвляя всякий смысл музыки, постоянно со-
провождали на его родине людей в их жизни, как будто
они не терпели тишины и уединения. Но он пока что не
задумывался, почему вообще музыка была исключена из
общественной жизни юрода, не только в ее превратном ви-
де, но и в оркестровом, концертном исполнении. Может
быть, таким образом здесь заботились о сохранении духа,
190
поскольку злоупотребление и общественная традиция дав-
но извратили исконный смысл и характер музыки? Но раз-
ве она не являлась сильнейшим чувственным воплощением
душевного состояния?
Но теперь не время было предаваться подобного рода
мыслям, ибо музыкант стоял перед архивариусом еще бо-
лее растерянный, чем он сам, и на глазах испытывал муки
своей участи.
— Это была страсть, — бормотал он, — которая завла-
дела мной помимо моей воли. Неужели она могла быть
бессмысленной?
Когда архивариус заметил ему, что в области искусства
многое находит свое осуществление благодаря тому просто-
му обстоятельству, что оно уже есть само по себе, и смысл,
дескать, состоит не в том, чтобы какое-то произведение ис-
кусства постоянно воспроизводилось, композитор возразил:
— Разве мы по-прежнему не нуждаемся в ежедневном
спасении? В спасении через музыку, ту, что есть в нашем
мире?
— Надо бы спросить у Мастера Магуса или у кого-ни-
будь из высших секретарей Префектуры, — сказал Роберт,
которого уже сам вопрос о спасении настраивал нз скепти-
ческий лад.
Чтобы перевести разговор на другую тему, он высказал
предположение, что сочинения музыканта, возможно, бу-
дут еще исполняться где-нибудь в других местах.
Композитор, признавая такую возможность, заявил, од-
нако, что это совсем иное дело и мало утешает.
Роберт, встав из-за стола, еще раз выразил сожаление,
что не может, как это ни больно ему, помочь музыканту с
организацией концерта.
— Я точно глухой, даже и внутренне совершенно глу-
хой, — сказал музыкант с потухшим взглядом. — А вы не
можете мне объяснить, что понимают под пением и что
есть звук?
— Колебательное движение материальных частиц.
— Совершенно верно, — взволнованно прошептал му-
зыкант, — я припоминаю колебательное движение, и ни-
чего больше.
С этими словами ок выплыл из комнаты.
Архивариусу случай с композитором не давал покоя, и
он подошел к Перкингу узнать, почему музыка исключена
из жизни города. Старый помощник долго мялся, прежде
чем решился сказать, что жители больше не нуждаются в
191
ней. Дескать, музыка, насколько понял архивариус из его
объяснений, есть исключительно временное явление. Ока
держится на чувственном представлении. Мир звуков при-
водит человека в состояние, в котором он обманывается от-
носительно себя, ибо фантазия занимает место действи-
тельности.
Мастер Матус, к которому Перкинг отослал Роберта,
сравнил мир звуков со стеклянным шаром, держащим че-
ловека в плену, в то время как он воображает, будто душа
шо свободно парит в мироеом пространстве. Душа — вот
понятие, против двусмысленности которого Мастер Магус
выступал от имени Архива. Он назвал ее заменителем,
уверткой, питомником заблуждений, бегством в неопреде-
ленность, он видел в музыке средство, уводящее от точного
мышления к саморасточительству.
Роберту самому не раз доводилось слышать от людей,
бывающих на концертах, что, дескать, во время музыки
так чудесно мечтается И всегда одна и та же музыка у
всех вызывала новые упоительные чувства и представле-
ния.
Изначально музыка соответствовала математике неба,
считал Мастер Магус, но люди почти совсем утратили чув-
ство космическою мира звуков. С течением времени в ней
все больше и больше находили выражение фантазия и том-
ление чувств, жаждущих услады. Личные переживания и
эмоции, мимолетное настроение, душевный порыв, которые
ничего общего не имели с орфическим звучанием, с духов-
ной магией. В равной степени опасный наркотик и возвы-
шенное средство развлечения. Одним словом, б языке
музыки — и в этом Мастер Магус и Перкинг сходи-
лись — столько же можно скрыть, сколько и вложить в не-
го, потому она приводит людей к ложным выводам.
Роберт не мог остаться глух к строгому суждению Ар-
хива, хотя у него как у почитателя И. С. Баха было что
возразить. Йо тут, помимо принципиальных соображений,
дело, кажется, заключалось главным образом в том. что у
жителей этого города сами органы чувств утратили способ-
ность восприятия.
В приемные часы приходили, случалось, и литераторы,
и писатели, которые под каким-нибудь предлогом осведом-
лялись о наличии своих сочинений в Архиве. Одни спеши-
ли, по их словам, засвидетельствовать свое почтение этому
учреждению, другие приносили корректуры последнего
прижизненного издания, полагая, что они, может быть,
192
окажутся нужными, третьи упоминали, что их книги пере-
ведены на несколько ведущих языков, и они хотели бы пе-
редать сюда на хранение еще и иноязычные экземпляры,
поскольку это, должно быть, соответствует международно-
му характеру Архива. В сущности, каждого мучило тще-
славие. Они охотно величали Архив академией, с тем что-
бы отметить престижность подобного рода заведений, с
какими им и людям их круга приходилось иметь дело на
протяжении жизни. Одни держались элегантно, другие бес-
церемонно, иные нежно потирали кончики своих пальцев,
тех самых пальцев, которыми они так старательно и само-
отверженно писали объемистые романы. Они выражались в
изысканной манере, и каждый как будто ждал, что юный
фамулус застенографирует его слова. Ко всему они выка-
зывали живейший интерес, глубоко вдыхали в себя воздух
архивною помещения, атмосферу, как они это называли,
приклеивались острым взглядом к любому предмету. Одни
говорили о фаустовском духе, которым веяло от этой твор-
ческой лаборатории, другие — о задачах дня и демократи-
ческом настрое, царившем, как они верили, в этих стенах.
Один избирал заигрывающий тон, другой — шумливый,
чтобы выведать у архивариуса местонахождение и ката-
ложный номер своих сочинений.
Архивариус ссылался на то, что сведения подобного ро-
да не даются жителям города или транзитникам и что иск-
лючение не делается и в случае значительных лиц. «Даже
если я специально приехал сюда с этой целью?» — возра-
зил один как-то раз.
Архивариус выражал сожаление. Иногда во время бесе-
ды с тем или иным литератором он перебирал картотеку,
чтобы узнать для себя, какое решение в данном случае
принял Архив. И, как правило, выяснялось, что лишь
очень hcmhoioc изданное этими писателями было удостоено
временного хранения. Часто он находил при этом особую
помету, что означало, как он знал, непродолжительный
срок. В каждом из таких случаев была ссылка на опреде-
ленный параграф в главном томе Архива. Однажды он
отыскал это место, там юворилось, что продукция цивили-
зованной литературы по своему качеству не обнаруживала
способности длительною воздействия в силу компилятив-
ных взглядов и суждений, имеющих лишь преходящее
значение в пределах жизни одною поколения.
В большинстве своем литераторы покидали стены Архи-
ва с сознанием своего бессмертия. Их интеллект, из-за ко-
7 Заказ 146
193
торого каждый из них мнил себя выразителем своей эпохи,
незаметно перестал быть инстинктом.
Один раз, правда, случилось весьма примечательное со-
бытие. Некий писатель принес целый чемодан с полным
изданием своих произведений. Выкладывая том за томом
на передвижной столик, он рассказывал, как это делал
кто-то уже до него, о таинственном поле букв, которое,
развертываясь от страницы к странице, в течение десяти-
летий творческою труда превратилось словно бы из ничего
в мир культуры. И вот теперь он хотел бы внести свею
лепту как дар будущему в сокровищницу Архива. Архива-
риус отозвался на это сдержанно, не обнадеживая, но и нс
разуверяя писателя в его ожиданиях.
Писатель с любовью смотрел на расставленные в ряд
тома — плоды своих жизненных усилий. Когда он потянул-
ся к одной из книг, чтобы еще раз подержать ее в руках,
она неожиданно распалась на части, листы повыпадали,
съежились и рассыпались в прах. Ошеломленный, он отсту-
пил шаг назад, потом осторожно взялся пальцами за
другой том, но и этот через какое-то мгновение также рас-
сыпался, точно горстка сигаретного пепла. Курьезное
происшествие смутило и архивариуса. Ведь это впервые
случилось, чтобы прямо на глазах совершился химический
процесс очищения, о котором ему в свое время рассказывал
Перкинг. Юный Леонхард не смог удержаться от искуше-
ния и тоже легонько дотронулся средним пальнем до ко-
решка одного из томов — результат был тот же: страницы с
хрустом выпали из переплета и разлетелись, как пожухлые
осенние листья. Писатель поймал несколько страниц, но
они мгновенно искрошились в его руке. Все трое молча
смотрели как завороженные на это зрелише, каждый спе-
шил коснуться пальцем корешка книги, одной и другой, и
каждый раз на их глазах происходило разрушение, пока
наконец не рассыпался последний том.
— Finis mundi, — произнес писатель. — Что за свето-
преставление, — саркастически прибавил он, смахивая со
своего дорожного плаща хлопья пепла и пыль. Потом взял
пустой чемодан и удалился.
Когда архивариус осведомился у Леонхарда, под какой
предметной рубрикой значится в его картотеке посетитель,
фамулус сказал, что он без колебаний включил писателя в
рубрику: «Бывшее бюргерство». Признательная усмешка
пробежала по лицу архивариуса.
Больше об этом случае не говорилось.
194
Вскоре после этого к архивариусу явилась в приемные
часы депутация, просившая его принять участие в одном
собрании. Несмотря на предостережения Леонхарда, опа-
савшегося за силы архивариуса, Роберт все же отправился
на собпание, которое состоялось в одном из отдаленных
районов катакомб.
Похоже, это была какая-то тайная секта, поскольку ли-
ца всех участников покрывали зеленые глазурованные мас-
ки, при тусклом освещении производившие впечатление
загустевшей слизи. Большая группа мужчин и женщин си-
дела на каменных плитах. Некоторые казались настолько
ослабевшими, что уже не в силах были держаться на ногах
и ползли па четвереньках, пробираясь вперед. Многие бы-
ли совершенно раздеты, у иных на бедрах висели рваные
лохмотья. Худые тела, на которых выступали ребра, фос-
форесцировали. Все это зрелище напоминало некую сред-
невековую картину Страшного суда, низвержения в преис-
поднюю дьявола, достойную кисти Брейгеля. Но эти люди
шевелились, передвигались бесшумно и протягивали вперед
руки; они ползли па коленях тесными кучами, голова к го-
лове, и из коридоров выползали все новые группы. Двое
мужчин провели Роберта к узкому, кирпичной кладки,
помосту, который как кафедра возвышался над сотнями
людей, запрудивших помещение. Время от времени наплы-
вал сладковатый запах газа, который ударял в голову. Не-
кто в зеленой маске обратился с помоста к собравшимся;
звучание его голоса напоминало сдавленное клокотание ор-
ганных труб.
Нс добрая воля привела их сюда на встречу, так начал
он, но злая необходимость; каждый был оторван от дома,
от родного очага; их держали под замком, как преступни-
ков, их били и истязали, старых и молодых, пока не
усмирили. Говорили о какой-то дезинфекционной камере,
только когда захлопнулись двери с резиновой прокладкой,
они поняли, что их ждет. Все совершилось так быстро, что
они не успели исторгнуть ни жалобы, ни проклятия. Нс
вот теперь они собрались с мыслями, осознали уже здесь
свей последний миг, страшную секунду вечности.
Тут оратор прервал свою речь. Под сводами катакомб
прокатилось тысячеустое стенание, подобное хору, сспро
вождающему литанию. Пораженный, архивариус напря-
женно вслушивался в слова говорящего. Не только собст-
венная судьба, продолжал тот, мучила его, как и многих
из них, а смысл происходящего, но сн не находит ответа, и
7*
195
толькс сомнение и отвращение снова и снова охватывают
сто. С какой целью это все делается, для чего?
— Для чего? Для ЧС1О? — подхватило хором собрание.
Ужаснется ли когда-нибудь земной дух, возвысился го-
лос, что ради заблуждения приносит столько бедствий
народу со времен псалмов и по сей день! Больше того, рас-
кается ли дух земли и ее созданий хогя бы раз, что дал
людям и народам в ненависти уничтожать друг друга, дал
варварам порабощать свободу в собственной стране и обрек
на преждевременную противоестественную смерть пустив-
шую многочисленные побеги жизнь — осудив остаться
столько цветков без плодов, столько деяний незавер-
шенными!
— Преждевременно! Преждевременно!—снова прока-
тился волной возглас по собранию.
Он спрашивает, все настойчивее напирал голос челове-
ка в зеленой маске, неужели и они, принесенные в тыся-
чекратную миллионократную жертву, тоже погибли да-
ром. а властители государств, тираны и палачи только и
знают, что снова и снова, как это делали из века в век,
ради своего господства осквернять, разрушать, убивать и
заставлять умирать Бессильная ярость захлестнула зеле-
ные маски. Ропот пробежал по собранию, слышались рез-
кие выкрики женщин.
Неужели море слез и страданий, море слез всех времен
и народов никогда не иссякнет? Неужели земля только для
того насыщается проливаемой кровью сотен и сотен тысяч,
чтобы, как удобренная почва, принимать в себя новые по-
токи крови? Настанет ли конец проклятию? Неужели и в
наших детях мы станем снова жертвами? Для тою только
возродимся в них, чтобы терпеть ту же горькую участь, тс
же боль и отчаяние? Неужели наши цепи так и будут про
тягиваться ст поколения к поколению, неужели прекрасная
земля только и будет что живодерней, на которой нам и
нам подобным суждено издыхать, как падали?
Собрание с новой силой всколыхнулось и зашумело,
как взбурливший потек, конечности выворачивались, тре-
щали кости.
— Не забывать! Не забывать!
Все громче катился возглас. Какой-то молодой парень
взлетел, скрежеща зубами, на помост и сттуда жестами
пытался заставить собрание выслушать его. Ок судорожно
водил руками по своему телу, обтянутому серой кожей, по-
казывал на струпья и рубцы. Многие из несчастных вслед
196
за ним гоже стали показывать свои язвы и паршу. Роберт
почувствовал удушающее жжение в горле.
Несколько зеленых масок протискивалось через собра-
ние к каменному помосту; они, к удивлению Роберта, нео-
жиданно окрасились в кровавые тона Может быть, это
скудное освещение было причиной столь внезапной мета-
морфозы? Но эти фигуры отличались от подавляющей мас-
сы еще и тем, что на них были черные рубашки и черные
штаны, заправленные в сапоги с отворотами. Взобравшись
на помост, они пренебрежительными взглядами обвели со-
брание и в вызывающих позах стали перед хронистом,
причем руки каждый из них прятал за спиной, точно сты-
дился их. Когда один из чернорубашечников заговорил,
собрание замерло. Слышно было только с трудом сдержи-
ваемое дыхание.
— Да, — сказала кроваво-красная маска, — мы мучили
и истязали. С младенческих лет нас самих избивали, когда
мы бывали дерзки и непослушны, и теперь, когда мы стали
взрослыми, мы мстим за побои, которые терпели от стар-
ших, за душный воздух, в котором росли, за дурное воспи-
тание. Мы стесняем свободу других, как укорачивали нам
в свое время крылья. Да, это верно, — разносился пронзи-
тельный голос под сводами катакомб, — мы пытали и уби-
вали — потому что мы наемники власти, петому что нас
назначили надсмотрщиками и исполнителями проводимой
идеи. Каждого, кто не выступал за наше дело, мы расцени-
вали как противника, как не согласного с нами и бросаю-
щего вызов. Наши мозги вымуштрованы с одной
целью — чтобы сломить всякое сопротивление, сопротивле-
ние неповинующегося духа прежде всего. Мы заманивали
противников нашего мышления в сети наших действий.
Кто не хотел склониться перед нами, того мы сломили.
Возгласы возмущения раздались было из собрания, но
тотчас же смолкли. У архивариуса было такое ощущение,
как будто оратор обращался не столько к зеленым маскам,
сколько непосредственно к нему как представителю Ар-
хива.
Вслед за ним заговорил другой чернорубашечник — о
деяниях своих собратьев по ремеслу в прошлом: о гонениях
на христиан в Древнем Риме, о еврейских погромах в
странах Европы, об инквизиции и процессах ведьм в
средневековье, о Варфоломеевской ночи, о торговле чер-
ными рабами, о гражданских войнах ь Китае, о революци-
онных трибуналах, о массовом истреблении верующих и
197
неверующих Ближнего Востока и Запада — с великих
смертоносных временах в истории человечества. Все эпи
злодеяния, как он утверждал, всегда были на службе
господствующей власти, костры, массовые убийства, рез-
ня — и все это во имя идеи и как апофеоз веры в могуще-
ство государства или церкви и в стоящую еще выше власть
денег.
В то время как масса внизу сидела точно окаменевшая,
какая-то женщина протиснулась через собрание к архива-
риусу и, присев рядом, в отчаянии обхватила руками его
колени. Закинув назад голову с обвисшими прядями волос,
на Роберта смотрело существо без возраста, с пустым и
совершенно убитым взглядом. Маска так плотно облегала
лицо женщины, что архивариусу казалось, что это естест-
венное, ничем не прикрытое лицо. Тут только он разгля-
дел, что это не маска, а необычный цвет кожи, не только у
женщины, но и у всех остальных, и этот цвет кожи и за-
стывшее выражение страдания вызывали иллюзию, будто
на их лица надеты маски. Но что еще он увидел при этом!
Лоб и щеки женщины были изборождены, точно покрыты
татуировкой, сетью продольных и поперечных линий в ви-
де правильного шахматное рисунка.
— Милый господин, — бормотала между тем женщи-
на. — детки, мои крошки! Они оба лежали в кроватке с
поднятой сеткой, вы знаете, такая металлическая сетка
сбоку, чтобы они не упали с кроватки, в темноте, ьо сне,
но с ними сотворили страшное, милый господин, их ото-
рвали ото сна и пытались отнять у меня, а я вцепилась в
кроватку, я упала на колени и прижалась лицом к сетке,
милый господин, и сжимала что есть силы металлические
прутья, потому что меня пытались оттащить от моих кро
шек, которые так жалобно пищали, по потом вдруг разом
затихли, страшно затихли, и тут мне обожгло глаза, и я
уже не могла больше плакать и ничего больше не чувство-
вала, я стала как железо, холодная и безжизненная, — это
последнее, что я помню, вот только сетка навсегда впеча-
талась в лицо, а ведь такая гладкая была раньше кожа,
когда муж проводил по пей рукой и дети хватались своими
ручонками, мои детки, — и они должны быть здесь, нс как
им теперь узнать меня, как, воз о чем я себя спрашиваю,
милый господин, вот о чем спрашиваю...
Но она, казалось, не ждала ответа, она безучастно от
кинулась назад и беззвучно шевелила губами, точно разго-
варивая сама с собой.
196
— Miserere! Miserere nobis!1 — причитал хор преследуе-
мых и мучимых
Тут Роберт услышал рядом с собой другой голос, муж-
чины, на вид это был скелет, обтянутый кожей, он шептал:
— Я попросил бы вас занести в протокол, занесите это
в протокол, как я, больной, обратился к врачу, такое боль-
шое помещение для обследований, и там этот врач со сте
тоскопом в руке, но только он приготовился, как я думал,
прослушать меня, этот самый стетоскоп его вдруг превра-
тился в сверкающий стальной прут и мне показывают на
одну из маленьких кабин, стоявших по стенам этого поме-
щения для обследований. «Прошу, — говорит врач, усмеха-
ясь в усы, и приглашает меня пройти в распахнутую
дверь, — для особых случаев*. Тут меня охватил ледяной
ужас С тех пор меня неотвязно преследует мысль, что есть
такие врачи, которые не болезнь изгоняют, а жизнь. Пожа-
луйста, занесите это в протокол.
Шепчущий голос умолк, и по собранию снова прокати-
лось хором:
— Miserere! Miserere nobis!
Но тут опять возвысился голос чернорубашечника с
квадратным черепом:
— Скорбите по ангелам, будто бы они утешат вас. В
небе летают только переодетые гарпии, только снаряды и
ядовитые бациллы, высасывающие из вас соки. Тот дурак,
кто все время оказывается лишь жертвой. Смотри-
те, — продолжал он самодовольно, между тем как фигура
его раздувалась и раздувалась, точно ее накачивали, и вот
уже надутый колосс стоял на помосте, как на постамен-
те, — всегда есть те, кто двигает, и те, кого двигают, есть
хозяева жизни, и есть стадные существа, есть страдающие
от жира и страдающие от голода, надо только нужный но-
мер вытянуть в этом мире и уметь стоять на освещенной
стороне. Слабость толкает к надругательству, заби-
тость — к новому притеснению. И в игре народов — один
ходит козырями и тузами, другие же, с плохими картами,
вынуждены пасовать и сдаваться. Право есть то, что полез-
но мне на земле, а правда — что приносит выгоду моему
образу мыслей.
Так он стоял тут, надутый. Как комья летели из взвол-
нованной толпы слова. «Всякая правда есть ложь!» — вы-
1 Помилуй! Помилуй нас! (лат.).
199
крикнул возбужденный голос. «Нам внушали, что чело-
век— венец творения,— взметнулся язвительный смех,— а
он — навозная куча, вот кто! Отбросы, шлзки приро-
ды — вот что такое человеческий род!»
— Вот мы и сошлись во мнении! — крикнул надутый в
кровавой маске. — Уж я-то вам привью слепое повинове-
ние. Если вы и в самом деле навозная куча!
Ею речь потонула в потоке скабрезностей. Кровавые
маски разразились грубым смехом, в который вплетались и
женские визгливые голоса. Фигуры стояли непомерно раз-
дутые, с накачанными мышцами, с воинственно и зло вы-
ставленными локтями.
— Ну ладно, — раздался из смятенной толпы зеленых
масок чей-то голос, говоривший едва держался на но-
гах, — если мир в последние два тысячелетия ни на крупи-
цу не улучшился, если человечество только и состоит что
из убийц и убиенных, из палачей и массы жертв, тогда к
черту силу духа и все эти сказки, которыми нас морочат
религия и философия, прочь выдумки о боге и божествен-
ных царствах, вон Саваофа и Брахму, Будду и Христа,
святых и апостолов, конец проповедникам и мудрецам
древних времен, байкам о рае и избавлении — да будет
тогда хаос, великая пустота, навстречу сумеркам богов,
всевластью разрушения, вперед к торжеству зла, к аду на-
силия!
Фигура говорящего сотрясалась в судорогах отчаяния, и
в рыдающем ритме стала колыхаться, раскачиваться, точно
дервиши, из стороны в сгорэну страдающая масса зеленых
масок. У архивариуса стучало в висках, мутилось сознание.
Острая боль пронизала сердце, которое сжалось, точно губ-
ка. Сдавило дыхание. Наяву ли это все происходило или
люди и речи только снились ему? Неужели ок был очевид-
цем отчаянной теодицеи или мессы сатаны? Если бы в сей
миг разверзлась вдруг земная твердь, чтобы поглотить его
вместе со всеми этими существами, он бы, кажется, не
ужаснулся, он бы воспринял это как освобождение от безу-
мия, как спасительный конец.
Черные фигуры, безобразно раздутые, готовы были вот-
вот лопнуть. Водянистые глаза мегер пусто таращились на
потолок, ременные плетки свисали с бедер Что здесь бы-
ло? Грубая наглость и жестокость черной гвардии, стоны и
горькие проклятия униженных — все это выглядело не как
частный момент, а как сконцентрированная картина ада,
который создали друг другу сами люди. Мумия-президент
2С0
камнедробильной фабрики, пожалуй, мог бы торжество-
вать.
Роберт чувствовал обращенные на него взгляды устрой
телей собрания, пригласивших его сюда; они словно бы
пеняли ему, что он слишком долго остается в роли безуча-
стного зрителя. Ему представилась сцена торга обмена, но
здесь нажим, кажется, был сильнее. Чего ждали от него?
Вмешательства должностного лица — или человеческого
участия? Он приглашен в этот город на должность хрони-
ста, но не судьи. Ему, может быть, к каждому надо было
подойти и с каждым отдельно поговорить, чтобы освобо-
дить если и не от страшного мира, то хотя бы от страха пе-
ред ним. Имел ли он право притворяться и обращаться с
речью? Он не был одним из них, не был и членом Префек-
туры. Здесь обнаруживались сила и бессилие, торжество и
скорбь, столь жестоко противостоящие, что взывать следо-
вало бы к мировому судье, к авторитетному форуму Пре-
фектуры. В го время как в голове его проносились все эти
мысли, он неожиданно для себя начал говорить.
— Наша жизнь, — были первые его слова, — не может
быть ничем иным, — он с трудом перевел дыхание, — как
только естественным движением к смерти.
Он настороженно смолк, как будто высказал какое-то
страшное суждение. Он мог бы определить жизнь и как ду-
ховное средство достижения смерти, но это прозвучало бы
двусмысленно, хотя и выражало бы то же самое понима-
ние. В памяти у него оставались слева, с которыми
обратился к нему в день его приезда невидимый
Префект. Неужели мысли Префектуры помимо его воли
вошли в его сознание и слова, которые сн только что про-
изнес перед этими запуганными существами, были не его
слова?
— Никто уже больше нс есть он сам, — сказал он гром-
ко, как бы в ответ на собственный вопрос, и увидел, как
собравшиеся тяжело и медленно закивали головами, словно
показывая, что он верно определил их самих и их состоя-
ние.
— Мне представляется это так, — продолжал Роберт,
на ходу формулируя мысли, — как будто зло, низость, га-
дость, все вообще мерзости принесены в мир не кем иным,
как нами самими, нашим разумом. Этим жалким разумом,
который способен лишь на уничтожение. Который полага-
ется на так называемую действительность, на видимость,
на преходящее, на борьбу за счастье. Все, что мы принима
201
см за реальность, на самом деле всегда оказывается фалъ
шивой монетой.
Сотни пар глаз не отрываясь смотрели на него из мерт-
венной тишины. Он говорил, что в собраниях большого
Архива, куда его командировал горсд, содержится в прото-
колах все, что известно о страданиях и надеждах человека,
есть там и о них, об их муках. И что страшные силы
погружаются там в призрачное ничто, лишеннее всякой
действительности.
— Если я говорю, — заключил хронист, — что жизнь
есть подобие смерти, то знание этого не даст вам утеше-
ния. Утешение дарит лишь верующая любовь. Но вы,
может быть, чувствуете, что есть более глубокий смысл,
возвышающийся над горем и нуждой каждого отдельного
человека.
Дремотная вялость легла на лица присутствующих. То,
что еще недавно распаляло и возбуждало каждою, поблек-
ло, подернулось завесой. Даже брапь безобразно раздув-
шихся чернорубашечников, которые точно вышли из грязе-
вой ванны, доносилась из ушедшего мира. Хотя они все
еще силились выкрикивать привычные команды: «В строй!
На колени! Рассчитайся! К столбу! Шаг вперед! В каме-
ры!* Казалось, что страх объял собравшихся, однако никто
не шевельнулся. Все только вяло отворачивали головы,
словно реальность больше не касалась их. И надсадный лай
отдававших команды перешел в хриплое брюзжание. Оде-
ревенело стояли на помосте раздутые фигуры с налитыми
телами, точно набитые чучела.
Архивариус не спеша подошел к ним.
— Каинова печать, — сказал он, — навечно останется
на ваших лбах.
Он слегка ткнул кончиком своей ручки в грудь черно-
рубашечника.
— Стаффаж, — произнес он.
Послышался шипящий звук, как будто выпустили воз
дух из тугой резиновой кишки. Надутый брюхан стал ужи-
маться, сморщиваться, оседать, как пустой мешок, и вот
уже одна униформа осталась лежать на полу.
Одна за другой валились дутые фигуры, чучела власти,
крикуны, испуская удушающий смрад-
— Так, мои господа! — воскликнул архивариус.
По лицам собравшихся пробежала тень улыбки. Хотя
многие еще не вышли из летаргического оцепенения, что-
бы почувствовать освобождение от спектакля. Некоторые
2С2
вялой рукой проводили по лбу, точно силясь припомнить, с
какой целью, для чего они тут были. Сдин из устроителей
собрания протянул архивариусу сверток рукописей. На
обертке внушительной связки, которую Роберт, чуть по-
медлив, принял, стояла надпись: «Протоколы страшной се-
кунды».
Толпа уже расползалась, робкая и пришибленная, к
выходам; словно холодное забытье смывало все былое. По
подвалам пронеслась ледяная струя воздуха, казалось, что
она вбирала в себя всю боль. В то время как последние фи-
1уры скрылись из виду, архивариус заметил, что из других
коридоров выползают новые группы зеленых масок
Черные униформы уже унесли городские служители в
кожаных фартуках и кепках с козырьками; и архивариус
неспешно удалился со свертком в руке. Он прошел шагов
тридцать по подземному коридору, когда услышал позади
себя отдаленный возбужденный гул и голос оратора, от-
крывающего новое собрание.
Не добрая воля привела их сюда на встречу, но злая
необходимость — так будто бы звучали первые слова гово-
рящею. Роберт был ошарашен: ведь это те же слова, каки-
ми оратор открывал предыдущее собрание! У архивариуса
было такое чувство, как будто почва уходит у него из-под
ног.
Вернувшись в Старые Ворота, он отослал из своей ком-
наты в пилоне дожидавшегося его Леонхарда, швырнул
пустой том хроники в угол и заперся у себя до утра.
14
После посещения собрания масок точно завеса нависла
перед глазами архивариуса. Он часто мучился теперь го-
ловными болями — словно ему в темя вбивали гвозди.
Проходя по архивным помещениям, он натыкался то на
передвижной столик, то на стул. Протягивал руку к книге,
но попадал мимо. У него как будто колыхалась черепная
коробка, подобное ощущение он, бывало, испытывал в пе-
риоды истощения, наступавшего после чрезмерно напря
женной работы. Хор, взывавший к состраданию, Miserere
nobis, все время стоял у него в ушах. Когда ему попалась
однажды на глаза репродукция картины с изображением
святого Себастьяна, пронзенного стрелами, он прикрепил
ее у себя в комнате к стене.
203
События, в которые он оказался втянутым с первого
дня своего пребывания в городе за рекой, утратили види-
мую связь. Пережитое представало перед ним разорванной
картиной, в виде клочков и обрывков, которые, как оскол-
ки, больно ранили память. Временами его охватывала ка-
кая-то особенная тоска, когда им слитком ясно и тревожно
осознавалась сиротливость и бесприютность жизни. И все
же во всем, что он видел здесь, должно быть, скрывался
определенный смысл
Он не знал, как долго он находится в этом городе; иной
раз ему казалось, что прошло несколько дней, в другой
раз — что миновало пслвека. Он сидел за своим письмен-
ным столом, ходил по архивным помещениям, не отличая
один час от другою. Редкие короткие беседы с Перкинюм
касались служебных дел и ничего не давали ему для разъ-
яснения собственных вопросов.
Он стал звеном в цепи, как она исстари тянулась по
замыслу Префектуры. Он не знал, удовлетворяла ли его
деятельность Высокого Комиссара, согласовалась ли она с
теми планами, какие он связывал с назначением сто на
должность архивариуса. Эю его уже даже не заботило. Со
времени телефонного звонка, неожиданно заставшею его в
зале с фресками на кирпичной фабрике, никаких прямых
указаний из Префектуры не поступало. И все же ему каза-
лось, что о нем не забыли, более того, осведомлены о каж-
дом его шаге, каждом действии и, может быть, даже на-
правляют их. Так, к примеру, он был почти уверен, что
депутация, которая пригласила его на собрание масок,
приходила к нему по указанию свыше.
Как-то раз заглянул к нему Катель, еще более бледный
и осунувшийся. Художник осведомился, поддерживает ли
еще Роберт связь с Анной, и сообщил о волнении, которое
царит повсюду в городе. Он как будто хотел узнать, изве-
стно ли архивариусу что-нибудь о происходящих в насто-
ящее время изменениях. Но Роберт от него первого
услышал, что число прибывающих сюда людей ныне пре-
высило нормальный прирост и увеличивается день ото дня.
Нечто в этом роде, припомнил Роберт, говорила и Анна в
связи с расширением зоны казарм. Катель высказал сооб-
ражение, что размещение столь большой массы прибываю
щего народа уже в ближайшее время, должно быть, потре-
бует очистки города от значительной части населения. Ла-
геря из палаток и бараков, который разбит в пригороде,
недостаточно, потому что и аппарат необходимых работни-
ки
ков и городских служащих должен неслыханно увеличить-
ся. В связи с этим есть причина опасаться, что закономер-
ный цикл теперь невообразимо ускорится, и еще художник
сказал — чего Роберт не понял — об изменении космиче-
ского срока и очередности.
— Знаешь, — сказал Казель на прощание, — мне бы
хотелось, конечно, еще закончить свою картину, но я, ка-
жется, больше не нужен тебе в познавательных прогулках
для твоей хроники.
Так Роберт не мог вырваться из круга представлений,
которые из за их неясности казались тревожными. Вот и в
этот раз Катель напомнил о хронике. А страницы тома, ко-
торый Перкинг вручил ему еще в первые дни, по-прежне-
му оставались пустыми.
И в глазах Леопхарда Роберт часто улавливал стеклян-
ный страх. Взгляд юноши как будто спрашивал, доволен ли
им архивариус, хорошо лк он, Леонхард, служит ему и ка-
кие еще несложные задания мог бы он выполнять, чтобы
помочь архивариусу в работе. Когда Роберт однажды по-
пробовал утешить юношу, сказав, что без него он был бы
как без рук, Леонхард глубоко вздохнул.
— Дело в том, что это длилось так недолго, — робко
проговорил он и выбежал из комнаты.
Но на следующий день в его глазах снова проглядывал
страх.
— Что с тобой? — участливо спросил Роберт.
— Если никто уже не вспоминает обо мне... — пробор-
мотал Леонхард, — потому что родители уже стары, а
друзья, ах, я не знаю, я думаю только, что я лишусь тогда
здесь всякой опоры.
Архивариус провел рукой по его волосам и хлопнул по-
приятельски по плечу.
— Я всегда, — сказал Леонхард, — приготавливаю два
бокала для вина, два прибора и две вазы с фруктами, и по-
тайная дверь в порядке.
Роберт одобрительно кивнул.
— Это хорошо.
Потом он послал его к Анне с письмом, что Леонхард
исполнил не очень охотно.
И вот настал час, когда они снова увиделись. Анна ни
словом, ни видом не выказала недовольства тем, что люби-
мый так долго не давал знать о себе. Они встретились, как
назначил Роберт, в полдень на площади с фонтаном. Он
взял ее за руку и неспешно повел по улицам. Анна каза-
205
лась веселой и посмеялась, когда Роберт сказал, что она
выглядит как цветущая жизнь. Комплимент относился, о
чем он не догадывался, скорее к ее умению искусно обра-
щаться с румянами и прочими косметическими средствами.
Разговор скользил по поверхности; это был пустячный пе-
ребор струн, щебетание, милая болтовня влюбленных; ког-
да Роберт пытался завести речь о серьезном, к примеру об
особенностях города и его жителей, Анна, смеясь, отделы-
валась общими фразами и, сжимая крепко его руку, льну-
ла к нему.
— Ах ты мой маленький умненький ученый, — приго-
варивала опа, — мой разумный дурашка.
Чем дольше кружили они по улицам, гем бессильнее
повисала она на его руке. Спи бродили по извилистым и
тесным подземным коридорам, выбирались время ci време-
ни наверх, отпускали шутливые замечания в адрес встреч-
ных, которые оборачивались на эту парочку.
— Я хотел бы до скончания мира бродить с то-
бой,— сказал Роберт,—давай поедем куда-нибудь за го-
род, на природу.
— Ты все еще мечтаешь, — заметила она ему в от-
вет. — За пределами города только небольшие искусствен-
ные оазисы посреди каменистой пустыни.
— Если бы еще можно б ыло сходить в кино, в те-
атр, — возбужденно продолжал он, — или хотя бы музыку
вместе послушать!
— О чем ты говоришь, Роб, — весело отвечала она, —
на что нам эти иллюзии.
Они присели на выступе кирпичной стены — вечный
образ не таящейся влюбленной пары. Он держал на ладони
пригоршню мелких камушков и просеивал их между паль-
цев. Это было сладостное ничегонеделание.
— Мы словно парим в неопределенности, — сказал он.
— Ах, Роб, — проворковала она, теснее прижимаясь к
нему.
— Я люблю тебя.
— Легкий флирт, — сказала она игривым топом.
— Нет, это серьезнее, — возразил он.
— Как приятно, — сказала она, когда он ласково погла-
дил ее по волосам.
Он смотрел на развалины домов, на убогие временные
убежища жизни, в которых мысли мерцали, как блуждаю-
щие огоньки. И страдал от того, что нс мог рассказать ей о
своей связи с Архивом, обо всем, что жгло его. о страшных
2Г6
образах, о масках, которые вставали перед внутренним
взором в еще более жутком виде, чем фабрики.
День клонился к вечеру
Роберт внезапно поднялся и, взяв Анну за руку, повел
ее прямо к площади с цирюльней, от которой ответвлялся
коридор с подземным ходом в его комнату в пилоне.
Он твердо решил посвятить ее в таинственную дея-
тельность, порученную ему Префектурой города. Ведь
Катель не зря, наверное, намекнул ему, что именно
Анна могла бы освободить его от мучительных вопросов,
которые все с большей неотвратимостью возвращались к
нему.
Она молча стояла в темном коридоре, в то время как
Роберт измерял пальцами расстояние от пела и сбоку до
замочной скважины в потайной двери.
— Как романтично, — сказала она, когда он попросил
ее подождать внизу в шахте у висячей лестницы, пока он
откроет люк наверху и зажжет огонь. Потом сна проворно
взобралась по лестнице, и Роберт, подхватив ее на руки,
заключил в свои объятия. Она спустила голову ему на
грудь.
— Ты такая легкая, — сказал он, — как перышко
Ужин уже стоял на столе, окно было зашторено — Ле
онхард постарался. Роберт опустил дверцу люка и зажег
свечи.
Анна прошлась по комнате, все оглядела.
— Так здесь стол накрыт на двоих! — воскликнула она,
приятно удивленная. — Значит, ты ждал меня? — И она
бросилась ему на шею.
Она похвалила его жилье, отпила глоток вина. Комната
оживилась щебечущими звуками ее голоса.
За ужином Роберт рассказал ей о гостинице, где он
жил первое время, пока не переселился сюда, о хозяине с
его церемонными обедами и ужинами и всегдашней пого-
воркой: «Временно — не так ли?»
Анна часто поднимала на него выжидающий взор, буд-
то бы слушая его, но мысли ее нс следовали за его слова-
ми. Он выпил за ее здоровье и попытался завести разговор
об Архиве, начал издалека, пространно, готовясь перейти к
решающему вопросу, между тем как она слушала рассеян-
но, не вникая в скрытые намеки, и он все отодвигал глав-
ное на потом.
— В сущности, — сказал он, — ты так мало знаешь обе
мне и моих обязанностях.
207
— Вечер у нас долгий, — возразила Анна, отставляя в
сторону посуду, кроме вина и вазы с фруктами.
Она удобно вытянулась в кресле, перекинула ноги че-
рез подлокотники и болтала ими. Роберт пил и говорил.
— Порой мне кажется, — сказал он, — что я здесь как
будто в паноптикуме, где мгновение словно бы застыло в
вечность. Я всегда думал, Анна, что ничто на земле не
происходит ради самого себя или само по себе, во всем есть
некий более высокий смысл, пусть даже мы не всегда это
осознаем и не охватываем мыслью. Я имею в виду: все, что
переживает каждый отдельный человек, имеет значение
для всего универсума. Это не дает остановиться мирозда-
нию. Но когда я раздумываю над тем, что я теперь вижу и
переживаю, то с трудом нахожу объяснение, или скорее
так — во всем, с чем я сталкиваюсь, есть как бы уже голое
объяснение жизни, ее механики, ее страшного холостого
хода, ее однородности и сходства во всем, что касается нас,
людей, маски нашего существования. Что остается каждо-
му из нас на этом пути от колыбели до гроба, от тех уси-
лий, которые мы считаем серьезными, от суеты и барах-
танья ежечасной жизни? Каждый оболы дает себя какими
то представлениями о мире, кто верой, кто благочестием,
кто наукой, деятельноетью, игрой — вес спасаются бегст-
вом и хотят спастись И в чем же в конечном счете состоит
спасение? В пятиминутном счастье золотого одуванчика, в
надбавке к жалованью, в обеспеченной старости.
Он расхохотался грубым смехом. Он бы и дальше раз-
глагольствовал — о призрачности реальности, которая
только из страха придумывается, вымучивается, из страха
каждого перед истиной, перед трезвым признанием, что мы
всё те же примитивные твари, как и тысячи лет на-
зад, — да, он мог бы и дальше распространяться в том же
духе, благо манипулировать образами и словами для него
нс составляло труда, как тем ораторам на помосте во время
собрания масок, но Анна крикнула в ответ на его смех:
— Мужские мысли! Сплошная путаница! Так далеко от
меня, Роб! Маленький умненький Гильгамеш, — продолжа-
ла она, — вещаешь, как профессор, упорно следующий
привычкам на старости лет, и все еще ничему не научился!
— Прости, — сказал он, — эго вино развязывает язык,
к тому же.
Он наморщил лоб, и кожа на нем собралась мелкими
складками в виде маленьких полукружий над приподняты-
ми дугами бровей.
208
— И к тому же, *— подхватила Анна, — ты выглядишь
сейчас точь-в-точь как твой отец. Эх вы, мужчины!
Он недовольно посмотрел на нее.
— И смех был такой же?
— И точно такие же морщины на лбу, — сказала
она. — По я не хотела тебя обидеть. Я знаю, ты нс очень
ладил с ним, хотя я лично вполне терпимо огношусь к ста-
рому господину. Он все в жизни воспринимает трагически
серьезно. Многие, впрочем, это ценят.
— Возможно, — сказал он с досадой в голосе, — только
мне не нравится, что я становлюсь похожим на него. — Он
щелчком смахнул со стола черенок от яблока.
— Не переживай, — успокаивала она, — ты есть гы, и
я люблю тебя, одного тебя. Наследственные черты все
равно выступают больше с возрастом, а мы ведь уже не
стареем.
Она провела рукой по ею щеке.
— Вог теперь ты снова выглядишь как прежде, — ска-
зала она и прибавила, что ему не следовало бы хранить
столь ревниво все эти старые детские комплексы — ведь
жизнь все давно уже расставила по своим местам. И он то-
же оказался причастен к тому, что отец теперь может быть
лишен основания для пребывания здесь.
— Возможно, он совсем скоро уже попадет на мелыш
цу, — прибавила она.
— На мельницу? — переспросил он с удивлением.
— Так называют, — пояснила она, — последнюю стан-
цию на северо-западе, куда отправляются сборные эше-
лоны.
— Ах да, — сказал он, — я хотя и многое уже видел,
но там еще не бывал.
— Естественно, — проговорила она, зажмурив гла-
за, — иначе ты не сидел бы сейчас здесь. Мои родители то-
же ожидают высылки. Стольких теперь отправляют, Роб.
И нам, я думаю, недолго уже остается.
Оки молчали. Он взял ее руку в свою и играл ее паль-
цами. Она выглядела прекрасно, она была проста блиста-
тельна. Как чудно блестели ее волосы, когда он медленно
гладил их. У него было такое ощущение, как будто она с
незапамятных времен принадлежит ему, принадлежит не
только с этой минуты, давно и страстно желаемой, но они
с ней давно в естественной близости мужа и жены, коте
рые много-много лет знают друг друга и друг о друге. Он и
об этом сказал ей.
J09
— Но, дорогой мой, — возразила она, — что тебя тут
удивляет? Ты не знаешь, что всегда, когда я сплю, ты со
мной, что я давно и навсегда твоя. Ты так быстро забыва-
ешь. Ведь пути назад больше нет.
Ом насторожился. В ее глазах мерцал сомнамбуличе-
ский блеск, как отсвет чего-то далекого и таинственного.
Свечи на столе слабо мигали.
— Ты думаешь, — сказал он после некоторого молча-
ния, — что мы переживаем действительность лишь в на-
ших представлениях?
— Я уже не чувствую больше никакой разницы, — про-
юворила сна распевно. — Грезы и явь — это только разные
обороты круга, в котором мы движемся. Ты знаешь это.
Разве мы не воображаем, что мы живем, тогда как на са-
мом деле...
— И все же, — перебил он, — мы нуждаемся в утеше-
нии, в согревающем присутствии.
Анна кивнула.
— Да, — согласилась она, — в любви.
Роберт встал и склонился над нею.
— Иначе, — сказал он, — мы задохнемся в себе, в оди-
ночестве, иначе нас поглотит пустыня. Идем.
Она уже сбросила туфли с ног.
— Даже если это только фата-моргана, — сказала она
весело.
Она увернулась от него и босиком стала расхаживать
по комнате, суетясь и наводя порядок. Передвинула вазу с
фруктами на сюле, подобрала крошки с пела, потом долго
возилась у умывальника. И снова принялась переставлять
что-то и перекладывать.
— В этот час необходимо всегда все разложить по мес-
там, — объясняла она Роберту, который нетерпеливо на-
блюдал за ее возней. Она пошарила в своей сумоч-
ке. — Когда темно, когда наступает решающая минута, все
должно быть в порядке.
Это было копошение, какое-то бессмысленное, ненуж-
ное, как казалось ему, занятие мелочами. Может быть, сна
страшилась предстоящего, того, что готовила им ночь в их
совместной судьбе? И он сказал ей:
— Не волнуйся. Все идет так, как нам предначертано.
От нее не ускользнула растерянность, сквозившая в его
голосе.
— Я принадлежу тебе, Роб, — сказала она и любовно
провела рукой по его волосам.
210
Нервы у него были напряжены.
Она подошла к окну, приотодвинула штору. Неподвиж-
но лежало звездное небо над силуэтами домов. Луна
взошла.
— Ты еще над землей живешь,—сказала она, отходя
от окна. — Какое преимущество.
Не заметила ли она уже раньше, jto его квартира на-
ходится в Старых Воротах? И потому уклоняется теперь от
него? Нет, она непринужденно подошла к нему.
— Ты не допускаешь, что какие-то ьсщи существуют
только в нашем представлении?
— Такое, пожалуй, невозможно, — возразил он, — ведь
то, что есть в нас, должно присутствовать и вне нас.
— Ты рад, что я здесь? — спросила она, садясь к нему
на колени. — Я все должна знать о тебе, — сказала
она, — все, что ты думаешь, чувствуешь сейчас, во что ве-
ришь.
Она теснее прижалась к нему, но, когда сн поцеловал
ее, осталась странно холодной в его объятиях.
— Идем, — нетерпеливо позвал он.
Ее рука, холодная, только слабо шевельнулась в ответ
на его пожатие.
— За чем мы, собственно, гонимся, — сказала она.
Когда свечи были уже погашены, сквозь шель в не-
плотно задвинутой шторе протянулась полоса лунного
света.
Роберт вздрогнул, когда обнаружил на ее отсвечиваю-
щей белизной груди хакой-то твердый предмет величиной с
монету, прикрепленный к тонкой шейной цепочке. В тот
же миг он вспомнил с номерном знаке, который видел у
художника. Анна смущенно призналась ему, что носит
амулет. Это была литая металлическая копия древней ас-
сирийской клинописной печати с изображением прыгающе-
го единорога, которую она еще молоденькой девушкой по-
казывала ему в их первую встречу.
— Анна! — воскликнул он счастливо.
Она уже не стеснялась повязки на запястье левой руки.
— Я сама это сделала, — спокойно сказала она, когда
он увидел между рваными краями раны перерезанную ар-
терию, — тогда, во время поездки в горы.
Леденящее предчувствие сжало его сердце.
— Но, — пробормотал он, еще жарче лаская любимое
тело, как будто еще и еще раз хотел увериться в реально-
сти ее существования.
211
Она нежным объятием подавила его вопрос.
Ничего чуждого, казалось, не было между ними.
Черты ее лица как будто даже помолодели; внезапно, в
минуту страстного объятия, ему показалось, что он держит
в руках изваяние. Точно холодом смерти пахнуло на него.
Аннг1 с криком вскочила.
— Так ты, оказывается, дух во плоти и кро-
ви! — вскричала она страшным голосом. Она, сама не своя,
смотрела на него в совершенном недоумении; спазм ужаса
сдавил ей горло.
И тут Роберт ощутил во рту разъедающий привкус го-
речи, подобно яду, обжигающей насквозь все нутро.
Страшная внезапная мысль мелькнула в уме его, оглушила
и отрезвила, ослепила и дала прозрение одновременно.
То было уже не помутнение, нс туман, то было полное
помешательство. Он сжимал в объятиях призрак, дарил
любовь женщине, которой больше не было в живых. До не-
го вдруг разом дошло, где он был, среди кого находился все
это время, жутко гнетущее и точно застывшее на месте:
среди фантомов, теней, которые только имитировали
жизнь. Словно завеса отдернулась перед ним, и действи-
тельность предстала в ее обнаженном зловещем виде: он
жил в городе мертвых.
— Ты, — донесся до него снова голос возлюбленной, в
котором слышался нечеловеческий ужас, —гы просто не
наш, Роберт!
И она тоже была глубоко потрясена тем, что ей откры-
лось.
Роберт спрыгнул с постели. Нет, это был не ссн. Отец,
Катель, Анна, Леонхард, посетители Архива, дети — все,
все они только пустые оболочки!
— Анна! — вскричал он. И рыдание подступило к его
горлу.
Она лежала с закрытыми глазами недвижно, точно ока-
меневшая.
— Теперь ты знаешь все,—сказала она. — Теперь мы
оба до конца узнали друг о друге. Это последнее. Так было
предрешено?
После этого она погрузилась в забытье. Левая рука ее
бессильно свесилась с кровати
Он еще раз взглянул на смертельную рану, на обна-
женный синеватый разрез; потом осторожно наложил
повязку. Она не шелохнулась. Она была в таком же обме-
рочном состоянии, как и в тот раз на площади с фонтаном,
212
где их тени скользили одна пс другой. Вот почему она вся-
кий раз испуганно оправляла рукав на запястье. Это был
ее конец, ее добровольный переход через реку, которая от-
деляла царство смерти от мира живых
Он широко распахнул окно и долго стоял, вдыхая про-
хладный воздух. Потом оделся и сел Сознание постепенно
прояснялось.
Он пытался восстановить в памяти картину своего пре-
бывания в этом промежуточном царстве — день за днем, во
всех подробностях — и жалел, что за все время не сделал
ни единой записи, чтобы сопоставить одно с другим. Ведь у
него был теперь ключ к разгадке каждой сцены, каждою
слона, им слышанного. Гнетущая атмосфера города, некая
призрачность, иллюзорность вещей — это все как будто
объяснилось, но по-прежнему оставалась нераскрытой тай-
на, которая окружала Префектуру, здешний порядок и
закон Архива. Чем дольше сидел он и думал, время от вре-
мени бросая тревожные взгляды на Анну, тем меньше по-
нимал он самого себя в этой чудовищной стране смерти, в
которой он обретался, не принадлежа к существам, его
населявшим.
Правда, он мог бы уже и раньше по многим признакам
догадаться, что он не такой, как все, что занимает иное,
отличное от других место по отношению к этому городу.
От письма, которое привело его в Префектуру, до назначе-
ния на должность архивариуса, включая странный испуг
Кателя, когда он сказал ему о своей службе; а эта отстра-
ненность массы, воспринимающей его присутствие как при-
сутствие чуждого ей существа, эта настороженность, с
какой его встречали повсюду, где он ни появлялся — на
городских ли фабриках, на торге, в гостинице, — или сдер-
жанность сотрудников Архива, ощутимая в случае как с
Леонхардом, так и с почтенным Перкингом, и, наконец,
ирония, сквозившая в некоторых высказываниях отца и в
поведении родителей Анны. Но, может быть, все это были
моменты большой церемонии посвящения, выпадавшей
здесь на долю каждого в той или иной форме, чтобы под-
держать иллюзию, что жизнь все еще продолжается. Ведь
рассудок не допускал мысли, что живой человек сможет
когда-либо вступить в это промежуточное царство, сколь
бы отчетливо ни запечатлелось оно в чувствах.
Данные все совпадали, но общий счет не сходился.
Мысли скребли в голове, кружили и упирались в тупик, не
давая почувствовать блаженства забытья, что, согласно
213
всем преданиям, было признаком мира умерших, хотя он,
как ему задним числом уже виделось, замечал в том или
другом ослабление памяти.
Но ужас Анны, ее возглас, что он не их, совершенно
отчетливо дал понять: сн был здесь чужой, гость среди
масок.
И так сидел он у ее постели, где лежала она, недвижи-
мая, тихая, безучастная, даже на наступление утра не ото-
звавшаяся ни вопросом, ни возгласом. Его рука гладила
поблекшее лицо, которое, бывало, озарялось так страстно,
так человечески.
Нервное возбуждение мало-помалу спадало; его начала
одолевать вялость, внимание рассеивалось. Перед ним гро-
моздились стена за стеной, о которые он только глухо уда-
рялся лбом.
Когда постучали в дверь, он против обыкновения не
сразу вышел на площадку, где его ждал Леонхард. Роберт
внимательно вгляделся в черты юноши: так вот кто, значит,
был Леонхард — навсегда оставшийся семнадцатилетним
его школьный товарищ почти двадцатилетней давности,
ушедший из жизни при таинственных обстоятельствах,
утонувший в море одноклассник, которого Роберт при пер-
вой встрече не посмел или не в состоянии был узнать,
поскольку живой образ юноши за годы почти стерся в его
памяти. Даже он в Архиве, пусть и в низком звании по-
сыльного, что, впрочем, легко объяснялось его возрастом,
даже он в определенном смысле имел привилегию, ибо все
еще оставался в промежуточном царстве, приписанный к
духовной ctbepe, тогда как подавляющее большинство, на -
сколько архивариус уже знал из своих наблюдений, в
более короткий срок заканчивали свою роль. Но вели ли
вообще счет дням обитатели этого города в противополож-
ность живым?
Роберт не хотел показывать юному фамулусу, что про-
ник в тайну и знает теперь, кто такой Леонхард, однако
решил хотя бы намекнуть на это.
— Видишь, — сказал он, — чем хороша все-таки бес-
сонная ночь. Мне кажется, что вот теперь я но-на-
стоящему обосновался среди вас. Ты понимаешь, Леон-
хард?
Юноша смущенно отвел глаза и выслушал просьбу ар-
хивариуса принести завтрак на двоих и оставить на бан-
кетке перед дверью.
Анна все еще лежала, отрешенная, когда Роберт оку-
214
нул голову в ушат с водой, освежив лицо после бессонной
ночи.
Он вышел из комнаты и через галерею прошел в слу-
жебные помещения Архива. Перкинг разбирал очередную
партию вновь поступивших бумаг, книг и прочих материа-
лов. Старый ассистент пристально и значительно посмот-
рел в глаза архивариусу, как будто хотел сказать, вот,
мол, дошло до него, затем протянул ему руку, что бывало
редко, в знак утреннего приветствия.
— Поступления, — сказал Перкинг, — идут огромным
потоком, так что все наше рабочее время, предназначенное
еще и для освоения и учета постоянных фондов, уходит те-
перь на разборку ежедневных партий новою материала.
Наши регулярные списки для Префектуры мы уже едва ли
сможем успевать составлять, и гора бумаг, откладываемых
для решения, все растет, поскольку нет возможности про-
сматривать их. Человечество, должно быть» пребывает в
небывалом смятении, и последствия катастроф проникают
в наше уединение. Поэтому Префектура, видимо, изменит
методы работы — или назначит в Архив новых ассистентов
для временного исполнения обязанностей. Я докладываю
вам об этом случае потому, что за время моего пребывания
ь Архиве еще никогда не возникала необходимость прибе-
гать к столь решительным мерам и именно вы, господин
доктор Линдхоф, несете ответственность за ход Архива.
— В настоящий момент, — сказал Роберт, придавая
словам особый смысловой оттенок, — я действительно, ка-
жется, осознал свою ответственность за наш Архив. Вместе
с тем пришло, как я понимаю, время, когда я должен пе-
рейти от моих до сих пор скорее дилетантских занятий к
совместной практической деятельности и принять участие,
если требуются люди, в разборе самих бумаг
Старый Перкинг заметил ему, что решение на этот
счет не может приниматься самолично, но должно быть со-
гласовано с Префектурой, а какие у нее замыслы относи-
тельно архивариуса и хрониста — это ему неизвестно.
Роберт подумал и решил воспользоваться своим нравом
на телефонную связь с Префектурой Когда он соединился
с секретариатом, то в ответ на его просьбу вежливо сооб-
щили, что разговору с Высоким Комиссаром ничто не пре-
пятствует, однако срок встречи в настоящий момент не мо-
жет быть назначен, поскольку тот сейчас занят особо важ-
ными делами. Но, так или иначе, архивариусу уже отправ-
лено письмо, так что он в ответном письме может заодно
215
изложить и свою просьбу. Впрочем, известно, что прово-
дится уже строгая чистка фондов. Господина архивариуса
непременно уведомят, еще до истечения нынешней фазы
Луны, когда именно может состояться встреча с Высоким
Комиссаром. В заключение говорящий сказал, что секрета-
риат уполномочен особо поблагодарить господина хрониста
за ту неустанную деятельность, которую, как оценивают в
высшей инстанции, он осуществляет в интересах города
Прежде чем положить трубку, архивариус сделал легкий
поклон.
Возвращаясь через галерею в свою комнату в противо-
положном крыле, он утешал себя мыслью, что эта вторая
встреча с Высоким Комиссаром, быть может, окончательно
внесет ясность в его судьбу.
Поднос с завтраком уже стоял перед дверью на банкет-
ке. Когда он вошел в комнату, шторы были раздвинуты и
окно распахнуто. Анна, опершись на белый подоконник,
смотрела на улицу. Он подошел к ней и обнял за плечи.
Она повернула к нему восковое лицо, и он слегка коснулся
губами ее лба.
— Доброе утро, Роберт, — сказала она.
— Хорошо ли ты отдохнула? — озабоченно спросил он,
беря ее за руку и ведя к креслу, стоявшему у стола. — Ты
так крепко спала, Анна.
— Это был не сон, — возразила она. — Это было беско-
нечное блуждание над краем бездны. Я как будто уже
прешла тропой демонов. Но не будем об этом. Я ничего
больше не знаю.
Голос ее звучал холодно и, как ему казалось, нарочито
сдержанно. Она почти не ела, изредка бросая украдкой
взгляд на него.
Когда Роберт заговорил о службе, которая определен-
ным образом сказывается на нем, она заметила в ответ,
что само собой понятно, что это значит, когда кто-то посе-
ляется в Старых Воротах.
— Кто бы мог подумать, что тебя назначат нашим
хронистом! — сказала она. — Сюда, как я слышала, при-
глашают обычно поэта, художника. Хотя в тебе, если разо-
браться, тоже есть что-то от художника, это, пожалуй,
способность подмечать, наблюдательность.
— Удивительно, что ты говоришь прямо как мой при-
ятель Катель о хронике, но я, увы, еще ни строчки не
написал и, значит, ничего пока не сделал из того, что Mire
поручено Префектурой.
216
Анна в ответ на Это сказала, что Префектура, от кото-
рой ничто не остается скрытым, меньше, быть может, нуж-
дается в его записках, чем люди, еще пребывающие по ту
сторону реки.
Роберт помолчал, как бы соображая.
— Ты боишься меня? — спросила она. — Я для тебя чу-
жая теперь, когда мы все узнали друг о друге?
— Точно такой же вопрос мог бы и я задать те-
бе, — возразил он.
— Но я верю в тебя.
— Этот вечный свет, который делает меня боль-
ным, — сказал он, — это нещадное солнце в небе, изо дня
в день, которое иссушает чувства, раздражает нервы, что-
бы обольщать нас иллюзиями в этом призрачном мире.
— Фата-моргана, так сказать, — повторила она вче-
рашние свои слова, только уже безрадостно.
Он вдруг вскочил с места и бросился к двери, но тотчас
одумался и скова вернулся к столу.
— Я возьму тебя к себе в помощники, — сказал он, — в
Архив. С работой теперь все равно уже не справиться
прежними силами. Я похлопочу.
— Роберт, — возразила она мягким, спокойным то-
ном, — эго запоздалая мысль. Если бы ты сразу, как при-
ехал сюда, открылся мне или хотя бы вчера обмолвился
словом, но теперь я уже сама себе вынесла приговор.
— Но в чем дело? — взволнованно спросил Ро-
берт. — Чго могло измениться? Ты нс хуже Леонларда
справилась бы со своими обязанностями в Архиве, даже
еще лучше помогала бы мне.
В дверь постучали, вошел Леонхард.
— Архивариус вызывал меня?
Роберт досадливо покачал головой. Что это он — под-
слушивал? Он попросил юношу убрать со стола. Леонхард
смущенно поклонился Анне. Затем составил посуду на под-
нос и только собрался вынести, как вдруг оступился. Под-
нос в его руках накренился, и часть посуды соскользнула и
упала со звоном на пол.
— Потом выметешь, — сказал архивариус сконфужен-
ному юноше.
Тот извинился и, потупясь, быстро вышел из комнаты.
— Вообще он всегда такой аккуратный, собран-
ный, — заметил Роберт, — но последние дни, я обратил
внимание, стал каким-то другим, точно встревожен
чем -то.
217
Анна молчала. Роберт вернулся к прерванному разгово-
ру и снова выразил желание взять ее в помощники.
— Мне предстоит встреча с Высоким Комисси-
ям, — сказал он, — я испрошу его разрешения.
— Ты будешь говорить с самим Высоким Комиссаром?
— Да, и совсем скоро.
— Это очень хорошо, — сказала она нараспев. — Это
очень хорошо. Но когда именно?
— Скоро, Анна.
— И все-таки когда, Роберт?
— Пока не знаю точно.
— Ты знаешь, Роберт, только не хочешь мне говорить.
— Я знаю одно, — возразил он, — что меня вызовут к
нему, как только это будет возможно.
— Теперь, Роберт?
— Еще до истечения фазы Луны.
— Вот как, — сказала она устало, — тогда это поздно.
— Что значит слишком поздно? — спросил он.
— Пойди к нему теперь же, сейчас же, Роберт!
— Я не могу, Анна
— Но ты же архивариус! — горячо возразила она. — У
тебя есть право. У себя есть свобода волеизъявления. Ты
почти что бог.
— Ну что ты говоришь, Анна1
— Я буду любить тебя, Роберт, очень любить, как еще
не любила в своей жизни. Поверь мне. И никогда тебя не
оставлю.
На ее щеках разлился тонкий румянец.
— Возьми меня с собой, — попросила она.
— В Префектуру?
Она замотала головой.
— Нет, возьми меня с собой, — повторила она.
Он посмотрел ей в глаза. Она чуть заметно кивнула
ему, как будто могла этим склонить его к согласию.
— Когда ты отправишься туда, — умоляюще сказала
она, — когда возвращаться будешь назад, через мост, на ту
сторону! Да, Роберт?
— Я прикомандирован к Архиву, — возразил он, — как
все другие.
— Не как другие, — живо сказала она и продолжала
нежно: — Я лучше знаю. Ты — посланец. Ты наложил ру-
ку на меня, и от тебя я воскресну и смогу вернуться к
жизни. Моя тень снова станет плотью, и это будет иначе,
чем раньше, мы будем вместе слушать музыку, ты только
218
представь, Роберт, музыка и все, чего здесь не хватает., бу-
дет жить. Это будет как новое рождение на земле, только
со знанием тайны, тайны постепенного схождения к
смерти.
— Как ты увлекаешься, Анна!
— Если ты больше нс любишь меня, — сказала
она, — тогда возвращайся один, тогда оставь меня на про-
извол судьбы.
— Я люблю тебя, — возразил он.
— Это так легко говорится, — сказала она, — так пре-
красно и просто говорится. Но я скоро увижу, всерьез ли
ТЫ 1ОВ0рИшЬ это
Роберт поднялся.
— Допустим, что я занимаю как архивариус и х]юнист
особое положение, каким обычно удостаивают, как ты ска-
зала, художников, поэтов, и если это так, то я
здесь — часть каждого
— Я — часть себя, — сказала она. — Возьми меня с со-
бой, — умоляюще попросила она в третий раз.
На улице громыхали тележки.
— Я провожу тебя немного. Только сначала загляну в
Архив, нет ли чею срочного.
— Как ты честолюбив, — заметила она ему.
— Я ведь не ради себя здесь, в этом мире. На меня воз-
ложено поручение.
— Ты обременен еще и другой стороной жизни, — ска-
зала она.
— Пойми, для меня все смещается в другую плоскость
теперь, когда я знаю, что с этим городом. Отныне я иначе
вижу запустение, мрачную картину развалин. С этой ночи
я многое начал понимать.
Она подняла на него глаза.
— Так ты не разочаровался во мне?
— Ты, Анна, тот человек, кто открыл мне глаза.
— Тогда это хорошо, — сказала она, — тогда это было
правильно.
Ок сделал шаг к ней, как будто хотел обнять ее, но
сказал только:
— Нам надо идти.
Она поднялась и, оправляя платье, слегка покачнулась.
Он протянул руку, чтобы поддержать ее.
— Спасибо, Роберт, мне уже хорошо.
— Почему ты теперь называешь меня Робер-
том? — спросил он, когда они вышли из комнаты.
219
— Разве я называла тебя как-то иначе?
— Да, раньше — только уменьшительным именем, до
сегодняшнего утра.
Резкие морщины собрались у нее на лбу и больше уже
нс разглаживались.
— Странно, — сказала она, — я теперь не знаю, как
раньше тебя звала.
Тут только Роберт сообразил, что она начала впадать в
забытье. Он почувствовал щемящую боль в груди. Любовь
в его сердце сменилась состраданием. Он распахнул перед
ней решетку ворот и заторопился назад, в Архив.
— Я мигом, — сказал он.
Какое-то время она ждала у арки. Он все не шел; тогда
она не спеша двинулась вдоль улицы и уже не останавли-
валась Она шла шаг за шагом, одна, своей дорогой и вдруг
заметила, что ее фигура больше не отбрасывает тени.
Добравшись до родительского дема, она застала там чу-
жих, приезжих. На скамье, у входа в дом, лежала шаль,
которую до последнего вязала мать, спицы еше торчали. Б
погребке стоял бочонок оша, еще полный вина. Помеще-
ния все были заняты. Для нее оставалось только местечко
в маленькой каморке. Она и тогда бы, кажется, не запла-
кала, если бы даже помнила, что существует такая вещь,
как слезы.
15
Роберта между тем задержал в Архиве один посети-
тель, который неоднократно уже приходил к архивариусу,
но всякий раз не заставал его на месте. Быть может, самой
судьбой было назначено так, чтобы встреча состоялась
именно теперь, когда Роберт уже знал, чго это за город и
существа, его населяющие. Посетитель и на сей раз ушел
бы несолоно хлебавши, если бы не Перкинг, который оста-
новил его, пспросив подождать. Так архивариус встретил в
своем служебном кабинете молодого солдата в кепи, или
месье Бертеле, того самого, о ком рассказывала Анна, ког-
да они прогуливались с ней по дорожкам загородного по-
селка с частными владениями, напоминавшими своим ви-
дом фамильные склепы. После того как они обменялись
первыми фразами приветствия, солдат, выразив почтение и
доверие Архиву от лица своих товарищей, смущенно по-
просил Роберта проводить его до казарменных строений.
220
Это, мол, потому, вежливо объяснил Бертеле, что, с одной
стороны, то дело, с которым он пришел, невозможно об-
суждать в обстановке Архива, близкой к Префектуре; с
другой стороны, каждый выход в город означает для него
риск, ибо, как архивариус, вероятно, знает, солдатам
запрещено отлучаться за черту зоны казарм. В сопровож-
дении же столь авторитетного должностного лица, каковым
является постоянный хронист города — так именно выра-
зился солдат, — на улицах города он может чувщвсвать се-
бя в безопасности. Роберт, хотя и удивился этому замеча-
нию, не показал виду и дал согласие.
Когда архивариус вышел вместе с Бертеле на улицу, он
нс очень огорчился, не найдя Анны у ворот. Он было поду-
мал, не послать ли Леонхарда к ней домой с цветами, с
красными розами, например, как это делают в подобного
рода случаях, но тотчас же засомневался: не будут ли эти
цветы, которые мыслились как свадебное поздравление, ис-
толкованы ею как прощальный привет, какой посылают
живые умершим.
Когда они ступили на мостовую, солдат в кепи неволь-
но перешел на строевой шаг.
Воздух вызывал сухой привкус во рту, что затрудняло
разговор, и они шли некоторое время молча. Изредка Бер-
теле делал короткие замечания, из которых архивариус
заключил, что мир солдат отличается в представлениях и
языке от мира остальных обитателей города. Это, возмож-
но, объяснялось длительной, на протяжении столетий, изо-
ляцией и местопребыванием, которое ограничивалось зоной
казарм. В частности; архивариус узнал от солдата, что
почти все товарищи, в том числе и он сам, думают, будто
бы они попали в плен, но взяты не врагом, а какой то ней-
тральной силой. Он узнал также, что солдаты распределе-
ны по казарменным помещениям соответственно возрасту;
в одном, к примеру, содержатся только восемнадцатилет-
ние, в другом — девятнадиатилеткие, в третьем — двадца-
тилетние и так далее, при этом не учитывались ни воин-
ский ранг, ни национальная принадлежность. Что касается
неразграничения по национальности, то с этим многие кое-
как еще мирились в силу представления о единой военной
касте и только исключительно на учениях, смотрах и тур-
нирах разыгрывали не^то вроде национального соперниче-
ства. Ранга и воинского звания между тем придерживался
почти каждый, хотя и понимал, что в их нынешнем состоя-
нии о каком-либо быстром продвижении по службе не
221
могло быть и речи, поскольку они все находятся на нейт-
ральном положении. Но это понимание нс помогало избе-
жать некоторых затруднений, состоявших в том, что
подчинение дисциплине и приказам вытекало не из распо-
ряжений исполнительной власти, а основывалось на унас-
ледованной рутине и чувстве традиции. Он сам, к примеру,
сержант. Бертеле сдвинул свое кепи чуть набок, так что
наружу выбилась вьющаяся прядь волос.
Улицы казались более оживленными, чем обычно Час-
то попадались фигуры с узлами в руках, с сосредоточен-
ными лицами спешившие к сборному пункту.
Архивариус осведомился у сержанта, в чем состоят уче-
ния солдат. Бертеле вежливо объяснил, что ото всякого
рода смотры и несение караульной службы, назначение
которых заключается в тренировке памяти. Все занятия,
правда, носят больше теоретический характер, потому что
в распоряжении солдат только макеты оружия. Вершиной
учений являются мероприятия типа парадов, которые про-
водятся, разумеется, не часто, так как требуют больших
приготовлений. Тут обычно разыгрываются живые баталь-
ные сцены, олицетворяющие драматический момент того
или иного исторического сражения. Скрытой целью таких
театрализованных представлений является возрождение
пышности униформ разных эпох.
Когда архивариус спросил мимоходом, как обстоит дело
с текущим пополнением и уходом со службы, Бертеле ук-
лонился от прямого ответа; он больше говорил о волнении,
возникающем всякий раз, когда назначаются маневры. Ма-
невры эти будто бы проводятся в отдаленной местности, но
он лично не знает ни одного, кто бы в них участвовал.
На вопрос архивариуса, не в северо-западных ли обла-
стях проводятся так называемые маневры, Бертеле, нервно
теребя выбившуюся из-под кепи прядь волос, сказал, что
будто бы там. Контингенты довольно часто отправляются
маршем именно в том направлении; последнее время с
этой целью формируется все больше отрядов, о чем он уже
говорил как-то фрау Анне Мертенс, с которой архивариус,
кажется, тоже знаком.
Тем временем они подошли к проволочному загражде-
нию первого пояса безопасности военной зоны; Бертеле
назвал дневной пароль двум часовым, стоявшим под наве-
сом у проходной с перекинутыми через плечо отполирован-
ными до блеска деревянными ружьями, и повел архивариу-
са по усыпанной гравием желтой дорожке в направлении к
222
караульной будке, располагавшейся вблизи железных дву-
створчатых ворот. Есть, конечно, и потайные ходы к сол-
датским казармам, пояснил сержант, но он хотел провести
архивариуса через официальный вход. Только Бертеле до-
ложил караульному о городском хронисте, как засовы ото-
двинули и створы ворот медленно распахнулись под дробь
старых барабанов. Дежурный офицер в чине майора, на
котором была кираса семидесятых годов прошлого века и
драгунский шлем с конским султаном, выступил вперед на-
встречу архивариусу, чтобы приветствовать его. Из корот-
кой речи офицера, состоявшей из нескольких обрывистых
фраз, Роберт уловил всего лишь два слова, повторенные
много раз: «покорнейше* и «честь».
Под эркером с колоннами находился личный состав ка-
раула, это были мужчины, как оценил Роберт на глаз, в
возрасте примерно от двадцати до тридцати лет. Ярким
разноцветьем своих мундиров, красных, зеленых, голубых,
они являли редкостное зрелище. Но чему он в особенности
подивился, так это головным уборам — киверам, медвежь-
им шапкам, шлемам, круглым и островерхим, стальным
каскам, кепи, плюмажам. У него было такое ощущение,
будто он попал на маскарад, участники которого одеты в
военные формы всех времен и народов.
Адъютант с моложавым лицом и бескровными губа-
ми — он представился архивариусу дворянским титу-
лом — заметил, что по уставу вход в военную зону
гражданским лицам воспрещен. Роберт предъявил свое удо-
стоверение Префектуры, дававшее ему право доступа на
территорию казарм. Адъютант только мельком взглянул на
документ и любезно сказал, что он, мол, очень хорошо
знает, кто перед ним.
В то время как сержант Бертеле беседовал с одним из
солдат, ординарец принес регалии для символического об-
мундирования. Архивариусу нацепили на грудь поверх
пиджака широкую оранжевую ленту и прикололи к лацка-
ну блестящую звезду. Кроме того, вручили треуголку из
фиолетовой шелковой бумаги, сложенную в несколько раз.
Архивариус, вконец смущенный, развернул ее и надел на
голову; шляпу же свою он держал в руке. Но никто не на-
ходил его наряд смешным. По знаку дежурншо майора
штабной горнист проиграл сигнал, напоминавший звучани-
ем сиплый туш, потом в восторге подбросил свою трубу
вверх и ловко поймал ее одной рукой. Стрелковое отделе-
ние тупо смотрело в пустоту, господа офицеры отдали
223
честь, и Роберт, не решившись приложить два пальца к
своей треуголке, вступил по правую руку от сержанта на
территорию казарм. Сержант был доволен, что церемония
тюсвяшения прошла хорошо.
Мощеная пешеходная дорожка тянулась через слегка
холмистую местность к казарменным строениям с фасада-
ми дреькего храма. На вопрос Роберта, почему казармы
встроены в античный храм, Бертеле со смехом сказал, что
не задумывался над этим. Может быть, в целях маскиров-
ки, предположил он, но, может быть, потому, что военная
служба издревле приравнивалась к культу.
Земля кругом была покрыта бурей низкорослой травой
и имела невзрачный вид; даже кусты дикого фенхеля и
суховато«о дрока, пышно разросшиеся там и сям, не скра-
шивали унылого и голого пейзажа. По полю в разных на-
правлениях цепочками передвигались небольшие отряды
солдат. Когда одна из групп пересекала дорожку вблизи от
архивариуса, он увидел, что солдаты в своих полинялых
раздувавшихся накидках шагали тяжело и с закрытыми
глазами, точно во сне. Он обратил внимание на их лица,
серые и худые, со впалыми щеками. Застыдившись своего
маскарадного наряда, Роберт скомкал цветную треуюлку и
сорвал с груди бумажную звезду. Бертеле с трудом удалось
уговорить его оставить хотя бы широкую оранжевую ленту,
— Вы так, пожалуй, наживете себе неприятно-
стей, — заметил сн. теребя свой локон.
Казармы на торцовой стене, обращенной к востоку, бы-
ли помечены буквами греческого алфавита. Они уже под-
ходили к строению «2», когда сержант неожиданно замед-
лил шаг и сказал архивариусу, что он пригласил его сюда
не только для того, чтобы тот осмотрел военную зону. Он.
мол, является связным тайного тюремного движения, кото-
рое охватывает ряд казарм, в особенности лиц молодого
возраста. Хотя подавляющая масса, пояснил ок, смирилась
со здешней службой, все же есть немало таких, кому опо-
стылело это призрачнее существование, на которое их об-
рекли. Поскольку Роберт молчал, сержант прибавил, что
не будет пока больше ничего говорить, мол, господин архи-
вариус сам все увидит и услышит.
Они взошли по крутым ступеням к эркеру. На полу у
массивных колонн, на которых еще можно было различить
кое-где следы первоначальной росписи, лежали вповалку
спящие солдаты — без оружия, в поношенных мундирах,
Молодые, еще совсем мальчишеские лица; у иных было
224
ровное, умиротворенное выражение, у других застыло на-
пряженное ожидание.
— Эти пришли недавно, — пояснил Бертеле, — и вид у
многих еще утомленный после карантина,
В это время одна из фигур приподнялась, неуклюже
потерла глаза, и вдруг мальчишеское лицо просияло радо-
стной улыбкой. Узкая голова на худеньких плечах повер-
нулась к Роберту.
— Господин доктор Линдхоф! — воскликнул молодень-
кий солдат. — Какая неожиданная встреча!
Он говорил тихим, как будто хрупким голосом, раз-
дельно, с особенным смыслом произнося слова. Тут только
Роберт узнал в нем cbocio молодого товарища, студента,
который совсем недавно, еще там, за рекой, приносил ему
свои первые работы по истории искусства. Взвешенная ма-
нера изложения, неподкупность его представлений о необ-
ходимости чистоты отношений в сфере искусства оставили
тогда приятное впечатление у Роберта. И он рекомендовал
легенды и статьи молодого исследователя к печати, кото-
рые приняты были, в частности, одним искусстьоьедческим
журналом; впоследствии он не раз с интересом беседовал
со студентом.
— Вы не возражаете, — обратился архивариус к месье
Бер геле, — если я немного поговорю с господином Лахма-
ром, которого так неожиданно встретил здесь.
Сержант присел на ступеньке.
Молодой солдат, тщетно пытаясь пригладить топорщив-
шийся на нем не по размеру широкий ферменный сюртук,
осведомился о самочувствии Робсрга.
— Так вас, значит, миновала эта участь?
Архивариус только небрежно махнул рукой.
— Но скажите мне, господин доктор Линдхоф, — про-
должал студент, понизив голос, — где я нахожусь? Я не
могу объяснить себе, как я попал сюда и что здесь со мной
происходит. Последнее, что я помню, что у меня закружи-
лась голова, мне стало совершенно дурно и потом — потом,
должно быть, сознание мое угасло, или, вернее сказать, я
потерял сознание, потому что «угасло» звучит двусмыслен-
но. Когда я очнулся после обморока, то увидел себя с това-
рищами других подразделений на мрачном карантинном
пункте. Я со страхом подумал, что меня ранило, но этого,
к счастью, не произошло.
— Да-да, — кивал Роберт.
— Как хорошо, что я встретил здесь вас, — продолжал
8 Заказ 146
225
молодой солдат. — А вы нарядно одеты, как я вижу. Ска-
жите мне, господин доктор Линдхоф что это за край — не
Хенна ли, мой любимый город на море, о котором я все
время думал, когда писал, и где я, как на повой Атланти-
де, находил приют своим мыслям? Но здесь нет моря, во
всяком случае, я его еще не видел, здесь одна только степь
до самого горизонта.
Он нахмурился.
— Мой дорогой Лахмар, — сказал архивариус, — где бы
вы ни были, вы всегда пребываете в вашей Хенне и маните
нас туда, как Мёрике в свой Орплид, что сияет издалека.
— Это не совсем так, — возразил молодой сол-
дат. — Ведь Орплид — страна грез, а Хенна — край моей
действительности с младенческих лет. Хенна — это тот
уголок, где ничто не могло происходить вопреки закону,
порядку, справедливости. Люди там свободны от случайно-
сти, которая есть зло, и императрица, стоящая над ними,
не только хранит в неприкосновенности сокровища искус-
ства своей страны, но и олицетворяет перед Богом совесть
своих подопечных. Хенна должка стать древней родиной
духа, иначе все было бы напрасно — ненужные постройки,
ненужная жизнь, ненужные войны и битвы.
Молодой Лахмар, прикрыв ладонью глаза от ослепи-
тельно яркого света, всматривался в голое поле, на кото-
ром стояли казарменные строения с колоннами. Мальчише-
ская улыбка слетела с его лица.
— Ничто не напрасно, — сказал Роберт, — что на поль-
зу ясности духа. Вы сами это знаете, мой дорогой Лахмар,
и сами это доказывали. Но как случилось, что вы при ва-
шем слабом здоровье надели мундир?
— Я с трудом выдерживаю службу, — сказал сту-
дент, — и очень страдаю. Меня просто забрали, как
это стало сейчас обычным. Я совсем нс гожусь в сол-
даты.
— А врачи?
— На пушечное мясо всякий годится, — сказал юноша,
едва достигший двадцати одною года.
— Так, значит, — задумчиво проговорил архивари-
ус, — в мире все еще продолрщется война9
— Война дошла до грани безумия, — сказал Лахмар с
отчаянием в глазах.
— Но вам следовало беречь не только вашу
жизнь, — сказал архивариус, — но и ваши способности,
ваш большой талант — залог вашего будущего развития.
226
— Я не слишком уверен в нем, — сказал молодой чело-
век.
— Полно, полно, — возразил Роберт, — вы должны бы-
ли быть уверены. Вспомните, вы ведь не раз говорили мне,
что достигнете успехов не раньше чем к сорока годам.
— В зто я и теперь еще верю, 10сподин доктор Линд-
хоф.
— Но, — начал было Роберт и тут же умолк со смирен-
ным «да-да...».
— Вы думаете, мне это легко далось?
— Скорее слишком тяжело, мой друг, — сказал архива-
риус. — И все же почему вы дали напялить на себя этот
мундир, который ничего общего не имеет с вашей натурой?
Почему вовремя не сбросили его?
— Но моя жизнь принадлежит императрице! — возра-
зил юный Лахмар.
Роберт озадаченно смотрел на него,
— Ну да, — понимающе сказал он, — Хенна.
— Я же не имею права делать того, что не подобает
гражданину Хенны. Я — в особенности. Я был бы лгуном в
своих глазах, если бы уклонился от службы.
Роберт кивнул.
— Но здесь — не Хенна, — настаивал студент. — Ка-
ким бы древним и почтенным ни был мой город, он все же
остается приютом молодости, прибежищем радости. Если я
когда-нибудь смогу пройтись с вами по этому городу, куда
нам запрещено выходить, то, может быть, я узнаю в нем
знакомые черты и отыщу по крайней мере какие-то следы,
которые укажут мне путь.
— Мы, — сказал Роберт, — прибыли на другой конец
мира, но вполне может статься, что это тот же самый мир.
Я живу в центре города, — продолжал он, уклоняясь от
прямого ответа, — в большом Архиве, где собраны замеча-
тельные сочинения и документы, которым вы бы порадова-
лись. И ваши художественные легенды о Хенне тоже, воз-
можно, взяты теперь туда на хранение на какой-то срок.
— Вы придаете такое значение моим работам! — сказал
юноша. — Но, — заметил он, — у меня создалось впечатле-
ние, что последняя моя статья вам понравилась меньше,
чем прежние.
Роберт высказал свои соображения на этот счет и ска-
зал, /Что можно было бы внести кое-какие изменения и
дополнения в рукопись, но оборвал себя и закончил пред-
положением:
8*
227
— Но ведь и фрагмент может оставаться для нас свиде-
тельством.
— Он слишком мало значит, — возразил Лахмар, —
ибо то, что стало очевидным, не заменяет того, что еще не
стало очевидным.
Архивариусу до боли в душе стало жалв безвременно
ушедшею из жизни юноши, еще даже не осознавшего
своей смерти и жизни, которую насильственно оборвали и
которая осталась фрагментом. Она загорелась и угасла, как
метеор, на мгновение вспыхивающий на ночном небосводе,
и немногие, быть может, заметили се светящийся след; но
Роберт знал, что в его памяти она еще не скоро угаснет.
Лахмар извинился перед своим уважаемым учителем,
как он называл доктора Линдхофа, что в настояшее время
чувствует себя еще слишком слабым.
— Увижу ли я вас еще когда-нибудь? — спросил он на
прощание.
Архивариус заметил в его глазах сомнение
— Конечно, — сказал он, хотя и понимал, что они уже
больше не встретятся. — Нас будет связывать Хенна.
Умиротворенное выражение еще оставалось на лице
юноши, когда он снова растянулся на каменных плитах по-
ла; заложив руки за голову, он доверчиво смотрел вверх
перед собой.
Сержант Бертеле, когда архивариус подошел к нему,
нс мог скрыть нервного нетерпения. Причиной тому был не
только затянувшийся разговор Роберта с молодым солда-
том; сержант показал архивариусу на серовато-желтое об-
лачко размером с детского бумажного змея, которое стояло
далеко на западной оконечности неба. Гоберт заметил в
ответ, что вот наконец какое-то изменение в монотонной
синеве. Но Бертеле был склонен видеть в этом худое пред-
знаменование. Здесь ничто не происходит просто так.
— Гм, — рассеянно произнес Роберт.
Они вошли в казарму «2». Там, где обычно находится
целла храма, располагалось сложенное из желтого кирпича
строение в форме вытянутого прямоугольника. Коридор,
противоположный конец которого выходил на каменную
лестницу черного хода, делил все помещение на две поло-
вины. Потолки были так низки, что до них можно было
дотянуться рукой. По обе стороны шли комнаты, в которые
сквозь незастекленные оконные проемы-щели поступал
слабый свет. Везде стояли трехъярусные нары, покрытые
соломенными тюфяками, по бокам — скамьи и длинные
228
столы, шкафы с вынутыми ящиками и без задней стенки, в
углу — чан с водой, множество крючков на стенах, табу-
ретки, лампа, стойка для деревянных ружей и сабель. Все
буднично и обезличенно, все открыто, на виду. Свободные
поверхности стен, выкрашенные белой краской, были ис-
пещрены нацарапанными и вырезанными надписями на
разных языках и рисунками непристойного содержания. В
раскрытые двери и оконные проемы тянуло сквозняком
Тяжелый дух и несмолкаемый шум голосов вперемешку с
режущими, скребущими и скрипящими звуками нелегко
было вынести любому, не только архивариусу, впервые пе-
реступившему порот казармы.
У одной из комнат, откуда доносились оживленный
многоголосый говор и взволнованные выкрики, Роберт ос-
тановился. Он осторожно, стараясь остаться незамеченным,
заглянул через дверной проем и увидел большую группу'
солдат, которые что-то юрячо обсуждали.
— Всегдашний спор, — пояснил Бертеле архивариу-
су. — Каждый утверждает, что именно его страна выиграла
кампанию, потому что сам не был свидетелем того, как
закончились события, вследствие чего видит мировую исто-
рию такой, какой она была на ют момент, когда его
оставило сознание и он был доставлен сюда.
— А я тебе говорю, Карл, — гудел хриплый бас, — мы
никак не могли проиграть тогда войну. Полстраны было
уже завоевано. Смотри, — и он начертил мелом несколько
жирных штрихоь на стенной доске, — вот здесь мы стояли
двенадцатого, а семнадцатого мы уже вырвались из окру-
жения и капитан мне еше сказал: «Ну, .Людвиг, дело яс-
ное», Карл, дружище, ты только подумай, что это значит,
когда сам капитан говорит такое. «Дело ясное», — сказал
он. Ок же имел в виду военные действия, разве не так?
— Все это вздор, ч'ю вы там говорите, — вскричал
звонкий голсс, — ты и твой капитан! Вы тогда ничего не
могли знать. Семнадцатого оно было действительно так, не
спорю. Но двадцать третьего, когда тебя уже не было при
этом, твой отряд стоял совсем не там, он отступил назад, а
через два месяца еще дальше. Смотри, — он стал чертить
черточки на другой стороне доски, одновременно стирая
губкой позиции, которые обозначил Людвиг.
— Какое ты имеешь право стирать их, — 1удсл
бас, — это последнее, что я помню. А то, что ты сейчас де-
лаешь, чистая фальсификация истории.
— Вы ничего не понимаете, — вступил в спор третий
12»
голос. — Я был при штабе и лучше знаю, как обстояло де-
ло. Война длилась еще целых два года.
— Это не гак, не так! — вскричали наперебой Карл и
Людвиг. — Ты несешь полную чепуху, даром что лейте-
нант. Война на Рождество закончилась, это все говорили.
И на Рождество мы были уже здесь, в этом треклятом пле-
ну или как он там называется. Значит, мы не можем не
знать, что она закончилась тогда.
Обступившие их товарищи, до того бросавшие только
короткие реплики, теперь активно вмешались в спор. На
доске чертились и стирались новые схемы, один оспаривал
дату, которую называл другой, все разом кричали, и каж-
дый излагал сбою версию событий. Один утверждал, что он
был очевидцем того, как пруссакам под Кёнигсбергом
задали жару, другие возражали: мол, пруссаки под Кёншс-
бергом одержали победу, это каждый ребенок учит в шко-
ле. «Да что мне до вашей школьной истории! — отмахи-
вался тот. — Это все глупости, вранье!» Он, мол, присутст-
вовал при том, рисковал своей жизнью, он должен знать,
как обстояло тогда дело, в два часа пополудни. Его подня-
ли на смех.
Каждый был убежден, что карта мира оставалась та-
кой, какой она была на тот момент, когда он сам послед-
ний раз участвовал в событиях. Солдаты взялись под руки,
стали в круг и начали раскачиваться из стороны в сторону.
Раздавались возгласы: «de la partie!», «Ура!», «evviva».
Кто-то крикнул: «Говорят, снова война!» Голоса разом
смолкли Солдаты молча обменивались недоверчивыми
взглядами. Круг распался. Казалось бы, этот возглас дол-
жен был взбудоражить молодых солдат, возбудить в них
азарт, но оживились немногие. Роберт без груда догадался,
что для них военная служба была ремеслом. Большинство
же стояло как громом пораженное. Возможно, что они ра-
ботали до войны в гражданских учреждениях и только под
давлением обстоятельств надели военную форму. Теперь
они стояли, сбившись в кучку, и хмуро смотрели в землю.
Кое-кто бросал выжидающие взгляды в сторону двери. То
ли они ждали вмешательства архивариуса, который уже
открыто стоял в дверях, то ли инстинктивно искали выход
из создавшеюся положения. В коридоре уже толпились
десятки любопытных, переговаривались приглушенными
голосами; то и дело слышалось слово «война».
Архивариус напряженным взглядом следил за происхо-
дящим. Бертеле дергал его за рукав, торопя идти дальше,
230
но тот только тряс головой. Он увидел, что наиболее ак-
тивная часть воспользовалась замешательством массы Эти
солдаты понуждали других строиться в колонны, шипели
на них, подталкивали, выкрикивали команды. И таинст-
венный механизм повиновения срабатывал.
Похожая сцена разыгрывалась и за спиной архивариу-
са, в коридоре. Выкрики становились все громче, звучали
настойчивые возгласы: «Час испытания!», «Вооруженный
народ!», «Пробуждение нации!», «За мир в будущем!»,
«Победа или смерть!». Послышались шаги марширующих
солдат. Казарма гудела и сотрясалась. Из всех помещений
вываливались группы мужчин в мундирах прежних вре-
мен, поспешно пристраивались к движущейся колонне, го-
лова которой уже приближалась к каменной лестнице в
противоположном конце коридора.
Скоро и архивариус, вокруг которого неизменно остава-
лось пустое пространство, оказался вместе с Бертеле на
песчаном поле, расстилавшемся позади казармы «2». Они
молча шагали по сыпучему песку. Над землей висела беле-
сая пелена. Может быть, это была пыль, поднятая марши-
рующими колоннами, или разрослось туманное Сероваго-
жцлтое облачко, которое еще совсем недавно стояло в небе,
как детский бумажный змей.
Это, мол, совершенно необычное явление, заметил сер-
жант. Архивариус не понял, к чему относились его слова: к
марширующим колоннам солдат или к туманному облачку
в небе, на месте которого теперь отчетливо выри-
совывались полосы, напоминавшие длинные паучьи
лапы.
— Мы долго задержались здесь, — прибавил Берте-
ле, — я боюсь, что вы можете теперь неверно истолковать
наш план.
— Какой план? — рассеянно спросил архивариус; ок
все еще находился под впечатлением беспомощных споров,
слышанных им в казарме, и неразумных, как ему каза-
лось, действий солдат, последовавших в ответ на возглас о
войне.
— Среди моих товарищей немало таких, — осторожно
начал сержант, — которым опостылело здешнее существо-
вание. И они хотели бы избавится от своей участи — од-
ним словом, бежать отсюда.
— Бежать? — удивленно переспросил архивариус.
— Да, и, может быть, даже через реку, на ту сторону.
Под прикрытием темночы. где-нибудь в таком месте, кото-
231
рос не охраняется. В общем, мы располагаем некоторыми
данными разведки.
— Через реку? — снова переспросил архивариус.
Сержант утвердительно кивнул. Он уверял, что крутые
берега в отдельных местах вполне преодолимы, тем более
если идти не в одиночку, а большими группами. Во всяком
случае, мол, надо попытаться.
— И там вы хотите снова воевать! — воскликнул архи-
вариус.
Бертеле вздрогнул. Нет, и трижды нет, заявил он. Они
хотели бы только вырваться из згою летаргического оцепе-
нения, в котором они находятся здесь. Хотя он понимает
опасения архивариуса. И все же пусть он не думает, что
они снова хотят на войну. Он лично намерен продолжить
учебу, другие тоже мечтают заняться наконец каким-то
стоящим делом или завершить свое образование. Они уже
забыли, как там, в другом мире, как женщина, наконец,
выглядит. Ведь разве это жизнь — то, что здесь.
— Согласен с вами, — сказал архивариус.
— А теперь эта проклятая война, о которой гово-
рят, — продолжал Бертеле, — чего доброго, смешает все
планы.
Он нервно теребил свой вихор.
Архивариус досадливо поморщился. Ему все же хоте-
лось бы знать, сказал он, зачем заговорщикам понадобился
архивариус.
Сержант вежливо пояснил, что солдаты хотели бы вы-
слушать его мнение относительно замышляемого побега. И
надеются даже на помощь архивариуса.
Подразделения тем временем построились в большое
каре Жара сгустилась, точно под стеклянным колпаком.
Душный воздух отдавал чем-то сладковатым. Солдаты сто •
яли недвижно, как фигурки в тире. Архивариус и Бертеле
прошли вперед и остановились перед строем на некотором
отдалении.
— Но вы не подумали, — сказал архивариус, — в какое
положение вы ставите меня своим признанием, иначе я нс
могу расценивать ваши слова, господин Бертеле. Вы делае-
те меня соучастником тайного плана, что прямо противоре-
чит законам Префектуры. Моей должностью я обязан
властям.
— Мы, конечно, думали об этом, — спокойно отвечал
Бертеле, — насколько мы вообще можем оценивать ситуа-
цию, исходя из своего незначительного опыта. И все-таки,
232
взвесив все, мы пришли к мысли, что вы как архивариус и
хронист не принадлежите непосредственно к здешнему об-
ществу и его органам власти, а являетесь в некотором роде
посторонним лицом. Вы, насколько мы понимаем, заклю-
чили соглашение с Префектурой, которое, хотя и обязыва-
ет вас пребывать в этом крае, оставляет за вами тем не ме-
нее право человеческой свободы, свободы думать, желать и
действовать. Вы если и находитесь во власти духа, который
царит здесь, то в той лишь мере, в какой вам это нужно
самому, — чтобы оставалась возможность свободно дышать.
Тем самым вы, возьму на себя смелость определить ваше
положение здесь, противостоите как сменяющемуся населе-
нию, так и осевшей в городе касте служащих — от город-
ских охранников до Высокого Комиссара. Вы пребываете
вместе с другими в плену, но сами по себе не являетесь
пленником.
Роберт хотел уже после первых слов возразить, но этот
сержант, к его удивлению, обнаружил столь неожиданную
способность к рассуждению, что он удержался и с интере-
сом продолжал следовать за ходом мыслей молодого фило-
софа в военном мундире. Долгое время Роберт не осозна -
вал своего положения здесь; только благодаря Анне узнал,
кто он такой в этом городе. Многое, о чем говорил сейчас
Бертеле, представлялось ему убедительным. Он понимал
теперь, что означало звание хрониста, само это слово при-
вело его в замешательство и одновременно вызвало досаду,
когда Катель в первый раз употребил его применительно к
нему. Он вспомнил разтовор с Анной сегоднг утром. Задача
его состояла не столько в том, чтобы писать отчеты для
Префектуры, сколько в том, чтобы свидетельствовать о пе-
режитом, быть посредником между мирами по эту и по ту
стерону реки. В этом, должно быть, заключался смысл его
существования.
— И все же это невозможно, — сказал архивариус, воз-
вращаясь к исходной мысли разговора, — чтобы я делал
что-то вопреки закономерности.
— Вопреки закономерности, — подхватил Берте
ле, — ничто не может совершаться. Даже сама мысль, про-
бивная этому, невозможна. Мы свободны только в рамках
аакона. Даже если полагаем, что переступили его, мы все
*е остаемся во власти его действия. Хотя мы нарушаем его
Уже тем, что вообще обсуждаем сам этот вопрос. Это оста-
ется делом Префектуры. Однако задумываемое бегство, о
котором я говорю, не может означать нарушения течения
I? 233
закона, ибо это — естественная мысль заключенною. Прав-
да, большинство из нас, повторяю, слишком обессилено,
слишком вяло, апатично, чтобы помыслить себе возвраще-
ние к нормальной жизни, не говоря уже о том, чтобы же-
лать ее. Да вы лучше меня это знаете по гражданскому
населению, от которого солдат изолируют. Хотя мы, может
быть, ошибаемся. Я, к примеру, не знаю, как обстоит дело
у фрау Анны, с когооой я имел отучай несколько раз раз-
говаривать. Она такая робкая. Но у меня нет сил, чтобы
размышлять еще и о судьбе других. У меня даже не воз-
никает вопроса, почему я нахожусь в этой обители воен-
щины, хотя я никакой не солдат, а студент философии и
случайно ношу военный мундир. Вы и не подозреваете,
господин архивариус, каких невероятных усилий стоит мне
мыслительная работа в этой гнетушей атмосфере, какое
требуется напряжение, чтобы в условиях этой впустую
протекающей жизни ухватить мысль и мало мальски по-
нятно ее выразить. Ведь все, что я вам излагаю сейчас, я
заранее приготовил, составил фразы, заучил и все время
повторял их про себя, чтобы не растерять слова до встречи
с вами, чтобы в решающий момент не впасть вдруг в это
состояние оцепенения и апатии, в которое все здесь так
легко погружаются. Теперь вы, может быть, поймете, по-
чему я до сих пор был немногословен и все время поторап-
ливал вас. Я не ожидал, что мы так задержимся в казарме,
я надеялся, что быстро приведу вас к своей группе, кото-
рая должна была ждать нас позади казармы. А теперь та-
кая суматоха поднялась, такое смятение среди солдат. Я
сам, может быть, должен был присоединиться к остальным,
но тогда бы я вас вовсе потерял из виду. Поззольте мне
надеяться, господин архивариус, что я все же не напрасно
позвал вас сюда. Помогите нам!
Роберт увидел капли пота, выступившие на лице сер-
жанта, многословная речь стоила ему большого напряже-
ния, так что силы его были на исходе. Целый 1юй мыслей
вызвали у архивариуса слова Бертеле. Упомянутое им имя
Анны в разговоре о бегстве заставило его вспомнить, как
она трижды умоляюще просила Роберта взято ее с собой.
Вдалеке послышалась барабанная дробь. Как истуканы
стояли солдаты в пестром каре. Через песчаное поле топа-
ла группа штабных чинов, и вот уже перед строем встал
генерал с Рупором в руке; он приставил его ко рту.
— Солдаты! — прокричал он. — Солдаты! Вы — счаст-
ливая страна. Ваше счастье — это долг.
234
Он зашагал дальше через поле вместе со своей свитой и
скоро скрылся в облаке пыли. Солдаты стояли неподвижно.
Каким образом случилось, что Роберт через какое-то
время вдруг оказался в самой гуще солдат, он не мог бы
себе объяснить. С тсго самого момента, когда до сто созна -
ния со страшной очевидностью дошло, где он был, он все
сильнее проникался каким-то новым ощущением своей за-
дачи по отношению к окружающему миру. Неизвестно, что
теперь послужило толчком к его действию — разговор с
Бертеле или призывная речь генерала перед строем, только
архивариус выступил вперед, в середину каре,. и, сделав
широкое движение рукой, в которой держал шляпу, обра-
тился к молодым солдатам из казармы «2».
— Вас уже болыле нет, — сказал он. — Вы воображае-
те, будто находитесь в плену, что тоже, конечно, верно, но
только в плену навязчивой идеи.
Слова, хотя и негромко звучавшие, сверлили воздух,
режущим эхом отдавались в ушах молодых солдат. Они, не
расстраивая своих рядов, плотной стеной надвинулись на
говорящего.
— Вы свою жизнь прожили, — продолжал архивари-
ус, — для вас она кончилась.
Тысячи пар глаз так и впились в человека, который не
только развеивал иллюзию жизни, за которую они все до
сих пор в той или иной степени держались, но еще и вну-
шал им, что цель их земного бытия была не более чем
самообманом. Ведь архивариус убежденно юворил, что
бесчисленные людские жертвы не искупалт несчастий на
земле, но только приумножали их, что всякое стремление
к завоеванию, если смотреть с точки зрения всей человече-
ской истории, всегда уже содержит в себе зачаток смерти и
последующей гибели для всякого, кто одержим этим стрем-
лением, что все захватнические войны в конечном счете
велись напрасно и тысячи и тысячи в разное время погиба-
ли ни за что.
Не у одного вояки вызвали внутренний протест эти
Слова, ибо оии перечеркивали сызмальства усвоенные ими
представления о ценностях жизни, таких, как борьба и от
вага, военная доблесть и презрение к смерти; не один воя-
ка вскипел негодованием от того, что попиралось такое
чувство, как любовь к отечеству, и все совершающееся под
его знаком.
Архивариуса не смущали угрожающие и оскорбитель-
ные выкрики, летевшие из строя, он явственно слышал в
235
них отчаяние и боль солдат — ведь он ставил под сомнение
самые основы их прежних представлений и опровергал
мнимые добродетели военной касты, за которыми, по сути,
всегда стояли унижение человеческого достоинства, ди-
кость и жестокость разжигаемых инстинктов, убийство по
приказу и ослепление ненавистью, разрушение и уничто-
жение ради разрушения и уничтожения. И следствием
всякого оружия, с какой бы целью и против кого бы оно ни
направлялось, всегда были нищета и несчастье тысяч и
тысяч, безмерное страдание невинных, все безымянное
страдание земли.
— Конец всех великих сражений, — говорил архивари-
ус, — никогда не означает мира. Исход войн и наследие,
которое они оставляют тем, кто выжил, — это всегда оск-
верненная часть мира, искалеченная часть человечества.
Более того, всякая война, в каком бы уголке земного шара
она ни велась, всегда влечет за собой губительные гослед-
ствия для всего мира. Нет ни одной разумной причины,
оправдывающей неисчислимые раны, которые наносит себе
человеческий дух. Наносит снова и снова, пока отдает себя
вс власть грубой силы. Кто не чувствует безумия, безумия
этой противоестественной игры, тот по крайней мерс дол-
жен согласиться с калечением человеческого рода, с без-
удержным саморазрушением. Ибо природа не дает себя
обмануть. Кто становится инструментом бессмысленного
уничтожения — подумайте о себе, — тот сам в конце кон-
цов становится жертвой бессмысленною уничтожения.
Многие, казалось, осознали свою участь. Многие нача-
ли понимать, что их оружие и военные доблести означали
призрачную действительность, заученную фразу. Что не
было чести, за которую, как им мнилось, они сражались, а
было только убийство. Что они позволили использовать
себя в преступных целях и стали могильщиками Европы.
Едва ли нужны были еше слова, которые архивариус на
правах хрониста города мертвых, как он выразился, гово-
рил им, разъясняя, что теперь, в новой войне за господство
в мире, ни за что погибнут и их дети и внуки, как погиб в
свое время каждый из них.
Неизвестно, кто первый решился сломать свое деревян-
ное оружие, только этого примера оказалось достаточно,
чтобы и все остальные молча начали делать то же самое.
Они ломали оружие, которое им дорого стоило, ломали
сабли и копья, ружья и механические пистолеты и бросали
игрушки зла в общую кучу. Они признали горькую правду,
236
признали собственную вину. Сломав оружие, каждый уста-
ло опускался на землю, как путник, который после долгих
блужданий делает привал. Они отдыхали, облегчив со-
весть, сбросив с себя груз вины, осознание которой пришло
к ним слишком поздно.
В го время как архивариус ходил между ними, расслаб-
ленными и притихшими, беседовал то с одной группой
солдат, то с другой, высматривая вместе с тем Бертеле, ко -
торого он потерял из виду, кто-го вдруг показал ему па
войско, что двигалось через поле со стороны дальних
казарм. Голова колонны уже приближалась к ним, и мож-
но было различить отдельные фигуры, одетые в военные
мундиры древних времен. Точно разноцветная лента, ко-
нец которой терялся вдали, колонна тянулась, извиваясь и
выползая откуда-то из незримой глубины. Казалось, все
армии мира, что в разные века проходили, воюя, по земле,
были представлены тут, в этих фигурах воителей. Тяжело
ступая, шли они, опустив глаза, словно стыдились своей
роли, словно осознавали, что они выглядели среди сегод-
няшних своих собратьев по ремеслу как шествующий
паноптикум. Слышно было, как позвякивали подвески на
древних доспехах у того или иного воина.
Сидевшие на земле солдаты с любопытством разгляды-
вали своих предшественников, тихонько обмениваясь заме-
чаниями о них.
Хронист увидел, что в этих марширующих колоннах,
которые теперь уже приближались к тому месту, где
громоздилась куча поломанного деревянного оружия, шли
те, кто носил это воинское снаряжение в далеком
прошлом.
Тут были спартанцы и афиняне, персы, македонцы, эт-
руски, пунийцы, норманны и викинги, греческие гоплиты,
римские всадники, германцы, кельты, маковейцы, скифы,
парфяне и селевкиды, галлы, гельветы, кимвры и тевтон-
цы, свевы, херуски, гермундуры, наркоманы, англосаксы,
вандалы, вестготы и остготы, мадьяры, гунны, монголы,
китайцы трех династий, индусы, легионеры, рабы, наемни-
ки и илоты, англичане, французы, бургундцы, рыцари
Белой и Алой роз, крестоносцы, мавры, гвельфы и гибел-
лины, папиегы и кайзеровцы, гуситы, славяне, ливонпы,
курляндцы, словенцы, хорваты, словаки, шведы, финны,
ландскнехты и рыцари эпохи Ренессанса, португальцы,
испанцы, датчане, турки, фламандцы и валлонцы, шотлан-
дцы, пруссаки, немцы всех племен — нс назвать, кто шел
137
тут еще в рядах этого неисчислимого войска всех времен и
народов.
Но это нашествие не являло собой демонстрацию гран-
диозных побед и поражений. Тут словно бы развертыва-
лась, страница за страницей, огромная мертвая книга
мировой истории, вся красная от крови, пролитой в борьбе
и войнах. Ведь у каждого из проходивших здесь висела на
шее восковая табличка с надписью, которая свидетельство-
вала, что за ним стояло великое множество убитых — де-
сять, двадцать, тридцать, сто тысяч и более жертв, подо-
бных ему. Не каждый из этих погибших родился воякой,
не каждый заслуживал преждевременной смерти, на кото-
рую обречен был правителем своей страны. Не один был
насильно оторван от своего ремесла, ст земли, которую
возделывал, от семьи, от дома, от родных мест, от всего,
что любил и чем жил. Сколько загубленных, потраченных
ни на что жизней, сколько разрушенных иллюзий, при-
зрачных надежд! И сколько накопившейся боли и прокля-
тий кричало теперь из этой немой армии миллионов и
миллионов, которые давно уже миновали зону казарм
города мертвых и ушли в северо-западном направлении,
сгинули бесследно, канули безвозвратно во тьму, в неизве-
стность
Наверное, каждого, кто наблюдал сейчас проходившую
мимо похоронную процессию истории, эти образы наводи-
ли на подобные мысли. Как будто через приоткрывшуюся
завесу смотрели они и видели самих себя в зеркале более
позднего времени. Разве и сами они не были заражены
леностью духа, заставившей их в свое время прийти в вос-
торг от зрелища, которое в своем возобновлении от войны
к войне являло собой стереотип все той же глупости, все
того же тупого насилия над естественным ходом! Сколь
несерпезно было говорить о прогрессе человеческого рода,
пока люди от поколения к поколению топтались на месте,
не в силах освободиться от старого заблуждения относи-
тельно войн. По лицам мертвых солдат пробегала усмешка.
Они непрерывно кивали головами, точно фарфоровые фи-
гурки. Колонна между тем достшла того места, где было
свалено поломанное оружие. Один за другим бросали древ-
ние воители сзои латы, доспехи, знаки различия в общую
кучу, словно это была свалка мусора. Архивариус не уди-
вился бы, если бы сейчас вдруг прозвучал сигнал, возвеща-
ющий об окончании часа упражнений.
Серовато-желтая пелена висела над землей, скрадывая
238
очертания казарменных строений. Роберг отыскал глазами
своего спутника. Бертеле сбросил свое кепи с головы,
взгляд его был печален.
— А вот и вы, — сказал архинариус-
— Да и нет, — отозвался Бертеле и провел языком по
сухим губам. — Значит, мертвые, — помолчав, сказал
он. — Кто бы мот такое предположить. Теперь, разумеется,
многие вещи объясняются. В этом случае о побеге и гово-
рить нечего. Я напрасно обеспокоил вас своими заботами.
Архивариус потер рукой лоб, словно припоминая, о
каких заботах говорит молодой студент философии. Он
всецело находился под впечатлением события, происходив-
шего на песчаном поле, и хотел вовлечь сержанта в обсуж-
дение занимавшей его сейчас мысли: была ли связь между
его словами, с которыми он обратился к солдатам, и после-
дующими событиями, в том числе шествием воителей раз-
ных армий и разных эпох.
— Вы не напрасно меня обеспокоили, господин Берте-
ле, — сказал архивариус, — что мы знаем о наших скры-
тых задачах!
Он кивнул па громоздившуюся кучу, в которую древ-
ние воины швыряли свои доспехи и снаряжение. Бертеле
отвел архивариуса в сторону.
— Но скажите мне, — попросил он, — почему многие
из нас, и я в том числе, так долго думали, что мы еще
живы
— Это можно объяснить тем, — предположил архивари-
ус, — что вы не осознали факта умирания.
— Факта умирания?
— Насильственная смерть слишком быстро настигла
вас. Не было приготовления, перехода из одного состояния
в другое. Плоть перестала физически существовать прежде,
чем это дошло до вашего сознания.
— Если это так... — сказал Бертеле и не закончил
фразу
— По моим наблюдениям, — продолжал архивари-
ус, — которые, разумеется, далеко не полны, это обстоит
именно так. Еще и поэтому вас, вероятно, изолируют от
остальных обитателей города. Процесс умирания, который
протекает еще на той стороне реки, соответствует, если я
правильно понимаю, состоянию, в котором мы все пребы-
ваем здесь. Это словно бы другая сторона, продолжение
нашего превращения. В акте умирания душа, наше угасаю-
щее сознание, предчувствует ощущение смерти, и в первом
239
периоде состояния смерти еще живет отголосок жизни. Это
не воскресение, как иные поначалу полагают, но промежу-
точный период, в котором жизнь проходит через фильтр,
посте чего уже копируется только ее пустая фосма. Во вся-
ком случае, для меня несомненно, что это есть переход,
промежуточная станция, откуда потом отбывают навсегда;
у вас это так называемые маневры, с которых ни один не
возвращается, у нас в городе — ночные сборные эшелоны
под сигнал рожка, чего каждый со страхом ожидает, как
ожидают там, на гой стороне, конца жизненного срока. Не-
которые воспринимают пребывание здесь как плен, проте-
кающее вхолостую существование, однако большинство,
сколько я мог заметить, стремится продлить по возможно-
сти срок пребывания на этой промежуточной станции.
Срок у каждого свой, но продолжительность его в каждом
отдельном случае предопределена, кажется, уже в момент
прибытия сюда. Какая тут закономерность, для меня еще
неясно, хотя я уже кос о чем догадываюсь; но если бы
даже я и знал, то не вправе был бы говорить. Впрочем,
можно предположить, что никто не имеет представления о
том, как долго продолжается первый период его состояния
мертвого, потому что он утрачивает прежние понятия о
времени. Его чувствования и мысли знают только настоя-
щее. Вот все, что я могу сказать вам, мой дорогой господин
Бертеле, исходя из своих наблюдений о жизни города, ко-
торая предстает передо мной пока что в виде странных и
не связанных между собой событий. Но я говорю эго пото-
му, что хочу помочь вам найти ответы на вопросы, кото-
рые вас, как студента философии, должны были занимать
в вашей жизни.
В то время как архивариус говорил, ему все больше
раскрывался характер и фермы протекания жизни в городе;
он как бы рассуждал вслух сам с собой и только под конец
вспомнил о своем собеседнике. Когда он обратил взгляд на
Бертеле, то увидел, что его голова склонилась на плечо; он
впал в забытье, прямо стоя на ногах, охваченный устало-
стью. Архивариус подхватил его под руки и попытался
осторожно усадить на землю.
— Извините, — сказал студент, очнувшись, — приношу
вам тысячу извинений. Думаю, что я все понял.
Архивариус увидел, что уже последние воины истори-
ческого шествия побросали в кучу свои доспехи. Солдаты
разбрелись по полю. Воздух тем временем заметно посве-
жел.
240
— Земля, — медленно проговорил сержант, — теперь
уже больше не круглая, ина стала для нас покатой плоско-
стью.
— И все же, — заметил архивариус, который один сто-
ял во весь рост среди солдат, группами сидевших на земле
вокруг него, — и все же у вас еще остается задача. Задача,
которая есть не только у погибших солдат, но у всех умер-
ших, пока они еще пребывают в этих краях. Но прежде
всего у вас!
Роберт смотрел на лица, похожие теперь одно на дру-
гое, — и даже Бертеле не составлял здесь исключения.
Глубоко запавшие глаза, землистый цвет кожи, выступаю-
щие кости, заостренные носьг, голые черепа. Но у всех в
глазах еще стоял немой вопрос. «Что, что мы можем сде-
лать?» — как будто спрашивали их взгляды.
— Возвращайтесь назад, за реку! — сказал архивари-
ус. — Не ради себя возвращайтесь, как вы хотели, но ради
живых. Как духи являйтесь им в сновидениях, во сне, в
этом состоянии, которое так сходно с вашим. Предостере-
гайте их, напоминайте о себе и, если нужно, мучайте их.
У вас в руках ключ суда. Настоящее вашей смерти могло
бы спасти будущее жизни. Овладевайте смертными, будите
их мысли и чувства!
Как увещевают детей, так убеждал архивариус мерт-
вых солдат. Едва он кончил говорить, как могучие колонны
казарм зашатались, точно сотрясаемые подземными толч-
ками. Но никакого колебания песчаной почвы не ощуща-
лось. Каменные стволы колонн изогнулись, древние бара-
баны выпучились, рухнул архитрав. Затем стали лопать-
ся, трескаться, ломаться внутренние перегородки, рушить-
ся стены, строение медленно распадалось — перекрытие за
перекрытием, ярус за ярусом, пока вовсе не рассыпалось.
Солдаты прикованными взглядами следили за происхо-
дящим. Сотни и тысячи повскакали с мест, тыча костлявы-
ми пальцами в разрушенное здание. Оно развалилось
почти бесшумно, точно карточный домик. Над дымящейся
грудой развалин взвилось облако известковой пыли, кото-
рая медленно оседала на землю. Из-под сизого дыма вы-
рвались желтые огоньки, искры снопом взлетели в небо.
Как солома вспыхнули ветхие мундиры, занялось сухое
дерево ружей. Где громоздилась гора военных доспехов и
снаряжений, взметнулось высокое пламя костра. Горячей
волной жара обдало архивариуса, он медленно отступил
назад, не отрывая глаз ог огненной пирамиды.
241
Потом он не спеша обошел кругом груду развалин, ле-
жавшую на том месте, где еще недавно стояло строение
храма-казармы Дым мало-помалу рассеялся, и лучи захо-
дящего солнца прорезали холодную синеву неба. Когда
архивариус снова подошел к костру, в котором горело
оружие людей более чем за две тысячи лет, по черным
обуглившимся обломкам дерева местами еще пробегали
огненные змейки, кое-где вырывались небольшие языки
пламени. Мертвые солдаты разбрелись по полю. Чары рас-
сеялись. Многие водили хоровод вокруг догорающего кост
ра, в котором тлели ложная честь и ложная слава их
жизни. Теперь они были освобождены. Самообман
рассеялся.
Они видели человека, чьи слова вызвали превращение,
человека, который расшатал камни и зажег костер. Он сто-
ял как призрак. Они не знали, что это был хронист их
города, посланец жизни на службе Префектуры. Небо обе-
щало новую утреннюю зарю, и они будут теперь являться
людям, как он наказывал им, в виде безоружных духов.
А он в это время думал, что сказали бы в Хенне об об-
вале казармы «2», да и всех других, как он предугадывал,
казарм культового сооружения, об обвале, который произо-
шел без вмешательства какой-либо магической силы.
Он вдруг заметил, что на нем все еше была котильон-
ная лента, он сорвал ее с пиджака и бросил в тлеющий ко-
стер; вспыхнувшее пламя тотчас пожрало ее.
Потом он отправился в свой город. Ему показалось, что
солдаты поют. Но это пело его сердце, грустно и доверчи-
во. Он сжал кулаки и прибавил шаг)'. Часовые, когда он
проходил мимо караульной будки, не обратили на него
внимания.
В небе еще какое-то время стояло серовато-желтое
облачко, только теперь оно переместилось на противопо-
ложную сторону и снова было величиной с детского
змея. Когда архивариус вышел за пределы зоны казарм,
облачко исчезло. Никто из обитателей города не заметил
его.
16
Отзвуки всеобщего волнения, царившего повсеместно в
городе, казалось, не проникали в тихую обитель Архива. У
Роберта после возвращения из военной зоны по крайней
247
мере было такое ощущение, что он пребывал на уединен-
ном острове, до которою не докатывались волны житейско-
го моря. Он погрузился в атмосферу отрешенности и покоя
прохладных помещений; он закрыл на все глаза, не желал
больше ничего видеть и знать. Но то было заблуждение,
которое вскоре развеялось.
В стенах Архива тоже чувствовалось возбуждение, на-
электризованное гь; в воздухе витало какое-то напряжение,
доводившее порой до нервического раздражения. Внешне
все шло как будто своей неизменной чередой; опытный
Перкинг сидел над грудой бумаг и давал указания другим
ассистентам, которые составляли списки за списками. Поч-
ти все занимались этим, и только немногие урывали порой
время для изучения пандектов, реставрации текстов, их
переложению и комментированию. Число курьеров возрос-
ло; они непрерывно курсировали между Архивом и Пре-
фектурой, сновали из помещения в помещение, приходили
и уходили, перешептывались, сбегали вниз и вверх по лес-
тницам, что-то приносили и уносили. Даже Леонхард, ко-
торою архивариус просил без него принимать возможных
посетителей, поскольку сам. как он подчеркнул, хотел бы
уже не отвлекаться и закончить-таки свою работу, даже
Леонхард был привлечен для составления каталога и сроч-
ных копий документов и переместился теперь в зал асси-
стентов, чтобы всегда быть под рукой у Перкинга.
На столе у архивариуса лежал раскрытый том, страни-
цы которого оставались чистыми и ждали его записей. Он
подолгу смотрел на пустые листы, словно ожидая чуда,
благодаря которому они могли заполниться переполнявши-
ми его чувствами и мыслями. Неоднократно брался он за
перо и всякий раз, помедлив, откладывал его в сторону.
Часто тревога и тосха гнали его в противоположное
крыло здания, в комнату в пилоне; он кидался к окну, вы-
сматривая, нс стоит ли внизу, у ворот, Анна, — Анна,
которая, как ему думалось, в любой момент могла вернуть-
ся (после той кошмарной ночи!) и ждать его. Он даже
спускался по веревочной лестнице в подполье, отпирал
потайную дверь в подземный коридор и оставлял ее на вся-
кий случай прио1воренной, а откидную дверцу люка
держал открытой. Но всякий раз, заглядывая среди дня к
себе в комнату, он находил ее пустой.
Как неприкаянный бродил он туда и сюда по архивным
помещениям, где сидели за работой почтенные ассистенты
и бегали взад и вперед курьеры; кивал Перкингу, который
241
на мгновение поднимал на него отстраненный взгляд, —
этот мир был точно отделен от архивариуса невидимой пе-
регородкой, он находился вне этого мира и был ему совер
шенно чужим.
Он возвращался к своему письменному столу, снова
подолгу смотрел на пустые страницы, и рука его по-преж-
нему не могла вывести ни единой строчки. Если нс про-
изойдет чуда, то он, похоже, предстанет однажды пред
очи Высокого Комиссара, как школьник, не выполнивший
задания.
Все побуждало его принять решение. Но не было еще
звонка из Префектуры с приглашением к разговору с Ко-
миссаром, и письмо, о котором его уведомили, тоже еще не
приходило.
Он нервно расхаживал вдоль книжных стеллажей, на
которых громоздились объемистые справочные тома с ука-
занием местонахождения рукописей и книг, ко буквенные
и числовые шифры ни о чем ему не говорили. Он без поль-
зы листал пухлые справочники и ставил обратно на полки.
Разве не могло казаться странным, что он за время своего
пребывания здесь так и не освоился с практической сторо-
ной дела, не приобрел и малейших навыков обращения с
Архивом. Он не имел никакого представления о наличном
фонде, о том совокупном духовном наследии, что собрано
было здесь, в подземных хранилищах. Он не знал, что где
расположено и по какой системе, и ни одной книги, ни од-
ной рукописи не в состоянии был найти самостоятельно,
без помощи младших архивных служителей; даже такой
мальчик, как Леонхард, или другие посыльные обнаружи-
вали в этих вещах большую осведомленность. Он не мог,
к примеру, установить, взято ли на хранение и на какой
срок то или иное из интересующих его сочинений, в том
числе лахмаровские легенды о Хенне, не мог узнать, оста-
вались ли еще в Архиве записки Кателя, дневники Анны,
бумаги отца. К своему шыду, он не знал даже, собраны ли
тут творения великих поэтов прошлого столетия, какие из
них еще хранятся, какие уже изъяты; не знал, как обстоя-
ло дело с сочинениями известных авторов современности.
Он не мог бы дать разъяснения по самым простым вопро-
сам Архива, заведующим которого он числился. Пожалуй,
он обозревал поверхностно работу, но все же не он, а Пер-
кинг молча направлял ход дела и держал связь с Префек-
турой. В сущности, признавался себе Роберт, он сам был
не более чем представительствующей фигурой.
244
Возможно, он ложно очертил круг своих задач, сосредо-
точил внимание на окружающей жизни, наблюдая жите-
лей, устройство города, всякого рода ритуалы, вместо того
чтобы включиться в деятельность Архива. Если бы его с
самого начала поставили в известность, что это за город,
ок, может быть, иначе взялся за дело. Но ему предостави-
ли самому добывать знание об истинном положении вешей.
Тревожила ет и мысль о том, что он превышает свои пол-
номочия, активно вмешиваясь в события города, как,
например, на собрании масок или при посещении казарм.
Так же мучительно было порей осознавать, что он по-
стоянно общается с тенями и здесь, в Архиве. Но страх,
внушаемый этой мыслью, все больше уступал место чувст-
ву некоего освобождения. Окончательное знание, что он
пребывает в царстве мертвых, пошло на пользу, развеяло
до некоторой степени тревожную подозрительность, неоп-
ределенность, лак долго мучившие его и сбивавшие с
толку. Но оставалось много таинственного, хотя он и
отказался от попыток объяснить необъяснимое для челове-
ческого разума диалектическим путем. Сколько бы он ни
раздумывал, сомневаться в действительности промежуточ-
ного царства было уже невозможно. Em существование не
имело ничего общего с верой или неверием, с ним прихо-
дилось мириться, принимать как нечто данное. Положение
вещей здесь было ничуть не более загадочным, чем формы
и течение жизни по другую сторону реки.
Но что больше всего занимало Роберта, так это нераз-
гаданная тайна его ближайшего окружения, почтенных
ассистентов, этих двенадцати бессмертных. Что Архив
означал некую контрольную инстанцию, было очевидно,
равно как и то, что письменное слово подвергалось такому
же контролю, как и прожитая человеческая жизнь. И все
же — какой цели служил Архив? Он ни разу за все время
не видел, чтобы кто-нибудь из местных жителей пользо-
вался какими-то из собранных здесь сочинений и рукопи-
сей. Может быть, все это духовное наследие служило лишь
мнимым целям властей? В таком случае эго было бы нечто
вроде ханжеской игры фабрик, которые, подобно двум ог-
ромным ковшам, бросали одна другой корм, подпитывая
друг друга, в то время как втянутые в процесс люди не
осознавали тщетности своего труда.
Архивариус медленно спускался по винтовой лестнице,
которая вела в подземные ярусы. Сн редко заглядывал в
эти подвальные залы с высокими, до потолка, стеллажами,
245
которые членили помещения на узкие прямоугольники. На
полках стояли освещенные мягким светом папки и
подшивки бумаг, рукописи, книги и древние фолианты,
иногда плотными рядами, иногда разреженно, нс
пожелтевшие и даже не слишком запыленные. Видимо,
за порядком здесь следили юноши, младшие служи-
тели, которых было по двое или по трое на каждом
этаже
В настоящий момент они занимались тем, что отбирали
какие-то сочинения в соответствии со списком. Они откла-
дывали их на передвижной столик. При появлении архива-
риуса один из служителей поспешно протянул ему список
означенной литературы, решив, что тот спустился сюда с
целью проверки их рабогы. Архивариус с серьезным видом
пробежал его глазами и одобрительно кивнул головой, хотя
и не понял, что это за список и для чего он составлен.
Юноша заметил, что эти тома, мол, потребовали «навер-
ху», вероятно, в связи с тщательной селекцией, которая
проводится в их секторе, а больше он ничего не зндет, это,
мол, не их, младших служителей, дело, господин архива-
риус, должно быть, в курсе, он же только хотел этим ска-
зать, что они нс совсем уж механически исполняют свою
работу. Юноша стоял, опустив глаза, с чуть кокетливым,
как показалось Роберту, выражением зардевшегося румян-
цем лица.
— Ну хорошо, — сказал архивариус, беря с тележки
одну из книжек, какую-то брошюру, изданную в 1812 году
в Париже; потом взял из стопки еще несколько книг, это
были итальянское, английское, немецкое издания, одно, он
заметил, за 1876 год, другое за 1913-й ; он подержал их с
минуту в руках и положил обратно.
— А сами вы их читаете? — поинтересовался он.
— Только в тех случаях, когда поступает специальное
указание, — сказал старший из служителей.
В нескольких папках, лежавших на тележке среди ото-
бранной литературы, он обнаружил рукописные листы, по
одному, по два в каждой папке. «Моя вера в искусст-
во», — прочел он и вздрогнул. Это было длинное письмо, в
три-четыре страницы, он быстро перелистал его и увидел в
конце подпись: Вальтер Катель.
— Ессо, — сказал архивариус.
Он осторожно, как будто опасаясь, что листы могут
рассыпаться в прах, положил папку на тележку. Он слегка
кивнул юношам (взгляд его при этом был устремлен по-
146
верх их голов) и, повернувшись, медленно пошел к винто-
вой лестнице.
На другом этаже, куда он спустился, царил тот же по-
рядок. Здесь дежурили два служителя, один голландец,
второй швед. Он осведомился у них, какие из сочинений,
изданных в его стране в последние два-три десятилетия,
поступили в Архив. Вопрос вызвал у юношей удивление;
они позвали через звуковое устройство хранителя сектора.
Тот, тоже молодей еще человек в монашеском одеянии,
почтительно выслушал архивариуса и вежливо объяснил,
что, согласно общему правилу, взятые ла хранение сочине-
ния не классифицируются ни по времени их поступления,
ни по языкам регионов. Даже имя автора не играет роли,
так как все написанное по истечении определенного срока
достигает состояния анонимности и важным является иск-
лючительно содержание, но не то, кем написано сочинение
или кому оно приписывается. Поэтому включение всегда
производится но тематическому принципу, чем занимаются
в каждом отдельном случае ассистенты Архива.
В то время как хранитель сектора учтиво разъяснял все
это, Роберт вспомнил о регистрационном списке, который
он видел однажды у Паркинга, — он действительно был со-
ставлен по тематическому принципу; примечательно, что и
Перкинг в одной из бесед с архивариусом говорил пример-
но то же самое, что и молодой служитель; по их словам,
всякий документ утрачивает свое значение для Архива в
той степени, в какой основу его составляют субъективные
воззрения автора.
Юноша заметил, что, хотя он и старший служитель и
отвечает за всю работу в секторе, оп является всего лишь
исполнителем весьма незначительного ранга. Также и
опытный Перкинг, считавшийся старшим ассистентом,
всегда подчеркивал, что в деятельности его и всего Архива
осуществляется только линия, проводимая Префектурой.
Префектура? Это означало, если правильно понимать, инс-
танцию смерти. Бытие смерти не признавало ничьей инди-
видуальной судьбы, ни в физическом смысле, ни в духов-
ном. Только на переходный период сохранялась видимость,
предусматривалась обратная соотнесенность с личным
характером жизни. Это имело силу для каждого, за иск-
лючением немногих, кто назначался ответственным за
соблюдение порядка или стражем, помощником или регист-
ратором, исполнителем культа или полубогом в масштабах
всего города. Эти уже нс оглядывались на прошлое, они
247
скромно перешли в тот разряд, который им был отведен.
Но со временем и их, наверное, постигала та же участь,
что и подавляющее большинство, их сменяли гак же, как
рукописи Архива.
Хронист всматривался в лицо молодого помощника: ум-
ный высокий лоб над светлыми густыми бровями, полные
губы, их уголки опускались книзу, образуя скорбные
складки по обеим сторонам рта, в то время когда он мол-
чал, но в них же проскальзывало что-то насмешливое,
когда он говорил. На вид ему было лет двадцать пять.
В то время как младшие служители взбирались по
лесенке, чтобы достать нужный том с верхних полок, мо-
лодой хранитель и архивариус не спеша прохаживались
вдоль рядов стеллажей. Тихо позвякивали ключи в связке,
висевшей на поясе хранителя. Он рассказывал о младших
служителях. Оказалось, что каждый из них был последним
отпрыском рода по мужской линии, который угас вместе с
ним по другую сторону реки.
Архивариус попросил хранителя рассказать немного о
себе. Они остановились у низкого стола, Роберт присел на
его край, хранитель стоял, прислонившись к книжному
стеллажу.
— Я люблю поэзию, — рассказывал юноша, — хотя сам
я очень рано отказался от попыток сочинять стихи. Я соби-
рал поэзию, был ее вестовым. Искусство есть высшее, мо-
жет быть единственное, выражение, духовной способности
которое равноценно идее человека. Я пытался высказать
свои мысли, ио при этом вовсе не стремился переубеждать
людей, тем более развлекать их, я просто хотел, чтобь
люди, способные и стремящиеся к истинной духовности,
имели возможность лицезреть ее адекватное выражение.
Так, я собирал на литературном рынке подлинные свиде-
тельства поэзии и издавал ежегодный альманах. Я хотел
отделить вечные ценности от преходящих уже при жизни
поэтов и не доверять оценку ни случайным потребностям
дня, яи дешевой критике истории.
Юноша говорил с достоинством, но без тени заносчиво-
сти.
— Между тем и мой ежегодник попал под обстрел кри-
тиков, — продолжал он. — Хотя один из распространенных
упреков сводился к тому, что я будто бы предъявлял завы-
шенные требования к качеству, мне тем не менее скоро
стало очевидно, что я, несмотря на все чувство ответствен-
ности, установил планку качества слишком низко.
24 4
— И вы потеряли, — сказал архивариус, — веру в при-
звание слова и поэзии?
— Не в их метафизическое значение, — возразил юно-
ша, глаза которого светились холодным огнем, — просто я
понял, что даже самый неподкупный критерий субъективен
в меру заблуждений своего времени. Я пришел к выводу,
что должен оставить это дело, которое считал своей жиз-
ненной задачей. Прекратил издание альманаха.
— Может быть, — предположил Роберт, — тут сыграло
роль то обстоятельство, что вы еще слишком молоды.
— Я не знаю более чувствительного критерия творче-
ского духа, — сказал хранитель, — чем строгость юности.
Не имеет смысла дальше говорить о моей жизни. В любом
случае это был урок, хорошая школа, которая помогла мне
донять структуру Архива сразу же, как только я поступил
сюда. А это произошло вскоре после того, как я отвернулся
от поэзии и избрал обычную профессию, чтобы зарабаты-
вать на хлеб.
Хранитель помолчал немного, потом хотел было снова
обратиться к своей работе, но архивариус (который про-
никся симпатией к юноше, разглядев в нем чистую натуру)
осведомился, не попадались ли ему среди последних по-
ступлений бумаги Бодо Лахмара, легенды о Хенне. Храни-
тель сказал, что они как будто приняты на хранение на
какой-то срок.
— Решение предварительное, — заметил он.
Архивариус выслушал это не без волнения и, поблаго-
дарив юношу за беседу, попрощался с ним.
Так спускался он все ниже, с этажа на этаж, задержи-
ваясь на каждом, обменивался двум я-тремя фразами с де-
журными служителями и осторожно выведывал, не взяты
ли какие-нибудь книги и рукописи во временное пользова-
ние. Но это всегда были только отдельные сочинения,
которые находились в работе у ассистентов.
Наконец он спустился в самый нижний подземный
этаж, где пребывал Мастер Магус. Он и сейчас был на сво-
ем обычном месте. Архивариус застал его за чтением, по
крайней мере тот держал в руках развернутый пергамент-
ный свиток; но, может быть, он был погружен в раздумье.
Снова стоял Роберт перед почтенным старцем, который в
своей серебристо-серой мантилье напоминал отшельника.
Снова смотрел в его бездонные глаза, светившиеся ровным
глубоким светом знания, знания бытия, лежавшего по дру-
1ую сторону земных вопросов.
149
Мастер Матус опустил рукопись и устремил из своею
далека взгляд на архивариуса. Потом заговорил.
В памяти Роберта отчетливо запечатлелись первые сло-
ва великого пустынника, старейшего из ассистентов Архи-
ва, которые тот произнес, поприветствовав гостя жестом
руки и пригласив сто сесть напротив себя на низкую
каменную скамеечку.
— Время нуждается в словах, то, на чем не лежит от-
печаток времени, довольствуется молчанием.
Точно молния сверкнула и рассеяла мрак гнетущих
дум, освободив от необходимости прямых ответов на все
вопросы о значении Архива.
— Зримыми остаются соответствия, — тихо прибавил
старец.
Потом он рассказал о царе Ашоке, который некогда в
своем царстве приказал высечь на каменных плитах слова
возвышенною, просветленною, совершенною — речения
Будды, какими они дошли до нас в изложении его учени-
ков, и эти каменные плиты были установлены в его стране.
Благодаря этим наскальным эдиктам, этой жизни в духе
имя его оставалось в памяти пот омков в течение дв>х с по-
ловиной тысячелетий. Правда, то, что тогда знал каждый
деревенский ребенок, что было всеобщим достоянием лю-
дей в Индии, ограничивалось в продолжение веков немно-
гим, но это и нс может быть иначе, и даже мудрость и
жизненный опыт Сиддхарты Гаутамы, современниками ко-
торого были Гераклит и Конфуций, были извращены и
вульгаризированы.
Старец говорил о небольшой группе рассеянных по ми-
ру одиночек, живущих хлебом духа, тогда как масса оста-
ется в плену материальных сиюминутных потребностей. Но
знание божественной субстанции, которое оставляет свой
живой след в человеческой душе, всегда существует на
Земле. Суть не в том, что всегда и везде пользуются его
запасом, главное, что всегда остается возможность прибег-
нуть к нему надлежащим, верным способом.
Чтобы отдохнуть в тени, путнику не нужен весь лес.
даже вся крона старого дерева, довольно и части ветвей,
которые могут подарить тень.
Он долго молчал, чтобы дать слушающему подумать.
Роберт увидел в этом образе сущность Архива.
— Дух есть творческая магия, — сказал старец. — Мо-
настыри в Тибете, склоны Арарата, хранящие свою тайну,
буковинская Садагора или францисканские Ассизы, МИНОЙ-
250
ские пляски, или элевзинскис мистерии, или шабаши
ведьм — все находит соответствие себе в знаках, написан-
ных или ненаписанных текстах, какими их хранит Архив.
Это всегда волшебство, которое неподвластно человеческой
воле и в котором не участвует простой человеческий ра-
зум. В жизни мы питаемся, осознанно или неосознанно,
этой субстанцией, постоянно возобновляющимся наследием
источника Сюда же относится и магическая сила слова
Как нс прерываются день и ночь, а составляют, постоянно
сменяя друг друга, год и наполняют тысячелетия Земли,
так нс прерывается и цепь чередующихся смерти и жизни.
Возрождение духовных сил, непрерывно совершающее-
ся в теле и мыслях и являющее собой историю человече-
ства, происходит естественным порядком, но он, пояснил
старец, контролируется Префектурой; тут Мастер Магус
использовал образ весов, чьи колеблющиеся чаши всегда
можно привести в равновесие или остановить. Эта задача
возложена Префектурой на посвященных, их тридцать три,
тех, кто вечно несут вахту в мире. Эти трижды одиннад-
цать посвященных пребывают в горном замке, который бы-
вает виден только в исключительных случаях и о котором
никто с уверенностью не может сказать, где он находит-
ся — по эту или по ту сторону реки. Старец заметил, что в
обширной научной литературе по метафизическому вопро-
су содержится масса хитроумных доказательств в пользу
того и другого тезиса — смерть ли именно присуща жизни
или жизнь — смерти. В зависимости ст того, какое из двух
направлений в разные времена овладевает умами, опреде-
ляется мышление, вера и поведение людей, их групп и на-
родов по отношению друг к другу. Судя по дошедшим до
нас сочинениям и сопроводительным текстам, и здесь гоже
угадывается ритмическое чередование.
Тридцать три посвященных, говорил Мастер Maiyc, с
давних пор сосредоточивают свои усилия на том, чтобы для
процесса возрождения открыть и расширить мир азиатского
региона, и з последнее время многие стремятся к более
активному использованию традиций, зародившихся на
Востоке. Этот постепенно и в единичных случаях соверша-
ющийся обмен между азиатской и европейской формами
бытия довольно хорошо различим в ряде явлений. Мастер
Maiyc не назвал в этой связи ни одною имени, однако ар-
хивариусу, когда оп потом размышлял над этим вопросом,
показалось, что тот намекал на современников, таких, как
Шопенгауэр, Карл Евгений Пойман, Ханс Хассо фон Вельт-
251
хайм, Рихард Вильгельм, Герман Гессе, но также и Гёль-
дерлин, который в «Матери Азии» усмотрел наши диони-
сийские истоки, Фридрих Шлегель и Хаммер, Гёте с его
«Западно-восточным диваном» и даже Ангелус Силезиус,
Майстер Экхарт, Зузо и еще ряд мистиков и гностиков.
Ныне этот обмен, этот процесс инкубации, о котором
старец в каменной пещере Архива говорил с такой просто
той и естественностью, как мы говорим об образовании
циклонов и антициклонов применительно к погодным усло-
виям, этот обмен должен происходить, по заключению
Тридцати трех посвященных, более широко и интенсивно
Теперь нечего было удивляться, что не остановились даже
перед тем, чтобы выпустить на волю демонов и поставить
их власть и хитрость на службу совокупного движения.
Когда Роберт понял это, он увидел многомиллионную
смерть, которую уготовила себе белая раса на поле битвы
Европы с ее двумя страшными мировыми войнами, как ча-
стную деталь общего процесса чудовищного переселения
духов.
Эта многомиллионная смерть должна была произойти в
столь необычных масштабах, как с содроганием думал хро-
нист, чтобы освободить место для приближающихся воз-
рождений. Несметное число людей преждевременно ушло
из жизни, чтобы они своевременно могли воскреснуть как
посев, как апокрифическое обновление в до сих пор замк-
нутом жизненном прост ранстве.
В этой мысли было нечто ошеломляющее, но вместе с
тем и утешающее, ибо она придавала очевидной бессмыс-
лице некий план, метафизический порядок. Самоуничто-
жение, харакири, какое Европа совершила в двадцатом
христианском столетии, означало, если он правильно пони-
мал Мастера Магуса, нс что иное, как приготовление к
тому, чтобы час^ь света Азия забрала себе обратно тот
кусок, который сделался на какое-то время самостоятель-
ным континентом. Не могло оставаться скрытым от тайных
сил, что притязания европейских людей направлялись все
более вовне, вместо гою чтобы устремляться вовнутрь. Бы-
тию предпочиталась выгода, как з малом, так и в большом,
как в отдельном человеке, так и в целых группах народов
Пренебрегли предостережениями и мудростью пророков и
поэтов, опустошили мир мыслей и образов, сердца пресы-
тились и опустели умы. Так дух из средства творчества
сделался инструментом рассудочного ума и мышления.
Цель стала преобладать над собственным смыслом бытия.
251
Ложное самосознание должно было потерпеть однажды
крах. Как прогнившие, источенные изнутри червями балки
перекрытия, обрушился архитрав сомнительной части
света.
В то время как Роберт следовал за мыслями Мастера
Матуса, он ни на миг не сомневался в истине. Он ощущал
закономерность, неотвратимость происходящего, но видел
скорее образ казнящей судьбы, которая ждала его страну,
и был не в состоянии, находясь в царстве мертвых, узреть,
что действительность на том берегу пограничной реки с
каждым днем все отчетливее обнаруживала признаки этого
процесса. Разумеется, ему не нужно было конкретного под-
тверждения, как тем неверующим и беспамятным, которые
могли забыть, что вся материя, вся так называемая реаль-
ность есть только воплощение включенной в жизнь идеи.
Иногда архивариусу хотелось высказаться, но он чувст-
вовал, что неприлично прерывать паузу молчания. Часто
слова старейшего из ассистентов уже содержали ответ на
волновавший Роберта вопрос. Ни разу старец не обратился
к архивариусу со словами: «Вам, должно быть, известно,
что...» или «Вы, может быть, уже задавались вопросом...».
Он говорил как бы вообще, не с конкретным собеседником,
однако Роберт чувствовал, что старец, о чем бы он ни рас-
сказывал, имел в виду его и что он не просто так поведал
ему о таинстве Тридцати трех посвященных, этих намест-
никах евразийского мира, что регулировали стрелку весов
смерти и жизни.
Каменная панель скальной стены становилась все про-
зрачнее. Из земной глубины Роберт видел людей, которые
двигались как марионетки, и вдруг они превратились в
крупинки песка, пересыпающегося из сосуда в сосуд миро-
вых песочных часов. И главное, казалось, заключалось в
том, чтобы в сосудах постоянно находилась и пересыпалась
достаточная масса песка. Молодое становилось старым, ста-
рое — снова молодым. В этом простом механизме было
нечто величественное. Словно сквозь матовое стекло он
видел страдающие человеческие существа, краски которых
поблекли, стерлись. Он как будто слышал жалобные голо-
са, словно бы озвученные трескучие мысли из книг и руко-
писей Архива, притязавшие на очищение и бессмертие.
Как пузыри, плавали они на поверхности стоячей воды,
вздувались и лопались. Воздушная паутина имитировала
жизнь, как мороз рисует на оконном стекле узор искусст-
венной природы. Роберт прерывисто дышал. Он уже не
253
различал, слова ли Мастера Магуса то были или образы,
которые он являл его взсру сосредоточенным молчанием,
только они показывали, что все знание оставалось не под
дающимся освоению и что оно существовало лишь как
духовная память Земли. Архив во множестве своего со-
бранного наследия, казалось, был только средоточием згой
подлинной памяти. Мертвые берегли ее для живых.
Перед доверчивым взглядом Роберта, сидевшего у ног
хранителя печати тайн, словно бы раскрылись верхние эта-
жи Архива, но это было иначе, чем па фабрике с прозрач-
ными стенами и потолками ее многоярусной стеклянной
галереи. Он видел не служителей, поспешно уносивших
залежавшееся наследие Запада, он видел скользящие тени
перед книжными стеллажами с наследием древних. Подо-
бно теплому дуновению, парили они вокруг застывших
мыслей своих предков, предшественников из далекого про-
шлого
Хронист догадался, что это были посетители, полы и
провидцы, кто в часы творческого труда устремлялся в
Архив.
Как лунатики, ходили они по грани межд> безумием и
сном. Они искали правды любой ценой, даже ценой собст-
венной жизни, неудержимые в своем стремлении проник-
нуть в тайну вещей. Подобно искателям источника, выби-
вали они из одинокой скалы своего духа влагу жизни,
чтобы поить земных, и многие находили при этом раннюю
горькую смерть. Он видел исследователей, гонимых
страстью познания, замечал, как они закладывали строчка-
ми своих книг новые кирпичи в мировое здание, они, эти
зодчие свободы, властители мысли, математики веры, не
отступали вопреки анафеме, преследованиям, вопреки эша-
фотам и кострам для еретиков.
Тот, кто мог сказать нечто выходящее за пределы по-
вседневности, вынужден был сойти сперва ь промежуточ-
ное царство и заручиться связью жизни и смерти. Его дух
должен был суметь освободиться от телесной оболочки,
чтобы пребывать в недрах Архива и стать пайщиком пра-
памяти. Не всякий смирялся с этой необходимостью. Тех,
кто не шел на это условие и, довольствуясь своим умствен-
ным багажом и славой, предпочитал оставаться на этой,
посюсторонней половине, было подавляющее большинство.
Бесконечно малым было число тех, чей дух припадал к
источникам и чья тень вырисовывалась у священных руко-
писей и сочинений Архива, чтобы насытиться для новой
234
современности. Это тс, кто прибывал сюда ночью из стран
с другого берега, куда днем они снова возвращались, это
они были незримыми посетителями, пользующимися Архи-
вом. Перед взором Роберта предстало множество мгновений
в срезе столетий. Правда, духи — хранители жизни, при-
сутствие которых он здесь воочию наблюдал, продолжали в
сфере чистого духа ту работу, какую он как хронист мерт-
вого города должен был совершить, оставаясь в своей те-
лесной оболочке. Он вес больше прозревал свою задачу.
Но вот угасла картина, явившаяся его взору. Он снова
увидел себя рядом со старцем. Он не сводил глаз с фигуры
Мастера Магуса, который в своей серебристой мантилье,
тяжелыми складками спадавшей к его ногам, неподвижно
сидел, опершись локтем левой руки на колено; голова,
чуть склоненная набок, покоилась на ладони, кончики су-
хих пальцев были слегка вжаты в височную впздину, как
будто предохраняя чувствительные прожилки сосудов.
Край широкого рукава пышными складками спадал на за-
пястье, открывая часть худой руки. В выражении лица не
чувствовалось ничего от присущей ему доброты, оно было
отмечено печатью возраста, умудренности. Губы теперь
были строго сомкнуты, и в глазах светилось терпеливое от-
речение Они не нуждались ни в подтверждении, ни в уте-
шении, ни в надежде. Они были насыщены смертью. И все
же они излучали живой свет, который давал утешение и
веру.
Этот образ вставал перед архивариусом в том же чудес-
ном озарении, в той же яркости и убедительности и после,
когда эн снова сидел у себя з кабинете. Тревога улетучи-
валась, сомнения рассеивались, как только он мысленно
возобновлял беседу с глазу на глаз со старейшиной усоп-
ших.
Страх перед смертью, который мучит многих людей,
никогда не преследовал его, если желание умереть, сопро-
вождавшее его с юношеских лет, не понимать как неосоз-
нанное вытеснение страха. Анной владело это желание. Но
была ли это жажда смерти? Скорее страх перед жизнью.
Может быть, его самого страх перед жизнью погнал сюда,
в промежуточное царство, как гостя? Свойственный жи-
вым существам страх быть отданными на милость или не-
милость бытия был, если он правильно понимал, основным
вопросом всего существования. Поставить этот воп-
рос — значит пытаться найти на него ответ. Решение, если
оно вообще имелось, еще не приходило к нему.
ISi
Когда Леонхард подал ему два письма с печатью Пре-
фектуры, Роберт хладнокровно принял их, расписался -в
получении, распечатал и пробежал глазами.
Фамулус, который медлил в дверях, подошел к нему на
цыпочках.
— Архивариус, — сказал он, — все-таки не покинет
нас9
— Жизнь перемещается, не мы, — ответил Роберт.
Леонхард стал живо рассказывать, что вес больше квар-
тир освобождается, как в наземной части города, так и под
землей. Ему, мол, это бросилось в глаза, когда он нес обед
для господина архивариуса из гостиницы. И комната, кото-
рую архивариус еще держал там за собой, опечатана.
— Она мне больше не нужна, — отозвался Роберт.
Сначала у него была мысль когда-нибудь поселить туда
Анну, но теперь обстоятельства изменились, и план этот
отпал сам собой. Он же давно обосновался в противопо-
ложном крыле Старых Ворот.
Леонхард спросил, подать ли обед, который он поставил
пока в теплое место. Обеденное время, мол, уже прошло,
дело близится к вечеру.
— К вечеру, — задумчиво повторил Роберт. Он подо-
шел к окну, из которого наблюдал когда-то шествие детей.
Улица была безлюдна, голые фасады отбрасывали длинные
бледные тени.
— Детское шествие,—словоохотливо рассказывал Ле-
онхард, — теперь намного длиннее, чем раньше, и число
детей с каждым разом все увеличивается. И проходят они
теперь поспешно, а население почти уже не смотрит. Рань-
ше, бывало, детей осыпали бумажными цветами, как на
празднике, а нынче ничего этого нет.
Архивариус снова вернулся к своему столу.
— У вас много работы? — спросил он.
— Голова идет кругом, — бойко затараторил юно-
ша. — День и ночь увозятся тележки со старыми бумагами
и хламом, такого я еще никогда не видал! Сколько и чего
должно быть изъято из каталогов — гут даже сам много-
опытнейший Перкинг теряет ориентацию Составляются
списки за списками, галочками отмечаются названия.
Архив превратился в какую-то бумажную мельницу.
— Спешка, как видно, и на тебе отразилась, — заметил
архивариус. — Я еще никогда не слышал, чтобы ты так
много и часто говорил.
— Я чуть было не забыл, — живо продолжал Леон-
256
хард, — Перкинг просил узнать у архивариуса, не желает
ли он просмотреть списки изымаемой литературы и сделать
свей замечания.
— Подобное предложение я получаю впервые, — уди-
вился архивариус. — Еще вчера я бы с гоювнослью взялся
за это дело. Но вчера мне списки не предлагали. Сейчас
это уже не имеет значения.
Спохватившись, что откровенными признаниями он за-
тронул такой сугубо личный предмет, обсуждение которого
с юным помощником ему представлялось до сего времени
невозможным, Роберт сдержанно прибавил, что сам пого-
ворит об этом с Перкингом, и коротко попросил принести
ужин.
— Разбуди меня утром с восходом солнца, — бросил он
уже вдогонку юноше
Когда Леонхард вышел из комнаты, архивариус еще
раз пробежал оба письма.
Одно было от господина в сером цилиндре, который
приглашал архивариуса удостоить своим вниманием боль-
шой смотр, назначенный на следующее утро Роберт
задумчиво сунул приглашение в нагрудный карман
пиджака.
Другое письмо было из Префектуры, о котором его уже
уведомляли. В нем говорилось о жалобе, поданной на архи-
вариуса кем-то из местных жителей. Ока поступила в сек-
ретариат какое-то время назад, но только недавно была
рассмотрена и отправлена ему в сокращенном виде с кое-
какими пометками. Его просили при случае высказать на
этот счет свои соображения, если он ссчтет необходимым.
Префектура, говорилось в письме, не нуждается в его отве-
те, но если он соизволит как-то отреагировать, то его
готовы выслушать в лице Высокого Комиссара. В жалобе
сообщалось, что архивариус использует свое положение
для того, чтобы поддерживать личные контакты с некото-
рыми жителями, которые, возможно, надеются с его
помощью продлить срок свошо пребывания в городе по
мотивам, не могущим быть объективно оправданными.
Ясно было, что подозрения касались Анны и его личных
отношений с нею. Более того, в жалобе затрагивался
вопрос о его деятельности как архивариуса и хрониста;
податель сомневался, выполняет ли он вообще свои обязан-
ности и задачу, поскольку использует свое пребывание в
городе больше для того, чтобы удовлетворять собственное
любопытство, пренебрегая ведением хроники, что должно
9 Заказ 146
257
оставаться в центре его внимания. Имя подателя жалобы
не называлось.
Первое подозрение Роберта легло на отиа, который,
возможно, хотел таким образом отомстить Анне и ему.
Правда, со дня неприятной встречи с ним в доме родителей
Анны он ничего больше не слышал об отце, и у Роберта не
раз возникала мысль, что того уже не было в юроде. Осно-
вание для продления срока своего пребывания, которое он
сам придумывал в виде искусственного возобновления бра-
коразводного процесса Анны, уже тогда должно было, как
он сам дал понять, потерять силу. На мгновение он
подумал о Кателс; тот мог чувствовать себя обойденным
вниманием Роберта, к тому же Катель не раз намекал на
хронику, которую архивариус все еще не начинал. Но он
тотчас отбросил мысль с Кателе, Ведь художник проявил к
нему деликатность и понимание, когда знакомил его с го-
родом. Теперь-то Роберт мог объяснить себе робость и
сдержанность приятеля, даже отчужденность — ведь он
встретил Кателя уже в облике мертвого. Художник, пожа-
луй, дольше других, в большинстве своем не задерживав-
шихся здесь, в городе, сохранял память о самом себе и
продолжительное время оставался в промежуточном царст-
ве. Может быть, его задача и состояла как раз в том, что-
бы дождаться здесь Роберта и быть его сопровождающим,
подобно Вергилию. Для архивариуса все еще оставалось за-
гадкой, в соответствии с каким критерием определялась
продолжительность отдельной человеческой судьбы в этом
царстве. Теперь наследие Кателя, по-видимому, было изъя-
то из Архива, но это никак не было связано с персоной
архивариуса. Роберт охотно пожал бы Катслю руку, перед
тем как угаснет его сознание и он окончательно утратит
имя и образ; охотно бы выказал ему сочувствие в послед-
ний раз на прощание, как знак признательности, теперь,
когда он понял превращение. Ему было стыдно, что недо-
вольство самим собой он перенес на приятеля и что вообще
мог заподозрить его в связи с этим доносом.
Но кто же тогда? Бертеле? Его честолюбие проистекало
из чист ых побуждений вернуть потерянную жизнь. Но мог-
ло ли подтолкнуть к мести? Чувства молодого француза к
Анне в прошлом были неясны, человек же, мучимый ре-
вностью, способен на опрометчивый поступок без злого
умысла. Кроме того, Бертеле имел достаточные основания
дать выход своему недовольству из-за того, что потратил
столько усилий напрасно, чтобы встретиться с архивариу-
25В
сом, и у него могло возникнуть ощущение, что Роберт спе-
циально скрывался. К тому же жалоба, должно быть, по-
ступила еще до посещения им казарм. С друюй стороны,
человеческая позиция Бертеле, искренность и доверие,
проявленные им в этой встрече, ставшей поворотной в его
судьбе, были симпатичны архивариусу, и он решительно
отмел подозрение относительно сержанта. Тут можно было
подозревать скорее кого-нибудь из посетителей, которым
было отказано в рассмотрении просьбы, или какого-нибудь
завистника из ближайшего окружения Анны.
Когда он уже сложил бумагу и сунул ее в карман, ему
пришла мысль: а не было ли это мистификацией, выдуман-
ной жалобой — с целью проверить, как он поступит в этом
случае. Правда, власти, как сообщалось в письме, не при-
давали самому факту подачи жалобы сколь-нибудь серьез-
ного значения и чуть ли не причисляли его к кругу непри-
косновенных лиц, с другой стороны, как раз это-то и
настораживало.
Чем дольше архивариус раздумывал, тем более тревож-
ные мысли лезли ему в голову. Он снова чувствовал себя,
как в первые дни пребывания здесь, загнанным в лаби-
ринт, из которого, казалось, невозможно было выбраться
по собственной золе. В своей уверенности, что всегда
поступал по совести, он сперва было посмеялся над предъ-
явленным ему обвинением, но потом в душу мало-помалу
стали закрадываться сомнения. Так ли уж безосновательны
были упреки в ею адрес? Конечно, он желал, чтобы Анна
осталась здесь, чтобы была по возможности дольше рядом с
ним; в особенности теперь, когда ее существование неми-
нуемо шло к концу, им все настойчивее овладевала мысль
взять ее с собой в случае своего возвращения. R нем пробу-
дилось какое-то упрямое стремление восстать против уста-
новлений, взбунтоваться против закона и течения судьбы,
подобно той группе солдат, что задумала бежать.
Пусть либо Анне вернут жизнь, либо его самого возь-
мут сюда, в царство мертвых, где находится она, чтобы
они могли сберечь вечность чувства, чтобы навсегда сохра-
нить любовь. Вот что он готов был заявить Высокому
Комиссару при встрече «Ради нее я не пренебрег моей
службой и не поступился интересами Архива. Это вы не
, можете не признать, — говорил он вслух, обращаясь к во-
ображаемому высокому чиновнику. — Анна тот человек,
кто дал мне ключ к разгадке тайны города. Без нее я оста-
вался бы в неведении».
9*
159
Он вскочил с места и встал в позу фехтовальщика,
приготовившегося отразить удар невидимого противника.
Он так увлекся, что громко, во весь голос, произносил
фразы, усиливая их смысл жестами, как актер, репетирую-
щий роль. Как и любой монолог, это было сплошное само-
оправдание против мнимых обвинений.
Посреди этой сцены в комнату вошел почтенный Пер-
кинг. Он извинился за то, что помешал, и со спокойной
основательностью принялся убирать вещи и бумаги, кото-
рыми был завален стол архивариуса. Поскольку за окном
уже сгустились сумерки и в комнате стало темно, Перкинг
зажег огонь. Роберт стоял неподвижно и как завороженный
смотрел на старого ассистента. Тот бережно отнес в сосед-
нее помещение картотеку, составленную Мастером Готфри-
дом, потом молча выдвинул ящики письменного стола,
очистил их от бумаг, сгреб все в одну кучу и сбросил в
мусорную корзину. Тут были разрозненные листки с каки-
ми-то набросками, с записями разтоворов, черневое письмо
к Анне, текст заявления против ее бракоразводного процес-
са, который он было начал как то составлять, выписки из
старых архивных сборников, заметки о характере текущих
поступлений, наконец, листки с записями Лсонхарда с по-
сетителях. Было тут и его письмо к матери, написанное
еще в гостинице и лежавшее с тех пор в конверте, коро-
тенькое сообщение о первых впечатлениях, о неожиданной
встрече с отцом и обещание написать в скором времени
более подробно обо всем. Хозяин гостиницы вернул ему
письмо обратно, ибо не знал, каким образом отослать — в
самом деле, как бы он мог это сделать, подумал теперь Ро-
берт, к тому же сообщение об отие привело бы только в
замешательство адресата на том берегу.
Перкинг провел рукой по чистому столу и положил том
хроники на прежнее место. Потом взглянул с многозначи-
тельной улыбкой на Роберта.
— Tabula rasa, — сказал он.
Архивариус стоял все так же неподвижно посреди ком-
наты. Только когда Перкинг направился было к двери, он
решился обратиться к нему с вопросом, зачем, мол, он
утруждал себя и нс поручил это сделать Леонхарду.
— Лучше было очистить стол именно мне, — пояснил
старый ассистент, — а не ксму-то другому.
Слова Перкинга вывели Роберта из оцепенения. Он
медленно подошел к стелу и присел на его край.
— Впрочем, я мог бы эго сделать и сам, — задумчиво
260
проговорил сн. — Я только не знал, что время уже подо-
спело
Перкинг стоял перед Робертом, скрестив руки на груди
и просунув пальцы в широкие рукава своей куртки. Он
слегка кивнул ему юловой.
— Очищение, — сказал старый ассистент, — никому не
проти волок а зано.
— Tabula rasa, — рассеянно повторил архивариус, — я
понимаю.
Потом он заговорил о том, что смерть точно так же по-
ступает с жизнью.
— Эго, пожалуй, так, — согласился старый ассистент.
Он заметил, к слову, что те же самые бук-
вы — maro, — которые в индийском означают смерть, в ла-
тинском, только в другом порядке — amor, — означают
л юбовь.
— Смерть и любовь — из одной и той же субстан-
ции, — сказал Перкинг, — таковы таинственные шутки
языка.
— Больше чем шутки, — возразил Роберт, которому
чудился в этом какой-то зловещий смысл.
Возможно ли, думал он, решительным жестом руки
действительно смахнуть, стереть прошлое и все, что пред-
ставлялось когда-то важным, отбросить, как балласт?
Сжечь за собой корабли, как солдаты сожгли свое оружие
и мундиры на костре? Идти дальше и ни разу не оглянуть-
ся назад? Ведь если обернешься, заметил он Перкингу.
если оглянешься, то увидишь пустоту, ничто, застынешь,
подобно Лотовой жене, или потеряешь жизнь, как Оифей,
когда он в подземном царстве обернулся к Эвридике.
— Записано много легенд, — сказал Перкинг, — в кото-
рых сообщается об исполнении закона,
— Чтобы человек не поддавался искушению обернуть-
ся, — сказал Роберт, — разрушают почву, на которой он
стоит. Вы могли бы не утруждать себя, досточтимый друг,
не уничтожать на моих глазах следы моего пребывания в
Архиве. Если я ею покину, а я думаю, что мне придется
его покинуть, то я не возьму с собой ничего из этого
хлама.
— Почему вы должны его покинуть, Мастер Ро-
берт? — сказал старый помощник.
— Что за титул! — воскликнул Роберт смущенно.
— Я полагаю, что вы теперь вполне его заслуживае-
те, — отвечал Перкинг. — Префектура уже именует вас
261
так в своих запросах. Кстати, еще и поэтому я все приго-
товил для ЯЬеого начала Разве вы не ожидаете приглаше-
ния к разговору с Высоким Комиссаром?
Роберт, не отвечая, сел за пустой письменный стол,
сдвинул очки на лоб и спрятал лицо в ладони. Он ничего
не хотел ни слышать, ни видеть, ни знать. Только забытв-
ся, отрешиться от всего. Кровь стучала у нею в висках. Он
сидел, склонив голову и закрыв глаза, и видел себя снова
припавшим к стопам Мастера Магуса, в глубокой крипте, в
недрах земли. Он чувствовал, как старец кладет руку ему
на голову, как будто желая освятить его.
Когда Роберт открыл глаза, то увидел, что Перкинг
стоит на том же месте в ожидательной позе. Взгляды их
встретились.
— Как долго я в этом городе? — спросил архивариус.
— День, много дней, мы не считаем здесь, в промежу-
точном царстве, — сказал Перкинг. — Только виски у вас,
Мастер Роберт, тем временем поседели.
Он слегка поклонился и вышел.
17
Когда Роберт на другой день рано утром шагал к пло-
щади Префектуры, над развалинами домов висел легкий
туман. Солнце только взошло, и вымершие улицы еще то-
нули в белесой дымке. Он шагал скоро и твердо, как чело-
век, который спешит достигнуть цели. Чтобы срезать часть
пути, он пошел напрямик, через усыпанный шебнем пус-
тырь. Он хотел сэкономить время, а вышло наоборот: по
дороге ему пришлось много раз останавливаться и вытря-
хивать из туфель песок и мелкие камешки. Еще издали,
подходя к комплексу Префектуры, он увидел, что площадь
со всех сторон оцеплена охранниками. На рукавах у них
были зеленые повязки, и в руке каждый держал длинный,
похожий на пастуший шест. Архивариуса (ему не понадо-
билось удостоверять свою личность) провели через подзем-
ный туннель во внутренний двор. Его замыкала со всех
сторон крытая галерея с многочисленными колоннами, сое-
диненными древними романскими полукруглыми арками.
Затем его пригласили войти в широкий коридор внутри
галереи, по одну сторону которого шли помещения. По-
скольку двери все были распахнуты настежь, он мог загля-
нуть внутрь помещений; окна в них выходили на площадь
262
Префектуры. Во всех комнатах сидело по нескольку чело-
век служащих обоего пола в наушниках, перед каждым ле-
жали какие-то списки, в которых они в соответствии с по-
ступающей информацией делали определенные пометки.
От наушников тянулись провода к висевшей на потолке
люстре, и было такое впечатление, будто куклы театра
марионеток приводились в движение невидимым режиссе-
ром. В воздухе стояло монотонное жужжание, как бы исхо-
дившее от дальней сигнальной установки.
Наконец архивариусу указали на один зал, в котором
он увидел множество высших чиновников. Одни кучками
стояли, склонившись у ломберных столов, и раскладывали
ромбом маленькие цветные плитки, как при игре в япон-
ские шашки, другие сидели в изолированных стеклянных
кабинах, располагавшихся вдоль стен наподобие телефон-
ных будок, только ь них вместо телефонного аппарата
были установлены микрофоны. По всем признакам в этом
помещении находился главный штаб смотра.
Незастекленная дверь в торцовой стене вела на про-
сторную, без навеса, террасу, которая наподобие сиены
возвышалась над землей примерно на высоте человеческого
роста. У внешнего края этой сцены, обнесенной мраморной
балюстрадой, стоял господин в сером цилиндре со сгитой
чиновников и наблюдал за происходящим на площади. В
руке он держал пару темно-голубых перчаток из тонкой
кожи, которыми он периодически хлопал по балюстраде.
В то время как Роберт, не решившись сразу пройти на
террасу, стоял, осматриваясь, посреди зала, к нему подбе-
жал полнолицый господин с весело сверкавшими глазками
за толстыми стеклами очков. Это был знакомый Роберту
секретарь из Префектуры, который в день приезда офор-
мил ему документы; последний раз они виделись, когда
архивариус выступал с сообщением перед городскими
чиновниками. Высокого Комиссара, сказал Роберту секре-
тарь, не было, поскольку проведение этого мероприятия не
входило в круг его обязанностей, а являлось исключитель-
но прерогативой Великого Дона. Секретарь, дружелюбно
поглядывая на Роберта из-за стекол очков, разъяснял ему,
что сия процедура подготавливается здесь уже несколь-
ко дней и ночей и сегодня она всего лишь продолжается,
но пусть архивариус не думает, что он многое пропустил,
хотя нельзя не отмстить, что подготовительная работа
представляет собой самую трудную часть всей процедуры и
должно пройти определенное время, пока все это колесо
263
прокрутится. Он вручил Роберту веер и бинокль, ве-
ер — «для легкого ветерка», как он выразился, а би-
нокль — «для деталей на заднем плане». С этими словами
он пригласил eio пройти на террасу.
— Великий Дон, — шепнул он Роберту на ухо, — ждет
вас.
Секретарь представил стоявшим у балюстрады чинов-
никам архивариуса и хрониста. Господин в сером цилинд-
ре, которого секретарь назвал Великим Доном, на мгнове-
ние повернул голову в сторону Роберта и, с достоинством
приподняв свой цилиндр, пригласил архивариуса удостоить
вниманием зрелище на площади. Господа из свиты рассе-
янно приветствовали архивариуса кивком головы и снова
обратили взгляды на арену. Розовощекий секретарь встал
позади Роберта, в полушаге от него.
Архивариус оперся обеими руками на широкую балюст-
раду, кремовый, с прожилками мрамор которой еще
хранил прохладу ночи.
В первую минуту, едва он обежал глазами площадь, у
него возникло впечатление, будто вся ее обширная поверх-
ность облеплена полчищами мух, которые, точно накрытые
огромным стеклянным колпаком, вяло шевелились и полза-
ли по ней в разных направлениях Только потом уже,
внимательно присмотревшись, он увидел, что это были
люди, медленно перемещавшиеся внутри замкнутого сте-
нами двора.
Одни сидели кучками на земле, другие, сбившись в
группы, теснились вокруг длинных шестов с прикреплен-
ными к ним какими-то табличками, которые колыхались
над волнующимся морем голов. Тут и там мелькали белые
бурнусы распорядителей; по их указанию группы строи-
лись ь колонны, отдельные фигуры выступали вперед и
становились в пары и, образуя коленны, медленно ищи,
как на похоронах или в полонезе, по кругу; время от вре-
мени определенные пары отделялись от шествия и по оче-
реди проходили мимо террасы. Господин в сером цилиндре,
как бы отмечая каждую пару, хлопал перчатками по балю-
страде. В отдельных случаях, что, впрочем, бывало очень
редко, он не хлопал перчатками, а приподнимал свой
цилиндр. У господ из свиты этот жест вызывал всякий раз
недоумение; о каждом таком случае они уведомляли чи-
новников в зале, а те в свою очередь передавали соответст-
вующие указания дальше.
Теперь часть толпы сбилась в дальнем конце двора;
264
другая часть разбилась на группы, которые либо толпились
возле шестов с соответствующими цветными табличками,
либо вытягивались в длинные шеренги и двигались в раз-
ных направлениях по полю, причем то задерживались на
одном месте, то снова шли. Многие становились на колени,
как в молитве, некоторые разминали руки и ноги, подпры-
гивали и приседали, как при физкультурных упражнениях;
у Роберта, обозревавшего эту движущуюся панораму, было
такое впечатление, будто площадь медленно колыхалась,
как огромная палуба океанского корабля при бортовой кач-
ке. Терраса, от которой с двух сторон вели вниз неболь-
шие лестницы, походила на капитанский мостик, и она то-
же как будто слегка покачивалась. Резные колонны, под-
пиравшие террасу, заканчивались внизу бронзовыми вы-
ступами в виде львиных лап.
Хронист, приставив к глазам бинокль, рассматривал от-
дельные фрагменты этого парада мертвых. Хотя стекла
бинокля значительно увеличивали удаленные группы фи-
гур, он все же сомневался, что среди сотен и тысяч сумеет
разглядеть немногие знакомые лица людей, которые, по
его предположению, тоже должны были находиться на
этом смотре; он опасался, что в числе участников могла
оказаться, помимо Кателя, и Анна.
Его внимание привлекли таблички с надписями на не-
скольких языках, вокруг которых группировались участни-
ки смотра. В одном месте он обнаружил, к примеру, такие
таблички; «преступники — жертвы», «гонители — гони-
мые», «еретики — добровольцы», «пресыщенные жиз-
нью— рано ушедшие из жизни». В другом месте таблички
классифицировались по следующему принципу: «обману-
тые— обманщики», «невиновные — совращенные», «ба-
рышники — идеалисты», «мученики — осрамленные». Он
смог разобрать не все надписи. Теперь все эти группы,
казалось, объединялись в большие главные партии под ше-
стью названиями: «потребители», «марионетки», «авантю-
ристы», «статисты», «мечтатели», «обыватели». Группы
статистов и обывателей объединяли наибольшее число уча-
стников. Вокруг этих плакатов теснились большие толпы
мужчин и женщин.
Нетрудно было увидеть, что внутри этих партий сме-
шались представители не только обоих полов, но и разных
профессий и разных возрастных групп. У многих на спине
был номерной знак, а на отвороте пиджака или на блу-
зе — эмблема с символическим изображением прежней
2Ь5
профессии. Тут были изображения ножниц и иглы портно-
го или модистки, кельмы каменщика, латунной чаши ци-
рюльника, обвитого змеей жезла Эскулапа врачей, гусино-
го пера и чернильницы литераторов и журналистов, палки
для наказания и линейки учительниц и учителей, косы
крестьянина, рудничной лампы горняка. Попадались эмб-
лемы с изображением рубанка и пилы, лопаты и грабель,
весов торговца, почтового рсжка, автомобильного гудка,
сапога, кучерской плетки, рыбацкой сети, плотницкого
топора, резака мясника, значка студенческой корпорации,
кисти художника, поварской ложки — не перечислить всех
символических изображений ремесел, промыслов, родов за-
нятий и деятельности, представленных здесь.
Среди участников были судьи в мантильях, проповед-
ники и священнослужители в епитрахилях и рясах, работ-
ники и служанки, продавщицы, светские дамы, прачки,
подмастерья, служащие, чиновники к канцелярские крысы,
железнодорожники, полицейские, таможенники, гостинич-
ные портье, ночные сторожа в прежней форменной одежде,
каретники, монтеры, техники, книгопечатники, кровель-
щики, шорники, столяры, кельнеры, аптекари, домохозяй-
ки, шлюхи, агенты, компаньоны, советники, депутаты,
референты, маклеры, путешественники, чернорабочие, акт-
рисы, предсказатели, перекупщики, нищие, пансионеры,
арестанты, бродяги, профессора, деятели искусства, упол-
номоченные культуры, академики. Но все они не были
сгруппированы по роду занятий, профессиональной при-
надлежности или положению, рангу и званию, но рассеяны
по разным подгруппам в соответствии со значением их
судьбы.
Все они приготовились теперь к последнему параду,
слонялись, болтались без дела и ждали результатов провер-
ки. Они стояли тут, еще сохраняя свой прежний облик,
выставленные на обозрение, как на рынке рабов. Их фигу-
ры колыхались в ярком свете, от которого не было ни спа-
сения, ни пощады. Лишь у немногих еше обозначалась на
земле чуть заметная тень. Почти все были признаны год-
ными для отправления в дальние поля.
Проверка в целом была произведена уже в последние
дни, объяснил архивариусу приветливый секретарь. Отбор
и вынесение решений входят в обязанность Великого Дона,
возложенную на него Префектурой. Многие из вызванных
сюда представили, как это водится, прошения и обоснова-
ния своего пребывания здесь, с тем чтобы им продлили
266
Срок. Событие, происходящее сегодня, представляет собой
Скорее внешнюю церемонию традиционного завершения.
На этот раз оно, правда, приняло внушительные размеры,
потому что гребли, что называется, всех подряд, чтобы
расчистить место в городе и принять многочисленные пар-
тии вновь прибывающих. Участь постигла даже часть давно
осевших здесь чиновников и городских функционеров, и
розовощекий секретарь (как он дал понять) еще не знает,
удастся ли ему самому проскользнуть сквозь зубья очеред-
ной облавы.
Он хотел еще кое-что рассказать архивариусу, в част-
ности о принципе подбора пар, но воздержался, заметив,
что тот навел свой бинокль на какую-то новую точку на
площади и приковал к ней напряженный взгляд.
То, что Роберт увидел, одинаково захватило и поразило
его воображение. В противоположном конце двора, в левом
углу, стояло несколько клеток из металлических прутьев;
поверху вместо крыш у них были натянуты проволочные
сетки, отчего воздушное пространство дробилось из-за яр
кого света на мелкие квадратики. Внутри каждой из кле-
ток, насколько Роберт мог разглядеть, была подвешена,
как в зоопарке в клетках с мелкими хищниками, огромная,
сверкающая медью граммофонная труба, из которой — ар-
хивариус слышал даже с дальнего расстояния — изверга-
лись потоки диких выкриков. Люди, поодиночке сидевшие
в клетках, зажимали ладонями уши, чтобы не слышать го-
лоса из трубы. Но все их усилия оставалис. напрасными,
что было видно по их лицам, искаженным римасой, и по
тому, как они отчаянно трясли головами. Одни дергали в
исступлении прутья решетки, другие бросались, обхватив
руками голову, на пол — ничто не помогало беднягам, со-
дрогавшаяся труба неумолимо преследуя ала их оглуши-
тельным ревом.
Архивариус на мгновение отнял бинокль к вопроси-
тельно посмотрел на секретаря.
— Там с давних пор, — зашептал секретарь, склонив-
шись к уху хрониста, в то время как тог продолжал
наблюдать сцену на заднем плане, — существует огражден-
ное место, где всякие вожди, демагоги и ораторы, мастера
трескучих монолоюв, принуждены изо дня в день выслу-
шивать свои собственные речи, которыми они одурманива-
ли и совращали свой народ. Это не только чуждый треск
собственного голоса, терзающего их слух, но и бесконечное
воспроизведение их обещаний и пророчеств, их неслыхан-
367
кой лжи и самонадеянности, которые теперь разоблачают
этих болтунов. Они все ораторствовали и ораторствовали й
до самого конца не желали признать, какую жалкую,
комичную роль они играли всю жизнь. Вы только посмот-
рите, как один, вон там, шевелит губами, продолжая зау-
ченно твердить прежние слова, а другой, в соседней
клетке, вращает глазами и кривляется, точно балаганный
зазывала, — все пытается повторять мимику и жесты, ко-
торыми он сопровождал свои речи! Каких только небылиц
не плели, каких только не обещали чудес, дескать, способ-
ных затмить само солнце, теперь же солнце показывает им
здесь, что оно сияет по- прежнему. Они рады были бы сей-
час взять назад свои политические заявления и пророчест-
ва, которыми оболванивали свой народ, и вычеркнуть из
истории все то зло, что они сделали. Но голос из трубы
преследует их и напоминает о прошлом. Пусть знают, что
продление срока в нашем промежуточном царстве не всег-
да означает благо.
