ВИКТОР ФИНК
ЕВРЕИ НА ЗЕМЛЕ
19 2 9
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
Москва —Ленинград

ОТПЕЧАТАНО
В 1-й ОБРАЗЦОВОЙ
ТИПОГРАФИИ ГИЗА.
Москва, Пятницкая, 71.
Главлит А-24 718. X. 20,
Гиз 28 623. Зак. 3 103.
Тираж 4 ООО.

Памяти моих родителей
В. Ф.

I. ОБЛОМКИ
Мы тащились по еврейским местечкам вместе
с моим товарищем, художником А. Нюрнбергом.
Он делал зарисовки для какого-то большого полотна,
а я увязался за ним для наблюдений.
Однажды к нам пришел инвалид. Это был без-
ногий обрубок; он передвигался на каких-то нелепых
деревянных утюгах.
Возвращаясь домой с прогулки, мы застали его в
беседе с нашим квартирным хозяином. Мы слышали
конец разговора:
— Вот это все? Двадцать копеек в час?
— Торгуйся! Может быть, тебе дадут больше...
— Сколько больше?
— Я знаю? Может быть, тебе дадут и полтинник.
— Полтинник? А три рубля я возьму?
Сказав это, инвалид вскинул туловище на утюгах
и пошел. Вдруг, увидев нас, он остановился.
— Это правда, что вы рисуете карточки и платите
двадцать копеек в час и больше ничего?
— Правда.
— До свиданья!
Повернул и понесся. Мы недоумевали. Хозяин разъ-
яснил нам, что это — Лейба-инвалид. Он потерял обе
7

ноги на войне. Его уже неоднократно устраивали в
инвалидные дома, но он там мв держится.
— Целые дни носится йЬ містечку из трактира
в чайную и из чайной в заезжие дома. Вот, как
вы его видите, он уже изъездил весь <йв0т по железной
дороге. Кинется под скамейку, лежи* и едет. Что, —
ему много места надо, когда у него нет ног?!.
— Зачем же он так путешествует?
— Зачем? — переспросил хозяин. — Он ищет нэпма-
на. Нэпманы же теперь открывают торговлю на имя
инвалида, чтобы не платить налоги. Так он ищет
нэпмана. Он и сейчас пришел узнать кто вы, потому
что местечко знает, что есть приезжие.
Инвалид был уже, сравнительно, далеко, но хо-
зяин крикнул ему вдогонку:
— Эй, Лейба! Что ж ты удираешь? Поговори
с людьми! Может быть, они тебе посоветуют.
Лейба вернулся и заговорил с нами, как-то прене-
брежительно, словно нехотя:
— Что вы мне может© помочь, если вам нужно
человека на двадцать копеек? Я ищу, кто мне запла-
тит две тысячи за патент, и я даю мою подпись, и
пусть он торгует и богатеет, и чтобы я жил спокойно.
Я не хочу знать никаких штук, мне не нужно жало-
ванье, и мне не нужны проценты с торговли. Я хочу
мои деньги разом, и кончено, и будьте здоровы...
Он не стал дожидаться каких-либо реплик с нашей
стороны. Повернулся на утюгах и снова погнался
за своей синей птицей.
— Это он топает на вокзал ночевать'. Пять верст, —
сказал хозяин.
Жители всюду быстро догадывались, что если
8

приехал человек из Москвы и рисует на бумаге людей,
то значит это ему зачем-то нужно. Значит, он на этом
зарабатывает деньги. А человеку, который зараба-
тывает деньги вот этак за ничто, за какие-то рисун-
ки,—помогать бесплатно, ради спасения души, ради
царства небесного, могут только дураки. В местечках же
дураков нет. Натурщики требовали плату. А когда
становилось известно, что художник платит двадцать
копеек в час, вокруг нас повсюду образовывались
очереди и в них толпились и ругались десятки самых
разнообразных людей. Старики, старухи, бородатые
люди, безбородые, больные и здоровые, женщины ж
дети загорались жаждой наживы и преисполнялись
самой яростной взимной враждой.
— Смотрите на этого паршивца! — говорили, ука-
зывая на какого-то рыжего человека в очереди. —
Он тоже лезет! Ему тоже нужно заработать! Он тоже
смеет отбивать у нас хлеб, эта скотина!
Оказалось, что рыжий имеет источник существова-
ния: у него есть собственный медный таз, и летом
он отдает его напрокат хозяйкам для варки варенья.
Он получает от сорока до сорока пяти копеек в день
и немножко варенья.
— Так что ему надо? Смотрите на него, как он
толкается!
Пришли какие-то явно нищие старик и старуха.
У них был совершенно жалкий вид. Старик был слеп,
старуха — глуха. Но против них тоже пытались сде-
лать отвод:
— У них есть торговля!..
Я пошел познакомиться с ними поближе.
Старик сказал мне:
9

— Ой. как бог карает! Вы видите, —я слепой,
а она глухая! Если бы лучше наоборот, если бы я был
глухой, а она слепая, тав мы еще как-нибудь могли
бы жить! А то я в торговле ничего не вижу, а она
ничего не слышит, так что же это за торговля?
Мой товарищ, обходя толпу натурщиков, остано-
вил свой выбор на одном, особенно занимательном
типе. Это был старик с библейской бородой, в длинном
лапсердаке, из заднего кармана торчал длинный крас-
ный платок, — тип уже вырождающийся. Как только
художник сказал, что он будет его рисовать в первую
очередь, старика сейчас же отвели в сторону, и мы
слышали, как ему начали внушать:
— Чтобы вы только не были дураком, Ице-Лейзер!
Вы слышите, Ице-Лейзер? Чтобы вы не были дураком!
Требуйте больше! Не давайте себя рисовать за двадцать
копеек! Он даст больше! Это видно,
Все это говорилось медленно, вразумительно, но
медленность была от большого внутреннего кипения
страстей. Каждый говоривший помогал себе жестами
длинных и сухих пальцев. Он подносил пальцы ко
рту, как будто медленно, осторожно и с разбором
вынимал оттуда слова, а затем быстро подносил пальцы
ко рту Ице-Лейзера и вкладывал ему свои слова в рот,
чтобы он их хорошо почувствовал, разжевал и понял.
— Не давайте себя рисовать за двадцать копеек!..
Когда Ице-Лейзер пришел позировать, он обстоя-
тельно заявил художнику:
— Я не такой, как вы думаете! Я не из тех, ко-
торые берут пятнадцать копеек в час и потом плачут,
чтобы им прибавили еще пять копеек, — медленно
отчеканивал он свои важные слова. — И я не из тех,
10

ЁоторЫе їребуют тридцать копеек. У меня двадцать
пять копеек час, и кончено. Положите на стол два-
дцать пять копеек, и я сажусь на чао, и кончено.
Пока я не высижу час, я ваших денег не трогаю.
Эти обломки я видел в местечке. Но и в боль-
ших городах юга, например, в Одессе, куда в эпоху
погромов панически хлынула вся периферияа— ви-
дишь тех же людей.
Я был в еврейской камере народного суда.
Кто с кем и о чем судится?
Вот старик, арендатор дома. У него — непрерывные
тяжбы с жильцами. Стоило бы устроить специальную
камеру для его дома. Сейчас он обвиняет одного из
жильцов в оскорблении. Обвиняемый распространял
среди соседей мнение, что дом нужно у старика ото-
брать и передать жилищному товариществу.
— Так разве это не обидно? Подумайте только!..
Кроме того, оказывается, обидчик говорил, что
«эту старую стерву —мою жену, значит — надо за-
копать в землю, а на меня он говорил, что я такой
и такой».
— Какой?
— Ну, такой и такой! А старую стерву надо за-
копать!
Это одно дело.
Другое — тоже об оскорблении. Жалобщик — ма-
ленький, сморщенный человек с диспептическим
лицом. Он торгует барахлом на толкучке. Под-
судимые— две дородные бабищи. Они — члены пра-

вления жилтоварищества я заявили в отксшхоз, что
он, жалобщик, полтора года не платит за воду.
Поверенный жалобщика— магистр кляузоведения. Он
пытается доказать, что подача такого рода заявления
в откомхоз чуть ли не подрывает кредит его клиента
на международной фондовой -бирже.
Одна, из обвиняемых баб заливается слезами: ей
уже жалко, что она натворила. Жена человека с диспе-
птическим лицом — худосочная особа с базедовой бо-
лезнью — стоит тут же рядом и ломает руки: ей хочется
полезть в драку. Когда суд уходит на совещание, она
подлетает к ответчицам и нервной рукой тычет им
под нос нечто вроде фиги. Но пальцы ее склады-
ваются в знаменитую комбинацию лишь на мгно-
венье, — так, чтобы было обидно членам правления,
но чтобы посторонние не видали.
В перерыве к нам подсел благообразный, пожилой
еврей. Он непринужденно вмешался в мой разговор
с товарищем и тотчас перевел на свое дело. А дело
у него знаменитое.
— Будьте спокойны! Он у меня ответит! Раньше
он у меня ответит по-уголовному, а потом он у меня
ответит по-гражданскому...
Благообразный еврей оказался профессиональным
сватом-шадхеном. Быт Гольдфадена и Шолом-Алей-
хема, — казалось, сметенный ураганом революции, —
ерзал и суетился перед нами в рассказе нашего нового
знакомца.
— Я сам из Бал ты. Вы шутите, — Балта!? Но
погромщики сожгли Балту в двадцатом году, и я
оттуда бежал. Теперь Балта уже опять живет. Она
даже сделалась столицей Молдаванской республики.
12

Но если вы думаете, что шадхенам стало лучше от
того, что Балта—столица, так пусть мои враги будут
шадхенами в этой столице. Я выехал в Одессу. Тут
я, славу богу, живу понемножку. Но приходится су-
диться. Вот возьмите, например, сегодняшнее дело.
Женил я одного инженера. Я ему дал десять тысяч
приданого, я его поместил в такую семью, что если
бы он был министерским сыном, то ему лучшего не
полагается. Ему устроили две комнаты с мебелью,
с никелированными кроватями, с письменным столом.
Что ему еще надо, такой свинье, такому мальчишке?
А если бы вы видели эту барышню, — высокая, пол-
ная,— прямо-таки красавица. Он был без ума. Что
я вам скажу? Даже после свадьбы, — вы слышите? —
даже после свадьбы он говорил мне:
«— Арн-Лейб! Я прямо влюблен!»
— Так, кажется, хорошо? Так заплати же мне! Так
заплатить нету! Заплатить —болячку! Хожу раз,
хожу два, хожу десять раз, — наконец, он меня выру-
гал и выгнал. И вот я подал за оскорбление и за сва-
товские деньги. В наших книгах, в Шулхан-арухе,
сказано, сколько полагается сватовских. Но все равно,
пусть он откажется! Я хочу видеть, как он придет
перед всеми людьми и откажется. Пусть ему хоть
будет стыдно.
Передо мной сидел шолом-алейхемовский Менахем-
Мендель.
Старое, прокисшее местечковое вино бродит еще
в новых мехах.
Уцелел, оказывается, не только Менахем-Мендель,
но и клиентура его уцелела и расширилась даже
за счет инженеров.
13

П. ЕВРЕЙСКОЕ СЧАСТЬЕ
Я знаю всех этих людей. В конце концов, это все —
герои старого анекдота о том, кар хорошо быть евреем.
— Ну, что такое русский, скажите пожалуйста?
Когда он родится на свет, сходятся бородатые попы
и дают ему имя, которое до него носил, быть может,
какой-нибудь пьяница: — Гаврило, Йван! Ну, и что?
Потом он растет, его отдают в гимназию, он кончает
гимназию, он кончает университет! Ну, и что? Его
назначают товарищем прокурора куда-то в Пермь,
а не успеет обжиться,—трах! — его уже назначили
прокурором в Киев! Ну, и что? Пройдет еще немного
времени, — трах! — его уже опять назначили в Петер-
бург, товарищем министра! Ну, и что? Еще немного
времени — и, он министр! Ну, так что? Так что?
— То ли дело, когда, с божьей помощью, родится
еврейский мальчик? Приходят раввины в длинных
капотах и дают ему одно из тех славных имен, кото-
рое, может быть, до него носил какой-нибудь раввин, —
например, Зурех или Залман-Бер, или Менахем-Мен-
дель. Потом он растет, его сдают в хедер, он учится
в хедере, потом он сидит в ешиве, потом, когда он
подрастет, его женят, и тогда он ищет себе занятие.
Но скажите только, чем он не может быть? Он может
торговать нитками на базаре, он может быть сватом,
он может быть учителем в хедере, он может быть
служкой при синагоге, он может быть сторожем при
бане, в судный день он может дуть в рог по. синагогам,
в праздник Пурим он может разносить поздравления!..

Мало ли, великий боже, чем только может быть еврей!
Ведь, весь мир открыт для него...
Люди, которых я видел в местечках и в суде, это
имшно остатки тех евреев, для которых, в отличи»
от русского министра, когда-то был открыт весь мир.
Есть было.нечего, доходов не было и взять тоже
было негде. Была торговля нитками, шадхенство и
другие еврейские профессии, но круг их был замкнут,
и на его охране стояли законы о евреях, а внутри
круга было так много евреев, что сваты и синаго-
гальные служки хоть поедали. друг друга поедом,
а есть все же было нечего.
Лет тридцать-сорок тому назад над глухой еврей-
ской беднотой пронесся первый ветер ассимиляции.
Местечковые евреи стали учиться говорить по-русски,
они стали носить куцые визитки вместо капотов, во-
ротники из целлулоида вместо платков, и к репертуару
еврейских занятий прибавилось ремесло страхового
агента.
Но все сделались страховыми агентами, и сразу не
стало кого страховать. Все евреи —сваты, и нет же-
нихов. Все евреи бедны, и не у кого заработать, а если
есть еврей богатый, то «как трудно бедному еврею
заработать у богатого еврея».
Это неправда, это неправда, что земля носит еврея.
Нет, это еврей на себе, на свои* худых плечах с ко-
лючими лопатками носит землю и все ее горе. И еврей,
у которого горб, должен считать себя счастливым,
что у него не два горба, ибо у каждого человека есть
место для двух горбов. Слава милосердному богу,
когда он посылает только один горб.
Так было до революции.
16

Ill- НА ЗЕМЛЮ
Разрешила ли революция еврейский вопрос?
Когда она пришла, местечковый еврей подумал,
что революция значит правожительство, а это ведь
хорошо! И он получил правожительство и все другие
права. Но ворвалась вьюга в его убогую жизнь.
Полторы тысячи погромов, около тысячи разгром-
ленных мест, двести тысяч убитых, триста тысяч бес-
призорных сирот, до миллиона беженцев. Третья часть
еврейского имущества разрушена, еврейские города, ме-
стечки и колонии превращены в развалины, десятки
тысяч еврейских жилищ, лавок, ремесленных предприя-
тий, заводов и фабрик пущены с дымом по ветру.
Но волна бандитизма улеглась. Начал отстаиваться
какой-то новый, мирный быт. И оказалось, что тут-то
и таилась социальная погибель еврейского местечка.
Люди, жившие шадхенством, страхованием жизни, мел-
кой торговлей нитками, комиссионерством, маклерством,
оказались лишенными куска хлеба. Процесс советиза-
ции идет быстрыми шагами. Создаются Рабкооп, Куст-
промкредит, Селькооп, ЕПО. Как конкурировать с
организацией? Чем жить? Куда податься этим ничего
не умеющим людям? На какую работу? В какой союз?
На биржу какого труда пойдут искатели «еврейского
счастья»?
И вот бросились-было на старые пути, — на мас-
совую эмиграцию.
Но Америка не принимает.
Есть Палестина, знаменитая «страна отцов», «мо-
гилы предков», английский протекторат, речи Баль-
фура, легионы Жаботинского, цитаты из Библии.
16

Потянулись туда. Но каков® полшшвие еврея-
бедняка, приезжающего в Палестину, на землю? Пре-
жде всего, «земля отцов» —в частных руках, и мини-
мальный надел для одного хозяйства стоит пятьсот
фунтов, т. е. пять тысяч рубликов вынь да положь
за одну только землицу, — не пито, не едено. А потом
«земля отцов» — тугородяща и требует усиленных удо-
брений. А потом — оборудование, да постройки, да то,
да се стоит еще тысяч десять — двенадцать, не меньше.
А корова стоит пятисот — шестьсот рублей, а с нормами
трудно, — кормы Палестина покупает у нас.
Устроиться в Палестине могут только люди с очень
солидными средствами. Но. таких людей немного.
Устроив свою усадьбу, они поручают дела управляю-
щему-арабу, а сами, по мере сил, ищут счастья в
торговле.
В случае удачи, их дочери одеваются по парижской
моде, и все идет хорошо. В случае неудачи, они либо
возвращаются в Россию, либо разделяют судьбу тех,
кто с самого начала был без денег.
Для этих же в земледелии открыт путь батрачества.
Но здесь приходится выдержать непосильную конку-
ренцию с ловким и привычным работником — арабом.
Кому не нравится эта карьера, тот может, опять-таки,
заняться погоней за «еврейским счастьем». У «могил
предков» бродит мелкое лавочничество, торговля в раз-
нос гуталином и брючными пуговицами, шадхенство,
агентура по страхованию жизни.
И вот вдруг явилась рука помощи у себя дома, в
Советском Союзе. Евреям предоставлена возможность за-
ниматься земледелием здесь же, внутри страны. Надел
земли дается бесплатно. Это — раз. Оборудование стоит
2 Еврея ва земле.
17

ізсего тысячу —тысячу двести рублей. Й тут являются
ОЗЕТ, ОРТ, Джойнт, общественные организаций. Они
приходят с материальной и с культурной помощью.
— На-те, трудитесь и наполняйте землю!
Всего предположено переселить на землю сто тысяч
еврейских семейств, и к 1931 году этот план предпола-
гается выполнить целиком.
Сейчас уже село на землю несколько тысяч, пре-
имущественно в Северном Крыму, в Одесском, Херсон-
ском и Криворожском округах.
Живое ли это дело?
IV. ДАЙТЕ РЕЦЕПТ
В балтской конторе ОЗЕТа я познакомился с двумя
старыми евреями. Позже я узнал, что им было всего по
пятидесяти лет, но бледные лица, зарывшиеся в жест-
кую седую щетину, спорили с официальными данными.
Это были ходоки из местечек. Один из них сообщил
мне интересные сведения о своем животе:
— Доктор говорит,—сказал он,—что у меня
кишки сделались как гармония. За то, что я сорок
два года сижу, согнувшись на сапожном стуле. Что
вы думаете, легко быть сапожником?
Я этого никогда не думал.
— Но, между прочим, можно быть сапожником,
когда есть работа. А когда нет работы, а только» есть
гармония в кишках, тогда что делать? У нас в
Песчанке сто двадцать семейств, так из них двадцать
шесть сапожников. Кому нужно столько сапожников,
я вас спрашиваю?
— Что же вы делаете?
18

— Мы? Что мы делаемо Мы мучаемся, — ответил
сапожник таким тоном, каким я полагается отвечать
на бездарные вопросы.
— А вы?—спросил я другого еврея.
— Я? Я из Каменки! Там пятьсот семейств. Так,
вы думаете, лучше? Ничего подобного! Пятьсот се-
мейств, так пятьдесят сапожников и пятьдесят порт-
ных.
Я, по крайней мере, увидел, что пропорция сохра-
няется.
— На кого же вы шьете? — спрашивал я.
— Я знаю?.. Таки выходит—друг на друга шей
и больше ничего.
— Сколько вы зарабатываете?
— Смотря как... Бывает неделя, что девять рублей,
так хорошо. А бывает шесть рублей, так плохо.
— Сколько у вас душ?
— Девять.
Если девять душ проживают девять рублей, то это
значит по одному рублю на душу. В хорошую неделю,
й над этим-то надо трудиться до «гармония в киш-
ках»...
Старики заметили, что я задумался, и один из
них, как бы в ответ моим мыслям, сказал:
— Таки плохо...
— Понимаю.
— Так разъезжаются евреи...
— Куда?
— Есть такие, что едут в Лисичанск.
— А что там такое?
— Там шахтеры! Так говорят, им нужно шить
бруки. Портные едут туда шить бруки.
2*
19

Потом он прибавил:
— В Ташкент тоже едут. Говорят, там строится
новая железная дорога на Семиречье. Так есть такие,
которые туда едут шить. Но там тоже плохо, и многие
вернулись назад.
— Почему?
— Потому что там, во-первых, не климат. А вто-
рое—там уже столько понаехало, что опять работы
нет.
*
* *
Я чувствовал, что надо что-то сказать этим людям,
но не знал что. Тогда я задал вопрос, который, по
совести, сам не могу считать удачным.
— А погромы были?—спросил я.
И оба ответили мне с каким-то странным оживле-
нием:
— А что же?
Один из них сказал:
— Вы хотите знать, откуда я? Теперь я живу в
Песчанке, но я вам скажу, что сам я из села Ко-
рытное. Там когда-то была еврейская колония. Боль-
шая была колония. Но пришел Тгатюник, так он все
дома сжег, и осталось пять семейств, остальные по-
гибли. А я перебрался в Песчанку.
— А вас грабили?—спросил я второго еврея.
И тут завязался отрывистый диалог.
— Конечно!
— Кто?
— Кто не?
— Что — не?
20

— Кто но грабил? Петлюра дал гулянье своим
солдатам, так они в два дня нагуляли у то сто
тридцать семейств на-смерть и ушли.
Оба эти еврея уже давно ходят в балтский ОЗЕТ
и холпочут о переселении на землю. Разные фор-
мальности задерживают их, но мне кажется, что не
одни формальности, а еще и какая-то нерешимость.
По крайней мере, они вдруг обратились ко мне:
— Дайте нам хороший совет! Рецепт дайте нам,
что нам делать! Скажите нам такое слово, чтоб мы
знали, куда нам кинуться.
Мой рецепт был прост. Я начал с описания тяго-
стей, которые ждут переселенца на земле и не отпу-
скают его в течение первых двух-трех лег. Но евреи
перебили меня:
— Это мы как раз понимаем. Если надо перему-
читься, так мы перемучимся! Но потом что будет?
Потом будет лучше? Или нет?
V. НА ПОСТОЯЛОМ
В ту ночь, когда, после долгой тряски Ь поезде,
мы приехали в Джанкой, среди; клопов на постоя-
лом дворе ОЗЕТа творилось что-то неописуемое. Была
лиї ■это у них ярмарка, плебисцит, олимпийские игры
или выборы президента, никто не знал. Но спать в по-
мещении было решительно невозможно, а мы вынесли
своп утлые постели во двор. Здесь мы кое-как при-
мостились под стенкой и вскоре, задушенные тяже-
лыми запахами конюшни и хлева, заснули.
Но кто едет знакомиться с жизнью земли, должен
научиться спать крепко и недолго. Когда солнце еще

только потягивается и ворочается с боку на. бок,
эти беспокойные люди — земледельцы уж© начинают с
грохотом вваливаться в постоялые jgawpu. Ночь еще
лениво потела росой, а наш двор уже стал напол-
няться телегами, фургонами, повозками и этакими
длиннющими и узкими досчатыми штуками на коле-
сах, которые похожи на артельные гробы на двенад-
цать персон, а на самом деле называются можарами
и служат для перевозки мешков с хлебом.
О, это была чудная картина! Когда стало доста-
точно светло, она казалась настолько выразительной,
что по шей, как по учебнику, можно был» изучать
этапы развития еврейской колонизации.
Вот два еврея на телеге, запряженной парой за-
думчивых волов. Евреи не умеют управлять ни волами,
ни телегой. Они раздражены и измучены медленной
ездой. Они ругают друг друга, а две еврейки, которые
ерзают на телеге на грязных жидких подушках,
ругают их обоих. Четыре голоса сыпят друг другу
убийственные реплики гладко, четко, быстро, — как
под суфлера.
— Как вы держите ярмо, чтоб вас болячки держали
за живот?! Как вы держите?
— Ну да, может быть, вы привыкли обращаться
со скотиной, потому что вы сами скотинаї А я не умею
и таки никогда не умел, — скороговоркой говорят
мужчины.
— Что значит, вы не умели? — взвизгивает одна
из женщин.— А мой муж должен за вас все уметь?
Ах, чтоб ты не дожил; до этого, парпшавец! Смюггрите
на него! Он думает, что он еще попрежнему лавочник
и богач! Так чтоб вы помнили, что вашу лавку вам
22

сожгли, и вы теперь такой же баріщ, как мы, что
у нас. никогда лавки не было!!!
Над подушкой подымается другая взлохмаченная
голова и полушопотом медленно процеживает тоном
мольбы:
— Ой, чтоб вы только погибли! Чтобы вы только
разбили себе головы натрое и то сию минута, вели-
кий боже!
Но все это ровно ничего не значит. Через минуту
волы распряжены, им задан корм, дышло поднято,
телега поставлена около стенки, и все четверо на-
правляются в дом со спокойствием, которого они не
могли позаимствовать ни у кого на свете, кромю как
у своих волов.
— Это, — пояснил мне сторож, — новые поселенцы.
Они действительно, как я узнал, всего несколько
недель как прибыли из местечка. Джойнт выдал им
одну воловью запряжку на две семьи, как полагается
по норме. Они к этой запряжке прикованы прочными
цепями нужды, как каторжники. Поэтому они ссорятся.
Но ссора это только вроде приправы к жизни. Вроде
перца. А жизнь —сама по себе.
А вот выезд, запряженный парой лошадей. Из них
одну, — ту, которая неимоверного роста, такого роста,
какой шел на правый фланг в первом эскадроне гвар-
дейских кирасир, можно назвать клячей. А вторую,
которая может позавидовать росту «осла, можно назвать
дохлой клячей. Но на повозке сидит только один че-
ловек,—сам себе хозяин. Ему не с кем ссориться,
и он ругает только коней. Великому Буцефалу он
желает «сгореть антоновым огнем», а малой дохлой
кляче высказывает сожаление, что сю до сих пор не
соблазнился ни один волк.

Но все это — вранье, присказка, красное словцо.
Без этих двух существ он г-зарезанный человек, а с
ними он — хозяин, земледелец, второй год сидящий на
земле.
А вот и ловкий шарабанчик, запряженный парой
гнедых коняк. Коняки, как говорится, не ай-ай-ай, —
у царя были лучшие, но они одного роста, под одну
масть, не очень худые, в общем, хорошие коняки.
Хозяин треплет их по шеям, распрягает деловито и
умело и если и покрикивает:
— Н-н-но, хвороба! — то без зла, а исключительно
затем, чтобы коняки не зазнавались, а помнили, что
они живут на полном коште у полного хозяина, ко-
торый хозяйствует уже третий год, и у которого дома
есть еще лошадка, и корова тоже есть, а если будет
хороший урожай, так он их и вовсе продаст и купит
еще лучших.
— Но! Хвороба!..
VI. ВОДА
Я умывался перед жестяным умывальником, когда
ко мне подошел какой-то загорелый еврей из приезжих
и выпалил прямо в лицо:
— Что будет с водой?
У *меня во рту торчала зубная щётка. Я только
жестом показал, что в умывальнике вода есть.
Оказалось, я не угадал.
— Я вас не за, эту воду спрашиваю!—сказал
еврей, строго поводя перед самым моим носом указатель-
ным пальцем вправо и влево.—Не за эту воду! Что
будет на сто девятом участке? Вы знаете, что скотина
гибнет?
24

вами яе подымется бугорок ж т шусшится ложбинка.
Строгая черта, на шторой в отдалении земля, нако-
нец, сходится с небом, будет отступать перед вами,
предательски завлекал вас во все более и более от-
даленные и такие ж© бесконечные пространства. Солн-
це, которому негде примоститься на этой равнине,
распласталось над ввей ее ширью ж жжет е© злобно
и жестоко. И нигде нет ни реки, ни речки, ни ручейка.
Ящерицы и цикады шуршат по выжженной земле,
редко где покажется дрофа или степной орел. И это
вся жизнь.
Но нет! Вот видна вода.
— Впереди озеро! Или это речка? Видите, там,
где дома, мельница и какое-то большое строение,
вероятно, помещичья усадьба? Непременно речка!
Я даже вижу камыши.
Но добродушный толстяк шофер Яков только дер-
гает плечом:
— Это мираж!
— Какой мираж?
— А вот такой мираж!
— Да разве вы не видите?
— Как не видеть? Конечно, вижу! Верст пять
отсюда! Сейчас прибудем. Только вы в этой речке
купаться не будете.
И через минуту-две заманчивое видение исчезает.
Точно фнжусник вытряхнул $ видение воды и жизни
в эту мертвую пустыню, показал, дернул резинку, и
оно обратно прыгнуло в широкий рукав. Выло—ц
нет его.
— Вы еще раз двадцать увидите, как тут шутит
негаистая сила. Из-за этих миражей тут иной раз
26

И тут же вокруг нас сгрудилось человек пятнад-
цать колонистов. Каждцй вставлял свои реплики.
В одну минуту я узнал, что скотина гибнет и на многих
других участках, потому что нет воды.
Пришлось объясниться. Пришлось растолковать,
что я — посторонний человек и не причастен к оро-
шению. Но еврею, который затеял этот разговор, мое
заявление было безразлично. Он все равно рассказал
мне свою историю:
— Мы приехали сюда весной! Нас вывезли в поле
и сказали: «на-те, это ваше», и уехали. А когда мы
осмотрелись, то мы увидели, что земля —тут, а во-
да—за три версты. Скотины мало, работы много.
И в общем получается так, что — или скотина должна
работать в поле, тогда некому ехать по-воду, или
гнать волов за водой, тогда некому работать в полю.
Что делать?
Этот рассказ был поддержан сочувственными ре-
пликами всех окружающих, но, признаюсь, на меня
он не произвел особого впечатления. Эка, в самом деле
беда, что вода за три версты? Ведь рукой подать.
Деревенский человек не должен, — думал я, — сму-
щаться такими расстояниями. Местечковая придурь.
Йо скоро я имел случай убедиться, что я ничего
не понимал.
Я выехал рано утром в колонии. Как рассказать
тому, кто не видел своими глазами, что такое степи
Северного Крыма? С чем сравнить их? С морем?
С океаном? Пожалуй, только с обманчивым океанским
горизонтом может сравниться непостижимая бесконеч-
ность ровных степных пространств. Вы можете мчаться
в автомобиле и час, и два, и шесть, u десять, и перед
25

с дороги собьешься! Сказано, пустыня, а все показы-
вает будто вода, вода...
— А колодцы здешние вы видели?
Колодезь так глубок, что человеческой силой ка-
чать воду невозможно. На оси в хороших два обхвата
устроено громадное колесо, приводимое в движение
парой волов. Когда нужна вода, волы со свшш медли-
тельным воловьим терпением долго ходят, и ходят,
и ходят вокруг колодца и долго вращают это нелепое
колесо, покуда на поверхности не раздадутся осве-
жающие всплески воды.
Это—адское дело.
— Каждому плохо без воды, а еврейскому пере-
селенцу плрхо особенно, — сказал мне один старик.
— Почему?
— Потому что хозяин устроился, он имеет и бочку
для подвоза воды из дальнего колодца, у него есть
и лишний скот. А местечковый житель привозит с
собой иногда швейную машину, если он был портным,
иногда несколько пар колодок, если дома он был са-
пожником. А чаще всего привозит неоплаченные по-
вестки от фининспектора, потому что дома он был
мелким лавочником. А в чем хранить эти бедные де-
сять ведер воды, потребные для своих нужд, для
лошадей, для коров, для волов,—у него нет*,
Если же он еще затеял и стройку, если, значит,
ему вода нужна для закваски «колыба», как здесь на-
зывают глинобитную массу, — он совсем пропал. Дей-
ствительно, «или скотина должна работать в поле,
тогда некому ехать по-воду, или гнать волов за водой,
тогда некому работать в поле», — как говорил еврей
в Джанкойском заезжем дворе. Сущая правда!
37

Безводье — великий бич еврейской шлонвэации в
Крыму.
Однако невольно напрашивается вопрос: как было
раньше? Ведь Крым —это не новооткрытый необитае-
мый остров. Ведь, в этих местах и раньше жили люди.
— Совершенно верно. Но раньше участок, скажем,
в десять тысяч десятин принадлежал одному вла-
дельцу, и на все хозяйство был один центр, один насе-
ленный пункт. Он и был благоустроен. А теперь на
таком участке десять колоний, десять населенных
пунктов, и поэтому в девяти из них ничего нет. Чистое
поле.
Я имел случай исколесить с правительственной
комиссией крымского Наркомзема немало сот верст по
местам, где раскинуты еврейские колонии, и видел,
какими горькими слезами земледелец орошает землю,
если она не имеет другого, более рационального оро-
шения.
Однажды, когда в знойный день мы неслись в авто-
мобиле по пустыне, уполномоченный Комзета, показал
мне какие-то колышки, вбитые в землю.
— Что это?
— Это линия будущей улицы будущей колонии.
Я не удержался:
— Вы бы лучше показали мне место будущего
колодца. Ведь, отводя людям безводную землю, вы
обрекаете их на невыносимые трудности. Как это так?
Тогда он сказал: •
— Ага, вы тоже заметили это! Но кто же виноват?
ОЗЕТ и Джойнт повсюду устраивают колодцы. Мы
хотели бы давать только орошенную землю. Но мы
попросту не поспеваем за ростом колонизационного
28

движения. Колонисты разбирают даже и неорошенные
участки, а потом страдают и жалуются. Ведь, у нас
всего одна кейстоновская машина для рытья арте-
зианок. Прямо беда!
Признаться, я был немало расстроен. Объяснения
уполномоченного были самые худшие. Ошибку можно
исправить, людей можно судить, а на проклятое ма-
ленькое «нет» и суда нет. Нет средств^ нет машин.
Что тут поделаешь? Как тут жить? Как верить?
— Какое громадное горе должно быть у этих лю-
дей позади, если они все-таки удерживаются на этой
жестокой земле!— сказал я.
~ И какие громадные внутренние силы!—доба-
вил мой собеседник.
VII. ИКОР
Эти безбожники из ОЗЕТа не чуут субботы. Самое
в тот час, когда порядочным евреям полагается
только-только возвращаться из синагоги и готовиться
к радостям фаршированной щуки, озетовцы вызвали
автомобиль, и мы умахнули в колонию Икор. Это не-
далеко от Евпатории, — верст четырнадцать. Мы очень
скоро увидели на желто-черном ковре полей белые квад-
раты домиков и розовую игру черепичных крыш.
Это одна из старейших и, говорят, лучших ко-
лоний в Крыму. Основанием для нее послужила феріма,
нечто вроде фольварка, покинутого белыми владель-
цами-караимами. Здесь остановились первые колони-
сты, а потом вокруг фольварка стали вырастать их
собственные дома.
Оттого, что отстраиваться стали недавно, и не все
отстроились; оттого, что иные еще живут в коровни-
29

как, а другие в кокетливых домиках, а третьи только-
только складывают строительный камень, — Икор очень
интересен: это день вчерашний с его тревогами, день
сегодняшний с его борьбой и завтрашний день
с его осуществленными мечтами. Это — история
на ходу.
История — историей, однако в субботу, казалось бы,
всякая порядочная еврейская история должна знать
честь и отдыхать.
Какое там!.. В субботу работает молотилка, и вся
деревня тут. Вот стоит нелепая машина и пыхтят,
и гудит, и жует снопы хлеба, которые запихивает ей
в утробу целый отряд парней и девок.
— Угу, угу, угу, угу... —гудит паровичок.
— И—хлоп, и —хлоп, и —хлоп, и —хлоп... —от-
считывают ремни.
— Угу, угу, угу, угу...
— И—хлоп, и —хлоп, и —хлоп...
Машина жует и плюет и хватает.
— А ну, навались!.. Меер, чтоб тебе живот вы-
рвало! Когда ты вырываешь снопы, как ты вырываешь,
Меер?!
Пыль несется от хлебных снопов. Девушки подби-
рают солому, выпадающую из чрева гудящего чудо-
вища, и сбивают ее в кучи на веревочной сетке, под-
ложенной под машину. У одной все время сползает
платьіе с плеч, и видны круглые белые плечи, а лицо
черно от пота и пыли. Мальчишки без штанов поми-
нутно подводят лошадей или волов, зацепляют сетку
и с деловитым гиканьем увозят солому к скирдам,
а здесь оставляют другую сетку, — через минуту она
будет заполнена.
— И — эй, пашшел, пашпгел, папгшел, чала-ай!!!
80

Сытые лошади, напружась, тащат их. Хозяева в ши-
роких соломенных брилях покрикивают на лошадей,
на жеребят, которые весело скачут вокруг маток, и осо-
бенно на собственных ребят, которые безобразничают
на самом верху этих зыбучих домов.
— У, нечистая сыла! Бодай бы вы повыздыхали
все, кто вас народил!!!
А машина гудит, а ремни шлепают, а солнце
жарит, а детишки гикают на лошадей и кричат на
волов, и люди ворочают мешки с хлебом и в великой
суете кричат друг на друга. Большая идет работа.
— Помни день субботний, — говорю я одному ев-
рею, стараясь все-таки углубить вопрос, поднятый
охотниками.
— Как-кая суббота!? — возражает он.—Когда надо
ловить погоду и, кроме того, машина чужая и завтра
уедет... Как-кая суббота!?.
Рядом со мной стоял какой-то маленького роста
старик с большой бородой. На нем была куцая поль-
ская шапочка и незастегивающийся черный пиджа-
чишко, который когда-то был смокингом, но Шелк
с отворотов свалился вовсе и отвороты торчат паруси-
новые. Смокинг был с чужого плеча, — куцый, узкий
и короткий. Это делало фигурку старика еще более
невзрачной, почти детской. Он вмешался в наш раз-
говор.
— Вы спрашиваете про субботу?
— Да! Я вообще хочу знать, как тут насчет еврей-
ства?
— Насчет еврейства? А что значит еврейство? —
спросил кто-то третий.
Старик пояснил:
32

— Угу, yiy, уґу...
— И—хлоп, и — хлоп, и —хлоп...
Машина жует, и жует, и жует, и выбрасывает
солому, и выплевывает зерно. Каждый раз ей подста-
вляют мешок за мешком, и мешки наполняются,, и боро-
датые евреи погружают в них руки и достают зерно,
подбрасывают его в руке и берут на зуб, раскусывают
и причмокивают, качают головами и вновь подбра-
сывают в руке и приговаривают:
— Важнэ! Ай, важнэ...
Вся деревня суетится вокруг большого дела мо-
лотьбы. Люди бегают, кричат, возятся, перебрасывают
мешки, сваливают их, взлезают на самый верх моло-
тилки, сбегают вниз, заходят справа, слева, кому-то
машут руками: евреи работают...
Двое русских парней пришли, охотники, с бердан-
ками. Они идут на дрофу. Остановились подле
машины.
— Бох помочь! С субботою будьте здоровы!..
— Будьте здоровы...
— Що у вас тут робится?
— А ось молотилка, работает...
— Та ж вы явреи?..
На их недоумение им в тон ответил пожилой
еврей:
— Так будьте здоровы с субботою.
— Мы с даля забачили, шо тут у вас беготня,
думали пожар, а оны ось що роблять.
— Угу, угу, угу...
— И — хлоп, и —хлоп, и — хлоп...
А с косогора одна за другой тянутся громадные
можары, груженные снопами. Они похожи на дома.
31

— Еврейство значит: или у нас синагога, или у
нас клуб... Вот это значит еврейство, и вот про это
они спрашивают.
Признаться, лучше формулировать мою мысль
нельзя было.
— Так вы, кажется, видите? — сказал старик.—
Вот, слава богу, суббота, и вот вся деревня здесь.
Не то, что мы комсомольцы ц. бога не боимся, а мы
считаем, что бог обидится, если мы ради него за-
бросим работу и останемся без хлеба.
Слова эти были полны благочестия, но произне-
сены с таким тонким лукавством, • что я так и не
знаю, — философ он был, еврей в куцом смокинге, ила
насмешник.
— Уфпрочем, — продолжал он, — у нас в колонии
все есть. У нас есть изба-читальня, и есть клуб, и
есть комсомольцы, и есть шойхет. Самый настоящий
шойхет. Поведите их до шойхета, — поручил он кому-
то, и меня повели.
Шойхет —это всего только резник.
Но чтобы быть шойхетом, надо иметь образование,
а образование на древне-еврейском языке давалось
в ешиве, — духовной семинарии, — поэтому шойхеты
считают себя принадлежащими к духовенству.
Дом икорского шойхета стоит широким фасадом
к улице, а не узким, боковым, как все прочие дома.
— Для чего? —спросил я.
— А чтоб знали, что тут живет шойхет, особа
духовного звания, а не какой-нибудь простак...
Семья шойхета состоит из жены, бородатого сына лет
тридцати и душ пяти дочерей, из которых младшая
уже проводила и оплакала свою пустую тридцатую весну.
Р» Еирси іщ земле.