Роберт согласился с этим замечанием секретаря, по-
скольку он сам уже раньше пришел к подобному выводу.
Но он знал также и то, что вопреки всем тяготам, которые
выпадали здесь, пусть и не в равной мере, на долю каждо-
го, вес желали продления срока в городе за рекой. Возмож-
но, это было атавистическое чувство жизни остававшееся
со времени пребывания на другом берегу.
Но сейчас архивариус был настолько захвачен сценой
на заднем плане, что оставил эти мысли. Глядя в бинокль,
он видел, как люди, которые еще не так давно приветство-
вали своих кумиров, с отврашением отворачивались от
клеток-балаганов. Только немногие, еще не разочаровав-
шиеся, как видно, в посрамленных народных вождях, за-
держивались у зверинца, но и они, постояв с минуту и
послушав лживые речи, уходили, сконфуженные, прочь.
Теперь одни лишь крикуны, запертые в клетках, аплодиро-
вали своим же собственным бредням, которые извергались
из трубы, но вскоре они снова стали зажимать уши и отча-
янно трясти головами. Это нс мученики, думал про себя
Роберт, а химеры, опровергнутые самой действительно-
стью.
Секретарь обратил внимание архивариуса на служите-
ля, который с веником и ведром обходил клетки, убирая
плевки яда, непрерывно стекавшие с раструба громкогово-
рителя. Он сказал, что пластинки с записями хранятся в
Архиве, где, о чем хронист, должно быть, знает, имеется
268
Уак называемая секция речи, там собраны примеры зло
употребления словом — разумеется, только как образцы
Для устрашения. Раньше Роберт устыдился бы сзосго
Дознания и отозвался бы лишь молчаливым кивком, но
сейчас он признался, что, кроме скупого замечания Пер-
к^нга, относившегося, возможно, к секции речи, ничего не
сЛышал об этом, но возьмет это себе на заметку.
Жара сгустилась над площадью, как под накрытым
стеклянным колпаком. Роберт, опустив бинокль, обмахи-
вался веером. Мраморная балюстрада постепенно нагрелась
настолько, что к ней страшно было прикоснуться. Хронист
обозревал панораму площади, не задерживая взгляда на
частностях. Все, что он сейчас наблюдал там, совершалось
безмолвно. Тишину нарушали только регулярно повторяю-
щиеся звуки вблизи него — когда Великий Дон хлопал
парой кожаных перчаток по краю мраморной балюстрады.
Эти хлопки придавали действу, разьправшемуся на четы-
рехугольной арене, видимость кукольного театра. Казалось,
что внизу передвигаются марионетки кем-то поставленного
спектакля, механические и лишенные самостоятельных
действий, покорные лишь жестам режиссера.
Пары, проходившие мимо трибуны перед господином в
сером цилиндре, составлялись из разных групп. Это были
или две женщины, которые шли, держась за руки, или
двое мужчин, иногда мужчина и женщина. Они, казалось,
не были знакомы друг с другом и только здесь впервые
соединились в пары, согласно высшему порядку. Часто они
шли не радом, бок о бок, а на расстоянии, но они не рас-
цепляли рук, хотя каждый тянул в сторону, как будто
стремясь оторваться от партнера. Другие пары, напротив,
шагали дружно и смиренно.
Неравны были партнеры, что шли парами, взявшись за
руки: тут подсудимый держал за руку судью, лес-
ник — браконьера, обворованный — вора, жертва уличной
аварии — водителя, там неверный друг шагал в паре с воз-
любленной, проигравший — с выигравшим, доносчица — с
обиженным. Как сцепляются в движении колссики-шестср-
ни, так соединялись тут преступник и жертва, кредитор и
должник, убийца и убитый, мучитель и мучимый, добро и
зло. Да и нет. Не всегда это были те же самые люди, пояс-
нил улыбчивый секретари, которые в жизни причинили зло
один друтому, эго были только сходные типы активных
или пассивных жизненных групп, которые представляли
крайности, две половины, и которые теперь составляли
269
органическое единстве Так, взаимно уравновешивалй
друг друга любовь и ненависть, печаль и радость,
справедливость и несправедливость, насилие и доброта,
невинность и развращенность, черное и белое. Насмешка
ищет серьезность, слезы — смех, разочарование — веру,
беда — утешение, равно как утешение — беду, ве-
ра — разочарование, смех — слезы, серьезность — на-
смешку.
— Если вы наьедеге свой бинокль на самую середину
площади, — сказал секретарь Роберту, — то увидите там
колесо счастья, из которого каждый тянет свой жребий.
Архивариус действительно увидел в центре площади
барабан, разрисованный драконами и демоническими зве-
рями, вокруг него толпились люди; номер, который каж-
дый вытаскивал, ему писали на спине.
— Поскольку каждый номер,- пояснил секретарь,—
предусмотрен в двух экземплярах, то человек выбирает
себе таким образом партнера по судьбе. Есть незначитель -
ное количество пустых билетов, которые можно считать
свободными билетами участи и удачи, ибо они означают,
что для того, кто его вытянул, уравновешивающего партне-
ра пока не находится. Лица, которые не находят себе па
ры, получают отсрочку на какое-то время и часто при-
нимаются на службу в органы управления в качестве
служащих низшей и средней ступеней, то есть охранни-
ками, ату жителями, смотрителями порядка, регистратора-
ми, посыльными, надзирателями, чей срок в целом регла-
ментируется в соответствии с установленными порядками.
Жребий — это испытанный прием Префектуры, божест-
венная ирония, позволяющая каждому пребывать в за-
блуждении, будто он сам свободно выбирает судьбу, тогда
как в действительности сн вытаскивает жребий, который
ему назначен. Ведь иначе активные и пассивные, неупоря-
доченно прибывающие в город, не могут быть в равной ме-
ре обеспечены соответствующими гостами, в то время как
эго соответствие непременно должно быть достигнуто при
окончательном оставлении города. Во всяком случае, этим
способом, который я назвал, по атовам пашей Префекту-
ры, божественной иронией, для участников создается ил-
люзия свободы поли, то есть та иллюзия, в какой люди
пребывают в жизни и какая здесь в конечном счете остает-
ся у них гоже.
Архивариус, который слушал секретаря раскрыв рот,
отступил несколько шагов от балюстрады.
270
’ — Но кто же, — спросил он, пораженный, — тасует би-
леты?
— Великий Дон, — сказал секретарь.
Архивариус невольно посмотрел на господина в сером
цилиндре. Несколько раз он встречал его в городе проха-
живающимся тут или там с видом как будто равнодушного
зрйтсля; теперь он стоял неподвижно, принимая парад, на
котором мертвых отделяли от умерших. Удар его перчаток
о балюстраду означал для каждой из проходивших мимо
террасы пар окончательное решение, в соответствии с кото-
рым партнеры, составляющие пару, должны были оставить
город и вместе с этим навсегда утратить свой образ. Но вот
он прервал монотонную процедуру. Роберт видел, как он
взялся за шляпу и помахал ею перед проходившей мимо
парой.
Секретарь подтвердил догадку Роберта, что этот жест
означал оправдательный приговор, Почему это происходит
иногда в самый последний момент, никто, пояснил секре-
тарь, не знает. Только событие это всегда вызывает у чи-
новников из свиты некоторое замешательство. Возможно,
обнаруживалась какая-то ошибка контрольных органов при
составлении пары. То ли партнеры в недостаточной мере
дополняют друг друга, го ли один из партнеров не до кон-
ца выполнил свою задачу, может быть, имелись еще ка-
кие-то причины — только от неподкупного взгляда Велико-
го Дона ошибка не ускользала. Он. разумеется, никогда не
говорит об этом и не разъясняет, почему именно принял
такое решение, а предоставляет чиновникам Префектуры с
их духовниками и толмачами находить разгадку вынесен-
ного им приговора и устанавливать ошибку. Тем нужно не-
малое время и часто длительные расследования, чтобы объ-
яснить решение Великого Дона и установить наконец,
почему умерший, хотя он и обнаруживал все признаки
мертвого, должен был еще какое то время оставаться в
промежуточном царстве.
Расследование этих случаев обычно доводится до све-
дения Высокого Комиссара, так что и секретарь имеет
некоторое представление о подобного рода вешах. Всегда
оказывалось, что решения Великого Дона имели под собой
основание. Расследования, разумеется, касаются лишь тех
случаев, которые означают для пострадавшего отсрочку пе-
ремещения его в небытие, тогда как обычные решения — а
именно когда Великий Дон ударяет перчатками о балюст-
раду — не подлежали проверке.
271
Роберт с любопытством подошел к боковой стороне теб-
расы и увидел, что пару, получившую оправдательный
приговор, вывели тем временем из колонны. Он приставил
к глазам бинокль, чтобы рассмотреть лица. Один из парт-
неров был бородатый мужчина, у которого на отвороте
пиджака была эмблема с изображением линейки и палки
для наказания, в другом он узнал, к своему изумлению,
Леонхарда, своего юного помощника. Он выразил свое
удивление секретарю по поводу участия Леонхарда в этом
смотре, но тот оставил без внимания замечание архивариу-
са о его фамулусе. Однако он остановил Роберта, когда тот
направился было к лестнице, чтобы спуститься на пло-
щадь, и попросил его не поддаваться чувствам.
В шествии тем временем произошла заминка. Распоря-
дители махали руками, бегали туда и сюда, отдавая какие-
то распоряжения, взметнулись вверх сигнальные флажки.
Кажется, происходила перегруппировка, пары ставили в
ряд одну за другой, как звенья цепи. Господин в сером ци-
линдре отошел от балюстрады и принялся не спеша расха-
живать с невозмутимым видом взад и вперед по террасе.
Один раз он остановился перед Робертом и обаятельно
улыбнулся ему, сверкнув прекрасными белыми звериными
зубами. Взгляд Великого Дона словно пронзил архивариу-
са. Тот величественным жестом показал на площадь.
Роберт подумал, что настал решительный момент за-
молвить слово за Анну. Правда, раньше он намеревался
говорить об этом с Высоким Комиссаром, но поскольку са-
мого приглашения непосредственно он еще не получил, а
вопрос, касающийся ее судьбы, находился, как он теперь
видел, в компетенции господина в сером цилиндре, то он
решил воспользоваться удобным случаем.
Разве он не продумал во всех мелочах разговор? Как
фехтовальщик, стоял он теперь, приготовившись бороться
за Анну и отразить все удары мо1учего противника с наме-
рением победить судьбу.
Сперва он предупредительно выразил благодарность за
то, что получил возможность присутствовать на смотре,
этом примечательном событии, которое значительно обога-
тило его знание о юроде и в дальнейшем, как он надеется,
еще поможет ему многое осмыслить и понять. Он, мол,
расценивает приглашение Великого Дона как особый знак
внимания к его персоне и теперь хотел бы воспользоваться
заминкой на арене, чтобы непосредственно обратиться к
нему с личным вопросом.
J72
Старт был удачный. Великий Дон любезным жестом
показал архивариусу, что гот может продолжать.
i Роберт кратко обрисовал обстоятельства, при которых
был приглашен в город, не зная сначала, что он, живой,
ходится в царстве мертвых, а точнее, в царстве умер-
ших. Он упомянул о встречах с людьми, с которыми был
знаком и близок еще в перу пребывания его на п>м берегу
и с которыми продолжал поддерживать отношения, нача-
тые еще при их жизни, и здесь, в городе, так по крайней
мере он представлял это себе, возможно, так оно обстояло
до некоторой степени и для других; после этого он, естест-
венно, перешел к своим отношениям с Анной.
— И теперь, — сказал Роберт, — я хотел бы обратиться
с просьбой. Освободите Анну. Приподнимите в знак при-
ветствия шляпу, если она будет проходить здесь мимо
вас, — как вы это только «то сделали с Леонхардом, моим
помощником, и как вы приподняли шляпу, чего я никогда
не забуду, приветствуя меня, когда я, возвращаясь от Ан-
ны, шел однажды ночью по площади с фонтаном. Позволь-
те мне видеть в этом вашем жесте счастливый знак, даю-
щий надежду на исполнение моего желания. Я знаю, вы
связаны законом, даже сами непосредственно им являетесь.
С законом вряд ли можно вступать в переговоры, тем бо-
лее им спекулировать. Эго и не входит в мои намерения. Я
не хочу, чтобы Анну освободили ради меня, но...
Роберт запнулся. Он не знал, что говорить дальше. На-
мекнуть Великому Дону на возможность ошибки, допущен-
ной подчиненными контрольными органами? Но в случае
ошибки господин в сером цилиндре и без его совета сумеет
определить ее. Скорее следовало сказать о том, что задача
Анны еще не завершена.
— Разумеется, я хочу ее освобождения и ради се-
бя, — поправился он, — хотя вы могли бы возразить, что я
поступил бы умнее, если бы не поднимал шума вокруг
своей персоны. Я хотел бы только изложить причины, по-
будившие меня обратиться к вам и замолвить словечко за
Анну. Разве не вы однажды уже удовлетворили просьбу
живого отпустить с ним любимую женщину из ее стра-
ны — разве не вы позволили Эвридике, перед гем как сна
должна была уже уйти в ничто, вернуться к жизни в своем
прежнем, земном образе? Вам не нужно напоминать мне о
том, что Орфей сам упустил дарованный ему слу-
чай, — или вы, может быть, полагаете, что Анна благодаря
сроку, отведенному ей здесь со мной, уже достигла своего
273
предела безграничности счастья? Как сотрудник Архива я
вижу, что мгновению при известных условиях дается про^
должительность, и коль скоро проявлению духовного пре-
доставляется жизнь на то или иное время, го почему она
не может быть позволена и телесной форме? Вы можете,
конечно, возразить, что, мол, каждая любящая пара, не
только Роберт с Анной, хотела бы получить такую возмож-
ность. Но речь идет об условиях. Разве закону в нашем
случае не важно, что постоянство чувства может быть спа-
сено, что любовь сохранилась бы навечно?
Он был доволен, что кстати вспомнил теперь эту фра-
зу, которую приготовил вчера, когда репетировал свой раз-
говор, и решил для полней уверенности и дальше придер-
живаться заученных слов. Он быстро провел рукой
несколько раз по волосам.
— Вы не отвечаете, — сказал он. — Может быть, вы
хотите этим дать мне понять, что умершие чувства уже
нельзя вернуть к жизни? Это было бы смело в случае с Ан-
ной. Она принимала меня за одного из ваших, за умерше-
го, пока.. Ну да вы знаете, что это именно она дала мне
ключ к разгадке тайны города. Без нее я оставался бы в
неведении.
Эту фразу он воспроизвел дословно, как сформулиро-
вал ее вчера.
— Из вашего молчания, — продолжал он после неболь-
шой паузы, — я могу заключить, что это знание означало
для нас потерю невинности, так? Она узрела во мне живо-
го, я же ь ужасе увидел, что держал в объятиях призрак.
Все это время я избегал и, можно сказать, даже опасался
говорить с ней о своей службе архивариуса, ибо чувство-
вал, тут есть что-то такое, что настораживает других, хотя
я и нс понимал тогда истинной причины. И если Анна
лишь в самый последний момент увидела, что она любит
живого, и если теперь она снова испытывает тоску по слад-
кому тлену жизни, так эго моя вина. Виновным же я ока
зался невольно и по слепоге, хотя, может быть, и должен
был помнить, что в самом моменте соединения из за рас-
творения каждого в отдельности уже присутствует момент
умирания. Иначе не потребовалось бы столь чудовищного
события, благодаря которому я наконец увидел со всей яс-
ностью, что таинство любви означает сакральность смерти.
Великий Дон по-прежнему молчал. Они стояли друг
против друга, вдвоем на террасе, свита чиновников удали-
лась сразу же, как только Роберт затворил с господином в
274
с^ром цилиндре, и секретарь Высокого Комиссара тоже
скрылся куда то во внутренние помещения.
< — Ради Анны, — начал Роберт очередную свою фразу
торжественным тоном, как он заучил ее во время репети-
ции, — я нс пренебрег моими обязанностями и не пожерт-
вовал интересами Архива.
Великий Дон внимательно слушал его.
— По вашему, оно, кажется, было бы лучше, — про-
должал он, — если бы я забыл о своих обязанностях. Для
вас это было бы бесспорным доказательством любви, кото
рого вам все еще как будто недостает. Может быть, и зада-
ние Префектуры было только предлогом, как еще в самом
начале предположил мой отец, чтобы испытать мою судьбу
на Анне, и она в своем наивном представлении, видимо,
была права, когда думала, будто я последовал сюда за ней.
То, что я почитал своим долгом по отношению к Архиву,
вы, вероятно, приписываете моей корректности — или, бо
лее того, вы не засчитываете мне этого. Если требуется
еще подтверждение нашей любви, тогда примите во внима-
ние то, что я скажу: пусть либо Анну вернут к жизни, ли-
бо меня самого возьмут к ней сюда, в царство мертвых. Уж
это-то могло бы, я надеюсь, убедить вас в том, что дело
идет не просто об игре чувств, ради которой мы будто бы
все еще не хотим расстаться; я не прошу, как Орфей, о
возвращении возлюбленной в жизнь, достаточно было бы и
того, если бы вы продлили ей срок в этой стране за рекой.
В этой стране, где мы, как я это теперь понимаю, сохраня-
ем только видимость жизни, не участвуя в ней самой, и где
мы бессознательно, хотя и не окончательно погружены в
состояние смерти. Что же касается меня, вы не можете
возразить, что тот, кто отвергает жизнь, не обязательно
должен на этом основании принять смерть. Я сижу на по-
роге между двумя вратами. Так здесь сидели уже Манас,
Одиссей, Эней и еще другие. Они скитались, блуждали,
они оставались или возвращались на родину. По участь
Анны есть и моя участь.
Великий Дон стоял неподвижно, склонив голову набок,
как будто прислушиваясь к отзвучавшим словам или в
ожидании новых.
— Вы не отвечаете, — с грустью сказал Роберт и отвел
глаза от его взгляда. — Стоите и не шелохнетесь, даже не
улыбнетесь! Значит, мне остается признать, что я напрасно
все это говорю. Вы не верите мне. Вы считаете, что Анна
сама отрезала себе путь — тем, что переехала из города в
275
поселок, пренебрегла предостережением Префектуры це
ускорять процесс — я имею в виду не юридический, к тому
времени уже завершенный, но процесс собственного своею
завершения. Она не должна была, вероятно, спешить на-
верстывать любовь, не пережитую, не удовлетворенную в
прошлом, и теперь, по мере тою как она заполняла свою
жизнь нашей любовью, она исчерпала собственную судьбу
здесь. Я понимаю, вы не хотите высказаться. Я признаю,
что мы поддались обману, заблуждению, и вспоминаю при
этом слова моего отца, прозвучавшие как проклятие, он
сказал, когда увидел нас с Анной вместе, здесь никто нс
избегает заблуждений Я признаю себя побежденным в на-
шем с вами разговоре.
Он выждал с минуту, как бы собираясь с мыслями. Ли-
цо его было бледно.
— Но не могла бы она, — сказал он в заключе-
ние, — помогать мне в Архиве, к примеру как Леонхард? Я
позволю себе предположить, что именно благодаря этому
его не отправили из города. Разве Анна не заслуживает то-
го, чтобы ее включили в иерархию города, в число управ-
ляющих духов, которые, будучи свободными от смены
жизни и смерти, подтверждают вечность бытия? Ес присут-
ствие рядом вдохновило бы меня, в особенности теперь,
когда я намерен решительно взяться за исполнение собст-
венной задачи и записать все, что я видел, слышал и пере-
жил здесь. Она дала мне понимание. Но не только меня
могло бы радовать и поддерживать сознание ее присутст-
вия, а всякого, кто трудится над топографией бытия, чтобы
вычислить квадратуру круга.
Когда Роберт кончил свою речь, господин в сером ци-
линдре, этот могучий молчальник, беззвучно похлопал в
ладоши, выражая свое признание.
Приветливый секретарь, который подошел в это время
к Роберту, поздравил ею и уведомил о том, что Высокий
Комиссар ждет архивариуса у себя до заката солнца следу-
ющего дня. Роберт принял сообщение с вежливой благодар-
ностью, но без особого интереса.
Господин в сером цилиндре, перед гем как снова занять
свое место у балюстрады, шепнул что-то на ухо секретарю.
Тот преданно кивнул в ответ. Господа из свиты почтитель-
но обходили архивариуса, который удостоился такой
продолжительной беседы с их шефом. Смотр снова возоб-
новился. Роберт удалился с террасы в зал и сел там за
стол. Секретарь склонился над ним и легонько похлопал
276
eijo no плечу. Всем известно, сказал он, как всегда, привет-
ливо, что Великий Дон — твердолобый. Его решения часто
весьма неожиданны.
Когда Роберт поднял на него глаза, секретарь увидел,
что в них отражалось что-то от бездонного взгляда Велико-
го Дона. Он оставил его одного. Роберт положил руки на
стол и опустил на них голову.
18
Хронист не знал, сколько времени он просидел гак, по-
груженный в забытье, в состояние полной отрешенности.
Солнце, когда он очнулся, стояло еще высоко. П ротекло.
может быть, всего несколько минут, но он чувствовал себя
освеженным, гнетущая тоска спала.
3 зале еще толпились чиновники, и на террасе еще сто-
ял со своей свитой Великий Дон, принимая парад. Когда
Роберт оглянулся в поисках секретаря, то увидел вместо
нею юного Леонхарда. Тот смотрел на Роберта, чуть скло-
нив голову набок, миндалевидные глаза его блестели. Он
принес деревянную миску с теплой кашей и поставил ее
перед архивариусом. Пока тот ел, Леонхард сказал ему,
что розовощекий секретарь просил принести архивариусу
свои извинения за то, что вынужден был отлучиться по де-
лам, и он, Леонхард, по его распоряжению приставлен по-
ка к нему в качестве проводника.
На лице Леонхарда не было теперь и тени того беспо-
койства, которое архивариус замечал в нем в последние
дни в Архиве, и от подавленности и страха гоже не оста-
лись следа. Причиной тому, видимо, было решение, выне-
сенное Великим Доном. Леонхард держался непринужденно
и уверенно, беседуя с архивариусом, хотя и с тем же выра-
жением преданности. У Роберта было такое ощущение,
будто юноша готов всей душой служить ему
Когда Роберт поел, Леонхард взял миску и ложку и
пригласил хрониста следовать за ним. В коридоре юноша
вымыл в чане с водой миску и прибор, сунул их в карман,
прихватил две лампы, одну из которых вручил архивариу-
су, потом спустился с ним по крутым ступеням под землю.
Они шли по подземному туннелю в северо-западном на-
правлении. Чем больше удалялись они ст района Префек-
туры. тем сумрачнее становился туннель, так что лампы
им скоро пригодились.
277
Юноше, без сомнения, было поручено привести хрони-
ста в определенное место, но он не говорил, куда именно.
Зато он охотно рассказывал о бородаче, своем партнере,
который достался ему ко жребию, чтобы потом по другой
дороге, но в том же северо-западном направлении высту-
пить в путь на ничейную землю. Этот бородач оказался
тем самым учителем, кто ко;да-то вселял страх в юные
сердца, ею метода обучения сыграла, по-видимому, реша-
ющую роль в том, что семнадцатилетний Леонхард в свое
время, заплыл ночью слишком далеко в море и нашел
смерть.
Теперь и Роберт припомнил этого злобного тирана их
школьной поры, чьи мелочное властолюбие и несправедли-
вость доводили учеников до ожесточения и отчаяния.
Хотя Роберта и Леонхарда не связывала в те годы осо
бенно близкая дружба (вероятно, по вине архивариуса, как
он теперь это видел, ибо юноша всегда тянулся к нему,
проявляя особенные знаки внимания и даже нежности),
они тем не менее поддерживали добрые отношения. Теперь
Роберт предложил юноше, чтобы тот снова обращался к
нему на «ты», как в школьные годы. Несмотря на го что
Леонхарда приятно тронул задушевный тон архивариуса, у
него, однако, с трудом поворачивался язык называть Ро-
берта на «ты», и он, чтобы не сбиваться с «ты» на «вы»,
предпочитал в разговоре избегать прямого обращения. Он
считал, что между ними пролегла черта, которая делала
невозможным их сближение, что прешел слишком большой
отрезок времени, котовый каждый пеоежил по-своему, что
он, наконец, остался семнадцагилетним, тогда как Роберт
был теперь почти вдвое старше его; Роберт же склонен был
думать иначе, мол, это не он, но Леонхард ушел вперед, и
ему уже никогда его не догнать, ибо тот давно пребывает
здесь, в Архиве, где он сам всего лишь гость и чужой.
Может быть, в этом следует искать причину некоторой
стесненности в их отношениях. Это совсем не так, возразил
юноша, поскольку он сам замечает, что его только терпят
здесь, впрочем, теперь и он (под «он» юноша подразумевал
архивариуса) в курсе дела об условиях здешнего существо-
вания.
— Ну, а наш старый учитель, — сказал Роберт, — твой
партнер по судьбе на смотре, осознал свою вину9
— Его мысли, — весело отвечал Леонхард, — были
всегда направлены на грибы, которыми он в конечном сче-
те отравился. Кто я, он давно и думать забыл или прос-
178
то притворился, до конца разыгрывая из себя невинного.
Архивариуса занимал вопрос о мести. Леонхард считал,
что желание мстить свойственно только живым. Что каса-
ется лично его, то месть и ненависть исчезли в нем, как
только его поглотила морская пучина и он осознал, что
возвращения назад нет. Если и оставался упрек, то самому
себе или вообще юношеской незрелости. Он всегда испыты-
вал страх перед таинственным, кстсрое притягивало его, и
эго непреднамеренно сгущало все обстоятельства так, что
они должны были в конце концов привести к его прежде-
временной гибели.
— Внешних поводов много,—заключил Леонхард, —
причина же всегда лежит в нас.
С той же чистосердечной обстоятельностью, которая
всякий раз изумляла хрониста в беседах с умершим, юно-
ша поведал ему, что образ пучины, это безжалостное заса-
сывание бездны, запечатлелся в нем навсегда. Поэтому он
понимает старого учителя, который только и мог что гово-
рить о грибах, явившихся причиной его смерти. По его
наблюдениям, у большинства в памяти остаются последние
впечатления жизни, тогда как все более ранние воспомина-
ния постепенно стираются и только молниеносно вспыхива-
ют при исключительных обстоятельствах в разговоое.
Роберт отметил про себя, что в целом это соответство-
вало явлению, известному из жизни. Если, к примеру, в
помещении без окон выключить яркое искусственное осве-
щение, го какое-то время еще остается отчетливый образ
предмета, который сетчатка глаза восприняла в последний
момент, тогда как все остальные предметы тотчас тонут во
мраке и только потом уже могут быть вызваны в представ-
лении благодаря особой концентрации внутреннего зрения.
Решающим для той роли, которую играл здесь каждый
в отдельности, была, по признанию Леонхарда. страшная
секунда умирания. Под этим он понимал не столько про-
должительность во времени, сколько очевидное состояние
перехода, в котором настигнутое смертью существо теряло
сознание жизни. Люди воспринимают это как борьбу со
смертью, протекающую дольше или меньше, тяжелее или
легче, но раскрывающуюся в своем истинном значении
только умершему. Без этого таинственного переживания
акта умирания и рождения смерти невозможно пребывание
здесь, в промежуточном царстве. Это необходимая пошли-
на за пользование мостом. По наблюдениям юноши, есть
люди, которые пытаются обмануть себя относительно про-
179
цесса умирания, догматики-материалисты, виталисты, при
мысли о них невольно вспомнилась судьба тех сочинений,
которые, едва попав в Архив, тотчас подвергаются процес-
су распада. С другой стороны, так называемая мгновенная
смерть, разрыв сердца, пуля, авария, одним словом, те
случаи, о которых люди обыкновенно говорят, что постра
давший ничего не чувствовал, — даже эта так называемая
мшовенная смерть оставляет тем не менее возможность пе-
режить действительно страшную секунду. Леонхард знает
примеры, подтверждающие это, он какое-то время приво-
дил в порядок Протоколы страшной секунды, которые
представляют особенно важное собрание для Префектуры.
Эти словно бы сейсмографические записи регистрируют по-
рой страшные, порой просветленные мгновения-картины,
которые умерший перенес сюда с собой из сферы земною.
У архивариуса временами пробегал по спине холодный
озноб. Причиной тому был, вероятно, сырой воздух подзе-
мелья; на стенах туннеля блестели при свете лампы капли
воды. Он поднял ворот пиджака.
— Мы уже прошли больше половины пути, — ободряю-
ще сказал Леонхард. — Скоро достигнем решетки ворот.
— Хорошо, — отозвался Роберт, которому беседа с юно-
шей скрашивала неудобства дороги. Архивариус снова заго-
ворил об учителе, тоже теперь получившем отсрочку с
легкой руки господина в сером цилиндре, поскольку оправ-
дательный приговор касался обоих партнеров, парами про-
ходивших мимо него.
Юноша согласился с архивариусом, но заметил при
этом, что никто не знает, к кому из двоих в данном случае
относилось решение Великого Дона Вполне может быть,
что продление срока вышло благодаря нс ему вовсе, а их
бывшему учителю.
Роберт, который продолжал верить в уравнивающую
справедливость, вознаграждение и расплату, не хотел допу-
скать такую возможность.
— Мой архивариус, — возразил Леонхард вежливым
топом помощника, — мыслит еще в моральных категориях
жизни, что естссгвенно для него.
— Я не раз имел случай убедиться, — сказал хро-
нист, — что здесь никого не зачисляют в тот разряд, на
какой человек мог рассчитывать с учетом своих положи-
тельных качеств или недостатков. Тем не менее в основе
смотра, если я правильно понял приветливого секретаря,
лежит определенная закономерность. Происходит всеобщее
280
уравнивание вины и невиновности, разумеется коллектив
ное, значит, с точки зрения всеобщего, а не с позиций
отдельного индивидуума.
Леонхард, хотя и согласился с архивариусом, не придал
его словам большого значения. По его убеждению, поступ-
ки Великого Дона не поддаются никакой оценке умершими
их эмпирическим опытом. Леонхард считал, что составле-
ние пар служило статистическим целям, чтобы внешне
отразить равновесие добра и зла. Пары, как только они по-
кидают арену Великого Дона, распадаются. Дальнейший
путь по тропе демонов каждый проходит отдельно, сам по
себе.
Наконец они дошли до решетки из кованого железа.
Впереди мерцал слабый свет, сочившийся через выходное
отверстие туннеля. Человек пять стражников в овчинных
тулупах сидели в пещере, вырубленной в скальной стене, и
играли в карты. Леонхард назвал пароль. Мрачный парень
неохотно поднялся и отпер заржавевшим ключом городские
ворога. Створы заскрипели на шарнирах и отворились
только наполовину. Стражник, зевнув, снова вернулся в
пещеру.
Они вышли из туннеля. Перед ними расстилалась серая
каменистая пустыня. Слепило глаза от молочного сверкаю-
щего света. Направо, шагах в тридцати, темнело базальто-
вое ушелье. над которым ползли белые, как вата, клочья
тумана. На краю его, у крутою откоса, стояла сложенная
из грубо отесанных камней низкая хижина.
— Это последнее строение у черты города, — пояснил
Леонхард. — Не каждый достигает его столь удобным пу-
тем, как мы. И вообще, лишь немногим позволено сделать
здесь последнюю остановку.
Дул резкими порывами холодный ветер. Камни с грохо-
том катились в пропасть. Тяжелая дверь была чуть приот-
ворена. Они вошли через нее друг за другом и оказались в
длинном и узком, как кишка, помещении, по которому
стлался чад о г горевших сосновых лучин.
— Большинство гостей уже в сборе, — послышался
звучный женский голос.
В скудном свете лучин архивариус различил дородную
фигуру, которая обеими руками прижимала к груди две
пузатые оплетенные бутыли. Она кивнула на угол, где сто-
ял туалетный ctoj. с лоханкой воды, полотенцем и щеткой
для одежды. Роберт охотно воспользовался предложением.
От едкого дыма у него першило в горле.
281
— У нас здесь плохая вытяжка, — сказала мамзель. —
В зале получше. А теперь мы зажжем свечи.
Она толкнула ногой дверь.
После того как Роберт умылся и почистился, Леонхард
протянул ему пергаментный лист со служебной печатью.
«В честь городского хрониста Префектура устраивает про-
щальный вечер с друзьями», — прочел Роберт.
Войдя в зал, заполненный, хотя и не столь сильно, как
сени, синим дымом, в котором мглисто мерцали О1Юньки
свечей, он увидел празднично убранные столы, поставлен-
ные в виде подковы. Блестели голые, свежеокрашенные бе-
лой известью стены. Сидевшие за столами гости поднялись
со своих мест, и раздался хор мужских и женских 1олосов.
— Moribund! te saiutant!1
— Morituris, — ответствовал хронист, — vos salutar!1 2
— Salva animas nostras ct dona nobis pacem3, — прока-
тилось по хору.
Архивариус занял место в середине стола. Леонхард.
войдя в роль пажа, встал позади него Дородная мамзель
начала разливать вино по бокалам из оплетенных бутылей.
Перед каждым из юстей стояла горящая свеча. Наступила
торжественная тишина.
Роберт медленно обвел взглядом гостей, которым по-
зволено было после смотра сделать здесь последнюю оста-
новку. Среди присутствующих он увидел Кателя, своего
отца, юного Лахмара, путешественника в Хенну, родите-
лей Анны. Самой же Анны не было. Он истолковал эю как
благоприятный знак, видимо, ей, как уже Леонхарду, про
длили срок пребывания в городе.
Мгновенный холодный озноб пробежал по его телу,
когда он обнаружил здесь и других знакомых ему людей,
тех, с кем встречался еще незадолго перед тем, как пере-
сек пограничную реку Смерть, вероятно, настигла их уже
во время его пребывания здесь, с того дня, как он приехал
сюда, должно быть, прошел не год и не два. Многие, он
знал, умерли еще до его отъезда, но поскольку он нс встре-
чал их в городе, то полагал, что они уже давно отправлены
в дальние поля. Радость и боль последнего свидания с ними
остро пронзили теперь его сердце.
1 Умирающие приветствуют тебя! (лат.).
2 Идущий на смерть приветствует вас! (лат.)
3 Спаси наши души и даруй нам покой (лат.).
282
Тут сидел приятель-гоэт, который умер с горя, слом-
ленный несчастным духом своего времени. Высокий откры-
тый лоб его светился, как и прежде, умом, только между
бровей лежала складка страдания. Роберт часто бывал у
не то в доме и знал стихи ето семи поэтических сборников,
которые попадались ему и в Архиве. Поэт заслуживал пер-
вого тоста, и Роберт обратился к нему со словами: «Вечно
пребудет земля нашего духа приютом», —строкой из сти-
хотворения поэта, написанного им в память об умерших
друзьях.
Несколько неловким, размашистым движением подняв
бокал, приятель-поэт произнес в ответ: «Отныне и навсег-
да!» И прибавил, прежде чем поднести бокал к губам:
«Жаль все-таки, что все прошло. Земля, прекрасная звезда
наших желаний, существует, только пока па ней живут».
Он отпил глоток и устремил задумчивый взгляд перед со-
бой, продолжая держать бокал в руке.
— Ты знаешь, Роберт, — сказал он после минутного
молчания, — я не вынес безумия немцев, тех немцев, что
сами себе были врагами
— Ты сохранил верность возвышенной музыке сфер.
— Моя воля иссякла! — воскликнул поэт, глядя в пус-
тоту; это были слова, которые исторглись из его губ в ми-
нуту смерти.
Хронист поочередно приветствовал сидящих за столом-
артиста из Дрезденской Колонны, чей резкий, прерыви-
стый смех напоминал крик лошака, пражского архитекто-
ра, и Лео, художественного критика, с китайской бородкой
на искаженном конвульсивной улыбкой лице. Рядом с Ка-
телем он увидел Эрдмут, возлюбленную своей юности, а
вон там ему махнула рукой Ютта, родом с Рейна, которая
погибла при пожаре; она, со свойственней ей порывисто-
стью привстав с места, чуть не опрокинула бокал с вином.
Тут сидел Иоахим Фельде, остроумный забавник с радио,
оживленно беседуя с месье Бертеле, а там Бебукен, кото
рый с приятной улыбкой всю жизнь изворачивался, как
мог, и все же был вынужден под конец сунуть свою умную
голову в петлю, им же самим завязанную. Увидел он здесь
и художника-шрифговика, которого они дразнили между
собой «ненасытная радость».
Напротив архивариуса наискось сидел мужчина лет пя-
тидесяти, спокойно наблюдавший за сидевшей за столом
компанией. Умный, по-крестьянски скроенный череп, ли-
;Цо, отмеченное печатью глубокой мысли и страдания. На
J 283
носу подрагивало пенсне в черной оправе. Тонкая морщи-
нистая шея высовывалась из-под широкого отложного
воротничка.
— Л я и подумать не мог, что еще раз увижусь с ва-
ми! — воскликнул Роберт.
— Завеса, скрывающая неведомое, время от времени
приподнимается, — приветливо отозвался профессор, ког-
да то заведовавший кафедрой католической филосо-
фии, — и новый шаг связан с новым риском.
— Ваша старая тема! — сказал Робере.
Когда профессор Мунстер попросил хрониста молиться
за него, Роберт заметил ему, что он все больше отмежевы-
вается от христианской догмы белой расы.
— Когда-то, — возразил профессор, — вы называли мо-
литву западноевропейской формой медитации. Погрузитесь
же в медитацию. Это единственное, что еще может помочь.
Роберт знал о муках и страданиях, через которые про-
шел уважаемый друг. Болезнь только усилила его набож-
ность. Как он мог прикидываться теперь, когда узнал
действительность в городе за рекой?
Архивариус осторожно намекнул на разочарование, ко-
торое, должно быть, испытал философ, ведь после смерти
все оказалось совсем иным, чем он это представлял себе
при жизни.
— Если признаться, — снисходительно и скромно ска-
зал профессор, — то это тяжелейшее экзистенциальное
испытание.
— Я вижу во всем здесь только исполнение безжалост-
ного закона...
Леонхард, стоявший сзади, толкнул стул, на котором
сидел Роберт; возможно, это вышло нечаянно, только ар-
хивариус оглянулся на него.
— Или?.. — уклончиво заключил он начатую фразу
вопросом.
— Или, — сказал профессор лукаво, — место, где мы
окончательно теряем способность возмущаться своими
поступками.
Хронист озадаченно смотрел на него.
— Значит, — сдержанно сказал он, — участь самораз-
ложения?
— Последний барьер перед божественным очищением.
— А какими были ваши последние слова — перед тем
как в вас угасло сознание жизни?
— Последние мои слова были: «Metanocjte!» — сказал
284
профессор. — Одумайтесь! Покайтесь! — Он, гляля на
Роберта, отпил глоток из своего бокала.
Дверь распахнулась, и на пороге появился новый гость.
Худая фигура с седыми волосами, тщательно расчесан-
ными на прямой пробор, двигалась медленно, чуть поша-
тываясь и шаря руками вокруг себя в воздухе. Слуга, слег-
ка поддерживая гостя за локоть, направлял его к столу.
— Привет! Привет! — бодро восклицал гость.
— Добро пожаловать' — сказал Роберт и схватил руку,
которую старик держал вытянутой перед собой. Доктор
Хан, коммерсант из Любека, был слепой.
— Гм. Да, — произнес он.—Здравствуй и прощай од-
новременно. Коротко и ясно По -спартански. — Он засме-
ялся отрывистым сухим смехом.
Гость сел напротив Роберта. Архивариусу приятно было
видеть доктора Хана, которого он помнил блестящим, ин-
тересным собеседником, неистощимым в прибаутках и ост-
ротах, чем он в свое время так восхищал и очаровывал его.
— Еще одна мгновенная вспышка в мозгу, — сказал
слепой. — Позорного банкрота я все-таки опередил. Внут-
реннего и внешнего. С небольшим преимуществом, но фи-
нишировал первым. Гм. Внезапные решения, хотя и редко
бывают лучшими, но fait accompli1 создает по крайней ме-
ре бесповоротную ситуацию. Да. Все прежнее — это всегда
только приготовление для более позднего. От самого себя
не убежишь.
Он пошарил рукой по столу, нащупал свой бокал с
вином и, поднеся его к губам, отпил несколько глотков.
Роберт почувствовал глубоко личное содержание в словах
д-ра Хана, который молодым человеком при попытке само-
убийства искалечил себя, сделавшись слепым; тридцать лет
спустя, чтобы избежать политических палачей, он во вто-
рой раз направил оружие против себя. Теперь он говорил о
том, что в этом городе, традиции которого его всегда
интересовали, ему больше всего импонировало все конст-
руктивное.
— Потрясающе, — сказал он, — как иерархия разви-
лась в органическую бюрократию. Гм. Да. Все символы
здесь снова являют простую реальность, насколько я мог
увидеть.
— Вы снова можете видеть? — спросил хронист.
1 Свершившийся факт (<пр)
J8J
— Я просил людей рассказывать мне, — сказал коммер-
сант, — хотя в городе я снова стал зрячим. Физические
увечья, полученные в жизни, в призрачном мире исправля-
ются. Тоже своего рода просветление. Гм. Да. Нс я этим не
воспользовался. Если для знания своего собеседника мне
приходилось довольствоваться тем, как описывают его
внешний облик другие, то подумайте, в какое замешатель-
ство я мог попасть, когда увидел бы образ, созданный в
моем воображении, к примеру образ молодой женщины
или ваш, мой друг, когда увидел бы этот обиаз совершенно
иным, конкретным. Нет, уж лучше я буду довольствовать-
ся прежней картиной
— Вы, — сказал архивариус, — остаетесь неисправи-
мым консерватором.
— Да, — отвечал д-р Хан. — Примите благодарность за
все и желаю здравствовать. И передайте, пожалуйста, при-
вет вашей жене.
Он отвернулся от хрониста и включился в общий разго-
вор. Конечно, это была только дань вежливости, когда он
попросил передать привет его жене. Слепой, думал Роберт,
имел в виду не Анну, а Элизабет. Жива ли сна еще?
Вдруг чья-то рука обвила его шею, легкая, словно фея,
девушка села к нему на колени.
— Что поделывает моя сестрица Элизабет? — спросила
она.
— Эрдмут! — воскликнул Роберт, увидев перед собой
узкое лицо с длинными ресницами и печальным
ртом. — Сейчас я не знаю, что с ней. А раньше, помню,
она сильно тосковала по тебе
— Все горевали обо мне, — сказала Эрдмут. — Потому
что любили меня. И мужчины. Ты тоже, я знаю. Никто не
хотел понять, чго я вынуждена была бежать от самой себя,
искать спасения в гашише, чтобы погружаться в призрач-
ный мир образов, наполнявших сердце сладостной болью
Что можете вы противопоставить моему искусственному
счастью, когда нет естественного?
— Ты, Эрдмут,—сказал Роберт, — думала больше о
себе, чем о других, слишком потакала своим желаниям и
сомнениям. Стремление сохранить самое себя переросло в
страсть к саморазрушению.
Она плотно сжала губы, глаза ее светились каким-то
лихорадочным блеском.
— Я знаю,—зло сказала она,—каково это, когда демоны
всю жизнь преследуют тебя. Такое и здесь не забывается.
286
— Забывается, — возразил он.
Опа замотала головой.
— Я верила в это, когда пришла сюда Но принуждена
была перемалывать камни в пыль. Я не добрый дух для
сновидений живых,
— Ты давно стала смиренным духом моей жиз-
ни, — сказал он. — Поверь.
— И все же ты не узнал меня тогда.
Он удивленно посмотрел на нее.
— В то раннее утро у фонтана, — пояснила она, — ког-
да я набирала воду
— Ты была среди тех девушек?
Она молча кивнула.
— Откуда мне было догадаться, что ты могла быть
там! — воскликнул он. — Ведь гы давно уже умерла, а я
не знал тогда, что это за город.
Он смотрел на ее юное девичье лицо, на котором отра-
жалось столько же вины, сколько и невинности.
— Ты навсегда остался во мне молодым, — сказала Эр-
дмут.
Он почувствовал легкое дуновение, когда она вспорхну-
ла с его коленей и поспешно вернулась на свое место.
Леонхард обратил внимание архивариуса на то, что
свечи, стоявшие перед гостями, медленно тают. Роберт, об
ходя вокруг стола, приветствовал своих прежних друзей.
Это было последнее свидание с каждым из них. Радость и
боль сжимали его сердце, он с трудом справлялся с чувст-
вами, охватившими его. Душа озарялась светом воспомина-
ний, и слова, которыми он обменивался с друзьями как
последним благом бытия, были беспомощным выражением
верности и благодарности сердца. Он приветствовал Лахма-
ра, который прошептал ему, что Хенна теперь погибнет,
как когда-то Атлантида; снова радовался старому, убелен-
ному сединами старшему почтовому советнику из Хафель-
штадта, который с мудрым спокойствием процитировал на
латыни несколько мест из «Тускуланских бесед»; он
выслушал слова неустрашимого Нори о том, что люди мер-
куриева века так и не смогли постигнуть смерть как магию
жизни, в чем он убедился по прибытии в город, пускай и
несколько преждевременном, но поворот к урановому веку,
который он предсказал, руководимый голосами свыше, на-
конец-то, кажется, начинается.
— Я знаю, граф Йори, — сказал Роберт, — что ваше
удивительное сочинение хранится у нас в Архиве.
J87
— Добрый вечер, Роберт, — услышал он голос рядом с
собой.
Он удивился, увидев перед собой молодого врача, кото-
рый находился в морском плавании, когда Роберт уезжал
сюда. Глубоко сидящие, чуть раскосые глаза светились
стеклянным блеском и казались еще светлее на темном, за -
росшем щетиной лице.
— Теперь, наверное, я был бы хорошим врачом, — ска-
зал он, — когда мне открылась тайна Гераклита.
— В чем же эта тайна?
— Смерть — закон жизни, — сказал врач
Вопрос о цели жизни, сколько знал Роберт, всегда
занимал доктора Питта, который был моложе его на десять
лет; тот не раз излагал ему свою философию, когда
они, бывало, засиживались с ним далеко за полночь за
беседой.
— Ты пережил сильный страх в момент смерти, столь
неожиданно настигшей тебя?
— Неожиданно? — скептически переспросил доктор
Питт.
Нет, он не ропщет на свою судьбу и хотел бы, чтобы и
Доретта поскорее утешилась и не оплакивала его.
Они оба в зту минуту видели перед собой хрупкую
женщину с осиротевшими детьми; ей никогда уже не уз-
нать, какую смерть принял ее муж, когда корабль пошел
ко дну и все сильнее, все невыносимее становилось
давление воды, которое он до сих пор все ощущал на своей
голове.
— Когда изо дня в день хлопочешь вокруг боль-
ных, — сказал врач, — лечишь, оперируешь, то чувствуешь
себя счастливым и гордым, если тебе удается хитростью
вырвать у смерти преждевременную жертву. А потом
видишь, как людишки развязывают войну, запросто от-
правляя на гот свет тысячи и сотни тысяч себе подобных!
О господи! Для чего спасать отдельные жизни, когда масса
так легко отдает себя смерти во все новых и новых крова-
вых бойнях!
У него дрожало веко.
— Расскажи о себе, — попросил Роберт.
— Отдельному пациенту, — взволнованно продолжал
врач, — я еще мог какими-то средствами облегчить страда-
ние, но я не мог обмануть его относительно болезни. Я хо-
тел защитить себя как личность, пытался управлять собой
на жизненном пути, вместо того чтобы подчиниться инс-
288
тинкту жизни. Чем больше человек старается обезопасить
себя, тем вернее он подстерегает судьбу.
— Значит, ты неправильно лечил себя как пациента
жизни.
— Да! — с чувством воскликнул доктор Питт. — Я ду-
мал остаться в выигрыше и жил, оберегая себя, а надо
было довериться судьбе. Я уже сказал тебе: смерть — закон
жизни. Этот закон не обойдешь, не перехитришь. Нельзя
искусственно пытаться бороться с ним, В выигрыше не ос-
танешься, если попытаешься окольными путями миновать
кризис. Я поздно понял это, или, точнее, меня слишком
поздно осенило. Я осознаю это. Что случилось, должно бы-
ло случиться. Если смотреть метафизически, то с моей
судьбой все в порядке. Понимаешь?
У него снова задрожало веко.
Роберт очень хорошо понимал его, свой опыт архивари-
уса он приобрел не напрасно. Но поймут ли это когда-ни-
будь живые? Это и многое другое.
Наконец и с отцом Роберт обменялся рукопожатием.
Советник юстиции, однако, решительно запротестовал,
когда сын признался ему, что долго его недооценивал и
считает себя виноватым перед ним.
— Здесь и без того все слишком торжественно, — ска-
зал старик. — Ты чересчур близко к сердцу принимаешь
час расставания. Если ты позволишь, то напоследок я возь-
му на себя руководство торжеством.
Роберт охотно согласился. Приятель Йори, человек с
годым черепом, гоже сказал, что пора оживить их слиш-
ком уж чопорное общество
Советник юстиции, постучав по бокалу, начал свою
речь. Это была шутливая речь в защиту дружеской
попойки. Упоминались карнавалы и освящение храма,
сатурналии студенческих лет, пирушки молодости и соот-
ветствующие им ритуалы.
— Bibitc!1 — скомандовал он.
Все подняли бокалы.
— Пусть каждый выпьет за свою мечту! — крикнул он
и продолжал: — Пить до дна! Не отставать! Будем здоровы!
Они опрокидывали бокал за бокалом, как когда-то пи
ли пиво. Вырывали бутылки из рук мамзель, не поспевав-
шей подливать. Называли друг друга братишками и одно-
1 Пейте! (лат.).
10 Заказ 146
289
кашпиками, они снова были буршами и товарищами. То и
дело слышались восклицания: «Bibamus!» 1 и «Еще по од-
ной!», «Гулять так гулять!». Произносились здравицы в
честь Префекта и Великого Дона, провозглашались тосты
за женщин, за добрые старые времена, за свободу и по-
следнюю искру жизни. Они то и дело вскакивали с мест,
чокались стоя, подходя друг к другу, и звенели бокалами.
Они выкрикивали крылатые слова, изречения, шутили, го-
ворили наперебой. Им казалось, что они шумят, гооланят,
но слышались только тонкое посвистывание, чириканье,
кваканье. Они взялись под руки и пошли по кругу, при-
топтывая ногами; они делали вид, будто они развлекаются,
будто они живут.
Мало-помалу голоса начали смолкать, позы и жесты
становились все более скованными, церемонными, они рас-
терянно поглядывали друг на друга, как будто стыдились
своих дурачеств, и в тревожном предчувствии вскидывали
головы кверху, когда снаружи ударяли о стены шквалистые
порывы ветра.
Архивариус сидел в стороне с молодым врачом. По-
мещение постепенно погружалось в сумрак. В воздухе
повеяло холодом. Доктор Питт зябко потирал руки. Одна
за другой гасли свечи, и с каждой угасшей свечой очеред-
ной гость незаметно покидал помещение. Первым исчез
профессор Мунстер, Лео с китайской бородкой увел слепо-
го. Тихо ушли один за другим родители Анны. Уже Ютты
не видно было среди гостей. Советник юстиции еще медлил
в дверях, и сизые клубы дыма врывались из сеней в зал.
Пламя немногих свечей все сильнее мигало. Только не-
сколько гостей еще оставалось, это были Катель, артист из
Дрезденской Колонны и пражский архитектор. Они смотре-
ли на догорающие свечи.
— Вы готовы к своему последнему выходу? — обратил-
ся архитектор к молодому актеру.
— Всегда, — отвечал тот.
— И уже выучили свою роль? — спросил первый.
— Еще нет, — сказал артист и засмеялся. Только смех
его, так походивший на прерывистый крик лошака, на сей
раз остался неслышным.
Последняя свеча догорала, и слабый отблеск пламени
трепетал на стене. Катель и Роберт сидели вдвоем за опу-
1 Будем кутить! (лат.).
290
стевшим столом, с которого мамзель убирала бокалы.
— Теперь я могу еще раз поблагодарить тебя за все,
что ты сделал для меня, — сказал архивариус. — Боюсь,
что тебе не всегда легко было сопровождать меня в прогул-
ках по городу, в котором один я никогда бы не сориентиро-
вался.
— Не я, так другой сделал бы это, — сказал Катель,
небрежно махнув рукой. — Только передай следующему,
кто придет сюда, все, что знаешь, чтобы ему не пришлось
начинать с самою начала.
Леонхард принес архивариусу миску с едой.
— Мне нравится, — сказал художник, — что ты теперь
расхаживаешь с нищенской миской и поедаешь свой рис.
Так вот, если вдруг случится, что ты за писанием своей
хроники, — вернулся ок к своей излюбленной теме, — ис-
пуганно обернешься, почувствовав, будто кто-то загляды-
вает через твое плечо в бумаги, то можешь быть уверен,
что это я, пусть даже ты не заметишь при этом мой блуж-
дающий дух, а только услышишь слабый шорох или ощу-
тишь дуновение, не зная, чем это объяснить... Ну что это я
такое выдумываю, — оборвал он себя, — ведь это было бы
возможно, если бы я находился в городе. Там, куда теперь
уходят, не будет уже ни моей тени, ни какой-либо связи.
Все это уже в прошлом.
On поднялся, отбросил резким движением головы свои
длинные волосы, и пламя свечи погасло.
Когда мамзель принесла из сеней сосковую лучину и
воткнула се в металлическое кольцо в стене, друга рядом с
Робертом уже не было. Его душу сдавила тяжкая, безна-
дежная тоска. Дым разъедал глаза до слез. Щемяшее
сознание неизбежного и непреложного долго не отпускало
его. Только мысль об Анне, которой не было среди уходя-
щих, теперь уже ушедших, давала утешение, давала
надежду на будущее. Значит, было вынесено решение,
означавшее для нее продление срока!
Леонхард шепотом осведомился у мамзель, нс найдется
ли у нее чего-нибудь теплого для архивариуса, что бы он
мог надеть в предстоящий путь. Она ничего не могла пред-
ложить и только посоветовала обратиться к стражникам у
ворот, которые, может быть, одолжили бы на время овчин-
ный тулуп.
— Возможно, кто-то согласится за двойную порцию ви-
на, — пояснила она.
Она слила остатки в одну кружку.
10*
291
Скоро Леонхард вернулся с тулупом в руке. Он предло-
жил Роберту надеть его. Архивариус посмотрел недоверчи-
во и замотал головой. Он хотел поскорее вернуться в
Архив, где надеялся увидеть Анну. Но тут же сообразил,
что таково, видимо, было желание Префектуры, чтобы он
после прощального ужина с друзьями ознакомился еще и с
дальними полями в северо-западном направлении от горо-
да, дошел бы, как пояснил Леонхард, до 1раницы возмож-
ного.
19
Каменистый ландшафт лежал в сумеречном свете. Нс
было ни дня, ни ночи. Вокруг была одна только мутная
белесая мгла. В воздухе плавали редкие рваные клочья ту-
мана. Леонхард, которому было запрещено сопровождать
архивариуса на этом пути, прошел вместе с ним только
еще шагов двадцать по скалистому плато, вдоль края
ущелья, дальше Роберт должен был идти один. По другую
сторону ущелья, обрывистые склоны которого уходили в
неразличимую глубь, тянулись гребни гор. Леонхард крик-
нул вдогонку, что по той стороне проходит тропа демонов,
по которой движется вереница путников из города. Нале-
тевший порыв ветра проглотил слова, и Роберт только мах-
нул рукой ему в ответ. Он поднял ворот овчинного тулупа
и зашагал дальше. Леонхард вернулся в хижину, где в углу
зала приготовил себе ложе на ночь.
Роберт шел опустив голову. Никаких отпечатков сле-
дов не видно было на каменных, гладко отполированных
плитах, местами поднимавшихся или опускавшихся круты-
ми уступами, местами громоздившихся в виде бесформен-
ных мощных напластований, которые он или обходил, или
преодолевал. Чтобы не сбиться с направления, он держался
ближе к зубчатой кромке обрыва. Тяжелый и липкий ту-
ман стлался над ущельем, закрывая серой пеленой крутые
каменистые склоны. Из глубины его доносились глухие
звуки бурлящего потока. Справа вид на плоскогорье час-
то загораживали цепи холмов с округлыми вершинами.
Нигде не было видно признаков жизни, никакой раститель-
ности, даже мха. Ему казалось, что он идет по каменистой
поверхности карстового ландшафта, среди потухших крате-
ров. Долгий, короткий предстоял ему путь? Куда вела эта
дорога? Безбрежная пустынная местность, однако, не была
292
ему совершенно чужой. Одиночеово жизни, которое он
столь часто испытывал, ощушал он и теперь, когда ощери-
валось голое пустое пространство, когда крылья печали де-
монов касались его и ранили душу и первобытный страх
пробуждался, сковывая волю.
Он взобрался на валун, стоял и всматривался в бес-
цветный мир. Он заметил на горной тропе по ту сторсну
ущелья колышущиеся тени, которые то всплывали, то ны-
ряли вниз. Они то подскакивали, как канатоходцы, то
останавливались, наклоняясь вбок, как будто теряли рав-
новесие, изгибались и кружились, упираясь, словно не
хотели двигаться дальше, а потом вдруг скользили вперед
на коленях, увлекаемые невидимой силой Многие судо-
рожно шарили вокруг себя в воздухе, как будто пытались
за ито-то ухватиться, другие обхватывали голову руками,
чтобы ничего не видеть, и скользили, как сомнамбулы. Но
вот вереница исчезла из виду, поглощенная туманом.
Временами ему чудились какие-то голоса, в которых
слышалось то ликование, то жалобный вой; они напомина-
ли нарастающие звуки песнопения, хотя это могли быть
завывания ветра. Но откуда приносил ветер это урчание,
клокотание, шипение, походившие на голоса органа, если
не от передвигавшихся по тропе духов?
Роберт плотнее закутался в тулуп.
Каменистое поле поднималось в гору. Архивариус уже с
трудом передвигал ноги, которые одеревенели и были как
чужие; он чувствовал слабость вс всем теле и душевную
вялость, странное безразличие к действительности, ощущал
себя потерянным, утратившим нить, связующую с про
шлым. Он был пленником однообразного мертвого ланд-
шафта, частью мировой пустыни. Неги не слушались его,
он добрел, пошатываясь, до каменной глыбы и бессильно
привалился к ней. Свет струился серебряными потоками,
стеклянные полосы тянулись мимо него. Он закрыл глаза.
Забытье, в которое он бессильно погрузился, длилось
всего несколько секунд Когда он щурясь огляделся вокруг,
то увидел по другую сторону пропасти широкую равнину.
Гребни скалистою хребта осели, и взгляд обнимал открыв-
шееся пространство вплоть до самого горизонта. Ярко осве-
щенные, лежали квадраты золотистых пшеничных полей, и
он, казалось, видел налитые колосья, чуть волнуемые ве-
терком; темными пятнами обозначались картофельные и
свекольные поля, к которым прилегали участки, засажен-
ные рисом, и как будто слышался сухой шелест тростнико-
293
вых стеблей. Аллеи деревьев пересекали местность, побле-
скивали придорожные кресты и часовни. Там и сям видке-
лись окруженные зеленой порослью крестьянские подворья
с хлевами и сараями, с огородами и садами; вдалеке про
глядывали деревеньки, сгрудившиеся вокруг церквушек.
Повсюду передвигались цветные точки, возможно, это
были батраки в фуфайках или батрачки в платьях; возвра-
щались домой груженые повозки, на огороженных выгонах
пасся скот, сушилось белье на веревках.
На дальнем горизонте вырисовывался силуэт большого
города. Высокие дома и башни возносились над громоздив-
шимися крышами, заводские строения виднелись по бокам,
дымились трубы. Спокойным прилежанием и изобилием
жизни дышала эта картина.
Внезапно воздух начал растворяться над городом и зем-
лей. Люди на улицах и полях показывали руками на небо.
Плотный косяк птиц, летевший на большой высоте, надви-
нулся внезапно и стремительно. Вот он пролетел над зем-
лей и скрылся, и все пространство затянулось пыльной
завесой. Маленькие крупинки ядовито-зеленого цвета
сыпались вниз, как помет хищных птиц. 'Гам, где они уда-
рялись о землю, расплывались гангренозные пятна; ноля,
подворья, селения — все в одно мгновение преобразилось,
повсюду вырывались желто-белые снопы огня, и, прежде
чем все заволокло дымом, можно было увидеть скот и лю
дей, беспомощно скорчившихся на земле. С быстротой
молнии вспыхнул, загорелся город Скоро па его месте ле-
жали дымящиеся руины; ни башен, ни красивых зданий,
ни фабричных труб — ничего, что еще совсем недавно
обозначалось гордой линией на горизонте. Тягучая, каше-
образная масса растекалась там, где только что стоял
город. Уже картину заволокло белой пеленой, и небо оза-
рилось заревом, как при закате солнца.
Хронист протер глаза. Когда он снова обратил взгляд в
ту сторону, мгла уже рассеялась. Он поднялся на ноги.
Вокруг простиралась, насколько хватало глаз, голая истер-
занная степь с торчащими там и сям изуродованными ство-
лами деревьев. Людей на земле больше не было видно.
Должно быть, то был мираж, видение цветущей картины,
представившееся его глазам. Пршрезившийся ландшафт.
Удрученный, он лишь постепенно пришел в себя. Когда он
встал и двинулся дальше, послышались отдаленные и
глухие раскаты грома. Он посмотрел вверх. Бледный
разреженный свет сочился в воздухе. Ему показалось.
294
что серое пространство приобрело пурпурный оттенок.
Чувства словно угасли. Он снова увидел горный xpe6ei
по другую сторону ущелья, где тянулась тропа демонов.
Расстояние до нею как будто уменьшилось, и вереница
духов скоро оказалась совсем рядом, словно на противопо-
ложной стороне улицы И бурлящий шум из ущелья,
катившийся, подобно валу, послышался еще отчетливее.
Тревожное чувство гнало его вперед, как будто магнитом
тянуло, словно он уподобился тени и не в силах был сопро-
тивляться Это было похоже на бег наперегонки, который
завязался между ним и вереницей двигавшихся вперед те-
ней. По они как будто бежали скорее; тени одна за другой
так и скользили мимо него. Теперь он увидел, что их фи-
гуры не были покрыты одеждами, они двигались голые по
горной тропе, пустые внутри и без лиц. Они ступали след в
след, не ощущая близости и присутствия впереди идущего.
Скальная стена справа все ближе подступала к краю
ущелья, каменная же тропа расширялась в проторенную
дорогу. Спешащие по ней тени не испытывали от этого
облегчения: едва видимая расщелина, ледниковый валун
величиной с кулак представляли с трудом преодолимое
препятствие. Невысокий уступ из напластованной горной
породы не выше обычной ступени означал для них неверо-
ятную преграду. Они останавливались перед ним как вко-
панные и упирались, прежде чем решиться на маленький
шаг, который был для них прыжком в бездонную глубину.
По обе стороны от фигур, двигавшихся в страну
смерти, теснились мифические существа и животные,
напоминавшие сфинксов и грифов, гарпий и крылатых ска -
тов с янтарно-желтыми просвечивающими телами, внутри
которых вырисовывались только темные кости скелета,
челюсти, копыта и роговые когти. Эти животные никого не
пропускали, наскакивали на отдельные фигуры, обвивая их
члены, сажали их себе на голову и течи. Под натиском
демонов многие сжимались до карликов, и их уносило вих-
рем в вечные сумерки. Другие же продолжали свой путь
спокойно, мифические существа играли с ними, ластились
к ногам, иногда нести их на спине какой-то отрезок пути,
как домашние животные.
Уже совсем рядом тянулась вереница теней мимо Ро-
берта, в то время как сам он шел по узкой полосе между
скальной стеной и краем ущелья. Вскоре оно перешло в
неглубокое русло с низкими склонами, покрытыми галеч
киком; он видел, как течет мутная вода. Уже не больше
295
сотни шагов отделяло хрониста от того места, где его путь
сливался с тропой демонов. Он приостановился. «Дойти до
границы возможного» — так сказал Леонхард. Здесь была
эта граница? Разве он давно не перешел ее — разве можно
ее когда-нибудь достигнуть?
Он решил дойти до точки пересечения дорог, до того
места, где сходились оба каменных плато и где, если он не
обманывался, брал свое начало мутный поток. Он почти на
ощупь прибирался дальше, цепляясь за выступы ь скале.
Но вот он остановится, дальше, казалось, вообще нельзя
было пройти: скала острым концом выдавалась вперед,
преграждая путь. Он чуть было не решился перепрыгнуть
на другую сторону отделявшего русла, но отбросил эту
мысль: ведь ему надо будет возвращаться назад той же до-
рогой, какой он пришел сюда. Он ухватился руками за
выступ в скале и осторожно нащупал левой ногой позади
высгупа новую опору.
Скала отступила назад, и он через несколько шагов до-
стиг конца каменной расщелины.
Потрескавшаяся каменистая пустыня расстилалась вок-
руг; в скалистых холмах, во множестве покрывавших ее,
зияли черные дыры пешер, как огромные разинутые пасти.
Была абсолютная тишина, воздух застыл в неподвижности.
Вереница духов тянулась мимо уже на расстоянии вытяну-
той руки и, извиваясь, окончательно терялась в пещерах.
Возле одной пешеры неподвижно сидела женщина. Ли-
цо ее покрывала вуаль. Она сидела, как торговка у доро-
ги. широко расставив ноги. Подол юбки плотно обтягивал
колени. Иногда одна из теней отделялась от вереницы и
подскакивала к женщине; казалось, достаточно одного
легкого щелчка, чтобы оттолкнуть тень на горькую
тропу.
На коленях у женщины лежал круглый булыжник, она
придерживала камень руками и раскачивала из стороны в
сторону. Хронист нерешительно приблизился к женщине,
не решаясь сразу заговорить с ней. Ему показалось, что
она замесила его.
— Ну, матушка, — сказал он наконец, — идет мой путь
куда-нибудь дальше?
Она не шелохнулась и сделала только чуть заметное
движение головой, которое можно было истолковать и как
утверждение, и как отрицание. Потом она пошарила рукой
в кармане юбки и извлекла какой-то предмет, выложив его
на туго натянутый на коленях подол. Это была краюшка
296
хлеба и комок слипшейся соли, прообраз пищи, подноси-
мой бракосочетающимся, чтобы в доме всегда был доста-
ток. Хлеб был почерневший и твердый, как камень, и соль
блестела, как замерзший горный кристалл.
— Премного благодарен, — сказал Роберт, — по я не
жених, матушка Забота.
Это слово неожиданно сорвалось у него с губ, ибо ему
показалось, что она несла заботу обо всем.
— Матушка Забота. — повторила рыночная торговка у
дороги, — так вы меня уже знаете?
Не успела она откинуть вуаль, как Роберт опустился
на колени.
— Анна! — пробормотал он прерывающимся голосом.
— Как милостиво с вашей стороны, что вы назвали ме-
ня матушкой Заботой.
— Что с тобой произошло? — воскликнул он потерян-
но. — Как ты попала сюда? Почему ты не в городе? — Он
встал на ноги. Мысли и чувства смешались. — Тебя послал
сюда Великий Дон? — продолжал он допытываться. — Мое
заклинание избавило тебя от тропы демонов? Ты избежала
участи уйти в великое ничто? Ах, чтобы ты оставалась
здесь, чтобы ты снова была!
Она не отвечала ему; лицо ее словно было высечено из
дерева, и нельзя было понять, застыло ли оно в завершен-
ности черт нежной текстуры или было во множестве мор-
щин. Оно го казалось древним, то по-дегски юным, то
чужим, то близким. Она легко отломила кусочек от за-
твердевшей краюхи хлеба, отковырнула несколько крупиц
от комка соли, посыпала ими хлеб и сунула ему в рот.
— Чтобы вы понимали язык мыслей,--сказала она и
спрятала хлеб и соль в карман юбки.
Кусок, который медленно размяк у него во рту, пока он
наконец смог проглотить его, на вкус был горький.
— Теперь вы, стало быть, знаете, что я уже не прин-
цесса, — сказала она, — которая ждет избавления. Я
больше не лежу в беспробудном сне. Теперь меня не нуж-
но никому звать в старое и новое.
Она говорила тем певучим голосом, который так хоро-
шо знаком был Роберту; таким же голосом сна говорила,
что он в особенности помнил, о бедствиях земли, когда они
прохаживались перед домом ее родителей. Тогда он пора-
зился этому тягучему речитативу, звучавшему с пророче-
ской отрешенностью, теперь же он, как лекарство, действо-
вал на него благотворно.
297
Он заметил, что она сидела на треножнике, как одна из
Сибилл, и у ее ног брала начало река, которая отделяла
город от мира живых. Она восседала непосредственно у
входа в царство смерти, как сидят парки у входа жизни.
Она следила за призраками, за тенями, что скользили ми-
мо нее, чтобы навсегда исчезнуть в пещерах, которые ими
не воспринимались, не осознавались. Мимо нее тянулись
все, кто из столетия в столетие возвращался в изначальное
лоно, где жизнь теряла очертания и формы, освобождалась
для извечной природной силы возрождения. Она стала од-
ной из хранительниц порога, была навеки избавлена от
земного круговорота. Ее глаза видели мир по ту сторону
реки и вбирали в себя тени города, ее мысли проникали
сквозь толщу времен и питали вечность.
— Ты больше не знаешь меня? — спросил он.
— Я не могу знать вас как частное лицо, — сказала
она, — я знаю только, что вы посланы как хронист.
— Мы любили друг друга, Анна!
— Это другое время.
— Бла1Одаря вебе я гопал сюда, — вырвалось у не-
го, — благодаря тебе я стал тем, что я есть.
— Я посылаю дальше свои мысли, как гонцов, — сказа-
ла она, — и вы услышите их, вы уже слышали, когда гово-
рили с Великим Доном.
— Ты знаешь об этом?
— Когда вы с ним разговаривали, — сказала она, — я
уже сидела здесь, на этом месте.
Роберт впился в нее глазами.
— Матушка Забота, — качал он и запнулся.
— Нас, — сказала она певучим голосом, глядя в пусто-
ту, — три вещих сестры. Одна сидит у дороги, дру-
гая — там, у тех пешер, а я — здесь. Когда-то мы звались
Надежда, Любовь и Вера, а теперь — матушка Печаль, ма-
тушка Забота, матушка Терпение. Мы не зачинаем, не
рождаем, мы — есть.
— Надежда, — медленно проговорил Роберт, запоми-
ная, как ученик, слова Сибиллы, — стала Печалью, Лю-
бовь стала Заботой, Вера стала Терпением. Печалиться,
заботиться, терпеть — вот смысл твоего заклинания.
— Многие, — сказала Сибилла-Анна, — корчатся до
последнего, как Богом забытый знак вопроса.
Она рассказывала о тропе демонов, на которой умер-
шие очищаются па своем пути из города мертвых в вели-
кое ничто. Трудна тропа для тех, кто не мог расстаться с
298
мыслью о своей значительности, тогда как другие, те, ко-
торые при жизни усвоили себе, что они часть природы,
часть дао, выдерживают этот путь сравнительно легко. То-
му, кто подвергал испытаниям тело и дух, подобно Аскету,
Йоге, затворнику или мученику, пошли на пользу добро-
вольные лишения на этом последнем отрезке пути.
Когда Роберт хотел идти дальше, к пещерам, она оста-
новила ею — ею час еще не настал Он стоял в ее магиче-
ском кругу.
Роберт: Почему люди так мучаются и заучивают такую
массу вешей?
Анна: Чтобы у них было что забывать.
Роберт: И так все время?
Анна: И так все время.
Роберт: Что мне делать?
Анна: С улыбкой протягивать нить жизни.
Роберт: А твое дело?
Анна: Преображать действительность.
Роберт: В мечту?
Анна: В закон бытия.
Роберт: Скажи мне еще вот что: для чего живут?
Анна: Чтобы научиться умирать.
Хронисту открылось ьсе таинство встречи, когда вещая
Анна взяла в свои окоченевшие руки круглый булыжник.
— Я убаюкиваю его, — сказала она, — как наше дитя.
Мысль, что мертвые служат живым, пронзила ето
сердце.
— Матушка Забота, — проговорил он.
Снова одна из теней отделилась от вереницы, но тотчас
отпрянула назад, почувствовав близость Роберта. Черты
лица были померкшие, и всякие признаки пола стерлись.
Тень беспокойно кружилась в воздухе, подпрыгивала, как
будто наскакивая на чуждые предметы, пока ей не удалось
на мгновение коснуться кончиками пальцев камня, кото-
рый держала в руках Сибилла. Она пробормотала какое-го
заклинание, и хронист не удивится, услышав, что это была
индийская мудрость: «Еко dharmach param sreyah/Kgamaika
'San trut lama» — «Лишь истина есть высшее добро, и лишь
терпение есть высшее благо». Тень снова примкнула к ве-
ренице, тянувшейся в направлении к пещерам. Роберту по-
казалось, что на том месте, которого коснулся пальцами
Дух, остался знак, маленькая, как пятнышко, отметина,
последняя руна судьбы.
Он смотрел в сумеречный свет, который не сгущался,
2»»
не рассеивался. Подобно гранитным ульям, лежали округ-
лые вершины холмов доисторического ландшафта с черны-
ми дырами пещер, которые уходили в невидимую глубь и
терялись в бесконечности. Потом он подошел к Анне, си-
девшей как изваяние, и склонился над ней. Эн не мог со-
владать с собой и, закрыв глаза, коснулся губами ее холод-
ного лба. Она оставалась застывшей и неподвижной.
Потом, когда он медленно шел назад мрачней дорогой
по краю ущелья, он уже не мог сказать с уверенностью,
жаркие губы его сами нашли лоб Анны — или он поцело-
вал ледниковый камень, который подставила ему Сибилла.
Леонхард встретил хрониста в хижине молча, не проро-
нив ни слова; дав ему отдохнуть, он повел его снова в го-
род той же дорогой, какой они пришли сюда днем. Когда
они подходили к Архиву, уже перевалило за поддень.
В помещениях Архива атмосфера уже не была столь
тревожной, в них снова воцарился размеренный порядок.
Но Роберт не мог найти себе места. На его рабочем столе
лежал отпечаток некоей официальности, пандекты и папки
казались чуть ли не чуждыми. Ото всего, к чему он ни об-
ращался, веяло холодом, какой он ощущал в первые дни
своего пребывания здесь.
И с Перкингом он испытывал некоторую неловкость,
чувствуя в нем, при всей предупредительности почтенного
ассистента, некое превосходство, а оно действительно было
в усопшем, находившемся за чертой всего земного. Эго
был барьер между жизнью и смертью, который оставался
непреодолимым, хотя он, доктор Линдхоф, обретался в са-
мом царечве умерших. Он и раньше всегда чувствовал эту
разделяющую черту, переступить которую он был не в со-
стоянии. Он оставался живым, тогда как другие едва лишь
сохраняли свой собственный облик, прежний образ земного
существования. Он еще находился на пути, с которого вся-
кий смертный снова и снова пытается беспомощно загля-
нуть в будущее; умершие же достигли органической цели
жизни и безучастно смотрели назад. Червь зависти порой
точил его.
Леонхард между тем приготовил по желанию архивари-
уса в его рабочем кабинете чан с горячей водой. Роберт
разделся и влез в него. После ночного путешествия он ис-
пытывал потребность в очищении и с наслаждением лил и
лил на усталое тело горячую воду. Ванна освежила его, во-
да смыла следы бессонных часов, только сердце билось
учащенно и беспокойно. У него еще оставалось время до
300
того часа, на который была назначена встреча с Высоким
Комиссаром.
Когда Леонхард пришел, чтобы унести чан с водой, он
попытался заговорить с архивариусом. Для него, мол, при-
ятно снова чувствовать доверие Роберта, его непринужден-
ность и теплоту, какие он испытал вчера в дороге, и он
благодарен архивариусу за то, что гот не обращал внима-
ния на всякие его сумасбродства. Как хорошо, что Роберт
возвратился из дальних полей.
Архивариус не понял толком, что хотел сказать юноша.
— А ведь ты тоже мог пройти как тень мимо меня, по-
добно другим или подобно тем, с кем я вчера говорил за
столом, в этот час встречи и расставания, и ни один из нас
не заметил бы другого, — сказал Роберг.
Его взгляд был устремлен в какую-то невидимую хо-
лодную даль, когда он быстро провел рукой по волосам
юноши.
Наскоро перекусив, архивариус прошел в соседнее по-
мещение к Перкингу, присел рядом на банкетку и какое-то
время сидел молча, наблюдая за старшим ассистентом,
который был занят своей работой — просмотром вновь
поступивших материалов. Впервые Роберт внезапно почув-
ствовал, что город и его Архив опостылели ему. Он казался
сам себе хранителем, которому, в сущности, нечего было
охранять. Да и другие, думал он, охраняли лишь свое соб-
ственное присутствие. Принимал он посетителей или нет,
записывал свои наблюдения или предавался уединенным
раздумьям, расточал свои знания или хранил при себе —
это все не оказывало никакого влияния на ход человече-
ства, оставалось безразличным для блага или страдания
живущих и мертвых.
— Иной раз мне хочется закрыть на все глаза и не
думать ни о чем, — сказал он. — Пусть все катится в про-
пасть.
— Я, — отозвался Перкинг, пристально посмотрев на
хрониста, — пережил больше чем одну эпоху и больше чем
одно поколение и не устал служить Духу.
Роберт дссадлиьс пожал плечами.
— В начале был дух, — сказал ассистент Архива, — и
дух был при Боге, и Бог был дух.
— Мы иначе переводим начало Евангелия от Иоан-
на, — возразил Роберт.
— ’Ev ’архл гр 0 ?.оуо£, — повторил старый Перкинг
слова греческого текста.
30t
— В начале было слово, — подчеркнул хронист.
— Аоуо£, — настойчиво сказал Перкинг, — не хаос,
следовательно, дух, не антидух.
— А Фауст, — возразил Роберт, — передает это место
даже так: «В начале было дело».
— Это всего лишь символ фаустовского кощунства За-
пада, немцев прежде всего, — серьезно сказал ассистент. —
Давайте будем стоять на стороне духа.
— И он, мой уважаемый, — возразил архивариус, — не
освобождает из плена.
— Вы провели долгую ночь без сна, — заметил старый
помощник, — этак для кого угодно мир расшатается
— Камень Сибиллы лежит у меня на сердце, — сказал
хронист, — камень заботы.
— При нашей первой встрече, — напомнил мудрый по-
мощник, проводя рукой по лежащим перед ним бума-
гам, — я зачитывал вам одну запись, сделанную служащим
конторы, — о бессмертии человеческой глупости, не знаю,
помните ли вы еще о ней?
— Могу ли я забыть хоть одно слово из того, что я
слышал здесь когда-либо! — воскликнул Роберт. — Вы
говорили тогда, что не только ложь, ко и глупость — враг
истины на Земле.
— Пучеглазая глупость. — уточнил Перкинг, кивнув
головой, — просив которой сам Чунхуа оставался бессиль-
ным. Желательно, однако, было бы истребить еще и другое
исчадие, сходное с ней, порождение со слезящимися глаза-
ми и потухшим взглядом раба, то есть косность, — кос-
ность духа и сердца.
Страстность, с какой говорил Перкинг, оживила Ро-
берта.
— Косность духа, — продолжал старый помощ-
ник, — есть чуть ли не главный корень зла. Из него произ-
растают не только суеверие, заносчивость и зазнайство, но
и, как мне показывают всякий раз свидетельства судьбы,
невежество взглядов, жестокость сердца, грубая сила вла-
сти — одним словом, все темное человеческой жизни.
— Один разум не помогает мысли, — возразил Ро-
берт. — Все зависит от силы, интенсивности.
— От интенсивности, — согласился старый помощ-
ник. — которая дает волнующее счастье знания, доверчи-
вое, светлое знание о великом целом бытия.
— Я пришел к убеждению, — сказал архивариус, — что
смерть — мера всех вещей.
302
— Если бы все люди поняли это, — заметил Пер-
кинг, — картина жизни была бы другой.
— Не это ли имел в виду Мастер Магус, — спросил Ро-
берт, — когда он говорил о возрождении из духа Китая,
Тибета и Индии?
— Мастер Магус, — заметил Перкинг, — в котором
многие видят ботхисатву, знает, что не насильственные
действия, а мысли определяют поведение человека, следо-
вательно, и человеческие отношения.
Роберта одинаково тронуло то, что Перкинг назвал Ма-
стера Магуса ботхисатвой, прообразом будущего Будды, и
то, что он говорил о силе мыслей. Это напоминало проро-
ческие слова Анны: мысли — посланцы высших сил.
Почтенный ассистент дал архивариусу для ознакомле-
ния часть лежавших у него на столе бумаг под общим, уже
известным ему заголовком: «Протоколы страшной секун-
ды», предназначенные для секретного фонда Архива. Когда
он раньше однажды попросил их, ему отказали. Теперь же
он мог их взять к себе в комнату, чтобы внимательно, не
спеша ознакомиться с ними. Это были записи, фиксирую-
щие мгновения умирания, перехода через реку.
При всем разнообразии образов, в каждом случае отме-
ченных печатью индивидуального восприятия и способно-
сти выражать чувства и мысли, эти записи обнаруживали
одну, присущую всем характерную особенность непрелож-
ного видения, отличавшую их от голой фантазии: на них
лежала печать действительного знания. Везде повторялось
ощущение движения, перемещения в пространстве, сколь-
жения (многие называли это парением), которое казалось
бесконечным. Почти всегда шла речь об ослепительно
ярком свете, навстречу которому устремлялся каждый в
своем движении. Многие называли его неземным светом,
лучезарным сиянием, равно как вообще все события опи-
сывались, за неимением других слов, с помощью лексики
Нового Завета и штампов ортодоксии. Так, иным, перехо-
дящим за черту земною, представлялось во время их при-
ближения к городу за рекой, что они видят сияющие степы
и башни вечного города, и они воспринимали поначалу его
обитателей как светлые существа, как звездные села, в ко
торых они видели ангелов, парящих в небесной сфере.
Другие говорили об алмазной горе, о городе духов, о бла-
женных и гуриях под вечно сияющим небесным светом.
Архивариус вспомнил при этом последние слова Гёте
«больше света», которые, конечно же, означали, как он ис-
303
толковывал их сейчас, не требование, а констатацию, что
вокруг него стало больше света. Многократно варьирова-
лась картина стремительной езды, движения в мировом
пространстве, слияния с бесконечностью звездного мира, с
шествием древних светил — так, словно бы человеческий
дух всасывался в великое материнское лоно мироздания.
Во всех Протоколах можно было прочесть, что переход
состоял в утрате собственной воли. Вместе с тем боли как
будто ослаблялись, в то время как бренная плоть все еще
содрогалась в муках. Из отдельных описаний явствовало,
что в этом состоянии выявлялись телепатические силы ду-
ха, тогда как возможность объясняться словами с прежним
окружением утрачивалась.
Превращения, которые происходили с духом умираю-
щего, обнаруживались в многообразии и полноте и напоми-
нали синхронное событие, одновременное существование в
разных плоскостях пространства. «И то, чего я никогда не
ощущал как реальность, — читал он в одном месте, — а
именно свобода жизни, охватило меня в последние секунды
впервые во всей полноте».
Нигде в этих листках не говорилось о страданиях тела,
явившихся причиной смерти, о страхе, сопровождающем
ее, но чаще — о душевных муках. Однако и в этих случаях
было удовлетворительное чувство избавления от прошлого.
Спокойствием и умиротворением веяло от страниц этих
листков. Архивариус вспомнил о посмертных масках, кото-
рые ему доводилось видеть: и в них проглядывало нередко
ровное, умиротворенное, просветленное, как часто называ-
ют в народе, выражение.
Протоколы страшной секунды неизменно обрывались в
тот момент, когда угасали импульсы глубинного сознания.
Кто вступал на мост и достигал будничного города за ре-
кой, утрачивал значительность мыслей и чувствований.
Только петом уже появлялась возможность ретроспектив-
ного взгляда на прошлое, на форму прежнего существова-
ния, как это мог наблюдать архивариус в своем общении
со здешними обитателями, но сами свидетельства перехода
на ту сторону не содержали об этом никаких сведений.
Он бережно сложил листки. Если даже это была только
незначительная часть Протоколов, то и в этом случае он
уже был благодарен Перкингу, ведь он получил возмож-
ность ознакомиться с материалами, приоткрывавшими
завесу над тайней, которая остается скрытой от всякого
смертного до момента переживания им собственной смерти.
304
Когда солнце начало клониться к горизонту, он отпра-
вился в Префектуру, взяв с собой пустой том хроники. Не-
бо сияло еще ослепительной синевой, прохожих на улицах
было больше, чем обычно. Он видел, что ого были вновь
прибывшие. Они скользили мимо мертвых фасадов домов,
исчезали в подвалах, иногда сидели на каменных выступах
стен. Они сторонились хрониста, словно их отпугивал жи-
вой дух. Когда он в одном месте проходил мимо кучки
обитателей, они тотчас умолкли — так прерывают свою та-
инственную игру дети, завидя приближающегося взрослого.
«Старый хронист, — чудился ему за спиной их ше-
пот, — читатель мыслей из Архива». Это звучало как про-
клятие, как насмешка над всей духовной работой, когда
они показывали пальцами на книгу, которую он держал
под мышкой. Но его не смущали их гозгласы, ведь он знал
об их страданиях, о неосуществившихся надеждах и жела-
ниях, о пустом, призрачном существовании. Где-то вдалеке
послышался сигнал, извещающий о начале упражнений.
Он вошел в здание Префектуры. Мраморные помеще-
ния теперь уже не казались чужими, и перед приемной
Высокого Комиссара он не испытывал, как в день приезда,
нетерпеливого и напряженного чувства ожидания. Когда
его пригласили войти через узкую боковую дверь в удли-
ненное служебное помещение, он снова увидел голову и
плечи чиновника, как на некой вставленной в рамку сред-
невековой картине; косые лучи заходящего солнца про-
никали через проем открытой двери, казалось, что они
исходят из горного замка Префекта, который лежал, неви-
димый, где-то у самого горизонта, окутанный дымкой.
Настолько близки были эти образы к той картине, которую
он наблюдал во время первого своего посещения Комисса-
ра, что казалось, будто между той встречей ранним утром
и нынешним вечером прошел всего только день,
— Господин Префект, — заговорил Высокий Комиссар
своим звучным голосом, — просит выразить через меня
свою благодарность вам, господин архивариус, за ту серь-
езность, с какой вы отнестись к исполнению вашей задачи.
Нас приятно поразили чуткость и понимание, которые вы
проявили в первые же часы вашей деятельности здесь и
знакомства с условиями нашего края, не злоупотребляя
при этом тайной города мертвых, в чем вы, естественно,
отдавали себе отчет.
В ответ на признательные слова Комиссара, в которых
он почувствовал лишь вежливую учтивость, Роберт заме-
305
тил, что ему, однако, потребовалось гораздо больше време-
ни, чем он хотел бы, для того чтобы сориентироваться в
новых условиях и понять наконец, где он в действительно-
сти находится.
— Это делает честь вам, — пэодолжал Комиссар невоз-
мутимым тоном, — что вы без ложного всезнайства и с
должным уважением отнеслись к кажущимся странными
особенностям нашего города и его порядкам. Бы, если я
могу говорить в стиле Архива, вникали в глубинный мир
скорее в духе Парцифаля, нежели Дон Кихота, скорее на-
ивно, нежели иронично.
Архивариус обдумал слова Комиссара, ко почувствовал
лишь смехотворность той роли, какую он, в сущности, иг-
рал Здесь все это время.
— Чю меня вырвало наконец из тяжкого сна, — сказал
он, — так это любовное переживание. Оно, естественно,
казалось мне столь же неповторимым, единственным в сво-
ем роде, как каждый его себе воображает. Это была обыч-
ная сентиментальная история.
— Вы осознавали недолговечное, бренное, что присуще
всякому чувству двух любящих людей, мужчины и женщи-
ны. — Далее Комиссар отметил, что именно сопутствую-
щие обстоятельства сообщают переживаемым событиям
оттенок тривиальности. — Застуживает внимания, — про-
должал высокий чиновник, — как вы вашей личной судь-
бой подтверждаете то, чго присуще нашему миру. Нам
вообще бросилось в глаза, что вы во всех ваших наблюде-
ниях ощущали двойной смысл жизненных событий. Я
имею в виду соотнесенность, метафизическое соответствие
между двумя уровнями жизни по эту и по ту сторону
реки.
— Как можно было бы тогда, — сказал Роберт, — в
случайностях увидеть закономерное, в существую-
щем — истинное? И все же я обнаружил полную свою не-
состоятельность. Я попал в самую сердцевину тайны, где
властвуют духи и дух, но я и теперь стою перед вами с пу-
стыми руками. Вы распорядились переслать мне жалобу,
содержание которой меня поначалу удивило. Потом я осоз-
нал, что упрек по сути своей справедлив. Мне выпала
неслыханная участь — живому находиться в царстве мерт-
вых, и я не смог воспользоваться этим в полной мере.
С этими словами он протянул Высокому Комиссару том
хроники, в котором, он знал, не было никаких других за-
писей, кроме той, которую он внес в первый день: «С ны-
ЗС6
нешнего дня д-р Роберт Ликдхоф вступает в свою новую
должность».
Высокий чиновник, даже и мельком не удосужившись
взглянуть на том, заявил, что архивариус ложно истолко-
вал знак, который дал ему высший секретариат, послав ко-
пию давно устаревшей жалобы. Ибо сам упрек представля-
ется властям необоснованным, хотя он дал хронисту повод
обратиться с разговором к Великому Дону. Хотели всего
лишь сообщить архивариусу, что есть кто-то, кто чувству-
ет себя обойденным вниманием и не понятым им. Роберт,
который уже тогда перебрал мысленно многих лиц, теперь
узнал, что виновником всего этого дела был его юный по-
мощник.
— Леонхард! — воскликнул архивариус и тотчас же на-
шел объяснение робкому и нервозному поведению, которое
тот обнаруживал время от времени. Он понял также, в чем
юноша хотел ему признаться, копна уносил чан с водой. Не
требовалось никаких слов, чтобы убедить Роберта в том,
что юноша поступил так из самых чистых побуждений, ка-
ким бы нелепым ни представлялся сам поступок. Он, дол-
жно быть, почувствовал тогда в Анне соперницу, вытеснив
шую его из сердца Роберта, которому он нес нерастрачен-
ное юношеское чувство душевной симпатии и привязанно-
сти. Возможно, к этому присоединился страх, что Роберт,
ровесник, переживший его, лишится пребывания в Архиве
из-за неведения.
— Он хотел напомнить о себе, — сказал архивари-
ус. — Если бы я только мог это предположить.
— Вы напрасно затрудняли себя догадками по поводу
этой бумаги, — сказал чиновник. — Вам стоило только по-
звонить, и все бы разъяснилось.
Роберт усмехнулся его доброй шутке.
— Как будто это так просто, — возразил он.
— Зачем непременно делать из всего проблему, — ска-
зал Высокий Комиссар.
Он взял в руки том и стал внимательно листать страни-
цу за страницей. Роберт смущенно наблюдал, как чинов-
ник задерживал порой внимание на той или иной странице
и задумчиво кивал; ок даже как будто вчитывался в от-
дельные места. Можно было подумать, что чистые листы
перед глазами Комиссара заполнялись текстом.
— Вы, — заговорил наконец Комиссар своим бесцвет-
ным голосом, не поднимая глаз от книги, — запечатлели
множество эпизодов и сцен, и любопытно видегь, что
307
именно бросается в глаза живому в нашем царстве, что он
считает достойным внимания и сохранения, весьма инте-
ресно также и то, насколько он в состоянии угадать и
почувствовать во всем этом дух порядка, проявление зако-
номерного в ходе вешей, отделяя случайное от существен-
ного. Приятно удивляет, к примеру, — продолжал
он, — как вы описываете характер практических занятий:
вот трапеза, вот формальная игра служащих, пантомима,
разыгрываемая женщинами с воображаемым бельем, далее
участие населения в шествии детей, церемония обеда в гос-
тинице, наконец, паноптикум свясых в культовом соору-
жении; при этом вы не пишете, какой цели подчинены все
эти действия умерших, тогда как опи служат поддержанию
путем механической тренировки памяти об определенных
жестах прежней жизни, которые на протяжении столетий и
тысячелетий оставались одними и теми же, с другой сторо-
ны. они служат выхолащиванию значения, какое каждый
придавал им при жизни.
Архивариус не мигая смотрел на телепата, читающего
чужие мысли.
— Примечательны, — продолжал чиновник, — и ваши
описания торга-обмена и функционирования двух гигант-
ских фабрик. Мне нравится, что вы не скрываете своих
чувств, которые овладели вами, когда вы осознали, что все
производимое человеческими руками с таким трудом и
тщанием имеет своей целью не что иное, как быть с
таким же трудом и ‘тщанием уничтоженным. Мы в нашей
системе созидания и разрушения нашли оптимальный ва-
риант и считаем, что тем самым — независимо от автома-
тического регулирования проблемы безработных — создали
образцовый шаблон, который соответствует и всеобщему
закону природы, а именно: к субстанции материи ничего
нельзя прибавить, но от нее и нельзя ничего отнять. И мне
нравится, что вы не скрываете своего замешательства от
этой картины и попали — или скорее вынуждены были по-
пасть — в лабиринт кривого зеркала. Стоило бы, конечно,
прокомментировать подробнее как эту сцену, так и эпизод
с каменным всемирным оком над порталом культового со-
оружения, которое вас сильно взволновало, тогда как умер-
шие, как правило, проходят мимо него совершенно равно-
душно. Кое-что хотелось бы прочесть в более подробном
изложении или узнзть ваше суждение по тому или иному
вопросу — к примеру, почему музыка для умерших пред-
ставляется ненужней, можно сказать, даже вредной, хотя
308
звуки есть космический элемент, также небезынтересно
было бы прочесть более развернутые оценки высказываний
служащих по поводу вашего выступления.
Архивариус хотел было возразить, но Высокий Комис-
сар жестом дал понять, чтобы он подождал, пока тот не
просмотрит хронику до конца. Чиновник с одобрением от-
мстил, что хронист постепенно понял организацию Архива,
который своим авторитетом и символикой подчеркивает
значение города мертвых. Лейтмотив происходящих в мире
изменений и превращений, «сокровищница и бездна духа»,
как это метко назвал архивариус.
— Любопытно, — сказал Комиссар, — что вы, говоря об
Архиве, не высказываете своего отношения к тому, что
среди его сотрудников и служителей нет женщин. Вы как
будто не замечаете, что речь идет еще и с сократовском
средоточии, об ордене мужского духа, логократии. С дру-
гой стороны, в ваших записях, хотя вы нигде и не выска-
зываетесь об этом прямо, прочитывается мысль, что все
разыгрывание жизни представляет тайное служение даме.
Но не будем задерживаться на деталях. Я далек от того,
чтобы упрекать вас в том, что вы в дальнейшей вашей дея-
тельности мало-помалу втягивались в роль действующего
лица, например во время приема посетителей, на собрании
масок, как вы это называете, а также при посещении ка-
зарм, где вы, просвещая, словно бы творили судьбу. Конеч-
но, один из великих усопших из непосредственного круга
Префектуры поступил бы в этих случаях иначе, тут вы
действовали неосознанно, в соответствии с силой закона,
как это вы потом воочию увидели в деянии Великого Дона.
Но во всех ваших действиях — и это рассеивает всякие
подозрения в недозволенном самоуправстве — вы все же
постоянно осознавали себя, что видно из ваших слов, кото
рые вы говорили и писали, инструментом власти, а не ру-
ководствовались собственными желанием и волей. Если у
вас и возникали подобные порывы, как, к примеру, вот
здесь, когда вы репетировали вашу защитительную речь,
то это легко удалось погасить вмешательством доброго
Перкинга, который привел в порядок ваш письменный
стол. Или в другом случае, когда вы попробовали было
отделиться ст общей судьбы, занявшись в Архиве своими
частными теоретическими штудиями, — здесь также было
достаточно намека приятеля Кателя, чтобы предотвратить
опасность уединения и обособленного существования. То
же самое касается и ваших отношений с любимой женщи-
зс»
кой, когда, осознавая преходящее, вы стремились продлить
и сохранить постоянство чувства, удерживаясь от соблазна
погрузиться в сиюминутное счастье и наслаждение мгнове-
нием. Направление, конечно, было уже предопределено, но
нужно было ваше собственное понимание, чтобы естествен-
ным путем следовать той линии, которая каждому дается
изначально.
Он еще раз перелистал хронику от последней страницы
к первой.
— Хотя вы и уяснили себе значение последнего смот-
ра, — сказал Комиссар, — вы еще не отчетливо, кажется,
представляете себе те правила и условия, которые опреде-
ляют срок пребывания умерших у пас и отбор должност-
ных лиц.
— Кто знал бы это, — возразил архивариус, — тот был
бы равен по змеиной мудрости Богу. Ведь тут, как я дога-
дываюсь, заключена тайна, равносильная тайне земной
участи, которая одного заставляет умереть раньше, другого
позже.
— При многих соответствиях, — заметил Комис-
сар, — которые обнаруживают порядки в нашем городе с
устройством бренного мира, в силу чего события часто
предстают, как вы их сами воспринимаете, в жутком для
вас зеркальном отражении, есть, разумеется, соотнесен-
ность мириз по эту и но ту сторону реки и в плане продол-
жительности срока и ранга. Но она глубоко скрыта.
Он пояснил, что срок пребывания и отбор зависят не от
индивидуальных качеств, способностей и заслуг, которые
людям кажутся очевидными при жизни и по которым они
судят друг о дру1е. Многие склонны абсолютизировать свое
значение на земле, хотя оно эфемерно, и не отказываются
от мнимсго. Все же каждому живому существу от рожде-
ния свойственно некое благородство смерти, таинственный
символ, в котором его будущий вид как умершего словно
бы являет уже свой прообраз. Но если стиль жизни и нель-
зя недооценивать для последующей формы существования,
перед окончательным угасанием человеческого сознания,
то переоценивать его и вовсе недопустимо. Ведь положение
и участь каждого существа на период пребывания его здесь
определяются круговоротом человечества как целого и
обусловливаются предсуществованием, причинной взаимо-
связвю целого ряда предшествующих моментов, которая
остается не познаваемой отдельным существом.
— Вы могли бы, — сказал высокий чиновник, — побли-
зю
же ознакомиться с истинно значительной литературой Ар-
хива, я имею в виду хасидские легенды, дошедшие, напри -
мер, от Рабби Рафаэля из Бельца или от Ешака Лейба из
Лодзи, а также китайские истории, легенды суфизма и
сообщения учителей дзэн-буддизма. Вы бы тогда увидели,
что принцип милости, как его представляют в ваших за-
падных регионах, чтобы объяснить бессмыслицу земного и
послеземною существования, есть уловка, которая не соот-
ветствует организации универсума и космическому поряд-
ку бытия. Но я задерживаю вас, 10сподин архивариус. Эти
ходы мысли вы, как я вижу, при описании последней бесе-
ды с Мастером Магусом частично уже воспроизвели, когда
сообщаете о том, что мертвое, ставшее анонимным, вновь
приобретает живительную силу для людей. Отрадно
видеть, что вы под конец подошли к изречениям вещей
Анны. Вы говорите о возвращении легократии, о которой я
уже упоминал, в мировое время матриархата, гинекокра-
тии, или — выражаясь более простыми словами — о воз-
вращении духа к наследию матерей.
— Но как могло случиться, — спросил Роберт, — что
Анну оставили для вечности? На Земле она принадлежала
другому мужчине, и в промежуточном царстве ее положе-
ние не отличалось ни от одной из сотен тысяч других
женщин.
— Возможно, для этого были веские основания, — ска-
зал Комиссар. — Ведь она невольно обвенчала смерть с
жизнью.
Далее ок заметил, что для ее короткой жизни челове-
ческая оценка, какой она дается архивариусом, не являет-
ся достаточным основанием. Тут едва ли обнаруживается
определенная степень зрелости судьбы. Только когда он
напомнил Роберту о качествах, которыми каждый человек,
о чем он уже намекал, наделяется в своем прежнем, не
осознанном им, однако, существовании, архивариус нашел
возможное объяснение. В этой связи высокий чиновник
произнес слова, которые заставили хрониста серьезно заду-
маться. Сн сказал:
— Избранники смерти не есть избранники жизни.
Перед тем как закрыть том, Высокий Комиссар вписал
в него несколько строк. Роберт, перед которым снова про-
шли одна за другой картины пережитого, точно огнем
выжженные в ею сердце, осторожно перевел дыхание.
— Но здесь, — сказал он, поднимаясь с кресла, — ниче-
го об этом нс написано.
311
Чиновник удивленно возвел на него глаза.
— Вы недооцениваете вашей работы, — возразил он,
хотя и доброжелательно, но с оттенком сдержанного раз-
дражения. — Ни одна из ваших мыслей не прошла бесслед-
но. Для нас все запечатлено здесь, остается только обвести
чернилами — чтобы другие могли прочесть.
Он встал из-за стола. В ту же минуту из динамика по-
слышались переливистые, еще столь памятные архивариусу
мелодические трезвучия — знак, что с ним сейчас будет
говорить Префект. Роберт почти что ждал этого, и все же
при первых звуках властного густого голоса, металлом ре-
занувшего его ухо, по спине у него, как и в прошлый раз,
пошел легкий озноб. Он стоял, опустив взгляд в пол, и
только смущенно вертел в руках книжку хроники, которую
вернул ему Комиссар.
— Благодарим Мастера Роберта, — заговорил голос из
динамика, — ибо он помогает тому, чтобы довести до кон-
ца бытие.
«Печалиться, заботиться, терпеть», — подумал про себя
хронист, вспомнив о вещих изречениях.
— Как вы думаете, — продолжал голос, — стоите вы
теперь в конце вашего пути — или в начале его?
Комиссар приблизил к архивариусу микрофон.
— В конце его, — сказал Роберт.
— Стало быть, вы полагаете, — наседал голос, — что
постигли непостижимое?
— Вовсе нет, — отрезал Роберт.
Он снова почувствовал себя экзаменуемым, но его уже
не заботило, выдержит он экзамен или нет. Глядя через
открытую террасу, он видел позади окутанных дымкой
холмов, где должен был находиться дворец Префекта с
Тридцатью тремя хранителями мира, пурпурный шэр солн-
ца, стоявший низко над горизонтом.
— Следовательно, — допытывался голос, — вы находи-
тесь в начале пути?
Роберт молчал, крепко стиснув пальцами том. Колени
его слегка пружинили.
— Это не моя задача! — крикнул он з пространство.
— Что есть задача? — продолжал допрашивать голос
Роберт не ответил. Ведь скажи он теперь: жить или
умереть, невидимый Префект снова произнесет уже извест-
ную фразу: «Простейший ответ на вопрос был бы.. » — и
далее начал бы внушать нечто, чего он больше не желал
слушать. Допустим!, он сказал бы: «Исполнять закон». Но
312
что это могло означать? «Что есть закон?» — последовал
бы вопрос. «Не более чем смерть жизни, — ответил бы
он, — закон есть высшее бытие».
И далее все пошло бы в том же возвышенном духе:
следовать тропой между полюсами, между воскресением и
концом, наводить мосты через реку, которая берет начало
из груди Сибиллы, мосты через вечное умирание Он как
будто слышал все эти громкие слова, и его охватило отвра-
щение. Он сыт по горло мудростью и глубокомысленными
изречениями. Жизнь отдать в залог смерти, принести жер-
тву идее, наследию матерей, возвращению духа — все это
ходульные слова, фразы, которые не могли никуда приве-
сти. Свобода, npoipecc, справедливость, человеческое
достоинство, гуманность и любовь к ближнему — все это
только звонкие синонимы божественного, затасканные на
протяжении веков и едва ли уже пригодные для того, что-
бы их произносить с высоких трибун. Быть благородным,
добрым, готовым прийти на помощь! Но утоляло ли это
знание голод жизни?!
— Вы хорошо делаете, — послышался между тем голос
из динамика, — что молчите. Ведь вы знаете последнюю
тайну: смерть нуждается в жизни. Я считаю, что вы, Мас-
тер Роберт, выполнили задачу свошо пребывания здесь.
— Нет! — вскричал Роберт. — Я не заслуживаю ни зва-
ния, ни благодарности И вообще я сыт по 1орло знанием,
которым хвастается царство мертвых и их охранников,
этот город, куда меня привело проклятие, это преддверие
смерти, о котором я должен писать!
Ок прокричал эти слоьа так запальчиво, что Комиссар,
обеспокоенный, отступил с микрофоном на несколько ша-
гов назад.
— Это все одна лишь видимость, — снова крикнул Ро-
берт, все больше приходя в возбуждение, — стерильный
водоем с теми же утопическими общими фразами, что и в
обыкновенной жизни! Старая фарисейская болтовня, к ко-
торой склонны Высокий Комиссар и все демагоги раздутой
Префектуры. Теперь я вижу насквозь эту комедию! Меня
вы больше не проведете! Это вы у нас, у живых, одалжи-
ваете все и облекаете в слова типа «смерть нуждается в
жизни», преподнося как квинтэссенцию знания. Игра слов,
театр теней, трюки! С меня хватит, довольно уже я попа-
дался на ваши фокусы!
Он вдруг запнулся. Он хватил ртом воздух. Помещение
начало кружиться вокруг него
313
— Я имел честь, — продолжал он осипшим голо-
сом, — слышать господина Префекта, но ни разу не видел
его в лицо, и я видел вашего Великого Дона, нс слышав ни
разу его голоса. Возможно, это одно и то же лицо, но,
может быть, и нет Это не меняет дела. Однако это показа-
тельно для неопределенности всей ситуации. Этот город
наводнен комиссарами, секретарями, помощниками и слу-
жащими всех ступеней и разгон, здесь и мастера, и фаб-
ричные боссы, специалисты и полубоги, семь бессмертных
и тридцать три посвященных, и не знаешь, кем они были
когда-то и кто они есть, и еще имеется анонимный шеф
анонимной бюрократии! Если трезво оценивать, то вся эта
махина представляет собой не что иное, как институт
обслуживания масс. Время от времени сюда вызывают ко-
го-нибудь, как, к примеру, теперь меня, чтобы он делал
достойную рекламу. Вы окружаете себя мистической аппа-
ратурой, особенными ритуалами, шаблонными символами,
которые всему, что происходит и идет как по маслу,
придают этакую торжественность государственной тайны,
чтобы люди на Земле пребывали в страхе. Испытывали
страх перед вами или госку по вас. Вероятно, это и являет-
ся источником, питающим богов и божественные силы. Вс
всяком случае, вам это удается, ибо у нас высшим наказа-
нием считается смертная казнь, а не воспитание жизнью и
высшей храбростью считается жертвенная смерть, а не
мужество жизни. Вас, разумеется, не интересуют мои рас-
суждения, они вас и не должны интересевагь, вы даже и не
задумываетесь над всем этим, иначе вы сами себе навреди-
ли бы.
Он чуть не задыхался. В продолжение всей этой бурной
исступленной речи голос его дрожал и минутами едва не
обрывался. Теперь он стоял бледный, грудь его стесняло,
он дышал прерывисто, хватая воздух короткими судорож-
ными вздохами, все тело его трясло, как в лихорадке. И у
Высокого Комиссара, который до самого конца держал пе-
ред ним микрофон, как дароносицу, все еще дрожали руки.
На его узком, костлявом лице, неподвижном, как маска,
внезапно выступили два темных пятна под глазами. Ро-
берт, выставив вперед том хроники, стоял в позе фехто-
вальщика, как будто приготовившись к отражению удара
противника.
Но тут из динамика полился густой смех, сначала это
было негромкое воркование, которое, поднимаясь из глуби-
ны горла, все расширялось и разрасталось, пока не зазву-
314
чало в полную силу. Скоро смех перешел в хохот, кото-
рый, раскатываясь мно!О1Олосым эхом по комнате, привел
все в движение. Задрожали металлические предметы на
письменном столе, задребезжали оконные стекла, даже ка-
менный пол начал вибрировать от раскатов смеха.
Стыдом и гневом вспыхнуло лицо хрониста. Вес™ дро-
жа, он кинулся к динамику, предавшем)' его осмеянию, и в
бессильной ярости швырнул том хроники в хохочущий
ящик. Затем как безумный принялся колотить по нему ку-
лаком, пока не раскололся деревянный корпус и шелковая
обивка не повисла рваными лоскутами. Он схватил дина-
мик со стола, бросил на пол и стал исступленно топтать
его ногами, потом рванул, задыхаясь, соединительный
шнур. Смех разом прекратился. Роберт отер пот с лица и
торжествующе поглядел на Высокого Комиссара, который
хладнокровно наблюдал за ним.
Но уже через мгновение — когда Роберт нагнулся, что-
бы поднять книгу с пола, — густей смех снова наполнил
комнату; он выпирал из ящиков письменного стола, из зер-
кала, из всех щелей — отовсюду выплескивался и выдавли-
вался этот метафизический смех. Правда, теперь он не был
посрамляющим и унижающим, он напоминал скорее добро
душный довольный смех его отца, только звучал мягко,
переливчато. Это был расслабленный, покойный смех,
который усмирял, умиротворял. Даже Комиссар, который
все еще досадливо поглядывал искоса на Роберта, казалось,
заразился искрящимся весельем, слышавшимся в смехе. На
его деревянном лице вдруг мелькнула светлая улыбка, тем-
ные пятна на щеках исчезли, сухая официальность слетела
с него, и он, точно неуправляемый, начал выписывать
ногами и руками танцевальные движения. Неловко под-
прыгивая в своих стучащих сандалиях, он неудержимо
двигался, увлекаемый дразнящими переливами смеха, к
террасе. Даже Роберт не мог устоять на месте и, поддав-
шись завораживающему ритму, засеменил мелкими шаж-
ками вслед за Комиссаром, ритмично взмахивая руками,
как птица крыльями
Подобно нежным звукам пиццикато, смех пронизывал
воздух и разливался волнами по окрестности. Окутанные
мглой холмы и вся земля перед террасой пришли в движе-
ние; выпячивались и изгибались тени, струился ковыль,
дальние цепи гор корчились на юризонте; напряжение спа
ло, и первые звезды, выступившие на вечернем небоскло-
не, дрожали перед глазами Роберта и покачивались, точно
315
свисавшие на нитях фонарики. Даже потом, когда шеле-
стящие волны смеха постепенно улеглись, в воздухе все
еще как будто звенело дионисийское веселье.
Комиссар, который и на террасе продолжал, как,
впрочем, и Роберт, выделывать все новые танцевальные
фигуры, положил вдруг, совершенно увлекшись игрой,
свою руку на плечо хронисту
— Весь мир, — сказал он более звучным против обыч-
ного голосом, — заполнен веселвем. Тут и динамика не
нужно, чтобы ощущать его вечное присутствие. — Он, как
конькобежец, который описывает круг, ускользнул от хро-
ниста. — Ваша милость, — заметил он, снова приблизив-
шись к Роберту, — сражается с пустотой.
— Фокус до конца, — возразил тот.
Но затем сам вынужден был рассмеяться над детской
серьезностью, в которую привело его решение загадки
мира.
— Я был дурак, — сказал он, расшаркиваясь. Непонят-
но, к кому относилось его шутливое замечание — к Комис-
сару или к невидимому Префекту.
Опершись руками на балюстраду, Роберт всматривался
в звенящую темноту, которая все более сгущалась, так что
предметы теряли свои контуры. Где-то там, в неясной да-
ли, был горный замок. Все ярче сияли звезды в небе, и те
из них, что мерцали у самого горизонта, были, быть
может, с] сивками светящихся окон — кто мог это
знать?
Комиссар тем временем снова удалился в комнату.
Неподвижным напряженным взглядом Роберт смотрел в
темную глубь небесного свода. Постепенно перед его сосре-
доточенным взором выступила из сумрака ночи таинствен-
ная обитель, что покоилась на холмах древних юр, будто
на пылающей гряде облаков. Как медленно распускается
сомкнутый бутон цветка, чтобы сделались видимыми золо-
той пестик и тычинки, так одна за другой раскрылись сте-
ны божественного места и дали возможность заглянуть
вовнутрь.
Посреди усеянного звездами пространства Роберт
увидел собрание мужей, облаченных ь дорогие одежды бо-
гатых негоциантов. Они двигались в торжественном, разме-
ренном танце, ступая босыми ступнями по сверкающему
металлическсму настилу. Они ступали след в след друг
другу, и, когда поднимали при шаге ногу, можно было
увидеть, что настил, по которому они ходили, водя свой
31.6
хоровод, состоял из блестящих ножей, торчавших остриями
вверх. Иногда тот или другой наклонялся и проводил по
лезвию, пробуя, насколько оно остро, листом бумаги, кото
рый разрезался пополам. Но их ступням этот настил из
многочисленных ножей как будто не причинял страданий,
и длинные языки пламени, бившие им в лицо, казалось,
были им не страшны. Их взгляды были устремлены внутрь
себя; они склоняли головы и улыбались в ответ своим мыс-
лям. Под ногами у них не было твердой опоры, но воздух,
казалось, служил им лучше любо1О друюго надежного ос-
нования.
Они протягивали руки в сумрак ночи и ловили звезды,
как будто играли в мяч: словно звездный дождь, сыпались
из их ладоней искры метеоров, и нити жизни протягива-
лись от одного мира планет к другому.
Это были Тридцать три хранителя мира, Тридцать три
хранителя золотых весов, которые, как он уже знал от
Мастера Магуса, обозревали из горного замка Префекта
движение человечества. Вот они прервали свой торжествен-
ный танец и игру в звезды, в которую их вовлекло божест-
венное веселье, и вернулись, почерпнув новые силы из
мироздания, в помещение с купольным сводом, где колеба-
лись плоские чаши мировых весов, невидимыми нитями
связанные с бесконечным пространством.
Полукругом стояли они у мировых весов, наблюдая за
движением золотых чаш, что издревле было их делом; хро-
нисту казалось, что он узнает в их лицах черты благород-
нейших гениев духа Он не удивлялся, когда видел среди
них мудрецов и поэтов Древнего Китая: Лао-цзы, Кун-цзы,
Джуан-цзы, Ли Тай-по; в других фигурах он узнал Герак-
лита, Гомера, Сократа, Фирдоуси и Заратустру; там стояли
Данте и Августин, тут Шекспир, Гете и Толстой; это, ка-
жется, был Монтень, а то — Сервантес; здесь сиял святой
Франциск, там Вергилий; вокруг погруженного в мысли
далай-ламы толпились индийские святые и старцы, среди
которых был Бодхидхарма, перенесший в Китай великий
факел махаяны, и его первые провозвестники Лсвагоша и
Нагарджуна; отдельной группой стояли пророки Ветхого
Завета. Роберту казалось, что черты одного бессмертного
переходили в черты другого. В одном облике он угадывал
то Сведенборга, то Паскаля, то Кьеркшора, Вольтера или
Свифта; в образе Мо-цзы вдруг проступали черты Дун
Чжун-шу, рядом с ним возникал Чжу Си; Вальтер фон дер
Фогельвейде и Петрарка, Джордано Бруно, Эразм, Песта-
317
лоцци — все великие, дававшие ответы на вопросы духа,
поддерживающего жизнь.
Они сменяли друг друга, не давая остановиться процес-
су созидания. Когда они обращали друг к другу свои взоры,
обмениваясь мыслями, то в их жестах не было фальшивой
торжественности. Время от времени тот или иной протяги-
вал руку к чаше весов, что все ниже опускалась под тем-
ным грузом, как бы желая приостановить ее. Шаровидный
сгусток газообразного вещества, лежавший на ней, все
чернел, уплотнялся и тяжелел, тогда как светлое облачко
на другой чаше все слабее и слабее излучало сияние и ста-
новилось почти невесомым. Темный шаровидный сгусток
означал скопление антидуха, который властвовал над
людьми на Земле, в светящемся же облачке сосредоточи
вался запас духа. Антидух заключал в себе все хаотическое
исчадие ненависти, глупости и противного природе, дух же
питался от чистого родника мысли, истины и добра.
Хотя в промежутке времени, в течение которого хро-
нист наблюдал состояние золотых весов, мрак торжество-
вал над светом, на лицах тридцати трех хранителей нс
отражалось ни тени смущения, сомнения. Они не вмешива-
лись активно, ограничиваясь наблюдением, но они по-
могали уже одним своим присутствием. Внимательно и
терпеливо смотрели они на мерцающий и трепетный свет
над легкой чашей, что неудержимо скользила вверх. Ро-
берту казалось, что он понимает их мысли. Они знали, что
в мире равно существуют как дух, так и антидух и что
только от людей зависит отдать себя служению тему либо
другому. Сгустившийся мрак свидетельствовал о том, как
много излилось и продолжает еще изливаться ненависти в
человеческом мире, как много еще в человеке бездуховно-
го — в отдельных людях, в человеческих сообществах и
пародах. Но страсти, которые обуревали человека и от его
беспсмошности и неумения справиться с собственными
бодами будили в нем зверя, — ведь они могли быть на-
правлены и на просветление духа, на устройство более
человечной жизни. И все зависело от решения всех и каж-
дого в отдельности.
Хронист видел, как венец, сиявший вокруг второй ча-
ши, ширился все более и более, это говорило о теплом,
сердечном слове и участии, о любящей улыбке матери, о
мире и согласии между людьми. По мере того как свет
прибывал и лился все ярче, давящая сила мрака ослабева-
ла и чаши весов вновь стремились к равновесию. Но снова
318
усиливался приток черноты, мрак сгущался, это означало,
что на Земле проливалась новая кровь, совершались новое
зло и насилие. Но и свет получал новое питание: очерстве-
лые сердца смягчались, отлетали чувства злобы и мщения,
в людях росли добрые побуждения, един другому давал
совет и помощь, а не подавлял его. И так чаши золотых
весов, которые измеряли желания и волю, помыслы и дей-
ствия, попеременно опускались и поднимались, и стрелка
их находилась в непрерывном колебании.
Часто казалось, что чаша антидуха окончательно пере-
тянет чашу духа, катастрофа надвигалась как будто неотв-
ратимо, и речь шла лишь о днях, годах или столетиях. Для
хрониста это было свидетельством tojo, что в мире всегда
остается шанс, возможность отдать себя духовной силе
жизни. Благодаря своему пребыванию в царстве мертвых
он уже знал, что каждому человеку непосредственно не за-
считывалось ни добро, ни зле, ни исполненное смысла, ни
протекшее бессмысленно земное его существование. Но при
созерцании таинственной картины золотых весов хрони-
сту открылось другое, а именно то, что в круговороте веч-
ного бытия имело значение, становился ли человек оруди-
ем духа или орудием антидуха. Каждым мгновением своей
жизни каждый отдельный человек так или иначе всегда со-
действует мировому порядку вещей.
Медленно надвинулась па картину тень, как будто ино-
родное небесное тело заслонило собой весы и их храните-
лей. Должно быть, это Префект задвинул занавес, подумал
Роберт.
Когда хронист вернулся с террасы в комнату Высокого
Комиссара, он почувствовал внезапную слабость в ногах.
Пошатываясь, он прошел к мраморному креслу с мягким
сиденьем и устало опустился в него. Чиновник уже вклю-
чил освещение.
— Отдохните, — сказал он участливо, но с оттенком
прежней официальности в голосе.
— Шанс имеется, — проговорил Роберт вполголоса,
возвращаясь к своим мыслям. — Но нет гарантии.
— Вы имеете в виду — для жизни? — спросил Комиссар
из-за письменного стола и, когда хронист задумчиво кив-
нул, прибавил, что это косвенно относится к его сфере и
что Роберт, как человек, еще слишком пристра
стен. — Впрочем, — заметил он, — вы, господин доктор
Линдхоф, вольны сами решать — продолжать ли вам вашу
деятельность в Архиве или возвратиться па родину. Нам
319
вы служите, — пояснил он спокойно, — как здесь, так и
там.
— Я человек, — возразил Роберт, — а не дух.
Высокий Комиссар выждал какое-то время, но посколь-
ку со стороны гостя не последовало ни вопроса, ни возра-
жения в ответ на его слова, то он нажал кнопку звонка.
— Документы для господина доктора Линдхофа, — ска-
зал он вошедшему секретарю.
Роберт сухо поклонился.
— Я должен поблагодарить за все ваше терпение и вни-
мательность, — сказал он на прощание.
Розовощекий секретарь с лукаво сверкавшими глазами
за толстыми стеклами очков взял его под руку.
— Господин архивариус, — весело спросил он, когда
они расположились в его комнате, — делает передышку и
берег отпуск?
Он предложил ему сигарету, которую тот с наслажде-
нием закурил.
— Я отбываю навсегда, — сказал он, — мне уже что-то
не по себе стало.
— Вы вернетесь к нам, — заметил секретарь, на мгно-
вение подняв глаза от документов, которые он оформ-
лял. — Вы уже хорошо освоились здесь.
— Конечно, когда-нибудь вернусь, — согласился Ро-
берт, потерянно озираясь вокруг себя. — Только когда я
действительно умру.
— В жизни, — сказал секретарь, ставя печать на доку-
менте, — вы все равно только мертвый в отпуске.
— Вы считаете, — сказал Роберг, глубоко затягиваясь
сигаретой, — что я мог бы теперь уже оставаться здесь до
конца, чтобы меньше шуму поднимать. Надо признать, что
вы умеете подбирать убедительные аргументы.
— Условия у нас, — сказал розовошекий секре-
тарь, — не совсем здоровые, я согласен. Слишком старый
золотой обрез с патиной, так сказать. Поверьте мне, у нас
было бы много лучше, если бы жизнь людей на Западе
протекала иначе. Может быть, вы размышляете об этом в
вашем сочинении?
— В каком сочинении? — не понял Роберт.
— Да в той книге, над которой вы все это время труди-
лись, в характеристическом исследовании с нас, иными
словами, в вашем путевом романе.
— Вы ошибаетесь, — воскликнул Роберт и загасил ос-
таток сигареты. — У меня нет таланта прирожденного рас-
310
сказчика. Я не могу ни выдумать занимательною сюжета,
ни выстроить действие. К тому же мне и счастливая кон-
цовка не дается. Я плачу половиной своей жизни.
— Это и есть основное условие, — любезно заметил
секретарь. — Впрочем, книга, так или иначе, написана без
вашего участия, и Высокий Комиссар обязал меня сказать
вам, чтобы вы непременно взяли с собой голубой том. Ваш
поезд отходит в полночь. — Он протянул ему паспорт.
— Это просто смех! — воскликнул Роберт. — Уж не с
ума ли я сошел? Не нашептал ли мне кто-нибудь всю эту
историю во сне? Сам дьявол не разберется во всей этой
чер.овщине! Не собираетесь ли вы меня прикончить где-
нибудь по дороге?
— Теперь, пожалуй, вы должны отправляться в путь,
господин доктор, — сказал секретарь
— Кто же из людей поверит тому, — потерянно про-
шептал Роберт, — что я здесь пережил? Живым побывал в
городе за рекой — что за сказка для материалистически
обученного мира? Тут даже Гулливер с его пребыванием в
Бробдингнеге и у умных гуингнмов — просто безобидный
чудаковатый малый по сравнению с доктором Линдхофом с
его путешествием ь страну мертвых! Никто и мысли не до-
пустит, что это чистая правда, в лучшем случае назовут
это очередным трюком из сферы оккультизма. Церковь и
армия осудят меня, дескать, я подорвал веру и мораль.
Умершие и старейшины мертвых будут мне мстить за то,
что я подглядел их прежде времени.
— Паланкин уже подан, — поторопил секре-
тарь. — Ваш багаж из Архива доставят прямо к поезду.
— Я разочаровался в самом себе, — прошептал Ро-
берт. — Данте поошел по крайней мерс через ад, чистили-
ще и рай некогда живших. Он мог описать это терцинами.
Я же добрался лишь до сомнительного промежуточного
царства, и моя хроника кончается на Сибилле.
Судорога пробежала по его лицу.
— И при этом я действительно был у умерших, много
дней и ночей.
Он всхлипнул. Но через минуту черты его разгладились
и голос снова обрел твердость.
— Я не хотел никого запугивать, но я ручаюсь, что я
написал правду, слово в слово.
Поднявшись, он почувствовал, насколько он был слаб.
Стекла его очков запотели, когда он сел в паланкин.
— Доброго пути, — сказал секретарь
11 Заказ 146
321
Шесть носильщиков доставили хрониста на вокзал и
молча удалились. Роберт со своим старым чемоданчиком в
руке прохаживался по площади перед крытым перроном,
откуда робко выскальзывали последние пассажиры недавно
прибывшего поезда.
Свод неба был весь пронизан холодным лунным светом,
который смягчал сияние мерцавших звезд. Искусственное
освещение редких фонарей растворялось в дымчатом свер-
кании воздуха.
Роберт усилием воли заставлял себя передвигать одере-
венелые ноги и считал шаги, борясь со слабостью. Нет, он
не был помешан, умершие — тем более.
Бессонная ночь и последние впечатления давали о себе
знать; у пего было такое ощущение, будто он весь выпот-
рошен. Тупое оцепенение овладело им.
— Роберт! — услышал сн чей-то голос, в котором зву-
чали радость и изумление. — Ты ли это?
Он остановился и огляделся вокруг. В легкой фигуре,
скользившей ему навстречу со стороны перрона, он узнал
мать.
— Как это мило, мой мальчик,—сказала она, — что
ты ждал меня. Господь еще раз проявил свою милость.
Она смахнула со лба, который свесился, как фарфор,
белую прядь волос.
— Как я рад тебя видеть, мама! — воскликнул
он. — Но разве же здесь я тебя должен был встретить? Я
был на пути к тебе.
— Какой чудесный здесь свет! — сказала она с напря-
женной улыбкой. — Я всю дорогу могла видеть, как он си-
яет. Ведь я всегда была готова к этому.
Он нежно гладил ее руки.
— А отца я тоже увижу?
— Он находится, — осторожно сказал Роберт, — уже на
следукмцем этапе пути. Каждого из нас всегда отделял от
другого отрезок пути Ты понимаешь?
— Я смирилась, — сказала она, — я со всем научилась
смиряться, как это определено на путях господних.
Суровая прелесть тронула ее белоснежное лицо, на ко-
тором сказочно проступили черты большой женской красо -
ты. Затем оно снова померкло, стало смертельно пустым.
Из маленькой, туго набитой сумочки, висевшей у нее на
руке, высовывался потрепанный сборник псалмов.
Когда Роберт сказал ей, что он пока возвращается в
бренный мир, Опа сообщила, что Эрих и Беггина уже co-
rn
всем взрослые и что Элизабет так нелегко было, когда он
уехал.
— Но, — сказал он, — неужели я так долго был в отъ-
езде?
Она робко посмотрела на него.
— Нам так казалось, — проговорила она. — Но тебе
виднее. Тем временем в мире произошло много страшного.
Зачем люди так жестоки друг к другу? Во'1 и меня не ста-
ло — как сотен и сотен тысяч. Теперь моя душа навечно
успокоилась. — Она вздохнула. — Мой дорогой маль-
чик, — прибавила она.
Когда Роберг вызвался рассказать ей, как лучше сори-
ентироваться в городе, она была тронута, но с поспешно-
стью прервала его.
— Не утруждай себя, — сказала она, — мне не надо
руководства, ведь я иду к Богу. — Заметив, что он помор-
щился, она прибавила: — Конечно, ты знаешь все лучше,
но не настаивай на своем.
Он кивнул.
— Когда вернешься, — еще сказала она, — то полей
мои цветы па балконе, чтобы они не засохли.
Он обещал.
— А ты, — попросил он в свою очередь, — не забудь
потом поцеловать камень Сибиллы, если будут
силы.
— Да, да, — услышал он в ответ. Но это прозвучало
уже издалека и несколько нетерпеливо.
Сгорбленная фигурка старательно семенила к побле-
скивающим в лунном свете трамвайным рельсам. Он все
еще смотрел ей вслед, хотя она уже растворилась
в сумраке ночи. Только когда он вполне убедился, что
она не могла епэ услышать, он, поклонившись, сказал
тихо:
— Благодарю тебя за то, что ты меня родила.
Потом он прошел через туннель к безлюдному перрону.
Сн думал увидеть завистливые взгляды, услышать любо-
пытные вопросы, но немнО1,очисленные служащие желез-
ной дороги, несомненно, получили соответствующие распо-
ряжения. Никто не обеспокоил его, даже документы не
проверили. Он шагал вдоль состава, который был собран из
пассажирских и товарных вагонов разных типов. Он вошел
в вагон дальнего следования и не удивился, что был тут
единственным пассажиром. Билет был выдан ему до следу-
ющей станции. Дальше он решит сам.
11*
323
20
Почти бесшумно длинный состав около полуночи тро-
нулся с места. Колеса глухо стучали, когда поезд медленно
пересекал большой мост. Роберт смотрел вниз, на темную
ленту реки, которая вяло, как расплавленный свинец,
текла в высоких галечных берегах; у склонов глубокого
русла вода отсвечивала в лунном свесе опаловым блеском.
Беловатые клубы пара поползли вереницей мимо окна и
заслонили вид.
Роберт, который уже лежал на узкой деревянной пол-
ке, растянувшись во весь рост, повернулся на бок и, об-
хватив руками голову, подтянул согнутые в коленях ноги к
животу. Так он, свернувшись, как эмбрион, заснул.
Когда сн проснулся, было уже светло. Он приподнялся
и, к своему удивлению, увидел за окном зеленую равнину.
В небе низко над 'юризонтом пенились белые кучевые об-
лака с розоватыми краями.
В чемодане он нашел завернутый в бумагу завтрак,
который, должно быть, положил заботливый Леонхард. На
дне, под бельем, лежал голубой том хроники, его еще
вчера листал высокий чиновник из Префектуры. Это
было единственное вещественное доказательство тою,
что пребывание в царстве мертвых не было сном. Листая
том с конца, он думал, что теперь сам увидит страницы,
исписанные своей рукой, но обнаружил только за-
пись, сделанную Высоким Комиссаром. Он прочел вполго-
лоса.
I saw the Sibyl of Cumae
Said one — with mine own eye.
She hung in a cage, and read her rune
To all the passers-by.
Said the boys: «What wouldst thou, Sibil?»
She answered: «1 would die».
Под этими строками были выведены греческие слова:
2 iPnAXa, Ti xeXei^; ’Anououciu теАы
— Сибилла, что доводишь ты до конца? — Смерть до-
вожу я до конца.
Роберт еще раз пробежал глазами стихи, магическое
звучание которых оставалось непередаваемым, но смысл их
он понял: я видел Сибиллу куманскую, сказал некто, соб-
ственными глазами. Она была в клетке (имелась в виду
324
вырубленная пещера в скале) и читала свои руны (сидев-
шая в скале предсказывала) всем, кто проходил мимо.
Спрашивали дети: «Что гы хочешь, Сибилла?» Отвечала
она: «Я хотела бы умереть».
Роберт закрыл книгу.
Крупные капли ползли и катились по стеклу. Он не от-
рываясь смотрел на серое чудо дождя. Рядом с железнодо-
рожным полотном раскачивались телеграфные провода.
Ландшафт за окном становился все более разнообразным.
Бугристая земля, хвойный лес, цепи холмов. Дождь пере-
стал; из-за серого полога облаков брызнули лучи солнца.
Молодые клеверсвые поля у откоса, зеленые кроны редких
берез, стаи птиц в воздухе, тощий скот в огороженных вы-
гонах, бараки из гофрированных листов стали. У Роберта
кружилась голова, он закрыл глаза. Поезд двигался неров-
но, наконец остановился.
Посреди открытой местности был воздвигнут широкий
дощатый помост, на котором толпился нарол, громоздились
ящики, узлы, корзины. Позади помоста было заграждение
из колючей проволоки, это напоминало военный лагерь.
Перед деревянными бараками пели дети, но голоса тонули
в общем шуме. У стволов цветущих фруктовых деревьев
сидели нищие музыканты с желтыми повязками слепых.
Многие мужчины, еще совсем молодые, передвигались на
костылях или с помощью палок, у кого не было ноги, у ко-
го болтался пусгой рукав. Медсестры и железнодорожники
легко управляли этой равнодушно ожидающей толпой,
поддерживая необходимый порядок. Если кто-то не успевал
уехать сегодня, то его забирали на следующий день.
Это был не вокзал, не город. Возможно, сборный
пункт, приемный лагерь. И означал он первую станцию,
на которой Роберт совершал переход в действительность.
Сняли оцепление, и большая группа людей устреми-
лась к вагонам. В купе Роберта скоро набилось полно наро-
ду, многие вынуждены были стоять в коридоре. Из своего
угла он наблюдал за вошедшими, в большинстве своем
оборванными людьми, смотрел, как они размещали свой
багаж, хмуро оглядывая друг друга, перекидываясь корот-
кими фразами. Звучали разные наречия.
По-видимому, это была его родина, но он уже не пони-
мал языка, на котором разговаривали эти люди. Многие
казались забитыми, затравленными, в то же время проныр-
ливыми и хитрыми. Какая-то брюзгливость исходила от
Них, они раздраженно фыркали, шипели друг на друга,
325
чтобы не оставаться наедине со своей нечистой совестью.
Он еще не освоился с масштабами, которыми измеря-
лась жизнь. Прошло, может быть, несколько часов, пока
поезд снова тронулся.
Напротив Роберта сидела молодая влюбленная пара в
потертой выходной одежде; они крепко держались за руки
и завороженно смотрели друг другу в глаза. Девушка была
сильно надушена. Остальные пассажиры безучастно гляде-
ли перед собой, кто-то достал из кармана книжку и погру-
зился в чтение. Из разговора, который мало-помалу завя-
зался между набившимися в купе людьми, можно было
легко установить род занятий и характер попутчиков Гос-
подин с книжкой, к примеру, оказался адвокатом, он хотел
обосноваться на новом месте и открыть практику. Другой,
в темно-серой куртке с пуговицами из оленьего рога, был в
недавнем прошлом офицером. Молодая женщина в трауре
рядом с Робертом была вдовой ремесленника; мужчина в
рубашке и жилете без пиджака, все время теребивший
свой галстук, был уволенным сотрудником музея. Рано по-
седевшая дама, беспокойно переводившая глаза с одною на
другого, пыталась разузнать что-нибудь о своих родствен-
никах, о муже, сестрах и братьях, о дядюшке Натане, о
кузинах. Все они были арестованы и пропали без вести.
Она, по ее словам, спрашивала у каждого, кою встре-
чала, и боялась, что ей придется вот так спрашивать те-
перь всю жизнь.
Поезд ехал.
Когда вдова осведомиласв, верно ли, что на следующей
остановке их заставят пересаживаться, Роберт сказал, у
нею, мол, такое впечатление, будто все едут не в том на-
правлении. Взоры присутствующих с любопытством устре-
мились на него. Господин в куртке пристально поглядел на
Роберта и заметил, что тот, видно, недавно освобожден и те-
перь возвращается домой. Роберт обвел глазами компанию.
— Я возвращаюсь из страны, где нет радости.
В таком случае он никуда и не уезжал, возразили ему.
— Из страны ужаса, — сказал он.
Тогда, значит, это здесь, так расценили его слова.
— Из юрода без надежд, — прибавил Роберт.
Стало быть, он родом из этих краев, заметили ему в
ответ, не иначе.
Они пропускали мимо ушей его возражения и охотно
рассказывали о себе, о своей судьбе и судьбе родственников
и друзей, говорили гак, чтобы он слышал, как будто спе-
326
циально предназначали свои слова для него. Они взволно-
ванно описывали, как им удалось избежать смерти и какие
ужасы пришлось пережить. Рассказывали о мытарствах
беженцев, о голодном существовании, жаловались на бес-
порядки, сетовали на распущенность и растление, вздыха-
ли о потерянном имуществе, говорили о нужде, о трудном
времени, давали свои объяснения всему этому, и каждый,
получалось, познал горя и лишений больше, чем другой.
Молодые влюбленные в испуге теснее прижимались
друг к другу.
Нужно было бы, сказал Роберт, заметив вопроситель-
ные взгляды, устремленные на него, учредить часы упраж-
нений, как это заведено Префектурой в той стране, из
которой он возвращается. Они, мол, поддерживаюг память
и способствуют ослаблению чувства собственной значи-
тельности во всеобщей судьбе.
На него смотрели сочувственно.
Музейный служащий, подыскивающий себе новую
работу, полюбопытствовал, что это за Префектура.
— Она правит в городе за рекой, — сказал Роберт, —
который лежит по ту сторону мос^а.
Но мос^ы ведь все разрушены, возразил бывший офи-
цер, хотя мысль о часах упражнений, кажется, пришлась
ему по душе, значит, где-то еще существует порядок и
могут понадобиться униформы.
Они говорили на разных языках.
Молоденькая девушка держала в объятиях своего воз-
любленного. «Рассвет наступит»,—сказала сна, но голос
ее звучал неуверенно. Юноша кивнул ей обнадеживающе.
— Я был, — скова заговорил Роберт, — в стране, где
развеиваются иллюзии. В городе теней без музыки, без
детей, без счастья.
По лицу девушки медленно текли слезы. Юноша поста-
вил на колени патефон в виде чемоданчика, который он
снял с багажной полки, и стал проигрывать танцевальные
пластинки.
Старая женщина просунула голову из коридора через
дверь и сказала сердито: «Этим не прокормишься».
— Кто не зарегистрируется на бирже труда, — заявил
адвокат, в то время как юноша менял пластинку, — полу-
чит голодную карточку.
Вдова мастерового рассказывала о своем муже.
— Они повесили его за три дня до конца, — сказала
женщина.
327
Она зарыдала.
Игла царапала по пластинке.
Роберт устал от пассажиров. Что двигало этими людь-
ми? Куда они ехали? Среди них царила полная растерян-
ность. Беспомощные существа, не знавшие выхода из
тесной клетки их жизни. Опа раскачивалась, накренялась,
сбивалась с курса. Она загоняла в тупик, заставляла угод-
ничать, толкала на всяческие уловки и ухищрения. Она
просила милостыню и мерзла. Скорбела, тосковала, голода-
ла и не насыщалась. Искала и не находила. Болтала, сето-
вала и лицемерила. Колеса стучали на стыках ей в такт.
Двигались они или крутились на месте?
Он смотрел в окно. Огромное небо простиралось над
землей. Ах, здесь хоть были облака, которые смягчали не-
милосердный свет, этот свет, что так долго изматывал его.
— Люди этого еще не знают, — сказал он вполголоса.
Он, должно быть, уже давно говорил сам с собой, так
что адвокат, который хотя и не был Фельбером, но вполне
мог быть им, сказал, обращаясь к другим попутчикам, что
господин, мол, фантазирует.
— Я знаю таких симулянтов, — заявил бивший офи-
цер, — но ничего, мы еще доберемся до них.
Ок стал насвистывать парадный марш. Роберту сдела-
лось не по себе.
Колеса заскрежетали. Резко — как когда-то трамвай
перед площадью с фонтаном — поезд становился. Пасса -
жирам было велено покинуть вагон и пройти какое-то рас-
стояние пешком, если кто-то хотел сделать пересадку и
ехать дальше.
— Мы найдем родину, — сказал юноша, утешая свою
возлюбленную, которая последней, вслед за Робертом вы-
шла из купе.
Он споткнулся о развороченные рельсы и зашагал
вместе с сотнями других, тащивших свои узлы, мимо вере-
ницы покореженных вагонов и локомотивов по широкой
протоптанной песчаной дорожке через поле, к которому
примыкали развалины предместья города.
Солнце матово светило из-за тонких облаков. По обе
стороны дорожки были протянуты канаты, вдоль которых
медленно шли уставшие люди. Плакали дети. Все больше
путников отставало и присаживалось на землю. Другие тя-
жело тащились дальше.
На недавно возведенной железнодорожной насыпи сто-
ял товарный состав, готовый принять людской поток.
328
Роберт влез в один из вагонов для перевозки скота, на по-
лу валялись охапки соломы. Из прежних попутчиков в том
же вагоне оказался только господин в куртке, остальных
Роберт потерял из виду. Вокруг него были теперь новые
люди, с кем ему предстояло ехать дальше. Прошли часы,
пока поезд тронулся с места. Через полуоткрытую дверь в
вагон проникали воздух и свет.
— Вог этот господин, — сказал бывший офицер, кивнув
на Роберта, — утверждает, что едет из города за
рекой.
Люди смеялись. От группы новых пассажиров отдели-
лась молодая дама. Опа подошла к Роберту и представи-
лась журналисткой и репортером одной из местных газет.
Ее интересовал случай. Роберт ограничился общими сло-
вами.
— 11 у вас действительно такое чувство, — споосила
женщина, — что вы общались с мертвыми?
— С умершими, — поправил Роберт. Он, мол, и теперь
еще не освободился от этого ощущения.
— Типичный синдром заключенного, — сказала журна-
листка, обращаясь к попутчикам.
Ему, мол, трудно, сказал он, снова привыкать к жизни.
В ней, должно быть, многое изменилось.
Она заговорила об ужасах, пережитых в годы войны.
Он, по-видимому, просидел в лагере не меньше десяти лет,
предположила она.
— Так долго? — сказал он недоверчиво. А ему каза-
лось, что это длилось как один нескончаемый день. Но
могло быть и так, как она говорит. В конце концов он
вынужден был признаться, что потерял всякое чувство вре-
мени.
— А нет ли у вас при себе каю.х-либо фотографий,
Сделанных во время путешествия? — поинтересовалась
журналистка.
t Он отрицательно покачал головой.
— Жаль, — сказала она, — все-таки было бы какое-то
Доказатед ьство.
; — О городе за рекой, — сказал он, — все подробно за-
писано в книге, которую я везу с собой.
Когда она попросила показать книгу, он сказал, что все
слова еще надо обвести чернилами. Это, мол, подтвержде-
ние предвосхищенной реальности.
Она сочла его лгуном. Никаких материалов, посетовала
ода, ничего, что можно было бы поместить, к примеру, в
329
серии статей «Новая Винета» или «Вести с Фалунских руд-
ников».
Но она попробует, сказала журналистка, сделать не-
большое интервью. Она, мол, подписывает свои репортажи
именем Бегтина. Он вздрогнул при упоминании имени, ко
торэе носила его дочь. Ведь и она теперь была взрослой.
Правда, внешнего сходства с ней он не находил. Журнали-
стка сказала, что одинаковые имена часто встречаются и
молодые девушки все очень похожи друг на друга, что же
касается ее отца, то он давно умер.
Его спокойный взгляд смущал ее. Когда поезд на
повороте замедлил ход, она проворно выпрыгнула из ва -
гона.
Эта девушка не была его дочерью, он не сомневался в
этом. Но она могла быть его дочерью, он встретил ее, что-
бы окончательно понять, что он должен вернуться к своей
семье, как заблудший отец.
Поезд вяло тащился по его стране.
— Нетерпимое положение, — хмуро пробурчал бывший
офицер; он использовал всякую возможность, чтобы выка-
зать свое недовольство, он был как губка, насыщенная не-
довольством.
Чьи-то искусные руки смастерили две скамьи в другой
половине вагона. В стене было вырублено четырехугольное
отверстие вроде оконца. В теперешние времена ничего не
оставалось делать, как только обустраиваться по-домашне-
му всюду, где было можно. Группа колонистов в качестве
переселенцев и мастеровых искала счастья. Роберт сошелся
с ними.
Поезд то стоял, то ехал.
— Мы строим новую жизнь, — сказал один делегат,
ехавший на съезд. Какой-то художник нарисовал оптими-
стические транспаранты. Рыжеволосый прокурист, прежде
работавший на камвольной фабрике, занимался теперь
тряпьем Надо, мол, переучиваться с учетом нищеты, гово-
рил он.
В соседнем вагоне разместилась труппа бродячих акте-
ров. Когда люди смотрели на красивые костюмы, они гово-
рили, подталкивая друг друга, что те показывают им
жизнь.
Ландшафт, как декорации на заднем плане, проплывал
мимо вагона.
К вечеру поезд остановился. Ночью — так сообщи-
ли — транспорт стоит. Пассажиры повылезали из поезда и
330
расположились на узкой полосе между железнодорожными
путями и откосом. Сбились в группы. Дети пошли собирать
хворост и щепки. Женщины принесли воды из колодца с
одного сгоревшего крестьянского подворья. Несколько чело-
век ходили к снабженческому вагону за продовольствием.
Среди них был и Роберт. Над горизонтом нависли тяжелые
тучи. Переход от сумерек к ночи происходил постепенно,
не так, как в городе за рекой, над которым небо всегда ос-
тавалось неизменным, одного цвета. Краски земли радова-
ли Роберта.
Большинство пассажиров ночь провело в вагонах. Спа-
ли на полу, на охапках соломы, ворочаясь с бс.ку на бок.
Все поднялись, едва забрезжил рассвет.
Прокурист обнаружил, что у него стянули сапоги пря-
мо с ног. Как человек сметливый и расторопный, он быстро
обменял свою порцию супа, который раздали пассажирам,
на пару деревянных сабо. Позже, когда поезд уже тронул-
ся, заметили, что отсутствует господин в куртке. Поговари
вали, что ею (он ночевал не в вагоне) убили.
Пополудни с поезда сошла группа колонистов, чтобы
примкнуть к колонне фургонов, которая тянулась вдоль
опушки сосновой рощи. Роберт увязался было вместе с
ними, но его сочли лишним. И он остался. Зато один
из колонистов уступил ему свой гамак. Бывший архи-
вариус подвесил его в углу вагона, который он себе облю-
бовал.
На следующий день поезд был остановлен на свободном
перегоне. Молодым мужчинам и женщинам вручили в руки
кирки и лопаты и погнали их на уборочные работы сроком
на неделю в одно из близлежащих селений — расчищать
завалы развалин и мусора. Никакие пр/тесты не помогли.
Только ловким пройдохам удалось отвертеться от работ за
пачку табака, которую каждый из них вовремя сумел под-
сунуть лицам, руководящим работами. Остальные же,
застигнутые врасплох, зашагали к месту назначения.
Другие люди заполнили вагоны. Ночью Роберт спал в
гамаке. Ему это очень нравилось.
Все реже возникало у него искушение присоединиться к
какой-нибудь группе, выходившей на той или иной стан-
ции. Сначала он, правда, думал, что прямиком направится
к своему прежнему месту жительства. Нс уже встреча с
журналисткой, назвавшейся Беттиной, поколебала его в
этом намерении. Вообще-то он и раньше думал, что остав-
ляет город за рекой не для того, чтобы возвращаться к
33f
прежней жизни. Слишком глубоко он был втянут в это су-
ществование вне времени, чтобы находить удовольствие в
мгновенном, временном. Это был не сон, который можно
было разом стряхнуть с себя, не развлекательное путеше-
ствие, из которого возвращаются домой, назад, в бюргер
скос общест во.
Мог ли он появиться перед Элизабет и сказать: «Вот я
и вернулся!» Могла ли она постигнуть непостижимое! Тут
были бы обязательно слезы, а то и немые упреки, рев-
ность, затаенное сградание. Беттина теперь, возможно,
служит в какой-нибудь конторе. Эрих, наверное, занялся
сельским хозяйством. Я не вернулся, Элизабет, меня здесь
повес нет, я получил только отсрочку у Сибиллы, дополни-
тельное время, я не знаю, в чем состоит задача, я больше
нс ваш, старый дом не мой.
Лучше было оставаться исчезнувшим, пропавшим без
вести, как прежде. Так было правильнее. Промежуточное
царство не отпускало его. Обустроиться в этом вагоне, все
время ехать, все время быть в дороге — это больше теперь
для него подходило. Невозможно было продолжать жизнь
от той точки, на которой он когда-то остановил ее, и де-
лать вид, будто ничего за это время не случилось. Где-то
осесть, укорениться, на прежнем ли месте, на новом — это
было не для него. Хорошо, что бывали остановки, не толь-
ко ночью, когда вообще движение останавливалось, но и
днем, когда вагон отводился на запасный путь и проходили
часы, а то и день-другой, пока его не прицепляли к новому
составу; так он имел время предаться размышлениям, по-
бродить, побыть наедине с природой в разные сезоны года
и знать, что дорога не кончается, что еще предстоит путь,
дальше и дальше.
Роберт ехал по своей стране. Новый день — новый от-
резок пути, новая местность, новая земля. Равнина, боло-
та, степь, горы и долы, реки и озера, поросшие лесами
округлые вершины холмов. Он ехал. Снова и снова огром-
ные кладбища с покосившимися крестами, вырубленные
леса, развалины, кучи щебня и битого кирпича. Покоре-
женные фабричные корпуса, жалкие бараки, переполнен-
ные квартиры. Среди завалов кучки людей, сидящих на
корточках и тупо смотрящих перед собой. Руины, ничей-
ная земля. Серые толпы бесприютных, армии нищих,
которых гнали от дома к дому. Бродяги, мародеры, разбой-
ники.
Порой ему казалосв, что земля кругом болвнз, что
332
жизнь напоминает разоренные опустелые корпуса беско-
нечного госпиталя, в которых никто уже не может найти
свою койку.
Обрубки стволов в человеческий рост, как брошенные
костыли, чахлая трава, серые лишайники на голых суках.
Заросли осин и берез, насквозь пронизанные лучами
солнца.
Деревеньки проплывали мимо вагона, подобно оазисам
посреди всеобщего запустения и разорения. Согнутые спи-
ны стариков, возделывающих поля. Ребятишки провожали
взглядами поезд, изредка кто-нибудь махал вслед рукой.
Процессии с молебнами о пропавших без вести, голодные
походы безработных. Большие города, очаги разрушения,
оставались в стороне. Остановки делались обычно на от-
крытой местности, вблизи небольших населенных пунктов
или в предместьях старых городов.
Пыль лета уже легла на кроны деревьев. Вода в прудах
подернулась ряской, и по ночам дул теплый ветер. Колоси-
лись поля. Гомон птиц будил его по утрам. Он не мог
наслушаться их свиста и щебетания, не мог насладиться
голосами живой природы, стрекотанием и жужжанием,
шелестом деревьев, плеском воды в озерах и речках,
шумом дождя, звоном капели.
Время от времени отдельные вагоны отцепляли, остав-
ляли стоять на разъездах по нескольку дней кряду, потом
присоединяли к новому составу. Уже давно считалось, что
товарный вагон, в котором обретался Роберт, как бы при-
надлежал ему, и он никем больше не занимался. Мало-по-
малу он приспособил его для жилья, поставил там стол и
умывальник, постелил несколько циновок взамен прежней
соломенной подстилки. Деревянный ящик приспособил для
хранения посуды и запаса пищи. Нашлась железная печка
с плитой, дымоходом служила изогнутая труба, которая
через отдушину в крыше выводилась наружу. Уголь он
доставал на паровозе. Даже одеяло он сумел раздобыть.
Гамак весело покачивался в углу. Больше он ни в чем нс
ну ждался. Это было великолепное путешествие через
жизнь, не обремененную имуществом.
Обслуживающий персонал поезда скоро узнал о нем,
таинственном пассажире, который, как говорили, ехал из
далекой страны, лежавшей на краю света, из Индии,
может быть, из Китая. Власти не чинили ему никаких пре
пятствий, позволяя жить в товарном вагоне. У него не
требовали ни объяснений, ни документов. В высших инс-
333
танциях как будто даже одобряли, что вот есть такой-то,
который не претендует на законное утверждение, на
иммиграцию, на свидетельство о гражданстве, не просит
постоянного жилья, не притязает на городскую квартиру.
Его считали неким чудаком, дервишем, странником, совре-
менным путешествующим святым. О странном этом явле-
нии скоро затворили в народе, сложилась даже своего рода
легенда о Роберте-Странствующем, как поозвали его. Люди
рассказывали друг другу то и это — к примеру, что он-де
имеет волшебную книгу, которая будто бы написана таин-
ственными чернилами, невидимыми для постороннего гла-
за, что он терпеливо выслушивает всякшо, но делает это
иначе, чем обычные духовники, дружелюбнее и с большим
пониманием. Говорили также о том, чго он знает средство
от страха перед смертью.
Слух о нем прошел по многим землям, и стали стекать-
ся к нему люди из окрестностей, когда поезд останавливал-
ся вечером или его жилой вагон отводился на несколько
дней на запасный путь. В иных местностях, в Швабии
например, его специально ожидали. Люди шли из деревень
со своими заботами, нуждами, сомнениями. Они хотели
знать, как устроена жизнь в чужих краях — справедливо
или нет, с бедами или радос/ями, с надежным ли будущим
или неопределенным. Являлись и просто любопытные. Ро-
берт-Странствующий, мягко, ненавязчиво разъяснял. Го-
ворил он немного. Подбрасывал ту или иную мысль, ко-
торую вызывали в памяти Перкинг или Мастер Магус; са-
монадеянные оставляли его слова без внимания, чуткие
слушали, принимая как пищу. Он умел легко повернуть от
частного к общему, от сиюминутного к вечному. Посколь-
ку он отклонял все приглашения, то стекавшиеся к его
вагону люди оказывали ему всяческие знаки внимания.
Помогали ему довольствием, снабжали бельем, табаком, а
иногда каким- нибудь напитком, что было редкостью в ны-
нешние времена.
И гак повелось, что вокруг него, где бы он ни делал
остановку со своим вагоном, собиралась кучка людей. Он
садился в открытых дверях на полу, свесив ноги, слушаю-
щие же располагались напротив него, на пригорке возле
железнодорожного полотна. Если неподалеку оказывалось
озеро, то он прогуливался вместе с ними по берегу в камы-
шах или по лесной поляне.
В самом вагоне, который со временем перестали
прицеплять к пассажирским составам, а прицепляли чаще
334
всего к товарным, компания каждый раз новых людей со-
биралась только во время дождя или в холодные дни. Часто
Роберт ограничивался тем, что зачитывал вслух отдельные
сцены или эпизоды из своей книги, воздействуя на слуша-
ющих самим содержанием образов и картин. Иной раз
люди молча расходились после чтения, иной раз сообща
обсуждали события, о которых он читал. Самым волную-
щим было го, что слушающие, чем больше они узнавали о
царстве умерших и мертвых, все больше проникались дове-
рием к собственной жизни.
Уже осенью первого года ето путешествия по стране,
когда он очутился на морском побережье, глубокая синева
неба все чаще будила в нем воспоминание о мире мертвых.
Зиму он почти всю провел в одиночестве. Под нависшими
серыми облаками он думал нередко, что едет к Сибилле.
Он вел с ней разговор. «Ты еще смотришь за туманами,
матушка Забота?» — кричал он, глядя вдаль, на снежную
равнину. «Посылай мне свои мысли», — просил он. В пада-
ющих снежных хлопьях ему чудился ответный голос. «Ес-
ли бы на свете не было смерти, — слышал он тягучий
речитатив Анны, — то жизнь бы прекратилась». Мороз тре-
щал. «51 еду», — сказал он про себя. С шумом вспорхнула
стая ворон.
Весной, когда колесивший по стране Робсрт-Страпству-
ющий приближался к красной земле Вестфалии, вокруг не-
го снова стали собираться люди, с каждой остановкой их
круг ширился. Приходили старики, хотевшие послушать о
«преддверии смерти», как иногда называли его рассказы,
но чаще шли молодые люди, обычно в вечерние часы. Учи-
теля, устроители профсоюзов, мелкие служащие, студенты,
колонисты, техники, химики, машиностроители, учащиеся
обоего пола. Неизгладимое впечатление оставлял у слуша-
ющих каждый раз образ парящих в бесконечном простран-
стве весов, чьи чаши со светом и мраком, находившиеся в
непрерывном движении, измеряли поступки и помыслы
людей.
Часто ему задавали вопрос: в чем он видит смысл жиз-
ни после всех испытаний? Он мог бы осветить так: смысл в
превращении, в ежечасном превращении, ежедневном, в
годичных кругах, в ритме столетий, эпох, веков. Но, помня
о великом молчальнике, Великом Доне, он оставлял без
ответа этот вопрос и предоставлял каждому внести своей
судьбой вклад в целое, под которым он понимал космиче-
ский порядок вещей. Превращение было законом. Превра-
33S
щение из одного состояния в другое: твердого в жидкое,
жидкого в твердое, радости в боль и боди в радость, камня
в пыль и пыли в камень, материи в дух и духа в материю,
смерть превращалась в жизнь и жизнь в смерть.
В те годы, когда архивариус и хронист города за рекой
должен был отправиться в странствие по земле, у многих
людей Запада изменились взгляды на жизнь и их сознание
освоилось с новой шкалой жизненных ценностей; но эти
изменения лишь настолько были связаны со знанием Ро-
берта, насколько образы его мира за пограничной рекой со-
ответствовали картинам его времени.
Нельзя сказать, что он делал это по собственной воле,
когда рассказывал о том, что увидел у умерших и услышал
от высоких хранителей мира. И даже его решение ездить с
места на место, от земли к земле было всего лишь формой
исполнения заклинания Сибиллы: с улыбкой протягивать
нить жизни. Кто знает, быть может, он с радостью поме-
нял бы свою участь отрекающегося на поцелуй живой
Анны.
Говорили, что Роберт, если он был уверен, что его не
подслушивают, громко распевал. Глубокой ночью или под
стук колес, катившихся по рельсам, эн пел, стоя в
открытых дверях вагона и широко раскинув руки. Слова
и мелодия как будто рождались на ходу, лились из сердца.
Может быть, в нем звучал голос готовой умереть
жизненной силы, нескончаемого бытия, которое на
мгновение вдохнула в него, взмахнув своим покрывалом,
Майя.
В одной горной долине он сделал привал; рассказывали,
что его видели, перед тем как он снова сел в поезд, на
маленьком кладбище одной из окрестных деревенек. Зарос-
шие травой и полевыми цветами могильные холмики, на
плитах имена альпинистов, погибших в разное время в
горах. Родился — умер. Там же, в стороне от ухоженных
могил, он нашел и могилу Анны. Он сидел на земле и гла-
дил рукой листья буйно разросшегося клевера. Потом долго
пересыпал в ладонях рассыпчатый песок, устремив взгляд
на горные вершины, чьи контуры четко вырисовывались
вдали на фоне прозрачного воздуха.
— Она была нездешняя, — услышал он голос старой
женщины, которая уже давно наблюдала за Странствую-
щим. Когда он поднял глаза, старуха осенила себя крест-
ным знамением.
— Ее и нет здесь, — приветливо сказал он.
336
Но старуха, повязанная платком, уже была далеко и не
могла расслышать его слов.
Он медленно спускался под горку, по луговой тропе,
которая вилась по откосу и выводила к станции. По скло-
нам пеленами стлался туман, обволакивал его, словно
хотел поймать в спои дымчатые сети. Шуршал низкорос-
лый лес. Он приостанавливался, вслушиваясь в порывы
ветра, в его шелесте чудился ему шепчущий речитатив да-
лекого голоса. Облака пенились над горной грядой.
— Кто услышит 1олос туманной женщины, — сказала
старуха, поджидавшая его на перекрестке дорог недалеко
от деревни, — того она заберет.
— Я знаю, — сказал он и, тихо засмеявшись, ударил
несколько раз перчатками по воздуху.
Мысли Сибиллы, которыми он проникся в своем зем-
ном странствии, заполняли не только его существо, к ее
тайне, теперь он это хорошо чувствовал, приобщались
постепенно и другие люди.
Он большими шагами пробежал остававшийся отрезок
дороги до поезда, стоявшего на железнодорожных путях,
и только вскочил в свой вагон, как блеснули первые
молнии. Стоя в дверях, он смотрел на вечные знаки эле-
ментов.
Когда поезд тронулся, он высунулся наружу и крик-
нул на прощание: «Действительность есть величайшее
чудо».
Поезд из гор, где еще бушевала гроза, медленно выехал
на низменную равнину. Сн вез дерево, тару и скот. Что-то
сгружали по дороге в большие бетонированные склады,
что-то везли дальше. Краны поднимали грузы, пар с
шипением вырывался из машин. На станциях мель-
кали красочные плакаты. Люди бранились, люди
балагурили. Транспорт уже не останавливался по
ночам.
На пути встречались старые знакомые города, огороды
зеленели, цвели сады. Мелькали кварталы новых застроек.
Беженцы и бродяги оседали там и здесь, находили скром-
ную работу. Как ни будничны были картипы дня, они нс
могли заглушить колдовство ночей. Души умерших прихо-
дили к людям во сне, они предостерегали и мучили; сторо-
жили они и сон Роберта, когда он лежал в своем вагоне,
337
положив пожелтевший том хроники под подушку. Ему чу-
дилось, что он снова видит золотые весы, как видел их в
последний вечер с террасы Префектуры, и чаша света как
будто ярче светилась теперь. Так он лежал, умиротворен-
ный, и остался лежать однажды утром, когда на станции
выкрикнули название его оодногс города. Казалось, что он
ездил все время по кругу и вот теперь круг замкнулся.
Маневровый локомотив вдвинул вагон Роберта в крытый
застекленный перрон, где его прицепили к стоявшему в
ожидании отправления составу.
На платформе перед вагонами стояли кучками люди с
цветами и венками. Несколько человек в темной одежде
подошли к полуоткрытой двери его вагона Роберт припод-
нял голову и увидел своих детей, Эриха и Беттину. Позади
них стояли Элизабет и некий господин, это был, если он
не ошибался, профессор Мертенс, хирург, муж Анны. Лица
остальных расплывались. Но он разглядел, что Беттина
держала на руках ребенка и Эрих тоже держал одного за
руку. Дети весело теребили цветы. Когда Эрих поднял сво-
его ребенка вверх, чтобы ему было видно, гот радостно
вскричал от избытка чувства жизни. Взрослые, не отрывая
глаз, потерянно смотрели в открытую дверь вагона. Только
Роберт хотел приподняться, как внезапная острая боль
пронзила насквозь левую часть груди, это было похоже на
ощущение, какое он временами испытывал в царстве мерт-
вых, но теперь сердце у него трепыхалось так беспокойно и
с такой сидой, что, казалось, от его ударов готова была
лопнуть грудь. Это было уже не временное ощущение, это
было последнее и настоящее.
— Где я? — прошептал он беззвучно.
Он схватился за сердце, и голова его резко откинулась
назад. Элизабет как будто хотела что то сказать, но только
прижала платок к губам. Пэтом в приоткрытую дверь всу-
нули венки и цветы. Перед тем как сборный состав тро-
нулся, дверь сама задвинулась. Когда поезд плавно выехал
из крытого стеклянного перрона, Роберт какое-то время
еще мог видеть сквозь стены глядевшую вслед вагону груп-
пу людей на перроне, которая становилась все меньше и
меньше.
Протокол его страшной секунды уже был написан.
Когда поезд въехал на большой мост через реку, он
подошел к окну. В те время как его вагон медленно пересе-
кал реку, он бросил стопку листов вниз под мост, в руках
у него еше оставалась голубая обложка тома. Листы разле-
ззв
телись в воздухе, потом опустились в мутные струи реки,
где постепенно распались.
Тем временем Странствующий уже сошел на конечной
станции. Он шагал, один из многих, в сумеречном свете
раннего утра навстречу городу, который казался ему уди-
вительно знакомым, только он не помнил, что однажды
уже был здесь.
ЭРНСТ ЮНГЕР
Перевод Г. Косарик
РЕТРОСПЕКТИВА ГОРОДА
Часть первая
Возвращение с Гесперид
Б каюте было темне, ощущалась небольшая качка, пол
слегка подрагивал, как при легком землетрясении. 3 гла-
зах рябило от игры света и линий. Вспыхивая и мигая,
рассыпались серебристые точки и, падая, как бы на ощупь,
опять находили друг друга, собираясь в морскую волну.
Радужные светящиеся круги растягивались в воздухе и
меркли, затухая и внезапно исчезая, подобно зеленым
молниям, проглоченным тьмой, чтобы тут же взметнуться
вновь светящимся фейерверком. Волны катили и катили,
равномерно сменяя друг друга. Они складывались в узоры,
то четкие и ясные в своем рисунке, то путаные и размы-
тые, когда гребень и впадина сходились, сливаясь воедино.
Движение воды и света непрерывно рождало все новые и
новые формы. Одни фигуры сменяли другие, как будто по
морю то скатывали, то раскатывали огромный ковер. По-
стоянно изменяясь и никогда не повторяясь, они все же
были схожи в одном, напоминая шифр, открывающий та-
инственные кладовые, и, как мелодия увертюры, все время
варьировались в своей загадочной игре, убаюкивая и усып-
ляя чувства. Легкий шум пенящихся валов словно отбивал
такт, вызывая в памяти грохот далекого прибоя и ритм
волн, разбивающихся с шипением о скалистые берега.
Блестела рыбья чешуя, чайки крылом прорезали соленый
воздух, сжимали и разжимали свой зонтик медузы, колы-
хались на ветру веера кокосовых пальм. Жемчужные рако-
вины открывались навстречу свету. В пучинах морских вод
струились, извиваясь, коричневые и зеленые водоросли,
шевелились пурпурные гривы конских актиний. Мелкий
зернистый песок курился струйками на дюнах.
Наконец разрозненные впечатления сложились в строй-
ную картину по морской поверхности медленно скользило
парусное судно Это был клипер с зелеными парусами,
только опрокинутый и стоявший на воде на мачтах, и вол-
ны барашками, словно облака, пенились вокруг киля.
Луций следил взглядом за его плавным скольжением. Он
любил эти четверть часа искусственной темноты, продле-
вавшей ночь. Еще ребенком лежал он так у себя в детской,
343
с плотно завешенными окнами. Родителям и его воспитате-
лям это не нравилось, они хотели привить ему жизнедея-
тельный дух родовитых замков, где по утрам раздавались
звуки трубы, возвещая подъем. Но на поверку оказалось,
что склонность к замкнутости и мечтательности не повре-
дила ему. Он был одним из тех, кто поздно встает, но
неизменно является вовремя. Работа всегда давалась ему
чуть легче и протекала с наименьшими затратами, словно
он действовал вблизи центра, где путь пробега куда коро-
че. Склонность к уединению, молчаливому вниманию и со-
зерцанию в глуши ли лесов, на берегу ли моря, на горных
вершинах или под южными небесами, доставшаяся ему по
наследству, скорее придавала ему особые силы, хотя и
навевала отчасти меланхолию. Так длилось до середины
жизненного пути, до его сорокалетия.
Зеленый парусник исчез из поля зрения, зато появился,
и тоже в перевернутом виде, красный танкер — устаревшая
модель с островов. Они приближались к гавани, суда попа-
дались все чаще. Иллюминатор проглатывал их, как шель
в камере-обскуре, заставляя переворачиваться. Луций на-
слаждался этой картиной, словно находился в кунсткамере,
где наблюдал, забавляясь, движущуюся модель космоса.
Вода в бассейне энергиона была подогретой. Планктон
в нем был еще жив, и его свечение лишь увеличивало
степень подогрева. Всплески воды вспыхивали бликами,
ударяясь о кафельную стенку; казалось, и само тело погру-
зилось в мягкий свет, покрыло< ь фосфоресцирующей пати-
ной. Суставы на сгибах, складки и контуры тела были
словно очерчены серебряным грифелем; волосы под мыш-
ками светились, как зеленый мох. Время от времени
Луций шевелил конечностями, вспыхивающими от этого
только сильнее. Он смотрел на ногти на руках и ногах,
рождавшиеся у него на глазах, словно в чреве матери, ви-
дел сплетения кровеносных сосудов, герб на кольце на
пальце левой руки.
Наконец сигнал рожка возвестил о приготовлениях к
завтраку. Луций стал подниматься — нежный слабый свет
побежал по стенам. Вот показалась узкая душевая кабина,
раковина для умывания, встроенная в туалетный фарфоро-
вый столик. Кожа сильно покраснела от морской соли; он
смыл се с себя под душем с пресной водой. Потом облачил-
ся в махровый халат и подошел к туалетному столику.
Фснофор лежал под предметами, распакованными из
несессера. Луций взял его в руку и покрутил большим
344
пальцем колесико постоянных контактов. Тут же из углуб-
ления в маленьком приборе, как из ракушки, раздался голос:
— Костар на связи. Жду ваших приказаний.
Затем последовало донесение, как то предписывает
морской устав во время хода корабля: долгота и широта,
скорость, температура воздуха и воды.
— Хорошо, Костар. Мундир ютов?
— Да, командор, я жду ьас в каюте рядом.
Лупий набрал еще одну цифру, и раздался другой, бо-
лее звонкий голос:
— Марио на связи. Слушаю вас, командор.
— Buon giorno \ Марио. Машина на ходу?
— Машина в порядке, отлично отремонтирована.
— Ждите меня в половине одиннадцатого на набереж-
ной, корабль прибудет без опозданий.
— Есть, командор. Поговаривают, в городе беспорядки.
Войска полиции подняты по тревоге.
— А когда в этом городе нет беспорядков? Следуйте
только по Корсо и вызовите охрану.
Лупий нанес на лицо белую мыльную пену и прибавил
света. Потом включил бритву, и тонкая сеточка из изогну-
тых лезвий зажужжала по его щекам и подбородку. Как
всегда во время бритья, на него нахлынули приятные
воспоминания. Он вдруг увидел мысленным взором белых
аммонитов в красной каменной кладке и ощутил вековую
надежность замшелых стен замка. Вспомнил он и о прогул-
ках со своим учителем Нигромонтаном вдоль берега, и о
цветах, сменявшихся в череде времен года. За каждым
поворотом дороги красный замок, удаляясь, появлялся в
новом ракурсе. Вот где нужно было оставаться — зачем
только покидают такие места?
Раздался второй сигнал рожка — гости начали рассажи-
ваться. Луций запаздывал. Он открыл дверь в каюту, где
Костар разложил на койке одежду для него Луций стал
одеваться. Костар подал ему сначала белье из светло-зеле-
ного шелка Потом мундир, тот был чуть темнее, серебри-
сто-матовый, цвета вереска, отороченный по краям узень-
ким золотым шнуром. Это была традиционная военная
форма кавалерийских отрядов горных стрелков, которую
Луций с недавних пор надел вновь, по прошествии долгих
лет, отданных изучению наук и познавательным путешест-
- Добрый день! (итал.).
345
виям. С незапамятных времен в этих горнострелковых
войсках служили сыны Бургляндии — страны замков. Эти
войска славились своей отменной надежностью и
неизменно поставляли двору курьеров-егерей для передачи
тайных депеш и собственноручных посланий. Офицеры-
егеря всегда были в свитах полководцев и проконсулов;
при каждом верховном штабе рядом с монаршим пурпуром
мелькали два-три зеленых мундира приближенных егерей.
Им доверялись важнейшие тайны, и зачастую именно они
были теми вестовыми, кто доставлял наивысочайший при-
каз. Их маленький корпус и во времена межвластия был
сравним разве что с золоченой пряжкой, скреплявшей рас-
ползающиеся причиндалы власти.
Костар происходил из тех семей, которые с самого
начала селились внизу, вокруг замков. Вторые и третьи
сыновья с этих подворий уходили в море или на войну,
если не пытались найти счастья в городах, или жили и
кормились при монастырях, не принимая духовного сана.
Позднее они иногда возвращались назад, к своим родным
очагам, с покрытым мхом кровом, где для них обычно
находилось местечко. На них всегда и везде можно было
положиться, где бы они ни появлялись, — вольные братья-
монахи, поступившие в услужение. Луций и сегодня был
растроган, видя, как Костар с напряжением вглядывается в
него, стараясь подать ему каждую вещь как раз в тот
момент, когда она ему понадобится. Воткнув Луцию
фонофор в нагрудный карман и смахнув платком послед-
ние следы воображаемого налета с пуговиц и шпор, он
отступил на шаг назад и внимательно осмотрел творение
своих рук.
Луций любил эту тщательность в мелочах; для него сна
была одним из подспудных признаков незыблемого сущест-
вования порядка, как бы высшим проявлением инстинктив-
ного усердия. Но еще он чувствовал в ней и любовь к себе.
Взгляд его благожелательно задержался на Костаре, когда
тот безмолвным поклоном дал ему понять, что все в его
облачении безупречно.
В кают-компании «Голубого авизо» царило приподня-
тое настроение, характерное для последнего дня морского
путешествия. Вентиляторы с тонким жужжанием гнали
прохладный и ароматизированный воздух, а из аэроиониза-
торов с треском вылетали искры. Гомон голосов в освещен-
346
ном утренним солнцем и играющем бликами волн помеще-
нии сопровождался звоном посулы и выкриками стюардов,
мелодично оповещавших через подъемник буфетную о при-
нятых заказах.
Поздоровавшисъ, Луций поискал для себя место у окна.
Цвет воды был все еще таким, как в открытом море, — гу-
стая кобальтовая синь. Вспоротые килем, поднимались на
поверхность тугие стеклянные морские струи. В их водово-
роте мертвенная синь оживала, отливая оттенками узороь
мрамора и пышных цветов. Белые пузырьки сверкали,
словно жемчужные i роздья в темной оправе.
— Вот где (ложно понять Гомера, приписывающего морю
цвета черного винограда. Тут и более дерзкие сравнения
могут показаться оправданными, как вы считаете, командор?
Это спросил маленький человечек, похожий на гнома,
сидевший напротив Луция и проследивший за его взгля-
дом. Тело его было уродливо искривлено, а лицо по-стари-
ковски сморщенное, хотя и выражало детское удивление.
Человечек был одет небрежно, в серый костюм, на лацкане
которого красовались два скрещенных молоточка из ляпис-
лазури. В правой руке он держал грифель, кончиком ко-
торого водил по строчкам дневника. Перед его тарелкой
стоял фонофор академика.
— Сотпте d’habitude \ — сказал Луций стюарду, вы-
росшему у него за спиной.
— Сотпте d’habitude, — повторил тот, и было слышно,
как он пропел вниз в клеть подъемника:
— Le dejeuner pour le Commandant de Geer!1 2
После этого Луций повернулся к человечку-гному и
подхватил нигь разговора:
— Как это получается, господин Горный советник, что
море показывает свои красивейшие краски, только испытав
чужеродное вторжение, я имею в виду — у побережья, в
грогах, в кильватере судна или морского животного?
— Как любимый ученик уважаемого мною метра Ни-
тромонтана, вы должны знать это даже лучше меня. В его
учении о цвете наверняка найдется пассаж о влиянии
белых пятен на цветовые обрамления
Луций мог дать по этому вопросу справку, воспомина-
ния о былых беседах ожили в нем.
1 Как обычно (<Ьр.).
2 Завтрак для командора де Геера! (Фр).
ЗА7
— Если я правильно припоминаю, он связывает это
влияние с одной из своих любимых идей — королевским
приоритетом белого цвета. Чем ближе к нему, тем больше
значения придается краске, равно как и король определяет
для знати ранг титула и его смысл. Белый цвет — основа
всей гаммы цветов и красок, и в живописи тоже. Ценность
жемчужины в том и состоит, что она делает наглядной эту
истину. Учитель однажды заговорил об этом, когда мы на-
блюдали за парой красногрудых снегирей в заснеженном
лесу.
— Отлично, командор. Я вижу, вас не мучали сны. Что
же касается чужеродного, то можно и так сказать, что ма-
терия сравнима с нераскрывшимся плодом и ее красота
станет видимой, только когда чужеродное вторжение
надрежет се, как плод, ножом. Лишь шлифовка выявляет
истинный рисунок, скрытый в камне. Вам бы надо посмот-
реть мою коллекцию агатов.
— Если я вас правильно понял, господин Горный совет-
ник, красота всегда есть следствие нарушения
первоосновы?
— Можно и так сказать, поскольку абсолют лишен кра-
соты. Но тем самым мы вторгаемся в метафизику боли. И
лучше не пользуйтесь этим методом; вы сорвете аплодис-
менты, которые нс доставят вам радости. А кроме toio, вы
приближаетесь к возрасту, когда на происходящее глядят с
другой стороны, предполагая, что это и есть сама материя,
сбрасывающая с себя покровы при выпавших ей испытани-
ях. На каждый стук она дает ответ, и тем щедрее, чем он
будет тише. Для каждого ключа у нее заготовлена своя
сокровищница. К этим ключам относится, как вам извест-
но из учения Нигромонтана о поверхностях, также и свет.
— Это я хорошо помню. Во время своих исследователь-
ских прогулок он любил прибегать к понятию «сече
ние» — так, он считал, что универсум, открывающийся
нашему взору, представляет собой всего лишь одно из
мириадов сечений, какие только возможны. Мир — как
книга, из многочисленных страниц которой мы видим одну
ту, что открыта.
Он часто также говорил, что чем тоньше сечение, тем
шире возможность открытия. Можно достичь такой степени
тонкости среза, которая позволит предположить, что по-
верхность и глубина идентичны, как секунда и вечность. В
качестве примера он приводил едва заметное появление
разводов на старом стекле, мыльные пузыри и радужное
348
мерцание маслянистой пленки на лужах. Мир нигде не бы-
вает столь красочным, как в тончайших своих оболочках, и
это свидетельствует, что богатства ею кроются в эфирном
пространстве Я бы несомненно больше понял из всего это-
го, если бы он посвятил меня в две смежные обла-
сти — учение о том, что такое Ничто, и учение об эротике,
над которым он работал. Но я был тогда слишком неопы-
тен, а теперь уже известно, что одно из них оч зашифро-
вал в главах своего «Начала всякой физики*, в то время
как другое вообще пропало бесследно.
По лицу Луция пробежала тень. Горный советник,
сделавший тем временем несколько пометок в своем днев-
нике, улыбнулся.
— Вы бы натворили немало глупостей, командор. Учи-
тели, как Нигромонтан, указывают цель, нс не путь к ней.
В принципе каждый из них ведет к цели. Впрочем, что
касается эротики, я разговаривал с последователями
Нигромоптана, знакомыми с его учением, — например, с
Фсртунио, когда тот навещал меня на Фалунских рудни-
ках.
Он внезапно замолчал и задумался, словно рылся в па-
мяти.
— Это могло быть и в Шнееберговских дудках. Но где
бы то ни было, Нигромонтан переносит свое разграничение
понятий глубины и поверхности и на любовь тоже. Об
этом я расскажу вам поподробнее, когда вы посетите меня
в моей «ракушке», чтобы полюбоваться агатами.
При этих словах он осторожно оглянулся по сторонам.
Но оба соседа, сидевшие за их столом, увлеченно углуби-
лись в свою беседу. Тут как раз подоспел стюард с фрукта-
ми, всегда подававшимися перед завтраком.
Горный советник вновь занялся своими записями. Сде-
лав грифелем пометку, он взял левой рукой украшенный
пальмой фоно4юр.
— 51 прервался, прошу прощения. На чем мы останови-
лись, Стаси?
Звонкий девичий голос ответил:
— «...Поднимаясь ст mare sereniians 1 на восток...» «Во-
сток» было последним словом.
— Хорошо, Стаси, я продолжаю
И, откинувшись па спинку стула, он начал диктовать,
1 Морс Ясности (пат.).
349
и голос его свидетельствовал о полной уверенности, что
слова его будут незамедлительно услышаны и записаны:
— ...Поднимаясь от mare sercnitatis на восток, путник
попадает в пределы Кавказа. В предгорьях, вдали от запад-
ного склона, на довольно ровной местности возвышается
кратерная группа, которую Резерфорд обозначил на своей
карте как turres somniorum а Фортунио произвел ее гео-
дезическую съемку во время третьей разведывательной
экспедиции.
Их вид усиливает впечатление пустоты вокруг, вымер-
шего пространства. Ни исландские глетчеры, ни полярная
ночь не дают таксю представления с смерти, об удаленно-
сти жизни, как эти башни в безвоздушном пространстве,
залитом слепящим светом. Вокруг них — царство одиноче-
ства, опора которому — дух, чья власть неудержимо-угро-
жающе растет, как жажда при переходе через пустыню.
Многочисленны случаи, когда паника, а за пей и безумие
охватывали не только одинокого исследователя, но и целые
хараваны. Безмерность пространства столь велика, что сер-
дце исходит тоской по живому человеку, будь он даже
заклятым врагом, по любому живому существу — будь то
каракатица или чудище.
При этом параллельно рассудок воспринимает еще не-
что, не менее чуждое ему. Начинается осознание взаимо-
связей иною рода, чем те, к которым мы привыкли в
жизни, а именно архитектоники башен Она сковывает
дух, вызывая внутреннее напряжение и удивление, сопер-
ничающие с нарождающимся страхом грядущего уничтоже-
ния. Дух как бы мечется между Сциллой и Харибдой, с
трудом сохраняя равновесие. С одной стороны — абсолют-
ная пустота, с другой — близость сил, недоступных для
органов человеческого восприятия.
Подобное удивление охватило бы нас, если бы мы
смогли увидеть жизненный дух в его материальном обли-
чии — в виде всемогущего оплота любви и вражды. Расте-
ния, животные, люди образовали бы тогда одну гигантскую
фигуру, как металлические опилки в силовом поле. Они
воссоединились бы, создав причудливо-великолепную, но
никому не нужную модель мира. Космический пришелец,
1 Башни Грез (лат.)
350
которому неведомы любовь и боль, оказавшись в плену
таинственных мистерий, нанизал бы с помошью могучего
магнита диковинные цепи из этих ничтожно малых
существ.
Но здесь не то, здесь все иначе. Нет хитросплетения
страстей, путаного и в то же время такого понятного руни-
ческого письма жизни. Мир духа проступает в голом виде,
в ореоле слепящего света, который не воспринимается че-
ловеческим глазом. В этом мире открываются взору суро-
вые и торжественные картины, обнажаются горние планы,
сокрытые обычно в выси недоступных для нас свя-
тынь.
Излишество постоянно стремится облегчить, расцветить
то, что есть мера жизни. Где хаос, там мы чувствуем себя
как дома. Здесь же на передний план выходит упорядочен-
ность системы. Единственный властелин на этой пустой
сцене — свет, не преломляемый и не смягчаемый другой
средой. Поток его лучей льется с безжалостной прямотой.
Здесь нет перехода красок, нет нежных переливов и отген-
ков, нет сумраков лесных и морских глубин, смены ат-
мосферных явлений. Кругом пустыня без запахов и звуков
и без погодных изменений.
На золотой блеск дюн и макушки холмов ложатся лазо-
ревые тени. Подводные камни и рифы сверкают, как хру-
сталь. Небо над этим океаном света как туго натянутый
шатер из тончайшего черного шелка.
С берегов мертвого моря нагоняют вокруг себя ужас
семь отвесных вершин turres somniorum, похожих скорее
на пилоны или обелиски, чем на вулканы. Изящные при-
зрачно-зеленые башни, имеющие форму усеченных кону-
сов, поднимаются па огромную высоту. Зубцы их слепят
глаза первозданностью венчающих их корон, вид которых
будит воспоминания о вечных снегах и ледниковых поясах.
Когда восходит солнце, семь вершин выбрасывают тон-
кие кроваво-красные языки. Невзирая на долготу дня,
огненные языки, как бы торопясь, вылетают с невероятней
быстротой, и путника охватывает ужас, а что, если один из
них молча лизнет его. Они напоминают острие компасной
или часовой стрелки, с помощью которых свободное созна-
ние контролирует себя. Соприкоснувшись с ними, дух
догадывается, что мера и порядок определяются универсу-
мом. И он понимает, что линии, окружности и вес простые
геометрические фигуры не что иное, как бездна мудрости.
Одновременно его задевает крылом разрушительная сила;
351
он чувствует, как под сверхмощью света того гляди рас-
сыплется ею несовершенный механизм.
Turres somniorum возвышаются на фоне серебристой
гряды Кавказа. Их основание покоится на золотисто-ры-
жнх холмах. С каждым шагом, с которым приближается к
ним путник, вид их все величественнее. Вершины сияют
фантасмагорическим великолепием. Постепенно глазу от-
крывается и кристаллический лес у их подножия, высо-
кие заросли из минералов цвета давно потухших пожаров.
Кристаллы-великаны, имеющие форму копья или клинка,
стоят, как серые или аметистовые мечи, чье острие опале-
но знойным дыханием космических кузнечных горнов.
Внизу под их кронами царят серо-опаловые сумерки.
Тщетно будет размышлять смертный, ползающий муравьем
у подножия венка из монолитов, об их происхождении.
Науке туда доступа нет. Можно, пожалуй, предположить,
что здесь буйствовали элементарные силы, бесконечно пре-
восходящие известные нам виды огня, — неважно, вышли
ли они из недр или появились из космоса Когда-то, в свой
далекий звездный час, эти космические изумруды горели
ярким светом, семикратно сверкая в сонме творений, со-
бранных в высшие констелляции. Только здесь становится
понятно, как бесконечно истинны все великие космогонии
и мифы о сотворении мира по сравнению с химерными из-
мышлениями разума.
Поэзия проникает глубже в суть вещей, чем научное
познание. Неискушенный дух смелее глядит на эти миры.
Искатели возвышенного чувствую! себя естественно и не-
принужденно в тех сферах, где сведущего и посвященного
в тайны охватывает страх. Так и Фортунио воспринимал
кристаллический лес как венок из кубков, вершины — как
выдолбленные плоды или чашечки цветов. И поразитель-
ные открытия были ему наградой за эти наивные образы.
Поэтому восхождение на изумрудные башни и проникнове-
ние в их чрево должно быть описано его словами:
«Я разбил стоянку у подножия самого южного из зеле-
ных вельмож. Уже самая перьая, незначительная разведка
показала, что восхождение возможно. Крутизна отвесно
падающей кристаллической стены была прошита ленточны-
ми поясами, а уступы своим расположением напоминали
древние пирамиды. И вообше законы мира кристаллов про-
являлись здесь в классической форме, в се высшей степени.
Карабкаться вверх по узким, но четко оформленным гра-
ням было нетрудно, тем более что тело почти не чувство-
352
вало гравитации. Так и казалось, сама идея придает ему
крылья, и оно вот-вот взлетит.
Я поднимался, чтобы встретить свет в его полную силу
внутри кратера, когда солнце будет стоять высоко. В этот
час великаны подтягивают тени вплотную к себе. Когда
тень приближается к ним, сна темнеет, принимая все от-
тенки свертывающейся крови. И на дальних вершинах, на
огромных жерлах кратеров и крутых отвесных морских бе-
регах тени тают в этот час и ложатся у вершин темной
каймой, как узким серпиком. Постепенно свет завладевает
пространством, а зеленые башни становятся похожими на
бугорки на громадном серебряном щите, который по мере
подъема увеличивается в размере и сияет все ярче и ярче.
Когда я взобрался на зубцы, солнце стояло в зените.
Свет был такой силы, что искажал формы и превращал все
вокруг, расплющивая, в один сверкающий серебром диск.
Более дол10е пребывание наверху создавало, несмотря на
маску, опасность для глаз; поэтому я, коротко взглянув
вокруг, начал спускаться в жерло кратера
Над изумрудным огарышем полыхала ослепительная
белая корона, подобно снежной лаве, вся из пузырьков,
как жемчужная пена. Здесь когда-то жар, видимо, достиг
наивысшей искрометной силы. Уступы, по которым не сту-
пала нога человека, были прочны и надежны. Осторож-
ность нужна была только там, где вулканическая порода
внутри кратера опять переходила в гладкую изумрудную
скалу. И здесь сверкали, сначала словно пенящийся мор-
ской прибой, затем все реже и реже встречаясь, жемчужи-
ны, вкрапленные в горную породу.
Кратер имел форму зеленого кубка, разбрызгавшего
вокруг себя бурлившую когда-то морскую пену. Лентооб-
разные пояса вели по спирали вниз, на дно, мерцающее из
глубины, как человеческий глаз. Я решил рискнуть и спу-
ститься по застывшей бахроме в зеленую шахту. Вскоре я
сказался внутри кристаллической горы, казавшейся про-
зрачной в потоках мошного света, падавшего на нее. И тут
я увидел, что кристаллическая масса не целиком состоит
из изумруда. Стали видны включения: прозрачный изум-
руд то замутнялся цветной вуалью, то вдруг тянулись
шлейфы опаловой пыли. Местами виднелись вкрапления в
виде зерен любых величин, форм и цветов, какие только
можно встретить в мире косточковых семян, а также поле-
вых и садовых плодов. Тут они лежали на поверхности,
словно драгоценные камни в монаршей короне или как ин-
12 Заказ 146
353
крустация ка раке с мощами, покоились в недрах материн-
скою лона, посылая наверх из глубины кратера свой маги-
ческий блеск.
При виде этого великолепия ожили детские воспомина-
ния о сказочных садах с их виноградными лозами, обилием
ярких, сочных плодов, павлинами, рассевшимися по мра-
морным лестницам. На террасах ходят на коралловых лап-
ках юлуби, вытягивают свои отливающие бронзой шейки и
клюют пшеничные зерна.
Счастье пронзило меня, я чувствовал себя желанным
женихом, вступившим в терем возлюбленной; покой и уве-
ренность обладания заполнили меня. Спуск по спирали
внутри жерла напоминал забавные комбинации цветных
стеклышек в калейдоскопе при ею вращении, когда
рисунок узора заметно уплотняется. С каждым витком
приближающаяся цель — дно, подобное сверкающему че-
ловеческому глазу, — становилась все великолепнее. Внизу
то переливалась красками бархатная змеиная кожа, то
мерцал неяркий перламутр — морская краса коралловой
гряды. Радужным блеском искрится он и светится в зеле-
ных сумерках. В таком сиянии сбрасывает с себя одежды
богиня любви, а Ирида входит в чертоги богов.
Я понял, что проник в один из космических гро-
тов — сокровищницу универсума. Мне уже доводились во
время странствий по горным вершинам спускаться в ледни-
ковые мельницы, эти котлы ледникового периода, сохра-
нившиеся в первичной породе. В них ледниковое молоко
обкатывало и шлифовало, перемалывая тысячелетиями на
своих мельничных жерновах, валуны. Теперь молотильные
чаны обсохли, а измельченные в круговерти горные породы
покрыли их дно круглыми камешками.
В таких местах наши чувства постоянно взывают к то-
му, кого здесь нет, как, например, в пустой мастерской ху-
дожника мастер нам дороже всего. Крыло наводит на
мысль о существовании воздуха, ключ — замка. И то же
самое происходило в тех ледниковых мельницах, думалось
о духе воды, представились величие и мощь давно отшу-
мевшего бурного таяния снегов, охватившие меня своей
колдовской магией. Титанические силы природы оставляют
такие места на память в знак их непобедимости.
А здесь, в чреве зеленых башен, космические мельни-
цы, полные драгоценных камней, раскрыли свои богатства
перед изумленным взором. Что за силы участвовали' в этой
игре, высвобождая каменья из изумрудного материнского
354
лона и собирая их на глубине в единую кладовую, превос-
ходящую по богатству все сокровищницы Индии? Как бы
то ни было, но образованию подобных жил не могли не со-
действовать звездные эпохи.
Распластавшись на животе и погрузив обе руки в бо-
гатства на дне кратера, я чувствовал себя опьяненным от
обилия драгоценностей, как одурманенная пчела или
шмель в море цветов, как мечтатель далеких миров, очу-
тившийся в океане звезд. Я видел, я ощущал, я пробовал
на вкус их гладкую поверхность, упивался сиянием, исхо-
дящим от бесценных россыпей, глядевших на меня зрачка
ми сказочных, невиданных существ, игравших всеми цве-
тами радуги. Вот они сверкают передо мной, испуская не-
земной свет, в поисках которого полчища невольников ба-
ламутят морские пучины, просеивают пустыни, промывают
золотоносные пески великих рек, — только все они круп-
нее и чище того, что извлекают из земных недр всевоз-
можными промышленными способами горнорабочие, моют
в лотках речной водой золотодобытчики. И к знакомым
камням добавились и вовсе незнакомые. Ни в Офире, ни в
Голконде не было ничего подобного. В зеленой изумрудной
крошке виднелись разноцветные крупинки, а сверху их по-
крывал еще желто-бурый, тонкой огранки минерал. Ка-
мень был словно создан для солитера — искрящаяся оправа
крупного бриллианта. Камешки, как зрачки драконов, гри-
фов и покрытых пеной обитателей нептунова царства, за-
пеклись огнем и горели и сверкали ярче солнечного света.
Я взвесил в руках лунный камень, переливавшийся мо-
лочным блеском, словно яйцо Леды. Кто знает, был его
блеск прекраснее нежно-зеленого, с серой дымкой нефрита
или отливающего перламутром опала? Я задумался над
этими рунами — тончайшими прожилками на небесно-го-
лубой бирюзе, вкраплениями красных, как искры, зерен в
гелиотропе, рисунком дерева жизни на «моховом» агате,
пучком стрел ь горном хрустале. Но всю эту гамму красок
затмил собой великий красный, голубой и белый свет кам-
ней второго ряда па священной одежде Аарона. Черной
молнии, сверкнувшей в глубинах карбункула, не может
противостоять ничей рассудок. В священном сапфире будто
разверзается само небо. Алмаз являет собой высшее подо-
бие еде га. вобрав в себя при всей своей идеальной прозрач-
ности и ясности всю гамму красок.
Представ перед этими зеркалами, отражающими уни-
версум, дух погружается в возвышенные мечты. Красота
J2*
355
открывается ему в иной форме, чем облеченная в плоть и
наделенная земной жизнью, — она приближается, излучая
неземное сияние. Ока вспыхивает, озаренная откровением
и вечностью после наших долгих блужданий в потемках.
В тех ледниковых мельницах возник дух воды, подобно
мастеру в покинутой мастерской. А здесь, в изумрудной
башне из далеких миров, в этом Граале, предстал вдруг во-
очию дух макрокосма. Утренние и вечерние зори то проры-
вались сквозь облака, то горели в безоблачном сиянии,
когда солнце всходило и заходило над водами невиданных
морей с их великолепными островками Дремали окутан-
ные голубыми и зелеными тенями гроты с мраморными
бассейнами, в которых живет и мечтает Аретуза.
Что такое человеческое сердце, человеческий мозг, че-
ловеческий глаз? Горстка земли, горстка пепла. И все же
именно этот гумус избран универсумом ареной. Так, драго-
ценные камни, вышедшие из низменной земли и ничтож-
ной глины, были возвышены до божественного блеска. На
этой параболе зиждется их ценность, сделавшая их пред-
метом одежды первосвященников и королей, а также
украшением прекрасных женщин, рожденных матерью -
землей».
Таков рассказ Фортунио. Мы же по возвращении еше
раз обратимся к побуревшим холмам, на которых стоят
зеленые башни. Там нас ожидают вещи пусть менее кра-
сочные, зато куда более удивительные.
На этой фразе Горный советник закрыл красный блок-
нотик и убрал грифель на место. Он только еще добавил:
— Остановимся пока на этом, Стаси. Сейчас у вас есть
фонограмма трех первых глав; я хотел бы прочитать сегод-
ня вечером у себя в «ракушке» готовый машинописный
текст. Я останусь в городе до среды... Нет, спасибо, не
нужно. Только поставьте мне бутылочку парэмпайра на
камин. До вечера, Стаси.
Он взял в руки фокофор и кивнул Луцию:
— Я пойду сейчас уложу вещи — счастливо на-iopa,
командор, желаю удачи. Нс забудьте про агаты.
В кают-компании царило оживление. Передавалась те-
кущая информация, прослушивались последние новости,
уславливались о встречах в деловых конторах Гелиополиса,
нарастало радостное возбуждение, переходящее в веселье,
привычно возвещающее о прибытии и скором расставании.
356
Стюард убрал посуду. Оба соседа, оставшиеся сидеть за
столом и после того, как распрощался Горный советник,
тоже кончили завтракать и углубились в разговор. Один из
них, Орелли, был молодым профессором истории культуры
и тоже имел фонофор академика. Профессор был высокого
роста и крепко о телосложения; весь его гордый облик был
отмечен осознанием свободы духа и чувства собственного
достоинства. Сильное солнце по ту сторону Гесперид оста-
вило свой след на его загорелом лице. В интонации его
голоса и в манере вести диалог проглядывал оптимизм, да-
же идеализм, делавший сторонника подобной точки зрения
уязвимым в споре и все же вызывавший к нему симпатию.
Другой был одет в алюминиевого цвета форму техно-
крата-специалиста и носил такого же цвета институтский
фонофор. При виде золотого, универсального фонофора
Луция, он поднялся и поклонился. У него был узкий
череп, высокий лоб, переходивший в лысину с пышным
венчиком рыжих волос на затылке. Брови были светлее,
скорее пепельного цвета, а глаза голубые, с белесой пово-
локой. Они были повернуты несколько вовнутрь, так что
центр поля зрения находился примерно в двух пядях от пе-
реносицы. От этого взгляд огромных зрачков был жестким
и прицельным, казалось, он все время следит за кем-то.
Улыбка этого человека, который был, по-видимому, одного
возраста с Орелли и которого тот называл Томасом, была
злобной и язвительной, что усугублялось, когда тот бросал
реплику. По нему было видно, что он не давал сбить себя с
толку цветистостью и эмоциональностью речи, а сухо взве-
шивал каждое слово, проверяя его на логичность. Неусып-
но высматривал он любую брешь в натиске противника,
каждое беззаботно пропущенное уязвимое место и тогда
тщательно и с наслаждением выбирал разящую стрелу.
Очевидным было, что для него важно не просто поразить
цель, нс и причинить боль, поражая ее.
Луций спрашивал себя, что могло связывать таких раз-
ных людей. Может, старая дружба со студенческих лет, с
которой не хочется расставаться. Ведь мы храпим нс толь-
ко свои воспоминания о прожитых годах, но и память о на-
ших друзьях тех лет, как бы платим им дань благодарно-
сти за старое, забывая зачастую все дурное. «Mange de ia
vache enragee»1. Но ведь мог одержать верх и дух противо-
1 Здесь: не один пуд соли съели (фр.).
3S7
борства, с которым так часто приходится встречаться у
одаренных людей. Мы испытываем тягу к противо-
положному полу, и не обязательно только по половому
признаку.
— Ты все такой же, как был, Конрад, — услышал ок
слова рыжего, обращенные к Орелли, — с твоим пристра-
стием к диковинным блюдам и излишествам в приправе.
Если убрать все внешние красоты, то ст твоей Лакертозы
останется только полуразрушенный кратер на пустынном
вулканическом острове, где возникла самобытная цивили-
зация. Людишки занимаются на морских просторах напо-
ловину торговлей, наполовину пиратством. Морской идол
стал городским божеством. То, что нам надо узнать от вас,
Конрад, так это факты, а не ваши мнения.
— В таком случае наймите на службу фотографов.
— Вот тогда-то кое-что из чудес прояснилось бы побы-
стрее.
— Конечно, ведь пленка не способна даже запечатлеть
все оттенки цветов радуги.
Орелли помолчал какое-то время, потом сказал:
— Твои возражения важны для меня, мне надо пере-
проверить свои зарисовки. В красках ты ничего не смыс-
лишь. Ты из тех архитекторов, которые возводят одни
столбы, но никак не арки.
Смягчившись, он добавил потеплевшим голосом:
— Томас, я думаю, что у тебя появится представление
о сложившейся жизненной формации, которую мы называ-
ем цивилизацией, если ты составишь мне компанию за час
до захода солнца и отправишься со мной на тот скалистый
утес, который зовется Южным Горном.
Он повернул к себе аэроионизатор и откинулся назад.
Собеседник внимал его словам наполовину благосклонно,
наполовину снисходительно, как воспринимают лепет ре-
бенка, давая ему возможность показать себя.
— Там, в скалистых пещерах, гнездится разновидность
альбатросов, таких крупных морских разбойников, охотя-
щихся на рыб. С незапамятных времен птицы эти — свя-
щенные животные и поэтому не столь пугливы, до них
даже можно дотронуться рукой. Можно видеть, как они,
стоя на своих неуклюжих ногах, отдыхают на скалах, рас-
кинув крылья. Неподвижные зрачки блестят, как отшли-
фованные красные стекляшки.
Я часто задавал себе вопрос, видят ли они свою добычу
уже со скалы или просто совершают периодически вылеты
358
на места ее нахождения. Распластав в воздухе невероятно
мощные крылья, узкие и резко загнутые назад, словно серп
косы, они парят серебряными птицами даже при слабом
встречном ветре над темно-синей морской глубиной.
С королевским спокойствием, словно набирая силу,
описывают они широкий круг, удаляясь от скалистого мы-
са. Потом стремительно падают вниз, подобно дьяволу,
врезаясь в толщу воды.
И каждый раз я чувствую, как напрягаются мои глаза,
следя за их молниеносным падением, когда они, сильно
уменьшаясь, сливаются визуально с серебристой пеной
морских гребешков. Упиваясь этим зрелищем, так и пред-
ставляешь, что ощущение пространства, свойственное этим
смелым птицам, передается и тебе и что все вокруг блестит
еще ярче и стекленеет, отвердевая, как остывающая сереб-
ряная монета после чеканки.
В этот час жизненный мир Лакертозы уплотняется до
предела, как бы убирается в себя, закрываясь, словно плод.
Море тогда вздымается вокруг, образуя чашу, и цвет его
сливается с цветом неба, и все пространство смыкается в
единый голубой шар.
Ни один парус, ни одна галера не нарушают уединен-
ности этого замкнутого мира. Утес накаляется, и остров
всплываег из глубины вод багровым молодым месяцем.
Там, где внутренний край серпа врезается в море, его
окаймляет белая мраморная оторочка. Словно клешни ома-
ра, охватывают с боков оба мола торговую гавань с галера-
ми. На разделяющей их дамбе видна красная раковина со
статуей богини Моря, воздевшей руки.
Сверкают в белом блеске дома и улицы Лакертозы,
смотрящиеся как ярусы в полукружии театра под откры-
тым небом. Камень, из которого построен город, сверкает и
слепит белизной, чернеют только выжженные круги перед
жертвенниками.
В этот час из дверей выходят женщины и приносят
ежедневную жертву уходящему солнцу. Они поднимают
глаза к святилищу бога Солнца, возвышающемуся посреди
лагуны над морем. В его сторону обращены и все жертвен-
ники в городе.
Святилище, похожее на дворец, выполнено из порфира,
что есть на острове. Галереи, пересекаясь восемь раз, ведут
к венчающей его площадке. Про этот верхний ярус извест-
но, что там находится золотое ложе бога Солнца, символ
которого, обелиск, издалека виден кораблям; его возггес-
359
шаяся высоко над верхней площадкой пирамидальная вер-
хушка горит по ночам ярким светом.
Две крытые колоннады ведут к двум языческим
храмам, посвященным 6orv Солнца. В самый главный
праздник позади жертвенников богу Солнца показывают
юношей и девушек, которых он выбирает для себя. Под бе-
лыми парусами уплывают они во дворец и никогда больше
не возвращаются оттуда
Пока женщины 10товятся к жергвоприношению, тень
от обелиска скользит по молам, по гавани с галерами и
приближается к средней дамбе, пересекающей морской
пролив, на зеркальной глади когорого в дни празднеств
разыгрываются красочные морские сражения и проплывают
пышные эскадры, которые потом сжигают.
В тот час, когда тень накрывает статую богини Моря, с
галерей языческих храмов звучит рог бега морей и начина-
ет куриться дымок жертвенников. И каждый раз тогда мне
на мой одинокий пост передается легкое дрожание, словно
вибрирует весь голубой шар в торжественный миг зачатия.
Орелли, говоривший слегка поучительно и выспренно,
вновь обратился к своему собеседнику:
— Пока я пребываю в Академии в наставниках, я буду
постоянно придерживаться мнения, что любые частные на-
блюдения и исследования должны увенчиваться такими
высшими моментами, суммирующими их, словно получен-
ный результат. Каждая наука отталкивается от целого и
должна в итоге обогащать это целое.
Тот слушал его вполслуха, словно хорошо знакомую
мелодию.
— Конрад, ты так и остался тем сумасбродом, каким я
знал тебя еще по «Боруссии»1. Тогда это была история гре
ческой культуры, и ты не можешь не помнить, как часто и
как безуспешно я пытался доказать тебе, насколько важнее
для нас Египет и вообще народы древнего Востока и что
исход битвы при Саламине был трагедией, от которой мы
не оправились и по сей день. Древние римляне подлатали
кое-что, нс далеко не самым лучшим образом. 9т Эллады
ведет свое начало и переоценка независимого научното
эксперимента, то есть умственной деятельности по собст-
венному разумению, что непременно выливается в анар-
хию. Подобная роскошь при тех громадных пространствах,
1 «Боруссия» (Пруссия) — студенческая корпорация а Германии.
360
которые мы должны контролировать, обходится нам
все дороже и дороже. Мы хотим получать ст вас
не просто какие-либо результаты — мы хотим полу-
чить такие результаты, какие можно пустить в дело.
— И когда их можно будет пустить в дело? Естест-
венно, только тогда, когда они совпадут с теми предвари-
тельными расчетами, которые вы вынашиваете в вашем
Центральном ведомстве. Вы хотите манипулировать знани-
ями, как мозаикой, складываемой из кусочков ad hoc — по
заранее составленной схеме. Когда вам для теории доисто-
рических эпох требуются вещественные доказательства,
тогда вы снаряжаете археологические экспедиции, которые,
произведя раскопки, находят в далеких пустынях и пеще-
рах ледникового периода то, что вам нужно, — missing
link \ вытаскивают его на свет божий из-под векового на-
носного хлама сланцевых карьеров. Теперь этот дурной
стиль уже перекочевывает из естественных наук в гумани
тарные. А тому, кто находит нечто нежелательное, грозит
инквизиция. Что, собственно, дает вам смелости требовать
от ученого то, что для него неприемлемо?
— И это спрашиваешь ты, — услышал Луций возраже-
ние человека в серой ферме, — ты, который никогда не
идет на компромисс? Да мы, может, всего-то только и хо-
тим слегка попридержать раскручивающуюся пружину,
осуществляя контроль, как и подобает авгурам.
Он выключил аэроионизагор и нагнулся к другу:
— Однако же, говоря серьезно, Конрад, и между нами,
ты слишком умен, чтобы не понимать, что, подобная
твоей, академическая трактовка этой скаточно прекрасной
Лакергозы не что иное, как явная помеха на нашем пути
или даже завуалированнее нападение на проложенный
нами курс. Нет, мы не допустим возрождения старых
богов. — Его голос стал резким и сухим; в нем отразился
старый спор института с академиками: у одних — воля, у
других — мировоззрение. — Тог, за кем сила, живет насто-
ящим и формирует из него будущее и прошлое. Вы же
придерживаетесь обратной точки зрения.
Казалось, он почувствовал, что повел себя слишком
резко, и опять включил азроионизатор, чтобы разрядить
обстановку, извинившись перед Луцием. Потом вновь
обратился к профессору
1 Недос1ающее звено (англ.).
361
— Мифические явления, которые ты так старательно
отслеживаешь сегодня, всего лишь простейшие миражи
природной стихии. То, чего допытывался кегда-то, теряясь
в догадках, наивный разум, сегодня — цель строго органи-
зованного сознания, науки. Мы создали соответствующие
органы по изучению непознанного и поставили их себе на
службу. Мы ударили в мертвую скалу, и хлынули неисся-
каемым потоком власть и богатство.
Гордая улыбка пробежала по его лицу, и, удовлетво-
ренно вздохнув, он откинулся на спинку стула. Излучение
азроионизатсра делало eio красивым, придавало его лицу
некий флер, словно он выпил крепкого вина, голос его зву-
чал теперь покровительственно:
— И поэтому, Конрад, древние боги пасуют перед на-
ми, перед нашей сверхсилой. Тебе прекрасно известно, что
с первыми же нашими азроионизаторами и фонофорами,
которые мы доставим па Лакертозу, жертвоприношения
утратят свою силу, а призрачная власть богов померкнет.
И причина тут не в рацио71альности средств, а в их более
действенной силе. Вот они, эти волшебные солнца, свет ко-
торых затмит сияние древних небес.
Медленно помахивая руками, он направил на себя
струящийся соленый воздух, напоенный благоуханием
ароматов и насыщенный целебными лучами, потягивая его
носом. Он говорил сейчас, испытывая наслаждение и абсо-
лютно уверенный в себе, как и его обожаемый кумир,
Ландфогт, когда бывал в хорошем настроении:
— Сверхсила настолько могучая вещь, чго ничто не
может ее пошатнуть. Но мы можем быть и великодушны-
ми. Подай свой отчет, Конрад, — я замолвлю словечко
перед Мессиром Гранде, чтобы он передал остров Коорди-
натному ведомству и объявил его заповедной зоной. Мы
примем его себе на баланс, включая священных пеликанов,
и позаботимся о том, чтобы там ничего не изменилось.
— Нс пеликаны—альбатросы,—поправил его Орелли; он
слушал с явным неудовольствием:—Пойдем наверх, скоро
покажется Кастельмарино. Тебе бы композитором стать —
тогда труба была бы ведущим инструментом в оркестре
— А тебе бы — первым зазывалой в кафешантанах
Александрии.
Вежливо попрощавшись, они встали и покинули
кают компанию. Серый, прежде чем прейти сквозь враща-
ющуюся дверь на прогулочную палубу, бросил еще раз
испытующий взгляд назад, ь зал.
362
Луций связался с обсерваторией и получил сведения о
точном времени и местонахождении корабля. Предстояло
еще добрых два часа ходу. Он достал из кармана узенькую
тетрадочку, она служила ему в пути дневником. В несколь-
ких строчках он зафиксировал события текущего дня:
«Конец путешествия в Астурию. Поговаривают с беспо-
рядках в городе. Завтрак с Горным советником. Разговор об
учении о цвете; говорят, найдено кое-что из записок
Учителя. Подключить Отмара. Затем беседа Орелли с его
друюм, который наверняка близок к Мессиру Гранде, мо-
жет, даже и к самому Ландфогту. Откашливается точно
так же, как тот.
Взять на заметку: наблюдая подобную пару, можно ви-
деть, как спонтанная юношеская дружба раскалывается на
консервативное и нигилистическое течения. Человек делает
выбор в пользу вегетативного или минерального мира. Он
может одеревенеть, с одной стороны, и окаменеть — с дру-
гой. Но на дереве еше можно увидеть живые цветы.
Склонность предрекать процесс познания ведет к застою;
наука бюрократизируется, принимает на себя функции вы-
сшей полицейской инстанции. Профессоров обучают при-
служиванию.
Далее, не упустить из виду следующее: в таких типах,
как этот Томас, твердокаменность минеральных пород
накладывает свой физиогномический отпечаток па внеш-
ность. Я надеялся раньше на упрощенные формы и более
силовой вариант при распаде личности. А между тем
отчетливо видны и чисто внешние потери. Все становится
невыразительным, серым, словно пыльных , униформирует-
ся, как вещи. Скучными становятся даже могучие оплоты
страстей — власть, любовь и война».
Он закрыл тетрадочку, чтобы убрать ее, но открыл
вновь, еще раз сверив время. Он мог еще набросать вчерне
донесение для Проконсула, поскольку в городе его сразу
ждала работа. Корабль шел тихим ходом. Путь от Геснсрид
можно было проделать за ничтожно короткий отрезок вре-
мени. Однако с тех пор, как скорости стали абсолютными,
им никто больше не придавал значения. Скорее получалось
даже так, будто их вообще не существует, поездки растя-
гивались или укорачивались — в зависимости от желания
или как того требовало дело. Ход «Голубого авизо» был
приведен в соответствие с той работой, которую предстояло
выполнить в течение пути. Потерянною зря или мертвого
времени больше не было. Да и фочофоры делали
363
возможным одновременное присутствие везде, где надо.
Луций притянул аэроионизатор поближе к себе и сгал
обдумывать ключевые пункты своего донесения. Астурий-
ские распри; совсем не простое дело раскрыть на бумаге их
характер — Дон Педро имел обыкновение опрокидывать
столик, играя в шахматы.
Наконец ок поднялся и пошел к выходу. Кают-компа-
ния гудела, как пчелиный улей. Не только близость дома
волновала умы; в воздухе чувствовалась война. Обрывки
разюворов, которые он ловил, проходя мимо столов, каса-
лись того поворота событий, который надвигался.
— Осенью Дон Педро нанесет удар.
— Экспертиза? Для бунтовщиков не существует ника-
кого международного права.
— А для тиранов никаких гарантий.
— Из драгоценных камней лучше брать те, что средней
величины, их можно спрятать на себе.
— А крупные солитеры опасная вещь, вам лучше посо
ветсваться с Шолвином.
— Лучше всего — концентрированная энергия.
— Я слишком долго пробыл на Востоке, чтобы не
знать, что только тот действует наверняка, кто и подозре-
ваемых... in dubio pro...1
— Электричество притягивает.
— ...проверить списки жителей города, выплачивать
соответствующее денежное вознаграждение швейцарам,
фонофоры убрать. Особенно парсы...
— Биржа пока еще в игре не участвует.
— Говорят, переговоры идут полным ходом.
— Как хорошо, что мы предприняли эту поездку. Ког-
да-то еще доведется увидеть леса и такие деревья, нижний
сук которых находится на высоте Кельнского собора.
— Есть еще и совсем поблизости тихие местечки — на-
пример, научные исследования в Коралловом море. Вам
нужно позвонить Таубснхаймеру.
— Онитогребует, чтобы я привел в порядок его класси-
фикацию юлсвеногих. Трудный орешек.
Уже вовсю началась погоня за тихими местечками. Лу-
ций остановился перед вращающейся дверью и посмотрел в
зал. Вплотную к нему сидели двое пассажиров, лица кото-
рых сильно загорели под чужим солнцем. На их асбесто
1 В случае сомнения (лат.).
364
вых костюмах был вышит седмичник — знак Ориона. Он
повторялся и на фонофорах, ведь Орион охотился не толь-
ко на землях диадохов, но и имел лицензии на охоту в
угодьях по ту сторону Гесперид. Только его охотники и
подчиненные Горному советнику чиновники Казначейства
имели, как все считали, пропуск от Регента.
Оба они уже были готовы сойти на берег, и в качестве
ручной клади у них было оружие, повешенное на спинку
стула,—легкие винтовки из стали-серебрянки, в изготов-
лении которых соединилось искусство оптического мастера,
оружейника и гравера. Они стреляли лазерным лучом и
обладали поражающей силой на дистанцию, с которой
охотник видит любую пернатую дичь в огромных лесах,
когда она со свистом проносится в воздухе над верхушками
деревьев, блистая великолепием своего оперения.
Конечно, эти вольные стрелки, беспечно бродившие по
лесам, тоже интересовались сейчас вакансиями на военной
и 1осударственной службах, искали по возможности еще не
потревоженные соты в этом огромном улье. Тем более, что
в Центральном ведомстве Орион числился в списках пора
женцев, а его знак воспринимался уже как позднейший
перифраз семисвечного подсвечника. Этому противоречил,
правда, сам культ охоты и звероловства, которому покло-
нялся Орден. Луций подозревал, что тут не обошлось без
очередных мистерий. Ему доводилось бывать гостем на
Allee des Flamboyants 1 — не на больших приемах, а на за-
крытых вечерах для избранного круга лиц. Приглашенные
собирались в небольшом охотничьем салоне, над входом в
который висела угрожающая надпись: «Behemot et
Leviathan existent»1 2. Салоп украшал портрет Первого
охотника в зеленом фраке, расшитом золотыми листьями
падуба, с трофеями у ног — с гор, из лесов и морей по
ту сторону Гесперид. Вечер открывался сообщением о
проведенной охоте, сопровождавшимся впечатляющей
демонстрацией трофеев. Затем следовал восторженный
обмен мнениями, оживленно переходивший после ужина в
откровенное веселье. Кухня Ориона была вне всякой
критики и если не лучшей, то, во всяком случае, самой
обильной в Гелиополисе. Только не следовало прояв-
лять излишней щепетильности и привередливости
1 Аллея пламенеющих деревьев 'фр .).
2 Здесь. Бегемот и Левиафан тоже тут (фр ).
гы
относительно догадок весьма экзотического характера.
После тех вечеров Луцию не составляло большого тру-
да представить, что там за дела творились. Центральное
ведомство в этом смысле было недалеко от истины — не-
приязнь к войне сохранялась в этом обществе. О том сви-
детельствовали и афористичные реплики, оброненные
стрелками в беседе. Вроде той: «На войне мельчают» или:
«Войну проиграет тот. кто много путешествует». И тут же:
«Орион подстреливает дичь, охотясь...», что означало
«Он не забивает ее, как скот на бойне». Луций уловил и
одно из сакраментальных высказываний, а именно: «Ни-
мврод и Вавилон». Следовательно, после прецедента с
Флавием Иосифом они оценили Первого охотника и как
зодчего первого космического проекта.
Пацифизм Ориона носил скорее космополитический,
чем гуманный характер. Пусть он и был менее праведным,
зато более практичным. Так как со времен Великих мощ-
ных огневых ударов армии стали самым могучим оплотом
мира, Проконсул следил за играми Ориона весьма благо-
склонно и внимательно.
Над входом в кают-компанию, сбоку от которого стоял,
прислонившись к колонне, Луций, виднелась надпись: «lei
on ne se respcctc pas»1.
Эго изречение можно было истолковать по разному, но
выбрано оно было удачно. На борту «Голубого авизо» ца-
рило равенство того круга людей, в котором нс любят
выделяться. Все знали друг друга, однако из самых лучших
побуждений обоюдно соблюдали инкогнито. Эго придавало
обществу известную непринужденность, даже некоторую
развязность.
Издержки по поездке на Геспериды взяли на себя Про-
консул и Ландфогт, однако «Голубой авизо» нс был ни
военным, ни правительственным кораблем. Наоборот, на
нем преобладали частные лица; бросалось в глаза, что
большинство гостей были столпами бизнеса. Рядом с места-
ми для официальных лиц имелись столы для представите-
лей торгового мира, свободных ученых, художников и даже
лиц, путешествующих для собственного удовольствия.
Геспериды представляли собой огромный перевалочный
1 Здесь не призняют авторитетов (фр.).
ЗЬЬ
пункт товаров и идеи; в их портах швартовались целые
космические флотилии. По ту сторону Гесперид лежали
неизведанные просторы с фантастическими угодьями, не
покоренные еще современной техникой. Там били источ-
ники богатства, власти, неизвестных наук. К ним стреми-
лись припасть, проникнуть в эти райские кущи Нового
Света. И если что и объединяло разношерстное общество,
так то был дух высочайшего авантюризма, искавший
для себя пищу в природных богатствах тех
просторов.
Новые миры умножали познания, богатство, власть.
Но, пожалуй, можно было также и сказать, что все уже со-
зрело, сформировалось в человеке, чтобы реализовать себя
в пространстве. Рычаги духа достигли однажды той длины,
которой так не хватало Архимеду. Когда-то, когда была до-
стигнута определенная степень свободы, мир увеличился
благодаря открытию Америки. Так случилось и теперь.
Дух, воля человека стали намного сильнее старых оков,
переросли рамки привычного равновесия. С этого начался
конец модернизма, что мало кто заметил. Сначала рухну-
ли внутренние препоны, потом внешние границы. Летоны
полегли под всевозможными знаками и символами новых
Прометеев, похитивших огонь, в горниле которого сталь
закалялась, шипя в крови. Во сколько жертв обошлось одно
только то, что человек стал летать, погибли миллионы, и
подобных глаз немало в истории этого мира. Но, сверкая,
словно священные дары, вознесенные в гневе к свету, эти
летательные аппараты обрели власть духа. Как стрела, пу-
щенная с тетивы чудовищного лука, летели они на крыль-
ях к своей далекой цели. И многим уже казалось, что она
достигнута.
Здесь, на корабле, сидели в непринужденной позе
офицеры Проконсула, навещавшие свои родовые замки в
Бургляндии. Тут были и светловолосые саксы и более
темные франки; Луций вел свою родословную от обеих
кровей. Еще вольнее чувствовали себя стрелки Орио-
на — снисходительно раскованные и безмятежно веселые.
Они любили свободные, не стесняющие движений одежды
богатых людей, уставших от постоянно окружаюшей их
роскоши.
В противоположность им чиновники Центрального ве-
домства испытывали напряжение и были замкнуты, как к
тему обязывает нормированный образ жизни. Их было
много, и узнать их было легко — от высоких чинов до мел-
367
ких подручных и ищеек. Различие заключалось не столько
в качестве, сколько в тонкости и суетливости. Только ред-
кие лица светились живым аналитическим умом: в таком
случае это наверняка были маьретанцы, поступившие к
ним на службу; они превращали ее для себя в спорт. Поч-
ти у всех чиновников был желчный цвет лица, указывав-
ший не только на то, что они работали в подземелье и
глубоко за полночь, но и на тот особый дух, которым отме-
чены службы, где сотрудников объединяет не мораль и
воспитанность, а единомыслие. Но здесь, на корабле, они
прилежно предавались праздности, веселились, как могли,
словно ремесленники в воскресные и праздничные дни
При этом они заметно проигрывали на фоне остальных,
поскольку их сила состояла в исполнении служебных
функций.
Что могло придавать мавретанцам такую уверенность в
себе? Их стиль нельзя было назвать ни бюрократическим,
ни военным, однако он выдавал их сразу, если понаблю-
дать за ними. За столом напротив сидел доктор Мертенс,
лейб-медик Ландфогта и шеф Токсикологического институ-
та на Кастельмарияо, бывший, без сомнения, из их числа
и наверняка нс из мелкой сошки, у которой один только
девиз: «Есе запрещено». Наверняка он был допущен к вы-
сшим чинам, к той, другой половине, где, наоборот: «Все
дозволено». Об этом свидетельствовала его улыбка сатрапа,
с которой он, чуть ли не священнодействуя, отдавался за-
втраку. Он появился в кают компании довольно поздно и
приводил себя сначала в порядок после вчерашней попойки
двумя бутылками минеральной виды. Сейчас же, выпив
портвейна, он принялся за омара. У этих мавретанцев бы-
ли завидные желудки, да и, кроме тоге, оптимисты всегда
любят сытно позавтракать. Он ловко отделил руками
клешни от разъезжающегося в разные стороны панциря и
сам казался за этим занятием похожим на одного из тех
пучеглазых морских животных, которые, захватив больши-
ми и малыми клешнями свою добычу, разглядывают ее
торчащими глазами. Пожалуй, он проделывал з своей жиз-
ни операции и похлеще. «Je regarde et je garde»1, — гласил
один из девизов мавретанцев. И если свободное времяпреп-
ровождение господ из Центрального ведомства походило на
холостой ход машины и было, по сути, не чем иным, как
1 Я смотрю и высматриваю (фр.).
368
завуалированной скукой, то у таких типов, как этот
Мертенс, акция, напротив, выглядела приятной данью
вынужденному безделью. Каждое мгновение окупалось с
лихвой. Складывалось впечатление, что игра велась бес-
проигрышно, нс то что теми, другими, вечно отмеченными
печатью недовольства и снедаемыми слепыми страстями и
меланхолией. Они напоминали ящериц, безмятежно грею-
щихся на камнях на солнце и молниеносно и без промаха
хватающих свою жертву. Разделяя выпавшую на их долю
участь, они не расслаблялись. У них, по-видимому, была
какая-то своя теория времени. И в придачу к тому, без
сомнения, еще колоссальные знания фактора боли и физи-
ческих и духовных способов извлечения из нее пользы для
себя. «Мир принадлежит нс знающим страха!» Этот лозунг
должен был способствовать возрождению древних керм
духа, несовместимых с сегодняшними беспорядками. Спять
отрыгнули новые побеги стоицизма. Уже кое-кто, незамет
но для остальных, обменивался при встрече взаимными
улыбками.
Луций порой вызывал благосклонность мавретанцев.
Возникало такое ощушенис, что при встрече с подобными
им взгляд на вещи упрощался. Они прочесывали старинные
города, полные готических, фаустовских уголков, потом
кварталы, кишевшие чернью. По другую сторону городских
валов и стен они останавливались, обретая простор. Прояс-
нялись и правила игры, определялась награда, ради
которой все затевалось. Они были прозорливее остальных
участников игры. На этом и зиждилась власть мавретан-
цев. Они знали условия выживания, в их руках был ключ
к новой жизни, новому миру. То был момент, когда Луция
охватывал страх. Он отшатывался в ужасе перед их
подходом к жизни, удобным только для себя и не ведаю-
щим сострадания к другим, перед этим миром, где женская
красота была не без греха, а искусство не знало полутонов.
Ученые-исследователи сидели в кают-компании боль-
шей частью поодиночке, углубившись в разговоры с биб-
лиотеками, институтами, музеями или в собственные запи-
си. Следы упорною труда, особенно в ночные часы,
заметно отпечатались на их лицах. Необычайное расшире-
ние мирового пространства увеличивало поле их деятельно-
сти, требовавшее научной организации и обозримосги.
Справиться со всем этим было бы невозможно, если бы не
удалось упростить гениальнейшим образом методику и
практику использования достигнутых научных результатов.
369
Энциклопедическая классификация стала всеобъемлющей
и охватывала даже мелочи. Новое мышление, наметившее-
ся уже к началу двадцатого века, характеризовалось прак-
тической взаимосвязью рационального с абстрактным. К
этому добавлялось то, что регистрация и статистика
данных обеспечивались в высшей степени думающими
машинами. В подземных библиотеках и архивах, где
хранились картотеки, осуществлялся кропотливейший
титанический труд. Однако существовали довольно темные
инстанции, вроде Координатного ведомства, определявшего
в системе координат местонахождение любой точки, любо-
го предмета на земном шаре. Эта простейшая идея пришла
в голову одному мавретанцу. Крест — оси координат — ук-
рашал гербовый щит ведомства, а вместе с ним и богохуль-
ный девиз: «Stat crux dum voivitur orbis»1. Работа там ве-
лась без слов и незаметно для глаз. Она как бы породни-
лась с музыкой, поскольку и на нее нашелся метроном,
механически задававший ей темп. Один ученый-археолог
обнаружил при раскопках древнего захоронения в Закав-
казье ручку от вазы, лишившую шо покоя. Он выслал ее
размеры в Координатное ведомстве, где эти данные
запустили в машину. Та выдала сведения, и архивариус
составил список объектов, контуры которых в той или иной
степени приближались к нахедке. Это могли быть как
другие вазы, так даже и рисунки вышивок, иероглифы или
раковина соответствующей формы, найденная на берегу
Крита. К списку были приложены сведения из каталогов
музеев и из научных справочников. Но то была лишь одна
из функций Координатного ведомства; существовали еше и
другие, более сомнительного свойства. Так, в Координат-
ном ведомстве могли запеленговать любую точку на зем-
ном шаре, что было само по себе угрожающим. В ведомст-
во непрерывно поступали отовсюду разные сведения и, ло-
гически препарированные, оседали в ею картотеках. С рос-
том архива росла и власть, План зиждился, как и все при-
кидки мавретанцев, па совершенно примитивной идее, рас-
считанной на то, что они лучше знают правила игры. В
принципе это был триумф аналитической геометрии. Они
знали, чем определяется власть в пространстве, лишенном
качественной характеристики и поддающемся учету в сис-
теме координат. Они знали, что индексирование черепов
1 Стоит крест, пока зем^я вертится (лат.).
370
таит в себе опасность, и держали эти данные про
запас.
У них было оружие против любой теории, и они знали,
что там, где все дозволено, можно все и доказать. Но право
выбора действия они оставляли за собой. У себя в ведомст-
ве они протежировали подобию гелотов — бессловесным
рабам, любившим порыться в пыльных папках, поощряли
и женские кадры, не проявлявшие особой инициативы, за-
то обладавшие большой интуицией. Членов Ордена мавре-
танцев там можно было встретить крайне редко, и только в
тех неприметных кабинетах, похожих на серые чуланчики
со звуконепроницаемыми стенами, откуда паук наблюдает
за раскинутой им сетью паутины. Луций припомнил одну
из таких дверей, где на матовом стекле виднелась табличка
«Энцефалозные», — видеть сквозь дверь можно было толь-
ко с внутренней стороны. Для посвященных надпись на
двери была символическим обозначением внутриведомст-
венной статистики, несшим информацию для своих и оли-
цетворявшим собой власть для чужих. Луцию нравилось
навещать Координатное ведомство, что он изредка делал
по поручению Проконсула. Там всегда царила атмосфера
закрытых дверей, а стены кабинетов покрывала загадочная
тайнопись. Все многообразие мира умещалось здесь для
тех, кого пе сбивали с толку калейдоскопические комбина-
ции цифр, всего лишь в нескольких закодированных зна-
ках. Они повторялись, чередуясь, и, кто знал их секрет, у
того и был в руках ключ к власти.
При таком положении дел становилось понятным, что
как Ландфогт, так и Проконсул рассматривали Координат-
ное ведомство как средство для усиления своей военной
мощи. Однако вмешательство в его действия было затруд-
нено именно благодаря той гениальной по четкости схеме,
по которой оно функционировало Эффективность его
действий зависела от немногозначного шифра, надежно
засекреченного, уничтожение которого превратило бы
несметные богатства архива в мертвый балласт, в бессмыс-
ленный хлам. Это был хитрый ход мавретанцев: сила духа
в чистом виде, пренебрегающего грубым оружием и обхо-
дящегося без него.
Оба стрелка Ориона продолжали тем временем свою
беседу.
Как часто бывает, в рассказах охотников не так-то
371
просто определить, где кончается правда и где начинается
выдумка
— Пожалуй, скорее следует считать, что речь идет об
облаках или диффузных туманностях. При нападении они
сгущаются, сжимаясь, как медузы, и приобретают велико-
лепную окраску. Они набрасываются на свою добычу со
скоростью кометы.
— Тогда по правилам охоты нужно брать оружие само-
го крупного калибра.
— И при этом результативным будет только оружие
центральною боя.
Дс слуха Луция долетели обрывки разговоров и с сосед-
них столов. Голоса становились все громче.
— Техника — своего рода его меч га, но она приживется
в лучшем случае только по ту сторону Гесперид.
— Он знает даже такие сферы ее применения, где она
действует магически. Аппараты упрощаются и сводятся к
минимуму, приобретая характер талисманов.
— Аналогично тому, как крылья перестают выполнять
свою функцию, когда скорость становится абсолютной.
— Например, в падении.
— И формулы оборачиваются магическими заклинани-
ями.
Потом послышалось откуда-то подальше:
— Власть распределена там по мелким участкам,
привязана к земле Даже в крошечном садике владелец
частной собственности обладает неограниченной властью.
Право ограничения действует только на обществен-
ных дорогах, водных магистралях и муниципальных
землях.
— А существует ли хоть какая ответственность — ну,
например, могут ли схватить за убийство на собственной
территории вне ее пределов?
— Нет, потому что собственность — это не refugium
sacrum 1 2, а просто sacrum2.
— А если кто совершит насильственные действия, на-
правленные за пределы собственной территории, — напри-
мер, бросит что-нибудь или выстрелит?
— Тогда это повлечет за собой репрессии с той сторо-
ны. Впрочем, все это остается только в теории, так как
1 Святое, неприкосновенное убежище (лат).
2 Святыня (лат.).
372
нравственность находится на очень высоком уровне. Это
скорее вопрос свободы...
И тут же еще, уже ближе:
— Если Регент засекречивает все военные средства, так
не потому, что хочет иметь их только для себя. Тут вы его
недооцениваете. Тот, кто может концентрировать космиче-
скую энергию, презирает земные силы.
— Говорят, он приказал парить в воздухе зеркальным
отражателям, разместив их там целыми группами?
— Возможно, он экранирует космические средства на-
падения от телескопов.
— Это как то неубедительно. Даже самые большие по-
верхности можно обезопасить ог просмотра, если поставить
их в плоскости к меридиану. Тогда и расстояние не будет
играть никакой роли. Он ведь, маскируясь космической
тенью, приближается на фокусное расстояние.
— И тем самым отпадает возможность военного пре-
дупреждения. Он как раз и любит оружие устраше-
ния.
И тут включился высокий и властный голос. Он был
знаком Луцию по лекциям. Это был голос германиста
Фернкорна, к которому он также время от времени обра-
щался с просьбой идентифицировать рукопись. Ученый
вечно сутулился, и у него было лицо человека переутом-
ленного, однако проявлявшего к собеседнику неослабеваю-
щее внимание. Про нею говорили, что он спит по четыре
часа в сутки. Каждая произнесенная им фраза свидетельст-
вовала об изысканности речи и одновременно некоторой ее
витиеватости. У него была слава человека, гениально чув-
ствовавшего аудиторию. Большинство ее всегда состав-
ляли женщины.
— ...на ужин овсяную кашу, слегка поджаренный бе-
лый хлеб. Затем бокал малаги. Пусть Ангелика поставит
на стол мои капли. Я продолжу свою работу но истории
раннего автоматизма, ее клиническую частв. Подготовьте
мне раздел по Бронте, а также выдержки из Антонио Пери
об опиуме. По Клейсту мне нужны следующие данные...
— Нет, из Центрального архива, по фоноферу.
Во-первых, весной 1945 года в районе Ваннзе произош-
ли массовые случаи самоубийства. Как расположены
захоронения, нет, по кадастру, с могилой Клейста в цент-
ре? Я предполагаю в данном случае наличие определенной
болезни, некую сыпь, первый признак которой появляется
особенно рано.
373
Во-вторых, относительно статистики самоубийств. Вы-
стрелы в голову и сердце. Мне нужно выяснить условия,
при которых оружие подносится к виску.
В-третьих, к вопросу о расположении могил. Ближе
всего к Клейсту вассал, потом соперник Наполеона. Что
касается Генриетты Фогель...
Его заглушили другие голоса. Однако, как эго зачастую
случается, отчетливее были слышны тихие голоса, и Луций
уловил разговор, происходивший у него за спиной. Его яв-
но вели двое молодых людей.
— Да, бывает так, один взмах ресниц, какая то доля
секунды, и высекается искра. Так у меня было с Сильвией.
Я спускался по лестнице, где по бокам висят картины, и
столкнулся там со своей сестрой Эвелиной. Она засмея-
лась, когда я проходил мимо. Я остановил ее и шепнул ей:
«Я иду в сад. Вот было бы здорово, если бы я встретил там
Сильвию».
Она ударила меня веером: «Я сейчас закажу это Деду
Морозу, Франсуа». И вернулась назад в зал.
В саду было жарко, с островов дул сирокко. Я чувство-
вал, что мне в голову ударяет вино. Сорвав с себя тунику,
я прислонился голым телом к кусту олеандра. Листва была
изумительно прохладной. Потом тихо звякнула калитка и
появилась Сильвия. Ее кринолин переливался красками,
подол задевал лилии. Она придерживала его обеими рука-
ми, проходя мимо клумб. Я стоял, не шелохнувшись и нс
проронив ни звука, она наткнулась на меня, как па
статую, пылавшую в темноте жарким пламенем. Опа...
Луций изогнулся вокруг колонны, чтобы увидеть гово-
рящею, — это был молодой Бомануар, возвращавшийся из
Бургляндии в Военную школу. Он делился со своим другом
впечатлениями проведенных каникул.
Тот засмеялся.
— Это очень похоже на тебя, Франсуа. Doux et dur!1
Аэроионизаторы на колоннах искрили беспрерывно
Маленькие аппараты на столах только усиливали их дейст-
вие. Зал работал, словно гигантский мозг, продуцирующий
серии внутренних монологов, рассказов, воспоминаний,
связных и бессвязных комбинаций, возникающих будто во
сне. Легкая корабельная качка убаюкивала волю. Она ли-
шала мысли резкости, скругляла острые углы в разговорах.
1 Нежный и суровый! (фр-).
374
И выносила наверх ьсе праздное, салонное, искрометное.
На «Голубом авизо» царила та же свобода духа, что и в
стране замков. Даже Шолвин, банкир из парсов и финан-
совый советник Проконсула, вечно занятый делами, похва-
лил пребывание на корабле, назвав его весьма приятным,
«поскольку мозг здесь продолжает работать абсолютно
бесплатно».
То, что в таких поездках была крайняя необходимость,
можно было заключить уже по тому, что воспользовались
кораблем, обеспечивающим комфорт и уют на старомод-
ный лад. Политиков и всех тех, кто активно плел узор ин-
триг, временами тоже охватывало желание воочию увидеть
сплетенный ими узор, и нс в виде нитей, за которые каж-
дый из них дергал в отдельности, а как произведенную
продукцию в готовом виде. Быть зрителем — одно из са-
мых древних и великих желаний человека: стоя по другую
сторону от распрей, любоваться их зрелищем. Это настрое-
ние, общее для всех, стало как-то особенно очевидным к
концу морского путешествия — все словно в последний раз
прохаживались по фойе перед тем, как раздастся послед-
ний звонок.
У другой колонны, у входа с надписью: «Ici on ne se
respecte pas», стоял Мсссир Гранде; Луций увидел его кра-
ем глаза, не меняя своей мечтательной позы. Если кто и не
был подвержен всеобщей светскости, царившей на «Голу-
бом авизо», так это был Мессир Гранде, похвалявшийся
тем, что непрерывно несет службу.
Луций почувствовал, что Мессир Гранде злобно уста-
вился на него и тех двоих егерей. Глаза этого человека
выражали беспокойство, белки были желтыми, а лицо име-
ло оливковый оттенок. Черты его лица все время двига-
лись, он жевал губами, мышцы дергались, словно в них
сжимались и разжимались маленькие пружинки. Про него
говорили, что он, отдыхая в саду Центрального ведомства
от заседаний, сбивал ударом прута головки цветов.
Не поворачивая головы, Луций взял фонифор и набрал
одну из постоянных линий связи. Ответил твердый, словно
мраморный голос:
— Проконсул, приемная.
Патрон придавал большое значение тому, чтобы все,
что исходило из Дворца, было без сучка и задоринки.
— Говорит «Голубой авизо», командор де Геер. Тереза,
375
не запишете ли меня на прием на вторую половину дня?
— Замечательно, что вы прибываете, командор. Патро
ну недоставало вас. Вы будете на обеде?
— Нет, спасибо, Тереза, мне не хочется переодеваться.
Донна Эмилия принесет мне наверх что-нибудь переку-
сить. Пусть заберет также Аламута. Конец связи, до встречи.
Он вышел, не оглядываясь. У него сразу испортилось
настроение из-за разговора, словно он сделал это по при-
нуждению; к тому же ему показалось, что в голосе его
была скованность.
Так подают реплики на провинциальных сценах или
проговаривают монолог в плохой пьесе И такой дьявол,
как Мессир Гранде, сидит и слышит всю подноготную, едва
прикрытую либретто.
Луция не столько раздражала проявленная им слабое ъ,
сколько тс, что он сам это почувствовал, осознавая свою
слабость, невольно подпадаешь под ауру страха, окружаю-
щую инквизитора, тем самым признавая и его притязания
на тебя. Поражение начинается с утраты непринужденно-
сти поведения.
Небо сияло безоблачной голубизной. Солнце поднялось
уже высоко, но воздух все еще дышал свежестью. Ручки на
окнах и дверях кают и поручни «Голубого авизо» сверкали
позолотой. Корабль низко сидел в воде. Медный котел бле-
стел, как пузатая фляжка, из горлышка которой сипел пар.
Команда надраила его на совесть, чтобы сразу сойти на
берег. Луций вспоминал каждый раз, глядя на него, те
пароходики, которые ему дарили на Рождество. И это тоже
входило в намерения задуманного в старинном стиле мор-
ского путешествия. Всем надоели высокие скорости и
современные формы судов. В них было что-то акулье. И
кроме тою, очи постоянно будили воспоминания о страш-
ных днях. Старинные же корабли таили в себе прелесть
путешествий морем и потому заново возрождались к жизни
во всем мнеюобразии форм. С ними прекрасно сочеталась
также идея беспрепятственною подчинения себе времени,
словно утратившею свою беспредельную власть. И мода
тоже приспособилась к этим настроениям в обществе.
Среди фабричных одежд трудовою люда, спешившего на
рабогу, в общей массе замелькали костюмы покроя и мате-
риала времен расцвета буржуазии — из тафты и шелка, в
полоску и с яркими цветами, словно порхали бабочки,
разбуженные осенним солнцем. Модельеры следили за
исторической последовательностью в смене рисунка набив-
376
ных тканей, стилизовали его и в настоящий момент добра-
лись до тех дней доброго старого времени, когда Фисски
стрелял в Луи-Филиппа.
Корабль шел тихим ходом, он приближался к островам,
следуя по сигналам лоцманской службы Гелиополиса. Ка-
питан застыл на мостике, словно кукла на игрушечном
корабле Ею синий фрак с золотыми пуговицами и ци-
линдр только усиливали это впечатление. Луций поднялся
на носовую палубу и перегнулся за борт. В заливе води-
лось много морской живности, и в тихих лагунах между
островами она поднималась из глубин на поверхность.
Еше устремлялись, несмотря на близость рисров, тучи
летучих рыб к поверхности воды. Луций видел на глубине
убегавшие из-под корабля тени с мраморными разводами
на спинах. Сверкая на солнце перламутром, они выстрели-
вали в воздух, как ракеты. Чуждая им воздушная среда
заставляла их деревенеть, плавники расправлялись с сухим
треском, как костяные веера, отливая радужным блеском
опала; концы ложных ребер, проткнув кожные складки,
торчали, как китовый ус из корсета андалузского шелка. С
каждою кончика острия в море падали перламутровые кап-
ли. Легкий встречный ветер раздувал плавники летучих
рыб; спинки блестели, переливаясь всеми цветами радуги.
Взгляд успевал ухватить тончайший рисунок чешуи и ог-
ранку блестящего глаза с широким золотлстс-зе.теным
ободком. Рыбы парили в планирующем полете, постепенно
снижаясь, складывали потом плавники-крылья и шлепа-
лись, поднимая брызги, в воду. Тень корабля беспрерывно
вспугивала все новые стаи рыб, веером разбегавшихся
из под него в разные стороны. А над кораблем кружили
буревестники. Время от времени они камнем падали вниз и
вонзали свои красные лапки в одного из голубых пилотов.
Скольким опасностям подвергался этот короткий полет
в воздухе! Прожорливые хищники не спускали с них глаз,
пока они пзрили в лучах света; а в толще вод их уже под-
карауливали синеперые и золотистые тунцы. Однако из
морских глубин все поднимались и поднимались новые
Стаи летучих рыб. Тени погибших влекли за собой живых.
Полеты стали реже, в воде обнажились светлые рифы.
На морской глади покачивались теперь колокола гидроме-
дуз, сверкая черненым серебром. Небо отражалось в их
куполах. Длинные щупальца бахромой висели в воде,
шевелясь и закручиваясь на ходу. Из синих морских глу-
бин они горели пурпуоовым огнем и жгли глаза, словно
377
свойство их стрекательных веществ передавалось исходив-
шему от них излучению.
Луций свесился за борт еще ниже. И другие медузы то-
же поднимались наверх. Перемещаясь мягкими толчками,
они то расправляли, то опять сжимали свои зонтики. Све-
тилась симметрия рисунка, как решетка кристалла. Краски
становились все теплее и блекли в такт движениям, когда
вздувшийся зонтик тускнел и расплющивался. Подобно
шлейфу или вуалям танцовщиц, тянулись за ними их
хищные усики. Казалось, что в живои воде ритмично пуль-
сирует сердце, ярко горят зрачки лучезарным светом,
спариваются в сладострастном объятии разнополые живые
существа. В морских пучинах рождалась и формировалась
жизнь. Луций склонился еще ниже — в такие минуты ему
чудилось, что он слышит биение сердца универсума, при-
ливы и отливы мощного дыхания, хранящего нас. Луций
почувствовал, как взор его затуманился. Из глаз брызнули
слезы.
Корабль продвигался очень медленно, он почти касался
остатков древнеримских укреплений. Белая скала просмат-
ривалась почти до самого дна; вода над ее уступами играла
в солнечных бликах, как оправленный в золото аквамарин.
Отвесно уходящая вниз подводная часть стеньг была ис-
пешрена причудливыми узорами, создаваемыми обилием
живых существ, обитавших на ней. Щупальца полипов,
усики, присоски, шипы, рога, клешни, половые орга-
ны — все цвело, как многоцветный ковер, тихо покачивав-
шийся в волнующейся воде. Вог вспыхнула красная
морская звезда Сквозь коралловые заросли виднелся под-
водный грот. Там в полумраке стояло стадо кальмаров;
белесые тела подняли пурпуровую водяную пыль, когда
тень корабля вспугнула их. Глаз, казалось, различал орга-
низмы, слившиеся с пластами вод и походившие на про-
зрачные кристаллики, становившиеся видимыми, когда они
искрились огоньками. Мистика какая-то — словно это были
зримые идеи плана сотворения мира, лишь не получившие
своего материального воплощения. Что бы сталось с ними,
если бы легкая волна выбросила их на прибрежную кром-
ку? Серебряная пленочка, пятнышко засохшей пены,
бывшее однажды вместилищем чудес, свершаемых высши-
ми силами.
Все это могло бы заполнить ту форму жизни, которая
еще оставалась вполне приемлемой. Луций часто думал е
том: на каком-нибудь далеком острове, посреди теплого
J78
меря, в хижине и с маленькой лодкой — вот где можно
жить насыщенной духовной жизнью простого рыбака, от-
решенно забрасывающего свои сети в нептуновы угодья,
полные морских чудес. Бог задал мною загадок; видимо-
невидимо скрывалось их в коралловых рифах, морских
тайниках, на каменистом дне. Ни одну из них не дано
будет решить, однако чувство удовлетворения не покинет
ищущего. Откуда ему знать, что означают мельчайшие
иероглифы на морской раковине или домике улитхи? Одна-
ко ощущение счастья пребудет с ним. Можно будет издали
ощутить ту меру, на которой зиждется мир, услышать
такты морских прибоев, звуки небесной музыки. Жизнь
протекала бы там в тиши, как у древних отшельников,
живших в скитах, покрытых тростником, вдали от всех
тщеславных наук. Возможно, с течением лет, десятилетий
удалось бы научиться чтить в каждом живом создании ру-
ку, дыхание Творца. Именно так следует укреплять свой
дух в преддверии того момента, когда придет пора поки-
нуто глинобитный скит и постучаться во врата вечности.
Проходить проливом Кастельмарино было разрешено
только военным и государственным судам; он зорко охра-
нялся с высоты скалистых береюв. Остров назывался так
же; название происходило от Кастелетто — небольшой
крепости, стоявшей здесь с незапамятных времен и возве-
денной еще на доисторическом фундаменте, сложенном из
бутового камня; имена создателей остались неизвестными.
Возможно, они воздвигли крепость с самого начала с целью
покорения залива и городов, разбросанных по побе-
режью, — и прежде всего Гелиополиса. Владельцы ее меня-
лись со сменой династий, а во времена анархий она,
пожалуй, могла оказываться и в руках морских пиратов,
отдыхавших тут от своих набегов и надежно прятавших
награбленную добычу. Уже с давних пор замок и остров
служили местом заключения. Как есть па земном шаре ме
ста, где с древнейших времен одно святилище сменяет дру-
гое, так и места заключения хранят свое постоянство. На
Них словно лежит проклятие, притягивающее сюда все но-
вые и новые жертвы. Они сменяют друг друга с приливами
я отливами в истории человечества, в зависимости от того,
доставляли их сюда по приказу тирана или именем свобо
Ды, в эти темницы ужаса, откуда из подземелья вечно
доносилось невнятное бормотание голосов, словно неумол-
379
каемая литания. Бесчисленные жертвы томились, медленно
погибая, изо дня в день в подвалах замка.
Даже сейчас, при свете дня, морская крепость произво-
дила дурное впечатление, это было плохое место, гнезде
зла и насилия. Корабль медленно скользил, проходя мимо
него. Замок был построен в виде каре, с внутренним двори-
ком посредине. Четыре мощные башни поднимались по уг-
лам. Пятая, полукруглая, вырастала из стены, обращенной
к морю. В ней находились большие, утыканные шипами
ворота замка и подъемный мост. Мощные стены были изре-
заны бойницами, похожими на шели замочных скважин.
За века стены подверглись природному разрушению, вода и
ветры иссушили и скруглили квадратные формы, так что
башни торчали кверху конусообразными сталагмитами.
Там, где соленый морской воздух разъел чугунные оконные
решетки, по стенам потянулись вниз длинные ржавые кос-
мы. На острове почти не было деревьев, только темные ки-
парисы уцепились корнями за его рубцы и ссадины.
По фасаду, обращенному к морю, перед замксм был
разбит полукругом передний дворик. Парапет, окружавший
его, украшали, вероятно, когда-то статуи, но уже давным-
давно постаменты стояли пустыми. И изображение на
гербе тоже было разбито; крепость пережила не одно ико-
ноборство. Теперь на ней почти не оставалось никаких
символов власти, кроме красного флага с фаустпатроном на
одной из ее башен, — казалось, ничто не сохранилось от
прежних времен, кроме абстрактной зловешей силы.
Передний дворик лесенкой сбегал к воде. Пологие сту-
пени обволакивали темные морские водоросли. Там же из
воды торчали красные сваи лодочного причала. Пассажиры,
высыпавшие на палубу, разглядывали причал. Корабль
безмолвно прошел мимо, миновал его, как театральный
подъезд, сулящий зловешую пьесу нз сцене.
На лестнице лежал распластанный труп. Старик с
длинной белой бородой, одетый в синие холщовые штаны и
такую же куртку, распахнутую на груди. Казалось, мерт-
вец глядит в небо, голые его ноги были по щиколотку в
воде. При приближении корабля с него поднялись морские
птицы. Красной тенью метнулся в воду косяк крабов
Путешественники молча проплывали мимо этого зрелища.
Видно было, что увиденное глубоко потрясло их, но никто
не проронил ни слова. Над ними уже витал дух Гелиопо-
лиса. Луций все еще стоял на носу; он видел всю группу в
профиль. Красуясь яркими, отделанными галунами и укра-
380
шенными орденами мундирами, парадными чиновничьими
формами, с эмблемами и прочими знаками отличия могу-
чих Орденов, в легких прогулочных или охотничьих кос-
тюмах, все они как бы являли собой концентрацию власти.
Правда, брака по любви промеж ними не было, один под-
стерегал другого, действуя по законам и обычаям восточ-
ных дворцов, где принцы-наслсдники коварно враждуют
друг с дру1Ом. Но сейчас, при виде трупа, они, забыв про
все, словно сблизились, опасность объединила их.
У Луция же как то сразу сложилось впечатление, будто
спокойно лежащий на каменном ложе мертвец источает
необычайную силу. Хотя вид его и вызывал отвраще-
ние — птицы рвали его клювами, добираясь до печени, а
ступни ног стали добычей мелкой морской нечисти, — он
все же в чем то бесконечно превосходил юрдящесся собой
общество, и ст неге исходили для них угроза и страх.
Именно это обстоятельство и обращал в свою пользу Мес-
сир Гранде, хотя и сам был подвержен тем же чувствам
Море было тихим, поэтому мертвеца вряд ли прибило к
берегу. Да и наверняка его бы увидели дозорные с замка и
те, что прятались в рифах. Значит, его положили сюда спе-
циально, как приманку для страха Таков был метод Мес-
сира Гранде, ведавшего полицией Ландфэгта и считавшего,
что тайна всегда благоприятствует делу. «Ночь, туман и
бесшумное оружие» — был один из его паролей. Когда он
кутил в «Диване» со своими приближенными и вино одер-
живало над ним верх, глазки его начинали радостно побле-
скивать: «Ребятки, когда настает ночь, король — я!» Эти
слова возвещали начало оргии.
Там, где царил страх, он чувствовал себя как дома, а
где шептались или нашептывали на ушко, гам он был
третьим, подслушивая. По этой причине он любил наводя-
щие ужас слухи и считал их более действенной силой, чем
явное насилие. Действительно, случалось видеть, как
преследуемые им жертвы облегченно вздыхали, когда его
палачи хватали их. Однако он не гнушался выставлять
напоказ то, что внушало страх, раз это было ему выгодно.
«Молчание — золото, — имел он обыкновение гово-
рить, — но нужно еще уметь обеспечить себе достоверное
прикрытие». Поэтому, по-видимому, не было случайно-
стью, что «Голубой авизо», на котором находился и кое-
кто из его врагов, шел мимо этого мертвеца, лежавшею
перед замком-тюрьмой как пример одной из жертв,
которым несть числа. Каргина эта могла подстегнуть усер-
381
дие и преданность друзей. Предстояли важные события.
Замок на море служил Ландфогту пересылочным пунк-
том, особенно для узников, чья участь уже была решена.
Тот, кого высаживали на пустынном переднем дворике,
уже прошел тюрьму, находившуюся в подчинении Цент-
рального ведомства. Дурным предзнаменованием было,
если путь отсюда вел вниз, к причалу. Только немногих
оставляли в крепости — как в особо надежном застенке.
Они сидели в башнях или подвальных сырых камерах по-
жизненного заключения, куда проникала вода. Важных
пленных держали еще и в средней башне, обставленной с
комфортом. Большинство из них, однако, упорно дожида-
лись — кто дольше, кто быстрее — решения, согласно кото-
рому должна была определиться их судьба. Эти короткие
туманные фразы стояли в конце дела. Одних увозили
после того на изнурительные принудительные работы,
предвещавшие скорый конец, например в рудники под зем-
лей, других — сразу туда, откуда уже не возвращаются.
Поговаривали и о чудовищных вещах. Где-то в глубине
острова, в одном из ущелий, называвшемся Мальпассо,
находилось здание, где людей травили ядами, — «Токсико-
логический институт», возглавляемый доктором Мертен-
сом. Ходили слухи, что Мессир Гранде частенько бывал
там; он испытывал слабость к этой науке, как и вообще к
прогрессу.
Труп скрылся из глаз, оцепенение прошло. Вокруг Мес-
сира Гранде образовался кружок, чиновники Центрального
ведомства, да и специалисты-технократы тоже окружили
его. То, что его физиономия маячила у них перед глазами,
как-то успокаивало их. Он кивнул доктору Мертенсу и с
удовлетьоренисм посмотрел на остров. Потом похвалил по-
году и позволил остальным присоединиться к его словам.
Он с шумом втянул ноздрями свежий морской ветерск.
Остальное общество держалось он него подальше. Тор-
говцы и банкиры вроде Шслвина исчезли с палубы; они
молча раствсрились, словно испарившись. Мавретапцы в
небрежной и скучающей позе смотрели на рифы. Они со-
храняли полное спокойствие — наподобие кошки, почуяв-
шей мышь. Посвященный, однако, мог заметить кое-какие
жесты, выдававшие выработавшийся условный рефлекс:
мечтательно и как бы мимоходом притронувшись к левому
лацкану, они словно проверили, на месте ли орденская
ленточка, на самом же деле там в подкладке у них был
спрятан яд, взятый ими на вооружение совсем недавно; с
382
тайном существовании его знал и завидовал им Мессир
Гранде. Яд разработал в своем институте доктор Мертенс,
но не в качестве Главного врача, а как свободный ученый-
исследователь Ордена мавретанцев. Недостатка в пациен-
тах он не испытывал. До сих пор они применяли одно
средство, которое валило, подобно удару молнии, однако
экстракт из болиголова в отличие от того лишал человека
сначала чувства боли, потом ума. Таким образом, полу-
чался еще выигрыш во времени, когда можно было занять
для себя позицию, разработать идею, сделать донесение,
имея живой материал под рукой и оставаясь неуязвимым.
Они хотели, творя зло, не только сохранять свое достоин-
ство, но и иметь еще некоторую перспективу.
Хотя ряды и сомкнулись при виде мертвого, однако
разделение сил просматривалось четко. Офицеры и чинов-
ники Проконсула с трудом скрывали свое неудовольствие.
Их, воспитанных в духе открытой, легальной власти, бес-
покоило все то негласное, двусмысленное, что было свойст-
венно действиям Ландфсгта. Грязные злодеяния смущали
их. К тому же они чувствовали, что это оскверняет воен-
ный мундир. Знал это, конечно, и Мессир Гранде, поэтому
он и форсировал тот гнусный инцидент, превратив ею в
спектакль для них. Пусть никто из этих чистоплюев не во-
ображает, что он не замечает их реакции. Нс, с другой
стороны, он и своих головорезов облачил в те же мундиры,
чтобы их чествовали наравне с теми, кто защищает народ
и отечество. Вот в какое положение были поставлены
старые офицеры, словно попавшие на званый пир, начав-
шийся в традициях, приличествующих высшему обществу,
куда затесался кое-кто из гостей с сомнительным про-
шлым. Когда же высшее общество встало из-за стола, эти
последние впустили исподтишка в зал своих сторонников.
Высокие гости еще пытаются сделать вид, что ничего не
замечают, обратить в шутку или даже осудить происходя-
щее, но в душе они уже знают, что насильники захватят
позиции и вытеснят их. И ах! — они уже не уверены,
стоило ли так неосмотрительно допускать их в зал и вооб
ще хозяева ли они еще этого дома? Кто то еше беспокоится
о целостности фамильного серебра или спорит о том, по-
зволяет ли этикет курить перед десертом, а в дверях уже
вырос некто с приплюснутой квадратной головой. И тогда
всем становится ясно, что час их пробил. Спор утихает.
Молча расходятся они, думая только об одном: кто как
расправится друг с другом.
383
Дела пока еще шли своим чередом. События тем време-
нем приняли такой оборот, что Ландфогт уже забрал с по-
литической точки зрения власть в свои руки, хотя реально
она все еще была у Проконсула. И, опираясь на эго, он
мог устанавливать в любом пункте, где ему заблагорассу-
дится. свой порядок — однако именно только в отдельных
пунктах, поскольку в целом порядка становилось все мень-
ше и меньше. Соответственно и его офицеры чувствовали
себя вольготно только на ограниченной территории — в
своих штаб-квартирах, укрепленных гарнизонах и на ост-
ровах, хранивших верность Проконсулу, — там они были
среди своих. В принципе все они уповали на войну, наде-
ясь, что она отдаст всех этих демагогов в их руки. Ланд-
фогт со своей стороны гоже торопил войну, от которой
ждал роста беспорядков и дальнейшего распада общества.
Прогноз был самый наилучший: ь исходе не сомневались ни
Проконсул с частью своего штаба, ни кое-кто из глав могу-
чих каст, например Орион. Поэтому они стремились так
настроить войска, чтобы те в случае конфликта нанесли
удар на своей территории, а не по ту сторону границ. Это,
правда, предполагало согласованность действий с внешни-
ми силами — прежде всего с Доном Педро, президентом
Астурии. Переговоры по этому вопросу и были целью поез-
дки Луция в Бургляндию, замаскированней под отпуск.
В свого очередь ученые-исследователи, такие, как
Фернкорн, Горный советник и Орелли, в открытую выска-
зывали свое возмущение положением дел. Чго для каегы
военных безупречность оружия, то для ученых свобода на-
учного исследования, не подвластного никаким иным зако-
нам, кроме объективных, вроде оптического излучения.
Ландфогт же, напротив, стремился поставить ученых в по-
ложение зависимых служащих, унизить их до роли техни-
ческого персонала и даже превратить в фальсификаторов.
С каждым днем его требования и воля все больше вторга-
лись в их деятельности. Уже и в университетах нашлись
умы, которые не просто признавали приоритет власти, но и
рьяно работали над логическим обоснованием такого поло-
жения. Правда, справедливости ради следует сказать, что и
наука сама по себе во многом утратила свой престиж; упа-
док был повсеместным.
При виде этого трупа всем стало ясно, насколько силен
противник и скольких он уже перетянул на свою сторону.
Увидев его, они все сплотились, и Луций не имел права
выделяться. Давно уже прошли те времена, когда все или
384
хотя бы большинство в открытую становились на сторону
того, над кем было совершено злодеяние. Теперь это нуж-
но было делать в одиночку.
«Голубой авизо» шел теперь полным ходом, приближа-
ясь к выходу из пролива Кастельмарино перед его впадени-
ем в Гелиопольский залив. Рифы остались позади, а слева
по борту выросла серая сторожевая башня, каких на этом
побережье во времена морского разбоя сооружалось вели-
кое множество, отчасти для наблюдения за морем, отчасти
в качестве площадок для разведения ночного огня. Прокон-
сул разместил тут небольшой отряд для наблюдения за
Кастельмарино. Порою случалось, что он опротестовывал
аресты; поэтому ему хотелось иметь информацию о том,
кого перевозят на остров.
Сторожевая башня стояла на выдававшемся в море уте-
се острова Виньо-дель-Мар, находившегося по другую
сторону пролива Кастельмарино. Только на Виньо дель-
Мар не было рифов; светлая полоса дюн отделяла остров от
моря. На острове нещадно палило солнце, выжигая серое
лессовое плато. С тех пор как здесь стали заниматься
виноградаре гвом, земли эти были признаны лучшими для
разведения винограда. Сами виноградари жили здесь в ма-
леньких хижинах с глубокими подвалами Они были искус-
ными мастерами по выращиванию лозы; работа в виноград-
нике была для них радостью. Им был известен весь путь
винограда от его жизни на солнце до брожения в чанах в
погребах, и его дальнейшее чудесное превращение тоже,
когда дух его, возродясь в вине, радовал душу весельчака-
кутилы. Они производили золотистое вино, славившееся
прекрасным букетом, вино достигало своей полной зрело-
сти на пятом году. Знатоки восхваляли его, говоря, что
радость Аполлона дополнялась в нем весельем Диониса:
светлое начало спорило с буйством темного Так, воз-
ница, войдя в азарт, стоя погоняет четверку вороных
коней.
Был еще один сорт—«веккьо». Виноград этот рос на
острове только на одном склоне, а вино делали уже из
побуревших, сморщенных и перезрелых ягод. Вино это ста-
новилось с возрастом все тоньше и изысканнее. Оно искри-
лось и играло, как янтарь; когда им наполняли бокалы, в
воздухе разливался волшебный аромат. Его не пили во
время оргий. Оно предназначалось для торжественных слу-
| 3 Заказ
385
чаев и знаменательных событий, которыми отмечена
жизнь. Им потчевали из одного кубка молодую чету на по-
роге к их брачному ложу. Его подносили князьям и пили в
дни празднеств, его давали испить умирающему.
В южной части острова многие богатые гелиопслитанцы
построили себе в более счастливые времена загородные
виллы в сельском духе, чтобы тоже следить на лоне приро-
ды за тайнами жизни виноградной лозы. Они приглашали
к себе своих друзей на праздники местных пастухов и ви-
ноделов, а также на рыбную ловлю, когда тунцы косяками
шли через пролив. С тех пор как Ландфогт обосновался
на соседнем острове, веселья в здешних местах поубави-
лось. Виллы опустели, стены и увитые виноградом беседки
пришли в запустение, а статуи в садах оплел дикий плющ.
В жаркий полдень на мозаичных плитах грелись гадюки, а
в ночные сумерки из круглых чердачных окон под крыша-
ми с башенками бесшумно вылетали в парк совы. В виллах
по соседству со сторожевой башней поселились дозорные и
давным давно уже сожгли в каминах деревянные витые
лестницы и обшивку холлов. Настенные росписи почернели
от дыма. Там, где прежде собиралось изысканное общество
для праздничного застолья, раздавались сейчас пьяные
возгласы и солдатские шутки, как на привале у
костра.
Однако виноград все еще созревал в таком изобилии,
что из лопнувших ягод сочился виноградный сок и капал,
как кровь, в жаркий полдень на землю Горожане еще на-
вещали порой остров, прибывая в черных гондолах и ра-
зукрашенных лодках. Они чувствовали, что привычное
вольное житье уходит — то ли от всеобщей ненависти, то
ли от духовного обнищания. Они жили в печали, несмотря
на роскошные покои, которыми владели; богатство таяло в
их руках. Боги отвернулись от них. И тогда им подума-
лось: а не вернет ли им вино те золотые времена назад? И
потекло вино рекой, и хлынуло вместе с ним былое раз-
долье. В вине кашли они согласие, и все, что разделяло их,
опять исчезло. Времена, когда все люди были братья, вер-
нулись вновь. Слышались песни, ставились на улице, как
прежде, с голы перед домами виноделов, под сенью рощ
опять встречались влюбленные, а на узких дорожках меж-
ду виноградниками вели беседы закадычные друзья, обняв
друг друга. Мелькала догадка, какие глубокие и пламенные
речи произносились ими, зажигательный дух которых, как
искра, перекидывался на других: брожение умев приняло
386
необратимый характер. Происходило сближение возрастов
и полов.
Лодки и гондолы возвращались в город поздно ночью,
факельные огни и лампионы отражались в воде, плескав-
шейся под мягкими ударами весел. Далеко было слышно
хоровое пение, сопровождавшее большие весельные лодки,
звучала убаюкиваюше нежная песнь гондольера, достав-
лявшего з порт влюбленную парочку. В ответ раздавались
соленые шутки полуголых рыбаков, выходивших в море на
ловлю осьминогов с горящими плошками на борту. Они
приветствовали, потрясая своим трезубцем, влюбленных
романтиков, изображая посланцев Нептуна. А далеко в га-
вани вертелись в небе огненные колеса и рассыпались
брызгами пущенные в небо ракеты.
В такие часы забывалось, сколько нищеты и опасностей
таило в себе переживаемое ими время. Призрак смерги
усиливал потребность в наслаждении. Ловили момент, как
ловят, ныряя на опасную глубину, жемчужины. И празд-
ничные оргии казались порой последним пиром перед
всеобщим крушением.
Сторожевая башня стояла у самой воды, корабль про-
шел рядом с ней. Волны разбились в пену на прибрежной
гальке. Бастион стоял на прочном цоколе, плотно заросшем
вокруг цветущими алоэ; с корабля видны были огромные
метелки крупных ярких цветов. До самого верха башни в
трещинах каменной кладки росли желтая лакфиолп и по-
крытые оранжевыми звездочками каперсы, облюбовав-
шие для себя это место. Зеленые ящерки юрко взбегали
вверх по стене. Зубцы башни украшал проконсульский
орел, державший в когтях змею. Над бруствером мелькали
порой головы в шлемах.
Совершив маневр, «Голубой авизо» повернул и вошел в
залив. Выгнутый широкой дугой и имеющий форму рако-
вины, залив был усеян острокрылыми парусами, а его ак-
ваторию бороздили большие суда. Тучи чаек кружились
над рыбачьими лодками, где рыбаки сортировали улов, с
берега тянуло запахами рынка и испарениями темных,
пропитанных солью морских водорослей.
Светлая песчаная полоска берега протянулась промеж
Двух остроконечных скал, отличавшихся друг от друга цве-
том горных пород и называвшихся Белый и Красный мыс,
Где по ночам горели сигнальные огни. Там были разбиты
13’
387
висячие сады и выдолблены в скале ступени, а внизу, на-
половину скрытые темными приморскими соснами, юти-
лись старые и новые постройки, береговые укрепления и
аквариум, в котором Таубенхаймер руководил изучением
морских животных. Из кофеен и маленьких харчевен, на-
половину вмурованных своими подвалами в береговой
шельф, валил клубами дым из открытых очагов. Гелиопо-
литанцы любили оба этих мыса, которые, словно осгрия
полумесяца, очерчивали залив, как близлежащие места
прогулок и отдыха, с висячих террас которых они обозре-
вали и море, и корабли, и острова, и морской ракетодром
Регента, пока хозяин кабачка подавал вике, а его жена,
поддерживая жар в пылающих углях, махала опахалом из
тростника.
К Белому мысу степенно направлялись по Allee des
Flamboyants. Высокие деревья стояли как раз в цвету; яр-
ко-красной цепочкой пламенеющих крон выделялись они
на фоне светлого берега. Живые изгороди из кенафа окай-
мляли газоны, тянувшиеся вдоль аллеи, а по ту сторону
чугунных оград и каменных стен, окружавших дворцы,
расположенные вдоль морского берега, садовое искусство
поражало воображение своим совершенством. В сумерках
парков царила тишина, какая всегда окружает резиденции
богачей и сильных мира сего. Свет дворцов падал далеко в
море. Особой роскошью отличались особняки могуществен-
ных Орденов.
Дорога к Красному мысу, напротив, пролегала через
многолюдную суматоху Большой гавани, защищенной от
моря волнорезом. Нужно было пройти вдоль закованной в
камень набережной, от которой отходило, выдаваясь в мо-
ре, несколько пирсов, а на ее широкой, как спина, площа
ди шумели базары, лежали доставленные судами грузы и
стояли бесчисленные ларьки торговцев. С суши к ней при-
мыкали кварталы, обычные для портовых городов: склады
и арсеналы вперемежку с конторами и увеселительными
заведениями. Если для прогулки и отдыха выбирался Крас-
ный мыс, то благоразумнее было убраться восвояси вовре-
мя: шум и гам, развлекавшие при дневном свете, нагоняли
страх в ночные часы.
Между двумя мысами, поросшими высокими соснами,
разместился, поднимаясь от моря широким полукругом
вверх, Гелиополис. Город раскинулся вокруг Старой гава
ни, служившей внутренним портом, от которого лучами
расходились кверху улицы. Город ослепительно сверкал
388
над голубым морем б полуденном зное, яркое солнце гаси-
ло все краски, пока вечернее не оживляло опять тот крас-
новатый камень, из которого был построен Старый город.
Новый город воздвигли после последнею из Великих пожа-
ров уже из белого мрамора. Вся территория долго лежала в
руинах, пока, с одной стороны, технический прогресс не
обезопасил город от повторных разрушительных действий,
а с другой — применение тяжелой военной техники не ста-
ло монополией Регента. Вот тогда и осуществили планы
знаменитых градостроителей. Природный обогрев, азроио-
низаторы, бестеневое освещение улиц и другие роскошные
новшества, отданные в распоряжение городской социальной
службы, придали жизни в этом квартале особый стиль. На
беломраморных улицах, сверкавших белизной и при ярком
освещении, одинаково царили и днем, и ночью уют и
покой.
Только две архитектурные композиции в этом квартале
пережили шквальный огонь: одна из них — группа небо-
скребов из зеленой стеклостали, не пострадавших от огня,
лишь верхние этажи вздулись пузырями, опаленные
сверхъестественным жаром. Небоскребы стояли со своими
искусственно возникшими барочными куполами, как па-
мятник той страшной ночи. Вторая — Центральное ведом-
ство в верхней восточной части холма, к которому оно
прилепилось своими пятью лучами, словно морская звезда.
Оно было построено из огнеупорного стеклобетсна и вжи-
малось всей своей плоской конструкцией в скалу, чтобы
избежать сокрушительных ударов ураганного ветра. Подо-
бно айсбергу, оно показывало городу только самую малую
свою часть. Словно шлем, накрывало оно подземные эта-
жи. Здание распласталось на земле во всем своем уродстве,
свойственном свирепым временам, когда разнузданные
враждебные силы, беспрепятственно учинявшие разгром,
породили эти панцирные формы в архитектуре, возникшие
из противоборства страха и насилия. Стены эти будили и
среди белого дня воспоминания о полных страха ночах,
когда воздух сотрясали чудовищные взрывы. Дух ужаса на-
всегда поселился в его стенах; на его шпиле развевался
красный флаг с фаустпатроном.
На западном склоне холма поднимался, возвышаясь над
Старым городом, Дворец Проконсула. Частично стены ею
примыкали к старинному акрополю, ядром которого была
мощная Главная башня акрополя древнего Гелиополиса.
Античные и средневековые флигели были соединены новым
389
фронтоном к надстроены. Вместо узких бойниц и готиче-
ских арок виднелись широкие окна, лоджии и балконы,
украшенные цветами. Застройка смотрелась как единый
комплекс и имела внушительный вид, хотя каждая из эпох
оставила на нем свой след, словно на платье сюзерена, ста-
ноьившсмся от столетия к столетию все наряднее и удоб
нее. Орел со змеей в когтях был водружен на Главной
башне акрополя и обозревал с нее в полуденные часы дале-
кие морские просторы.
Ориентиром для кера блей, возвращавшихся с островов,
служил, однако, крест Морского Мариинского собора. Он
сиял ночью в бестеневом освещении. Собор возвышался в
самом центре города; он стал жертвой Великого огневого
удара и был отстроен вновь в неоклассическом стиле. Счи-
талось, что на его месте стоял когда-то храм Афродиты;
поваленные колонны послужили собору фундаментом. Вер-
шина холма была очень живописной; весь склон покрывали
виноградники. Таверны, могилы, заброшенные крестьян-
ские хутора тонули в зелени, и древней земле, казалось,
снился сон, что сна в городе. Неф собора имел продолгова-
тую форму, колокольня была очень высокой, однако навер-
ху заканчивалась площадкой. Эклектика стилей четко
просматривалась — частично это произошло из-за включе-
ния в сооружение древнего античного храма, а частично
из-за того, что он воздвигался как кафедральный собор.
Духовная разнонаправленность, проистекавшая из истерии
города, справедливо нашла в нем свое отражение. Собор
укреплял надежду, сильно возросшую после великого раз-
рушения, причиненного огнем, — как чудо богословского
учения, он победоносно выстоял, противопоставив свою
духовную мощь дьявольским силам уничтожения. Хснгст-
ман, мастер, построивший собор, высек над главным вхо-
дом изображение птицы Феникс, которая своими крыльями
как бы обнимала главный портал. Ведь черные силы могли
возродиться вновь, поднимается же каждую ночь из болота
туман. Однако волшебная птица, сквозь объятия которой
шли верующие к алтарю, должна была как бы свидетель-
ствовать о том, что нет на земле ни одного сооружения, в
краеугольный камень которого уже не была бы заложена
сама идея возможного разрушения. И еще в большей сте-
пени символизировала сна собой ту мысль, что, как разру-
шенные камни возрождаются из руин, так и дух воскреша-
ется заново и даже восстает из пепла.
Гелиополис — древний город с замками и дворцами, ба-
390
дарами и густонаселенными жилыми кварталами — от-
крылся взору во всем своем великолепии в ярких лучах
солнца. Словно магнит, притягивал он к себе корабль. Уже
слышен был гомон и шум, как из морской раковины, в
которой запеклась морская пена. Со времен героев-праро-
дителей селились здесь по берегам залива люди; первые
суда бороздили именно его воды. По ту сторону залива, в
пещерах Пагоса, можно было видеть наскальные изображе-
ния древнейшей охоты в те времена; при раскопках в зем-
ле находили древних идолов. Династии как богов, так и
князей сменяли друг друга. Фундаменты построек более
поздних времен покоились на культурном слое былых ци-
вилизаций, следы великих пожаров и войн оставили в нем
свой ленточный след цвета ржавчины и крови. Несметные
поколения жили здесь, любили, надеялись и бесследно уш-
ли, приняв смерть. И если так вопринимать эгог город, с
позиций его истории, то конкретная действительность как
таковая как бы растворялась в ней и была сравнима разве
с цветком на древнем дереве, который скоро сорвет и уне
сет ветер. Первые строители прочели когда-то вокруг него
борозду, определив границы юрода. По он не переставал
расти с тех пор, хотя время от времени по судьбоносным
для нею дням коса проходилась по нему, оставляя после
себя кровавый след. Однако земля его уподоблялась ниве,
постоянно давая все новые всходы.
И если дать мысленный простор полету времени, то
возникновение и становление Гелиополиса и дальнейший
его уход в вечность сравнимы разве с мощным источником,
бьющим из земли фонтаном, чьи брызги в падении уносит
ветер. И как встает у воды сверкающая радуга, так и город
раскинулся дугой подле брызжущих каскадов, засверкав
чище и ярче, чем алмаз. Так, глаз улавливает порой свет
веков, исходящий от колонн и арок над ними, неподвласт-
ный тлену времени. Города стоят, как стены Илиона в
гекзаметрах Гомера. Именно это и захватывает так мощно
наш дух при виде их и побуждает к действиям, равно как
красота пробуждает в нас любовь.
БЕСПОРЯДКИ В ГОРОДЕ
На мачте лоцманской службы подняли флажок, разре-
шающий вход в гавань «Голубой азизо» тахо вошел во
внутреннюю акваторию. С двух стерон входа в гавань по-
391
вернулись к нему огромные круглые зерхала и загорелись
дрожащим красноватым светом. Винты работали против
течения и баламутили воду, поднимая со дна желтый ил.
Корабль осторожно приближался к центральной портовой
площади, запруженной народом, где стояли в ожидании
машины. В фотоаппаратах крутились пленки, корреспон-
денты пытались получить первые интервью. Пассажиры
толпились у поручней, разговаривали кто еще по фонофо-
ру, а кто уже кричал через борт в толпу. На набережной
махали маленькими флажками, поднимали детей и букеты
цветов.
Подали трап. Взгляд упал на Корее, главный проспект,
который вел от портовой площади наверх, к самым ступе-
ням кафедрального собора. По обе стороны от зеленой
полосы посредине двигались в четыре потока машины,
каждая в своем ряду. Два красных обелиска указывали на
его протяженность, а высокие фонтаны делили на части и
освежали раскаленный полуденный воздух. Над Старым
городом, в квартале парсов, стоял дым пожарища.
Костар поднялся с багажом на палубу и разговаривал с
Марио, ждавшим их в машине У Луция до условленного с
Терезой часа еще была уйма времени. У него даже мельк-
нуло в голове, что он мог бы отправиться во Дворец пеш-
ком через квартал парсов, и, как часто уже бывало в его
жизни, он взял и последовал первому порыву души. Очень
кстати оказалось, что он еще не написал донесения и у
него не было при себе секретных документов. А чтобы не
казаться самому себе праздношатающимся, он решил зайти
переговорить с Антонио Пери, парсом-переплетчиком, ко-
торому доверил перед отъездом одну рукопись Он поручил
своему сопровождающему отдать чемодан донне Эмилии и
отправился в путь вместе с Коста ром и Марио. Луций был
без оружия, у Марио имелась автоматическая винтовка, а
Костар надел на правое запястье стальную плетку.
Сначала они пересекли улину Регента, похожую скорее
на длинный парк. Она была обсажена редкими, большей
частью очень старыми деревьями, свободно расположенны-
ми по обеим сторонам. Дома, стоявшие на ней, не постра-
дали чо время Большою огня; здесь жили самые родовитые
семьи. Сзади к особнякам примыкали конюшни, каретни-
ки, хозяйственные постройки. Потом шел узкий судоход-
ный канал, заполнявшийся водой из внутренней акватории
порта. Здесь спокон веков занимались торговлей, однако со
строительством Большого порта склады опустели, и лсбед-
392
ки на остроконечных крышах не поднимали больше тюков
с грузами. Здесь угнездились теперь тихие ремесла и посе-
лились люди, род занятий которых было трудно опреде-
лить.
Еще пустыннее выглядели переулки в квартале парсов;
здесь тишина настораживала. Кое-где еще стояли ста-
ринные дома с резными башенками на крышах; переход ь
другой квартал был заметен только по вывескам перед
лавками, написанным на чужом языке, да по воротам с
нарисованными на них символами счастья — огнем, зай-
цем, собакой или бычьим рогом.
Когда после изгнания англосаксов Среднему Востоку
угрожало нашествие безбожников, тс наряду с другими
народами бежали от них и парсы, рассеявшись по всему
свету. Одна их ветвь в тысячу душ добралась до Гелиопо-
лиса и осела в Старом городе, полностью тогда опустев-
шем. Они размножились там и частично смешались с
местным населением. Однако остались верны своей рели-
гии, строгость которой, правда, с течением времени во
многом смягчилась. Четкие предписания и жесткие прин-
ципы морали, регламентировавшие жизнь, как и многие
старые культовые обычаи, почти стерлись Из них всех
парсы строго придерживались только обряда погребения.
Вскоре город расценил их прибытие как весьма выгод-
ное для себя; влияние их тоже скоро оказалось значи-
тельно заметнее, чем можно было ожидать при их
малочисленности. Они выделялись своим искусством в
ремеслах, особенно тонких — таких, как выделка шелка,
кожи, обрабогка драгоценных камней и благородных ме-
таллов; став денежными менялами, они добились влияния
и на крупные торговые дема. С давних лор они занимались
науками и демонстрировали большие успехи в них, особен-
но в филологии. Происхождение от древнейших племен
наложило огпечаток и на их внешний облик. Красота жен-
шин расцвела в Гелиополисе еще больше; они бь ли словно
редкостные цветы, чья природа в тепличных условиях ста-
новится тоньше и крашет У представительниц высших каст
появился даже налет изысканности и духовносги.
Так в Старом городе сложилась цивилизованная раса,
которая, правда, несколько изнежилась и размягчилась.
Это была теневая сторона их добродетели, заключавшейся
в тонкости познания и умения, которые развивались как в
чувственном, так и духовном направлении. Особый осяза-
тельный лар пальцев позволял им заняться таким трудом,
393
результаты которою красили жизнь, — было ли го изготов-
ление предметов роскоши или вдохновенное служение му-
зам. Особенности их таланта объяснялись их отношением к
страху, обос1ряк>щему людские чувства, а страх они испы-
тывали веками. Еще там, где они жили прежде, ислам без-
жалостно преследовал их как магов и почитателей огня. И
в Гелиополисе парсов тоже окружала ненависть и зависть.
Чернь всегда проявляет склонность верить во все дур-
ное — что бы ни выдумывали про них недоброжелатели,
все оборачивалось против них.
После того как Регент проявил заботу о евреях и выде-
лил им, согласно решениям Сидона, а также планам
«Штиглиц» и «Карфаген», землю, парсы унаследовали от
них бремя преследований и гонений. Йм была предопре-
делена такая судьба по причине их богатства и инородно-
сти. И кроме того, они были малочисленны, и нелепые
слухи прилипали к ним навечно. Именно поэтому народец
эгот пришелся весьма кстати Ландфсгту и Мессиру Гран-
де, когда тем требовалось учинить путч и пусгить лотом в
ход насилие. В Центральном ведомстве любили заимство-
ванные из мира техники сравнения и обыкновенно говори-
ли о «переключении напряжения с помощью парсов» или о
том, что они «отлично выполняют роль запала» Поэтому
беспорядки в квартале парсов обычно предшествовали
осуществлению далеко идущих планов, создавая преце-
дент для непосредственною применения силы. Они будили
в демосе дремавший инстинкт, направляли стихийные
разрушителвные действия в нужное для Ландфогга русло,
сотрясая древние устои и основы законодателвства.
Даже тот, кто не принимал участия в карательных опера-
циях, все равно стремился держаться от преследуемых
подальше — настолько умело сеяли повсюду страх и ужас,
как бы наглядно демонстрируя, что можно сделать с
человеком.
Волнения и беспорядки в квартале парсов были к тому
же весьма выгодны для казны и пополняли се. Доход при-
носила не столько та добыча, которую можно было унести
в руках, сколько шантаж, следовавший за погромом. Мило-
стью властей дозволялось откупиться. Тем самым парсы
для Ланд фогта были таким же денежным мешком, как
раньше евреи для наместника. Сн выжимал их, как губку.
Однако главным оставалось то, ради чего они и были нуж-
ны ему, — стать средством для изменения политического
климата. Так было и сегодня, когда астурийский вопрос
394
волновал умы людей и был вынесен на всенародный рефе-
рендум. Перед таким важным моментом не мешало осве-
жить в памяти, как выглядит красный цвет, и наверняка
труп на Кастельмарино был частью этой кровавей про-
граммы.
Погромщики, видимо, уже ушли, потому что шуму не
было. Потом на красных лакированных колесах промчалась
пожарная команда, с лестницами и цистернами, с пронзи-
тельными свистками и звонками, выросшая словно из под
земли и тут же затерявшаяся в хаосе кривых переулков.
Это был признак того, что из Центрального ведомства
поступило разрешение начать тушить пожары. Охота
закончилась.
Они пересекли площадь Дерева хом и завернули в одну
из улочек, где жили мелкие ремесленники и торговцы.
Здесь только что свирепо бесчинствовала чернь или, выра-
жаясь иначе, «народ дал выход своему справедливому
недовольству, просечь которое немедленно оказалось невоз-
можным», как стояло в официальных сообщениях Ланд-
фогга. Брусчатка была усыпана черенками и осколками,
хрустевшими под ногами. Витрины магазинов были
разбиты, а наверху развевались занавески, так как ставни
с охон были сорваны. Улицы были завалены разодранным
тряпьем и побитой домашней утварью. Среди мертвой ти-
шины слышались женские всхлипывания.
Они медленно продвигались по петлявшему переулку,
карабкавшемуся в гору, под ноги им то и дело попадались
разные предметы. В одном месте Марио подшл серебряную
ложку из кучи хлама, чтобы получше рассмотреть черне-
ние.
— Марио, бросьте немедленно! — крикнул ему Луций.
В тот же момент раздались крики э помощи, шедшие
из дома, где дверь наполовину была сорвана с петель. Они
увидели, как оттуда выскочила девушка, судя по одежде
служанка. Ее платье было разорвано от ворота, выглядыва-
ло голое плечо. За ней гнался поджарый тип. Он был из
той когорты, кото можно увидеть только в такие дни, и,
скорее всего, замешкался тут, тогда как основная группа
погромщиков уже отправилась восвояси.
Он преследовал ее, словно дичь на охоте. Через не-
сколько прыжков он бы уже схватил девушку, как сокол
голубку, и тут Луций окликнул ее. Оторопев, она замерла
на месте, все еще ослепленная ярким солнечным светом
после полумрака внутри дома, потом бросилась к нему и
395
ухватилась за его руку. Парень подлетел, нагнав жертву, и
рванул ее за одежду.
— Бей! — крикнул Луций.
Костар взмахнул рукой для удара, он мог бы оказаться
смертельным, но парень в последний момент отвернул го-
лову. И тогда стальная плетка только порвала ему в
клочья рубашку да оставила кровавый рубец на груди. Он
пошатнулся и отскочил. Потом уставился на своих против-
ников с опаской и недоверием. Он, видимо, редко показы-
вался па люди и не привык к свету, лицо его было
желтым, как пергамент, и словно измятым. Только разду-
вались ноздри, а рот и глаза скорее напоминали прорези в
маске. Он переводил бегающий взгляд с одного на другого,
глядя на них как из-за решетки, петом взгляд его упал на
винтовку, которую Марио направил на него. Его охватил
внезапный ужас — он вытянул, защищаясь, руки. В следу-
ющее мгновение его и след простыл, он шмыгнул в сторо-
ну, как крыса, метнувшаяся вслед за стаей.
Марио повесил винтовку опять на плечо
— Этот наверняка от Мессира Гранде, вылез откуда-то
с самого низу. Я вес ждал, чтобы он полез рукой в карман.
— Честную пулю жалко на таких вонючих кро-
тов, — пробормотал Костар, — мой автограф продержится
на нем нс одну неделю.
— И почерк у тебя, Костар, не дурен, — похвалил его
Луций. Потом он повернулся к девушке, которая все еще
так и стояла, вцепившись в него. Челка из темных волос
спадала ей на лоб, словно у молоденькой кобылки. Ужас
еще не исчез с ее лица, и толчками, грозя разорвать лиф,
вздымалась грудь, просвечивавшая сквозь разорванное
платье. Словно почувствовав кожей на себе взгляд, она
прикрыла наготу рукой. Она служит здесь у одной пожи-
лой супружеской пары, врача и его жены, спрятавшихся в
подвале, и пошла наверх, чтобы посмотреть плиту. «Тут
этот тип и ворвался. Я хочу немедленно выбраться отсюда,
нс хочу больше иметь ничего общего с парсами».
Мужчины успокаивали ее. Луций гладил по голове. В
Верхнем городе у нее тетка, она найдет у нее защиту. Она
бы хотела только еше собрать свой узелок, но не решалась
войти в дом одна, и Марио пошел вместе с ней.
— Всегда одно и то же: от пострадавших бегут, как от
чумы, — пробормотал Луций.
Через некоторое время оба они вернулись. Марио нес и
корзине-чемоданчике, сплетенном из ивовых прутьев, ее
396
пожитки. Она не забыла и коробку со шляпкой и бережно
держала ее, обхватив левой рукой. По воскресеньям таких
девушек из простых семей можно было видеть прогуливав-
шимися по Корсо или по аллее Белого мыса; их там невоз-
можно было узнать, они превращались в прекрасных бабо-
чек, выпорхнувших из куколки. Они следовали моде, пусть
скромно, но с большим вкусом.
Теперь они вчетвером поднимались на гору и весело
шутили; было очень жарко. Временами веяло прохладой,
ветерком со стороны Нового города Луций украдкой рас-
сматривал спасенную девушку, непринужденно болтавшую
без умолку. Слезы и смех еще по-детски чередовались в
этой юной душе, с легкостью сменяя друг друга, как солн-
це и тучи в майский день. Она еще успела наскоро зашить
разорванное платье, да так, что стежков почти нс было
видно. Луций видел сбоку темные волосы, спадавшие на
лоб, прямой носик. Так когда-то резец скульптора форми-
ровал профиль Афродиты, чей храм прежде был здешним
святилищем. Потом шли пухлые, слегка вздернутые губки
и, наконец, нежный подбородок. Во всей фигурке было
много одухотворенности — естественный природный дух
сливался с силами весны и молодости. Ему уже довольно
часто встречались такие девушки на побережье в заливе и
на островах, где выращивали виноград. Древняя гармония
края воплотилась в этих дочерях виноделов и земледель-
цев, рыбаков и гондольеров, спокон веков населявших ос-
трова. Все они были как само море, как жемчужины,
выросшие в его раковинах, как благодатная почва, соками
которой наливалась виноградная лоза. И сни же потом, че-
рез несколько лет, по-крестьянски выносливые и огрубев-
шие, вели полностью все хозяйство; часто па верхней губе
появлялся легкий пушок. Их можно было видеть в порто-
вых кварталах официантками в тавернах, рассыпанных
вдоль дороги на Красный мыс, куда они перебирались,
выйдя замуж. Но все они неизменно обладали большой фи-
зической силсй. Они были хорошими женами, крепкими,
здоровыми матерями; они же становились зачинщицами
бунтов, мятежный дух которых вынесли с островов пиры
вольнолюбивой своей юности. Жизненная мудрость и опыт
падали, как свет, на давно уже подспудно вызревшую по-
чву.
Они подошли к лестнице, отделявшей Верхний город от
квартала парсов, вросшего со временем в эту часть города,
так как с годами многие из парсов стали селиться и навер-
397
ху, когда возросло их богатство и окрепло положение в
обществе. Успешная карьера стражаласо и на место-
жительстве. Прежде всею сюда переместились парсы-бан-
киры, ювелиры и торговцы предметами роскоши.
Там, где лестница кончалась, стояла охрана Проконсу-
ла. Здесь водрузили даже орла со змеей. Видно было, что
велась стрельба — то ли бандиты рвались к богатствам
Верхнего города, то ли отступали по лестнице, обращенные
в бегство. Перед самой баррикадой, за которой стояли сол-
даты, лежали трупы, остальных раскидало по ступеням, с
каменных плит стекала кровь, постепенно запекаясь тем-
ными каплями. В воздухе еще вился пороховой дымок.
Они взошли на баррикаду. Луций почувствовал, как
девушка опять ухватилась за его рукав. Из узкого прохода
навстречу им вышел капрал и отрапортовал. Луций спро-
сил, как его зовут, и похлопал ему по плечу:
— Господин Проконсул будет вами доволен.
Капрал, сгс звали Калькар, засмеялся:
— Здесь была простая работа, она не в счет. А нам хо-
чется показать, на что мы способны.
Луций кивнул. Солдаты уже давно соскучились по на-
стоящему делу. По эту сторону баррикады он чувствовал
себя привольнее, оружие здесь носили открыто, силой пра-
вил порядок. И не было разгула насилия, захлестнувшего
все вокруг и утонившего во лжи даже старую добрую поря-
дочность. Только вот правда и неправда стишком уж тесно
переплелись, чтобы простой человек мог отделить одно от
другого. Все попытки как-то восстановить старые добрые
традиции проваливались. Правители сменяли один другою.
И поэтому вера и доверие повернулись спиной ко всем инс-
титутам власти, из которых одни были просто смешны, а
другие внушали страх. Опору все видели только в сильных
мужчинах и наделяли их прекрасными качествами.
После ухода Регента Проконсул и Ландфогт стремились
придерживаться политики равновесия, как это обычно
бывает в подобных ситуациях. Оба они знали, что сокру-
шительный удар можно нанести только один раз и в случае
неудачи он станет концом для одного из них. Они делали
ход за ходом ради выигрыша в позиции и времени. Ланд-
фогт укрепился на Кастельмарино, тогда Проконсул занял
Винъо-дель-Мар; Ландфспт отдавал распоряжение устроить
погром в квартале парсов и тут же наталкивался на огне-
вые точки солдат Проконсула. Еще велась тактическая
игра, пока Ландфогту, как в данном случае, хотелось
398
привести в движение массы, в то время как 1 (рэконсулу
важно (было сохранить крупные банки, такие, как банк
Шолвица, и обеспечить покой Верхнего города. Но, абстра-
гируясь от конкретных шагов, символичным было одно:
власти мистифицировали друг друга.
Примечательным было, что распад единства совпал с
небывалым усилением и расширением власти. Так некогда
сильные мира сего враждовали друг с другом на том корот-
ком отрезке времени, который предшествовал смене эпох.
Красный цвет имел двоякий смысл — символ восстаний и
пожаров, он с легкостью переходил в пурпур, возвеличива-
ясь в нем. Но, как ни толкуй знаки и символы эпохи,
испить приходилось ту чашу, какую она подносила.
Улицы стали оживленнее. Теперь они уже могли разде-
литься: Марио пошел провожать Мелитту — так звали
девушку — к се родным, а Костар отправился предупре-
дить донну Эмилию. Мелитта поблагодарила Луция. Он
отшутился:
— Это для нас одно удовольствие, да и стоило того.
Один из нас готов стать вашим кавалером, когда вы наде-
нете шляпку и пойдете гулять на Белый мыс. Я уже как-то
видел вас там.
— Вы, вероятно, обознались. Я лучше возьму в руки
четки и помолюсь за вас.
Луций свернул на улицу Митры. Роскошные особняки
чередовались здесь с лавками, торговавшими предметами
роскоши, железные решетки на окнах были опять подняты.
Назад во Дворец шел по улице танк. Солнце стояло в зе-
ните. Голубые и желтые паруса-тенты затеняли витрины.
Перед одним цветочным магазином вместо витринного
стекла был «натянут» занавес из струящейся воды, блаю-
ухавшей прохладным ароматом. За цветами шел Зербо-
ни — знаменитый пекарь-пирожник; перед его крошечной
лавкой уже опять отведывали вино для возбуждения аппе-
тита. Сам пекарь — с огромным животом и в высоком бе-
лом колпаке — стоял в дверях и приветливо кивал холевой
посетителям.
Следующими в ряду были торговцы жемчугом и юве-
лирными изделиями, потом антикварные магазины старин-
ного серебра, ручных ковров и фарфора. На одной двери
простыми буквами было написано: «АНТОНИО ПЕРИ,
сафьяновые переплеты».
399
Витрины не было. Отдать рукопись в переплет Пери
было привилегией немногих; требовалась рекомендация.
Маленькая мастерская изготовляла шедевры и делала этс
исключительно для узкого круга.
Луций вошел в переднюю. Он знал, где вход; древние
символы парсов охраняли его. Ксгда открывалась дверь,
раздавался звон медных трубочек. Для мастера в его мас-
терской это было сигналом, что в передней — кабинете с
тусклым освещением — посетитель. Стулья в шелковых по-
трепанных чехлах стояли вокруг стола, над которым низко
висела лампа. Ее мерцающий свет отражался в глубине зе-
леноватых, старинной изогнутой формы зеркал и в витри-
нах шкафов, где Пери держал книги. Они стояли не как в
библиотеках, корешками к смотрящему, а были обращены
к нему крышкой, показывая образцы тиснения кожи, что-
бы мастер мог принять заказ от клиента, взвесив и выве-
рив все предварительно гораздо тщательнее, чем при
раскрое дорогих тканей для пошива роскошных туалетов.
Потому что те, как часто говорил Пери, износятся с года-
ми, в то время как добротный переплет не только пережи-
вет века, но станет со временем еще краше, так что
художник может лишь предугадывать, как будет выглядеть
его творение в период своего расцвета. И не одно только
время, неустанно смягчающее резкий блеск золота, при-
глушающее свежесть красок, разглаживающее поры кожи,
способствует этому, человеческая рука, прикасающаяся к
нему, также работает над совершенствованием переплета.
А сыновья и внуки продолжают дело своих отцов. Книги
становятся краше и оттого, к кому они попадают, они не-
сут на себе отпечаток любви их владельца. Пери утверж-
дал, что эта безымянная история книг — самое важное в
них. Поэтому он и окружил себя ими, как зеркала-
ми, — они излучали свет, пронизывавший все помещение.
Эта магическая субстанция была для него важнее отдель-
ных элементов техники изготовления и особенностей
стиля. Его ремесло требовало многого — умения обращать-
ся с кожей, знания шрифтов, переходивших по наследству
в старых печатных мастерских от отца к сыну, вкуса и
чутья того нежного плетения линий, складывающихся в
узор, по которым узнаются эпохи, а также приверженности
к литературе разных народов и их наукам. И наконец, был
необходим еще небольшой круг знатоков, коллекционеров
и сведущих людей, имевших достаточно свободного време-
ни и унаследовавших приличное состояние, для которых
400
общение с изысканными вещами стало их душевной по-
требностью, их второй натурой. Мастерские, подобные Пе-
ри, были как скрытые от глаз цветы, а их покровите-
ли — словно пчелы, собиравшие с них мед и одновременно
оплодотворявшие их. К ним принадлежал Проконсул и его
окружение.
Собранные книги действовали благотворно. Луций с
ужасом подумал о том, что эта коллекция образцов могла
стать жертвой бесчинств — тех, свидетелем которых он
только что был. Грубых действий одной варварской руки
было бы достаточно, чтобы уничтожить всю эту красоту,
стереть ее, словно пыльцу с крыльев бабочки. Чернь делает
это с наслаждением. Тут хранились пергаменты, которым
столетия придали цвет меда и старинной слоновой кости.
На самых изысканных из них стояли папские гербы, таким
редкостным было это собрание, о котором Пери имел обык-
новение говорить: даже самое знаменитое Пятикнижие, ко-
торое пророк Елисей подарил Птолемею Филадельфу в
день одержанной на море победы над Ангигоиидами, вряд
ли было прекраснее.
По этим книгам можно было наглядно изучать шкалу,
по которой бледнеют с течением времени и теряют свой
цвет краски — от свежести зеленого яблока до темного по-
меркшего малахита, от ярко-красной до малиновой, от
темно вишневой до белесей, выцветше-розовой. Оттенки
цветов действовали успокаивающе, умиротворяюще на че-
ловеческие чувства; сочные сильные аккорды прошлых лет
звучали все мягче, постепенно затухая. Здесь были и спек-
тры золотого лака — от бархатных топов лакфиоли до неж-
ных догорающих красок ночных левкоев в заброшенном са-
ду. И на всем поблескивало неяркое золото гербов, знание
которых требовало владения особой наукой. Иначе как ра-
зобрать, какая ветвь живая, а какая мертвая в этом ле-
су?
Волшебство очарования с полной силой завладело Лу-
цием. Вот. значит, и в библиотеках тоже можно еще
жить — не хуже, чем рыбаком на острове, погрузившимся
в наблюдение за всем живым. Сокровища, накопленные и
оставленные после себя различными культурами, целиком
могут заполнить короткую жизнь человека, давая ему за-
нятие, приносящее удовлетворение. Мир так и пребудет
бесконечным, если блюсти в себе его меру, а время — не-
исчерпаемым, если самому держать чашу в руках.
401
Красная портьера отделяла мастерскую от передней.
Горьковатый привкус мака, проникавший сюда с колеч-
ками дыма из мастерской, казалось, передался даже кни-
гам и тканям. Антонио Пери любил, как и многие парсы,
вдыхать опиум. Те, кою угнетает жизнь, легко ищут
забвения в мире грез.
Углубившись в изучение старых книг и гербов, Луций
упустил момент, когда портьера приоткрылась. Он поду-
мал, что вышел мастер — в круглой шапочке, которую
надевал на голову во время работы, держа вверх ладони,
блестевшие от сусальною золота. Но вместо него он увидел
перед собой молодую женщину, застывшую на месте и раз-
глядывавшую его. Луций тоже смотрел на нее, не двигаясь,
несколько смущенный. Незнакомка была миниатюрна и
изяшна; темные волосы обрамляли лицо, напоминавшее
камею. Ничто в ее чертах и одежде, за исключением кош-
ти, нс указывало на ее парсийское происхождение. И на
лбу знака касты тоже не было. Ее можно было назвать
красивой, и она, без сомнения, была привлекательна, одна-
ко ей не хватало экзотики. Но что же тогда казалось ему в
ней таким странным? Обеими руками держалась сна за
портьеру, как ребенок за подол матери. И Луций догадал-
ся, что она испытывала страх, сковавший ее, ощущала его
безмолвное присутствие. Так можно, по-видимому, слы-
шать язык цветов — вздох барвинка, когда над ним сверк-
нет серп косы. Он еще никогда не видел столь сильного,
столь неприкрытого страха — исходя из самой глубины
этого живого существа, он словно коснулся его, заставив
содрогнуться. Он оглядел сам себя, как бы проверяя, что
же в нем внушает такой ужас. И увидел свой мундир и по-
нял, в чем причина страха девушки. Он поспешил назвать
свое имя и сказал:
— Я проходил мимо и зашел, чтобы поприветствовать
мастера Пери и справиться о его здоровье.
Слова его, казалось, сразу прорвали оцепенение, паль-
цы разжались и выпустили красный бархат. Повисшее в
воздухе напряжение исчезло, и все в помещении стало
опять, как прежде. Свет от книг и зеленых зеркал опять
заполнил его. Однако Луций все же услышал волнение в
голосе, ответившем ему
— Пожалуйста, садитесь. Меня зовут Будур Пе-
ри — мой дядя пошел во Дворец, за ним прислали. Но он
мне вчера сказал, что футляр готов.
Она пошла в мастерскую, где хранились рукописи. На
402
Проконсула это было похоже, что в такой день он как раз
решил заняться своей библиотекой. В его окружении одни
считали это его слабостью, другие — признаком превосход-
ства, чертой аристократа-вельможи. И в том, и в другом
была доля правды Луцию нравилась эта его легкость.
Власть князя проявляется не столько в конкретных дейст-
виях, сколько в его облике и стиле жизни.
Будур Пери опять вошла в комнату и передала ему
футляр из красного сафьяна.
— Мой дядя надеется, что вы останетесь довольны.
Он открыл футляр, в котором лежало всего лишь не-
сколько рукописных листков. Это были фрагменты из
наследия Хайнзе: наброски к его роману из эпохи Возрож-
дения.
— Прекрасный манускрипт. Я рад, что ему нашлось
достойное обрамление.
Он провел кончиками пальцев по чуть волнистой по-
верхности кожи, словно стараясь разгладить ее.
— Дядя просил передать вам, что он мог бы под прес-
сом выпрямить эти места, но он решил все оставить так,
как то создала сама природа.
— И правильно сделал. Кожа не панцирь; она чувству-
ет и дышит. Пусть будут видны ее поры.
Декор, избранный Пери, был очень скромен — узкая
золоченая рамка по краю футляра. Клеймо, поставленное
мастером, как обычно, на свою работу, было размером не
больше герба Луция на его перстне с печаткой — копья и
девиза вокруг пего: «Поражаюшее цель без промаха»
— Прекрасный девиз, господин де Геер, — ваше имя
указывает на франкское происхождение?
— Так может показаться на первый взгляд, хотя мы
саксонских кровей. «Де гер» — копье, и «де» в нашем име-
ни не столько уже родительный, сколько именительный па
деж и выражает скорее характер, чем указывает на проис-
хождение рода.
Он показал на эмблему герба, обвитую девизом:
— То же самое произошло и с острием копья, постепен-
но принявшим форму лилии, которую вы видите здесь. Оно
стало растительным орнаментом, украшающим визитные
карточки и книжные переплеты.
— Мне кажется, вы говорите об этом с сожалением, а
должны бы быть благодарны вашим франкским предкам по
материнской линии. Складывается впечатление, что саксы
так и остались довольно диким племенем.
403
— Может, это и самое лучшее в чаше время. Нам сле-
дует поговорить об этом более обстоятельно, когда я опять
как-нибудь зайду сюда.
— С удовольствием. Приходите, пожалуйста, к чаю.
Дядя будет очень рад; он мне много рассказывал о ваших
беседах с ним. Мне хотелось бы порасспросить вас и о
Хайнзе — не из простого любопытства: я защищалась у
Фернкорна.
Луций поднялся.
— Я его только что видел. Говорят, в ближайшие дни
он будет делать доклад на тему «Рождение индивидуума».
— Это его конек. Подождите, я вам запакую. — Она
показала головой. — Нет, тот страх, который напал на
меня, — мне самой за себя стыдно. Однако, как вы полага-
ете — все уже позади?
— Можете быть в этом уверены. Зербони уже опять пе-
чет пирожки. Но если вы почувствуете опасность, позвони-
те мне. Вы всегда найдете во мне друга.
— Это вы говорите только так, из вежливости.
Он протянул ей руку.
— Ловите меня на слове.
ВО ДВОРЦЕ
Когда Луций вошел вс Дворец, сигналы отбоя в кори-
дорах возвещали о конпе боевой тревоги. Даже при малей-
ших беспорядках .в городе было предписано соблюдение
особой осторожности; взрывчатого вещества скопилось в
проходах так много, что достаточно было бы одной не-
осмотрительной искры.
Приемная была полна посетителей. Как всегда в суббо-
ту, все торопились получить последние подписи и распоря-
жения, чтобы провести свободные часы второй половины
дня на Корсо или Виньо-дель-Мар. В такие дни вкус к ра-
достям жизни особо возрастал.
Тереза доложила о нем. Патрон уже ждал его. Его ра-
бочий кабинет был прост, большой письменный стат и не-
сколько стульев — вот и вся меблировка. Украшение на
стене — портрет Проконсула, рядом карты и утыканный
цветными флажками план Гелиополиса. На письменном
столе ничего, кроме тонюсенькой папочки с документами и
телефона — и огромный букет лилий. Напротив стола— эк-
ран, по которому бежали кадры хроники текущего дня.
404
Патрон заведовал делами Проконсула вот уже два года.
Он начинал, как и все выходцы из Бургляндии, в кавале-
рийском отряде горных стрелков и по-прежнему носил их
ферму В узком кругу его считали одним из самых умных.
Он играючи справлялся с работой, которая раздавила Ни-
шлага, его предшественника. К тому же никто никогда нс
видел его суетящимся или в стрессовом сосюянии. Дела
никогда не диктовали ему темпа работы. Очи выстраива-
лись перед ним в шеренгу текущих вопросив, которым он
или давал отлежаться, или решал их, если находил, что
время для этого созрело. Он никогда не брался за них с ос-
трия, они сами поворачивались к нему тупым концом. В
его кабинете темные дела всегда прояснялись, а пути ре-
шений упрощались.
За это короткое время он переформировал весь штаб но
своему усмотрению. При Нишлаге исправной службой счи-
талось полное понимание и проникновение во множество
деталей. «Сила духа — в работе» — было его любимым вы-
ражением. Рапорты, обсуждения, сообщения тонули в бес-
конечных мелочах. Он искал решения в самом полученном
материале, будто оно содержалось там и вытекало оттуда.
Поэтому он придавал такое значение обстоятельному изло -
жению дела на бумаге и предпочитал, как все, кто с
трудом принимает решения, иметь перед собой письменное
предписание. Свет горел у него до поздней ночи, и еше це-
лые охапки папок он брал на ночь к себе в квартиру.
Таким образом он развел за спиной Проконсула отменную
бюрократическую волокиту. Правда, борьба за власть
разыгрывалась вне стен хранения всех этих папок и реги-
страции входных и выходных данных. Это еше крупно по-
везло, что за время его деятельности все в общем и целом
оставалось спокойным. Он ушел, потому что сердце и же-
лудок не выдержали такой нагрузки.
Новый шеф смел всю бумажную писанину. Собранные
досье, затребованные Нишлагом, были отправлены нечи-
танными назад к их отправителям. Вскоре он добился того,
чтобы папка, которую Тереза по утрам клала ему на стол,
стала тонкой и содержала квинтэссенцию происходящих в
подведомственной ему сфере процессов. Только в таком ви-
де они могли подпасть под компетенцию Патрона. И кроме
Того, он нацеливал своих людей на принятие собственных
решений. «Я скорее прикрою ошибку, чем извиню уклоне-
ние от принятия решения». Бюрократическое ведение дела
Казалось ему пагубным, и он никогда не допускал ссылок
/
405
на документы в тех случаях, где было возможно очное сви-
детельство. Как старый егерь-кавалерист, он придавал
большое значение верховой езде и требовал, чтобы служба
ежедневно и при любой погоде начиналась с езды верхом,
будь то на ипподроме, на берегу моря или на Пэгосс. В
первую голову он настаивал на этом при составлении учеб-
ных планов в Военной школе. «Если хочешь вести эстети-
ческий образ жизни, — имел он обыкновение гово-
рить, — лучше всею быть поближе к произведениям искус-
ства и красивым вещам, чтобы без помех и суеты любо-
ваться ими. Но если хочешь повелевать, надо начинать
свой день с верховой езды, и лучше перед строем»
Он придавал большое значение искусному проникнове-
нию в тонкости секретов власти, а также хорошему нюху.
Завтрак с мавретанцами стоил для него порой целого рабо-
чего дня. Он также был не против время от времени поку-
тить с ними вместе. Он бывал в гарнизонах, ниточки от
него тянулись даже в провинции, находившиеся по ту сто-
рону Гесперид. Прирожденное чувство свободы усиливало
его личностный авторитет, что делало его способным про-
тивостоять козням услужливо-покорных людей и их хозя-
ев, даже держать в этом противостоянии инициативу в сво-
их руках.
Луций доложил о своем прибытии. Патрон поднялся и
пожат ему руку.
— Хорошо, что вы опять тут. Мы беспокоились о вас.
Проконсул тоже ждет вас.
Он указал на стул и прервал непрерывное мелькание
кадров на экране, где разворачивалась картина швартовки
«Голубого авизо». Потом включил аэроионизатор
— Тереза, принесите нам чай и скажите там всем, что
я буду занят долго. Ничего страшного не случится, если
вся эта компания появится на Виньо-дель-Мар чуть позже.
Ну рассказывайте, де Геер. Как поживает Бургляндия?
Стоят ли еше старые замки?
Луций сел напротив и стал рассказывать. Как и все на-
сиженные места, сн знал, конечно, родовую вотчину гене-
рала и побывал там. Старые степы все еще стояли, но все
больше ветшали. Скалы были испещрены могилами, как
пчелиными сотами, и того гляди могли рухнуть — мертвые
разрушали их. На подворьях жизнь тоже текла по-старому,
почти как прежде, поскольку только кое-что из новых идей
просочилось в Бургляндию, тут же сказавшись отрицатель-
но на патриархальности ее устоев. Правда, влияние этого
406
нового, и особенно техники, никогда не даст там должного
эффекта, однако нарушает естественный ход жизни и пре-
емственность традиций. Это заметно по брожению в умах,
особенно среди молодежи, когда беседуешь с ними у ками-
на. В общем и целом все еще, правда, идет пока по ста-
рым, заведенным порядкам, и по ту сторону Геспсрид все
еще есть жизненное пространство для достойною человека
существования.
Многие там даже подумывают о том, чтобы обособиться
и замкнуться еше сильнее, чем до сих пор. Так, ему, Лу-
цию, выговаривали за то. что в Гелиополисе и еще кое-где
хотят вмешаться в распри и снискать недобрую славу.
Нужно бы полностью отказаться от этой мышиной возни.
Политика опустилась сейчас до голой механики, одно
манипулирование, нет ни достойных фигур, ни благород-
ных целей, одно звериное насилие Поэтому лучше всего
уединиться в своих неприкосновенных родовых замках, об-
рабатывать землю, охотиться, ловить рыбу, посвятить
себя прекрасным искусствам и культу поклонения могилам
предков, как здесь было принято спокон веков. Все осталь-
ное — пена времени, кратер, выжигающий сам себя, а что
касается всех этих прочих государств, то к ним относится
то, что сказал Гераклит про своих сограждан из Эфеса: они
не стоят тою, чтобы ломать себе голову, что будет с ними
дальше. Жаль расходовать на это ум и талант сынов Бург-
ля ндии!
— Мне хорошо знакомы эти разговоры, дорогой друг,
они все те же, что и при царе Горохе. Надеюсь, вы выска-
зали этим старым ворчунам свое мнение.
— Я сделал все, что мог, Патрон, чтобы обрисовать
ситуацию. И твердо придерживался нашей точки зрения:
хотя Бургляндия и остается для нас последним прибежи-
щем на земле, однако у нас есть свои обязательства и тут.
Мы можем выйти из игры, но именно поэтому и непозво-
лительно думать о собственном спасении. Нас обязывает не
одно только наследие предков, но и возложенная па нас
миссия.
Патрон поднял руку, и Луций почувствовал, что он не-
сколько разгорячился. Он прервал себя:
— Но позвольте спросить, что здесь произошло за это
Время? В Кастельмарино мы прошли мимо трупа, в Старом
Юроде столкнулись с беспорядками.
Патрон показал на экран:
1( —Труп был обнаружен еще на рассвете дозорными с
407
Виньо-дель-Мар. Они видели, как его выложили на сту-
пеньки тюремные стражники Кастелетто. Сейчас они ею
опять убрали Преследуемая цель была, по-видимому, лич-
ною характера — Мессир Гранде устраивал спектакль для
путешествующих с ним сограждан. А вое погромы в
квартале парсов, напротив, должны, видимо, оживить
ситуацию. Я ожидаю усиления и эскалации беспорядков.
Агентура доносит, что в Центральном ведомстве создан от-
дел по вопросу о парсах под руководством некоего доктора
Беккера. Сейчас в бульварной прессе можно многое про-
честь о парсах, и, говорят, будут напечатаны даже разоб-
лачительные памфлеты.
— В чем их упрекают? Что им вменяют в вину?
— Так, всякое и кое-что еше сверх того.
— Неужели ничего нельзя сделать для этих людей?
— В лучшем случае постепенно, в рамках всеобщей
безопасности. Для начала широкомасштабных контрдейст-
вий они не самый удачный объект. Мы надеемся, что
Ландфогт подставится нам более уязвимым местом. Парсов
здесь так же не любят, как и в странах ислама, и, кроме
того, они сохранили некоторые малоприятные обычаи, я бы
сказал, отталкивающего характера. А потом еще эти лом-
барды, конторы мелких ростовщиков, банки, и, в конце
концов, не все уж так надуманно, что брдтают про их оте-
ли и термы. Чтобы не отстать от Мессира Гранде, я здесь у
себя тоже завсл референта по всему комплексу проблем,
связанных с парсами. Вы можете получить у него необхо-
димую информацию, если вам небезразлична судьба этого
народца.
Он улыбнулся и выключил аэроионизатор.
— А теперь идите отдохните с дороги. У вас сегодня
еще много дел. Донна Эмилия наверняка уже все пригото
вила для вас
Он проводил Луция до двери. Там он взял его за ло-
коть и тихо сказал:
— Ваши сообщения из Астурии лежат у Проконсула на
столе. Он доволен ими. И от Дона Педро тоже уже есть из-
вестия. Князь желает только еще получить общую оценку
сложившейся ситуации, без особых подробностей и по воз-
можности быстрее. У вас целая ночь впереди, я представлю
вашу докладную записку утром, во время рапорта. Оста-
вайтесь в пределах досягаемости на тот случай, если после-
дует приказ об устном сообщении и пояснениях.
408
Луций поднимался широкой лестницей к казенным
квартирам. Потребовалась большая реконструкция Дворца,
чтобы оборудовать то великое множество жилых помеще-
ний, в которых возникла необходимость. Тут же размести-
лись подсобные помещения и кухни. Раньше все жили в
рассеянных по всему городу и его пригородам домах, отсто-
ящих далеко друг от друга; теперешнее положение не
позволяло этого больше. И Проконсул не поскупился на
расходы, обустроив старые стены с максимальным комфор-
том, чтобы они не уступали ни кварталам Нового города,
ни роскошным особнякам. Здесь даже был свой маленький
театр.
Луций жил в вольере — так назывался пристроенный
верхний выступ, откуда открывался широкий вид на мэре.
Назвали его так потому, что стеклянные крыши мастер-
ских художников придавали эркеру форму птичьей клетки.
Проконсул, любивший общение с художниками, с удоволь-
ствием отдал им эту мансарду во Дворце.
Луций чувствовал себя в вольере очень вольготно.
Высота, свобода обзора и несвойственная всему мрачному
сооружению мажорность напоминали ему Бургляндию. Он
поселился здесь с тех пор, как опять вернулся на военную
службу. Это был не такой простой шаг для него после дол-
гих лет полной независимости. Жизнь его приняла разме-
ренный ритм, что создает для неженатого человека своего
рода иллюзию домашнего быта. Он любил свои книги,
свою мебель, одинокие прогулки, любил выпить по рюмоч-
ке в кругу умных людей, которые еще не разучились выра-
жать свои чувства. Все это он нашел здесь, в вольере.
Вход в его квартиру был прорублен в старой каменной
кладке в стене: сначала надо было пройти через не-
большую переднюю Из нее он сразу попадал в рабочий
кабинет, слева к которому примыкали спальня и ванная
комната. Все симметрично повторялось с правой стороны и
было предназначено для гостей. Чердак, чуланчик и даже
каморка для седельной сбруи тоже были здесь же рядом.
Крытая лоджия была очень удобна на период жары. Луций
не признавал природного обогрева. При северном ветре он
пользовался маленьким выложенным термобропзой ками-
ном.
Недавно к этим помещениям добавились еще два: кук-
ня и бронированная комната, пользование которой было
предписано сотрудникам Проконсула. Она была достаточно
Просторной — Луций мог в ней читать и писать, как в каю-
409
те на корабле; на встроенных полках он хранил, кроме
секретных бумаг, свои дневники и рукописи, которые отда-
вал Антонио Пери в переплет.
Кухня напоминала скорее буфетную, где можно было
подогреть или остудить блюда, которые приносили ему Ко-
стар или донна Эмилия. Самым роскошным в ней была
плита из термобронзы, забранная для безопасности по кра
ям фарфором. Плита имела все степени нагрева и охлажде-
ния, оптимальные для кулинарного искусства.
Когда Луций вошел, навстречу ему прыгнул Аламут,
черный кот, которою донна Эмилия отдавала Ортнеру.
когда он бывал в отъезде. Луций любил его общество, на-
страивавшее его на философский лад, и чувствовал, как
продвигается работа, когда животное поблизости. Донна
Эмилия поставила на стол цветы. Она вошла с лоджии и
поздоровалась с ним.
Донне Эмилии было около пятидесяти лет. О ее родите-
лях ничего не было известно; отец Луция нашел ее ребен-
ком в одной деревне, которую вырезали партизаны, и взял
се с собой в Бургляндию. Там она и выросла в их семье.
Она ухаживала за Луцием, а позднее вышла замуж за че-
ловека, который занимался торговлей на островах. Посте
его смерти она вернулась к ним и стала вести домашнее
хозяйство у Луция. Костар, его личный адъютант, был ро
дом из Бургляндии, с одного небольшого подворья. Донна
Эмилия и Костар приехали с Луцием из страны замков,
тогда как Марио был приставлен к нему здесь в качестве
его шофера. Оба они жили с Луцием в одном флигеле, и
их фонофоры были подключены к его; Марио носил при
себе селектор связи.
Раздался стук в дверь, и в комнату вошел Хальдер,
юный художник, сосед Луция. Он входил в число тех, ко-
му Проконсул предоставил жилье в вольере; из ею ателье
можно было наслаждаться самым красивым видом примор-
ского города. Но он не оставил и своею старого рабочего
места, маленькою домика в парке-саду, в «хозяйстве Воль-
терса». Он подошел к Луцию и локал ему руку.
— Я слышал от донны Эмилии, что вы опять тут, и не
хочу вам мешать, у вас наверняка дел по горло. Так удач-
но вес сложилось, ведь завтра вечером я праздную свой
день рождения и хотел бы просить вас быть тоже. Придут
Ортнер и Сернер.
— Я буду, если только получится. Вы же знаете, Халь-
дер, сколько радости доставляет мне ваше обшество.
410
Вошел Костар и начал распаковывать чемоданы. Марио
доложил, что Мелитта нашла своих и просила еще раз
поблагодарить Луция. Тут же появились курьеры с прика-
зами, потом принесли букет цветов, пришла почта,
скопившаяся в его отсутствие. Путешествие на Геспериды
закончилось, и снова надо было начинать жизнь во Дворце.
Он поел, просмотрел почту, сменил военный мундир на
халат. Начало смеркаться; на лоджиях заиграли яркими
красками красные и желтые цветы. Ласточки, праздно про-
ведшие дневные часы, возвращались к своим гнездам в
расщелинах скал и стен башен, а на смену им вылетали
большие летучие мыши. В гавани, в городе и на мере
вспыхнули огни.
Донна Эмилия стояла перед термобронзовой плитой и
заваривала чай, дожидаясь, пока он настоится до темно-
вишневого цвета. Луций попросил приготовить ему чай для
ночного бдения. День был долог и богат впечатлениями.
Донна Эмилия поставила на стол все для чая и пожелала
ему спокойной ночи.
Луций мог открывать бронированную комнату, только
когда оставался один. Он произносил пароль, тогда замок
становился видимым, затем второй, чтобы он открыл-
ся. — дверь со свистом распахивалась. Он вставил ключ с
обратной стороны и включил лампочку и вентилятор. Взяв
чай, он заперся в обществе Аламута для работы.
Ок достал из кассеты стопку бумаги рыжеватого цвета,
на каждом листе которой светящимися буквами была сде-
лана предупреждающая надпись: «Внимание! Самовозгора-
ние! Избегать попадания солнечных лучей!» Речь шла об
одном изобретении, сделанном в стенах Дворца. Главная
цель его носила воспитательный характер: оно должно бы-
ло способствовать тому, чтобы вес секретные документы
писались и прочитывались в бронированных комнатах. В
случае кражи или потери документа написанное самоунич-
тожалось еще до того, как документ мог быть прочитан.
Патрон же придерживался, однако, мнения, что подлинное
достоинство нововведения заключалось в том, что оно вы-
звало массовое сожжение старых бумаг и папок. Он распо-
рядился внедрить это изобретение по настоянию Главного
пиротехника Сиверса, которого считал гением в своем
деле. Но сегодня, однако, Луций нзшел оправданным ис-
пользование подобной бумаги. В левом углу он написал:
411
«Только для Патрона и Проконсула» — и начал, пользуясь
стенографией, писать донесение:
«Подробности аудиенций, данных мне Доном Педро, и
бесед с его верноподданным помощником уже известны.
Смотри дипдонесения I — V. Поэтому перехожу сразу к
оценке ситуации.
Следует принять как достоверные сведения, что Дон
Педро еще до конца этого года заменит существующее пра-
вительство своими людьми. Его государственный переворот
неминуемо вызовет возникновение во всех странах народ-
ных партий. Дон Педро надеется, что Проконсул сочтет
благоприятным данный момент, чтобы не только разде-
латься с Ландфогтсм, но и утихомирить поддерживающий
его демос. Чтобы получить такую помощь, сн готов пойти
на материальные и кадровые жертвы, которые наверняка
даже перекроют те предложения, что подробно изложены в
«Астурии III».
Оставалось выяснить, идентичны ли позиции Проконсу-
ла и Дона Педро и существует ли тем самым основание
для их совместных действий. Дон Педро и его сатрап
убеждены в том. Однако следовало бы возразить, что врага
наших врагов вовсе не обязательно наши друзья. Цели
Проконсула значительно шире. И он подвергнет их риску,
приняв участие в операциях, не учитывающих весь круг
проблем. Чего как раз и следует избегать, если он стремит-
ся достичь кульминации с помощью одной из сторон, уча-
ствующих в гражданской войне, если ис голковывать это
слово в духе Клаузевица.
Возможным представилось только намекнуть, что Про-
консул даже и в том случае не ввяжется в голый государст-
венный переворот, когда удача его не будет вызывать
никаких сомнений. Ведь ни люди, ни методы, ни идеи До-
на Педро нс выходят за рамки диктатуры.
Это не исключает, однако, нашего интереса к их пла-
нам. Их провал скажется и на Гелиополисе. По этой при-
чине желательно было бы, чтобы они укрепились полити-
чески. Чем при этом придется пожертвовать из potestas \
обернется потом как auctoritas2. И в этом случае можно
будет рассчитывать на Проконсула.
В ответ на это помощник Дона Педро выставил в каче-
1 Сила, мощь, власть, государственная должность (лат.).
1 Вес. влияние, авторитет (лат.).
412
стве довода аргумент, что противная сторона в иступила с
актами насилия. И скорее следует вести речь о мерах само-
обороны, ведь так уж повелось с давних пор, что преступ-
ления вершатся сверху, легально прикрываясь именем
большинства. Порядочные политики всегда в меньшинстве,
а соблюдение законов — украшение немногих.
Следует предвидеть, что попытка Дона Педро прова-
лится. Она не что иное, как контрудар реакции, обреме-
ненный всеми се слабостями, и приведет в лучшем случае
к искусственной стабилизации, гальванизации беспоряд-
ков, но и то лишь на короткий отрезок времени. Если Про-
консул согласен с подобной оценкой ситуации, тогда он не
одобрит операцию, может, даже решительно осудит се.
Следует предвидеть, что в таком случае возрастет степень
угрозы с той стороны, но одновременно в этом кроется и
признак силы Проконсула — сразу станет очевидным, что
действия его согласуются с принципами, значительно пре-
восходящими те, что лежат в основе действий обеих враж-
дующих сторон. Судьба в таком случае заявит о себе более
настойчиво, и все тогда может оказаться просто необходи-
мостью. Здесь уместно вспомнить слова Новалиса, что по-
спешность действий может обернуться своей противопо-
ложностью.
Практически речь идет о выигрыше во времени, кото
рого мы не достигнем, если будем только тянуть время, а
сможем получить его лишь в том случае, если будем уг-
лублять его, наполнять содержанием за счет укрепления
позиций власти и ее нравственных предпосылок. Это отно-
сится в первую очередь к Военной школе. Дворец и в даль-
нейшем будет брать под защиту не только свободных и
независимых духом служителей муз, но также и всех гони-
мых— и даже в тех случаях, когда с политической точки
зрения это не будет сулить никакой выгоды и на первый
взгляд будет казаться, что речь идет о противнике.
Благодаря этому власть каждый день будет прирастать
силою — притом той невидимой глазу мошью, на которую
опирается видимая власть. Капитал ее станет таким боль-
шим, что будет оказывать положительное воздействие сам
по себе, только благодаря своему наличию»
Он написал эти страницы почти так же быстро, как ес-
ли бы произносил слова вслух. Все это были хорошо знако-
мые ему вещи. Он ссадил Аламута, устроившегося у него
413
на коленях, на пел и включил аэроионизатор. Потом от-
крыл дверь бронированной комнаты и вышел на лоджию.
Огней поубавилось, с моря дул теплый ночной ветер.
Затем он опять вернулся в тесное помещение. Удосто-
верившись, что сронофор стоит, па предохранителе, вполго
леса, местами спотыкаясь, прошелся по тексту. У него сло-
жилось впечатление, что написанное, особенно в конце,
носит для служебного документа слишком личный харак-
тер.
— Мне следует приберечь это для устного доклада у
Князя. Патрон не любит философских рассуждений.
Он отказался также и ог замечания, касавшегося Воен-
ной школы; она была словно его любимая мозоль. Вычер-
кивание и правка заняли больше времени, чем первона-
чальная запись. Потом он перепечатал текст на маленькой
машинке и сжег черновик. Скатав страницы в трубочку, оп
вложил их в черный футляр.
Как это часто бывает во время ночной работы, он по-
чувствовал удивительную бодрость, охватывавшую его пе-
ред первым криком петуха. Воля ослабевала, зрительное
восприятие усиливалось. Отчетливо проступали предметы и
вещи, словно обретали дар речи. Он начинал тогда ходить
ьзад и вперед, то рассматривая картину, то открывая одну
из книг и листая се. И казалось, мысли рождаются сами по
себе, словно толпятся перед дверью и тихо стучатся в нее.
На воле уже проснулась какая-то птица и, видимо прикры-
вая раскинутыми крыльями неоперившихся птенцов, возве-
стила об этом; ее крик еще звучал сонно, еще по-материн-
ски, по-ночному заботливо — и все же оповещал, как пер-
вый вестник любви, о приближении нового дня.
Его взгляд упал на Хайнзе; он только мельком взгля-
нул на него у Пери. Он распаковал его, чтобы насладиться
им не спеша. Внимательно рассмотрел он узкий золотой
кант крышки, положенный на сафьян без садки и ломины.
Меандр удачно сочетался с основной направленностью сти-
ля Хайнзе: причудливо переплетаясь, не нарушал гармо-
нии античности. Как и многим великим немцам, греки и
ему дали форму — форму кубка, наполненного достаточно
крепким вином. И он, как и Граббе, и многие другие, по-
стоянно подвергался опасности раствориться в частностях.
Однако были замечательные места, которые останутся на-
веки, — античные островки, возвышающиеся над раз(уляв-
шимся морем. Как, например, изображение свадебной ночи
в «Ардингслло», в кутерьму которой врываются комары,
4(4
затем преследование и морской бой, возвращение с укра-
денной невестой и ее подружками: поэтический экспромт
на краю утеса, симфоническое единение красоты и опасно-
стей. Так иногда бабочка-поденка, обретя бессмертие в
кристалле, весело глядит из глубины на перекатывающиеся
через нее грозные валы жизненных перипетий, выдерживая
тем самым проверку временем.
Он открыл крышку и гладил плотно исписанные стра-
ницы. Кому ведома судьба подобной рукописи, дошедшей
до сегодняшних дней через войны, пожары, Великие огне-
вые удары? Уже во времена Зёммерринга, вступившего во
владение литературным наследством, из всего написанного
Хайнзе существовала только одна рукопись — «Виш-
ни», — юношеская работа в стиле Грекура. Просте счастье,
что после первой из величайших мировых катастроф были
найдены и опубликованы еще дневники.
Луций чтил свое небольшое собрание рукописей так
же, как в другие времена чтили священные реликвии. На-
бранную типографским шрифтом книгу он расценивал как
беседу автора с читателем и с обществом своего времени,
рукопись же — как его беседу с самим собой, и даже боль-
ше того — с Богом. В каждом авторе жила его целеустрем-
ленная воля, искра творца-созидателя Бросив жребий и
полностью выложившись, предстает сн в рукописи перед
своим грозным судией в высшем проявлении свободы духа
еще до того, как будет вынесен приговор. Рукопись — бес
ценнейший шлак, оставшийся после бушевавших внутри
нею пожаров, сжигающею и опаляющего душу огня, само-
уничтожения, приводящего к очищению духа.
Потом пошли наброски, смелые замыслы. В некотором
отношении они превосходили даже сами творения, подобно
тому как идея всегда остается незавершенной при ее осу-
ществлении. Так и этот роман никогда не был доведен до
совершенства. Однако даже по фрагментам видна была
мощная хватка орла, вылетевшего из гнезда Глейма — его
«духовною» отца. Распри враждующих домов Орсини и
Колонны в Риме времен папы Александра VI составили ис-
торический фон. То была уже зрелая концепция свободной
одухотворенной личности — великой темы Гобино и Стен-
даля, Буркхардтов, Ницше и многих других. Аура трагиче-
ского исхода струила свой свет сквозь строки, в которых
стояло:
«Я никогда не вернусь. Меня прибило к другим бере-
гам, брат, и я должен расчистить себе здесь место, убрать с
41$
дороги всемогущую чернь или скинуть ее в бездну. Мне
надо трудиться, игра окончена. Ты еще пека подреми, но
скоро и для тебя наступит день. На следующей неделе я
еду в Рим, потом Борджиа и Флоренция».
Наполеону было тогда двенадцать, и Мирабо уже со-
вершил свои первые безрассудные выходки. Время еще све-
ряли по золотым часам Версаля, они еще играли, отбивая
время, но уже был написан «Гёц фон Берлихинген» и
громко заявил о себе «Штурм унд дранг». Но сумела ли
эпоха прочувствовать то решение, о котором возвестило са-
моубийство Вертера? Дух Фернкорна идет по этому следу.
Без сомнения, французы яснее восприняли тогда великий
перелом, по немцы глубже — новый человек явился обеща-
нием, а не целью для них.
Затем шли вычеркивания, правка поверх текста, кото-
рый опять был восстановлен в прежнем виде. Вот здесь,
например, сначала стояло «порозовевшие гроздья виногра-
да», а потом — «розовеющие». А здесь: «Я чувствовал жиз-
ненное тепло, и оно проникало в меня, как жар и пла-
мя» — было заменено потом на «гром и молния».
Он опять сложил листы и убрал их в футляр. Поиск
точного слова — высшее искусство для автора, как попада-
ние в цель для стрелка из лука. В самую сердцевину, прав-
да, никогда не удается попасть — она прячется в сфере
идеального, неподвластного воздействию внешних сил. Од-
накэ порядок расположения пущенных стрел указывал на
отношение автора к невидимой цели. При любых ситуаци-
ях неизменным в его профессии оставалось: поразить
цель — выразить словами, что неподвластно выражению,
звуками — гармонию, что слышат небеса, увековечить в
мраморе высший полет духа, запечатлеть красками его
неземной свет. Самое большее, чего он мог достичь,
была ясность задачи и ее понимания. Поэтому то, что
он делал, было среди хаоса разрушения нужнее, чем когда-
либо.
Луций поставил книгу, еще раз осмотрев переплет, на
полку. Кто знает, может, и ей уготовано вспыхнуть вскоре
огнем в этом городе, в котором враждующие властители
жили друг подле друга, как в старых башнях Флоренции.
Примечательным стало теперь и само отношение к тому,
чем владеешь: нужно было уметь вовремя оторваться от
всего сердцем, чтобы не переживать так сильно утрату. Од-
нако это означало и новый виток в сознании. Стало попят-
ным, что в вещах может принадлежать только то, чего
4.6
нельзя потерять или разрушить в них. Так, например, тело
воспринималось теперь всего лишь хак взятая напрокат ма-
териальная оболочка для собственного мира чувств. И
именно поэтому постоянная угроза жизни пробуждала но-
вое отношение к ней.
Он подумал о Будур Пери и о том сильном впечатле-
нии, которое она произвела на него П ее слабости была за-
ключена некая сила, но совсем иною рода, чем та, которая
встречалась ему на каждом шагу. Эго была сила ребенка,
она взывала к проявлению заботы о ней, к оказанию защи-
ты. Неопределенность и смута придавали встречам более
глубокий смысл, чем это было бы в спокойные, упорядо-
ченные времена; люди встречались словно на кораблях, об
шивка которых лопнула. В таких случаях не время думать
о мелочах, приходится рисковать многим, и в том числе
тем, что было важно раньше, когда под потами была твер-
дая почва.
Я буду здесь иногда думать о ней. решил он мысленно
про себя.
Он опять вышел на лоджию. Дома и дворцы еще хра-
нили безмолвие, залитые утренним светом. На Корсо, Allee
des Flamboyants, широком проспекте Регента листва сияла
такой зеленью, что это уже едва ли можно было назвать
просто цветом. Тучи голубей кружили над крышами в ро
зовом оперении, окрашенном лучами еще невидимого солн-
ца. Обычно в эти часы были видны алые прямоугольные
паруса рыбачьих лодок, возвращающихся с ночного лова;
сегодня, в воскресенье, их не было. Зато уже появились ос-
трокрылые, туго натянутые паруса яхт. Послышались и
первые шаги во Дворце.
Луций все еше чувствовал себя полным энергии. Бодр-
ствование вливало в него на исходе ночи живительные си-
лы, он был как стрела, стремительно пущенная с туго на-
тянутого лука, —летит себе легко, пока не коснется земли.
-Усталость нападала на него только после полудня, но тогда
уже властно и неодолимо.
Он бегло просмотрел еще записи, сделанные на кораб-
ле, — они ждали своего часа, когда их перенесут в днев-
ник. На море он начал совершенно новый раздел — занял-
ся описанием своей внешности. Толчком к тому послужил
короткий отрывок из прозы Ларошфуко, начинавшийся
словами: «Je suis d’une laille mediocre, libre et pien
14 Зьказ P6
417
proportionnee» Ч Взгляд на себя — одна из самых великих
вех на пути открытий, сделанных человеком при изучении
внутреннего мира. Правда, с давних пор при всех извест-
ных попытках создания портрета прибегали скорее к более
доступным средствам живописца, чем скульптора. Характе-
ры вырисовывались, складываясь из мазков кисти. Однако
само сознание приобретало невероятную остроту, проникая
во мрак глубин, как свет рудничной лампы, пробивающий
темень шахты. Это порождало двойное освещение, высвет-
лявшее как сферу грез, так и затаенные мечты. Как физи-
ка добралась до строения атома, так и каждый отдельный
индивидуум докопался до самых глубинных исходных час-
тиц в самом себе. Следствием этого мог стать распад лич-
ности, а с ним и выход небывалых сил. Луций пробежал
глазами один из пассажей, застенографированных им для
дальнейшей разработки:
«...петом о любви, об отношении к ней. Виды ее; деле-
ние Стендаля — чистая социология. Существует только од
на любовь, по ту сторону времени и пространства, все
встречи на земле — подобия, нюансы единого неделимого
света. Любовь в пространственном мире со спиралями
времени — земная, подвластная Нептуну; океан — колы-
бель, откуда из пены вышла Афродита. Из его глубин под-
нимается то, что есть волна и ритм, напряжение и сумбур,
все то великолепное и ужасное, что она олицетворяет со
бой. На морском берегу и утесах слышим мы ее безымян-
ную, ее роковую песнь, грудные звуки сирен, манящие нас
затеряться в море, на его вздымающихся и опускающихся
волнах. Неотвратимо влечет оно нас к себе.
Я выходил с рыбаками в море, в ту пору, когда боль-
шие косяки рыб подходят к берегу. Издалека, словно
притянутые раскаленным магнитом, устремляются они на
свадебный пир, к местам своего нереста. В брачную пору
окраска их играет цветами благородных камней. Спинка к
спинке стоят они легионами под днищами лодок. Потоки
морской воды, в которых перемешиваются молоки и икра,
так и кажется, закипают, вспучиваются, вздымаясь в лю
бовном угаре. Глаз не может различить, где тела, а где
морская вода. И кругом, куда ни кинь глаз, везде расстав-
лены сети.
Все это только отсвет любви. Опа царствует в эфирном
1 Я среднего рос:а, гармонично и хороню сложен (фр-).
418
пространстве, поражая нас с невероятно далекого расстоя-
ния своим невидимым лучом. В ней заключено то, что есть
вечного и неотъемлемого в земной встрече. Ею освящается
сам. акт любви.
Нептун властвует над материальной стихией и над
безымянным живым миром Существует так мало знамени-
тых любовных пар, что их можно пересчитать по пальцам.
Земное несчастье — вот их отличительный знак. Они най-
дут друг друга, как Данте и Беатриче, на мосту нал рекой
времени. Следуя постулату о параллельных, точка пересе-
чения — место их встречи — лежит в бесконечности.
Друзья считают, что воспитание в стране замков повре-
дило мне, оставив на мне что-то вроде рубца в виде привя-
занности ко всему испанскому. В этом есть доля истины. Я
любил одиночество, но оно никогда не перерастало в уеди-
нение. Единство Создателя с его творениями никогда еще
не было мне столь близким, столь осознанно пснятным. Я
вспоминаю прогулки верхом в мае и июне, когда природа
распахивается перед юбой, как двери в торжественный
зал. Лужайки сияют жизнедарующей зеленью. Деревья
стоят в цвету; и каждая чашечка цветка таит в себе нечто
большее, чем обещание будущего плода. Так, в центре
колеса покоится нечто большее, чем в его мелькающих
спицах, как и в пламени, питающемся от своего невидимо-
го стержня.
И еще леса, с их мглистым глубинным светом. Из за-
рослей веет ароматом дикой виноградной лозы. Кукование
кукушки, посвистывание дятла, смех горлицы в тени кача-
ющихся ветвей — звуки властно вторгаются в тишину леса.
Однажды в такой час я впервые встретился с Астрид.
Она ехала верхом вместе со своим братом, которому суж-
дено было погибнуть затем в Астурии; голубой лиф и раз-
вевающиеся волосы — такой я запомнил се. Потом я видел
ее почти ежедневно, но не настолько близко, чтобы покло-
ниться ей, потому что я уже издали делал все, чтобы избе-
жать встречи. Я никогда не отважился бы заговорить с
ней; я чувствовал, что неумело проделывал свои маневры,
стараясь проехать стороной. Однако мне нравилось смот-
реть на нее издали, как на объект весеннего пейзажа, и я
постоянно думал о ней. Еще и сейчас образ ее живет во
мне так ясно и так отчетливо, как никакой другой.
Похоже, что эта первая встреча набросил? свою тень на
псе остальные. Порой я иидел на улицах городов, в блеске
торжеств и празднеств, в ложах театров существо, застав-
14»
419
лявшее меня вспомнить Астрид, как редкостный цветок,
окруженный ароматом, сиянием, блаженством высшею по-
рядка. Но я тотчас же сознавал, что свою благую роль иг-
рает неотвратимость расстояния. Сила тяготения и центро-
бежная сила прекрасно удерживают равновесие; и любые
усилия перекинуть мостик через разделяющую пропасть
тщетны. Мы ощущаем над собой власть изначальных раз-
лук.
Насколько все иначе там, где правят силы Нептуна;
жизнь ловит пас в свои крепкие сети. Я был как-то на
берегу иа Крайнем севере у одного из друзей Нигромонта-
на. Мы вели там образ жизни охотников и рыбаков и вы-
слеживали глухарей, лосей, зубров, проходящие стада
лососей. Еще было несколько ночных часов, но солнце за-
ходило очень ненадолго. Стояди дни, которые называют
там алкедонией — периодом голубого зимородка, когда тот
выводит потомство.
Мы поднялись в хижину пастуха, на краю верхового
болота, были гостями на веселом празднике. Молодые лю-
ди там молчаливы, задумчивы, но умеют веселиться, когда
собираются в такие дни вместе.
Когда мы расставались, на небе взошла бледная луна;
тропинки тянулись сквозь пастбище, словно ярко освещен-
ные артерии. Я проводил Ингрид до ее хутора, располо-
женного у самого берега моря. Мы смеялись, сбегая по
склону плато вниз, Ингрид чуть впереди меня; она схвати-
ла мою руку и слегка приподняла ее, словно собираясь
учить меня танцевать или даже летать. Наши тела стали
легкими, почти невесомыми, словно призрачными.
Так мы дошли до изгороди, которой был обнесен хутор,
чтобы с пастбищ не заходил скот. Тем временем луна из-
менила свой цвет; тени от ветвей орешника и бузины лег-
ли решеткой на дорогу. Мы старательно переступали через
«прутья», ощущая в себе силы, позволяющие проходить
сквозь стены, цепи и решетки темниц. Белым пламенем
полыхал северный жасмин, источая нежнейший аромат.
Мы слышали крики кроншнепов, доносившиеся с лугов
вблизи фьордов.
И опять мы взяли друг друга за руку, но на сей раз как
бы из чувства страха. Земля была залита ярким электриче-
ским светом, а мы стали полюсами, на которых замыкалась
цепь. Вибрирующие овалы и дуги светлых и более темных
тонов заполыхали на разной высоте над землей, заливая
все вокруг сияющим светом. Я почувствовал, как прилива-
420
ет кровь, поднимается во мне, как уровень моря, отвечаю-
щего зову луны.
Свет, казалось, погасил лицо Ингрид, стер ее черты,
превратив в маску с темными глазницами. Как резко изме-
нилась моя спутница, куда делась вся привлекательность
ее облика, растаяв на глазах. Я обхватил ее лицо обеими
руками, притянул к себе, чтобы обрести его вновь, водил
по нему кончиками пальцев — по лбу, по закрытым гла-
зам, по губам, нежно ответившим мне, по подбородку. Я
проводил руками по ее плечам, контурам тела, открывая
его для себя как новый, неизведанный мир. Я чувствовал,
что оно отвечает мне, слегка дрожа от моих прикоснове-
ний, как мимоза, но только, наоборот, раскрываясь в своей
нежности. Так вибрируют струны арфы, так рождается ам-
фора под рукой гончара. С моря доносился легкий запах
морских водорослей, к нему примешивался аромат цвету-
щих каштанов.
При воспоминаниях об этих ночах у меня выступают
на глазах слезы. Они словно мои долги, которые я плачу
времени. Тогда, когда я прошался с Ингрид, я чувствовал,
как беззвучно падали капли на мое лицо, мои руки. Без-
граничная боль заложена в том, что объятия не могут
длиться вечно.
Нигромонтан не без удовольствия смотрел на ю, чтв я
встречался с такими женщинами, как Ингрид. Но он ценил
мимолетность касаний. Он как-то заговорил об этом на од-
ной из наших прогулок, но не пошел, как всегда, дальше
намеков — да, он делал даже так, словно то, о чем он гово-
рил, входило в курс изучения провансальскою языка, ко-
торому он меня тогда обучал.
«Desinvolture 1 — явление более высокого порядка, это
непринужденные движения свободного человека в их есте -
ственном виде. Их можно наблюдать во время игр, на тур-
нирах, на охоте, на банкетах или бивуаке во время похода,
когда до блеска начищается оружие. На подмогу
desinvolture приходит souplesse1 2. Слово это происходит из
провансальского supplex — тот, кто преклонил колено.
Desinvolture позволяет судить о мужчине, удостоившем те-
бя внимания, souplesse, напротив, о женщине, проявившей
к тебе благосклонность».
Так считал Нигромонтан, частью учения которого было
1 Непринужденность (фр ).
2 Гибкость, податливость, мя-кость, уступчивость (фр.).
421
утверждение, что внутренний мир человека должен быть
виден на поверхности не больше чем пушок на пробужда-
ющемся к жизни зародыше. Совсем по-другому смотрел на
это патер Феликс, которому я вверил себя, перебравшись
во Дворец, и который следил за всеми превращениями
моей души. Я поставил перед ним вопрос: возможен ли ве-
ликий синтез и встречу ли я такое существо, которое объ -
единяло бы в себе свойства Астрид и Ингрид? И он наста-
вил меня, дав ответ, что подобные мысли лежат за преде-
лами подвластных нам сфер и о том можно только, преис-
полнясь почтения, предположительно догадываться.
“И ты придерживайся догмы, что материей образов
прикрывают от глаз неземной свет. Мудрость отцов создала
ее на протяжении веков. Идеала на земле никогда не
найдешь, но жизнь, прожитая по испытанным правилам,
сделает тебя достойным его, когда ты войдешь в по-
следнюю дверь. Ужасна свойственная человеку времен
язычества дерзость желать восседать за столом, накры-
тым не для него. Следуй правилу Боэция; побежденная
земля одарит нас звездами. Это единственный праведный
путь**».
Луций просмотрел еще одну запись, сделанную им по
другому случаю;
«Красный мыс. Гидробиологическая станция Одинна-
дцать часов утра, хорошие погодные условия. Солнце ярко
освещает рабочее помещение с голыми стенами, разместив-
шееся в одном из старейших казематов. Морская вода бур-
лит, заполняя аквариумы, вдоль стен тянутся ряды полок.
Они заставлены книгами, химикатами, приборами, препа-
ратами.
Рабочий стол с микроскопами, пробирками, стеклянны-
ми колбочками, на которых играет солнце. В круглых стек-
лянных аквариумах множество иглокожих — плоских ежей
и морских звезд, которых мне прислал Таубенхаймер. Я
вскрываю скальпелем костяные пластинки панциря, под
голубыми иглами которого прячется тайнопись жизни. Ста-
новится видна внутренняя симметрия, пятилучевое строе-
ние внутренностей, кольцевые каналы, темно красный яич-
ник, аристотелев фонарь. Из вскрытых тел этих морских
животных я выпускаю в две плоские чашки, помеченные
знаками1*' и мужские и женские клетки.
Сначала я помещаю под микроскоп в капле воды содер-
жимое женской клетки. Она круглая по форме, бесцветна
и видима глазу только благодаря тому, что несколько ина-
422
че преломляет свет, чем нептупова стихия, в капле кото-
рой плавает.
Потом я добавляю туда малую толику мужского на-
следственного вещества. Великое множество семенных кле-
ток устремляется толчкообразными движениями, словно их
кто подхлестывает кнутом, к яйцеклеткам. Они мечутся
вокруг них, словно кометы вокруг земного шара, пока од-
ной из них не удастся проникнуть вовнутрь. Если совокуп-
ление благополучно состоялось, яйцеклетка закрывается от
внешней среды уплотняющейся мембраной. И тут начина-
ются так часто наблюдавшиеся чудеса излучения, а по-
том и деления, моделирующего в искусной последователь-
ности симметричного удвоения и сжатия плазмы новую
жизнь.
Техника этого процесса была убедительно описана Гау-
бенхаймером. Однако я много раз безуспешно спрашивал
его: в чем знамение такого созокупления, что доступно
только высшему пониманию? Мне казалось, он не только
не видел здесь вопроса, но и даже самой загадки.
Прежде всею: что разною в мужском и женском нача-
ле по этой крошечной модели? Мы имеем ядро и излучаю-
щую энергию субстанцию, как в семени, так и в яйцеклет-
ке. Плазме же, образовавшейся в избытке в яйцеклетке в
виде покоящейся и питающей материи, придана в семени
форма жгутика — инструмента для передвижения в про-
странстве и проведения атакующей операции.
Можно предположить присутствие в плазме земной
первоосновы, и в частности нептуновой стихии — на пра-
вах ссуженною приданою. Плазма — слепок с моря: в
яйцеклетке опа — живоносное вещество, покоящееся в про-
зрачных, как кристалл, вакуолях, а в сперме — животвор-
ная сила, символ которой — бегущая волна. В ядре же за-
ключено астральное приданое: поэтому мы видим, что ядро
ведет себя по световым законам и законам излучения, ког-
да зарождается новая жизнь. В каждом акте зачатия отра-
жается мироздание.
Что заставляет меня убеждать себя с помощью до-
ступных нам средств в том, в чем изначально у веры
нет никаких сомнений? Похоже, что патер Феликс терпит
это, как бы проявляя снисходительность к слабостям ре-
бенка:
“Это голоса, которые покинут тебя, как только придет
твой черед, — бренные слова вечной музыки*1».
423
Солнце уже ярко светило в комнату. Колокола звонили
к утренней мессе. Луций закрыл бронированную комнату и
распахнул дверь в прихожую, приведя также в беспорядок
свою постель. Скоро должна была появиться донна Эмилия
с завтраком и молоком для Аламута, и она бы только мол-
ча и укоризненно смотрела на него, если бы заметила, что
он всю ночь не спал.
СИМПОЗИУМ 1 R ВОЛЬЕРЕ
Ателье художника увенчивало вольер; оттуда открыва-
лась широкая панорама островов и моря. Южная стена и
сферический потолок были из цельного стекла. Тяжелый
купол был практически неотличим от воздуха, но на его
тончайшую кристаллическую поверхность воздействовал
солнечный свет, вызывая изменения в прозрачности. Купол
был подключен к пульту, позволявшему, словно палитра,
выбирать любой оттенок, благодаря чему Хальдер в любое
время дня мог создать нужное ему освещение. Отпадала и
необходимость в шторах, функцию их некоторым образом
выполняло само стекло. В жаркий полдень в ателье парила
ночная тьма, если рычажок был опущен донизу. Размеры и
прежде всего бесстыковая цельность с текла делали конст-
рукцию бесценной для художника; это был дар Проконсу-
ла — он таким же образом освещал свои оранжереи.
В этот час Хальдер полностью впустил наружный свет
и только еще мягко подсветил изнутри белые стены. Высо-
ко в небе сияла луна. Видны были огни на островах и
залитые лунным светом корабли в бухте. От Белого до
Красного мыса цепочка фонарей освещала береговую кром-
ку залива, огни отражались в воде. Временами, если про-
ходило судно, вспыхивали зеркала при входе в бухту. На
Корсо машины тянулись световыми дорожками в восемь
рядов Обелиски подсвечивались красным, а фонтаны се-
ребристым светом. В Большой гавани на огромной площади
на берегу бегали, взбираясь вверх и спускаясь вниз,
маленькие вагончики и крутилось чертово колесо, а фейер-
верки расцвечивали небо. На водной глади выделялся квад-
рат морскою ракетодрома. Позади Старою города пульси-
ровали сигнальные огни аэродрома; взлетно-посадочная
1 У древних греков, и римлян — пирушка, сопровождавшаяся музы-
кой, развлечениями, беседами.
424
полоса выделялась в ночи, словно прочерченная фосфорес-
цирующим карандашом. Удерживаемое магнитным полем
стояло над ней красное облачко, фиксируемое с дальнего
расстояния как оптически, так и в слепом полете. Красные
и зеленые светлячки то взлетали в небо, то приземлялись.
В заоблачных высях проносились ракеты, оставляя после
себя светящийся след. Околоземное пространство напоми
нало темную пещеру, в которой затаился кибернетический
мозг, играющий в свои игры и следящий за ним разноцвет-
ными глазами.
Как всегда в такой миг, Хальдер испытывал прилив
гордости, смешанной одновременно со страхом. Казалось,
ум воспарил с отчаянной храбростью слишком уж высоко,
а диафрапиа предостерегающе реагировала, удерживая его
от опасности,
— Все это заколдованные замки из «Тысячи и одной
ночи». Я еще в детстве догадывался, что нам никогда в них
не жить; мы носимся по неизвестным просторам, как Синд-
бад на огромной рыбе, или летаем промеж крыльев злого
духа, пока их не опалит Аллах. И мы никак не можем
спрыгнуть, это выше наших сил. Нас запустили на орбиту,
выстрелили, как снаряд, но ведь человек жил так не всег-
да. В чем смысл и где цель этого ужасного полета?
Он произнес эти слова, наполовину обращаясь к себе,
наполовину к тому, кто стоял рядом с ним перед громадной
стеклянной стеной, — Сернеру, тоже гостю Проконсула,
как и он, худощавому человеку средних ;ет, небрежно
одетому и отличавшемуся чрезвычайной рассеянностью.
Всем было известно, что Сернер постоянно отключается от
внешнего мира, пребывая в состоянии внутреннего моноло-
га или умственного тренинга, и поэтому разговор с ним
был маловероятен. Однако его слова в ответ на обращение
к нему с вопросом часто попадали в самую точку. Похоже,
и он погрузился в созерцание ночного Гелиополиса. Не вы-
нимая короткой трубки изо рта, он произнес, отвечая ху-
дожнику:
— Вы ошибаетесь, Хальдер: человек всегда так жил.