Сам шойхет — небольшого роста, сухопарый ста-
ричок, благообразный и чистенький. Он в фуражке
и в длинном сюртуке. У него маленькие сухенькие
ручки. Он носит искусственные челюсти, большие,
громоздкие, неудобные, неуклюжие, прикрепленные
друг к другу двумя пружинками, — как делали когда-
то в старину. Когда он говорит, они хлопают как кас-
таньеты и поминутно вываливаются изо рта. Тогда он
их подлавливает левой рукой.
Все семейство чинно сидело за столом перед та-
релками, на которых лежало по кусочку какой-то
бледной серой снеди, — не то фаршированной рыбы,
не то вываренного мяса.
Бедность проглядывала из всех углов этого жи-
лища. Она лежала и на бородатом лице сына и в без-
радостных глазах дочерей. Но странный, умиротворен-
ный покой царил в этой бедной горнице. Все было
покойно, как-то странно тихо; движения у всех были
не то что медлительные, но спокойные, речь разме-
ренная, походка нетороплива. Или эти люди очень
религиозны и их тревоги идут по короткой волне из
души в небо, а мне невидимы; или оттого так все
покойно, что старики стары, а молодые еще не были
молоды, а вот уже жидки становятся их косы и чер-
неют передние зубы.
— Трудно работать в поле? — спросил я старика.
— Э!—ответил он, делая неопределенный жест
рукой. — Как сказано в псалмах: «сеявшие со слезами
будут пожинать с радостью. С плачем несущий семена
возвратится с радостью, неся снопы свои». Вы же,
вероятно, знаете псалмы?!.
Не пойму, было ли это последнее замечание сде-
лано из действительной уверенности, что я знаю

псалмы, или так себе, для колкости неверному еврею,
который приехал в субботу и курит трубку. Я ответил
без обиняков:
— Значит, рэбе, вы сами плакали, когда сеяли, и
сами радовались, неся снопы...
— Я сам?.. Как—я сам? Я же ие работаю! — вос-
кликнул шойхет. — Во-первых, у меня уже нет сил,
во-вторых, я, ведь, — шойхет. Работает мой сын...
Я, впрочем, был предупрежден, что работает у шой-
хета только сын и что хозяйство его — самое бедное.
В этот год другие собрали по восемьдесят и сто пудов
с десятины, а шойхет — едва сорок. Дело в том, что
такие были средства, шойхет ухлопал на постройку
домика, а ни 'орудий, ни лошадей хороших нет у него,
и он во всем отстает: оп вспахивает и сеет я жнет
и хуже и позже других. Не без того, — и псалмы
немало отнимают времени.
Старик одобрял падение самодержавия и отобрание
богатств у помещиков и капиталистов. Случай этот,
оказывается, был заблаговременно предусмотрен проро-
ком Исайей, который еще тогда сказал: «такова участь
грабителей наших, таков жребий разорителей наших».
И притом, как говорит пророк Наум, — «все услышав-
шие, весть о тебе будут рукоплескать, ибо на кого
не простиралась беспрестанно злоба твоя?». В дальней-
шем, ссылками на ^евоама, сына Соломонова, на Фол,
который воевал с Азразором, на святых и на грешных, на
угодников и нечестивцев, шойхет подтвердил свое вполне
одобрительное отношение к социальной революции.
— «Смотрите, когда знамя поднимется на горах
и когда загремит труба, слушайте!» Это же было
сказано про Октябрьскую революцию.
35

— й если некоторые доступили неправильно, то
не надо сердиться на революцию, «ибо гаев гнездится
в сердце глупых». Все, что делается на земле, хорошо
и правильно, чтоб вы знали! Потому что, кроме, как
на земле/ нигде ничего не делается. Это я вам го-
ворю, я —шойхет из Икора, который старше вас, а
ваших лет я пе знаю, потому что вы бреете бороду.
На улице, когда старик вышел проводить меня,
я спросил:
— Почему вы но жените вашего сына, рэбе, и
не выдаете замуж дочерей?
Старик ответил уныло:
— А за кого?
— Как за кого?
— Ну да, за кого? Тут же нет евреев...
— Как, нет евреев? Вся колония...
— Ай, что колония, колония!—с видимым раздра-
жением сказал старик, придерживая выпадающие
зубы. — Колония! Разве это евреи? Вы мне поверите,—
вот тут своих есть восемьдесят мужчин и поблизости
есть еще колонии, так я не могу даже в субботу со-
брать десять человек на.молитву! Вот сегодня суб-
бота, и они все работают на молотилке, как ни в чем
не бывало! Да что суббота?.. В Новый год, в Судный
день и то надо бегать и скликать народ, чтобы собрать
миньон А вы говорите, выдать дочерей! За кого?..
Когда еврейство пало... Страшно пало еврейство! Это
же то, что сказано у Иеремии: «от шума взятия Ва-
вилона потрясется земля»... Женить сына!.. На ком, я
вас спрашиваю? Вот, может, на ней?.. На-те, смотрите...
О ДеСЯТЬ СОВерШеННОЛеТИИХ евреев еОСТаВЛЯЮТ «МИНЬОН» — кв0т
рум для коллективной молитвы.

Навстречу нам приближался замечательный вы&зД.
Йара волов, мотая сонливыми головами, тащдага те-
легу, на которой стояла огромная бочка воды. Волов
погонял здоровенный босой парень в широком "бриле.
Ноги,его были в грязи чуть по по колени, — видно,
топтался у водоема. Всей одежды на его здоровенном,
хорошо загоревшем теле только и было, чтої малейькие
трусики. А на бочке верхом сидело прелестное босое
создание в ситцевом платьице и в пестрой тюбетейке.
Нога девушки тоже были в грязи, — видимо, и она
работала у колодца. В руках она держала предлинную
хворостину, слишком тонкую, чтобы погонять волов,
но волов она, правда, и не трогала, а больше щеко-
тала затылок и спину загорелому парню. Это была
пышная светлоокая красавица. Бедное платьице, ка-
залось, вот-вот треснет под напором ее горячей моло-
дости. Это была Суламифь, утешительница Соломона.
Поровнявшись с нами, девушка отвернула лицо. Но
это ничего не значит: красивая девушка в восемнадцать
лет может поворачиваться как ей угодно. Все равно.
— Рэбе! —сказал я,—хотите, я вам кое-что посо-
ветую?
— Что вы мне посоветуете?
— Жените вашего сына на этой девушке!
Сказал и сам почувствовал, что сморозил глупость:
сын рэбе — долговязый еврей с гнилыми зубами, ни-
когда не стригший бороды.
Но рэбе еще возмутился:
— Что-о-о?.. На ней?..
— Посмотрите, какое у ней ясное лицо, рэбе! —
сказал я.— Это—сама мудрость.
Я решил тоже пойти со священных козырей.
37

— Вспомните Экклезиаста, — сказал я: — «Только
мудрость человека просветляет лицо его».
— Розги и обличение дают мудрость! — волнуясь,
высадил шойхет своего козыря на моего. — Так сказал
царь Соломон! Вот, что ей нужно для мудрости.
Этот разговор слышали мои спутники. Они тоже
остановились поглазеть вслед этой юной красоте, ко*
торая пронеслась и, как знамя, полыхала в знойшм
воздухе. Они слышали разговор и рассмеялись.
— Да вы знаете, кого сватаете сыну шойхета?
Ведь, она — балерина. Ну да, балерина из Москвы! Она
там учится на балетных курсах. А ее отец колонист.
Она приехала на каникулы... Ей еще учиться надо,
а вы хотите выдать ее в дом шойхета... Эх вы, со-
ветский шадхен!..
VIII. СТОЛБ БАРОНА КОРФА
Телега с трудом пробралась сквозь гущу при-
вокзального базара и, наконец, выехала в поле.
Я не спал в вагоне всю ночь и, признаться, рассчи-
тывал вздремнуть хоть на соломе в телеге, но гра-
жданин Квас сел со мной, и я понял, что спать мне
не суждено.
С гражданином Квасом я познакомился в одной из
контор ОЗЕТа, и вышло так, что мы встретились в
вагоне, когда я ехал в Найдорф, а он возвращался
домой.
Гражданин Квас — высокий, худой и тщедушный
еврей неопределенного возраста, с лицом, заросшим
черной шерстью до самых глаз. В конторе ОЗЕТа он
обратил на себя мое внимание тем, что не кричал,
да

кал другие, не перебивал Чужоґо разговора, не забе-
гал без очереди ш вообще ш суетлся. Он просто
протолкался сквозь толпу, отвел рукюй кого-то, кто
разговаривал с агрономом, положил руку на спинку
чужого стула так, что сидевший встал, сам занял
освободившееся место и негромко сказал:
— Когда это кончится?
— Что?—испуганно спросил агроном.
— Нам нужен кредит на сыроварню, — начал гра-
жданин Квас, мерно скандируя свою речь по слогам,—
'Значит, я долго просить не буду. Давайте кредит, и
пусть будет тихо!..
Его самоуверенность покоряла, никто не смел ему
возражать. Между тем гражданин Квас вовсе не был
похож на местечкового горлопана, — не было у него ни
зычного голоса, ни крепкого слова, ни кулаков на под-
могу.
В вагоне мне стало понятно многое.
— Разрешите присесть возле вас, — сказал он, сел,
не дожидаясь ответа, и сейчас же открылся мне:
— Вот я так, как с вами, так я с Михаил Ивано-
вичем близко сидел.
Каюсь, я сразу и не сообразил, о каком Михаиле
Ивановиче речь.
— А с Калининым! Со старостой! Что,— вы не
знаете, кто у нас председатель над всем Союзом?
— Где же это вы сидели с ним этак рядом? —не
без недоверия спросил я.
— Где? А в Большом театре. В Москве. На съезде
ОЗЕТа. Как меня в президиум выбрали, и он тоже
был председатель, так я его видел так близко, как я
вас вижу,— вот так само.
39

ІЗзявши сразу такой высокий той, гражданин Ёваб
уже никак не желал спускаться к мелочам жизни. Он
всю ночь напролет излагал мне свои взгляды на судьбы
революции, на будущее России, на пути еврейства, на
Палестину.
В его заявлениях не было ничего сенсационного,
разгоняющего сон, и я поэтому засыпал без труда,
но он всякий раз расталкивал меня и спрашивал:
— А как ваше мнение? Наоборот, скажите, что я
не прав. Давайте, докажите мне, что я не прав. Что?
Вы спите? Я разбудил вас? Извиняюсь.
Он смолкал на пять минут. Но потом, видя, что я
еще не заснул, принимался снова:
— А как вы думаете? Кто сильней: Англия или
Америка? Потому что между ними еще тоже будут
неприятности.
Мы были одни в купэ, некому было убить, убить
на месте этого политика, а я сам не люблю убивать.
Поэтому я не спал до утра. •
Телега с трудом пробралась сквозь гущу базара
и, наконец, выехала в поле. Наше появление здесь
вызвало целую сенсацию. Сразу выстелились под ноги
все ухабы, все колдобины и выбоины дороги, слете-
лась вся нетронутая пыль пустыни, заюлили какие-то
козявки, какие-то жучки и комары, и уж нечего
говорить, что небесный кинооператор направил на нас
свой самый мощный юпитер.
— Жарко, — сказал гражданин Квас, и это была
правда. — Но это ничего! Усе таки мы едем домой,
дома отдохнем. А прежде, еще за царизма, так бывало
тут на этом месте евреи пропадали от жары и никуда
укрыться нельзя было.
40

— Объяснитесь, граждаяий Квас! — сказал я. —5
Йри царе, действительно, было плоховато, но на кли-
мат революция,, ведь, не повлияла.
— Так я-ж© не за климйт говорю, а -за столб!..
— Позвольте, Квас! Я не знаю, какой стйяб вы
имеете в виду!?.
— Вот так и скажите! Я могу вам объяснить. Вот
тут, на этом,месте, где — видели, — маленький буго-
рок? Там стоял столб. Так революция много не сде-
лала, она только убрала этот столб.
— Квас,— сказал я, прожевывая пыль, забивав-
шуюся в рот при каждом вздохе. — Квас, не говорите
со мной притчами, потому что имею честф известить
вас, что я не талмудист. Говорите просто, вроде как
с простым человеком.
— Я не понимаю!! — изумился гражданин Квас.—
Вы не слыхали за столб барона Корфа? А что был ба-
рон Корф когда-то — вы слыхали?
— Слыхал.
— А что это мы едем по его земле, то есть быв-
шей, это вы знаете?
— Нет.
— Ну, так я вас извещаю, что это была земля* ба-
рона Корфа.
— Ну, и что?
— А то, что отсюда за верст пять стоял его дворец.
— Дальше что?
Дальше оказалось, что барон некогда поставил
здесь столб, дальше которого евреи не должны были
ступать по его земле.
— Просто он был антисемит! Если бы ой мог, он бы
запретил и до столба подходить. Но он не мог, потому
dl

что ему йуашы были евреи для торговли. Например,
надо было торговать мясом, скотом, хлебом, сыроварвя
тоже была, кукуруза тоже была, вообще, чего у него
не было? Это же был барон!.. Значит, евреи ему нужны
были. Но видеть их он не хотел. Так тут в поле стоял
столб, у столба собирались евреи, и к ним выезжал
приказчик или управляющий, и здесь делались все
дела. Так летом бывало жарко, а зимой холодно, а
осенью шел дождь. Так управляющий,—он был,
правда, справедливый человек, — но он любил, чтобы
евреи стояли здесь без шапки.
В это время забелели какие-то постройки, засвер-
кала на солнце железная крыша, зашелестела ли-
стьями тенистая аллея. Мы подъезжали к Нейдорфу.
Возница спросил меня:
— Вы хотите во дворец или к председателю?
Но гражданин Квас сказал:
— Зачем во дворец, что там осебенного? Просто
поставили скамейки, и дети учатся. Больше там нечего
и видеть.
Случилось так, что я задержался в Нейдорфе чуть
ли не целый день. Меня кормили арбузами и дынями,
я видел много дел и слышал много историй. Я видел,
как еврейские юноши помчались куда-то, откуда до-
носился веселый голос гармоники, — оказалось, что
на поляне устраивала гулянку молодежь из соседней
украинской деревушки.
Какой-то старик пришел спросить меня, такой ля
я писатель, чтоб написать «таки правду» и, если да,
то не соглашусь ли я пропечатать товарища Петрова
из райзу, который долго задерживает какие-то его,
старика, бумаги. Но товарища Петрова надо пропеча-
42

шъ йе абы как-нибудь, а так, как следует, а если абы
как-нибудь, так лучше и вовсе не браться.
Случилось мне попасть и на семейную сцену. Ка-
кая-то еврейка злилась за что-то на своего мужа. Она
размотала такую колоратуру, что, казалось, вот-вот
солнце испугается и удерет с неба. А муж присел на
заваленку и, скручивая цыгарку, невозмутимо сказал ей:
— Когда тебе надоест кричать, Хана, ты мне ска-
жешь. А когда ты сдохнешь, Хана, я сам увижу.
Гражданин Квас, сопровождавший меня всюду,
имел свой взгляд на женщин. Он сказал:
— Я часто думаю, какое хулиганство он сделал.
— Кто?—спрашиваю.
— А бог! Это же прямо ужас!..
— Что именно?
— Тебе надо было выломать ребро человеку?
Ладно, выломай!.. Но еще из этого ребра бабу сделать
на нашу голову — это уже хулиганство, я говорю,—
прямо хулиганство...
Гражданин Квас водил меня из дома в дом. Был
я у председателя. Это оказался приземистый человек,
обросший мохнатой рыжей шерстью. У него были
длинные руки, как у гориллы, на кистях сидели боль-
шие пятна веснушек, как на лице. В прошлом он был
подпольный ходатай и писал мужикам прошения «до
царя» и «у синод». Теперь он завел лучшее хозяйство
па всем селе и даже перекрыл дом железной крышей.
Он показал мне племенного общественного быка, вели-
чаемого Василий Павлович.
— Пора уже его, папаша, на Дугласа Фербенкса
перекрестить, — заметил сынишка председателя. — Бу-
дет доТвашей Мэри как раз пара.
43

Оказалось, что в Ёейдорфе живет и Мари ІІп&форД.
Здесь она имеет образ очаровательной, несомненно та-
лантливой кобылки-деухлотки.
Я узнал далее, что влияние уважаемой англо-саксон-
ской культуры не ограничивается в Нейдорфе именами
киноартистов. В одном дворе на нас набросились две
собаки. Это были два противных злых пса, рыжих,
мохнатых, с пронзительными и противными голосами.
Один из них называется Хикс, другой — Чемберлен.
Псы оказали нам встречу, какую только и могут
ожидать советские граждане от носителей таких про-
славленных имен. Когда сын хозяина, разгоняя их,
кричал:
— Пошел вон, Хшйс! Замолчи, Чемберлен! — он
в пределах своей усадьбы бросал политический лозунг
многих миллионов трудящегося люда.
Вечерком, перед самым отъездом, у меня в голове
пронеслась путаная сумма всего, что я видел за день.
Я спросил Кваса:
— Почему, однако, вы хоть какую-нибудб скотину
не назвали бароном Корфом? Ведь, вот есть у вас Хикс
и Чемберлен...
Но Квас перебил меня:
— А зачем? Мы теперь такую жизнь повели, чтоб
по сторонам смотреть и вперед. А назад мы не огля-
даємся! Будь он неладен, той барон, со своим столбом
вмюсте. Мы уже за него и позабыли!..
IX. БАБЫ
Знаете, кто виноват в неустойчивости еврейского
переселенческого хозяйства? — сказал мне агроном из
Джойнта, когда мы уезжали из одного уютного домика,

где хозяйка засыпала нас жалобами. — Женщины! Жен-
щины не хотят жить в колонии. Трудней всего с ними.
Они ничего знать не хотят. Это настоящий бич іколо^
низации.
— Ну, я думаю, вы преувеличиваете! Вспомните
старуху под Джалалом, — возразил я.
Под Джалалом мы с ним видели старую еврейку,
которая, стукнув себя кулаком в грудь, заявила:
— Это я завоювала Крым...
Видя, что я собираюсь взять под козырек, она по*
яснила: і
— Конечно, не с ружом. Я же не солдат. Но своего
мужа и своих сыновей, и своего зятя, и еще пять со-
седей я привезла сюда, и я все время удерживала их
здесь, пока они поняли, что земля — это большая пра^
вильность, и теперь их уже не надо держать, они сами
держатся.
Мы с этим же агрономом видели и ещ© колони-
сток, которые сознательно и стойко борются за новую
жизнь «на этой сумрачной земле». Не стану говорить
о комсомолке Стерн, которая является организатором
и душой и диктатором образцовой комсіомольской ком-
муны в нескольких верстах от Джанкоя. Она —комсо-
молка, и ей так полагается. Но я видел также и но-
вую еврейскую старуху. Она приехала в постоялый
двор ОЗВТа в Джанкое, вопреки закону божию, в суб-
боту, не боясь осуждения со стороны небесного секре-
тариата. Она была прилично, но скромно одета, пла-
точек ее был повязан совсем по-старинке — уши тор-
чали наружу. Но во всей ее повадке было какое-то
приятное, уверенное спокойствие^ какое-то почтенное
сознание своего достоинства. Мы сразу заметили ее н
4й

засыпали вопросами о жттттстм житье-бытье. При-
знаюсь, нас даже поразвдй, что мы не услышали ни
одной жалобы, хотя жаловаться, конечно, есть на что.
— Нам хорошо, — с каким-то необычайным спокой-
ствием говорила она.— Еще трудно, но было труднее
и будет легче. Во всяком случае, наше место тут, и
мои сыновья хорошо сделали, что выехали сюда. Мы
все довольны и назад не хотим.
Было что-то прекрасное в этой матери. Чрево ее
родило тружеников земли, и она была спокойна
и горда.
— Нет, мой милейший агроном, вы просто-на-
просто мрачный женофоб...
Молчит.
Да, женщины нетерпеливы. «Они ничего знать не
хотят», — как говорит мой агроном.
Какие-то старухи с плачем и воплями затащили
меня к себе в деревянный барак, чтобы показать мне,
как плохо они живут. Картина была действительно
убогая. Барак сколочен из легких досок, щели такие,
что и окна не надо; дождь и ветер распоряжаются в
этой лачуге, как хотят; убранство скудно и жалко,
горе людей очевидно, страдания их трогательны.
— Смотрите, что с нами делается! Смотрите, как
мы погибаем! Мы живем как цыгане, как пустынники
мы живем и конца не видим.
Я знаю то, чего не знают эти женщины. Я знаю,
что за начальной полосой неустройства, мучительной,
невыносимой полосой, требующей колоссального напря-
жения воли, требующей какого-то аскетического отре-
46

тения от всего человеческого, наступает и благопо-
лучие.
Я старался, как умел, утешить этих женщин.
Я объяснял им, что видел в других местах, как хо-
рошо устроились люди, приехавшие такими же бес-
помощными, как и они. Старухи немного успокоились.
Но вдруг одна из них сказала:
— Я же не о себе беспокоюсь! Разве я о себе бес-
покоюсь? Я беспокоюсь о детях! Что будет со школой?
Вопрос о школе — больной вопрос. Переселенческая
масса приходит из местечка или даже из города. Она
привозит с собой культурные потребности, не менее
настойчивые, чем потребности физические.
— Что будет со школой? Смотрите, сколько детей,
а мы не знаем, что с ними делать!
В пыли, действительно, копошилась стая ребяти-
шек, штук пятнадцать. Я заметил, однако, что всем
им по четыре-пять лет.
— Чего ж вы так волнуетесь? — сказал я.—Ведь
они еще маленькие. Когда подрастут, тогда и школа будет.
— Ой, дети растут быстро, а школа растет ме-
дленно! Смотрите, — сказала еврейка, указывая на
камни, сложенные в правильные штабеля в полу-
версте от нас. — Вот полтора месяца, как привезли
камень и начали строить и перестали строить, и мы
теперь не знаем, что будет.
— Что будет! Что будет! — не без раздраженья ска-
зал я.— Школа будет! Вашим детям она понадобится
через два года, а ее все-таки уже строят! Чего ж вы
хотите?..
Безлюдная молчаливая пустыня стелилась перед
нами и все тянулась и тянулась вдоль и вширь.
47

Какая нужна громадная воля, чтобы вдруг надать
жить здесь й не подчинить себя молчанию пусшни,
а ее, пустыню, наполнить шумом своей работы.
Что будет здесь через десять—двадцать лет? Во
что обратится эта неуклюжая земля в руках еврейского
колониста?
Мы ехали молча.
Вдруг мой спутник — председатель сельскохозяй-
ственного товарищества — сказал мне:
— Что вы думаете, если им школы не поставить,
так ведь бабы сбегут и потащат за собой мужей!
— Куда сбегут?
— А в город!
— Ну, вот еще! Не знают они, что ли, что за ра-
дость в городе? Ведь, не спроста же они сюда приехали.
— Ну да, не спроста! Но это ничего не значит.
Бабы все терпят, а если школы но будет — сбегут.
Он подумал немного и затем сказал, оборачиваясь
ко мне:
— Вы думаете, зачем мы этот камень свезли? Ведь,
мы же еще пока строить не можем. Но дехай хоть ка-
мень лежит, чтоб бабы видели, что лежит камень, и
чтоб они не лаяли. А то чистая беда с ними.
Он помолчал, что-то такое подумал про себя и ска-
зал сквозь зубы:
— 3-заразы...
X. ФИЛОСОФИЯ ПРАВА
Теплый день кончался, уже скоро должны были
притти сумерки. На косогоры ложилась тень, но
солнце как будто и само не хотело уходить из этого
уютного места. Оно цет-нет $а выглянет еще разок
48

из-за туч и улыбнется то на холмах, то на глазенках
молодых еврейских земледельцев. Их целая куча, по
случаю малолетнего возраста, на-четвереньках копо-
шилась у наших ног, играя карликовой тыквой, ка-
кие в мое время назывались «каракуцик», а теперь не
знаю, как называются.
Хозяева вернулись с поля, распрягли лошадей,
укрыли орудия, похлебали домашнюю бурду, незаслу-
женно называющуюся едой, и вышли посидеть на за-
валенке, где сидел и я с несколькими стариками.
Балакали, калякали, а потом они заспорили и за-
петушились по поводу того, кто поедет с лошадьми
в ночное.
Все хотели, чтобы лошади вышли в ночное, но
никто не хотел итти с ними.
Очень долго не было бы никакого решения, если бы
здесь случайно не присутствовал предсельсовета.
Это—веселый здоровенный краснощекий парень-ком-
мунист, полный добродушия, и это очень хорошо
при его кулаках, что он добродушный. По-моему, ку-
лаки его должны иметь на вес не меньше шести меся-
цев коечного лечения.
Оп вмешался в спор.
Должен сказать, разговорный еврейский язык очень
беден и скуп. Он, например, не знает матерщины. По-
этому предсельсовета, которого здесь дразнят «старо-
стой», был вынужден ограничиться двумя-тремя меш-
ками чертей в «землю двенадцатого сдохшего соленого
отца отца» того парня, которого все звали в ночное,
а он не хотел итти.
— Ты не хочешь? Что значит — ты не хочешь?
Какое право ты имеешь не хотеть? — спрашивал он
{ Сирей на цеццр.

в перерыве между бранью. — Если міф тебя посылает,
так ты имеешь право не хотеть?
— Право! Право!—огрызался парень,—а если я
устал, как собака, так я не имею права?
— А кто не устал? Все работали в поле и не
меньше тебя.
— Так почему я обязан пасти чужих лошадей?
Тут поднялось нечто невообразимое. Все стали кри-
чать одновременно, а «староста» поднес к самому носу
парня один кулак, и это уже было похоже на боль-
ничный листок.
Один агроном, присутствовавший тут же, сказал
мне:
— Смотрите хорошенько! Это — психология. Таких
сукиных лодырей тоже немало. Когда выходит его
очередь делать общее дело, он сразу забывает, что это
только очередь, что завтра другой будет работать за
него. Он не хочет. Он взывает ко всем «правам».
В конце концов, парень в ночное, конечно, вышел,
а разговор о правах продолжался.
— Права! Вы говорите — права!—сказал долговя-
зый старик, у которого порыжелое пальто было туго
перехвачено пестрым шерстяным шарфом. — А что та-
кое права? Я вам скажу, что право —это пустое слово,
потому что оно ничего не обозначает. Разве бывает
право само по себе? А ну, покажите его мне! Право
само по себе не бывает. Право в человеке. Но человек
тоже не может быть сам по себе. Когда .человек живет,
например, сам один в пустыне, — у него все права и
они ничего не стоят, и все равно, что их нет. Надо,
чтобы человек был человеком между людьми...
Сумерки уже сгустились, Женщины стали загонять
50

детвору в дома. Из хозяев тоже кое-кто ушел, осталь-
ные завели разговор между собой и просто не слушали
старика, и он продолжал только для меня одного.
— Надо, чтобы человек был человеком между
людьми. Раньше, за царя, я жил между людьми, но
это было как в пустыне: я не был человеком и мне
не нуягао было ничего, потому что ничто не могло
мне помочь.
Старик взял здоровенную понюшку табаку, — нос
у него был прямо-таки селекционный, — предложил
мне и продолжал свою философию.
— Скажу вам, что когда раньше, бывало, я при-
езжал в деревню со своими моткашс ниток и с пуго-
вицами и мужики звали меня «жидом», я сам себе
говорил:
— Чего ты обижаешься? Нто ты такое на земле,
чтобы обижаться? Вот мужики,—они темные люди,
но они делают настоящий хлеб, и это дело! Поэтому
они люди! А ты? Что ты делаешь? Ты мучаешься,
ломаешь себе кости на балагуле, не спишь ночей, и
все это для того, чтобы продать нитки и пуговицы,
которых у тебя всего кругом на четыре рубля. Так это
не труд! То есть это-таки труд, но это ничего не стоит
на свете! Это неправильность, и ты не человек.
И когда другие не считают тебя человеком, так они
правы, и ты не должен обижаться.
— Так я рассуждал. И теперь я тоже так рас-
суждаю, но вот я старыми своими руками тоже на-
учился делать настоящее дело. Я тоже работаю в поле,
собираю хлеб или смотрю дома за скотиной или что-
нибудь делаю на земле. Поэтому я стал человеком
внутри. Пусть меня ęto теперь обидит, так я ему,

с божьей помощью, дам по морде, вот увидите. И от-
того, что я чувствую, что я стал человеком внутри,
я стал человеком между людьми. Теперь ценя никто ,и
не хочет обидеть. Мужики к нам совсем не так отно-
сятся, как раньше, и все мои права у меня в середине.
Они в том, что я сознаю себя человеком и что кругом
меня люди. Вот в этом мои права.
Мы понюхали еще.
— Будьте здоровы!—сказал мне старик, когда та-
бак прорвал меня. — А за Шойлика я вам скажу,
за этого молодого человека, который не хотел
ехать в поле, что он молодой очень и дурак. Но вот
мы его скоро женим и посмотрим, как он будет бры-
каться, теленок этакий!..
XI. «НАДО ЖИТЬ ГЮ-ДОБРУ, ПО ЗДОРОВУ»,
Лошади, которые должны были ожидать нас на
станции Сарабуз к приходу поезда, находились в
это время, повидимому, в другом месте, а на вокзале
никаких лошадей не было. Южная ночь падала тяжело
и быстро, как камень. Нам не оставалось ничего, как
искать проводника и носильщика среди пьяных пар-
ней, которые горланили на вокзале. Вызвался детина
в матроске. Он взвалил наши вещи на плечи, уверяя,
что ему это нисколько не тяжело, потому что он при-
вык: он тут в еврейскую колонию камень возит.
— Может, я за лето им сто можар подвез того
каменю. А вы боитесь, что я ваши вещи не доцесу...
У пьяных своя логика, и ей не следует перечить.
Мы пошли степью. Парень в матроске оказался разго?
ворчив.
93

— Й есїь морской человек и зовут Мене под назва-
нием Колька-Амур... Во... А почему Амур, а потому
Амур, что я в амурской хлотилии плавал. Я и на
Тихом океане плавал! Слыхали за Тихий океан? Ну,
так я на ём плавал... Во... Я никого не боюсь...
Колька с минуту помолчал, а потом продолжал:
— Я никого не боюсь. Вот хоть пусть сичас на
мине трое идут с машинами, а я один пустой, и то
я не боюсь.
Мой спутник спросил:
— А что это за машины, Колька-Амур?
— А ливорверты! Какие ж машины бывають?
Ночь падала все грубей, и мы стали терять рядом
с Колькой чувство безопасности, столь ценное путнику
в степи.
— Вы, значить, до явреев идете? — спросил
Колька, переходя на другую тему. — Я их знаю, суки-
ных сынов! Они хозяйвы хорошие,—я за это не го-
ворю! Я им каменю того, может, сто можар попере-
возил. Что, я явреев не знаю из Калинина? Ну, только
скупые они, будь они трижды собаки! Как поставил
сельсовет таксу по три рубля за подводу, так ни ко-
пейки не хотят прибавить! Сказано, жиды...
— Значит, Колька-Амур, — спросил я, — ты их не
любишь?
— Зачем?.. Я не про то! Нехай живуть, мне не
жалко! Я только говорю, — никогда, сволочи, рюмки
не поднесут, будь они кобылы.
Мы шли кукурузными полями. Высокие стволы
шелестели и шуршали пересохшими листьями, и о
чем-то перешептывались между собою далекие поля,
раскинувшиеся так далеко, как может видеть глаз, и
53

еіце дальше. Sto была страйнай Яузйка. Она напол-
няла ночное молчание, как будто желая напомнить
нам, городским людям, что и в этой выжженной пу-
стыне и среди этих запыленных и поросших кукуруз-
ных кочанов тоже идет своя жизнь, и очень важная.
— Хотите, я вам за кукурузу расскажу? — предло-
жил Колька-Амур.
— Пожалуйста!
— Я тогда в Махна был;—сказал он.—Так бы-
вало, как захватим красноармейцев, так выводят их
у поле. — А-ну, скажи «кукуруза»! Ага, сука, не
вмеешь? «Кукухуза», говоришь? — И айда его сашками
рубать и секти, прямо у доску... Вот оно, что через
кукурузу бывает...
— И ты рубил, Колька-Амур? — спросил мой
спутник.
— Не... Я как побыл у Махна и повидел все
это,—ну, £умаю, такую ты справедливость играешь,
что через одно слово людей губишь?!. Ладно!.. Взял
я свою машину и подался до большевиков... Прямо в
Красной армии и отшвартовался с машиной вместе.
— С какой машиной, Колька-Амур? — спросил мой
спутник.
'— Ас пулеметом!.. Какие ж машины бывають?..
После паузы он добавил:
— Я так считаю, что за то человека сашкой секти
нельзя, если он не вмеет сказать «кукуруза» как сле-
довает! А между прочим, я примечаю, что явреи народ
умный, тверезый. Вот, как слободу дали, так и ии и
мне слобода, а, между прочим, они книжки читають,
а я есть пьяница.
У него в голосе послышалась пьяная слеза.
54

— Да... кто тверозый, тот может меня в мешок за-
шить. Так мене и следует! Не будь пьяница! Зашейте
меня, прошу вас, у мешок, явреи! Зашейте! Потому —
я пьяница!
Кольку качало в темноте все сильней и сильней.
— Рази ж то порядок, чтоб человека за кукурузу
сашкой рубать? А? Скажите хоть вы! А? Вы — обра-
зованные, я вижу! Вот вы даже белые штаны носите и
люльку курите! Ну, скажите, рази ж это порядок?
Рази ж не должны все люди между собой жить no-
добру, по-здорову? А? Что ж это будет, скажите, до-
рогой мой товарищ, ежели я всех явреев сашкой пе-
рерубаю за то, что они не вмеют сказать «кукуруза»?
Что ж, через это урожай лучше будет? А? Нет, ты
скажи! Ты не молчи! Ты думаешь, ты трубку в зубы
забрал, так тебе и молчать можно, потому что ты обра-
зованный! Ты отвечай!
В это время, наконец, залаяли деревенские собаки,
появились какие-то люди, и я был избавлен от необхо-
димости изложить Кольке-Амуру свой взгляд на зави-
симость урожая от рубки «евреев, не умеющих произве-
сти слово «кукуруза».
Но вопрос, затронутый «морским человеком под
названием Колька-Амур», давно сидит у меня в голове.
Я, конечно, вполне разделяю взгляд Кольки, что не
стоит рубить евреев шашкой за то, что они недоста-
точно ясно произносят слово «кукуруза». Мнение, что
люди должны жить между собой «по-добру, по-здорову»,
я тоже, в общем-, разделяю. Но я также знаю, что этот
намек был сделан впервые две тысячи лет тому назад
55

й что он тогда ни на кого не подействовал ń что за
все это время с тех пор его повторяют везде и всюду
каждый день и каждый час, а в общем еще не было
примера, чтобы он на кого-нибудь подействовал. Даже
скажу больше: все это—гуманистическое слабитель-
ное для погромщиков. Разве я забуду когда-нибудь,
что самый лучший погром в моем городке произошел
именно после церковной проповеди о том, что все
люди — братья.
— Все люди — братья. Но евреи —не люди!
Разве во время этого погрома отец мой получил
по голове просто дубиной, а не древком от хоругви?
Нет, я не верю в гуманизм. Нужен какой-то другой
мостик между людьми. Есть ли он?
— Как вы живете с соседями? — неизменно спра-
шивал я каждого встречного колониста.
Один рассказал мне:
— Когда мы только приехали, нам отвели поме-
щение в одном фольварке, где уже жили немцы. Так
немцы не хотели нас пустить, а мы боялись ссориться:
мы же не больше, чем евреи из местечка. Так мы пока
поселились в сарае. Целый день мы работали в поле,
ночевали тоже очень часто в поле, чтобы только тех
немцев не видать, так они нам докучали... Ну, а те-
перь ничего. Теперь мы уже поставили свои дома и
сами стали хозяева. Так с немцами у нас отношения
просто деловые. Вот на-днях они приезжали к нам
советоваться, как виноград сажать. Потому что мы
сажаем виноград, так они тоже догадались, что это
правильнее, чем хлеб. И тоже захотели.
В другом месте мне сказали:
— Сначала на нас косились. Не верили... — Как?
Евреи будут землю обрабатывать? — А теперь ничего.
56

Даяае, бывает, йё, п{тздшжй it нам приходит й к себе
зовут.
В третьем месте:
— Какие отношения? Вот видите, там народ со-
брался? Это соседи из украинских и немецких деревень.
Потому что сегодня волостной совет будет читать отчет,
и как раз общее собрание будет происходить у нас.
Где-то под Раздельной молодой еврей вез меня
на тряской телеге к себе в деревню. Был базарный
день. Навстречу попадались и нас обгоняли десятки
подвод. Стоит в этих местах провести хоть немного
времени, и глаз научается различать крестьян по
национальности: сытые быстрые кони, — значит, не*
мец-колонист едет на базар. Коняка худая, правит баба,
а мужик дрыхнет или блюет за обочину, — значит,
украинский крестьянин едет с базара и ему хорошо.
Мой парень, я видел, приветливо раскланивался со
всеми встречными. Понятно, я и с ним заговорил
на ту же тему о взаимоотношениях с соседями,
и он тоже сослался на деловую почву и деловые
связи.
— Позвольте, — возразил я, — но деловая почва это
тоже почва для недоразумений, для раздоров, для
вражды.
— Ну, а разве все наши соседи всегда живут ме-
жду собою в мире? Что такое мужики, по-вашему, —
ягнята?
— Нет, — признал я. — Мужики не ягнята. По-
этому, если на деловой почве будет недоразумение
между двумя украинскими или двумя немецкими де-
ревнями, это одно, а если одна из деревень будет
еврейская...
57

— ...так будет вот что, — перебил он йена.— Ось,
послухайте, так я вам расскажу. Мы что-то стали
замечать, что у нас по ночам кукуруза припадает
с поля. Не иначе, потрава. Вышли ночью в поле и,
действительно, что мы видим? Мы видам, что из
соседней деревни лошади выпущены прямо к нам на
поля, а пастухи сидят сбоку и смотрят, чтобы кони
хорошо паслись. Хорошо? Так наши парни прибежали
сейчас в колонию и подняли тревогу, и мы схопили
гвинтовки, что у нас в ячейке Осоавиахима, и вер-
хами выехали у поле. Так тех крестьянских лошадей
мы всех загнали до нас у деревню, а пастухи побе-
жали до них у деревню и там подняли тревогу. Так
я вам много не скажу. Я вам только скажу, что вся
ихняя деревня прибежала до нас, мужики и бабы, и
парни, и девки. И не просто прибежали* а таікк с дрюч-
ками и с камнями и с вилами, и все было похоже
на погром.
Тут мой парень стал закуривать, а на ветру это
делается долго, я же в это время мысленно рисовал
себе картину, какую должен представлять погром в
глухой, молчаливой, бесконечной степи, в десятках
верст от города.
— Ну, — продолжал, наконец, молодой еврей, —
прямо, мы уже думали, что начинается. Мужики добе-
жали до нашего колодца и кричат: «Товарищ Зигель-
ман! Выходи!» A' Зигельман —это наш председатель.
Так что вы думаете? Зигельман вышел и сказал им
откровенными словами: «Во время бандитизма так я ие
товарищ». А пока что наши хлопцы уже были тут с
гвинтовками и дрямо до них: «Что вы хотите? Говорите,
что вам надо?». Те мужики увидели, что мы не заспан-
58

ще и что мй йе пер&пугалвась, так они сразу Ьталй —
Ал£ша-ша, возьми полтоном ниже. И стали просить
ио-людеки, чтобы им вернули коней и чтобы только,
ради бога, не подавали в суд, потому что по суду по-
лагается еще штраф. Так мы сказали, что подумаш.
А пока мы думали, так тоже прошло два часа, й они
сидели у колодца и волновались, а мы, не спеша,
думали. Наконец, мы взяли с них подписку, что они
большее не будут, (и возвернули им ихних коней. Так
они еще кланялись и благодарили и извинялись, и
таки с тех пор, боже упаси...
Нам навстречу ехали такие-то крестьяне. Они по-
здоровались с моим возницей.
— Во... Видели? Вот это таки, как на правду,
из той самой деревни мужики. Прямо, как на правду.
Мой парень был еще и резонер. Чтобы избавить
меня от труда самостоятельных размышлений, он пе-
редал мне собственные мысли по поводу рассказанного
им случая.
— Я вам скажу, — начал он, — будет у евреев пло-
хое хозяйство — найдутся такие, которые будут их
презирать. Будет хозяйство хорошее — найдутся та-
кие, которые будут их ненавидеть. Врагам никогда не
угодишь. Так уж лучше пусть будет хозяйство хо-
рошее и люди крепкие: кто не будет уважать, хоть
будет бояться. Показали бы мы, что мы испугались, —
и кончено. Они бы нас на-смерть убили или так вечно
бы разоряли. А мы им показали, что не боимся, и вот
больше не лезут. Психологика — это очень важно, — за-
кончил он.
В деревне мне несколько человек подтвердили этот
невероятный, на первый взгляд, рассказ о магическом
59

Перерождений Mecte^K&Boii йсиійка. Дажб рассказали,
что в соседней колонии был аналогичный случай:
немец-колонист, находившийся в какой-то земельной
тяжбе с колонистом-евреем, самовольно вывез у него
с поля десятину пшеницы.
— Ага? Так? Так евреи запрягли коней, взяли
парубков с гвинтовками и поехали до немца на поле
и вывезли у него две десятины суданки. Ты так,
и мы так! Ну-ну, так немец приехал и плакал сле-
зами, чтобы ему вернули его добро. Так взяли у него
расписку, что он до суда извиняется за самоуправство,
и разменялись. А потом, как суд скажет,— так и
будет. А как же? Только не показывать пример, что
ты боишься. Психологика!..
Опять «психологика»! Но, невидимому, она, дей-
ствительно, имеет очень большое значение: я имел
случай видеть эти пресловутые «гвинтовки». Они без-
надежно заржавели, и навряд ли из них можно
стрелять. Впрочем, к ним нет ни одного патрона.
XII. В ЗАЕЗЖЕМ ДОМЕ
Мы выехали втроем —два молодых агронома из
ОЗЕТа и я. Я решил присматриваться ко всему.
Агрономы — не энтузиасты, не фанатики, — и это очень
хорошо, — просто трезвые люди, труженики. Меня они
предупредили:
— Если вы думаете, что в колониях увидите туч-
ные гроздья ханаанского винограда, — можете сидеть
дома. Если вы заранее прониклись недоверием к на-
шему делу, — тоже незачем ехать. Предположения,
планы и мечты обыкновенно цельны, а жизнь всегда
60

смешанна и путана. Вы увидите смесь хорошего с
дурным, нового со старым, больного со здоровым.
Умейте только присматриваться и помните, что глазам
нельзя верить, ибо внешность обманчива.
Поезд уходит вечером. В вагонах совершенно темно,
на какой-то неведомой станции, где мы сходим ночью,
тоже темно, а за станционными зданиями темно и по-
давно. Агрономы шагают, однако, уверенно, а я —
вприпрыжку за ними, держась за фалды их брезенто-
вых плащей.
Можно подумать, что эта местность, кроме темноты,
торгует еще и тишиной, — даже собачьего лая не
слышно.
Низкая дверь открывается в комнатушку, слабо
освещенную керосиновой коптилкой. На земляном полу
спят, и ступать надо осторожно, чтобы не наступить
кому-нибудь на голову. Агрономы, едва войдя, в один
голос восклицают:
— Очень удачно! Есть лошади!
По-моему, это восклицание всецело относилось к
спавшим на земле людям. Так оно и оказалось, — люди
были окрестные колонисты-евреи, с которыми мы смо-
жем на рассвете ехать в деревни. На столе никто не
спал, и там вскоре улеглось трое пассажиров,, прибыв-
ших с нашим поездом и принадлежавших к админи-
страции какого-то соседнего показательного совхоза.
На койке тоже никто не спал, — она, очевидно, ожи-
дала пассажиров почище, — и там улеглись мы с агро-
номами. А так как втроем, собственно, тесновато, то
один лег поперек, и весьма не глупо, — поперек по-
душки. Таким образом мы с другим агрономом вскоре
Оыщ сдвинуты вниз, и я уже тецерь хорошо знаю,
б?

что в деревенском за'азжем доме втрош на койке без
тюфяка из без подушки спать неудобно.
Но спать, кроме меня, невидимому, никто не со-
бирался. Показательные совхозники затеяли с моими
агрономами спор об агрикультуре и, так как те и
другие были евреи, то о бураке, о кукурузе-менезоте,
о пшенице-кооператорке и земке говорилось с угро-
жающей страстностью, а когда дело дошло до кормо-
вого клина и укрепления пропашных культур, то я
готов был проклясть и земледелие и свое ремесло ^жур-
налиста, которое заставляет человека лезть в кормовые
клинья именно тогда, когда он больше всего на рвете
хочет спать.
— Да, да! Как же-с! Кормовой клин! Много вы
там наклинуете с вашей переселенческой слякотью, —
говорили совхозники. —сСожрут они ваши кормы, и
только вы их и видели! Знаем мы вашу публику. Вы
их развратили! ОЗЕТ занимается благотворительно-
стью. По крайней мере евреи смотрят на него, деак
на благотворителя, и только проедают все, что им
дают. Корову дают —корову слопают, коня дадут —
коня сожрут. А дадите кормовые семена —и подавно
сожрут.
— Эге! — подумал я,—тут, кажется, начинают го-
ворить интересные вещи.
Однако и агрономы не молчали:
— Вранье!..
— Что? — не унимались совхозники. — Вранье?
А ну-ка, расскажите, товарищи, сколько вы выдали
леса для построек и сколько построек возведено!.
А тогда я вам скажу, почем этот лес докупали мужики
у ваших евреев. Что? Врадье?
62

— Да, вранье! Вранье и вранье! — отвечали: агро-
номы.—В Одесском округе колонизировать начали
всего три года назад. Конечно, пошла в первую оче-
редь самая последняя беднота. А вы знаете, что два
года были у нас тяжело-неурожайных? Жрать было
нечего в полном смысле слова. Так что же тут более
удивительно, скажите, пожалуйста, — то, что из общей
массы процентов десять дезертировали или проели
ссуду, или то удивительно, что девяносто процентов,
голодая, живя в'недостроенных домах, нередко в ямах
под открытым небом, все-таки зубами удержались на
земле и все-таки остались, и все-таки работают, и
все-таки ведут свое хозяйство? А ну-ка?
Поперечный агроном повернулся на подушке, и я
получил удар по голове. А колхозники не унимались.
Они решили, повидимому, дать озетовцам бенефис, как
будто специально рассчитанный на мое любопытство.
— Все равно! — кричали они.—Ваши колонисты—
слякоть. Они родились местечковыми тунеядцами, так
и помрут. Они ни на что не способны. Я видел, как
ваши милые питомцы отдают свой надел мужику
исполу, а сами занимаются торговлей.
— Верно! Такие случаи были и еще будут. Но
почему вы заодно не поинтересовались узнать, как
на это реагирует колония? Нетрудовой элемент выши-
бается, и, поверьте, вакансия долго не пустует. Затем,
скажите, пожалуйста, — любому рязанскому мужику
вы позволяете заниматься землей и иметь отхожий
промысел, или ремесло, или торговлю. Любому ир-
ландцу из рассказов Джека Лондона вы позволяете
быть золотоискателем, а потом зверобоем, а затем стать
миллионером, а затем снова зверобоем. Им можно.
Q3

Им вое можно. А еврею уже нельзя? Почшу?
Он пришел на землю, вернее, нужда загнала его.
Очень приятно! А если завтра ему захочется уйти
и стать, например, миллионером или открыть ме-
лочную лавку? Так уже нельзя? И уже за одного
опять все виноваты? Что это, по-вашему, коло-
нисты— религиозная секта с нравственным уставом?
Это живые люди. Так предоставьте им человече-
ские права, в том числе право время от времени
обманывать ОЗЕТ, проедать ссуду и срываться в город
торговать на ярмарке...
— Допустим! А видели вы у вас в Комзетовке
вашу прелестную мадмазель Литвак из Саврани? —
не унимались совхозники. — Она маникюрит себе
пальцы и мечтает о городском женихе. Вы знаете это?
— Совершенно верно! У ней (наманикюрены руки.
Я это видел. Но я видел также, как она обмазывала
свою хату кизяками и глиной. Если у ней нет других
каких-нибудь рук, то остается думать, что она де-
лала эту грязную работу своими наманикюренпыми
пальцами. Советую вам жениться на ней, — из нее
выйдет прекрасная хозяйка.
На сей раз повернулся продольный агроном, и я
получил удар в бок.
Солнце уже взошло. Проснулись евреи, спавшие
на полу. Откуда-то, из боковой двери вышел заспан-
ный человек в одном белье. Это был гражданин
Хаим Баламут, владыка дома сего, хозяин койки,
на которой я лежал, и стола, на котором лежали
беспокойные совхозники. Это был хозяин всей усадьбы,
включая худосочную мадам Баламут и полновесную
горничную Параску.
Ц

— Здрасьте, гражданин Баламут!—приветствовали
мы его хором.
А он, почесываясь, окинул нас сонным взглядом и
буркнул:
— Здрасьте, здрасьте! Сколько вас—девять?
Нас, действительно, было девять человек в этой
клетушке. И это, повидимому, был законный кворум
для большого самовара, ибо мы слышали, как Баламут
в кухне распоряжался:
— Параска! Эй, Параска! Що ж ты спишь? Чи ты
сдуріла? Станови велікій самовар!
Вскоре Параска втащила мортиру необычайных раз-
меров.
Кто-то из евреев достал сало и водку.
«Эге! Ассимиляция!» — подумал я.
XIII. ДАЛЬНЕЙШИЕ ВСТРЕЧИ В ЗАЕЗЖЕМ ДОМЕ
Я ношу желтые ботинки и курю трубку. Поэтому
при всех встречах с евреями-колонистами меня при-
нимали за представителя американских миллиардеров,
который приехал ревизовать и, конечно, попутно ока-
зывать широкую благотворительность.
— Не угодно ли кому долларов?
Не зная, как быть, одни выпирали напоказ мне
свои босые ноги, а другие, наоборот, старались пока-
зать крепкие сапоги.
Когда дюжая Параска втащила знаменитый само-
вар-мортиру, а мадам Баламут, определенно принад-
лежащая к типу так называемых «кислых евреек»,
поставила на стол чашки и стаканы, в нашей комнате
появилось два замечательных еврея, которые тоже,
5 Евреи ва венде.
65

подобно ночным совхозникам, незаметно для себя, по-
могли мне расширить и углубить мои наблюдения и
мою анкету о евреях-земледельцах. Фамилия одного
была Браславский, и он был кривой на один глаз.
Другого звали просто Мойшей, без фамилии, и он
тоже был кривой на один глаз. Я думаю, что это не
было инсценировано ради моего приезда. В этом было
сходство двух евреев, а разница заключалась во взгля-
дах на ОЗЕТ.
Браславский оказался евреем из Голованевска.
В несколько минут, захлебывающейся скороговоркой
рассказал он мне свою жуткую биографию. Казалось,
все еврейское горе, во всем своем угнетающем раз-
нообразии, везде и всюду сопутствовало Браслав-
скому.
Когда-то он торговал овсом у извозчичьей стоянки.
Так вот вспыхнула война, так его хотели забрать;
так он скрылся в Ченютохов; так его там забрали; так
он подался в плен; потом он вернулся; так тут был
погром; потом был голод -общий, когда все голодали;
потом был опять погром; потом был голод частный,
когда он один голодал; потом он заболел; потом за-
болела его жена; потом он ходил по миру; потом он
вернулся домой, так дома был пожар; так он опять
пошел по миру и т. д., и т. д., и т. д. Единственное,
что среди всех этих превратностей работало с акку-
ратностью хорошо выверенного механизма, — это пло-
дородие мадам Браславской, благодаря каковому ее
качеству гражданин Браславский является в настоя-
щий момент отцом девяти деточек, из коих старшень-
кому, если бог подарит жизнь, этой зимой будет уже
тринадцать лет.
66

И вот Браславский сделался колонистом.
— Так что вы думаете? Это называется ОЗЕТ, и
считается, что это дает помощь! Но поезжайте ко мне,
так вы увидите, как мои дети ходят босые и голые,
и вы увидите, что если мы еще не передохли все,
так значит, что мы железные люди.
Я верю, что все это —сущая правда.
Но тут вмешивается другой одноглазый еврей,
тот, которого звали просто Мойше, без фамилии. Он
служит приказчиком на ссыпном пункте, у него более
или менее обеспеченный вид, и для представителя
американских миллиардеров он имеет другую точку
зрения на ОЗЕТ. В кратких словах он резюмирует ее
так:
— Браславский! Я вам говорю, что вы —свинья!
Это я вам говорю. Потому что я вас спрашиваю, что
вы хотите? Что было за последние десять — двенадцать
лет, так чтобы об этом вы со мной не разговаривали!
Как той грек казал, это —воля божья. Это было со
всеми, так это было с вами тоже. Но до земли вы
пришли, когда уже была крайность, и когда вы уже,
чтобы не сглазить, совсем подыхали, и вам только
нужно было три аршина —и кончено. Так вам дали
не три аршина, а пятнадцать десятин, и вам уже,
слава богу, мало?! Пара коней есть и коровка тоже
есть? Есть. А что был неурожай, — ну, что ж делать,
все-таки вы себе хозяин, и на будущий год, может
быть, будет лучше...
Я, со своей стороны, спросил Браславского, не
хочет ли он покинуть свой надел. Тут опять сыграли
роль моя трубка и желтые башмаки: Браславский не
знал, что ответить.
б*
67

Конечно, если бы я вынул визитную карточку, на
которой было бы напечатано «Уполномоченный Рок-
феллера», и предложил бы ему должность по тысяче
долларов в месяц, Браславский поторговался бы не-
много и в конце концов принял бы. Но таких визитных
карточек у меня нет. Я сказал прямо:
— Браславский! Когда было лучше —до пересе-
ления в колонию или сейчас?
Оказалось, что «об этом никто не говорит», но что
бедняку всегда плохо и что ОЗЕТ должен был бы
давать лучших лошадей.
— Присмотритесь хорошенько, — сказал мне один
из агрономов. — Этот Браславский весьма типичен.
Нужно сказать правду: пусть, кто хочет, идеализи-
рует эту массу, — но мы, которые, ежедневно с ней
сталкиваемся, знаем, что эти измученные люди —не-
вероятно тяжелые люди. Из поколения в поколение
в них культивировалась психология «избранного наро-
да», который всегда в претензии, даже к своему богу.
Дайте такому пассажиру коня, — он в претензии,
почему не дали двух. Дайте ему корову, — ему нужно
дополнительно еще и стадо баранов. Вообще — публика
тяжелая. Но в массе своей эти люди хотят сидеть
на земле и будут сидеть. Вместе со своим тяжелым
характером, чорт бы его побрал. И это все, что
требуется.
Я вижу в окно, как Хаим Баламут, состоящий, по-
мимо всего, каким-то командиром на ссыпном пункте,
умело и деловито подбрасывает мешки золотого
зерна, как хозяйственно он возится у скирд со-
ломы,— а скирды у Хаима Баламута больше, чем
его дом.
68

XIV. С БАЛАГУЛОЙ
Кто сам лично не ездил на балагуле, тот может
об этом способе передвижения иметь какие угодно
теоретические сведения, но все они ничего не стоят.
Что такое — северное сияние? Кто не видел, тот его
не представляет. Так же и с балагулой. Человек, ко-
торый изъездил весь мир на автомобиле или на блинди-
рованном поезде, на аэроплане или подводной лодке,
даже хотя бы на лошадях, но не ездил на балагуле,
не знает, что такое балагула. Это —не просто способ
передвижения. Балагула — это социальное явление.
Балагула — это когда повозку до отказа, до треска
осей набивают, напихивают еврейской беднотой, вер-
нее, когда сколько влезет еврейской бедноты подни-
мают от земли аршина на два, на три, ставят на
колеса, запрягают двух-трех худых одров, и —катись!
Горой выпирает из* телеги убогий скарб, перевози-
мый из местечка в местечко на ярмарку, — коро-
бочки с пуговицами, мотки суровых ниток, дешевое
мыло, несколько кусков кумача, несколько пар новых
калош на мохнатой байковой подкладке, пахнущих
резиной, карандаши. И если есть воз товара, то, зна-
чит, есть человек десять-двенадцать хозяев, и они
сидят на возу. И скрипят немазанные колеса, и громко
чмокает возница, понукая чахлых и неизменно слепых
еврейских лошадей.
— Н-н-но-о-о! Нема волка на вас! Н-н-но-о!
И ночь, сырая и молчаливая, расстилает ухабы
слепым лошадям. Через каждые десять шагов ло-
пается подпруга, сползает чересседельник или рвутся
постромки, или, вообще, левая кобыла хочет околеть.
бв

Тишина гудит в деревьях или шуршит в полевой
траве. Измученные люди уже потеряли сон, и беседа
идет докучливо, как дождь.
Говорят о том, как вздорожали суровые нитки и
грифельные карандаши, или о врачах, которые могли
бы вернуть плодородие еврейскому чреву, на > которое
разгневался бог. Говорят о чудесах праведников, и
каждый расхваливает своего раввина. В тишине хо-
лодной ночи, побивая нужду и невзгоды, сливаясь со
скрипом колес и хлюпаньем луж, пошатываясь, пока-
чиваясь, подпрыгивая на ухабах, плывет рассказ о вы-
сокой и совершенно непостижимой мудрости рабби Нах-
мана из Саврани, или рабби Зуреха из Вахмистровки.
— Был пожар, и все местечко горело. Уже дого-
рали последние дома, и, я вам говорю, люди носились,
как сумасшедшие, и не знали, что делать, так велик
был огонь. Тогда, наконец, решились поднять старика.
И что же вы думаете? Пошли к рабби Зуреху и вывели
его под-руки на площадь, чтобы он все видел. Чтоб
он видел огонь и чтоб огонь видел его. И он стоял
обомлелый, я вас уверяю, минут двадцать. Или нет, —
что я говорю? — может быть, полчаса стоял он, обом-
лелый. и молчал. И мы все стояли возле него. И вот
он открыл рот и сказал одно только слово. Только
одно слово он сказал:— «Воды!.. Только воды!..»
«И я вам скажу, что с тех пор прошло уже лет
двадцать, семь, а может быть, и двадцать восемь,
но я до сих пор не могу забыть, как Он это сказал:
«Воды!.. Только водыЬ
. ..;И вот к нам в комнату ввалился высокий чело-
век с; кнутом в руке. На нем было полугородское
пальто, и это делало его похожим на еврея, но у neto
70

был бритый подбородок и длинные усы свисали вниз
совсем по-украински. Он молча сунул руку каждому
из нас, молча и вполне умело хлопнул рюмку водки,
крякнул, откусил кусок сала, отер усы и спросил по-
еврейски, долго ли мы намерены копаться и сколько
еще времени у его лошадей должна застаиваться кровь.
Это был еврей-колонист. Из старых . колонистов.
В Херсонской губернии исстари было несколько еврей-
ских колоний. Малоземелье выгнало оттуда немало на-
роду, и многие переселились на земли колонизацион-
ного фонда. Это — совсем особые люди. Долгая дружба
с землей,—несколько поколений, — наполнила их му-
жицким здравым смыслом. Эти люди слышат голос
травы, читают тайны небес по птичьему перелету, ізнают,
когда случать коней и где пасти овец. Это —тугие
люди земли. Это — крестьяне. Окрестные крестьяне не
считают их «жидами», а считают мужиками. По отноше-
нию к ним антисемитизма почти нет. Я спросил, как
относятся эти переселенцы к новым колонистам, ко всем
этим начинающим землеробам из лавочников и сина-
гогальных служек. Мне объяснили:
— Помните, как в старой казарме относились сол-
даты к молодым новобранцам? — «Серая деревня! Се-
рая порция! Серый баран!» —Так и эти: презирают!
К ним обращаются за советом, они его дают свысока.
Им предлагают выборные должности, они не хотят:
«— С этими шмаровозами дело иметь? Пусть враги
мои!»
И когда заговорили о вражде и презрении, я задал
мой самый затаенный вопрос:
— А как с антисемитизмом? Что говорят мужики
tto поводу переселения евреев на землю?
71

— Что говорят мужики? Представьте, мужики тер-
пимы. Мужики хорошо относятся к хорошему хозяину-
еврею и ненавидят скверного хозяина. «На що сему
Хаиму землю отдали? Он же ж не умеет робить!
Лучше б мені отдали!»
А спустя полчаса, проезжая полем, мы повстречали
замызганного, заморенного еврея, на тощей клячонке;
наш возница сказал мне полушепотом, тыча на еврея
кнутовищем:
— Вот! Посмотрите на него! Вот этому пачкуну
тоже дали пятнадцать десятин земли. А спросите его,
он когда-нибудь в жизни пробовал засеять хоть две са-
жени? Так вот—ему пятнадцать десятин, и мне, ко-
торый родился на земле и сорок лет занимается
земледелием, — мне тоже только пятнадцать десятин.
Я еще раз убедился в том, что бытие определяет
сознание.
XV. КАЛАЧ НУЖДЫ
Да здравствует земля! Да славятся ее плодонос-
ные холмы и да восхвалены будут ее многородящие
долины! И то же самое людишки, которые копошатся
на ней, каждый со своими глупостями, да здравствуют
и да славятся! й да восхвалены будут пыль столбом
и тряские телеги! И чахлые одры Нахмана Кишки-
землероба да славятся!
Пусть славятся, ибо настанет минута, когда и им
надоест нырять с бугра в долину, с долины на бугор,
когда и им тоже осточертеет подбрасывать телегу на
ухабах и они начнут понимать, что пора, наконец,
показать представителю американских миллионеров
какое-нибудь человеческое жилье.
72

Выстроившись в ряд, на расстоянии шагов пятиде-
сяти один от другого, стоит двадцать пять домиков, сло-
женных из грубого известкового камня серовато-желтого
цвета. Крыш на большинстве домов еще не возведено, а
выложен только плоский настил, и это придает домам
восточный вид. Позади домов. стоят громаднейшие
скирды золотой соломы. Тоже в-ряд. Между домами
и скирдами образуется улица. По улице проходит
молодая женщина, смуглая и черноволосая, на руках
у нее ребенок, почти дочерна зажаренный на солнце.
Если кому для кинематографа нужна обстановка ту-
арегской деревни — здесь все готово. Только по-ту-
арегски цикто здесь не говорит, а откуда-то слышатся
правильные русские матюги. Это у колониста Верл
ЇІесчанского работает молотилка, и кочегар излагает
свои взгляды на качество топлива. Я обошел один
за другим все дома. В них живут: бывший местечковый
портной, бывший торговец полушубками, бывший ко-
миссионер, бывший маклер —все знакомые фигуры
искателей «еврейского счастья», все —герои знамени-
того анекдота о том, кас хорошо быть евреем.
Однако, при всем внешнем убожестве, внутри домов
почти везде царит опрятность. В самом деле, с ме-
стечковым евреем что-то произошло! Где грязь, не-
изменная спутница «избранного» народа в его нищей
жизни? Почему в доме вдруг чисто?
Не потому ли, что переменился домашний распоря-
док? Дома всегда сидело штук десять голодных ртов
и штук двадцать бездельных рук, покуда изможден-
ный кормилец семьи носился r погоне за счастьем.
73

И вот был поставлен самовар и зажарена яичница,
и было принесено настоящее коровье молоко, ибо
надо сказать, что евреи, уйдя из местечка, оставили
там козу — корову еврейскую — и заменили ее коровой
общечеловеческой. И был поставлен на стол «калач»,
как называют на юге плетеные булки, испеченный
из еврейской пшеницы. Она была посеяна, взрощена,
скошена, вымолочена руками Менахем-Менделя. Сура-
Ента с гордостью поставила на стол свое изделие.
Если верно, что «нужда научит калачи есть», то
это и был предо мной подлинный «калач нужды».
XVI. ПОЭТ
Сознаюсь откровенно,—я не исследователь. Я шь
ехал в еврейские колонии, не вооруженный какими-
нибудь теориями, цифрами, с заранее приготовленным
планом вопросов, да и оттуда не вывез никаких (Стати-
стик и никаких твердых положений.
Я вел свою анкету без плана и иногда задавал во-
просы без всякого смысла. Разве есть какой-нибудь
смысл спрашивать у еврея, разводит ли он свиней?
А я спросил. И какой-то бойкий паренек ответил мне:
— Почти во всех колониях евреи разводят свиней.
Говорят, это очень выгодно. А вот у нас этим не зани-
маются. Я стал 'было разводить и уже имел четырех
поросят, но они вое передохли. Просто, у меня нет
счастья к свиньям.
Ну, нет, тай нет.
— А на охоту евреи ходят?
— Ой, на охоту?! Я вам расскажу, — тут был один
еврей, Калман-Бер wo звали/ В первый, день, как
75

Теперь все сразу переменилось. В деревенском хо-
зяйстве для всех есть работа. И стар и млад, все
самоокупаются где-то на огороде, или в поле, или,
вообще, по хозяйству. У всех есть работа, у всех за-
нятой, трудовой и поэтому здоровый, подтянутый вид.
Вот почему дома чисто.
Я впоследствии узнал, между прочим, от врачей,
что за все эти годы ни в одной еврейской колоний
не было ни одной эпидемии и что у колонистов на-
блюдается значительное укрепление нервной системы.
Пропали суетливые, нервные жесты, местечковая егоз-
ливость, — это я и сам видел. Даже сама жена иска-
теля счастья — баснословная Сура-Ента, о которой
можно сказать, что характер ее горек, как гнилой
орех, сама Сура-Ента значительно спокойнее, уравно-
вешенней, и говорить с ней не так опасно, как было
когда-то в местечке.
Куда ни заходим, везде кипит какая-нибудь работа.
Кто достраивает дом, кто украшает его, кто укрепляет,
кто закапывает картошку.
А где не застаем взрослых, там детишки, много-
численные еврейские детишки, которые, как известно,
водятся стадами, объясняют, + что родители в поле.
Какая-то маленькая Эстерка на вопрос, где ее папа,
недоуменно ответила мне:
— Где же ему быть? Конечвіо, в поле!
Она уже как будто й не понимает, где быть еврею,
если не в поле.
А глазенки у Эстерка—невиданные на всем свете.
Чорт бы побрал заблаговременно того счастливого
подлеца, который будет лет через восемь приходить
к Эбтерке, когда родители будут в поле.
74

только он приехал сюда, он пошел на oxosy. Он хотел
доказать воем колонистам, что он не какой-нибудь
местечковый простак. Ну, и что вы думаете? Первый
выстрел попал ему самому в живот, а когда его нашли,
он уже был холодный, этот охотник. Тоже мне охот-
ник! Ой, баба его убивалась! Она кричала:
«— Зачем ты пошел на охоту?.. Разве это еврей-
ское занятие —ходить на охоту? А домашнюю курицу
ты был болен кушать?»
— С тех пор у нас про охоту что-то не слышно.
***
В небе палило сумасшедшее солнце. Немного ниже
неба, между ним и землей, стояла непроглядная пыль,
а в пыли носился я. Подо мной были колеса, и они
тарахтели по иссушенному грунту. Куда-то я катился
и размышлял о необычайных приключениях этого
«избранного» народа.
И мне вспомнился колонист Пинхус Португал,
сорокалетний еврей с почтенной бородой. Он жало-
вался устно и даже письменно на «врагов», которые
вместо сорока пудов семссуды выдали только двадцать
пудов, «потому что мы евреи», и на то, что, в Севери-
новском райзу т. Козик «не дает ход» какому-то их
заявлению, и тоже потому, что «мы не болгары, а
евреи», но, благодаря исполкому Одессы, «обращались
его мысли в пузырь», а также и на то, что «Мойше
Цйлюрник наклеветал на нашу артель».
Я подумал — обыкновенный кляузник, ну, и бог
с ним.
Но у меня была «еще одна бумага от Дортугала. Он
просил напечатать «ее. И вот я раскрыл эту бумагу
76

и стал ее читать. Эго была повесть о восторге простой
души. Чем больше я углублялся в чтение безграмот-
ных каракулей, тем больше возрастало мое искреннее
волнение. Конечно, сочинение Пинхуса Португала о
колонисте Пыне-дер-Вукиюр, под каковым прозванием,
боюсь, фигурирует сам автор, надо напечатать. Но как?
Если я сохраню орфографию, читатель будет смеягься.
Если я орфографию исправлю,—я, пожалуй, и сам
перестану верить, что автор—тот самый бородатый
Пинхус Португал, который жаловался на Кешка и на
Мойпге Цилюрника.
Вот небольшой отрывок. Автор поясняет:
«Пыве-дер-Букиер один из членов артели сельхо-
зара (?), который его звали Пыне из Буки, в той ме-
стечки, где жил во время чернаво бандетизме, теперь
в артели он носит собственново имени и собственной
фамилий».
Это я привел для образца, а в дальнейшем я орфо-
графию исправляю:
«Пыве-дер-Букиер выкарабкался из вагона и напра-
вился к переезду. Он перешел линию, повернул вправо
и пошел to знакомой дороге, которая вилась и тяну-
лась, как змея, до самого хутора. Было раннее осеннее
утро, какие выдаются на юге России: воздух был чист
и легок, пурпурные небеса, усеянные золотыми звез-
дами, простирались над его головой и сливались с да-
леким горизонтом, а горизонт был окутан серым сара-
фаном тумана, таким непроницаемым и грозным, как
будто бы он нес глубокую тайну. На юго-западе небес-
ного свода стоял бледный месяц, надзиратель ночи,
и как будто присматривал за порядком на всем земном
шаре. Направо от него рельсы железной дороги, как
77

две черные блестящие ленты, тянулись И ВЕЛИСЬ в бес*
конечную даль, а там, на далеком востоке, справа от
железной дороги солнечный шар уже купался в янтар-
ных струях. Он бросал алмазные снопы на зеленые
хризолитовые крестьянские поля, усыпанные жемчуж-
ными каплями ночной росы. Заколдованный прелестью
природы и восхищенный крестьянскими бесконечными
зелеными полями, Пыне воскликнул с восторгом: «Да
здравствует эта человеческая республика]» На курга-
нах старого режима, на которых цвела только ненависть,
выросла величайшая на земном шаре советская рабоче-
крестьянская республика, и да будет воля ее на всем
земном щаре».
Остановимся *на этом. Социальные мотивы автора
вполне понятны. Конечно, «да здравствует чиловече-
ская риспублика!»
Но, поэтическая форма?!
Ах, эти непонятные, торопливые люди! Один Ш
успевает обменять лапсердак синагогального служки
на мужицкую свитку и уже разводит свиней, а другой
едва успевает отложить в сторону свой лоток пуговиц
и суровых ниток, как в нем просыпается созерцатель-
ный поет земли.
Возвращаясь домой, я случайно повстречал в вагоне
одного из тех самых ночных совхозников, которые спо-
рили с агрономами в заезжем доме у Хаима Баламута.
— Ну, скажите, пожалуйста, — взмолился я, — как
по-вашему: будут они сидеть на земле или не будут?
Только бросьте частности, оставьте мамзель Литвак с ее
маникюром и дезертиров, и скотов, и негодяев. Скажите
78

о массе, будет она сидеть на земле или не будет, чорт
возьми?!
— Конечно, будет!
— Зачем же вы так спорили тогда, — помните,—
у Баламута, с озетовцами?
— А для смеху! — отвечал тот.—Чтоб ваш агро-
ном больше злой был... Потому, он—рыжий.

ДЕНЬ В ЛАРИНО

I. ФАНФАРЫ, КУЦИН И МЕЖЕВОЙ СТОЛБИК
СОЛНЦЕ шпарило, как хотело, нахально злоупо-
требляя тем, что никто не может ему помешать.
Как пыль проселочной дороги, оно забивалось в рот,
в уши, в волосы, а глаза были так запорошены солн-
цем, что их трудно было открыть.
Я приехал в Ларино, верстах в тридцати пяти от
Джанкоя. Мне необходимо было видеть уполномочен-
ного комэета. Я застал іего в доме председателя мест-
ного сельскохозяйственного товарищества. Он здесь су-
дил или мирил двух братьев, не умевших поделить
какое-то общее имущество вроде коней или коров, или
еще чего-то.
В избе собрался род веча. Но в этом веЧе не было
колокола, а были две пронзительных фанфары. Это
были две іеврейки, ж(ены этих самых братьев. Обе они
трубили боевыми голосами, и слова вроде «темная
паскуда», «падаль», «абортистка» и «самогонщица» зве-
нели, как будто их гнали из серебряных труб, и порхали
в воздух©, как жаворонки, и кувыркались, как голуби-
вертуны.
— Я тебе покажу! —кричала одна.
— Ты у меня посмотришь! —вопила другая.
83

Мужья понуро и сконфуженно стояли каждый за
спиной своей фурии и робко посматривали на них. А это
были еще молодые, недурные собой женщины, с затей-
ливыми дешевыми серьгами в ушах, в платьях город-
ского покроя и даже в туфлях, искривленные каблуки
которых были когда-то, повидимюму, не ниже каблуков
короля Людовика XV. Но обе были грязны и растсвэ-
паны, обе, невидимому, опустились, одичали в пустын-
ной здешней и тяжелой жизни.
Когда-то, выходя замуж за своих портновских под-
мастерьев, обе мечтали, вероятно, что дела пойдут
хорошо, что из местечек они переедут в город и по
вечерам будут ходить в кинематограф. А тут вот оно,
что получилось! Пустыня, зной, каторжный труд в поле
и нужда.
Я вышел в переднюю покурить. Стоял, курил, а ря-
дом оказался какой-то русский рабочий. Оба мы попы-
хивали трубочками и слушали дебаты. Вошла собака,
рыжая, мохнатая, как обезьяна. Рабочий прогнал ее.
— Иди, иди! Не надо тебе, Нэрка! Иди! А то тут
бабы ссорятся, так тебе и слухать не надо, бо ты ще
сбесишься, боже борони.
Какой-то пожилой еврей в люстриновом пиджаке,
сосавший «козью ножку» тут же, рядом с нами, вме-
шался в разговор рабочего с мохнатой собакой. Он вы-
сказал взгляд, что таких баб несомненно хорошо при-
кладывать до болячки, у кого есть болячка.
Я думал, все скоро кончится, а оно, невидимому,
лишь начиналось и конца даже издали йе видно было.
Вышел из избы вон,—думал, поброжу. Меня до-
гнали председатель товарищества и еврей в люстри-
новом пиджаке, который говорил вот относительно боля-
84

чек. Председатель товарищества был сухой, жилистый,
небритый человек лют тридцати, рукава его косоворотки
были закатаны по локоть, грудь раскрыта нараспашку,
а на ногах у него были высокие сапоги.
Еврея в люстриновом пиджаке звали Куцин. Он жи-
вет в соседней деревне, а сюда, в Ларино, приехал на
заседание кредитного товарищества. Однако, узнав, что
я журналист, решил, что сопровождать меня гораздо
важнее, чем сидеть на заседаниях.
— Что я имею вам сказать? Что необходимо напе-
чатать, что мы — прядильники нового еврейского фла-
га,—сказал он мне.—Вы слышите?
Куцин говорил низким грубоватым голосом, ме-
дленно, с расстановкой, которую унес, вероятно, из
солдатчины. У него выходило:
— ...прадильники новое еврейськоо флаа.
Он торопливо семенил за нами.
Ларино, как и все поселки, разбито, собственно
говоря, по очень правильному плану. Вот две ровней-
ших параллельных линии намечают обочины улицы.
Вот, позади каждой из этих линий, аккуратные прямо
угольники усадеб. Вот, примерно, на середине, прямо-
угольник побольше — усадьба общественного назначе-
ния,— для школы, бани, больницы, клуба или еще
чего. Все до такой степени ровно, аккуратно, ясно,
четко, все настолько подравнено и стандартизовано, что
так и кажется, будто это в какой-нибудь Америке эта-
кий маленький, но зажиточный и крепкий Нью-Эдин-
бург или Нью-Соутгэмптон.
Но это на плане. А на земле иначе. На земле бо-
розды, определяющие границы усадеб, улиц, обществен-
ных строений и т. д., надо искать, повалившись на
85

лится там и не угашет, чтобы при первых лучах солнца
толкнуть людей на сильное и трудное дело?
— Не забудьте написать, когда вы будете писать,
что мы — прадильники новое єврейською- флаа. Слы-
шите?
Ну, так вот, настает весна, съезжаются зимовщики
назад и каждая группа начинает строить дом. Когда
он будет готов, в нем поселится пять-шеоть семейств.
— А тесно не будет?
— Как не будет!?. Конечно, будет! Но это же дом!
Верно. Это будет первый дом. Первый камень. Сле-
дующим летом рядом с ним поставят &ще один. Тогда
уже будут жить по три- семейства в дот Потом почко-
вание будет продолжаться. Когда будет трений дом, рас-
селятся по две семьи, и лишь впоследствии каждая
семья будет иметь свой дом.
А пока что получаются, что в этаком Ларине, рас-
считанном домов на шестьдесят и имеющем по плану
версты полторы в длину, вырос один дом здесь, один
там, один еще бог знает где. А так как трамваев нет,
то расстояние кажется с непривычки диким й существо-
ванию какого-нибудь плана ню придет в голову, если
не споткнуться и не упасть, и йе удариться головой
о межевой столбик.
II. ПОТЕРЯННЫЙ ЧЕЛОВЕК КЛОПИРОВСКИЙ
Было очень жарко. Сухая, перегоревшая трава
скрипела под ногами. В траве шуршали ящерицы и
попрыгивали кузнечики.
Белые домики очень милы. Одни сложены из извест-
кового камня, другие глинобитные, есть деревянные,
87

землю. Мне много помогло, что я обо что-то спот-
кнулся и упал, а потом оказалось, что это был столбик,
определяющий начало каких-то будущих границ. Лежа
на земле, действительно, видишь какие-то линии, ка-
кие-то борозды, создающие правильные фигуры, пожа-
луй, соответствующие плану. Когда-нибудь все испол-
нится, как нарисовано.
Но из Старого Гомеля сделать Новый Эдинбург не
такое легкое дело. Вот приезжает в голую степь кучка—
человек шесть колонистов. Им отведены участки для
землепользования и указана территория, отмеренная под
будущую деревню. Ну, скажем, намечают они себе по
плану шесть усадебных участков кряду. Но шесть до-
мов они сразу построить не могут. Строят один шалаш
и кое-как ютятся. Потом приезясает еще группа земля-
ков. Опять облюбуют себе ряд участков и опять посе-
лятся в одном шалаше или в одной яме на одном из
этих участков. Потом третья группа устроится в какой-
нибудь палатке. Нередко так живут и год, и полтора, и
два. На зиму разбегаются, оставляя трудное свое на-
чало на консервацию. И стоит тогда в занесенной сне-
гом пустыне одинокий шалаш, первая ячейка какой-то
будущей жизни. Степные удалые ветры треплют его р
терзают. Должно быть, и скучно же двум-трем холостя-
кам, которые остались здесь сторожить орудия и скот,
покуда семейные и старики смотались зимовать и под-
торговывать, чем бог пошлет, назад в свои Гомели и
Орши, и Саврани. Зимняя вьюга неприветлива, кругом
пустыня, ни души за много-много верст. Как корабль,
затертый льдами, стоит этот чортов одинокий барак.
Кто измерит силу и будущее плодородие этой воли,
которая закапывает себя под медвежьи сугробы и теп-
86