Просто наступают моменты, когда он яснее ясного понима-
ет свое положение. За такое прозрение он должен испыты-
вать благодарность. Пространство, которое пугает вас, всег-
да одне и то же, и оно равно той черепной коробке, в кото-
рую заключен ваш мозг.
Оставив без внимания вопрос, затронутый художником,
он далее переключился на один из своих монологоь о том,
425
насколько глубоки в этой области человеческие познания,
он и сам занимался этим с давних пор. Космическая чер-
ная пещера и страх перед дальними мирами — одно поро
дило другое, и где причина, а где следствие, уже невоз-
можно было определить; высота влекла за собой глубину.
Что касалось его, Сернера, то он был занят разгадкой, что
такое человеческий мозг, где свершался сей процесс. В
этом заключалась его задача как исследователя.
Их прервал приход Ортиера, пожилою человека, кото-
рый был душой этого маленькою общества. Ках друг Про-
консула, он тоже жил в вольере, но предпочитал ему свой
садовый домик, расположенный у подножия Пагоса, непо-
далеку от виллы, где Проконсул проводил воскресные и
праздничные дни. Его друг и покровитель хотел видеть его
в стенах Академии, но Ортнер предпочитал ей общение с
мелкими садовниками и виноградарями, чьи наделы терра-
сами поднимались по склонам Пагоса. Они называли в
честь него свои сорта роз и вновь выведенные ими плоды
Он и сегодня пришел одетый па их манер. Ему было под
шестьдесят, густые седые волосы, загорелый лоб. На пер-
вый взгляд можно было подумать, что этот человек с гру-
быми руками ничего особенного из себя не представляет и
вполне тем довольствуется, чувствуя себя превосходно, од-
нако черты его лица выдавали необычайно широкий круг
его интересов, сложившийся на протяжении прожитых де-
сятилетий.
Находящаяся на содержании Центрального ведомства
пресса имела обыкнотение величать Ортнсра наполовину в
насмешку, а наполовину с ненавистью Гомером Гелиополи-
са, и, действительно, все им написанное было тесно связа-
но с развитием и кризисами в истории этого мирового горо-
да. Еще в юные годы он стал известен благодаря своим
космическим стихам, с анархическим буйством штурмовав-
шим небо. Позже участвовал в народных бунтах, военных
походах и охотничьих кампаниях ь свите Ориона. Период
увлечений с широкой амплитудой действий на внешней
арене сменился другим, отмеченным целым рядом конкрет-
ных и конструктивных трудов и сопровождавшимся в поли-
тическом отношении поворотом от левых к правым; и на-
конец, пришло увлечение садом, а с ним и возвращение к
миру муз.
Князь ждал от Ортнера духовного завоевания Гелиопо-
лиса. Он считал его способным создать такую модель, ко-
торая вписалась бы в данный исторический объект, указы-
426
вая ему дальнейший путь развития. К максимам Проконсу-
ла относилось убеждение, что подлинная политика реальна
только тогда, когда ее ведет за собой поэзия и творческая
фантазия. Что касалось Сернера, то Князь с уверенностью
ожидал от нею аналогичных результатов в области теории
познания. Разность направлений в их деятельности четко
отразилась и на их человеческой сути — в Сернере чувст-
вовалась холодная рассудочность в высшей форме ее прояв-
ления, безучастность объективного наблюдателя, а Ортнер,
напротив, излучал огромное внутреннее тепло.
Ортнер протянул Хальдеру букет цветов и пожелал ему
счастья на новом году жизни:
— И к тому же я с радостью приветствую вас как свое-
го соседа, поскольку Проконсул отводит вам земельный на-
дел на Паюсе.
Он передал ему бумагу с висевшей на ней сургучной
печатью. Хальдеру было тесно в «Хозяйстве Вольтерса», а
Ортнер всегда стремился доложить Князю о тяготах, испы-
тываемых его друзьями, если разговор удачно складывался,
располагая к тому.
Вошел Луций; он привел с собой Костара, чтобы тот
взял на себя обязанности по обслуживанию гостей. В каче-
стве подарка он преподнес Хальдеру рыбу из красного
карнеола. Художник любил такие вещицы, похожие безде-
лушки из дерева, стекла, слоновой кости были разбросаны
у него по всему ателье. Для работы ему не нужны были ни
ландшафты, ни натура, но он любил чувствовать себя в ою
ружении предметов, вдохновлявших его. Оки потом пере-
текали в его картины, но скорее как образы, навязчиво по-
вторяющиеся в снах, — размытые во внешних очертаниях,
но более обнаженные в своей сути.
Хальдер приготовил очень простое угощение, оно соот-
ветствовало его холостяцкому быту. На столе стояли блюда
с миндалем, маслинами и маленькими рыбешками, кото-
рых обычно продают в порту мелкие торговцы вяленой ры
бей. Ими была обложена мясная кулебяка с золотисто-ко-
ричневой корочкой — фирменным знаком Зербони. Таким
образом, хлеб и закуска были соединены в одно блюдо.
Венки из лепестков роз украшали праздничный стол.
Роль тамады всегда отводилась Ортнеру. Он подошел к
сервировочному столику, где играло в стеклянном кувшине
вино, и попробовал его.
— Вы предлагаете нам вино пятилетней выдержки из
остерии «У тунца», дорогой Хальдер, и мы будем пить его,
427
как оно того заслуживает. Первые три бокала мы подни-
мем согласно нашим правилам: первый — за юбиляра, вто-
рой — за Киязя, третий — за муз. А потом мы будем пить,
как того душа попросит. Разрешается говорить обо всем,
кроме политики.
Они воздали ему должное, три раза осушив бокалы, и
возлегли на ложе в свободных позах. Костар подавал блю-
да и следил за бокалами, наполняя их вином. На столике,
рядом с кувшином, для него стоял узкий бокал виночер-
пия.
Хвалили вино, а заодно и виноделов с Виньо дель-Мар.
Погребок «У тунца» славился в округе. Луций предпочитал
ему только «Каламаретго», но его вино надо было пить на
месте — сорт был капризен и терял в качестве при транс-
портировке морем, — и к тому же обязательно с хозяином,
синьором Арлогто, да еще проявить себя не только тонким
знатоком вин, но и веселым собутыльником, чтобы быть
удостоенным чести испить то лучшее, что хранилось к его
подвалах. Ортнер же, наоборот, любил мелких, безвестных
виноделов, угощавших своим вином у себя на кухне. Мать
семейства стояла при этом у плиты, за столом раздавались
веселые шутки. Работа на винограднике была для этих лю-
дей как молитва. С ними вместе можно было отведать
овечьего сыра с белым вином и артишоков с красным. При
этом шла неторопливая беседа о старых, незамысловатых
вещах, как всегда, из года в год, — о хорошей погоде, о со-
зревающем урожае, о радостном завершении цикла года ,,
Тут можно было научиться многому и лучше, чем про то
написано в книгах. Нет более высокого искусства, чем ка-
лендарь природы.
Потом речь пошла о бокалах, поданных Костаром, Они
были маленькими и пузатыми — форма, рассчитанная на
человеческую ладонь, чтобы пирующий мог смягчить про-
хладу вина, согрев его по своему вкусу. Края сужались
кверху, собирая и задерживая аромат. Звон бокалов был
мелодичным и нежным.
— Что касается меня, — заговорил Ортнер, — то я
предпочитаю глиняную посуду, следуя за Афинеем, вос-
кликнувшим в эпиграмме: «Дай мне любимую чарку, фор-
му принявшую от земли, из которой и сам я сделан и в ко-
торую вновь обращусь».
Он добавил еще, что много лет назад начал серию на
учных очерков о простейших предметах в жизни и быту,
таких, как серп или щипцы для снимания нагара со свечей
425
Среди прочих одна работа, с эпиграфом «О bculeille
profonde»1, должна была быть посвящена винным бутыл-
кам, традиционным для стран и сортов вин, а также прак-
тическому винопитию, как оно развилось у разных наро-
дов.
— Но я потерпел фиаско уже при составлении перечня
объектов исследования — точно так же, как Казанова пал
духом на подступах к своему каталогу по сырам. Это зада-
чи, превосходящие силы, да и компетентность отдельного
человека; их следует поручать кругу знатоков; пусть себе
заседают в винных погребах да еще нс забывают про за-
столья в других странах мира, где растет виноград и дела-
ют хорошее вино.
Философ же придерживался мнения, что только стекло
может служить сосудом для вина. Вино — символ высшей
жизни, олицетворение духа, и всякое положение пределов
есть смерть. Стекло — самая бездушная и самая неживая
материя, и нино в тонком стеклянном бокале волнуется,
колыхаясь, вылитое в невидимую глазу форму, однако
удерживающую его, — абсолютно содержание, абсолютна и
форма. Поэтому разбить бокал из стекла и есть признак
счастья, символизирующий безграничную свободу в про-
странстве. Стекло — тело, его содержимое — дух.
— В этом смысле, — сказал Хальдер, — стекло как чер-
ная краска для художника. Предметы оконтуриваются
тончайшим слоем черной или темной краски и тем самым
отделяются один от другого. Как в рисунке, так и в живо-
писи. Цвет — вино наших глаз. Но вкусить его и насла-
диться им можно, только исполнив белее темное рельефное
обрамление.
Луций спросил его, необходимо ли художнику знание
хроматики.
— Естественно, хотя учение о цвете может лишь укре-
пить в сознании врожденное чувство цвета, но никак не
заменить его. В наше время это даже преимущество для
художника, если теория о цвете и интуитивное ощущение
цвета идут рука об руку, как бы в одной упряжке, равно
как стилистическая безупречность и поэтическое вдохнове-
ние. Что касается меня, я частенько размышляю о цвете и
Думаю, что моим картинам это так же мало вредит, как
знакие контрапункта музыкальной композиции.
1 О бездошая бутылка' (фр )
429
Потом он заговорил о технике, о том, как работает.
Самое начало процесса создания картины — это для него
как бы примитивный акт, напоминающий переливание
крови. При этом важно, чтобы внутренняя жизнь художни-
ка переносилась на холст. Он испытывал творческий подъ-
ем, когда от того места холста, которого он коснулся влаж-
ной кистью, вдруг проходил по руке едва ощутимый ток,
соединяя картину с телом в одно целое. Он чувствовал себя
неуверенно, сети эта нить обрывалась.
— Вот так же должен чувствоваться, когда молишься,
сложив руки, некий магнетизм, если твоя молитва услыша-
на, — подхватил Ортнер. Он внимательно слушал худож-
ника. — Правая и левая рука складываются в покое, соби-
рая воедино неделимую силу. И тогда включается ра-
зум, не растрачиваясь на симметрию.
Процесс этот не в диковинку никому, кто занимается
творческим трудом. Автору самое умное приходит в голову
во время пауз в работе, нечто вроде ответа на его поиски
из бесконечности.
Хальдер добавил, что к краскам это имеет особое отно-
шение. Кончик кисти словно светится, дрожит, будто
магнетически заряженный кончик иглы.
— Краски — пористые вещества, они как тонкая губка,
пропитанная чем-то невидимым Зафиксированные на хол-
сте в приданной им форме, равно как звуки в буквах на
листе бумаги, они в свою очередь сами становятся формой,
наполненной невыразимым содержанием. Но художник
творит не в одиночку; взгляд зрителя, рассматривающего
картину, обогащает ее. Картины таким образом дозревают
Поэтому так важно для нас, кто их приобретает и у кого
они хранятся.
По мнению Хальдера. картины — наибольшая ценность
в доме, и их нужно спасать при пожаре в первую очередь,
а может, вообще только их, как прежде ларов — покрови-
телей домашнего очага. Кому известно, какое влияние
оказывали картины, висевшие в рабочих кабинетах,
торжественных залах, в комнате женщины, ожидающей
ребенка? Одни из них пребывали в домах со скромным
убранством, другие во дворцах, а третьи предназначались
только для церкви; как грустно было смотреть на них
в музеях. Прекрасно, если картины становились свя-
щенным изображением и от них исходила чудотворная
сила.
То была магия представшего взору идеала, сила кото-
430
рсго во все времена, начиная с наскальных изображений
охотников в пещерах Пагоса. всегда оставалась неизмен-
ной. Луций сказал, что к этому, пожалуй, присоединяется
еще и само время — дух эпохи, в которую создано творе-
ние. Существуют ли правила, согласно которым талант жи-
вописца определяется как соотнесенный с современностью,
или нет?
— Если народилось сильное дарование, то оно неизбеж-
но найдет для себя тот стиль, что придется ему по вкусу, и
будет даже, пожалуй, формировать ею. Дух времени
оседает в человеческих характерах. Металл и чеканка вза-
имозависимы друг от друга. Первое связано с тем, что веч-
но, неизменно, второе — с часом, когда родился художник.
Поэтому он ощущает сначала заложенное в него дарование
вне конкретных форм и образов и только потом найдет
средства и способы его реализации. Шедевр рождается тог-
да, когда вечное становится содержанием временного, за-
полняет его, как вино бокал.
— Но как же можно не учитывать форму? Без нее нет
движения, нет стиля. Отличительным знаком художника
как раз и является то, что он постоянно-извечное познает
все в новых, невиданных до него формах. Неожиданное от-
крытие не только несет на себе печать времени, но и отли-
чно по существу.
Возражение поступило от Сернера, который, как всег-
да, настолько отсутствовал, что остальные едва ли прини-
мали его в расчет. Луций разглядывал бледное бескровное
лицо, на кодером словно зашевелилась потревоженная пау-
тина, оно все как-то заострялось, когда мозг рождал новую
мысль Очевидно, Серпер знал гораздо больше, чем гово-
рил или хотел сказать, — то и дело видна была происходя-
щая в нем концентрация усилий, сосредоточение на
объекте.
Посте окончания учебы философ вел страннический об-
раз жизни, много путешествовал, вложив в эго доставшее-
ся ему в наследство небольшое состояние. Потом он обни-
щал и начал бродяжничать на Виньо дель -Мар, где его
видели полуголым среди пастухов, рыбаков и виноделов.
Он спал в их хижинах или под рыбачьими лодками и пил с
ними у костра, где жгли старую лозу, из пузатой глиняной
кружки или тянул через трубочку вино из козьего бурдю-
ка, обнимая его, как лучшего друга. На Виньо-дель-Мар
частенько видели подобных гостей; парод потешался над
ними, видя в них наполовину шутов, наполовину пророков.
431
Луций тоже встретился с ним там, в «Каламаретто», дале-
ко за полночь. Они пили и болтали, пока над Кастельма-
рино не взошло солнце, и Сернер развернул тогда перед
ним сбою систему взглядов, сильно пьяный, он говорил, од-
нако, в высшей степени убедительно и заразительно, как
тому способствует вино. Eio система называлась монангро-
пизмем и сводилась к учению, что существует только один
человек, а мы все — его отражения.
Вскоре после того Луций рассказал Проконсулу об этой
встрече — больше чтобы позабавить его. Но тот остался
серьезным и сказал, что, может, имеет смысл привлечь
этого чудака на свою сторону и проследить, как он будет
развиваться. Вот гак Сернер и оказался в вольере и жил
здесь, целиком отдаваясь своей работе, которую он время
от времени прерывал ради длительных застолий на остро-
вах.
Костар тем временем вновь наполнил бокалы и протя-
нул философу для его трубки палочку из раскаленной тер-
мобронзы, которая, пылая, лежала на керамической таре-
лочке. Ортнер, следуя правилу, выработавшемуся на их
пирах-симпозиумах, предложил:
— Давайте побеседуем на тему, что такое «миг сча-
стья», и послушаем каждого, кто что об этом думает. На-
чнет де Геер.
Луций задумался на какое-то время, глядя в свой бо-
кал. Потом осушил его и начал:
— Счастье для меня — нечто чистое, нетронутое. Ска-
жем, я завладел кладом — счастливым был бы для меня
миг, в который я узнал, что клад полностью мой, хотя я не
могу им еще распоряжаться. Это как бы состояние потен-
циальности счастья, ожидание сбывающейся иллюзии. Не-
пременным признаком его является белый цвет — символ
чистоты. Белые поверхности настраивают меня на мажор-
ный лад — снежное поле, нераспечатанное письмо, белый
лист бумаги, лежащий в ожидании на моем письменном
столе. Скоро я покрою его знаками, буквами, лишив бе-
лизны.
Когда можно что-то начать, начать совсем заново — ка-
кое это изумительное чувство! Знать, например, как мною
всего на свете непознанною, скрытого, тайного. Сча-
стье — это пора детства и возвращение этой поры. Мы
вступаем в жизненные битвы, но все резерчы сил еще при
432
нас. Это потом поражение за поражением гасят мечты о
победе.
Когда я думаю о часах, счастливых для меня, то пред-
ставляю себе белые города на краю пустыни, порты по ту
сторону Гесперид, в которых я высаживаюсь под чужим
именем. Ни по одежде, ни по документам нельзя опреде-
лить, кто я. Следы на песке легко стираются. Они исчеза-
ют, как борозды на воде от корабля, доставившею меня
туда. Я знаю только имя агента и найду его вечером в
одном из темных проулков. До тою момента день, как
таинственный подарок, принадлежит мне. Тонкие нити,
привязывающие нас к привычкам, будням, обязанностям,
порваны, и наступает полная свобода, как в самых сладких
мечтах. Я проведу один день как бы по ту сторону закона,
словно у меня на пальце волшебный перстень, который
сделает меня невидимкой. Я понимаю теперь внутреннее
ликование того крошечною существа — меня тоже охва-
тывает радость, что никто не знает моего имени, и я ощу-
щаю неотвратимость надвигающегося на меня искушения.
Словно я выпил крепкого вина, наглотался индийских
наркотиков — так неузнаваемо изменился мир. В гой мере,
в какой я лишаюсь воли, активности, возрастает их власть
надо мной. Я сижу за столиком, завтракаю, и темнокожий
мальчик-слуга наливает мне кофе Разглядывая его улыб-
ку, блеск его глаз, я осознаю, «то я здесь один из незна-
комцев, которых он обслуживает ежедневно. И ему тоже
известно, что я — его судьба. Мы как бы одновременно и
вместе, и порознь; весело и есть над чем задуматься. Я мог
бы сейчас разрушить стену между нами, осыпать его по-
дарками, посадить к себе на колени, открыться ему, ска-
зав, что мне известны все его желания и мечты, о которых
он сам не догадывается. Но я молчу, воздерживаюсь от со-
блазна и множу тем самым свою власть.
Это — увертюра дня, за ней — бродяжничество: по га-
вани, базарам и кварталам с узкими улочками. При виде
людей, кишащих там в великом множестве, мое веселье
растет. Чем меньше мне известны их имена, дела, их язык,
тем яснее проступает тайный смысл всего. Они словно све-
тятся изнутри.
Солнце поднялось и стоит в зените и вот уже вновь
клонится к морю. Время делается легким, не причиняет
боли; картины и образы приветливо выстраиваются ь один
ряд. Люди живут во мне; я знаю их мысли, дела, сочувст-
вую им в их страданиях.
433
Световая энергия накапливается, сказывается ее дейст-
вие, как на обоях, где выгорает рисунок. Я отвечаю
выстроившимся образам, рассылаю свои импульсы, как
зеркальные отражения. Взор лучится солнечным светом,
мир — словно зал, заполненный образами. Они становятся
мелодиями, которые я сочиняю; счастье, испытываемое ху-
дожниками, поэтами, любящими, становится мне близким
и понятным.
— Счастье заключено в иллюзии, — продолжил худож-
ник, — и его исполнение равносильно его смерти. Что
удерживает нас при виде зрелого плода в яркой зелени ли-
ствы от того, чтобы не сразу протянуть руку и сорвать его?
Мы стремимся продлить напряженное ожидание счастья.
Я вспомнил встречу с Каролиной, наше первое свида-
ние. До того мы виделись только ь компании.
Задолго до условленного часа стоял я на мосту, непода-
леку от маяка. Я написал ей безумное письмо и прекрасно
осознавал всю абсурдность своего положения. Однако силь-
нейшее напряжение увеличивало мои силы, я был словно
охотник, который опасается обмана зрения, когда поджида-
ет пугливую, неслышно пробегающую дичь.
В таком сильном волнении я встретил то, что зовется
«мигом счастья», стремительно налетевшим на меня и сра-
зившим, словно пуля, — навстречу мне шла Каролина, она
еще издали заметила меня. Смешанное чувство счастья и
смущения, охватившее меня, было подобно урагану, с од-
ной стороны, ужесточающему природу, с другой — грозя-
щему ей полным разрушением, — я был и дичь, и охотник
в одном лице. Еще иллюзорность мечты боролась с очевид
ностоЮ наступившего момента. Еще то существо, прибли-
жавшееся ко мне легкими шагами, было идеалом моих
грез, как он видится в мольбах. И все же он уже приобре-
тал реальные черты. Я видел зеленый костюмчик, красную
сумку на длинном ремешке, какие тогда носили. И все мне
казалось удивительным в тот миг — как будто среди ты-
сячи людей взгляд ее упал именно на меня. Уже намеча-
лась между нами тайна. У же я видел ее улыбку — первое
движение, первую дрожь, пробежавшую по таинственному
покрову, за которым скрывался неведомый мир. Мы стано-
вились заговорщиками.
То был миг самой яркой нашей встречи, хотя мы потом
долго и счастливо любили друг друга и опа до сих пор еще
434
живет в моем сердце. Я имею в виду тот миг, когда все
еще одно воображение, когда все в любимой еще неземное,
но, однако, уже пронзает предчувствие обладания ею. Это
два мира, которые никогда не сойдутся на земле, если
между ними не проскочит искра, не ведающая ни про
странственных, ни временных границ.
Теперь черед дошел до Сернера, ко он, как всегда, от-
сутствовал, и пришлось выводить его из состояния погру-
женности в себя. Как только он услышал, о чем шла речь,
он заговорил с невероятной живостью, позволявшей пред-
положить как о близости ему заданной темы, так и о том,
что вино развязало ему язык;
— Счастье и миг неразрывно связаны друг с дру-
гом — это значит, что счастье быстротечно. В лучшем
случае жизнь похожа на цепь, выкованную из колец
исполнившихся желаний. Даже если постоянно побежда-
ешь, как Александр Великий, все равно от судьбы не уйти.
Враг голода — сытость, а исполнение желаний — их
смерть.
Именно поэтому мудрейшие всех стран и времен едины
в том, что счастье не входит в широко распахнутые ворота
желаний и не въезжает туда на белом коне.
Отсюда следует, что тот, кто хочет счастья, должен
сначала умерить свои желания. В этом сходятся все настав-
ления как варианты предлагаемою миру откровения — и
священные книги, и заповеди древних мудрецов как Восто-
ка, так и Запада, такие учения, как стоицизм и буддизм,
провидения монахов и черных магов.
А далее опыт показывает, что человек не внимает на-
ставлениям. Он живет как во дворцах из «Тысячи и одной
ночи», где каждая комната сулит ему только приятное,
кроме одной, куда входить нельзя и где за запретной
дверью живет беда. Как же получается, что его несчастли-
вая звезда ведет его к этой двери, понуждая открыть имен-
но ее? Загадка заключается в том, что она и есть ге широ-
кие ворота его желаний.
Погоня за счастьем заводит в тупик. Счастве должно
войти само. Оно не приживается у нетерпеливых. К нему
надо готовиться — чем дольше ждешь, тем оно краше.
Жизнь нельзя подгонять; она должна замедлять свой бег,
как большая река, несущая свои воды в море. В той мере,
в какой она с годами набирает глубину и внутреннюю си-
435
лу, несет она с собой золото, корабли, азарт и неожидан-
ные сюрпризы.
Редко встретишь счастливых — они не трубят о себе.
Тем не менее они есть среди нас. живут в своих каморках
и мансардах, углубившись в познание, созерцание, благо-
говение, — в пустынях, скитах под крышей мира. Может,
именно в них причина того, что тепло, энергия других сис-
тем доходит и до нас.
Последним говорил Ортнер, он завершил диспут:
— Мое заключительное слово будет весьма скромным
Возможно, эго связано с предметом дискуссии, так как для
меня скромность и счастье — родные брат и сестра. Сча-
стье — эго гармония, которую мы испытываем по отноше-
нию к окружающим нас вещам. Чем меньше и проще сами
по себе эти вещи, тем чище и легче аккорд. Поэтому так и
случается, что простые люди скорее бывают счастливыми.
Маленький садик с цветами и плодами, беседа с хоро-
шим гостем за бутылкой доброго вина, тихая лампа, броса-
ющая свет на книгу и чашку чая, — вот композиции, пол
ные счастья, если внутренняя гармония присовокупляется
к ним.
Человека, живущего в такой гармонии, окружает нимб,
делающий ее видимой. Эго острова счастья в хаосе большо-
го мира. Сад, рабочее место, небольшое хозяйство, круг
друзей свидетельствуют о высоте духа того, вокруг кого
они объединились, показывают, что счастье, радость, собст-
венность невозможны поодиночке и что их суть нераздель-
на и нуждается в единстве и совокупности. Счастлив тот,
кто дает, делится с другим полученным от жизни. Богат
голько дающий.
Размеры этих островков зависят от того, насколько вы-
соко поднялся человек. Ведь и на низшей ступеньке тоже
можно быть дающим и излучать свет добра, пусть и самый
маленький. Счастье садовника видно по плодам в его саду,
слышно по песне, которую поет у очага его жена. Правите-
ли создают вокруг себя государства. Звезды — острова в
океане миров; мы предчувствуем, что острова — родина до-
брых правителей. И наконец, сам универсум тоже есть ост-
рен в бесконечном Ничто, созданный Богом.
Следующий бокал был торжественно выпит за счастье.
Как частенько бывало уже па симпозиумах, участники
436
пиршества попросили Ортпера сделать доклад на любую
тему, по его выбору. Он обычно не заставлял себя долго
упрашивать, потому что легко и хорошо говорил, а его ве-
ликолепная память всегда оказывала ему добрую услугу.
Так и на сей раз он быстро согласился, сказав;
— Я припоминаю, что одна из моих старых отложен-
ных рукописей приближается к затронутой нами сегодня
теме. Она предназначалась для одного цикла работ, в кото-
ром я прослеживал судьбу Берлина. Рукопись лежит по
верх других, и я совсем случайно просмотрел ее в эти дни.
Он пошел к себе за рукописью и вернулся назад с крас-
ной папкой в руках, выцветшей на солнце. Пока художник
усиливал свет, Ортнер разложил листы; края их сильно по-
желтели.
Хальдер попросил его подождать еще одно мгновение и
поставил бутылку «веккьо» и новые бокалы. Костар тоже
поднял бокал наравне со всеми.
После этого Ортнер уселся поудобнее, собрался с мыс-
лями, заговорил сначала с паузами, но вскоре вошел в
ритм и повел свой рассказ легко и плавно.
DACCKA3 ОРТНЕРА
Это было в иные времена, и я умолчу о том имени, под
которым тогда жил. Оно не стоит того, чтобы остаться в
истории.
Я был несчастлив, раздавлен душой и телом тяжестью
собственной вины. Родители не жалели средств на мое вос-
питание. Я окончил привилегированную школу, и у меня
было достаточно средств для образовательных путешествий
и занятий в тиши кабинетов. Но я не выдержал испыта-
ния, спустился духовно, погряз в расточительных удоволь-
ствиях, пороках и привычке к праздношатанию. У меня
уже давно не было денег и даже жилья, и мои знакомые,
устав от бесконечной помощи мне, стали избегать меня. Я
был не просив, я сам старался не встречаться с ними, пето-
му что меня разъедало чувство ненависти к людям и к
обществу. Мне было хорошо только в ночлежках, среди
бродяг, вытолкнутых обществом.
Лишенный средств, чтобы предаваться своим дорогосто-
ящим изысканным порокам, я вынужден был довольство-
ваться разгулом дешевого и отвратительного свойст-
ва — грубым пьянством, обществом потаскух, обитавших в
437
нищенских кварталах, и прежде всего азартными играми в
притонах большого города Вот так я и жил, как в мутном
и страшном сне. Моя судьба с каждым днем все больше за-
висела от грязных, волглых от пота и сивухи меченых
карт — тузов, королей, валетов, черных и красных дам и
комбинаций из них, чему я страстно отдавался в пьяном
дыму и угаре. Приплюснутые алчные лица окружали меня
за круглым столом, и руки, со страхом вцепившиеся в кар-
ты. Утро приносило проигрыши и дикую брань.
Так влачились мои дни, и их тягостность усугублялась
воспоминаниями о богатых островах жизни — в роскоши и
изобилии. Я все это изведал, вкусил, и меня терзало жела-
ние вернуться к тем игорным столам, где денег не считают.
Счастье и удовлетворенность жизнью представлялись мне
единственно только в форме денег, их огромной суммы.
Мне казалось, что нет никакою иного пути к счастью, кро-
ме везения — комбинации, когда игрок нацелен на счаст-
ливый выигрыш.
Нужно бы, думал я частенько, поставить себя в такое
положение по отношению к миру и его богатствам, которое
игроки называют полосой удач. Мне иногда казалось, что я
ощущаю во время игры некую тайную силу, обладающую
едва заметным магнетизмом и приоткрывающую мне до-
ступ во владения Фортуны, как бы направляющей мою ру-
ку. Но мне ни разу не удалось перешагнуть через закон
чередования полос — невидимая связь внезапно обрыва-
лась, и на меня с удвоенной силой обрушивались неудачи.
Однако, как каждый игрок, я был убежден, что можно до-
стичь определенной степени легкости в игре, когда она де-
лается неподвластной воле случая. Я верил, что счастье
можно принудить и что внутри нас есть такая властная си-
ла, которая может решить, куда выпадет шар и какая кар-
та как ляжет Во время длинных ночей я размышлял над
этими возможностями.
Как и все мечтатели, я был на пути к магии, а может,
даже и хуже того. Образ жизни игрока неотвратимо толка-
ет его к суеверию, а потом и к преступлениям, которые са-
ми по себе еще тяжелее, чем их судит людская молва или
классифицирует суд, — названия им нет даже в книгах, в
которых перечислены законы. Подпадая под власть азарт-
ных игр, мы очень скоро сказываемся в плену талисмана,
гаданий, предсказаний и каббалистики. И, отважившись
вступить в эти лабиринты, где на стенах горят таинствен-
ные цифры и знаки, мы с каждым кружашим нас ходом, и
4Э8
ложным в том числе, приближаемся к опасности попасть в
сети могучей магии. Она невидима, но мощно влияет на
наши мысли, поступки. Если порча проникла слишком глу-
боко, появляются в любое время дня и ночи и сами бесов-
ские силы и повторяюг свое извечное обещание, что мир
ценой нашей жизни будет принадлежать нам.
Примечательно и то, что отсутствие веры придает этим
силам особую власть, делает их особенно влиятельными. С
самой ранней своей юности я презирал то, что называют
грехом и загробной жизнью. Теперь же эти сферы были
настолько далеки от меня, что я даже перестал насмехать-
ся над ними. Я представлял себе мир как один огромный
автомат; счастье зависело от того, насколько удалось разга-
дать его конструкцию. Черт времен средневековья был глу-
пый малый, дуралей, придуманный ребячливым страхом,
ребячливыми фантазиями. Он предлагал людям несметные
богатства в обмен на абсурдные миры, на ничего не сто-
ящую подпись. Не такое уж глупое желание, чтобы нашел-
ся кто-то, кто провернул бы это блестящее дельце.
— Будь я на месте черта, я бы не дал всем этим лени-
вым бездельникам ни пфеннига за их расписку. А если бы
он явился мне, я бы дал ему свою за сущий пустяк. Мне не
нужны были ни волшебный кошелек Фортуката, ни кольцо
Джудара, ни даже двадцать фунтов. Меня устроило бы, ес-
ли бы вот этот стаканчик опять наполнился.
Так я бормотал про себя, лежа в пьяном угаре юловой
на грубом деревянном столе. Это было в одном из привок-
зальных залов ожидания незадолго до рассвета. У меня бы-
ло тошно и муторно на душе, как на корабле во время
сильной морской качки. Я слышал громкие голоса вокруг
себя и звон стаканов. Пьяницы ругались с кельнерами, сво-
ими девицами и полицейскими, устроившими облаву Шум
нарастал, все гудело и ходило волнами, вызывая позывы
рвоты. Полуночники имели обыкновение слетаться сюда,
когда в городе закрывались пивные бары, а девочки легко-
го поведения ловили здесь своих последних клиентов. А та-
кие, как я, у кого не было крыши над головой, дожидались
в этом мутном зале наступления нового дня.
Теперь я мог показываться только в таких местах, где
царил полумрак, потому что даже бродяги и те отошли от
меня. Я являл собой ужасающее зрелище и уже предвидел
свалку, где будет валяться мой труп, пугая заигравшихся и
случайно забредших туда детей. Я чувствовал, что оконча-
тельно стал тем, кого называют отбросами общества, такой
439
гнилью тянуло от меня, разъевшей мне душу и одеж-
ду — рубашка, башмаки и что там осталось еще располз
лись по швам. Настала необходимость, даже неизбежность
очистить от себя общество. Однако меня по-прежнему пре-
следовала слабая, иллюзорная мечта о счастье, как мело-
дия тонущего на корабле, идущем ко дну.
Казалось, моя голова залита ртутью. С трудом, кача-
ясь, я поднял голову. И с удивлением обнаружил, что моя
рюмка наполнена. Я протер глаза, но сомнений не было:
темно-красный эликсир заполнял ее до краев.
— Это блэкберри-бренди, подкрепитесь, мой друг!
Я услышал мягкий, но твердый голос возле своего уха.
Я оглянулся и увидел незнакомца, сидящего у меня за спи-
ной и внимательно разглядывающего меня. Человек был в
сером дорожном костюме, неброском, но добротного по-
кроя И лицо незнакомца тоже не бросалось в глаза, ти-
паж, встречающийся на каждом шагу. Резкие и жесткие
черты лица указывали на привычку самостоятельно прини-
мать важные решения, а бледность кожи — на работу по
ночам. Таких людей можно встретить в министерствах,
банках, в промышленных и деловых кругах. Но и там они
не сидят на виду, а действуют скорее за дверями кабине-
тов, скрытых от глаз посетителей. Мы долго блуждаем по
коридорам, когда приходим туда по делам, с каждым ша-
гом все больше увязая в хитросплетениях бумажной воло-
киты, пока кто-нибудь из клерков не приведет нас наконец
в тихую келью такого тайного кардинала. Вот тут и
прольется свет на ваше дело, в двух-трех фразах прояснит-
ся самое главное и будет поставлена заветная подпись.
Случается, конечно, встретить их и в ночных заведениях и
барах — но тут уже в качестве знатного гостя.
В другие времена подобных людей восприняли бы как
олицетворение зла, как некое чудовище, но в мире, где
зло — привычное дело, в их руках сосредоточена власть.
Интуиция подсказывает, что именно они воплощают собой
принципы власти, что они и есть вожди. Однако сами они
не придают никакого значения внешним почестям и видят
награду себе в работе. Они вынашивают в своих кельях
идеи острее любых ножей, изобретают порошочки, поража-
ющие волю целых народов. По своему внешнему виду они
скромны, но уверены в себе и знают себе цену. Чувствует-
ся, проблемы, занимающие умы современников, в их ру~
440
ках. И знание этого придает им едва заметную иронич-
ность.
Незнакомец смотрел на меня благожелательно и испы-
тующе. Он проявлял своего рода внимательную заботли-
вость врача, снимающего повязку с загноившейся раны. Он
повторил:
— Вам нужно подкрепиться, мой друг.
Я взял рюмку и выпил содержимое одним глотком. Я
почувствовал, как меня обожгло огнем и как живительная
влага побежала по моим жилам, я посвободнее огляделся
вокруг. Пелена тумана спала, восприятие обострилось. И
тем удивительнее показалась мне сама эта встреча. Ничто
не было мне так чуждо, как вера в добро, и я решил быть
начеку. Тот, кто заговорил со мной в такую минуту, мог
замышлять только что-то недоброе С другой стороны, я
был в таком положении, когда терять уже нечего. Незна-
комец улыбнулся.
— Возможно, вы думаете, что я умею читать мысли? А
если даже и так, почему вас это удивляет? Читать мыс-
ли — никакое не колдовство. Это искусство, основанное ис-
ключительно на точном расчете. В нем легко набить себе
руку, и им промышляют на ярмарках. Пусть вас эго не
тревожит. Что может быть проще, угадать, чего ждет пья-
ница от пустой рюмки, — конечно, чтобы она скорее на-
полнилась. Нет ничего более естественного. В основе каж-
дой мысли заложена своя движущая пружина, в данном
случае — жажда выпить. Это простейший пример, но сте-
пень проникновения в чужие мысли возрастает по мере на-
копления знаний о существующих комбинациях, чго даег
универсальный ключ в руки для их разгадки. Достигнув
такого уровня, можно выиграть любую партию.
Ах вот чго, шулер. Возможно, он ищет напарника, с
которым можно передернуть карту. Сам черт мне его по-
слал — теперь держи ухо востро.
И небрежно так я двинулся вперед:
— Выиграть любую партию? Да, но тут, пожалуй,
умению читать мысли требуется еще немножко помочь ру-
ками.
— Помочь руками? Нет ничего проше. Смотрите. — И,
как я и предполагал, Серый вытащил колоду карт, ловко
перетасовал ее и развернул в руке веером:
— Назовите три карты, любые.
Я назвал семерку пик, бубновый валет, крестовый туз.
— Тяните.
441
И действительно, я вытянул по очереди все три карты,
в той же последовательности. Малому цены не было; я по-
чувствовал, что настроение мое поднимается:
— Здорово сработано. Только я не вижу, при чем тут
чтение мыслей. Скорее можно даже сказать, что я угадал
ваши мысли, вытащив эти карты.
Серый весело посмотрел на меня и захихикал:
— Великолепно, я сразу понял, что вы неглупы. Ваш
аргумент очень удачен — я слишком упростил экспери-
мент. Сделаем по-другому.
Он заново перетасовал колоду и положил ее передо
мной:
— Задумайте опять три карты, но не называйте их мне.
Так, а теперь тащите.
Я снова вытащил три карты и с возгласом изумления,
которого не сумел скрыть, увидел три задуманные мною
карты. Незнакомец любовался моей столь очевидной обес-
кураженностью
— Так кто же прочитал мысли — вы или я? Вы не смо-
жете ответить на этот вопрос, петому что не знаете, что
такое мысль. Мысль — не что иное, как движение материи.
Из нее же состоят как ткани мозга, так и шарик рулетки и
колода карт. Только бесконечно лстче опадать, что скры-
вается под рубашкой игорной карты, чем в черепной ко-
робке человека. Однако, если хотите, я обучу вас этому
искусству.
Мне с каждой минутой становилось все яснее, что я по-
пался на удочку матерому мошеннику. Мне только остава-
лось непонятным, что ему от меня надо, поскольку любому
дураку было ясно, что взять с меня нечего. Даже ни один
старьевщик не позарился бы на меня. Первое, что прихо-
дило в голову, — он хочет позабавиться надо мной, и тогда
я решил: будь что будет, я дам согласие. Я тоже рассмеял-
ся и сказал*
— Если бы вы владели искусством видеть карты на-
сквозь, тогда вы вряд ли бы шатались в четыре часа утра
по привокзальным залам ожидания в поисках такого обще-
ства. как мое.
Веселье и задор Серого, казалось, только усилились от
моих слов; он сидел и посвистывал себе под нос с большим
удовольствием.
— Смотри, пожалуйста, какой умник. Опять нашел
слабое место. Это как раз тот аргумент, который всегда пу-
гает золотых дел мастеров: что вы копаетесь тут у себя, с
442
вашим умением, в ювелирных мастерских, вместо того что-
бы спокойно, в тиши, чеканить в закутке дукаты, сколько
душе заблагорассудится?
Он помолчал немного, глядя на меня с улыбкой. Потом
произнес:
— Вы чересчур умны и рассудочны — вам непонятно,
что за сила — симпатия. А что если при виде вас мне про-
сто пришла в голову мысль, не могу ли я вам чем-нибудь
помочь? Однако оставим эти разговоры, бывают варианты,
о которых вы даже не подозреваете. Так, например, случа-
ются операции, для которых необходимы как раз люди
именно в таком состоянии. Чтс побудило магрибинца обра-
титься именно к Аладину, ко~да ему понадобилось спря-
тать лампу? Я повторяю, что хочу научить вас искусству
уметь всегда выигрывать. Однако здесь едва ли подходящее
для этого место.
Он оглянулся вокруг и спросил с насмешкой:
— Надеюсь, я не отрываю вас от срочных дел?
Подлец, он наверняка знал, чго единственной моей за-
ботой было найти подходящую веревку. Поэтому я поспе-
шил сказать:
— Я недостоин вашего внимания. Но раз уж вам будет
так угодно, то можете располагать мною.
— Надеюсь, вы не пожалеете об этом. Следуйте за
мной.
Он позвал кельнера, оплатил мою выпивку, и мы поки-
нули зал.
На привокзальную площадь уже падал блеклый свет.
Серый шел не спеша по еще пустынным улицам, насвисты-
вая незамысловатые мелодии; я семенил подле него, имея
вид жалкого клиента. На душе было смутно и вообще как-
то не по себе; меня не оставляло предчувствие, что я
угодил в лапы дьяволу Что ему от меня надо, что он за-
мышляет против меня? Впервые я ощутил странную
боль — тоненькую щемящую тоску по детству. Но что мне,
собственно, было терять в эти предрассветные часы перед
надвигающейся пустотой?
Скоро мы добрались до места. Незнакомец остановился
перед высоким конторским зданием, одним из тех, фасад
которых сплошь увешан вывесками фирм и обклеен рекла-
мами, словно пестрыми заплатками. Мы вошли вовнутрь,
поднялись на лифте. Серый открыл дверь, чуть выше звон-
443
ка висела табличка: «Др ФЭНСИ, окулист. Прием только
по договоренности».
Из передней с голыми стенами дверь вела в кабинет,
похожий на мастерскую высококвалифицированного специ-
алиста. На столе лежали очки, оправы и оптические
инструменты, а по стекам висели таблицы с цифрами и
буквами. Это было помещение, в котором господствовали
прямые углы и прямые линии; мне показалось, его прони-
зывали безжалостно сверкающие острые лучи. Особенно
поразил меня ящик со стеклянными глазами. Они лежали
на красном бархате, переливались всеми цветами, превос-
ходя встречающиеся в жизни оттенки глаз, и были похожи
скорее на опалы. Это было свидетельством того, что я на-
ходился в кабинете первоклассного глазника.
Доктор Фэнси посадил меня в клеенчатое кресло и сел
сам на высокий табурет напротив меня. Сейчас на нем был
белый халат. Он пристально изучал мои глаза; мне каза-
лось, что из его зрачков размером с точку вышли два тон-
ких луча и пронзили меня насквозь. Меня потянуло в сон,
однако я отчетливо слышал слова, обращенные ко мне и
медленно произнесенные им мягким обволакивающим го-
лосом.
— Я не задержу вас понапрасну. Мне уже давно изве-
стны ваши тайные желания Вы были, хотя и подсозна-
тельно, на правильном пути; вас следует вознаградить за
это Вы подозревали, что есть два сорта людей; глупцы и
компетентные, знающие люди. Одни — рабы, другие — хо-
зяева этого мира. На чем основывается различие между
ними? Да просто на том, что универсумом правят два ве-
ликих закона — случай и необходимость. Намотайте себе
на ус: кроме них, ничего больше не существует. Рабами
управляет случай, им повелевают хозяева. В безымянных
ордах слепых есть несколько светлых умов, которые стали
зрячими.
Голсс усыплял меня. Хмель действовал сильнее обыч-
ною. Я слышал, как доктор возится с инструментами. При
этом он неустанно говорил — размеренно и очень властно,
из ею слов ни одно не ускользнуло от меня:
— Мир устроен по образцу двойной камеры — ebambre
double. Как все живое имеет две оболочки, так и у него
два слоя — внутренний и наружный, из которых один есть
высшая сфера, другой — низшая. При этом низшая сфера
до последнего регулируется высшей.
Представьте себе следующее: вы находитесь в этой ком-
444
нате или в зале, в большом обществе, где играют, спорят,
ведут деловые разговоры, короче, дотают то, что привычно
человеческой натуре. Для непосвященных гостей все про-
исходящее в этом зале, все взаимодействия будут казаться
в большей или меньшей степени делом случая. Поэтому
никто из них не сможет с уверенностью сказать, что
принесет с собой даже ближайшее мгновение. Для них
здесь происходит нечто непредвиденное, слепая сила пра-
вит бал.
Пойдем дальше: зал имеет еше одну границу — второй
слей, невидимый, как аура. Он почти лишен пространства,
зато весьма знаменателен. Представьте себе этот слой в ви-
де штофных обоев с вытканным на них рисунком — фигур-
ками, цифрами, знаками, на которые никто не обращает
внимания. И вот я снимаю пелену с ваших глаз, и в пол-
ном изумлении вы обнаруживаете, что эти цифры и фигур-
ки являются ключом ко всему, что разыгрывается в зале.
До сих пор вы походили на человека, который шел ночью
по звездам, не имея понятия об астрономии. Теперь же вы
вооружены знаниями и ваша сила и власть сравнимы разве
с властью древних жрецов, предсказывавших лунные и
солнечные затмения. Вы приняли посвящение, открываю-
щее вам мир магии. В этом мире сокрыта тайна всего, и
никакой другой нигде больше нет. Вы будете вечно благо-
дарны мне.
С этими словами доктор Фэнси склонился надо мной. Я
увидел у ншо на лбу ремень с круглым зеркалом и дыроч-
кой посредине. Одним движением руки он придал моему
креслу горизонтальное положение и приблизился к моему
лицу с острой стеклянной пипеткой в руках.
Безумец, он хочет выжечь тебе глаза!
Ледяной страх пронзил меня, я оцепенел и не мог ше-
вельнуться. Я увидел, как он опускает зеркало; он смотрел
на меня сквозь этот чудовищный и абсолютно пустой глаз.
Я услышал, как он бормочет:
— Бренди возымел свое действие.
Волосы встали у меня дыбом. Я открыл рот. но крик не
вышел из моей груди. Он поднес пипетку к моим глазам и
капнул две капли, которые жгли, как азотная кислота.
Боль была невыносимой; все померкло вокруг, и я почувст-
вовал, что теряю сознание.
Когда я пришел в себя, доктор Фэнси уже поднял мое
кресло. Он промокал мне глаза ватным тампоном.
— Было, пожалуй, немножко больно? Но по цене и то-
445
вар. Все страшное уже позади. Мы закончили, и я повто-
ряю. вы будете благодарны мне.
Я боялся даже думать, что отделался так дешево. Осто-
рожно я оглядывался в поисках подходящего инструмента,
которым в случае надобности мог бы свалить его па пол,
ударив по iолове. Потом сказал вежливо:
— Господин доктор, вы сделали надо мной все, что вам
хотелось. Теперь отпустите меня, дайте мне уйти — я чув-
ствую себя очень слабым.
Больше для убедительности я еще прибавил:
— Если бы вы возместили мне убытки и подкинули не-
множко на пропитание, я был бы вам очень признателен.
Доктор засмеялся:
— Крёз просит небольшое подаяние — ну что же, ведь
недаром говорят, что у миллиардеров частенько не бывает
денег на мелкие расходы.
Он подошел к своему письменному столу и дал мне, не
считая, пачку денег:
— Тратьте поначалу мелкие купюры, пока вы еще в
этом облачении. Иначе вас упрячут в кутузку.
Он еще раз посмотрел на меня, довольный творением
своих рук:
— Впрочем, вскоре вы поймете, что решетки и тюрь-
мы — это не про вас. Вы теперь выше закона.
И с этими словами он отпустил меня.
Улицы уже оживились. Я бросился в людскую толчею,
чтобы поскорее скрыться. Страх еще держал меня в плену.
Ни за какие деньги я не повторил бы этрго эксперимента.
Я кинулся в общественный парк и опустился в изнеможе-
нии на скамейку. Только сунув руку в карман, я вспомнил
про пачку денег. Я вытащил их и осторожно пересчитал.
Банкноты, без сомнения, были настоящими и сумма
внушительной — данное обстоятельство делало историю
загадочной. Однако я не стал дольше ломать себе толову.
На душе у меня было, как у человека, только что тер-
певшего кораблекрушение и вновь стоявшего на твердой
земле.
Утро было чудесным и теплым. Постепенно я выпря-
мился, отогревшись на солнце, поднял голову. У доктора
Фэней определенно ослабли винтики, а его близкие просто
еще ничего не заметили. Он свихнулся, а я от этого только
выиграл. Вся авантюра могла, конечно, принять скверный
446
оборот — но мне выпало счастье. Время от времени я неза-
метно перебирал банкноты.
Я стал размышлять об открывшихся мне новых воз-
можностях. Первым делом нужно было, приняв меры пре-
досторожности, выкарабкаться из тою нищенского состоя-
ния, в которое я себя загнал. Я пойду на барахолку в
Старом городе и по дешевке приоденусь. Потом опять сни-
му ту маленькую комнатенку, в которой я жил до своего
босячества. Уже оттуда можно будет заказать себе костюм
у портного и только потом переехать в другое место. Так
постепенно, словно через шлюзы, я и выберусь из клоаки.
С новым приливом сил я направился к городской элект-
ричке, чтобы поехать в центр — в Старый город. К перро-
ну подошел желтый поезд, двери автоматически открылись.
Толпа ринулась занимать купе, а меня словно пригвоздило
какое-то наваждение. Ощущение было такое, будто я дол-
жен войти в катафалк с живыми мертвецами. Кондуктор и
пассажиры смотрели на меня невидящими глазами. Воз-
можно, все еще действовал пережитый мною страх — об-
рывки угарных видений полупьяного бреда. Однако мне
стало как-то не по себе, и я решил пойти пешком. Я шел
вдоль высокой эстакады, по которой были проложены рель-
сы, направляясь в центр города. Б одном месте путепрово-
да, вблизи поворотного треугольника, мне преградила путь
толпа людей. Произошло большое несчастье — потерпела
крушение городская электричка. И тут я увидел того кон-
дуктора с разможженным черепом, когда его проносили
мимо меня на носилках. Я быстро ушел, словно я не толь-
ко предвидел катастрофу, ко и вызвал се.
Вечером я сидел за чашкой чая в своей каморке. Преж-
де всего я решил отныне избегать употребления крепких
спиртных напитков. На мне были теперь матросские шта-
ны и шерстяной свитер, я уже помгялся и побрился. Рядом
со мной стоял чемоданчик, полный белья. Я без конца щу
пал свой бумажник. Я набил себе трубку табаком «Вирд-
жиния». Хозяйка встретила меня с недоверием, однако,
когда я сполна оплатил ей все свои просроченные долги,
она с удовольствием пустила меня на квартиру, приведя
для меня комнату в порядок. Она не была столь уж раз-
борчива, ведь постоялец, который жил там до меня, был
осужден за растрату, а она тем не менее навещала его в
тюрьме, где он сидел уже два года. Он долго жил у нес,
выдавая себя за мелкого служащего, находящегося в стес-
ненных обстоятельствах, а потом вдруг выяснилось, что его
447
судили за присвоение крупных сумм i ссударственных де-
нег.
Пока я об этом думал, мне в голову пришла странная
мысль. В результате дознания так ведь и не было установ-
лено, на что он потратил деньги. Вполне вероятно, что он
спрятал их. А что если они спрятаны где-то совсем побли-
зости, возможно, даже в этой самой комнате? Заинтересо-
ванность, которую он проявлял к своей хозяйке, тоже была
но меньшей мере странной. Я почувствовал, как во мне
просыпается жадность и усиливается острота зрения.
Совсем иначе, чем до сих нор, огляделся я в хороню знако-
мых мне четырех стенах, стремясь мысленно поставить се-
бя на место человека, который хочет устроить здесь
тайник. Я тут же понял, что речь может идти только о
камине, другого подходящего места в комнате не было.
Правда, полиция, конечно, уже тщательно все обыскала,
однако эти субъекты не отличаются самостоятельностью
мышления.
Я без шума закрыл дверь и приступил к делу. Сняв два
подсвечника и часы, стоявшие на камине, я попробовал
приподнять мраморную плиту, лежавшую сверху. Она бы-
ла укреплена, однако слегка приподнималась, как крышка
запертою сундука. Похоже, что ее держал какой-то запор,
и действительно — одна из завитушек декора, если ее по-
вернуть, давала плите свободу. Та легко поднялась, и об-
наружилось углубление, доверху заполненное пачками ку-
пюр и мешочками золотых монет. Я нашел потайной сейф.
Так значит, в течение долгого времени я влачил свои
дни в полной пишете подле несметного клада, находивше-
юся от меня на расстоянии протянутой руки, словно чело-
век, стоящий над скрытым от глаз родником и погибающий
от жажды. Как часто ночами напролет ходил я взад и впе-
ред по комнате, взвешивая все шансы, поставив именно на
эту мраморную плиту стакан грога. Бессчетное количество
раз выбивал я сб нее свою трубку. Какой презренной пред-
ставлялась мне теперь та тупая жизнь, что я вел. Почти-
тельно и с возрастающей гордостью за свой проницатель-
ный ум, получивший новое качество, пересчитал я купюры
и золотые монеты. Имея такие деньги, в тюрьму не садят-
ся — поделом глупому малому.
Не оставалось никакою сомнения — встреча с доктором
Фэнси изменила меня, он был прав: я должен быть благо-
дарен ему. С этого момента я все явственнее чувствовал в
себе новую силу, подобно ребенку, прозревающему, учась,
448
с каждым днем все больше и больше. Примерно так же я
ежедневно учился все искуснее пользоваться своим вторым
«я», дававшим мне огромные преимущества. Снача-
ла — при катастрофе поезда и с каминным тайником — дар
этот свалился на меня неожиданно, я ходил, как лунатик,
следовал за ним слепо, как во сне. Потом я осознал, что
это такое. И научился управлять им по своему желанию,
хладнокровно и рассудочно. Прежде всего я пользовался им
в приемлемых для меня пределах, поскольку для его про-
явления я должен был как бы сильно напрягать свое зре-
ние. Я жил словно с микроскопом на глазах среди людей,
даже не подозревавших о существовании такого прибора.
Однако я пользовался им, только когда появлялось жела-
ние. И тогда я видел силы, определяющие ход событий,
зародыши нарождающегося счастья и несчастья. Я с осто-
рожностью шел по этому пути, как бы прикрываясь шап-
кой-невидимкой.
Конечно, я тут же навестил родные картежные прито-
ны и игорные дома. Теперь-то я видел весь расклад карт,
знал, какая выпадет цифра. Калейдоскоп мастей и квадра-
тов полей рулетки больше не таил в себе для меня опасно-
сти; все комбинации разыгрывались внутри меня, на дне
глазного яблока. Теперь меня занимали другие проблемы.
Я должен был научиться обуздывать новую силу, вложен-
ную в меня, должен был сам как-нибудь привыкнуть к пей
и научиться скрывать ее. Исполненный такого намерения,
я поначалу, подолгу испытывая неуверенность в себе, си-
дел возле зеленого стола, как игрок, у которою при себе
только одна золотая монетка и который никак не может
решиться рискнуть. Я хотел увериться в своем искусстве.
Вскоре я понял, что оно беспроигрышно.
После этого я начал делать ставки, но следил за тем,
чтобы проигрывать. Я создал себе славу плохого игрока.
Доктор Фэнси выискал для своих опытов не самого послед-
него дурака. Потом я начал скромно выигрывать — здесь
тридцать, там пятьдесят фунтов. Я старался афишировать
свои проигрыши, а выигрыши оставлял в тени. Самым
важным было замаскировать свое искусство. Правда, нико-
му нс могло прийти в голову о его существовании, однако
на всякий случай лучше было не обращать на себя внима-
ние непрерываемой серией выигрышей. Впрочем, теперь
мне стало известно и то, о чем я постоянно догадывался:
каждый счастливчик, часто выигрывавший по-крупному,
был мошенником.
15 Заказ 146
449
Очень скоро я утратил к азартным играм всякий инте-
рес. Дикое напряжение, охватывавшее меня и державшее
всю ночь, пролетавшую, как одно мгновение, пропало, ус-
тупив место неожиданно появившейся скуке, как только я
увидел, что мой шанс — беспроигрышный Я сидел за игор-
ным столом, как чиновник в конторе, который ждет не до-
ждется, когда кончится рабочий день. Удовольствие достав-
ляли только азарт и страсти других игроков, когда я видел,
как беспомощно барахтаются в сетях простофили и как об-
манщики в свою очередь оказываются обманутыми мною.
Вскоре я увлекся более тонкими делами. Я переехал в
западную часть города и снял дом, полный слуг. Первая
провидческая трансакция, которую я провел, касалась на-
следства. Мне стало известно про одно огромное наследство
и про бедных наследников канувшего в Лету родственни-
ка — исходные данные, сведения о которых я превратил
через подставное лицо в чистое золото: я приобрел суда,
считавшиеся аварийными, а застраховал их на большие
суммы. И стал совершать на них вояжи к местам, где, по
преданиям и легендам, лежали зарытые клады, и без труда
находил их. Но я не утруждал себя тем, чтобы достать их;
я оставлял их на старом месте, где они лежали сохраннее,
чем в банке. Я производил опись и присовокуплял чертежи
и карты к своим ценным бумагам. Я понял также по опы-
ту, что слухи, передаваемые в народе от поколения к поко-
лению, большей частью вполне обоснованны. И число тай-
ных кладов значительно превосходит преполагаемое.
Еще проще оказались махинации с залежами природ-
ных ископаемых. Я знал места, где можно было напасть на
жилу. Эти сведения я держал при себе, приумножая ими
свой капитал. Особое удовольствие доставляю мне полу-
чать прибыль с разработок, о которых мне прекрасно было
известно, что все усилия впустую. Я заключал договор с
землевладельцем, дававший право на создание артелей; у
меня рвали куксы из рук. Жуируя на их деньги, я остав-
лял дельцам надежду на богатые месторождения и право
оплаты всех изыскательных работ.
Вкусив и пресытившись большим успехом, я нашел,
что гоняться за отдельными объектами, дающими прибыль,
дело довольно утомительное. Оно отрывало к тому же от
удовольствий и наслаждения жизнью. По необходимости я
вышел на просторы большого бизнеса, больших денег, пе-
ремещением которых могла управлять одна только сила ду-
ха. Я проник в тайны биржи. И вскоре освоил техническую
450
сторону дела. Изучил стоимость ценных бумаг, а сотом и
мысли тех, кто определяет курс акций. Как и все силы на
земном шаре, деньги тоже, с одной стороны, абсолютно ре-
альная величина, с друюй — абсолютно иллюзорная. Боль-
шие дела успешно проворачивает тот, кому известны оба
свойства денег. Этим и объясняется наличие такого компо-
нента, как фантазия, присущей любому денежному коро-
лю, который строит на ней свои биржевые комбинации,
сравнимые разве что с музыкальными композициями. Ведь
комбинации в мире звуков и музыки тоже соотносимы с
вариантами восприятия бесконечных рядов чисел.
«Продавай поднимающиеся в цене бумаги и скупай
падающие». В этом правиле заложена вся стратегия бирже-
вой игры, и оно гласит, что и ту, и другую серию необхо-
димо прервать в нужный момент. Однако интуитивное же-
лание не упустить свой шанс и врожденный азарт толкают
нас порой на прямо противоположные действия, поскольку
люди одержимы идеей везения, которому не будет конца.
Но я хорошо усвоил законы конъюнктуры на бирже.
Отныне я входил в круг избранных, кому богатства,
накопленные другими, и человеческий труд приносят ог-
ромные дивиденды. Бизнес — заботы других людей и зара-
боток других людей. Негр, добывающий в синих недрах
алмазы, инженер, прокладывающий с легионами больных
лихорадкой землекопов канал, соединяющий два моря,
фермер, озабоченный будущим урожаем, князь, взвешива-
ющий в глубине своих покоев возможности войны и ми-
ра, — все они едва ли подозреваю!, что общие их усилия
улавливаются и концентрируются в фокусе спекуляций, в
итоге которых в тиши глухих кабинетов определяется
стоимость мира, находит свое денежное выражение. День-
ги — подлинный властелин мира, хозяин жизни, самая
рациональная ее аббревиатура, отсюда и тот всеобщий чу
довищный ажиотаж, стремление завладеть ими.
Таинственны также приливы и отливы огромных денег,
когда то появляются целые состояния, то бесследно исчеза-
ют. Искусство богов биржи разбираться в движении капи-
тала полностью отделено от самих денег, но оно словно
мощными импульсами воздействует на это самое движе-
ние, на стоимость денег, моделируя ее. И есть такие неви-
димые сферы, где убытки приносят не меньшие проценты
дохода, чем прибыль. Вот там бизнес носит идеальный ха-
рактер.
В скором времени я так организовал свою жизнь, что
15*
451
при минимальной затрате времени имел максимальный до-
ход. Частично через своих hichtob, частично по телефону я
давал поручения банкам скупать ценные бумаги, упавшие
в цене до предела, а другие спускать незадолго до момента,
когда их цена достигнет кульминационной точки. Труд-
ность как таковая заключалась не в выборе тактики, тут я
промаха не знал. Она состояла главным образом в том, что
мне нужно было себя ограничивать, чтобы из-за моих опе-
раций по скупке ценных бумаг не нарушалось соотношение
между предложением и спросом. Я находился в положении
человека, который, хотя и знает победителя забега, все-та-
ки занижает сумму, когда делает ставки. Мое положение
сковывало меня и в чисто философском плане, поскольку
предоставляло мне исключительную возможность заглянуть
в механизм взаимодействия свободы воли и координации
своих действий. Иногда мне приходилось прерывать нача-
тую операцию и симулировать понесенные убытки, чтобы
завуалировать ее истинный смысл и не ставить в зависи-
мость от себя всех остальных участников игры на бирже.
Это приводило иногда к сокрушительным ударам. Однако
мое состояние достигло скоро баснословных размеров.
Я завел во всех столицах, на площадях, где помеща-
лись биржи, маленькие, фешенебельные, с изысканным уб-
ранством особняки, в некотором роде pied-a-terre Ч Лучшие
портные, лучшие поставщики мира были к моим услугам.
Скупщики рыскали в поисках картин к предметов искусст-
ва для меня. Издавна я любил одеваться со вкусом и окру-
жать себя элегантными вещами; теперь я мог удовлетво-
рить любое свое желание. Я превратился в денди, считаю-
щего пустяки важным делом, а важные дела пустяками. Я
старался избегать даже малейших усилий со своей стороны.
Так, например, мне надоели бесконечные примерки; я
завел манекены, изготовленные по моим размерам, и
портные работали по ним. Я любил роскошные машины,
хороших лошадей, а также, хотя и умеренно, пил самое
лучшее вино, всегда хранившееся в моих подвалах. Дво-
рецкий с манерами венецианского посла избавлял меня от
всяких неприятностей со слугами.
В Булонском лесу меня видели с княгиней Пиньятелли,
в Эптоне — с Сарой Батлер, чья игра достигла вершин сла-
вы. Для меня не было тайной то, что женщины скрыьают
1 Посменное жилье, пристанище (фр.).
4S2
тем тщательнее, чем сильнее это ими овладевает, — их
симпатия к незнакомому мужчине, встретившемуся на их
пути. Я всегда был уверен в себе, ибо точно знал, какое
произвел впечатление. Поэтому мне чужды были смущение
и стеснение, испытываемое обычно под влиянием чар кра-
савиц; я действовал наверняка, с абсолютной уверенно-
стью. И вслед за нею появлялась неотразимость.
Я сидел в Ваннзе за завтраком, когда мне доложили,
что пожаловал господин Катценштайн. Я знал его по име-
ни как одною из виртуознейших финансистов. Я просил
его войти. После нескольких общих фраз он перешел к де-
лу; причина ею появления заключалась в следующем.
Он давно уже наблюдает за всеми моими поручениями,
даже за теми, которые я даю маклерам. Он знает моих
подставных лиц. Ему показалось, что, за исключением од-
кою-двух просчетов, за всеми трансакциями скрывается
острейший ум необычайной силы. Он подробнее остановил-
ся на отдельных деталях и заговорил затем о гениальности
комбинаций. Исключительно только восхищение послужи-
ло поводом для его визита, как, скажем, чтение книги
неудержимо рождает в читателе желание лично увидеть
автора. Он хитро посмотрел на меня и прищелкнул
языком, словно попробовал отменного вина высшей
марки.
При этих словах меня охватила сильная досада; мне
представилось, что в последнее время я был менее осторо-
жен, чем обычно. Не оставалось ничего другого, как при-
нять важное выражение лица и снизойти до высказываемо-
го восхищения. Я предложил ему с покровительственной
улыбкой отведать моего портвейна. Что может быть естест-
веннее, чем то, что прибыль основывается на доскональном
знании сути денег и законов обращения капитала? В пер-
вую очередь необходимо, конечно, понимание большой по-
литики и ее влияния на рынок и тяжелую индустрию. Ведь
именно от нее зависят все остальные, находящиеся в слож-
ном переплетении друг с другом отрасли хозяйства. А по-
том, конечно, встает вопрос свободных денег и тех круп-
ных сфер вложения, куда они устремляются. В основе
конъюнктуры, бывает, правда, лежат свои многочисленные
и зачастую скрытые причины, но все они более или менее
прогнозируемы. Когда бросаешь камень в воду, то следует
ожидать и кругов, образующихся при этом. Можно точно
453
рассчитать, когда та или иная часть пруда придет в движе-
ние.
Катценштайн внимательно слушал, как я излагал ему
эти общие места. Эн ответил с величайшей вежливостью:
— Конечно, конечно, именно так и написано в учебном
пособии по национальной экономике. Таким же способом
метеорологи предсказывают с довольно большой степенью
вероятности погоду на завтра. Правда, не без помощи ме-
теостанций, приборов, судов и размещенного по белу свету
служебного персонала.
Он растопырил при этом пальцы, разглядывая свои пу-
стые ладони.
— Что вы хотите этим сказать, господин коммерческий
советник?
Он смотрел па меня восхищенным взором, словно лю-
бовался картиной Рафаэля:
— Толковая голова, я это сразу сказал, блистательный
ум. И винцо тоже отменное — такой портвейн можно полу-
чить только лично от старого Запдермана. Я хочу сказать,
что одной науки о деньгах in praxi1 недостаточно. В прида-
чу к ней нужен еще капиталец. Деньги, увеличиваясь в
размерах, приобретают и большую притягательную силу.
Преимущество банков в том и состоит, что они могут доль-
ше участвовать в операции и следить за ее ходом на раз-
ных игровых полях, чем, скажем, мелкий игрок, и поэтому
вероятность их успеха выше. Есть только один вид игры,
способной потягаться с ними, а именно та, которая направ-
ляет ход, делает погоду на бирже.
Моя злость нарастала. Этот тип с потухшими от сытой
жизни и донимавшего его желчного пузыря глазами, без
сомнения, был хорошо осведомлен обо мне; он знал, что
еще совсем недавно я был нищим. Конечно, он не догады-
вался, в чем истинная причина успеха. Он принимал меня
за брокера, представляющего интересы тех, кто невидимо
стоит за кулисами мирового рынка. Только он не настолько
был умен, чтобы понять, что кулисы сами по себе — ирра-
циональная величина. Он не подозревал и не мог подозре-
вать, что я свои подсказки получал от величайшею в мире
закулисных дел мастера и что у меня ст него общая дове-
ренность на полную свободу действий. Он не знал, у кого
он завтракает.
1 На практике, в жизни (лат).
454
С подобающей сдержанностью я дал ему понять, что
его провидение не лишено оснований. И если действитель-
но существовали связи, по поводу которых он строил до-
гадки, то они могли принести плоды только в том случае,
если о них умалчивать. Естественно, мое поведение только
еще больше усилило его интерес ко мне Он возрастал по
мере того, как я разыгрывал стремление не раскрываться
перед ним. В каждом деле преимущество на стороне того,
кто в нем не заинтересован. Катценштайн буквально навя-
зывался мне и набрасывался на мою наживку, как хищная
акула.
С этого дня он часто навещал меня и просил моего со-
вета. Тем самым он снимал с меня, сам того не подозревая,
огромную работу, прежде всего общение с агентами, кото
рое всегда утомительно. Я стал его компаньоном. В ка-
честве такового я внедрил в сто концерн одно страховое об-
щество, дававшее денежные ссуды под урожаи и занимав-
шееся тем самым рискованным бизнесом, явно связанным с
возможными убытками. Это страховое общество я оставил
за собой в качестве своею особого долевого пая.
Незадолго до ослабления марокканского кризиса курс
ценных бумаг на бирже упал по моей прихоти, поскольку
я отменил ограничение на военные риски. Удар был на-
правлен против Катценштайна, и он, хотя не смог разга-
дать смысл моих далеко идущих намерений, стал недовер-
чив. Вероломно я советовал ему предпринять кардиналь-
ную ликвидацию имеющихся у него акций, но он на это не
пошел. Понижение биржевого курса представлялось неесте-
ственным, оно сулило двойную прибыль. В такие дни все
кажется неопределенным, требует изменения тактики, ко-
торую нельзя определить словами, тут нужно только осо-
бое чутье. Деньги поднимаются на головокружительную
фиктивную высосу, становятся предметом чистейшей
фантазии. Мой совет был правильным, почему он не после-
довал ему? Потому что он полагался только на свои ариф-
метические расчеты.
Затем последовал танжерский договор, а за ним и чер-
ная пятница. Банк прогорел, страховое общество принесло
колоссальный доход. Во время таких кризисов постоянно
повторяется старая игра: «Война или не война?» — точно
так же, как с монеткой: «Орел или решка?» Вслед за этим
произошло объяснение между Катценштайном и мною. Он
признал, что был не прав. Когда на следующее утро слуга
пришел будить его, то нашел его в постели мертвым. Пого
455
варивали о сердечном ударе, юре его кредиторов было без-
граничным.
Отныне я стал владельцем фирмы «Катценштайн &
К0». Теперь уже никого больше не могло удивить, что я
связан с делами мирового бизнеса. Я субсидировал государ-
ственные займы — эту высшую, поднебесную сферу фи-
нансов. Меня сделали немецким бароном, наградили орден-
ской лентой Почетного легиона. Филантропы зачислили
меня в свои ряды. Ее высочество теперь в открытую подъ-
езжала к моему дому; в жокей-клубе вокруг меня всегда
толпились любопытные — известно было, что я проигрывал
там большие суммы.
Вот то, что касается внешних обстоятельств моей жиз-
ни. Они не оставляли желать лучшею. Но одновременно я
чувствовал себя несчастным в той же мере, в какой возра-
стали моя власть и авторитет. Сначала эю была скука, все
мучительнее овладевавшая мною. Я ошущал, что недоста-
вало внутреннего напряжения, неопределенности, всех «за»
и «против», «красного» и «черного», придававших жизни
вкус. Я играл роль тою, кто сражается, но не может пасть.
Я всегда предвидел свой шанс. Он был лишен для меня та-
инственности, неопределенности, что заставляет сильнее
биться сердце.
Я уже говорил, что азартные игры вскоре утратили для
меня свою прелесть. То же самое произошло и со всеми ос-
тальными жизненными комбинациями. Скоро мне надоело
огребать деньги дураков, просто навязывавших их мне. Я
часто испытывал искушение снять ставку еще до тою, как
началась игра. Ну кому интересно отгадывать загадку, ес-
ли заранее известен ответ. Единственное, что меня еще
как-то привлекало, так это наблюдение за волнением и от-
чаянием других. На следующее утро они появлялись и
унижались передо мной. Но со временем мне наскучило и
это. Я больше не был игрушкой судьбы, но вато сам стал
судьбой тех, кто встречался на моем пути. Дутая важность
и спесь усиливали жестокость во мне. Пожалуй, в этом и
кроется объяснение того, что, добившись неограниченной
власти, люди, например кесари, прибегают к убийству.
Земной шар превращается в цирк, становится театром, в
котором разыгрывается вечный спектакль.
Так же складывались у меня отношения и с женщина-
ми; в первую очередь я ощущал свою власть над ними.
456
Они приближались ко мне, словно пестрые бабочки, летя-
щие на яркий свет. Лаская их, я никогда не убирал когти.
Я разыгрывал с ними партии, оставаясь не знающим пора
жения партнером. И, как Шейлок, я следил, чтобы они
сполна платили мне плотью и кровью, Я слышал малей-
шую фальшь в их мелодиях.
Странным был сам по себе тот страх, что меня могут
обмануть в корыстных целях. Я хорошо знал цену вещам,
следил за тем, чтобы меня не надували. Чем больше росло
мое богатство, тем все более мелочным и придирчивым я
становился. У кого больше денег, тот и покупает дешевле.
При абсолютном богатстве все достается почти даром.
Картина, дом, мебель становились мне особенно дороги,
если с ними связывалось воспоминание о выгодной сделке.
То была логика денег, все больше занимавшая меня и
завладевавшая мною. А параллельно рос сплин, я чувство-
вал, что все меньше получаю удовлетворения от наслажде-
ний. По мере возрастания моих материальных возможно-
стей они все больше теряли для меня цену. После стольких
лет вольного босяцкого разгула я оказался обреченным ве-
сти жизнь, какой она бывает в дорогих санаториях. Я по
любил нейтральные краски, безмолвное обслуживание,
дневные часы при зашторенных окнах, пресные блюда,
безликие разговоры, женщин, в которых внешняя элегант-
ность сочеталась с внутренней ничтожностью.
Однако было еще одно обстоятельство, тревожившее
меня куда больше, чем душевная вялость, безрадостность
существования, утрата жизнелюбия. Око возникло сразу
же посте первого триумфа. Я все больше понимал, что но-
шу а себе ужасную тайну, от которой нельзя избавиться. И
все отчетливее тайна эта осознавалась милю как преступ-
ная, Удар, наносимый мною людям, был чудовищной силы,
словно я был их заклятым врагом, обладавшим такой
мощью, что находился вне закона. Вор, разведывающий
верное дельце, шулер, метящий свои карты, преступник,
замышляющий зло в своей норе, — все они лишь претен-
денты на шанс и находятся во власти всеобьемлющего за-
кона. Они действуют как люди, в то время как я был наде-
лен самопроизвольной неподотчетной силой. У них могли
быть соучастники, в то время как предпосылкой для моего
искусства было полное одиночество. Я обратил внимание
на то, что мне бесконечно милее было бы прослыть фаль-
шивомонетчиком, чем если бы кто разгадал мою тайну.
Ловкость рук, безотказность везения, восхищавшие всех во
457
мне, вызвали бы отвращение, ужас и чудовищную нена-
висть, если бы стал известен их исток. Ростовщик, знаю-
щий суть денег лучше самих бедняков, на крови которых
жиреет, Дон Жуан, хладнокровно тиражирующий техниче-
ские приемы соблазна, словно крутящий ручку шарманки,
играющей одну и ту же мелодию, даже и близко не при-
ближались ко мне, не ведавшему промаха. Я отдалился от
человеческою рода и перешел в другую категорию. Чело-
век, приобретающий магическую силу, символами которой
являются шапка-невидимка или волшебное кольцо, теряет
чувство равновесия, напряженного внимания, позволяющее
удержаться на поверхности жизни; он хватается за рычаги,
непосильные для него. И ответный удар могучих сил не
заставляет себя долго ждать.
Я и почувствовал его, ощутив поначалу глухое беспо-
койство в душе, поскольку все отчетливее осознавал ту
беду, в которую попал. Мир обезлюдел вокруг меня, пре-
вратился в пустыню, где двигались по законам механики
какие-то тени. Я чувствовал, что блуждаю в потемках, что
зарвался, и меня охватила жуткая тоска, мне захотелось
стать прежним. Пустота вокруг меня росла — я завидовал
самым несчастным на этом свете. Они знали голод, испы-
тывали жажду, питали надежды, у них была своя судь-
ба — все, чего не было у меня.
Тогда-то я и постиг, что, помимо механики, миром
правит другой закон и приносит свои плоды. Я догадывал-
ся, что войти в соприкосновение с ним можно только через
человека, щедрого на добро. Пустота гнала меня туда, где
била ключом жизнь, внутренний холод — к душевному
теплу. Я чувствовал, что должен привязаться к кому-то
сердцем, что только в этом мое спасение. Но был так ос-
леплен, что вновь прибегал к магической силе, отправляясь
на поиски.
Однажды вечером, когда беспокойство стало невыноси-
мым, я пошел бродить по улицам и почувствовал, что меня
тянет к Силезскому вокзалу. Я вошел в его огромный зал,
где сновали при свете дуговых ламп приезжающие и отъез-
жающие. Как часто бывает в подобных ситуациях, меня
охватило выжидательное напряжение — любопытство, по-
чему, собственно, я пришел именно сюда. Я был похож на
охотника, не сомневающегося, что встретит ту дичь, кото-
рую ищет.
458
Я и встретил ее, увидев Хелену. Она сидела в нише
глухого окна на дорожной корзине с замком, в которой де-
вушки, поступающие в услужение, обычно возят свой
скарб. Я еще издали заметил дешевое пальто и согнутые
плечи несчастной, плачущей в одиночестве. С первого
взгляда я пенял всю ситуацию: без места, без денег и зна-
комых людей, чувствуя себя покинутой в чужом городе.
Одна из тех жертв, на поиски которых выходят сводни,
вербовщики и сутенеры.
Я подошел к ней и заговорил. Она была мне очень бла-
годарна, поскольку находилась в положении, когда хвата-
ются за любую помощь. А кроме того, ее сердце было от-
ходчиво. Сна видела во мне самого близкого ей человека, к
которому взывают в душе, оказавшись в беде, и она дове-
ряла мне. Я предложил ей кров и хлеб. Мы отнесли ее кор-
зину в дрожки и поехали в Трептов; у меня была там одна
из моих запасных квартир, в которых я временами жил
под чужим именем, предаваясь сплину. Это было скромное
убежище — маленький домик с садиком на берегу Шпре.
Хелена поселилась в одной из комнат.
Мы поужинали вместе — пили чай и болтали. Она бы-
ла молода и свежа, чувствовала себя непринужденно и не
задумывалась над нашей странной встречей. Она принима-
ла меня за рыцаря, благородного и доброго человека и не
могла даже предположить, что это встреча чистого наивно-
го существа с посланником дьявола. Потом я проводил ее в
ее комнату и дал ей ключ, хотя знал, что она не будет за-
пираться. Она была, словно птичка, в моих руках.
Выйдя от нее, я еще долго гулял по (аду. Ночь была
темной; время от времени по Шпре проходила баржа с раз-
ноцветными огоньками. Я знал, что нет ничего проще, как
совратить невинную. Но мне нужно было другое. Я хотел
вернуть свой интерес к жизни, опять почувствовать ее
внутренний смысл. А это было возможно только в том слу-
чае, если я сам себе наложу запреты в моем мире неогра-
ниченной свободы. Я знал, что осуществить это можно
только через общение с другим человеком. Я хотел посвя-
тить себя этому человеку, окружить его заботой, опекать
как бесценное существо, созданное для моего выздоровле-
ния, моего спасения. Хелена — то девственно-чистое зерка-
ло, на которое я буду проецировать свои тайные лучи,
получая их обратно насыщенными согревающим меня теп-
лом. Я не понял, что таким образом только усугубил свое
Преступление, вызвав с помощью магии любовь Хелены.
459
Поначалу события развивались так, как я и задумал. Я
предоставил Хелене ведение несложного хозяйства, а сам
углубился в сзои книги и расчеты. До обеда я уезжал в Ва-
ннзе или в центр города и следил оттуда за ходом опера-
ций на бирже. Дела шли как никогда удачно. Правда, я
утратил право говорить о том, что мне везет. Хелена при-
нимала меня за банковского служащего с хорошим дохо
дом. Я не разуверял ее в том, что хотя у меня и нет нужды
в постоянной экономии, однако счет деньгам я веду, — мое
богатство напугало бы ее. Я лепил ее, словно скульптор,
развивая ее природные качества. Вскоре я увидел, что она
почувствовала вкус к тем краскам, формам и запахам, ка-
кие любил я. Время от времени мы ездили по магазинам и
покупали ткани, посуду, мебель. Я дарил ей книги, выби-
рая их сам. По субботам мы ходили в театр, по воскресень-
ям обедали вне дома, в хорошую погоду — за городом При
всем при том я воздерживался от роскоши или тщательно
маскировал ее, прикрывая покровом солидности и рассуди-
тельности. Я исполнял все желания Хелены, читая их по
глазам.
Так что неудивительно, что мой план удался. Я мог бы
овладеть ею уже в первый вечер, и мы зажили бы потом в
домашнем уюте и согласии. Вместо этого мы вступили в
духовную связь. Я замечал, как она, словно мимоза, гее
крепче прирастала ко мне своими корнями. Я стал самым
любимым для нее в том смысле, как холят и лелеют дико-
винный цветок или изысканное произведение искусства.
Отношения оставались девственными — на нетронутой по-
чве росли кристаллы, один краше другого, и цвели пыш-
ным цветом цветы. Передо мной разворачивался спектакль
распускающейся души, которая таинственным образом на-
бирала силу в процессе своею роста.
В течение промелькнувшего года все перевернулось. Я
стал тем, кого одаривали, — созревший плод оказался мне
не под силу. Хелена превратилась в источник моей духов-
ной жизни; я видел мир ее глазами. Чем больше я зависел
от нее, тем сильнее делался вернувшийся страх. И я все
яснее понимал, что я хотя и держал шанс в руках, однако
превратился теперь в машину счастья, бездушный автомат,
пустое ничто. Я носил в себе тайну, даже похуже гой, чго
была у человека, потерявшего свою тень, и, осознавая это,
я привязал к себе с ее помощью живого человека. В миг
прозрения, проникнув в мою тайну, любовь ее сменится
брезгливостью, даже отвращением ко мне. Мне уже порой
460
казалось, что Хелена временами задумчиво смотрит на ме-
ня; я допускал, что она, благодаря своей сильной природ-
ной интуиции, догадывалась с том обмане, которым я се
опутал.
На этот период и пришелся мой крах. Я дошел до того
поворотного момента, который может все сотворить с чело-
веком, достигшим его, — как уничтожить, так и поставить
перед новым выбором. Каждому это хорошо известно по
собственному жизненному опыту. Такой крах может выра-
жаться физически: задолго мы ощущаем по мельчайшим
признакам, что в глубине нашего еше здорового организма
происходят какие-то изменения. Нам нужно бы ослабить
вожжи, однако мы не прислушиваемся к предупредитель-
ным сигналам изнутри. А потом вдруг следует неожидан-
ный удар, который валит с ног. Точно так же и перед ду-
шевным срывом мы оставляем без внимания тонкие голоса,
звучащие в нас, пока не ощутим толчок. сразу выбиваю-
щий всю систему из колеи. Полному банкротству предше-
ствует даже короткая полос?, особой уверенности в удаче.
Но вдруг наступает надлом, моральный крах, превосходя-
щий по силе как сердечный удар, так и безумие, — рушат-
ся устои.
Ца, поистине зловеща встреча с бездонной пустотой.
Мне открылось, что я лишился внутреннего стержня, раз-
рушил себя и что богатство обманом завлекло меня, по-
крыло тонким слоем лака, как живую мумию. И меня сх-
ватило еще сильнее, чем прежде, пока я находился только
в стадии внешней деградации, чудовищное отвращение к
самому себе.
Хелена думала, что я тяжело болен, она ходила по вра-
чам. Я же знал, что никакая медицина мне не поможет, а
тем более ухищрения психологов, обучавшихся своему ре-
меслу у таких же бездарей. Мир наводнен этими шарлата-
нами, они скорее могут подтолкнуть к дьяволу, чем помочь
человеку.
Я хотел молиться, но чувствовал, что мои уста запеча-
таны. Наружу вырывались отвратительные слова. Напротив
нашего домика, в Штралау, на берегу, находилась малень-
кая церковь; я пошел к пастору Он знал меня, поскольку
я был причислен к ею епархии и делал время от времени
пожертвования. Он принял меня очень почтительно. Я по-
пытался объяснить ему свое положение, но тут же заме-
нил, что он не понимает меня. Настрой моих мыслей обес-
покоил, смутил его: наверняка он решил, чго я тронулся
461
умом. Он говорил мне вежливые ласковые слова, как
юродивому, от которою хотят подобру-поздорову скорее
избавиться, и настоятельно посоветовал мне обратиться к
врачу.
Я бросился в старую церковь, искать спасения у като-
ликов, для которых опыт изгнания злых духов еще не был
такой далекой стариной. Клирик внимательно выслушал
меня и в ужасе выпроводил за дверь.
Я часто бродил по центру, чтобы отыскать квартиру
доктора Фэнси, но не находил ее. Иногда я даже думал,
что все это игра моею воображения, результат бредспых
фантазий воспаленного мозга, однако эго не смягчало гне-
тущую меня боль. Я знал, что обречен и потерян.
И тогда я опять запил; часы опьянения были единст-
венно сносными. В моей пустыне они были словно пестрые
шатры, раскинутые над головой. Келена приносила мне ви-
но. как медицинская сестра приносит лекарство. Мой вид
огорчал ее, однако она чувствовала, что я не могу не пить.
Что толку прописывать несчастному строгое воздержание?
Хмель для него — последнее прибежище, последние радуж-
ные краски в беспросветной тьме.
Позднее, после полуночи, я отправлялся в ге кварталы,
где жизнь никогда не замирает. Меня тянуло смешаться с
толпой, которая при свете неярких фонарей занята своим
беспокойным промыслом. В каждом большом городе есть
свои злачные места, где гнездятся зло и порок. Они притя-
гивали меня, я ведь хороню знал, где они расположе-
ны — на пересечении с Гренадирштрассс Здесь в это время
суток, пожалуй, не было никого, кроме полицейских, кто
не прибегнул к спиртному или наркотикам: от продажных
женщин до элементов преступного мира. Не находя себе
места, кружил я в этой толпе, то собиравшейся под крас-
ными фонарями ь районе Александерплац, то растекавшей-
ся до тихих мостиков над Шпре. Я смешивался тс с одной,
то с другой группой, образовывавшейся вокруг арестуемого
или подвыпившей распутной девки, а то и вокруг тех, кто
занимался грязным бизнесом. Потом заходил в какое-ни-
будь кафе, сверкающее по стенам зеркалами, и сидел, тупо
уставившись перед собой, как и другие посетители, под
звуки механического оркесгра. Вид внутреннего убранства
будил но мне мрачные мысли.
Как и прежде, все свои похождения я заканчивал в
462
полком изнеможении па одном из вокзалов. Есть такие
формы жизни, кот орые независимо от того, богаты мы или
бедны, становятся нашим уделом, отводятся нам свыше. И
вот опять наступило утро, когда я почувствовал принужде-
ние извне пойти на самоубийство. Я не заметил, что сижу
на том же самом месте, что и тогда. Как всегда в такой
час, я был сильно пьян. Я той дело хватался рукой за на-
грудный карман — ошупывал там стеклянную трубочку с
ядом, которую носил с собой. Сообщение о внезапно насту-
пившей смерти неизвестного забулдыги еще успеет попасть
в утренние газеты. Я высыпал порошок в свой бокал.
В этот самый момент в зал поспешно вошел человек в
синем дорожном костюме и приблизился к моему столику.
С тупым удивлением я увидел, что это был доктор Фэнси.
Он сел напротив меня и посмотрел на меня испытующим
взглядом:
— Вот тебе и раз, старый пациент, если я не ошибаюсь.
Как обстоят дела с глазами, позвольте вас спросить, не
подводит ли зрение?
Я смотрел на нею угрюмо, с ненавистью:
— Об этсм вам, пожалуй, легче судить, чем мне. Толь-
ко на сей раз я сам справлюсь со своими трудностями.
Доктор Фэнси улыбнулся и стал насвистывать старую
методик,
— Нам известны случаи с пациентами, выражающими
свое недовольство после того, как им удалили катаракту.
Они жалуются, что видят все слишком ясно. Состояние
средней разрешающей способности глаза, похоже, самое
удобоваримое из всех — clair obscur *.
Он взял мой бокал и стал с наслаждением втягивать в
себя запах. Я злорадно смотрел на него с напряженным
ожиданием. Доктор снова улыбнулся и просвистел свою
мелодию еще раз, только тоном повыше:
— Я вижу, вы преуспели в этом деле. Пахнет очень хо-
рошо — горьким миндалем.
Он выплеснул содержимое на пол и продолжил:
— Давайте поговорим серьезно — похоже, что прове-
денную операцию вы находите неудачной для себя, хотя
она прошла весьма успешно. Я даже намеревался опубли-
ковать результаты в научных журналах. Однако не соста-
вит большего труда вернуть вам ваше прежнее зрение.
1 Рассеянный свет (фр.)
463
Я не поверил своим ушам и воскликнул:
— Если вы это сделаете, доктор, я пожертвую вам свое
состояние. Вы зкаеге, что оно огромно.
— Я знаю. Однако я отношусь к той катшории арти-
стов, которые работают без гонорара. Так как вы в некото-
ром роде опять на пороге драмы, то разворот событий сле-
довало бы начать в обратном порядке — вы угощаете меня
рюмочкой блэкберри-бренди, и тогда мы, можно считать,
будем квиты.
Он позвал кельнера, и я заказал две порции бренди.
Мы выпили и отправились, как и тогда, в путь. Он привел
меня в дом и в свой кабинет, который я так давно искал.
Надев белый халат, Фэнси попросил меня сесть в клеенча-
тое кресло и осмотрел через большую лупу мои глаза. Рас-
кладывая инструменты, он углубился по привычке многих
врачей в разговор с самим собой, который частично пред-
назначался для меня.
— Глаз, — сказал он, — несовершенный орган, как и
все остальные, созданные демиургом. Немножко влаги, не-
множко краски в темной камере с окном, пропускающим
умеренную полосу света, в котором все кажется неясным и
расплывчатым. Возможности этого инструмента познания
ограничены разными непредвиденными обстоятельствами.
И когда мы делаем его чуть острее, увеличиваем его разре-
шающую способность, чтобы можно было яснее видеть сле-
пую игру сил и случая, пациенты жалуются на боль из-за
слишком резкого света. Они требуют, чтобы им пернули
назад их иллюзии. Они предпочитают туманные изображе-
ния. Глаз создан для царства теней, не для абсолютного,
чистого света. Свет — могучая сила универсума — сожжет
вас, если не будет покрова. Красоту, истину, свет знаний
затуманенный взор не в состоянии вынести, для него до-
статочно лишь тени всего того Что сможет выбить вас из
вашего привычного круга? Однако же,—добавил он
еще, — иначе и быть не может. Универсум — это вершина
искусства, и с ним соотносится несовершенство всего ос
тальното, как бы запрограммированное им.
Он повернулся ко мне:
— Я придал остроту зрения вашим глазам с помощью
кислоты. Ее можно нейтрализовать щелочью. Однако вам
придется смириться с тем, что зрение ваше ухудшится.
— Приступайте к делу — будь что будет
Доктор пожал плечами и повернулся к своим инстру-
ментам. Потом придал креслу горизонтальное положение и
464
капнул мне в глаза дне капля. Спять меня пронзила жгу-
чая боль, и опять я потерял сознание. Когда я пришел в
себя, доктор Фэнси уже снял халат. Он посмотрел на меня,
прищурившись, и сказал:
— Вы можете идти.
— Я думал, вы дадите мне еще кое-какие наставления?
— Ах так, вы имеете в виду, что ваше богатство нужно
теперь распределить между всеми бедняками? Не ломайте
себе над этим голову.
Он открыл дверь и выпустил меня. Я чувствовал себя
хуже некуда и шел. держась за стены. Все предметы плыли
передо мной, как в тумане, но казались мне разнообразнее
по краскам. На перекрестке меня задел экипаж и сбил ме-
ня с ног. Из последних сил добрался я до дому.
Хелена ждала меня, едва взглянув на меня, опа поня-
ла, в каком я состоянии. Она подхватила меня, обняла и
прижала к себе...
— Наконец-то... — услышал я возле своею уха.
Мое здоровье сильно пошатнулось, глаза болели, и зре-
ние сильно ослабло. Нервная лихорадка чуть не стоила мне
жизни. Болезнь затянулась, проходили недели, и я смутно
чувствовал, как Хелена борется за меня, иногда я узнавал
ее при проблесках сознания. Потом мне разрешили сидеть
в саду, совершать первые прогулки.
Настоятельно и часто за мной посылали мои прокури-
сты. Наконец я выбрался в центр, чтобы ознакомиться с
состоянием дел. Я нашел их в крайнем расстройстве. Убыт-
ки страховых компаний, понесенные в результате катаст-
роф, падение курса ценных бумаг, злоупотребление дове-
рием съело за несколько недель то, что было накоплено за
годы. Нс прежде всего — я перестал чувствовать свойство
денег, утратил острое чутье, необходимое для ведения фи-
нансовых операций. Я лишился присущего мне состояния
бездонной ненасытности, оказывающего воздействие на пе-
ремещение абстрактных денежных сумм, направляющего
их. Склонность к спекулятивному мышлению угасла во
мне, и символы потеряли для меня свой смысл и реаль-
ность,
Я распорядился составить список моих ценных бумаг,
недвижимого и движимого имущества. Все вместе взятое
могло сбалансировать убытки. Нашелся ликвидатор, кото-
рый, пойдя на риск, взял на себя заботы по всей совокуп-
465
ности моих долговых обязательств и претензий кредиторов.
Мне остался толькс домик вблизи Штралау и подарки, ко-
торые я дарил Хелене. Благодаря им я смог открыть ма-
ленькую антикварную лавку. Мой вкус к старичным и
изысканным вещам сослужил мне на сей раз добрую служ-
бу. Мы поженились и зажили, как все обыкновенные люди
на свете.
В маленькой скромной суете буден с их повседневными
заботами прошлое стало мне вскоре казаться фантастиче-
ской историей, причудами сновидений и болезненным бре-
дом. Мощный вал налетел, обдав пеной, и так же откатил
назад без всякою на то моего участия. Я отрекся от сил
зла и сопутствующего им богатства, но не столько из от-
вращения к нему, сколько потому, что это оказалось мне
не по плечу. Силы зла взяли меня к себе на службу и
уволили с нее словно по доверенности очень далекого неви-
димого хозяина. И причиной тому, что я не сгинул оконча-
тельно, было то, что в каком-то одном пункте я еще не
утратил контакта с силами добра. Моя жизнь, приспосо-
бившись, протекала в ослабленной форме трансформации
зла, и оно как бы исторгло меня, вернув опять в прежнее
состояние.
И в лоно церкви я тоже вернулся — как тот, кого
вселенский страх гонит к алтарю. Я следовал заповедям,
соблюдал закон. Однако чувствовал, что таинства утра-
тили для меня свою силу и молитвы не проникают в душу.
Я не заслуживал праведности. Ничто не отзывалось во
мне эхом.
Поэтому я и сказал в самом начале, что имя мое недо-
стойно быть названным — оно не для истории. Я живу, как
и мои современники, в безымянной стране и уйду безвест-
ным, как и они. Человек воззвал к могучим силам, до от-
вета которых еще не дорос Вот тут его и охватывает ужас.
Он думает, стоя перед выбором: переступить ли порог, за
которым мир таинственных зловещих сил, или вернуться
назад в родовую вотчину человечества, где можно спокой-
ненько бездумно существовать, пока земля все еще плодо-
носит.
Ортнер закрыл свою папку и отдал ее Костару, чтобы
тот отнес ее на место. Во дворе и в коридорах слышна бы-
ла смена ночного караула. В мастерской стало светло. Сол
нце поднималось из мэрских глубин. Первые ласточки про-
446
летали пад еще серыми зубцами стен и башен Гелиополи-
са. Ортнер выключил аэроионизатор.
— Меня не остановить, когда я погружаюсь в материа-
лы по старому Берлину, люблю их так же, как и Ферн-
корн. За истекшее время многие вопросы стали яснее. Ну
порз и отдыхать, во всяком случае, де Гееру нужно хоть
часок поспать.
Луций улыбнулся.
— С вашими темами не до сна, они просто захватыва-
ют. А кроме того, мне показалось, что вы несколько раз
строго подняли указательный палец.
— Это было бы моей ошибкой как рассказчика. Но я не
буду ничего оспаривать. Возможно, это произошло оттого,
что времена повторяются и проблемы, угнетавшие моего
бесцветного героя, никогда не утрачивают своей актуаль-
ности. Не каждому написано на роду быть удачливым, как
Фортунио. Вы, Луций, хотите знать, каким способом и в
каких формах можно ешс прожить жизнь. Может, вы
включите в них и будущую встречу со своей Хеленой. Это
старый-прест арый рецепт.
Они поблагодарили художника и разошлись.
ПОЕЗДКА НА ВИ НЬО-Д ЕЛЬ-МАР
После непродолжительного спа Луций в привычное вре-
мя вошел в свой служебный кабинет, примыкавший к бро-
нированной комнате Патрона. Помещение былэ строгим:
письменный стол, сейф, шкаф с папками, несколько стуль-
ев — вот и вся обстановка. На стенах пробковое покрытие.
Карты с обозначением демаркационных линий. Напротив
стола доска с надписью: «Военная школа» Па таблич-
ках — фамилии, достаточно взглянуть, чтобы установить
как звание и практическое использование каждого слуша-
теля Военной школы, так и его местонахождение. Луций
подошел, чтобы посмотреть, какие произошли изменения
за время выполнения им спецзадания. Из раздела «От-
пуск» он вернул на прежнее место две таблички: «фон
Винтерфельд» и «Бомануар». Потом подошел к окну и по-
смотрел на внутренний двор. Стекло было тонированным,
но обладало только двумя переходными позициями: «свет-
ло» — «темно».
Тереза, как всегда, поставила цветы. Она следовала
предписаниям Патрона. Тот стремился не только смягчить
447
подобными нюансами аскетизм службы, но и придать ей
эстетические черты.
Почта была разобрана и лежала на стеле — приказы,
секретные — в общем красном конверте, пресса и, чуть
ближе к букету цветов, почтовые конверты с письмами
личного содержания. Луций просмотрел сначала газеты, ос-
вещавшие на первых полосах беспорядки в городе По заго-
ловкам безошибочно можно было определить, какие из га-
зет держали сторону Дворца, а какие состояли на службе у
Центрального ведомства. Так, «Друг народа» сообщал
крупным шрифтом: «Вспомогательные отряды полиции
препятствуют погромам в квартале парсов». Под тек-
стом — фотография, обведенная красным карандашом. Лу-
ций увидел на ней себя с Марио и Костаром. Шпионивший
газетчик ухитрился заснять тот момент, когда Мариа под-
нял серебряную ложку. Кадр надо было признать удачным,
возможно, изображение уже попало на экраны.
Луций включил аэроионизатор и отложил газету в сто-
рону, чтобы заняться приказами, которых за время его от-
сутствия скопилась целая стопка. Среди них один касался
его непосредственно:
«Сетования командиров па молодое поколение возра-
стают с каждым днем. В общем и целом констатируется,
что уровень технических знаний возрос. Однако это не
должно происходить за счет формирования личности. Я об-
ращаю внимание на то, что воспитание должно нацеливать
слушателей на принятие самостоятельных решений.
С этой цел^ю в Военной школе вводится старший
класс. Предметы обучения: верховая езда и фехтование,
светские манеры и нормы общественной жизни. Академия
набирает преподавателей логики, риторики, международно-
го права и богословской морали. Уточнения и подробные
указания разрабатываются. Контроль за проведением соот-
ветствующих курсов и подачу рапорта об исполнении воз-
ложить на командора де Геера».
Судя по всему, Проконсул, всегда пекшийся с том, что-
бы армия стала чем-то вроде мамлюков или в лучшем слу-
чае лично ему преданным и послушным инструментом, хо-
тел этим актом осуществить одну из своих любимых идей.
Патрон подписал сформулированный им приказ, хотя и
был другого мнения и постоянно следил за тем, чтобы мо-
лодежь не изнеживали.
Потом пошли обычные объявления и приглашения в со-
ответствии с тем, как текла жизнь Гелиополиса. Космиче-
468
ские «охотники» объявляли о докладе на тему «Ловля
гигантских рыб». Фернкорн читал лекцию о богословском
романе. Луций заносил даты и сроки в настольный кален-
дарь. Самым последним оказался узкий конверт, надписан-
ный неопытной рукой. Он вскрыл его и пробел:
«Вы еще помните Мелитту? Господин Марио наверняка
рассказал вам, что я благополучно добралась до своей тети.
Вы приглашали меня на прогулку — возможно, в шутку,
возможно, из вежливости. Я спрашивала себя, что Вы мог-
ли найти вс мне, в той, которая ничего для Вас не значит.
Вам незнакомо чувство одиночества, полного одиночества
Примите от меня привет. Мелитта, с благодарностью к
Вам».
В письме было немало ляпсусов и ошибок. Луций взве-
сил его в руке с полусожалснием. Письмо пришло слишком
поздно. Время мимолетных встреч миновало. Патер Феликс
оговорил это как условие, прежде чем принял на себя
духовные заботы о нем. Он придерживался мнения, что
купирование таких побочных побегов гарантирует вызрева-
ние настоящего, возвышенного плода, однако Луций чувст-
вовал, как его естество восставало против этого. Он при-
гласит Мелитту на острова, чтобы дружески поболтать с
ней и совершить прощальную прогулку. Этим он их дого-
воренность не нарушит.
Дверь бронированной комнаты открылась, вошел Пат-
рон.
— Уже на ногах? Я слышал за завтраком, что праздно-
вание дня рождения затянулось.
Он сел.
— Что вы скажете по поводу фото в «Друге народа»?
Вы уже видели?
Луций ответил утвердительно:
— Это такие знаки внимания, на которые лучше всего
не реагировать.
— Если для вас это важно, «Друг народа» поместит оп-
ровержение — например, под заголовком: «Командор де Ге-
ер отрицает факт кражи серебряных ложек».
— Этим парням стоило бы отплатить другой монетой.
— Я того же мнения. Если они будут наглеть, чего я от
них ожидаю, я распоряжусь нанести визит в Кастелетто. А
затем мы поместим заметку, озаглавив ее так: «Бандиты,
переодетые вспомогательной полицией, освобождают за-
ключенных».
— Не мешало бы вытащить разок на свет все темные
469
дела этого злодейского места. На всякий случай я прошу
не забыть при этом про меня, Патрон.
— Взято на заметку; мы не вправе уклоняться от опе-
рации. Назовите мне потом в качестве сопровождающих
вас лиц того или иного слушателя Военной школы.
— Я думаю, что нужно взять и таких людей, как кап-
рал Калькар, отличившийся на баррикадах.
— Очень правильно, я хочу отметить его в приказе по
части — напомните мне его имя.
Луций написал на бумажке имя капрала, а генерал
продолжил:
— Однако это заботы на потом, я хотел обсудить с ва-
ми совсем другое — ваш меморандум относительно асту-
рийских переговоров. Я послал его Князю в шале, высказав
по нему и сьою точку зрения, где особо подчеркнул ваше
конкретное суждение, что скоропалительная акция Дона
Педро в перспективе принесет нам одни неприятности. Мы
довольны, в какой манере вы осветили вопрос. А вот одоб-
рить ваши общие оценки, напротив, я никак не могу.
Луций подавил усталость и заставил себя сосредото-
читься. Не часто бывало, чтобы Патрон пускался в про-
странные рассуждения принципиальною характе-
ра, — лишь в тех случаях, когда он намеревался решитель-
но пресечь возникшее недоразумение.
Поэтому Луций выпрямился и слушал его с большим
вниманием.
— Я должен коснуться тенденций развития, — начал
генерал, — за которыми уже давно с тревогой наблюдаю. Я
имею в виду склонность к метафизике, которая наметилась
у вас и заметна у других членов штаба во все возрастаю-
щей степени. Против этого можно было бы не возражать,
если бы мы собирались основать монашеский орден, но эго
в мои намерения не входит. Поэтому еще раз хочу изло-
жить вам свои соображения.
Он отодвинул букет в стерону, тот загораживал ему
Луция, и продолжил:
— Мы живем в таких обстоятельствах, когда старые
узы давно порвались, в состоянии анархии. Нет никакого
сомнения в том, что пора навести порядок. Если мы ис-
ключим мавреганцсв, которые в период анархии и только
благодаря ей процветают, то в Гелиополисе остаются два
больших политических течения. Одно, которое группирует-
470
ся вокруг Ландфогта и его Центрального ведомства, опира-
ясь на обломки старых народных партий, и планирует ус-
тановление господства тоталитарного бюрократизма. Вто-
рое — наше, оно опирается на остатки старой аристократии
и Сената и представлено Проконсулом и Дворцом.
Ландфогт намерен возвысить не имеющий исторических
корней коллективизм до государственности; мы же стре-
мимся к исторически укорененному общественному по-
рядку; свободе личности, развитию индивидуальности
человека, его духа, его собственности — к такому государ
ству, которое сможет защитить эти ценности. Отсюда и
проистекают различия в средствах и методах между на-
ми и Ландфогтом. Его цель — нивелирование, распад
духовности, обезличивание человеческою общества, где
будет господствовать абстрактный порядок, уравниловка.
При нашем подходе человек, напротив, должен стать
хозяином положения, властелином жизни. Ландфогт стре-
мится к совершенству техники, мы — к совершенству чело-
века.
На этом основано различие в подборе кадров. Ландфогт
добивается технического превосходства Усиленные поиски
технократов-специалистов неизбежно приводят к контакту
с беспринципными циниками. Выбор падает на того, у кою
технический стимул встречает наименьшее сопротивление.
Практически это заметно даже по внешнему признаку — в
Центральном ведомстве все время наталкиваешься на по-
месь робота с интеллектуальным преступником.
3 противовес этому наша цель — создание новой элиты
Паш эксперимент несравненно труднее, мы плывем против
течения. Если для уравниловки сгодится какая-то часть че-
ловека, то для наших намерений требуется весь человек
как цельная личность, разглядеть которую удастся редко,
да и то лишь приблизительно. В этом смысле Пооконсул
служит для нас образцом носителя справедливых и при-
званных быть у власти добродетелей. В нем гармонически
присутствуют не только аристократические, но и демокра-
тические принципы.
Нам известно, что он как лицо, облеченное доверием,
готов взять на себя выполнение такой задачи. С этой
целью он собирает вокруг себя лучшие силы. Делая выбор,
он опирается на видимые результаты, то есть на тот круг
людей, которые выделяются среди других своими действия-
ми, знаниями или умением. Эго довольно непопулярный,
однако единственна возможный путь в наше время. Мы
471
должны исключить из руководства как чистых технокра-
тов, так и чистых романтиков.
Теперь вернемся к Астурии. Вы правильно оцениваете
в своей докладной будущее Дона Педро; его правление
долго не продлится. На его уровне — право на стороне
сильного, и поэтому Дон Педро будет чувствовать себя
правым, если его путч удастся, и будет законным правите-
лем до тех пор, пока продержится у власти.
Проконсул останется сторонним наблюдателем всей
вакханалии — время работает на него. Если заварушка за-
тянется, это не сможет побудить его встать на чью-либо
сторону, однако заставит, пожалуй, принять меры, предус-
мотренные на случай масштабных беспорядков. И тогда
ему придется вмешаться, вступить в игру. Воспитанники
Военной школы должны быть готовы именно к этому мо-
менту.
При обучении следует ставить и разъяснять две задачи,
чтобы не оставалось никаких сомнений. Первая: где враг?
И вторая: где законная власть? В этом смысле я приветст-
вую создание старшего класса и даже одобрил, хотя и не
без колебаний, введение курса богословской морали. Он
только не должен вести к разжижению воли. Закон есть
закон, это то, что лежит в основе и всегда лежало. Я хочу
видеть молодых людей укрепленными в этой истине духом,
а нс затянутыми в бесплодные диспуты. Такова направля-
ющая линия идеи, осуществление которой поручено вам. И
она останется неизменной, пока я отвечаю за ведение дел.
Генерал сделал паузу. Он говорил легко, выбирая точ-
ные слова, как человек, который чувствует себя уверенно
и без труда сооружает каркас будущего здания. Закончил
он привычной формулировкой:
— У вас есть еще вопросы ко мне?
— Нет, Патрон. Я благодарю вас за урок и буду обра-
щаться к вам, если появятся сомнения.
Патрон поднялся и протянул руку. С легким свистящим
щелчком стальная дверь захлопнулась за ним. Луций заду-
мался над его словами. В них, без сомнения, содержалось
порицание — возможно, не такое уж незаслуженное. Он
чувствовал, что ему не хватало ясности, отличающей не-
сгибаемую волю. Речь шла о разном понимании перспекти-
вы; он жил в другой реальности, где не все делилось на
«белоеои «черное». Где, кроме «друг» и «враг», всегда бы-
ло еще нечто третье.
Патрон расценивал такую точку зрения как расссян-
472
ность. как недостаточность концентрации воли. Не исклю-
чено было, что он имел в виду не одного сю, де Геера,
скорее в его словах сквозила озабоченность по поводу Про-
консула. Порой казалось, что тою охватывала усталость,
отвращение ко всему грубому, с чем приходится иметь де-
ло в борьбе за власть. Возможно, это была черта, свойст-
венная старой породе людей. Может, лучше всего было бы
сняться с этой стоянки и вернуться в Страну замков. Пусть
они здесь грызутся и пожирают друг друга, как крысы.
Будь что будет, решил Луций, можно предСгавить себе
гораздо лучшие времена, чем наши. Однако мы, даже если
нам позволено будет выбирать, не сделаем иного выбора.
Постучала Тереза, она принесла новую корреспонден-
цию. И он опять погрузился в работу.
— Гелиополис, — он тихо произнес эго слово, полунеж-
но, полутаинственно, как заклинание судьбы. В этот полу-
денный час море, покрытое рябью, было темно-синим, как
шелк в мелкий рубчик; бастионы резко выделялись на фо-
не неба, не отбрасывая теней. В ярком свете их контуры
проступали неестественно резко.
Ежедневно до наступления периода муссонов солнце
светило с безоблачных небес. Свет обрушивался внезапно,
как гром литавр. Огромные небесные часы неумолимо на-
чинали каждое утро свой бег и заставляли людей двигаться
и жить на этой ярко освещенной сцене, не спрашивая их,
хватает ли у них на то сил.
Луций мысленно видел вымершие гавани на далеких
берегах, выцветшие города по кромке бескрайней пустыни.
Колодцы, вырытые по приказу Искандера, высохли, а с ни-
ми и цветущие оазисы, окружавшие их. Дома и дворцы,
высокие обелиски и сторожевые башни, вокруг которых хо-
дила по Kpyiy тень, были свидетелями безвозвратно ушед-
шей жизни. Только гробницы да катакомбы ост ались поете
них на земле. В пыль обратились цветы, плоды, лона пре-
красных женщин, десницы воинов и чёла царей. Мертвые
города походили на высохшие морские раковины, рассы-
павшиеся на берегу. Остались названия, такие, как Трои,
Фивы, Кнос, Карфаген, Вавилон. «Дамаск уже не будет
больше городом, лишь грудой камней». Потом исчезли и
названия, как стираются надписи на могильных камнях.
Что могло означать то, что жизнь в этих огромных го-
родах-раковинах замерла на несколько столетий? Ради чего
473
тогда все битвы, эти неслыханные усилия? Прах побежден-
ных и победителей смешался на покинутых базарах, на
площадях перед обгоревшими дворцами, в обезлюдевших
увеселительных парках. Создатель уже оплакал эго. Для
чьих очей предназначалось это зрелище9 Если бы линии
жизни не пересекались где-то очень далеко, не имели бы
продолжения в вечности, торжество смерти казалось бы ко-
нечной целью. И тогда не было иного смысла, кроме как
попытаться извлечь для себя пользу — вкусить немного
сладости, прежде чем увянут цветы, испить немного некта-
ра, добытого себе в награду.
Он сидел в саду «хозяйства Вольтерса», на склоне хол-
ма, откуда были видны Дворец и Мариинский собор. Здесь
еще сохранился сельский ткп местности; виноградники и
пригородные садочки перемежались с городской застройкой
земли. Руины заброшенных вилл тонули в разросшейся зе-
лени. Остатки акьедука спускались по склону холма вниз,
к городу; большие синие кисти глициний раскачивались,
свисая с арок.
«Хозяйство Вольтерса» было расположено в стенах ста-
рой молочной фермы; сад примыкал к кладбищу. Мрамор-
ные могильные камни просвечивали сквозь зелень — давно
уже умерли и те, кто когда-то ухаживал за этими моги-
лами.
Стояла субботняя послеобеденная пора; в саду еще бы-
ло пусто. По суббогам конторы закрывались раньше, за ис-
ключением Центрального ведомства, которое, будучи ате-
истической организацией, жило и работало в другом ритме.
На Луцие была традиционная профсоюзная форма — синий
комбинезон с вышитым орлом на груди. Одежда была оди-
наковой для всех, как мужчин, так и женщин, служивших
в конторах и войсках Проконсула. Самое приятное в этой
одежде была ее анонимность; не требовалось ни орденов,
ни знаков различия, так что сама собой как бы отпадала
принадлежность к касте военных, а с ней и необходимость
отдавать честь.
Появился слуга в полосатой льняной куртке и пошел по
дорожке вверх. Он вытер стол и поставил две розетки с
зернышками граната. Темно-красные кубики проглядывали
сквозь тонкий слой сахарной пудры, подмокшей по краям и
пропитавшейся их «кровью».
Расположенный практически в городе, сад Вольтерса
474
посещался довольно редко. В одном из его уголков находи-
лось ателье Хальдера. Луций и Ортнер иногда наблюдали
там за работой художника. До обеда приходили отдельные
посетители, они пили молоко или родниковую воду, а ли-
тераторы искали здесь уединения для себя. Их можно было
видеть сидящими в зеленых беседках с книгой, рукописью
и корректурой на столике. В одни и те же часы приходили
сюда, как на работу, странные люди, отсиживали положен-
ное время и уходили: один инвалид кормил голубей, уже
поджидавших его, — они взлетали ему на плечи и клевали
зерна прямо у него изо рта; другой каждое утро играл со
своим приятелем, возможно плававшим на кораблях или
жившим на островах в ссылке, в шахматы. Он долго обду-
мывал свои ходы и передавал их потом по фонофору. По
вечерам «хозяйство» оживлялось; приходили влюбленные
парочки и устраивались в гротах. Слышалась приглушен-
ная музыка, звучавшая в ночном воздухе, и крупные
бражники вились вокруг цветных лампионов, которые ста-
рый Вольтере зажигал свечой, укрепленной на длинной
палке. Луций вспомнил июньские ночи, когда в кустах и
на кончиках травинок светятся, вспыхивая, светлячки, от-
куда снимаются потом в брачный полет. Их светящиеся
точки сливаются на фоне темного неба с мерцанием звезд
и светом падающих метеоритов, а также с отблесками
играющих прибрежных волн и огоньками судов в морской
дали, гак что возникает ощущение, будто находишься в
центре крутящегося шара, расписанного светящимися пись-
менами.
В безмолвные полуденные часы из рощ Пагоса сюда за-
летали птицы. Над зарослями цветущего кустарника жуж-
жали пчелы, зависая легким облачком над цветком и вы-
пивая длинным хоботком сладкий сок. С дуба сорвалась с
резким криком сойка. В Бургляидии эту разбойницу назы-
вали «маргольф», и сокольничии порой приносили с собой
из дубрав еще не оперившихся птенцов. К одному такому
птенчику, самцу, которому он дал кличку Карус, Луций
очень привязался; он вырастил его и приручил настолько,
что тот даже сопровождал его во время прогулок по лесу.
Он вспархивал на макушки деревьев и садился опять, слов-
но ручной сокол, на руку. Он мог также произносить своим
резким голосом некоторые фразы, например: «Луций — хо-
роший». Он научился подражать кукованию кукушки,
чириканью воробья, звуку колокола и дзиньканью отбивае-
мой косы. Луций очень любил эту птицу, он даже вспом-
475
нил, что у него, когда он гладил ее краскоьато-серые
перья, зародилось подозрение о существовании неведомых
ему ласк. Карус жил у нею почти целый год, пока однаж-
ды весной ею не поманила к себе самка, он метнутся стре-
лой и исчез. Сколько Луций ни звал его, тот не вернулся.
Он шел за парочкой до самого края леса; там он услышал
еще раз донесшееся из густых крон деревьев: «Лу-
ций — хороший», прозвучавшее как прощальный привет.
Он долю тосковал по своему пернатому другу Даже мыс-
ленно следовал за ним в его новую жизнь, потную радост-
ных перелетов в пронизанном солнечными лучами лесу,
воркования в тенистой листве, где они свили уютное гнез-
дышко из сухих травинок, выложив ею перышками и мяг-
ким мхом. Часто, когда ветер, со свистом гулявший по зуб-
цам замка, будил его по ночам, он думал о своем друге,
что тот, хотя ею и раскачивает ветром, надежно укрыт со
своей семьей в теплом гнездышке. Он был там в безопасно-
сти, не мог затеряться в огромном лесу, на воле, откуда
пришел к нему и куда опять вернулся. «Теряй, чтобы
иметь», — гласило одно из правил Нигромонтана.
Ветхий забор отделял сад от кладбища. Отдельные
столбы местами были заменены и выделялись своей белиз-
ной. На одной из этих сверкающих макушек грелось в
лучах солнца на высоте плеча Луция живое существо раз-
мером с рисовое зернышко. Оно было черным как смоль и
держало свое остренькое брюшко поднятым в небо, как фа-
кел. Когда блуждающий взгляд Луция остановился на нем,
он увидел второе такое же существо, кружившее вокруг
столба и тоже севшее на макушку. Оно было как две капли
воды похоже па первое, только длинные нижние крылья
расстилались шелковым шлейфом по камню, пока оно их
не подобрало, сложив аккуратненько. Потом самец осто-
рожно приблизился к партнерше, та так и замерла на мес-
те, ощупал ее своими усиками, как двумя темными бусин-
ками, и начал деловито суетиться вокруг нее. Наконец он
обхватил ее своими ланками и полностью накрыл собой.
Солнце все еще набирало свою огненную силу, рисова-
ло на столе зеленые пятнистые тени. На деревьях распева-
ли птицы, прыгая с ветки на ветку. В неподвижном возду-
хе смешивался запах цветов.
Бабочки опять разделились. Они бесцельно блуждали
сейчас по макушке столба, словно ослепленные ярким све-
том. Потом эти химеричные создания раскрыли свей кры-
лышки и взмыли в воздух.
476
и тут на дорожке, увитой зеленой аркой растений, по-
казалась Мелитта и стала подниматься наверх. На ней бы-
ло светлое фигаро и юбка, собранная на бедрах в складки.
Над правым ушком сидела шляпка величиной с гнездо ко-
либри, напоминавшая скорее игрушечную корону. Девуш-
ка подошла, покачивая бедрами, и протянула ему руку.
— Ах, зернышки граната — и две порции? Значит, вы
были уверены, что я приду?
Луций посмотрел на нее. Она была свежа и живитель-
на, как цветок из этого полуодичавшего сада. От нее исхо-
дила природная сила. Верхняя губка была чуть вздернута,
с мелкими выступившими на ней капельками, словно росой
на венчике цветка. Он знал, что сейчас ему полагалось бы
сказать с многозначительным взглядом:
— О да, я знал, что вы придете, Мелитта, я знал это
наверняка.
Но это как-то не вязалось с тем намерением, с каким
он пришел сюда. Для него встреча была прощаль-
ной — среди садов и островов залитого солнцем города.
«Теряй, чтобы иметь» — странно, что этот девиз Нигро-
монтана почти полностью совпадал с одним из правил па-
тера Феликса, гласившим: «Воздерживайся, да воздастся».
Иногда советы стоицизма и христианства сходились почти
на одной прямой.
И тогда он сказал:
— Я знал, чго вы придете, Мелитта. — Однако он про-
изнес эти слова так, как их говорят друзьям. И добавил:
— В такую жару две порции гранатовых зернышек и
для одного не так уж много. Я думал, может, мы поедем
па остров и выпьем там по бокалу вина?
— А вы знаеге, что и господин Марио приглашал меня
туда тоже?
— Нет, не знал, однако вы без всякого опасения може-
те довериться любому из ваших трех рыцарей.
— Костар мне кажется слишком скучным.
— Это теневая сторона абсолютной надежности. Вам
следует скорее опасаться разбитных кавалеров и в первую
очередь всех этих полчищ матросов, летчиков и пилотов
воздушных кораблей, наводняющих гавань.
— Патер Феликс считает, что и солдаты не намного
лучше.
Луций с удивлением услышал знакомое имя; он, прав-
да, знал, что влияние отшельника распространяется весьма
Далеко. Вслух же он произнес:
477
— Я скорее склонен думать, что патер высоко ценит
солдат. А что говорит ваш святой отец о том, что бы из-
брали такой дальний путь для исповеди?
— А что он может сказать, когда он сам исповедуется у
патера Феликса?
Они посидели еще немною, дожидаясь дуновения про
хлады, и медленно побрели потом по улице Регента в
порт.
Гости сидели в большом зале шинка. На террасе было
еще слишком жарко. Табачный дым уползал синими
струйками через круглые окна под потолком. За множество
долгих ночей он въелся в штукатурку, придав ей густой
цвет пожелтевшей слоновой кости. В круглые окна свисали
с улицы зеленые листья с резными краями. Кончики их
уже покоаснели, словно их обмакнули ь кровь. На слабом
ветру, дувшем с берега, раскачивалась па кронштейне чу-
гунная эмблема-вывеска с названием шинка «Каламарет-
то». Тело морского животного напоминало торпеду, от ко-
торой, как языки пламени, расходились в разные стороны
щупальца кальмара. Ниже был вывешен белый фартук — в
знак того, что сегодня есть парное мясо.
Хозяин «Каламаретто», синьор Арлотто, которого его
земляки величали «президентом», как раз поднимался из
погреба; он нес, обхватив обеими руками, стеклянный со-
суд с только что нацеженным из бочки вином, переливав-
шимся, как янтарь. Плотное упитанное тело, жизнерадост-
ное лицо и прежде всего украшавший его великолепный
нос выдавали в нем гурмана. По всей фигуре было видно,
что он создан для того, чтобы нюхать, пробовать и самому
восседать за столом. Как символ своего ремесла и сословия,
он носил на голове высокий белый колпак и огромный сто-
ловый нож за поясом вместе с круглым оселком.
Синьор Арлотто поставил на стойку вино и сначала по-
пробовал его сам. Потом осторожно наполнил им графины.
Он не любил покрытых пылью бутылок и всегда говорил,
что возраст вина определяется по его вкусу, а не по паути-
не на нем.
За столом царила приятная, немножко вялая атмосфера
рассчитанной надолго пирушки, только еще набираюшей
темп перед своей марафонской дистанцией. За круглым
столом сидели моряки и капитаны каботажного плавания,
собравшиеся здесь в честь своею покровителя или по одной
47В
из других бесчисленных причин, ведущих к шумным за-
стольям. Ведь существуют ешс и именины, и регулярно от-
мечаемые дни Нептуна и Дионисия, и просто хорошая вы-
ручка контрабандистов. Извечный вопрос, зачем живут на
свете и трудятся, здесь сомнений не вызывал: ради того,
чтобы повеселиться.
Иногда «президент» тоже присаживался 'за общий стол
на свое постоянное место, где крышка стола была выреза-
на, чтобы вместился спз живот. Но главное, он следил за
тем, чтобы на столе не переводились вино и еда, и каждые
два часа призывал всех слегка подкрепиться. Подавали ва-
реную ветчину с маслинами, овечий сыр с белым хлебом,
тунца в масле, паштеты в глиняных глазированных гор-
шочках — проверенные блюда, приятно умалявшие пьяня-
щую силу вина. И конечно, крепкий кофе в маленьких ча-
шечках. Так и плыли они весело по волнам, загрузившись
надлежащим балластом.
После каждой такой паузы «президент» распоряжался
наполнить бокалы и провозглашал: «Ваше здоровье!» — к
середине стола дружно тянулись руки, чтобы чокнуться
друг с другом. Потом все пили до дна и слышалось доволь-
ное, протяжное «а-а-а...», как посте глубокого вздоха. Так
текли часы, нанизываясь, как бусины на четки. Веселый
разговор оживлял их течение.
В вине эти моряки и рулевые находили нс только ключ
к взаимной симпатии. Оно открывало для них одновремен-
но и ворота духовного общения. Дела движут человеком и
носят его по белу свету, а дух веселья, таящийся в вине,
раздвигает рамки души, гуляет по ее просторам. «Калама-
ретто» был сравним разве что с космическим кораблем, за
прочной обшивкой которого всегда шумел погребок с его
неиссякаемыми запасами вина и никогда не затухал огонь
е очаге на кухне.
За столиком для музыкантов сидел старый Зепп, он пел
и играл на цитре, как всегда во время шумных застолий, с
белой бородой и одетый как охотник — в коротких кожа-
ных штанах, войлочной жилетке с костяными пуговицами
из оленьего рога и остроконечной зеленой шляпе. Он курил
трубку, фарфоровый чубук которой украшал тирольский
орел с гербовым девизом:
Орел, тирольский орел, отчего ты красный?
От солнца ясного, от вина красного,
От вражеской красной крови—вот отчего я красный.
479
Когда разговор затихал, звенели струны его цитры, ле-
жавшей перед ним на столе, и он затягивал одну из своих
песен, звучавших на этих берегах удивительной мелодией,
принесенной с юр северным ветром. Вот уже мною лет му-
зыкант был неотъемлемой принадлежностью погребков и
веранд на виноградных склонах Виньо-дель-Мар. Днем
звучали веселые тирольские песпи альпийских охотников и
пастухов, а по ночам для подгулявших компаний у него
имелся особый, сдобренный перцем классический реперту
ар — озорные припевки гетер древних Афин и песенки про
Аспазию, — или он исполнял сатирические куплеты про
знаменитые термы Капри, доставлявшие физическую ра-
дость человеческому естеству, или про Золотой дворец Не-
рона с его пышными оргиями.
Тиберий в баньке во хмелю
Чудил и веселился, как в раю.
Удачен был сам переход от наивно-простодушного ве-
селья к буйному разгулу, сродни сатурналиям, вбиравший
в себя, множество оттенков и нюансов настроений, словно
рождаемых невидимыми софитами, направляемыми из-за
кулис.
Луций, сидевший с Мелиттой у окна, узнал также Сер-
нера, единственного из всей застолицы, кто был в очках.
Частенько бывало, что философ, питавший давнюю сла-
бость к островам, оказывался в таких компаниях и пропа-
дал здесь днями и ночами. Его охотно принимали в свой
круг, поскольку по своему складу ума он мог приспосо
биться к любому окружению; он как бы светлел духом, не
изменяя себе. Этому способствоьала та детская непосредст-
венность, которую можно часто наблюдать у неординарных
людей. Его увлекала игра: сн забрасывал по хитроумной
системе со своей недосягаемой высоты сети, давая потом
другим любоваться своим бесхитростным дурачеством.
Беседа за круглым столом перекинулась на воспомина-
ния о морском сражении. Маленький худощавый шкипер
лет пятидесяти, сидевший за столом с засученными рука -
вами и куривший трубку, оказался участником битвы в
Сиртах. Он был уже сед, но очень подвижен, с живым мо-
лодым лицом, обветренным соленым морским воздухом.
По видимому, он долго ходил офицером на военных и
торговых судах, прежде чем приобрел здесь, на побережье,
свое собственное суденышко.
— Так уж случилось, что я, возвращаясь со сто]южево-
480
го песта, сам того нс подозревая, угодил в маневры флотов,
выстраивавшихся перед сражением. Видимость была пло-
хой, однако вскоре подул бриз и, как часто бывает в тех
водах, разогнал туман. Море, словно очерченное циркулем,
простиралось, сверкая на солнце. Мы лежали в дрейфе и
наблюдали, как сближаются эскадры, соответственно идя
северным и южным курсом, — сначала как ряды темных
точек, потом вырисовываясь отчетливее, как цепочки дель-
финов, и, наконец, уже можно было различить в деталях
надстройки и башни. На половине пути до места сражения
они поменяли курс, повернув на восток, чтобы одинаково
использовать мощь своих пушек. Направление ветра для
Регента было благоприятнее; корабли Лиги оказались с
подветренной стороны. Это обстоятельство, дававшее
Регенту преимущество в скорости, способствовало разгрому
флота Лиги.
Мы лежали в своей скорлупке между эскадрами, когда
они изготовились к бою. На адмиральском корабле Лиги,
«Джордано Бруно», взвился красный огненный вымпел. В
тот же миг ветер донес с тяжелых челнов Регентского
флота звуки рожков и барабанную дробь. И бронирован-
ные башни как с одной, так и с другой стороны медлен-
но подняли, словно стрелки гигантских часов, стволы ору-
дий.
Он описывал тот памятный момент, когда «Брут»,
«Коперник» и «Робеспьер», попав под мощный огонь
кораблей Регента, рассыпались на глазах в прах и взлете-
ли на воздух. Битва в Сиртах считалась образцом
встречного боя при ограниченной видимости и была прове-
дена по упрощенно-классическим, даже старомодным кано-
нам. Она развивалась так непосредственно до того судьбо-
носного момента, когда Регент, решившись на последний
шаг, произнес грозные слова: «Наказывать вас — бессмыс-
ленно!»
С течением времени это морское сражение стало леген-
дой; почти все знаменитые, вошедшие в историю флотовод-
цы вдруг ожили в этом рассказе, участвуя в сражении на
правах призраков. Луцию поэтому было даже как-то не по
себе, когда ок здесь, за бокалом вина, вдруг услышал оче-
видца, наглядно изобразившего зрительный ряд событий
того великого дня из далеких времен его детства. Он вдруг
тоже явственно ощутил, как у этого маленького вахтенного
офицера при сигнальных звуках гонга волосы зашевели-
лись на голове — не от страха, конечно. В великие решаю-
16 Заказ 146
481
щие моменты страх тает, как воск, вытесняемый из кокиля
устремившимся туда расплавленным металлом.
Вскоре разговор перешел на другие темы.
— Какое счастье, Мелитта, что мы вовремя проходили
мимо и спасли вас от лап этого чудовища.
Луций сидел подле нее, приятно расслабившись, как
всегда бывает с мужчинами в обществе хорошенькой де-
вушки. Они медленно потягивали золотистое, янтарного
цвета вино. На столике перед ними лежал уже слегка под-
вядший букетик полевых цветов.
При напоминании с бурных событиях в квартале пар-
сов тень пробежала по ее лицу, похожему на камею. Одна-
ко этот лик был явно создан природой, а не вдохновением
художника — огромные глаза, нежный подбородок, откры-
тый лоб со спадающими на него завитками волос, как
плюш на мраморную белизну грота. Услышанное не остав
ляло после себя следов на ее челе — по лицу то пробегали,
как облака, мрачные тени, то его озаряли солнечные лучи
улыбки, как это свойственно природе; грусть и радость
сменяли друг друга, мысль свободно трансформировалась в
непосредственность восприятия.
Луций еще не исчерпал своей темы:
— Иначе он достиг бы своей цели.
— Неправда! Я еще в кухне отшвырнула его к стенке
— Вы не знаете, какие мужчины сильные. У него на-
верняка было при себе оружие. Он мог бы крикнуть своих
сообщников — что бы вы стали делать, если бы попали в
руки целой орды?
Она задумалась.
— Сговорилась бы с главарем против всех осталь-
ных.
Луций засмеялся:
— Да, я вижу, вы благоразумны, Мелитта, вы — не
Лукреция
— Нет, я лучше уйду в монастырь. Мужчины — как
животные, и все отвратительны.
— Ну, надеюсь, не все.
Он погладил ее крепкую, привычную к работе руку.
— Не все, нет — вот вам можно довериться. И есть еще
среди них набожные и порядочные.
— Эго, пожалуй, так. Вы можете меня причислить если
не к первым, то ко вторым, — и все же...
«82
Он хотел сказать; «...и все же — кто знает себя до кон-
ца?*
Он мгновенно вспомнил формулировки Фернкорна, пе-
редаваемые с «Голубого авизо» по фонофору, а вместе с
ними и имя писателя, который так рано, так глубоко пред-
чувствовал наступление новой эры и, возможно, даже сам
стал ее первой жертвой. В «Маркизе д’О » он как раз со-
здал образ рыцаря, не устоявшего перед искушением.
Он спросил:
— Как вы думаете, Мелитта, что бы это могло значить?
— Что это должно означать? Я же говорю, мужчи-
ны — все равно что животные. Или вы что-то другое имее-
те в виду?
— Я задаю себе вопрос, как может случаться та’
кое — кто получает удовольствие от подобных сцен? Мо-
жет, в них оживают древние беги, еще тех времен, когда
похищали женщин и устраивали на них охоту,
— Древние боги давно умерли.
— Конечно. Мелитта, и патер Феликс справедливо
учит, что Христос, как новый Геракл, победил их, будучи
выше духом. Однако он также учит, что язычество еще
живо. Он учит...
Тут он прервал себя:
— Однако мне кажется, я наскучил вам.
— О нет! Я слушаю вас с удовольствием.
— Взм рассказывали, когда вы были ребенком, о битве
в солончаковых степях?
— Я слышала про многие битвы, ко только не запомни-
ла, как они называются.
— У меня в памяти те дни, после битвы, когда мы
отходили через населенные пункты. Города, на которые
напали монголы; герели, словно факелы в ночи. Хрипы
умирающих, крики преследуемых женщин смешивались с
треском и хрустом охваченных огнем жилищ. И тут стали
всплывать картины древних времен и с ними искушение
принять участие если не в злодеяниях, то хотя бы в бушу-
ющем вокруг безумии. В этом было какое-то наслажде-
ние — жажда, которую нельзя утолить ведой. Я не знаю,
можете ли вы это понять?
— Очень даже могу, этим скотам нужно отплачивать
той же монетой.
— К сожалению, это правда. Грубая работа должна
выть сделана. Но разве не нужно задуматься о жертве,
чтобы перекинуть мостик к очищению?
16*
483
Девушка покачала головой-
— Будь я мужчиной, я бы не стала ломать над этим го-
лову, Было ужасно тогда, когда мы поднимались по лест-
нице, но я и радовалась в душе, увидев, как эти звери ле-
жат там мертвые. Вечером я обнаружила на своем подоле
их кровь.
В «Каламареттс» стало очень шумно. Синьор Арлотто
сел на «президентское» место и объявил, что угощает всех.
В зал ввалилась толпа в масках. Пробил час веселья, и му
зыкант, игравший на цитре, перешел к вольным куплетам,
весь зал тут же дружно грянул:
А фрейлины царицы
Любили очень петушков
Пород некукарекающей птицы.
— А что если нам сделать еще один круг по остро-
ву? — предложил Луций.
Они встали. Он кивнул на прощание Сернеру, который
по своей обычной рассеянности даже нс заметил его. На
воздухе стало прохладнее, солнце уже низко село.
Они шли по темной пыльной дороге, бежавшей по ост-
рову вдоль виноградников. Сквозь зелень листьев уже ро-
зовели гроздья винограда. Коршуны, парившие в небе, вы-
сматривали птенцов, укрывшихся в винограднике. Там, где
дорога делала поворот и открывался вид на море, стояло
каменное изваяние — головка юноши, — а у подножия цо-
коля, как всегда, лежали букетики и венки из полевых
цветов. Юноша почитался здесь как святой Себастьян, од-
нако Хальдер, с которым Луций как-то осматривал бюст,
сказал, что так его назвали местные жители в честь своего
любимого святого и что на самом деле речь идет об одной
из многочисленных стел, которые Адриан повелел возвести
в честь своего любимца Антиноя. В пользу такою предпо-
ложения говорило и то, что взгляд юноши был устремлен в
землю, в то время как искусство всегда придает умираю-
щему святому, пронзеппому стрелами, позу обожествлен-
ного существа с воздетым к небу взглядом. «Конечно, при
условии, — добавил художник, — что апофеоз как таковой,
в пределах благоразумия, не противоречит христианству»
Так ли, иначе, но статуя почиталась здесь с незапамят-
ных времен, и черты лица юноши соответсгвовали тому
типу, который был близок коренному населению, отвечал
его запросам, — некий симбиоз похоти и грусти. Когда
они проходили мимо и Мелитта перекрестилась, Луций
484
заметил некоторое сходство и с ней. Земной дух род-
нил их.
В лучах вечерней зари вспыхнули контуры сторожевой
башни на мысу, в восточной части острова. Волны пени-
лись и лениво плескались о цокольные камни. Сторожевую
вахту пролива Кастельмарино несли двое. Шлемы их свер-
кали в лучах заходящего солнца. Быстро сгустились сумер-
ки. На сторожевой башне вспыхнул огонь, а на шпиле Кас-
телетто зардел красный отблеск.
Темнело. В зарослях тростника кричала большая пти-
ца; ей отвечал из-под разрушенной кровли домовый сыч. И
Луций, и Мелитта почувствовали, как просыпается и ожи-
вает под ногами стихия, ее могучие силы, дремавшие в
морской глубине под островом. Дикий вихрь закружил их,
пронесясь над ними. Они молча остановились. Луций, оце-
пенев, смотрел на лицо девушки, мерцавшее белой маской.
Глаза — два темных провала — были обращены к нему. На
него смотрело лицо мертвеца. Паническая дрожь охватила
его. Он протянул руку, чтобы избавиться от наваждения, и
ощутил, как мраморный лоб, щеки и губы с трепетом отве-
чают ему.
Тело объяла горячая волна. Земля, древняя, сильная
мать-земля взывала к нему, та, что возвысилась из мертво-
го лона, украсилась цветами и плодами, преобразив все
вокруг. Темные деревья, луна, звезды застыли в молчании,
словно универсум задержал на мгновение свой бег, достиг-
нув того места, где время остановилосп. Ровными тактами
вздымалось и опускалось море, глубокими вздохами отзы-
вался в листве ветер.
Однако Луций, словно пловец, уже затянутый мощным
водоворотом, вырвался из его цепких объятий. Он обхватил
голову девушки обеими руками и поцеловал ее как брат.
Из кустов с резким криком вылетела сойка. Они взялись за
руки и пошли в порт, к гондолам
НА ПАГОСЕ
Солнце взошло над Панком. И осветило «башни мол-
чания», замершие в еще темных рошах, а позднее и розо-
вые каменные стены шале, его обложенные мрамором окна
й порталы. Обычная загородная резиденция обросла с
течением времени целым рядом дополнительных сооруже-
ний — добавился в первую очередь гостевой флигель, по-
485
том музей для постоянно разрастающихся коллекций раз-
ною рода. Помимо большой и малой библиотек, здесь были
еще собрание подлинных рукописей, коллекция монет и
картин и галерея античных скульптур. Пристроены были
также просторные подсобные помещения, оранжереи, ко-
нюшни с крытыми и открытыми бегами и помещения для
охраны.
По южному склону разместились ряды теплиц. Люби-
тель цветов и даров природы, Проконсул не жалел ни де-
нег, ни труда. По совету Оргнера он возвел настоящие
дверцы из особою стекла, которое, словно хамелеон, по-
зволяло создавать свой ежедневно меняющийся микрокли-
мат. Оцеллы величиной с человеческий глаз концентриро-
вали солнечную энергию, отдавая ее потом растениям.
В пасмурные дни и длинные ночи на помощь им приходили
рефлекторы. С изобретением термобронзы значительно со-
кратились расходы на создание любых климатических ус-
ловий на больших площадях и отпала необходимость в
многочисленной рабочей силе. Садовник с пре дел ял нуж-
ный режим света и тепла, необходимый для данных зеле-
ных насаждений, а термоэлектрик следил за поддержанием
необходимых условий. Так что на столе Проконсула всегда
в изобилии были фрукты и цветы всех климатических поя-
сов мира.
В некоторых оранжереях с тропическим климатом Орт
нер устроил так, что тепло медленно нагнеталось, как в
ретортах, над горячими болотами. Здесь он хотел возродить
реликтовые виды нимфейных древнего периода развития
Земли, о формах которых можно было судить только по
окаменелостям.
Большой пальмарий, выполненный в восточном стиле,
был высотой в сто с лишним локтей. На огромных площа-
дях стоявшие группами пальмы чередовались с остропками
девственного леса и зарослями кенафа. Мощные живые из-
городи из перистолистного бамбука окаймляли болотистые
заводи, где по зеркальной глади распласталась victoria
regia1. Тропические рыбы и птицы, большей частью дар
Ориона, оживляли своим присутствием эту модель флоры и
фауны Амазонской низменности. Вверху, под крышами,
собирались влажные испарения и оседали бисеринками ка-
пель на кронах деревьев. Большой любитель тепла и тихо-
' Виктория амазонская (лат.).
486
го приятного времяпрепровождения, Проконсул имел обык-
новение пить здесь после обеда кофе, к которому ему пода-
вали кубинские сигары с еще зеленоватым верхним листом.
Там он обсуждал также с Ортнером планы по расширению
«hortus palmarum» — масштабного по размаху работ дела,
возникшего под его покровительством и объединявшею
труд садовников, ботаников и дизайнеров. Новым пальма-
рием он хотел оставить после себя памятник, достойный
семейства этих растений, которые Линней по праву назы-
вал королями растительного мира. Ортнер прославил их в
своем труде за королевский рост и небывалою диаметра
крону и не меньше также за то, что они были мирными
поставщиками хлеба, растительного масла и вина.
Окрест расположились небольшие виллы, мастерские и
коттеджи, дававшие кров и приют служителям гармониче-
ского мира природы и искусств. Здесь ход мировых собы-
тий рассматривали с высоты птичьего полета — кто со
скепсисом, кто с оптимизмом, а кто и с беззаботным недо-
пониманием, все как в «Птицах» Аристофана, — однако в
атмосфере полной свободы, гарантом которой было благо-
воление Князя. Из зданий, расположенных чуть дальше,
упоминания достойны были Военная, школа и Музи-
он — местонахождение Академии наук, — расположенный
в монастыре, стены которого не только благоприятствовали
работе ученого-исследователя, его тихим занятиям, но
также позволяли проводить заседания и служили одновре-
менно целому ряду академиков жильем, если те не предпо-
читали, как Фернкорн или Горный советник, иметь свой
собственный домашний очаг.
Жизнь у подножия Пагоса имела все приятные стороны
находящейся в отдалении от большого города резиденции,
учитывая еще и такое неудобство, как царившая вокруг
политическая напряженность, вызванная смутным време-
нем: оке становилось все жестче, твердело, как скорлупа, и
тем слаще делался плод внутри нее — жизнь как таковая.
Через заднюю террасу Луций вышел в парк, плавно
поднимавшийся по склону горы вверх. Коротко пострижен-
ный газон только что полили; зеленую луговину прорезали
слегка выпуклые дорожки из утрамбованной кирпичной
муки, внося цветовое оживление. Он прошел по одной из
Этих красных прожилок до калитки, за кото|юй его ждал с
лошадьми Костар. Они оседлали коней и поскакали не спе-
ша по узкой дороге, уходившей в глубину гор.
Утро было приятным. От залива тянуло свежим ветер-
487
ком, по мере подъема морская гладь все больше открыва-
лась взору. Кони хорошо отдохнули, они легко бежали,
слегка гарцуя, по каменистой тропе, местами увлажненной
сбегавшими с гор ручейками. Капли брызгами повисали и
искрились в зеленых кронах и бахроме листвы. Как всегда,
когда Луций хорошим ранним утром ощущал сильные бока
лошади, в нем поднимались воспоминания о его молодости,
проведенной в Бургляндии. Он чувствовал себя здесь воль-
нее, а все интриги казались ничтожными.
Они ехали вдоль цепочки маленьких молочных ферм,
виноградников и сельских вилл. Здесь же находился и са-
дик Ортнера; домик с голубыми ставнями и плоской кры-
шей с булыжниками на ней глядел на них с южного скло-
на. Грядки располагались террасами, на которых кропились
шпалеры. По бокам прохода сбегал двумя каскадами ру-
чей. Вся земля и даже пазы в каменной кладке для задер-
жания террас были засажены цветами; грядки тянулись,
как полосы спектра, карабкаясь по склону вверх. Гортен-
зия, помощница Ортнера, подвязывала лыком тяжелые ви-
ноградные лозы с гроздьями, закрепляя их на шпалерах.
Поэта не было видно, он мог сидеть за письменным столом
или трудиться в теплицах.
Рядом работали каменщики, клали фундамент под
ателье, которое Проконсул распорядился соорудить для
Хальдера. В таком месте художник не будет испытывать
недостатка ни в красках, ни в перспективе. В глубине про-
ступали контуры Новой Академии и космической обсерва-
тории со сверкающим зеленым куполом одной из самых
высоких ее башен. Это был классический образец первого
электронного радиотелескопа и тем самым — новой космо-
графии. Но все это давно уже стало историей.
Дорога повернула от домов в сторону ущелья. Только
здесь по-настоящему становился заметен пещерный харак-
тер горы. В некоторых местах отвесный склон был усеян
темными отверстиями ходов, пробуравивших известняк.
Стаи цтрных ласточек кружили, стремясь попасть в отвер-
стия, вход в которые закрывали дикие заросли кустарника.
Ущелье обезлюдело; во времена Великих огневых ударов
здесь царило большое оживление. Приплюснутым зданиям
из стеклостали, таким, как Центральное ведомство и дру-
1ие уцелевшие образчики черепашьего стиля, полностью
соответствовала подземная жизнь в пещерах и лабиринтах
шахт. Пагос управлялся тогда Объединенным обществом по
движимому имуществу, прорывшим здесь ходы лабиринтов
488
и сгруппировавшим их в отдельные системы катакомб,
которые вели в глубь горного массива. Известняк легко
выбирался и был в то же время достаточно упругим, не
обрушивался при создании больших сводов. Основание Об-
щества по движимому имуществу было одним из самых
крупных дел того времени, сдача изрытой горы в аренду
принесла неслыханные барыши. Практически не было ни
одного предпринимателя, не снявшего хотя бы одного от-
сека, и ни одной конторы, не арендовавшей подземной
галереи — кто для хранения товара, а кто как убежище на
случай военной угрозы. К этому стоит еше добавить музей-
ный бум, возрастающий, когда надвигается тень разруше-
ния. Это были времена владения двойной собственно-
стью — подверженной разрушению наверху и надежно ук-
рытой в земле. В первую очередь библиотеки и архивы
сумели таким образом уберечь свои богатства от ог-
ня — сначала они прятали там копии, дубликаты и фото-
граммы, но вскоре отношение к горе изменилось и туда
стали упрятывать оригиналы.
Со времен Регентства, установившего порядок на пла-
нете, все это отошло в область воспоминаний. Однако как
каждый исторический этап отражается на об?пественных
институтах и учреждениях, так случилось и здесь. В ката-
комбах сохранились специфические отрасли коммунальных
служб, которые сами по себе тяготеют к подземному царст-
ву. В других же ущельях горного массива разместились
огромные картотеки и хранилища реестровых книг, уеди-
нившиеся там в своей замкнутей пропыленной жизни, от-
личающейся, однако, большой точностью н скрупулезно-
стью, и превратившиеся в чистое эльдора \о бюрократии.
Здесь покоилась, подобно отдыхающему мэзгу, уложенная
в папки память. Как Координатное ведомство обеспечило
себе монополию на уста нов пение местонахождения любого
предмета по его форме, так и Центральный архив сделал
то же относительно временных связей, узурпировав все,
что называется «ходом событий», — без него оказывалось
невозможным обойтись, едва возникал вопрос о необходи-
мости привлечения к делу архивных материалов. И здесь,
так же как и б Координатном ведомстве, даже и близко не-
сравнимом со старыми патентными бюро, царила, когда
требовалось вызволить к жизни запыленные реестровые
книги, полная механизация и рафинированная автоматика.
С тех пор как дух времени продал душу материальному
миру с его детерминизмом, статистика заняла ведущее мес-
489
то как в практике, так и в теории. Она поставляла осново-
полагающие сведения даже историографии. Недавно Сер-
вер посвятил этой проблеме одно из своих эссе: в нем про-
слеживался путь от полной свободы к сдерживающей эмо-
ции цифре и больше всего внимания уделялось истории
плебисцитов и политических заверений. Работа была при-
знала удачным ходом в шахматной борьбе, которая велась
за оказание влияния на Центральный архив.
Практически значение, которое приобрело это учрежде-
ние, зиждилось на совершенствовании методов машинной
обработки поставляемых сведений, с одной стороны, и опе-
ративности средств связи — с другой. С молниеносной быс-
тротой открывался доступ к огромному запасу накоплен-
ных сведений. Каждый телефонный звонок в лабиринты
приводил там в движение сплетенную из чувствительных,
как ганглии, узлов сеть. Не существовало ни одной газеты
или биржи труда, ни одного исследовательского центра,
фирмы или конторы, в смете которых не значились бы на
первом месте консультации Центрального архива. Там
можно было многое узнать — не только по поводу разных
дел и событий, но и касательно отдельных личностей. По
этим причинам ведомство причислялось к тем, что жили по
закону неприступных крепостей. И тем же оправдывалось
еше и то обстоятельство, что в самых верхних ею эшело-
нах бюрократической власти немалую роль играли мавре-
танцы — они знали толк в прикладной статистике и цени-
ли убедительность ее силы. В их руках собранные в этих
поперечных известняковых траншеях сведения получали
свое особое толкование и применение.
Дорога поднималась вверх. Они сошли с коней, чтобы
облегчить животным путь, и повели их за собой, держа за
поводья. По левую руку появились предупредительные сиг-
налы: они вступили на территорию, где под землею храни-
лись государственные сокровища. Казначейство оказалось
вторым ведомством, оставшимся на Пагосе и имевшим
внутри нею разветвленную подземную сеть, оно подчи-
нялось исключительно Проконсулу. Проходы сюда пре-
граждались встроенными в скалу редюитами со специально
подобранной охраной. Эту службу несли резервные войско-
вые части, размещенные вокруг шале, а также курсанты
Военной школы.
Казна была двойной и отвечала по своей структуре
490
проведенной Регентим денежной реформе, которая, как все
мероприятия тех дней, носила одновременно как консерва-
тивный, так и прогрессивный характер Возвратом к старо-
му было введение вновь в обращение золота как меры сто-
имости и покрытия эмиссии банкнот. Весь оборот денежной
массы обеспечивался золотым запасом, находившимся под
присмотром Горного ссветника С момента открытия Фор-
тунио и другими новых эльдорадо проще простого было
поддерживать его запасы на должной высоте, разумеется
получив на то «добро» Регента. К этому еще добавилась
добыча золота из моря с помощью ауромагнитов.
На основе расчетов золотом заключались сделки по
движимому и недвижимому имуществу; золото было мерой
всему, что зовется товаром. Новой, прогрессивной стала
энергетическая валюта: в основе се лежали энергетические
мощности, что позволяло выражать ес в цифрах и опреде-
лять ее курс по отношению к золоту. Ее базой было второе
валютное хранилище — энергион, — сравнимый разве что с
подземными кладовыми таких полезных ископаемых, как
уголь и нефть. Только энергобассейн представлял собой не
залежи, а постоянно функционирующие плутониевые мас-
терские. Урановый огонь, неограниченное применение ко-
торого Регент сделал своей прерогативой, выступал здесь в
роли чисто финансовой и рабочей силы. Для пользования
энергией была введена разменная монета специальной
формы. Ее опускали в бесчисленные автоматы, подававшие
в дома, служебные помещения и на транспортные средства
энергетические мощности, которые можно было обратить в
свет, силу, тепло, движение и любой другой вид техни-
ческой службы. К этому добавлялось еще общее коли-
чество энергии, расходуемой всеми движущимися и
недвижущимися машинами на суше, море и в воздухе,
находившимися как в общественном, так и в личном
пользовании. Энергия передавалась излучателями по иони-
зированным каналам и измерялась автоматами до того
как была израсходована потребителем. Производство
энергии составляло социализированную отрасль экономи-
ки, золотое обращение — капиталистическую. В принципе
обе они являлись аспектами одного и того же процесса.
Товарное производство находилось практически полностью
в руках частного сектора, свободу которого регулировал
государственный сектор — производство энергии. Таким
образом, экономическая структура, в зависимости от тепз,
под каким углом се рассматривать, носила явно госудзрст-
491
венный или явно свободно-рыночный характер. Это нахо-
дило свое выражение, как уже было сказано, и в валюте
тоже.
Что касается контроля, то первоначально было распре-
делено так, что Проконсул осуществлял надзор за золотым
запасом, а Ландфогт за энергионом. Недавно, однако, в
этой взаимодоговоренности произошли существенные изме-
нения: охрана энергиона и обеспечение его функциониро-
вания перешли к войскам. Это было главной заслугой
вновь приступившего к своим обязанностям Патрона. За
одну ночь достиг он той цели, вокруг которой долгие годы
кружил Нишлаг, ведя безуспешные пере овсры. Тем самым
Проконсул контролировал теперь и энергию. Ландфогт мог
противопоставить этому только свою популярность и обра-
тить ее в серьезном случае в реальную силу, вызвав беспо-
рядки. Тщетно пытался он до сих пор добиться личного
влияния на рабочий персонал энергиона, но Патрон отби-
рал его лично и с предельной тщательностью.
Они дошли до Мальпассо — темного мрачного ущелья,
обставленного кипарисами и перерезавшего дорогу. Узкое и
глубокое, оно уходило за гору и вело к Кампо-Сантс Ге-
лиополиса — к третьему подземному сооружению внутри
Пагоса, связанному с эпохой Великих огневых ударов.
Возникшая тогда урановая угроза подорвала доверие не
только к надежности и прочности городов и человеческого
жилья, она также разрушила и надежды па неприкосновен-
ность могил как последнего пристанища на земле. Ведь
могилы, по сути, начало и конец жизненных координат в
системе универсума. И осознание этого приняло мощный
размах перед надвинувшейся смертью.
Изменения в обрядах погребения фиксируют величай-
шие фазы в истории человечества, простая смена стилей по
сравнению с этим эфемерное явление. До Великих огневых
ударов мертвых захоранивали в земле, хотя уже начала
расти секта тех, кто предпочитал сожжение. Только
позднее в этом увидели знак надвигающейся эры уничто
жени я
При виде разрушенных кладбищ, развороченных могил
и расплавленных памятников поднялась новая волна пани-
ки. Оставшиеся в живых, выбравшись наверх из мрака
подземелья, не нашли ни крестов, ни мсгил. Земляной
покров с травой и цветами — символ материнского ло-
491
на — отсутствовал. Обелисков — хранителей отцовст-
ва — тоже не было. Все выжег огонь.
Вот в те времена и заложили в Пагосе некрополь, в
тверди скалы, превосходившей по надежности даже пира-
миды. Обряд быстро прижился, стал повальным и оправ-
дывал себя. С новой страстью вспыхнувшее желание обре-
сти вечный покой согласно старому христианскому обычаю
нашло здесь свое осуществление. Так ущелье в восточной
части Патоса стало местом великого паломничества мерт-
вых. Вход в это царство был торжественным, белые скалы
устремлялись, словно мраморные колонны или трубы орга-
на, в такую высь, где пролетал только орел. Давно иссяк-
шие ледниковые воды образовали в скале мощные моноли-
ты. Словно самой природой созданные обелиски обрамляли
вход в долину мертвых, торжественно простиравшуюся в
глубь горы
Проделанные подъезды к могильникам позволяли про-
никнуть в необъятное царство, заселенное умершими, мес-
та захоронений которых напоминали соты мрачного улья.
От часовен и наскальных церквей, в которых свершались
траурные церемонии, разветвлялись дорожки к криптам и,
конечно, колумбариям. В этом находили свое отражение
вынужденная теснота и перенаселенность последних при-
станищ па земле. Стены колумбария были выложены,
словно мозаикой, мемориальными плитами с выгравиро-
ванными на них именами и двумя датами. Небольшое уг-
лубление предназначалось для святой воды, часто там
лежала веточка самшита. Узкий каменный бортик внизу
был весь покрыт застывшим воском, капавшим на него со
свечей, зажженных в память об умерших. На родитель-
скую и в день поминовения усопших в подземных галереях
царилогоживление, словно в дни больших торжественных
приемов.
Луций любил ходить в такие дни по улицам города
мертвых, сиявшего тысячами поминальных огней. Вот ког-
да становилось очевидным, у кого из этих тысяч умерших
есть еще хоть одна душа, помнящая о нем: имя его освеща-
ло тогда пламя свечи. Залы некрополя в скале походили на
своды огромной каменной библиотеки. Только названия на
корешках были освещены. А за ними покоились книги
жизни, забытые быстротечным временем, но не пропавшие
для вечности.
Едва ли когда забредал посетитель в заброшенные
склепы, дремавшие в скале. Молчание здесь казалось без-
493
мерным. Не мерцала свеча, и только тоненький лучик све-
та, словно нить Ариадны, вел по лабиринту, освещая эту
резиденцию смерти своим отблеском, не имеющим тени.
Случалось так, что однажды вдруг все менялось — обнару-
живалось, что личность давно умершего значительна сама
по себе. И тогда сразу появлялось много света — ему слов-
но сияла сама скала.
Здесь были и такие галереи, в которых мертвые лежа-
ли по рангу, в том числе большой пантеон с великими
блистательными именами — пустынный пышный зал с зо-
лотом, мрамором и множеством статуй. При нем находился
также храм, посвященный памяти павших героев, с сарко-
фагами известных и останками неизвестных воинов и по-
четным залом, украшенным трофеями. Среди прочего упо-
минания достойны еще места захоронения членов орденов
и конгрегаций монашеских общин, сиротских приютов и
ночлежек, а также братские могилы неизвестных, погиб-
ших во время великих пожаров и наводнений.
Огненные смерчи вызвали наряду с массовой паникой
еще и особые формы поклонения смерти. Подобные явле-
ния наблюдаются всегда, когда в стране начинается пого-
ловный мор. При разрушительном опустошении восточных
провинций Германского рейха впервые столкнулись с эпи-
демией самоубийств. Они повторялись в чересполосице
катастроф и политических преследований и даже при воз-
никновении нигилистических слухов. Вскоре как результат
душевною томления в ожидании смерти расцвели много-
численные секты, такие, как «Птица Феникс», «Новорас-
кольники» или «Маков цвет», цель которых состояла в об-
легчении и идеализации перехода в загробный мир. В не -
которых местах, например на Кеосе они даже пользова-
лись поддержкой со стороны государства и были по восста-
новлении порядка упразднены Регентом. С тех пор даже их
склепы опечатали. Ходили слухи, что там хранятся
картины и скульптуры более вольного и скабрезного со-
держания, чем изображения на этрусских саркофагах. Со-
хранились даже легенды о тех сатурналиях, которые празд-
новались в этих местах. Подробности о том можно было
найти в маленьком эссе Фортунио, взломавшего запретные
сургучные печати и спускавшеюся в склепы.
Среди этих густозаселенных могильников выделялись
мавзолеи аристократов и богачей. Соотношение было та-
ким же, как между фешенебельным районом вилл и пере-
полненными городскими кварталами улиц и площадей.
494
Классической формой была здесь часовня с более или ме-
нее богато украшенным алтарем и ракой с мощами
предков. К ней примыкали один или несколько залов, в за-
висимости от разветвленности рода. Одни поражали обили-
ем показного великолепия, другие отличались простотой
решения. Вошло в обычай отмечать здесь юбилейные даты
и семейные праздники — скромно и в то же время возвы-
шенно, отдавая дань уважения мертвым, — будь тс помол-
вки, клятвенные обеты или вскрытие завещания. Это при-
водило к тому, что в просторных карьерах Пагоса всегда
царила жизнь — связанная не только с похоронными про-
цессиями, но и с посетителями всякого иного рода.
По вечерам колокольный звон возвещал о закрытии во-
рот некрополя. И тогда массы посетителей начинали сте-
каться из галерей и сводов подземного царства к проходам,
появляясь из подземелья на свет. Луций как-то стоял в та-
кой час у входа и с удивлением наблюдал за потоками лю-
дей, тянувшихся от порталов, в темных провалах которых
дрожал в лучах заходящего солнца курившийся фимиам.
Известно, что при выходе из темноты на свет на людей
нападает безудержная веселость, дикая жажда радостей
жизни. Кармелиты Пагоса заботились с том, чтобы на
кладбищенских дорожках соблюдалось приличие. Их Орден
посвятил себя служению усопшим, заботы о которых они
несли, приходя сюда из монастыря и скитов отшельников.
Они делали все — от грубой физической работы, выполняе-
мой братьями-монахами в склепах и на могилах, до мило-
сердия и отеческого утешения. Жили монахи в пещерах в
горе по строгим канонам. Они подливали масла в лампады,
служили ночные мессы, читали из Священною писания,
поминали поименно всех усопших и совершали ночные об-
ходы.
Чтобы завершить эту мрачную главу, оглянемся еще
раз назад: грандиозные катастрофы неотвратимо сблизили
человека со смертью. Он познал ее как неизбежность не
только своей собственной судьбы, но и великих историче-
ских коллизий; разум охватил канувшие в века цивилиза-
ции во всей полифонии их звучания, изучив историю их
гибели. Он создал из них единый гармоничный оркестр.
Сильнейшим подспорьем стала для него археология, кото-
рая невольно обращается к могилам и заставляет человече-
ский разум воспринимать поверхностный слой земли как
крышку необъятного и таинственного саркофага. Человек
проник в древние пирамиды, склепы и усыпальницы мо-
49$
нархов, первобытные пещеры с настенными росписями, ка-
нувшие в вечность города и дворцы. И опять же невольно
обнаружил для себя огромные трофеи именно там, где
раньше процветал культ смерти. Ищи, да обрящешь; на
ходка — плод воображения, его полярная противополож-
ность по своей материальности.
8се, что было награблено в могилах, осело в музеях.
Музеи росли, как грибы, подменяя собой церкви, да и сами
церкви тоже превращались в музеи. Отжившая свой век
материя скапливалась там, хранилась или выставлялась
для обозрения в раках и под стеклом, напоминая собой ре-
ликвии средневековья, хотя дух времени придал всему чер -
ты рационального.
Когда же последовали первые мощные удары разруши-
тельной силы, огромные города заняли центральное место в
пантеоне погибших. Могила Неизвестного солдата, мавзо-
леи великих вождей, перекраивавших в часы испытаний
судьбы народов, поля брани, ставшие массовыми могилами,
крестные пути на толгофы, ужасы которых мистически вы-
ходили наружу, — все ото давало мощное излучение. По-
том началось великое перемешение беженцев, при котором
у многих не осталось ничего своего, кроме воспоминаний о
могилах. На этом отдыхали их мысли, отходила боль, Так
поездки к памятным местам стали всеобщей нормой, они
превратились в паломничество. Церкви взяли на себя забо-
ту о почитании погибших, они стали могучим источником
культовой власти.
Такова была обстановка, когда в ущельях Пагоса воз-
никло государство мертвых. Оно явилось мрачным проти-
вовесом городской жизни с ее устремленными в будущее
целями. Здесь обосновалась резиденция сил, нс участвую-
щих в движении вперед. Риск прогресса заключается, соб-
ственно, в том, что он отрицает смерть. Это бросает вызов
Создателю, и тот опять восстанавливает меру. Философы и
поэты считают, что человек выиграл, с тех пор как был
низвергнут с высоты. Без сомнения, это не только укрепи-
ло его в вере, но и способствовало развитию искусств, ко-
торые всегда скорее произрастают на почве мистерий, чем
научных знаний. Именно поэтому произведения искусст-
ва — главные свидетели силы духа.
Позади Мальпассо ущелье сужалось до каньона. Горный
ручей пенился в теснине по каменистому грунту, доверху
496
поросшему мхом. На моховых подушках жирели папорот-
ники и вольготно росла жирянка. Здесь пришлось вести ко-
ней очень медленно по скользким бревенчатым мосткам,
перекинутым с одного края теснины на другой.
Вдруг взору открылась котловина, окруженная скала-
ми, внизу бурлила вода, напоминая огромный сталепла-
вильный котел с расплавленным металлом. Дух камня чув-
ствовался в этом месте особо, властно заявлял о себе,
представал миру голым — прямые отшлифованные скалы
как опоры гигантской ледниковой мельницы и дно, вы-
стланос мелким речным песком и обкатанное галькой.
Здесь древние охотники задолго до Нимврода облюбо-
вали себе местечко. В гротах и по сей день можно было
обнаружить следы костров, оружие из кремня и кости вы-
мерших животных, а также настенные рисунки с изобра-
жением магического жертвоприношения и древней охоты.
В таком уединенном месте жил Горный советник. Жилище
его было выдолблено в южной стене котла и уходило в го-
ру несколькими галереями, служившими сказочному гному
кабинетами для его коллекций минералов.
Видимая часть жилья этого пещерного человека всегда
напоминала Луцию пряничный домик ведьмы из сказки:
стены покрыты аммонитами1, ракушками, домиками ули-
ток, «громовыми стрелами»1 2 и другими редкостными
находками, создававшими иллюзию древности и обветша-
лости каменных пород. Когда, как сейчас, их освещало
солнце, оно заставляло играть разноликую ржавчину мине-
ралов, лиловый бархат друз и мирно дремлющие кристал-
лы. Как раскаленный уголь пылает невиданными челове
ком тысячами солнц, так оживали здесь скрытые от глаз
толшей земли сказочные богатства навсегда ушедших от
нас веков. Не покидало предчувствие, что стоишь перед од-
ной из величайших кладе вых и вход в нее не через портал
пышно украшенного фасада, а через инкрустированные
дверцы волшебного ларца, в котором живет гном.
Горный советник распоряжался Золотой казной, держал
постоянную связь с золотыми приисками по ту сторону
Гесперид и имел полную осведомленность о космических
кладовых, что было доступно только немногим. В качестве
1 Стекловидные трубки, образующиеся при ударе молнии в песчаную
почву.
2 Вымершие молюски
497
консервативного противника энергиона на протяжении
битв и споров за валюту и во время проведения крупных
трансакций ок всегда был на стороне золота, оставаясь, од-
нако, в этой роли невидимкой, «Золото и смерть, — гово-
рил он, — две силы, не нуждающиеся в пропаганде». Что
же касалось его работы в Новой академии, то она носила
строго математический характер — он числился там пер-
вым кристаллографом. Это автоматически влекло за собой
то, что он, как никто другой, разбирался в теории излуче-
ния Кроме тоге, он лучше всех знал Пагос и все его
недра, тайны которых расшифровал с помощью Фортунио
и держал их в своих руках. И это тоже давало ему власть.
— Подождите минуточку, я хочу поздороваться с Гор-
ным советником.
Луций отдал Косгару поводья и пошел по узкой тропин-
ке, ведущей к его обители. Дверь, которую, как вход в шах-
ту, украшали два скрещенных молоточка, была без ручки,
из металла, с выгравированным на нем плющом, гармони-
ровавшим с зеленью цветущего бальзамина. Луций нагнул
голову, нырнув под нависшие цветы, и тихим, но хорошо
натренированным голосом воспроизвел крик дятла. В ответ
раздалось звонкое гудение домо<1юна, дверь открылась.
Из грота-передней, где при появлении Луция зажегся
свет, ступени вели в просторный холл, утопленный в ска-
ле. Здесь царила прохлада, в камине полыхал огонь. Перед
камином сидела Стаси — эльфсобразное существо в белом
газовом платье. Перед пей на столике стоял фонофор, из
которого неслись позывные сигналы весьма далеких стан-
ций. Слышались названия портов, посадочных и разгрузоч-
ных площадок, складов, перечислялись минералы и драго-
ценные металлы, сообщались цифры — Стаси непрерывно
стенографировала. При виде Луция по лицу ее пробежала
улыбка, она помахала ему, но закончила сначала работу.
Потом подала ему руку и спросила:
— Вы хотите повидаться с Горным советником, госпо-
дин де Геер? — И тихо добавила: — Сегодня он странный,
сегодня его трудный день.
Было известно, что на этого славившегося ясностью
своих диспозиций интеллектуала нападали порой причуды
и капризы, делавшие его недоступным для общения и сис-
тематически повторявшиеся у него, как приступы мигрени.
Поэтому Луций подумал сначала - что лучше было бы
уйти. По тут дверь наверху отворилась и к балюстраде по-
дошел сам Старик. Ок крикнул вниз:
498
— A-а, командор! Вы наверняка пришли посмотреть на
агаты. Поднимайтесь наверх
Луций взобрался по винтовой лестнице, вырубленной в
скале и наполовину нависавшей над холлом. На Горном со-
ветнике был серый домашний костюм, а на голове зеленый
шлем, как у горняков в шахте. Он повел Луция в свой
скит, освешснный мягким невидимым светом. Луций ска-
зал, что заскочил на минутку.
— О, очень жаль, я выстроил для агатов новую гале-
рею. Тогда могу предложить вам на пробу один лакомый
кусочек — блюдо с морскими лилиями
Горное жилище было просторным, гладкие степы сходи-
лись наверху и образовывали крестообразный купол. Вдоль
стен шли стеллажи с минералами и книгами. Шкаф с пап-
ками, посредине круглый стел с креслами вокруг, конторка
для работы — вот и вся мебель. В глубине, от стены до
стены, широкая полка, заваленная рукописями и ручными
поделками. Помимо фонофора и азроионизатора, как на
любом рабочем месте, Луций увидел еще целый ряд мик-
роскопов под стеклянными колпаками. Над ними висел
портрет юного Фортунио на фоне магических знаков. Три
двери вели в глубь скита — «Музеи» стояло на одной,
«Лаборатория» — на другой, а на третьей, самой узенькой,
было выгравировано «Золотая казна»
Блюдо с морскими лилиями было превосходным. Оно
стояло на подставке из дуба. Хотя на его зеркальной по-
верхности не было ни пылинки, Горный советник взял
тряпку и тщательно протер Это была глыба из цельного
мрамора, размером с сажень. Слегка выпуклая полирован-
ная поверхность отливала темно-фиолетовым, почти чер-
ным цветом. Бархатно-коричневый край окаймлял более
густую по цвету сердцевину. Донные животные смотрелись
на фоне кристаллического мрамора как ледяные цветы.
Гранение по вертикали придало им форму бутонов магно-
лии, а поперечное выгодно подчеркнуло струящийся блеск
лучистых стеблей. Морские лилии изящно изгибались, раз-
бросав вокруг свои подвижные отростки, словно рассыпав
плавающие монеты.
Луций смотрел на окаменелость с удивлением, всегда
охватывавшим его при виде таких удивительных природ-
ных образований — тайнописи первородных грамот земного
бытия. К этому удивлению еще примешивалась робость. В
математичности, лучистости композиции таилось нечто не-
преложное, неумолимый свет нерукотворных мастерских,
уникальность возвышенных игр, как бы отражение первого
дня творения, еще до создания Левиафана. Здесь проявлял-
ся характер первобытного письма, еще не знавшею ни
букв, ни шрифтов, контуры зарождающейся жизни, ее за-
мурованный в кристаллы закон. Такие находки позволяли
взглянуть через щелочку в преддверие мастерской зодчего,
где свет слишком ярок. Развивающиеся науки каждого под-
водили к этой щелочке, давая заглянуть туда. И тогда вос-
хищение вытесняло познание.
Луций провел кончиками пальцев по выпуклой отшли-
фованной поверхности.
— Это такой экземпляр, господин Горный советник,
место которому скорее в «Золотой казне», чем в «Музее».
Аметист?
— Аметист сине-фиолетовой разновидности, халцедон
как породообразующий материал. Лилии были извлечены
из первоначального камня и вплавлены заново в мрамор.
Вы правы — эго нужно, пожалуй, рассматривать как юве-
лирное изделие, как красивую безделушку, достойную
украсить мощную грудь одной из прекраснейших тита-
нид. — Он добавил, показывая на лабораторию: — У меня
там в работе еще инталия, рисунок повторяется в виде
лунок.
Он наклонился вперед и прошептал:
— Залив лунки чистым золотом, я преподнесу ее Кня-
зю в качестве почетного дара в день, когда до улицам Ге-
лиополиса будут носить голову Ландфо1та.
Луций отошел к письменному столу, чтобы убедиться,
что фонофор стоит на предохранителе. Похоже, Стаси бы-
ла права; Старик бь.л сегодня явно не в себе. Луций услы-
шал, как тот мурлычет старую любимую мелодию джинго* 2:
We have the ships and the men
And have the money, too2.
— У вас есть золото и солдаты, командор; вы можете
выступить и ударить. Встреча будет короткой и ужасной,
но исход ее однозначен.
— Ландфогг тоже не с голыми руками. Он ведет за со-
бой демос и контролирует на больших площадях энергию
Да и Проконсул, хотя и большой любитель тепличной сре
- Кличка английских шовинистов с имперскими амбициями.
2 У нас есть корабли и команда,
И деньги есть у нас тоже (англ.).
500
ды, однако не любит ее, перефразируя Талейрана, в поли-
тике. Он хотел бы дать плоду созреть в естественных усло-
виях.
— Да, конечно, если он только не перезреет. Как все
оптиматы, он не чувствует момента, когда нужно прыгать.
Он мог бы повести за собой массы ко всеобщему счастью.
— Это, пожалуй, так. Однако массы обычно предпочи-
тают этому несчастье, уготованное им их собственными
тиранами и технократами. У них глубокое отвращение к
законной власти, ко всему, что исходит из Страны замков.
Это печально, но факт. Поэтому мы не можем предаваться
грезам Шатобриана.
— Не следует недооценивать Шатобриана, командор.
Он все же знал и понимал прерогативу счастья.
— Безусловно, он внес свой нюанс в Просвещение. Од-
нако что такое счастье, господин Горный советник? Нет
другой такой темы, относительно которой так не расходи-
лись бы мнения.
— Но только до момента, пока в умах разброд. Поэто-
му при демократии оно более редкий гость, чем при монар-
хии. Оно любит также и периоды крушений и распа-
да — романтики это отлично поняли. Нельзя упрекать мас-
сы в том, что они программируют счастье на свой лад, — у
них есть на то право. Что может быть естественнее того,
что человек хочет улучшить свою жизнь? Прискорбен
лишь дилетантизм, из-за которого терпит крах любая из
зачастую хорошо продуманных программ. Понятию о сча-
стье, бытующему в народных массах, импонируют сильные
личности благодаря их умелой аргументации в пользу ad
necessarium именно они и составляют потом программу
сильней власти. И тут их подстерегает ошибка. Им следо-
вало бы выработать программу всеобщего счастья и осуще-
ствлять ее на основе своей авторитарной власти.
Луций справился, который час, и поднялся.
— Значит, вы уповаете на утопию?
— Совершенно справедливо. Каждое государство обре-
чено на утопию, как только рвется его связь с мифом. В
ней оно обретает самосознание стоящих перед ним задач.
Утопия — проект идеального плана, которым определяется
реальная действительность. Утопия — закон нового госу-
дарственною устройства, ее невидимкою вносят на штыках
солдаты.
'Довод, апеллирующий к самому необходимому (лат.).
501
Горный советник еще раз погладил мраморное блюдо с
лилиями. Он только добавил:
— В этом и кроется причина, почему чистые вояки
всегда терпят крах: потому что одной только воли к по-
рядку мало. Это остается, как в случае Дона Педро и
ему подобных, всего лишь 1 ’art pour 1’art Ч Не хватает ве-
ры, которая дает отпор пушкам. Поэтому мы гак часто
и наблюдаем провал генерала во время государственного
путча, объяснить который можно только осознанием пус-
тоты, охватившим его в решающий момент. В планах
генеральских штабов всегда не хватает немножко фанта-
зии.
Он подошел к рабочему столу:
— Вы спешите, командор Я хорошо знаю, что вы из
тех, кто задумывается во Дворце, и я ценю также вашего
Патрона. Но и мы здесь, в своих скитах, не сидим сложа
руки — ведь мы ничуть не меньше заинтересованы в ко-
нечном результате.
Он улыбнулся и протянул Луцию исписанный листок,
который вынул из своих бумаг.
— Я отдаю вам тезисы, касающиеся этого предмета.
Мы можем поговорить о них на вашем обратном пути. По-
сидим поболтаем у камина за рюмочкой парэмпайра. Сча-
стливо на-гора, командор!
Дорожка верхом по котловану выводила на горное пла-
то, носившее название Большие Пески. Тут они могли
ехать верхом. Кони рванули с места со свежими силами. В
лучах солнца крупы их отливали светло-золотистым. Под
уздечками обозначились темные мокрые пятна. Звонкое
ржание и то, как животные прядали ушами, подергивали
ноздрями, раздувая их, говорило о том. что запахи и ветер
здесь, наверху, были им по нраву.
Большие Пески простирались до самого гребня, венчав-
шего Пагос. Ровная поверхность, обозревавшаяся до самого
юризонга, была в то же время поделена на участки, как
тою требовала учебная боевая подготовка. Цепочки свет-
лых дюн сменялись редким подлеском и темными полоска-
ми пустошей. На верховом болоте, мимо которого они про-
скакали, блестели круглые блюдца волы, в них — в этих
Искусство для искусства (фр.).
50J
стальных зеркалах — остывал раскаленный солнечный
свет.
Плато жило воинственно и деловито. Звуки рожков и
горнов барабанщиков и трубачей, упражнявшихся на воль-
ном воздухе, наполняли его воинственным петушиным
криком. Со склона горы посылало сверкающие сигналы
солнечное зеркале; еще дальше ползли вверх рассыпавшие-
ся, как муравьи, курсанты стрелкового взвода Недалеко от
дороги построилась на учение конница. Всадники по одно-
му отделялись от шеренги, сначала рысью, a iioiom перехо-
дили на галоп и перемахивали через рвы и барьеры. Когда
Луций проезжал мимо, взводный мотнулся к нему и отра-
портовал.
Вот среди зеленых насаждений замелькали крыши Во-
енной школы. Луций намеревался «поприсутствовать»
здесь на новом курсе лекций, введенном по распоряжению
Проконсула. Он выслал Костара с лошадьми вперед, чтобы
известить о своем прибытии, а сам сел на поваленное у до-
роги дерево. Здесь он просмотрел учебный план на сегодня,
который начальник Военной школы каждую неделю клал
Патрону на стол. Последнее утреннее занятие отводилось
сегодня обсуждению домашнего задания в семинаре на те-
му морально-богословской этики; его проводил лиценциат
д-р Руланд. Это был предмет, на который Патрон согла-
сился скрспя сердце. Ну что же, посмотрим.
У него еще было время взглянуть на тезисы Горного со-
ветника — он вытащил их из планшета; двойной лист,
плотно заполненный текстом, напечатанным Стаси то си-
ними, то красными буквами. Он прочитал заголовок: «К
вопросу об утопии». Потом пробежал глазами довольно
странный текст:
«Вопрос: Может ли государственный план быть планом
счастья?
Ответ: Только в том случае, если для этого будут пред-
посылки.
В чем же заключаются эти предпосылки?
Прежде всего в том, чтобы был виден статус государст-
ва. Следовательно, задачи динамического плана должны
быть в основном уже решены. Динамические фазы можно
считать завершенными, если цель достигнута, как, напри-
мер, мировыми державами. Они могут также завершиться
и провалом, окончившись застоем, Слова Нестроя: «Нет
лучше нации, чем в период стагнации» — не так уж и пло-
хи. Государство отказывается от своих далеко идущих це-
503
лей. Поэтому периоды упадка и распада зачастую счастли-
вые времена, как в поздней Венеции или поздней Австрии.
В колониях и провинциях даже на обломках и под чужим
владычеством живут сплошь и рядом очень весело. Счастье
лежит по другую сторону исторического хода событий и их
коксумирования
О текущем положении. Сно благоприятно, поскольку
Регент обладает монополией власти. Тем самым отпадают
войны в старом смысле слова; они спустились до уровня
провинциальных разногласий и рано или поздно разрешат-
ся в третейском суде. Будет ли он рассматривать их как
рыцарские турниры или расценит их как криминальные,
зависит от Регента и его свободомыслия. Отсюда неопреде-
ленность — то ли анархия, тс ли порядок, — царящая на
наших просторах. Они похожи на вотчины, покинутые гос-
подином, который, однако, еще может явиться для верше-
ния суда.
К этому добавляется, что технизация важнейших сфер
может считаться завершенной. Запас потенциальной энер-
гии превышает ее расход. Развитие техники незаметно
вступает в третью фазу. Первая была титанической, она
заключалась в построении мира машин. Вторая — рацио-
нальной и вела к полной автоматизации. А третья — маги-
ческая, наделившая автоматы разумом и чувствами. Тех-
ника принимает фантастический характер; она становится
гомогенной желаниям. К механическому ритму присоеди-
няется лирика. Тем самым возникла новая реальность, мы
можем отложить в сторону гаечные ключи.
Таково положение, позволяющее нацеливаться на сча-
стье. Сюда входит также, что им будут наслаждаться все и
в полной мере. Земля должна стать единым жизненным
пространством. Благоприятный момент, что она приняла
островной характер: острова —древнейшие очаги счастья.
Вторая цель — упразднение пролетариата. Она дости-
жима только ь том случае, если начать с корня — понять
причины недовольства. Пролетарий — обездоленный чело-
век, и со времен Гракха мысль направлена на перераспре-
деление долей наследства. Постепенно земельные наделы
делаются все меньше и меньше, пролетариат становится
глобальным явлением. Самый правильный путь — прирав-
нять число живущих числу долей наследства, а не наобо-
рот. Источник всех войн и гражданских раздоров — в пере-
насыщенности населения. Корни зла нужно искать здесь.
Мировая империя — главная предпосылка. Идеальная
504
плотность населения должна быть определена и гарантиро-
вана. Благодаря этому умножится как коллективное, так и
индивидуальное счастье.
И в-третьих, одновременно будет редуцирована в ра-
зумных пределах конкуренция. Пока она будет существо-
вать между юсударствами, формы ее будут определяться в
мировом масштабе. Каждому индивидууму идеальная плот-
ность сулит, напротив, более высокую долю участия в ка-
питале. Только тогда даст эффект здоровая идея, что соци-
ализация может ограничиться одной энергией. Паритет
между планом и свободой должен существовать без помех,
как обращение платежных средств при достаточном золо-
том покрытии. Прежде всего — консервативная цель ме-
роприятий должна оставаться невидимой за ширмой ее
либерального исполнения».
Луций сложил листок и вновь убрал его. Хорошо бы
было увидеть то, о чем написано в этой бумаге. В основном
речь шла, пожалуй, о приложении древних идей к теории
излучения и к новому международному положению восб
щс Подобные мысли высказывали до того и другие, преж-
де всего интеллектуалы-англичане, такие, как лорд-мэр
Грант, Мальтус и Гекели, а также и Казанова в своем при-
чудливом романе «Иксамсрон», в котором он перенес
Эдемский сад в недра Земли. Это могло бы доставить удо-
вольствие Горному советнику. А между строк чувствуется
между прочим магнат, думающий о своем богатстве. Это,
конечно, не упрек, поскольку богатство зачастую благора-
зумно и прозорливо. Мысль работает в тех пределах, где
есть что терять.
Безусловно верно то, что решить все проблемы можно
только в мировом масштабе. Как тема новейшей истории
это было распознано довольно рано и имперскими умами, и
социальными утопиями, что и привело к временному прав-
лению Регента. Время это тянулось лотом, повторяясь, как
узор ковра, и перемежаясь мировыми и гражданскими вой-
нами, периодами мира и труда, мощного развития техники
и науки, и все надеялись, что это завершится гармоничным
осмыслением проделанного пути, что оправдает понесенные
жертвы.
Основное возражение вот в чем: можно ли действитель-
но обрести счастье в покое? Есть ли довольство — счастье?
Он подумал о беседах у Хальдера. Мир, пожалуй, создан
скорее как арена для охоты и войн. В долгие периоды мир-
505
него времени накапливалось раздражение, беспокойство,
taedium vitae \ подобно скрытой лихорадке. По-видимому,
со времен Каина и Авеля человечество распалось на две
породы людей с совершенно разными представлениями о
счастье. И оба этих представления продолжают жить п ду-
шах людей, и то одно одержит верх, то друюс. И часто обе
души живут в одной и той же груди.
В ВОЕННОЙ ШКОЛЕ
Луций стоял с лиценциатом Руландом в маленьком
лекционном зале Военной школы — строгом помещении с
высокими овальными окнами, сквозь которые падал свет на
побеленные стены. Во всю длину зала висела старинная
картина с изображением битвы: «Последние из Гиймона».
Над кафедрой, как положено в таких местах, портрет Про-
консула — прекрасный экземпляр кисти военных худож-
ников.
Молодые курсанты устремились в зал и, отдав честь,
заняли свои места. В старшем классе они уже носили мун-
диры своих полков, и поэтому картина была пестрой. Они
только что вернулись с тактических занятий — скачек по
пересеченной местности, — и лица их еще выражали воз-
буждение и радость, которую всегда доставляет общение с
лошадьми и оружием. Кое-кто из курсантов, в основном
те, кто уже носил зеленый мундир горных стрелков, при-
ветствовал Луция персонально, это были знакомые, а зна-
чит, и родные лица из Бургляндии.
Лиценциат поднялся на кафедру и разложил там целую
стопку исписанных листков. Луций сел на стул, стоявший
возле окна. Лектор был аскетической внешности, с про-
дольными морщинами, испещрившими его бледное ли-
цо. — след бессонных ночей, проведенных в упорном труде
чад книгами и в молитвах. Контраст с загорелыми лицами
его слушателей был разительным. Он достал очечник, от-
крыл его и надел сильные, судя по линзам, очки. Для на-
чала он поприветствовал Луция:
— Мы имеем честь, господа, видеть у себя командора
де Геера, прибывшего к нам из штаба Проконсула.
В ответ раздалось легкое шарканье ног и позвякивание
шпор. Затем он приступил к ведению занятия.
Отвращение, пресыщение жизнью (лат.).
506
— В нашем семинаре мы подошли вплотную к разберу
темы насилия и рассмотрели обстоятельства, приводящие к
нему. Мы видели, что насилие рождается из страстей и что
мы в той мере освободимся от него, в какой в нас пробу-
дится понимание справедливости и добра, равно как воз-
растет и расширится пространство духа, отделяющее нас от
насилия, — ultima ratio1. Пространство это тем уже, чем
сильнее мы в плену у воли, и тем шире, чем дальше мы
продвинулись в разумении того. Мы видели далее, что
справедливость и добро невозможно воссоединить на земле,
не запятнав себя грехом, и что можно только предполо-
жить их гармонию на том свете. Высшая точка, на которую
поднимается справедливость, — суждение, в то время как
добро всегда приводит к жертве. Поэтому в случае конф-
ликта мы обязаны вынести суждение, другими словами,
прийти к пониманию ситуации, основывающемуся не на
воле. Мы должны принять и сторону врага тоже, и тем в
большей мере, чем сильнее он одержим страстями, то есть
не отвечает за свои действия. Затем необходимо взвесить,
насколько доброта как наисильнейшее средство способна
побороть человека, насколько она будет действенна. Мы
видели, что она ведет к жертве. В жертве же мы выделяем
благую часть справедливости и обращаем ее в зов к небу о
высшей помощи. Она посылает нам потом свой свет из веч-
ности на грешную землю, в наш физический — пространст-
венный и временной — мир, чго сказывается благотворно
на обеих взаимодействующих сторонах.
Лиценциат взял верхний листок из стопки и продол-
жил:
— Мы проследили эту ситуацию, постоянно повторяю-
щуюся в человеческой жизни, на разных примерах и оста-
новились, по образцу «Странствий пилигрима», на собы-
тии, связанном с движением ьо времени и пространстве.
Жизнь — это движение, которое совершается в мире, со-
стоящем из длинного ряда станций, — от одной к другой.
Оно подводит нас к препятствиям, имеющим пространст-
венные параметры, и ставит перед необходимостью приня-
тия решений, подвергающих испытанию разум. Однако все
зависит от понимания нами Высшего Закона, от того, вста-
нем ли мы на путь, ведущий к цели. Внутреннее преобра-
жение напрямую связано с этим пониманием — точно так
Высший разум (лат.).
5<j7
же, как истинные координаты земных станций становятся
видимыми только после того, как мы поглядим на звезды.
В наших рассуждениях мы добрались до караванного пути,
известного под названием «мост Мазираха». Я повторю
схему, положенную в основу задания.
При этих словах наступила пауза — вошел Патрон. Он
вежливо поприветствовал всех и сказал:
— Господин лиценциат, прошу вас, не прерывайтесь.
После чего он сел у окна, рядом с Луцием. Лектор про
дслжил нить своих рассуждений.
— В нашем семинаре мы подошли к обсуждению зада-
чи, которая называется «мост Мазираха». Случай этот взят
из путевых заметок далекого от нас путешественника и со-
ответственно модифицирован. Описание его можно найти в
дневниках капитана Джеймса Рили, который в 1815 1Оду
потерпел на своей бригантине «Коммерс» крушение у бере-
гов Мавретании. Вдоль этого пустынно,о и полного опасно-
стей берега проходит древний торговый путь, который
ведет то через пески, то через высокие дюны, то вдоль от-
весных скал.
В одном месте, названном Мазирах, скала полумесяцем
выдается в море. Внизу, у подножия, бьет морская волна, а
вершина уходит ь облака. Горные породы — гладкая стена
цвета металла. Вдоль этой отвесной стены на середине вы-
соты скалы проходит тропа — выступ шириной в две ладо-
ни, где едва умещается человеческая нога и с трудом про-
ходит мул, и то при условии, что шаг погонщика тверд и у
него не кружится голова. На этом опасном пути нельзя от-
влекаться и смотреть в сторону, вниз, на белые гребни
волн, чудовищно притягивающие человека, или вверх, на
горную вершину, где кружит альбатрос. Взгляд должен
быть прикован к гладкой отвесной стене, по которой
ощупью скользит рука.
В таких условиях тянется на чудовищной высоте по
краю отвесной скалы тропа, изгибаясь, как лук, оСцдеюен-
ный дугой к морю. Тому, кто начинает путь, дуга видна
только до половины. Поэтому принято было останавливать-
ся в том месте, откуда натягивается «тетива», чтобы
убедиться, что тропа свободна и никто не идет по ней
с противоположной стороны. Это проверялось следующим
образом — со стероны скалы издавался сильный клич,
наподобие клича муэдзина. Если ответа не следовало, до-
508
рогу можно было считать свободной и смело выходить на
нее.
Именно так перешел пропасть и Рили, будучи пленным
мавра Сеида, который вел сю на рынок рабов в Могадор.
Рили был моряк, в пятнадцать лет убежал из родительско-
ю дома и ходил на парусных судах. Такие мужчины не
страдают головокружением. И однако, он свидетельствует,
что поддался отчаянию на этой тропе и что мир ходил для
нега ходуном. Временами он закрывал глаза, чтобы остано-
вить свистопляску, поднимавшуюся внутри и готовую затя-
нуть его в бездну. Порой на пути попадались места, где ка-
мень выкрошился и зияли пустоты, и животные шараха-
лись, боясь переступить через них.
Рили описывает, как он, после того как прошел этот
путь, еще долго был не в состоянии шевельнуть ни одним
членом и лежал, обессиленный, на земле. У него было та-
кое ощущение, что небо ходило над ним кругами, а огром-
ные волны доставали до него снизу. Смерть коснулась его
своим крылом. Сердце его с трудом успокоилось. «Сн ви-
дел, как бушевало темно синее море и бросало свои свире-
пые волны, каждая из которых была как огромная гора».
И тут Сеид, его хозяин, рассказал ему старую историю,
связанную с этим местом:
«Этет горный кряж тут, о франконец, который подобен
;горе Каф, что стоит на краю света, уходит далеко в глубь
пустыни. Иначе мы ходили бы. в обход, чтобы только избе-
жать этой тропы, страшной, как «прямая дорога» — протя-
нутый над адом мост Сират шириной в лезвие меча, по ко-
торому должен пройти каждый в день Страшного суда.
Прежде чем мы пускаемся в путь, мы всегда произносим,
ты это слышал, поминальную молитву. Громкий клич,
который потом издает вожак, — знак предупреждения
для каравана, приближающегося к тропе с противополож-
ной стороны. Любая встреча над бездной будет смер-
тельной.
г Правда, морской берег в этом месте почти всегда пус-
тынен и безлюден. Он отделяет неприветливое и вечно бу-
шующее море от безводной пустыни. Поэтому едва ли
Сложно ожидать, что когда-либо кто-то вступит на эту тро-
пу одновременно с двух сторон. И вес же Иблис, да будет
он проклят Богом, не дремлет. Он — Хозяин случая, и на-
деяться остается только на Аллаха.
Так, рассказывают, что в старые времена случилось не-
вероятное. К этой бездне подошли одновременно два кара-
50?
вана: один — из полуденных стран, другой — из полно-
щных. И оба прозевали предупредительный сигнал.
Они сошлись в том месте, где изгиб дуги достигает наи-
высшей точки.
Рассказывают, что те, кто шел с юга, везли из Офира
золото. Другие же, евреи из Магриба, нагрузили своих жи-
вотных солью и направлялись в большой город в глубине
пустыни. Кисмету было угодно, чтобы оба каравана с на-
груженными мулами повстречались в знойный полдень на
«мосту Мазираха». Проводники переговаривались до на-
ступления ночи, сначала по-хорошему, потом с угрозами.
А потом они вступили в драку: бросившись друг на друга,
они схватились, вцепившись один в другого зубами, и оба
полетели в ад, смерти навстречу. Рассказывают, что никто
не ушел от своей судьбы».
Лиценциат умолк и потом добавил:
— На этом рассказ Рили заканчивается, мы взяли его
как материал для беседы на нашу тему. Для нас он как бы
модель одной из тех, казалось бы, безвыходных ситуаций,
при которых человек выговаривает себе право переступить
через другою человека.
Мы взяли эту встречу за схему для нашего задания,
падслив характеристиками отдельных персонажей. Во главе
каравана, идущего из Офира, — Абд-аль-Салам, «отец-спа-
ситель». Он торговец золотом, досточтимый человек, уже в
годах, опытный в житейских делах и вопросах власти. В
нем соединяются черты богатого купца и абсолютного по-
велителя Он прекрасно знает, что ему выгодно, а что нет,
по ему свойственны также чувство справедливости и
великодушие, и он всегда пользуется большим автори-
тетом.
Его сопровождает в пути сын, по имени Кафур, что оз-
начает «борец». Кафур предан своему отцу и в чем-то по-
хож на него, только быстрее на решения и несдержаннее
по характеру. Затем следует упомянуть еще Омара, черно-
го раба огромного роста, прислуживающего Абд-аль-Сала-
му. Омар, вооруженный копьем, первым вступает на тро
ну, за ним идет Кафур с колчаном и луком. Вплотную за
ним держится отец, он безоружен. Потом потянулась длин-
ная цепочка животных с погонщиками, которые вели му-
лов за поводья, и, наконец, остальные попутчики каравана.
В таком порядке они натолкнулись на торговцев солью,
которых вел Трифон. Трифои — человек средних лет, вы-
росший с караванами в переходах из одной страны в дру-
510
гую. тс есть прошедший школу разрешения конфликтных
ситуаций с применением насилия Его ремесло требовало
от него обеспечения высоких гарантий сохранности сопро-
вождаемых им товаров, сулящих прибыль, ради чего он
заключал с племенами, по землям которых проходил, дого-
воры по взаимной охране интересов. Он придерживается
правила, что с сильным надо не лезть на рожон, а,
умаслив его, отплатить ему потом хитростью. Но в таком
случае он не может при подобных играх находиться в ка-
раване безоружным и имеет при себе для защиты отряд
берберов. Первым из них на тропу ступает преданный
страж по имени Халев. В руке он держит меч.
Таким образом, последовательность развития событий
при встрече такова: Халев, следом за ним Трифон натал-
киваются на раба Омара, идущего впереди Кафура и Абд-
аль-Салама. Идущие впереди останавливаются и вслед за
ними — обе длинные цепочки караванов, следующих за
ними по пятам. Омар направляет острие копья в грудь Ха-
лева, а Кафур позади него снимает лук и, вложив стрелу,
натягивает тетиву.
При такой исходной позиции начинаются переговоры.
Задание было следующим: описать развязку, на которую
решился Абд-аль-Салам.
Руланд привел в порядок стопку листков, лежавших
перед ним, и продолжил:
— Я перехожу теперь к обсуждению предложенных ре
шений и хочу предварить его словами, что все они, в об-
щем, неудовлетворительны. Смысл постановки вопроса
нравственно-богословский. Это означает, что решения так-
тического характера не отвечают заданию в полной мере.
Однако же, большинство найденных решений исчерпывает-
ся именно таким подходом, если оставить без внимания
примитивные заявления вроде: «Евреи должны уступить»
Подавляющее большинство слушателей высказывается
за тс, что модель решения, проигранная математически, не
дает возможности для полюбовного согласия. На основании
этого делается вывод, что пространство должно быть добы-
то силой. В качестве примера назову работу господина Бо-
мануара.
При этих словах поднялся молодой человек с темными
волосами и глазами и поклонился изящно и уверенно. На
его красном мундире виднелась звездочка лучшего гим-
наста. Луций вспомнил, глядя на него, разговор, подслу-
шанный им на «Голубом авизо», и улыбнулся. Руланд сде-
511
лал ему знак сесть на место и сам прочитал его ответ:
«Абд-аль-Салам понимает с самою начала встречи, что
дело кончится стычкой. Он предостерегает для начала
Халева и Трифона от дальнейшего сближения и приказы-
вает Омару и своему сыну следить за ними. Он велит
передать по цепочке назад, что все в его караване должны
оставаться на том месте, до которого дошли. Чем плотнее
сомкнется караван, тем страшнее может обернуться пани-
ка, которой следует опасаться. Он отдает распоряжения с
таким спокойствием, что око передается и людям, и жи-
вотным.
Потом он призывает Трифона освободить путь любым
способом, какой его больше устраивает Он дает ему на это
час сроку. Так как солнце клонится к морю, то освещение
за этот отрезок времени благоприятствует ему.
В противоположность спокойствию и уверенности Абд-
эль-Салама и Кафура среди торговцев солью распространя-
ется страх, а потом и ужас. Начинается паника, видно, как
животные и люди падают со скалы. Халев и Трифон вы-
нуждены прибегнуть к прорыву силой; одного из них прон-
зает копье Омара, другого поражает стрела Кафура».
Таким же образом лиценциат разобрал и другие рабо-
ты, лежавшие перед ним. Было очевидно, что задание ока-
залось для слушателей стишком сложным, превзошло их
духовные запросы. Большинство из них восприняли ситуа-
цию как аварийную при встречном путевом движении, а
кое-кто — как своего рода поединок чести. Некоторые
запутались в юридических рассуждениях и доводах. Один
из них придерживался мнения, что нужно было выждать,
пека одна из сторон не нападет, и тогда другая будет иметь
законное право на самозащиту. Решения буртляндцев от-
личались, в общем, большей уверенностью и точностью в
проработке задания.
Последним Руланд взял в руки один листок и сказал:
— Единственное суждение, которое принципиально
отличается от всех остальных и с которым я согласен то-
же, — это решение, предложенное господином фон Винтер-
фел ьдом.
Все взгляды устремились к названному курсанту, тот
поднялся с явными признаками смущения. Это был моло-
дой человек с бледным рассеянным лицом и белокурыми
волосами, которые он, поклонившись, откинул со лба. На
нем был мундир кавалерийских отрядов горных стрелков,
на зеленом сукне резко выделялась белая повязка, поддер-
512
живаюшая левую руку, — очевидно, результат падения с
лошади.
Луций знал этот тип людей — мечтатель-одиночка с
прочими странными склонностями. Такие натуры часто и с
легкостью терпели здесь крах, и порой по самым невероят-
ным случаям, что не исключало, однако, и иного развития
событий — они входили со временем в ритм и выдвигались
в число первых. Чаше всего это зависело от того, какой ко-
мандир им попался — мог ли тот встать выше пустых фор-
мальностей? Для контакта «со средним звеном» они были
плохо приспособлены.
Руланд тем временем читал вслух письменное изложе-
ние мыслей Винтерфельда:
«Описание характеров позволяет понять, чго Абд-аль-
Салам — единственный, кто мог справиться с создавшейся
ситуацией. Ему надлежало принять решение Он сильный
и богатый человек, распоряжающийся как дорогим това-
ром, как и милостью; он человек княжеской породы. От
него зависит — быть войне или миру. И он знает, что на
нем лежит ответственность.
Абд-аль-Салам понимает в момент встречи всю опас-
ность. Она заключается прежде всего в том, что передние
могут вступить в рукопашную схватку и захлопнуть тем
самым в слепом гневе ворота мира. Поэтому он повелевает
громким голосом, чтобы каждый оставался на споем месте.
Потом он принимает необходимые меры предосторожности.
При оценке сложившейся ситуации он исходит из сле-
дующих соображений: тропа такой ширины, что по ней мо-
жет пройти вьючное животное. Из этого следует, что чело-
век в состоянии осторожно повернуться кругом. Опираясь
на эту мысль: он начинает переговоры, в которые вступает
с Трифоном. Он спрашивает его о стоимости мулов и о той
сумме прибыли, которую тот надеется выручить за слой то-
вар. Цена высока, однако она составляет лишь часть того
золота, которое Абд-аль-Салам везет с собой. Абд-аль-Са-
лам покупает мулов Трифона и весь груз и клянется ему,
что возместит всю сумму, перейдя на другую сторону. По-
том сн отдает приказ завязать животным глаза и столкнуть
их в пропасть. Маневр проходит успешно. Трифон и его
люди могут теперь повернуться на тропе и двинуться в об-
ратную сторону, туда, откуда они начали свой путь. Таким
образом, путь для каравана Абд-аль-Салама свободен. Оки
благополучно перебираются на другую сторону, пройдя по
дороге смерти. Ступив на твердую землю, Абд-аль-Салам
17 Заказ 146
513
выплачивает Трифону свой долг. И добавляет еще сверх
того вознаграждение для него. И распоряжается соорудить
на этом месте в знак благодарности за спасение от немину-
емой смерти обелиск, который одновременно явится предо-
стережением для всех на будущее.
При произошедшей встрече Абд-аль-Салам осознавал
свое тактическое превосходство. Он знал также, что нельзя
доводить противную стерону до отчаяния. В таких ситуа-
циях и слабый может быть страшен. Абд-аль-Салам обла-
дал внутренним пространством, именно благодаря этому он
сумел преодолеть шраниченность внешнего. Однако ис-
тинными движущими пружинами его действий были не ос-
торожность и не великодушие — он чувствовал свою ответ-
ственность за другую, противную сторону. Это верный
признак превосходства, отличающий тех людей, которые
опираются на высшие моральные принципы.
Абд-аль-Салам решился на жертву — но не как купец,
спасающий свой товар, а как князь, который, возвысив-
шись над частным интересом, думает о спасении всего жи-
вого. Так как встреча происходит в рамках ограниченного
пространства, ока не может окончиться без потерь. И тогда
люди выкупают себе свободу, принеся животных в
жертву».
После обсуждения работы Винтерфельда лиценциат
объявил занятие оконченным, собрал все листочки и по-
клонился Патрону. Тот поблагодарил его и сказал:
— Я тоже хотел бы высказаться на предложенную те-
му, господин лиценциат.
Потом он повернулся к Луцию:
— Однако я попрошу сначала командора как лицо, от-
ветственное за курс, подвести итоги обсуждения.
От Луция не ускользнуло, что Патрон слушал лице-
нциата с возрастающим неудовольствием. Особенно его
раздражали похвалы в адрес юного Винтерфельда, который
совсем недавно получил предупреждение в связи с прояв-
ленным неповиновением. Луций предвидел, что ему при-
дется высказать свою точку зрения, и поэтому начал сразу
говорить о деле, как то любил Патрон.
— Господин Проконсул, — начал он, обращаясь к слу-
шателям Военной школы, — ввел этот курс, присовокупив
его к программе старшего класса пока как пробный, в
опытном порядке. Речь идет о смелом эксперименте, в ко-
514
тором нашло свое выражение проявленное к вашему пони-
манию доверие. Вы не должны выйти из школы с убежде-
нием, что задачи, которые будут ставиться перед вами, так
уж легко разрешимы, как это может казаться. Князь хо-
чет, чтобы вы не только участвовали в деле, но и несли за
него ответственность. Он хочет, чтобы вы прежде всего
прочувствовали тс два момента напряженности, которые
несет с собой наша профессия.
Во-первых, это существующая вилка между свободой и
повиновением и возникающая с ней напражснность как раз
в тех случаях, когда установленный порядок рушится. Вы
знаете, что в любой армии беспрекословное повиновение
является неукоснительным правилом. Воинская служба
ст роится на том. Однако всегда было ограничение, когда
приказы, затрагивавшие честь, рассматривались как необя-
зательные. Такое положение не зафиксировано ни в одном
уставе, поскольку считается неписаным правилом. В до-
брые времена как военачальники, так и находящиеся в их
подчинении воины прекрасно знают, что задевает честь, и
поэтому столкновения на этой почве происходят крайне
редко. И когда повиновение естественно, оно видимо, а
свобода невидима, однако является неотъемлемой частью
воинской службы.
Развитие и совершенствование техники подменило эту
негласную взаимосвязь, как и многие другие, в значитель-
ной степени автоматизмом уставных отношений. Приказ и
исполнение приказа вступили в фазу формальных взаимо-
отношений, стали технической категорией и должны следо-
вать одно за другим, как причина и следствие в едином
механизме. При таком подходе военное искусство старого
стиля рассматривается как романтика, даже внушает опа-
сение. Ио этой причине уже разделались с Гаагскими кон-
венциями, а потом и конференцию в Миннесоте объявили
утопической. На ней военные боссы великих держан назва-
ли преступными все средства, разрушительная сила кото-
рых направлена против мирною населения. Это решение
всегда будет причисляться к самым славным солдатским
деяниям, хотя история и пренебрегла им.
Второй фактор напряженности — вилка между право-
той и законностью. Здесь по-прежнему все еще действует
старое изречение герцога Эрнста Готского «Хороший мо-
нарх не то считает правым, что законно, а то законным,
что справедливо». На это опирается в своей политике и
Проконсул. Он стремится создать как в армии, так и в СИе-
17* 515
теме управления такие модели, по образцу которых можно
было бы образовать совершенное государство, построенное
на доверии.
По этой причине получаемому вами техническому об
разованию должно сопутствовать духовное и нравственное
формирование. Политика Князя опирается на постулат,
что только представление о целостности и сохранности ми-
ра должно навечно закрепиться в сознании воина. Это дол-
жно найти свое выражение и в том воспитании, которое мы
вам даем здесь. Мы, правда, не смеем лишать вас права
самостоятельно принимать решение. Мы можем только
стремиться к тому, чтобы развить в вас те начала, из кото-
рых проистекают принимаемые решения. Так вы должны
понимать и задание в этом семинаре, выполнение которою
обсуждалось здесь сегодня. Оно — тот же учебный маневр,
его цель нс столько само решение — по поводу него можно
спорить до бесконечности, — сколько скорее закрепление
духовной твердости и свободы, необходимых каждому при
принятии самостоятельного решения. Князь приобщает вас
к своей политике суверенитета.
В заключение слово взял Патрон:
— Я коснусь сначала коротко самой диспозиции мате-
риала, предложенного вам в качестве упражнения. Она вы-
строена так, что уже изначально предполагает равенство
сил, чего в действительности, как правило, не бывает.
Пример взят из торгового мира, законы которого не го-
дятся для солдата. В этом мире царит паритет и если де-
ло доходит до ссоры, то она разрешается в гражданском
суде.
— В данном случае речь действительно идет, — при
этих словах Патрон повернулся к лиценциату, — «об ава-
рийной ситуации при встречном путевом движении», при-
чем такой, которая выходит за рамки нормы. Тогда как
солдатское воспитание сориентировано исключительно на
такие обстоятельства, где правят и действуют законы нор-
мы. В нашем мире не возникает неясностей, кто кого дол-
жен приветствовать первым и кто кому должен уступить. В
старые времена звание определяло правила этикета, а с
ним и преимущественное право. Нормы этикета диктова-
лись иерархией, по вертикали, сверху вниз. При нашей
уравниловке людские массы соотносятся друг с друюм по
горизонтали, по типу встречных потоков, почти без ценно-
su
стных градаций, однако и в этом случае в нашем мире не
возникает сомнения, у кого преимущество.
Что же касается вас, — об ратился он опять к слушате-
лям, — то вы будете действовать по высшему поручению,
неся службу во имя общего блага. Ваш символ — орел, ко-
торый никому не уступает и которого надо пронести сло-
мив любое сопротивление. Любое ваше задание будет на -
полнено таким смыслом. Оно будет четко сформулировано
для выполнения. На ваше усмотрение останется само ис-
полнение, но не взвешивание и обсуждение, справедливо
ди око. Я не стану отрицать, что бывают ситуации, когда
солдат при выполнении служебного долга доходит до пре-
дела, когда все предписания исчерпаны и ему предстоит
действовать по собственной воле, на свой страх и риск, как
Йорку фон Вартенбургу* 1. Но при воспитании нельзя ориен-
тировать солдата на такую исключительную ситуацию. Ге-
ниальная личность скорее вредна для армии. Ес поле дея-
тельности — политика, искусство, науки, именно они отве-
чают ее свободе духа, ее талантам.
В государстве солдату отводится роль слуги, а не госпо-
дина. Он выполняет грубую работу, как Геракл, даже если
гм> приказывает выполнить ее такой, как Эврисфей. Сол-
дат держит на себе, подобно Атланту, всю тяжесть мира со
•Ьсем его несовершенством. Там, где дело серьезно осложня-
ется, где пахнет паленым, где разум и право пасуют, при-
зывают его на роль третейского судьи. В этом его величие
и слава. Своей присягой от отказывается от личной свобо-
ды, которая украшает любое частное лицо. Государству же,
законной власти, надлежит вести дело так, чтобы солдат
W сражаться с чистой совестью. Он призван к тому, что-
блюсти чистоту силы, которую представляет.
’ Вы можете быть уверены, что Проконсул постарается
’избавить вас от конфликта между честью и повиновением.
Не всегда удается избежать эгого. Вы должны внутренне
^правиться с этим. Авгиевы конюшни не чистят в белых
(Перчатках Я скорее прикрою того, кто зашел, сражаясь,
клишксм далеко, чем того, кто пасует перед решительными
действиями. Не потворствовать же подлому нападению.
В такие времена, когда закон и беззаконие перепле-
лись, сомнение неодолимо закрадывается в душу. Оно
-----------
L 1 Фельдмаршал, подписавший во время нашествия Наполеона против
яОли прусского короля Тауреггетскую конвенцию о прекращении военных
Действий против русских войск.
> 517
разъедает активность, подменяя ее раздумьями, самокопа-
нием. Внутри нас находит отражение вся смута времени.
Полководцу небезызвестны такие сомнения. Они одоле-
вают его даже накануне решающего сражения. Это подает
голос противник, проникший в его душу и апеллирующий
к ней. Полководец проиграет битву, если не задавит в себе
голос врага. Вы, господа, призваны ощущать себя полко-
водцами — каждый на своем месте. И вы достойны этой
поставленной перед вами задачи.
АПИАРИЙi
Патрон в сопровождении Луция покинул аудитерию.
Прощание было сдержанным; очевидно, направление, по
которому развивался новый курс, привело Патрона в дур-
ное расположение духа. Однако, несомненно, слова его
произвели на молодых людей сильное впечатление.
Луций размышлял над этим, направляясь к стойлам,
чтобы посмотреть, позаботился ли Костар о лошадях. Он
был недоволен собой, он чувствовал, что исполнил небла-
годарную роль посредника. Горный советник, лиценциат,
Патрон — все они знают, чего хотят, и каждый из них
придерживается своего курса. Им незнакомо было его со-
стояние, когда в душе сходятся противоречивые импульсы
и переплетаются воедино, сопротивляясь друг другу. Ем;
не хватало решительности, с которой встают на ту или
другую сторону и которая так важна в жизни. Это неиз
бежно накладывало отпечаток и на выполнение им возле
женных на неге задач. Возможно, он переоценивал влия
ние духовных начал на развитие мира. Эго придавало сп
натуре мечтательность, которая вызывала беспокойстве
еще у родителей. Воспитание Нигромонтана тоже сделалс
свое дело, оно нацеливало его на императивность формул
на магию темных сил, с помощью которых можно господст
вовать над миром. Однако возникшие в последнее врем
сомнения отпугивали его от этого пути, на который ступи
ли, как видел Луций, самые одаренные его сторонни
ки — Раймунд, Фортунио, Горный советник и, возможна,
самые утонченные натуры из числа маврстанцсв. В их ми
ре царила тишина, бесстрастие и уединение. Здесь не был
места ни случайному, ни эмоциональным порывам души.
1 Улей., пасека (лат.)
Отпустив Костара на оставшуюся часть дня, Луций от-
правился на вершину горы. От южной кромки Больших
Песков вверх вела каменистая тропа. И хотя качало
подъема было скрыто кустарником, Луций сразу нашел
его — он не раз ходил этим путем. Узкая тропинка вилась
промеж выступающих пластов мрамсризованнсго известня-
ка, образовавшею местами уступы в скале — словно на-
верх шла лестница, окаймленная по бокам мошными за-
рослями дрока. В самых узких местах прохода ветви кустов
уплетались над юловой в цветущие золотистые арки. Мель-
кали кусты белой и желтой акации. Здесь в горах цветение
было еще в полном разгаре.
р По мере подъема голых скал оставалось все меньше и
Меньше; камень проглядывал сквозь островки мха и плау-
IМассивные глыбы выглядели так, словно их подточила
, они стали рыхлыми, и в них зияли пустоты. Все ще-
гаполнились землей и заросли цветами: крокусами,
цанеллой, анемонами и зубчатыми колокольчиками го-
вки, промеж них серебрилась светлым бархатом трав-
3 некоторых местах скала сплошь поросла высокогор-
растительностью; цветы устилали ее пестрым ковром,
зя вниз синими и красными подушками. На чистом
рачном воздухе краски были резко раз, раничены, как
галитре, нс смешивались и нс создавали полутонов,
•еднее дышала грудь, и острее виделись цвета во всем
ии красок.
)т горных лугов исходила одухотворенность, они не
1 созданы для грубого практического использования, а
бы предназначались лишь для сбора пыльцы и сладко-
гктара. Здесь порхали огромные бабочки, любительни-
орных вершин; они медленно и плавно летали над цве-
t нивяника, опускались на мягкие траьы и, распластав
1ья, медленно и с наслаждением кружились на одном
е по серебристо-зеленому бархату.
Гихос мерное гудение заполняло все воздушное про-
нство, усиливаясь по мере приближения к вершине,
находилась горная пасека патера Феликса. Пчелиное
тво благоухало цветами. Трудолюбивые пчелы
дно жужжали, перелетая с цветка на цветок, издали
походило на живой ковер, накрывший землю. Они
шились, образуя живые гроздья на свисающих пле-
цветущих камнеломок, живучек, цимбалярий; пьяные
ладкогс сока, возвращались они домой, опудренныс
очной пыльцой. Работа и наслаждение — здесь, ка-
519
залось, они глубоко слились воедино на празднике цветоч-
ных свадеб, где пчелам отводилась роль вестников любви.
Вот наконец показался и апиарий — кладовая меда,
куда стекался нектар, итог бесчисленных леток. Ульи
занимали всю наружную стену скита — одного из самых
высокогорных жилищ отшельников, возникших в период
расцвета монашества. Теперь скиты опустели, стояли за-
брошенными, за исключением тех, где жили монахи, по-
святившие себя служению некрополю. Здесь, на вершине,
давным-давно поселился патер Феликс, занимавшийся пче-
ловодством. Мед с этих лугов славился во всей округе.
Уже издалека видны были желтые плетеные ульи, сто-
явшие в нишах в скале. Траектории полета пчел сливались
в этом месте в одну сплошную, казалось неподвижную,
струю. Гудение настолько усилилось, что напоминало ки-
пящий шум морского прибоя. Это создавало призрачное
ощущение — звучала сотканная из света мелодия.
Перед этой плотно летящей струей Луций свернул с до-
рожки в сторону. Скит был небольшой кельей, вырублен-
ной в огромном камне, какие нес на своем горбе Пагос.
Выдолблена она была во времена катакомб, что составило
целую жизнь одного человека — ее создателя. Стены про-
рубленною в скале свода так и остались в первозданном
виде — неотесанными, с заметными на них следами от уда-
ров резца. Сквозь узкое оконце сверху проникал свет.
Распятие, узкое лэже, пюпитр для чтения, подставка для
свечи — вот и вся обстановка. Луцию она была знакома по
прежним посещениям. Тут же подсобное помещение и ка-
мин с вязанкой сухого, собранного в ущелье хвороста.
Вход в скит располагался с северной стороны, за ним
шел открытый внутренний дворик, образованный выступом
скалы. Здесь у патера было его рабочее место. Луций тихо
вошел. Б воздухе пахло воском и медом. Вдоль стены сто-
яли старые ульи. Там же лежали маски, сетки, тигли для
плавления воска, весы и всякий разный инструмент. От-
шельник сидел у окна в сером рабочем халате и нарезал от
рулона фитили. И хотя Луций держался тихо, похоже, па-
тер уже заметил его, петому что он оторвался от работы и
тепло улыбнулся ему, не выказав ни малейшего удивле-
ния. Потом он встал и подал ему руку.
— Видишь, Луций, я ждал тебя. Это хорошо, что ты
пришел. Присядь поди на воздухе на скамью, я приготовил
для тебя кое-что перекусить.
И, не слушая возражений гостя, он пошел к ульям.
520
Скамья, которую имел в виду патер Феликс, находи-
лась несколько в стороне от апиария; отсюда он имел
обыкновение наблюдать за роями пчел, особенно в их
брачный период. Сиденье было вытесано из цельного
камня, а вот стол представлял собой бесценное творение
мастера. Темная столешница была инкрустирована пучком
серебряных стрел. Концы их указывали на разные геогра-
фические местности, надписи обозначали названия и
расстояния до них. Крышка стола напоминала солнечные
часы, и на ней, как и на часах, стояло изречение:
УЖЕ ГОРАЗДО ПОЗЖЕ, ЧЕМ ТЫ ДУМАЕШЬ.
Луций проследил по стрелам пройденный им путь. На
другом его конце лежал светлый кружок размером с пе-
чать — город Гелиополис. Он прочитал также названия ос-
тровов и горных отроюв. Расстояния до них были указаны
не те, которые за секунды пролетит свет, а по старин-
ке — те, что проделает путник, часами трясясь в дороге.
Это свидетельствовало о деликатности и тонкости души ус-
троителя этих часов.
Солнце было жарким, но не таким изнурительным, как
внизу, в городе. Воздух застыл от полуденного зноя и не
двигался. На дне ущелья яркими звездами горели цветы
бодяка. Время от времени одна из пчел запутывалась в во-
лосах Луция. Тогда он .замирал, терпеливо выжидая, пока
она сама не выберется оттуда.
Натер Феликс обосновался в этом скиту мною лет на-
зад. Уже поседели юловы даже у детей тех, кого он на-
ставлял еще юными. Он многое повидал зде;ь, на этой гор-
Мой вершине, и многое услышал на свое» веку. Мало что
было известно о его прежней жизни, он не любил говорить
об этом. Разводить пчел здесь начал ге он; пчелы спокон
веков жили в этих местах. Его предшественником был отец
Северин — простоватый лесной монах, весьма чтимый в
Народе. Патер Феликс, тогда еше под другим именем, на-
£пел приют у этого великого постника и богомольца — не
^столько от тоски по жизни отшельника, сколько, как гла-
сила молва, ради того, чтобы научиться уходу за пчелами
Это искусство передается как опыт одного поколения друго-
му. Еще и сегодня было заметно, что он сведущ в науках и
^Прошел серьезную школу при их изучении, предварившую
pro новую жизнь. Однако научные понятия уже почти
р'ерлись в его памяти — словно выгоревшие письмена пер-
> 521
гамента, покрытого новыми знаками. Старые знаки, прав-
да, порой проступали сквозь них, но несли на себе печать
иронии. Новый текст был проше старого. То же самое мож-
но было сказать и о манерах отшельника, где под строго-
стью простоты угадывалось знание придворном этикета. И
всегда чувствовалось внутреннее тепло, исходившее от па-
тера.
Он имел обыкновение говорить, что обратился к отцу
Северину за сущим пустяком, а тот одарил его несметным
богатством. Возможно, что в самом начале общение с лес-
ным святошей, презиравшим образование и культуру, было
не таким уж и простым Старик рассорился со своим Орде-
ном, однако настоял на том, чтобы eio ученик именно там
получил посвящение в сан. Прошло много лет, он умер, и
патер Феликс предал его тело земле на вершине горы. Как
и все, кто жил в горах, он достиг весьма почтенного
старческого возраста — считалось, что такое долголетие
объясняется наряду со строгими правилами воздержания от
излишеств в еде еще и потреблением меда. Он запретил
ставить памятник и делать надпись на его могиле, посколь-
ку не любил тех, кто поклонялся могилам. Сильно разви-
тое чувство собственного достоинства сочеталось в нем со
стремлением вытравить в себе все личное. Оттого силы, ко-
торыми он щедро одаривал других, свободно проходили
сквозь него, почти не встречая преград и не платя дани.
«Я — отражение, и вечен будет свет, что отражен во
мне».
Перед смертью он по старому обычаю пасечников объя-
вил народу о своей замене. Новый патер продолжил его
жизнь. Наверх поднимались те же люди, большей частью
простолюдины, они шли к нему со своими забшами, свои-
ми делами. Однако круг его посетителей становился все
шире, к ним присоединились люди, занимавшие ключевые
позиции в духовной жизни и борьбе за власть, раздирав-
шей страну. Даже приверженцев других культов и тех, кто
вовсе стоял вне веры, можно было встретить у него тоже.
Для каждого он находил доброе слово. Он словно культур-
ный побег, привитый на дичок по имени отец Северин,
продолжил его дело. Луция привел сюда Ортнер, а тот по-
сещал его время от времени, так думали все, по поручению
Проконсула.
Патер облачился в платье из белой шерсти — оно было
расцвечено пчелами, запутавшимися в ворсистом материа-
ле, и он осторожно стряхнул их рукой. Он принес поднос.
522
где рядом со свежими пчелиными сотами лежал деревян-
ный нож. Потом достал белый хлеб и бутылку «веккьо».
Хлеб из пресного теста был выпечен плоскими лепешками,
запекшимися от жара плиты кое-где коричневой корочкой.
В таком виде хлеб долю сохранялся здесь — в месте, уда-
ленном от любого человеческого жилья.
— Ну, пей и ешь, ты наверняка устал от подъема. Это
майский мед, от взятка, за которым пчелы спускаются
вниз на липы.
Патер сел рядсм с ним и смотрел на нею теплым взгля-
дом. Луций похвалил мед и спросил про апиарий.
— Я доволен, меда в этом году будет много. Ты выпей,
вино очень хорошее. Мелитта принесла. Я заказал его для
тебя.
Он улыбнулся;
— Как годы пробежали. Я окрестил девочку этим име-
нем, и вот пришло ее время, пора выходить замуж. Ты за -
шитил малышку, она отплатит тебе благодарностью.
Луций почувствовал, что краснеет. Патер похлопал его
по руке.
— И гы женишься. Может, даже скоро. Ты не из сосло-
вия дающих обет безбрачия.
Потом он опять сказал:
— Я доволен, мед скоро начнет капать из корзин. И
похоже, что образуются новые сильные семьи.
Они заговорили о пчелах и их привычках. Луций зани-
мался в институте Таубенхаймера в одном семинаре, где
изучали повадки общественных насекомых. Там считали,
что можно резко повысить количество собираемого меда, и
рассматривали передаваемую по наследству практику кре-
стьян и пчеловодов-монахов как наносящую своего рода
урон доходному делу. Патер знал об этей школе, но все же
придерживался заветов своего учителя отца Северина.
— Они основываются там на старой мудрости, что че-
ловек — мера вещей. Это один из самых мощных лозунгов,
прошедших через тысячелетия. Один немец сказал пример-
но так же, только куда как скромнее: «С человеком риф-
муется вся природа». Очень хорошо сказано, поскольку
Сразу возникает вопрос о том, кто это сказал.
Патер отпил у Луция глоток вина и озорно посмотрел
на него:
— Я лучше расскажу тебе кое-что о пчелах, это гораз-
до интереснее. Хозяин, подходя вечером к ульям, чтобы
разделить пчелиные семьи и пересадить их в новые, хоро-
шо знает ту мудрость, которая заложена в этих существах,
и соблюдает ее. Пчелы во многом образец для нас — нужно
только уметь понимать это правильно. Человек вкладывает
в эго понятие очень много своего, в том числе и ст того не-
совершенства и недостаточности, которые заложены в его
собственной натуре. Он называет пчел трудолюбивыми.
Один император западной страны сделал их символом свое-
го герба в тот переломный момент, когда труд утратил
свой первоначальный смысл.
Он показал рукой на пчел-сбсрщиц, которые кружи-
лись, жужжа, над тимьяном и камнеломками, и одобри-
тельно кивнул, глядя на эту картину.
— Когда в утренних лучах солнца раскрываются ча-
шечки цветов и мои пчелки начинают свой трудовой день,
еще не раздаются ни звуки рожков в казармах, ни свистки
боцманских дудок на кораблях, ни вой сирен, созывающих
рабочих на заводы и фабрики Зато слышно, как играет в
многоярусных ячейках сог мед, словно опьяненная некта-
ром музыка, рождающая веселье и радость. Из всех до-
ступных нам зовов и сигналов она больше всего средни
колокольному звону. Нет, трудовой день пчел работой в
нашем смысле не исчерпывается.
— Да, — продолжал патер, — мы можем поучиться у
них, что такое работа. Когда видишь, как ранним угром
шагает за волами землепашец с голой грудью, стоит у
наковальни кузнец, забрасывает в воду сеть рыбак, то
ощущаешь их внутреннее удовлетворение, естественное и
безотчетное. И в брожении базаров и городских площадей
гоже можно встретить подобное. В этой внутренней удов-
летворенности заключено все богатство мира, словно чис
тейшее золото, урожаи и доход — всего лишь проценты с
него. То же относится и к государственной экономике: бла-
говоление — золотоносная жила. 'Гебе стоит задуматься об
этом при исполнении твоих обязанностей, и прежде всего
там, где служащие братья подчинены тебе.
Патер налил еще вина.
— И поэтому характер общественного жития
пчел — пугало, выдуманное человеком. Можно ли говорить
о социальных образованиях, если внимательно понаблю-
дать за пчелами? Они составляют большую семью или ско-
рее даже единый организм. Вог тут твой друг Сернер на
верном пути. Люди считают, что сама природа отстранила
рабочую пчелу от участия в продолжении рода и что в
этом как бы проявляется ее жесточайшая скаредность, да-
524
же хищничество. Но это означает видеть только часть про-
исходящего. а не всю eio совокупность Неделимая раз-
дельная любовная сила живет внутри самого улья. Это чет-
ко видно, когда пчел охватывает беспокойство перед сва-
дебным вылетом роя. Все они образуют в полете одно тело,
которому дает новую жизнь и формирует ее одна сила.
Все они получают свею долю блаженства — и они, и те,
кто еще не рожден. Что по сравнению с этим мимолетное
касание царицы-матки? Ничто и все. Опо ничтожно мало,
если рассматривать его в отрыве от целого, только как
смертоносный контакт с вечностью Но насколько значи-
тельным предстает оно, если видеть в нем символ сверше-
ния любви, осуществленной за всех. Так и проповедник на
тайной вечере берет в руки чашу одну за всех.
Монах помолчал какое-то время, потом так закончил
свои рассуждения:
— Да, мы можем многому научиться у пчел — гут и
то, как они собирают цветочные богатства, как делают за-
пасы, toiO, что бренно. Цветы подобны мгновениям жиз-
ни, из которых мы извлекаем субстанцию вечности, по-
длинную амброзию древних старцев, дающую им бессмер-
тие. Однако прожигая так жизнь приносит и преходящую
пользу Это ты можешь видеть по тому, что только цветок,
познавший касание, приносит плод.
Луций задумался над этими словами. Он почувствовал,
что кое-что в них адресовано персонально ему. В знойном
дневном воздухе гудение пчел все еще звучало как густая
органная музыка. В серебристой зелени чертополоха дело-
вито шуршали обреченные на безбрачие рабочие пчелы,
шустрые добытчицы, вспыхивавшие на солнце, словно дра-
гоценности. Он сказал:
— Но ведь про них рассказывают и много ужасного.
Патер улыбнулся.
— Ты говоришь о процессах в жизни пчел, которые
именуют кровавыми: смерть царицы-матки, борьбу двух
самок, избиение трутней. Но и тут мы обманываемся в
том, что видим, — мы очеловечиваем пчел. Мы нс отдаем
себе отчета, насколько пчелиный рой — единый биологиче-
ский организм. Если он для своего блага исторгает из себя
в определенный момент трутней, так это то же самое, как
у ребенка выпадают молочные зубы. Пчелы следуют свое-
му природному закону. Человек же, глядя на их действия,
видит в них зло, которое сидит в нем самом. Так, избиение
трутней воспринимается как старый образец государствсн-
525
ной меры и всех тех учений, в которых человек рассматри-
вается как политизированное животное. Против этого есть
серьезное возражение — человеку дан разум, а с ним и по-
нимание вины И поэтому закон видится ему в ином свете.
— Тогда нужно признать, что убийства, войны, варфо-
ломеевские ночи находятся зне Божьего плана и что исто-
рию нужно понимать как цепь прегрешений против миро-
порядка? Это трудно сделать, если посмотреть на человека
с звериным оскалом его зубов и острыми когтями и заду-
маться над той ситуацией и временем, в которое мы появи-
лись на свет.
Старец ласково кивнул ему.
— О, ты очень торопишься, Луций. Но я отвечу тебе.
Убийства, войны, жестокости не находятся вне плана, по-
тому что из того, чго существует, нет ничего, что было бы
вне Божьего плана. Однако они находятся вне закона. И в
этом смысле история действительно представляет собой
цепь прегрешений и не прерывается только благодаря акту
милосердия. Это великая тема Ветхото завета.
И в таких образованиях, как государства, есть безус-
ловная необходимость, но только где понимание, там и ви-
на. Поэтому одно и то же деяние может одновременно
быть безусловно необходимым и виновным перед законом.
Для покрытия этого разрыва, уничтожившего бы нас как
высшее творение, существует жертвенный оброк. Это тема
Нового завета.
Жертва может быть принесена задним числом, тогда
она явится покаянием и искуплением. Но жертвоприноше-
ние может и предшествовать деянию, мы отделяем от на-
шего зова о помощи часть во славу Бога. И она тысяче-
кратно и вечно платит свою дань. Эта часть может быть
ничтожно малой, но она может и вобрать в себя всю нашу
земную жизнь. Удивительно то, что жертва принимает на
себя содеянное нами. И значит, мы, скромные отшельники,
можем кое-что сделать для спасения мира.
Поднялся легкий ветерок и донес терпкий запах тимья-
на и диких гиацинтов. Чувствовалось также, что он про-
несся по напоенным жаром зарослям терновника, где запах
смолы смешался с ароматом цветов.
По южному небосклону проплыла одна из самых боль-
ших ракет Регента. Идя в направлении города, она замед-
лила свой ход, прежде чем вошла в ето воздушное про-
526
стрзнство, промелькнула кометой над юрами, была еще
недолго видна в ярких лучах солнца и потом плавно спу-
стилась на морской ракетодром. Луций засск время. Час и
тип корабля были необычными; речь, без сомнения, шла о
разведывательном задании, связанном с беспокойствами в
городе. Все уже давно оставили надежды на активное вме-
шательство Регента или хотя бы на то, что он выступит в
роли третейского судьи при разрешении конфликта; он
придерживался тактики простого наблюдения. Складыва-
лось впечатление, будто собирается материал для некой
удаленной от этих мест канцелярии, папками которой за-
ведовал, соблюдая правила научной статистики и следуя
заоблачным указаниям, невидимый ученый. Единственная
прерогатива, оставленная Регентом за собой, касалась со-
хранности регалий, таких, как голубой цвет, командование
тяжелым оружием, использование определенных портов и
опорных пунктов. На все эю было наложено исключитель-
ное право, о котором постоянно помнили конфликтующие
стороны. Появления голубых кораблей для его поддержа-
ния не требовалось. Во всем остальном Регент держался в
стороне, и его решения оставались неизвестными.
Патер Феликс тем временем убрал все со стола и вы-
шел из скита с медным кофейником в руках. Он налил ко-
фе и сел опять рядом с Луцием, взяв его за руку.
— Я много наговорил тут тебе, становишься болтливым
от одиночества. Расскажи теперь ты, что тебя занимает.
Луций описал, как прошло занятие семинара, ь кото-
ром он принял участие, и то несогласие, что выявилось
между Патроном и Руландом. Патер слушал внимательно,
время от времени прерывая его то одним, то другим вопро-
сом.
— Я не могу сказать, что генерал так уж во всем не
прав — есть более удачные способы воспитания благородст-
ва, чем рассуждения и теории. Морально-богословские на-
ставления слишком легко ведут к голой казуистике в стиле
Эскобара. Молодые люди, воспитанные таким образом, по-
хожи на воинов, которых обучают по книгам и на макетах.
Только в бою проверяется истинное качество подготовки.
Не беспокойся о своих учениках, Луций. За этим столом
уже сидел не один из них. Я знаю их и тс, что их гнетет.
Это хорошо, что вы думаете о них. Наверняка они вбирают
в себя — даже из ваших сомнений — только одно хорошее,
к тому же гораздо больше, чем из тех строго предписанных
знаний, которые вы им даете. Человек меньше хочет быть
J27
понятым, чем уважаемым за то, что есть в нем непонятого.
На этой блаюдатной почве должны, вы взращивать, подоб-
но садовнику, лучшие побеги. Во всем остальном положи-
тесь на Бога.
Он еще добавил:
— Вы придерживаетесь строгости в воспитании, и это
хорошо. Однако не надо возводить инструкцию в абсолют,
иначе вы потерпите крах в своих начинаниях. Не замут-
няйте истоков души.
Они помолчали. Лицо монаха оживилось. Стая журав-
лей пролетела над их головами. Птицы устремились перед
началом засушливого периода к огромным болотам в глу-
бинке. Луиий подумал, что ему пора возвращаться, — Гор-
ный советник любил, как все софисты, пунктуальност□.
При этом он вспомнил о записке, лежавшей у него в план-
шете.
— Горный советник набросал проект программы, кото-
рую он хочет предложить Проконсулу. Если я его правиль-
но понял, он стремится при помощи политики рождаемости
как добиться смягчения конкуренции, так и воспрепятство-
вать возникновению войн. Он хочет привести численность
населения в разумное соответствие с числом наследуемых
земельных долей и тем самым помешать профилактически
дальнейшему делению земельных наделов и появлению
пролетариев. И мы будем тогда плыть по жизни, как на
роскошном комфортабельном корабле, где нет неудобных
мест.
Патер кивнул:
— Да, и керодившиеся оплатят расходы нашего ком-
фортного плавания. «II у a toujours quelqu’un qui paie»1.
Это непреложная истина, всегда лежащая в основе любого
комфорта, и ее .не в силах искоренить ни один, даже самый
утонченный, проект.
Потом — очень серьезно — он добгвил:
— Горный советник затронул тут, собственно, один
важный пункт. Чувствуется влияние Нигромонтана, вы-
славшего своих учеников на поиски философского кампя.
И ты, Луций, учился у него, как и Фортунио, и Диакон, и
другие. Я хочу сказать тебе, что я об этом думаю.
Зачатие всегда связано с грехом и потому множит зло
этого мира. Поэтому достойно похвалы любое воздержание
Но ложен и путь, когда вынашивают планы по числеино-
1 Всегда есть хю-то, кто платит (фр.).
51В
сти рода человеческого, будь то ограничение рождаемости
или ее увеличение с целью достижения численного превос-
ходства. Уже сама мысль приводит того, кто так думает, в
общество дурных людей, ироде доктора Мертенса, который
замышляет нечто подобное у себя в Координатном ведом-
стве и на Кастельмарино. Это путь, который шаг за шагом
ведет к обдуманному умерщвлению и полному триумфу их
основанной на расчете теории. Князь не пойдет на
это.
И за голыми цифрами скрываются законы, нс подвласт-
ные ни одной статистике. Подумай о том поразительном
объяснении, которое позднее получил прирост населения в
XIX и XX веках.
Правда, счастье людское всегда покоится на само-
отверженности избранных, как то можно видеть на приме-
ре пчел. Только в человеческом мире, где царит свобода,
простер создает одно жертвование, а не программа.
Она обращает физическую плодовитость в метафизи-
ческую.
С давних пор про монахов и монастыри говорили много
плохого. Однако, если посмотреть, времена процветания
монастырей были также часто временами счастья и дли-
тельного мира для всех. Идея уединиться в келье, несмотря
на ослабляющую ее недостаточность, ради того чтобы не-
сти там, как одинокий страж, службу во имя спасения
всех, остается великой идеей. И пока горит этот свет, ни-
когда не наступит полного мрака. Хорошо, что Проконсул
не остается глух к уединенным затворникам. Ведь и скиту
здесь он тоже сказывает свое покровительство.
Луций рассказал еще о симпозиуме в вольере и попы-
тался обрисовать, что привлекло его и его друзей в печат-
ных трудах, рукописях и словах Сервера. Патер внима-
тельно слушал, задавая порой вопросы.
— Так я себе его и представлял. Похоже, что он при-
ближается к истине с противоположного в сравнении с
Руландом конца. Ты говоришь, он предается время от вре
мени пьянству?
Он замолчал, задумался о незнакомом ему человеке.
Потом добавил:
— Когда дух поднимается на высшие степени, он не-
вольно оказывается на подступах к истине. Это случается
даже тогда, когда он действует в ограниченном пределе на-
учного познания. Все пути ведут к одной вершине. Там
кончается познание и на место его приходит почитание.
529
Самый последний ключ разумения нельзя выдумать из го-
ловы.
Дух постигает небесную обитель смерть поправшего
Ею же светом и может описать ее, не затрагивая
первоосновы. Нигромонтан, возможно, сильнейший из тех,
кто стоит вне стен этой обители. Он — Князь магов. Что
удерживает их, не давая им войти? Сокрыть истинный
путь может в том числе и умственное богатство.
Монах умиротворяюще коснулся руки Луция. Он знал,
что его гость чувствителен во всем, что касалось его старо-
го учителя.
— Может, Сернер придет сюда как-нибудь с гобой? Од-
нако дождись, пока он сам не заговорит об этом.
Тени стали длиннее и окрасили ущелья в синий цвет.
Красные и желтые цветы заиграли ярче, словно вечер за-
жег их новым светом. Колокольцы горечавки закрылись.
Полеты пчел стали реже. Уже отважились появиться из
щелей скита летучие мыши, носившиеся вокруг креста.
Пора было возвращаться к лошадям. Но у Луция был на
сердце еще один вопрос, занимавший его,
— Патрон готовит на случай, если беспорядки в городе
усилятся, серию ударов против Ландфсгта. Он подумывает
о насильственных акциях частично в целях ознакомления с
его деятельностью, частично в целях разрушения его аген-
турной сети. Продумывается вопрос, не снабдить ли коман-
ды ядом — с одной стороны, чтобы избавить их от пыток, а
с другой — чтобы обезопасить тайну, как того требует не-
обходимость.
Патер спросил:
— А что ты об этом думаешь, Луций?
— Мне неприятна сама мысль.
— И твое ощущение тебя не обманывает. В этом прояв-
ляется один из ключевых моментов, когда становится ясно,
что одной абстрактной любви к человеку уже недостаточ-
но. Вы можете в случае необходимости ставить людей в
безнадежные ситуации, но вы не смеете отнимать у них
надежду. Иначе вы превращаете их в неодушевленные
предметы, в чистый объект применения силы и ничем не
отличаетесь от врага, против которого боретесь. Вы не сме-
ете покушаться на свободу как таковую даже ради благих
целей. Если рождаются такие пданщ это верный признак
сото, что вы сбились с истинного пути.
Однако ты спешишь, Луций. Тебя ждет Горный совет-
ник. Иди, я помолюсь за тебя.
530
Часть вторая
ПОКУШЕНИЕ
Машину он вызвал на десять часов. Он еще не до кон-
ца проснулся. В комнате было темно и тихо, и только виб-
рировали от вентилятора стеклостальные стены.
Оргия затянулась до рассвета. Дело закончилось, как
обычно бывало, в малом банкетном зале, который они про
звали «диваном», повальной пьянкой, затем помутнением
рассудка и тяжелым сном в беспамятстве. Теперь он беспо-
койно ворочался на своем ложе, душа его, выбиравшаяся
из потемков, была охвачена страхом, он тшетно пытался
вспомнить, что было. Но все тонуло во мраке. Потом вдруг
ожили звуки скрипки и флейты. Всплыли отдельные обра-
зы, сцены, разрозненные и причудливо запутанные, словно
подсмотренные в щелку из-за портьеры.
Он лежит на полу, люстры кругами ходят над головой.
Лаковые сапоги и голые ляжки переступают через не-
го — медленно вертится розовая карусель. Скрипки на
балконе неустанно играют одну и ту же мелодию. Он чув-
ствует себя счастливым, он — благодетель. Оцепенение,
вечно окружающее его, растаяло и растворилось. Всплыли
обрывки пьяных разговоров.
— Мессирчик, весь диван опять перепился.
— Ну и хорошо. Дайте и парням там, наверху, тоже
выпить, они стараются.
Он всегда говорил, что ослепленные музыканты пред-
почтительнее слепых. Можно подобрать, кою надо. Про
зрев умом, они расцветают пышным цветом, словно приви-
тые «глазком*. В качестве красивого словца звучит очень
недурно.
Опять поплыли лица, это нехорошо. Ощущение такое,
что они оккупировали глазное дно — сначала появилась
одна голова, за ней много других, а петом целый фриз. Все
они безобразны, с ужасными гримасами. Они любопытны,
злорадны и распухли от полового бесстыдства. Множатся
сотнями и тысячами. Они не го зрители клинических ам-
фитеатров, не то тупо смотрят спектакль из лож, свесив-
шись многоголовой гидрой, развеселить которую может
только зло А теперь вдруг они заполняют собсй громадный
531
зал суда, где заседает трибунал и где нет судей. Поседев-
шие неряшливые старцы, на лицах которых написана вся
их долгая позорная жизнь, увертливые подростки с нюхом
крысы и проворностью ласки потоком неслись мимо. Ни у
Калло, ни у Домье нс хватило бы фантазии на такие лица.
Моментами им грозила полная деформация — маленькие
рожки, ветвистые оленьи рога, хоботы, половые органы
вместо носа, глубокие трещины, как на коре старых де-
ревьев. Ликование, восторг сопричастности безмерен.
Спящий застонал, потом сбросил одеяло. Во pry при-
вкус горечи. Он схватил графин и залпом осушили его
Стража, которая спала по ночам на циновке перед eio
дверью, услышала, как он по обыкновению, одеваясь, не-
громко бормочет с раздражением себе под нос. Они позво-
нили в офис и доложили, что Мессир Гранде встал. Подали
машину и выставили посты.
Главные ворота Центрального ведомства выходили па
площадь Гербера. Оттуда сквозь Длинную улицу просмат-
ривался обелиск, стоявший на круглой площади перед га-
ванью, Сияющие многоэтажные дома Нового города под
прямым углом замыкали главную магистраль. Огромное
здание тянулось вверх по склону холма всеми своими
пятью лучами. То была видимая верхушка цитадели, здесь
сидел Ландфогт. Оба крыла, выдававшиеся на площадь,
объединяла лестница, которая, поднимаясь в гору, сужа-
лась и заканчивалась террасой. Вход на нее преграждал ча-
совой.
В десять часов утра на террасу вышел Мессир Гранде.
Его окружала небольшая свита. Он был бледнее и злее
обычного, С каменным спокойствием на лице, без всякого
выражения, лишь легкое подергивание щек, словно вздра-
гивают бока животных, которых кусают слепни. Но всем
служащим и офицерам штаба была заметна игра раздражи
дельности и оцепенения на его лице-маске. У рабских на-
тур это проявлялось по-топорному: грубые, неотесанные,
засунутые в военную форму парни с крепкими затылками
двигали квадратными челюстями, приходя в возбуждение.
Интеллигенты — щуплые, услужливые и не лишенные ко
шачьего шарма — реагировали на это подрагивание не без
утонченного отвращения, словно вблизи них поднимались
зловонные запахи или тучи мух, будившие их гнев.
Солнце слепило. Площадь, как всегда в это время,
532
была запружена праздношатающимся народом, молча на-
блюдавшим, как подъезжают и отъезжают машины, раз-
носчиками газет, репортерами, фотографами, агентами в
штатском и фланерами, завтракавшими на улице перед ка-
фе. Жара еще была терпимой, легкий вечерок доносил от
цветочных киосков запах сирени.
Машина ждала. Дверцу держали открытой. Как всегда,
когда в истории с покушениями вмешивается случай, пере-
черкивая все планы, или, наоборот, способствуя их осуще-
ствлению, так было и теперь. В данной ситуации он благо-
приятствовал осуществлению задуманного. Огромный ли-
музин, на котором обычно ездил Мессир Гранде, вышел из
строя — не работал один из приемников телеуправления.
Вместо массивного, снабженною всеми средствами защиты
автомобиля подали открытую прогулочную машину, тем
самым значительно облегчив преступнику действия, по-
влекшие за собой столько бед.
Замена вызвала некоторую задержку. Мессир Гранде
приказал найти ему очки; его знобило, несмотря на жару,
он закутался в плед. Потом четверо сопровождающих
вспрыгнули на подножку. В этот момент сквозь кордон
протиснулся молодой человек. Он был одет как студент,
только носил кошти — сотканный из белой пряжи пояс,
как принято у парсов. Прежде чем сообразили задержать
его, даже еще прежде, чем его вообще заметили, он не-
слышно проскользнул к машине. Все увидели, как он вытя-
нул руку, и сразу после этого показалось, что машину
словно встряхнуло от удара. Звука почти не было слышно.
Мессира Гранде подкинуло сначала кверху, словно куклу,
потом он вновь рухнул назад. Красные кожаные сиденья
были разорваны осколками, из них полез черный конский
волос. В смертельной зюнии Мессир Гранде вырвал длин-
ные пучки волос и вцепился в них зубами.
Посте свершившегося воцарилась мертвая тишина.
Площадь, залитая ярким светом, словно оцепенела.
Слышалось только щелканье фотоаппаратов и жужжание
камер. Как страницы иллюстрированною журнала, листае-
мого в поспешности, замелькали кадры и полетели молние-
носные снимки — в архивы, редакции газет и кинохрони-
ку; все службы моментально были подняты на ноги. Чеосз
пятьдесят минут «Шпигель» уже вышел с первыми сообще-
ниями и некрологом, озаглавленным «Кровь его проли-
лась», — несмотря на весь профессионализм этих господ,
сделать такое было возможно, только если на случай
J33
удавшеюся покушения уже был сделан предварительный
набор.
Наконец последовала команда, запрещающая фотогра-
фировать; аппараты опустились, и фоторепортеры стали
выискивать другие кадры, недостатка в которых не было.
Только еше один из служащих Центрального ведомства в
военной форме приблизился к машине и тщательно сфо-
тографировал все, словно просвечивая вспышкой каждую
деталь машины. После этого труп подняли с сиденья и по-
несли наверх. Во рту и в руках он все еще держал пучки
конских волос, волочившихся за ним по земле, словно не-
сли пойманное морское чудовище. По белой лестнице потя-
нулся кровавый след.
А что же убийца? Сразу после первого оцепенения от
охватившего всех ужаса шофер, оставшийся невредимым, и
охрана кинулись на него. Видно было, как щуплая фигурка
исчезла под навалившейся на нес черной, грудой тел, из
которой вздымались кверху кулаки и приклады. В общей
суматохе слышны были визгливые выкрики женщин.
— A mort, a mort!1
В них вплетались грудные голоса:
— Al’inuertc, al’muerte!—выкрикивала портовая чернь,
всегда заполняющая зрелищные арены.
Тщетно старался адъютант Мессира Гранде, чтобы ею
услышали:
— Назад, ни один волос не должен упасть с его головы!
Он подозвал патруль, чтобы оттеснить беснующихся.
Потом подошел к той жалкой кучке, что лежала на земле.
— Вы убили его. О, как это досадно! Еще и
парс — парню явно повезло.
И бросил сопровождавшим ею лицам:
— В лабораторию доктора Мертенса. Тщательно обы-
скать и установить личность.
Позднее выяснилось, что это был студент-медик из пар-
сов, по имени Надаржа. Говорили, что над его сестрой было
совершено насилие во время уличных беспорядков. Другие
утверждали, чго он из секты ассасинов1 2 и состоял па служ-
бе у Дворца. А третьи придерживались мнения, что нити
вели в само Центральное ведомство. На таких фигурах всег-
да замыкаются все проблемы политического момента.
1 Смерть ему! (фр.)
2 Испанская политико-религиозная секта времен крестовых
походов.
534
Тем временем людские массы перекинулись на улицы
Нового города. Разбились на группы, вылавливая подозри-
тельных. Странным было, что самыми рьяными среди них
были те, кто боялся Мессира Гранде, — именно они и звер-
ствовали. Слышны были выстрелы, раздававшиеся на
Длинной улице и докатывавшиеся до самой гавани, откуда
тащили арестованных. Вскоре тюрьма Центральною ведом-
ства оказалась переполненной. Пришлось прибегнуть к
заброшенному пустырю, который давным-давно использо-
вался как стрельбище, — площадка в сторону Дворца была
разровнена и обнесена колючей проволокой. Туда толпами
загоняли задержанных.
Тотчас же и не дожидаясь указаний от Центрального
ведомства началось преследование парсов, далеко превзо-
шедшее последние беспорядки в городе. Чернь гонялась в
портовом квартале и нижней части Нового гооода за каж-
дым прохожим. Даже те, кого нельзя было идентифициро-
вать по одежде или кастовому признаку, не укоылись от
разъяренного ока. Под сурдинку старались выместить свою
злость на всех, кого недолюбливали. Крики «Парс!» или
«Друг парсов, парсито!» оказывались зловещими в одина-
ковой степени.
Магазины закрылись, улицы фешенебельных кварталов
и района вилл опустели, В пригородах и расположенной
вдоль моря части города прошли демонстрации протеста.
Шествие шло с флагами, обвитыми траурным флером, на-
правляясь к Центральному ведомству, лестница, ведущая
наверх, была задернута черными траурными полотнищами.
Па террасе водрузили катафалк; Ландфогт, который тем
временем уже занял командные позиции, принимал марш
дефилирующих траурных процессий.
Потом массы отхлынули в сторону квартала парсов.
При скандальных эксцессах бросалось в глаза, что молодые
люди из хороших семей, даже элегантные дамы принимали
участие в погромах и кос в чем похуже. Ландфогт предо-
ставил им достаточно времени для бесчинств, перешедших
в своего рода народный праздник. Спонтанные действия
наподобие этих относились к малому катехизису его поли-
тики; они надували ему паруса ветром. Только во второй
половине дня он удостоил старейшин парсов аудиенции. И
только посте этою направил в разгромленный квартал по-
лицию и ее вспомогательные отряды. И тогда преследова-
ние приняло официальный характер. Погромы продолжи-
лись под видом обыска, а насильственный угон людей стал
535
мерой по их защите. Парсы были уже настолько сломлены,
что даже послали Ландфсгту письменную благодарность.
И во Дворце тоже довольно прохладно приняли ходоког
парсов, сейчас без них хлопот был полон рот. На сей раз
даже отказались от введения войск в те части квартала
парсов, которые переходили в Верхний город; нажим демо-
са был слишком велик. Зато Проконсул взял под охрану
районы вокруг Дворца, военные склады и хранилища,
энергион и другие опорные пункты. Он приказал ввести в
город танки и держал воздушное пространство свободным.
Когда ближе к полудню Ландфогт призвал народное опол-
чение, над Дворцом подняли флаг, что означало введение
осадного положения. Однако ощущалось, что народные
массы настроены враждебно по отношению к Проконсулу.
Войска же, напротив, были на его стороне. Общественные
службы угрожали остановить работу, но все это не имело
значения до тех пор, пока энергион был в надежных руках.
Личный состав Военной школы и технические войска креп-
ко охраняли его. В два часа Патрон приказал отключить
подачу энергии на тридцать секунд. Можно было наблю-
дать, как летательные аппараты, словно воздушные змеи
на веревочке, перешли на планирующий полет. Тонкое гу-
дение, наполнявшее город, умолкло, потом раздался ана-
хроничный грохот и шум вспомогательных механизмов. Га-
зета «Друг народа» перечислила в специальном выпуске
весь урон, причиненный этой интермедией, — столкнове-
ния, неудачные операции в больницах, крушения и тому
подобное.
Оба правителя затаились, как звери, в своих логовах и
прощупывали друг друга. Не было никакого сомнения, что
один обладает превосходством в политическом и моральном
плане, другой — в военном и техническом. В этой борьбе
за власть парсы были словно кость, брошенная взбешенной
толпе Не нашлось никои), кто бы защитил их. Перш своры
еще не закончились; между Нейтральным ведомством и
Дворцом царил усиленный обмен посланниками. Посредни-
ки встречались также и у маврстанцев на Allee des
Flamboyants.
Вскоре после десяти часов была объявлена повышенная
боевая готовность, приемная была переполнена. Патрон
раздавал приказы частично через устные поручения, час-
тично по телефону. Проконсул же объявил о свосм прибы-
536
тии лишь пополудни. Он ждал вместе с Ортнером, когда
распустится victoria devonica, выросшая на шо крытых пэу
дах, о чем разговор за его столом шел уже несколько не-
дель. Разработанная Таубенхаймером теория генетической
нуллисомии позволяла ускорять выведение новых видов
растений.
Луций, следя за поступлением сообщений, находился в
ожидании в своем кабинете. Возбуждение, которое охваты-
вало в такие дни весь дворец, чувствовалось даже сквозь
стены.
В двенадцать часов Тереза открыла к нему дверь и
пригласила со словами:
— Патрон просит вас к себе.
Луций пошел за пей. Он поприветствовал генерала, го-
ворившего по телефону, тот кивнул ему в ответ. Как обыч-
но, на почти пустом столе стоял свежий букет цветов из
садов Пагоса.
— Хорошо, Тресков, пришлите мне копию этой писани-
ны по световому каналу. Она должна быть использована в
учебных целях. Что делать с агентами? Расстрелять в тече-
ние получаса — я ввел военно-полевые суды не для игры в
бридж.
Он положил трубку.
— Демонстранты забрасывают казармы листовками. Не
следует недооценивать их; такие вещи имеют замедленное
действие, и око проявится при ответном ударе. Солдаты не
становятся лучше, если их держать в резерве. Они прежде
всего не должны скучать. Нам необходимо нанести серию
ударов.
— Вы обещали не забыть при этом меня.
Генерал кивнул.
— Будьте готовы нанести ьизит Токсикологическому
институту на Кастельмарино. Я предоставляю вам полную
свободу действий. Мы пока еще немного обождем с сен-
сационным налетом, но произведем его непременно и уст-
роим тогда подлинный фейерверк. Сиверс должен за это
время подобрать вам соответствующую экипировку. Я это
сейчас сразу и улажу.
Он взял фонофор. В аппарате послышался резкий отры-
вистый юлос:
— Главный пиротехник Сиьерс слушает, к исполнению
приказа готов.
— Сиверс, на днях к вам в арсенал зайдет командор де
Геер, чтобы подобрать подходящее снаряжение для коман-
537
ды. Покажите ему ваши милые игрушки. Нет, квитанции
не надо, ничего письменного. Пусть действует по собствен-
ному усмотрению. Запишите в книге расходов как изъятое
«с целью проведения эксперимента».
Он поставил фонофор на предохранитель.
— Кстати, мое почтение, отдаю должное донесе-
нию — я как раз видел, как эта штуковина летела над го-
родом.
Он показал при этом на экран напротив стола, где
мелькали кадры открытия выставки трофеев в клубе
Ориона.
— Они подстреливают такую дичь, у которой нс разбе-
решь, где зад, а где перед. Я лично предпочитаю солидную
охоту на лисиц.
Он засмеялся. Логом, став серьезным, сказал:
— Я припас для вас малоприятное задание. Вы вырази-
те Ландфогту соболезнование от имени Князя — мундир
адъютанта, посла для особых поручений. Возможно, вы от-
делаетесь занесением в список соболезнующих. На случай,
если вам предоставят личную аудиенцию, не давайте втя-
нуть себя в разговоры, выходящие за пределы данного вам
поручения. Управление кадрами заготовит для вас вери-
тельную грамоту. Пожалуйста, два экземпляра докумен-
та — один для меня лично, на самовозгорающейся бумаге.
Еще вопросы? Прекрасно.
Машина стояла на внутреннем дворе, на ней развевался
проконсульский флажок, дававший право беспрепятствен-
ною проезда. Машину вел Марио, Костар сидел рядом с
ним.
Они выехали через главные ворога, где был открыт
центральный проезд. В Верхнем городе все было тихо-мир-
но, почти безлюдно. Потом они пересекли Корсо, запру-
женный народом. Танк на воздушной подушке неуклюже
патрулировал улицы, паря, как сине-стальной жук, между
Соборной площадью и внутренней гаванью. Он летел так
низко, что подрезал высокие струи фонтанов и грозил за-
цепить верхушки обелисков. Их машину то и дело привет-
ствовали.
В Новом городе на улицах тоже было многолюдно. Вид-
ны были группы людей, нагруженные мешками и домаш-
ним скарбом, они возвращались с погромов. Неподалеку от
площади Гербера проезд для любого транспорта был за-
538
крыт. Войска Ландфохта не пропускали ни одной машины.
Луций заявил офицеру, командовавшему патрульными от-
рядами, что вынужден настаивать на проезде, и указал при
этом па флажок с орлом. В ответ был послан связной с его
верительной грамотой к военному коменданту Центрально-
го ведомства. Пришлось задержаться.
Хорошо, что поблизости стояла охрана. Массы, зато-
пившие улицы, были сильно возбуждены. Попадались пья-
ные и чем попало вооруженные люди. Луций разглядывал
те зачастую странные предметы, которые тащили с собой
погромщики. Даже дети волочили за собой захваченную
добычу. Патрульные смеялись, не скупясь на шутки.
Машина стояла совсем с краю, вплотную к проволочно-
му заграждению, отделявшему пустырь с западной стороны
от Центрального ведомства. Когда Луций повернулся туда
лицом, чтобы не смотреть больше на дикую суету толпы,
его напугала картина, которая могла привидеться только в
страшном сне. Площадка была битком набита совой массой
людей. Впечатление было такое, будто пыль, превратив
людей в привидения, до неузнаваемости изменила их
одежду и выражение лиц. Над ними стояло облако пыли,
как над загоном для скота. От площадки тянуло дурным
запахом; тучами летали слепни.
Светлые одежды, которые обычно носили парсы, невоз-
можно было узнать, и только белели кошти. Большинство
людей стояло, но были и такие, кто, хватая ртом воздух,
лежал на земле. Воды не было, люди изнемогали от жажды,
среди них были раненые и женщины на сносях, А охранники
из вспомогательной полиции зверствовали как бешеные.
Флюиды жгучего страдания исходили от людей. Больше
всего Луция потрясло, что другая толпа, по эту сторону ко-
лючей проволоки, смеялась и буйствовала так, что просто
не укладывалось в голове. Тоненькая, почти невидимая
сетка разделяла веселье и страдания, разграничивая их,
как свет и тень. Как неуслышанными остаются на без-
людном морском берету крики, раздающиеся с тонуших
кораблей.
Луций стал разглядывать группу, стоявшую непосредст-
венно рядом с машиной, почти касавшуюся ее. Вид у них
был угрожающий. На запыленных липах сверкали белые
белки. Глаза словно выжгло огнем.
Ему показалось, что кто-то окликнул его; он услышал
произнесенным свое имя — тихо, однако настойчиво, оно
все время повторялось, как позывной сигнал.
539
Голос шептал, ко звучал очень отчетливо, как заклина
ние прошлым. И голос был знаком ему. Он исходил от
женщины, обеими руками вцепившейся в проволочную
сетку и стоявшей в позе, которую можно было назвать как
великий крик о помощи. Ему бросилось в глаза, что она
среди всеобщего хаоса хранила некоторое подобие опрятно-
сти; высоко зачесанные на висках волосы еше хранили
форму прически. А гобка и блузка еще подчеркивали
изящную фигурку. Но не трудно было предвидеть, что че-
рез несколько часов она будет выглядеть так же, как и ос-
тальные. Эта мысль нагоняла еще большую тоску. Луций
узнал ее и поднял руку в знак того, что услышал ее.
— Назад, иначе всем станет жарко, проклятое отродье!
Громила-охранник появился у проволоки. Толпу смело,
как ветром. В этот самый момент вернулся связной с раз-
решением на проезд. Марио тронул машину. Луций накло-
нился вперед и спросил:
— Костар, вы видели женщину, которая только что
стояла у заграждения?
— Я видел ее, командор. Это была фройляйн Пери, у
которой я забирал книги.
— Так, Костар. Запомните, что, где и как все было. У
вас есть при себе деньги9
— Должно быть триста фунтов золотых. Мы еще не де-
лали никаких расходов.
Машина остановилась, и Луций стал подниматься по
задернутой траурным крепом лестнице в цитадель Ланд-
фогта.
Коридоры из стеклост ал и были узкими и душными;
пахло машинным маслом, металлом и механизмами, гнав-
шими воздух. Пребывание в этих стенах должно было на-
водить ужас — краски серые, а.щюионизаторов нет. Ощуще-
ние такое, что тысячи ушей ловят каждый звук.
Луция провели к начальнику протокола. Тот крайне
вежливо взял верительную грамоту и отдал ее зарегистри-
ровать. Потом попросил Луция минуту подождать и вер-
нулся назад со словами:
— Ландфогт примет вас лично.
Лифт повез их глубоко вниз, там взору открылся новый
лабиринт ходов. Они вошли в помещение, где секретарша
приемной укладывала в стопки поступившие соболезнова-
ния. Это была очень юная особа — почти без бедер, тем-
540
ные волосы коротко подстрижены на римскии манер, с за-
чесанной на лоб челкой. Они обрамляли янтарного цвета
личико, как драгоценную камею. Ресницы длинные и чер-
ные как ночь, глаза подведены фиолетовыми тенями. В
чертах ее лица проглядывала одновременно жизненная
опытность и детская наивность — полугимназистка, полу-
старушка из пансионата на Бенда-стрит. После того как
Луций вдоволь насмотрелся на нее, она провела его, виляя
задом, к Ландфогту. Он почувствовал запах муската. От
двери небрежным тоном она произнесла:
— Командор де Геер
В кабинете было темнее, чем в приемной, стены искри-
лись в приглушенном свете. Луций услышал, как ответил
низкий мелодичный голос. Он был одновременно и пронзи-
тельным. и глухим, словно его обмакнули в воск, и хорошо
отработанным для любых интонаций благодаря бесчислен-
ным доверительным разговорам. Но в то же время он был
властным, и чувствовалось, что и за стенами кабинета он
не утратит своей значительности. Это был голос, который
знали все, голос, заклинавший массы на аренах стадионов,
укрощавший их и воодушевлявший на неистовый вой вос-
торгов. Сн был словно крылья огромной птицы, которую
несет на себе ураган. Это был голос человека, раздавав-
шийся в дни волнений и разыгравшихся страстей на каж-
дой площади и в каждом доме, он потрясал народ до самых
его глубин, словно бы сама судьба глаголила его устами. И
даже в спокойной незначительной беседе нельзя было не
почувствовать, что обладатель этого голоса знает о его ма-
гической власти.
Голос Проконсула, напротив, звучал совсем ина-
че — немного усталый, приветливый, не без иронии. Он
любил паузы, нюансы, скупые намеки. Страсти, возбужде-
ние, вой масс, даже их восторги были ему ненавистны. Он
придерживался мнения, что люди благородных крозей по-
нимают друг друга скорее чутьем, без долгих слов. При до-
кладах на Государственном совете он всегда хотел слышать
больше фактов и аргументов, чем личных мнений. После
чего он принимал короткие решения, обязательные для ис-
полнения. Как полководец, он отдавал приказы легко и
быстро; его распоряжения славились ясностью и логично-
стью мысли. В критических ситуациях речь отличалась ла-
коничностью и сверкала остротой отточенного клинка,
который редко вынимается из ножен, но бьет без промаха.
Казалось, опасность рождает в нем легкость и свободу мыс-
541
ли, создает для рулевого, держащего штурвал в руках,
особый простор. В такие часы он распрямлялся, хотя обыч-
но ходил Слегка сгорбившись, словно вырастал ростом, и от
него исходила великая уверенность и надежность. Он опи-
рался на институты власти, юсударстьа, войска, церковь,
хорошо организованное устройство общества и на родовые
гнезда Бургляндии. Придерживаясь этого, он не придавал
особого значения словам — достаточно было одного его же-
ста. Для Ландфогта же слово было той средой, той зажига-
тельной силой, из которой рождалась его политика. Это
находило свое выражение и в голосе. Голос тою и другого
явно свидетельствовал о различии духа обоих полити-
ков— для одного он был формой и средством выражения,
для другого — сама выраженная воля.
Голос произнес:
— Хорошо, Соня, оставь нас одних, детка. Я не хочу,
чтобы нам мешали.
Юная пантера с узкими бедрами оставила Луция со
старым и разжиревшим ягуаром. Стало светлее, Ландфогг
прибавил света.
— Садитесь, пожалуйста, командор.
Луций остался пока стоять и произнес, держа шлем в
левой руке, официальный текст соболезнования, составлен-
ный Патроном. С чувством смятения Князь узнал о тяже-
лой утрате, столь внезапно обрушившейся на Ландфогта и
его ведомство. Князь просит не сомневаться в его сочув-
ствии. Он надеется, что виновные понесут заслуженное
наказание, и готов сделать со своей стороны все от него за-
висящее. На него можно также рассчитывать во всем, что
касается поддержания порядка.
Патрону было важно, чтобы Проконсул дистанцировал-
ся от происшедшего. Тогда Ландфогг будет связан в своей
пропаганде против Князя. Правда, тот наперед отдавал на
растерзание парсов. Его заявление должно было быть поэ-
тому наполовину приятным для Ландфогта, наполовину
вызывать досаду. Пожалуй, здесь питали надежду, что
Проконсул будет придерживаться этой сторонней позиции,
развязывая им руки для нападения.
Луций огляделся в кабинете. Кроме двери, в которую
он вошел, была еще вторая, прикрытая тяжелой портьерой.
Скорее всего, она вела в спальные покои. Экран не светил-
ся. Ок занимал всю стену по длине и был разделен на
квадраты. Говорили, что такой экран позволял Ландфогту
видеть каждого из шо заключенных в любой момент. Й
542
ему не требовалось для этого, как Людовику XI, спускать-
ся в казематы, если на него вдруг накатывало такое жела-
ние.
Длинный и низкий сервант был уставлен тортами, ли-
керами, фруктами и конфетами. Любовь Ландфогта к
крепкому кофе и сладостям была известна. Над сервантом
висели портреты в узеньких рамочках — красивейшие жен-
щины Гелиополиса. Портреты были подключены к сети в
стене и светились изнутри, как куклы, которые то спали,
то улыбались, а то дрожали в любовных объятиях. В про-
грамму наслаждений радостями жизни, разработанную
Ландфоггом, входили и выборы королевы красоты, которая
становилась не только законодательницей моды, но одно-
временно и maitrcsse a titre1. Она восседала на почетном
месте на праздниках цветов и виноделов, и в ее честь че-
канили в тот год монеты. Выборам предшествовали кон-
курсные баталии в галантности.
Ландфогт удобно возлежал, развалившись в кресле. По
обыкновению он был в светлом костюме полувоенного
покроя. Хотя в кабинете было не жарко, под мышками
обозначались два темных пятна Длинные волосы свисали
низко на лоб; их иссиня-черный блеск нарушала белая
прядь. Он был непомерно толстым — жирные ляжки широ
ко растопырены, трехслойный подбородок выпирает пад
свободным воротом. Тяжело набухшие веки полузакрывали
глаза, поэтому он держал iолову, чтобы видеть Луция, за-
прокинутой. По его лицу разлились фальшивое благоволе-
ние и невероятная самоуверенность. Его черты сохранили
еще следы былой красоты, они несли на себе горделивое
высокомерие титана власти. Он был широкоплеч, притом
среднего роста, на левой щеке — родимое пятно в форме
полумесяца. В зубах неизменная толстая гаванская сигара,
и сейчас полный ящичек стоял на столике из красного де-
рева. Рядом лежал томик в красном матерчатом переплете
с кожаным корешком: «Приключения аббата Фанфрелю-
ша». При взгляде на эгу картину невольно возникало сме-
шанное чувство удовлетворения и страха, и не вызвало бы
никакого удивления, если бы под ней стояла надпись:
«Сеньор NN, король сахарных плантаций на Кубе в ее
лучшие времена».
Таков был человек, которого фанатически обожала тол-
па и чье появление на публике сопровождалось бурей ли-
1 Главная любовница (<Ьр.).
543
кования и восторгов. Он излучал неограниченную власть,
олицетворял полноту откровенно безудержного животного
образа жизни. Он, как Миссури \ до краев заполнял свое
русло. Полиция с ее рациональными методами и картоте-
кой наводила на него скуку. Она была зависима от него; он
был полюсом власти, придававшим ее сыскной деятельно-
сти смысл.
Он не любил трудиться. Он любил наслаждения и рос-
кошь. Он знал чудовищную власть человека, пролившего
кровь. Постоянно вокруг него витал этот дух, усиливал его
притягательную силу. И странно было, что он при этом
слыл добрым. Нимб доброты и великодушия прочно при-
лип к нему и освящал исходящие от него действия. И те-
перь, когда он уничтожал парсов, считалось, что он слиш-
ком мягок с ними.
Поразительным оставалось, насколько демос мог быть
падким на подобных богов, даже если путь к ним и был
логичен. Сернер хорошо изобразил его в своем эссе о воз-
никновении в истории человечества таких трибунов. Сна-
чала появились теоретики и утописты — каждый в своей
рабочей келье, — жившие в строгости, в согласии с разу-
мом и логикой, большей частью праведники, посвятившие
себя угнетенным, их счастью и их будущему. Они несли в
массы свет. Потом пришли практики, победители граждан-
ских войн и титаны новых времен, любимцы Авроры. Их
деятельность явилась кульминацией и провалом утопии.
Стало очевидным, что утопия — идеальный стимул. И ста-
ло ясно, что мир можно изменить, но не его основы, на ко-
торых он зиждется. За ними последовали деспоты в чистом
виде. Они ковали для масс новое чудовищное ярмо. Техни-
ка оказывала им при этом поддержку такого рода, которая
превосходила даже самые смелые мечты древних тиранов.
Старые способы возвращались назад под новыми имена-
ми — пытки, крепостничество, рабство. Разочарование и
отчаяние множились, росло глубочайшее отвращение ко
всем фразам и уловкам политиков. Все доходило до такой
точки, когда дух обращался назад, к культам, начинали
расцветать секты, а умы и таланты, замкнувшись в ма-
леньких элитарных кружках, посвящали себя служению
прекрасному искусству, поддержанию традиций и эпику-
рейству. И тогда огромные народные массы отвернулись от
1 Река в США, на языке местных индейцев «грязная река».
544
них. Вот тут-то и всплыли калибаны\ которых массы тот-
час же признали олицетворением и идолами той животно-
чувственной духовности, что стало их уделом. Они люби-
ли своих идолов, их напыщенность, высокомерие и
ненасытности. Искусство, прежде всего кино и большая
опера, подготовило почву для их расцвета. Под конец уже
не осталось больше ни пошлости, ни бесстыдства, ни ужа
сов, не вызывавших бурю восторгов. Если предпоследняя
команда предавалась роскоши, порокам, буйствам еще
внутри своих резиденций и на закрытых загородных вил-
лах, то последняя вынесла это все на рыночные площади и
общественные гуляния, напоказ народу, для услады их
глаз. В этом они открыли для себя источник популярности.
Удивительным оставалось, что тот же самый народ ока-
зывался в высшей степени критически настроенным,
вплоть до пуританства, по отношению к тем, кто наследо-
вал право на особое положение в обществе. Молодой чело-
век в скромном костюме, проезжающий верхом на лошади
по Корсо, казался им более заносчивым и высокомерным,
чем тот, который ехал мимо них на ста лошадиных силах в
роскошном лимузине. Мавретанцы изучили этот антаго-
низм и рассматривали любое недовольство, какие бы фор-
мы и направления оно ни приобретало, как изжившее себя.
Задушить его было одной из первейших задач их тренинга.
Как только они справлялись с этим искусом, так на их ли-
цах начинала играть улыбка, никогда больше не сходив-
шая с них. Вслед за ней, на более высокой стадии профес-
сионализма, появлялся непроницаемый взгляд.
Однако справедливость требует сказать, что с появле-
нием таких личностей, как Ландфогт и в определенном
смысле Дон Педро тоже, положение народных масс зна-
чительно улучшилось, если сравнивать его с периодом
господства чудовищных диктаторов, чистых выходцев из
трудового народа. Конечно, беспомощность осталась, права
человека не были восстановлены. Но не стало хотя бы се-
рых армий трудящихся, созываемых под вой сирен или
грохот пушек. Им на смену пришли более сытые трудовые
прослойки. Опять восстановили частный сектор; даже на-
блюдался некоторый достаток для всех при огромном изо-
билии для немногих. Все выглядело как цветочки вдоль
тюремной решетки.
Бюрократические структуры, такие, как Координатное
1 Калибан — герой драмы Шекспира «Буря».
Заказ 146
545
ведомство или Центральный архив, интеллигентно пере-
строились под скрытые от глаз организации по контролю и
учету, за исключением, правда, полиции. К этому добави-
лось еще, что техника излучения позволила разукрупнить
промышленные районы, сделав возможным получение
энергетических мощностей в любом пункте. Таким обра-
зом, государственная и частная, собственность благотворно
разграничили свои сферы: с одной стороны, энергион как
централизованный производитель силы, с другой — много-
численные фабрично-заводские и другие промышленные
единицы. Теперь в частном секторе абонировали энергию,
оставаясь владельцами промышленной и продовольствен-
ной продукции, что находило свое выражение и в хожде-
нии обеих валют. К монополии на энергетическую мошь
была подключена и система налогов — это делало отторг-
нутые деньги невидимыми. Таким образом, кое что из си-
баритских планов Горного советника было уже в зародыше
сформировано. В такой ситуации в борьбе за власть все
сводилось уже не столько к теориям, сколько к сильным
личностям, борьба велась примитивнее и эмоциональнее.
После того как Луций выполнил свою миссию посла, он
занял место нагротив Ландфогга. Руками он оперся на го-
ловку эфеса. Впрочем, его наверняка просветили в прием-
ной начальника протокола на предмет оружия при нем, да
и наблюдали за ним сейчас. Красавицы со стены дарили
улыбки. Экран теперь бесшумно светился сразу нескольки-
ми квадратами — видны были массы, которые все еще де-
филировали перед катафалком, и лагеря, куда сгоняли по-
дозрительных.
Ландфшт с благоволением взирал на Луция.
— Заверьте Князя в моей признательности за его уча-
стие, командор. Нам известны его чувства... — В этом мес-
те он сделал паузу, глазки его оживились, и оп доба-
вил: — ...и мы разделяем их
Он любил неяхные, поддразнивающие формулировки,
допускавшие любое толкование. В данном случае он хотел
дать понять, что оценил тактический характер визита и,
возможно, даже больше того — что смерть Мессира Гранде
ему уж не совсем так некстати. Покушение давало ему хо-
роший пог-од для разворота своей власти, и, кроме того, он
любил замены в верхушке своего аппарата. Несчастные
случаи, как этот, избавляли его от необходимости проведе
$46
ния чистки. Нс повредит, если во Дворце узнают, что слу-
чившееся не только не выбило его из колеи, но и укрепило
его власть. Он кивнул печально:
— Тяжелая утрата для нас, да и вообще для всех. Бу-
дет трудно усмирить народ в его справедливом возмуще-
нии.
Он взял новую сигару и пододвинул ящичек Луцию.
— Некурящий? Жаль. Я включу для вас аэроиониза-
тор. Что вы скажете по поводу моего бункера, командор?
— Такое впечатление, что здесь идеально сочетаются
комфорт и безопасность.
Ландфогт кивнул. Его благоволение возросло. За порть
ерой кукушка прокуковала полный час.
— Правда, несколько тесновато — будуар на броненос
це. Mais je ne boude la-dedans 4
Он громко засмеялся, покровительственно и с удоволь-
ствием похлопывая по «Приключениям аббата Фанфрелю-
ша». Потом спросил:
— Проконсул уже в городе?
— Нет, он все еще в своих садах.
Луций заметил, что по лицу Ландфогта пробежала
тень. Тот, похоже ожидал, что Князь срочно направился ьо
Дворец. В его отсутствии явно проглядывало величие этого
человека. Кто знал, было это его слабостью или силой? Во
всяком случае, в этом усматривалось, что он нс придал
значения происшедшему.
Ландфогт отключил аэроионизатор в знак того, что
аудиенция окончена. Улыбки красивых женщин на стене
застыли в неподвижности и стали похожи на маски. Луций
поднялся и поклонился. Ландфогг величественно кивнул
ему. Вошла Сопя и вывела его из бункера.
Возвратившись к начальнику протокола, Луций осведо
милея, есть ли уже в ведомстве преемник Мессира Гранде.
Этому любителю молоденьких мальчиков с характерными
вежливыми ужимками, каких Ландфогг предпочитал иметь
у себя на дипломатической службе, ничего об этом извест-
но нс было.
— Я хотел бы использовать свой визит для выяснения
еще одного обстоятельства, находящегося в ведении поли-
ции.
1 11о я не жалуюсь (фр.).
18*
547
— Va bene \ если оно не носит принципиального харак-
тера. В противном случае вам придется обращаться еще
раз, после назначения.
Луций колебался.
— Речь идет о деле, связанном с парсами.
— В таком случае никаких затруднений не предвидит-
ся. Я попрошу проводить вас к доктору Беккеру, руководи-
телю отдела, а тем временем доложу ему о вас.
Его опять повели по новому лабиринту ходов, до каби-
нета, на двери которого висела табличка: «Д-р Томас Бек-
кер, отдел ‘ Другие народы"» Помещение было узким,
большой письменный стол, заваленный кипами журналов,
оставлял свободным только место для прохода. Стены были
заняты встроенными полками. В углу стоял старомодный
граммофон. На полках в музейном порядке были разложе-
ны различные приспособления и оружие. Предметы из де-
рева, камня, бронзы, костей, слоновой кости были разбро-
саны повсюду, словно детские игрушки, — на книгах и бу-
магах. Это вносило сильную струю в общую атмосферу ка-
бинета.
Складывалось впечатление, что это тихий рабочий ка-
бинет ученого-этнолога, занятого своим любимым делом.
Однако вид этих странных фетишизированных предметов
был пугающим, и не только из-за того, что игрушки носи-
ли магический характер. Чувствовалось также, что в них
нашел свое отражение острый, незаурядный ум. Кабинет
походил на хранилище черепов. По-видимому, коллекцио-
нирование голов входило в узкую специализацию доктора
Беккера. Ведь препарируют же их в одних регионах в ка-
честве военных трофеев, а в других — с целью культового
идолопоклонства предкам. В этом кабинете мумифициро-
ванные и отбеленные черепа были искусно украшены дра-
гоценными камнями и разрисованы цветными линиями. У
некоторых из них глазницы были заполнены ракушками
или перламутровыми кружками. В углу висела связка го-
лов в натуральную величину — из бассейна Амазонки; все
они были сплетены в одну связку за волосы, как головки
высушенного лука.
Луция пробирала дрожь в этом кабинете охотника за
черепами. Он чувствовал, что находится в таком месте, где
наука совершенно откровенно становится опасной — дела
ется средством в руках полиции. Строгие прямые линии
* Да, пожалуйста! (итал.).
548
Координатного ведомства приняли здесь форму крюка и
петли. Девиз «Знание — сила» старого Фрэнсиса Бэкона
упрощался здесь до лозунга «Знание — убийство».
И сам покой в этом помещении был только кажущимся.
Доктор Беккер, казалось; был погружен в своего рода под-
ведение итогов; кипы перфорированных карточек, на кото-
рые он ставил красными чернилами маленькие значки,
грудами росли на его рабочем месте. Он поднял 1олову,
как человек, у которого совсем нет времени, и указал на
второй стул рядом с собой.
Луций сел и посмотрел на ученого, одетого з неброский
серый мундир, похожий скорее на домашнюю куртку. Уз-
кий высокий лоб с лысым черепом и венчиком рыжих во
лос и голубые глаза, остро сходящиеся на собеседнике, бы-
ли ему знакомы. Это обстоятельство оказалось весьма кста-
ти, больше даже, чем от него можно было ожидать.
— Недавно я имел удовольствие слышать вашу беседу с
профессором Орелли об одном диковинном острове, о кото-
ром он вам рассказывал.
Доктор тщательно придавил свои карточки резной кос-
тью и кивнул:
— Да, я припоминаю Вы завтракали на «Голубом ави-
зо» за нашим столом. Такая поездка — одно удовольствие.
В воздухе так и носится дух Гесперид.
Он еще добавил, словно хотел подчеркнуть разницу
между ними:
— Орелли — старый друг студенческих лет, товарищ по
Нео-Боруссии.
Он указал при этом на ленточку, выглядывавшую из-
под расстегнутого мундира. Потом продолжил:
— Мы ценим его научные сообщения, всегда вызываю-
щие интерес, хотя они и нуждаются в научном контроле.
Это был пинок в сторону Академии.
— В последнее время они не лишены некого]хэго чуда-
чества. Эта его Лакертоза похожа на такие явления, как
Атлантида или Хаитхабу, выдуманные праздными голова-
ми, и лишь прибавляет балласта в работе. И это сшс не са-
мая худшая оценка подобного труда, если не ставить воп-
роса cui Ьопо Ч На этом имя не сделаешь.
Он поиграл бивнем моржа, на котором были вырезаны
фигурки, и пробормотал:
— Я, между нами говоря, очень сомневаюсь, существо-
1 Кому это ьа пользу? В чьих интересах? (лат.).
549
вало ли в универсуме когда-либо это захолустное гнездо?
По эту сторону Гесперид, во всяком случае, наверняка нет.
Это был выпад против Бургляндии. Беседа нс клеилась.
Наступило молчание. Тогда Луций сказал, делая отвлека-
ющий маневр:
— А вот на этого даже страшно смотреть.
Он указал на череп, в верхней части которого была
пробита огромная дыра.
— На этого?
Доктор посмотрел на красную цифру, проставленную
по белой кости.
— Он взят с кладбища парсов на краю Лагоса. Типич-
ное явление — так бьет клювом гриф, когда добирается до
мозга.
Это обстоятельство сделало его разговорчивым, оно ка-
салось его компетенции.
— Вам надо посмотреть мой фильм об этом. Сначала
прилетают некрупные вороны, они выклевывают глаза. По-
том начинают парить бородачи и стервятники, производят
первичную обработку.
Они уступают место орлу-могильнику, царю любителей
мертвечины, тот лакомится благородными внутренностями.
И напоследок заявляется целая свора урубу, гарпий и дру-
гих мелких хищных птиц, которые завершают пиршество.
Так труп бывает в мгновение ока растерзан. Довольно за-
бавное зрелище, стоит посмотреть.
Он поставил череп назад, к другим-
— Говорят, чю с этим связана особая мантика. Жрецы
наблюдают из башенки за трапезой и делают заключение о
моральных устоях умершего в зависимости от того, с како-
го глаза будет начата трапеза — с правого или левого.
Он вздохнул.
— Злой народ. Старые ошметки Ближнего Востока,
тронутые вонью падали. Трусливый, коварный, и очень
хитрый. Однако чем могу служить, командор?
Луций выпрямился на стуле.
— Господин доктор, я пришел к вам по одному делу,
связанному с арестами. Один из арестованных имеет от-
ношение ко Дворцу. Я имею в виду Антонио Пери, пере-
плетчика книг, который живет на улице Митры. Тихий
такой человек, мы ценим его как мастера книжного дела.
Он уже много лет изготавливает переплеты для Проконсу-
ла. В его руках находятся ценнейшие рукописи. Его судь-
ба очень тревожит меня, ею надо выпустить на свободу.
sso
Для меня это вне сомнения, и я ручаюсь за него и его
семью.
Лицо доктора Беккера омрачилось Он посмотрел на
Луция своим пронизывающим подозрительным взглядом и
неодобрительно покачал головой:
— После каждой акции нас заваливают прошениями и
жалобами подобного рода. В конце концов, в Гелиополисе
есть и другие переплетчики, не обязательно парсы, и они
отлично работаю!. Или вы имеете в виду, что Проконсул
лично заинтересован в этом Пери?
— Я не уполномочен делать подобное заявление. Я
прошу вас рассматривать наш разговор как частный.
Доктор задумался на мгновение, потом встал.
— Потерпите минуточку. Я принесу дело из регистра-
туры.
Он вышел, оставил Луция наедине с черепами. Тишина
была гнетущей, слышно было только жужжание вентиля-
тора на стене. Казалось, что на какую-то долю секунды
жужжание его прерывалось легким щелчком — словно хло-
пали ресницы, когда он моргал. Луций улыбнулся. Техни-
ка у доктора Беккера была не без дефекта.
Тут дверь открылась и вошел Беккер с досье в руках.
Он открыл папку и начал изучать формуляр, записи в ко-
тором уже частично поблекли. Теперь его манеры и тон
были совсем как у полицейского:
— Пери, Антонис, вдовец, шестидесяти трех лет,
владелец дома № 10 по улице Митры. Переплетчик, позо-
лотчик и торговец изящными изделиями из кожи; по про-
исхождению из древних парсов, несколько поколений
прожили в Гелиополисе.
Потом он, казалось, пропустил некоторые записи, как
бы не предназначавшиеся для Луция, и прочел вторую
часть:
— Пери, Будур, двадцати пяти лет. Племянница выше-
означенного. Дочь Марцбана Пери и его жены Биргит,
урожденной Торстенсон из Хаммерфесга. Полупарсейка,
незамужняя, по образованию германистка, защищалась у
профессора Фернкорпа.
Он поднял голову и пожал плечами:
— Боюсь, тут я вам ничем не смогу помочь. Что каса-
ется старика, не может быть и речи. Да и племянница то-
же, по сути дела, есть только одна слабая зацепка — полу-
парсейка, ко она, однако, носит кошти.
Он явно колебался, потом спросил:
5S.
— При условии, конечно, что вы лично не заинтересо-
ваны в ее судьбе?
Луций почувствовал непристойность намека. У него бы-
ло огромное желание встать, но он мгновенно увидел перед
собой то ужасное место, где погибал человек, надеявшийся
на него. Тут уж не оставалось ничего другого, как закрыть
на все глаза и заговорить тем же языком, — отсюда никто
не уходил незапятнанным. Он заставил себя улыбну гься
улыбкой авгура:
— Ну видите ли, господин доктор
Его смущение, похоже, доставило радость старому
пруссаку. Как все полицейские, тот испытывал к офицерам
Проконсула смешанное с ненавистью восхищение. Он по
тер руки:
— Конечно, конечно. Это меняет состав преступления,
то есть я хотел сказать, проясняет его. В таких случаях до-
пускаются исключения. Благоприятен и тот факт, что ули-
ца Митры относится к Верхнему городу и мы в некотором
роде только доглядываем за ней.
Он нажал на кнопку. Писарь в затрепанном халате
поосунул из регистратуры голову в дверь. Беккер вынул из
досье карточку и протянул ему.
— Бюттер, заготовьте мне на это имя приказ об осво-
бождении из-под ареста — или нет, лучше заполните ордер
на принудительную доставку лица.
Он повернулся к Луцию;
— Это, пожалуй, надежнее. Ведь, в конце концов, мы
гарантируем только свободный выход из лагеря, но не ру-
чаемся за дальнейшее. Настроения в городе носят все еще
непредсказуемый характер.
Луций поблагодарил и взял бумагу, после того как
Беккер подписал и поставил печать. Он попрощался, как
полагалось по форме; своей цели он достиг, хотя ему и
пришлось мистифицировать мотивы в духе вкусов голово-
резов этого подземелья. Ситуация была новой для потомка
родовых замков Бургляндии, он ощутил здесь свое бессилие.
Доктор Беккер, напротив, оставшись в своем кабинете с
черепами, пришел в прекрасное настроение.
— Смотри, пожалуйста, бог тебе и полубот.
Он произнес это наполовину как бы для себя, наполо-
вину для писаря, ожидавшего его распоряжений. Он пору-
чил ему сделать фонограмму беседы и добавил в качесгве
предваряющих слов следующее:
— Командор де Геер принадлежит к узкому кругу Про-
552
консула. Для дальнейшею наблюдения приставить агента.
Уведомить службу прослушивания телефонных разговоров.
Рекомендовать также перевести Антонио Пери на особый
режим содержания: факты указывают на него как на лицо,
подозреваемое в продаже наркотиков. Предлагаю институт
на Кастельмарино.
— Костар, все ясно?
— Положитесь на меня, командор
Оки возвратились во Дворец. Квартал парсов горел те-
перь ярким пламенем. Слышались взрывы в святилищах и
молитвенных домах. Костар получил самые подробные ин-
струкции. Сн должен был взять крытую машину и про-
ехать мимо лагерной охраны. Там сн должен был предъ-
явить ордер, подписанный доктором Беккером. Тогда ему
выдадут заключенную. Он поедет с ней на аэродром или в
порт, смотря по обстоятельствам. Луций дал ему единый
билет энергиона с правом проезда на дальние расстояния и
одновременно письмо, в котором он перепоручал Будур
Пери одному своему гесперийсксму агенту.
— И не выпускайте фройляйн Пери из виду, пока она
не уедет.
Еще един громовой удар, за которым последовал взрыв,
потряс воздух.
— Не забудьте письмо, Костар. А если вдруг случится
нечто непредвиденное, я даю вам полномочия на любые
действия, обеспечивающие безопасность фройляйн Пери. Я
отдаю ее под вашу защиту.
— Будет исполнено, командор. Я пуще, если понадо-
бится, в ход оружие.
Он отсалютовал и вышел, оставив Луция одного.
Он немножко тяжеловат на повоуютах. Может, надо
было лучше послать Марио, нс Костар надежнее, мелькну-
ло у него в голове.
Он еще раз вспомнил то ужасное место, пыль, смер-
тельный страх, пот. Ученый типа Беккера определял ин-
дексацию черепов, превращая это в оружие массового
уничтожения. Тогда уж лучше иметь дело с волками. Их
кровожадность угасает по мерс насыщения. Правда, овцы
сами затаптывают друг друга до смерти. Он постарался
отогнать от себя подобные видения и заперся в кабинете,
чтобы составить рапорт, которого с нетерпением ожидал
Патрон. Беседу с Беккером он туда не включил.
533
Вторая половина дня прошла в большом напряжении.
Вблизи энергиона были обнаружены мятежники. Курсанты
Военной школы силой разогнали их. На окраине Верхнего
города войска столкнулись с шествием демонстрантов. Мас-
сы были разогнаны огнеметами с летающих танков и за-
гнаны в щели. Они рассеялись в нижней части Старого го-
рода, в гавани и неизвестно где еще. Новый город по ту
сторону Корсо вышел из-под контроля, вспомогательные
отряды и полиция перекрыли все проходы. В ответ там бы-
ло впервые применено дальнобойное орудие. Танк на воз-
душной подушке загорелся и рухнул на землю. Патрон
приказал немедленно отключить подачу энергии в тот сек-
тор. Распространились слухи, что в лагерях массами лик-
видируют парсов. Погромы и мародерство перекинулись и
на квартал вилл. Патрон отдал командирам приказ о при-
менении силы по законам военного времени.
Вечером было полное впечатление, что бой за власть,
который кончится уничтожением одного из противников,
неизбежен; прибыл Князь — над Дворцом и Центральным
ведомством развевались теперь в зареве пожаров боевые
флаги. На Корсо — центральной магистрали, разделявшей
Старый и Новый город, — было пусто. По обе стороны и
вдоль всего проспекта стягивались силы. Намечалась боль-
шая резня.
Тем временем у мавретанцев, на Allee des Flamboyants,
совещались. Обе стороны были втянуты покушением в куда
более активные действия, чем то входило в их намерения
Столкновение, в результате которого город мог быть
уничтожен, не устраивало ни тех, ни других. Князь,
без сомнения, был сильнее в военном отношении, но
тогда ему предстояло такое сомнительное приключение,
как диктатура. Ландфогт считал для себя более при-
емлемым подрывать остовы власти противника методом хо-
лодной войны, как до сих пор. Этот путь был для него
надежнее.
Так у мавретанцев поздним вечером пришли к согла-
сию. Страсти в стенах этих холодных расчетливых людей
улеглись. Силы были сбалансированы, мир восстанов-
лен — войска вернулись в казармы. Составили кеммюнике
для опубликования в печати и спустили боевые флаги.
Ландфогг и Проконсул выразили свое сожаление по поводу
превышения власти. В полнечь они поставили свои подпи-
си. Для совещавшихся дело завершилось холодным ужином
с вином из погребов мавретанцев. Те были довольны, их
554
девиз «Semper victrix»1 получил подтверждение и па сей
раз.
Луций вернулся домой поздно. Его еще несколько раз
вызывали к Патрону и посылали с разными миссиями. По-
том он составил приказы в связи с участием курсантов Во-
енной школы в защите расположенных вблизи энергиона
пагосских ущелий и представил их Патрону. Юные воины
хорошо показали себя в этот день. Промежутки заполнили
разговоры по телефону и фонофору.
В вольере он наткнулся на Марио, который дожидался
его в передней. Во ьторой половине дня он посылал его к
разным людям, чтобы справиться, как у них дела. Все они,
в том числе и Мелитта, были в безопасности. Квартира Ан-
тонио Пери была разграблена, но не сожжена. Марио ка-
зался странно возбужденным, словно опьяненным. Однако
при той суматохе, что царила во Дворце и в городе, этому
едва ли стоило удивляться. Посте того как он доложил о
делах, он попросил еще выслушать его по личному вопросу.
— В такой час речь может идти только о чем-то очень
важном, — сказал Луций.
— Да, конечно: мы просим вашего согласия на наш
брак — Мелитта и я. Она ждет за дверью, мы помолвлены.
Луций был поражен, но потом пожал Марио руку.
— Я рад, что наш круг получит столь приятное попол-
нение. Вы будете счастливы с ней. Патер Феликс подтвер-
дит кам это. Он знает ее с детства, он крестил ее. Вы
сделали хороший выбор. Позовите вашу невесту и донну
Эмилию тоже; мы поднимем бокалы -а ваше счастливое
будущее.
Марио медлил.
— Похоже, у вас еще что-то на сердце, Марио?
— Я кое с чем поговорил с Мелиттой — она рассказала
мне с прогулке на Виньо-дель-Мар.
— И это правильно, Марио. Я думаю, что нет ничего
такого, что она должна была бы скрывать от вас.
— Речь не об этом, командор. Да и к тому же сна была
до того, как дала мне слово, свободна
Они еще раз подали друг другу руки, и тогда Марио
поспешил к невесте. Поразительно было, как легко он
справился с этим щекотливым моментом, проявив достоин-
1 Всегда одерживающий победу (лат).
555
ство и либеральность. В этом сказался свободный образ
жизни жителей Гелиополиса. Вассал из Бургляндии, такой,
как Костар, даже в мыслях не допустил бы ничего подо-
бного.
Вернулся Марио, ведя за руку Мелитту, та так и сияла
от счастья. За ними вошла донна Эмилия. В южной части
города все еще полыхали пожары — отсвет от них падал в
комнату. Луций наполнил бокалы, они чокнулись.
В этот момент в дверях появился Костар с Будур Пери.
Он был ранен, от виска до подбородка тянулся кровавый
след. Парсейка, казалось, была совсем без сил, она еле сто-
яла на ногах. Ее появление здесь смутило Луция, предпо-
лагавшего, что она давно уже далеко в морс, и повергло
его в большое смущение.
Донна Эмилия принесла таз с водой и промыла Костару
рану — они попали под обстрел, его задело осколком. По-
том она попотчевала обоих вином.
Кастар начал рассказывать. Он предъявил у входа в ла-
герь, где уже началась резня, приказ доктора Беккера и
без всяких затруднений добился освобождения заключен-
ной. Однако у него сложилось такое впечатление, что в го-
роде за ними шли по пятам. Они сначала окольными путя-
ми добрались до аэродрома. Однако самолеты не летали, и
порт тоже был закрыт. Исключение составляли только пра-
вительственные корабли. Выход на набережную был пере-
крыт полицией. Прежде всего было крайне опасно, если
кто нибудь увидел бы кошти, а снять его Будур Пери отка-
залась.
На Корсо они попали под огонь, который велся от
Центрального ведомства по летающим танкам. Шофер от-
казался дальше вести машину, им пришлось выйти. Чернь
поеследовала их, наседая со всех сторон. Костару удалось
утихомирить толпу только тем, что он высоко поднял при-
каз о принудительной доставке арестованной, объявив пар-
сейку государственным преступником. Словно чудом до-
брались они до Дворца, единственного, судя по ситуации,
безопасного места.
Луций слушал его рассказ со все возрастающим неудо-
вольствием. Он спросил, узнали ли их при входе. Костар
отрицал это; не замеченный в суматохе стражей, он провел
Будур Пери по боковой лестнице.
— В хорошенькое положение вы меня поставили.
— Я хотел выполнить ваш приказ, командор. Вы ведь
доверили мне даму,
3J6
Ответ расстроил Луция едва ли меньше, чем до того
намеки Беккера. Ситуация была ко всех отношениях щепе-
тильной. Он смотрел на обоих, не экая, что предпринять.
Парсейка заплакала, потом она встала.
— Я доставляю вам большие неудобства, господин дс
Геер. Прикажите отвести меня назад в лагерь, так будет
лучше всего. В любом случае я благодарна вам. Вы много
сделали для меня.
Донна Эмилия обняла ее. Мелитта присоединилась к
ней. Они гладили плакавшую. Луций покраснел. Правиль-
ное решение было таким простым, таким очевидным. Ему
стало стыдно, что он не понял сразу того, что было ясно
всем остальным. Он сказал:
— Я был не прав, думая о своем удобстве. Простите
меня. Указать вам на порог было бы еще хуже, чем совер-
шить убийство, это означало бы проявить трусость. Костар
поступил правильно, я благодарен ему. Вы — мой гость,
пока того требует ваша безопасность, я почту это за честь
для себя.
Он обратился к донне Эмилии:
— Фройляйн Пери сейчас больше всего нуждается в от-
дыхе. Она будет жить в гостевой комнате. Пожалуйста,
проводите ее туда.
Он повторил:
— Вы в безопасности. А завтра мы обсудим, что можно
сделать для вашего дяди.
Марио, Костар и Мелитта поклялись хранить молчание.
Будур Пери ушла с донной Эмилией. Луций остался один,
день, полный контрастных впечатлений, все еще звучал в
его душе. Он погасил в комнатах свет и вышел на лоджию.
Снизу доносились ритмично повторяющиеся выкрики: раз-
носчики газет наперебой оповещали об экстренных выпу-
сках. Ландфогг и Проконсул пришли к общему согласию,
они прекращают открытую вражду. Город облеченно
вздохнул. Сразу вспыхнул свет в окнах. Засняли главные
улицы города, и вереницы огней побежали по изогнутому
берегу бухты. Освещаемые красным светом боевые флаги
на Дворце и Центральном ведомстве исчезли. Семьи сели
за поздний ужин у своих очагов или в харчевнях. Жизнь в
Гелиополисе продолжалась.
Остались только холодные пепелища разрушенных и
сожженных домов. Остались заключенные, для которых
мучительно тянулось время. Остались и холодные тела
убитых, с бледными, искаженными и чудовищно изуродо-
557
ванными лицами. Луна молча взирала на них свер-
ху — привычная для нее ночная добыча с начала сотворе-
ния мира.
В АРСЕНАЛЕ
Луций проснулся рано, его сон был коротким, но креп-
ким. Солнце вставало над морем, по синей глади которого
скользили лодки — рыбаки возвращались с ночной ловли.
Как часто в своих снах бродил он по лесам Бургляндии. В
тенистой зелени порхал Карус, его сойка, с ласковым кри-
ком: «Луций — хороший»
Он сбросил одеяло. Наступил момент, которого каждое
утро дожидался Аламут. По-кошачьи мягко он вспрыгивал
на постель и, мурлыча, устраивался на теплом местечке,
пока не входила донна Эмилия и не прогоняла его.
В соседней комнате раздавались звуки. Донна Эмилия
готовила для Будур Пери ванну и завтрак. В ее хождениях
взад и вперед, в тихом позвякивании посуды чувствовалась
какая-тс праздничность Луций позвал Костара и попросил
принести ему кофе; тст слышал, что гостья еще очень сла-
ба. Луций велел Костару вывести лошадей и сказал, про-
щаясь с донной Эмилией:
— Кланяйтесь от меня фройляйн Пери, я вернусь до-
мой поздно. Больше всего я прошу вас, Эмилия, следить за
тем, чтобы двери были постоянно заперты. И нужно со-
блюдать также осторожность, если фройляйн Пери захочет
выйти на лоджию. Не упоминайте ее имени в разговорах
по фоноферу. И по внутреннему телефону тоже.
— Не тревожьтесь об этом, Луций.
Этот день был им предназначен для визита в арсенал и
для других приготовлений, связанных с операцией на Кас-
тельмарино. Мелкие сюрпризы, как их называл Патрон,
несмотря на объявленное перемирие, все еше продолжа-
лись. Но особенно не давал ему покоя сбитый танк.
Прежде чем оседлать коня, Луций еще раз детально
просмотрел в кабинете все данные, скопившиеся за время
сбора информации об этом острове, и инфрафотоснимки.
Сведения были скудными и носили неопределенный харак-
тер. Лучшим источником оставались показания стражника,
попавшего во время беспорядков на Виньо-дель-Мар в руки
солдат и подвергнутого основательному допросу. Сообще-
ние заканчивалось упоминанием о самоубийстве
558
Они 'проскакали мимо собора и вдоль виноградников,
окружавших «хозяйство Вольтерса». Народ, шедший с мес-
сы и спешивший в сады и мастерские на работу, был
настроен миролюбиво; чувствовалось, что он приветствует
договоренность обоих властителей, а их обоюдное согла-
сие рассматривает как добрый признак, В принципе народ
любил мир и покой, спокойное течение своих будней с
их мелкими заботами и ежедневной суетой — торговлей,
работами в саду, отдыхом вечерами в харчевнях Старо
ю города или виноградных беседках у ворот виноделов,
где собирались с детьми, домочадцами и кумовьями. Все
это — приятное соединение часов безделья с часами рабо-
ты, трудовых и праздничных дней, привычной, как
мир, будничной жизни вдали от государственных
дел — было им опять гарантировано. И это наполняло утро
радостью.
Перед садами Ортнера им встретилась погребальная
процессия парсов, направлявшихся к «башням молчания»
и одетых в белые траурные одежды. Луций и Костар по-
придержали лошадей и в знак уважения к покойному со-
шли на землю. Похоже было, что Проконсул был настроен
и в дальнейшем уважать и охранять обычаи этого народа
на своей территории.
Арсенал был расположен в горах, чуть выше теплиц
Князя и неподалеку от Академии. Своей наземной частью
он скорее походил на маленькую управленческую контору.
Оружейные мастерские и подсобные помещения находи-
лись внутри геры. От них расходились крытые проходы к
военным складам и запасникам.
Главный пиротехник Сиверс уже ждал Луция. Он был
маленького роста, почти карлик, и наверняка когда-то дав-
но, чтобы стать солдатом, изо всех сил тянулся до нужной
отметки при измерении рост. Однако он доказал, что в
нем не ошиблись: три ряда орденских планок украшали его
грудь. Для того, кто умел читать эти столь дорогие сердцу
военного иероглифы, было ясно, чго в большинстве случа-
ев речь шла о знаках отличия за операции в ближнем бою
Дворцовый орден Князя с серебряным орлом свидетельст-
вовал о долгосрочности службы.
Маленький человечек держался очень прямо и был
чрезвычайно подвижен — в его натуре каленое железо ста-
рого рубаки объединялось с приветливостью жизнелюбца.
Как следствие ранения, одна нога слегка волочилась. Голу-
бые глаза смотрели открыто, взгляд был твердым, а курча-
359
вая огненно-рыжая борода с белыми нитями обратила его
лицо.
Маленькая контора Главного пиротехника была застав-
лена картотечными ящиками. Стены увешаны гДблицами и
графиками, кривые которых в любое время позволяли су-
дить о запасах арсенала и его складов. На небольшом экра-
не бежали столбцы цифр и знаки. Из портретов висело
привычное цветное изображение Проконсула в парадном
мундире, рядом, в овальных рамках, как домашние святые,
две мистические фигуры — одна из древней Галлии, другая
из древней Пруссии. Первая — артиллерист прежних вре-
мен, взлетевший на воздух вместе со славной цитаделью
Лауданум. Второй, носивший символическое имя Клинке,
прославился тем, что закрыл собой амбразуру.
Все вместе это производило впечатление грустного пе-
пелища. Будни здесь были посвящены интеллектуальной
подготовке взрывов, праздники окрашены в красный цвет.
После того как Главный пиротехник тщательно запер
свое рабочее помещение, они прошли через залы, где за
чертежными досками работали специалисты-технократы, и
оказались в тей части арсенала, которая была скрыта в го-
ре. Над сводчатым входом висел классический знак артил-
леристов — пылающий снаряд. Здесь помещался музей, а
за ним целая анфилада огромных залов — старый цейхга-
уз, коллекции оружия и военных трофеев, расположенные
частично в хронологическом порядке, частично по мере ус-
ложнения технологии.
Луций хорошо знал эти залы, потому что обходил их с
каждым новым набором курсантов Военной школы, это
входило в его обязанности. Однако у него и на сей раз
опять побежали мурашки по телу от того ужаса, которым
веяло от сборища отслуживших орудий и машин войны.
Они стояли молча, словно изгнанные в преисподнюю тво-
рения сатаны, причудливые по форме и порой загадочные
по назначению. От примитивною кайла или булавы из
красного кремня до самых головокружительных конструк-
ций лазерной военной техники. Общим для них был стиль
устрашения — принцип, коренившийся в примитивном
мышлении, однако не утративший своего значения и в вы-
сших сферах духа, пожалуй, скорее, даже нашедший там
более конкретное выражение Все время работала мысль по
превращению смертельного удара в убийство. Луций думал
360
при этом о словах патера Феликса, что вместе с сознанием
растет и ответственность, а с ней и вина.
Они прошли через ракетный зал, где было представле-
но развитие военной космической техники от неуклюжих
моделей их первого изобретателя Валье до самоходных ра -
кет, которые шутя преодолевали земное тяготение. Потом
Сиверс провел его сквозь два ряда танков, ведших свою ге-
неалогию от допотопных ящеров и мамонтов. Ощущался
дух демиурга, который в поисках наивысшего союза огне-
вой мощи с передвигающейся броней шел иногда по ложно-
му пути. Многие из машин побывали в сражениях, видны
были вмятины, шрамы, пробоины, обгоревшая местами ры-
жая сталь. Ряд начинался с боевой машины из грубой лис-
товой стали, которая по сравнению с колоссами казалась
игрушечной. Луций остановился перед ней.
— Вог этот танк ужасно смешной, — сказал Сиверс,
знавший коллекцию как свои пять пальцев, — eio выкопа-
ли из-под руин одного городка, под названием Комбль. Го-
ворят, гам давным-давно произошла битва, в которой сра-
жались Диоскуры. Стоит только копнуть лопатой, как тут
же находят кости и снаряды.
Потом он открыл дверь, на которой был нарисован пре-
дупредительный знак. Здесь были выставлены образцы
секретного оружия Регента. Среди них также средства,
предназначенные для поражения громадных площа-
дей—радиоактивным излучением, вирусами, наводнения-
ми, оледенением, болидами. Даже такая милая наука, как
ботаника, была здесь поставлена на службу военным це-
лям.
Луций поднял что-то вроде арбалета. Сиверс, объяснил
ему устройство конструкции. Оружие находило и убивало
противника даже ночью Того сначала пеленговали с по-
мощью радиоволн. Потом по установленной таким путем
связи посылали смертельный импульс. Древняя мечта че-
ловека — убить силой магии, одним только повелением,
казалось, нашла свое воплощение в этом приборе. Луций
положил его скорее на место, словно держал в руках скор-
пиона.
Рядом стояли два огромных зеркала, переливавшихся
всеми цветами радуги. В центре них видны были, словно у
глаз, темные зрачки. А между ними, если расположить их
друг против друга и дать полный свет, возникал коварный
луч — особо зловещий тем, что ею испепеляющее действие
проявлялось только через много дней и даже недель в виде
S6t
диатермическою ожога, который первоначально даже не
вызывал боли. Эти лучи применяли в первых боях за
власть Регента. Они исподтишка поражали службы тыла и
снабжения противника. После начальной стадии коварных
разрушительных маневров они потеряли эффектив-
ность— противник сумел экранировать транспорт. Теперь
они причислялись к тем средствам лазерной техники, кото-
рую Регент отдал для мирных и защитных целей, и не
только для обеспечения безопасности банков и правитель-
ственных резиденций, но и для любого тотального блоки-
рования вообще. Прежде всего их использовали на тамож-
не для спектрального просвечивания судов на предмет
контрабанды и ввоза запрещенною опужия. Досмотр свелся
благодаря им до нескольких секунд, достаточно было тех
мгновений, пока судно входило в порт. Таможенники све-
ряли декларацию со спектрограммой. Кроме того, имелись
излучатели для особых целей, например для дезинфекции,
вакцинации или засвечивания фотокадров, сделанных в
запретной зоне.
Что же касалось личною комфорта, то такое устройство
быта, как у Горного советника, демонстрировало, что мож
но сделать в этом направлении с помощью таких добрых и
злых домовых духов. Мечты Альбертуса Магнуса оказались
превзойденными, больше того, складывалось впечатление,
что материя обладает не только органами чувств, но и
комбинированной силой тоже. Под этими сводами со све-
том без теней на Луция иногда нападало ощущение, что
камень и железо способны мыслить, в то время как чело-
век погружен з магическое оцепенение. И чго еще ужас-
нее — казалось, это и есть путь к счастью, — к тайным
радостям неподвижной и могущественной субстанции. Да,
ужасны были эти средства, нацеленные на умерщвление
армий и народов, и все же, может, еще страшнее было то,
что человек собрал их вокруг себя для собственного удо-
вольствия и предавался молчаливому дьявольскому созер-
цанию под воздействием их ауры, как в замках Князя
тьмы.
Луций зздохнул. Времена, когда эти миры околдовыва-
ли ею, были совсем в недалеком прошлом. Как в песнях
Ариосто, попадал он здесь в сказочные страны, населенные
искусными карликами и великанами. Здесь действовали
иные мерки, чем в мире людей, и встречались те немногие,
562
сильные духом личности, сосредоточившие в себе всю
сверхвласть. Они знали такие формулы, которые убирали
последние препоны, и тогда богатства, мощь и оружие кос-
моса начинали служить им. Раньше Луций радостно при-
ветствовал сияющий зенит безоблачных высот. Теперь на
него вдруг повеяло ужасом.
Главный пиротехник, услышав его вздох, кивнул:
— Просто беда, вы правы.
— Что — беда? — спросил Луций.
Они стояли сейчас в зале с болидами — «громовыми
стрелами» Перуна — и ракетами, частично скомбинирован-
ными с взрывными и прицельными устройствами. Они бы-
ли представлены всех размеров — от малых баллистиче-
ских ракет до моделей, подпиравших своды потолка. Их
вид вызывал в памяти исторический период Больших
огневых ударов. Как всегда случается в истории, после
первого, вызвавшего ужас, ошеломигельнсго удара от этих
средств была частично найдена защита, и тогда Регент за-
секретил их. У него не было нужды прибегать к разруши-
тельной силе урана — равного противника не было; ни у
кого не возникала даже мысль оказывать ему сопротивле-
ние. Но в то же время и страха уже тоже не было.
— Беда, что это только муляжи. Даже модели при-
шлось заполнить песком. Заряды отправлены в тайники
энергиона.
— Думаю, дай вам волю, Сиверс, Гелиополис давно бы
уже взлетел на воздух.
— Новый город, во всяком случае, командор Снисходи-
тельность Проконсула становится непоняткой; ему бы сле-
довало расплавить Центральное ведомство. Гамма-лучами
пять!
Он постучал при этом по маленькому самоуправляемо-
му реактивному снаряду, приплюснутому с обеих сторон.
— Надо было дать ему эти боеприпасы. В мгновение
ока порядок был бы восстановлен. Войска просто не пони-
мают, что происходит.
— Князь ведь тоже не всевластен. Он не может снять
оцепление. И кроме того, в огне сгорят бесчисленные мас-
сы людей, не имеющие никакого отношения к возникшим
распрям Или вас это нисколько не тревожит?
Главный пиротехник похлопал по орденским колодкам
у себя на груди:
— Лес рубят — щепки летят, старая пословица А где
косят, там по цветочкам и птенчикам не плачут. Порядок
563
правит миром, и приказы должны выполняться. Если
Проконсул даст команду открыть огонь, военные рассуж-
дать не будут. Таков устав, а все остальное — неподчине-
ние приказу. Как пиротехник, я несу ответственность за
взрывные устройства, и они сработают, пока старый Си-
верс тут командует.
Луций кивнул.
— Это нам известно. Вы здесь на своем месте.
Он посмотрел на него. Открытый взгляд старого солда-
та, глядевшего на него с бесстрашием. Хороший человек, в
ладу с собой — это ясно, Не исключено, что время рт вре-
мени ходит к исповеди. Сомневаться в отпущении грехов
не приходится- Какое это может иметь значение, скольких
убьют — одного или его тысяч? Это зависит от меры — кто
какой барьер способен преступить, от потенциала эпохи.
Еще Ламех хвастался тем, что убил Каина.
Это был тот тип людей, которых вынес крутой виток
истории; они, начав рядовыми стрелками, возвысились в
этом охваченном огнем мире. Свою родословную Сиверс
вел от потомственных воинов; старые комендоры и канони-
ры думали так же, как он. Другой тип — это чистые тех-
нократы. Правда, было еще нечто среднее, прежде всего в
истории летного дела. Старые рейтары спешились, коней
оседлали кавалеристы, им на смену пришли механики-во-
дители, никогда не знавшие ни коня, ни копья.
Часто при изучении старых военных материалов Луцию
бросалась в глаза разница в лицах, в которых запечатле-
лась их судьба. У тех первых, которые почти все погибли в
огне, были еще заметны переданные по наследству черты
старой аристократии; потом сплошь шли лица, суть кото
рых можно было обозначить как ничтожное угодничество,
свидетельствующее о бездумности уничтожения, ставшею
их основным делом. Лица эти были не лишены правильно-
сти черв, даже шарма, однако казалось, будто холст до-
бротного портретиста подменили киноэкраном,
Луцию вспомнился один из первых репортажей, прочи-
танных им в архиве, это было интервью. Герой нации стер
на рассвете с липа земли один из городов на Желтом море.
Вечером его навестили в Карлтоне репортеры, где благо-
дарный сенат чествовал ето как спасителя отечества. Они
нашли его бодрым и свежим, только что принявшим ванну,
благоухающим хорошим мылом и табаком, вдыхающим
аромат аэроионизатора, в меру торжествующим победу и
уравновешенным. На столе — лавровый венок и горы теле •
S64
грамм; громкоюворители возносят ему славу. Все внимают
сообщениям, поступающим от разведывательной авиацион-
ной эскадрильи, кружащей над кратером, запекшимся в
центре медной лазурью: по краям слышно гудение людских
масс, похожее на рой пчел. Его сделали Великим комту-
ром, осыпали орденами, денежными вознаграждениями,
почестями. Его чествовали как мироносца, государства Ли-
ги Наций соперничали друг с другом в воздании ему поче-
стей. В нескольких словах коснулся он самой операции,
описал технические детали, насколько эго позволяла госу-
дарственная тайна. На подлете, незадолго до решающего
момента, его охватило сильное волнение, как на охоте,
когда подстерегаешь дичь, но только значительно сильнее.
Он попросил дать ему чашку крепкого черного кофе и
принял одну таблетку титанина, невероятно повышающего
волевые качества и обращающего дух в волю, концентри-
рующего ее. Потом он похвалил экипаж, гимн дружбе и
товариществу завершал интервью.
Так оно шло и дальше, чтение было бесплодным. Прав-
да, глухое предчувствие, что концы с концами не сходятся,
не покидало его. Неустанно шли поиски виновного. После
каждой войны, посте всякой гражданской резни их находи-
ли пачками, но, стоило только состояться суду, все остава
лось по-прежнему, даже становилось еще хуже. Каждый
стремился найти во враге то, что было в нем самом, и
рвался, полный ненависти, в трибунал. Да, они даже
возвышали себя до суда над Богом, допустившим такое,
словно никогда не слыхали про Содом — случай, подобные
которому не раз повторялись в истории.
Конечно, за фигурами на переднем плане стояли дру-
гие, очень злые духи, провидевшие игру насквозь и испы-
тывавшие глубокое удовлетворение. Они поставили себе на
службу демос, золото, несушую свет науку и объединили
их силы в концентрированную власть. Они появились поч-
ти внезапно, как чудовишная громада, выплывающая из
расступившегося тумана, Еще Леонардо предвидел их по-
явление. Их цель — вездесущее всемогущество в простран-
стве и времени. Техника была тем средством, с помощью
которого они осуществили эту мечту. Они добрались до
морских глубин и высших сфер эфирного пространства и
захватили вес континенты. То были сражения между Леви-
афаном, Бегемотом и диковинной птицей Феникс, влады-
565
чицей царства огня. Они находились вне истории, их пита-
ли другие источники. Такие поэты, как Данте, Мильтон,
Клопшток, познали их меру; только таким, как они, от-
крылись ужасы бездны
Поде мной пусть всемогущая поступь раздавит
и море, и землю,
Опустошит, проложив мне насильем ровный
и гладкий путь.
Тогда ад лицезрит с триумфом мой по-королевски
гордый лик.
И еще:
Так, когда в недоступной вышине скопит силы
Страшная гроза, тогда разверзнется черное, как
ночь, облако,
Начиненное тысячами огненных стрел, взметнется
одиноко ввысь
несущим гибель пламенем
И если другие облака лишь задевают макушки
кедров,
То это испепелит покрытые лесами горы от края
и до края небес,
Обратит в руины, низринув огонь и грохот,
Вознесшиеся шпилями башен необозримые города
И погребет их иод своими же обломками.
Луций ошутил свою полную рассеянность, совершенно
неуместную здесь. Он почти не слышал, пока они шли по
залам, вопросов Главного пиротехника. А тот был необы-
чайно оживлен, как всегда, когда его навещал гость из
Дворца.
Наконец они были у цели — в огромном зале образцов.
Стены сияли в бестеневом освещении. До самого потолка
их занимали стеклянные шкафы В них стояли манекены в
рост человека — солдаты любого рода войск и любого зва-
ния в полном обмундировании, как на параде, Здесь было
представлено полное снаряжение походной палатки, до по-
следнего колышка и шнура, а также респираторы и кисло-
родные аппараты для работы в загазованном помещении
или, например, полный набор армейских фонофоров.
Большой зал экспонатов военного снаряжения являл со-
бой квинтэссенцию владений Сиверса. Планы конструктор-
ских бюро приобрели здесь свое материальное воплощение,
приняли зримые формы, каждая из которых была образцом
566
того, что в тысячекратном размере осело на военных скла-
дах. Этот зал был гордостью Главного пиротехника, свиде-
тельством, что он наилучшим образом может соответство-
вать любому желанию и заданию, исходящему от Дворца.
Они подошли к одному из огромных столов в центре
зала, Луций раскрыл планшет со своими записями.
— Сиверс, вам придется лично полюютью взять всю
подготовку на себя. Речь идет о деле, которое касается
только нас двоих и Патрона.
— Будет исполнено, командор.
Луций взял красный карандаш и стал отмечать по
пунктам.
— Пометьте для себя — партизанское снаряжение для
команды в двенадцать человек, включая ручное оружие.
При этом на всякий случай следует избегать тех образцов,
которые находятся на вооружении армии. Огнестрельное
оружие должно быть бесшумным.
— Я подберу вам снаряжение из трофейных образцов,
командор. И пистолеты с глушителями, как у полицейских
Ланд фогта.
— Правильно, пусть это будут бандиты, переодетые по-
лицейскими, или полицейские, переодетые бандитами. Тут
никакой разницы нет. Еще нам понадобится некая палоч-
ка-выручалочка — я имею в виду инструмент, способный
быстро и бесшумно открыть любой замок.
— И сейфовый гоже?
— Любой, какой только может встретиться в Гелиопо-
лисе и на островах.
Главный пиротехник задумался. Потом направился к
одному из шкафов и возвратился с предметом, похожим на
колпачок, по форме и величине напоминавшим половинку
срезанного сверху яблока, только вместо ножки у него бы-
ла приделана маркированная светящейся краской кнопка.
Он осторожно положил его на стол.
— Магнитная мина многоцелевого назначения, разрабо-
танная по принципам термического вогнутого зеркала. Рас-
плавляет, как масло, даже самые твердые металлы. Огра
ничений для применения нет, действует под водой и в без-
воздушном пространстве.
Он освободил чеку, удерживавшую взрыватель.
— Нс надавливая, прижать к целевому объекту. Потом
снять с предохрани геля. Если я сейчас нажму на кансюль-
детонатор, то даже самая прочная бронированная сталь
станет мягкой, как каша.
$67
Он опять осторожно вставил чеку. Луций взял мину и
взвесил ее в руке. Она была относительно легкой.
— Должно подойти. Приготовьте мне с полдюжины та-
ких штучек. Нет ничего досаднее, когда забываешь ключ
от дома, в который идешь. А нет ли у вас зарядов, способ-
ных поджечь здание, даже каменное, но таких, чтобы не
затрачивать прерогативы Регента?
Главный пиротехник кивнул и, довольный, погладил
себя по бороде. Речь пошла о том, что было его страстью.
— Набор огнесмесей любых сортов и в любом количест-
ве, командор. Вы даже не поверите, что только не горит
при создаваемых мною высоких температурах. А собствен-
но, о каком типе строения идет речь?
Луций задумался.
— Нечто вроде загородного поместья средних размеров.
Вы знаете, как выглядит клуб Ориона на Allee des
Flamboyants?
Сиверс ответил утвердительно.
— Нет ничего проще этого. Надо думать скорее о том,
чтобы не переборщить. Достаточно будет одного пасхаль-
ного яичка. Дыхание огненного жара настолько велико, что
может расплавить даже железо., а от мрамора не останется
и следа. Вся хитрость заключена в запале — есть такие ве-
щества, которые воспламеняются при химическом, механи-
ческом, термическом воздействии, с помощью электромаг-
нитных волн или часового механизма, а другие приходят в
действие при малейшем контакте с ними, например от то-
го. что в комнату вошел человек.
— Я предпочел бы такое взрывное устройство, которое
сработает на любом расстоянии и в любое время.
— В таком случае потребуется еще вспомогательный
прибор.
Сиверс исчез и вернулся назад с бомбой в руках, уме-
щавшейся на ладони; рядом он положил часовой механизм,
похожий на фенофер. Оба циферблата синхронных элект-
рочасов должны были совпасть. Необыкновенно простое ус-
тройство, игрушка для детей.
В списке Луция оставался последний пункт. Согласно
донесениям агентов, на острове, за исключением несколь-
ких часовых, от людской охраны отказались, отдав пред
почтение автоматике. Но ночам служебные помещения бы-
ли слабо освещены, но людей там не было. Все нреходы
были блокированы с помощью ионизирующего излучения.
Судя по всему, Ландфогт создал на Кастельмарино рай, от-
563
вечающий требованиям Горного советника. Но если в ска-
зочной пещере гнома на Пагосе взору и чувствам открыва-
лись приятные сюрпризы, то здесь действовали злые чары,
несшие в себе смерть и страх. Если кто попытается про-
никнуть вовнутрь, недремлющее дьявольское око не упу-
стит того. Луций приблизительно описал ситуацию Сивер
су. Тот задумчиво покачал головой.
— Это усложняет дело — вам придется взять с собой
защитные костюмы.
Он обстоятельно изложил все детали. Костюмы прошли
гальваническую обработку, став токопроводниками, и спо-
собны теперь как бы обводить коварные лучи вокруг себя.
При том размыкание исключается, а значит, и губитель-
ный контакт. Ни одна часть тела и ни один гальванически
не защищенный предмет не должны находиться в радиаци-
онно опасной зоне. За этим надо непременно следить; ору-
жие придется держать под костюмами, или на него тоже
надо нанести гальваническое покрытие. Кроме того, в по-
дозрительных местах не следует прикасаться ни к одному
объекту, чтобы не нарушить защиту. Сиверс еще раз по-
вторил:
— Костюмы защищают только от обнаружения, но не
от самого воздействия лучей, которое следует за ним. В
противном случае необходимы меры, далеко выходящие за
рамки одной групповой операции.
Он подвел Луция к целому ряду высоких шкафов, как
в шикарных модных магазинах. Здесь хранились образцы
маскировочных и защитных костюмов. Тут были и халаты
на асбестовой вате для защиты от огня и огнеметов, и
легкие пленочные накидки, защищающие от жидких отрав-
ляющих веществ. К ним же откосились разнообразные
противогазы и респираторы, напоминавшие то ли обрядо-
вые колпаки-маски в танцах примитивных народов, то
ли снаряжение аквалангистов. Главный пиротехник выта-
щил из этой коллекции комбинезон из серебристо-серого,
слегка потрескивающего материала. Он был легкий, как
шелк; перчатки и носки были составной частью костюма,
так же как и капюшон, правда, из другой, прозрачной
ткани. Си разложил комбинезон и показал, как его
надевать.
— Этого будет достаточно, — сказал Луций. — Пометь-
те себе три таких костюма — в облучаемую зону нас пой-
дет только трое. Магнитные мины надо тоже подвергнуть
гальванизации — я предполагаю, что возле дверей потребу-
5о9
ется особая осторожность. А вы думаете, что одного вашего
яичка будет достаточно?
— Об этом не беспокойтесь, командор. Если вы не ве-
рите, возьмите тогда старого Сиверса с собой.
— Ну это вы уж слишком. Мы ведь тоже не новички.
Однако при подготовке на репетициях вам отводится роль
режиссера. Возможно, Патрон будет дожидаться полнолу-
ния. Распорядитесь упаковать все необходимое и отдать
вахтенному офицеру на башне Виньо-дель-Мзр. Он полу-
чит инструкции.
— Значит, так, я соберу оснащение для команды в две-
надцать человек, из них — три костюма для работы в спе-
циальных условиях. После чего буду ждать приказа, когда
мне явиться для проведения подготовки. Можете положить-
ся на меня
Луций кивнул и подал ему руку. Старик, похоже, ожи-
вился, было такое ощущение, что его рыжие волосы потре-
скивали и искрились. Они прошли назад через залы более
коротким путем и вышли во двор, где ждал с лошадьми
Костар.
БЕСЕДЫ В ВОЛЬЕРЕ
В течение последующих недель Луций часто отсутство-
вал. Он был занят го на Пагосе, то на Виньо-дель-Мар А
кроме того, своим чередом шли текущие дела. Что каса-
лось участников тайного налета на Кастельмарино, то
трудности были только в правильности отбора, поскольку
такие операции сулят перерыв в однообразии службы, че-
му солдат всегда радуется. Первым Луций посвятил в шта-
ны сержанта Калькара — бывшего капрала, защищавшего
тогда лестницу в Верхний город, по которой они поднима-
лись с Мелиттой. Новая колодка украшала его грудь. Во
время последних беспорядков он вновь отличился. Он
принадлежал к тому сорту людей, для кого порох, словно
острая пряность, придает жизни особый вкус и koiO скорее
надо сдерживать, чем подстегивать. С большим рвением
отнесся он к заданию и предложил Луцию группу добро-
вольцев, способных выдержать любые испытания.
Участие Марио и Костара было само собой разумею-
щимся; Костару отводилась роль адъютанта, а Марио пору-
чалось обеспечить место высадки. И наконец, выбор Луция
пал еще на двух слушателей Военной школы — па Боману-
570
ара и Винтерфельда, оправившегося тем временем от по-
следствий своих неудач.
Собранная таким образом группа почти ежедневно вы-
езжала на Вины>-дель-Мар. Она выдавалась за спортивную
команду для участия в Большой регате, которую ежегодно
устраивал для народа Проконсул в честь праздника виноде-
лов. Благодаря этому удалось незаметно произвести реког-
носцировку рукава морско1О залива и побережья острова.
Время от времени в качестве гостя «Каламаретто» появ-
лялся Главный пиротехник. Тогда с большой осторожно-
стью и одной из укромно расположенных лощин острова
операция проигрывалась во всех деталях.
Тем временем Будур Пери быстро набиралась сил. Дон-
на Эмилия ухаживала за ней наилучшим образом. Луций
почти не надел ес. Днем сна проводила время на лоджии,
закрытой высоким бортом и вьющимися растениями. Лу-
ций обеспечил ее книгами, а также принес ей аэроиониза-
тор и установил экран. Ее пребывание поблизости от него
было ему приятно, словно заполнился какой-то пробел в
его жизни. И донна Эмилия гоже была довольна, она хло-
потала больше обычного.
Благоприятное действие возымело и то, что дом Анто-
нио хотя и был разграблен, но не был сожжен. Как все
богатые парсы, лучшее из своего домашнего скарба он
спрятал в надежном тайнике — в подполе, который был
настолько хорошо замаскирован, что наметанный глаз ма-
родеров не смог его обнаружить.
Луций попросил Будур описать его местонахождение и
отправил Марио и Коста ра ночью с машиной в Верхний го-
род. Сни вскрыли подпол и нашли добро нетронутым. За
несколько ездок они перевезли его в безопасное место. Это
явилось поводом для Луция, и он впервые переступил по-
рог комнаты, где жила Будур. Она была занята тем, что
размещала спасенные вещи в каморке для седел и сбруи.
Донна Эмилия подавала ей из тюков и сундуков один
предмет за другим. Вид изысканных, ручной рабогы
тканей, серебряных и золотых сосудоз, богатой одежды на-
поминал невестино приданое, которое в день свадьбы, ут-
ром, приносят в дом жениха. Антонио Пери спрятал там
также лучшие из переплетенных им книг и рукописей. Но
больше всего его племянница, казалось, обрадовалась, уви-
дев сундучок, d котором лежало белье и ее платья. Она
571
ведь пришла в дом в том, что было па ней. За исключени-
ем узенького кошти, она следовала моде Гелиополиса и се
последовательной смене.
Один из ящиков был полон пилюль и эссенций — ве-
щей, имевших малый вес и большую ценность в делах
торговли. Луций узнал плоские, зашитые в белый войлок
флаконы с розовым маслом из Киссанлика, опиумные
жмыхи цвета ржавчины и различные по форме. Одни из
них были обернуты в маковые листья, другие посыпаны се-
менами щавеля, а третьи, похожие на плоские кирпичики,*
были завернуты в рыжеватую бумагу. Их терпкий дурма-
нящий запах смешивался с ароматом розового масла Лу-
ций поднял один из таких караваев и взвесил его на руке.
— Вы, значит, держите у себя грезы столичного горо
да — опасный товар. Я частенько беседовал на эту тему с
вашим дядей, у меня сложилось впечатление, что сн боль-
шой знаток ядовитого зелья и чудодейственных трав.
Будур Пери села на большой сундук и погладила уютно
мурлыкавшего Аламута, быстро привыкшего к пей.
— Мой дядя собирал и это, как все то, пре что можно
сказать:
Груз не велик,
Да дорш золотник.
Он говорил, что на всех островах и во всех портах это
такое же верное богатство, как и золото, — и даже еще
больше, потому что человеку необязательно бывает нужно
золото, а вот отказаться от мира своих грез сн не сможет,
если хоть раз вкусил их власть над собой.
Она показала при этом на трубку для курения опиума,
вырезанную из светло-зеленого камня. Луций бережно вы-
нул ее из футляра.
— Прелестная вещица. Головка, похоже, вырезана в
форме лотоса. Вы правы — ради своих грез люди жертвуют
куском хлеба и глотком вина. И даже скупердяй, что ко-
пит золото и в одиночестве упивается им, зарывшись в не-
го руками, тоже может быть причислен к наркоманам, по-
тому что он привязан не столько к зелоту как таковому,
сколько к его скрытой и магической силе. В его блеске и
звоне чудятся ему роскошные товары и наслаждения, со-
крытая власть, к тому же свободная от всех усилий и разо-
чарований, связанных с осуществлением этих мечтаний.
Пожалуй, я могу это понять.
— Вы знали моего дядю, — сказала Будур Пе-
572
ри, — только как искусного переплетчика, казалось полно-
стью отдававшегося этому искусству. Но у него была еще и
оборотная ciорона, весьма отличная от той.
— Однако мне кажется, я порой ^то-тс подозревал.
Старинные ткани, блеклые зона, давно исчезнувшие кни-
ги, зеленые зеркала — все это говорило о духе, который
любит иные, дальние просторы.
Тень пробежала по ее лицу при нахлынувших воспоми-
наниях.
— Да, ужасно подумать, что его обитель разорена. Ан-
тонио было там так хорошо. Я боюсь, он не выдержит за-
ключения.
— Положитесь на нас — мы не бросим его на произвол
судьбы. Я еще раз схожу навестить этою ужасного доктора
Беккера в его норе. Расскажите мне еще про Антонио, вы
разожгли мое любопытство.
— С удовольствием, если вам не скучно со мной. Вы
ведь так много сделали для меня. Антонио на первый
взгляд мало отличался от других мастеров, которых можно
встретить занимающимися своим промыслом и торговлей
не только на улице Митры, но и по всему Гелиополису
Однако под этой внешней оболочкой скрывался еще и
другой человек — любитель эйфории. Он ловил ее, ловил
грезы, как другие ловят сачками бабочек. По воскрес-
ным и праздничным дням он не ездил на острова и не
сидел в тавернах на Пагосе. Он запирался в своем ка-
бинете, чтобы совершить путешествие-полет в мир грез.
Он юверил, что вадит тогда неизвестные острова и
страны. Пилюли были для него тем ключам, что открывал
ему все тайны и красоты того мира. За долгие годы он
накопил большие знания, а кроме того, он вел дневник
своих дальних путешествий. В его кабинете была еще
маленькая библиотечка, состоявшая частично из книг о
свойствах трав и по медицине, а частично из произведений
поэтов и магов. Антонио обычно читал эти книга, когда
входил в состояние опьянения. К сожалению, теперь все
это пропало.
Луций слушал с большим вниманием.
— Надо будет посмотреть, может, хотя бы уцелел днев-
ник. Марио сказал, что пол усыпан обрывками разодран-
ных тканей и разорванных рукописей и книг. Вино Анто-
нио тоже пил?
57Э
— Он пил вино тоже, но не ради одного удовольствия.
Им двигало главным образом смешанное чувство — аван-
тюризм и жажда познания. Он путешествовал не для toiO,
чтобы побывать в незнакомом месте, а как ученый-гео-
граф. Вино было одним из тех многих ключей, открывав-
ших ворота неизведанного лабиринта.
— Авантюрист-романтик. Когда слушаешь вас, так и
испытываешь желание последовать его примеру. Это еще
один из способов, как можно прожить жизнь, своего рода
уединенным отшельником в хрупком мире грез.
— Конечно, только я всегда беспокоилась за него. Воз-
можно, все дело было только в методике контроля, избав-
лявшего его от грозящих катастроф и горячечного бреда.
Он частенько был близок к этому. У каждой пилюли есть
своя формула, считал он, открывающая доступ к опреде-
ленным загадкам мира. И он верил, что можно постичь
субординацию этих формул. «Je, n’ai pas encore trouve ma
formule» 1 — вот одно из его изречений. Самые высшие из
этих формул должны были, подобно философскому камню,
раскрывать тайну универсума.
— Он искал главный ключ, — сказал Луций. — Но не
должна ли чудодейственная трава высшей формулы ока-
заться в таком случае непременно смертельной? И тогда
придется решиться на то, чтобы оставить свое тело как
дань, если хочешь преступить высшую черту.
Будур Пери кивнула.
— В этом, по-видимому, смысл вашей тайной вечери.
Антонио, однако, всегда оставался в разуме, его фантазии
не уводили его в абсолютное пространство. Он придержи-
вался своего дневника, другими словами, таких путешест-
вий, которые можно описать. Для него существовали за-
претные врата, которых он опасался. Он знал, какова
максимальная доза, и всегда придерживался ее в своих
экспериментах, действуя наверняка.
Она спустила с колен Аламута, встала и быстро убрала
все бутылочки и жмыхи.
— Вот один такой ключ, воспользоваться которым Ан-
тонио не решался. Он очень радовался этой находке.
Она подала Луцию зеленый футляр, скорее всего сде-
ланный самим Антонио. Венок из листьев конопли и лавра
обвивал арабское слово «эликсир» — прекрасно выполнен-
ное тиснение на коже. Луций с осторожностью открыл за-
- Я еще не нашел своей формулы (фр ).
574
пор Он увидел крошечную колбочку и маленький свиток,
исписанный мелким почерком.
Он принес из своей комнаты лупу, чтобы для начала
рассмотреть свиток, вверху которого он увидел начертан-
ные, очевидно, старческой рукой формулы и знаки. Затем
шли записи, сделанные рукой Антонио.
«Эликсир. Приобрел из надежного источника через
алхимика по имени Фортунио. Утверждают, что этот в
высшей степени эффективный экстракт был известен еше
эвмолпидам, древним потомственным жрецам Элевсина
Доказано, что он способствует чудесам мангового дерева,
используемою и но сей день на моей родине. Действие за-
ключается в том, что потребление его в одинаковой степе-
ни усиливает как интуитивные, так и суггестивные силы, а
значит, ведет в мир образов только через силу духа. Маг, у
которого цветет и плодоносит манговое дерево, пребывает в
эпицентре ауры, рождающей мистерии. Даже находясь в
состоянии покоя и оцепенения, маг вызывает появление
образов, те, множась, сменяют друг друга.
Если Фортунио правильно истолковал знаки, в эликси-
ре объединяются силы конопли и лаврового дерева. Экс-
тракт конопли — с давних пор известный ключ к миру
грез, он открывает иные залы, чем маковый сок, они
требуют большего мужества. Дух жующею опиум возбуж-
дается: образы входят в него и как бы оставляют свой след
на девственно-чистом листе. Конопля же выманивает его.
вытягивает своими петлями в мир грез. Именно этой мощ-
ной активностью и объясняется то, что при превышении
максимальной дозы наступает угроза буйного помешатель-
ства и безумия, в то время как маковый сок просто усып-
ляет.
Лавр, напротив, таит в себе силы, дающие отпор угрозе
погибели. Он исцеляет от чувства вины за совершенное на-
силие. Аполлон возложил его себе на холову после тою.
как убил лавровой ветвью дракона Пифона. Лавровое дере-
во выросло на месте зарытых Орестом жертвенных даров в
знак свидетельства погашения вины, возложенной на него
Геей.
То же подтверждает и алхимия, то есть подлинная фи-
лософская химия. По ней, курение лавра и лавровые эссен-
ции приводят к световому экстазу при галлюцинациях. Да-
же в суетных делах находят отражение ею чудесные свой-
575
ства — так, в жарких странах мясные лавки и морги мажут
лавровым маслом, отгоняющим паразитирующих тварей.
Великие символы лавра проникают повсюду — действие их
можно наблюдать от оккультных до пронизанных божест-
венным светом сфер, но только посвященному откроется
эта взаимосвязь. Подробности можно найти в моем днев-
нике.
Фортунио назвал эликсир в высшей степени опасным,
поскольку он объединяет в себе радикальные силы с абсо-
лютными. Испытание на прочность при сгибании гложет
выдержать только первоклассный лук. Знаки Орла и Змеи
з исходной формуле указывают на его алхимические свой-
ства. Из претендентов, желающих подвергнуться испыта-
нию, исключаются поэтому многие, и прежде всего те, у
кого нет веры».
Пол этим стояла запись более позднего времени:
«Awcrtimento Ч С восхода солнца не принимать пищи,
вечером три капли, лучше всего с китайским чаем Фарма-
кологическое воздействие наступает с оживления мыслей,
за ним следует эффект конопли, доводящий до высшего
экстаза. Тот, кому удастся преодолеть нарастающие по
спирали удушья, будет увенчан победным лавром».
Луций свернул папирусный свиток и занялся изучени-
ем колбочки. Она была наполнена темно-зеленой эссен-
цией, отливающей, как многие растительные экстракты,
пурпуром, когда их пронизывает свет. Сн осторожно поме-
стил ее обратно в футляр.
— Все это подогревает во мне интерес к дневнику. Он
может оказаться духовным противовесом красочным описа-
ниям Фортунио своих путешествий. Странно, что это имя
всегда всплывает, как только намечаются достойные наход-
ки. Он самый великий изыскатель, вышедший из школы
учителя.
Сн обрат идея к Будур Пери:
— Это то рискованное приключение, которого я жажду.
Она посмотрела на него, как на того, кто собрался вый-
ти на арену и чья судьба ей не безразлична.
— Лучше оградить себя от этих попыток, послушав-
шись Антонио, как от яда, которого надо бояться под стра-
хом смерти, даже если имеешь его. что уже внушает чув-
ство уверенности. Именно поэтому я и вверяю этот футляр
вам. Более надежные руки мне трудно себе представить.
1 Предостережение (итад.).
576
Луций внимательно посмотрел на нее, словно открыл в
ней нечто новое.
— Вы скорее подбадриваете меня. Похоже, вы не отсту-
пите перед рискованным шагом. Эта черта нравится мне.
Она улыбнулась.
— Вполне возможно, что и у меня есть своя обратная
сторона, как у Антонио, о тайне которою вы не догадыва-
лись. Вы считаете меня трусихой, и по праву — физиче-
ская угроза внушает мне неописуемый страх. Но, может, я
окажусь мужественной в том, что касается духовных испы-
таний.
— Тогда я приглашаю вас пойти дорогой на Элевсин \
как то сулит нам эликсир Антонио.
— В вашем обществе я могу решиться на это.
Он взял футлярчик и запер его в бронированной ком-
нате.
Донна Эмилия взяла Будур Пери под свое покровитель-
ство и вес время деловито заходила и выходила от нее. Она
приносила цветы, фрукты, газеты и следила за тем, чтобы
та ела строго по часам и обильно, как на корабле
С грустью наблюдала она, как Будур, прежде всего из-
за Антонио, все больше впадала в глубокую меланхолию.
— Вы должны хоть немножко уделять внимания фрой-
ляйн Пери, чтобы она нс чувствовала себя здесь как в тем-
нице. Нужно развеселить ее.
Луций поддакивал ей с внутренним сопротивлением.
Впервые он чувствовал себя в каком-то раздвоенном поло-
жении, как бы выбитым из привычной колеи, не прикры-
тым ни с какой стороны. Поэтому он стремился по возмож-
ности не замечать присутствия парсейки, как игнорируют
некую погрешность в отлаженной жизни, которую не хо-
чется признавать. С другой стероны, он не мог отрицать,
что племянница Антонио внесла в его жизнь нечто некое,
что при том политическом напряжении, в котором нахо-
дился город, все больше закреплялось. Выхода, казалось,
не было никакого. Вскоре его мимолетные визиты стали
все чаще и все продолжительнее.
Теперь он крайне редко появлялся внизу за круглым
столом, где псе считали, что он занят подготовкой опера-
* Древнегреческий город со знаменитым святилищем мистериального
культа, связанный так называемой Священной дорогой с Афинами.
1 9 Заказ 146
577
ции. Кроме TOio, там было не принято, как и вообще в
штабе Проконсула, задумываться над тем, кто из них чем
занят во внеслужебное время. К вольеру это относилось в
еще большей степени.
Луций временами задавал себе вопрос, вышла ли его
тайна наружу, за пределы домашнего круга. Нс, пожалуй,
в это беспокойное время следы вскоре так и так развеются.
Он только отказался от намерения еще раз навестить док-
тора Беккера, и одно странное предупреждение укрепило
ею в этой осгорожности. Вскоре после переезда к нему Бу-
дур Пери в его личной почте вдруг оказалось письмо неиз-
вестного происхождения — обыкновенная записка без адре
са и даты, даже без подписи. Сообщение ограничивалось
одной фразой: «Антонио Пери со вчерашнего дня переведен
на Кастельмарино в институт доктора Мертенса».
Почерк имитировал печатные буквы, Луций долго ло-
мал голову над этим посланием. Оно могло как прийти с
дружеской стороны, так и оказаться западней. Вполне воз-
можно, что дело тут не обошлось без мавретанцев. Во вся-
ком случае, следовало соблюдать осторожность, поскольку
известие указывало на некую незнакомую инстанцию, за-
нимавшуюся им и его связями с семьей Пери.
Еще одно обстоятельство придавало вес этому листку
бумаги. В процессе подготовки операции па Виньо дель-
Мар былс организовано усиленное наблюдение за Кастс-
лстто, руководил им Калькар. Луций прочитал в утреннем
донесении, что действительно накануне с башни была за-
мечена переправа единственного заключенного на остров.
Казалось, в этом не было ничего необычного, особенно для
этих недель, однако содержание обеих корреспонденций
было примечательным. Икфрафотоснимки, приложенные к
донесению, показывали лодку и ее причаливание к берегу;
просматривалась только одна тень, окруженная вооружен-
ной охраной.
Луций не хотел пугать Будур Пери такими подробно
стями. Он только счел необходимым намекнуть, что Анто-
нио предположительно находится на положении особого уз-
ника Ландфогта в темницах Кастелетто. По сравнению с
лагерями, где не утихала расправа над пленниками, это
было даже скооее улучшением его положения. Главное бы-
ло не упоминать при ней Токсикологический институт,
вокруг которого ходили темные и зловещие слухи.
Тем временем Луцию удалось спасти и перенести с по-
мощью Костара с улицы Митры не только часть специаль-
578
ной библиотеки Антонио, но и разрозненные страницы его
дневника, и в свободное время он занимался просмотром и
приведением в порядок спасенных рукописей, несших на
себе следы разрушительною вандализма. Он составил вме-
сте с Будур перечень спасенных листов, позволивший им
определить состав и размеры библиотеки. В центре внима-
ния находились великие умы и вдохновители XIX столе-
тия: Де Куинси, Э. Т. Гофман, По и Бодлер. Однако среди
печатных изданий были и куда более древние — книги о
свойствах трав, труды чернокнижников и демонологии
средневекового мира. Часть из них была выполнена на ста-
ринном пергаменте и сосредоточилась вокруг имен Альбср-
туса Магнуса, Раймунда Луллия и Агриппы фон Неттес-
хайм, чей труд «De Vanitale Scientiarum»1 был представлен
как в лионском, так и в кёльнском издании. Тут же пахо
дились огромный фолиант Виеруса «De Praestigiis
Daeironum»2 и компиляция доктора Веккеруса, изданные в
Базеле в 1582 году. Не забыт был и «Кодекс ведьм» того
же автора, переплетенный вместе с книжонкой Зи>фрида
Томаса о бесовском порошке колдунов и колдуний. Особым
изяществом отличался изданный в Амстердаме француз-
ский перевод «Мира магии» Бальтазара Беккера в четырех
томах, и ценность каждого из них значительно повышалась
благодаря поблекшему автографу древнего теолога.
В лучшем состоянии оказались редкие произведения
изящной словесности, разрабатывавшие тему Антонио
большей частью в экзотическом духе или в стиле поэтов,
пользовавшихся дурной репутацией. К ним относились эссе
Мопассана об эфире наряду с различными другими работа-
ми, написанными во славу чая, кофе и вина. Все они носи-
ли на себе следы частого чтения. Самым значительным из
них был, пожалуй, труд «Fumeurs d’Opium»3 Жюля Буась-
ера в желтой обложке, написанный около 1890 года и пе-
реплетенный Антонио с благоговением и любовью. Луций
брал книжечку с собой на остров и читал ее, пока плыл
мсрем. Дух автора привлекал его чудесным совмещением
ясности ума с эйфорической мечтательностью. Так бывало,
когда сильные умы Запада вбирали в себя менталитет да-
лекого Востока, но только если на короткое время.
Третья часть библиотеки касалась методик, разработан-
<-0 тщетности знаний» (лат.).
*0 демоническом обмане» (лат.).
Курильщики опиума» (фр.).
19*
$79
них химиками и фармакологами XIX и XX столетий. Но
здесь, похоже, не хватало очень многого — то ли среди ма-
родеров оказался любителя этого дела, то ли поняли цен-
ность этих книг как товара. Уцелело лишь руководство по
изготовлению духов и эссенций, огромный старинный кир-
пич гейдельбергских психологов о действии мескала, спир-
та из агавы, и работа Хофмана-Ботмингена о галлюцина-
циях под воздействием спорыньи. Похоже, имелся еще эт-
нографический отдел, от которого сохранилось только
опубликованное в 1923 году сообщение Сиднея Пауэлса с
Цейлона о спящих в цветах, которые в садах неземной
красоты под присмотром священнослужителя воссоединя-
ются в брачном союзе, укрываясь цветами. Все это было,
судя по пометкам на полях и вложенным в текст запис-
кам, тщательно проштудировано Антонио и систематизиро •
вано.
Если само собрание книг можно было сравнить с гео
графическими картами и морскими путеводителями, то
дневник уже содержал свидетельства путешествий и экспе-
диций. Порой казалось, что текст писался в корабельной
каюте при сильной качке, а потом вдруг бежал ровненько,
как волны, напоминая запись сейсмографа. Он передавал
бег образов и мыслей во всех фазах покоя и возбуждения,
словно зеркало, которое то быстро вращается вокруг своей
оси, то замедленно. И то искажает или увеличивает изо-
бражение, а то вдруг уменьшает бесконечно большой мир
до маленькой модели.
Луций, приведя в порядок разрозненные листы, стал
искать записи о лавре и эйфории, которую он вызывает,
но, похоже, они составили один из многочисленных пробе-
лов " записях, охватывавших тридцатилетний временной
отрезок.
Кто бы мог ожидать таких авантюр от этого тихого че-
ловека, скромно и прилежно сидевшего в шапочке в своей
мастерской? И это тоже был один из способов, как можно
прожить жизнь — медленно, но с наслаждением сжигах
субстанцию. Космические богатства, как по артериям, уст-
ремлялись в келью затворника. Капли падали, преодолевая
высокую преграду, в бездну и приводили в движение махо-
вик духа. Они рождали узоры в ковре жизни, ставили пре-
поны на пути последних, смертельных мистерий. Ничто нс
могло нарушить святости этого одиночества.
580
Он, Луций, чувствовал, правда, что ею больше влечет
Фортунио. Тот искал клады и приключения по ту сторону
Гесперид и в местах крайней удаленности. И там тоже бы-
ло одиночество. Но триумф шел скорее от сердца, чем от
разума. Это были последние странники-одиночки, послед-
ние плоды на древнем родословном древе героев. Они воз-
вращались, соединив начало и конец, назад, в свои мифы.
В таких духах находили свое завершение устремления го-
тов-исследователей и открывателей. Могущество воли уга-
сало. На смену ей пришли богатство, роскошь и излишест -
ва. Однако было еще заметно фаустовское начало, особен-
но там, где оно сходилось в конечной цели с искусством
магов.
Если посмотреть на все с философской точки зрения,
они ушли вперед в земном бытии и в мире вещей, а Анто-
нио шел путем духовного познания. Нигромонтан, правда,
учил, что оба пути пересекаются на плоскости и рисуют
там общие фигуры.
Дневник тоже явился темой первых продолжительных
бесед с Будур Пери, которая видела различие в понимании
Луция и Антонио прежде всего в их происхождении. Опа
имела в виду, что здесь сказывается не только разница
между Западом и Востоком, но одновременно и разница в
положении по отношению к власти. Луций принадлежал к
завоевателям мира, отсюда тот голод на пространство,
жажда больших расстояний. Антонио, напротив, причис-
лялся к клану угнетенных на этой земле и был ь качестве
такового обречен на скрытые, в тайне творимые услады, *
которых побежденный находит себе убежище. Существует
равновесие между пространством и временем, и тот, кто
проигрывает в пространстве, стремится к компенсации во
времени. И Антонио стремился к тому же в лабиринтах
грез. Еще Де Куинси говорил о ;ечности, которой можно
достичь, погрузившись в опьяняющий дурман.
Луций вскоре полюбил разговоры с Будур Пери, он
стремился к ним, отдыхая в них душой. Открытие нового
человека всегда будет самым великим приключением, осо-
бенно если оно совпадает с душевным кризисом В этой
женщине его изумляло присутствие двух начал — смеше-
ние мужских и женских талантов. Мужским был ее
ум — быстрый и свободный, как клинок, который она скре-
щивала con ашоге Ч Но к этому прибавлялась еще своеоб-
1 С любовью (шпал.).
18
разная душевность, не свойственная мужчинам. Так и ка-
залось, что она может думать всем существом, как, напри-
мер, танцуют всем телом. Благодаря, этому она схватывала
даже тень намека, понимала глубину мысли, которую не-
возможно выразить словом.
Луций сначала думал, что Будур была такой прекрас-
ной партнершей благодаря своей музыкальности, интуи-
тивно ощущая и вбирая в себя абстрактные фигуры мыш-
ления. Однако ее суждения строились не в меньшей мере
на ее хорошей образованности, являвшейся отличительной
чертой ее индивидуальности. Будучи сиротой, она росла в
доме Антонио, в окружении мира его книг. Это сделало ее
замкнутым ребенком, рано предоставленным самому себе и
рано начавшим размышлять о жизни. Детская наивность
была сильно выражена в ней и взывала к защите.
От отца она, по-видимому, унаследовала свойственный
парсам талант к языкам и вкус к изысканным вещам, к
драгоценностям, складывающийся у частных торговцев из
знания товарной цены и перехода ею в непреложное
понимание истинной ценности. Это было свойственно ста-
ринным семьям парсов и стало чертой их характера. Они
всегда знали, кому они, не задумываясь, могут дать в долг,
и всегда искали гарантию в самом человеке, а не в ею под-
писи.
Таким же унаследованным качеством была и осторож-
ность, гот физический страх, который и притягивал Луция,
и настораживал. Это прежде всею бросалось в глаза, когда
она втягивала его в разговоры о судьбе Антснио или о
своей собственной, — словно он заглядывал в запретные
уголки души, подслушивая разговоры, которые вели в сво
ем кругу преследуемые. Казалось, они смотрят на зло как
на естественное явление, от которого хоронятся, но которо-
му, чтобы не огорчать себя, отдают должное. Их бы, собст-
венно; давно уничтожили, если бы они открыто показыва-
ли миру гордость.