обмазанные глиной, — очень, говорят, практичная кон*
струкция. К домикам примыкают помещения для ско-
та,— весьма хозяйственно. Все имеет деловой и дельный
вид: тут машины играют на солнце яркими красками;
там кто-то разгружает телегу с камнем; здесь навали-
вают на можару мешки с зерном; детишки пускают змея;
петухи, надсаживая грудь, проповедуют курам супру-
жескую верность; хозяйки, высовывая из дверей только
руки, не глядя выплескивают наружу ведра помоев, —
берегись все; тут слышен запах кухни; здесь слышна
доброкачественная затрещина, отпущенная матерью сор-
ванцу за проказы; вот пасутся лошади, горбатые еврей-
ские лошади, — горбы у них вдавлены в спины и выпи-
рают из живота, и животы похожи на комоды и по-
хоже, что хозяева держат там свой домашний скарб;
вот рыжая собака забралась без дела промеж стаи жир-
ных уток и терроризирует их, и утки, грузно перева-
ливаясь на неуклюжих лапах, убегают от хулигана.
— А где козы?
— Козы в местечке остались, на крыше! — говорит
председатель. — Сегодня получено пять тысяч рублей
на покупку коров.
Мы приближались к какой-то странной постройке.
Я еще никогда не видел таких. Говорят, — это амери-
канская палатка такая. Ele раздает переселенцам
Джойнт. Это —круглая палатка из волнистого железа,
из какого делают шторы) в магазинах, а во время войны
делали перекрытия для пулеметных гнезд. Палатка
совершенно кругла и имеет конусообразную крышу из
такого же материала. Все вместе похоже на форму для
большого торта, диаметром аршина в три. Но торта
внутри нет. Внутри — нищета. Внутри почти совсем
88

темно. Вы ничего не видите, во вонь чувствуется сразу,
едва переступишь порог.
Неподалеку от этого самого торта торчала из земли
мазанка. Это была, собственно говоря, ве больше, как
крытая яма.
— Здесь тоже три семейства живут.
В тени, у самой землянки спал человек. Я заметил,
что под ним какая-то голубая, приятно-лазоревого цвета
постель.
— Неужели, — подумал я, — ширазский ковер?
При напшм приближении человек проснулся и встал;
оказалось, что это был под ним не ширазский ковер,
а только вывеска, обыкновенная жестяная вывеска. На
ней было написано:
«Мужиски портной и специально кожаных куртки
Клопировский».
Бедный старый Клопировский! Он никогда не думал,
что придет время «специально» кожаных курток. Он
учился шить хорошие хорьковые шубы для порядочных
людей и таки пошил немало хорьковых шуб. Все луч-
шие хорьковые шубы в местечке—у купцов, у синаго-
гального старосты, у раввина — все его работа. А тут
вдруг подвернулось такое время, что никто не шьет
больше хорьковых шуб, а все носят кожаные куртки.
Ну, что ж? Клопировский будет шить кожаные куртки.
Но пусть уже лучше все враги Израиля имеют такие
заработки, какие можно получить специально от кожа-
ных курток. И вот он, Клопировский, поехал на землю.
— Вот эти люди для нас, между прочим, потерян-
ные люди, — сказал мне Куцин. — Кто приехал на зе-
млю, должен забыть все старое и должен отдаться цели-
ком замліє. А держать вывеску, значит искать залатать
89

кому-нибудь штаны. Так это пустое делю, чтоб вы анш!
Потому что искать шитье—значит иметь nycof в го-
лове. Земля требует, чтобы думали только за нее, и
больше ни с чем не путаться. Это хуже, чем жена,
бодай бы воны все повыздохли. С землей так: 'или усе
или ничего. Не забывайте, что мы прадильники новою
еврейськоо флаа.
III. ЧТОБЫ ДЖОЙНТА ЖЕНА...
В нескольких стах шагах видна была группа дере-
вянных построек, — не то навесы, не то сараи, не то
бараки. Мы туда направились.
Еще издали заметив нас, несколько женщин, возив-
шихся перед бараками, пришли в ажитацию. Мы ви-
дели, как они начали созывать детей и суетиться и
бегать во все стороны и во внутрь постройки и, неви-
димому, скликали еще їй оттуда кого-то. Они ожесто-
ченно жестикулируют, невидимому, ссорясь между со-
бой и с кем-то, кто внутри бараков. Вот они отделились
от постройки и вышли навстречу нам. Их четверо. Две
из них пожилые — лет под пятьдесят, одной лет три-
дцать, другой лет двадцать пять. Общего у них то, что
все четверо грязны, растрепаны, одеты в настоящие лох-
мотья. Из старух одна смотрит на нас глазами, полными
подобострастия, у другой в глазах слезы; из молодых
одна чувствует себя неловко, а у другой такие глаза,
точно она нас не видит, а если увидит, то сейчас
плюнет.
Между женщинами не было единодушия. До йас
доносились обрывки разговора,—он велся нарочито
громко.
90

— Ну, что ж такое? — говорила одна. — Пусть они
преду* и видят. Напротив, пусть они видят...
— Что это нам поможет, что «еще один человек уви-
дит? — возражала другая. — Разве мало их приезжает?.
— Ничего не значит! Пусть увидят!
Вот что я увидел.
Стоял плохо сколоченный, со здоровенными щелями
деревянный барак, уже посеревший от дождя и солнца.
Вход был загорожен солидной лужей, так как ночью
шел дождь. Внутри была странная картина: внутри
насыпью лежало зерно и занимало всю площадь, так
что ходили там люди по зерну, а на зерне валялись
какие-то подушки, перины с гнусными пятнами, вели-
чиной с Северную Америку, какие-то одежи, тряпки,
белье, поломанный чемодан и безногий стул, короче —
то, что по-украински называется бебехи, а по-русски ба-
рахло. Все это придавало зерну жилой вид. Одна из
старых евреек сказала:
— Блохи...
Она хотела продолжать, но запнулась. Я взгля-
нул на нее: ее душили слезы. Какой-то человек, валяв-
шийся на зерне, поднялся и, захватив в охапку свою
подозрительную постель, направился к нам.
— Да, да, — подтвердил он, — блох здесь больше,
чем хлеба.
У него лицо было злое и измученное, а слезы, ду-
шившие еврейку, были и совсем трогательны. Она при-
нимала меня за какое-то начальство и, боясь рассердить
плачем, робко зажимала себе рот кончиком платка и все
пряталась за чужие спины.
— Ой, блохи! Блохи! Ой, эти блохи!— всхлипы-
вала она.
91

ЭТО уЖ6 бЫЛО ED8 еМеПШО,
— Блохи не дают жить! Смотрите, как мы спим!
Она потянула меня за рукав и заставша взглянуть
на то, что делалось снаружи, перед сараем. Тут стояли
бороны, плуги, сноповязалки, веялки, сеялки, целый
склад орудий, ги на каждой машине лежало какое-то
грязное, зловонное барахло. Ложе нищеты.
Людей, повидимому, выгнала под открытое небо
стихия блох.
Спят даже под дождем.
Откуда в Нью-Соутхэмптоне столько блох? Веро-
ятно, из Старого Гомеля. А может быть, это земляные
блохи. А может, и не блохи вовсе, а другие насе-
комые. Но я видел людей, жизнь которых отравляет
какая-то прыгающая мелкая гадина.
— Вот так мы живем второй год! —кричит одна
из старух.—Второй год под открытым небом! Нас
заедают блохи, мы плаваем под дождем, мы гибнем под
солнцем! Куда нас завели? Нам все обещали и не дают
ничего!..
Старуха впадала в тон того самого ропота, в кото-
ром еврейки специализировались еще в другой пустыне,
по пути из Египта в Ханнан и которым, говорят,
они не один раз портили настроение старику Моисею.
Еврейка расходилась все больше и больше.
— Вот это Крым? — вопила она. — Я думала, я
поеду в Крым, так я там поправлюсь! А на самом
деле я продала с себя все. Даже полотенце я
продала, и у меня нет коровы, ни курицы, ничего
у меня нет.
Она всхлипнула, вытерла нос и глаза и продолжала:
— Даже козы у меня нет.
92

дано необычайное значение. Bee придвинулись ко мне
поближе и заговорили наперебой.
— Залипните, запишите, что блохи!
— Про его не забудьте, что ничего не дают, что
даже козы мы не имеем!
— Запишите, что мы все о себя продали...
Кто-то шарил у меня по груди: еврейка, только что
экспонировавшая свою больную дочку, искала у меня
на пиджаке пуговицу, вероятно, чтобы хорошенько
объяснить мне, почему болеет ее дочь. Но дудки —
пуговицы не было. Пуговица еще вчера в Джанкое
осталась в руках одного еврея, объяснявшего мне, с
ссылками на древнего историка Иосифа Флавия, что
евреи были прекрасными земледельцами во времена царя
Соломона. Пуговицы не было. Ей пришлось взяться за
лацкан. Здорово тряхнувши, она сказала:
— Ой, если бы вы видели моего сына! Сын у міеня
есть, так в Гомеле по нем все в обморок падали, такой
он красивый и такой он порядочный. А здесь!!. Мы
не имеем чего кушать, и он работает в поле, так он
весь почернел и исхудал... Запишите....
Внезапно она завизжала:
— Я не родила его на земледельца...
Куцин растолкал баб и, подойдя ко мне вплотную,
буркнул мне в самое ухо:
— Вы уже пишите? Ну, так запишите, что мы пра-
дильники новое еврейськюо флаа. Не забудьте!..
*
*. *
Все-таки положение этих людей казалось мне до-
вольно плачевным. Пустыня, нищета, беспомощность!
Ну, что тут делать с этакой бедой?!.
94

Она залилась слезами, а потом превозмогла себя и
мрачно сказала:
— Чтобы Джойнта ша имела такую жизнь, как
мы здесь имеем, сладкий бог!..
Я не знал, что делать. Объяснять ли, что Джойнт —
американская агрономичюская ассоциация и не тлеет
жены, и, следовательно, проклятия, перестрахованные
у сладкого бога, не туда направлены, — или ае мешать
ей быть при своем мнении?
Другие женщины пригласили меня с собой. Я по-
шел. Мы обогнули барак, и с противоположной стороны
я увидел ту же самую картину. Опять земледельческие
орудия, опять промокающие бараки, опять дождевая
лужа перед убогим входом и опять те же причитания:
— Что это за жизнь!? Мы были торговцы у себя
дома, так мы мучились. Ну, так что?! Так мучились!
Но это разве мысленно, такая жизнь? Смотрите! Нас
восемь семейств, тридцать девять душ в одном бараке.
И так мы живем второй год.
Это была сколоченная из досок постройка размером
в пять деревянных кроватей и один кухонный стол. Эта
мебель была уставлена так тесно, что я никак не могу
постичь, каким образом люди передвигаются внутри
помещения, чтобы добраться каждому до своей постели.
— Вы видите,—сверху течет, а сбоку дует! Моя
девушка, — ей шестнадцать лет, — и она все время
болеет.
В углу сидело какое-то взлохмаченное существо с
горящими глазами.
— Уже два раза к фельшеру ездили!
Я вынул из бокового кармана записную книжку и
перо и стал делать кое-какие заметки. Этому было при-
93

Взгляд май как-то упал на рисунки и картинки,
висевшие на стене. Я подошел поближе. Это оказались
засиженная мухами репродукция картины Брюлова
«Смерть инессы де-Кастро», рядом была приколота цвет-
ная открытка с изображением бюста с мечтательным
лицом барышни, а на открытке было написано довольно
корявым почерком:
Вера спасает,
Надежда хранит.
Любовь утешает,
А наше знакомство...
Дальше следовало выразительное многоточие и под-
пись: «С почтением от мене Р. М.».
Несомненно, бедная инесса и барышня были выве-
зены из местечка. Кто знает, какая золотая паутина
была оборвана, когда пришлось уехать от этого Р. М.,
который явно чего-то недоговаривает?
Тут же рядом висела и фотография. Какой-то щего-
леватый молодой человек в пенснэ, в безупречной фрач-
ной паре, в белом галстуке и цилиндре, а с ним об
руку молодое, но дородное создание в шелковом под-
венечном платье, во флер-д'оранжах и с букетом
в руках.
Фотография была явно заграничная.
— Кто эта пара? —спросил я.
— Это? Это наши родственники из Америки.
— Позвольте, но они явно состоятельные люди!
Почему вы им не напишете, чтобы они по-
могли вам?
— Мы им пишем, пишем, ре бойтесь! — огрызнулась
старуха.
— Ну, и что?
96

— Ну, и что? Это т такие родственники, чтобы
посылать нам деньги. Это дальше родственники.
— Что ж из того, что дальние?!.
— Если дальние, так они нам посылают фотогра-
фии. А деньги они нам хворобу посылают. Вы любите
таких родственников, я вас спрашиваю?
IV. ЕЩЕ ОДНА СТОРОНА ВОПРОСА
Я с трудом вырвался наружу. И вдруг как-то по-
новому, точно впервые, заметил то, что уже давно
стояло перед моими глазами: эти земледельческие ору-
дия. Правда, они застланы бебехами и на них спят. Но
неужели колонисты выписали веялки, молотилки и
четырехлемешные букера только для спанья? Какой
странный стиль спальни!
— Чьи орудия?
— Орудия?
— Да.
— Что орудия?
— Чьи?
— Что значит чьи? Наши. Букера наши, и бороны
наши, и сеялка тоже наша.
— А сноповязалка?
— Тоже.
— А веялка?
— Веялка?
— Да.
— Что веялка?
— Чья?
— Что значит чья? Наша...
Куцин точно с цепи сорвался.
96

— Ой, чтоб вы сгорели, паршивые бабы! — закри-
чал он по-еврейски. — Вот это все добро—ваше, и вы
жалуетесь?! Ой, чтоб вас всех холерья взяла за живот,
неприятные женщины!
"Он разбушевался. Женщины оторопели, но только
на минуту. Потом они все разом пришли в себя. Особа,
которая все время ходила за нами, как тень, но на нас
не смотрела, а когда смотрела, то, казалось, что вот
она плюнет, начала первой.
— Молчите, вы! Кто вы такой, беспокойный еврей?
Какое вам дело соваться не в ваше дело? Кто вас
спрашивает, чье это добро? И что вам за дело, если
мы жалуемся этому чюловеку?..
Она сделала паузу и, выразительно взглянув плю-
ющими глазами, бросила:
— Беспокойный еврей!..
Это было выступление солистки. За ней сразу же
выступил хор евреек:
— Беспокойный еврей!
— Неприятный еврей!
— Противный еврей!
— Это не вате дело, чьи орудия!..
— И не вашего отца дело!..
— Чего вы пришли к нам в усадьбу, как в отцов-
ский виноградник?!.
Еврейки понесли. Председатель стоял оторопелый,
Куцин тоже.
— Пойдемте от них!—сказал он. — Они опасные...
Но меня это все-таки заинтересовало. Я постарался
успокоить евреек и узнал, что они привезли из дому
по триста пятьдесят — четыреста рублей на семью.
Деньги эти целиком мужья истратили на оборудование,
7 Евреи па земле
97

а жить приходится вот при каких условиях. А потому,
если я имею сердце в груди, то они просят сделать
что-нибудь, чтобы прекратились эти страдания.
* *
— Вот это и есть все горе с бабами, — сказал мне
Куцин, когда мы возвращались оттуда.
— Мы тут, может быть, прадильники новоо єврей-
ською флаа, а они нам вот что делают, паскуды пар-
шивые!..
Тут нужно сказать, что триста пятьдесят—четы-
реста рублей на семью—это все-таки довольно солид-
ные деньги, если вспомнить, что есть категория
переселенцев, которые вносят на оборудование своего
хозяйства вступительный взнос в сумме... десяти
рублей.
Вот приедет этакий пассажир — вое <ему дай: и
землю, и повозку, и скот. Своих денег только и хва-
тает, что на узду, да на кнут, и все тут. Я как-то
спросил одного видного комзетовекого работника, какой,
к чорту, толк в этих последних десяти рублях, если
хозяйство должно стоить тысячу двести рублей по
меньшей мере? Для чего эти гроши?
— Для психологии! — ответил он мне. — Если че-
ловеку трудно дать десять рублей, а он их все-таки
дал, то этим он уже как бы бросил первое семя труда
на свою будущую землю. Это очень важно.
Ну~с, так вот, > есть і люди, которые вносят и
триста пятьдесят — четыреста рублей. Это еще не зна-
чит, что они завтра могут стать кулаками, а после-
завтра или еще через двадцать лет миллионерами. Это
значит только, что они или меньше возьмут в кредит
98

f организаций, т. е. вместо обгічвнх таісячи Двухсот
возьмут лишь восемьсот, или же возьзут кредит пол-
ностью, но раньте других проскочат через неизбежную
и неминуемую полосу неустройства, нищеты, лишений
и испытаний. Нужно два—три года на пуск земель-
ного хозяйства. У кого больше денег, тот раньше
добьегся результатов.
Так вот, мужья тоих евреек привезли по четыреста
рублей. Прихватили и кредиту от Джойнта Все значит
было, что называется, «слава богу». Но переселенческое
«слава богу» не лишено разнообразия. Когда все этак
вот «слава богу», то перед переселенцем раскрываются
два пути. Как перед былинным богатырем.
А именно: он может начать с постройки дома. Но
тогда у него не хватит средств на такое количество
оборудования и скота, какое нужно, чтобы обрабаты-
вать отведенный участок. Вы встретите в колониях
хозяев, которые уже два года живут в собственном доме,
и дом не плох, и есть даже деревянные полы, и все
очень мило. Но это-то и плохо. Потому что деньги,
потраченные на камень, лежат как камень. Дом—это
мертвый капитал. Чем дом лучше, тем хуже для
хозяйства.
— Мы еще не можем себе позволить есть яйца от
наших кур. А мяса мы здесь еще ни разу не ели, —
сказал мне владелец прекрасного и очень аккуратного
домика, уже два года живущий на земле. — Земля еще
себя не оправдала, потому что мы еще не имеем чем
к ней как следует подступиться.
Это один путь.
Есть и другой: в первый же год бросить все силы,
все средства на охват своего участка, вылезать из кожи,
7*
99

выворачиваться наизнанку, но непременно постараться
обработать участок целиком; отказывать себе и сшше
в чем можно и в чем нельзя, лишь бы возделать землю,
лишь бы обсеменить ее, лишь бы упрочить производи-
тельную часть своего хозяйства. Это—путь правиль-
ный, расчетливый и благоразумный, но уж тогда, ко-
нечно, насчет жилья — швах.
Таким образом сфера свободного выбора колониста на
первые года два оказывается, все-таки, невелика. Она
ограничена только двумя категориями тяжелых и мучи-.
тельных лишений: или негде жить, или нечего есть.
Однажды, уже в другомместе, я слышал такой диалог:
— Ось продадим хлеб, так купим корову, и будет хо-
рошо,— сказал муж.
— Чтоб ты сгорел с коровой вместе! — возразила
жена.— Зачем мне корова, когда пол земляной и у
меня имеется ріевматизм?
Муж ответил спокойно:
— От деревянного пола дохода не будет и коровы
не купим, а от коровы будет доход, так через год
выстелишь пол.
— Через год? A' пока? — спокойно спросила жена.
— А пока сдохни,—спокойно ответил муж.
Несчастье моих евреек заключалось в том, что у них
были умные и твердые мужья, который избрали путь
производительных лишений.
— Что вы тут не понимаете? —сказал председа-
тель, когда мы уходили от этого памятного барака. —
Ихние мужья рассчитывают, что баба не сдохнет, чорт
ее не возьмет, если она перебедует без квартиры. А уро-
жай надо ловить.
100

V. СОСЕДА ВПУСТИЛИ
Я видел колонии, где уже давно забыли про ба-
рачную жизнь. В Джалале собирались люди снести
барак, два года тому назад приютивший первых посе-
ленцев. Собирались, а потом раздумали:
— Пусть останется на память! Уборную из него
сделаем...
Теперь, когда вокруг этого горемычного барака вы-
строились добрые каменные домики, ш действительно
только и годится, что на уборную. Я видел в Кали-
нине цветнички перед домами, дорожки, посыпанные
песочком. Там уже не спеша выращивают культурные
питомники маслины, розы и абрикоса. Там уже вдоль
ушц прокладывают тротуар. Я видел в Калае хозяй-
ства, в которых семьсот штук птицы, и виноград, и
коровы, и свиньи, и зеленые шарабанчики. Я видел
в Хаклае, как евреи возвели во вчерашней скупой пу-
стыне не только школу и больницу» но даже фотогра-
фию. Я видел еврейское земельное хозяйство на ка-
ком-то могучем и победном ходу. Я своими глазами
видел в Мунтанае, как колонисты-немцы приходили к
евреям спрашивать у них совета и указания! в вопросах
культурного хозяйства, — немцы здесь со времен Ека-
терины, а евреи третий год. Я видел под Курултаем
еврейскую баню с цементным полом/ с побеленными
стенами, с кранами, — баню городского типа. Я застал
там компанию татар из соседней деревни. У них бани
нет, еще не построили. Татары живут здесь со времен
jeirea ли не Сулеймана Великолепного, еврейская коло-
ния— всего только третий год. Я видел все это, и
я знаю, что еврейская земля была здесь предварительно
101

обильно орошена не только потому, но слезами и
кровью. Первые годы — это годы таких тяжелых испы-
таний, таких экзаменов, что выдержать их—подвиг.
Рассказ «евреек не раскрыл мне ничего неожидан-
ного. Я просто, значит, наскочил на новичков, на еще
не окрепших, еще не привыкших. Я знаю, что через
год будет лучше. Но они-то этого не знают.
Я был рад, когда мы, наконец, ушли оттуда. Но вот
председатель говорит мне:
— Хотите, зайдем еще в один барак?
Мні действительно, приближались опять & какой-то
деревянной постройке, но-, сказать правду, меня не
очень прельщало посетить еще один барак.
Ну, что я там увижу? Опять людей, которые без-
защитно мокнут под дождем и сохнут под солнцем в
этих утлых постройках, едва ли годных под сараи? Что
я услышу там? Опять жалобы? Я ничем не могу по-
мочь. Не пойду я в барак.
Но уже из барака выходили нам навстречу. Босой,
оборванный, небритый, грязный человек с бельмом йа
глазу и грудным ребенком на руках вышел из барака.
За ним плелась беременная женщина в изумительных
лохмотьях, за яяенщиной шли двое юношей, черных,
как сенегальцы, оба в пенснэ. Все четверо протянули
мне руки, а я, опасаясь услышать второй раз давеш-
ние жалобы, стал забрасывать людей вопросами, ко-
торые в сущности меня не интересовали:
— Откуда вы родом? — Из Гомеля. — Давно
здесь? —Второе лето.—Чем занимались?
Оказалось, что оборванный человек раньше торговал
мясом и быд маляром, а жена его и раньше была бере-
менна, как теперь. А юноши учились. Окончили сред*
102

нее учебное заведение, в вуз не попали, на службу
не устроились и бросились на земледелие.
— Ну, как, — вы довольны?
Тут вступила солистка:
— Вы спрашиваете, довольны ли мы? Как можно
быть довольным, когда негде жить и негде человека
принять, и негде гвоедь прибить, и негде горшок по-
ставить. Ось посмотрите, как мы живем...
Она потащила меня в барак. Он был доверху ,забит
чудесной, отборной пшеницей.
— Что ж это, — спросил я, — склад у вас?
— Нет, зачем склад?! — визжала баба. — Раньше
тут была конюшня. Для «коней они раньше всего по-
строили квартиру, а мы жили при конях. А теперь уже
и кожи на дворе ;спят, и мы на дворе спим.
— Бо пришлось соседа пустить, — вставил муж.
— Какого соседа?
— А урожай! Мы тут с братьями две тысячи пудов
зерна собрали с наших полей. Вот и пришлось пока
потесниться. Да он тут долго не просидит: продадим,
и айда — дом строить.
Две тысячи пудов хлеба — это три тысячи рублей.
Это — цена двух хороших хозяйств.
— Так чем же жена ваша недовольна?
Он оглянулся, — ее не было.
— Чем она недовольна? Она вовсе не недовольна!
Она так себе гавкает. Это у ней характер такой, что
она гавкает.
Мы уходили.
Председатель все время шел молча и вдруг выпалил:
— Ото ж бывает гусеница, будь они неладны...
— Кто?
103

— А те бабы! Через их вел погибель, бодай бы
их повырвало. Чистая филаксера!..
После самой коротенькой паузы он спросил меня:
— Вы знаете, что такое филаксера?
И тотчас пояснил:
— Филаксера — это когда на виноград такой
червляк нападает...
Куцин широким жестом остановил его:
— Перестаньте за червляки. Это не суть важно.
VI. КЕРОСИНЩИК, КОТОРЫЙ ГОВОРИТ ПРО-
ТЯЖНОЕ «Э». ИЦИК-АКРОБАТ. ВОЛЫ
Мы поровнялись с какой-то стройкой. Штабели
камня, балки, чамур, бадьи с известкой. Стучат
топоры плотников, шуршат лопатки каменщиков, охо-
рашивающих шершавый известковый камень, мягко
шлепают известкой штукатуры — строится бойко и ве-
село хороший домишко. Рабочие были почти все рус-
ские, посторонние, приглашенные за плату, как спе-
циалисты, и только черную работу исполняли хозяин,
его сыновья и зять. Остов здания был уже возведен,
и мы вошли покурить в тени.
Разговорились с хозяевами. Оказалось, что и это
еще не обжившиеся хозяева, которым земля подарила
дом в награду за долгое терпение. Это опять были
новички, только-только приехавшие и начавшие с по-
стройки. И хоть бы еще состоятельные люди! ,А то
опять бедняки.
Надо сказать, кстати, что ведь бывает и переселе-
нец с деньгами. Это так называемые своекоштные.
Таксой приезжает, получает надел земли, получает бес-
ш

платно агрономическую и всякую техническую, кон-
сультационную помощь от организации, но денег — ни
гроша. Да и зачш ему? У него,есть своих несколько
тысяч. Он наймет сразу трактор, первым духом подымет
черные пары, наймет сеялку, засеет, и все кончено.
Жди урожая, а пока стройся.
"Конечно, если не зависеть от организаций, если не
стесняться в лишней сотняжке, можно очень скоро и
домик возвести, и даже весьма складный, а ко времени
косьбы быть оседлым человеком и перевезти? семью.
Хозяин, к которому мы попали, был та из тех. Это
был горемыка, самый обыкновенный местечковый тор-
говец керосином. Деніег своих нет, вое строится иа кре-
диты Джойнта, из надела обработан клочок, почти ни-
чего, и, значит, еще предстоят веселые деньки впереди.
Уж я насмотрелся этих домовладельцев, знаю!.. Ни-
когда не забуду одну замечательно глубокую сентен-
цию, высказанную мне одним таким строителем.
— Чтоб вы знали, — сказал он, — что когда человек
имеет что кушать, так он хочет кушкть два или три
раза в день по пять минут—и кончено. И больше он
за это не думает. Но когда человек не имеет что кушать,
так он целый день хочет кушать и только-за это думает.
Мне кажется, что у моего почтенного застройщика
мысли будут заняты едой.
Мы курили и калякали. Вошел мальчик лет де-
сяти— одинадцати. У него в руках была хворостина.
Он зацепил ею конец веревки, свисавшей сверху, со
стропил. Веревка спустилась.
Тогда он схватился за свободный конец и с лов-
костью кошки вскарабкался по вередке наверх, на балки.
Отец и братья кричали:
105

— Йцик! Сумасшедшей! Что ты додаешь? Ицик,
еє лезь! Не будь Яшка-отчаянный, возьми дробину!
Дробиной называется приставная лестница, а кто
такой отчаянный Яшка, чей образ эти люди увидели
в Ицике, я не знаю. Ицик был уже наверху. Он бегал
по балкам, как по ковру.
— Что вы скажете на него? Чистый агробат, верьте
моего честного слова, —сказал отец и взял в руки хво-
ростину, чтобы чествовать Ицика на обратном пути.
Бегание мальчугана по балкам открыло мне инте-
ресные дела.
В одном месте балки оказались перекрыты досками,
а на досках лежали вещи типа барахла. Ицик стал
рыться в вещах и вытащил оттуда краюху хйеба и
еще что-то и сунул себе за пазуху. Затем он по веревке
же спустился вниз, причем отец протянул его разок
хворостиной. Ицик забросил веревку наверх и вышел.
— Это там наша спальня и наш буфет, — сказал
отец Ицика.
— Бо держать кушанье внизу, так мыши. А спать
на земле, так тоже неловкость, бо опять мыши и
ящерки. -
Я вышел наружу, огляделся, — дом стоял наотлете,
даже трава вокруг него, действительно, не была еще
особенно истоптана. Всякой нечисти самое место.
А кругом степь, как море, — ни конца, ни края.
Постоишь, посмотришь вокруг, и кажется уже, что день
скачи, два скачи, двенадцать дней скачи, — все равно —
степь и никогда нигде на свете не было, нет и не будет
ничего, кроме степи. И уже кажется, что это порядок
такой, чтобы люди мокли под ливнями, жарились на
огненном солнце, чтобы их* заедали блохц, мыши, яще-
106

рицы, чтоб они жили, как неш Тарзаны в подвесных
гнездах.
Хозяин думал, что поразил нас, сказав про мышей
и ящериц. Но председатель товарищества возразил:
— Что ж вы — мышей боитесь? Так вы же скажите
слава богу и спасибо! Бо вы на готовое приехали! Ось
два года тому назад, когда я приехал, так тут у траве,
через два у третий змеи водились, гадюки прямо, что
нельзя было босиком ходить.
Хозяин оказался не только . керосинщиком, но и
остряком. Он сжал кончики большого и указательного
пальцев правой руки, опустил их книзу, остальные три
пальца поднял кверху, сделал ныряющий жест рукой и,
втянув немного голову в плечи, сказал:
— Э...
Это было то «э», после которого у евреев идет обычно
долгая и многозначительная пауза. Рука повисает в
воздухе, как рука дирижера перед началом увертюры.
Сейчас она сделает резкое движение, и выступят запе-
валы, а потом она замашет, и посыпятся звуки.
Рука хозяина нырнула, потом вынырнула, застыла
на миг в воздухе, а потом сделала плавательное дви-
жение.
— П-наложим, — сказал он.
Это было lento, средний регистр.
Потом рука забегала нервно и быстро, точно зовя
к спешной и важной работе всех работников оркестра.
— П-паложим, — подхватили альты.
— Что касается до гадюки, — вступили певучие го-
бои,— так чтоб вы не думали, что та гадюка — гадюка,
что в поле под ногами.
Еще жест, и виолончели взяли адажио.
107

— Есть гадюки, что om iw под ногами, а на голову
человеку лезут. У нас у местечке так был Фельдман,
что он был фининспектор, так это была гадюка...
Туг ворвались мелкие бесенята оркестра — тимпаны,
тарелки, треугольники:
— Чтоб его только выкинуло из могилы, когда он
сдохнет, дай бог скорее, великий бог, ашнь.
— Вы были торговцем?—спросил я.
— Ну, да!
— Почему же вы бросили ^торговлю?
— Я бросил? Я?
В прорезе недостроенной сгдаы ^показался воз камня.
— Ой, смотрите, как он мучается!
Возница исступленно', прямо-таки истерически
кричал:
— Цоб! Цоб! Цобе!
Так понукают волов на юге.
— Кто заставил вас бросить местечко? — про-
должал я.
— Фельдман же нас искалечил! Все местечко же он
искалечил, — что »вы говорите?! Вот это когда было не-
счастье с калошами, что нельзя было торговать кало-
шами, так у кого были калоши, так Фельдман .искале-
чил. Он же нам прислал такие повестки, что чмы не
знали, куда деться. Что вы шутите — Фельдман? Такие
евреи не должны вовсе жить на свете!
Волы медленно приближались. Они выплетали но-
гами кренделя, точно ступали по густому тесту, и мо-
тали тяжелыми головами.
Возница, —это оказался тоже зять хозяина, еврей
лет тридцати, засушенный человек, с нервным лицом,—
был уже, невидимому, на краю сил. Он то забегал впе-
108

ред, то справа, то слева. Он суетился и ерзал вокруг
волов, как собачонка, которая лает на столб. У него
с лица пот катился градом от возбуждения и нетерпе-
ния. В руках у него была длинная палка. Он то-и-дело
пихал ею в волов, залезал им в животы, в морда, под
хвост, куда попало. А волы, лениво отбиваясь хво-
стами от шмелей, медленно выплетали ногами, мотали
тяжелыми головами, нисколько не /обращая внимания
на измученного возницу.
Куцин сказал мне со смехом:
— Видите, что делается? Фиштсдйктор заставляет
евріея работать на земле, а волы его учат. Ось так по-
приедут местечковые простаки, вое .нервеннніе, — еврей
же-ж очіень жрвенный, ему машину надо, чтоб все
скорей, скорей, скорей. А тут, — на-те вам здрасьте!
Выдали ему пару волы и ходи коло их. Так, что вы
думаете? Волы —наши первые учителя. Коло земли
надо иметь терпение. А никто так терпению не научит,
как теи волы.
Куцин, быть может, и не знал, какая глубокая, хотя
траги-коадическая, правда слетела с его уст. Волы,
медлительные животные, действительно переводят на
другой, свой, темп вею нервную психику местечкового
еврея, показывают ему бесплодность суетливости, учат
его спокойной размеренности земли.
VII. БАРАБАН В ПУСТЫНЕ
С бараками еще не все было кончено в этот день.
Мы поровнялись еще с одним деревянным сараем.
— Зайдемте,—сказал председатель, — это наш
клуб.
109

Клуб, по-моему, гіолучаЛ главное дсвеіценйе *зерей
щели. Это было большое, без окон, строение с ухаби-
стым земляным полом. На стенах висели рёволюцшжные
плакаты домашнего изготовления, несколько револю-
ционных портретов и барабан.
В углу стоял флагшток, обмотанный красной ма-
терией.
На полу повсюду были раскиданы домашние вещи.
В углу спали какие-то жейщины, копошились какие-то
дети, какие-то старики.
— Это не смотрите! Это временно хозяевы попере-
бирались сюды, которые урожай собрали, и что они
зерно поместили в хаты, а самим жить пока негде,
так пока они живут здесь. Но это клуб.
В углу стоял длинный стол, на Ьем лежали каше-то
книжки и старые газеты.
— А Первого мая!!! Ой, вы бы посмотрели Первого
мая... Когда пионеры вышли с флагами и с бараба-
ном!!!...
— Куда вышли?
— Как куда? А в поле!
Он сказал бы правильнее — в пустыню.
Перед кем манифестируют дети? Кому и что доказы-
вают маленькие оборвыши в этот дань, о котором они
узнают, вероятно, случайно, потому что календарей
здесь нет?
Что-то тревожное и величественное должно быть в
этом! Пожалуй, более громадное и символическое,, чем
в организованных манифестациях взрослых в больших
городах.
Несколько оборванных мальчуганов и девчонок вы-
ходят в пустыню и пугают ее своим барабаном. Она МОЛ-
МО

чйт, даже эхо не отвечает им. А они идут и идут,
и тончат ее ногами, и дразнят ее тишину песнями и
барабанным стуком. Берегись, пустыня! Дети идут!
Тебе достанется!
VIII. ДОЧКИ КУЦИНА
Куцин сел со мной в автомобиль. Белые домики
Ларина и его бараки вскоре скрылись из вщср, но
зато показались другие. Мы приехали в поселок Куцина.
Это была небольшая группа прекрасных новеньких до-
миков. Позади их стояли могучие скирды соломы. Под
скирдами—машины, поблизости, на выгоне, пасся
скот—коровы, телята, лошади. Это была колония на
полном ходу.
Мы остановились у одного из домиков. Ничего себе,
очень милый домишко. Повидимому, недавно отстроен-
ный. Девушки обмазывали его. Среди девушек были
две русские и одна еврейка.
— То моя дочка, —сказал Куцин.
Это была Красивая блондинка. Ей было лет шест-
надцать. У ней были глаза, с замечательным вкусом
подобранные под цвет светлосинего ситцевого платья
и очень хорошо шедшие к ее волосам пшеничного цвета.
Она окончила семилетку и хочет поступить в тех-
никум, а техникумов в колонии нет и денег у Куцина
тоже нет. Она живет здесь пока, читает книжки и
обмазывает дом. А молодой человек, которой в неудоб-
ной позе держит для нее сосуд с разведенной глиной,—
это сосед. Он из другой колонии, верст за шесть.
Перед домом, в баке, на костре варится белье. Ка-
кая-то девушка размешивает его длинным шестом.
ill

— То тоже моя дочка,— говорит Куция, — она в
Ленинграде учится.
Она, оказывается, студентка педагогического инсти-
тута имени Герцена.
— А когда кончите, — в городе останетесь или при-
едете сюда работать? — спрашиваю я.
Ответила не сразу, да и не важно, что ответила.
Вопрос о том, куда пойдет еврейская молодежь, не
родившаяся в колониях, а воспитанная в большом го-
роде, — большой и сложный вопрос. Решения, вероятно,
будут индивидуальны. Дочка Куцина сказала:
— Если здесь будет школа на русском языке, я,
быть может, сюда приеду. А по-еврейски я не умею.
А школы строятся еврейские.
IX. БАКИНСКАЯ ГРУППА, ВЗГЛЯД ШОФЕРА И
ДЕКЛАРАЦИЯ КУЦИНА
Мы уехали. Шофер Яков, который знает здесь ка-
ждую кочку, повез нас еще куда-то. Мы с шумом
проскочили грязную татарскую деревушку, вспуг-
нули стадо гусей в крепкой, зажиточной немецкой
колонии и снова очутились в степи. Впереди серело не-
сколько разрозненных построек. Мы направились туда.
Какой-то человек на двуколке ехал нам навстречу. За-
видя нас, он остановил лошадь, остановились и мы и
пошли к домам вместе.
— Весь этот поселок,—объяснил он нам,—из
Баку. Несколько служащих Азнефти. Их сократили, и
они перешли на эемлю.
Мы вошли в один дом. Это была постройка так назы-
ваемого улучшенного крестьянского типа. Площадь до-
вольно большая, помещение светлое, но на отдельные
112

все собрали приличный урожай, продали его черев
кооперацию и теперь на вырученные деньги строились.
Меня даже повели к одному колонисту, который успел
на второй год сидения на земле завести культурное хо-
зяйство— у него были птицы и свиньи, бараны и не-
плохой огород и начало будущего виноградника.
Ларино, когда я там был, было залито солнцем.
А здесь, у бакинцев, уже солнца не было. Не вспомню
сейчас почему, — то ли тучами заволокло, то ли к за-
кату было близко, но свет был матовый, строгий, без
шуток и без улыбки, и потому мне еще более одинокой,
но и более мужественной показалась эта бакинская
группа.
Вот стоят в суровой безграничности мира пять —
шесть домов. Это еще не деревня, еще и названия сво-
его нет, это еще только номер, — участок номер такой-
то. Каких-нибудь двадцать смельчаков вступили здесь
в долгую и затяжную борьбу с лысой, безликой и
бездушной землей. Кругом ни души, ни кустика, ни
ручейка. Наверху придирчивое небо...
Что вы делаете, сумасшедшие люди, робинэоны вы
этакие?! Что вы делаете?
А они великодушно плюют на все и вспахивают
пустыню.
Они вспахивают пустыню, они разворачивают ей
душу и печонки и сыпят ей в черное чрево, и ее рас-
пирает, и она не может выдержать и выплевывает струи
колосьев. И думает, что она умная и ужасно напа-
костила людям за то, что ее потревожили, а они при-
ходят и снимают колосья и вытряхивают из них золотое
зерно и говорят:
— Это—жизнь!..
114

комнаты не разделенное. Потолки высокие, но полы
земляные.
Зашли, присели. Мужчин не было, они были в поле.
Были дома две молодые женщины. Одна, совсем моло-
денькая, была в передничке, в кружевном чепчике,
вертлявая, и глаза у ней были веселые. Шофер Яков
накинул на нее взгляд, как петлю, и уже все время
не отпускал. Куда ни повернется бабеедка, а чувствуется,
что крепко затянуты вожжи в глазах у толстого Якова.
Из-под кровати торчала корзина, полная водочных
бутылок. Наклейки играли бирюзой и изумрудом.
— Вы тут не скучаете! — сказал я.
— Отчего нам скучать, если у нас вчера свадьба
была? Мы же вчера ее замуж выдавали, — сказала стар-
шая, кивая на вертлявую.
— Расставили балдахин, читали молитвы и вое как
бог велел...
— И семь раз крутили? — недовольно спросил Яков.
— А что же, шесть? Вы думаете, если мы в пу-
стыне, так мы забыли?
Куцину это не понравилось.
— А без этих глупостей нельзя было? — спросил он.
Молодая ответила:
— Для мамаши...
— А почему столько водки? —спросил я.
— Ха! Тут шесть бутылок, а гостей было сорок
пять человек. Вы думаете, если мы в пустыне, так
водки не надо?
*
* *
Эти бакинцы были, невидимому, люди с головами.
Они уже на второй год все успели обработать землю,
8 Евреи на^ земле.
из

И вс© начинают жить кругом, и бестолковая пу-
стыня застраивается белыми домиками, и начинают бе-
гать какие-то курицы и лошади, и вертлявые бабенки
выходят замуж, и сорок пять евреев выпивают шесть
бутылок водки, и, пока откопанный из-под земли раввин
читает древние молитвы под венчальным балдахином,
шафер соображает, сколько сала даст ему свинья, ко-
торую он откармливает у себя в хлеву.
Ах, прадильники вы этакие новоо еврейськоо флаа!..
Мы обошли несколько хозяйств. Нам всюду показы-
вали хлеб. Куцин запускал руку в зерно, брал в при-
горшню, деловито потряхивал, раскусывал, проглаты-
вал, выплевывал, причмокивал и с ученым видом
говорил разные слова:
— Земка! Кооператорка! Правильная натура! Сто
сорок будет!
Однажды он стал посреди какого-то двора, широко
расставив ноги, руки в брюки и заорал не своим го-
лосом:
— Как солома поставлена? Как солома поставлена?
Разве ж можно так близко солому коло хаты держать?!
Правил не знаете!..
Я клянусь, что Куцин служил в солдатах.
На обратном пути он сел глубоко в сидение, вынул
из бокового кармана махорку, закурил и начал:
— Я сам, так я родился около земли и всю жизнь
работал на земле. Я могу сказать, что я—спец.
Куцин сказал это для придания себе авторитета.
Куцин не забывал ни на минуту, что говорит с пе-
чатью.
Куцин через меня, как через рупор, обращался
к миру.
8- 116

Я так сужу по №0 речам. Ну, разве только для моего
сведения мог он сообщить, что всю жизнь был беспра-
вен и гоним; что жизнь его была запихнута в тесное
местечко, как фарш в гусиную шейку; что, любя землю
и хозяйство, он не имел права ночевать в деревне, а
дети его, которых влекло к «образованию, не имели права
учиться в городе; что обида и нужда смешались в ка-
кой-то тяжелый комок, который постоянно сжимал ему
горло и которого он не мог ни проглотить, ди выплю-
нуть? Ну, конечно, вся эта декларация была прочитана
для мирового сведения.
— И когда был 1905 год, так меня должны были
только расстрелять или повесить, такой я был отчаян-
ный. Но я работал потихоньку, и никто не знал. Но ка-
ждый день мы дрожали, особенно, когда были погромы.
И вот прошло двадцать лет, и я уже старик, и мои глаза
вдруг стали в жизни счастливые, потому что они уви-
дели то, чего они не смели видеть во сне.
Он резко придвинулся ближе. Он искал пуговицу, —
пуговицы не было. Он сделал хватающее движение у са-
мого моего лица, — дудки, бороды тоже нет. Тогда он
взял торчавшую у меня в зубах трубку, как взял бы
бороду, близко придвинул свое лицо к моему, совсем
близко, вплотную, глаза к глазам и, медленно раска-
чиваясь, сказал:
— Вы* только смотрите, что делается... Же мессия
пришел! Же евреи стали л-люди!.. Не тем, что они права
имеют, а тем, что они труд получили благородный.
По-ду-май-те! Не обижайтесь, что есть такие, которым
плохо первые два года. Но они же на пути!.. Подумайте!
Мы же прадильники, прямо, прадильники новое Єврей-
ського флаа.
ив

X ЗАСЕДАНИЕ
Если, протолкавшись между детишками, кошками,
курами и собаками, взять в передней влево, — вы
попадаете в кухню, а если вправо, вы попадаете в ком-
нату, где заседает правление сельскохозяйственного
товарищества.
Два портрета висят здесь один против другого їй
смотрят друг на друга. Один — портрет Калинина,
а на другом расплющено лицо молодого человека
в крахмаленном воротнике, так, как это умеют де-
лать только провинциальные фотографы: глаза черны
и неподвижны, как стрелковые мишени, — вероятно,
портрет хозяина дома тотчас по окончании сол-
датчины.
В углу сидит счетовод и что-то пишет по-русски и
по-еврейски, принимает бумаги, выдает справки.
В тени задней стенки дома стоит несколько телег,
а под телегами, в пыли, в разных позах млеют и изны-
вают от жары человек двадцать — тридцать евреев,
приехавших из окрестных участков на собрание сель-
скохозяйственного товарищества.
У всех одно дело, но каждый уже по нескольку раз
заходил к счетоводу наводить справки и нудить его
докучными расспросами. Когда колонии окрепнут, необ-
ходимо будет выдавать работникам сельскохозяйствен-
ных товариществ запасные головы для обслуживания
этаких клиентов. Головы нужны будут крепкие. Жела-
тельно, стальные.
Но вот уже явились, наконец, представитель ком-
зета и представитель Джойнта. Сейчас начнется. Ком-
ната наполняются.
117

Один за другим входят люди местечкового «воздуха»,
ставшие тружениками земли. Вот долговязый худой че-
ловек с огромным кадыком и выпученными глазами;
вот маленький, толстый, краснощекий человек с пискли-
вым голосом'; вот колченогий какой-то увалень с длин-
ными руками, как у гориллы; вот старик с окладистой
бородой, подслеповатый и тугоухий; вот целая группа
согбенных, засушенных людишек с еврейскими глазами.
Они входят один за другим и усаживаются с шумом,
как в местечковой синагоге.
Нет, уходить отсюда нельзя! Выйти покурить? —
Нет, не следует. Отсюда нельзя уйти ни на минуту.
Надо непременно сидеть здесь до конца. Когда вы встре-
чаете одного местечкового еврея, двух где-нибудь в
поле, в степи, — ну, еще бог с ними! Но когда вы ви-
дите их двадцать, тридцать разнообразных, но одина-
ковых,— вы забываете, что это колонисты, и внезапно
видите перед собой кворум маленькой местечковой сина-
гоги и уже не можете уйти с заседания сельскохозяй-
ственного товарищества. Вам делается страшно: кому
доверены эти громадные земельные богатства? На чьи
хилые плечи взвален каторжный труд землероба? Кроме
того, — что, в самом деле, за бредни — разрешение
«еврейского вопроса» посредством предоставления этим
людям земли? Положительно, становится страшно! Уже
забываешь, что видал поля, обработанные еврейскими
руками, и колодцы, вырытые еврейскими руками, й
урожаи, собранные еврейскими руками, и стада, вскор-
мленные еврейскими руками, ж дома, построенные
еврейскими руками. Ну, — думаешь,, — еврейскими!
Пусть еврейскими! Но не ©ти же евреи работали!
Какие-то другие, быть может, молодые, пионеры,
Ї18

фанатики, культурники! А эти, что!? Эти —мусор
человеческий...
И вот заседание открывается.
Сидели тихо, говорили мало, спорили чинно, су-
дили дельно.
Местечковая синагога обсуждала вопрос, где раз-
умнее поставить сыроварню — на таком-то участке или
на этом? Одни говорили так, другие этак. На второй
год сидения на земле эта команда синагогальных слу-
жек и профессиональных сватов перешла к культур-
ному молочному хозяйству.
Затем был поднят вопрос, где и в каком порядке
выгодней покупать скот. Конечно, все евреи оказались
знатоками вопроса, но решили его правильно: без агро-
нома не покупать.
А затем... затем я узнал вот что: вот эта самая сина-
гога собрала несколько десятков тысяч пудов хлеба.
А хлеб этот—пшеница-кооператорка и земка, т. е.
селекционная, высшего качества, так что продавать ее
на еду — грех. Наркомэем Крыма подкапывается купить
у евреев этот хлеб на семена и дает такую-то хорошую
цену. Но этого хлеба мало, ни у кого его нет, —может
быть, только у немцев кое-где найдется немного, а по-
тому не надо спешить продавать. Надо спешить зало^
жить его в банке и деньги пустить на строительство и
на покупку трактора.
Вот тебе, бабушка, и синагога! Местечковая!
— Ни за что не продавать кооператорку, — заявил
колченогий. — Это на семена хлеб. Тут ни в кого такой
хлеб нема, так мы дураки будем Іего продавать.
Тугоухий старик спрашивал:
— А почем сегодня стоят трактора?
119

Ему послышалось, что уже покупают трактор. Ему
стали разъяснять, что разговор идет только Ю данро-
даже селекционных семян. Он замотал головой И сказал:
— Так, так! Самое лучшее «фордзон» купить...
Он был безнадежен.
Поднялся переполох: почему до сих пор еще
не заложены оеімша в банке?
— Же сезон пройдет, что надо строить.
Кто-то сказал, что если не заключить общей сделки
на хлеб по всей колонии, то начнут люди свозить его
в город и продавать в розницу.
— Бо пока что кушать нечего.
Эти долговязые и колченогие, и тугоухие, и суту-
лые, и засушенные уже владели тайной земли. «Не
обижайтесь, что есть которые, что им плохо». Но ведь
все они, оказывается, преодолевают, они уже преодолели
то страшное, то непобедимо трудное, что лежит в не-
уклюжести земли и в каторжном покое пустыни. Еврей-
ское земледелие в Союзе дело молодое. Оно зародилось
в 1923 году, судить о нем еще, конечно, рано. Оно еще
не выросло, не окрепло достаточно, чтобы рассматривать
его как прочное социальное или хозяйственное явле-
ние. Ничего не следует ни переоценивать, йи преуве-
личивать. То, что делается сейчас — не больше как
опыт в исторической лаборатории. Взяли так называе-
мый «еврейский вопрос», бросили его в волшебный
фильтр революции, и вот выпрямляются согбенные
спины, и наливаются соками бесплодны» жизни, и пу-
стыня зацветает белыми домиками д? веселится возней
человеков.
120

В 1923 году на эешве сидело 76 тысяч душ. Они за-
нимали 140 тысяч десятин. Обе эти цифры планомерно
возрастают с каждым годом. В 1928 году уже 200 тысяч
евреев обрабатывали 642 тысячи десятин земли.
Нищие, неумелые, неподготовленные, под зноем и
дождем, среди голода и жажды они создают образцовые
хозяйства, они собирают лучшие сорта хлеба, они заво-
дят интенсивные культуры. Они,—никогда не умев-
шие; в пустыне, — где ничего никогда не было.
XI. ИЦИК ОПЯТЬ ТУТ
Из Ларино мы уезжали целой процессией. Кроме
нашего автомобиля, в город на двуколке экстренно
выехала комиссия по переговорам с банком относительно
заклада, этой самой кооператорки. На телеги взвалива-
лись люди, которым нужно было на рынок, на почту,
к доктору.
К нам в автомобиль сел какой-то юноша с кипой
бумаг подмышкой. Какие-то другие юноши провожали
его. Это оказался секретарь местной комячейки. Он от-
правлялся хлопотать относительно скорейшего устрой-
ства школы.
Усаживались, прощались, вспоминали в последнюю
минуту, что забыли дома самое важное, снова высажи-
вались, бежали на край деревни за йужйыми вещами,
снова прощались и снова усаживались.
Вдруг я вижу,—стоит Ицик. Он юлил, как пья-
ная кошка, вокруг нашей машины, вокруг двуколки,
вокруг телег. Он прицеливался, куда прыгнуть в по-
следнюю минуту, этот «агробат, верьте моего честного
адова».
т

Один из его братьев отпустил ему здоров)енный под-
затыльник и приказал итти домой. Ицик плевать
хотел. Он юлил.
— Что тебе еще надо? — кричал брат. — Ты же ви-
дишь, что Рабинович едет, так что ты еще хочешь?
При атом он указал на секретаря ячейки, сидевшего
с нами.
— Рабинович! Рабинович!—огрызнулся Ицик.—-
Мало что Рабинович, я сам должен вое видеть.
Оказалось, что Ицик — активист, но беспартийный
и не доверяет секретарю ячейки. Он хочет лично по-
ехать в Совнарком хлопотать относительно школы. Для
этого он, невидимому, и упер краюху хлеба там, на
балках, — чтобы хватило на дорогу.
Ицику стало неловко, когда он услышал, что мне
так просто рассказывают его историю. Для него это
боль и мука. Он скрылся. Потом появился вновь. Уже
гудела наша машина, уже хозяйка кричала «кыш, кыш»
глупым курам, которые в переполохе шарахались от
нас во все стороны. Я только на миг встретился с гла-
зами Ицика. Бог его знает,—и небольшие глаза, и
без пресловутого миндального разреза, и не черные.
Вообще, небольшие, шелопайские одиннадцатилетние
глаза, и все. Но таких наполненных глаз я не видел
еще. Беспомощность боролась в них с решимостью,
бессилие с волей, черти с ангелами.
— Чистая беда с детьми!-—сказал Куцин.—Все
учиться хотят! Видели такое дело?
Куцин, конечно, тоже сидел в нашіеім автомобиле.
Пыль дыбилась на дороге; День уже опускал за-
навес, солнце заходило за кулисы. На каком-то пово-
роте Куцин остановил машину и высадился. Он подал
122

мне свою длинную руку —она вылезла при этом из
рукава чуть не до локтя —и сказал:
— Вот тут я вам скажу до свидание, потому что
я должен с вами попрощаться. Я уже поворачиваю до
дому. Только обещайте мне несомненно, что вы напи-
шете, что мы прадильники новоо єврейського флаа.
123

РАЗНЫЕ МНЕНИЯ О КОЛЛЕКТИВАХ
1. Встреча на кладбище.
НА кладбище этого города у моего товарища есть
дорогая могила. Всякий раз, приезжая на родину,
он навещает ее. Мы отправились вместе.
На скамеечке у кладбищенской конторы сидело
несколько пожилых евреев. Опираясь на зонтики, вы-
тянув шеи, они слушали рассказ старика, сидевшего
по середине. Они покачивали головами ему в такт,
причмокивали губами в чувствительных местах и
мерно разводили в воздухе руками, — все это были
знаки внимания . и интереса. Это — члены погребаль-
ного братства.
Мы стали искать могилу по памяти, но не нашли
и вернулись к конторе за точной справкой. А когда
выходили оттуда с билетиком в руках, от кучки
евреев отделился один пожилой в люстриновом пальто,
в выцветшем котелке и с зонтиком в руках.
— Я извиняюсь!— начал он.—Не надо ли вам
показать здесь что-нибудь?
Голос у него был сладкий, ласковый, бережный и
нежный. Это была его профессия.
Товарищ ткнул ему в руки билетик.

— Ага, идем! йдем!— воскликнул еврей.
Он зашагал довольно быстро, а мы за ним. С белым
билетиком в руках он оказался так же мало ориенти-
рован среди заросших аллей кладбища, как рязанский
житель ,на улицах Мельбурна. Он тоже блукал из
переулка в переулок, слева направо и справа налево,
как и мы без него. Было даже удивительно.
Время от времени он восклицал:
— О! Вот теперь мы на верном пути! Теперь мы
уже близко.
Но всякий раз оказывалось, что надо итти назад.
Чтобы не дать нам заметить его неловкость, он
занимал нас разговором. Впрочем, это был, пожалуй,
не пустой разговор. Старик строго и деловито за-
давал вопросы, а мой товарищ отвечал:
— Кто похоронен?
— Отец.
— Отец? Хорошо! Мать есть?
— Нет.
— Нет? Хорошо!
Старик произносил свое «хорошо» тоном мастера,
учитывающего технические данные, при которых ему
придется выполнять свою работу. Нисколько он не хо-
тел одобрить тот факт, что у моего товарища нет
ни отца, ни матери. Не в этом смысле говорил он
«хорошо», а в том смысле, что, мол, — ладно, при-
нято к. учету, будем иметь в виду.
— Где мать похоронена?
— В Ленинграде.
— В Ленинграде? Так, так, хорошо! Жена есть?
— Есть.
— Есть? Очень хорошо! Дети?
125

— Тоже.
— Тоже? Очень хорошо! Сколько?
— Двое.
— Двое? Прравильно! Мальчики, девочки?
— Один мальчик, одна девочка.
— Сколько лет мальчику?
— Четырнадцать.
— Четырнадцать? Очень хорошо!
В этом случае слово «хорошо» действительно было
знаком одобрения. Если мальчику четырнадцать лет, то
значит он, по библейскому закону, совершеннолетний.
— Оч-чень хорошо.
Мы проделали уже добрых две версты по пыльным
аллеям, а могилы все еще не видно было. Старик
продолжал расспросы.
— Где вы здесь живете, на какой улице?
— Мы не здешние.
Старик оживился.
— Не здешние? А откуда?
— Из Ленинграда.
— Из Ленинграда?
Тут старик внезапно протянул каждому из нас
руку> длинную, худую руку с ладонью сухой и не-
сгибающейся, как дощечка.
— С приездом! — сказал он.—С приездом! Ну, что
слышно в Ленинграде?
Мы уже почернели от пыли, а наши белые костюмы
покрылись густым слоем хлорофила, который мы вы-
тряхивали больше часа, шагая по бурьяну, когда
наконец товарищ увидел дорогой ему памятник.
— О!— воскликнул и старик.—Вот это оно! Со-
вершенно тот номер, -что записан.
126

Немедленно, віє спросяюь никого, он аашл непо-
нятные нам слова молитвы. Было и грустно и наивно,
и было что-то тревожное в том, что слова эти были
сложены, быть может, три тысячи лет тому назад.
Думалось вот что: этот старик уже, конечно, из по-
следних верующих. Да и он —верующий ли? Но вот
еще одно-два поколения, веры не будет, никто не
будет петь молитв, и особенно из этой странной смеси
древне-еврейских, халдейских и арамейских слов, ко-
торые вот уцелели же чудом сквозь века, дк еще
какие века! — века рассеяния, инквизиции, гетто и
ограничительных законов.
Что же будет, когда еврейство, уже раскрепощенное
внешне, раскрепостится внутренне? Не сохранило ли
это упрямое племя своей национальной цельности
именно благодаря тому, что всегда было загнано в
какое-то тугое гетто и берегло там свою суровую ре-
лигию? Что будет теперь, когда нет гетто и вот-вот
не будет халдейских молитв? Рассосется еврейство
или сохранится?
По окончании молитвы старик обратился на жаргоне
с прочувствованной речью к самому покойнику. Он
доложил ему, что вот, мол, почтенный еврей, здесь
пришел сын ваш, такой-то. — Вы видите, — он помнит
вас, так и вы не забудьте его, хлопочите за него
перед всевышним и старайтесь помогать ему и его
сыну такому-то, который уже тоже взрослый еврей,
в их делах.
Старик надавал покойнику еще целый ряд пору-
чений насчет здоровья семьи, не забыв никого, а потом,
снова подавая руку моему товарищу и вше, сказал:
127

— Могу вам сообщить, что вы как pil удачно по-
пали! Потому что сегодня канун новолуния месяца
элель, когда так и полагается посещать мертвых и
оказывать им внимание. Вы не могли вибрать лучше.
Мы уходили. Старик семенил за нами. Он был
совершенно расслаблен щедрой подачкой моего това-
рища. Полагалось копеек двадцать — тридцать, а тот
сунул ему в руку два рубля. Он бормотал благодар-
ности, он шептал слова молитвы, он кланялся, он жал
нам руки. Придя в лирическое и благодушное на-
строение, он спросил нас:
— А позвольте узнать, — в Ленинграде хорошее
кладбище?
— Хорошее.
— Вот как?! Потому что в Харькове, так плохое
кладбище. Знаете, вот тут недавно приезжали тоже
двое господ. Из Харькова они были, что у них тут
дядя лежит. Я их проводил вот все равно как вас,
я прочитал молитву, и они были в восторге от нашего
кладбища. Они сказали мне, что наше кладбище самое
лучшее во всей России. — «Мы же еще молодые люди, —
они сказали, — и наша жизнь только начинается. Но
если нам суждено когда-нибудь лежать на кладбище,
так мы бы хотели лежать только здесь». Так они ска-
зали, ей-богу, даю вам слово! Потому что где вы
еще имеете такие ровные аллеи и такие чистые?
Старик еще долго рекламировал свое кладбище.
Он, как будто, зазывал щедрых клиентов завалиться
на вечный сон у него, там, где он служит.
Было жарко, мы присели отдохнуть, и я стал рас-
спрашивать его, кто он и что.
128

Оказалось, он —все. Он был учителем древне-еврей-
ского языка в местечке, но местечко соэкгли погром-
щики, и уцелело всего несколько семейств. Кинулись
в город, — оказалось, в городе никто не хочет «учиться
древне-еврейскому языку, — не до того. Тогда он стал
варить мыло у себя на кухне. Но хозяева грозили
выкинуть его из квартиры.
— Раньше говорили, что вонь! А когда; я говорю,—
чем же еврей может жить? —так они сказали, что не
их дело, потому что у них дочка деликатная и не
любит вони. Пришлось бросить мыло, потому что
другой квартиры не было. Я бросил, а они начали.
Сама ихняя дочка стала варить мыло. Вот это был
весь деликатес, что она, видите ли, сама хотела торго-
вать мылом.
Он сделал паузу и сказал:
— Почему такие не дохнут? — Тогда я стал торго-
вать спичками, — продолжал он. — Так первое время
было хорошо, потому что не было спичек, и кто имел
спички, тот жил. А потом стали работать фабрики, так
спичек стало много, и никто их в руки не берет. Так
опять спички не дело. Я стал * набивать папиросы
с сыном. Стал набивать папиросы, так сын больной и
оттого, что в комнате пахнет табаком, он начал каш-
лять, — я извиняюсь, — с кровью. Так доктор велел
бросить папиросы. Так мы бросили папиросы. Так я
стал варить постный сахар. Так это тоже дело, пока
нет сахару. А когда есть сахар, так пусть мои враги
и ваши враги варят постный сахар и занимаются во-
обще с такой промышленностью. Словом, что я вам
скажу, — я бился и бился, и, наконец, мы составили
колотив и поехали на землю, и я был земледельцем.
Вврен на зещге.

Старив имел в виду, невидимому, шллективное
земельное хозяйство,
— Так я уже не говорю, что это трудно, — про-
должал он. — Но пусть мои враги и ваши враги <идут
в еврейский колотив обрабатывать землю. Это —по-
гибель.
— А чем же это так плохо, — коллектив? Почому
погибель?
— Почему? Вы спрашиваете, дочему?
Старик пришел в возбуждение.
— Потому что для наших евреев один колотив
хорош. Вот этот...
Он протянул руку в сторону кладбища.
— Вот тут они в колотиве, и все тихо. А пока они
живые, так это собака и кошка в одном мешке. Нехай
они сгинут с ихними колотивами. Я удрал оттуда,
и вот я в погребальном братстве, и кончено.
Его грустные глаза уставились в землю. Она была
покрыта раскаленным песком. Под этим покровам она
хранила здесь концы многих жизней, таких же
безрадостных, как жизнь этого старика.
Замкнутый круг надежд и разочарований и тяже-
лая дорога. Надежду тащат на плечах как бремя и
изнемогают под ее тяжестью, потому что тащить на-
дежду на кусок хлеба очень тяжело.
Старик молчал, молчал и вдруг, точно отвечая
и своим и моим мыслям, проронил:
— Еврейское счастье!..
Мы уходили. Мы отошли уже порядочно от клад-
бища, когда сзади послышались крики.
— Эй, мусью! Пет! Пет! Эй, эй, граждане! Мусью!
Оглянулись. Какой-то нищий, долговязый, здоро-
во

венный, на длинных ногах, гнался за нами бегом. ,0я
высоко подымал свои длинные ноги ж делал гро-
мадные шаги*
— Эй, мусью! Остановитесь на минуту!
Мы уже стояли. Запыхавшись, молодец добежал
до нас:
— Дайте копейку!
2. Знакомство с Шифером
На большой узловой станции мне пришлось не-
сколько часов ожидать поезда. Было жарко и
скучно. Какие-то люди, измученные зноем, сидели
в тени и молчали. Присел сбоку на чемоданчик lh я и
тоже молчал. Потом я, от скуки, вытащил из .кармана
кисет и бумажку и стал скручивать папироску. Мой
сосед, еврей в кожаной фуражке и брезентовых брю-
ках, вскинул на меня грустные глаза и лениво
спросил:
— Вы курите хороший табак? Турецький?
И, не дожидаясь ответа, прибавил:
— Подаруйте папыросу...
Кисет пошел вкруговую. Мы все перезнакомились
и через несколько минут сложились по семь копеек
с брата и купили большой арбуз. А за арбузом вско-
рости успели узнать все решительно друг о друге.
Сторож не успел еще сделать нам второе преду-
преждение о том, что нельзя сорить, как я, например,
знал уже, что вот этот длинный человек в брезенто-
вых штанах и с грустными глазами, собственно, ни-
куда не едет, потому что зачем ему ехать, когда
это все равно пропащее дело: если конфисковали товар

за будто бы спекуляцию, так4 уже вернут хворобу и
нечего ездить. Но он военташ ехал хлопотать, ш ему
люди сказали, чтоб он лучше не хлопотал и не прыгал
в глаза, потому что он может допрыгаться. И вот
теперь он возвращался разочарованный и грустный.
В его глазах валялись обломки такого священного
права собственности на тючок мануфактуры. Вонзая
нож в жертвенный живот арбуза, он говорил:
— Вот это свет? Когда уже нельзя перевернуть
тючок товару, так вот это свет? Вот это жизнь? Пусть
бог меня не карает за эти речи, но я говорю, — вы
слышите? —я говорю, что это не жизнь и это не свет.
Он стряхнул косточки резким жестом и воскликнул:
— Ка-а-ак? Я купил товар за свои деньги и везу
его к себе, так он не мой? Можно конфисковать его
так, чтобы я даже не видел мой товар? Да железной
дороге можно конфисковать товар и сделать человека
калекой, и это жизнь? Что такое? — спрашивается.
Будто я купил для спекуляции?.. Откуда они знают,
что для спекуляции, а не торговли? Потому что это
мануфактура и что ее нет? А чем я буду торговать, —
сырой водой или жабами, что их есть сколько хотите
и никто не покупает?
Было в нашем товариществе и каких-то двое мо-
лодых людей. Они с тревогой слушали рассказ че-
ловека в брезентовых штанах. Они ели арбуз рас-
сеянно, их внимание было поглощено описанием этого
ужасного происшествия с тючком мануфактуры, ко-
торое разыгралось, когда товар шел по железной до-
роге. Они многозначительно и с испугом то и дело
поглядывали друг на друга. Потом один из них вос-
кликнул:

— Еврей! Эта потому, ч&> вы—шляпа! Йора уж£
знать, что мануфактура это опасней, чем динамит, и
опасней, чем бомбы. Но есть еще другие товары...
— Какие другие товары? Жабы остались, и сырая
вода осталась,—ответил еврей.—Вот это все товары.
Хотите — торгуйте, хотите — утопитесь.
Еще было двое вузовцев. Они ехали нето на прак-
тику, нето с практики. Это были люди безмятежные;
Они ели арбуз молча и жадно.
Тут же в компании я познакомился с Шифером.
Это был молодой человек лет 32, в ковбойской ру*
бахе, без пиджака и в ботинках джимми. Ехал он ий
Казани ходоком в еврейские колонии. Его командиро-
вала жена. Она —зубной врач. , , \
Шифер рассказал мне свою биографию.
Он был солдатом во время великой войны и в
15 году попал в плен. Два года он проработал у ка-
кого-то немца-фермера батраком и полюбил землю.
В конце 18 года он пробрался в Россию, в Петроград,
но там была большая революция, и ему стало неуютно*
Тогда он перекочевал на юг, нето в Киев, нето
в Екатеринослав и после того, как раз пятнадцать
переходил из рук в руки и менял образы правления,
вспомнил, что он —сионист и что ему самое правиль-
ное---уехать в Палестину. Для этого он сел в кре-
стьянскую телегу и решил пробираться поближе к
морю. Первая остановка была в какой-то уездной
чека, — он просидел в ней три недели, потом красные
эвакуировались, и он получил свободу. Тогда он
опять сел на крестьянскую телегу и опять стал
пробираться к, морю. Следующая остановка была в
какой-то контрразведке. Тут он просидел неделю,
123

был избит за происхождение, но белые эвакуировались,
и он получил возможность продолжать путь.. Эта
игра в русские горки или в шотландские души,—
не, знаешь, как и назвать ее, — продолжалась долго.
Однажды Шифер был арестован с фальшивым паспор-
том и приведен к корнету, который оказался его зем-
ляком и знал его с детства, и Шифера спасло, что он
был спортсмен и умел быстро бегать.
Эта биография была напихана приключениями, как
глупая американская кино-фильма. При всем том
рассказ Шифера производил впечатление правди-
вости.
Шифер, повидимому, не лгал. Он рассказывал не-
охотно, даже с опаской,—так не врут.
Особенно интересно было его приключение в Ново-
российске.
—. В городе были белые, за городом — зеленые, —
говорит Шифер. — Кругом плохо. Были у меня явки
к сионистам, но я все растерял. Куда податься —не
знаю. Ночевать негде, документов подходящих нет.
Что тут делать? Хоть бы найти евреев. Вдруг иду
по улице и вижу вывеску, — зубной врач и фамилия
еврейская. Захожу. Сажусь в кресло и открываю
рот. Зубной врач смотрит, смотрит, ковыряет, ковы-
ряет и видит, что у меня зубы здоровые, как у ло-
шади, и спрашивает этак сразу серьезно:
— Что вам надо, молодой человек?..
Шифер спросил:
— Вы —еврей?
— Да.
— Так я вам хжажу, что мне надо. Мне надо
выехать в Палестину.
Ш

— & Палестину? — воейликнул йубной в$>ач. —1*ай
я же тоже сионист!..
Шифер, конечно, обрадовался, но его смущало,
Что в углу комнаты, под самым потолком висела
икона.
— Что вы смотрите? — заметил зубной врач. — Дто
икона? Не спрашивайте! Так надо!
— Ну, — решил Шифер, — раз человек говорит, что
так надо, значит, так надо. Ведь дело было в белом
городе.
Сионист с иконой дал ему совет —пойти в порт
и прямо поговорить с матросами.
Тут последовал еще один траги-фарс. Матрос сна-
чала потребовал выпивки, потом познакомил его с боц-
маном, и боцман сказал:
— Ага, сукин сын, жидовская морда! Бещтггь
. отсюда! Значит, большевик! Признавайся, что боль-
шевик! Признавайся, сукин сын! А то я тебя на борт
не пущу...
^ В белом городе признаваться этак вот, что ты —
большевик, для того чтобы тебе дали возможность бе-
жать, — дело щекотливое. По счастью, Шиферу уда-
лось заменить декларацию изрядной выпивкой и день-
гами. После этого ему было приказано затесаться
между грузчиками и спрятаться в трюме. Боцман
лично проводил его в трюм, куда-то в глубину уголь-
ной ямы, и запрятал его там и велел молчать, «как
мышь». Так Шифер и просидел, скрючившись, целые
сутки. Потом пришел этот самый боцман с обходом
и прямо направился к Шиферу, и его выволокли на
свет божий. Его и еще человек двадцать, которые,
оказалось, были размещены по всем укромным угол-
135

ти парохода. Тут йачался форМёнцйй грабеж.
питан їй господа офицеры обобрали пассажиров до
нитки. И еще побили мало-мало. А за Шифера и еще
за какого-то бедняка заступился все тот же боцман,
благородный пират «Сюркуф, гроза морей». Он под-
нял «хай», и пострадали только богатые спекулянты,
а Шифера оставили в покое и даже кормили в кам-
бузе. Наконец высадились в Константинополе, и здесь,
вдали от беспокойства русской революции, Шифер сде-
лался брсяком, нищенствовал, в хорошие дни работал
грузчиком, потом попал на Галиполи, на Принцевы
острова, служил там в английском интендантстве и
потом, наконец, добрался до Палестины.
О палестинских своих впечатлениях Шифер вовсе
не хотел разговаривать. Видимо, бедняге пришлось
кисло. Денег у него не было, значит купить участок
земли он не мог; пробовал батрачить, но это оказа-
лось настолько несладко, что он вернулся назад в
Турцию и снова поступил чернорабочим в английское
интендантство.
Я спросил его, неужели у англичан лучше рабо-
тать, чем в Палестине у евреев-сионистов.
Шифер ответил:,
— И те сволочи, и те сволочи.
Его той лучше слов раскрыл мне душу этого од-
ного еврейского Телемака. Для него, как для сиони-
ста, Палестина — это не просто место, где можно
искать работу для прокормления. Для него, ведь,
это нечто совсем особенное. Конечно, Шифер че-
ловек не религиозный, внутренне освобожденный.
Палестина дорога ему не только тем, что там могилы
непроверенных предков; сентиментальная сторона ар-
W

іеологйй дйя него ос(Якнной роли йе играет. Дли
него Палестина прежде всего опора национального
единства, построенный на прошлом оплот братства
для завоевания трудового и культурного общего бу-
дущего.
И вот он прибыл на место, и никто его знать не
хочет,
Вооз — господарь — приехал с монетой из Польши и
имеет землю, и его, Шифера, и в батраки взять не
хочет, потому что лучше взять араба, — араб выносли-
вей и непритязательней.
Лаван — владелец тучных стад — приехал с монетой
из Румынии. Он спекулирует на бирже и его, Шифера,
нето что в компанионы, но и в пастухи не берет-
Рахиль и Лия попрежнему, хороши, но встретить
их у водопоя и отодвинуть для них камень, закры-
вающий колодец, нельзя, потому что Рахиль и Лия
шмыгают мимо колодца в автомобиле: они едут тан-
цовать чарльстон. От бедняка Шифера они воро-
чают носы.
Кинулся Шифер к Гедеону — военачальнику, ко-
торый служил каптенармусом в легионе Жаботинского,
но Гедеон сам ходит без чинов и просится на службу
хоть в полицию, но и его неохотно берут за иудейское
происхождение.
Бросился Шифер искать пророков. Оказывается, —
пламенные сидят в английской тюрьме, а мудрые
торгуют пуговицами на еврейской улице.
— Так что? Так ничего! Так плохо...
Шифер увидел, что свой своему вовсе не брат.
Он толкался туда-сюда, искал работы, бедствовал,
торговал открытками, возил песок, подыхал с голоду,
137

Чаїлул от отчуждённости, потом случайно заработал
на каком-то маклерстве и удрал.
— Вот за этим я был сионистом и ехал в Пале-
стину, чтобы жить маклерством?
— А что вы хотели бы? — спросил я. — Чтобы
лорд Бальфур уступил вам свое место, как только
вы приедете? Вы —бедняк. Значит, вы должны му-
читься, где бы вы ни были! В Нью-Йорке, так в
Нью-Йорке; в Палестине, так в Палестине.
Шифер воскликнул:
— Ах, что вы говорите! Сразу видно, что вы не
сионист! В Нью-Йорке я буду мучиться и слова не
скажу, а в Палестине...
Он не досказал.
Я понимаю наивную душу Шифера. Он чудак.
Он обиделся на евреев. Он бежал от своей осквернен-
ной мечты, быть может, за тем, чтобы через LBpeMH и
на расстоянии она снова очистилась и снова волно-
вала бы его. Но вблизи она показалась ему непри-
глядной. И так как идеалистическая честность чаще
сопутствует бедноте, чем довольству, то Шифер пере-
стал именовать себя сионистом, оставив эту радость тем,
кто приехал в Палестину, с деньгами и обзавелся там
тучными полями и стадами, дающими шерсть и молоко.
Шифер вернулся из Палестины в Турцию, потом
пробрался в Россию, женился на подруге детства,
служил в Казани в Хлебопродукте, попал под сокра-
щение штатов, и, когда снова встретился с нуждой,
в нем снова заговорила тоска по земле, тоска, которой
он не мог удовлетворить в Палестине.
Шифер отправлялся осматривать колонии. Он сде-
лался моим спутником.
138

3. Рассказ рабочего
Шифер оказался довольно сведущ в вопросах зе-
мельного хозяйства. Всякие такие слова, как «букер»,
«черный пар», «пропашные культуры», «семенной клин»,
он произносил как «папа» и «мама», а я мало чего
в них понимал. Мне было приятно, что вот есть и
такой тип колониста, что на землю едет человек, ко-
торый подойдет к ней не как слепой котенок, а сразу
будет знать, что и как надо делать. {
При всяких наших встречах с евреями-колонистами
он деловито задавал им вопросы:
— А когда пары подымаете? В конце мал? Бараны!
Кто же так поздно подымает пар? А кур держите?
Имейте в виду, что культурное куроводство требует...
И тут начиналась целая лекция о требованиях
культурного куроводства.
Шифер сделался мне симпатичен. Я думал: вот,
кто нужен еврейской переселенческой темноте,— че-
ловек, который будет показывать культурный пример,
руководитель хорошего, дружного коллектива.
Однако оказалось, что к коллективному хозяй-
ству у Шифера совсем особое отношение.
— Чтобы я, да в коллектив? Э, нет! Только не
это! Пусть враги мои! Не верю в еврейские коллек-
тивы! Пусть малое хозяйство, да свое!
Я вспомнил встречу на кладбище: «Вот только
тут может быть спокойный еврейский коллектив»...
— Однако почему, Шифер? Вот мы с вами еще
ни одного еврейского коллектива не видели, — ни вы,
ни я! У нас нет еще никаких оснований судить,
живое ли это дело, или нет! А вы уже заранее
139

отбрыкиваетесь от мысли попасть в коллектив. Если бы
я был вашей женой, я не послал бы вас ходоком...
— ...и, быть может, влопались бы в коллектив,—
перебил меня Шифер. — Зато вы бы потом всю жизнь
жалели, что не вышли за меня замуж...
Обстоятельства нашего путешествия много способ-
ствовали углублению анкеты о коллективах. Мы ка-
ждый раз, можно сказать, то подымались на бугры,
то вваливались в ямы. Каждый раз случай подкиды-
вал козыри то Шиферу, то мне.
Однажды мы сидели на заваленке одного еврей-
ского дома и курили собачьи ножки. С нами ^рядом
был украинец-рабочий. Его пригнал из соседнего
села хозяин-кулак, сдавший евреям на прокат веялку.
Кто в жаркий день не курил собачьей ножки на
тенистой заваленке, тот не знает, как сильно это за-
нятие располагает к молчаливой созерцательности.
Степь расстилается перед тобой, как пустая тарелка,
и небо торчит, как пустая чаша. И ничего, казалось бы,
нет. А между тем, вот сидишь и куришь и видишь,
что неправда будто ничего нет: вот есть пыль, есть
пересохшая трава, кузнечики прыгают, торчат из земли
корешки скошенной травы, похожие на небритую бо-
роду Шифера, вот жеребенок пробежал, вот копошатся
в пыли голопузые детишки. Хорошо! Прямо, разомлеть
можно! А потом, когда размякнет во рту, бумага со-
бачьей ножки, вспомнишь, что где-то издаются газеты,
что где-то есть большой суетливый мир, который на-
пихан неприятностями, как расстроенный желудок,
а ты от него далеко. Где-то есть города, железные
дороги, телефоны, радости, печали, большие войны,
и обо всем кричит га?ета, а ты вот взял самый, может,
140

что ни на есть сенсационный кусок газетины и скру-
тил собачью ножку и заправил махоркой самкраше,
которая от батьковой клуни на семь шагов комара
бьет, и куришь и смотришь, как голубым дымком
уходят тревоги мира.
Нет, большое это дело —собачья ножка.
Так вот, значит, сидели мы и дымили и созерцали,
а неподалеку от нас ссорились две еврейки. Мы даже
и не заметили, как это началось. Возились они тут,
разговаривали поначалу негромко, и мы никакого
даже внимания на них не обратили, как вдруг они
раскудахтались, раскричались, и вмиг у обеих сде-
лался вид подравшихся кур: сразу глаза из орбит,
волосы сами взъерошились, руки делали в воздухе
угрожающие движения, — по - бабьи, правда — левым
локтем вперед, но все же видно, что скоро будет драка.
— Паскудство, — кричит одна.
А другая визжит ей в ответ:
— Я? Я паскудство? Я? Расскажи лучше, сколько
абортов ты сделала за год!
Рабочий заметил:
— Неделю я тут работаю, неделю они и цапаются,
бисовы бабы.
Препирательства велись по-еврейски. Рабочий, ко-
нечно, не понимал сло-в, но сущность ссоры была
ему хорошо известна.
— Тут видите, в чем дело... Их три семейства с од-
ного местечка поприехали и вместёх в одной хате
живут. Опять же, так само, и кони у них компаней-
ские, не под одного хозяина, значит, а под всеми
тремя. И машины, так само обратно, не под одного
хозяина, а вроде как компанейские.
Ш