Зло считалось у парсов близнецом добра и света, кото
рым оно мерило себя на протяжении веков с переменным
успехом. Это и заставляло парсов волей-неволей почитать
зло как естественное природное начало, ведь называли же
себя их жрецы магами. Христиане считали их гностиками;
мусульмане по всему Востоку на протяжении веков пресле-
довали их и изгнали наконец и из Индии, когда там кон-
чилось господство англичан. К этому добавилось еше, что
их обычаи и обряды вызывали всеобщее неудовольствие.
582
Когда Луций смотрел на Будур Пери, то у него невольно
порой возникала мысль, что этому телу суждено быть рас-
терзанным копями грифов — при одном только представ-
лении об этом он содрогался от ужаса и проникался к ней
нежностью.
Хотя она и принадлежала к культурной части парсов,
однако передающиеся из поколения в поколение предрас-
судки всегда живы, от них никогда не удастся освободиться
полностью. Это было заметно по тому благоговению, кото-
рое она испытывала к открытому огню, дзже если это было
пламя свечей, которые Луций имел обыкновение зажигать,
садясь за стол, — когда она потом их гасила, она махала
над ними рукаво.м и никогда не задувала их, потому что
видела в касании огня и дыхания святотатство. Некоторые
животные были ей противны, других же она считала свя-
щенными; одни принадлежали к царству света, дру-
гие — тьмы, на которые делилась Вселенная.
По материнской линии Будур Пери унаследовала
склонность к германским языкам и литературе. До
предпоследних преследований парсов она работала в се-
минаре Фернкорпа. Похоже, она была любимой ученицей
болезненного, весьма одаренного германиста. Луций, по-
сещавший ею публичные лекции и советовавшийся с
ним при покупке рукописей, узнавал в Будур отли-
чительные признаки его мышления и взглядов, а также
те мотивы, в которых Фсрпкорна упрекали противники.
Его обвиняли в слишком одностороннем сведении литера-
тур к теологии. Историю литературы как таковую он
объявлял тщеславной, если она не брала историю
религии за отправной пункт развития. Исходя из это-
го положения, он требовал от своих учеников, чтобы
они для начала изучили, в чем суть веры автора как ис-
точника его творческой силы. Образцом методики счи-
талась его работа о Бакунине, которой он предпослал
эпиграф; «II n’y a d’interessant sur la terne que les
religions» 4
При всем при том у Луция не складывалось впечатле-
ния, что он имеет дело с ученой дамой. Знания были клю-
чом не столько к научным вещам, сколько к ней самой.
Они окружали ее, как аура, как одежда со складками, в
которых угадывается игра тела.
1 Нет ничего интереснее на земле, чем религии (фр.).
583
Луций возвращался поздно с Виньо-дель-Мар. Подго-
товка приближалась благодаря постоянным повторам к сво-
ему завершению, поскольку полностью был отработан ме-
ханизм действий. Необходимо было иметь четкую схему
проведения операции, даже если по ходу и возникнут из-
менения. Главное, чтобы возникло чувство неуязвимости,
сочетавшееся с той уверенностью, когда все выполняется
наполовину автоматически, наполовину играючи, Вся ко-
манда усердно готовилась, Калькар больше всех показал
свою неутомимость в муштровке. Недавно он был произве-
ден в аквилиферы. Если Калькар видел в сближении с
врагом цель, наполнявшую его жизнь смыслом, то для
Винтерфельда это было участие в риске, авантюре высшего
порядка. Он относился к предстоящей операции как к кни-
ге, чтение которой захватывает дух, как к игре, в которой
надо выложиться полностью. Он очень привязался к Лу-
цию, а тот с удовольствием беседовал с ним.
Время от времени на острове появлялся Главный пирс-
техник и проверял проведение технической части опера-
ции. И прежде всего поведение в облучаемой зоне, требо-
вавшее большого внимания. По вечерам они часто закан-
чивали подготовку на воде, производя из лодки детальную
фотосъемку побережья. Они сидели на манер рыбаков
полуголыми в лодке и выслеживали вблизи скал на глу-
бине золотую макрель. Блесна, напоминавшая формой
селедку, забрасывалась в море, и, когда из воды выпрыги-
вал огромный хищник, чтобы сцапать добычу, важно было
подсечь в нужный момент приманку, чтобы та села по-
крепче. Ловля рыбы была увлекательным занятием. Чешуя
сверкала, когда рыбы бились о шпангоуты и прыгали, как
новенькие дукаты, ь лодке, пока не выматывались и не ок-
рашивались сначала в пурпуровый, а под конец в фиолето-
вый цвет.
Блесны были очередными игрушками Главного пиро
техника, они работали как камеры. Благодаря им они сня-
ли не только берег Кастельмарино, во и морское дно. Дьа
дела сразу, одно в другом, и каждое доставляло удовольст-
вие — не такая уж плохая затея. А перед возвращением
домой они еше выпивали по стаканчику вина у синьора
Арлотто в «Каламаретто».
Донна Эмилия накрыла стол, как обычно, в комнате
Будур Пери. Она приготовила еду на гермобронзевей пли-
те в буфетной. Там же находился и Костар, дожидаясь,
584
когда можно будет подавать. Заодно он следил за тем, что
бы не нагрянул непрошеный гость.
Луций в течение дня ждал этих часов беседы как вож
деленного отдыха, когда время казалось ему уплотненным.
У него появилось такое ощущение, что в его жизни до сих
пор была некая пустота - голое место, когогюс расцветилось
теперь красками. Этот пробел стал для него очевиден,
только когда он оглянулся на свою жизнь. Разговоры среди
мужчин всегда велись вперсхлсст, мнения пересекались,
как прутья в решетке, сходясь только в главных узлах.
Здесь же преобладало настроение, гармоническое звучание;
мысли подбирались одна к другой, как лошади в упряжке,
которые несут легко и с подъемом. Время пролетало неза-
метно.
— Косгар, вы можете убирать.
Вошел Костар и поставил на стол десерт и свечи. Лу-
ций взялся за фонофор. Ок сначала избегал этого, сдержи-
ваемый предписаниями об осторожности при обращении с
оружием и запретными вешами, привитой ему воспитани-
ем и ставшей его второй натурой. Но вдруг это стало обре-
менительным для него, равно как подчеркивание кастового
различия, отбрасывающего тень на человеческое общение
друг с другом. Ведь в конце концов они разговаривали да-
же об операции ка Кастельмарино и других секретных ве-
щах. Однако Луций поймал себя на том, что испытал не-
приятное чувство, когда увидел, что гостья разглядывает
фонофор.
— Вот это, значит, и есть тог знамениты i аппарат уни-
версальной связи. Можно его потрогать?
— Собственно, кет, — услышал Луций свои слова,
вкладывая маленький аппаратик ей в руку. — Вам ведь
знакомы те модели, которые поступают j продажу, — этот
вот отличается от них только более высокой мощностью.
Парсам еще недавно было разрешено пользоваться фо-
нофором торговцев и деловых людей, права этого они
лишились после возникших беспорядког В Гелиополисе
почти невозможно было встретить взрослого человека без
фопчхрора. Плоские футлярчики носили в левом нагрудном
кармане, откуда они выглядывали на толщину пальца. Ди-
апазон действия можно было определить но внешним при-
знакам, и отсюда вытекала своего рода иерархия в обще-
стве, как в прежние времена она определялась по знакам
585
различия и орденским ленточкам. Фонофор регулировал
право преимущества во всех тех случаях, когда возникала
такая необходимости, и даже являлся пропуском в офици
альные инстанции.
Сервер занимался в своих исследованиях и фонофором
тоже, посвятив ему одну из своих небольших работ, опуб -
ликованную под за1Оловком «Три ступени к равенству».
Последовательность трех великих революций нового време-
ни проделала путь, согласно его толкованию, от религии
через политику к технизации. Первая из этих коренных
ломок была направлена против сословия священнослужите-
лей, каждая отдельная личность боролась в ней за право
непосредственного общения с Зегом. Вторая сводила счеты
со старой аристократией и порушила все привилегии
жизненного устоя в пользу буржуазных свобод и предпри-
нимательства. И наконец, появился рабочий и сделал бур-
жуазные права функциями сверхчеловека. При этих пре-
вращениях свобода как таковая исчезла — она раствори-
лась в равенстве. Люди стали похожи друг на друга, как
молекулы, отличающиеся лишь скоростью движения. И это
состояние Сернер называл кинетическим или миром труда.
В этих рамках фонофор стал идеальным средством пла-
нетной демократии, таким средством коммуникации, кото-
рое незримо связывало каждого с каждым. Присутствие на
народных референдумах, участие в рынке, форумах расши-
рилось до размеров всей планеты и даже вышло за ее пре-
делы. Прежде всего фонофор необыкновенно все упрощал.
С тех пор как он достиг своего технического совершенства,
проблемы народного голосования и всенародного опроса ут-
ратили свою техническую сложность; волю, настроение
больших масс можно было узнать, не откладывая в долгий
ящик, и обсчитать, словно техника обладала силой ума. В
Координатном ведомстве была установлена одна из машин,
владевших чудесами такого подсчета. «Да», «нет», «воз-
держался» целых легионов голосовавших суммировались в
ней в потоках электронов и мгновенно выдавались на ин-
дикатор.
Правда, констатировал Сернер, право ставить вопросы
всегда принадлежало немногим. И хотя все могли слышать,
о чем идет речь, и давать свои ответы, гемы референдумов,
однако, определяли единицы. Царило пассивное равенство
при огромной разнице функций. Старый обман избиратель-
ного права повторялся теперь с помощью вычислительных
автоматов.
586
Фэносрор носил также характер опознавательной эмбле-
мы, поскольку определял ею обладателя prima vista 1 как
лицо, относящееся к деловым и политическим кругам.
Прежнему поражению в гражданских правах соответство-
вало теперь лишение права на фонофор, что означало вы-
черкивание из системы координат. Потеря личного номера
влекла за собой потерю личности.
Луций взял золотой аппаратик и поднял ею против
света. Словно читая рекламный текст, он показывал Будур
Пери на светящиеся цифры:
— Аппарат универсальной связи. Модель для абонента
с нормальным слухом. Не подлежит купле-продаже и пере-
даче другому лицу; предназначен только для выполнения
служебных функций владельца, отнюдь не для личного
пользования, за исключением лиц, отмеченных особыми
почестями.
Сообщает в любое время суток местное и астрономиче-
ское время, долготу и широту, погоду на данный момент и
прогноз на дальнейшее. Заменяет удосгоьерение личности,
пропуска, часы, солнечные часы и компас, навигационные
и метеоролегичекие приборы. Передает автоматически на
все спасательные станции точные координаты местонахож-
дения владельца в случае возникшей опасности на суше,
на воде и в воздухе. Определяет методом пеленгации на-
правление на любой объект. Удостоверяет лицевой счет
владельца з энергионе и заменяет тем самым чековую
книжку для любого банка, любого почтового ведомства и
при непосредственных расчетах по оплате га проезд на
всех видах транспорта. Служит также гар< нтом, если тре-
буется помощь местных властей. Дает поаьо отдавать при-
казы при беспорядках в городе.
Передает программы всех радиовещательных станций и
информационных агентств, академий, университетов, а
также периодические сообщения Координатного ведомства
и Центрального архива. Позволяет заглянуть во все книги
и рукописи, по мере того как Центральным архивом была
осуществлена их звукозапись и произведена регистрация в
Координатном ведомстве. Предоставляет возможность под-
ключения к театрам, концертным залам, биржам, лотере-
ям, собраниям, избирательным кампаниям и конференци-
ям и может быть использован как газета и справочник, как
библиотека и энциклопедия.
1 С nepiwto взгляда (ла>ч.).
5Я?
Гарантирует связь с любым другим фоиофором мира, за
исключением секретных номеров. Может быть экранирован
от внешних звонков. Допускает одновременное подключе-
ние любого числа абонентов, что означает возможность
присутствия на конференциях, докладах, совещаниях. Та-
ким образом, все преимущества телефонной связи объеди
йены в нем с преимуществами радиосвязи.
— Во всем этом, — продолжил Луций, — нет ничего
особенного. Суть заключается в уплотненней возможности
приема и передачи информации. Можно подумать, что ма-
терия с ее кристаллическими решетками и электромагнит-
ными волнами обладает непосредственным интеллектом и
что в данном случае удалось осуществить переход от чис-
той техники к чистой магии, что так занимает Горного
советника. Для него все эти вещи имеют не большее значе-
ние, чем костыли, с помощью которых учатся ходить. Он
рассматривает технику как своего рода умственное ускоре-
ние, приводящее в конце концов к свободному полету мыс-
ли, а потом и к покою. Она для него как оксперимент ду-
ха; аппаратура становится излишней, как только найдены
последние формулы. Тогда технику сменят слово, поэзия,
возможно, музыка.
Будур Пери сноьа взяла фонофер в руки и осторожно
повертела его:
— Зачем же такие окольные пути? Впечатление такое,
что дух заново поделил мир и радуется, что получил ста-
рые результаты. Аппаратик очень легкий, но, чтобы им
пользоваться, нужно, вероятно, иметь чудовищные списки
абонентов?
— Такие списки действительно существуют. Но их не
обязательно держать при себе, для этого потребовался бы
огромный зал. Абоненты связываются друг с другом через
автоматическую справочную Центрального архива, если
связь не устанавливается через Координатное ведомство. В
обоих ведомствах и в энергионе тоже у каждого фонофора
есть свой обслуживающий персонал. Это избавляет от не-
обходимости набирать номер. А вот здесь, наверху, вы ви-
дите диск с цифрами для постоянных связей.
Луций тронул колесико, и послышался голос Костара,
одновременно в рабочем кабинете и, чуть отчетливее, в
фопофоре.
— У аппарата Костар, жду ваших приказаний.
Он задал ему вопрос и опять тронул колесико. Раздался
голос Марио:
— Марио на связи, слушаю вас, командор.
— Есть ли какой-нибудь смысл в том, — спросила Бу-
дур Пери, — что они отвечают несколько по-разному?
— Их ответы указывают на различие в служебных вза-
имоотношениях. Костар служит лично мне, а Марио при-
дан мне от Дворца, по линии моих служебных функций.
Разница почти незаметна, она напоминает различие в су-
бординации между астрологией и астрономией. Однако
могут возникнуть ситуации, когда она становится решаю-
щей. Однако я сижу, вас не тянет заняться заклинанием
тех бесчисленных духов, которые, словно ниточками, при-
вязаны к этим цифрам?
Он протянул ей аппарат:
— Три буквы, девять цифр — на ваш выбор.
Будур Пери потрогала нижнее колесико, и мягкий го-
лос ответил на незнакомом языке.
— Это похоже на приграничные горы Индии — возмож-
но, вы потревожили ламу во время медитации.
Она отодвинула от себя аппарат недовольным жес-
том.
— Только низменный дух мог выдумать эти аппараты,
нарушающие одиночество.
Луций не мог не согласиться с ней.
— Тут вы сразу уловили сильнейший контраргумент
против этого изобретения. Впрочем, тут имеется еще один
технический недостаток, а именно: пока вы пользуетесь
аппаратом, ведете прием или передаете сами, вы полно-
стью на крючке. Место, где вы находитесь, всегда можно
безошибочно установить. Для полиции это неоценимое ка-
чество фонофора.
Он перевел рычажок из рабочего положения в нейт-
ральное и сказал:
— Это, строго говоря, необходимо делать после каждого
разговора. По этой причине мы пользуемся также и старым
телефоном, тот более анонимен. С увеличением власти
растут и нагрузки — таков закон математики.
— А вы можете получить такую связь, — спросила Бу-
дур Пери, — которая вывела бы вас за пределы земного
шара?
— Конечно, но дальность диапазона фонифора наме-
ренно ограничена. Так, разговоры, которые мы ведем с
теми, кто летит в ракетах, постепенно слабеют, как бы
затухают в разреженной среде. Радиопередатчики, какими
пользуются голубые пилоты, только -в крайне редких слу-
589
чаях предоставляются тем, кто работает на земле, как,
например, Горному советнику, у которого есть связь с кос-
мическими кладовыми золота. Говорят, что и патер Феликс
тоже может общаться с Регентом.
Вошел Костар и убрал свечи. Луций попрощался, он со-
бирался рано утром опять отправиться на Еиньо-дель-Мар,
где его будет ждать Св вере.
В одной из потаенных каморок Центрального ведомства
Бюттер проиграл отдельные части только что состоявшего-
ся разговора еще раз и перенес их запись в свое донесение.
Еще влажный листок он отнес в кабинет доктора Беккера,
который только что заступил на службу. Работа в Цент-
ральном ведомстве проходила преимущественно по ночам.
«Ребятки, когда настает ночь, король — я» — было одним
из любимых выражений Мессира Гранде.
Доктор потирал в своем кабинете черепов руки, изучая
донесение. Он похлопал Бюттера, застывшего перед ним в
смиренной дозе, по плечу:
— Неплохо. Дело продвигается.
Последняя репетиция была проведена при ужесточении
условий подготовки. Главный пиротехник установил источ-
ник ионизирующего излучения и окружил лучевой загра-
дительной сеткой одну из заброшенных вилл на южном
берегу Виньо-дель Мар. Он продемонстрировал сначала
возможности подрыва на двигающихся незащищенных мо-
делях. Затем последовал проход заграждения с обработан-
ным оружием и в защитных костюмах. Поупражнялись они
также, как расплавить замок и устроить маленький фейер-
верк. Наконец Сиверс объявил, что всей технической сто-
роной дела он доволен.
Так как у Луция не было замечаний и с тактической
стороны, он подал Патрону рапорт о завершении подготов-
ки. Генерал приказал ему держать всех в боевой готовно-
сти, поскольку полнолуние приближалось. Он все еще не
переварил обиду, что сбили его танк на воздушной подуш-
ке. Операция на Кастельмарино играла роль расплаты за
это. Кроме того, она должна была показать, в чьих руках
власть.
Луций намекнул Будур Пери, что питает надежду осво-
бодить вскоре Антонио. Костар подал чай; круглый медный
чайник пускал пары на термобрензоной комфоркс. Насту-
пил час приятной беседы. Луций гладил шерстку Аламута.
который, мурлыча, лежал у него на колени.**
59U
— Говорят, чю по ту сторону Гесперид, из вашей роди-
не. техника не в чести?
Будур задала этот вопрос при разговоре, который они
вели, обмениваясь воспоминаниями о детстве, и Луций не
уклонился от неге. Он убавил свет и повернул к себе аэро
ионизатор.
— Вы должны рассматривать Бургляндию как некий
пласт, который находится п состоянии покоя и тем не ме-
нее является началом движения, потому что каждое дви-
жение только тогда приобретает смысл, только гида стано-
вится возможным, когда, зарождаясь внутри покоя,
сменяет его. В этом смысле Бургляндию можно окрестить
субстанцией, которая хотя и становится политически ак-
тивной, когда заключает союз со временем, однако остает-
ся по сути своей в состоянии покоя и черпает из этого по-
коя свою силу, как из капитала, приносящего доход. В
этом смысле законы техники там на самом деле не дейст-
вуют. Достаточно ли ясно я выразился?
— Да, я понимаю, Новалис, если бы он родился исто-
риком, думал бы так же. Однако мой вопрос не затрагивал
таких глубин. Я скорее имела в виду, что движение, раз
уж оно освободилось ст сков, может стать всемогущим и
уничтожить своей атакующей мощью покоящуюся субстан-
цию. Как вы практически хотите противостоять этому на-
тиску?
— Вы имеете в пиду, как мы сможем защитить наши
родовые гнезда, чтобы они в свою очередь не ринулись в
прогресс и не были им проглочены?
— Да, — сказала Будур Пери, — это мне представляет-
ся необыкновенным, как чудо.
— Необыкновенным, да, но опять же и простым для то-
го, кто не дал сбить себя с голку. Дух времени овладевает
только движением, но не субстанциями; он забирает муж-
чин, но не весь пласт, от которого они отделились, не их
потаенный, незримый оплот.
— Это мне понятно, но, если мужчины падут, родина
обезлюдеет. У нее не будет больше продолжателей рода.
Силы, собранные Ландфогтом, привыкли принуждать и
подчинять; можно опасаться, что вы не выдержите долгой
осады. Он нацелен на господство над безликим и ниве-
лированным миром. Отклонения от нормы и традиции пре-
емственности должны быть вытравлены в людях — так в
нападении на парсов я вижу сигнал того, что любая само-
бытность под угрозой.
591
— Не надо переоценивать силу Ландфогта; она в основе
Своей технического свойства и погому разрушительна по
природе. Ему не хватает его доли в участии владения
миром, где он выступает как противная сторона. Ведь даже
своей победой он обнажит спсс ничтожество. Он просуще-
ствует еще какое-то время, ликвидируя своих врагов, но
потом захлебнется, как насос, оставшийся без воды.
Во Дворце было тихо, только раздавались приглушен-
ные крики охраны, производившей смену караула. Луций
молчал. Он слушал, как мурлычет Аламут да потрескивает
аэроионизатор. Беседа подняла ему настроение. Все вещи
предстали как бы в новом видении, словно разговор возвы-
сил их из тьмы и придал им свет свободы. Он опять под -
хватил нить разговора.
— Бургляндия сильнее любого потенциального движе-
ния, даже сильнее самой реальности Временами действи-
тельность вплотную подступает к ней. Но потом чей-то
сильный дух вновь открывает ее, как откапывает мифиче-
ские города гениальный археолог.
— Именно поэтому складывается такое впечатление,
что ваш Проконсул живет в замке, мимо которого течет
время, обходя его стороной.
— Он может себе это позволить, потому что уходит
корнями на недосягаемую глубину. Внутри масс все еще
живо, — как золото в наносном слое — знание этого, и оно
неподвластно исчезновению. Вопрос, над которым размыш-
ляет Проконсул, заключаемся в том, можно ли опять пре-
вратить массы в народ.
— Подобные проблемы вряд ли волнуют мавре ганцев.
— Нет, они скорее приветствуют возникновение толпы,
массами можно манипулировать.
— Одно обстоятельство еще не до конца ясно для ме-
ня, — расспрашивала Будур Пери дальше, — я имею в ви-
ду то, что мавретанцы обязаны производить свой рекрут-
ский набор в Бургляндии.
— Ответ надо искать в том, что дух только до изве-
стной степени можно обратить п силу. Прикидка обоюд-
ная — бургляндцы пытаются привлечь к себе мавретанцев,
чтобы привнести вековое наследие Бургляндии в духов-
ные сферы Гелиополиса, как валюту, курс которой не
должен падать. Они передают им традиционно более
утонченные манеры, в первую очередь в понимании го-
592
сударе гвеннэго права и теоретических основ хозяйствова-
ния.
Мавретанцы в свою очередь стремятся оттеснить бург-
ляндцев в чисто исполнительные органы, чтобы использо-
вать себе на благо их унаследованное чувство такта, осо
бенно в командовании войсками, консульском управлении
и дипломатии. Благодаря им в высших эшелонах власти
наступает равновесие.
Будур Пери слушала с явным неудовольствием.
— Все это кажется мне слишком запутанным и выду-
манным лишь для того, чтобы запугивать людей. Я опаса-
юсь, что вы слишком углубились в эти лабиринты.
Луций выключил аэроионизатор.
— Возможно, вы правы. Я это особенно чувствую в ча-
сы, проведенные тут. Вы появились как раз вовремя.
Потом он продолжил:
— Я, конечно, нагоняю на вас скуку. Все это жалкие
партии, что разыгрываются на здешней шахматной доске.
Одними только рассуждениями невинность не вернуть.
Можно подумать, что Бог способствует продвижению толь-
ко тех, кто спит и видит, как бы взорвать весь мир: только
в одном этом видят они свое торжестве, презрение к смер-
ти, абсолютную волю, которая рождает великое назначе-
ние. Может, все дело в том, что Он, как тогда перед
всемирным потопом, планирует создание Своего нового
творения? В таком случае Регент, возможно, будет играть
роль новою Ноя.
Будур Пери поднялась, опа слушала с возрастающим
напряжением.
— Вы коснулись очень важных вещей. Кто это может
лучше прочувствовать, чем парсы? Мы с давних пор верим,
что во времена тьмы готовился новая победа сил света. Но
тут вы пошли даже дальше. Что толку осужденному, если
ему подробно опишут устройство машины, гениально при-
думанной для его казни? Лучше бы вам обратиться к более
симпатичным вещам.
Луций засмеялся:
— Я не отрицаю, что несколько подпал под влияние
определенных страстей. Но разве достаточно было бы од-
ной лишь симпатии, чтобы вырвать вас из когтей доктора
Беккера? И с Антонис будет точно так же.
Время перевалило уже за полночь. Вошел Костар, что-
бы приглядеть за чайником.
593
— Где вы покупали чай? — спросил его Луций.
— Донна Эмилия купила его у Зербони, еще до разгро
ма лавки. Это черный китайский чай, самый лучший, у
нас его еще много.
— Эго как нельзя кстати, — обратился Луций к Будур
Пери, — у нас, следовательно, есть самый лучший исход-
ный материал для эликсира.
— Выбросьте это из головы, Луций. Антонио знал, по-
чему держит епэ в резерве.
— Я освобожу его и спрошу у нею совета.
— Он не может лишить вас права на риск.
— А мне он только наполовину представляется столь
большим и вдвойне заманчивым, после того как племянни-
ца Антонио обещала принять в нем участие. Иначе мы на-
рушим данное друг другу слово.
Он остановил Костара и попросил принести «веккьо».
Наполнив бокалы вином, он опять включил аэроионизатор,
заполнивший комнату звуками, которые, вызывая в душе
приятные картины и мелодии, без труда уводили в мир
неосознанных ощущений.
ОПЕРАЦИЯ НА КАСТЕЛЬМАРИНО
Главное слово для нападения на Кастельмарино было
произнесено. Луций вошел в бронированную комнату,
чтобы доложить о своем отъезде. Патрон поднялся; на его
столе лежала развернутая карта острова. Пылал букет тиг-
ровых лилий, отражаясь в темной полированной крышке
стола. День был солнечным, метеослужба на Пагосе пред-
сказывала мягкую и почти безоблачную ночь. Наступило
полнолуние.
Генерал не стал вникать в подробности операции. С
тактической точки зрения она почти не имела никакого
значения, это был вопрос престижа. Однако она нацелива-
лась на очень чувствительное месго в системе Ландфогта и
могла вызвать новые беспорядки. По этой причине под
предлогом подготовки были пцедусмотрены многочислен-
ные упреждающие меры. Патрон, не любивший сантимен-
тов, напутствовал Луция шутками.
Луций поднялся к себе в вольер, чтобы переодеться. Он
намеревался переправиться на судне, отходившем в пол-
день, на Винво-дель-Мар и выбрал поэтому костюм как для
увеселительной поездки. Косгар тоже переоделся.
594
— Надеюсь, что завтра я подам вам весточку от Анто-
нио, а может, даже и привезу его с собой, — сказал Луций
Будур Пери, прошаясь с ней. Они обнялись. Он почувство
вал, что она легкая как перышко, словно неземное созда-
ние. Он все еще думал об этом, уже находясь на борту.
Красота сестры сродни красоте звезд — она не волнует.
Солнце уже коснулось холмов на Виньо-дель-Мар, ког-
да они столкнули в воду большую лодку. Главный пиро-
техник распорядился поставить еще и мотор, рассчитанный
на быстрый отход. Во второй половине дня он еще раз об-
говорил все возможные варианты и проводил команду до
берега. Там он попрощался; он собирался провести ночь на
сторожевой башне. Там же находился усиленный отряд бе-
реговой охраны, готовый выступить по сигналу тревоги. Он
помахал, когда киль, проскрипев по гальке, поднялся на
легких волнах и погрузился в воду, они еще долго видели
на берегу его рыжую бороду.
Луций сидел у руля и правил лодкой на манер рыба-
ков, объезжающих свои угодья. Все снаряжение было на-
дежно уложено между шпангоутами, оружие, однако, они
держали под рукой. Морская синева темнела в вечернем
освещении и разбрасывала золотые круги там, где весла
опускались в воду. Загорелые коричневые тела прекрасно
смотрелись на этом красочном фоне. Потом вес берега рас-
таяли в сумерках. Задрожали первые звезды, отражаясь в
темной глубине, ожившей, словно морское чудовище. На
сторожевой башне на Виньо-дель-Мар и напротив, в тем-
ницах Кастельмарино, засветились огоньки. На севере, над
портовым городом, горизонт пылал заревом пожара; опо-
знавательные огни аэропорта и морской гавани пульсиро-
вали в красном тумане.
Легко ударяя веслами по воде, они пересекли пролив
Кастельмарино и приблизились к острову. Слышались мяг-
кие удары волн о скалистые берега. Ночь была душной, во-
да фосфоресцировала вокруг киля и лопастей весел, время
от времени под лодкой проплывала большая рыба, словно
очерченная серебряным карандашом. Слух обострился, ды-
хание участилось.
Вот из перламутровых облаков выкатился полный
диск луны. Звезды вокруг него пэблелндш, чепными гро-
мадами проступили скалы. На бепегу !»а«.тсльм,фин-л про-
меж прибрежных риФсн икполсч серкик и'Х'че.нон
косы, выбранной д;г< выс:г;|;л кдн инеад боеявй
roiOBHuc и; межчины разобрало оум-'ж- гч'Л'п.л..'.; ?.и;иер-
фельд осторожно скользнул за борт и поплыл к косе. Он
должен был произвести разведку и тем самым обеспечить
высадку, хотя опасность засады была маловероятна.
Через некоторое время лодка подошла к бершу и вы-
скочила с легкостью на песок. Ее бесшумно втащили на бе-
рег и спрятали в тени под скалами. Они раскрыли тюки и
молча переоделись заученными движениями. Луций по-
смотрел на часы. Потом указал Марио, который еще с дву-
мя из группы Калькара должен был охранять лодку, его
место на скале. Марио имел сигнальные ракеты, чгобы на
случай отхода с боями подать сигнал о местонахождении
лодки. Луций обещал Мелитте беречь его и поэтому опре-
делил для него эту роль в операции, с чем Марио никак не
хотел соглашаться. Он охотно поменялся бы местами с Ко-
старом или Винтерфельдом.
Оставалось еще четверть часа. Костар налил всем креп-
кого дымящегося кофе из термоса. Луций приказал еще раз
сверить часы и потом построиться. Он шел впереди, за ним
Костар и Винтерфельд. Чуть на расстоянии следовал Каль-
кар со своим отрядом. Они карабкались, сначала с трудом,
по крутому, поросшему молочаем и дроком каменистому
склону. Потом они вышли на тропу, возможно протоптан-
ную животными и уводившую в глубь острова. Порой
вспыхивал свет на башне темницы, на него они и ориепти’
ровались.
Луна заливала окрестности обманчивым блеском. Ди-
кие заросли местами прерывались обработанными клочка-
ми земли, маленькими, обсаженными терновником, ухо-
женными цветниками, откуда доносился сильный запах.
Луций узнал маковое поле, покрытое цветами, слегка све-
тившимися в безжизненном лунном свете, и вспаханное
поле, засаженное беленой. Потом пошел откос, сплошь по-
крытый какой то светящейся фиолетовой массой, мягкой и
скользкой. Острый гнилостный дух окутывал его, ноги
скользили и разъезжались в разные стороны. Должно быть,
это были грибные плантации доктора Мертенса. Луций
припомнил одну беседу, в которой этот ученый как-то в
поздний час хвастался на «Голубом авизо» своими успеха-
ми в культивации грибов. Похоже, он придерживался
мнения, что ему удалось вызвать росг неживой материи и
таким образом получить заменитель вещества, обычно вое
производящего жизнь.
«Превращение химических заводов в физиологические»
было одним из его коньков, не только обошедшимся в ко-
596
пеечку Ландфсггу, он и стоившим жизни не одному бедо-
лаге. Подобно теориям доктора Беккера, интеллектуальные
изыскания доктора Мертенса были тоже нацелены на кан-
нибализм.
Обойдя скользкое месиво, они поднялись на холм, с ко-
торою хорошо обозревался весь остров. Он образовывал
впадину, в центре которой возвышался институт, похожий
на загородную виллу. При ярком лунном свете была видна
каждая деталь. Даже зеленая плесень, покрывавшая стены.
При гаком сиянии нечего было и думать о том, чтобы по-
дойти к зданию незамеченными, однако ко входу вела пря-
мая аллея из кипарисов. В тени деревьев они осторожно
приблизились к институту, держа оружие наготове.
Перед живой изгородью, окружавшей парк, Луций при-
казал еще раз остановиться. Калькар разбил свою группу,
расставив всех вдоль изгороди, и проследил за тем, чтобы
вся территория до самого входа находилась у них под при-
целом. Для верности он и сам остался с ними. Луций, Вин-
терфельд и Костар надели на себя защитные костюмы и,
как привидения, начали передвигаться от одной тени к
другой в направлении здания.
Парк был засажен негусто; овальные таблички обозна-
чали названия деревьев и кустов. Узкие колокольчики вы-
сокого дурмана светились в лунном свете, красные цветы
кустов кенафа казались черными. В каменных водоемах
раскрывались навстречу мертвенному свету водяные лилии.
Выходные ворота стояли настежь распахнутыми, с
предательским гостеприимством. Луций осмотрел сначала
ступеньки лестницы и порог, прежде чем перешагнуть че-
рез него. Он испытывал неприятное ощущение, знакомое
ему по прохождению через минные поля, о чем сн сейчас
вспомнил. Пол, казалось, имел такой же обманчивый вид.
Вестибюль был выложен, как шахматная доска, светлы-
ми и темными панелями. К нему примыкала приемная с
креслами и круглым столом. Внешний вид производил впе-
чатление респектабельности; стены были голыми, за иск-
лючением большой картины, на которой два старца были
чем-то заняты на фоне горы. Луций подошел поближе и
прочитал: «Моисей и Аарон делят за горой Синай Золотого
тельца. Деверия».
Тихий шорох у него за спиной спугнул его, оторвав от
созерцания более чем странного произведения искусства
Он обернулся Вошел старый человек и уставился, не ми-
597
гая, на троих незнакомцев. Он был одет в полосатую лив-
рею, его вид напоминал господского слугу — белые бакен-
барды начинались у самых висков и тянулись почти до
подбородка. Но было в нем и что-то неприятное, ночное.
Веки воспалены, кожа неестественно вялая, белая, словно
выщелоченная устойчивой привязанностью к дурным стра
стям. У него было профессиональное лицо человека, посто-
янно имеющего дело с трупами. Ею взгляд приковался к
сооруженным фигурам, выросшим перед ним, словно при-
видения из стекла, и тогда он весь задрожал. Костар, сто-
явший ближе всех к нему, схватил ею за горло и прижал к
стене. Винтерфельд направил на него пистолет. Подошел
Луций и ощупал его. Старик был без оружия. Тогда он
прошептал ему:
— Где отключается сигнализация? Быстро, а не то мы
отправим тебя в ад!
Костар сжал ему горло сильнее.
— А для начала еще слегка поджарим.
Старик начал дергаться — казалось, спазмы сдавили
ему горло и парализовали голосовые связки; слышался
золько каркающий хрип, как у птицы, застигнутой врас-
плох в гнезде. Потом он указал на одно место, рядом со
входной дверью. Они потащили его туда. Он отодвинул од-
ну замаскированную клеточку шахматного поля За ней
стал виден щиток, рядом с которым горела красная лам-
почка. Это был самый обычный тип сигнализации, Луций
отключил ее. Красный свет погас, вместо него зажегся зе-
леный. Цвет стен принял другую тональность.
Луций приказал привратнику повернуться лицом к сте-
не и поручил Костару охранять его Неожиданная случай-
ность обернулась благоприятно для них; можно было рабо-
тать совершенно спокойно. Похоже было, что, кроме этого
слуги, в ночное время здесь больше никого нет. Мертенс и
его ассистенты улетали по вечерам домой, в город. Здание
оставалось на попечении заключенных.
Библиотека, куда вошли Луций с Винтерфельдом, осве-
щалась бестеневыми лампами, сзст шел со стен и играл на
корешках книг. Середину комнаты занимал стол, завален-
ный журналами. Среди них был не только крупноформат-
ный, издаваемый Мертенсом «Архив для общего...», но и
его «Вестник прикладной токсикологии», который Цент-
палыи-с ьеаомстьо деожало под грифом «секретно».
Очи шодошлл к пДлким и просмотрели некоторые из
книг. Собрание производило убийственное впечатлс-
ние — как отдельными экземплярами, так и своим целе-
вым подбором. Кажется, они наткнулись на исторический
отдел библиотеки, заглавия указывали на довольно старые
книги. Первая, которую открыл Луций, описывала историю
страданий собаки, которой удалили мозг и потом искусст-
венно в течение многих лет поддерживали в ней жизнь.
Книга была опубликована в Государезвенном издательстве
в Петрограде в 1930 году. В предисловии это достижение
превозносилось как триумф науки.
Потом Винтерфельд протянул ему тоненькую книжечку
в аккуратном кожаном переплете и указал на заглавие:
«Памятная записка, касающаяся промышленного использо-
вания человеческой кожи, составленная многими учеными
и представленная на рассмотрение Высокому конвенту во
фгуктидоре IV года». Луний бросил ее на пол и занялся
связкой брошюр. Похоже, они были посвящены положи-
тельным результатам исследований по распространению
отравляющих веществ и ядов по воздуху. Среди прочего
находилось описание оснащения заводика по массовому
производству возбудителя детского паралича, опубликован-
ное в год Спасения, 1952-й, в Индианаполисе.
По сравнению с этим экскурсию по катакомбам Глав-
ного пиротехника можно было считать безобидным заня-
тием; Луций оставил попытки дальнейшего ознакомления
со здешней литературой. Он схватил Винтерфельда за
Руку:
— Бросьте этот хлам и займитесь делом.
Он огляделся и подумал.
— Пожалуй, лучшее местечко для нашего утиного яич-
ка трудно найти. Давайте его сюда.
Прапорщик подал ему маленькую бомбочку, она была
довольно увесистой. Луций освободил контакты взрывате-
ля. Потом осторожно поместил ее за книгами на нижней
полке, тщательно приведя в порядок респектабельные фо
лианты. Задание было на этом выполнено, и дальнейшее
пребывание здесь стало необоснованным, однако он подал
прапорщику знак и сказал:
— Мы обойдем еще и осмотрим здание.
Подумал и добавил:
— ...чтобы не пострадал никто из невинных.
Винтерфельд кивнул и открыл следующую дверь. Она
вела в просторную лабораторию Здесь царил педантичный
порядок, над каждым рабочим местом был вмонтирован
стеклянный колпак для вытяжки. Это обстоятельство и не-
599
которые другие указывали на характер препаратов, с кото-
рыми здесь работали.
Они прошли мимо столов, заставленных весами, микро
скопами, штативами с колбами, и оказались в небольшом
холле, куда выходило сразу несколько дверей. На них бы-
ли прикреплены таблички, привычные для научно-исследо-
вательских институтов: «Директор», «Музей», «Серпента-
рий», «Архивариус», «Главный врач» Луций открыл одну
из дверей — на ней стояло «Патолсгоанатомический каби-
нет»— и заглянул туда. Труп неизвестною лежал распла-
станным на стеклянном столе, который непрерывно омы-
вался струящейся водой. Труп был доведен до последней
стадии растерзания. Луций склонился над лицом, на кото-
ром застыла улыбка, и покачал головой.
— Где-то в здании должна находиться камера смертни-
ков.
— Тогда эго может быть только здесь, — ответил ему
Винтерфельд и показал на вход, расположенный рядом с
этим же кабинетом и помеченный табличкой «Laborand»1.
Он добавил: — Не зря говорят, что доктор Мертенс боль
шой любитель изящной словесности.
Луций улыбнулся. Это побочное замечание позабавило
бы Патрона; оно могло бы стать плюсом молодому челове-
ку в его глазах. Предстать в моменты пика напряжения,
будь то минуты опасности или радости, внешне как бы без-
участным, занятым вроде бы отвлеченными мыслями, счи-
талось во Дворце высшей доблестью; даже цинизм в подо-
бной ситуации не возбранялся. В кабинете Проконсула ви-
сел портрет графа Дежана; художник изобразил его рас-
сматривающим цветок перед тем, как он отдал приказ о
нападении на Алканицас. Близость смерти, говорят, делает
вещи зримыми, даже такие невозможные, как сильное дав-
ление на кристаллическую решетку в камне. Правда, это
уже граничит с Part pour 1’art.
Дверь была железной и единственная из всех была за-
пертой. Надо было применить силу, и они, следуя предпи-
саниям Сиверса, приладили на замок магнитную мину. За
вспышкой последовал глухой взрыв; корпус мины сс зво-
ном упал на каменные плиты. Дверь открылась; взрывчат-
ка проела в металле круглую дыру Они вошли.
Помещение было без окон, но выбеленные стены излу-
1 Работающий, старающийся; терпящий бедствия, страдания (лши./
ЬОО
чали ослепительный свет. Чад и дым от расплавившегося
металла заполнили камеру. Кроме низких нар. здесь боль-
ше ничего нс было. Человек с седыми волосами и белой
спутанной бородой полу приподнялся на нарах, его бил
кашель.
Луций подошел к нарам и посмотрел на изможденное
тело Холщовая куртка, как у всех узников Кастельмари-
но, едва прикрывала жалкие остатки человеческого тела,
напоминавшею скорее скелет, обтянутый кожей. Винтер-
фельд тоже смотрел на эту жуткую картину.
Он пробормотал.
— Главный врач, похоже, следит за диетой — эю му-
сульманин.
Луций склонился поближе к изможденному человеку и
осторожно взял его руку.
— Антонио, как вы изменились — я вас едва узнал. Но
я предчувствовал, что найду вас здесь, — я пришел, чтобы
освободить вас. И ваша племянница тоже в безопасности.
Слабая улыбка заиграла на лице парса, словно пришел
в движение слой пепла, покрывший его. Он погладил Лу-
ция по рукаву и прошептал:
— Да, Будур — думы о ней были страшнее всего ос-
тального. Она в безопасности. Даже если мне это снится,
это добрая весть. Я хочу пить.
Луций взял термос, который ему дал с собой Костар, и
попоил старика. Крепкий, с добавленным в него ромом ко-
фе оживил Антонио, он приподнялся, голос его стал более
внятным.
— Вы — командор де Геер. Я часто делал тиснение
вашего герба вам на книгах — железное копье в форме ли-
лии с девизом «Поражающее цель без промаха». Вы пора-
зили меня так, как и нужно поражать человека.
Он с благодарностью посмотрел на него.
— Я не смел надеяться, что Проконсул подумает обо
мне, я желал себе только смерти.
Он схватился за грудь, словно пронзенный внезапной
болью:
— Они давали мне яд — в этом доме нет ничего, что бы
не было отравлено. Ни хлеба, ни воды, ни даже воздуха,
который проникает в замочную скважину.
Он показал на табличку, висевшую над его изголовьем.
На ней была изображена сетка, по которой карабкалась
вверх кривая данных измерения температуры тела, впле-
тенная в комбинацию с другими графическими показателя-
М1
ми. Доктор Мертенс слыл одним из самых умных людей в
Гелиополисе, тонким знатоком человеческого организма и
его возможностей, и наверняка он творил подобные комби-
нации с таким же наслаждением, с каким композитор со-
чиняет мелодии, записывая их на листах нотной бумаги.
Луций застегнул на лежавшем куртку.
— Вот ваши ботинки, Антонио. Забудьте про все. вско-
ре все останется позади, как дурной сон. Будур ждет вас.
Вы будете опять работать и радовать нас своим искусством.
Он помог ему подняться с нар.
— Нам надо спешить — через полчаса здесь камня на
камне не останется.
Они собрались выйти из камеры; Винтерфельд прешел
первым, а Луций вел за собой Антонио, тот висел у него
на руке. Едва Луций перешагнул порог, как случилось не-
что неожиданное. Они услышали треск сухого разряда, и
дверной проем затянулся фиолетовой сеткой. Она свети-
лась только одно мгновение — словно вспыхнула молния.
Винтерфельд испуганно обернулся:
— Короткое замыкание — вам плохо, командор7
— Я не думаю, что меня зацепило. Нам следовало по-
думать об этом — о, какая досада!
Он посмотрел на Антонио, который, казалось, вообще
ничего не заметил Он был целиком занят мыслями, что,
возможно, покинет эту темницу.
— Мы не можем вести его дальше. Позовите приврат-
ника, Винтерфельд.
— Слушаюсь, командор.
Луций крикнул ему вслед.
— Однако держитесь все время позади него!
Винтерфельд вернулся с Костаром и пленным приврат-
ником. Луций показал ему на дверь:
— Войдите в камеру, мы закроем вас там.
Старик воспротивился:
— Не надо! Только не туда!
— Вот этого я и ждал, дружище Так, значит, ты знал,
Ч1О есть еще второй пояс? Это тебе будет стоить головы.
Привратник кинулся на колени.
— Я от страха нс подумал об этом Я говорю правду,
сударь. Мне ведь так и так конец. Господин доктор Мер-
тенс...
— Замолчи. Отвечай только то, о чем тебя спраши-
вают.
Он повернулся к Костару и Винтерфельду:
602
— Мы можем снять защитные костюмы. Путь свободен,
раз сн его прошел.
Они скинули с себя защитные костюмы. И сложили ря-
дом ксе из СЕоего снаряжения, без чего уже могли обой-
тись, оставив себе только оружие. Луций торопил их, по-
скольку можно было предположить, что происшедший кон-
такт поднял одновременно по грсвоге охрану Кастелетто.
Костар схватил привратника за шиьорот и стал толкать
его перед собой, а Луций вел Антонио. Они без задержки
дошли до выхода и торопливо прошли парком до живой из-
городи, за которой их ждал Калькар со своей группой. Ед-
ва они укрылись в тени, как противник дал о себе знать.
Со стороны Кастелетто раздался пушечный выстрел.
Вслед за ним потянулся светящийся след, он поднимался,
разбрасывая искры, и развернулся наконец в ослепительно
яркую ракету. Мягкие краски лунного света загасил раз-
лившийся слепящий блеск. Круг свечения парящей ракеты
охватывал весь остров и его прибрежные воды. Вскоре по-
слышались крики и беспорядочная стрельба с башен тем-
ницы.
Налет был обнаружен раньше расчетного времени Ос-
тавалось надеяться, что паника первых минут позволит
благополучно покинуть остров. Луций оглянулся на Каль-
кара. Он увидел его в темной горстке солдат, возившихся
вокруг распластанного на земле тела. Они прикончили
привратника.
Тем временем со стороны тюрьмы поднялось еще не-
сколько ракет. Слышно было, как снаряды ударяли в де-
ревья и стены института. Луций приказал Калькару отхо-
дить со всей группой назад по аллее и последовал за ним
вместе с Костаром и Винтерфельдом. Антонио держался
лучше, чем можно было ожидать. Ночной воздух приобод
рил его и дал ему новый заряд сил. Так что из-за него за-
держек не было.
Под тенью деревьев они добрались до холма. Остров,
как арена, был залит светом от бесчисленных ракет. Там,
где они уже погасли, курились белые облачка, тоже осве-
щая пространство. А в небе так и сверкали, разбрасывая
искры, все нсвые трассы ракет. Раздавались выстрелы, вы-
ли сирены, лаяли собаки, кричала облава, держа связь
В центре острова светился, окруженный черными де-
ревьями, институт. Ослепительный свет, сконцентрирсван-
603
ный на нем, был таким сильным, что искажал реальные
контуры здания, и за его стенами мерещилась воображае-
мая жизнь, словно сверкающая фата-моргана. Луций при-
мерился к нему глазом, как снайпер, уверенный в своей
цели. В руках у нею был маленький передатчик, большой
палец он держал на контакте. Вот стали видны человече-
ские фигурки, словно муравьи, взбегавшие по лестнице.
Ок выждал еще мгновение.
Странно, подумал он, если убиваешь с помощью часо-
вого механизма и абстрактных цифровых комбинаций, то
не мучают ни сомнения, ни угрызения совести.
Причина может быть только в том, что зло в таких лю-
дях, как Калькар, в их естестве, а во мне оно сильно в ду-
ховном начале Он повернулся к Антонио, стоявшему ря-
дом с ним:
— Антонио, посмотрите еще раз на то место, где вы по-
гибали. И темницы строятся не на веки вечные. Смотрите
внимательно!
Здание с его окнами и порталами, казалось, внезапно
осветилось изнутри; колонны и стены смотрелись как фи-
лигранная окантовка. Потом рухнула крыша, а в разлом
взметнулось к небу голубое пламя с белыми язычками по
краям. Зрелище было ослепительным, его сменила полная
темнота. Только через несколько секунд глаза опять обре-
ли способность видеть — на том месте, где стоял институт,
поднимался столб дыма. Он достиг большой высоты и
завершился облаком, накрывшим тенью весь остоов. Ин-
теллектуальная живодерня доктора Мертенса рассыпалась
искрящимися атомами, вспыхнула и погасла, как дурной
сон.
Вид огненного столба пронзил Луция неожиданной для
нею радостью. Он испытывал сейчас твердую уверенность
в своей сопричастности к силовым полям необычайной
моши.
За взрывом последовало короткое оцепенение от ужаса,
а потом вся карусель завертелась сначала. На острове,
похоже, было гораздо больше военной силы, чем они пред-
полагали. Они заторопились к лодке. При спуске с холма
почва под ногами скользила и разъезжалась — опять они
попали на грибные плантации, зловеще светившиеся при
вспышках ракет. Задержка произошла у подводных ска:: и
в зарослях дрока — прежде всего из-за того, что силы вне-
запно оставили Антонио; прапорщик и Костар тащили его
волоком. Удачным было, однако, что благодаря сигналам,
604
поданным Марио, у них не было никакого сомнения в пра-
вильности направления
— Самое трудное, судя по всему, выпадет на ко-
нец, — сказал Винтерфельд на берегу, показывая наверх,
где сконцентрировался слепящий свет ракет.
— Да, нас обнаружили.
Вся команда была в сборе. Луций приказал спустить
лодку на воду, сверкающую теперь, как разлившееся се-
ребро.
Как только они отплыли от берега, они убрали весла.
Марио запустил мотор, и Луций направил лодку в откры-
тое море. Он чувствовал сильную боль в правой руке, слов-
но от сильного ожога. Антонио быстро терял силы, он ле-
жал, вытянувшись на дне лодки.
Свет со всех сторон был таким сильным, что море про
сматривалось до дна. Освещенная ракетами лодка шла,
разрезая морскую гладь. Выйдя из-под прикрытия бухты,
она попала еще и под прожектора. Сильный метательный
снаряд шлепнулся невдалеке, сейчас последуют другие,
Луций слишком часто наблюдал подобную картину — и
на учениях, и в морских сражениях, — чтобы сомневаться
в ее исходе. Сначала цель начинала светиться, потом клу-
биться и наконец рассыпалась искрами в ночи под жадные
и довольные взгляды тысяч наблюдателей с берега. Он кру-
танул руль, чтобы увернуться от попадания, по это могло
только продлить бесперспективную игру.
Вдруг дело приняло неожиданный оборот: в бой вступи-
ла сторожевая башня на Виньо-дель-Мар. На ее верхушке
от красных вспышек огня стал виден орел Проконсула, и
быстро, следуя один за другим, из бойниц полетели снаря-
ды в сторону Кастелетто. Большой маяк погас. Главный
пиротехник вступил в игру. Наверняка он с нетерпением
дожидался такого случая, однако складывалось впечатле-
ние, что он, к великому изумлению Луция, велел обстре-
ливать и лодку тоже. Но го были особые снаряды — они,
шипя, скользили по воде, и там, где они прошли, поднима-
лась завеса тумана. Вскоре бухта и пролив были окутаны
густой пеленой.
Мужчины, приунывшие было, опять выпрямились. Они
ощутили отчаянную веселость, которая наполняет сердце,
когда смерть коснется своим крылом. Старый дьявол-пиро-
техник вечно держал про запас что-нибудь новенькое. На
60S
него всегда можно было положиться. Он пользовался до-
брой славой в армии, а эта меткая пальба непременно до-
бавит новую страницу к тем легендам, которыми овеяно
его имя. То. что составляет суть солдата, в принципе про-
сто, а у Сиверса оно было врожденным талантом: в нуж-
ный момент оказаться в нужном месте.
Сюнь затих, а потом и вовсе прекратился. Луций шел
прямым ходом на сторожевую башню. Они причалили без
происшествий. Главный пиротехник ждал на берегу и при-
ветствовал их с большой сердечностью. Луций поблагода-
рил его.
— Ну, комакдор, а что вы скажете о моих хлопуш-
ках?
— Они превосходны, как и все, что есть у вас в арсена-
ле. Патрон будет очень доволен.
— Не повредит, если он узнает, что старого вояку еще
рано списывать со счетов.
— Можете не сомневаться, так оно и будет, положитесь
на меня.
Луций велел отнести Антонио в башню и уложить его.
Врача под рукой не оказалось, но даже и не посвященному
было ясно, что парсу осталось жить недолго. На теле поя-
вились следы сильного ожога — полоски от курточки про
жгли кожу. Главный пиротехник, обследовавший его,
взглянул на Луция.
— Был контакт, мне кажется, и меня прихватило.
— Дайте посмотреть, командор.
Луций обнажил руку, она сильно покраснела.
— Вам повезла, вас только слегка задело. Я же говорил
вам, что одежда предохраняет только от контакта, но не от
облучения. Она, правда, ослабляет действие лучей. Вам
надо было все же взять старого Сиверса с собой, он-то зна-
ет все подвохи.
Главный пиротехник вышел, чтобы принести все нуж-
ное для перевязки, предусмотренной на этот случай. Лу-
ций остался с Антонио один. Умирающий бредил, он ме-
тался, как в огне. Выдергивал беспокойными руками соло-
му из тюфяка. Но потом вдруг успокоился, и лицо его про-
яснилось. Луций встал на колени подле его смертного одра
и погладил его руку.
Он спросил:
— Антонио Пери, вы слышите меня?
606
Антонио кивнул, не открывая глаз:
— С да, я слышу вас. Я слышу ваш голос, как на ко-
рабле.
Он шарил по тюфяку, искал руку Луция.
— Я благодарю вас, мой друг. Благодарю, что умираю
здесь. Это гораздо лучше, чем в том ужасном месте. Вы да-
же не знаете, что эго для меня значит.
Вдруг вспомнив, он прибавил:
— Вы взяли па себя заботы о Будур, я оставляю ее
здесь, на земле, под вашу опеку.
Луций приблизился к его уху и прошептал:
— Можете не сомневаться, Антонио. Я уже оценил ее.
Мы спасли вещи из вашего тайника — и ваш дневник го-
же. Мы хотим попробоьать лавровый эликсир.
Антонио покачал головой.
— Эликсир из лавра горек, предупреждаю вас. Кто
ищет забвения в опьянении, тот расчищает для себя место
в преддверии ада и пред темными вратами смерти. Я годы
потратил на это и неизбежно попал туда, где главное бо-
жество — яд. Так был мне предъявлен счет за прошлые
праздники.
Ужас, похоже, снова охватил его, он вцепился в руку
Луция. Слова приняли форму заклинаний:
— Уже все позади, я расплатился той же монетой. Я
должен думать о том, что единственно важно сейчас. Вам
удалось спасти меня оттуда, и у меня появилась надежда,
что я буду похоронен так, как это несет с собой спасение.
Послушайте теперь, что вы должны сделать с моим телом,
когда я расстанусь с ним.
Ок с трудом приблизился к уху Луция и зашептал ти-
хим, но ясным голосом:
— Я буду пребывать в нем еще три дня, прежде чем
окончательно отделюсь от него, когда придет час отпра-
вляться в дальнее путешествие. В этот период демоны осо-
бенно сильны, и прежде всего отвратительная, злая труп-
ная муха Друг. Я смогу справиться с ней, только если все
церемонии ритуала будут точно соблюдены.
Последите за тем, чтобы мой труп завернули в чистый
льняной саван, чтобы ни одна дождевая капля не косну-
лась его во время переправы. Потом доверьте его жрецу,
он прочитает надо мной священные тексты. Потом он
распорядится отнести меня на башни для предписанного
преображения, не затрагивающего и не разрушающего чис-
тоты человеческой души.
607
Луций напряженно вслушивался в слова, звучавшие вес
тише и тише. Наконец он осторожно приподнял умираю-
щего:
— Антонио, я выслушал все ваши пожелания и принял
их близко к сердцу — они будут исполнены. Я провожу вас
до самого конца.
ПОХОРОНЫ АНТОНИО
Солнце еше не взошло, но уже послало на землю свет.
Нагое лежал, окутанный утренним туманом, предвещав-
шим благостный день. Луций стоял у маленького кладбища
у подножия горы, недалеко от «хозяйства Вольтерса». Из
Гелиополиса сюда еще не доносилось ни звука. Туман ог-
раничивал видимость, но зато создавал ощущение замкну-
тости пространства, уюта, свойственного огражденным от
внешнего мира сферам. Шорохи в туманной сырости звуча-
ли отчетливее, интимнее, чем в ясном и прозрачном возду-
хе. Так, Луцию казалось, что и бормотание молитв он слы-
шит прямо у самого уха, хотя группа, от которой он ушел
вперед, была едва видна. Они стояли перед побеленной ча-
совней с фигурными окнами в стиле парсов.
3 этой часовне, расположенной на земле Проконсула и
вблизи башен, укрылся после преследований жрец парсов;
ему по поручению Будур Пери Луций вверил тело Анто-
нио. После того как прешли дни, необходимые для помино-
вения усопшего и связанных с этим обычаев, стали готс-
витпся к погребению.
Именно при этом торжественном акте была особенно
велика магическая забота парссв обо всем, что касалось
очищения. Луций держался на некотором расстоянии; он
долго думал, что ему надлежит надеть, и потом, несмотря
на некоторые колебания, выбрал мундир. Вид его мог бы
внушить этим гонимым существам чувство надежности, и
прежде всего Алибану — их духовному лицу. Парсы были
одеты во все белое — мужчины держались строго отдельно
от женщин. Их было немного, погребальная процессия мог-
ла состоять только из тех, кто после погромов в Верхнем
городе укрылся на территории Проконсула или уже раньше
жил там.
Луций напрягаясь смотрел на церемонию. После опера-
ции он еще ни разу не сомкнул глаз. Сжог, полученный
им, оказался вовсе не таким безобидным, как эго думал
608
Сиверс. Но высокая температура явилась одновременно
пред, id ом, под которым он уединился на долгие часы, что-
бы заняться наследием Антонио и уделить внимание Бу-
дур. Тем временем в прессе появились сообщения и ком-
ментарии, Тогда Князь потребовал рапорт лично от него.
Патрон был весьма доволен событиями. Он укрепился
во мнении, что сильные и хорошо проведенные боевые
удары лучше мелких интриг и укусов Ландфогт затаился и
не рисковал возобновлять борьбу в черте города, это был
верный признак того, что он считал себя слабее. В полдень
следующею после налета дня он направил Проконсулу но-
ту, на которую отвечал Патрон. Отчет был составлен в
стиле «циничною сожаления» — том единственном виде
прозы, который уважали в Центральном ведомстве. Появ-
ление бандитских банд указывает на полную беспомощ-
ность полиции, если не на что-то большее. Весть о пожаре
в институте с болью принята к сведению; однако характер
хранимых там препаратов повышает возможность самовос-
пламенения до высокой степени вероятности. Командир
сторожевой башни действовал, с одной стороны, в целях
необходимой обороны, а с другой — «поддерживал огнем»
гарнизон Кастелетто Затем следовало дежурное предложе-
ние создать комиссию по расследованию обстоятельств де-
ла; индифферентным к случившемуся был признан Фарес
командир стоявшего в ракеткой гавани корабля Регента.
Хорошо было известно, что Фарес отклонил бы неприемле-
мые для него требования.
Ландфогт оставил ноту без ответа и вылил свое бешен-
ство в прессе, служившей рупором Центрального ведомст-
ва. Патрон же, наоборот, распорядился опубликовать в ве-
домственном бюллетене поздравительную телеграмму Дона
Педро на имя Проконсула. В том же номере сообщалось о
целом ряде повышений по службе и присуждении наград.
Главный пиротехник мог прибавить к своим орденским
планкам еще одну колодку, на!ражденис было произведено
за «самостоятельное принятие решения перед лицом вра-
га». Там же были упомянуты имена Калькара, Марио и
Кастара
Особенно доволен был Патрон Винтерфельдом. Он из-
менил свое мнение о юноше и намеревался повысить его в
звании досрочно. Что касалось Луция, то он предложил
предоставить ему отпуск в Бургляндии. Луций был дово-
лен, он надеялся благодаря этому переправить Будур Пери
в более безопасное место, по ту сторону Гесперид.
20 Заказ 146
609
К тому же он чувствовал, что ему действительно необ-
ходим покой. Операция, вызвавшая во Дворце одобрение и
принесшая всем уверенность, оставила у него горький при-
вкус. Растущая раздвоенность, все больше парализовывав-
шая его, не улеглась в результате боевых действий. Ее еще
увеличивала непосредственност!, юного Винтерфельда, рас-
сматривавшего операцию как чистое приключение, остужа-
ющее горячие сердца. Его же угнетали мрачные картины
виденного и их преступный характер, оставлявшие после
себя чувство омерзения. По-видимому, то же присуще бы-
ло и всему происходящему в целом, волей-неволей сообща-
лось обеим участвующим сторонам. Где же был выход из
этого лабиринта?
Теперь солнце уже начало прожигать со стороны
Красного мыса туман, проснулись краски и голоса птиц.
Бормотание молящихся умолкло, его сменили плачи и при-
читания. Покойника вынесли из часовни назасала-
ры — служки — и осторожно опустили на землю. Затем
вышел жрец. Усопшего, закутанного в белый саван, оста-
вили перед собакой, как то предписывал обычай, для от-
вращения зла. Луций вспомнил про стеклянный браслет,
который ему дала Будур Пери, и разломил сю в руке по-
полам.
После тою как жрец коснулся покойного, обмакнув
кропило в ниранг, и благословил его, назасапары опять
подняли носилки и медленно пошли со своей ношей на го
ру. Траурная процессия последовала за ними — сначала
жрец, потом мужчины и в конце женщины, парами, связав
руки платками. Они держались в некотором отдалении, по-
тому что труп, как и все мертвое, был носителем зла.
В таком порядке миновали они ворота парка, окружав-
шего место погребения. Травка была свежеподстриженной,
и туман, осевший росой, искрился каплями на зеленом га-
зоне. Кусты кенафа сменялись группами высоких деревьев.
Среди этих лиственных островов выделялись светлые ко-
лонны высоченных пальм и красные канделябры
пламенеющих деревьев. Полосатые и пестрые бабочки кру-
жились над огромными цветами, которые уже начали рас-
крываться иод лучами солнца. И пчелы патера Феликса то-
же уже брали здесь свой первый ьзяток.
Они двигались как бы в предвкушении радости через
этот утренний цветущий парк по дорожке, посыпанной
610
кирпичной крошкой. По бокам она была выложена боль-
шими ракушками и шла кверху, ведя по бамбуковым мос-
тикам через горные ручьи к самой вершине. Цель обозна-
чилась, и процессия остановилась.
Сверкая на солнце, показались «башни молчания». Они
поднимались своими плоскими вершинами, как выюревшие
внутри кратеры, в пустынной высоте. Их вид оправдывал
их название — наводящее ужас молчание разливалось
вокруг. Впереди стояли две башни — для мужчин и для
женщин, чуть в стороне от них третвя, поменьше, предназ-
наченная для детей. А позади была возведена еще и чет-
вертая — прямоугольная — для преступников, принявших
смертную казнь.
Зубцы башен смерти были, как шлемы, украшены пуч-
ками темных перьев. Глаз прежде всего задерживался на
этом оперении, покрывавшем края кратеров пепельной ко-
роной.
Нэзасалары направились с носилками к башне мужчин.
Как только они вступили на открытое место, корона из
перьев зашевелилась; взгляд различил, как на картинке-
загадке, спрятанные образы которой начали проступать,
сидящих по кругу могучих птип, устроившихся там на
ночлег. Предчувствуя трапезу, они поднялись в воздух и
начали взмахивать крыльями, летать широкими кругами и
парить, зависая темным облаком, над башней смерти. Лу-
ций почувствовал, как у него стынет кровь; самое чудо-
вищное в смерти неумолимо проступило в этом видении.
Ни один из обрядов разных народов не выставлял в таком
толом виде, так безжалостно судьбу, ожидающую земную
плоть.
Назасалары открыли большие зорота и внести труп
вовнутрь. Они должны положить его там на каменную
скамью и сорвать с него крюками саван. Уже и с других
башен поднялись стаи грифов и, слившись вместе, медлен-
но кружили, летая над жертвенным местом.
Выполнив свой долФ по отношению к покойному, наза-
салары вернулись назад. Едва они закрыли тяжелую дверь,
как птицы, сверкнув острыми крыльями, ринулись вниз и,
словно затянутые в воронку, как провалились вовнутрь
башни. Потом в их когтях и клювах замелькало то, что ос-
талось от Антонио. Сам же он отправился в великое стран-
ствие и проник в хрустальный мир, чудеса которого были
описаны в Книге мертвых. Он вынес боль, и страдания, и
ту последнюю радость, с какой дух сбросил с себя красную
20*
611
растерзанную оболочку, в которую был заключен на время
своего паломничества на землю. Он оставил ее хищным
птицам как вызывающую содршание добычу. Помыслы
воссоединились в высшем разуме, как краски объединяются
в свой главный цвет — белый.
НОЧЬ ЛАВРА
Дневник Антонио лежал на столе. Они еще раз про-
смотрели все места, связанные с лавровым эликсиром. Луций
отложил в сторону лупу, через которую читал рукопись.
— Все-таки удивительно, что Антонис, который отва-
жился на эти путешествия в мир духа и грез, свидетельст-
вующие о большой внутренней свободе, одновременно все
же придерживался закоснелых магических ритуалов.
— Мой дядя едва ли задумывался над этим. Я склонна
скорее видеть в них противовес свободе — авантюрные
действия кажутся особенно заманчивыми в мире, где пра-
вит закон.
Будур Пери говорила так, заваривая чай. Кот Аламут
лежал, вытянувшись в кресле, и мурлыкал, Маленькая
колбочка стояла на столе, вокруг нее лежали конопляные и
лавровые листья.
Луций чувствовал себя отдохнувшим. Рана, причинен-
ная коварными лучами, зарубцевалась. Лихорадка тоже
больше не мучила его. Все эти дни он провел в обществе
Будур. Иногда он навещал в саду Ортнера. Там в изобилии
зрели плоды.
Время отъезда было точно определено. Он возьмет с
собой Костара, донну Эмилию и Будур Пери на один из
маленьких самолетов Проконсула, которые стартуют с Па-
госа. Тереза заготовила для него пропуска, не вписав имен.
Оставался только вот этот их эксперимент. Возможно, их
ожидания преувеличены, романтизированы теми разговора-
ми, что они вели. Вполне возможно также, что эссенция за
это время уже выдохлась. Антонио, пожалуй, переоценивал
ее действие. Более ответственно, чем он, к этим вешам ни-
кто нс относился; он даже в обстреливаемой лодке и на
смертном одре отказался от морфия.
То, что Будур так, не задумываясь, согласилась на
предложение Луция, восхитило его. В ней было столько дет-
ского, столько радости перед предстоящим приключением,
перед самой возвышенной игрой. Это у нее, по-видимому,
612
было в крови от Антонио. Риск подвергнуть себя воздейст-
вию элитарного магического эликсира предполагал наличие
большой силы воображения. Луций нуждался в гаком пар-
тнерстве. Так, присутствие Винтерфельда тоже скрасило
ему ночь на Кастельмарино В стойком удивлении юноши,
как в зеркале, отражался весь сумбур происходящего и как
бы и прояснялся одновременно, даже сглаживал ужасы
смерти. Такие соратники часто оказывают столь нужную
поддержку при собственном внутреннем напряжении. К
этому добавляется еще то, что исчезает чувство одиночест-
ва Они нс ставят заслонов на пути того затаенного, лично-
го, что доверяют обычно только дневнику. Они идут с то-
бой, не колеблясь, до конца. Поэтому и исчезает робость
открыться им в чем-то опасном и отступном, когда вступа-
ешь в пределы запретного и ходишь кругами по лабиринту,
где дух ищет в смелом эксперименте контакта с неведо-
мым. Любопытство, curios.ie surnaturelle *, осталось послед-
ней цветущей ветвью на древе веры, которое засохло.
Чайник кипел на термической кемфорке, и Будур на-
лила в две маленькие чашечки чая. Луций выключил аэро-
ионизатор. Он накапал из колбочки столько, сколько
предписывал Антонис, и эликсир разлился по чаю тонкой
зеленой пленкой.
— Доза, похоже, не слишком опасная. Правда, бывают
такие яды, которые и в меньших количествах несут смерть.
Они выпили и почувствовали легкую горечь.
— Наркотики — только ключ, и они не смогут открыть
больше того, что заключено в нас самих.
— Но, может, они поведут нас к таким глубинам, кото-
рые обычно заперты на вес замки.
— Они растопят сургучную печать.
— Древо познания принесет многоцветные плоды.
Луций откинулся на спинку кресла.
— Я ощущаю сеюдня удивительную легкость, почти
невесомость, Может, это еще как-то связано с лихорадкой,
а может, и с постом, положенным нам Антонио.
— Пост — всегда хорошо, — сказала Будур, — особенно
воздержание от мяса. Поэтому, я считаю, христиане и не
имеют доступа к тому возвышенному, что может дать ре-
лигия, они живут в мире боен. А оттуда и исходит все зло.
Чрезмерное любопытство (фр.)-
613
— Но парсы тоже балуются мясом.
— Не все. И я не вас имела в виду. Цветок логоса чи-
ще ягненка.
— Возможно, вы правы. Христианство не относится к
самым идеальным решениям. Человек могущественнее мо-
нархов и сильнее закона.
— Вы верите, Луций, что и животным уготовано спасе-
ние после смерти?
— Я верю, что ни одно, даже самое малое существо не
исчезает бесследно. Я верю также, что даже самый злост-
ный преступник приобщится потом к вечному блаженству.
Так, похоже, думает и патер Феликс, только никогда не
говорит об этом.
— А что же тогда может заставить нас быть добрыми?
— Это как раз тог самый вопрос, по поводу которого
патер Феликс хранит молчание. Но его молчание воспита-
тельного свойства
— В нашем учении, — сказала Будур Пери,—добро и
зло строго отделены и в потустороннем мире. Они удержи-
вают равновесие, вечно сменяя друг друга, но никогда не
смешиваются.
Луций поднялся и начал ходить по ковру. Голос, каза-
лось, доносился до пего издалека. Он осмелился робко ска-
зать:
— Поэтому ваши жрецы еще и маги. Для них чистота
то же, что для нас любовь.
Он почувствовал, что ею охватывает беспокойство,
словно что-то чужеродное как петлей перехватило мысль.
Дыхание тоже изменилось. Это уже начинало пугать. Он
расстегнул ворот, ставший вдруг тесным, и уменьшил свет,
шедший со стен.
— Вероятно, действует конопля. Все-таки, по-видимо-
му, не зря мы соблюдали дозу. Во всяком случае, я буду
стремиться удержать осознанное любопытство и сохранить
нейтральную позицию. Не было еще такого опьяняющего
средства, чтобы оно одолело меня.
Словно стоя перед зеркалом, он настойчиво повторял
одни и те же слова:
— Я провожу эксперимент, я провожу эксперимент...
Сн услышал мурлыканье Аламута, лежавшего на крас-
ной подушке. Животное, казалось, стало больше, крупнее;
желтые глаза светились и, не мигая, внимательно глядели
ка него. Будур сидела в кресле, ярко освещенная, словно
подключенная к свету, льющемуся со стены, раскинув ру-
614
ки по подлокотникам. Глаза широко раскрылись, зрачки
увеличились, грудь вздымалась и опускалась ог учащенно-
го дыхания. Он сел рядом с ней и положил сьою руку
на ее.
— Будур, вы слышите меня?
— О да, я слышу вас. И еще, как ужасно стучат часы.
Останьтесь со мной, милый друг.
На самом деле, ему гоже казалось, что удары маятника
заполнили комнату, словно его раскачивали с силой. Сер-
пик луны. Может, это их дыхание, а может, порывы дале-
кого штормового ветра? Звук был пронзительным, цара-
пал, даже рассекал слизистую. Будил тайное желание, но
оно было настолько сильным, что причиняло боль.
Вдруг сузились стены и вплотную обступили их, сразу
как-то одряхлев и покрывшись трещинами. Древние камен-
ные стены уплотненною и прожитого цивилизациями вре-
мени. Отделилась серая заскорузлая штукатурка, обнажив
вмятины и пустоты в кладке. В одном из таких углублений
лежала свернувшись ядовитая змея. Ее обратившееся в ка-
мень жало почти коснулось его лба. Оно было такого же
цвета, как и седые стены, и казалось таким же безжизнен-
ным, как они. И только глаза змеи светились, источая глу-
боко спрятанную в них магическую силу. Он задержал ды-
хание, рассматривая ее
В стене вдруг образовался небольшой пролом, заросший
плющом и прикрытый папоротником, будто ресницами.
Они вошли в него.
Словно они попали в склеп — ужасный дух запустения
встретил их. Тяжелый маятник продолжал равномерно сту-
чать и здесь.
Будур потянула Луция назад:
— Давайте вернемся.
Он огляделся: стен и прохода больше не было видно.
Их окутывал легкий туман, сквозь который было видно не
дальше чем на несколько шагов. Но в этом видимом про-
странстве предметы проступали довольно отчетливо. Он
пробормотал:
— Нам нужно идти дальше. Это ведь все един обман,
что тут нас окружает.
Они медленно шли между деревьями и голыми изгоро-
дями из кустарника, как это выглядит в природе обычно
поздней осенью вблизи промышленных городов. Капли ту-
615
мана падали с голых веток, по которым прыгали вороны.
Ужасное дыхание смерти разлилось в воздухе, слышалось
ржание коней, вой собак, грохот колес и шум шагов, шар-
кающих под непосильной тяжестью.
— Мы, должно быть, попали на живодерню. Да вот же
она.
Они стояли на площадке, где была вытоптана вся рас-
тительность, деревья вырублены. Луций прочитал надпись
на шите: «Распределительный лагерь No 23, секция №1».
Гора бесцветной студенистой массы росла, непрерывно
дрожа. Вороны кружили вокруг нее плотными стаями, вы-
хватывая полоски тягучей, вязкой субстанции. Непрерывно
подкатывали грузовики с новыми грудами массы и наращи-
вали гору. Их двигали моторы, лошади, а также люди и
собаки. Фигуры в желтых куртках крюками сгружали со-
держимое с машин.
Но одновременно казалось, что гора уменьшается. Це-
почки носильщиков наполняли ведра, бочки, плетеные
корзины и уносили их отсюда, к другим кучам, которые
колыхались в садах. Казалось, эти люди ничего нс видят и
не слышат и полностью погружены в свой цикл. Окликнуть
их было бы в высшей степени опасно. Они заглянули в
чудовищную кухню мира титанов Но одновременно угады-
вался триумф в высотах, где зрелище воспринималось как
великолепие, дерзкая шалость и переходило в благоухание
аромата, и это предчувствие было еще более тягостным,
чем само лицезрение. А невидимый маятник продолжал от-
считывать удары.
Луций почувствовал, что уже первые картины увиден-
ного сломили его и им овладело отчаяние. В него заползла
пустота бездны, одолевая его своей страшной мощью и ли-
куя, что взята крепость, осада которой продолжалась до-
вольно долго И герой, и рыцарь, и Орфей тоже были тут
бессильны. Последним триумфатором стал червь.
— Я связался с вещами, превосходящими меня в силе.
Вы правы, нам надо вернуться.
Они повернули назад. Тропинка петляла среди садов и
вывела их на дорогу, по которой изьозчики ьозвращались в
город. В ярмарочных ларьках бабы торговали шнапсом и
грубой деревенской едой. Маятник все раскачивался и гу-
дел, как зловещий городской набат. Будур повеселела и ве-
ла Луция за руку. Впечатление было такое, что она уже
забыла про то зрелище, совершенно убившее его.
Они вошли на окраину, где стояли первые городские
616
дома, Улицы были перекрыты сводами, а стены домов осве-
щены каким-то непонятным светом; они шли словно по хо-
дам лабиринта. Какая-то зловещая, тягостная неразбериха
заполняла эти ходы, до слуха доносились жалобные стоны
и причитания. Казалось, что толпы людей кружат по лаби-
ринту, не находя выхода.
Проходя мимо, они видели, как в подслеповатых подзе-
мельях ходят по кругу невольники, вращая давильные кам-
ни и качая воду — в каменный пол впечатался след их ног.
Даже в формах ручных механизмов и приспособлений по-
вторялся мотив их принудительного труда — в валках, кат-
ках, часах, мельничных жерновах, колесах и кругах любо-
го вида. Глаз отдыхал, если встречались изогнутые линии,
спирали или хотя бы такие овалы, как черепаший пан-
цирь. Они заглядывали в комнатушки, где грудами лежали
книги и пергамент и где юноши и старцы покрывали би-
серным почерком длинные свитки — галерные рабы, чье
настроение колеблется от тупого удовлетворения до отчая-
ния. Порой вспыхивало зарево пожаров. В их отблеске
слабо мерцали вывески — «Молельня», «Вино», «Дом тер-
пимости». Раздавались также пугающие крики.
Пьяные девки теснились, окончив работу, перед мрач-
ными трущобами, откуда вывалившимися красными языка-
ми текли ручьи вина и крови. Какие-то фигуры ворочались
в этом грязном месиве. Народ глазел на все с откровенной
алчностью. Гул машин перекрывал царивший хаос звуков.
Луций продвигался сквозь этот странный карнавал с
нарастающим ужасом. Прессинг становился все сильнее и
уже выключил его волю. Ок больше нс чув,твовал ничего,
что выделяло бы его среди голпы, и не испытывал уже
больше никакого любопытства.
Маятник все раскачивался, наконец он обрел голос, и
Луций услышал от него жуткие слова:
— Все это — ты!
Спены сменяли друг друга, как яркие кадры. Они шли
теперь мимо балаганов шутов и жонглеров, мимо опиум-
ных притонов и игорных домов. Казалось, играют на боль-
шее, чем просто на деньги. На лицах были откровенно на-
писаны страсти — ужас, жадность и пугающее торжество.
Глубокие стоны, словно человек испускал последнее дыха-
ние, сопровождали бег шарика, пока он не затихал в изне-
можении.
— Они играют в жизнь и смерть.
На одном из экранов бесконечно повторялась казнь
617
Дамьена. Суд парламента никак нс ожидал такой бурной
реакции. Целые кварталы превратились в балаганные под-
мостки. Трибуналы стали массовыми, так и казалось, что
каждый житель был или судьей, или обвиняемым, или па-
лачом. Они прошли также мимо Страшного суда, окружен-
ного бесчисленными зеваками. Через равные промежутки
времени из портала выходил очередной обреченный. Здесь
можно было изучить все формы отчаяния — от плохо ра-
зыгранного трагическим актером спектакля до полной по-
тери человеческого лица, от безумия до застывшего отупе-
ния. Вот провели византийского императора Андроника,
Офелию и Эдипа. Толпа разглядывала шествие со смешан-
ным чувством скуки и праздного любопытства. Главным
теперь была не степень страдания, а множественность чис-
ла страдающих. При таком настрое масс насилие станови-
лось всемогущим. Здесь уже никто, кроме факиров, нс мог
противостоять всевластному наваждению.
Потом пошли кварталы, не поддающиеся описанию.
Везде царил скрытый и в то же время ощутимый страх, пе-
реходящий порой в панику. Блуждание по :ггому аду похо-
дило на протискивание по кровеносным сосудам огромною
трупа, чье сердце продолжало механически стучать. Путь
вел их через ячеи с истлевшими именами городов, госу-
дарств и героев, вниз, в клети фосфоресцирующего мира
прометидов.
Планктонный организм — радиолярия, — наращиваю-
щая глубоководный ил. Обзавелась защитным панцирем, а
капелька жизни внутри испарилась, и кожица стала па-
дать. Вот она уже опустилась вместе с мириадами таких же
других, выпав снежными хлопьями на морское дно, и вы-
росли бледные горы, памятники бессмысленных страданий,
бессмысленного насилия. Никто никогда не увидит их, туда
нс причалит ни один корабль, там царит только вакуум
одиночества. Так все и останется — как слабое мерцание
одной из гуманностей универсума; может, лишь ангел ког-
да заметит их в далекой глубине бездны, пролетая над ми-
ром.
Похоже, что Будур не испытывала таксю же давления,
как он. В этом и состояло великое преимущество дуалисти-
ческого учения — если оно не безоговорочно превозносило
вселенную в ее возвышении, тс и при низвержении мир
погибал для него не полностью. Все время оставалась изве-
стная доля уверенности в сохранности добра. На этом и де-
ржалась шю спокойная поступь через тысячелетия времени.
618
Будур проявляла сначала признаки отчужденности, от-
вращения и страха, но потом в ней стало нарастать радост-
ное оживление, позволившее ей выпрямиться и окрепнуть.
Луций, напротив, совершенно пал духом, он с трудом та-
щился рядом. Ока вела его за руку. Маятник достиг наи-
высшей амплитуды, все образы померкли, и остался только
оглушительный гул ритма. Почва под ногами закачалась и
стала разъезжаться в разные стороны, как днище корабля,
пробитое рифами. Луций рухнул на землю, она была твер-
да, как камень, а небо нависло над ней стальным куполом.
Будур бросилась к нему, как мать. Опа гладила его ви-
ски и щеки, словно это была неживая кукла, лежавшая пе-
ред ней безжизненно-недвижимой. Он почувствовал на лбу
слезы, словно пролился благодатный дождь, принесенный
теплым ветром, а се поцелуи растопили лед его сомкнутых
глаз. И тогда он тоже разразился слезами.
КРАХ
В помещении было темно, предметы и ткани пропита-
лись горьким запахом Украшавшие стол листья конопли и
лавра разметало в беспорядке. Равномерно раздавались
гудки фонофора. Но они не могли прорвать пелену дур-
мана.
В дверь постучали. Вошла донна Эмилия. Опа в смяте-
нии огляделась в царившем полумраке. Петом осторожным
движением прикрыта одеялом грудь Будур С трудом она
растолкала Луция.
— Луций, Патрон настоятельно требует еби к себе. Он
уже в третий раз посылает за тобой.
Она отдернула штору и впустила в комнату свежий
воздух. Солнце стояло уже высоко. Лущи сел в постели.
— Я велю сказать, что у тебя был рецидив. Это, пожа-
луй, будет лучше всего.
— Сделай так, пожалуйста, carissima Ч И добавь еще,
что через полчаса я буду внизу.
Луций встал и поспешил в ванную. Квартира казалась
ему чужой, словно он только что вернулся из дальнего
путешествия. Сильные струи воды хлестали по мрамор-
ной облицовке. Костар помог ему одеться. Он казался
смущенным, словно беспорядок, царивший в комнате,
1 Дорогая, любимая (итал.)
619
непосредственно отражался на испытываемых им чувст-
вах.
Тереза поднялась, когда Луций вошел:
— Хорошо, что вы пришли. Вас ждут с нетерпением.
Она пошла к двери, чтобы открыть ее, и, как бы разго-
варивая сама с собой, прошептала себе под нос:
— Осторожно, Патрон в бешенстве.
Потом она произнесла громко, ровным голосом:
— Командор де Геер.
Дверь за ним защелкнулась. Генерал принял его стоя и
выключил при его появлении азроионизатор. Яркий свет
падал сквозь окна в кабинет и сплетал на полу узоры, по-
хожие на цветы. Слышался автоматический голос:
— ... водородные животные — вы, вероятно, думаете,
уважаемые слушательницы, при этом о существах, похо-
жих на дирижабли доисторических времен, о неманеврсн-
ных левиафанах, объединяющих в себе огромный рост с
колоссальной подъемной силой. Вы были бы разочарованы,
поскольку речь идет, пожалуй, о гигантских, но почти не-
видимых плазменных образованиях, о косяках облаков, о
чудовищных медузах по ту сторону...
Сн выключил и экран тоже.
— Я посылал за вами несколько раз, 10сподин де Геер.
Вы были не совсем здоровы.
Он разложил на столе бумаги, лежавшие перед ним
стопками.
— Мне нужно задать вам вопросы, которые не терпят
отлагательства: передо мной лежат обвинения в ваш адрес.
Он взял в руки листок и пробежал глазами пометки на
полях, Луций узнал рапорт о проведении операции, кото-
рый он написал на сторожевой башне Виньс-дель-Мар, сра-
зу после смерти Антонио.
— Я еще раз тщательно изучил все ваши приказы во
время операции и натолкнулся на противоречия, которые
необходимо прояснить. Ваше задание, после того как вы
заложили взрывчатку в библиотеке института, было вы-
полнено. Однако вы задержались в здании еще почти на
двадцать минут. Чем вы можете мотивировать эту за-
держку?
Луций слышал вопрос как в тумане, хотя помещение
было залито ярким светом. Он с трудом держался на ногах,
ему нужно было сначала все вспомнить. Сам предмет раз-
говора казался ему цитатой из полузабытой книги. Он ска-
зал:
620
— Я считал своим долгом удостовериться, что взрыв не
подвергнет опасности невинных людей. Так оно и оказа-
лось на самом деле.
Генерал отложил листок в сторону.
— Нс из-за этого вы подвергли опасности не только са-
му операцию, но и вверенную вам команду — именно этих
двадцати минут вам и не хватило потом. Можно только на-
звать чудом, свершившимся благодаря предусмотрительно-
сти Главного пиротехника, что вся команда не была унич-
тожена на море. Если бы вы не задержались, вас даже бы
не обнаружили.
— Нс заметили бы во всяком случае, — вставил Лу-
ций. — Когда мы вошли, мы наткнулись на привратника.
— То, что вы не приказали сразу прикончить его, было
вашей ошибкой как военного. И кроме того, ваше возраже-
ние не является веским аргументом.
Генерал начал терять терпение, обычно почти незамет-
ный шрам, тянувшийся от левого глаза до подбородка, на-
лился красным. Логическая погрешность, проскочившая в
ответе Луция, казалось, вывела его из себя больше, чем
все остальное.
— Не будем заниматься ретушированием, искусством
которого, я вынужден это признать, вы владеете весьма ис-
кусно. Я сразу хочу перейти к сути дела: вы точно знали,
что вы искали в здании и ради чего подвергали людей
опасности. Вам были известны причины, по которым вы
отклонились от плана операции и которые не имели ника-
кого отношения к вашему заданию — они носили чисто
личный характер.
Он взял в руки другой листок.
— Вы уже тогда, когда я посылал вас после покушения
с миссией в Центральное ведомство, впутали в служебные
дела свои личные. Вы дали понять, что освобождение гос-
подина Пери и его семьи лежит в сфере интересов Князя.
Вы втянули в опасную игру при проведении этой акции
подчиненных, а также служебные транспортные средства...
— Я привлекал только свою личную службу.
— Я прошу вас не перебивать меня, господин де Геер.
Вы использовали затем предоставленное вам здесь, во
Дворце, помешение так, как я не могу того одобрить. Вы.
должно быть, находились в состоянии полного ослепления,
поскольку не только пренебрегли абсолютным доверием
Князя, но и забыли про самую элементарную осторож-
ность.
621
Он хлопнул рукой по кипе красных донесений, скреп-
ленных скрепкой.
— И это в такой момент, когда нужна повышенная ос-
мотрительность. Вы, должно быть, потеряли голову. Иначе
бы вы не попали в ту глупую западню, в которую вас за-
манил господин Беккер. Именно он и прослушивал вас
столько, сколько ему хотелось.
Ок разложил красные листки.
— Вы оказали доверие посторонней особе и обсуждали
с ней вещи, которые должны были держать в секрете, вы
забывали при этом даже про предохранитель. Вы посвяти-
ли ее в планы операции на Кастельмарино. Можно только
расценить как чудо, что важность этой части разговоров,
по-видимому, ускользнула ст внимания подслушивающих
инстанций. Однако это дало им достаточно материала для
вынесения суждений в дальнейшем.
Он взял со стола новый документ.
— Это явствует из гой ноты, которая поступила к нам
сегодня ночью. Я хочу довести до вашего сведения мнение
Центральной) ведомства.
Он взял монокль и зачитал текст:
— «В Главный штаб Проконсула, срочно. В дополнение
к ноте по поводу нападения на Токсикологический инсти-
тут на Кастельмарино сообщаем. Предположение, что при
этом преступлении речь могла идти о шайке бандитов,
было нами тщательно проверено. Расследование дало
следующие результаты: в совершении преступления подо-
зревается группа курсантов Военной школы. В роли пред
водителя и зачинщика выявлен хорошо известный там ко-
мандор де Геер, который, судя по всему, злоупотребив
своим служебным положением, добился влияния на моло-
дых людей. План операции связан с пэрсейской любовни-
цей командора, которая живет у него в квартире. Целью
нападения было освобождение Антонио Пери, дяди озна-
ченной любовницы, который за торговлю наркотиками был
заключен в тюрьму на Кастельмарино Действительно, ко-
мандору удалось ценой значительных разрушений и чело-
веческих жертв захватить заключенного. Тот вскоре после
этого умер; командор принимал участие в похоронах. В ка-
честве доказательства к документу прилагаются двенадцать
фонограмм».
Генерал прервал чтение и сказал:
— Это, бесспорно, была одна из самых неожидан-
ных депеш, полученных мною за всю мою служебную
622
карьеру. Вы нас выставили в сбцсршенно особом свете.
Он добавил: \
— Она заканчивается требованием4^ выдаче им вас и
фон Винтерфельда. Это, конечно, не решение для нас — с
тем же успехом мы могли бы вручить им ключи от наших
бронированных комнат.
Как бы раздумывая, он добавил:
— Вам многое известно.
При этих словах Луция пронзило ощущение леденяще-
го холода. Они свидетельствовали о том, что он для этого
субъекта духа, с которым его столько связывало, стал по-
сторонним объектом. Тут уж было бессмысленным оправ-
дываться Им овладела рассеянность, четкий голос, фразы
которого стыковались, словно укладываемые рельсы, усып-
лял его. И тут он услышал, что голос заканчивает свою
речь с несколько повышенной интонацией:
— Разве я смог бы подписать смертный приговор, нс
будучи уверен, что наше дело кристально чисто, как вода?
Я не потерплю, чтобы ее замутили.
Потом, более спокойно, он продолжил:
— Для начала я освобождаю вас от ваших обязанностей
в Военной школе. Уже после вашего возвращения из Асту-
рии я был недоволен тем, как вы вели дело. Обо всем
дальнейшем решение будет принимать Князь. Однако я
вынужден просить вас оставаться в вашей квартире, пока
это решение нс будет принято.
«Если я и дальше буду молчать, он посадит меня в ка-
меру предварительного заключения», — подумал Луций.
Он сказал, не повышая голоса:
— Я буду выходить и входить, когда мне заблагорассу-
дится. В вопросах чести мне принадлежит право держать
ответ непосредственно перед Князем. У меня есть основа-
ния сомневаться, что он примет течку зрения некоего док-
тора Беккера.
Слова возымели действие. Патрон, похоже, понял, что
зашел слишком далеко. У них не было принято затрагивать
порядки и этические нормы Бургляндии и вытекающее от-
сюда равенство в положении. Сила этих норм была огром-
ной, хотя и невидимой. Патрон принял решение:
— Положение и происхождение обязывают вас к особо-
му такту. Я обращусь за решением к Князю. Вам я даю
для урегулирования и приведения в порядок ваших дел
срок до полуночи.
Он кивнул, Луций поклонился?'Тереза проводила его.
423
Первая смена ночною караула уже состоялась. Камин в
бронированной комнате пылал огнем, Луций сжигал в нем
бумаги. Тереза подписала список документов, которые под-
лежали уничтожению таким образом, и приняла от него
остальные —их следовало вернуть Патрону, прежде всего
шифровальные коды и секретные списки. Фонофор оста-
вался пока в распоряжении Луция — до решения Князя.
Передав ей еще круглый футляр с документами на само-
возгорающейся бумаге, он вручил Терезе ключ от брониро-
ванной комнаты. Тяжелая дверь стояла теперь незапертой.
Тереза передала списки и документы личному секрета-
рю Патрона, тот унес их в подвалы. Петом она протянула
Луцию руку. На Терезе было вечернее платье, что он
воспринял как очень милый жест с ее стороны. Он вдруг
ощутил в себе особую, новую для него восприимчивость к
таким вешам.
После обеда Костар сдал интенданту квартиру, книги,
ковры и картины были уже вынесены. По просьбе Луция
все это сделал за нею Хальдер, Мелитта и Марио помогали
ему. С ними Луций уже попрощался. Марио больше не
подчинялся ему, он должен был возвратиться в свою часть.
Не было уже больше и домашнего духа Аламута, Кос-
тар уехал с ним в садовый домик Ортнера. После того рез-
кого разговора Луций прежде всего нуждался в хорошем
совете. Он тотчас же подумал об Ортнере, который не
только досконально знал всю механику Дворца, но еще ни-
сколько не зависел от нее. Он был советником Проконсула
по вопросам эстетики и изящных искусств, его другом и
как бы составлял противовес генералу с его военно-полити-
ческой неистовостью.
По счастью, он встретил Ортнера в вольере. Ему было
легко рассказать тому обо всем, о чем он даже намеком не
мог заикнуться у Патрона. Оргнер выслушал его внима-
тельно. Потом задал несколько вопросов, свидетельствовав-
ших о том, что он взвесил ситуацию с обеих сторон. На-
пример, он спросил:
— Знали ли вы, когда просили дать вам возглавить
операцию, что Антонио Пери содержится в заключении на
Кастельмарино?
— Нет, я узнал об этом, когда подготовка практически
была завершена. Оба события протекали параллельно, и я
считал, что в состоянии справиться с каждым из них, сле-
дуя логическому развороту действий, без извлечения опас-
ности на кого-либо. Возможно, я заблуждался.
624
Он еще добавил:
— Но я не думаю, что это так уж существенно отрази-
лось на проведении операции. Я бы в любом случае обсле-
довал здание, и освобождение Антонио, по сути дела, оп-
равданное действие. То, в чем меня обвиняет Патрон, свя-
зано в принципе с тем, что здесь оказались замешаны мои
чувства, не подпадающие, кстати, под его компетенцию.
— Это, пожалуй, верно, — сказал Ортнер, — и поэтому
я не вижу решения в том, чтобы попытаться Князю ула-
дить дело по законам чести. Это завело бы его в дебри, а
Патрон во всех случаях остался бы прав. Вы натолкнулись
на то, что составляет суть подспудных противоречий, раз-
решить которые можно только путем разрыва. Я это давно
предвидел.
Они обговорили все детали. Луций подал прошение
Проконсулу об отставке с военной службы. Ортнер предло-
жил ему и Костару на первых порах пожить у него в са-
довом домике. Он также отговорил Будур искать прибежи-
ща у Алибана, поскольку многое говорило против того:
теснота забитого беженцами помещения, ненависть в горо-
де к жрецу парсов и прежде eceio жизнь по законам, о ко-
торых Луций не мог думать без отвращения. Да и для дон-
ны Эмилии там места не было.
Ортнер нашел выход: он вспомнил, что сдается павиль-
он Хальдсра в «Хозяйстве Вольтерса». Художник переехал
в эти дни в ателье на Пагосе, которое ему презентовал
Князь. Луций знал этот домик, он частенько навещал там
своего друга. Павильон был обнесен высокой живой изго-
родью, и там было достаточно удобных помещений и для
Будур, и для донны Эмилии, и для размещения наследия
Антонио. Ортнер позвонил старому Вольтерсу. Так как тот
знал его как доверенное лицо Проконсула, достаточно бы-
ло одного разювора по фонофору. Ортнер отдал необходи-
мые распоряжения для переезда. С наступлением темноты
Будур покинула Дворец. Это была последняя поездка, ко-
торую Марио выполнил по поручению Луция.
Так в хлопотах прошли вторая половина дня и вечер.
Луция опять била лихорадка. Затяжной и непредсказуемый
характер таких ран был известен.
Луцием овладела глубокая меланхолия, которая только
усиливалась оттого, что он сидел в потемках в пустой ком-
нате перед инвентарной описью. Он ждал Ортнера, кото-
625
рый должен был прийти за ним, и размышлял о своем по-
ложении.
Собственно, для него было не столь уж неприятно, что
так все неожиданно кончилось полным крахом. Удар был
болезненным, однако освобождал сто от необходимости
тянуть лямку дальше, от цепей службы и от такого суще-
ствования, которое по сути своей стало для него неприем-
лемым. Панцирь треснул, а с ним утратилась и неприкос-
новенность, которая здесь, во Дворце, была делом чести и
определяла важность положения.
Странным казалось, как непосредственно вслед за допу-
щенной им слабостью последовал удар — образовалась как
бы полая форма, в которую хлынула всякая муть. Это по-
добно тому, как вино принимает форму стеклянного бока-
ла. В тот миг, когда он, Луций, под воздействием конопли
испытывал дрожь и смятение, некий доктор Беккер затя-
нул на нем петлю. Но и то, и другое было лишь погруже-
нием в собственные глубины; на самом дне находишь толь-
ко самого себя, старого Протея, выдумавшего свой мир и
города но образу собственных грез. Последним и самым
сильным противником, которого нужно было одолеть, оста-
лось собственное «я».
Поражение былс бесспорным, высокие своды рухнули.
Оба столпа — власть и честь — перестали быть для них
опорой.
Уверенность спала с него, словно доспехи, и Будур ста-
ла той средой, через которую проникла и ударила по нему
боль. Она поразила его, попав точно в цель, как снаряд.
Как же это возможно, что одновременно в нем зародилась
надежда на новую весну?
Раздался стук. Вошел Ортнср.
— Вы сидите в темноте, Луций. Это нехорошо.
Он включил свет и сел рядом с ним.
— Костар приготовил для вас комнату, где через
террасу у вас будет вид на морс. Вы останетесь довольны.
Надеюсь, вы подольше погостите у меня.
— Вы виделись с Князем? — спросил Луций.
— Да, я видел его. Мы осматривали теплицы, их нужно
подготовить к зиме. Я мог бы пойти к нему и раньше, но
посчитал, что так будет лучше. Если у него и возникла
хоть малейшая досада, то вы можете быть уверены, что ее
больше нет.
626
— Я благодарю вас. Можно предположить, что рапорт
Патрона нуждался в некоторых пояснениях.
Ортнер кивнул:
— Он был несколько односторонним. Хотя Князь и лю-
бит ясные головы, однако не полагается только на них. Он
испрашивает также совета еше и у левой стороны.
— С левой стороны — сердце. У меня сложилось такое
впечатление, что повод для разрыва пришелся Патрону
весьма кстати.
— Он устраивает его, — подтвердил Ортнер, — потому
что вы отдалились от системы. Вы отклонились о г нее уже
в своих астурийских донесениях. Далее, он находил ваше
возрастающее влияние на слушателей Военной школы чре-
ватым опасностью. Особенно назначение на должность Ру-
ланда точило его все время как червь. Что ж, все это раз-
ные подходы к метафизике.
— Да, конечно, — сказал Луций. — Он хотел ввести
метафизику как допинг, чтобы сделать команду сильнее. С
такой подмогой легче переварить большие дозы насилия Я
признаю, что Руланд не соответствовал этим требованиям.
Он остается чистым академиком.
— Патрон считает, если бы вы ввели вместо этою
второй час верховой езды, толку было бы гораздо
больше.
— Тут он, пожалуй, прав. Теперь он может взять на
службу второго конюшего.
Ортнер улыбнулся.
— Князь не желает, чтобы воспитание целиком упира-
лось в галифе. Он и в вашем случае не разделяет мнения
генерала, хотя, конечно, не может его дезавуировать. Ваше
участие, проявленное к Антонио Пери, он оценил, истол-
ковал его в своем духе; он одобряет ваши действия. Это
распространяется и на семью Пери, хотя от сомнений фор-
мального порядка нельзя просто так отмахнуться. Он ска-
зал: «Это заботы, о которых следует доверительно говорить
со своим военачальником».
Луций чувствовал, как спокойный твердый голос влива-
ет в него силы и облегчает ему душу.
— Я знал, что он посмотрит на вещи шире, не прямо-
линейно. Он видит больше, чем допускают рамки закона. В
том и причина, что приказы Патрона выполняются, а
Князю служат умом и сердцем.
— Вы можете быть в нем абсолютно уверены, — под-
твердил еще раз Ортнер. — Он принял решение, что ваша
627
отставка будет сопровождаться повышением в звании. По-
хоже, что и это Патрону не так уж не по душе.
— Возможно, потому что он видит в этом новый аф
ронт, который он нанесет Ландфогту. И мне так прият-
нее — я не любитель трагических развязок.
— Никто их и не ждет от вас, Луций. Они плохо со-
вмещаются с вашей натурой, это и постороннему глазу
видно. Вы не бунтарь, и изменения в вас соотносятся с ук-
ладом вашей души. Сдн01О Гелиополиса вам чало. От вас
ждут большего.
Луций пожал ему руку. Ортнер продолжил:
— Князь приветствует, что вы в качестве моего гостя
будете находиться поблизости от него; вы, таким образом,
как бы и его гость, и он просит вас рассматривать его
охотничьи угодья и его сады как свои. Дуглас выслушает
завтра все ваши пожелания. Даже если вы и оставляете во
енную службу, Князь все .же желал бы, чтобы вы не уез-
жали отсюда.
Луций покачал головой.
— Это пройденный этап. Во Дворце не место частному
лицу Это было бы призрачное существование.
— Может, как раз именно частная жизнь, — возразил
ему Ортнер, — и даст вам больше свободы и возможности
реализовать себя.
— Но здесь в заливе вопросы безопасности играют то-
же немаловажную роль. Я могу чувствовать себя польщен-
ным, что Ландфогт рассматривает как дело чести необхо-
димость уничтожить меня и что моя голова оценивается
охотником за черепами доктором Беккером как один из
главных трофеев. Мне пришлось бы искать защиты у мав-
ретанцев.
— Но вы же всегда можете свободно вернуться в Бург-
ляндию.
— О нет. Я никогда туда не вернусь. Мне никогда не
простят, что я нарушил традиции и предпочел им личное
счастье. У меня там больше нет прав.
Он замолчал и подпер голову рукой. Ортнер поднялся и
обнял его.
— Вы видите сегодня все в мрачном свете, Луций. При-
чина тому — усталость, изнеможение. Мир велик, и по ту
сторону Гесперид находится не одна Бургляндия. Вы буде-
те счастливы со своей спутницей жизни в одном из тех бе-
лых островных городов, которые вы так любите, — в одной
из старых морских гаваней, навеки погруженных в мифы.
628
Где сверкает море и солнце, где зреют виноград и масли-
ны, где даже нищие живут свободными, как короли, и где
мудрое око, как ваше, будет наслаждаться этим зрелищем.
Старые источники забьют новой радостью, а жизнь пока-
жется еще более желанной. Вам надо взять с собой еще
Хальдера. Князь определил ему стипендию для путешест-
вий.
Луций встал.
— Я благодарю вас, мастер. Вы правы — я очень устал.
Утро вечера мудренее. Ваше общество придает мне
силы.
Ортнер дружески кивнул ему.
— На Паюсе вы отдохнете. Мы отправимся завтра.
Гортензия уже ждет нас с бутылкой «всккьо». Что скаже-
те, если мы остановимся у Вольтерса, чтобы посмотреть,
как устроилась Будур Пери?
Они спустились вниз и покинули Дворец.
В САДУ ОРТНЕРА
Солнце прошло четверть своего суточного пути. Туск-
лым диском поднялось оно над Красным мысом, еще не ра-
зогнав туман. Однако сквозь его тонкую вуаль уже были
видны нежная морская рябь и белые барашки при ликом
ветерке. В сером утреннем тумане начали всплывать кон-
туры островов.
В этой дымке морские пучины еще не обрели своей
царственной синевы, они дыбились на горизонте тускло-зе-
леной громадой. Там, где было мелко, вода казалась от-
шлифованной, прозрачной, как стекло, сквозь которое вид-
нелись, как разводы на нем, серебристые морские водорос-
ли. Миражи еще не полностью рассеялись.
На склонах Пагоса уже играли солнечные лучи. Поло-
ски взрыхленной буро-коричневой земли перемежались
подпорными стенками из белого камня. Все щели в них по-
росли разноцветным мхом и камнеломками. Пчелы патера
Феликса кружили над цветочным ковром, свисавшим вниз
по склоку. Зеленые ящерки шмыгали но белому камню.
Уже наступил час, когда медленно выползали из своих ук-
рытий темные гекконы.
Весной и летом весь склон покрывают лилии. Они сме-
няют друг друга в своем цветущем многообразии — за цве-
тами из более прохладных стран и с высокогорья следуют
629
сорта с равнин и морского побережья и, наконец, жгучие
чудо-лилии тропических лесов и джунглей. Потом они за-
сыхают, не оставляя даже листьев, чтобы накопить в тол-
стых клубнях новые силы. Тогда наступает пера богатого
плодоношения всего того, что растет на шпалерах.
В южной части сада, где белокаменная стена граничила
с дорожкой для верховой езды, стоял Ортнер в голубой
холщовой рубахе с короткими рукавами, на шее у него ви-
сел пучок золотистою лыка, время от времени он вытяги-
вал бронзовыми от загара руками по одной пряди, чтобы
подвязать то тут, то там виноградную лозу или веточку
миндального или абрикосового дерева.
Он имел обыкновение появляться в саду неожиданно,
это были часы его отдыха, потом он опять возвращался к
книгам или рукописям. Труд садовника и литератора неиз-
менно дополняли друг друга в его ежедневных занятиях и
уравновешивали его силы.
У подножия лестницы, где по каменному желобу текла
вода, стояла Гортензия, склонившись над широкой корзи-
ной. Соломенная шляпа с большими полями закрывала ее
лицо. Осторожно, чтобы не повредить спелые плоды, она
раскладывала на листьях сочный инжир. Аламут, чье чер-
ное руно отливало на солнце рыжиной, лежал на парапете
и смотрел, жмурясь, на нее. Здесь, на природе, сн чувство-
вал себя вольготнее, чем во Дверце.
Луций наблюдал с террасы всю эту картину. Перед ним
стояла тарелка с гроздьями черного винограда, рядом ле-
жал гранат, лопнувший от спелости до самою основания.
Его половинки горели на солнце, как яркие губы. Бокал
был наполовину пуст. В нем искрилось темное местное
виноградное вино, про которое Ортнер сказал, что оно це-
ликом переходит в кровь. Он очень хотел, чтобы Луций
выпил его немножко уже утром. Вино в бокале казалось
черным, и только по краям солнце придавало ему пурпуро-
вый оттенок.
Вид на море с террасы был обрамлен широкими листь-
ями фигового дерева. Их целебное благоухание выдавало
то радостное благодушие, с которым они раскрывались на-
встречу солнечным лучам. На их резных изгибах выступил
сладкий сок, которым лакомились мухи Все здесь благо-
ухало сладостью, брызжущей спелостью и высшей усладой.
Весь сад славил мастера, создавшего это изобилие.
Луций уже в первые дни хорошо отдохнул здесь. Благо-
датные силы южного склона укрепили его дух. Какие бы
630
смуты и хаос не учиняли там люди, порядок, заведенный
на обжитом земельном участке, оставался неизменным.
Каждая травинка свидетельствовала о высшем творении.
Неизменными оставались мощь горы, глубина морских вод
и сила их прилива и отлива. По сравнению с ними белесый
город внизу казался ракушкой, мимоходом омываемой вол
ной. Но самыми целебными всегда оставались потоки све-
та, этот ход часов универсума. Быстро бежало время, за
которое небосвод совершал свой полный круг от Красного
мыса до Белого. Солнечные лучи плели на морской глади с
се островами и скалистыми берегами узоры, как на искус-
ном ковре, и совершали на глазах тысячу превращений.
Ранним утром краски сверкали хрустальной лазурью, по
том вспыхивали мощным, ярким цветом. Они блекли, ког-
да солнце стояло в полдень в зените и предметы нс отбра-
сывали теней; скалы тогда, словно ребра, торчали из веды.
По вечерам оживали красные и желтые тона. Удивитель-
ной формы облака обрамляли солнечный закат. Потом
наконец вспыхивали первые звезды, и начинали мигать
разноцветные огни островного мира.
Цветы гоже следовали этому магическому циклу вра-
щения... По утрам они раскрывали свои пзловки и повора-
чивали их к солнцу. Они, как цветные зеркала, строго
следовали за траекторией его движения. А когда они по
вечерам закрывались, просыпалась ночная флора, фосфо-
ресцируя в темноте. Запах лаванды и цветущих апельсино-
вых деревьев усиливался с наступлением прохлады, когда
остывали камни.
Сад отражал полный могучей силы покой духа, нужда-
вшегося не столько в новизне, сколько в повторении цикла.
Ортнер отрицательно относился к планам преобразователей
мира. Будущее — остановившееся мгновение, мир — твой
тесный мирок. Покажи мне, как ты живешь со своей же-
ной, твоими детьми, служанкой и кошкой, и я прощу тебе
грехи твоей теории. Он любил ручной труд, маленьких лю-
дей, продолжение их рода и корни отечества. В этом смыс-
ле он и воздействовал на Проконсула как ею сильный, до-
брый друг, просто одним своим присутствием.
Через стеклянную дверь на террасу вошел Костар и
подал утреннюю почту. Первым Луций вскрыл послание
Будур Пери, лежавшее на стопке сверху. У них вошло в
привычку перед заходом солнца совершать с Ортнером
прогулку верхом вдоль берега моря, потом купаться и ужи-
нать у нес в «Хозяйстве Вольтерса». Позднее они еще раз
631
обменивались друг с другом коротким приветствием. Кош-
ти она сняла. Ему казалось, что она стала выше ростом и
держалась увереннее. Она носила теперь яркие цвета и бы-
ла полна радости и веселья. Она все время была с ним, на-
сколько велик был прежде разрыв между ними, настолько
велика теперь стала их близость.
И то, что теперь стало известно об их отношениях и
что они открыто признавались, было ему приятно. Ортнер
все время заботился о любой возможности соединить их
вместе. Он посылал ей через Гортензию цветы и фрукты из
своего сада. Когда Луций встречался в парке с Князем, тот
непременно справлялся о самочувствии Будур.
— Для вас было крайне необходимо, Луций, восстано-
вить свои силы. — Так сказал вчера Ортнер за бокалом
вина, когда они возвратились от Будур. — Силы, которые
управляли вами, ослепили вас сверх меры; теперь они при-
ведены к знаменателю, приближенному к человеческим
возможностям. Иначе вы ьвергли бы в опасность как раз
того, кто вам дороже всех. Бывают такие субстанции, ко-
роткое соприкосновение с которыми творит чудеса, но дли-
тельная близость которых может привести к увяданию
жизни. С ними можно покорять и разрушать города, по
нельзя строить дом.
Одно письмо на листке бумаги с острым угловатым по-
черком, напоминавшим записи сейсмографа, было подписа-
но доктором Беккером; он просил о беседе в нейтральном
месте. Это могла быть ловушка, но было возможно также,
что за этим скрывалось предложение. Ландфогт охотно
брал к себе на службу уволенных военных офицеров, и
прежде всею если он Знал, что они уходят из Дворца в ре-
зультате размолвки. Он пенил отклонения в поведении и
питал слабость к криминальному прошлому своих подчи-
ненных. Луций принадлежал к тому небольшому кругу
лиц, которым все было известно про борьбу за власть в Ге-
лиополисе — как в ее полном объеме, так и в деталях. Это,
пожалуй, даже скрасило бы Ландфоггу удар, нанесенный
ему на Кастельмарино.
Среди полученной почты было также приглашение и от
Ордена мавретанцев. В этих сферах, видно, придержива-
лись точки зрения, что он проиграл всего лишь один раунд,
и предлагали ему начать новую игру.
И наконец, он прочитал еще одно послание, написан-
ное хорошо знакомым ему почерком патера Феликса и от
правленное Мелиттой. Патер приглашал его на воскресенье
632
в апйарий. Если кто здесь знал выход из создавшейся ситу-
ации, так это был именно патер — Луций чувствовал это
всем сердцем.
ГОЛУБОЙ ПИЛОТ
День выдался жарким, и в горных ущельях воздух дро-
жал в знойном мареве. Наступала пора сбора винограда.
Она часто приносила с собой летнюю жару.
Чтобы миновать Военную школу и ее учебную террито-
рию, они проскакали долиной Мертвых и сошли с коней у
подножия горы с северной стороны. Луций оставил Костара
с лошадьми, а сам стал подниматься в скит. Наверху было
прохладнее, легкий ветерок играл ь зарослях молочая и зе-
леных ветках дрока, в котором то тут, то там еще мелька -
ли золотистые соцветия.
Солнце стояло в зените, когда Луций поприветствовал
патера, уже ожидавшего его в своем белом облачении. Мо-
нах был не один — у него был гость, которого Луиий знал
со стороны: Фарес, командир регентского корабля, стояв-
шего в гавани морского ракетодрома. Патер представил их
друг другу. Они если на каменную скамью возле темного,
выложенного серебряными стрелами стола, и Луций опять
прочитал надпись: «Уже гораздо позже, чем ты думаешь».
Море было черным, без парусов; скалы резко выделя-
лись, освещенные слепящим светом. Гавань казалась вы-
мершей; своими бастионами и мраморной набережной она
была похожа на въездные ворота в призрачный город. Они
молчали. Луций глядел на Фареса, сидевшего напротив не-
го
Незнакомец был одет в голубой асбестовый костюм —
форму для дальних полетов в условиях сильного излуче-
ния. Она производила впечатление рабочего комбинезона,
приспособленного для работы в цехах и заводах небесной
механики. Швы были отделаны тонкой крученой золотой
нитью. На шнуре на груди висела золотая маска. Левый
рукав украшал золотой пшеничный колос. По-видимому,
знак различия; у членов экипажей можно было увидеть и
другие символы — грозья винограда или веточки руты.
Лицо пилота выражало свойственное высшей власти ве-
личественное спокойствие. За ним угадывались безгранич-
ные возможности, а также осознанное достоинство послан-
ца, одно появление которого важнее любых воинских ссе-
633
динений и эскадр. Однако ей» облик был отмечен еще и
печатью добра, вокруг него не было ауры страха. Власть
была сконцентрирована в нем, но не создавала напряже-
ния. Не было поэтому и жесткости, которая обычно свойст-
венна ее обладателям. Выражение лица было скорее мяг-
ким, словно источало свет непобедимо крепкого мира.
Он знает тс просторы, где царит невесомость, подумал
Луций, разглядывая его, там нет нашего антагонизма.
Хотя солнце заливало все вокруг ярчайшим светом, от
головы Фареса исходило собственное сияние. В народе бы-
ло известно про это сияние. Говорили, что там другая вода
и именно она создает этот свет.
Удивительным было сочетание хладнокровия и новой,
неизведанной силы. Реальность, определенность и уверен-
ность находили свое выражение и в его позе. Викинг высо-
кого полета, к тому же достигший своей цели. Кое-какие
из голубых кораблей вспыхнули и сгорели в море огня, в
потоках эфира. Потом другими был найден закон, согласно
которому корабли можно водить и в безвоздушном про-
странстве, не знающем границ. И тогда они ринулись на
штурм необъятной бездны по рассчитанным траекториям.
И они нашли то прекрасное и полное чудес царство, о ко-
тором мечтали Фортунио и Горный советник, — мир, где
земля превратилась в кладовые сокровиш, а знание — в си-
лу и власть. Они каши больше, чем искали. Знание играло
роль бура в твердой горной породе, наткнувшегося нако-
нец-то на мощные жилы. Это позволило увеличить ско-
рость до таких степеней, что она уничтожила саму себя и
перешла в состояние «покоя». В них продолжал жить их
триумф, воспоминание о том историческом поворотном мо-
менте, как тогда у берегов Красного моря. Как говорил
Сернер, они проникли в миры, над которыми не тяготело
проклятие яблока. Однако существовали, как уже было
сказано, еще к теории, объяснявшие внешние изменения,
которые не могли ни для кого остаться незамеченными,
лишь особой водой, пищей и светом в том неведомом новом
пространстве. Было бы странно, сказал Таубенхаймер, если
бы не выявились подобные явления, самое чудесное и уди-
вительное заключается скорее в счастливом характере му-
таций. Как и что произошло на самом деле, так и осталось
тайной Регента и его экипажей. Временами казалось, будто
они в удаленных друг от друга на большие расстояния пун-
ктах создали искусственные, как в ретортах, системы жиз-
ни и наблюдали оттуда с астрономически далекого расстоя-
634
ния за непрочной паутиной государств диадохов, образо-
вавшихся после битвы в Сиртах.
При всем при том в них сохранилось что -то от тшо ду-
ха подъема, охватившего их, когда, решившись на крайний
риск, человек ринулся вслед за произведенным расчетом,
не надеясь на возвращение, поставив на каргу жизнь и
преодолевая чудовищный барьер, навстречу неизведанному
Ничто.
Патер Феликс заговорил первым:
— Случилось многое с тех пор, как мы виделись с то-
бой здесь, Луций. Я попросил тебя подняться сюда, по-
скольку твою судьбу я принимаю близко к сердцу. Ортнер
передает, что ты хочешь искать прибежище по ту сторону
Гесперид?
— Я не знаю, — уклонился от ответа Луций, — интере-
суют ли командира Фареса мои личные дела.
— Пусть тебя это не тревожит, — успокоил его па-
тер, — он ведь здесь сегодня только ради тебя.
Незнакомец кивнул. Его голос звучал повелительно и
одновременно приятно. «Покоряюще» было бы, пожалуй,
самым правильным словом.
— Мне нужно было навестить Горною советника, и я
попросил патера, пользуясь случаем, об этой встрече. Из
бесед с ним я давно уже все про вас знаю. В мои обязанно-
сти входит иметь представление о тех, в чьих руках власть
в этом городе, и об их людях, если, конечно, принимаемое
нами участие интересует город и сказывает влияние на
происходящие здесь процессы.
— Вот именно это, — горячо откликнулся Луций,— нам
и непонятно, и беспокоит нас. Молчание Регента расцени-
вается как пренебрежение к нам.
Фарес дружелюбно слушал его.
— Вы не должны забывать, почему он удалился, и о
том, что первая серьезная попытка оказалась неудачной.
За это время власть его возросла неизмеримо, и ничто не
может помешать ему установить тот порядок, который он
считает справедливым, Он мог бы весь мир превратить в
свою колонию, однако его не привлекает такое верховенст-
во, которое противоречит ею идее свободы. Поэтому ему
приходится ждать, пока все не прояснится само собой и по-
ка ему не преподнесуг ключей. Вы размышляли на обрат-
ном пути от «башен молчания» с том, есть ли такие точки,
635
где власть и любовь соединяются, и затронули тем самым
главную тайну.
Луций удивился позже, когда обдумывал разговор, что
это удивительное замечание ускользнуло от его внимания.
В голосе Фареса было столько родного и доверительного,
словно это был разговор с самим собой. И тогда он сказал:
— Если Регент готов оказать нам поддержку, он может
рассчитывать, что большинстве пойдет за ним.
— Речь не идет об актах проявления воли, — ответил
Фарес, по лицу которою при этих словах пробежала улыб-
ка, — можно хотеть добра, можно даже хотеть его едино-
гласно, однако этою все равно будет недостаточно. И
приведет лишь к поверхностным результатам. Подлинное
решение должно вести на глубину, которую невозможно
измерить. Истина кроется в неделимом.
Он молчал, и только гудение пчел заполняло тишину.
Потом он продолжил:
— В наши намерения входит установление такой вла-
сти, которой под силу высшие решения. Ей придется, не-
видимому, обратиться к иным, неординарным решениям,
для которых старые образцы — не пример, поскольку не
дали всходов.
— Это было бы полной противоположностью тактике
мавретанцев.
Незнакомец кивнул
— Совершенно справедливо, суть этого Ордена состоит
в том, что он считает мир измеримым в каждой его точке.
Поэтому его выбор падает на бездушных и хладнокровных
технократов-вычислителей. Это предполагает, что не суще-
ствует ни свободы, ни бессмертия. И разум вмешивается в
судьбу как автономная величина. Он делает выбор вре-
мени.
— В таком случае можно, пожалуй, предположить, что
Регент откажется от способов и средств, схржих с теми, к
которым прибегают мапретанцы?
— Он даже предпочел бы им животную интеллигент-
ность Ландфогта.
— Существует ли, — спросил Луций, — оценка моего
старого учителя Нигромонтана?
— Мы знаем и ценим его. Мы видим его стремление
насытить поверхность глубиной, чтобы вещи стали одно-
временно и символами, и реальностью. Так под внешним
видом, словно под радужной оболочкой, скрывается, по
нему, сам непреходящий образ. Поэтому Нигромонтан и
636
оказал такое сильное воздействие на художников. Он
придал их творениям новую красоту и возвысил их реа-
лизм. Если бы он был советником Князя, он возвел бы
города, отличавшиеся великолепием и долголетием, — с
плоскими крышами и тупыми верхушками башен. Не слу-
чайно он гак часто бывал в Бургляндии. Мы предпочитаем
этим старым насиженным родовым гнездам другие города,
даже идя на риск, что они могут обратиться в руины и
пепел. Бессмертие городов заложено не в их каменных
стенах. Оно не должно расти, как кристалл, громоздясь
ввысь.
— Так, значит, вы хотите отказаться от первоначаль-
ного плана, даже если его будет направлять взвешенная
мудрость?
— Если он представит собой опасность для спасе-
ния— да. Мы не хотим вмешиваться в развитие событий.
Мы не можем также предписывать решение, поскольку
правильным оно всегда будет только для того, кто его на-
шел. Выстраданная боль таит в себе большие надежды, чем
подаренное счастье.
Луций задумался над этими словами.
— Если я вас правильно понял, вы рассчитываете на
недовольных?
— Мы рассчитываем на них, как любая власть, которая
хочет освоить новые пути. И так как наши цели полны
глубокого значения, мы ищем высшую ступень недовольст-
ва — недовольство духа, когда он, испробовав все пути воз-
можного и исчерпав все формы жизни, окажется в тупике,
не видя для себя больше никакого выхода.
— И вы обещаете тем, чей дух одержим недовольством,
полное удовлетворение?
— Это не в нашей власти. Но мы обещаем им, чго пе-
ред ними откроются новые горизонты. Мы считаем возмож-
ным собрать со всего света элиту, которую создала выстра-
данная боль и которая очистилась в битвах и лихорадке
истории, подобно субстанции, которой свойственна скрытая
воля к спасению. Мы стремимся сконцентрировать эту во-
лю и дать ей развиться, чтобы потом опять придать ее телу
как осмысленную и просветленную жизненную силу. Так
следует понимать и исход Регента — как прощание с пла-
ном простого возвращения.
Он молчал и испытующе смотрел на Луция. Потом по-
низил голос:
— Мы подождем, пока все силы развернутся, выступят
637
и потерпят крах Регент будет хорошо информирован обо
всем, его благоволение безгранично.
Он кивнул при этом патеру Феликсу.
— Игра должна исчерпать все возможности. Только
тогда можно отважиться на невозможное. Мы ищем тех,
кто потерпел крах в стратосфере. Мы одобряем учение За-
ратуштры, согласно которому человека должен побороть
сверхчеловек. Мы рассматриваем его учение не в этиче-
ском плане, а с точки зрения исторической необходимости.
Следующий шаг будет состоять в том, что и сверхчеловека
гоже необходимо побороть и он потерпит крах от человека,
который п борении с ним добудет высшую власть.
— Да, я понимаю, — сказал Луций. — Без боли и стра-
даний не обойтись.
Солнце тем временем стало клониться к закату. Краски
начали оживать; море приобрело бездонную глубину, опять
появились алые паруса. Город постепенно начинал золо-
титься; белая опушка побережья разбивалась на жемчуж-
ные брызги, ударяясь о молы, а за ними треда ниточка
пламенеющих деревьев. Густонаселенные кварталы и двор-
цы сверкали, раскаленные жаром. Город заливал абсолют-
ный свет, он даже насыщал тени, отчего его блеск только
усиливался.
Фарес молча созерцал эту картину, его взгляд с удо-
вольствием покоился на ней. Казалось, сн воспринимал
этот трод в заливе, опутанный смутой, ненавистью и
злом, как свою родину, которую вдруг вновь обрел, словно
материнское лоно. Потом он подхватил реплику Луция:
— Вы правы, без боли и страданий не обойтись. Добро
нс может быть добыто одними только рассуждениями — оно
должно быть завоевано болью и ошибками, виной и жерт-
вами. Это равносильно смелым полетам духа — они только
тогда приносят плоды, когда подкрепляются опытом.
Он показал вниз на трод, очертания которого приобре-
ли теперь фиолетовую окраску.
— Если бы одна только мудрость создавала эти конту-
ры, красота их была бы застывшей, безжизненной. Ошибка
ткача, дрожание его рук и делают рисунок неповторимым,
чго и соответствует бренности мира. Города не могут быть
абсолютами, они должны быть подобием. Драгоценный ка-
мень должен сверкать в короне, а нс закладываться в фун-
дамент.
638
Солнце становилось багряным, оно почти достигло Бе-
лого мыса. Голубой пилот прервал молчание:
— Я задаю свой вопрос, ради которого я просил об этой
встрече: готовы ли вы, не требуя конкретных пояснений,
поступить на службу к Регенту, господин де Геер?
Он поднял руку, как бы предупреждая слишком по-
спешный ответ Луция, и продолжил:
— У нас вы найдете тс, что ищете, и патер Феликс
подтвердит вам это.
Патер кивнул:
— Там известно и о твоих трудностях, Луций. Но ты
должен свободно принимать решение о своем дальнейшем
пути.
Луций взглянул на безоблачный небосвод. Необъятная
глубина ужаснула его. Он сказал с большим волнением:
— Мне кажется, я понимаю смысл зова, хотя и недо-
стоин его. И здесь нет места выбору. Но с моей судьбой
связаны еще и другие судьбы.
Фарес обменялся взглядом с отшельником. Потом отве-
тил:
— Вы должны подумать о том, что не каждому дано
сопровождать вас на этом пути. Однако думаю, вас ус-
покоит, если я скажу, что Будур Пери отвечает этим
условиям. Вы сделали хороший выбор. Неразрывной
цепью прикован к вам тот, кто последует туда за
вами.
Луций испытал глубокую радость при этих словах: на
душе у неге было так, словно необъятная даль стала ему
родной. Плечом к плечу войдут они в ту дверь, порога ко-
торой достигли в ночь лавра. Сн услышал, как пилот про-
должил:
— В остальном в вашем окружении есть еще только
один человек, за которым мы признаем, что он соответст-
вует высокому пути и цели, избранным вами
— Я думаю, что знаю, кто это — юный Винтерфельд.
— Он предусмотрен нами в качестве вашего личного
сопровождающего. Вам следует знать, что ваша работа в
Военной школе принесла свои плоды, хотя им и суждено
дозреть в иных климатических условиях, чем вы того ожи-
дали.
Луций поднялся.
— Я поговорю с ними обоими — что касается меня, я
готов поступить на службу к Регенту.
639
ПРОЩАНИЕ С ГЕЛИОПОЛИСОМ
Порт еще не проснулся. На обелисках лежал розовый
отблеск, а в далеком отзвуке бьющих фонтанов слышалась
еще ночная прохлада городских площадей. Цветы
пламенеющих деревьев опали за ночь; лепестки их воско-
вой тенью покрывали аллею. Наступила пора, когда виног-
радари оставляют последние гроздья на лозе, чтобы роса
придала им еще больше сладости.
Красный квадрат — сигнальные ночные огни морского
ракетодрома — померк, и стали видны дневные навигаци-
онные знаки. Мраморный пирс без перил выдавался далеко
в мере. Там, где он подступал к городской набережной, их
рассекала голубая полоска воды. На круглом цоколе стояли
огромные часы. Луций разглядывал циферблат. Он был та-
ких размеров, что видно было, как движется часовая
стрелка. Вскоре по ту сторону ему будут светить новые
символы времени.
Они стояли голубой стайкой в кругу друзей, прово-
дивших их до нового порога, — Луций с Будур Пери и
Винтерфельдом, а перед ними Фарес, ждавший их по дру-
гую стерону разделительной полосы. У них были такие же
костюмы, как у пилота и его экипажа, только на эмблеме
пока по одному-единственнсму пшеничному зернышку.
Они были полностью одеты по-новому, сняли все гелио-
польские украшения, даже перегни с печаткой.
Известие о новом назначении вызвало меньше удивле-
ния, чем Луций ожидал. Оно было воспринято скорее как
разрешение конфликтной ситуации, пусть и неожиданное,
но полное глубокого смысла. Все встретили его с удовлет-
ворением, хотя и по разным причинам. Князь и Ортнер
приветствовали его. Патрону, Ландфогту и прочим полити-
ческим силам оно было приятно — оно вносило ясность от-
носительно одной из фигур в шахматной игре, оказавшейся
промеж противоборствующих сторон. В общем и целом та-
кое изменение рассматривалось как повышение по службе,
для некоторых превалирующим оказывался элемент неоп-
ределенности и авантюризма. Они склонны были рас-
сматривать как последнюю возможность для выхода из
положения это отбытие в новую Америку. Мало что было
известно про тот мир.
Винтерфельд восторженно приветствовал открывшуюся
перспективу попасть в неизведанные миры. Луций очень
сблизился с ним, он видел его почти ежедневно за время
640
подготовки. Фарес, без сомнения, оценил его совершенно
правильно — выдержит любые испытания бездной. Это на
свой лад понял в нем и Руланд. Юноша еще был неуравно-
вешенным и навлекал на себя одну беду за другой, но его
горячность смягчалась присущим ему тонким вкусом к пре-
красному, что было свойственно их роду и отличало еще
его предка, героя битвы при Гогенфридберге1, главу их рода.
Будур стояла рядом с Луцием, у самой полоски воды.
Патер Феликс соединил их союз. Ее взгляд был радостен и
ясен, как взгляд ребенка, живущего ожиданием праздника.
Луций смотрел, как она принимает цветы, преподнесенные
ей друзьями. Она держала их, прижав к груди, и рассыпа-
ла по волнам, еше по-ночному бледно-зеленым, складками
набегавшим и затихавшим у мола. Пришла пора прощаться
и с цветами, с их пышным великолепием.
Фарес подготовил их к предстоящему путешествию, для
чего они часто бывали в апиарии, обеспечивавшем полное
уединение, поскольку у Регента в Гелиополисе не было
резиденции. Подготовка заключалась не в оформлении пас-
портов и выправлении таможенных деклараций, она не но-
сила также ни физиологического, ни психологического ха-
рактера. Она не преследовала и тайн особого посвящения,
скорее она нацеливала их на осуществление мечты, усили-
вая и развивая их воображение и умение владеть собой.
Роль, которую у мавретанцев играл аскетизм, у Нигро-
монтана — учение о поверхностях, была здесь отведена
преодолению сил земного тяготения. Это было такое
знание, которое действовало надежнее любой визы — дава -
ло пропуск на выживание. Одного старания здесь было
мало — близость Фареса, его рукопожатие оказывались
порой важнее. Казалось, в них пробуждались к жизни
такие силы и органы, о существовании которых можно бы-
ло догадываться, но которые не были им даны. Примеча-
тельным был сам процесс вживания, врастания в но-
вое — словно через тонкую жилу, крошечный корешочек, с
помощью которого удастся закрепиться по другую сторону
мощного потока. Простота как таковая и была самым
удивительным во всем этом. Потом пришло осознание из-
лишеств, присущих жизни на земле, а с ним веселье и ра-
дость. Порой их охватывал даже страх, что жизнерадост
ность и веселье нарастали столь быстро, столь стремительно.
При этой битве в Нижней Силезии Фридрих 11 одержал победу.
21 Заказ 146 ада
Первые солнечные лучи осветили Красный мыс. Мра-
мор заиграл в солнечных бликах, а в зеленой глубине ожи-
ли и засверкали золотистые искры. С изящной лодки Фаре-
са прозвучал сигнал рожка. Ему ответил корабельный ко-
локол «Нового Колумба». Он звал к отбытию, к взлету, к
парению над дворцами, вспыхнувшими в первых ранних
лучах солнца. Пилотировать будет сам Фарес. Высота и
глубина скоро станут тождественны.
Пришло время прощаться, и, скорее всего, наделю. Лу-
ций видел, как Винтерфельд пожимает руки друзей, ьидсл,
как Будур обнимают Мелитта и донна Эмилия. Еще раз он
повернулся к Костару и Марио. Тот оставался на службе у
Проконсула, а Костар возвратится вместе с донной Эми-
лией в Бургляндию. Он вернет туда и ею печатку с родо-
вым гербом. Аламут прижился в садовом домике Ортнера.
Поэт стоял между Сервером и Хальдером. вид их напо-
мнил Луцию ночи в вольере с их разговорами и симпозиу-
мами. Каждый из них, похоже, наивно воображал, что
там, по другую сторону, сбудутся и их собственные мечты.
Так в произнесенном Горным советником «счастливо на-го-
ра» прозвучала надежда на новые великие кладовые сокро-
вищ. Главный пиротехник сиял орденами; его, похоже,
грета надежда, что Луций вернется назад к Князю с новым
мощным оружием, что явится надежным ключом к победе.
Мавретанцы и другие ведомства выслали своих наблюдате-
лей.
Сигналы к отбытию прозвучали во второй раз, в голу-
бых тенях кораблей задвигались деловито фигуры. Они
стояли теперь одни. Фарес взял их за руки. Они перешаг-
нули голубую разделительную полосу и ступили в другой
мир. Хотя они и были подготовлены к этому, однако испы-
тали острую боль, как прикосновение пламени, лизнувшего
их языком. Но Фарес улыбнулся им. И тогда они надели
золотые маски.
Четверть века прошло со встречи в Сиртовом море. И
так же долго длилось время, прежде чем они вернулись в
сьите Регента назад.
Но что нам до этих дней — они далеки от нас.
АРНО ШМИДТ
РЕСПУБЛИКА УЧЕНЫХ
Краткий роман
из жизни тропических широт
Перевод
Ю. Архипова, А. Дранова
(Ссгласис Interworld закону No 187 or 4.4.1996 «О со-
мнительных сочинениях», в § Па коего рассматривается
возможность опубликования политических либо прочих
возмутительных брошюр посредством перевода их на мерт-
вый язык в соответствии как с государственным резоном,
так и сугубо литературными требованиями, — переведено с
американского в варианте Чарльза Геной Уайнера на не-
мецкий на основании полученной лицензии No 46.)
Данные:
По состоянию на 1.1.2009 Автор Переводчик
Возраст 30,8 67,3
Рост (в м) 1,84 1.60 5
Вес (в фунтах) 175 175
Состояние здоровья + 3,0 -1,6
Erotic drive * 8,1 0,04
Темперамент Сангвиник Меланхолик-холерик
Профессия Репортер Заместитель директора учебного заведения (на пенсии)
Годовой доход в 2008 г. (в золотых долларах) 45000 2484.37
Запас слов американско- го языка 8600 3200
немецкого языка 1400 8580 (из них 3003 грсд- неверхненемецкого языка)
♦ Эротическая энергия (англ.). — Здесь и далее звездочкой Помечены
примечания переводчиков.
645
ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА
Если комиссия сочла настоящее сочинение достойным
печати, то объяснить это следует, по-видимому, особен-
ностями самого материала, который становится тем са-
мым... не решаюсь даже сказать «доступнее». С тех
пор как Одюбон опубликовал в 1982 году свои «Рассужде-
ния о 1оминндах» (насколько осторожные в Формулиров-
ках — о том не считаю нужным и напоминать знатокам
вопроса. А ведь в ту пору не было еще никаких огра-
ничений Intenvorld — закона; он мог излагать и совсем
по другому), практически мы живем в неведении относи-
тельно биологического развития в аннигилированной Ев-
ропе, с одной стороны, и в американском коридоре, с дру-
гой. Тут ценен всякий вклад, тем более что, кажется, и
в самом деле наметилась заметная стабилизация в смысле
гексаподии.
Что касается собственно «Республики ученых», то по
крайней мере при чтении второй части предлагаемых спи-
саний у всякого непредубежденною читателя, думаю, воз-
никает впечатление, «то и тут мы получили — по радио,
по телевидению ли — лишь выборочные сведения То, о
чем нам свыше 30 лет внушают представление как о «Пла-
вающем Парнасе», как о «Геликоне в Саргассовом морс», у
многих уже вызывает подозрения — в особенности после
ознакомления с открытым, для известных инстанций
крайне неприятным письмом алжирского лауреата Нобе-
левской премии мира Абд эль-Фадля. Здесь, пусть и в
тенденциозной форме и фривольном топе, сообщаются
новые данные...
Прошу не упускать из виду затруднения личного свой-
ства. ведь переводить пришлось с американского на мерт-
вый язык. Со времен столь рано последовавшей ядерной
аннигиляции отечества немецкий язык нс сумел сохранить
живое соответствие с техническим или социальным разви-
тием, вследствие чего определенные приборы, аппараты,
детали и приспособления, а также намерения и мыслитель-
ные операции могли быть переданы лишь описательно.
Вовсе не говоря уже о, мягко выражаясь, переизбытке сво-
646
боды в вопросах «sexual intercourse» *, к которым автор
проявляет явно чрезмерный интерес, немецкий язык, к
счастью, не мог уже обзавестись выражениями, которые
были бы одновременно употребительными и достаточно
смелыми, чтобы во всей последовательности изобразить
процессы, подобные «уртикации» **. В сносках будет пред-
принята в указанных случаях попытка восполнить подо-
бные пробелы.
Что же до там и сям пробивающейся неприязни автора,
имеющего немецкие корни, ко всему немецкому, как и до
его, мягко говоря, эксцентричного склада ума, то могу
лишь заверить, что и в таковых местах я стремился к кор-
ректному переводу. Оригинал предлагаемой «Республики
ученых» находится в отделе рукописей городской библио-
теки Дугласа/Каламазу; 8 снятых с него микрофильмовых
копий — в местах, предусмотренных для этого междуна-
родными соглашениями. Немецкий перевод был осуществ-
лен по экземпляру № 5 (Вальпараисо).
Чубут, Аргентина, 24.12.2008 г.
Хр. М Штадион
22.6.2008: На длинных лучах-ходулях туго стянутое тельце
солнца-паука поверх ландшафта
Под вечер в машине *: проверить все еще раз? — Да; итак,
блокнот, бинокль, зеленые очки; документы первым
делом./А дорога убегала назад, погромыхивая под ко-
лесами: солнце, кактусы вперемешку. Обе мои клешни
праздно лежали у меня на коленях. Рядом курил ка-
питан (и пел; сплошные «уны» moon*** и noon**** и
June***** и гесооп****’* — может, уже появились
группы людей, которые овладевают запасом слов толь-
ко с определенной вокальной окраской?)
«Плохая дорога!» — Но он лишь пожал плечами: мол,
* Половые отношения < англ )
* * «Бичевание красивой»
1 Почти бесшумная, с атомным двигателем, я подобрал для нее наи-
более подходящее из исчезнувших понятий.—Здесь и далее цифровые
сноски — авторские.
* ** Луна (англ).
* *** Полдень (англ).
* **** Июнь (англ).
****** рнот (англ).
647
идет-то она к Стене./В 16 часов мы оставили Пре-
скотт, штат Аризона, залитый зноем, как янтарем;
(Люди в блоках из синтетической смолы; это давно
уже не новость. Дабы сохранить моду и прочее для по-
томков. Экспонат Nq 238 из музея в Детройте давно
когда-то, в детстве, был моей великой любовью (хотя
по теперешним понятиям до смешного старомодной;
этой даме, бывало, я не раз был обязан своей мальчи-
шеской эрекцией. Лет одиннадцать, как не видел: ска-
кали вдаль мои мысли.)).
«Эта пыльная полоса на горизонте?»: «Да. Она и есть —
Стена».
(И сбавил скорость; мотор стал еше тише. Мы ехали прямо
к ней.)
Потом повернуть на север и все время вдоль нее; «Ну и
ну — 8 ярдов высоты!» А это не мелочь, если вду-
маться: дважды по 4000 миль бетонной стены, чтобы с
обеих сторон отгородить наш американский атомный
коридор! (А любопытно, каково там, в Полосе: по слу-
хам, в Неваде уже бродят стада кентавров! Не говоря
уже о прочих сплетнях. Как-никак я первый за по-
следние 11 лет, кто получил пропуск на транзитный
проезд!)
И все это время — вдоль бесконечной светло-серой бе-
тонной стены (составленной из плит, 2X2 ярда).
Позади оба охранника в форме цвета хаки развали-
лись на мешках с почтой всеми своими в общей слож-
ности 13 футами. Тот, что слева, смолил сигарету за
сигаретой; один из них воткнул в ухо радиоаппарат и
слушал что-то смешное (по выражению лица ведь
всегда видно, что им наяривают в данный мо-
мент!)./«Вы не знаете, каково поперечное сечение
стены? Ну, толщина или как там?» Он сначала акку-
ратно взял поворот и лишь потом нехотя скривил рав-
нодушный рот, да еще покачал головой и слегка
пожал плечами: «На кой7» / (Li’Il informalion here *)
17 часов 20: «Застава» (ну наконец-то!). Мы заложили
изящный угол на четверть круга и остановились: тут
же в черных амбразурах белых стен показались голо-
вы команды. (Термометр на стене: 35 градусов в тени.
Предсказывали еще и дальнейшее потепление; не со-
скучишься.)
* Да, информацией здесь не разживешься (англ.).
«48
«Уайнер? — : Чего это вдруг?: И я немедленно вынул свои
бумаги: паспорт с водяной фотографией, отпечаток
большого пальца, снимок зубов, форма и размер пени-
са. Затем восьмикратно (то есть всеми восемью держа-
вами) проштемпелеванное разрешение на посещение
Республики ученых — по правде говоря, такого видеть
им еще не приходилось!/Затем на отдельном листе
выданный США пропуск на проезд через Полосу гоми-
нидов. (Его-то, морща лоб, то и дело подносил он к
своим глазам, господин полковник. Что-то ворочало
мысли за стеной ею лба, сложенной в Вестпойнте. Он
удалился с моим драгоценным листком куда-то в
канцелярию, в недра дома. Говорил там по телефону;
долго. — Когда вышел снова, что-то в нижней части
его неприятного солдатского лица ухмылялось, он
словно продолжал кивок, начатый еще там, за телефо-
ном.) Кивнул еще раз: «Right*. — : Well*’. — : Для на-
чала вам, конечно, надо пройти осмотр. И еще- я по-
шлю с вами эксперта. Ветер восточный, эго на ру-
ку» —
На белом-белом дворе (а моя сумка, вопиюще крошечная,
стояла рядом со мной). Снаружи сержант проверял,
какое, предписанное ли 20-кратное, увеличение у мое-
го бинокля (иметь большее гражданским лицам запре-
щено; согласно Interworld — номеру такому-то: слиш-
ком много чего увидим на луне, что ли?). Линзы из
синтетической смолы давали, однако, увеличение ров-
но в 19,74 крат; надо было ему сразу сказать, ведь
Caltech *** проверял. И он нехотг вернул его
мне./Потом явился врач:
«Поднимите руки, пожалуйста!»- что ж, поднял: и счет-
чик Гейгера заскользил по мне, вокруг меня, во мне.
Невдалеке обрабатывали на центрифуге взятую у ме-
ня — в излишнем количестве — кровь: бравая асси-
стентка уставилась левым глазом в микроскоп (а пра-
вым скользила по мне, голому', словно но узору на
обоях); тем временем ее рог выдавал цифры./: «Что
это у вас гормональное давление, как у быка? С по-
дружкой поцапались? То-то и оно». (А я нарочно, по
* Правильно (англ.).
** Хорошо (англ.).
*** Калифорнийский технологический институт (англ.).
649
совету моего окружившего меня отеческой заботой
приятеля, который, кстати, и был тем, кому 8 лет на-
зад было разрешено посетить Республику ученых! —
копил силы 4 недели. Он мне толково так растолко-
вал, to the wise a word is sufficient *, что на самоход-
ном острове «такое творилось, что небу было жарко!»,
придают, мол, для вящих репортерских впечатлений
роскошных секретарш, «для диктовки», и я, хотя мне
всего 30, предполагал, что мне придется там попотеть
на пределе возможностей. «В самом деле?: Сто серок
три?! — Измерьте-ка еше разок». Она и измерила: та
же цифра! И теперь эта мымра из ВЛК ** отважилась
вылупить на меня свои подведенные бельма!
Всевозможные инъекции: белая; и еще белая же./«Зелено-
ватая?»: «Ну да! Если вас там, гм, ну паук или еще
кто укусит!» — смущенно ухмыльнулся он. (И зага-
дочные, раздражающие перешептывания: «...совершен-
но новое... от таких-то и таких-то...: Тогда это совсем
не то...»). —
«Майор Бэнкрофт: мистер Уайнер.» /Да он просто
миляга, этот приданный мне «эксперт»! Примерно
моего возраста; невысокий и жилистый; мы перегляды-
вались с ним и удовлетворенно кивали друг дру-
гу./Даже помог мне переодеться. (Все мои пожит-
ки — пара вещей! — были тщательно продезинфициро-
ваны, а потом с почтовой ракетой запущены над
Полосой в Юрику.) Здесь же мне выдали только шор-
ты из сурового полотна и такую же куртку. На голову
широкую соломенную шляпу; под ноги сандалии из
грубой кожи. К сему дротик, компас, очки от солнца
(бинокль мой уже «по ошибке» отправили с багажом).
Полная фляга воды; провиант в концентратах на три
дня в рюкзаке / «Мы полетим вместе на воздушном
шаре: да, да, у нас такой старомодный способ передви-
жения!»; рассмеялся, как мальчик, и опять мы почув-
ствовали, что понимаем друг друга.
«М-да, и еще одно, мистер Уайнер: Вы, стало быть, поле-
тите сегодня вечером с вес сочным ветром на Полосу.
Как можно дальше. Остальное ' пройдете пеш-
ком — майор Бэнкрофт объяснит вам все на месте. Я
* Мудрому достаточно и слова (англ.).
*♦ WAC — Wimen Assistance Corps — женский вспомогательный
корпус (англ.).
tso
(и это «Я» с каким-io настойчивым, взвешенным на-
жимом), Я на вашем месте стал бы по возможности
держаться кактусовых зарослей: там тень, намного
прохладнее —: э, минутку!!» (ибо Бэнкрофт как-то
неловко поднял было руку, испрашивая разрешения
что-то сказать, и тут же озадаченно отдернул ее — на-
столько перекосилось лицо полковника, и без того не
слишком любезное! Бедные девицы из ВАК!) «Э, ми-
нутку, прошу прощения, мистер Уайнер». (Отвел в
сторонку моего майора, и довольно далеко; что-то на-
стойчиво втолковывал ему; загибая перед его обеску-
раженным лицом один за другим все пять пальцев; за-
тем и вовсе сжал их в кулак (а оба ряда зубов громко
клацнули при этом!) — майор охватил свое горло ле-
вой рукой и поглаживал его: с одной стороны четыре
кончика пальцев, и большой палец — с другой.) Нако-
нец он вытянулся и щедкнул каблуками: понял.
«Я дам вам еще письмо»; и господин полковник, мило
улыбаясь, протянул мне небольшой, в палец длиной,
футляр, запечатанный черной печатью: «Как только
встретите кого-нибудь, сразу отдайте и скажете, что
вам нужно к Плювусу!» (И исчез, прежде чем я успел
спросить: во-первых, кого я должен был встретить? А
потом, кто такой этот самый «Плювус»? (Некрасивое
имя, не хотел бы я, чтобы меня так звали))./«А вы
его знаете?»; но Бэнкрофт стал уже заметно сдержан-
нее и суше, только пожал плечами и заговорил о дру-
П)М,
Заход солнца в 19.30?: «Нет, мы должны еде подождать:
пусть еще стемнеет. Чтобы избежать любых неожи-
данностей». — Я смекнул, что лучше <е задавать воп-
росов а 1а кого могут ожидать неожиданности. Мы по-
ка что присели на каменную скамью перед заставой и
стали смотреть, как солдаты играют в бейсбол (один
негр оказался точно перед солнечным диском; он то и
дело поднимал свою клюшку и бил — словно лупил
светило:!).
Разговоры в караульной: «Сколько же всего таких застав
примерно?»: «Через каждые 30 миль»./Численность
гарнизонов?; «Небольшая, как у нас, 50 чело-
век»./«А какой, собственно, формы стена?» — Он
своим стеком изобразил мне на песке стену в разре-
зе: внизу 1 ярд толщины (столько же, между прочим,
под землей); наружная часть 8 ярдов высоты; вверху 3
651
ярда ширины: «Чтобы можно было проехать но ней на
мопеде, как по дороге — в случае чего». — «Внутри,
стало быть, тоже 8 высоты, но небольшой козырек?»:
«Да». — «И дюралюминиевые столбы в качестве
опор».: «Да».
Солнце садилось: туманная дымка на горизонте налилась
кровью; выше на полнеба разливалась соломенная
желтизна. (Она даже отдавала зеленью, местами
переходя в еще более холодный цвет. Порывы ветра,
прилетевшего с востока сквозь пустыню в Неваде,
заставляли нас зябко поеживаться.) / Но приходилось
ждать. (А к этим сандалиям и в самом деле надо было
привыкнуть. Хотя здесь их носили все.)
Итак, разговоры в караульной II: «А, так вы, значит, то-
же воевали в Европе?!»; он встрепенулся и опять по-
теплел. Выяснилось, что в 1990 юду мы оба, дзенад-
цатилетними, не только воевали рядом, но даже были
в одном полку — он, правда, был в команде подводни-
ков на Каспийском море (которое, под южный ветер,
предсказанный метеослужбой, превратили в атомную
пыль, развеянную над западной частью России: все это
он описал очень живо: как они там неделями жили на
морском дне под колоколом из синтетической смолы:
гигантские рыбы, белуги, бои с русскими подводника-
ми. Как эпи за 20 секунд «до этого самого» выбрались
оттуда по воздуху через нейтральный арабский блок
(и чуть-чуть не были сбиты нейтралами!) И опять
оживился!) Я-то был всего-навсего шифровальщиком;
но тоже оказался в курсе имен и подробностей.
Мы снова и снова пожимали друг другу руки; смея-
лись и все качали головами. (Он, правда, — как раз
при особенно разительных совпадениях в наших рас-
сказах —казалось, чего-то вдруг смущался, задумы-
вался: с чего бы?!)
Устаревшее звездное вооружение. И 1-lance-corporal *, ру-
ку к пилотке:/ Мы снова вернулись на грешную
землю./Майор Бэнкрофт вздохнул и поднялся; стран-
ная нерешительность. И мы направились с ним туда,
где наполнялся наш баллон: занятное, должно быть,
чувство — лететь на таком допотопном шаре! (7 ярдов
в поперечнике; грузоподъемность 215 килограммов:
• Младший капрал (англ.).
651
нас взвесили in full kit * — , —вес недостато-
чен. Бэнкрофт, чертыхаясь, приволок еще мешок с
чем-то: все еще слишком мало! Еще, что ли, мешок
балласта hundred weight** с песком весом в? — да, в
самый раз!/Мы лежали на животе в совершенно пло-
ском соломенном ложе гондолы. Рядом шестеро охран-
ников держали тросы. — Им было, видно, на все
наплевать. Я еще раз отвесил поклон (лежа; вид имел,
надо думать, забавный!) в сторону, где пучок света
выхватывал из темноты лицо полковника: странно пе-
рекошенное (или это мы криво висели?), оттуда
донеслось с солдатской вежливостью: «М-да, не за
что. — Так будьте же внимательны, Бэнкрофт!»/А
потом все 6 лиц вдруг резко уменьшились! А живот
мой непроизвольно втянулся— — :! —
Поначалу ничего (глазам ведь нужно было привыкнуть к
темноте). Слышно было, однако, как Бэнкрофт удов-
летворенно бормотал что-то, лежа рядом со мной: у
него под носом светились стрелки компаса и ча-
сов — и, видно, все шло «как надо»./«Кхе; часов 6 те-
перь можно не волноваться: солнце восходит в 4 часа
30 минут. А ветер еще и усиливается: так что сдюжим
мы свои ЗСО—400 миль. В случае чего, поднимусь
еще выше,» / «Нет, через всю Полосу перелететь не-
возможно; тут уж нужен был бы не просто восточный
ветер, а настоящий ураган! — К тому же засветло ле-
тать нельзя: не следует без надобности лишний раз
пугать кентов»./Ну. вот мы и добрались до темы!:
«Кенты?» — : «Да, да — кентавры». — Но тут же словно и
спохватился: «Поспите-ка лучше про запас; вам пред-
стоят напряженные дни». Уклонился от разювора (хо-
тел, видимо, что-то обдумать — побыть «наедине с со-
бой»), Что ж, я с послушной вежливостью выдвинул
локти: уткнул в них лоб; и попытался вздремнуть;
(хотя бы часа полтора — до тех пор, пока не взойдет
луна; а то ведь все равно ничего не видно)./Он гром-
ко и неприятно сопел.
И все же меня, видно, укачало; потому что, когда он меня
растолкал, бормоча «Пристегнитесь!», внизу уже все
тонуло в сонно-желтом свете, и на три четверти пол-
ный месяц висел слева па одном уровне с нами. Мы
* Во всей амуниции (англ.).
** Английский центнер (50.S кг).
653
лежали, слегка опрокинутые по оси, ноги чуть припод-
няты, голова чуть внизу, и пока я шарил рукой в
стропах, он мне объяснил, что по ночным облакам он
установил, чго сверху движется сильный попок возду-
ха на запад, а потому он сразу же отсыпал песку из
мешков и попал в струю. Теперь мы шли с «прилич-
ной» скоростью (что и подтверждала заметная качка,
а также раздававшийся порой шелест шелкового купо-
ла над нами).
Справа парочка разрушенных созвездий: «Что, излучение
внизу все еще сильное?»: «Гм, пустяки — По большей
части даже меньше, чем на остальной Земле: ь Полосе
ведь нет реакторов; нет электростанций, нет машин,
ничею нет: стало быть, нет и никаких атомных отхо-
дов...» И он подался плечами вперед.
«Как отчетливо видно «Красное пятно»!» — Он тоже, не
отрывая подбородка от опоры, сдвинул голову, пробуб-
нил что-то про «сильную вибрацию»; и тоже долго
глядел на луну. (В кратер Варгентин, на юге, оба го-
сударства, США и СССР, отстреляли, говорят, «весь
свой расщепляемый запас» — каждая сторона ровно по
2000 бомб — результатом стал настоящий Эверест на
голой равнине, видимый и при ущербе. Но что с того,
он ведь был «под контролем», как нас все это время
уверяли (при этом и ребенку было ясно, что испыта-
ния лишь перенесли в межпланетные пространства:
откуда бы взялось такое множество небывало ярких
созвездий?! (А большинство и вообше наверняка нель-
зя было видеть: потому что они находились по ту сто-
рону лунного щита.)))
«Однажды я побывал наверху», — задумчиво произнес
он, — курьером.:???
«А, да какое там!: Самого пути вообще не замечаешь: те-
бя усыпляют, а потом вдруг оказываешься уже на мес-
те!» /Нсло, однако, вот что: он видел на картах нане-
сенные «сферы интересов» и демаркационные линии:
русские сидели на севере, американцы держали свои
станции в Бьянчини, у Sea of Rainbows2*. Китайцы,
сама осторожность, между зубчатых скал Пикара, по-
среди пылевого кольца Маге Crisium**./«HeT: видеть
2 Sinis Iridum, по принятой у нас система! изации.
* Мере Радуги (англ).
** Море Кризисов (лам.)
65t
вообще ничсю не видно! Они Ьедь торчат там, как в
какой-нибудь стеклянной бутылке: так что все
это — одно сплошное разочарование».
Пока он говорил, волосы у него на голове становились
светлее; желтее. И он бросил неодобрительный взгляд
назад, недовольно скривил рот. «Через 50 минут взой -
дет солнце. Пора понемногу вниз».
Понемногу вниз: он держал в руке трос от вентиля (из ко-
торого сверху, с северного полюса нашего шара, с
шумом выходил газ). Мы лежали как старые змеи,
и его накренившееся лицо застыло в напряженном
поиске подходящей равнины: песчаные поля, островки
растений; «Эти темно-зеленые пятна — заросли как-
тусов»; («А, куда мне и нужно», — включил я нази-
дательный тон): с высоты птичьего полета он при-
стально вглядывался вдаль; открыл даже рот. чтобы
видеть острее...)
Потом вдруг рука его взметнулась далеко вверх:!: Тотчас
же усилился шум; и мы чуть не рухнули вниз:! (Но
эти парни накопили опыт: он так ловко снова заткнул
вентиль, что мы застыли в воздухе ровно в 20 ярдах
над песком — здесь внизу было практически безвет-
ренно — ; потом еше одно, последнее движение кончи-
ками пальцев — : — и наше соломенное корыто мягко
плюхнулось на песок).
«Нет: пока не вставайте'.» (правильно; он ведь должен
был сначала еще выпустить газ; иначе, если бы я
встал, эта штуковина снова взметнулась бы с ним в
воздух!)
«Так, а теперь: взяли-ка дружно мешок с песком — Heave:
Но! *» —:
Как орел, взлетела облегчившаяся оболочка в синь неба!
(И через десять секунд превратилась в крошечную
шайбочку; если б не знать, где она, ее вообще не было
бы видно. И он удовлетворенно кивнул: опять все пс
инструкции! Теперь ссыпать песок из мешков,
закопать с грехом пополам оболочку: ... ;: ... .
«Ага, вот, значит, ваш скарб —» (его взгляд случайно
упал на компас, который мне дополнительно да-
ли, — и застыл на нем: «Неужели?»:?)
Он несколько раз сверил его со своим; и еще раз повер-
нем, а так! Стоял, уперев руки в бока, размышлял и
* Раз, два, взяли! (англ.)
tss
бормотал что-то насчет «свинства» / «У нас ведь ком-
пас переполюсован!: Стрелка указывает юг, а не се-
вер! Ну что за...»
Он стал вдруг очень энергичен: «Дайте-ка сюда вашу тык-
венную флягу!» Я сунул ему желто-зеленую флягу
вместимостью с полгаллона. Он вынул пробку, поню-
хал: ,,,,,?; выплеснул себе чуток на руку, попробовал
на язык: «Ты, да ведь это же —: джин!» «О, очень
мило», — обрадовался я; но его лицо помрачнело:
«Ну, вам еше предстоит узнать, каково это при здеш-
ней жаре!» —осадил он меня. «Проклятый кашевар!!»
(Вынул из нагрудного кармана складную карту, вгля-
делся, сравнил ее с местностью.)
На прямом как струна горизонте ваза солнца: водянисто-
желтого цвета, непомерно вытянутая в ширину./5 ми-
нут спустя: теперь по краям она стала обрастать слов-
но бы лепестками подсолнуха! Буря?)
«Возьмите еще и мою; тут вода». (Он, не спрашивая, по-
весил ее мне на шею. Я не возражал, чувствуя, что
настроен он дружелюбно ) / «И компас мой тоже: я по-
ка буду пользоваться часами»./«Дротик лучше с
поперечиной: возьмите мой! — И электроид в придачу:
надо только нажать на кнопочку и слегка дотронуться
наконечником — и любой самый здоровенный кент от-
летит вместе со своей бородой!»/Я повесил эту шту-
ковину на свой широкий кожаный пояс.
Улыбнуться пошире: «Большое спасибо, майор!» — Он
кивнул яростно выпяченной нижней челюстью на про-
щание (ему надо было на северо-восток: какой-то «об-
ход участка». Мне оставалось проделать еще миль 35;
в северо-западном направлении: «Вуе-Ьуе! *»).
Итак, рюкзак на плечи; и спиной к этому отвратительно-
му солнцу! — По песку' идти нс очень-то; но к вечеру
будет, наверное, легче.
«Эй, Алё! Мистер Уайнер?!» — : Неужели? Опять он? (А
лицо сама строгость, чуть не отворотил и бравый
профиль; произнес тщательно обдуманное):
«Я!» (и как подчеркнул это «Я»!): «Я: никогда не хожу по
кактусовым зарослям!»/И выразительный медленный
жест правой руки. Недовольно убрал голову в непри-
ступные плечи. Зашагал прочь (я по спине его видел,
что никаких дальнейших вопросов задавать нельзя).
* Пока! (англ.)
Ь56
Постоять, рисуя дротиком на песке фигуры. Потом пока-
чать головой и в путь: странный все же народ, эти во-
енные; что у них на уме, никогда не поймешь. (Вечно
у них сплошные секреты; по себе знаю, как это
бывает.)
Но верх приличия: отпустить меня одного, совершенно
самостоятельно, без присмотра, в Полосу: так действи-
тельно можно составить свое субъективно-объективное
мнение. (А если владеешь «личностным уравнением»,
то оно даже чисто объективно: этому-то филологи по-
степенно научились — субстрагировать из текста инди-
видуальность писателя.) 3 / И ноги бодро зашагали по
желтому и коричневому.
Интересная флора! (Хотя я, конечно, не настолько был
образован, чтобы распознать, где Классические
формы, а где Новые Мутации. Да и не по моей это ча-
сти; хватает дел, если хочешь сколько-нибудь сносно
освоить хотя бы 1 специальность. Не то что брат моего
прадеда, пресловутый ученый-эрудит — тип, надо по-
лагать. был еще тот!)
Ну вот хоть эти, например, а?: прямо из песка выпира-
ли темно-коричневые четырехгранные и полые
прутья. Колючки величиной с мой мизинец. Зато
листьев вообще никаких. И вперемежку пятипалые
цветочки и плоды, похожие на лимоны: съедобные
ли? (Лучше не пробовать; потом света не взвидишь
от горечи. Или, еще хуже, если вкуса у них ника-
кого, начнешь распробовывать, дразня воображе-
ние, — и кончится поносом. Плюс рвотой: ну уж
нет!)4.
На песчаном бугорке постоять, оглядеться:?: Позади солн-
це, все еще неприятного оттенка (точно такого, как
цвет лица у господина полковника вчера вече-
ром)./Края горизонта как отполированы./Далеко
впереди справа группа гигантских кактусов: стебли-
канделябры ярдов по 20! — Левее, ближе к моему на-
правлению, виднеется что-то темное, невысокое —
похоже, одна из упомянутых лесных полос./Итак,
идем туда!
3 Читателям особенно рекомендуется делать это по отношению к
автору!
4 Судя по описанию, это могла быть Acanthosicyos horrida. Или в
самом деле — новая форма
657
Идти; то и дело качая головой.' что только натворили эти
две последние мировые войны! Вся Европа была
аннигилирована. Здесь эта Полоса./Папа переселился
в Nueva Roma*. (Около Баня-Бланка, где немедленно
возвели новый собор святою Петра: все реликвии будто
бы были спасены.)./От Иерусалима осталось пустее
место (некий египтянин, по слухам... После чего некий
израильтянин, разумеется, гут же отправился палом-
ником в Мекку Хаджи.)/А ну-ка! Прибавить шагу!
Лесозащитная полоса: а здесь ничего! Пустынно, безлюд-
но. тишина. / Я снова сориентировался по солнцу и по-
сте этого двинулся между деревьями.
В лесу: под ногами песочек, нежный, как в песочных
часах. (Изредка лишь проплешины перезревшей,
высохшей, полегшей травы: острые, как бритва, края,
стебли-клинки!)./Каждые 30 ярдов тощенькие дерев-
ца со светлой корой (хотя сплошь в темных пятнах:
обглодана). В 3 ярдах от земли застывшая крона-зон-
тик. Лишь иногда они стояли плотнее, в трех шагах
друг от друга./Никакого подлеска: выглядит симпа-
тично!) Наткнулся на ярко-красный гриб (или точнее:
штуковину со шляпкой: заглянуть под нее, изогнутая
восковая ножка — гм, гм, гм.)
Я не отбрасывал тени; ничто не отбрасывало тени:
как свинцовс-серая поверхность морского мелко-
водья, заросшего водорослями; но я-то кто посреди
всего этого?). / Вдали показались заросли; и тут
уж я перебросил через руку провод электрокопья.
Тут недолго и концы отдать?! — С этим я и остановился,
глядя на небо, зарешеченное листвой./И вдруг озари-
ло: спирт в 93 градуса вместо воды. Компас, показыва-
ющий нс то. И эти навязчивые указания на тенистые
кактусовые заросли?!/А Бэнкрофт оказался порядоч-
ным человеком: и хитрым!: Если они теперь допросят
его под гипнозом (как это повелось у нас из-за любой
ерунды): они ни разу не предупредили меня прямо, а
1а «Туда ни за что не ходите!» Нет; он всего лишь
констатировал: «Я никогда не хожу через какту-
сы!»/Ну, теперь-то я в курсе дела!
Быстрее дальше; осторожно и побыстрее поводить вокруг
себя электродом. (И назад, может быть? —: нет; пока
все тихо. Вверху седые макушки деревьев.)
* Новый Рим (исп.).
658
Значит, кто-то тут есть!! Тот, кто может уничтожить
человека! / И я на всякий случай снял со спины и дро-
тик: может, эти самые «кенты»? Те еще, надо пола-
гать, создания! Смогу ли я осилить за день 35 миль?
По песку-то вряд...
и уставились друг на друга! У меня челюсть отвисла;
большой палец левой руки сказался умнее меня и на-
жал на кнопку, правая направила острие дротика...
«О-но» сказала она как бы спросонья (не встречал еще
никого, кто бы говорил так медленно!). И продолжала
жевать свою траву.—: Вот те на, с чего это вдруг тут
разлеглась голая девушка? Да еще на (заколотой?)
лани?!
Она вытянула из грубо сплетенного мешочка рядом с со-
бой еще один стебель; оглядела его критически; попро-
бовала на вкус. — Потом сказала (и все это как в за-
медленном кинокадре, некоторые согласные провора-
чивались с трудом; да и голос был довольно низкий;
комично): «Ты не лесник» 5 решила она. Еще пожева-
ла. Поднялась: — !:
И заколотая лань вместе с ней!!! Я схватился рукой за
лоб (и пальцы мои оцепенели): так это: кентаври-
ха?? — to say nothing of my mouth *.
Так это кентавриха!: и я несколько раз обошел ее, на-
блюдавшую за мной с ленивой улыбкой — :
Чудесная белокурая грива, начинавшаяся надо лбом лихой
челкой, которую можно было зачесывать как вперед,
так и назад: далее меж нежных складок шеи, меж
лопаток вниз; и—щеткой высотой с ладонь — вдоль
всего позвоночника, переходя наконец в черную кисть
хвоста.
Сзади почти как большая газель: тугая кожа с едва наме-
ченной шеостью, по бокам и сзади светлого, краснова-
то-кирпичного тона живот и подпалины белые: 4
стройных ноги.
А спереди вит именно голая девушка; с руками! — Я сто-
ял теперь прямо перед ней, а она. слегка склонив уз-
кую высокую голову, улыбалась мне:?/Нос: широким
основанием крепится ко лбу. Вытянутые алые губы.
5 В оригинале «range.-»*”, потом станет ясно, почему я ьыбрал немец-
кое «лесник».
* Здесь: не говоря уже об отвисшей челюсти (англ )
♦’Лесничий (англ).
659
Шея, Плечи цвета слоновой кости, совершенно глад-
кие. Груди как у девочки-подростка. Узкие бедра.
Длинные девичьи ноги (только с копытами: словно
обутые в современные дамские сапоги).
Снова лицо (стоп: еще были у нее большие, остроконеч-
ные уши из коричневого бархата; подвижные, с на-
стройкой на ветер). (Примерно 5,5 Рост примерно6:
подходит)./Она терпеливо улыбалась; и хитро Один
раз облизала языком губы: он был значительно боль-
ше моего; оттого-то и ворочался, видно, с таким тру-
дом при разговоре!)
«Как тебя зовут?» — пришло мне в голову.: «Салджа» 7, —
сказало ее лицо. И снова, с нажимом: «Ты не лес-
ник» /Что нет, то нет. Стоял, однако, как зачарован-
ный. (Да так оно и было!: Недаром ведь она была с
хвостом.)
Зачарованно: «Какая же ты красивая!» — И я не лука-
вил. (От разглядывания ее грушевидных грудей у меня
началась эрекция, что не смогли скрыть и широкие
штаны; она покраснела, как дитя, но обрадованно.) / И
мы начали упражняться в произношении наших имен!
«Салджа!» — это когда она кокетливо откидывала на-
зад свой корпус, а в ответ она тут же грациозно при-
двигалась ко мне, да так близко, что кончики ее гру-
дей почти касались меня. (И я в свой черед должен
был изображать уход; и тогда она сразу же говорила
«Чар ли», и я возвращался, а она стояла, трепеща от
ожидания, целомудренно подхватив хвост левой ру-
кой.)
«Проводишь меня немножко?» (Спросил с явным умыслом
и значением: в ее обществе я бы чувствовал себя — по
крайней мере что касается других кентавров — гораздо
спокойнее! Кроме того, за болтовней я бы выведал,
какие меня на самом деле подстерегают опасности в
этой Полосе Гоминидов,)
Она тут же стала старательно и долго кивать: «О; с
удовольствием». Она уже собиралась подогнуть пере-
дние ноги и склонить в траву свою белокурую гри-
ву — по я галантно опередил ее и подал ей ес вещи:
6 Равняется 1,65 м по старым немецким меркам.
Произносится на американский лад; транскрибируется, таким обра-
зом. примерно как «Салджа» с шепелявящим «С» в начале. Она же чуть
позже; «Чар-ли?»
660
дротик, как у меня. Кожаная котомка, косо висев-
шая — or плеча с одной стороны, до бедра, с другой (а
в ней фляга с питьем и мешочек с едой). Потом еще
соломенная шляпа с широкими примятыми полями (ее
она задвинула назад a la morblcu *, как флорентийку**
прежних времен — : «шик!»).
Рядом: 6 наших ног перебирали, шурша, неглубокий мел-
кий песок Тихо-тихо. Приглушенные звуки нашей
беседы. Под неподвижной листвой. (До нее можно
было легко дотянуться дротиком.) / Один раз мы пере-
секли широкую поляну с зарослями мимоз: и петом,
когда мы уже снова очутились под парой деревьев на
корявых, перекрученных ножках, оглянулись назад, то
ясно увидели весь наш путь, отмеченный бесконечной
кильватерной линией примятых перистых листьев. (И
мы из-за этого улыбались друг другу. — Раз я словно
невзначай положил ей свою руку на то место, где схо-
дились девушка и газель, — пальцы зарылись и утону-
ли в великолепной глубине жестковатой, немного то-
порщившейся гривы:! — она снесла все спокойно.).
О нем же беседовать с юной кентаврихой? — Лучше всего
быка за рога, не так ли?/«Сколько тебе
лет?» — «О, — сказала она, — у меня сегодня день
рождения: 24 Gow-chromms уже». — «Com-chromms»?;
ей пришлось объяснить, что это такое, описательно:
нечто кривое, что светит по ночам; всякий раз разно
округлой формы (А, луна, конечно!)./И дальнейшие
пояснения: в 20 лун они получают свое снаряжение
(она тряхнула своим мешочком), вместе с оружием. В
40 они должны становиться матерями./Питьевая во-
да? Все реки кончаются соляными болотами, известны
отдельные теплые источники.
Кактусовые заросли?! Она сразу наморщила лоб и обна-
жила гневный оскал: «В некоторых водятся же never-
never!***»/Моя фантазия тут же изобразила: жуки-
богомолы величиной с дом, членистоногие, с зеленым
хитиновым покровом? — Она поняла, что я и в самом
деле нс имею о них понятия; и объяснила, что пред-
назначил мне скотина-полковник:
* Здесь: залихватски (фр.).
**Дамская соломенная шляпка с широкими свисающими полями.
*** Здесь: призраки (англ.).
661
Never-never!: Мутационный скачок, вызванный сильным
радиоактивным излучением, коротко творя, оказался
особенно действенным в смысле гексаподии8. То есть:
возникли, и весьма многочисленные, комбинации че-
ловеческих форм, с одной стороны, и инсектсв и ко-
пытных, с другой. Из всего этого сумбура единственно
стабильными оказались, по-видимому, кентавры. А
также эти самые never-never. (И еще третья разновид-
ность, о которой, однако, из-за ее путаного описания я
так и не смог составить себе четкого представления; но
она была, по всей видимости, довольно безобидной. И,
если я правильно понял, гоже с человеческим ли-
цом?) .
Итак, never-never: это гигантские пауки! Мягкое, ядовито-
серое тело в пол-ярда диаметром. Спереди человече-
ская голова (со всевозможными новыми органами: с
кнопочным управлением: точечные фотоэлементы-
глаза, например, зато уши отпали); с хоботком-
присоской. На двух передних лапах ядовитые когти, и
этот двойной заряд был так силен, что двух ударов
хватало, чтобы оглушить самого сильного кентавра.
Четыре заряда убивали наповал!
Отсюда и «паучий дротик» с поперечиной; и она проде-
монстрировала его: вот так проязаюг тварь; так зары-
вают ее в песок; так добивают./Добровольно, однако,
твари свои заросли не покидают. Там и плетут свои
сети во влажной тени, из невиданно прочных, тол-
стых, как проволока, нитей. И ловят в них неосторож-
ных молоденьких кентов (или же пожилых, больных
или оглушенных ядом). А также ту «третью разновид-
ность»: которая, как я постепенно стал понимать,
существовала в двух различных формах./Во всяком
случае, гут была посеяна смертельная вражда. (И я с
содроганием представил себе: как я доверчиво ищу те-
нистой прохлады. Еще бы и вздремнул, пожалуй, при-
корнув у одного из волосатых кольев — : ну и скотина
ты, комендант!!/И вся военная полиция вообше: не
хотели, выходит, чтобы что-нибудь стало известно; и
разрешение-го мне выдали с тем коварным предполо-
жением, что я все равно не вернусь!)
(Значит, нужно — и в будущем — соблюдать крайнюю
осторожность! (Минимум, на который приходилось
8 Шестистопие.
662
рассчитывать.—эго публикационный запрет. Ежели
уцелею. (А для этого надобно сперва-наперво полю-
безничать с моей Салджей; да как полагается!))).
«Салджа?!» Она выпятила нижнюю челюсть, готовя глубо •
кое, от души, «м-м-м-м?». Я встал перед ней. Обнял
ее за гладкие плечи; (она слегка отвела их назад;
ровно настолько, чтобы тем самым выпятить грудь;
плутовка!). Стрелки ее очень длинных бровей взмет-
нулись вверх. Задышала мощнее. Придвинулась
всей — от копыта до плеч — левой стороной. Хвост
возбужденно хлестал справзналевонаправо: Справана-
левонаправо./(А там и первый, вполне спелый поце-
луй!)
Неловкими нетерпеливыми пальцами она скребла мою
грубую куртку:? — что ж, я ее сбросил. Попытался
поймать в каждую ладонь по груди: (невероятно креп-
кие; как зеленые груши. На целую треть — тугой и
грубый розовый сосок.)/Дальше она не стерпела. Раз-
дался сладостный храп; цепкие руки обвили мои пле-
чи, она с силой прижала мою грудь к своей. Глаза за-
крыла. Сунула мне в рот здоровенную порцию своего
языка (на вкус приятный, теплый; отдает семенами
травы; «Шпельт & Граннен», вспомнилось мне, тор-
говля зерном, сенокосилки...? — :! — :
что за заливистый звонкий лай такой под землей?!— Но
она не ослабила наш touch*, лишь большие уши ее
чуть встрепенулись (а там и я сообразил, что это все-
го-навсего собаки прерий. И вцепился в нее с новой
силой).). —
Бегом на какое-нибудь место потверже (а в голове все же
разные, и немалые сомнения!)./Но тень шляпы с от-
вислыми, лимонного цвета краями так нежно сколь-
зила по ее щеке. И она так усердно держалась за мою
руку. И призналась:
«Шилбит — подруга — тоже уходила однажды на 14 дней
с одним лесником. И все-все мне рассказала: сх-х-х-х!»
Прянула всем телом от восторга. «Ты тоже так мо-
жешь? У нас это разрешено, с 20: все-все!»
«Итак, заросли (и она застыла переде мной; ее первый
раз; хрипела от счастья)./Я тоже постарался (и все
же ситуация курам насмех: пришлось закрыть глаза!
Разве что когда она запрокидывала ко мне свою голо-
* Здесь: объятия (англ.).
6*3
ву — и все равно не доставала, и мы целовали воздух
перед своими лицами. И тогда казалось, что это про-
сто девушка.)/Пока я вконец не обессилел. Ог этого
прищелкивающего французского9.
Все еще тяжело дыша от усилий любви; бока ее еще вы-
соко вздымались; лежали мы рядом./Передние ноги
поджаты. Ее теплые местечки. Белокурая грива то и
дело прилетала к нам — накрыть нас обоих Она за-
кидывала высоко поставленной головой, послышалось
бормотание: «Так вкусно было сзади!» (с жаром кива-
ла — кивали и груди; одну я всякий раз ловил — губа
ми: и тогда она сонно смеялась. И наконец желтею-
щий куст се головы улегся рядом. (И медленное доли-
зывание. И дыхание травы.))
(Сколько же «лун» у меня позади? Если спросит: 30 по 12
(«не годится; скрыть хоть одну»). К тему переизбыток
9,5 дневного цикла; стало быть, еще 4 или 5... то есть
ровнехонько 375. Итак, скажу 100. (Или 80?) — Если
спросит.) — . — .
Даже вздремнули немного! (Но еще полдень: а то я уж по-
думал, что «всевсе» мне приснилось. Пока не увидел
ее — она уже не спала).
Склонила, в глубокой задумчивости голову, притянула к
себе растение и вцепилась в него зубами. Обхватив
длинным мускулистым языком (таким жестким, что
казалось, будто он покрыт волосами!); долго тянула и
наконец проглотила 10: вот так сиеста!...
Снова на ходу, о том & сем: никелевые шигшы нашлись в
рюкзаке и у нее, и у меня — чтобы срывать головки
репейников и высасывать мясисто-сочную плоть. (По-
ка я разглядывал сей нержавеющий прибор, она, ре-
звясь, отдалилась в сторонку; аккуратно сложила там
свои яблочки, тщательно и многократно подтерлась
пучками листьев. И скова иноходью приблизилась ко
мне.)/На мой вопрос — ?: Да. Могут менять ход как
угодно. И часто делают это, особенно при дальних
переходах, чтобы равномерно распределять нагрузку
9 Непонятно Как явствует из предыдущего — и дальнейшего,— язык
тамошних разновидностей кентавроь — это слегка испорченный амери-
канский Однако с такими неточностями, вызванными, очевидно, вынуж-
денной спешкой ангора, приходится мириться.
10 Автор, если я правильно его понимаю, имеет в виду стебель
Buchloe dactyloipes.
664
на разные группы мышц: то иноходь, то рысь.
«Ну и жарища!» Но она лишь с огорчением повела плеча-
ми: «Если ты хочешь добраться до завтра до World's
End *...» (Значит, Стена называется у них «Концом
света». Собственно, совершенно логично Никто ведь
не знает, что находится по ту сторону! — Или все же?
Вряд ли.)
Лотом мы попали на широкое песчаное плато. Лишь че-
рез каждые 2—3 мили эти проклятые кактусовые ост-
рова: сто шагов в диаметре, высотой с дем, застывшие
ощеры колючек. (Да еще если вообразить себе этих
Спящих Красавиц, там обитающих!) — Она то и дело
вытягивала вверх шею, становясь ладони на три выше
меня! — всматривалась...:?...
И вдруг задрожала; ноздри раздулись, но не от страха;
нижняя челюсть выдвинулась вперед...: «Быст-
рей!» — скомандовала она (неожиданным громоподоб-
ным контральто, как из бочки). Сделала пружинистых
прыжков 5С, так что я сразу отстал (и молниеносно
подломила колени, припав в чему-то на песке):?
Мертвый кентавренок!!: она быстро ощупала его; припод-
няла вялые ножки — и показала мне красноватые под-
теки укусов: «Never-never», — прорычала она. Снова
подхватила его:?: «А вдруг еще жив?» Подумала, яро-
стно скрипя зубами, и выпрямилась, как стальная
пружина:
Цирковой пируэт на задних ногах, по кругу горизонта:
тут, значит, солнце. Тут камень; там дерево? «Жди
здесь!» — крикнула она.: «Пустяки, ничего не случит-
ся! А минут через десять подними на дротике свою
шляпу и держи как можно выше: я приведу наших!»
Устремила верхнюю часть туловища вперед, скрестив
руки на груди — обхватив каждой противоположное
плечо,— сиганула прочь, venire a terre**, так что
лишь песок ударил мне в ноздри!:
Ну и ну — вот у кого скорость!!: Она мчалась уже дале-
ко впереди между 2 рошиц; когда попадалось какое-
нибудь препятствие, она взлетала как птица, отталки-
ваясь всеми четырьмя ногами; вот перескочила через
последний вал на горизонте — и скрылась./Тут я оза-
даченно опустился на камень.
* Конца света (англ.).
** Стелясь по земле (фр.).
665
(Или уж лучше стоять!: Вдруг приползет одна из этих
тварей!). (И ведь не уличишь ни в чем эту скотину,
как ни восстанавливай ситуацию! Он ведь толковал не
более как о личном своем пристрастии к тени!: Вот
ведь мерзавец!) Минуты две, вероятно.
И этот бедняга малыш!: от жалости я укрыл его своей
курткой: ну хоть что-то вроде тени./Три минуты.
Не отпить ли толику шнапса? — Я присел — стоп; еще
раз оглядеться? — Ничего; земля & воздух вроде «чис-
тые». Рядом с его бледной головенкой в песок; откупо-
рил, помедлил немного. / Прикинуть еще раз: пять
минут! : Похоже, видимо, на змеиный яд. (Что значит
«видимо»? Ведь чистая гипотеза с моей стороны!) Но
предположим, что так. Про такие случаи в книгах пи-
шут: «алкоголь в больших дезах»./ Или у них какие-
нибудь особые травки? — Но подобные гомеопатиче-
ские растительные средства слишком нестойки, слабы,
недейственны против сильного яда: иначе бы ни один
«естественный человек», в прежние времена, не умер
бы от змеиных укусов: шесть минут!
Ну так влить, что ли?!: Ergo *) разжал ему челюсти, на-
полнил крышку, отмерил две порции — он ведь был
еще ребенок. / Семь минут. (Или уже восемь? Да
нет: скорее уж шесть; ведь мне тут не по себе, а в та-
ких условиях время, как известно, бежит быстрее.
Тем более в таких условиях. Так что лучше уж:
семь: да : семь.
Не дрогнули ли у парня ресницы?! Или мне показалось?
Восемь? / Нет! : Вот и хвост слегка трепыхнулся :
милое дело! Но пора па всякий случай приготовиться
к сигналу: дротик; визир : «Siehst, Vater, Du den
Hut dort auf der Stange 1]»**( это немецкий. Одна из
забавных, неотвязных нелепостей, осевших во мне от
языка моих предков. Ни одному из них и присниться
не могло, что я — кентавриху...) / Так-так; крути,
крути, своим хвостиком! — Ну вот теперь-го, уж на-
верное, пора. / Хорошо хоть солнечные очки у меня
были с собой; и даже в них так и рябит в глазах (и
донимает чесотка; так иной раз в обществе вдруг захо-
дит речь о блохах и каждый тайком начинает почесы-
* Следовательно (лат ).
11 В английском оригинале эта фраза приведена по-немецки,
** Видишь ли, отец, ты шляпу там ча палке? (нем )
666
ваться) 12. (Или обе вшах.) Или о never-never: не ше-
вельнулось ли как раз что-то?!----: Нет, это опять
ветер.
Вот! Не дрожит ли? Земля?! Чуть слышно? — Я постарал-
ся расслабиться —: и теперь отчетливо различил ка-
кую-то вибрацию: сбросить напряжение, так, повыше
шляпу! И туда ее, куда ускакала Салджа : ! — . — :
И тут шум стал нарастать, как будто приближалась
колонна грузовиков!!: Две сотни кентавров на сталь-
ных подковах! Впереди (и по краям — для прикрытия
с флангов) атлетические фигуры: они-то и взметали
завесу из пыли (из которой выныривали все новые и
новые их товарищи!) ( А вид — будто сидящие бы-
ки!) 13 / Я с таким воодушевлением размахивал своим
сомбреро, что теперь снимал его с налки смутившись
(а вокруг уже толпа).
Вены вздулись ст гнева, как веревки! : Салджа возникла
рядом с широкоплечим гигантом ( у парня была чер-
пая борода, а на голове опять-таки витой рог : еще и
это!) Он коротко отсалютовал, нервно махнув копьем
в правой руке. А потом склонился к нам на песок.
«Он еще жив? Если б только он мог сказать, в каких за-
рослях!» — А на мое жалостливое вопрошание: «Да-да,
он должен умереть: три укуса, средств никаких». /
Тогда я снова решительно поднял бутылку с джином :
навредить ведь она уже не могла. (А вдруг и поможет?
Итак, еще раз — влить!)
Влить : Алкоголь большими дозами : нате вам! / Предво-
дитель первым делом выкрикнул тех, кому надо было
стоять на стреме, toujaurs en vedette *. А потом уж с
любопытством взглянул на меня; (А Салджа оглядела
всех с гордостью : ! (А человеческие фигуры были им
знакомы по лесничим)).
И вот вам!! Открылись-таки у парнишки глаза; и он
сразу же принялся жалобно ржать — тут же к нему
протиснулась его мать; вся волнуясь, гладила его и
12 Прекрасно характеризует «общество», в коем, как видно, враща-
ется автор; noscitur ex socio — познаем по общению (лат.).
13 Предполагаю, что и здесь сказывается обычный для автора интерес
к явлениям непристойно-интимного свойства (процессы в области про-
межности?). В оригинале же сказано безукоризненно; Sitting Bull. (Сидя-
щий бык — англ).
* Всегда впереди (фр.).
ЬЬ7
что-то мычала ласковым басом. Он немного пососал ее
грудь. Оживился ( хотя по блеску глаз я догадался о
действии алкоголя, да и как ему было не подейство-
вать, раз им неведома эта штука!) / Предводитель
вмешался; назидательно поднял палец ( а рог парал-
лельно ему приспустил : ну и устройство!)
«Вон : там» : малыш слабой рукой указал на ротонду из
жестких, как проволока, растений : «Я съел всего не-
сколько листьев. И мне стало плохо И свет погас...»
Его голосок снова умолк; головка скользнула по мате-
ринской руке ( а она с испугом взглянула на меня :
? — Ч го ж — : Пусть каждые полчаса дает ему по два
наперстка: взбадривать сердце. Я передал ей флягу ве-
ликолепным жестом Флигельмана, берущего «на кара-
ул». Однако ж попросил не злоупотреблять : !! — А
затем вновь обернулся к остальным.)
Они взволнованно переговаривались. (Бросились в глаза : у
большинства была розоватая шкура. ( У одного, прав-
да, явно темнее, винного цвета, мощные, лирообраз-
ные уши; и вообще он показался каким-то нескладным
( как будто я уже могу об этом судить, а?!))). / Все
до зубов вооружены : копья, лук, стрелы. Топоры всех
размеров и видов. Пять мужчин и предводитель (итак,
6) имели, кроме того, увесистые кинжалы, висевшие
на перекинутых через плечо ремнях.
«Салджа?!» : она стояла уже рядом со мной, готовая ком-
ментировать происходящее. / Нет : never-never давно
уже не отваживались забираться так далеко на юг! На
севере, на границе, вон там — да, там не прекращают-
ся битвы с этими пауками; и сам теснят этих бестий
все дальше на север.
«Так, и что же теперь?» : Теперь вожди разведут огонь,
это займет около часа. Потом подожгут те заросли и
будут ждать, пока never-never не выдержат и не вый-
дут из них; тут-то их и проткнут пиками; а яйца их
уничтожат. / Шестеро крепких самцов уже взялись за
косы : «Хотят выкосить эту траву слева: чтобы огонь
не распространился». (Прочие, дети и женщины, уже
ташили песок и посыпали им для верности выкошен-
ные места)
Неужели битый час?! : я обернулся к предводителю. Не-
брежно бросил: «Вам нужен огонь7 Нет ничего про-
ще!» Показал ему коробку спичек. Он закивал с поч-
тительной радостью и крикнул мужчинам, чтобы они
668
приготовились. Те с привычной ловкостью обмотали
наконечники стрел сухой травой.
«Все готовы?» — :
Я поднес огонек к кучке из сухих веток, колючек, стеб-
лей. листьев, — занялось с треском : прошу! / Они
один за другим немедленно опустили в огонь свои
стрелы, встали в ряд перед зарослями и выстрелили :
высоко в воздухе засверкали молнии : и добрая поло-
вина стрел пронзила, как и было задумано, темно-зе-
леную стену.
«Встать в десяти шагах друг от друга : да, вот так!»:
мы расположились вокруг зарослей гигантским полу-
кругом ( а в эпицентре уже заклубился дым; уже стал
раздаваться и треск, гремкий, как выстрелы,—там.
где лопались сухие тела опунций)./«Ведь заранее не
определишь, откуда они появятся». — . — .
Теперь дым стоял уже столбом! (И шум был адский : по
кактусовому стволу пламя бежало вверх, балансируя,
как циркачка на канате, обмахиваясь и запахиваясь в
кимоно из дыма — весьма кокетливо (а ряды лучников
уже обволакивало дымным туманом)...
; «Внимание!» — —
: «Вот!!» : Ибо из-под клубов дыма показалось нечто пло-
ское, членистоногое и юркое. Молодой кентавр, при-
свистнув, прыгнул в ту сторону и вонзил копье : ! По-
том отскочил подальше и вогнал копье с наживой по-
глубже в песок: затем выхватил запасное копье из ру-
ки одной из девушек и тут же снова вернулся в строй.
Предводитель рядом со мной воздел по боксерски свою
руку, выпрыгнул повыше (чтобы увеличить мощь ни-
спадающего удара!) — и уже на его копье извивалось
что-то широкое и серое; затем вторым ударом слева
вдавил добычу поглубже в песок.
«Они хотят здесь прорваться! : СюдааааИ!» : Салджа в
стремительном прыжке вытянула горизонтально верх-
нюю часть своего тела, впилась глазами в стелю-
щийся дым и трубным голосом закричала: «И-
ааааа!!» / — :!:!!:
Одного она заколола, одного растоптала : еще один
вскарабкался по ее передней ноге и уже нацелился
своей клешней, как я, преодолевая отвращение, сбил
ею прямо рукой и гут же вогнал дротик в мягкую га-
дину . ! — Камень, на котором я сидел, я поднял высо-
ко над головой и со всей силы обрушил его на следую-
669
щую бесгию : гак что брызнул сок! / Справа и слева
прискакали еще четверо копьеносцев, крутились волч-
ком, нанизывая на острия серые тушки! —
«Спокойно!! — Все назад на свои позиции : может, появят-
ся еще!» : это голос предводителя, державшего по
копью в каждой руке. Он сбросил нам с Салджей по
два трупа пауков и занял исходную позицию.
Подождать : огонь сам развеивал дым, выталкивая его,
как мощная печь, наверх; внизу оставался воздух по-
прохладнее и пояснее: и вот уже все снова было хоро-
шо видно. / А кактусовые заросли практически исчез-
ли! Несколько особенно толстых пней догорали еще,
но и заметно таяли под действием огня. Уже можно
было различить кордон на противоположной стопоне.
«Да. Кажется, конец», — деловым тоном сказал вождь ря-
дом со мной. / А я чуть не до смерти напугался — гак
он взревел ( ну и легкие у парней! Хотя это понятно ):
«Все сюда! И все взять с собой!»
Жертвы : целых шестнадцать штук! Многие на вертеле
еще были живы и яростно извивались, норовя укусить
напоследок!
А вот эта была уже готова! : Итак, серое тело. Жирное.
Покрытое довольно эластичной роговицей. Люди-скор-
ниопы. До чертиков надоевшее лицо европейца: глазки
маленькие; длинные волосы; все приспособлено для
ночной жизни. Вместо рта заостренный хоботок, иде-
альная форма, чтобы высасывать кровь. На передних
лапах ядовитые когти, величиной с палец, загнутые,
как клюв, канюка : ужас!
Я испуганно оглянулся на какой-то шум сзади' ? : кептав-
рята обоего пола собирали в мешки яйца; я подошел,
посмотрел: в каждом от 6 до 8 штук; белые и круп-
ные, как мячики для настольною тенниса : они клали
их на камень и раскалывали копытами, как орехи :
хрясть! хрясть! ( И смеялись, и гоготали. Что ж, пооб-
ше-то можно понять).
В самом деле, ведь : экие гадины! Я выразил непритворное
омерзение — к немалой радости тех, кто был рядом. /
Остро пахло пепелищем. Сочился дым (Бестий добили
заточенными лопатками; рассекли на куски; зарыли )
/ «Было однажды и сто девяносто!» / «Но здесь уже
раньше чем через десять Gowchrommes никто не поя-
вится». ( Сднако — всею лишь через юд!) /Мы дви-
нулись по направлению к их лежбищу и все рассказы-
670
вали друг другу: о них, обо мне, о них. (Салджа все
время была рядом со мной. Раз к нам приблизилась
крупная юная зеленоглазая самочка, «моя подруга»;
нс потом так увлажнила свои глаза и так стала те-
реться об меня, что Салджа возмутилась и прогнала
ее!)
«Ну, часик, другой у вас есть в запасе : Конец Света — это
ведь совсем близко». : «Да, для таких людей, как вы!»
( Ответ ему явно понравился; он погладил свою об-
ширную бороду и юрдо вскинул копыта.)
Названия как землетрясения! : Местность, по которой мы
шли, называлась «Татаракалль» (и копыта словно бы
выбили это имя на земле!).
В — можно ли сказать «деревне»? : несколько хижин, соо-
руженных из веток деревьев ( некоторые начисто об-
глоданы особенно оголодавшими и ленивыми!). / Все
уже снова предались мирной суете: на луг вышли бо-
родатые кентавры с косами. (Один — силуэт — поднял
бутылку и пил из горлышка; ( и я снова хотел ущип-
нуть себя : нс заснул ли я часом над каким-нибудь
учебником греческой мифологии, например над Прел-
лером?)).
Нет! : Никогда & Нигде! : Кентавриха в очках — это и
врямь что-то новое (к тому же старуха была с желез-
ным ведром; те, что постарше, держали двумя руками
свои обширные груди во время галопа. — Да, фабрич-
ку бы бюстгальтеров тут. Доход был бы колоссаль
ный!)
А все эти имена, как Гром, как Аркан, как Огонь; как
Земная Плоть, как Печное Пламя, Рубленое Золото 14
(и трубочка была у вождя, как у крысолова из Га-
мельна; куда уж тягаться с ним какому-нибудь лесни-
ку! 15).
А вот : зебра! : черная полоса разделяла надвое ес юное
нахальное личико, ото лба до самой шеи; ( а потом
уходила косо вправо: одна грудь белая, другая черная
как уголь : выглядело шикарно! А грива как литая из
серебра!)
14 Не знаю, на что намекает тут автор; должно быть, что-то поэтиче-
ское у него на уме. Я. во всяком случае, держусь дословного перевода.
15 Всякому разумному человеку играющий на флейте представляется
в буколическом свете. Хотя этот простой классический итструмент гос-
подам «лесникам» может, конечно, показаться и примитивным.
471
Какбымеждупрочим : «Вас не Плювусом ли звать?!». Но
он только покачал юловой. И поморщился ( и Салд-
жа, рядом со мной, тоже поморщилась.) / Почему? :
Да ведь это известный проходимец, почти преступник
: плетет коварные сети против лесничества. Вот оно
что?! : и ему-то я должен был передать письмо? Ах,
Урийурийурий! : Не-е-е, господин полковник! Только
не я! (Словно невзначай сунул руку в песок и закопал
футляр с письмом поглубже : спи спокойно!).
Старики, работавшие всякое ремесло по хозяйству; отя-
желевшие, неповоротливые : Один вырезал рукоятки
хлыстов из цсльтиса ( а остается время, так и малень-
кие флейты, поведал он мне). Кучки навоза, необык-
новенно твердого, как камень. / Другой изютовлял из
осколков кактуса скребницы : счищал железякой ши-
пы внизу, у рукоятки : voila! (Для меня жестковаты.
Господи, и этим чесаться?) Следующий изготовлял
копья. «Откуда же у вас такие шесты в 10 ярдов?!» И
тогда меня отвели
к плантации агав : трехметровые синевато зеленые листья
(нет, «листьями» их, пожалуй, назвать уже нельзя!),
толщиной в десять дюймов : для еды, покрывать кры-
шу, «когда строим хижины на длительное время — ме-
сяца на два». / Колючки? : из них делают наконечни-
ки стрел. (А также иголки). / Конопля, волокна? :
идет на веревки и грубую пряжу. (Из кореньев — сна-
добья; слабительное: («Еще какое!»).
А в положенное время этот гигант обзаводится двухдюймо-
выми, десятиярдовыми цветочками! (Смышленые до-
жидались, пока на их месте образуются желудеобраз-
ные плоды, и собирали урожай!)
Вот. можно делать и так. (Я с любопытством склонился
над невысокой, с полуметровым диаметром чашей,
образовавшейся в углублении листа. «Как только по-
являются цветы, верхний бутон срезают: и тогда вы-
емка в течение нескольких месяцев наполняется со
ком». (Должен был тут же и отхлебнуть.—?— немного
приторно, а?: «Наверняка питательная вещь, много
глюкозы. Детям особенно полезно». : «Ну, у нас его
любят не только дети!» / И туг мне вдруг пришло в
голову: ведь так делают пульке! Надо дать ему только
перебродить.—Но об этом они, кажется, здесь не слыха-
ли (и поостерегусь учить их таким вещам, ведь жить
без шнапса можно гораздо счастливее! Теоретически.).
672
Apropos шнапс?: «Как дела у малыша? Которого укусили?»
/Пока еще не вполне здоров, но уже чувствует себя
намного бодрее. Мне торжественно возвратили флягу с
джином.
(А эти рожки, кажется, действительно стали чем-то вроде
вторичного полового признака у мужчин! Хотя еще и
не выработался единый стиль: у некоторых подростков
лишь бугорки на лбу, как у какого-нибудь тайного со-
ветника. У других были короткие закругленные рожки
на манер фавна. Чаще всего встречался, однако, один
рог — витой, черный как смоль, фута в два величиной,
а появлялся он, как я думал, в период полового созре-
вания!)
Инвентарь периодически распределяли лесники: кожаные
пояса надлежащего размера; молодняк получал нике-
левые щипцы: приурочивали к празднику полнолу-
ния. / (Господа «лесники», однако, вовсе не пользова-
лись, по-видимому, репутацией богов-благодетелей;
ибо вождь немногословно и туманно намекнул: всякий
раз посте совместных празднеств было немало смер-
тельных исходов (и вопросительно посмотрел на меня:
? — Но я нашелся и жестом показал на восставшего
благодаря джину паренька: ?! — Но он лишь задумчи-
во покачал голевой: лесники тоже иной раз врачуют.)
Цветные облака застыли на небе двойными полосами; 2
цвета, собственно, желтый и красный. (Лишь одно на
самом краю седое, как вдовушка ) «Салджа?!»
Она, легкостопая, уже изготовилась в путь : на груди две
красных звезды, слева и справа, как и положено жен-
щине! / Вождь тоже приподнялся : «Провожу вас до
самой стены. Вдруг еще где-нибудь встретятся never-
never». / Салджа вытянула разочарованную мордочку
: а как же наша ночь?! (А вожатый уже прикручивал
себе на спину мои вещи : и это пришлось мне по серд-
цу! Пауки пауками, но : Салджа была мила, даже
очень, однако слишком утомительна. А кроме того,
мне было предложено ехать верхом!!: «Садись верхом и
спрашивай сколько хочешь!»16
Я и спрашивал вволю (сидя верхом, на дамский манер,
Салджа поначалу с недовольным видом плелась рядом
и строптиво запрометывала голову, когда я на ходу
16 В оригинале также по-немецки (Гёте, «Вальпургиева ночь»): Sitz
auf, so ka unstu nach Belieben fragen!
22 Заказ 146 A7T
пытался погладить ее в утешение. Заметно повеселела,
однако, когда мне удалось шепнуть ей: «Завтра; толь-
ко с тобой!» Поскакала пританцовывая).
Сколько же пещер здесь, в Неваде? : Иногда во множестве,
целые ряды с тонкими крепкими перет-ородками —:
наверное, опустевшие, бывшие города! / Воду опи
всегда чуяли: останавливались, с посерьезневшими ли-
цами, причмокивая губами, раздувая ноздри, всматри-
вались в темноту : дальше. (Все это под лепет легенд
летописных : об «источниках-смсянках». из которых
хочешь напиться, хохочешь и не можешь, пока не
выпьешь из друюто источника, рядом с тем, из кото
рого смешинка в рот попала.)
«Что там горит на горизонте?!»: но это были всего
лишь звезды, увеличенные маревом. / Верно : вокруг
Венеры ясно видимый сонм поклонников; различимы
цветные кольца : пурпурное, оранжевое; лиловое.
«Иногда воздух наполняется музыкой. И голосами». (Их
голоса при этом перешли на суеверный шепот.) /
Вместе, перебивая друг друга (ибо Салджа, хоть и бы-
ла намного моложе, тоже с этим сталкивалась): од-
нажды все племя в течение нескольких дней слышало,
как из расщелины в горах раздастся какое-то пение и
пронзительный свист. А также возбужденные, грубые
мужские голоса : они ругались; отдавали команды; по-
том раздался удар хлыста, и кто-то закричал (да так
жутко, что племя чуть не шарахнулось врассыпную!).
Это длилось долго, неделями, и вес племя жило в
страхе, но потом голоса стали тише, исчезли по«ти со-
всем : но если что есть силы напрячь слух, то можно
было различить слабый, сладостно-монотонный звук,
как бы исходящий из maiden’s mouth*. / (Вероятнее
всего, какой-нибудь шутник из лесников запрятал в
расщелине магнитофон: так возникают легенды. / Но
до чего бесшабашная голова; безрассудная, забубен-
ная, безответственная; я бы не стал так эксперимен-
тировать! / Или я проделал что-то в этом духе?
Своей волшебной бутылкой? — Только осторожно,
осторожно!)
.• и вдруг они застыли, так и не опустив на землю зане-
сенную ногу! Круп его так напрягся, что я скатился
* Девичьих уст (англ).
674
наземь; я встал на всякий случаи между ними да еще
взял каждою из них за гриву, так как они окаменели
явно от страха (даже челки надо лбами взъерошились,
как щетки : признак предельного ужаса. Или луч-
ше, осторожнее сказать: сильного волнения, инте-
ресно) .
Ибо в неглубокой лощине, внизу под нами, явно затеплил-
ся какой-то слабый свет! Он нарастал. Приобретал
красноватый оттенок. Пятно было выше человеческого
роста и имело стройные очертания. / «Спокойно!» /
Пятно не шевелилось (величиной было с куст можже-
вельника; розовое свечение, ни звука) : «Да спокойно
же : я ведь с вами!» (И как ни глупо это прозвучало,
но их дрожь поубавилась. В «лесников», оказывается,
верим как в Бога! Я неустанно похлопывал
кентавров по крупу и бокам. (Салджу обнял покрепче:
дело и впрямь принимало слишком оригинальный
оборот!
«Нет! не надо туда ходить!» прошептала она с мольбой,
содрогаясь. И я остановился, ибо в противном случае
доказал бы не храбрость, а постыдное знакомство с
этой проклятой чертовщиной. / Итак, блуждающий
огонь, конечно. Одна из разновидностей тех, что воз-
никают и у нас, когда природный газ загорается и
горит часами. Однако вождь отрицательно покачал го-
ловой атлета: «В земле нет никаких щелей, ни дыр,
ни пор». / (Когда кентавров собиралось много и у них
было время, они спешили окружить такое место коль-
цом из плоских камней.)
Так мы долго стояли, глядя друг на друга. Мы, Brothers
Three: contra* огненного куста. (Тот >ыл тих; розово-
кудр. Лишь однажды он резко мс/гнул верхушкой в
сторону (из чего мы заключили, чго он прекрасно
может обойтись и без нас).)
«Душа тирана Формидаллса!» (прежде чем я сумел объяс-
нить им, что там горит). / И дальнейшая информация
для меня: «Злой дух, нас создавший». — «Значит, вас
создал злой дух?» — заинтересованно спросил я; и
они удивились: «Да. А вас что, разве добрый?» (А
он — недаром ведь был предводитель, витязь & мысли-
тель — добавил веско: «А есть ли добрый
* Дружная трокца: против (англ, лат.).
22*
675
дух?» — . —17) Я предпочел не отвечать, я не слиш-
ком уютно чувствовал себя (никогда не чувствовал се-
бя достаточно уютно!) в своей розовой коже.
Потрусили дальше: луна (при этом я и сам употребил уже
их Gow-chromm!) подняла голову и свесила ее набок:
и вскоре мы скакали, усталые, в желтых мирах.
Заночевать?: «Скоро. Целая вереница пешер».—Я соскочил
на землю и пошел пешком (хотя душа была нс на мес-
те. раньше надо было слезать, когда дорога вела в го-
ру!) между ними, сквозь безросую ночь. После несколь-
ких минут вялого разговора на горизонте показались
островерхие кровли, вонзившиеся в темнеющее небо, У
въезда в поселок еще сохранился щит; «Канделярия».
/ Он взглянул на меня по-британски18: «Что это,
собственно, значит9» И я охотно объяснил ему проис-
хождение этого названия, которое он, как мне показа-
лось, тут же мысленно приспособил к новым словооб-
разованиям.
Итак, мы вошли в покинутый город; с лицами,
освещаемыми неверным светом луны. / Улицы были
занесены песком, который приглушал наш шаг (у не-
которых стен его скопилось до метра; «у стен», когда
идешь по улице, лучше сказать, чем «перед стена-
ми»). Немо и пусто глядела на нас Gow-chromnis. Вда-
леке послышался какой-то хлопок (оконная рама от
ветра?). «Канделярия, Канделярия» постоянно бор-
мотал наш шеф, осваивая новое слово). / Мы вошли в
какое-то помещение на первом этаже. Разместились
на занесенном песком полу.
«Ах, здесь их не бывает’., они ведь постоянно должны что-
то сосать» (never-never): «Лиграми кровь или сок рас-
тений, иначе они быстро высохнут». — Они вынули из
мешочков крупные колосья и принялись жевать,
негромко хрупая зернами. Салджа незаметными ма-
неврами притиснулась поближе ко мне (с наслаждени-
ем жуя какую то солоноватую травинку: на десерт) /
- Если я правильно понимаю «новую пунктуацию» автора, к
сожалению ставшую обычной на западе США, это сочетание тире и точек
должно символизировать «задумчивую паузу». Хотел бы заявить, что я
решительный противник подобной манеры, в особенности злоупотребления
точкой с запятой.
18 Следует обратить внимание на те значения, которые приобрело за
границей слозо „по-британсхи" после 1988 года. Некая смесь из
недоверия, надменности, сомнения и доверия и т. д.
676
На неглубоком горячем песке. / «Тень единорога на
лунной желтизне»: как название картины (или просто
«Тень единорога». — «Единорог» здесь, однако, совсем
ни при чем!).
«Почему: вы не располагаетесь здесь на зиму? В этих по-
кинутых городках?» / А она: «Бело?» (это они зиму
так обзывают?) Они изложили свои взгляды на этот
предмет (то есть вождь, а Салджа тем временем при-
тискивалась все ближе): «Бело? Это очень плохо!» /
Неторопливое обоснование: «Совсем особенные голоса.
Деревья наливаются сверху кровью и дрожат. 3ow-
chromme ходит съежившись и мерзнет; и опрокидыва-
ется рябой спиной. Никакой травы, разве чго откопа-
ешь где с большим трудом — не-е, уж мы лучше тогда
все уходим — на полдень».
Трапеза окончена. Он еще раз выглянул наружу: что с по-
годой?: Нет, пыльной бури не будет. Насыщенные
лунным сиянием четырехгранные песчинки, казалось,
источали тепло (на вкус горчили, словно крупинки
буры). «Красное Пятно» словно прожгло ему подборо-
док. Еще ближе Салджа вряд ли сможет держаться!
Струящийся строй тихотомного токования19 : а уж мы
времени зря не теряли. На мягком ложе из темной
парчи. / Вождь сунул голову в угол и трубно хра-
пел (вскидывая, однако ж, голову при всяком
постороннем звуке. —: «Но сейчас нельзя, Салд-
жа!» — (И без того не даем спать единсрогу. — Л ин-
тересно, есть ли дырка у него в шляпе? : Посмотреть
завтра утром.)). / Из паучьей пряжи луны свисали
волокна света, похожие на синтетические. Она уполза-
ла все дальше по своему желтоватому небу. А там и я
отключился. («Поцелуи на ночь способствуют беспо-
койному сну»- истинная правда!)
• кругом густой красноватый аромат: он шел словно бы
из ее ноздрей, так раздувались они при вдохе. / (Быс-
тро встал, чтобы справить одну — нет, все же
две! — естественные утренние надобности (дерьмо ку-
рящегося миазмами болота вязкого тумана перевитых
зарослей влажной духоты).)
19 Очевидно; попытка изображения любовного лепета: в оригинале:
«the lambent pubibility of slow - low dry chat»* *.
* Струящееся томление тихо-медлительной беседы (англ.).
Ь77
«ВуеЬуе!» : на окраине местечка; и тут еше простер-
шаяся в заклинании волосатая рука кактуса : это
с топотом промчался мимо вождь : Парень что на-
до, ничего не скажешь! (Многократное эко гулким
звуком отдалось у светло розовых домов.) (Обер-
нувшись в последний раз, я приметил еще одно
скрюченное дерево, с трудом пробившееся к свету на
скудной почве : хочет, значит, чтобы и eio упомя-
нули.)
И : Ну, Салджа? Как же так? Первый свежий утренний
взгляд предназначался не мне?!: Ты хочешь сюда!»:
она и думать забыла об утреннем луге; пошла надо
мной лансадами, высоко взлетая в воздух; ну и ку-
терьму мы с ней устроили! «О Салджа» (я чуть ли не
на голове стоял!).
Но ведь правду говорят: «Без устали катящаяся машина
однажды останавливается»!20 — Она рассматривала
меня с разочарованием; но я вам, в конце концов, не
герр Кулес. / Затем ей в гогову, казалось, пришла
спасительная мысль: «Знаешь, там, у окраины, явно
кое-к го есть!»). —
Там дальше, у окраины; мы проскочили уже и другой ко-
нец местечка. / Интермедия: она сверхпылко обняла
меня: «Ты не остался бы Здесь? Со мной как с женой:
Садись на меня; и мы поскачем: Куда-нибудь!»
Утренняя гроза развеяла мое смущение; она гоже отвлек
лась от своих замыслов, и мы следили за редкими
сполохами молний. / Пастьба на Крике, лес сабель
над одурманенными битвой головами, все ждало
первою грома : и воздух взрывался! Она поколеба-
лась, потом узнала и сделала головой отрицательный
жест).
Нет! Нельзя скакать на ней! Лучше уж я зацелую ее, вот
отсюда до Oho; и тут снова пришла в голову прежняя
мысль (пожалуй, древнейший трюк кентавров; тайна
жен вождей; (без обиняков сообшенная дочкой вождя
своим подругам!))
Равнину покрывало разнотравье высотой от 4 до 5 футов
Стлался пряный аромат. Шалфея & прочею в этом ро-
де. С блестящими, словно из зеленой кожи листьями.
20 Цитата неизвестного мне происхождения: на краю ."иста,
вооруживп-ксь лупой, можно приблизительно разобрать написанное рукой
автора: ,. Member" „Member14 (t)’(?) „Membrin11 (?).
678
/Раз как-то мы перепрыгнули с ней расселину в зем-
ной глади. (Сначала надо подготовиться: я держался за
криву у нее на крупе; мы разбежались — ширина- то
не меньше 4 ярдов: опля!) / «И вот здесь оказалось
много похожих на тебя созданий!»
«Теперь выбирай!»: Салджа в зарослях крапивы (и спереди
выглядело это очаровательно : белое мускулисто-упру-
гое создание в зелени выше колен!). (Ох, и сбоку то-
же. Но она нетерпеливо била копытами) :
И у меня был выбор: вон от того сорта крапивы, что растет
слева, появляется быстро проходящий зуд. / От дру-
гого: жжет долго, стоит только смочить обожженное
место./ А третий, адское зелье, на всю жизнь дает су-
масшедшее возбуждение: вот и выбирай!
Я выбрал я мимолетный зуд : она ловкими движениями
собирала соответствующие кусты крапивы (рукой,
защищенной тканью своей торбы — надеюсь, опа не
перепутает сорта!).
«Нет : Ты должен встать спиной к дереву!» (С обжигаю-
щей улыбкой. И еще руки мне надо заложить за спи-
ну — «И крепко-накрепко переплести пальцы!» /
Обошла спереди. Взвесила на ладони. С наслаждением
оттянула назад — : Ивсссмешалосьитерлосьитерлосьли-
стьпверхушкистебель ;!!!!:
«Ффффффффффср: будет ! !» Как будто окунулся в огонь!
И, бья копытом: «Будет-мужик !» Только теперь я до-
гадался перевести руки вперед; она живо отбросила и
крапиву, и джут, Затихла (а я работал как сумасшед-
ший! Лишь бы освободиться от жжения!). / (Она с
энтузиазмом хвалила меня и вновь предложила похи-
тить меня.)
Но тут меня одолела зверская жажда ! (И был таков, че-
рез сосняк и заросли кустов).....;
«О гейзер!» : Я плюхнулся рядом, в каждой руке по кубку,
почти парализованный жаждой, жадно глотал сразу из
обоих. Пока не заметил, сколь горькой была 5Л2ГЗ ! !
«Ну, знаменитым Твой источник не назовешь, Салд-
жа!» На что она, равнодушно : «Нет. Знаменитым
нет». / Каждые 5 минут подземный котел выбрасывал
фонтан; каждый третий выше двух предыдущих : вы-
сокие, горячие и горькие, как желчь : «Пойдем отсюда!»
И вроде предлагала обходной путь; так как — удивитель-
но — солнце смотрело на нас с разных сторон:?!/ «Да.
Обычно мы добираемся сюда за час!» (Головку поло-
679
жила мне на грудь. И заревела. Меж ветел, тополей,
вязов и цельтисов: «Ты первый, кто пробудил во мне
чувство!» / «Нет : я буду всегда думать об этом!» /
«Ты скоро придешь еще?» / —. / Я, правда, сказал
«Да».; но губы мои изобразили сомнение (она, каза-
лось, и от богов не ожидала бы иною. И решитель-
но — с сожалением утерла. Great Expetations21, сзое
липо о мое.)
«И тут» : я подарил ей всего-навсего свои солнцезащит-
ные очки (что сначала я собирался сделать только у
Сгены; но она хныкала так безутешно; мы так с ней
обнялись — что я протянул их ей сразу же:!
И все же сияла — ни дать ни взять светская дама: «Ахты!»
( Пауза. Многократная примерка: глазам это явно шло
на пользу.) «Таких у нас нет ни у одной!!» Довольно
глупый вид, вылитый совенок; хотела, чтобы сю вес
крутом восхищались. И в благодарность скакала во-
круг меня: «Ахты!!» По за моей спиной уже снова что-
то пронеслось в воздухе!:
«Что это такое?!» —:«Это?; Летающие головы». /: Так
вот, значит, что это такое, загадочная «третья фор-
ма», о которой вчера шла речь! Да, тоже гексаподы:
но в форме бабочек! Не иначе какая-нибудь немецкая
скотина придумала для этих эфемерных созданий, для
этих призрачных обманшиц название, в котором вме-
сто нежною форшлага слышится громовой удар молота
или копровой бабы!22) Скорее всего, ярый сторонник
возрождения военной мощи.
«Хочешь одну, что тут, поблизости?»: Она внезапно
поднялась на дыбы — : — : и выхватила одно из этих
существ из его зеленого укрытия: вот, бери!
И вот уже у меня в руке нечто обезглавленное (или, точ-
нее, лишенное туловища. Во всяком случае, несомнен-
но, с человеческим лицом. И так невесомо в руке !).
«Нутты?!» : — Оно в страхе закатило глаза. Тонко и
сладко проблеяло (высунуз при атом длинный, с руку,
полный язык: «Ёее...»). / Крупные, бесшумные склад-
чатые крылья. На кончиках коготочки-крючки (чтоб
зацепиться за тонкие ветви ? Ночью, во время сна ?).
21 Роман Чарльза Диккенса, 1861 г. («Болычие ожидания»).
22 Словно американское .,Butter"; „Fliegc" было бы куда поэтичнее!
Надеюсь, незрелый автор когда-нибудь отучится вкривь и вкось судить о
целых народах
680
А прямо из-под подбородка выглядывали две коротень-
кие ножки : присев на них, оно с любопытством толь-
ко что рассматривало нас со своей ветки.
Глобус сей мягок и эластичен : я попробовал слегка на-
жать на него кончиками пальцев-----------и легкое, как
пушинка, создание снова с неудовольствием выдохну-
ло : «Е».
(Но какие милые личики ! : Такой утонченной мордочки,
да еше и с похотливым носом, мне не доводилось
прежде видеть! (Почему я догадался, что это обяза-
тельно «она» ? Все же каким-то образом я это знал.)
Я в восхищении приблизил к себе итальянски-желтую
маску; держа ее сверху — конечно, бережно, не сжи-
мая; и легкий, как воздушный шарик, кругляш тотчас,
словно присоска, прильнул ко мне : ммммм !)
еНу что ты: Салджа !» : ибо она, фырча от ревности, вы-
рвала у меня это создание; и быстрым движением
сплющила его меж двух своих кулачков : Хлоп! Как
делают дети с пакетиками /«Ну что ты, Салджа !!!»
/Но она уже так встала передо мной на коле-
ни — (представьте себе : косуля лежит перед
Ним!) — и с такой страстной мольбой впилась в меня
своими малиновыми губами, словно желая прогло-
тить; так стиснула своими кулачками ! Нежно всхли-
пывая, неистовствовала : «Моя!» (добавляю :
Ты) — что 1 ебс не оставалось ничего иного, как
простить ей (а в это время вверху, в кронах какту-
сов, нескончаемое сладкое монотонное блеяние : оно
страшно отвлекало!).
На ее лице все еще складки гнева : новые объяснения рев-
ности : эти Летающие головы, рассказывают, высасы-
вают у женщин молоко ! У мальчиков — первое семя
(во время сна). / «Нет, языком : у самок длиной с ла-
донь розовые трубочки» (они-то и есть те страшные
вампиры !). У самцов такой же длины, словно наду-
тые, пенисы (как утверждает молва, они иногда похот-
ливо пристраиваются сзади у девушек-кентавров — :
каких только алиби себе не напридумывают эти сель-
ские красотки! (А ведь все это сплошная чушь; куда
тут Летающим !)). / Она раздраженно сорвала большую
красивую мордочку: обхватила ладонью отдающую си-
невой глотку и садистски сжала ее : пакетик широко
разинул пасть : воздуха ! (А я ожидал, что вот-вот
снова услышу «Ме!» : «Салджа! Ну, пожалуйста !»)
«81
«Да, правда!» : Ncver-nevcrs любовно и с удовольствием
улавливали их в свои сети. Извлекали из зарослей
кактусов и их «Другую ипостась» (выходит, метамор-
фоза, как у насекомых, а? Вроде личинок ? — Однако
из моих высоких выражений она не смогла слепить се-
бе наглядную картину). / «Совы прерий охотятся на
них. А наши мальчишки с азартом стреляют по ним
из своих детских луков». : «Ну так что, Салджа !» /
Но она, помрачнев, только потрясла щеками : «Ви-
дишь». —: Серая полоса на горизонте : the World’s
End!
(И трудное расставание, в зарослях кустарника : она
чуть не разорвала меня на куски. Обняла меня своими
белыми руками; Передними ногами; сзади: теперь це-
лых шесть вместе! (Весила она не меньше 200 фунтов
! : «О Салджа!»)).
Последний поцелуй :!:!!: !!!
(Какого прежде за все свое бренное земное бытие, during а
long and misspent life* **, я еше никогда не изведывал! /
«Ууууу-уу-у : У !» — и зарыдала так, что из-под солн-
цезащитных очков ручьем полились слезы.
Потом махание рукой : она была уже очень далеко. Еще
раз подняла вверх руки : они бессильно опустились
вниз. Вместе с ней рысью удалялось и ее туловище. (Я
тоже пристально глядел ей вслед; беспомощно скре-
стив руки. Не многовато ли для одного раза; для про-
стого журналиста : кондитеркондитер : что такое мавр
& что из него может выйти !). —
ПдШОМ — к Большой стене (то есть: к «Концу света»; как
быстро можно привыкнуть к ее манере выражаться!
(Фантазия уже расписывала мне дикую жизнь в такой
вот степной глуши; со стрелами и кептаврьими лука’
ми; ночные прогулки верхом на Салдже в пору осен-
него урожая в праздник Кущей, над моей кепкой толь-
ко звезды... Но смысла-то ведь в этом не было; одного
человека на все это просто не хватит. Продолжай уж
лучше писать свои глупости !). — ).
Бросил камнем в башенку ? : Тут вверху проснулся часо-
вой, who was in love with his machine-gum25”. Высу-
* За всю свою долгую и несчастливую жизнь (англ.).
23 Цитата из известной драмы Уильяма О’Нила „The Soldier’s
Progress*' («Солдатский марш»),
** Здесп: спал в обнимку со своим пулеметом 'ачл.).
482
нулся с крайне озадаченным, вспухшим ото сна лицом
(и доложил; и направил в северную сторону, к бли-
жайшей проездной башне). —
Большая проездная башня (сначала по гулкому, погру-
женному в полумрак каменному туннелю; и вот стена
позади) / «Ах, это Вы ?!» (для пего это было явно не-
приятной неожиданностью !). / —./ «Ах, пожалуй-
ста, одну секунду : не хотите ли вы принять сначала
ванну ?» / Конечно; с удовольствием.
В зеленой, цвета сосновых иголок эмали {а он все еще в
жуткой тревоге : может, Салджа тайком выбрала по-
жизненный сорт ? !). / Но теперь быть осторожным;
возможно, меня будут стараться как-нибудь устранить.
Или по меньшей мере вновь заставят присягать ...
/ — Стук в дверь ? ? — «Да, иду-иду !»
еТак». (и г-н доктор-директор вздохнул с явным облегче-
нием) : «Из Вашингтона пришло указание просить Вас
присягнуть : Поднимите, пожалуйста, руку ..» (и
крикнул в приемную : «Э-Флашипг ? : Войдите на ми-
нутку. Поставите потом и свею подпись как свиде-
тель». / Тут же притащилась долговязая девица, с
усталым профилем; явно не слушала, затем без возра-
жений подписала вес. (И снова тотчас подействовала
гнусная обработка крапивой, при виде даже этой
дамочки; веселенькое дело !)).
И вот после принятия присяги (между прочим, по craibe
187 Interworld-закона : публикация только на мертвых
языках; примечательная мягкость !) — он пришел пря-
мо-таки в благодушное настроение. Курили и пили
(-мы) бора-бора24.
И вот без проволочек стал давать ответ, на все мои
вопросы. / : «Да, совершенно верно. «Гексаподия»,
конечно, подходящее слово. — Итак, с одной стороны,
связано с насекомыми; с другой стороны, с копытными
: с сохранением — либо с соответствующей трансфор-
мацией — рук, да». (Безрукие атавистические экзем-
пляры безжалостно истреблялись — э... без боли, ес-
тественно». : ничего себе выраженьице !). (И, в значи-
тельной степени обобщая, познакомил меня с некото-
24 Нсвый безалкогольный фруктовый напиток; по вкусу больше всего
напоминает старинный Seven = Up (фирменное название безалкогольного
газированного капитка компании «Бичем». — Прим, персе.)
683
рыми видами : олени, тапиры, слонихи, самки но-
сорогов, гиппопотамы, карликовые козероги. : Или
сходное с жирафами, с печально-глупой человечьей
головой на торчащей вверх длинной шее (Но, воз-
можно, и нечто рогатое — с выпячивающимся чувст-
вом превосходства; в пенсне, и чувствуя себя чер-
товски уютно.) / На севере более мохнатые формы
пони. С пучками грубой шерсти между сосками
вымени.)
«В качестве врагов волки ? !» : он рассмеялся : «Ну, знае-
те, не хотел бы я оказаться на месте волка, попавшего
в стадо кентавров! Они-то бы мне отбили всякую охо -
ту! Представьте себе : удары копыт, как молотом, спе-
реди & сзади. В руках луки, стрелы, зубчатые мечи,
копья, дубинки, булавы. На голове рог?: merci
beaucoup!*»
«Нет, к сожалению, нет! : На крайнем юге кочуют не-
гроидные типы. — Первоначально было три расы :
производное от белых, негров, индейцев. Из них
белые и индейцы практически слились в одну. / — ?:
Да; совершенно верное получилась — сначала слу-
чайно, потом и путем селекции — с газелями Гранта:
весьма счастливая комбинация!» / И наклонился
вперед в своем желтом кресле у письменного стола:
«Что?: Вы видели зебрсидного метиса? : Но ведь
его же должны были тотчас убрать!» (Быстро сделал
запись : вопсбсиа ... : что же мне, оказаться ви-
новным в смерти превосходного экземляра?! Он тот
час это заметил и торопливо успокоил) / : «Ах, это
Вы должны понять ! Мы осуществляем врачебный
контроль за всеми стадами : явно неудавшиеся; злоб-
ные самцы; со слишком крупными рогами — все, что
может вызвать трудности при родах, — без-жало-стпо
отстреливается!» (Из духового ружья : маленькой
стеклянной стрелой, заполненной ядом) : «Мы же все-
таки хотим их по возможности сохранить для нас, для
человечества! — Взять хогя бы этот массивный
рог — следствием которого может стать деградация
мозга —; или — правда, неизбежный — большой, по-
могающий щипать траву язык, затрудняющий речь и
уже слегка изменивший ее/: все это стоит нам боль-
ших хлопот!»/: «Это Вам нужно понять».
* Премного благодарен! (фр.)
684
Да-да; уже поняли, но.
Еще детали : продолжительность беременности ? : «В
среднем 174 дня. Способными к размножению они ста-
новятся примерно в трехлетием возрасте». / Средняя
продолжительность жизни ? : «12—20 лет. Совсем ста-
рые становятся прямо-таки «мудрыми» — совсем в со-
кратовском духе, дада, — и потом учатся иногда, но
ьесьмавесьма редко, даже чтению и письму». / Сколь-
ко ? : «Ну, наши лесничие знают почти каждый экзем-
пляр и оценивают их общую численность в-э — 6000
голов. Из них 700 черные». (Строжайшее разделение
рас. Учет численности и контроль частью скрытно, с
воздуха, в чем Вы сам поучаствовали; частью методом
наземной работы : «Ах, Вы же знаете». Да.)
«Ах да, вот еще что, господин директор, как это все-та-
ки считать 7 ; рассматривается ли это, собственно, как
содомия ? — Я имею в виду : если какой-нибудь лес-
ничий однажды э-влюбится в кентавриху ?» / Он в
раздумье потянул себя за подбородок (и пригнул тем
же указательным пальцем свой средней величины нос
книзу)' «Ндаааа». / . «Нда, по правде, Вы задали за-
дачку : в нашем своде законов это пробел. — И кроме
того, проблема осложняется еще следующим : самцы
человека & самки кентавров : вместе бесплодны; это
достаточно подтверждено практикой. Нооо ! : самцы
кентавров & самки человека : туг вполне кое-что мо-
жет иметь место! Сколько уж старчески-похогливых
миллионерш — не без подкупа того или иного охран-
ника — тайком пробиралось в заповедник гоминидов
и совокуплялось с кентаврами! : Вы же ведь теперь
сами знаете, как они устроены !»
«Дане-ет; сомнительная проблема встала остро только у
нас, на караульных постах. И в этом случае действу-
ет — правда, еще не кодифицированная — норма
обычного права : это не содомия. То есть правонару-
шением не является». (И все же у меня чуть ли нс
гора с плеч долой. Хотя я на эти слова отреагировал
небрежным «м гм».)
«Верно: грудь у самок уменьшается в объеме. / Путем селек-
ции : она потом будет меньше мешать при галопе.
Верно : ко всему прочему, покрывающий ее эпидермис
становится прочнее». / «Друг к другу они обрапщются
со словом «куманек»—вероятно, из предосторожности:
половые, контакты у них сравнительно беспорядочны».
683
И сухой беспрерывный смех, короткими периодами : «Да-
да ! — Ну; Вам-то ведь я могу довериться; Вы ведь
теперь приведены к присяге». (И тем не менее все же
стесненная пауза курильщика) : «Таквоот». «Формин-
даллс» 50 лет тому назад был единственным министром
иностранных дел, который решительно советовал про-
должать эскперименты на атомном уровне ...» / И я,
уже догадавшись, прервал его : «Таквооотоиочто ? !
: «Гог-Min» — это же сокращение от «foreign» и
«minister»* ? ! : — Таквооооотопочто. Теперь-то мне
кое-что стало ясно». (Но это, конечно, был несураз-
ный факт; чего только нс бывает !) / «Гоу» он тоже
не знал. «Кромм» означало по-кельтски «krumm»—по-
чему оно происходило именно из гэльского, было не-
известно : «По-видимому, случайность. Вероятно, не
обошлось без лесничего ирландскою происхождения».
Да, у этнографов, конечно, хватает работы. Дьявольски
радуются, регистрируя какой-нибудь новый обычай : и
в самом деле интересно! / Например, знаете ли Вы :
что старые и больные экземпляры выбирают для смер-
ти совершенно определенные места? В тех долинах,
где уже образовались целые поля костей? : «кладбища
кентов», как говорят наши люди. / Или вода. Важ-
нейший вопрос для них, ясное дело : так вот, там, где
ручьи бегут в разные стороны, на водоразделах, там
они никогда не задерживаются. / Нетнет; зимой они
уходят на юг : Аризона, Калифорния, Сонора. А что
вы хотите? : ведь у нас здесь — вот на этом месте!
(он постучал пальцем по своим бумагам, очень убеди-
тельно) : температура в январе доходит до 38 граду-
сов ниже нуля!» (Зато летом зарегистрировано уже
плюс 42.) /
«Конечноконечно : в случае надобности мы устанавливаем
поилки. Но практически это случилось всего один раз,
когда одно отчаянное стадо в поисках новых пастбищ
забрело слишком далеко на юг. Л так они ведь вполне
мобильны и прекрасно ориентируются на местности,
так что всегда могут добраться до ближайшею источ-
ника : 150 миль за 24 часа — столько здоровый кент
всегда при желании осилит».
Он утвердительно наклонил голову: «Змей и ядовитых на-
секомых мы уничтожили ядами и облучением: ведь
* Министр инэещанкых дел (англ.).
686
надо было создать необходимые условия для эволю-
ции. Но и без того сложностей до сих пор хватает»./
Главное вот в чем: они склонны — как и вес стадные
животные, сказывается их двойственная наследствен-
ность, которой они обязаны своим лошадиным пред-
кам, — к массовой панике. Особенно их пугают резкие
звуки, взрывы. Тогда картина бывает кошмарная: все
племя, целые сотни, бросается бежать в паническом
ужасе, не останавливаясь ни перед какими препятст-
виями; так они разбиваются о скалы или провалива-
ются в пропасти — ив самом лучшем случае отделы-
ваются только переломами ног!» ( сокрушенно пока-
чал головой, будто ему самому приходилось потом их
оперировать).
«Да, и это мы делаем! : Или Вы думаете, мы плохо
за ними смотрим?!» /Ис вызовом (чего я хотел)
рассказал о «задачах» : «В самом начале еще мы
попытались 2 из нас выдать за кентов. — Да, не
смейтесь, прямо как в цирке, когда двое безработных
изображают цирковую лошадь, или на маскараде. И
передний действовал: делал инъекции, накладывал
гипс, вкалывал тут один гормон, там другой. / По-
ка они не привыкли к нашему виду. Теперь они нас
называют «лесниками» — хотя я не е восторге от
этого слова! — принимают от нас инструмент’ как дар
божий...; Как вы сказали? / «Я говорю: что падает у
нас со сгола, то кошке представляется даром божьим».
Он принял это на свой счет, господин обер-лесничий,
и па мгновение смоощил нес в веселой ухмылке.
«Религия кентавров»?: Он сначала сделал губами воронку
, и затем отрицательно поводил ею из стороны в сторо-
; ну. «У них нет никакой. Кроме анимизма, естественно
возникающего на определенной стадии исторического
развития. Впрочем, наше присутствие способствует
формированию представлений о боге. В общем, без
проблем не обходится!» /Оперся массивными руками
о стекло письменного стола и хотел поднятпСя. Остал-
ся, однако, сидеть, утомленный:...?...? : «Все
это — — очень важно: господин Уайнер!
(Дело в том, что я рассказал о битве с пауками и о том,
как я вылечил укушенного малыша: он сосредоточенно
внимал мне, склонив ко мне колечко уха; кивал в от-
вет на некоторые подробности; и иногда беззвучно ше-
велил губами: «Вот как? — Ах!».) /И пустился в по-
687
яснения: «Надо вам сказать, — нам-то это, разумеет-
ся, давно известно! Трупов было вскрыто прелостгточ-
но; но мы всегда опаздывали: пока скороход донесет
известие до Стены, пока мы кого-нибудь пошлем на
место событий, глядишь — и опоздали, ведь срок дей-
ствия этой штуки всею четверть часа! — Скажите: нег
ли у вас еще немного?» /Яс готовностью достал из
своего багажа целую бутыль и подал ему. Он вытащил
пробку; налил немного в крохотную чашечку, хотел
было окунуть туда кончик языка... но тут ему, очевид-
но, пришла в голову какая-то мысль /каргина была
очень забавная: его лицо с остроконечной бородкой,
обращенное ко мне, как бы парило над столом на ост-
рие бородки — язык высунут (занятый своей мыслью,
он забыл его спрятать), седоватые брови сосредоточен-
но насуплены), лоб наморщен; глаза, узревшие что то
в центре стола...).
Медленно язык вернулся па место. Рот захлопнулся. Лицо
снова приняло нормальные очертания /и сделалось
таким наивным, что его вид теперь как-то плохо вя-
зался с обликом директора /: — Э-Флашинг! — Минут-
ку, прошу простить, господин Уайнер. — Д-ра Фил-
динга ко мне. — Да: ссй-час-же! — Немедленно! —
/Он пробормотал еще что-то вроде: «Подвергнуть
тщательному анализу. Состав. Крайне важно»./
«Вот как.? Так, значит, это, насколько вы могли наблю-
дать, помогло? — Гм», — попытался он заполнить все
еще длившуюся паузу. Я раз пять, всякий раз в новых
выражениях, сообщил ему об этом; и подтвердил; вто-
рично засвидетельствовал; и еще раз кивнул головой:
Да; а врач-фармацевт все не шел. Но наконец он ре-
шился, скорчил важную мину и принялся составлять
подробную докладную о сем происшествии. (Мне нс
хотелось смотреть на то, что он там чиркает; навер-
ное, псалмы, Или нет, скорее всего, неразборчивые,
лишь напоминающие письмена каракули. — Что ж, я
был любезен по отношению к нему, я деликатно смот-
рел в окно.)
Даэтожебыли —: «Кентавры?!»: разве я не прав? — Но
он, обрадовавшись возможности отвлечься, подтвер
дил, что я вправе доверять своим собственным глазам:
«Мы сейчас же спускаемся вниз. — Да, пожалуйста:
простите?!»
«Доктор Филдинг — мистер Уайнер из «Каламазу ге-
688
ральд», — Взгляните-ка сюда, док, на эту бутылку:
здесь джин. Вы не могли точно — но действительно
точно, самым тщательным образом, используя все ва-
ши возможности! — установить его состав?
Ведь это же: ...?»
Но доктор Филдинг, длинный, тощий и бледный субъект,
между тем уже открыл пробку; понюхал; налил не-
много жидкости себе в ладонь и окунул в нее обло-
женный язык (с сосредоточенно закрытыми глазами:
поэтому он не видел взволнованных сигналов своего
директора; а произносил слова в привычно неразбор-
чивой манере, перекатывал их через свой заплесневе-
лый орган вкуса) : «производное С2Н5ЭН» — Он по-
пробовал и задумался; все черты его лица напряг-
лись;:лоб разгладился и сделался угрожающе огром-
ным: «Aconitumdigilalisbelladonna», — очень быстро
проговорил он и открыл глаза: — «И еще всякая вся-
чина, — я приступаю к анализу: когда господину ди-
ректору угодно получить результат?» Но тот лишь от-
махнулся, с трудом сдерживая гнев: «Спасибоспаси-
бо! — Э-завтра утром: прошу Вас!» /Голова этого бе-
лого шланга вдруг произвела угловатый поклон, его
ноги сделали широкий шаг «на анализ»; когда дверь за
автоматом захлопнулась, я выжал из себя убогую
шутку и вполголоса повторил: «венерина колесница;
наперстянка; красавка». Но он тоже успел прийти в
себя’ «Микроэлементы, — коротко произнес сн. — При
дистилляции их обнаружение очевидно. Кроме тсго,
этот человек периодически страдает корса ковским пси-
хозом. Прошу Вас, идите за мной».
В каких-то коридорах, на белых лестницах: «Ну да, об
этом мы, к сожалению, почти ничего не знаем; как
далеко ушли русские! Ведь они используют в качестве
полигона для опытов с гоминидами всю Европу,
вплоть до Урала».
«Ну, то, что японцы & немцы исчезли с арены, для нас
просто счастье!»25 — энергично возразил я : «. ;едь без
25 Я не замедлю дословно воспроизвести также и это место: не говоря
уже о моей обязанности как дипломированною переводчика и абстраги-
руясь от моих личных чувств как последнею из немцев — одного из 124
ныне живущих! — уже и с точки зрения истории крайне важно сохранить
для потомства также и подобную, отнюдь нс редкую или же малоупотре-
бительную на Севере и Востоке точку зрения, предав ее тиснению. Пусть
грядущие столетия свершат свой суд и выберут Гёте или «Форминдалл-
23 Зака? 146 ЛЯО
их участия в любой мировой войне как будто чего-то
не хватало!»
Тут он повернулся ко мне, с воодушевлением кланя-
ясь: «Я думаю точно так же! Метнет: это последнее,
э-сокращение-э, в конечном счете его следовало толь-
ко приветствовать: разве оно не способствовало рас-
пространению здравого смысла во всем остальном ми-
ре?! То есть — я этого не знаю; я опираюсь на слухи,
чего ученому не следовало бы делать, разумеется —
говорят, что господа из Семипалатинска упорно наста-
ивали на предпочтении ферм, приспособленных к жиз-
ни а водной среде...» Вязанка его пальцев поднялась,
как бы приветствуя, голова закачалась из стороны в
сторону. — «Во всяком случае пока еще все там! В ре-
ке!: Мы еще много чего увидим!» — тут он прикрыл
сверкающие глаза и нервно надавил на дужку очков.
«Ах да, самый простой вольер!»: Мы стояли перед прово-
лочной клеткой, своей шириной и высотой напоминав-
шей жилой блок в большом городе. Вокруг, в двух яр-
дах перед ней, — железный барьер. В растерянности я
оперся об неге локтями / и еше подпер голову рука-
ми: ощущение, как в зоопарке!/
Вольер: «Нет. Мы называем их «летающими масками»:
видите ли, здесь наличествуют некие постоянные ти-
повые сообщества». / Разделяются на сампов и самок;
среди первых около полудюжины «выражений лица»;
среди последних их значительно больше. «Я уве-
рен, что нам удастся посредством скрещивания варьи-
ровать и фиксировать эти качества по своему жела-
нию — я имею в виду прическу, красоту женских осо-
бей и томуподобное: особенно голос! — верите ли, не-
которые виды, если их держать в небольших клетуш-
ках, уже воспроизводят нечто вроде пения, да-а-а».
И мы окинули вглядом далеко протянувшуюся ограду.
Деревья выращены заново? : «Нет. Пересажены; иначе
пришлось бы ждать слишком долго».— И в основном
гигантские кактусы цереусы?—«На это есть свои причи-
ны; давайте перейдем туда, в лабораторию, ВЫ не
претив?»
В лаборатории: Ах, Форминдаллс меня задери!—Лишь сей-
час я получил истинное представление о метаморфозе!
са»! Я же воздержусь от какою-либо комментарии, который мог бы быть
истолкован как мое личное пристрастное мнение.
690
Между тем ассистентка в халате привычно объясняла и
демонстрировала: Здесь, в суккуленте — («Смотреть
надо против света!») — я увидел, присев на корточки,
застывшее темное ядро. — «Да, совершенно верно».
/Вот флюорограмма / «А так они выглядят «in
nalura» * (Хорошо сказано- in natura; она имела в ви-
ду: в «спирту»; профессиональное хладнокровие). — В
длину и толщину с добрый о1урец. Мертвенно-блед-
ный — последствие жизни внутри растений- — И хоро-
ша ж, должно быть, была эта «внутренняя жизнь» у
данного экземпляра, хуже, чем у червяка! — Темные
пятна виднелись у него лишь у основания трахей.
Бледное лицо эмбриона; глазные яблоки покрыты про-
зрачной кожей: мерзкий сосупок! / «Таким образом,
эта форма в течение двух лет живет внутри маслич-
ных растений — единственных, которые способны пре-
доставить им удовлетворительную среду обита-
ния. — Как вы сказали? — Нет; растение отнюдь не
погибает! Чаще всею в соответствующем месте обра-
зуется утолщение. Или же мешковидное новообразова-
ние: нет»,/ —«Яй-ца? : Получаются так же. как и у
насекомых, путем спаривания летающих форм. Они
вводятся в ткань растения посредсгвом мгновенно по-
являющегося' и быстро исчезающего яйцеклада». (Где
затем и начинается «соответствующее развитие».)
«Смотрите, здесь вы можете наблюдать комбинирован-
ный случай». И она подвела меня к другому стволу
кактуса: к нему был привит здоровенный черенок
(правда, рана уже почти сухая, желтоватого цвета,
зарубцевавшаяся; словом, в порядке.) В углу у раз-
вилины неподвижно свисал светло-желтый кокон дли-
ной в две пяди. — «Куколку можно умертвить посред-
ством кипячения, а ткань подвергнуть текстильной об-
работке; одна куколка дает’ более полуфута тонкой,
очень прочной пряжи: вот, взгляните, мои бретельки
сделаны из нее». Она невинно сдвинула с плеча рабо
чий халат, и я с отвращением посмотрел на широкую
тесьму бюстгальтера. (О боже, под халатом у нес ни-
чего больше не было! При такой-то жаре!) Ах, еще:
ваши брюки, господин директор, они ведь тоже из это-
го материала». (И он, утвердительно кивая, похлопал
себя бестрепетной рукой по ляжке.)
* Здесь: естественно (лат.).
23»
691
«Как долго живут эти» (я пересилил себя, покорился
судьбе и воспользовался-!аки проклятым термином,
Ландграф мне этого не простит/, «эти «летающие ма-
ски»?» / Оказалось, что это зависит от обстоятельств;
в данное время они трудились над продлением их жиз-
ни: «Пока от двух до трех месяцев. Я имею в виду у
нас, в неволе. Там, на воле, у них слишком много вра-
гов: совы, несколько сохраненных нами видов мелких
хищных птиц; но хуже всего эти проклятые науки!»/
Их, пауков, здесь действительно терпеть не могли (и
вполне заслуженно, как я могу судить по собственно-
му опыту): пауки вылавливали личинок, пробуравли-
вая ствол кактуса своим хоботком / это их обычное
занятие /, и, углубляясь все дальше, если они чуяли
добычу, вгрызались в тело личинки и жадно его выса-
сывали. Куколок они тоже пожирали, а на летающих
особей устраивали засады при помощи своих сетей.
«Эти существа так глупы, или, лучше сказать: так не-
способны к обучению и похотливы, что, хотя они и
превосходно пидят, все равно летят прямо на самцов,
безразлично, раскинута между ними паутина или
нет».—
«Значит, от этих never-never надо избавиться!» И они
мрачно закивали головами: «Мы бы с удовольствием,
если бы мы только знали такое волшебное средство.
Но Э"О не так-то просто: они живучи. Мы уже — как
раз с помощью кентавров — добились очень хороших
результатов и оттеснили этих тварей далеко на север.
Нс им, кажется, удалось хорошо приспособиться к ус-
ловиям дремучих лесов суровой Канады: возникли но-
гыс виды, покрытые рыжим мехом, с очень твердыми
хоботками, способными продолбить дерево и добраться
до влагонссущих капилляров...» /Оба, в едином поры-
ве, тяжело вздохнули/: «Для нас, во всяком случае,
будет еще много-много работы».
И вышли через другую дверь: мы очутились перед обшир-
ным овалом спортплощадки. И тут, завороженный
увиденным, я встал как вкопанный: батюшки, ну и
темп!26 /Он тоже восторженно мотнул головой, сияя
26 Последующие сцены косят чисто американский характер! Мне
думается, что мы, немцы, которых осе кому не лень упрекают во
всевозможных грехах, уж позаботились бы о том, чтобы они изучали
гре теский и сохранили своей естественный обра: жизни.
692
всем своим директорским лицом. «Так и хочется при-
соединиться к ним, а?!»/
Кентавры устроили настоящие скачки!! : Расставив все
четыре ноги, они перемахнули через последний барь-
ер, выйдя с нашей стороны на финишную прямую. Го-
ловы вытянуты вперед; в правой руке короткая плетка
(которой они принялись вдруг нахлестывать собствен-
ный круп! Внезапно рыжий гигант, настоящий man of
War*, на внутренней дорожке сделал резкий рывок,
словно его подтолкнула сзади чья-то исполинская ру-
ка: 10 ярдов, 20, 30!! —: (и кончиком своего рога он
разорвал финишную ленту!))!
Вперед, мы бросились к человеку с секундомером!; Тот так-
же был восхищен: «Миля за одну тридцать одну и че-
тырнадцать сотых! И это всего лишь на тренировке:
как вы думаете, какое время они выдадут тогда на
спортивном празднике?» /«П-да-а: взять финишную
ленточку рогом, а не грудью, таким трюком не так-то
легко овладеть. Так можно выиграть самое малое три
сотых секунды!» / Но к упряжке, для рысистых бегов,
их никак нельзя было приучить: «Кентавры не ходят в
упряжке!» — заявил один их вожак: люблю я таких
гордых кентиков! — (И ездить на себе они тоже позво-
ляли только тем, кого очень любили или уважали:
that’s me!**)
Когда мы продолжили свой путь: «О, соревнования у нас
проходят часто и в хорошем coci аве. — В беге у нас.
разумеется, шансов никаких; тут мы соревнуемся раз-
дельно. По прыжкам в длину тоже». /Ну а в чем же
вы соревнуетесь? : «Ну-у-э: например, в толкании яд-
ра; здесь всегда неясно, кто выиграет. При одном усло-
вии, конечно, только с места! Потому что ведь если
кентавр пустит в ход — как бы мала ни была площад-
ка для толчка — силу своих четырех ног : все пропа-
ло!» (Стало быть, только всякие упражнения, связан-
ные с метанием: копье, диск, камень.)
«Или вот здесь»: и на этот раз мне пришлось подпереть
олову уже двумя руками: тренировались футбольные
команды лиги Б! / (Сначала надо привыкнуть к этому
множеству ног........) / Кентавр с ассирийской бородой
как раз перехватил мяч на грудь: тот послушно сколь-
* Человек войны, воин (англ.).
** Эю я (англ).
693
знул по груди вниз. Игрок молниеносно опустил па
него свое копыто — что за зрелище! — : и отыграл его
далеко вперед (где нападающий его команды тотчас
же принял его своим правым задним копытом
(sic!) — но его перехватил человек не менее семи фу-
тов росгом — защитник команды противника, — от-
бил головой своему вратарю (который заключил мяч в
свои отеческие объятия; ловко увернулся от хотевше-
го его корректно удержать пегого кентавра; и ударом
послал мяч на другую половину полк:!)).
«Да, но разве здесь не следует учитывать вот такой имен-
но момент: что они делают рывок значительно быст-
рее?» Но он только махнул рукой: «Это легко компен-
сируется вот по какой причине вратарь их команды
менее ловок!» (и, задумчиво); «Команда кентавров с
вратарем-человеком: она должна была бы —теорети-
чески — быть непобедимой! Парни бьют одипнадцати-
метровый?!: Недавно от такого удара у одного из на-
ших вратарей лопнула кожа на груди!»/(Минутку;
вот еще: «Ну а при ударе голевой? : тут рог помога-
ет!» : «Мячам при этом, конечно, здорово достается».).
«Когда?» (спортивный праздник): «Ах, к тому времени
вас уже здесь не будет. Через 14 дней. Только никому
пе говорите».
«Призы?» — : «Разные. — Чаще всего такие, которые идут
на пользу всему роду победителя новенькое алюмини-
евое ведро; три стальных наконечника для копья: гем
самым мы прививаем им не только отличные физиче-
ские качества, но одновременно и духовные: быстроту
реакций; решительность; боевой дух — это очень по-
могает нам впоследствии, например в борьбе с паука-
ми: Итакдалееитакдалсе». (Человек предполагает, а
Форминдаллс располагает).
Вечер, прозрачный, как голубое стекло с золотой каем-
кой. кентавры обменялись со своим противником сер-
дечным рукопожатием (а затем они прошли через во-
рота и вернулись в свою зону). «Но, разумеется: лишь
восемь». (Он имел в виду соединительные туннели под
зоной гоминидов; связывавшие обе половины США, от
Масатлана до форта Черчилл. Перелететь их можно
было только на очень большой высоте, более Ю миль;
виной тому опять же панический страх).
И внимал бравому молодому солдату — :? — :«Да, да. :
Ваш багаж только что прибыл с почтовой ракетой. Я
694
прикажу отнести его в вашу комнату». И вслед за тем
гостеприимно гудящий голос хозяина (это вполне мог-
ло загладить первое неприятное впечатление; надо от-
дать ему должное!): «Ах нет, вам необходимо прилечь
на пару часов! Отдохнуть. Самолет на Юрику отпра-
вится только завтра утром, не раньше половины чет-
вертого. Но сначала надо как следует поесть: Прошу!»
Прошу: общий зал для приема пищи: трапеза проходила ьо
вполне патриархальном духе, он восседал в окружении
ассистентов и джи-ай. Мог благосклонно помахать
кому-нибудь за другим столом. Или рассмеяться угод-
ливо-безобидной шутке: в моих владениях шутки дол-
жны вознаграждаться! / (Кстати, чем пас сегодня
кормят? Надеюсь, это не гремучая змея в соусе из бо-
лиголова, как в прошлый раз; и не окорок бешеной со-
баки, нашпигованный скорпионами....)/ Но нет: еда
была очень хорошая. Простая; сытная; много мяса:
стоило лишь ткнуть наугад вилкой, чтобы подцепить
очередную котлету. (И официантки из ВАК, в новень-
ких одеяниях из ткани цвета матового стекла, отлива-
ющей перламутром27, с будто сотканными из легких
радуг руками, улыбались без устали: давайте весе-
литься, через сто лет будет поздно!)
«А вот ваша комната!» : он собственноручно распахнул
передо мной (покрытую снаружи белым лаком) дгерь;
и бодро шагнул следом за мной (словно сознающий
свою ответственность хозяин гостиницы, который при-
вык с помощью вскрытия удостоверяться в том, что
его уважаемые гости ни в чем не терпят нужды.
— «Right — : Well»* *).
«Я приказал положить в ваш багаж плед — впрочем,
очень простенький из „mask-linen*’2а» (и при этом са-
мым непринужденным образом проверяет мои вещи,
каково?! Но в такой поездке мне придется, очевидно,
еще один раз испытать такое). (И хотя ужас охватил
меня от такого презента, я все же приветливо оскалил
зубы; пересилил себя, так что он, кажется, остался до-
27 Что не имеет никакого от ношения к наше чу дорогому немецкому
покойному поэту; это следует понимать как «отливать всеми цветами
радуги». (В орг гипале непереводимая игра слов: Schiller — переливы
красок и Schiller — фамилия поэта. — Прим, перев.)
* Верно. Хорошо (англ.).
'ч «Ткань маска»: таков, судя по всему, специальный термин, коим
обозначают материю, сотканную из нитей куколки «летающей маски».
695
волен). «Для знатока тут вся ценность не в работе, а в
материале. — Вот взгляните » :С сияющей улыбкой
он подал мне обеими руками увесистый том ин-фо-
лио:! Желтовато-рыжая полоска его козлиной бородки
горделиво задралась кверху (и я вынужден был проти-
ву желания признаться себе, что вид его был не столь
уж непривлекателен, в сочетании со скрученными
лохматыми бровями и железной проволокой редких
волос), когда он пустился в объяснения: «Мы при-
влекаем к этой работе самых разнообразных рисоваль-
щиков; настоящих художников. И таким образом по-
лучаем — очень небольшим тиражом; специально для
избранных гостей, подписанные и пронумерованные
экземпляры, конечно — вот такие цветные литографии:
все полученные до сих пор сколько-нибудь стабильные
виды масок! К ним прилагаются также выполненные
большим форматом фотографии некоторых особо инте-
ресных, но, к сожалению, не обретших стабильности
экземпляров:».
Я вежливо перевернул несколько листов — : — : они и
впрямь были выполнены рукой мастера. Очень четко и
выразительно. Несомненное портретное сходство. /
«Ахда; одно только добавление: такой портрет имеет
сходство с несколькими тысячами особей», — уточнил
он; удовлетворенно скрестив на груди руки.
(И среди них удивительные лица, стоит в том признаться:
маска угрюмого мизантропа Тймона; мрачные морщины
лба; горестно искривленные губы, проседь волос.
/Главным образом, разумеется.— я вовсе не собираюсь
отрекаться от своего пола!—я разглядывал самок!):
«Нефертити?!»: «Да. Специально созданный вид», — под-
твердил он: «К сожалению, получилась омбрифобная
форма29; невозможно держать в комнатах»./(Невоз-
можно «держать в комнатах»? . ну и нервы у них в са-
мом деле! Или, вернее: они абсолютно бесчувственны
/Он посмотрел на меня — будто кошка, «подстерега-
ющая мышь», гак мне казалось; впрочем, может быть,
мне эти почудилось? — :«Какая же из них вам нравит-
ся больше всего?»)
Мне пришлось снова уткнуться носом в этот проклятый
хтьбом — (лучше всего представить себе, будто это
29 Боящиеся тени.
696
«Gallery of American Beauties»*. В будущем может
пригодиться).
«Гм-м-м-м»: Какая-то толстощекая, с сомкнутыми в язви-
тельной улыбке губами и отталкивающе круглящимся
лбом («Наша «Джоконда»: удачно получилось, абсо-
лютное сходство, вы не находите?!») — Да; к сожале-
нию Такую мне можно было бы навязать, еще когда я
был мальчишкой, да и то бы ничего не вышло! (Наде-
юсь, эти молодчики не вывели копии еще и других
картин: какой фантазией надо для этого обла-
дать!!).)./ А, может быть, я и не прав: речь как-никак
идет об идеале красоты, признанном многими людьми,
и в соответствии с ним планомерно совсршествовали
данный вид в нужном направлении! Это же можно
сказать и о Нефертити. — Значит, и такие штуки, как
все под луной, имеют по меньшей мере две стороны.
Хотя ни одна из них мне не нравится!).
(Ах, все это неважно; только бы покончить с этой сце-
ной. Когда этот гусь уйдет, и я смогу завалиться в
койку): «Вот эта. Пожалуй» (Она была поразительно
похожа на шумерскую царицу Шуб-ад, которая неко-
торое время возбуждала меня, когда я был школьни-
ком. — И это была действительно она: надеюсь, теперь
он остался доволен.!)
«С удовольствием!» : подошел упругим шагом к столу и
позвонил: «Э-Флашинг? — Давымсняслушаете? : Но-
мер 18 : Всеем : Надцать. /Вот именно!/ —Что ж,
тем лучше!»; и, опять оборонись ко мге, с любезной
улыбкой: «Я позволю себе оставить ее здесь па ночь,
вы не против?»
Я, наверное, выглядел весьма глупо; так как он в восторге
стал потирать руки: «Н-да, вы, конечно, не ожидали,
что это у нас так бистро делается, а?! Я, конечно, за-
метил, как вы неторопливо и тшательно выбирали са-
мую сложную модель.........Э-нетнетнет! (я протестующе
всплеснул руками): «Нет, мне даже нравится, что вы—
совершенно независимо: вы непременно должны под-
твердить это! — устроили нам такую проверку. Пусть
общественность убедится, что мы здесь занимаемся
серьезными вещами! Несведущие люди болтают вся-
кое, жутчайший вздор; существуют известные заинте-
ресованные круги, которые распространяют о нас раз-
* Выставка американских красоток (англ.).
«97
ные страшные истории: мне уже давно хочется, чтобы
какой-нибудь здравомыслящий человек, беспристраст-
ный и прямодушный» (это, стало быть, я: что тут ска-
зать, можно лишь поклониться, растроганно положив
руку на сердце./ Ну, неси же свою птичку, а я приму
снотворное, чтобы ничего не видеть и не слышать!).
Мисс Флашинг: держа в руке крохотную клетку / та-
кую тесную, что ее постоялец мог лишь перепрыги-
вать с верхней жердочки на нижнюю. 'Гут же ми-
сочка с ароматизированной, сдобренной медом водой /.
«Желаю приятного сна, мистер Уайнер. — Очень жаль, но
мне придется попрощаться с вами сейчас — » /с такой
сердечностью я еще никому не пожимал руку! /—«Вас
разбудят вовремя, ровно в три — Э Флашинг об этом
позаботится». /И она с важной миной сделала какую-
то пометку в блокноте, висевшем у нее на поясе/.
Сел на край кровати. И уставился на царицу Шуб-ад.
(Они даже умудрились повесить ей на уши изяганые
двойные колечки. Сделанные, правда, из чего- то жел-
того и очень легкого; они ее, кажется, нисколько не
беспокоили.)
Тут только до меня дошел весь комизм ситуации. Я под-
пер подбородок большим и указательным пальцами,
чтобы было удобней беседовать. И спросил: «Ну что;
Ваше величество? Как дела?» / никакого ответа.
Лишь ее глаза на неподвижном и чувственном лице
вдруг засверкали — и тут только мне пришло в голо-
ву, что бедняжка испытывает, наверное, беспредель-
ный ужас! (Но об этом как-то нс задумываешься при
виде такой очаровательной мамзели. (Как мужчина!)).
Итак, я улыбнулся ей как можно более спокойно; кивнул
как можно приветливее. (Но тут сатана все же одо-
лел меня; и я осторожно просунул мизинец сквозь
прутья:?).
«Охх!»: очень громко и испуганно. Предусмотрительно
прыгнула на верхнюю жердочку, подальше. И притих-
ла. Глаза ее сделались более спокойными; даже сме-
лыми; губы округлились (ну точь-в-точь, как у этой
шумерской девки!). / Потом спустилась ниже. По-
нюхала (при этсм ее ноздри развратно раздува-
лись!). Осторожно раскрыла рот, и медленным дви-
жением слегка выдвинула свой розовый, похожий на
лепесток язык : чтобы кончики моего пальца... (изнут-
ри он был слегка шершавым, я почувствовал слабое по
698
сапывание — ай, оно стало сильнее. Нс не неприятно).
Я спросил свои часы : «Который час?»30 : «Двадцать два :
Шестнадцать»,—лениво пробормотал низкий голос,
вмонтированный туда по моему желанию (может, надо
было и вправду выбрать сопрано; альт звучал все же
чертовски чувственно). / Чтс, уже так поздно? Я отнял
свой палец у моей царицы ночи—«Ох-х х!»- -раздался
ее недовольный, расстроенный голос.— И она взлетела.
Теперь в душ; раздеться, свою одежду я просто бросил на
банкетку (и сасправить усталые кости. И забыть все
на свете)... :
На она вдруг стала будто бешеная, увидев меня вот так!!
Запрыгала туда-сюда; судорожно уцепилась за решет-
ку: «О-о-о-о!» (этот знук стал более гортанным, низ-
ким: «О-о-х-х!»). Предлагая себя, высунула, насколько
можно, и нельзя тоже, свой язык-влагалище: «О-
ох:Ох:Ох;Ох!» /Несмотря на усталость, эта цена за-
ставила меня задуматься. Стоя под душем, ощущая
кожей прикосновения шланга — тонкой серебряной
змейки; попеременно менял температуру и думал, нет,
это уж наверняка было бы самым настоящим содом-
ским грехом! (Но, может быть, они и на это гоже
смотрели иначе? И систематически совершенстовали
достигнутое: чтобы, скажем, каждый солдат в «поло-
возрелом возрасте» имел в комнате свою «летающую
маску»? (Ведь девиц из ВАК ла всех не хватит. Это уж
точно.). («Чтс за жи-изнь!»31—пробурчал бы, несом-
ненно, мой двоюродный прадедушка. Тут я вспомнил
наконец имя того забытого немецкого гисателя, кото-
рый еще тогда, это было, кажется, в 1790 году, бре-
дил32 «Летающими головами»: книга называлась «Ари-
стипп»; совсем недурственно написана. Так этот дед
/ну да; Виланд его звали! / в той книге—психологиче-
ски очень тонко—заставляет одну бабу, знатную шлю-
ху, мысленно заниматься всякими такими штуками. / / .
30 Здесь имеются в виду «Говорящие часы», уже довольно давно во-
шедшие в обиход там наверху, у нас же не снискавшие популярности. Как
известно, новейшие их конструкции отвечают лишь в том случае, если «их
хозяин» обращается к ним с вопросом; точно так же зошл.) в привычку,
что мужчины отдают предпочтение женским полосам. И наоборот.
31 В оригинале также по-немецки.
32 Недавно появившийся новый глагол от «fancy» (англ. — бред, кап-
риз); он звучит несколько более пренебрежительно, чем привычное «фан-
тазировать».
69»
Так, во всяком случае, он тогда это себе не представлял, в
те Счастливые Тeeners33 : уж он то бы отвел душень-
ку, если бы жил сейчас! —
Мрак, в постели, она все еще плакала (но уже спокойней;
очень грустно и тихо) зато моя таблетка действовала
отлично. Я будто уплывал куда-то далеко назад (будто
ленивозатихающий ветерок в жаркий день: может, она
хочет, чтобы ее выпустили?: поднести к окну, и она
вылетит в ночь? /Но потом наверняка заварится ка-
ша. (С директором...)))).------------
«Да?! — : Ахда —: да». : это было ненавязчивое: «Чарли? :
Алло!» — послышавшееся из телефонной трубки. (За-
писали, выбрали из множества приятных девичьих го-
лосов: видимо, ленту приготовили специально, еще
вчера вечером; очень любезно; ну совсем хак дома, у
родимой матушки.) / А вот опять, как мило, привычно
напоминающий женский голос, голос молоденькой лю-
бяще-заботливой супруги: Мы же собираемся пробить-
ся наверх. :«Уже три часа, Чарли. Надо вставать. За-
втрак уже давно ждет / You’ll have to rise. And
breakfast already-ready downstairs* * / Пожалуйста,
спускайся!». А потом та же самая ерунда еще раз; и
еще раз; каждый следующий раз чуть громче; вот го-
лос супруги: настойчиво-энергичной — вконец (отча-
явшиеся уже позволяли себе употреблять проклятия,
уподобляясь Ксантиппе).
Маска тоже проснулась (она спала, опустив крылья впе-
ред, на глаза, так что были видны лишь нос, рот &
подбородок). Неэстетично потерла глаза крыльями
(находившиеся на кончиках их коготки служили ей
вместо ручек при умывании или причесывании: сколь
мудро придумал бог и это тоже! (Или, к примеру,
Форминдаллс: у меня, наверное, никогда не будет
«жаждущей ужасного души», как образно сказал гене-
рал.)) / А маска тем временем вытянула вперед свою
на диво неиарственную морду; как кинозвезда, произ-
носящая заученно-испуганное «Оу!» — и вдруг разра-
33 Уже давно укоренившееся специальное обозначение столетий до
2000 года (двадцать-столстий). По всей вероятности, здесь — отчасти
пренебрежительный, отчасти рас грога нко-ностальгический — намек на
«подростковый» период в истории нашей планеты. Хотя весьма сомни-
тельно, будет ли «зрелый возраст» — если уж следовать избранному
образу — более счастливым!
* Пора вставать. Зав.рак гогсв (англ).
700
зилась утренней трелью, сверху вниз пройдя по всей
октаве, «Ооррр-лллл!» : еще и это'. —
За дверью послышались широкие мужские шаги. Резкий,
солдатский, стук: ?! /«Да, да!: Иду у!»
Этот тоже был на полголовы выше меня (их тут специ-
ально подбирают!): сержант. / Я окинул прощальным
взглядом комнату; еще одна из многих, воспоминания
о которых я ношу (ку, эта-то, конечно, не забудет-
ся!). — Ну вот и с этим покончено: уже ле1че!).
«Да-а. — Скажите — — (нерешительно; как бы он не ис-
толковал это неверно) : «Я не могу что-нибудь для нее
сделать?» (и подбородком указал на царицу Шуб-ад):
«Она так старалась — убаюкивая меня своим пени-
ем — что?». / Он слегка понимаюше улыбнулся. Но
тут же деловито ответил : «Едва ли Ccla re sent пеп:
ccs PapiHons la *. — : Их тут кормят...» и пожал ши-
рокими, затянутыми в униформу плечами. / (Ну что
ж, королева: Farewell **. — Со своей жердочки она по-
дозрительно глядела нам вслед.)
Идя по коридорам: «Ах, так вы француз?»: «Канадец: Ра-
уль Мерсье». (Из Ривьер-дю-Лу; у залива Св. Лаврен-
тия. И до самой столовой, обрадованные знакомством,
мы весело болтали по-французски.)
Давешний обеденный зал: один столик был уже накрыт.
/Присоединяйтесь ко мне, мсье Мерсье!» (Понемногу
он тоже принялся за хрустящие булочки и аппетитные
сандвичи. Я пригласил его не без задней мысли: на
случай, если они мне опять подсыпали в кофе ако-
нит!) /Белокурая девица за стойкой вдруг радостно
улыбнулась. Встала; лавируя корпусом, пробралась
между столиками. Передала пакет с бутербродами:
«Провиянт на дорога!» — и еще шире улыбнулась, по-
казывая зубы: попеременно один золотой, один белый
(нижние в обратном порядке)34. Но я, не вставая, отве-
сил ей равнодушнейший поклон : No use***, дитя мое;.
— Куда уж тебе до белокурой головки Салджи!). —
Бетонное море казалось в ночи бесконечным. Зокруг на-
* Эти бабочки, они ничего не чувствуют (фр.).
** Прощай (англ.).
34 Там наверху это, по всей очевидности, решительно стало одним из
приемов косметики; выбор цвета свободный; однако все же предпочтение
отдается золотой, черной и красной краскам.
*** Не стоит (англ.).
701
шего светового конуса: десять ярдов в ширину, два-
дцать в высоту, неподвижно стоял колпак из желтого
тумана. (Далеко позади, слева, еще один такой же, но
уже значительно меньше; чтобы его разинадеть, надо
было пройти сквозь стену нашего.)/ Мерсье уже сидел
у пульта управления; и я сначала подал ему свой до-
рожный мешок (который он положил назад). Потом
moi-meme * протиснулся в низкий конусообразный
отсек из стержней и плексигласа (тут же распрямить-
ся, вперед и вправо, чтобы не мешать ему; вот
так.)
Только мы двое?: он с гордостью кивнул: «Да, еще только
секретные письма и медикаменты» (за нашими спина-
ми в багажном отсеке всего два портфеля средних раз-
меров). Сиденье было упругое, красная кожа и нержа-
веющая сталь----------уже откинулось назад: начался
старт. / Вибрация стала тише. / И мы стрелой поле-
тели вперед.
«Ах, всего лишь несколько миль до Юрики?: Мы будем там
еще до восхода солнца!» Рулевое колесо завертелось в
его могучих руках; вперед; и точно так же мощно и
равномерно назад: и мы очутились в асфалыово-тем-
ном потоке (он с бешеной скоростью несся под нами;
наверху, слева, за ним следовала неполная луна: на-
хлестываемая черными ветвями, пронзаемая вороне-
ными изогнутыми копьями зарослей, она была неу-
язвима: разбивалась об збеново-черные колонны, раз-
рывала лиственные сети, лакричные петли, черные
пятна темноты —: и вновь оказывалась на одной
высоте с нами: показывала, кривоногая, великолепное
время!).
И Мерсье, который ни в коей мере не походил на болту-
на, явно жаждал излить свою сержантскую душу: «Вы
собираетесь нанести визит «Республике ученых»**,
мсье?35— Я вчера случайно узнал об этом ст мисс
Флашинг — (она его «симпатия»? Что ж, вкусы, как
известно, бывают чертовски разными; возможно, в не-
* Я сам (фр.).
35Вместо IRAS (International Republic for Artists, and Scientists**), ис-
пользованного в оригинале Я остановился на этом немецком ьыражении в
знак славной памяти о столь нам — по крайней мере некогда — знакомом
произведении великого Клопп тока.
** Международная Республика Ученых и Художников (англ).
702
служебное время ее лицо вдруг начинает расцве-
тать) —: «Я-э-э : там у меня брат. 1 1олучил на три
года стипендию для художников».
«Уж не тот ли Луи Себастьен Мерсье!? : Который напи-
сал «Вознесение Белого листа» и «Неведомый мир»?»
/Он с гордостью кивнул, глядя прямо в ночь: он са-
мый! / «Ах, как это интересно! — Ну, разумеется, я
передам ему от вас привет: а что мне ему еще ска-
зать?» (Это были трогательно обыденные вещи: что у
него все а порядке. Мама еще жива, как всегда, при-
хварывает — но это не страшно; ведь ее дети к этому
привыкли, она уже лет 35 твердит, что, наверное, не
доживет до следующей весны.) /«Ахда, если это полу-
чится, мсье, это было бы lovely!*» (Я выразил готов-
ность прихватить с собой его последнюю фотографию.
Если меня — как и следует ожидать — обыщут и най-
дут се?: что, разве я не имею права носить с собой фо
тографию своего брата?! : «Нетнст; будьте спокойны:
уж я ее как-нибудь протащу. И передам!»). /«Не-ст.
Эта никак не подходит!» (Snapshot **, на котором он
боксирует с кентавром; закончился этот поединок
вничью: «Если бы у того не было такой окладистой бо-
роды, которая гасила удары в подбородок: я бы, пожа-
луй, положил его на лопатки! — Ну и сильны же очи!
Хотя не хватает человеческой подвижности: ноги не
работают. Но если уж они вложат свою упругость в
прямой удар, тут только держись: крепкие ребята!»).
И тут мы застряли на теме: Вы не слыхали, не были,
знаете? — Он слышал, Он был, он знал. /О том, что
происходило на разных станциях в зоне вала. «Рань-
ше, когда у нас еще не было опыта, и мы неосторожно
полагались на то, что совсем зеленые двенадцати-пят-
надцатилетние новобранцы вполне могут быть вклю-
чены в состав охраны». / Среди них были такие, что в
лунную ночь перелезали через степу: «Ни один чело-
век больше ничего о них не слыхал!»/ Некоторые из
них, измученные муштрой и одиночеством в пустыне,
впадали в бешенство; и расстреливали из пулеметов
целые стзда кентавров! (Что ж тут удивительного, ес-
ли они испытывают непреодолимый страх при виде
господ лесничих. А при звуках выстреле в легко впада-
* Чудесно (англ ).
** Моментальный снимок (англ ).
703
ют в «панический ужас»!). / «Однажды один парниш-
ка влюбился в эту бабочку! стал как ненормальный:
проводил с ней вес свободное время; разговаривал с
ней; спал с ней ночью, в каждый перерыв между уче-
ниями бегал к ней, даже во время строевой подготов-
ки — и, знаете, казалось, что она дей-стви-тельно! :
чувствовала какую-то привязанность к нему! Что еще
никогда не удавалось наблюдать. Она сидела на его
пальце. Как будто выучилась даже реагировать на не-
которые, различные по долготе и тону, слова: стоило
только сказать «Ver.ez! *» — и сна тут же прилетала
бог ее знает, как ; мы иногда сидели наверху в его
комнате и наблюдали» (Значит, он был земляком Ра-
уля). /Но потом эта история стала уж чересчур сен-
тиментальной: через три месяца горячо любимая мас-
ка вдруг сморщилась; в два дня; съежилась, опала;
еще раз глухо пробормотала «Оохх» — и рухнула на
пол, кучка резины: ну, потом слезы парнишки; отчая-
ние; tentative de suicide **; резкое похудание и прочие
интересные симптомы. /Именно в этот момент, става
богу, все девицы из ВАК решили, что затронута их
честь: неужели ни одна из сотрудниц вспомогательной
службы не может тягаться с раскрашенным детским
воздушным шариком?! Конец у истории весьма пи-
кантный: хитрый парнишка, быстро прозрев, сумел
вернуть всем женским вспомогательным силам их,
столь опасно взятое под сомнение, чувство превосход-
ства. (За что разъяренное начальство на него страшно
взъелось! После этого он для исправления был переве-
ден на самый глухой радарный пункт, расположенный
в Мировом океане; это такая площадка ten- by-ten ***,
на шести железных подпорках. По слухам, он там все
чертовски здорово осознал.) — Да-а, вот как это
было.)
«А вот и огни Юрики. — Я высажу вас возле тамож-
ни. — Нет; мне надо тут же отправляться дальше, в
Портленд». Окинул все шоферским взглядом; напря-
женно наморщил лицо (и пробежал пальцами чуть ли
не по всем кнопкам — : оп-ля, еще вот эту!).
* Ко мне (фр.).
** Попытка самоубийства (фр.).
*** Десять ьа десять (англ.).
704
Рукопожатия, у стен таможни; (над нами здоровенная
верхушка маяка; как раз ь этот момент его отключи-
ли; и тут же из-под крыши гигантской пусковой шах-
ты вспыхнуло солнце, как будто опять взорвался
атомный реактор (нс хватало лишь трубы, отврати-
тельно всеведущей, эдакий Страшный суд местного
масштаба!)). /: «Ну что ж, счастливой поездки, сер-
жант! Вы уже в следующем письме вашего брата най-
дете доказательство того, что я все сделал, как обе-
щал. — Нетнет- это я должен вас благодарить: Au
revoir!»*.
И место, где он стоял, опустело. Я подхватил портфель
/с альбомом: ну и тяжелый, черт! бумага ручной вы-
делки & пергамент, в правую руку, в левой легонький
мешок (в нем тоже лежал кусок mask-linen; перевя-
занный голубой шелковой ленточкой, я сам видел! :
«Отцвел под летним ветром,/ отбелен на лугу, / те-
перь в шкафу заветном его я берегу/»36: так некогда
мой двоюродный прадедушка мрачно потешался над
святынями своего детства — а ведь тогда еще не было
материй из гоминидов!).
За отсутствием третьей руки пришлось стучать ногой;
дверь тут же отворили два человечка, один в сером,
другой в белом халате. И тут же признались: «Мы вас
уже давно ждем». (И наблюдают; готов поклясть-
ся)./Они тут же раздвоились, и еще, и еще, так чго
там уже было несколько белых и серых: : «Надо пото-
ропиться; корабль отправляется через полчаса.» : се-
рые занялись моим багажом; белые повели меня в
стеклянный закуток.
«Вначале предполагалось провести обследование прямо на
борту...» (Тем временем он прижал шпателем мой
язык, так что я не мог даже пискнуть. И заглянул мне
в рот (с таким усилием, как будто это яма глубиной в
тридцать ярдов: а правой рукой уже подхватил какие-
то щипцы)...) : «— но потом мы... у нас ведь
еще — достаточно — — : времени!» (и одновременно
с последним елевом энергично намазал йодом мой
язычок, так что я сконфуженно икнул вот что им на-
до, этим костоправам! : только чтобы несчастный па-
* До свидания (фр.).
^Древнее бытовое заклинание, применявшееся при выделке полот-
на; в оригинале также по-немецки.
705
циент вульгарно-беспомощно икал; высовывал язык;
говорил идиотское «ааааа»; если захотят, они тебе и
ноги зажмут : сами-то прилично одеты, а ты тут ле-
жишь голый и беззащитный!) /Мой мучитель выта-
щил из моего рта шпатель и кисточку, лицо его проси-
яло, будто ему удалось сделать нечто значительно-не-
подражаемое, брови от любознательности полезли
вверх ( а молоточки уже выстукивали мое тело. На
спине трубки четырех стетоскопов. Ассистентка с по-
мощью какой-то рукоятки затянула покрепче ленту на
моем пульсе (так что кончики пальцев набрякли и по-
краснели). Ну а потом мне, конечно, пришлось лечь
на белую, лакированную, мерзко холодную кожаную
кушетку. И пока одна (или один?) давила мне на ге-
ниталии; друюй алчно подсчитывал количество паль-
цев на руках и ногах; третий вырывал у меня во всех
местах волоски для анализа; еще один изо всех сил тя-
нул меня за ногу; словом, мне казалось, что они иско-
лоли больше мест, чем может вместить поверхность
нормального человеческого тела : сыворотки и раство
ры лились в изобилии.) /Потом: «Встаньте, пожалуй-
ста!» : и какая-то «сестра» — (в этом выражении
скрыта глубокая ирония: да вот только где?) — со
зверским взглядом уже несла какую-то особую иглу
ужасающей длины: теперь, в качестве вознаграждения,
они хотели получить от меня еще и жидкость! (Ощу-
щение? —: как будто протыкают игральную карту.
Когда брати на анализ спинномозговую жидкость:
«Только капельку; вы не почувствуете даже голово-
кружения; поясничный карман останется наполнен-
ным.» /Оказывается, во мне есть еше и такая штука:
поясничный карман!).
Оделся; и остался наедине с главным врачом: /Скажи-
те — э-э — в принципе всё в порядке: небольшие де-
фекты мы устранили с помощью инъекций; провели
дезактивацию: я бы посоветовал вам обратиться к зуб-
ному врачу — кстати, что это за сыпь у вас там? Со-
вершенно безвредные пузырьки, разумеется, мы иссле-
довали содержимое одного из них, но...» и он хищно
посмотрел на меня :? /Тут пришлось ему выложить
ту историю, участником которой были я и 1 ветреная
девица, про экзекуцию пучками крапивы, /«Ага!»
произнес он, удовлетворенный ответом. И кивнул, как
будто он и сам это давно знал. Но тут же для пущей
706
важности наморщил лоб; и мне, только на всякий слу-
чай, еще раз пройти с ним в кабинет; и на покрытую
лизолом стеклянную пластинку положить..., пока хи-
мики и врач с микроскопом не подтвердили мои пока-
зания: «Извините; но мы обязаны...» (Да уж, вы обя-
заны!) — Ив заключение церемонии еще раз незамет-
но продезинфицировали меня; на всякий случай).
Опять наедине со своим — тоже пахнущим больни-
цей— багажом, / (Который час?: «Ммм : Пять пят-
надцать...» развратно проворковал альт: надо было
все-таки взять деловитое сопрано!).
Поднялся наверх: и в дверном проеме, весь темно-синий с
золотом, — господин капитан. Среднею роста, подтя-
нутый, одетый в безукоризненную униформу (ходячий
образец деловитости: команды посыльных судов тоже
были — что известно по бесчисленным телепереда-
чам — подобраны по принципу фотогеничности: пер-
вый шаг на моем пути в страну совершенства, страну
духа и всех идеалов, какие только есть, «Voyage de
Zulina dans les pays des Fees»37* /. / Вот тут я не-
множко занервничал: это было уже огромным дости-
жением, что меня, репортера, туда допустили! Первый
за последний добрый десяток лет? :это могло, если со-
ответствующим образом этим воспользоваться, прине-
сти кучу благ: Зтатославупочести, долгую здоровую
жизнь! — Я решил по возможности взять себя в ру-
ки! 38
На пристани склады: «Да тут огромный комплекс! «(я:
выказывая почтительное удивление. А тот, сдержан-
но); «Более десяти акров.»»/На мой сдержанно-прово
цирующий вопрос (я как-никак здесь почетный гость,
И они посчитали бы совершенно «неестествен-
ным»— даже невежливым, — если бы я не проявил
самого беззастенчивого любопытства; лишь чуть-чуть
выйти из рамок приличий, ровно настолько, чтобы вы-
звать снисходительную улыбку окружающих; держать-
ся no-юнсшески доверчиво и открыто, этаким проста-
37 Сочинение с таким названием мне незнакомо. Труды по исюрии
французской литературы также не содержат никаких ссылок.
♦ «Путешествие Зульмы в страну фей» /’фл ).
38 Чего всякий серьезный читатель, несомненно, уже давно желает
автору (может быть, отягощенному дурной наследственностью? Как не
вспомнить о его знаменитом двоюродном прадедушке!).
707
ком-провинциалом из Канады. Но далеко не пустыш-
кой — время от времени обнаруживать достаточно со-
лидные знания — но не слишком глубокие: а ю эти
специалисты тут же ( ведь и население острова состо-
ит из сплошных «спецов»!) переходят на профессио-
нально-непонятный язык. И под этой маской собирать
и собирать матерая, чтобы блокнот трещал, bon *.
(Впрочем, я не очень-го на себя полагался: слишком
уж я импульсивен и простодушен для подобной мис-
сии! К тому же я испытывал чересчур большое по-
чтение к великим людям: слишком любил и понимал
искусство39 — ко сначала надо развязаться с этим де-
лом.)
Я имею в виду складские помещения: «Разумеется. Мистер
Фитцсиммонс может вас сопровождать; у нас еще це-
лых 8 минут: прошу.» /Живой как ртуть ирландец
повел меня в стоявшие поблизости гигантские склады:
ящики («обитые цинком») с книгами из всех стран
света (каждое издательство обязано представлять по
одному экземпляру каждого нового издания. Он рас-
пахнул дверь в упаковочную: пачки газет, вплоть до
самой маленькой районной газетенки, мелькали в ру-
ках людей в передниках!) /«Здесь срочные ценные
«посылки»: да, да, отсылаются сейчас же. — Да, ле-
карства. По заказу жителей островов. От бсльтана до
самхайна рассылаются также свежие фрукты в ледни-
ках...»40: но кто-то от дверей перебил его: «мистер
Уайнер? :!» и я живенько пожал руку рыжему: ясно,
они показали мне лишь то, что сочли нужным!/По-
том вдоль пристани и вверх по трапу,
На борту: мне представили моего «консультанта» (кото-
рый, стало быть, будет за мной следить. А может, и
вправду охранять, чтобы я не слишком часто провали-
вался в люки: «Лейтенант Уилмингтон»). /Краны
подняли на борт какие-то стальные бочки: «Жидкое
атомное горючее; для запуска нашей островной час-
ти.» (Что не делало переправу более привлекательной;
я проводил мрачным взглядом покачивающиеся тум-
* Отлично (фр.).
39 Позже необходимо будет сравнить соетветствуюиие пассажи: мы.
разумеется, от всей души пожелали бы автору, чтобы эн обладал такими
качествами!
40 Гэльское: с 1 мая по 31 октября.
708
бы). / «Her. Все посыльные суда имеют одинаковое
водоизмещение: тысяча тонн. Более крупные не могут
причалить к островным гаваням.»: «... гаваням»?: во
множественном числе?» : «Да, конечно, их две.— Нет:
Я не уполномочен показать вам карту острова.» / (и
тут же смягчил свой ответ, добавив): «Вы бы в ней все
равно не разобрались; мы пользуемся только морскими
картами, где даны лишь внешние очертания. Но там
вам непременно дадут такую карту.» (А если нет. то я
ее потребую; надо сейчас же взять на заметку).
За кормой длинная полоса пены; в углублении, специаль-
но для рук, железный выступ (и еще один, на который
можно было опереться кончиками пальцев): «У нас
очень сильные машины, развивают максимальную ско-
рость до 35 морских миль; обычная средняя скорость
около 30 миль.» И, отвечая на мой, естественно выте-
кающий отсюда вопрос о длительности перезда: «Ах
нет, чго вы: самое большее через 12 часов мы уже бу-
дем на месте; мы только что прошли исходную точку.»
/Сам он еще никогда там не бывал; только один раз
видел в бинокль краешек острова с верхушки мачты.
(Ах так, значит, здесь ничего интересного не узна-
ешь. —: «Нельзя ли здесь где-нибудь прилечь на ча-
сок? В последние ночи для сна у меня было не так уж
мною времени.» : Я давно уже не видел на человече-
ском лице такого облегчения, какое отразилось сей-
час на лице лейтенанта Уилмингтона! (Ну ясно: во-
первых, у него, конечно, были и какие-то служебные
обязанности; никто другой его работу делать не будет.
И, кроме того, назойливый наблюдатель в штатском
устранился сам: очень хорошо!)).
Сначала еще в туалет (и, спуская воду, осторожно отойти
от унитаза: а то в Уругвае, в одной сельской гостини-
це, вот так же — потянул за цепочку, а он вдруг возь-
ми и зафонтанируй; со мной такие вещи дважды не
случаются!). /Но мне и вправду надо было поспать:
кости так и ломило, от зевоты я чуть не вывихнул
челюсть. На борту этой маленькой керосинки смотреть
было нечего (захватывающее описание переезда мне
ничего не стоит выдумать: скажу без хвастовства, во-
ображения у меня пока еще хватит, чтобы выдать без
всяких усилий описание переправы на каком-то бук-
сирчике! Я грустно ухмыльнулся, представив себе, ка-
кого голубого тумана подпущу я моему читателю: как
709
я в волнении прохаживался по палубе, неужели я
вскоре окажусь лицом к лицу с бессмертными?! С ве-
личайшими и художниками, каких сумело дать наше
поколение? Настоящее путешествие в Элизиум;
сплошь беседы с ботами и героями! — И мои записи
как исторический документ сохранят их значитель
кость, «вечно» (неизменноследуязаними) — и я
вздрогнул, охваченный тоской: если бы у меня была
какая-нибудь приличная профессия'.)41. — .— . — . —.
И я кряхтя выпрямился: моя: не хочу я больше ни о чем
думать!! / Встал и трясущимися руками почистил зу-
бы /нет; не «трясущимися», а то вся эта чушь снова
полезет мне в голову!: Мне приснилось, что вхожу в
деревенский дом. В коридоре вместо все еще встречаю-
щихся порой варварски-привычных оленьих и лосиных
рогов на стенах висят человеческие головы! : шляпу
надо было вешать прямо на них; шарф бросать на об-
рубок шеи; для пальто к зубам было подвешено коль-
цо, на нем крючки и плечики (и боже упаси их уро-
нить!: головам тотчас же отвешивались такие оплеухи,
что они закатывали глаза и сгонали!). /Вбежала со-
фоморочка и повелительно щелкнула пальцами: тут
же на мужском лице, там наверху, появилась красная
стрелка языка; когда он медленно высунулся (до само-
го корня) с правой стороны рта, она провела по нему
своей маркой; намочив ее таким образом; и пришлеп-
нула ее на свое розовое треугольное письмецо: ’twill
make a holiday in hell *. тут уж не до сна!!
Над палубой легкий бриз; мое (не«облегченное», это не
пойдет; правильней будет — рассеянное): «Ах». /Ия
спять начал зевать. — Который теперь час?: «С, Мис-
тер Уайнер, ваши часы показывают неправильное вре-
мя! Вы забыли переьссти их с поправкой на долготу:
какая у вас? Центральная или восточная?» (Bociоч-
ная). «Mountain»** совершенно выпали из сетки вре-
41 Не юверя уже о неправомерном использовании цитаты из Гёте, в
целом весь этот пассаж позволяет сделать немаловажный вывод относи-
тельно правдивости автора, что касается мелких деталей и нравственных
тонкостей: сии иронически описываемые им чувства, как-то. благогове-
ние etcetera, он, разумеется, мог проявлять, не роняя своего достоинства.
Но приходится — вследствие полного отсутствия информации другого ха-
рактера — извлекать все возможное и из донесений такого рода.
* Здесь: Ну и дела здесь творятся! (англ.)
** Здесь: Горные районы (англ.).
710
менных поясов, там проходила Полоса гоминидов; не-
сколько пограничных районов были переориентирова-
ны на центральное и тихоокеанское время. Пришлось
заставить свою альтистку пару раз подать голос...: вот
так./ «Значит, время на острове тоже постоянно ме-
няется?». Он только удивленно поднял брови: «Несом-
ненно, как на любом корабле во время длительного
плавания. А острое всего лишь большой корабль.»
(вместо «да» он всегда говорил «несомненно»: я это
уже несколько раз проверил.)
«О, мы уже давно находимся в запретной зоне! Остров
должен вот-вот показаться на горизонте.» /Зона име-
ла 380 миль/или 660 верст’2 в поперечнике: значит,
ни один чужой морской или воздушный корабль не
имеет права приближаться к этому святая святых на
половину этого расстояния!/ Тут с марса, с «мачтовой
корзины», прозвучал сигнал — и как сочувственно ух-
мыльнулся он, нарочито-любезно произнеся это слово,
которое в ходу у сухопутных крыс, — и всегда-то ты
сознаешь свое превосходство! —: «Значит, через чет-
верть часа мы сможем увидеть его с бака.»
На бакс:? —:!/:??:!!!: и тут я тоже увидел серую массу на
туманной линии горизонта (и тотчас же задумчиво-
проникновенно скрестил поверх своего развевающегося
на ветру прорезиненного плаща: взгляд провидчески
устремлен вдаль: душой взыскуя земли греков / Он
так долго нс решался нарушить мое молчание, что я
заскучал.)
Все ближе: уже матрос готовился нести следом за мной
мой багаж (а те радостно усмехались: well, здесь дру-
гой мир, что, репортеришка; суешься со «своими зако-
нами»?! — Они еще удивятся моему репортажу! Если
когда-нибудь увидят его в оригинале.)
Он уже заполнил все тридцать градусов горизонта и сде-
лался иссиня-черным; через свой карманный бинокль
я уже видел — хотя и с трудом из-за качки на палу-
бе— башни и высокие здания./ «И деревья тоже?»;
он утвердительно кивнул: «Несомненно.»
«А что они делают там, снаружи?»: человеческие фигур-
ки карабкались по стене, похожей на крепостную;
один поскользнулся и медленно пополз вниз (всё даль-
ше; в свинцовые волны — где и исчез?': «Водолазы:
42 Равняется 700 старонемецким километрам.
711
удаляют водоросли; подновляют окраску.» Сн скрестил
руки и властно сжал губы: «Не такая уж простая ра-
бота: недавно мы вытащили мертвого аквалангиста.» И
тут же отразил мой безмолвный вопрос: «Вы всё сами
узнаете. И даже больше, чем знаем мы»).
Высоко вверх уходила железная стена, вдоль которой те-
перь скользил наш крошечный кораблик: но не слиш-
ком близко; волны здесь с глухим рокотом бились о
несокрушимый металл; поднимались вверх; и снова
опадали, смущенные бесполезностью попытки: iron-
bound!* / Из каюты радиста беспрерывно доносился
бешеный стук аппарата; но хотя я, будучи газетчиком,
тоже знал азбуку Морзе, разобрать нельзя было пи
слова; наверное, все закодировано. —
«Вот сейчас!»: тут носовая часть нашею корабля
развернулась, и мы стремительно понеслись к желез-
ной стене. /В этот момент я увидел брешь: скорее
щель!: это и был вход в гавань, шириной в добрых сто
ярдов! (Справа — светло-зеленая надпись крупными
буквами, вероятно, светящаяся в темноте) — :
ИРАС
Пристань для швартовки с правого борта
Мы проскальзываем внутрь; плывем мимо берегов узкого
канала: прямо в широкий многоугольник бассейна. /
Мы застопорили машины так лихо, что вода вокруг
нас запенилась. Еще медленней. Палуба заметно на-
кренилась, когда мы лихо притиснулись к причальной
стенке (где уже толпилась портовая обслуга, готовясь
принять швартовы./ Тут же подъехали краны; задви-
гались, хвастливо вытянув вверх свои стрелы, и мед-
ленно понесли груз вниз:!).
Почему он удержал меня движением руки? Лицо бесстра-
стное; взгляд устремлен куда-то вверх, в небо? (Ко-
нечно же, покрытое белыми кольцами облаков; но.../:
вот оно что: кто-то машет там, на мостике!)
Тот, кто махал на мостике: весь в чем-то темно- синем,
в широких плотницких штанах. Пад головой дурацкая
тарелка, па которой болтались еше более дурацкие
‘Здесь: Неприступная преграда (англ).
711
ленточки. Руки, вытянутые в стороны, кажутся еще
длиннее из-за флажков, справа бело-красный, слева
черно-желтый. Напряженно наклонился...?
; и вдруг заметался, как сумасшедший (я имею в виду его
руки!: Каждая из них была как бы сама по себе; каж-
дая дергалась и вертелась на свой лад; семафор по
сравнению с ним выглядел существом куда белее оду-
хотворенным. Сейчас!: сейчас они отделятся от тела и
улетят прочь; каждая на своем флажке, та, что справа,
вверх, в синеву, а та, что слева, вниз, в морс./ Одна-
ко Уилмингтон смотрел на этого несчастного со столь
глубоким удовлетворением, как будто видел прямо пе-
ред собой конечную цель развития человечества. Ког-
да, вопреки ожиданию, руки остались на своем месте,
я сердито спросил: «Что он делает? Эю связано с моим
прибытием?» «Несомненно,» пробормотал он, намор-
щив лоб, «он сигнализирует, что машина с встречаю-
щими вас членами комитета уже подъезжает и сейчас
остановится у пристани.» — И для этого надо было би-
тых пять минут болтать руками? Отбирать у меня дра-
гоценное время?! И все же я не смог удержаться и
спросил: «Разве он не мог это сделать проще — быст-
рее! — и крикнуть им?» Он посмотрел на меня, сперва
как на изменника; потом как на врага; затем как на
идиота; и напоследок как на младенца: «Мы находим-
ся на судне!». Сказано снисходительно, ведь я как-ни-
как был гостем острова. (И опять эти непонятные от-
веты; благородная простота, скромное величие. — Или
их смысл действительно был глубок, а я этого просто
не понимал? — Я смущенно спускался по так называе-
мому трапу и думал : не вплести ли мне в свою
прощальную речь его любимое «несомненно»? Но он
почти наверняка был невоспоиимчив к иролин. / В
крайнем случае можно было бы попрощаться с ним на
военный манер, обеими руками одновременно, (и еще
отвесить несколько поклонов, идиотически-робко при
этом улыбаясь; такая комбинация его, должно быть,
жутко раздосадует! —ах, пусть его живет))).
(Надо «ступать» медленно! Выиграть время; чтобы твоя
голова величественно возникла над кромкой набереж-
ной. И я спокойно смотрю туда, где собрался этот ко-
митет...?...: вот он; отлично.)
Встречающие: целых 5 человек!: Смуглый и тощий, как
палка, арабский шейх, смуглый и деликатный (седово-
713
лосый) индус. Китаец в черном фраке: Без конца улы-
бается. Подтянутый, средней? роста (веек? лишь; зато
с широченными плечами и с мрачным лицом): това-
рищ Успенский. — На полторы головы возвышался над
всеми мой янки: беспечный, в летнем костюме, руки в
карманах.
Индус выступил вперед; взглянул на меня, спокойно, с
достоинством; все остальные непринужденно сгруди-
лись за ею спиной, как на семейной фотографии.
(Как я узнал позже, с соседнего маяка в это время
велась телевизионная съемка: если бы я это знал, не-
пременно оставил бы свое пальто в багаже. Который
мне все равно должен был доставить матрос; сейчас
оно самым глупейшим образом было перекинуто через
руку!)
«Мистер Уайнер? —: Он имени ИРАС-. мы рады вас при-
ветствовать!» И подал мне странно широким (но сво-
бодным и красивым) жестом свою тонкую смуглую ру-
ку. (Он говорит кратко. Тем лучше: по крайней мере,
не отнимет своей болтовней драгоценных минут из 50
часов, отпущенных мне; очень разумно!)
Потом поочередно все остальные смуглые руки: Каждый
бормотал свое «Добро пожаловать». Один лишь това-
рищ сказал нормально (но здесь это прозвучало черес-
чур громко): «Pogalowatj.» Мой земляк только ухмыль-
нулся, обменялся со мной настоящим кентуккийским
рукопожатием и подтолкнул меня к ожидавшему нас
мини-автобусу.
Пока мы ехали (индус сел рядом со мной; значит, меня
будет «сопровождать» он?): «Сперва к ратуше. Где
Вас будет приветствовать президент острова: Вам надо
будет сделать запись в «Золотой книге»! (и ободряюще
улыбнулся: приятный парень). «Далее мы наметили
прочитать два очень коротких доклада, в порядке пер-
воначальной информации, которая — Вы потом сами в
этом убедитесь — Вам необходима. На остаток дня,
ведь еще рано, мы набросаем вместе программу, по
Вашему усмотрению: Вы наверняка привезли с собой
целый ворох пожеланий & вопросов; ну а остальные
появятся сами собой.»
Очень медленно вниз по Портовой улице-, ширина 30 яр-
дов (каждая полоса шириной в 13; посередине краси-
вый зеленый газон, дорожка из пышных цветов, смесь
красок и запахов. / Он насмешливо округлил свой
714
маленький рот: «Нет, «здесь» машины могут ехать со
скоростью не больше 20 миль в час: моторы так устро-
ены. — Исключая, разумеется, санитарные автомоби-
ли, ну и так далее.»/ Это «и так далее» надо записать
в качестве первою вопроса.)
«Вот эти два господина — мистер Ипглфид и господин
Успенский — будут сопровождать Вас в соответствую-
щих э-э районах.» (Две велосипедистки с развевающи-
мися юбками пронеслись мимо. И с любопытством по-
смотрели на нас. И еще раз, из-за покрытых блузками
плеч.) / Справа тянулся длинный лесок (но очень ре-
денький: кое-где между стволами был виден белый
свет с другой стороны.) / Слева лужок и пустырь
(по нему скакали на черных конях Фауст & Мефисто-
фель): приблизительно — ну, может быть, на гла-
зок — с треть мили оттуда начинался какой-то посе-
лок. Я вертел юловой направо и налево. Все регистри-
ровал в памяти и был само недоверие.
Останавливаемся?: Выходим из машины; через полмили
мы свернули направо, на небольшую тихую стоянку,
утопающую б зелени (здешние улицы везде были уса-
жены не очень высокими, но раскидистыми деревья-
ми) «Да. В этой «зоне» принято ходить только пеш-
ком.»
И мы пошли пешком'. Мы миновали деревья — , — , и очу-
тились перед далеко уходившим вправо и влево радом
огромных строений!/:?/ «Здесь у нас клиника — мы
люди чувствительные, и болеем часто и охотно —»
(улыбнулся приветливо и мудро — а, может, скорее
лукаво? Я никак не мог это понять). — «Рядом здание
архива, где хранятся документы по истории острова.»
Мы прошли мимо обоих зданий к еще более солидно-
му строению, над которым возвышалась узкая, но
очень высокая башня: «Наша ратуша.»
Поднялись по многочисленным ступеням широкой наруж-
ной лестницы; с далеко выступающим порта-
лом —больше ничего в тот момент мне увидеть не
удалось; так как наверху, в строюм плаще с ши-
рокими плечами и со сверкающей цепью на груди,
нас уже ждал нынешний президент: Калистус Мун-
бар. / (Низко поклонившись, я увидел : па нем были
красные башмаки! И на членах городскою муниципа-
литета, стоявших позади, тоже. — Снова выпрямить-
ся, не подавать виду. И просиять взором : наконсц-
715
то я нахожусь в святыне человечества: home at last! ’/
«Трала ла, игра ла ла; тра-ла-ла!»43: и жутко широко
разинул свой рот / Невнятный — словно каша во
рту — прононс, отличавший бывших австралийцев,
мне пришлось здорово напрячься, чтобы что-то разо-
брать?! — ? — (Ас другой стороны, : что такого он мог
сказать? «Здравствуйте» и «Вы сумеете оценить», не
так ли?). /После последнего «Тра-ла-ла» я опять по-
клонился; и, со своей стороны, на подчеркнуто безуко-
ризненном англосаксонском44 наречии высказал им все
подобающие слова про «честь» и «радость». Еще одно,
ни к чему не обязывающее рукопожатие, еще одно те-
атральное действо, : опять: «Тра-ла-ла!»/ Еще немно-
го, и я этого больше не выдержу; надеюсь, что мы сей-
час же отправимся дальше!)).
Прошли под высокими круглыми сводами, где гуляли
сквозняки, внутрь здания: лестницы там были выстла-
ны тяжелыми ковровыми дорожками. (Сверху как раз
собиралась спорхнуть вниз какая-то сотрудница; за-
тормозила — упершись носками туфель в ковровый
мох, откинувшись назад — и тут же исчезла, беззвуч-
но, как и не было )45
В «малом зале»: за стоявшим сбоку столиком (что я го-
ворю «столиком»?: одна лишь массивная мозаичная
столешница стоила, наверное, десять тысяч долларов!)
мы отведали «хлеб-соль»: соленые палочки из золотой
чаши (для диетиков палочки из несоленого теста); вы-
пили по глотку вина. (Рюмку — серебряную; с гербом
острова; вольная ирландская арфа46, в зодиакальном
круге, составленном из начальных букв названий всех
ныне существующих (осударств Земли — мне разре-
* Наконец-то дома (англ.).
43 Мы вновь сталкиваемся с демонстрацией сюль странной для евро-
пейца — присущего американским журналистам легкомыслия. На наш
письменный запрос автор дал буквально следующее объяснение: он «от
природы» неспособен серьезно воспринимать любое проявление офици-
альноши.
44 9
45 На полях оригинала автор в этом месте сначала написал — впо-
следствии зачеркнутое — слово «жаль»; а также оставил описание дан-
ного персонажа.
46 Оскорбительная фривольность вышеупомянутой формулировки
сглаживается после более тщательных исследований и размышлений.
Хотя и здесь тоже автор не изменяет своей грубоватой манере.
716
шили взять с собой). (Русский, я увидел это совер-
шенно случайно, запихнул себе в рукав несведенную
соленую палочку; опрокинул жидкость в рот и тут же
выплюнул!!)/ Все, кроме индуса, тотчас же стали
прощаться.
Подошли к огромному прямоугольному письменному сто-
лу (бронзовые проходимцы в спадающих штанах под-
держивали его с четырех сторон47 : на нем лежала
«Золотая книга» острова; скорее уж, предмет меб-
лировки; целый фолиант. На специальной резной,
ручной работы, подстанке. / Он открыл для меня чер-
нильницу:
«Можно задать вам один вопрос, мистер Уайнер?: Какое
отношение вы имеете к тому старому немецкому писа-
телю, который — хотя всего лишь в шутку — был, как
мы установили, первым автором проекта такого остро-
ва: он вам не родственник?»/Ну что ж, выкладывай
свою ксиву, да не забудь про фамильное древо (он
сделал вид, будто мои документы его не интересуют;
но тем не менее внимательно просмотрел каждую
бумажку!):
Я, Чарльз Генри Уайнер, родился в 1978 году в Бангоре,
штат Мэн. / Мой отец: Давид Михаэль, родился в
)955 году. /Его мать Ева Кистер, 1932 г. р. (Он вни-
мательно слушал, считал и кивал голевой). /: Ее
мать, Люси Шмидт, родилась в 1911 г.: «Он был ее
братом’». (Их отец, Фридрих Отто, родился в 1883 г.).
«Ах та-ак.» пробормотал он, умиротворенный многочис-
ленными печатями разных официальных инстанций на
фотокопиях с подлинных документов (которые я ему
подарил, что все равно собирался сделать, — в конце
концов это была лишь смягченная форма паспортного
контроля)./ «Так он, значит, был вашим э-э...: двою-
родным прадедушкой.» Я утвердительно кивнул: «Моя
бабушка знала его лично. Она рассказывала мне раз-
ные истории о нем». /Какого сорта были эти истории,
я ему, конечно, из осторожности не сказал; большин-
ство их заканчивалось «fogging»*. Он не был «утон-
ченным», мой двоюродный прадедушка, хотя рост
47 Автор имеет я виду отлитую из сронзы скульптуру «Четыре плот-
ника», созданную доком Педро де Сапотска-и-Ринкон специально для
этой цели.
♦Здесь: двусмысленно, сомнительно (англ.)
717
имел средний./- «Ах,: это наверняка заинтересует ди-
ректора нашего архива. Он сейчас работает над лето
писью острова; и таксе вот предисловие придаст ей
особое очарование.»
Но вернемся к «Золотой книге»: он застенчиво кашлянул,
когда я — без всякой задней мысли — принялся ее ли-
стать. («Бросьтыэто, бросьтыэто, бросьтыэто!» нервно
выстукивали его пальцы; но я не обращал внимания:
то, что мне прямо не запрещают — таких запретов и
без того много! — то дозволено). /И, подумайте, что
там было понаписано!: они совершили большую глу-
пость. когда постановили, чтобы каждый житель или
посетитель острова дважды делал запись в этой книге:
по прибытии — на верхней половине пронумерованно-
го листа; а перед отъездом — на нижней.
И вот один отъезжающий художник, нисколько не стес-
няясь, излил свою душу (и разница между благонрав-
ной записью вверху и жуткой мазней внизу была про-
сто потрясающая! Вверху пламенные признания: «Я
счастлив.......честь.... все свои силы... благо человечест-
ва... самоотверженно.» Внизу пьяной рукой нацарапа-
но: «Все дерьмо: Твоя Элли!».) /Или вот здесь, то же
самое, но переведенное на канцелярский язык: Вверху:
«Здесь, наверное, хорошо жить...». Внизу: «Честный
человек: беги из этой страны!». / Он так терпеливо
вздыхал, что, сделав над собой усилие, я сжалился над
ним и раскрыл предназначенную для меня страницу.
/«Да-да; некоторые ведут себя, как малые дети.» —
Да1 — И он обрадованно кивнул при виде аккуратной над-
писи (вверху я кратко и скромно указал : побудитель-
ная причина — двоюродный дедушка, цель — репор-
таж)./. «Да, значит, послезавтра вы уезжаете — уже
уезжаете, так-так. — Хочу вам предложить: поезжайте
сейчас вместе с нашим архитектором на башню, чтобы
составить себе первое представление и увидеть панора-
му. В любое время вы можете прервать осмотр и спу-
ститься ко мне в статистическое бюро: где я буду рад
дать вам любые необходимые данные о нашем населе-
нии и т. д. — Согласны?» (Нажал под столом на кноп-
ку звонка. Тотчас же появился городской архитектор
(он, очевидно, уже ожидал за дверью); под мышкой у
него была зажата папка из плотного картона. —
Под самой крышей башни была устроена узкая галерея:
«Ахх!»/. —.:!!/ Весь остров лежал перед нами, как
718
на рельефной карте! Сначала я нетерпеливо обежал
галерею (что-нибудь обязательно запечатлеется в зри-
тельной памяти — закон психологии!); потом вернулся
к архитектору, тот раскрыл папку и обиженно сунул
ее мне под нос: точный план острова; 3 дюйма — 1 ми-
ля/ то есть, приблизительно з-э 1:20000, отлично/.
И стал сверять план с панорамой. Он заговорил тоном
хорошо вышколенного экскурсовода:
«ИРАС, от носа до кормы, имеет ровно три мили48; ши-
рина 1,7...» Но я тут же перебил его (во первых, из
принципа: я никому не позволю командовать мной!/
Ну и к тому же в данную минуту меня интересовали
совсем другие проблемы, а не его десятые и со-
тые — риф, на котором столько любознательных лю-
дей терпит катастрофу: все это я сам могу вычислить
по карте с помощью циркуля!).
Так, значит, не удалось сохранить размеры, пропорцио-
нальные осям Земли, как намеревались вначале, —
чтобы таким образом получить точную картину «Зем-
ли в миниатюре»? — : «Нет; это было бы невозможно
по причине слишком большого сопротивления воды;
надо было найти более обтекаемую форму : числовой
эксцентриситет эллипсоида равен........» (и он еще долго
жужжал, а я тем временем продолжал осмотр: про
твой эксцентриситет я могу и сам прочитать! (Если
это меня будет интересовать.)).
По ту и другую сторону тянулись двойные ряды огромных
зданий. (Он, оказавшись все же не таким непробивае-
мым, как я думал, следил за моим взглядом; может
быть, обиделся, а может быть, понял, что должен го-
ворить мне то, что я хотел бы знать: не надо лекций,
дружок, мне нужны сжатые и исчерпывающие отве-
ты!). /Пришлось ему, сжав зубы, назвать те здания,
на которые я указал / — «Каждый ориентируется на
свой лад», — предупредительно заметил я; но он толь-
ко презрительно скривил губы (ну, кривись-кривись!).
Одернувшись назад' «Во-первых,: две библиотеки: да;
справа и слева.» / «За ними, тоже друг напротив дру -
48 4827 метров в соответствии со староиемецкой мерой. В дальней-
шем во всех случаях, где это окажется целесообразным: как-то — слож-
ные или крупные числа, — я буду переводить их в метрическую систему.
(Чем одновременно будет достигнута нэпа цель и разработан столь кеоб
ходимый нам способ кодирования.)
Zi9
га: галерея Рейнолдса и музей им. Пушкина.»/ Там
вдалеке?: «театр.» (За ним тянулся жилой район адми-
нистрации — : «В котором я буду спать этой ночью?».
Вот тут-то он мне и выдал: «Не знаю!»: Да закройся
ты! — /Последние строения со стороны кормы — две
гигантские мачты; радио & телевидение.).
Впереди были: справа больница, банк, почтамт. Слева (все
это вдоль большой оси) так называемая «бездымная
индустрия»: типография, переплетная мастерская, фо-
тоателье: «и так далее» (Черт бы побрал это выраже-
ние!). /Дальше следовал довольно приличный лесок,
тянувшийся вплоть до обоих — ну, скажем так: «бере-
гов). А на самом краю — теперь приходится опять
говорить — «носа»: я постоянно путаю эти понятия:
«корабль» и «остров»! — : «обсерватория; оадар, мете
орологическая станция»: хватит!
«Смотрите, это та улица, ло которой я приехал из гава
ни сюда, не так ли?»: «Из какой гавани?!» /Тут я
озадаченно огляделся: действительно, здесь же две га-
вани/ как мне говорили на том суденышке! И тут на-
конец он сам заговорил о том, как делится остров.:
«По обе стороны от Большой оси, общей шириной в 500
метров, проходит так называемая «нейтральная поло-
са» со всякими административными зданиями и музея-
ми.» (Ну да, я знаю; «и так далее».) Нейтральными
являются также «Лесной приют» и «У ворот». А также
аэродром и ракетные площадки; а вог там уже... спра-
ва, вок там. Куда я показываю.» «Остальную часть
правой стороны занимает Свободный Мир...» И в ответ
на мой удивленный жест — я даже развел руками:
«Ах, з-звините; мало ли о чем мы гут говорим между
собой». : «Кто это «мы»?» (но он уклонился от ответа
и с жаром продолжал рассказывать):
«На левой стране — государства Восточного блока: вон
там : комплекс — э-э-м-м: высотных зданий.» / «Как
у вас называется эта громадина с куполом наверху?»
спросил я / как бы между прочим — я сделал это
настолько удачно, что он попался на эту удочку и
проблеял глумливым козлетоном: «Кремль». Но тут
же, увидев, что я записываю в блокнот его слова,
напустил на себя невообразимую серьезность и герои-
чески поправился : «Большой универмаг левей поло-
вины».
И на каждой стороне свой собственный порт?: Со своими
720
складами, всякого рода служебными помещениями и
постройками, с собственными маяками: справа бело-
зеленый свет; слева — вон-вон, смотрите: это как раз
левый борт! красный, / Неужели эти различия соблю-
даются так строго?!
Ну разумеется! : «Видите, там, по обеим сторонам «палу-
бы», машинные отделения? — Да; длиной 800 метров,
шириной почти столько же. Гребные винты острова
находятся слева на русском, справа на североамери-
канском — э-э, попечении.»
На каждой стороне свой стадион; свои парки и пашни. /
Американцы построили чудный городок (правда, ули-
цы в нем проложены отвратительно, в шахматном по-
рядке) для людей искусства: «Поэтический уголок; да»
/ У русских с дюжину высоченных (но главное, ши-
роких; фасады порой достигают сотни метров в шири-
ну!) высотных домов.
Гм. — — — .
«Еще несколько вопросов» сказал я: «Остров, насколько
мне известно, состоит из отдельных стальных камер;
каковы их размеры; сколько их?»: Каждая камера вы-
сотой 16 метров; площадь поперечного сечения 10 на
10. Всего их 123 тысячи; собирали их в течение пяти
лет / «Л из каких источников финансировалось стро-
ительство?» : Первоначально за счет одного процента
от расходов на вооружения стран-участниц: го есть все
эти пять лет». / «Это произошло — насколько мне по-
мнится — в 1980 году?»: «Да; к этому времени остров
был уже готов. В 2030 году будет построен новый: в
точности повторяя старую модель — ту, что перед ва-
ми, — в лучшем случае приводные механизмы будут
усовершенствованы согласно требованиям времени.»
(Целый год малотоннажные грузовые суда возили одну
лишь землю. И гумус; пока все не было аккуратно по-
крыто слоем почвы.)
А какой взят курс?: объявлен для всеобщего сведения на
месяц вперед. «Мы избегаем по возможности штормо-
вых оайонов и предпочитаем субтропические широты-
Саргассово море & штили, безветрие. Как раз сейчас
мы держим курс на такую область в северной части
нашего Тихою океана.» (В Центральной Атлантике
была такая же, хорошо известная. По и к юго-востоку
от Новой Зеландии есть еще одна, поменьше: повсюду,
куда ни кинешь вгляд, тишь да желто-зеленый цвет;
24 Заказ 146
721
водяные растения, водоросли, ни тебе течений, ни
смерчей; прелестно.)
«А заходите все же, насколько мне известно, в совершен-
но определенные свободные порты?» / Разумеется: я
сам сел на корабль в Юрике. В Южной Америке это
Вальпараисо; в Африке Капштадт. Россию, Китай, Ин-
дию и близлежащие области обслуживает индийский
порт Перт (когда-то принадлежавший Австралии). В
этих четырех арсеналах все страны сгружали достав-
шиеся им в наследство сокровища искусства, банки с
консервами, вообще все заказанное. —
(Уже 17 часов!): «Благодарю Вас! Пока этого достаточно»,
(произнеся это с изысканной надменностью; именно
так полагается разговаривать с чиновниками49.) / Он
подавил бурлившее в нем негодование. И уж никоим
образом не вышвырнул меня с платформы. Более то-
io — он проводил меня до лифта. / И даже открыл
мне дверь кабины на порем этаже: «Статистическое
бюро направо; за углом. — Нет!: Меня зовут служеб-
ные обязанности!». (И опустился в бездну.).
На красных кокосовых дорожках (чем дальше от помеще-
ний, где идет прием посетителей, тем они становятся
тверже). (Все-таки следует воздать должное тому, как
они меня встретили, дав возможность побыть одному,
без излишних треволнений: я смог хотя бы, не стесня-
ясь ничьим присутствием, разглядывать висящие на
стенах картины. (Т. е. скорее всего, пожалуй, за мной
вели наблюдение сквозь какую-нибудь дырочку: ну а
где сегодня обойдешься без этого?!) Ну конечно же,
сплошь оригиналы: просто трюк какой-то — надо же
устроить так, чтобы тебя здесь окружали толпой луч-
шие мастера мира!/ Вог медальон, из которого мне
приветливо улыбался мужчина с окладистой бородой:
«Жюль Верн»? / Ни разу не слышал о таком! — (Хо-
тя наверняка он был автором какого-нибудь знамени-
того изобретения, ведь недаром под его портретом сто-
яло что-го вроде «чей творческий дух»; дата МРССС)
и за ней еще хвостик из чисел такой же длины,
XXVIII, увы; как складно, как ловко читается дата
«1828»; и как ради этого приходится поломать голо-
ву!)) / Там & сям малая скульптура. (Может быть,
это изобретатель пишущей машинки?: 1800 и т. д.—
49 Sic!
722
голы вроде сходятся)50. / От времени & до времени
появлялась стенографистка, прохаживавшаяся эла-
стичной походкой; по-индийски гладко расчесанная на
прямой пробор; или даже черная как уголь, с лицом,
казалось, созданным для того, чтобы ловить метеоры,
а не поцелуи земных мужчин: всех их я спрашивал о
местонахождении Статистического бюро, как только
они возникали передо мной, стараясь со всей скромно-
стью прошмыгнуть мимо (и каждая показывала мне на
один и тот же, становящийся все ближе дверной проем
из темного дуба: малютки были на диво аппетитны,
ничего не скажешь!).
Номер два, пять: Восемь! Два пять восемь, двести пятьде-
сят восемь, верно; значит, здесь:? / «Войдите!» — (О,
я помешал?: перед ним лежала большая папка для бу-
маг, предназначенных на подпись; он читал их и под-
писывал. Поднял, все еще не отрывая глаз от бумаг,
руку: «Нисколько! Я — » (тут он перевернул страни-
цу; кончик карандаша забегал быстрее) — «уже.—,
— . : закончил». Передал папку ожидавшей рядом, та-
кого же субтропического типа, красотке. Отодвинул
стул. Подвел меня к стоявшим в углу кожаным крес-
лам. — (И нога на ногу; и блокнот наготове!).).
«Готов ответить на любые ваши вопросы. — Топогра-
фия острова Вам, стало быть, еще совершенно неизве-
стна?»: «Ну, а кому она известна?» ответил я: «В луч-
шем случае на глаза попадаются идиотские пепельни-
цы в виде острова, «Привет из ИРАС»; и агирские
фризы: — сплошной Клод Лоррен да Уильям Тёр-
нер. — Ну, что еще? — апартаменты с погруженными
в чтение или пылко дебатирующими поэтами; худож-
ники-моменталисты в своих мастерских: все, что нам
считают уместным показать по телевидению. — Могу
ли я для начала узнать о количестве жителей?». /
(Под столом уже предусмотрительно был поставлен
ящичек с картотекой Он осторожно приподнял темно-
зеленую стальную пластинку; открыть так, чтобы
произвести впечатление (как будто мне в сей момент
поведают что-то в высшей степени доверительное: ко-
50 Разумеется, широко известный в свое время французский попу
лярный писатель, чье «Путешествие к центру Земли» наш немец Шторм
взял себе за образец при написании своей «Регентруды». (См. мею «Про-
грамму для гимназий», Бонн, 1966.)
медия. да и только1) : в ящичке я увидел множество
официальных бумаг, карточек и бланков, которые, ка-
залось, только и ждали, чтобы всем скопом набросить-
ся на меня с ответами.):
«В настоящее время число жителей И РАС достигает — :
Пять тысяч девяносто шесть человек.» / Графа. «Соб-
ственных художников & ученых — 811». — «Таким
образом, круглым счетом на каждые пять миллионов
человек приходится один гений» сказал я мрачно: «в
сущности, чертовски обременительно, не так
ли? — Ну, еше бы. — А остальные...?/ Остальные все
входят в число управленческого персонала; торговые,
промышленные, технические кадры. — «Что Вы пони-
маете под словом «промышленные»?» (Насчет торго-
вых и технических кадров я сообразил: для обслужи-
вания машин и контор.) — «По-разному», сказал он
невозмутимо, «владельцы торговых предприятий; поч-
тальоны; зубные врачи. Прежде всего уборщицы:
кухарки. И так далее.» (И я фаталистически киваю
головой: Земля, планета «И так далее».). / Ах, да,
вот что важно: «Могу ли я узнать, что означает гра-
фа «Мужчины/женщины/дети»?» Он вздохнул уже
несколько тяжелее; однако взял вторую карточку и
прочел: «Дети — их у нас, естественно, меньше все-
го — двадцать шесть штук. В большинстве случаев из
семей высокопоставленных чиновников. Мужчины?:
Две тысячи семь человек. / Остальные — женщины.»
(Дипломатично; но я ведь могу и подсчитать, стало
быть, более трех тысяч женщин.).
А теперь мне следовало бы действовать поосторожнее,
так сказать, шествовать легкою стопой: «Могу ли я
узнать, сколько гениев проживает по правому бор-
ту?»— Не глядя на меня, уткнувшись в карточку,
он ответил: «Справа триста девяносто два ныне
здравствующих гения». / Шутливый вопрос (для раз-
рядки ситуации); «А сколько покойных?» (и улыбаясь:
необходимо поддерживать ь нем хорошее расположе-
ние духа). Он широко раскрыл рот; кивнул; на
удивление долго оценивал мое лукавство; и наконец
ответил: «Ну, конечно, здесь мы делаем кое-какие
различия.» / может быть, «раскол» затронул даже
сферу похоронного обслуживания; а я, сам не зная
этого, коснулся еще одного больного места? Эта тема
явно причиняла ему страдания. — Тогда быстренько
724
перейдем к чему-нибудь другому, не столь щекотливо-
му!:
«Официальные языки?»: Индийский, китайский; американ-
ский, русский; арабский, испанский:/ А ново мертвые
языки?: есть один француз из Абиджана; один поляк-
змигрант; «Из коренных немцев никого не осталось;
самое большее, чем мы располагаем — это тс, кто
находился в зарубежных поездках : еще несколько
лет назад у нас работал переводчиком в библиотеке
немец из маленькой, постоянно уменьшавшейся арген-
тинской колонии. — Зато у нас в изобилии имеются
магнитофонные записи всех бывших малых европей-
ских языков. / Да, совершенно верно: ядро составлял
преподавательский состав «Института образования»,
своевременно перебравшегося в Чубут, м-да-с.»
Относительно премии И РАС: «Так, значит, разрешение
на стипендию и длительное пребывание на острове да-
ет специальное жюри?» Он задумчиво потер свою тол-
стую, как у Будды, мочку уха; «М-да», произнес он в
нерешительности: «Это — э-э — непростой вопрос.
Связанный с немалыми трудностями. И осложнения-
ми. Процедура эта, в частности, такова:»/ Каждой
стране были первоначально выделены, согласно тепе-
решней квоте 1:5 000 000, вакансии. И она предлага-
ла свои кандидатуры. — «Но! (и даже он, обходитель-
но-беспристрастный, строго поднял брови): «не меньше
трех четвертей из них приемная комиссия, исходя из
своего опыта, отклонила! Это же настоящая траге-
дия : d странах, откуда приехали эти люди, порой да-
же политические партии, движимые чувством мести,
не дают развиваться неудобным для них гениям. Или
бывает, что герой романа случайно носит имя личного
врага главною критика — этого достаточно, чтобы
человека отвергли! Все это необходимо знать и нейт-
рализовать; что очень трудно.» (Однажды, правда, од-
на страна — «Я не хочу никого называть» — включила
« заявку на свою квоту, на вес 53 вакансии, всех оп-
позиционных писателей, вплоть до самых малозначи-
тельных. Не без коварной задней мысли: а) избавиться
от них (насчет чего народ еще немало шумел: «Спаса-
ют, мол, писателишки свою шкуру!»); и б) уже через
два года они будут не в состоянии описать всякого ро-
да сложные и тонкие явления и процессы: ведь они
уже не держат «руку па пульсе нации»; между про-
725
чим, эту причину все отвергнутые комиссией охотно
упоминали в беседах с журналистами: художник, со-
знающий свою ответственность, должен, дескать, де-
лить радости & горести со «своим» народом!)
«Так Вы, значит, в качестве последней инстанции дер-
жите здешнюю «приемную комиссию» в руках? Да. /
Все они, сплошь специалисты и даже Great Old Men *,
были очень осторожны; ведь тут ничего нс стоит ос-
кандалиться, покрыв себя на веки вечные позором!
Для всех достаточным предупреждением послужил
случай, когда фанатик-американец отклонил роман
русского писателя «Спички»* 51, за что и был осмеян
всем цивилизованным миром. / Островная комиссия
могла со своей стоэоны вносить предложения, неся за
них полную ответственность: важно для великих не-
признанных; и в случае неоспоримого перепроизводст-
ва в той или иной стране выступала с заявлением: «В
конце концов цель, стоящая перед островом, все же
достигнута: объективный выбор; и неуклонное споспе-
шествование развитию великих художников! Не гово-
ря уж о сохранности крупных произведений искусст-
ва.»/ Прошло немало времени, пока он выговорил
свое «М-да-с».
«Стареющие или вышедшие в тираж гении?»', русские на-
стояли на принятии условия, согласно которому тог,
кто в течение двух лет нс предъявит значительного
произведения (или подготовительных материалов, по-
зволяющих надеяться на его создание), может быто
вновь лишен островного гражданства. / Да, и еще
один вопрос: «Бывает так, что художники добровольно
покидают остров?»: «Дело обстоит следующим обра-
зом: достигшие преклонного возраста или утратившие
способность или желание работать гении теоретически
могут перейти в систему управления. В жюри. Для та-
ких в хартии острова предусмотрено зачисление на
должности учителя, библиотекаря» («и так далее?»:
нет, на этот раз последовало): «и тому подобное».
«Часто такое случается»?', я имею в виду переход в сис-
тему управления; а также добровольное оставление ос-
трова? — Он проглотил ком, вставший в горле; покру-
* Великие старцы (англ.).
51 Известный роман «Спички» Алексея Константиновича Чубинова
(1939-2002).
726
тил головой — зрелище довольно жалкое.; в смущении
вынул какую то карточку (незаполненную: естествен-
но!). Пробормотал: «Точных цифр — в настоящий мо-
мент — у меня нет — — : э-э — Два!». (Я не хотел
причинять затруднений милому старику и с безмятеж-
ным видом записал названную им цифру (хотя и не
знал, к чему она относится: к числу добровольно по-
кинувших остров — тогда, значит, я по чистой случай-
ности засек в «Золотой Книге» обоих «козлов отпуще-
ния»?! Вот это повезло!: Ну, да журналисту и должно
везти! — или к тем, кто перешел в систему управле-
ния? Ну, может, позже это выяснится. Как-нибудь.)).
Шесть еженевно сменяющихся президентов острова (ме-
ня из соображений куртуазности принимал президент-
американец), по числу существующих ныне великих
держав: один русский, один китаец, один индиец, один
араб (на всю Черную Африку), один испанец (Южная
Америка); и мой Калистус Мунбар собственной персо-
ной. (Для принятия всех решений необходимо боль-
шинство d две трети голосов : американцы, к их ис-
креннему удивлению, почти всегда сказывались в
меньшинстве!)
Контроль за так называемыми «половинами» взяли па
себя две крупнейшие держаны: правый борт под эги -
дой североамериканцев; левый — русских (они же взя-
ли па себя ответственность также за двигатели и т. д.:
ведь «остров» представлял собой своего рода «двухвин-
товой пароход», с двумя независимыми друг от друга,
расположенными по обеим сторонам двигателями.)
Бывают ли конфликты?: Увы!, и он взял лежавшие на
столе бумаги: «Вот самый свежий из конфликтов тако-
го рода: левая сторона сочла колокольный звон двух
крошечных западных часовенок «нарушающим покой
шумом», который якобы мешал ее обитателям зани-
маться серьезной работой — церковный служка, без
всякого злого умысла звонивший в колокола, был на-
зван «убийцей мыслей»; «гонителем идей», «коварным
истребителем творческих озарений» — и потребовала
немедленного прекращения звонов: «имеют ли право
25% населения Земли — имеются в виду христиа-
не — устанавливать свою тиранию над остальными 75
процентами?!» / «Да, и что же дальше?» Он осторож-
но вытянул губы трубочкой, раздумывая: «Я полагаю,
вынес он свой вердикт, «что в будущем звоны, запи-
727
санные на магнитофон, будут передаваться в квартиры
заинтересованных лиц. в часовнях точно так же могут
быть установлены репродукторы, чтобы наружу не
проникал практически ни один звук. — Ведь иногда
это действительно мешало.» доверительно сообщил
он мне. (Ну, да, он был индиец).
А посетители?: он прочел мне соответствующий параграф
островной хартии;/ Время от времени разрешение на
такие визиты дает в случае необходимости президи-
ум — на остров могут прибыть сроком на 50 часов и
другие посетители, прежде всего представители ду-
ховной культуры. Ни в коем случае не допускаются
политические деятели; профессиональные военные,
кинозвезды, чемпионы по боксу (во всех весовых катс-
юриях), издатели, рецензенты; священнослужители
какой-либо религии... / Затем беседа о внесенных до-
полнительно точных определениях терминов. Напри-
мер, выражение «профессиональные военные» было
дополнено: «или вспомогательные организации; без-
различно, находящиеся на службе или вышедшие в от-
ставку.» — и вот тогда-то и начался настоящий спор
вокруг понятия «вспомогательные организации»! /
Рядом с упоминанием о бокссрах на полях было напи-
сано «и кетчмены» / Богатым зевакам, очень бога-
тым, к сожалению, порей необходимо было давать раз-
решение на въезд; правда, они обязаны были предва-
рительно уплачивать колоссальные суммы в «фонд
развития»; (да и то при этом им разрешалось осматри-
вать далеко не все.)
«Что Вы имеете в виду?! . Во времена, когда грозит
опасность войны; когда мультимиллиардеры делают
отчаянные попытки проникнуть контрабандой в наше
священное, уважаемое всеми противоборствующими
сторонами, убежище: кое-кому уже удалось перебрать-
ся, замаскировавшись под статуи!» (Когда сняли
верхнюю часть статуи Купера, а сделали эго в це-
лях более удобной транспортировки — возможность,
предоставившаяся благодаря чистой случайности; мес-
то соединения двух половин было необычайно ловко
скрыто широким поясом, обвивавшим бедра ста-
туи — внутри обнаружили усыпленную вдову амери-
канского газетного короля Хорсмиксера!). /Ему про-
сто на глазах становилось не по себе. Вот почему я и
поспешил откланяться/: «Я бы хотел сегодня — в пол-
728
ном соответствии с планом — ограничиться знакомст-
вом с Нейтральной полосой. Ту половину, которая вы-
ходит к корме, я осмотрю позже, так сказать автома-
тически, по дороге к себе в гостиницу: я хотел бы уз-
нать, можно ли мне сейчас совершить небольшую по-
ездку в сторону носа, к обсерватории?». — (Ну, разу-
меется, это было можно/. Кроме шофера, со мной
ехали — еще один индиец и прежний араб, тот самый,
с набережной: так и не пополневший.)52
В открытой машине: «И будьте любезны, помедленнее,
хорошо?» (Обычно лишь в крайне исключительных
случаях, ь абсолютно непредвиденных, чрезвычайных
обстоятельствах разрешалось ехать по Нейтральной
полосе : Исе, даже величайшие гении, должны были
идти пешком. «Движение им только на пользу.» мрач-
но произнес шейх, плотнее кутаясь в бурнус. («Что,
снова «разжиревшие затворники»? Или я ослышал-
ся?!)
Похоже на необычайно широкую аллею. / «Нет; это
ИРАСбанк». (Солидное здание: доходы администра-
ции, как известно — и это помимо государственных
субсидий — были исключительно велики!: Монополия
на радиовещание — и телепередачи со всеми звездами
и авторитетами! Дотации жадных до титулов горно-
рудных магнатов, шахтовладельцев. Почтовые марки;
продукция островной типографии: «Там, за морем,
вдали»). /Несколько предприятий: бумаготорговец;
столяр (специалист по изготовлению книжных по-
лок?); «Ремонт пишущих = и счетных машинок».
Женская галантерея, нижнее белье (ясное дело: три
тысячи женщин!). / А что это за «ебольшое строе-
ние2 * * * * 7 *: «Пожарная охрана. Дел у нес больше, чем дума-
2 Какую цель преследует такое замечание? Чтобы рассмешить чита-
теля? Или автор хочет документально доказать свое превосходство9 Или
он принадлежит к той несчастной породе людей, которым объективность и
Иобода суждений дается нелегко, лишь с помощью постоянного озорства
и ерничества (поскольку в противном случае они легко поддаются раз-
личным посторонним влияниям)? Или на самом деле существуют люди,
которых Винер в одной из своих ранних книг назван «по самой своей
Природе непочтительными»?: Если автору вышеприведенное замечание в
тот момент и впрямь пришло в голову, то есть произошло ото совеэшекно
спонтанно, — то фактическая стерона дела, какой бы невероятной она ни
казалась, видимо, асе же, соответствует действительности. Как бы то ни
было: тот, о ком шла речь, должно быть, на самом деле был поразительно,
необычно и вызывающе тощ!
729
ют», ответила мне мумия холодно и резко: «Здешняя
публика слишком рассеянна!»
Нет, это не живой человек — : Бензе? : Разумеется!: Бон
та конная статуя: «Не могли бы мы на секундочку
приостановиться?!». / (В цоколь памятника врезаны
названия его произведений. (Имя и даты жизни гово-
рят сами за себя). Сзади него — «молодые таланты»,
развитию которых он оказывал решающее содействие.
Справа, сияя лучезарными улыбками, его меценаты и
первооткрыватели, радостно подъявшие персты, словно
желая сказать: «Ну, что я говорил!?/». На левой
боковой площадке, в декоративных оковах, рецензен-
ты-злопыхатели, над каждым его асимметричная зави-
стливая физия с кляпом во рту: очень мило! / «Но
почему в виде всадника?!» Индиец объяснил:
В вопросе о памятниках очень скоро выявились трудно-
сти. То, что памятники необходимо свезти сюда, было
решено единодушно, всеми без исключения. После
длительных и упорных дискуссий была принята следу-
ющая шкала ценностей: в самом низу ее располагалась
памятная доска. Затем, на следующей ступеньке, ба-
рельеф: круглый медальон с изображением головы. За-
тем бюст (установленный в виде гермы). Далее
скульптура во весь рост в натуральную величину. За-
тем. на более высокой ступеньке шкалы, статуя, сидя-
щая в кресле. (Как вот эта — как его зовут? : «Гер-
харт Гауптман»?»: «Совершенно верно». / Нет, како-
ва хитрость: этот нежится в кресле, сладко потягива-
ясь, а стоящий рядом Альфред Дсблин вынужден идти
пешком: «Следовало бы сделать наоборот!» /Они не
обратили внимания на мое нескромное замечание; мы,
по всей видимости, очутились в «Немецком уголке»).
Надо всем возвышалась, подобно горной вершине, кон-
ная статуя.
«Поскольку для возведения памятника необходимо согла-
сие обеих половин острова, происходит это в боль-
шинстве случаев постепенно, «шаг за шагом». То есть:
мы, нейтралы, ждем, пока каждая сторона не выразит
готовность приступить к постройке, и тогда уже так-
тично представляем оба предложения. Тут же можно
произвести и необходимые расчеты: две памятные до-
ски приравниваются к одному барельефу: тариф уста-
новлен.» / «А если вдруг выяснится, что с памятни-
ком поторопились? Или заслуги того, в чью честь он
730
возведен, оценивались раньше неоправданно высоко, и
впоследствии обнаружилось, что он «недостоин коня»?:
«Головы всех скульптур легко снимаются; так что дело
можно в любой момент поправить.» (Я долго и тупо
смотрел в сторону: «съемные головы»: только этого
воспоминания мне и не хватало в моей копилке!:
Склады голов; погреба, набитые головами; дом для
хранения ног, летающие головы, маски...). «А как по-
ступить в том случае, когда неизвестно, как выглядел
тот или иной великий? Гомер или Шнабель?» Решение
было обескураживающе простым: «Я нс знаю»./ От-
сюда мы также должны были идти пешком.
Сквозь кладбищенские ворота: гений с опущенным факе-
лом предостерегающе прижимал палец ко рту. Гравий
хрустел под нашими подошвами. (Это важно отметить:
на всем острове — и не только по техническим причи-
нам (возникновение колебаний/—запрещено, чтобы
более десяти человек шли вместе в ногу!). / Тишина:
какая-то птица перепрыгивает с места на место. Над
фонтанчиком для поливки газона, на самом кончике
трубы, стояло в рост человека облачко водяной пыли.
Садовник обмерял зеленым шестом грядки (интересно,
носовой платок у него тоже зеленого цвета?)53 Над мо-
гилой Джеймса Джойса сидел, выводя жалобные рула-
ды, черный дрозд: Eleu loro: soft be his pillow * * («Для
него взм следовало бы выставить целый эскадрон!» И
мы не могли удержаться от смеха, представив себе эту
кавалькаду: Все всадники с профилем Лжеймса Джой-
са. — Но ведь это на самом деле так!!)
В крематории: небольшой интимный догик. (Печи рабо-
тают на атомной энергии: труп превращается в прах
за три минуты!)./ И — тем временем появивший-
ся — кладбищенский инспектор объяснил нам осторож-
но: трупы «негениальных» распыляются. «Других» хо-
ронят здесь; превращенных в пепел, мумифицирован-
ных, кому как угодно. «Или отправляют на родину».
/ «И сколько таких?» Он вытащил черную книгу из
своего черного портфеля (стоп: Нет! : внутренняя сто-
рона была обтянута белой кожей: для погребений по
53 Похоже, в голове у автора и впрямь творится нечто подобное: и к
этому — вполне безупречному — месту его так и подмывает прицепить
хвостик!
* Да будет ему земля пухом (англ.)
731
китайскому обряду); я спросил о количестве сожже-
ний.— «Э-э-м — : деятелей искусства 0,4%; ученых
88». (Странное соотношение; получается, что почти
никто из подлинных гениев не соглашался на крема-
цию? Может быть, причиной тому избыток фантазии;
ведь, в конце концов, все люди в той или иной степе-
ни суеверны. В том числе и те, кто входит в указан-
ные 0,4%.). /Ведь в континентальных странах уясни-
ли себе, что кладбища, на которых хранятся урны с
прахом, занимают куда меньше места: иначе посте-
пенно мертвые вытеснили бы живых. В соответствии с
этим и велась пропаганда: на одном плакате был изо-
бражен покойник, блаженно улыбающийся & весь ох-
ваченный огнем, под стать птице Феникс, возносящий-
ся из пламени к небесам. На другом мерзкий скелет,
кровь & слизь, откуда отвратительные черви бросали
украдкой на зрителя гениально-тошнотворные взгля
ды. Приводились аргументы и из библии в пользу этой
идеи — в пользу чего они, в конце концов, не приво-
дились?! — : Илия и его огненная колесница! 54
И мы вошли — двигаясь по-прежнему своим ходом; здесь,
за пределами кладбиша, в «одиночестве», разрешалось
пользоваться транспортными средствами лишь в случа-
ях, когда дело действительно шло о жизни и смер-
ти — в очаровательный лес (больше походивший на
парк; на одной из лужаек пожилая парочка молча иг-
рала в бадминтон; черный пудель лежал в высокой
траве и свысока поглядывал на нас : да: чудо как хо-
рош твой желтый ошейник!54 5S).
Небрежная светская болтовня: во время нашей прогулки
54 Мне известно, что исполненные самы» благих пожеланий протес
тантские теологи в ту переходную эпоху этим примером имели обыкнове-
ние примирять членов своих общин с огненным погребением — вне всяко-
го сомнения, свидетельство иронического состояния духа, свидетельство, в
котором нет ничего постыдного. В общем-то, ни один из Заветов не дает
оснований для оправдания кремации. (В еще меньшей степени они позво-
ляют оправдать «все», как чувствует себя вынужденным добавить атеисти-
чески (?) нас-роенный автор!).
55 Может быть, лучше следовало бы изображать более важные дета-
ли, чем предаваться бесполезной акрибии подобного рода? На этот мой
ьопрос автор написал мне: «Не говоря уже о том, что атмосфера, «среда»
самое главное в жизни: каждый сознающий свою ответственность, серьез-
ный писатель стремится выразить свою индивидуальность — плоха она
или хороша: чтобы читатель знал, какого цвета трава, сквозь которую
он взирает на мир». — Оставляю этот вопрос открытым.
732
я узнал: здесь имели хождение свои деньги, чекани-
лась монета (из сплава алюминия и бронзы); не толь-
ко для тою, чтобы живущие здесь господа совсем уж
не отгородились от людей и не утратили чувства со-
причастности к горестям и бедам человечества; но
прежде всего по той причине, что все здесь отнюдь не
было бесплатным. «А я до сих пор думал, что это
именно так!»: «В таком случае Вы заблуждались» на-
нес мне удар скрипучий голос. / Подробности: жилье
был с бесплатным. Еда, белье. Через каждые два го-
да — новая пишущая машинка; бумага & карандаши
выдавались по потребности. (Если уж какой изыскан-
ный поэт мог творить только на бумаге ручной выдел-
ки: то уж за нее он должен раскошеливаться из собст-
венных средств! / Совершенно правильно: что касается
меня, то я всю жизнь мечтал пользоваться бумагой без
малейшей примеси древесной массы!)./ Предоставля-
лось бесплатно и еще кое что, если писатель был хо-
лост, я бы назвал это «секретаршей» (на что, конеч-
но, — ведь дело происходило в одном из самых респуб-
ликанских государств всех времен — эта секретарша
должна была дать свое согласие. (Правда, почти все
они без исключения делали это' ведь в этом случае
они автоматически приобщались к писательской ставе;
и в конце концов сами начинали писать — чаще всего
биографию своего шефа, в которой изображались ин-
терьеры, располагающие к глубочайшему погружению
в творческие замыслы, м-да-с). — Потом надо еще пог
просить у них комплект островных денег: монеты
представляли собой настоящее произведение искусства.
Могли бы вручить их мне на прощание, чтобы я ни в
коем случае не нанес ущерба бюджету острова. Я вы-
сказал индийцу свою просьбу; и тот сразу же любезно
позвонил из обсерватории.)
Обсерватория (или, точнее: наверху, на ее наблюдатель-
ной площадке. — Один из весьма дружественно на-
строенных господ показался мне сперва в высшей сте-
пени экстравагантным; что бы я ни говорил ему, о чем
бы его ни спрашивал, как бы вежливо ни обращался с
просьбами — : на все он лишь с готовностью улыбался,
согласно кивал и задумчиво произносил: «Мда-а-а-а»/
Так продолжалось до тех пор, пока я не заметил у не-
го в ухе кнопочку слухового аппарата, подошел к не-
му с нужной стороны и рявкнул: «Где мы находимся в
733
настоящий момент?» (Вес это для того, чтобы располо-
жить его к себе: хотя я и старательно записысал его
ответ, меня самого крайне мало интересовало то, что
мы находимся в точке, расположенной под 138 граду-
сами, 16 минутами и 24,2 секунды западной долготы,
да к тому же еще под 40 градусами, 16 минутами и
58.4 секунды северной широты.: «И тут и там 16 ми-
нут?!» — Он восторженно улыбнулся: «М м да-а-а!»:
Ну. теперь он был в моих руках! — Средняя скорость,
кстати, 8 морских миль в час.) / Под ротондой овал с
изображением Шмидта диаметром 20 дюймов : ох, уж
эти мне Шмидты!).
«Какая ожидается погода на завтра?? : дело происходило
в метеорологическом институте по соседству, он с пол-
ной серьезностью прочел мне новейшую сводку; сна
была совсем свежей, они только что, пять минут на-
зад, закончили ес составлять. Итак: «Утром пока без
осадков. К вечеру облачность; поднимется ветер./ А
дальнейшие перспективы9. Ухудшение погоды.» : «Что
ж, посмотрим, окажется ли ваш прогноз верным». :
«Он верен!». /Количество осадков ни в малейшей сте-
пени не покрывало потребность в воде; поэтому в обо-
их машинных отделениях сзади были установлены аг-
регаты для выпаривания и дистилляции воды (обога-
щенной фтором во избежание кариеса). / Стены всех
строений, обращенные к носовой части, были сделаны
более прочными, чем остальные: защита от волн и
ветра, ударяющих в носовую часть острова. Имелись и
заглубленные в землю высокие стальные стены, при-
нимающие на себя удары ветра; своего рода ветроло-
мы: «У нас давно уже не было штормов: впору занять-
ся их поиском.» (Счастливая страна, что и говорить!»)
Эта лестница спускается прямо к морю?: «Только в пор-
тах. Во всех остальных местах вокруг всего острова
натянута вот эта прочная высокая сеть.» (Тут голос,
вырывающийся из костлявой глотки, забормотал что-
то о «пьяных гяурах»; но это уж было ничем не
прикрытое злопыхательство: ведь чтобы создавать про-
изведения, возвышающиеся над уровнем посредствен-
ности, художник должен обрести и необходимое для
этого состояние духа, возвышающееся над уровнем по-
средственности; а уж с помощью каких возбуждающих
средств — это его дело! / Шепотом спрашиваю индий-
ца: «А что здесь, собственно, делает этот?»: блеющий
734
араб. В ответ слышу тут же: «Он лингвист»: получает
стипендию за знание коптского языка». (Стало быть,
специалист по тьме египетской и тому подобным до-
стославным предметам56.)
«Сейчас еще можно осмотреть библиотеку?». Было уже
19 часов, и солнце низко спустилось над морем (Но
она открыта до 20 часов. «Каждый день?» . «С поне-
дельника до пятницы. В субботу только до обеда По
воскресеньям — как им заблагорассудится».)./ Идем
назад через рощу. На кладбище садовник все еше раз-
мечал грядки. Затем в открытом кабриолете обратно в
сторону кормы; я почувствовал себя совсем как на
«Унтер-ден-Линдсн» (согласно предписаниям здесь
также была масса «Прелестных детей»!) Огибаем ра-
тушу. / «И какую же библиотеку?» : «Безразлич-
но — : ну, скажем, вот эту, слева!» Библиотека была,
собственно говоря, «правой» — если исходить из ост-
ровной системы координат.)
Деври & лестницы как обычно: Заходите-заходите! (Через
сколько дверей приходится пройти в жизни!).
И внутрь, бесшумно, в читальный зал — вероятно пере-
полненный: у меня не было ни малейшего желания
встретить полные упрека взгляды восьмисот одиннад-
цати гениев, которым помешали работать. (Впрочем,
нет: пройти придется через две двери: ведь на острове
было две библиотеки. — И все же несмотря ни на что:
сидящие там уж не упустят случая и вставят посетите-
ля в будущую книгу, заставив его выступить в роли
неуклюже ковыляющего нарушителя спокойствия! Так
уж постараемся пройти незаметно, на цыпочках!)...
(и руку к подбородку):
зал был пуст!! Как метлой выметен!! — (А, ну да; Мы
пришли слишком поздно. Похоже, обеденный пере-
рыв,) / О моем приходе им было наверняка сообщено
заранее: тем не менее: ладно, сейчас я вас испытаю!
И сразу к стойке для выдачи книг: «Не могли бы вы
мне...» (в летах; но обладающая исключительно могу-
чими прелестями, обтянутыми серым шелком, вино
для знатоков; да, порция далеко не маленькая, не-
смотря на ее пятьдесят пять. И я непроизвольно начал
56 Коптский язык: — язык древней Абиссинии, которой человечест-
во — а особенно история церкви -- обязаны немалым количеством пре-
красных археологических находок.
735
кокетливо улыбаться:? — Она незамедлительно заулы-
балась мне в ответ:!; «О, тогда я приглашу самого
господина библиотечного советника!». (Ох. какие у
нее ляжки: правая как у Туснельды, левая — как у
Мессалины. Да еще если глядеть на них сзади!!).).
Господин библиотечный советник; был искренне увлечен
беседой: «Думал ли я, что вновь приведется испытать
такое!'. Что я встречу человека, который закажет «Ос-
тровные изображения» Хаппеля?! — : Одну минуточ-
ку...» / Взглянем-ка на часы: 20 секунд (люди любят
читать в газетах сообщения вроде: «И через две мину-
ты двадцать секунд книга лежала передо мной!». Да
почему бы им и не любить их: по крайней мере они
видят, что — хотя бы часть — уплаченных ими нало-
юв расходуется не напрасно!). / А как великолепно
оборудован этот читальный зал: полированные пульты
из благородного дерева; перед ними уютные кресла :
обслуживание заказа длится 40 секунд. По стенам рас-
ставлены тысячи справочных изданий; поверху зала
еще проходит галерея; а там еще больше книг, мини-
мум 20 тысяч томов! : выдача длится 60 секунд. (Тут
как раз снова в дверь заглянул г-н советник: «Сию се-
кундочку!».) Я тем временем продолжаю вести допрос:
«Вас, наверное, заваливают заказами? У вас, конечно,
много работы?» Он поднял руки, как бы защищаясь:
«Да нет же!» (На диво вежливый господин; и ведь при
этом ждет не дождется конца рабочего дня. / Тут он
запнулся; видно, что-то у него было на сердце: «За по-
следние дни Вы первый, кто...») «Первый? за послед-
ние несколько дней?» спросил я, наморщив лоб. Он
смущенно оглянулся: арабский шейх, стоя мрачнее ту-
чи, уже кивал ему: Ну, смелей! Дай-ка ему прику-
рить!
«Библиотекой — э-э — пользуются относительно ре-
дко. — Ученые ее, конечно, посещают, ничего не ска-
жешь. А вот что касается господ сочинителей... в
настоящее время из их числа у нас всего лишь четыре
постоянных клиента: двое из них заказывают средне-
вековые инкунабулы — с магическими знаками и про-
чими подобными вещами — по получасу, словно за-
гипнотизированные, они просиживают, уставясь на эти
книги: видимо, для возбуждения своих творческих сил;
не знаю. / Третий пытается — э-э — украсть эльзеви-
ры малого формата. / Но четвертый — нет, об этом
736
необходимо сказать! — четвертый на самом деле рабо-
тает на совесть! Сплошное удовольствие выдавать та-
кому читателю «Республиканский ежегодник» за 1793
год: или давать ему консультации: у этого господина
прекрасный круг чтения!»
«А, вот и наш Хаппель : «Покорнейше прошу!» : И всего
2 минуты 20 секунд! / Я обеими руками взял старый
пергаментный томик,., (на форзаце был написано:
«Мистер Ричард Одоардо Гример (1921 —1984) приоб
рел на свои средства этот экземпляр в антикварной
лавке и предоставил его в распоряжение ИРАС». : то-
же один из принятых на острове способсв тратить
деньги; умно, ничего не скажешь. Или, по меньшей
мере, неглупо.) / Я перелистал несколько страниц
этой редкой (?) книги — («Однако! Существуют, на-
сколько мне известно, лишь пять экзепляров этого из-
дания. — Может быть, в частных библиотеках есть
еще несколько», — заверил библиотекарь.)—о кото
рой мой пращур по боковой линии когда-то сделал
часовую радиопередачу: за что только он не брался
ради куска хлеба! («Вы говорите по-немецки?» :
«Да»; ответил я) / Совершенно бесценные цимелии.
/ Где-то через 10 секунд подоспели и выписки из
церковной книги (стучащие на пишущей машинке
связисты; мечущиеся сломя голову пастсрские жены:
«Внемли, человече: ИРАС призывает : пишите, гос-
пода, пишите, чтобы не оторваться от своей общи-
ны!»).
Вопрос (весьма и весьма немаловажный; речь шла чуть ли
не о смысле существования всего острова!) : «Следова-
тельно, писатели не используют этот уникальный
шанс, позволяющий им получать книги изо всех угол-
ков мира! —: ??»
: Никоим образом, абсолютно! : «Эти парни вообще не
привыкли к серьезной работе!» / Спрашиваю, вновь
собрав лоб гармошкой: «Парни?!» (По тут уже в раз-
говор вмешался Али Мухаимед Бен Юсуф, Бен такой-
то и такой-то, Бен-зин, бен-зол: «Мы называем их, в
обычном словоупотреблении, именно и только
так — «парни»).
<Поэтов?»: «Да, поэтов!» — «Художников и музыкан-
тов?» : «Художников и музыкантов!» / И — бросив
быстрый взгляд по сторонам, в читальном зале, где
кроме нас никого не было, если не считать бюста Тика
737
и секретарши (ну и шасси же у этой дамочки: прямо-
таки римской постройки!). — :
«В большинстве своем они совершенно опустились! И че-
рез два года, к концу своего первого испытательного
срока, это уже конченые люди — вот тол.ько книгу им
закончить никак не удастся — работать их нс заста-
вишь, зато бездельничают они гениально... (копт без-
жалостно перечислил весь алфавит, называя фамилии
писателей: гс-а-б-ц-дет: а, главное, эф!)... «а потом
они уезжают и обвиняют нас!» . /Значит, они не
пользуются теми несравненными справочниками и
пособиями, которыми вы располагаете?: «Абсолютно!»:
Тех, кто захаживает к нам, они нс считают «настоя-
щими поэтами»; клевещут на них, утверждая, что они
способны лишь списывать с чужих книг.: Из-за этой
публики наша книжная торговля находится на грани
банкротства!» /Физически слабы, дряблы телом ( тут
секретарша валькирия кивнула в знак согласия):
«Пьют как лошади! Распутничают, все свои карман
ные деньги просаживают на альхозены...»57) «Нет:
только «холодные умы», столько вынесшие хулы и
брани, хорошо зарекомендовали себя у нас: читают,
создают сложнейшие вещи; прилежны; ведут упорядо-
ченный образ жизни...» он кивнул и, вспомнив о вы-
шеупомянутом образцовом читателе, вновь обрел пре-
красное расположение духа / «Нс ведь это же ужас
но?! В таком случае, цели, стоящие перед островом...
Пауза. Длилась сна до тех пор, пока сын пустыни, за
гадка Сахары, решительно не завершил начатую мнои
фразу: «никоим образом нс достигаются.» —
А тут еще эти приборы & пособия!' микрофильмы с про
екционными аппаратами, встроенными в пульты : бе.
труда можно было читать укрупненный текст, появля
ющийся на экране из молсчно-бслого стекла! Заказ!.:
на книги, сделанные г.о радио, выполнялись в считан
ные секунды. Все антиквары Земли посылали книжные
каталоги в первую очередь сюда, чтобы обитатели
Парнаса могли по своему вкусу выбрать литературу
7 По-арабски «пальто». Нет ничего — по моему слабому разуме
пию — более естественного, более объяснимого, чем желание бедного
художника использовать возможность приобрести новую одежду: как
низко должен пасть тот, кто завидует гениальному соотечественник),
ставшему обладателем защищающего его одеяния!
738
«Все напрасно: Никто! (за исключением, разумеется,
тою самою образцового читателя и администрации
библиотеки) ничего не приобретает!»