— Коллектив? — оживился мой Шифер.
— Угу, калатив! Через то и свара.
Шифер ехидно наставил на меня один глаз, а дру-
гой прищурил: мол, довольно на такого дурака и
одним глазом смотреть. И так хорош! L
— А много тут коллективов? — продолжал он до-
прашивать рабочего.
— А кто их знает... Они ж, евреи, недружный
народ.
— Как, как?
— Недружный, — кажу, — народ! Ось сложатся
пять хозяев вместёх запахать. Кажный, допустим, коня
даеть, а плуг обчественный. Ну, и что? Коней дали,
а как в поле выехали, — одразу поперессорились.
Один каже: «ты паши», а другой каже: «не, сукин
сын, ты паши». Так ладу и нет.
Он сплюнул сквозь зубы и повторил:
— Когда ж недружный народ.
— Почему же это? — спросил я. •
— А бог его святэй знает!.. Так, хозяевы они
хорошие, свое берегут, тверозые, работящие, а до
колотиву не годны.
Глаз Шифера ходил по мне, как прожектор.
Рабочий продолжал:
— Ось я как на одного хазеина работаю, так
он, сукин сын, кажное зернышко подбирает. А ра-
ботал я тут на артель, на дванадцать хозяев,
так коло веялки добрых пятьдесят пудов хлеба
пропало.
— Почему?
— А потому! Я ему кажу: «Хаим, — кажу, — сучья
кровь, — кажу, — чего же ты не подбираешь акку-
№

ратно?» А он до меня: «чего я имею нагибаться, когда
моего тут одна дванадцатая»! Ось воно хлиб и про-
падає.
Я позволил себе совершенно побочный вопрос.
— А почему же вы сами не подбираете?
Тот отвечал мне с достоинством:
— Мое дело — машина. Я при машине. А подбирать
я им не обязан. Когда они такие суки, что у них
хлеб пропадает, нехай они и сами пропадут. Я дело
машины работаю.
Шифер только отвернулся от меня: мол, не стоит
на такого дурака и одним глазом смотреть.
4. Жаль, Шифера не было
Но не всегда оказывался Шифер прав. Я был,
например, проездом в одном колхозе под Джанкоем.
Белые постройки недолго белели на горизонте.
Машина сразу дернула с проезжей дороги на целину,
пересохшие кочки стали лопаться под шинами, трава
покорно ложилась, и, пересекши поле, мы вскоре при-
близились к ферме. Какие-то люди копали большую
яму, — невидимому, рыли погреб. Мы людей сразу
не заметили, но вот из ямы выскочил старый татарин
в розовых исподниках и, бросив наземь лопату,
стал громко кричать и петь по-татарски, а затем
пустился в пляс.
— Это что за чудак такой? — спросил я шофера.
— Это? Это татарин! Он розовые сподники носит,
и ему очень автомобили нравятся, — ответил шофер. —
Он всегда так поет и танцует, когда видит машину.
— Чудак!— повторил я.
Ш

— Не... Чудаков вы еще только увидите, — отве-
чал шофер и затормозил машину у крыльца.
К нам тотчас выбежали какие-то люди. Они, по-
видимому, хорошо знали моих спутников, — предста-
вителей комзета и членов комиссии Крымского Нар-
комзема по переоценке земельных фондов. Те приехали
по каким-то своим обычным делам, и разговоры тот-
час завязались деловые, а мне дали проводника, ко-
торый повел ісеня осматривать хозяйство.
Колхоз этот возник еще в 1922 году. Это одно
из первых еврейских поселений. Приехали человек
восемьдесят, взяли у правительства покинутую и
полуразрушенную усадьбу, взяли 1 500 десятин и пу-
стились хозяйствовать. Я же застал у них в .шести-
польном севообороте 1 050 десятин, 200 десятин они пу-
стили под кормовые травы и 250 под выпас. ЧУ них
3 трактора, 20 лошадей, 18 волов, 30 коров, 200 ци-
гейских баранов, 700 кур, сыроварня, пчельник, вино-
градник, питомник и даже 200 голов свиней.
— А что я говорил? — заметил шофер, сопрово-
ждавший нас в осмотре хозяйства. — Я говорил, —
чудаки?
Успехи колхоза в смысле производительности,
рациональности и сознательности труда действитель-
но необычайны. Меня водили по огромному, хозяй-
ству, и я видел, что каждый уголок здесь — предмет
любовного внимания заботливого и умного хозяина.
Хлеб в закромах чистый, отборный, тяжелый. Берешь
пригоршню, — зерно, как дробь. В сыроварне образ-
цовая чистота, сыры жирные, тяжелые, вкусные.
Скирды сложены тщательно и аккуратно. Виноград-
ник—как цветник. В курятнцке выбелены стены, и

ііодметей пол. Ё свйнарйе —то же самое,—стены й
загородки выбелены, пол подметен, как будто здесь
выставка. Уважаемый боров колхоза весит около
20 пудов. Он получил первую премию на Крымской
сельскохозяйственной выставке.
Из глубокого почтения к политике Великобритании
колхоз присвоил борову имя Керзон, которое более
распространенно пишется — лорд Керзон оф Кедельстон.
Вот оно что называется культурное хозяйство!,.
На глазах у лорда население колхоза организует
свою жизнь на началах полного коммунизма. Я ви-
дел здесь общую столовую, общие спальни для
одиноких, общую гардеробную, общую прачечную,
общую бельевую и т. д. Здесь полная коммунальность
труда и полный коммунизм потребления.
Вот тебе и «недружный народ».
Жаль, Шифера тут не было со мной. Вот бы я
посмеялся. • , , j';
Население колхоза состоит почти сплошь из еврей-
ской интеллигенции. Большинство имеет среднее обра-
зование, остальные — высшее.
Солнце стояло на вытяжку и играло на серебря-
ных трубах, когда через деревню проходило стадо.
Целое племя коров тряслось неуклюжей рысью; между
ними тяжело мотались волы, иногда бык вздыбливался
и обрушивал передние лапы на корову, и тогда корова
мычала и убегала от быка. Это смешивало ряды, но
вскоре все опять входило в порядок, — вздымал пыль,
продолжали свой путь коровы и волы; телята, выпя-
лив безбровые глаза, все время жались к матерям.
Им странным казался, телятам, этот мир, состоящий
из вымени, которое так близко, и из небес, которых
10 Евреи на зеылс.

йяйай нельзя йойкатк СолйАе играло йа фанфара± й
на рожках, и пронзительные звуки резали воздух,
как огненные струи.
Впереди стада шел пастух. Он был в посконной
рубахе, босой, через плечо у него висела сумка, из
которой торчала краюха хлеба.
На носу у пастуха были большие роговые очки
с толстыми стеклами, — как носят люди, погубившие
свое зрение за книгой. Пастух шел и хлопал огром-
ным бичом.
Позади стада, подгоняя последнего теленка, быстро
шагала молодая девушка-пастушка в синем ситцевом
платье и в туфлях на босу ногу. Подмышкой она
держала книгу.
5. Случайная встреча
Случай приготовил мне здесь еще и встречу,
имевшую несколько личный характер, но о которой
стоит рассказать.
Свиноводством тут заведует молодой агротехник
лет двадцати. Это он, с книжкой в руках, следит за
тем, чтобы свиньи жили не по-свински, а так, как
подобает драгоценной «крестьянской копилке», почтен-
ной доходной статье сельского хозяйства. Это он, сам
босой и достаточно оборванный, следит своими лука-
выми черными глазами за тем, чтобы свинарник был
чист, чтобы свиньи были не просто налопавшись,
а накормлены рациональной едой и чтобы уважаемый
боров поддерживал в своих владениях высокий авто-
ритет, какой связан с его именем в среде английских
консерваторов.
146

Молодой свиновод окончил агрономическое учи-
лище. Разговорившись с ним, я узнал, что мы —
земляки. Его я уже не помню, но родители его как
живые стоят перед моими глазами. Отец был борода-
тый еврей в позеленевшем пальто. У него была
только одна нога, а вместо другой тяжелая деревян-
ная культяпка, подкованная для прочности куском
железа. Он занимался профессиональным сватовством.
Это был шатхен. Но так как он был человек нищий
и мало презентабельный, то клиентуру находил себе
только в районе Грязной улицы, где жили мелкие
ручные торговцы, меламеды, холодные сапожники и
где водовозы считались зажиточным элементом, хотя
в нашем городе у каждого водовоза было не больше
одной лошади и все лошади были слепые. Тяжелая
и безрадостная жизнь!
Я помню также мать юноши. Это была благообраз-
ная еврейка маленького роста. У нее из-под платка
Торчала чолка парика. Она служила курьершей в
еврейском благотворительном кружке помощи бедным
роженицам. На ее обязанности лежало узнавать, где,
кто и когда рожает из еврейской бедноты, и относить
туда паек: по л курицы, три рубля денег и непре-
менно хоть полстакана варенья. Еврейки верят в
целительную силу варенья.
Какое детство провел этот юноша?!. Какая жизнь
расстилалась перед ним в этом несчастном естествен-
ном гетто, на страже которого стояли закод и ни-
щета?..
Но вот в 19-м году пришли веселые атаманы и
сожгли наш город, и Грязную улицу выжгли почти до
самой речки, и убили шатхена — отца мальчика и
10*
U7

его мать — курьершу, й йа свете у. йего йе осталось
ничего и никого.
Мне трудно повторить рассказ юноши с его под-
купающей простотой. Волна погромов, 'освободившая
от мучительной жизни тысячи взрослых, не знавших
светлого дня, оставила тысячи беспомощных детей.
Она ждет своего большого писателя, эта волна. Быть
может, он найдет настоящие слова.
Мальчику было тогда лет десять. Как он не уто-
нул в бурливой речке, куда судьба окунула его,
как топят щенят?
— Плохо было? — спросил я.
Он ответил очень скупо:
— Порядочно!
И вот не утонул же, а припал к безжалостной
земле и работает на ней, и числится ответственным
работником в коммуне, тоже утвердившейся на раз-
валинах, да в пустыне, и выращивает свиней, и при-
думывает им почтенные имена, и получает для них
первые призы на соревнованиях, в которых участвуют
старые и опытные хозяева, сотни лет живущие в здеш-
них местах, — он, беспомощный маленький щенок,
которого хотели утопить...
6. Калинино
Мы пришли в Калинино, когда вечерняя темнота
уже тяжело свалилась на землю. Никто нашего по-
явления не ьидел, никто ничего не знал. Вошли мы
в село с околицы и в ближайший же домик и вва-
лились.
Но получаса не прошло, как уже в дверях стали
один за другим показываться новые люди. Кайим-то,
148

значит, образом пронюхали, что есть приезжие1. Вхо-
дили молча,/настороженно, кивком головы или только
взглядом здоровались с хозяином, нам же подавали
руку, при этом одни по-деревенски, — как хватит,
так вот, кажется, и вырвет руку из плеча, другие —
по-местечковому, — едва касаясь вашей руки кончи-
ками пальцев.
Из этих гостей запомнился мне некий Тубалкин.
Это был парень лет девятнадцати, здоровенный, шум-
ный и грубый. Едва показавшись в дверях, он взгля-
нул на нас так, будто хотел сказать:
— А ну-ну, покажитесь-ка, что вы за фрукты-
овощи такие?..
Он не поздоровался с нами. Широко расставляя
ноги, шагая по комнате как по картофельному полю,
он для начала опрокинул стул, а потом так не-
уклюже опустился на диван, что в диване что-то
сразу затрещало.
Когда я стал расспрашивать хозяина, как возникло
Калинино, я познакомился попутно и с кратким
жизнеописанием Тубалкина.
— Вы вообще хотите знать, с чего началось?
С мордобоя. Первый удар по закладке этой колонии
был мне по морде, — сказал он среди всеобщего смеха.
Свет падал ему на лицо. Я взглянул, — а ведь
он красивый парень и хоть нахальные у него, ху-
лиганские глаза, а есть в них все же и что-то
приятное.
— Фундамент ничего себе!—сказал я.—Расска-
жите, как дело было.
И вот что я узнал:
Калинино приютило 40 семейств из Белоруссии,
149

все из одного- местечка. Когда стали собираться, ско-
лачивать переселенческую, группу, Тубалкину было
едва шестнадцать лет. Его и брать не хотели, да
и родные не пускали, но он все же выклянчил у отца
400 руб. и отправился «на волю божью», т. е. сюда.
— Прибыли мы сюда, — говорит Тубалкин,—так
тут началось. Решили делать коллектив. Получили
коней, волов, машины, получили доски на постройку
барака, и айда, начинайте жить... Но «начинайте
жить» значит, кажется, начинайте жить по-новому!?.
А эти сукины сыны хотели начать новую жизнь
по-старому. Все ссорились между собой из-за того,
чья очередь не работать, — не пахать, не ездить по
воду, не возить камень, не доить коров. Ссорились
по всякому поводу. Только в одном они всегда согла-
шались, — в том, что я, как самый младший, должен
делать то, чего они не хотят делать.
— Тубалкин, иди запрягать!
— Тубалкин, иди выпрягать!
— Тубалкин, выгони лошадей в ночное!
— Тубалкин, ты сегодня поедешь пахать!
Однажды я отказался. Тогда знаете, что было?
Эти люди, которые у себя в местечке были такие тихие
и слабые и богомольные, стали бить меня по морде.
Один ударил меня и завел моду: чуть что —Тубал-
кину в зубы.
Он сделал короткую паузу, а потом продолжал:
— Как они догадались только, не понимаю?.. Такие
паразиты!
Окружающие слушали рассказ юноши, добродушно
посмеиваясь. А рассказ именно о многих из них и
шел. Тубалкин продолжал:
150

— Покуда я дожил, чтобы они и между собой
стали драться, ушло, поверьте мне, немало вре-
мени! А когда, наконец, они передрались окончательно,
то наш коллектив стал распадаться. Люди увидели,
что тут — погибель, что кроме ссор ничего не по-
лучается, что воды нет, что земля тугая, что урожая
нет, что кругом пустыня, — что ж им тут делать?
Ничего! Надо удирать. Но так себе, просто удрать
никто не хотел. Люди начали распродавать свои
земли.. •
— Распродавать? — с недоуменьем переспросил я. —
Разве можно?
— Конечно, нельзя. Но официально продавали
коня, а уже при коне и свои 15 десятин земйи.
Раньше брали тысячу, потом две, потом три, и нахо-
дились дураки, которые давали мне, — говорит Ту-
бал кии, — четыре с половиной.
— Но кто же они, эти дураки, которые давали
такие деньги?
— Ах, — воскликнул Тубалкин, — вы таки ничего
не понимаете! Это теперь на земле живет настоящая
беднота. Но раньше появлялись еще и остатки бур-
жуазии. Они думали, что можно будет «комбиниро-
вать», привозили дохлых белорусских лошадей и по*
лучали в Озете или в Джойнте по 200 {,рублей
за лошадь, а лошади околевали через 2 недели.
Получали участок земли, вбивали кол и писали домой
спешной почтой, что продается участок. Словом, люди
сначала ничего не поняли. Они думали, что это
местечко и что тут надо работать головой. А когда
увидели, что главное дело здесь—руки и спина,—
ой, как разочаровались! 1 ;

Рассказ Тубаякина я, признаться, слушал со смя-
тением.
— Что же это происходит? — думал я.—Если
сюда, в эти чистые трудовые поля, из всех видов
урбанизма проберется прежде всего спекулянтская
гниль, — чем же это кончится?
Впоследствии я узнал, что все это уже давно кон-
чилось. Бели и есть процент возвращенцев, то эти
люди своих наделов не продают. Да и сверху присма-
тривают зорко. Баста!
>и *
*
Пути развития Калининдорфа изрыты ухабами.
— Воды нет, земля трудная, урожаев не было
первые три года. Верите? Мы еще своего хлеба
не ели. Земля еще ничего не дала, — говорит
наш хозяин. — Все, что вы здесь видите, куплено и
построено на привезенные деньги, а земля ничего не
дала.
Обстановка нас окружала все-таки довольно при-
личная: стол, накрытый скатертью, стулья, диван,
хотя и потрепанный, а все же диван. Стены выбе-
лены, пол деревянный. .
-— Вы смотрите и не верите, — заметил хозяин. —
А я вам говорю правду. Я был торговец и видел,
что я каждый день понемногу таю и работаю на
должников, которые не платят, и на фининспектора,
которому я уже сам платить не в силах. Тогда я
собрал остатки и переехал сюда, и вот мы все здесь
трудимся до седьмого поту, и живем очень скромно,
и при всем том я —счастливый человек. Я счастлив,
что у меня нет забот о векселях, о повестках, об
15?

описи, о судебном исполнителе. Сюда, «если приезжает
кто, так агроном, а судебного исполнителя мы еще
не видели, и я счастлив.
— А как жизнь? —спрашиваю.
— ЗКизнь, слава богу, тяжелая.
— Почему же, — говорю, — слава богу?
— А так! Человеку два раза бывает тяжело, —
наставительно ответил хозяин. — Когда у него нечего
делать, и когда он завален работой. Первое это —
несчастье. А второе —счастье. Так мы имеем тут
работы выше носа, и это самое лучшее в жизни,
чтобы вы знали. Мы пока держимся старыми запа-
сами, вылезаем из кожи, но держимся. А держимся
потому, что мы ясно видим, что мы на большом
пути и что, если доживем, то через год-два уже
и помирать не надо будет, так здесь будет хорошо.
Я ночевал на дворе. В головах у меня была но-
вехонькая пожарная машина, правда, недостаточно
уютная для сна, но предмет сам по себе очень важный
в сельском хозяйстве. Спал я очень крепко, — тому
были свои причины. Но едва рассвело, старик-хозяин
стал выгонять на пастбище двух своих коров. Про-
стое, казалось бы, дело, но оно сопровождалось таким
шумом и такой возней, что спать сделалось невоз-
можно.
Старик кричал сначала угрюмым басом.
— Н-но, н-но, холерья! Иди, иди, что ты стала?!
А ну, куда?!.
Но одна из коров сделала жест рогами, и у хо-
153

берете в руки, а штукенцией лупите по траве вокруг
куста, стараясь перешибить ей, траве, все корни.
Вот и все объяснение. Оно точно, оно ясно, как
стакан воды, но ничего более пустого, чем такое
объяснение, д придумать нельзя.
По порядку/ Где инструмент? Вот добрій двенад-
цать грядок по десять кустиков, вот хозяин, вот двое
сыновей-работников и вот я, а инструмент один.
Больше нет. Второй надо попросить у соседа, который
болен, и это счастье, потому что здоровому человеку
свой инструмент для себя нужен.
Можно бы, конечно, купить еще две-три штукен-
ции. Но мало ли чего?.. Купить можно и паро-
вую яхту и кататься по Средиземному морю. Денег
нет.
Дальше! Штукенция должна быть острая, потому
что трава густая и корни у ней крепкие. А если
штукенция тупая? Тогда с каждым кустиком травы
надо биться, как Георгий Победоносец бился с дра-
коном. А от этого быстро приходят усталость и жа-
жда. Но молока сюда доставить нельзя,—оно скисает
на этой жарище по дороге, а вода действительно
принесена в жестяном чайнике, но юный внук уже
давно чайник опрокинул, и вода пролита.
А солнце злорадствует, а солнце смеется и хохо-
чет. Оно заливается во всю свою широкую глотку,
оно беснуется от удовольствия, видя, как трудно лю-
дишкам, оно забегает им со всех сторон, — сбоку и
греет бока, сзади и жарит в спины, оно щиплет щеки,
оно щекочет в носу, оно залезает в уши, в горло.
Оно сходит с ума.
Я уже быщ без сил.
№

зяина сразу переменился голос. Мягко и ласково он
стал упрашивать:
— Н-ну, Мань, Ма-а-ань! Иди! Иди кушать! Иди!
Что? Ты не хочешь? Смотри, другие идут, а ,ты не
х-хочешь? Дурная, ей-богу!..
Во всем селе уже стали надрываться собаки, за-
хорохорились петухи, куры закудахтали, закрякали
утки, загорготали гуси. Пастух уже проходил со
стадом. Сквозь тучи пыли все Маньки мычали, как
одна, созывая подруг, которые еще жеманились в
коровниках или подносили утренние капризы своим
хозяевам. А, главное, солнце тоже заметило эту возню
и тоже стало приниматься за свое дело.
— Ага, голубчики, проснулись? Ну, ладно, сей-
час я вам покажу, беспокойные твари вы этакие.
С этими словами солнце» закатило рукава и напра-
вило на деревню огненные струи.
Ну, разве можно спать при таких обстоятельствах,
хотя бы на двухместной пожарной машине?!.
Хозяева пошли в поле, на виноградник. Я тоже.
Были мы в следующем составе: старик-хозяин,
самый старший и самый младший его сыновья, пяти-
летний внук да я.
Виноградник невелик, — всего будет с десятину,
из этой десятины пока засажена едва четверть. Но
и с этой четвертью тоже немало возни. Между по-
бегами винограда растет довольно густая трава. Эту
самую траву мы и пришли полоть. Сейчас я могу
объяснить хоть кому угодно, как это делается. А имен-
но: есть такой инструмент, — он здесь называется
цапкой. Состоит он из деревянной палки, на которую
насажена этакая металлическая штукенция. Палку вы
154

Если бы этот старый пьяница Ной попробовал
разбить виноградник не где-нибудь там в тени ара-
ратских склонов, а на открытой Сарабузской долине,
вот тут, под Симферополем, дело мирового пропойства
было бы, пожалуй, отложено надолго и патриарх
Ной умер бы святым покровителем домов Народной
трезвости, а не родоначальником пьяниц. Эх!!!
— Ага, устали?!. Будете знать, каково на земле
работать! — говорит хозяин, смеясь.
Хозяин — длинный сухой старик. Щеки у него
впалые, кожа темная, хорошо прожаренная, а все
же на ней какой-то румянец. Глаза, главное, веселые.
Носит он продранную рубаху и брезентовые штаны,
но оттого, что он так худ и высок ростом, в его
фигуре есть какое-то странное, не деревенское изя-
щество. Он замечает:
— А все-таки вино будет, хоть душа из нее вон!
— Из кого душа вон, хозяин?
— Из земли!
При этом он с шаржированной свирепостью хва-
тает цапкой по траве.
— Душа из ней вон, а виноградник должен быть!
Мы тут один на другого смотрим и стараемся. Смешно,
ей-богу! Когда-то, когда мы только приехали,—мы
все из Орши, — так был у нас колотиф. Ну-ну! Это
было горе, что дай бог моим шлагам! Мы уже тут го-
ворили, что раньше был просто тиф, потом —сыпной
тиф, а потом колотиф. Чистое несчастье!.. Никто рабо-
тать не хотел. А ни один человек! Тог болен, а тот не
умрет, а тот не хочет, а тому не к лицу пачкаться
с землей, потому что он был староста в синагоге,
а той был богатей, — и все думают, что на них должны
156

уважение положить за это. Словом, ч^о я вам ска-
жу, — слава богу, колотиф кончился, и стали рабо-
тать каждый за себя. Ну, так% что вы думаете? —
Все стали работниками. И что один делает, другим
тоже надо повторить. У одного цветы, — ну-ну, уж
у всех будут цветы. У одного дорожка песком посы-
пана, ,так всем надо, чтоб песок был. У одного купорос
посажен под окнами...
— Кипарис, папаша, а не купорос, — перебил
старика младший сынишка, быстроглазый арапчо-
нок.
— Нехай кипарис, пусть будет по-вашему! Какая
разница? Кипарис, чи купорос, абы был посажен
под окнами...
Он осекся было на минуту, а затем продолжал:
— А если кипарис, так что? А если это назы-
вается кипарис, так разве не было так, что когда
Тун посадил, так все стали сажать? Вот так само
оно теперь с этим виноградом, будь он неладен!
Один посадил, так теперь все взялись за виноград.
Иначе не сдохнут...
Хозяин даже сплюнул, но я не мог понять, по-
чему: действительно ли ему досадно, или же он на-
пускает на себя грубость, а на самом деле радуется,
что вот, мол, как смешно вышло: был коллектив,
при случае называемый колотиф, затем распался и
ничего от него не осталось, кроме вздоха облегчения,
а на самом деле вот на тебе, — свою плодотворную
силу и влияние он сохранил.
— Виноград будет! Это я вам говорю настоящий
факт, что вы можете мне верить.
Я верил, но хозяин думал, что я не верю.
167

— Йот посмотрите сюда, — сказав он,—в ярошлсом
году приехал агроном и сказал, что надо пробовать
сеять суданку. На риск! Или ничего не выйдет, или,
если выйдет, так это большой успех, потому что
суданка это такая культура. Ну, так что вы думаете?
Начните с нашими евреями! Они услышали, что
риск, так сразу все сказали —нет! И отказались!
А когда уже хорошо отказались, так решили, — як
той поляк казал, — давай попробуем! И попробовали,
так теперь у каждого суданка, и мы-таки видим,
что это счастье, и я думаю, что надо именно суданку
сеять, потому что это такая культура.
Он указал рукой в поле —там густой щеткой
перла из земли шелковая суданка.
Старший сын хозяина притащил откуда-то косу.
Полоть траву на винограднике косой это все рав-
но, что бриться стеклом. Но ничего тут не поде-
лаешь!..
Присмотрелся я к этому сыну и вижу, что
какой-то уж он совсем не деревенский. Он носит
какие-то нанковые брюки странного покроя. Вспом-
нилось, что я видел такие за границей на рабочих.
Рубаху он снял, и тело у него оказалось темное,
почти черное от загара. Когда он взмахивает ру-
ками, мускулы на лопатках бегают, как машинные
поршни.
— Слушайте, — говорю я, — вы здоровенный му-
жик! Где вы научились работать по сельскому хо-
зяйству?

— А я в Америке жил. Скажу ваіі, мйе даЬгёб
смотреть, как здесь землю обрабатывают. Вот у отца
десятина под виноградником, и он не может собраться
ее обработать и все планует и планует, что, мол,
в этом году возделает кусочек, в будущем кусочек,
а потом еще кусочек. Прямо, Госплан какой-то, а не
старик, — сказал он, добродушно смеясь.
— Послушайте!— сказал я.—Я хочу вас спро-
сить кое о чем. Но только вы не обижайтесь.
— Пожалуйста!
— Мне кажется, что вы интеллигентный человек.
Я по разговору сужу...
— Как вам сказать? —раздумчиво ответил он, ра-
ботая своей неуклюжей косой. — Сам-то я, по образо-
ванию, бактериолог. В ранней молодости я жил в
Америке. Там я, главным образом, изучал беду и
знаю, почем фунт лиха. Потом вернулся, был без
работы, и вот отец позвал меня к себе, — говорит,
лучшего не надо, чем землю обрабатывать. Ну, я к
приехал с ребенком, ют, живу, — ничего, работаю.
Хочу жену выписать, да не знаю, как с ней тут
будет.
— А она где?
— Она под Ленинградом, на заводе.
— Работница?
— Нет, врач.
— Ну, и что?
— Ничего. На-днях приезжает сюда. Думает бро-
сать завод и здесь остаться. , Сможет работать по
хозяйству — хорошо. А не захочет коров доить, так
и тут практика найдется, я надеюсь.
Вот тебе и хлеборобы!..
159

*
Возвращаясь с виноградника, я имел возможность
взглянуть на Калинино.
Сорок беленьких домиков под кокетливыми чере-
пичными крышами выстроились в два ровных ряда
вдоль улицы. А улица имеет версту в длину. В окнах
лукаво колышутся тюлевые занавески, на подоконни-
ках улыбаются цветы. Перед каждым домиком разбит
цветничок, и клумбы обведены черепицей. Дорожки
посыпаны песочком. В домах деревянные полы, краше-
ные двери, висячие лампы. В каждом дворике ка-
чаются на ветру молодые рассады акации, сливы,
маслины. Двое-трое хозяев завели даже промышлен-
ные питомники абрикосов, розы, кипариса. У< всех есть
скот, орудия, птица. Улица шириной в три Невских
проспекта, и колонисты уже прокладывают тротуары
по обеим сторонам.
И эта деревня будущего существует всего три
года!..
— Ничего, теперь у нас кейстон работает! Будет
артевианка! Эге, тогда хорошо будет! Потому что мы
решили так: будет артезианка, так машину надо и ма-
шиниста надо? Так мы уже прицепим до ней динамку
и будем иметь электричество, — говорит мой хозяин.
160

ПО БЕЛОРУССИИ
1. Барбозавры
ЯПРИЕХАЛ в Минск рано утром и пошел побро-
дить по городу. Еврейская улица еще только про-
сыпалась. Из маленьких одноэтажных домов выходили
господа домовладельцы, заспанные и неумытые, ка-
ждый с большой дворницкой метлой, и принимались
подметать улицу в пределах своих многоуважаемых
угодий. Вот стоит дородный пожилой еврей в кепке,
которая заломлена на затылок, — он запарился. Он сме-
тает в одну кучку мусор, пыль, раструшенную за
ночь крестьянами солому, оставленный их лошадьми
помет. Из соседнего дома выходит еще один такой же
подметало. У него кепка надвинута козырьком на
самые глаза, — он еще не проснулся. У него тоже
ленивая метла в руках, он тоже щекочет мостовую
и тоже не знает, зачем это нужно, кому мешает
мусор, солома и навоз,—на то, ведь, и улица?! {
Из дверей высовывается взлохмаченная, похожая
на Медузу, голова хозяйки. Медуза выплескивает на
тротуар уважаемые ночные горшки.
Хозяин спрашивает, поставила ли она самовар.
Она скороговоркой сообщает хозяипу,* что самовар гю-
11 Евуеи иа земле.
161

ставила и хотела бы уже поставить памятник над
его, хозяина, могилой; ічто скоро' он, хозяин, будет
иметь возможность подавиться хотя бы чаем, если
до сих пор он не подавился и не захлебнулся ее
кровью, которую пьет с самых ее девичьих лет.
День начался. Хозяин видит это и подметает
улицу.
Люди спешат на базар. Старухи в отталкивающих
лохмотьях тащат корзины» с пирогами. Корзины тяжелы,
и старухи ходят трудно, широко расставляя ноги,
откидывая колени и раскачиваясь на немощных бед-
рах. Почему столько старух? Для кого столько пи-
рогов? Какие-то бородатые 'Оборванцы спешат с кор-
зинами, из которых исходит рыбный запах. Какая-то
еще старушенция плетется с корзинкой, в которой
собраны предметы как сельского, так и индустриаль-
ного хозяйства, — семечки и спички. Но больше всего
толкаются и суетятся и спешат на базар люди, на
лицах которых написано, что они не имеют чего
продавать и не имеют на что покупать.
Попоздней я стал встречать веселые ватаги школь-
ников. Они плыли шумным и свежим потоком через
всю эту человеческую бурду.
Я зашел в молочную, этакое небольшое помещение
типа трущобы, вдавленное в стенку, — нечто вроде
ниши. Здесь торгуют молоком и сельтерской водой,
у окна работает часовой мастер, худенький старичок
с подзорной трубой, влипшей в глаз, а в темном
углу работает сапожник, человек с отечным лицом
и большим жировиком на лбу. Я хлебал сомнительное
молоко, повидпмому пострадавшее от близости с сель-
терской водой, и поглядывал в окно.
162

Толпа продолжала плыть перед моими глазами.
Вот показалось двое евреев. Из-за угла чинно
выступали дородных двое дядей в пальто до земли,
в мягких шляпах без пролома, с поднятым верхом и
с широкими полями. У дядей были огромные бороды,
как на старинных гравюрах. Это были не просто
бородатые евреи: они носили пейсы, на которые были
явно намотаны свитки священного писания. На всем
их обличьи лежала печать профессионального благо-
честия.
Но неужепи ото раввины? Неужели сохранились
раввины, да еще в таком большом городе? 1
Молочник, невидимому, разгадал мои мысли.
— Что вы смотрите? — заметил он. — Что вы уди-
вляетесь? Чтобы вы знали, что у нас в Минске
благополучно имеется сорок раввинов и все с боро-
дами!
— А что вы думали, — прибавил он после паузы, —
если люди не смотрят на субботу, так это факт, что
уже раввинов нет? Не бойтесь за наших раввинов.
Молочник нечаянно подсказал мне причину моего
удивления: она в том грсмадном падении религиоз-
ности, какое мне приходилось наблюдать всюду не
только среди еврейского крестьянства, но и среди го-
родских остатков еврейской буржуазии.
«Люди не смотрят на субботу».
В дореволюционные времена, в обстановке гетто
и бесправия, религия была для многих становым
хребтом, на котором держалось еврейское националь-
ное чувство. Не мало людей, даже внутренне осво-
божденных, демонстративно ходили в синагогу, исклю-
чительно затем, чтобы подчеркнуть свою националь-
163

ную стойкость среди вечного ненастья, царившего
на еврейской улице.
Была, конечно, и сознательная показная рели*
гиозность буржуазии, и была темнота нищих масс!
Ну, а теперь? Что делают, кого обслуживают
раввины теперь, когда интеллигенции они не нужны,
буржуазии почти нет, а масса испытывает другие,
совсем другие влияния? Ведь сплошь и! рядом можно
видеть, как старики, которые раньше, в свои молодые
годы, находились в личных непосредственных отно-
шениях с Саваофом, для которых суббота и кошер-
ность пищи были дороги, как зеница глаза, теперь,
на старости лет не всегда соблюдают субботу и за
милую душу едят свинину.
Благообразные бородатые раввины в нынешних усло-
виях невольно производят впечатление ископаемых и
на язык так и напрашивается для них чисто палеонто-
логическая классификация: barbosaurus judicufe.
Я уже выпил молоко и, бродя глазами по га-
зетному листу, стал набивать свою трубку. Я заметил,
что эта моя верная спутница не раз оказывала мне цен-
ные услуги в деле сближения с людьми. Да и что уди-
вительного? Много ли таких трубок на свете? На изогну-
том мундштуке висит солидное жерло, величиной b
грушу-дюшес; дым от нее может служить завесой
для каких угодно стратегических операций. Глядя йа
эту трубку, каждый говорит: «О-го!» и понимает, что
я тоже не просто себе так, кто-нибудь, а вероятно
поважней, и каждому лестно заговорить со мной, порас-
спросить о трубке, сколько за нее плачено и где —
наверное в Англии? —и влезает ли в нее осьмуха по-
лукрупки. А там смотри и знакомство завязалось.
Ш

Молочник тоже сказал «0-го», осведомился «почем
теперь идут такие трубки» и спросил:
— Вы приезжий будете?
— Приезжий.
— Из центра, быть может?
— Из самого центра.
При этих моих словах молочник оживился, часовой
мастер отнял свою трубу от глаза, сапожник перестал
стучать молотком.
— Мы извиняемся,—сказал молочник, обводя гла-
зами своих соседей и откашливаясь. Он говорил уже
при этом не тоном частного лица, а тоном представи-
теля коллектива. — Мы извиняемся. А позвольте
узнать, по каким делам вы к нам приехали? Вы не
товарищ по мясу?
— Нет, не по мясу.
Мне не льстило, что меня приняли за мясоторговца.
Я уткнулся в газету. Но оказалось впоследствии, что
меня и не приняли за мясоторговца, а подумали, что
я настоящий товарищ, прибывший из центра по делам
коробочного сбора.
— Это что такое? —спросит, пожалуй, современный
читатель, для которого многие пережитки недавнего
прошлого вполне заслуженно сделались, как дедушкин
плюсквам-перфектум.
При царизме евреям было пріедоставлено право убоя
скота на бойнях по своему обряду, за что казна взи-
мала солидный налог, а сбор его продавался откупщику.
Откупщик оплачивал этот, так наз. «коробочный» сбор
авансом, а уж потом диктовал свои цены на мясо.
Помню откупщика в моем городе. Его звали Иосель
Ямпольский. Это был тучный бездельник, пудов восемь
165

чистого весу. Летом он сидел у сейя на веранда в одних
подштанниках и с утра до вечора пил чай с лимоном.
Когда кончался торговый дань, к нему приходили еврей-
ские мясники — Мотель Кабак с бельмом на левом
глазу, Мендель Пишка—заика, Герш Писковатый—
хромой и многие другие и отдавали ему дневную вы-
ручку. Но он не всегда с выручки начинал с ними раз-
говор. Нередко он, для важности, начинал с чтения
вслух газеты. Он напяливал большие очки, широко
раскрывал газетный лист и, держа его далеко от глаз,
сколько позволяли руки, с расстановкой и чувством
читал им отчеты о заседаниях государственной думы.
— Слово предоставляется t члену государственной
думы господину Радичеву, — торжественно провозгла-
шал он, обводя аудиторию внушительным взглядом.
Кабак, Пишка и Писковатый приходили в движение
и настраивались. Они чувствовали себя как бы в госу-
дарственной думе. Момент был торжественный: сейчас
будет говорить популярный Радичев, не стесняющийся
с правительством. Иосель Ямпольский долго молча
бродил взглядом по газетному листу, аудитория зами-
рала, и тогда он внезапно раздирал напряженную ти-
шину законодательного собрания:
— Вы министоры, или вы ливрейные лакеи?! —
рычал он.
Кабак, Пишка, Писковатый оставались на время
как бы в оцепенении. Потом, придя в себя, начинали
покачивать головами и звучно причмокивать губами.
— Це-Це-це!.. Ай, важно! Ай-ай-ай-ай!.. Це-це-це!
Сделав даузу, Иосель-откупщик переводил им
цитату на еврейский язык, причем слова «министры»
и ((ливрейные лакеи», оказывается, не изменяются при
166

переводе. Ничего не значит. Людям утешительно, что
где-то, кто-то крлчіит на министров и что об этом отваж-
ном человеке знает Иосель-откупщик. Он читал йм еще
одну-две громовые фразы, а затем они отдавали вы-
ручку, долго и слезливо торгуясь, и уходили.
Возможны ли такие взаимоотношения в наши дни?
2. Шойхеты
Молочник хочет убедить меня, что они суще-
ствуют, что во всей Белоруссии убой скота, якобы,
находится в руках шойхетов, что «кошерное» мясо стоит
дороже, что надбавку в пользу шойхетов кто-то аван-
сирует, а затем сдирает с населения, и что .бойцов-
мирян, членов профсоюза, якобы, не допускают к ра-
боте.
— Как это не допускают? —спросил я.
— А вот так: не допускают и кончено! Раввины
объявляют «трафным» мясо, которое резал не то что
обыкновенный боец, но хотя бы и «шойхет» не из их
ставленников.
— Случай произошел недавно в одном местечке, —
рассказал часовщик. — Кооператив пожелал взять шой-
хета на жалованье. И нашелся такой шойхет. Но рав-
вины наложили запрет на мясо, местечко пошло ходу-
йом, и кооператив был вынужден сдаться.
Не скрою, этот разговор произвел на меня неприят-
ное впечатление. Он показался мне не то глупым, не то
провокационным. Что, в самом деле, за бредни!?.
Я расплатился и ушел.
Но когда я еще потолкался между разными людьми,
йобывал еще в редакциях газет, в общественных орга-
167

низациях, а узнал, что рассказ молочника — сущая
правда.
Убой скота находится, действительно, в руках шой-
яетов. Население, действительно, переплачивает на
мясе в их пользу. Причем привилегия эта находится,
действительно, под охраной раввинов, которые мобили-
зуют общественное мнение против шойхета-штрейк-
брехера и налагают запрет на мясо, резанное хотя бы
шойхетом, но не их ставленником.
— Почему, однако? — спросил я.—Раз все равно
шойхет, значит земное поведение евреев-мясоедов без-
грешно?
— Да, земля безгрешна, но небо обойдено: шойхет,
поставлеогаый раввинами, получает проценты и отдает
им значительную часть заработка. А шойхет, нанятый
кооперативом и работающий на скромном жаловании,
им ничего не дает.
Вот оно, где зарыта собака...
Заинтересовавшись этой историей, я понял, почему
молочник и его компанионы по эксплоатации недви-
жимости,,— часовщик и сапожник, приняли меня за
«товарища по мясу».
Мой приезд, оказывается, совпал с ожесточенной
компанией против «коробки» со стороны местной еврей-
ской газеты, и люди все ждали, что вот-вот кто-то при-
едет «из центра» и тогда будет лихо.
Хозяин еврейской оголовки, в которой я обедал,
благообразный еврей, принес мае газетные статьи. Он
сделал это, чтобы объяснить мне, почему обеды так
дороги: вот, мол, какой акциз шойхетам платим.
В статье «Наглость клерикалов» сообщается, что
«несмотря на. отпор со стороны еврейской пролетарской
168