Мы все больше превращаемся в простой склад». — : «Ну,
и это тоже в высшей степени необходимое дело», ска-
зал я хмуро.«Ну, безусловно!» подтвердил он радо-
стно; и, доверительным тоном, заказанный мной
Хаппсль воздействовал на него прямо-таки like magic *:
«Между нами: я лично давно уже вижу в этом нашу
непосредственную задачу!»/ Над этим стоит призаду-
маться: любая книга, какую себе только можно вооб-
разить — в том числе и множество таких, которых на
остальной планете достать невозможно1 — попадает к
вам в руки в течение 2 минут 2G секунд: а эти парни
не используют такую возможность! (вот я уже и сам
сказал «парни!»).
А как обстоит дело па галереях? : «Наверное, художники
старательно пишут копии? Изучают технику старых
мастеров?» — Ответом мне были лишь грустные улыб-
ки, устремленные на меня отовсюду; слева, справа,
спереди. Сзади на меня обрушился самум чесночного
псрегара:«Только в тех случаях, когда кому-нибудь из
них захочется украсть тему для картины». (Вот брюзга
чертов, вечно он каркает!).
«Бывают, наверное, и кражи книг»: он деловито кив-
нул:«Как везде. Но мы-то знаем, кто их совершает.
Посылки, перед тем, как поступить к нам, подверга-
ются таможенному досмотру; упаковывают их также
под надлежащим контролем: если бы не это, мы бы уж
давным-давно имели в своем распоряжении и Гутен-
бергсву библию, и мелкие работы Рембрандта.» /И
вновь прозвучала неизбежная формулировка:«Л,а все
из этой компании в какой-то степени «преступны».»
«Нет; отдел рукописей, к сожалению, уже закрыт. —
Кстати, есть у вас «Готтфрид Беннет»?! : Вы имеете в
виду Гордона Беннета или Готтфрида Бенна?» (Эх, в
какой просак я попал!: Нет, и не Сэмюэл Беккет:» не
беспокойтесь, ради бога, раз уж там закрыто.» Я как-
нибудь при случае еще разок зайду.»)
Так вот что еще мне предстояло увидеть!: «Перед Вами
частично — э-э — в большей своей части — ненапеча-
танная рукопись Вашего предка.»/«Только не спра-
j- * Магическое воздействие (англ.).
Ъ 734
шивайте ни о чем — ведь сегодня вечером, специально
в Вашу честь, состоится премьера этой пьесы: Ах, вот
оно что!» (Значит, мне еще придется, 5ог знает когда,
тащиться в театр. Впрочем, клинописные каракули
старика мне в любом случае не под силу расшифро-
вать самому: разве что заглавие еще как-то можно ра-
зобрать:«Массенбах сражается за Европу». — Я и не
подозревал, что подобное произведение вообще суще-
ствовало на свете. — Но мог бы и раньше догадаться,
что ради моих собственных прекрасных голубых глаз
меня сюда никто в жизни бы не пригласил!).
«Позвольте выразить мою самую искреннюю благодар-
ность. от всей души, поверьте: «You have given me
much to think»*. (Что должно было бы, в сущности,
означать: мне бы здесь поработать годик, ни о чем не
заботясь! А может, эти библиотекари все наврали? На-
говорили с три короба, раздули, обиженные тем, что
не каждый здешний обитатель приползает сюда на по-
лусогнутых каждый день, чтобы заполучить писания
какого-нибудь старого неудачника, запойного куриль-
щика и фантазера? Так что выслушаем-ка сначала
другую сторону.) / Меня подвезли, минуя театр, в ад-
министративную часть города; к моей гостинице.
Прелестный, уютный пансион: две комнаты с ванной!
Мои вещи уже были там. /Нет, мыться, пожалуй, не
стоит; а вот свежую рубашку надеть надо. (Выложу-ка
я все свои пожитки, а то буду копаться, терять пона-
прасну время; что-что, а найти затерявшуюся
вещь — задача для меня непосильная / Итак, мне
уже подарили дзе книги. Если считать книгой папку с
вложенной туда картой острова.)
Смотри-ка!: С любопытством открыв прелестный ящичек
из красного дерева, я обнаружил в нем, на желтом
бархате, полный набор островных монет. И, несмотря
на спешку, я не мог не полюбоваться ими: классная
работа! Чтобы по достоинству оценить ее, необходимо
вооружиться лупой. (Самая большая монета достигала
трех дюймов в диаметре, она была очень легкой и
твердой. Соломенно-желтого оттенка.)/ Но мне уже
нужно было бежать: ладно, монетами похвастаемся до-
ма! (Надо полагать, мне удастся неплохо подзарабо-
тать на серии статей об острове, которые впоследствии
* Вы предоставили мне богатую пишу для размышлений (англ.).
740
будут изданы отдельной книгой: да их просто с руками
оторвут, наверняка! И тогда можно будет купить не-
большой домик; оборудовать там большую библиоте-
ку; повесить на стены две-три настоящих картины...)
(И вот там-то, в таком доме, этим монетам и будет
самое место!). —
Нет, до сих пор так и не увидеть ни одной знаменито-
сти! — Ну, ладно, в театре-то уж наверняка собирает-
ся все «высшее общество», фигуры самого высокого
полета 58.
Так, блокнот в карман, и — вниз по леечнице: поспешай,
Чарльз Генри!...
«Все время прямо по Центральной улице?» Нс дальше ста
фарсаков, и прямо выйду к театру, не ошибусь?: Бла-
годарю Вас!» (А теперь ноги в руки и вперед, в ука-
занном направлении: надеюсь, что его «фарсаки» ока-
жутся не слишком длинными!59) /Что это сияет ввер-
ху, чуть слева, какая то очень яркая звезда? —:Ах,
вот оно в чем дело; недавно появившаяся «сверхновая»
в созвездии Рыси. Вот и общепринятая в наше время
теория возникновения таких новых звезд видит причи-
ну этого в том, что жители Земли провели слишком
много ядерных испытаний, в результате чего процесс
развития звезд на данной стадии принял совершенно
естественный характер.)
Лга, вот он — и впрямь не ошибешься: Театрон! t/ (На
площадке, образованной двумя его флигелями, конная
статуя Шекспира, коня, коня, полцарства за коня!).
(Так, а теперь резкий поворот, и вперед, к главному
входу!).
Тянущаяся на добрых сотню метров колоннада (и, есте-
ственно, плохо приспособленные для ходьбы ступени,
ведущие наверх; через каждые пару шагов приходится
менять походку: черт бы побрал все дворцы на све-
те!)./А от одной из групп уже отделился мой янки,
встречавший меня утром: «Хэлло, мистер Ингл-
филд!». «Хэлло:Уайнер!» — И, продолжая жевать ре-
зинку, он принялся рассказывать мне о здании теат-
58 Беспомощный перевод на английский «Haute VoI6e»
59 Фарсак, персидская мера длины, колеблющаяся между 6,401 и
6,720 километра: древний «парасанг». — В данном случае тот, кто ука
1ывал Уайнеру дорогу, по-видимому, употребил это слоио в шутку, как
распространенную поговорку, в смысле «совсем близко».
741
ра./ В боковых крыльях расположены два кинозала.
Кроме того, справа находится зал камерной музыки,
слева—танцевальный зал. Тем временем отдельные
группки собравшихся незаметно приблизились к нам;
и он, жуя жвачку, стал во весь голос, не обращая ни
на кого внимания, называть мне на ухо имена: /Име-
на!!: Теперь-то я видел их всех собственными глазами!
При этом я старался тщательно запомнить все мелочи,
все детали их внешности, их жесты, то, как они от-
кашливаются и отхаркиваются, прочищая горло: вот
волнистые седеющие волосы; склоненная в раздумье
голова семидесятилетней блондинки; там кто-то теат-
рально выпятил подбородок; рядом другой у колонны,
сумрачно скрестив руки на груди: неужели и впрямь
они все еще были столь тщеславны? Все еще хотели,
чтобы о них беспрестанно писали, снимали фильмы,
восхваляли их, обожествляли? (Для человека, пока он
еще вынужден пробиваться, такое понятно платеже-
способная публика, как известно, любит, чтобы худо-
жник ни в чем не походил на обычных людей. Но со-
бравшиеся здесь были абсолютно обеспечены и в фи-
нансовом, и в духовном отношении: и мне, пронырли-
вому журналисту, скорее следовало бы ожидать от них
пинка, чем такого приема!). / Нет, что за «фигуры»?!
: Один отрастил себе рыжую шкиперскую бороду, что
делало его, в его 25, вполне зрелым идиотом! («Hes
going off next spring»*, уверил меня мой гид.) /Длин-
ная, как мачта, скульптсрша с гладкой черной приче-
ской «пони» и бесконечно длинной шеей (которую об-
нимал массивный обруч из слоновой кости, толщиной
с большой палец) подошла к нам мелкими шажками;
это была подруга Инглфилда; она помогала ему в его
объяснениях. — «Пора и нам потихоньку заходить».
Проходим через фойе; роскошные кулуары; буфег с холод-
ными закусками, который я в данный момент предпо-
чел бы любой пьесе, когда-либо написанной на нашей
планете: справа от входа в него бог винопития сиба-
ритствовал, поднеся ко рту мех, полный вина. Слева,
как бы в качестве противовеса ему, «богиня вкусной и
здоровой пищи» чувственно впилась в стоящее перед
ней блюдо с маринадами и копченостями: видно было,
что еда шла ей «на пользу».
* Будущей весной он уезжает (англ.).
742
Внутреннее убранство: кресла в партере, обитые красным
бархатом; всего лишь один ряд мест на балконе. /
Мои гиганты-телохранители провели меня запутанны-
ми, как водится, путями в почетную ложу просцениу-
ма (и тут же, правда, незаметно ретировались,«Чтобы
нс вызвать ничьего неудовольствия». — Однако и руч-
ка у этой скульпторши, интересно, какой номер пер-
чаток она носит?! — ).
Бум! — ;Я беспомощно пялился, ничего не понимая, на
сцену, на всю эту немыслимую массу сапог с отворота-
ми, количество которых мой прадедушка считал необ-
ходимым для того, чтобы зрители могли воспринимать
его «Массенбаха»60: с первой сцены (где автор преоб-
ражается в героя); до последней, происходящей в гро-
зу и бурю, в лесу под Бялокошем. /И как бы то ни
было, некоторые картины производят определенное
впечатление: такова, например, едущая ночью карста
(с громадными, вращающимися в разных направлени-
ях колесами: бургомистры городов, через которые она
«проезжала» таким манером, появлялись, услужливо
вырастая из земли лишь наполовину, словно увиден-
ные небрежным взором «сверху»: довольно ловко при-
думано!) Да и кое-какие из пророчески-фривольных
изречений «маленькою толстого человека» (такая ре-
марка стояла в программке против имени Массенбаха)
способны немало поразить зрителя. Нет. тсщько пред-
ставить себе — неужто и впрямь этот человек сказал
уже до 1800 года: «Европа превратится в пустыню и
Америка займет ее место»: «Германия будет разделе-
на, как разделили Польшу», (имеется в виду между
Западом и Россией: неужто он и впрямь уже тогда
имел все основания сказать такое, не мог не ска-
зать?!...?'.) . Хороши и реплики московитской стороны:
«У меня каждый может говорить все, что ему угод-
но!»: «У нас все равны — если у кого-нибудь чего-то
нет, значит, того же самого лишены и все остальные:
так что мы все живем как братья!» / И все же в пьесе
слишком много канувших в Лету, давно забытых
имен. Слишком много— целых 16 — картин, да к то-
60 Тенденциозное прославление ныне забытого государственного из-
менника из эпохи 1X06 года; автобиография котсрого, изданная в (809 г.
Брокгаузом, положена в основу пьесы — излишне многословной, по, слава
Бигу, никогда не появлявшейся полностью в печати
743
му же весьма сумбурно скомпонованных; зритель в
них безнадежно запутывался, теряя нить сюжета. (По
крайней мере, может быть, при чтении удастся во
ьсем этом разобраться; интересно, разрешат ли мне
снять фотокопию текста. — Если это, разумеется, не
очень дорою.)
И, наконец, в буфете: поэты наступали сомкнутым стро-
ем! Никогда нс видел я людей, которые бы ели и пили
с такой энергией; их челюсти сновали как кастаньеты:
благосклонно взирала на все это с настенного барелье-
фа львиная голова Теодора Дойблера — это был точно
он, ошибка исключалась./ Наконец и я, с обеими ве-
ликанами на флангах, сумел прорваться к стойке. И
обратно, с трудом прокладывая себе дорогу, нагружен-
ный покупками, в тихие заводи близ богини Пламене-
ющего носа:
«Вам понравилось?»: и я нерешительно покачал головой,
жуя — да нет: в сущности говоря, нет.; «А Вам?»; он
также состроил отрицательную мину: «Too much
old — fashioned brass»* / «А вам?»: «Мне понрави-
лось», неожиданно сказала скульпторша: «во время
спектакля у меня возникло несколько неплохих мыс-
лей — относительно «Разделенной Европы»: каждая
половина Европы уезжает в разных направлениях:
каждая верхом на половинке стилизованного бы-
ка!:!!» — она поперхнулась; сунула мне свою тарелку
в руки; освободившейся правой рукой вцепилась в об-
руч из слоновой кости; и торопливо зашептала — ьсе
еще прерываемая нервически-легкой отрыжкой — об-
рывки слов; — , — , — , — , — ! : «В мастер-
скую!» — / И эьменида метровыми шагами, едва не
задевая своей черноволосой головой потолок, стала
пробираться сквозь толпу, все еще держа свою руку
мыслителя на ожерелье «О~о; она та-ак импульсив-
на» доверительно сообщил он мне, прожевывая оче-
редной кусок; и продолжил сквозь набитый икрой рот:
«and really full of genius; what a woman!!»**. / «Нет.
С отдельными писателями я хотел бы, если можно,
познакомиться завтра, в привычной для них домашней
обстановке. Так, чисто внешне, все они на одно лицо».
* Слишком много старомодно вырядившихся военных (англ.).
** И на самом деле, сколько таланта: что за женщина! (англ.)
744
/ Но он еще проводил меня до гостиницы:«Завтра ут-
ром я зайду за Вами: bye-bye».
Один в нейтральном номере гостиницы: ровно 23 часа
/сотые доли отбросим/: теперь бы самое время отмо-
чить штуку, которую мне рекомендовал проделать мой
старый друг. 11с телефону.../:«Управление слуша-
ет. Что Вам угодно?» — «Эти Уайнер: Я сегодня... Ах,
Вы об этом знаете? — Да: не мог бы я, несмотря на
столь поздний час, на несколько минут воспользовать-
ся услугами машинистки? Мне бы хотелось кое-что
быстренько продиктовать...» / Кого именно?! Да бог
ты мой — кого бы сейчас заполучить но-быстрому?
Может, ту толстуху из библиотеки? (Нет, тяжеловатое
блюдо). Или... нет-нет; лучше ответить деловым, чуть
удивленным тоном: «О, да того, кго в данный момент
свободен; главное, чтобы Вам доставить как можно
меньше беспокойства. — Да. здесь в гостинице; в ад-
министративном квартале: комната 33»/Полный ожи-
даний, полный надежд (А тем временем краткий диа-
лог с собственной совестью:«Бессовестно я посту-
пил?»:«Г>ессовестно». Гм-гм. — «Но разве это не есте-
ственно?» «Это естественно». Ну, это по крайней мере
уже кое-что. — «Но разье она не могла вскружить че-
ловеку голову, эта leathern jerkin, crystal button, nott-
pated, agate-ring, puke-stocking, caddis-gasier, smooth-
tongue. ’) Бога ради, милостивый 1Осударь: кого Вы
имеете в виду?!» — Тут уж моя совесть пришла в пол-
ное замешательство; она обескураженно молчала; и я
мог беспрепятственно вернуться к своим монетам.))
Ага!: В дверь легонько стукнули — всего один раз. Кто бы
это? — : Я подошел к двери и открыл ее: затянутая в
соломенно-желтый шелк индианка! (Маленькая и
изящная, желтовато-коричневая; с пишущей машин-
кой.) Я галантно взял у нее ее ношу; взгромоздил ее
на круглый столик в углу./ Сначала для проформы в
сугубо деловом тоне:
«Да; и почтовые марки тоже», подтвердила она; вытащи-
ла целый комплект на сотню экземпляров; вручила
мне со вкусом изготовленный альбомчик с полным на-
бором марок (на которых были изображены все строе-
ния острова) со словами.«По поручению». (Загадочный
* Кожаная юбочка, хрустальная пуговица, агатовое кольцо, чулки,
глядя на которые тянет блевать, гарусная подвязка, гладкая речь (англ.).
74 S
способ выражаться. И весьма ловкий: от любопытства
просто разрываешься! По чьему поручению могла
эта девушка-лотос преподносить такие подарки?
Брамы или главного почтамта?). /Колющая пустота
взгляда. И снова опустила глаза, наклонив уголь-
но-черную головку, расчесанную на прямой пробор,
над клавишами машинки. («Ну, что скажете, до-
сточтимая госпожа Совесть?!» Но та лишь сделала
большие глаза и смущенно замолчала.) / Теперь
продиктуем побыстрее адреса досточтимых родных и
знакомых; текст везде один и тот же, стереотип-
ный: «Привет: Чарльз Генри. / Привет: Чарльз
Генри». / Две вязанки пальчиков-хворостинок, очи-
щенных от коры; на конце каждой хворостинки ви-
села широкая алая капля. В качестве хорошо про-
веренного перехода к дальнейшему я продиктовал
этому диковинному созданию, новоявленному седьмо-
му чуду света, текст с новой страницы: «Бледная
лилия означает боязнь; лимонное дерево — невоз-
можность; фиалка — напрасные надежды — : а ты —
роза!»61 — :? — Она подняла голову; посмотрела на
меня еще раз оценивающим взглядом; м-м; и улыбну-
лась (хотя и устало); слегка задумалась. И кивну-
ла: Да.
В бюстгальтере (на внутренней стороне верхнего края)
мешочек для хранения сухих блаювонных трав: она
стояла, по щиколотки утопая в винно-красной луже
ковра. /Я уже лежал в постели./Тихо шелестя неж-
ными грязными ногами, она подбежала ко мне, словно
ступая по траве: из рук моих для нее был сплетен по-
яс. Из уст — брошка, которой я многократно украсил
ей грудь.
Надо мной: удлиненным облачком реял ее лоб./ (Над мо-
им плечом заупрямившейся кобылкой выплясывало
красное пятно луны.) —
Пауза. / У нее под ложечкой заурчало — звук был неж-
ным и тонким: она сьела слишком много саттападави-
тихарены: слово звучало чуждо, напоминая гандхару,
в нем было что-то от мягких стеблей, муссонных сала-
тов, плавания в Индию вниз по течению, путешествия
61 Происхождение цитаты установить нс представляется возможным
(Может быть, взята из одной из безумных реальных энциклопедий этого
самого вечною «прадядюшки»?)
736
Искандера, «саттападавитихарена»: отлично!62 / Го-
лос, несколько охрипший от ночной сырости; целая
охапка любовных ласк, перемешавшихся в полном
беспорядке. / (Но не ошиблась ли эта Салджа? Мас-
сируя меня столь щекотливым способом?; Утверждали
же отцы церкви, что верхнюю часть человеческого те-
ла сотворил Бог, а нижнюю — Сатана: коллективная
работа; совместное производство. / Что ж, прольем
несколько капель во славу Сатаны.)
Она смыла мой пот с мешочков своих грудей: се тело,
этот будущий труп, прикрывало ее, словно покровный
листок — почку (как хорошо, что мы не знаем в точ-
ности, сколько скуки и отвращения мы внушаем жен-
щинам 63. / Я молча поцеловал се; и она вышла, дер-
жа машинку под мышкой.
Стоя обнаженным перед зеркалом: кому я обязан своим
исключительным журналистским везением, тем, что я
попал сюда?64 Человеку, практически абсолютно мне
чужому! : встреть я этого парня на улице, я бы его не
узнал! (как, впрочем, и мой отец). / Я оглядел с го-
ловы до ног свое уже засыпающее тело: расхаживает
оно по белу свету, мне на муки. / (Выбросить это из
головы — и снова размышлять о том же).
Луна так ярко освещала мои ступни, что я поджал ноги.
/ А ну-ка, ухлопаем залетевшего комара глазом: уда-
ром века. Я это частенько проделываю. (Не я создал
этот мир! И пусть только кто то попробует когда-ни-
будь «привлечь меня к ответственности», ох и врежу
же я ему! (Если, разумеется, он обладает на это необ-
ходимой «властью», он, несмотря ни на что, сможет
это сделать; но i’ll give him a piece of my mind!*)). К
слабому, едва заметному подрагиванию «земли» здесь
привыкаешь очень быстро; сначала у меня было ощу-
2 На пали означав! « ворог».
63 Пусть немецкий читатель обратит внимание, как после подобных
сцен — которым в новой Америке привыкли, ничтоже сумняшеся, пре-
доставлять полнейшую свободу, оправдывая это их, якобы, «естествен-
ностью», — наступает неизбежная реакция: Персы называют это явление
«бидамаг буден...»
64 Что на его веку, как известно, происходило не раз. Я еще не раз
буду иметь возможность указать на расхождения между имеющимся у ме-
ня оригиналом и получившими повсеместное распространение сериями сто
статей, в которых этот вопрос получил существенно иную -рактовку.
* Зато я познакомлю его со своим образом мышления! (англ.)
747
щение, будто у меня постоянно немеют ноги. / В окне
недвижная луна; красное пятно уже почти подобра-
лось к краю затененной части: если бы, лет эдак 50
назад, молодой человек мечтал об устах своих «обожа-
емых» возлюбленных, то в том случае, если бы слово
«возлюбленные» употреблялось во множественном
числе, он оставался бы безупречен; ну, а уж коли речь
шла бы о «возлюбленной» в единственном числе, то
это была бы чистой воды «порнография»: какое сча-
стье, что эти изолгавшиеся, чопорные европейцы сги-
нули без следа! «Колыбель культуры7», как се посю
янно обзывали?: Ваше здоровье! (А когда человек ста-
новится взрослым, ему уже не нужна колыбель: это
только сегодня вечером сказал Наполеон: тоже вели-
кий человек! / :Спокойной ночи.)
(И колючие поцелуи верблюжьею одеяла: эх, качаться бы
сейчас следующей войне!......65 66. — . — . —
(Подъем!: вслепую ощупывать набитую всякой всячиной
комнату; ноги сами помогали найти дорогу; вздохнуть
поглубже... Та-а-а-к. (Мне уже снился сон, будто я
иду в клозет и всякий раз, когда нажимаю на рыча-
ги мне мешают: и всякий раз в самый последний
момент.) И снова эти песгроклетчатые иди-инди-инди-
акки!..}.
Прозрачный танец занавесей; остаток луны стал белым
как мел: Каждое утро посредством химикалий, воды и
мыла превращаешься из обросшего щетиной лохмато-
го, жирною тролля в гладко причесанное, прилизан-
ное, трезво-холодное мыслящее существо. / И сразу
же вниз — я не мог)1 терять ни секунды — в столо-
вую. —:
Там уже сидел мой Инглфилд, с зубочисткой и стаканчи-
ком виски с содовой, поджидая меня.
И он начал рассказывать, дыша на меня своим прокоп-
ченным ртом: О несравненной «Старбсрд
кроникл» — он принес мне утренний выпуск: выходив-
шая по ту сторону, тоже дважды в день. «Левая прав-
65 Это место в серии статей, предназначенных для широкой публики,
переделано следующим образом: «Ах, если бы весь остальной мир смог
разделить со мной мое счастье!» — Поистине, эшизм автора отталкивающ
и безграничен!
66 Смысл этого выражения не удалось установить; на сьой вопрос я не
получил ответа.
748
да» не шла с ней ни в какое сравнение! / Я тем вре-
менем пожирал лукулловский завтрак: крабы в желе;
салат с копченой сельдью и маринадами; я всегда лю-
бил рыбные блюда, никогда не был их «врагом» (тут
меня снова охватывает замешательство: можно ли
бы'1Ь «другом» того, что поглощаешь? Как все-таки не-
точен, расплывчат и неопределенен наш язык!). — По-
сле этого еще ливерная колбаса со швейцарским сы-
ром. Сок черной смородины. Яичница из шести яиц с
запеченным в ней куском мягкого сливочною сыра.
Один бифштекс. (А там пошел еще «крестьянский за-
втрак»: макароны и жареный картофель вперемешку;
туда добавлены маленькие кусочки поджаренных по-
чек, яичный белок в виде длинных нитей и несколько
сортов тертого сыра.) / Он невозмутимо смотрел на
меня: есть же люди, способные проглотить редьку, нс
думая при этом об Андреасе Харткнопфе67.
«Островная полиция?,;: он употребил это выражение, и я
поинтересовался, как обстоит дело с ней. / Трудная
задача — обуздать напившихся писателей! «Тот, кто
по ночам выбивает стекла и часто скандалит, должен
быть удален с острова». (Однако в высшей степени
здравые предписания: за оплеуху расплачиваться оп-
леухой. А поскольку полицейские в большинстве своем
были двухметрового роста, тогда как средний рост поэ-
тов составлял 1 метр 65 см., такой порядок был весьма
поучителен для непристойно себя ведущих художни-
ков слова: ведь, в конце концов, они приехали сюда
для того, чтобы работать, а не для тою, чтобы
разыгрывать из себя Великих Людей: «Совершенно
верно. Мистер Инглфилд».
Однако его слова были явно далеки от объективности,, о
делах, творящихся на левом борту» юьорить с Ингл-
филдом нечего было и думать! (как будто мало того,
что за пределами острова государства враждуют друг с
другом: неужели это должно происходить и здесь?!) Я
хладнокровно прервал его; предъявил ему свой список:
«Я хотел бы еще посетить мастерскую художника Мер-
сье.» — Он с готовностью кивнул, выпятил нижнюю
губу; это Вы сможете в любом случае. / «А потом за-
67 «Андреас Харткнспф»: старый немецкий «краткий» роман XVHI
века; мне его в руках держать не привелось — я-то ведь не был на
острове.
749
ехать к Бобу Синглтону». (Скандально известному
прозаику и вольнодумцу. И тут Инглфилдом на глазах
овладел испуг: нет, ему сначала необходимо обгово-
рить это по телефону' «Большой человек, without
doubt *. Но вот уже который год никого к себе на по-
рог не пускает; объясняя это все одним и тем же: пи-
шет, дескать, новый небольшой роман. — «1’11 try»**.
Ну, и, наконец, к Хэмфри Сенеке Гротсворту. Но он с
сомнением покрутил головой: «Я думаю, он еще
спит. — Убежден в этом на сто процентов » : «Спит?»
(произнес я в недоумении). (Что за смехотворная при-
чина для отказа! : Если он спит в десять часов утра,
попробуем навестить его в одиннадцать') : «Но ведь
когда-нибудь должен же он проснуться!». — «I hope
so»***, твердо отчеканило непоколебимое создание,
возвышавшееся предо мной. («А может, еще и нет»,
так, кажется, пробормотал он вослед? Davus sum, non
Odipus! ***♦.
Поднимаемся. (Мой багаж взял спортивного вида подро
сток и доставил в гостиницу правой стороны, находив-
шуюся под управлением американской администра
ции, где я должен был обедать). / «Я очень вкратце
познакомлю Вас с кварталом, где расположены наши
машины, механизмы, силовые установки.»
Вот эта широкая пустынная площадь? : Примерно один
километр длиной, почти столько же в ширину? — Си
кивнул: «Right!»***** / Всего лишь одно здание воз-
вышалось, словно встав на якорь, посреди этого желез
ного моря (здесь поверхность острова была лишена
всякого покрытия и простиралась перед нами наподо-
бие 01 ромных вафельных ячеек из железа. Я внутрен-
не содрогнулся’ точно так же выглядели пустынные,
гулкие пространства предместья, с пугающими утеса-
ми кое-где вздымавшихся домов, среди которых я вы-
рос!). / «Водонасосная станция», (Где закачивается и
дистиллируется морская вода. Мы подошли к стене без
окон и, пройдя через отверстие размером в рост чело-
века, спустились вниз).
* Без сомнения (англ.,).
** Я попробую (англ.).
*** Надеюсь, что эго так (англ.).
**** Я Дав, а не Эдип! (лат.)
***** «Верно!» (англ.)
7SO
Внизу: сначала я увидел только огромное, ужасающих раз-
меров колесо. (Оно тяжело вращалось в маслянистой
тьме: так равномерно, так равномерно!). Передо мной
возникло чье-то лице; оно с презрением разглядывало
меня сквозь проволочное заграждение бровей. (И по-
скольку я еще не притерпелся к темноте: из сострада-
ния мне освободили путь, убрав из-под ног канистру
со смазочными материалами.)
«Атомное топливо?» (об этом я слышал еще на корабле;
но): «разве нс было первоначально заявлено, что это
на острове абсолютно запрещено — привозить сюда
ядерное горючее?» Старший машинист з ответ лишь
сморщил правую щеку в беззвучном смехе: «Л Вы ду-
маете, больши68 придерживались этой договоренно-
сти? — Как-то нам бросилось в глаза, что одна рус-
ская, часто ездившая на нашу сторону и обратно в ка-
честве курьера, носит в ушах поразительно большие
серьги: мы тут же за ней со счетчиком Гейге-
ра:?:!!». — И старший машинист тоже гневно тряхнул
головой: «И никакого ложного стыда относительно
“доброго агома“»!69
(А что выделывали, по слухам, русские на своей стороне!:
На должности ответственных технических специали-
стов брали только «надежных» людей. Я, скептически:
«Да разве такое вообще бывает?» Он: «О, еше как!»: У
них, юзорят, в Сибири существовала колония — в со-
вершеннейшей глуши, вдали от людей — где говорили
только на особом, специально для этой цели изобре-
тенном языке. С очень небольшим, очень специфиче-
ским словарным запасом, недоступным пониманию
обычного русскою человека. Браки разрешались толь-
ко между местными жителями. От них не дождешься,
чтобы они что-нибудь выболтали. Совершенно не под-
даются действию психотропных препаратов, применя-
ющихся в борьбе со шпионажем: мы уже пробовали!
6В Разговорно-пренебрежительное сокращение от слова «большевики».
69 Намек на известную книгу Томаса Л. Фокса «Добрый атом», вы-
шедшую в свет за год до начала войны, в которой с неотразимым
техническим оптимизмом каждому человеку обещался семейный домик-
коттедж, утопающий в зелени, окруженный весело танцующими, цвету-
щими двуногими детьми. — Как выяснилось после войны, ав-оо выполнял
заказ всех тогдашних «мировых держав» (с помощью которых он сумел
раздобыть островную стипендию, что и дало ему возможность пережить
войну).
751
Многие вещи у них вообще ке имеют названия: когда
мы спросили одного из них, погруженного в гипноз,
как у русских обстоит дело с ядерными испытаниями,
он встал, скрестил руки на груди и затанцевал нечто
вроде краковяка. «На вопрос: «Сколько атомных бомб
здесь у вас на острове?» последовал тот же ответ; но,
должно быть, бомб было немало, так как гипнотизиру-
емый отплясывал добрых полминуты! / Да, да: но
ведь у нас, в Свободном Мире, все обстоит иначе, нс
так ли?!» — Я огляделся: похоже, по мие видно, что
все услышанное произвело на меня явное впечатле-
ние? (И что это за уму непостижимые хитрости! —
Даже если все эти рассказы и не соответствуют исти-
не!).).
«О, разумеется, мы едем!»: он уселся за руль небольшого
кадиллака; и мы вновь плавно покатили через Желез-
ные Ворота — на этот раз наружу. («Кекуле?» спросил
охранник; и в ответ раздалось: «Уайсрштрасс». И что-
то еще, произнесенное шепотом.). / «Прекрасная
спортивная площадка! Правда, мало используемая;
лишь несколько стройных девиц из вспомогательного
корпуса занимались гимнастикой — висели на коль-
цах, делали наклоны, повороты, махи ногами: «А где
же писатели?» Но он невозмутимо изрек: «А poet
does'nt run»*; и осторожно остановил машину у город-
ской черты.
Посмотрим-ка сначала наш «серпантин»: «Великолеп-
но!»: Невнятно лепеча, тихо струились воды реки Пу-
лафука, плавно огибая поросший кустарником уголок
(«Опароке», «Опарокс», курлыкали в утренней тиши
самые настоящие лягушки); отсюда, с небольшого мос-
тика, над которым склонилась плакучая ива, «Уголок
поэтов» выглядел погруженным в сладкую дремоту:
«Упоительно!». / Разбивка местности произведена в
шахматном порядке: белые, скажем, поля, пущены под
зеленые насаждения, на черных — на каждом уг-
лу — расположены одноквартирные домики?: «Exactly
so»** / Сколько домов насчитывается здесь в настоя-
щее время?: 67 «А также универмаг: вон там».
По еще пустынным улицам: ну еще бы, ведь было всего
* Поэт не занимается бегом (англ).
** Совершенно зерно (англ )
752
половина девятого, а люди искусства спят долго. Но он
недоверчиво затряс головой: «Да, лентяи» /Прилеж-
' ные вставали в четыре утра, чтобы посвятить работе
t эту пору драгоценной тишины; к десяти, когда другие
? еще только, зевая и кряхтя, выкарабкивались из своих
постелей, они уже делали перерыв, испытывая первую
усталость — но ведь что-то уже было сделано. — «И
много тут таких?» : «Лентяев?: Yes * (я, правда, имел
в виду как раз обратное; но и такой ответ удовлетво-
рил меня).
Улицы, названные именами — «покойных» — писателей:
j проспект Кольриджа; проезд Китса; площадь сестер
Бронте (там же они и возвышались, вся троица, по-
груженные в чтение, склонившиеся над рукописями:
Шарлотта — выпрямившись во весь рост: сжимая ру-
кой правую грудь (так что ее рафинированная плоть
взбухшими валиками проступила между пальцами:
ища душой страну любви. / Эмили — сидя, с намор-
щенным лбом, глубоко вдавив бронзовую пятку в
бронзу пьедестала. / (Рядом с ними — Анна; с детски
несмелым, почти испуганным выражением; она при-
жимала ручку-вставочку к губам). «Lovely!»**.
Есть здесь животные?: Разрешено держать: обезьянок,
собак, кошек, певчих птиц. Аквариумы с морской во-
дой. (Разумеется, перед тем, как животные попадают
на остров, их подвергают осмотру и дезинфекции: and
soon.)*** / Из диких животных, живущих на воле:
вороны, зайцы, ящерицы, кроты. / Среди домашних
животных, обитающих там, на «пашнях & лугах»: ло-
шади, крупный рогатый скот; свиньи, овцы; козы, ку-
ры, утки.
Прекрасные растения: молодые тополя изумительной
формы! Я остановился перед садиком, с интересом
разглядывая его: два небольших, похожих на кустар-
ник, деревца робко сплелись кронами, словно взяв-
шись за руки — красный бук и двулистный клен:
«Премило смотрится!». И он философски кивнул: «Са-
довники здесь за этим следят неусыпно».
Кроме того, — и он невозмутимо пошевелил рукой в кар-
* Да (англ.).
** Прелестно (англ.).
*** И так далее (англ. )
25 Заказ 146
753
мане — именно здесь жил «мой Мерсье». (Как раз в
этот момент в домике по соседству кто-то заиграл на
рояле, обращаясь с инструментом с прямо-таки вар-
варской виртуозностью.) Икглфилд нерешительно по-
жал плечами; но, всс-таки, уступая моим настояниям,
произнес приторно-вежливо: «Try him»*. /Ия позво-
нил в дверь, не вняв его предостережениям о нелюди-
мом нраве хозяина (при этом кое-что достав из своего
бумажника).
Дверь распахнулась настежь: он уже высоко поднял па-
литру, приготовясь огреть сю непрошеного гостя! Од-
нако, овладев собой — способность, застуживающая
уважения в художнике, — выхватил изо рта пук кис-
тей и прорычал: «У меня нет времени показывать свои
картины!» / Но и я, не моогнув глазом, тут же рявк-
нул ему в ответ: «А посмотреть кое-что время у Вас,
может, найдется?!» и с этими словами сунул ему под
нос фотокарточку его брага. / (Он буквально потерял
дар речи — настолько неожиданно все произошло. Но
постепенно пришел в себя и заулыбался. — «Тгез
bien»**, проворчал он благосклонно. И: заходите.») /
Инглфилд, сама деликатность, украдкой попросил у
меня разрешения отлучиться, чтобы позвонить по те-
лефону: он хотел осведомиться, насколько далеко про-
двинулась его пассия со своей ополовиненной Евро-
пой.)
«Вы видели топ tres cher frere***V.; а теперь очень быстро
и коротко рассказать ему о нашем мимолетном зна-
комстве; но он и этому был несказанно рад: «Я не ви-
дел его уже два года: так, говорите, он уже сержант?».
«Да еще какой!» ответил я (что и говорить, велико-
лепный экземпляр — этот договязый канадец!) / Но:
«Нет!: Я должен ехать дальме: Меня, как журналиста,
пустили сюда всего на 5С часов; из них — о, бог ты
мой! — уже 18 израсходовано: да мне и вправду нечего
больше рассказывать; а Вы поглощены работой; я ведь
только хотел сдержать слово, данное Вашему брату!»
Пожал ему не запачканный краской локоть. И снова,
вслед за Инглфилдом, в дачный район.
«Да. дом у него обставлен просто грандиозно!»: You may
•Здесь: Попробуйте, загляните к нему (англ).
** Счень хоропо (фр.).
*** Моего дражайшего брага (фр.).
754
well say so *: у этих поэтов здесь есть все, что только
их душе угодно! Трехразовое горячее питание; холод-
ные закуски подаются в неограниченном количестве,
сколько кому заблагорассудится. Ежегодно выдается
новый костюм; домашняя одежда изготовляется по же-
ланию проживающих. Если разрешают врачи, можно
бесплатно пользоваться растворимым кофе, если врач
считает необходимым, в рабочем кабинете пациента
создастся низкое атмосферное давление, будьте любез-
ны!» «Да», протянул я, размышляя вслух: «но ведь
один костюм в год — это тоже не бог весть что...» Но
тут Инглфилд сообщил мне еще более интересные све-
дения! / Ну, еше бы, если принять в расчет и это, то
«эти парни» вполне смогли бы обойтись и без предо-
ставляемой им дотации. Ведь: «Как Вы думаете, поче-
му крупнейшие фирмы бьются за право поставлять
нам свои товары бесплатно?! Только ради того, чтобы
получить возможность писать в своих рекламных объ-
явлениях: «"Что носят на ИРАС? Ботинки фирмы
«Игл»! —А смогли бы Вы устоять перед искушением,
глядя, как в телерекламной передаче Фредерик Нель-
сон горделиво встряхивает своей белоснежной гривой,
широким жестом кладет правую руку на клавиши пи-
шущей машинки, стоящей рядом, и торжественно воз-
вещает: «На этом ремингтоне каждый год пишется но-
вая драма!»?» / (Правильно; как-то я целый месяц
покупал виноградный сахар; только потому, что Белые
Боги, обитающие здесь, якобы ничего — или почти ни-
чего — другого не вкушают; разве что еще масло из
росткон пшеницы фирмы «Бигтэйлз».) / «Если бы Вы
знали, какие посылки большинство здешних жителей
отправляет домой: целые тюки одежды!»
И мебель?: Да; все, все бесплатно! — И гигантские звуко-
видеоустановки?: И их тоже. / Кровать поистине язы-
ческой упругости. Секретарши — в любое время дня и
ночи, согласно объявлению: «Кто еще ни разу не был
поэтом, должен вступить на это поприще здесь, начав
его с этого — мы об этом подумали». —
Время от времени поэтами и писателями овладевала
всем известная блажь — желание зажить «простой
жизнью»: в спешном порядке в их распоряжение пре-
* Вы можете с полным правом сказать это (англ).
25*
755
доставлялась сложенная из бревен хижина на озере
Отсего: «Нельзя ли мне увидеть что-то в этом ду-
хе?!» (Статья об этом получилась бы что надо! Самый
смак для наших возвышенных абдеритов!70— Ну, сна-
чала ему нужно переговорить по телефону с одним из
отшельников; и Инглфилд повез меня, ввиду этого об-
стоятельства, к своей подруге) — :
Сегодня она была бела как мел, словно напудренная!: от-
крыла нам дверь с отсутствующим видом — рухи и но-
ги у нее двигались как бы независимо от ее воли; не
узнала нас; может быть, только голос Инглфилда по-
казался ей знакомым; тут она по ошибке обняла меня
(зх, и отвратно же вонял гипс, которым она нещадно
наштукатурилась!). И проковыляла впереди нас между
изьаяниями в негритянском и сардинском стиле (на
чем большинство современных художников «оттачива-
ет глаз»); в мастерскую —
:?:! — — — : Ого, дьявол ее побери,: и впрямь что-то по-
лучилось. / Бык — точь-в-точь наскальный рисунок
из Альтамиры! — напружив мощные мышцы, горой
вздыбив загривок, косил похотливым, налившимся
кровью глазом (а уж прибор у него — ровно у солдата,
что двадцать два месяца не был в отпуске; мне это
знакомо). Из тени, отбрасываемой им, — умело повто-
ряя се, продолжая, вписываясь в нее, — вырастал вто-
рой черный бык: более стройный, изящный, с какой-то
ядовитой ехидцей, покорно-податливый, вкрадчиво-лу-
кавый, с кривыми рогами. / : И на каждом восседала
«своя» Европа: прямая, тонкая, благородно-сероватая
спереди: изогнувшаяся, тонкая, похожая на стебель
лакрицы сзади! (Так вот, значит, как выглядит мисс
Саттон обнаженной; в спешке у нее не оказалось пол
рукой другой модели для позирования. А, может, она
и не хотела другой модели: бедный Инглфилд!) / (А
теперь высказываться только в возвышенном ду-
хе. — И пока что- нибудь подходящее моменту не при-
шло в голову, беспрестанно бормотать как бы в экста-
зе; поражаться <fc описывать вокруг картины круг за
кругом...)
70 Застуживает упоминания — я подбираю достаточно мнгкое выра-
жение — бесцеремонность, с какой аз гоп пстепастся над добропорядоч-
ной частью своей читательской аудигерии. чьей доверчивостью он, с
другой стороны, не гнушается пользоваться с выгодой для себя!
756
A-а, вот оно: кажется, придумал!: «Вы исповедуете мани-
хейство!!» (В самом экзальтированном тоне, с видом
самою искреннею и глубокого восхищения — да ведь
и впрямь идея, посетившая девицу, была что надо!)
Она стояла на холсте, жемчужно серея телом; ее тяже-
лая челюсть беззвучно приоткрылась раз-другой — и
тут она завизжала по-стрекозиному тонко и в то же
время оглушающе-пронзительно: «Oh really! That’s
me!*» (И мы вместе принялись объяснять нетерпеливо
ожидающему Икглфипду значение необходимых для
понимания картины терминологических пар: Ормузд и
Ариман; день и ночь; правый борт и левый борт. /
Тут мне вспомнилось еше более элегантное выражение
«Черное и белое». Всякий раз она обнимала меня, и
всякий раз я ощущал решетку ее ребер. И мы вместе
достали из гениально-захламленной кухни с голь сча-
стливо упомянутую марку виски.) Инглфилд лишь
пригубил свой стакан и с озабоченным видом поднялся
на второй этаж, чтобы позвонить оттуда.
Наедине с этим бледным членистоногим: она была в пол-
ном зашоре («из-нсможена» после тяжкого ночного
труда; измочалена, а теперь еще эта пара стопок алко-
голя!); руки у нее ходили ходуном, как у марионетки:
мы снова вскочили и обошли вокруг новой скульптур-
ной группы: изгибы тел черных партнерсв, откинув-
шихся в полете, сновно на качелях, производили гран-
диозное впечатление!: «Рискованная забава! : Black * **
как раз набирает скорость: Cave!*** Quite so**** : эта
вещь мне, несомненно, удалась.» сказала она, вне себя
от счастья. Снова положила мне свои руки на плечи
(срабатывает инстинкт жертвы, у которой паук соби-
рается высосать все соки: выстоять! Тут мой нос очу-
тился в непосредственной близости от се груди; и я,
движимый чисто научным интересом, ткнулся
им — ? — : нет: ни малейших следов присутствия.
Сзади можно было без труда взять руками ее позво-
ночник, напоминавший узловатую дубинку. Объем та-
лии? — ну; сантиметров 60, не больше (это при росте-
то 2 метра 12 сантиметров: бедный Инглфилд!) / Она
’О, и впрг.вду это я! (англ.)
** Черный (англ).
*** Берегись! (англ.)
**** Несомненно (англ).
7S7
в изнеможении упала на широкую кожаную тахту.
Выразила желание выпить еще; но я решительно удер-
жал ее от этого, и она поблагодарила меня за прояв-
ленную заботу своим писклявым голосом, взяв верхнее
«до», никак не меньше: «вы правы: за мной постоянно
нужно присматривать».). / На лестнице послышались
шаги спускающегося сверху Ипглфилда, он выглядел
довольным:
«АН right*. Мы можем посетить обоих. — Тут недалеко,
всего четверть часа; я еще успею по дороге показать
Вам наш порт и аэродром. — Берти?: Good bye!** А
сейчас ложись спать.» / Он тщательно укутал ее дву-
мя одеялами (одного ей бы не хватило — слишком ко-
ротко): ее бледное костлявое лицо, обернутое двумя
кричащей расцветки пледами, смотрело на нас — вы-
литый Щелкунчик! Рот еше был открыт и что-то бес-
связно шептал; громадные, тупо выпученные глаза ос-
текленели. Но вот лицо словно подернулось паутиной,
все черты его разгладились. Первый глубокий вздох.
Мы настороженно стояли поодаль. Еще один. — И
вдруг тишину разорвал пронзительно резкий голос,
полный необычайной силы, словно кто-то дунул в ог-
ромный рог: «Ступня! — Ступня у этой черной бабы:
«ее нужно сделать поменьше!») Удовлетворенный
вздох, напоминающий посвистывание ветра в штакет-
нике. Затем спящая, походившая на гигантского пау-
ка, успокоилась, опала, лишь 1000 ее суставов и со-
членений двигались... И мы, на цыпочках, со значени-
ем переглядываясь и кивая друг другу, двинулись к
выходу через разные двери: «What a woman!»***
Вверх по Портовой улице: Там, за деревьями, гостиница,
где мы будем обедать.» / «В порт мне, в общем-то, нс
так уж и нужно», сказал я, «еще по прибытии я в до-
статочной мере увидел и оценил его; здесь для меня
значительно больше интересного». (Но все-таки мне
пришлось проследовать за ним по крайней мере хотя
бы в одно из складских помещений, где хранилось про-
довольствие: «Позвольте мне открыть Вам одну баноч-
ку?» / Он только усмехнулся, увидев на моем лице
* Все в порядке (англ.).
** До свидания (англ.).
*** Что за женщина! (англ.)
758
недоверчивое выражение; мне было позволено выбрать
банку любых консервов по вкусу.— Ну, скажем, э-э:
вот эту!» («Деликатесная колбаса из телячьего ливера:
я внезапно ощутил голод и в то же время меня оста-
навливало опасение переусердствовать в еде!) Я начал
пробовать консервы, глубокомысленно наморщив лоб;
без остановки работая столовой ложкой: пока не пока-
залось дно, залитое слоем желе с пряностями, очистив
всю банку весом в три четверти фунта, содержавшую
чистое мясо, без костей. (Они смотрели, как я ем: сна-
чала как на нечто само собой разумеющееся. Несколь-
ко позже, когда я погрузился в содержимое банки
глубже, с некоторым замешательством. Когда банка
была опустошена более чем наполовину — с веселыми
улыбками, явно находя в этом повод для развлечения.
Потом — беспомощно-вопрошающе. В полном смяте-
нии чувств и мыслей, не зная, что предпринять. И ус-
лышав, как ложка заскребла о дно банки, взглянули
друг на друга, словно желая воздать мне должное: о,
да это отчаянный парень! : Такого голыми руками не
возьмешь! (И когда я, обдавая их ливерным ароматом,
возвестил: «Несравненно! (И тут же тщательно занес в
блокнот этот факт, состроив важную физиономию),
они широко развели руками, явно в восхищении от ме-
ня: «Let the eagle scream!*»/ Так, а теперь незаметно
ослабить ремень брюк на две дырочки!)/
А вот и аэродром: на эскалаторах орудовал персонал, со-
стоявший из североамериканцев (однако местность
считалась Нейтральной Зоной!) : «За это мы должны
были уступить «болыпи» ракетодром.» / Верно: там,
впереди, уже сновали какие-то фигуры. / Или нет:
будем всегда точны в наших выражениях: они отнюдь
не «сновали»; пожалуй, они неторопливо расхажива-
ли, приземистые и уверенные, держа в каждой руке по
увесистому гаечному ключу. / И снова дальше, вновь
немного назад по Портовой улице, делая сложные ви-
ражи и головокружительные повороты (может быть,
отчасти и не такие уж необходимые? : Если судить по
имевшемуся у меня плану местности, похоже, так оно
и было. / Совершенно не ощушалос», что ты нахо-
дишься на своего рода корабле!). —
Визит к современному отшельнику: «Я хочу удалиться от
* Здесь: Ну надо же, срел-мужик! (англ.)
759
мира, жить в одиночестве: сообщил он восемь дней на-
зад администрации острова; мрачно и односложно; и
переехал в сельскую местность. / Запущенный, спе-
циально напоказ нестриженый и нечесаный, хотя кос-
тюм на нем сидел как влитой (имелся и телефон; на
гардеробе, в прихожей. Проверил я между делом и его
ватерклозет: роскошная туалетная бумага!: двойная;
внешняя сторона прочная, ворсистая, не скользит;
внутренняя шелковисто-гладкая и мягкая: Your family
will be impressed — your guests will be rave about it *,
«обладающая изумительной абсорбирующей способно-
стью». А через 4 недели, когда эта бумага пройдет ап-
робацию на острове, на ней будет понаписано много
чего другого; только не думать об этом!) / Очарова-
тельна та саркастически-горькая грубоватость, с какой
он встретил нас. Он составил изумительнейшую кол-
лекцию фраз и выражений, выражающих нелюбовь и
презрение к роду человеческому, и ни одного из них
он от нас не утаил — одно из них, настолько много-
словное, что я не успел записать его с первого раза, он
со всей любезностью повторил для меня в целях его
письменной фиксации. / (Но какова витальность это-
го человека!: Ему уже, должно быть, далеко за во-
семьдесят — ну, конечно: ведь он, если я не ошиба-
юсь, родился в 1921 году? — а у нею еще не было ни
одного седого волоса; все зубы целы; на какое время
он заказал себе секретаршу? На псл-одиннадцатс-
го? — Ну, вот, видите; у них тут вообще никаких за-
бот. А у художников половые железы вообще словно
из чугуна отлиты: взять того же Тициана — старику
уже стукнуло сто, а ему все еще хотелось! А Фонте-
нель? Ну, этою вообще недаром прозвали «secretaire
perpetuel»**.) / И все же хозяин, казалось, был на
удивление обрадован нашим визитом (хотя он и про-
должал выдавать на всю катушку все новые и новые
хохмы про отшельников, прохаживаясь по адресу «на-
рушителей» его уединения. Да мы и сами держались
тише воды, ниже травы, полностью сознавая свою ви-
ну!) / В сущности, он был очарователен, этот стари-
кан. И книги его — если он вообще их писал — были
* На вашу семью она произведет неизгладимое впечатление, ваши
гости сойдут с ума or радости, употребив ее! (англ)
** Вечный секретарь (фр.).
760
вовсе не так уж плохи Хотя и — not in my line * — ;
Но это еще ничего не значит. / Появившаяся точно к
назначенному времени секретарша избавила нас ст не-
обходимости продолжать беседу: он, резко вскочив, от-
теснил нас к двери; кивнул еще раз, грозно насупив
брови (и демонстративно захлопнул дверь: !)
«Yes; exactly so.»** (Инглфилд, флегматично): «Самое поз-
днее — через восемь дней он снова вернется в город».
/ По были и такие, кто постоянно жил «у врат», за
чертой города: Их здесь очень уважают»: Тихие,
работящие люди. Появляются в городе лишь раз в
4—5 дней, делают покупки; интенсивно используют
сокровища библиотек; и регулярно предъявляют том,
над которым работают: «Вот как Ваш Боб Синглтон, к
которому мы сейчас едем.» (А я действительно с не-
терпением ожидал встречи с ним, скандально извест-
ным атеистом, человеком, имя которого произносилось
с ужасом!)
Стоп; сперса вот еще что: Он на удивление хорошо
сохранился — я имею в виду господина отшельника: а
ведь ему уже добрых восемьдесят семь! / В глазах
Инглфилда, в самой глубине зрачков, забегали искры;
он важно, со значением, хмыкнул; казалось, передо
мной сидел другой человек, скрывающий какую-то
важную тайну: «Да. — И нет» произнес он, склонив-
шись над рулем. (Я почувствовал себя заинтригован-
ным — что бы это значило? А может, все его тайны,
вся его странная и, впрочем, бесполезная глубокомыс-
ленность яйца выеденного не стоят?: «Да» — это на-
счет того, что старику восемьдесят семь лет. «Нет»:
насчет того, что он еще бодр: вот и все; что, или не
так?).
Через «пашни & луга» * 71; обещающие плоды земные копо-
шенье крестьян, обрабатывающих поля: они роются в
земле и во весь голос регочут, ржут, словно лошади,
роются и ржут, роются и ржут: часовщику под силу
смастерить более совершенные механизмы! / Упряж-
* Не в моем вкусе (англ.).
*★ Да, именно так (англ.).
71 Следующий пассаж документально подтверждает отсутствие вся-
ких связей этого городского писаки с крестьянством; он содержателен
пишь в той мере, в какой представляет новые свидетельства ограничен-
ности автора.
761
ка волов: черный бык с белой грудью напоминает свя-
щенника; им правит атлетически сложенная мегера,
завязавшая узлом какой-то лоскут на своих сальных
волосах, в небрежно ниспадающем холщовом одеянии:
я всякий раз выхожу из себя, когда слышу, как кре-
стьян прославляют, называя их «сердцевиной нации»!
Или тому подобную белиберду. Объясняю почему: не
только для оживления ландшафта они присутствовали
здесь (в виде оживляющих картину аксессуаров); но и
для производства картофеля и зерновых на случай
крайней нужды. Согреваемые солнечными лучами и
орошаемые дождями пашни; загоны и хлевы для их
разлюбезной скотины уже дважды «сословие кормиль-
цев» имело наглость потребовать предоставления ему
«своей доли мест в правительстве острова». Правда,
оба раза их тут же выселяли с острова; последний раз
пришлось даже расстрелять главаря этой шай-
ки — русского, хак обнаружилось впоследствии, при
вскрытии; «И это вместо того, чтобы безмятежно радо-
ваться предоставленной им возможности жить здесь,
вдали от военной опасности! Воистину: бесстыдству
этих остолопов нет границ!: Во всем мире они препят-
ствуют ввозу дешевого продовольствия: но раз уж им
не под силу производить его по низкой цене, пусть
подыщут себе другое занятие! / На выборах они
принципиально голосуют за шовинистов и пра-
вых — что внутренне отвечает их способности постав-
лять, само собой разумеется, «лучших солдат»: то есть
быков, выбирающих себе королем мясника!'12 Ингл-
филд кивнул в отчет на мои рассуждения; но тут же и
указал мне вновь границы допустимой критики, пере-
дернув плечами: «We need them!»* Против чего я с
жаром запротестовал: «Разве русские и китайцы не до-
бились величайших успехов, превратив своих крестьян
в «сельскохозяйственных рабочих», не создали сель-
скохозяйственные фабрики по массовому производству *
72 Цитата из писаний прадядктшки, столь же наплевательски откосиь-
шегося к задачам обороны. Нииего удивительного, ведь достаточно хорошо
известно, что интеллигенты всегда поставляли «наихудших солдат». К ве-
ликому сожалению, им есть на кого ссылаться — даже высочайшие авто-
ритеты истории, в том числе и глубоко почитаемые классики немецкой
литературы Клопшток и Гердер, были безоговорочными противниками
военной службы.
* Они нам необходимы (англ.).
762
продовольствия с помощью чисто заводской техноло-
гии?: Ведь именно этот подход и позволяет им произ -
водить продукты питания на добрую треть дешевле,
чем у нас* так почему же мы не разрушим тот смердя-
щий навозом ореол ложной святости, созданный вок-
руг этих жлобов; нс отбросим прочь всю эту бредяти-
ну о «крови и почве».../ Но он прервал меня; тихо и
настойчиво — таким я его еще не видел:
(Мистер Уайнер: хочу дать Вам добрый совет: остере-
гайтесь выражать свое восхищение русскими: это мо-
жет Вам страшно навредить! — Я получил — не хочу
сказать «официальное»; но что-то приблизительно в
этом роде — указание отсоветовать Вам наносить
слишком продолжительный визит обитателям левою
борта. Главное — ни в коем случае — а Вы, наверное,
наметили это заранее — не проводите там последнего
дня Вашего пребывания на острове, именно ею. И по-
кидать остров я бы не советовал Вам через Соврак»73.
(и снова льстиво-сдержанно): Проведите-ка Вы лучше
Ваши последние завтрашние часы у нас: здесь еще
есть много чего показать Вам. — В Ваше распоряжение
будет предоставлен самолет вертикального взлета; и
уже в тот же вечер Вы снова окажетесь на родном бе-
регу Каламазу » —
Теперь следовало соблюдать осторожность! Если этот
тип действовал по поручению генерала Коффина — а
сомневаться в весомости его намека у меня не было
никаких оснований, — то, пожалуй, мне и следовало
бы. Сменить диспозицию. / Но в то ко время огра-
дить свою независимость и достоинсио74: как соеди-
нить одно с другим?.../.../ Ага, кажется, нашел выход
(а Инглфилд, полностью словно сросшись с автомоби-
лем, не замечал, похоже, моей внутренней борьбы:/
Ну, что же, мистер Инглфилд, (и, приняв озабочен-
ный вид, еще раз произвел необходимые подсчеты:
Меня ни в коем случае нельзя упрекнуть в необъек-
тивности по отношению к восточной зоне и уже тем
паче к нейтральной: что же касается данного случая,
то я действительно не хотел бы дробить отпущенное
мне и без тою краткое время — пусть даже весьма
3 Сокращение от: Советская ракетная пассажирская служба.
74 Sic! Думаю, любой читатель пожелал бы автору задуматься над
Этим сотней стоаниц раньше!
763
приблизительно — на три части’ Но что подела-
ешь — на посещение левого борта приходится всего
17: ну, скажем, 16 часов; но ьедь я же американец, и
никто не может поставить мне в упрек то, что я будто
бы предпочитаю бывать лишь там, где могу (тут я сде-
лал небольшую, едва заметную паузу, прежде чем
«без запинки» произнес эти слова) — «э-э» — встре-
тить понимание. / Так что не могли бы Вы заехать за
мной завтра утром, часам к 9-ти, на левый борт?...»)
Он задумался с деловым видом; но, в общем, казалось,
был согласен со мной: об этом можно было сообщить
Коффину, да. / «Тогда сегодня, часов в 15, самое поз-
днее в 16, я бы должен быть там, на той стороне: про-
веду там вторую половину дня, вечер и ночь.» (Хотя
мне здесь, на правой стороне, с гарантией предостави-
ли бы королеву красоты. — Н-да, этакую штучку, всю
лакированную и накрашенную — сверху донизу вся в
губной помаде — дома их десятки. А русских женщин
я еше не знал.).
Он переваривал, жуя резинку, изложенное мной. Через не-
сколько секунд, полных томительного ожидания, вновь
ободряюще закивал: «Right. Well *: мы ведь должны
быть объективны.» / И сразу же вслед: Good!** —
Так я попробую заехать за Вами завтра с утра в
«Krassnaja Gastiniza»***. А сейчас не пройтись ли нам
немножко пешком — здесь рядом: good ***♦.
Неподалеку стоял его дом (газон перед ним Инглфилд ис-
пользовал в качестве сапожной щетки с такой порази-
тельной наглостью, что мне тут же захотелось влепить
ему хорошую оплеуху — на чго меня и без того давно
так и подмывало: Ну, да ладно, дело сделано, хорошо,
хоть пришли!)/. (И ведь какие подробности были из-
вестны этому проходимцу: оказывается, Боб Синглтон,
этот кошмарный Синглтон, которого можно было срав-
нить разве что уж с самим Эдгаром По — прославился
тем, что в иные времена ежедневно съедал в один при-
сест по целому фунту нуги! В высшей степени удиви-
тельно!)
(Я украдкой пощупал сердце: момент был, надо при
* Г.'разилоно. Хорошо (англ.).
** Хорошо (англ.).
*** Эти слова даны в книге по-русски, в немецкой транскрипции.
**♦* Хорошо (англ.).
764
знаться, ответственнейший!!: Сейчас мне предстоя-
ло встретиться лицом к лицу с человеком, который
был величайшим кумиром моей юности! Я уж не гово-
рю о значении ею хорошо известных мне идей, пус-
тивших глубокие и прочные корни в литературе. На
какое-то мгновение у меня ком встал в горле: этому
человеку, как и По, я ютов был бросить в эту секунду
к ногам все мои сбережения, хранившиеся в банке
Грейт-Рэпидса — это же уму непостижимо, что чело-
век вроде меня по чистой, можно сказать дурацкой,
случайности ухитрился предстать перед живой исто-
рией литературы! В голове у меня хороводом кружи-
лись многочисленные названия его книг.)
Я, готовый преклониться перед ним, молиться на него:
ОН?' Из его набитой грубым табаком, сделанной из
куска корня трубки, словно из жерла вулкана, стол-
бом вылетали искры. Широкий, приземистый, в свет-
ло-красном пуловере с высоким воротником, надмен-
ный, словно Люцифер: «Ах. — Вы тот самый журна-
лист, о котором мне говорили?»
Как губка, впитывать в себя мельчайшие детали!: Ведь
такое болыие никогда не повторится!!: И я весь пре-
вратился в зрение и слух. / Мой взгляд с исступлен-
ным обожанием скользил по полкам его домашней
библиотеки: она изобиловала раритетами всякого рода,
как это бывает сплошь и рядом у автодидактов. На
письменном столе книга о Французской революции
1789 года: «Ламартин?»; он спокойно кивнул: «Заслу-
живает внимания лишь он да Кропоткин». — «Кар-
лайл?»; он вынул трубку изо рта, чтобы еще энергич-
нее произнести: «Это болтун!» (Но, как бы то ни бы-
ло, он говорит о нем в настоящем времени: ведь самое
прекрасное в обитателях республики ученых то, что с
великими мертвецами общаются — спорят с ними,
враждуют, нападают на них — как если бы они еще
были живы! — Какими они, в известном смысле, и яв-
ляются. — О, Бог ты мой, если бы только моя голова
варила побыстрее!)
Потом мы поплотнее уселись на стульях, обмениваясь ух-
мылками. (На стене один бесконечный Тик — целый
ряд: так, значит, он знал немецкий!) Наскучив одино-
чеством в кругу моих друзей... Заячьи сердца с льви-
ными мордами... которые считают, что Аполлон впол-
не мог бы носить парик и вставные зубы: «Священная
765
вечерняя заря, какой народ!...» (Я смог запомнить
лишь половину; да и то на 50%, скорее всего, непра-
вильно — ничего не поделаешь, я делал все, что мог).
Фрагменты (Что он еще сказал): «Традиция?: это образ
мыслей лентяев, оставлять лужи только потому, что
они натекли еще во времена всемирного потопа.» /
«Если только захотеть, можно и в «Отче наш» обнару-
жить ересь!» И закончил обворожительным анекдотом:
«В Швейцарии, где даже самые набожные люди ходят в
церковь раз в год, на Пасху, один восьмидесятилстний
старик послал своего двадцатипятилетнего сына в пер-
вый раз в долину И когда тот вернулся домой, отец
начал расспрашивать, что он слышал и видел там? И
сын рассказал: какой-то мужик рассказывал, долго-
долго, о ком-то еще. которого предали & продали,
схватили & связали, бичевали & заушали, и, наконец,
даже распяли. «Да, отец», сказал он: «Так плохо они с
ним обошлись, что я от души его пожалел». / «Боже
мой, Боже мой!» сказал на это старик: «И неужели
ему приходится терпеть все это до сих пор?! Бот уже
добрых двадцать лет, как я последний раз был в церк-
ви: и тогда об этой истории уже говорили! Я поража-
юсь, куда только смотрит наше правительство, почему
оно так тянет с этим делом, не может его даже как
следует изучить!» / (И от всего сердца рассмеялся.)
Значит, у Вас нет так называемого «религиозного чувст-
ва»?»: Ни малейшего. С самого детства! (Нэ ведь это
же самая заурядная вещь: вспомните Вольтера; Дидро;
да и Лессинг; Кантшопенгауэрницше; Давид Фридрих
Штраус — недурное собрание звезд! : Да, прежде всего
Гете! / Здесь Боб кивнул, с хапжески-набожпым вы-
ражением «Посылает господь сифилис, пошлет и саль-
варсан!»). / Он явно был в ударе — муза его опреде-
ленно целовала на совесть, многократно и интенсивно.
Глазное — Слава Нам! — нс только в знак посвящения
в лоб, а несколько южнее. На экземпляре своих «По-
ездок тандемом», который он мне подарил, он напи-
сал, именно в этой связи: «Fari циае sentias: Speak
what you think*»* 75
♦ Делай что чувствуешь, говори что думаешь (лат., англ ).
75 Именно это автор и делает в своем романе без всякого опасе-
ния — отчего в результате следования столь чудной формуле и рождается
его запутанная и безнравственная манера письма: ведь одно дело — ду-
766
Предостережение; «Двадцать раз подумайте, прежде чем
захотите купить «Собрание сочинений»! Будьте осто
рожнее, сначала осознайте, что каждый раз, приобре-
тая «Собрание сочинений», Вы возлагаете на себя груз
чьей-то целой жизни, груз суиерсудьбы: больше, чем
Вы сможете вынести. — Тот, у кого в библиотеке
больше дюжины «Полных собраний», просто шарла-
тан! — Или нет: он их просто не читал!» / О коллегах
ему не очень-тс хотелось говорить: «Если тебе ничего
нового не приходит в голову, только тогда твои сочи-
нения и обретают «классическую мощь». / Всегда го-
раздо лучше, если люди спрашивают — вот как про
меня — «А почему его нет?», чем «А что он тут дела-
ет?»!» / «Остров??!!: Им бы здесь разбить шатер, вот
бы получился лучший обезьяний театр в мире!» (К
этому еще колкое замечание: «Я то не отвиливаю от
выполнения своих обязанностей, ссылаясь на недоста-
ток времени!»; и в ответ на отрицательный жест Ингл-
филда: «Ну-ну, я-то знаю: давал «присягу»: так что
лучше помалкивай, мой милый!»).
Перед входной дверью: он вышел вместе с нами (перед
этим позвонил в колокольчик и сказал, что он в дан-
ный момент не работает и что уборщица могла бы на-
чинать). Нахмурил б]юви и угрожающе взглянул
вверх: «Ну, что, сиятельнейшее солнце?!» (Сверху се-
ялась какая-то влажная пыль, в полном соответствии с
прогнозом погоды. / «Дымный порох»: только для
взрослых. Разные сорта; страны, в которых такой ту-
ман водится лучше всего: Лапландия, Люиебургская
пустошь, штат Мэн. Контора по рассылке туманов А
может даже, и по разведению туманов?: очень хоро-
шо!). —
Обед; в гостинице на другой стороне Портовой улицы:
соседка по столу, особа в светло-сером костюме, с кро-
ваво-красными кулачищами (и в такого же цвета ог-
ромных туфлях; вне всякого сомнения, «мисс Алаба-
мать, и совсем другое — писать'/ Столь прославляемый здесь Боб Сингл-
тон, несомненно, является одним из наихудших так называемых «эроти-
ков», чьи книги истинный христианин берег только каминными щипцами'
о том, что в его доме на острове, скорее вссо, происходят встречи с
народно-демократическими писателями, автор благоразумно умалчивает!
Как и о том, что его прием смог состояться вообще только благодаря
голосам из Восточного блока — хотя и нейтралы, правда, тоже внесли
свою лепту.
767
ма», на каждой руке по 5 розовых кинжальчиков). /
Уминая салат с ракушками, то и дело бросала на меня
красноречивые взоры. Ярко-оранжевые червяки губ
грациозно извивались на белой плоскости ее лица. «1’11
have three whores a day, to keep love out of my head»*.
Отуэй, если я верно вспоминаю76.)
«Танцевальная капелла?» : меняется каждый месяц. / «А
много ли среди людей искусства, собственно говоря,
вегетарианцев?» — Рты моих сотрапезников непроиз-
вольно растянулись в многократных улыбках: «Почти
никого». / И объяснили это явление с социологиче-
ской точки зрения: «Все вначале так натерпелись от
голода, что принципиально жрут, что твой Блудный
сын. (Да ведь и мы, в конце концов, пожираем все: из
растительного мира яюды : ам! у животных отнимаем
мех: раз, и нету! Из каждой титьки сосем; пихаем се-
бе d глотки, что только подвернется под руку; сырых
ракушек семи океанов и морей: только для того, чтобы
еще очередные десять часов иметь возможность по-
кряхтеть да попускать ветры!). / «Свой багаж я тогда
оставляю здесь?». Он деловито кивнул.
Эфирного сложения молодой человек легкой, нежной по-
ходкой, чуть искривившись, вошел в ресторан; зака-
зал себе 40 унций сырого рубленого мяса 77; и тупо ус-
тавился на противоположную стену; на тонком одухо-
творенном лице два глаза со злым, жестоким выраже-
нием. И поскольку он никак не мог придумать, чем бы
заняться дальше, он начал стучать длинным красивым
ножом по столу, используя его в виде барабанной па-
лочки — послушно запел гибкий клинок, сделанный из
благородной стали (и когда он в сопровождении надле-
жащих трелей и рулад, потихоньку начал отстукивать
«Интернационал», я не мог удержаться; я почтительно
встал и глубоко склонился перед ним, опустив глаза
долу, как это подобает каждому нормальному челове-
ку, бедному смертному, когда он соприкасается с аб-
солютом. Он отчужденно взглянул на меня; губы его
изрекли что-то неслыханно резкое (это можно было
понять по брезгливому выражению подбородка); и я
* Я переберу трех шлюх за день, чтобы выкинуть из головы мысль о
любии (англ.).
' ' Томас Отуэй, «Солдатское счастье»; I акг, сцена 3.
77 Ровно 1134,52 грамма.
768
поклонился еще раз: прекрасно, когда на такие же-
сты тебя толкает чувство преклонения перед велики-
ми людьми. (А перед великими женщинами — подав-
но!)
Ибо это был Стивен Грэхем Грегсон! человек, сочинив-
ший «Полицейскую школу», «Папу луну» и несрав-
ненную книгу «Акционерное общество «Фалькверке»
(после появления которой текстильными фабриканта-
ми на него было организовано 23 покушения; предъяв-
лено ему 485 штрафных исков: 11 месяцев он вынуж-
ден был жить, скрываясь у одного своего мужественно-
го друга, в лесах — пока наконец в дело не вмешалась
ИРАС! На заседании в большом зале театра (переда-
вавшемся по телевидению во все уголки мира) все, в
то время состоявшие в рядах гениев, числом ровно 800
человек, все как один поднялись на защиту Грегсона.
Одновременно один из священных белоснежных само-
летов острова взял курс на болота Каролины, где и
скрывался наш несчастный, скрипя зубами и сочиняя
как одержимый — в тот момент он подумал, что это
новая хитрость его преследователей, и отказался сесть
в самолет (как всегда, поддерживаемый своими немно-
гими фанатичными приверженцами; было чудовищно
трудно заполучить его добром!) И общественное него-
дование поднялось гигантской волной — до небес!: Ес-
ли его еще всего час назад все в один голос клеймили
позором как анархиста и богохульника, как порногра-
фа и сумасшедшего — звучит что надо, «порнограф»;
прямо как профессия: фотограф! — то теперь, после
опубликования торжественного манифеста обитателей
острова, публика срочно обрушилась на организаторов
этой скандальной травли. Было решено объявить бой-
кот текстильных товаров (и в течение дня это решение
было осуществлено); так что у растерявшихся фабри-
кантов дел оказалось по горло — они срочно занялись
рассылкой рекламных подарков покупателям, чтобы
успокоить их. Правда, эта затея удалась, особенно с
женской частью населения, без усилий (доверчивым
модницам удалось заговорить зубы); хотя с мужчина-
ми проделать это оказалось намного труднее: историки
литературы (обладавшие хорошей памятью на имена!)
еще годы спустя отказывались покупать новый черный
сюртук у «Фалька»! / Другим последствием этих со-
бытий было то, что ни одно промышленное предприя-
769
тие больше не брало на работу учеников с высшим об-
разованием; брали теперь только довольно ограничен-
ных людей (предварительно тщательно тестировав-
шихся на наличие у них способности к тиранству, му-
чительству, а также малого запаса слов, не вызываю-
щего подозрений). В бланках договоров, заключавших-
ся предприятиями с учениками, также — незаметно
для всей страны — появилась вырабоганная и внесен-
ная в документ адвокатскими конторами маленькая
оговорка: что лицо, о котором идет речь, никогда, ни
сейчас, ни позже, не будет иметь права сообщать в ка-
кой-либо форме о том, что оно прошло курс обучения:
«чтобы предотвратить возможность экономического са-
ботажа». — Иными словами, говоря откровенно: пра-
вительство снова дало себя подкупить78, чтобы при-
крыть белых работорговцев, использующих — как во
времена Чарльза Диккенса! — детский труд.
Инглфилд повел меня побеседовать с обслуживающим
персоналом; завязывал беседы; качал головой; (и мисс
Алабама выдрессированно растворилась — незаметно
ускользнула в туалет); Инглфилд казался очень озабо-
ченным, даже помрачневшим. / «Странное дело: нс
пишет больше ни строчки! — Когда он только приехал
на остров, в его кабинете рождалась пьеса за пьесой,
одна прекраснее и злее другой. Потом — «он еще ниже
наклонился над нашими тарелками; забормотал более
настойчиво: — «все производство внезапно прекрати-
лось! И вот по какой причине»: (он свирепо засопел и
укусил сам себя за щеку (я бы этого не смог сделать
ни за какие деньги!)): Грегсон во время одного спор-
тивного праздника, «Левый борт против правого бор-
та», встретил одну русскую и втюрился в нее по
уши — бабища, что твой несгораемый шкаф, такая мо-
жет подтянуться на турнике и сделать «солнце» на од-
ной руке». (Я посмотрел через зал: Грегсон, почти нс
видный за умопомрачительной горой мяса, поглощал
78 Вся диатриба автора снова «несколько» неуместна. Г-н Грсг-
сон — потомству суждено судить об этом, -- несомненно, великолепный
талант, разлагающийся, однако, в болоте: в болоте неуправляемых страс-
тей! Его роман об американских текстильных предприятиях. из которого
приводилась цитата, свидетельствует не о чем другом, как о том, что он
принадлежит к тем натурам, которые не могут найти себе места в упоря-
доченной буржуазной жизни: учение и военная служба еще никому не
повредили!
770
его с волчьим аппетитом.»: «Может быть, гут все дело
в их несовместимости? — «попытался я дать свое обь-
яснение этой истории: «ведь он так худ?. Ну, ясное де-
ло: несчастная любовь, неравенстве партнеров!: он по-
этому гак налегает на еду, чтобы сравняться с ней!»
Но Инглфилд с сомнением покачал головой): «Вы еще
не все знаете; погодите с Вашими предположения-
ми. — Прежде всего они встретились за городом, «у
городских врат». Все дальше увлекало его это могучее
и мрачное создание. И так продолжалось до тех пор,
пока он не дошел вместе с ней до «левой библиотеки»
и зашел в нее, где его, естественно, встретила толпа
русских. Дальше — больше: он заявляет: он должен,
дескать, ради накопления подготовительного материа-
ла к новому малому роману пожить на той стороне
б—8 недель — и тут уж ничего нельзя поделать; тут
мы как официальная инстанция бессильны.»
Пауза; он ожесточенно жевал.
«А — э-э — как неофициальная? » отважился я задать воп-
рос. «Ах, неофициальная-неофициальная!» фыркнул
он раздраженно: «неофициально мы, разумеется, мо-
жем попытаться сделать все возможное: так сказать,
негласные рекомендации друзей. Почетные приглаше-
ния на лекционную поездку по Штатам — он всегда
неизменно отговаривался: они, мол, его недостой-
ны! Всем военнослужащим женского вспомогательного
корпуса дано указание, что та, кому удастся отбить
его у русской, получит удвоенное жалованье, а до-
говор с ней будет продлен — Тщетно!: А там есть та-
кие девочки—очень оригинальные, пальчики обли-
жешь........!» причмокнул он, (думая в тот момент явно с
скульпторше, по имени Берта Саттон, what a woman *,
и тут я нс мог не признать в какой-то мере правоту
Грегсона. (Или у Инглфилда все же есть свои резоны;
ведь и Берти была в известном смысле женщиной
«оригинальней». И даже очень. Хотя, чтобы быть жен-
щиной, ей очень многого недостает. Кроме одного, по-
жалуй.)
«И он отправился на ту сторону: 4 недели', 6 недель: 8
недель! — Потом вернулся: в том состоянии, в каком
Вы его сейчас видите. Он больше не пишет, не работа-
ет. На все вопросы на эту тему дает стереотипный от-
* Что за женщина! (англ.)
771
вет: вся западная литература, сплошное, мол — ну, Вы
и сами знаете, что именно,
Он склонился к моему уху; и зашептал, дыша запахами
жаркого с подливкой: «Мы, само собой разумеется, по-
пробовали воздействовать на него и с помощью гипно-
за: он страшно изменился, полностью!! Его словар-
ный запас сократился невообразимо; и он никоим об-
разом не хочет заменить подзабытый американский
хотя бы выученным за последнее время русским; нет'
У него разум деревенского батрака!»
Он выпрямился, насытившись, сел поудобнее; скрестил
разболтанные в суставах руки на груди; устремил на
меня пронизывающий взгляд:
«И поэтому, мистер Уайнер: прошу Вас теперь вполне
официально там — где только для этого представится
хоть какая-либо возможность — быть понаблюдатель-
нее: здесь что-то произошло! / И это не единствен-
ный случай подобного рода: мисс Джейн Кэппелмен»
(он видел по моему почтительному липу, что я знал
поэтессу, и воздержался ст излишних объяснений.): «и
она слоняется, в состоянии такого же умоиступления,
по Поэтическому уголку. И она налетела на одного
неотразимого лысого русака из Тулы, и ей пришлось
познакомиться с тем, как идет жизнь в народных ре-
спубликах — и она онемела, утратив дар поэтической
речи: мы измерили ее словарный запас; в настоящее
время он насчитывает 380 слов!». Встаем, прощаемся.
(Мисс Алабама протянула мне, зафыркав, свою нала-
кированную правую: дело в том, что я не подписал
безоговорочную капитуляцию при виде ее преле-
стей.) —
На улице: небо, наполненное мрачными руинами облаков;
лист с деревьев повалил гуще. / Мы стояли бок о бок
друг с другом и поджидали русский автомобиль, кото-
рый должен был забрать меня. / Огромная сибирская
лайка хозяина ластилась к нам, играла, вертела хво-
стом. Инглфилд тут же взял осколок щебня и запустил
им в собаку! — «Что с Вами?! Зачем это Вы?!» крик-
нул я возмущенно (теперь-то я мог расплатиться с
этим парнем гой же монетой: он что, забыл про «За-
кон о запрещении жестокого обращения с животны-
ми»?); и ласково: «Ну иди же, иди ко мне, собач-
ка! — Та-а-к...» (псс, все так же доверчиво, прибли-
зился ко мне; я бросил ему небольшую палку: он за-
771
лился радостным лаем и погнался за ней (с таким
пылом, будто ему предстояло затравить строптивого
быка!). Принес мне прутик и, крайне гордый, лег у
моих ног. Потом уселся рядом со мной так, что шерсть
у него на загривке, торчавшая словно шипы, косну-
лась меня (он был таким большим, что мне пришлось
согнуть руку в локте, чтобы положить ее ему на голо-
ву!). Я тихонько почесывал его; и он старчески муд-
рым взором смотрел вместе со мной на улицу. / Инг-
лфилд нервно принес свои извинения: он терпеть не
мог, как выяснилось, этой породы. / Дал даже своего
рода обоснование: похожая лайка — может, еще боль-
ше — прибежала к Берти Саттон; а та, как и все
скульпторы, пришла в восторг, увидев такую изуми-
тельную, роскошную модель (и целых 4 недели ваяла
только фигуры собак; один из плодов этого увлече-
ния — скульптурная композиция «Читаем вслух» —
худенькая молодая женщина получила первое любов-
ное послание и читает его, вся объятая трогательным
упоением, своему старому другу, огромному псу; тот
слушает с внимательно-хмурым выражением, будто
он, охваченный ревностью, понимает каждое сло-
во! — для филистеров это стало гвоздем сезона! И го-
родские власти Спрингфилда сразу же купили скульп-
туру и поставили ее в городском парке: тамошние де-
вицы попадали в похожие ситуации!). / Она повсюду
таскала пса с собой, «и даже при мне, в моем присут-
ствии, и — э-э — — » я только кивнул в ответ; он
нервно продолжал: «На следующее утро обнаружил
пропажу — не таких уж важных, но все же — э-
э — — конфиденциальных бумаг администрации на-
шей половины. Так и не нашел их до сих пор.» У Бер-
ти их, само собой разумеется, быть не могло: хотя я и
должен был согласиться на ее «просвечивание» — то
есть побеседовать с ней под гипнозом); ее глаза про-
светленно лучились: «Все это выглядело весьма
shocking *, так как — э-э: You know ** и я вновь кив-
нул: I know ***: «но она продолжала делать свои при-
знания, исключительно по своей воле: Ou Senecy: I
* Шокирующе (англ.).
** Вы знаете (англ.).
Я знаю (англ.).
773
love You sou!* lively, isn’t it?** (так его, выходит, зо-
вут Сенека: этого еше не хватало!) Немного успокоив-
шись, он продолжал свой рассказ: «Well»***. На следу-
ющее утро четверо знакомых, бывших прошлым вече-
ром в театре, сообщили полиции: они, по их словам,
проходя при ярком лунном свете мимо галереи и биб-
лиотеки, сворачивая на улицу Пулафука, увидели гро-
мадный силуэт собаки, которая, держа в пасти что-то
белое, неслась по направлению к ним, и, проскочив
Нейтральную полосу, по улице Литературы помчалась
в Восточный сектор! — конечно, все они были
«high» **** — добавил он, вздохнув...
Он стоял, сложив костлявые, разболтанные в суставах ру-
ки, глядя вдаль; и начал рассказывать: «Там. на той
стороне: почти никто не умирает. В крайности — от
несчастного случая. Число «красных» покойников за
последние 10 лет составило 4 человека!» (Он дал мне
знак помолчать, отмахнувшись от меня как от назой-
ливой мухи; видно, ок собирался сказать что-то по-
важнее.) «Вы едете туда не совсем частным образом...»
(как раз в этот момент внизу, там, где пересекались
Портовая и Правая улицы, подъехал просторный ли-
музин. Из груди собаки вырвалось глухое угрожающее
рычание. Инглфилд заговорил медленнее и быстрее):
«В случае, если Вам — даже в качестве намека — сде-
лали бы какое-нибудь предложение — : «Соглашай-
тесь!: У нас есть что предложить взамен!!» — Вы меня
поняли?!»
«Да — э-э — конечно — » промямлил я оглушенный. По-
том я взял себя в руки; я вскричал: «Мистер
Инглфилд: Кто Вы?!» — Он ответил хладнокровно1
«Начальник Объединенной западной островной развед-
ки» / По тут уже чужая машина остановилась перец
нами.
С ледяным выражением, так, как хватаются за рукоять
шпаги, взялись за поля своих шляп, стоя друг перед
другом, мистер Инглфилд и товарищ Успенский (пер-
вое, что он сделал, это дал пинка собаке, так, что она,
завывая, бросилась прочь — отчего сделалась мне еще
* О. Сенека: я так люблю тебя: (англ.)
** Прелестно, не правда ли? (англ.)
*** Ладно (англ.).
**** Сильно на взводе (англ.).
774
дороже) / Я сел на заднее сиденье между двумя ти-
пами, знакомыми мне до сих пор лишь по пропаганди-
стским фильмам (и в бешеном темпе мы помчались
назад по Портовой улице, мимо ратуши, через грани-
цу Левой улицы. — тут они поехали медленнее; вздох-
нули глубже; и уверенным движением натянули по-
крепче шляпы). / «Да, пожалуйста: помедленнее.* (Я
все еще чувствовал себя каким-то скованным, мне все
еще было не по себе: так значит, этот парень, Ингл-
филд, следил за мной постоянно. И завтра бы он зани-
мался этим. (И страх уже начинал охватывать меня:
какому чудовищу я мог здесь снова наступить на че-
шуйчатый хвост! Думал, чтс это будет безобидная
ящерица, с которой можно поиграть, о которой можно
было бы рассказать потом множество интереснейших
историй, пропитанных очаровательной сладостью ни-
чтожных мелочей. —: Что я должен был в данном
случае сказать?: У Инглфилда было что-то предложить
на обмен?!).). —
«Я что это там?»: Размышления не помешали мне заме-
тить величественный монумент, возвышавшийся на
улице Литературы: «Позвольте мне на него взгля-
нуть?*. И он широко улыбнулся, сам широкоплечий и
приземистый: «Ну, канешна, пажалста!»
«Памятники русских?»: Я обошел вокруг постамента высо-
той 3 метра: воители, стяги, всадники, закованные в
броню; всадники, восседающие на танках? — : «Этот
монумент прославляет военные победы нашего велико-
го Советского Союза.»
«Не могли бы Вы перевести мне несколько надписей?»
(Дело в том, что надписи были сделаны на кириллице
и то слабое знание греческого языка, которым я распо-
лагал, нс могло мне ничем помочь. Я наугад выбрал
одну надпись; и он прочел):
«Иосиф Виссарионович Джугашвили воссел на своего хра-
пящего рыжего жеребца; налился силой под сияющим
шлемом с высоким оперением; поднял правой рукой
гигантское, неимоверно тяжелое копье — : через 1200
дней Германия называлась ГДР.» / (Стало быть, я
опять угодил в «немецкий уголок», видно, моя судьба;
вот еще одна надпись) : «От Конрада до Аденауэра не-
мцы совершили 10 походов на Россию; 4 против хи-
жин; 2 чтобы посмотреть; 2 закончившихся бегством;
2 завоевательных; ни одного победного; из последнего
775
никто не вернулся». / (Исключительно лапидарно, не
так ли? А вот еще третья). «Сталинград: Они пришли;
увидели; обратились в бегство.» / (И изображение не-
сущихся по небу громадных туч, напоминающих сло-
новьи туши с выпущенными потрохами: если бы на
свете еще существовали немцы, было бы им на что
взглянуть, то-то подивились бы!)79. / Постоим возле
машины и осмотримся. (Запястье, поднесенное к уху,
похотливо прсчавкало; «Шестнадцать часов»: Ага, сла-
ва богу, все идет в полном соответствии с графиком,
тютелька в тютельку!.) / А ну-ка, что зго там та-
ксе?»:
Маршируют в ногу: идут воинским строем! В колонне
по девять (правильно: колоннами по десять человек
и больше на острове ведь маршировать запреще-
но— и не только по техническим причинам!): все в
тужурках полувоенного образца; правда, без голо-
вных уборов; кое-кто в сапогах с высокими голенища-
ми?...
И на этот раз я опередил ответ: вот этот фланговый —
— — «Да это же — : Буслаев7» И товарищ Успен-
ский кивнул с гордостью: «Da». (Вот теперь я хоть бу-
ду знать, как по-русски звучит «Да»!)* * / И дальней-
шее объяснение: «Это наши писатели и поэты. Каждое
утре и после послеобеденного сна они сомкнутыми ря-
дами маршируют в библиотеку.» / (И впрямь- первый
взвод как раз приблизился к нам: нале-во! — и вот
они уже скрылись за боковыми дверьми здания.) / (А
западные огромные библиотеки пустовали: здесь все
это выглядело, без сомнения, смешно; зато у
нас — грустно!).
«Профсоюз литературы»: три огромных корпуса; фасады
шириной в сто метров, тридцать метров в высоту:
«Пазвольте папрасить?». —
А внизу — это что. типография? И он невозмутимо кив-
нул: Для местных нужд». (Конечно, обитатели левой
стороны могли пользоваться услугами и гигантской ти-
79 Вот еще одно доказательщво почти болезненной неприязни автора
к бывшей Германии. К сожалению, именно в этом случае можно сослать-
ся на то, что здесь речь шла о Германии особого рода — «гитле-
ровской», — алиби, за которым и у нас в свею время с большой охотой
скрывались безродные типы.
• Ответ Успенского в романе дач по-русски (в немецкой транскрип-
ции).
776
пографии, находившейся в Нейтральной полосе; она
издавала книги тиражами по 500 тысяч экзепляров,
которые внешний мир, жадно ожидавший этой продук-
ции, тут же раскупал: один из крупнейших источни-
ков доходов острова. Ничего удивительного, что в фи-
нансовом отношении она «себя окупала» — может
быть, даже больше, чем эта!).
«Здесь секретариаты — минуточку: я только приведу
прикрепленную к Вам на все время Вашего пребыва-
ния у нас переводчицу — Вы можете в любое время
пользоваться се услугами и для удовлетворения нужд
частного характера: и так дал-лсе». / И тут же воз-
вратился; ведя рядом с собой эту самую камчатскую
лилию; небольшого росточка, зато с руками, как у
борца, и на 5 дюймов шире меня в плечах: «Товарищ
Елена Ковалевна *: господин Взйнзрр, корреспондент,
сн будет писать о нас — «и расплылся в широчайшей
улыбке: «Нада пастарацца, тавариш!». / Она, не го-
воря ни слова, подошла и встала рядом со мной (тут
только я разглядел хорошенько, ого, вот это грудь у
женщины. Неужто настоящая?! — Товарищ Успенский
проследил за моим взглядом и с гордостью кивнул:
«Харрашо!»).
Очень чистенькое конторское помещение! Чего там толь-
ко не было. Вычислительная машина была даже боль-
ше, чем употреблявшиеся у нас типы аналогичных ма-
шин: я начал считать; товарищ Елена (или нужно го-
ворить «товарищ Ковалевна»?) в первый раз раскрыла
рос: «Fifteen places»* 80 подтвердила она. / Успенский
впервые за все время исчез.
В гулких лабиринтах, через коридоры и лестницы с поруч-
нями. Она замкнуто семенила возле меня; сложив за
спиной руки, пожатие которых при нашем первом зна-
комстве заставило меня задуматься. (А может, мне
было бы лучше переночевать на другой стороне, у на-
ших людей? Нет; делать было нечего; все равно это
ничему бы не помогло; я и здесь, у Прекрасной Еле-
ны, должен с достоинством представлять Свободный
Запад, его мощь. И стану жертвой объективно-
сти — жребий, который я сам себе избрал!)
* Так в тексте.
80 «Пятнадцать пультов десятичного исчисления».
777
Что это за голоса?: Она кивнула. «Комбинат № 8 выпол-
няет план по производству романов.» И, немного ти-
ше: «Это отстающие. Neblagonadezhni. Я не спросил,
что означает это холодно прозвучавшее словоR1, но
попросил се: «Не могли бы мы заглянуть сюда?»
«Сейчас узнаю». — Она исчезла. На короткое время за
стеной все стихло. — Потом вновь зазвучал голос вы-
ступавшего, прерываемый репликами собравшихся;
Елена помахала мне, выглянув из двери, приглашая
войти.
В конференц-зале (так, во всяком случае, выглядело это
помещение: в нем стоял длинный стол подковообраз-
ной формы. Неподалеку, на небольшом возвышении,
рядом со стенографисткой, плотный господин с ост
ренькой бородкой. По обеим сторонам стола восседали
по 4 писателя, напряженно внимавшие докладчику:
всего стало быть, 8, из них 3 женщины.) / Мы
скромно встали в дверях; я наклонился к Елене, и она
громким шепотом, шедшим, казалось, из самой глуби-
ны ее широкой груди, начала переводить. (В таких
случаях почти невозможно бывает сознательно обма-
нуть собеседника: вряд ли кому удастся соврать так
быстро, экспромтом: тем более на иностранном язы-
ке.) / В промежутках торопливые разъяснения: дейст-
вие романа происходило в универмаге, который как
раз сейчас, к концу — что весьма символично — начал
горсть! Остробородый сжал кулак — (это-то и был
главный автор, ответственный за композицию рома-
на) — и продолжал читать:
«Он, шатаясь, с трудом добрался до двери и заметил...» :
«Стоп! Njat * *. Нет! Чушь, чепуха!» зашумели сразу
же со всех сторон. Молодая черноволосая дама с при-
ческой «пони» вскочила с места и закричала: «Это не-
возможно! Если он добирается с трудом, «шатаясь», тс
как же можно говорить, что он там что-то «заметит»,
это же ерунда на постном масле!» Герой в таких об-
стоятельствах в лучшем случае «кричит», «задыхает-
ся», «рычит», э-э» (она зашевелила пальцами в возду-
хе, подыскивая нужное слово.) / «Хрипит?» предло-
жил кто-то; его сосед дал свой вариант, исполненный
глубокого смысла: «Хра пит?». / «А что, собственно,
81 Неблагонадежные.
* Авторская транскрипция русского слова «нет».
778
ему там замечать? спросил некто с видом мыслителя;
но «пони» вновь взвилась: «Нет! Я не могу больше
слышать этого слова!» «Но пач-чему?» удивленно
спросил «мыслитель». — Тут, по-видимому, она ему
сказала: да потому, что они здесь не одни. И ладно бы
за ними наблюдала какая-нибудь бессловесная псина,
лишенная дара речи! Так ведь нет! (Эту последнюю
фразу я, конечно, не мог понять, но догадался о ее
смысле по ее жестам и бешеному взгляду, брошенному
украдкой в нашу сторону:!) /«Давайте пойдем даль-
ше. Я бы никоим образом не хотел им мешать.» /
(Мы вышли в коридор; в зале вновь забушевала сло-
весная баталия, Все литературные комбинаты в насто-
ящее время пробовали свои силы в изображении жиз-
ни «крупных коллективов», создании «больших поло-
тен» • «Существуют два основных типа обитания чело-
века, ставшие, так сказать, его исторической судь-
бой, — дом для одной семьи — и «большой дом»:
один — место, где осущестлястся общественное, кол-
лективное производство; — другой, это место, куда че-
ловек возвращается из коллектива, выполнив свою
норму, прибежище индивидуализма. «Писатели стара-
лись описать по мере своих сил и возможностей мир
«большого дома»: крупного банка, центральною поч-
тамта; магазина, казармы, школы, фабрик всех видов,
радиостанции, земельного управления, ярмарочной
площади. Один даже предложил включить в програм-
му описание «парламента», что, однако, было откло-
нено профсоюзным руководством.)
«Они что, на самом деле считают, что художественное
произведение может быть создано коллективными
усилиями?» — : «Ну, о чем р-речь?!» — удивленно от-
ветила она. / И принялась сыпать примерами и име-
нами, так, что я едва успевал следить за ходом ее
мысли: А Бомонт и Флетчер? А «Ксении» Гёте и Шил-
лера? А Клод Лоррен? Ведь фигуры людей в его пейза-
жи вписывал Андре. / «Плагиат: что это, в конце
концов, в глубинной своей сущности, как нс самопоз-
нание? Совершающий плагиат начинает сознавать, что
ему недостает именно тою, чем он воспользовался.
Существуют — скажем так — писатели, великие пси-
хологи, но не обладающие ни малейшей чуткостью к
красотам природы: что же. по-Вашсму, из-за этого в
их книгах не должно быть и ландшафта, изображения
779
пейзажей?: Глупость кака»! / И кто же в таком слу-
чае подписывается под готовым романом в качестве
автора?» : «Комбинат № 8» ответила она как ни в чем
не бывало. / «Но разве создаваемому с помощью та-
кого метода художественному произведению не будет
не хватать в конечном итоге единства, цельности? За-
конченности в развитии всех его идей?» : «Вы имеете
в виду «ограниченность индивидуума»? и тут же сфор-
мулировала вопрос по-иному «Узость его дарова-
ния?» — Отдельный человек нс в состоянии достичь
совершенства: мы стараемся восполнить его недостат-
ки. Тщательно подбирая и комбинируя родственных
по духу, но с разными способностями художников: пу-
тем сложения!» / (И сообщила еще одну интересную
подробность относительно формирования таких худо-
жественных комбинатов, таких коллективов художни-
ков: это вовсе не делалось наобум! Нет, существовала
продуманная система отбора писателей — они должны
были обладать одинаковым — ну, допустим, спокой-
ным, уравновешенным — темпераментом; иметь одну
и ту же группу крови; схожие впечатления детства и
жизненный опыт. Различие могло быть лишь в од-
ном — именно в качестве их дарования: один, напри-
мер, хорошо владел интригой, умело вел линию сюже-
та; другой изрекал сентенции невообразимей глубины.
Третий был гигантом в собирании и хранении всего
богатства словарною запаса. Молодая дама-«пони»,
например, оказалась «специалисткой по эротике», как
доверительно сообщила мне Елена, покрывшись спор-
тивным румянцем.)
Вот тут самое время начать галантный разговор!: А
как, собственно, будет по-русски «Я тебя люблю»?
спросил я, сделав мечтательный вид. Она наморщи-
ла свой мускулистый лоб; но, видимо, вспомнив о
своих обязанностях, ответила с мрачной кокетливо-
стью: «Ja tebja ljublju» (Я принялся повторять
jatebjaliublju jatebja, пока хватило терпения и
сил».
«Позвольте узнать, что здесь написано?: рамочка на ко-
ридорной стене, выполненная с притязаниями на рос-
кошь, хотя, впрочем, с немалым вкусом, в ней — слег-
ка тонированная бумага с кудрявой, в завитушках,
надписью. Она перевела ее, медленно, но без труда,
вчитываясь в причудливую вязь строк:
780
«Ежели убьет русский писатель жителя США, то
платить ему 10 рублей,/ если южноамерикан-
ца—20 рублей,/ если араба, индийца, китай-
ца — по 500 рублей или отдать взамен три пишу-
щие машинки с лентой, двумя ластиками и ты-
сячью листов почтовой бумаги сорта А — ГПС * в
придачу».
Видимо, на моем лице отразился ужас; гак как она
по-спортсменски отрывисто хохотнула и добродушно
проворковала: «Ш-шут-тка. — : Вы — наш гость;
уважаемый гость.» (Ничего себе: хорошенькое пред-
писание! Но она): «Это из одного старого рома-
на — середины прошлого века — принадлежащего пе-
ру товарища Ивана Михайловича Афанасьева.» Из
ее уст громкие имена знаменитостей так и сыпа-
лись.
Последний этаж; тут же на стене табличка: «Тише!
Соревнования по шахматам!» (Турнир президентов
на звание чемпиона мира. Мы бесшумно проскольз-
нули в зал. На этот раз она из почтения к участ-
никам лишь писала их имена в блокноте, показывая
кончиком карандаша на того или иного шахмати-
ста:!)./ А тут были все: Галахов к Кареев; Форту-
натов и Вельянинофф-Сернофф; Спасович и Слава-
тинский; созвездие самых блестящих имен! (Поразил
меня товарищ Фортунатов — я представлял его себе
гораздо старше: подумать только, человеку вот-
вот стукнет сто, а он все еще участвует в турнирах,
всякий раз занимая второе место! Поистине креп-
кий еще народ, эти русские: любо-дорого погля-
деть — широкоплечий, плотный, с серебряной бородой;
ни за что не дал бы ему больше шестидесяти!)/На
турнире положение сложилось следующее: первые
тридцать четыре места занимали русские, шахматисты
из Советского Союза. Затем шли два бывших югослава
(которые, похоже, тоже были уже очень и очень в
летах; лиц их я не смог разглядеть, так низко скло-
нились они над доской.) Далее — чех и четыре ар-
гентинца./Единственный американец занимал сорок
второе место (и на наших глазах проигрывал оче-
редную партию; у него уже нс хватало трех пешек.
* ГПС — германский промышленный стандарт.
781
Я, не произнеся ни слова, сочувственно пожал со-
отечественнику руку) / (Он встал и подвел меня к
окну: «Нас обманывают!» свистящим шепотом про-
изнес он: «Моему противнику па вид не больше
двенадцати: в заявке на игру он значится как Ста-
сюлевич! Но того-го я знаю давно — уверяю Вас,
это не он! Правда, играет совершенно так же, как
он: те же излюбленные начала, те же дьявольские
ловушки. Узнал меня сразу же, и что-то понес насчет
«курса омоложения!»)./Елена, горделиво-небрежно:
«Мы только что подали новую заявку — просим
впустить на остров еще четырех гроссмейстеров:
отлично!»/ И тут же во взгляде се загорелась
смертельная ненависть: «Хотя обоих наших лучших
игроков нет!..» Я с интересом взглянул на челове-
ка, сидевшего за первой доской:?: И ведь верно!
Это был не Вовейкой, второй по силе шахматист
мира! Самого чемпиона нигде не было видно: «Но
ведь он и не должен участвовать в турни-
ре». — Она едва сдержалась, чтобы не крикнуть на
меня. Но, вспомнив, где мы находимся, прошипела:
«Два раза тебе повторять?’»: Великий Рылеев и Вовей-
кой...» Она взяла себя в руки; и завершила презри-
тельно: «...не присутствуют.»/ В коридор и вниз по
лестнице —
На улице: облачное покрывало стало совсем плотным, не-
проницаемым./И я предложил на ее рассмотрение не-
большой планчик: «Я хотел бы лично познакомиться с
маститым А. Ф. Ступиным — по крайней мере, хотя
бы взглянуть на нею » (Мне всегда нравилась его «Ти-
хая Обь».)/И вот уж совсем неожиданное везение: из
читальне со зала библиотеки как раз возвращались пи-
сатели других комбинатов! — «Он среди них. Я сейчас
позову ею».
И высокая, пышущая здоровьем — кровь с моло-
ком!,— блистающая юной свежестью девушка, раз-
вевающая по ветру знамя своих светлых волос, выбе-
жала из последней шеренги. И к нам. Горохом посы-
пались слова — она фамильярно хлопнула меня по
плечу и протянула руку.! (Я был несколько ошелом-
лен; однако поклонился и вежливо ответил: «Очень
приятно, госпожа Ступина». (Кажется, переводчица
меня неправильно поняла! — Ну, да ладно; я с не
меньшим успехом могу нарисовать в своих очерках
782
«гибкую, цветущую супругу престарелого титана»*2;
как и сочинить любую другую подобного рода ахи-
нею. — Они все еще разговаривали смеясь Бесшабаш-
ная девчонка с копной ржаных волос оценивающе раз-
глядывала меня, явно готовая пуститься во все тяж-
кие; на прогцание — еще один удар по левому пле-
чу — и, в два прыжка догнав колонну своего комбина-
та, она уже шагала в шеренге своих товари-
щей.))./«Госпожа Ступина тоже пишет?»; но Елена
лишь смотрела ей вслед, счастливо улыбаясь; качая
своей черной, густоволосой, коротко подстриженной
головкой (меня, наконец, тоже забрало; я засмеялся с
ней ка пзру; поднял указательный палец и со значе-
нием, словно находясь на сцене, произнес:
«Ja/tebja/ljubljuh!» В ответ из ее широкого рта разда-
лось: «Хар-рашо».
Там, по ту сторону— красные китайцы? — Я испытывал
известные колебания. В конце концов мы все еще не
признали Китай. — (С другой стороны, я должен изо
всех сил стараться соблюдать объективность!)./Но она
разрешила мои сомнения с неожиданной для нее дели-
катностью: «Пойдемте в профсоюз танцевального ис-
кусства, там многие бывают.»
И вот мы уже идем по «Кремлю», гигантскому универ-
сальному магазину, увенчанному куполом: кругом го-
ры товаров: хрустальные бутылки с водкой, бочки с
черной икрой — Восхитительно: женское белье! кро-
шечные трусики, пижамные штанишки; прозрачные
комбинации и пеньюары; коротенькие кофточки.
(«Экономия материалов», заговорщически шепнул мне
на ухо прозападно настроенный скептик; к тому же
все вещи были только одного фасона. Елена заметила,
что одежда мне очень приглянулась.)/«Нельзя ли мне
здесь что-нибудь купить?»: «Ради бога, выбирай-
те! — :Все, что Вашей душе угодно. Ведь Вы — наш
гость!»
В одном отделе я купил записную книжку в яркой, в
крупную клетку, обложке. В другом — красновато-ко-
ричневую цветную ленту для пишущей машинки./В
третьем — о, это было интересно! (И поучитель-
но!/Она обьяснила мне назначение справочных изда-
82 «Высокая, юная супруга сибирского титана» — так я назвал статью
о ней, вышедшую в популярной серии.
783
ний. — Сплошь однотомники: справочник по правопи-
санию. Народная энциклопедия, Энциклопедический
словарь для лиц с высшим образованием, содержащий
дополнительные сведения для интеллектуалов: статья
«Наполеон» в нем выглядела совершенно иначе, чем в
предыдущем лексиконе для простонародья! Если там
статья пестрела выражениями вроде «ярмо корсикан-
ца», то здесь скрупулезно приводились имена, даты,
числа, такой, столь детально разработанной биографи-
ческой таблицы я еще ни разу не видел в наших изда-
ниях!) (Правда, «человек из народа» не знал бы, что
со всем этим делать: но в этом-то и заключалось раз-
личие! : Различие, которого мы, к сожалению, еще не
делаем. А равно и не признаем. — Она почувствовала
мое невольное восхищение и ;ордо откинула юлову:
Матушка Россия!)).
(Однако выбирать товары следует с осторожностью, не
набрасываться на них, не то они тут, пожалуй, чего
доброго, подумают, что у нас нет карандашей — ведь
именно об этом им наверняка все уши прожужжа-
ли!)/Затем перекусить в небольшом кафе, тут же в
универмаге. — Вареная колбаса, еще теплая, бы-
ла— ?: ну, что ж; вполне приличной. /Рыбное фи-
лс?— :псресушеннос и старое./Китайский чай & ми-
рабель из Туркестана?: собаки есть не будут!
Профсоюз танцевального искусства: сперва в зале была
абсолютная темнота; только на сцене работа кипела
вовсю. Мы уселись, рядышком, в первом ряду (я ре-
шил, раз уж мы сидим так близко друг к другу, еще
разок поупражняться в русском языке и произнес
единственную знакомую мне фразу; Елена деловито
кивнула: дело пойдет!)./Декорации, изображавшие
степы дома, стояли разобранными, были навалены как
попало (выпуклость, долженствующая изображать вер-
шину холма, выглядела, надо признаться, препротив-
но.) Искусственное дерево с кричаще-яркой листвой
лежало поперек валуна, на коем, по всей видимости,
должен был восседать князь Игорь в момент поднятия
занавеса./Режиссеры изрыгали проклятия (одного из
них при этом не было видно, он находился за кулисами,
и в зал доносился только его голос); рабочие сцены
свисали с потолка, сидя в веревочных петлях; ассистент
режиссера, мальчик на побегушках, в note лица наво-
дил на сцене красоту; осветитель выбивался из сил.
784
С закрытыми глазами: китаянка выпорхнула на сцену! Ее
желтые ручки казались побегами карликсьсго деревца;
ножки мелко семенили, тесно прижавшись друг к дру-
гу. Она выглядела совсем девочкой, девичьи бессмыс-
ленной была ее блуждающая улыбка (тогда как со
спины она производила явно противоположное впечат-
ление; видимо, ей это было хорошо известно, поэтому
она старалась как можно реже поворачиваться к зри-
телям этой частью своего тела): Не-е-т!/Налево7:
«Па-да-линн; Па-да-линн» заливалась балалайка; и
представительницы гиревого спорта, переодетые ком-
сомолками, выстроились полукругом: празднуя мой
мрачный триумф. (У всех одинаковые фигуры: точь-в-
точь, как у моей водительницы; «Великолепно»; я за-
стонал, как бы вне себя от восхищения; она удовлет-
воренно кивнула.)
Сзади нас что-то громыхнуло: это вновь появился това-
рищ Успенский. Некоторое время он смотрел на сцену
вместе с нами; но улыбки его удостоились лишь аме-
риканки: «Опыта им, конечно, нс занимать; а вот фи-
гуристости не хватает — куда им до женщин из наших
степей!» (Да уж, пожалуй: разве сравнишь их с квад-
ратной Еленой — та очертаниями фигуры — чистый
кресг: что в длину, что в ширину — одинаково! Впос-
ледствии я не премину пройтись по этому поводу. Ну,
да ладно. Vogue la galere!*). —
Да что мне там делать, в их машинном отделении? —
Но он, казалось, так страстно желал показать мне его
(тут я, кстати, вспомнил о намеках Инглфилда, сде-
ланных мне сегодня утром), что я решил доставить
ему это удовольствие.
Через небольшой парк: деревья в нем были заметно выше,
чем на нашей стороне! (То ли здесь применялись бо-
лее передовые методы облучения? Или пересадки? Я с
досадой поддел кончиком ботинка наглый, круглый и
гладкий гравий.)/Или взять, например, стадион: «То-
же ведь значительно больше, чем спортплощадка на
нашем борту». Он ответил с раздражающей невозму-
тимостью, как будто иначе и быть не могло: «Вдво-о-е».
/ В поргу, сказал он, горит, в полном соответствии с
красным огнем маяка, красная светящаяся надпись. В
пику бело-зеленому свету капиталистов. (Как они там
♦ Была не была! (фр.)
26 Заказ 146 __ _
вообще еще ухитряются непрерывно различать, где
naljawo, а где naprawo?83)
Снова такой же машинный отсек; снова такое же сло-
новье вращение гигантских колес. Поршни, казалось,
вот-вот заденуз меня, пролетая на волосок от моей го-
ловы! Зубчатые колеса оплетали меня своим черно-
желтым кружевом; оглушительно шипели охладитель-
ные шланги; одна за другой надо мной загорались и
гасли лампы. (И повсюду, куда ни глянь, напружен-
ные, вздувшиеся мышцы!) /Принадлежащие тем, кто с
лихвой обходится сотней слов: именно такими изобра-
зил мне Успенский геркулесоподобных лемуров: мо-
жет, и впрямь я в их глазах выглядел как своего рода
посредник, комиссионер, не имеющий ни собственного
разума, ни собственной воли? Go-between* *), парла-
ментер, человек середины, дитя эпохи Ragnarok **.) У
одного из них в торчком стоявших волосах, освещен-
ных сзади, звездным сиянием сверкали капли машин-
ного масла; ни один из них ни разу не видел дневною
света. Лошади, работающие в шахте. (Но те-то были,
как известно, слепыми; а про того, что стоял передо
мной, этого не скажешь).).
й Елена: Ssluschaj»M: Она заюворила с ними — я не мог по-
нять ни слова — тарабарщина какая-то: — а что, если
этим людям придет в голову мысль захватить власть
над всем островом7! (Но тут мне вспомнился Ингл-
филд с его хладнокровием: Ках это он говорил? «У не-
го есть кое- что на обмен? — За моей спиной стоит си-
ла? (Да и передо мной она стоит!: Страх все больше
овладевал мной. С невыразимым облегчением я услы-
шал, как она произнесла знакомое слово — «Ступин»,
и тотчас же подключился к их разговору): — ):
< Мы ему это покажем. —: Э-э — ну, пойдемте. — »
Назад. По улице Октябрьской революции. Вон то зда-
ние — МТС, «машинно-тракторная станция», которая
помогает обрабатывать «пашни и луга» левой стеро-
ны./ «О-о, это у нас тоже есть! — Имелся в виду рас-
положенный на природе, «за городской стеной», кол-
лектив «Одиночество», где их великие огдыхали на
«Налево» и «направо» по-русски.
* Посредник, сводник, связующее звено (англ.).
** «Сумерки богов»,«конец света» (древнеисландск.).
84 Слушай!
736
деревенском воздухе; пили крымское вино и молочные
продукты из Казахстана. Парились в спартанских
банях; расслаблялись, согласно предписанию, и моло-
дели.
«Ма-ла-де-ели», повторил он, радостно глядя на вывеску
(делая при этом жесты ярмарочного зазывалы): «Иаша
клиника»./(А за углом здания уже охватывала вечер-
няя грусть, сумерки манят меня, туман обольщает.)
На стене, сразу как войдешь, барельеф, на котором изо-
бражена в натуральную величину громадная сибир-
ская овчарка (чуть пониже — три небольшие продол-
говатые плиты, куда записывались имена; две из них
уже были заполнены — может быть, барельеф был за-
думан по образцу памятников сенбернарам, возводив-
шихся в прошлые времена? Посвященных собакам,
спасавшим человеческие жизни в ледяных пустынях?).
В лаборатории: Успенский обратился к закованному в бе-
лоснежные доспехи невысокому крепышу, которому
предстояло сопровождать нас (видимо, он всячески от-
некивался от этою поручения; в конце концов Успен-
ский выхватил из нагрудного кармашка авторучку,
присутствовавший при этой сцене лаборант расписался
j качестве свидетеля (тут я заметил у него в леьой ру-
ке коричневого цвета палочку из теста, толщиной с
карандаш: что это?...: ага, ясно!: «вчерашнее «Добро
пожаловать!» Здесь его скрупулезно исследовали со
всех сторон посредством химического анализа.) / (Но
чем комичнее была ситуация, тем беспокойней стано-
вилось у меня на душе: так вот она какова, жизнь на
«Святом остдове человечества»?! Теперь я на дух не
переносил слова «святой» — правда, и раньше оно у
меня всегда вызывало недоверие!).
«Профессор Жуковский».: мы отвесили друг другу легкий
поклон, как повелевал закон. И еще раз он задал не-
мой вопрос, искоса взглянув на Успенскою; и еще раз
тот сделал руками утвердительно-повелевающий жест.
Профессор в последний раз пожал сильными плечами
и пошел вперед.
В больничную палату: там стояло всего две кровати, на
которых лежали люди с лицами, покрытыми мертвен-
ной бледностью. Профессор давал разъяснения; Елена
переводила (все чаще запинаясь: дело в том, что в ре
чи профессора встречалось много специальных слов и
выражений).
26*
787
Так, значит, то, о чем во всем мире ходили таинствен-
ные слухи — правда?: русские заменяют ор1аны чело-
веческого тела, пересаживают новые! Вот этим двум
пожилым чиновникам островной администрации изно-
шенные сердца заменили на новые, здоровые!/«А у
кого их взяли? (я заставлял себя говорить нарочито
мужественным голосом, сухо, деловито. У молодых
людей, ответили мне, погибших в результате автомо-
бильной катастрофы, и «тому подобное». (Да-да, вот
именно: «И тому подобное!» Но от дальнейших рас-
спросов воздержался.))./«И насколько Вы тем самым
продлите жизнь этих больных?» На тридцать
лет. — «И операции удаются?: в 90% случаев.
На улице Успенский обходительно дал мне дополнительные
разъяснения: они, само собой разумеется, систематиче-
ски проводят также направленный генетический отбор,
селекцию, спаривля писателя с писательницей, скуль-
птора со скульпторшей: «Через триста лет на нас бу-
дут смотреть так же, как мы сегодня смотрим на го-
рилл.»/^ позволил себе усомниться: «Неужели и
впрямь писатель плюс писательница дадут в сумме по-
эта, вдвое превосходящего их по всем статьям?» Но
тут в разговор вмешался профессор Жуковский; «Во
всяком случае, речевой центр мозга увеличивается
заметно.» (Итак, мне снова утерли нос! — «Но если
вундеркинду не будет хватать необходимых для его
развития благоприятных условий?» — Они только
улыбнулись: «Об этом заботимся мы».)
На плечи мне накинули халат, белый, словно снег под
Верхоянском; на голову дали надеть сильно пахнущую
дезинфекцией шапочку, похожую на колпак кондите-
ра, рог обвязали пропитанной карболкой марлей. На
улыбающемся липе Успенского тоже остались одни
глаза; один глаз Елены казался бездонно-глубоким,
другой — примитивно-плоским. (И среди всех нас, по-
хожих на коконы, —лишь у нее одной дышащая, вол-
нующаяся грудь).
В операционной: я считал себя достаточно закаленным че-
ловеком — ведь все это мне было давно знакомо по
прежним репортажам./Но здесь дело приняло совер-
шенно неожиданный для меня оборот!: на двухместном
операционном столе лежали два пслутрупа — рядом с
ними, по обе стороны стола, две черепные коробки,
покрытые волосами. Два белых дьявола, как одержи-
788
мне, высверливали в них отверстия, что-то резали,
кромсали; издавали спеленутыми марлей ртами одно-
сложные, невнятные звуки...: и вот — каждый держит
в красных резиновых перчатках жирные серые мозги:
их поменяли местами и снова вставили в черепа!/(И
завязывали узлы, и сшивали, и кричали, требуя све-
жих искусственных сосудов, новой крови и нового кет
гута — Успенский взял меня под локоть, профессор
поддержал с другой стороны; Елена подпирала спи-
ну) —
и мы вновь очутились на улице: я сорвал стерильную по-
вязку; крикнул: «Так, значит, ее делают?!» имея в
виду трансплантацию мозга. Я знал, что наши врачи
успешно делали операции по лейкотомии; но чтобы
пересаживать весь мозг?..): «Это невозможно!»: «Для
советского человека нет невозможного!»: поправил он
меня строго./Да, такие операции производились: ког-
да крупный русский писатель или ученый достигали
преклонного возраста, скажем, шестидесяти лет, их
драгоценный мозг пересаживали в голову двадцатилет-
него атлета: «И что вы думаете?: наступает расцвет!
Писатель переживает творческий подъем, сочиня-
ет— о, о люб-бви!» (И снова работает в течение 40,
50 лет; обогащает свой жизненный опыт; его словар-
ный запас неуклонно растет... —: «Но ведь при этом
он обретает совершенно другую внешность?!» (Это,
конечно, не было серьезным возражением против опе-
рации как такоьой; он и его опроверг: «Мы подбираем
по возможности похожих ребят» (Тут же отметить:
Небольшой рассказ под названием «Он был слишком
похож на него!»). — А меня словно черт разжигал:
«Самыми похожими были бы, думаю, сыновья?»45) И
он действительно кивнул в ответ — задумчиво, сжав
тонкие губы. Отцы и дети!).
И тут же меня так шатнуло, что я оперся о стену:
они, встав полукругом, выжидающе смотрели на меня;
и Елена перевела, все еще прикрытым марлевой по-
вязкой ртом: «Что с тобой?»/Я безуспешно пытался
проглотить вставший в горле ком: «Елена!» — прохри-
85 Это типичный для автора и людей его професии тон современного
отчаянного человека: мысли, которые прежним поколениям никогда бы не
пришли в полову, не только рождаются, но и безо всякого стеснения — не
страшась последствий — высказываются
789
пел я: Так, стало быть, то, что я видел тогда... это и
был Ступин?!/Она, смеясь, рассказала нашим спутни-
кам о приключившейся со мной истории, о тем, как я
говорил «госпожа Ступина». Успенский фыркнул:
«Хор-рошо»; и специалист Жуковский пояснил: «Ни-
чего особенного; можно пересадить мозг мужчины в
тело девушки. Товарищу Ступину для его новего шес-
титомного романа необходимо было изучить множест-
во самых различных чисто «женских ощущений», поэ
тому он, по зрелом размышлении, сделал свей выбор в
пользу женского тела.» / (Так вот откуда это мастер-
ское изображение внутреннего мира юной девушки!
Вот откуда его неслыханная способность художествен-
ного перевоплощения, проникновение в сферу тончай-
ших переживаний, неуловимо-мимолетных девичьих
причуд и капризов: вот где он взял краски для потря-
сающего описания грандиозного акта дефлорации в
четвертом томе — картины, которую даже паши про-
фессиональные завистники вынуждены были признать
неподражаемой: тут вся штука, оказывается, была в
том, что автор был един в двух лицах — сн же парень,
он же и девка!).
Тересиас!: полыхают, на стене огненные слова: Проблема
Тересиаса! Ведь он тоже, по слухам, обладал двойст-
венной природой (и даже объявил во всеуслышание в
женском естестве жить еще приятнее!)./Или Торне
Смит, автор «Turnabout»*!).
Идемте: есть.»: да, нервы у нах в полном поряд
кё!/ — «Нельзя ли мне еще немного побыть на све-
жем воздухе?» — Они успокаивающе замахали рука
ми: ну, конечно! (Профессор попрощался с нами: до
завтрашнего утра.)
Между клиникой и МТС: Увы! теперь мне вспомнилось
еще и это! (А благоухающий простор лугов, оку-
танных туманной мглой, казался таким безмятежным!
С полей, где уже созрели хлеба, доносился скрежет
чучела, поставленного, чтобы отпугивать птиц: «Ни-
кто не спит!»). Но на уме у меня было другое:
«А что Вы делаете — если позволите спросить — с мозга-
ми «молодых людей»? Тех, кого вы лишаете их собст-
венного мозга?» И сам себе, тяжело вздохнув, ответил:
«Выбрасываете, что же еще». «О, вовсе нет», бодро за-
* «Изменение» (англ .).
7°Т
верил меня Успенский: «Они вовсе не пропадают:
завтра утром, перед Вашим отъездом, мы Вам кое-что
покажем — у нас есть мною чего показать Вам.» (И.
снова смеялись его черные глаза-вишни: в этих парнях
слишком много азиатского; в душу им не загля-
нешь.)/Но как прекрасна эта широкая панорама лу-
гов: вдали, на расстоянии почти в милю, опушка леса.
Видимо, эти пространства заменяли им недостающую
степь; на нашей стороне все было усажено деревьями,
как в парке. «Мне чудится, будто под окнами шумят
деревья парка, омытые дождем» (Тс есть, мне-то это
как раз не чудилось!).
Назад по улице Октябрьской революции; «Ведь в принци-
пе — теоретически — можно сконструировать некий
сверхмозг?: Безошибочный глаз художника; языковое
чутье писателя; ухо композитора?» (Или, еще шире:
соединить все эти качества с плечами боксера, желуд-
ком страуса и кое-чем еше тигрицы?). Он поднял еще
выше и без roi’o высоко вздернутые плечи: «Это пред-
ставляет из себя немалую проблему. — Но завтра
спросите об этом профессора Жуковского: я не могу
Вам ответить.»
За заказанным заранее угловым столиком «Красной гос-
тиницы»: «Товарищ — стахановка в стенографии и в
изучении американского». (Имелась в виду Елена; мы
сидели втроем.) (Да, лучше бы сменить тему: придать
разювору чисто застольный характер, более соответст-
вующий божественно сырому ростбифу и огромным,
величиной с человеческий мозг, картофелинам.).
Застольные разговоры: О ('русском кино», хорошем ки-
но./О гнилом Западе: многие из ваших деятелей ис-
кусства добровольно покидают остров: видимо, им тут
«нечего делать»! (И я должен был, сам не желая это
го, согласиться; дело обстояло именно так.) /О том,
как русские потребовали, чтобы принятому па Западе
закону о «боюхульстве» или был противопоставлен
аналогичный закон, преследующий за «преступления
против атеизма», или чтобы оба закона, как явно не-
суразные и смешные, были упразднены: «И они были
упразднены». (С тех пор всем церквам и храмам ост-
рова запрещалось по внешнему виду отличаться ст
прочих домов; христианским церквам, например, было
предоставлено право помещать на фронтоне неболь-
шой, почти незаметный, «не оскорбляющий взор» кре
791
стик. — «Да: о деле с колокольным звоном я случайно
кое-что слышал». Они удовлетворенно переглянулись:
«Ва-аше здоровье!»)/Но я очень осторожно отпил
лишь небольшой глоток хорошей водки; у меня еще
были на сегодня кое-какие планы./(Хотя аппетит у
меня безвозвратно пропал! Я обратился к прекрасной
Елене; спросил ее, пристально глядя ей в глаза: «А
ты — это на самом деле ТЫ?» — Она сразу же поняла
меня, кивнула с серьезным видом и ответила:
«Я — пока еще Я» (Вот видите: «пока!».)./«Ваше здо-
ровье, мистер Успенский!» (Он с улыбкой воспринял
непривычное — иностранное! — обращение. Даже зау-
лыбался еще шире. «И его жена Туснельда тоже пила
как лошадь», это уже Елена: «Ва-а-ше здар-
ровье!»/Тут пошли новые обвинения в адрес Дикого
Запада: разве нс пыталась в свое время НАТО устраи-
вать свои заседания на острове? Объясняя это тем, что
здесь, мол, «исключительно благоприятные условия»?:
Предложение это было отклонено голосами представи-
телей Восточного блока и нейтралами. (Все эго, если
только это было правдой — а я ни на минуту не со-
мневался в этом; у старой НАТО наглости па это
вполне хватило бы! — явилось еще одним печальным
свидетельством бесчисленных постыдных ошибок и по-
зорных провалов Запада. На Востоке и в Центральной
зоне всегда хватало ума «подставить» нас, подстроить
дело так, чтобы мы первые сморозили какую-нибудь
глупость — нейтралов при одном упоминании нашего
имени начинало трясти — а всем этим пользовались
красные. Инглфилд мог говорить все, что ему угодно:
да, сила-то у нас была, а вот сообразительности недо-
ставало! — Все у нас было, все при нас — и интелли-
гентность; и спортивность; и блестящие техники; и
одареннейшие скульпторы, как, например, Берти Сат-
тон: но при всем при том мы оставались непроходи-
мыми тупицами!: «Ва-а-ше здар ровье, гражданин
Вайнер!» — (Это мне в отместку за давешнего «мисте-
ра»!)).
Но осторожнее, осторожнее; волны азиатской дикости
вздымались все безудержнее, стремясь захлестнуть ме-
ня. Этот напер чипгисхановых орд ощущался во
всем — в забористом уксусе. В густо наперченной пе-
чени байкальского тюленя: «Сах-харр?: Пр-раш-
шу!» — предупредительно сказала Елена, видя, как у
792
меня кусок сахара уже не попадает в чашку. (Слово
«сахар» — почти русское, оно происходит от слова «са-
харин». Я наконец встал: сейчас меня проводят в пас-
стелль!). —
Комната — убежище с кроватью: широкие веки Еле-
ны./Сначала она заботливо продемонстрировала мне
мои апартаменты: «Wannaja. Ubornaja»86 настоятельно,
словно приглашая меня туда. А я, с трудом шевеля
языком, пробормотал: «Ja, Tebja. Ljubljuh.»
Ливень поцелуев, лавина ласк: грудь оказалась самой что
ни на есть настоящей! Тончайшая комбинация, кото-
рую ssckrctarscha, она же pcrewolschitsa, стянула че-
рез юлову, да к тому же еще и «Заслуженный мастер
спорта», ну надо же!./Ее губы отдавали водочным пе-
регаром. Она вцепилась в меня своими смуглыми
пальчиками и замурлыкала. Что-то насчет «karotki» и
«tonki»; издавая невнятные звуки сквозь щель, проре-
занную в диске ее монгольского лица.
В снежно-белых горах ее грудей (Talc of the Ragged
Mountains)* *./ Тундра живота («lenihwy», мурлыкала
она: «sskarcje!»87 (А у меня перед глазами вес еще сто-
яли эти мозги из операционной; удовольствие ниже
среднего!))
Для подкрепления моих сил она поднесла мне стакан ог-
ненно-горячего рома с маслом (ж>-учая, воспламеняю
щая кровь жидкость перелилась через край: вот так: и
da cape! **)
На тыквенном поле ее грудей («Шалаш на тыквенном по-
ле»: откуда это?)8” Медовою цвета девичий зад (скорее
всего, неподмытый; словно пловец, плызущий кролем,
я гребу в трепыхающейся подо мной, задыхающейся,
легко поддающейся трансплантация плоти; как толь-
86 Ванная и ватерклозет
* Сказка ;калистых гор (англ).
- Моему чувству моральной ответственности претит переводить эти
русские выражения; слава Богу, в данном случае это и не требуется —
стсль любезный сердцу автора «местный колорит» без перевода восприни-
мается еше лучше.
** Скачала (т).
88 «Книга пророка Исайи», I, 8/ Цитируемый — безо всякой нуж-
ды! — лют еров перевод к ,ому же неточно передает эго место из Библии:
правильно должно быть: «Шалаш . огороде»: благодаря чему похотливые
ассоциации автора лишаются всякого обоснования и с чисто филоло ттче
ской точки зрения.
793
ко я об этом подумал, все сразу же, естественно, и
кончилось!). Она ушла, покачивая 10ловой.
Ночью льет черный дождь. Деревья — совсем по-негри-
тянски — словно обмахиваются опахалами (из негри-
тянски черных листьев?): ночью я — черный человек!
А эта ночь?! —: Существует офорт ненаглядного моего
Хогарта, на котором изображено, как в аду, оборудо-
ванном по последнему слову техники под операцион-
ную, у грешника вырезают внутренности (которые си-
дящий на корточках проворный чертенок с рожками
сует в бочонок): ребра выпирают у грешника из-под
натянутой кожи, ему сверлят мозг: зачем ты мучил
своих собратьев?! / Вот и я ощущал себя в положении
такого же грешника: меня обступали создания, кото-
рых я всеми силами старался вытравить из памяти:
трясущие отвисшими титьками похотливые бабы — их
причинные места густо усажены острыми шипами;
двуголовые собакопсдсбные существа. Тюлени распе-
вали мотеты (их траурные морды так и просились на
фотографию!)/И все это длилось до того момента, по-
ка меня не спас сон, из сострадания постоянно наве-
щающий меня: леса, по которым мы, заблудившись,
бродим вдвоем — с кем? Это ты, Лилли? (Снится мне
и разбойничий притон, лесная хижина, ножи; как
всегда, мы счастливо избегаем опасности). Вокруг ста-
новится ьсе красивее, все живописнее; местное гь зара-
стает лесом буквально на глазах, делается все глуше,
все пустыннее. Мы поджимаем ноги и взлетаем над
круглым, как котел, озером, парим над ним: сделав
прощальный круг, летим дальше, прочь. Все светлее и
жарче разгорается утро, все крепче во мне ощущение
юной свежести и умиротворенного покоя, все гуще
кружат вокруг нас голубые лодки, скользящие по жсл
той воде (тут же откуда -то появляется слюдяная под-
зорная труба Купера: я всегда считал его великим че-
ловеком). Голубое и желтое./(Потом, правда, передо
мной возникает ненадолго «Стена вселенной» — ее я
опишу как-нибудь потом; такое не каждому дано по-
нять — это лишь для избранных; Хотя и нельзя ска-
зать, что абсолютно недоступно для человеческого по-
нимания.) —
«Dobroje utro!»85 — я в этот момент рылся в кипе одежды, 84
84 Доброе утро.
794
сваленной в углу гардеробной полки: уж нс думали ли
они, что я возьму с собой вот эту полувоенною покроя
тужурку? (Хотя, впрочем, почему бы и нет? Можно
будет показывать дома! — О чем речь?: в рюкзак ее!).
Уже почти девять часов: ну и разоспался я, так нецел-
го и упустить все предоставленные мне уникальные
возможности! — : «Как там на улице, Елена —дождь?»
Елена — она уже была внутренне собрана и готова к дей-
ствиям. Чего нельзя было сказать обо мне. Я встал с
тоскливым чувством, что сегодня мне ничто на свете,
во всех четырех стихиях природы, не придется по
душе.
«Chvtschesch li ty menja prawadlts?»: «Что это зна-
чит?» /«Не хочешь ли ты меня проводить?»: а что
мне, в конце концов, осталось?/Внизу, у подьсзда го-
стиницы, меня уже поджидали двое других в дождеви-
ках; мы с откровенной злостью поздоровались:!
Здесь: о, Бог ты мой!: Они уже не стеснялись; в это уже
не столь раннее утро дела подгоняли их:
Овчарки: «Вчера Вы спрашивали, что происходит с мозга-
ми юных добровольцев? — : Paswoltje! w — — :
Сибирские овчарки. Они прыгали. Их взгляд был таким
умным, в нем было столько человеческого! /А может,
это и были люди: попробую-ка я задать одной из них
вопрос: «Пифаюр?» — и пес когтистой лапой нацара-
пал на песке: а2 ч Ь2 = с2! / Некоторые из них знают
русский — и американский!» и собеседник взглянул на
меня со значением: я стал важной персоной: пупови-
ной, соединяющей два мира: о, лучше бы мне было ос-
таться дома!/:
Так вот, значит, кто похитил секретные бумаги Ингл-
филда!! — (Но, несмотря на это открытие, меня охва-
тило чувство глубокого сострадания к гигантской ов-
чарке, которая прижималась к моей руке, когда я гла-
дил ее. Мы (то есть Запад) погибли! («Если только нас
не спасут кентавры» шевельнулась где-то в бездонных
глубинах моего сознания мысль.)/Кажется, Успенский
поднял руку? — Что он сказал?: «Подождите немно-
го». —
Огороженный выгон: в нем две лошади. Его лицо приняло
еще более официальное выражение. Часовая мастер-
90 Пожалуйста1
79S
ская дождя. /Кобыла: жеребец: Hengist и Horsa *./Он
сжат мое предплечье. Сказал строю: «Позовите их са-
ми. — Нет: скажем, э-э-з — «Джейн»; «Стеффен»: Зо-
вите».
Я скрестил руки на груди (чтобы обрести хоть какую-то
спору: все вокруг меня начало медленно кружить-
ся!). — Он в несказанном изумлении смотрел на меня:
«Елена?!» она равнодушно взглянула на меня профес-
сиональным взглядом переводчицы. Внезапно я вновь
ощутил колебания почвы под ногами/По: не волнуй-
тесь, я к Вашим услугам. (Попробовать, что ли?) — :
«ДЖЕЙН?!: «СТИВЕН!»: лошади резко вскинули головы?:
?:! Они двинулись по направлению к нам: сначала ша-
гом, потом рысью, потом пустились галопом (под ко-
нец они неслись совсем уж бешеным аллюром, стелясь
брюхом по земле — я уж и не знаю, как называется
этот головокружительный лошадиный бег?!) —
Подскакав, они остановились, как вкопанные, у изгороди,
дрожа всем телом. / Дали себя погладить. Рыли копы-
тами землю. (А у кобылы то живот как налитой!» Ус-
пенский подтвердил мою догадку: «Стэффэн покрыл
Джейн.» Бесчисленное количество раз. Она стыдливо
отвернулась, слабо выдохнув воздух — этот звук на-
помнил мне придыхание в древнегреческом.)/И снова
сглаживание и шепот: они отчаянно фыркали (видимо,
их порядком-таки смущали чудовищно развившиеся
половые железы: двойственные натуры! полулюди, по-
лулошади: ничею не попишешь, тропические широ-
ты!) —
Лошадей увели; нас осталось трое — я и передо мной два
похитителя мозгов. Они похитили у нас, у людей
Свободного Запада, два высочайше развитых интел-
лекта: о, мерзавцы!!/Но Успенский сказал — холодно
и весомо:
Передайте своему мистеру Инглфилду: Мы могли бы кое-
что предложить взамен! — Дело в том, что — «(а те-
перь с абсолютной серьезностью): «мы тоже недосчи-
тываемся кое-KOio — например, двух лучших шахма-
тистов — чемпиона мира Рылеева; и Вовейкой.»
«Мы сохраним мозги до: 1-го октября: передайте это мис-
теру Инглфилду!»
/И хотя я и пользовался неприкосновенностью как
* «Жеребец» и «кибыла» (древневерхненем.).
7ЧЬ
парламентер (кроме того, уж мои-то мозги вряд ли
вызвали бы интерес у похитителей!), я вновь был вы-
нужден ухватиться за дощатую изгородь: Апулей из
Мадары вовсе не шутил! Make me strange stuff*, если
я вздумаю отказаться./Они проводили меня по Порто-
вой улице вплоть дс границы. Накрапывал
дождь — сто капли, казалось, высверливали в моем
мозгу тысячи крошечных отверстий.
Но — (видимо, все-таки, я был прирожденным репорте-
ром; ибо не смог удержаться от вопросов: от вспроссг
ли?!): «И каков же должен быть результат?» (У лоша-
дей, после того, как Грегсона спарили с Джейн Кэп-
пелмен. — Gh пожал плечами: «Может быть, кентав-
ры. — Товарищ Жуковский?» Но и тот не знал, что
ответить. — «Поживем — увидим»: «Хар-рашо».
Узнаёт ли овчарка «свое тело»?: Я имею в виду, узнаёт
ли пересаженный в собаку мозг свое прежнее, обрет-
шее чужой мозг, изменяющееся тело? — Они, непри-
язненно хмурясь, покачали большими головами: «Су-
ществует, кажется, еще не выясненная до конца
связь. Часто оба испытывают взаимное влечение, лю-
бят бывать вместе» (собака спала в таких случаях в
комнате своего хозяина; скулила, когда он ее остав-
лял. Но бывало и так, что ока кусала его, — во всем
этом еще нет окончательной ясности.)
«Граница зоны»: с мокрой от дождя стены во весь голос
взывали красные буквы: «Вы покидаете лагерь ми-
ра!»/Еще раз обернуться, взглянуть назад. Я спросил,
сделав над собой усилие — для одного человека этого
было слишком много: «Господин Успенский?: Кто Вы,
собственно?!»/Он поклонился, держа в руке черный
котелок: «Руководитель Объединенных Восточных Раз-
ведывательных Служб». И — официальным то-
ном — через Елену: «Я ожидаю мистера Инглфилда в
11 часов в Нейтральной полосе: для переговоров!» (И
церемонное «До свидания!» Со всех сторон раздава-
лось: «Good bye, Sir.»**).
Между двумя мокрыми от дождя высотными зданиями
(перед ратушей): Не может быть, чтобы никто меня
не встретил! (Ах, да: мы ведь не договорились о вре-
мени встречи. Я пошел за угол дома-башни, похожего
* Приделают мне чужое туловище (англ.).
** До свидания, сэр! (англ.)
797
на карандаш (какой длины мой новый карандаш? При-
мерим-ка)91. Мимо архива (где хмурый и сгорбленный
индиец читал у открытого окна книгу: такова сила
привычки!)./Затем вверх по Портовой улице, уже пе-
рейдя на правую сторону острова, к гостинице (пой-
дем-ка помедленнее: необходимо привести свои мысли
в порядок. — Нет-нет! Нельзя медлить! Надо бежать!:
ведь ге, в лошадином загоне, мечтают вырваться на
свободу!!) —
Задыхаясь, я влетел в дверь гостиницы, дождевая вода
стекала у меня по лицу; портье в недоумении огляды-
вал меня./С трудом отдышавшись, я сказал ему, куда
я спешу: «К мистеру Инглфилду!»/А пока придется
подождать в кресле. (Но не успев усесться, я вскочил,
как ужаленный: ведь теоретически вполне могло слу-
читься так, что садишься в кресло, обтянутое твоей
собственной кожей! С книгой в руках, переплетенной
в твою собственную кожу; на плечах — подбитая теп-
лым мехом куртка из собственной кожи: я ли, ты
ли — кто разберет? Можно потягивать водку, налитую
в бокал, сделанный из твоего собственного черепа: на-
лей-ка нам, Розамунда! Хихикая, разглядывать собст-
венный голый череп: с пиететом водрузить свой собст-
венный скелет в рабочем кабинете. — : Можно было
бы.../Наверняка: ничего особенного, вполне возмож-
но!: Конечно, ничего особенного, если стройная трид-
патилетняя женщина, согласившись на пересадку свое-
го мозга в тело молодого человека, проводит одну-две
ночи со своим собственным телом, куда, в свою оче-
редь, вживлен другой мозг. Критически разглядывать
себя самого, делая круги вокруг своего собственного
тела: Пифагор не имел ничего против, ведь этот про-
цесс никогда не был одновременным, а всегда строго
последовательным, протяженным во време-
ни!)./ — «Да?: Да, подходите сюда!!»
: «Мистер Инглфилд? — : Не могли бы Вы прийти сей-час
же, как мо-ожпо быстрее?/Ах, Вы уже ждете ме-
ня?/Да, срочно: дело идет о жизни и смерти!»
И вновь глазеть на роскошное убранство комнаты: тут
уж мы, люди Запада, непревзойденные мастера!/Ка-
91 Новый карандаш наверняка не более семи дюймов длины; чтобы
узнать это, нет никакой необходимости сверить его по масштабной ли-
нейке.
796
кой простор для новых похищений!: наши тела при-
шлют нам обратно; ведь главное они заполучили! Они
скрывают наши мозги в телах крупных животных;
прячут их в лошадиные головы: что сделает Успенский
и К°, если ди октября не будет достигнута договорен-
ность?— Выбросят мозги? Уничтожат? (После того
как Грегсен покрыл им целый татарский табун ко-
был — что ему, пожалуй, еще и понравилось; интерес-
но было бы узнать, так ли это). (Или пересадят из
зловредности наши мозги акуле с отвратительно боль-
шим количеством зубов?: «Для советскою человека
нет ничего невозможного»)./Ну, а если взглянуть на
это дело без излишних эмоций, трезво взвесить все
«за» и «против» — напоследок обмозгуем и этот вари-
ант, но только уж чтобы больше не ломать над этим
голову! Взять, например, этого отважного пса: чувст-
вует ли он себя на самом деле более несчастным в со-
бачьей шкуре, чем в бытность свою человеком9 Ведь
не секрет, что существуют натуры, подобные купероз-
скому Кожаному Чулку, словно покрытые корой от-
чуждения, добровольно порвавшие все привычные свя-
зи с людьми: без устали бродят они по лесам в непого-
ду и ветер; по-волчьи охотятся и пожирают добычу;
ложем им служит старая, чудесно выцветшая трава,
лампой — луна, вместо крыши над голевой у них шля-
па. По временам в них просыпается неутолимое жела-
ние уйти с каким-нибудь первобытным племенем, вре-
де индейцев, в лесные заросли, в джунгли, в тайгу:
разве не может случиться так, что подобный человече-
ский тип добровольно — и с наслаждением! — даст
превратить себя в овчарку? Ведь в этом случае он вме-
сто шестидесяти будет пробегать по двести километров
в день! И наверняка в волчьем обществе Венере Ми-
лосской предпочтут великолепную серебристо-серую
волчицу, у которой кончик каждого волоска на шкуре
окрашен чернью./(Да ведь тут простор для самого
изысканного остроумия, масса поводов для всякого ро-
да смешных историй: что, интересно, рычал, задыха-
ясь от смеха, пес Тирас, когда он тащил по улице сек-
ретные бумаги Инглфилда? Или тот, вчерашний, сроч-
но передавший Успенскому сообщение о намерениях
Инглфилда «обменяться»! — Не-ет; о большинстве лю-
дей сразу и не скажешь — по крайней мере, при ны-
нешнем состоянии умственных способностей — что для
799
них лучше — рыскать волком по полям и лесам или
вести жизнь разумного человека?) /.../. Если только
Ингл.....:
мистер Инглфилд! и я уже сотов был мчаться на ту
сторону острова, но он остановил меня с помощью-ка-
кою-то длинного черного господина: «Генерал Коф-
фин: военный комендант нашей половины остоова.»/Я
уставился на новое действующее лицо и спросил (по-
кинутый, без сомнения, всеми добрыми духами; по
крайней мере в течение последних трех дней): «Я ду-
мал — : профессиональным военным запрещено всту-
пать на территорию острова?!»: «Генерал Коф-
фин — не является профессиональным военным: у нас
ведь каждый новобранец носит в ранце маршальский
жезл!»./ Вот опять один из дурацких обходных ма-
невров, применяемых на Западе! Хотя в конституции
острова, к несчастью, и содержится выражение «про-
фессиональный военный», подразумевалось, что «сол-
датский дух» — и это ни для кого не было предметом
дискуссии — как таковой здесь не в чести! Кажется,
мы опять первыми демонстрируем свой идиотизм,
прибегая к такого рода уловкам? — : «Кто, собственно,
военный комендант левой половины острова?»: «Некто
Охловский, пианист», сдержанно ответил Инглфилд, а
я внутренне прямо-таки скрежетал: выходит, мы опять
выступаем в амплуа склочника!)).
«Нет; прошу Вас; только в машине!» (в звуконепроница-
емой, бронированной, сейсмостойкой, непроницаемой
для радиоактивного излучения — какая она там еще
была, шут ее знает)./Я начал свой рассказ./Они вни-
мательно слушали. Задавали вопросы. (По-полковод-
чески лаконично; я невольно сам начал разговаривать
с ними в старом духе солдафонского чинопочитания;
постепенно, однако, я набрался смелости и стал их да-
же перебивать.)./«Мистер Инглфилд?: «Пишите!» (И
посыпались одно за другим приказания — краткие,
жесткие, законченные фразы: всех крупных со-
бак — «вообще крупных животных» — подвергнуть
проверке и уничтожить. Предостережение всему Сво-
бодному миру острова: «Стоп! Сначала вот еще что:
Инглфилд?!»:/И меня привели к присяге на книге в
черной обложке, книге, в которую уже не верил ни
один человек; должен был расписаться в какой-то тет-
радочке, толком даже не рассмотрев, что в ней напи-
800
сано, не говоря уж о том, чтобы обсудить ее содержа-
ние — «Вы в курсе, мистер Уайнер?!» (Строго говоря,
разумеется, нет; но что мне оставалось делать?: В кон-
це концов я в течение своей жизни приносил присягу
ровно двенадцать раз — то есть в одиннадцать (если
не в двенадцать) раз больше; однажды я даже давал
клятву не петь и не слагать саг. (И в конце концов
оборудовал у себя в голове, в самом укромном уголке
мозга, потайной ящичек, куда складывал все свои при-
сяги и клятвы — придется и новую запихнуть туда же,
ничего, поместится; и снова задвинуть крышку!)./А
вы, называющие меня «фривольным» или человеком,
лишенным чего-то. например, чувства родины, нравст-
венности, принципов — : вы бы лучше ударили по гру-
ди тех, кто изобрел присягу, да хорошенько, изо всей
силы, и прекрасно было бы, если бы вы занимались
этим милым делом до самого вашего блаженного кон-
ца! По сравнению с вашими мои руки сохраняют ли-
лейную чистоту: Успенский бы вас побрал!))))92.
Теперь дело могло энергично подвигаться дальше: «Зна-
чит, в одиннадцать часов по островному времени
этот — э-э — господин имеет нам кое-что сообщить?»
(В этот момент наш звуконепроницаемый лимузин
стремительно несся по направлению к могиле: и не
только в идиотски образном, переносном смысле, в
каком говорится о «достойной смерти» и «достойной
гибели»; нет, он действительно приказал шоферу, мо-
жет быть, искусственному?): «К могиле. Быст-
ро».)./Да почему бы и нет, в конце концов? Рань-
ше или позже все мы будем гам. Я, как-никак, пожил
на свете. И покуролесил в этой жизни немало. (Осо-
бенно в здешнем блошином цирке! Как это сказал
Боб Синглтон?: «Им бы натянуть над островом ша-
тер — вот был бы обезьяний театр — на весь
92 Невероятно! Где — при воззрениях, подобных тем, которые разде-
ляет автор, — остается смысл присяги как таковой? Торжественное
обязательство, сопряженное с обращением к Богу, во всех войнах заре-
комендовало себя очень хорошо; это подтвердит мне . юбой фельдфебель,
обучающий новобранцев. Я уж не говорю о многообразной полезности
гражданских присяг — безусловно, в любом случае готовность субъекта,
приводимого к присяге, дать клятву должна возобладать над всеми
сомнениями и колебаниями!/ Отталкивающий демарш автора — употреб-
ление четырех скобок подряд — не заслуживает тою, чтобы на него
вообще тратить слова.
801
мир!» — Теперь я и сам iotob был присоединиться к
его мнению!»).
Рядом с автомашиной (на ее гладкой мелово-зеленой
крыше дождь тут же принялся, бормоча, сортировать
свею мелочь: позади нас два отдельно стоящих здания;
полдюжины похожих домов впереди. Вперед между
ними; к могиле.)
«Могила — так это называется у нас между собой, для
краткости — некоторые говорят также «консервная
фабрика» — правильное название, применяемое и в
служебной переписке — «Экспериментальный центр
гибернации.»»/Мы шли по окружающим здание, рас-
сыпающим дождевые капли зеленым аллеям. («Гибер-
ния»?: Если я верно припоминаю Птолемея, таково
было древнее название Ирландии: что же, выходит,
каждого, кто появляется в этом здании, тут же пре-
вращают в ирландца? Приземистого, рыжеволосого,
любящего приврать, пофантазировать, не дурака вы-
пить? (Да, еще и драчливою, совершенно верно.)) Ве-
тер завывал в лесу, налетая резкими порывами; мы
подошли к порталу здания: «Не-е-т!» заревел Ингл-
филд на черного как ночь, без единого пятнышка,
кота, который, явно кляня мерзкую погоду, терся, из-
гибая спину, о дверной косяк, норовя вместе с нами
попасть в здание. Секунду поколебавшись, он бестре-
петной дланью схватил изумленною кога за шиворот:
«Как тебя зовут?!» (он вел допрос неумолимо-настой-
чиво, по-инквизиторски; и не прекращал его до тех
пор, пока кот, чуточку отдышавшись, нс сознался:
«Мау». — И военные кивнули друг другу с еще боль-
шим ожесточением: ага, замаскированный китаец:
слышали, он сказал: «Мао!» «Глаз не спускать, Ингл-
филд!»).
В вестибюле: стены украшены живописью на погребаль-
ную тему. (В большинстве своем эпизоды воскресе-
ния: набожные янки, плывущие куда то в белой пене
облаков, зажав в молитвенно сложенных руках ма-
ленькие звездно-полосатые флажки.). В центре вести-
бюля — скульптура, изображающая богиню молчания
в облегающем фигуру медицинском халате: она истово
смотрела на меня, наставительно подняв к восхити-
тельно-официальным устам одетый в перчатку перст.
(Кругом довольно-таки сильно пахло дезинфекцией.)
«Инглфилд?: 10 часов 50 минут: Вам лучше всего пройти
802
к месту встречи. — Ведь условия Вам достаточно хоро-
шо известны. — Нет: я останусь здесь; к тому же меня
в любой момент можно будет вызвать »/Он наконец
ушел. А мы вошли в расположенный справа зал сове-
щаний, где нас уже ожидали двое служителей, обла-
ченных в белые халаты (« богиня в одеянии медицин-
ской сестры: восхитительно бледная от бесчисленных
бессонных ночей, проведенных на дежурстве: порой,
может быть, даже у постели больных); монашеская
жертвенность, алебастровая белизна кожи, вся такая
безупречная, такая незапятнанная, «Я останусь девст-
венницей, пока мной не овладеет главный врач.»/И
лишь на миг в ее небесно-голубых глазах вспыхнул
порочный огонек.).
Краткое сообщение./И она заковала меня в сладостные
снежные оковы, буквально: помогла мне надеть халат
(точь в-точь как ьчера!); увенчала меня белым бере-
тиком: ты будешь царем моей души. А потом еще на-
ложила смердящую чистотой салфетку на рот. И под
конец — накинула сеть марлевой повязки, сеть, кото-
рой она меня старалась уловить: бесчисленное количе-
ство раз./Теперь еще прививку: она оттянула мпе бе-
лую как льняное полотно кожу на сгибе локтя, про-
терла изысканно благоухающей эфиром ваткой — и
вонзила в мое тело шприц (о, извращенный мир’). Она
смотрела на меня внимательным и в то же время от-
сутствующим взором, опорожняя в меня свое содержи-
мое./А из-за спины сопровождающий врач объявил,
что название заведения происходит ст «hibernus»*:
«Мы»; уже давно установили, что жизненные функции ор-
ганизма замедляются под воздействием холо-
да — «вплоть до полной их приостановки в результате
смерти от замерзания». При соответствующем охлаж
дении сердце делало всего один удар в минуту: таким
образом, износ органов тела был практически устра-
нен! «После многих и многообразных» — (о, какие
различия им ведомы!) — «попыток в этом направле-
нии мы к 1980 году продвинулись настолько, что мог-
ли дать полную гарантию надежной двадцатилетней
гибернации — в течение этого срока организм погру-
женного в искусственную спячку человека стареет, по
нашим оценкам, всего на пятнадцать недель.»/(Зна-
* Зимний (лат.).
8ЭЗ
чит, те, кто заснул в 1980 году в возрасте шестидесяти
лет, проснулись в 2000 году по-прежнему шестидеся-
тилстними! Они прожили пять лет, вовсю наслаждаясь
жизнью, и снова легли в клинику: снова дрыхнут в
этой «ночлежке»?...)
«Прошу сюда»: сначала двухдюймовое, размерами с дверь
стекло; ассистент снял бронзовым ножом клейкую
ленту, которой оно было оклеено по краям: «Сейчас
мы как рал осуществляем «пробуждение»; Вы сами бу-
дете свидетелем:/И — пека двое других помощников
взваливали на себя стеклянную плиту, чтобы унести
ее — мне вспомнились все вчерашние странности и за-
гадки, которые сегодня разгадывались сами собой: ста-
ло быть, отшельник, этот старый козел, на самом деле
был не старше шестидесяти и попросту время от вре-
мени отлеживался в «могиле»? Вот почему Инглфилд
в ответ на мое младенчески-невинное предположение,
что должен же он когда-нибудь проснуться.... ага!
(Чем меньше знаешь, тем счастливее живется! В этот
момент стальная дверь начала приоткрываться).
И снова — стеклянная плита! — Но теперь через нее
можно было видеть все, что происходило внутри./Ас-
систент вновь пустил в ход нож; врач продолжал свою
«лекцию»:
Мы планируем — в отдаленном будущем, можете Вы, есте-
ственно, возразить» — (Я?: я ничего не мог возра-
зить, ведь рот мой был плотно забит марлевым кля-
пом! И все же у меня имелись кое-какие вопро-
сы.,,.) —: «периодически погружать все человечество
в состояние гибернации: так, чтобы уже в скором
времени все население планеты можно было разделить
на две части, на два поколения — «бодрствующее» и
«спящее». Небольшая часть бодрствующих обслужива-
ет спящих, размешенных в стоэтажных высотных
зданиях. Длительность жизни от трех до четырех
сот лет станет нормой; я уж нс говорю о том,
что — при соответствующим образом усовершенство-
ванной технике «складирования» — в Свободном ми-
ре появится место для вдвое большего числа насе-
ления.» / Я, весь в белом, словно привидение,
проковылял, пошатываясь, окруженный четырьмя
похожими (по не точно такими же — прошу обра-
тить внимание!) фигурами, в помещение; внутрь это-
го Новейшего Святилища: я чувствовал, что силы
804
мои на исходе — для меня все это было уже слиш-
ком? —
К стеклянному колпаку: —. —. —.: О, дьявольщина! (За-
крыть глаза’ не смотреть, главное — не смотреть!: Это
было еще похлеще беременной кобылы по имени
Джейн!)./Воняло невыносимо: дезинфекция! —
Горы волос!!!: Спускаясь с затылка, они проросли сквозь
подушку; на пальцах громыхали ударяющиеся друг о
друга метровой длины ногти./И врач пояснил — мож-
но привыкнуть и к аду: разве ото не немец сказал,
«готов биться об заклад»? Да, среди немцев, что ни
говори, рождались великие люди93. И без всякой ги-
бернации. —
Питательная жидкость поступала через канюли и раз в
педелю впрыскивалась в желудок: снизу нежные рези-
новые пузыри одновременно отсасывали нечистоты и
опорожняли мочевой пузырь. Ассистент как раз, осто-
рожно перебирая руками, вытяшвал калонриемный
шланг из тела спящей женщины — весь черный, выма-
занный в ядовитой жиже (и вонючий). Обрезал ей во-
лосы на голове, сделав прическу а ля Титус. Один но-
готь я выпросил себе — в припадке нездорового юмора:
и тут же получил его с милостивого позволения хозя-
ев: Souvenirs, oh souvenirs!!* *
Одеревенелые члены. Полное отсутствие мышечного то-
нуса: кожа на подошвах стала тонкой, как бумага
(чувствительной; делаются регулярные специальные
упражнения). Ранки от уколов двадцатилетней давно-
сти заживали очень медленно: на них наклеены косме-
тические пластыри, представляете себе?!/На всех сте-
нах тикали и стучали часы./Посмотрим-ка на велико-
го писателя (имя которого я с тех пор не могу ни слы-
шать, ни читать без содрогания: дорого обошлась мне
поездка на остров!): и у него с рук свисали отросшие
ногти, напоминая кости гигантской рыбы. И он, из-
можденный недельным постом походил на скелет.
А теперь пробуждение:? — Он сам, lui meme, el mismo **
93 Наконец-то! (Граббе, «Готланд») — Правда, автор, даже заняв
такую позицию, вновь стремится тем самым лишь найти отговорку: дес-
кать, только в Германии существовал повод формулировать подобного ро-
да максимы.
* Сувениры, о, сувениры! (англ.)
** Он сам (фр., исп.).
805
взял устрашающих размеров шприц. Наполненный
прозрачной как стекло жидкостью: в наши дни это мо-
жет быть все, чао угодно: виски, наперстянка, нарко
тик по прозванию «стеклянный гроб», беладонна:
только уколись! — приставил ею к телу — : и вонзил
иглу глубоко: глубоко!: в похожее на скелет тело де-
вушки: двадцать один, двадцать два: двадцать три: что
я во всем этом понимаю?; я всего лишь бедный ниггер
Уайнер из Дугласа на Каламазу!................
А теперь придется подождать: и мы ждем: врач, генерал,
я; и та, похотливая, в белом. Между людьми-консер-
вами. В могиле. И все часы идут очень...):
Ждем.../За дверью послышался шум. Там, похоже, шла
борьба: голос сопротивлялся голосу, основание спо'рило
с причиной: причина победила:!/Генерал наморщил
лоб (изучая записку, которую он держал недрожавшей
рукой: моя бы наверняка ходуном ходила! Но они,
видно, привыкли к таким римским головкам!) — «Ска-
жите Ингфилду: мы готовы предложить еще вот это!»
(И дальше шепотом об «эгом». Я отвернулся, чтобы
не слушать; меня это не касалось!).
Ждем: вот уже и господин доктор морщит гладкий
лоб......./ :А-а-а-а-х!»
Подними бахромчатую занавесь твоих ресниц!: длинная
девушка явно ничего не видела. (Как перечеркнули се
лоб коротенькие прядки! — Непереносимо было смот-
реть на нее; воля все еше не возвращалась к пей (Я
имею ь виду волю к жизни ). Часы стучали безостано-
вочно./И у великого поэта воля к жизни вроде бы на
чисто отсутствовала: я от души позабавился, глядя,
как у него ни одно веко так и не дрогнуло! (А они ко-
лоли его, что-то бормоча в свои марлевые повязки.)
В коридоре: на одной из дверей начертана изящная анаг-
рамма из двух букв — «Р» и «В» (под ней — со значе-
нием— нарисованы серп, молот и шахматная доска).
Я вопросительно взглянул на своих спутников1?. И они
подтвердили мою догадку, коротко кивнув. «Рылеев и
Вовейкой» («Для обмена»).
Сорвал марлевую повязку с лица; блокнот в руках (на не-
го можно превосходно опереться! Тем более в хорошо
обставленной комнате. И запечатлевать подробности
«пробуждения»):
Сначала — остро колющая боль где-то сбоку (в локтевом
сгибе, от «пробуждающего» шприца.) /Сначала очень
806
медленно; очень медленно зашевелился «внизу» боль-
шой палец, повинуясь приказам, исходившим «свер-
ху», от «я»./Мглистые сумерки. — : «Но они спят те-
перь все меньше и меньше: сначала шесть дней под-
ряд; потом пять, четыре, три; потом несколько раз по
два дня подряд; наконец, одну ночь: нормаль-
но.» / «Нечистоты черно-смоляною цвета, это верно’
питание вообще относится к труднейшей задаче в пер-
вый месяц.» / Предаются оргиям из страха перед жиз-
нью?: «Это случается. Даже стало правилом; и у муж-
чин, и у женщин». (Как только на плоском барельефе
первых представлений об окружающем проступит чет-
кий профиль партнера; тут чаще всего и-завязываются
знакомства.)
Их, восставших ото сна, обеспечили всем с избыт-
ком— здесь, в «хорошо обставленной комнате», их
ждет толстый том с богатыми иллюстрациями, расска-
зывающий о том, что произошло за двадцать прове-
денных во сне лет в технике, изобразительном искус-
стве, литературе: Этот стал великим человеком; тот
спился и умер — «обвал воспоминаний» — у них уже
для всего ютова специальная терминология! — не каж-
дому оказывался по плечу. / «А кто же пишет этим со-
ням учебные пособия?»: Комитет. (Естественно, кто
же еще). «Это вовсе не так просто!» (с нажимом; по-
скольку я не торопился продемонстрировать им свое
изумление: по мне уж и демопстрировать-то почти не-
чею!).
И это — писатель? Высохший как щепка. Эх ты, старый
трус!!: я едва сдерживался, чтобы не подпрыгнуть,
сжимая кулаки, вне себя от ярости (насвистывая при
этом танец масок из «Долины»): serves him right*!
Ведь он утратил всякую связь с нами, со всем осталь-
ным человечеством! Он только спал и вкушал наслаж-
дения, веселился как мог: мы изнашивались — а он
жил «вечно»: Ага, вот, значит, как Ты выглядишь!
(«Это у нас действительно совершается только восьмой
раз...» )
Новый курьер? Генерал Коффин выпятил челюсть. Оч-чень
решительно! И скрестил руки на груди. Взвешивал
возможные последствия, оценивая степень ответствен-
ности (а что, если его «калькулятор» вышел из
* Неплохо устрсглся: (англ.)
867
строя?!); он медленно поднял руку к нагрудному кар-
ману (медленно; и все же; по меньшей мере, это вы-
глядело так, как будто он раздумываег — хотя о воен-
ных мне было известно, что раздумья у них не в чес-
ти.)/Медленно он вытащил из кармана сверхсекрет-
ный блокнот. Включил и нажал на кнопку: ...! ...!!
...!!!—/И — после последней железом скрежетнув
шей паузы — внизу появилось имя: КОФФИН!/(Оз-
начало ли это, что переговоры закончились неудачей?
Или он подписал договор? Было ли это последнее
предложение? Или, может быть, Инглфилд похитил
Успенского? А может, наоборот, Успенский превратил
Инглфилда в собаку? Или оба усыпили друг друга: на
двадцать лет?!).
И последний каверзный вопрос: «А если за эти двадцать
лет что-нибудь — э-э — произойдет?» (Разумеется,
имелась в виду война. «И так далее?» — Он сразу же
понял меня; хотя и выглядел довольно-таки тупова-
тым):
«Заниматься подобными расчетами — не наша задача.»
Да к тому же: «Об этом мы просто не имеем права
рассуждать». (И я кивнул ему с понимающей, безуко-
ризненно-вежливой улыбкой: если бы ты ответил по-
другому, ты тоже принадлежал бы к породе «феник-
сов». Или самоубийц. — Я уже не мег выносить рожу
Коффина ни за какие блага в мире, ни за какие со-
кровища форга Нокса! (Хотя нет, пожалуй, за
них — согласился бы; ведь тогда мне все уже было бы
безразлично!).)/Разбуженная поэтесса, как сообщила
наша медсестра-монашенка, только что трижды глубо-
ко вздохнула: все шло, по ее словам, гладко (и врачи
заторопились к выходу. В надежде на то, что она еще
дышит.)
Еще с четверто часа полистал учебники, пофлиртовал с
затянутой в белое медсестрой: столь испорченное су-
щество я встречал второй раз в жизни! Она употребля-
ла — прикрываясь щитом медицинской «точно-
сти» — выражения, от которых глаза на лоб лезли! Ее
поцелуй припахивал лизолом и пенициллином — но
мне теперь па все было наплевать!).
На вольном воздухе, вдоль берега озера Оцего: «Абдалла!:
Абдалла!», кричали вороны нам на прощанье: я не мог
теперь без смеха видеть людей! (Ветви любого дерева
мне милее, чем лицо Ступина! — Я — будет вре-
808
мя — придам своему костяку растительные краски и
формы, преображу ею в растение, чтобы как можно
меньше думать о себе./Все плыло у меня перед глаза-
ми. Как на карусели.)
Карусели? Вот и мой генерал расставляет ноги поши-
ре — ни дать ни взять завзятый морской волк! Мы
низко наклонились вперед, мне было очень нехорошо!
(Может быть, только на меня одного напала эта сла-
бость, это головокружение —: -едь может, в конце
концов, у человека пропасть аппетит?!). —
Постой-постой, парень!: Неужто все это — лишь чисто
субъективные ощущения? Или все же они имеют под
собой объективную основу?: Ведь и впрямь человеку
скрутило брюхо!:?!/Коффин икнул. Зажал рукой рот.
Сказал: «Этот господин — э-э — Успенский: не согла-
сился на наши условия. После этого я отдал приказ
нашему машинному отделению: переключить винты на
«полный назад»: мы должны двинуться в североамери-
канские прибрежные воды! Прочь отсюда, из этих бе-
зумных тропиков: мы еще покажем этим «больши»!
Бешеный (механический?) шофер, делая головокружи-
тельные зигзаги, доставил нас обратно. / «Нет: дальше.
К телестудии.»
13 часов: пора уже, пока есть время, обдумать, что запи-
сать на прощанье в Золотую книгу! Но в голову лезла
какая-то чепуха, бессвязный набор слов./И пока бро-
нированная автомашина со своими икающими пасса-
жирами валко катилась по асфальту, я пытался удер-
жать в памяти хотя бы самые основные наметки: «пре-
доставлено», «неожиданно», «незабываемые часы»,
«услуги», «прощание», «прекрасные дни». (Или нет:
«прекрасные дни» поставить ближе к началу, «проща-
ние» — в конец: не включить ли сюда и упоминание о
«левом» и «правом» бортах? — О, боже ты мой, как
все это связать в одно целое?!).).
Нет, он не был механическим, этот шофер! Он провез нас
немыслимыми кривыми по Нейтральной полосе, хихи-
кая при этом: мол, пьяны мы все, что ли?! (Что каса-
ется меня, то не исключено, что всему виной тот
шприц, который всадила в меня эта бледноликая по-
хитительница семени; кто ею знает, что в нем бы-
ло.)/Что это за заседание устраивают они сегодня?:
Комитет острова? И все — ради моего ничтожест-
ва?! —
809
Действительно!!! А теперь примите праздничный вид,
Уайнер!: торжественный акт транслировался через лу-
ну на все сараны мира! — То есть в половину стран
света; в ту, где этой ночью на небе сияла луна!)
;«Мистер Уайнер!»; передача на волне 17,892. Я попробо-
вал придать своему лицу более воодушевленное выра-
жение; переде мной на трибуне тот самый седовласый
индиец; и какой-то американец таинственно прошеп-
тал мне на ухо, что все это затеяно ради меня! («Ме-
ня? Уайпера?»: Да, Вас!: Т-с-с!»).
И мне в торжественном пленарном заседании объявили о
присвоении звания «почетною доктора И РАС»! Хоно-
рис кауза! Мне: Чарльзу Генри!94 Бог ты мой, в таком
случае мне нужно срочно изменить текст, приготов-
ленный для записи в Золотую книгу! Руки — и того,
кто вручал грамоту о присвоении почетного звания, и
того, кто принимал ее, дрожали; наши липа все еще
отражали торжественность момента; но в то же время
покрылись меловой бледностью; и на меня, и на моего
визави напала икота: «Прошу-ик!»: «Ик! Благодарю!»).
Затем, в составе торжественной процессии, в доктор-
ской шапочке и мантии, назад к ратуше: на лицах
всех сопровождающих отвратительная благостность: до
чего же нелепо все это выглядело!/(И старый индиец,
мой давний знакомец, шептал мне на ухо — какое
именно, я уже не в состоянии был разобрать—:
«Американцы дали команду «полный назад»; русские
приказали: «Продолжать курс «полный вперед»./«И
каков же результат?!).
Результат?: «Мы крутимся!: На месте!»/Края острова
уже сейчас вращаются со скоростью пять метров > се-
кунду (которая, если «игра» зайдет достаточно далеко,
возрастет до десяти метров! И каждые двадцать пять
минут остров будет совершать полный оборот вокруг
своей оси. На 150-ти градусах долготы, 38-ми гра-
дусах широты: посреди тихоокеанского саргассова
моря, в водах, кишащих водорослями, в тропических
94 Горько сознавать, с каким легкомыслием присуждаются порой
академические звания. Ответственный человек в такой ситуации отказал-
ся бы от предложенной ему чести: Domino, пег. sum dignus!* * Подобной
скромности в самооценке мистер виноват: доктор! — Уайнер, видимо,
чужд!
* Господи, недостоин есмь! С лат.)
8Г<
широтах...). / : «Как мой самолет — готов к выле-
ту?»
«Не торопитесь: сначала Золотая книга!» (Можно
ли жить на карусели? Любить? И если да, то с
каким результатом? Будет ли такая жизнь нор-
мальной или центробежная сила стащит тебя к
краю, чтобы сбросить с круга?/ «Лупа вращается»:
отмочил во время оно чокнутый поэт. Тогда это
воспринималось как совершенно безумная, ни в ка-
кие ворота не лезущая метафора: но вот. оказыва-
ется, пришло время, когда она стала реальностью!
Теперь луна и вправду вращалась! / Я брел, тя-
жело ступая, ноги словно вязли в глубоком пес-
ке.)
С правой стороны меня поддерживал араб, слева один из
лотосоподобных индийцев; мы поднялись по ступеням
ратуши: под их строгой опекой — ведь мне предстояло
расписаться в Золотой книге!/{Что я им там насочи-
нял?: «Прощаниеуслугипрекраснопредоставлено» —вот
будет номер, если я облюю им всю их расчудесную
книгу!..)
Зал, за-а-л...: кажется, я здесь уже побывал как-то
раз?/Я без сил опустился на стул — поначалу мне
стало чуточку легче; но ненадолго: наоборот! Дви-
жение & чистый воздух! — я тупо уставился на толпу
людей, заполнившую зал: как косо стоит здесь трибу-
на! Одного из ораторов я прервал идиотским сме-
хом: «Да брось ты, тебе, видать, тоже хрено-
во!»/Нащупал старомодное перо — строчки на пре-
красной бумаге медленно сливались у меня перед
глазами, завиваясь черт знает какими спиралями. С
усилием я вновь загнал на место так и просившийся
наружу русский завтрак: «Неожиданнопредоставленне-
забываемыечасы.»/Да и они были — по всему вид-
но — вымотаны вконец. Я прицелился, стараясь по-
пасть пером в страницу; свободной левой рукой оперся
о край стола. И написал (русская икра снова забила
мне всю глотку!): Что?:
«Я предоставляю администрации острова возможность
уйти в непредвиденную отставку./Редко когда достав-
ляли мне подобное удовольствие красавицы, никогда я
не пользовался столь любезными услугами, какие мне
были оказаны по левому борту: каждый поворот остро-
ва вокруг своей оси я навсегда сохраню в памяти!»/(А
811
теперь поскорее поставить подо всем этим первую бук-
ву своей фамилии:!)
На улице, ведущей к аэропорту: они явно спешили отде-
латься от меня. (Я тоже: домой, как можно скорее до-
мой, на реактивном самолете! Бр-р-р!)./Еще велись
переговоры. Индийцы тем временем пытались остано-
вить вращение острова с помощью йоги — с тем же ус-
пехом они могли бы прибегнуть к йогурту!: «Такого
Ваш прадядюшка себе не представлял, не так ли?»
(Вращение?: «Да уж, наверняка!»).
Взлетное поле; два дерева, со стонами клонящиеся друг к
другу в объятия: дождь побивал нас камнями своих
стеклянных капель-леденцов. —
Прощание с островом: крошечная желтая ручка в моей
руке, — Сдерживая подступающую тошноту: «Как Вы
думаете, пандит Джаганатх, чем все это кончит-
ся?»/Он медленно пожал плечами: «Все зависит от
того, чьи машины окажутся выносливее; левого или
правого борта. — Не исключено, что остров разорвется
вдоль, по осевой линии: инженеры говорят, что при
его строительстве не учитывалось дол10временное воз-
действие сдвигающих и тянущих механических сил...»
(и снова трогательное движение плечами). —
Самолет взлетел вертикально, ревя мощными соплами:
вперед, только вперед!!!
_____.__!___!______tn_________;
щ____________;п__________________пи пи пи
«Как дела, командир?» и летчик искоса бросает на меня
изумленно-восторженный взгляд: очень интерес-
но!/ (Как все-таки приятно услышать от него: «Док»:
эх, да все это суета сует — тебя зовут просто Уайнер,
тщеславный ты человек!). —
Все выше и выше над островом, кружащимся в вальсе: от-
сюда, с высоты, он выглядит довольно-таки мир-
но./«Пять тысяч километров до Детройта?: Мы будем
там через три часа!» (То есть ровно в 19 часов. Потом
ближайшим рейсом до Грсйт-Рэпидса: это еще час.
Самое большее ДЬа — стало быть, в 21 час уже там.
Оттуда позвонить Фредерику, он заедет за мной:
Воп *. Я пошевелил плечами, охваченными пристяж-
ным ремнем.)
Однако образованный парень этот летчик!: «Было вре-
* Отлично (фр.).
812
мя, я жил, словно боги, и больше мне нет в том нуж-
ды», процитировал он, смеясь (и с завистью взглянул
на меня: еще бы, человеку разрешили увидеть «все
Это»!/«Было дело», ответил я уклончиво и сообщил
ему парочку кое-каких малозначительных подробно-
стей: если захочешь, прочтешь об этом в моих стать-
ях!) —
Что же больше всего запомнилось мне из этих безумных
дней, какой образ, какая картина? — (Прежде всего
выбросить все из головы. Все стереть из памяти. Снова
переключиться на то, что было «до этою»: что произ-
вело на меня наиболее сильное впечатление?/Я знал
себя: нужно было только немного подождать; и вот
уже где-то сверкнула яркая вспышка, snapshot, осве-
тив резервуар моей памяти....) .....): Вот оно!:
Занавес пошел волнами: разделился и начал раздвигаться
в стороны....: По песчаной раьнине ко мне во весь дух
мчалась всадница! Пролетела, не останавливаясь, ми-
мо: лишь обернулась и пристально взглянула на меня
сквозь громадный золотой колос:!:
«Салджа!!»/(Не останавливаясь, мимо: не индианка, не
русская, не медсестра, не долговязая скульпторша.
(Уж не царица ли Шуб-ад?))/Салджа.
Я ударил рукой по охваченному ремнем колену: нет, за-
втра никаких дел, ничего — взять лодку и в тростни-
ковые заросли Каламазу! — . —
(Что это мне все вспоминается: «Было время, я жил,
словно боги!!!).
СОДЕРЖАНИЕ
А. Драное. Антиутопия — путь к истине............... 5
Г. Казак. Город за рекой. Перевод Т. Холодовой, А. Гугнина... 3)
Э. Юнгер. Гелиополис. Перевод Г. Косарак..... 341
А. Шмидт. Республика ученых. Перевод Ю. Архипови, А. Дранова.643
ГЕЛИОПОЛИС
Составитель 10. И. Архипов
Редактор О. С. Богданова
Художник С Г. Якунювич, дизайн Л. Д. Андреев
Художественный редактор Г. А Семенова
Технический редактор Т. И. Юрова
Корректор О Е. Косова
ИБ № 18727
Сдано в набор 11.11.91 Подписано в печать 30.04.92. Формат 84x108 !/32.
Бумага офсетная Гарнитура Таймс. Печать офсетная. Усл. печ. л. 42,84
Усл. кр.отт. 42,84. Уч.-изд. л. 44,71. Тираж 25000 эка. Заказ № 146.
С 117. Изд. № 47467.
А/О «Издательская группа «Прогресс»
119847, Москва, Зубе некий бульвар, 17
Рыбинский Дом печати
Министерства печати и информации Российской Федерации
152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8.
«Прогресс >> предлагает
Лауреаты Нобелевской премии. Биографическая энциклопедия. В 2-х
томах / Пер с англ. В пер., суперобл. Цена двухтомника 240 руб.
Биографическая энциклопедия представляет собой перевод американ-
ского энциклопедического словаря «Nobel Prize Winners», переиздаваемое
каждые 5 лет нью-йоркским издательством «Wilson Company».
В двух книгах энциклопедии представлена, по существу, почти вся
интеллектуальная элита: выдающиеся физики, химики, медики, писате-
ли, общественные деятели — все те, кто согласно посмертной воле Аль-
фреда Нобеля, шведского инженера-химика и промышленника, начиная с
1901 года, были удостоены Нобелевской премии. В работе над энциклопе-
дией участвовали авторитетнейшие эксперты-консультанты, профессора
крупнейших Университетов мира
Справочник составлен из биографических очерков, расположенных в
алфавитном порядке. Каждый очерк представляет собой кратких обзор
жизни и деятельности лауреата и eio творческой карьеры. Книга снабже-
на обширной библиографией — перечнем трудов лауреата и работ, посвя-
щенных ему, тематическим и хроиолотическим указателями. Полиграфи-
ческое исполнение: большой формат, иллюстрации, суперобложка.
Заказы направляйте по адресу:
119847, ГСП, Москва, Зубовский бульвар, 17.
A/О «Издательская группа «Прогресс»
Фирма «Прогресс-Мархетинг».
Иногородним покупателям книги могут быть высланы наложенным
платежом.
Справки по телефонам:
246 58 25
2462С-70
<-Прогресс-Маркетинг>