общественности, еврейский клерикализм захватывает по-
зиции под самым ее носом». Так например: «на минской
скотобойне шоИИеты снабжают кошерным мясом да
только еврейское, но даже и христианское население
и даже (!!!) Красную армию».
«Делается все это очень просто, — поясняет га-
зета, — весь убой производится «по-кошерному».
Другого нет! Вот и все! «Трефноіе» мясо, поступаю-
щее в продажу, это—или запрещенные еврейскими за-
конами части, или же мясо животного, убитого шой-
хетом с каким-нибудь случайным, неожиданным нару-
шением ритуала. Но это все исключения. А правило
такое, что весь убой скота на минской городской ското-
бойне ведется не бойцами, а шойхеташ и по обряду,
с молитвой и благословением. Резникк-шойхеты полу-
чают дорого, а всеопо в их карманы попадает до 2 ООО руб.
в месяц.
— Кто же эти деньги платит? — спрашивает газета.
И отвечает: — «Центральный рабочий кооператив,
Белмясторг, Белсельсоюз, поставляющий мясо для Крас-
ной армии, и т. д.».
— Теперь слушайте дальние! — воскликнул хо-
зяин.—Вы же хотите знать, кому деньги идут? Так
вот—слушайте!
И он прочел мне следующее: «Сорок процентов сво-
его дохода шойхеты отдают раввинам».
— Поняли? Это значит, что минские раввины суще-
ствуют тем, что я с вас дорого беру за котлеты! О!..
Это же настоящий коробочный сбор, даю вам мое благо-
родное слою! — горячился хозяин.
Действительно, надо признать, что советские коопе-
ративы на посту многоуважаемого содержателя «ко-
169

робки» Иоселя Ямпольокого,— это йемножко того... ну
неожиданно, что ли!..
Конечно «разоблачения о коробочном сборе» встрево-
жили «синагогальную клику», — говорит газета в одном
из последующих номеров. «Весь небесный агитпроп по-
ставлен на ноги... Пущена даже версия, что советская
власть, якобы, собирается запретить еврйям потребление
кошерного мяса, и уже снаряжаются ходоки в «высшие
сферы».
По поводу кампании, поднятой газетой «Октябрь»,
я имел случай говорить со многими видными «обществен-
ными и партийными работниками.
— Что прикажете? — единодушно говорят они
все. — Вековые традиции не смываются так-то уж легко.
— Позвольте! — говорю я: — легко или не легко, но
все же это доступно... Уволить со скотобойни ш0ійхєтов
и нанять бойцов!.. В крайнем случае еврейское насе-
ление перейдет на вегетарианский стол!..
— Это все не так просто, — говорят они, — это было
бы равносильно тому, чтобы лишить 40% населения
мяса. Как это будет выглядеть? Это во-первых. Есть
и во-вторых. Кишки убитого скота экспортируются из
Белоруссии: в Польшу.* Там их скупают еврейские
фирмы. Польская еврейская буржуазия связана о поль-
скими раввинами, польские раввины с нашими и в ре-
зультате получаіется, что- в Польшу можно продать
кишки только», 'если на них поставлена раввинская
марка «кошер»,..
* А *
Однако, в Минске была сделана попытка найти ком-
промиссное решение: бойня решила пригласить шойхе-
170

тов на жалованье. И даже нашелся какой-то желающий.
Другими словами, был повторен опыт местечка, о кото-
ром мы рассказывали выше. Но окончилось дело пла-
чевно. В местечке взбудоражилось только «общественное
мнение», а в Минске шойхеты благочестиво наняли
убийц и снарядили экспедицию против своего коллеги,
решившего поступить на советскую службу без раввин-
ского благословения. Дело слушалось в Минском уго-
ловном суде. Несколько человек пошло в тюрьму...
— Вот вам и небесный агитпроп! —сказал мой собе-
седник. — Дело, как видите, не так просто. Время кле-
рикализма геморроидального прошло. Теперь вышел на
сцену клерикализм воинствующий. Бороться с ним &адо
мерами очень обдуманными и взвешенными, потому что
каждый полученный удар он раскладывает на головы
нищих и темных масс.
Разговор этот велся во время прогулки по зловон-
ному еврейскому базару.
— Вот, кстати, —сказал мой спутник, местный жур-
налист,— посмотрите, кто какое мясо покупает и как
кому продают.
Оказывается, еврейке, которая потребует не-кошер-
ные части мяса, стоющие дешевле, продавцы, в боль-
шинстве бывшие мясные торговцы, дают одни кости
и вообще оказывают такую встречу, что она не скоро
решится второй раз сойти со стези кошерной нравствен-
ности. Но и это еще не самое главное.
— Вот смотрите, —так называемое голье, —головы,
требухи и т. п. — убогий стол нищеты. Кошерные стоят
35 коп. фунт, не кошерные 10 коп. Есть еврейская голь,
которая и голье ест раз в наделю, но ни за что не будет
ость трефного. Вот оно где главная беда, — темнота
171

масс! Впрочем, — прибавил товарищ, — тут и расчет:
бедняк боится взять трефное мясо, потому что раввин
узнает и тогда будет хуже. Тогда-то уж он будет
исключен из стада опекаемых, и. уж ему раввин за-
писочки к врачу или в аптеку не даст.
— Какие такие записочки? К какому врачу? В ка-
кую аптеку? — спрашиваю я. И узнаю. Вот, скажем,
бедняк заболевает. Что ему делать? Беда!.. Но доста-
точно обратиться к раввину, и раввин дает ему запи-
сочку к врачу. Врач принимает его бесплатно и дает
рецепт. С рецептом бедняк опять идет к раввину, и тот
дает ему записочку в аптеку (в советскую аптеку!), и
там дают лекарство бесплатно.
— Бесплатно?
— Да, для бедняка бесплатно. Раввин ставит только
в углу свою подпись и знаки «Б. X.», т. е. «Викур-
Хойлим», что значит «о-во помощи больным». Врач и
аптека будут оплачены. У них даже авансом положены
денежные суммы, но бедняк получает все, что ему
надо не из советской страхкассы, а из рук духо-
венства. А когда понадобится выдать замуж бедную
невесту, или похоронить бедняка, все те я^е раввины
окажут свою помощь. Вот оно у нас как хорошо все
организовано.
Мне припомнились слова молочника:
— Не бойтесь за наших раввинов!
Мне, впрочем, часто приходили на память эти слова.
Поездивши по Белоруссии, я увидел, какое громадное
организующее влияние приобрели здесь раввины
именно после революции.
Нет больше пассивного и безвольного еврейского
духовенства. Отменено. Нет пассивности. Нйт инерции.
172

Нужна энергия. Еврейский клерикализм в Белоруссии
стал воинствующим клерикализмом. Однажды я сиро*
сил, неужели не отдает себе еврейская масса никакого
отчета в том, что такое клерикализм, неужели она
следа и не видит ничего.
— Зачем слепа? Зачем слепа? — сказал мне один
еврей в местечке Красном, Оршанского уезда,—Люди
не слепы, люди все видит, все понимают, но бедняку
. плохо, с него ничего нельзя требовать. Я вам расскажу
случай, который был у нал в Красном, так вы увидите,
что слепые тоже могут видеть.
И он рассказал мне характерную историю о том, как
местный еврей, мельник, заботливо припасал муку к
Пасхе. Припасал и подсчитывал барыши. Каю вдруг
местный кооператив злоумышленно понавез такую же
муку и выставил несколько кулей по гораздо более
доступным ценам.
Для кого мука, а для мельника это были кули дина-
мита. Но мельники имеют великого бога. И бог черев
раввина объявил кооперативную муку некошерной и
непригодной для мацы.
Поневоле пришлось евреям — переплачивать мель-
нику.
Впрочем, когда он распродал свои запасы, раввин
снял запрет с кооператива и кооператив тоже не про-
горел.
— Ну так что,— разве надо быть умным, чтобы
понимать, кто чью руку держит? Но бедняк не
может рассуждать. Он должен быть благочестив
потому, что в трудную минуту, раввин окажет ему
помощь.
Но уже и бедняк сопротивляется.
173

В местечке Толочин м!есгаый раввин получил из
Америки, от Толочинского землячества тысячу долларов
для помощи бедному еврейсшжу жшештш.
— Ой, что было!?. — воскликнул мой рассказчик.
Конечно событие это совсем ошеломило жителей слав-
ного города Толочин. Тысяча долларов! Шутка ли,
тысяча долларов!.. Каждый считал себя кандидатом йа
эти деньги. Конечно! Ведь сказано: для бедного насе-
ления. А кто тут не беден!?
Но раввин объявил, что он раздаст деньги по свошу
усмотрению и что получат не все. Сразу стало понятно,
кто эти «не все», которые не получат.
И вот тут-то, как мне рассказала:, началось настоя-
щее народное волнение. Классовое расслоение пошло
глубокими трещинами и избороздило местечковую
общественность, как землетрясение.
Кому достанутся деньги? Верней, кто будет распре-
делять деньги? Раввин и его клевреты, — мельник, ла-
вочник, содержатель заезжего дома? Или сама голытьба
через своих выборных уполномоченных?
Письма и телеграммы стаями полетели в Америку
и обратно.
Клевреты раввина угрожали бунтовщикам, что ни
здесь не дадут им ни копейки, ни на том свете не под-
несут и стакана воды, когда их будет донимать смерт-
ная жажда. Бедняки утверждали, что если деньги не
будут распределены ими самими, то они не будут от-
кладывать расчеты до гроба, потому что они вообще
не сторонники долгах ящиков, а немедленно вырвут
бороду раввину и всему уважаемому синедриону.
Раввин в конце-концов так-таки и был вынужден
сдать деньги в комитет взаимопомощи.
174

Конечно экономическая подавленность есть главный
инструмент еврейских клерикалов.
Один старый партиец, специально изучающий еврей-
ский быт, говорит мне:
— Это закон о двустороннем рычаге: как на одном
конце поднимается налоговый пресс, так на другом
падают религиозность. И наоборот: чуть мы немного
усилим давление, рейчао и связь с раввинами крепнет.
Под Оршей, 'в Дубровне есть еврейская текстиль-
ная фабрика. Дуброша когда-то была одним из цен-
тров иудаизма. Здесь есть древняя синагога, когда-то
были знаменитые талмудисты, а фабрика была выстроена
в свое время еврейским обществом ЕКО и выделывались
на ней ^исключительно «талесы»,—молитвенные по-
крывала.
Сейчас она вырабатывает обыкновенные бумажные
ткани. Работает на ней пятьсот рабочих, — все евреи.
В праздник еврейский пасхи очень многие рабочие
вышли на работу, как ни в чем не бывало, несмотря
на предоставленное право не работать 4 пасхальных
дня: они предпочли присоединить эти дни к летнему
отпуску.
— Это они просто боялись испортить себе пролетар-
скую репутацию в глазах советской администрации, —
ска-зал мне кое-кто из недоверчивых.
Чужая душа, конечно, потемки! Но вот были же
такие, которые администрации не боялись, а боялись
только бога и на работу не вышли.
Наряду с дубровинскими текстильщиками, которые
не празднуют Пасхи, я видел еврейские колхозы, где
не соблюдают кошерности пищи, но где на Пасху при-
глашают хазана, — синагогального кантора. В этих кол-
175

хозах не вое статьи хозяйства обобществлены, но мацу
на Пасху заготовляют на началах чистого коллега®*
визма»
Что же получается? Одни «боятся» советской власти
или бога, другие не боятся. Количественное взаимоотно-
шение не1 подсчитано. Но трещина, и очень глубокая,
видна ясно.
А чтобы убедиться, насколько она глубока, надо
взглянуть не на организованный пролетариат и не на
более или менее устроенное еврейское крестьянство, а
на неорганизованную массу, на темную человеческую
букашку городов и местечек.
Не видим ли мы, ценой каких ухищрений, ценой
каких филантропических,усилий удерживают раввины
свою власть над ней!?
3. Проповедники
В районе синагоги появились рукописные афишки
о том, что, мол, в пятницу вечером выступает про-
поведник. Программа: 1) 0 божественности Ленина.
Слово «божественности» перечеркнуто. Надписано «ве-
личии». 2) О значении субботы и прочее.
— Вот это самое «и прочее» и есть главнейшая
часть проповеди, потому что первые два пункта это
только вступление,—сказал мне мой хозяин. — Идите,
послушайте.
На амвон взошел засушенный человек с воспален-
ным взглядом. Откашливаясь и покачиваясь как во
время молитвы, он начал нараспев рассказывать притчу.
— Слушайте, евреи, историю, которая приключи-
лась, ой, приключилась со мпой!.. У меня была лошадь,
176

Есть ш еще хорошие притчи, Например, нрйтча
о люстнйце.
— .Вошел я в один двор, где выентся рромадное
новое здание. И вижу, ot, чт ж аджу?-*~*я варку среди
мусора валяется лестница.
И увидев меня, она воззвала:
— Человек! Человек! Посмотри, сколь плачевна
судьба моя! Ты видишь это великолепное здание? Так
знай, что я участвовала в постройке tero. Я стояла
стоймя. По мне всходили и сходили строители, по мне
взносили материалы и я служила подпоркой для мно-
гих дел. Но вот здание выстроено, а я заброшена на
свалку, где лежит мусор, ж никто даже не смотрит в
мою сторону, — ой, в мою сторону даже не смотрит
никто!
И iff ответил іей:
— Лестница! Лестница! —я ей ответил.—Не падай
духом! Никакое здание не вечно на земле. Придет
время, и это здание тоже рухнет, и ты опять нужна
будешь, и тебя извлекут из мусора! Ой, из мусора из-
влекут тебя опять, и ты опять будешь стоять стоймя...
Здесь тоже не поставлены точки над и. Но это
не нужно. Аудитория состоит из людей, у которых поня-
тие о классе утонуло в понятии о национальности.
Аудитория считает, что она-то участвовала, ведь,
в революции, — разве местечко не дало революционеров?
А теперь, когда здание построено, выходит, что тор-
говлю забирают кооперативы, а она, аудитория, лежит
среди мусора, попираемая фининспекцией...
Конечно не всегда проповедь с синагогального ам-
вона построена так остроумно. Иногда она истерически
груба.
178

да, лошадь! Это бнйа дохлая Кляча, дохлая кляЗД его
была-а-а, которую бывало противно залряга-а-атъ! Глава
у; ней были слепые и худые бока, так что упряжь не
держалась на них, ой, не держалась йа них упряжь!
И нищета царила в моем доме оттого, что кляча моя
была слаба и сколько я ни ездил на ней, я с трудом
мог заработать на субботу.
И вот настал день ярмарки, день ярмарки настал.
И я выменял свою клячу на коня. Это был красивый
конь и гладкий! Гладкий он был й красивый, и глаза
у него были зрячие. И веселилась душа моя, когда я
глядел на него! Я думал, — вот теперь начнется у меня
новая жизнь, быстрая и легкая.
Но, ой-ой-ой^ой-ой, евреи! ОВчШ-чйчийной! Когда я
отдал свою клячу и только взял в руки поводья моего
нового коня, то я увидел, ой, евреи, что я увидал?
Я увидел, что конь мой опоенный и слаб на ноги и
я не могу проехать на нем и шагу!.. И вот я сижу
и восклицаю: і
— Зачем это мне нужно было? Лучше бы я остался
при старой кляче,—она хоть как-нибудь передви-
гала ногами. Зачем мне этот красавец, на которого все
любуются? Красавец этот мне зачем, если я не могу
на нем ездить?
Это и вся притча. Слушатели сплошь состоят из
мелких торговцев. Их убогая жизнь при царизме была
подобна немощной кляче, и вот оии обменяли ее на глад-
кого конька революции. И у них «веселилась душа».
А потом кончилось тем, что частная торговля
убита.
— Так зачем мне этот красавец, если я не могу
на нем ездить?
12 Евреи на земле.
177

В Могилеве в дань іевреіскоіч) нового года, когда
щш отзвучал трубный глас, выдувавшей служкою в
бараний рог, — проповедник завопил не своим го-
лосом:
— Еврейки! Ведите лучше детей ваших на убой,
но не отдавайте их в пионеры!
Иногда проповедь бывает до 'обидного наивна и тупа.
В Орше нашелся умница:
— Евреи! — возгласил он.—Я растолкую вам, ев-
реи, почему так пала торговля. Раньше, бывало, еврей
сидит дни и ночи над священными книгами и ищет
добродетель на стезе мудрости. Сатанучискусителя ато
раздражало и поэтому он подсылал к еврею христиан,
чтобы они отвлекали его от священных книг под пред-
логом торговли. И еврей торговал. А теперь сатана ви-
дит, что еврей уже и сам не свдит над священными
книгами, что он и сам отошел от веры отцов, что он
и сам больше не ищет ни добродетели, ни мудрости. Так
что ему еще надо? Сатана довойен! Ему больше не ют
чего отвлекать евреев. Поэтому он больше не подсылает
к нему христиан под предлогом торговли.
Но аудитория чутко разбирается между религиоз-
ными вопленниками и тонкими политическими агита-
торами. Она отдает явное предпочтение мирским моти-
вам. От синагогального кантора—«хазана» — уже тре-
буют, чтобы после богослужения он исполнял бы
песенки на светские темы, рожденные анонимным на-
родным творчеством за годы революции. Здесь и сатира
на старое еврейство, и острое словцо по адресу еврея-
комиссара, и жалобы на тяжелую жизнь, иногда впра-
вленные в надежду на лучшее будущее, иногда затери-
вающиеся в бесконечной тоске.
12*
179

По Белоруссии кочует йакий магид из бывших тор-
говцев. У него был когда-то патент второго разряда,
но этот документ выпал у него ив рук, когда пришла
охапка повесток от фининспектора. Купчина смачно
плюнул на все и пошел «глаголом жечь сердца людей».
Это — здоровенный мужик лет тридцати, с хорошо
подвешенным языком. Раньше язык помогал ему спеку-
лировать на мануфактуре, теперь он спекулирует !на
жажде бывших мануфактуристов услышать слово со-
чувствия...
Его речи остроумны, насыщены юмором, те же
притчи о лошади и лестнице он преподносит без исте-
рических причитаний, весело и ифиво, как некогда
продавал «самолучший ситчик», и неизбежно заканчи-
вает так:
— Евреи! Имейте в виду, что бывают три положе-
ния, евреи! ,
После паузы следует перечисление.
— Бывает, что все хорошо и копейка бежит к ко-
пейке, а рубль бежит к рублю. Тогда еврею не нужен
проповедник. Бывает наоборот, что* все плохо, и на
душе каламутно, и копейка не торопится бежать к
копейке, а рубль и вовсе лежит на месте и неизвестно
на каком. Тогда проповедник тоже не нужен еврею.
Но бывает третье положение. А именно, когда евреи
нужны проповеднику. Например, у проповедника нет
ни гроша за душой, у него йа оплачен постой в корчме,
он не ел и не пил, и ему нужно, чтобы евреи вспомнили,
что поддержка, оказанная мудрому, угодна богу. А по-
том я спрашиваю вас: вы подумали, что надо для магида
собрать несколько рублей, или нет?..
180

4. Средневековье
— Не бойтесь за наших раввинов!..
Эти слова часовщика преследовали меня. Они вспо-
минались мне на каждом шагу.
Но в Белоруссии кроме раввинов расплодились ца-
дики. Их раньше почти не было, они жили на Украине,
на Литве, в Польше. Они группируют вокруг себя кучки
клевретов, которые разносят славу о их невероятных
чудотворных способностях, и к ним стекаются «стражду-
щие и обремененные». Тут и бездетная еврейка, нуждаю-
щаяся в гинекологической молитве; тут и торговец,
получивший разорительную повестку от фининспектора
и взыскующий дельного совета по части налоговой;
и еще не все сообразивший купец, жаждущий совета
насчет того, строить ли ему лесопилку или не строить.
А больше всего все-таки стекается убогой бедноты, той,
над которой жизнь всегда висит, как низкий потолок.
Цадики берегут для верующих утехи хасидизма. Они
устраивают настоящие радения с плясками, переходя-
щие в исступленные 'Оргии. Они ж»е за небольшое воз-
награждение выдают желающим удостоверения о полном
отпущении грехов. Об этом мне рассказывали молодые
еврейские ученые в Институте белорусской культуры.
Я не мог удержаться, чтобы не воскликнуть, что вот,
мол, в Белоруссии сохранилось средневековье.
— Да, пожалуй!—согласились они. — Только это
еще не все средневековье. А было и настоящее. Оно вы-
глянуло здесь на улицу несколько лет тому назад.
И тут я узнал о деле одного мастного раввина, кото-
рое несколько лет назад, но уже в советское время, слу-
шалось в Минске, в уголовном суде.
181

Вот, в кратких словах, в чем оно заключается.
По древнему еврейскому закону, бездетная вдова
должна перейти в жены к брату умершего мужа, — для
непременного продолжения рода. Выйти замуж за дру-
гого она может только с разрешения деверя. В вада
уступки светским европейским законодательствам, далее
выработался обычай, <в силу которого вш принудитель-
ные женихи давали своим принудительным йевестам
нечто вроде отречения или развода, этакое увольнитель-
ное свидетельство, «хелице», на право свободного всту-
пления! в брак. Конечно вдовы платили за это любезным
братцам львиной долей наследства.
И вот «Оказалась в Минске этакая бездетная вдовица
и пожелала она выйти замуж, и не сошлась с любезным
братцем своіего покойного мужа насчет выкупа. Ну, и не
сошлась! Нашелся раввин, который честа-честью обвен-
чал ее без «хелице».
И ничего, вое шло хорошо!
'Но вот узнали об этом другие рйввины и возмути-
лись. Они сразу же подняли против грешницы гонение.
Брак был объявлен незаконным, и раввины потребовали
его расторжения. До вдовица, не ощущая самюмалШ-
шей^физической разницы между браком законным и не-
законным, пренебрегла требованием раввинов. Тогда они
предали >ее проклятию в синагоге. Она—ничего, дер-
жится. Так прошло некоторое время, когда бог удосу-
жился оглянуться на обиду, наведенную его минской
агентуре: на той улице, где жила грешная вдовица,
какая-то женщина умерла от родов.
Довольно! Раввинам только этого и надо было. Они
мгновенно объявили, «что это бог KapaJer улицу, на ко-
торой живет грешница.

Покойница бшїа шшдленйо перенесена на квартру
к грешница. Здесь, среди ужаса и воплей всех домаш>
них, был произведен обряд омовения, а после юмовевия
вода была разлита по квартире, чтобы смыть грех и
позор хозяйки. Затем квартира была разґромлша 'вдре-
безги, мебель изломана, посуда и окна перебит, по-
душки распороты, — короче, был устроен погром, а что
это такое и как это устраивается, евреи приблизительно
знают. Можно еще прибавить, что сама вдовица была
избита и, догда „пустилась бежать, то вдогонку ей по-
летели камни,—быть мояеет, не столько ради испра-
вления ее заблудшей души, сколько для точного соблю-
дения библейского стиля.
По окончании всей этой священной церемонии труп
роженицы унесли на кладбище быстрой рысью и там
совершили молитву о том, чтобы господь-бог, который
есть бог Авраама, Исаака и Якова, удовлетворился этой
одной жертвой и больше не карал бы улицу, на кото-,
рой живет нарушительница «хелицё».
5. Просто людишки
Ну, хорошо, раввины, цадики, магиды, шойхеш..,
А йарод, народ как живет? Просто людишки как спра-
вляются с замысловатой задачей жить на переломе двух
эпох?
Часть ушла з пролетариат ж делит его» жизнь, —
работает, учится, ходит на собрания, пишет разобла-
чительные статьи о шюйхетах в газ&тах.
Другие прямо и реадоо противоположны. Они угрю-
мятся. Я собирался посетить Институт белорусской
культуры. Мне дали адрес,— угол Революционной и,
кажется, Интернациональной, — и предупредили, что
т

лучше всего записать старые названия, что-то врод&
Николаевской и Петропавловской.
На улице спрашиваю прилично одетого пожилого
еврея:
— Как пройти на Революционную и Интернацио-
нальную?
А он мне довольно резко:
— Я по-французски не понимаю. Скажите, как эти
улицы раньпце назывались...
Я имел однажды случай беседовать с таким
угрюмым.
— Я вам говорю, что как было гонение на евреев
при царе, так и Теперь оно осталось. Только еще хуже.
Тогда трудно было жить, а теперь и вовсе нельзя, —
сказал он мне. — Мы очень пострадали.
— Пострадала буржуазия, — говорю* я.
— Уж ш хотите ли вы сказать, что мы, еврейская
беднота, были буржуазия?—перебил он меня. — Нечего
сказать, хорошенькая буржуазия. Мы ломали себе кости
на балагулах, переезжал с ярмарки на ярмарку, чтобы
смаклеровать лошадь, или свести жениха с невестой,
или продать гросс пуговиц!.. И мы буржуазия!?. Для
настоящей буржуазии мы были пятое колесо в телеге,
вот кто мы были для буржуазии!.. Я знаю, что мы были
бедны, а стали нищи...
Что возразить ему? Ведь он прав. Торгует коопера-
тив, а венчает 'Загс. Что ж он-то будет делать в жизни?
Можно ли требовать от него, чтобы он понимал, что
когда переделывается телега, то и у пятого колеса
участь незавидная; что гнилое местечко надо было
выкорчевать и что когда выдирают самый гнилой, са-
мый ненужный зуб, то и это йе обводится без боли?,,
184

Можно ли требовать от йего, чтоб он подамал всю
диалектику революции, всю ее логику?
Революция метила но классу, а не по националь-
ности? Что из этого?
'Случайно совпали классовые приметы с националь-
ными? Что из этого?
— Что из этого? Революции дала мне права? А что
я с ниш сделаю? Зачем человеку нос, когда нечего
нюхать?—я вас спрашиваю. Когда-то мне зажимали
нос, так я слышал запах ушами. Но я узнавал, где
лежит мой кусок рыбы на субботу. А теперь мне нос
освободили. Спасибо вам большое. А рыба «есть? Рыбы
нету... Так я могу высморкаться...
И вот сколачиваются кустарные артели—«Красный
пекарь», «Красный токарь», «Красный портной», «Крас-
ный сапожник»... На вывесках все красные, а лица у
всех бледные. Бедняк бедвячеотвует.
Я видел в еврейском суде двух женщин. Они со-
седки и не уживаются.
— Она знает, что я делегатка и хожу на собрания,
а мужу моему она говорит, что я—шляющаяся, потому
что я—проститутка. Недавно я была больна, так она
двадцать раз открывала дверь моей комнаты и спра-
шивала, от кого я себе сделала аборт. Когда я пью
у себя чай, она входит и становится посреди ком-
наты и говорит: «подавись, подавись», — это значит,
чтобы * я подавилась. Кроме этого она плюет мне в
лицо.
Жалобщица излагала свои претензии бесстрастным
тоном пономаря,—даже было» удивительно. Противная
сторона слушала ее равнодушно*, как слушают про-
поведь,
т

Едва жалобщица кончила, ответщца поднялась,
подошла к; барьеру и, называя судей по фамилии,
сказала:
— То, что она говорит на меня, будро я говор» т
нее, так она на пятьдесят пршфнтов больше говорит
на меня.
Эта реплика была пройшееана сухим информацион-
ным тоном.
— Я боюсь, чтобы эта шлюха не отравила мне де-
тей,— деловито заметила на это жалобщица и села.
Ответчица не менее деловито и спокойно отвечала:
— Она сидит по целым дням дома й только ожидает
моего прихода, чтобы начать есть меня, как едят ку-
рицу, и называет меня проституткой.
Кончила и села.
Жалобщица:
— Я прошу суд, чтобы суд помюг мне дожить до
такого дня, когда мои дети перестанут меня спраши-
вать, что значит...
Здесь были процитированы все ходовые варианты
слова <огроститутка».
'Реплики подавались с парламентской учтивостью и
спокойствием. Настоящий темперамент приберегался
для домашнего обихода.
Было бы, конегчщ), вполне довольно, чтгбы этот про-
цесс возник на почве квартирной склоки. Но дело было
сложней: из двух женщин одна состоит членом трудо-
вой артели «Красная чулочница», а другая просто чу-
лочница-одинечка, конкурентка и тоже измотанная исте-
ричка.
Есть и частники. Их даже очень много. Они пекут
у себя на дому отталкивающие пироги и продают их
186.

^разное. Корзины прикрыты тряпками, старыми одея-
лами или мешками и тшкелы потому, что кроме пиро-
гов там лежат горе, нищета и болезни. L
В еврейском суде со мной рядом сиДела и нетерпе-
ливо ерзала на скамейке любопытаая пара: старик полу-
нищего вида с больными, вошалеовсными глазами, — та-
кому бы милостыню просить, — и худая, совершйшо
плоская и оборванная женщина, тоже, невидимому, йи-
щенка. Что им нужно в суде?
Они оказались сторонами— у них было гражданское
дело. Старик — домовладелец, женщина — жилица.
В исковом прошении сообщалось о ней, что она злостная
неплательщица, что с нее причитается по три рубля
в месяц квартирных денег уже за три месяца, а она
не платит, несмотря на то, что у цеє, как у частницы,
ость средства. ;
«Частница» худа и плоска, похожа на доску. Лицо
тоже худое, плоское, точно у доски отпилили сверху
небольшой кусок и повернули на оси &а сто восемь-
десят градусов. ,
Она стоит перед судом, вооруженная убийственным
запахом болезней и нищеты. Маленький ребенок
жмется к ней.
— Она не платит квартирных, и я не имею на что
жить,—жалуется истец.—Она частница, а я инвалид.
«Частница» выпекает полпуда пирогов в день. С ка-
шей, иногда, бывает, с творогом.
Она вдова, детей малолетних у ней двое. Мать —
больная старуха. До недавнего времени мать могла
все-таки присматривать за детьми, но теперь ее раз-
бил паралич и она просматривать за детьми не может.
Хозяин хочет ее выжить из квартарц, потому что ему
187.

дают на полтинник дороже. А она не платила из-за
болезни матери. Поэтому хозяин зимой испортил
дверь, чтобы дуло, и заслонил единственное окно
какими-то ящиками. Ответчица недоумевает, что ме-
шало истцу, чтобы окно не было заслонено. Открывать
его все равно нельзя, потому что оно выходит на
помойную яму и отхожее место. Но хоть не так темно
в комнате. Ответчица утверждает, что вследствие
умышленной порчи дверей и закрытия единственного
окна у нее в комнате усилилась сырость. Отсыревшим
голосом она клянется, что она сама больная женщина.
— Что же вы хотите? —спрашивает ее судья.
— Я хочу, чтобы он оставил меня в покое и дал
мне жить, — говорит она сквозь слезы и тотчас спох-
ватывается, точно сказала нечто совершенно нелепое:
— Жить?!. Какое там жить?.. Я хочу, чтобы он
дал мне мучиться...
Как бы в качестве продолжения сего знаменитого
процесса было заслушано другое дело. Квартирантка
просила о выселении из дому надоевшей ей домо-
владелицы. Этому предшествовал несколько недель
тому назад иск домовладелицы о выселении кварти-
рантки. Домовладелице было отказано, прошло ко-
роткое время, и вот уже квартирантка лупит ее, что
называется, по тому же месту другим концом.
— Эх, — вздыхает кто-то за моей спиной, — дом
это уже тоже не хлеб!..
Да, быть домовладельцем не значит быть сытым!
На тощий желудок люди не перестают судиться, и
судья не знает, кому раньше дать по носу, кому по
лбу, чтобы они хоть полгода просидели СПОКОЙНО Е
не таскались но сутяжничеству.
138

6. В трех Беретах от гетїо
Однажды утром я вышел побродить в районів еврей-
ского базара. С центральной городской площади сюда
круто спускается вниз Школьная улица, убогая,
мрачная, сырая. Из дворов несет гнилой вонью му-
сорных ям, непросыхающих помойных стоков, непро-
ветриваемых сырых жилищ, — всеми запахами, которые
с большого расстояния сигнализируют, что вы всту-
паете в зону нищеты. Покосившиеся дома, треснувшие
стены, подпертые целой системой балок; тротуары,
смрадные и скользкие от выливаемых сюда нечистот, —
вот ее твердыни. Совсем нетронутыми стоят еще памят-
ники еврейского бесправия, — убогие кварталы, в ' ко-
торые государство насильственно загоняло евреев и
держало под зоркой стражей жестоких и унизитель-
ных законов.
Был тот ранний час, когда покупателей на ба-
заре еще нет и на утренний смотр солнца выползают
только лохмотья торговцев и их подозрительные то-
вары. Вот бородатый парень с корзиной рыбы на
голове, и о рыбе можно сказать, что она воняет
с головы; вот бабы с пирогами, приправленными таким
количеством перца, чтобы сразу опалить покупателя,
забить ему паморки и не дать разобраться, из чего
пироги сделаны; вот корзины с потрохами давно
съеденных птиц; а «вот и универмаги, расстилаемые
на мешке и состоящие из щепотки лаврового листа,
коробочки перца, палочки серы, нескольких мотков
суровых ниток и двух-трех дюжин костяных пуговиц.
"Случайно я заглянул в одно открытое окно. Там
стоял и молился мальчик. Это был бледный, сухой
189

заморыш йятйадцам, во уже сутулый; с восковым
лицом и грустными глазами. Левая рука его была
обнажена до плеча и туго обмотана ремешком, а на
том месте, где у другщ бывают мускулы, сидела
черная кожаная коробочка. Это — «тфилим». В коро-
бочку заключен кусочек пергамента, на котором на-
писаны слова завета. Эта коробочка прикрепляется
к левой руке именно потому, что в ней запечатаны
правила, которые еврей должен держать «близко к
сердцу своему». Другая такая же коробочка привя-
зана ко лбу, — в ней заключены слова писания, ко-
торые еврею заповедано держат^ «пред мыслями
своими».
Мальчик, раскачиваясь, шептал древние слова мо-
литвы, пожалуй, и не понимая их.
Я нарочно возвратился через несколько минут, —
заморыш все еще стоял на молитве, глаза его все
еще горели, сухие пальцы перелистывали молитвен-
ник, а губы шептали и шептали, и шептали, а сам
он раскачивался и раскачивался, как раскачиваются
старые евреи в синагоге.
Войны прошли через этот город и революция,
пожар летал по улицам, скакали бури, здесь прохо-
дили войска русские и немецкие, и польские, белые,
красные и зеленые, —город лежит, ведь, на большой
дороге, по которой несколько лет подряд взад и вперед
носилась история Европы. И —ничего! Еврейское гетто
уцелело даже, когда рухнули его стены и снята
стража у ворот, й не только уцелели в этом городе
старые раввины и шойхеты, т магиды, ш цадики,—
но вот и дети заносят молодые ноги на путь
отцов.
190

Совершенно случайно вышло так, что тотчас по
возвращении с прогулки я попал в Курасовщину.
Курасовщина находится от этого самого минского
гетто верстах в трех,—легкая лошадка добирается
туда меньше, чем за полчаса,
Курасовщина теперь называется — «имени Шолом
Алейхема». Это сельскохозяйственная школа. Сто де-
сять еврейских юношей обучаются здесь ведению
культурного сельского хозяйства. У них сто гектаров
под полевыми культурами, фруктовым садом, огоро-
дом, парниками, оранжереями. Имеется на молочной
ферме сыроварня, есть добрые кони на конюшне и
культурный свинарник. Преподавание ведется по-
еврейски, и даже тяжелая корова по имени Юнона
стоит у кормушки, над которой прибита ее визитная
карточка на еврейском языке.
Мы с заведующим, возвращаясь с поля, застали
во дворе необычайное возбуждение: конюх Владимир,
здоровенный мужик с рыжими усами, обучал учени-
ков школы объездке двухлеток. Еврейский мальчик,
лет пятнадцати, стоял на плацу, широко расста-
вив ноги. В одной руке он твердо держал веревку,
а в другой бич. Светло-гнедая лошадка, играя на
солнце упругим золотистым крупом, бегала вокруг
мальчугана, туго натягивая корду, а он, вко-
павшись в землю левой ногой, поворачивался, как
на оси, передвигая только одну правую, в тает бегу
лошадки.
Откровенно говоря, вся жизнь человеческая —
большая конюшня. Там в темноте стоят слепые клячи,
191

fia которых тащится бедность; тАзШіїШ ломовйкй, ш
которых развозятся заботы; опоенные рысаки, на ко-
торых скачут надежды; бесстрастные мерины, на ко-
торых плетется скука будней.
А лошадку, молодую лошадку, непокорную, пря-
дающую ушами, играющую на солнце гладкой шер-
стью, молодую лошадку часто приходится объезжать?
У мальчика глаза горели радостью, которую че-
ловек познает только, когда сам перестает бегать на
корде.
Знал ли он, что конюх Владимир, ртоявшяй рядом
с ним, чтобы всякую минуту подхватить из его рук
корду, если бы двухлетка понесла, давал ему проб-
ный, но быть может и неповторимый урок счастья.
Вся школа собралась здесь. Когда объездка кон-
чилась, лошадей повели к пруду купать.
Молодые кони боялись воды; они топтались на
бережку, дыбились, а .в воду не хотели итти: на ряби
играло их отражение и пугало их. Войдут, погрузят
бабки и сейчас же назад.
— А-ну, Зейлик!—скомандовал конюх, — сядай
на него верхом!
Знал ли Зейлик, что это такое, — садиться верхом
на дыбящуюся двухлетку? Он мигом разделся, вско-
чил коню на спину, и не успел конь опомниться, как,
подбодряемый голыми пятками мальчугана, очутился
в воде. Здесь он Зейлика скинул, но мальчик [уже
держал коня под уздцы и потащил его за собой
на самую середину пруда. Они оба поплыли к про-
тивоположному берегу. У земли Зейлик ухватил коня
за гриву, взобрался ему на спину и выехал на нем
верхом, — оба мокрые, но веселые.
192

В этом году, школа выпустила 88 юноши, из них
34 уехали по колхозам, по отцовским хозяйствам,
а 9 умчались в этот обетованный Биро-Биджан, ко-
торый делается мечтой и сном современного еврейства.
7. Новая культура
Революция выставила мощные орудия против ме-
стечковых клоповников. Оставим еврейские школы,
еврейские рабочие организации, еврейские спортивные
общества. Чего стоит хотя бы одно тольш признание
еврейского языка равноправным государственным язы-
ком!.. Каким усилием (можно проникнуть в душу еврея,
попадающего, например, на вокзал? Всего несколько
лет тому назад он ходил здесь бочком, чтобы не
попасться на глаза жандарму, начальнику станции,
даже стрелочнику или носильщику. Теперь все на-
звания станции ' написаны по-русски, белорусски и
еврейски, и еврей чувствует в этом небывалое при-
знание того, что он здесь не чужой, а такой же
гражданин, как все.
Или, например, еврейская ікамера суда!.. Судья,
заседатели, секріетарь, стороны, свидетели, адвокаты
говорят по-еврейски. Протоколы, повестки, исполни-
тельные листы —все пишется по-еврейски.
Я думаю, что нет того еврея, сердце которого
не остановилось бы на минутку, когда он своими
глазами видит еврейскую камеру. Для евреев, осо-
бенно для той еврейской бедноты, которая толкается
по судам, судопроизводство на своем языке —это со-
всем не вопрос только удобства. Теперь нет евреев,
которые не говорили бы по-русски. Евреи могли бы
19 Евреи на~ззде,

судиться и в русском суде. Даже, должен сознаться,
посидевши в камере часок-другой, л слышал, как вое
участники судоговорения незаметно для себя сбиваются
на тот «еврейский» язык, на котором обвинительный
акт называется «дер обвинительный акт», а повестка —
«ди повестка».
— Злостность пахнет мит донос!—сказал, напри-
мер, еврейский адвокат.
Но самое существование еврейской судебной ка-
меры, хотя бы с «ди повесткой», поддерживает в
еврейской массе сознание правового и гражданского
достоинства, т. е. те именно элементы, которые из
еврейской национальной психологии всегда тщательно
истреблялись всеми государственными мерами.
Еврей, который может притти в еврейский суд,
ясно ощущает свое человеческое достоинство и свое
гражданское значение, а это для него и громадно,
и ново.
В Минске при Институте белорусской культуры
есть еврейский отдел. Несколько молодых ученых
сидят здесь над книжным трудом с той фанатично-
стью, с к&кіой их отцы и деды сидели над Талмудом.
Они собирают по кусочку, по камешку, по буковке
науку об еврейской культуре.
В составе отдела работают: комиссия историческая,
уже успевшая собрать интереснейшие новые данные
по истории мирового еврейства; литературная, изу-
чающая старую и (новую еврейскую литературу, раз-
рабатывающая вопросы литературной формы, историю
еврейского театра, собирающая фольклор; лингвисти-
ческая, занимающаяся вопросами еврейской лексико-
логии, составляющая еврейско-белорусскцй g бедо-
т

русско-еврейский словарь, академический словарь и
языковый географический атлас, разрабатывающая во*
просы орфографии и терминологии; комиссия эконо-
мическая и демографическая, изучающая экономику
местечка и колонии.
Это зародыш будущей еврейской Академии наук...
Кто-нибудь скажет, пожалуй, что это еще дело не
великое: платят людям жалованье, они и корпят,
а кому это нужно?..
Но вот в этом-то и вся неожиданная суть, что
труд этих молодых ученых уже не поспевает за по-
требностями разбуженной еврейской культуры. «Изве-
стия» еврейской секции представляют собой капиталь-
ные издания по 40 и по 80 листов. Том стоит пять
рублей и издание распродано, — две тысячи экзем-
пляров каждой книги разошлись. Громадные исследо-
вания по истории еврейства, по литературе, по со-
циально-экономическим и культурно-бытовым вопро-
сам, детальная разработка колоссальных статистиче-
ских данных о прошлой и текущей жизни еврейских
городов, собрание фольклора, краеведение, — все это
находит себе не только усидчивых тружеников, но и
читателей, повидимому весьма жадных, ибо 5 руб.
для еврейского интеллигента большая сумма.
Но если нужен показатель громадного культурного
роста еврейской массы, ее живой творческой связи
с институтом культуры, стоит познакомиться с кор-
респондентским отделом «Известий». Оказывается, при-
стальное культурное изучение идет не только здесь,
в кабинетах, — здесь оно систематизируется, — но вот
кто-то пишет из маленьких городков, из глухих ме-
стечек.
№

— Мы занялись собиранием фольклора, — говорит
мне один из научных сотрудников. — Напечатали воз-
звание. Откликнулось 260 корреспондентов.
Другой говорит:
— Мы занялись составлением словаря. Бесплатные
помощники помогли нам, и у нас теперь 200000 кар-
точек.
—- Откуда? —спрашиваю.— Откуда это взялось?
Мы беседовали, сидя у окна. Мой собеседник сде-
лал жест рукой, показывая на улицу, — там шныряли
разные людишки — труженики.
— Да вот откуда!..
Уже проглядывает лицо нового еврея, — еврея-
культурника. В суматохе исторической' ломки, не
устроившись еще в жизни, нуждаясь, борясь с ни-
щетой, надрываясь в артелях «Красный пекарь» и
«Красный токарь», торгуя пирогами или выкорчевывая
пни на земельном участке, он уже создает свою куль-
туру и тянется к организующему культурному центру.
Вот, что сделала с ним революция, с местечковым
евреем.
Он летит тормашками из взорванного Местечка.
Полет неудобен, но путь верный: в последнем счете
он приводит к духовному освобождению и толкает его
на производительный труд.
8. По выселкам
В Белоруссии земледелие среди евреев довольно
широко распространено. Здесь имеется например около
150 еврейских колхозов, — треть всего количества кол-
хозов Белоруссии. Есть немало и сельских единиц,

рых сводит со свету эта новая мораль, йтттШЩШ
юношам и девушкам влюбляться друг в друга, не
давая при этом заработать бедному еврею-поореДнику,
хотя, казалось бы, ему тоже надо жить.
Переселенцы взяли участок земли, обрабатывают
его и сажают картошку, по-местному» называемую
«бульбой».
Немного дальше во вспаханном поле кто-то отме-
ряет делянки, втыкает колышки и посыпает землю
каким-то порошком.
Это все — минские. Быть может, синагогальные
служки. Когда в Минске закрывали синагогу, раввины
на борьбу не выступили. Они благоразумно оставались
за кулисами, но бросили в бой синагогальных слу-
жек-шамесов. Шамесы носились по городу, главным
образом по учреждениям, и доказывали, что закрытие
синагоги отражается прежде всего на них, потому
что они лишаются хлеба, а им без хлеба еще тяже-
лей, чем богу без молитвы.
Агитация не имела никакого успеха. Раввины ни-
чего на ней не выиграли. Но служки, выпертые из
синагоги, могли при желании получить отрезок земли.
Порошок, которым посыпают делянку — суперфосфат,
потому что они не дураки, и если сеять, так с агро-
номом, а если с агрономом, так уж и суперфосфат
надо раздобыть. Иначе они у себя в синагоге не
привыкли.
* *
*
Стоит поездить по этим выселкам. Там можно
увидеть ошеломляющие дела: хозяйства, построенные
на (выкорчеванных участках и на болотах, зацветают
198

существующих еще с дореволюционного времени, ,60ТЬ
и новые еврейские образования.
Но в Белоруссии переселение евреев на землю
носит совсем другой характер, нежели в Крыму и на
Украине. В Белоруссии нет больших земельных мас-
сивов, которые были бы целиком отведены под еврей-
ское переселенчество. "Еврейские хозяйства разбросаны
то здесь, то там; они вкраплены в земли, обрабаты-
ваемые белорусским крестьянством. Сельскохозяйствен-
ная артель, где случится, берет в эксплоатацию забро-
шенный фольварк или клочок земли, выделившийся
в процессе землеустройства.
Очень часто переход на землю делается в совер-
шенно примитивном порядке. Взять хотя бы Минск.
До войны к городу вплотную примыкал сосновый лес.
Войны вырубили его и выжгли, и сотни десятин ока-
зались обнажены. Город и отдает их желающим для
заселения и землепользования.
Если вы сядете в городе в автобус, который мой
квартирохозяин называет сложным словом «автомобуз»,
то вы скоро доедете до городской окраины. А пройдя
оттуда с полверсты, увидите, как в стороне от до-
роги лошадь тащит плуг между еще не совсем вы-
корчеванными пнями. Она бойко делает борозду за
бороздой. Какой-то дядя в р&артузе, съехавшем козырь-
ком на ухо, ходит за плугом и покрикивает на коня,
а позади него другой шагает, широко расставив ноги,
и пихает что-то в борозду.
Это и есть переселенцы, минские же еврея — двое
портных, которым не под силу тягаться о «Белшвей-
трестом», или двое мелких лавочников, которых сло-
пала кооперация, или двое сватов-шадхенов, кото-
197

аеішоЙ и кипучей жизйъю # делаюіся образцами дяй
соседей.
Член одного уездного исполкома б Белоруссии
рассказывал мне, как у них в уезде десять крестьян-
ских семейств получили колхоз. К сожалению, это
оказались какие-то неудачники. Они довели хозяйство
до разорения, — землю засорили так, что она пере-
стала родить, инвентарь поломали, растащили, рас-
продали. Райисполком постановил договор с ними рас-
торгнуть, землю отобрать и отдать другим желающим.
Моему собеседнику было поручено подыскать, по воз-
можности, еврейский коллектив, так как евреи уже
завоевали себе здесь репутацию честных и трезвых
тружеников и прекрасных хозяев.
— Это было, — говорит он, — год тому назад.
Я подыскал еврейский коллектив. За год евреи обно-
вили весь инвентарь, удвоили стадо —с 17 коров до
35, привели в порядок фруктовый сад, отремонтиро-
вали все постройки и провели полное землеустройство.
У них 100 гектаров, и эксплоатируется уже вся пло-
щадь. За год хозяйство стало доходным.
В 7 верстах от Орши я был в колхозе «Красный
октябрь», раньше именовавшемся несколько странным
именем — Барань. Девять еврейских семейств посели-
лись здесь два года тому назад. Сейчас их живет
пятнадцать. Земли 160 гектаров. Введен десятипольный
севооборот.
Поначалу ссорились между собой, потому что «як
у гумне не молотится, то в хате колотится». Сей-
час сжились. Год назад какой-то психически больной
поджег скотный двор, сгорело лучших 20 коров,
убытку было 5 тысяч. Теперь убытки покрыты и даже
199

имеется, за вйчеічяі проедейного, чистого Доходу около
4 тысяч.
Водки здесь никто ш видел, зато выписываются —
две еврейские газеты, «Правда», «Комсомольская прав-
да», «Крестьянская газета» и 3 агрономических жур-
нала.
В трех верстах от Орши я был в б. имении Чертцы.
Некогда оно принадлежало члену Государственного
совета Шебеко. Надо отдать Юму справедливость,
этому Шебеко —место он выбрал совершенно очарова-*
тельное: роща и фруктовый сад на берегу Днепра
необычайно красивы. , , ,
Сейчас здесь еврейский колхоз. Евреи получили
имение Шебеко два года тому назад тоже в том со-
стоянии, которое везде одинаково называется «до
ручки», т. е. дом был сожжен, живой инвентарь
раскраден, а мертвый разворован.
Я застал 50 коров, 12 лошадей, 7 плугов, 5 борон,
жатку, 2 косилки, веялку, сортировку ш локомобиль
в ремонте. Живут в бывших службах, на лето сдают
специально отремонтированный флигель под дачу.
Отремонтировали мельницу, пустили крахмальный за-
вод, добывают камень и обжигают известь, продают
молоко, собираются строить маслозавод.
Я был у них на поле, когда там рассыпали супер-
фосфат. Стою, курю. Один колхозник подъезжает ко
мгіеі с плугом и просит покурить: я говорю, что у меня
папирос нет, а есть вот трубка, табак и бумага.
— Сумеете скрутить? — спрашиваю.
Он взял у меня кисет и бумагу и, скручивая,
правда, довольно неловко, говорит ухмыляясь:
— Где вы видели, чтобы еврей не умел крутить?
200

Сказал, облизнул краешек, за&леия, закурил й арй*
бавил:
— Хотя надо сказать, здесь мы про это забываем!
Здесь крутить нечего. Здесь надо работать.
.— А вы бы ушли торговать, если бы можно бы-
ло? — спрашиваю я.
Он ответил раздумчиво:
— Скажу правду, я пришел сюда с 200 рублей,
и моя единственная цель была сколотить рублей 500
и пойти торговать. Сейчас я уже мог бы получить
тысячу, если бы хотел выделиться, но не стоит. Будь
она неладна, торговля. Сейчас мы уже видим, что
ЗДеСЬ ХОТЬ И ТруДЦО, НО ЗаТО ПрОЧНО К СПОКЮІЙНО...
Нет, не пойду я торговать.
От той же Орши верстах в двух есть колхоз Ноз-
древщина. Здесь мне оказал большие почести пред-
седатель колхоза, человек в громадных сапогах и с
татуировкой на обеих руках. У него рукава были
закатаны до локтей, и я видел два довольно хорошо
исполненных рисунка. На одной рукіе скрещены флаги
французский и русский (царский). На другой — разные
военные атрибуты и надпись по-французски «Souvenir
de la Campagne 1914—1916».
Оказалось % что председатель — бывший солдат цар-
ской армии, в 1916 году попал в плен, из плена бежал
в Бельгию, оттуда через две линии фронта — немецкую
и французскую — пробрался во Францию. Здесь он и
остался жить батраком у какого-то фермера. По случаю
фратернитэ ему и навели художества на обеих руках.
Человек этот видел виды, нюхал порох, знает
почем фунт лиха. По-французски он говорит как по-
русски, то есть очень плохо, но это не важно. Он
201

йривез из Франций уменье работать и позывной тем-
перамент. Весь колхоз держится на нем.
В 1925 году коллектив получил разрушенные по-
стройки и никакого инвентаря. Во при усадьбе был
лесок. Лесок сбыли вместе с барским домом страхкассе
под дом отдыха, а сами живут в службах. Сейчас
у них ю коров, бык-производитель, один кабан-про-
изводитель, родоначальник начинающегося в этом году
правильного свиноводства. Из машинного инвентаря
успели завести: жатку, молотилку с конным приводом,
два комплекта зигзагов, два букера, |ри пары плу-
гов, пять телег. Отстраивают квартиры. Вступили с
паем в 100 рублей. Сейчас на пай приходится 400
рублей, да имущества есть тысяч на семь, то есть
по тысченке на брата.
Живут скромно, берут кроме молока и картофеля
по двадцать рублей в месяц, но зато долгов нет и
рост хозяйства продолжается.
* ^ *
— А антисемитизм?
Грубого антисемитизма нет, страха со стороны евреев
нет. Был, правда, случай в Оршанском округе, когда
бывший арендатор, у которого землю отняли за бес-
хозяйственность и передали еврейскому коллективу,
убил председателя этого коллектива. Но это уже слу-
чай не бытовой, да и получил молодец свои 8 лет.
А вообще вражды нет. Имеются даже смешанные Кол-
хозы, то есть где часть состава — евреи, а часть —
белоруссы.
В Минске слушалось недавно очень характерное
дело. Жили-были два соседа, один —еврей, другой —
202

белорус. Еврей был портной и дотай у него полой
дом,—девать некуда. А белорусе был земледелец и
детей у него но было вовсю. Соседи были приятели,
и еврей отдал белоруссу одного мальчика в работники.
Мальчик у белорусса вырос и остался, как это здесь
называется, — приймаком, то есть приемным сыном.
Недавно белорусе помер и землю и все имущество
оставил еврею-работнику. Тут всполошились все род-
ственники. Они возбудили в суде иск о наследстве.
Дело вызвало громадный интерес и среди крестьян-
ства и среди евреев. Суд, убедившись, что в накопле-
нии спорного имущества истцы не участвовали, ни-
какой поддержки покойному во время его болезни не
оказывали, утвердил наследство за приймаком. Кроме
истцов, все вдтретили решение суда с удовлетворением.
Еврей пользуется своим наделом вполне благополучно.
В Белоруссии близость колхоза к городу 'или к
•местечку лишает переход на землю того пафоса боль-
ших исторических ломок, пафоса большого националь-
ного события, каким является переселение хотя бы
тех же белорусских евреев в Крым, на Украйну
или в этот далекий Биро-Биджан.
Дальний переселенец бросается в новую жизнь,
как в морскую пучину. Доплывет? Погибнет? Корабли
всегда более или менее сожжены. А человек, живу-
щий в Орше и получивший земельный надел в двух
верстах от своего старого дома, плавает у самого
бережка, да еще с пробковым поясом: полдня он все-
таки может проводить в городе и искать там (Городские
заработки. ' Эта близость к старой базе сказывается
во многом. Она имеет и свои хорошие и свои дурные
последствия.
203

Хорошо, например, адо люди, 1Шг£штш9 блия»
в культурному центру. Нехорошо, что она не всегда
сразу уходят с головой в новую жизнь. Нередко
встречаются и людишки, вступающие в соседний кол-
лектив «так себе»», чтобы «попытать счастье». Вместе
с зловонным местечковым барахлом, на ближний кол-
хоз перевозится и религиозность. Так, например, на
пасху маца была во всех колхозах и заготовляли ее
общественным порядком. На ближний колхоз еще за-
бегает меламед и учит детишек талмуду я т. д.
Но уже и сюда врывается ветер эпохи. На празд-
ники еще специально приглашают кантора, но между
праздниками разводят свиней; нередко работают в
субботу, начинают жениться без раввина. Между мо-
лодыми и старыми 'из-за всего этого постоянные бои.
Можно думать, что местечковый дух если и продер-
жится еще, то не переживет, во всяком случае, ста-
рое поколение.
Но Белоруссия малоземельна. Она не может вме-
стить всех желающих перейти на хлебопашество. Она
дает сама немало дальних переселенцев. Крым и
Украйна, а за последнее время и Биро-Биджан —
вот куда стремится измученная еврейская нищета,
вот куда она давно переехала бы, если бы были
средства.
9. Бобр и «Красная нива»
Человеку, который пожелает узнать жизнь местечка
Бобр, я советую остановиться именно в той корчме,
что вблизи колодца, там, где церковь и две синагоги.
Достаточно здесь провести один час, чтобы узнать
больше, чем хочешь.
204

Хозяйка корчмы — дородная седая старуха. У нее
грустные глаза и вялые движения. Возню с самоваром
и умывальником для меня она поручила девушке,
а сама собралась уходить. Когда она накинула платок
на голову и прикрыла седину, на ее лице заиграли
следы давно отцветшей пышной красоты, — правиль-
ные, строгие черты как-то по-новому осветились бле-
ском больших черных глаз.
Впоследствии я узнал, что этой медлительной се-
дой женщине — двадцать девять лет. Она сама рас-
сказала мне свою историю.
Десять лет тому назад на местечко напали бандиты.
Мать подстрелили, а ш выволокли во двор, бросили
в осеннюю грязь и стали душить за горло, требуя
денег.
— Мне было совсем не страшно, — рассказывает
она. — Это, ведь, недолго продолжалось: схватили,
повалили, сжали горло, и я сразу потеряла со-
знание.
Очнулась она уже только на другой день. Болела
долго, а когда недели через три взглянула в зеркало,
то увидела себя седой, — вот как сейчас. С тех пор,
по ее словам, у нее осталась неврастения, — в этом
можно ей поверить.
— Чуть ночью малейший шорох, — мне кажется,
что пришли убивать, и я начинаю сходить с ума.
— Однажды, — рассказывает она, — ночью раздался
сильный стук, и я очень испугалась. Муж побежал
к дверям спрашивать, кто там.
Ответили грубо:
— Откройте!
Я испугалась и бросилась в одном белье в окно.

Не знаю, откуда силы взялись, — ато было накануне
родов и я уж© еле ходила. Увидев, что кто-то удирает
через окно, те стали стрелять, но я уже и так лежала
на земле и меня оставили в покое. Оказалось, это
был патруль.
— Я совсем, совсем больная, — грустно добавила
она пЬсле продолжительной паузы.
Повидимому, тяжелые воспоминания живо пронес-
лись перед ее глазами.
Вдруг она как-то неестественно расхохоталась и
говорит:
— Видите, какая я !? Больная и бедная, а все-
таки душили и не задушили, стреляли и не застре-
лили. А зачем мне эту жизнь оставили?
Беседа наша велась во дворе. Приближались су-
мерки, лучи солнца, которые еще шарили кое-где
по крышам и по головенкам деушпек, забежали на
миг к ней в глаза. Я взглянул и увидел, что эти
глаза —не то что грустные, даже когда она смеется,
а совершенно безразличные, пустые. Я видел такие
глаза у одной восьмидесяти летней костромской старухи.
— Я, милый, чужой век живу, — говорила она. —
Давно помирать надо было, а я, ишь ты, ікак замеш-
калась!
Ей не жаль было уходить из этого мира, где ее
жизнь безрадостна, и на других людей, которым
предстояло еще много жить, она смотрела без за-
висти...
У двадцатидевятилетней старухи тоже было что-то
отрешенное в глазах, точно и она «чужой век жи-
вет», точно и она «замешкалась» на полустанке и ей
совершенно безразлично, как полустанок зовется и
№

куда шмыгают поезда мимо нее, и кто в них едет,
и по каким делам.
Я пошел побродить по местечку. На каждом
третьем доме вывеска сапожника, а между двумя
сапожниками одна вывеска портного или одна вы-
веска мелочной лавки.
Когда-то местечко занималось выделкой кустарной
обуви и платья и поставляло их на ярмарки всей
округи. А сейчас эти вывески, все без исключения,
не больше, как публичная ложь. Ярмарку сменяет ко-
оператив, выделка обуви и платья перешла к город-
ским фабрикам или более или менее организованным
коллективам, а. здесь фабрик нет и про коллектив
тоже никто ничего не слыхал. Так что портной Ван-
цигер, например, совершенно напрасно держит боль-
шую шикарную вывеску, на которой намалевана
безупречная фрачная пара. Ни фрака, ни даже поскон-
ных портов он никому не шьет, и вывеска ^енужна, —
один обман только. Разве, вот, фамилия: Ванцигер
по-еврейски значит — клопиный. Это, пожалуй, можно
допустить, что в его подслеповатом домике клшов
несколько найдется, а чтобы здесь шили, — нет, не-
правда.
Я виделся с местным шойхетом. Он рассказал
мне, что ему доводится резать не больше одной ко-
ровы в йедвдсю, да и то трудно сбыть столько мяса.
Одна корова это —пудов восемь, т. е. фунтов
триста, а кошерного мяса и того меньше, — надо
думать, пудов б с лишним, скажем, фунтов двести
пятьдесят. Кстати, и еврейских семейств здесь тоже
двести пятьдесят. Вот и выходит в неделю по фунту
на семью. Что называется, как в аптеке!.. Еврейская
т

семья это —минимум пять душ. Это теше, «км* в
аптеке»!
Образ хозяйки преследовал меня всюду, и все время
стоял в ушах дикий хохот, с которым она сказала:
— Бедная и больная, а все же не задушили ш не
застрелили.
Да, ведь, это про славное местечко Бобр сказано.
Бедное и больное, душили не додушили, стреляли не
застрелили. И тоже и оно «чужой век живет».
А живет оно на берегу чудесной речки. Речка до
моста течет тихо, ветерок шалит в "осоке, как коте-
нок; а под мостом воду перехватывают шлюзы мель-
ницы и здесь она шумит и рокочет, как сердитый
зверь, а на самом деле никому не страшно.
По берегу речки черемуха растет и липа, а на
косогоре роща липовая.
Вечером я вышел погулять и встретил у ворот
девушку, которая ставила самовар для меня в корчме.
Я думал, это прислуга. Оказалось, сестра хозяйки.
Она вызвалась проводить меня, показать местечко.
А показывать-то ничего и невозможно, потому что
уже рухнула темнота, фонарей нет, в домах ставни
за&рыты, так что и оттуда света нет. Все давно спят.
Темно и тихо, точно и не жилое здесь место, а пу-
стыня. Прошла, правда, компания пьяных крестьян-
ских парней и порядочно матершинила, но этого,
конечно, мало,—одной матершинюй йе проживіешь.
Мы дошли до речки, остановились послушать шум
воды. А вода, сонливо добираясь до моста и не
зная, что там плотина, вдруг бухала в темноте вниз
и ревела с перепугу. Поэтичное очень место, и липа
дышала волшебством весны.

Моя спутница вздохнула:
— Эх, если бы здесь в местечке театр какой-
нибудь был и молодежь и чтобы была материальная
сторона, так воздух здесь очень приятный...
Ночью мне снилась лужа, исполняющая обязан-
ности триумфальных ворот местечка Бобр, я видел
в лицо бандитов, которые в свое время душили хо-
зяйку, из фрака Ванцигера вылезло полчище клопов
и поползло на сестру хозяйки, а она настойчиво
повторяла мне программу тех условий, при которых
готова была бы признать местный климат: театр,
хорошие дела и компанейскую молодежь.
А рано утром рыжий кучеренок Залман свез меня
на «Красную ниву», — веретьп за 11/2—2 от этого ме-
стечка.
Это предупреждение надо сделать для сведения
каждого, кто будет жить в моей корчме, в той, зна-
чит, что у колодца и двух синагог, и кто приедет
в Бобр для ознакомления с его жизные). А именно:
выселки «Красная нива» находятся в Ufa—2 верстах,
и Залман может доставить туда за двадцать міинуг.
«Красная нива» — еврейский колхоз.
Первый, кого я встретил в усадьбе, был высокий
еврей в пенснэ. Он выезжал из глубины темной ко-
нюшни с телегой перегноя.
Это оказался один из колхозников. Он пригласил
меня пойти с ним в поле,—он отвозил туда удоб-
рение.
По дороге я узнал, что три года тому назад
несколько евреев выхлопотали себе под землеполь-
14
Еьргн на вемли.

зование лесную делянку в 130 гектаров. Все были
нищие и не знали, что с этой делянкой делать.
Зиму проглодали. Занимались извозом.
— Бывало, ночью вставши, брали краюху хлеба
в карман и так уезжали на целые сутки за 30 верст
искать заработки.
К следующей втоне уважаемые господа акционеры
«Красной нивы» сколотили своего общего капиталу
600 руб.,—на 11 душ.
— Эгэ! Тогда уже дело пошло на лад.
Исхлопотали кредиту 2100 рублей и приобрели
трактор.
Приобрели трактор, принялись за рубку леса и за
год заработали 6 тысяч на продаже и распиловке.
— Подогнали мы трактор под лесопилку и айда,
пошел!
На следующий год произошло какое-то снижение
цен на лес и еще какие-то пертурбации, и трактор
принес убытку три тысячи. Продали трактор. Продали
трактор и взялись за участок вплотную.
— Все равно трактором здесь не проедешь, когда
еще и не весь лес выкорчевали. Даже и сейчас из
130 десятин под пахотой всего 50, — остальные еще
надо вырубать и осушать, так как есть болотистые
места.
Но 50 десятин, взятые в работу, эксплоатируются
усердно: 10 под рожью, 15 под овсом, 5 под епара-
деллой, 4 под лушшом, 2 под клевером, 6 под кар-
тофелем.
— Надо немного окрепнуть, а тогда возьмемся и за
остальные восемьдесят гектаров, — говорит человек в
пенснэ. — Сейчас нас кормит, главным образом, стадо.
210

«Красная нива» уже имеет свое стадо в 24 коровы
и сбывает молоко соседнему еврейскому же колхозу
Крупки, имеющему маслозавод.
«Красная нива» построила также коровник, ко-
нюшню и, в последнюю очередь, два дома для жилья.
— Где же вы жили до сих пор? — спрашиваю.
— А в местечке... Мы же все из Бобра.
Действительно, из семи нынешних членов колхоза
четверо — бобровские коробейники, или, как говорят
они сами, «корабельники». Это именно та категория
мучеников торговли, которые выезжали на пресловутых
балагулах в ночь на воскресенье, мотались целую
неделю по базарам окрестных деревень с нитками,
пуговицами, бусами или фрачными парами изделия
ателье Ванцигера и возвращались домой под вечер в
пятницу, как раз к картошке, варенной с луком и
перцем и издающей запах, издали похожий на запах
фаршированной рыбы.
Медленно шагая за телегой с перегноем, мы до-
брались наконец и до поля. Там работали за плугом
все мужчины, — они пахали.
А следом за ними девушки в косынках, бабы в
кофтах, какая-то старуха в очках суетливо пихали в
борозду картофель.
— Начмил!— позвал кого-то мой еврей в пененэ.—
Начмил, идите сюда.
Мне поначалу показалось, что он кричит — «Рах-
мил», а слова «Начмил» я не понял. Такого имени
нет. Но один из пахарей отозвался и подошел к нам.
Это был небольшого роста пожилой еврей в качках,
типа провинциального портного.
Он протянул мне узловатую руку и сказал:
14*
211

— С приездом!..
А спутник мой сказал ему шутя::
— Докладаю вам, товарищ начальник, что уже
перегной кончается.
Я улыбнулся, слушая этот рапорт. Мой спутник
добродушно объяснил мне:
— Это —Начмил! То есть бывший начальник ми-
лиции местечка Бобр, чтобы вы знали... Теперь он
у нас начальник над перегноем.
Я взял из рук «начальника» вожжи и хотел по-
пробовать, трудно ли ходить за плугом. Это дало
мне случай убедиться, что начмил — остряк:
— А вы^ умеете? — спросил он.
— Нет, не умею.
— Так вы, значит, хотите знать, — а вдруг ока-
жется, что вы умеете?..
— Хотя бы так!..
— Так лучше пробуйте на скрипке. Может, ока-
жется, что вы на скрипке умеете, так это много
легче, уверяю вас. И таки приятней тоже.
Я не нашелся, что ответить, а он продолжал:
— Кроме того скажу вам, что сегодня, когда вам
не надо, так вы не умеете. Мы все не умели. А когда
дошло до края и надо было взяться за плуг, так
вы можете поехать по всему уезду, и вам скажут,
что самый правильный колхоз это —«Красная нива».
И не только между еврейскими колхозами, но и между
белорусскими, что они от начала мира были земле-
дельцы, а мы не знали, что нам попробовать, — чи
плуг, чи скрипку! Ну, бувайте здоровы, а то картошка
ждет. Эй, чалый!..
Он дернул коня и ушел в поле.
212

Или совсем лаконично:
«Проситель проживает 40 копеек в день с семьей».
Эти письма и отметки обследователей взяты нами
из дел минского отделения Озет.
Во всех еврейских городах и местечках Озет
является подлинным центром еврейской жизни. В Мин-
ске это учреждение открыто с 9 час. утра до 12 час.
ночи, с коротким перерывом на обед. С утра до
вечера здесь толчется народ, с утра до вечера здесь
изливаются потоки жалоб и горечи, смешанные с на-
деждой и тревогой.
В общем, публику можно здесь разделить на три
категории. Отнесем к первой тех, которые уже устроены
на земле в Минской губернии и приехали по разным
своим хозяйственным делам. Вторая категория — это
просители, только желающие попасть на землю, —
авторы всех этих знаменитых писем, «падшие пролета-
рии», Плаксы и Пандрикаши, которые являются «смо-
локурами и являются просвещенцами» и хотят стать
земледельцами. Третья категория стоит совсем особо.
Третья категория — это еврейки, то есть беременные
женщины с малыми детьми на руках. Это —жены
уехавших на новую жизнь. Они ходят сюда за ново-
стями ц за поддержкой.
«Заявление.
Когда к нам пришли на обследование и спросили,
согласна ли я на отъезд мужа, я была вынуждена
сказать, что согласна, ибо в противном случае у нас
вышли бы большие неприятности. Когда у меня спро-
сили, на какие средства я буду существовать, я
ответила, что доеду на лето к своей золовке. Теперь
214

10. «Не в этом дело»
«Весьма уважаемые товарищи.
Прошу записать меня, как единственное лицо, в
состав трудового члена. Прошу вас убедительно, весьма
уважаемые товарищи, оказать услугу падшему про-
летарию и присоединить меня к данной переселенче-
ской группе. Как вам хорошо известно, наше рабоче-
крестьянское правительство в первую очередь идет
навстречу тех твердо желающих работать на данных
условиях жизни». п
J Следует подпись.
«Ввиду нашей экономической необеспеченности и
благодаря безработице и другим обстоятельствам, мы
не можем дольше находиться в таком положении и
желаем заняться земледелием».
Следует несколько подписей.
«Так как мы безработные и рождения 1909 года,
то просим поселить нас на земледелии. Окончили
мы семилетку. Из нас Плакса является кирпичником-
формовщиком. А из нас Пандрикаш является смоло-
куром и является просвещенцем, так как долгое время
работал у нас в местечковой библиотеке».
Обследователи, посылаемые по этим заявлениям, до-
носят пространно:
«Проситель живет в ужаснейшей нищете. Без ра-
боты. Работников в семье трое, малых детей шесть.
Ехать должны все, так как бео работников дети
оставаться не могут».
Или кратко:
«Проситель не имеет чего оставить семье в случае
отъезда. Не на что просуществовать и самому на
новых местах».
213

у меня абсолютно нет средств к существованию и я
вынуждена с дочкой голодать, так как у меня нет
средств на проезд к золовке. Прошу вас дать мне
на жизнь и на проезд».
Заявление подписала Ента Алой, женщина с го-
рящими глазами и громадным, крикливым ртом. Бу-
мага написана для одной только видимости: Ента Алой
хоть двадцать заявлений вам подпишет, — ей не жалко,
но она сама должна быть при своей бумаге и защи-
щать каждый ее пункт.
— Что значит, у вас нет денег? — орет она. —
У вас нет денег, чтобы отправлять міейя к золовке?
А чтобы отправить моего мужа в ссылку в Крым у вас
были деньги?
Но она —еще легкий сЛулай. В конце-концов, ее
отправят к золовке и конец. Гораздо хуже с теми,
которые золовок не имеют и никуда ехать не хотят.
— Мы вам устроим место сиделицы в киоске.
Будете торговать газетами.
— Газетами? А детей куда я дену? Мне ваши
газеты не нужны. Мне дайте место в яслях.
— Ладно, постараемся поместить детей в ясли.
— В какие? Если вы хотите, чтобы я торговала
вашими газетами, то имейте в виду, что я требую,
чтобы ясли были недалеко от дома.
Но еще и не это самое тяжелое. А вот, что де-
лать с теми, которые не имеют золовок и для которых
не хватает ни киосков, ни яслей? Эти сделали себе
профессией сходиться в Озете и, молча сбившись в
кучу, сидеть в углу, как немой укор.
Кому? В чем?
Неизвестно. Так себе.
215

Я нашел в делах Озета документы:
«Вчера мы провожали четырех переселенцев, — до-
носит из местечка Червень местная ячейка Озета. —
Дано мужчинам на пару ботинок каждому, девушке
белье и головной платок».
«Правда, — говорят авторы этого письма дальше,—
это сопряжено с громадными расходами (пятьдесят
рублей).
Но строить социализм же очень трудно, но не
в этом дело. Вчера мы им устроили проводы на мас-
совом собрании, где присутствовало много людей, и
там же вручили им эти подарки. Произвело чрезвы-
чайно большой эффект в публике, и тем самым мы
сделали большой политический шум и мнение в го-
роде».
В заключение следует откровенность:
«Нужно сказать, что все мы люди бедные и дам
еще придется трудновато здесь с обеспечением се-
мей из них».
Что «придется трудновато» — спору нет. Вообще,
как уже известно из предыдущего, «строить социализм
очень трудно». Но, как известно опять-таки из предыду-
щего, «не в этом дело».
Конечно не в этом дело. Конечно дело не в труд-
ностях: если бы только поднять глаза на трудности,
если бы только взглянуть на них во весь рост, —
можно бы с ног свалиться. Если бы начать измерять
горе, нужду, косность, погибель, неверие, — много бы
нужно мерок, а их нет.
216

Нет мерок, да к чому они? Что они могут дать?
Кого могут они остановить? Кто вообще может оста-
новиться на пути, на который толкнула революция?
Вот лежит еврейское местечко, чуть не на смерть
раздавленное историей России. Оно лежит в пыли и
прахе, но рядом с ним гудит и грохочет великая
революция и ют уже и оно вовлечено в ее стреми-
тельный бег и строит свою новую жизнь.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Стр.
I. Обломки 7
II. <Еврейское счастье> Л 4
III. На землю! 16
IV. Дайте рецепт! 18
V. На постоялом 21
VI. Вода 24
VII. Икор 29
VIII. Столб барона Корфа • 38
IX. Бабы •••••••• v**x.* »**■ • * * 44
X. Философия права . . . t I 4*4 48
XI. «Надо жить по-добру^ по-здорову» . . ^ 52
XII. В заезжем доме. . J 60
ХШ. Дальнейшие встречи в заезжем;домам. Ł 65
XIV. О балагулой .... . ' 69
XV. Калач нужды * 72
XVI. Поэт 75
XVII. День в Ларино 81
1. Фанфары, Куцин и межевой столбик 83
2. Потерянный человек Клопировский $7
8. Чтобы Джойнта жена! 90
4. Еще одна сторона вопроса 96
5. Соседа впустили 101
6. Керосинщик, который говорит протяжное «Э», Ицик-акробат, волы ... 104
7. Барабан в пустыне 109
8. Дочки Куцина Ill
9. Бакинская группа, взгляд шофера и декларация Куцина 112
10. Заседание 1Ł7
II. Ицик опять тут : 121

Стр
XVIII. Разные мнений о коллективах 124
1. Вотреча я» кладбище 124
2. Знакомство о Шифером 131
3. Расокаэ рабочего *39
4. Жаль Шафера не было 14S
6. Случайная встреча » • • 146
6. Калинине I*8
XIX. По Белоруссии 161
1. Барбозавры 161
2. Шойхеты I67
3. Проповедники 1?в
4. Средневековье 181
5. Просто людишки 183
6. В трех веротах от гетто I89
7. Новая культура 183
8. По выселкам I96
9. Бобр и «Красная нива» 204
10. «Не в втом дело» 213

ЧИТАТЕЛЬ!
Oma/ив об той книге пошли по адресу
МОСКВА, ИЛЬИНКА, 3, ГОСИЗДАТ
в редакцию журнала
„КНИГА И РЕВОЛЮЦИЯ"

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА — ЛЕНИНГРАД
ТВОРЧЕСТВО НАРОДОВ СССР
Б. ГЛАЗМАН
НА ВОЛОСКЕ
Перевод с еврейского М. Киссина.
Ш. ГОДИНЕР
ЧЕЛОВЕК С ВИНТОВКОЙ
Перевод с еврейского с предисловием Я. Бронштейна.
С. ПЕРСОВ
РЖАНОЙ ХЛЕБ
Перевод с еврейского Л; С. Ляховицкой-Рипс, с предисловием
Я. Бронштейна.
А РЕЙЗИН
РАССКАЗЫ И НОВЕЛЛЫ
Перевод с еврейского О. Готлиб.
Стр. 180. Ц. 1 р. 25 к.
А. М. АМУР-САНАН
МУДРЕШКИН СЫН
С предисловием Ф. Ф. Раскольникова и И. С. Архинчеева.
Стр. 240. Изд. 3-е. Ц. 1 р. 20 к.
Д. А. ЛЕБЕДЕВ
ДОМИК НА САКМАРЕ
Роман из жизни Башкирии.
Стр. 248. Ц. 1 р. 75 к.
Д. А. ЛЕБЕДЕВ
МАМБЕТ И КЫДЫРБАЙ
Повесть.
Стр. 178. Ц. 1 р. 25 к.

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА—ЛЕНИНГРАД
ТВОРЧЕСТВО НАРОДОВ СССР
Г. АЙКУНИ
КРАСНЫЙ ДЬЯВОЛ
Поэмы
Перевод с армянск. Предисл. и ред. Г. Якубовского.
Стр. 136. Ц. 1 р. 60 к.
АКОП АКОПЯН
НОВОЕ УТРО
Избранные стихотворения и поэмы. С предисл. А. Луначарского,
вводной статьей Гейка Адонца. С портретом автора.
Стр. 268. Ц. в пер. 3 р. 22 к.
А. М. ШИРВАНЗАДЕ
ЗЛОЙ ДУХ
Повесть
Перевод с армянского В. Терьян.
Стр. 95. т _ Ц. 60 к.
А. БАКУНЦ
ТЕМНОЕ УЩЕЛЬЕ
Перевод. Бабаян.
МИХАИЛ ДЖАВАХИШВИЛИ
ХИЗАНЫ ДЖАКО
Роман
Перевод с грузинского П. Д. Ёгоравшнли.
Стр. 173. Ц. 1 р. 26 к.
МИХАИЛ ДЖАВАХИШВИЛИ
Л А М Б А Л О И КОША
Рассказы
Авторизованії, перевод с грузинсв. К. Чернявского и А. Куле-
бякина.
Стр. 173. Ц. в пер. 1 р. 50 к.
СУЛИАШВИЛИ
НАГВОРДАЛИ
(Горящий уголь)
Перев. Госвиани. Предисл. Кавтарадзе.

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА—ЛЕНИНГРАД
ТВОРЧЕСТВО НАРОДОВ СССР
в. ВИННИЧЕНКО
БОРЬБА
Перевод с украинского под редакцией Е. Приходченко.
Стр. 240. Ц. 1 р. 20 к.
В. ВИННИЧЕНКО
ТАЛИСМАН
Перевод с украинского под редакцией Е. Приходченко.
Стр. 289. Ц. 2 р.
МИХАИЛ КОЦЮБИНСКИЙ
СОЧИНЕНИЯ
Перевод с украинского под ред. Конара.
Том I. Стр. 454. Ц. 2 р. 50 к.
Том П. Стр. 461. Ц. 2 р. 50 к.
ИВАН ФРАНКО
БОРИСЛАВ СМЕЕТСЯ
Повесть
Перевод с украинского В. Ф. Дуткевича, под редакцией
Б. Приходченко.
Стр. 95. Ц. 60 к.
ИВАН ФРАНКО
ЗАХАР БЕРКУТ
Картина общественной жизни Карпатской Руси XIII века.
Перев. с украинского В. Ф/Дуткевича.
Стр. 196. Ц. 1 р. 20 к.
И. НЕЧУЙ-ЛЕВМЦКИЙ
БУРЛАЧКА
Перевод с украинского П. Опанасевко.